Отто Скорцени был двухметровым, атлетически сложенным широкоплечим гигантом с серыми глазами и жёсткими тёмными волосами. Он родился в Вене в 1908 году и в юности испытал лишения и нищету, впервые попробовав масло в 15-летнем возрасте. Поступив в Венский университет, он учился на инженера, совмещая учёбу с активным участием в фехтовальных секциях, привлекавших к себе крутую бесшабашную молодёжь. Лютый, лишённый страха Скорцени обожал дуэли на эспадронах — обоюдоострых клинках с затупленным концом. Его худое мускулистое тело было отмечено 15 шрамами, а по левой стороне лица ото лба до подбородка протянулась живописная отметина от сабельного удара. Зашитая на месте без обезболивания, эта безобразная рана стала причиной, по которой Скорцени получил прозвище Лицо со шрамом.

Лютый Скорцени одним из первых вступил в начале 1930‑х годов в австрийскую нацистскую партию. Беспокойный и вспыльчивый, он наслаждался динамичностью политической жизни, а однажды даже выиграл организованные нацистами автогонки. Он стал заметной фигурой в Венском гимнастическом клубе — организации прикрытия для нацистов, активно поддерживавшей «аншлюс» Австрии (присоединение Австрии к Германии в 1938 году). С позиций сегодняшнего дня очевидно, что этот союз был решающим шагом ко Второй мировой войне. К 1938 году Скорцени уже входил в SS (Schutzstaffel) и гестапо. В том же году, согласно позднейшим официальным свидетельствам, он принял участие в безжалостном погроме — Хрустальной ночи в Вене. В эту ночь гитлеровский рейх охватил террором всю свою территорию: запылали синагоги, лавки и дома евреев. Сто евреев было убито, 30 тысяч согнано в концентрационные лагеря[55].

С началом Второй мировой войны Скорцени забросил свою работу инженера и вступил в SS — не знавшее жалости подразделение немецких вооружённых сил. Великолепно подготовленные нацистские фанатики — элитные части SS — отметили свой путь по Восточной Европе убийствами, грабежами и насилием. Их невообразимый садизм стал основной причиной того, что после войны Нюрнбергский трибунал признал преступной всю организацию.

Боевые подразделения одетых в чёрное «охранных отрядов» (Schutzstaffel), дивизии SS в большинстве своём состояли из добровольцев, представлявших различные европейские этнические группы. Другие части, как и та, куда поступил на службу Скорцени, набирали исключительно из немцев. Прошедший подготовку в качестве специалиста–подрывника, Скорцени вскоре вступил в конфликт с командирами вследствие неподчинения приказам и недисциплинированного поведения. Он постоянно курил, зачастую бывал пьян и буянил, однако его храбрость заставляла начальство мириться с сумасбродствами подчинённого. В начале войны он служил во Франции, Голландии и Югославии. «Нас редко встречали улыбками», — с наглой откровенностью вспоминал Скорцени своё пребывание в Белграде[56].

После вторжения Германии в Советский Союз Скорцени отправился на Восточный фронт. В его багаже лежали книга Т. Э. Лоуренса «Семь столпов мудрости» и изрядный запас шнапса. Двигаясь к Москве и Ленинграду, германская армия и части SS оставляли за собой совершенную разруху и разорение. Некоторое время казалось, что весь континент очутился под сапогом Гитлера. Однако фюрер просчитался, полагая, что сможет уничтожить СССР с помощью той же тактики блицкрига, которая принесла ему успех в борьбе с противником на Западе. По мере удлинения коммуникационных линий страдавшие от морозов немецкие части стали все сильнее ощущать превосходство Советского Союза в промышленных ресурсах и численности войск.

В конце декабря 1942 года, когда немецкие войска были отброшены от Сталинграда, Скорцени едва не погиб от осколка советского снаряда, попавшего ему в затылок с такой силой, что он потерял сознание. Несмотря на тяжесть ранения, Скорцени отказался от медицинской помощи, обойдясь таблеткой аспирина и порцией виски. Через несколько дней он отправился обратно в Германию с камнями в жёлчном пузыре и мучительной головной болью, которая периодически будет возвращаться к нему до конца жизни.

Проведя несколько месяцев в армейском госпитале, Скорцени получил новое задание. Он с радостью встретил вызов в Берлин, поступивший от Вальтера Шелленберга, возглавлявшего SD (Sicherheitsdienst — зарубежная разведка SS). Шелленберг приказал Скорцени создать тренировочный центр для агентов спецслужб, где бы они обучались организации актов саботажа, шпионажу, а также проходили бы специализированную военную подготовку. Сто пятьдесят кандидатов, прошедших серию изнурительных физических и психологических тестов, были отобраны для службы в элитном спецподразделении, получившем название «502‑й егерский батальон». Им командовал сам Скорцени, отныне формально находившийся в подчинении Шелленберга. Однако Лицо со шрамом зачастую действовал через голову своего руководителя, обращаясь напрямую к Гитлеру, который лично интересовался делами Скорцени.

Фюрер испытывал особую симпатию к Скорцени, отчасти объяснявшуюся тем, что оба они были австрийцами. Лицо со шрамом вспоминал их первую встречу в «Вольчьем логове» в июле 1943 года: «Я пережил незабываемые минуты. Передо мной был человек, сыгравший решающую роль в судьбе Германии в большей степени, чем любой другой руководитель государства. Это был мой хозяин, за которым я верно следовал долгие годы. Это был мой руководитель, которому я абсолютно верил»[57].

Именно в ходе этой встречи Гитлер поставил перед Скорцени невыполнимую задачу — освободить итальянского диктатора Бенито Муссолини, незадолго до этого смещённого со своего поста и арестованного правительством Италии. Первый вопрос заключался в установлении места содержания Дуче. Отличавшийся эксцентричными взглядами глава SS Генрих Гиммлер прибег для разрешения этой загадки к чёрной магии. Скорцени действовал проще. Он обратился к сети информаторов, установивших, что Муссолини укрыт на удалённом лыжном курорте в горах Абруццо в центральной Италии, в месте, практически неприступном.

Скорцени не должен был принимать участия в действиях спасательной группы, направившейся к месту пребывания Муссолини на планёрах. Физически он был очень крупным человеком, и это могло поставить под угрозу всю операцию. Однако Скорцени настоял на своём. 12 сентября 1943 года они спустились в горную твердыню, взяли штурмом гостиницу «Campо Imperatore», где содержался Дуче, и вызволили его из плена. Не теряя времени, Муссолини и Скорцени сели в лёгкий разведывательный самолёт. Для того чтобы набрать скорость, пилот воспользовался трехсотметровым обрывом на одном из склонов горы. Выходя из пике, самолёт едва не задел росшие внизу деревья. Небритый Муссолини побледнел от головокружения.

По пути на встречу с фюрером Муссолини, прослезившись, заявил: «Я знал, я был уверен, что мой друг Адольф Гитлер не оставит меня в беде»[58].

Скорцени провёл ещё ряд операций по похищению людей, правда, не столь эффектных, как с Муссолини. Довольный Гитлер осыпал его наградами, среди которых был и почётный Рыцарский крест. Однако некоторые эксперты полагали, что роль Скорцени в успехе рейда была сильно преувеличена. Однако это не помешало министру пропаганды Йозефу Геббельсу быстро воспользоваться успехом удивительной операции, превзошедшей фантазии авторов триллеров. Геббельс понимал, что в его руках оказались все компоненты для крайне необходимой для поддержания духа деморализованных немцев легенды. Без промедления причисленный к числу святых Третьего рейха Скорцени стал обладателем почти что мифической репутации. В глазах тех, кто надеялся на какую–нибудь успешную операцию спецслужб, которая позволила бы совершить чудо и изменить ход войны, складывавшейся неудачно для Германии, Скорцени олицетворял собой тевтонского супермена. Относившийся с симпатией к своему герою автор биографии Скорцени позднее называл его «пиратом, военным разбойником с большой дороги и даже эффектным акробатом, на которого только и мог рассчитывать Гитлер в своей попытке спасти представление»[59].

Адольф Гитлер надеялся, что спасение Муссолини придаст фашистской военной машине новый импульс и ободрит уставших от боёв солдат. Однако реалисты из ближайшего окружения фюрера понимали, что после катастрофического поражения под Сталинградом в январе 1943 года все их усилия обречены на провал. Приступая к операции «Барбаросса», её авторы ставили целью приобретение для гитлеровской «расы господ» жизненного пространства на Востоке. Однако по мере того как боевые действия разворачивались в сторону германской территории, нацисты заговорили уже не о жизненном пространстве, а о необходимости спасти западную цивилизацию от «азиатско–монгольской угрозы». Спасение Европы от большевистских орд стало главной темой новой пропагандистской кампании, разработанной в стенах трудившегося без устали Министерства пропаганды Йозефа Геббельса.

В то время как Гитлер ещё продолжал свои проповеди о «тысячелетнем рейхе», высокопоставленные нацисты, не привлекая к себе особого внимания, начали готовиться к грозящему поражению. Они разработали стратегию, основанную на предположении, что политические отношения стран антигитлеровской коалиции являются достаточно напряжёнными и сама конструкция, объединившая коммунистический Восток и капиталистический Запад, вряд ли окажется долговечной. Нацисты решили воспользоваться этой слабостью, посеяв недоверие между Советским Союзом и США.

Пока немецкая пехота вязла в грязи и снегах российских степей, высокопоставленные деятели нацистского режима стали забрасывать пробные шары о мирном договоре в американское OSS (Управление стратегических служб) — предшественника ЦРУ. Основные усилия в этом направлении предпринимал непосредственный начальник Скорцени Вальтер Шеллен- берг, согласовывавший свои действия с руководителем SS Гиммлером. Тайному диалогу между немцами и американцами способствовали различные силы: иногда это был Ватикан, порой свои услуги предлагали диктаторы Иберийского полуострова — испанец Франко и португалец Салазар. Все происходило за спиной Гитлера, тем не менее мы не можем с уверенностью утверждать, что переговоры велись помимо его воли.

Основным партнёром по переговорам для утративших иллюзии руководителей Оси, стремившихся общаться с Западом напрямую, стал Аллен Даллес. Одетый в твид, с трубкой в зубах, этот ставший шпионом корпоративный адвокат возглавлял резидентуру OSS в нейтральной Швейцарии. В годы войны это был важнейший аванпост американской разведки в Ев- ропе[60]. Аллен Даллес привнёс весь свой опыт дипломата и знание международных финансов в организацию располагавшегося в Берне шпионского гнёзда. Первый сигнал от Шелленберга, который параллельно зарубежной разведке руководил германским филиалом американской корпорации Международная телефонная и телеграфная компания (International Telephone & Telegraph, ITT), поступил в декабре 1942 года, когда застопорилось продвижение немецких войск на Восточном фронте. Шелленберг направил в Берн князя Макса фон Гогенлоэ, прусского аристократа и бизнесмена. Он должен был выяснить, возможно ли сближение с Соединёнными Штатами. Подобное примирение, как предложил посланник Шелленберга, позволило бы Германии сосредоточиться исключительно на борьбе с Советами. В последующих телеграммах, направленных в штаб–квартиру Управления стратегических служб, Даллес выступал в поддержку предложения Шеллен- берга, предупреждая, что, если США упустят эту возможность, «нацисты используют влиятельные силы, готовые пойти на сотрудничество с Россией»[61].

Позднее в своих мемуарах Шелленберг признал, что вёл с США и Советским Союзом двойную игру, пытаясь обострить противоречия между Западом и Востоком до такой степени, чтобы антигитлеровская коалиция распалась. «Поэтому, — писал он, — необходимо было, начав контактировать с Западом, в то же самое время установить и связи с русскими. Рост соперничества среди союзных держав укрепил бы наши позиции»[62].

Таким образом, в то время как князь Гогенлоэ и другие тайные посланники встречались с Даллесом, нацистские шпионы вышли на связь с советскими спецслужбами, предупредив их о подготовке сепаратных сделок. Целью Шелленберга было укрепить сомнения Иосифа Сталина в искренности своих западных союзников и убедить его в том, что американцы попустительствуют Германии.

Русские ответили на инициативу Шелленберга, установив тайный канал связи с нацистами через Стокгольм. Намекая на возможность очередного примирения с Германией по ходу военных действий, Сталин одобрил создание в Москве движения «Свободная Германия», которое возглавил фельдмаршал Фридрих фон Паулюс, взятый в плен в ходе капитуляции 6‑й армии в Сталинграде[63].

Тайная стратегия нацистов была обобщена в директиве, изданной 15 марта 1944 года адмиралом Вильгельмом Канарисом, главой Абвера — германской военной разведки:

Мы должны сделать все, что в наших силах, для того чтобы посеять среди наших врагов смуту и взаимное недоверие. Подобное отсутствие единства позволит нам быстро прийти к соглашению о сепаратном мире с одной из сторон. Необходимо приложить все усилия к тому, чтобы с помощью умело направляемой пропаганды возбудить в англо–саксонских странах политическое недовольство, которое настолько озлобит Советы, что они с радостью ухватятся за возможность заключения сепаратного мира с Германией. Сейчас шансы на заключение сепаратного мира с Западом представляются более высокими, особенно если нам удастся убедить врага средствами пропаганды и через наши «конфиденциальные» каналы, что политика «безоговорочной капитуляции», которой следует Рузвельт, подталкивает немецкий народ в объятия коммунизма. Мы должны указать на опасность возможного вынужденного сотрудничества Германии и России.

В завершение документа Канарис указал на то, что все лица, выступающие на переговорах и встречах в роли «противников нацистов» и поддерживающие связь с врагом, «должны соблюдать величайшую осторожность»[64].

В попытке выпутаться из развязанной Гитлером войны аналогичные действия предпринимали представители военных, SS и деловой элиты. Порой они пользовались теми же тайными тропами, прибегали к услугам тех же посредников, тех же агентов союзников. Однако им предъявляли тот же самый ультиматум: Гитлер должен уйти. Хотя Гиммлер и заигрывал с идеей сепаратного мира, ему не хватало смелости нанести фюреру удар. Однако это пытались сделать другие. После провала июльского заговора 1944 года SS предприняла быстрые и решительные действия против своих соперников. Она взяла на себя всю полноту власти, адмирал Канарис был казнён, а сама нацистская иерархия преобразована. Теперь во главе всего разведывательного аппарата Третьего рейха встал Вальтер Шелленберг. Отныне Скорцени стал работать в VI отделе Главного управления имперской безопасности, отвечавшем за внешнюю разведку, акты саботажа, военизированные операции и пропаганду. Это было своего рода ЦРУ нацистской Германии.

10 августа 1944 года, через 20 дней после неудавшейся попытки переворота, в страсбургской гостинице «Maison Rouge» собрались 67 руководителей наиболее крупных германских компаний, включая «Мессершмит», «Крупп» и «Фольксваген». Согласно протоколам, обнаруженным американской контрразведкой, во время этой секретной встречи была начата подготовка «послевоенной экономической кампании». Записи свидетельствуют о решении переместить большие объёмы награбленного нацистами в нейтральные страны. Некоторые из германских фирм следовало заново учредить за рубежом, чтобы избежать репарационных выплат. Как утверждал протокол, целью было «построение после поражения нового, более мощного рейха»[65].

Ключевую роль в этой схеме экспатриации должен был сыграть эсэсовский мастер на все руки Скорцени. Он организовал физическое перемещение средств нацистов за границу. В последние дни войны группа одетых в маски боевиков SS, возглавлявшихся штандартенфюрером Йозефом Спасилом, совершила налёт на берлинский Рейхсбанк, изъяв различные ценности на общую сумму в 23 миллиона марок. На тот момент это было крупнейшее ограбление в истории. Спасил передал добычу адъютанту Скорцени Карлу Радлю. Как утверждается, с помощью нескольких офицеров SS Скорцени зарыл сокровища Рейхсбанка в австрийских Альпах. Большая часть денег так и не была найдена, что породило слухи о том, что Скорцени изъял их для финансирования своей послевоенной деятельности в интересах нацистов[66].

Третий рейх находился на грани краха, и Скорцени начал обхаживать крупных финансистов и руководителей SS, пытавшихся спасти свои личные состояния. Скорцени с удовольствием оказывал услуги богатейшим людям Германии, получая свой процент с каждой сделки. В попытке скрыть контрабандистскую деятельность Скорцени использовал для перевозки по южной Германии золота, драгоценностей и наличных денег кареты скорой помощи, принадлежавшие Красному Кресту.

К сентябрю 1944 года имелось уже несколько подтверждённых сообщений о том, что немецкие подлодки вывозили людей и материальные ценности из Испании в Южную Америку. Раскаявшийся нацистский шпион Анхель Алказар де Веласко позднее признал, что через порты южного побережья Испании в Аргентину было вывезено несколько сотен миллионов фунтов золота и других ценностей. Золото также вывозил и германский МИД, направлявший его в свои посольства в Лиссабоне, Мадриде, Стокгольме, Анкаре и Берне[67].

В это время Скорцени находился в постоянном движении. Этот мародёр–универсал одновременно руководил тайными операциями в Дании, Бельгии и Венгрии. Он также провёл несколько тайных сделок за линией советско–германского фронта. Во всех операциях ему приходилось тесно сотрудничать с другим «кудесником» нацистского шпионажа — генералом Рейнхардом Геленом.

Возглавлявший в Генштабе отдел «Иностранные армии Востока» Гелен отвечал за армейскую разведку, работавшую на территории Восточной Европы и Советского Союза. Фактически это был главный шпион Гитлера, работавший против СССР. Происходивший из семьи прусских аристократов очкарик был вундеркиндом шпионажа и принимал деятельное участие в подготовке всех кампаний вермахта на Восточном фронте. При этом следует отметить, что он ставил под сомнение разумность вторжения в Советский Союз. Отличавшийся высоким профессионализмом и исполнительностью, он всегда исполнял любые приказы своего руководства, часто подписывая свои доклады военного времени «Ваш покорный слуга Гелен»[68].

Несмотря на давнюю и глубокую вражду между офицерами германского Генерального штаба и SS, Скорцени высоко отзывался о качестве разведданных Гелена. Вместе эти два человека представляли достаточно странное зрелище. Неустанно гнавшийся за публичностью Скорцени, огромный, широкоплечий, с громоподобным голосом, олицетворял грубую физическую мощь рядом с небольшим Геленом, всеми силами старавшимся оставаться в тени. Гелен был чопорным и одновременно непритязательным человеком, не дотягивавшим ростом и до 170 сантиметров, с жидкими светлыми волосами, густыми усами и большими ушами, торчавшими на голове наподобие радиолокаторов. По замечанию одного историка, «всеми своими стремительными действиями и суетой Гелен напоминал грызуна; это впечатление усиливали его острые черты лица и ничего не упускавший взгляд». Напоминавшему мышь маленькому юнкеру предстояло сыграть заметную роль в послевоенных махинациях Скорцени[69].

Впервые Скорцени появился рядом с Геленом в конце 1944 года, когда они занялись организацией движения сопротивления в советском тылу. Некоторые из запланированных ими операций были нацелены на проведение диверсий на основных путях сообщения с целью нарушить коммуникации Красной армии, другие предполагали спасение немецких солдат, оказавшихся отрезанными в глубине советской территории в ходе отступления германской армии. Силы специального назначения Скорцени должны были также устанавливать связь с указанными Геленом партизанами–антикоммунистами. Гелен обладал обширными связями среди группировок восточноевропейских фашистов. Румынская «Железная гвардия», «ястребы» из Латвии, хорватские усташи, ОУН, польские предатели, а также целая армия советских перебежчиков, возглавляемая генералом Власовым, — все это были составные части огромной мозаики, которую постоянно складывал Гелен. Эта сеть нацистских коллаборационистов составляла основу антикоммунистической шпионской структуры, которую он собирался использовать и в послевоенное время.

На фоне стремительно ухудшающейся ситуации на фронте наличие тайных групп повстанцев, действующих на территории противника, привело к мысли о создании аналогичных подразделений, которые могли бы стать последним оплотом на территории самой Германии. Сформированные в основном из членов гитлерюгенда и несгибаемых нацистских фанатиков, эти группы должны были вести нескончаемую войну, беспокоя захватчиков фатерланда, проводя против них акты саботажа и шпионя за ними. Скорцени и Гелену была поручена подготовка этого ополчения, названного «Вервольф». Само название было продуктом жутких фантазий Геббельса, вспомнившего средневековые предания о существе, по ночам превращающемся в волка–людоеда, а с рассветом принимающем человеческий облик. Именно так и должны были действовать оставшиеся в тылу врага нацистские боевики: днём они были нормальными гражданами, а под покровом ночи несли своим врагам смерть и разрушения. Состоявшие из ячеек по пять человек подразделения «Вервольфа» имели в своём распоряжении тайники с продуктами, рациями, оружием, взрывчаткой и прочими необходимыми предметами снабжения. К своим действиям они должны были приступить через год или два после прихода оккупационных сил.

Данные о том, что в Германии сформировано нацистское подполье, были получены целым рядом информаторов американских спецслужб. Контрразведка армии США подготовила подробный доклад, основанный преимущественно на данных Управления стратегических служб, в котором указывалось, с чем могут столкнуться американские войска на завершающем этапе войны. «Разведка, служба безопасности, тайная полиция и военизированные формирования противника подготовили детально разработанные планы по созданию подполья на территориях, занимаемых нашими войсками. Предполагается, что деятельность этого организованного сопротивления будет носить долговременный характер. На более поздних этапах партизанская война и спорадическое сопротивление… будет во многом осуществляться группами сопротивления и отдельными фанатиками»[70].

Поступали сообщения и о том, что Скорцени обращался по радио со срочными воззваниями к народу Германии, призывая его присоединяться к сопротивлению союзникам по антигитлеровской коалиции. Это лишь укрепляло опасения части американских военных стратегов, предполагавших, что остатки нацистов могут укрыться в укреплённых убежищах на территории австрийских Альп. Считалось, что там, среди заснеженных вершин, в практически неприступных пещерах, ущельях и тоннелях верные Гитлеру отряды могут удерживаться годами. Выпущенный в апреле 1945 года меморандум Управления стратегических служб называл Лицо со шрамом ключевой фигурой всей операции: «Отто Скорцени и подготовленные им силы специального назначения, очевидно, возглавят операции по диверсиям и саботажу, которые будут осуществляться с территории “Альпийского редута”»[71].

Однако схватка в Альпах, которой опасались столь многие, так и не состоялась. В планы Скорцени, очевидно, не входила гибель на богом забытой альпийской вершине в стиле, достойном Вагнера. Отбирая диверсионные группы для действий в тылу врага, он думал совсем о другом. Под его руководством было создано ядро послевоенного подполья, состоявшего из убеждённых нацистов. Силы «Вервольфа» должны были оказать содействие в организации перемещения по «крысиным тропам» — путям, позволившим десяткам тысяч эсэсовцев и других нацистов выбраться в безопасные места после крушения Третьего рейха[72].

Тем временем Аллен Даллес продолжал принимать череду нацистских переговорщиков с их обманными дарами. Одним из тех, кто усиливал активность Даллеса, был штурмбаннфюрер SS Вильгельм Хетль по прозвищу Вилли. Позднее он признал, что специально подогревал слухи о неизбежности последней схватки среди заледеневших вершин. «Были подготовлены фальшивые чертежи, и допущена утечка сведений к американцам. Казалось, что они больше других подготовлены к тому, чтобы воспринять всерьёз столь романтичный военный план», — вспоминал Хетль. Специалист по дезинформации из SS приправлял свои рассказы «разведывательной информацией, но не о Германии. а о том, что мы узнали про русских»[73]. Передавая в Управление стратегических служб антисоветские сплетни, авторы операции рассчитывали подобным образом проложить путь к большему взаимопониманию между западными союзниками и державами Оси, готовя сотрудничество в грядущей борьбе с коммунизмом[74].

Неудивительно, что, узнав от своей разведки о попытках Аллена Даллеса в последнюю минуту заключить сделку с некоторыми высокопоставленными нацистами, Сталин пришёл в ярость. Он обвинил американцев в вероломстве. Президент Рузвельт немедленно выразил протест против высказанных советским диктатором «мерзких заблуждений», однако премьер–министр Великобритании Черчилль частным образом намекнул, что жалобы Сталина не были абсолютно безосновательны. Перепалка между Сталиным и Рузвельтом случилась незадолго до того, как последний умер от кровоизлияния в мозг 12 апреля 1945 года. Хотя оба политика желали продолжения сотрудничества Запада и Востока и в мирные времена, махинации нацистов привели к возникновению противоречий между двумя великими державами и ускорило раскол в их рядах[75].

Генерал SS Карл Вольф, один из партнёров Даллеса по секретным переговорам, подтвердил, что нацисты изначально ставили перед собой такую цель. В ходе своего непродолжительного отбывания тюремного срока по окончании Второй мировой войны Вольф поделился своим видением будущего с двумя подчинёнными из SS: «Мы возродим рейх. Наши враги передерутся между собой, а мы, оказавшись в середине, будем натравливать их друг на друга»[76].

Размышляя о долговременных перспективах, Отто Скорцени придерживался аналогичных взглядов. По причине своей известности он не мог укрыться под чужим именем. Более разумным решением представлялось сдаться американцам в качестве человека, способного внести важный вклад в предстоящую борьбу с коммунистами. 16 мая 1945 года он вместе с небольшой группой немецких солдат вышел из леса и направился на командный пункт 13‑го пехотного полка армии США, располагавшийся поблизости от австрийского Зальцбурга. Возвышавшийся на две головы над окружавшими его солдатами Скорцени представился ошеломлённому американскому лейтенанту. Гигант со шрамом на лице имел при себе пистолет и был одет в форму парашютиста, украшенную множеством наград, в том числе Рыцарским крестом. Говоря по–немецки, он небрежно заявил: «Я, оберштурмбан- нфюрер SS Отто Скорцени, объявляю себя военнопленным».

Генерал Рейнхард Гелен, хорошо информированный коллега Скорцени, также был убеждён в том, что США и Советский Союз скоро будут на ножах. Он понимал, что ни одна из западных держав не располагает разветвлённой агентурной сетью на территории Восточной Европы. Поэтому прусский стратег создал план, позволявший ему удержать своих опытных сотрудников. Гелен в максимальной степени сохранил тайные ячейки, радиооборудование и диверсионные группы, подготовленные им вместе со Скорцени на Востоке. Служа под началом Гитлера, Гелен накопил огромный архив информации, касающийся Советского Союза, его армии, разведывательных служб, промышленных и человеческих ресурсов. Он заснял на микрофильмы как можно больше этих материалов, трехкратно копируя наиболее важные из них. Незадолго до того как сдаться союзникам, Скорцени помог Гелену зарыть его секретные досье в трёх различных местах в баварских горах. Неподалёку были укрыты золото и документы самого Скорцени. Это должно было повысить ценность Гелена в его переговорах с американцами, которым недоставало как раз тех возможностей для шпионажа, которые он мог предоставить.

В последние дни войны Гелен укрылся в живописном уголке баварских Альп под названием Misery Meadow. Его взгляд на жизнь в то время очень хорошо отражал девиз, написанный у него над кроватью: «Не сдавайся ни при каких обстоятельствах». Вскоре он был арестован американской поисковой группой и интернирован в лагерь военнопленных в Висбадене. Здесь у него произошла случайная встреча с гросс–адмиралом Карлом Деницем, формальным преемником Гитлера на посту главы германского государства. Ярый приверженец протокольных процедур, Гелен хотел получить разрешение на дальнейшие действия у своего руководителя. Он поделился с Дени- цем своими планами заключить сделку с Соединёнными Штатами. Дениц одобрил планы Гелена, невзирая на то, что незадолго до этого советовал другим нацистам пойти на сотрудничество с русскими. «Главное, — сказал Дениц в своём прощальном обращении к нацистским офицерам, — чтобы мы сохранили на самом высоком уровне царящий между нами дух товарищества. Только это единство поможет нам пережить грядущие нелёгкие времена… Давайте употребим все наши силы на благо Германии!»[77]

В феврале 1945 года руководители Большой тройки — США, Великобритании и Советского Союза — встретились в Ялте, живописном курортном местечке на берегу Чёрного моря. В ходе переговоров было достигнуто общее соглашение о разделе сфер влияния, а карта Европы была перекроена в связи с разгромом Германии. Существует легенда, что именно здесь Уинстон Черчилль решил судьбу послевоенной Польши с помощью трёх спичек, показав ими Сталину новую границу страны по окончании боевых действий. Восточная граница Германии должна была быть сдвинута на запад и проходить по рекам Одер и Нейсе, а часть Восточной Польши отойти к России. Однако Черчилль предупредил: «Когда–нибудь немцы захотят вернуть свои земли, и поляки не смогут их остановить»[78].

Простой фокус со спичками после войны привёл к перемещению миллионов беженцев на новые места. Множество этнических немцев было выброшено из домов и насильственно депортировано из Польши, Чехословакии и других регионов Европы. В процессе переселения люди зачастую подвергались издевательствам, а некоторые даже гибли. Остатки Германии были разделены на четыре оккупационные зоны, управлявшиеся советом военных губернаторов, представлявших страны Большой тройки и Францию. Одним из первых распоряжений Союзнического контрольного совета был запрет нацистской партии. Однако это было практически единственное решение, по которому удалось достигнуть согласия между союзниками за весь период между 1945 и 1949 годами, когда единого германского государства уже не существовало, а двух Германий ещё не было.

В начале этого периода критического вакуума Германия представляла собой разбомблённую в щебень пустыню, над которой висела ошеломляющая тишина и отчётливо чувствовался запах смерти. Именно такой сюрреалистический пейзаж увидели перед собой триумфально вступившие на территорию страны союзные армии. Американские военные немедленно организовали группы специалистов, прочёсывавших Германию в поисках остатков технических сведений и научных данных, которые можно было найти на дымящихся обломках Третьего рейха. Советский Союз, Франция и Великобритания также были заинтересованы в том, чтобы употребить себе на пользу немецкое ноу–хау. Среди союзников началась настоящая гонка за право пользования потенциалом немецких ученых[79].

В то время как победители собирали трофеи своей победы, большинство немцев замкнулось в сумрачной подчинённости. Они стали народом склонённых голов, повинующимся и в то же время завидующим своим покорителям. У них не было другого выбора, кроме как признать своё поражение, тем не менее многие не ощущали особых угрызений совести из–за преступлений Третьего рейха. Разлагающее влияние 13 лет гитлеризма на массовое сознание немцев было не так–то легко преодолеть[80].

Обнаруженные в конце войны концентрационные лагеря дали лишний аргумент тем, кто настаивал, что к немцам не следует проявлять милосердия. Размах варварства нацизма был настолько велик, его техническое обеспечение было настолько мерзким и системным, что союзникам пришлось признать, говоря словами Комиссии ООН по военным преступлениям, что «большинство преступных действий, предпринятых врагом. имело совершенно новую природу». Исходя из этого, Большая тройка пообещала уничтожить немецкие промышленные картели, обезглавить Генеральный штаб, а также привлечь к ответу военных преступников, даже если их пришлось бы выслеживать «в самых отдалённых уголках земли»[81].

Конечно, далеко не всякий нацист искренне верил в идеи национал–социализма. Некоторые вступали в партию, боясь потерять работу. Другие, так называемые «маленькие нацисты», голосовали за Гитлера в пору экономических трудностей, надеясь облегчить своё положение. Они даже не подозревали о предстоящей трагедии, которую сами и помогли запустить. Однако после войны на свободе осталось и значительное число убеждённых нацистов. Именно их в первую очередь стремились выявить подразделения американской армейской контрразведки CIC (Army Counterintelligence Corps), развёрнутые по всей американской оккупационной зоне в Южной Германии. Наиболее актуальной задачей первого этапа было обнаружение идейно стойких нацистов, заранее обозначенных как лица, которых необходимо задержать. По данным армейской контрразведки, к этой категории относилось приблизительно 120 тысяч человек: в основном члены SS и гестапо, высокопоставленные военные, а также некоторые правительственные чиновники. Представлявшие наибольшую, как считалось, опасность содержались в заключении и допрашивались американцами.

Именно так поступили и с оберштурмбаннфюрером Отто Скорцени. Его добровольная сдача в плен вызвала много шума. На диверсанта сразу же надели наручники и отправили в Зальцбург, где его допросили два сотрудника американской контрразведки. Уверенный в себе, словоохотливый Скорцени старательно подчёркивал своё искреннее желание продолжать борьбу против СССР, утверждая, что ему многое известно о промышленных объектах страны на Урале. Он также рассказал о своих связях с украинскими антикоммунистами, стремившимися начать восстание на территории Советского Союза. Предварительный доклад CIC характеризовал Скорцени следующим образом: «Несмотря на краткость допроса Скорцени, проводившие его агенты считают, что он действительно хочет выдать все имеющиеся у него сведения. Скорцени всерьёз рассматривает возможность создания антикоммунистического блока западных держав. Это соображение совершенно очевидно являлось основным побудительным мотивом для добровольной сдачи в плен. Он надеется, что ему будет предоставлена возможность принять активное участие в этом процессе. Будучи австрийцем по происхождению, он ясно мыслит, поддаётся убеждению, однако его политическая близорукость граничит с наивностью»[82].

Позднейшие события показали, что наивностью страдали два неопытных сотрудника контрразведки, проводившие допрос, а вовсе не их собеседник. Как только завершился первый допрос, Скорцени оказался в кольце журналистов, примчавшихся в Зальцбург, как только до них дошли сведения об аресте легендарного коммандос Гитлера. Импровизированная пресс–конференция привлекла международное внимание. Газета «New York Times» назвала Скорцени «симпатичным, несмотря на шрам от уха до подбородка». Корреспондент «Christian Science Monitor» писал об «агрессивной личности, хорошо соответствующей своему физическому развитию, обладающей разумом, предназначенным для подрывной деятельности». Газета «Daily News» сообщала: «Это нацист до мозга костей. Он вошёл, высоко держа голову, окружённый американскими солдатами, но готовый в любой миг вырваться на свободу»[83].

Через несколько дней Скорцени перевезли на джипе в центр проведения допросов 12‑й армии, находившийся в Аугсбурге. Здесь ему снова долго задавали вопросы. Он сохранял приподнятое настроение, охотно рассказывая о подготовке военизированных формирований, новейших технологиях саботажа и прочих видах деятельности, специалистом в которых он был. Однако он ни словом не обмолвился о спрятанном им золоте и других ценностях. В целом, как отмечалось в отчёте американской контрразведки CIC, «Скорцени пытался представить себя военным, а не политической фигурой». Доклады описывают и внешность заключённого: «овальное лицо», «большой рот с тонкими губами», «чисто выбритый», «телосложение Геракла», «большие, сильные руки», «музыкальный голос», «энергичен». Ещё одно сообщение контрразведки отмечает его «высокомерие», походку, «исполненную важности», а также способность «пить за четверых»[84].

В сентябре 1945 года Скорцени был под охраной направлен в Нюрнберг, где в скором времени должны были начаться заседания трибунала. Здесь он вновь встретился с некоторыми членами гитлеровского кабинета. Некоторым казалось, что Скорцени должен взойти на эшафот вместе с другими высшими руководителями гитлеровского режима. Однако он просто смотрел со стороны на то, как 12 главам Третьего рейха был вынесен смертный приговор. Ещё семеро были приговорены к тюремному заключению, а трое оправданы. Приговор трибунала закрепил то, во что верили многие американцы: Вторая мировая война была честной битвой за правое дело, а те, кто совершил гнусные преступления, понесли заслуженное наказание. Характерным для национального самосознания американцев был и миф

о том, что Соединённые Штаты искренне выступали против всех тех идей, которые защищались нацистами.

Даже до начала работы Нюрнбергского трибунала американские официальные лица начали постепенно отходить от своих обязательств по денацификации. Стремление разрушить германские корпорации и наказать промышленников быстро угасло, так как все внимание американцев переключилось на борьбу с красной угрозой — внутренней и внешней. Документально подтверждённый анализ Кристофера Симпсона (Christopher Simpson) и других исследователей демонстрирует, что политика США по отношению к Германии во многом определялась крупными инвестиционными банками, имевшими до войны тесные связи с гитлеровским Рейхом. К лету 1945 года эти финансисты пришли к выводу, что полной денацификации и декартелизации германской экономики предпринимать не следует, хотя для публики делались заявления совершенно иного рода[85].

Изначально союзники планировали провести в Нюрнберге ещё один трибунал, на этот раз посвящённый преступлениям немецких промышленников, однако Соединённые Штаты внезапно прекратили его работу. Руководитель американского военного ведомства Роберт Паттерсон заявил, что американские официальные лица не намерены давать советским представителям возможности провести перекрёстный допрос германских банкиров и промышленников «ввиду тесной связи немецкой и американской экономик в предвоенные годы». Отказавшись от идеи международного процесса, который мог стать проблемным, Соединённые Штаты предпочли судить промышленных руководителей Германии, а также ряд военных преступников отдельно, в американской оккупационной зоне. Однако вскоре и этот процесс был прекращен[86].

Задний ход американцев в вопросе о денацификации позволил руководителям германской промышленности, многие из которых лично обогатились в результате безжалостной эксплуатации заключённых концентрационных лагерей, в значительной степени сохранить свой статус и престиж и после падения Третьего рейха. Вскоре США запустили план Маршалла, целью которого было восстановление экономик стран Западной Европы. Идея о том, что сильная и процветающая Германия послужит надёжным оплотом против коммунизма, была основной причиной того, что на начальном этапе реализации плана она получила больше средств, чем какая–либо другая страна. Помогал направлять финансовые потоки скомпрометировавший себя в наивысшей степени директор Deutsche Bank Герман Абс, которого до отмены второго этапа Нюрнбергского трибунала союзники предполагали судить как военного преступника[87].

Часто восхваляемое послевоенное «германское экономическое чудо» во многом явилось следствием американской щедрости. Однако программа экономической реабилитации имела и очевидную обратную сторону: сконцентрировав богатства в руках немногих, она обнажила антидемократические и устремлённые к сохранению неравенства тенденции в развитии немецкого общества. Бывшие нацисты с хорошими связями на Уолл–стрит оказались в явном фаворе. Настоящим чудом могла бы стать Германия, прошедшая подлинную денацификацию, но этого не произошло. Многочисленные ветераны Третьего рейха встретили весьма снисходительное отношение со стороны американских официальных лиц и их западных союзников.

Среди тех, кто был привлечён к суду в американской оккупационной зоне, оказался и Отто Скорцени. Любимый коммандос Гитлера был обвинён в военных преступлениях, совершенных им в ходе битвы в Арденнах в декабре 1944 года, когда немцы предприняли последнее контрнаступление на Западном фронте. По приказу фюрера Скорцени возглавил подразделение немецких диверсантов, одетых в американскую военную форму, которые должны были перейти линию фронта и посеять панику в тылу врага. (Некоторые из агентов Скорцени изображали американскую военную полицию, направляя колонны союзников в ошибочных направлениях.) Среди общей неразберихи холодным зимним вечером эсэсовцы расстреляли 71 американского военнопленного. Этот эпизод был позднее назван «бойня у Маль- меди».

Действия террористов Скорцени подняли целую волну слухов и посеяли в американских войсках определённую неуверенность. Это случилось именно в тот момент, когда они несли тяжёлые потери в результате внезапного немецкого контрудара. Репутация Скорцени была такова, что американское командование считало его способным предпринять любой шаг, пусть даже самый невероятный. В какой–то момент американская разведка получила данные о том, что люди Скорцени направляются в Париж, чтобы совершить покушение на главнокомандующего войсками союзников генерала Дуайта Эйзенхауэра. Эйзенхауер спокойно отнёсся к тому, что ему пришлось встретить Рождество 1944 года в одиночестве из соображений безопасности, чтобы избежать похищения. В то же время на публике появлялся его двойник, на случай, если бы слухи о заговоре оказались правдой.

Эйзенхауэр отомстил, объявив не ограниченную никакими правилами охоту на нацистского диверсанта. По всей зоне боевых действий на Западе были распространены плакаты «В розыске», наподобие тех, что использует в своей практике ФБР. На них была помещена фотография Скорцени с подробным словесным портретом. Плакат содержал предупреждение: «Этот человек очень умён и крайне опасен. Он может носить американскую или английскую военную форму, а также гражданскую одежду. Любая информация относительно этого человека должна быть немедленно передана в ближайшее отделение военной разведки».

Когда в размещавшемся в Дахау американском военном суде зачитывалось обвинение Скорцени, он был назван «самым опасным человеком Европы». Тем не менее в 1947 году с него были сняты обвинения в противозаконных действиях в ходе битвы в Арденнах. Это произошло после того, как некий английский офицер засвидетельствовал: Скорцени не делал ничего такого, что отличалось бы от действий союзников в аналогичной ситуации. Несмотря на вынесенный в Дахау приговор, главный коммандос Гитлера произвёл настолько глубокое впечатление на Эйзенхауэра, что тот, даже став президентом Соединённых Штатов, хранил фото Скорцени в своём кабинете в Белом доме.

В то время как Скорцени три с лишним года пребывал в лагерях для интернированных, его бывший и будущий соратник генерал Рейнхард Гелен сделал американцам предложение, от которого те не смогли отказаться. Гелен сообщил допрашивавшим его об огромном архиве шпионской информации по СССР, спрятанном в горах. Он не только знал место, где было скрыто сокровище, но при необходимости мог привести в действие подпольную сеть убеждённых антикоммунистов, умело расставленных таким образом, чтобы делать свои грязные дела на большей части территории Восточной Европы, а также в Советском Союзе[88].

Не успели ещё высохнуть чернила на ялтинских соглашениях (которые предусматривали выдачу Соединёнными Штатами Советскому Союзу любых захваченных в плен германских офицеров, принимавших участие «в действиях на Востоке»), а Гелен вместе с его тремя ближайшими помощниками уже находился на американской базе Форт–Хант, штат Вирджиния. Там он выпивал и обедал с американскими официальными лицами, чей аппетит к слухам вокруг холодной войны было невозможно утолить. Прусский генерал с оттопыренными ушами играл на чувствах своих слушателей, словно на пианино, а мелодия была столь обворожительно антисоветской, что представители американских спецслужб просто боролись за право работать с этим человеком.

Среди его основных собеседников на территории США был и вездесущий Аллен Даллес, продолжавший рассуждать о критически важной для Америки задаче — противостоять советской агрессии в Европе. Однако американская разведка, во многом продукт импровизаций военного времени, была плохо подготовлена к ведению тайной кампании против СССР. Этим и объяснялась востребованность Гелена, обещавшего закрыть брешь в шпионском аппарате США. Эта брешь стала ещё шире с расформированием Управления стратегических служб. По иронии судьбы это произошло 20 сентября 1945 года, в тот самый день, когда прусский глава шпионов вступил на землю Соединённых Штатов.

За время своего 10‑месячного пребывания в Форт–Ханте Гелен создал о себе впечатление разборчивого профессионала, человека, которого интересовало лишь погружение в карты, диаграммы и статистику. В основном этот искусственно созданный образ был обманчив. Пользуясь терминологией разведчиков, это была легенда, основанная на утверждениях Гелена о том, что основная его цель — борьба с коммунизмом.

Американские сторонники Гелена рассказывали, что его мрачные разведывательные сводки с Восточного фронта настолько вывели Гитлера из себя, что он сместил своего главного шпиона в последние недели войны. Для некоторых это стало доказательством того, что Гелен не был ни истинным нацистом, ни военным преступником. Однако Гелен, как и большинство офицеров германской армии, приветствовал захват власти нацистами. Во время войны он возглавлял отличавшуюся чрезвычайной жестокостью программу допросов советских военнопленных и поддерживал тесные связи с Генеральным штабом. Примечательным представляется тот факт, что нацистские фанатики не требовали привлечь Гелена к ответственности после провала путча 20 июля. Изучив деятельность Гелена в годы войны, английский историк Хью Тревор–Ропер (Hugh Trevor–Roper) пришёл к следующему заключению: «По образу мышления Гелен был законченным нацистом. Из его мемуаров ясно, что единственной его претензией к Гитлеру было то, что тот проиграл войну»[89].

Гелен принадлежал к стороне, проигравшей на поле боя, однако в Форт–Ханте он совершенно очевидно чувствовал себя прекрасно. Американские переговорщики согласились практически на все выдвинутые им условия, предусматривавшие создание немецкой шпионской сети, которая должна была действовать под руководством самого Гелена, получая распоряжения и указания со стороны американцев. Целью финансирования Соединёнными Штатами этой шпионской сети было продолжение сбора информации на Востоке, то есть та же работа, которой Гелен занимался и ранее. Дав обещание не прибегать к услугам нераскаявшихся нацистов, Гелен был свободен в подборе агентов, которые в случае необходимости освобождались из лагерей военнопленных и мест заключения.

Соглашение, достигнутое в Форт–Ханте, имело серьёзные последствия для будущих советско–американских отношений. «Начиная с лета 1945 года, — писал историк Карл Оглсби (Carl Oglesby), — когда армия США вывезла Гелена в Америку и заключила с ним секретное соглашение, «холодная война» стала неизбежной». Также на карту была поставлена судьба десятков тысяч кадров Третьего рейха, превозносивших свои заслуги в борьбе с коммунизмом, с тем чтобы понравиться американцам. Вместо обещания уничтожить нацистскую инфраструктуру создатели американской политики предпочли сохранить её наиболее важную часть, чтобы использовать против Советского Союза. Играя роль тайных глаз и ушей Америки в Центральной Европе, люди Гелена сначала работали на армейскую разведку, а после создания в 1947 году ЦРУ — и на Управление. В этом качестве, а позднее и как руководитель западногерманской спецслужбы Гелен был в состоянии оказывать значительное влияние на политику США в отношении советского блока[90].

В будущем Германия могла стать ключевым полем битвы холодной войны, и Гелен получил от американцев полномочия как можно быстрее оживить свой старый отдел «Иностранные армии Востока» или, по крайней мере, то, что от него осталось. Вернувшись в Германию в июле 1946 года, он немедленно собрал воедино элементы сложного шпионского аппарата, ставшего известным под именем «Гелен Орг». Поддерживаемый регулярными субсидиями американских налогоплательщиков и состоятельных немецких промышленников, он обустроил свою оперативную базу в загадочном, окружённом высокими стенами комплексе зданий близ Мюнхена. Некогда там размещался аппарат Рудольфа Гесса и Мартина Бормана, заместителей Гитлера. Главной задачей Гелена стал сбор актуальной информации с Востока. Его американских спонсоров особенно интересовали подробности о перемещениях войск и другие военные вопросы, касавшиеся советской зоны оккупации Германии.

Несмотря на то что Гелен будто бы находился под наблюдением официальных представителей армии США, его «Организация» вскоре широко распахнула свои двери перед ветеранами гестапо, вермахта и SS — невзирая на торжественные обещания Гелена не принимать на работу убеждённых нацистов. Даже преступники из преступников — высокопоставленные бюрократы, возглавлявшие центральный административный аппарат Холокоста — были с радостью встречены в рядах «Организации». «Похоже, — писала в редакционной статье газета «Frankfurter Rundschau», — что в штаб–квартире Гелена один эсэсовец прокладывал дорогу другому, и элита Гиммлера с удовольствием отмечала встречи старых коллег»[91].

Пока Гелен деловито собирал у себя нераскаявшихся нацистов, агенты армейской контрразведки США продолжали охотиться за бывшими гитлеровцами. В рамках операции «Ясли» («Nursery») американская контрразведка CIC внедрила своих агентов в целый ряд подрывных групп, продолжавших национал–социалистическое учение. Шизофреническая составляющая оккупационной политики США стала очевидна для Николауса Рыжковского, охотника за нацистами из 7970‑го подразделения CIC. Он попытался пресечь деятельность группы лиц, работавших на чёрном рынке Мюнхена, и внезапно узнал, что они обладают неприкасаемостью. «Я не смог арестовать их, потому что они работали на господина Гелена, — вспоминал Рыжковский. — Нетрудно представить, какие чувства я испытал»[92].

К 1947 году была официально признана «смена акцентов» — об этом говорилось в некогда секретном докладе контрразведки CIC. «Вопрос денацификации уступил своё место сбору актуальной информации» — это означало, что руководящим принципом деятельности контрразведки отныне была не охота за нацистами, а антикоммунистическая деятельность. Хотя оперативники CIC и продолжали выслеживать нацистов, теперь её целью, как правило, был не арест, а вербовка. Американские официальные лица отдавали себе отчёт в том, что шли на сделку с людьми, совершившими чудовищные преступления против человечности. Однако эта жестокость отступала на второй план по мере того, как набирал силу крестовый поход против коммунизма. По иронии судьбы некоторые из нацистов, работавших на американскую разведку, позже сыграют значительную роль в неофашистских организациях, развернувших ожесточённую пропаганду против Соединённых Штатов[93].

По крайней мере с полдюжины операций армии США, носивших пёстрые названия «Pajamas» («Пижама»), «Dwindle» («Упадок»), «Birchwood» («Берёзовая древесина») и «Apple Pie» («Яблочный пирог»), имели своей целью использование гнусных навыков бывших сотрудников SS и гестапо. Преступный «лионский мясник» Клаус Барбье являлся одновременно информатором CIC и шпионом «Организации Гелена». Тем же занимались и многие из сообщников Барбье[94].

Растущая зависимость от сети Гелена в получении информации о советских вооружённых силах и вооружениях сделала американские шпионские организации лёгкой мишенью для дезинформации. Многое из своей продукции Гелен специально фабриковал для того, чтобы усилить опасения относительно агрессивных намерений русских. Однажды ему удалось убедить генерала Люсиуса Клея, главу администрации американской оккупационной зоны, в том, что в Восточной Европе проходит крупномасштабная мобилизация советской армии. Это побудило Клея отправить в Вашингтон в марте 1948 года совершенно секретную телеграмму, предупреждавшую о том, что «война может начаться совершенно неожиданно»[95].

Хотя тревога оказалась ложной, Гелен продолжал поставлять своим алчным американским хозяевам «подпорченную» информацию. Тем более что их не требовалось долго убеждать в наихудших стремлениях русских. Постоянно преувеличивая советскую военную угрозу, нацистский мастер–шпион сыграл значительную роль в эскалации напряжённости в отношениях между сверхдержавами. При этом он подпитывал параноидальные мысли Запада относительно всемирного коммунистического заговора. «Управление обожало Гелена, потому что он говорил нам то, что мы хотели услышать, — признавался один из бывших сотрудников ЦРУ. — Мы постоянно пользовались его сведениями и передавали их в самые разные места: Пентагон, Белый дом, прессу. Им это тоже очень нравилось. Однако на деле все это было сильно преувеличенными страшилками о русских, сильно повредившими нашей стране»[96].

Были ли сфабрикованные Геленом сообщения о действиях Красной армии просто импровизацией? Или это являлось частью сознательных усилий по направлению внешней политики США времён «холодной войны» в своих собственных целях? Стратегия Гелена основывалась на элементарном расчёте — чем холоднее станет «холодная война», тем большее пространство для политического манёвра получат наследники Гитлера. Он понимал, что «Организация» сможет процветать исключительно в условиях «холодной войны». В интересах организации, следовательно, было затягивать «холодную войну» до бесконечности. Однажды, говоря о Гелене, Хью Тревор–Ропер заметил: «Он жил благодаря “холодной войне” и по милости тех правительств США и Германии, которые верили в первостепенное значение “холодной войны”»[97].

Многие верили ЦРУ, и поэтому Управление получило зелёный свет на участие в политических акциях, пропаганде и военизированных операциях, которые в значительной мере основывались на услугах Гелена и его «жуткой нацистской лавочки», как назвал её один из агентов ЦРУ[98]. «Организация» уже насчитывала четыре тысячи немецких сотрудников, когда её в 1949 году со всеми потрохами включили в ЦРУ. Это было в тот момент, когда американская шпионская сеть находилась на пике эры «цыплёнка Цыпы» (персонаж комедийного мультфильма, убеждённый в том, что небо должно вот–вот упасть на землю. — Примеч. пёр.). Небо должно было вот- вот упасть, по крайней мере, всем так казалось. Управление начало выплату 200 миллионов долларов (часть была взята из средств плана Маршалла), чтобы удовлетворить ненасытные аппетиты «Организации». Временами доклады с измышлениями Гелена просто перепечатывали на бланках ЦРУ и представляли президенту Трумэну на утреннем докладе разведслужб[99].

Самым видным сторонником Гелена в ЦРУ был Аллен Даллес. Он начал вести разведывательную деятельность в Восточной Европе подручными средствами из офиса своей юридической фирмы на Уолл–стрит ещё до того, как официально поступил на работу в Управление в 1950 году. Через три года он стал директором ЦРУ и сохранял этот пост до провала вторжения на Кубу в заливе Свиней в 1961 году. Все это время Даллес был «крёстным отцом» Гелена, защищавшим его от недоброжелателей, которые полагали, что в «Организации» что–то идёт не так. Все это время «Организация» являлась своего рода подрядчиком ЦРУ в осуществлении легкомысленных схем по восстановлению ранее существовавшего политического строя, заброске по воздуху партизан и прочих обречённых на неудачу тайных попыток свергнуть коммунистические режимы Восточной Европы. Гелен не только предоставил американцам возможность убедительно отрицать их причастность к происходящему. Он также обладал доступом к бывшим руководителям практически всех марионеточных нацистских правительств от Балтики до Чёрного моря, а также к большому числу разнообразных фанатиков из числа ветеранов SS, присоединившихся к возглавляемой США кампании по «освобождению» их родных стран. «Здесь инстинктивно использовали любую сволочь, лишь бы только это был антикоммунист, — объяснял бывший руководитель операций ЦРУ на территории Советского Союза Харри Росицке. — Наём коллаборационистов просто означал, что вы не слишком подробно знакомились с их биографией»[100].

В разгар продолжавшихся неудач с военизированными операциями на территории Восточной Европы некоторые сотрудники ЦРУ начали задаваться вопросами, не проникли ли в «Организацию» советские агенты. С политической точки зрения Гелен представлял собой действительно неоднозначную личность. В разведывательном сообществе США не утихали споры относительно того, какие реальные выгоды получили американцы, поддерживая непонятную шпионскую сеть во главе с угрюмым офицером из бывших нацистов. Сотрудник ЦРУ Джеймс Критчфилд (James Critchfield), в течение восьми лет практически ежедневно общавшийся с Геленом, вспоминал: «В отношениях между “Организацией” и оккупационными властями возникали сотни поводов для тревоги». Подозрения достигли такой степени, что ЦРУ и армейская разведка начали шпионить за «Организацией». Результатом опасений, что американские спецслужбы не обладают эффективными средствами контроля за своим партнёром, стала операция «Капмус» («Campus») — секретное расследование армейской разведкой деятельности Гелена[101].

Сыщики американской армии установили, что агенты Гелена использовали различные уловки, чтобы помешать разведке США. Так, например, во время допросов в лагерях для перемещённых лиц его люди велели заключённым не разговаривать с американцами, так как последние якобы тайно сотрудничали с Советами. Управление также узнало об откровенно нацистском бюллетене «Orientierung», распространявшемся среди сотрудников Гелена. «Это породило неловкое чувство того, что мы, американская разведка, использовались в интересах немецких националистов», — заметил один из оперативников ЦРУ. Однако до тех пор, пока Даллес оставался у власти, Гелен продолжал безоблачное существование. «Он на нашей стороне, и это все, что от него требуется, — говорил Даллес о своём немецком коллеге. — Кроме того, мы не обязаны приглашать его в наш клуб»[102].

Был ли прав Даллес, утверждая, что Гелен находится на американской стороне? «На самом деле у нас было соглашение о том, что мы можем взаимно использовать друг друга в наших национальных интересах», — отметил Критчфилд, считавший Гелена «прекрасным политическим оперативни- ком»[103]. Все шло нормально до тех пор, пока цели Гелена совпадали с устремлениями ЦРУ. Однако то, что он находился на содержании у США, ещё не гарантировало его абсолютной лояльности. Гелен не только стремился удовлетворить запросы своего спонсора о подробностях, касавшихся их общего врага, но и преследовал иные цели, собирая в рамках своей «Организации» многочисленных военных преступников. Играя на антикоммунистической склонности ЦРУ, Гелен смог нейтрализовать непосредственную угрозу со стороны американской разведки, которая на самом деле могла бы заняться проведением более жёсткой программы денацификации.

В итоге ЦРУ удалось выяснить, что гнездо, свитое нацистскими ветеранами в рамках «Организации», имело одну очень опасную особенность. Финансируя Гелена, Управление незаметно для себя стало объектом манипуляций со стороны иностранной спецслужбы, в которой действовала масса советских шпионов. Хотя большая часть нацистов укрылась на Западе, некоторые из них направились на службу Советам, которые пользовались любой возможностью, чтобы проникнуть в сеть Гелена. Некоторые ветераны Третьего рейха сотрудничали с русскими, одновременно делясь секретной информацией с американцами, англичанами и французами, в зависимости от того, кто предлагал больше денег. Эсэсовский специалист по дезинформации Вилли Хетль, позднее работавший на армейскую разведку США и «Организацию Гелена», описывал хаос, сложившийся в конце войны: «Германская секретная служба распалась, и её обломки разлетелись на Запад и на Восток. Кто–то служит американцам, а кто–то — русским. Некоторые просто залегли на дно и следят, куда подует ветер. Кто–то играет с огнём по обе стороны от железного занавеса.»[104]

Уже в 1947 году контрразведка армии США начала отслеживать деятельность подпольной просоветской сети, называвшейся «Тео» («Theo»). Она действовала в американской оккупационной зоне, вербовала в свои ряды бывших нацистов и занималась распространением слухов, «наносивших вред американским интересам». Как утверждалось, в «Тео» входили бывшие члены SS, интернированные в советских лагерях для военнопленных и тайно работавшие на советскую разведку. Как установила американская контрразведка CIC, многие из этих людей ранее служили под началом Отто Скорцени: «В их задачу входило содействие вторжению советских парашютно–десантных частей в случае его осуществления»[105].

Русские также пытались склонить к сотрудничеству и самого Скорцени, находившегося в заключении. Тевтонский головорез показал в ходе проводившихся американцами допросов, что ему «открыто и откровенно предлагали возможность сотрудничать с коммунистами и советскими кругами». Подобные слухи, очевидно, распространялись и немецкой, и советской стороной. «Скорцени убеждён, что Советы хотят его использовать и в качестве высококвалифицированного инженера, и в качестве приманки для молодых бывших эсэсовцев, чтобы привлечь их на советскую сторону», — делал вывод один из аналитиков ЦРУ[106].

Скорцени отклонил предложения с Востока и присоединился к своему старому другу Гелену. Однако для начала ему следовало решить несколько важных вопросов, возникших в американском центре интернирования, где он содержался. В сентябре 1947 года он был освобождён от обвинений, связанных с его рейдом за линию фронта в Арденнах, однако это не решило всех проблем с законом. Правительства Дании и Чехословакии все ещё стремились привлечь его к ответственности за военные преступления.

Непрерывно курящий австрийский гигант вызвал немалое удивление у захвативших его американцев, когда выяснилось, что, даже находясь в заключении, он продолжал оказывать значительное влияние на других нацистов. Пытаясь разузнать больше о его деятельности, CIC внедрила в его окружение информатора. Вскоре ему удалось выяснить следующее: «SS создала тайную организацию, целью которой было содействие интернированным лицам в побегах и получении фальшивых документов. Как утверждается, группу возглавляет Скорцени, и она известна как “Группа Скорцени”». В соответствии с докладом CIC «было установлено, что “Группа Скорцени” является частью более обширной организации, известной под именем ODESSA (Organisation der Ehemaligen SS-Angehorigen — организация бывших членов SS)». Хотя точное число членов ODESSA было неизвестно, в CIC предполагали, что «многие бывшие члены SS знали о существовании организации и поддерживали контакт с ней». Как утверждалось, щупальца ODESSA протянулись по всей Германии. Некоторые из её членов были вооружены; ходили слухи, что члены организации «перевозят наличные из советской оккупационной зоны в американскую»[107].

Пресловутая ODESSA — это послевоенная нацистская сеть. Приписываемые ей предприятия послужили сюжетом для множества литературных и кинематографических воплощений. Документы американской CIC подтверждают факт существования сети «Коричневая помощь» и участие Скорцени в её деятельности. Это тёмное нацистское подполье известно под самыми разными именами: «Паук» («Die Spinne»), «Товарищество» («Kamradenwerk»), «Братство» («Die Bruderschaft»). В результате проведения операции «Бренди» («Brandy»), спланированной CIC для обнаружения ODESSA, были выявлены «следы хорошо организованной нелегальной сети для передачи письменных сообщений», действовавшей среди немецких военнопленных. Люди, проживавшие поблизости от мест интернирования, как утверждалось, «активно помогали военнопленным в организации побегов, снабжали их деньгами, избавлялись от похищенной собственности или хранили её, предоставляли жильё посетителям лагерей»[108].

С целью выяснить, куда вели «крысиные тропы», агент CIC организовал побег из Дахау для себя и ещё двух заключённых. Полученный в результате опыт стал дополнительным свидетельством существования «подпольного движения, носящего условное наименование ODESSA». CIC чётко установила: «Отто Скорцени, направляющий движение из Дахау, является руководителем ODESSA». Одним из практиковавшихся Скорцени видов деятельности была организация внезапных исчезновений из лагеря. «Это делалось с помощью охранников–поляков, — выявила CIC. — Польские охранники помогают людям, получившим приказ от Скорцени, выйти на волю»[109].

Польские охранники лагеря Дахау нанимались американской армией, поскольку от них ожидали антикоммунистических настроений. Однако они были всего лишь ничтожными колёсиками огромного механизма, с помощью которого после войны десятки тысяч нацистов были доставлены в безопасные места в Латинской Америке и на Ближнем Востоке. Некоторые из членов ODESSA устроились водителями американских грузовиков на автобане Мюнхен — Зальцбург и укрывали людей в кузовах. Действовавший при содействии людей в сутанах оживлённый южный маршрут отхода состоял из цепи монастырей в Австрии и Италии. Организованный Ватиканом промежуточный пункт в Риме снабжал фашистских беженцев фальшивыми документами. Затем их перевозили на отдалённые пастбища. Отчёт Госдепартамента с грифом «Совершенно секретно», подготовленный в мае 1947 года, характеризовал Ватикан как «крупнейшую организацию, вовлечённую в нелегальные передвижения эмигрантов». Среди эмигрантов было много нацистов[110].

Ещё одна крупная «крысиная тропа» — «ODESSA Север» — протянулась через Данию, Швецию и Норвегию. Действовавшая там подпольная сеть ветеранов SS и «Вервольфа» перебрасывала беглецов по земле и морю, где они подбирались судами, следовавшими в Испанию и Аргентину. По данным датского журналиста Хенрика Крюгера (Henrik Kruger), бесперебойному функционированию маршрута содействовали сотрудники полиции скандинавских стран, а также аргентинские дипломаты. Ключевыми исполнителями «на земле» были люди, в конце Второй мировой войны прошедшие подготовку в структурах «Вервольфа». Активную роль в их подборе и обучении играл Скорцени, а некоторые из членов «Вервольфа» позднее стали оперативными сотрудниками ODESSA в Скандинавии, в то время как сам Скорцени руководил побегами нацистов из лагерей для интернированных лиц. Большое число фашистских коллаборационистов также нашли убежище в США, Канаде, Великобритании, Австралии и Южной Африке[111].

Конечно, полномасштабная эмиграция пособников фашистов была бы невозможна без молчаливого одобрения со стороны американского правительства, чьи усилия по привлечению к ответственности военных преступников постепенно сходили на нет по мере активизации «холодной войны». Скорцени все ещё находился в американском заключении, когда в июне 1948 года Советский Союз начал сухопутную блокаду Берлина в ответ на предпринятые США шаги по консолидации трёх западных оккупационных зон в рамках единой администрации. Несколькими месяцами ранее СССР поддержал военный переворот в Чехословакии. Коммунистические партии Италии и Франции также набирали силу. В условиях действовавшего с полной нагрузкой воздушного моста в Берлин денацификация уже не являлась важнейшей задачей для творцов американской политики.

К этому времени и ЦРУ, и армейская разведка изменили своё мнение о Скорцени. «Самый опасный человек Европы» теперь рассматривался в качестве потенциального ресурса в холодной войне. ЦРУ было особенно заинтересовано в его услугах. Предупреждённый американскими официальными лицами о том, что правительство Чехословакии может добиться успеха в своих требованиях об экстрадиции, Скорцени решил, что настало время сменить обстановку. Вечером 27 июля 1948 года автомобиль с регистрационными номерами американской армии, в котором находились три бывших офицера SS, прибыл в лагерь для интернированных лиц в Дармштадте, где тогда находился Скорцени. Эсэсовцы, одетые в американскую военную форму, вошли на территорию лагеря и заявили, что приехали за Скорцени, которого надлежало доставить на судебное заседание в Нюрнберг, назначенное на следующий день. Через несколько минут Скорцени покинул территорию лагеря и исчез.

Когда позднее Скорцени расспрашивали об этом эпизоде, он постоянно утверждал, что сбежать ему помогли американские власти. Откуда у эсэсовцев взялась американская форма? «Они её не украли, — настаивал Скорцени. — Её предоставили сами американцы»[112].

По причине своей известности Скорцени счёл целесообразным на некоторое время уйти в тень. Он скрывался на ферме в Баварии, арендованной графиней Илзе Лютье. Её дядя Ялмар Шахт был министром финансов Гитлера. Встретив прекрасную племянницу Шахта, Скорцени влюбился в неё с первого взгляда. Илзе ответила взаимностью, несмотря на то, что у обоих уже были семьи. Вместе с Илзе они резвились и совершали романтические прогулки по лесу — счастливая передышка после трёх лет заключения. «Отто был фантастически выглядящим животным, — признавалась графиня. — У него было все, чем должен обладать настоящий мужчина, — очарование, харизма, прекрасное чувство юмора»[113].

Пока Скорцени предавался амурным утехам, его устрашающая слава распространялась все шире. В сентябре 1948 года германская полиция сообщила, что в американской зоне оккупации возникло «Движение Скорцени». «Утверждается, что движение распространяется по всей территории Германии», — сообщалось в докладе, подготовленном американскими военными. Основной целью движения, как предполагалось, являлась «борьба с коммунизмом». В другом докладе армейской разведки отмечалось: «Группа бывших военнослужащих SS и парашютистов присоединилась к подпольному движению, возглавляемому Скорцени». Как утверждалось, это движение было связано с подпольными организациями в Австрии, а также с советской зоной оккупации. Английские официальные лица пришли к выводу, что в это время Скорцени «работал на американскую разведку, занимаясь созданием организации по проведению актов саботажа»[114].

Некогда имевшие гриф «Секретно» документы ЦРУ и армии США указывают на то, что американские разведывательные структуры всерьёз рассматривали вопрос принятия на службу преступного нацистского коммандос. Майор Сидни Барнс (Sidney Barnes) предложил американскому правительству финансово поддержать Скорцени. Однако другой армейский офицер, Джордж Накамура (George Nakamura), заявил: «Принимая во внимание… одиозность той популярности, которую в течение последних лет Скорцени получил в прессе, предполагается, что любая открытая (курсив автора. — Примеч. пёр.) поддержка или финансовая помощь, оказываемая ему правительством США, может привести к серьёзным международным осложнениям. Кроме того, не исключается возможность, что Скорцени использовал и продолжает использовать разведку США». Конечно, в «открытой поддержке» не было необходимости, поскольку ЦРУ вполне могло использовать в этих целях «Организацию Гелена»[115].

Графиня Илзе вспоминала: когда Скорцени прятался на её ферме в Баварии, он связывался с «Организацией». «Гелен был великолепен, — уверяла она. — Они с Отто очень уважали друг друга». Однажды, по словам Илзе, Гелен предупредил, что русские собираются выкрасть Скорцени. «Один из людей Гелена принёс домой пулемёт и посоветовал Отто соблюдать осторожность. Но Отто был бесстрашен. У него стальные нервы».

Иногда Скорцени выбирался с фермы в Мюнхен, где вместе с бывшим заместителем руководителя гитлерюгенда Германом Лаутербахером занимался отбором новых сотрудников для «Организации». Куда бы ни отправлялся Скорцени, он всегда искал нацистов и вовлекал их в орбиту интересов Гелена. Его экспансивность возрождала «командный дух» кадров Третьего рейха, и они массово присоединялись к «Организации»[116].

Продолжавшиеся взаимоотношения Скорцени и Гелена символизировали важность союза между ODESSA и «Организацией», косвенно и с ЦРУ. Для многих из тех одиозных личностей, что составляли подполье ODESSA, Гелен был своего рода спасательным плотом. Именно он обладал инструментом, способным спасти «военное братство». В конце концов, наиболее важной работой «Организации» был вовсе не сбор информации для ЦРУ. «“Организация Гелена” предназначалась для защиты нацистов из ODESSA. Это была прекрасно срежиссированная диверсия», — утверждал историк Уильям Корсон (William Corson), отставной сотрудник ЦРУ[117].

Если рассматривать события под подобным углом зрения, первоочерёдной задачей Гелена была нейтрализация американской разведки с тем, чтобы значительный контингент бывших членов SS, собранных в ODESSA, мог продолжать свою борьбу. Вместо того чтобы геройствовать на горных вершинах, они выбрали другую цель своих усилий — выживание, а в итоге и возрождение нацистского движения. Омерзительный шпионский союз, сложившийся у Гелена с ЦРУ, позволил многим нераскаявшимся фашистам, среди которых был и Скорцени, перевести дух, вновь найти себе место в обществе и ответить на серьёзные проблемы новой политической эпохи. Американские официальные лица полагали, что в лице «Организации Гелена» они нашли постоянный канал доступа к в коммунистическом мире. Но Гелен всегда имел свои собственные интересы — интересы германского национализма, совпадавшие с интересами Скорцени и ODESSA.

Подпольная деятельность Скорцени ненадолго прервалась после того, как случайный фотограф 13 февраля 1950 года заснял его в парижском кафе на Елисейских полях. На следующий день человек со шрамом появился на первых страницах всех французских газет. Снова настало время скрываться — на этот раз в Зальцбурге, где Скорцени встретился с немецкими ветеранами войны. У него были и личные причины посетить Австрию. Он нанял адвоката для того, чтобы начать бракоразводный процесс со своей супругой и жениться на Илзе. Затем он направился в Мадрид, где Илзе уже подыскала шикарные апартаменты в самом лучшем районе города. Отныне их база располагалась в Испании, однако они постоянно были в курсе всех событий, происходивших в Германии.

На суде генерал–майор Отто–Эрнст Ремер с обидой смотрел на офицера английских оккупационных сил, не обращая внимания на требование вынуть руки из карманов. Казалось бы, мелочь, но таким образом высокий темноволосый военнопленный демонстрировал неуважение к суду. Ремер, по всей видимости, и не пытался скрыть своего отношения к своим английским повелителям. Проведя 20 месяцев в разных лагерях для интернированных лиц, он часто пребывал в плохом настроении. Сопровождавшиеся вспышками раздражительности редкие встречи с представителями союзников были порой единственной возможностью развеять однообразие заключения. Скука — вот что было самым страшным. Это буквально сводило его с ума.

У родившегося в 1912 году в германской земле Мекленбург Отто–Эрнста Ремера было много времени, чтобы подумать о своей злосчастной судьбе. Закончив кадетское училище и став солдатом, он совершенно иначе представлял себе своё будущее. Во время войны он был девять раз ранен, и его ротный командир называл его «образцом уважаемого и отважного бойца». Однако после пяти лет службы он поднялся всего лишь до майора, командовавшего охранным батальоном в Берлине. Судьбе было угодно, чтобы именно Ремер оказался на дежурстве в решающий момент 20 июля 1944 года, сумев в последнюю секунду спасти своим вмешательством ситуацию для Адольфа Гитлера[118].

В качестве награды за свои усилия Ремер стал главным телохранителем фюрера. «Я отвечал за личную безопасность Гитлера. Я часто встречался с ним и много раз беседовал, — вспоминал Ремер много лет спустя. — Я ни разу не встречал человека, обладавшего подобными качествами. То, что он говорил, было разумно и осмысленно. Гитлер был совершенно нормальным человеком, знавшим, что он хочет»[119].

Официально Ремер так никогда и не вступил в Национал–социалистическую немецкую рабочую партию, но из–за близких отношений с фюрером его включили в список подлежащих особому наблюдению немецких генералов, которые находились в английской и американской оккупационных зонах. Составленный в 1946 году, этот элитарный перечень включал в себя имена высокопоставленных германских офицеров, рассматривавшихся в качестве серьёзной угрозы безопасности и вследствие этого ставших предметом пристального наблюдения со стороны военной разведки союзников. Характеристика Ремера, наиболее развёрнутая и подробная по сравнению с остальными, описывала его следующим образом: «Очень опасный человек, потенциальный руководитель “Вервольфа”. Самый молодой генерал германской армии. фанатичный нацист»[120].

Чтобы как–то разбавить отупляющий распорядок тюремной жизни и, по его собственным словам, «выправить историю Германии», Ремер согласился написать для американской армии отчёт о битве за Арденнский выступ. Из своего собственного опыта он знал многое о боях в Арденнах. Это был очередной случай, когда их с Отто Скорцени военные пути пересеклись, — Скорцени в ходе арденнского наступления в декабре 1944 года формально подчинялся Ремеру.

Ремер работал над военной историей с декабря 1946 по февраль 1948 года. Выйдя на свободу из центра для интернированных лиц в Аллендорфе, он поступил на работу учеником каменщика на строительную фирму «Menkens», неподалёку от своего дома в Ольденбурге. Журнал «Der Spiegel» поместил о нем репортаж под рубрикой «Где он сейчас?». На обложке напечатали фотографию улыбающегося каменщика Ремера: втянувшиеся щеки, торчащие заострённые уши. Но вскоре бывший телохранитель Гитлера начал испытывать к перемешиванию бетона такое же отвращение, как и к смешению рас. Он решил бросить мастерок и попробовать свои силы в политике, чем и занялся в 1949 году[121].

Это был поворотный год для послевоенной Германии. В мае английская, французская и американская оккупационные зоны были объединены, результатом чего стало создание Федеративной Республики Германия со столицей в Бонне. Ряд политических партий был допущен союзнической администрацией к участию в выборах на земельном и общенациональном уровнях. В августе первым канцлером Западной Германии был избран 73-летний представитель Христианско–демократического союза Конрад Аденауэр. Через два месяца Аденауэр сформировал свой кабинет, в который вошли несколько видных бывших нацистов. Вскоре после этого последовал ответ со стороны СССР, создавшего на востоке Германскую Демократическую Республику. Разделение Германии в результате «холодной войны» совершилось.

1949 год стал временем, когда свои силы впервые попробовали национал–социалисты и другие правые экстремисты, в первые послевоенные годы предпочитавшие вести себя незаметно. Это был важный инкубационный период, когда неприметно вызревали семена радикального национализма. Некоторые нацисты скрылись, взяв себе вымышленные имена и оформив фальшивые документы. Другие прошли процесс денацификации, зная, что им следует вести себя крайне осторожно в случае, если они рассчитывают когда–либо вернуться на политическую сцену.

Возрождение шло поэтапно. Первая волна возвращавшихся ультраправых поднялась в 1946 году, когда Соединённые Штаты признали программу денацификации слишком громоздкой и трудно управляемой и передали административные полномочия по её осуществлению самим немцам. Тем самым союзники утратили все возможности выполнить свои обязательства по уничтожению остатков нацизма. Миллионы ветеранов Третьего рейха были амнистированы, не понеся наказания за преступления, совершенные ими в годы войны. На последующих этапах им были даны все демократические права, включая и право избирать и быть избранным. Американский Верховный комиссар по делам ФРГ Джон Макклой (John McCloy) в своём радиообращении в августе 1949 года признал, что «около 30%» постов в управлении страной и промышленности заняты бывшими нацистами. К этому времени в тюрьмах оставалось всего несколько сотен военных преступников[122].

По мере того как миллионы бывших гитлеровцев возвращались в общество, подробности их нацистского прошлого были «убраны под ковёр» и там же погребены. После войны немецкий народ не испытал революционного самоочищения и освобождающего катарсиса. Не было сделано и попыток познакомить немецких людей с подлинными реалиями Второй мировой войны. Отсутствие открытого и недвусмысленного разоблачения ужасов Третьего рейха, по словам автора энциклопедического исследования «По ту сторону орла и свастики»(«ВеуоМ Eagle and Swastika, Kurt Tauber») Курта Таубера «…имело серьёзные и неприятные последствия для политического климата послевоенных лет. Оно создало предпосылки для возрождения радикальных антидемократических взглядов и организаций»[123].

Подобные издержки в ходе процесса денацификации вызывали у американских официальных лиц обеспокоенность политической «благонадёжностью» Германии. Опросы общественного мнения показывали, что, несмотря на пугающие откровения об Освенциме и первые шаги в сторону демократии, в германском обществе присутствовали глубоко укоренившие антисемитские предрассудки. Исследование, проводившееся с 1945 по 1949 год в американской оккупационной зоне, показало, что от 15 до 18% взрослых немцев оставались убеждёнными нацистами[124].

Незадолго до назначения Макклоя на пост Верховного комиссара аналитики американской разведки достаточно точно предсказали возрождение национализма в Западной Германии. Возглавил это движение Отто–Эрнст Ремер, первый из гитлеровских генералов, вступивших на политическое поприще. В октябре 1949 года Ремер стал заместителем руководителя Социалистической имперской партии (Sozialistische Reichspartei, SRP), одной из первых неонацистских групп, появлявшихся на всей территории фатерланда, как грибы после дождя. SRP быстро опередила остальные ультранационалистические группировки и стала ведущей правой организацией Западной Германии. Она сразу же получила представительство в парламенте страны Бундестаге, когда о своём переходе в эту очевидно экстремистскую структуру заявили два депутата от других партий.

К Социалистической имперской партии присоединились и многие убеждённые нацисты. Этому способствовала энергичная кампания, проводившаяся генерал–майором Ремером — лицом организации. Он с большим шумом начал привлекать в партию новых членов, обратившись к бывшим нацистам с наглым призывом: «Мы хотим их, они нужны нам!» В ходе вызывавших внимание агитационных поездок по стране Ремер выступал против «дерьмовой демократии», навязанной немцам американскими оккупантами. «Нацисты достигли большего, чем все современные партии вместе взятые!.. Я — национал–социалист и останусь им!» — кричал он под гром аплодисментов. Как заметил наблюдатель от американского Госдепартамента, «это была первая партия, в которой старые нацисты могут чувствовать себя как дома»[125].

Партийные заседания обычно открывали исполнением военных маршей оркестрами, помещения украшали флагами и транспарантами с эмблемой Социалистической имперской партии — чёрным орлом на красном фоне с белым обрамлением. Символы и цвета были подобраны специально, чтобы пробуждать воспоминания об эпохе нацизма. Окружённый охраной из подтянутых молодых парней в высоких ботинках, Ремер проповедовал идеи национального негодования, украшая свои речи нацистской риторикой. «Национал–социализм нельзя уничтожить. Идея продолжает свой путь. Христианство тоже не закончилось распятием Христа!» — заявлял Ремер так, будто бы он был святым Павлом неонацистского движения[126].

В эпоху расцвета Социалистической имперской партии в начале 1950‑х годов Ремер находился в постоянном движении и привлекал толпы народа своими зажигательными речами против компромиссов, на которые Бонн шёл в своих отношениях с США. Он постоянно нападал на Аденауэра, называя его американской марионеткой, позорно согласившейся на раздел фатерланда. Он постоянно упоминал адмирала Карла Деница, назначенного Гитлером своим преемником, и называл его последним законным главой общегерманского рейха. Отметая рассказы о зверствах нацистов как пропаганду союзников, Ремер утверждал, что крематории Дахау были построены после войны по американскому приказу с целью дискредитации Германии. Он также настаивал на том, что фильмы о концентрационных лагерях являются подделкой[127].

Ораторские упражнения Ремера привели к целому ряду потасовок, когда на собраниях Социалистической имперской партии в воздух летели столы и стулья. Подобные эксцессы привели к тому, что местные власти запретили ему выступать на публике в Шлезвиг–Гольштейне и Северной Рейн–Вестфалии. В этих землях Западной Германии Социалистическая имперская партия пользовалась широкой поддержкой среди старых нацистов, разочарованной молодёжи, немецких беженцев и других все потерявших избирателей. Это стало первым из многочисленных конфликтов Ремера с западногерманскими законами.

Неудивительно, что специалисты из американской разведки пристально следили за Ремером, часто «показывавшим язык» Вашингтону и его солдатам, которые только и умели, что жевать резинку. Сотрудники Госдепартамента стали составлять еженедельные доклады о деятельности Социалистической имперской партии, отмечая, что она отрицает какие–либо формы сотрудничества с западными державами. Вместо этого SRP выступила с идеей о Европе как о третьей силе, противостоящей и коммунизму, и капитализму и возглавляющейся сильным и единым Третьим рейхом. «Национально–нейтралистская» линия Ремера встретила горячий отклик у немцев, разделявших его уверенность в том, что канцлер Аденауэр зачастую отдавал предпочтение американским нуждам в ущерб интересам немецкого народа.

Американские оккупационные власти с тревогой наблюдали за ростом популярности SRP, насчитывавшей в своих рядах около 10 тысяч членов.

Партия создала целый ряд вспомогательных организаций, включая женское движение, молодёжную группу и антимарксистский профсоюз. Ремер также основал «Reichsfront» — элитную военизированную организацию, члены которой набирались в основном из числа сотрудников созданной англичанами Германской организации обслуживания (организация объединяла вольнонаёмный немецкий персонал, работавший на английских военных объектах в стране. — Примеч. пёр.). По заявлениям английской прессы, приводившимся в документах американского Госдепартамента, большая часть «армии коричневорубашечников» Ремера размещалась в английских казармах. «Картинками и плакатами с изображениями Ремера, его лозунгами были покрыты все стены в помещениях, предоставленных англичанами немцам», — говорилось в одном из сообщений[128].

«Reichsfront» Ремера существовал недолго и был распущен по распоряжению из Бонна. В 1950 году, после того как Социалистическая имперская партия показала очень хорошие результаты на местных выборах, западногерманское правительство объявило партию врагом государства. Федеральные государственные служащие были предупреждены, что, вступая в SRP, они рискуют своей карьерой. Эта жёсткая политика была поддержана сотрудниками американской разведки, рассматривавшими организацию Ремера «самой успешной и самой опасной» среди всех праворадикальных партий. «Будучи оставленной вне контроля, — предупреждал один из аналитиков Госдепартамента, — партия, подобная SRP, может в конечном итоге прийти к власти законным путём, как это уже сделали перед войной нацисты, и взять под свой контроль Бундестаг»[129].

В мае 1951 года был перейдён важный рубеж. На земельных выборах в Нижней Саксонии Социалистическая имперская партия завоевала 11% голосов избирателей, опередив на ряде участков Христианско–демократический союз Аденауэра[130]. Эти результаты наглядно подтвердили, что откровенное обращение к памяти о Третьем рейхе может мобилизовать большие массы людей. Случившееся перекликалось со словами известного немецкого драматурга Бертольда Брехта: «Ещё плодоносить способно чрево, которое вынашивало гада».

Анализируя успех, достигнутый Социалистической имперской партией на выборах, западные обозреватели отметили полнейшее равнодушие, с которым население страны восприняло достижение неонацистов. Опрос общественного мнения показал, что лишь 20% населения были готовы «сделать все, что в их силах», чтобы не допустить прихода к власти сил, подобных SRP. Это сильно взволновало представителей Госдепартамента: «Любой рецидив германского национализма не может не вызывать озабоченности и требует внимательного отношения к себе… Большие массы беженцев, ветераны войны, бывшие нацисты, группы, болезненно воспринимающие экономические трудности. и, в наибольшей степени, утратившая иллюзии молодёжь, не нашедшая выхода своей энергии и устремлениям в разрушенной войной стране — все эти элементы испытывают недовольство политикой Бонна и могут не устоять перед соблазном воспользоваться коротким путём к политическому “золотому веку”»[131].

Канцлер Конрад Аденауэр никогда не был нацистом, однако он не мог игнорировать сохранявшиеся у немецкого электората симпатии к ультраправым идеям. Морщинистый старикашка, «передвигавшийся так, будто его ноги крепились на ржавых шарнирах», с напыщенным видом повторял националистические идеи в своих выступлениях и на предвыборных митингах, напоминая журналистам «внезапно заговорившую сморщенную мумию». Аденауэр пришёл к власти с большим трудом — решающие голоса в его пользу были поданы в Бундестаге бывшими нацистами. После серии консультаций с Верховным комиссаром Макклоем канцлеру удалось создать весьма хрупкую правящую коалицию, возглавлявшуюся Христианско- демократическим союзом[132].

Как сообщал работавший в Бонне аналитик Госдепартамента, Аденауэр не был национал–социалистом, но нередко демонстрировал «диктаторские замашки». Здравомыслящий политик прекрасно понимал, что управлять страной без поддержки некоторых бывших нацистов будет невозможно. По мере того как росли успехи, достигнутые на выборах партией Ремера, националистические высказывания Аденауэра становились все более острыми. Один из сотрудников американского консульства в этой связи заметил: «Центристские политики теперь повторяют идеи Социалистической имперской партии, потому что признают их политическую выгоду»[133].

С ростом резкости высказываний центристов Макклой вынужден был с разочарованием отметить в своём докладе от декабря 1951 года: «К сожалению, большинство из популярных политических партий в своей деятельности опираются на идеи национализма. Они стремятся привлечь в свои ряды последователей ультраправых или предотвратить отток собственных членов, пытаясь показать себя такими же националистами, как и экстремисты. Наркотик ультранационализма требует все больших доз. Последствием подобного курса, в случае если он будет продолжаться длительное время, станет всеобщая катастрофа»[134].

Аденауэр пытался укрепить свою непрочную правительственную коалицию, заигрывая с «Союзом изгнанных», организацией фанатиков- реваншистов, представлявшей интересы 11 миллионов немцев, вынужденных покинуть после войны сопредельные страны. Принимая во внимание, что беженцем был каждый четвёртый житель страны, эта организация вызывала большие симпатии Бонна. Аденауэр постоянно повторял, что не признает законной границу по Одеру и Нейсе (двум рекам, разделявшим Польшу и Восточную Германию). «Мы никогда не признаем эту границу!» — настаивал он[135].

Во главе с бывшими офицерами SS, мечтавшими о возвращении так называемых восточных территорий, «Союз изгнанных» получил портфель в боннском кабинете министров. Аденауэр назначил министром по делам беженцев Теодора Оберлендера, ветерана батальона SS «Нахтигаль». Это было сделано, невзирая на то, что роль, которую сыграл в годы войны Обер- лендер в преследованиях тысяч польских евреев, была хорошо известна. Другой член кабинета — министр внутренних дел Герхард Шрёдер — начал свою политическую карьеру гитлеровским штурмовиком. Теперь он возглавил полицейский аппарат Западной Германии, в котором служили многочисленные ветераны SS и гестапо. По понятным причинам они не проявляли особого рвения в преследовании немецких военных преступников. Министр юстиции Фриц Шеффер некогда называл Гитлера «спасителем рейха», однако это не помешало Аденауэру назначить именно его на пост главного западногерманского борца с антисемитизмом и неонацизмом[136].

Ещё более противоречивым был выбор кандидатуры, предложенной Аденауэром на пост государственного секретаря ведомства федерального канцлера Западной Германии. Ганс Глобке, человек с хорошо известным нацистским прошлым, отвечал за ключевые назначения в аппарате правительства, а также контролировал отдел прессы и информации — ключевой орган пропаганды Бонна. Будучи главным помощником Аденауэра и его близким другом, Глобке, вероятно, был наиболее влиятельным чиновником в Бонне после самого канцлера. Журнал «Die Welt» характеризовал его как «единственного человека, имевшего постоянный доступ к Аденауэру, которому разрешалось звонить канцлеру в любое время»[137].

Кем же был Глобке? Будучи комиссаром Третьего рейха по вопросам защиты немецкой крови и немецкой чести, Глобке сыграл ключевую роль в подготовке расистских Нюрнбергских законов 1935 года, послуживших «юридической» основой для преследования евреев. Возглавляя отдел по делам евреев в гитлеровском Министерстве внутренних дел, он тесно сотрудничал с оберштурмбаннфюрером SS Адольфом Эйхманом в деле депортации и уничтожения македонских евреев. Глобке также разрабатывал принципы «германизации» завоёванных народов в оккупированных странах. Его начальник во время войны, министр внутренних дел Вильгельм Фрик, называл Глобке «самым толковым и эффективным чиновником министерства». Однако Аденауэр предпочёл поверить заверениям Глобке в том, что тот в своё время всячески пытался смягчить юридические шаги, на которых настаивал Гитлер[138].

Возможно, именно Глобке в наибольшей степени способствовал возврату к власти в западногерманском обществе множества бывших нацистов. Он отвечал за разработку закона, принятого в 1951 году Бундестагом, в соответствии с которым гражданские служащие, уволенные во время оккупации, должны были быть восстановлены в должностях. Хотя верхушка нацистской элиты была ликвидирована в результате самоубийств и бегства за границу или окончила свою жизнь на виселице в результате Нюрнбергского трибунала, многие высокопоставленные чиновники воспользовались новым законом, чтобы пробраться на высокие посты в государстве. Далее они, как правило, наполняли свои отделы коллаборационистами из Третьего рейха, ещё раз подтвердив правоту старой немецкой пословицы «Regierung vergeht, Verwaltung gesteht» («Правительства приходят и уходят, а бюрократия остаётся»). В ходе проходивших в октябре 1951 года парламентских дискуссий Аденауэр признал, что его Министерство иностранных дел было полно бывших нацистов и протеже Иоахима фон Риббентропа, министра иностранных дел Гитлера. Почти половина нового штата дипломатического корпуса некогда состояла в партии нацистов. Многие из них принимали участие в подготовке и проведении политики фюрера на оккупированных землях, где преступлениям гитлеровцев не было числа[139].

Наподобие Ришелье, Глобке, получивший прозвище «Серое величество», захватил власть над послевоенным Бонном, используя находившуюся в его подчинении огромную западногерманскую секретную службу — «Организацию Гелена». Сам Гелен вспоминал свою работу под руководством Глобке как «приятную и пробуждающую энтузиазм». Вместе с Аденауэром, одобрительно называвшим Гелена «мой дорогой генерал», они сформировали могущественную тройку, игравшую ведущую роль в западногерманской политике до 1962 года, когда 85-летний канцлер наконец–то оставил свой пост[140].

Когда Аденауэр был практически неизвестен в Германии, Гелен воспользовался поддержкой своих влиятельных американских знакомых, чтобы поддержать его кандидатуру. На стороне Аденауэра выступили финансовые и промышленные олигархи района Рейн–Рура, которые, так же как и Гелен, одобряли его проатлантический подход к международным отношениям. Политическое долголетие Аденауэра обеспечивалось «Организацией», шпионившей за его соперниками внутри страны. Список целей включал практически всех, не согласных с движением канцлера в направлении экономической и политической интеграции с Западом.

Немецкие политические противники Аденауэра находились на прицеле ещё одной организации — Союза немецкой молодёжи (Bund Deutscher Jugend, BDJ). Это подготовленное ЦРУ элитное военизированное формирование состояло в основном из бывших членов гитлерюгенда, вермахта и SS. Среди членов этой ультранационалистической молодёжной группы были и будущие заметные западногерманские фигуры откровенно неонацистского толка, такие как Фридхельм Буссе (Friedhelm Busse), возглавлявший ряд ультраправых организаций в годы «холодной войны» и позже. В начале 1950‑х Буссе и его друзья по Союзу немецкой молодёжи рассчитывали в случае советского вторжения остаться в тылу оккупантов, чтобы проводить там акты саботажа и организовывать движение сопротивления — так, как это планировал делать «Вервольф» Скорцени. Однако, вместо того чтобы сосредоточиться на иностранных врагах, руководители организации Буссе составили другой ликвидационный список, в который входили, в частности, Вилли Брандт и ряд других видных социал–демократов из основной оппозиционной партии Западной Германии. Их следовало уничтожить в случае возникновения весьма туманно определявшейся «чрезвычайной ситуации в сфере национальной безопасности»[141].

В октябре 1952 года покров над Союзом немецкой молодёжи был сорван. В западногерманскую прессу просочились сведения о том, что США поддерживает неонацистский «эскадрон смерти». Оказавшиеся в неловком положении сотрудники Госдепартамента, пытавшиеся скрыть истинный объём участия американцев в деятельности молодёжной группы, в частных беседах признавали, что скандал привёл «к серьёзному ущербу престижа США». После непродолжительной бури в прессе немецкие части, предназначавшиеся для действий в тылу оккупантов, были реорганизованы с помощью «Организации Гелена». «Организация», действуя по поручению ЦРУ, создала на территории Западной Германии несколько «находящихся в спячке» сетей по образу и подобию «Вервольфа»[142]. Антиконституционные действия подобного толка были в порядке вещей при Аденауэре, наградившем Гелена в 1955 году постом руководителя BND — первой официально независимой Федеральной разведывательной службы (Bundesnachrichtendienst)[143].

К этому времени многие бывшие гитлеровцы нашли уютное прибежище в ХДС — Христианско–демократическом союзе (Christlich Demokratische Union Deutschlands, CDU). Консервативная партия Аденауэра служила удобным фасадом для тех, кто хотел вернуть себе руководящее положение, которое они занимали в Третьем рейхе. Верховный комиссар Макклой знал о том, что нацисты и антисемиты буквально заполонили гражданскую службу, включая образовательную и юридическую системы. Однако их присутствие в правительстве было терпимо до тех пор, пока они официально отказывались от своих нацистских взглядов и присягали на верность западным союзникам.

Роль троянского коня, которую партия ХДС сыграла для множества бывших нацистов, заставила поставить под вопрос заявления Аденауэра и его американских покровителей о том, что Боннская республика действительно началась с чистого листа. Она также гарантировала, что скрепами западногерманской политики станут большие «дозы» отрицания прошлого. «Страна была охвачена неким подобием общенациональной амнезии», — заметил историк Генри Эшби Тернер в своей истории послевоенной Германии. Не было предпринято никаких попыток «выветрить» или поставить под сомнение глубоко укоренившиеся националистические комплексы. Вместо этого полномасштабная реставрация нацизма во времена Аденауэра ввела в оборот двойные моральные стандарты, ставшие с тех пор неотъемлемой частью общественной жизни Германии. Политика американского правительства, включавшая в себя масштабную тайную вербовку фашистов в шпионских целях, вне всякого сомнения, способствовала развитию общенациональной амнезии относительно зверств нацистов и тех преступников, которые их осуществляли[144].

Возможно, излишне оптимистично было бы предполагать, что демократическая система, насаждаемая сверху, сможет успешно укорениться в обществе — в особенности, если демократия ассоциируется с поражением в войне, национальным унижением и оккупационными войсками на немецкой земле. В то время как бюрократы Глобке могли на время спрятать свою свастику и кнуты, на практике многие из них вовсе не являлись приверженцами нового политического порядка. Один из основателей Христианско- демократического союза Аденауэра — Фридрих фон дер Хайдте — откровенно заявил: «Сегодня в Германии модно быть демократом. Кстати, каждый немец — хороший демократ. Если вы хотите быть в обществе — у вас просто нет другого выбора. Но в душе своей немцы не приветствуют демократию. Они принимают её, как принимают модную одежду, однако в глубине души они возмущаются свалившимся на них бедствием»[145].

Умные чиновники быстро осознали, что их послевоенный успех во многом зависит от того, как им удастся избавиться от облика радикала и предстать трезвомыслящим сторонником следования конституционным принципам. В этой связи и на антисемитизм смотрели с показным неодобрением, особенно с учётом того, что Бонн приступил к выплатам финансовых компенсаций государству Израиль. Для некоторых жителей Западной Германии решение возместить еврейскому населению убытки было подлинным выражением раскаяния. Однако многие правительственные чиновники рассматривали её исключительно как удобное и рассчитанное на внешний эффект средство очистить свою репутацию. В то же самое время руководители Федеративной Республики систематически удерживали компенсационные выплаты, предназначавшиеся вдовам бойцов антифашистского сопротивления и многочисленным жертвам преследований нацистов (включая цыган, гомосексуалистов и левых активистов). Бывшие гитлеровцы и члены их семей тем временем получали щедрые пенсии. Сторонники нацистов, вновь оказавшиеся у власти, понимали, что внешне придерживаться демократических процедур достаточно выгодно. На практике это означало дистанцирование от тех «неисправимых» сторонников Ремера, кто продолжал испытывать ностальгию по Третьему рейху, представляя постоянную головную боль для Бонна.

Оставшийся верным нацистскому учению Ремер с неодобрением смотрел на своих бывших сослуживцев, мгновенно превратившихся после войны в демократов. Американская разведка в конце 1940‑х годов попыталась привлечь его на службу, действуя, как и со многими другими нацистами, однако столкнулась с ожесточённым отпором. «Я сказал, что не буду помогать им до тех пор, пока наша страна остаётся оккупированной», — вспоминал Ремер. Вместе с разрастающейся Социалистической имперской партией он предпочёл критику существующей системы, неутомимо упрекая США и «проводимую Аденауэром политику американского сателлита» в том, что их родной фатерланд был расколот надвое. Посетив многолюдный митинг, организованный SRP, агент Госдепартамента сообщил: «Если бы страну можно было бы привлечь к суду за клевету и подрыв репутации, у нас было бы абсолютно выигрышное дело против SRP»[146].

Партия Ремера продолжала показывать хорошие результаты на местных выборах, набрав в Бремене практически одинаковое количество голосов наравне с Христианско–демократическим союзом Аденауэра. Это произошло несмотря на то, что кандидатам от Социалистической имперской партии была запрещена предвыборная агитация. Вскоре после этого западногерманская полиция провела обыски в офисах SRP в Гамбурге и других городах, митинги партии разгонялись дубинками и слезоточивым газом. Бонн также запретил газету «Reichszeitung», выражавшую взгляды SRP, а также начал судебный процесс с целью запрета всей организации.

Это лишь лило воду на мельницу Ремера. Он пригрозил, что Социалистическая имперская партия ответит на террор террором. Усиливая свою радикальную риторику, он энергично осуждал западный союз, в то же время избегая критики Советского Союза и Восточной Германии. «Во внешнеполитическом отношении, — отмечалось в одном из документов Госдепартамента, — SRP придерживается радикально антиамериканских и антибританских позиций. По собственным признаниям, она также является антикоммунистической, однако при этом избегает критики Советского Союза или правительства Восточной зоны. Предполагается, что партия готова пойти на крупный компромисс с Россией с целью объединения Германии».

Для американских официальных лиц любая мысль о заключении соглашения с Востоком приравнивалась к политической ереси. Называя Ремера и других неонацистских демагогов «крысоловами», информатор Госдепартамента советовал «на благо страны раздавить Социалистическую имперскую партию, как ядовитую змею»[147].

Отто Скорцени пребывал в хорошем настроении, пируя и выпивая в «Horcher's» — одном из самых шикарных ресторанов Мадрида, любимом месте встреч проживавших в Испании высокопоставленных беглецов из Германии. Он часто бывал в этом заведении в компании графини Илзе. Во рту у него постоянно была сигарета. Сегодня они собрались здесь, чтобы поднять бокалы в честь Ялмара Шахта, периодически наведывавшегося в Мадрид, чтобы обсудить некоторые деловые вопросы со своей племянницей и её знаменитым мужем. (В качестве министра финансов Гитлера, а затем президента Рейхсбанка Шахт выступал в пользу экспроприации еврейской собственности с целью поддержать экономическое развитие Германии.) Сменивший место жительства немецкий владелец ресторана Отто Хершер всегда готовил для встречи Шахта и Скорцени роскошный стол[148].

Некогда любимый берлинский ресторатор Геринга Хершер в 1944 году перенёс своё дело в Мадрид. В это время германские агенты наводняли испанскую столицу в таких количествах, что корреспондент газеты «New York Times» как–то написал в своём репортаже: «В крупных гостиницах Мадрида собирается столько шпионов, что они становятся заметны даже для случайных посетителей». Контрразведка армии США вскоре установила, что ресторан «Horcher's» служил своеобразным почтовым ящиком для немецких агентов. «Предполагается, что Хершер направился в Мадрид, чтобы организовать здесь центр немецкой подрывной и шпионской деятельности, — говорилось в подготовленном спецслужбой CIC докладе. — После войны ресторан превратился в место сбора немцев, бежавших в Испанию»[149].

