Писать о такой масштабной исторической фигуре, как Петр I, сложно всегда, особенно в ограниченном по объему популярном очерке. Поэтому мы не станем тщетно пытаться объять необъятное, подробно рассматривая поистине титаническую государственную деятельность великого царя-реформатора, тем более что этому посвящено несчетное количество самых разнообразных работ — от небольших справочных статей до многотомных научных трудов. Мы остановимся лишь на основных жизненных перипетиях этого, безусловно, яркого и крайне противоречивого российского монарха, касаясь политики ровно настолько, насколько будет требовать ход повествования.

Петр родился 30 мая 1672 г. Он был четырнадцатым ребенком царя Алексея Михайловича и первым — от его второго брака с Натальей Кирилловной Нарышкиной.

Самые первые годы жизни мальчика прошли в покоях матери-царицы под присмотром кормилиц. Когда Петру исполнилось шесть лет, его, как и всех царских детей, начали обучать чтению, письму и счету, ну а дальнейшее воспитание и обучение царевичей и царевен было поручено специально приглашенным для этого виднейшим просветителям своего времени — Симеону Полоцкому, Кариону Истомину, Сильвестру Медведеву. Нужно отметить, что, вопреки распространенному мнению, в детстве Петр вовсе не отличался какими-то выдающимися способностями: он был обычным здоровым ребенком, просто очень живым и любознательным, и этим выделялся на фоне своих болезненных сестер и братьев.

Когда в апреле 1682 г. умер старший брат Петра — бездетный царь Федор Алексеевич, перед боярами встал непростой вопрос о новом российском самодержце. Проблема была связана с тем, что из шестнадцати детей царя Алексея Михайловича к этому моменту в живых остались лишь семь царевен и два царевича, причем, согласно русской традиции наследования престола, женщины в династическом счете не учитывались. Что же касается царевичей, то старшим из них был шестнадцатилетний Иван, который, в принципе, и должен был сесть на трон, однако этому препятствовала серьезная причина: Иван был болен и значительно отставал от сверстников в умственном развитии. Петру же было всего десять лет, и, несмотря на его здоровье и пытливый ум, многие бояре не хотели присягать ему как по причине его малолетства, так и из нежелания создавать «престольную сумятицу» — формально первым в очереди на царство был все же Иван. Однако главная проблема заключалась в том, что Иван и Петр были детьми Алексея Михайловича от разных браков: Иван был сыном первой жены царя Марии Милославской, Петр — сыном его второй супруги Натальи Нарышкиной. В результате, за каждым из царевичей встали семейные кланы их родственников, для которых выбор между слабоумным юношей и здоровым ребенком превратился в вопрос об их собственном приходе к власти. После долгого обсуждения решением Боярской Думы самодержцем был провозглашен Петр, однако Милославские, привыкшие за годы правления «своего» царя Федора заправлять государственными делами и не желавшие делиться властью, подготовили заговор, в центре которого оказалась царевна Софья.

Софья была необыкновенной девушкой, особенно в понимании тогдашнего «старомосковского» общества, в котором женщину глубоко уважали как мать и хранительницу домашнего очага, но совершенно не воспринимали как фигуру общественную. Уже в ранней юности Софья проявила себя в науках и искусствах — она знала богословие, историю, латынь и польский, сочиняла стихи. Учитель и наставник царевны Симеон Полоцкий называл ее «зело премудрой девицей, наделенной тончайшей проницательностью и совершенно мужским умом»[1]. Ну а вскоре, годам к двадцати пяти, выяснилось и то, что помимо «мужского ума» Софья обладает еще и чисто мужским властолюбием: уже при Федоре она стала активно заниматься политикой. В некоторой степени как раз это подтолкнуло Милославских к тому, чтобы добиться своих целей с помощью переворота, и предопределило их выбор в пользу царевны как своей ставленницы.

С помощью слухов, денег и щедрых обещаний Милославским удалось поднять на восстание кремлевских стрельцов, и без того недовольных задержками жалования и боярским произволом. Утром 15 мая 1682 г. с подачи Милославских по Москве пошел слух о том, что Нарышкины якобы задушили царя Ивана, и в полдень стрелецкие полки окружили Большой Кремлевский дворец. Это был самый страшный день в жизни десятилетнего Петра. Вместе с матерью и братом Иваном он вышел на Красное крыльцо, что должно было наглядно доказать стрельцам всю абсурдность их обвинений: сам Иван сказал, что никто на его жизнь не покушался и жаловаться ему не на кого. Казалось, это успокоило стрельцов, и они уже собирались расходиться, но тут М. Ю. Долгорукий — сын начальника стрелецкого приказа — обрушился на стрельцов с бранью. Для него это стало смертным приговором — князь был растерзан в считанные секунды. Петр спрятался за материнский подол и замер от ужаса: внизу кровожадно ревела разгневанная и нетрезвая толпа, а по дворцу, громыхая оружием, бегали стрельцы. По указке Милославских они вытаскивали на крыльцо родственников и приближенных царицы Натальи и бросали их вниз на копья и бердыши. Изрубленные тела с гиканьем и прибаутками волокли по грязи на Красную площадь, где выставляли на всеобщее обозрение… До конца жизни в памяти Петра так и не изгладятся дикие сцены того майского дня.

В результате стрелецкого бунта Наталья Нарышкина и немногие оставшиеся в живых ее родственники были отстранены от дел, и у трона оказались Милославские. Формально же в России установилось троевластие: царями были объявлены оба сына Алексея Михайловича — Петр и Иван, а правительницей-регентшей при них стала царевна Софья. Так единственный раз в российской истории на одном троне оказалось сразу два самодержца. Впрочем, и трон этот был не совсем обычным: специально для церемонии коронации было изготовлено огромное золотое кресло с двумя спинками, между которыми скрывалось небольшое окошечко. Во время торжественных приемов за троном находилась Софья или кто-то из бояр: они шепотом подсказывали юным государям, как себя вести и что говорить.

Современники часто обращали внимание на живость, энергию и ум юного Петра, столь непохожего на своего брата Ивана. Так, летом 1683 г. цари принимали посольство шведского короля Карла XI, о чем секретарь посольства Кемпфер впоследствии вспоминал: «На двух серебряных креслах под иконами сидели оба царя в полном царском одеянии, сиявших драгоценными каменьями. Старший брат, надвинув шапку на глаза, опустив глаза в землю, никого не видя, сидел почти неподвижно; младший смотрел на всех; лицо у него открытое, красивое; молодая кровь играла в нем, как только обращались к нему с речью. Удивительная красота его поражала всех предстоявших, а живость его приводила в замешательство степенных сановников московских. Когда посланник подал верующую грамоту и оба царя должны были встать в одно время, чтобы спросить о королевском здоровье, младший, Петр, не дав времени дядькам приподнять себя и брата, как требовалось этикетом, стремительно вскочил с своего места, сам приподнял царскую шапку и заговорил скороговоркой обычный привет: «Его королевское величество, брат наш Каролус Свейский по здорову ль?»[2].

И все же, несмотря на все свои личные качества, с приходом к власти Милославских Петр с матерью стали появляться в Кремле все реже и реже, в основном для участия в протокольных церемониях, и все дольше они стали задерживаться в подмосковных царских резиденциях — селах Воробьеве, Коломенском, Семеновском, Преображенском. Наконец, опальная семья «нежеланного» государя окончательно переселилась в летний царский дворец возле села Преображенского на северо-востоке от Москвы: начался так называемый «преображенский период» жизни Петра Великого.

Во многом именно из-за вынужденного отъезда из столицы Петр так и не получил законченного традиционного образования московских царевичей, которое позволяло его предшественникам разбираться в вопросах русской культуры, воспринимать ее ключевые установки, понимать национальные традиции и, как следствие, не отрываться от народа в культурном плане. Приобретя от своих не особенно строгих учителей лишь отрывочные знания, Петр остался малограмотным человеком, до конца своей жизни так и не постигшим элементарных правил русской грамматики: даже в зрелые годы многие слова он писал по принципу «как слышится, так и пишется» («хто здес», «книшка», «афицер»), Но главное, конечно, не низкий уровень грамотности Петра как таковой, а то, что в силу сложившихся обстоятельств царь не усвоил тех ценностей, представлений и норм, которые были присущи традиционной русской культуре, основанной на православной вере, «книжной премудрости», уважении к заветам предков, изоляции от «поганого» католического и протестантского мира Запада и мусульманского мира Востока. Отсутствие такого образования и воспитания, а также практически неограниченная свобода сильно повлияли на становление личности молодого Петра.

Главным увлечением «преображенского периода» были военные игры. Постепенно они становились все сложнее, деревянные ружья заменялись настоящими, а на смену деревянным солдатикам приходили живые люди — ровесники царя из его окружения: стольники, спальники, конюхи. Подрастая вместе с царем, они превращались в солдат и офицеров вначале «потешного», то есть забавного, игрушечного, а потом уже и настоящего войска, преобразованного в конце 80-х гг. XVII в. в два гвардейских полка — Преображенский и Семеновский. Но, может быть, еще более важным было то, что «воинские потехи» потребовали от Петра соответствующих знаний и навыков, и юный царь с искренним интересом и присущей ему кипучей энергией стал получать то образование, которое сам считал необходимым. Он с жадностью учился приемам боя, началам тактики, артиллерийскому делу и баллистике, фортификации и математике, картографии и астрономии. Кроме того, Петр пристрастился к ремеслам — плотничьему, столярному, токарному, кузнечному и многим другим: в этом проявился рационализм его ума и любовь ко всему конкретному, вещественному, материальному.

Говоря же о моральной атмосфере, в которой юный Петр жил в годы регентства Софьи, можно сказать, что это была атмосфера ненависти ко всем тем, кто на его глазах убил многих его родных и просто знакомых ему людей. От матери и ее окружения он впитал жгучую ненависть к стрельцам, Милославским, Софье, которые не только лишили жизни его родственников, но и семью Нарышкиных в целом — влияния, а его самого — реальной власти. Но в этой ненависти Петр пошел дальше, и с годами он перенес ее с конкретных людей на весь мир старой России с ее традициями, обычаями, предрассудками. Более того, помимо мрачных воспоминаний о прошлом нужно отметить и то, что молодой Петр боялся будущего. Действительно, оно не сулило ему, формально — царю, а реально — удаленному из столицы царевичу, не имевшему политического опыта, финансов, поддержки армии и церкви, ничего хорошего. Фактически он был окружен если не врагами, то уж точно — недоброжелателями, поэтому страх за свою жизнь и свое политическое будущее стали важными факторами в поведении Петра на протяжении всей его дальнейшей жизни.

От всех этих мрачных мыслей юного Петра отвлекали только военные игры, которые к концу 1680-х гт. стали похожи уже на настоящие учения небольшой армии. В окрестностях Преображенского Петр приказал построить «потешную» крепость Пресбург, вокруг которой начались регулярные маневры преображенцев и семеновцев. В этих маневрах будущие гвардейские полки набирались опыта, как бы предчувствуя, что он непременно пригодится, ну а первым солдатом был Петр Михайлов — такой псевдоним выбрал для себя царь.

Общность интересов сблизила Петра с профессиональными военными, в том числе со многими служившими в России иностранцами. Один из них — шотландец по национальности, генерал Патрик Гордон, в то время командовавший русской пехотой. Гордон помогал царю с вооружением его «потешных», часто общался с ним, делился своими знаниями и опытом. Со временем в окружении царя, кроме обычных еще со времен Ивана Грозного иностранцев-врачей, появлялось все больше иностранцев-офицеров, обучавших «потешные» полки военному делу. В частности, Петр познакомился с двумя голландцами-корабелами — Карстеном Брантом и Францем Тиммерманом, которые много рассказывали юноше о Голландии и учили его корабельному делу.

Особое место в истории самого Петра и всей его эпохи занимает сюжет о «дедушке русского флота» — знаменитом «петровском ботике». Бот — небольшое английское судно, случайно найденное царем в Измайлово. Вот как много лет спустя сам Петр рассказывал об этом в предисловии к «Морскому регламенту» — главному военно-морскому документу страны: «Случилось нам быть в Измайлове на Льняном дворе и, гуляя по амбарам, где лежали остатки вещей из дому деда Никиты Ивановича Романова, между которыми увидел я судно иностранное, спросил вышенареченного Франца, что то за судно? Он сказал, что то бот английский. Я спросил: «Где его употребляют?» Он сказал, что при кораблях для езды и возки. Я паки спросил: «Какое преимущество имеет пред нашими судами (понеже видел его образом и крепостью лучше наших)?» Он мне сказал, что он ходил на парусах не только что по ветру, но и против ветру, которое слово меня в великое удивление привело и якобы неимоверно. Потом я его паки спросил: «Есть ли такой человек, который бы его починил и сей ход показал?» Он сказал, что есть. 1о я, с великою радостью сие услыша, велел его сыскать. И вышереченный Франц сыскал голландца Карштен Бранта… который оный бот починил и сделал машт и паруси, и на Яузе при мне лавировал, что мне паче удивительно и зело любо стало. Потом, когда я часто то употреблял с ним, и бот не всегда хорошо ворочался, но более упирался в берега, я спросил: «Для чего так?» Он сказал, что узка вода. Тогда я перевез его на Просяной пруд, но и там немного авантажу сыскал, а охота стала от часу более. Того для я стал проведывать, где более воды, то мне объявили Переславское озеро (яко наибольшее), куды я, под образом обещания в Троицкий монастырь, у матери выпросился, а потом уже стал ее просить и явно, чтоб там двор и суды сделать»[3]. Пожалуй, вчитываясь в этот текст, мы можем разглядеть в нем истинный нрав Петра с присущим ему любопытством, увлеченностью, настойчивостью, готовностью учиться всему новому и с куда большим интересом к кораблям, чем к монастырям.

В конце 80-х — начале 90-х гг. XVII в. дружба с иностранцами привела молодого Петра в Немецкую слободу, которую называли Кокуй. В ней жили служившие русским царям иноземные офицеры, инженеры, врачи, купцы, предприниматели, в общем, люди, приехавшие в Россию в поисках денег, чинов и славы. Поселение иностранцев было построено на отшибе Москвы, подальше от ее православных святынь и горожан, крестившихся и плевавших вослед «богопротивному» иноземцу в камзоле, парике и с трубкой. Но так уж случилось, что Кокуй оказался в нескольких минутах езды верхом от Преображенского, и Петр стал туда часто наезжать.

Рассказывая о поездках Петра в Кокуй, замечательный современный историк Е. В. Анисимов пишет: «В сущности, это был маленький, провинциальный западный городок, неведомо как выросший на русской земле. Высокая изгородь и купы деревьев скрывали от постороннего взгляда поселение так разительно непохожее на традиционный русский город: чистые улочки с уютными домами немецкой и голландской архитектуры, цветы и декоративные кусты и деревья, церкви с острыми шпилями, ветряные мельницы, таверны, где в клубах табачного дыма, за глиняной кружкой доброго пива сидели степенные бюргеры, купцы, офицеры. А еще в Кокуе были заморские диковинки, редкие и красивые вещи, инструменты, книги, приборы, странные на первый взгляд обычаи, музыка, развлечения, наконец — девушки и женщины, одетые в непривычные русскому глазу платья. Неведомый, заманчивый мир! И Петр, со свойственной его натуре страстностью, окунулся в него»[4].

Между тем, все очевиднее становилось, что триумвират Петра, Ивана и Софьи не может существовать долго: Петр мужал, в начале 1689 г. он по настоянию матери даже женился, но, как и прежде, оставался не у дел. Софья, выполнявшая обязанности регентши до совершеннолетия царей, по всем нормам должна была отстраниться от власти, однако она ясно давала понять, что подобный исход — не для нее. Взаимное раздражение и подозрения обоих противоборствующих сторон усиливались буквально с каждым днем. Давний конфликт близился к развязке.

В ночь с 7 на 8 августа 1689 г. Петр был разбужен двумя стрельцами, которые прискакали в Преображенское и сообщили ему, что сторонники Софьи готовят против него заговор и не остановятся даже перед цареубийством. Тут у Петра не выдержали нервы: в панике, бросив жену, мать и даже толком не одевшись, он бежал из Преображенского в Троице-Сергиеву лавру, находящуюся в 70 верстах от Москвы.

По сути, это внезапное бегство царя, к которому наутро приехали родные под охраной «потешных», было ничем иным, как объявлением войны, к которой лагерь Софьи оказался не готов. Все попытки правительницы и ее окружения уговорить Петра вернуться в Москву ни к чему не привели, а в то же время патриарх, бояре, дворяне, стрелецкие полки, иностранные офицеры один за другим приходили в лавру и выражали Петру свою преданность. Наконец, в конце августа Софья осталась абсолютно без поддержки и выдала брату главу стрелецкого приказа Ф. Л. Шакловитого — главного, по мнению Петра, заговорщика. Ну а вскоре царевна была вынуждена уйти в монастырь, где и умерла в возрасте сорока семи лет. Так неожиданно для себя семнадцатилетний Петр одержал бескровную победу в борьбе за трон, став при болезненном и слабоумном брате-соправителе полноправным самодержцем.

И все же, даже придя к реальной власти, Петр далеко не сразу изменился в главном: он по-прежнему практически не занимался государственными делами, перепоручив их правительству своего дяди Льва Нарышкина. На первом месте для царя оставались военные учения, стрельбы, плаванье на кораблях на Переславском озере. И так продолжалось несколько лет. Идеи реформ, которые впоследствии изменили Россию, пришли к Петру не сразу: они созревали постепенно, и, чтобы осознать их, молодому царю предстояло получить три урока жизни.

Первым уроком можно назвать поездки Петра в Архангельск, которые он совершил в 1693 и 1694 гг. В то время Архангельск являлся фактически единственными морскими воротами России: здесь был большой порт, куда за короткое северное лето приходили сотни иностранных судов. Они привозили в страну многие необходимые товары и потом загружались российским лесом, пенькой, кожами, мехами. Сам же город был большим и оживленным, а местная Немецкая слобода была даже больше, чем в Москве. Приехав в Архангельск в 1693 г., Петр первый раз в жизни увидел настоящее море, настоящие корабли, и это стало для него своеобразным потрясением. Как пишет историк М. М. Богословский, с того момента «шум морских волн, морской воздух, морская стихия тянут его к себе и с годами сделаются для него необходимой потребностью. У него разовьется органическое стремление к морю»[5].

Естественно, что, как человек деятельный, Петр не ограничился рассматриванием моря и кораблей с берега: уже в свой первый приезд он вышел в море на яхте «Святой Петр», чтобы проводить уходившие из Архангельска иностранные торговые корабли. Ну а во второй приезд в Архангельск летом 1694 г. Петр отправился на яхте на Соловецкие острова, но по пути попал в сильный шторм. Опасность была так велика, что государь и его спутники причастились как перед смертью, и только искусство лоцмана Антипа Тимофеева спасло судно и пассажиров. Когда же в Архангельск пришел заказанный в Голландии 44-пушечный фрегат «Святое пророчество», счастью Петра не было предела: он тотчас испытал новый корабль, выйдя на нем в Северный Ледовитый океан.

Однако 1694 год был отмечен для Петра не только плаванием в океане, но и огромной личной утратой: в январе, не дожив до сорока трех лет, умерла его мать — царица Наталья Кирилловна. До самой смерти царица оказывала сильное влияние на сына, с трудом удерживая его от окончательного разрыва со «старомосковским миром». Отныне же от этого разрыва Петра не удерживало ничего.

А вскоре закончилось и время военных игр: началась настоящая война. Собственно, она уже шла с тех пор, как правительство Софьи, выполняя союзнический долг перед участниками антитурецкой лиги (Польшей, Венецией и Австрией), выступило против зависимого от Турции Крыма в 1687 и в 1689 гг. И хотя в дальнейшем, вплоть до 1695 г., реальных боевых действий не велось, формально Россия и Крым с Османской империей находились в состоянии войны. Союзники же настаивали, чтобы Москва возобновила активные действия против крымских татар и турок, ведь в обмен на участие в войне Россия получила в свои владения Киев. В итоге обсуждений сложившейся ситуации правительство Нарышкина приняло решение отобрать у турок Азов — крепость в устье Дона при впадении его в Азовское море.

Возглавивший этот поход Петр был настроен крайне оптимистично: ему казалось, что опыта «потешных» походов и штурмов будет вполне достаточно, чтобы взять небольшую старую крепость. Как вскоре показала жизнь, Петр жестоко ошибся — ни у него самого, ни у его генералов и офицеров не хватило умения и опыта, чтобы овладеть Азовом в ходе первого похода 1695 г. Более того, смелые вылазки турок наносили чувствительный урон осаждавшим, а гарнизон крепости мужественно отбил штурм превосходящих сил русского войска. К своему стыду и позору 20 октября Петр был вынужден снять осаду Азова, чтобы поспешно отступать домой — надвигалась зима.

И вот тут Петр впервые проявил те качества, которые впоследствии и сделали его великим государственным деятелем и полководцем: неудача только подстегнула его, придав ему силы и решимости. В отличие от многих своих предшественников и потомков, Петр имел мужество взять на себя ответственность за поражение, умел трезво оценить его причины и сделать правильные выводы, а уж активности для претворения новых замыслов в жизнь ему было не занимать.

Именно так и произошло после первого Азовского похода. Проанализировав его ход и результаты, Петр понял, что для взятия Азова нужны знания профессиональных военных инженеров, которых он срочно нанял в Европе. Но самым главным стало понимание того, что без флота, который сможет отрезать Азов от моря и воспрепятствовать подвозу в крепость всего необходимого, осаждать крепость просто бессмысленно.

По возвращении из похода в ноябре 1695 г. Петр принимает историческое решение: он повелевает начать строительство военно-морского флота, которого у России до того просто не было. Во исполнение царского указа, тысячи крестьян были согнаны в воронежские рощи и начали рубить лес, а затем сплавлять его по рекам в Воронеж, где на спешно возведенных верфях голландские и английские корабельные мастера приступили к строительству галер и других типов кораблей.

Энергия и воля царя вместе с послушанием и трудом его подданных, граничившим с настоящим героизмом, принесли поразительные результаты: уже 2 апреля 1696 г. со стапеля воронежской верфи сошла первая галера, а меньше чем через два месяца на воду был спущен первый русский флот из 22 галер, вышедших в открытое море в окружении мелких судов. И было не так уж и важно, что корабли построены наспех, из сырого леса, со многими недоделками, что навыки капитанов и штурманов оставляли желать много лучшего. Важно было то, что мечта Петра о настоящем флоте начала сбываться, а взять Азов, обложенный и с суши, и с моря, было уже значительно легче. Это и произошло во время второго Азовского похода в июле 1696 г.

И все же самым главным в «азовском уроке» Петра стало то, что именно здесь молодой царь впервые почувствовал на себе весь груз ответственности за армию, людей, Россию и совершенно осознанно возложил этот груз на свои плечи, не снимая его до конца своих дней. Отныне представление о том, что он не просто сидит на троне, а несет тяжелую службу во имя России, наполнило всю его жизнь совершенно другим смыслом, и затянувшиеся потехи царственного юноши кончились — он стал взрослым, ответственным и целеустремленным правителем.

Наконец, третьим уроком жизни молодого Петра стала его заграничная поездка — знаменитое «Великое посольство». Поездка эта, как, впрочем, и многие другие поступки царя, была необычна: во-первых, ни один русский царь не покидал до того своего государства, во-вторых, царь отправился за границу инкогнито, под псевдонимом Петра Михайлова. Формально же Великое посольство возглавляли три полномочных посла: генерал и адмирал Франц Лефорт, руководитель главного дипломатического ведомства — дьяк Посольского приказа Федор Головин и думный дьяк Прокофий Возницын. В ходе поездки предполагалось побывать в Австрии, Голландии, Дании, Англии, Бранденбурге (так до 1699 г. называлась Пруссия), Венеции, а также встретиться с папой в Риме. Программа Великого посольства была обширна: приемы, переговоры, встречи с влиятельными политиками и коммерсантами, посещения различных производств и культурных достопримечательностей. Главной же целью русских дипломатов во главе с Петром было добиться у европейских держав помощи в войне с Турцией.

Среди многочисленной свиты посольства, состоявшей из бояр, дворян, слуг и волонтеров, по инициативе Петра поехавших в Европу для обучения, и «спрятался» царь. Почему он так сделал — точно сказать невозможно. Может быть, он хотел избежать долгих и утомительных церемоний, которые и дома терпел с трудом. Но, пожалуй, главным плюсом для Петра было то, что, организовав себе хотя бы формальную «анонимность», он получил свободу для занятий, которые явно не соответствовали занятиям коронованной особы, путешествующей за границей.

Первым иностранным городом, в котором остановилось Великое посольство, стала Рига — столица принадлежавшей тогда шведской короне Лифляндии. Шведы оказали посольству торжественный прием, но сделали вид, что не заметили среди прибывших царя: генерал-губернатор Дальберг даже запретил высокому русскому человеку рассматривать и замерять крепостные сооружения города, и впоследствии это обстоятельство стало одним из формальных поводов для начала Северной войны. Зато коронованные особы и высшие сановники других государств, через которые ехал русский дипломатический кортеж, такой ошибки не допустили и, публично приняв послов, отдельно, секретно, но с большим почетом принимали Петра, искренне удивляясь этому необычному человеку.

Вот что, в частности, писал о Петре современник: «Повсюду он проявлял необыкновенную любознательность и часто спрашивал о том, что значительно превышало познания тех, к кому он обращался с расспросами. Его тонкая наблюдательность и особый дар понимания не уступали его необыкновенной памяти. Многие поражались его ловкости в работе, которой он превосходил даже более опытных в деле людей»[6]. Ну а другие люди, видевшие Петра в тот его первый заграничный визит, отмечали особую выразительность и красоту его лица, неприхотливость в быту, трудолюбие и… чудовищную неотесанность, отсутствие приличных манер и далеко не всегда корректное обращение с людьми.

Во время пребывания в Голландии Петр особенно тщательно изучал корабельное дело, для чего некоторое время проработал обычным плотником-корабелом на одной из верфей Саар дама. Для большинства посетителей верфи этот высокий черноволосый человек в кожаном фартуке ничем не отличался от других рабочих, и работавшие вместе с ним мастера называли его попросту «плотник Питер». Казалось, что тяжелая работа не утомляет Петра. Но еще более удивительной казалась его любознательность. Однажды ночью Петр в экипаже переезжал мост, который чем-то его удивил. Приказав остановиться, царь со складным аршином в руках полез под своды моста, стал что-то замерять и при свете фонаря заносить данные о сооружении в свою записную книжку. В свободные же дни он любил ходить по Амстердаму — городу каналов и кораблей, посещать рынки, лавочки и мастерские. Там царь научился чинить одежду, узнал, как тачать башмаки, а у местного зубодера научился ловко выдергивать больные зубы, чем впоследствии приводил в ужас своих придворных. Ну а зимой, когда по замерзшим каналам голландцы весело катались на коньках, Петр любил посидеть в трактире за кружкой пива.

В январе 1698 г., оставив Великое посольство в Голландии, Петр перебрался в Англию. Он хотел посмотреть, как живется в этой «всемирной кузнице», увидеть Лондон, познакомиться с великим правителем Вильгельмом III Оранским. Но, как и всегда, главная цель Петра была абсолютно практической: ему разонравилось голландское кораблестроение, и он решил освоить английское. Дело в том, что на голландских верфях многое делалось «на глазок», основываясь на большом опыте мастера. В результате корабль получался, конечно, неплохой, но для быстрого строительства десятков судов в России, что и было нужно царю, найти такое количество опытных мастеров было просто невозможно. Петр понял, что для постройки хорошего корабля недостаточно умело махать топором — нужны знания сложных формул и умение читать чертежи, а этому тогда учили только в Англии.

Царь был потрясен Англией, в особенности ее флотом, самым сильным в мире. Специально для русского гостя Вильгельм III устроил военно-морские маневры и учебный бой, и потом еще не раз, будучи в досаде на нерадивость своих подданных, Петр говорил, что жизнь английского адмирала несравненно лучше жизни русского царя. Впрочем, возможно, и русские подданные могли бы сказать нечто подобное о себе и своих правителях.

Весной 1698 г. царь вернулся в Амстердам и уже вместе с Великим посольством отправился в Вену, затем — в Венецию. Однако вскоре все дальнейшие дипломатические визиты пришлось отменить: из России пришло известие, что взбунтовавшиеся на западной границе стрелецкие полки двинулись на столицу. Вскоре Петр был в Москве.