Действовавшие на территории оккупированной Германии ищейки CIC вышли на след «большой структуры, занимавшейся организацией побегов» и позволявшей высокопоставленным офицерам SS, промышленникам, техникам и «рядовым исполнителям из огромного дипломатического, консульского и пропагандистского аппарата Германии обустраиваться в Испании с фальшивыми документами и паспортами». Испания также служила для нацистов перевалочным пунктом на пути в Южную Америку. Массовая миграция нацистов и утечка капитала были частью плана, запущенного на завершающем этапе войны главой SS Генрихом Гиммлером и его ближайшими помощниками с целью восстановить немецкое влияние в различных странах мира после краха Третьего рейха[150].

На момент, когда в феврале 1950 года Скорцени прибыл в Мадрид, в городе уже процветала колония из 16 тысяч нацистских экспатриантов. Встреченный испанскими властями с распростёртыми объятиями, он поселился вместе с Илзе на большой вилле в районе Lopez de Hoyos. Вскоре сыграли свадьбу. Слуга из Баварии готовил еду для друзей и соратников, часто заглядывавших к Скорцени. «Складывалось впечатление, что у нас перебывала вся испанская армия, — вспоминала Илзе. — Приём следовал за приёмом. Мы познакомились со всеми высокопоставленными военными и членами кабинета министров, включая и генерала Франко. Отто очень любил Франко».

Симпатия, очевидно, была взаимной. Будучи знаменитостью, Скорцени получил большую помощь от режима Франко, ранее имевшего тесные связи с нацистской Германией. Франко также обеспечил надёжное укрытие немецким финансовым активам, перебрасывавшимся в конце войны в нейтральные страны. Согласно исследованиям Министерства финансов США, активы были секретно использованы для приобретения контрольных пакетов в 750 фирмах в различных странах мира (включая 112 испанских). Организация перевода больших сумм денег через сложную сеть подставных компаний и банковских счётов находилась в руках Ялмара Шахта. Опасаясь того, что оставшиеся на свободе нацисты смогут воспользоваться спасёнными средствами в своих низких целях, американцы пытались пойти по следам исчезнувших денег, однако были вынуждены отступить перед сложнейшими финансовыми манипуляциями Шахта[151].

После войны тесть Скорцени вновь стал одним из сильных мира сего в области финансов. Он открыл специализировавшийся на международной торговле банк в Дюссельдорфе, а также был консультантом различных правительств. В ходе состоявшейся в мае 1952 года поездки в Мадрид Шахт выступил перед испанскими и немецкими бизнесменами. Одетый в белый френч и с пенсне на носу, он не жалел уничижительных эпитетов, характеризуя экономическую политику, проводившуюся американцами в Германии. Едкие замечания Шахта были отмечены в предназначенном для служебного пользования докладе Госдепартамента: «Критические замечания в адрес Соединённых Штатов встречались тепло, а в ряде случаев сопровождались аплодисментами»[152].

Ехидное отношение Шахта к правительству США вызывало симпатии генерал–майора Отто–Эрнста Ремера и его Социалистической имперской партии. Экономическая платформа партии «практически полностью совпадала с принципами, реализовывавшимися Шахтом во времена Третьего рейха», как сообщал аналитик Госдепартамента. В ходе своих предвыборных митингов Ремер часто заявлял: «Чтобы преодолеть послевоенные экономические трудности, Германии нужен доктор Шахт». Ремер также одобрял предсказание Шахта о том, что в своё время национал–социализм завоюет мир, не прибегая к развязыванию очередной войны[153].

Заняв удобный наблюдательный пункт в Мадриде, Скорцени пристально следил за успехами неонацистской партии Ремера. Графиня Илзе вспоминала, что её муж высоко ценил работу Ремера: «Отто считал Ремера хорошим человеком. Он полагал, что Социалистическая имперская партия — это выдающееся достижение, однако шансов на успех у Ремера нет». Скорцени чувствовал, что Ремер слишком спешит: если SRP не будет проявлять больше осторожности, она нанесёт большой вред всему неонацистскому движению.

В то время как Ремер прокладывал себе дорогу на выборах в Германии, Скорцени вёл работу с фашистскими беженцами, укрывшимися по другую сторону Пиренеев. Он тесно сблизился с Хорией Симой, руководителем кровожадной «Железной гвардии» Румынии, открывшим свою штаб–квартиру в Испании. К Симе присоединились и другие восточноевропейские коллаборационисты, включая членов венгерских «Скрещённых стрел» и хорватских усташей[154].

Ближайшим другом Скорцени в Испании стал бригадефюрер Леон Дегрель — отмеченный наибольшим количеством наград военный деятель нацистов, не являвшийся немцем по происхождению. Он командовал добровольческой дивизией SS «Валлония» (название франкоязычной части Бельгии. — Примеч. пёр.), испытывая на себе всю «пучину ужасов», — так Черчилль называл Восточный фронт. Дегрель был близок к Гитлеру и однажды испытал миг гордости, когда фюрер сказал: «У меня нет сына. Но если бы он у меня был, я бы хотел, чтобы он был таким же, как вы». В последние дни существования Третьего рейха Дегрель бежал на Иберийский полуостров. Заочно приговорённый бельгийским правительством к смертной казни за военные преступления, он поддерживал тесные связи со многими ветеранами нацистского движения, включая и Скорцени. «Мы каждую неделю ужинали вместе, — вспоминал Дегрель. — Он был моим очень хорошим другом»[155].

Впервые встретившись с Дегрелем в Испании, Скорцени рассказал ему, что бежал из лагеря для интернированных лиц с помощью американцев. «Американцы были уверены в неизбежности войны с Советским Союзом и хотели, чтобы Скорцени оказывал им необходимую помощь, — рассказывал Дегрель. — Он был специалистом, обладавшим уникальными навыками, очень сильным человеком с железной волей. Это был солдат, а не философ, с очень простым взглядом на мир: Европа должна быть единой и антикоммунистической».

В начале 1950‑х годов звёздный коммандос фюрера вышел на связь с американским военным атташе в Мадриде. Его интересовала возможность организовать в Испании подготовку немецких солдат для войны с Советским Союзом. Офицер Военно–воздушных сил США, подружившийся с ним в это время, сообщал: «Когда Скорцени приветствует тебя, создаётся впечатление, что ты попал в лапы медведя или на тебя набросился крупный сенбернар. Скорцени любит говорить о войне и имеет достаточно высокое мнение о собственной доблести. Он предпочитает хороший шотландский виски и добавляет к нему лишь немного простой воды»[156].

Говоривший по–английски с ярко выраженным британским акцентом, Скорцени рассуждал о своих планах по созданию антикоммунистических диверсионных групп, которые будут заброшены за линию фронта в случае советского вторжения в Западную Европу. Эти мысли он донёс и до работавшего в Мадриде информатора ФБР, рекомендовавшего американским официальным лицам: «Лично я полагаю, что Скорцени не имеет в виду ничего плохого и сделает для нас все, что в его силах. По моему мнению, цена его услуг не будет слишком высокой». Однако ЦРУ уже приступило к реализации своих планов по созданию в Европе диверсионной сети на случай войны и не нуждалось в помощи Скорцени в этом проекте. Вскоре Скорцени предстояло узнать, что американская разведка имеет на него совершенно другие планы[157].

Тем временем Скорцени активно занимался реализацией различных бизнес–проектов, во многом благодаря «дядюшке Шахту», научившему родственника надлежащему протоколу и открывшему ему необходимые двери к наживе. Скорцени, выступая под именем Рольфа Штейнбауэра, открыл инженерную фирму, а также импортно–экспортную контору. Они размещались в двух комнатах, выходивших на Gran Via — главный бульвар Мадрида. Всего в нескольких шагах располагалась резидентура ЦРУ. Скорцени продолжил делать деньги с помощью своего обширного круга испанских и немецких знакомых. Прекрасная Илзе также оказалась предпринимателем, сыграв важную роль в ряде крупных коммерческих транзакций. «Мы представляли большой консорциум немецких компаний, выигравших в 1952 году контракт на постройку железных дорог в Испании», — объясняла она. Получив за подготовку сделки большие комиссионные, Скорцени и его предприимчивая жена сколотили в итоге состояние, оценивавшееся в 15 миллионов долларов[158].

Один из деловых партнёров Скорцени Вилли Мессершмитт в годы войны выпускал для военно–воздушных сил Гитлера отличные истребители. В 1945 году наступающие части Советской армии захватили на ракетном полигоне в Пенемюнде чертежи Мессершмитта. Они были переправлены в Советский Союз вместе с сотнями немецких учёных, использовавших конструкторские наработки Мессершмитта для создания опытного образца скоростного реактивного истребителя МИГ. Поскольку из–за введённых союзниками ограничений Мессершмитт в начале 1950‑х годов не мог работать в Германии, он привёз с собой в Мадрид 50 технических специалистов, чтобы с их помощью создать в Испании авиационную промышленность. Основываясь на данных других разведывательных служб США, ФБР отмечало, что Скорцени сотрудничал с Мессершмиттом «в физическом перемещении германской промышленности в Испанию». «Хотя они утверждают, что работают над этим проектом по заказу испанского правительства, вполне логично было бы предположить, что прямо у нас под носом воссоздаётся немецкое самолётостроение», — предупреждал агент ФБР[159].

Время от времени Скорцени возвращался в Германию, чтобы встретиться с Ялмаром Шахтом и другими видными промышленниками. По данным

американской разведки, летом 1951 года он «объездил Германию вдоль и поперёк с максимально доступной для его автомобиля скоростью». Эти странствия не могли не вызвать беспокойства американских спецслужб, что выразилось в обмене письмами между главой ФБР Эдгаром Гувером и директором ЦРУ Уолтером Беделлом Смитом. Гувер считал, что, деюре являясь беженцем, Скорцени «очевидно имеет возможность свободно путешествовать по зоне Западной Германии и обладает связями среди высокопоставленных немецких военных». Не ограничиваясь коммерческой деятельностью, Скорцени часто встречался «с друзьями и полезными людьми», а также держал руку на пульсе ситуации в Германии. «Периодически возникают слухи о том, что Скорцени находится в Германии, а также о том, что в нацистских кругах ощущается его влияние», — писал Макклой в своей телеграмме Государственному секретарю Дину Ачесону[160].

Другие донесения, полученные американской разведкой, указывали на активную закулисную деятельность Скорцени, «дёргавшего за ниточки» в ряде организаций немецких ветеранов войны. Наиболее важной из них было Общество взаимопомощи (Hilfsgemeinschaft auf Gegenseitigkeit, HIAG), последовательно занимавшееся лоббированием интересов бывших кадров Waffen SS, проживавших в Боннской республике. HIAG было основано в октябре 1951 года и выступало за юридические и экономические меры, которые улучшили бы положение ветеранов Waffen SS, лишённых правительственных пенсий и иных привилегий в силу того, что на Нюрнбергском процессе SS как единое целое была признана преступной организацией[161].

Подхватив аргументы Геббельса, Общество взаимопомощи изображало Waffen SS, в том числе охранявшую концентрационные лагеря дивизию «Мёртвая голова», идеалистами, защищавшими Западную Европу от азиатских орд большевиков. Немецких солдат также прославляли сотни изобилующих сценами секса и насилия рассказов и повестей о военных приключениях, массово издававшихся в Германии в начале 1950‑х годов. Националистические издательства печатали многочисленные мемуары вояк Третьего рейха. Среди них было и несколько книг Скорцени, в которых он оправдывал режим Гитлера, приписывая зверства лагерей смерти проискам горстки сбившихся с правильного пути фанатиков. «Злостным искажением фактов являются утверждения о том, что Waffen SS имели какое–то отношение к ужасам концентрационных лагерей», — писал Скорцени в своей книге «Мы сражались — мы проиграли» («We Fought — We Lost»). Обозреватель газеты «New York Times», комментируя другую автобиографическую работу Скорцени, «Тайные задания Скорцени» («Skorzeny's Secret Missions»), сделал следующий вывод: «Если бы завтра в Германии появился новый Гитлер, то, судя по этой книге, Скорцени был бы рядом с ним»[162].

Скорцени был настоящим героем для многих ветеранов Waffen SS, посещавших ежегодные собрания Общества взаимопомощи. Там старые солдаты, одетые в форму с запрещёнными эмблемами SS, пили вволю пиво, распевали военные песни и слушали своих руководителей, призывавших работать над восстановлением «святого германского рейха». Подобная несдержанность была головной болью для канцлера Аденауэра, пытавшегося заручиться поддержкой ветеранов для своей главной политической инициативы — одобренного американцами плана по ремилитаризации Федеративной Республики Германия с целью защиты Западной Европы[163].

Изначально идея повторного вооружения встретила значительное противодействие на низовом уровне — в особенности среди бывших солдат, составлявших основную и потенциально разрушительную часть населения Западной Германии. Возмущённые отношением, которое они испытали на себе после войны, многие бывшие военные взяли на вооружение дерзкий лозунг генерала Отто–Эрнста Ремера «Без меня!» («Ohne mich!»). Лозунг стал боевым кличем Социалистической имперской партии, боровшейся с планами Бонна и Вашингтона по ремилитаризации страны. «Сначала нам говорили, что оружие и боеприпасы — это яд, а теперь яд превратился в конфеты, которыми нас угощают, — ехидствовал депутат Бундестага от Социалистической имперской партии Фриц Ресслер (выступавший под псевдонимом Франц Рихтер). — Но мы не какие–то негры или идиоты, с которыми можно делать все что угодно. Или мы, или они должны закончить свои дни в сумасшедшем доме»[164].

Выступавший категорически против любого сотрудничества с Западом Ремер заявил: «Я буду обсуждать вооружение Германии, только когда будут получены гарантии того, что защищать надо всю Германию». Он настаивал на том, что немцы не должны прикрывать отход американских войск в случае успехов русских в будущей войне. Надсмехаясь над американскими официальными лицами, он заявил, что в случае возникновения военного конфликта «лично покажет русским дорогу на Рейн», и пообещал, что его товарищи по Социалистической имперской партии «встанут регулировщиками на перекрёстках, указывая русским, как быстрее передвигаться по Германии»[165].

В попытке перехватить инициативу у Социалистической имперской партии и избежать снижения личной популярности, канцлер Аденауэр стал горячим защитником Общества взаимопомощи и других ветеранских организаций. В первый год пребывания в должности он заверил делегацию отставников вермахта в том, что его правительство «энергично противодействует всем попыткам очернения бывших военнослужащих». Что касалось Waffen SS, то Аденауэр заверял, что «они были такими же солдатами, как и все остальные». Его заигрывания с группой избирателей, испытывавших сомнения в целесообразности быстрой ремилитаризации на американских условиях, привели, в частности, к щедрой государственной поддержке ультранационалистических публикаций. Одно из финансировавшихся Бонном изданий «Deutsche Soldaten–Zeitung», связанное с Обществом взаимопомощи, было запрещено в Австрии из–за «открыто пангерманского и неонацистского» содержания[166].

Многие ветераны поддались на убеждения Аденауэра, которые только укрепляли широко распространённое мнение о том, что Гитлер был прав в своей оценке советской угрозы, а союзники пошли по ложному пути. Проводившаяся США во времена «холодной войны» политика способствовала возрождению ревизионистских мифов, укреплявших склонность немцев воздерживаться от оценки своего прошлого[167]. Таким образом было оправдано соучастие германского Генерального штаба и армии в приходе Гитлера к власти и реализации планов геноцида. Вместо того чтобы понести наказание за свои преступления, многочисленные старшие офицеры эпохи Гитлера получали назначения от Аденауэра и его помощников, готовивших военные планы[168].

Споры о ремилитаризации проходили в напряжённой атмосфере, вызванной войной в Корее. Там американским солдатам впервые пришлось столкнуться на поле боя с коммунистами. Отзвуки корейского конфликта были слышны по всей линии соприкосновения Востока и Запада, в особенности в Германии, где американские солдаты стояли лицом к лицу с русскими. По мнению творцов американской политики, время не позволяло Бонну колебаться в выполнении своих обязательств перед Западом. На волне вторжения китайской армии в Корею и первого испытания Советским Союзом атомной бомбы американские военные стратеги открыто говорили, что вооружение Германии играет принципиально важную роль в спасении Западной Европы от коммунизма.

Американская паранойя и в этот раз подогревалась генералом Рейнхардом Геленом, пытавшимся убедить своих американских партнёров, что события в Корее — это генеральная репетиция советского вторжения в Западную Европу. Парадоксально, что США опасались противоположного развития событий — внезапного решения России вывести свои войска из Восточной Германии с тем, чтобы помешать наращиванию американского военного присутствия на Западе и подорвать тем самым ещё не оперившуюся Организацию Североатлантического договора (НАТО). Несмотря на все более сомнительную репутацию Гелена, его шпионская организация продолжала играть ведущую роль и в новом союзе, предоставляя НАТО две трети всей информации о странах Варшавского договора[169].

Ещё до корейской войны Гелен разработал планы по возрождению немецкой армии. Важную роль в этой работе играл Адольф Хойзингер, в прошлом высокопоставленный офицер вермахта, переживший взрыв 20 июля (за это Гитлер наградил его серебряной медалью). Вместе с Геленом Хойзингер заложил основы будущего Генерального штаба. Он стал сначала главным военным советником Аденауэра, а затем председателем Постоянного военного комитета НАТО в Вашингтоне. В сентябре 1950 года канцлер предложил, чтобы Западная Германия создала квазивоенные «защитные полицейские силы» численностью в 150 тысяч человек. Этот шаг рассматривался в качестве первого этапа создания новой полноценной армии Западной Германии[170].

В том же месяце, когда эта идея была высказана Аденауэром, группа германских аналитиков, работавших в Мадриде, выпустила для служебного пользования доклад, анализировавший ситуацию в мире в свете корейского конфликта. Неофициально известный под именем «Германский геополитический центр», этот аналитический орган объединял в своих рядах группу ветеранов Третьего рейха, в основном из Министерства иностранных дел Риббентропа, в середине 1940‑х годов нашедших себе работу в Испании. Признавая, что война в Корее «может принести Германии большие возможности, в случае если страна будет проводить благоразумную внешнюю политику», они предоставили наброски плана, имевшего целью трансформировать выгодное географическое положение Германии — в центре Европы — в сильную переговорную позицию.

В прошлом место Германии в качестве моста между Востоком и Западом приводило к проблемам и в немалой степени способствовало постоянному кризису идентичности страны. Однако работавшие в Мадриде аналитики полагали, что эта историческая уязвимость может быть превращена в тактический актив. Для этого требовалось умело маневрировать между сверхдержавами–соперницами, получая от них уступки в ответ на угрозы перехода в другой лагерь. В последние дни Второй мировой войны подобного образа действий с определённым успехом придерживались бригадефюрер SS Вальтер Шелленберг и другие нацистские шпионы.

В немецком языке существует специальное понятие «политика качелей» (Schaukelpolitik), обозначающее постоянные перемещения вперёд–назад или игру на противоречиях сторон. Мадридский документ достаточно недвусмысленно говорил об этом: «Германия в максимальной степени воспользовалась напряжением между Востоком и Западом и должна продолжать усилия в этом же направлении. Янки хотят дорого заплатить за нашу помощь. Это с неопровержимостью доказывают все предназначенные для служебного пользования доклады, которые нам удалось добыть из кругов, близких к американскому Верховному комиссару». Побуждаемые своим антисоветским фанатизмом, американцы «стали обращаться за советами к нашим генералам, которых они раньше называли преступниками». Однако немецкий народ «не будет защищать Европу до тех пор, пока к нему относятся как к побеждённому». Ввиду подобных соображений циркуляр рекомендовал действовать так, чтобы «выжимать уступки от победителей» с целью восстановления суверенитета Германии. «Американцы хотят, чтобы мы сейчас присоединились к ним для защиты Европы и стали их союзниками. Это усилит наши переговорные позиции в отношениях с русскими», — объяснялось в документе[171].

Стратегия качелей в том виде, как она была сформулирована в этом масштабном документе, призывала немецких националистов «с осторожностью относиться к обеим сторонам, чтобы не оказаться проглоченным одним из колоссов. Долларовый империализм не менее агрессивен и безрассуден, чем коммунизм… Нам не следует обольщаться глупыми и бессмысленными лозунгами Вашингтона о “борьбе демократии против коммунизма”. Так называемая американская демократия не стоит жизни даже одного немецкого солдата». В документе также содержался эскиз независимой внешней политики, которая позднее привела к формированию сообщества стран третьего мира. В соответствии с этой политикой вновь возникающие государства могут получать преимущества, играя на противоречиях между Востоком и Западом. Предсказывая «грядущее восстание арабского мира», мозговой центр приходил к выводу, что Германии следует сосредоточиться на создании «нового политического блока» в Азии, Африке и Латинской Америке.

Работавшие в Мадриде коллеги Скорцени распространили документ среди влиятельных немцев в Бонне и в других странах мира. Тем временем бывшие сотрудники Риббентропа, оказавшиеся в Испании, продолжали поддерживать тесные связи со своими нацистскими коллегами — также учениками Риббентропа, которые теперь возглавляли Министерство иностранных дел Аденауэра. Это было своего рода братство, которое не утратило связи после Второй мировой войны в условиях, когда одни его члены продолжали официально работать на правительство Западной Германии, а другие находились в изгнании. Посредником между Бонном и неонацистской сетью в Испании выступал генерал Гелен, специальные задания которого время от времени выполнял Скорцени. Позднее он сыграл свою роль в закулисных переговорах Испании и Западной Германии относительно создания на Иберийском полуострове совместной военной промышленности и даже открытия в Испании западногерманских военных баз вне ведения НАТО[172].

Следуя советам МИД, Аденауэр занял достаточно жёсткую позицию в отношениях с Верховным комиссаром Макклоем, настаивая на крупных уступках в вопросах суверенитета в обмен на сотрудничество с США и западным союзом. Канцлер последовательно добивался прекращения оккупации как таковой. Он надеялся максимально ускорить этот процесс, используя в качестве одного из главных козырей ремилитаризацию. Некоторые даже называли его «настоящим Макклоем», поскольку складывалось впечатление, что он манипулирует Верховным комиссаром. Макклоя все больше раздражала привычка канцлера увязывать любой вопрос со вкладом Западной Германии в укрепление обороны. Требования включали «полное восстановление суверенитета Германии в отправлении правосудия», разрешение устанавливать консульские и торговые отношения со всеми странами, с которыми правительство сочтёт нужным это сделать, снятие ограничений на научные и промышленные исследования[173].

Канцлер настаивал также на освобождении нескольких сотен военных преступников, все ещё находившихся в заключении в Западной Германии, предупреждая, что поддержка перевооружения будет серьёзно ослаблена, если не проявить снисходительность в вопросе о содержащихся под стражей. На повестке дня стояло будущее некоторых из самых отъявленных преступников времён Гитлера, включая офицеров SS Зеппа Дитриха и Иоахима Пайпера, осуждённых военным судом США за руководство «бойней в Мальмеди» в ходе сражения в Арденнах. Тогда эсэсовцы расстреляли 71 безоружного американского военнопленного.

Аденауэр направил к Макклою своего главного военного советника генерал–лейтенанта Адольфа Хойзингера. Тот заявил с обезоруживающей прямотой, что освобождение солдат — это необходимая предпосылка для присоединения Западной Германии к западному оборонительному союзу. Аналогичное заявление поступило и из Мадрида, от Скорцени. «Если Пайпер умрёт, сделки не будет, — угрожал он. — Мы предоставили себя в распоряжение американцев по своей доброй воле, даже с некоторым энтузиазмом. Однако я повторяю от имени всех германских офицеров, работающих во имя будущей победы Запада: если Пайпер умрёт, мы и пальцем не пошевелим, чтобы помочь вам. Мы перейдём на противоположную сторону»[174].

В Вашингтоне сенатор Джозеф Маккарти развернул масштабную кампанию по пересмотру решений суда по делу Мальмеди. Он утверждал, что критически важные для обвинения показания были получены в результате пыток немецких заключённых. Как утверждалось, у некоторых из них американские следователи повредили половые органы. Своими стараниями Маккарти завоевал определённую популярность. Вскоре именно он начнёт знаменитую антикоммунистическую «охоту на ведьм». По иронии судьбы Маккарти основывал свои ложные утверждения на сведениях, полученных от доктора Рудольфа Ашенауэра, немецкого юриста. Последний был тесно связан с SRP Ремера и послевоенным нацистским подпольем, ранее представлявшим интересы ряда обвиняемых в ходе Нюрнбергского процесса[175].

Получая удары со стороны всех немецких националистических групп, Верховный комиссар начал размышлять над просьбами об объявлении полной амнистии всем ещё остававшимся в заключении преступникам, даже тем, кто обвинялся в массовых убийствах. Макклой был не из тех, кто уклонялся от непопулярных решений. Во время Второй мировой войны он выступал за интернирование американцев японского происхождения, однако в то же время был противником еврейской иммиграции в США. Он также успешно противодействовал ударам союзных сил по железнодорожным путям, с помощью которых обслуживались нацистские лагеря смерти, под тем предлогом, что подобные действия отвлекут средства «от решающих операций в других местах». Теперь ему предстояло решить проблему с осуждёнными нацистами ввиду решимости США возродить военную машину Западной Германии.

В январе 1951 года Макклой заявил о смягчении приговоров в 74 случаях из 104. Было оставлено в силе только пять смертных приговоров. Сроки заключения Зеппа Дитриха и Иоахима Пайпера были сокращены. Через несколько лет оба были амнистированы. Другие военные преступники SS, как, например, доктор Франц Зикс (командир «эскадрона смерти» на Восточном фронте), сразу после выхода на свободу присоединились к «Организации Гелена». По милости Макклоя на свободе оказались несколько высокопоставленных судей, работавших на нацистов и выносивших во времена Третьего рейха приговоры по указанию гестапо. Они возобновили свою деятельность в Западной Германии. Некоторые из этих судей бывшего Народного трибунала ранее выносили смертные приговоры за шутку в отношении Гитлера или сексуальные контакты с евреями. Из исправительных учреждений также вышли на свободу врачи, проводившие бесчеловечные эксперименты с узниками гитлеровских концлагерей[176].

За пределами Германии подобное милосердие Макклоя вызвало шок и возмущение. Всего через пять с небольшим лет после окончания войны нацистские преступники такого масштаба вновь оказались на свободе.

Наибольшее возмущение вызвало освобождение Альфреда Круппа, чья гигантская сталелитейная компания помогла финансировать путь Гитлера к власти. Известный среди немецких промышленников под именем «супернаци», Крупп обвинялся в грабеже оккупированных территорий и использовании в годы войны рабского труда для повышения доходов компании. В дополнение к амнистированию стального магната Макклой также отменил ордер о конфискации имущества, восстановив не только промышленную империю, но и статус Круппа как одного из богатейших людей мира. Сияющий Крупп вышел из тюрьмы Ландсберг и отметил это событие шампанским в кругу своих сторонников. Илзе и Отто Скорцени сразу включили Krupp Steel в число своих наиболее привилегированных клиентов, став представителем компании в Испании и Южной Америке. Вскоре на предприятиях Круппа началась сборка реактивных истребителей и прочих необходимых вооружений для наращивания военной мощи Америки в годы «холодной войны»[177].

Иосиф Сталин, глядя на то, как по приказу США и НАТО западногерманская военная машина начинает заводиться и прогревать двигатель, в очередной раз пережил кошмар англо–германского стратегического союза. Кремль осудил «планы воссоздания фашистского вермахта под руководством Америки», однако слова не могли остановить усилий Аденауэра и Макклоя по встраиванию Федеративной Республики Германия в антикоммунистический военный союз. Западные державы уже приступили к «согласованию деталей контракта» с правительством Бонна относительно вопросов суверенитета.

Встревоженные быстрым развитием событий советские руководители решили прибегнуть к припрятанному козырю. В марте 1952 года они бросили Западу перчатку в форме «мирной бомбы», рассчитывая разрушить планы НАТО и пустить под откос процесс ремилитаризации. Сталин поддержал объединение Германии вместе с проведением свободных выборов и установлением границы по Одеру и Нейсе. Предложение было сделано в форме дипломатической ноты, указывавшей, что Германии будет разрешено иметь собственную армию и военную промышленность, будут сняты все ограничения на торговлю и промышленное развитие страны, а все иностранные войска будут выведены с территории страны в течение года с момента заключения соглашения. Нота также призывала полностью восстановить гражданские и политические права «для всех бывших военнослужащих германской армии, включая офицеров и генералов, [и] всех бывших нацистов, за исключением отбывающих наказание по приговору суда за военные преступления». Единственным условием, на котором настаивал Советский Союз, было неучастие объединённой Германии в любых военных договорах со своими бывшими противниками или «присоединение к любой коалиции или военному союзу, направленному против любой державы, принимавшей своими вооружёнными силами участие в войне против Германии». Не подлежащим обсуждению краеугольным камнем советского плана был нейтралитет[178].

Сталин совершенно верно предположил, что подобное радикальное предложение заставит колеблющихся отбросить сомнения и возбудит нейтралистские настроения в Западной Германии. Образ единой Германии был невероятно привлекателен. Опросы общественного мнения, проведённые аппаратом Верховного комиссара США, показывали, что большинство выступает за замораживание переговоров с Западом и внимательное изучение советского предложения. По данным некоторых исследований, отношение числа сторонников объединения к приверженцам идеи «вестернизации» было два к одному. Даже некоторые члены Христианско–демократического союза Аденауэра с одобрением отнеслись к советской ноте. В конце концов, все предложение целиком выглядело достаточно заманчиво: объединение и самоопределение без войны, германская армия под национальным, а не иностранным командованием, огромный потенциальный рынок для германской промышленности в СССР и странах Восточной Европы. Это было привлекательной перспективой по сравнению с американским планом, включающим увековечивание разделения страны, сохранение западногерманской армии в руках США и отказ от возвращения хотя бы части утраченных в ходе войны земель[179].

В течение года Сталин ещё дважды выдвигал это предложение, и оба раза Аденауэр и Макклой отклоняли его под предлогом, что речь идёт о пропагандистском трюке — посеять раздор в западном союзе. В то же время в частных беседах озабоченные сотрудники Государственного департамента признавали, что советская нота «является продуктом продуманной политики, а никак не пропагандистским шагом». Одним жестом разыгранный русскими гамбит привёл бы к тому, что вся ответственность за разделение Германии была бы возложена на Соединённые Штаты. Разработчики американской политики внезапно осознали, что их загнали в угол. Они попытались найти выход, утверждая, что только избранное демократическим путём правительство Германии может принять решение о том, объединяться ли ему с какой–нибудь из сверхдержав. Опасаясь, что нейтралитет Германии «в большей степени отвечает советским, нежели американским планам… и легко подвержен манипулированию с Востока», Государственный департамент отказался удовлетворить требования русских по этому вопросу. Недоверие американцев к Германии было слишком велико, чтобы пойти на подобную сделку. Шанс положить конец «холодной войне» был упущен[180].

Возрождение нейтралистских рассуждений, вызванное советской нотой, было просто кладом для генерал–майора Отто–Эрнста Ремера и его Социалистической имперской партии. Они рассматривали предложение русских как основу для настоящих переговоров и поносили Аденауэра за его упорную непримиримость. Социалистическая имперская партия оказалась в хорошей компании, так как противодействие американским планам по перевооружению Германии объединило весь спектр политических партий страны — от искренних пацифистов, уставших от войны, до социал- демократов, коммунистов и радикальных нацистов. Безумная смесь групп и фракций, составлявшая нейтралистское движение, порой приводила к очень странным политическим союзам. Так, например, Социалистическая имперская партия начала действовать совместно с Коммунистической партией Германии (Kommunistische Partei Deutschlands, KPD).

В мае 1951 года председатель SRP Фриц Дорлс (Fritz Dorls) встретился с лидерами KPD в попытке укрепить сотрудничество, направленное против Аденауэра. Обе партии выступали против интервенции США в Корее. Однако KPD, послушный инструмент советской внешней политики, не оказывала особого влияния на политику Западной Германии. SRP, напротив, была активно развивающейся структурой, популярной в широких массах и использующей нейтрализм в целях, отличных от целей коммунистов. Ремер и его коллеги поддерживали стратегические отношения с Советским Союзом. Они надеялись достичь объединения фатерланда, в будущем вооружённого до зубов и использующего своё выгодное географическое положение между Востоком и Западом для выхода на доминирующие позиции в Европе. «Единственная угроза нашим планам, — говорил Дорлс, — это взаимопонимание между США и Россией. Если подобное случится, то мы, конечно, проиграем. Но такого просто не может быть»[181].

Дорлс и другие деятели Социалистической имперской партии иногда пересекали границу между двумя сверхдержавами для тайных встреч с представителями восточногерманского «Национального фронта». Он был создан Советами в качестве своего рода половой тряпки, которая впитала бы в себя бывших нацистов, армейских офицеров и прочих лиц, замаранных сотрудничеством с гитлеровским режимом. Находившийся под пристальным наблюдением коммунистов, «Национальный фронт» был одним из нескольких националистических формирований, возникших в советской оккупационной зоне после внезапного объявления русскими в 1948 году об окончании процесса денацификации[182].

Не вызывает никаких сомнений, что Советский Союз, понёсший в годы Второй мировой войны наибольшие потери в ходе боевых действий, а также в лагерях для военнопленных и концентрационных лагерях, более тщательно, чем его западные союзники, ограждал государственные структуры от ветеранов Третьего рейха и активнее привлекал к суду нацистских военных преступников. Своих постов лишилось свыше полумиллиона бывших членов нацистской партии, а 13 тысяч военных преступников было осуждено к отбыванию длительных сроков наказания в восточногерманских тюрьмах. Однако по мере расширения «холодной войны» и первых шагов Соединённых Штатов по перевооружению Германии советская политика изменялась[183].

Вскоре Восточная Германия вступила на новый «националистический путь», а бывшие гитлеровцы, «искупившие вину честным трудом», вернулись обратно в общество. Практикуя переход в коммунистический лагерь, бывшие нацисты получили возможность немедленной реабилитации. Многие люди с тёмным прошлым вступили в ряды восточногерманской полиции и службы госбезопасности Штази (Staatssicherheitsdienst). Хотя и меньший по масштабам, чем в Западной Германии, возврат во власть многочисленных ветеранов гестапо, SS и вермахта заставил аналитика Госдепартамента заметить: «СССР решил пойти на риск, смирившись с бывшими нацистами в ожидании, что их можно будет использовать в прокоммунистической или, по крайней мере, полицейской и военизированной деятельности. Это может стать ящиком Пандоры и создать непредвиденные последствия для тщательно составленных советских планов». О том, что «ящик Пандоры» в Бонне уже готов, речи не шло[184].

Представители Социалистической имперской партии общались не только с бывшими нацистами, но и напрямую с русскими властями Восточной Германии. «Я посылал туда своих людей, — признавался Ремер многие годы спустя. — Всех их принимали в советской штаб–квартире в Панкове». В то время руководители SRP не склонны были афишировать эти связи. Обе стороны отбросили идеологические противоречия в интересах тактических соображений. Видимо, советская разведка считала неонацистскую SRP более оправданным финансовым вложением, нежели неэффективную Коммунистическую партию Германии. С другой стороны, нуждавшаяся в средствах SRP была готова «танцевать» с русскими. «Это один из забавных моментов немецкой послевоенной истории, — объяснял один из близких соратников Ремера. — В начале 1950‑х годов Социалистическая имперская партия финансировалась Россией, а Коммунистическая партия Германии — нет»[185].

В Государственном департаменте подозревали, что Социалистическая имперская партия имеет какие–то тайные сношения с Советами. «Это первая значительная партия, демонстрирующая осязаемые признаки заигрывания с коммунистами», — предупреждал один из сотрудников Госдепартамента в декабре 1950 года. Через несколько месяцев другой документ Госдепартамента утверждал: «У SRP сложилась репутация организации, связанной с Востоком». Эти подозрения нашли своё подтверждение после того, как некоторые местные деятели SRP покинули партию, узнав о её связях с советским блоком. Работавший в Берлине сотрудник Госдепартамента пришёл к выводу: «Социалистическая имперская партия, несмотря на приверженность правому радикализму, получает помощь от властей Восточной Германии. В обмен на это они придерживаются линии коммунистов по таким вопросам, как нейтралитет. Предполагается, что коммунисты также используют потенциал SRP в качестве элемента дестабилизации Западного Берлина»[186].

Как выяснилось позднее, Социалистическая имперская партия была далеко не единственной радикально националистической организацией, получавшей поддержку с Востока. Канцлер Аденауэр прекрасно знал, что даже в Германской партии, входившей в первую правящую коалицию в западногерманском Бундестаге, можно было обнаружить правых экстремистов, плясавших под советскую дудку. Бывший штурмбаннфюрер SS Фриц Брем (Fritz Brehm), видная фигура в баварском отделении партии, играл заметную роль в деятельности ряда продвигавших национально–нейтралистскую линию газет, которые финансировались Востоком[187].

Излишне говорить, что далеко не все неонацисты, придерживавшиеся антиамериканских взглядов, были платными агентами СССР. Курт Таубер объяснял: «Некоторые радикальные националисты по той или иной причине стремились к тому, что рассматривалось русскими стратегами как первоочерёдная цель. Поскольку они сами делали то, что было нужно Советам, коммунистам не было необходимости специально ублажать или подкупать их. В ряде других случаев сами радикальные националисты — опять же по самым разным причинам — искали возможность выйти на власти Восточной зоны или на русских»[188].

В то время как представления Ремера о независимой послевоенной Германии были связаны с поворотом на Восток, многие бывшие нацисты твёрдо верили в то, что союз с западными державами откроет наиболее заманчивые возможности для восстановления национального могущества. Эти взаимоисключающие взгляды привели к странной и до некоторой степени ироничной расстановке сил: с одной стороны, были такие люди, как Гелен и Глобке, действовавшие официальным путём и работавшие с западными разведслужбами, которые поддерживали авторитарных фанатиков и антидемократов; с другой стороны — Социалистическая имперская партия и подобные ей фанатики, которые иногда были связаны с коммунистами. Некоторые бывшие нацисты перемещались из одного лагеря в другой в зависимости от того, что представлялось более выгодным в конкретной ситуации.

Подобное бурление в среде радикальных националистов прекрасно демонстрирует специфическая судьба «Братства» («Bruderschaft»). Это была отчасти политическая, отчасти мистическая тайная организация, состоявшая из бывших членов гитлерюгенда, офицеров вермахта и SS. Основанная в 1949 году как военизированная в количестве 2500 членов, организация установила тесные рабочие связи с Социалистической имперской партией, а также поддерживала отношения с неонацистскими группами в Южной Америке, на Ближнем Востоке, в странах Европы. Она участвовала в работе «подпольной железной дороги», позволившей военным преступникам и другим беглецам из Третьего рейха обосноваться за границей. «Ввиду сравнительно небольшого числа членов, — сообщал Государственный департамент, — “Братство” не надеется когда–либо достичь своих целей в рамках демократических процессов»[189].

Альфред Франке–Грикш (Alfred Franke–Gricksch), бывший офицер SS и главный идеолог «Братства», являлся ярым сторонником концепции «Европа как третья сила». Действуя во многом аналогично SRP, он выступал за договор о ненападении с Советским Союзом. По приглашению генерал–лейтенанта Винсенца Мюллера, вице–председателя возглавлявшейся коммунистами Национал–демократической партии, действовавшей в Восточной Германии, Франке–Грикш совершил несколько поездок в советскую оккупационную зону, где провёл ряд встреч для координации общей борьбы за объединение страны. Он быстро установил связи с советской военной администрацией и властями восточной зоны. Американское консульство в Бремене в своём еженедельном разведывательном отчёте сообщало, что Франке–Грикш обсуждал свои поездки на Восток с Отто Скорцени, важной персоной в «Братстве»[190].

В то же время восточную зону посещал основатель и сопредседатель «Братства» Хельмут Бек–Бройшиттер (Helmut Beck–Broichsitter), но это было лишь частью той опасной двойной игры, которую вёл этот человек. Будучи весьма деятельной личностью, Бек вёл закулисные переговоры с Востоком, в то же самое время предлагая свои услуги американцам. В нескольких случаях он вёл продолжительные переговоры с сотрудниками Госдепартамента, пытаясь заинтересовать их предложениями о создании военизированных подпольных формирований, отобранных самим «Братством», с целью противодействовать «красному террору» на территории Западной Германии. Курировавший его сотрудник американского консульства в Гамбурге вскоре узнал, что Бек и Франке–Грикш, не придя к единому мнению о том, на чью сторону встать в конфликте между Востоком и Западом, оказались вовлечены в крупный спор, приведший к расколу «Братства» на конфликтующие фракции и в конечном итоге погубивший организацию. Их вражда, как личная, так и политическая, была весьма характерна для радикальных группировок в рамках ультранационалистического движения с их постоянными расколами и слияниями[191].

По сообщениям, поступавшим в Государственный департамент из разных источников, Бек часто жаловался, что из–за щедрости восточных покровителей его соперник получает больше средств, нежели он сам. Бек также обвинял Франке–Грикша в вымогательстве денег у западногерманских промышленников, желавших таким образом оплатить свою защиту в случае советского вторжения. В ходе ещё одной беседы Бек сообщил, что и он тоже «получал предложения о финансовой помощи» от советской стороны. Однако проницательный американский чиновник пришёл к выводу, что тот всего лишь пользовался подобным рычагом в попытке получить деньги от американцев. «Бек пытается достичь своей цели окольными путями», — делал вывод Госдепартамент[192].

Подобные махинации не сулили ничего хорошего Франке–Грикшу, поскольку сведения о сотрудничестве Бека с американской разведкой вскоре стали известны русским. Подозревая, что «Братство» нафаршировано американской агентурой, советские власти начали с подозрением смотреть на Франке–Грикша. В октябре 1951 года он бесследно исчез в Восточном Берлине. Его жена, пытавшаяся разыскать мужа, также пропала. Через несколько лет она вернулась в Западную Германию и сообщила о том, что Франке–Грикш был приговорён к смерти советским военным трибуналом. Несколько десятилетий спустя сын Франке–Грикша станет известной фигурой в неонацистских кругах[193].

Загадочный конец Франке–Грикша показал, насколько высоки были ставки в шпионских драмах «холодной войны», разворачивавшихся на германской земле. Ветераны Третьего рейха практиковали свои навыки рыцарей плаща и кинжала по обе стороны границы, разделявшей сверхдержавы. Тайные попытки нацистов наладить связи с СССР после падения Третьего рейха составили целую главу в исторической драме с участием Германии и России.

Пруссия, ядро германского национального государства, постоянно смотрела на Восток. Это было многолетней традицией Генерального штаба, рассматривавшего Россию в качестве естественного союзника со времён вступления на трон Фридриха Великого в середине XVIII века. Несколько свадеб среди членов царствующих домов объединили прусскую монархию и Российскую империю. Важность этого геополитического союза была вновь подчёркнута в начале 1800‑х годов, когда царская армия помогла Пруссии разгромить Наполеона. Богатая ресурсами Россия нуждалась в германских промышленных товарах, а Германия жаждала русского сырья. Две страны вели между собой оживлённую торговлю со времён Бисмарка и до начала Первой мировой войны.

Униженная и озлобленная результатами Версальского договора Германия пошла на секретную сделку с осаждённой Советской Россией, также отвергнутой победоносными западными державами. В попытке обойти предусмотренные Версальским договором ограничения на развитие вооружённых сил возглавляемый прусскими офицерами рейхсвер (название германской армии) с первых лет после русской революции начал сотрудничать с ещё не оперившейся Красной армией. Консервативная прусская военная элита постоянно подчёркивала, что, невзирая на идеологические различия, национальные интересы Германии и России во многом совпадают. К взаимной выгоде обеих государств партнёрство Германии и России было закреплено заключённым в апреле 1922 года договором в Рапалло[194].

В дни заключения договора в Рапалло укрепление связей с Россией встретило поддержку представителей всего политического спектра постверсальской Германии, включая и некоторых радикальных националистов, которые стали рассматривать себя как «правые большевики» или «национал–боль- шевики». Опасаясь, что германский дух будет развращён американизацией, эти идейные диссиденты считали парламентскую демократию чужеродным изобретением, которому следует сопротивляться любой ценой. Это было очевидным для писателя Д. Г. Лоуренса, посетившего Германию в 1924 году. «Германский дух вновь склоняется на Восток, к России», — отметил он[195].

В критическое десятилетие накануне прихода к власти Гитлера в Германию проникло несколько разновидностей фашизма ненацистского толка. Воспитанные в глубоко укоренившейся культуре отчаяния Освальд Шпенглер, Артур Мёллер ван ден Брук, Эрнст Юнгер и другие популярные критики, ассоциировавшиеся с идеями так называемой Консервативной революции, оплакивали распад традиционного общества и утрату народных корней. Настаивая на замене Веймарской республики диктатурой, эти погружённые в задумчивость пророки, по словам историка Фрица Штерна, «нападали, порой остро и справедливо, на недостатки германской культуры и германского духа». Они помогли создать тот интеллектуальный и психологический климат, который подготовил основу для движения нацистов, «собравшего воедино миллионы недовольных, о существовании которых так долго говорили консервативные революционеры и с целью облегчения участи которых были разработаны столь опасные и неопределённые идеи»[196].

Многие ведущие мыслители Консервативной революции одобряли геополитический союз с большевистской Россией. Эту страсть разделял и Йозеф Геббельс — молодой политический подстрекатель, ставший лидером ориентированного на Восток крыла нацистской партии. Геббельс хвалил Советский Союз, называя его «союзником, данным самой природой, чтобы противостоять дьявольским искушениям и коррупции, надвигающимся с Запада». Однако договор о ненападении, заключённый Гитлером и Сталиным в августе 1939 года и с энтузиазмом встреченный в кругах прусских офицеров, на деле оказался лишь временной передышкой[197].

Несмотря на предупреждения своих военных советников, Гитлер ввязался в войну на два фронта. По иронии судьбы значительная часть оружия, сравнявшего с землёй советские города в годы Второй мировой войны, была произведена на советских фабриках в рамках договора, заключённого в Рапалло. Сталинградская катастрофа лишний раз напомнила многим ветеранам Третьего рейха справедливость указания Бисмарка на то, что Германия не должна позволять своим интересам конфликтовать с интересами России. Такой же точки зрения, вне всякого сомнения, придерживались генерал–майор Отто–Эрнст Ремер и руководители Социалистической имперской партии.

Вспоминая о Рапалло, до сих пор остающемся примечательным символом и лозунгом в германо–российской дипломатии, Ремер подчёркивал, что национальные интересы Германии требуют договора с Востоком, на этот раз на основе советских предложений от марта 1952 года. Парадоксально, но жёсткая просоветская позиция Ремера могла сыграть на руку тем немецким националистам, которые склонялись в пользу сотрудничества с Западом, пока им удавалось получать от Соединённых Штатов политические уступки.

Одновременно с тем, как угроза нового Рапалло бросала тень на американские планы по ремилитаризации Германии, Аденауэр осуществлял нажим на Верховного комиссара Макклоя с целью достичь дополнительных компромиссов в ходе обсуждения всеобъемлющего договора, который должен был гарантировать независимость Федеративной Республики. «Время работает на нас, — заявил канцлер группе своих ближайших сподвижников в Бонне. — Требование американцев создать немецкую армию рано или поздно заставит западные державы уступить нашим требованиям»[198].

Макклой патологически боялся, что Западная Германия выйдет на нейтральную орбиту, если он отклонит просьбы Аденауэра. Поэтому он сдался практически по всем пунктам. Так называемый «Общий договор» был подписан в мае 1952 года. В нем предусматривались полномочия Бонна в области внутренней и внешней политики. Со своей стороны, Аденауэр согласился усилить силы обороны Европы 12 дивизиями. Суверенитет Западной Германии, до некоторой степени ограниченный старыми привилегиями союзных держав и новыми обязательствами перед НАТО, вступил в силу тремя годами позже.

Пользуясь вновь обретённой свободой, Бонн вскоре принял закон, позволяющий бывшим членам SS вступать в армию Западной Германии в звании, какое было у них в годы Второй мировой войны. Глава Общества взаимопомощи (HIAG) Курт Мейер (по прозвищу Танк, Kurt «Panzer» Meyer) с энтузиазмом встретил позднее признание. «Да, друзья, — заявил он на встрече ветеранов SS, — эта Федеративная Республика — действительно наше государство». Бундесвер, как была названа новая армия, возглавлялся во многом теми же генералами, которые сделали свою карьеру в гитлеровском вермахте. Ветераны войны и бывшие нацисты получили щедрые государственные пенсии, а промышленники (включая делового партнёра Скорцени Вилли Мессершмитта) — щедрые контракты на производство оружия для НАТО и западногерманских военных. Само существование в ФРГ оружейной промышленности было тщательно охраняемой тайной на протяжении всех 1950‑х и 1960‑х годов [199].

Однако какими гарантиями располагало правительство США относительно того, что возрождённая армия Западной Германии послужит надёжным бастионом против Советского Союза? Станет ли сильная Западная Германия надёжным союзником? Макклой ставил под вопрос политическую надёжность немцев, однако это ещё в большей степени заставляло его придерживаться курса, проводимого Аденауэром. Верховный комиссар считал предпочтительным пойти на риск, связанный с «холодной войной», нежели иметь дело с нейтральной и объединённой Германией, даже если в результате значительная часть страны оставалась под контролем коммунистов. Он не хотел неопределённостей, которые могла таить в себе ничем не сдерживаемая и находящаяся вне союзов страна, которая способна была снова пустить в ход «политику качелей», играя с Востоком против Запада и наоборот, в итоге доминируя на континенте. Поэтому американские официальные лица придерживались политики двойного сдерживания, с одной стороны, надевая на Западную Германию золотые наручники, а с другой — ограничивая устремления Советского Союза. «Внешне НАТО была западным союзом, направленным на сдерживание СССР, — объяснял американский учёный Уолтер Рассел Мид. — На деле он имел ещё одну задачу — сдерживать Германию». Историки Джойс и Габриэль Колко заявляют: «Основой этой комбинации было защитить Запад скорее от Германии, нежели от Советского Союза»[200].

Американские официальные лица полагали, что закрепление Бонна в атлантической системе послужит наилучшей преградой от возможного возврата националистических и ирредентистских настроений. Подобное развитие событий предвидел Макклой. «Всесокрушающая сила режима национал–социалистов заставляет многих бывших чиновников тосковать по власти, — сообщал Верховный комиссар в своём отчёте за последний квартал 1952 года. — Скрытые тенденции националистического экстремизма могут привести к созданию политической комбинации, которая снова толкнёт Германию на опасную авантюру». Однако он готов был рискнуть, предположив, что со временем, если будет продолжаться экономическое возрождение и рост уровня жизни, немцы смогут избавиться от своей навязчивой фёлькиш–идеи[201].

Первые признаки процветания Западной Германии показали привлекательность «золотых наручников», особенно в сравнении с поддержанными СССР репрессиями в Восточной Германии, где в июне 1953 года было быстро подавлено восстание рабочих. Выступавшие за нейтрализм неонацисты были ослаблены терзавшими их расколами. В конце концов споры о ремилитаризации вызвали острые противоречия. Они серьёзно ослабили антикоммунистическую оппозицию Аденауэра, особенно после того, как он привлёк на свою сторону правых лидеров министерскими постами и другими посулами. Раздавая пряники, канцлер не забывал и о кнуте, который предназначался неисправимым, таким как Отто–Эрнст Ремер и его Социалистическая имперская партия.

Находившиеся под пристальным наблюдением западных разведывательных агентств несколько руководящих членов Социалистической имперской партии были осуждены по различным обвинениям — от клеветы на Федеративную Республику до срывания западногерманского флага. Сам Ремер в 1951 году попал на четыре месяца в тюрьму, поскольку публично оскорбил Аденауэра и других официальных лиц из Бонна. Отмечая «довольно странную реакцию» на приговор, американский вице–консул в Бремене сообщил, что все политики, с которыми удалось пообщаться представителям консульства, «.в частных беседах критиковали это решение, хотя все они и утверждали, что являются противниками Ремера. Общее впечатление таково, что Ремер сейчас превратится в жертву, и это пойдёт на пользу его партии»[202].

Сам Ремер умело оборачивал в свою пользу трудности, с которыми ему приходилось сталкиваться, и сравнил преследования, которым он подвергался, с судьбой Иисуса Христа. Он назвал Верховного комиссара Макклоя «Понтием Пилатом, подвигшим Ирода на то, чтобы распять Социалистическую имперскую партию». Ремер полагал, что Макклой ополчился на него ввиду «последовательно проводимой SRP линии против ремилитаризации и приверженности Атлантическому договору». Параллель Ремер — Христос проявилась ещё раз, когда он заявил: «Если нас запретят, мы, подобно ранним христианам, уйдём в катакомбы»[203].

Отбывая тюремный срок за оскорбление канцлера, Ремер был в то же время осуждён за оскорбительные высказывания в адрес заговорщиков 20 июля. К этому времени в ультранационалистических кругах получило широкое хождение несколько книг, посвящённых антигитлеровскому заговору. Среди самых популярных была написанная Ремером «20 июля 1944». Ставшее своего рода поворотным пунктом дело о диффамации, возбуждённое против Ремера, сформулировало принцип, в соответствии с которым нацистское государство не являлось законным. Таким образом, заговорщики, планировавшие свергнуть Гитлера, не могли обвиняться в государственной измене. Приговор стал важным прецедентом для позднейших судебных преследований неонацистских пропагандистов, действовавших в Западной Германии[204].

Находясь в тюрьме, Ремер дерзко пригрозил организацией общенациональной забастовки. «Мы пойдём на любые меры, чтобы свергнуть существующий режим», — заявил он. Однако оставшиеся на свободе руководители Социалистической имперской партии все чаще враждовали между собой. Дни их партии были сочтены[205].

Под сильным давлением со стороны правительства SRP начала рассыпаться. Ключевые члены бежали из партии и создали новые группировки. Некоторые из стойких приверженцев рассуждали о переходе, в случае необходимости, к продолжению борьбы в подполье. Понимая, что вскоре партия будет запрещена, некоторые создавали сложные планы по спасению по возможности большинства партийного аппарата. Рассуждали о переходе в другие партии с последующим захватом там власти и участии под лозунгами SRP в общенациональных выборах 1953 года. Доктор Рудольф Ашенауэр (Rudolph Aschenauer) — выступавший на стороне нацистов адвокат, защитник ряда обвиняемых на Нюрнбергском процессе — согласился возглавить новую националистическую партию, которая должна была играть роль замаскированной преемницы SRP. Близкие связи Ашенауэра с просоветской SRP примечательны тем, что он сотрудничал с ярым антикоммунистом сенатором Джозефом Маккарти в попытке отменить приговор по делу о «бойне в Мальмеди»[206].

Однако затея Ашенауэра по продолжению деятельности Социалистической имперской партии под новым именем была обречена, поскольку американская разведка быстро узнала о его намерениях. После 23 октября 1952 года верные сторонники SRP вынуждены были защищаться самостоятельно. Именно в этот день партия Ремера была поставлена вне закона решением Конституционного суда Западной Германии: SRP была названа прямой наследницей нацистской партии. Согласившись с обвинениями Бонна в том, что Ремер «увлечён идеологией национал–социализма» и «очевидным образом злоупотребляет основополагающим правом на свободу высказываний», суд лишил его права голоса и запретил занимать посты в государственных учреждениях[207].

Перед лицом второго тюремного заключения — на сей раз на три месяца — по делу о 20 июля Ремер кинулся в укрытие. Некоторое время он скрывался в охотничьем домике в баварских Альпах, принадлежавшем семье сторонников Социалистической имперской партии — карандашных фабрикантов Фабер–Кастеллов. Там Ремер размышлял над своими сужавшимися перспективами. Лишившись возможности заниматься политической деятельностью у себя в стране, он стоял перед выбором: прятаться в горах, отправиться в тюрьму или бежать из страны. Ему предстояло принять нелёгкое решение, однако помощь была уже близка, и пришла она оттуда, откуда её не ждали.

Гарольд Кейт Томпсон (Harold Keith Thompson), бизнесмен и специалист в области связей с общественностью, родился в Нью–Джерси. Большую часть 40–50‑х годов ХХ века он занимался закулисной деятельностью, являясь главным представителем послевоенной сети поддержки нацистов «Паук» (Die Spinne) в США. Ещё не достигший 30-летнего возраста, этот рослый темноволосый холостяк, по его собственным словам, стал «главным и практически единственным представителем интересов уцелевших представителей Национал–социалистической немецкой рабочей партии (NSDAP) и SS (Schutzstaffel) в Северной Америке»[208].

Дальний потомок прусских фельдмаршалов и шотландских дворян, Томпсон впервые почувствовал вкус идеологии нацизма ещё подростком, когда он присоединился к Германо–американскому союзу (German- American Bund) и изоляционистскому движению «Америка превыше всего» («America First»). Обе организации тайно финансировались рейхом. В пору своего расцвета Германо–американский союз насчитывал 15 тысяч членов, сочувствующих было порядка 100 тысяч человек. На заседания члены союза приходили в униформе. Когда организация устраивала праздники, например танцы в честь дня рождения Гитлера, украшавшие зал портреты Джорджа Вашингтона были обрамлены свастикой. Союз устраивал летние лагеря для американских детей из немецких семей, в программу которых наряду со спортивными состязаниями и культурно–просветительными мероприятиями входили и военизированные игры. «Руководство было не очень, — признавался Томпсон, — однако дух присутствовал, и мне это нравилось»[209].

Политические пристрастия Томпсона и склонность к тайной деятельности сделали его естественным союзником немецкой разведки в годы Второй мировой войны. «Я выполнял разные деликатные задания, — уклончиво вспоминал он. — Знаете ли, старшеклассник со связкой книг не вызывает особых подозрений». Томпсон намекнул, что участвовал в актах саботажа, упомянув о «затонувшем пароходе и прочих подобных делах». Но в подробности не вдавался: «Все это было давным–давно. Нет смысла ворошить прошлое».

Автор может подтвердить, что 27 июля 1941 года Томпсон стал агентом отдела зарубежной разведки нацистской Службы безопасности рейхсфюрера (Sicherheitsdienst des Reichsfuhrers, SD). Свидетельствующий об этом документ с личной подписью самого Гитлера был захвачен американцами, вошедшими в Мюнхен. «Это действительно так, — подтвердил Томпсон. — Оригинал документа хранится в архивах Интерпола».

Когда проигрыш Германии в войне стал очевиден, Томпсон с коллегами начали, говоря его словами, «потихоньку готовиться» к эпохе после Гитлера. Томпсон возобновил учёбу в Йельском университете, который окончил в 1946 году. («Хорошее место, чтобы научиться пить по–настоящему», — саркастически говорил он.) Вскоре после этого он направился в экспедицию в Антарктику. Там у него было много времени, чтобы поразмышлять о падении Третьего рейха. «Позор. Проклятая Америка дважды вмешивалась в мировые войны, хотя в этом не было никакого смысла», — позднее заметил он.

Вернувшись в США, Томпсон с новой силой принялся помогать оставшимся на плаву сторонникам Оси, пытавшимся выжить в послевоенной неразберихе. «Настоящие национал–социалисты считали, что им сильно повезло, если удавалось выбраться из Германии, — утверждал он. — Это делалось по–разному. Существовало несколько организаций, занимавшихся такой работой. Люди получали фальшивые паспорта и прочие документы. На разных этапах процесса у них были помощники». Наиболее популярными пунктами назначения у фашистских беглецов были Южная Америка, Иберийский полуостров и Ближний Восток.

В ходе своей политической деятельности Томпсон познакомился с рядом важных представителей международного неофашизма, включая и главного создателя сетей эвакуации Отто Скорцени. «Скорцени не был интеллектуалом. Это был солдат, человек дела. Очень отважный. Он мог взяться за любое дело, — отмечал Томпсон. — После войны он играл важную роль в организации путей ухода».

Универсальный специалист Томпсон предложил себя Скорцени и другим создателям «Организации бывших членов SS» (Organisation der ehemaligen SS-Angehorigen, ODESSA), когда тем необходимы были некоторые услуги на территории США. «Это были трудные годы, — признавался Томпсон. — Конечно, некоторые средства спрятать удалось. Однако, как правило, бежавшие из Германии люди зависели от щедрости тех, кто уже устроился на новом месте». Томпсон имел право подписи по одному из счётов ODESSA в банке Royal Trust в расположенном к западу от Торонто городке Китчнер провинции Онтарио. «Средств всегда не хватало, затраты на деятельность ODESSA были огромными, — объяснял он. — Надо было давать взятки официальным лицам (добрый старый американский способ), нанимать юристов, добывать или изготавливать удостоверения личности»[210]. Томпсон был готов помочь любому убеждённому нацисту, нуждавшемуся в подобной помощи, не исключая и руководителей Социалистической имперской партии (SRP) в Федеративной Республике Германия.

В начале 1950‑х годов Томпсон был одним из активнейших сторонников SRP. В попытке добыть американскую помощь для вызывавшей неоднозначную реакцию немецкой партии он зарегистрировался в Министерстве юстиции США в качестве её официального представителя. Это позволяло ему заниматься лоббированием среди американских чиновников и средств массовой информации с целью добиться более благожелательного отношения к SRP, а также собирать средства для тех, кого не оставлял в покое Бонн. Приятный и спокойный Томпсон связался с сотнями организаций немцев, проживающих в Америке, и сообщил им о судьбе своего идола Отто–Эрнста Ремера.

«Ремер был единственным человеком в послевоенной Германии, способным, по моему мнению, достичь определённой политической власти, и взгляды его в основном совпадали с моими собственными, — объяснял Томпсон спустя много лет. — Таких людей, как он, очень мало. По–моему, это был великий человек».

Когда в 1952 году его герой попал в тюрьму, Томпсон учредил Комитет за освобождение генерал–майора Ремера и начал забрасывать всех готовых внимать заявлениями и пресс–релизами. Он подавал иски от имени Ремера, надеясь таким образом освободить его из тюрьмы. «Я основал комитет для популяризации идей SRP, донесения до масс принципов борьбы партии и попыток её подавить, — рассказывал Томпсон. — Мне даже удалось собрать для них некоторую сумму денег».

Угрожая направить обращение в ООН, Томпсон заявил в письме к Государственному секретарю Дину Ачесону, что тюремное заключение Ремера было «первоочерёдным делом в области международных гражданских свобод». В письме канцлеру Аденауэру и депутатам западногерманского Бундестага он призывал «прекратить преследования генерала Ремера и правых политических партий меньшинства». В неопубликованном письме в редакцию журнала «Time» Томпсон характеризовал Ремера как «молодого, энергичного и хорошо видящего перспективы страны лидера новой Германии». В его последнем обращении в Министерство юстиции говорилось о «мужественном руководстве генерала Ремера», которого он называл «надеждой Германии и свободного мира»[211].

После запрета Социалистической имперской партии Томпсон прекратил деятельность Комитета за освобождение генерал–майора Ремера. Однако он не порвал связей с ключевыми деятелями партии. «Пожалуйста, уведомите генерала Ремера о моей верности ему. Я готов предоставить ему всю необходимую помощь», — заверил Томпсон руководство Социалистической имперской партии. Признательный Ремер направил своему американскому другу письмо с благодарностью, завершив его афоризмом из Ницше: «То, что тебя не убивает, делает тебя сильнее»[212].

Преданность Томпсона Ремеру осталась непоколебленной, даже когда он узнал, что Социалистическая имперская партия получала средства из СССР. «Берите деньги там, где можете их взять, — заметил Томпсон, пожав плечами. — Я всегда говорил, что если русские готовы финансировать мою деятельность, я с радостью побегу в банк с этим чеком, надеясь, что он — подлинный». Защищая тактику Ремера, он утверждал, что несколько неонацистских организаций Западной Германии с радостью брали деньги от коммунистов «при условии, что они не должны были отказываться от своих политических принципов»[213].

Кейт Томпсон не только представлял Социалистическую имперскую партию, но и являлся официально зарегистрированным в США агентом журнала «Die Andere Seite» («Другая сторона»). Издание выходило в Мюнхене под руководством доктора Рудольфа Ашенауэра, одного из ведущих западногерманских адвокатов–ультранационалистов, тесно сотрудничавшего с партией Ремера, а также с сенатором Джозефом Маккарти. Ашенауэр с Томпсоном вели среди общественности активную пропаганду с целью освободить нацистских военных преступников из западногерманских тюрем[214].

Гросс–адмирал Карл Дениц, преемник Гитлера, после освобождения из тюрьмы в 1957 году поблагодарил Томпсона за поддержку. Деница выпустили на свободу несколько позже других осуждённых нацистов. Западногерманское правительство в полном объёме восстановило права Деница на получение пенсии благодаря в том числе и международной кампании, организованной Томпсоном, который вёл оживлённую переписку со сторонниками фашистов по всему миру. «У меня были хорошие связи, с националистическими партиями и организациями не только в США и Германии, но также в Канаде, Великобритании, Южной Африке, Аргентине, Бразилии, Испании, Португалии, Италии, Швеции и на Ближнем Востоке», — отмечал Томпсон.

Щупальца «Паука» протянулись и на территорию Восточной Европы. «Нашим кругам симпатизировал и ряд людей из властных структур Восточной Германии, — вспоминал Томпсон. — С некоторого времени я начал получать много восточногерманских пресс–релизов и публикаций их Института истории. Они хотели обмениваться информацией. В Восточной Германии у нас были связи с людьми, ранее работавшими на SD (зарубежную разведку SS)… Для восточных немцев нанимать бывших нацистов было разумным шагом. Эти люди знали, что к чему».

Томпсон также принял участие в деятельности неонацистской секты под названием Партия национального возрождения (National Renaissance Party, NRP). Размещавшаяся в Нью–Йорке организация взяла себе название из «Политического завещания» Гитлера, написанного им перед самоубийством: «Я умираю с лёгким сердцем. зная о зерне, которое тем или иным способом прорастёт и приведёт ещё раз к славному возрождению национал–социалистического движения». В попытке добиться популярности для партии Томпсон согласился выступить на нескольких собраниях NRP. Собираясь в гостиницах и частных домах, горстка не имевших постоянного пристанища членов NRP слушала рассуждения о якобы совершенной правительством США несправедливости по отношению к нацистским военным преступникам и их родным[215].

Джеймс Мадоле (James Madole), номинальный руководитель Партии национального возрождения, был лысоватым клерком, занимавшимся грузоперевозками. Ему было уже за сорок, жил он вдвоём с матерью, убеждённой антисемиткой. Защищая цель NRP по созданию «расового националистического государства», Мадоле выступал за необходимость оградить арийскую расу от «загрязнения» путём депортации всех цветных. Он также обещал положить конец коммунизму, устранив всех евреев. «Хотя Адольф Гитлер мёртв, — писал Мадоле в ежемесячном бюллетене NRP, печатавшемся на мимеографе, — его философия продолжает жить в растущей мощи фашистских сил в Америке, Европе и на Ближнем Востоке. То, что Гитлер сделал в Европе, ещё предстоит сделать Партии национального возрождения в Америке»[216].

В хорошую погоду Мадоле можно было встретить ораторствующим перед парой десятков своих последователей в Йорквилле, районе Манхэттена, где проживало много немецких иммигрантов. Одетая в форму нацистских штурмовиков, группа типов из Партии национального возрождения раздавала брошюры с зажигательным содержанием, например: «Прокоммунистическая еврейская пресса промывает вам мозги.» Эти хулиганские выходки неизменно привлекали противников, освистывавших Мадоле, который восхищался Гитлером и Муссолини и критиковал национальные меньшинства[217].

Подобные сборища, зачастую кончавшиеся кулачными боями, заставили Комиссию Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности (HUAC) на время отвлечься от охоты на «красных», чтобы разобраться в деятельности приспешников Мадоле. Назвав Партию национального возрождения «общепризнанной неофашистской организацией», предварительный доклад HUAC рекомендовал Министерству юстиции удостовериться, «возможно ли преследование её лидеров в рамках «Акта Смита» (принятый в 1940 году федеральный законодательный акт, рассматривавший как преступника любого человека, призывающего к свержению правительства Соединённых Штатов. — Примеч. пёр.). Однако никаких конкретных шагов в этом направлении так никогда и не было предпринято[218].

Разбирательство, проведённое HUAC, установило, что главной фигурой, стоявшей за NPR, был немецкий ветеран Первой мировой войны Фредерик Вайсс (Frederick С. F. Weiss) (следует отметить, что никакой официальной должности в организации он не занимал). Краснолицый, с орлиным носом, Вайсс был самым примечательным сторонником Кейта Томпсона, когда последний был представителем Социалистической имперской партии. Оба входили в узкий круг нацистской интеллигенции, проживавшей в Нью–Йорке и окрестностях. Город был важным пунктом передачи информации в международной фашистской сети, возникшей после войны. С помощью Вайсса Партия национального возрождения поддерживала связи с большим количеством групп белых расистов в Соединённых Штатах и за границей. В частности, он был связан с «Молодёжью викингов», отпочковавшейся от партии организацией. Она часто присылала макеты публикаций для печати. Много заказов из–за рубежа выполнялось компанией Вайсса и Томпсона «Le Blanc Publications». В течение всей «холодной войны» и даже после неё американские неонацисты играли важную роль в пропагандистской поддержке движения[219].

Время от времени Вайсс организовывал для расистов собрания на своей неприглядной ферме в предместье Нью–Йорка Миддлтауне. «Там я всегда чувствовал себя неуютно, — признавался Томпсон. — Жена Вайсса явно была сумасшедшей. В доме была такая грязь, что я опасался съесть там хоть что–нибудь. Жена постоянно рассказывала о том, как к ней приходит Вотан (древнегерманский бог), как встаёт из могилы её отец, и всякий другой бред». Как оказалось, госпожа Вайсс со своей своеобразной психикой не сильно выделялась на фоне странной смеси фанатиков, социальных неудачников, тайных гомосексуалистов и информаторов правоохранительных органов, регулярно собиравшихся на ферме.

Среди тех, кто часто посещал жилище Вайсса, был Юстас Муллинс (Eustace Mullins), самопровозглашенный эксперт Партии национального возрождения по Федеральной резервной системе США. Кейт Томпсон характеризовал его как «сумасшедшего ветерана пропаганды ультраправых». Его перу принадлежала опубликованная в «Бюллетене национального возрождения» («National Renaissance Bulletin») статья «Адольф Гитлер: слова признания». Он также организовал Комитет за освобождение Эзры Паунда, когда этот фашистский поэт находился в одной из психиатрических клиник Вашингтона, округ Колумбия[220].

Иногда Муллинс присоединялся к членам Партии национального возрождения во время их уличных демонстраций. Там он рассказывал, как евреи убили Эйзенхауэра и заменили его двойником, который полностью находился в их власти. Он уснащал свои речи едкими замечаниями о «президенте Розенфельде» (антисемитское прозвище президента Рузвельта) и проводимом им «еврейском курсе» (Jew Deal, антисемтское название «нового курса» New Deal. — Примеч. пёр.). Близкий друг Муллинса Мэтт Коэл (Matt Koehl) возглавлял подразделение охраны NRP. Его члены носили армейские головные уборы, чёрные галстуки и рубашки цвета хаки с нарукавными повязками с эмблемой молнии. В конце 1960‑х годов Коэл возглавил Американскую нацистскую партию. Другой бывший охранник NRP, сильно неуравновешенный Дэн Баррос (Dan Burros), скрывал от коллег своё еврейское происхождение.

Среди всех странных персонажей, связанных с доморощенным американским неонацизмом послевоенных лет, самым примечательным является Фрэнсис Паркер Йоки (Francis Parker Yockey), тёмный интеллигент, внезапные наезды которого в Нью–Йорк никогда не оставались незамеченными. Йоки постоянно перемещался с места на место, встречаясь с видными фашистами Европы и Северной Америки. Скрывавшийся под множеством псевдонимов, Йоки стал одним из ведущих философов послевоенного фашизма. «Он не любил сидеть на месте. Это противоречило его природе», — вспоминал Кейт Томпсон, один из немногих друзей Йоки.

И где, вы думаете, они познакомились? В дорогом еврейском кафе в центре Манхэттена. Познакомил их Фредерик Вайсс, никогда не упускавший возможности бесплатно поесть за счёт Томпсона. «Как обычно, Вайсс был хорошо навеселе. Он пил очень много греческого вина — того самого, которое делается из смолы или чего–то подобного», — вспоминал Томпсон. Обед в еврейском заведении был своего рода разведкой на вражеской территории. Счёт оплачивал Томпсон, контора которого располагалась неподалеку[221].

Вспоминая их первую встречу, Томпсон признавался: «Я с радостью узнал, что Йоки был настроен столь же антиамерикански, как и я. Не могу сказать, что это чувство было у него сильнее, чем у меня, потому что, по- моему, это невозможно. Мы хорошо поладили».

История Йоки подробно отражена в насчитывающем свыше тысячи страниц некогда секретном досье ФБР. Там он представлен одиночкой, «скрытным интеллигентом, не терпящим рядом с собой никого, кто бы не соглашался с его предложениями по решению мировых проблем». Обладавший блестящим интеллектом‑IQ 170 — Йоки, по характеристике ФБР, был «нервным и возбудимым человеком, не имевшим склонности к порядку, непредсказуемым и обладавшим диктаторскими замашками». Его отличали «прямота в высказываниях», «начитанность», «большая эрудиция». Однако демонстрация собственного превосходства зачастую отталкивала от него людей. ФБР пришло к заключению, что у него была «уникальная способность портить отношения с людьми»[222].

Худой и жилистый Йоки внешне напоминал представителя богемы. У него были коричневые волосы, сильно выступавшая вперёд нижняя челюсть, землистый цвет лица и тёмные, глубоко посаженные глаза. Одевался он, по словам Томпсона, «чуть лучше бомжа». Ходил он ссутулившись и засунув руки в карманы. Иногда отпускал себе гитлеровские усики.

Родился и вырос Йоки неподалёку от Чикаго, выучился на пианиста — исполнителя классики. Он мог играть произведения Шопена и Листа в концертном стиле. Одарённый оратор, Йоки уже в 1939 году, будучи всего 22 лет от роду, выступал в Чикаго на митинге профашистской группы «Серебряные рубашки». У него были связи с Германо–американским союзом и движением «Америка превыше всего». Несмотря на высокий интеллект, он, как утверждалось, был человеком крайне незрелым и склонным к истерикам[223].

Йоки получил степень бакалавра в Джорджтаунском университете и диплом юриста с отличием в Университете Нотр–Дам. По сообщениям ФБР, он привёл в бешенство руководство университета штата Мичиган, где он также обучался, сыграв на факультетской вечеринке коммунистический гимн «Интернационал». Эта выходка опровергала его фашистские взгляды, бывшие очевидными для многих из его товарищей по учёбе. Один из информаторов ФБР утверждал, что Йоки «был ярым противником лиц, исповедовавших иудаизм, и искренне придерживался философии германских нацистов». «Негры, евреи и коммунисты» не вызывали у него ничего, кроме отвращения. Он подчёркивал, что «никогда не сядет с ними за один стол в университетской столовой»[224].

Хотя Йоки высказывался против участия США во Второй мировой войне, он вступил в армию и был приписан к разведывательному подразделению, дислоцированному в штате Джорджия. Осенью 1942 года он на два месяца исчез из расположения части (ФБР предполагало, что он ездил с разведывательной целью в Мехико), а вернувшись, испытал нервный срыв. В июле 1943 года был «с почётом» отправлен на покой из вооружённых сил с диагнозом «негодность к службе вследствие параноидальной шизофрении неясного происхождения»[225].

Йоки попробовал устроиться в Управление стратегических служб (Office of Strategic Services, организация–предшественник ЦРУ — Примеч. пёр.), однако его кандидатура была отклонена — он находился в списках американцев, подозревавшихся в симпатии к нацистам. Это, однако, не помешало ему стать помощником окружного прокурора в графстве Уэйн, штат Мичиган. Кейт Томпсон вспоминал об испытанном им потрясении, когда Йоки рассказал, как сознательно проиграл несколько дел просто для того, чтобы «проверить свои возможности»[226].

Несмотря на сомнительное прошлое, Йоки каким–то образом удалось после войны вновь поступить на службу в американскую армию в Германии — теперь он был гражданским обвинителем на проходивших в Висбадене процессах нескольких второразрядных военных преступников. «Несомненно, его побудительным мотивом было помочь некоторым из них», — утверждал Томпсон. Американские официальные лица пришли к выводу, что Йоки на деле играл роль «крота», имевшего целью развалить дела против нацистов. Отношения между Йоки и работавшими с ним юристами уже были напряжёнными, когда он, вдобавок ко всему, начал исполнять на пианино в офицерском клубе провокационные мелодии. Однажды он блестяще сыграл импровизацию на тему нацистского гимна «Германия превыше всего».

Вскоре после этого Йоки уволили. С тех пор он считал себя «меченым» человеком. В 1947 году армейская контрразведка США устроила обыск в его доме в Германии, однако Йоки удалось буквально на несколько минут опередить своих преследователей. Бросив жену и двух малолетних детей, он бежал в ирландский Бриттас Бей. Здесь, в тихой гостинице на берегу моря, Йоки решил перенести свои мысли на бумагу. Работая без предварительных набросков и доступа к библиотекам, он написал своё самое значительное творение: 600-страничный двухтомник «Империя» («Imperium»)[227].

Задуманная в качестве бесконечного пропагандистского выступления с претензией на философию, «Империя» была предназначена идейно продвинутым правым радикалам. Сам Йоки назвал эту книгу «первым ударом в грандиозной войне за освобождение Европы». Он выступил с исполненным оптимизма обращением к осаждённым нацистам, призывая их присоединиться «к всемирно–исторической борьбе» именно в то время, когда общая ситуация для движения представлялась весьма печальной. Йоки утверждал, что разрушение национал–социалистической Германии было всего лишь временным отступлением, намечавшим путь к будущему триумфу: «Испытавшая трагедию, разгром и катастрофу западная душа восстаёт из руин с несломленной волей, более чистая, чем раньше, в своём духовном единстве… Она должна смотреть вперёд, верить, когда, кажется, уже нет никакой надежды, она должна повиноваться, даже если речь идёт о смерти, она должна биться до конца и не сдаваться. Поддерживает её знание о том, что никакая материальная сила не может превзойти дух героизма»[228].

Политический итог воззвания Йоки демонстрировал псевдонимом, под которым была опубликована книга, — Улик Варандж (Ulick Varange). Этот псевдоним как бы символизировал единую Европу, поскольку Улик (по–ирландски — «награда ума») указывал на западную границу, а Варан- дж (варяг — представитель северного народа, в IX веке принёсшего цивилизацию в Россию) — на восточную. Однако концепция европейского единства входила в острое противоречие с тем, что Йоки описывал как «презренные планы отсталых душ “объединить” Европу в экономическое пространство, чтобы внеевропейские силы использовали это пространство в своих целях, в частности, укрепляя свой империализм». То есть Йоки считал, что США и СССР захватили европейский континент и превратили его в духовное болото[229].

Убеждённый в том, что Германии, Италии и другим странам возможно будет сохранить свой суверенитет только в результате согласованных действий, Йоки отвергал национализм как несостоятельное понятие. Он порицал «ограниченный стейтизм» европейских политиков, полагавших, что они смогут самостоятельно достичь независимости. Он выступал не за отдельные национальные государства, а за единую Европу в качестве третьей силы, способной бросить вызов превосходству двух сверхдержав эпохи «холодной войны». «Политике придётся свыкнуться с новой реальностью: народов Запада больше нет, грядёт единый народ Запада»[230].

Многие идеи Йоки позаимствованы у Освальда Шпенглера, автора капитального труда «Закат Европы», одного из ведущих деятелей Консервативной революции 1920‑х годов в Германии. Как и Шпенглер, Йоки ожесточённо критиковал парламентскую демократию и прочие возникшие в XIX веке политические формы, имевшие своим источником Французскую революцию. Всеобщие выборы влекли за собой «падение всего человеческого на уровень наименее ценных человеческих особей», замечал Йоки, отвергавший идею «основывать политическую власть на воле народных масс, выступающих прикрытием для беспрепятственного грабежа со стороны финансистов». Он приравнивал либерализм к слабости, называя его «уходом от жёсткости к мягкости, от мужественности к женственности, от истории к стадности, от реальности к травоядным мечтаниям, от судьбы к счастью»[231].

В отличие от Гитлера, мечтавшего о несокрушимом «тысячелетнем рейхе», Шпенглер утверждал, что все цивилизации проходят определённый жизненный цикл, расцветая, увядая и в конце концов умирая. Во многом находясь под влиянием Шпенглера, Йоки прославлял Запад и оплакивал его распад под влиянием непреодолимой силы истории. Однако, в отличие от своего наставника в философии, Йоки считал, что законы, так сказать, «культурного тяготения» можно преодолеть, омолодив общество с помощью фашизма. Это было основой философии «культурного витализма» Йоки, подробно рассмотренной им в «Империи». Он верил, что героическое чувство цели, исходящее от элитной «сферы носителей культуры», проникнет в широкие массы, означая тем самым наступление новой квазиисториче- ской «эры власти», противопоставлявшейся Йоки декадентской «власти денег». Это эпохальное преобразование разрушит еврейское «замедление культуры» и спасёт белую расу.

Йоки также отличался от Шпенглера и тем, что последний не подчёркивал антисемитских настроений. «Империя», напротив, была полна юдофобии и ненависти к евреям. Йоки признавал, что евреям пришлось пострадать от рук христиан. В результате, по его мнению, не простившие их евреи принялись мстить, и эта месть в бурном воображении Йоки приняла поистине фантастические размеры. Его обуяла мысль о евреях–паразитах, проникших в принявшую их западную культуру и заразивших её. Описывая ку–клукс–клан как «реакцию американского организма на чужеродное присутствие», Йоки отмечал: «Антисемитизм в культурной патологии является полной аналогией формирования антител в крови в случае человеческой патологии. В обеих случаях организм сопротивляется чуждой жизни»[232].

Йоки рассматривал Вторую мировую войну как результат еврейского заговора против Америки и Европы с целью разрушить результаты «европейской революции 1933 года — луча надежды». Именно так Йоки называл приход к власти нацистов, увенчавшийся «славными днями 1941 и 1942 годов», когда гитлеровские армии захватили большую часть континента. Хотя Гитлер или нацисты ни разу не упоминались в «Империи», Йоки защищал их наследие, отрицая Холокост. Йоки одним из первых назвал «окончательное решение еврейского вопроса» мифом: «Были сфотографированы несуществующие газовые камеры, а «автомобиль–душегубка» был изобретён, чтобы потрафить людям с более техническим складом ума». В частных беседах Йоки с восторгом отзывался об уничтожении немцами евреев в ходе Второй мировой войны[233].

Однако в рассуждениях Йоки было одно серьёзное отклонение от партийной линии гитлеровского рейха. Он критиковал расовые концепции, основывавшиеся исключительно на биологическом аспекте, называя их грубыми и временными. Отрицая базирующиеся на генетике материалистические теории, Йоки утверждал, что раса — это в первую очередь духовное понятие. После войны многие фашисты выступали против такой точки зрения. Раса, согласно Йоки, определялась не физическим типом, а психологическим складом или природным характером общества. Он утверждал, что вполне возможно родиться в США и вырасти полноценным европейцем, как сделал он сам[234].

Это было, пожалуй, единственное положительное замечание Йоки об Америке. По его мнению, Соединённые Штаты были сильно извращённой производной Европы, которой сильно повредили национальные меньшинства и их уродливые проявления — Голливуд, джаз, современное искусство, танцы буги–вуги и прочие подобные вещи. Йоки призывал всех истинных европейцев не поддерживать крестовый поход против Советского Союза, начатый США в годы «холодной войны» и приведший к расколу Европы. Выступая против коварного влияния американской культуры, Йоки приходил к выводу, что тяжёлая рука военных репрессий, положенная Советским Союзом на Восточную Европу, в конечном итоге представляла собой «меньшее зло», поскольку она не портила и не развращала душу Запада в такой степени, как это делал американский капитализм. Признание Соединённых Штатов в качестве основного врага Европы было ещё одной точкой конфликта Йоки со многими послевоенными фашистами[235].

Написав «Империю» менее чем за шесть месяцев, Йоки взял ещё не опубликованную рукопись с собой в Лондон. Там он разыскал Освальда Мосли, в своё время — первого ученика Гитлера в Великобритании. Проведя значительную часть Второй мировой войны в английской тюрьме, Мосли вернулся в большую политику, возглавив юнионистское движение. Как и Йоки, он утверждал, что европеизм является единственной разумной политикой послевоенного времени. «Страны Европы слишком малы, чтобы выжить, будучи зажатыми в тиски между США и Советским Союзом, — утверждал Мосли. — Поэтому им следует забыть о своей старой националистической вражде и как можно быстрее создать единую Европу»[236].

Йоки познакомился с Мосли в 1947 году, когда пытался организовать помощь нескольким немецким офицерам, приговорённым к смерти за военные преступления. Однако Мосли, не желавший вновь вступать в конфликт с властями, теперь старался создать себе более респектабельный образ, в частности, снизив градус своего довоенного антисемитизма. Он с некоторым подозрением отнёсся к Йоки — «молодому человеку с определёнными талантами», который, по словам Мосли, был «неразумно одержим еврейским вопросом». Тем не менее в итоге Йоки некоторое время работал в отделе европейских контрактов юнионистского движения, что позволило ему установить связи с подпольными неофашистскими сетями Европы. Среди прочих он связывался и с Альфредом Франке–Грикшем, ещё до таинственного исчезновения лидера неонацистского «Братства» в ходе выполнения секретного задания в Восточном Берлине[237].

Достаточно быстро Йоки стал вносить разлад в движение. Он покинул юнионистов после того, как Мосли ударил его по лицу в ходе диспута в Гайд–парке. Вскоре после этого Йоки присоединился к группе английских экстремистов, принявших его как фашистского гуру. Их первой задачей стало собрать достаточно средств, чтобы обеспечить более широкое распространение «Империи». В 1948 году благодаря щедрости баронессы Алисы фон Пфу- гель, состоятельной любовницы Йоки, лондонское издательство Westropa Press напечатало тысячу экземпляров первого тома и двести — второго.

Именно дома у баронессы Йоки и небольшая группа его сторонников в 1949 году решила организовать Фронт освобождения Европы (European Liberation Front, ELF). По словам Энтони Гэннона (Anthony Gannon), бывшего приверженца Мосли, перешедшего к Йоки, это была первая группа, использовавшая в своём названии словосочетание «фронт освобождения». Они заявили о своём выходе на послевоенную фашистскую сцену, опубликовав «Лондонское воззвание» («The Proclamation of London»), адаптированные для широкой публики идеи Йоки, изложенные в «Империи».

Гэннон объяснял: Йоки давно вынашивал идею приурочить к 100-летию «Манифеста Коммунистической партии» публикацию нового общеевропейского манифеста, показывающего положение, в котором находятся «массы», а также призвать к освобождению Европы от оккупации внешними силами — США и СССР. Составленная Йоки программа Фронта освобождения Европы включала в себя 12 пунктов и настаивала на «немедленном изгнании всех евреев и прочих чужаков–паразитов с земли Европы», «упразднении незаработанных доходов», «очищение почвы Европы от этического сифилиса Голливуда». Фронт также выпускал ежемесячный бюллетень «Frontfighter», публиковавший политическую аналитику Йоки[238].

«Йоки мог быть очаровательным собеседником, с прекрасным чувством юмора и большим талантом пародиста», — вспоминал Гэннон о том, как Йоки изображал американского комика У. К. Филдса. Однако Гэннон признавал, что у его неотразимого американского приятеля была и другая сторона характера. «Йоки мог оскорблять и презрительно относиться к тем, кто, по его мнению, был излишне упрям или недостаточно быстро признавал своё поражение в споре. Конечно, такое поведение крайне затрудняло привлечение на свою сторону новых сторонников».

Возможно, самым противоречивым моментом в политических взглядах Йоки была убеждённость в том, что разлагающее влияние американской культуры в конечном итоге несло Европе больший вред, чем военная интервенция коммунистов. Вместо того чтобы сотрудничать с американской разведкой, как это делало большинство европейских фашистов после войны, Йоки и Фронт освобождения Европы выступали за гибкий нейтрализм и панъевропейский подход к геополитике — во многом их действия напоминали те, что предпринимали в Западной Германии генерал–майор Отто–Эрнст Ремер и его Социалистическая имперская партия. По словам редактора «Frontfighter» Питера Хаксли–Блита (Peter Huxley–Blythe), Йоки «одобрял политику, проводившуюся в Германии Советами», и призывал своих товарищей «помочь ему организовать в Западной Германии подпольные диверсионные группы неонацистов, которые в сотрудничестве с советскими военными властями могли бы бороться против оккупации страны западными державами». Йоки обещал всем, кто окажет ему помощь в этой деятельности, «участие в громадной тайной организации, целью которой будет установить в Европе авторитарный режим»[239].

Йоки, переполненный адреналином, и его английские единомышленники с головой ушли в организацию международных заговоров. Однако многим оказалось слишком тяжело вынести неуживчивость и снисходительно–пренебрежительное отношение американского руководителя. Будучи не в состоянии привести в порядок свои личные и политические отношения в Англии, Йоки ускользнул в Западную Германию, имея на руках фальшивые документы. Документы американской армии, называющие его не Йоки, а Джоки, утверждают, что он занимался «пропагандой национал–большевистского движения» и связывался с бывшими нацистами и офицерами вермахта. Путешествуя по континенту, Йоки раздавал экземпляры «Империи» ключевым деятелям международного неофашизма.

По сообщениям ФБР, в ходе своих странствий американский фашист также встречался с представителями Социалистической имперской партии, политическая платформа которой во многом совпадала со взглядами Йоки. Он организовал публикацию на немецком языке сокращённого варианта второго тома «Империи», вышедшего под названием «Der Feind Europas» («Враг Европы»). Высказывания наподобие «Прусская Германия — это страж судьбы Европы» сделали книгу необычайно популярной среди националистов–нейтралистов Германии. Особо высоко ценил труды Йоки Отто–Эрнст Ремер, рекомендовавший их ряду своих сподвижников[240].

«Империя» заслужила широкое одобрение. В Нью–Йорке Партия национального возрождения назвала книгу «величайшим произведением расового национализма со времён “Mein Kampf”». В опубликованной в Южной Америке рецензии книгу назвали проектом следующей европейской революции. Ведущий французский фашист Морис Бардеш (Maurice Bardiche) был большим любителем книги Йоки. Вернувшийся к фашизму представитель итальянских художников–дадаистов Юлиус Эвола (Julius Evola) также превозносил «Империю», хотя и не соглашался с утверждением, что советский коммунизм представлял меньшее зло в сравнении с западным капитализмом[241].

В октябре 1950 года Йоки направился в Италию, чтобы принять участие в конференции, организованной «Итальянским социальным движением» (Movimento Sociale Italiano, MSI), первой неофашистской партией Европы. Эта последовательно антикоммунистическая структура была создана вскоре после войны ветеранами последнего предприятия Муссолини — Республики Сало. Итальянское социальное движение смогло закрепиться на итальянской политической сцене, невзирая на содержавшийся в конституции страны запрет на возрождение фашизма. Как и в Германии, стремление официальных лиц наказать фашистских коллаборационистов быстро угасло после того, как американская разведка сосредоточилась на нейтрализации влияния могущественной итальянской коммунистической партии[242]. Это давало руководству Итальянского социального движения определённую свободу манёвра. Оно уделяло очень много внимания международному сотрудничеству, что было своего рода практическим признанием того, что ни одна отдельно взятая страна Европы не является достаточно сильной, чтобы соперничать с политической и экономической мощью двух сверхдержав.

В надежде сформировать вместе с другими неофашистами единый международный фронт, руководители MSI пригласили на четырехдневный съезд, проходивший в Неаполе, представителей различных стран. Йоки участвовал в нескольких сессиях, посвящённых обсуждению вопросов стратегии, однако прийти к какому–либо соглашению делегаты так и не смогли. Фанатики, рассуждавшие с биологических позиций о чистоте крови и далеко идущих еврейских заговорах, спорили с теми, кто призывал хотя бы из тактических соображений мягче говорить о своих антисемитских взглядах.

Послевоенные европейские фашисты много рассуждали о единстве Европы, тем не менее они не могли преодолеть национальный эгоизм, часто вырывавшийся наружу на подобных сборищах. Важной болевой точкой был, например, статус Южного Тироля, германоязычного региона северной Италии. Домогавшиеся этой территории австрийские неонацисты не могли не конфликтовать с итальянскими фашистами, которых совершенно естественно вывели из себя организованные конкурентами на территории Южного Тироля взрывы. Террористические акты, организованные неонацистами, с различной степенью частоты повторялись в этом регионе в последующие десятилетия.

Наряду с враждой с неофашистами из других стран MSI испытало сложности внутренней борьбы, едва не погубившей движение. Его члены безрезультатно пытались достичь согласия по вопросу о том, следует ли им придерживаться подхода «третьей силы» или выступить заодно с НАТО и западными державами. Эта ключевая линия раздела очень хорошо характеризовала двуличный характер послевоенного европейского фашизма, стремившегося следовать двум геополитическим перспективам: проатлан- тической и панъевропейской. Поддерживавшие последнюю выступали под лозунгом «Кровь Европы против золота США и стали СССР». Последовательный антикоммунизм сочетался у них с яростным отрицанием культурного, политического и экономического доминирования США в Западной Европе[243].

Придерживавшиеся «третьего пути» фашисты хотели воспользоваться тем народным энтузиазмом, с которым встречалась идея Европейского экономического союза, — тенденция, развивавшаяся параллельно и с большим успехом, чем их собственные усилия по созданию независимой геополитической силы, достаточно сильной, чтобы на равных общаться с Востоком и Западом. В этом смысле поддержка идеи единой Европы была удобным прикрытием для неофашистской деятельности[244]. Однако панъевропейские фашисты не были едины в своих воззрениях. Например, им было непонятно, какое место в общей картине должна занять русская «Евразия». Люди, подобные Йоки, Ремеру и Томпсону, выступали за стратегический союз с СССР, но не могли убедить в этом других фашистских сторонников панъ- европейства, например Юлиуса Эволу.

К началу 1950‑х годов в Италии руководители Итальянского социального движения, выступавшие за оппортунистический антикоммунистический союз с НАТО и его главную опору — США, одержали верх над своими панъевропейскими противниками. Это создало основу для дальнейших встреч боссов MSI и членов Совета национальной безопасности США, а также для тайной поддержки американцами сотрудников секретных служб Италии, тесно связанных с неофашистскими силами[245]. Как и в Западной Германии, те, кто продолжал идентифицировать себя с концепцией «третьей силы», были официально отодвинуты на периферию, в то время как их противники, выбравшие атлантический путь, успешно встраивались в правящие структуры.

После конференции Итальянского социального движения (MSI) Фрэнсис Паркер Йоки вновь отправился в путь. С собой он всегда брал огромный чемодан, набитый книгами и бумагами. С ним он беспорядочно перемещался по территории Европы и Северной Америки. Подозревая, что на хвосте у него сидят агенты американской разведки, Йоки запасся рядом масок, сменяя их после каждого поспешного отъезда. «Йоки всегда помнил, что за ним могут следить. Поэтому он верил лишь немногим людям и никогда не оставался долго на одном и том же месте, — вспоминал Томпсон. — Свои передвижения он всегда хранил в тайне. Он придумывал множество планов, чтобы направить по ложному пути тех, кто искал его».

Когда Йоки звонил по телефону своим политическим партнёрам, то никогда не называл своего настоящего имени. Иногда он подписывал свои письма «Торквемада» — так звали испанского Великого инквизитора Средних веков. «Мне всегда приходилось дожидаться, когда он сам свяжется со мной, — вспоминал Томпсон. — Он называл себя Освальдом Шпенглером или каким–нибудь другим именем. Но я знал, кто это».

У охотника за юбками Йоки в Нью–Йорке была масса близких знакомых, включая Хейзел Гуггенхайм (сестра Пегги Гуггенхайм, известного коллекционера живописи и филантропа). Крупная еврейка Хейзел, часто менявшая мужей, высветляла свои волосы, пользовалась густой лиловой тушью для глаз и курила сигареты в длинном мундштуке. Ей, очевидно, нравились молодые люди, и мысль делить постель с фашистом казалась ей особенно возбуждающей. «Я уверен, что за оказанные ей услуги различного характера он получал финансовое вознаграждение», — утверждал Томпсон.

Когда Йоки не был занят своими подругами, он заходил в контору по связям с общественностью с Кейтом Томпсоном во главе. Она размещалась на 52‑й улице и Мэдисон авеню, на Манхэттене. В начале 1950‑х годов Кейт был занят многочисленными проектами, включая Комитет за освобождение генерал–майора Ремера, а также ещё одним недолговечным начинанием, именовавшимся «Американский комитет за выживание западной культуры». Вызвавшись помогать Томпсону в его политической деятельности, Йоки готовил пресс–релизы, письма в Государственный департамент, вёл иную переписку. Красноречие Йоки отчётливо прослеживалось в направленном в октябре 1952 года письме Государственному секретарю Дину Ачесону, где цитировалась «Империя», а также высоко оценивалась деятельность Отто–Эрнста Ремера и недавно запрещённой Социалистической имперской партии[246].

Поскольку, будучи зарегистрированным в качестве иностранного агента, Томпсон должен был указывать всех помогавших ему в работе сотрудников, он сообщил в ежегодном отчёте для Министерства юстиции, что у него работал Фрэнк Хили (Frank Healy). Именно этим псевдонимом Йоки пользовался тогда в Нью–Йорке. Позднее Йоки сожалел, что упоминание о Хили просочилось в официальные документы. Его сотрудничество с Томпсоном вылилось в нежелательную рекламу, когда в 1954 году Дрю Пирсон (Drew Pearson), синдицированный обозреватель ряда общенациональных изданий, привлёк внимание к сенсационному разоблачению газеты «The Reporter», охарактеризовавшему Йоки как «достаточно известную фигуру в политическом “полусвете” международного фашизма» и обсуждавшему его связи с немецкой Социалистической имперской партией и Партией национального возрождения в Нью–Йорке[247].

Понимая, что его деятельный единомышленник практически лишён средств к существованию, Томпсон несколько раз давал деньги на оплату типографских услуг по публикации статей, которые Йоки писал под разными псевдонимами. Он также приглашал Йоки на шумные вечеринки, которые устраивал Джордж Сильвестр Вирик (George Sylvester Vierick) в шикарной гостинице «Belleclaire» на Манхэттене. Прозванный «проституткой Гитлера» за то, что он являлся самым высокооплачиваемым публицистом нацистской Германии в США, Вирик был обвиняемым в известном процессе о подрывной деятельности во время войны. Он заполнил миллионы почтовых ящиков и книжных магазинов по всей стране прогерманскими материалами — в результате ему пришлось провести некоторое время в тюрьме. Незадолго до того, как отправиться в заключение, Вирик доверил Томпсону — своему будущему литературному агенту — «маленькую чёрную книжку». По словам Томпсона, там содержались рукописные записи обо всех выплатах, произведённых Вириком до нападения Японии на Перл–Харбор американским конгрессменам и сенаторам, и услугах, полученных взамен. «Вирик не хотел, чтобы эти записи попали не в те руки, пока упоминавшиеся в них люди ещё живы», — сказал Томпсон. В конце концов он в целях безопасности просто сжёг эту книгу[248].

Обладавший определённой известностью как поэт, воспевавший «пансексуальность», Вирик по возвращении из тюрьмы часто устраивал вечеринки в своём салоне круглой формы в гостинице «Belleclaire». Как правило, это были оживлённые сборища — необычная смесь из интеллигентов, художников, сторонников нацистов и эксцентричных испытателей новых стилей жизни. Среди гостей можно было часто встретить доктора Альфреда Кинси, известного сексолога, и доктора Харри Бенджамина, пионера операций по смене пола (называвшего среди своих хорошо известных клиентов Джорджа Кристину Йоргенсон). У Йоки была связь с красивой секретаршей Бенджамина, Вирджинией Аллен, спавшей также и со своим начальником. Свободная атмосфера, царившая на вечеринках Вирика, где поощрялась бисексуальность, обостряла ощущение «жизни на краю», столь близкое многим послевоенным фашистам[249].

Йоки сразу понравился Вирику, когда Томпсон впервые привёл его в «Belleclaire». Кейт раздавал напитки, а все присутствующие разбились на маленькие группки. Йоки был умелым собеседником. Он остался очень доволен своим разговором с Лоуренсом Деннисом и Харри Элмером Барнсом, двумя прогерманскими «историками–ревизионистами», часто посещавшими Вирика.