Какой же вывод сделал Петр после своего «третьего урока» — поездки в Европу? Познакомившись с самыми передовыми и богатыми странами мира, каковыми были тогда Голландия и Англия, он не только оценил всю экономическую и военную мощь западной цивилизации, но и увидел, как благополучно там живут даже простые люди. Ну а практический вывод из всего этого был сделан по-петровски прямолинейный: чтобы сделать Россию такой же, как эти страны, сильной и процветающей, нужно быстро, не теряя времени, перенять с Запада все, что для этого необходимо: промышленность, технику, оружие, книги, одежду, обычаи. С тех пор и до конца жизни эта идея не покидала Петра, и ради осуществления этой своей государственной мечты царь не жалел ни времени, ни денег, ни себя, ни людей, ни России…

Еще по дороге домой Петр получил известие о том, что верный Гордон разбил мятежников, но кровь 1682 г. вновь напомнила о себе, и, вернувшись в августе 1698 г. в Москву, царь начал жестокие расправы — пытки и массовые казни — над уже неопасными для него стрельцами, в которых участвовал сам. Ну а потом, когда со стрельцами было покончено, царь повелел своим боярам остричь бороды и переодеться в европейские одежды: его раздражал даже внешний вид своих подданных, не говоря уже об их мыслях и делах. Этим символическим поступком Петр начал свои великие реформы.

Будучи за границей, Петр внимательно следил за международной обстановкой в Европе и видел, что она становится все напряженнее: правители крупнейших европейских держав ждали, когда умрет престарелый, больной и бездетный испанский король Карл II. На испанский престол претендовали многие, но, в первую очередь, внук могущественного французского короля Людовика XIV герцог Анжуйский. Против неизбежного в этом случае усиления Франции резко выступали Англия, Голландия и Австрия. Приближалась война, позже вошедшая в историю как «война за испанское наследство» (1702–1713). Россия не намеревалась вмешиваться в надвигающийся конфликт, но Петр стремился использовать это обстоятельство, когда обдумывал будущее направление своей внешней политики. А думать было о чем: Россия стояла на распутье.

На протяжении двух предыдущих столетий первостепенное значение для России имели три внешнеполитических направления: южное — отношения с Османской империей (Турцией) и ее вассалом Крымом, западное — отношения с Речью Посполитой (Польшей) и, наконец, северо-западное — отношения со Швецией.

Изначально приоритетом для Петра был конфликт с Турцией, подтверждение чему — те же Азовские походы 1695 и 1696 гг., которые были совершены Россией в ответ на просьбы ее союзников — Австрии, Венеции и Польши. Но, несмотря на то что к моменту отъезда Великого посольства в Европу война против Турции отнюдь не кончилась, военные действия фактически не велись, и потому одной из задач посольства было «расшевелить» задремавших союзников России и убедить их в необходимости совместных действий против Османской империи. Однако этого не произошло: Европа готовилась к войне за «испанское наследство» и проблема Турции ее уже не волновала. Петр же прекрасно понимал, что завоевать столь необходимый России выход к Черному морю ей в одиночку не удастся, и потому обратил свой взор на другое — не менее, а может быть, и более нужное России побережье — Балтийское. Но и там, на северо-западе, у России был грозный соперник — Швеция.

В то же время в результате острой борьбы за польский престол осенью 1697 г. польским королем становится саксонский курфюрст Август И. И в этом факте не было бы ничего выдающегося, если бы не то, что и Саксония имела немало претензий к Швеции: казалось, сама судьба сводит двух потенциальных союзников. Точно неизвестно, кто именно выступил инициатором военного союза России и Саксонии, но, как бы там ни было, в ходе беседы Петра и Августа II в польском городе Раве-Русской летом 1698 г. уже абсолютно ясно прозвучала мысль о совместных действиях против Швеции, к которым позднее подключилась и Дания. Сразу же после возвращения царя в Россию начинаются тайные переговоры русских, саксонских и датских дипломатов о подготовке к войне.

Конечно, Петр прекрасно понимал, что, прежде чем начать войну на северо-западе, нужно закончить войну на юге, и в Константинополь была отправлена делегация русских дипломатов для заключения мирного договора с Османской империей. Сам же Петр буквально рвался в бой: по словам датского посла, «царь весь отдался делу войны… раздражение его растет, нередко со слезами на глазах выражает он свою досаду на замедление переговоров в Константинополе»[7]. Боле того, в последний момент Петр поддался на просьбы Августа II и вместо Ингрии приказал направить русские войска к границам Эстляндии, где на берегах реки Наровы стояли две шведские крепости — Иван-город и Нарва. А И сентября 1700 г. с высокой крепостной стены комендант Нарвы А. Горн увидел медленно движущуюся с северо-запада огромную людскую массу: почти 40-тысячная русская армия приближалась к крепости, гарнизон которой не насчитывал и 2-х тысяч человек. Так начиналась Северная война, которая продолжалась двадцать один год. Она закончится лишь тогда, когда родится, подрастет и даже повзрослеет новое поколение, для которого память о битве под Нарвой будет уже преданием.

Ход этой очень долгой и тяжелой войны, разумеется, заслуживает отдельного и самого подробного рассмотрения, чему и посвящено немало работ. Говоря же о ее итогах, можно смело утверждать, что они даже превзошли те, на которые изначально рассчитывал Петр: в результате победы в Северной войне Россия приобрела не просто выход к морю — она приобрела совершенно иной статус. Вступив в войну далеко не самой влиятельной в Европе «Московией», держава Петра вышла из нее Российской империей — одной из ведущих европейских монархий с мощной армией, флотом и совершенно иным отношением к себе со стороны других государств. Но еще более важным было то, что за эти годы Россия принципиально изменилась внутренне: в ней появляются новые группы населения и меняется положение старых, вводится новая структура высшей и местной власти, новое административно-территориальное деление страны и новые принципы комплектования армии, возникает новая промышленность, наука и культура. О последствиях и глобальном историческом значении этих, без преувеличения, эпохальных перемен историки спорят уже почти два столетия, и, по-видимому, будут спорить еще как минимум столько же. Очевидно одно: Россия допетровская и послепетровская — это две совершенно разные России, и та страна, в которой мы живем и которую мы знаем сегодня — со всеми ее плюсами и минусами, — это страна, преобразованная волей и энергией Петра I. Как же это было сделано?

По представлениям Петра, «общее благо» подданных может быть достигнуто только последовательным внедрением во все сферы их жизни «регулярства», то есть некоей «разумной правильности». Реализовать же это, по мнению царя, могла только государственная власть, и прежде всего — с помощью давления, силы. В этом смысле одну из ведущих ролей во внедрении столь необходимого обществу «регулярства» получала полиция, специально созданная и тщательно контролируемая Петром. Очень характерно, что, с точки зрения государя, в обязанности полиции входила не только охрана порядка, но масса других дел. В главе «О полицейских делах» регламента Главного магистрата говорится, что полиция «непорядочное и непотребное житие отгоняет и принуждает каждого к трудам и к честному промыслу, чинит добрых досмотрителей, тщательных и добрых служителей, города и в них улицы регулярно сочиняет, препятствует дороговизне и приносит довольство во всем потребном к жизни человеческой, предостерегает все приключившиеся болезни, производит чистоту по улицам, запрещает излишество в домовых расходах и все явные погрешения… воспитывает юных в целомудренной чистоте и честных науках; вкратце ж над всеми сими полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобства»[8]. Как видно из этого отрывка, в сферу внимания полиции попадали даже моральный облик подданных и их образование, причем за каждой строчкой регламента стоят десятки конкретных распоряжений и указов.

Всех своих подданных Петр воспринимал как солдат и общался с ними армейским языком — языком приказов: приказ — и все одеваются в «уставные» одежды, другой приказ — и все бреют бороды. Позднее же подобные указы царя посыпались как из рога изобилия, детально определяя, в частности, архитектуру и внешний вид строящегося дома, расстояние между строениями, «чтоб потолки были с глиною, а не бревенчатые и не дощаные, чтоб заборов не делать, а делать тыны, дабы ворам не свободно перелезить было»[9]. До нас дошли указы Петра, согласно которым местным властям нужно было строго следить за тем, чтобы крестьяне учились плести лапти того типа, который показался Петру наилучшим, чтобы убирали хлеб они не серпами, а косами, чтобы людей хоронили в гробах установленного образца, а надгробные камни не возвышались над поверхностью земли. Причем игнорировать царские указы и жить, как представляется лучшим самому человеку, было опасно: только за необмазанные глиной потолки или «неуставную» печь на первый раз нарушитель платил огромный штраф — 50 рублей, а «за другое преслушание» можно было угодить на каторжные работы.

Но если приведенные выше повеления государя затрагивали преимущественно внешнюю сторону жизни его подданных, то основная часть петровских указов простиралась как раз на самые важные ее сферы. В частности, «регулярство» предполагало, что все подданные живут и трудятся там, где им назначит государство, а всякая самостоятельность и свобода выбора людей в вопросах места проживания и рода деятельности жестко пресекалась: даже нищие и калеки должны были быть помещены в специально созданные государством богадельни, и за их нахождение в любом другом месте следовало наказание. Что же касается трудоспособного населения, то свобода его перемещения была существенно ограничена введенной Петром паспортной системой, за соблюдением которой строго следила, конечно же, полиция: пожалуй, единственным местом, где все еще можно было укрыться от грозного «государева ока», оставались только казачий Дон и сибирская тайга.

Особое же внимание власти заслуживали политические, государственные преступления, которые считались самыми серьезными и карались самыми жестокими наказаниями, причем перечень таких преступлений при Петре значительно расширился. Ну а выявлялись государственные преступления почти всегда с помощью доносов: стоило кому-либо произнести на людях роковую фразу «слово и дело», как полиция немедленно арестовывала и самого доносчика, и указанного им человека, после чего начиналось расследование, которое вели специально созданные царем сыскные учреждения — Преображенский приказ, образованный в конце XVII в., а затем — Тайная канцелярия, которая возникла в 1718 г.

Надо отметить, что власти всячески поощряли доносы. За верный донос человек получал награду — деньги, различные льготы в налогах и привилегии в торговле. Благодаря подтвержденному в ходе следствия доносу у крепостного крестьянина появлялся шанс получить свободу, а у горожанина — дом и имущество «государева преступника». Помещик, донесший на соседа, укрывавшегося от несения службы, мог рассчитывать на увеличение своих владений за счет его земли. В результате доносительство стало массовым явлением. В архивах сохранилось огромное количество дел, заведенных в Тайной канцелярии по доносам родственников, сослуживцев, соседей, случайных прохожих, собутыльников. Причем в большинстве случаев это были доносы не о реальном государственном преступлении или даже о намерении его совершить, а о неосторожных словах, сказанных людьми в кабаке, в бане, в людской помещичьего дома. Конечно, эти слова бывали грубыми, нецензурными, но, в сущности, безвредными: это была брань на власть, выражение недовольства человека своей жизнью, а то и просто проявление его минутной несдержанности. Но человек, сказавший такие «непотребные слова», считался оскорбителем чести государя и обвинялся, по сути, в намерении нанести ущерб государству. Более того, законы о доносительстве были написаны так, что люди, слышавшие подобные слова, были просто вынуждены доносить, ведь наказания за недоносительство о государственном преступлении были так же суровы, как и за само преступление.

Те, кто оказывался в Тайной канцелярии, попадали под следствие, которое могло длиться месяцами и даже годами. Допросы и очные ставки сменялись пытками в застенке. Чаще всего людей пытали на дыбе — приспособлении, похожем на виселицу. Пытаемого вешали за руки, завернутые за спину, и били по спине кнутом или прижигали огнем. Кроме того, его мучили с помощью раскаленных клещей, игл, заставляли ходить по острым спицам, закручивали ноги винтами в «испанских сапогах». С тех давних времен в русском языке появились фразы и выражения, которые пришли к нам прямо из застенка XVIII в.: «узнать всю подноготную» — то есть добыть сведения «из-под ногтей», куда загонялись тонкие спицы; «согнуть в три погибели» — скрутить человека веревкой с продетой через нее палкой так, чтобы он превратился в жалкий, стонущий от боли клубок. Ну а все то, что люди говорили под пыткой, тщательно записывалось и считалось более чем достаточным свидетельством вины человека, наказанием которому становилась жестокая казнь.

Конечно, в немалой степени подобная жестокость объясняется суровостью самого времени, причем не стоит думать, что все это было свойственно только России: в том же XVIII столетии в революционной Франции жестокости было уж никак не меньше, а то, что делал Петр в своей державе, было ничем иным, как революцией «сверху». И все же многие особенности петровской эпохи, в том числе и ее жестокость, неразрывно связаны с самой личностью монарха. Так какой же она была? Каким человеком был Петр Алексеевич Романов?

Все, кто лично видел Петра, запоминали эти встречи навсегда — такое неизгладимое впечатление производил на людей русский царь. Он привлекал внимание уже одним своим видом: очень высокий (204 см), худой, быстрый и резкий в движениях, с развевающимися длинными волосами, царь возвышался в любой толпе. А он любил быть в самой гуще жизни! В Петербурге его можно было встретить на верфи, на многочисленных стройках новой российской столицы. Его часто видели на улицах города, спешащим пешком или едущим на обшарпанной двуколке. Одевался он даже в праздники просто, а его повседневный рацион не сильно отличался от того, что ели и пили обычные люди. Не чужд был русский самодержец и простых развлечений: как пишет один из иностранцев, посетивший Москву в 1724 г., «после обеда император… качался у Красных ворот на качелях, которые устроены там для простого народа по случаю праздника». Ну а в другой раз он застал Петра на свадьбе немца-булочника, где царь «был необыкновенно весел»[10].

Все поражались простоте государя в его общении с людьми. Он не чурался вступить в долгий спор с обычными моряками, любил поговорить с врачами, артиллеристами, инженерами. Причем все эти разговоры со специалистами носили абсолютно профессиональный характер, ведь во многих ремеслах Петр разбирался на профессиональном уровне. Он мог сам сшить себе сапоги, ловко взобраться по вантам на мачту, начертить и построить корабль, точно выстрелить из пушки. Царь мог месяцами упорно работать над законами, а потом месяцами же не слезать с лошади или не выходить из тесной кибитки, проезжая за год тысячи верст по русскому бездорожью. Как писал англичанин Д. Перри, «о нем можно сказать, что он сам вполне солдат и знает, что требуется от барабанщика, равно как и от генерала. Кроме того, он инженер, пушкарь, делатель потешных огней, кораблестроитель, токарь, боцман, оружейный мастер, кузнец и прочее; при всем этом он часто сам работает собственноручно и сам наблюдает, чтобы в самых мелких вещах, как и в более важных распоряжениях, все было исполнено согласно его мысли»[11].

Петр был необыкновенно деятельным человеком. Он ненавидел официальные церемонии и приемы, а во время долгой церковной службы он пел своим хрипловатым голосом в хоре — только бы не стоять без дела!

Бесспорно, Пётр был умен и проницателен. Будучи сыном своего века, он отличался рационализмом мышления, был абсолютным прагматиком и любил все то, что приносит конкретную, практическую пользу. В частности, среди наук он выделял математику, физику, геометрию, астрономию, фортификацию, медицину. Гуманитарные знания волновали его куда меньше, а в произведениях искусства он видел лишь предметы визуального украшения и образцы наглядной пропаганды.

Что же касается обыденной жизни, то тут Петр был очень трудным, крайне неровным по характеру человеком. Он был скверно воспитан и часто груб, а нередко — просто бессердечен и неоправданно жесток, что, в свою очередь, порождалось другой важной чертой его характера — недоверием и подозрительностью. Веселое настроение царя часто сменялось приступами хандры, а вспышек его безудержного, страшного для окружающих гнева, который сочетался с судорогами лица и тела, боялись все. Причем вызвать такой приступ могла даже мелочь, пустяк: известна история о мальчике-слуге, в обязанности которого входило снимать по утрам с головы государя ночной колпак. Как-то раз мальчик сделал это неаккуратно, больно потянув царя за волосы, и Петр, схватив обнаженный кортик, долго бегал за мальчишкой, готовый его убить.

Личная жизнь Петра также противоречива и очень трагична. В 1689 г. Петр, исполняя волю матери, женился на Евдокии Федоровне Лопухиной. Царь и царица прожили под одной крышей почти десять лет, и у них родилось трое детей, но выжил из них только один — царевич Алексей. Однако даже рождение сына не принесло в царскую семью счастья: царица Евдокия была красивой, живой, но весьма упрямой и не особенно умной женщиной. Она не понимала своего мужа, да и он не стремился сделать так, чтобы она его поняла, и в конце 1690-х годов стало уже абсолютно очевидно, что муж и жена — совершенно чужие друг другу люди. А вернувшись с Великим посольством из-за границы, Петр, полный решимости реформировать не только страну, но и свою личную жизнь, сослал жену в Суздаль, в женский Покровский монастырь.

Впрочем, и после ссылки жены Петр не стал счастлив, находя утешение в обществе многочисленных любовниц. Лишь в 1703 г. ему встретилась женщина, к которой он привязался и которую искренне полюбил: волею судеб, ею оказалась лифляндская крестьянка Марта Скавронская, позднее крещеная в православие под именем Екатерины Алексеевны, в 1712 г. ставшая женой Петра, в 1724 г. коронованная им как императрица, а в 1725 — сразу после смерти государя — занявшая российский престол.

Об этой удивительной истории, очень похожей на сказку, как и о самих отношениях царственных супругов, будет более подробно рассказано в главе, посвященной Екатерине I. Здесь же важно сказать о том, что за годы совместной жизни Екатерина родила 11етру одиннадцать детей, из которых выжили только двое — дочери Анна и Елизавета. Но, несмотря на раннюю смерть многих детей, Петр был счастлив в обретенной им настоящей семейной жизни: среди почти непрерывных проблем и испытаний дома его всегда ждали «друг сердешненькой Катеринушка» и «Лизонька и Аннушка» — так он обращался к жене и дочерям в своих письмах. Ну а как же сын Алексей?

Царевич Алексей родился в 1690 г. и уже в восемь лет испытал сильнейшее потрясение: у него отняли мать и заточили ее в монастырь. Так с ранних лет мальчик остался без родительской заботы и тепла — отцу, занятому десятками важнейших дел, было просто некогда общаться с сыном. В то же время в окружении Алексея оказалось немало людей, осуждавших петровские реформы и надеявшихся, что с приходом к власти царевича все можно будет вернуть к старому. Разумеется, эти люди влияли на мальчика, и с годами в Алексее стали появляться такие черты, как скрытность, двуличность и склонность ко лжи.

Справедливости ради нужно отметить, что, чувствуя за внешней покорностью сына глухое недовольство, Петр не раз пытался перешагнуть отделявшую их пропасть: он давал юному Алексею различные государственные поручения, пытался привлечь его к участию в своих мероприятиях. Однако, видя, что сын ведет себя как ленивый ученик — без какой-либо увлеченности, охоты, царь фактически отстранил его дел. Немалую роль в конфликте Петра с сыном сыграла Екатерина. Она даже не пыталась приблизить к себе пасынка-царевича, хоть в чем-то заменить ему мать. Более того, имея собственных детей, она совсем не хотела, чтобы после Петра на престоле оказался Алексей.

Конфликт обострился в 1715 г., когда почти одновременно и у Екатерины, и у жены царевича Алексея немецкой принцессы Шарлотты-Луизы-Христины-Софии родились мальчики. Обоим дали имя Петр. Рождение младшего сына воодушевило царя, и именно его он захотел сделать наследником престола. При этом нападки Петра на старшего сына возросли, и царь потребовал, чтобы Алексей отказался от престола в пользу Петра Петровича. Алексей согласился, и даже выразил готовность уйти в монастырь, чего ему явно не хотелось. Но Петр уже не доверял царевичу: казалось, что покорность сына только раздражает его.

В августе 1716 г. Петр находился в Дании. В письме к сыну он приказал Алексею приехать в Копенгаген, но, выехав из России, Алексей, предчувствуя недоброе, бежал в Австрию, император которой был женат на сестре уже умершей жены царевича. Узнав о бегстве сына, Петр пришел в неописуемую ярость и приказал во что бы то ни стало его вернуть, для чего в Австрию был отправлен сенатор П. А. Толстой.

Толстой сумел уговорить Алексея вернуться в Россию, давя на чувство вины сына перед отцом. Немалую роль в этом сыграло письмо царя, в котором Петр писал сыну: «Я тебя обнадеживаю и обещаю Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься»[12]. Однако главным здесь стало предательство возлюбленной Алексея — простой крепостной девушки Ефросиньи, которую царевич взял с собой заграницу. Польстившись на посулы Толстого, она стала всячески уговаривать Алексея возвратиться домой. Среди материалов Тайной канцелярии сохранилась краткая запись, сделанная уже спустя несколько лет после гибели царевича, согласно которой Ефросинья получила на свадьбу с неизвестным нам человеком две тысячи рублей из денег покойного Алексея.

Так с помощью уговоров и предательства в начале февраля 1718 г. царевич Алексей оказался в Москве. В Успенском соборе Кремля в присутствии высших чинов государства царевич отрекся от престола в пользу младенца Петра Петровича. Но Петр не сдержал своего слова — почти сразу же началось следствие по делу Алексея, для проведения которого была специально создана Тайная канцелярия, а во главе ее был поставлен П. А. Толстой. В ходе следствия в застенках Тайной канцелярии оказалось много людей, как близких царевичу, так и весьма далеких от него. Допросы и пытки сменяли друг друга. Пытали и Алексея, причем известно, что сам Петр участвовал в пытках сына: в этом проявилась как присущая царю жестокость, так и его глубокая убежденность в том, что дело царевича — не просто конфликт отца и сына, а проблема государственная: даже рядом с троном не должно остаться никого, кто хотя бы внутренне противится реформам!

24 июня 1718 г. Верховный суд, состоявший из высших светских и духовных сановников государства, признал царевича Алексея Петровича виновным в государственной измене и приговорил его к смертной казни. Однако до казни царевич не дожил: через день после вынесения смертного приговора, 26 июня, Алексей скончался в Петропавловской крепости при неизвестных обстоятельствах. Никаких прямых улик, позволяющих нам получить точный ответ на вопрос о том, что же именно произошло в тюремной камере царевича в ту роковую ночь, конечно, нет, но вероятно, что его задушили по тайному приказу Петра. Позднее Тайной канцелярии стало известно, что 27 июня на Обжорном рынке «стояли в куче, неведомо кто, всякие люди и меж собой переговаривали про кончину царевича и в том разговоре его, государя, бранили и говорили и весь народ его, государя, за царевича бранит». А другой человек, оказавшийся в Тайной канцелярии по доносу, сказал, «что когда государя-царевича не стало и в то время государь на радости вырядил в флаги фрегат и вышел перед Летним дворцом»[13].

Действительно, 27 июня 1718 г. — на следующий день после смерти Алексея — Петр торжественно отпраздновал годовщину Полтавского сражения. По-видимому, этим император стремился показать потрясенной известием о гибели царевича столице, что для него нет ничего выше интересов государства, во имя которых он принес в жертву своего сына. Но на этом трагедии царской семьи не кончились: спустя несколько месяцев, весной 1719 г., после внезапной и недолгой болезни умер «милый Шишечка» — четырехлетний царевич Петр IIетрович, наследник престола и любимый сын. А осенью 1724 г. царь узнал то, что так долго и тщательно удавалось скрывать от него придворным: ему изменяет жена! Теперь Петр был совершенно одинок.

Последние месяцы жизни царь тяжело болел, но, пожалуй, еще более тяжкими были его душевные терзания: всецело посвятив себя великим государственным преобразованиям и пожертвовав ради этого самым дорогим, что есть у человека — семьей, Петр так и не смог найти достойного продолжателя своего дела. До последних дней он мучительно пытался принять какое-то решение относительно наследника российского трона, но так и не мог, и потому откладывал на потом. Однако «потом» для Петра уже не наступило: его ждала смерть, а Россию — эпоха дворцовых переворотов.

Ранним утром 28 января 1725 г. стараниями своих сторонников и при поддержке гвардии новой российской государыней была провозглашена вдова почившего императора Петра I Екатерина. Это событие ознаменовало начало новой эпохи в политической истории России — эпохи дворцовых переворотов, «женского царства» и всесильных фаворитов.

Судьба первой российской императрицы уникальна и в чем-то напоминает историю Золушки, однако суровая правда жизни внесла в эту историю свои коррективы. Летом 1702 г. русские войска осадили шведскую крепость Мариенбург (ныне — латвийский город Алуксне). Силы были неравны, и комендант крепости согласился на предложение фельдмаршала Б. П. Шереметьева о сдаче. Но в тот момент, когда русские солдаты входили в город, один из шведских офицеров вбежал в пороховой погреб и взорвал его. Видя, как рушатся крепостные стены и гибнут его люди, Шереметьев разорвал договор. Это означало, что теперь город отдан на разграбление. Озверевшие солдаты врывались в дома и хватали все ценное, в том числе — пленных. Среди пленников оказалась восемнадцатилетняя крестьянка, жена одного из шведских драгунов Марта Скавронская.

О первых восемнадцати годах жизни Марты известно немногое. Родилась она в бедной крестьянской семье и юность свою провела в доме протестантского пастора Глюка в Мариенбурге, где проживала в качестве воспитанницы, кухарки и прачки. Пастор пытался дать Марте хоть какое-то образование, но так и не преуспел в этом: к концу своей жизни она могла лишь поставить подпись. Позднее пастор выдал Марту замуж за шведского солдата-барабанщика, который исчез во время взятия города русской армией, а его голодная полураздетая жена оказалась в плену. Видимо, не желая обременять себя подобной обузой, захвативший Марту солдат тут же продал пленницу офицеру, а тот, спустя некоторое время, подарил ее фельдмаршалу. Шереметьев принял «дар» и сделал молодую женщину своей прачкой, а заодно и наложницей. Затем Марта попала к ближайшему сподвижнику и фавориту императора А. Д. Меншикову, в гостях у которого Петр и увидел свою будущую супругу.

Лифляндская крестьянка приглянулась государю и очутилась среди метресс — женщин, всюду сопровождавших охочего до женского пола царя, однако вскоре из обыкновенной наложницы она превратилась не просто в возлюбленную, но и в самого близкого для Петра человека. Суровый, а зачастую и жестокий, склонный то к депрессии, то к безудержному веселью, крайне импульсивный и все время работающий, а главное — привыкший никому не доверять царь был, казалось, просто околдован Мартой, которая, не будучи умопомрачительной красавицей, покорила его сердце веселым нравом, непритязательностью, добротой и искренностью. Все больше времени Петр проводил с Мартой. Он познакомил ее со своим ближайшим окружением и посвятил в некоторые свои начинания. Он признавал всех рожденных ею детей. Лютеранка Марта приняла православие и стала Екатериной Алексеевной. Наконец, в 1711 г. император объявил о своей помолвке с Екатериной, а 19 февраля 1712 г. состоялась их свадьба.

Удивительно, но и брак с российским самодержцем не изменил характера лифляндской крестьянки: она оставалась такой же приветливой, милой, скромной.

Екатерина сопровождала Петра в его нескончаемых походах, став для него настоящей боевой подругой.

Она мирилась с постоянными изменами императора, никогда и ни в чем его не упрекая. Она стала матерью любимых им детей и хранительницей семейного очага, которого у Петра никогда раньше не было. Екатерина смогла приспособится к тяжелому характеру царя, его резко меняющемуся настроению. Она как никто другой могла успокоить государя во время частых вспышек гнева. Известно, что порой у Петра начинались внезапные припадки, весьма похожие на эпилептические, и тогда бежали за Екатериной. Она шла к нему, и уже издали начинала говорить что-то ласковое, спокойное. Царь затихал, клал голову супруге на колени и вскоре засыпал под ее тихую речь, а через несколько часов просыпался здоровым.

Примечательно и то, что, прожив восемнадцать лет своей прежней жизни в бедности и волею судьбы оказавшись в мире роскоши и богатства, Екатерина отнюдь не воспылала алчностью и была рада любым подаркам. Так, находясь во Фландрии и собираясь заказать для жены знаменитые брюссельские кружева, Петр просил ее прислать образец рисунка для мастериц. Екатерина же отвечала, что ничего особенного ей не нужно, «только б в тех кружевах были сделаны имена, Ваше и мое, вместе связанные»[14]. Конечно, знатным дамам из высшего общества новая супруга императора могла показаться мужиковатой простолюдинкой, не отличавшейся ни яркой красотой, ни изяществом, ни особым умом. И действительно, она не всегда одевалась по моде, а в общении была не столь умна, сколь тактична. Однако для Петра было важно вовсе не это. В книге «Дворцовые тайны» Е. В. Анисимов приводит фрагменты дошедших до нас писем супругов, которые буквально дышат теплым взаимным чувством, связывавшим мужчину и женщину более двадцати лет. В них — и хлопоты о здоровье друг друга, и тоска без любимого человека. «Как ни выйду, — пишет Екатерина о Летнем саде, — часто сожалею, что не вместе с Вами гуляю». — «А что пишешь, — отвечает ей Петр, — что скушно гулять одной, хотя и хорош огород, верю тому, ибо те же вести и за мною — только моли Бога, чтоб уже сие лето было последнее в разлучении, а впредь бы быть вместе»[15]. Естественно, что в непрерывной череде петровских деяний благое пожелание супругов быть вместе осталось невыполненным, но, как бы то ни было, государь был благодарен своей жене за любовь и поддержку, и весной 1724 г. он торжественно короновал Екатерину, сделав ее уже не просто женой, а соправительницей.

Однако все рухнуло той же осенью. На Екатерину пало подозрение в супружеской измене, и, несмотря на то, что ни доказательств, ни опровержений этому так и не нашлось, Петр был взбешен. Тем более что по иронии судьбы вероятным любовником императрицы был камергер Виллим Монс — родной брат Анны Монс, первой фаворитки Петра, которая в свое время тоже изменила государю. Говорят, что когда Монса впервые привели на допрос, он, взглянув в глаза царю, упал в обморок, а после казни Петр возил Екатерину любоваться отрубленной головой ее камергера и пристально следил за выражением лица своей жены. Екатерина была спокойна. Обвинения в неверности остались неподтвержденными, но былой теплоты между супругами уже не замечали. Неизвестно, переживал ли царь измену «друга сердешненького», или это давало о себе знать расшатанное в постоянных трудах и попойках здоровье, но в последнюю осень своей жизни Петр был особенно мрачен. Через несколько месяцев он скончался.

В ночь с 27 на 28 января 1725 г., когда император еще метался в предсмертной агонии, самые влиятельные государственные мужи России решали вопрос о том, кто же станет новым правителем страны. Проблема заключалась в том, что, согласно указу Петра I о престолонаследии от 5 февраля 1722 г., очередным российским императором становился тот, на кого в своем завещании укажет император предыдущий. Но в силу ряда объективных и субъективных обстоятельств сам Петр назвать своего преемника так и не успел: только будучи при смерти и уже лишившись дара речи, он сделал, наконец, какой-то выбор и, потребовав перо и бумагу, начал писать, но ослабевшая рука государя четко вывела лишь фразу «Отдайте все…» — остальное разобрать было невозможно. По выражению великого русского историка В. О. Ключевского, «Редко самовластие наказывало само себя так жестоко, как в лице Петра этим законом 5 февраля»[16]: сделав себя, по сути, единственным вершителем судеб страны, Петр так и не смог этим правом воспользоваться, и над созданной им империей нависла угроза хаоса. В этой ситуации высшие сановники государства, представлявшие две противоборствующие придворные группировки, схлестнулись друг с другом в борьбе за право посадить на трон своего претендента. Одна из группировок, возглавляемая Меншиковым, состояла из тех, кто был выдвинут на ведущие государственные посты самим Петром и являлся сторонником его преобразований. В другую группировку входили представители старинных знатных родов, не разделявшие проводимых государем реформ и желавшие вернуть себе былое политическое влияние, оттеснив от трона «безродных выскочек». Всерьез опасаясь за свою дальнейшую судьбу, сторонники Петра сделали ставку на его вдову Екатерину, обещавшую им свое покровительство и продолжение петровской политики. Что же касается родовитой знати, то свои надежды они возложили на воцарение малолетнего Петра — сына царевича Алексея, весьма популярного в народе.

Спор между представителями противоборствующих группировок был яростным, ведь многие понимали, что в этом споре решается не только судьба престола, но и, возможно, их собственная. Несмотря на все красноречие и изворотливость Меншикова, большинство собравшихся высказывались в пользу Петра Алексеевича. Однако и тут «птенцы гнезда Петрова» доказали, что не случайно были замечены и возвеличены великим российским монархом: в решающий момент в зале появились прибывшие по распоряжению Меншикова гвардейские офицеры, которые весьма определенно требовали отдать престол «матушке Екатерине», а за окнами раздалась барабанная дробь, извещавшая о прибытии ко дворцу гвардейских полков. «Что это значит? — вскричал фельдмаршал князь А. И. Репнин. — Кто осмелился привести их сюда без моего ведома? Разве я более не начальник полков?» — «Это приказано мною, — отвечал ему подполковник семеновского полка И. И. Бутурлин. — Я привел их сюда по воле императрицы, которой всякий подданный должен повиноваться, не исключая и тебя!»[17] Дальнейшее обсуждение этого вопроса носило чисто формальный характер. Выйдя вместе с остальными собравшимися к Екатерине, Меншиков сообщил ей об ее избрании на царство, на что императрица «отвечала им очень ласково, обещая быть матерью отечества». 1ут же был подписан и оглашен манифест. Разумеется, что для высших чинов «не были забыты обещания повышений и наград»[18], а рядовым гвардейцам еще ранее было выплачено задержанное за предыдущие 16 месяцев жалование. Известие о воцарении императрицы Екатерины I было воспринято в народе спокойно.

Сев на трон, Екатерина практически не занималась государственными делами. Возможно, впервые в своей жизни она была абсолютно свободна, оказавшись при этом на вершине власти и богатства. Более того, ей было всего чуть больше сорока! По-прежнему обаятельная и жизнерадостная, Екатерина не обладала ни способностями, ни желанием управлять огромной империей и все свое время проводила в празднествах, пирах и прочих развлечениях. Впрочем, иногда, устав от вина, танцев и торжественных выездов, она спускалась в поварню и, как записано в дворцовом журнале, «стряпали на кухне сами». Реальная власть в стране перешла к Меншикову, имевшему огромное влияние на императрицу и получившему полный контроль над политикой и финансами. Однако, не сдерживаемый более твердой рукой Петра и будучи по натуре человеком тщеславным, корыстолюбивым и при этом далеко не всегда корректным в общении, светлейший князь довольно быстро настроил против себя даже бывших своих соратников. В стане сторонников Екатерины возникла угроза раскола. Выход был найден графом П. А. Толстым, предложившим создать при императрице высший коллегиальный орган государственной власти. Так, указом от 8 февраля 1726 г. был учрежден Верховный тайный совет, который осуществлял надзор «над всеми коллегиями и прочими учреждениями». Более того, предписывалось «никаким указам прежде не выходить, пока они в Тайном совете совершенно не состоялись»[19]. Этим умалялось значение созданного Петром Сената, который теперь лишался титулования «правительствующий» и стал называться просто «высокий». Формальным председателем совета стала сама императрица, однако главную роль в новом органе власти играл все тот же Меншиков, без помощи которого Екатерина просто не могла обойтись: вся разница заключалась лишь в том, что отныне Александр Данилович был вынужден несколько больше считаться с интересами других «верховников».

Придя к власти, Екатерина и ее сторонники столкнулись с массой острейших государственных проблем, многие из которых достались им «в наследство» от Петра. Уже спустя три дня после смерти императора генерал-прокурор П. И. Ягужинский подал государыне записку о положении дел в стране, в которой он говорил о чрезмерном бремени подушной подати, указывал на недопустимо большой объем военных расходов и предлагал внести изменения в принципы организации армии. Затем последовала коллективная записка Меншикова, Остермана и Макарова, в которой авторы делали неутешительный вывод о том, что «едва ли не все те дела, как духовные, так и светские, в худом порядке находятся и скорейшего поправления требуют»[20]. Конечно, в немалой степени подобная оценка петровских реформ являлась политической спекуляцией на настроениях огромного количества людей, недовольных суровым правлением Петра и его преобразованиями. Кроме того, она служила своего рода оправданием для императрицы и ее кабинета, попросту не способного продолжать столь масштабные государственные начинания. И все же нельзя не признать, что в целом данная оценка соответствовала реалиям жизни: реформы Петра потребовали поистине титанического напряжения сил всей страны, но не принесли быстрых ощутимых улучшений, а потому ни элита, ни простой народ не были готовы к их продолжению. Понимая все это, «верховники» резко снизили темпы многих начатых Петром государственных преобразований, а от некоторых из них отказались вообще. Впрочем, ряд отдельных неоконченных императором начинаний все же получил свое логическое завершение. Так, в феврале 1725 г. капитан-командор Витус Беринг отправился в запланированную государем Первую Камчатскую экспедицию, в мае был утвержден задуманный Петром орден Св. Александра Невского, а в декабре того же года начала свою работу созданная императором и утвержденная уже Екатериной Академия наук. Однако в наиболее важных социальных сферах, таких, как налогообложение, местное управление, суд, наметился возврат к допетровскому положению дел. В частности, сделав выводы из доклада Ягужинского, Екатерина своим указом от 5 февраля 1725 г. уменьшила 74-копеечную подушную подать с крестьян на четыре копейки, хотя и после этого недоимки в казну составляли 30 % от общей суммы налога, что было связано не только с его обременительностью, но и с массовым казнокрадством чиновников. Никакие насильственные меры не помогали, и правительству не оставалось ничего другого, кроме как «великодушно прощать» недоимки, которые, в свою очередь, породили другую, не менее острую проблему — нехватку средств на содержание армии и бюрократического аппарата. Члены Верховного тайного совета попытались найти выход в размещении войск по городам с недорогим продовольствием и лесными угодьями вокруг, а также в сокращении численности коллежских чиновников, что несколько снизило остроту проблемы, но отнюдь не решило ее.

Правительство Екатерины предприняло ряд шагов по пересмотру протекционистского таможенного тарифа 1724 г. Попытка Петра I оградить отечественное мануфактурное производство от ввоза в страну превосходящей по качеству европейской продукции с помощью высоких импортных пошлин оказалась несостоятельной: хлынувшая в обход таможни контрабанда лишала казну тех денег, которые раньше приносили умеренные пошлины, в то время как страна нуждалась в товарах. Вызывало недовольство дворян установление высоких пошлин и, как следствие, повышение цен на недостаточно производившиеся в России товары — галантерею, вина, сыры. Не меньшее недовольство проявляло купечество, регулярно подававшее соответствующие челобитные. В результате, специально созданная при совете «Комиссия о коммерции» приступила к разработке проекта по улучшению ситуации в торговле, хотя сама отмена петровского таможенного тарифа произошла намного позже — в 1731 г.

В правление Екатерины I был сделан ряд изменений в системе государственного управления. В 1727 г. упразднили введенную Петром трехуровневую структуру учреждений местного управления — в провинции, губернии и дистрикте: многочисленные административные и судебные функции, как и полвека назад, поручили воеводам в городах. Кроме того, «верховники» вернулись к допетровской системе оплаты труда чиновников низшего ранга, которые вновь стали получать не казенное жалование, а плату от челобитчиков — «кто что даст по своей воле»[21]. Конечно, ликвидация многочисленных местных учреждений и сокращение расходов на жалование чиновникам было экономически выгодно екатерининскому правительству, однако это плачевно отразилось на общем состоянии дел в провинции.

В духовной жизни страны шел поиск определенного компромисса между линией Петра и формировавшимся веками традиционным укладом. Во главе церкви по-прежнему стоял учрежденный императором Святейший Синод, члены которого были полностью подконтрольны светским властям и фактически являлись государственными служащими. В то же время, в августе 1726 г. была восстановлена Введенская Оптинская пустынь — один из главных духовных центров России, место жительства многих почитаемых церковью и народом старцев, а в 1727 г. была учреждена автономная Иркутская епархия, первым епископом которой стал Иннокентий Кульчицкий, впоследствии причисленный к лику святых.

Говоря же о внешней политике России при Екатерине I, нужно отметить, что стоящие перед государством задачи решались в эти годы куда менее энергично, чем при Петре: страна приходила в себя после великих деяний великого монарха. Пожалуй, единственным существенным внешнеполитическим событием екатерининского правления стала война с Персией (Ираном), явившаяся прямым продолжением Каспийского похода Петра. Причиной начала новых военных действий стало то, что Петербургский договор 1723 г., фиксировавший завоевания России в Закавказье, так и не был утвержден персидской стороной. При этом данная ситуация была обусловлена не столько нежеланием Персии заключать договор, сколько вмешательством в конфликт Османской империи: Закавказье являлось объектом интересов не только Ирана и России, но и Турции, которая регулярно провоцировала беспорядки на персидских территориях. Главным образом, именно эта политическая нестабильность и препятствовала установлению продуктивных дипломатических отношений между Россией и Персией.

Действия русских войск во Второй персидской войне не имели успеха, что объяснялось как непривычными для солдат природно-климатическими условиями, так и неожиданной поддержкой, полученной Персией со стороны некоторых народов Кавказа. Дело в том, что в освобождении от персидского ига были заинтересованы преимущественно армяне, многочисленные же малые народности, в большинстве своем еще не обладавшие развитой государственностью, не имели постоянного политического курса. Сформированные местными князьями вооруженные отряды неоднократно выступали против русских войск, не давая им возможности закрепиться в стратегически важных местах. Уже в самом начале весны 1725 г. екатерининское правительство начало сворачивать боевые действия в ряде районов Кавказа и Закавказья, а 30 марта членами Верховного тайного совета было принято решение о прекращении войны с Персией и возвращении персидскому шаху отвоеванных у него ранее земель в провинциях Мазан-деран и Астрабат. Отчасти это делалось для того, чтобы Персия в условиях мира обрела внутриполитическую стабильность и смогла бы сдержать турецкую экспансию в Закавказье. Так, путем уступок иранцам Россия намеревалась в дальнейшем разыграть персидскую карту против Османской империи, являвшейся более важным и сильным соперником. Более того, антитурецкая внешнеполитическая линия России продолжала развиваться: в том же году российскими дипломатами был заключен договор с Австрией о создании против Османской империи военного союза.

Между тем, сама императрица Екатерина уже не вникала ни в какие дела и все свое время проводила в веселой компании придворных и «сердечного друга» — камергера Рейнгольда Густава Левенвольде, не отказывая себе ни в гастрономических излишествах, ни в чрезмерном употреблении так любимых ею рейнских вин. Весьма примечательным был распорядок дня государыни: обычно она отправлялась ко сну в пятом часу утра. Естественно, что все это самым плачевным образом сказывалось на ее здоровье: в последние годы жизни Екатерина утратила прежнюю силу и красоту, превратившись в располневшую даму, страдающую многочисленными недугами. И все же дневные празднества и ночные кутежи продолжали сменять друг друга бесконечной чередой, а в личной жизни государыни ее последней страстью стал польский князь Петр Сапега. Его отец, Ян Казимир Сапега, в начале 1726 г. приехал вместе с сыном в Россию, чтобы посватать Петра за дочь Меншикова Марию. Как когда-то давно сама Екатерина была замечена Г 1етром I в гостях у Александра Даниловича, так и сейчас, уже в конце своей жизни, она увидела в доме Меншикова этого красивого молодого человека и влюбилась в него. Екатерина подарила Петру Сапеге роскошный меблированный дом в Петербурге, обширные поместья и чин камергера, не забыв при этом сделать все, чтобы расстроить намеченную свадьбу Петра и Марии, для чего обручила Сапегу со своей племянницей Софьей Скавронской. Надо отметить, что еще в 1722 г. по личному поручению Петра I тогдашний лифляндский генерал-губернатор А. И. Репнин начал поиски родственников Екатерины, которые были окончены к 1726 г. Родные братья и сестры государыни со своими семьями были перевезены в окрестности Петербурга, откуда некоторые переехали в столицу, а некоторые остались жить в своих имениях, причем все они получили графские титулы и придворные чины. В безудержном веселии, делах любовных и семейных, протекали последние дни Екатерины. В начале весны 1727 г. состояние здоровья императрицы резко ухудшилось, а в апреле она окончательно слегла. В этой ситуации борьба у трона обострилась с новой силой.

Фактический правитель империи, самый богатый человек в стране, светлейший князь и фельдмаршал Александр Данилович Меншиков прекрасно понимал, что после скорой смерти государыни единственным реальным претендентом на трон будет великий князь Петр Алексеевич. Не желая терять своего положения, Меншиков сделал «правильные выводы» и резко переменил позицию, начав всячески демонстрировать свое расположение к юному Петру и окружавшей его родовитой знати. Все это не могло понравиться недавним соратникам светлейшего, которые справедливо опасались единоличного возвышения Меншикова и не питали особых иллюзий относительно своего будущего при новом государе в том числе и потому, что были прямо или косвенно причастны к гибели его отца — царевича Алексея. Движимые этими соображениями, они попытались объединиться и противостоять замыслам Александра Даниловича, но опытный и решительный Меншиков в очередной раз удачно воспользовался безраздельным доверием Екатерины и упредил их удар: 26 апреля П. А. Толстой, А. Э. Девиер и И. И. Бутурлин были арестованы, подвергнуты допросу и пыткам и обвинены в интригах против императрицы и великого князя Петра. В ходе допросов они назвали фамилии еще нескольких человек, которые также были арестованы. Скорый суд приговорил Толстого и Девиера к смертной казни, однако Екатерина заменила казнь на кнут и ссылку, остальных же лишила чинов, имений и удалила от двора. В результате Меншиков не только избавился от политических соперников, но и выступил в качестве «поборника интересов» как Екатерины, так и Петра. Главный же триумф светлейшего князя произошел десятью днями позже.

Прекрасно помня о той ситуации, которая сложилась вокруг трона после смерти Петра I, Александр Данилович уговаривал, убеждал и даже требовал от умирающей государыни составить соответствующее завещание, и 6 мая 1727 г., за несколько часов до своей смерти, императрица Екатерина Алексеевна подписала поднесенный Меншиковым «Тестамент». Согласно этому документу, наследником российского престола объявлялся великий князь Петр Алексеевич, до совершеннолетия которого регентами при нем назначались: дочери Екатерины Анна и Елизавета, муж Анны герцог Гольштейн-Готторпский Карл-Фридрих, родная сестра Петра Наталья и члены Верховного тайного совета, то есть фактически — Меншиков. Однако главным для Александра Даниловича было то, что этим же документом императрица благословляла женитьбу Петра на его дочери Марии — той самой, которую годом ранее он собирался выдать за Сапегу. Выйдя к собравшимся, Меншиков огласил завещание Екатерины. «Все, бывшие в собрании, тотчас закричали «ура!» — писал испанский посланник в России герцог де Лирия. — Тетка царя, герцогиня Голштинская, первая пала к его ногам, а за нею и все прочие и тут же присягнули в верности»[22]. Но очень скоро стало понятно, что провозглашенный «Тестаментом» опекунский совет имеет чисто формальное значение: под давлением Меншикова одиннадцатилетний император почти сразу же был признан совершеннолетним.

Петр II родился 12 октября 1715 г. в семье царевича Алексея Петровича и кронпринцессы Шарлотты-Луизы-Христины-Софии Вольфенбюттельской. Как отмечает Е. В. Анисимов, «ни сам Петр, ни его старшая сестра Наталья (она родилась на год раньше брата) не были плодом любви и семейного счастья: брак Алексея и Шарлотты был устроен Петром I исходя исключительно из дипломатических соображений, и чувствами молодых людей никто не интересовался»[23]. Как видно из письма Шарлотты ее деду, герцогу Антону-Ульриху, еще за два года до свадьбы кронпринцесса надеялась, что ее брак с Алексеем не состоится. Однако, как это и было запланировано их царственными родителями, в октябре 1711 г. в городе Торгау состоялась торжественная церемония бракосочетания русского царевича и немецкой принцессы, поразившая всех великолепием стола и знатностью гостей. Правда, никакого счастья новобрачным это не принесло: холодность супруги вызывала недовольство Алексея, а мрачный нрав мужа порождал отторжение у Шарлотты. Через десять дней после рождения сына она умерла, а вскоре Алексей получил письмо Петра I, в котором император сообщал ему, что собирается лишить его и его новорожденного сына короны в пользу другого только что родившегося младенца — своего собственного сына от Екатерины. Многолетний конфликт Петра I и Алексея трагически завершился гибелью царевича в застенках Петропавловской крепости летом 1718 г., и его дети остались сиротами. Конечно, император не забывал о внуках, однако многие его поступки по отношению к ним говорят о том, что дети Алексея не занимали сколько-нибудь важного места ни в списке дел государя, ни в его сердце: достаточно упомянуть, что Наталья и Петр были переселены в царский дворец лишь в 1721 г.

В отличие от дочерей императора, его внуки воспитывались и обучались весьма посредственно: в первые годы их воспитателями были то вдова трактирщика, то вдова портного, то бывший моряк, преподававший и чтение, и письмо, и танцы. Впрочем, нельзя сказать, что Петр совсем не заботился о нравственном и интеллектуальном развитии внуков: уже в 1718 г. в качестве воспитателя к ним был приставлен паж Екатерины С. А. Маврин, а с 1723 г. обучением великого князя занялся специально приглашенный императором грамотный и опытный педагог И. А. Зейкин. Другим учителем царевича стал «арап Петра Великого» Абрам Ганнибал, который в ходе занятий составил популярный в XVIII в. учебник геометрии. И все же многие современники не без оснований считали, что одной из причин последующей «порчи нрава» юного императора был недостаток его образования и воспитания в раннем детстве.

В 1725 г. царевич Петр «проиграл» заочную схватку за трон Екатерине I, и на протяжении двух следующих лет он по-прежнему оставался «на задворках». Лишь в самом конце короткого царствования императрицы он, а точнее его будущий титул и популярность его имени в народе, стали привлекать всеобщее внимание. Как уже отмечалось, наибольших успехов в «приручении» малолетнего наследника престола добился А. Д. Меншиков: незадолго до смерти Екатерины он стал регулярно приглашать Петра к себе во дворец, а позднее и вовсе переселил его туда, чтобы «оградить» царевича от влияния своих политических конкурентов и ближе познакомить его с дочерью Марией. Результаты последовали очень быстро: уже 12 мая 1727 г., всего через шесть дней после смерти Екатерины I, новоиспеченный император присвоил Александру Даниловичу второе в истории России звание генералиссимуса, а 24 мая, как только окончился траур, во дворце Меншикова на Васильевском острове была пышно отпразднована помолвка государя Петра II и княжны Марии Александровны. Казалось, наконец-то Меншиков достиг того, к чему так долго и упорно стремился: конечно, не сам он — сын бедного незнатного дворянина, но его дочь взойдет на российский престол, а уж он-то первое время поможет молодым управлять государством!

Впрочем, даже это не вскружило голову светлейшему князю, который не почивал на лаврах, а продолжал действовать. Во-первых, он организовал дальнейшее воспитание и обучение одиннадцатилетнего императора желательным для себя образом, для чего удалил прежних наставников — Маврина и Зейкина — и назначил на это место вице-канцлера барона А. И. Остермана — человека, по мнению Меншикова, умного, а главное — преданного, хоть и крайне нерешительного. Во-вторых, Александр Данилович протянул руку дружбы ненавидевшим его, но очень влиятельным среди знати Голицыным и Долгоруким, чем рассчитывал усыпить их бдительность. Наконец, некоторых своих недоброжелателей Меншиков разными способами удалил от двора, причем среди покинувших столицу персон оказались даже великая княжна Анна Петровна и ее муж голштинский герцог Карл-Фридрих. Но благосклонность фортуны обманчива, и иногда даже самое незначительное, на первый взгляд, событие способно резко изменить положение вещей: 19 июля того же года Александр Данилович заболел, а когда через пять недель выздоровел, то с ужасом понял, что все изменилось — Петр не хотел больше видеть ни опостылевшего ему светлейшего князя, ни свою невесту.

Организаторами этих стремительных перемен были представители княжеского рода Долгоруких, за которыми, впрочем, просматривалась фигура А. И. Остермана — не менее опытного, но куда более тонкого, чем Меншиков, политика и царедворца. Всячески льстя и потакая малолетнему императору, Долгорукие очень быстро смогли настроить Петра II против светлейшего князя, который, впрочем, и без того надоел царю своей мелочной опекой, постоянными поучениями и, зачастую, неуместным апломбом.

По началу Меншиков еще пытался что-то исправить, объясняя происходящее капризами царственного подростка. Однако, как только он попытался приструнить «распоясавшегося юнца», одиннадцатилетний император пошел на открытий конфликт со всесильным еще вчера временщиком, проявив при этом детское упрямство и своенравность. 26 августа, в день именин великой княжны Натальи, Петр не пожелал разговаривать с Александром Даниловичем и демонстративно отвернулся от него. 3 сентября в загородном имении Меншикова Ораниенбауме состоялась церемония освящения новой домовой церкви, на которую съехался весь двор, но ни государь, ни его сестра на празднование не явились. Это был плохой знак, и вечером того же дня уже всерьез встревоженный князь поехал к царю в Петергоф. Встреча не состоялась. Тем временем вещи и мебель императора перевезли из дома Меншикова в Летний дворец, куда сам государь переехал 7 сентября, строго запретив принимать как самого светлейшего князя, так и членов его семьи. А на следующий день к Александру Даниловичу прибыл майор гвардии С. А. Салтыков и объявил ему, что тот находится под домашним арестом. И тут Меншиков впервые в жизни сдался, всецело положившись на судьбу и безучастно наблюдая, как клонится к закату его звезда. «В чем тут дело?» — задается вопросом Е. В. Анисимов и предлагает ответ: «Пожалуй, истинную причину происшедшего со светлейшим понял, глядя на толпу придворных, французский дипломат Шетарди: «Знатные только по имени, в действительности же они были рабы». Стоило мальчишке-царю — подлинному господину этой толпы рабов — топнуть ногой, нахмурить брови, и душа в пятки уходила у самых гордых вельмож… Александр Данилович не сопротивлялся — он сам без счета безжалостно топтал людей и знал повадки властителей»[24].

9 сентября 1727 г. Верховный тайный совет в присутствии царя рассмотрел поданную Остерманом записку о дальнейшей судьбе Меншикова и вынес свое решение: в течение двух дней опальный князь с семьей должен был покинуть столицу и отправиться в ссылку. Он был лишен всех титулов, чинов и орденов — как иностранных, так и российских, а также ценного имущества. По слухам, ходившим тогда среди петербуржцев, у Меншикова было конфисковано 90 тысяч душ крестьян, 15 миллионов рублей деньгами и драгоценностями (годовой доход казны в то время составлял 8–10 миллионов), а также 200 пудов золотой и серебряной посуды. Из Петербурга Меншиков выехал с обозом в сорок две повозки, четыре кареты и тридцать лошадей в сопровождении ста двадцати семи слуг и под конвоем ста двадцати солдат во главе с гвардейским капитаном. Первоначально он был выслан в свое имение Ораниенбург (ныне город Чаплыгин в Липецкой области), но по дороге обоз нагнал кавалеристский отряд, и офицер сообщил о новом распоряжении императора: отобрав у опального семейства все вещи, их отправили в далекий сибирский городок Березов. По пути туда, не выдержав горя и унижений, скончалась жена Меншикова Дарья. Через год, в светлый праздник Рождества 1728 г., в день своего восемнадцатилетия, на руках у отца умерла Маша — бывшая царская невеста. А еще год спустя, 12 ноября 1729 г., умер сам Меншиков. Как вспоминали очевидцы, в последний год жизни Александр Данилович раскаялся в своем «суетном властолюбии», выстроил небольшую церковь, в которой служил в качестве дьячка, много молился и охотно беседовал с местными жителями о вере.

Между тем, с падением Меншикова юный император Петр II окончательно попал под влияние Долгоруких, среди которых особенно близок ему стал восемнадцатилетний князь Иван Алексеевич — скандально известный в столице кутила и ловелас. Устроить пьяную вечеринку, соблазнить юную девушку или завести адюльтер с замужней дамой — все это было для князя Ивана и азартным развлечением, и «государевой службой», да и, пожалуй, единственным, что он умел делать. Зато в этом он не только преуспел сам, но и пристрастил к подобному образу жизни подростка-царя. Петр же нашел в князе веселого старшего товарища, открывшего ему мир «истинно мужских» радостей. Большую часть своего времени друзья развлекались в обществе молоденьких фрейлин, а также семнадцатилетней тетки императора — цесаревны Елизаветы Петровны, также отличавшейся веселым и легкомысленным нравом. Поговаривали даже о куда более близких, чем допустимо, отношениях между теткой и племянником, что, впрочем, ничем не подтверждено.

Доподлинно известно другое: попав под влияние Долгоруких, Петр быстро и сильно изменился. Вместо доброго и вежливого, пусть и немного капризного мальчика появился рано повзрослевший чувственный юноша, в котором резко проявились негативные черты характера, доставшиеся ему в наследство еще от деда: он стал очень своенравным, крайне вспыльчивым и весьма циничным. Особенно это отмечали иностранные дипломаты, прекрасно знакомые не только с «парадной», но и с неофициальной жизнью русского двора. В частности, саксонский посланник в России И. Лефорт писал: «Царь похож на своего деда в том отношении, что он стоит на своем, не терпит возражений и делает, что хочет». В другой депеше он уточнял: «Петр себя так поставил, что никто не смеет ему возражать». Почти такими же словами характеризовал Петра II австрийский посланник граф Вратислав: «Государь хорошо знает, что располагает полной властью и свободою и не пропускает случая воспользоваться этим по своему усмотрению». Ну а французский посланник Маньян отмечал в характере царя заметные признаки «темперамента желчного и жестокого»[25].