Однако подобное поведение было явным исключением в сложных и порой тягостных взаимоотношениях Йоки с другими американскими правыми экстремистами. Он был крайне низкого мнения о примитивных антикоммунистах, одержимых исключительно идеями по поводу России и «красной угрозы». Выведенный из себя тошнотворными американскими правыми и явно ощущающий себя не в своей тарелке по эту сторону Атлантики, Йоки пожаловался одной из своих любовниц: «Америка всегда оставляет у меня ужасное чувство того, что я не знаю, где нахожусь, ощущение того, что я отрезан на краю света…»[250]

Йоки вновь ринулся в Европу, увозя письма Томпсона к друзьям из SRP и другим немецким неонацистам. Странные пути Йоки уже увели его достаточно далеко от типичной орбиты сторонника правых. Насколько широко он собирался раздвинуть свою сферу деятельности, стало очевидным, когда американский фашист объявился в Праге, центре советской шпионской деятельности, чтобы выступить свидетелем на знаменитых антисемитских показательных процессах, проходивших в конце 1952 года.

Четырнадцать чешских руководителей обвинялись в шпионаже, предательстве, саботаже и различных других преступлениях против государства. Из них 11 были евреями, включая и генерального секретаря Чехословацкой коммунистической партии Рудольфа Сланского. Сланскому и остальным были предъявлены обвинения в участии совместно с «сионистами» в заговоре, имевшем целью убийство ключевых лидеров страны, свержение правительства и восстановление капитализма. Обвинительный акт был полон характерных для Сталина страшилок: «троцкисты», «титоисты», «западные империалисты», «сионистские авантюристы», «безродные космополиты», «прислужники буржуазии» и тому подобные были объединены в масштабный заговор против советского блока. Весьма ироничным смотрелся тот факт, что Сланского приговорило к смерти правительство, которому он так верно служил. По утверждениям израильских дипломатов, он был самым последовательным противником сионизма среди руководителей чешских коммунистов[251].

Находившийся на галерее для зрителей Йоки с напряжённым вниманием наблюдал, как Сланский выступал «на автопилоте» и признал все обвинения. Он и другие осуждённые евреи были преданы смерти через повешение. Для Йоки срежессированный вокруг Сланского спектакль знаменовал исторический водораздел, «очевидную поворотную точку, возвещавшую о начале конца американской гегемонии в Европе». Отмечая его интерес к событиям, происходившим в Восточном блоке, ФБР цитировало написанную Йоки статью, где говорилось, что показательный процесс в Праге «демонстрировал углубляющийся с каждым днём разрыв русских с еврейством. Подобное развитие событий, имеющее своей причиной полную идентичность американской и еврейской политики, весьма благоприятно для нашей борьбы за освобождение Европы»[252].

В своих рассуждениях Йоки зашёл так далеко, что назвал антиеврей- ские чистки, произошедшие в 1950‑е годы в ряде восточноевропейских стран, «объявлением Россией войны американо–еврейскому господству». Он осуждал «сатанинский проект создания германской армии с целью воевать с Россией в интересах американо–еврейских оккупантов». При этом он вновь повторил свои утверждения о том, что неспособность Советского Союза предложить завоёванным им странам культурную альтернативу делает его меньшей, чем США, угрозой Европе. «Российское руководство убивает евреев за то, что они предали Россию, служа еврейству. Этот факт невозможно опровергнуть или вывернуть наизнанку», — заявлял Йоки[253].

Он утверждал, что в сложившихся обстоятельствах тактически выгодно заключить союз с СССР, с тем чтобы попытаться освободить Европу от американского господства. Желание разыгрывать восточную карту подтолкнуло Йоки к сотрудничеству со спецслужбами Восточного блока. В 1950‑е годы он стал платным курьером чешской секретной службы, бывшей орудием в руках советского КГБ. «Йоки пробился за «железный занавес». Он перевозил какие–то бумаги для чешской секретной службы. Он сам мне про это рассказывал, — вспоминал Томпсон. — Чехи были курьерами для советской разведки»[254].

После пражских процессов Йоки вернулся в Нью–Йорк, где рассказал Томпсону и познакомившему их Фредерику Вайссу о том, что значили события в чешской столице. Они с энтузиазмом поддержали анализ, сделанный Йоки. Позднее тот повторил его в эссе «Что стоит за повешением одиннадцати евреев в Праге?» Вайсс передал экземпляр статьи Йоки Джеймсу Мадоле, лидеру Партии национального возрождения. До этого Мадоле, как и многие другие нацисты, был убеждён в том, что большевизм является частью еврейского заговора с целью прийти к мировому господству. Однако комментарий Йоки перевернул взгляды недалёкого фюрера NRP (Партии национального возрождения). Он опубликовал размышления Йоки о событиях в Праге, правда, без подписи, в «Бюллетене национального возрождения» («National Renaissance Bulletin»). Благодаря Томпсону и Вайссу, оплатившим дополнительный тираж, работа Йоки достаточно широко распространилась как в США, так и за рубежом[255].

Поддержав лихорадочную кампанию против «сионистов» и «безродных космополитов», развернувшуюся в СССР, Мадоле рассказал членам NRP о том, что коммунистическая идеология служила маской для российских националистов с тех пор, как «толстый крестьянин Сталин» (слова Йоки) силой победил своего главного соперника — Льва Троцкого, руководителя фракции евреев–интернационалистов. Благодаря Сталину еврейский большевизм был преобразован в национал–большевизм, который, в соответствии с логикой Йоки, следовало поддержать в борьбе с США, находившимися под контролем еврейства.

Подобное объяснение, совершенно очевидно, смогло привлечь симпатии нескольких бывших коммунистов, которые начали заглядывать в штаб–квартиру Партии национального возрождения в Нью–Йорке. Новую политическую линию отражало и убранство штаб–квартиры. В раме на стене теперь были представлены быстро сменяемые портреты Гитлера и Сталина — изображение менялось в зависимости от того, кто в данное время проводил в помещении своё мероприятие. Работавший под прикрытием оперативник, проникший в NRP, описывал штаб–квартиру как настоящий дурдом: «Весь день сюда непрерывным потоком шли коммунисты, нацисты в форме, члены банд мотоциклистов, какие–то балетные танцовщики. а также студент–медик с Ямайки, обучавшийся в Колумбийском университете и хранивший в коробке со льдом части трупов»[256].

Фредерик Вайсс, очевидно служивший мозгом Партии национального возрождения, опубликовал серию статей, с похвалой отзываясь о Советском Союзе. Так же, как и Ремер и его сторонники в Социалистической имперской партии, Вайсс призывал к возобновлению германо–русского союза. «Нам, немцам, следует понять, откуда мы можем получить больше — с Запада или Востока, — говорил Вайсс. — Я лично хочу поделиться своими самыми сокровенными мыслями: сотрудничая с Востоком, мы добьёмся большего, чем сотрудничая с Западом. Обладая нашим опытом и знаниями, мы быстрее добьёмся успеха вместе с СССР. Да, на словах Запад говорит об объединённой Германии, но на деле он боится объединённой и мощной Германии»[257].

Помимо Томпсона, Вайсса и сторонников Социалистической имперской партии некоторые американские ультраправые экстремисты, познакомившиеся с анализом Йоки о «меньшей угрозе» со стороны России, также начали положительно относиться к Советскому Союзу[258]. Однако суждения Йоки были не по душе послевоенным фашистам, согласно которым любая попытка представить Советы в положительном свете была ошибочной и нетерпимой. Разочарованный тем, что его идеи не были единодушно приняты ультраправыми, «Торквемада» погрузился в глубокую депрессию. Он представлял себя героем в негероическую эпоху, непонятым пророком, идущим навстречу решающей встрече с судьбой.

Йоки кочевал из одной страны в другую, как и хрестоматийный «вечный жид», внушавший ему отвращение. Как–то раз он сказал лидеру Партии национального возрождения Джеймсу Мадоле о своём желании отправиться в Восточную Германию. ФБР подозревало, что Йоки «поддерживал связь с советскими официальными лицами» и, возможно, даже посещал СССР. Пытаясь получить дополнительные сведения о его действиях, глава ФБР Эдгар Гувер связался с директором ЦРУ Алленом Даллесом и главой разведки ВМС США. Двадцать пять региональных отделов ФБР получили задачу следить за Йоки, в то же время агенты Гувера беседовали с его родственниками на Среднем Западе США, пытаясь найти какую–то информацию о его возможном местонахождении. Федеральным агентам удалось ненадолго выйти на его след в Лос–Анджелесе, где он, как утверждалось, играл роль альфонса при некоей богатой особе. Скитаясь по Соединённым Штатам, Йоки также подрабатывал игрой на пианино в дешёвых барах и казино. Тем не менее фашисту удавалось успешно избегать отечественных и иностранных шпиков, преследовавших его[259].

Пока Йоки боролся с одолевавшими его демонами, оберштурмбаннфю- рер Отто Скорцени продолжал наращивать своё состояние, участвуя в различных деловых предприятиях. В качестве представителя Krupp он отправился в Аргентину. Там в начале 1950‑х годов ему несколько раз удалось встретиться с президентом Хуаном Пероном. Скорцени договорился с Пероном, чтобы тот заключил с германскими фирмами контракты на строительство автострад, аэропортов, военных объектов, школ и других инфраструктурных объектов. Любивший развевающиеся накидки и белую военную форму Перон очаровал Илзе Скорцени. Но ещё большее впечатление на неё произвела жена президента — Эвита, харизматичная бывшая актриса, гранд–дама Буэнос–Айреса, державшая в рабском поклонении народ Аргентины[260].

В те девять лет (1945–1955), что победивший на всенародных выборах Перон правил страной, Аргентина стала любимым прибежищем для десятков тысяч нацистских военных преступников и тех, кто бежал из страны заодно с ними. Здесь также хранились большие запасы похищенных в Германии средств. Значительная часть наличности хранилась на контролировавшихся Эвитой Перон счетах в Банке Аргентины. С радостью принимая военных преступников, Перон периодически скрещивал клинки с американскими официальными лицами, попрекавшими его тем, что он укрывает у себя фашистских беглецов. Эта критика представляется достаточно циничной, принимая во внимание то, как разведывательные службы США тайно способствовали массовой эмиграции нацистов в Северную и Южную Америку[261].

Американских официальных лиц раздражала постоянная критика Перона в адрес империалистов–янки, а также его готовность принять у себя диссидентствующих левых интеллигентов, которых привлекала выдвинутая им неоднозначная политическая доктрина «хустициализма». Во многом родственная итальянскому фашизму, идеология «третьего пути» Перона была откровенно националистической, вопиюще авторитарной и пренебрежительно отзывающейся как о капитализме, так и о коммунизме. Популярная среди большинства рабочего класса Аргентины, эта политика также привлекала множество беглецов из Третьего рейха, наводнивших Буэнос–Айрес в конце 1940‑х — начале 1950‑х годов[262].

Наиболее известной личностью в колонии немецких эмигрантов был полковник Ганс–Ульрих Рудель, ас гитлеровских ВВС. Как утверждалось, молодой силезец совершил свыше 2500 боевых вылетов против союзных войск, уничтожив свыше 800 боевых машин, 500 танков и три линейных корабля. За это время Руделя 30 раз сбивали и пять раз ранили. В конце войны из–за ранения ему пришлось ампутировать правую ногу. Тем не менее Рудель продолжил свою службу в люфтваффе и не оставил штурвал самолёта. Его военные подвиги были настолько выдающимися, что Гитлер учредил лично для него специальную награду. Рудель был единственным германским военным, получившим Рыцарский крест Железного креста с золотыми дубовыми листьями, мечами и бриллиантами — наивысшее военное отличие за храбрость в ходе Второй мировой войны[263].

Глаза Руделя наполнились слезами, когда он узнал о самоубийстве Гитлера. Однако уход фюрера не подорвал нацистских убеждений аса. Проведя год в лагере для интернированных лиц, лётчик–виртуоз стал одним из главных нацистских организаторов путей ухода из страны. Он основал организацию «Kamradenwerk» для помощи тем, кто ещё находился в заключении. Он также направлял передвижение по «крысиным тропам» на север и юг. Эти тайные действия привели его к возглавлявшейся Скорцени сети «Организация бывших членов SS» (ODESSA), и два героя Третьего рейха стали друзьями на всю жизнь. Когда Скорцени приезжал в Аргентину, они проводили вместе много времени. В ходе нескольких поездок в Испанию Рудель гостил в летнем доме семьи Скорцени на острове Майорка. «Он приезжал к нам домой с целым набором деревянных ног, — с теплотой вспоминала Илзе. — Это был чудесный человек»[264].

Рудель ценил помощь, которую оказывали симпатизирующие нацистам представители Ватикана. В первые годы «холодной войны» они помогли многим перебраться в безопасные места. «Можно как угодно относиться к католицизму, — признавал Рудель. — Однако то, что Церковь и в особенности отдельные её выдающиеся представители сделали в те годы, чтобы спасти, зачастую от неминуемой смерти, цвет нашей нации, не должно быть забыто никогда! Очень многое делалось в Риме, перевалочном пункте путей ухода. Церковь, пользуясь своими огромными ресурсами, помогла многим из нас уехать на другие континенты. Таким образом, в тишине и тайне, происходило эффективное противодействие безумным требованиям победителей о мести и воздаянии»[265].

Хотя ему и не было предъявлено обвинений в воинских преступлениях, Рудель решил присоединиться к своим соотечественникам в Аргентине. Здесь его встретили с распростёртыми объятиями Хуан и Эвита Перон. Работая советником аргентинского правительства, он стал неотъемлемой частью приёмов и торжественных обедов. Гламурный персонаж послевоенного нацистского сообщества Южной Америки, Рудель также являлся представителем компании Siemens, немецкого электротехнического гиганта.

Рудель воспользовался своим личным знакомством с Пероном, чтобы устроить на работу во вновь создававшиеся военно–воздушные силы Аргентины свыше сотни ветеранов люфтваффе. Некоторое время он работал лётчиком–испытателем в размещавшемся в Буэнос–Айресе немецком конструкторском бюро доктора Вилли Танка, ранее являвшегося главным конструктором фирмы «Фокке–Вульф», выпускавшей военные самолёты для Третьего рейха. Получивший после войны заманчивые предложения от русских и англичан, Танк предпочёл обосноваться в аргентинской столице, и Перон с радостью взял на работу талантливого немца с целью нарастить военную и промышленную мощь страны.

Доктор Карл Вернёт, врач, бывший член датской нацистской партии, также нашёл в Аргентине Перона тихую гавань. В ходе войны он проводил хирургические операции над гомосексуалистами, находившимися в заключении в концентрационном лагере Бухенвальд. Вступив на путь «исправления» так называемого девиантного поведения, Вернёт кастрировал гомосексуалистов, а затем имплантировал им стальные капсулы с «мужским гормоном». Несколько участников его опытов по искусственной смене половой ориентации умерли мучительной смертью, однако Вернёт продолжал заверять главу SS Генриха Гиммлера в том, что он нашёл «лекарство» от гомосексуализма. Восхищённый Гиммлер приказал администрации концентрационных лагерей предоставить Вернету как можно больше гомосексуалистов. (Находившиеся в заключении гомосексуалисты должны были носить на своей одежде специальный знак — розовый треугольник, который указывал на их половую ориентацию. Лесбиянкам предоставлялась возможность избежать заключения в том случае, если они соглашались стать «аппаратами размножения» для расы господ). Доктор Вернёт возглавил департамент здравоохранения Буэнос–Айреса и пребывал в этой должности до самой смерти в 1968 году[266].

Ещё одним нацистским врачом–маньяком, нашедшим пристанище в Аргентине, был зловещий доктор Йозеф Менгеле. Будучи врачом SS в Освенциме, он, как утверждалось, направил в газовые камеры свыше четырехсот тысяч заключённых. Тысячи погибли в результате его безумных и шарлатанских генетических экспериментов. Любимыми объектами для изучения у него были близнецы, карлики, великаны, горбуны и инвалиды. «Ангел смерти» вводил сыворотку в глазные яблоки, чтобы изменить их цвет, ампутировал конечности, а также по–новому устраивал внутренние органы своих беззащитных жертв, реализуя свои безумные идеи. Он производил аборты беременным, нанося удары по их животам, пытал заключённых электрическим током, чтобы выяснить порог их болевой чувствительности. Менгеле был на непродолжительный период арестован в Вене американскими военными, однако, согласно докладу Министерства юстиции США, он вышел на свободу, так как власти не поняли, кто попал им в руки. Он добрался до Буэнос–Айреса, где попал под опеку Руделя. Когда Менге- ле посчитал необходимым покинуть Аргентину, Рудель убедил генерала Альфредо Стресснера, сочувствовавшего нацистам диктатора Парагвая, предоставить врачу из Освенцима необходимые документы о гражданстве. Пользуясь дружбой с Руделем как визитной карточкой, Менгеле в 1965 году побывал в мадридском доме Скорцени[267].

Рудель помог сотням нацистских эмигрантов обзавестись жильём и получить работу в разных странах Латинской Америки, где они пополнили ряды экстремистских организаций. Некоторые из них позднее стали советниками диктаторов Чили, Боливии, Перу, и, конечно, Аргентины, которая в годы правления Перона была переполнена военными преступниками из Германии и Восточной Европы. Главный администратор Холокоста Адольф Эйхман, жил в Буэнос–Айресе до 1960 года, когда его наконец захватили сотрудники израильских спецслужб. Гостеприимностью Перона также воспользовались не менее десяти бывших начальников концентрационных лагерей[268].

Некоторые из военных преступников предпочитали незаметную жизнь аргентинской глубинки. Однако не таков был Анте Павелич, во время войны бывший хорватским диктатором. В Буэнос–Айресе он создал состоявшее из высокопоставленных лиц правительство в изгнании. Под руководством Павелича хорватские усташи совершали преступления, перед которыми бледнели даже зверства гитлеровцев. (После массовых убийств сербов, цыган и евреев несколько фанатиков–усташей, как утверждается, презентовали своему руководителю большую корзину, где лежало двадцать килограммов глаз). Ключевую роль в организации бегства Павелича в Буэнос–Айрес сыграли хорватские римско–католические священники, направившие его по организованным Ватиканом путям ухода. В Аргентине он вместе с несколькими коллегами–усташами преподавал аргентинской полиции уроки по достижению единомыслия в стране[269].

Практически авторитарное правление Перона было существенно мягче, чем репрессивные действия нацистской Германиии и её стран–сателлитов. Хотя Перон сам провоцировал, а затем смотрел сквозь пальцы на целый ряд эксцессов, тюрьмы страны никогда не превращались в бойни. Иногда он даже предупреждал своих последователей о необходимости сдерживать свой гнев в отношении большой еврейской общины Буэнос–Айреса. Тем не менее Перон предоставлял важное убежище тем, кто совершал чудовищные преступления против человечности, позволяя им перегруппироваться и выступать в послевоенную эпоху с новыми политическими инициативами[270].

Убеждённый в том, что новый расцвет национал–социализма в Европе — это только вопрос времени, Рудель и его товарищи искали подходящие пути для дальнейшего распространения учения. Главным рупором нацистской колонии в Аргентине был ежемесячный журнал «Der Weg» («Путь»), прославлявший прусский милитаризм и восхвалявший нацистских специалистов по евгенике за их усилия по «улучшению здоровья немцев». «Der Weg» также высмеивал «главного раввина Аденауэра» и его американских хозяев. Несколько принадлежавших немцам аргентинских фирм покупали в журнале рекламные площади, он также получал поддержку со стороны состоятельных нацистов из Южной Африки, где у него было много подписчиков. В Германии издание было запрещено американскими властями, однако его экземпляры распространялись на мероприятиях, организовывавшихся в Социалистическую имперскую партию. Основной связью SRP в Аргентине был Ганс–Ульрих Рудель[271].

«Der Weg» опубликовал несколько статей Руделя с фотографиями, показывавшими бывшего аса в ситуациях, характерных для настоящего мачо — прыгающим с большой высоты в воду, занимающимся скалолазанием и катанием на лыжах — и все это, невзирая на инвалидность. Сила воли, проявлявшаяся одноногим Руделем, должна была пробудить к жизни утраченый дух германского героизма. Этим и занимался «Der Weg» на своих страницах. Перепечатывая материалы из наполненных ненавистью нацистских листков Европы, журнал также предоставлял свои страницы видным ветеранам Третьего рейха, таким как Отто Скорцени, представленный в редакционной статье «тем, кто продолжает сражаться с врагом даже после войны». Для журнала, ставшим наиболее значительным неонацистским изданием, выходившим в 1950‑е годы за пределами Германии, писал и Отто–Эрнст Ремер[272].

«Der Weg» выпускало издательство Durer Verlag, располагавшееся в Аргентине. Среди его публикаций были новые издания «Mein Kampf» Гитлера на немецком и испанском языках, а также мемуары видных нацистов, включая «Trotzdem» («Несмотря ни на что») и другие книги Ганса- Ульриха Руде- ля. Когда Руделю требовался литературный агент для того, чтобы подыскать американского издателя для своих книг, он обращался в нью–йоркский офис Кейта Томпсона, представлявшего интересы широкого спектра известных лиц, включая кубинского диктатора Фульхенсио Батисту, жившего в изгнании короля Румынии Кароля II, а также группы американских генералов и адмиралов. Как выясняется, Томпсон был также аккредитован в качестве корреспондента при ООН от «Durer Verlag», издававшего «Der Weg». «Я получил необходимые документы и мог бродить в салоне для делегатов ООН, отыскивая интересовавших меня людей», — вспоминал он. Томпсон поставлял новости о деятельности евреев и прочие политические сплетни окружению Руделя в Буэнос–Айресе. В числе его материалов была и уничижительная статья об Элеоноре Рузвельт, опубликованная в «Der Weg»[273].

В своих письмах Томпсону Рудель передавал братский привет Фредерику Вайссу, распространявшему большое число экземпляров «Der Weg» среди американских поклонников журнала. Вайсс, в свою очередь, предоставил немецкий перевод статьи Фрэнсиса Паркера Йоки о показательных процессах в Праге. «Der Weg» опубликовал её невзирая на то, что у редакторов журнала не было единого мнения относительно политической линии, которой придерживался Йоки. Рудель, например, был поклонником «Империи». Он полагал, что договорённость с Советским Союзом наилучшим образом будет соответствовать интересам фатерланда. Его откровенные высказывания об этом заставили сотрудников посольства США в Буэнос–Айресе выразить озабоченность относительно «крайне подозрительной прокоммунистической деятельности Руделя»[274].

Опасения Государственного департамента были беспочвенными. Рудель не был коммунистом, он испытывал отвращение к теориям Карла Маркса. Но он не испытывал никаких угрызений совести относительно сделки с Советами, если она могла бы послужить делу неонацистов. Рудель и его сторонники мечтали о «холодной войне», которая расколет сверхдержавы в Европе и ослабит их хватку. До тех пор неонацисты планировали продолжать свои геополитические манёвры, пытаясь достичь каких–либо преимуществ, играя с Западом против Востока и наоборот. Именно подобную тактику имел в виду Рудель, вернувшийся в Германию в начале 1950‑х годов под предлогом того, что ему нужен новый протез. Он провёл серию встреч с Отто–Эрнстом Ремером и другими руководителями радикальных националистов, пытаясь собрать в единое целое разобщённые политические и идеологические фракции немецких крайне правых[275].

Рудель считал Социалистическую имперскую партию (SRP) «важнейшим этапом на пути к национальному возрождению», однако понимал, что тактика, которой придерживалась партия, была частично ошибочной и контрпродуктивной. Он продолжил действовать, ведя отсчёт со времени, когда SRP была поставлена вне закона и когда скрылся опасавшийся очередного заключения Ремер. Многие сторонники SRP в новых обстоятельствах стали поддерживать Германскую имперскую партию (Deutsche Reichspartei, DRP), которую Рудель рекламировал в ходе поездок по Западной Германии. Подобная поддержка обеспечила партии в начале 1950‑х годов статус преемницы SRP[276].

Воспринимаемый в качестве главного неонацистского святого, Рудель был хорошим оратором, способным произносить зажигательные речи. Он настаивал на том, что все немецкие солдаты должны отвергнуть ориентированные на Запад планы Бонна по перевооружению страны, в противном случае они станут «предателями, людьми не имеющими совести». «Что приобрела бы Германия в том случае, если бы американцы выиграли последнюю битву? — спрашивал он. — Никто не остался бы в живых, чтобы увидеть, как по могилам немцев, погибших от ядерного взрыва, марширует дивизия негров». Встревоженная его антиамериканским красноречием, армейская разведка США представляла Руделя «опасным болтуном», «извращённым и злобным фанатиком», несомненно, обладающим «большой личной привлекательностью»[277].

После одного особенно невыдержанного пассажа Руделю запретили выступать на политических собраниях в Баварии. Хладнокровно игнорируя попытки помешать ему, «плакатный» нацист задумал фантастический заговор с целью освобождения более 100 немецких военных преступников, все ещё содержавшихся в тюрьме Шпандау, в английской оккупационной зоне. Побег предполагалось осуществить внезапно, на вертолётах, почти столь же смело, как это сделал Скорцени, освободив в годы войны Муссолини. Опасаясь, что план Руделя может нарушить планы Бонна по постепенному освобождению осуждённых нацистов, один из депутатов Бундестага раскрыл предстоящую операцию[278].

Тем временем Германская имперская партия потерпела сокрушительное поражение на общенациональных выборах в августе1953 года, и канцлер Конрад Аденауэр остался на своём посту на второй срок. Христианско- демократический союз Германии одержал победу с большим преимуществом, что не в последнюю очередь объяснялось стремительным восстановлением экономики Германии. Подобная ситуация в сочетании с жёсткой антикоммунистической позицией Аденаура позволила завоевать голоса подавляющего большинства ультраправых избирателей, которые прекрасно видели, что возглавлявшееся ХДС правительство было до краёв заполнено бывшими нацистами.

Результаты выборов 1953 года отрезвляюще подействовали на неисправимых нацистов, обманывавших себя иллюзией эффективного противостояния правительству Аденауэра демократическими методами. Если назвать вещи своими именами, то неонацисты оказались в тупике. Большое количество ветеранов Третьего рейха предпочитало работать в новой политической системе, получая все связанные с ней выгоды, что делало экстремистские партии все менее привлекательными. Старый гитлеризм не имел никаких шансов на возрождение, пока немецкие промышленники, получая огромные прибыли от экономического бума, продолжали поддерживать правящую коалицию Аденауэра.

Поддерживаемый значительной экономической помощью США, Аденауэр не собирался отказываться от своих обязательств перед НАТО и атлантической системой. В результате у радикальных националистов Западной Германии осталось два варианта: смириться с интеграцией Бонна в западный союз, подразумевавший ремилитаризацию и антикоммунизм, или остаться на политической периферии. Имея перед собой подобный выбор, обусловленный «холодной войной», убеждённые неонацисты, выступавшие против прозападной политики Аденауэра, пытались найти эффективный ответ, который позволил бы им не исчезнуть в небытии.

Тем, чья вера в фашизм осталась непоколебимой, необходимо было признать биполярную реальность нового политического порядка. Некоторые поставили свои паруса, наполнив их веяниями нового времени, отказываясь от расистских и антисемитских высказываний, но в то же время не оставляя попыток возродить фашистскую идеологию в сильно изменившихся послевоенных формах. Они пытались планировать на далёкую перспективу, разделяя общее мнение о необходимости завоевать политическую власть, однако расходясь в конкретных способах достижения этой цели. В условиях фракционного раскола, характерного для неонацистского движения, некоторые полагали, что наилучшим выходом станет создание достаточно аморфного внепарламентского подпольного движения. Оно было способно поддержать горение идейного огня до тех пор, пока не создадутся более выгодные условия для полномасштабного возрождения фашизма.

Разочарованные результатами своего участия в политической жизни власти, наиболее твёрдые последователи неонацизма энергично принялись создавать мифы, символы и социальные образы, которые смогли бы помочь новому поколению активистов пережить долгую политическую засуху. Они напряжённо работали над тем, чтобы, по словам Курта Таубера, «спасти из прошлого все ещё годные к употреблению детали Консервативной революции, идеологию «фёлькиш» и национал–социализма, приспособив их к новому идеологическому трамплину, которым они смогут воспользоваться, чтобы когда–нибудь снова достичь своей цели». Естественной частью ревизионистской методологии были различные уловки, предназначенные для облагораживания образа нациста. Стандартным элементом их репертуара, например, было утверждение о том, что между ранней, благодетельной формой фашизма и его позднейшим, запятнанным образом были существенные различия[279].

Обращаясь к подобным доводам, ультраправые организации, такие, как DRP Руделя, смогли сохранить небольшую поддержку избирателей в середине и конце 1950‑х годов. Особенно популярны они были среди тех, кто ставил под сомнение разумность тотального приятия НАТО, которое продемонстрировал Аденауэр. Эти сомнения были достаточны для того, чтобы поддержать несколько неонацистских групп, продолжавших придерживаться националистически–нейтралистской линии. Получавшие своё финансирование с Востока газеты и ассоциации вдохновлялись повторяющимися заявлениями преемников Сталина, поддерживавших мысль о возможности нейтральной и единой Германии[280].

Чтобы продемонстрировать свою искренность, Советы предложили вывести войска из оккупированной Австрии в том случае, если так же поступят и западные державы. В 1955 году творцы американской политики преодолели свои сомнения, и советское предложение было реализовано. Это привело к возникновению нейтральной (но сильно склонявшейся в сторону Запада) Австрии. Однако, когда Советский Союз предложил аналогичное решение немецкой проблемы, официальные лица США дали задний ход. Американская несговорчивость повлекла за собой изменения в тактике Советов. В 1961 году по указанию Кремля была построена Берлинская стена — символ самой сути «холодной войны». Её задачей было пресечь поток беженцев с Востока на Запад. Когда обе сверхдержавы начали выступать за «мирное сосуществование», неонацисты, выступавшие за нейтралитет, поняли, что оказались «вне игры».

Конечно, сохранялись отдельные эксцессы, например, когда в канун Рождества 1959 года молодые последователи Ганса–Ульриха Руделя разукрасили свастикой кёльнскую синагогу. Этот случай положил начало серии антисемитских происшествий в Западной Европе. Однако по большей части отъявленные неонацистские выходки происходили на периферии общественной жизни. Французский фашист Морис Бардеш оплакивал судьбу многолетних изгоев, признавая, что «эти банды потерянных солдат» переживали острый кризис идентичности. «На политической сцене мы всегда выглядим какими–то довесками, — жаловался Бардеш. — Армия ничтожеств заняла всю территорию, принадлежащую правым»[281].

Январь 1953 года. Бригада арабских солдат проходит церемониальным шагом по широкому каирскому бульвару. Около трибуны с почётными гостями они отдают торжественный салют. На трибуне среди прочих знаменитостей сидит выделяющийся своими тёмными очками Отто Скорцени. Нацистский герой приглашён принять проходящий на залитых солнцем улицах парад, посвящённый государственному перевороту. Переворот был проведён шесть месяцев назад организацией «Свободные офицеры» и поверг коррумпированную египетскую монархию.

Молодые революционные руководители Египта — и среди них полковник Гамаль Абдел Насер, которого многие считали реальным правителем страны, — относились с большим уважением к Скорцени, теперь ключевому советнику секретной службы нового режима. Илзе Скорцени, часто сопровождавшая мужа в поездках на Ближний Восток, признавала, что между Отто и Насером были очень дружеские отношения. «Когда мы бывали в Каире, они проводили вместе много времени», — вспоминала она[282].

Посещая Египет, Скорцени также общался с бурно растущей колонией немецких беглецов, появившейся здесь вскоре после Второй мировой войны. Каир, наряду с Мадридом и Буэнос–Айресом, стал убежищем для тысяч немецких эмигрантов. Многие ветераны Третьего рейха поступили на службу к египетскому правительству.

Близкие связи между Германией и арабским миром возникли ещё во времена Гитлера, поскольку геополитические эксперты фюрера придавали большое значение росту влияния нацизма на Ближнем Востоке. Хотя Гитлер и испытывал отвращение к арабам (однажды он назвал их «блестящими полуобезьянами, которым нужен кнут»), он был своего рода идолом военизированной организации «Зелёные рубашки», египетского протофашистского движения. Они называли его Абу Али (Хороший Боец). Возглавлявший Египет во времена Гитлера король Фарук также симпатизировал нацистам. Королевский дворец стал местом встреч шпионов и курьеров стран Оси. Члены королевской семьи занимались шпионажем в пользу фашистской Италии, а многие любовницы короля были также и нацистскими агентами[283].

В то время как армия Роммеля стремилась вырвать Египет из–под власти английской короны, военная разведка Германии активизировала свою деятельность в стране Сфинкса. У возглавлявшегося адмиралом Канарисом «Абвера» в Египте был ряд тайных агентов, среди которых числились и два молодых египетских лейтенанта — Абдель Насер и Анвар Садат, принадлежавшие к тайной организации офицеров «Стальное кольцо». «Мы установили связь с германской штаб–квартирой в Ливии, — вспоминал Садат о годах войны, — и действовали в полном согласии с ними». Отсидевший три года в английском заключении за свою подрывную деятельность, Садат позднее сменил Насера на посту президента Египта[284].

Самым известным лидером арабского мира, искавшим союза с Германией, был пользовавшийся дурной славой Великий муфтий Иерусалима Хаджи Амин аль-Хусейни. Отпрыск известной мусульманской семьи из Палестины — подмандатной территории Великобритании, муфтий бежал со своей родины за два года до начала Второй мировой войны. Этот любящий мирскую жизнь человек с жидкой рыжей бородой, невзирая на свой статус беженца, оставался выдающимся руководителем палестинских мусульман.

В ноябре 1941 года муфтий встретился в Берлине с Адольфом Гитлером. Этот город стал местом его жизни в изгнании в течение всей войны. Хаджи Амину аль-Хусейни удалось произвести благоприятное впечатление на фюрера. Гитлер высоко отзывался об «исключительной одарённости» муфтия, которая позволяла ему «быть почти равным японцам». Муфтия также уважал Генрих Гиммлер — он часто отпускал комплименты о его голубых глазах, которые, по словам главы SS (Schutzstaffel), были «надлежащего нордического цвета». Так называемый эксперт по расовой принадлежности, работавший в Абвере, сделал вывод в разведывательном донесении, что муфтий был не слишком–то и арабом: «Чистая арабская кровь… не могла позволить ему так последовательно и систематично бороться с англичанами и евреями — его бы перекупили. Однако присутствующая у него кавказская или арийская кровь заставляет нас в будущем ожидать от муфтия такой союзнической верности, на которую не способен обычный араб»[285].

В то время как арабы в Германии испытали все «прелести» принадлежности к низшей, в соответствии с нацистскими теориями, расе, Великий муфтий разъезжал в «Мерседесе» с личным водителем и охраной из SS. Несколько преувеличивая свою дружбу с Гитлером, он пытался заручиться поддержкой в борьбе с англичанами и сионистами в Палестине. Однако требования муфтия, включавшие в себя публичное одобрение державами Оси самоопределения и единства арабов, вступали в конфликт с колониальными интересами фашистской Италии и вишистской Франции — союзников Германии в годы войны. Вследствие этого Гитлер воздерживался от полномасштабной поддержки требований арабов о независимости, даже невзирая на то, что официальные представители Третьего рейха достаточно часто прибегали к «антиимпериалистической» фразеологии, говоря об исламском мире.

Не пасовавший перед трудностями Великий муфтий был убеждён, что непосредственные цели арабского национализма и нацистской стратегии совпадают, поскольку и у первых, и у вторых были общие враги — англичане, евреи и коммунисты. В распоряжение Великого муфтия были предоставлены мощные радиопередатчики, что позволило транслировать его зажигательные пропагандистские выступления в пользу держав Оси по всему арабскому миру. Он также способствовал созданию мусульманской дивизии SS, состоявшей из новобранцев с Балкан — в основном из Боснии, — а также из других регионов. Великий муфтий часто посещал эти войска, молился с ними и призывал биться во имя Аллаха. Он также благословлял подготовленные нацистами диверсионные группы перед их отправкой в Палестину, Ирак и Трансиорданию. По мере того как становился все более очевидным военный крах держав Оси, Хаджи Амин аль-Хусейни стал призывать Германию и марионеточные правительства её восточноевропейских союзников сгонять тысячи евреев в концентрационные лагеря, не позволяя им эмигрировать в Палестину. При этом слова муфтия вряд ли играли решающую роль для нацистов, которые в деле ликвидации евреев не нуждались в дополнительных поощрениях[286].

После войны Великий муфтий направился в Египет. Он расположился в роскошной вилле в Александрии, предоставленной ему королём Фаруком. Прибытие в 1946 году Великого муфтия стало прелюдией к целому потоку ветеранов Третьего рейха, решивших укрыться в Каире. Один из министров Фарука предложил нанять бывших нацистов в качестве советников, чтобы осовременить египетские вооружённые силы. Хотя король не выказал особого энтузиазма по поводу предложения, некоторые из его офицеров использовали эту возможность, прибегнув к услугам ряда немецких технических и промышленных специалистов[287].

В начале 1950‑х годов 40 немецких парашютистов, артиллеристов, подрывников, водолазов и ветеранов–танкистов Африканского корпуса Роммеля начали делиться своим опытом со студентами египетских военных академий. Их вклад был высоко оценён Гамалем Абделем Насером и другими руководителями общества «Свободные офицеры», пригласившими немецких экспертов продолжить свою работу в стране и после свержения монархии 23 июля 1952 года. «Самым интригующим моментом восстания против короля Фарука, — отмечал журнал «Newsweek» в своём репортаже, — была роль, сыгранная в заговоре большой группой немецких советников, служивших в египетской армии». Несмотря на отсутствие свидетельств о том, что переворот был задуман бывшими нацистами, по свидетельству «Newsweek», «молодые офицеры, занимавшиеся планированием мятежа, консультировались с немцами по “тактическим вопросам”». Далее в репортаже предполагалось, что именно этими консультациями объясняется «гладкость проведения операции»[288].

Насер стал неоспоримым лидером Египта в 1954 году, отодвинув в сторону Мохаммеда Нагиба, формально возглавившего государство после переворота, организованного «Свободными офицерами». Этот захват власти был поддержан ЦРУ, рассматривавшим Насера в качестве ценного антикоммунистического союзника. Одним из первых шагов, предпринятых Насером, был удар по Коммунистической партии Египта и заключение в тюрьму её руководства. Его приспешники также арестовали несколько левых профсоюзных деятелей, которые были повешены после проведения над ними «упрощённого» суда[289].

ЦРУ с охотой откликнулось на просьбу Насера помочь привести в порядок ветхую египетскую разведслужбу. Однако подобная деликатная миссия должна была проводиться таким образом, чтобы не повредить репутации американцев. Решено было действовать через посредников, тем более что под рукой была готовая «Организация Гелена».

Майлз Коупленд (Miles Copeland), резидент ЦРУ в Каире, работавший там все 1950‑е годы, вспоминал: «В руках у американской разведки были немцы — их было немного, — которых сложно было назвать военными преступниками». Он вместе со своими подчинёнными «прочёсывал личные дела этих немцев в поисках таланта, который можно использовать иногда даже в США, но по большей части в других странах. В 1953 году эта работа уже подходила к концу, и тут выяснилось, что Насеру нужна внешняя помощь в организации работы службы безопасности и разведки. Наше правительство сочло прямую помощь в высшей степени политически не- правильной»[290].

Посоветовавшись с Даллесом, Гелен решил, что наиболее подходящим исполнителем для этой работы будет Скорцени. Глава ЦРУ поддержал это мнение, будучи уверенным, что такой пламенный антикоммунист поможет упрочить позиции Насера среди египетских военных. «Скорцени был любимчиком американской контрразведки, он смог подружиться со многими из тех, кто его захватил, перед тем как сбежать от них. Предполагалось, что его темперамент и личные качества прекрасно подходят для того, чтобы поладить с Насером», — вспоминал Коупленд. Через некоторое время творцам американской политики пришлось пожалеть о своём решении[291].

Сначала оказалось, что со Скорцени не так просто договориться. «Сначала к нему подошли обычным путём, — рассказывал Коупленд, — затем пришлось подключить более высокий уровень, а потом с ним лично встретился некий хорошо известный генерал–майор армии США». В конце концов только настойчивые уговоры Ялмара Шахта убедили зятя в том, что последнему следует отправиться в страну пирамид по заданию Гелена и американцев — это было в их общих интересах. Скорцени согласился выполнить задание только после того, как получил гарантии непродолжительности своего пребывания в Египте, а также того, что ЦРУ будет доплачивать ему сверх тех денег, что были предложены Насером[292].

Следующие полтора года Скорцени пользовался средствами ЦРУ для того, чтобы завербовать на службу ветеранов SS и других «знаменитостей» Третьего рейха. Они с радостью воспользовались, по словам Гелена, «возможностью вдохнуть новую жизнь и опыт в египетские секретные службы». По протекции Скорцени на службу поступило ещё свыше 100 немецких советников. Некоторые из них были призваны из неонацистских организаций и остатков сетей «Организации бывших членов SS» в Мадриде. Среди людей Скорцени были и такие беглецы, как штурмбаннфюрер SS Леопольд Глейм, приговорённый к смерти за преступления, совершенные в годы войны, когда он возглавлял действовавшие в Польше подразделения гестапо, а также Франц Бюнше, работавший у Геббельса пропагандист. Он прославился своей порнографической книгой «Сексуальные обычаи евреев». Ветеран ЦРУ Майлз Коупленд высказался об этом достаточно кратко: «Возможно, кто–нибудь однажды придумает способ побудить утончённых джентльменов устраиваться на работу в службы безопасности. Однако совершенно очевидно, что такой способ не был известен ни Насеру, ни его американским советникам»[293].

Тот факт, что Египет формально находился в состоянии войны с Израилем, добавлял энтузиазма многим из людей Гелена, известным своими антисемитскими наклонностями. Они охотно помогали пришедшим к власти «Свободным офицерам». Гелен также отмечает в своих мемуарах, что арабские страны «были рады принять немцев с якобы нацистским прошлым». Что касается Насера, то он особенно уважал Скорцени. Для руководства египетских военных Скорцени был мастером засад, бесстрашным рыцарем плаща и кинжала, настоящим Джеймсом Бондом даже в сравнении с лучшими из них. Английские официальные лица, раздражённые снижением своего статуса на Ближнем Востоке, не испытывали особого энтузиазма от присутствия Скорцени в Каире. Выступая в палате общин, премьер- министр Уинстон Черчилль предупредил: «Египетская армия получает помощь и обучается нацистскими инструкторами и штабными офицерами, присутствующими там в совершенно несообразном количестве». Однако представитель египетского правительства немедленно выразил недоумение причиной подобной озабоченности: «Великобритания сама пользуется услугами более чем четырёх тысяч немецких экспертов. Несколько тысяч работают в США, не отстают и другие страны»[294].

Заселившись в свой номер в «Luna Park Hotel», Фрэнсис Паркер Йоки подошёл к окну и посмотрел на город, который арабы называли «Мать мира». Он отчётливо видел массивный бастион крепости Саладина, одну из главных достопримечательностей Каира, а также три стройных минарета Аль–Ахзар, возвышавшихся над бескрайней панорамой мечетей и прижавшихся друг к другу крыш. За пределами старого города было видно несколько строящихся небоскрёбов. Вдали возвышались пирамиды, будто немые стражи тайны ушедших эпох.

Революционер, ищущий революцию, Йоки приехал в Каир летом 1953 года, именно тогда, когда туда же прибыл Скорцени с толпой немецких советников. Несколько месяцев пребывания в Каире американский фашист провёл за написанием антисемитских пропагандистских материалов для Министерства информации Египта. Насера он считал «выдающимся и энергичным деятелем». Но Йоки не выносил палящей жары долины Нила. «Климат здесь настолько сух, что высасывает из человека все. Здесь работают 20 тысяч немцев, и они постепенно забывают своё прошлое. Они становятся чёрными. Если я здесь останусь, меня ждёт то же самое, — писал он одному из знакомых. — Я очень чувствителен. Я всегда ненавидел солнце». Испытывая недостаток в деньгах, перед отъездом Йоки попытался продать один из своих американских паспортов[295].

По мере того как все новые нацисты прибывали в египетскую столицу, роскошные бары и элитные клубы города превращались в сборище ветеранов SS, «специалистов по допросам» из гестапо, учёных–ракетчиков. Все они свободно общались с пылкими арабскими радикалами, нелегальными торговцами оружием и израильскими шпионами. Для генерал–майора Отто–Эрнста Ремера этот мир был особенно привлекателен. Бежав из Германии, чтобы скрыться от повторного тюремного заключения, он в 1953 году перебрался в Египет. В отличие от Йоки, солнце пустыни его не страшило. Ближний Восток — Каир, затем Дамаск — почти на 30 лет станет основным театром действий для Ремера. Он также поступит на службу к египетскому правительству в качестве, по его собственным словам, «политического советника Насера»[296].

В Египте к Ремеру присоединилось несколько его сторонников из запрещённой Социалистической имперской партии. В их числе был и Эрнст–Вильгельм Шпрингер (Ernst–Wilhelm Springer), позднее участвовавший в различных схемах поставки оружия арабским клиентам. По сообщениям немецкой прессы, процитированным в докладах армейской разведки США, Ремер и Шпрингер выступили с предложением организовать в Египте новую полицейскую службу. Но в этом не было необходимости, так как правительство Насера уже привлекло для этой работы немецких специалистов[297].

Живя в Египте, Ремер написал статью для «Der Weg» («Путь»), ежемесячного нацистского журнала, выходившего в Буэнос–Айресе. Заявляя, что и немцы, и арабы угнетаются «международным еврейством», он называл «национальным позором» принятое Бонном незадолго до этого решение о выплате репараций Израилю. (В отличие от Западной, Восточная Германия не выделила ни пфеннинга в качестве компенсации евреям, пострадавшим от нацистов.) Опасаясь, что эти выплаты способны «нарушить традиционную дружбу между арабским миром и немцами», Ремер резюмировал свои рассуждения: «Создание сильной арабской армии — срочная задача, имеющая непосредственное отношение ко всем немецким патриотическим силам, готовым направить для её решения своих лучших людей»[298].

Присутствие Ремера в Каире было в особенности неприятно для немецкого правительства, которое предпочло бы видеть его за решёткой. Находившийся также в Каире Скорцени умело избегал встреч с бывшим руководителем Социалистической имперской партии, имевшим склонность попадать в беду. Не успел прославленный телохранитель Гитлера бежать от правосудия фатерланда, как его за нарушение общественного порядка уже арестовали египетские власти. Это вполне могло бы послужить для местных властей предлогом для его заключения в тюрьму, если бы Ремер не был дружен с муфтием Амином аль-Хусейни[299].

После свержения Фарука Великий муфтий жил в тщательно охраняемой вилле на улице Sharia Assuit в Гелиополисе, пригороде Каира. Здесь он принимал делегации со всех концов арабского мира, в то же время поддерживая тесные связи с радикальными националистами из Германии и других стран. Среди тех, кто в середине 1950‑х годов собирался в доме муфтия, был и его дальний родственник Ясир Арафат, учившийся тогда в Каирском университете на инженера. Ремер, который впоследствии будет тесно сотрудничать с Арафатом, также несколько раз посетил высокочтимого Великого муфтия. За крепким арабским кофе они тепло вспоминали о Гитлере и, как обычно, рассуждали о том, как сбросить в море евреев[300].

У муфтия была обширная сеть сторонников. «Пару раз я работал на него, доставал документы из досье, до которых другим нельзя было добраться», — вспоминал Кейт Томпсон. С мусульманским религиозным лидером сотрудничал и Скорцени. Видный английский фашист Энтони Фрэнсис Ксавьер Бэрон говорил, что Скорцени сыграл ключевую роль в направлении различным неонацистским группировкам по всему миру более чем одного миллиона долларов, собранных муфтием на антисионистскую и антиеврей- скую пропаганду[301].

Несколько немецких специалистов по пропаганде, перебравшись в Египет, взяли себе арабские имена. Один из самых ярых антисемитов Третьего рейха, работавший у Геббельса профессор Йоханн фон Леерс (Johann von Leers), принял ислам и стал называться Омар Амин. По протекции Великого муфтия он получил пост в Министерстве информации Египта. Под руководством фон Леерса пропагандистская машина Каира стала непрерывно выдавать антиеврейскую литературу и зажигательные радиопередачи. Помогали фон Леерсу десятки европейских нацистов, с радостью воспользовавшиеся новой возможностью продолжить свою вендетту против евреев. У них был регулярный доступ на «Радио Каира», использовавшее мощные передатчики, предоставленные ЦРУ для того, чтобы транслировать свои передачи на большинство стран арабского мира[302].

Примеру фон Леера последовал и ещё один протеже Геббельса, Ханс Ап- плер (Hans Appler). Он превратился в Салаха Сафара и начал готовить антисемитские материалы для режима Насера. К ним присоединился и Луис Хейден (Louis Heiden), или Луи аль-Хадж, работавший во время войны на Германское информационное бюро, а теперь переводчик «Mein Kampf» Гитлера на арабский язык. Египетское правительство также опубликовало арабский перевод «Протоколов сионских мудрецов» (печально известную фальшивку, сфабрикованную полицией царской России). Именно эту книгу в 1958 году Насер порекомендовал посетившему его индийскому журналисту. «Вам очень важно познакомиться с этой книгой, — объяснил египетский президент. — Я подарю Вам экземпляр. Она не оставляет никаких сомнений в том, что три сотни сионистов, лично знакомых друг с другом, решают судьбы всей Европы»[303].

До Второй мировой войны злобный европейский антисемитизм, нашедший своё выражение в «Протоколах», был практически неизвестен в арабском мире; хотя евреи здесь часто подвергались дискриминации, их редко преследовали. Однако, когда нацистские пропагандисты заняли ключевые посты в десятиэтажном здании Министерства информации в Каире, ситуация начала меняться. Расистские взгляды выходцев из Германии неизбежно оказывали влияние на египетских руководителей, начавших кампанию репрессий против местной еврейской колонии. Движимое и недвижимое имущество многих из них было конфисковано, а сами они выдворены из страны. Подобные меры были с одобрением встречены фон Леерсом и другими европейскими фашистами, нашедшими в середине 1950‑х годов тёплый приём у Насера[304].

Находившиеся на содержании у египетского правительства нацисты не ограничивались только словесными перепалками. По данным лондонской газеты «Таймс», немецкие ветераны войны не только служили советниками в египетской армии, но и готовили арабских добровольцев к возможной партизанской войне против английских войск, расположенных в зоне Суэцкого канала. Газета «Frankfurter Allgemeine Zeitung» также сообщала, что Отто Скорцени встречался с полковником Насером для обсуждения вопросов подготовки египетских коммандос[305].

Ряд молодых палестинских беженцев, включая и Ясира Арафата, присоединился к египетским солдатам, изучавшим нетрадиционные методы ведения боевых действий. Хотя изначально целью были англичане, будущий руководитель Организации освобождения Палестины понимал, что навыки коммандос помогут палестинским добровольцам вступить в битву за свою утраченную родину. Благодарный Арафат признавал огромный опыт и умение Скорцени в подобной деятельности. Между ними завязались отношения, продолжавшиеся многие годы. Палестинский руководитель явно испытывал симпатию к украшенному шрамом паладину. «Арафат готов был сделать для Отто все что угодно!» — заметила Илзе Скорцени[306].

В то время как Скорцени перемещался между Каиром и Мадридом, повседневную подготовку подразделений коммандос вела группа немецких специалистов, в числе которых состояли бывший оберфюрер SS Отто фон Дирлевангер (Otto von Dirlewanger), объявленный Польшей в розыск за военные преступления. Дирлевангер также готовил египетских охранников, отвечавших за личную безопасность Насера и его важных гостей. Эта же задача стояла и перед Ойгеном Эйхбергером, одним из подчинённых Дир- левангера в годы войны, участвовавшим в уничтожении евреев на Украине[307].

В начале и середине 1950‑х годов «иррегулярные» арабские подразделения провели десятки рейдов против Израиля. В результате большие пространства, граничившие с сектором Газа и западным берегом реки Иордан, фактически превратились в зону боевых действий. Проникавшие на израильскую территорию боевики убили свыше 300 израильтян, что вызвало ответные операции израильских солдат против Египта. Эти «контртеррористические» удары обычно имели цели, никак не связанные с нарушителями границы, что приводило к жертвам среди мирного населения, значительно превосходившим израильские[308].

Чтобы отомстить за непрекращающиеся операции арабских коммандос, в феврале 1955 года израильские военные провели крупную операцию, в результате которой был уничтожен штаб египетской армии в Газе. Насер ответил полномасштабной поддержкой дела палестинцев. Он распорядился, чтобы египетские офицеры контролировали действия подготовленной немецкими офицерами группировки палестинских партизан. Она насчитывала 700 человек и получила наименование «Федаины». Это древнее и почётное арабское слово обозначало человека, жертвующего собой во имя идеи. После ряда успешных вылазок в Израиль «Федаины» быстро стали легендой арабского мира.

Насер понимал ограниченную ценность рейдов в том случае, если они, в конечном итоге, не опираются на основательную военную мощь. Скорцени уже имел поверхностный опыт в международной торговле оружием и хотел помочь своим каирским друзьям. Увидев в египетских потребностях новые деловые возможности, Скорцени убедил генерала Франко продать Египту оружие (миномёты, снаряды, пулемёты) на общую сумму в 3,5 миллиона долларов. Секретная сделка осуществлялась через швейцарскую фирму–посредника и стала одной из целого ряда операций, в ходе которых Скорцени, действуя от имени египетского правительства, занимался поставками военной, промышленной и потребительской продукции[309].

Однако Насер был убеждён в том, что его армии нужна большая мощь, нежели та, которую мог обеспечить Скорцени. Поэтому египетский президент обратился за помощью к Соединённым Штатам. Американцы хотели, чтобы страна присоединилась к направленному против СССР военному союзу, что позволило бы разместить в Египте военные базы США. Однако Насер отказался, заявив, что это нарушит национальную целостность страны. Более того, у него не было никаких поводов конфликтовать с Советским Союзом. «СССР никогда не оккупировал нашу страну, — сказал он государственному секретарю Джону Фостеру Даллесу. — Эта страна никогда не была ближневосточной империей. Я не понимаю, зачем мне превращать Египет в базу, угрожающую Советскому Союзу ядерными боеголовками, в то время как он никогда нам не угрожал»[310].

Даллес не верил, что Насер ведёт себя таким образом только из националистических побуждений. Увязывая поставки оружия с условиями, рассматривавшимися Насером как нарушение суверенитета страны, американцы не оставили ему другого выбора, кроме как обратиться за помощью к советскому блоку. Если США возражали, они могли бы попробовать переманить его на свою сторону. По указке своих немецких советников Насер заявил, что будущее его страны заключается в том, чтобы не вставать на чью–либо сторону в «холодной войне». Он будет придерживаться своего собственного варианта «стратегии качелей», вступая в союз то с одной, то с другой сверхдержавой, чтобы получать выгоды с обеих сторон. По крайней мере, Насер надеялся на это.

В апреле 1955 года Гамаль Абдель Насер отправился в Индонезию, где в городе Бандунг должна была состояться первая конференция неприсое- динившихся стран. На встрече присутствовали представители 29 стран Азии и Африки, большинство из которых только что сбросило оковы колониализма или ещё боролось за свою независимость. Они обсудили представлявшие общий интерес вопросы и подтвердили важность не присоединяться ни к одной из сторон в конфликте между Востоком и Западом. Иерусалимский муфтий появился на встрече в несколько странном образе — в качестве представителя Йемена, страны, где он ни разу не был. Однако его отодвинул на второй план Насер, предложивший резолюцию в поддержку борьбы палестинцев, которая была принята подавляющим большинством голосов[311].

На конференции неприсоединившихся стран, организованной новым революционным лидером Индонезии Сукарно, Насер предстал в качестве одной из наиболее крупных фигур. Во время этой исторической встречи Насер впервые встретился с министром иностранных дел Китая Чжоу Эньлаем. Египетский президент осторожно спросил его о возможности получать оружие из Советского Союза. Через несколько месяцев Кремль дал зелёный свет Чехословакии на продажу крупной партии военной техники в Египет. Незадолго до того как о сделке стало известно широкой публике, Насер встретился со Скорцени и попросил его передать сведения «по месту требования». Предупредив своих американских коллег о предстоящей поставке и других предложениях о помощи, поступивших от Советского Союза, Скорцени предложил попытаться перекупить Насера лучшим предложением. Для обсуждения вопроса непосредственно с президентом Египта прибыл представитель ЦРУ Кермит Рузвельт, однако эти секретные переговоры не увенчались успехом[312].

Занимавший стратегическое положение моста между Азией и Африкой Египет рассматривался Советами в качестве ворот в арабский мир. Кремль уже давно пытался закрепиться на находившемся под властью Запада Ближнем Востоке, однако отсутствие подходящих специалистов подрывало все усилия советской разведки по проникновению в этот регион. Завербованные в южных республиках СССР мусульмане были ненадёжными агентами, а сами русские шпионы особых успехов также не добивались. Первый прорыв состоялся в 1945 году, когда Советскому Союзу сдался вместе со всей своей шпионской сетью Фриц Гробба (Fritz Grobba), главный гитлеровский мастер плаща и кинжала на Ближнем Востоке. Бывший посол нацистской Германии в Саудовской Аравии и Ираке, он сыграл важную роль в организации сенсационной оружейной сделки между Насером и чехами[313].

Одним из наиболее любопытных аспектов египетско–чехословацкой сделки на 80 миллионов долларов была важная роль, сыгранная за сценой доктором Вильгельмом Фоссом (Wilhelm Voss), ключевым немецким советником египетского Министерства обороны. Во время Второй мировой войны Фосс курировал заводы фирмы «Шкода» — большого оборонного предприятия на территории оккупированной Чехословакии. Трое ведущих инженеров «Шкоды» были позднее наняты Фоссом для работы в Египте. По данным журнала «Шпигель», на деле эти инженеры были «агентами коммунистов, работавшими под видом судетских беженцев». Судеты были населённой преимущественно немцами областью Чехословакии, захваченной Гитлером в самом начале войны. Чехи помогли Фоссу заключить договор со «Шкодой», предоставившей большую часть оружия, поставленного в 1955 году в Египет[314].

Закулисная деятельность доктора Фосса вызвала недоумение в Государственном департаменте. Посол США в Каире Джефферсон Каффери был убеждён, что именно Фосс содействовал бегству в Египет Отто–Эрнста Ремера. Отношения руководителя Социалистической имперской партии с русскими не смущали Фосса, видевшего преимущества в развитии связей как с Западом, так и с Востоком[315].

Двойная игра Фосса не укрылась от внимания Эрнста Волльвебера (Ernst Wollweber), главы восточногерманского Министерства государственной

безопасности, убедившего своих советских хозяев в том, что ряд бывших офицеров SS, обладавших связями в арабском мире, могут быть полезны Москве. В первую очередь Волльвебер имел в виду Бернхарда Бендера (Bernhardt Beпder), специалиста по Ближнему Востоку, некогда подполковника личного штаба Гиммлера. После войны Бендер появился в Каире, где возглавил политический отдел тайной полиции Насера. В этой должности Бендер (теперь под именем полковника Бен Салема) предоставил средства целой банде эсэсовских эмигрантов, работавших также и на Советы. В то же самое время секретная служба Великобритании и ЦРУ, пойдя по ложному следу, пыталась выявить среди египтян лиц, испытывавших симпатии к коммунистам[316].

Очевидно, что специалисты американской разведки так и не смогли понять, что в качестве инструмента коммунистического проникновения на Ближний Восток выступят бывшие нацисты. Тем не менее существует ряд свидетельств того, что и Скорцени, среди прочих, в годы «холодной войны» мог работать как на одну, так и на другую сторону. В феврале 1953 года, когда Скорцени тесно общался с Насером, ветеран SS, упоминаемый в докладе Государственного департамента под псевдонимом Клуф, обратился в американское консульство во французском Марселе и сообщил о существовании «тайной международной организации бывших офицеров SS, частично финансируемой Советами и действующей вместе с русскими против стран Запада». Клуф назвал Скорцени одной из ключевых фигур этой структуры. Осведомитель Госдепартамента заявил, что поддерживает контакт со Скорцени со времени совместной службы в годы войны. Он даже сообщил консулу США в Марселе Роланду Якобсу личный телефон Скорцени и сказал, что они недавно встречались в Испании. Именно там Клуф узнал о «курьерах из советской оккупационной зоны [в Германии], еженедельно или раз в две недели привозивших в Мадрид деньги или почту».

Кроме того, как показал Клуф, эта международная сеть неонацистов «получала деньги от немецких промышленников». В качестве одного из важных источников средств он особо отметил графиню Фабер–Кастелл (Faber–Castell), представлявшую крупного немецкого производителя карандашей. (Поддерживавшая Социалистическую имперскую партию в годы её непродолжительного расцвета, графиня Фабер–Кастелл укрывала в своём баварском шале Отто–Эрнста Ремера перед тем, как тот бежал в Египет.) Клуф также рассказал представителю Государственного департамента, что «Ремер сотрудничал и с русскими». Далее он принялся говорить о представлявшихся совершенно фантастическими планах группы эсэсовских фанатиков, желавших организовать в Иране восстание против западных нефтедобывающих компаний. И хотя Клуф попал в цель своими сообщениями о Ремере, Якобс пришёл к заключению, что данные его информатора «не представляются правдоподобными», поэтому дальнейшая официальная проверка этой информации не проводилась[317].

Новые данные о связях Скорцени с Востоком были получены после того, как военная полиция Великобритании в январе 1953 года арестовала нескольких бывших высокопоставленных нацистов по обвинению в заговоре с целью организации переворота в Западной Германии. Одним из ключевых элементов этого таинственного дела была компания H. S. Lucht, экспортноимпортная фирма, под прикрытием которой и работали заговорщики. Её владелицей была госпожа Леа Лухт (Lea Lucht, родственница находившегося в эмиграции бригадефюрера SS Леона Дегреля), а представителем загадочной фирмы в Мадриде был Отто Скорцени. Более того, H. S. Lucht активно участвовала в нелегальной торговле с советским блоком. У неё было представительство в восточногерманском Лейпциге, использовавшееся Скорцени для найма специалистов и военных экспертов для проведения специальных проектов на Ближнем Востоке[318].

Прислушивавшиеся к заверениям генерала Гелена стратеги американской разведки наивно полагали, что их нацистские наёмники предотвратят уход Египта в советский лагерь. Однако именно в ту сторону со всей очевидностью и направился Насер в середине 1950‑х годов. Его внезапный переход на сторону Москвы был поддержан Скорцени, сторонником «политики качелей», к применению которой в то время приступил египетский президент. Конечно, Насер не был ничьей марионеткой. Его не требовалось специально учить тому, как вести себя, лавируя между двумя соперничающими сверхдержавами. В то же время не следует преуменьшать влияния, оказанного на него Скорцени, Фоссом и подобными им личностями. Это ещё один пример того, как нацисты играли с Востоком против Запада в своих собственных целях, чтобы поддержать арабских националистов и другие неприсоединившиеся силы третьего мира[319].

Майлз Коупленд, резидент ЦРУ в Каире, совершенно неправильно истолковал положение вещей, заявив, что крупной ошибкой Скорцени стал отказ от найма для службы в Египте «нераскаявшихся нацистов». «Это было ошибкой, — заявлял Коупленд, — поскольку они, не будучи людьми принципов, пусть даже ложных, а заинтересованные лишь в собственном выживании, с лёгкостью адаптировались к левацким тенденциям правительства Насера». Дело выглядит так, будто Фосс и Скорцени всего лишь приспосабливались к неожиданностям, а не были одними из их создателей! Предпосылка, из которой исходили в ЦРУ, заключалась в том, что последовательный нацист по определению будет несгибаемым антикоммунистом.

До некоторой степени это соответствовало истине, однако в подобной ситуации идейные соображения играли не такую большую роль, которую им отводили профессионалы из ЦРУ[320].

Окончившиеся неудачей заигрывания ЦРУ с нацистами в Египте стали яркой иллюстрацией череды огромных просчётов, допущенных американцами в ходе вторжения на Ближний Восток. После оружейной сделки с чехами и решения Насера признать коммунистический Китай США отказались от своих обязательств по финансированию сооружения Асуанской плотины. Не желая соглашаться с заявлениями Насера о независимости, американцы не оставили ему другого выбора, кроме как обратиться за дополнительной помощью к Москве, которая немедленно согласилась не только участвовать в осуществлении асуанского проекта, но и предложила другие услуги. Щедрость Кремля, как представлялось, свидетельствовала об успехе политических игр на противоречиях сверхдержав. По крайней мере, к таким выводам пришёл Насер, который после национализации в июле 1956 года Суэцкого канала смело заявил: «Если империалистическим державам это не нравится, пусть подавятся от ярости».

Через три месяца английская и французская авиация нанесла удары по аэродромам и военным объектам Египта, а израильская армия вступила на Синайский полуостров. Два западноевропейских государства, не согласные с тем, что эпоха колониализма закончилась, собирались свергнуть режим Насера с тем, чтобы вернуть себе контроль над важнейшим водным путём. Со своей стороны Израиль намеревался уничтожить базы движения «Фе- даин» в секторе Газа. В дни, предшествовавшие Суэцкому кризису октября 1956 года, израильские политики и журналисты неоднократно поднимали вопрос о нацистских советниках, действовавших в Египте. Ведущая израильская газета «Ma'ariv» выпустила статью на целую полосу, озаглавленную «Свастика на землях Нила». В ней бывший эсэсовец Скорцени описывался как «человек, стоящий за спиной Арафата»[321].

Озабоченный возможным ростом престижа Советского Союза в арабском мире вследствие удара трёх стран по Египту, президент США Эйзенхауэр осудил вторжение. В марте 1957 года Израиль под давлением США согласился вывести свои войска с Синайского полуострова в обмен на обещание Насера остановить вторжение к соседям палестинских боевиков. Хотя войска Насера понесли серьёзное поражение, вызывающее поведение по отношению к Западу значительно повысило его популярность в арабском мире. В египетском президенте видели освободителя, своего рода Симона Боливара Ближнего Востока.

Успех «политики качелей» Насера показал, что неприсоединение в международных делах может принести ощутимые результаты. Русские, со своей стороны, уделяли большое внимание упрочению связей с Египтом. Эти связи стали своего рода прецедентом для взаимодействия Советов с членами движения неприсоединения из третьего мира. Братья Даллесы были вне себя от ярости. Джон Фостер осудил нейтрализм как «аморальную и близорукую концепцию», в то время как Аллен устроил выволочку Майлзу Коупленду. «Если этот ваш полковник зайдёт слишком далеко, мы переломим его пополам»[322].

ЦРУ спешно разработало планы по свержению с пьедестала докучавшего им Насера. Один из них предусматривал тайно дать египетскому президенту дозу ЛСД, что заставило бы его странно вести себя на публике, разрушив героический образ и дискредитировав его в глазах сторонников. Когда этот план был признан неприемлемым, ЦРУ направило в Египет три группы наёмных убийц, однако Насеру удалось избежать встречи с преследователями[323].

Принимая во внимание отношение Насера к Западу, ЦРУ вступило в более тесный контакт со своими коллегами из Израиля — спецслужбой «Моссад». Это было сделано в попытке обуздать то, что воспринималось как рост советского влияния на Ближнем Востоке. Хотя США были первой страной мира, признавшей государство Израиль, изначально отношения между ними были достаточно прохладными. США не хотели ухудшать свои отношения с арабами. Сильная проарабская фракция в Государственном департаменте и ЦРУ, включавшая в себя Кермита Рузвельта и Майлза Коупленда, в начале 1950‑х годов одержала верх. Однако их акции сильно упали после того, как политика заигрывания с нацистами бумерангом нанесла удар по Египту. «Позже, — признавал Рузвельт, — мы пришли к выводу, что идея о подготовке египетской секретной службы была неудачной»[324].

Шпионский провал в Каире открыл отличные перспективы перед руководителем «Моссада» Иссером Харелем и премьер–министром Израиля Давидом Бен–Гурионом. Они были убеждены в необходимости укрепить связи с союзом западных стран. В течение ряда лет израильская разведка снабжала американцев непрерывным потоком информации, полученной от еврейских иммигрантов из стран Восточной Европы. Им было что рассказать о жизни под сапогом Советов. После Суэцкого кризиса связи между ЦРУ и «Моссада» значительно укрепились. Одним из неоднозначных последствий этого сближения для израильтян стало развитие новых связей с «Организацией Гелена», официально ставшей в 1955 году Федеральной разведывательной службой Германии (Bundesnachrichtendienst, BND) — западногерманским аналогом ЦРУ. Связи между разведчиками стали прологом к военным контактам на высоком уровне, а затем и дипломатическому признанию, несмотря на сильные сомнения относительно целесообразности этого шага в обеих странах.

«Я всегда считал своего рода трагедией, — вспоминал в своих мемуарах Гелен, — что Западная Германия была последовательно втянута в союз с Израилем против арабских государств». Однако он признавал, что у Германии «есть политический долг перед евреями»: «Израиль начал представлять для нас больший профессиональный интерес. Мы давали им экспертные советы по развитию их маленькой, но мощной секретной службы, мы предоставляли им необходимые возможности, а также помогали размещать своих ключевых агентов в арабских странах, особенно после того, как Насер начал интенсивно развивать свои отношения с Москвой». Харель вспоминал о том же самом несколько по–другому: «Наши контакты с западногерманской разведкой носили весьма ограниченный характер, — утверждал он. — Гелен хотел много большего»[325].

Будучи хладнокровным прагматиком, Харель понимал, что «Организация Гелена» занимает совершенно особое положение в НАТО и всей атлантической системе. Это делало необходимым определённое сближение Бонна и Тель–Авива, даже при неизбежности общения с полным нацистов шпионским аппаратом BND. «Мы вынуждены были пойти на это, — пожимал плечами Харель, — поскольку Гелен был важен для Соединённых Штатов». Глава израильских шпионов не мог без определённой болезненности воспринимать тот факт, что «Организация Гелена» — BND — имела в своём штате гнусных военных преступников и защищала их, в то время как их место было за решёткой. Но он знал, что то же самое справедливо и в отношении многих других западногерманских организаций, полных бывшими нацистами. Даже когда Бонн начал выплачивать репарации евреям и государству Израиль, «Моссад» продолжал сбор улик о бывшей нацистской деятельности высокопоставленных западногерманских политиков[326].

После Суэцкого кризиса официальные отношения Западной Германии с Египтом ухудшились, однако некоторые важные советники из числа бывших нацистов, обладавшие хорошими связями в Бонне, продолжали помогать Насеру. Так, например, доктор Вильгельм Фосс продолжил оказывать помощь оружейному заводу в Хелуане близ Каира, а Альфред Крупп, стальной магнат из Рура, был призван разрабатывать месторождения железных руд близ строящейся Асуанской плотины. Крупнейшая немецкая фирма Siemens, использовавшая в годы Второй мировой войны рабский труд заключённых, вызвалась электрифицировать всю дельту Нила. В то же время Гелен, официально умывший руки в деле создания египетской секретной службы, продолжал поддерживать в Каире агентурную сеть[327].

В это время BND создала резидентуры в нескольких арабских странах, где развивались пронасерские настроения. Так, Гелен консультировал разведку Саудовской Аравии и расширял операции своей службы в направлении Дамаска. Резидентом BND в сирийской столице в середине 1950‑х годов стал Алоис Бруннер — бывший гауптштурмфюрер SS, бывший заместитель и личный секретарь Адольфа Эйхмана, главного организатора «окончательного решения еврейского вопроса». Охарактеризованный в ходе Нюрнбергского трибунала как «самый хладнокровный убийца в окружении Эйхмана», Бруннер любил вспоминать, как в 1943 году возглавлял бойню в концентрационном лагере Дранси к северу от Парижа. Он также занимался отбором заключённых в Освенцим. Эйхман во многом полагался на этого массового убийцу — кочевника, перемещавшегося из одной страны в другую и лично наблюдавшего за депортацией свыше 120 тысяч человек, большинство из которых было уничтожено[328].

Дважды заочно приговорённый к смерти французскими судами в 1954 году, Бруннер бежал в Каир, где принял участие в финансировавшейся ЦРУ программе подготовки служб безопасности Египта (его особой компетенцией была «техника допроса»). Когда Гелен сократил штат BND в Египте, Бруннер перебрался в Сирию, где продолжил свою разведывательную деятельность. Он сравнительно поздно влился в ряды дамасских неонацистов. Сирийские вооружённые силы уже с 1951 года получали наставления от группы немецких военных советников во главе с генералом Райнером Крибелем[329].

В то время как многие немцы то приезжали в Сирию, то покидали её, Бруннер оставался в стране в последующие 30 лет. Он жил под псевдонимом (доктор Георг Фишер) в тщательно охраняемой квартире на улице George Haddad в фешенебельном районе Дамаска Абу Румане. Бруннер умел находить общий язык со сменявшими друг друга сирийскими силовиками. В 1960 году он помог осуществить закупку в Восточной Германии двух тысяч электронных подслушивающих устройств. Это сделка была более чем странной, принимая во внимание явную связь Бруннера с западногерманской разведкой с Геленом во главе[330].

Через два года в Дамаске на длительный срок обустроился генерал–майор Отто–Эрнст Ремер. Они с Бруннером стали деловыми партнёрами, заключая сделки в интересах правительств различных арабских стран. Ремер уже доказал свою пользу в качестве разностороннего посредника, помогая алжирским повстанцам вести войну с французами.

Один из наиболее жестоких эпизодов в истории африканского колониализма случился в 1830 году, когда оккупировавшие Алжир французские солдаты снимали серебряные браслеты, которые арабские женщины носили на руках и ногах, просто отрубая им конечности. Это были не единичные случаи безумия людей, испытывавших «бремя белого человека». Скорее, здесь демонстрировалось типичное поведение колониальных властей, безжалостно подавлявших местное население. У племён были отняты земли, и на них посажены французские «колоны», также известные под именем «черноногих». К 1954 году, когда война за независимость Алжира вошла в решающую фазу, примерно 25% плодородных земель принадлежало 2% населения, занятого в сельском хозяйстве. Свыше миллиона арабов были частично или полностью безработными, а ещё два миллиона — занятыми не полностью[331].

Такие тяжёлые условия подпитывали ненависть и решительность Фронта национального освобождения Алжира (FLN), поклявшегося освободить страну. В соответствии со старой арабской пословицей «Враг моего врага — мой друг» некоторые из руководителей FLN ранее сотрудничали с фашистами, надеясь, что союз с Гитлером позволит изгнать французов и открыть новую, более яркую эпоху. Одним из таких людей был Мохаммед Саид, всегда носивший стальной шлем немецкого образца, командуя диверсиями FLN у тунисской границы. Во время Второй мировой войны Саид вступил в мусульманскую дивизию SS, в формировании которой принял участие Великий муфтий Иерусалима. В 1943 году его, агента «Абвера», забросили с парашютом в Северную Африку. Здесь Саид был захвачен французами и приговорён к пожизненному заключению. Через несколько лет он вышел на свободу по амнистии и присоединился к только что образовавшемуся подпольному Фронту национального освобождения Алжира. Позднее он занял министерский пост в первом постколониальном правительстве Алжира во главе с президентом Ахмедом Бен Беллой.

Если Саид сотрудничал с нацистами, то Бен Белла за свою помощь союзникам получил одну из высших военных наград Франции — «Военную медаль» — из рук самого генерала Шарля де Голля, руководителя сражавшихся с нацистами войск «Свободной Франции». Конечно, будущий французский президент де Голль и не подозревал, что наградил человека, который позднее стал одним из руководителей антифранцузского мятежа[332].

Проводившаяся Бен Беллой агитация против колониалистов привела его после войны в тюрьму Блинда, откуда ему удалось бежать (в стиле голливудских боевиков), перепилив решётку на окне ножовкой, спрятанной в буханке хлеба. К 1953 году Бен Белла перебрался в Каир, где к нему присоединились и остальные руководители Фронта национального освобождения Алжира. В египетской столице ими был открыт офис по вербовке арабских добровольцев для войны в Алжире. Каир стал мозговым центром восстания и местом пребывания временного правительства страны, созданного FLN. Это было одной из главных причин участия Франции в Суэцком кризисе 1956 года — они надеялись нокаутировать руководство алжирских повстанцев.

Однако выставлять Насера в качестве закулисного руководителя арабского восстания в Алжире, как это делали французы, было сильным преувеличением. К большому сожалению Бен Беллы и других руководителей Фронта национального освобождения Алжира, несмотря на словоохотливость египетского президента, он нехотя предоставлял повстанцам материальную помощь. FLN постоянно просил Насера о помощи, но он направлял на поддержку дела алжирского народа крайне незначительные суммы денег и партии оружия. В основном поддержка носила словесный характер, так, например, в ходе проведения конференции неприсоединившихся стран в Бандунге Нассер предложил принять резолюцию о праве Алжира на независимость. Делегация FLN высоко оценила этот жест, хотя на деле они гораздо больше нуждались в оружии для борьбы с французами.

Все указывало на то, что конфликт будет острым и продолжительным. Французские военные, только что потерпевшие унизительное поражение при Дьенбьенфу во Вьетнаме, были настроены твёрдо придерживаться своего курса в Северной Африке. Однако для французских сил было невозможно организовать тщательное патрулирование пустынной территории Алжира (на тот момент — десятой по величине стране мира), в особенности в ситуации, когда Фронт национального освобождения Алжира пользовался широкой поддержкой среди местного населения. Тем не менее повстанцам катастрофически не хватало оружия и подготовленных сил. В условиях ограниченного выбора руководители FLN с удовольствием приняли предложения ряда проживавших в Каире ветеранов Третьего рейха, которым удалось значительно поднять боевой потенциал египетской армии. Отто–Эрнст Ремер и другие немецкие советники были готовы предоставить алжирским повстанцам необходимые услуги.

Во время своего пребывания в Каире, где он укрывался от немецкого правосудия, Ремер обзавёлся массой связей, которые сослужили ему добрую службу по возвращении на родину в 1954 году. Именно тогда в результате амнистии с него было снято обвинение в клевете. По мере перерастания алжирского конфликта в полномасштабную гражданскую войну Ремер стал представителем группы располагавшихся в Германии торговцев оружием, снабжавших своим товаром FLN и других арабских националистов. «Я никогда не забуду один из заказов, — вспоминал Ремер. — Алжирцам понадобилось пять тонн чёрного перца. Пряность нужна была им для того, чтобы скрыть запах взрывчатки. Было достаточно сложно выполнить просьбу, но я сделал это»[333].

Ремер часто путешествовал, месяцами охотясь за заказами в разных арабских странах. Он обосновался в марокканском Рабате, где иногда встречался с Бен Беллой и другими руководителями Фронта национального освобождения Алжира. Близкие связи Ремера с алжирскими повстанцами создали для него серьёзную угрозу со стороны французских спецслужб, направлявших группы ликвидаторов и диверсантов для подрыва европейской сети поддержки FLN. Несколько торговавших оружием неонацистов были убиты «Красной рукой», неофициальным подразделением французских секретных служб, на счёту которого за годы войны в Алжире были десятки жертв. Обеспокоенный Ремер обратился к правительству земли Нижняя Саксония с просьбой о предоставлении ему специальной полицейской охраны, поскольку он чувствовал угрозу своей жизни. Однако немецкие власти отклонили этот запрос. «Я не мог передвигаться по Франции в силу моих связей с FLN», — заверял он[334].

Одним из первых в списке целей для «Красной руки» был доктор Вильгельм Байснер (Wilhelm Beisner), бывший офицер гестапо, в середине 1950‑х годов живший в Каире и державший офис в Мюнхене. Байснер, после войны работавший у Гелена, участвовал в деятельности нескольких сетей по торговле оружием. Он был основным контактным лицом для группы северогерманских продавцов оружия, связанных с Ремером в Египте. В то же самое время Байснер работал для каирского дочернего предприятия располагавшейся в Мадриде Alfa Company Скорцени. В документах американской армейской разведки Байснер обозначался как «представитель Скорцени в Египте»[335].

Связанный как со Скорцени, так и с Ремером делами на чёрном рынке оружия, Байснер чудом выжил после подрыва начинённой поражающими элементами бомбы, которая сработала на крыше его автомобиля. Доставленный в госпиталь в критическом состоянии, Байснер уцелел, но до конца жизни остался инвалидом. Это была ещё одна метка, оставленная «Красной рукой»[336].

Французы недвусмысленно дали понять, что всякий, кто поставляет оружие для FNL, должен быть готов попрощаться с жизнью. Это понял и Скорцени, который, наряду с другим бизнесом, занимался и поставкой оружия алжирским повстанцам. В нескольких случаях он даже лично приезжал в районы, располагавшиеся к югу от Сахары, где предполагалось наличие залежей урана. У него были обширные связи в Южной Африке, ставшей прибежищем для большого числа немецких нацистов, которым была по душе расистская политика государства апартеида. Во время своих африканских путешествий Скорцени также удалось завязать дружбу с выступавшими против колониализма вождями племён в Кении и в других странах континента, некоторые из которых позже приезжали к нему в Мадрид. Иногда этот поток раздражал даже гостеприимную графиню Илзе, и она жаловалась на наводнивших их дом посетителей. «Однажды в выходные к нам приехал даже король племени мяу–мяу!» — ворчала она[337].

Отто–Эрнст Ремер был одним из посетителей, постоянно наведывавшимся в Мадрид все восемь лет войны в Алжире. Они встречались со Скорцени в офисе «Рольфа Штейнбауэра», чтобы согласовать поставки локомотивов в Египет, — оба принимали участие в этом деле. «Скорцени был хорошим другом. Я прекрасно его знал, — вспоминал Ремер. — Мы встречались с ним многие годы». С самого момента первой встречи, 20 июля 1944 года, они чувствовали себя товарищами по совместной борьбе. Соперничество сверхдержав представляло для них интерес только в той степени, насколько оно могло способствовать реализации их послевоенной политической стратегии.

В то время как национализм арабов и стран третьего мира стал приобретать всемирный размах, некоторые неонацистские пропагандисты принялись мечтать о германо–исламском нейтралистском поясе, который протянулся бы из сердца Европы до Южно–Китайского моря. Они призывали к созданию союза «третьей силы», международного альянса «не связанных договорами», а также неприсоединившихся стран, которых не устраивала ялтинская система раздела мира. Это привело к созданию множества немецко–арабских и евро–африканских обществ, возникших в середине 1950‑х годов по обе стороны «железного занавеса», оказавшегося достаточно проницаемым для неонацистских предприятий. Для таких людей, как Отто Скорцени и дядя Шахт, стратегия «третьей силы» прекрасно согласовывалась с их собственным стремлением вернуть немецкой промышленности традиционные рынки сбыта[338].

Под прикрытием антиимпериализма некоторые немецкие неонацисты воздавали хвалу движениям неприсоединения в третьем мире. Типичным является высказывание Эрвина Шенборна (Erwin Schonborn), основателя германо–арабского общества в Гейдельберге и издателя ведущего западногерманского неонацистского печатного органа «Nation Europa»:

В борьбе арабских народов против колониализма как Запада, так и Востока мы видим судьбоносную параллель нашей собственной борьбе за свободу от вражеской оккупации и за единство Германии… Если бы мы жили на Востоке, то боролись бы с большевизмом. Поскольку мы живём на Западе, то целью нашей борьбы является другой, столь же опасный враг всех людей — либерально–капиталистический колониализм. Поэтому мы призываем всех немцев влиться в наши ряды, чтобы работать и сражаться вместе до достижения общей цели всех угнетённых людей: освобождения от иностранного ига[339].

Подобные напыщенные заявления говорили не о законности борьбы стран третьего мира за независимость, а об уязвимости различных движений неприсоединения, пытавшихся вырваться из биполярного тупика «холодной войны». Неонацисты готовы были поддержать что угодно, лишь бы «разрушить тиранию демократического и коммунистического мира, под игом которой находимся с 1945 года» (как говорил протеже Геббельса фон Леерс). Фон Леерс поддерживал «героических алжирцев» в их борьбе против французского колониализма. В этом конкретном случае он и другие неонацистские пропагандисты выступали за правое дело, исходя из ложных предпосылок. Их рассуждения о третьей позиции были рассчитаны на то, чтобы смягчить политические разногласия. «Мы не стоим ни “справа”, ни “слева”… Мы считаем эти концепции неуместными», — заявлял Шенборн[340].

Помимо поставок оружия алжирским повстанцам, немецкие инструкторы проводили обучение в лагерях, расположенных в отдалённых районах Северной Африки. Новобранцы Фронта национального освобождения Алжира прибывали в тренировочный центр, расположенный в старом замке в трёх километрах от Тетуана в Испанском Марокко. Его возглавлял бывший эсэсовец Риттер Франц фон Шолль (Ritter Franz von Scholl), потерявший в результате ранения в годы войны левую руку. Другой ветеран SS, граф Циммерман (Zimmerman), организовал в середине 1950‑х годов так называемые летучие колонны алжирских повстанцев. В этот период, как говорят, Циммерман был своего рода исполнительным директором при Отто Скорцени. В это же время возникло и несколько не относящихся к Германии сетей, которые поддерживали FLN. Деятельность некоторых из них координировалась левыми французскими католиками. Вне зависимости от своей политической принадлежности, все эти сети накликали на себя гнев «Красной руки», стремившейся любыми, законными или незаконными средствами прекратить поставки оружия в Алжир[341].

Возникшая в разгар североафриканского насилия, «Красная рука» стала незаконнорождённым результатом тайного союза французских колонизаторов–экстремистов и французской разведки. В то время как официальные представители Парижа упорно отрицали её существование, «Красная рука» убивала и калечила людей в десятке стран, особенно активно действуя в Западной Германии и Бельгии. В числе её дел были, например, взрывы судов, гружённых оружием для Фронта национального освобождения Алжира, в ряде европейских портов. Киллеры «Красной руки» уничтожали североафриканских дипломатов, профсоюзных деятелей, студентов, юристов и торговцев оружием. Иногда этим операциям позавидовал бы и агент 007. Одним из наиболее экзотических видов оружия, применявшихся «Красной рукой», была длинная южноамериканская духовая трубка, стрелявшая отравленными иглами. Именно с её помощью в Женеве был убит Марсель Леопольд, немецкий торговец оружием[342].

Среди целей «Красной руки» был и Ахмед Бен Белла, один из руководителей FLN. После нескольких угроз об убийстве в начале 1956 года у его штаб–квартиры в Каире взорвалась бомба. 22 октября того же года оперативники французской секретной службы осуществили самую дерзкую из когда–либо проводившихся ими операций — они заставили самолёт, на котором летел Бен Белла, изменить курс и сесть в Алжире. Белла вместе с четырьмя другими руководителями FLN направлялся в Тунис из Рабата, где они встречались с Отто–Эрнстом Ремером. Их рейс стал первым в мировой истории случаем угона самолёта. Захваченные алжирцы сошли на землю под дулами автоматов французских жандармов[343].

На следующий год французы одержали, казалось бы, решающую победу в знаменитой «битве за Алжир». Однако это стало возможным исключительно благодаря подавляющему преимуществу колонистов в военной силе и частому применению пыток, что признавалось и французскими офицерами. Это была очень грязная война, унёсшая жизни приблизительно 10% алжирского населения (свыше миллиона людей) и вынудившая ещё 30% сменить место жительства. Восстание не удалось погасить, и это привело к кризису доверия в континентальной Франции, увенчавшемуся возвращением в 1958 году к власти генерала Шарля де Голля[344].

Надежды части французских «колонов» на то, что де Голль быстро и решительно закончит войну в Алжире, рухнули, когда он одобрил концепцию самоопределения алжирцев. Примерно в это же время де Голль заговорил о постепенном выводе французских войск из подчинения структурам единого военного командования НАТО. Антинатовские высказывания Парижа заставили Кремль игнорировать просьбы Фронта национального освобождения Алжира о военной помощи, пока де Голль заигрывал с «разрядкой».

Изменение политики де Голля по отношению к НАТО и самоопределению Алжира ошеломило французских колонистов и вызвало ярость придерживавшихся правых взглядов офицеров, служивших в Северной Африке. Когда президент начал переговоры с представителями FLN, в районах, населённых колонистами, стали возводить баррикады. Сопротивляясь ветру перемен, непримиримые из числа французских военных, полиции и ультраправых, находившихся в Алжире, в 1961 году объединились с остатками «Красной руки» и другими представителями спецслужб. Результатом стало появление своего рода Франкенштейна — Секретной вооружённой организации (Organisation de l'arm^e secrete, OAS).

После того как четыре французских генерала отказались подчиняться де Голлю и захватили Алжир, OAS поклялась свергнуть французское правительство и заменить его авторитарным режимом, готовым защитить все колониальные владения. Серия эффектных ограблений банков пополнила денежные запасы OAS, а члены тайной подпольной армии начали проводить акции устрашения мусульманского населения. «Фестивалем пластида» была названа серия взрывов бомб в Алжире и на территории самой Франции. В то же самое время составлялись списки видных французов, подлежавших ликвидации, целью номер один среди них был генерал де Голль. Президент пережил несколько покушений, организованных OAS, причём спасся только чудом[345].

Среди руководителей Секретной вооружённой организации было несколько нераскаявшихся французских фашистов, рассматривавших войну в Алжире как последний оплот христианства в борьбе против североафриканских варваров. В OAS был в моде воинствующий антисемитизм. Это привлекало в организацию большое число бывших коллаборационистов, поддерживавших режим Виши, а также французских ветеранов SS. Ударные части Секретной вооружённой организации носили рубашки цвета хаки со знаком кельтского креста, вызывавшего однозначно расистские ассоциации[346].

Излишне говорить, что протестовавшим против де Голля ультрас также не нравилось большое число немецких неонацистов, поддерживавших Фронт национального освобождения Алжира. Война в Алжире расколола европейских правых на два лагеря. Один из них поддерживал OAS, призывая к созданию единого фронта белых европейцев против поднимающих голову масс мира цветных. Другой, верный созданному в годы Второй мировой войны союзу между нацистской Германией и арабскими националистами и радостно приветствовавший возникновение движения неприсоединения, поддерживал алжирских повстанцев.

Отто Скорцени был связан с обеими борющимися в Алжире силами. То, что он снабжал оружием алжирских повстанцев, не помешало ему встретиться в Мадриде с рядом руководителей Секретной вооружённой организации, нуждавшихся в его советах. Скорцени представлялось разумным защитить свои ставки, поскольку Франция, как представлялось, стояла на грани гражданской войны. В течение некоторого времени даже казалось, что OAS преуспеет в свержении де Голля. Однако многочисленные террористические акты на территории Франции настроили общественное мнение против радикалов и ослабили их поддержку.

Наконец, 1 июля 1962 года Алжир получил независимость. Вскоре после этого французские офицеры, поднявшие мятеж против де Голля, были преданы суду. Некоторые из них были приговорены к тюремному заключению, а ряд руководителей OAS обвинили в государственной измене и казнили. Однако полноценного возмездия не получилось, так как французские официальные лица опасались, что разоблачение деятельности «Красной руки» и французских секретных служб в период перед восстанием противников де Голля может создать неприятности для правительства страны[347].

Избежавшие преследования члены Секретной вооружённой организации рассредоточились по вооружённым бандам, составившим пёструю смесь групп и фракций, входивших в европейское неофашистское подполье. Некоторые вернулись к своим гангстерским корням, продолжив грабить банки. Самым известным случаем стало ограбление банка в Ницце в 1976 году. Тогда бывшим коммандос OAS удалось захватить свыше 10 миллионов долларов в деньгах и драгоценностях. Другие оасовцы занялись торговлей наркотиками и рэкетом. Поскольку антиколониальное брожение в Африке продолжалось, новости о ветеранах этого движения всплывали ещё не один год[348].

За месяц до того как Алжир получил независимость, Адольф Эйхман в последний раз смотрел на окружавший его мир. Он находился в израильской тюрьме, а на шею ему была надета петля. Главный творец «окончательного решения» знал, что был обречён с того самого момента, когда группа израильтян похитила его из дома на окраине Буэнос–Айреса. Эффектная операция, проведённая «Моссадом», посеяла серьёзный страх среди нацистских военных преступников, укрывавшихся в различных уголках мира[349].

Руководитель «Моссада» Иссер Харель впервые узнал о местонахождении Эйхмана от доктора Фрица Бауэра, западногерманского прокурора, решившего поделиться информацией с Израилем. Бауэр опасался, что правительство его страны саботирует усилия по привлечению Эйхмана к ответственности. Из всех оставшихся в живых к тому времени нацистов, пожалуй, именно Эйхман в наибольшей степени олицетворял холодный бюрократический ужас гитлеровской политики геноцида. Именно он утвердил конструкцию первых газовых камер и осуществлял ежедневное наблюдение за реализацией дьявольского плана по уничтожению европейского еврейства.

Израильские официальные лица были убеждены, что не стоит ограничиваться только судебным процессом над Эйхманом. Его пример должен был стать своего рода моральным уроком и напоминанием как для евреев, так и для всех остальных людей. Казнь, состоявшаяся 1 июня 1962 года, стала кульминацией юридического процесса, привлёкшего международное внимание. Официальные представители СССР и Восточной Германии, пытавшиеся заработать на процессе определённый политический капитал, утверждали, что Западная Германия небрежно относится к аресту нацистских военных преступников. При этом они ссылались на успешную карьеру правой руки канцлера Аденауэра Ганса Глобке, выступавшего в годы Третьего рейха за депортацию немецких евреев и экспроприацию их собственности. О Глобке вспоминала в ходе процесса и защита Эйхмана, утверждавшая, что именно он способствовал росту влияния и полномочий возглавлявшегося Эйхманом гестаповского подразделения. Приводились доводы о том, что ЦРУ после войны финансировало и предоставляло защиту нескольким старшим офицерам отдела Эйхмана. Однако премьер–министр Израиля Бен–Гурион не был склонён беспокоить Бонн или Вашингтон. Вместо этого он предпочёл ещё раз напомнить о сохранявшихся связях между нацистами и отдельными руководителями арабского мира. В своей попытке дискредитировать палестинцев обвинители Эйхмана постарались установить его связи с иерусалимским Великим муфтием, однако эта связь была крайне неочевидна[350].

Убеждённые нацисты также решили разыграть свою пропагандистскую интермедию. Йоханн фон Леерс, возглавлявший тогда отдел по вопросам Израиля в Министерстве информации Египта, специально отправился в Испанию, чтобы обсудить ситуацию вокруг Эйхмана с Леоном Дегрелем. Основным вопросом переговоров было противодействие влиянию процесса на мировое общественное мнение, а совершенно естественным результатом — вал едких публикаций в неонацистской прессе всего мира. Так, например, американский бюллетень «Thunderbolt» («Удар молнии»), рупор Национальной партии за права штатов (политическое крыло Ку–клукс–клана), развернул кампанию «Помогите освободить Эйхмана!». Заявлялось, что суд над ним — это «громадная политическая мистификация», единственной целью которой является как–то поддержать утверждение о том, что нацисты убили 6 миллионов евреев. В Западной Германии доктор Рудольф Ашена- уэр, адвокат, связанный с SRP и сотрудничавший с сенатором Джозефом Маккарти, организовал публикацию апологетической книги «Я, Адольф Эйхман». В книге утверждалось, что нацисты не собирались уничтожать евреев, а всего лишь хотели побудить их к эмиграции. Эту задачу не удалось выполнить, так как страны западной демократии отказались принимать эмигрантов, объяснялся Эйхман[351].

Процесс над Эйхманом, несомненно, стал своего рода встряской для всех честных людей во многих странах. Было совершенно очевидно, что те, кто его защищал, защищали и других нацистских военных преступников, в том числе врачей лагерей смерти, искалечивших тысячи мужчин, женщин и детей. «Моссад» планировал пойти по следу некоторых из наиболее одиозных преступников, таких как доктор Йозеф Менгеле или глава гестапо Генрих Мюллер. Однако израильтяне полагали, что ответственность за то, чтобы загладить вину за позор, лежит прежде всего на немцах. В Западной Германии самые жестокие из нацистских преступников получали незначительные сроки, причём многие из них скоро выходили на свободу по амнистии[352].

В результате рассмотрения дела Эйхмана один из западногерманских окружных судов выдал ордер на арест Алоиса Бруннера. В своё время Бруннер, которого Эйхман называл «своим лучшим сотрудником», разыскивался и австрийским правительством, требовавшим его экстрадиции из Сирии. В полученном из Сирии ответе утверждалось, что известный нацист не проживает в стране. Это была явная ложь. Бруннер не только жил там. Он работал советником сирийской полиции, готовя специальных сотрудников к проведению допросов. Он разработал оригинальное устройство для получения информации от упорствующих в своём неподчинении. В репортаже для английской газеты «Independent» Роберт Фриск рассказал, что пыточный агрегат Бруннера представлял собой «колесо, к которому привязывали допрашиваемого и били его электрическим проводом. Каждые несколько минут с помощью электрического насоса через колесо на тело пытаемого разбрызгивалась вода, открывавшая его раны. После этого его снова били проводом»[353].

Хотя Сирия парировала неоднократные запросы об экстрадиции, Бруннеру не дали жить спокойно. Он лишился левого глаза и четырёх пальцев на левой руке после подрыва посылок со взрывчаткой, направленных ему израильской секретной службой. У него всегда была с собой пилюля с ядом, которую он собирался проглотить, если бы его захватили израильские агенты. «Я не стану вторым Эйхманом», — заявил Бруннер[354].

Письма со взрывчаткой были направлены также нескольким немецким и австрийским учёным–ракетчикам, работавшим в Египте в начале 1960‑х годов. Таким образом «Моссад» предупреждал их о необходимости воздержаться от участия в любимом проекте Насера — разработке баллистических ракет, способных нанести удар по Израилю.

Усилия по созданию с помощью немецких учёных египетской военной промышленности изначально входили в сферу компетенции доктора Вильгельма Фосса, организовавшего в 1955 году первую поставку оружия из Чехословакии. Фосс также нанял несколько специалистов–ракетчиков, ранее работавших на секретном полигоне нацистской Германии в Пенемюнде. Именно там производились знаменитые ракеты «Фау‑2», терроризировавшие Лондон в годы войны. Некоторые из этих людей работали на авиазаводе в Хелуане, современном предприятии, основанном Фоссом[355].

В конце 1950‑х годов, на пике сотрудничества между Египтом и СССР, многие немецкие технические специалисты были заменены советскими советниками. Однако, как оказалось, отношения Насера с русскими были достаточно нестабильными. (Однажды советский премьер Никита Хрущёв назвал египетского президента «достаточно горячим молодым человеком, берущим на себя больше, чем ему положено». Насер ответил, назвав Хрущёва «надоедливым».) Когда СССР не поставил Египту необходимую партию запасных частей к реактивным истребителям МИГ, египетский президент вновь решил создать собственную авиационную промышленность. «Авиационному предприятию в Северной Африке требуются специалисты…» — такие объявления стали появляться в немецких газетах. В Каир прибыла новая волна немецких учёных, что вызвало одобрение ультраправых газет, таких как «Deutsche National–Zeitung» Герхарда Фрея (Gerhard Frey). В материале, посвящённом Насеру, говорилось: «Он умеет играть несколькими мячиками сразу»[356].

К началу 1960‑х годов над авиационными и ракетными проектами в Египте работало 500 европейцев. Среди них было несколько немецких учёных, которые потом будут разрабатывать химическое оружие для Ливии и Ирака. Так, например, Вальтер Буссе (Walter Busse) в конце 1950‑х — начале 1960‑х годов конструировал для Насера баллистические ракеты и реактивные двигатели. Позже он оказался советником у Саддама Хусейна, участвуя в его научно–исследовательских программах по разработке оружия в период до Войны в заливе 1991 года[357].

Германским учёным зачастую не удавалось заниматься своей профессиональной деятельностью в силу ограничений, наложенных союзными державами на научные и производственные программы Боннской республики. Это было одной из основных причин столь массового отъезда за границу. Процесс неявно поддерживался правительством Западной Германии, уже многие годы испытывавшим интерес к обеспечению доступа к авиационным и ракетным базам в Африке. Труд квалифицированных экспертов щедро оплачивался. Выбравшие Египет немцы обычно проживали в люксовых квартирах с кондиционерами и бассейнами, ездили на спортивных автомобилях в эксклюзивные рестораны и клубы. Эту среду хорошо изучил Вольфганг Лотц (Wolfgang Lotz), израильский шпион, выдававший себя за германского аристократа–авантюриста.