Более того, под влиянием «бурного» образа жизни у юного императора стало ухудшаться его психическое и физическое здоровье — уже в двенадцать лет он проявлял склонность к пьянству.

Праздно проводя все свое время, Петр совершенно забросил и учебу, и лежащие на нем государственные обязанности, пусть даже символические. Это не могло не беспокоить Остермана, пытавшегося, хоть и мягко, образумить воспитанника. Между ними состоялось объяснение. Оба растрогались, и Петр пообещал исправиться. Однако шло время, но поведение царя не менялось. А в декабре 1727 г., при очередном разговоре с Остерманом, император просто не стал его слушать и ушел прочь. Итог беседы более чем предсказуем — Остерман был удален от двора. Внушаемая придворными льстецами мысль о том, что это именно он, Петр II, своим царственным могуществом низверг двух влиятельнейших политиков, окончательно вскружила голову юному императору, и с удалением Остермана Петр всецело отдался безделью и веселью.

9 января 1728 г. Петр II в сопровождении двора выехал в Москву на церемонию коронации. Почти месяц двигался царский поезд по заснеженным российским дорогам. 12 января кортеж въехал в Новгород. Население древнего русского города устроило юному царю торжественную и пышную встречу: уже на въезде были выстроены триумфальные ворота, перед которыми, несмотря на мороз, четыреста мальчиков в белых одеждах с красными поясами приветствовали императора. Торжественное богослужение в Софийском соборе совершил архиепископ Феофан. После поклонения иконам император со свитой отобедал в архиерейских палатах, а вечером в честь приезда государя был устроен фейерверк — небо озарили пятьдесят огненных пирамид с надписью «Бог сотвори сие». По такому случаю Петр II произнес небольшую речь — одну из немногих дошедших до нас, которая, при всей ее краткости, прекрасно характеризует собственный взгляд августейшего отрока на свое правление: «Русский престол берегут церковь и народ русский. Под охраною их надеемся жить и царствовать спокойно и счастливо. Два сильных покровителя у меня: Бог на небесах и меч на бедре моем!»[26].

По пути из Новгорода Петр заболел корью и остановился в Твери, где вынужден был пролежать в постели две недели. Наконец, 4 февраля царский поезд торжественно въехал в Москву. Первопрестольная встретила государя с великой радостью: в представлении многих москвичей, приверженцев старины, «истинный царь» Петр Алексеевич, с младенческих лет гонимый дедом, его проклятыми иностранцами и злыми боярами, приехал в древнюю столицу России для того, чтобы именно здесь исправить «несправедливость» 1725 года. Надо отметить, что хотя бы отчасти подобные суждения оказались верны: Петру II понравилась «белокаменная», и он объявил ее единственной столицей государства.

Вскоре по приезде в Москву Петр, его сестра Наталья и тетка Елизавета встретились с опальной царицей Евдокией Лопухиной, освобожденной из монастырского заточения сразу же после смерти Екатерины I и теперь проживавшей в Вознесенском женском монастыре на почетных правах. Судя по всему, государю родная бабка не понравилась: в общении с ней он проявил холодную вежливость и больше встречаться не пожелал, хоть и выделил на ее содержание 60 тысяч рублей в год и приставил к ней небольшой штат прислуги.

24 февраля 1728 г. в Успенском соборе московского кремля состоялась церемония коронации Петра II, по случаю которой в городе были устроены массовые гуляния. Сам же царь в компании князей Долгоруких и других приближенных к нему людей благополучно предался развлечениям, главным из которых стала охота. Государственные дела были окончательно забыты, а чиновные мужи вместе с иностранными дипломатами вынуждены были «выстраиваться в очередь» и ждать того дня, когда, наконец, можно будет увидеть императора. Вот сообщения из донесений уже упоминавшегося испанского посла герцога де Лирия: «24 мая. Этот монарх еще не возвратился с охоты… 31 мая. Царь воротился с охоты дня на два и послезавтра уезжает опять… 7 июня. Получено донесение о смерти герцогини Голштинской (речь идет о старшей дочери Петра I Анне — Э. К.), принцессы, красивейшей в Европе. Но это отнюдь не заставило царя отложить поездку на охоту в окрестности, хотя и без принцессы Елизаветы… 14 июня. Царь еще не возвратился с охоты, но надеются, что воротится на этой неделе… 21 июня. Этот монарх еще не возвратился в город, но надеются, что возвратится на этих днях».[27] Наконец, в феврале 1729 г. дело дошло до скандала. Узнав о том, что Петр II собирается уехать на охоту не менее чем на три-четыре месяца, австрийский и испанский посланники сделали заявление канцлеру графу Г. И. Головкину, заметив ему, что «при настоящих обстоятельствах не только вредно, но и неприлично оставаться нам такое долгое время без всякого дела, без возможности с кем сноситься о делах, так как с Его величеством отправляется и большая часть его министров»[28]. Головкин честно попытался урезонить императора, но тот своих намерений не изменил.

Из немногочисленных сохранившихся автографов Петра И самыми длинными являются резолюции типа «Быть по тому. Петр», «Отпустить. Петр», которыми государь определял ежедневную норму питания собак, лошадей и верблюдов, также использовавшихся на охоте. Придворные тщательно фиксировали количество дичи, затравленной императором. В частности, за осенний сезон 1729 г. царь и его свита с помощью своры в 600 собак загнали 4 тысячи зайцев, 50 лисиц, 5 рысей и 3 медведя.

По подсчетам историка XIX в. князя П. В. Долгорукого, с февраля 1728 г. по ноябрь 1729 г. Петр II провел на охоте в общей сложности 243 дня, то есть восемь месяцев, не считая кратковременных выездов (с той же целью) в Измайлово. Юный император прервал охоту лишь однажды, чтобы находиться у смертного одра горячо любимой им сестры Натальи. Перед смертью царевна умоляла брата прекратить его «безумства», отдалить от себя Долгоруких и вернуться в Петербург. Но сразу же после ее кончины Петр уехал в подмосковное имение Долгоруких Горенки.

Царь взрослел, и его надо было женить. Между тем, единственной особой женского пола, в компании которой его замечали хоть сколько-нибудь регулярно, была цесаревна Елизавета Петровна, также любившая охоту. В свое время австрийский посланник в России граф С. В. Кинский предлагал Петру I решить возникшую династическую проблему Романовых путем женитьбы великого князя Петра на цесаревне Елизавете. Конечно, подобный матримониальный проект очевидным образом противоречил всем нормам христианской морали и потому был отвергнут, однако теперь такой вариант стал казаться вполне реалистичным. Впрочем, с этим никак не могли согласиться Долгорукие, имевшие собственные соображения по поводу «устройства семейного счастья» государя. Новый воспитатель Петра II, князь А. Г. Долгорукий, стал все чаще возить императора в Горенки, где не только водилось много дичи, но и жила его восемнадцатилетняя дочь Екатерина. Как ни удивительно, но и эта попытка сосватать Петру «нужную» невесту увенчалась успехом: 19 ноября 1729 г., вернувшись в Москву с очередной охоты, Петр II собрал Верховный тайный совет и уведомил его членов о том, что вскоре женится на Екатерине Долгорукой. По меткому выражению герцога де Лирия, попытавшись воплотить свою брачную затею, Долгорукие написали «второй том глупости Меншикова»[29]. Забегая вперед, отметим, что «том» этот окончился для Долгоруких еще более трагично, чем для светлейшего князя, ну а сама вторая царская невеста во многом разделила судьбу первой — ее тоже сослали в Березов.

Помолвка императора Петра II и княжны Долгорукой состоялась 30 ноября 1729 г. В Лефортовском дворце Москвы жениха с невестой ожидали царица Евдокия Лопухина, цесаревна Елизавета Петровна, члены Верховного тайного совета и высшие военные чины империи. Богослужение совершил новгородский архиепископ Феофан Прокопович, два с лишним года назад уже обручавший Петра с Марией Меншиковой. Присутствовавшие на церемонии отмечали, что жених и невеста были отнюдь не радостны. После обручения начался ритуал целования руки императора и государыни-невесты (отныне так было велено называть княжну Долгорукую); когда же к Екатерине подошел ее бывший нареченный, брат австрийского посланника граф Милезино, девушка едва не лишилась чувств, а император покраснел и отвернулся. Бал был недолгим, поскольку невеста «устала». Несмотря на все эти «казусы», свадьбу, конечно же, откладывать не стали и назначили ее на 19 января 1730 г. Этот день должен был стать днем триумфа Долгоруких, поскольку тогда же любимец царя князь Иван собирался жениться на одной из самых богатых невест России — Наталье Шереметьевой! В честолюбивые планы людей вновь вмешалась судьба: 6 января 1730 г., в праздник Крещения, на церемонии водосвятия государь простудился, на следующий день у него открылась оспа, а в ночь на 19 января, буквально за несколько часов до своей свадьбы, император Петр II скончался. Ему было 14 лет и 3 месяца. Перед смертью, в горячном бреду он выкрикнул: «Запрягайте сани, хочу ехать к сестре!» С кончиной Петра II мужская линия династии Романовых прервалась.

Несмотря на столь внезапный и трагичный поворот судьбы, Долгорукие не желали так просто отступаться от своих грандиозных планов и, по словам современников, предприняли ряд отчаянных шагов для того, чтобы остаться у трона, а быть может, и оказаться на нем. Так, прусский офицер на русской службе К.-Г. фон Манштейн в своих записках присоединяется ко всеобщему негодованию и обвиняет Долгоруких в том, что «они от всех скрывали болезнь императора до последней возможности, когда же увидели, что ему уже не встать, они сочинили завещание, которым обрученная невеста императора объявлялась императрицею и наследницею государства. Князь Иван подписал завещание от имени императора, так как и при жизни государя он привык уже подписываться за него по его приказанию. Лишь только Петр II закрыл глаза, как князь Иван вышел из комнаты и со шпагою наголо закричал: «Да здравствует императрица Катерина!» Но как на этот возглас никто не отвечал, то он увидел тщетность своего плана, вложил шпагу в ножны, отправился домой и сжег завещание»[30]. О подобном поведении Долгоруких писали и отечественные авторы, в частности — видный религиозный и общественный деятель той эпохи, архиепископ Новгородский, вице-президент Святейшего Синода Феофан Прокопович. И в то же время, нужно учесть, что оба упомянутых сочинения были написаны уже годы спустя, когда Долгорукие были осуждены, четверо из них (князья Иван Алексеевич, Василий Лукич, Сергей Григорьевич и Иван Григорьевич) казнены, а остальные приговорены к заточению в Шлиссельбургской крепости, и потому быть твердо уверенными в справедливости этих обвинений сложно.

Что касается политической жизни России в недолгое царствование Петра II, то ее течение можно охарактеризовать как медленное и слабо направляемое. Как пишет историк М. А. Еременко, «Протоколы заседаний Верховного тайного совета, Сената или коллегий времен царствования Петра II создают впечатление резкого замедления оборотов государственной машины, запущенной Петром Великим. Совещания в высших государственных учреждениях проводились все реже, причем часто на них не насчитывалось нужного количества голосов, обсуждались главным образом второстепенные вопросы. Члены Совета даже ленились ездить на службу и подписывали подготовленные секретарем протоколы дома. Долгих и частых заседаний, как при Петре I, или горячих споров, как при Меншикове, не было»[31].

Из внутриполитических событий, относящихся к правлению Петра II, можно отметить предоставление значительных вольностей Украине: в г. там было восстановлено гетманство, а в 1728 г. был издан указ о правах и вольностях гетманщины. Некоторые послабления были сделаны и в отношении русских подданных: 28 марта и 16 июля 1729 г. были изданы царские указы, прекратившие практику кабального (долгового) холопства — одной из самых тяжких форм зависимости крестьян.

21 октября 1727 г. в местечке Кяхта был подписан договор с Китаем об установлении границ и торговле. Теперь граница между Россией и Китаем проходила по реке Амур с притоками от Забайкалья до Западных Саян. Помимо прочего, китайцам было разрешено «свободное рудокопание» на территории Сибири: с 1727 г. там начали действовать старательские промыслы.

Пожалуй, не одно царствование в истории России XVIII в. не предстает перед нами в таком мрачном свете, как царствование императрицы Анны Иоанновны: даже суровые годы правления Петра I вспоминаются современниками и описываются историками с куда большим энтузиазмом. В чем же тут дело? Неужели, действительно, десятилетие с 1730 по 1740 гг. было окрашено в одни лишь темные цвета, а сама императрица была просто «случайной гостьей» на русском престоле — грубой, недалекой, бездеятельной и жестокой? Как чаще всего и бывает в жизни, что-то в этом утверждении справедливо, но что-то — отнюдь не так.

Анна Иоанновна была второй дочерью царя Ивана Алексеевича — брата Петра I, и царицы Прасковьи Федоровны, урожденной Салтыковой. Уже с самого раннего детства она попала в сложную и драматичную личную ситуацию: ее отец был серьезно болен, в том числе и умственно, и мало кто верил в то, что он проживет долго, а мать почему-то не питала к дочери особенно теплых чувств и предоставила девочку самой себе и попечению нескольких весьма «темных» нянек. А вскоре от «добрых людей» Анна узнала, что она — вовсе не царская дочь, поскольку царь Иван не может иметь детей. Реальным ее отцом является спальник Прасковьи Федоровны — Василий Юшков.

Когда девочка подросла, к ней были приставлены два педагога — учитель немецкого и французского языков Дитрих Остерман (брат А. И. Остермана) и учитель танцев француз Рамбур: по-видимому, знание языков и умение танцевать посчитали вполне достаточным для того, чтобы в будущем благополучно выдать царевну замуж за какого-нибудь немецкого принца или герцога, а большего ей и не нужно. Однако по прошествии нескольких лет оказалось, что и с будущим замужеством Анны возможны проблемы: девушка не только не получила образования и воспитания, считавшегося в Европе необходимым для дамы ее статуса, но и не отличалась красотой — она была излишне высока ростом, склонна к полноте, но главное — наиболее частым выражением ее лица было выражение уныния.

Впрочем, вопрос замужества Анны был решен, причем, не в последнюю очередь, благодаря сложившейся внешнеполитической ситуации. С началом Северной войны Петр I сосредоточил свою внешнюю политику на усилении влияния России в Прибалтике, чего он стремился достичь, в том числе, и с помощью династических браков, и потому в мужья своей племяннице он выбрал курляндского герцога Фридриха-Вильгельма. Курляндия (территория нынешней Латвии) — маленькое и небогатое герцогство, в силу своего географического положения постоянно втянутое в конфликты между более крупными и сильными соседями, да и Фридрих-Вильгельм — отнюдь не идеальный жених, но разве мнение Анны кто-то спрашивает? И вот в ноябре 1710 г. в Петербурге с размахом празднуют свадьбу русской царевны и курляндского герцога. Казалось, что теперь судьба средней дочери царя Ивана вполне устроена, и ничем особым от судьбы многих других царевен она отличаться не будет: нелюбимый муж, обеспеченная, но отнюдь не роскошная жизнь, потом будут дети. Но уже через два месяца после свадьбы все меняется — выехав из Петербурга в столицу Курляндии Митаву, Фридрих-Вильгельм умирает по дороге: по некоторым сведениям, он не выдержал устроенных Петром бурных торжеств. Так семнадцатилетняя Анна становится вдовой.

Жизнь Анны Иоанновны в Митаве была скучной и скудной как в духовном, так и в материальном плане. Вокруг нее не было по-настоящему близких и даже просто доброжелательно настроенных к ней людей: местное дворянство вовсе не хотело усиления российского влияния в Курляндии и относилось к «пришлой» герцогине-вдове недружелюбно и даже враждебно. Что же касается материальной стороны, то на содержание Анны Петр выделял ровно столько средств, сколько было необходимо на приобретение того, «без чего прожить нельзя». И это — вовсе не условное выражение. Будучи герцогиней, Анна не могла себе позволить тех нарядов, украшений и экипажей, которые имели состоятельные дворяне. Она регулярно отправляла в Петербург письма — Меншикову, Остерману, Екатерине, но в письмах этих были вовсе не описания веселых празднеств или красот курляндской природы, а лишь одно — просьба выслать денег. Ну а когда Петр разрешал племяннице покинуть ее митавскую резиденцию и приехать в российскую столицу, то тут ей приходилось испытывать новое унижение, постоянно заискивая перед вельможами в расчете на то, чтобы в последствии воспользоваться хорошими отношениями с ними.

В одном из писем к Екатерине, которая, пожалуй, больше других проявляла сочувствие к Анне Иоанновне, вдовствующая герцогиня просила супругу Петра I поспособствовать в устройстве ее второго брака. Впрочем, и сам император был не прочь еще раз разыграть эту матримониальную карту, и потому возможные брачные предложения поступали и рассматривались весьма активно: в 1717 г. претендентом на руку Анны был Саксен-Вейсенфельский герцог Иоганн-Адольф, в 1722 г. — прусский принц Карл, затем были еще четыре германских принца-жениха, но дальше переговоров дело не шло.

Наконец, в сентябре 1725 г., уже после смерти Петра I, Анне Иоанновне сообщают о новом суженом — храбреце и красавце графе Морице Саксонском, внебрачном сыне курфюрста саксонского и короля польского Августа II. Причем невесту совершенно не смущало то, что Мориц слыл на всю Европу не только знаменитым сердцеедом, но и не менее знаменитым дуэлянтом, картежником и мотом, за которым накопилась куча долгов: еще не встречавшись с графом, Анна уже влюбилась в него. Однако и на этот раз брак не удался, хотя сама невеста сделала для этого все, что было возможно.

Пока же герцогине-вдове подыскивали нового супруга, ее безрадостную жизнь скрашивал своим присутствием П. М. Бестужев-Рюмин — русский резидент при курляндском дворе, высокообразованный человек и тонкий дипломат. Ну а вскоре после того, как он был отозван в Петербург, фаворитом Анны Иоанновны становится ее камергер Эрнст Иоганн Бирон — фигура во всех отношениях интересная и заслуживающая отдельного внимания, которое и будет уделено ей несколько позже. Заканчивая же рассказ о жизни Анны Иоанновны в Митаве, стоит добавить, что жизнь эта, по-видимому, так и продолжала бы свое однообразное течение, если бы не внезапная смерть Петра II.

Спустя семь часов после кончины юного императора, около 9 часов утра 19 января 1730 г. по инициативе князя В. В. Долгорукого состоялось заседание Верховного тайного совета, на котором обсуждались кандидатуры претендентов на русский трон.

Если рассматривать возникшую ситуацию чисто с юридической стороны, то обсуждать было, в общем-то, нечего: согласно указу Петра I о престолонаследии от 1722 г., новый правитель России определялся волей предшествующего монарха, и хотя сам Петр распорядиться на этот счет так и не успел, Екатерина I такой ошибки уже не допустила и незадолго до смерти подписала составленный А. Д. Меншиковым «Тестамент». В этом документе, на верность которому в свое время присягали в том числе и члены Верховного тайного совета, совершенно четко говорилось о том, что, в случае если Петр II умрет бездетным, наследовать трон должны дочери Петра и Екатерины Анна и Елизавета с их «десцендентами» (детьми): имя Анны Иоанновны в тексте «Тестамента» даже не упоминалось. Более того, в отдельном пункте екатерининского завещания, касающегося полномочий Верховного тайного совета, говорилось о том, что «Совету сему иметь полную власть, равную государской, кроме того только, что он ничего не может переменить в наследии престола»[32]. Таким образом, учитывая, что Анна Петровна скончалась еще в 1728 г., в 1730 г. по закону на трон должна была взойти Елизавета. Однако, как это нередко бывает в России, власть предержащие следуют букве закона преимущественно в том случае, когда это отвечает их интересам — в противоположном случае они далеко не всегда считают нужным делать это. Вот и в этот раз, имея совершенно четкие юридические указания насчет наследника престола, «верховники» решили действовать не по закону, а «по понятиям» — понятиям политической целесообразности, в том, разумеется, ключе, в котором видели ее они сами.

После того как были предложены и отклонены кандидатуры цесаревны Елизаветы Петровны, княжны Екатерины Долгорукой (в ее пользу Долгорукими было составлено подложное завещание, подписанное, якобы, лично Петром II, согласно которому государь провозглашал свою невесту новой российской императрицей), герцогини Мекленбургской Екатерины Иоанновны и даже царицы-монахини Евдокии Федоровны (первой жены Петра I), слово взял князь Д. М. Голицын. Высказавшись в том плане, что дети Петра I и Екатерины не имеют прав на российский престол, так как были рождены еще до венчания родителей (очевидно подразумевая под «правом» не закон, а традицию наследования), он предложил кандидатуру дочери царя Ивана, вдовствующей герцогини курляндской Анны, мотивировав свое предложение тем, что «Это умная женщина. Правда, у нее тяжелый характер, но в Курляндии на нее нет неудовольствий»[33]. Разумеется, большинство присутствующих понимало, к чему клонит князь: кандидатура Анны Иоанновны устраивала высшую знать, достаточно натерпевшуюся и от сурового Петра I, и от самовластных фаворитов Екатерины I и Петра II. Анна же была известна в Петербурге как человек пассивный, бездеятельный и несамостоятельный. И все же главное свое намерение Голицын раскрыл уже после того, как остальные члены Верховного тайного совета согласились с предложенной им кандидатурой. «Ваша воля, кого изволите, — сказал князь. — Только надобно и себе полегчить». — «Как это себе полегчить?» — спросил великий канцлер граф Г. И. Головкин. «Атак полегчить, чтобы воли себе поприбавить», — ответил ему Голицын. Кто-то высказал сомнение: «Хоть и зачнем, да не удержим того». — «Право, удержим», — успокоил Дмитрий Михайлович[34]. Речь шла о намерении членов Верховного тайного совета ограничить самодержавную власть новой императрицы.

Вопрос о том, с какой целью «верховники» хотели ограничить «самовластие» Анны Иоанновны, остается спорным и по сей день. Одни историки склонны видеть в этом честолюбивое стремление нескольких знатных семей реализовать свои корыстные олигархические интересы, другие же — попытку реформирования российской политической системы, предпринятую виднейшими государственными деятелями того времени «на свой страх и риск». Как представляется, правда снова и снова оказывается где-то посередине. Вряд ли желание «верховников» «себе полегчить» можно истолковать как их заботу о народе, ибо народом в общественно-политическом смысле в то время являлось только дворянство, которое, впрочем, тоже не было довольно этой «затейкой». С другой стороны, как пишет историк М. А. Бойцов, «говорить о том, что «затейщики» действовали исключительно из узкокорыстных интересов, движимые безмерным честолюбием, — значит просто повторять доводы и обвинения их политических противников»[35].

Как бы там ни было, после того как решение было принято, члены Верховного тайного совета вышли в общий зал и сообщили о нем собравшимся там сенаторам и генералам, причем они изложили суть дела так, будто идея ограничения самодержавной власти исходит от самой будущей императрицы. Когда же сенаторы и генералы уехали, «верховники» приступили к составлению документа, на основании которого они и планировали держать Анну Иоанновну «под контролем». Пункты документа сочинялись в ходе весьма бурных дискуссий, споров по поводу формулировок и даже по поводу того, кто будет эти самые формулировки редактировать: эту ответственную миссию поручили А. И. Остерману, который, не желая впутываться в «затейку» лично, долго отказывался, ссылаясь на свое иностранное происхождение, но, в конце концов, уступил и стал записывать диктуемый ему текст, как обладающий «лучшим штилем».

Работа затянулась, и «верховники», рассудив, что утро вечера мудренее, решили сделать перерыв и продолжить составление документа утром следующего дня. Однако к десяти часам съехались не все: два бывших воспитателя Петра II — А. И. Остерман и А. Г. Долгорукий — поехали к гробу царя в Лефортовский дворец. Ну а в залах Кремлевского дворца в это же время собрались члены Сената и Синода, генералитет, представители знати и дворянства, которым было официально объявлено о кончине Петра II и об избрании на престол Анны Иоанновны. После того как было получено согласие уже такого, «расширенного» состава политической элиты страны, «верховники» закончили собрание и продолжили работу над текстом документа.

Окончательный вариант документа, ограничивавшего самодержавную власть новой государыни, получил название «Кондиций» и состоял из следующих пунктов:

«1) Нис кем войны не исчинять.

2) Миру не заключать.

3) Верных наших подданных никакими новыми податями не отягощать.

4) В знатные чины, как в статские, так и в военные, сухопутные и морские, выше полковничья ранга не жаловать, ниже к знатным делам не определять, и гвардии и прочим полкам быть под ведением Верховного тайного совета.

5) У шляхетства живота и имения, и чести без суда не отымать.

6) Вотчины и деревни не жаловать.

7) В придворные чины как русских, так и иноземцев без совету Верховного тайного совета не производить.

8) Государственные доходы в расход не употреблять. И всех верных своих подданных в неотменной своей милости содержать. А буде чего по сему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны российской»[36].

Как видно из приведенного выше текста «Кондиций», власть Анны Иоанновны ограничивалась ими настолько, что из полновластной правительницы государства она превращалась в «символ на троне», а ее подпись под императорскими указами становилась лишь формальным заверением воли Верховного тайного совета. Разумеется, сами «верховники» прекрасно это понимали, и потому спешили заручиться согласием своей ставленницы еще до того, как она придет в себя от такого неожиданного предложения и узнает истинную подоплеку дела. Для скорейшего «ознакомления» герцогини курляндской с предлагаемыми ей условиями ее воцарения была создана группа из трех депутатов, которая должна была приехать в Митаву, вручить Анне Иоанновне «Кондиции» и добиться от нее их подписания: о том, что, став императрицей, Анна сможет игнорировать этот документ, «верховники», по-видимому, старались не думать. Куда больше их беспокоило то, что кто-то может попытаться опередить депутатов и сообщить Анне о «затейке», прежде всего, о том, что «Кондиции» выражают вовсе не волю народа (то есть большей части дворянства), а лишь волю самих «верховников». Чтобы этого не допустить, всем, кто в той или иной степени был вовлечен в обсуждение и принятие соответствующих решений, было строго запрещено любое сообщение с Митавой, а заведующему почтой бригадиру Полибину было приказано организовать заставы на всех трактах, ведущих из Москвы, и разрешать выезд из города только по паспортам, выданным Верховным тайным советом.

И все же эти меры не помогли «верховникам», и произошло то, чего они опасались: раньше депутатов Совета из Москвы выехал адъютант генерал-аншефа графа П. И. Ягужинского — П. С. Сумароков, который вез Анне Иоанновне письмо. В письме говорилось о том, что герцогине курляндской следует принять депутатов и, согласившись с любыми их условиями, подписать «Кондиции», после чего выехать в Москву для коронации: за это время Ягужинский обещал Анне организовать всех ее сторонников и противников Верховного тайного совета, чтобы все окончилось «по ее желанию». Впрочем, есть серьезные основания полагать, что главным инициатором этого «контрзаговора» в пользу Анны Иоанновны был вовсе не Ягужинский, а все тот же А. И. Остерман, который накануне отъезда депутатов очередной раз так некстати «заболел».

Объезжая заставы, Сумароков прибыл в Митаву всего на несколько часов раньше депутатов, но этого, судя по всему, оказалось достаточно. Анна поняла ситуацию и стала действовать в соответствии с присланными ей «рекомендациями»: посланники Совета были любезно приняты, а «Кондиции» — подписаны. Однако каким-то образом депутаты узнали, что незадолго до них из Москвы прибыл некий человек, который виделся с герцогиней. За таинственным гонцом была послана погоня, Сумарокова поймали и привезли обратно в Митаву, где «господа депутаты избили его, велели заковать в железа и отправить в Москву»[37]. Но, несмотря на этот инцидент, главная задача депутатов была выполнена, и они вернулись в первопрестольную. Казалось, «верховники» могут праздновать победу: им оставалась лишь формальность — сообщить о подписании «Кондиций» высшим государственным чинам.