Лотц появился в Египте в начале 1961 года и представился бывшим капитаном Африканского корпуса Роммеля. С помощью тонких намёков этот блондин с арийской внешностью распустил слухи о том, что он на самом деле в годы войны служил в SS. Это позволило ему выйти на секретные нацистские круги, включавшие в том числе и уже стареющего доктора Йоханна фон Леерса, часто устраивавшего вечеринки у себя дома. Там гости курили гашиш и потребляли изрядное количество спиртного. Лотца не слишком интересовали «непрекращающиеся потоки воспоминаний о временах Третьего рейха» или «распевание нацистских песен». Главным для него были высокопоставленные лица, посещавшие сборища. Каждый раз, приходя к Леерсу, израильский шпион, как губка, впитывал новости от фанатиков Гитлера, египетских официальных лиц и ключевых специалистов, занятых в ракетной программе. Полученные сведения Лотц отправлял в «Моссад» с помощью умело спрятанного радиопередатчика[358].

Каждый раз, когда Отто–Эрнст Ремер оказывался по делам в Каире, он навещал фон Леерса, а в начале 1960‑х годов это происходило достаточно часто. «Я очень хорошо знал его, — признавал Ремер. — У меня были также хорошие связи с людьми, проектировавшими ракеты». В это время сам Ремер жил в Дамаске, где с недавних пор вёл дела с любимцем Эйхмана Алоисом Бруннером. Некоторые выходцы из Пенемюнде также работали над авиационным проектом в Сирии[359].

Однако основным местом приложения усилий для германских учёных была в это время дельта Нила. Невдалеке располагался конный завод Лот- ца. Там он выращивал скаковых лошадей, а заодно выискивал сведения об авиа– и ракетостроении, а также другие данные, имевшие военное значение. В конце концов Лотц был схвачен секретной службой Египта, однако информация, переданная им в «Моссад», уже распространилась мировой прессой. После того как американская разведка подтвердила успешное развитие египетской ракетной программы, Израиль потребовал от Насера немедленно выдворить из страны её разработчиков. В то же самое время израильтяне заявили официальный протест Бонну относительно его попустительства в отношении присутствия в Египте германских специалистов. Глава «Моссада» Иссер Харель был убеждён в лицемерности заявлений западногерманских официальных лиц о том, что учёные получили контракты от частных фирм, а не от иностранного правительства. Формально ни один из законов Западной Германии нарушен не был. Поэтому Бонн не предпринимал никаких усилий для того, чтобы заставить немецких учёных вернуться домой. Также правительство Западной Германии не предприняло никаких шагов для ограничения экспорта в Египет стратегически важных материалов. «Это была преступная операция правительства Западной Германии», — настаивал Харель[360].

Получив отказ от официальных лиц Бонна, Харель принял решение приступить к осуществлению операции «Дамокл», целью которой было физическое уничтожение немецких специалистов–ракетчиков, а также других высокопоставленных нацистов, проживавших на Ближнем Востоке. По крайней мере двое учёных были похищены, другие получили ранения, вскрывая поступившие по почте посылки–ловушки со взрывчаткой. Целями для ударов с помощью взрывающихся писем были и специалисты Вилли Мессершмитта. Это повлекло за собой целый ряд смертей[361].

Любопытным эпизодом операции «Дамокл» была поездка группы оперативников в Мадрид. Харель послал их для встречи с Отто Скорцени, который продолжал поддерживать дружеские отношения со многими немецкими техническими специалистами, работавшими в Каире. Неизвестно, понял ли он, что имеет дело с израильскими агентами, посланными под видом представителей НАТО. Принимая во внимание, что большинство учёных, работавших в Египте, оказалось бывшими нацистами, «Моссад» предполагал, что некоторые из них могут находиться под влиянием своих бывших командиров. Проведя целый вечер за столом на роскошной вилле Скорцени в Мадриде, израильские шпионы убедили его в необходимости заставить немецких специалистов покинуть Египет.

Доктор Вилли Танк немедленно принял это указание как руководство к действию. В начале 1950‑х годов он занимался самолётостроением в Аргентине, а затем прибыл в Египет, чтобы наблюдать за разработкой сверхзвукового истребителя Хе‑300. В очередной раз ему нужно было сматывать удочки. Он принял предложение правительства Индии, которой требовалась помощь в создании своей собственной авиастроительной программы. Ещё один немецкий учёный–ракетчик, доктор Вольфганг Пильц, покинув Каир, отправился работать в Китайскую Народную Республику, где сыграл важную роль в создании управляемых ядерных ракет. В связи с угрозами «Моссада» некоторые немецкие учёные быстро вернулись в Европу[362].

Какую же роль на самом деле играл Скорцени во всех этих шпионских комбинациях? Был ли он действительно последовательным антикоммунистом, как об этом говорило ЦРУ? С одной стороны, да. И в то же время нет. Да, поскольку его воспитание и история всей жизни сделали его противником марксизма. Нет, поскольку идеология отступила перед реалиями послевоенной политики. Поэтому Скорцени не испытывал никаких угрызений совести относительно своего двурушничества, если оно шло на пользу его целям. Наём восточногерманских специалистов для работы в Египте с помощью фирмы H. S. Lucht продемонстрировал его желание играть с обеими сверхдержавами, лавируя между ними.

В этом отношении Скорцени не был одинок. Целый ряд ветеранов Третьего рейха, включая и доктора Вильгельма Фосса, в годы «холодной войны» выступали то на стороне Востока, то на стороне Запада. Так же вёл себя и деловой партнёр Ремера — Алоис Бруннер. Он оказал содействие Сирии в приобретении в Восточной Германии подслушивающих устройств, даже несмотря на то, что он являлся главным представителем BND в Дамаске. Вскоре после этого Рейнхард Гелен отказался от услуг Бруннера, поскольку профессиональная репутация главы германской разведки сильно пострадала в результате шпионского скандала, потрясшего Западную Германию в начале 1960‑х годов.

Поскольку BND играла ключевую роль в североатлантическом альянсе, руководство ЦРУ было потрясено, узнав, что один из ближайших и наиболее влиятельных помощников Гелена Хайнц Фельфе (Heinz Felfe) оказался советским «кротом». Бывший эсэсовец Фельфе принимал активное участие в безумных погромах «Хрустальной ночи», однако это не помешало Гелену после войны нанять его на работу. В дополнение к обязанностям офицера связи Гелена по взаимодействию с ЦРУ и другими западными разведслужбами, Фельфе отвечал за поиск восточноевропейских шпионов, сначала в «Организации Гелена», а затем и в BND. Почти десять лет он снабжал советскую разведку копиями еженедельных донесений, направлявшихся Геленом в ЦРУ. Фельфе сравнивал свою увлекательную работу двойного агента с «пляской на двух свадьбах: с русскими и с Геленом»[363].

Сенсационный процесс над Фельфе начался 8 июля 1963 года. В тот же день в Восточном Берлине открылся заочный суд над ближайшим советником Аденауэра — Гансом Глобке. Оба этих заседания негативно сказались бы на имидже Бонна и Вашингтона. Самым прискорбным для ЦРУ было то, что они так и не узнали, сколько ещё «кротов» оставались в подчинении у Гелена после того, как Фельфе получил свои 14 лет тюрьмы. Позднее он был освобождён в ходе обмена шпионами. Объясняя мотивы своих поступков, Фельфе заявил, что считал себя обязанным защищать истинно немецкие ценности от «культурного варварства кока–колы, жвачки, наркотиков и секса», насаждавшегося Соединёнными Штатами[364].

Традиция Гелена брать на работу бывших нацистов, а также готовность ЦРУ не препятствовать этой практике позволили Советскому Союзу с самого начала проникнуть в недра западногерманской секретной службы. Фактически США наняли Гелена, чтобы он не допускал Советы в свои дела, однако все закончилось тем, что именно он открыл перед ними дверь! Такое масштабное проникновение русских агентов в «Организацию Гелена» стало возможным и потому, что многие бывшие нацисты поддерживали советскую политику по важнейшему вопросу об объединении Германии. Нечистое нацистское прошлое работавших у Гелена западных немцев делало их уязвимыми перед шантажом со стороны восточных немцев и Советов.

Тем не менее утверждение о том, что разведывательный аппарат Гелена был пронизан советскими шпионами, верно лишь отчасти. В деятельности двойных агентов скрывался разный смысл. В то время как Фельфе преданно и принципиально служил только своим московским хозяевам, для Скорцени и многих его послевоенных коллег не стоял вопрос окончательного выбора между «дядей Сэмом» и огромным русским медведем. Связь Скорцени с лейпцигским филиалом фирмы H. S. Lucht в начале 1950‑х годов, которая не была тайной для Гелена, не сделала Скорцени сторонником СССР. Нельзя его считать и сторонником ЦРУ или «Моссада». Скорее его следует назвать радикальным немецким националистом, проводником «третьей позиции», оппортунистом на качелях, использовавшим деловые связи в кругах высокопоставленных лиц и навыки специалиста по специальным операциям в целях личной выгоды и получения политического капитала в годы «холодной войны».

Руководители ЦРУ, не сразу осознав, что некоторые неонацисты откажутся от союза с Западом, как только сочтут это тактически выгодным, слишком положились на сеть Гелена. «Одной из самых больших ошибок, когда–либо допущенных американской разведкой, был приём на работу Гелена», — признавался позже один из американских военных разведчиков. Когда смысл случившегося наконец дошёл до Майлза Коупленда, он понял, что Гелен предал его, и назвал его «маленьким скользким интриганом». Гелен ушёл в отставку в 1968 году. К этому времени все, что можно было испортить, уже было испорчено[365].

Более 10 лет Фрэнсису Паркеру Йоки удавалось скрываться от американских властей, перемещаясь по Северной Америке и Европе и заглядывая иногда за «железный занавес» или на Ближний Восток. Непрерывно путешествуя, «Торквемада» (прозвище Йоки) провёл несколько недель в Гаване. Это случилось вскоре после свержения повстанцами Фиделя Кастро диктатора Батисты, опиравшегося на поддержку мафии[366].

Удача отвернулась от Йоки вскоре после того, как он вернулся в США в начале 1960‑х годов. После долгих лет игры в кошки–мышки с агентами Эдгара Гувера блуждающий антисемит был замечен информатором ФБР на частной вечеринке в Сан–Франциско. В ходе застолья, как сообщал агент, со стены была снята фотография обнажённой женщины, и под ней обнаружилась свастика. Йоки и ещё несколько присутствовавших рьяно исполнили нацистское приветствие, сопровождавшееся выкриками «Хайль Гитлер!»[367] Затем, направляясь на самолёте в район Мексиканского залива, Йоки неудачно сдал свой чемодан. Служащий компании American Airlines в аэропорту Даллас — Форт–Уорт вскрыл багаж и обнаружил там семь свидетельств о рождении и три паспорта на разные фамилии, но с одной и той же фотографией.

ФБР проследило багаж до частного дома в Окленде, штат Калифорния, который иногда навещал Йоки. Когда он пришёл за чемоданом, два агента арестовали его и доставили в тюрьму графства Сан–Франциско. Сорокасе–милетний американский фашист был подвергнут сотрудниками полиции тщательному обыску с полным раздеванием. Но и этого унижения было недостаточно: Йоки пришлось ещё отбиваться от репортёров после того, как в ходе слушаний дела его согласились выпустить под залог в 50 тысяч долларов — в десять раз больше, чем обычно назначалось в случае подделки паспорта. Когда местный тележурналист спросил, был ли он в России, Йоки закричал: «Убирайся отсюда, грязная свинья!» Источник в правительстве заявил корреспонденту газеты San Francisco Examiner: «Речь идёт не о мелкой рыбёшке. Этот человек нас крайне интересует»[368].

Находясь в тюрьме, Йоки высказал своему сокамернику сожаление по поводу недавнего захвата Эйхмана израильтянами. Опасаясь, что его камера прослушивается, он ночи напролёт говорил шёпотом о фашизме и о Гитлере как одном из величайших героев мировой истории. Затем, ранним утром 17 июня 1960 года, после 11 дней тюремного заключения, Йоки раскусил ампулу с цианистым калием. Его нашли лежащим на кровати, одетым только в нижнее бельё и чёрные ботинки, фасоном напоминавшие эсэсовские[369].

Смерть Йоки была столь же загадочна, как и его жизнь. Многие ломали голову над тем, как он смог получить капсулу с ядом в камере, неоднократно обыскиваемой полицией в ходе его заключения. (Тем же способом избежал повешения в Нюрнберге Герман Геринг.) По словам Кейта Томпсона, «Йоки лишил себя жизни в тюремной камере, чтобы под пытками не выдать свои действия в интересах Фронта освобождения Европы, группы, выполнявшей распоряжения Москвы по работе с европейскими правыми»[370].

Через несколько лет Йоки станет культовым персонажем среди американских фашистов. В большой степени это станет результатом усилий Уиллиса Карто (Willis Carto), бывшего инкассатора и ярого пропагандиста ультраправых идей. Более, чем кто–либо другой, Карто способствовал сохранению и в то же время искажению наследия Йоки. Карто был последним человеком с воли (если не считать адвоката), встречавшимся с Йоки перед его самоубийством. В то время Карто был директором располагавшейся в Сан–Франциско и зарегистрированной в зоне со льготным налогообложением организации «Свобода и собственность» (Liberty and Property), издававшей бюллетень «Right». В своей публикации он восхвалял Йоки, называя его «величайшим творческим гением», «жертвой», «гонимым и затравленным, как дикий зверь»[371].

Опираясь на литературу белых расистов и антисемитские конспирологические теории, «Right» выступал в поддержку ряда политических проектов — от консервативных до откровенно неофашистских. Высоко оценив в конце 1950‑х годов Американскую нацистскую партию и Национальную партию за права штатов, бюллетень Карто также приветствовал появление журнала «Национальное обозрение» («National Review») и назвал его молодого редактора Уильяма Бакли (William Buckley) блестящим писателем. Тем не менее несколько лет спустя «Национальное обозрение» примет в отношении Кар- то уничтожающий обвинительный акт, раскритиковав его за пронацистские взгляды, приносящие вред облику консерваторов. (Карто подал на Бакли в суд за клевету, однако решение было принято в пользу «Национального обозрения».) Проработав недолгое время в Обществе Джона Бёрча (John Birch Society), Карто также не сошёлся с его руководителем Робертом Уэлчем (Robert Welch), не разделявшим антисемитской одержимости Уиллиса. «Еврей — это чужак среди нас, и он останется чужаком, пока не будет изгнан или покорён», — заявил Карто в одной из публикаций «Right»[372].

В то время как правые нативисты все более активизировались в ответ на расширение движения за права человека, Карто начал развивать обширную сеть групп прикрытия, а также распространять по почтовой подписке журналы. В 1957 году он организовал «Свободное лобби» (Liberty Lobby), ставшее институциональным центром его разраставшейся политической империи. После смерти Йоки «Свободное лобби» и несколько его дочерних организаций начали говорить об «Империи» как о «Mein Kampf» послевоенного американского нацизма. Приобретённое Карто в начале 1960‑х годов издательство «Noontide Press» выпустило дешёвый, рассчитанный на массового читателя вариант «Империи», а также «Протоколы сионских мудрецов» и другие популярные неонацистские книги. Одним из щупальцев созданного Карто спрута стал Институт пересмотра истории (Institute for Historical Review). В последующие годы эта организация развивала утверждение Йоки о том, что Холокост — это блеф.

Подготовленный издательством «Noontide Press» вариант «Империи», выдержавший множество переизданий, включал в себя и написанное Карто предисловие, где труд Йоки описывался как «пророческая работа визионера». Основатель «Свободного лобби» не мог удержаться от поэтических сравнений, описывая свою судьбоносную встречу с Йоки в тюрьме за несколько дней до самоубийства последнего. «Я сразу ощутил присутствие огромной силы… Я понимал, что рядом со мной стоит сама история. Насколько важна “Империя”? Ответить очень просто, — рассказывал Карто. — Теперь впервые в истории солдаты, вставшие на службу Западу, имеют основательно разработанную теорию, которая будет вдохновлять и вести их». Вспоминая о Третьем рейхе, он предсказывал, что книга Йоки «будет жить тысячу лет»[373].

Хотя у Йоки после его смерти появилось много поклонников из числа ультраправых экстремистов, создаётся впечатление, что некоторые из его сторонников не понимали или не соглашались с его расовыми теориями. Как признавался в частной беседе Карто, Йоки не был «научным расистом».

Автор «Империи» не рассматривал генетику как начало и конец политики; будучи сторонником «духовного» фашизма, он рассматривал расу как состояние духа, а не цвет кожи или форму черепа. Карто, напротив, утверждал, что «необходимо генетическое истолкование расы, полезное и действенное в том случае, если мы хотим ясно и чётко видеть проблему»[374].

Карто, со своей стороны, придерживался образа ультраамериканского патриота, драпируясь при любой возможности в государственный флаг. Это, несомненно, не понравилось бы Йоки, чьи философские размышления не совпадали с мыслями Карто и в ряде других ключевых пунктов. Карто не поддерживал идею Йоки о том, что Россия представляла меньшее зло, чем Соединённые Штаты. Хорошо знавший обоих Кейт Томпсон утверждал: «Йоки имел связи с Советами, однако та группа, что использует сейчас его имя, не хочет и слышать об этом». Действительно, для Карто было бы неудобно, а возможно, даже катастрофично с политической точки зрения признать, что человек, которым он восхищался, занимался шпионажем в интересах чешских коммунистов[375].

В начале 1960‑х годов «Свободное лобби» открыло офис в Вашингтоне и начало развивать связи с Капитолием. Представляя себя в первую очередь как красно–бело–синего консерватора, а не расиста, Карто произвёл благоприятное впечатление на нескольких конгрессменов, получавших от «Свободного лобби» определённые финансовые пожертвования. Организация также занималась определённой исследовательской деятельностью в интересах конгрессменов и оказывала им содействие в написании речей. Большинство из тех, кто поддерживал в Конгрессе «Свободное лобби», как, например, сенатор Стром Термонд (Strom Thurmond), были идеологическими последователями хлопковых рабовладельцев из южной глубинки и категорически возражали против законодательства о гражданских правах.

Предупреждая об опасности «смешения пород» в американских школах, Карто выступал за планы по репатриации, в соответствии с которыми негров следовало отправить обратно в Африку. «Равноправие негров будет обеспечено значительно лучше, если здесь их просто не будет. Таким образом они не смогут нарушить концепцию равноправия», — шутил он. Рассуждения подобного рода заслужили похвалу со стороны Джеймса Истлэнда (James Eastland), влиятельного председателя Комитета Сената по внутренней безопасности: «Карто — настоящий патриот, оказывающий большую услугу всем американцам». Радикально антикоммунистическое «Свободное лобби» нашло поддержку и у ряда отставных генералов и адмиралов, а также небольшой группы состоятельных бизнесменов[376].

Деятельность Карто получила большой импульс во время предвыборной кампании Барри Голдуотера, выдвинувшего свою кандидатуру на президентских выборах 1964 года. Хотя он и потерпел сокрушительное поражение, «Свободное лобби» привлекло к себе большую группу сторонников Голдуотера, распространив среди них свыше 20 миллионов экземпляров печатных изданий, поддерживавших республиканцев. Стратегия Карто заключалась в использовании тех, с кем он установил связи в ходе предвыборной кампании с целью получить влияние среди республиканцев. Прикрываясь консервативными декорациями, он стремился построить «партию внутри партии», с тем чтобы правые расисты могли тайно прийти к власти. Если бы этот подход провалился, сохранялся бы вариант с третьей партией. Карто хотел испробовать различные тактики.

С помощью жены–немки Элизабет Вальтруд (некоторые сотрудники «Свободного лобби» называли её Евой Браун) Карто, преследуя свои политические цели, составил огромный список почтовой рассылки. Некоторые из американских конгрессменов поставили свои подписи под письмами о финансовой помощи. Их в огромных количествах «Свободное лобби» рассылало доверчивым правым. К концу 1960‑х годов сложная сеть политических организаций Карто получала деньги примерно от четверти миллиона человек. Большинство доноров полагало, что перечисляет средства совершенно законным группам консерваторов. Тем временем сам Карто продолжал укреплять связи с неонацистскими и расистскими группировками. Обладающее связями в Конгрессе и среди военизированных группировок, таких как «Минитмены» (Minutemen), «Свободное лобби» служило своего рода мостом между различными секторами американских ультраправых[377].

В конце 1960‑х годов один из недовольных сотрудников «Свободного лобби» наткнулся на досье, в котором хранилась частная переписка Карто с некоторыми политиками. Содержимое показалось невольному осведомителю крайне интересным, и он передал копии документов обозревателю Дрю Пирсону (Drew Pearson). В одном из писем Карто говорил: «Поражение Гитлера было поражением Европы. И Америки. Как мы могли быть столь слепы? Во всем, похоже, виновато международное еврейство. Их пропаганда, ложь и требования ослепили Запад, не позволив ему увидеть то, что делала Германия»[378].

По словам бывшего сотрудника «Свободного лобби» Роберта Бартела (Robert Bartel), Карто неоднократно заявлял в разговорах с коллегами, что Соединённым Штатам нужна правая диктатура. Однако руководитель «Свободного лобби» не признавался в этом публично. Поддержав кандидатуру губернатора Алабамы Джорджа Уоллеса в качестве кандидата от третьей партии на президентских выборах 1968 года, Карто постарался взять под контроль движение «Молодёжь за Уоллеса», переименованное в Национальный союз молодёжи. Бывшие руководители молодёжной группы поддержки Уоллеса были крайне огорчены, узнав, что истинными закулисными воротилами политических структур Карто были члены подпольной неонацистской организации, известной под именем «Общества Фрэнсиса Паркера Йоки». «Они входят в тайные ячейки, — писал Дрю Пирсон, — где люди знают друг друга исключительно по прозвищам. Они поют старые нацистские песни, собирают нацистские реликвии времён войны и украшают свои сборища свастикой. Они хотят свергнуть демократию в Соединённых Штатах»[379].

Молодёжная группа Уоллеса вскоре развалилась в результате острых внутренних противоречий, а поклонники культа Фрэнсиса Паркера Йоки отправились на поиски новых жертв. В последующие годы Уиллис Карто превратился в одну из самых долговечных фигур в мире американских ультраправых. Под его руководством «Свободное лобби» стало самой большой и лучше всех организованной антисемитской группировкой во всех Соединённых Штатах. Действуя в качестве ведущей «зонтичной организации» белых расистов, она установила тесные отношения с американскими военизированными организациями, а также обладала широкими связями среди правых экстремистов по всему миру.

Негативные отзывы, опубликованные в ряде критических статей в ведущих газетах и журналах, убедили руководителей «Свободного лобби» в важности сохранять свои экстремистские предпочтения в тайне. В противном случае их ожидала перспектива окончить свой путь, как Джордж Линкольн Рокуэлл (George Lincoln Rockwell) — маргинализированный самопровозглашенный фюрер Американской нацистской партии. Отвратительный эксгибиционист, Рокуэлл полагал, что единственный способ быть настоящим нацистом — это исповедовать идеологию совершенно открыто. Он нетерпимо относился к скрытым нацистам, опасавшимся носить на рукаве свастику.

Изначально бывший поклонником сенатора Джозефа Маккарти, Рокуэлл счёл, что антикоммунистическая «охота на ведьм» отличалась чрезмерным жеманством. В 1958 году он основал Американскую нацистскую партию, куда привлёк достаточно пафосную группу сторонников, использовавшую шоковые методы для привлечения внимания к своему очевидно непопулярному делу. Штаб–квартира Рокуэлла располагалась в Арлингтоне, штат Вирджиния. Там он вместе с парой десятков штурмовиков, одетых в нацистскую форму, жил в пригородном доме, где был сооружён алтарь с бюстом Гитлера в центре. На стене висело изображение Джорджа Вашингтона и портрет самого Рокуэлла. Печатный станок одну за другой выплёвывал партии антисемитской пропаганды.

Рассказывают о знаковой встрече Рокуэлла с ветераном ультраправого движения в США Роем Франкхаузером (Roy Frankhauser). Последний впервые посетил «Холм ненавистников» (Hatemonger Hill) — так называлась штаб–квартира Американской нацистской партии. Тучный, не вынимающий изо рта сигареты Франкхаузер позвонил, чтобы договориться о встрече для себя и нескольких друзей, однако Рокуэлл, перевязанный после недавней операции на полости рта, с трудом мог говорить. В результате Франкхаузер и его компания, одетая в нацистскую форму и вооружённая до зубов, приехала по ошибочному адресу, откуда их шваброй прогнала пожилая женщина. Когда они наконец добрались до жилища Рокуэлла, их проводили в комнату для ожидания с очень низким потолком. Винтовки они взяли с собой. Один из охранников Рокуэлла, удивлённый видом пришельцев, потянулся за пистолетом, случайно нажал на спусковой крючок и прострелил свои штаны, заодно оцарапав бедро. Через несколько секунд на место прибыл Рокуэлл, чтобы узнать, что здесь происходит. Франкхаузер с компанией немедленно вскочили по стойке «смирно», уткнувшись штыками в потолок, в то время как раненый охранник с ругательствами скакал вокруг на одной ноге.

«Кто вы такие?» — закричал Рокуэлл.

«Мы — нацистские солдаты», — честно ответил Франкхаузер.

«Черта с два, — выкрикнул Рокуэлл. — Вы банда голливудских ряже- ных!»[380]

Это был достойный комментарий для словно сошедшего со страниц комиксов персонажа. Разыгрывая свой политический водевиль, он регулярно выезжал в столицу, где пикетировал Белый дом и оскорблял зевак. Франкхаузер присоединился к Рокуэллу во время одной из акций у памятника Вашингтону, где их забросала объедками группа туристов–евреев из Нью–Йорка. После ещё одного инцидента Рокуэлл с полным основанием пожаловался, что одному из его людей «еврей чуть не откусил ухо»[381].

В 1963 году американский фюрер и несколько его щёлкающих каблуками приспешников отправились в паломничество на могилу сенатора Джозефа Маккарти в штате Висконсин. Там они провели мемориальную службу в день рождения Гитлера. Затем Рокуэлл направился в Чикаго, чтобы выступить там перед членами организации чёрных мусульман Элайджи Мухаммада. Хотя Американская нацистская партия издавала литературу, оскорблявшую «негров», Рокуэлл был тепло встречен чёрными мусульманами, выступавшими в поддержку тех же идей о раздельном существовании рас. Связи между белыми расистами и чёрными мусульманами, в особенности из организации Луиса Фаррахана, поддерживались на нерегулярной основе в течение многих лет.

Рокуэлл также посетил Англию, где укрепил связи с Британским национал–социалистическим движением, возглавлявшимся Колином Джорданом (Colin Jordan). Как и его американский коллега, Джордан был неизлечимым ностальгирующим нацистом, не согласным с мыслью о том, что советский коммунизм представлял для Европы меньшую угрозу, чем западный капитализм. Вместе они создали Всемирный союз национал–социалистов, рассматривавшийся основателями как критически важная дамба, сдерживавшая воды великого жидобольшевистского заговора. Они тоннами посылали расистскую литературу в Западную Германию, развивали связи со своими сторонниками в Южной Америке и на Ближнем Востоке. В начале 1960‑х годов Джордан установил связь с военным атташе Египта в Лондоне, который позже стал одним из экстремистов–заговорщиков, организовавших в 1981 году убийство египетского президента Садата после заключения мирного договора с Израилем[382].

Рокуэлл регулярно общался с неофашистами со всего мира, однако его основной задачей было взбаламутить ситуацию в Соединённых Штатах. «Он пользовался свастикой так же, как “Playboy” — голыми женщинами на обложке», — говорил Рой Франкхаузер. Неудивительно, что организация Рокуэлла привлекала в свои ряды уголовников, малолетних преступников, психопатов и прочих психически неуравновешенных людей, рассматривавших Американскую нацистскую партию в качестве средства продемонстрировать собственную значимость, а также ощутить чувство причастности к какой–то общности, которого у них не было. Зачастую эти неудачники дрейфовали от одной группировки к другой, причём смена сподвижников не имела никакого отношения к политическим воззрениям, а лишь отражала те личностные конфликты, которые были естественной частью неонацистской среды.

Так случилось и с одним из друзей Франкхаузера Дэном Барросом (Dan Burros), издателем бюллетеня Американской нацистской партии «Штурмовик» (Stormtrooper). Баррос покинул группу, так как, по его мнению, Рокуэлл придерживался слишком умеренной позиции. Бывший член Нацистской партии утверждал, что Баррос любил издеваться над собаками, включая и свою собственную, которую звали Gas Chambers (газовые камеры. — Примеч. пёр.). Любопытно, что имя и адрес Барроса, а также Рокуэлла были обнаружены в записной книжке Ли Харви Освальда, человека, обвинённого в убийстве Джона Кеннеди. После этого убийства Баррос носил значок с надписью «Клуб любителей Ли Харви Освальда»[383].

Баррос не только восхищался Освальдом, но и был искренним поклонником книги «Империя» Йоки, которую он называл «библией американских правых». Он снова и снова перечитывал эту книгу, обсуждал её с друзьями. Затем он вступил в Партию национального возрождения (National Renaissance Party, NRP), чей руководитель Джеймс Мадоле опубликовал несколько очерков Йоки. Мадоле оценил убеждённость Барроса и поставил его во главе «элитной» службы безопасности NRP. Однако спустя непродолжительное время они рассорились. Баррос, очевидно, хотел сбросить на коммунистический Китай водородную бомбу, в то время как эта страна начала все больше привлекать Мадоле. Мадоле был горячим сторонником Насера и с похвалой отзывался обо всех антиимпериалистических лидерах, таких как Кастро, Бен Белла, Сукарно и председатель Мао[384].

В то время как Мадоле восхищался левыми революционерами, Баррос привязался к Ку–клукс–клану. Он также стал приверженцем вотанизма (от имени германо–скандинавского бога войны Одина, он же Вотан. — При- меч. пёр.) — якобы восходившей к дохристианским скандинавам религии солнцепоклонников. Баррос, толстый коротышка в очках, обладал неприятной привычкой держать голову склонённой набок и ходить таким образом. Нервничая или находясь в возбуждении, он непроизвольно посмеивался, что также производило странное впечатление на окружающих.

Несмотря на всю эксцентричность Барроса, Рой Франкхаузер любил его. 31 октября 1965 года молодой нацист гостил дома у Франкхаузера, в городе Ридинг, штат Пенсильвания. Именно в этот день в газете «New York Times» появился материал о Барросе, где сообщалось, что он еврей и отмечал бар–мицву. По словам Франкхаузера, занимавшего тогда в Ку–клукс–клане пост «Великого Дракона объединённых кланов Пенсильвании», уничтоженный этой статьёй истеричный Баррос, «как буйнопомешанный», взбежал на второй этаж, разломал несколькими каратистскими ударами кровать Франкхаузера, схватил пистолет и вышиб себе мозги[385].

Баррос скончался от трёх пулевых ран, что достаточно нетипично для самоубийства. Это заставило ФБР предположить, что Франкхаузер, возможно, довершил дело. Пятна крови и следы от пуль сохранялись на стенах и потолке дома ещё 30 лет после случившегося. То, что он так и не озаботился счистить их, свидетельствует о странном образе мыслей Франк- хаузера. Заходившие в его дом люди не могли не обращать внимания на фото линчеваний и зверств в концентрационных лагерях, развешанных на стенах, а также на многочисленные памятные вещи с нацистских времён и расистские украшения. «Все это выглядело, как сцена из фильма «Молчание ягнят», — вспоминал один из посетителей[386].

Успевавший везде куклуксклановец Франкхаузер был, мягко говоря, непростым типом. Кроме Американской нацистской партии и Ку–клукс- клана он состоял членом около 30 различных ультраправых группировок, а также служил тайным информатором ФБР и ATF (Бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ — федеральное агентство США, входившее в тот период в структуру Федерального казначейства. — Примеч. пёр.). Однажды ему даже пришлось выполнить некое секретное задание Совета национальной безопасности при президенте Никсоне[387].

Куратор Франкхаузера в ATF описывал своего толстого подопечного как «выдающегося мастера проникновения в закрытые организации и отличного информатора». После того как его несколько раз пытались убить неизвестные стрелки, Франкхаузер начал носить пуленепробиваемый жилет. Участвуя в каких–то арийских учениях, он лишился одного глаза, после чего прозвище «Благородный циклоп», которым члены Ку–клукс–клана традиционно приветствовали своего руководителя, зазвучало обоснованно. Как позднее рассказывал про себя Франкхаузер — эмоционально неуравновешенный человек, увлекавшийся шпионажем, — он был двойным агентом, использовавшим своё положение в государственных структурах для получения доступа к информации о своих ультраправых коллегах, которой располагали ФБР и ATF. Возможно, это звучало убедительно для его неонацистских приятелей, поскольку они продолжали воспринимать Франкхаузера своим, несмотря на широко распространившуюся информацию о том, что он работал на федеральные агентства[388].

Карьера Франкхаузера олицетворяет мрачную среду, в которой разведывательные операции переплетаются с неонацистской деятельностью, а кому на самом деле верны агенты–стукачи, определить крайне затруднительно. Несмотря на то что расистские организации белых, в которые входил Франкхаузер, обитали на политической периферии, осуждая расовых предателей, под контролем которых находилось правительство Соединённых Штатов, они порой охотно принимали участие в тайных операциях американских спецслужб, если считали, что их цели в данном случае совпадают. В этом заключался основной парадокс ультраправых в США: они выступали против правительства страны, в то же время поддерживая тайные операции, проводимые американской разведкой.

Так, например, в 1960‑е годы армейская разведка США начала рассматривать священника Мартина Лютера Кинга как угрозу национальной безопасности, поскольку он осуждал участие США в войне во Вьетнаме. Слежка за Кингом и его сторонниками не знала границ. Армия использовала лазутчиков, перехват каналов связи, аэрофотосъёмку с самолётов–разведчиков У-2. Расквартированная в Бирмингеме, штат Алабама, 20‑я группа сил специального назначения вышла на членов Ку–клукс–клана и поставила им задачу собирать информацию о лицах, принимавших участие в демонстрациях за гражданские права. «В обмен на военную подготовку, проводившуюся на ферме в Куллмане, штат Алабама, члены клана вскоре стали разведывательной сетью 20‑й группы. Информация от них поступала в Пентагон», — сообщила через много лет газета «Commercial Appeal» из Мемфиса[389].

Если бы Джордж Линкольн Рокуэлл был жив в апреле 1968 года, он, несомненно, приветствовал бы убийство Мартина Лютера Кинга. Однако всего за восемь месяцев до этого он погиб от руки рассерженного новобранца, выброшенного из Американской нацистской партии. Тело фюрера было кремировано в ходе языческой церемонии, а пепел хранился у Мэтта Коэла (Matt Koehl), который назвал себя законным наследником трона американских нацистов. Как душеприказчик, которому отошло поместье Рокуэлла, Коэл возглавил организацию, переименованную в Национал–социалистическую партию белых.

Коэл, ранее один из авторов издания «Right» Уиллиса Карто, прежде чем примкнуть к Рокуэллу, был членом ряда ультраправых организаций, включая и NRP. Однако у Коэла отсутствовало порочное очарование нацистского наставника, поэтому ему было сложно удерживать группу как единое целое. Чтобы упрочить свой авторитет, он съездил в Западную Германию и привёз оттуда свои фотографии с несколькими ветеранами Третьего рейха, лично знавшими Гитлера. На одном из них он пожимал руку другу Скорцени — Гансу–Ульриху Руделю. Рядом было помещено изображение Руделя, пожимающего руку самому Адольфу. Тот же сюжет повторялся и на изображениях с другими старыми нацистами рядом с Гитлером — как бы показывая прямую связь между ним и Мэттом Коэлом.

Однако попытки Коэла продемонстрировать, что он принят «старой гвардией» Германии, не произвели большого впечатления на молодых американских нацистов. Отвергая обвинения в гомосексуализме, Коэл безуспешно пытался удержать свою партию от раскола на несколько группировок, каждая из которых претендовала на роль истинной наследницы группы Рокуэлла[390].

В попытке поддержать свою пошатнувшуюся среди американских нацистов репутацию Коэл решил расширить сеть своих международных связей. Самым заметным предприятием в этой области стал его союз с Поулем Риис–Кнудсеном (Povl Riis–Knudsen), молодым и энергичным датским неонацистским лидером. Не испытывая иллюзий относительно перспектив реального возврата нацистов к власти в Европе, Риис–Кнудсен предполагал, что в не отягощённых подобным историческим багажом Соединённых Штатах возрождение национал–социализма более вероятно. Он был очень рад, когда Коэл назначил его генеральным секретарём Всемирного союза

национал–социалистов, трансграничной зонтичной организации, одним из основателей которой в начале 1960‑х годов был Рокуэлл.

Однако Риис–Кнудсен достаточно быстро разочаровался в Коэле и его дутой организации. Особую тревогу у датских неонацистов вызвало решение Коэла основать новую религию — гитлеризм. С целью осуществить этот замысел Коэл с небольшой группой истинных приверженцев уединился в неонацистской коммуне в Нью–Берлине, штат Висконсин. Там они воздавали почести Адольфу как непогрешимому образу, всякое высказывание которого расценивалось как евангельское. Они взяли для себя название «Новый порядок», хотя в их реакционных воззрениях не было ничего нового. Они могли быть привлекательными только для тех, у кого было не все ладно с головой. «В этих кругах меня больше всего потрясло то, насколько редко там попадались нормальные люди», — вспоминал через много лет утративший свои иллюзии Риис–Кнудсен[391].

Надеясь встряхнуть тех, кто испытывал ностальгию по Гитлеру, заставив их по–новому взглянуть на близкие им идеи, Кнудсен написал до некоторой степени провокационный очерк «Национал–социализм: левое движение» — критику правых консерваторов, которых устраивало сложившееся положение вещей. Риис–Кнудсен утверждал, что национал–социализм в основе своей был левым движением, поскольку он противостоял НАТО и доминирующей роли США в Западной Европе и, подобно левым революционерам, «не желал сохранения существующей системы ни целиком, ни в каких–либо её частях». Подобная игра с политическим словарём была для Риис–Кнудсена своего рода маркетинговой стратегией, отражавшей как силу прогрессивных левых движений, которые испытали период расцвета в 1960‑е годы, так и необходимость для неонацистов отойти от их извечной роли игроков, прозябающих на периферии общества. «Мы должны оставить позади все непроработанные правые воззрения и понять, что относимся к левым», — призывал он своих неонацистских последователей[392].

В этом очерке Риис–Кнудсен также хвалил Россию, которую посетил в 1978 году, называя её кавказским бастионом. Он без всяких проблем получил визу, несмотря на то что советские официальные лица прекрасно знали о его связях с нацистами и должны были учитывать весь шум в прессе, поднявшийся, когда датские журналисты узнали о его планах отправиться в Москву. После поездки Риис–Кнудсен заявил: «Расовое чувство русских — главной нации Советского Союза — совершенно очевидно обещает лучшие перспективы для выживания арийской расы, и его не сравнить с теми фантазиями, которыми любят забавляться либеральные и консервативные американские политики. Да, на своей теории коммунизм не поддерживает расовый подход, однако коммунистическая теория и практика — это совершенно разные вещи»[393].

Свидетельства о росте расового чувства в брежневской России произвели большое впечатление и на других западных неонацистов. Новая волна поддержанного на государственном уровне антисемитизма (на этот раз принявшего форму антисионизма) свидетельствовала о том, что руководители страны чувствовали необходимость вспомнить о еврее — традиционном русском «пугале», с тем чтобы оживить падающую поддержку режима. Поворотным пунктом стала «шестидневная война» 1967 года, в ходе которой арабские союзники СССР потерпели унизительное поражение от Израиля. Советская пропаганда ответила продолжительной антисионистской кампанией, вытащившей на свет старые черносотенные мифы о всемирном еврейском заговоре, основной целью которого являлось уничтожение матушки-России. Одной из основных опор антисионистского крестового похода стало политуправление Советской армии[394].

В книгах, выходивших большими тиражами в официальных советских издательствах, антисионистские пропагандисты приводили обширные цитаты из «Протоколов сионских мудрецов», известной антиеврейской фальшивки, созданной в недрах царской охранки. Советские писатели взялись за практически талмудическую дискуссию о том, что для чего является инструментом — сионизм для американского империализма или империализм для сионизма. Обращаясь к этому вопросу, газета «Комсомольская правда», орган советского комсомола, цитировала фрагменты опубликованной в Каире неонацистской брошюры «Америка — колония сионистов» («America — A Zionist Colony»), одним из авторов которой был протеже Геббельса Йоханн фон Леерс. Возмущённый столь вопиющими проявлениями фанатизма, видный итальянский коммунист, сенатор Умберто Террачини, назвал антисемитские высказывания советской прессы «горой глупостей, основанных на тухлых цитатах»[395].

На всем протяжении правления Брежнева советские пропагандисты увеличивали порции расизма, шовинизма, милитаризма и антисемитизма. Невольно подражая своим нацистским предшественникам, некоторые советские авторы добавили к списку заговорщиков, выступающих заодно с мировым еврейством, ещё и масонов. Другие проповедовали своего рода гностический нацизм, выставляя русский народ как подлинных арийцев, расу господ, некогда правивших славной языческой цивилизацией[396].

Наполненная нацистскими обертонами советская антисионистская кампания встречала одобрение ультраправых фанатиков Европы и США, ощущавших расовую близость взглядов со своими русскими собратьями и пренебрегавших былой озабоченностью идеологией коммунизма. Поль Риис–Кнудсен и другие неонацистские ревизионисты прекрасно отдавали себе отчёт в том, что чистый, универсальный и всеобъемлющий коммунизм существовал только в умах марксистских мыслителей. В реальности коммунизм менял обличие в зависимости от страны. Советский Союз пользовался своим вариантом коммунизма, Китай и Куба — другими вариантами, отвечавшими их национальным интересам. Поскольку национальные интересы в конечном итоге одерживали верх над идеологией, некоторые неофашистские стратеги стремились найти союзников в коммунистическом мире.

Уроженец Брюсселя Жан–Франсуа Тириар (Jean–Frangois Thiriart) никогда не встречался с Фрэнсисом Паркером Йоки и не читал «Империю», хотя и разделял многие мысли, высказанные в книге. Как и Йоки, он полагал, что американская оккупация Европы представляет большую опасность, нежели советская угроза, хотя бы потому, что воздействие США не было столь гнетущим и его сложнее было заметить. Как Йоки, так и Тириар были одержимы идеей единой Европы как третьей силы, способной бросить вызов гегемонии двух сверхдержав эпохи «холодной войны».

В политическом плане Тириар и Йоки мыслили во многом одинаково, но были очень разными людьми. Йоки вёл богемный образ жизни, а Тири- ар был рафинированный буржуа, примерный семьянин и преуспевающий бизнесмен. У него, правда, тоже были свои причуды. Помимо жены и детей, в доме Тириара одновременно жило до 20 кошек, и помещение имело специфический запах. Эксцентричный кошатник был одним из наиболее необычных теоретиков, вышедших из западноевропейского неофашистского подполья 1960‑х годов. Его путь воинствующего активиста–политика показывает, насколько далеко зашли некоторые правые экстремисты в попытках преодолеть изоляцию и достичь своих целей.

Вначале Тириар не был фашистом. Темноволосый человек среднего роста, хорошо развитый физически и способный сойтись со своими противниками врукопашную, он начал свою политическую карьеру в старшей школе, вступив в ряды левой молодёжной организации «Молодые социалистические гвардейцы». Его последующий идеологический разворот во многом вызван тем, что мать решила развестись с отцом и вышла замуж за немецкого еврея, который принялся обучать своего приёмного сына идишу. Разъярённый и озлобленный таким изменением в семейной жизни, Тириар восстал и в 1939 году, в возрасте 17 лет, присоединился к ультраправому Национальному легиону. Он стал также членом пронацистской валлонской организации «Ассоциация друзей германского рейха». Его любимым занятием были затяжные прыжки с парашютом. Он впервые попробовал себя в этом спорте в годы войны, тренируясь в одном из подчинённых Скорцени подразделений коммандос[397].

После краха Третьего рейха Тириар провёл три года в тюрьме за сотрудничество с нацистами. Выйдя на свободу, он организовал сеть оптометрических магазинов в нескольких странах Европы. Его авторитет в этой области был столь высок, что он возглавил Европейскую федерацию оптометристов. В ходе деловых поездок он встречался с ведущими представителями неофашистов, включая и Скорцени — к нему он часто ездил в Испанию.

Тириар старался не высказывать своих политических взглядов до начала 1960‑х годов. Тогда Бельгия предоставила независимость Конго. Это решение вызвало значительное неудовольствие среди бельгийских поселенцев, почувствовавших, что правительство страны предало их, — во многом повторилась ситуация с французскими «черноногими» колонистами в Алжире. Обращаясь к тем, кто скорбел об утрате Конго, Тириар попытался оживить движение, которое бы заставило Брюссель вернуть себе африканскую колонию. В то же самое время он сформировал бельгийскую группу в поддержку французской Секретной вооружённой организации (OAS), которая вела ожесточённую борьбу с алжирскими повстанцами и правительством де Голля в Париже.

Когда от французских ультрас отвернулся успех, Тириар попытался увлечь руководство OAS идеей единой Европы. «Это было очень нелегко, — вспоминал он. — Большинство этих людей не могло выйти за рамки старых французских националистических концепций». По мнению Тириара, потеря Конго не была внутренним делом Бельгии, точно так же как утрата Алжира должна была беспокоить не только Францию. Это были общеевропейские проблемы, которые должны были решаться в масштабах континента. Однако правые экстремисты, выступавшие против деколонизации, зачастую не рассуждали в общеевропейских категориях. По мнению Тириара, именно в этом заключалась роковая ошибка, не дававшая им возможности выступать с успешными предложениями в политической и военной областях[398].

После войны в Алжире Тириар решил создать организацию «Молодая Европа» («Jeune Europe»), которая должна была действовать по всему континенту. Точно такое же название было у эсэсовского журнала для студенческой молодёжи, выходившего в Берлине во время Второй мировой войны. Создание новой группы было ознаменовано написанием Тириаром «Манифеста европейской нации», начинавшегося лозунгом «Ни Москва, ни Вашингтон». Призывая к созданию единого европейского отечества со своим собственным ядерным арсеналом, он выступал за замену «болтливого и коррумпированного парламентаризма» динамичной правящей элитой, разрешающей частное предпринимательство только в тех случаях, когда оно «носит гражданский характер, упорядочено и контролируемо народом». Обещая обратить вспять «предательство Ялты», он осуждал Общий рынок и легалистскую Европу Страсбурга[399].

Благодаря неустанным организаторским усилиям Тириара отделения «Молодой Европы» быстро возникли в 13 странах (в основном сосредотачиваясь в Бельгии, Испании, Италии и Франции). Его импровизированное выступление начала 1960‑х годов полно напыщенности:

США и Советская Россия терпят незрелую, слабую Европу. Мы же хотим настоящей, сильной Европы… Мы обращаемся к людям, готовым умереть за такую Европу. Из Европы пушек и воли возникнет Европа прекрасных замыслов и салонов. Европе надо в сто раз больше солдат, чем юристов, в сто раз больше лидеров, чем реформаторов. Европа станет Четвёртым рейхом, протянувшимся от Бреста (французский порт. — Примеч. пёр.) до Бухареста. Наша партия — это последний шанс для Европы![400]

В 1964 году Тириар опубликовал своё важнейшее политическое заявление — книгу «Европа — империя 400 миллионов людей» («Europe — An Empire of 400 Million Men»). За свой счёт он перевёл его на несколько языков. Самые острые шипы публикации были нацелены на ряд близких для неофашистов целей. Президент Франклин Делано Рузвельт осуждался как дряхлый и извращённый мегаломан, «демократия болтунов» рассматривалась как ширма для плутократии, американцы были названы «молодыми самоуверенными варварами» и «самозванцами от культуры», превратившими Западную Европу в свою колонию. Представляя себя антагонистами, Соединённые Штаты и Советский Союз занимались «игрой во взаимные алиби», для того чтобы сохранить Европу в разделённом и угнетённом состоянии. Вашингтон ссылался на советскую угрозу, чтобы сохранить блок НАТО, а Москва утверждала, что ей необходимо оградить Восточный блок от американского империализма[401].

В исполненных снисходительного превосходства фрагментах Тириар писал о Европе как обладательнице «монополии на креативность», её культурном превосходстве и уникальной задаче принести остальному миру «мораль». «В поезде истории, — утверждал он, — Европа представляет собой ту силу, которая движет локомотив, а чёрные расы — это не более чем вагоны в составе». Вступавшие в смешанные браки назывались «отбросами обеих рас» — белой и черной[402].

В то же самое время Тириар с негодованием отвергал обвинения в фашизме. Проницательный стратег понимал, что ему следует отойти от ностальгических воспоминаний об эпохе до Второй мировой войны и приспособиться к политическим и общественным реалиям 1960‑х годов — десятилетию, когда на подъёме находились представители новых левых и революционеры из стран третьего мира. Считая национал–социализм «устаревшим», он насмехался над теми, кто щеголял свастикой на рукаве, называя их «жителями прошлого» и «нелепыми карикатурами». Вместо этого Тириар предлагал занять позицию за пределами обычного политического спектра: «Мы считаем себя в авангарде центра… Линейное представление о политическом мире, протянувшемся от ультралевых до ультраправых, является совершенно устаревшим»[403].

Однако попытки Тириара дистанцироваться от фашистского прошлого имели лишь частичный успех. «Молодая Европа» (Jeune Europe) возникла как крайне правая структура, и память об этом сохранялась, несмотря на все усилия Тириара насадить звучащую по–новому политическую философию — «коммунитарианизм», позволявший преодолеть различия между левыми и правыми. Дружеские связи с хорошо известными нацистами, такими как бывший ас Ганс–Ульрих Рудель, освещались в еженедельном журнале «Jeune Europe». В его заголовке присутствовал кельтский крест, символ с совершенно очевидной фашистской коннотацией. Это привлекало к движению Тири- ара воинствующих молодых представителей ультраправых. Многие из них были людьми с эмоциональными отклонениями, нуждавшимися в «образе отца». В какой–то момент Тириар даже вынужден был заявить: «“Молодая Европа” — это политическая организация, а не психиатрическая больни- ца»[404]. Лидер «Молодой Европы» мыслил масштабно: «Народы общаются между собой исключительно на языке силы. Сила заключается в размере». Утверждая, что страны в своей жизни «руководствуются интересами и конкретными фактами, а не идеологией», он характеризовал коммунизм как проявление панроссийской политики, скрывавшей традиционные империалистические притязания Кремля. «С 1935 года, — уверял он, — Москва стала намного более русской, нежели коммунистической». Тириар был убеждён в том, что «инстинкт самосохранения в своё время перевесит все идеологические соображения, и Россия вынуждена будет обратиться к европейцам, чтобы спастись от жёлтой крови». Анализируя причины раскола между Китаем и СССР, Тириар предрекал неизбежность нового сближения между Европой и Россией. «Европа вернётся к политике Бисмарка, установившей связи между Берлином и Петроградом, — предсказывал он. — Когда это случится, расовые границы Европы совпадут с её политическими границами»[405].

Тириар мечтал о могучем союзе белой нации, который протянется от французского Бреста до Владивостока. «Советский Союз — неотъемлемая часть нашей территориальной концепции, — утверждал он. — Это — евразийская Европа, Великая Европа, новая Римская империя.» Чтобы подобная идея смогла реализоваться, Советскому Союзу следовало отказаться от своих империалистических устремлений и перестать доминировать над Восточной Европой. Исходя из этой предпосылки, Тириар призывал европейских революционеров «использовать внутренние противоречия коммунистического мира, дифференцированно подойдя к каждой из разновидностей этого коммунизма». В особенности он призывал к тактическому союзу с красным Китаем, чтобы Советский Союз вынужден был уделять больше внимания своему южному флангу, ослабив нажим на Восточную Европу. «В краткосрочной перспективе, — рассуждал Тириар, — мы должны рассчитывать на антирусское давление со стороны Китая. В долгосрочной перспективе мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы помочь русским сдержать азиатский потоп. Мы должны ослабить Россию, не захватывая её». В будущем, добавлял он, Россия вольётся в состав «огромной Европы»[406].

У Тириара был также план по изгнанию американцев из Западной Европы. Он заключался в поддержке латиноамериканских революционеров и сторонников «власти чёрных», что заставило бы Вашингтон заниматься ситуацией у себя дома. «Латинская Америка, как и Европа, должна сражаться против американского империализма. У нас общий враг, и это заставляет нас искать союзников», — утверждал он[407].

Подобные рекомендации никак нельзя было отнести к обычным фашистским рассуждениям. Его очевидный сдвиг влево оттолкнул некоторых членов «Молодой Европы». Чтобы побороть смятение в её рядах, Тириар организовал в ряде стран Западной Европы тренировочные лагеря для «политических солдат». После внутренней перетряски его организация была преобразована в соответствии с принципами ленинизма, став партией революционного авангарда Европы. Примерно в это же время с обложки журнала «Молодая Европа» («Jeune Europe») исчез кельтский крест. Признавая, что протестовать против независимости Алжира и Конго было ошибкой, Тириар начал издание нового ежемесячника «Европейская нация» («La Nation Еигорёеппе»), отражавшего как его радикальный антиамериканизм, так и последовательный переход к идеям «национального коммунизма»[408].

Тириара очень интересовала ситуация в Румынии. Эта страна с момента прихода к власти в 1965 году Николае Чаушеску представлялась одним из немногих ярких пятен мрачного пейзажа Восточной Европы. В отличие от тяжёлого бюрократического стиля его предшественника, Чаушеску демонстрировал признаки свежего подхода к руководству страной. Он ослабил меры внутреннего контроля и повёл свою страну к независимой внешней политике. В разгар китайско–советской напряжённости он делал дружественные жесты в сторону Китая. Однако некоторые неприятные черты фашистского прошлого Румынии продолжали бросать тень на политическую культуру страны. Это стало ясным после того, как Чаушеску начал популяризировать радикальную форму румынского шовинизма, восходившую к 1920–1930‑м годам. Похоже, что массовый послевоенный приём в ряды румынской тайной полиции ветеранов фашистской «Железной гвардии» оказал своё влияние на развитие национал–коммунизма в годы Чаушеску[409].

Летом 1966 года Жан Тириар побывал в Румынии, где познакомился с Чаушеску. Они восприняли друг друга как родственные души, и Чаушеску согласился написать статью для «Европейской нации». Он также организовал встречу Тириара с министром иностранных дел Китая Чжоу Эньлаем, которая состоялась в Бухаресте.

«Сначала, — вспоминал Тириар, — мой разговор с Чжоу Эньлаем свёлся к обмену занимательными историями и воспоминаниями. На этом этапе все шло хорошо. Чжоу Эньлай интересовался моими исследованиями каллиграфии, я — его пребыванием во Франции, прекрасным временем его молодости. Затем мы заговорили о народных армиях — эта тема интересовала нас обоих. Когда разговор коснулся конкретики, стало хуже. Мне пришлось выслушать настоящую лекцию по учению марксизма–ленинизма. Затем Чжоу перечислил ряд серьёзных психологических ошибок, допущенных руководством Советского Союза».

Тириар пытался убедить Чжоу Эньлая в том, что Европа может оказаться важным союзником во всемирной борьбе антиамериканских сил, однако ему не удалось добиться существенного успеха. Затем он попросил у китайского министра иностранных дел финансовой помощи, с тем чтобы он мог организовать в Европе революционную армию, которая могла бы начать прямые действия против американцев. Подобный элитный военный аппарат также нуждался в базе за пределами Европы, и Тириар полагал, что Китай сможет предоставить убежище его мятежникам. Не слишком впечатленный Чжоу посоветовал Тириару связаться с китайской секретной службой, однако ни к каким результатам это не привело[410].

Для Тириара маоистский Китай был в лучшем случае тактическим союзником, а не политической или идеологической моделью, которую следовало воспроизвести. В этом смысле его попытки установить связь с Пекином встретили положительный отклик у ряда западногерманских неонацистов, включая и издателей «Nation Europa», выступивших в 1967 году за про- китайскую внешнюю политику: «Мы, немцы, не видим никаких причин, по которым нам следует выступать против Китая. Действительно, с чисто биологической точки зрения старый лозунг о “жёлтой угрозе” имеет определённый смысл для Европы. Однако сегодня у нас есть более насущные задачи. Сегодня мы отделены от Китая колоссальными просторами Советской империи, и нам нет никакого смысла подчиняться Советам, утверждающим, что мы лишены свободы волеизъявления, и конфликтовать с Мао»[411].

Примечательно, что даже генерал Рейнхард Гелен согласился с сутью предложения Тириара. «На мой взгляд, — писал Гелен в мемуарах, — нам крайне важно было забросить в Пекин пробный шар с тем, чтобы обеспечить разрядку в российском тылу. Если мы хотели усилить наши переговорные позиции в отношениях с русскими, нам следовало договариваться с нашими потенциальными противниками»[412].

Одним из ближайших западногерманских союзников Тириара был Адольф фон Тадден (Adolf von Thadden), ветеран правых экстремистов, также мечтавший о неприсоединившемся европейском союзе. Моложавый вид принёс ему прозвище «Буби». В 1950‑х и начале 1960‑х годов он возглавлял Германскую имперскую партию (DRP) — фактическую преемницу Социалистической имперской партии Ремера. Это были тяжёлые годы для махровых нацистов фатерланда. За немногими исключениями они сохраняли молчание и инкогнито, предпочитая группироваться в тайных обществах и на встречах ветеранов, где демонстрировались преступные регалии, звучали нездоровые воспоминания, происходили бесконечные ссоры. Западногерманское законодательство недвусмысленно запрещало какое–либо возрождение нацистских программ, практически не оставляя им свободы манёвра. Это послужило одной из главных причин того, чтобы нереформируемые наци вроде Ремера предпочли в послевоенный период длительное пребывание за границей.

Ультраправые Западной Германии продолжали находиться на мелководье до тех пор, пока на волне экономической рецессии середины 1960‑х годов фон Тадден не организовал Национал–демократическую партию Германии (Nationaldemokratische Partei Deutschlands, NPD). Национал–демократы привлекли к себе тех избирателей, которые продолжали оставаться неисправимыми неонацистами, и недовольных консерваторов, разделявших протест Буби против НАТО, гастарбайтеров, ползучей американизации немецкой культуры и расцвета студенческого движения новых левых[413].

Восстав против общества, позволившего стольким бывшим нацистам получить влиятельные позиции в правительстве и деловых кругах, многие западногерманские студенты требовали старшее поколение к ответу за его добровольное молчание и нежелание признать правду об эпохе Гитлера[414]. Левую молодёжь в особенности возмущало то, что руководители NPD возлагали венки на могилы нацистских военных преступников. Возглавлявшаяся Буби фактически фашистская партия требовала немедленного вывода всех иностранных войск со «священной германской земли», возврата утраченных восточных территорий и признания ложью утверждений о том, что Вторая мировая война была развязана Гитлером. Повторяя призывы Тириара к китайско–европейскому союзу, фон Тадден призывал направить в Пекин лучшего немецкого посла[415].

В середине 1960‑х годов Национал–демократической партии Германии удалось провести своих представителей в большинство земельных парламентов страны. Однако по мере улучшения экономической ситуации её популярность пошла на спад, и партии Буби не удалось преодолеть пятипроцентный барьер на общенациональных выборах 1969 года и получить места в Бундестаге. После этой неудачи национал–демократы выдохлись и откатились на периферию политической сцены.

Пока Буби фон Тадден поднимал шум в Западной Германии, Жан Ти- риар продолжал развивать свои радикальные геополитические идеи. К ним с интересом отнеслись несколько видных фашистских деятелей. В их числе был и генерал Хуан Перон, вынужденный спешно покинуть Аргентину после произошедшего в сентябре 1955 года военного переворота. Скорцени помог президенту–изгнаннику с комфортом обосноваться в Мадриде. Он познакомил Перона с Тириаром, и между ними завязалось тесное сотрудничество. Перон дал несколько интервью «La Nation Еигорёеппе», в которых высоко оценил политическую тактику и цели Тириара[416].

Перон выступал за единство третьего мира и поддерживал движение неприсоединения. Он рассматривал борьбу за освобождение Латинской Америки от гнёта американского империализма как неразрывно связанную со стремлением Тириара изгнать Соединённые Штаты из Европы. Тириар предсказывал, что единая Европа однажды станет сестрой единой Латинской Америки — об этом же говорил и Перон. Оба они высказывали поддержку Фиделю Кастро и кубинской революции, относились как к знаменитости к Че Геваре, рождённому в Аргентине легендарному партизану[417].

В своей автобиографии «Перон как он есть» аргентинский генерал утверждал, что самой важной для Латинской Америки проблемой был не Советский Союз, а экономическое, политическое и культурное доминирование со стороны американского гиганта. Перон предупреждал, что, если североамериканцы не изменят своего империалистического поведения, жители Латинской Америки могут вскоре в многократно увеличенном масштабе повторить драматическое противостояние Кубы и США. Обращаясь к леворадикальной аргентинской молодёжи, очарованной революцией, Перон в снятом на киноплёнку интервью назвал неспокойные 1960‑е годы «часом народов» и процитировал Мао Цзэдуна[418].

Под влиянием Тириара Перон призвал своих сторонников взяться за оружие, чтобы свергнуть военную хунту, находившуюся у власти в Аргентине. Многие из тех, кто готовился сражаться во имя Перона, и не подозревали, что изгнанный аргентинский генерал активно обхаживал европейских неонацистов. Среди ближнего круга Перона в Мадриде можно было встретить несколько убеждённых фашистов, таких, например, как Мила Богетич (Mila Bogetich), ветеран хорватских усташей, возглавлявший охрану резиденции Перона[419].

Странное объединение ультралевых и ультраправых в окружении Перона можно хорошо проследить на примере неофашистской военизированной организации сектантского типа Tacuara («Копьё»), у которой были давние связи с аргентинскими спецслужбами. Когда в 1960 году израильскими агентами был захвачен Адольф Эйхман, члены Tacuara начали мстить, бросая бомбы в синагоги, обстреливая из автоматов дома и офисы, принадлежавшие евреям, расписывая здания Буэнос–Айреса лозунгами «Евреев — в газовые камеры!» и прочими дикими граффити. Через два года после казни Эйхмана они снова напомнили о себе, похищая студентов–евреев и вырезая им на теле свастики. Однако аргентинская полиция не торопилась призывать этих гангстеров–расистов к ответу[420].

В середине 1960‑х годов новым командиром Tacuara стал Джо Бакстер (Joe Baxter) по прозвищу Хосе, загадочный аргентинец югославского происхождения. Вдохновлённый революционным зарядом Фиделя Кастро, Бакстер резко сменил влево курс своей неофашистской организации. Такая смена политических взглядов шла во многом параллельно с изменением взглядов Жана Тириара, который, как представлялось, в это же время тоже начал дрейфовать влево. Их объединяло и другое — примечательно, что оба они были связаны с находившимся в Испании Хуаном Пероном[421].

С личного одобрения находившегося в изгнании генерала Бакстер начал реорганизовывать Tacuara в первую в Аргентине военную организацию для ведения боевых действий в городе. Несколько такуаристов, включая и самого Бакстера, посетили Гавану, где прошли курс военной подготовки. По данным ФБР и Государственного департамента, в 1965 году Бакстер также посетил коммунистический Китай. По возвращении в Латинскую Америку он слил ядро Tacuara с различными группировками революционеров, сформировав «Монтонерос» — объединение молодых националистов, начавших вооружённую борьбу и подготовивших фантастическое возвращение Перона домой 20 июня 1973 года[422].

Непримиримые противоречия в рамках популистской коалиции Перона, объединявшей левых и правых боевиков, ярчайшим образом проявились в тот момент, когда будущий спаситель Аргентины сошёл с борта своего самолёта в аэропорту Буэнос–Айреса Эзейза. Банды неофашистских преступников, организованные одним из главных советников Перона, открыли огонь из автоматического оружия по толпе «монтонерос», собравшихся, чтобы приветствовать своего героя. Полагая, что страна находится на пороге социальной революции, и считая себя её основной движущей силой, «монтонерос» попытались занять принадлежавшее им «по праву» место прямо рядом с трибуной. Оттуда Перон должен был обратиться к народу, собравшемуся на крупнейший митинг в истории Аргентины. В конце концов, сам Перон в своё время прославлял «славную молодёжь», продолжавшую его дело тогда, когда сам он находился в изгнании. Эти иллюзии были развеяны в ходе последовавшей кровавой бани, всего за несколько минут унёсшей жизни свыше 200 человек[423].

Перон, воспользовавшись «монтонерос» как боевой силой для политического возвращения, внезапно прекратил все разговоры о «социалистическом отечестве». Вскоре последовал ещё один военный переворот, погрузивший Аргентину в семилетний период ужаса. Под предлогом угрозы со стороны уже разгромленного движения левых партизан военные руководители Аргентины вели грязную войну против безоружных мужчин, женщин и детей. За это время бесследно исчезло от 10 до 30 тысяч человек. Помощь аргентинской хунте оказывал ряд европейских неофашистов, специализировавшихся на пытках и убийствах[424].

Жан Тириар подчёркивал, что «роман» с левыми является лишь частью общего геополитического плана, нацеленного на ослабление Соединённых Штатов. Когда американские войска завязли в Юго–Восточной Азии, бельгийский экстремист приветствовал усилия Хо Ши Мина, мечтая о развязывании в Западной Европе вооружённого конфликта по образцу вьетнамского. Он должен был быть нацелен против поддерживавших США правительств. По мнению Тириара, Европа должна была стать ключевым полем боя. Если бы Соединённые Штаты потерпели поражение во Вьетнаме или другой стране третьего мира, это не оказало бы большого воздействия на общее положение вещей. Однако, если бы североамериканцы были разгромлены в Европе, утверждал он, последствия были бы колоссальными[425].

В 1968 году Тириар посетил ряд арабских стран в попытке заручиться поддержкой своей идеи «Европейской бригады». Он рассматривал её как зародыш будущей диверсионной армии, которая будет противостоять на континенте американским «оккупационным силам». Он пытался убедить своих арабских хозяев в том, что им будет выгодно вовлечение Соединённых Штатов в войну «вслепую», когда в Европе им придётся столкнуться с «террористами невидимыми и вездесущими»[426].

Именно с такими мыслями Тириар и прибыл в Ирак, где его тепло встретили официальные представители правящей партии «Баас». Осудив на устроенной в Багдаде пресс–конференции «сионистско–американский сговор на Ближнем Востоке», он провёл встречи с быстро набирающим влияние в стране полковником Саддамом Хусейном. Иракские руководители все обратились в слух, когда Тириар знакомил их со своим планом создания европейской вооружённой силы, способной оказать им помощь в борьбе с Израилем. Молодые новобранцы Тириара должны были не только помочь делу арабов, но и набраться боевого опыта — он пригодился бы им по возвращении в Европу для нанесения ударов по американцам. По словам Тириара, подобные предложения были с энтузиазмом встречены иракцами, однако отклонены Советским Союзом. Ирак вынужден был подчиниться, поскольку сильно зависел от советской военной помощи[427].

После победы Израиля в Шестидневной войне лагеря палестинских беженцев погрузились в атмосферу отчаяния. Лишённые родины и находящиеся перед лицом неумолимого врага, палестинские лидеры понимали, что им не следует отказываться от помощи, сколь бы непривлекательны ни были те, кто её предлагал. К арабским революционерам постоянно обращались их нацистские «поклонники». Опуская различия между евреями и сионистами как «тонкости для интеллигентов», Тириар установил тесные связи с Жоржем Ха- башем (George Habbash), главой Народного фронта освобождения Палестины, угнавшего несколько пассажирских самолётов и принимавшего участие в ряде других актов международного терроризма и диверсиях[428]. По словам секретаря Тириара Люка Мишеля (Luc Michel), «Хабаш давал деньги на издание “Европейской нации”, а Тириар поддерживал его в журнальных публикациях»[429]^, [430].

Проживая в Дамаске, Отто–Эрнст Ремер контактировал с руководителем Организации освобождения Палестины Ясиром Арафатом. «Естественно, я хорошо знаю господина Арафата, — уверял он. — Я встречался с ним много раз. Мы ели у него в штаб–квартире. Я знал всех его людей. Им очень много было от нас нужно». Для Ремера другом был любой враг Израиля, особенно если из этого можно было извлечь выгоду. Он утверждал, что ему удалось устроить несколько сделок между западногерманскими компаниями и ООП. Однако Ремер отрицал то, что поставлял ООП оружие. «Для меня это было невозможно, — говорил он. — Арафат получает все, что ему нужно, из СССР. Немецкому торговцу оружием тут делать нечего»[431].

Тириар продолжал рассматривать борьбу палестинцев в качестве трамплина для осуществления своей мечты об общеевропейской революции. Однако, обратившись за финансовой и материальной поддержкой к китайцам и нескольким арабским странам, он не получил практически никаких результатов. Отто Скорцени объяснил удручённому Тириару, что план создания партизанской армии, прекрасный сам по себе, никогда не сработает. Не желая прослыть великим теоретиком, на которого не обращал внимания никто из сильных мира сего, Тириар решил временно отойти от политической деятельности. В 1970‑е годы он пропал из вида, дав лишь несколько интервью, в которых продолжал продвигать свои антиамериканские идеи. «Вся Европа, от Стокгольма до Неаполя, должна в течение 48 часов узнавать об убийстве очередного американца, — заявил Тириар в интервью французскому журналисту. — Единство Европы наступит только тогда, когда во всех её концах погибнет от 200 до 300 американских оккупантов. Их гибель докажет, что обратного пути нет»[432].

Некоторые из учеников Тириара приняли его слова близко к сердцу. Ренато Курчио (Renato Curcio), член Giovane Europa («Молодая Европа»), итальянского подразделения Jeune Europe, стал одним из руководителей «Красных бригад», группы левых террористов, похищавших и убивавших людей в Италии в 1970‑е и начале 1980‑х годов. Ещё один протеже Тириара, Клаудио Мутти (Claudio Mutti), после захвата власти в Триполи полковником Муамаром Каддафи основал Общество итальянско–ливийской дружбы. Помимо публикации на итальянском языке «Протоколов сионских мудрецов» и «Зелёной книги» Каддафи, Мутти также основал организацию, названную «Народная борьба» (Lotta di Popolo). По–итальянски её аббревиатура PLO имела одинаковый вид с аббревиатурой Организации освобождения Палестины, указывая на симпатии её основателя. Имя было выбрано исходя из того, что оно не несёт никаких явных указаний на правый или фашистский характер организации. Это облегчало привлечение в её ряды левых студентов. Позднее Мутти сотрудничал с прокитайской студенческой группой, что послужило основой для странной итальянской политической мутации, известной под именем национал–маоизма. Под воздействием политической аналитики Тириара небольшая группа итальянских политических активистов взяла на вооружение совершенно невероятную подборку героев — Гитлера, Мао, Каддафи и Перона — и выступала под лозунгами: «Да здравствует фашистская диктатура пролетариата!» и «Гитлер и Мао едины в борьбе!»[433]

Какая–либо возможность создания стратегического союза с Китаем была ликвидирована после того, как председатель Мао принял президента США Ричарда Никсона. Сближение Китая и США, начавшееся вскоре после временного ухода Тириара в тень, укрепило его веру в то, что сама судьба предписала Европе и Советскому Союзу стать равными геополитическими партнёрами. Тириара особенно обрадовал интерес, проявленный советскими официальными лицами к его работам. Они были переведены на русский язык офицером Советской армии. После распада СССР его идеи вызовут большой интерес у нового поколения «национал–большевиков», возникших в неспокойной внутриполитической атмосфере России.

В 1960‑е годы Отто Скорцени был очень занятым человеком. Он занимался целым рядом бизнес–проектов, включая получение электричества с помощью ветряков. Однако основным источником доходов для него являлась торговля оружием. Являясь одним из крупнейших брокеров режима Салазара в Португалии, Скорцени работал с целым рядом занимавшихся этим доходным делом фирм, включая и располагавшуюся в штате Вирджиния компанию «Интерармс» (Interarms). Ею руководил бывший сотрудник ЦРУ Сэм Камминс (Sam Cummings). Скорцени также помог учредить в Бонне фирму «Мерекс» (Merex), тесно связанную с немецкой разведкой BND, которую до 1968 года возглавлял Гелен. С помощью «Мерекс» BND направляла излишки оружия на Ближний Восток и в другие горячие точки третьего мира, даже невзирая на то что подобные действия были запрещены в соответствии с международными договорами, подписанными правительством Западной Германии[434].

Партнёром Скорцени по запуску «Мерекс» был бывший офицер вермахта Герхард Мертенс (Gerhard Mertens). В начале 1950‑х годов, до того как возглавить «Мерекс», он служил военным советником у Насера в Египте. Из своего офиса в Бонне он управлял всемирной сетью агентов и торговцев оружием. Основной контактом Мертенса в Боливии был Клаус Барбье, прославившийся своей жестокостью гауптштурмфюрер SS. Его деяния в годы войны принесли ему прозвище «Лионский мясник». Он был заочно приговорён французским судом к смертной казни за военные преступления — это было отлично известно «Организации Гелена» и армейской контрразведке США, взявшим Барбье на службу как антикоммунистического шпиона. После неоднократных требований об экстрадиции, поступивших от французской стороны, американские официальные лица закрыли глаза на побег Барбье в Латинскую Америку, предпринятый в 1951 году по «крысиной тропе» Ватикана. Вскоре он стал привычной фигурой в столице Боливии Ла–Пасе, где служил советником по безопасности у ряда сменявших друг друга военных режимов. Все это время он продолжал снабжать ЦРУ конфиденциальной информацией[435].

Послевоенная карьера Барбье демонстрировала, каким образом методы работы и идеология нацизма с помощью американской разведки экспортировались в Латинскую Америку. Он распространял фашистское учение среди ведущих представителей боливийских военных, являвшихся также членами тайной неофашистской ложи «Туле» (Thule). Лионский мясник проводил заседания ложи при свечах, рассуждая о принципах национал–социализма под огромной свастикой. Но он не был просто «стариком, с тоской вспоминающим о Третьем рейхе». Эрнесто Мила Родригес (Ernesto Mila Rodriguez), испанский неофашист, пересекавшийся с Барбье в Боливии, вспоминал: «Он был очень трезвомыслящий человек, понимавший, что рейх проиграл войну, что привело к гибели лежавшие в его основе идеи. Барбье пытался по–новому сформулировать и оживить эти идеи»[436].

Участие Барбье в торговле оружием неминуемо вело его к встрече с Отто Скорцени, с которым он виделся несколько раз во время своих деловых поездок в Испанию. Под вымышленным именем Мясник по крайней мере пять раз посещал с коммерческими целями США в конце 1960‑х — начале 1970‑х годов. Иногда он даже давал интервью журналистам, находясь в безопасности в Ла–Пасе. Военный преступник Барбье рассказал одному из французских журналистов, что работал на Гелена. Он также назвал Отто Скорцени руководителем «Паука» (Die Spinne) — международной сети взаимопомощи неонацистов[437].

Скорцени не ограничивался торговлей оружием. Он учил людей умело применять его в своих целях. Для этого он основал компанию «Паладин груп» (Paladin Group). По мнению Скорцени, она должна была стать «международным директоратом действующих в стратегических масштабах ударных частей, стирающих границу между военными операциями, проводимыми военнослужащими, и политической войной, которую ведут гражданские агенты». Штаб–квартира нового предприятия располагалась на побережье Средиземного моря близ испанского Аликанте. Основным видом деятельности стала боевая подготовка людей, зарабатывающих себе на жизнь убийством других людей[438].

Советское информационное агентство ТАСС обвиняло «Паладин групп» в том, что та в 1960‑е годы готовила подразделения американских «зелёных беретов» к проведению специальных операций на территории Вьетнама. Это представляется маловероятным, так как к тому времени методы Скорцени представлялись довольно устаревшими. По крайней мере, именно это установил американский наёмник по имени Энтони Герберт (Anthony Herbert), посетивший базу «Паладин груп» в горах Страны басков. По словам Герберта, «Скорцени и небольшая группа бывших немецких военных создала компанию с целью вооружения и подготовки групп боевиков». После нескольких поездок в школу коммандос Скорцени Герберт пришёл к выводу: «демонстрируемые техники были качественными, хотя и устаревшими». Новинкой для Герберта стало лишь «тонкое искусство поджога. Не так легко, например, сжечь крупную фабрику»[439].

Непосредственным руководителем «Паладин груп» был доктор Герхард Хармут фон Шуберт (Gerhard Harmut von Schubert), ранее работавший в Министерстве пропаганды Геббельса, а в послевоенные годы обучавший службы безопасности Аргентины и Египта. Под его руководством «Паладин груп» снабжала группу палестинских террористов под руководством Вадди Хаддада, спланировавшую и осуществившую ряд ударов по Израилю. Среди прочих клиентов «Паладин груп» были полковник Муамар Каддафи из Ливии, а также южноафриканская секретная служба. «Паладин груп» выполняла отдельные задания в интересах греческих «чёрных полковников», пришедших к власти в 1967 году и на семь лет установивших военную диктатуру в колыбели мировой демократии. Оперативников «Паладин групп» также нанимало Министерство внутренних дел Испании для ведения тайной войны с баскскими сепаратистами, пытавшимися вести вооружённую борьбу с режимом Франко[440].

Во многих отношениях это время было лучшим для Скорцени. Он купил в Ирландии ферму площадью в 170 акров. Там он разводил лошадей и вместе с Илзе отдыхал в летние месяцы. Периодически балуясь журналистикой, он писал статьи в «Deutsche Wochen–Zeitung», ультранационалистическую газету, служившую рупором для западногерманской Национал–демократи- чёской партии Буби фон Таддена[441].

Скорцени также консультировал руководство испанской неонацистской группы CEDADE (Circulo Espanol de Amigos de Europa). Созданный в 1966 году как клуб любителей Рихарда Вагнера, «Испанский кружок друзей Европы» считал Скорцени одним из своих отцов–основателей. Через несколько лет эта «культурная» организация развилась в крупный центр неонацизма, связанный с подобными группами в Португалии, Франции, Австрии, Великобритании, Бельгии и ряде латиноамериканских стран. CEDADE также была связана с американским «Свободным лобби». После гибели в результате покушения Джорджа Линкольна Рокуэлла, руководителя Американской нацистской партии, CEDADE направила в американское посольство в Мадриде телеграмму с соболезнованиями: «Мы глубоко потрясены. просим вас передать наши искренние соболезнования по случаю тяжёлой утраты семье [Рокуэлла], его друзьям и всему народу Америки»[442].

Призывая к очистке Европы от «неполноценных рас», молодые члены CEDADE до такой степени идеализировали Гитлера, что вегетарианство (которого, как утверждается, придерживался фюрер) стало обычным в этой неонацистской секте. Принадлежавшее ей издательство «Ediciones Wotan» выпустило испанский перевод «Империи» Фрэнсиса Паркера Йоки, а также несколько книг близкого друга Скорцени бригадефюрера Леона Дегрелля. Через несколько лет гостеприимством CEDADE воспользуется генерал- майор Отто–Эрнст Ремер, в очередной раз скрывавшийся от тюремного заключения в Германии[443].

После того как в 1971 году Скорцени перенёс операцию в связи с опухолью спинного мозга, темп его жизни заметно замедлился. Он страдал и от других последствий ежедневного выкуривания трёх пачек сигарет. Несмотря на своё ухудшавшееся физическое состояние, Скорцени продолжал вести активную светскую жизнь. Вместе с женой они продолжали принимать нескончаемый поток гостей. Часто у них бывал Ганс–Ульрих Рудель, заходил и Буби фон Тадден, когда отдыхал в Испании.

Гостеприимством Скорцени пользовались и другие известные неофашисты, включая и его старого итальянского друга, князя Юнио Валерио Боргезе, бежавшего в Испанию после неудачной попытки военного переворота в Риме в декабре 1970 года. С радостью встреченный Отто и Илзе, он легко влился в высший эшелон экспатриантов, часто встречаясь с Хуаном Пероном и Леоном Дегрелем, высоко чтившим итальянского адмирала. «Он производил очень глубокое впечатление, — уверял Дегрель. — Самый важный человек в постфашистской Италии»[444].

Известный как Чёрный принц, адмирал Боргезе был потомком знатного рода, в течение многих веков поставлявшего Италии князей и римских пап. В годы Второй мировой войны он заслужил грозную славу, командуя «Десятой флотилией» — легендарным подразделением итальянских аквалангистов, которые провели серию отчаянных операций в духе Скорцени, уничтожив ряд союзных кораблей и судов и устроив диверсии в портах. Боргезе вместе со Скорцени работал над проектами, один из которых представлял собой начинённый взрывчаткой катер. Его пилот выбрасывался за борт непосредственно перед тем, как управляемый им аппарат поражал свою цель. Начав сотрудничество во время войны, два мастера нетрадиционного ведения боевых действий стали близкими друзьями и сохранили свои отношения даже через много лет после разгрома держав Оси[445].

Попав в конце войны в руки жаждавших возмездия партизан, Чёрный принц уцелел лишь благодаря тому, что в его судьбу в последний момент сумел вмешаться римский резидент Управления стратегических служб США (OSS) Джизус Энглтон. Узнав, что в Милане в руки коммунистов попал сам Боргезе, он кинулся в этот город, и по его настоянию князю сохранили жизнь. Это было сделано невзирая на то, что непреклонный фашист вёл кровавую борьбу с движением итальянского Сопротивления на севере страны. Именно там ещё сохранял формальную власть в Республике Сало Муссолини, спасённый в результате знаменитого рейда Скорцени. Впоследствии Боргезе был осуждён как военный преступник, однако отсидел сокращённый срок в результате масштабной амнистии, объявленной правительством Италии. Аристократ–адмирал продолжал играть видную роль в послевоенном итальянском фашизме. К началу 1950‑х годов Боргезе стал почётным президентом самой крупной неофашистской партии Европы — Итальянского социального движения (MSI)[446].

При побеге в Мадрид в декабре 1970 года князя Боргезе сопровождал 36-летний итальянец Стефано Делле Кьяйе (Stefano Delle Chiaie), также участвовавший в провалившемся путче. Небольшой жилистый человек, Кьяйе получил прозвище Коротышка (Caccola) из–за своего невзрачного внешнего вида. Однако его организаторские способности, а также политическая убеждённость подарили ему уважение со стороны ряда ветеранов–нацистов, включая Отто Скорцени и Леона Дегреля. Боргезе также часто с уважением говорил о полутораметровом фашисте, называя его «одним из немногих людей, способных навести в Италии порядок»[447].

Главарь римской уличной банды Кьяйе прославлял насилие как средство очищения, способное пробиться сквозь послевоенное буржуазное болото. В 1960‑е годы его организация «Национальный авангард» (Avanguardia Nazionale) рассматривалась как «дубина» послевоенного итальянского правого экстремизма. За руководством и вдохновением Делле Кьяйе обратился к Юлиусу Эвола, представителю реакционной интеллигенции, ставшему серым кардиналом послевоенного итальянского фашизма. Нигилистические бредни Эволы отчётливо прослеживались в его книгах, включая «Человек среди руин» («Gli uomini e le rovine»), предисловие к которой написал Валерио Боргезе. «Вопрос заключается не в состязаниях и спорах, а в том, чтобы все взорвать», — заявлял Эвола. Эти слова произвели глубокое впечатление на Делле Кьяйе и его сторонников. После нескольких взрывов бомб в итальянской столице эта группа стала известна как выносящая наказания левым студентам и прочим «врагам». «Мы готовы сражаться лицом к лицу, — говорилось в одной из листовок «Национального авангарда». — Выходя на задание, наши люди морально готовы ко всему, так что кости будут переломаны даже у тех, кто упал на колени и рыдает»[448].

Вскоре после того как Коротышка сбежал в Испанию вместе с Боргезе, обладающий хорошими связями князь взял его с собой к Скорцени. Они встречались и раньше, но только теперь, в начале 1970‑х годов, когда беглец из Италии стал работать в Испании, Скорцени оценил его лидерский потенциал, и они установили тесные отношения. Рекомендации Скорцени открыли перед Делле Кьяйе все двери. Коротышка вошёл в высший фашистский свет, встретив уже постаревших, однако известных людей: Дегреля, Перона и самого генерала Франсиско Франко, чей режим уже вошёл в эпоху своего заката[449].

В апреле 1974 года Делле Кьяйе и Боргезе направились в чилийский Сантьяго, чтобы встретиться с генералом Аугусто Пиночетом, главой поддерживаемой ЦРУ военной хунты, свергнувшей демократически избранное правительство президента Сальвадора Альенде. В течение нескольких следующих лет Делле Кьяйе отметился серией террористических операций в Латинской Америке, продавая свои умения местным правым диктатурам. Он не только выполнял задания DINA — вызывавшей ужас чилийской тайной полиции, но и работал с аргентинской военной разведкой, превратившей свою страну в известное на всю Южную Америку место массовых расстрелов[450].

Опыт Коротышки был высоко оценён Роберто д'Обюссоном (Roberto d'Aubuisson), серым кардиналом сальвадорских эскадронов смерти, который обратился за советом, как организовать противоповстанческую кампанию против левых партизан. Действовавший в начале 1980‑х годов в Латинской Америке Делле Кьяйе предложил свои услуги и никарагуанским «контрас», начавшим войну против сандинистов. Порой он согласовывал свои действия со Всемирной антикоммунистической лигой (World Anticommunist League, WACL), неофашистской зонтичной организацией. Последняя содействовала операциям, проводившимся американской разведкой в Латинской Америке в годы Рейгана. Составленный в то время доклад ЦРУ описывает беглого итальянца как «самого известного правого террориста. все ещё находящегося в розыске»[451].

Наивысшего триумфа Стефано Делле Кьяйе добился в июле 1980 года, когда он помогал планировать и проводить «кокаиновый переворот», в результате которого к власти в Боливии на два года пришла профашистская военная хунта. Последствия этого жестокого путча, вызвавшего кокаиновый бум 1980‑х годов и ускорившего появление латиноамериканских наркокартелей, ощущались ещё многие годы. Работая в тесном контакте с ветераном–нацистом Клаусом Барбье, Делле Кьяйе контролировал работу группы европейских наёмников, обучавших боливийских солдат технике проведения пыток и защищавших процветавшую торговлю кокаином, ставшую основным источником доходов для правящей хунты[452].

Однако Отто Скорцени уже не мог порадоваться достижениям своего итальянского протеже. В пасхальное воскресенье 1975 года он слёг с высокой температурой. Диагноз был неутешительным — запущенный рак лёгких и бронхов. 7 июля его не стало. Илзе была благодарна за то, что смерть наступила быстро. Тело её мужа было кремировано в Мадриде. После этого останки Скорцени были доставлены в Вену и захоронены на пригородном кладбище Деблинг, невдалеке от того места, где он родился. Церемония захоронения собрала свыше 500 нацистов со всех уголков земного шара. Они пришли отдать последние почести одному из своих героев. Многие были в форме и с военными регалиями. Среди них был и близкий друг и соратник Скорцени Ганс–Ульрих Рудель, произнёсший прощальную речь.

В опубликованном «New York Times» некрологе говорилось, что Скорцени не раскаялся до самого конца. «Я горд тем, что верно служил моей стране и фюреру, избранному на свой пост подавляющим большинством немцев, — заявил он незадолго до смерти. — Я сожалею только об одном: что вся Европа, а не только Германия, разделена и разорвана на части теми державами, с которыми я имел честь сражаться». Некролог нью–йоркской газеты умолчал о том, что после войны Скорцени бежал из лагеря для интернированных лиц с помощью американских офицеров. Не упоминались и его последующие отношения с «Организацией Гелена» и ЦРУ[453].

Через несколько месяцев верные идеям фашизма получили ещё одну возможность собраться вместе. Теперь в мир иной наконец отошёл давний защитник Скорцени генералиссимус Франко. Годом раньше скончались Валерио Боргезе и Хуан Перон. Уход этих гигантов зла знаменовал собой конец целой эпохи. Факел был передан новому поколению фанатиков, жаждавшему продолжения борьбы.

Каждое лето десятки тысяч человек со всего мира собираются в бельгийском городе Диксмюде, чтобы провести там выходные и полюбоваться на костюмированные представления и марширующие оркестры. Сотни жёлтых флагов с изображением чёрного льва Фландрии колышутся на ветру, а процессия одетых в форму людей проходит церемониальным маршем на лежащее неподалёку кладбище, где похоронены солдаты SS. Выступающие на разных языках ораторы произносят хвалебные речи в адрес Адольфа Гитлера и прославляют белую расу. Аудитория радостно встречает это нацистскими приветствиями.

В самом городе жители поют народные фламандские песни и танцуют на улицах. Кажется, они и не замечают толпы молодых правых экстремистов, которые бродят из одного кафе в другое, разыскивают нацистские побрякушки и раздают брошюры, где утверждается, что Холокоста никогда не было. Скинхеды в кожаных куртках с надписями на спинах «Солдаты ада» или «Национальная революция» торгуют нацистской атрибутикой. Выпиваются огромные объёмы пива, что неизбежно ведёт к пьяным ссорам. Понимая, что экстремистам лучше выпустить пар, представители бельгийской полиции предпочитают не вмешиваться до тех пор, пока насилие не угрожает выйти из–под контроля[454].

«Происходящее в Диксмюде абсолютно невероятно», — заметил один впервые оказавшийся на месте наблюдатель, проникнув в неонацистское

подполье в начале 1980‑х годов. «Кажется, что ты попал в фашистский Диснейленд. Это не настоящий мир»[455].

Стартовавшее в своё время как праздник фламандского национализма и порицания франкоговорящих бельгийцев, это ежегодное мероприятие уже в конце 1960‑х годов стало своего рода центром притяжения для правых экстремистов. Именно тогда военизированная организация Фламандский боевой союз (Vlaamse Militanten Orde, VMO) предложила неофашистам со всего мира прислать сюда свои делегации. Диксмюде скоро прославился как место, где убеждённые нацисты могут открыто говорить о своих расистских взглядах и «перезаряжать батареи» в атмосфере карнавала.

Среди тех, кто в 1983 году посетил встречу в Диксмюде, был и генерал- майор Отто–Эрнст Ремер. Это произошло на следующий год после того, как бельгийское правительство официально объявило VMO террористической организацией и наложило запрет на её деятельность. Многие члены VMO были арестованы, а некоторые даже попали на непродолжительное время в тюрьму. Тем не менее фламандские фашисты в рамках праздника в Диксмюде продолжали параллельно проводить своё мероприятие. Семидесятиоднолетний Ремер, прибыв на сборище, был встречен как член королевской семьи. Незадолго до этого знаменитый телохранитель Гитлера убрался из Сирии и обосновался в Восточной Германии. После двух десятилетий на Ближнем Востоке он был рад возобновить и расширить свои связи среди европейских неонацистов. Встреча в Диксмюде подходила для этого как нельзя кстати[456].

Пока подгулявшая молодёжь бесцельно бродила вокруг, выкрикивая: «Зиг хайль!» или: «Дуче!», представители различных неофашистских организаций, включая и запрещённый Фламандский боевой союз, уединились для проведения ряда «мозговых штурмов» в неприметном баре на окраине Диксмюде. Каждый из присутствующих начал с того, что кратко обрисовал ситуацию с неофашистами в своём регионе. Итоговая картина оказалась не слишком радужной для собравшихся преступников, обречённых будто бы ещё долгое время оставаться на периферии политической жизни.

Не особенно надеясь на улучшение своих перспектив в ближайшем будущем, несколько представленных в Диксмюде неонацистских ячеек в начале 1980‑х годов обратились к терроризму. Их руководители обязались сохранять трансграничное сотрудничество в области военизированной подготовки и предоставления укрытия беженцам. Однако когда речь заходила о более конкретных вопросах, она зачастую сводилась к обмену жёлчными замечаниями между представителями различных группировок. Английских неонацистов, например, раздражали их бельгийские хозяева, поскольку нацеленный на отделение от Бельгии Фламандский боевой союз лил воду на мельницу Ирландской республиканской армии. Конфликты подобного рода — неотъемлемая часть ультраправой среды — подрывали все усилия по созданию успешной общеевропейской стратегии.

У Ремера были свои мысли относительно того, как наилучшим образом развивать неонацистское движение. Он хотел провести презентацию в ходе встречи по стратегическому планированию в Диксмюде, однако в его пребывание во Фландрии внезапно вмешалась бельгийская полиция, арестовав и депортировав его. Это не остановило Ремера. Он продолжил свои поездки по Европе, встречаясь с неонацистскими активистами из разных стран. В правых кругах начали ходить слухи о том, что Ремер приехал с Ближнего Востока, гружённый деньгами для поддержания нового антисионистского политического проекта по созданию союза между Германией и СССР. Средства, как утверждалось, прибыли из Сирии, от самого верного союзника СССР в арабском мире[457].

Где бы ни был Ремер, он постоянно выступал в пользу геополитического союза между Германией и Россией, во многом повторяя идеи, высказанные им в ходе предвыборной агитации за SRP в начале 1950‑х годов. Только подобная комбинация, утверждал Ремер, сможет победить американцев и освободить Западную Европу. «Вопрос заключается в том, кто обладает действительной властью в Соединённых Штатах, — заявлял Ремер. — Вне всякого сомнения, Уолл–стрит управляется сионистами. Именно оттуда и происходит зло, поскольку Израиль ведёт агрессивную внешнюю политику. Израиль — это орудие в руках Уолл–стрит, и в результате на Ближнем Востоке существует постоянный очаг войны.»[458]

В попытке осуществить свои геополитические идеи Ремер выступал за общеевропейское сотрудничество на пространстве от Иберийского полуострова до Урала. При необходимости оно предусматривало и участие России, озабоченной угрозой со стороны Китая (по крайней мере, так утверждал Ремер), и, соответственно, благодарной Германии за то, что та сможет держать в узде страны Запада. В соответствии с этим расистским сценарием Россия станет внешним щитом, оплотом белой расы Европы в борьбе против азиатских орд[459].

Поселившись в баварском городке Кауфбойрен, Ремер основал в 1983 году «Немецкое освободительное движение» (Deutsche Freiheitsbewegung). Искренне верящая в концепцию нового соглашения в Рапалло, эта организация опубликовала бессвязную 30-страничную декларацию, озаглавленную «Манифест Германии Бисмарка» («The Bismarck–German Manifesto»), содержавшую изложение национально–нейтралистской политики Ремера. «Американский образ жизни является для нас синонимом разрушения европейской культуры», — утверждал манифест. Категорически провозглашая, что Германия не станет «наконечником копья НАТО», декларация заявляла: «Мы — не легионеры НАТО и США… Мы не будем участвовать в войне НАТО против России».

Наиболее актуальным вопросом повестки дня для Ремера и других немецких ультранационалистов было объединение фатерланда. Чтобы добиться этого, Ремер советовал соотечественникам обратиться к примеру Бисмарка, «величайшего немецкого политика последних столетий. сохранявшего интересы немецкого народа от посягательств Запада и Востока». Ремер утверждал: «Мы должны понять и действовать соответственно, как это делал Бисмарк, видевший, что Россия — это сверхдержава на гигантском евразийском континенте, частью которого мы являемся географически, геополитически и экономически, даже культурно. Мы, как и Бисмарк, выступаем за тесное сотрудничество с Россией в политике, экономике, культуре, науке, технологии и исследованиях». То, что официальной идеологией Советского Союза являлся коммунизм, не должно было стать помехой для Германии в будущем союзе. «Кто бы ни имел дело с Москвой, он не должен обязательно быть или стать коммунистом», — настаивал Ремер[460].

Это было повторением доводов периода расцвета Социалистической имперской партии, завершившегося три десятилетия тому назад. Бывший телохранитель Гитлера провёл за полтора года три с лишним сотни митингов. Несмотря на то что его ориентация на Восток вызывала смешанные чувства у немецких правых, продолжавшая следить за ним армейская разведка США опасалась, что он набирает популярность среди неонацистской молодёжи. Отмечая «тенденцию к нейтрализму», а также «рост антиамериканских настроений» среди немецких ультраправых, подготовленный в 1985 году Разведывательным управлением Министерства обороны доклад особо подчёркивал частоту выступлений Ремера и его нескрываемую симпатию по отношению к СССР. «Среди многих неонацистов становится особенно модным придерживаться антизападных и антикапиталистических настроений, — утверждал сотрудник западногерманской спецслужбы. — В то же самое время Советский Союз рассматривается как потенциальный друг, а в некоторых случаях — даже союзник»[461].

При каждой возможности Ремер защищал наследие Третьего рейха, с гордостью заявляя о том, что он продолжает верить в национал–социализм. Для нового поколения ультраправых он был живым символом эпохи Гитлера. В этом качестве Ремер являлся своего рода связующим звеном между прошлым и настоящим. Он рассказывал своим молодым последователям о нацистской идеологии и геополитике, постоянно подчёркивая важность германо–российских отношений в общей схеме вещей.

Своим неистощимым прозелитизмом Ремер заразил новую поросль неонацистов, вышедших на сцену в конце 1970‑х — начале 1980‑х годов. Наиболее значительным из них был Михаэль Кюнен (Michael Kuhnen). Этот человек с наивным, как у ребёнка, выражением лица возглавлял «Фронт действия национал–социалистов» («Action Front of National Socialists», ANS). Как и Ремер, Кюнен часто испытывал проблемы с законом и из–за своих политических предприятий провёл несколько лет в тюрьме. Армейская разведка характеризовала Кюнена как «одну из ключевых фигур среди западногерманских правых экстремистов и террористов». Талантливый оратор с коротко постриженными тёмными волосами и глазами стального цвета, он несколько раз выступал вместе с Ремером[462].

Кюнен родился в 1955 году в католической семье, принадлежавшей к среднему классу. Впервые принял участие в политической жизни в 15 лет, когда новые левые стали пробовать свои силы в Западной Германии. В течение некоторого времени считал себя приверженцем маоизма, воспринимавшегося им как «своего рода китайский национал–социализм». Работая на верфях в Гамбурге, Кюнен присоединился к ультраправой молодёжной группировке, связанной с Национал–демократической партией, возглавлявшейся в то время Буби фон Тадденом. В конце 1960‑х годов Национал–демо- кратическая партия Германии (NPD) победила на выборах в большинстве земель в Западной Германии, однако её успех оказался непродолжительным. Выборы были не единственным мерилом той поддержки, которую имели в Западной Германии неонацистские идеи. Незначительные результаты, показанные кандидатами от крайне правых после запрета Социалистической имперской партии Ремера (исключая недолгий успех NPD), маскировали тот факт, что экстремистские воззрения продолжали иметь достаточно крепкие корни среди значительной, хотя и находившейся в меньшинстве по отношению к другим части западногерманского населения[463]^, [464].

Присоединившись к молодёжной организации национал–демократов, Кюнен быстро разочаровался в её осторожном и осмотрительном подходе к политической деятельности исключительно в рамках демократической системы. Он чувствовал, что тактику давно пора менять. На прощание обозвав национал–демократов «стадом буржуазных свиней», Кюнен вышел из партии и начал более открыто демонстрировать свои неонацистские симпатии[465].

Решение Кюнена вступить на воинствующий путь совпало по времени с настоящим «помешательством на Гитлере», прокатившимся по Западной Германии в середине 1970‑х годов. Вся страна была затоплена потоком книг, фильмов, записей и журнальных статей, бросавшим ретроспективный — причём не всегда критический — взгляд на Третий рейх. Ранее этот период освещался слабо или рассматривался западногерманскими школьными учителями как некая историческая случайность. Тот факт, что многие педагоги получили своё образование и стали гражданскими служащими во времена правления нацистской партии, также сыграл свою роль в том, что западногерманская молодёжь очень плохо представляла себе эпоху Гитлера. Это было выявлено в ходе нескольких исследований, показавших как серьёзные пробелы в образовании учащихся, так и широко распространённое мнение о том, что Вторая мировая война прервала положительную в целом деятельность нацистского правительства. Самокопание в германской истории по большей части не поощрялось[466].

Прогитлеровская волна достигла своего пика в 1977 году. Именно в этом году Кюнена с позором уволили из немецкой армии за пронацист- скую агитацию, которую он вёл в казармах. Вскоре после этого он и основал «Фронт действия национал–социалистов», выставивший напоказ восхищение Кюнена Третьим рейхом. В это время создание неонацистских организаций было строжайше запрещено, и большинству радикальных националистов приходилось прилагать усилия, чтобы дистанцироваться от гитлеровского наследия. Но не таков был Кюнен. Точно рассчитанным вызовом он нарушил давнее табу, использовав старые нацистские символы и лозунги для того, чтобы шокировать и порождать вражду. «Мы — партия революционеров, и наша цель — восстановить ценности Третьего рейха, создать великую Германию для всех немцев и объединиться перед лицом той угрозы, что представляют сейчас коммунисты и цветные», — нагло заявил он. Что же касалось шести миллионов евреев, его ответ был также прост: «Это ложь, сознательно подготовленная победителями закончившейся войны»[467].