Утром 2 февраля 1730 г. члены Верховного тайного совета собрались на заседание, на котором не присутствовали все еще продолжавший «болеть» барон А. И. Остерман и сопровождавший («на всякий случай») Анну Иоанновну на пути в Москву князь В. Л. Долгорукий. Кроме самих «верховников», на заседании присутствовали все сенаторы, три члена Синода, генералы, президенты коллегий и некоторые другие лица, получившие приглашение. Секретарь зачитал собравшимся подписанные Анной Иоанновной «Кондиции», а также ее письмо Совету, в котором будущая императрица якобы объясняла причины, побудившие ее к ограничению собственной власти (это письмо было написано самими членами Совета и подписано Анной вместе с «Кондициями»). И вот тут «верховники» впервые столкнулись с проблемой. Точнее, даже не с проблемой, а с отсутствием того единодушного одобрения их действий, к которому они уже успели привыкнуть: дело было в том, что один из самых уважаемых представителей дворянства князь А. М. Черкасский никак не мог взять в толк, отчего это государыне пришла в голову мысль ограничить собственную власть. Вопрос остался без ясного ответа, но князь добился разрешения на то, что отныне все желающие (разумеется, дворяне) могли подавать в письменном виде свои соображения по поводу будущего устройства государственной власти. «Верховникам» пришлось согласиться.

По воспоминаниям современников, в дни с 3 по 12 февраля 1730 г. Москва буквально бурлила: дворяне, съехавшиеся со всей империи на свадьбу Петра II, а приехавшие на его похороны, еще не совсем пришли в себя после новости о скором воцарении мало кому известной герцогини курляндской, как вновь были весьма и весьма озадачены — власть новой государыни должна была стать ограниченной, а сами эти ограничения можно было обсуждать! По домам собирались группы дворян, которые высказывали свои пожелания, формулировали предложения, спорили, писали, одним словом — вырабатывали проекты. Более того, даже лидер «верховников» Д. М. Голицын, решивший перехватить инициативу у дворянской оппозиции, подготовил новый проект государственного устройства, на сей раз — с учетом интересов рядового дворянства (или, как тогда было модно говорить на польский манер, «шляхетства»). Однако все эти проекты при всех их отличиях были сходны в одном: они в большей или меньшей степени касались положения привилегированных сословий, но совершенно не затрагивали жизнь обычных людей — крестьян, городских обывателей, купцов, рядового духовенства. А ведь именно эти люди составляли почти 90 % населения страны!

Между тем, 10 февраля Анна Иоанновна прибыла в подмосковное село Всесвятское. Здесь она должна была задержаться, так как еще не состоялись похороны Петра И. До нее, разумеется, доходили слухи о событиях в Москве, в том числе — ио дворянской оппозиции Верховному тайному совету, но главное — она небезосновательно рассчитывала на поддержку гвардии, и потому с каждым днем вела себя все более и более уверенно. Так, 12 февраля Анна объявила себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардов, хотя, согласно «Кондициям», не имела права делать этого. А когда 14 февраля «верховники» приехали во Всесвятское, чтобы вручить Анне орден Андрея Первозванного, она, по словам К. Г. Манштейна, сама взяла с золотого блюда Андреевскую ленту и произнесла: «Да, ведь я и забыла надеть его»[38], попросив помочь надеть орден кого-то из окружающих. Когда же великий канцлер вздумал сказать ей речь, она велела ему замолчать. Таким образом, в течение нескольких дней назревал конфликт, который сдерживался лишь неуверенностью сторон в своих силах. Кульминация наступила 25 числа.

25 февраля 1730 г. в Москве состоялось заседание Верховного тайного совета, на которое неожиданно для «верховников» приехало множество дворян, в том числе и 150 офицеров, которые потребовали, чтобы «по большинству голосов установлена была правильная и хорошая форма правления»[39]. «Верховники» вновь были вынуждены уступить. Начались долгие и горячие споры, в ходе которых стороны постоянно апеллировали к Анне Иоанновне, тем самым уже признавая ее власть, а когда фельдмаршал В. В. Долгорукий предложил гвардейцам присягнуть не только новой императрице, но и Верховному тайному совету, ему открыто пригрозили физической расправой. Закончилось же все сценой, очень похожей на сцену из спектакля: услышав о том, что «Кондиции» были составлены одними лишь «верховниками», а отнюдь не «всем народом», и последовавшую затем просьбу гвардейцев «принять самодержавство таково, каково ваши славные и достохвальные предки имели», Анна попросила принести ей текст «Кондиций», и, обращаясь к В. Л. Долгорукому со словами «Так ты меня обманул, князь Василий Лукич!»[40], разорвала документ. Через десять дней специальным манифестом Анна Иоанновна упразднила Верховный тайный совет, а еще через некоторое время все его члены оказались либо в ссылке, либо на плахе.

Взойдя на престол, Анна оказалась в довольно сложной ситуации, ведь воцарилась она не благодаря, а вопреки чьему-либо желанию. Верховный тайный совет, который предлагал ей свою поддержку при условии передачи «верховникам» части императорских полномочий, перестал существовать, а те, кто поддержал Анну в ее противостоянии с Советом, выступили тогда скорее не за нее лично, а за сам принцип самодержавия, и никто не мог гарантировать новой императрице того, что в будущем эти силы не начнут плести против нее интриги. Кроме того, несмотря на свой новый высочайший статус, Анна, натерпевшаяся достаточно унижений в прошлом, чувствовала некоторое пренебрежение к себе со стороны высшей петербургской знати. Эта неуверенность в себе и в своем положении привела к тому, что Анна, не доверяя своим русским приближенным, стала окружать себя немецкими дворянами, приехавшими вслед за ней в Россию. Ну а центральное место среди них, безусловно, принадлежало новому фавориту Анны — Эрнсту Иоганну фон Бирону. Кем же был этот очередной российский временщик, во многом сумевший заслонить собой фигуру своей царственной покровительницы?

Бирон родился в Митаве в 1690 г. Его происхождение точно неизвестно, что впоследствии дало основание недоброжелателям говорить о нем как о «простолюдине — конюхе», хотя, по крайней мере, мать Бирона была дворянкой. Молодость будущего герцога курляндского прошла в нужде, но в веселии — студенческих вечеринках, пьянках и драках. Однажды, возвращаясь ночью в компании приятелей домой, Бирон ввязался в потасовку с городской стражей и убил солдата, за что угодил в тюрьму, откуда, кстати, был вытащен Виллимом Монсом — камергером и вероятным любовником Екатерины I. На службу к Анне Иоанновне он поступил в 1718 г. и со временем стал пользоваться все большим и большим ее расположением, оттеснив от герцогини курляндской других претендентов на ее благосклонность, в том числе и тогдашнего фаворита Анны — Бестужева-Рюмина, по протекции которого он и попал к курляндскому двору. Надо отметить, что Бирон не обладал ни выдающимся умом, ни талантом, ни привлекательной внешностью: видимо, все дело было в его личной преданности герцогине, а также в присущем ему невероятном апломбе. Для того чтобы придать своему постоянному совместному с Бироном времяпровождению некоторую видимость «приличия», Анна женила своего фаворита на больной и некрасивой фрейлине Бенигне Готлиб фон Тротта-Трейден, которая была вынуждена просто смириться с обстоятельствами. Так, к моменту приглашения Анны Иоанновны на русский трон, Бирон пользовался поистине неограниченным влиянием на герцогиню, которая была готова исполнять любые его капризы — лишь бы он всегда был рядом. Известно, что, несмотря на строгий запрет «верховников» привозить из Митавы своего фаворита, Анна попросила Бирона выехать в Москву вскоре после нее, что стало первым «актом непослушания» будущей русской императрицы: даже не будучи уверенной в победе, она, тем не менее, не могла расстаться со своим избранником. Последующие же десять лет, вплоть до самой смерти, Анна не расставалась с Иоганном ни на день, и многие современники, отнюдь не склонные лестно отзываться о Бироне, говорили, что более дружной пары они не видели. Была ли это любовь? Кто знает…

В большинстве воспоминаний современников, как и во многих исторических работах, личность Бирона предстает в однозначно негативном свете. Однако не стоит забывать, что подобные оценки исходят, главным образом, из уст оппонентов и недоброжелателей герцога, которые впоследствии и свергли его, а политикам-победителям, как известно, свойственно очернять память своих побежденных врагов. Впрочем, есть и другие характеристики Бирона. К примеру, вот как его характеризует известный русский историк XIX в. С. М. Соловьев: «Бирон, красивый и привлекательный в своем обращении господин, нравившийся не одним женщинам, но и мужчинам своею любезностию, не был развращенным чудовищем, любившим зло для зла; но достаточно было того, что он был чужой для России, был человек, не умерявший своих корыстных стремлений другими, высшими; он хотел воспользоваться своим случаем, своим временем, фавором, чтоб пожить хорошо на счет России; ему нужны были деньги, а до того, как они собирались, ему не было никакого дела; с другой стороны, он видел, что его не любят, что его считают не достойным того значения, какое он получил, и по инстинкту самосохранения, не разбирая средств, преследовал людей, которых считал опасными для себя и для того правительства, которым он держался. Этих стремлений было достаточно для произведений бироновщины»[41].

Примерно то же самое можно сказать и о так называемом «засилии немцев» при Анне Иоанновне в целом. Действительно, многие высшие должности в царствование императрицы Анны были заняты выходцами из различных немецких земель, причем, в отличие от эпохи Петра I, очень часто заняты они были далеко не по заслугам. И все же никаких формальных привилегий иностранцы на русской службе не имели, и уж тем более неверно было бы говорить о каком-либо целенаправленном «притеснении русских»: основная причина негодования русских вельмож на своих немецких «коллег» заключалась в том, что последние временно оттеснили первых от власти и, главное, от казны. Впрочем, все это вполне понятно: когда русскую казну расхищают русские казнокрады, этот факт, давно ставший своеобразной нормой российской политической жизни, особых протестов не вызывает, но если русскую казну начинает расхищать иностранец — тут уж «праведный гнев» неудержим.

Говоря о годах правления Анны Иоанновны, В. О. Ключевский отмечает, что «Это царствование — одна из мрачных страниц нашей истории, и наиболее темное пятно на ней — сама императрица. Рослая и тучная, с лицом более мужским, чем женским, черствая по природе и еще более очерствевшая при раннем вдовстве среди дипломатических козней и придворных приключений в Курляндии, где ею помыкали, как… игрушкой, она, имея уже 37 лет, привезла в Москву злой и малообразованный ум с ожесточенной жаждой запоздалых удовольствий и грубых развлечений»[42]. И действительно, ни внешностью, ни характером Анна не вписывалась в свою эпоху, ценившую изящество и утонченность. Самый подробный словесный портрет императрицы принадлежит графу Э. Миниху: «Станом она была велика и взрачна. Недостаток в красоте награждаем был благородным и величественным лице-расположением. Она имела большие карие и острые глаза, нос немного продолговатый, приятные уста и хорошие зубы. Волосы на голове были темные, лицо рябоватое и голос сильный и проницательный. Сложением тела была она крепка и могла сносить многие удручения»[43]. Думается, неслучайно этот портрет похож скорее на описание солдата, чем императрицы. Кстати, стоит отметить, что одним из любимых развлечений Анны была стрельба из ружья: во многих комнатах дворца стояли заряженные ружья, и государыня в любой момент могла пострелять через открытое окно в пролетавших мимо птиц.

Первые годы царствования Анна Иоанновна любила демонстрировать свою пусть и номинальную, но власть, посвящая несколько утренних часов приему высших чиновников, чтению поданных ей бумаг, написанию записок и резолюций. Послеполуденный отдых Анна проводила в окружении бабок и девок: первые рассказывали ей слухи и небылицы, развлекая государыню своей болтовней до тех пор, пока ей это не надоедало, вторые расчесывали ей волосы. Заканчивался день полуторачасовым ужином и игрой в карты с придворными.

Любила Анна Иоанновна и шумные развлечения, в частности — пиры и балы, на которых она неизменно появлялась в новом роскошном платье: по-видимому, так государыня компенсировала годы прозябания в Митаве. Однако бурные увеселения императрицы отнюдь не радовали ее придворных — как раз наоборот, ибо нередко в ходе этих празднеств Анна, и без того обладавшая грубым нравом, попросту переходила все мыслимые границы приличия и могла между делом выказать свое откровенно пренебрежительное и даже оскорбительное отношение к окружающим, кем бы они ни были. В частности, широко известен эпизод, связанный с именем князя М. А. Голицына и строительством Ледяного дома.

Князь Голицын принадлежал к знатному аристократическому семейству и в юности был одним из любимцев Петра I, по воле которого поехал учиться в Европу. Случилось так, что, будучи в Италии, князь влюбился в простолюдинку и ради этой любви принял католичество. Позднее с женой и ребенком он вернулся в Россию, и некоторое время ему удавалось скрывать и свой брак с иностранкой, и свой переход в иную веру, но это все же стало известно. В наказание за вероотступничество князь против своей воли был сделан одним из придворных шутов Анны Иоанновны.

Вообще и русские вельможи, и иностранные посланники не без удивления отмечали, что двор императрицы Анны полнится всевозможными странниками и приживалками, ворожеями и предсказателями, юродивыми и шутами. Тут надо сказать, что сама по себе роль шута (или, как его чаще называли на русский манер, «дурака») не рассматривалась как нечто унизительное: в представлениях людей той эпохи придворный шут — это почти такая же важная должность, как и любой другой придворный чин. Да, над выходками шута смеялись и часто подтрунивали над ним самим, порой — вовсе не по-доброму, но при этом все прекрасно понимали, что без шута нельзя: он не только поднимал настроение, но и был своего рода «громоотводом», который мог вызвать на себя немилость монарха, спасая тем самым другого. При этом на самого шута гневаться было нельзя, ибо «что с дурака взять»? Конечно, и шуту было дозволено отнюдь не все, но, тем не менее, неосмотрительное слово в адрес государя, за которое любого несчастного ждала суровая кара, шуту стоило лишь бранного слова в ответ или, в крайнем случае, пощечины. И потому в шуты шли в том числе и люди знатные: кто по собственной воле, а кто, как князь Голицын, против нее. Но главная проблема заключалась в том, что, как уже отмечалось выше, Анна Иоанновна нередко позволяла себе переходить те неписанные границы элементарной человеческой корректности, которые существовали даже по отношению к шутам, и одной из таких «забав» императрицы стала насильственная женитьба М. А. Голицына на калмычке Е. И. Бужениновой. Для празднования свадьбы на льду замерзшей Невы был построен Ледяной дом. Он был выложен из кусков чистого льда, облитых для прочности водой, имел 6 метров в высоту, 16 метров в длину и 5 метров в ширину и был украшен ледяными статуями, фонарями и часами. Все убранство дома также было изо льда.

Для проведения «шутовской свадьбы» из разных губерний России были выписаны представители коренных народов, олицетворявшие собой «друзей невесты», которые вместе с вовлеченными в этой действо придворными составили кортеж в триста персон, подъехавший к «жилищу молодоженов» на оленях, собаках, козах и свиньях. После свадебного пира «молодых» проводили в Ледяной дом, где они, несмотря на холод, были вынуждены провести «первую брачную ночь», причем пикантность моменту придавали полупрозрачные стены дома. Саму же государыню такие условности не волновали: ей было весело.

Так, сменяя унылые будни сомнительными увеселениями, царствовала императрица Анна Иоанновна. Правили же страной уже казавшийся «вечным» барон А. И. Остерман, фельдмаршал граф Б.-К. Миних и, конечно, фаворит государыни Э. И. Бирон, для которого в 1737 г. Анна практически силой вытребовала титул герцога Курляндского.

Говоря о политических мероприятиях правительства Анны Иоанновны, нужно отметить, что общее положение дел внутри империи оставалось тяжелым: содержание армии, флота, бюрократического аппарата и роскошествующего двора требовало огромных расходов, а денег в казне по-прежнему не хватало. Как всегда, крайне острой была проблема налоговых недоимок, для «выбивания» которых по городам и весям были разосланы воинские команды. Еще больше команд было занято войной с преступниками, поскольку на большей части территории страны значительно выросло количество разбоев и грабежей. К примеру, только один отряд подполковника Реткина и только за один 1736 г. выловил 825 воров, а всего за десять лет царствования Анны Иоанновны было сослано и казнено около сорока тысяч человек. Одной из причин резкого подъема криминала стал сильный голод из-за неурожая 1734 и 1735 гг. И тогда же в Москве случился один из самых страшных в истории пожаров — сгорел практически весь город, в том числе и Кремль. А на фоне этого в Петербурге продолжалась чреда пышных императорских балов и маскарадов.

Впрочем, царствование Анны Иоанновны было отмечено и положительными тенденциями, главным образом, как это ни странно, в области культуры: культивирующаяся при дворе Анны роскошь способствовала развитию архитектуры, живописи и музыки, причем все это затронуло не только «высший свет», но и провинциальное дворянство, которое постепенно привыкало уделять все больше внимания своему досугу, меблировке своего дома, своей одежде.

Что же касается внешней политики России в царствование Анны Иоанновны, то в целом она не претерпела каких-либо существенных изменений по сравнению с предыдущим периодом. Еще при Екатерине I, в 1726 г., благодаря усилиям Остермана Россия заключила союзный договор с Австрией, в основе которого лежала общность имперских интересов в борьбе с Османской империей за Причерноморье и Балканы, а также за сферы влияния в Германии и Польше, но только при Анне Россия перешла к активным действиям, начав в 1733 г. интервенцию в Польшу. В свою очередь, Австрия действовала синхронно с Россией, и в результате польский трон занял ставленник союзников Август III, что стало прологом к последующему разделу Речи Посполитой.

Между тем шло время, и все яснее становилось то, что императрица Анна Иоанновна медленно, но верно приближается к печальному итогу своей предшественницы Екатерины I: нездоровый образ жизни давал о себе знать, и с каждым годом императрица чувствовала себя все хуже и хуже. Окончательно она слегла в октябре 1740 г., и вновь, как и прежде, на повестке дня возник вопрос о престолонаследии. Не имея своих детей и испытывая острую неприязнь к цесаревне Елизавете Петровне, Анна решила передать трон своей племяннице Анне Леопольдовне и ее мужу принцу Антону-Ульриху Брауншвейгскому, а точнее — их только что родившемуся сыну Ивану. А незадолго до смерти Анна Иоанновна подписала манифест, согласно которому регентом при младенце-императоре назначалась не его мать или отец, а… Эрнст Иоганн Бирон — выходец из Курляндии сомнительного происхождения, отнюдь не пользующийся симпатией большей части сановников и придворных. Уже тогда многие поняли, что это решение — начало конца Бирона, но мало кто предполагал, что конец этот наступит так быстро: 18 октября 1740 г., на следующий день после смерти императрицы, Петербург приносил присягу новому государю Ивану VI Антоновичу и регенту Бирону, а в ночь с 8 на 9 ноября того же года герцог Курляндский был арестован своим вчерашним другом фельдмаршалом Минихом и впоследствии сослан на Урал. Не намного дольше продержалась у власти и Брауншвейгская фамилия — семья государя-младенца. Его отец Антон-Ульрих интересовался преимущественно военным делом, а мать Анна Леопольдовна, ставшая правительницей-регентшей, могла до трех часов дня находиться в своей спальне перед зеркалом или даже вовсе не вставать с постели, посвящая всю себя чтению любовных романов и общению с фрейлиной Юлией Менгден. Так, несмотря на все перипетии судьбы, близился звездный час Елизаветы Петровны. Забегая вперед, добавим, что дальнейшая судьба Ивана VI и его семьи сложилась крайне трагично: сразу после переворота Елизавета хотела просто выслать свергнутую Брауншвейгскую фамилию из России на родину, но потом, судя по всему, передумала, поскольку в Риге царственных арестантов посадили в крепость, а затем стали перевозить из одного острога в другой. Анна Леопольдовна умерла 7 марта 1746 г. на двадцать восьмом году жизни в селении Холмогоры, под Архангельском, после неудачных родов, и на руках у овдовевшего Антона-У\ьриха осталось пятеро детей. А в 1756 г. у него забрали шестнадцатилетнего сына Ивана, бывшего российского императора, и увезли в Шлиссельбург, в одиночный каземат, не сказав, разумеется, несчастному отцу ни слова о том, куда и зачем отправили его ребенка. Когда же в 1762 г., более чем через двадцать лет после ареста Брауншвейгской фамилии, на трон взошла Екатерина II, Антону-Ульриху, наконец, была предложена свобода, но при условии, что все его дети останутся там же, где и жили — в Холмогорах. Однако Антон-Ульрих отказался оставить детей и поехать в Данию, где королевой была его родная сестра Юлиана-Мария: он предпочел неволю, но с рядом с детьми. От многочисленных нервных потрясений он ослеп и умер 4 мая 1774 г. в возрасте шестидесяти лет. Ну а сам невольный виновник этой драмы, несостоявшийся российский государь Иван Антонович, до конца своих дней просидел в застенках Шлиссельбургской крепости, имея лишь смутные представления о своем прошлом и никаких — о будущем. Охранявшим его тюремщикам было строжайше запрещено разговаривать с таинственным узником, но любопытство сильнее страха, и иногда офицеры все же позволяли себе перекинуться с заключенным словечком-другим. Особенно их забавляли фразы последнего о том, что «он, дескать, особа важная, только сам не помнит, кто именно»[44]. Иван Антонович был убит охраной при попытке его освобождения поручиком В. Я. Мировичем в июле 1764 г. Так было предписано инструкцией.

Вторая дочь Петра Великого и Екатерины Елизавета родилась 18 декабря 1709 г., когда брачный союз ее родителей еще не был официально оформлен. Цесаревна появилась на свет в то уникальное время, когда традиционная русская культура еще имела свое влияние при все более европеизирующемся дворе, но уже почти во всех сферах жизни давали о себе знать перемены, связанные с именем царя-реформатора. Эта особенность петровской эпохи во всей полноте отразилась в воспитании и образовании Елизаветы. С одной стороны, многое в нем было традиционным, благодаря чему Елизавета прекрасно знала и чтила русские обычаи, с другой же — Петр сделал все для того, чтобы его дочь училась и воспитывалась так, как и любая другая европейская принцесса: цесаревну учили немецкому и французскому языку, танцам, музыке и этикету.

Уже в ранней юности Елизавета слышала самые восторженные отзывы о своем внешнем облике и потому естественно, что к четырнадцати годам она полностью вжилась в роль первой красавицы, а вдохновенное исполнение этой роли стало ее любимым занятием. Не только русские придворные, но и иностранцы восхищались ее красотой, грацией и обаянием. Так, будущий фельдмаршал, тогда еще инженер-генерал Б.-К. Миних, вспоминая о своих впечатлениях от встречи с двенадцатилетней Елизаветой, писал: «В самой нежной юности… она была уже, несмотря на излишнюю дородность, прекрасно сложена, очень хороша собой и полна здоровья и живости. Она ходила так проворно, что все, особенно дамы, с трудом могли поспевать за нею»[45]. А вот как описывала Елизавету в 1733 г. жена английского посланника в Петербурге леди Рондо: «Принцесса Елизавета… очень красива. Кожа у нее очень белая, светло-каштановые волосы, большие живые голубые глаза, прекрасные зубы и хорошенький рот. Она склонна к полноте, но очень мила и танцует лучше всех, кого мне доводилось видеть»[46]. Многие общавшиеся с Елизаветой люди говорили о том, что она «чрезвычайно веселого нрава», «в обращении ее много ума и приятности», «обходится со всеми вежливо, но ненавидит придворные церемонии», она «грациозна и очень кокетлива, но фальшива, честолюбива и имеет слишком нежное сердце». Нужно добавить — влюбчивое и страстное, но вместе с тем — жаждущее искренности и постоянства. И действительно, в личной жизни Елизаветы переплелись присущая ее веку вольность нравов и настоящая любовь, которая бывает лишь одна на всю жизнь.

В окружении Елизаветы ходили самые разные слухи по поводу ее любовников, в том числе назывались и совершенно случайные молодые люди простого происхождения, приглянувшиеся цесаревне где-то в городе, и ее доктор — француз И.-Е Лесток, и даже ее племянник — император Петр II. Причем все эти амурные истории так удачно вписываются в подлинный образ жизни юной Елизаветы, состоящий из балов, загородных путешествий и ночных прогулок по Петербургу, что отделить правду от вымысла становится практически невозможно. Впрочем, слухи на то и слухи, что никаких серьезных подтверждений под собой они не имеют. А вот история настоящей любви Елизаветы, к счастью, известна куда более достоверно и подробно.

Летом 1731 г. из Венгрии в Петербург возвратился полковник Ф. С. Вишневский, который ездил туда за вином к столу Анны Иоанновны, причем не каким-то, а самым модным вином среди столичного дворянства XVIII столетия — Токайским. Однако привез он не только вино: вместе с обозом в столицу империи прибыл двадцатидвухлетний казак Алексей Розум. Согласно легенде, одним из январских дней по дорогое из Киева в Чернигов, у села Чемеры, полковник Вишневский решил остановиться и передохнуть. Зайдя погреться в притвор маленькой церкви, он услышал прекрасное мужское пение. Заинтересовавшись певцом и выяснив, что этот статный, красивый и удивительно скромный молодой человек прислуживает в доме у местного дьячка, полковник быстро переговорил с ним, а через несколько часов Алексей уже ехал в Петербург. Там Розума представили обер-гофмаршалу К.Р Левенвольде, и тот поместил его в придворный хор императрицы Анны, а оттуда его забрала к себе без памяти влюбившаяся в него Елизавета. Сначала, чтобы чаще видеться с возлюбленным, она перевела Алексея из певчих в придворные бандуристы, а затем он стал гоф-интендантом и получил под свое управление двор и все имения цесаревны.

А когда настало утро 25 ноября 1741 г. и Елизавета Петровна при поддержке обожавшей ее гвардии села на трон своего отца, Алексей на долгие годы стал надежной опорой императрицы в государственных делах. Естественно, что на него буквально обрушился поток царских милостей: в день коронации государыни Разумовский был пожалован чином обер-егермейстера и орденом Святого Андрея Первозванного, а позднее он стал командиром Лейб-компании — подразделения, охранявшего императрицу и ее покои, графом, владельцем тысяч десятин земли и крепостных, генерал-фельдмаршалом.

Но как бы это ни было удивительно, что в наш век безудержного карьеризма, что в тот век не менее безудержного фаворитизма, став влиятельным придворным, Алексей Григорьевич остался скромным и добрым человеком. Он никогда не злоупотреблял своими отношениями с Елизаветой в личных корыстных целях: ни одно пожалование не было выпрошено им, все они были искренними «подарками» императрицы. Он с огромной радостью принимал приезжавших в Петербург земляков, ни на минуту не забывая о своих родных на Украине и всемерно помогая им. Он не стремился к власти и был чужд придворных интриг и политических игр, чем снискал себе уважение многих вельмож, в том числе самых знатных. При этом Разумовский вовсе не был наивен: он знал цену людям, знал цену успеха и не обольщался, слыша в свой адрес хвалебные речи придворных льстецов. Не раз с присущим ему мягким юмором он вспоминал ту почти что сказочную историю, которая привела его в Петербург, в императорский дворец, и прекрасно понимал, что всем своим счастьем он обязан только Богу. Да и сама Елизавета Петровна, попав под влияние Разумовского, все больше перенимала тот образ жизни и тот тип отношений, который был свойственен ее любимому. Это была действительно счастливая и прекрасная во всех отношениях пара.

Но все в этом мире когда-нибудь заканчивается. Закончилась и эта история любви: прожив вместе почти 20 лет, супруги расстались по инициативе Елизаветы, у которой появился новый фаворит — И. И. Шувалов. Без каких-либо ссор и показных обид, Разумовский переехал в Аничков дворец и зажил столь любимой ему жизнью добродушного и ленивого барина. Однако нежные чувства к Елизавете он питал до конца своих дней, и о силе этих чувств лучше любых эпитетов говорит история, произошедшая много лет спустя, уже во времена царствования Екатерины II.

Однажды к пожилому отставному вельможе явился генерал-прокурор Сената А. А. Вяземский и именем государыни потребовал у Разумовского подтвердить или опровергнуть факт заключения брака с Елизаветой. Дело в том, что тогдашний фаворит Екатерины Григорий Орлов стремился под венец с государыней, но при всем своем фаворе не мог добиться желаемого, что, впрочем, вполне понятно, ведь отношения отношениями, но венчание — это официальный брак и официальный статус мужа императрицы для Орлова, дававший ему определенные шансы в будущем самому взойти на трон. Да и общество не было тогда столь либеральным, чтобы благожелательно отнестись к браку императрицы с ее подданным: в этом смысле брак Елизаветы Петровны с Разумовским был исключением, да и то негласным. Потому этот прецедент и был так важен для честолюбивых планов Орлова. Но выслушав посланника императрицы, Алексей Григорьевич подошел к ларцу, достал оттуда венчальную грамоту, дал прочитать ее гостю и… бросил документ в горящий камин. Конечно, в этом поступке была и мудрость многоопытного царедворца, ведь Разумовский сразу понял: если самодержавная государыня, которая вправе делать все, что ей заблагорассудится, не идет под венец с Орловым, а «ищет прецедент» — значит, она ищет предлог уклониться от этого брака, и, уничтожив документ, он окажет Екатерине услугу. Но думается, что были тут и другие, куда более личные мотивы. Показав грамоту посланнику Екатерины, Алексей Григорьевич тем самым подтвердил, что их отношения с Елизаветой были действительно искренними, глубокими и никак не «прелюбодейными», что он вовсе не присваивал себе сомнительный титул «самозваного мужа императрицы», как об этом кое-кто поговаривал, а Елизавета пользовалась славой набожной женщины отнюдь не зря. Уничтожив же документ, он показал, что абсолютно не желает, чтобы их чувства и их брак стали в будущем предметом амурно-политических игр у трона и досужих придворных сплетен. Отныне все их тайны были обречены на то, чтобы так и остаться тайнами и вместе с ними уйти в вечность.