Кюнен знал, что, открыто выставляя себя неонацистом, он привлечёт внимание средств массовой информации, а также новых сторонников. Он организовал группу из молодого сброда, которая гордо расхаживала в высоких ботинках, коричневых рубашках и напоминающих бронежилеты безрукавках с запрещённой свастикой. Министерство внутренних дел Гамбурга описывало их как «конгломерат правоэкстремистских рокеров и скандалистов». Последователи Кюнена не просто тосковали по «новому порядку» Гитлера — они готовы были умереть за него.

Хотя изначально «Фронт действия национал–социалистов» состоял всего из нескольких десятков гамбургских подростков, группа Кюнена быстро пробилась в заголовки новостей. В результате их публичных выходок жители Западной Германии внезапно осознали, что в их стране выросло новое поколение наглых неонацистских вояк. Для Кюнена не имело значения, что в прессе их выставляли как гангстеров и преступников, — главным для него было привлекать внимание и вербовать новых сторонников. Спустя короткое время ANS превратился в общенациональную сеть, разделённую на 32 секции, или «боевые группы». Кюнен выстроил структуру «Фронта.» в форме «военизированной организации, основными правилами которой стали дисциплина и субординация». Именно так описывала её американская военная разведка, тщательно отслеживавшая положение дел среди немецких ультраправых. Все члены «Фронта действия национал–социалистов» в обязательном порядке учились обращаться с оружием[468].

Объединив под своим началом несколько сотен человек, Кюнен начал развивать международные связи, в первую очередь — с ветеранами SS. Для этого он направил делегацию «Фронта действия национал–социалистов» на ежегодную встречу неофашистов в Диксмюде. Кюнен также укреплял связи с другими немецкими неонацистскими группами, включая «Молодых викингов» (Viking Youth), организовывавшую летние лагеря, где дети с горящими глазами изучали языческие таинства и рукопашный бой, а по вечерам собирались у костров, распевали националистические гимны и скандировали лозунги вроде «Кровь, теки везде рекой! Федеральную Республику долой!»[469]

Организация Кюнена и «Молодые викинги» провели ряд совместных акций, включая ограбления банков и кражи оружия. В феврале 1978 года одно из их подразделений (ячейка «Вервольф–Север») напала на караул НАТО в Западной Германии, убив двух голландских солдат и захватив несколько пулемётов. Этот успешный боевой рейд подчёркивал антинатовскую и антиамериканскую ориентацию организации, а также их стремление повысить ставки, предпринимая вооружённые нападения. Позже в том же году полиция Западной Германии обнаружила тайник, где хранились несколько сотен единиц оружия, взрывчатка и взрывные устройства. Все найденное было связано с неонацистским подпольем[470].

По подозрению в организации нападения на голландский патруль НАТО Кюнен был арестован. Ему предъявили обвинения в разжигании насилия и расовой ненависти. В сентябре 1979 года он предстал перед судом вместе с пятью другими неонацистскими боевиками. В ходе судебного разбирательства выяснилось, что наряду с планированием освобождения Рудольфа Гесса, бывшего заместителя Гитлера, отбывавшего пожизненное заключение в берлинской тюрьме Шпандау, Кюнен также предполагал нанести удар по Берлинской стене. В результате глава «Фронта действия национал–социалистов» был приговорён к трём с половиной годам заключения и вышел из тюрьмы только в декабре 1982 года.

Пока Кюнен находился за решёткой, ряд его последователей участвовали в ежегодных военизированных лагерях ультраправых, проводившихся в Испании, Австрии, Бельгии и Великобритании. Неонацисты приняли участие в нескольких террористических актах, направленных против американских военных объектов и баз НАТО в Западной Германии. В 1980 году случайно подорвался молодой неонацист, который собирался заложить бомбу на мюнхенском «Октоберфесте». В результате этого наиболее серьёзного террористического акта за всю историю послевоенной Германии было убито 13, а ранено — свыше 300 человек[471].

Многие надеялись, что нацизм уйдёт в прошлое естественным путём, по мере того как будут стареть и умирать фавориты Гитлера. Однако Кюнен и его молодые последователи стали свидетелями ложности этих надежд. Несмотря на то что их было мало и они подвергались политическому остракизму, им всё–таки удалось укорениться в сознании немцев. Были ли они просто напоминанием о прошлом, отказывающемся умереть, или предвещали что–то, сгущавшееся на горизонте?

Ганс–Ульрих Рудель, активно участвовавший в послевоенной нацистской деятельности вместе со своим близким другом Отто Скорцени, никогда не думал почивать на лаврах. Нераскаявшийся ас выступал на неонацистских сборищах и посещал связанные с SS памятные места до самой своей смерти в декабре 1982 года. На его похороны пришли две тысячи человек, многие из которых почтили покойника нацистским приветствием и хоровым исполнением запрещённого нацистского гимна «Германия превыше всего». Самым неоднозначным моментом церемонии стало внезапное появление в небе двух реактивных самолётов люфтваффе, покачавших крыльями, салютуя самому заслуженному офицеру Третьего рейха. Министр обороны Западной Германии Манфред Вернер отказался расследовать этот несанкционированный полет. «Я не знаю политических взглядов Руделя, — лицемерно заявил Вернер, будущий генеральный секретарь НАТО, — но даже если бы мне пришлось их отвергнуть, я все равно уважаю его как солдата»[472].

Через несколько дней после похорон Руделя Михаэль Кюнен вышел на свободу. Отбыв «от звонка до звонка» три с половиной года заключения, он немедленно продолжил свою деятельность с того места, где она была прервана. По его призыву сразу же собралась пара сотен приверженцев, что заставило военную разведку США охарактеризовать «Фронт действия национал–социалистов» «наиболее опасной из ныне действующих немецких ультраправых организаций в силу её хорошо организованной общенациональной системы управления». В 1983 году власти Западной Германии запретили «Фронт действия национал–социалистов», однако его филиалы в соседних странах продолжили свою деятельность. Голландское отделение возглавлял ветеран SS Эт Волсинк (Et Wolsink). В годы войны он был членом одной из диверсионных групп Отто Скорцени, а также руководил голландской ячейкой «Молодых викингов» (Viking Youth)[473].

На домашнем фронте Кюнен создал новый организационный плацдарм, призвав своих сторонников влиться и захватить власть в Свободной немецкой рабочей партии (Freiheitliche Arbeiterpartei, FAP), маленькой и до сих пор не игравшей большой роли организации. В попытке ускорить рост неонацистского движения он создал план по возбуждению недовольства гастарбайтерами и лицами, прибывшими в Германию в поисках убежища. Выставляя иммигрантов в качестве козлов отпущения, Кюнен надеялся завоевать симпатии разочарованной рабочей молодёжи, выкинутой на социальную и экономическую помойку. И он затронул болевую точку большинства населения. Проведённый в начале 1980‑х годов опрос общественного мнения показал, что 79% населения Западной Германии разделяло убеждения неонацистов относительно того, что в стране слишком много иностранцев. Этот вопрос на долгие годы стал одним из основных факторов немецкой политики[474].

Однако попытки Кюнена увеличить число членов FAP столкнулись с серьёзным препятствием — негативным образом нацизма. Пытаясь избавиться от определённой части обременительного багажа, связывавшего их с Третьим рейхом, многие неонацисты начали критиковать Гитлера, выдвигая на первый план лиц, бывших диссидентами в изначальном нацистском движении, таких как Грегор и Отто Штрассеры. До своей гибели от рук приспешников Гитлера в 1934 году, в «Ночь длинных ножей», Грегор Штрассер вместе с братом возглавлял так называемую левую фракцию в партии. Она, по крайней мере на словах, выступала за социалистическую и антикапиталистическую составляющие первоначального нацистского проекта. В отличие от братьев Штрассеров, Гитлер продался большому бизнесу и буржуазии. Именно в этом заключался смысл брошюры «Прощание с гитлеризмом», написанной двумя молодыми воинствующими неонацистами в 1982 году[475].

Как и возродившиеся к жизни последователи Штрассера, Кюнен пытался выработать новый ультранационалистический стиль, который, возможно, был бы более приемлемым для широкой аудитории. Для этого он «призвал дух» руководителя SA («Штурмовые отряды») Эрнста Рёма, чьи «коричневые рубашки» терроризировали Германию, когда партия нацистов шла к власти. Рём также был предан и убит в «Ночь длинных ножей». Кюнен чувствовал, что Гитлер совершил фатальную ошибку, уничтожив SA. Известно, что Рём был неколебим в поддержке фюрера, в отличие от Грегора Штрассера, сбежавшего из нацистской партии, чтобы создать свою собственную организацию. Поэтому для Кюнена Рём был ближе, чем Штрассер. Был у Кюнена и другой, личный, мотив пропагандировать хулигана в коричневой рубашке. Как и Рём, он был гомосексуалистом.

Когда в начале 1980‑х годов Кюнен публично сообщил об этом, среди его последователей разразился скандал. Молодой неонацистский лидер защищался, заявляя, что гомосексуалистами были несколько важных деятелей германской истории, включая и императора Фридриха Великого. Для Кю- нена быть одновременно нацистом и гомосексуалистом было проявлением некоего особого мужества, усиливавшего его впечатления от «хождения по лезвию», принадлежности к элите, которая должна воздействовать на общество. В беседе с западногерманским журналистом он отметил: «Гомосексуалисты особенно ценны в нашей борьбе, поскольку у них нет привязанности к жене, детям или семье». То, что тысячи гомосексуалистов и лесбиянок подвергались пыткам и были замучены в нацистских лагерях смерти, не беспокоило Кюнена, не признававшего проводившийся Гитлером геноцид[476].

После того как Кюнен раскрыл свою сексуальную ориентацию, Свободная немецкая рабочая партия (FAP) раскололась на две враждебные группировки. Генерал–майор Отто–Эрнст Ремер выступил на нескольких мероприятиях, организованных FAP, однако с сексуальными предпочтениями Кюнена он согласиться не мог. Позже они помирились, а затем поссорились снова — подобные разлады и восстановления отношений были очень характерны для не склонной к нормальному функционированию «семьи» западногерманских неонацистов[477].

Несмотря на сложности, окружавшие его частную жизнь, Кюнен оставался наиболее влиятельным из всех ультраправых лидеров Западной Германии. Его дурная слава привлекала нежелательное внимание западногерманских и американских разведывательных агентств. Опасаясь, что он будет арестован и осуждён за подрывную деятельность, в марте 1984 года Кюнен бежал в Париж. В изгнании он скрывался у Марка Фридриксе- на (Marc Frederiksen), руководителя подпольной неонацистской группы «Федерация национального и европейского действия» (Federation d'action nationale еигорееппе, FANE). По французским официальным данным, в один из моментов времени 20% от 200 членов организации Фридриксена составляли офицеры полиции[478].

FANE была одним из ключевых пунктов тёмного неонацистского подполья Европы и обладала широкими международными контактами. Помимо связей с испанской CEDADE, фламандской VMO и итальянской сетью Стефано Делле Кьяйе, она также действовала как отделение Всемирного союза национал–социалистов, координировавшегося датским неонацистом Поулем Риис–Кнудсеном. FANE сотрудничала и с турецкими «Серыми волками» — неонацистской группировкой, наиболее известный член которой Мехмет Али Агджа в мае 1981 года совершил покушение на папу Иоанна Павла II[479].

В «изгнании» Кюнен сблизился с видными европейскими фашистами. Он посетил Испанию, где встретился со старым другом Отто Скорцени — бригадефюрером Леоном Дегрелем. Его квартира в Малаге на берегу моря была местом паломничества молодых неонацистов со всего мира. Украшенная подлинными римскими статуями, фламандскими картинами и другими бесценными произведениями искусства, резиденция Дегреля напоминала скорее музей, нежели убежище скрывающегося военного преступника. Хозяин провёл для Кюнена подробную экскурсию, показав многие из своих фашистских памятных подарков, включая и Железный крест, повешенный ему на шею лично фюрером.

Дегрель был необычайно энергичен для своих 78 лет. Он был элегантно одет, редеющие волосы зачёсаны назад, на лице выделялся большой нос. Заметный живот мешал ветерану надеть на себя старую эсэсовскую форму, которая висела в шкафу подобно святыне. Потрясённый силой личности и проповедями Дегреля, Кюнен внимательно слушал истории старого вал- лонца о его военных подвигах. Дегрель сравнивал Waffen SS с религиозным орденом, имевшим свой устав и порядок подчинения, своего рода аристократическим меньшинством, которому была доверена священная миссия. Он говорил о фашистских идеалах словами, обращёнными к новому поколению фанатиков. «Настоящая элита создаётся на фронте, — рассуждал Дегрель. — Именно там возникает рыцарство, рождаются молодые лидеры… Когда мы видим молодого революционера из Германии или другой страны, мы понимаем, что он — один из нас, потому что мы — это революция и юность. Мы — солдаты политики. мы готовим политические кадры послевоенного мира. Завтра у Европы будет такая элита, которую она никогда не знала. Армия молодых апостолов, молодых мистиков, ведомых верой, которая не знает преград.»[480]

Кюнен оказался под впечатлением этого извращённого красноречия. Он ощущал себя одним из тех «солдат политики», о которых столь восторженно

говорил Дегрель. Для Кюнена было большой честью обсуждать совместные планы с человеком, которого Гитлер хотел бы видеть своим сыном. Молодой немец и старый эсэсовец быстро стали друзьями. Они начали раздумывать над тем, как отметить столетие рождения Гитлера в апреле 1989 года. Хотя до этого дня оставалось ещё пять лет, они надеялись, что такая дата сможет оживить международное неонацистское движение. Дегрель согласился быть почётным президентом оргкомитета празднования, а Кюнен, с его одобрения, должен был выполнять всю практическую работу[481].

Молодые фашисты пользовались любой возможностью, чтобы получить совет или напутствие у тех, кто входил в неумолимо сокращающуюся «старую гвардию» нацистов. Парижский хозяин Кюнена, глава Федерации национального и европейского действия, Марк Фридриксен, гордился своими тесными отношениями с генерал–майором Отто–Эрнстом Ремером. Он часто рассуждал о телохранителе фюрера в превосходной степени. Именно так руководитель английских неонацистов Рэй Хилл (Ray Hill) в начале 1980‑х годов узнал о так называемых Бисмаркских предложениях Ремера. В то время никто из неонацистов и не подозревал, что Хилл на самом деле был разведчиком, выдававшим себя за убеждённого нациста. Коренастый и лысоватый защитник расизма незадолго до этого сменил лагерь, став «кротом» лондонского антифашистского журнала «Searchlight»[482].

После нескольких опасных лет двойной жизни Хилл выступил в качестве свидетеля перед комитетом Европарламента по расследованию случаев расизма и ксенофобии. Он рассказал о своём мрачном путешествии в «сердце европейской тьмы», поведав отталкивающие подробности о полном насилия неонацистском подполье, состоящем из сети групп и психически нездоровых личностей. Среди прочего Хилл также раскрыл существование широкой сети «коричневой помощи» для неофашистских беглецов и «политзаключённых», действовавшей по обе стороны «железного занавеса»[483].

Некоторые из бывших английских сподвижников Хилла принимали активное участие в этой тайной деятельности, укрывая находившихся в бегах неонацистов из Западной Германии и других стран. Среди тех, кто в начале 1980‑х годов воспользовался английским гостеприимством, был и Одфрид Хепп (Odfried Нерр), молодой неонацистский ренегат, организовавший ряд взрывов: бомбы ранили военнослужащих четырёх американских военных баз в Западной Германии и повредили имущество. После непродолжительного пребывания в Англии Хепп начал зарабатывать 500 долларов в месяц, работая на Палестинский фронт освобождения (PLF), возглавлявшийся Мохаммедом Абу Аббасом. Одиссея террориста Хеппа внезапно оборвалась в апреле 1985 года, когда его арестовали при входе в парижскую квартиру одного из членов PLF. Позже в том же году боевики PLF захватили итальянский круизный лайнер «Акилле Лауро». В переданном списке находящихся в заключении членов PLF, которых планировалось обменять на заложников, было и имя Одфрида Хеппа[484].

Английские нацисты также помогли скрыться нескольким итальянским неофашистам, включая и Лучано Петроне (Luciano Petrone), разыскиваемого за убийство двух итальянских полицейских и участие в крупном ограблении банка в испанской Марбелье, в результате которого было похищено ценностей на 10 миллионов долларов. Петроне принадлежал к ультраправой террористической ячейке, организовавшей в августе 1980 года крупнейший взрыв на вокзале в Болонье, в результате которого погибло 85 человек, а свыше 200 было ранено[485]. Скрывавшийся Петроне весело проводил время с другим итальянским террористом — Роберто Фиоре, бежавшим в Лондон вскоре после взрыва в Болонье.

Рэй Хилл отметил, что в это время в Англию прибыло большое количество молодых итальянских фашистов. Многих беглецов отправили обратно, но это не коснулось Фиоре. Хотя он и числился среди подозреваемых в связи со взрывом в Болонье и был заочно осуждён за участие в деятельности террористической группировки, неоднократные попытки итальянских властей добиться его выдачи окончились неудачей из–за каких–то формальностей. Такая пассивная реакция на итальянские запросы могла объясняться и тем, что Фиоре был информатором английской разведки MI6[486].

Под влиянием таких учителей, как Фиоре, наиболее бескомпромиссная фракция английского «Национального фронта» начала преобразовываться в элитное военизированное формирование. Фанатиков приветствовал ветеран–неонацист Колин Джордан (Colin Jordan). Выступая за «тотальную войну. с целью вывести людей из комы рабского повиновения», Джордан призвал к созданию «оперативной группы», которая могла бы действовать по образу «специальных подразделений Отто Скорцени». Наряду с боевой подготовкой новобранцы также знакомились с неофашистским журналом для «солдат политики» «Rising» (в переводе с английского — «возрождение», «мятеж»). В нем были представлены картины легендарного доисторического прошлого, когда могучие белокурые воители побеждали неверных. Эти образы резко контрастировали с пёстрой толпой скинхедов, составлявших основную массу новых членов «Национального фронта»[487].

Рост числа скинхедов в рядах английского «Национального фронта» показывал глубину деградации этой организации, в 1977 году получившей на общенациональных выборах голоса четверти миллиона избирателей (в Лондоне за него проголосовало 10% из числа пришедших к урнам).

Столь резкое падение объяснялось тем, что консерваторы Тэтчер взяли на вооружение основной лозунг «Национального фронта» — протест против иммиграции. С сокращением числа своих избирателей неофашисты стали вовлекать в свои ряды молодых скинхедов, с тем чтобы использовать их в качестве «пушечного мяса» для расистских выступлений и прочих уличных акций. Великобритания стала основным поставщиком этих боевиков, сторонников альтернативной рок–музыки, международному фашистскому движению. К началу 1980‑х субкультура скинхедов проникла из своей столицы — Лондона — в США и континентальную Европу.

Один из наблюдателей назвал бритоголовых «пролетарской карикатурой на глупую шутку». Их типичный представитель выглядел так, как будто только что прошёл курс химиотерапии или содержался в концентрационном лагере. Пародия была мрачноватой, принимая во внимание грубый антисемитизм скинхедов. «Это культура парней, не содержащая в себе никаких загадок. Она практически мертва, и, чтобы оживить себя, прибегает к насилию», — писал Билл Буфорд (Bill Buford), сравнивавший их буйства с изменёнными состояниями сознания: «Насилие против общества доставляет им удовольствие… вызванную адреналином эйфорию, тем более сильную, что она порождается самим телом». Как заметил один из скинхедов, «насилие лучше, чем секс»[488].

Хотя Михаэль Кюнен и не отказался от своей шевелюры, он осознал, какой потенциал скрывали в себе не вписывавшиеся в стандартные рамки бритоголовые. Руководитель немецких неонацистов смотрел на музыку скинхедов как на отличный способ общения с молодёжью. Живя в парижском изгнании, он продолжал оказывать влияние на события, происходившие на родине посредством таких групп, как «Фронт Боруссия» (Borussia Front) — банда скинхедов, сеявших беспорядки на футбольных матчах и подражавших при этом своим английским соратникам. Кюнен также имел связи с ещё одной группировкой скинхедов — гамбургской «Дикой армией» (Savage Army, SA), члены которой нападали на турецких гастарбайтеров и других иностранцев. «Скинхеды и футбольные болельщики — это те, кто нас поддерживает, — объяснял Кюнен. — Даже в том случае, если с политической точки зрения они не стопроцентно на нашей стороне»[489].

В октябре 1984 года уже несколько месяцев находившийся в бегах Кю- нен был схвачен французскими правоохранительными органами и выслан в Западную Германию, где на него было выдано уже три ордера на арест. В ходе состоявшегося во Франкфурте суда 29-летний активист защищал свои действия в поддержку «национал–социалистической революции», направленной против «американизации» Германии. Не сильно впечатленный его доводами, судья приговорил Кюнена ещё к четырём годам тюрьмы за демонстрацию запрещённой символики, призывы к отмене запрета на деятельность нацистской партии, а также вовлечение большого числа молодых людей в запрещённую политическую деятельность. «Он прекрасно знает, что законных путей бороться за достижение нацистских целей не существует», — заявил судья. Он назвал Кюнена «символом западногерманского неонацизма».

После оглашения приговора Кюнен вскочил на ноги и прокричал: «Сопротивление!» Он обращался к заполнившим зал судебного заседания молодым неонацистам в чёрных кожаных куртках. Полиция быстро утихомирила его и отвезла в тюрьму. Однако карьера Кюнена–агитатора была ещё далека от завершения.

Заявив о своём решении проголосовать за французскую коммунистическую партию на проходивших в 1984 году выборах в Европарламент, Ален де Бенуа посрамил как своих противников, так и сторонников. Видный интеллектуал в среде французских неофашистов, он, мягко говоря, с цинизмом относился к избирательном процессу в том виде, как он практиковался во Франции. Несмотря на презрение к марксизму, он отдал голос за коммунистов с тем, чтобы продемонстрировать своё отрицательное отношение ко всем формам либеральной бюрократии. Всякая крупная партия, включая бурно развивавшийся ультраправый «Национальный фронт», была верна Североатлантическому союзу и идеям свободного рынка, вызывавшим отвращение у де Бенуа.

Решение де Бенуа проголосовать за коммунистов было во многом символичным. Это означало развитие его политической мысли с той поры, как ещё подростком он присоединился к неофашистскому движению «Молодая нация» (Jeune Nation), поднявшему в конце 1950‑х годов вопрос французского Алжира. После того как французское правительство запретило «Молодую нацию», де Бенуа работал секретарём редакционной коллегии организации–преемника «Европа–действие» (Europe–Action). С восторгом отзывавшееся о «насилии, помогающем понять наше истинное я», «Европа–действие» держало в Париже издательство, специализировавшееся на профашистской и пронацистской литературе. Среди изданий был и французский перевод мемуаров Отто Скорцени. Как и многие другие неофашисты, де Бенуа был одержим идеей «защиты Запада» от коммунистов и лиц небелой расы. В 1960‑е годы он поддержал американскую интервенцию во Вьетнаме. Он также был одним из авторов защищавшей апартеид брошюры «Правда для Южной Африки» («Verite pour I'Africa du Sud»), отражавшей его расистские взгляды[490].

Де Бенуа, однако, достаточно быстро разочаровался в затхлых, неэффективных и совершенно предсказуемых методах, которыми действовали французские ультраправые. Им не удалось потрясти основы голлистского режима. Правая идеология стала, по выражению Энтони Уэйкфорда (Anthony Wakeford), «прибежищем для трупов и паутины». Понимая необходимость нового подхода, де Бенуа и его сторонники отказались от биологического детерминизма как способа борьбы с эгалитаристскими принципами коммунизма и либеральной демократии. Такой идейный сдвиг знаменовал, как сказал об этом сам де Бенуа, «начало “долгого пути”, интеллектуальной революции». Этот процесс прошёл несколько этапов. Идеи де Бенуа нашли особенно горячий отклик у неонацистов Западной Германии и других стран. Они дали возможность правым экстремистам наконец вырваться из того политического гетто, где они вынуждены были находиться с окончания Второй мировой войны[491].

Избегая теорий заговора ультраправых, де Бенуа попытался провести системный анализ современных социальных проблем. Именно с этой целью 25-летний француз организовал в 1968 году исследовательский центр «Группа изучения европейской цивилизации» (Groupement pour Recherche et d'Etudes par la Civilisation Europ^enne, GRECE). «Grece» по–французски означало Грецию, подчёркивая тем самым близость де Бенуа к древнему языческому наследию Европы. К проекту присоединилось и несколько других активистов «Европы–действия», в итоге он стал ключевым элементом «Новых правых» (Nouvelle Droite) — именно так назвали парижский кружок де Бенуа французские средства массовой информации.

«Новые правые», как объяснял французский учёный Анри Руссо (Henry Rousso), «не только отрастили длинные волосы и спрятали свои монтировки на чердак, они также попытались реабилитировать само понятие “правые”, придав ему интеллектуальный блеск и отрицая позорные коннотации, связанные с этим словом». Основываясь на работах итальянского левого теоретика Антонио Грамши, де Бенуа и его сподвижники подчёркивали важность ведения войны идей на поле культуры. Именно это, по их мнению, и служило предпосылкой подлинных политических изменений. В соответствии с этим они уделяли значительное внимание воскрешению консервативного интеллектуального наследия Европы, дискредитированного опытом фашизма.

В целом ряде книг и статей де Бенуа и его коллеги по «Группе изучения европейской цивилизации» высоко оценивали правых (можно сказать «фашистских, но ненацистских») авторов, таких как Освальд Шпенглер, Эрнст Юнгер, Эрнст Никиш, Вильфредо Парето, Карл Шмитт («коронный юрист» Третьего рейха), и других мыслителей, забытых после 1945 года. GRECE утверждала, что Консервативная революция, охватившая Германию в промежуток между двумя мировыми войнами, была в большей степени сейсмографом, регистрировавшим глубину социального недовольства, нежели ключевым фактором, способствовавшим краху Веймарской республики. Даже если Консервативная революция, по словам Армина Молера (Armin Mohler), «была сокровищницей, из которой национал–социализм черпал своё идейное оружие», GRECE настаивала, что её заповеди никогда не были воплощены на практике гитлеровским режимом[492].

Эти логические утверждения не произвели большого впечатления на оппонентов, продолжавших утверждать, что французские «Новые правые» были теми же старыми правыми, только более стильно наряжёнными. Это соответствовало действительности, поскольку многие темы, поддерживавшиеся GRECE, включая интерес к язычеству, уже в течение долгого времени интересовали европейских правых.

Однако де Бенуа важнейшей задачей считал возрождение святого политеистического духа Европы, процветавшего ещё до «колонизации» континента христианством. Его враждебные пассажи против христианства заставляли вспомнить итальянского нацистского философа Юлиуса Эво- ла. Несмотря на статус гуру неофашистского терроризма в послевоенной Италии, работы Эволы высоко оценивали члены «Группы изучения европейской цивилизации», искавшие подлинную европейскую идентичность, свободную от христианского наследия[493].

Отрицая христианство как чуждую идеологию, навязанную индоевропейцам два тысячелетия назад, французские «Новые правые» отделяли себя от так называемых «Новых правых», появившихся в США в 1970‑е годы. В идеологии GRECE было мало общего с американскими «Новыми правыми». Де Бенуа отвергал их, считая пуританскими моралистами, цеплявшимися за христианство как начало и конец всей западной цивилизации. Глава французских «Новых правых» принялся пускать свои острые стрелы в «американский образ жизни» с его бессодержательными телесериалами, хронической подвижностью населения, вездесущим фастфудом, преклонением перед всемогущим долларом, а также пассивным и аполитичным народом, которого держат в узде обманными уговорами, библейской ложью и другими медийными уловками.

Страстный противник свободного рынка, де Бенуа осуждал либерализм как идеологию всеохватывающего общества потребителей, которое имело врождённо тоталитарный характер, в силу того, что стремилось свести весь смысл существования в область экономической целесообразности. В своих рассуждениях он дошёл до того, что стал считать экономический и культурный империализм США более опасным, чем советский коммунизм. «Лучше носить каску советского солдата, — писал де Бенуа в 1982 году, — чем питаться гамбургерами в Бруклине»[494].

Продолжая антиамериканскую линию, руководитель «Группы изучения европейской цивилизации» осуждал общество массового потребления как своего рода «мягкий тоталитаризм», который «кондиционирует ад и убивает душу». Он осуждал НАТО и выступал на стороне третьего мира, призывая к союзу Европу и исламский мир, поскольку им обоим угрожает стремящаяся привести все к единому образцу колоссальная сила американского капитализма. «Европа, третий мир — одна борьба» — такой лозунг выдвинул де Бенуа[495].

Его противодействие глобальной интервенции США и пропаганда свободной от союзов Европы, как могло показаться, перекликались с некоторыми идеями «Новых левых». Движение достигло своего апогея во время студенческого восстания в Сорбонне в мае 1968 года — именно в те дни, когда де Бенуа создавал свой исследовательский центр. Эта запоздалая идеологическая конвергенция послужила для некоторых из его изначальных сторонников из числа ультраправых доказательством его предательства. В то же самое время его неофашистское прошлое исключало возможность обосноваться среди левых радикалов. Они полагали, что руководитель GRECE, внешне не очень привлекательный человек в больших очках и с редкими волосами, изображает из себя философа лишь для того, чтобы и дальше заниматься политическим обманом и сеять беспорядок среди своих противников[496].

Наслаждаясь своей ролью овода, де Бенуа отверг попытки найти место среди левых. «Даже на международном уровне, — утверждал он в 1986 году, — основное противоречие заключается не между левыми и правыми, либерализмом и социализмом, “тоталитаризмом” и “демократией”. Линия раздела проходит между теми, кто хочет видеть мир одномерным, и теми, кто поддерживает многоликий мир, основанный на различии культур»[497].

Чествование «этноплюрализма» и разнообразия культур знаменовало собой важный поворот в интеллектуальном развитии де Бенуа. Бывший белый расист стал теперь истовым защитником исчезающих полностью или практикуемых меньшинствами культур, «различных образов жизни, вытесняемых из мира, где единственным знаком различия являются деньги». Представляя в будущем «Европу ста флагов», де Бенуа выступал за культуру без стран, нации без государств — басков, каталонцев, бретонцев, ломбардцев, уэльсцев, шотландцев, фламандцев, саамов, трансильванцев, чеченцев и так далее. Его высказывания в пользу регионализма вызвали жёсткие возражения со стороны Жана Тириара (Jеаn Thiriart), эксцентричного бельгийского оптика, который вскоре должен был вернуться к политической деятельности из своей добровольной отставки. Хотя оба они разделяли антипатию к Соединённым Штатам и американской культуре, де Бенуа отвергал призывы Тириара к созданию единого европейского государства, протянувшегося от Ирландии до дальних границ Сибири. Де Бенуа считал это наивысшим выражением национализма. Его мысли развивались в прямо противоположном направлении[498].

Де Бенуа рассматривал сохранение любой ценой культурной и этнической идентичности как способ противодействия разъедающей общество «единой модели», за которую выступали экономические силы, стремящиеся превратить весь мир в единый рынок. «Деградирует ли наша Земля в некую однородную массу в результате той декультурализации и деперсонализации, за которую сейчас самонадеянно выступает американский империализм? — спрашивал он. — Или люди смогут сопротивляться, используя свои верования, традиции и мировоззрение? Вот главный вопрос, на который надо дать ответ в начале нового тысячелетия»[499].

Неизвестно, собирался ли де Бенуа пропагандировать расовое превосходство, однако его анализ этноплюрализма и опасностей единой общемировой культуры был с успехом использован неофашистскими демагогами для оправдания своих расистских и ксенофобских кампаний. Идеи «Новых правых» совершенно очевидно в вульгаризованном виде повторялись лидером французского «Национального фронта» Жан–Мари Ле Пеном. Он взял на вооружение концепции де Бенуа об этнической специфичности и праве на различие культур. «Защищать наш национальный характер и самобытность — это не только наше право, но и обязанность», — заявил Ле Пен, призывавший французов защищать целостность своей культуры от «вторжения» иммигрантов из третьего мира, являвшихся якобы источником всех проблем Франции[500].

Прибегая к некоторым аргументам «Новых правых», Ле Пен и подобно ему мыслящие национал–популисты Западной Европы нашли новый и очень эффективный путь легитимизировать свои человеконенавистнические предрассудки. Эти предрассудки были бы сочтены совершенно неприемлемыми в случае, если бы для их оправдания использовались классические доводы про «расу господ». Усыпляющие термины этнопопулизма позволяли им изображать озабоченность интересами тех самых людей, против которых и были направлены их расистские тирады. «Я люблю североафриканцев, но их место — в Северной Африке», — заявлял Ле Пен.

Толкуемое подобным образом «право на своеобразие», похоже, оправдывало опасение в смешении рас и требование к изгнанию чужаков и в то же время свидетельствовало о сложности современного расизма, который парадоксальным образом мог выражаться как в отрицании, так и в подтверждении идентичности другого человека или группы людей. Специалист по «Новым правым», исследователь Пьер–Андре Тагиефф (Pierre–Andr£ Taguieff), отметил появление в неофашистских кругах более мягкой, эвфемистической формы расизма, которая превозносила разнообразие и при этом выделяла в первую очередь культурные, а не расовые различия. Назвав это явление «неорасизмом», Тагиефф отметил, что оно проще в использовании и, соответственно, вреднее старых биологических теорий, защищавших превосходство одной расы над другой[501].

Когда в середине 1980‑х годов «Национальный фронт» завоевал популярность в стране, несколько бывших коллег де Бенуа из «Новых правых» перешли в его ряды. Однако среди них не было самого лидера «Группы изучения европейской цивилизации». Он осудил поиск Ле Пеном «козлов отпущения» среди иммигрантов. В этом была некоторая ирония, поскольку именно де Бенуа позволил создать ту среду, в которой определённые ультраправые идеи могли высказываться, не вызывая критики. Именно после того, как де Бенуа начал продвигать свои идеи этноплюрализма и права на разнообразие, массовые неофашистские партии, такие как «Национальный фронт», обнаружили реальную теоретическую основу для пропаганды своих отвратительных взглядов. Развитию ультраправого популизма в Западной Европе середины и конца 1980‑х годов способствовал целый ряд факторов. При этом де Бенуа и его сподвижники разработали идеологические атрибуты, позволившие расизму и ксенофобии выглядеть респектабельно. Это оказало большое влияние на Западную Германию, где правые экстремисты начали возвращать себе утраченные позиции.

Ален де Бенуа время от времени ездил в Федеративную Республику Германию, чтобы выступать там на митингах и обсуждать свои идеи. На одной из встреч, проходивших в апреле 1985 года в Люнеберге, он призвал своих немецких слушателей вернуть себе подлинную идентичность, выступая за «отмену неоколониальных структур». Под этим подразумевался разрыв как с Соединёнными Штатами, так и с Советским Союзом, хотя де Бенуа и верил, что германо–российское сближение в конечном итоге послужит основой системы коллективной безопасности Европы. Откровенное одобрение им региональной самостоятельности также нашло позитивный отклик у аудитории благодаря глубоко укоренившейся в Германии традиции федерализма[502].

Однако именно сила регионализма всегда затрудняла осознание Германией своей идентичности. Германия как единая нация оформилась лишь в 1872 году, когда Бисмарку удалось объединить под началом Пруссии массу германских княжеств (пруссы, кстати сказать, были прибалтийским народом). В течение долгого времени разделённая между католиками и протестантами «Германия» являлась производной от средневековой Священной Римской империи. Последняя была по своей природе экспансионистским образованием, не имевшим чётких границ, что было характерно и для созданного Бисмарком государства. В силу своего географического положения в центре Европы, где происходили постоянные перемещения больших групп населения, германцы представляли собой достаточно пёструю смесь. Появившаяся в XIX веке мистическая концепция германского народа (Volk) — общности людей, связанных единой кровью, языком, территорией и обычаями, — была во многом формой компенсации, способом поддержать достаточно хрупкую этнонациональную идентичность[503].

«Германцам никогда не удавалось ощутить себя комфортно обустроившимися в своих границах, с непоколебимой уверенностью в себе, — заметил известный обозреватель Уильям Пфафф (William Pfaff). — Статус нации для них всегда был предметом для беспокойства». Эта тоска только усугубилась в 1945 году разделением Германии на два государства с различными общественными и политическими системами. Каждое из них было членом враждебного военного блока. После изменения национальных границ и крупных миграций населения немцы оказались среди австрийцев, голландцев, швейцарцев, французов, чехов, поляков, русских и итальянцев. Все эти факторы, увенчавшиеся несчётными преступлениями Третьего рейха, способствовали возникновению полномасштабного кризиса национальной идентичности, который в 1980‑е годы стал одной из острейших проблем Германии[504].

В этот период политика идентичности была основным вопросом, поднимавшимся немецкими ультраправыми, взявшими на вооружение многие риторические высказывания Алена де Бенуа. «Каждый народ имеет право на собственную идентичность. Те, кто отказывают ему в этом праве, играют с огнём», — заявлял европейский неофашистский журнал «Нация Европа» («Nation Europa»). Учреждённый в 1950 году бывшим офицером SS, он стал одним из многих немецких изданий, воспользовавшихся жаргоном, характерным для «фёлькиш» и этноплюралистов. Влияние «Новых правых» и консервативного революционного фашизма было также заметно в различных журналах («Wir Selbst», «Criticon», «Mut», затем «Junge Freiheit»), утверждавших, что у немцев есть право или даже обязанность защищать свою уникальную культурную идентичность, которой угрожали иммигранты, «отчуждение по причине многонациональности» и иное давление со стороны иностранцев[505].

Как и во Франции, подобные понятия прекрасно совмещались с ненавистью к беженцам — людям, прибывшим в поисках убежища, и этническим меньшинствам. Однако эта враждебность до некоторой степени маскировалась поддержкой, которую немецкие «Новые правые» оказывали национально–освободительным движениям по всему миру — от басков в Испании и IRA в Северной Ирландии до народов Восточной Европы, украинцев, афганских моджахедов и никарагуанских сандинистов. Короче говоря, различные группировки «Новых правых», возникшие в Западной Германии в начале 1980‑х годов, расценивали как фактического союзника любого смертельного врага сверхдержавы[506].

Идеология, родственная той, что исповедовалась GRECE, была разработана немецкой ультраправой националистической организацией «Общество Туле» (Thule Seminar). Её имя восходит к квазимасонской ложе, основанной в Мюнхене в 1917 году. Среди членов ложи было несколько людей, которые позднее вошли в ближний круг Гитлера. Эмблемой организации была свастика. Современная реинкарнация появилась в 1980 году, когда её создатель Пьер Кребс (Pierre Krebs) собрал вокруг себя группу «убеждённых европейцев», озабоченных будущим континента. Некоторое время организация действовала в качестве западногерманского филиала «Новых правых». Создатели «Общества Туле» мечтали о культурном возрождении Европы, которая должна была бросить вызов обеим сверхдержавам, более проблематичными из которых, несомненно, представлялись США. Кребс однозначно давал понять это в своих пламенных выступлениях, выдержанных в стилистике французских «Новых правых»: «Америка — это страна, целиком и полностью находящаяся под властью денег и крупных корпораций. Америка — родина homo dollaricus uniformis (человек долларовый единообразный)», — жаловался он. Хотя у США отсутствуют «высокие духовные принципы», они стремятся, «невзирая ни на что, быть образцом для всего остального мира». Подвергая насмешкам «телевизионную демократию» США, активисты «Туле» стремились популяризировать «личную и социальную идентичность», основанную на идеях «плюрализма фёлькише» и «доктрине дифференциации». Они стремились к тому, чтобы Европа, по словам Кребса, «не была стёрта в пыль бездушным унифицированным миром».

В это же самое время возникло и движение «зелёных» — левоцентристской партии, выступавшей за мир и экологическое мышление. В Западной Германии оно приняло форму массового оппозиционного движения. Его деятельность была гальванизирована решением НАТО разместить в Европе новое поколение ядерных ракет среднего радиуса действия. В этой ситуации «зелёные» заняли нейтральную позицию по отношению к конфликту Запада и Востока. Их попытки найти третий путь между капитализмом и коммунизмом в определённой степени напоминали вопросы, задававшиеся интеллектуалами из среды «Новых правых», а также неонацистскими активистами, пытавшимися переиграть своих левых оппонентов. Они формулировали радикальную позицию по вопросам экологии, ядерного оружия, американского империализма и «национального освобождения». Некоторые правые экстремисты шли настолько далеко, что призывали к «революции снизу», которая должна была произойти в Германии по образцу стран третьего мира, боровшихся за свою независимость. Они часто прибегали к риторике левых, привлекавшей сторонников «зелёных», также одержимых мыслями о личной и коллективной идентичности. Многие «зелёные» с симпатией прислушивались к доводам о том, что объединение Германии — необходимая предпосылка прочного мира в Европе. Подобные вопросы обсуждались в изданиях «Новых правых», перемежавших статьи левых авторов с опусами неофашистских «национал–революционеров»[507].

Подобное взаимное «обогащение», происходившее в это время в Западной Германии, предоставило новые возможности ультраправым стратегам, постоянно искавшим способ преодолеть свой статус маргиналов. Они решили попробовать «оседлать» успех «зелёных», набравших достаточное количество голосов, чтобы провести своих депутатов в Бундестаг — подвиг, в последний раз удавшийся представителям ультраправых партий в 1949 году. Хотя большинство «зелёных», вне всякого сомнения, были антифашистами, некоторым из них недоставало политического чутья, чтобы понять, что неонацисты и прочие ультраправые злодеи уже проникли в их ряды[508]^, [509].

В 1980 году западноберлинское отделение «зелёных», известное под названием «Альтернативный список», исключило из своих рядов группу «национал–революционеров», попытавшихся скрытно установить контроль. Это была всего лишь одна стычка в битве за контроль над «зелёными», где левые сражались с коричневыми элементами внутри партии. В итоге левые одержали победу, заставив экофашистов и их попутчиков создать в 1982 году конкурирующую организацию «Экологическая демократическая партия» (Okologisch–Demokratische Partei, ODP), которую возглавил Герберт Грюль (Herbert Gruhl)[510].

Хотя немецкие неонацисты и интеллектуалы «Новых правых» высказывали озабоченность теми же темами, что поднимали и «зелёные», их интерес к экологии был зачастую не более чем предлогом для продвижения беспощадной идеологии социал–дарвинизма и скрытых форм расизма. Грюль, например, ссылался на некие законы природы для оправдания социальной иерархии. «Все стремления людей. к организованной социальной справедливости просто безнадёжны», — утверждал он. Выступавший на сборищах отрицателей Холокоста и прочих неонацистских мероприятиях, Грюль, тем не менее, получил высшую официальную награду Западной Германии, орден «За заслуги» (Bundesverdienstkreuz)[511].

Грюль вошёл в историю как сторонник ряда сомнительных экологических доводов в пользу недопущения в Германию иностранцев. Он утверждал, что для процветания каждому народу нужна определённая среда. Как и в случае с любой хрупкой экосистемой, всякое внешнее воздействие может нарушить «естественную экологию народа». В соответствии с извращённой логикой экофашизма «только когда каждый народ сохраняет свои характеристики, мы можем сберечь то этническое разнообразие, благодаря которому человечество обладает своей приспособляемостью». Таким образом, защита окружающей среды имела первостепенное значение для сохранения биологической структуры и коллективной идентичности германского народа. Подобный образ мыслей в будущем позволит популярным политикам избегать расистской терминологии, выступая в защиту ксенофобских взглядов. «Мы должны думать об экологических последствиях ничем не ограниченной иммиграции», — заявил Отто Цайтлер (Otto Zeitler), министр по делам развития Баварии, после объединения Германии[512].

Рудольф Баро (Rudolf Bahro), бывший восточногерманский диссидент, ставший лидером западногерманских зелёных, рассматривал экологический кризис в совершенно апокалиптических терминах. Он потряс многих из своих бывших союзников, призвав их найти «положительное» в нацизме, с тем чтобы «освободить» подавленную «коричневую составляющую» немецкого характера. Оставив «зелёных» в середине 1980‑х годов, он повторял за многими «Новыми правыми», что для спасения биосферы необходимо прибегнуть к авторитарным мерам. Сегодняшние проблемы с окружающей средой настолько серьёзны, заявлял он, что их решение возможно только на пути создания «экологической диктатуры». И далее утверждал: «В народных глубинах зреет призыв к зелёному Адольфу». Людям не следует бояться прихода подобного харизматичного «князя», настаивал Баро, поскольку «он сможет освободить германцев от их духовного забытья и повести в обетованную землю экологического спасения»[513].

Заявления подобного рода энергично опровергались истинными настоящими «зелёными», чьи отличия от ультраправых намного перевешивали сходство с ними же. «Зелёные» были убеждёнными сторонниками принципов эгалитаризма — в отличие от «аристократии коричневых». Для последних было характерно такое яростное ожесточение в отношении американской культуры, какое западногерманские левые не могли себе позволить. Несмотря на то что «зелёные» выступали за объединение Германии на основе разоружения и нейтралитета, они считали предосудительной концепцию Великой Германии, включавшей в себя Австрию, Силезию, Судеты и другие так называемые восточные территории. «Зелёные» не разделяли и утверждение правых о том, что раздел Германии был всего лишь следствием империалистической политики оккупационных властей. Подобное утверждение, заявляли «зелёные», «преуменьшало значение как гитлеризма, так и германского национализма». Кроме того, они не поддерживали мнение о том, что декриминализация немецкой истории была первым шагом к возрождению подлинно германской идентичности — эта мысль в середине 1980‑х годов стала модной в среде консерваторов фатерланда. И наконец, «зелёные» не признавали того, что объединение может произойти в результате каких–то договорённостей с Советским Союзом, — на сторону этой политики вставало все больше правых экстремистов[514].

Подобных взглядов уже в течение долгого времени придерживался генерал–майор Отто–Эрнст Ремер, самый просоветски настроенный неонацист Западной Германии. Ремер понимал, насколько важно запустить пробный шар с целью выяснить, какую цену запросили бы русские за объединение Германии. Он понимал, что Москва будет противником Германии до тех пор, пока её сапог останется на шее Восточной Европы, в том числе Восточной Германии. Однако ситуация могла радикальным образом измениться, если бы советский блок под грузом экономических проблем начал «обтрёпываться по краям». Возможно, СССР пошёл бы на объединение Германии при условии определённых гарантий безопасности и долгосрочной экономической помощи. С подобными мыслями Ремер пошёл на встречу с Валентином Фалиным, бывшим послом Советского Союза в Западной Германии, одним из главных внешнеполитических советников президента Горбачёва. «Я несколько раз беседовал с Фалиным», — вспоминал бывший телохранитель Гитлера. Беседа неизменно возвращалась к вопросу о возможности нового «договора в Рапалло» и возрождённого германо–российского союза[515].

Ремер зашёл настолько далеко, что высказывался в пользу диалога со всеми сторонниками нейтралитета Германии, включая «зелёных» и других левых сторонников мира. Таким образом предполагалось оказать давление на канцлера Гельмута Коля и его Христианско–демократический союз, вернувшийся к власти в 1982 году после 13 лет правления социал–демократов. Хотя конституция Западной Германии недвусмысленно призывала правительство действовать в интересах объединения, создавалось впечатление, что Коль не собирается делать конкретных шагов в этом направлении. Так, выступив в поддержку планов НАТО разместить в Европе ракеты «Першинг» и крылатые ракеты, он заявил о поддержке Бонном западного союза, что фактически подразумевало продолжение существования двух германских государств. Значительная часть западногерманского электората не одобряла предпринятого НАТО шага.

По данным проведённого в 1983 году службой Гэллапа опроса общественного мнения, 43% западных немцев в равной степени не доверяли ни США, ни Советскому Союзу. Ещё один опрос, проведённый через год, показал, что 53% высказались в пользу единой и нейтральной Германии[516].

Озабоченный ростом нейтралистских настроений, западногерманский канцлер решил, что необходим по крайней мере символический жест, чтобы утихомирить правых критиков. Коль нанёс ответный удар, когда в Западную Германию прибыл президент США Рейган. 5 мая 1985 года Рейган должен был принять участие в скорбной церемонии возложения венков на военном кладбище в Битбурге. Там наряду с двумя тысячами солдат вермахта было похоронено и 47 эсэсовцев. Официальным поводом для церемонии была сорокалетняя годовщина окончания Второй мировой войны, однако Рейган воспользовался случаем, чтобы ещё раз высказаться относительно «империи зла», — конечно, имелся в виду не Третий рейх, а Советский Союз. Немецкие ветераны войны, считавшие, что Гитлера не следует судить слишком строго, поскольку он боролся с «красной угрозой», почувствовали себя оправданными, когда Рейган ограничил свои комментарии о нарушениях прав человека исключительно случаями, имевшими место в коммунистических странах. Однобокий взгляд президента на историю превратил нацистских преступников в жертв. Он представил Третий рейх не как систему массового террора, но как результат действий единственного маньяка и деспота. «Павшие солдаты SS были такими же жертвами Гитлера, как и погибшие в концентрационных лагерях», — заявил Рейган. Освобождение Германии от грехов военного времени было благодарностью Колю от американского президента за поддержку непопулярного решения об увеличении числа ядерных ракет в Европе.

Неудивителен тот гнев, с которым встретили подобные заявления различные еврейские организации. К ним присоединились и американские ветераны войны. «Американский легион», обычно твёрдо поддерживавший президента, напомнил Рейгану, что Waffen SS убили свыше 70 безоружных американских военнопленных в Мальмеди, всего в 50 километрах от Бит- бурга. «Не те ли самые солдаты SS лежат на кладбище в Битбурге?» — задавался вопросом представитель «Легиона». Другие ветераны вспоминали, что именно Битбург был местом сосредоточения немецких войск (включая и подразделения SS под командованием Отто Скорцени), принявших участие в Арденнском наступлении на союзные силы. На кладбище в Битбурге были также похоронены солдаты второй танковой дивизии SS, уничтожившие в июне 1942 года 642 мирных жителя французского посёлка Орадур- сюр-Глан[517].

Для немецких нацистов и неонацистов реабилитация SS в Битбурге стала событием, достойным празднования. На ежегодной встрече клуба ветеранов SS HIAG (Общество взаимопомощи бывших членов войск SS) весной 1985 года за Рейгана был поднят отдельный тост. «Сионистов ничего не остановит, но президент — честный человек», — с удовольствием отметил один из членов HIAG, только недавно вычеркнутый из официального списка лиц, подлежащих наблюдению за экстремизм. Этот список готовился Verfassungsschutz, западногерманским аналогом ФБР. Президент Рейган заслужил слова признательности даже от генерал–майора Отто–Эрнста Ремера. «Давно пора было это сделать», — сказал Ремер репортёрам и добавил, что собирается послать приветственные телеграммы Рейгану и Колю, чтобы поблагодарить их за жест доброй воли в отношении SS[518].

Подавляющее большинство жителей Западной Германии (по данным некоторых опросов, до 70%) одобрило визит Рейгана, подчеркнув важность церемонии в Битбурге для Коля. Вскоре после прощания с американским президентом Коль публично поддержал государственные границы Германии 1937 года в ходе встречи с немцами, изгнанными из Силезии (после войны ставшей частью Польши). В ходе выступления канцлера над публикой поднялись реваншистские лозунги «Силезия остаётся нашей!», а присутствовавшие на выступлении неонацисты, ободрённые спектаклем в Битбурге, подняли руки в приветствии, напоминавшем нацистское[519].

Битбург послужил ярким напоминанием того, что эра нацизма была скрыта лишь тонким покрывалом современной германской политики. Содрав коросту самого тёмного периода в истории Германии, инцидент выставил на передний план многие так и не решённые вопросы вины и её отрицания, правосудия и прощения, морали и политики силы. Вновь обострённое стремление немцев поддерживать спасительную амнезию ко всему относившемуся к Третьему рейху уже давно поощрялась американской политикой времён «холодной войны». Эта политика была направлена на преуменьшение масштаба проблемы нацизма и защиту тех, кто отвечал за зверства нацизма. Кульминацией процесса стали заявления Рейгана о том, что всего лишь один человек со странными усами отвечал за весь свершившийся ужас. Игнорирование правды о нацистской диктатуре неизбежно сказалось на немецкой психике. Западногерманский историк Хаген Шульце (Hagen Schulze) предупреждал: «То, что не переработано памятью, вернётся как невроз или истерика». Его слова окажутся пророческими через несколько лет, когда рухнет Берлинская стена и Германия объединится[520].

Как бы истово Коль и другие германские правые ни стремились создать положительную немецкую идентичность и свободный от вины патриотизм, перед ними вставало препятствие, которое невозможно было обойти, — Освенцим. Размах нацистских преступлений, олицетворявшихся лагерями смерти, ставил вопрос, возможно ли немцам с психологической точки зрения «выйти из тени Третьего рейха и снова стать нормальным народом» (именно так говорил премьер–министр Баварии Франц–Йозеф Штраус), особенно если этот процесс подразумевал возврат к имперским традициям, достигшим своего апофеоза при Гитлере. Преодоление преграды для «нормализации» стало задачей группы профессиональных историков, самым заметным из которой был Эрнст Нольте (Ernst Nolte). Он считал, что надлежащим образом поведение Германии в годы войны может быть рассмотрено лишь в сравнении с другими диктаторскими режимами и массовыми убийствами ХХ века. Изощрённые попытки Нольте придать нацистским зверствам «относительный» характер вылились в 1986 году в напряжённую общественную дискуссию, известную под именем «Спор историков» (Historikerstreit)[521].

Отойдя от обычной стратегии немецких консерваторов, пытавшихся принизить эпоху Гитлера как своего рода отклонение от нормального хода исторического развития, Нольте утверждал, что национал–социализм был хотя и чрезмерным, но оправданным ответом на ещё большую опасность, которую представлял собой советский коммунизм. Он ставил под сомнение исключительность Холокоста, приравнивая его к сталинскому террору, армянской резне в Турции, убийствам Пол Пота в Камбодже, ковровым бомбардировкам Дрездена союзной авиацией в конце Второй мировой войны, а также изгнанию этнических немцев из Польши и Чехословакии вскоре после её окончания. Несмотря на весь ужас всех этих преступлений, Нольте отказывался признавать то, что делало нацизм уникальным в данном ряду. В отличие от других примеров, Холокост был результатом систематически проводимой государством кампании с использованием всех имевшихся в его распоряжении средств для уничтожения целого народа в этническом и религиозном смыслах этого слова. Более того, нацисты не просто уничтожали миллионы людей, но и использовали их останки в промышленной машине страны[522].

Большинство учёных–историков отвергло умозаключения Нольте. Тем не менее ему удалось показать, что процесс расплаты с прошлым часто можно повернуть вспять, манипулируя историческими данными, извращая их в угоду политической конъюнктуре. Ведь если Освенцим — всего лишь один из ужасов современного мира, то почему мы должны попрекать им Германию? Ультраправые взяли на вооружение аргументы Нольте, позволившие одним махом уничтожить основные возражения относительно объединения Германии.

Вступив на скользкий путь интерпретации истории, Нольте вплотную приблизился к признанию извращённого мировосприятия, согласно которому Холокоста никогда не было, а Освенцим — это фальшивка, созданная евреями в их собственных интересах. Существование газовых камер, утверждал Нольте, «ставилось под сомнение целым рядом авторов, многие из которых не были немцами или неофашистами». Это зачастую демонстрировало, по мнению Нольте, «благородные намерения» авторов, к работам которых следовало относиться серьёзно. Он даже повторил некоторые из ложных обвинений, выдвигавшихся теми, кто отрицает Холокост, например тезис о том, что евреи, в особенности Всемирная сионистская организация, вскоре после вторжения вермахта в Польшу в сентябре 1939 года объявили войну нацистской Германии. Вследствие этого у Гитлера были основания для того, чтобы начать реализацию антиеврейской кампании[523].

Несмотря на то что отрицание Холокоста было органически присуще послевоенным фашистам, эти «убийцы памяти», как называл их французский историк литературы Пьер Видаль–Наке (Pierre Vidal–Naquet), смогли получить организационную базу для своей деятельности лишь в 1978 году. Тогда в Калифорнии был создан Институт пересмотра истории (Institute for Historical Review, IHR). Институт, выросший из «Свободного лобби» Уиллиса Карто, издавал «Журнал пересмотра истории» («Journal of Historical Review»), пытавшийся произвести впечатление на своих читателей наукообразным видом своих статей с массой примечаний и прочими атрибутами серьёзных исследований. Наряду с распространением большого количества книг, брошюр, аудио– и видеозаписей IHR также организовывал выезды на ежегодный неофашистский фестиваль в бельгийском Диксмюде[524].

Отрицатели Холокоста называли себя ревизионистами, хотя более правильный термин — «негационисты», поскольку их образ действий не подразумевает критического мышления, а посвящён скорее продвижению политической идеологии. Они понимали, что самым большим препятствием к возрождению национал–социализма является правда о прошлом — отсюда и необходимость убедить людей в том, что Освенцим — это ложь. С такой целью они не останавливались перед использованием противоречащих друг другу доводов: некоторые утверждали, что газовые камеры предназначались для уничтожения вшей, другие — что они были специально построены союзниками после войны с целью дискредитации немцев. Они отвергали такие доказательства, как, например, показания, данные в ходе Нюрнбергского трибунала комендантом Освенцима Рудольфом Гессом, описавшим, как эти камеры использовались для уничтожения узников. Сосредоточивая внимание на отдельных деталях, «негационисты» надеялись посеять среди молодёжи семена сомнения, которые должны были сохраниться и после того, как уйдут из жизни последние узники концлагерей, способные рассказать правду о творившихся там преступлениях[525].

Деятельность Института пересмотра истории активно освещалась в еженедельной газете «Свободного лобби» «Прожектор» («Spotlight»). В 1981 году тираж этого издания превышал 300 тысяч экземпляров, однако с тех пор сократился практически наполовину. Удачно названная «национальным опросником (enquirer) американских ультраправых» («National Enquirer» — популярный еженедельный журнал, издаваемый в формате таблоида. — Примеч. пёр.), газета обычно воздерживалась от грубых расистских высказываний, характерных для изданий Ку–клукс–клана и неонацистов. Скрывая свою ненависть под маской критики «большого правительства», этот одержимый конспирологическими теориями таблоид ставил своей целью вскрыть могучие тайные силы, которые находятся в ответе за все тяжёлые болезни нашего мира. Наряду с «преступными международными банками» излюбленными мишенями также являются Совет по международным отношениям, Бильдербергский клуб, Трехсторонняя комиссия, ООН и Федеральная резервная система США. В течение многих лет читатели «Spotlight» видели заголовки в стиле: «Дневник Анны Франк — подделка», «Бритоголовые: молодые, буйные и готовые постоять за Америку»[526].

В призрачном мире «Spotlight» история перевёрнута с ног на голову. Здесь прославляются подвиги Waffen SS, а осуждённые военные преступники, такие как бригадефюрер Леон Дегрель, предстают героями. В 1979 году «Spotlight» сообщил своим читателям, что Дегрель написал «Открытое письмо Папе Римскому об Освенциме», где призывал вновь избранного Иоанна Павла II не верить «мифу» о газовых камерах. Через год «Spotlight» опубликовал пространное интервью с избранным на пост сенатора Дэном Куэйлом, поблагодарившим «Свободное лобби» за поддержку его успешной предвыборной кампании. Другие консерваторы старались дистанцироваться от «Свободного лобби». Издатель ежемесячного консервативного журнала «American Spectator» Эммет Тиррел (Emmett Tyrell) высмеивал группу Карто, назвав её «цветастым сборищем ханжей и простаков». К кампании присоединился и «Уолл–стрит джорнэл», назвавший Карто и «Свободное лобби» антисемитами, что послужило поводом для судебного иска. Суд вынес решение против Карто, заявив, что трудно представить себе дело, в котором доказательства антисемитизма были бы «более убедительными»[527].

Среди тех, кто время от времени писал для «Spotlight» и «Журнала пересмотра истории», был старый знакомый Йоки Кейт Томпсон. Его приглашали войти в политический совет «Свободного лобби», однако он отказался после того, как получил от организации Карто письмо с предложением принести клятву верности. «Я уже принёс одну клятву и не собираюсь клясться ещё раз», — оскорбился он. Томпсон имел в виду клятву, принесённую им в годы войны нацистской Германии при вступлении в ряды агентов разведки SS[528].

Томпсон совершенно открыто выразил свои чувства, выступая в сентябре 1983 года на съезде Института пересмотра истории. Эти ежегодные мероприятия проводились за закрытыми дверями, и попасть туда можно было только по приглашению. Заплатившие за него круглую сумму получали возможность выслушать нацистов, неофашистов и прочих «негационистов», рассуждавших о новейших открытиях в области отрицания Холокоста, а также о масштабном сионистском заговоре, убедившем массы в гибели шести миллионов евреев. В ходе своего выступления Томпсон обрушился на итоги Нюрнбергского процесса, а также напомнил о предпринимавшихся им после войны усилиях по реабилитации преемника Гитлера, адмирала Карла Деница. Закончил он речь призывом «быть верными Третьему рейху». Собравшиеся стоя аплодировали оратору, после чего Томпсон добавил: «Если, в конце концов, Холокост и состоялся, то тем лучше!» Во всяком случае, Томпсон высказался откровеннее любого другого болтуна из Института пересмотра истории[529]^, [530].

Первым исполнительным директором Института пересмотра истории стал английский неонацист Дэвид Маккалден (David McCalden). Однако вскоре он поссорился с Карто — достаточно обычная судьба многих, пытавшихся работать с крёстным отцом «Свободного лобби». Порвав в 1984 году с Институтом, Маккалден стал выставлять на всеобщее обозрение грязное бельё организации. Начали распространяться слухи о практиковавшемся в её рядах «культе нацистов–гомосексуалистов». Утверждалось, что в него был, в частности, вовлечён молодой редактор «Журнала пересмотра истории» Кейт Стимли (Keith Stimely). Последовательный сторонник Йоки и протеже Кейта Томпсона, Стимли умер от СПИДа, уйдя от Карто после традиционной размолвки. Сам Маккалден через несколько лет скончается по той же причине[531].

В течение всего срока пребывания у власти администрации Рейгана между Институтом пересмотра истории и Республиканской партией сохранялись негласные, но прочные связи. Верный сторонник Института Остин Апп (Austin Арр), написавший книгу «Мошенничество с шестью миллионами» («The Six Million Swindle»), был подручным «Немецко–американского национального конгресса», одной из ультраправых групп, связанных с Национальной конфедерацией американских этнических групп (National Confederation of American Ethnic Groups). Соучрежденная Аппом и находящаяся под влиянием апологетов нацизма, эта конфедерация сыграла важную роль в работе отдела по пропаганде среди этнических групп в ходе проводившихся Республиканской партией предвыборных кампаний[532].

Данные о связях старых фашистов с Республиканской партией оставались тщательно хранимым секретом практически до самого конца президентства Рейгана. Именно тогда в средствах массовой информации появились сообщения о том, что многие ключевые деятели отдела по пропаганде среди этнических групп были набраны из среды фашистских эмигрантов из стран Восточной Европы. Многие из этих подозрительных личностей обустроились в США благодаря ЦРУ, военным и Государственному департаменту, поддерживавшему в годы «холодной войны» «разведывательные ресурсы» нацистов. Пользуясь пробелами в иммиграционном законодательстве, этим структурам, как утверждается, удалось перевезти в Соединённые Штаты около 10 тысяч фашистских коллаборационистов[533].

По данным историка Кристофера Симпсона, эти ультраправые эмигранты прибыли в США не как отдельные личности, а как члены «опытных, хорошо организованных групп с совершенно ясными политическими целями, незначительно отличавшимися от тех, которые они реализовывали у себя дома». Поддержанные щедрыми субсидиями ЦРУ, некоторые воинствующие эмигрантские организации закрепились в этнических сообществах Соединённых Штатов и приступили к созданию своей базы на крайне правом фланге американской политики. Объединившись с местными ненавистниками «красных», они сблизились с консервативным крылом Республиканской партии и заняли видные посты в комитетах по пропаганде среди этнических групп[534].

«Свободное лобби» и отдел по пропаганде среди этнических групп Республиканской партии выражали неприкрытую антипатию в отношении отдела специальных расследований Министерства юстиции США (Office of Special lnvestigations, OSI). Он был создан при президенте Картере с целью выявлять и наказывать пособников нацистов, нелегальным образом проникших на территорию Соединённых Штатов. После того как OSI успешно выдворил из страны несколько лиц, подозревавшихся в причастности к военным преступлениям, его действия подверг резкой критике Патрик Бьюкенен, бывший руководитель отдела по связям с общественностью в администрации президента Рейгана. Поклонник Франко, Пиночета, аргентинской хунты и южноафриканского режима апартеида, Бьюкенен проводил параллель между отношением союзников к немецкому населению после Второй мировой войны и тем, как сами нацисты относились к евреям. Как утверждается, именно Бьюкенен был автором ошеломляющей фразы Рейгана о том, что похороненные на кладбище в Битбурге солдаты SS «были такими же жертвами, как и жертвы концентрационных лагерей»[535].

Бьюкенен описывал Гитлера как «человека большой личной храбрости, солдата из солдат», а воспоминания лиц, переживших Холокост, называл «групповыми иллюзиями мученичества». Подобные послания сделали его любимцем читателей «Spotlight» и журнала Института пересмотра истории. «Негационисты» получили повод для злорадства, когда общенациональной школьной программе по изучению истории Холокоста было отказано в федеральном финансировании. Администрация Рейгана, как объяснило Министерство образования, пошла на этот шаг под предлогом того, что в школьном курсе «не была представлена точка зрения по этому вопросу нацистов (невзирая на её непопулярность), а также Ку–клукс–клана»[536].

На следующий год Институт пересмотра истории, представленный адвокатом Марком Лейном, потерпел поражение в суде. Судья главного суда первой инстанции в Лос–Анджелесе вынес решение о том, что Холокост является установленным фактом, и, следовательно, Институт обязан выплатить 50 тысяч долларов бывшему узнику концентрационного лагеря Мелу Мермельштейну. Мермельштейн отозвался на призыв IHR выплатить эту сумму любому, кто сможет доказать, что евреев в Освенциме направляли в газовые камеры[537].

Продолжая зализывать раны, сотрудники Института пересмотра истории постарались поскорее забыть о деле Мермельштейна. Перед ними стояла более важная задача — принять Восьмую международную конференцию ревизионистов, которая должна была начаться 9 октября 1987 года в гостинице Holiday Inn в городе Ирвин, штат Калифорния. Было заявлено о нескольких выступающих, в том числе о «тайном специальном госте», который был обозначен, но не назван в рекламных публикациях Института.

В конференции приняли участие примерно 100 человек из нескольких стран. Она была посвящена памяти Остина Аппа, отрицателя Холокоста и заправилы этнических программ Республиканской партии, скончавшегося незадолго перед встречей. Когда слово для выступления получил Август Клаппрот (August Klapprott), руководивший в 1930‑е годы Германо–американским союзом, он решил несколько взбодрить аудиторию, состоявшую почти исключительно из мужчин. Заявив, что тюрьмы при Франклине Рузвельте были намного хуже гитлеровских, Клаппрот вспомнил про своё заключение в годы войны в одной из них, в штате Мичиган. По его словам, она была заражена тараканами. Он в подробностях рассказал, как они с сокамерниками «согнали их в одно место, а затем уничтожили — все шесть миллионов!» Собравшиеся ответили грубым гоготом, а затем увлечённо зааплодировали.

Наконец настало время представить с нетерпением ожидавшегося «таинственного гостя». Когда его имя было названо, зал затих в молчании. Перед ними должен был выступить не кто–нибудь, а сам генерал–майор Отто–Эрнст Ремер! Кейт Томпсон организовал 75-летнему нацисту поездку в США, чтобы он смог произнести главную речь на съезде Института пересмотра истории. Для Томпсона это был венец его карьеры. Будучи в 1950‑е годы официально зарегистрированным американским представителем Социалистической имперской партии, он направлял послания руководству партии через Фрэнсиса Паркера Йоки, часто ездившего в Западную Германию. Тридцать пять лет спустя Томпсон замкнул круг, привезя Ремера на съезд отрицателей Холокоста. Съезд организовал Институт пересмотра истории, основанный одним из виднейших почитателей и посмертных пропагандистов идей Йоки.

Каким–то образом Томпсону удалось потянуть за нужные рычаги, чтобы позволить Ремеру приехать в страну, которую он так часто и упорно критиковал. Несмотря на то что он не раскаялся в своих нацистских взглядах и в годы «холодной войны» прямо выступал за германо–русский союз, Ремер без всяких помех приехал в Калифорнию, а затем покинул её. Это тем более странно, что западногерманский суд только что приговорил его к шестимесячному тюремному заключению за грубое антисемитское высказывание, вызвавшее бурю восторга на встрече ветеранов SS в Баварии. Вот как описывал случившееся корреспондент немецкого журнала «Stern»: «Ремер театральным жестом достал из правого кармана своего пиджака наполненную газом зажигалку. Он поднёс её к носу и слегка нажал на кнопку, чтобы медленно выпустить газ. “Что это?” — спросил он, принюхиваясь, а затем ответил: “Это еврей, тоскующий по Освенциму”»[538].

Вне всякого сомнения, подобная шутка была бы с радостью воспринята на съезде Института пересмотра истории, но на этот раз Ремер был расчётливее. В ходе своего выступления бывший командир элитного охранного батальона Grossdeutschland дал поминутный отчёт о событиях 20 июля 1944 года, когда он вместе со Скорцени спас Третий рейх от заговорщиков. Переведённое редактором Института пересмотра истории Марком Вебером выступление было тепло встречено собравшимися. Всякий раз при упоминании национал–социализма или Гитлера в зале раздавались аплодисменты, а когда речь заходила о Рузвельте или Черчилле — недовольные вздохи.

После речи, изложение которой позднее было опубликовано в восторженной статье «Spotlight», потом целиком перепечатанной в «Журнале пересмотра истории», к Ремеру подошла группа молодых почитателей. Потрясённые, они ловили каждое слово одной из последних живых легенд Третьего рейха, непринуждённо курившего сигарету и рассуждавшего о необходимости культурного возрождения Европы. Когда его попросили прокомментировать внешнюю политику своей страны, Ремер стряхнул пепел и ответил: «Политики нет, поскольку мы имеем дело с ложным государством. Германии нет… есть только оккупированное население двух стран»[539].

Однако в будущем, как пообещал Ремер, вновь пробудившаяся Европа проложит путь к объединению всего континента под динамичным руководством Германии и России. Признав, что обе страны отличает бурная история, Ремер похвалил русских за их силу духа, руководимую «славянским авторитаризмом». В противоположность этому Америка со своей грубой рок–музыкой и «негроидной деградацией культуры», которые навязывались массам «еврейскими отравителями», была названа более коварным и мощным врагом. Недисциплинированный гигант, отягощённый расовым смешением, Америка производила безудержную посредственность, угнетавшую восприимчивость современных немцев и других народов, попавших под её власть. Исправить положение может только неонацистское восстание, утверждал Ремер. Пока оно ещё не началось, на всех национал–социалистах лежит обязанность нести факел скрытой сегодня славной культуры «традиционной Европы». Собравшиеся вокруг слушали с напряжённым вниманием, разделяя его мечту.

Через несколько месяцев после поездки Отто–Эрнста Ремера в Соединённые Штаты подошёл к концу второй тюремный срок Михаэля Кю- нена. Выйдя на свободу в 1988 году, он немедленно отправился в турне по Западной Германии, навещая старых друзей и вербуя новых сторонников. Наблюдавшая за его передвижениями американская военная разведка сделала позднее подтвердившееся предположение: «Деятельность Кюнена и его личное обаяние будут иметь решающее воздействие на будущее неонацизма. Скорее всего, он постарается объединить вокруг себя бывших сподвижников, чтобы вновь нападать на основополагающие ценности либерально–демократического общественного устройства»[540].

Кюнен, который не лез в карман за словом, заявил в ходе своего радиоинтервью, что в Западной Германии необходимо установить нацистскую диктатуру. «Наша мечта — это нация европейских коричневорубашечников, активных политических солдат национал–социализма, способных сражаться на улицах», — сказал он корреспонденту журнала «Шпигель». Высказывания подобного рода заставили власти запретить в феврале 1989 года ещё одну возглавлявшуюся Кюненом группировку — Nationale Sammlung[541].

В это время Кюнен был занят подготовкой празднования столетнего юбилея со дня рождения Гитлера, которое было запланировано им в ходе состоявшейся пять лет назад поездки к бригадефюреру Леону Дегрелю в Испанию. Ожидавшееся с таким нетерпением событие прошло достаточно незаметно. На него прибыли неонацисты из Испании, Франции, Дании, Бельгии, Норвегии и Западной Германии. Поднимая бокалы с шампанским в честь фюрера, Кюнен и его коллеги имели все основания быть довольными. Недавно созданная партия «Республиканцы» (Die Republikaner) добилась существенного прорыва, завоевав 7,5% голосов избирателей Западного Берлина. Со времён успехов национальных демократов Буби фон Таддена в середине 1960‑х годов ни одна ультраправая партия не показывала таких результатов на избирательных участках. «Националистическое мышление переживает возрождение, — заявил Кюнен. — Успех “Республиканцев” на выборах в Берлине укрепил уверенность как среди нас, так и среди всех националистических сил»[542].

Основанных в 1983 году и быстро набиравших популярность «Республиканцев» возглавлял бывший баварский ведущий ток–шоу Франц Шёнхубер (Franz Schonhuber), который часто хвастал службой в SS в годы войны. Его партия выступала за запрет профсоюзов, отмену государственной системы социального обеспечения, выдворение из страны всех иностранцев и восстановление единой Германии в границах 1937 года. Шёнхубер также преуменьшал преступления нацистов, сравнивая разгром Германии в конце войны с тем террором, который она сама насаждала в захваченных странах. Однако в этом Шёнхубер не слишком отличался от многих видных политиков Западной Германии — разве что высказывался чуть наглее и откро- веннее[543].

Шёнхубер избегал пользоваться терминологией, которая могла бы расцениваться как неонацистская. Он старался представить «Республиканцев» радикальной партией правого крыла, целью которой была защита интересов «маленького человека». Рост безработицы и социального расслоения привёл к созданию «общества двух третей» (термин обозначает общество, в котором только две трети его членов имеют достойные человека условия существования. — Примеч. пёр.). Оказавшаяся «на мели» после «западногерманского экономического чуда» часть населения страны все сильнее ощущала на себе удары рыночных сил, перед которыми она была бессильна. Вместо того чтобы высветить структурные проблемы, служившие питательной средой для социального неравенства, Шёнхубер обвинял практически во всех бедах Западной Германии иммигрантов, гастарбайтеров и беженцев. Продвигая политику, ориентированную на экономически разочарованных, он выступал с броскими лозунгами и простыми решениями в стиле «Наши люди прежде всего!» и «Германия для немцев!». Эта стратегия вновь доказала свою эффективность, когда «Республиканцы» завоевали 7,1% голосов на состоявшихся в июне 1989 года выборах в Европарламент. После такого результата уже мало кто сомневался, что они стали серьёзной силой в западногерманской политике.

С учётом расистского подтекста идей, продвигавшихся «Республиканцами», неудивительно, что к партии примкнули и такие люди, которые были настроены экстремистски или слишком воинствующе для того имиджа, который стремился создать Шёнхубер. С самого момента создания партии в ней оказались верные Кюнену убеждённые неонацисты. Исходя из тактических соображений, Шёнхубер предпочёл дистанцироваться от Кюнена и его сподвижников. Отмечая, что в партии Шёнхубера у него есть друзья, Кюнен как–то заметил: «Республиканцы говорят то, о чем думают многие. Я говорю то, о чем думают многие республиканцы»[544].

В попытке представить «Республиканцев» патриотами, не имеющими никакого отношения к неонацистам, Шёнхубер последовал путём, который, как представлялось, успешно применялся другими ультраправыми популистскими партиями Западной Европы. Он прикрыл расизм понятиями «этноплюрализма», подчёркивая необходимость защищать отдельную национальную идентичность в качестве условия сохранения уникальных особенностей различных культур. Глава «Республиканцев» также взял на вооружение «национально–нейтралистскую» позицию, попахивавшую политикой Отто–Эрнста Ремера. «Россия к нам ближе, чем Америка, и не только географически, — заявлял Шёнхубер. — В этом я следую заветам Бисмарка, считавшего, что ключ к успешному развитию нашего фатерланда лежит в хороших отношениях с Россией»[545].

И Шёнхубер, и Ремер признавали себя идейными последователями Бисмарка, однако отличались друг от друга по меньшей мере в одном критически важном аспекте — глава «Республиканцев» публично называл Гитлера преступником. Возможно, со стороны Шёнхубера это была своего рода прагматическая уступка, поскольку он понимал, что ностальгия по Третьему рейху не могла привести к успеху в современной Западной Германии. «Вероятность того, что Федеративная Республика будет побеждена тоталитарным врагом с легко узнаваемыми усиками и с любовью к коричневым рубашкам, крайне невелика, — говорил Шёнхубер. — Проверять на прочность боннскую республику второй Гитлер не придёт, образ фюрера уже не пленит людей. На его место придёт иной политик, соответствующий своему времени и его запросам. Эксперты смогут найти в этих двух персонажах в лучшем случае лишь отдалённое сходство»[546].

Согласно докладу Комитета Европарламента по расследованию случаев расизма и ксенофобии, «Республиканцы» на политической сцене представляли собой «лишь верхушку огромного ультраправого айсберга, существовавшего в Западной Германии». Популистское наступление Шёнхубера, недовольное ворчание фёлькиш–интеллигенции «Новых правых», рост подпольной армии Кюнена — все это было проявлением возрастающей политической силы ультраправых, которые оказывали совершенно очевидное давление на канцлера Коля и бывший у власти Христианско–демократический союз. Серьёзную озабоченность Коля вызывал тот факт, что многие из его прежних сторонников могут перейти в лагерь «Республиканцев»[547].

Важнейшим результатом деятельности «Республиканцев», по словам отчёта Европарламента, было «смещение вправо оси политических дискуссий в Западной Германии». Комитет по расследованию привёл несколько вызывающих беспокойство примеров, в том числе прошедший в августе 1989 года в Ганновере массовый митинг, в котором приняли участие три министра федерального правительства. Они поддержали реваншистские требования националистов, перемещённых из Силезии. Также упоминалось высказывание официального представителя правительства Ганса Кляйна (Hans Klein) о том, что Waffen SS были всего лишь «группой солдат, защищавших своё отечество». Комитет делал вывод, что подобные заявления со стороны популярных западногерманских политиков не подрывали популярности «Республиканцев», однако служили делу «легитимизации многих её идей в общественном сознании». Европарламент также с обеспокоенностью отметил, что, согласно ежегодному отчёту Федеральной службы по защите конституции Германии (Verfassungsschutz), число верных последователей фашистов в Боннской республике возросло с 22 тысяч в 1988 году до более чем 30 тысяч в 1989‑м[548].

Михаэль Кюнен осознавал, что политический ветер начинает разворачиваться в нужную для него сторону. Но ни он, ни кто–либо из его неонацистских последователей не мог себе даже представить, что со дня на день произойдёт событие, которое потрясёт весь континент. В ноябре 1989 года рухнула Берлинская стена. Два германских государства быстро объединились, а Советский Союз начал стремительно разваливаться. «В течение долгих лет мы практически ничего не могли сделать, — радостно заметил Отто Эрнст Ремер. — Затем все изменилось практически за ночь. Перед нами внезапно открылись перспективы, масштаб которых мы не можем даже представить»[549].

Вечером 9 ноября 1989 года в Берлине спонтанно вспыхнули народные гуляния. Молодые восточные и западные берлинцы взобрались на четырехметровый бетонный забор из плит, разделявший их город. Снимая витки колючей проволоки, ликующие незнакомые люди протягивали друг другу руки, помогая преодолеть ненавистное сооружение. Они обнимались, целовались, открывали шампанское и танцевали до утра. Сигналили автомобили, а веселящаяся толпа рекой лилась через Бранденбургские ворота. Среди праздновавших были канцлер Гельмут Коль и его близкий друг Гюнтер Штрассмайер, возглавлявший западноберлинское отделение Христианско–демократического союза Германии.

Пока во всем мире следили за телевизионными трансляциями торжеств, группа западногерманских скинхедов с нарукавными повязками с изображением свастики перебралась через стену и направилась на восток, не замеченная празднующей толпой. Это был своего рода намёк на то, с чем предстояло столкнуться в эпоху после «холодной войны», которая закончилась в тот судьбоносный вечер, когда Берлин вновь стал единым городом. Вскоре волна насилия прокатилась по всему фатерланду, став пугающим напоминанием о прошлом, которое, как считали многие, ушло безвозвратно. Дата фактической ликвидации стены имела и глубокое историческое значение — ведь она совпала с годовщиной «Хрустальной ночи» 1938 года. Кроме того, ровно за 15 лет до этого, 9 ноября 1923 года, Гитлер был арестован после неудавшейся попытки «Пивного путча».

После падения 155-километровой Берлинской стены произошло нечто бесповоротное. Воздвигнутая в 1961 году начинённая ловушками «полоса смерти» служила источником вдохновения для авторов шпионских романов и художников, расписавших стену разноцветными граффити и стихами. В попытках перейти через стену было убито не менее 255 человек. Руководитель восточногерманских коммунистов Эрих Хонеккер утверждал, что стена — это антифашистское заграждение, защищающее от западного империализма. В январе 1989 года он с уверенностью заявил, что Берлинская стена простоит на своём месте «ещё сто лет». В тот же самый месяц опрос общественного мнения показал, что, хотя большинство жителей Западной Германии теоретически поддерживали воссоединение, только 3% полагали, что оно сможет произойти в ближайшее время.

Однако к концу года тектонические плиты мировой геополитики начали вибрировать, и Берлинская стена рухнула. Последовавшие за этим эпохальным моментом толчки продолжали ощущаться по всему миру долгое время после того, как сама стена была по кусочкам распродана туристам и собирателям безделушек. При этом исчезли покрывавшие стену граффити, а среди них и пророческая фраза Олдоса Хаксли, предостерегавшая против фанатизма и узости взглядов: «Не существует единого средства от того, что порождено множеством причин»[550].

Принимая во внимание масштаб случившегося, удивительно, что непосредственной причиной падения стены было случайное головотяпство неуверенных в себе властей Восточной Германии. Двумя днями ранее в отставку ушло престарелое руководство ГДР, оставив новому коммунистическому правительству весьма скромные шансы остаться у власти. Смена караула происходила на фоне масштабных демонстраций народного недовольства. Осенью 1989 года ГДР покинуло почти 350 тысяч человек, или 2% всего населения страны. Этот массовый исход сопровождался масштабными протестами на низовом уровне в самой Восточной Германии. Всего за несколько недель уличные демонстрации стали собирать свыше 100 тысяч участников. Это ненасильственное народное движение началось в Лейпциге, а затем стало распространяться по всей стране. Оно совпало по времени с аналогичными движениями в других странах Восточной Европы. Катализатором стали реформы, проводившиеся Михаилом Горбачёвым в Советском Союзе. Эти демонстрации гражданского мужества были готовы преобразить политический ландшафт целого региона.

Слабая восточногерманская оппозиция во главе с художниками, экологами, протестантским духовенством, феминистами, борцами за мир и права человека никогда не рассчитывала на то, что ей удастся сбросить правящую коммунистическую элиту, — и вдруг это стало возможным после кристаллизации событий, которые с неизбежностью вели к воссоединению страны. Понятие «двух Германий», казалось, стало незыблемой частью их жизни. Они не собирались запускать процесс объединения. Несмотря на желание выпрыгнуть из коммунистической сковородки, большинство этих людей вовсе не хотело попасть в капиталистическое пламя. Они выступали за социалистическое обновление ГДР, за «особый путь», способный объединить достоинства двух систем. Однако эти утопические перспективы были раздавлены открытием границы, когда множество восточных немцев встало в очереди в западногерманские банки за обещанными им пособиями в марках, а затем стало закупать стереосистемы, видеомагнитофоны и телевизоры с большими экранами.

Как оказалось, эмоциональный катарсис, сопровождавший падение Берлинской стены, лишил революционный проект силы. Застигнутая врасплох диссидентствующая интеллигенция ГДР внезапно очутилась на краю бездны. Лидеров протеста, создавших себе в предшествующие годы уютную обстановку для выражения чувства хронической неудовлетворённости, заглушили голоса жителей Восточной Германии, которые вскоре после падения стены массово начали требовать воссоединения. Эти веяния отразились и в изменении лозунга: скандирование «Wir sind das Volk!» («Мы — народ!») сменилось на «Wir sind ein Volk!» («Мы — единый народ!»). Прошло немного времени, и на поверхность всплыла уродливая сторона германского национализма. В Лейпциге и других городах Восточной Германии в рядах демонстрантов, требовавших воссоединения страны, маршировали и молодые скинхеды, которые несли над собой знамёна рейха 1937 года. Вскоре сторонники единства, включая и неонацистских боевиков, стали вступать в стычки с теми, кто ещё льстил себя надеждой на сохранение независимого восточногерманского государства.

Почувствовав уникальную возможность осуществить то, что до недавнего времени казалось несбыточной фантазией, канцлер Коль предпринял ряд быстрых и решительных шагов по реализации в одностороннем порядке плана слияния ГДР и Боннской республики. Как только стена была пробита, опытный руководитель Западной Германии получил прекрасную возможность перехватить, хотя бы ненадолго, у мятежной республиканской партии ультраправых её патриотические громы и молнии.

Подливая масло в огонь немецкого национализма, Коль гнал вперёд процесс воссоединения с головокружительной скоростью. Он прибег к двойной лжи, пообещав жителям Восточной Германии, что в результате объединения ни один из них не станет жить хуже (а многие — даже лучше), и заверив западных немцев в том, что для воссоединения не потребуется ни повышения налогов, ни урезания социальных программ. В марте 1990 года Христианско–демократический союз получил свою награду у избирательных урн, когда граждане ГДР в надежде на экономический подъём решились войти в более крупное национальное образование. Через несколько месяцев объединение Германии стало практически свершившимся фактом. Горбачёв согласился на создание единого германского государства, не требуя его выхода из состава НАТО. Принимая во внимание огромную разницу в экономическом потенциале и политической легитимности между ФРГ и ГДР с точки зрения Запада, объединение должно было состояться на западногерманских условиях. Случившееся более напоминало аннексию под дулом пистолета, нежели равноправный брак.

Рывок к национальному единству помог закрепить свою популярность не только Колю. Он сыграл на руку и Михаэлю Кюнену с его численно выросшими неофашистскими последователями. Армейская разведка США называла этих людей «наиболее важными представителями неофашистов в Федеративной Республике». Как только рухнула Берлинская стена, Кюнен и его ближний круг уже были готовы действовать. Они рассматривали Восточную Германию как плодородную почву для вербовки новых членов «Движения» (Die Bewegung). Именно так Кюнен называл свою полуподпольную сеть. В связи с этим он должен был сосредоточиться на установлении связей и развёртывании пропаганды на территории «упразднённой» ГДР[551].

Тридцатитрехлетний Кюнен много перемещался между двумя германскими государствами. Он утверждал, что восхищённые поклонники «буквально захлестнули» его в одном из городов восточногерманской Тюрингии, куда он приехал в январе 1990 года. В этом месяце Кюнен и его ближайшие помощники разработали проект, названный «Рабочий план „Восток”» (Arbeitsplan «Ost»), в соответствии с которым вся территория ГДР была поделена на несколько организационных зон. Для связи в каждый из регионов были назначены ключевые фигуры с Запада. План был опубликован во внутреннем информационном бюллетене неонацистов «Новый фронт» («Die Neue Front»). Он предусматривал тайные действия, необходимые для создания нескольких внешне независимых друг от друга организаций, включая и легальную политическую партию, которые должны были послужить прикрытием для национал–социалистов. «За всей легальной деятельностью должно стоять твёрдое, как сталь, идеологически надёжное кадровое ядро», информация о котором должна была оставаться в тайне

для непосвящённых. «Посторонние должны знать как можно меньше как о ядре, так и о его идейных установках, — пояснял документ. — Ядро должно оставаться в подполье»[552].

Соратники Кюнена организовали в восточноберлинском районе Лихтенберг сквот, ставший импровизированным местом жительства для 300 скинхедов–неонацистов, часто совершавших вылазки в другие районы города для нападений на «фиджийцев» (обобщённый термин, обозначающий всех выходцев из стран третьего мира). Вооружённые стальными прутьями и бейсбольными битами, они также принимали участие в ожесточённых стычках с антифашистской молодёжью, оканчивающихся многочисленными травмами с обеих сторон. Многие из этих нападений были спровоцированы группировкой «Национальная альтернатива» (Nationale Alternative), весной 1990 года использовавшей ночлежку в Лихтенберге в качестве своей оперативной базы. «Национальная альтернатива» под управлением Кюнена была одной из нескольких неонацистских группировок, которые возникли в больших и малых восточногерманских городах вскоре после падения Берлинской стены[553].

Одетый в короткую кожаную куртку и тяжёлые чёрные ботинки, председатель «Национальной альтернативы» Инго Хассельбах (Ingo Hasselbach) произносил зажигательные речи, в которых обличал иммигрантов, евреев и других мифических врагов фатерланда. Голубоглазый, с рублеными чертами лица высокий молодой немец вёл себя так, будто прошёл кастинг на роль местного лидера ультраправых. Родившийся в Западном Берлине Хассельбах ещё подростком бунтовал против коммунистического режима, сначала став своего рода хиппи, затем колючим блондинистым панком. В итоге он примкнул к восточногерманским бритоголовым, которые появились в стране в предыдущее десятилетие. В начале 1987 года, после ряда произошедших по различным поводам стычек с властями, Хассельбаха приговорили к шести месяцам тюремного заключения за выкрики «Долой стену!» на одном из общественных праздников[554].

Выйдя из тюрьмы, Хассельбах присоединился к «Фронту Лихтенберг» (Lichtenberg Front, по названию района в Берлине), банде бритоголовых из Восточного Берлина, мечтавших о свержении коммунистического строя и воссоединении фатерланда. Вечером 17 октября 1987 года несколько вооружённых цепями членов этой ультранационалистической группировки ворвались на рок–концерт, проходивший в берлинской Ционскирхе. Эта церковь была популярным местом встреч для пацифистов, анархистов и прочей диссиденствующей молодёжи, все ещё разделявшей социалистические идеалы. «Мы очистили церковь, — хвастался позднее Хассельбах. — Мы выкинули оттуда панков и избили их». Полиция наблюдала за кровавой свалкой, однако не вмешивалась в неё, дав скинхедам возможность уйти. Замедленная реакция правоохранителей породила волну слухов о том, что Штази (восточногерманская тайная полиция), возможно, использовала «Фронт Лихтенберг» для того, чтобы запугивать группы прогрессивных протестующих. Бернд Вагнер (Bernd Wagner), ранее возглавлявший в полиции Восточного Берлина отдел по мониторингу экстремистской деятельности, позднее подтвердил, что банды скинхедов иногда использовались в качестве инструмента против местного движения в поддержку реформ[555].

Официальные лица ГДР цинично возложили вину за события у Ционс- кирхе на вдохновлённых Западом хулиганов. Обвинять во всем Бонн стало традицией у восточногерманского руководства, которое в течение долгого времени догматично настаивало на том, что их страна не имеет ничего общего с фашистской эпохой в истории Германии. Нацизм, как утверждалось, был продуктом Запада, самой дикой формой монополистического капитализма. Поскольку ГДР была по определению антикапиталистической, её население не должно было подвергаться обвинениям относительно того, что случилось в годы войны. Таким образом, как по взмаху волшебной палочки, миллионы восточных немцев, ранее поддерживавших Гитлера, вмиг превратились в убеждённых социалистов. В результате критически важные психологические и политические вопросы в ГДР не поднимались и должным образом не прорабатывались. Лидеры страны искажали прошлое и в таком виде использовали его для легитимизации коммунистической системы. Игнорируя расовую политику нацизма, они утверждали, что жертвами концентрационных лагерей были в основном борцы коммунистического Сопротивления. Евреев, цыган и гомосексуалистов упоминали лишь мелким шрифтом. Рассматриваемый исключительно с классовых позиций Холокост стал одним из множества преступлений, совершенных нацистами–капиталистами. Именно это механически запоминала в школе немецкая молодёжь, в том числе и Инго Хассельбах. Как и их западногерманских сверстников, учащихся ГДР не поощряли критически исследовать эпоху Гитлера[556].

Вопреки ожидавшемуся результату ритуальный антифашизм Восточной Германии сделал реакционные идеи привлекательными для Хассельбаха и его приятелей–хулиганов. Они полагали, что преступления нацистов были выдуманы коммунистами в пропагандистских целях. Свастика для этой не нашедшей себе места в обществе молодёжи стала наиболее ярким способом выразить своё недовольство системой угнетения. Практиковавшийся ими фашистский стиль не столько выражал их твёрдые политические убеждения, сколько символизировал подымающийся из глубины души бунт против коммунистических властей. Выросшее к концу 1980‑х годов приблизительно до полутора тысяч человек подполье скинхедов в ГДР по большей части не было политизированным. Политика пришла в их жизнь только после падения Берлинской стены, когда западные неонацисты принялись «обучать» своих восточногерманских коллег. С Хассельбахом связались Кюнен и его эмиссары, поставлявшие на восток ботинки военного образца, ножи с выкидным лезвием, военные флаги рейха, расистскую литературу и прочие неонацистские атрибуты. Ультраправые просто расцвели в обстановке хаоса, воцарившегося после ликвидации стены[557].

Направляемые более опытными западногерманскими неонацистскими лидерами, лишённые иллюзий подростки из ГДР послужили грубой силой в нараставшей цепи уличных акций. 20 апреля 1990 года (101‑я годовщина рождения Адольфа Гитлера) после завершения одного футбольного матча в Восточном Берлине 600 бритоголовых устроили массовые беспорядки. Они выкрикивали «Долой красных!», «Хайль Гитлер!», били витрины и нападали на прохожих, которые были потрясены этой демонстрацией насилия. Через месяц большая группа скинхедов собралась у мемориала Маркса и Энгельса на Александерплац — одной из достопримечательностей Восточного Берлина. Здесь они выстроились в форме свастики, демонстративно привлекая к себе внимание. Однако полиция лишь равнодушно наблюдала за происходящим. Подобные демонстрации были организованы и в других городах. Мародёрствующие банды неонацистов отметились на большей части территории ГДР. Вспышки ненависти подобного рода совпали с ростом числа преступлений, совершавшихся западногерманскими неонацистами в период подготовки к объединению страны, запланированному на 3 октября 1990 года[558].

Не все немцы одобряли поспешное слияние. Опасаясь роста праворадикальных настроений, выдающийся немецкий писатель послевоенного времени Гюнтер Грасс напомнил своим соотечественникам, «как однажды они уже быстро уступили национализму». Он утверждал, что после Освенцима Германия недостойна — и никогда не станет достойна — дара объединения. В то время как некоторые полагали, что прошлое Германии станет прививкой против распространения вируса нацизма, Грасс такой убеждённости не разделял[559].

Одной из основных тем для Грасса стала неспособность немцев честно отнестись к эпохе нацизма. В своём самом знаменитом произведении «Жестяной барабан» он описывает вымышленный ночной клуб, где посетители совершали особый ритуал разрезания лука, чтобы выжать у себя хоть несколько слез. Эта неспособность к скорби и расплате заставляла предположить, что под тонкой коркой западной демократии и изобилия ещё продолжала жить старая Германия, радикальная в своих помыслах. Для многих, по словам Гюнтера Грасса, признание вины было лишь «незначительными запоздалыми ритуальными выражениями». Те, кто психологически не переработал воздействие прошлого, передали их, пусть даже бессознательно, Боннской республике, а также сталинской ГДР. Посмотрите, например, на результаты опроса общественного мнения, проведённого летом 1990 года, показавшего, что свыше трети восточных и западных немцев считали: «Нам нечего стыдиться наследия германского фашизма»[560].

Рост расистского насилия с момента падения Берлинской стены ясно дал понять, что Германии ещё предстоит уладить отношения со своей историей. Начавшееся в фатерланде возрождение неонацизма послужило стимулом для возникновения ультраправых движений в других странах Европы, где неофашисты, ранее нашёптывавшие свои идеи с обочин, теперь стали говорить о них на публике во весь голос. Эта проблема, однако, не сильно волновала соседей Германии. Их заботила перспектива оказаться под игом заносчивого соседа с мощной экономикой, расположенного в центре Европы и мечтающего о возвращении себе статуса великой державы. Ни одно из правительств Европы не испытало большой радости от грядущего объединения Германии.

Опасения относительно истинных намерений немцев только усилились, когда канцлер Коль, заигрывая с местной аудиторией правых «изгнанников», с большой неохотой признал западную границу Польши по Одеру и Нейсе. Это было больным вопросом для неонацистов и других немецких реваншистов, считавших, что объединение будет неполным до тех пор, пока к фатерланду не присоединятся Австрия и восточные территории. Чтобы чётко обозначить эту позицию, сторонники Михаэля Кюнена организовали несколько шумных демонстраций у польской границы.

И вот, наконец, наступил день объединения, который стал водоразделом в истории Европы. Биполярный мир Ялты закончился, все компасы оказались размагничены, а для неонацистов Германии и других стран открылись новые возможности. По всему миру исчезла существовавшая ещё вчера уверенность в завтрашнем дне, вместо неё возникло чувство опасности перед грядущими переменами.

«Мы в Берлине, мы в столице рейха, — гремел над залом, полным молодых неонацистов, голос Готфрида Кюсселя (Gottfried Kussel). На лице 32-летнего силача играли желваки. Он размахивал кулаком, рассуждая о героической борьбе «солдата политики»: «Если бы наша душа истинного немца хоть раз закипела бы! Она все ещё лишь тёплая, но ей надо разогреться, она должна закипеть! Она должна гореть любовью… Мы должны жаждать победы, ни на что меньшее мы не согласны! Будем верны и твёрды, как скала: вы — на востоке, мы — на западе. Не успеете вы моргнуть глазом, а мы уже будем в Бреслау, мы уже будем в Кенигсберге». В своей речи он вспоминал города, бывшие немецкими при Гитлере[561].

Кюссель, выглядевший неистово и угрожающе, был одним из главных сподвижников Михаэля Кюнена. Назначенный региональным руководителем «Братских земель Востока» (так неонацисты называли родину Кюсселя — Австрию), он следил за распространением сети Кюнена в Лейпциге, Дрездене, Коттбусе и других городах Восточной Германии. Где бы ни появлялся Кюссель, за ним следовали вспышки расовых конфликтов. Осуждённый преступник, называвший Гитлера «величайшим человеком в истории Германии», этот ультраправый фанатик любил петь песни о том, как «пустить евреев на мыло». Дай ему волю, он посадил бы в концентрационный лагерь все правительство Германии[562].

Кюссель часто посещал сквот скинхедов в Лихтенберге. Однако Инго Хассельбаху не нравилось постоянно получать от него указания. Грубое и властное поведение Кюсселя раздражало и некоторых местных нацистов. В штабе Хассельбаха появлялись и другие люди от Кюнена, однако никто из них не обладал, в прямом и переносном смысле, таким весом, как Кюссель. Мясистый австриец был главой уличной армии Кюнена и находился в числе непосредственных кандидатов на пост фюрера неонацистского подполья. Заражённый ВИЧ Кюнен знал, что жить ему осталось уже недолго. Но этим секретом он не делился ни с кем из своих политических соратников.

Однажды, уже ближе к вечеру, Кюссель заглянул в неонацистскую ночлежку в Восточном Берлине вместе с темноволосым, с гитлеровскими усиками, американцем. Вновь прибывший приветствовал всех присутствовавших нацистским приветствием. Звали его Герхард Рекс Лаук (Gerhard Rex Lauck), и он возглавлял в штате Небраска организацию, именовавшую себя NSDAP-AO («Национал–социалистическая немецкая рабочая партия — иностранный отдел»). Так называемый «Фюрер пояса ферм» («Пояс ферм» — центральные штаты Среднего Запада США, где сосредоточены основные сельскохозяйственные угодья страны. — Примеч. пёр.) с середины 1970‑х годов работал в тесном контакте с Кюненом. Большая часть нелегальных пропагандистских материалов неонацистов, распространявшихся в Германии, поставлялась именно этим нескладным американцем, говорившим по–английски с утрированным немецким акцентом. («Я думайт, что ефрей жил карашо в конзентрационный лагер, — шипел Лаук. — Этот ошипка мы не должны повторяйт».) К началу 1990‑х годов Лаук выпускал разжигавшую ненависть литературу более чем на десятке языков мира, включая французский, голландский, испанский, португальский, датский, шведский, венгерский, русский и, конечно, немецкий и английский. Будучи ключевой фигурой мирового неонацистского подполья, он также распространял компьютерные дискеты с инструкциями по изготовлению бомб и ведению террористических кампаний. Среди других поставлявшихся им продуктов были наклейки на автомобильные бамперы с изображением свастики и соответствующим лозунгом: «Мы вернулись»[563].

Германские неонацисты получали из–за океана и другую помощь. Заместитель Кюнена Гюнтер Рейнталер (Gunter Reinthaler) часто ездил в Южную Америку, где собирал пожертвования от состоятельных сторонников нацистов. Часть средств использовалась на закупку вооружений у остатков некогда могучей Советской армии, все ещё размещавшейся на территории Восточной Германии. За 300 марок на улицах Берлина можно было практически свободно купить автомат Калашникова, а деморализованные советские солдаты обменивали гранату на бутылку водки. Дополнительное оружие и взрывчатку неонацисты получали в ходе нападений на советские военные склады. Там хранились противотанковые гранатомёты, динамит, оружие с лазерным наведением и другие технически сложные системы. «Достать оружие — не проблема. И никогда не было проблемой», — хвастался Кюссель[564].

Одетое в камуфляж войско Кюсселя проводило боевую подготовку в лесу близ Вены. Там они изучали различные способы убийств. На практических занятиях использовались набитые соломой чучела, одетые, как заключённые концентрационных лагерей — в полосатую униформу с нашитыми звёздами Давида. Кюнен и его ближайшие соратники считали подобные учения необходимой подготовкой к дню «Д», когда неизбежный военный конфликт приведёт к созданию Четвёртого рейха.

Однако в военной подготовке участвовали не все пришедшие в организацию. Большинство «деточек», как называли самых молодых членов, присоединившись к неофашистам, практически ничего не знало ни о Гитлере, ни о нацизме. Кюнен специально предупреждал своих заместителей о необходимости воздерживаться от тяжеловесных подходов к индоктри- нации. Новичков следовало подводить к пониманию политических идей постепенно. На первом этапе обсуждавшиеся вопросы должны были сводиться исключительно к жалобам на то, как союзники продолжают угнетать Германию. Чтобы успокоить чувство вины и возбудить гнев, подросткам говорили, что Холокост — ложь. Однако на этой стадии идеология вообще не играла большой роли. Главное было дать молодым людям, страдающим от недостатка идентичности, возможность почувствовать себя частью общего целого, испытать дух товарищества.

Кюнену повезло с тем, что в Восточной Германии было много впечатлительных молодых людей, которые после падения Берлинской стены утратили направление в жизни. Смущённые и беззащитные, они постепенно входили в жестокую субкультуру нацизма, который представлял собой тайный мир с собственным языком и мифами, своими героями и своими мрачными ритуалами. Коричневое отродье играло в видеоигры, где очки зарабатывались убийством иностранцев и направлением евреев в газовые камеры. Они слушали музыку скинхедов, что было своего рода способом связать вместе действующих членов общества и привлечь в его ряды новых людей. В Германии регулярно выступало приблизительно 50 рок–групп, пропагандировавших ненависть. Их песни о насилии и хаосе обычно продавались из–под полы. О национал–социалистической ориентации говорили и их названия: «New Storm Troopers», «Fetch the Rope», «Blood and Honor», «White Warrior», «Head Kicked In», «Rescue the Race», «Adolf Hitler, I Love You» («Новые штурмовики», «Тащи верёвку», «Кровь и честь», «Белый воин», «Проломленная голова», «Спасите расу», «Адольф Гитлер, я люблю тебя»)[565].

9 ноября 1990 года Германия праздновала первую годовщину падения Берлинской стены в обстановке непрекращающегося насилия со стороны правых экстремистов. Представителей власти критиковали за то, что они забывают историю и не упоминают в своих выступлениях другое 9 ноября — «Хрустальную ночь». В следующем месяце в объединённой Германии прошли первые общенациональные парламентские выборы. Они ознаменовались победой Коля и его Христианско–демократического союза, завоевавшего 43,9% голосов. Любопытно отметить, что точно такой же, вплоть до десятых долей, результат показал Гитлер с нацистами на выборах 5 марта 1933 года — последних общегерманских выборах. Но никто не сравнивал Коля с Гитлером. Образ Гитлера приберегался для иракского диктатора Саддама Хусейна, чья армия незадолго перед этим вторглась в Кувейт.

Пока Соединённые Штаты бряцали оружием и угрожали Багдаду, Михаэль Кюнен связался с посольством Ирака в Бонне. Его усилия завершились подписанием меморандума о намерениях с иракскими официальными лицами, где указывалось, что Багдад будет финансировать и снабжать ан- тиеврейский легион, укомплектованный неонацистскими наёмниками из Германии и других стран. Так называемый международный «Корпус свободы» должен был оказать Ираку содействие в случае возможного вторжения со стороны Соединённых Штатов. Кюнен, который должен был возглавить первую бригаду добровольцев, высоко оценивал Саддама Хусейна как борца за свободу. «У нас общие замыслы — создание мест проживания для различных людей и рас в соответствии с их собственной культурой и традициями». Называя Кувейт «иракской Силезией», Кюнен утверждал, что арабы были не марксистами, а националистами — «такими же, как мы», более того, даже с общим врагом — «Соединёнными Штатами и поддерживающими их силы сионистами». Однако боевая ценность неонацистов, живописно круживших вокруг Багдада в форме SS, оказалась ничтожной. Как только на столицу Ирака стали падать первые бомбы, Кюнен со своим воинством поспешил обратно в Европу[566].

Воинство Кюнена было не единственными фашистами, поддержавшими Саддама в ходе войны в Персидском заливе 1991 года. «Республиканцы» также направили в Багдад своего представителя. Там он был тепло встречен руководством страны. Жан–Мари Ле Пен из французского «Национального фронта» также был принят Саддамом с надлежащими почестями. Несколько английских неонацистов прибыли в Ирак незадолго до начала блицкрига во главе с американцами. Белые расисты Южной Африки также выразили Саддаму свою поддержку. Неудивительно, что Кюнен немедленно выступил с одобрением ракетных ударов Ирака по Израилю. Даже если бы Саддам Хусейн прибег к биологическому и химическому оружию, утверждал руководитель немецких неонацистов, он все равно заслуживал бы уважения за то, что выступил против Соединённых Штатов[567].

Шум, поднятый Кюненом по поводу Ирака, странным образом совпал с раскрытием информации о тайной политике, уже 10 лет проводившейся Бонном в отношении этой страны. При полной осведомлённости и содействии со стороны федерального правительства и разведки BND десятки немецких фирм эффективно помогали Саддаму Хусейну создавать один из самых разнообразных арсеналов нетрадиционных вооружений в мире. Несколько крупнейших западногерманских компаний поставили необходимое оборудование и технологии для производства ядерного, химического и биологического оружия. Другие страны, включая и Соединённые Штаты, также получили свою долю от создания в 1980‑е годы высокотехнологичной иракской машины смерти, однако вклад Бонна превзошёл усилия всех остальных государств. Кроме создания подземного бункера Саддама и увеличения дальности действия ракет «Скад», чтобы достичь Израиля, немецкие инженеры спроектировали новые системы доставки отравляющих газов, а также оказали местным специалистам содействие в разработке наиболее эффективных путей обогащения урана с целью использования его в ядерном оружии[568].

Западногерманские компании, включая Siemens и другие фирмы, наживавшиеся на использовании рабского труда узников нацистских концентрационных лагерей, также приняли участие в возведении завода по производству химического оружия в ливийской Рабте[569]. Ключевой фигурой в этой схеме был Фолькер Вайсхаймер (Volker Weissheimer), один из находившихся в тени ветеранов Третьего рейха. Во время войны его усилия в области разработки «специальных вооружений» были особо отмечены самим Гитлером. До того как заняться планами ливийского завода по производству боевых газов, Вайсхаймер принял участие в ряде бизнес–проектов Отто Скорцени. (В одном из рекламных проспектов компании RMS‑Volker Weissheimer Group Скорцени был указан в качестве представителя в Испании и Северной Африке.) После смерти любимого коммандо Гитлера Вайсхаймер продолжал поддерживать связи с нацистами, появляясь на ежегодных встречах «старых друзей» Скорцени в одной из гостиниц Франкфурта[570].

Официальные лица Западной Германии были в курсе разведдонесений BND об истинном предназначении завода в Рабте, однако Бонн в течение нескольких лет не предпринимал никаких попыток помешать деятельности компаний, предоставлявших Ливии смертоносные технологии. Когда Соединённые Штаты потребовали официального расследования, канцлер Коль обвинил Вашингтон в попытке развернуть кампанию по очернению его страны. После долгого сопротивления Коль наконец признал, что завод по производству химического оружия был построен Каддафи с помощью немецких фирм. «Мы всегда конфликтовали с немцами относительно того, что они делали в Ливии и других странах, — вспоминал Дуглас Джонс (Douglas Jones), сотрудник американской дипломатической службы. — Они продавали химикаты для производства удобрений, которые на месте сразу же перерабатывались в нечто намного более смертоносное… Коль утверждал, что не в состоянии до конца контролировать этот процесс, однако на деле все было совершенно по–другому»[571].

Новый виток напряжённости в отношениях Вашингтона и Бонна начался во время войны 1991 года в Персидском заливе. Невзирая на введённое ООН торговое эмбарго, более 50 немецких фирм продолжали снабжать Ирак деталями ракет, химическими веществами и современнейшим техническим оборудованием практически до самого начала военных действий американцев против Багдада. Канцлер Коль вновь проигнорировал неоднократные требования правительства США расследовать эту незаконную коммерческую деятельность. Позже выяснится, что спецслужба BND вела подготовку подразделений тайной полиции Ирака и Ливии[572].

Желание Германии идти своим собственным путём на международной арене вскоре привело к острому конфликту с западными союзниками.

8 апреля 1991 года сотня молодых людей, лица которых были закрыты лыжными масками, собралась во Франкфурте–на–Одере, восточногерманском городе, находящемся на границе с Польшей. Они пришли для того, чтобы протестовать против безвизового допуска в Германию польских туристов. Демонстрация была проанонсирована за несколько дней до её проведения в специальной листовке, где под заголовком «Неонацисты прибывают на Одер» говорилось о «фюрере Кюнене». Не обращая внимания на полицию, толпа зигующих молодчиков кидала камни и пивные бутылки в автомобили и автобусы. Десятки людей, пытавшихся въехать в Германию, были травмированы стеклянными осколками. В течение того же месяца скинхеды нападали на польских путешественников ещё в нескольких городах Германии, что заставило польские власти заявить официальный протест немецкому послу в Варшаве по поводу случаев насилия и бездействия немецких правоохранительных органов.

Вспышка насилия на польской границе была прощальным поклоном Кюнена. Ослабленный ВИЧ, истощённый лидер неонацистов понимал, что его конец близок. В течение некоторого времени он объяснял резкую потерю веса усиленными физическими упражнениями. Однако его ближайший друг Кристиан Ворх (Christian Worch) понимал: что–то идёт не так. С фанатичным упорством Кюнен продолжал политическую деятельность до тех пор, пока не стал уже с трудом передвигаться. Не в состоянии больше скрывать правду о своей болезни, он все рассказал Ворху[573].

25 апреля 1991 года Кюнен умер в одной из больниц Касселя. Агентство «Франс пресс» посмертно назвало его «наиболее выдающимся и красноречивым сторонником нацизма со времён Второй мировой войны». Для своих последователей он стал своего рода неонацистским Моисеем, который вёл их в обетованную землю национал–социализма, так и не добравшись до неё сам[574].

На траурную церемонию в Касселе собрались десятки видных деятелей ультраправых. Среди пришедших отдать последний долг был и представитель Stille Hilfe, организации, основанной 40 годами ранее для оказания финансовой и материальной помощи ветеранам Третьего рейха, осуждённым за военные преступления. Будучи одним из подразделений международной послевоенной системы взаимопомощи SS, организация изначально возглавлялась доктором Рудольфом Ашенауэром, адвокатом на Нюрнбергском процессе и пропагандистом Социалистической имперской партии. В Соединённых Штатах главой Stille Hilfe был Кейт Томпсон. К моменту смерти Кюнена он продолжал поддерживать группу деньгами. Подчёркивая связь между старой гвардией и новым поколением неонацистских активистов, венок от Stille Hilfe был украшен девизом SS: «Михаэль Кюнен: его честь — верность»[575].

Смерть Кюнена создала вакуум в руководстве именно в тот момент, когда неонацистское движение вновь набирало ход. К тому времени жестокие преступления на почве национализма стали повседневной реальностью объединённой Германии, где расизм уверенно заявил о себе. Совершалось много бандитских нападений, включая происшествия, в ходе которых жертву жестоко избивали ногами. Зачастую это насилие провоцировалось организованными группами неонацистов, целью которых были постоянные нападки на цыган и другие этнические меньшинства. Поджоги общежитий для эмигрантов, появление все новых банд скинхедов, осквернение памятников жертвам концентрационных лагерей и солдатам Красной армии — все это было выражением неофашистского возрождения, набиравшего обороты с момента падения Берлинской стены. Однако, вместо того чтобы сосредоточиться на общей картине, сподвижники Кюнена в основном спорили по второстепенным вопросам — например, уместно ли немецкому националисту есть итальянскую пиццу или китайскую еду.

Более важные вопросы встали на повестку дня 1 мая, когда через неделю после кончины Кюнена в Коттбусе, восточногерманском городе земли Бранденбург, собралось 250 неонацистов. Целью встречи было определить стратегию и выбрать нового после Кюнена лидера. Кюнен создал целую сеть разбросанных по всей стране групп с разными названиями. Хотя казалось, что они действуют как независимые единицы, на деле они входили в общенациональную сеть ячеек, неофициально известную под именем «Патриотическое сообщество нового фронта» (Gesinnungsgemeinschaft der Neuen Front). В качестве преемника Кюнена на посту руководителя «Нового фронта» предполагался австриец Готфрид Кюссель. Однако этот здоровяк был арестован и помещён в предварительное заключение властями своей страны, даже не успев проявить себя, в качестве лидера «Нового фронта». Позднее его приговорили к 10 годам тюрьмы[576].

Поскольку Кюссель оказался за решёткой, власть над сетью Кюнена и прикрывавшими её группами взяла в свои руки неонацистская хунта из нескольких человек. Настоящим закулисным мозгом был Кристиан Ворх. Миллионер обладал недюжинным организаторским талантом, компенсировавшим его непрезентабельную внешность. Как душеприказчик Кюнена и его доверенное лицо в течение многих лет Ворх пользовался глубоким уважением среди ультраправых. Проведя четыре года в тюрьме, он мог дать совет своим сверстникам, как высказывать свои заразные взгляды, формально не нарушая никаких законов. (Одной из уловок было так называемое приветствие Кюнена на демонстрациях: на руке, поднятой в нацистском приветствии, вперёд протягивалось только три пальца.) Армейская разведка США характеризовала Ворха как «страстного неонациста». Его квартира располагалась в достаточно престижном районе Гамбурга, а вход в неё защищала сейфовая дверь. Здесь он фигурировал как руководитель местной экстремистской группы, называвшейся «Национальный список» (National List). Личным кумиром 34-летнего неонациста был глава пропагандистского аппарата нацистов Йозеф Геббельс. «Он был своего рода артистом, — говорил Ворх про Геббельса. — Пропаганда была для него тем, чем для других людей является искусство»[577].

В отличие от многих своих друзей, Ворх знал пределы своих возможностей. В основном он удовлетворялся тем, что, оставаясь в тени, искусно руководил происходящим, в то время как несколько будущих фюреров боролись за место под светом прожекторов. Главным претендентом на неонацистский трон, несмотря на то что ему было ещё 20 с небольшим лет, считался Франк Хюбнер (Frank Hubner). Бывший восточногерманский хулиган с внешностью кинозвезды, Хюбнер стремительно набирал популярность как руководитель организации «Германская альтернатива» (Deutsche Alternative), созданной Кюненом незадолго до смерти. Одетый в куртку, Хюбнер председательствовал на еженедельных встречах в пивной Коттбуса, где собирались члены «Германской альтернативы». Фанатики ультранационализма осуждали смешение рас, называя его «этническим убийством», и призывали ни много ни мало к воссозданию Германии в границах 1410 года — вершине развития Священной Римской империи. Основной проблемой Хюбнера было отсутствие опыта — он присоединился к сети Кюнена лишь в 1989 году[578].

Этого недостатка был лишён Бела Эвальд Альтханс (Bela Ewald Althans), ещё один молодой и харизматичный лидер неонацистов. Он уже 10 лет был членом основного ядра боевиков, в течение нескольких лет обучался у своего бывшего руководителя, генерал–майора Отто–Эрнста Ремера. Позднее Альтханс создал свою собственную группу «Предприятие по обучению германской молодёжи», привлёкшую в свои ряды массу одетых в чёрные кожаные куртки последователей. Свободно говоривший по–английски и по–французски, а также способный выражаться витиеватыми фразами, он совершенно очевидно был восходящей звездой среди правых экстремистов Германии.

После падения Берлинской стены 23-летний Альтханс стал своего рода самозваным пресс–секретарём неонацистского движения. У него был хорошо оборудованный офис в Мюнхене, откуда он руководил своей PR-фирмой, продавал расистскую литературу, значки и стикеры для пропаганды своих политических взглядов. Расположенный в фешенебельном районе, облюбованном адвокатами и финансистами, штаб Альтханса был легко заметён благодаря большому портрету Адольфа Гитлера, хорошо видимому в окна первого этажа. «Это открытый национал–социализм, — заявил он в интервью, данном в 1992 году. — Мне нравится провоцировать людей»[579].

Фигура почти двухметрового Альтханса, с коротко постриженными светлыми волосами и голубыми глазами, излучала уверенность в себе. Он спокойно говорил о своей ненависти к евреям и иностранцам, решимости вернуть так называемые восточные территории, своей твёрдой преданности делу Гитлера («Я являюсь живым свидетельством того, что Гитлер может вернуться!»), радости, которую вызывал у него рост неонацистского движения. «Я могу воспользоваться своим умом, чтобы найти работу в нынешней системе, заработать много денег и жить весело, — уверял он. — Однако мне этого не надо. Я думаю о будущем. Я думаю о власти. Я думаю о том, что система умирает, а когда система умирает, людям будут нужны герои».

Перемежая свои рассуждения цитатами из Ницше и других писателей, Альтханс олицетворял собой новое, элегантное лицо германского экстремизма — неонациста–яппи с утончёнными манерами и развитым интеллектом, ценящего хорошее шампанское. Это представляло разительный контраст с толпой покрытых татуировками со свастикой скинхедов, сеявших хаос по всей Германии. С высоты своего достоинства Альтханс насмешливо говорил о неистовых неонацистских люмпенах как о малообразованных людях, «плохо знавших Гитлера». В то же самое время он признавал их пользу в качестве пушечного мяса при борьбе за идею. «Если бы ребята не дебоширили, обо мне никто бы и не вспомнил», — усмехался Альтханс[580].

По его собственным словам, Альтханс родился «в типичной семье среднего класса» в западногерманском Ганновере. Его отец и мачеха воспитывали его в духе отрицания нацизма и уважения к правительству, однако Альтханс достаточно рано стал бунтарём. В свои 13 лет он попал под влияние группы ветеранов Третьего рейха, оценивших его лидерские задатки и начавших взращивать из него свою мечту, человека, который сможет возродить национал–социализм. Альтханса обучали нацистской философии, ораторскому искусству, тайным партийным знаниям. «Я был потрясён гением фюрера. Он создал бесклассовое общество и проложил путь к сверхцивилизации», — вспоминал Альтханс, который изучал старые документальные фильмы о Гитлере, запоминал фрагменты его речей и учился копировать его жесты.

В начале 1980‑х годов он присоединился к Михаэлю Кюнену, возглавив ганноверское отделение «Фронта действий национал–социалистов» (Aktionsfront Nationaler Sozialisten) до того, как деятельность этой организации была запрещена правительством. Когда Кюнен отправился в тюрьму, Альтханс принялся искать нового учителя. Исключённый из школы и отрёкшийся от родителей подросток–бунтарь поселился у Эрнста Ремера, недавно переехавшего в Бад–Киссинген, маленький городок в горах Баварии. «Ремер стал моим политическим отцом. Это живая история, — признавал Альтханс. — Я стал частью его семьи. Он помог мне встать на ноги, предоставил мне кров, когда мне некуда было идти».

Ремер оказал влияние на целое поколение неонацистской молодёжи, однако Альтханс, несомненно, был его первым учеником. Старый нацист взял его под своё крыло, объяснил, как организовать партийную ячейку, познакомил с ключевыми представителями международного фашистского подполья. Эвальд (Альтханс предпочитал своё второе имя, поскольку оно звучало по–тевтонски) возглавил молодёжную секцию «Немецкого освободительного движения» (Die Deutsche Freiheitsbewegung), созданного Ремером в середине 1980‑х годов. Целью движения было заключение нового соглашения между Германией и Советским Союзом по образцу Рапалль- ского договора 1922 года. «Важнейшей идеей, которую мне привил Ремер, был тезис о том, что Германии нужна Россия, — объяснял Альтханс. — Так думал и Бисмарк».

Ремер давал своему воспитаннику советы самого разного характера, а также познакомил его с книгами, о которых жадный до чтения Альтханс никогда не слышал. Один из текстов, предложенных Ремером, принадлежал перу малоизвестного автора по имени Улик Варандж (Ulick Varange, псевдоним Фрэнсиса Паркера Йоки). Он также дал Альтхансу экземпляр «Империи» Йоки и посоветовал внимательно его прочитать. «Это важно», — настаивал Ремер.

Политические знания, полученные Альтхансом с помощью Ремера, убедили его в том, что страна обманута нечистоплотными историками, журналистами и правительственными чиновниками, целью которых было заставить немцев испытывать стыд и вину за то, что произошло в эпоху нацистов. Согласно Ремеру, все это были звенья единого заговора с целью оправдать выплату репараций Израилю и обеспечить послевоенное господство Соединённых Штатов. «Америка колонизировала Германию, и люди устали от этого, — говорил Альтханс. — Мы должны устранить из нашей культуры все чуждое, не имеющее отношения к Германии».

В сентябре 1988 года, все ещё работая у Ремера, Альтханс совершил первую из поездок в Соединённые Штаты. В течение месяца он жил в районе Бруклина Howard Beach. Именно там произошло широко освещавшееся прессой преступление расистов — убийство чернокожего подростка. Альтханс купил себе старый «шевроле» 1957 года выпуска и отправился через всю страну в Южную Калифорнию, где остановился у бывшего «Великого дракона» Ку–клукс–клана Тома Метцгера (Tom Metzger), гуру американских бритоголовых неонацистов. Несмотря на то что Метцгер всегда хвалил скинхедов как «бойцов первой линии», никогда не брился налысо. Весьма удачно названый «крысоловом ненависти», он возглавлял группу, именовавшуюся «Белое арийское сопротивление» (White Aryan Resistance, WAR). Эта группа устроила несколько концертов, названных «Рейх–н–ролл», а также не пользовавшийся особой популярностью «Арийский Вудсток». В попытке «перехватить инициативу у левых» WAR выступала за защиту окружающей среды, единство рабочего класса, а также расовую солидарность белого населения Соединённых Штатов и России.

Хотя Метцгер называл себя последователем нацистского «еретика» Грегора Штрассера, он радушно принял молодого гитлеровца Эвальда. Альт- ханс появился в еженедельной программе «Раса и разум». Она выпускалась Метцгером на кабельном канале, вещавшем в нескольких американских городах. Вскоре после того как Альтханс посетил Метцгера в городе Портленд, штат Орегон, бритоголовыми был убит мужчина–эфиоп. Метцгер был осуждён за подстрекательство к нападению, названному на телефонной горячей линии WAR «исполнением гражданского долга»[581].

Как Метцгер, так и Альтханс восхищались чернокожим мусульманским проповедником Луисом Фарраханом, чьи антисемитизм и призыв к расовому разделению звучали крайне привлекательно для многих неонацистов. «Этот человек мне по–настоящему нравится», — отмечал Альтханс, поддерживавший мысль Фаррахана о том, что евреи оказывают вредное воздействие на Соединённые Штаты. Евреи, утверждал Альтханс, контролируют все — от Белого дома до Уолл–стрит и СМИ. Евреи руководят Голливудом. Они руководят даже кинопромышленностью Германии. «Нам нужна Германия для немцев, а не для евреев», — настаивал он[582].

В ходе телетрансляции Альтханс внезапно прервал свою предсказуемую антисемитскую тираду и заявил, что у евреев ему нравится одна вещь: «Они могут смеяться над собой. Немцы абсолютно не умеют смеяться над собой».

«Эвальд, у тебя прекрасное чувство юмора. Может быть, в тебе тоже есть еврейская кровь?» — предположил я.

«Не думаю, — быстро ответил он, сверкнув глазами. — Я проверял и уверен, что это не так».

«Думаю, ты подтвердил свою мысль о том, что немцы очень серьёзны, ведь я просто пошутил».

Альтханс на несколько секунд замер ошеломлённо, а потом расхохотался.

В прокуренном зале Lownbraukeller, одной из самых больших и известных пивных Баварии, собралось 800 человек. В столбах вечернего света, пробивавшегося сквозь большие окна на фасаде здания, был виден строй молодых людей в коротких кожаных куртках, стоявших у трибуны, размахивая имперскими военными знамёнами и держа над головой транспаранты «Warhheit macht frei!» («Правда освобождает!»). Лозунг был очевидной вариацией на тему знаменитого девиза концлагерей «Arbeit macht frei» («Труд освобождает»). Неожиданно в зале появились несколько человек, наряжённых ослами, которые принялись носиться между столами. Маскарад был устроен, чтобы высмеять Холокост, и собравшиеся радостно встретили его. Те, кто принимает за истину факт уничтожения в ходе Второй мировой войны шести миллионов евреев, были представлены ослами, готовыми поверить во все что угодно.

Прошедшее в Мюнхене 20 апреля 1990 года сборище «негацианистов» было организовано Белой Эвальдом Альтхансом. Дата была выбрана не случайно — это был день рождения Гитлера. На приглашение откликнулось множество апологетов нацистов, включая и Отто Эрнста Ремера, самочувствие которого заметно ухудшилось после перенесённого несколько месяцев тому назад инсульта. Собравшаяся в Lownbraukeller молодёжь уважительно приветствовала человека, бывшего одним из последних звеньев, связывавших их с эпохой Гитлера. Хотя многие из присутствовавших порой ожесточённо спорили между собой, сегодня они забыли про это, чтобы сосредоточиться на общей теме, выраженной Альтхансом с присущей ему афористичностью: «Холокост — это фальшивка. Трупы, газовые камеры, массовые убийства сняты Голливудом. Текст Тревор–Ропера, постановка Хичкока»[583] (Тревор–Ропер — английский историк, специализировавшийся на истории нацистской Германии. — Примеч. пёр.).

Съезд «негацианистов» в Мюнхене был грубым нарушением германского законодательства, запрещающего отрицание Холокоста[584]. (В 1985 году, после долгих лет юридических споров, Бундестаг принял закон об отрицании Холокоста, который в соответствии с популярной политической тенденцией релятивизации Освенцима приравнял послевоенное изгнание немцев из Восточной Европы к нацистскому Холокосту). Однако владельцы Lownbraukeller договорились с полицией о невмешательстве. Основному выступавшему — английскому писателю Дэвиду Ирвингу (David Irving), иронично напомнившему о нацистских зверствах в полной шуток речи, — собравшиеся устроили овацию, встав с мест. Исторический анализ Дэвида Ирвинга, очевидно, произвёл впечатление и на канцлера Гельмута Коля, на Новый год подарившего книгу этого автора одному из своих спичрайтеров[585].

Среди ближайших немецких соратников Ирвинга был приземистый лысоватый демагог по имени Карл Филипп (Karl Philipp). Он походил на спутника Робина Гуда отца Тука, только одетого в кожаные баварские шорты. В свои 50 лет Филипп был «большой шишкой» среди ревизионистов. Его политическая биография включала публикации в «CODE», ультраправом ежемесячном журнале, издававшемся Экхадром Франке–Грикшем. (Его отец, Альфред Франке–Грикш, был пророссийски настроенным руководителем «Братства». Он загадочно исчез в ходе тайной поездки в Восточный Берлин в начале 1950‑х годов.) Франке–Грикш–младший прибыл на съезд в Мюнхене вместе с Карлом Филиппом, который помогал Альтхансу в организации мероприятия[586].

После того как Ремер перенёс инсульт, Филипп стал его сиделкой на полдня. Обычно он находился рядом с 80-летним нацистом, когда тот принимал журналистов в своём доме в Бад–Киссингене. Подкрепив себя несколькими рюмочками шнапса, Ремер располагался в гостиной, украшенной бюстом Бисмарка, большой фотографией Гитлера, а также медальоном от Социалистической имперской партии. Практически без наводящих вопросов он рассказал мне [автору книги] о своей вечной привязанности к фюреру и фанатичной ненависти к евреям: «Это наши смертельные враги. Им нечего здесь делать. Их всех надо убить!»[587]

«Ладно, ладно, — сказал Филипп, нежно успокаивая старика. — Мы ведь не хотим никого убивать, правда?»

Ремер продолжил вспоминать различные эпизоды своей послевоенной карьеры. Он рассказывал о времени, проведённом советником у Насера, а также о перевозке контрабанды для алжирских повстанцев. Он также очень тепло отзывался о своём добром друге Отто Скорцени.

Ремер, практически не задумываясь, высказывал своё мнение о различных ближневосточных лидерах. Когда США нанесли бомбовый удар по Триполи, якобы в отместку за теракт в Западном Берлине, он осудил «гангстерские приёмы» Рейгана.

«Что вы можете сказать о Каддафи?»

«Хороший человек, немного сумасшедший, но точно знает, чего он хочет».

«А аятолла Хомейни?»

«Каждого, кто доставляет неприятности Соединённым Штатам, можно только приветствовать».

Разговор неизбежно коснулся России, которую Ремер все ещё рассматривал как главную надежду белых людей. «На кону стоит выживание белой расы, — настаивал он. — Русские — белые люди. Они в тысячу раз ближе к нам, чем проклятые американцы, перемешавшиеся черт знает с кем».

После двухчасовой беседы Ремер направился в свой рабочий кабинет, чтобы посмотреть новости по телевизору. После одного из сюжетов он тряхнул головой и крикнул: «Чтобы поправить дело, нам нужен новый Гитлер». Через несколько минут телохранитель фюрера задремал.

Пока он спал, на цокольном этаже несколько пожилых женщин упаковывали в конверты письма, видеокассеты, брошюры и экземпляры собственного новостного бюллетеня Ремера «Ремер сообщает» («Remer Despeche»), продолжавшего вещать о «мифе» Холокоста. «Газовых камер не было. Геноцида евреев не было», — зудел «Despeche». Когда усовершенствованные немецкими техниками иракские ракеты «Скад» в ходе войны 1991 года в Персидском заливе начали наносить удары по Израилю, Ремер утверждал, что эти удары инсценированы евреями с целью получить дополнительные средства от Бонна. В открытом письме президенту Германии Рихарду фон Вайцзеккеру он напыщенно утверждал: «Год за годом вы унижались перед этими изощрёнными еврейскими врунами, и это вызывало тошноту у честных граждан Германии.»[588]

Пронацистские и антисемитские заявления Ремера спровоцировали длительную судебную тяжбу с Федеративной Республикой. В 1985 году он был осуждён за клевету на мёртвых путём распространения материалов, утверждавших, что Холокост был всего лишь уловкой. Разъярённый подобным решением суда Ремер обозвал находившихся у власти христианских демократов жабами. Затребованное по процедурным причинам повторное судебное разбирательство было отложено в связи с плохим состоянием здоровья Ремера. Региональный суд позднее приговорил его к 22 месяцам тюрьмы за подстрекательство и распространение расовой вражды. Однако Ремер продолжил издание своего «Despeche», находясь на свободе в ожидании рассмотрения апелляции.

Когда Ремер, немного подремав, проснулся, был подан обед, а затем в гостиной продолжилась беседа. «Я вижу, что перед нами открываются очень большие возможности», — сказал он в проходившем в апреле 1992 года интервью, отвечая на вопрос о возрождении неонацизма в Германии. В то же время он признал, что испытывает смешанные чувства по отношению к скинхедам: «Мне не нравится создаваемый ими образ, однако в политический бой вступаешь с самыми разными людьми, с теми, кто оказывается под рукой». Отвечая на вопрос о бывшей Германской Демократической Республике, он заметил: «Многие молодые люди, в особенности из Восточной Германии, интересуются политической деятельностью. Многие из них мыслят более здраво и не так развращены деньгами, как люди Запада».

«Что является сегодня самой сложной проблемой для неонацистов?» — спросил я.

«У нас нет сильного лидера», — ответил он.

Когда–то Ремер надеялся, что эту роль сможет сыграть повзрослевший Бела Эвальд Альтханс, однако ученик подвёл его. «Альтханс жил в этом доме. Мы с женой стремились воспитать его в нужном духе. Он толковый парень и мог стать кем–нибудь», — с сожалением заметил Ремер, покачав головой. Его голос затих.

Он понимал, конечно, что Альтханс его предал. Тот покинул «Немецкое освободительное движение» после того, как бывший телохранитель Гитлера перенёс инсульт. В силу ухудшения здоровья влияние Ремера в среде неонацистов упало. Однако он был слишком упрям, чтобы признать, что ему уже недостаёт выносливости для того, чтобы участвовать в длительной политической борьбе. «Он ещё был в состоянии произнести пятнадцатиминутную зажигательную речь, — вспоминал Альтханс. — Он вполне мог играть роль пожилого государственного деятеля, но его это не интересовало. Он всегда хотел быть генералом. Такой человек, как Ремер, никогда не смог бы примириться с тем фактом, что его место занял человек моложе его и с меньшим опытом».

С момента падения Берлинской стены Альтханс выступал в роли странствующего посланника неонацистов. В этом качестве он регулярно встречался с правыми экстремистами Европы, Северной и Южной Америки, Южной Африки. Среди его знакомых во Франции был Иван Бло (Ivan Blot), один из главных помощников руководителя «Национального фронта» Жана–Мари Ле Пена, невзирая на утверждения последнего о том, что его партия не имеет ничего общего с неонацистами. Альтханс также подружился с руководителями CEDADE, испанской неонацистской группы, созданной с помощью Отто Скорцени. Каждый ноябрь CEDADE проводила торжественный съезд в честь генерала Франсиско Франко, на который собирались фашисты из многих стран. Альтханс вместе с другими немцами принимал участие в этом ежегодном паломничестве, позволявшем укрепить старые связи и установить новые[589].

Некоторые из зарубежных знакомых Альтханса начали ежегодно приезжать в Германию, чтобы принять участие в памятных мероприятиях, связанных с годовщиной смерти заместителя Гитлера Рудольфа Гесса. В возрасте 93 лет он после десятилетий пожизненного заключения повесился на электрическом проводе. Мемориальные мероприятия в честь Гесса вскоре стали важным элементом деятельности международного неофашистского сообщества. В августе 1991 года в Байройте собралось две тысячи ультраправых с целью принять участие в демонстрации в память Гесса, организованной Кристианом Ворхем и заранее разрекламированной Альтхансом. До воссоединения Германии невозможно было даже предположить, что такая большая группа неонацистов со свастикой и знамёнами сможет публично пройти церемониальным маршем. Однако времена, к радости Альтханса и его товарищей, очень быстро поменялись.

Альтханс принадлежал к элитному кружку молодых неонацистских лидеров, вливших свежую кровь в движение немецких ультраправых. Согласно данным Федеральной службы защиты конституции Германии, число организованных правых экстремистов резко выросло с 32 тысяч в 1990 году до 40 тысяч в 1991‑м (в это число не входили 28 тысяч членов партии «Республиканцы», официально не считавшейся экстремистской организацией). Примерно пять тысяч убеждённых неонацистов были «лезвием ножа» ультраправых, объединённых в 76 различных организаций.

Никогда не отходя далеко от установленного в автомобиле телефона или факса, Альтханс носился по всей Германии на своём БМВ, плетя паутину связей и пытаясь объединить разрозненные экстремистские группы в эффективную политическую силу, способную бросить вызов правительству Германии. Он даже сотрудничал с ультраправыми политическими партиями, которые воздерживались от упоминания неонацизма в своих предвыборных кампаниях. Этот тактический компромисс не беспокоил Альтханса, обозначавшего свою основную задачу как «кадровое строительство». «Мы занимаемся кадрами, — объяснял он. — На практике это означает, что в каждой националистической группе Германии у меня есть два–три человека, через которых я могу осуществлять своё воздействие. Это делает меня опасным с политической точки зрения, поскольку у меня везде есть свои люди».

Альтханс и Ворх также восстановили связи с неонацистами, порвавшими с Кюненом из–за гомосексуализма последнего. Смерть Кюнена облегчила процесс воссоединения ранее враждовавших групп. «Действительно, между группами националистов существуют определённые различия, — признавал Ворх. — Все по–своему понимают, что такое национал–социализм. Но различия между нами очень незначительны, а вот между нами и нашими врагами — громадны»[590].

Неонацистские стратеги увидели свой шанс в быстром переходе Восточной Германии от коммунизма к капитализму. К середине 1992 года безработица на территории бывшей ГДР достигла 40%[591]. Эйфория от вновь обретённой свободы быстро улетучилась вместе с падением уровня жизни на востоке страны. Сотни тысяч госслужащих, а их в Восточной Германии было множество — от школьных учителей до дворников и чиновников правительственных структур — лишились работы. Это было частью лихорадочной кампании Бонна по удалению коммунистов с постов, где они могли сохранить какое–то влияние. Подобный процесс резко контрастировал с неспешными шагами по денацификации, предпринимавшимися Западной Германией после Второй мировой войны.

Когда обещанные канцлером Колем лучшие времена так и не настали, многие восточные немцы разочаровались в демократии и стали с теплотой вспоминать «недобрые» старые дни в ГДР с гарантированной работой и системой социальных услуг. Сократились число заключавшихся браков и рождаемость, резко выросла преступность, а медицинские центры наводнили люди, оказавшиеся не в состоянии справиться со страхом перед неопределённым будущим. Усиливали травму требования о восстановлении прав собственности со стороны западных немцев, претендовавших на пять миллионов домов на востоке. Последовавшие за этим судебные споры только усилили наступившее после объединения похмелье, приведя к заметному росту напряжённости в отношениях между западом и востоком страны. Восточные немцы ощущали себя людьми второго сорта, а их западноевропейские родственники сокрушались по поводу того, что им приходится платить более высокие налоги для восстановления разрушенной экономики бывшей ГДР. В то время возникла популярная шутка: «Почему китайцы счастливее немцев? Потому что у них сохранилась их стена»[592].

Среди тех, кто ощутил наиболее сильный удар от перемен, была молодёжь Восточной Германии. Поддерживавшиеся государством кинотеатры и молодёжные клубы, куда они раньше частенько наведывались, после ликвидации ГДР были закрыты. В тоске и разочаровании они стали лёгкой добычей для опытных неонацистских злоумышленников, таких как Эвальд Альтханс, чьи антидемократические пассажи зачастую окрашивались призывами к насилию. «По всему миру они безуспешно пытаются насадить демократию, — говорил Альтханс. — Однако люди востока не стали свободнее, чем раньше. Они только сменили старые ржавые цепи на новые, золотые. В Германии мы говорим: Русские украли свободу, но Америка крадёт душу. Единственным выходом для нас является национал–социализм». Он предсказывал, что теперь, с распадом коммунизма, «капитализм будет рушиться быстрее».

Вульгарный антикапитализм, пропагандировавшийся Альтхансом, задел за живое сумрачный восток. Здесь неонацистские агитаторы нашли себе благодарную аудиторию. Идеи Альтханса были привлекательны для многих молодых людей, выброшенных на обочину жизни, отчасти и потому, что в них говорилось об агрессивной национальной идентичности, способной заменить память об исчезнувшей стране. Его попытки возложить вину на гастарбайтеров и беженцев представлялись тем более убедительными, что Гельмут Коль и другие популярные политики тоже стали искать козлов отпущения именно в этой среде.

В попытке отвлечь внимание от нарушенных обещаний своего правительства и трудностей с организацией процесса объединения канцлер Коль, исходя из политической целесообразности, указал пальцем на иностранцев. Он, как и другие руководители Христианско–демократического союза, осознавал весь тот потенциал популярности, который был заложен в расово окрашенном национализме. Партия не могла отказаться от соблазна завоевать дополнительные голоса путём продвижения ложных концепций, полуправды и откровенной лжи о беженцах. Их выставляли в качестве соперников в борьбе за ограниченные ресурсы, которые требовались и многим немцам. В Германии, общее население которой составляло 77 миллионов человек, проживало порядка шести миллионов иностранцев, включая почти два миллиона турецких гастарбайтеров.

«Германия не допускает к себе иммигрантов», — снова и снова повторял Коль, отказываясь признать, что гастарбайтеры, массовый приток которых в страну приветствовался на волне экономического бума конца 1950‑х — начала 1960‑х годов, заплатили в качестве налогов, социальных и пенсионных отчислений намного больше, чем получили в ответ от государства. Несмотря на то что лицам, прибывшим в Германию в поисках убежища, официально запрещалось работать, они обвинялись в том, что занимают предназначенные немцам рабочие места. Прибегая к популярным неофашистским высказываниям, видные христианские демократы связывали иностранцев с наркоторговлей, махинациями с социальными выплатами и серьёзными преступлениями[593].

Однако в частных беседах люди из ближнего круга Коля признавали, что проблема иммиграции была надуманным поводом. Вольфганг Шойбле, жёсткий лидер Христианско–демократического союза, возглавлявший переговоры по объединению между двумя Германиями, откровенно сказал в беседе с высокопоставленным немецким чиновником, что страна имеет экономическую возможность успешно принять большое число беженцев (только в 1992 году в страну прибыло 438 тысяч человек). Подобное признание Шойбле просто поразительно, ведь в результате покушения этот человек прикован к инвалидной коляске. Фактически он заявил о том, что проводившаяся правительством кампания против иностранцев была в первую очередь обусловлена политическими причинами. Официальные лица Бонна использовали «проблему» беженцев в качестве дымовой завесы, чтобы скрыть свои собственные политические промахи[594].

Пытаясь спасти свой политический имидж и вместе с тем обойти своих ультраправых соперников, Коль постарался в максимальной степени извлечь дивиденды от присутствия в стране иностранцев. Руководители Христианско–демократического союза утверждали, что единственное спасение от грозящего затопить страну потока иммигрантов — это отмена конституционной нормы, в соответствии с которой убежище гарантировалось всем политическим эмигрантам. Указанный закон был принят в качестве компенсации за преступления Третьего рейха.

Непрекращающиеся рассуждения в правительстве и средствах массовой информации о «ложных искателях убежища» были настоящей музыкой для слуха Белы Эвальда Альтханса. В течение многих лет неонацистские активисты выступали против иммиграции, а теперь ту же песню затянул и Коль со своим окружением. Воспользовавшись аргументами ультраправых, популярные политики возбуждали атмосферу расовой ненависти. «Неонацисты восприняли это как сигнал, — заметил специальный следователь Комитета Европарламента по расследованию случаев расизма и ксенофобии Грэм Аткинсон. — Теперь их взгляды были легитимизированы, и они получили зелёный свет для активизации нападений»[595].

Желая воспользоваться проблемой беженцев, правительство Гельмута Коля оказалось глубоко вовлечено в возрождение неофашизма, начавшееся в Германии после падения Берлинской стены. Гюнтер Грасс даже позволил себе сравнить членов кабинета Коля с «бритоголовыми белыми воротничками», более опасными, чем уличные банды ультраправых. «Они хорошо одеты и причёсаны. Они складно говорят. Но они думают так же, как молодые ребята, бреющие головы, и носят свастику напоказ, — отметил Грасс. — Они поддерживают эти идеи и насильственные действия»[596].

19 сентября 1991 года очередная вспышка насилия произошла в Хой- ерсверде — заброшенном промышленном городе Восточной Германии с населением в 70 тысяч человек. Беспорядки начались с того, что банда безработных бритоголовых забросала ночлежку для азиатских и африканских гастарбайтеров камнями, пивными бутылками и бутылками с зажигательной смесью. По мере того как новость о случившемся распространялась по региону, быструю мобилизацию своих сил провели «Германская альтернатива» и другие ультраправые группы. Свыше сотни приехавших в город неонацистов присоединились к происходящему, в то время как собравшиеся на месте событий местные жители приветствовали их аплодисментами. Общее настроение можно было охарактеризовать как весёлую озлобленность. Правые экстремисты маршировали рука об руку, размахивали флагами Третьего рейха и выкрикивали: «Auslander raus!» («Иностранцев — вон!»), что напоминало старый лозунг нацистов «Juden raus!» («Евреев — вон!»). Окружив здание, где размещались политэмигранты, они начали забрасывать его камнями и заготовленными снарядами. Беженцы, пытавшиеся выбраться из здания, были безжалостно избиты собравшейся толпой.

Только на четвёртый день после начала погрома прибывшая полиция приступила к эвакуации обитателей ночлежки. Местные жители выкрикивали оскорбления и кидали камни в отъезжавшие автобусы. Теперь Хойерсверда была свободна от иностранцев. Вместо того чтобы обрушиться на неонацистов всей своей мощью, государство пошло на поводу у их требований.

Почувствовавшую запах крови немецкую банду было нелегко успокоить. Неонацисты продолжали бушевать, с ножами нападая на эмигрантов на улицах, сжигая дома с их детьми, избивая десятки «не немцев» в больших и маленьких городах. По всей стране будто разлилось грязное, похотливое ликование. С особой ненавистью нападали на темнокожих, что в ряде случаев закончилось фатально. По официальным данным, в 1991 году было зафиксировано 1483 случая насилия по расовым причинам — это в 10 раз превышало суммарный показатель обеих Германий годом ранее[597].

Однако по мнению канцлера Коля, никаких причин для беспокойства не было. Его правительство постоянно преуменьшало опасность правого экстремизма и подвергало цензуре тех, кто отступал от линии партии. Она формулировалась следующим образом: вылазки расистов носят неорганизованный характер, это спонтанные выбросы недовольства со стороны скучающих и не имеющих конкретных целей одиночек или небольших групп подвыпившей молодёжи без какой–либо политической направленности. Бернд Вагнер (Bernd Wagner), возглавлявший полицейское подразделение по мониторингу ультраправых в пяти восточных землях, был в конце

   1991 года уволен с работы за то, что однозначно связал волну жестоких нападений с деятельностью неонацистских организаций. Видимо, у Коля были другие соображения на этот счёт. Традиционно обвиняя в произошедшем жертву, канцлер продолжал настаивать на том, что насилие было вызвано присутствием в Германии слишком большого числа иностранцев. Весной

   1992 года он потряс всю страну, объявив, что Германия находилась на грани «общенационального чрезвычайного положения» по причине притока беженцев. И Красная армия в роли непосредственной угрозы с Востока была заменена на беженцев.

В то время как Коль вместе с Христианско–демократическим союзом пытался продавить внесение изменений в Конституцию Германии, к неонацистам, избивавшим иностранцев, относились скорее как к плохо ведущим себя детям, а не как к политическим террористам. Реакция на погром в Хойерсверде свидетельствовала об апатии правоохранительных органов Германии, которые зачастую не реагировали на просьбы о помощи, когда жертвами нападений становились иммигранты. Правительство утверждало, что восточногерманская полиция испытывала недостаток кадров, была плохо подготовлена и потому не могла противодействовать крупномасштабным волнениям. Ещё одним не упоминавшимся фактором было то, что многие полицейские симпатизировали неофашистам. Исследование показало, что из 200 сотрудников вспомогательной полиции Берлина 99 имели судимости или были фашистами. Многие из них принимали участие в боевой подготовке, проводившейся правыми экстремистами. Другие исследования показали, что 60% полицейских земли Гессен и 50% полицейских Баварии (западных земель) поддерживали устремления ультраправой партии «Рес- публиканцы»[598].

Разделявшие расистские взгляды сотрудники полиции зачастую пассивно наблюдали за тем, как неонацисты издеваются над иммигрантами. В некоторых случаях полиция присоединялась к ним и наносила удары по тем же иммигрантам после ухода неонацистов. «Международная амнистия» и другие правозащитные организации осуждали полицейское насилие в объединённой Германии. «Иностранцы и национальные меньшинства Германии должны были чувствовать, что полиция их защищает, однако вместо этого многие из них попробовали на себе кулак, ботинок или дубинку полицейского», — делала вывод «Международная амнистия»[599].

Манфред Кантер (Manfred Kanther), министр внутренних дел Германии от партии Христианско–демократического союза, отклонил результаты исследования «Международной амнистии». Однако Юрген Булга (Jurgen Bulga), представлявший «Национальную рабочую группу критически настроенных полицейских», засвидетельствовал наличие «явно агрессивного отношения» к иностранцам со стороны немецких правоохранительных структур и утверждал, что результаты расследования «Международной амнистии» — это всего лишь «верхушка айсберга». Ещё дальше пошло правительство Нигерии, направившее официальный протест в ООН и в правительство Германии в связи с гибелью 31 гражданина Нигерии, находившегося в заключении в немецкой полиции. Большинство скончалось от кровоизлияний в мозг. Ханой также заявил Бонну протест относительно недостаточной защищённости граждан Вьетнама, подвергавшихся постоянным нападениям с момента разрушения Стены[600].

После того как полиция арестовывала неонацистов за преступления, связанные с насилием, последние обычно оказывались на свободе через несколько часов. Вернувшись на улицы, многие вскоре брались за старое. Те, чьи дела доходили до суда, обычно отделывались достаточно легко. Это подтверждается многочисленными примерами: Карл Поячек, руководитель неонацистов в Нижней Саксонии, получил восемь месяцев тюремного заключения условно за рану, нанесённую топором женщине–антифашистке; члены гамбургского «Национального списка» Кристиана Ворха получили условные сроки за зверское избиение беременной вьетнамки; 10 ультраправых получили условные приговоры после того, как сожгли в августе 1991 года приют для лиц, обратившихся с просьбой об убежище. Даже убийцы могли рассчитывать на скандально терпимое отношение, им достаточно было только заявить, что преступление совершено ими в состоянии алкогольного опьянения (именно так инструктировали их главари банд). Группа неонацистов была приговорена к срокам от двух до четырёх лет с пребыванием в центре для несовершеннолетних правонарушителей после того, как забила до смерти гастарбайтера из Анголы в городе Эбервальде. Один из обвиняемых показал, что присутствовавшая на месте полиция ничего не предпринимала, в то время как африканец был избит до потери сознания. Указывая на отсутствие в деле политической подоплёки, судья охарактеризовал их действия как «типичное юношеское хулиганство»[601].

Иногда выносились и более суровые приговоры, как, например, в случае, когда двое скинхедов убили немецкого капитана дальнего плавания за отрицательное замечание об Адольфе Гитлере. Однако в большинстве случаев суды «баловали» неонацистскую молодёжь, что породило целый ряд жалоб на то, что немецкое уголовное судопроизводство «ослепло на правый глаз». «Наказание за связанные с насилием преступления становится незначительным. Когда в деле присутствуют политические мотивы, с обвиняемым из лагеря правых, как правило, обходятся мягче, чем с представителем левых, — заметил Герман Блей (Herman Blei), профессор права из Свободного университета Берлина. — Мы видим результат тех тенденций, которые развивались в нашей стране в течение десятилетий»[602].

Нянчиться с правыми экстремистами начали ещё в первые годы Боннской республики, заполнившей свои суды теми судьями, которые в своё время служили гитлеровскому режиму. Практически вся юридическая система Западной Германии ранее обслуживала нацистское государство, однако эти арбитры расовой ненависти сохранили свои посты и после войны, несмотря на то что именно они вынесли 45 тысяч смертных приговоров. Вернувшись в залы судебных заседаний Западной Германии, они отравили атмосферу немецкой юридической системы на все время «холодной войны» и позже[603].

Действия — а точнее, бездействие — полиции и судов, в целом следовавших линии, определяемой боннскими политиками, только поощряли дальнейший разгул неонацистов. Группа ультраправых, руководимая главой отделения «Республиканцев» в Циттау, атаковала хостел, где проживали украинские дети, страдавшие от лучевой болезни после чернобыльской катастрофы. Ещё более вопиющий случай произошёл в берлинском районе Тиргартен, где группа неонацистов схватила польского туриста и отрезала ему садовыми ножницами треть языка. За травмой последовало оскорбление, когда частично лишившийся языка поляк получил от госпиталя, сделавшего ему срочную операцию, весьма большой счёт за услуги[604].

«Нам говорят о европейской цивилизации, но все, что я вижу здесь, — это варварство», — заметил один из африканских борцов с расизмом, проживающих в Германии. Ситуация ухудшилась до такой степени, что впервые со времён Второй мировой войны иммигранты начали покидать Германию, чтобы найти убежище в других государствах. Верховный суд Великобритании, страны, не замеченной в проведении либеральной иммиграционной политики, привлёк к себе внимание решением предоставить убежище беженцу из Судана, опасавшемуся за свою жизнь в случае отправки его обратно в Германию. Голландия также распахнула двери перед иностранцами, изгоняемыми из Германии. Остававшиеся на территории фатерланда лица, прибывшие в страну в поисках убежища, подвергались сомнительным процедурам, напоминавшим расистские практики Третьего рейха. Новые правила, принятые Министерством внутренних дел Германии, предписывали лицам, не являвшимся гражданами ЕС или США и обращавшимся с просьбой о виде на жительство, пройти измерения черепа и носа. Официальные опросники для иммигрантов содержали специальный вопрос о форме носа. Немецкая форма носа обозначалась «нормальной», а всем «ненормальным» формам приписывались соответствующие условные обозначения[605].

По мере того как росло число нападений на иностранцев, участились и антисемитские преступления. В 1992 году неонацистские вандалы забросали бутылками с зажигательной смесью «еврейские бараки» в концентрационном лагере Заксенхаузен. Это было всего лишь одно из 80 осквернений, произошедших в том году. Всплеск преступлений, вызванных ненавистью к евреям, происходил на фоне латентного антисемитизма, сохранявшегося в немецком обществе. После Второй мировой войны респектабельным немцам было «некошерно» открыто высказывать подобные настроения, поэтому «козлами отпущения» стали другие национальные меньшинства. Однако это табу также рухнуло вместе с Берлинской стеной. Опрос общественного мнения, проведённый в 1991 году журналом «Шпигель», показал: 62% немцев полагали, что лучше будет «подвести под прошлым черту» и «не говорить так много о преследованиях евреев». Другое исследование, проведённое на следующий год, показало, что 36% немцев были согласны с утверждением, что «евреи обладают слишком большим влиянием в мире»[606].

Когда в Германию начали прибывать еврейские беженцы из Советского Союза, министр внутренних дел Баварии Эдмунд Штойбер рекомендовал оставить в Германии только тех, у кого там проживали члены семьи. Редакционная статья в газете «Frankfurter Rundschau» оценила предложение Штойбера как «неприличную сатиру», принимая во внимание тот факт, что большая часть немецких евреев систематически уничтожалась нацистами[607]. Те из них, кто пережил войну, оставшись в Германии, все равно рассматривались как евреи, а не как немцы. Это имело под собой юридическую основу, восходящую ещё к Третьему рейху. По немецким законам, определяющим гражданство по этническому принципу, а не по рождению или проживанию на территории Германии, немецкая и еврейская кровь различаются между собой. Одержимость «немецкой кровью» снова вышла на первый план, когда помощники канцлера Коля, включая и министра здравоохранения, потребовали прекратить использование «иностранной крови» в немецких клиниках[608].

Сам канцлер также не брезговал использованием антиеврейских предрассудков, если это было необходимо для завоевания критически важных голосов избирателей. В марте 1992 года Коль встретился в Германии с покидавшим свой пост президентом Австрии Куртом Вальдхаймом. Это был первый визит бывшего генерального секретаря ООН в западную страну после произошедшего шестью годами ранее разоблачения участия Вальдхайма в чинившихся немцами в годы войны расправах на Балканах. Когда несколько еврейских организаций выразили своё неудовольствие визитом, Коль оборвал их, заявив: «Я ни в чьих советах не нуждаюсь»[609].

В большей степени заранее рассчитанные, нежели импровизированные, подобные жесты были направлены на то, чтобы заручиться поддержкой Христианско–демократического союза среди консерваторов в то время, когда ультраправые партии, после небольшой паузы в момент объединения страны снова стали демонстрировать свою растущую популярность на выборах. В апреле 1992 года республиканцы взяли 11% голосов на земельных выборах в Баден–Вюртемберге, в результате чего Христианско–демократический союз утратил сохранявшиеся в течение 20 лет лидирующие позиции в регионе. Соперник «Республиканцев» из числа ультраправых «Германский народный союз» (Deutsche Volksunion, DVU) преодолел пятипроцентный барьер и провёл своих кандидатов в земельные парламенты Шлезвиг- Гольштейна и Бремена. Названный американской военной разведкой «неонацистской политической партией» «Германский народный союз» во главе с Герхардом Фраем был ненамного более экстремистским, чем партия Шёнхубера. Однако острое личное соперничество помешало двум лидерам ультраправых сформировать единый фронт.

Рост влияния ультраправых заставил христианских демократов пойти на дополнительные изменения с целью предотвратить размывание своей электоральной базы. Изменения дошли до того, что, по словам журналиста «Franfurter Allgemeine Zeitung», политика Христианско–демократического союза и «Республиканцев» «сблизилась настолько, что её можно было спутать». Даже глава «Республиканцев» Франц Шёнхубер признал, что позиция Коля по ключевым вопросам «полностью соответствовала тому, к чему призывала их программа». Однако каждый сдвиг Коля вправо тем самым добавлял доверия по отношению к последовательным неофашистам, делая их доводы о «козлах отпущения» более приемлемыми. Эта коварная динамика подчёркивала обстановку фанатизма, способствовавшую демагогам и страстным неонацистским агитаторам. Новые погромы были неизбежны[610].

Число нападений на иностранцев, совершенных правыми экстремистами после воссоединения Германии, исчислялось тысячами, однако один из этих случаев был наиболее символичен. В октябре 1991 года неонацисты осквернили кладбище в деревне Роендорф близ Бонна. Свастика была нарисована на десятках надгробных камней, в том числе и на памятнике Конраду Аденауэру, первому канцлеру Западной Германии. Осквернение этой могилы ясно показало ненависть преступников к демократической системе и страстное желание устранить её.

Большинство неонацистских лидеров были достаточно умны, чтобы понять, что захват власти в данной ситуации был нереалистичным. Кристиан Ворх мог собрать на демонстрацию от двух до трёх тысяч активистов, однако он знал, что само по себе это никак не угрожает государству. Однако утверждать, что неонацисты не играют никакой роли в политике Германии, как это делал канцлер Коль, было бы серьёзной ошибкой. Им уже удалось изменить политический процесс в стране, привнеся в него этническую ненависть. Ворх и его соратники не зря били себя кулаками в грудь, приписывая себе заслугу в том, что Коль после падения Берлинской стены избрал себе в качестве цели иностранцев.

Неонацисты рассматривали себя движущей силой в быстром смещении правительства Германии вправо. Их усилиям по воздействию на политические программы основных партий содействовали и немецкие официальные лица, продолжавшие отрицать тот факт, что в основном расистские выходки осуществлялись организованными группами правых экстремистов. В то время как Коль и его сподвижники продолжали приписывать нападения «отдельным лицам, действующим без конкретной цели», а также аполитичным уличным бандам, неонацисты укрепляли связи между собой, в том числе и с помощью компьютерных технологий. Сеть «Туле», состоявшая более чем из 10 электронных досок объявлений, предоставляла информацию о предстоящих политических митингах, указания о том, как начать выпуск газеты, и даже инструкции по изготовлению бомб. Запрещённые в Германии книги, в том числе те, что ставили под сомнение Холокост, были легко доступны по электронной почте. Невероятный рост «электронного» фашизма стал важным моментом в обретении движением ультраправых подлинно международного масштаба[611].

Иногда руководителям немецких неонацистов удавалось обыграть представителей властей в кошки–мышки, используя компьютеры, портативные рации, сотовые телефоны и автоответчики. Новые способы связи позволяли неонацистам избегать заблокированных полицейскими дорог и командовать колоннами своих сторонников, выдвигавшимися на политические демонстрации. Подобная высокотехнологичная поддержка была использована в конце августа 1992 года, когда Эвальд Альтханс и сотни его сторонников под покровом темноты пробрались в восточногерманский балтийский порт Росток. Некоторые из них приехали из Австрии и Скандинавии, чтобы принять участие в неистовых этнических чистках.

Произошедшее в городе сильно напоминало сцену из 1930‑х годов. Под восторженный рёв тысяч местных жителей толпа неонацистов набросилась на центр по приёму беженцев, где проживали румынские цыгане. Когда жилище иммигрантов вспыхнуло, восторженная толпа запела рождественскую песню «Tannenbaum» («Ёлочка») и «Германия превыше всего». Местный сотрудник правоохранительных органов Юрген Декерт позднее признавал, что «полиция договорилась с хулиганами о том, что не будет вмешиваться»[612].

В то время как бездействующие полицейские наблюдали за происходящим, неонацисты перестроились и забросали ещё одно общежитие для иностранцев бутылками с горючей смесью. В горящем здании оказались заблокированными свыше 100 вьетнамских рабочих и членов их семей. Там же находилась и немецкая съёмочная группа. В тщетной попытке вызвать помощь журналисты позвонили в полицию и пожарную охрану Ростока. Задыхаясь от дыма, жители поднимались с этажа на этаж, пока, наконец, не оказались на самом верху двенадцатиэтажного здания. Внизу разъярённая толпа кричала: «Линчевать их!», «Пустить кровь!» Всего за несколько минут до того, как все здание превратилось в пылающий ад, им удалось взломать закрытую дверь металлическим прутом, выбраться на крышу и перепрыгнуть на соседний дом. Только чудом никто не погиб[613].

Правительственные чиновники земли Мекленбург — Западная Померания позднее сообщили, что у них заранее были сведения о планах нацистов «почистить» Росток, однако никаких предупредительных мер предпринято не было. Министр внутренних дел Рудольф Зайтерс отказался вызвать подкрепления из федеральной полиции, чтобы защитить центр по приёму беженцев под предлогом недостатка наличных сил. Тем не менее, когда выразить поддержку осаждённым иностранцам собралось свыше 1000 антифашистов, на месте сразу же оказалось множество вооружённых до зубов полицейских. Силы правопорядка внезапно решили воспользоваться своими полномочиями, арестовав 90 человек, две трети из которых пришли протестовать против насилия неонацистов. Настроившись на частоту вещания полицейских раций и глуша их, неонацисты в ходе уличных стычек получили совершенно очевидное преимущество перед своими противниками–антифашистами. Росток фактически превратился в поле боя. «Это было ужасно, прямо как гражданская война, — вспоминал потрясённый житель города. — Мы выключили дома весь свет и боялись подходить к окнам»[614].

Когда снимки неонацистов, забрасывающих бутылками с зажигательной смесью общежития иностранцев, разнеслись по миру, во многих посольствах и администрациях различных уровней зазвучали тревожные звонки. Внезапно люди начали задаваться вопросами, до того казавшимися немыслимыми. Неужели это повторится снова? Вернулись ли в мир германские демоны? «Вот так и началось нечто, закончившееся Освенцимом, — заявил премьер земли Бранденбург Манфред Штольпе. — Эти волнения — самое плохое из всего, случившегося в Германии с 1945 года». Президент Рихард фон Вайцзеккер рассуждал о «серьёзном отмеченном злом знаке будущего — предупреждении о возможности возврата фашизма»[615].

Продолжавшийся неделю погром начал утихать, когда германское правительство пошло на уступки банде неонацистов, вывезя всех беженцев из Ростока. Таким образом, экономически депрессивный город с населением в 250 тысяч человек стал свободен от иностранцев, как Хойерсверда и ещё несколько оплотов этнической чистоты фатерланда. Затем последовало официальное объявление о том, что 100 тысяч цыган будут в ближайшее время депортированы в Румынию и другие страны Восточной Европы. Правозащитные организации подвергли серьёзной критике решение Бонна. Они основывались на том, что многие цыгане сталкивались в этих странах со случаями физического насилия и иными формами преследования[616].

Вместо того чтобы разрядить напряжённость, реакция правительства на события в Ростоке положила начало волне террора, не виданного со времён Гитлера. В течение двух недель правые экстремисты нанесли удары по иностранцам и другим целям более чем в 100 городах. «Росток повсюду!» — гласил заголовок в одной из газет. Самый крупный новостной журнал Германии «Штерн»не жалел слов, чтобы охарактеризовать серьёзность ситуации: «Германия стоит перед лицом политической катастрофой… Власть закона капитулировала перед террором. События в Ростоке показали, что немецкие силы безопасности не имеют ни возможности, ни желания защитить невинных людей от ультраправых террористов»[617].

Вакханалия насилия продолжалась всю осень 1992‑го. Небо было покрыто отсветами пожаров от горящих центров по приёму беженцев. По официальным данным, в том году в ходе 45 нападений на почве расовой ненависти были убиты 17 человек. Счёт раненых шёл на сотни. Число преступлений, связанных со взрывами и поджогами, в сравнении с 1991 годом возросло на 33%. И эти цифры даже не в полной мере отражали размах насилия[618].

«След смерти от правых только намечен», — предупреждал Эрнст Урлау (Etnst Uhrlau), глава гамбургского отдела Ведомства по защите Конститу–ции. Неонацистское насилие, по его словам, «приняло террористический размах». Он отметил, что ультраправые отрабатывали тактику противоповстанческой войны, стреляя по иммигрантам боевыми патронами. Он также сообщил, что число организованных правых экстремистов в Германии к концу 1992 года выросло до 65 тысяч. 10% из них были боевиками. Предупреждая, что ультраправый экстремизм, агрессивный национализм и ненависть к иностранцам будут продолжать расти, он высказал откровенное предостережение: «Это всего лишь верхушка движения социального протеста. Неонацизм приобретает совершенно новый характер. Они осмелели от своих успехов и готовы продемонстрировать это действием…»[619]

Тревожное ощущение дежавю охватило и остатки еврейской общины Германии. «Когда мы видим горящие дома и бегущих людей, это напоминает о нашей истории, — заметила Ирена Рунге из располагающейся в Берлине Еврейской культурной федерации. — Как будто и не было 50 лет, и нынешнее поколение начало с того же момента, когда ушло предыдущее. Кажется, они забыли все, что было посередине между этими периодами». В открытом письме канцлеру Колю переживший Холокост Ральф Джордано призвал немецких евреев «вооружаться» и удивился, что остальные жертвы неонацистов ещё не поступили таким же образом. «Мы утратили веру в то, что вы и ваше правительство могут обеспечить эффективную защиту от правого экстремизма и его преступников–антисемитов», — констатировал Джордано[620]^, [621].

Даже в самой партии Коля раздавались голоса несогласных. К ним принадлежал, например, Хайнер Гайслер (Heiner Geissler), бывший генеральный секретарь Христианско–демократического союза. Перейдя от слов к делу, он предупредил, что настоящей проблемой был вовсе не вопрос убежища для беженцев, а удар по демократии со стороны сил фашизма. «Бросать бутылки с зажигательной смесью в жилой дом — это покушение на убийство, — сказал Гайслер. — Настоящая подоплёка этих преступлений в том, что правый радикализм стал одним из господствующих направлений в политике»[622].

Неонацистские лидеры могли только приветствовать подобное развитие событий. Идя навстречу их требованиям, правительство Германии позволило склонному к насилию меньшинству определять всю национальную политику. «Сначала люди говорили, что мы — сумасшедшие. Затем они говорили, что мы опасны, — заметил Кристиан Ворх. — Теперь они говорят, что мы в моде. Думаю, что мы останемся в моде надолго»[623].

На волне событий в Ростоке Ворх чувствовал, что многие граждане были на его стороне. Опросы общественного мнения показывали, что 51% населения был согласен с лозунгом «Германия для немцев», а 37% считали, что приток иностранцев должен быть остановлен любыми средствами. Растущая поддержка идей неонацистов, похоже, совпадала с существовавшей среди немецкой молодёжи ярко выраженной тенденцией минимизировать или вовсе отрицать ужасы Третьего рейха. Согласно данным опроса, проведённого журналом «Шпигель», четверть немецких школьников считала, что описания Холокоста «сильно преувеличены», а каждый пятый поддерживал лозунг правых «Евреев — вон!»[624]

Некоторые руководители неонацистов поверили в то, что в Германии создалась предреволюционная ситуация, сравнимая с годами Веймарской республики. Налицо были все основные элементы: фашистские штурмовики, инертная полиция и масса потенциальных сторонников. Царившая на улицах атмосфера декаданса конца эпохи позволила Эвальду Альтхансу выступить с масштабными планами. «Против нас бессильна любая идеология, — заявил он. — Никто не предлагает альтернатив. Сегодня только неонацисты говорят: “Нам нужна страна. Нам нужна власть. Нам нужен мир”».

Слегка осудив неонацистское насилие, Гельмут Коль продолжал заявлять, что основным источником проблемы является «злоупотребление правом на убежище», а не расизм. Канцлер и его помощники не были озабочены ущербом, нанесённым иммигрантам. Их гораздо больше беспокоили неонацисты, которые вредили образу Германии и её международному бизнесу. В дело были пущены различные стратегии минимизации урона, включая лживую попытку представить насилие «восточной проблемой», как будто бы речь шла о тяжёлом наследии коммунистического режима. На самом деле свыше двух третей нападений расистов в 1992 году произошло на территории бывшей Западной Германии. Ряд опросов общественного мнения продемонстрировал, что ксенофобские взгляды имели меньшую распространённость в восточной части страны, где самые тяжёлые случаи насилия были результатом взаимодействия местной молодёжи и западных руководителей неонацистов[625].

Уровень неонацистского насилия на западе не ускользнул от внимания военной разведки США, составившей по итогам событий в Ростоке подробный отчёт. В нем говорилось, что скинхеды «представляют угрозу личной безопасности американских военнослужащих в Германии», в особенности для тех, кто относится к «расовым и национальным меньшинствам». Армейские аналитики без колебаний признавали то, о чем не говорило вслух немецкое правительство: «Неонацисты планируют свои действия и координируют передвижения больших масс демонстрантов и ударных групп». Отмечая широко распространившуюся среди жителей Германии пассивность, армейский доклад отмечал: «Порой на иностранцев нападали прямо на глазах немецких прохожих, которые не оказывали жертвам насилия никакой помощи. В случае нападения скинхедов американским военнослужащим также не следует рассчитывать на помощь местного населения»[626].

Разгул неонацистов в процветающей Западной Германии, где размещались американские солдаты, ставил под сомнение упрощённые социологические схемы, согласно которым рост ксенофобских преступлений объяснялся издержками модернизации или экономическими проблемами. Его нельзя было списать и на «буйство расистских гормонов» у полной энтузиазма молодёжи — секундный спазм, который пройдёт, как только Германия привыкнет к своей новой роли европейской сверхдержавы. Причины возрождения неонацизма были глубже. С падением Берлинской стены обнажилось нечто ужасное, коренившееся в травмах прошлого и удобренное десятилетиями отрицания. Фашистский зверь проснулся и вновь был готов выйти на охоту.

Консерваторы, входившие в правящую коалицию Коля, в полном соответствии со своими взглядами предпочитали рассуждать об опасности, которую якобы представляли левые радикалы. Типичными в этом смысле представляются высказывания генерального прокурора Германии Александера фон Шталя (Alexander von Stahl), который называл защитников животных «террористами», однако воздерживался от подобных откровенных обвинений в адрес совершавших насилие расистов. Некоторые союзники Коля утверждали, что самая серьёзная угроза германской демократии исходит не от ультраправых, а от «зелёных» и бывших восточногерманских коммунистов, преобразовавшихся в Партию демократического социализма (PDS). Оживляя тень все ещё внушавшей ужас Штази, немецкие официальные лица распространяли ложные сообщения о том, что расовые волнения в Ростоке и других городах востока страны были инспирированы сотрудниками спецслужб бывшей ГДР[627].

Действительно, с секретной полицией коммунистов сотрудничало достаточно большое число жителей Восточной Германии. Однако утверждения о причастности спецслужб послужили хорошим оружием для профессиональных ненавистников «красных». Они хотели загнать в угол своих критиков именно теперь, когда с объединением все пошло наперекосяк. Исходя из сиюминутных нужд, ряд «тяжеловесов» из правительства Коля занялся пересмотром истории, преуменьшая значение Холокоста и заявляя, как это, в частности, сделал Норберт Гайс, эксперт Христианско–демократического союза по юридическим вопросам: «Режим Восточной Германии был столь же преступен, как и нацисты»[628].

Осуждать призрак ушедшей в небытие ГДР было не самой лучшей реакцией на ужасные события, произошедшие 23 ноября 1992 года в западногерманском городе Мёльн. Трое турок — двое детей и их бабушка — сгорели заживо после того, как неонацисты подожгли их дом. Поджигатели позвонили в полицию, закончив разговор приветствием «Хайль Гитлер!» По словам генерального прокурора фон Шталя, это имело «особое значение». Это указывало на то, что преступники (двое из которых были позднее приговорены к длительным срокам тюремного заключения) намеревались «восстановить в Германии национал–социалистическую диктатуру»[629].

Шталь будто внезапно проснулся и обнаружил, что в его стране существует проблема неонацизма. Долгое время утверждавшие, что эпидемия расистского насилия не имеет под собой политической подоплёки, немецкие официальные лица вдруг развернулись на 180 градусов и призвали к принятию законодательства, уместного разве что для полицейского государства. Целью объявлялась борьба с только что обнаруженным неонацистским бедствием. Однако они так и не смогли объяснить необходимость новых законов. Ведь в их распоряжении уже был доказавший свою эффективность закон от 1972 года, применявшийся в борьбе с левыми террористами.

Через несколько недель после трагедии в Мёльне германская полиция провела свыше 100 операций против неонацистских банд по всей Германии. Несмотря на все усилия, в раскинутые сети попалось всего восемь человек. Это породило волну слухов о том, что официальные лица могли заранее предупредить лидеров экстремистов о готовящихся операциях. К концу 1992 года четыре неонацистских организации были признаны незаконными. Предварительно их открыто предупредили о намерениях правительства, позволив уничтожить все компрометирующие материалы. Невзирая на это, генеральный прокурор фон Шталь расценил операцию как несомненный и крупный успех. В феврале 1993‑го он заявил, что неонацисты взяты под контроль, и правительство может вновь уделять своё внимание более серьёзной угрозе со стороны левых. Через несколько месяцев крайне благожелательное интервью с фон Шталем было опубликовано в неонацистском бюллетене Эрнста Ремера «Remer Despeche»[630].

«Запрет не оказал практически никакого воздействия, — объяснил в июне 1993 года Кристиан Ворх, — поскольку поставленные вне закона организации могли с лёгкостью продолжать свою деятельность, просто сменив имя». Именно это и имел в виду Кюнен, создавая разветвлённую сеть групп прикрытия, — всякий раз, когда против какой–либо из них принимались меры, её члены могли отсидеться в стороне, сохранив большую часть своей структуры. Так, например, Франк Хюбнер, руководитель «Германской альтернативы», продолжил председательствовать на еженедельных собраниях, проводившихся все в том же баре в Коттбусе. Те, кто звонил ему в офис, слышали тот же самый автоответчик: «Говорите после пулемётной очереди»[631].

Неонацистское движение было потревожено, но практически не затронуто позерскими попытками правительства восстановить закон и порядок. Сильнее оно пострадало в результате бегства одной из своих молодых звёзд. Измученный угрызениями совести после бойни в Мёльне Инго Хассельбах покинул ряды неонацистов. Он написал книгу воспоминаний о своей деятельности главаря неонацистской банды в Восточном Берлине, о распространении сети Кюнена на Восточную Германию и неиссякаемом денежном потоке, которые ультраправые боевики получали от немецких врачей, юристов и других «белых воротничков», представлявших средний класс. Хассельбах также отметил в высшей степени важную помощь, поступавшую от неонацистов США и других стран[632].

Хассельбах был не единственным, кого встревожили события в Мёльне. Несмотря на холод, по всей Германии прошли демонстрации, на которых люди несли свечи в память о погибших. Участники шествий, представлявшие все слои общества, осуждали шквал расистских нападений. Однако канцлер Коль, опасаясь оттолкнуть от себя правых избирателей, в очередной раз не выразил сочувствия к жертвам. Тем не менее уже стало ясно, что необходимо предпринять какие–то шаги для восстановления репутации Германии, пошатнувшейся после актов насилия. В решении Бонна запретить несколько неонацистских групп большую роль, несомненно, играл фактор воздействия на общественное мнение. Однако почему правительство Германии так долго ждало, прежде чем прибегнуть к подобным мерам? И почему десяткам неонацистских организаций по–прежнему было разрешено продолжать свою деятельность?

Свыше двух лет Коль очернял тех, кто просил убежища в Германии, в то время как политическую ситуацию в стране в значительной степени определяло неонацистское насилие. Стал ли он заложником правых экстремистов? Или неонацисты представляли собой «пятое колесо» государственной политики, принуждая иностранцев покинуть фатерланд под градом пуль, бомб и бейсбольных бит? Хайо Функе, профессор–политолог из Берлина, был среди тех, кто утверждал, что правительство Коля терпело волну расистских выходок, чтобы оказать давление на своих главных противников — социал- демократов. Целью этого давления было изменение 16‑й главы Конституции Германии (гарантия права на убежище). Без поддержки социал–демократов правящая консервативная коалиция не могла набрать необходимых для этого двух третей голосов депутатов. Однако насколько легко можно было «перекрыть кран» неонацистам после того, как ультраправые банды выполнили свою функцию и перестали приносить политическую пользу?

Осенью 1992 года канцлер Коль наконец добился осуществления своих планов. Социал–демократы сдались и согласились захлопнуть дверь перед политическими эмигрантами. Излишне говорить, что именно на этом уже давно настаивали неонацисты. Несмотря на жёсткое осуждение со стороны правозащитных организаций, Бундестаг 27 мая 1993 года принял значительно урезанный закон о предоставлении убежища. Отныне лица, попавшие на территорию Федеративной Республики, должны были прибыть непосредственно из страны, где они подвергались преследованиям. Был запрещён въезд с территории так называемой «безопасной страны», которую беженец или беженка пересекали по пути в Германию. Верховный комиссар ООН по делам беженцев в июне 1993 года предупредил, что новый немецкий закон о предоставлении убежища создал предпосылки для «чрезвычайных страданий и ненужных смертей десятков тысяч людей, бегущих от пресле- дования»[633].

Лидеры неонацистов приветствовали решение парламента как победу своего движения. «Достаточно и того, что мы заставили правительство сделать эти изменения», — заметил Ворх, приветствовавший решение Министерства внутренних дел создать вдоль восточной границы электронную стену, чтобы не пропускать в страну нежелательных иностранцев. Был воздвигнут «коричневый занавес», использовавший для выявления лиц, нелегально пересекающих границу, приборы ночного видения и инфракрасные датчики. Следует заметить, что современные приборы наблюдения попали и в руки неонацистов и скинхедов, вошедших в число новых сотрудников пограничной службы, в том числе патрулировавших границу.[634].

Вместо того чтобы защищать страну от потенциального нападения Красной армии, расширенный контингент солдат–полицейских пытался повернуть вспять волну находившихся в отчаянии беженцев. Однако «коричневый занавес» не помешал немцам отправиться в Восточную Европу. После падения Берлинской стены многие неонацистские группы быстро начали осваивать эту территорию. К ним присоединилась армия бизнесменов, дипломатов и шпионов, пристально следивших за соблюдением интересов своей страны в этом регионе. Германия снова смотрела на восток — на обширные территории, ещё недавно находившиеся под властью Советской России.

17 августа 1991 года, когда часы пробили полночь, гроб с останками Фридриха Великого занял своё законное место упокоения во дворце Сан–Суси близ Потсдама. Возвращение короля домой было обставлено подобающим ритуалом — чёрные конные экипажи, имперские флаги, военный почётный караул, прямая трансляция по германскому телевидению. Канцлер Гельмут Коль и с ним ещё 80 тысяч человек пришли отдать дань памяти легендарному прусскому правителю, значительно расширившему королевство с 1740 по 1786 год. Некоторые зеваки одобрительно кивали при виде плаката «Пруссия жива!» Богато украшенная и пышная церемония ознаменовала собой окончание долгих скитаний тела Старого Фрица, останки которого в последние дни Второй мировой войны были вывезены в Западную Германию, чтобы предотвратить их захват советскими оккупационными войсками. Крах коммунистического режима Восточной Германии проложил Фридриху обратный путь в фамильную усыпальницу.

Эксгумация и перезахоронение воинственного прусского владыки вызвали недоумение у тех, кого тревожили реваншистские тенденции в новой Германии. Некоторые полагали, что подобное обожествление мёртвых будет превратно истолковано неонацистами и прочими правыми экстремистами. В этих кругах Фридрих считался культовой фигурой по причине своих военных достижений. Он часто вторгался в чужие земли, хвастался тем, что «проглотил

Силезию, как артишок». Превознося Фридриха Великого как яркий символ тевтонского духа, Адольф Гитлер в 1933 году специально приехал в Потсдам, чтобы на могиле покойного короля провозгласить создание Третьего рейха.

Чествуя Фридриха Великого менее чем через год после объединения Германии, правительство канцлера Коля оживило дискуссии о постыдном прошлом: король оставил после себя двойное наследство, олицетворявшее и лучшие, и худшие немецкие традиции. Наряду с ведением экспансионистских войн Фридрих защищал евреев и другие религиозные меньшинства, запретил пытки, покровительствовал искусствам, сочинял музыкальные симфонии, был другом Гёте и Вольтера (как утверждалось, с последним Фридрих вступал в интимную связь). Вместо того чтобы демонизировать монарха, Коль настаивал на том, чтобы немцы приняли обе стороны этой противоречивой фигуры — эстета и воина — и таким образом разобрались в своей непростой истории. Однако скептики задавались вопросом, возможно ли это сделать, не превознося насилие и милитаризм. «Многие немцы уже не чувствуют связь между вчерашним и сегодняшним днём, и это безразличие может оказаться опасным», — заявлял историк Хайнц Кноблох[635].

По символическому стечению обстоятельств через два дня после того, как Старый Фриц наконец–то обрёл покой (очевидно, в последний раз), советские сторонники жёсткого курса предприняли неудачную попытку свержения Михаила Горбачёва и его правительства. Хотя путч потерпел фиаско, он засвидетельствовал смертельную болезнь Советского Союза. К концу года президент России Борис Ельцин отодвинул Горбачёва в сторону и объявил о кончине некогда могущественного СССР. Внезапный коллапс державы, после которого на её территории осталось 15 независимых государств, привёл к огромному вакууму власти на континенте. Вакууму, который суждено было заполнить объединённой Германии — благодаря её центральному положению на континенте и экономической мощи. Более не стеснённая границами Атлантического блока, Германия должна была вновь стать верховным судьёй в Mitteleuropa (Центральной Европе). Эта геополитическая структура была в спячке, пока Федеративная Республика в годы «холодной войны» являлась пограничным государством. Региональная гегемония Германии, произошло это сознательно или нет, стала свершившимся фактом. «Центральная Европа вновь будет сильно пахнуть Германией, — заметил отставной сотрудник Госдепартамента Дуглас Джонс. — Эта страна, пусть даже непреднамеренно, может стать серьёзным дестабилизирующим фактором»[636].

Некоторые эксперты американской разведки ощущали наследственную тягу Германии к экспансионизму, полагая, что судьба страны определяется её географическим положением. На основании подобного тезиса один из аналитиков ЦРУ предсказал, что к концу века Германия не сможет удержаться, чтобы не порвать швартовы, связывающие её с Западом, и не отправиться в новую серию авантюр в духе Бисмарка. В прошлом германский «Drang nach Osten» — натиск на Восток — осуществлялся с помощью военной силы. Однако среди немецких националистов ранней постсоветской эпохи преобладала уверенность, что задачу, оказавшуюся в своё время не по плечу вермахту, выполнит германская марка. В силу высокой стоимости объединения Германия инвестировала средства в этот процесс не безоглядно, а руководствуясь стратегическими соображениями. Внимание было сосредоточено на ключевых областях: поставка энергоресурсов, транспорт, телекоммуникации и средства массовой информации. Германские экономические завоевания трансформировались в необходимость более масштабного политического влияния. Хозяйские замашки проявились и в требовании Германии предоставить ей место в Совете Безопасности ООН, и в настойчивых попытках сделать немецкий язык одним из официальных языков ЕС[637].

Вновь обретённая напористость Германии проявилась и в военной области. Якобы отреагировав на события на территории бывшей Югославии, германский Конституционный суд в июле 1994 года принял решение, что немецкие вооружённые силы могут принимать участие в военных операциях и помимо НАТО. «Это решение предоставило Германии свободу действий на внешнеполитической арене. Тормоза, сдерживавшего нас, больше нет», — заявил министр иностранных дел Клаус Кинкель, ранее возглавлявший западногерманскую спецслужбу BND. Хотя немецкие официальные лица публично заверили в том, что их страна не будет придерживаться интервенционистской или милитаристской внешней политики, министр обороны Фолькер Рюэ заявил в опубликованной в 1994 году «Белой книге», что отныне немецкая армия будет служить «инструментом внешней политики»[638].

К этому времени Германия стала вторым по объёмам экспортёром оружия в мире, уступая только Соединённым Штатам. Поглотив армию Восточной Германии, Федеративная Республика сократила численность своих вооружённых сил до 350 тысяч человек, оставшись крупнейшей армией Европы. Германия вернула себе статус важнейшей военной державы континента благодаря политикам США и НАТО, искавшим помощи Бонна в защите Западной Европы от СССР в годы «холодной войны». Хотя, как предполагалось, НАТО должна была сдерживать как Германию, так и Россию, она оказалась средством восстановления военной мощи Германии. Теперь, когда противостояние сверхдержав завершилось, немецкие лидеры продемонстрировали свою готовность создать новые структуры безопасности, уже вне рамок НАТО. Эти планы включали создание европейских вооружённых сил, состоявших на первом этапе из 35 тысяч французских и немецких солдат. Подобные планы вызвали беспокойство официальных кругов США, пытавшихся помешать восстановлению национального характера военной политики Германии. Ещё одной сферой беспокойства Соединённых Штатов стала программа немецких исследований в области ядерных вооружений. Идеи «мозговых центров» немецких военных были высказаны издателем журнала «Шпигель» Рудольфом Аугштайном, заявившим о возможности возникновения ситуации, когда Германия будет вынуждена обзавестись собственным ядерным оружием, «невзирая на существующие международные договоры»[639].

Генерал Клаус Науманн, первый военный руководитель объединённой Германии, хотел превратить свою армию в независимую военную силу с «психологией победителей». Описываемый газетой «Die Zeit» как человек «со склонностью к фанатизму», Науманн стал движущей силой новой наступательной стратегии бундесвера, в центре которой была «стратегическая бдительность, а не пассивное реагирование на военную угрозу». Отставной немецкий адмирал Эльмар Шмалинг публично обвинил Науманна в подготовке военной агрессии по образцу его прусских предшественников[640].

Переход к агрессивной военной позиции совпал по времени с официально одобренными усилиями по переоценке военных достижений нацистов. Науманн настаивал на внесении изменений в старый западногерманский закон об обороне, который гласил: «Связь традиций бундесвера с гитлеровским вермахтом как государственным институтом невозможна». Под руководством Науманна такая связь была не только возможна, но даже желаема. Подобная смена взглядов нашла своё отражение и в издании «Европейская безопасность» («Europaische Sicherheit»), тесно связанном с немецкой армией. Там говорилось о необходимости «найти общую основу с поколениями наших отцов и дедов, что является совершенно естественным в других странах». Поэтому бундесвер не будет «отделять себя от корней, самоотверженно посаженных в землю нашими предшественниками из вермахта, ибо эти корни уходят глубоко в прошлое и в военную историю Германии»[641].

В рамках новых усилий по «созданию традиций» бундесвер заявил, что на могильных камнях немецких военнослужащих обязательно указание их звания (включая войска SS). Данное решение распространялось и на военные захоронения в Центральной и Восточной Европе. Генерал Науманн высказался относительно этого с деревенской прямотой: «Восточноевропейские страны, возражающие против этого решения, узнают на себе, что такое тиски для пальцев, поскольку зависят от нашей крупномасштабной экономической помощи»[642].

На самом деле разрыва с нацистским прошлым никогда не происходило. Необходимо учитывать, что первоначально руководство западногерманского бундесвера было набрано из высших эшелонов гитлеровской армии. В 1976 году только трое из 217 генералов бундесвера не были ветеранами Третьего рейха, а 37 военных баз в Боннской республике были названы в честь военнослужащих, прославившихся во времена Гитлера. При согласии Науманна бундесвер одобрил проведение слёта, организованного Ассоциацией кавалеров ордена Рыцарского креста Железного креста (Ordensgemeinschaft der Ritterkreuztrager). Церемония прошла 16 октября 1993 года в замке Целле. На неё собралось свыше 100 из оставшихся в живых 800 нацистов, лично отобранных фюрером для вручения высшей награды вермахта за мужество. Несколько несгибаемых ветеранов, воздававших почести своим ушедшим соратникам, приветствовали друг друга нацистским салютом. Собравшихся встречал военный оркестр, а делегация 334‑й танковой дивизии бундесвера возложила памятный венок в честь тех, кто сражался за Третий рейх[643].

Объясняя, почему бундесвер оказал содействие в проведении подобного мероприятия, его официальный представитель заявил, что Ассоциация кавалеров Рыцарского креста «олицетворяла традиционные солдатские достоинства — верность, дружбу, смелость и дисциплину. качества, полезные и для нас». Организация сварливых ветеранов и сама воспитывала правый экстремизм и реваншизм. В бюллетене, изданном для членов организации, рассуждалось о вине Франклина Рузвельта и Черчилля в развязывании Второй мировой войны. Он также обвинял союзников в том, что из–за них Германия утратила свои восточные территории, которые теперь намерены вернуть старые и молодые германские нацисты.

Официальные попытки привить солдатам чувство патриотизма могли стать ещё одним стимулом к росту экстремистских настроений в германских вооружённых силах. Военнослужащие имели очевидные пробелы в исторических и политических знаниях, особенно касающиеся периода Второй мировой войны. Это неудивительно, если принять во внимание тот факт, что военные привлекали членов ультраправых «Республиканцев» для политической подготовки новобранцев и для обучения их истории. «Единственное преступление Германии заключалось в том, что она проиграла две мировые войны», — заявил глава «Республиканцев» Франц Шёнхубер, хвалившийся своими связями среди высокопоставленных офицеров бундесвера[644].

Кристиан Краузе, чей отец в начале 1990‑х годов был членом кабинета канцлера Гельмута Коля, утверждал, что, будучи призванным на десятимесячную военную службу, столкнулся с многочисленными проявлениями неонацизма. «Во время праздников всегда произносился тост в честь Гитлера, — рассказывал Краузе, — а выпив, многие офицеры начинали обмениваться нацистским приветствием, выкрикивая “Зиг хайль!”» Ряд сообщений показывал, что в немецкой армии процветал чёрный рынок, где продавались сборники эсэсовских песен, «Mein Kampf» Гитлера, музыка скинхедов, флаги со свастикой и прочая противозаконная нацистская атрибутика. Подобные вещи можно было приобрести в казармах Франца–Йозефа Штрауса в Баварии. Там солдаты отмечали день рождения Гитлера, распевая нацистские гимны и просматривая пропагандистские фильмы времён Третьего рейха. «Было совершенно ясно, что некоторые из наших командиров хотели привить молодым солдатам традиции вермахта», — рассказал журналистам журнала «Штерн» один из проходивших подобное обучение.

В 1992 году находившиеся на действительной службе военнослужащие стали участниками 68 связанных с неонацистами происшествий, в результате чего погибли три человека; более чем в 10 случаях немецкие солдаты применяли своё оружие против иностранцев. В этом же году опрос, проведённый собственной социологической службой бундесвера, выявил, что армия «становится все более популярной среди молодых людей, слабо или вовсе не интересующихся демократическими ценностями». Это частично объяснялось пробелами в немецком законодательстве, позволявшем трети населения выбирать вместо военной гражданскую службу. Вследствие этого в армии собирались люди с более консервативными убеждениями, нежели в обществе в целом. Другим фактором было то, что фашистские группы побуждали своих членов идти в армию, чтобы приобрести там необходимую военную подготовку. Сама атмосфера боевой подготовки после окончания «холодной войны» стала намного жёстче. Об этом свидетельствует случай с немецким военным инструктором, на вопрос которого «От чего растёт трава?» его подчинённые должны были хором выкрикивать: «Кровь, кровь, кровь»[645].

Узнав, что некоторые из его подчинённых присоединились к неонацистским бандам, генерал Науманн демонстративно осудил проявления расизма и антисемитизма. Он также посетил мемориал «Яд Вашем» в Иерусалиме, чтобы почтить память жертв Холокоста. В других случаях он вёл себя по–иному. После объединения Германии он с энтузиазмом заявил своему Генеральному штабу о том, что они достигли конца исторической эпохи, начавшейся не в 1945, но «в 1789 году, когда произошла Французская революция». Его стремление разделаться с демократическими принципами «свободы, равенства и братства» не могло не напомнить о знаменитом замечании Йозефа Геббельса: задачей национал–социализма является «стереть 1789 год из германской истории»[646].

Антипатию Науманна к 1789 году разделяли и теоретики «Новых правых», возглавивших идейное наступление на либерализм в Германии, начавшееся после окончания «холодной войны». Возникшие в «мёртвый сезон» неофашизма, немецкие «Новые правые» до падения Берлинской стены оставались достаточно маргинальным явлением. Затем, оживившись, они попытались покорить интеллектуальные высоты. Их основным рупором стал качественно издаваемый и хорошо финансируемый еженедельник «Молодая свобода» («Junge Freiheit»).

Основанный в 1986 году девятнадцатилетним Дитером Штайном (Dieter Stein), еженедельник «Молодая свобода» опубликовал несколько статей и интервью руководителя GRECE («Группа изучения европейской цивилизации») Алена де Бенуа. Однако германские «Новые правые» не соглашались с некоторыми из последних идей де Бенуа, в частности, о том, что классическое национальное государство не имеет будущего. Для них было принципиально важно искупление ультранационализма. Они хотели реабилитировать дискредитированных мыслителей Консервативной революции 1920‑х годов. Издание было полно мемориальных материалов, посвящённых Эрнсту Юнгеру, Карлу Шмитту, Освальду Шпенглеру и прочим антидемократическим идеологам, превозносившим языческие истоки немецкой культуры и содействовавшим приходу Гитлера к власти[647].

Для Штайна и других интеллектуалов «Новых правых» главным врагом всегда оставалось в первую очередь американское общество потребления, а не коммунизм. С крахом советского блока Соединённые Штаты стали единственным врагом — эта ситуация была очень благоприятна для «Молодой свободы», пытавшейся завоевать сердца и умы широких масс. Как и его фашистские предшественники времён Консервативной революции, он отвергал парламентскую демократию как чуждую форму правления и подчёркивал необходимость для немцев вновь открыть свою истинную идентичность, вспомнив о былой славе и ослабив связи с Западом.

Редакционные статьи Штайна в пользу независимой военной политики Германии с удовлетворением воспринимались руководством бундесвера. В нескольких случаях статьи из еженедельника перепечатывались немецкими военными изданиями. «Молодая свобода» также публиковала работы ультраправого историка Эрнста Нольте (Ernst Nolte), считавшего преступления Гитлера защитной реакцией на советский коммунизм[648].

Еженедельник «Молодая свобода» пользовался особой популярностью в немецких и австрийских университетах, где возрождались ультраправые студенческие общества, так называемые «братства» (Burschenschaften). Известные своим злобным национализмом, эти объединявшие исключительно мужчин содружества выпивох пропагандировали дуэли на саблях без защитных масок, оставлявшие отметины на многих практиковавших эту «мужскую» забаву. (Аналогичным образом получил своё увечье и Отто Скорцени.) По данным социолога Герхарда Шафера из Бремена, «заметное меньшинство членов Burschenschaften может быть отнесено к неофашистам». Некоторые из этих сообществ дуэлянтов оказывали материальную поддержку еженедельнику «Молодая свобода». Студенты, вступавшие в «братства», зачастую разделяли те же пангерманские воззрения, что и еженедельник «Молодая свобода», рекламировавшийся в Австрии как «газета для Австрии и остальной Германии»[649].

Штайн, однако, отрицал любые связи со скинхедами и неонацистами, даже невзирая на то, что некоторые редакторы еженедельника происходили из организаций, связанных с Михаэлем Кюненом. Практически ежедневно в Германии происходили нападения на иностранцев, но Штайн утверждал, что угроза неонацистского насилия сильно преувеличивается средствами массовой информации. «Немцы проявляют крайнюю сдержанность, не нападая на иностранцев», — уверял он[650].

Штайн также пытался дистанцироваться от неонацистского подполья, чтобы не подорвать усилия «Молодой свободы» по налаживанию связей с националистически мыслящими представителями политических и деловых кругов. Однако ему не удалось обмануть министра внутренних дел земли Северный Рейн — Вестфалия Герберта Шнора (Herbert Schnoor). «В отличие от правых экстремистов старого времени, я считаю “Новых правых” более опасными», — заявил он. Шнор предупреждал, что реакционно мыслящая интеллигенция пытается насадить авторитарную атмосферу в немецких студенческих городках. «Они действуют так умело, что человек даже не замечает, как попал в их сети, — заявлял Шнор. — Возможно, им удастся сдвинуть демократические партии вправо»[651].

Смущённый Штайн продолжал призывать к восстановлению Германии в границах 1937 года. «Германия — это Гулливер, с которого срезали путы, — говорил он. — Просто Гулливер ещё этого не заметил»[652].

Когда представителю правительства был задан вопрос об официальном германском календаре на 1993 год, он назвал его ошибкой, сделанной в спешке. Изданный и распространявшийся Министерством внутренних дел крупноформатный календарь представлял фото различных «немецких» городов — по одному на месяц. Однако два изображённых города находились в Польше, а третий был столицей только что ставшей независимой Эстонии. Несмотря на последовавшее веселье, сверху поступили указания не убирать вызвавший такую реакцию календарь из тысяч немецких школ и колледжей[653].

Инцидент с календарём вряд ли можно назвать аномалией для пережившей «холодную войну» Германии, где призывы к «исправлению границ» стали совершенно обыденным явлением. «Путешествуя по стране и беседуя с представителями низовых партийных организаций, понимаешь, сколь сильно там влияние “Новых правых”», — заметил депутат Бундестага от христианских демократов Фридберт Пфлюгер. Он признал, что в ходе многих проводившихся им встреч «поднимался вопрос о западной границе Польши и выдвигались требования о возврате Силезии и Восточной Пруссии». Высокопоставленные немецкие официальные лица достаточно спокойно говорили о «Центральной Германии», имея в виду территории бывшей коммунистической Восточной Германии. В телевизионном обращении к немецким студенческим сообществам Вольфганг Шойбле (второй человек после Коля и его явный преемник) заявил о территории, некогда бывшей «востоком Германии», что на самом деле «она находится в центре Германии». Продвигая эту опасную точку зрения, Шойбле и его коллеги поддерживали неонацистов, настаивавших, что земли к востоку от объединённой Германии принадлежат фатерланду[654].

В отличие от внепарламентских неонацистов, официальные лица Германии имели возможность подкрепить свои реваншистские рассуждения значительными финансовыми средствами. В начале 1990‑х годов федеральный бюджет Германии, отдельной позицией в котором указывалась «Центральная Германия» (Mitteldeutschland), подразумевавшая территорию бывшей ГДР, щедро выделял средства для «Союза изгнанных» (Bund der Vertriebenen), зонтичной организации с десятками филиалов, разделявшей мнение неонацистов о том, что Германия должна восстановить свои «истинные этнические границы». Они мечтали о «Великой Германии», которая охватит не только значительные территории на Востоке, но также немецкие анклавы во Франции, Бельгии, Австрии и североитальянском Южном Тироле[655].