Но вернемся в 1741 г. и обратимся к подробностям того, как Елизавета Петровна взошла на российский престол. Как мы уже отмечали, Брауншвейгская фамилия, оказавшаяся у трона после ареста Бирона, крайне слабо вникала в государственные дела и столь же слабо держала власть в своих руках. Правительница Анна Леопольдовна и ее сторонники располагали некоторыми сведениями о готовящемся против них заговоре, но недооценили его опасность и не предприняли никаких решительных мер. А заговор этот был абсолютно серьезен и примечателен тем, что его основной движущей силой было не столько собственное желание Елизаветы стать императрицей (она была честолюбива, но не склонна к риску и вполне довольна свободной жизнью цесаревны), сколько деятельность иностранных дипломатов при русском дворе: французского посланника маркиза И. Ж. де ла Шетарди и шведского — барона Э. Нолькена. И французский, и шведский двор хотели видеть на троне Елизавету, поскольку рассчитывали, что с ее воцарением они повернут внешнюю политику России в выгодное им русло, и потому труды послов по подготовке переворота весьма щедро финансировались как из Парижа, так и из Стокгольма.

Сигналы о готовящемся перевороте становились все сильней, и 23 ноября 1741 г. Анна Леопольдовна в присутствии двора обвинила цесаревну Елизавету в сговоре с иностранными дипломатами. Елизавета упала на колени и все отрицала, говоря, что во всем виноват ее врач, француз Иоганн-Герман Лесток, ведущий какую-то неведомую ей игру. Елизавете Анна Леопольдовна поверила, в серьезность заговора — нет, и, «по-семейному» поговорив с цесаревной, отпустила ее с миром. Елизавета же ясно поняла, что тучи над ней сгущаются, и в следующий раз номер со слезными уверениями в любви и верности может не пройти. Накалил ситуацию Лесток, небезосновательно опасавшийся за свое положение, а возможно, и жизнь. Он сам впоследствии рассказывал, как поздним вечером того же 23 ноября пришел к Елизавете и положил перед ней две игральные карты: на одной была изображена цесаревна на троне в короне и мантии, на другой — она же, но в монашеской рясе, стоящая перед виселицей. Выбор был очевиден, и Елизавета решилась.

Как выяснилось, к цесаревне Лесток пришел не один, а с несколькими гвардейцами, которые высказались в поддержку «матушки Елизаветы», упомянув и о том, что им, во-первых, совершенно не хочется по холодам отправляться под Выборг воевать со шведами, куда их посылает Анна Леопольдовна, а во-вторых, что им довольно давно не платили жалование. Елизавета намек поняла, и на следующее утро распорядилась отнести свои бриллианты в качестве залога нескольким столичным ювелирам и получить у них нужную сумму. А в 11 часов вечера к Елизавете пришла группа из двенадцати гвардейцев, которые изъявили готовность к активным действиям. Цесаревна велела послать за теми своими сторонниками, кому всецело доверяла. Это были Лесток, Алексей Разумовский, трое братьев Шуваловых — Петр, Александр и Иван, Михаил Воронцов, дяди Елизаветы — Карл и Фридрих Скавронские, принц Эссен-Гомбургский с женой и некоторые другие. И хотя все собравшиеся заверили Елизавету в своей преданности и поддержке, сама цесаревна все еще колебалась. Тогда Лесток надел ей на шею орден Святой Екатерины, дал в руки серебряное распятие и вывел из дворца к ожидавшим у ворот саням. Усадив цесаревну в сани, он сел с ней рядом, а Воронцов и Иван Шувалов встали на запятки. Другие заговорщики сели во вторые сани, и небольшой кортеж поехал по заметенным снегом ночным петербургским улицам.

Остановился он возле кордегардии Преображенского полка — своеобразного «города в городе», где жили гвардейцы, не имевшие или не снимавшие другого жилья в столице. Приехавшие разбудили всех, и Елизавета обратилась к собравшимся с распятием в руках. Напомнив гвардейцам, чья она дочь, цесаревна взяла с них клятву в верности и приказала никого не убивать. Гвардейцы поклялись, и весьма внушительный отряд двинулся по Невскому проспекту к Зимнему дворцу. У Адмиралтейства заговорщики остановились. Часть из них пошла арестовывать ключевых сторонников Брауншвейгской фамилии — Б.-К. Миниха, А. И. Остермана, К. Левенвольде и М. Г. Головкина, остальные должны были сделать главное — арестовать правительницу-регентшу, ее мужа и младенца-императора. Отряд из восьми наиболее преданных Елизавете гвардейцев, изобразив ночной патруль, подошел к четырем часовым, стоявшим у входа в Зимний, и, внезапно напав, обезоружил их. Так и не встретив серьезного сопротивления, заговорщики вошли в спальню Анны Леопольдовны, вместе с ними туда вошла и цесаревна. Подойдя к кровати правительницы, Елизавета стянула с нее одеяло и произнесла: «Сестрица, пора вставать!» Так, без крови и даже без особого шума, Анна Леопольдовна, Антон-Ульрих и двое их детей — годовалый Иван VI и его трехмесячная сестра Екатерина, были арестованы. Убедившись в успешном завершении дела, Елизавета попросила дать ей младенца-императора, бережно завернула царственного ребенка в теплое одеяло и поехала к себе во дворец, приговаривая: «Бедный, невинный крошка! Во всем виноваты только твои родители»[47]. И с этим можно было бы согласиться. Вот только волею самой Елизаветы и двух последующих государей этого «бедного невинного крошку», как и всю его семью, ждала судьба куда более трагичная, чем у многих отъявленных бандитов, о чем читатель уже знает.

Но все же нельзя сказать, что Елизавета Петровна была человеком циничным и лицемерным, который лишь хочет казаться милосердным, но не является таковым: взятая ею с гвардейцев клятва в том, что во время ареста никто не будет убит, была, как представляется, искренним проявлением ее гуманности. Впоследствии даже появилась версия, что долго не решаясь и наконец решившись на переворот, Елизавета дала обет не проливать крови ни в ходе самого переворота, ни уже будучи императрицей, который и исполнила, не подписав за двадцать лет своего царствования ни одного смертного приговора. Вместе с тем, как и в характере любого другого человека, в характере Елизаветы сосуществовали контрастные черты и рождались самые противоположные эмоции, иллюстрацией чему может служить следующая история.

В молодые годы Елизавета, наслаждавшаяся славой красавицы, любила заказывать свои портреты и даже установила на них определенный канон: ее лицо запрещалось изображать в профиль. Когда же императрица располнела и о прежнем изяществе уже не было речи, на ее живописные изображения была введена цензура, а функцию цензора выполняла Санкт-Петербургская академия художеств, без разрешения которой портрет было невозможно ни выставить на обозрение, ни продать. И все же один из дошедших до нас портретов Елизаветы уникален: это любительская гравюра работы Конона Тимофеева. Служивший на таможне талантливый гравер-самоучка не был склонен приукрашивать действительность, и потому его портреты получались на удивление живыми. Так случилось и с портретом Елизаветы, которую Тимофеев, судя по всему, видел на таможне (государыня любила лично посмотреть на товары, привозимые из-за границы). На гравюре Тимофеева Елизавета Петровна изображена без прикрас: это полная женщина с толстым приплюснутым носом, отвисшим подбородком и тяжелыми веками. И так уж случилось, что гравюра эта попалась на глаза профессору академии Я. Штелину, отвечавшему за цензуру живописных изображений императрицы. Штелин скупил все гравюры Тимофеева и представил их императрице, сопроводив эдаким «доносом-рецензией», в которой весьма хитро сумел одновременно и восхититься талантливой работой, и выразить свое негодование. «Омерзительно великолепная гравюра» — так было охарактеризовано произведение. Увидев и прочитав все это, Елизавета пришла в ярость, Конона Тимофеева арестовали, пытали, а поскольку он так и не признал себя виновным в «хуле на государыню», его засекли кнутом до смерти. Не по приговору: просто «палач перестарался»[48].

Елизавета Петровна в полной мере обладала всем тем, что было необходимо для успешного правления. По словам Б.-К. Миниха, она «была одарена от природы самыми высокими качествами, как внешними, так и душевными… У нее был живой, проницательный, веселый и вкрадчивый ум и большие способности»[49]. В апреле 1743 г. английский дипломат К. Вейч отмечал, что «ни одна принцесса в Европе не входила на троны, обещая быть более великим человеком, и провидение ее достаточно одарило всеми качествами и всеми талантами, нужными для того, чтобы быть любимой и уважаемой своими подданными и другими нациями». Некоторые современники утверждали даже, что «она была образцовая монархиня, в которой соединены были все свойства великой государыни и правительницы, хвалы достойной»[50]. Однако имеется немало свидетельств и о том, что прекрасные качества Елизаветы Петровны не находили себе нужного применения. Тот же Миних заявлял, что «императрица не управляла ничем, и формою государственного управления при ней был произвол ее фаворитов». Ну а Вейч в значительной степени перечеркивал свой отзыв о Елизавете заключительной фразой: «но ее любовь к удовольствиям портит все». Другой иностранный дипломат утверждал, что «умственная леность… препятствует ей исполнять многие из обязанностей, неразлучных с ее высоким саном. Из великого искусства управлять народом она усвоила себе только два качества: умение держать себя с достоинством и скрытность»[51].

Многие современники сходились во мнении о душевных качествах Елизаветы Петровны. По словам А. Т. Болотова, «она была государыня кроткая, милостивая и человеколюбивая и всех подданных своих как мать любила»[52]. И. Позье писал, что «Елисавета Петровна была от природы добра и необыкновенно приветлива в обращении со всеми, кто имел счастье приблизиться к ней». Иоганна-Елизавета Ангальт-Цербстская — мать будущей императрицы Екатерины II, утверждала, что «у императрицы Елисаветы сердце доброе, великодушное, человеколюбивое. Доброта и скромное веселонравие составляют сущность ее нрава»[53]. Вместе с тем более проницательные люди понимали особенности характера Елизаветы несколько глубже. Так, в 1735 г. леди Рондо писала: «Приветливость и кротость ее манер невольно внушают любовь и уважение. На людях она непринужденно весела и несколько легкомысленна, поэтому кажется, что она вся такова. В частной беседе я слышала от нее столь разумные и основательные суждения, что убеждена: иное ее поведение — притворство». Емкую характеристику личности Елизаветы дал французский дипломат Ж.-Л. Фавье: «Сквозь всю ее доброту и гуманность… в ней нередко просвечивают гордость, высокомерие, иногда даже жестокость, но более всего — подозрительность… Императрица Елизавета вполне владеет искусством притворяться. Тайные изгибы ее сердца часто остаются недоступными даже для самых старых и опытных придворных»[54]. Натура императрицы действительно была сложна и противоречива, и та же леди Рондо полагала, что «никто не может читать в ее сердце»[55]. Многие современники, в особенности иностранные дипломаты, писали о лени, беспечности и легкомыслии Елизаветы Петровны, которая среди развлечений не находила времени даже для подписания бумаг. М. М. Щербатов впоследствии также отмечал, что «не токмо внутренние дела государственные… но даже и внешние государственные дела, яко трактаты», месяцами оставались без движения «за леностью» императрицы. О «врожденной лени» Елизаветы писала и Екатерина II. Она же сообщила в своих записках весьма интересный факт к вопросу о медлительности императрицы в решении дел: у Елизаветы «была привычка, когда она должна была подписать что-нибудь особенно важное, класть такую бумагу, прежде чем подписать, под изображение плащаницы, которую она особенно почитала; оставивши ее там некоторое время, она подписывала или не подписывала ее, смотря по тому, что ей скажет сердце»[56].

Основным качеством Елизаветы Петровны как человека и как политика была осторожность. Пожалуй, за всю свою жизнь дочь Петра I не сделала ни одного поспешного и опрометчивого шага. Императрица принимала решения только после тщательного обдумывания разноречивых мнений своих советников. С. М. Соловьев полагал, что именно это обстоятельство навлекло на Елизавету Петровну не всегда справедливые упреки в лени и беспечности. Он отмечал, что «выслушивая одно мнение, она принимала его и по живости характера не могла удержаться от выражения своего одобрения; не торопясь решать дело по первому впечатлению, она выслушивала другое мнение и останавливалась на новой стороне дела; приведенная в затруднение, сравнивая и соображая, она, естественно, медлила и тем приводила в раздражение людей, желавших, чтоб их мысль была приведена как можно скорее в исполнение. Они кричали, что императрица не занимается государственными делами, отдает все свое время удовольствиям»[57]. Елизавета Петровна действительно не отличалась аскетизмом, однако причина ее медлительности в решении дел заключалась не только в этом. О себе императрица говорила: «Я долго думаю, но если раз на что-нибудь решилась, то не оставлю дела, не доведши его до конца»[58]. Елизавета умела объективно и трезво оценивать окружающих и выбирала себе по-настоящему умных и компетентных советников. Неизбежное соперничество между ними в стремлении подчинить императрицу своему влиянию нисколько ее не смущало. По словам Соловьева, «главным достоинством Елисаветы… было беспристрастное и спокойное отношение к людям, она знала все их столкновения, вражды, интриги и не обращала на них никакого внимания, лишь бы это не вредило интересам службы; она одинаково охраняла людей, полезных для службы, твердо держала равновесие между ними, не давала им губить друг друга»[59].

Уже в Манифесте о вступлении на престол от 28 ноября 1741 г. Елизавета Петровна заявила о намерении придерживаться курса, намеченного Петром I, и только ближайшие сторонники императрицы знали, что никакого более или менее конкретного плана государственных мероприятий у нее нет. Зато государственных проблем была масса, и первая из них — сами масштабы российской империи: она включала в себя земли от Балтийского моря до Тихого океана, что создавало серьезные сложности в управлении этой колоссальной территорией, особенно учитывая тогдашний уровень развития дорожной сети и транспорта. При этом численность населения страны была сравнительно небольшой — около 19 млн человек, а заселение различных регионов было неравномерным. Крайне неоднородным был и состав населения: основная масса проживала в селе, лишь 5 % — в городах, а из крестьян порядка 60 % были крепостными. Все это не позволяло России активно продвигаться по пути индустриального развития, проложенного Петром I, и, несмотря на беспрестанные и горячие заверения Елизаветы о твердом следовании курсом «Великого отца нашего», Россия еще очень долго, вплоть до середины XIX в. оставалась преимущественно аграрной страной, экономика которой основывалась на феодальной эксплуатации крестьянского труда. В наследство от предшественников елизаветинскому правительству достались также плачевное состояние бюджета, путаница в сфере законодательства и управления, массовое бегство крестьян в отдаленные районы империи (на Дон и в Сибирь) и очень серьезные соперники на внешнеполитической арене.

Для решения этих проблем, а также для укрепления своих позиций на престоле Елизавета Петровна «раздала всем сестрам по серьгам». Крестьянам она простила недоимки подушной подати за 17 лет (около 2,5 млн рублей), а позднее по инициативе графа П. И. Шувалова была осуществлена программа по ее снижению (правда, с одновременным ростом налогов на соль и вино). Купечество и владельцев предприятий не могла не радовать отмена внутренних таможенных пошлин (1753 г.), за что императрице был преподнесен в дар бриллиант весом 56 карат, а также введение заградительных таможенных тарифов на те виды иностранных товаров, которые конкурировали с отечественными (1757 г.). Аристократия и столичное дворянство было весьма довольно восстановлением петровской системы государственного управления: Сенату были возвращены полномочия в сфере внутренней политики, некоторые упраздненные ранее коллегии были восстановлены, и начала свою работу личная императорская канцелярия — Кабинет Ее Императорского Величества, что, помимо прочего, создало некоторое количество столь «ценимых» в этой среде государственных должностей. Но больше всего приобрело дворянство рядовое, провинциальное. Во-первых, дворянство получило серьезные, в ряде случаев монопольные, привилегии в сфере промышленности и торговли высокодоходными категориями товаров. В результате число дворян-предпринимателей в елизаветинское правление серьезно возросло, что, в общем, неудивительно, ибо эпоха предписывала дворянину жить роскошно, а доходов от одного землевладения для этого часто было недостаточно. Во-вторых, еще более усилилась власть дворян над крепостными: помещик получал право продавать и закладывать своих крестьян, а в случае неповиновения ссылать их в Сибирь с зачетом в качестве рекрутов. При этом сами крестьяне уже не могли поступать на военную службу по собственной воле, что было единственной реальной возможностью для крепостного изменить свой социальный статус. И наконец, при Елизавете существенно облегчились введенные Петром «служебные тяготы» дворян. В годы ее правления распространилась практика записи дворянских детей в полки буквально с младенчества, в результате чего молодой человек, приезжая на место службы, уже имел офицерский чин и половину необходимого 25-летнего срока службы за плечами. Оставшаяся же часть срока нередко была также не сильно утомительна за счет долговременных, иногда и по году, отпусков. Выйдя в отставку в возрасте примерно 30 лет, дворянин возвращался в свое имение, где вел вольную жизнь, обеспечиваемую бесплатным крестьянским трудом. Разумеется, дворянство было очень признательно «матушке Елизавете» за такую заботу. Как позднее писал о годах правления Елизаветы Петровны граф Н. И. Панин, «сей эпок заслуживает особливое примечание: в нем все было жертвовано настоящему времени, хотениям припадочных людей и всяким посторонним малым приключениям»[60].

Окончательно «засахариться» дворянству не давали проблемы во внешней политике, с некоторыми нюансами которой Елизавета познакомилась еще до того, как взошла на трон. А с ее воцарением при российском дворе окончательно сложились две внешнеполитические группировки. Во «французскую партию», возглавляемую маркизом де ла Шетарди, входил также упомянутый ранее И.-Г. Лесток, а позднее к ним присоединились мать великой княгини Екатерины Алексеевны принцесса Иоганна-Елизавета Гольштейн-Готторпская и обергофмаршал двора наследника престола Петра Федоровича О. Ф. Брюммер. «Английскую партию» возглавлял умелый и опытный политик, сенатор и вице-канцлер (с 1744 г. — канцлер), граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Как видно из названий группировок, одна из них пыталась влиять на императрицу с целью принятия ею решений, выгодных для французской короны, другая добивалась того же для короны английской (что, объективно, больше соответствовало интересам самой России). Но в чьих бы интересах ни действовали все эти персонажи, наверняка знакомые читателю по телефильмам С. С. Дружининой о гардемаринах, и как бы не хотела избежать этого сама Елизавета, итогом очередного раунда европейских политических интриг стала новая крупномасштабная война. К сожалению, вековая практика ведения внешней политики была такова, что всевозможные дипломатические средства — от тайных интриг до официальных переговоров, воспринимались лишь как способы приобретения союзников и ослабления противников в будущей войне. Война же решала исход противостояния, и в зависимости от успешности ведения боевых действий каждая из сторон могла рассчитывать на более или менее выгодные условия мирного договора.

Так произошло и в 50-е гг. XVIII в., когда в Европе сформировалось два мощных военно-политических блока: в один вошли Франция, Австрия, Испания, Саксония и Швеция, в другой — Пруссия, Англия и Португалия. Примечательно, что начался этот конфликт даже не в Европе, а в Северной Америке, где за господство над колониями сошлись английские и французские войска. Однако вскоре обе эти страны, будучи влиятельнейшими европейскими державами, подключили к конфликту своих союзников в Старом Свете, и потому перенос театра военных действий в Европу стал неизбежен. Но ради чего в эту войну вмешалась Россия? Все дело в том, что на стороне Англии выступила Пруссия — крупнейшее германское государство во главе с выдающимся политиком и полководцем Фридрихом II, который, помимо прочего, посягал на петровские завоевания в Прибалтике. Для многих, в том числе и для Елизаветы, было очевидно, что союз Англии и Пруссии столь силен, что имеет все шансы выйти из начавшейся общеевропейской схватки победителем, и для того чтобы не допустить чрезмерного усиления Пруссии и в будущем не остаться с этим сильным врагом один на один, Россия вступила в ничего не сулящую ей войну, получившую название «Семилетней».

«Инструкция» по ведению войны, составленная А. П. Бестужевым-Рюминым и подписанная императрицей, обрекала русскую армию на бездействие. Впрочем, причина была не в самой «Инструкции», а в объективной неготовности русских войск к столь масштабной военной кампании: ряд полков был недоукомплектован, не хватало современного вооружения и, главное, нужного числа опытных офицеров, ведь за предшествующие 20 лет (со времен последней войны с Турцией) у России не было серьезного опыта боевых действий. Сыграла свою роль и нерешительность главнокомандующего русской армией, фельдмаршала, графа С. Ф. Апраксина, имевшая как минимум две причины. Во-первых, Апраксин ожидал тактических изменений в результате боев между австрийскими и прусскими частями и, согласно союзному договору с Австрией, собственных активных действий не предпринимал. Во-вторых, изменения были возможны и в самой внешнеполитической позиции России, поскольку Елизавета серьезно заболела, вполне реальной стала перспектива восшествия на престол наследника Петра Федоровича, а тот, казалось, презрев элементарный здравый смысл и такт, открыто поддерживал своего кумира Фридриха II. Позднее, когда поправившаяся Елизавета отстранит Апраксина от командования армией и отдаст его под суд, всплывет обвинение в том, что фельдмаршал, дескать, принимал взятки от прусского двора. Впрочем, справедливость этого обвинения маловероятна хотя бы потому, что под командованием Апраксина русская армия все же дала бой прусской и одержала важную победу в сражении при Гросс-Егередорфе. Успехи были и в дальнейшем — при главнокомандующих В. В. Фермере (взятие Кенигсберга) и П. С. Салтыкове (битвы при Пальциге и Кунерсдорфе), и дело шло к общей победе России над Пруссией, но роковую роль сыграло окончательно пошатнувшееся здоровье Елизаветы: 25 декабря 1761 г. императрица скончалась, а занявший престол Петр III поспешил заключить мир с почти уже разгромленным Фридрихом. Сама же Елизавета Петровна, оставив после себя гардероб из 15 тысяч платьев, недостроенный новый Зимний дворец и кучу неоплаченных счетов, с легкой руки гениального В. О. Ключевского вошла в российскую историю как «умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII в., которую по русскому обычаю многие бранили при жизни и тоже по русскому обычаю все оплакали по смерти»[61].

Петр III — одна из самых странных и, возьмемся утверждать, малоизученных фигур на русском престоле. Возможно — самая странная и малоизученная. В то же время, на первый взгляд, никак не скажешь, что фигура эта неоднозначная, как раз напротив: благодаря подавляющему большинству исторических сочинений начиная со второй половины XIX столетия и вплоть до наших дней, впечатление о Петре III складывается однозначно негативное. В лучшем случае он предстает испорченным и недалеким человеком, ненадолго оказавшемся на троне по какой-то нелепой прихоти судьбы, в худшем — законченным дураком, пьяницей и предателем российских интересов. И далеко не все авторы обращают внимание читателя на то, что подобный образ Петра III сформировался по источникам, исходящим от одного круга лиц — от его политических оппонентов и личных врагов, которые лишили его престола, а потом и жизни. Безусловно, многое в этом образе имеет отношение к реальности, и потому попытка представить Петра как «несправедливо оклеветанного страдальца» была бы столь же некорректной, как и ставшая обычной его демонизация. И все же именно упрощенно-негативная характеристика этого российского императора преобладала и преобладает до сих пор. Лишь сравнительно недавно, в 90-е гг. XX в., личность Петра III получила более беспристрастную и взвешенную оценку в работах ряда историков, в частности — А. С. Мыльникова. Попробуем и мы найти свой ответ на вопрос, каким же человеком и правителем был Петр.

Голштинский принц Карл-Петер-Ульрих родился 10 февраля 1728 г. в северонемецком портовом городе Киле в семье герцога Шлезвиг-Голштейн-Готторпт-ского Карла-Фридриха V и его супруги цесаревны Анны Петровны, дочери Петра Великого. Первое имя — Карл — он получил в честь своего двоюродного деда по линии отца, шведского короля Карла XII, второе — Петр — в честь родного деда по материнской линии Петра I. Так, в своем лице младенец не только символически примирил этих двух великих монархов и заклятых соперников, но и получил право претендовать сразу на три европейские короны: шлезвигскую, шведскую и российскую.

Однако судьба, давшая ребенку столь великую родословную и открывавшая перед ним столь великие перспективы, оказалась к нему столь же жестокой: его мать умерла вскоре после родов, а отец скончался, когда мальчику было одиннадцать. Регентом при осиротевшем шлезвигском герцоге стал его дядя Адольф-Фридрих, который поручил воспитание мальчика гофмаршалу О. Ф. Брюммеру — человеку недалекому и, что самое важное, предпочитавшему «педагогические» приемы и методы, может быть и подходящие для дрессировки животных, но никак не для воспитания и обучения людей. Надо отметить, что Карл-Петер-Ульрих от природы имел слабое здоровье и низкую способность к обучению. Совершенно не учитывая это, его воспитатель установил для него строгий, почти солдатский распорядок дня и интенсивный график освоения материала. Закономерным результатом такого «подхода» стали постоянные неудачи мальчика в учебе, преодолеть которые Брюммер пытался единственным известным ему методом — методом насилия: за самые незначительные огрехи и провинности ребенка жестко, а порой и жестоко наказывали. Его оставляли без еды и прогулок, ставили голыми коленями на горох, секли розгами и даже просто били тем, что попадалось под руку. Не всегда понимавший, что он снова сделал не так, Карл-Петер-Ульрих слышал в свой адрес очень мало похвалы и очень много порицаний, причем порицания эти нередко носили явно унизительный характер: его могли отчитать в оскорбительной форме перед собственной прислугой, могли заставить отчитывать вслух самого себя. Так, прозанимавшись с раннего утра до двух часов дня и плохо усвоив урок, владетельный герцог и будущий европейский монарх вместо необходимой ему сейчас прогулки отправлялся в угол, где стоял с одетыми на голову ослиными ушами из бумаги и смотрел, как смеющиеся дворовые съедают его обед. И рядом не было никого, кто бы его утешил, ни одного действительно близкого и любимого человека. Впрочем, одно доступное ему утешение Карл-Петер-Ульрих все же познал — это было вино. Итогом печального детства голштинского принца стало окончательно пошатнувшее здоровье (что проявилось и в его внешности), неустойчивая психика, почти полное отсутствие образования, нелюбовь к серьезным, требующим сосредоточения занятиям, а также притворство, капризность и озлобленность по отношению к окружающим. Увлечений у принца было два, и оба были во многом связаны со стремлением юноши подражать ставшему уже тогда для него кумиром Фридриху II: это — военные упражнения и музыка. Но в силу все тех же вышеозначенных причин даже военное дело осталось для него не более, чем забавой, а игра на флейте и скрипке — набором неразвитых музыкальных задатков.

По «Тестаменту» Екатерины I, в случае отсутствия у Петра II детей после него русский престол должен был перейти к дочерям Петра I и их потомкам, и потому изначально Карла-Петера-Ульриха намеревались растить как будущего российского императора. Однако пришедшая к власти в 1730 г. императрица Анна Иоанновна не желала будущего воцарения кого-то из петровской линии Романовых, поэтому мальчика стали готовить к тому, чтобы он стал королем Швеции. Его воспитывали в строгом лютеранском духе, что, с учетом «педагогических талантов» воспитателей и ограниченности самого Карла-Петера-Ульриха, было равнозначно воспитанию в нем нелюбви к любым другим религиям и культурам. А поскольку скрывать неприязнь ко всему непонятному и чуждому юноше не давала его взбалмошная натура и почти полное отсутствие чувства такта, неудивительно, что эта черта сыграла ключевую роль в том почти полном неприятии, с которым будущий наследник престола столкнулся по приезде в Россию.