После Второй мировой войны свыше 11 миллионов немцев были изгнаны из домов, располагавшихся в спорных восточных зонах, где границы перемещались с места на место в течение многих веков. Когда прежние немецкие территории вошли в состав советского блока, озлобленные изгнанники стали естественными союзниками ЦРУ и «Организации Гелена» и начали вербовать агентов из числа перемещённых лиц. Ряд организаций «изгнанных», возникших в начале 1950‑х годов, возглавлялись бывшими офицерами SS. Эти воинствующие изгнанники и их потомки создали в Западной Германии мощное правое лобби — ведь перемещённые лица составляли более 20% всего населения страны. В течение многих лет они приносили заметное число голосов Христианско–демократическому союзу, во главе которого стоял Аденауэр, затем — Гельмут Коль. Партия предоставляла средства, а также уделяла внимание активистам «изгнанных», несмотря на то что многие из них придерживались пронацистских взглядов. Некоторые руководители «изгнанных» использовали выходившие на государственные средства публикации для доказательства того, что Холокост был всего лишь антигерманской пропагандой[656].

Лоббистские группы «изгнанных» «всегда полагались на Коля», вспоминал бывший сотрудник дипломатической службы США Дуглас Джонс. Не желая не отталкивать от себя мощную и хорошо организованную группу избирателей канцлер и ряд других членов его кабинета в годы «холодной войны» несколько раз подтверждали, что рассматривают немецкие границы 1937 года в качестве законных. В 1984 году федерация изгнанников наградила Коля почётной медалью за его заявления о том, что «территориальный вопрос остаётся открытым». Всегда готовое прийти на помощь ассоциациям изгнанных правительство Германии значительно увеличило их финансовую поддержку после падения Берлинской стены, даже в условиях сокращения затрат на социальную сферу. (Эти урезания объяснялись необходимостью покрытия расходов на объединение.) Подобное поклонение фанатикам- ирредентистам «сформировало часть политического ритуала, согласно которому безответственно и упорно отказывались и от причин, и от последствий войны, начатой и проигранной немцами», заявлял писатель Гюнтер Грасс[657].

Официальные лица Госдепартамента США считали, что снисходительность Коля к открыто реваншистским группировкам — это точно рассчитанный ход с целью сохранить контроль над экстремистами, стремившимися расширить германские границы. Однако такая аргументация не могла успокоить тех, кто в этих призывах угадывал более опасные ноты. Возможно, правительство и не имело подобных намерений, однако официальная поддержка организаций изгнанников способствовала реализации планов неонацистских лидеров, которые часто выезжали на восточные территории, надеясь на их будущее вхождение в фатерланд. Порой неонацистские агитаторы координировали свою деятельность с «изгнанными», получавшими государственное финансирование и возглавлявшимися высокопоставленными германскими официальными лицами.

Одним из таких людей, в начале и середине 1990‑х годов «сидевших на двух стульях», был и Эдуард Линтнер (Eduard Lintner). Он одновременно являлся заместителем министра внутренних дел Германии и ключевой фигурой в финансировавшемся правительством «Объединении судетских немцев» (Sudetendeutsche Landsmannschaft, SL) — филиале «Союза изгнанных», выступавшем за немецкую экспансию на территорию соседней Чехословакии. Эта группа, в свою очередь, была тесно связана с пронацист- ской организацией Sudeten German Witikobund. По иронии судьбы одной из задач Линтнера на посту заместителя министра внутренних дел было расследование неонацистской деятельности[658].

Связи «Объединения судетских немцев» с неонацистами и их родственниками из «Новых правых» соответствовали политическим корням организации. Основанное бывшими офицерами SS и ветеранами вермахта, объединение никогда не прекращало призывать к возврату Судет, аннексированных Гитлером в 1938 году. Тяжёлые воспоминания о нацистской оккупации делали чехов весьма чувствительными к грубой тактике ассоциаций немецких изгнанников, увеличивших свою активность после завершения «холодной войны»[659].

В конце 1992 года Чехословакия распалась на два государства. Этому расколу отчасти поспособствовали действия немецкого фонда, тесно связанного с Христианским социальным союзом (баварской партией, тесно связанной с Христианско–демократическим союзом Коля). Он снабжал деньгами словацких сепаратистов и поддерживал набиравшего популярность Владимира Мечиара, «сильную руку», сотрудничавшую с Бонном. В это время «Объединение судетских немцев» и его неонацистские союзники упорно настаивали на том, чтобы разрешить этническим немцам, изгнанным из Судет (занимавшим треть территории Чешской Республики), и их потомкам вернуться на старые места проживания, при этом сохранив своё немецкое гражданство.

В ответ на требования выплаты компенсаций чехам, пострадавшим от гитлеровского режима, Бонн поднял вопрос о возмещении убытков, связанных с экспроприацией собственности двух с половиной миллионов судетских немцев после краха Третьего рейха. После того как чешские суды отвергли это требование, министр финансов Германии Тео Вайгель сделал политический «залп»: прозрачно намекнул о возможности заблокировать вступление Праги в ЕС. Чешские официальные лица были в ярости, но не могли позволить себе скрестить клинки с Бонном. Поскольку немецкий капитал давал львиную долю инвестиций в экономику Чешской Республики, у Бонна был очень хороший рычаг для давления на более слабого соседа. «Статус Чешской Республики изменился. Теперь мы уже не советский сателлит, а немецкий протекторат», — заметил обозреватель газеты «Prague Post»[660].

Польское правительство в свою очередь опасалось аналогичных действий Германии в Силезии, Померании и районах, ранее входивших в территорию Восточной Пруссии. Неонацисты из–за Одера и Нейсе не упускали возможность поддержать претензии Германии на большие территории Польши. Как и в Судетах, неофашистская агитация проходила параллельно, а иногда и в дополнение к усилиям групп «изгнанных». Они поддерживались Бонном и проводили реваншистскую пропаганду в анклавах этнических немцев на территории Польши. Несколько неонацистских групп сосредоточили своё внимание на Верхней Силезии, территории, богатой углём, железом и другими природными ресурсами. Наиболее активной считалась группа «Национальное наступление», созданная в 1990 году бывшими последователями Михаэля Кюнена. Годом позже «Национальное наступление» купило дом в польской деревне Дзевковице, вскоре сменившей название на прежнее — Фраунфельд. Дом стал оперативной базой для деятельности лидера «Национального наступления» Гюнтера Бошютца (Gunter Boschutz), издававшего на немецком языке студенческий журнал «Silesian Report». Вместе с финансировавшимися Бонном группами «изгнанных», такими как «Кружок друзей Германии» (Deutsche Freundeskreise), «Национальное наступление» занималось установкой двуязычных дорожных знаков и организовало круглосуточное радиовещание на немецком языке. В мае 1992 года Бошютц организовал слёт в Кадубе, где одним из выступавших был ультранационалист Бела Эвальд Альтханс, много раз приезжавший в Силезию[661].

В декабре 1992 года польские власти признали Бошютца нежелательным иностранцем и вышвырнули его из Силезии. В тот же месяц немецкие власти запретили «Национальное наступление». Этот запоздалый шаг Бонна лишний раз продемонстрировал двусмысленное отношение немецкого правительства к воинствующим неонацистам, которые то поддерживали официальную политику страны, то нет. Убеждённые неонацисты и интеллектуалы «Новых правых» принципиально отрицали парламентскую демократию, но были заодно с властями в попытках ограничить иммиграцию и поддержать этнических немцев, проживающих за пределами Федеративной Республики. Неонацистские группы обычно занимали крайние позиции, что позволяло правительству Германии, преследуя гегемонистские цели, выглядеть достаточно умеренно.

Следует заметить, что часть культурных проектов, поддерживавшихся Бонном, были совершенно безобидными, например, курсы по пошиву силезских народных костюмов. Более разумные представители «изгнанных» старались, чтобы средства, полученные от фатерланда, шли на пользу не только немцам, но и полякам. Однако многие польские фольксдойче (Volksdeutsche — обозначение «этнических германцев». — Примеч. пёр.) достаточно неуклюже выражали свою возродившуюся национальную гордость. Десятилетия коммунистического угнетения не смогли полностью вытравить старый германский шовинизм. (Изучение немецкого языка в школах Силезии было запрещено до 1990 года.) Сдерживавшиеся национальные чувства сделали немецкое меньшинство лёгким объектом для манипуляций со стороны ультраправых реваншистов, чьи постоянные разглагольствования о «Великой Германии» вывели из себя польское руководство. Президент Лех Валенса обвинил силезских немцев в участии в нелегальной кампании «изгнанных» по установке памятников немецким солдатам, погибшим во Второй мировой войне[662].

Официальные власти Польши уже не раз высказывали свою озабоченность выходками неонацистов против поляков, посещавших Федеративную Республику. Новые искры вспыхнули в феврале 1993‑го, когда польский губернатор подверг критике немецких дипломатов за организацию «неофициальных групп» и проведение несанкционированных встреч с руководителями германских общин Силезии. В следующем месяце офицер польской армии немецкого происхождения был приговорён к тюремному заключению за шпионаж в пользу Бонна. Эти факты свидетельствовали о нервозности польского руководства в связи с экономическими посягательствами Германии и подрывной деятельностью немцев, изгнанных из Силезии. Однако Варшаве пришлось подчиниться требованиям Бонна и предоставить немецкому меньшинству, проживающему в Польше, специальные права и привилегии. Таким образом, польские фольксдойче, проживавшие в Силезии и Померании, отныне могли участвовать в немецких выборах и путешествовать с германскими паспортами. В то же время парламент Федеративной Республики отказался принять закон, защищающий права этнических меньшинств на территории своей страны. Подобная политика «двойных стандартов» только усилила впечатление того, что Бонн занимается проведением традиционной политики с позиции силы[663].

Ещё одной целью пангерманской националистической пропаганды стал Калининград. Ранее называвшийся Кенигсбергом, этот старый прусский порт после Второй мировой войны превратился в крупную базу советского военного флота. После падения СССР он стал географическим курьёзом, отрезанным от России и зажатым между Польшей и прибалтийскими государствами. В качестве первого шага к «регерманизации» города Бонн предложил финансовую помощь, которая должна была подвигнуть фольксдойче перебираться туда на жительство. Вскоре город, словно магнитом, стал притягивать к себе правых экстремистов, включая и вездесущего Эвальда Альтханса, искавшего расположения растущего немецкого населения призывами возобновить в Калининграде германское управление. И снова действия неонацистов, как казалось, во многом совпали с намерениями популярных немецких политиков[664].

В Калининграде заработал филиал «Дойче банка», а немецкие предприниматели открыли магазины и рестораны, чтобы оказывать услуги потоку туристов из Федеративной Республики, хлынувших в область. В некоторых районах города таблички с названиями улиц сменили с русских на немецкие. Не упоминая о полноценном «аншлюсе», руководители немецкого бизнеса начали мечтать о демилитаризованном Калининграде, которому будет предоставлен специальный статус свободного порта и зоны свободной торговли. Пока они с энтузиазмом рассуждали о новом Гонконге на Балтике, действовавшая при поддержке Бонна группа реваншистов «Ассоциация немцев зарубежья» («Verein fur das Deutschtum im Ausland», VDA), не привлекая к своей деятельности особого внимания, занялась захватами земель в регионе[665].

Продвигаясь далее по побережью Балтики, немецкие ультраправые попробовали свои силы в Латвии. Иоахим Зигерист (Joachim Siegerist), немец, ставший гражданином Латвии в силу латышского происхождения своего отца, организовал в принявшей его стране политическую партию «Народное движение Латвии». На состоявшихся в октябре 1995 года выборах партия завоевала 15% голосов избирателей. С подобным результатом Зигерист внезапно стал заметной фигурой в политической жизни страны, даже невзирая на то, что немецкий суд приговорил его к 18 месяцам тюремного заключения за нарушения закона о расистских высказываниях. Ветеран кампании за освобождение Рудольфа Гесса, Зигерист использовал свои обширные связи среди немецких ультраправых, поддержавших его «вылазку» в латышскую политику[666].

Успех Зигериста стал отражением резкого «поправения», наступившего в Латвии после «холодной войны», когда отрицание Холокоста и обеление военных преступников поощрялись правительством. Латвийская молодёжь записывалась в возрождённое движение «Лесных братьев», изначально представлявшее собой профашистские ополченческие формирования, в годы Второй мировой войны сотрудничавшие с нацистской Германией и по собственной инициативе проводившие еврейские погромы. Одетые в форму старого образца, эти политические экстремисты патрулировали улицы Риги, столицы Латвии, как будто бы Гитлер одержал победу. Латвийское правительство также сформировало 15-тысячную военизированную организацию «Земессардзе» («Национальная гвардия»), в которую было включено два почётных подразделения ветеранов SS. В апреле 1993 года латвийский парламент почтил минутой молчания павших солдат «Латышского легиона SS». В том же году правительство Германии заявило, что будет выплачивать ежемесячную пенсию бывшим латышским эсэсовцам. При этом Бонн не соглашался на компенсации латышам, пострадавшим от гитлеровского режима[667].

Над военным лагерем, расположенным в затерявшейся в горах деревушке Клек, развевался флаг со свастикой. Таблички с сербскими названиями улиц были сорваны, а центральная площадь теперь получила новое имя: площадь Рудольфа Гесса. На рассвете там собрались солдаты в чёрной форме. Они пили джин и хвастались оружием. Это были члены интернациональной бригады неонацистов, прибывшие воевать за Хорватию, отколовшуюся от Югославии в 1991 году. Самые ожесточённые бои проходили в Боснии, где схлестнулись территориальные претензии хорватов, сербов и мусульман. Это повлекло за собой эскалацию насилия с обеих сторон.

В зону боевых действий на Балканах направилось две сотни добровольцев из числа немецких неонацистов. К ним присоединились правые экстремисты из Франции, Великобритании, Австрии, Испании, Португалии и Соединённых Штатов. Руководитель немецких неонацистов Кристиан Ворх благословил поход наёмников в своём издававшемся в Гамбурге журнале «Index»: «Несмотря на то что дома у “солдат политики” есть много срочных задач, мы считаем важным поддержать отважно сражающийся и страдающий народ Хорватии»[668].

Большинство из прибывших из–за рубежа вояк действовали вместе с Хорватскими оборонительными силами (HOS), нерегулярными войсками, обладавшими большей боеспособностью, чем официальная армия страны. Имея под ружьём 15 тысяч человек, HOS стремились создать государство, не только большее по территории, но и основанное на идеях национал- социализма. Их форма с высокими воротниками и чёрными беретами копировала ту, которую во время Второй мировой войны носили усташи. Тогда в Хорватии правило марионеточное нацистское правительство Анте Павелича. Этот сумасшедший преступник с наклонностями вампира возглавил уничтожение сотен тысяч сербов, евреев и цыган. Даже поддерживавшие хорватов нацисты были потрясены зверствами усташей, оставившими глубокий след в коллективной памяти сербов. Неудивительно, что сербское население опасалось бойцов Хорватских оборонительных сил, которые обменивались нацистскими приветствиями и щеголяли символикой усташей, напоминая Павелича. Даже многие солдаты регулярной хорватской армии пользовались знаками различия усташей.

Жестокость усташей восхваляли неонацистские издания, в частности выпускавшийся в США Герхардом Лауком на многих языках журнал «Новый порядок» («New Order»). После окончания «холодной войны» и распада Югославии на мелкие национальные образования «Новый порядок» публиковал от имени Хорватии многочисленные воззвания, вербуя наёмников для войны против сербов. Ряд неонацистов из Западной Европы, сражавшихся за Хорватию, были ветеранами антисионистской «интербригады» Михаэля Кюнена и отправились затем в Багдад с тем, чтобы продемонстрировать свою поддержку Саддаму Хусейну в ходе войны в Персидском заливе 1991 года.

В то время как операция в Багдаде была во многом пропагандистской задумкой, неонацистские авантюристы в Хорватии принимали участие в настоящих кровопролитных стычках с врагом. «В Сербии мы убиваем последних коммунистов и завтра разрушим тиранию демократии», — объяснял Мишель Фаси (Michel Faci), французский неонацист, тесно связанный с сетью Кюнена[669].

Хорватские оборонительные силы создали для Фаси и его коллег тренировочные лагеря для подготовки к диверсиям, ночным нападениям и рейдам в сербский тыл, обучения подрывному делу. Некоторые получали военные награды за убитых сербов. После службы в Хорватии они возвращались домой с вновь обретёнными знаниями в обращении с оружием и тактике. Бонн не предпринимал никаких действий против этих неонацистских наёмников, даже невзирая на то что их участие в боевых действиях в Хорватии представляло собой явное нарушение немецких законов[670].

Тем не менее никакая помощь иностранных наёмников не могла сравниться с политической и военной поддержкой, которую оказывало хорватам немецкое правительство. В то время как Соединённые Штаты и страны — члены Европейского сообщества пытались предотвратить распад Югославии, Бонн в конце 1991 года в одностороннем порядке признал Хорватию как независимое государство, а затем принялся выкручивать руки другим странам, чтобы они последовали его желаниям. Позднее Соединённые Штаты обвинили Бонн в том, что он спровоцировал кризис в Югославии, существовавшей как единая страна с 1919 года, за исключением того краткого периода, когда Гитлером на её территории было создано марионеточное хорватское государство.

Упреждающие дипломатические манёвры объединённой Германии привели к эскалации гражданской войны на Балканах, унёсшей сотни тысяч жизней и сорвавшей со своих мест проживания свыше миллиона человек. Бонн только усилил интенсивность конфликта, поставив Хорватии большое количество оружия. В период с 1992 по 1994 год Германия экспортировала в страну военной техники на 320 миллионов долларов — в том числе истребители МиГ, ракеты «земля–воздух» и новые модели танков. Все это происходило, несмотря на установленное ООН эмбарго на поставки оружия в Хорватию. На дороге в балканский хаос можно было встретить колонны в полторы тысячи военных машин из Восточной Германии. Германия также готовила хорватских лётчиков и снабжала своих союзников по борьбе с общим врагом разведывательной информацией. Эксперт по вопросам военной политики Германии Хелено Сано рассказал о психологической подоплёке этой политики: «В своём “историческом бессознательном” немцы продолжали негодовать на сербов со времени Второй мировой войны, поскольку, несмотря на то что Гитлер направил в страну 30 дивизий, им так и не удалось разгромить антифашистских партизан под командованием Тито»[671].

Под эгидой НАТО немецкие самолёты впервые с 1945 года приняли участие в боевых вылетах, препятствуя сербским истребителям в действиях над территорией Боснии. Когда же в 1995 году удача оказалась на стороне Хорватии, Бонн согласился направить на место до четырёх тысяч военнослужащих, чтобы поддержать хрупкие мирные соглашения. Германская интервенция широко описывалась в гуманитарных терминах, однако генерал Клаус Науманн, занимавшийся закулисным лоббированием более активного участия военных в операции, имел на этот счёт собственные планы. В то время как некоторые немецкие официальные лица совершенно искренне сомневались в целесообразности вмешательства в тех районах, которые в своё время были опустошены Гитлером, Науманн видел в этом возможность проверить своих людей в боевой обстановке.

Решение Бонна направить в регион войска имело значительные последствия, сказавшиеся далеко за пределами балканской топки. Оно знаменовало собой постепенный, шаг за шагом рост влияния Германии на континенте — процесс, тщательно спланированный лидерами страны. Критики предупреждали, что вмешательство в Боснии распахнёт двери будущим военным интервенциям в других регионах, — Германия была готова к такому повороту событий, создав 50-тысячную ударную группировку, способную быстро развернуться в любом регионе мира[672].

В краткосрочной перспективе основным выгодоприобретателем от новой военной политики Германии стала Хорватия, страна, возглавлявшаяся беспринципным оппортунистом, прибегавшим к лозунгам о самоопределении, чтобы манипулировать общественным мнением. Моральные качества президента Франьо Туджмана были столь же сомнительны, как и у его сербского коллеги Слободана Милошевича. Оба они были карьеристами, выступавшими за политику «сильной руки» вкупе с ультранационалистической мечтой о чистой национальной идентичности, которую следует сохранять любой ценой. Хотя и хорваты, и сербы уничтожали своих врагов с одинаковой жестокостью, Туджмана меньше критиковали за рубежом. Это частично объяснялось тем, что в начале гражданской войны Хорватию представляли жертвой агрессии со стороны сербов. Свою роль сыграло и запоздалое желание Туджмана заключить союз с боснийскими мусульманами. Туджман также завоевал симпатии Запада своими лживыми утверждениями о том, что Хорватия была демократическим государством, боровшимся против сербской коммунистической тирании. В ряде случаев НАТО наносила по сербам «удары возмездия», однако когда хорватские самолёты летом 1995 года преднамеренно обстреляли позиции миротворцев ООН, убив несколько человек, никаких ответных действий со стороны альянса предпринято не было[673].

Туджман тем временем увлечённо занимался переписыванием истории Хорватии. Его книга «Пустоши исторической действительности» минимизировала роль хорватов в геноциде сербов в годы Второй мировой войны. Туджман утверждал, что усташи убили намного меньше сербов, чем принято считать. Он также называл преувеличением и шесть миллионов евреев, «якобы уничтоженных» в годы войны. Его попытка преуменьшить значение Холокоста (это слово он всегда писал в кавычках) приветствовалась калифорнийским Институтом пересмотра истории. «В то время как в ряде стран подавляется ревизионизм в отношении Холокоста, в Хорватии он имеет поддержку на самом верху», — ликовали в Институте[674].

Вместо того чтобы отречься от пронацистского прошлого Хорватии, Туджман подчёркивал преемственность своего правительства и марионеточного режима усташей, отражавшего, по его словам, «вековечные чаяния хорватского народа». По настоянию Туджмана в стране была принята новая денежная единица «куна», имевшая хождение при усташах. В столице Хорватии Загребе Площадь жертв фашизма была переименована в Площадь хорватских властителей. Произошла реабилитация ведущих деятелей режима усташей, включая и римско–католического священнослужителя Алоизие Степинаца, сотрудничавшего с нацистами; именно он помог Анте Павеличу и многим его приспешникам бежать после войны в безопасные края. Правые хорватские эмигранты, особенно в Южной Америке, США и Канаде, активно содействовали приходу Туджмана к власти. Он отплатил им, назначив несколько бывших официальных лиц режима усташей на правительственные посты. Из уважения к своему главному стороннику Туджман позаботился о том, чтобы по хорватскому телевидению не показывали фильмов, изображавших Германию агрессором в годы Второй мировой войны[675].

Хорватия была не единственной восточноевропейской страной, исказившей историю военных лет, чтобы выставить в более благоприятном свете сражавшихся на немецкой стороне. Кампания по реабилитации маршала Иона Антонеску, жестокого лидера румынской «Железной гвардии», союзника стран Оси, пользовалась широкой поддержкой как среди оппозиции, так и среди членов правительства, пришедшего к власти в Бухаресте после «холодной войны». В мае 1991 года парламент Румынии почтил память Антонеску минутой молчания. Хотя этот жест и не был одобрен президентом страны Ионом Илиеску, он, тем не менее, сформировал правящую коалицию с участием ряда ультранационалистических партий, превозносивших Антонеску как жертву[676]^, [677].

К 1992 году в Румынии была воссоздана «Железная гвардия». Её возрождению способствовала деятельность немецкого «Фонда Ганса Зайделя» (Hans–Seidl Stiftung), который был связан с баварским Христианско–социальным союзом — партнёром канцлера Коля по консервативной коалиции. Низкопоклонство перед Антонеску и «Железной гвардией» ярко проявилось на проходившем в июне 1995 года в Сигете (город на севере Румынии) симпозиуме, профинансированном Фондом Ганса Зайделя. Сопровождавшая его выставка демонстрировала положительные портреты ряда деятелей диктатуры «Железной гвардии» времён Антонеску, а также руководителя румынской секции нацистской партии Гитлера[678].

Фонд Ганса Зайделя также оказывал финансовую поддержку словацким сепаратистам. Для последних образцом было марионеточное государство отца Йозефа Тисо, существовавшее в годы Второй мировой войны и полностью соответствующее их мечтам о национальной независимости и суверенитете. Попытки реабилитации Тисо и его подготовленной немцами «Гвардии Глинки», сыгравшей важную роль в депортации в Освенцим около 70 тысяч словацких евреев, стали после «холодной войны» одним из основных направлений словацкой политики. Правящая коалиция во главе с Владимиром Мечиаром включала и представителей ультраправой «Словацкой национальной партии», открыто превозносившей Тисо. Станислав Панис, депутат Федеральной ассамблеи Словакии, с пренебрежением высказался о гибели в годы Второй мировой войны шести миллионов евреев[679].

«Народ, который не может отречься от своего фашистского прошлого, может осудить себя на фашистское будущее», — писал Майкл Игнатьев, канадский историк, публицист и политик. Это высказывание относится к большинству стран Восточной Европы, куда после распада СССР вернулись, чтобы мстить, радикальные националистические движения. Как и в Восточной Германии, многие здесь наивно ожидали быстрого перехода к процветающей экономике «свободного рынка». Однако вместо мгновенного улучшения ситуации демонтаж коммунистической системы привёл к бедности, бездомности, недоеданию, разгулу преступности и «беспримерному ухудшению благосостояния во всем регионе», делало вывод проведённое в 1994 году UNICEF исследование[680].

Искавшие козлов отпущения демагоги всегда использовали экономические и социальные трудности. Постсоветская Восточная Европа в этом отношении не стала исключением. Национал–шовинисты распространяли слухи о каких–то тёмных и злых силах, именно на них возлагая ответственность за обычные скрытые интриги. Антисемитизм снова стал «явным и тайным языком эксклюзионистов и ксенофобов от политики», и это невзирая на то, что евреев в большинстве мест уже просто не осталось. Нетерпимость принимала самые разные формы — от осквернения кладбищ неонацистскими вандалами до использования циничными политиками низменных инстинктов избирателей для завоевания голосов. Антисемитизм был своего рода показателем экономических и социальных бедствий, обрушившихся на бывшие коммунистические государства. Однако основной удар ксенофобского насилия пришёлся по более доступным целям: цыганам и национальным меньшинствам — именно за ними охотились банды скинхедов, действовавшие во всех странах региона[681].

Начавшееся в Восточной Европе после «холодной войны» возрождение расизма и неофашизма подпитывалось доходившим до одержимости стремлением создать моноэтническое государство. Его граждане должны объединяться по принципу крови, происхождения и языка, а не проживанием в рамках официально признанных границ или подчинением единому набору законов, обеспечивающих равные права и равную защиту всем гражданам. Недавний пожар на Балканах показал, сколь опасным может быть заблуждение, связанное с этнической чистотой. Однако этого «опыта» было недостаточно для разоблачения тех, кто продолжал поддерживать подобные сказки. Более того, деятельность ультраправых популистов была легитимизирована Германией, сильнейшей страной европейского континента, основавшей своё законодательство на расистской концепции гражданства[682].

Взлёт национализма в Восточной Европе был не просто реакцией на годы советского доминирования, как будто пар сорвал крышку пароварки. В регионе происходили более сложные события. Не в силах оправдать завышенные ожидания, созданные собственной пропагандой, коммунистические руководители манипулировали народными предрассудками для поддержания непопулярной системы. Расистские тенденции поддерживались националистическими фракциями, которые входили во все коммунистические партии Восточной Европы. Эти тенденции находили своё выражение в кампаниях антисемитизма, периодически возникавших при поддержке государства как во времена Сталина, так и после него[683].

Когда завершилась «холодная война», многочисленные коммунисты сбросили свои марксистские украшения и стали активными участниками ультранационалистических групп, росших как на дрожжах. Аналогичные процессы происходили в России и других бывших республиках Советского Союза — и здесь неонацисты из Германии пытались наладить связи.

В течение нескольких месяцев российские спецслужбы следили за деятельностью неонацистской террористической ячейки «Легион Вервольф», располагавшейся в Москве. Когда в июле 1994 года в её штаб–квартире был проведён обыск, контрразведчики обнаружили ящик со взрывчаткой. Они также нашли стеклянную банку, в которой хранилось два заспиртованных человеческих уха.

Они принадлежали одному из членов ячейки, пытавшемуся поджечь московский Дворец спорта, где проходила конференция миссионерского общества «Евреи за Иисуса». Неудачливый поджигатель после провала задания был убит своими товарищами. Его уши хранились в банке как предупреждение для остальных членов неонацистской группировки, в которую входило несколько наёмных убийц и бывших заключённых. Руководитель «Верволь- фа» позднее признал, что планировал поджог и других объектов, включая московские кинотеатры. Там демонстрировали фильм «Список Шиндлера», посвящённый Холокосту и с сочувствием представлявший евреев[684].

В России евреев редко изображали с симпатией. В этой стране антисемитизм, замаскированный под «антисионизм», был отличительной чертой советской пропаганды с конца 1960‑х годов. Ряд широко публиковавшихся российских авторов, таких, например, как Лев Корнеев, ставили под вопрос уничтожение нацистами в годы войны миллионов евреев. Утверждая, что «подлинные цифры составляют по меньшей мере половину или треть от обычно принятой оценки», он подверг эти данные новому пересмотру и заявил о «сотнях тысяч евреев», убитых в ходе Второй мировой войны. Книги Корнеева публиковало государственное издательство «Правда» в конце 1970‑х — начале 1980‑х годов; автор ссылался на отрицавшие Холокост западноевропейские и американские тексты[685].

Пропитав население юдофобией, Кремль прервал свою крикливую ан- тисионистскую кампанию с приходом к власти Михаила Горбачёва. Однако этот официальный «крестовый поход» оставил глубокий след среди населения. Одним из неожиданных последствий «гласности» стал взрывообразный рост антисемитского движения, которое продолжило деятельность государственных «разжигателей вражды», но в то же время отказалось от его жёстко антисионистской направленности.

Проявления антиеврейских предрассудков резко выросли после ухудшения в постсоветское время социальной и экономической ситуации. На улицах Москвы и Санкт–Петербурга открыто продавались антисемитские тексты, включая «Протоколы сионских мудрецов», а также работы Гитлера и Геббельса. Наряду с этим после падения коммунистического режима как грибы после дождя появились полторы сотни ультранационалистических газет. Некоторые неонацистские плакаты несли в своих заголовках символы, напоминавшие свастику. Карикатуры с носатыми евреями продавались в киосках рядом с модными гостиницами, где проститутки предлагали свои услуги западным бизнесменам. Формально российское законодательство запрещало расистские публикации, однако власти практически не мешали широкому распространению жёлчных статей, обвинявших во всех прошлых и нынешних проблемах страны «жидомасонский заговор».

Несмотря на давние российские традиции антисемитизма, носившие заразный характер, в публичных проявлениях нацизма в стране, столь пострадавшей от рук Гитлера, чувствовался глубокий парадокс. Видный российский неофашист Александр Баркашов так объяснял отсутствие у себя недоброжелательства по отношению к Третьему рейху. По его словам, Вторая мировая война стала результатом еврейского заговора с целью расколоть два великих арийских народа — русских и немцев. «Еврейский холокост был создан искусственно, с тем чтобы скрыть вдохновлённый евреями геноцид, в результате которого погибло свыше 100 миллионов русских», — уверял Баркашов[686].

Бывший ефрейтор и инструктор по карате российской армии, Баркашов заявил о своих экстремистских взглядах, вступив в общество «Память». Это была разношёрстная группа фанатиков–антисемитов, устраивавших в конце 1980‑х годов шумные публичные демонстрации. Члены «Памяти» носили чёрную форму в знак скорби по своей стране и раздавали листовки с лозунгами «Россия для русских!» и «Смерть жидам!» Один из руководителей организации Валерий Емельянов провёл несколько лет в психиатрической лечебнице, после того как убил и расчленил жену. Ещё один руководитель «Памяти» Дмитрий Васильев утверждал, что «еврей Эйхман» заставил Гитлера ненавидеть славян, введя нацистов в заблуждение по расовым вопросам. «Для того чтобы быть евреем, не обязательно родиться евреем… Все во власти — или евреи, или имеют жён–евреек», — заявлял Васильев[687].

В запутанном клубке советской политики, характерном для эпохи Горбачёва, «Память» поддерживали сторонники «твёрдой линии», выступавшие против перестройки и процессов реформ. Именно этой поддержкой объясняется полученное «Памятью» в ряде городов разрешение проводить свои встречи в зданиях, принадлежавших Коммунистической партии. При поддержке влиятельных сил в Кремле в последние дни СССР это движение стало центром всего правого экстремизма России[688].

Однако в итоге Баркашов разочаровался в «Памяти», разрывавшейся на фракции и неспособной, по его мнению, проводить серьёзные антиправительственные акции. В 1991 году он создал свою собственную организацию — хорошо иерархически выстроенную военизированную структуру «Русское национальное единство» (РНЕ). Объединившее убеждённых сторонников расовой чистоты, РНЕ было крупнейшей и наиболее опасной из всех неонацистских групп, возникших в постсоветской России. Все вступавшие в РНЕ должны были принести Баркашову клятву в абсолютной верности. Сам Баркашов призывал к истреблению «расово ущербных людей» и «генетическому излечению» матери-России. Руководитель РНЕ часто выражал свои симпатии к «Адольфу Алоизовичу» Гитлеру. «Да, я нацист, — хвастался Баркашов. — Что в этом плохого? “Нацист” состоит из двух слов — национализм и социализм. Первое — это возвышение, возрождение своей нации, а социализм — социальная справедливость…»[689]

Одетые в военный камуфляж с напоминавшими свастику эмблемами на рукавах, члены РНЕ упражнялись в рукопашном бое и стрельбе, а также проходили политическую подготовку. Некоторые из молодых и хорошо тренированных боевиков приняли участие в обороне московского Белого дома, когда Борис Ельцин в октябре 1993 года распустил парламент страны и подавил своих противников с помощью вооружённой силы.

По мнению Баркашова, постсоветские руководители России были всего лишь наёмниками. «Наш главный противник совершенно очевиден — это мировой сионизм со своими весёлыми марионетками: Соединёнными Штатами и другими странами Запада, — заявлял руководитель «Русского национального единства». — Они пытаются разорвать и уничтожить Россию, потому что Россия — это единственная сила, стоящая на пути всемирного еврейского господства. Они также хотят превратить Россию в поставщика дешёвого сырья для Запада»[690].

РНЕ располагало офисом близ Кремля, не испытывало недостатка в финансировании и развивало связи со своими сторонниками во властных структурах России. Баркашов утверждал, что пользуется поддержкой высокопоставленных представителей армии, милиции, Министерства внутренних дел и бывшего КГБ. Официальный представитель МВД России Алексей Петренко подтвердил, что некоторые сотрудники этой структуры с симпатией относились к РНЕ: «Я уверен в том, что ряд наших офицеров разделяет взгляды Баркашова, однако они не высказываются об этом в открытую»[691].

Баркашов одобрял неудавшуюся попытку путча, организованную в августе 1991 года растерянными и частично утратившими чувство реальности советскими реакционерами. Этот напоминавший комическую оперу переворот создал предпосылки для более решительного захвата власти, теперь уже Ельциным, и ускорил крах СССР. К концу года из пепла советской империи возникла новая, суверенная Россия. Во внезапных переменах Баркашов видел для себя новые возможности. «Я нутром чувствую… наше время приближается», — утверждал он[692].

Распад Советского Союза стал одновременно и катастрофой, и катализатором правоэкстремистского движения в России, пытавшегося заработать капитал на утере ориентиров, отчаянии и унижении, охватившем многих жителей страны. Это трагическое событие на многие годы вперёд определило направление политики России. Когда в конце 1991 года Советский Союз перестал существовать, свыше 25 миллионов русских внезапно оказались на территории других государств. Именно они стали целью для все более напористого антирусского национализма — важной темы для Баркашова и других русских шовинистов. В то же самое время на территории России проживали представители более чем 100 национальностей. Как и немецкие неонацисты, русские фашисты играли на недовольстве по отношению к иностранцам и этническим меньшинствам, которые периодически становились объектом нападения банд ультраправых[693].

Помимо того что распад советской сверхдержавы привёл к исчезновению чувства личной защищённости и возникновению политической неопределённости, он обострил уже существовавший кризис российской идентичности, отчасти вызванный географическими причинами. Здесь имеет смысл вновь прибегнуть к сравнению с Германией с её часто менявшимися границами. Германия расположена в центре континента и разрывается между Западом и Востоком, а Россия протянулась на два континента. Русским всегда было сложно определить, относятся они к Европе, или к Азии, или, может быть, их ожидает некая особая «евразийская» судьба. В глубине национальной психики русских присутствует идея «Третьего Рима» — страны, которой доверена историческая и духовная миссия по спасению человечества.

Испытывая тягу в двух противоположных направлениях — к Европе и Азии, русская политическая культура оказалась фактически расколота между двумя лагерями: западников и славянофилов. Первый олицетворяла фигура царя Петра Великого, насмехавшегося над российской отсталостью и подчёркивавшего необходимость следовать примеру Запада. Представители другого лагеря утверждали, что национальные методы управления и институты в большей степени подходят России, нежели капиталистическая система экономики и демократическая форма правления. Убеждённые славянофилы, такие как Баркашов, умаляли значение западного материализма и осуждали эпоху Просвещения как источник морального разложения, который уничтожил древние русские ценности и отравил душу русских[694].

Озабоченность моральным вырождением либерализма вообще и американской культуры в особенности занимала центральное место в националистической мысли России. Подобным образом были одержимы и немецкие неонацисты. В этом и заключалась основа для идейной близости правых экстремистов обеих стран. «Мне ближе русские патриоты, нежели американские космополиты, — заявил проживавший в Гамбурге лидер неонацистов Кристиан Ворх, осуждавший Соединённые Штаты как поставщика декаданса. — Америка находится на другом континенте, и её народ — это не тот фольк (Volk), как мы понимаем это в Германии. Соединённые Штаты — это смесь различных рас». Ворх особо подчеркнул: «Русские — белые люди. Они социально и географически намного ближе к нам».

Именно об этом уже давно говорил генерал–майор Отто–Эрнст Ремер, однако противостояние США и Советского Союза исключало какую–либо возможность возрождения германо–российского союза. «У Ремера был ряд интересных мыслей, но он опережал своё время, — заметил Ворх, несколько раз встречавшийся со стареющей легендой нацистов. — Ремер хотел иметь дело с русскими коммунистами для продвижения немецких интересов, а не по идейным соображениям. В годы «холодной войны» это было нереально»[695].

После краха СССР перспективы создания оси Берлин — Москва в качестве защиты от США значительно улучшились. Однако к этому времени Ремер был уже слишком стар, чтобы принять активное участие в реализации проекта. Осуществить эту мечту попытаются некоторые его ближайшие сторонники, включая Белу Эвальда Альтханса.

В начале 1990‑х годов немецкие неонацисты развернулись веером на всех обломках Советского Союза. Некоторые из них направились на Украину, где в августе 1993 года серию публичных встреч в Киеве и Львове провели ветераны дивизии SS «Галичина», сформированной из украинских коллаборационистов, сражавшихся против СССР. Некоторые из них в годы «холодной войны» продолжали свой крестовый поход, теперь уже под руководством ЦРУ. Прожив в эмиграции в США, Канаде и Великобритании, некоторые из этих несгибаемых фашистов вернулись домой, чтобы приветствовать своих товарищей по оружию. Часть из них осталась на Украине в качестве советников нового правительства. «Здесь происходят просто фантастические вещи», — с восторгом говорил Альтханс, посетивший Украину и встретившийся с местными группами неонацистов, выступавших за тесные связи с Германией[696]^, [697].

Украинские события вселяли оптимизм в Альтханса и ему подобных, однако основной целью оставалась Россия. Несколько делегаций неонацистов посетили Москву и Санкт–Петербург, где встретились со своими российскими коллегами. Два раза — в 1992 и 1993 годах — сам Альтханс выезжал в Россию для знакомства с ситуацией на месте. Он проводил встречи по стратегическому планированию с ведущими национал–социалистами, включая Александра Баркашова. Поездки финансировал Эрнст Цундел (Ernst Zundel), проживавший в Торонто отрицатель Холокоста и расист, ставший после окончания «холодной войны» основным спонсором Альт- ханса. Цундел с большим энтузиазмом отнёсся к перспективам возрождения германо–российских связей. «Если мы всерьёз возьмёмся за дело, вопрос будет решён ещё при нашем поколении. Если где–то в мире и может появиться национал–социалистическое правительство, то это, несомненно, в России, — предсказывал он в 1995 году. — Я предвижу его приход к власти в течение ближайших 10 лет»[698].

В августе 1994 года Альтханс снова приехал в Россию. На этот раз он сопровождал своего начальника — канадского эмигранта. «Я был потрясён, увидев экземпляры российских газет с изображением свастики, звёзд Давида с капающей с них кровью, — вспоминал Цундел, купивший в центре города экземпляр «Mein Kampf» с золотым тиснением. В ходе визита он завёл дружбу с представителями баркашовского РНЕ и другими видными противниками Бориса Ельцина. «Я беседовал с рядом бывших офицеров армии и КГБ, которые рассуждали так, будто беседовали с фон Риббентропом, — рассуждал Цундел. — Они все мыслили геополитическими терминами»[699].

Особенное впечатление на Цундела произвёл Александр Стерлигов, высокий и эффектный бывший генерал КГБ, голубоглазый, с волнистыми волосами и острыми славянскими чертами лица. Ему было около 50 лет. Стерлигов, как и обхаживавшие его немецкие неофашисты, страстно ненавидел демократию и обвинял практически во всех проблемах евреев. «Мы говорили о панславизме в новой форме — белом расизме, — вспоминал Цундел. — И о том, как русские сегодня стали тем, чем ранее для всей Европы была Германия. Русские сейчас охраняют расовую чистоту восточной границы. Они взяли на себя задачу обороны от притока мусульман с юга и китайцев с востока».

В попытке создать антиправительственный альянс, пользующийся широкой поддержкой, Стерлигов, который ранее занимал высокий пост в КГБ, объединился с Баркашовым, убеждённым неонацистом. Вместе они приняли участие в создании зонтичной организации для структур боевиков — «Русского национального собора» (РНС), призывавшего к объединению всех славян, проживающих на территории бывшего СССР. «Органы государственной безопасности всегда состояли из патриотично мыслящих людей, боровшихся против разрушения нашей нации, — объяснял Стерлигов. — Многие мои бывшие коллеги занимаются тем же, что и я»[700].

Тот факт, что значительное число членов РНС составляли действующие офицеры разведки, укрепляло позиции Стерлигова среди мешанины анти–правительственных групп, возникших в постсоветской России. Генерал был признан в качестве одного из ключевых лидеров зарождавшейся «краснокоричневой» оппозиции. На деле так называемый «красно–коричневый» союз неокоммунистов и правых националистов был назван не совсем точно, так как зарождавшаяся коалиция включала в себя достаточно большое число «белых», выступавших за возвращение к монархии. В то время как «белые» романтизировали царскую Россию, «красные» ждали второго пришествия Сталина. Несмотря на все свои различия, антиельцинские силы были едины в одном — для того чтобы спасти Россию от бесчинств Запада, необходима «сильная рука». Опьянённые великодержавным шовинизмом, они хотели перекроить границы страны с тем, чтобы напомнить о лучших временах ушедшей империи. Их стремление к расширению территорий было хорошо понятно Эвальду Альтхансу и другим неонацистам, обхаживавшим матушку- Россию после распада Советского Союза.

К восторгу своих сербских друзей, Эдуард Лимонов, один из самых харизматичных представителей нового поколения лидеров русских националистов, облачился в военную форму и присоединился к группе снайперов, располагавшихся на передовой заставе в горах Боснии и Герцеговины. Телекамеры зафиксировали, как симпатичный русский импрессарио прицелился и с весёлым выражением на лице выпустил пулемётную очередь в сторону видневшегося в долине Сараево. Лимонов, посетивший остатки Югославии вскоре после начала гражданской войны, любил сниматься вместе с представителями сербских нерегулярных частей. Российская пресса вскоре сообщила, что боснийское правительство назначило за его голову награду в 500 тысяч долларов, — эта история только укрепила имидж Лимонова как культового героя своей страны[701].

«Русские и сербы — братья по крови», — повторял Лимонов. Он был одним из более чем тысячи русских добровольцев, отправившихся в Сербию, как в паломничество. Сербия и Россия связаны этническими узами, кириллицей и православной религией. Поэтому высокопоставленные делегации русских националистов регулярно посещали Белград, где встречались с руководством Сербии. Все они приезжали, чтобы воевать за Сербию, традиционного военного союзника русских. И подобный жест сразу сталкивал их с немецкими неонацистскими наёмниками, поддерживавшими Хорватию. Лимонова, направлявшегося в отряд четников в сербском анклаве в Боснии, приветствовал сам президент Сербии Слободан Милошевич[702].

Как и немецкие коллеги, русские наёмники, прибывавшие на Балканы, рассматривали происходящее как возможность освежить военные навыки ввиду грядущих столкновений возле собственного дома. Лимонов с коллегами рассуждал об использовании «сербской тактики» (обычно известной под названием «этнических чисток») в попытке вернуть под контроль регионы бывшего СССР с компактным проживанием русского населения. Российские бойцы принимали участие в многочисленных вооружённых конфликтах на территории бывших советских республик, включая Грузию, Молдову, Таджикистан, Армению и Азербайджан. Лимонов похвалялся тем, что «понюхал пороху» в пяти зонах боевых действий.

Для Лимонова война была «вершиной» жизни. Писатель по профессии, он не видел противоречий между призванием художника и страстью к войне. Его называли «одетым в кожу плохим парнем» среди русских радикалов. Писатель- диссидент Лимонов провёл 18 лет за границей — сначала в Нью–Йорке, затем в Париже. Одним из своих героев он называл русского анархиста Михаила Бакунина («наша национальная гордость») и Сталина («большевистский император нашей страны в пору её расцвета»). Лимонов восхищался итальянскими футуристами, вдохновлявшими Муссолини, он видел родственную душу в Юкио Мисиме, японском ультранационалисте, совершившем в 1970‑м харакири. «Мисима и я принадлежим к одному и тому же политическому лагерю, — объяснял Лимонов. — Он — такой же традиционалист, как и я»[703].

Однако образ действий Лимонова сложно было назвать традиционным. Скорее, воспользовавшись выдуманным персонажем якобы автобиографических историй, бисексуалом Эдичкой, он создал свой облик кинозвезды с короткой стрижкой, умеющей действовать голыми руками. В роли хулигана Лимонов быстро заслужил репутацию Джонни Роттена (вокалист английской панк–группы Sex Pistols. — Примеч. пёр.) русской эмиграции. Однажды на пресс–конференции писателей он ответил на антирусскую насмешку одного из английских авторов, ударив того по голове бутылкой из–под шампанского. Лимонов с удовольствием «показывал средний палец» более уравновешенным русским эмигрантам, которые возмущались независимым стилем его работ, напоминавшим подчас нечто среднее между Эрнстом Юнгером и Генри Миллером. Александр Солженицын презирал молодого Эдуарда, называя его «мелким насекомым, которое пишет порнографию». Однако Лимонов был популярен в России. Когда в начале 1990‑х годов его произведения начали публиковаться в стране, они быстро стали бестселлерами.

Очевидными были разногласия Лимонова с такими советскими диссидентами, как, например, Андрей Сахаров, который идеализировал Запад, не обладая знаниями о существовавшем там положении вещей. Прожив шесть лет в Нью–Йорке, Лимонов пришёл к выводу, что американское общество — это все что угодно, но никак не осуществившаяся мечта. Он высмеивал банальность американской культуры и называл демократию не более чем ширмой для корпораций, не подотчётных никому и игравших ведущую роль в западной политике. Он полагал, что, не являясь панацеей от болезней России, подобная «демократия» только усугубит ситуацию. «Мы — страна, лежащая в руинах, умирающая страна, — говорил Лимонов. — Нас может спасти только революция».

После долгих лет изгнания Лимонов вернулся в Россию, где присоединился к растущему движению «красно–коричневых». 23 февраля 1992 года он принял участие в проходившем в Москве марше протеста. «Я впервые увидел красные знамёна с серпом и молотом рядом с черно–жёлто–белыми флагами старой России, — вспоминал Лимонов. — Это было безумно красиво, сочетание совершенно естественное». Однако демонстрация переросла в стычки с милицией, в них участвовали Лимонов и другие экстремисты. В результате один человек погиб, а ещё несколько получили ранения. Это столкновение было всего лишь предвестником более кровавых битв, развернувшихся в ближайшие месяцы.

Лимонов предложил несколько средств для спасения находящейся в беде родины — возрождение докоммунистической культуры России, создание подлинно социалистической экономики, расширение границ страны, с тем чтобы включить в неё территории соседних республик, где проживало преимущественно русское население. «Совершенно нездоровая ситуация, — утверждал он. — Свыше 25 миллионов русских живут за границами своей страны. Новые границы России должны по крайней мере совпадать с этническими границами проживания русского народа». Лимонов также утверждал, что внешняя политика страны должна строиться на укреплении связей со старыми союзниками, такими как Ирак и Куба. Он даже выступал за то, чтобы предоставить Сербии ядерное оружие.

Что же касалось возможной встречи Германии и России в будущем, то Лимонов полагал: «К сожалению, думать так — это выдавать желаемое за действительное, поскольку подобное сближение принесло бы слишком много пользы обеим странам». Он считал, что первоочерёдные задачи Германии неизбежно вступят в конфликт с интересами России на Балканах, в Калининградской области, на Украине и в других регионах. В этом отношении Лимонов отличался от Александра Баркашова, который с большим оптимизмом смотрел на перспективы сближения с Германией. Хотя они и считали друг друга товарищами по единой борьбе, Лимонов чувствовал, что фетишизация нацизма Баркашовым идёт во вред делу. «У свастики в нашей стране нет шансов, — говорил Лимонов. — В войне с Германией мы потеряли столько людей, что у нас выработался стойкий иммунитет»[704].

В попытке найти своё собственное место в «красно–коричневых» рядах, Лимонов создал «Национал–большевистский фронт» (НБФ). НБФ представлял собой объединение нескольких групп, в основном молодёжных, разделявших взгляды «Эдички» на то, что открытые проявления неонацизма не способны достичь в России значимого успеха. Национал–большевизм рассматривался как течение, более близкое массам. После того как два члена фронта были арестованы за хранение ручных гранат (Лимонов утверждал, что они были подброшены), НБФ привлёк к себе внимание, призвав к бойкоту западных товаров. «Мы хотим, чтобы американцы убрались из России. С собой они могут забрать кока–колу и Макдональдс», — заявил Лимонов. На политических митингах члены его организации выкрикивали лозунги: «Рублю — да, доллару — нет!», «Янки, убирайтесь домой!»[705]

Хотя подобные лозунги сложно назвать оригинальными, Лимонов настаивал, что национал–большевизм — наиболее передовое политическое движение в мире. И оно не было новым явлением. Национал–большевизм имел долгую и сложную историю, восходящую к 1920‑м годам. Поддерживаемый такими писателями, как Эрнст Никич и Эрнст Юнгер, он был одной из разновидностей ненацистского фашизма, возникнув в сумбуре германской Консервативной революции перед приходом к власти Гитлера[706]. Германская версия национал–большевизма у себя на родине по большей части осталась интеллектуальной диковинкой. В России она предстала заметной политической тенденцией, популярной как в правящей элите, так и в определённых диссидентских кругах.

Корни национал–большевизма в СССР восходят к беспокойному периоду, последовавшему за Октябрьской революцией. Чтобы стабилизировать режим и одержать победу в гражданской войне против белых, Владимир Ленин и его соратники осознали, что им следует сделать определённую уступку этническим чувствам русских. Выразив «1917» в национальных понятиях и ассоциируя себя с интересами России, они надеялись до некоторой степени развеять недовольство быстро рушившейся цариской империей[707].

Многие белые перешли на сторону красных, когда увидели, что режим большевиков — это наиболее обоснованная надежда на восстановление России в качестве великой державы. Именно поэтому в Красную армию пришли многие офицеры и генералы царского верховного командования. Они составили примерно половину 130-тысячного офицерского корпуса новой армии. Большевики также привлекли на свою сторону ряд сторонников «Чёрной сотни» (русские банды, вошедшие в историю еврейскими погромами начала ХХ века)[708]. Непрерывный поток перебежчиков из лагеря ультраправых способствовал развитию в России национал–большевизма и создал основы для будущего союза «красно–коричневых»[709].

После создания в 1922 году Советского Союза официальная идеология СССР превратилась в своего рода национал–большевизм. Это произошло после того, как Сталин выдвинул лозунг о «построении социализма в отдельно взятой стране». Знаменитое изречение Сталина имело под собой геополитические соображения: коммунистическая Россия хотела заверить капиталистическую Германию в том, что дух Рапалло одержит верх над идеей экспорта мировой революции. Когда Гитлер обманул своего советского партнёра, напав на СССР, Сталин поднял народ на борьбу под лозунгом «Великой Отечественной войны». Конечно, Сталин продолжал причислять интернационализм к основополагающим принципам коммунизма, однако грузинские корни позволяли ему скрывать свой ярко выраженный русский шовинизм[710]. В годы «холодной войны» советское руководство пыталось мотивировать массы ссылками на русскую гордость. В то же самое время они продолжали твердить традиционные заклинания марксизма–ленинизма. Результатом стал непростой синтез коммунизма и русского национализма, которые, с одной стороны, противоречили друг другу, а с другой — усиливали друг друга. Советские лидеры отдавали себе отчёт в том, что розыгрыш националистической карты способствовует росту патриотического духа. Однако постоянно присутствовал риск того, что это послужит спусковым крючком для реакции со стороны этнических меньшинств, населявших Советский Союз (как это и получилось в итоге), и подорвёт доктрину интернационализма, которая все ещё служила ключевым источником легитимности кремлёвского режима. Германский учёный Клаус Менерт удачно сравнил Советскую Россию с самолётом, приводимым в движение двумя идеологическими двигателями: одним — марксистско–ленинским, а другим — националистическим, причём работа их не синхронная. Раньше или позже это приводит к неизбежному падению самолета[711].

Национал–большевики удачно использовали ситуацию краха. В отличие от диссидентов, ставивших под сомнение легитимность Советского Союза и зачастую оканчивавших свой путь в трудовых лагерях, многие национал- большевики встроились в систему с целью поддержания могущественного государства. Вместо того чтобы с порога отвергать коммунизм, они стремились преуменьшить его значение, обращаясь к «традиционным русским ценностям». Это соответствовало устремлениям глубоко окопавшейся в правящей элите СССР националистической фракции. Распространение идей национал–большевизма определёнными государственными средствами массовой информации[712] было очевидным доказательством того, что подобные взгляды считались политически целесообразными и желательными такими мощными силами, как часть аппарата Коммунистической партии (в особенности её молодёжной организации) и Красная армия[713].

Когда в декабре 1991 года всё–таки настал гигантский крах, змея национализма выбралась из своего коммунистического яйца уже с полным набором зубов. Она проскользнула в неразбериху постсоветской политики, где неосталинисты сотрудничали с монархистами, фашистами, православными христианами, язычниками, консервативными экологами и прочими странными партнёрами. Все они вращались в странном идеологическом водовороте, который невозможно было определить обычными терминами. «То, что сейчас происходит в России, — это совершенно новая политика, — заявлял Лимонов. — С новыми целями и новыми движениями, для описания и классификации которых не подходит старый словарь, где левые противостоят правым. Это определение принадлежит прошлому. Подходить с такой меркой к постсоветской России неправильно»[714].

Эту точку зрения разделял и Ален де Бенуа. Он посетил Россию в марте 1992 года и вместе с видными деятелями оппозиции принял участие в ряде публичных мероприятий. В течение многих лет ведущий философ французских «Новых правых» обосновывал необходимость уйти от старого противопоставления левых и правых. С момента окончания «холодной войны» подобное разделение совершенно устарело, утверждал де Бенуа. Вместо того чтобы противопоставлять правых и левых, разумнее было бы мыслить в категориях «центра», занятого истеблишментом, и противостоящих ему периферийных антисистемных сил. Концепция противостояния центра и периферии пришлась по душе принимавшим его русским. Они также были рады услышать резкую критику, которой де Бенуа подверг «глобализацию», а также разделяли его мнение о Соединённых Штатах как о главном враге[715].

Впервые Лимонов повстречал де Бенуа в Париже. Город наводил тоску на русского эмигранта, так как, по его словам, «здесь не было войны». Тем не менее он часто возвращался во французскую столицу, где у него было много знакомых среди бунтарей, включая и ещё одного страстного сторонника национал–большевизма Жана–Франсуа Тириара. Эксцентричный оптик из Брюсселя недавно вышел из политического бездействия и с радостью откликнулся на предложение выступить на коллоквиуме в Париже. В это время Тириар сотрудничал с располагавшейся в Бельгии «Коммунитарной национал–европейской партией» («Parti communautaire national–europ^en», PCN) — небольшой организацией, состоявшей из бывших маоистов и неофашистов, выступавших против «американо–сионистского империализма» и «космополитизма». Возглавлял её Люк Мишель (Luc Michel), называвший себя «национал–коммунистом». В течение долгого времени он был связан с неонацистами. PCN занималась переизданием и распространением книг Тириара, идейного руководителя группы[716].

В августе 1992 года Тириар возглавил делегацию национал–коммуни- стов Западной Европы, направлявшихся в Россию. Там он обсуждал свои взгляды с ведущими представителями политической оппозиции. В то время как Эвальд Альтханс и его немецкие соратники всегда посещали логово неонацистов Александра Баркашова, Тириар встретился с другой группой «красно–коричневых» деятелей. Будучи в Москве, бельгийский экстремист вёл себя как геополитический мэтр, давая советы таким людям, как Егор Лигачев, главный консерватор советского Политбюро, фактически второй человек в Коммунистической партии до его увольнения Горбачёвым в 1990 году. В ходе беседы Лигачев положительно отнёсся к предложению Тириара о создании континентального партнёрства, которое объединило бы Европу и Россию в качестве противовеса Соединённым Штатам. Однако Лигачев добавил следующее условие: «Думаю, что подлинное объединение с Европой будет возможно лишь тогда, когда мы восстановим Советский Союз, возможно, под новым именем». Тириар утвердительно кивнул[717].

«Евразия против Америки» — в этом заключалась основная точка соприкосновения Тириара с его вновь обретёнными российскими товарищами. Среди них был и 30-летний журналист, которого звали Александр Дугин. Именно Дугин предложил Эдуарду Лимонову создать «Национал–больше- вистский фронт». Дугин был влиятельной фигурой в кругах «красно–коричневых». Он участвовал в написании программы Коммунистической партии Российской Федерации, возглавлявшейся Геннадием Зюгановым. С Тири- аром он строил стратегические планы. Зюганов редко ссылался на Маркса и Ленина, предпочитая называть Россию «страной мечтателей» и «страной мобилизации». Влияние Дугина чувствовалось и в словах Зюганова: «Мы [русские] являемся последней страной на планете, способной бросить вызов новому мировому порядку — глобальной диктатуре космополитизма»[718].

Громкий критик теории «единого мира», Дугин создал и редактировал журнал «Элементы» — русскую версию бельгийского издания. В его первом номере была помещена большая хвалебная статья о Тириаре. Молодой русский разделял то восхищение, которое европейские «Новые правые» испытывали перед событиями Консервативной революции 1920‑х годов. Дугин попытался организовать в Москве некое подобие сети «Новых правых», однако де Бенуа спугнул его лихорадочный национализм. «Элементы» восхваляли одновременно монархическое и сталинское прошлое и в то же время превозносили деятелей от Артура Мёллера ван ден Брука до Генриха Гиммлера. Читателям был предложен первый русский перевод Юлиуса Эволы, итальянского философа–нациста, «традиционалиста», пользующегося большим почётом у неофашистов всей Европы. Перевод сделал Дугин, однако он умолчал о связях Эволы с SS. «Дугин — это парадоксальный человек, способный одновременно разделять 10 разных точек зрения», — заметил Лимонов о своём близком друге и политическом союзнике[719].

В дополнение к «Элементам», ориентированным в первую очередь на интеллигенцию, Дугин принимал участие в издании газеты «День» — пламенного националистического еженедельника, выходившего большим тиражом. Позиционируемый как голос российской «духовной оппозиции», «День» печатал фрагменты из «Протоколов сионских мудрецов», а также с одобрением отзывался о деятельности западных неонацистов. Колонка политического юмора была заполнена грубыми антисемитскими шутками. В каждом выпуске содержался раздел «конспиратологии» (термин, предложенный редакцией издания), где публиковались сумасбродные истории о том, как мозг Ельцина был изменён в ходе его поездки в Соединённые Штаты. «День» также утверждал, что люди, откликнувшиеся на призыв Ельцина выйти на улицы в ходе неудавшегося путча 1991 года, были «зомбированы» с помощью «психотронных генераторов», установленных в посольстве США в Москве[720].

Дикие конспирологические теории были отличительной чертой российских правых экстремистов. В этом отношении они походили на единомышленников — неофашистов других стран. «Конспиратология» «Дня» поддерживалась некоторыми членами российского парламента, входившими в состав его редколлегии наряду с бывшим генералом КГБ Александром Стерлиговым. Ещё более важен тот факт, что «День» выступал в качестве неофициального рупора «Фронта национального спасения» (ФНС), ведущей зонтичной организации российских «красно–коричневых». Главный редактор «Дня» Александр Проханов был сопредседателем ФНС, который представлял собой обычное смешение различных идеологий, не исключая и национал–большевизма[721].

Во время своего пребывания в Москве Тириар принял участие в нескольких встречах по планированию совместных действий с неокоммунистами и правыми националистами. Эти мероприятия завершились созданием «Фронта национального спасения» в сентябре 1992 года. Эдуард Лимонов, также внёсший свой вклад в учреждение организации, вошёл в его руководящий орган. «Национал–большевистский фронт» во главе с Лимоновым и Дугиным стал одной из 40 с лишним воинствующих организаций, вошедших в ФНС и поддержавших его призыв к свержению правительства России. В своём первом манифесте, опубликованном в газете «День», «Фронт национального спасения» нападал на «грабительские эксперименты» администрации Ельцина, включавшие приватизацию, свободные цены и другие меры шоковой терапии, которые привели к огромным трудностям по всей стране. Ельцин ответил попыткой запрета «Фронта национального спасения» и пригрозил нанести удар по «Дню» и некоторым другим ультранационалистическим газетам, однако его усилия были парированы депутатами российского парламента, многие из которых поддерживали «красно–коричневую» оппозицию.

Вернувшись в Брюссель, Тириар продолжал следить за развитием политической борьбы. Он собирался вновь посетить Россию, однако этому не суждено было случиться. 23 ноября 1992 года 70-летний бельгиец скончался во сне от сердечного приступа. Внезапно умершему Тириару отдали почести российские националистические издания, включая «День», опубликовавший некоторые его работы. Одна из статей умоляла его коллег национал–большевиков продолжить работу над созданием мощного континентального блока, о котором он так долго мечтал. «Необходимо выстроить идейные, теоретические и политические связи между ясно мыслящими элитами бывшего СССР и Западной Европы, — писал Тириар. — Эта революционная элита должна объединиться, чтобы изгнать американских захватчиков с европейской земли»[722].

Западноевропейские ученики Тириара, исполняя его заветы, создали «Европейский освободительный фронт» («European Liberation Front», ELF), поддерживавший регулярные связи с российским «Фронтом национального спасения». Случайно или нет, название ELF уже использовали Фрэнсис Паркер Йоки и его английские сподвижники в конце 1940‑х годов, когда они пытались создать подпольную неонацистскую сеть, которая должна была совместно с Советским Союзом действовать против американских оккупационных сил в Западной Европе. Поздний «Европейский освободительный фронт» был образован из мелких групп «национал–коммунистов» нескольких европейских стран, включая Бельгию, Францию, Италию, Швейцарию и Венгрию. Каждая из этих крохотных «красно–коричневых» структур состояла из неофашистов и неосталинистов, разделявших политическое кредо Тириара[723].

«Европейский освободительный фронт» приветствовал заявление руководства «Фронта национального спасения» о создании теневого правительства России и подготовке к захвату власти. В сентябре 1993 года Ельцин распустил российский парламент. Этот указ положил начало кровопролитным столкновениям между верными Ельцину кругами и так называемыми «патриотическими силами», собравшимися у Белого дома в Москве, где находился парламент страны.

Чувствуя, что столь долго ожидавшаяся гражданская война начнётся с минуты на минуту, Лимонов со своими сторонниками прибыл к зданию парламента. К ним присоединились тысячи «красно–коричневых» экстремистов, включая штурмовиков–чернорубашечников Баркашова, которые, ожидая столкновений, прибыли на место вооружёнными. По мере роста напряжённости «Европейский освободительный фронт» направил в Москву несколько своих представителей, чтобы подчеркнуть свою солидарность с российской оппозицией. Представлявший «Европейский освободительный фронт» французский неофашист Мишель Шнайдер (Michel Schneider), ранее сопровождавший Тириара в его поездке в Москву, был ранен около Белого дома, когда в начале октября Ельцину удалось убедить армию послать на штурм танки[724].

В ходе штурма погибли сотни людей, гораздо большее число получило ранения. Лимонов и ряд других руководителей оппозиции были отправлены в тюрьму. Однако Баркашову с десятками вооружённых боевиков после ожесточённого сопротивления удалось покинуть осаждённое здание по подземным тоннелям. Через несколько недель неизвестный выстрелил в Баркашова из проезжавшего мимо автомобиля. Силы безопасности арестовали главу российских неонацистов в больнице, где он выздоравливал. Баркашов тоже отправился за решётку.

Тем временем Ельцин предпринял ряд спешных шагов, чтобы заставить замолчать своих критиков. Он закрыл «День» и некоторые другие антиправительственные газеты. Была запрещена деятельность нескольких политических партий. В конце года создалось впечатление, что российский президент одержал верх. Затем произошло нечто совершенно неожиданное.

«Когда я приду к власти, настанет диктатура. Я сделаю это без танков на улицах. Тех, кого надо арестовать, арестуют тихо, ночью. Возможно, мне придётся расстрелять сотню тысяч человек, но остальные 300 миллионов будут жить в мире»[725].

Так говорил Владимир Вольфович Жириновский, деятельный рыжеволосый ультранационалист, разгромивший своих соперников на парламентских выборах в декабре 1993 года. Талантливый оратор с гитлеровской харизмой, этот потенциальный тиран вызывал своих врагов на дуэли и совершенно спокойно делал шокирующие заявления. Жириновскому, похоже, нравилось играть роль «юродивого», эксцентричного политического клоуна, чьи непредсказуемые выходки каким–то образом содержали в себе элементы русской народной мудрости. Буквально за секунду он мог сменить образ святого дурачка на святого тирана: «Я всемогущ!.. Я последую примеру Гитлера»[726].

Жириновский часто говорил о суровой расовой угрозе, стоящей перед «белой цивилизацией». Его рецепт для России был прост: «Мы должны поступать с меньшинствами так же, как Америка поступала с индейцами, а Германия — с евреями».

Менее чем через два месяца после повлекшего за собой многочисленные жертвы противостояния у Белого дома партия Жириновского, не совсем корректно называемая Либерально–демократической, получила 25% голосов, сильно обойдя всех остальных участников предвыборной гонки. Поскольку Жириновский остался в стороне от кровавой стычки, он оказался в благоприятном положении, чтобы воспользоваться результатами протестного голосования, в то время как большинство «красно–коричневых» лидеров находилось в тюрьме. Обещавшая золотые горы и дешёвую водку, его крикливая предвыборная кампания нашла отклик в уязвлённой гордости и глубоком отчаянии, охватившем население. С предвыборных плакатов Жириновский обещал: «Я подниму Россию с колен»[727].

Ударная волна от победы Жириновского обошла весь мир и потрясла президента Бориса Ельцина, которому теперь противостоял новый парламент — столь же «красный» и более «коричневый», чем тот, с которым он незадолго перед этим разделался. Ослабление позиций Ельцина стало очевидностью в 1994 году, когда российский парламент амнистировал его политических противников — зачинщиков попытки августовского путча 1991 года и участников октябрьского восстания у Белого дома 1993 года. На свободу вышли десятки «красно–коричневых» боевиков, а печатные станки вновь начали выпускать едкие оппозиционные газеты. «День» возродился под новым названием «Завтра» и сразу же призвал к уничтожению без суда ближнего круга Ельцина. Осмелевшие в результате неожиданного поворота событий неонацистские последователи Александра Баркашова прошли маршем по улицам Москвы в годовщину дня рождения Гитлера в апреле 1994 года, выкрикивая антиправительственные и антисемитские лозунги. На свет вышел и Эдуард Лимонов. Он начал выступать на политических митингах и издавать свою газету «Лимонка» (название не только обыгрывало имя издателя, но и означало на сленге «ручная граната»).

Лимонов быстро признал замечательный талант Жириновского–оратора и разделил его склонность к эксгибиционизму. «Я пришёл к нему в начале 1992 года, — вспоминал писатель–панк. — Я выбрал Жириновского из толпы политиков, поскольку думал: он обладает потенциалом, чтобы стать настоящим лидером. Он был необычным политиком. У него была бешеная энергетика». Сначала Лимонов смог найти у Жириновского только одну слабость — его отец был евреем. «В нашей стране это большой недостаток», — признавал Лимонов[728].

Впоследствии двум ярким личностям предстояло столкнуться, однако в течение некоторого времени Лимонов был восторженным сторонником деятельности Жириновского. Когда последний создавал теневой кабинет, Лимонову были предложены портфели министра обороны и начальника тайной полиции. В теневой кабинет также входила пара неонацистских рок–музыкантов, а в штаб–квартире Либерально–демократической партии продавались записи хеви–метал группы «Рвота», российского аналога музыки бритоголовых[729].

В сентябре 1992 года Лимонов вывез Жириновского в Париж и организовал его встречу с Жан–Мари Ле Пеном, главой ультраправого «Национального фронта». Позднее Ле Пен поддержал выдвижение кандидатуры Жириновского на пост президента России. Броский российский политик также посетил в Багдаде Саддама Хусейна. В течение четырёх часов они обсуждали необходимость объединения против «американо–израильского заговора» с целью мирового владычества[730].

Темп зарубежных поездок Жириновского резко возрос после того, как его партия одержала сенсационный триумф на состоявшихся в декабре 1993 года выборах. В ходе поездки в Австрию он гостил у Эдвина Нойвир- та (Edwin Neuwirth), ветерана SS, утверждавшего, что нацисты никогда не использовали газовые камеры для убийства евреев. Во французском Страсбурге (месте пребывания Европарламента) Жириновский кидался землёй в еврейских пикетчиков. После этой истерики он заявил французским журналистам: «Как только вы становитесь американизированы или сионизированы, для вас все кончено»[731].

Жириновским восхищались многие неонацисты, особенно в Германии. В ходе одной из своих поездок в Москву Эвальд Альтханс встретился со скандальным русским болтуном. С Жириновским также общался и наставник Альтханса, Эрнст Цундел, однако живущий в Торонто отрицатель Холокоста остался не особенно впечатлен встречей. «Жириновский — интересный человек и умный тактик, — признал Цундел. — Он рассказал мне, что если бы он не устраивал свои шоу, на него никто не обращал бы внимания. Он прирождённый человек из заголовков, который будет говорить все что угодно, если это приведёт его к власти». Но во что на самом деле верил Жириновский?

Для Цундела и Альтханса антисемитизм был верой. Как представлялось, для Жириновского это была всего лишь уловка, циничная попытка воспользоваться популярным российским предрассудком. Цундел задавался вопросом, был ли Жириновский действительно фашистом или тёмным дельцом[732].

У Герхарда Фрая, главы размещавшейся в Мюнхене партии «Немецкий народный союз» («Deutsche Volksunion», DVU), подобных сомнений не возникало. Он был главной немецкой связью Жириновского и самым активным его пропагандистом в фатерланде. Жириновский выступал на двух съездах DVU, в августе 1992 и октябре 1993 года, и Фрай, преуспевающий издатель, оказывал финансовую поддержку его политическим кампаниям. Ультраправая DVU позднее подписала договор о сотрудничестве с партией Жириновского[733]^, [734].

Для Фрая и его коллег по партии «Немецкий народный союз» Жириновский был столь же дорог, как сосиска к пиву. Причина подобного энтузиазма лежала в призывах российского политика к «стратегическому союзу между Россией и Германией». Фактически Жириновский выступал за возобновление договора, заключённого между Гитлером и Сталиным в 1939 году, утверждая, что с юридической точки зрения он до сих пор сохраняет свою силу. «У Германии и России снова должна быть общая граница», — заявлял он. Это подразумевало новый раздел Польши, возвращение Германии Восточной Пруссии и Кенигсберга. Жириновский поддерживал подобное развитие событий при условии, что Россия сохраняет за собой Прибалтику, Украину и другие бывшие советские республики. Согласно планам Жириновского, Германия могла также претендовать на Австрию и Чешскую Республику. В обмен на это немцы должны были содействовать расширению России на Юг. Если Германия и Россия будут действовать вместе, настаивал Жириновский, бросить вызов им не сможет никто[735].

Хотя позднее Жириновский высказывался в пользу уничтожения Германии ядерным оружием в случае, если она будет вести себя неподобающим образом, его тесные связи с партией «Немецкий народный союз» шли на пользу обеим сторонам. Русские получили наличность, в которой сильно нуждались, в то время как Фрай, достаточно маргинальная фигура в немецкой политике, благодаря своим связям с Жириновским стал часто мелькать в средствах массовой информации. Это способствовало укреплению репутации Фрая среди немецких неонацистов, конфликтовавших в годы «холодной войны» с DVU, так как последний поддерживал НАТО и Атлантический союз. Ещё до того, как Фрай в 1971 году создал «Немецкий народный союз» с заявленной целью «спасения Германии от коммунизма», он получал закулисную поддержку от генерала Рейнхарда Гелена, могущественного главы боннской разведки. Однако после окончания противостояния сверхдержав лидер DVU быстро сменил пластинку и начал настаивать на выходе Германии из НАТО. Его газеты стали публиковать зажигательные статьи, критиковавшие США и выставлявшие Россию в качестве наиболее приемлемого партнёра Германии после окончания «холодной войны». Фрай также присоединился к хору неонацистских агитаторов, выражавших солидарность с Саддамом Хусейном и осуждавших войну против Ирака, начатую в 1991 году возглавлявшейся США коалицией[736].

Внезапный разворот Фрая был очень характерен для весьма поверхностной лояльности, которую испытывали многие немецкие националисты по отношению к «Западу». В конце концов это была во многом искусственная структура, основанная на политическом разделении Европы и поддерживавшаяся экономической и военной мощью Соединённых Штатов. Германия и Россия, напротив, принадлежали к одной и той же географической общности — Евразии, и у них была длительная и сложная общая история. После падения Берлинской стены Германия стала крупнейшим торговым партнёром России, между военными двух стран также существовали прочные связи. Подобное развитие событий находилось под пристальным наблюдением разведывательных служб США, опасавшихся восстановления оси Берлин — Москва и пытавшихся задушить её в зародыше. Хотя о таком никогда не говорилось в открытую, это была одна из причин, по которой Вашингтон присоединился к Германии в тайной помощи наращиванию военной мощи Хорватии, невзирая на введённое ООН эмбарго на поставки оружия в эту страну. Вначале американские дипломаты раскритиковали признание Германией Хорватии. Сменив направление действий и приняв сторону Загреба, американские политики умиротворили Бонн, вызвали недовольство Москвы и спровоцировали напряжённость в отношениях Германии и России, и без того омрачавшихся шпионскими скандалами и иными проблемами[737].

Стремительный взлёт Жириновского на место самого популярного и раскрученного политика поставил перед американскими стратегами ряд новых вопросов. Фашистского буффона надо было принимать в расчёт не только потому, что он отражал широко распространённые в своей стране настроения, но также и в силу его несомненного влияния на Ельцина, который начал занимать все более конфронтационную позицию по отношению к НАТО и Соединённым Штатам. Вскоре Ельцин и его ближайшие помощники начали порой говорить на том же антизападном языке, которым ранее изъяснялись только Жириновский и другие русские ультранационалисты. Армейская разведка США предсказывала, что поворот Ельцина вправо послужит лишь для того, чтобы «легитимизировать некоторые доводы Жириновского и ещё более затруднить появление в стране либерального национализма[738] [739].

Поскольку социальная и экономическая ситуация в России продолжала ухудшаться, Ельцин решил разыграть расовую карту, чтобы поддержать свою популярность у населения. Он дал приказ провести масштабные облавы на «незарегистрированных лиц» в Москве и других городах, сосредоточив основное внимание на лицах нерусского происхождения. Этнический трал предназначался для выходцев из республик Кавказа — армян, азербайджанцев, грузин и чеченцев, которые воспринимались многими русскими как «чёрные». Милиция захватила и выслала на родину десятки тысяч смуглых уличных торговцев и их родственников. Создавалось впечатление, что это решение нашептал Ельцину сам Лимонов. Бывший эмигрант критиковал столицу России за «чрезмерное благодушие» и заражённость «гнилыми людьми и спекулянтами». «Москва — это больше не русский город, — усмехался Лимонов. — Его надо закрыть и долго поливать ДДТ». Жириновский сделал ещё один шаг, призвав депортировать всех этнических китайцев и японцев на российский Дальний Восток[740].

В 1994 году Ельцин бросил армию против Чечни — небольшого, населённого преимущественно мусульманами региона близ Каспийского моря. Ряд экстремистских лидеров, включая и Жириновского, поддержали этот шаг. Жириновский даже удостоился отдельной похвалы от министра обороны правительства Ельцина за его «выдающийся вклад в укрепление защиты Родины». Лимонов также одобрил вторжение в Чечню, заявив: «Мы не любим вас, господин президент, но мы с вами. Да здравствует война!» А главный неонацист России Баркашов предложил подчинить своих боевиков правительственным силам с тем, чтобы воевать с чеченскими сепаратистами[741].

Однако кровавая баня в Чечне, участие в которой осуждало большинство бывших союзников Ельцина из «демократического» лагеря, также внесла раскол и в «красно–коричневую» коалицию. Ключевые фигуры, связанные с «Фронтом национального спасения», также критиковали вторжение, встав в оппозицию Лимонову и Баркашову. Прошло немного времени, и руководитель «Национал–большевистского фронта» заявил, что порывает все связи с политическими предателями из ФНС, занявшими позиции «умеренных». К этому времени Лимонов уже успел раскритиковать и Жириновского, назвав его «оппортунистом» и «шарлатаном без реальных убеждений»[742].

Жириновский вызывал особое возмущение среди «красных» и «коричневых», чувствовавших, что его клоунские эскапады опошляли и делали посмешищем святые для них идеалы. «Мы никогда не будем работать с ним, и не потому, что он еврей, а потому, что он — сумасшедший», — заявил Баркашов. Некоторые из недоброжелателей Жириновского называли его агентом сионистов. Его еврейские корни, которые он пытался скрыть, были особо подчёркнуты в ходе ожесточённой дискуссии, названной «Лимонов против Жириновского» и опубликованной летом 1994 года. «Еврей, выдающий себя за русского националиста, это болезнь, патология, — говорил Лимонов о своём бывшем друге. — Мы не хотим, чтобы власть попала в руки Эдельштейна–Жириновского»[743].

Плохо ладивший практически со всеми, Лимонов прекрасно находил общий язык с неонацистом Александром Баркашовым, которого называл «политиком с твёрдыми принципами». Но, как признавал Лимонов, фашизм все ещё оставался ругательством среди русских, не забывших зверства гитлеровских армий. Наследие Второй мировой войны делало идеи и практики национал–социализма неприемлемыми в России — если их удавалось выявить. Чтобы добиться успеха, они должны были входить «с чёрного хода», пользоваться, так сказать, иным словарём. В подобных обстоятельствах национал–большевистское движение располагало большими шансами на успех, нежели откровенно неофашистское предприятие. Баркашов признал это в 1995 году, представ в виде «серьёзного политика», порвавшего со своим неонацистским прошлым. После своего рода идеологической «пластической операции» руководитель РНЕ продолжил своё сотрудничество с Лимоновым и его НБФ[744].

Многочисленные обозреватели и историки отмечали пугающие соответствия между Веймарской республикой и постсоветской Россией, где обнищавшим массам пришлось столкнуться с высокой безработицей и инфляцией, падением рождаемости и продолжительности жизни, разгулом преступности и коррупцией в органах государственной власти. Униженные, но не сломленные до конца националисты среди российских военных призывали к возвращению утраченных территорий. Как и в Веймарской Германии, мрачный политический климат способствовал распространению небылиц об «ударе в спину» со стороны еврейских финансистов, либеральной интеллигенции и прочих внутренних врагов и предателей, в то время как большинство русских искренне желало прихода «железной руки», способной навести порядок. Прекрасно зная об этих параллелях, неонацисты Европы и Северной Америки смотрели на постсоветскую Россию как на «Великую белую надежду», маяк возможностей. «В России есть чудесная молодёжь, которая думает так же, как и мы, — напыщенно говорил брига- дефюрер SS Леон Дегрель. — Русские семьи — это великий биологический резерв Европы. Возможно, какой–нибудь молодой русский возглавит европейскую революцию»[745].

После нескольких лет мучительных экономических перемен, обогативших лишь немногих россиян, если они не относились к организованной преступности и отпрыскам советской номенклатуры, существовали достаточно веские опасения относительно того, что финансовая катастрофа или социальный взрыв смогут проложить путь в Кремль ультранационалистам. Президент Ельцин уже приготовил сказочный дар своим преемникам, кем бы они ни оказались, — практически неограниченную власть, освящённую новой Конституцией. По Москве ходили оживлённые разговоры о русском Бонапарте или военной диктатуре в духе Пиночета. Катастрофическая политика Ельцина доказала лишь одно: демократия и реформы «свободного рынка» в России несовместимы. Для продолжения реформ было необходимо пожертвовать демократией, как это было сделано в Чили в 1970‑х. Весьма вероятным представлялось авторитарное решение в духе национал–больше- визма, поскольку большинство населения в результате реформ получило лишь одно — возможность открыто жаловаться на свою несчастную судьбу.

Тысячи цветов покрывали мостовую перед обугленным и лишённым крыши домом в восточногерманском городе Золинген. Плакат с текстом «Здесь родились, здесь сгорели» был развернут на месте одной из самых жестоких вылазок расистов после объединения Германии. Три турецких девочки и их 18-летняя мать сгорели в огне, а ещё одна турчанка разбилась насмерть, выпрыгнув из окна. Соседи слышали, как кто–то выкрикнул «Хайль Гитлер!», а затем облил крыльцо и переднюю дверь бензином и поджёг дом турецкой семьи, которая жила в Германии уже 23 года.

Убийство в Золингене, родном городе Адольфа Эйхмана, произошло 23 мая 1993 года, всего через три дня после того, как немецкий парламент под давлением ультраправых отменил положение Конституции о гарантии убежища всем политическим эмигрантам. Однако 1,8 миллиона турок, живших в Германии, не искали там убежища. Они были частью стабильного сообщества гастарбайтеров, а их семьи внесли значительный вклад в создание «германского экономического чуда». Побуждаемые к иммиграции Бонном, турецкие рабочие начали в больших количествах прибывать в страну три десятилетия назад, чтобы облегчить ситуацию с многолетней нехваткой рабочих рук. В течение долгого времени они выносили всю тяжесть расистских отношений со стороны западных немцев, обычно называвших турок «Kanaker» (презрительно–уничижительный термин, примерно соответствующий американскому «ниггер»). В Западной Германии не существовало законов, защищающих её турецкое население от дискриминации.

Турецкая община долго молчала и сдерживала свои обиды. После убийства в Золингене, вызвавшего волну ярости как в стране, так и на международном уровне, она наконец взорвалась. Четыре вечера подряд турецкая молодёжь выходила на улицы в ряде германских городов. С криками «Нацистов долой!» люди перекрывали дороги, били витрины и разбегались от размахивавшей дубинками полиции. Министр иностранных дел Клаус Кинкель призвал всех турок, проживающих в стране, демонстрировать сдержанность. «Мы обращаемся ко всем туркам, проживающим в Германии, с просьбой не проявлять избыточной реакции, а использовать для выражения своего недовольства демократические способы», — заявил он[746].

Предложенное Кинкелем «использование демократических способов» стало очередным оскорблением для людей, и без того подвергавшихся многочисленным унижениям. В силу расистского характера немецких законов о натурализации туркам–налогоплательщикам было практически невозможно получить гражданство — право на него определялось исключительно по принципу крови. Это означало, что живущие в Германии турки второго или третьего поколения, свободно говорившие по–немецки и посещавшие немецкие школы, не имели права голосовать и реализовывать другие демократические права. В то же время родившийся и выросший в российском Поволжье, но имеющий возможность доказать наличие у себя немецких предков (достаточно было нацистского партбилета отца или деда), имел полное право стать гражданином Боннской республики.

Президент Рихард фон Вайцзеккер, выступая на похоронах турок, погибших в Золингене, затронул этот больной вопрос. Занимавший в немецкой политике во многом церемониальный пост фон Вайцзеккер стал своего рода олицетворением голоса разума. Он стоял на трибуне перед четырьмя гробами, покрытыми турецкими флагами. Два из них, где лежали тела девятилетней Гюли Генч и её четырехлетней сестры Самии, были в ширину не больше обувной коробки. Обращаясь не только к скорбящим туркам, но и ко всей Германии, седовласый президент заявил, что волна террористических актов «не была цепью отдельных зверств, но стала результатом климата, созданного ультраправыми». «Не будет ли честнее и гуманнее, — спросил он, — называть их “германскими гражданами турецкого происхождения”? Они живут по немецким законам, однако не в состоянии, в отличие от других граждан, влиять на эту жизнь. Должна ли подобная ситуация сохраняться вечно?»[747]

Канцлер Коль, который никак не реагировал на призывы предоставить немецкое гражданство туркам, долгое время проживавшим в Германии, предпочёл не посещать траурную службу в Золингене. Вместо этого его аппарат выступил с формальным осуждением насилия в отношении иностранцев и предостерёг турок и прочих не германцев от ответных, в том числе незаконных, мер. Сочтя случившееся в Золингене сферой компетенции полиции, а не политиков, помощники Коля спешно возложили вину на местных поджигателей, по их мнению, явно не имевших никакого отношения к организованным неонацистам. Шестнадцатилетний бритоголовый Кристиан Риха, по утверждению генерального прокурора Александра фон Шталя, действовал в одиночку.

Кроме Рихи, были арестованы ещё трое правых экстремистов. И фон Шталь продолжал плести паутину лжи и полуправды в попытке скрыть связи подозреваемых с неонацистскими группами. Однако парламентское расследование вскоре подтвердило, что Риха и его сообщники часто посещали золингенскую школу боевых искусств, которой руководил Бернд Шмитт (Bernd Schmitt) по прозвищу Каратист. Спортивный клуб «Хак Пао» служил местом встреч и центром подготовки почти для 200 местных неонацистских боевиков. Трое молодых людей, обвинённых в поджоге в Золингене, «учились» в школе Шмитта, где наряду с техникой рукопашного боя обучали и нацистской идеологии[748].

Шмитт был не последним лицом в неонацистском подполье объединённой Германии. У него были хорошие связи с несколькими неонацистскими группами, своими знакомыми он называл Белу Эвальда Альтханса и других руководителей ультраправых. Школа боевых искусств Шмитта поставляла охранников для встреч, на которых выступали, в частности, такие визитёры, как Эрнст Цундел, благодетель Альтханса из Торонто. Шмитт также поддерживал связи с немногочисленными ветеранами Третьего рейха, включая генерал–майора Отто Эрнста Ремера, являвшегося «ассоциированным членом» спортивного клуба «Хак Пао»[749].

К моменту событий в Золингене Шмитту стукнуло 50 лет. У него на счёту было 17 уголовных судимостей (некоторые — за нападения с особой жестокостью), а его неровная карьера неонациста длилась с конца 1960‑х годов. В попытке избежать тюрьмы Шмитт начал снабжать информацией о происходящем в неонацистских кругах Ведомство по охране Конституции (западногерманский аналог ФБР). Одним из его многочисленных заданий было держать своих хозяев из секретной службы в курсе всего, что планировалось в Золингене «коричневыми». В течение многих лет он занимался разведкой и для самих неонацистов, поскольку у них и спецслужбы были общие враги — левые радикалы. Шмитт снимал антифашистские демонстрации и распространял фото левых активистов, переданные ему людьми из секретной службы.

Статус Шмитта как платного осведомителя был подтверждён в ходе судебного заседания об убийствах в Золингене. Однако этот факт породил больше вопросов, чем ответов. Знал ли он о неизбежности нападения? Какова его вина в подстрекательстве к завершившемуся убийством нападению? Свидетели подтверждали, что Шмитт наставлял своих учеников: «Мы должны оторвать головы этим иностранцам». Разоблачение Шмитта как осведомителя разворошило целое змеиное гнездо. Немецкие власти попытались смягчить проблему, ограничив его в показаниях в ходе разбирательства событий в Золингене. В результате сведения о неонацистах, обвинявшихся в совершении поджога, так и остались нераскрытыми[750].

Разоблачение Шмитта как тайного агента, по крайней мере, подтвердило, что германским спецслужбам удалось не только проникнуть в ряды правых экстремистов и отследить их деятельность, но и оказать помощь в создании, поддержке и направлении расистских групп, в то время как резко возросло число нападений на иностранцев. Это, в свою очередь, добавило убедительности предположениям о том, что отдельные немецкие официальные лица косвенным образом санкционировали это насилие, полагая, что его можно безопасно использовать в политических целях для проталкивания отмены закона о предоставлении убежища.

Тёмная история Шмитта сильно напоминает отношения, установившиеся между специальными службами США и Ку–клукс–кланом (ККК). Эти сложные и грязные связи использовались в качестве тайного инструмента для выслеживания и нанесения ударов по защитникам гражданских прав на Юге в 1960‑е годы. Военная разведка использовала Ку–клукс–клан, чтобы следить за Мартином Лютером Кингом. В свою очередь, ФБР и агенты полиции проникали в ячейки Ку–клукс–клана, занимавшиеся убийством активистов–правозащитников, поджигавшие дома и церкви афроамериканцев. В некоторых случаях спецслужбы даже организовывали эти ячейки. (В то время ФБР располагало сетью из почти двух тысяч информаторов, работавших в Ку–клукс–клане и других американских группах белых расистов, что составляло приблизительно 20% от их общего числа.) Гари Томас Роу, страстный сторонник ККК, находившийся на содержании у ФБР, застрелил негра, однако по настоянию Бюро скрыл свою роль в преступлении, чтобы не быть разоблачённым. Выступая на съезде Ку–клукс–клана, другой агент ФБР заявил: «Мы восстановим права белых, даже если для этого нам придётся перебить всех черномазых»[751].

К началу 1980‑х годов Ку–клукс–клан начал тесно сотрудничать с неонацистами как в США, так и за границей. Его отделения возникли в Великобритании, Швеции, Канаде и Австралии. В Германии вербовкой новых членов занимался сержант американских ВВС, служивший в Битбурге. Он игнорировал запрет американских военных властей на деятельность Ку–клукс–клана. Нацификация ККК совпала с движением американских расистов по сбору средств для их немецких коллег. Незадолго до смерти Михаэль Кюнен активно занимался развитием сотрудничества своей сети и американских куклуксклановцев[752].

В сентябре 1991 года Деннис Мэхон (Dennis Mahon), глава «Белых рыцарей» Ку–клукс–клана в городе Талса, штат Оклахома, отправился в девятидневный тур по объединённой Германии, посетив 25 городов. Мэхон вспоминал в бюллетене клана «Белый берёт» («White Beret»): «Таможню я прошёл без малейших проблем, несмотря на то, что мой 40-килограммовый багаж был битком набит национал–социалистическими и куклуксклановскими футболками, стикерами, сувенирами и литературой». Хотя в Германии было запрещено нацистское приветствие, Мэхон похвалялся, что «сотни раз делал это по всей стране».

Наряду с посещением рок–концерта, где выступала группа английских скинхедов, в Дрездене Мэхон встретился с несколькими российскими солдатами. Встреча произвела на него глубокое впечатление. «В этих русских была видна гордость белого человека, — заявлял он. — Все они были арийской внешности, воспитанные, с хорошей армейской выправкой. Думаю, что наша заражённая негритосами армия — не ровня этим людям с их современным оружием». В каждом пункте по пути следования Мэхон призывал своих германских товарищей к нападениям на иностранцев, называя это «патриотическими действиями». Будучи иностранцем, Мэхон чувствовал себя в Германии, особенно в Берлине, как дома. После посещения Рейхстага Мэхон заливался: «Пройти по ступеням, по которым некогда ходил Гитлер, — это вдохновляет»[753].

Венцом пропагандистской поездки Мэхона стала церемония сожжения креста, проведённая на сумрачной лесной поляне близ Берлина. В ритуале, украшенном флагами нацистов, Ку–клукс–клана и конфедератов, приняли участие 60 одетых в белое молодых немцев. «Да здравствует арийская раса!» — воскликнул один из сторонников «Клана» под радостные возгласы собравшихся, когда запылал трехметровый крест. Одетый в зелёную шёлковую накидку с капюшоном, Мэхон закончил свою краткую речь неистовым «Зиг хайль!» «Мы вызвали духов SS и тевтонских рыцарей и освободили их силу, — позднее объяснил он. — Вот что делает огненный крест»[754].

Соратниками Мэхона в Германии была группа «Националистический фронт» (Nationalistische Front), которая и организовала церемонию по сожжению креста. Среди этой группы выделялся тот же инструктор по боевым искусствам из Золингена Бернд Шмитт, подрабатывавший также шпионом у правительства. Наряду с организацией «военных игр» на конференции «Фронта» в августе 1992 года он обеспечивал охрану высокопоставленных гостей немецких неонацистов[755].

«Националистический фронт» был основан в 1985 году и быстро превратился в одну из наиболее опасных неонацистских организаций Германии в количестве нескольких сотен членов. «Национал–революционные» идеи «Фронта» восходили к братьям Штрассерам и носили отчётливо антикапи- талистический характер. Формально «Фронт» также поддерживал «освободительные движения» в странах третьего мира. Для того чтобы достичь своей цели — построение государства для народа, — «Фронт» призывал ликвидировать паразитический правящий класс, землевладельцев, а также еврейских финансовых акул, высасывавших кровь германского народа. Руководители «Фронта» мечтали о полностью восстановленном рейхе, включающем в себя Австрию и Швейцарию, а также отдельные районы Италии, Франции, Бельгии, Чехословакии, Польши и России. Частью кампании за «расовый социализм» были огненные ритуалы, проводившиеся в новолуние и в день летнего солнцестояния.

Осенью 1991 года, вскоре после проведения куклуксклановской церемонии сжигания креста, «Националистический фронт» организовал сеть мобильных боевых групп, состоявших из наиболее преданных делу организации членов. Их целью было нанесение внезапных ударов по иностранцам, левым, а также по буржуазному порядку в целом. Охватившая всю страну операция коммандос была задумана Майнольфом Шёнборном (Meinolf Schonborn), лидером «Националистического фронта». Крупный, с волнистыми волосами, возрастом около 35 лет, Шёнборн ранее был пресс- секретарём партии «Республиканцы». Своих уличных бойцов он считал наследниками штурмовиков Эрнста Рёма. За вдохновением и наставлениями Шёнборн обратился к своему любимому старому нацисту, генерал–майору Отто–Эрнсту Ремеру. Консультантом «Фронта» также выступал Герберт Швайгер (Herbert Schweiger), австрийский ветеран SS, в годы Второй мировой войны воевавший под началом Скорцени[756].

Объединённые в подпольные ячейки, члены «Националистического фронта» поклялись сделать жизнь иностранцев «хуже некуда». Последователи Шёнборна много раз нападали на общежития беженцев. Однажды они избили человека, принятого ими за еврея, пропитали его одежду спиртом, подожгли его и выкинули мёртвое тело на дороге сразу за голландской границей. Однако наибольшую тревогу вызвал тот факт, что богатые жители деревни Долгенбродт (близ Берлина) собрали деньги для бритоголовых из «Националистического фронта» за то, чтобы они сожгли дом, построенный в конце их улицы. Он предназначался для лиц, обратившихся за убежищем. «Никого не опечалило подобное решение проблемы», — заявил мэр Дол- генбродта[757].

В ноябре 1992 года «Националистический фронт» стал первой неонацистской группой, запрещённой германским правительством в годы после падения Берлинской стены. Заранее предупреждённый Шёнборн затаился в своём укрытии в Силезии. Там он держал контору, торговавшую по почте различными нацистскими принадлежностями. Позднее он организовал магазин в Дании. К тому времени его группа уже возродилась под разными именами, в том числе «Прямые действия Центральной Германии». Члены этой группы занимались идеологической обработкой будущих террористов в нацистском духе. Через достаточно короткое время «Прямые действия Центральной Германии» и другая организация — преемник «Националистического фронта» «Социал–революционный рабочий фронт» также оказались под запретом. Однако эти наказания, в сочетании с решением отменить либеральное немецкое законодательство в сфере предоставления убежища, не привели к спаду неонацистского насилия. В полном противоречии с заверениями официальных представителей Бонна расисты продолжали свои нападения с ошеломляющей регулярностью.

Под высокими клёнами и соснами играли дети. Рядом стояли охранники с автоматическими винтовками, одетые в синюю форму с эсэсовскими знаками различия. На фоне большого знамени со свастикой группа журналистов брала интервью у священника Ричарда Батлера (Richard Butler). Он рассказывал о своей службе в годы Второй мировой войны солдатом американской армии. «Сражаясь за американцев, я воевал против собственного народа», — заявил морщинистый человек, которому шёл уже восьмой десяток лет[758].

Батлер был пастором Церкви христиан Иисуса Христа, располагавшейся на отдалённом участке площадью в 20 акров в городке Хейден Лейк, штат Онтарио. Он также возглавлял её боевое политическое отделение «Арийские нации». Чтобы попасть в саму церковь, нескромно названную Батлером «Международной штаб–квартирой белой расы», надо было пройти через прихожую, украшенную флагами стран Северной Европы. На стенах висели картины, изображавшие молодых нордических воинов, поражающих копьями змею и дракона, на которых были нарисованы шестиконечная звезда Давида и коммунистические серп и молот. Вытащив на свет старую утку о всемирном еврейско–большевистском заговоре, Батлер сравнивал распад СССР с «закрытием филиала»[759].

Батлер пускал в ход самый банальный шаблонный антисемитизм и антиафриканизм. В соответствии с идеями расистского движения, известного как «Христианская идентичность», он проповедовал, что арийцы — это богоизбранный народ, а евреи — порождение Сатаны. Люди, не относившиеся к белой расе, были «грязными существами» низшего сорта. «Христианская идентичность» считалась главным религиозным учением белых расистов и была той идейной связью, которая объединяла различные ячейки Ку- клукс–клана и неонацистов по всей стране. Чтобы верить в «Христианскую идентичность», необязательно было быть убеждённым сторонником Третьего рейха, тем не менее секта Батлера открыто поклонялась свастике как «вращающемуся кресту возрождения». В церкви можно было увидеть множество нацистских символов, включая идеализированный портрет Адольфа Гитлера с высокими скулами, благородным лбом и пронзительными блестящими глазами. У алтаря лежал памятный венок в честь Рудольфа Гесса.

«Арийские нации» с Батлером у руля приобрели известность в качестве стратегического узла, объединявшего различные структуры и личности белых расистов. Они стали вторым домом для таких людей, как Деннис Мэхон, едкий руководитель Ку–клукс–клана, объездивший объединённую Германию, и его близкий друг Том Метцгер, руководитель «Белого арийского сопротивления» в Калифорнии. Воодушевлённый воссозданием «Железной гвардии» в Румынии и возрождением фашизма в других странах Европы и бывшего Советского Союза, Метцгер поддерживал связи с многочисленными «белыми воинами» за рубежом. Хорошую возможность для встреч одинаково мыслящих активистов из разных стран предоставлял Всемирный съезд арийских наций, ежегодно проводившийся Батлером в глуши Айдахо. Троекратное «Слава Победе!» (английский аналог «Зиг хайль!») сопровождало сожжение креста, которым завершались эти летние сборища, куда съезжались представители разрозненных церквей «Христианской идентичности», а также групп, соединивших в своих учениях революционный милленаризм, безумные конспирологические теории и насильственный антисемитизм.

Предметом ненависти для «Арийских наций» было «сионистское оккупационное правительство» — ZOG (Zionist Occupation Government) — ибо они были уверены, что Америка оккупирована евреями. Батлер и его последователи видели единственный выход в создании «Бастиона американских белых» в пяти северо–западных штатах США, лежащих близ Тихого океана. Впоследствии он должен был отделиться от «Еврейских Штатов Америки». На религиозных службах Батлера часто обсуждалась цель создания отдельной родины только для белых. В своей хорошо вооружённой крепости он проводил также обряды бракосочетания.