В Россию же он прибыл потому, что императрица Елизавета, не имевшая детей, но, в противоположность Анне Иоанновне желавшая закрепления на троне потомков Петра Великого, 15 ноября 1742 г. объявила Карла-Петера-Ульриха своим наследником. Шведы не возражали, так как Россия «компенсировала ущерб» суммой в 400 000 рублей золотом.

Будучи против своей воли выписан в Россию и крещен в православие под именем Петра Федоровича, наследник престола оказался в инокультурной, абсолютно чужеродной для него среде, которую он не мог и не хотел принимать и которая не хотела принимать его. То и дело выказывая свое непонимание всего русского и православного, нередко переходящее в нескрываемое презрение, Петр получал в ответ совершенно то же самое, став предметом насмешек со стороны придворных, причем насмешки эти, касавшиеся его внешности, ума и манер, были вполне обоснованны, что делало их только больнее. Иными словами, с переменой места кошмар детства под названием «постоянное унижение» не исчез. Более того, кошмар по фамилии Брюммер не исчез также, оставаясь рядом все в том же качестве гофмаршала его маленького двора, будучи лишь отстранен от дальнейшего обучения юноши. Пожалуй, единственным человеком, который в первое время отнесся к нему с теплотой, была сама Елизавета Петровна. Как пишут ее биографы, императрица приняла племянника действительно по родственному, оставила его жить в своем дворце, ухаживала за ним во время частых болезней и распорядилась заняться его образованием лучшим учителям того времени.

Новая попытка дать наследнику престола подобающее ему образование началась с обучения основным идеям православия и изучения русского языка. Но, как и ранее, будущий российский император не продемонстрировал никаких успехов в освоении знаний, зато отсутствие способностей и строптивость характера он продемонстрировал сполна: уроки православия превращались в нескончаемые препирательства по поводу каждого догмата веры, а нормально говорить по-русски он не научился вплоть до смерти.

Ряд дисциплин Петру преподавал уже упоминавшийся академик Я. Штелин. Ввиду отсутствия у ученика какого бы то ни было желания учиться, занятия академику приходилось организовывать в виде игры: древнюю историю Петр изучал по старинным монетам, новую — по медалям Петра I, основы инженерного дела изучались по механическим куклам, биологии — по экспонатам Кунсткамеры, а во время прогулок по столице Штелин преподавал будущему императору административное и хозяйственное право. Так шло время, но особых успехов в обучении и воспитании Петра не наблюдалось, а вот прелести предыдущей «педагогики» и испорченность характера наследника трона становились все более очевидны даже для Елизаветы. Последнюю надежду на перемены в племяннике императрица связывала с его женитьбой. Вопрос был лишь в кандидатуре невесты, но вскоре выбор был сделан. Как показало время, для самого Петра этот выбор стал роковым.

В 1744 г. Елизавета решила женить Петра Федоровича на немецкой принцессе Софии-Августе-Фредерике Ангальт-Цербстской. В том же году принцесса прибыла в Россию и приняла вместе с православием имя Екатерины Алексеевны. В 1745 г. состоялась свадьба семнадцатилетнего Петра и шестнадцатилетней Екатерины, с первых дней покорившей весь двор живым умом и тактом. Как ни странно, но с самого начала отношения молодых людей друг с другом были вполне неплохими: постоянно попадая впросак и боясь навлечь на себя гнев государыни, Петр обращался к жене за помощью, и та придумывала различные способы выпутаться из ситуации, за что получила от супруга прозвище «госпожа находчивость». Но вскоре стало ясно, что этот брак обречен по целому ряду причин.

Прежде всего, муж и жена были людьми настолько разными, что сами эти различия вызывали у них взаимное отторжение: Петр все чаще воспринимал Екатерину как высокомерную выскочку, а Екатерина все больше понимала, сколь жалкую личность судьба послала ей в спутники жизни. Как она сама впоследствии вспоминала, «никогда умы не были менее схожи, чем наши, не было ничего общего между нашими вкусами, и наш образ мыслей и наши взгляды на вещи были до того различны, что мы никогда ни в чем не были бы согласны, если бы я часто не прибегала к уступкам, чтоб его не задевать прямо; он был труслив сердцем и слаб головою, вместе с тем он обладал проницательностью, но вовсе не рассудительностью; он был очень скрытен, когда, по его мнению, это было нужно, и вместе с тем чрезвычайно болтлив»[62].

Поведение Петра Федоровича — наследника русского престола и главы семьи, часто доходило до смешного. Вот что об этом пишет выдающийся российский историк С. Ф. Платонов: «Дел он не хотел знать, напротив, расширил репертуар забав и странных выходок: то по целым часам хлопал по комнатам кучерским кнутом, то безуспешно упражнялся на скрипке, то собирал дворцовых лакеев и играл с ними в солдаты, то производил смотры игрушечным солдатикам, устраивал игрушечные крепости, разводил караулы и проделывал игрушечные военные упражнения; а раз, на восьмом году своей женитьбы, судил по военным законам и повесил крысу, съевшую его крахмального солдатика. Все это проделывалось с серьезным интересом, и по всему было видно, что эти игры в солдатики чрезвычайно его занимали. Жену свою он будил по ночам для того, чтобы она ела с ним устрицы или становилась на часы у его кабинета. Ей он подробно описывал красоту увлекшей его женщины и требовал внимания к такой оскорбительной для нее беседе»[63].

В последнем предложении приведенного фрагмента четко звучит еще одна причина быстрого разрыва отношений Петра и Екатерины: между супругами не возникло не только духовной и интеллектуальной, но и интимной близости. Наследник престола был абсолютно холоден к жене (существует информация о том, что Петр и Екатерина не вступали в сексуальные отношения вплоть до 1750-х гг.) и, не особенно скрывая, заводил романы с фрейлинами, а вскоре и Екатерина стала платить мужу той же монетой.

Наконец, все яснее становилось то, что Петр Федорович и Екатерина Алексеевна из врагов личных превращались во врагов политических. Будучи человеком амбициозным и властолюбивым, уже в середине 1750-х гг. Екатерина проявила свое стремление к российской короне, что не осталось незамеченным не только императрицей Елизаветой, но и наблюдательными придворными.

Осенью 1754 г. Екатерина родила сына Павла, причем факт отцовства Петра Федоровича оспаривается не только многими современниками, но и некоторыми историками. Не исключено, что отцом ребенка был камергер великого князя С. В. Салтыков. Согласно этой версии, окончательно разочаровавшись в Петре не только как в наследнике трона, но и как в супруге, способном дать России нового наследника, Елизавета поручила подыскать для Екатерины подходящую пассию, что и было сделано. Как бы там ни было, с определенностью можно сказать одно: в последние месяцы жизни императрица обдумывала и обсуждала возможность передачи российского трона в обход «голштинского чертушки», как сама она его все чаще называла. Тут существовало два варианта. Согласно первому, престол мог быть передан малолетнему Павлу Петровичу при регентстве матери. Другой вариант предусматривал, что Елизавету сменит на троне сама Екатерина, ум и характер которой государыня успела оценить в полной мере. Однако в декабре 1761 г. Елизавета скончалась, так и не успев изменить официально оформленного решения. Началось странное, полное горьких, а порой и нелепо-комичных противоречий 183-дневное царствование Петра III.

Петр III оказался на троне, будучи совершенно неготовым к управлению огромной страной. Тем не менее, буквально в первые дни правления им был подписан ряд законодательных актов, которые можно было бы условно назвать либеральными. В частности, указом Петра III была упразднена Тайная канцелярия, занимавшаяся расследованием политических преступлений, а также введен запрет на применение пыток при допросах. 25 июня 1762 г. был издан указ «Об уравнении религий», прекращавший преследования старообрядцев со стороны государства. В экономической сфере новый император также провел ряд преобразований, учредив Государственный банк и Коллегию экономии, независимую от Сената и Синода.

Но наиболее важным документом, изданным во время недолгого правления Петра III, стал «Манифест о вольности дворянской» от 18 февраля 1762 г. Согласно документу, представители привилегированного сословия освобождались от обязательной службы, что воплощало в жизнь «золотую мечту» дворянства о превращении дворянского землевладения в безусловное. По сути, если до этого момента дворянин, пусть и формально, владел землей именно потому, что нес службу государю и государству, то теперь он владел ей лишь на том основании, что родился дворянином. Отныне дворянин по собственному усмотрению мог выйти в отставку с повышением в классе «за благопорядочную и беспорочную службу», когда ему будет угодно, или продолжать служить. Кроме того, императорский манифест гарантировал дворянам беспрепятственный выезд на жительство в Европу на том условии, что они вернутся в Россию, как только в них возникнет необходимость. Наконец, государство брало на себя попечение о юных дворянах, чьи родители не имели возможность дать детям подобающе образование: «повелеваем всем тем дворянам, за коими не более 1000 душ крестьян, объявлять детей своих прямо в нашем Шляхетском кадетском корпусе, где они всему тому, что к знанию благородного дворянства принадлежит, с наиприлежнейшим рачением обучаемы будут»[64].

Но главное заключается не в конкретных формулировках этого документа, а в том, что заложенные в нем идеи лягут в основу известной екатерининской «Жалованной грамоты дворянству» от 1785 г. Впоследствии этот важнейший законодательный акт, надолго определивший социальную атмосферу в российском государстве, будут связывать с именем Екатерины, и далеко не все будут вспоминать о предшествовавшем ему манифесте Петра III. Справедливости ради нужно отметить, что реальной личной заслуги Петра в разработке и написании манифеста не было, но история появления документа, отчасти анекдотичная, добавит штрих к противоречивому портрету императора. Вот что об этом рассказывает видный российский историк и публицист XVIII в. князь М. М. Щербатов со слов секретаря Петра III Д. М. Волкова:

«Петр Третий, дабы сокрыть от граф. Елис. Романовны (имеется ввиду фаворитка императора графиня Е. Р. Воронцова — Э. К.), что он в сию ночь будет веселиться с новопривозною [дамой], сказал при ней Волкову, что он имеет с ним сию ночь препроводить в исполнении известного им важного дела в рассуждении благоустройства государства. Ночь пришла, государь пошел веселиться с княгинею Куракиною, сказав Волкову, чтобы он к завтрему какое знатное узаконение написал, и был заперт в пустую комнату с датскою собакою. Волков, не зная ни причины, ни намерения государского, не знал, о чем начать писать, а писать надобно. Но как он был человек догадливый, то вспомнил нередкие вытвержения государю от графа Романа Ларионовича Воронцова о вольности дворянства; седши, написал манифест о сем. Поутру его из заключения выпустили, и манифест был государем опробован и обнародован»[65].

«Манифест о вольности дворянской» был встречен дворянством с такой радостью, что на ее волне прозвучало более чем экстравагантное предложение — в знак благодарности отлить золотую статую императора. Однако подписание манифеста стало первым и последним значимым достижением Петра III на троне: его последующие шаги, будь то политические решения или личные поступки, быстро и неотвратимо вели его к гибели.

Еще будучи наследником престола, Петр напрочь испортил отношения почти что со всеми русскими придворными и, нуждаясь в преданных людях, а еще больше — в понятной ему веселой компании, он стал выписывать из Голштинии солдат и офицеров, которые и составили его окружение. Когда же он сел на трон, и сам он, и его голштинские приятели стали вести себя настолько вызывающе, что недовольство двора этой «развеселой братией» превратилось в почти неприкрытую ненависть. Но Петру было все равно: пьяные застолья, непристойные шутки и открытые домогательства в адрес дам, в том числе и замужних, личные оскорбления титулованных сановников и высших российских офицеров — все это можно было увидеть при дворе почти ежедневно. Все большим унижениям подвергалась и Екатерина, оскорбить которую в присутствии очередной фаворитки стало для Петра любимейшей забавой. Между тем, сигналы о готовности поддержать ее в стремлении к короне, поступавшие к Екатерине и раньше, после воцарения Петра III стали постоянными и совершенно конкретными.

Не менее роковые ошибки Петр допустил и в политике. Беспричинное, чисто эмоциональное неприятие православия побуждало его к крайне непопулярным мерам по отношению к церкви. Так, был издан указ о передаче церковной земли государству, что поставило Церковь в еще большую зависимость от светской власти. Особенное же возмущение вызвало распоряжение Петра III убрать из храмов все образа, кроме изображений Христа и Богородицы, а также обрить бороды священникам и обязать их носить протестантское платье. В результате, не прошло и месяца с восшествия на трон, как в адрес императора послышались упреки в том, что «он вознамерился было переменить совсем религию нашу, к которой оказывал особливое презрение». По большому счету, уже одного этого было бы достаточно для того, чтобы поднять против Петра столицу и свергнуть его с престола. Но этим самоубийственные шаги государя отнюдь не исчерпывались: свою главную ошибку он допустил во внешнеполитической сфере.

Свое слепое, фанатичное преклонение перед главным врагом России тех лет, прусским королем Фридрихом II, Петр не скрывал никогда: ни в Киле, ни по приезде в Петербург, ни с вступлением России в Семилетнюю войну. Поэтому вполне предсказуемым, но оттого не менее диким казался мирный договор, заключенный между Россией и Пруссией вскоре по воцарении Петра III. По условиям договора, Россия лишилась завоеваний, достигнутых в войне. Победы русского оружия, пролитая на полях сражений кровь русских солдат — все это было перечеркнуто и предано, и отныне Петр получил во враги не только гвардию, и без того возмущенную начавшейся «перестройкой на прусский манер», но и всю российскую армию, включая генералов и фельдмаршалов. В свете этого уже не столь важным казалось то, что новый российский император намеревался объявить совершенно бессмысленную для России войну Дании с целью отвоевать земли своего шлезвигского герцогства.

Заговор против императора созрел — вопрос был лишь в сроках его осуществления. К решительным действиям заговорщиков подтолкнул арест одного из них, и 28 июня 1762 г. ближайшие доверенные Екатерины братья Алексей и Григорий Орловы, используя свой личный авторитет в гвардии и бродившие в ней антипетровские настроения, склонили на сторону императрицы Измайловский, Преображенский и Семеновский полки. В ночь на 29 июня гвардия присягнула на верность Екатерине, почти без боев взяла под контроль столицу, а утром Петр III был арестован собственной супругой, явившейся во главе гвардейцев в Ораниенбаум, где ее ничего не подозревавший муж праздновал свои именины.

Мир вокруг Петра перевернулся. Перепуганный почти насмерть, он даже не слушал старого опытного фельдмаршала Миниха, советовавшего не сдаваться без борьбы и предлагавшего конкретные варианты. В одно мгновение самодовольный и грубый монарх вновь превратился в слабого, забитого подростка, для которого единственным возможным решением было уповать на милость сильного. Петр III подчинился воле Екатерины и подписал документ об отречении от престола, после чего был под охраной отправлен на дачу в Ропшу, что под Петербургом.

О последних днях Петра рассказывают его письма, адресованные Екатерине. В них он слезно просит оставить ему «единственное утешение, которое есть Елисавета Романовна [Воронцова][66]», отменить караулы, прислать необходимые лекарства, личного врача Людерса, скрипку и комнатную собачку-мопса. Когда Людерс, захватив с собой лекарства, скрипку и мопса, приехал в Ропшу, Петр был мертв. Так окончилась жизнь человека, которого сознательно морально калечили всю его жизнь и который под конец этой жизни волею судьбы ненадолго приобрел власть морально калечить других, за что и поплатился.

Официальная версия смерти Петра III была изложена в манифесте от 7 июля 1762 г. В документе объявлялось, что отрекшийся от трона император умер от приступа геморроя, обострившегося от злоупотребления алкоголем. Более поздняя версия принадлежит самой Екатерине. По ее словам, «страх вызвал у него понос, который продолжался три дня и прошел на четвертый; он чрезмерно напился в этот день, так как имел все, что хотел, кроме свободы… Его схватил приступ геморроидальных колик вместе с приливами крови к мозгу, он был два дня в этом состоянии… Я опасалась, не отравили ли его офицеры. Я велела вскрыть его, но вполне удостоверено, что не нашли ни малейшего следа [яда]… он умер от воспаления в кишках и апоплексического удара»[67].

Однако на день раньше, чем был опубликован манифест с официальной версией смерти императора, на свет появился документ, излагающий иные причины и обстоятельства его гибели. Этот документ — письмо А. Г. Орлова, находившегося вместе с Петром в Ропше, адресованное Екатерине. Письмо странное, сбивчивое по форме и не столь очевидное по содержанию, поэтому его текст мы приводим полностью:

«Матушка, милая родная Государыня! Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов идти на смерть, но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на Государя! Но, Государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с князь Федором (имеется ввиду князь Ф. С. Барятинский — Э. К.); не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали, но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня, хоть для брата. Повинную тебе принес — и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил: прогневили тебя и погубили души навек»[68].

Казалось бы, все более-менее ясно: говоря современным юридическим языком, это можно было бы назвать «убийством по неосторожности» в ходе спонтанно вспыхнувшей драки. И все же многие исследователи не склонны безоговорочно верить письму Орлова, хотя бы потому, что история его появления весьма таинственна и неопределенна. Оно якобы было обнаружено в запечатанной шкатулке с личными бумагами Екатерины II ее сыном Павлом Петровичем уже после смерти императрицы. Павел показал письмо графу Ф. В. Ростопчину, но вскоре уничтожил документ. Однако Ростопчин успел сделать копию письма, и эта копия была также случайно обнаружена впоследствии, уже после смерти графа, в его личных бумагах, хотя при жизни граф никому о ней не рассказывал. Об оригинале документа якобы было известно княгине Е. Р. Дашковой — соратнице Екатерины и одной из участниц переворота, но известно это исключительно из слов самой княгини.

Не менее спорным вопросом является роль в этих трагических событиях самой Екатерины Алексеевны. Согласно одной точке зрения, Екатерина не имела ни прямого, ни косвенного отношения к гибели мужа. Более того: узнав о смерти супруга, она была серьезно напугана, поскольку полагала, что теперь ее обвинят в убийстве и саму свергнут с престола. В особенности императрица опасалась воспитателя цесаревича Павла Н. И. Панина, в письмах к которому она предстает несчастной, совершенно подавленной женщиной. По логике этой версии, Екатерина не была заинтересована в смерти мужа, и даже наоборот: Петр III был выгоден ей в качестве скромного правителя небольшого немецкого княжества.

Противники такой интерпретации событий указывают, что Екатерина попросту не могла оставить Петра III в живых, так как четко понимала: дворянство не смирится с пребыванием на престоле немецкой принцессы, пока живы два законных представителя династии Романовых — Петр Федорович и Иван Антонович. По мнению сторонников этой точки зрения, Екатерина дала тайное указание убить свергнутого императора, что и было сделано.

Согласно еще одной версии, убийство Петра было инициативой А. Г Орлова, который угадал тайное желание государыни избавится от ненавистного мужа и возможного соперника в будущей борьбе за трон. Умело обставив убийство как трагическое стечение обстоятельств, Орлов написал императрице сумбурное письмо, снявшее с нее все возможные обвинения. Екатерина не возражала.

Наконец, есть мнение, что само письмо Орлова из Ропши является фальсификацией, а настоящие участники этой драмы и их мотивы навсегда останутся неизвестны.

Вполне возможно, что подлинные причины и обстоятельства гибели Петра действительно останутся невыясненными. Да и стоит ли удивляться туманности многих трагических событий прошлого, если остаются нераскрытыми многие громкие, зачастую демонстративные заказные убийства современности? Император Петр III был похоронен 10 июля того же года, но не в Петропавловском соборе, как все усопшие российские императоры, а в Александро-Невской лавре. Екатерина на похороны не пришла. А тридцать три года спустя, по распоряжению сына Петра, императора Павла I, останки Петра Федоровича торжественно перезахоронили вторично, на этот раз — в Петропавловском соборе, рядом с останками Екатерины.

Царствование Екатерины II, вслед за Петром получившей титул «Великой», столь масштабно и интересно, что любая попытка его описать сопряжена с многими объективными и субъективными трудностями. Не менее масштабна и интересна личность этой женщины, судьба которой полна неожиданных, порой трагичных поворотов и самых разнообразных сюжетов. Поэтому, чтобы хоть как-то облегчить себе задачу, попробуем в этом очерке дать побольше слова современникам той эпохи, комментарии и оценки которых зачастую просто бесценны.

Будущая императрица России Екатерина II родилась 21 апреля 1729 г. в немецком городе Штетине в семье князя Христиана-Августа Ангальт-Цербстского. Матерью девочки была семнадцатилетняя Иоганна-Елизавета, происходившая из княжеской фамилии Гольштейн-Готторпов. Новорожденную нарекли в честь трех сестер матери — ее теток — Софией-Фредерикой-Августой, а называли уменьшительным именем Фике.

Принцессу Фике учили французскому и немецкому языкам, танцам, истории и географии, чистописанию и музыке. Она училась легко и быстро схватывала все, чему ее обучали. Когда девочке исполнилось десять лет, ее привезли в столицу Любекского княжества, город Эйтин, и там, при дворе местного епископа, она впервые встретилась с одиннадцатилетним голштинским принцем Карлом-Петром-Ульрихом, ставшим впоследствии ее мужем.

А просватали ее за принца в 1743 г., когда он уже жил в Петербурге и официально являлся наследником российского престола. Нужно отметить, что этому сватовству немало способствовал давний доброхот княгини Иоганны-Елизаветы прусский король Фридрих II. Гак, 30 декабря 1743 г. он писал ей: «Я не хочу дольше скрывать от Вас, что вследствие уважения, питаемого мною к Вам и к принцессе, Вашей дочери, я всегда желал доставить ее необычайное счастье, и у меня явилась мысль, нельзя ли соединить ее с троюродным братом, русским великим князем. Я приказал хлопотать об этом в глубочайшем секрете»[69]. Далее Фридрих советовал княгине ехать в Россию без мужа, не говоря никому ни слова об истинной цели поездки — приобрести влияние на императрицу Елизавету и использовать его в интересах Пруссии. В столице Иоганне-Елизавете следовало говорить, что поездка предпринята единственно для того, чтобы поблагодарить Елизавету Петровну за ее милости к Голштинскому дому.

Готовясь к свадьбе, Фике много сил и времени отдавала изучению русского языка и проникновению в премудрости православного богословия, чем крайне расположила к себе Елизавету Петровну и многих придворных. 28 июня состоялось крещение Софии-Фредерики-Августы в православную веру под именем Екатерины Алексеевны. Во время обряда она без ошибок и почти без акцента произнесла символ веры, чем поразила всех присутствовавших в церкви. А на следующий день произошли помолвка и обручение Петра и Екатерины, официально объявленных женихом и невестой. Наконец, 21 августа состоялось венчание. Свадьба продолжалась десять дней. Петербург был украшен арками и гирляндами, из дворцового фонтана било вино, столы на площади перед дворцом ломились от яств, и каждый, кто хотел, имел возможность поесть и выпить за здоровье молодых.

Но веселье кончилось, а молодожены, оставшись наедине, вскоре почувствовали неодолимую неприязнь друг к другу. Доверяясь дневнику, Екатерина писала: «Мой возлюбленный муж мною вовсе не занимается, а проводит свое время с лакеями, то занимаясь с ними шагистикой и фрунтом в своей комнате, то играя с солдатиками, или же меняя на день по двадцати разных мундиров. Я зеваю и не знаю, куда деться со скуки»[70]. Сначала Екатерина скучала в одиночестве, позднее с головой погрузилась в книги, выезжала на охоту, занималась верховой ездой. Но, как и следовало ожидать, этих невинных забав оказалось недостаточно для темпераментной молодой женщины.

Сквозь каждое повествование о Екатерине красной нитью проходит тема ее любовников. Их действительно было немало: только тех, чьи интимные отношения с Екатериной не вызывают особых сомнений, было более полутора десятков. Это были самые разные люди и самые разные связи: и случайные, мимолетные романы, и многолетние теплые отношения, а с одним из своих фаворитов — Г. А. Потемкиным, императрица, по некоторым сведениям, была обвенчана. Разнятся и отношения к самому факту наличия у государыни столь большого числа фаворитов. Одни, вслед за князем М. М. Щербатовым, считают, что не следует искать для распущенности государыни каких-то оправданий, и нужно называть вещи своими именами. Другие же говорят о том, что столь насыщенная личная жизнь императрицы была отчасти предопределена как несчастливым замужеством, так и самой вольностью нравов XVIII в. И действительно, нужно заметить, что моральная обстановка при дворе в те годы была достаточно свободная что для мужчины, что для женщины. Если только они не хотели прослыть олицетворением супружеской добродетели, любовные приключения «на стороне» считались скорее нормой, а вот их отсутствие — как раз своего рода аномалией. Екатерина же вовсе не стремилась быть исключением.

Как уже говорилось, первым фаворитом великой княгини Екатерины Алексеевны стал С. В. Салтыков, на истории с которым мы остановимся чуть подробнее, поскольку именно этого человека многие считают реальным отцом будущего императора Павла.

По рассказам современников, канцлер А. П. Бестужев-Рюмин однажды узнал от великой княгини Екатерины Алексеевны пикантную, но вместе с тем комичную подробность ее ночного времяпрепровождения с Петром Федоровичем: «Бестужев… был ее министром, поверенным всех тайных ее помыслов. От нее непосредственно Бестужев сведал, что она с супругом своим всю ночь занимается экзерцициею, что они стоят попеременно на часах у дверей, что ей занятие это весьма наскучило, да и руки и плечи болят у нее от ружья. Она просила его [Бестужева] сделать ей благодеяние, уговорить великого князя, супруга ее, чтобы он оставил ее в покое, не заставлял бы по ночам обучаться ружейной экзерциции, что она не смеет доложить об этом императрице, страшась тем прогневить ее величество… Пораженная сей вестью, как громовым ударом, Елизавета казалась онемевшею, долго не могла вымолвить ни слова. Наконец зарыдала и, обращаясь к Бестужеву, сказала ему:

— Алексей Петрович, спаси государство, спаси меня, спаси все, придумай, сделай, как знаешь!»[71]

Бестужев все понял, обдумал и предложил в качестве кандидатуры 27-летнего красавца и щеголя Сергея Салтыкова. Поручив Бестужеву уладить это дело, императрица, по-видимому, для надежности дала такое же задание статс-даме Екатерины Алексеевны М. С. Чоглоковой, и та, отозвав однажды Екатерину в сторону, сказала, что сама она, Чоглокова, абсолютно верна своему мужу, но бывают «положения высшего порядка, которые вынуждают делать исключения из правил»[72]. Таким «положением высшего порядка», в частности, является продолжение династии.

Роман развивался бурно, но как-то комкано. Салтыков то появлялся возле Екатерины Алексеевны, то исчезал, объясняя такое поведение опасением скомпрометировать ее. Однако цель была достигнута, и 20 ноября 1754 г., около полудня, в Летнем дворце Петербурга Екатерина родила первенца-сына, которого нарекли Павлом.

После рождения Павла отношения между Екатериной и мужем еще более ухудшились. Дело дошло до того, что однажды Петр, придя в апартаменты жены, несколько раз сказал, что сумеет образумить ее, когда же Екатерина задала вопрос «как же?», Петр до половины вынул из ножен шпагу.

К этому времени Екатерина уже сумела приобрести большой авторитет среди придворных. Она была доброжелательна в обращении, ничуть не высокомерна, свободно и почти без акцента говорила по-русски, питая слабость к простонародным оборотам речи, русским пословицам и поговоркам. Екатерина при каждом удобном случае подчеркивала свою приверженность православию и любовь к своему новому отечеству — России. Она упорно занималась самообразованием, вставая в шесть часов утра. Принято думать, что большую часть времени у нее занимали штудии сочинений видных просветителей, однако это не совсем так: на первом месте у Екатерины стояли книги по русской словесности, по истории и географии России. Именно это позволило ей впоследствии стать весьма неплохим литератором. Екатерина оставила после себя тысячи писем, сказки, стихи, комедии, драмы, учебники, записки мемуарного характера. Ее самообразование носило и чисто прагматичный, утилитарный характер — она хотела знать страну, которой всерьез готовилась управлять. А что касается научных и литературных интересов, связанных с Западом, то они были весьма многообразны и широки. Екатерина переписывалась с французскими энциклопедистами Вольтером, Дидро, Монтескье, с великим естествоиспытателем Бюффоном, скульптором Фальконе — будущим автором «Медного всадника», читала множество французских и немецких книг, заказывая, кроме того, переводы с английского, латыни, итальянского.

Сами жизненные обстоятельства подталкивали Екатерину Алексеевну к книгам. Как писал биограф императрицы В. А. Бильбасов, «Нелюбимая мужем, покинутая императрицей, забытая придворными провела Екатерина первые 18 лет своего пребывания в России. Однако в своих покоях она ко всему прислушивается, все обдумывает, обо всем размышляет и читает, читает все, что попадает под руку, читает без конца, и, между прочим, Тацита, Монтескье, Вольтера — лучших учителей, способных установить взгляд и формировать суждение»[73]. В подтверждение этой мысли можно привести высказывание самой Екатерины: «Два великих учителя, под руководством которых я проработала двадцать лет — уединение и несчастие»[74].