Среди связавших себя узами в логове «Арийских наций» был и Кирк Лайонс (Kirk Lyons), техасский адвокат, который защищал в суде неонацистов и белых расистов. В сентябре 1990 года состоялась свадьба, представлявшая собой двойное бракосочетание в шотландском стиле, с килтами и волынщиками. Лайонс и его приятель Нил Пэйн женились на двух сёстрах — Бренне и Бет Тейт. Их брат Дэвид Тейт в это время находился в тюрьме, куда был заключён за убийство дорожного полицейского в штате Миссури. Дэвид был членом «Ордена», террористической группировки, отпочковавшейся от «Арийских наций» и в начале 1980‑х годов организовавшей ряд ограблений банков и убийств. До того как попасть в руки полиции, Тэйт принял участие в нескольких нападениях на инкассаторские броневики[760].

Известный также под названием «Молчаливое братство» («Die Bruder Schweigen»), «Орден» возглавлялся молодым неонацистским фанатиком Робертом Джеем Мэтьюсом (Robert Jay Mathews). Посещая штаб–квартиру «Арийских наций», он вербовал себе новых членов. Мэтьюс представлял себя современным Робин Гудом, грабившим евреев и отдававшим деньги арийцам. Используя ворованные и фальшивые деньги, он вёл террористическую кампанию, построенную по образцу книги «Дневники Тернера» («The Turner Diaries»), описывающей успешное восстание белых расистов США. Её автор, Уильям Пирс (William Pierce), выступал с речами в Хейден Лейк и впервые примкнул к расистам, вступив в ряды «Американской нацистской партии». После гибели Джорджа Линкольна Рокуэлла в результате покушения Пирс основал в Западной Вирджинии группу «Национальный альянс»[761].

Созданный Пирсом образ «День верёвки», когда расовые предатели по всей территории Соединённых Штатов «встретят своего Создателя», вдохновил Мэтьюса, Тейта и десяток других членов «Ордена». Вместе они составили планы проведения диверсий на плотинах, водозаборах, коммунальных предприятиях и линиях связи, что, по их расчётам, должно было послужить началом полномасштабной расовой войны. Не успев поставить «сионистское оккупационное правительство» на колени, в декабре 1983 года Мэтьюс был окружён агентами ФБР на острове Уидби в штате Вашингтон.

Отказавшись сдаться, он погиб в ожесточённой перестрелке с агентами. В ходе операции сотрудники ФБР были одеты в бейсболки с надписью «ZOG» — мрачный юмор, не характерный для представителей данной спецслужбы. Однако в последние минуты своей жизни Мэтьюс отчётливо видел эти буквы.

«Мэтьюс полагал, что единственный способ достичь своей цели — территориальной самостоятельности — это затерроризировать правительство США до такой степени, что «дядя Сэм» будет рад нас отпустить», — объяснял идеолог «Арийских наций» Роберт Майлз (Robert Miles). Рубаха–парень и бывший «Великий дракон» Ку–клукс–клана из штата Мичиган, Майлз играл в расистском подполье роль старейшины. Как и европейские сторонники «третьего пути», он рассматривал правительства США и СССР в качестве двух дьяволов. «Для нас капитализм и коммунизм — это практически одно и то же», — говорил он перед распадом СССР. Майлз выступал в поддержку революционных движений третьего мира, а также был сторонником сотрудничества между правыми и левыми экстремистами. Он также одобрял многожёнство как наилучший путь выживания белой расы[762].

В 1988 году 13 белых расистов, в том числе Майлз и священник Батлер, были привлечены к суду за участие в заговоре с целью свержения правительства США. Федеральные власти утверждали, что подсудимые задумали свои коварные планы пятью годами ранее, встретившись в штаб–квартире «Арийских наций». Майлз, Батлер и третий обвиняемый, Луис Бим–младший (Louis Beam Jr.), были названы главарями преступников, махровейшими из махровых, секретно руководившими «Молчаливым братством». Под их руководством члены «Ордена», как утверждали американские официальные лица, убили несколько человек, а также похитили свыше четырёх миллионов долларов. Власти подозревали, что большая часть похищенных средств осела в сундуках американских неонацистских групп.

Кирк Лайонс, которому тогда едва исполнилось 30 лет, представлял своего техасского приятеля Луиса Бима в ходе суда в Форт–Смит, штат Арканзас, над подстрекателями к мятежу. Служивший во Вьетнаме стрелком вертолёта, Бим стал «Великим драконом» Ку–клукс–клана в Штате одинокой звезды (неофициальное название Техаса. — Примеч. пёр.). Чтобы избежать ареста по обвинениям, относящимся к деятельности «Ордена», он вместе с женой бежал в Мексику. Находившийся в списке «десяти самых разыскиваемых ФБР преступников», Бим был захвачен в Гвадалахаре после перестрелки и возвращён в Соединённые Штаты. Затем он служил в качестве «посла по особым поручениям» «Арийских наций». Однако федеральному правительству не удалось осудить Бима и других подсудимых по обвинению в заговоре с целью государственного переворота. Лайонс со своим клиентом отпраздновали это событие в мемориальном комплексе, посвящённом конфедератам, который находился прямо напротив здания суда. Там Бим заявил о победе над врагом: «Мне кажется, что сегодня «сионистское оккупационное правительство» потерпело страшное поражение. Думаю, что все смогли разгадать головоломку и поняли, что меня наказывали только за то, что я был громким и откровенным противником ZOG»[763].

Процесс в Форт–Смит ознаменовал собой начало деятельности Лайонса на посту адвоката белых расистов. Успешная защита Бима сделала его своего рода знаменитостью среди ультраправых, ведь речь шла об одном из ключевых деятелей американского неонацистского подполья. Помимо того что он был главным военным стратегом движения, технически продвинутый Бим создал первые компьютерные доски объявлений для «Арийских наций» и ряда других групп «Христианской идентичности». Кирк Лайонс и позднее остался одним из его ближайших помощников. А сам Бим был свидетелем на свадьбе Лайонса в Хейден Лейк[764].

Симпатизировавший взглядам своих клиентов, Лайонс защищал многих членов «Арийских наций», обвинявшихся в самых разных преступлениях, — от нарушений законодательства об оружии до убийств. Он также координировал прохождение апелляции лидера «Белого арийского сопротивления» Тома Метцгера, после того как его признали виновным в совершенном скинхедами убийстве эфиопского иммигранта в городе Портленд[765].

Ещё одним лицом, пользовавшимся юридическими консультациями Лайонса, был Фред Лейхтер (Fred Leuchter), проживавший в Бостоне продавец и установщик электрических стульев, оборудования для смертельных инъекций и прочих средств казни. Телекомпания «ABC News» как–то назвала его «Доктор Смерть». Проблемы с законом возникли у Лейхтера в связи с отсутствием надлежащей лицензии на оказываемые им технические услуги. А прославился он после того, как в качестве самозваного эксперта съездил в Освенцим, взял там несколько образцов почвы и на данном основании пришёл к выводу, что все рассказы о газовых камерах — это миф. Так называемый «Доклад Лейхтера» стал результатом «исследования», на финансирование которого канадец немецкого происхождения Эрнст Цун- дел выделил 37 тысяч долларов.

Институт пересмотра истории быстро воспользовался «научными результатами» Лейхтера. Их одобрили также генерал–майор Отто–Эрнст Ремер и ряд других убеждённых отрицателей Холокоста. В октябре 1992 года Лейх- тёр и Лайонс посетили организованную Институтом пересмотра истории конференцию в Южной Калифорнии. Там они встретились с видными представителями негационистских кругов, включая и Белу Эвальда Аль- тханса. «Я получил большое удовольствие от конференции, — вспоминал Лайонс. — Собравшиеся там были в основном старыми людьми с очень интересными взглядами на Вторую мировую войну. Я поддерживаю все формы ревизионизма… Когда от нас уйдут ветераны Второй мировой войны, думаю, что ревизионизм вступит в свои права»[766].

После этого Альтханс организовал для Лайонса и Лейхтера германское турне по сбору пожертвований. Безопасность обеспечивалась подготовленными Берндом Шмиттом группами физической защиты. Хотя Шмитт был и неонацистом, и осведомителем секретной полиции, в ходе десятидневной совместной поездки он не вызвал никаких подозрений у Лайонса. Вместо этого у него возникли серьёзные сомнения относительно Альтханса. Лайонс был выведен из себя тем, что его молодой немецкий коллега прикарманил большую часть средств, предназначенных для охранников Лейхтера[767].

В ходе своей предыдущей поездки в фатерланд Лайонс познакомился с человеком, которого можно назвать его немецким двойником, — Юргеном Ригером (Jurgen Rieger). Газета «Die Zeit» называла его «неонацистом в адвокатской мантии». Ригер возглавлял располагавшуюся в Гамбурге группу «Общество антропологии, евгеники и этологии». В этом качестве он издавал псевдонаучный журнал «Новая антропология» («Neue Anthropologie») для интеллектуалов–расистов, веривших в превосходство арийской расы. В то же время Ригер выступал защитником в делах Михаэля Кюнена, Кристиана Ворха, Эрнста Цундела и других ключевых неонацистов. Пользуясь большим уважением, Ригер был всегда окружён представителями ультраправых Германии[768].

Лайонс поддерживал постоянные связи с германским неонацистским движением с помощью созданной им в Блэк Маунтин, штат Южная Каролина, группы CAUSE. Название представляло собой акроним «Canada, Australia, United States, South Africa, Europe» (места, где, по мнению Лайонса, демократические права белых находились под угрозой). CAUSE действовала в качестве информационного центра и генератора сплетён для правых экстремистов в США и за рубежом. Юрген Ригер был одним из немногих немецких адвокатов, связанных с CAUSE[769].

Ещё одной ключевой фигурой, связанной с германским нацистским подпольем, был Герхард Лаук, проживавший в штате Небраска поклонник Гитлера, говоривший по–английски с искусственным немецким акцентом. Выпускавший огромное количество пробуждавшей ненависть литературы, Лаук тесно сотрудничал с сетью Кюнена с самого момента её создания в конце 1970‑х годов. Как и Лайонс, а также один из руководителей Ку- клукс–клана Деннис Мэхон, он был связан с «Арийскими нациями», распространявшими одно из изданий Лаука — «Новый порядок» («New Order»). В 1994 году один из заместителей Лаука выступил на ежегодном сборище в Хейден Лейк. Когда на следующий год Лаука арестовали в Дании, «Арийские нации» призвали его сторонников обратиться к датскому правительству с требованием не депортировать его в Германию, где ждало обвинение в распространении неонацистской пропаганды[770].

«Арийские нации» устраивали слёты для молодёжи — обычно приуроченные ко дню рождения Гитлера. На них выступали музыкальные группы, проповедовавшие ненависть, например ведущие североамериканские скинхеды «Bound for Glory». Источником вдохновения для них были «солдаты рейха, вопреки всему сражавшиеся с красным потопом из любви к фатер- ланду». Героями группы были бригадефюрер Леон Дегрель, ас Ганс–Ульрих Рудель и коммандос Отто Скорцени[771].

Называя Соединённые Штаты «сионистским растлителем народов», «Bound for Glory» пропагандировали свои расистские взгляды во время выступлений в объединённой Германии, где среди неонацистской молодёжи вошли в моду фотографии Ку–клукс–клана и знаки с флагом конфедератов.

Немецкие скинхеды ввели в употребление английские выражения «White Power», «White Aryan Resistance» («Белая сила», «Белое арийское сопротивление»). Общий словарь символизировал «перекрёстное опыление» между американскими неонацистами и их немецкими товарищами. Они связывались друг с другом по факсу, электронной почте, телефону и проводили личные встречи для стратегического планирования. Неофашистские руководители из нескольких стран, включая Германию, посещали ежегодные встречи «Арийских наций» в Айдахо. Комментируя эти международные связи, глава «Белого арийского сопротивления» Том Метцгер заявлял: «Существует только одно движение. Наши цели одинаковы». С ним соглашался Кирк Лайонс. «Мы ведём общую борьбу с общим врагом», — писал он в журнале немецких скинхедов[772].

Между неонацистской средой Германии и США существовали очевидные параллели. Защитники идеи «Белой силы» по обе стороны Атлантики верили, что в момент окончания «холодной войны» достигли исторической развилки, которая предоставила им уникальное «окно возможностей». Некоторые полагали, что их идеи, будучи должным образом поданными, могут вызвать отклик у масс. «Хотя число этих групп сравнительно невелико, они активно сотрудничают и обмениваются данными, — предупреждал бывший аналитик ЦРУ Стэнли Бедлингтон. — Они очень опасны. Не обращая на них внимания, мы создаём себе серьёзную угрозу»[773].

В середине 1990‑х годов «Арийские нации» показали резкий рост после привлечения новых сторонников и открытия представительств в ряде стран. Они стали наиболее серьёзным из 30 неонацистских объединений, действующих на территории Соединённых Штатов. В стране было примерно 25 тысяч убеждённых активистов расистского движения и около 150 тысяч симпатизировавших им лиц. Членство в этой полуподпольной среде не было постоянным, новообращённые перемещались между различными сектами. Однако сплочённый внутренний круг влиятельных руководителей обеспечивал слабо связанной конфедерации ультраправых организаций преемственность и скоординированную стратегию действий. Кирк Лайонс и его верный подручный Луис Бим входили в эту руководящую элиту. Наряду с укреплением связей с немецкими неонацистами они играли ключевую закулисную роль в быстро развивавшемся ополченческом движении Америки (militia) — развитии незаконных вооружённых формирований.

Для большинства американцев взрыв административного здания в Оклахома–Сити, в результате которого погибло 169 и было ранено свыше 500 человек, прогремел как гром среди ясного неба. После долгих лет, в течение которых средства массовой информации говорили исключительно об арабских, исламских и иных террористах из третьего мира, новость о том, что в Соединённых Штатах существовала разветвлённая местная сеть антиправительственных боевиков, была по меньшей мере неожиданной. Однако тем, кто внимательно следил за развитием ситуации, не пришлось гадать на кофейной гуще, чтобы понять, что в самом центре страны зреет что–то зловещее. Произошедшее 19 апреля 1995 года в Оклахома–Сити лишь по масштабу отличалось от насилия со стороны ультраправых, которое уже в течение некоторого времени ощущалось в стране[774].

Вооружённые отряды в Америке к середине 1990‑х годов насчитывали от 40 до 100 тысяч членов. По территории Соединённых Штатов они были распределены неравномерно, невзирая на законодательство многих штатов, запрещавшее или регулировавшее военизированную деятельность. В бурную реку военизированного движения вливались различные притоки, включая противников контроля за оружием, сторонников запрещения абортов, недовольных налогами, фундаменталистов, защищавших семейные ценности, ветеранов войны во Вьетнаме, мечтавших о возмездии в стиле Рэмбо, противники защитников окружающей среды, выступавшие за её «разумное использование» (wise use), внесистемные «свободные люди», признававшие только первые десять поправок к Конституции и воздерживавшиеся от получения водительских прав и карточек социального страхования.

Военизированное движение представляло собой сложное и многоплановое явление, составной частью которого являлись белые расисты и неонацисты. По крайней мере 25% от приблизительно 225 ультраправых военизированных формирований на территории Соединённых Штатов имели тесные связи с расистами. И хотя последние зачастую занимали руководящие позиции в движении, утверждать, что все формирования носили расистский или антисемитский характер, было бы преувеличением.

Тем не менее через эти структуры проходило достаточно большое количество жёлчного бреда. Так, например, «Militia News», издававшиеся «Ассоциацией христианских гражданских свобод» в местечке Эфтон, штат Теннесси, уделяли много внимания «жидобольшевикам». В публикациях также утверждалось: Хиросима и Нагасаки были выбраны целями для атомных бомбардировок потому, что в этих городах заметную часть населения составляли христиане. Подобного рода материалы часто распространялись на встречах членов военизированных формирований. Расистские идеи часто стояли на втором плане — их прикрывала тема ношения оружия. Белые расисты включались в обсуждение этих вопросов, скрывая старую ненависть за новыми словами. Пытаясь сделать свои взгляды более популярными и привлечь к себе новых сторонников, руководители военизированных формирований обрушивались с критикой не на этнические меньшинства, а на правительство США[775].

Убеждённые расисты, то есть те, кто сознательно воспринимал расизм как идеологию, находились в численном меньшинстве, тем не менее они были движущей силой военизированного движения с момента его возникновения. Проживавший в Торонто немецкий неонацист Вольфганг Дрёге (Wolfgang Droge) признавал, что его американские коллеги использовали тактику уловок, чтобы направить действия военизированных формирований в нужном им направлении. «Если бы они позиционировали себя белыми расистами, то утратили бы доверие. Поэтому некоторые важные люди в военизированных формированиях уклонялись от этого ярлыка. Но я уверен, что втайне они продолжают поддерживать движение “Белой силы”», — заявил Дрёге на встрече со стратегами американского ополчения, когда они посещали Канаду[776].

Одним из пионеров и ключевых представителей возникшего после «холодной войны» военизированного движения был Джон Трочман (John Trochmann), создавший в феврале 1994 года «Ополчение Монтаны» (Militia

of Montana, MOM). Оно получило прозвище «Мать всех ополчений», поскольку стало прототипом многочисленных военизированных групп, быстро формировавшихся по всей территории Соединённых Штатов. Как и у многих других военизированных объединений, в основе MOM были неонацисты и профессиональные белые расисты.

Руководителя MOM Джона Трочмана хорошо знали в лагере «Арийских наций» в Северном Айдахо. Когда он в 1990 году выступал на очередном конгрессе «Арийских наций» в Хейден Лейк, жидкая длинная борода делала его похожим на библейского пророка. Трочман воспользовался возможностью, чтобы заявить, что им следует отказаться от свастики и капюшонов в пользу Иисуса Христа и Библии. Именно так он и поступил, создавая «Ополчение Монтаны». Приглушив чисто неонацистскую тематику и скрыв свои расистские верования, Трочман надеялся заинтересовать широкую аудиторию недовольных американцев, которых, несомненно, оттолкнул бы гитлеровский бред[777].

Кирку Лайонсу и Луису Биму тактика Трочмана представлялась разумной. Все они были друзьями и сторонниками ветерана Вьетнама Рэнди Вивёра (Randy Weaver), одержимого «сионистским оккупационным правительством» и несколько раз посещавшего Хейден Лейк. Вивёр прославился среди ультраправых после того, как был ранен в перестрелке с федеральными агентами США в августе 1992 года, причём тогда погибли его жена и сын. В ходе осады уединённой хижины Вивёра в лесной глуши Руби Ридж в Северном Айдахо был убит и федеральный маршал США. В течение 18 месяцев Вивёр вместе с семьёй отбивались от агентов ФБР и Бюро по контролю над оборотом алкогольных, табачных изделий и огнестрельного оружия. Члены «Арийских наций», включая Трочмана, доставляли Вивёрам в их забаррикадированный дом еду и прочие необходимые припасы. Позднее Трочман и Бим создали группу поддержки Рэнди Вивёра «Граждане, объединённые борьбой за правосудие» (Citizens United for Justice). Лайонс также предложил подать иск против правительства США за нарушение гражданских прав Вивера[778].

Лайонс и Бим подливали масла в огонь, используя любую возможность. Как пара стервятников, почуявших падаль, они появились и на месте продолжавшегося 51 день противостояния федерального правительства и секты «Ветвь Давидова», возглавлявшейся Дэвидом Корешем (David Koresh). Бим и несколько других белых расистов собрались близ находившегося неподалёку от города Уако, штат Техас, ранчо, где размещалась секта, чтобы продемонстрировать свою поддержку приверженцам религиозного культа. В то же самое время Лайонс заявил, что представляет интересы матери Кореша. В этом качестве он попытался получить ордер на временное приостановление действий федеральных правоохранительных органов, однако запрос был отклонён судьёй. Пожар на ранчо в апреле 1993 года, возникший в результате плохо подготовленного рейда федеральных агентов, погубил 85 человек. После бойни Лайонс подал от имени родственников некоторых жертв трагедии иск на сумму в 520 миллионов долларов. «Правительство США — это величайшая сила зла, на сегодня это крупнейшая в мире угроза гражданским свободам», — заявил Лайонс, который позднее выступал в качестве юридического консультанта для многих групп американских ополченцев[779].

«Нет новым Уако, нет новым Вивёрам!» — такие слова стали боевым кличем обозлённых правых экстремистов, разделявших антипатию Лайонса по отношению к федеральному правительству США. Две этих трагедии оказались своего рода запалом, вызвавшим стремительный рост числа военизированных организаций. Реальная стратегия создания общенациональной военизированной сети была сформирована на закрытой встрече, состоявшейся в Эстес Парк, штат Колорадо, 23 октября 1992 года. Среди 150 руководителей ультраправых организаций были и Лайонс с Бимом. Встреча была организована пастором «Христианской идентичности» Питом Петерсом (Pete Peters), напыщенным белым расистом, утверждавшим, что Библия оправдывает убийство гомосексуалистов. Петерс десятью годами ранее благословил членов «Ордена» на их смертоносный крестовый поход, но позднее начал осознавать контрпродуктивность неонацистских лозунгов. «Петерс привёл свои идеи в соответствие с требованиями 1990‑х годов, — объяснял бывший член «Арийских наций» Флойд Кохран. — Он не поддерживает Гитлера. Он не использует свастику или балахоны Ку–клукс–клана. Вместо этого он прибегает к помощи Библии и американского флага. Петерс говорит привычным нам языком. Его ненависть замаскирована Богом»[780].

Во время встречи в Скалистых горах несколько выступавших поддержали идею создания низового военизированного движения, которое должно было послужить и в качестве центров кристаллизации массового движения против контроля за оружием, и в качестве источника вербовки новых членов террористических ячеек. Посланник «Арийских наций» Бим стал ключевой фигурой в этом обсуждении. Он предложил свой план «Сопротивление без руководителей», подразумевавший создание мелких автономных групп из пяти или шести убеждённых бойцов, связанных вместе общей идеологией, а не единым командованием. «Все члены тайных ячеек или отдельные лица, скорее всего, будут одинаково реагировать на внешние события в соответствии с общей тактикой сопротивления, — объяснял Бим. — Средства распространения информации, такие как газеты, листовки, компьютеры, широко доступны для всех, позволяют всем находиться в курсе текущих событий и обеспечивают спланированный ответ, который примет самые разные формы. Нет необходимости отдавать приказы. Идеалисты, преданные делу свободы, начнут действовать, когда поймут, что их время пришло. Или получат подсказку от тех, кто начал свои акции раньше».

Одним из преимуществ предложенного Бимом сценария внутренней войны было снижение риска выявления военизированных структур и проникновения в них правительственных агентов или осведомителей. Секретная структура позволяла скрыть ведущих тактиков, таких, как он, предоставляя в то же время подпольным ячейкам практически неограниченную свободу действий. Сам Бим заметил по этому поводу: «Самое худшее для правительственных агентов — если им, конечно, предоставить свободу выбора — это противостоять тысяче тайных ячеек»[781].

Предложения Бима вскоре были приняты большинством движения боевиков в качестве одной части сложной двухуровневой стратегии, позволявшей сторонникам «Белой силы» скрывать свои не имевшие командиров ячейки сопротивления в широко распространившейся сети официальных, иерархически структурированных военизированных организаций. Так действовало и «Ополчение Монтаны» (МОМ) Трочмана. Оно быстро стало нервным центром всего военизированного движения, распространяя устав по ведению боевой деятельности среди сотен вновь появлявшихся групп. Наставление MOM открывалось библейским оправданием действий «патриотов» по подготовке войны с правительством США и другими врагами. Это руководство для террористов содержало подробные инструкции по проведению различных операций: взрывов, налётов на хранилища оружия, ударов по уязвимым зданиям федеральных органов, похищений важных лиц, уничтожений собственности лиц, не относящихся к американцам, диверсий на продовольственных складах, уничтожения нежелательных лиц[782].

MOM и другие военизированные формирования использовали коротковолновое радио, факсы, обучающие видеозаписи, компьютерные доски объявлений, группы интернет–пользователей и саму сеть для рассылки своих подстрекательских сообщений среди «патриотов». «Похоже, здесь мы имеем дело с первым низовым социальным движением, члены которого общались преимущественно с помощью нетрадиционных электронных средств обмена информацией», — заметил Чип Берлет из «Political Research Associates», независимой наблюдательной организации ультраправых. «Ополчение Монтаны» утверждало, что может менее чем за час разослать оповещение своим сторонникам с помощью «сети факсов патриотов» (Patriotic Fax Network). В подобных обстоятельствах было предсказуемо, а скорее всего, даже неизбежно, что некоторые не обладающие здравым рассудком личности проглотят наживку и начнут действовать, исходя из собственных диких фантазий, по–своему реализуя боевой план, составленный неонацистскими стратегами[783].

MOM подкрепляло свои боевые указания конспирологической литературой, рассказывавшей о международной банковской элите и войсках ООН, предназначенных исключительно для введения военного положения в интересах всемирного правительства. В этом отношении они повторяли многие идеи «Свободного лобби» (Liberty Lobby). Издававшийся «Лобби» еженедельный таблоид «Прожектор» («Spotlight») официально заявлял о совместной деятельности с «Ополчением Монтаны». «Мы благодарим Бога за “Spotlight”», — заявил Трочман на конференции «Свободного лобби» в Вашингтоне, состоявшейся через несколько месяцев после взрыва в Оклахома–Сити[784].

Представители MOM часто давали интервью «Spotlight». Это издание было популярно среди белых расистов, неонацистов и других членов военизированных организаций. Распространяя сказки о таинственных чёрных вертолётах и о других символах «нового мирового порядка», в своих публикациях «Spotlight» часто основывался на «сенсациях» и фотографических «доказательствах», предоставленных Трочманом и его сторонниками. «Ополчение Монтаны» также рекламировало в «Spotlight» свои материалы, включая и видеофильм о том, как правительство США наняло городские уличные банды для конфискации оружия у богобоязненных американцев. Подобные сообщения, невзирая на всю свою смехотворность, были для боевого движения хлебом насущным[785].

Возможно, ещё большее беспокойство, чем крупные арсеналы, собранные боевиками, вызывал тот факт, что исповедуемые ими фобии в духе «не наступай на меня» (имеется в виду так называемый «Гадсеновский флаг» — один из первых флагов США, на котором была изображена свернувшаяся гремучая змея и начертан девиз «Не наступай на меня»; после замены на звёздно–полосатый использовался как символ патриотизма, разногласий с властью и поддержки гражданских свобод. — Примеч. пёр.) хорошо совпадали с широко распространёнными предчувствиями и тревогами. Говоря не столько о решении проблем, сколько о «козлах отпущения», боевики привлекали к себе глубоко разочарованных людей с реальными домашними проблемами. Отодвинутые на обочину жизни действиями транснациональных корпораций, многие из этих людей испытывали серьёзные экономические трудности и стремились отыскать виновников своих неудач. Они приходили к выводу, порой до некоторой степени оправданному, о том, что политический процесс идёт в интересах горстки могущественных избранных, выступающих против интересов простых людей. Хотя эта вера имела под собой рациональные основания, члены ополчений ошибочно возлагали переживаемые ими тяготы на некие масштабные всеохватывающие заговоры. Более трезвый анализ выявлял молчаливый сговор различных групп самодостаточной правящей элиты, приводивший к неуклонному снижению реальных доходов подавляющего большинства[786].

Принимая во внимание количество американцев, вошедших в ряды различных ополчений, бредовые идеи начали овладевать миллионами недовольных. Этот процесс не могли остановить крохи, достававшиеся массам со стола преуспевающих социальных групп. Среда ополченцев полнилась дикими слухами. Это были и планы правительства по управлению мыслями граждан, и торнадо, вызванные экспериментами ЦРУ с погодой, и секретные отметки на обратной стороне дорожных знаков, которые должны были способствовать неизбежному вторжению сил ООН. Получилась «американская мечта» наоборот: все указывало на «огромный заговор», как выразился некогда сенатор Маккарти, а также на зловещую кабалу и безрадостное будущее. Единственным ответом, как представлялось, было вооружённое восстание.

Здесь мы впервые встречаемся с Тимоти Маквеем (Timothy McVeigh) и его предполагаемым сообщником Терри Николсом (Terry Nichols), обвинёнными в подрыве здания федеральных учреждений в Оклахома–Сити 19 апреля 1995 года. Оба они проходили военную службу в одной и той же пехотной части в Форт–Рили, штат Канзас, потом оба находились в той взрывоопасной зоне, где движение ополченцев пересекается с безумными расистами. В конце военной службы Маквей оказался вовлечён в деятельность гражданской правой группы с ярко выраженными антиправительственными взглядами. Убеждённый в том, что военные врачи вживили чип ему в ягодицу, он превратился в скитающегося с места на место параноика с мрачным лицом. Фанатично любивший оружие, он всегда носил его при себе.

Ненависть Маквея к правительству усугубил катастрофический рейд федеральных сил на ранчо в Уэйко в Техасе, где укрывались члены секты «Ветвь Давидова». Он посетил это место, а также побывал у заброшенной хижины Рэнди Вивёра в Руби Ридж. Истории о перестрелке с Вивёром представляли собой большой пласт фольклора ополченцев. Осенью 1994 года Маквей несколько раз побывал в городке Кингмэн в штате Аризона, где познакомился с членами «Арийских наций». Он также посетил ежегодный съезд журнала «Солдат удачи» («Soldier of Fortune») в Лас–Вегасе, собиравший наёмников, где одним из главных выступающих был Кирк Лайонс, сообщивший о поданном им иске в связи с событиями в Уэйко[787].

Вслед за своим армейским приятелем Николсом Маквей отправился в Мичиган, где они вместе посещали встречи ополченцев. Тесно связанное с организацией Трочмана в Монтане, «Ополчение Мичигана» было одной из сильнейших и наиболее влиятельных военизированных организаций США. Как и MOM, оно имело связи среди белых расистов. Утверждается, что Маквей был также замечен на встрече ополченцев во Флориде[788].

Связавшись с неприглядной стороной ополчения, Маквей и Николс погрузились в изучение газет и видеозаписей ультраправых. Они жадно читали «Spotlight». Когда Маквей решил продать противотанковую пусковую установку и 37‑миллиметровые сигнальные ракеты, он разместил объявление в газете «Свободного лобби». Просматривая это издание, он был в курсе всех новостей об «Арийских нациях» и их мероприятиях, анонсировавшихся в календаре «Spotlight». Журнал также помещал рекламу литературы, издававшейся «Христианской идентичностью», прочую расистскую пропаганду. Повесть «Дневники Тернера» («The Turner Diaries»), подтолкнувшую членов «Ордена» к вакханалии грабежей и убийств, Маквей также читал, продавал и раздавал [789].

Используя полученную от «Spotlight» карточку для междугородних телефонных звонков, Маквей за две недели до взрыва в Оклахома–Сити связался с Элоим–Сити — раскинувшимся на 400 акрах поселении «Христианской идентичности» на границе штатов Арканзас и Оклахома. По словам главы Элоим–Сити Роберта Миллара, Маквей хотел поговорить с Андреасом Штрассмайером, бывшим лейтенантом немецкой армии, который занимался в поселении белых расистов вопросами безопасности и военизированной подготовкой. Отвечая на вопрос, почему он с 1991 года выбрал местом своего жительства Элоим–Сити, где прихожане в религиозном экстазе вели бессвязные речи и участвовали в квазирелигиозных ритуалах, разжигавших ненависть, Штрассмайер был краток: «Меня привлекал альтернативный стиль жизни».

Штрассмайер утверждал, что ничего не помнит о загадочном телефонном звонке Маквея. Однако немецкий специалист по военизированной подготовке сообщил в данных суду письменных показаниях, что вскоре после событий в Уэйко встречался с Маквеем на оружейной выставке в городе Талса. Тогда Штрассмайер продал Маквею боевой нож и дал свою визитку. По словам Штрассмайера, на этом их знакомство закончилось, и больше он не имел с Маквеем никаких дел.

Будучи в Талсе, Штрассмайер побывал дома у своего собутыльника Денниса Мэхона, проживавшего в Оклахоме куклуксклановца, сжигавшего кресты в объединённой Германиии. Мэхон часто проводил выходные в Элоим–Сити, попивая пиво вместе со Штрассмайером. («Когда ты много пьёшь с человеком, хорошо узнаешь его», — говорил Мэхон, после своей поездки в Германию возглавивший «Белое арийское сопротивление».) Мэхон и Штрассмайер подружились с Кэрол Хоу, привлекательной молодой женщиной, работавшей платным осведомителем государственного Бюро по контролю над оборотом алкогольных, табачных изделий и огнестрельного оружия (ATF) и присматривавшей за местными неонацистами. Позже Хоу показала под присягой, что видела Маквея в компании Штрассмайера в Элоим–Сити. Она также рассказала своим кураторам в ATF, что слышала, как Штрассмайер и Мэхон обсуждали планы подрыва зданий федеральных учреждений в Оклахоме за несколько месяцев до произошедшего в апреле 1995 года теракта. Однако обвинения Хоу не были подкреплены доказательствами, а сама она не вызывала особого доверия, так как регулярно меняла ключевые элементы своих показаний[790].

Штрассмайер отрицал какую–либо причастность к теракту в Оклахома- Сити. Тем не менее у него, несомненно, были широкие связи в кругах бандитов из расистского подполья США. В Элоим–Сити Штрассмайер проживал в одной комнате с Майклом Брешиа (Michael Brescia), позднее признавшимся в членстве в «Арийской республиканской армии» (ARA). Эта секта фанатиков–расистов планировала свергнуть правительство США, очистить страну от негров и евреев и установить новое законодательство, целиком основанное на их странном толковании Библии. (Четверо из шести известных членов ARA жили в Элоим–Сити или часто наведывались туда.) Чтобы собрать деньги на свою деятельность, ARA в середине 1990‑х годов совершила ограбления 22 банков в восьми штатах Среднего Запада. Эти вооружённые нападения были осуществлены экстремистами ARA, которых обучил тактике и навыкам обращения с оружием не кто иной, как Штрас- смайер. Во время ограблений обладавшие определённым чувством юмора бандиты выглядели достаточно эксцентрично, скрываясь под масками графа Дракулы и Рональда Рейгана. Признанный руководитель группы Питер Лэнган (Peter Langan)) по прозвищу Командор Педро был трансвеститом, брившим гениталии и красившим ногти на ногах розовым лаком. На момент выхода этой книги он отбывает длительный тюремный срок, а остальные фанатики из «Арийской республиканской армии» или уже на том свете, или также за решеткой[791].

Немцу, работавшему инструктором военизированной подготовки «Арийской республиканской армии», удалось избежать «длинной руки» закона даже невзирая на то, что патрульные штата Оклахома получили ориентировку на Андреаса Штрассмайера. Это означало, что он был вооружённым и потенциально опасным «нелегальным чужаком». Несмотря на то что в ряде правительственных агентств США знали о его пребывании в Элоим–Сити, иммиграционные власти даже не предпринимали попыток его депортировать. Наиболее вероятным объяснением подобной халатности являлось наличие у семьи Штрассмайера хороших связей во влиятельных немецких кругах. Отец Андреаса, Гюнтер Штрассмайер, некоторое время являлся фактическим руководителем аппарата канцлера Гельмута Коля. Один из наиболее видных деятелей христианских демократов в Берлине, Гюнтер был близким другом и советником Коля. В ноябре 1989 года они вместе отмечали на улицах падение Берлинской стены. Известно, что Гюнтер воспользовался имевшимися в его распоряжении дипломатическими рычагами, когда у его сбившегося с пути сына возникли неприятности.

В 1991 году американский адвокат Андреаса Штрассмайера, вездесущий Кирк Лайонс, посетил родителей своего клиента в их пышной резиденции в Берлине. Лайонс заверил их, что Андреас наслаждается своей жизнью в Оклахоме. Возможность приехать в Америку Андреасу обеспечил в первую очередь сам Лайонс. Он также познакомил своего молодого немецкого друга с людьми из Элоим–Сити.

18 апреля 1995 года, за день до взрыва в Оклахома–Сити, в юридическую фирму Кирка Лайонса в Северной Каролине позвонил под вымышленным именем Тимоти Маквей. Разговор длился 15 минут. Маквей уже подготовился к взрыву здания в Оклахома–Сити. Движение «патриотов» было наготове, поскольку «Ополчение Монтаны» призвало всех своих сторонников к оружию по случаю второй годовщины событий в Уэйко. Именно тогда Маквей, при содействии Николса и «других неизвестных» (как говорилось в федеральном обвинительном акте), решил нанести свой удар. Задержанный вскоре после теракта Маквей будет осуждён к смертной казни. Николс позднее, в ходе отдельного процесса, был приговорён к пожизненному заключению[792].

Предполагается, что Маквей входил в небольшую террористическую ячейку, действовавшую в соответствии со стратегией «Сопротивления без руководителей», предложенной специалистом «Арийских наций» по тактике Луисом Бимом. Её целью было породить антиправительственное насилие, в то же самое время снабдив полуподпольные ополченческие организации средством отрицания своего участия в этой деятельности. Это позволило бы замаскировать их связь с отколовшимися от них экстремистами.

Первой реакцией со стороны ультраправых на события в Оклахома- Сити было безграничное веселье. Своё радостное возбуждение не смог скрыть и Деннис Мэхон. «Взрыв был просто прекрасен. Я просто ненавижу федеральное правительство… Удивляюсь, что такого не произошло на всей территории страны», — задумчиво говорил он[793].

Стареющий поклонник Гитлера Кейт Томпсон сначала также разделял энтузиазм Мэхона. «Честно говоря, новости о взрыве в Оклахома–Сити обрадовали меня. Насилие — это единственное, что люди понимают», — заметил он. Однако, по словам Томпсона, его мнение поменялось, когда он «понял», что правительство США спровоцировало этот террористический акт с целью дискредитировать ультраправых. «Взрыв не мог быть организован парочкой оболтусов», — заключил он[794].

Вскоре именно эта гипотеза стала официальной линией поведения, которой придерживались друзья Томпсона в «Spotlight» и ополченческое движение в целом. Они утверждали, что за повлекшим множество жертв взрывом стоит федеральное правительство, а Маквей — всего лишь козёл отпущения. Они соглашались с тем, что американские официальные лица воспользуются случившимся, чтобы разгромить движение ополченцев, которые теперь в глазах общественного мнения стали неразрывно связаны с массовым убийством. Как и другие события, бойня в Оклахома–Сити прекрасно вписывалась в теорию Большого заговора.

К моменту взрыва в Оклахома–Сити «Свободное лобби» (Liberty Lobby) продолжало оставаться ведущей «зонтичной организацией» американских расистов. Оно служило мостом между различными секторами ультраправых как на американской территории, так и за границей, без меры восхваляя военизированное движение и его героев. После того как Рэнди Вивёр выиграл судебный процесс против правительства, «Spotlight» анонсировал его в качестве одного из «выдающихся спикеров» на встрече «Христианской идентичности» в Лейк–Тахо, штат Невада. Он оказался в компании стратега «Арийских наций» Луиса Бима и основателя «Свободного лобби» Уиллиса Карто, которые также должны были делать доклады на этом мероприятии[795].

«Свободное лобби» также участвовало в предвыборной борьбе в разных странах, поддерживая кандидатов, которые рассматривались в качестве «популистских» — условное обозначение для отдельных лиц и групп, более точно описываемых как «неонацистские» или «неофашистские». Популисты, которых обхаживал «Spotlight», включали в себя Владимира Жириновского из России — человека, который в ходе своего визита в Соединённые Штаты предупреждал белых американцев о том, что они могут «сдать» свою страну чернокожим и испанцам. (По словам Жириновского, Республиканская партия разделяла его взгляды по этому вопросу.) «Spotlight» отмечал «разумность высказываний» Жириновского, даже невзирая на то, что он не так давно угрожал нанести ядерный удар по ряду стран. «Свободное лобби» восхваляло также лидера французского «Национального фронта» Жана–Мари Ле Пена, неонацистский Deutsche Volksunion в Германии, а также миллиардершу с Филиппин Имельду Маркос[796].

У себя дома «Свободное лобби» сыграло видную роль в организации политической карьеры бывшего куклуксклановца Дэвида Дюка (David Duke). Некогда носивший свастику Дюк был членом небольшой группы, отколовшейся от «Американской нацистской партии». «Spotlight» посвятил ему статью ещё в середине 1970‑х, где назвал Дюка очень смышлёным. В то время в Ку–клукс–клане он был «Имперским мудрецом Рыцарей Луизианы». Он привлёк к членству в организации таких людей, как Луис Бим и Том Метцгер, которые позднее стали видными деятелями расистского подполья Америки. В течение нескольких лет Дюк распространял с помощью каталога заказов по почте неонацистскую классику, включая и «Империю» Фрэнсиса Паркера Йоки[797].

Оставив Клан, Дюк создал «Национальную ассоциацию содействия прогрессу белого населения» (National Association for the Advancement of White People, NAAWP), которую назвал правозащитной организацией, имевшей целью защиту идентичности и интересов белых американцев. NAAWP выступала за разделение Соединённых Штатов на отдельные территории по расовому признаку. Чтобы избежать негативных ассоциаций с «белым расизмом», Дюк и ряд других неонацистов пользовались более невинно звучащим термином «белый сепаратизм».

Дюк, как и его советники из «Свободного лобби», был яростным отрицателем Холокоста, называя его «мифом, навязанным христианам евреями». В 1986 году глава NAAWP посетил конференцию негационистов, проводившуюся в Южной Калифорнии Институтом пересмотра истории. В ходе этого сборища была сделана магнитофонная запись разговора Дюка и одного из его коллег–неонацистов. «Не стремлюсь быть, как Макиавелли, но посоветовал бы вам не так много публично говорить о [национал- социализме]…», — заявил Дюк. На вопрос «почему?» он пояснил: «Я, как барабанщик, пытаюсь привлечь новых людей. Проблема в том, что, если вас обзовут нацистом, это прозвище прилипнет накрепко. Это повредит вашей способности общаться с ними. К сожалению, дела обстоят именно так. Для того чтобы сместить правительство, могут понадобиться десятилетия».

В разговор вступил коллега Дюка: «Для того чтобы начать дело, не требуется очень много людей. Гитлер начинал с горстью.»

«Правильно! — воскликнул Дюк. — И вам не кажется, что все может произойти прямо сейчас, если нам удастся все правильно скомпоновать?»[798]

Именно о правильной компоновке и думал Дюк, когда реализовывал предложенную «Spotlight» «трехпартийную» предвыборную стратегию. Она предусматривала работу с двумя основными партиями совместно с поддержкой независимой третьей — в зависимости от того, что представлялось более перспективным. В 1988 году Дюк принял участие в праймериз президентских выборов, проводившихся в южных штатах, как представитель демократов. Затем, быстро перебежав на другую сторону, он стал кандидатом в президенты уже от ультраправой Популистской партии, ещё одного порождения сторонников Карто. Позже Дюк боролся за место в ходе специальных выборов в Законодательное собрание штата Луизиана уже как кандидат–республиканец. Для того чтобы собрать деньги на поддержку своей кандидатуры, он воспользовался общенациональной сетью спонсоров, созданной на основе позаимствованных им обширных списков из почтовой рассылки «Свободного лобби». В организации самой рассылки ему помогали штатные сотрудники «Свободного лобби», которые также консультировали Дюка по вопросам правильного составления отчётности о финансировании кампании. После того как он с небольшим преимуществом одержал победу на состоявшихся в феврале 1989 года выборах, Дюк нанял в качестве своего юридического советника давнюю сторонницу «Свободного лобби» Тришу Катсон (Trisha Katson), регулярно публиковавшуюся в «Spotlight»[799]. Тридцатидевятилетний Дюк утверждал, что порвал с расистским прошлым и стал подлинным республиканцем. Однако, даже будучи законодателем, он продолжал продавать отрицавшую Холокост литературу и прочие публикации издательства «Noontide Press», принадлежащего «Свободному лобби». Он с восхищением высказывался о Йозефе Менгеле, нацистском враче, проводившем чудовищные эксперименты над узниками Освенцима. «Это был гений, — сказал Дюк в 1989 году своему коллеге–законодателю из Нового Орлеана. — Его генетические исследования на близнецах просто невероятны»[800].

В 1991 году Дюк принял участие в напряжённой кампании по выборам губернатора штата Луизиана. Его поддержал созданный «Свободным лобби» «Комитет народных действий», собравший деньги, обратившись к подписчикам «Spotlight». Идеально причёсанный и сияющий голливудской Дюк усердно избегал грубых расистских формулировок. Вместо превосходства белых и неполноценности чёрных он подчёркивал культурные различия. «В руках Дюка расизм приобретает человеколюбивый, позитивный облик», — отмечала Лесли Сэван, корреспондент еженедельника «Village Voice». Она смогла вскрыть самую суть проблемы, указав на то, что Дюку «удалось переформулировать свой предрассудок в предмет плюралистической гордости». Выступая по общенациональному телевидению, Дюк выглядел толерантным и разумным человеком. «В том, что люди с чёрным цветом кожи гордятся своим культурным наследием и своей расой, нет ничего плохого, — настаивал он. — Точно так же нет ничего плохого и в том, что этим гордятся белые люди»[801].

Кампания Дюка, слишком гладкая в высказываниях, смутила многих из тех, кто мог бы узнать экстремизм, облачённый в нацистский или куклуксклановский наряд, однако не распознал его в скользких фразах, характерных для популярных республиканских политиков, критиковавших систему социального обеспечения, неучтённую иммиграцию, пренебрежение положением меньшинств и меры по преодолению последствий дискриминации. Несмотря на то что Дюк обращал внимание на те же вопросы и пользовался теми же выражениями, которые принесли в последние годы заметные успехи Республиканской партии, он подвергся осуждению со стороны как президента Джорджа Буша, так и остальных республиканских лидеров. Однако, даже проиграв гонку за кресло губернатора, Дюк собрал голоса большинства белых избирателей. Достигнутый им на выборах результат показал, что взгляды белых расистов, оформленные соответствующим образом, могут привлечь широкие массы избирателей[802].

Одним из малозаметных нюансов губернаторской кампании Дюка стала её поддержка священником Билли Маккормиком (Billy McCormick), главой луизианского отделения «Христианской коалиции». Возглавлявшаяся телевизионным проповедником Пэтом Робертсоном (Pat Robertson), «Христианская коалиция» являлась наиболее влиятельной низовой организацией в рамках Республиканской партии. В союзе с организацией Дюка «Христианская коалиция» стремилась взять под свой контроль организацию Республиканской партии штата Луизиана. Это было частью работы по постепенному, округ за округом и штат за штатом, захвату власти в Республиканской партии. С этой целью «пехоте» Робертсона был дан приказ смягчить высказывания о своих религиозных убеждениях и при необходимости скрывать связь с «Христианской коалицией», которая, как считалось, действует как освобождённая от налогообложения внепартийная группа[803].

В 1995 году «Христианская коалиция» заявляла, что в её рядах находится свыше полутора миллионов человек. Их союз с Дюком в Луизиане казался на первый взгляд удивительным, принимая во внимание отвращение, которое бывший куклуксклановец испытывал к Израилю и евреям вообще, — это противопоставляло его просионистским проповедникам наподобие Робертсона. Однако поддержка Робертсоном Израиля не свидетельствовала о тёплых чувствах по отношению к евреям. Он рассматривал их как «духовно глухих» и «духовно слепых». Скорее, эта поддержка проистекала из одного относящегося к концу света новозаветного пророчества о том, что перед вторым пришествием все евреи должны собраться в государстве Израиль, чтобы массово обратиться в христианство или погибнуть в битве при Армагеддоне[804].

Симпатии «Христианской коалиции» по отношению к Дэвиду Дюку станут понятнее, если мы ближе познакомимся с паранойей Пэта Робертсона. В 1992 году он выпустил ставшую бестселлером книгу «Новый мировой порядок», разоблачавшую сложнейший и тянущийся уже многие столетия заговор сатанинской клики масонов, оккультистов и европейских банкиров. Все они «совершенно случайно» носили еврейские имена. Возрождая старую утку о горстке богатых евреев, поддерживавших как безбожный коммунизм, так и монополистический капитализм в рамках далеко идущего тайного плана, глава «Христианской коалиции» утверждал, что проявлениями заговора являлись все события мировой истории — от французской и русской революций до покушения на президента Авраама Линкольна[805].

«Песнопения» Робертсона напоминали не только антисемитские мотивы прошлого — в своей библиографии он ссылался на ряд печально известных антисемитов, — но и басни современных боевиков[806]. В своих книгах и на своём популярном кабельном телеканале Робертсон выступал против единого мирового правительства и ООН. Вечернее телевизионное шоу Робертсона «Клуб 700» («The 700 Club») также популяризировало взгляды ополченцев относительно инцидента в Уэйко и вопросов контроля над оружием. В качестве экспертов программы выступали представители «Ополчения Монтаны». Они комментировали фото чёрных вертолётов и другие подвергавшиеся ложному толкованию явления, якобы угрожавшие американским гражданам. Обозреватель газеты «New York Times» Фрэнк Рич выразился, пожалуй, удачнее всех: «Пэт Робертсон плещет бензин в горящую психику неуправляемых ополченцев, которые носятся по всей стране»[807].

Несмотря на то что «Христианская коалиция» и военизированное движение расцвели на одном и том же зловонном компосте конспирологических теорий, долго перегнивавшем в среде американских маргиналов, их подход к политике был разным. «Христианские солдаты» Робертсона шли курсом, рассчитанным на большинство избирателей, пытаясь захватить систему изнутри. Ополченцы брались за оружие и объявляли войну «рес- публикратам», правившим страной от имени злобных скрытых сил. Как и Робертсона, некоторых стойких приверженцев ополченцев беспокоили масоны и иллюминаты XVIII века; другие были одержимы международным еврейским заговором. Неважно, носили ли эти конспирологические теории расистский характер или нет. Они отражали один и тот же антисемитский архетип — хотя многие сторонники ополчения этого и не замечали. Подобная широко распространённая безграмотность показывала огромный потенциал ненависти, сосредоточенный на ультраправом фланге, где вчерашние тайные общества легко превращались в «сионистское оккупационное правительство».

Перекрёстное опыление между американскими белыми расистами и их до некоторой степени менее радикальными (и намного более многочисленными) правыми религиозными братьями символизирует глубокие политические изменения, катализатором которых выступило окончание «холодной войны». До краха СССР идеологическим клеем, скреплявшим различные фракции американских правых, был антикоммунизм. Он предоставлял удобное прикрытие сегрегационистам, нападавшим на движение защитников гражданских прав, обвиняя в принадлежности к коммунистам Мартина Лютера Кинга (к этим обвинениям присоединился и «Spotlight»). Когда Советского Союза не стало, антикоммунистический клич стал скорее архаичным, нежели объединяющим, и наступившая пустота была заполнена вновь появившейся расистской тематикой. Окончание «холодной войны» не только способствовало возрождению ультраправых — как на национальном, так и на международном уровне, — но и перестроило силы, размывавшие грань между консерваторами и ранее маргинальными секторами правых расистов.

Американские неонацисты и религиозные правые различались по взглядам на ключевые моменты, но были едины в негативном отношении к контролю над оружием, к абортам, гомосексуализму, цветной иммиграции. Последние вопросы были в центре борьбы Патрика Бьюкенена за выдвижение своей кандидатуры от Республиканской партии на выборах президента США[808]. «Наша культура превосходит все другие культуры. Она превосходит их потому, что нашей религией является христианство», — заявлял он. Исполненная патриотической христианской риторики, его речь была направлена против иностранцев и выставляла козлами отпущения неизвестных «чужаков» («Слушай, Хосе, теперь мы тебя сюда не пустим!») и призывала к протекционистским мерам во внешней торговле. В ходе республиканских праймериз 1996 года Бьюкенена поддерживали несколько видных правых религиозных деятелей, а также «Свободное лобби». «Предвыборная платформа Бьюкенена представляет собой не что иное, как формулировку позиций «Свободного лобби» по этим же вопросам», — отмечал «Spotlight»[809]^, [810].

После окончания «холодной войны» на сцене вновь появилась и дискредитированная евгеника, заявившая о себе публикацией книги «Изгиб колокола» («The Bell Curve») Чарльза Мюррея и Ричарда Херренстайна. Названный бестселлер утверждал, что интеллект — это генетически обусловленная характеристика конкретной расы, а значит, не следует тратить драгоценные ресурсы в бесплодных попытках улучшить участь тех, кому суждено постоянно оставаться в бедности. К классу генетически ущербных людей были отнесены чернокожие и мулаты. Авторы основывали свои заключения на «доказательствах», взятых из сомнительных источников. Библиография книги полна ссылок на псевдонаучные журналы, наподобие ежеквартального издания «Человечество» («Mankind Quarterly), которое публиковал активный поклонник евгеники Роджер Пирсон (Roger Pearson). Пирсон однажды опубликовал статью, заявлявшую, что евреи в погоне за мировым господством поддерживали борьбу чёрных за свои права, с тем чтобы ослабить гены белых путём расового кровосмешения[811]. Ряд размышлений Пирсона относительно превосходства арийской расы был опубликован издательством «Свободного лобби» «Noontide Press»[812].

Авторы книги «Изгиб колокола» придали легитимность бредовым идеям Пирсона. Газета «Уолл–стрит джорнэл» недвусмысленно одобрила книгу, а журнал «Ньюсвик» в крайне благожелательной рецензии охарактеризовал изыскания как находящиеся на магистральном пути научного поиска. «Изгиб колокола», основанный на работах псевдоучёных, связанных с неонацистами, стал тем редким случаем, когда взгляды «Spotlight» и серьёзной прессы совпали[813].

Многие из упоминавшихся в книге экспертов, в частности, Роджер Пирсон и другие авторы ежеквартального «Человечества», финансово поддерживались грантами от Фонда «Пионер» (Pioneer Fund), названного лондонской газетой «Сандей телеграф» «неонацистской организацией, тесно связанной с ультраправыми американскими политиками». Фонд был основан в 1937 году американскими сторонниками проводившейся Гитлером программы по практическому воплощению идей евгеники. Свою деятельность фонд посвятил «улучшению расы» с помощью селекционного скрещивания. Хотя чудовищные преступления Третьего рейха принесли евгенике после Второй мировой войны дурную славу, «Pioneer Fund» продолжал поддерживать жизнь научного расизма в кругах американских исследователей. Ежегодно выделялись миллионы долларов на проведение работ по выяснению взаимосвязей между расой, наследственностью и интеллектуальным уровнем. При поддержке фонда проводилось множество исследований, пытавшихся доказать умственную неполноценность чернокожих[814].

Однако авторам «Изгиба колокола» не требовалась финансовая поддержка от неонацистов. Мюррей и Херренстайн получили средства от Института американского предпринимательства (American Enterprise Institute, AEI), одного из виднейших «мозговых центров» Вашингтона, поставлявшего в телевизионные шоу массу учёных мужей для защиты позиций крупных корпораций. Поддерживаемый множеством компаний, входивших в список Fortune 500, Институт также санкционировал публикацию книги Динеша Д'Сузы «Конец расизма», защищавшей рабство и представлявшей сегрегацию как попытку защитить негров. Подобно «Изгибу колокола», эта книга возродила унизительные расовые стереотипы. Однако вместо того чтобы прибегнуть к аргументам из генетики, её автор объяснял трудности, с которыми приходилось сталкиваться афроамериканцам, очевидной ущербностью их культуры[815].

То, что две этих заметных книги финансировались Институтом американского предпринимательства, показывает, как ультраправые идеи, некогда отвергавшиеся вашингтонским истеблишментом, переместились с периферии в центр сцены. Это также демонстрирует стремление руководства ряда связанных с крупными корпорациями политических сил США поддержать расистскую пропаганду в попытке перенацелить недовольство среднего класса, вызванное экономическими трудностями, в сторону бедняков и цветных. Американские политики, выступавшие за резкое сокращение программ социального обеспечения, теперь могут мотивировать свою позицию некогда запретным (а теперь вполне респектабельным) утверждением о том, что предполагаемым выгодоприобретателям помочь невозможно в силу их природной когнитивной или культурной неполноценности. Именно об этом в течение многих лет говорили Дэвид Дюк и его друзья — куклуксклановцы. «“Контракт с Америкой” Гингрича — это практически мои слова. Это та платформа, с которой выступал я сам», — заявил Дюк, весьма польщённый подобным развитием политической ситуации. «Подражание — это самый искренний вид лести», — добавил он[816].

Охранники тюрьмы Union County в штате Нью–Джерси макали голову неизвестного иностранца в унитаз, выкрикивая: «Говори, что Америка — это номер один!» В 1995 году в той же самой тюрьме другой нелегальный иммигрант был обыскан с раздеванием догола и избит. При этом ему сломали ключицу. Трое сотрудников этого исправительного учреждения были позднее осуждены и приговорены к различным срокам тюремного заключения за избиения иммигрантов и издевательства над ними.

Приводя Union County в качестве примера, адвокат Питер Шей утверждал, что популярные политики сознательно поощряли антииммигрантские настроения, которые способствовали психологическим и физическим издевательствам над лицами, находившимися в местах предварительного заключения. «Провокаторами являются безрассудные политики, которые, выставляя свои кандидатуры на повторные выборы, ищут объекты для обвинений за неудачи в фискальной политике, за безработицу, недостаточную занятость — на кого можно свалить все недовольство избирателей». Именно такую точку зрения высказывал Шей, исполнительный директор расположенного в Лос–Анджелесе Центра прав человека и конституционного права[817].

Американские неонацисты, как и их немецкие единомышленники, были в первых рядах тех, кто «прославился» жестоким отношением к иностранцам в 1970–1980‑е годы. В годы своей наивысшей активности в Ку- клукс–клане и Дэвид Дюк, и Том Метцгер, и Луис Бим принимали участие в насильственных действиях против иммигрантов. Однако лишь после окончания «холодной войны» иммиграция стала по–настоящему больным вопросом, и американские официальные лица поспешно присоединились к кампании против беженцев[818]. В 1993 году прогрессивный обозреватель Рут Конифф (Ruth Conniff) так охарактеризовала изменившуюся политическую ситуацию: «То, что некогда считалось правыми взглядами на иммиграцию — “вторжение” третьего мира на территорию США, угроза со стороны иммигрантов для американской экономики и образа жизни, необходимость укрепления границ, — теперь является частью общепринятого мнения»[819].

В годы правления администрации Клинтона Служба иммиграции и натурализации США начала масштабное техническое перевооружение, которое обошлось казне в 300 миллионов долларов. Его целью стала попытка создать вдоль всей границы с Мексикой «электронную стену», которая должна была предотвратить недокументированное проникновение иностранцев на территорию США. Операция «Gatekeeper» («Привратник»), проводившаяся Пограничной службой США с целью сократить количество нелегалов, проникающих в Калифорнию, вынудила многих будущих иммигрантов пересекать границу с риском для жизни, что за четыре года, прошедших с 1994‑го, привело к гибели более чем 300 человек. Правозащитная организация «Международная амнистия» осудила злоупотребления со стороны Пограничной службы, утверждая, что задержанные подвергались избиениям и изнасилованиям. Они не получали пищи и воды, содержались в холоде, а также в течение длительного времени им не оказывали медицинскую помощь.

Иммигранты стали целью для политиков не только в США и Германии, но и в других странах Западной Европы, где, по данным Европарламента, в середине 1990‑х годов каждые три минуты совершалось преступление с расистскими мотивами. Настораживающая частота связанного с ксенофобией насилия на Европейском континенте совпала с ростом популярности нескольких радикальных правых популистских партий, наслаждавшихся широко распространившейся к моменту окончания «холодной войны» атмосферой неуверенности[820]. Крах коммунизма вызвал массовую миграцию из стран Восточной Европы на более преуспевающий Запад. Туда же устремились и беженцы из стран третьего мира. Хотя западные правительства ранее осуждали «фараонов» восточного блока за нежелание отпустить свои народы, теперь, когда люди могли свободно путешествовать, «добро пожаловать» было убрано. Призыв «Auslander raus!» («Иностранцев — вон!») стал не только лозунгом бешеных немецких неонацистов где–то на периферии общественной жизни. Отныне он отражал мнение значительной части западноевропейской публики.

Присутствие в Западной Европе 20-ти миллионов иммигрантов было, возможно, самым очевидным знаком тех хаотичных структурных изменений, которые сопутствовали появлению глобальной экономики с её взаимозависимыми рынками, неограниченными возможностями по движению капитала и новыми информационными технологиями. Все эти факторы оказали огромное влияние на рабочую силу Западной Европы, пытавшуюся бороться с высокой безработицей и стагнирующими зарплатами. Как и в Соединённых Штатах, многим людям приходилось напрягаться гораздо сильнее, а получать меньше, чем раньше. Те, кто не смог приспособиться к быстрым переменам, попадали в сложные обстоятельства. Именно эту ситуацию зачастую отказывались признать популярные политики. Вслед за разжиганием антииммигрантских настроений ультраправые популисты набрали дополнительные очки, примерив на себя образ оппозиционеров и обрушившись на коррумпированное двухпартийное «статус–кво». По крайней мере, они утверждали, что отличаются от других, — именно этого и ждали разочарованные в политиках избиратели. Число тех, кто при возможности выступил бы против «тех, наверху», постоянно росло.

Ультраправые демагоги затронули очень болезненный вопрос, увязав показатели безработицы с числом гастарбайтеров или иммигрантов, прибывших в страну. К этой уловке обманным и разрушительным путём прибегло руководство «Фламандского блока» («Vlaams Blok»), наиболее откровенно ксенофобской, если не сказать расистской, из крупных популистских партий Западной Европы. Призывая к созданию свободного от иностранцев фламандского государства, «Фламандский блок» получил свыше 25% голосов избирателей Антверпена на выборах 1991 года. В результате блок стал крупнейшей политической партией города. Четыре года спустя партия получила 13% голосов всех избирателей Фламандии. Среди её ведущих стратегов был ряд бывших членов неонацистской организации «Фламандский военный орден» («Vlaamse Militanten Orde», VMO), запрещённой бельгийским правительством как террористическая[821].

«Фламандский блок», возглавляемый недавними обитателями политической периферии, оказал большое влияние на всю Бельгию. Под давлением ультраправых бельгийское правительство ограничило иммиграцию, а генеральный комиссар по вопросам беженцев поощрял своих юристов за каждое отвергнутое прошение об убежище[822].

Аналогичные процессы происходили и во Франции, где признанные политические лидеры пресмыкались перед бунтарями из «Национального фронта» Жан–Мари Ле Пена. Именно благодаря Ле Пену для французских официальных лиц стало политкорректным уничижительно высказываться о дурно пахнущих чужаках, вторгающихся в их страну. В 1994 году Национальное собрание Франции, надеясь лишить ветра паруса Ле Пена, внесла изменения в закон, предоставлявший гражданство страны всем рождённым на земле Франции. Отныне определять французское гражданство следовало в первую очередь по принципу крови. На состоявшихся в следующем году президентских выборах «Национальный фронт» завоевал 15% голосов избирателей. Это привело к приходу к власти консервативного правительства, воплотившего в жизнь многое из предложенной Ле Пеном политики. Иммигранты по всей стране подвергались внезапным и достаточно жёстким проверкам со стороны полиции, что заставило организацию «Международная амнистия» провести своё расследование. В результате она осудила французские правоохранительные органы за злоупотребления, в частности за неспровоцированную стрельбу и убийство нескольких молодых мусульман. По примеру своих германских коллег французские официальные лица депортировали десятки тысяч иностранцев. То, что эти меры стали прямым ответом на высказывания Ле Пена, ни для кого секретом не являлось[823].

Кем же был этот зловещий человек, длинная тень которого опустилась на Францию? Бывший регбист, высветлявший волосы с целью подчеркнуть арийское происхождение, Ле Пен в молодости лишился левого глаза в стычке с политическими противниками. Известный высказываниями в поддержку нацизма, который он считал «массовым движением, носившим исключительно народный и демократический характер», Ле Пен в 1972 году создал «Национальный фронт». Чтобы собрать деньги на его деятельность, он продавал аудиозаписи речей Гитлера и военных песен Третьего рейха. Комитет, основавший «Национальный фронт», включал в себя сторонников режима Виши, ветеранов Waffen SS, католических ин- тегралистов, а также бывших членов террористической группировки белых расистов, пытавшихся убить генерала Шарля де Голля[824].

Планируя войти в число признанных политических деятелей страны, Ле Пен утверждал, что его движение не имеет ничего общего с фашизмом, который он называл устаревшей итальянской политической доктриной. Однако это не помешало ему установить связи с «Итальянским социальным движением» (Movimento Sociale Italiano, MSI), старейшей неофашистской партией Западной Европы. Это произошло после того, как «Национальному фронту» удалось в 1984 году провести горстку своих представителей в Европарламент. Годом ранее на митинге, охранявшемся скинхедами, Ле Пен продемонстрировал своё истинное лицо, предложив: «Давайте соединим фасции наших национальных сил с тем, чтобы все вновь услышали голос Франции — сильный и свободный». Свой антисемитизм он едва скрывал. Однажды Ле Пен сказал о Холокосте как о «незначительном эпизоде истории». В другой раз он подал иск в отношении журналиста, назвавшего его «духовным сыном Гитлера», однако апелляционный суд принял решение в пользу репортёра. Несгибаемый нацист генерал Леон Дегрель называл Ле Пена «близким другом», а представители «Национального фронта» посещали Дегреля в его роскошном приморском жилище в Испании[825].

На руку «Национальному фронту» сыграло и стечение некоторых благоприятных обстоятельств. Его успехи на выборах в середине 1980‑х послужили примером для целого ряда правоэкстремистских партий Западной Европы. Ключевым вопросом неизбежно была иммиграция. Именно иммиграцию Ле Пен считал причиной роста безработицы, уличной преступности, наркомании, эпидемии СПИДа. Однако наихудшим, по мнению «Национального фронта», было то, что приток мигрантов в Европу представлял смертельную угрозу французской идентичности. Подчёркивая острую необходимость национального возрождения, партия Ле Пена зачастую получала до 30–35% голосов на местных выборах и в середине 1990‑х годов уже контролировала муниципальные собрания четырёх городов.

Ксенофобские призывы пользовались популярностью среди утратившего покой населения, но на Алена де Бенуа шоу Ле Пена не производило впечатления. «Утверждать, что в основе проблем, с которыми сталкивается сегодня наше общество, лежит присутствие в стране большого числа иммигрантов, — это абсурд, — заявлял он. — Даже если бы во Франции не было ни одного иммигранта, ситуация была бы точно такой же». Де Бенуа недвусмысленно отрицал утверждение о том, что иммигранты угрожали французской идентичности. В конце концов, заявлял он, «не они создали идеологию потребления». Иммигрантов нельзя было обвинить и «в колонизации Франции — ведь сами французы смотрят по телевизору исключительно американские фильмы». Франция не может справиться с иммиграцией только потому, утверждал де Бенуа, что уже находится в серьёзном сомнении относительно своей собственной идентичности.

Принимая во внимание неопровержимость критических высказываний де Бенуа, по иронии судьбы именно его идеи этноплюрализма позволили Ле Пену и «Национальному фронту» обойти обвинения в расизме. Ведь Ле Пен утверждал, что не имеет ничего против иностранцев, но лишь стремится защитить национальную идентичность. Признавая, что его мыслями злоупотребили в ксенофобских целях, де Бенуа призывал к солидарности с беженцами и лицами, находящимися в поисках убежища. Эти люди, покинув свою родину, в наибольшей степени рисковали утратить свою идентичность и традиции, указывал де Бенуа. Более того, иммиграция вызывалась экспансией капитализма и насильственной утратой корней, связанной с быстрыми структурными изменениями в развивающемся мире. «Молчащие о капитализме не должны жаловаться на иммиграцию», — утверждал де Бенуа[826].

Последнее замечание было ударом по Ле Пену, превратившемуся в восторженного сторонника идей «свободного рынка». Он пытался стать Рейганом для Франции 1980‑х[827]. В годы противостояния Востока и Запада «Национальный фронт» придерживался пронатовских позиций и призывал к укреплению Атлантического союза. Однако после краха СССР и объединения Германии антикоммунизм утратил смысл своего существования, а партия Ле Пена соответствующим образом пересмотрела свою политику. Как и в США, так и в Западной Европе конец «холодной войны» послужил катализатором возрождения и перестройки ультраправых сил.

С исчезновением СССР все большее место у правых радикалов стал занимать антиамериканизм. Атлантически ориентированные экстремисты, такие как Ле Пен, сблизились с теми, кто ранее высказывал панъевропейские взгляды, придерживался «третьей позиции»[828]. В то же самое время Ле Пен начал дистанцироваться от Вашингтона. Это стало очевидным, когда руководитель «Национального фронта» назвал Саддама Хусейна «великим арабским патриотом», осудив возглавленную США войну с Ираком[829].

Ещё одним важным изменением, последовавшим вслед за окончанием «холодной войны», стал отход «Национального фронта» от позиций фундаменталистов свободного рынка. Их сменил национально–популистский подход, призывавший к большему вмешательству со стороны государства, в частности к введению протекционистских мер, предназначенных для защиты Франции от превратностей глобальной экономики. Основная борьба, по словам Ле Пена, теперь разворачивалась не между капиталистами и коммунистами, а между экономическими националистами и интернационалистами. С тех же самых позиций выступал и противник войны в Персидском заливе Патрик Бьюкенен, сменивший свой мотив свободного рынка после окончания работы в администрации Рейгана. «Я прочёл программу Патрика Бьюкенена, и она практически полностью совпадает с нашей», — заметил один из ответственных деятелей «Национального фронта»[830].

Такие же изменения в экономической стратегии — замену банального невмешательства в экономические дела национально–популистской программой — провела в начале 1990‑х годов и австрийская Партия свободы. Опиравшийся на ксенофобские высказывания и собственную телегенич- ность глава партии Йорг Хайдер стал наиболее успешным ультраправым политиком Западной Европы. В октябре 1996 года его партия завоевала 27,6% голосов избирателей на выборах в Европарламент, буквально чуть- чуть отстав от двух правящих партий. Они попытались сократить поддержку Хайдера, приняв расистские законы об иммиграции. Однако вместо ожидаемого результата легитимность Партии свободы повысилась. Как и Ле Пену, Хайдеру удалось переформатировать политические дебаты в своей стране, перетянув центристские партии направо. Сочетая свои антииммигрантские высказывания с резкой критикой Маастрихтского договора 1991 года — гаранта экономического и политического единства Европы, Партия свободы завоевала больше мест в национальном парламенте, чем какая–либо другая правоэкстремистская партия континента.

Хайдер — популист, ездивший на «Порше», — воздерживался от открытого антисемитизма, но выражал своё восхищение ветеранами Waffen SS. Он также восхищался политикой Гитлера в области трудоустройства, не упоминая рабского труда узников концлагерей. Он лишь называл их «лагерями для наказания», как будто бы их заключённые заслуживали того, чтобы там находиться. Когда Италия выпустила на свободу австрийского военного преступника Вальтера Редера, осуждённого на пожизненное заключение за участие в убийстве в 1944 году 1800 итальянцев, являвшихся гражданскими лицами, Хайдер заметил, что тот был «просто солдатом, исполнившим свой долг»[831].

Попытки Хайдера преуменьшить преступления нацистов являлись продолжением традиции, заложенной ещё при создании партии в середине 1950‑х годов. Тогда она стала прибежищем бывших членов SS и других нацистов, многие из которых предпочли бы видеть Австрию не независимым государством, а одной из германских провинций. Подавляющее большинство населения в 1938 году приветствовало аншлюс (присоединение) к гитлеровской Германии, а непропорционально большое число граждан вступило в ряды SS и руководило этой машиной уничтожения. Как и в Германии, послевоенная денацификация была проведена во многом поверхностно. В результате многие бывшие гитлеровцы заняли ключевые места в австрийском обществе. Союзники лишь содействовали нежеланию Австрии признавать свою неприглядную роль в годы войны, назвав её первой жертвой Гитлера, а не его первой союзницей. Высокий уровень послевоенного антисемитизма вкупе с умолчаниями в школьных учебниках истории создал в стране ложное представление о Второй мировой войне, что было напрямую связано с возрождением ультраправых после «холодной войны». «Возрождение неонацизма является симптомом, демонстрирующим, что мы не пришли к согласию о нашем прошлом, — заявил Вилли Ласек из венского «Центра современной истории». — Существуют, конечно, и другие факторы, такие как безработица… но прошлое нельзя отделить от этого»[832].

Приблизительно пять сотен австрийских внепарламентских активистов были тесно связаны с немецким неонацистским подпольем. Хайдер, несмотря на свой лоск состоявшегося политика, был объектом восхищения для VAPO, австрийского филиала сети Кюнена. Некоторые фанатики из VAPO в середине 1990‑х годов были замешаны в организации серии подрывов спрятанных в конвертах бомб, в результате чего пострадало более 10 человек, включая и бывшего мэра Вены. В другой раз установленная неонацистами мина–ловушка также убила несколько цыган. Кровавые инциденты учащались во время предвыборных кампаний. Это заставило руководителя австрийской Партии зелёных обвинить Хайдера, завзятого ненавистника иммигрантов, в том, что тот являлся «приёмным отцом правого терроризма». Хайдер немедленно подал иск о диффамации, однако Верховный суд Австрии вынес решение против него[833].

По мере того как Хайдер приближался к коридорам власти, он смягчал свой тон. В 1995 году он уволил сотрудника Партии свободы, отказавшегося признать факт Холокоста. К этому времени пангерманские оды Хайдера сошли на нет, поскольку он сменил свой образ на австрийского патриота. Оппоненты настаивали: это было сделано, чтобы получить больше голосов[834].

Джанфранко Фини, молодой и харизматичный лидер неофашистского «Итальянского социального движения», также пошёл по пути модификации образа, чтобы улучшить свои перспективы у избирателей. Безупречно выглядевший в своих пошитых на заказ дорогих костюмах и очках в золотой оправе, Фини был решительно настроен вывести «Итальянское социальное движение» из политической глуши, в котором оно находилось с 1946 года. Именно тогда и была основана эта партия, а главной её задачей заявлено сохранение фашистского наследия. В течение 45 лет партийные результаты на выборах измерялись однозначными цифрами, а число депутатов парламента не превышало нескольких человек. Однако конец американо–советского противостояния положил начало крупным переменам в жизни Италии, и они пошли на пользу Фини.

Будучи искушённым стратегом, Фини понял, что после окончания «холодной войны» у его партии появились прекрасные позиции для резкого усиления влияния. Этому способствовала и дискредитация итальянского политического истеблишмента в результате разоблачения масштабной коррупции в правительственных кругах[835]. В 1993 году Фини выдвинул свою кандидатуру на пост мэра Рима и едва не победил, набрав 47% голосов избирателей. На следующий год опросы общественного мнения показали, что Фини стал самым популярным политиком Италии. В рядах Итальянского социального движения находилась и ещё одна восходящая звезда: внучка Муссолини Алессандра завоевала место в парламенте, проведя свою кампанию под антииммигрантскими лозунгами, призывая к «закону и порядку». Одетая в свою фирменную мини–юбку и шёлковую блузку, младшая Муссолини заявила, что восхищается политикой своего деда и намерена продолжать указанный им путь.

Внезапное возрождение «Итальянского социального движения», произошедшее, по словам Алессандры Муссолини, «словно во сне», совпало с резким ростом преступлений против иммигрантов. По свидетельству итальянского министра внутренних дел Никола Манчино, во многом оно было инспирировано волной нападений на иностранцев, захлестнувшей объединённую Германию. Итальянские «нациголовые» совершали антисемитские акции в Риме и других городах, однако ксенофобское поведение не ограничивалось только современными наследниками Гитлера. Ватикан выступал против антииммигрантской политики итальянского правительства и называл иммиграцию одним из основополагающих прав человека, осуждая тех, кто использовал этот вопрос для «политического шантажа».

«Некоторые, в том числе и считающие себя католиками, не могут простить иммигрантам самого факта их существования», — отмечала газета «L'Osservatore Romano», полуофициальный печатный орган Ватикана[836].

Фини совершил настоящий прорыв, добившись союза с Сильвио Берлускони — медиамагнатом и крупным владельцем недвижимости, избранным в марте 1994 года премьер–министром Италии. Впервые за послевоенную историю страны подлинно фашистская партия вошла в правящую коалицию одной из крупнейших стран Западной Европы. Люди Фини получили пять министерских постов и ряд других ключевых назначений.

Вскоре после этого Фини начал называть себя «постфашистом», поскольку он хотел преобразовать «Итальянское социальное движение» в консервативную партию наподобие английских тори или французских голлистов. Он направил в Освенцим делегацию возложить венок и осудил расовые законы Муссолини, дискриминировавшие евреев. В то же время он называл Муссолини «величайшим политиком» XX века и утверждал, что высадка союзных войск в Европе в 1944 году «ознаменовала утрату Европой своей культурной идентичности». Дух Муссолини жил и в заявлениях официальных представителей Итальянского социального движения о возможном расширении границ Италии. (Имея в виду некоторые территории бывшей Югославии, в официальной внешнеполитической программе движения было заявлено: «Италия должна быть объединена так же, как объединилась Германия».) Выдвинутый «Итальянским социальным движением» кандидат в Европарламент поднял шум своим заявлением о том, что гомосексуалистов следует поместить в концентрационные лагеря[837].

В январе 1995 года сторонники «Итальянского социального движения» собрались на свой последний съезд. Заявив, что настало время открыть новую страницу истории, Фини сообщил опечаленной аудитории о прекращении деятельности партии. Отныне они должны были действовать под именем «Национального альянса». Большинство верных членов движения, зиговавших при открытии съезда, присоединилось к новой организации.

Хотя правительство Берлускони оказалось недолговечным, участие в нем «Итальянского социального движения» имело серьёзные последствия не только для Италии, но и для всей Европы. Оно разрушило существовавшее в течение многих лет антифашистское табу и создало прецедент для консервативных политиков, ранее сторонившихся союзов с ультраправыми. Был перейдён важный политический порог, отныне приемлемыми и более вероятными в будущем стали правящие коалиции с участием неофашистов, выступающих в обличье правых популистов.

Франц Шёнхубер, властный 70-летний лидер «Республиканцев», был обрадован результатами выборов, прошедших в марте 1993 года в германской земле Гессен. Его ультраправая партия завоевала более 8% голосов (в сравнении с немногим более процента четырьмя годами ранее), и почти 10% во Франкфурте. Консервативное правительство Бонна, возглавлявшееся Христианско–демократическим союзом канцлера Гельмута Коля, немедленно ответило на успех «Республиканцев», заявив о начале реализации общенациональной политики трудоустройства «сначала — немцы», носившей дискриминационный характер по отношению к иностранцам[838].

Проведённый в этом же году опрос общественного мнения показал, что только 54% западных и 41% восточных немцев заявили, что удовлетворены демократической системой. Это был ещё один знак того, что жители страны называли Politikverdrossenheit (недовольство политикой). Как и их ультраправые сподвижники в других странах Западной Европы, «Республиканцы» извлекли пользу из политических изменений, приведших к сокращению идеологических различий между двумя ведущими партиями. Увлечённые импульсом национализма, ранее занимавшие левоцентристские позиции немецкие социал–демократы сдвинулись вправо настолько, что уже с трудом могли претендовать на роль оппозиционной партии. Основывая свою политику не столько на принципах, сколько на результатах опросов общественного мнения, и Христианско–демократический союз, и социал- демократы, похоже, испытывали недостаток свежих идей — создав вакуум, благотворно влиявший на рост ультраправых[839].

Посовещавшись со своими активно действовавшими на улицах сподвижниками, лидер неонацистов Кристиан Ворх открыто заявил, что поддержит «Республиканцев» на общенациональных выборах, запланированных на октябрь 1994 года. «Мы хотим видеть наших людей в парламенте, хотя бы для того, чтобы потрясти политическую систему», — объяснил он. Его ссылка на «наших людей» была откровенным признанием того, в каком качестве немецкие неонацисты рассматривали организацию Шёнхубера. Сами «Республиканцы» предпочитали высказываться сдержанно, чтобы сохранить свой демократический облик. Однако условные термины, применявшиеся неофашистами после окончания «холодной войны», — самоопределение, идентичность, экология и отрицание мультикультурального общества — были совершенно понятны Ворху[840].

Вопреки ожиданиям неофашистов, «Республиканцы» достаточно слабо проявили себя в 1994 году, набрав всего 3,9% голосов в ходе июньских выборов в Европарламент (это составляло приблизительно половину от их показателя 1989 года и было ниже минимального порога, необходимого для того, чтобы получить представительство). В октябре им не удалось собрать достаточного количества голосов, чтобы пройти в Бундестаг. Выступая с позиций жёсткого соблюдения «закона и порядка», чтобы привлечь на свою сторону сторонников «Республиканцев», Христианско–демократический союз опередил своих соперников буквально на волосок. Успеху Коля, впервые в истории избранного канцлером в четвёртый раз подряд, способствовали и голоса приблизительно 50 тысяч немцев, проживавших в Польше, чьи «специальные права» позволили им принять участие в голосовании по почте.

Бледное выступление «Республиканцев» объяснялось целым рядом причин. Они утратили свой основной предвыборный аргумент с отменой Бундестагом либерального немецкого закона о предоставлении убежища. Их тусклый лидер Шёнхубер не пользовался особой популярностью в Восточной Германии, где большинство голосов протестного электората получила левая Партия демократического социализма (Partei des Demokratischen Sozialismus, PDS). В то время как «Республиканцы» дрались с другими ультраправыми партиями, PDS завоевала себе место в новом парламенте, став крупнейшей политической силой Восточного Берлина и большей части бывшей ГДР, где результаты объединения Германии вызвали большое разочарование. Возврат преобразованных коммунистических партий к власти стал характерным для стран бывшего советского блока. Это уже произошло в Венгрии, Польше и Литве[841].

Захлопнув двери перед политическими беженцами, власти временно ослабили «Республиканцев», однако не положили конец неонацистскому насилию в Германии. В соответствии с данными Федерального ведомства по охране конституции, в 1994 году было зафиксировано 7952 преступления, совершенные правыми экстремистами. Показатель был ниже по сравнению с 1993 годом (10 561 случай), однако выше показателя 1992 года. Количество нападений на иностранцев в 1994 году сократилось по сравнению с 1993 годом, однако число антисемитских выступлений выросло вдвое. Осквернению подверглись мемориалы на месте нескольких бывших концлагерей, а вандалы–антисемиты подожгли синагогу в Любеке. Это был первый со времён Третьего рейха поджог еврейского храма. Скинхеды также избили афроамериканского бобслеиста и его приятеля — американского спортсмена. В другом случае неонацистская банда пристала к девушке–подростку в инвалидной коляске и вырезала свастику ей на щеке, когда та отказалась декламировать непристойные лозунги об иностранцах и инвалидах. Об этих случаях стало известно от лиц, обвинявших немецких чиновников в недостаточно эффективной борьбе с неонацистским насилием[842].

В течение нескольких лет агрессивные выходки неонацистов были только на руку правительству в усилиях по изменению закона о беженцах. Как только закон был принят, немецкие официальные лица, заботившиеся о своём имидже, посчитали нападения со стороны скинхедов избыточными и контрпродуктивными. После долгих колебаний было решено покончить с неонацистскими пропагандистами. Информаторы спецслужб навели полицию на склады оружия, в домах ультраправых активистов прошли обыски, десятки человек попали в предварительное заключение, а несколько неонацистских группировок было запрещено. Кроме того, министр внутренних дел Манфред Кантер поставил «Республиканцев» под наблюдение после того, как Шёнхубер попытался заключить союз со своим многолетним соперником Герхардом Фраем. Фрай возглавлял более радикальный «Немецкий народный союз» (Deutsche Volksunion, DVU), который уже находился в правительственном списке подрывных структур. Ранее Кантер утверждал, что Христианско–демократический союз «должен реализовывать политику, за которую могут проголосовать и сторонники “Республиканцев”»[843].

В невод правительства попали и ключевые неофашисты, включая Майн- хольфа Шёнборна из запрещённого «Националистического фронта», — все они в итоге оказались за решёткой. Предполагалось, что туда же должен был отправиться и генерал–майор Отто–Эрнст Ремер, поскольку федеральный суд оставил в силе приговор о его заключении под стражу за отрицание Холокоста. Однако 81-летний нацист так и не появился 14 марта 1994 года в тюрьме Байрота, где он должен был в течение 22 месяцев отбывать своё наказание. После того как полиции не удалось обнаружить его дома в Бад Киссингене, земельный прокурор подписал общенациональный ордер на его арест. Бывший телохранитель Гитлера, отличавшийся своей дерзостью, не собирался проводить свои последние дни в тюрьме. Вместо этого он бежал в Испанию, где получил убежище у местных неофашистов[844].

Протеже Ремера Эвальд Альтханс также ощутил давление со стороны закона. В декабре 1994 года суд Мюнхена приговорил его к 18 месяцам тюремного заключения за распространение видеоматериалов, отрицавших Холокост. В отношении него были выдвинуты и обвинения в участии в документальном фильме «Профессия: неонацист» («Profession: Neo–Nazi»). Альтханс стал настоящей звездой этого фильма. В фильме показали его поездку в Освенцим, где он утверждал, что это место — центр отдыха с плавательными бассейнами, а не концентрационный лагерь нацистов. «Происходящее здесь — фарс!» — кричал Альтханс, обращаясь к нескольким посетителям мемориала.

Полгода, проведённые в тюрьме, похоже, сказались на Альтхансе — он сломался. На берлинском суде летом 1995 года он стал утверждать, что больше не является неонацистом, однако его показания были полны противоречий. Свидетелями защиты выступили его друзья из сообщества мюнхенских гомосексуалистов. Они подтвердили слухи о бисексуальности Альтанса. Альтханс также утверждал, что с 1991 года работал на Федеральное ведомство по охране конституции. Представитель спецслужб Баварии подтвердил, что Альтханс был готов продать пять тысяч адресов неонацистов в Германии и за её пределами, однако это предложение было отклонено — он запросил за него 250 тысяч долларов. Бывшие тайные агенты, внедрённые в неонацистское движение, утверждали, что по крайней мере 10% его членов работали в качестве информаторов на правительство. В то же время представляется маловероятным, что Альтханс действовал именно в этом качестве. Рассказанная им история была скорее лишь частью неудавшейся стратегии с целью сократить своё тюремное заключение[845].

Берлинский судья назвал Альтханса «умственным поджигателем», чья деятельность привела к волне насилия в отношении иностранцев, и добавил ему три с половиной года заключения к сроку, который тот уже отбывал. Это был тяжёлый удар для 29-летнего «парнишки с плакатов с Гитлером», которого воспитывали для того, чтобы он стал следующим фюрером. Его жалкое выступление на суде вызвало отвращение у бывших товарищей, обозвавших Альтханса проституткой и предателем.

Наперекосяк пошла жизнь и у Герхарда Лаука, отвратительного американского неонациста. Он был депортирован в Гамбург, где предстал перед судом за масштабную контрабанду в Германию неонацистской пропагандистской литературы и был приговорён к четырём годам тюремного заключения. Однако к этому времени компьютерные технологии и интернет вытеснили традиционные способы распространения Лауком пропагандистской литературы. Уход в Сеть и совершенствование способов связи стало одним из ответов неонацистов на давление со стороны правительства Германии. Некоторые сегменты движения ушли в ещё более глубокое подполье, сформировав тайные террористические ячейки, основанные на модели сопротивления в отсутствие руководителей, разработанной стратегами американских ополченцев. Другие стремились скрыть свою связь с неонацистами за студенческими сообществами дуэлянтов, поддерживавшимися правительством группами «изгнанных», интеллигенцией из рядов «новых правых», а также консервативными политическими партиями[846].

Хотя правительству и удалось упрятать за решётку основную часть убеждённого неонацистского руководства, эти запоздалые шаги отвлекли внимание от других настораживающих событий. Было очевидно, что высокопоставленные немецкие официальные лица не смогли освободиться от тяги к национализму.

В январе 1995 года в Гамбурге в самом престижном военном училище Германии с успехом выступил скандально известный отрицатель Холокоста Манфред Рёдер (Manfred Roeder), уже переживший тюремное заключение неонацистский террорист. Общеизвестно, что германское правительство ведёт подробнейший учёт политических экстремистов. Однако руководство училища впоследствии утверждало, что не имело ни малейшего представления о том, что Рёдер — попадавший на первые страницы газет фанатик — отсидел восемь лет за участие в теракте. Тогда в результате подрыва зажигательной бомбы погибло двое вьетнамских иммигрантов. До этого инцидента Рёдер несколько раз в роли неонацистского посла посещал США, выступая перед «Арийскими нациями» в штате Айдахо, «Свободным лобби» в Вашингтоне и другими расистскими группами Северной Америки.

Выйдя из тюрьмы в 1990 году, Рёдер стал вице–президентом организации «Германо–российское общее дело — Союз по поддержке Северо–Восточной Пруссии», реваншистской секты, призывавшей к реколонизации Калининграда немцами. Именно об этом говорил Рёдер в своей речи в элитной военной академии Гамбурга. После выступления он был почётным гостем на торжественном банкете. Внутреннее расследование, проведённое Министерством обороны, позднее назовёт случившееся с Рёдером «поразительной ошибкой», однако не объяснит, каким образом возглавляемая бывшим нацистом организация смогла заручиться материальной помощью от немецкой армии. Рёдер собирался заселить регион, ранее называвшийся Восточной Пруссией, этническими немцами из России и других бывших республик СССР. С одобрения МИД Германии Бундесвер в 1993 году предоставил этому политически неоднозначному проекту деньги и автомобильную технику из своих запасов.

В то же самое время германский МИД неоднократно отвергал обращения со стороны располагавшейся в Аахене благотворительной организации «Двадцать третий псалом», пытавшейся оказать экстренную материальную помощь бедным детям из Санкт–Петербурга. Обращения были отклонены под предлогом того, что «речь не идёт о деле, представляющем очевидный национальный интерес». В то же самое время немецкие официальные лица рассматривали деятельность Рёдера как продвигающую национальные интересы страны[847].

О Манфреде Рёдере вновь услышали в ходе уличных демонстраций протеста против выставки «Преступления вермахта», прошедшей в ряде немецких городов в середине и конце 1990‑х годов. На ней были представлены страшные фотографии, показывавшие не войска SS, а обыкновенных немецких солдат, совершавших на Восточном фронте чудовищные преступления против гражданского населения. Выставка была громогласно осуждена членами правящей коалиции в Бонне. Они постоянно и лживо утверждали, что преступления военных лет — это исключительно дело рук эсэсовцев, но не регулярной армии. Когда выставка прибыла в Дрезден, Рёдер и толпа неофашистов столкнулись с демонстрацией антифашистов. В ходе другой акции протеста неонацистские бритоголовые прошли в одном строю с солдатами, находящимися на действительной службе, и мэром Мюнхена.

В течение нескольких лет в Германии разворачивались серьёзные перемены, потенциально намного более опасные, чем хулиганство бритоголовых подростков. Консервативная смена политической культуры (Wende), начавшаяся в начале 1980‑х годов с приходом к власти канцлера Коля, ускорилась после падения Берлинской стены. Внезапно целый ряд мыслителей и официальных лиц открыто заинтересовался национализмом, который подчёркивал германскую мощь и идентичность и был направлен против иностранцев в целом и американского влияния в частности. Декларируя необходимость дисциплины, твёрдой власти и «внутреннего обновления», эти новоявленные националисты изображали душераздирающую картину своей страны, стоящей на пороге мультикультурного хаоса. Они с пренебрежением говорили о сравнительно либеральном консенсусе, существовавшем в бывшей Западной Германии, которая, по их мнению, не была подлинной Германией, поскольку находилась под отупляющим воздействием низкопробной американской культуры.

Председатель Совета протестантской церкви в Германии Манфред Кок предупреждал, что рост «интеллектуального радикализма» способствует росту насилия, связанного с ксенофобией. Кок и многие другие немцы опасались, что рост общественной поддержки консервативных националистов отвечал целям неонацистов, насильственно изгонявшим из немецких городов иностранцев. Следует отметить, что этот консерватизм восходил к имперским традициям ещё догитлеровской эпохи.

Те, кто находился на переднем крае начавшегося после «холодной войны» возрождения германского национализма, не полагались на старые символы и лозунги нацизма. Вместо этого они черпали полной чашей из идейного арсенала движения «Консервативная революция», проложившего путь к власти Гитлера. Интеллигенция «Новых правых» поднимала на щит искателей былого величия веймарской эпохи, называя их подлинными выразителями немецкого консерватизма и вводя моду на них. Взывая к «Консервативной революции», правые экстремисты стремились осуществить свою мечту восстановления ультранационализма, оставив в стороне крайности, связанные с именем Гитлера. О том же напряжённо думало все большее число учёных, высокопоставленных военных, политиков и лидеров общественного мнения, что лишь подтверждало живучесть и влияние консервативной идеологической традиции Германии.

Возрождение германского национализма сопровождалось масштабной тоской по имперской славе прошлых лет. По словам философа и социолога Юргена Хабермаса, подобная тенденция «набирала силу». Учёный отметил стремление возродить проект Бисмарка по созданию великой державы. «Если посмотреть на немецкие элиты, — заметил Хабермас в 1994 году, — то можно заметить могучее желание превратить Германию в независимую сверхдержаву, располагающуюся в центре Европы и устремляющую свои взоры на Восток»[848].

По мере того как немецкое правительство готовилось к перенесению столицы из Бонна в Берлин, представлялось неизбежным, что центр тяжести экономического локомотива Европы также сместится в восточном направлении. Будет ли возврат в Берлин — город примерно на половине пути от Москвы до Атлантики — способствовать установлению нового равновесия на континенте, служа мостом к новым хрупким демократиям Восточной Европы? Или это станет предвестником радикального преобразования Европы, когда объединённая Германия начнёт играть своими тевтонскими мускулами и оказывать политическое влияние в такой форме, которая заставит нервничать другие страны континента?

Озабоченность чрезмерным усилением Германии присутствовала и в решении Вашингтона поддержать расширение НАТО на Восток. «Включив Германию в более широкую евроатлантическую структуру, — объяснял бывший советник президента Збигнев Бжезинский, — расширение НАТО решает центральную проблему безопасности Европы, вставшую в ХХ веке: как эффективно справиться с реалиями германского могущества»[849].

На будущие события, несомненно, повлияет и то, насколько честно будет Германия относиться к своей истории. В течение нескольких десятилетий после Второй мировой войны существовала тенденция «стерилизовать» прошлое, минимизируя роль «обычных» немцев в Холокосте. Только когда сменилось поколение, немцы стали говорить о временах нацизма. Как только завеса молчания рухнула, развернулась ожесточённая дискуссия между теми, кто признавал национальную ответственность за Холокост, и теми,

кто пытался освободить немцев от каких–либо обвинений за преступления эпохи нацизма.

Когда «холодная война» ушла в историю, все более громкий хор националистов стал призывать немецкий народ рассматривать своё прошлое, не испытывая особого чувства вины. Конечно, на официальном уровне осуждать Гитлера не перестали. Даже невзирая на то, что немцы продолжали пересматривать свои воспоминания о временах Третьего рейха. За месяц до 50-летней годовщины окончания Второй мировой войны в консервативной немецкой газете «Frankfurter Allgemeine Zeitung» появилось заявление. Его подписали 280 представителей правой интеллигенции и политиков. В документе оспаривалось положение о том, следует ли считать 8 мая 1945 года, день капитуляции нацистов, днём освобождения. Окончание войны, как утверждалось в заявлении, ознаменовало собой наступление мрачного периода изгнаний, раскола государства и иностранной тирании. Подчёркивая необходимость сохранения памяти о страданиях немцев, ревизионистский документ ни словом не упоминал о тех ужасах, которым Германия подвергла народы других стран, а также об ответственности немцев за поддержку Гитлера. В нем ничего не говорилось и о том, что конфликт был начат Германией, которая вторглась на территорию своих соседей[850].

Заявление, цинично названное «Против забвения», породило бурю. Озабоченность вызывала не только содержавшаяся в нем идея, но и имена подписавших его немцев. В списке присутствовали не только откровенные фашисты и представители интеллигенции «Новых правых», но и действующие и отставные военные, директора банков, полицейские начальники, руководители Христианско–демократического союза и его партнёров по коалиции. Сварливый тон документа отчётливо обозначил ту «серую зону» немецкой политики, где ультраправые смешивались с консерваторами. Он показал, что экстремистский образ мышления стал преобладающим в политике, поразив, подобно раковым метастазам, правящие круги Германии.

Постоянные усилия по релятивизации Холокоста, приравнивание его к другим зверствам, свидетелями которых стал ХХ век, оказали своё воздействие на значительную часть населения Германии. В соответствии с данными опроса, проведённого журналом «Шпигель», 36% немцев считали: «Изгнание немцев с восточных земель было таким же преступлением против человечества, как и Холокост в отношении евреев». Это искажённое восприятие истории поддерживалось и канцлером Колем, пытавшимся представить Германию в некоторой степени как жертву, а не только как преступницу, развязавшую Вторую мировую войну. Хотя сам Коль и не подписал заявления, он высказал своё расположение к тем, кто это сделал.

В их числе был и его близкий политический союзник Альфред Дреггер, в то время занимавший пост почётного председателя парламентской фракции Христианско–демократического союза. За несколько недель до публикации заявления Дреггер привлёк к себе внимание, заметив, что 8 мая «не было освобождением». Он также с похвалой отзывался о «порядочности» армии Гитлера и утверждал, что «большинство немцев ничего не знало об убийствах евреев». Эти высказывания были достаточно типичными для ревизионистской мифологии, согласно которой в ходе Второй мировой войны одновременно развернулись две битвы: одна за Германию, другая за национал–социализм. Точно так же Коль говорил и о зверствах, совершенных «именем Германии»: будто бы речь шла о какой–то неземной силе, действовавшей, пока сам немецкий народ оставался в стороне[851].

В течение многих лет в Берлине сознательно поддерживали память о Второй мировой войне, сохраняя заросший щебень, оставшийся от разбомблённых зданий, повреждённые фасады домов. Сам город был разделён стеной на западную и восточную части. Однако многие из примет прошлого уничтожались строителями и реставраторами. Германское правительство готовилось переехать, причём без каких–либо задних мыслей, в те самые здания, которые ассоциировались с самыми мрачными эпизодами истории Третьего рейха. Финансовые эксперты объединённой Германии с комфортом разместились в здании Имперского министерства авиации Геринга; военные размышляли над стратегиями в тех же самых кабинетах, где гитлеровские генералы планировали вторжение на Восток; Министерство труда заняло бывшие помещения Геббельса. Министерству иностранных дел предстояло определять политику в просторных помещениях Рейхсбанка, где ранее хранилось ворованное золото и прочие полученные преступным путём активы. Германскому парламенту предстояло вернуться в печально известное здание рейхстага.

Следующими шагами были планы правительства Баварии превратить руины альпийского убежища Гитлера, так называемого «Орлиного гнёзда», в фешенебельный курорт. В Польше «Волчье логово» (штаб–квартира Гитлера на Восточном фронте) предполагалось сделать частным тематическим парком развлечений, где служащие, одетые в воссозданную форму вермахта и люфтваффе, должны будут вести ночные танцы на «дискотеке гитлеровского бункера»[852].

Медленно, но уверенно, порой незаметно, а порой тяжеловесно прошлое Германии преобразовывалось, полировалось, ретушировалось и замалчивалось, нормализировалось, коммерциализировалось, переупаковывалось и забывалось. Как будто история — это какой–то трюк, который живые проводят с мёртвыми. В Восточном Берлине на месте, где некогда располагался памятник жертвам фашизма и милитаризма, был воздвигнут новый военный мемориал. Однако на нем не были упомянуты ни фашизм, ни милитаризм. Этот памятник «не делал различия между жертвами и преступниками», как отметил глава еврейской общины Берлина Ежи Канал. Неподалёку, в центре города, работавшие на государственные средства художники воссоздали фасад дворца Гогенцоллернов, с тем чтобы жители Берлина смогли с гордостью созерцать через прутья решётки символ старой имперской славы.

Накануне 50‑й годовщины разгрома Третьего рейха вандалы во второй раз за 14 месяцев подожгли синагогу в Любеке. На следующий день свастикой была покрыта установленная в Дрездене мемориальная доска в честь убитого скинхедами гастарбайтера из Мозамбика. Она напоминала о 28-летнем Джорди Гомандаи, первой жертве неонацистского террора после объединения Германии. Доска была повреждена всего через несколько часов после того, как по всей Европе прошли торжественные церемонии, посвящённые окончанию Второй мировой войны. С момента гибели Гоман- даи германские ультраправые экстремисты убили ещё 70 человек. Каждая новая жертва становилась очередным напоминанием о том, что прошлое Германии живо в глубинах её настоящего.