Эти же обстоятельства привели к тому, что со временем Екатерина перешла от чтения к сочинительской деятельности, которую, кстати сказать, не оставила, будучи уже императрицей. Труды Екатерины II были оценены как ее современниками, так и потомками. В частности, Павел Сумароков в своей книге о Екатерине Великой приводил следующее описание литературной деятельности русской государыни: «Творения Екатерины полезные и соответствуют своею важностию пространственному ее уму, и уделяемое от царских занятий на оные время, означает, что скипетр в ее руке не тяжелее был пера. Она сочиняла записки Российской Истории с великой точностью эпох древности. Ее всемирный словарь одним своим названием представляет всю важность предприятия, открывает корни языков, родство народов. Письма ее к Вольтеру предпочитаются всеми знатоками письмам Парнасского гражданина. Слог Екатерины чист, краток, ненапыщен, открывает богатство мыслей»[75].

Несколько позже В. О. Ключевский продолжал эту мысль: «В сочинениях Екатерины отразились и разнообразные интересы и увлечения ее возбужденной мысли. Немка по рождению, француженка по любимому языку и воспитанию, она занимает видное место в ряду русских писателей XVIII в. У нее были две страсти, с летами превратившиеся в привычки или ежедневные потребности, — читать и писать. В свою жизнь она прочла необъятное количество книг. Начитанность возбуждала ее литературную производительность. Она писала в самых разнообразных родах: детские нравоу- чительные сказки, педагогические инструкции, политические памфлеты, драматические пьесы»[76].

В литературном творчестве Екатерины II были и свои особенности. О них писал Введенский: «создавая свои серьезные по цели произведения, императрица отступала от современных ей общепринятых литературных приемов. Своим глубоко практическим умом она постигала всю непригодность разных «высоких» и «средних» слогов, старалась писать как можно ближе к простой разговорной речи, и в этом отношении она, вместе с немногими другими, решительно превосходила многих современников, более литературно талантливых. Свои воззрения на это она выразила в «Былях и небылицах», в «Завещании», где советует писателю «думать по-русски», а главным образом предостерегает против «скуки»[77].

Однако сама Екатерина II оценивала свое творчество иначе: «Люблю художества по своей склонности. Собственные мои сочинения почитаю безделками. Я писала в разном роде и все написанное мною кажется мне посредственным, почему и не придавала им никакой важности; ибо они служили мне одною забавою»[78]. Возможно, в этом высказывании Екатерины II есть некоторая доля кокетства. Однако вполне логично, что заниматься плодотворной литературной деятельностью может лишь человек умный и образованный. Бывают, конечно, и исключения, но императрица Екатерина таковым отнюдь не являлась.

Впрочем, оценка ума Екатерины II заслуживает отдельного внимания. Так, С. М. Соловьев писал об этом просто: «Екатерина умна и упряма». Немного витиеватой была оценка А. Пыпина: «Она отличалась вообще живым умом и любознательностью, вступив на русскую почву… она хотела объединиться с той нацией, которой должна была повелевать»[79].

Очень яркую и несколько ироничную оценку интеллектуальных способностей Екатерины дал В. О. Ключевский. В частности, он писал: «Достойно внимания, что люди, близко наблюдавшие Екатерину II, принимаясь разбирать ее характер, обыкновенно начинали с ее ума. Правда, в уме ей не отказывали даже недруги, кроме ее мужа, который, впрочем, и не считался компетентным экспертом в таком деле». И далее: «Екатерина была просто умна и ничего более, если только это малость. У нее был ум не особенно тонкий и глубокий, зато гибкий и осторожный… который знал свое место и время и не колол глаза другим»[80].

Однако, говоря об уме, начитанности и творчестве Екатерины, нельзя не упомянуть некоторые черты характера и личные качества императрицы, ведь без них портрет Екатерины II нельзя считать полным.

Известно, что у императрицы сложились дружеские отношения с Дидро. В его записках можно найти следующее обращение к русской государыне: «Ваше величество весьма мудры. Вы не предпринимаете ничего важного, не обдумав вашего предприятия со всех сторон. Вы тверды и, раз обдумав, не останавливаетесь ни перед какими препятствиями; что вы не можете опрокинуть силою, то подкапываете, по вашему собственному выражению. Одно из этих средств всегда должно быть удачным».

Императрица умела разглядеть человека, выявить его характер, разгадать его сущность. Безусловно, эти качества сформировались во многом в связи с той атмосферой придворных интриг, в которой протекала значительная часть жизни самой Екатерины. Наблюдательность, особое внимание к окружающим позволяли ей обращать их слабости и достоинства в свою пользу. «Екатерина умела ласкать безмерно и уважать человека, пока в нем нужда состоит, а потом, по пословице своей выжатый лимон кидать», — писал М. М. Щербатов. По его мнению, императрица была «великодушна и сострадательна по системе, трудолюбива по славолюбию, мораль ее зиждилась на основании новых философов, а не на твердом камении закона Божия. Уже в том возрасте, когда седины покрывали голову императрицы и время наружными чертами означило старость, на челе ее еще не уменьшилось ее любострастие»[81].

Но время шло, и вот наступил трагический, но вместе с тем судьбоносный для России день 28 июня 1762 г., когда Екатерина оказалась на русском престоле. Обращаясь к оценкам современниками дворцового переворота 1762 г., надо прежде всего отметить, что среди многочисленных и разнообразных источников личного происхождения, отражающих это событие, выделяется несколько произведений, представляющих, с точки зрения темы данного исследования, особый интерес. Одним из таких произведений является «История низложения и гибели Петра Третьего», принадлежащая перу датского дипломата Андреаса Шумахера. Надо отметить, что сочинение Шумахера было известно историкам, в частности, В. А. Бильбасову, но из-за отсутствия перевода на русский язык оно долгое время было недоступно многим читателям. По словам самого Шумахера, это произведение было написано на основе тех сведений, которые «сам я видел и слышал либо же узнал от людей, которые являлись если и не участниками, то уж по крайней мере свидетелями той или иной сцены. Эти показания тем более заслуживают доверия, что я самым тщательным образом сличал их между собой и счел возможным использовать лишь те из них, которые полностью согласовывались друг с другом». И далее автор отмечает: «вряд ли будущий историк при общем недостатке источников сможет найти что-либо более подробное, чем сообщение современника. Они окажутся ему тем полезнее, если учесть, что немногие были бы в состоянии провести столь точное исследование, как я, поскольку этому способствовала занимаемая мною тогда должность и тесные связи, которые я поддерживал в то время с различными людьми»[82].

В своем произведении Шумахер подробно излагает причины, которые в итоге привели к свержению императора Петра III. Он пишет об отсутствии у Петра III необходимых для государственного деятеля качеств, о том, что «масса новых распоряжений, в изобилии выходивших ежедневно, свидетельствовали о добром сердце, но скверном политическом чутье императора», что «доброму императору также не хватало умных и верных советников, а если и было сколько-нибудь таких… то их советы выслушивались редко и еще реже им следовали, если это не совпадало с настроениями императора», наконец, о том, что «он брался за слишком многие и к тому же слишком трудные дела, не взвесив своих сил, которых явно было недостаточно, чтобы управлять столь пространной империей». При этом автор отмечает, что Петр III совершил массу конкретных политических ошибок, вызвавших «общее и сильное недовольство», а именно: «самым чувствительным образом задел духовенство, конфискуя церковное имущество, и нанес много оскорблений гвардейским полкам. Из-за всего этого и многого подобного императора ненавидели люди всех сословий — и вот в июне месяце против него составился заговор»[83].

Излагая ход событий, Шумахер подчеркивает крайне грубое отношение восставших гвардейцев и солдат к иностранцам, тем самым косвенно намекая на национальный фактор. В частности, он пишет: «они напали… на герцога голштинского. Отдать шпагу добровольно он не захотел, и они вынудили его к тому силой, нанесли много ударов и пинков. Они порвали на нем не только тот самый красный мундир… но и голубую нательную рубаху. Ему нанесли раны, а затем хотели проткнуть байонетом его адъютанта Шиллинга… Какие-то из них даже хотели рубануть его саблями, но гренадер, стоявший за ним в коляске, отразил эти удары своим ружьем. Уже при въезде во дворец герцога еще один из рейтар хотел в него выстрелить, но его от этого удержал, что достойно и внимания, и похвалы, русский же священник. Рейтары и солдаты начисто разграбили дворец, забрали все бывшие там деньги и драгоценности, нарочно покрутили много красивой мебели и разбили зеркала, взломали винный погреб и ограбили даже маленького сына герцога… Озлобленные, неистовствующие солдаты, не слушавшие уже никаких приказов, били, грабили и сажали под самый строгий караул всех, кто оказался во дворце или же только направлялся в него»[84]. Об этом же, только более прямо, пишут и многие другие авторы, в частности, придворный ювелир Иеремия Позье, который лично «слышал, как солдаты говорили между собою, что всех иноземцев надо перерезать»[85]. Наконец, сама Екатерина II в письме Станиславу Понятовскому писала: «Знайте, что все проистекло из ненависти к иностранцам, что Петр III сам слывет за такового»[86].

Что же касается главной движущей силы этого переворота, то подавляющее большинство авторов говорит о ведущей роли в этих событиях Екатерины Алексеевны. Да и сама императрица в том же письме Понятовскому пишет: «Все делалось, признаюсь вам, под моим ближайшим руководством»[87]. Надо отметить, что записки и письма Екатерины, написанные не без некоторой доли кокетства и ложной скромности, являются еще одним весьма интересным и ценным источником по истории событий переворота 1762 г. Правда, императрица не довела сами записки до времени переворота, однако многие ценные факты и оценки она изложила в уже упоминавшихся письмах к своему тогдашнему фавориту Станиславу Понятовскому, и письма эти опубликованы вместе с записками и записанными ею же анекдотами.

В своих записках Екатерина пишет, в частности, о том, что «Со времени смерти императрицы… делали тайно различные предложения императрице Екатерине, которые она никогда не хотела слушать, постоянно надеясь, что время и обстоятельства изменят что-нибудь в ее несчастном положении… Народ был всецело ей предан и смотрел на нее как на свою единственную надежду. Образовывались различные партии, которые думали помочь бедствиям своей родины; каждая из этих партий обращалась к ней в отдельности и одни совершенно не знали других. Она их выслушивала, не отнимала у них всякой надежды, но просила их всегда подождать, полагая, что дело не дойдет до крайности, и считая всякую перемену такого рода несчастьем. Она смотрела на свой долг и на свою репутацию как на сильный оплот против честолюбия»[88]. Более того, Екатерина приводит конкретные примеры: «При самой кончине Государыни императрицы Елизаветы Петровны прислал ко мне князь Михаил Иванович Дашков, тогдашний капитан гвардии, сказать: «Повели, мы тебя возведем на престол». Я приказала ему сказать: «Бога ради, не начинайте вздор; что Бог захочет, то и будет, а ваше предприятие есть рановремепная и несозрелая вещь»[89]. Что же касается причин, все же побудивших ее на совершение переворота, Екатерина, помимо «сумасбродства» Петра III и его бездарного правления, грозившего «гибелью отечества», пишет о том, что ее вынудил к этому сам Петр, который не раз грозил ей жениться на Елизавете Воронцовой, а ее заключить в тюрьму.

Многие оценки переворота 1762 г., высказанные Екатериной II, встречаются и в «Истории и анекдотах революции в России в 1762 г.», написанной секретарем французского посольства в Петербурге К.-К. Рюльером. Надо отметить, что сочинение Рюльера имеет интересную и весьма трагическую судьбу. Долгое время это произведение было единственным повествованием о перевороте 1762 г., но если в Европе его читали, хоть и в списках, еще при жизни автора, то для русского читателя оно оставалось недоступно до 1905 г.

Уже на первых страницах своего произведения Рюльер говорит следующее: «Став супругой великого князя на 14-м году возраста, она уже чувствовала, что будет управлять владениями своего мужа». Повествуя о причинах переворота 1762 г., Рюльер, в частности, пишет: «Если судить о ее замыслах по ее бедствиям и оправдывать ее решительность опасными ожиданиями, то надобно спросить, какие именно были против нее намерения мужа? Как их точно определить? Такой человек не имел твердого намерения, но поступки его были опасны. Известнее всего то, что он хотел даровать свободу несчастному царю Иоанну и признать его наследником престола… Он вызвал из чужих стран графа Салтыкова, который по мнимой надобности в наследственной линии был избран для императрицы, и принуждал его объявить себя публично отцом великого князя, решившись, казалось, не признавать своего ребенка. Его возлюбленная начинала безмерно горячиться». Наконец, Рюльер пишет о том, что «Екатерина, обратив в свою пользу оскорбление, которое император сделал ее сыну, не называя его наследником престола, хотела сама оным воспользоваться». Однако сам переворот Рюльер оценивает довольно неожиданно: говоря о торжественной процессии духовенства, идущей «во дворец, чтобы помазать на царство императрицу… сей обряд производил в сердцах, не знаю, какое-то впечатление, которое, казалось, давало законный вид насилию и хищению»[90].

В заключение нужно сказать несколько слов о записках княгини Екатерины Романовны Дашковой, являющихся, наряду с записками Екатерины II, пожалуй, самым известным произведением, повествующим о перевороте 1762 г. В этих записках Дашкова пишет о том, что основной движущей силой событий 1762 г. была кучка заговорщиков, руководимая великой княжной Екатериной и ей самой, подчеркивая тем самым свою важную роль в организации и проведении переворота. Однако вот что по этому поводу пишет сама Екатерина II: «Княгиня Дашкова, младшая сестра Елизаветы Воронцовой, хотя и очень желает приписать себе всю честь, так как была знакома с некоторыми из главарей, не была в чести вследствие своего родства и своего девятнадцатилетнего возраста и не внушала никому доверия; хотя она уверяет, что все ко мне проходило через ее руки, однако все лица имели сношения со мной в течение шести месяцев прежде, чем она узнала только их имена»[91]. Ну а С. М. Соловьев, говоря о перевороте 1762 г. и характеризуя в этой связи записки Дашковой, в частности, пишет: «Мы не имеем никакого основания отвергать свидетельства Дашковой о собственной деятельности, ибо из них выходит одно, что она хотела перемены в пользу Екатерины и при удобном случае толковала о своем желании с некоторыми людьми, но этим все и ограничивалось. Ее свидетельства очень важны, ибо ей очень хочется преувеличить свою роль, выставить себя главою заговора, но из собственных ее слов выходит, что роль ее была очень невелика»[92].

Взойдя на престол, Екатерина сразу же поднялась над дворцовыми партиями и распрями и, подобно тому, как она была безусловным лидером в удачно совершенном заговоре, она стала столь же безусловным руководителем государственной политики. Восемнадцать предшествующих лет, проведенных в России, не прошли даром: она хорошо знала страну, ее историю, понимала, каковы подданные, и не строила наивных и беспочвенных иллюзий. С первых же дней царствования Екатерина проявила необычайную работоспособность — занималась делами до двенадцати часов в сутки, подбирала себе знающих и надежных помощников, способных быстро и основательно вникать в суть самых разных проблем.

На одном из первых заседаний Сената императрица заявила, что, «принадлежа самому государству, она считает и все принадлежащее ей собственностью государства, и на будущее время не будет никакого различия между интересом государственным и ее собственным».

Позднее Екатерина сформулировала другие важнейшие принципы своей политики, названные ею «пятью предметами»:

«1. Нужно просвещать нацию, которой должен управлять.

2. Нужно ввести добрый порядок в государстве, поддерживать общество и заставить его соблюдать законы.

3. Нужно учредить в государстве хорошую и точную полицию.

4. Нужно способствовать расцвету государства и сделать его изобильным.

5. Нужно сделать государство грозным в самом себе и внушающим уважение соседям. Каждый гражданин должен быть воспитан в сознании долга своего перед Высшим Существом, перед собой, перед обществом, и нужно ему преподать некоторые искусства, без которых он почти не может обойтись в повседневной жизни»[93].

Исходя из «предмета пятого», смысл внешней политики Екатерина видела в строгом и постоянном соблюдении государственных интересов России. «Резоны и выгоды, свой авантаж и профит», как тогда говорили, становились целью отношений с другими государствами, что позволило добиться выдающихся успехов в международной политике. Именно при Екатерине, победив в двух крупных войнах Османскую империю, Россия наконец сделала то, к чему давно стремилась — присоединила Крым. При Екатерине был подписан Георгиевский трактат, по которому под покровительство российской короны вошла восточная Грузия. Наконец, в результате военных операций и дипломатических шагов в царствование Екатерины было осуществлено три раздела Польши, по которым России отошли правобережная Украина, Белоруссия, Литва. Конечно, это была агрессивная политика, но в ту эпоху никакой другой внешней политики просто не существовало.

Что же касается политики внутренней, то в этой сфере Екатерина II осуществила так много мероприятий, что одно лишь их перечисление заняло бы объем целого очерка. Поэтому мы чуть подробнее остановимся на двух, может быть, самых известных законодательных актах государыни, вошедших в историю под сокращенными названиями «Жалованная грамота городам» и «Жалованная грамота дворянству».

На протяжении большей части XVIII в. в России действовал ряд специальных комиссий для систематизации и пересмотра законодательства о городах. Большую роль в этой работе сыграла Уложенная комиссия 1767–1769 гг. После ее роспуска в Петербурге продолжили работу малые комиссии, выделенные из ее состава. К 1785 г. в Сенате была завершена разработка «Плана о выгодах и должностях купечества и мещанства», где была дана более конкретная характеристика мещанства: мещанам принадлежат все художества и науки, а также мастерства и ремесла, за ними закреплено право мелкой торговли в городах, содержания трактиров, погребов и цирюлен, им разрешено было служить приказчиками и т. д. Кроме проектов, подготовленных комиссиями, источниками при составлении «Грамоты» послужили извлечения из немецких и других европейских городских статутов.

Опубликованная в 1785 г. «Жалованная грамота городам» говорит о двух городских сословиях империи — купечестве и мещанстве. В отношении городского управления отныне было установлено, что губернатором раз в три года должно созываться собрание «Общества градского». В нем могли участвовать с правом голоса граждане с капиталом не менее пяти тысяч рублей. Наряду с собранием также функционировали Общая городская дума и Шестигласная дума. Кроме того, действовал магистрат, выбиравшийся из среды купцов и ремесленников. Собрание и Общая городская дума действовали не соподчиненно, а параллельно. В документе не проводится четкого разграничения сфер их деятельности. Компетенция дум была ограничена сферой городского хозяйства; городские доходы формировались из установленных государством отчислений от государственных налогов и из государственных пожалований.

Еще одним важнейшим внутриполитическим документом екатерининской эпохи стала «Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства» — законодательный акт, подтвердивший основные положения «Манифеста о вольности дворянской» Петра III и в значительной степени расширивший привилегии этого сословия.

После восшествия на престол императрица Екатерина II приказала пересмотреть положения манифеста 1762 г. с целью ликвидировать некоторые «стеснения» дворянства. Одновременно была образована комиссия для рассмотрения вопроса. В ее состав вошли А. П. Бестужев-Рюмин, К.Г Разумовский, М. И. Воронцов, Я. П. Шаховской, Н. И. Панин, В. Г. Чернышев, М. Н. Волконский, Г. Г. Орлов. Комиссия должна была выработать конкретные статьи для уточнения и исправления положений «Манифеста». Кроме доработанного текста манифеста, «Жалованная грамота дворянству» включила в себя и ряд законодательных актов, принятых в 1763–1785 гг. В итоге документ состоял из преамбулы, четырех глав и девяноста двух статей.

В главе «А» — «О личных преимуществах дворян» (ст. 1^_36) определены основные права дворянства. Установлено, что дворянин мог лишиться дворянского достоинства только в результате совершения им преступления, за которое положено лишение чести и телесные наказания (нарушения клятвы, измены, разбоя, воровства, «лживых поступков»), а также за подстрекательство к преступлениям (ст. 5–6). Кроме того, было установлено, что дворянин мог лишиться дворянства, чести, жизни, имения лишь по суду, а судиться он мог только с равными (ст. 7—12). Любой приговор по подобным делам имел силу после решения Сената и конфирмации императором (ст. 13). Для преступлений, совершенных дворянами, установлен десятилетний срок давности (ст. 14). Дворянин не мог подвергаться телесным наказаниям (ст. 15). В ст. 17–18 подтверждены вольность и свобода дворянства. Определялись имущественные права дворян: за ними закреплено право покупать земли с крестьянами, завещать, дарить, продавать приобретенные имения (наследственно имение могло перейти лишь наследнику); закреплена собственность дворян на товары и продукты, произведенные в их имениях, на недра, леса и т. д.; было разрешено создавать в имениях заводы и фабрики, «заводить местечки» и в них — торги и ярмарки, создавать мастерские в городах (ст. 22–35). Жалованная грамота дворянству подтвердила освобождение дворянства от «личных податей» (ст. 36).

Глава «Б» — «О собрании дворян, установлении общества дворянского в губернии и о выгодах дворянского общества (ст. 37–71) — говорила о создании дворянских обществ, регламентировала создание и деятельность их выборных органов, подтверждала создание дворянской опеки. Кроме того, дворянству поручено было избирать десятерых заседателей верхнего земского суда и троих — совестного суда.

Глава «В» — «Наставление для сочинения и продолжения дворянской родословной книги в наместничестве» (ст. 72–90) — регламентировала составление дворянских списков в губерниях, ведение и состав дворянских родословных книг, порядок рассмотрения документов на принадлежность к дворянству.

В главе «Г» — «Доказательства благородства» (ст. 91–92) — перечислялись документы, которые являлись доказательством дворянского происхождения, тем самым определялся круг лиц, включенных в дворянское сословие (ст. 92, перечислявшая документы, содержала двадцать два пункта). В результате «Жалованная грамота дворянству» распространила дворянское достоинство на привилегированные круги Прибалтики, Украины, Белоруссии, Дона и окончательно закрепила за дворянством положение привилегированного сословия Российской империи.

Говоря о последних годах жизни Екатерины Алексеевны, мы вновь обратимся к теме фаворитов императрицы, последним из которых стал двадцатидвухлетний секунд-ротмистр конной гвардии Платон Александрович Зубов — впоследствии активнейший участник заговора против сына Екатерины Павла I.

Если предыдущие фавориты императрицы оказывались возле нее с согласия всемогущего Г. А. Потемкина, то Зубов был введен в будуар государыни недоброжелателями светлейшего князя, воспользовавшимися тем, что тот находился на Дунае. Хорошо осведомленный в придворных делах полковник М. И. Гарновский, в частности, писал: «Николай Иванович Салтыков был и есть Зубовым протектор, следовательно, и полковнику Зубову наставник, Зубов-отец — друг князя Александра Алексеевича Вяземского, а Анна Никитична Нарышкина предводительствует теперь Зубовым и посему играет первую и знатную роль. Вот новая перемена со своею лигою, которые, однако же, все до сих пор при воспоминании имени его светлости неведомо чего трусят и беспрестанно внушают Зубову иметь к его светлости достоложное почтение, что и господину Зубову (отцу) твердили»[94].

Однажды вечером к вышеупомянутой А. Н. Нарышкиной зашел П. А. Зубов, и там он встретился, конечно же, не случайно, с заехавшей к ней Екатериной. Здесь-то она и сделала свой выбор, отправив затем нового фаворита сначала к доктору Роджерсону, а затем — к фрейлине Протасовой. Вечером 20 июня 1789 г., после того как Екатерина получила заверения Роджерсона и Протасовой в отменном здоровье и мужской силе претендента. Она, будто бы нечаянно, встретилась с Зубовым в Царскосельском парке и отвела его в мавританскую баню, представлявшую собой точную копию бани турецкого султана, где, судя по всему, и убедилась в справедливости данного ей заключения.

Придворные из партии Потемкина удивились появлению Зубова в роли фаворита, называя его «мотыльком-поденкой» и «эфемеридой», но вскоре поняли, что ошиблись. В тот момент, когда предыдущий фаворит государыни А. М. Дмитриев-Мамонов, нанеся прощальный визит Екатерине, спускался вниз по парадной лестнице Зимнего дворца, навстречу ему шел Зубов.

— Что нового? — спросил Зубов, поклонившись.

— Да ничего, кроме того, что вы поднимаетесь, а я опускаюсь, — ответил бывший фаворит.

Вскоре Дмитриев-Мамонов оставил апартаменты Зимнего дворца и уехал в Москву, Зубов же стал полковником гвардии и флигель-адъютантом, а еще через сутки он обнаружил в ящике своего письменного стола сто тысяч рублей золотом и двадцать пять тысяч ассигнациями. Екатерина была верна собственным нравам и привычкам до конца своих дней.

В воскресенье, 2 ноября 1796 г., в Зимнем дворце состоялся большой парадный обед, на котором Екатерина показалась всем нездоровой и утомленной. Следующие два дня она не выходила из своих покоев, а вечером 4 ноября собрала у себя маленькое изысканное общество. Екатерина была весела и попеняла своему шуту Льву Нарышкину на то, что он боится разговоров о смерти, сама же стала в шутливом тоне рассказывать о недавней кончине короля Сардинии. Проводив гостей, императрица, тяжело ступая из-за того, что в последние дни ноги ее сильно распухли, ушла к себе в опочивальню.

Она умерла утром 6 ноября, в девять часов сорок пять минут.

Император Павел Петрович, унаследовавший многие черты своего отца, во многом повторил и его трагическую судьбу. С первых сознательных лет мальчик оказался в центре противостояния не просто поссорившихся родителей, но злейших врагов, и противостояние это, как читателю уже известно, закончилось гибелью Петра III. Всю последующую жизнь Павел открыто демонстрировал нелюбовь к своей матери, но в глубине души не хотел верить в ее причастность к убийству отца. Уже после смерти Екатерины, найдя в ее тайных бумагах приводившееся ранее письмо А. Г. Орлова, где говорится о трагических событиях в Ропше, Павел с облегчением вздохнул, но тень этой драмы не оставляла его до конца дней. Сам же конец этого императора был столь же трагичен, как и у Петра: он был убит заговорщиками, в число которых входил его сын. Но обо всем по порядку.

О некоторых обстоятельствах рождения Павла, породивших немало толков о его реальном отце, читатель уже знает. Крепко державшая в своих руках бразды правления Екатерина полностью изолировала Павла от государственных дел и жизни императорского двора, судя по всему, интуитивно опасаясь его как потенциального соперника. Не желая самого присутствия сына в столице, императрица распорядилась построить для него дворцовый комплекс в Гатчине, где и прошли юность и молодость будущего российского государя.

По словам людей из его окружения, Павел рос живым, веселым, щедрым, любознательным ребенком. Но одновременно в его характере проявлялись вспыльчивость, своенравие, упрямство. В своей гатчинской резиденции он организовал обособленную от столичного двора жизнь. Лут была своя небольшая, но дисциплинированная армия, которая копировала прусские порядки с их четкостью, внешней стороной службы, парадами, построениями. Тут он наслаждался порядком в беспорядочной Российской империи, был хозяином, сам набирал кадры, возвышал и назначал офицеров, требовал от них неукоснительной службы, рвения, честности. Этого он требовал и впоследствии, заняв российский престол.

26 сентября 1776 г. состоялась свадьба цесаревича Павла Петровича и Вюртембергской принцессы Софии-Доротеи-Августы, принявшей православие под именем Марии Федоровны. В декабре 1777 г. у супругов родился первенец, названный бабкой Екатериной Александром, а через полтора года, в апреле 1779 г., родился второй сын, которого назвали Константином. Павел был счастлив рождению детей, однако в будущем отношения с сыновьями стали для него трагедией. Екатерина рано отняла у него и Александра, и Константина, как когда-то Елизавета Петровна отняла у нее самого Павла, и взяла внуков под свою жесткую опеку. Более того, по словам некоторых современников, она стремилась настроить их против Павла Петровича. Мальчики, а позднее юноши буквально разрывались между бабкой и отцом. Постепенно между будущим Александром Павловичем и Павлом возникало непонимание, отчужденность, а позднее — подозрительность и ненависть. Эти чувства обострились в связи с тем, что Екатерина II вынашивала планы сделать наследником своей власти не сына, а внука. И Павел, и Александр знали об этих планах, что еще более осложняло отношения между отцом и сыном.

Подобные отношения, болезненные для любой семьи, в данном случае вырастали до масштабов национальной проблемы, потому что они касались первых лиц государства и влияли на обстановку в обществе, на судьбы миллионов людей. Все знали, что Павел отрицал все, сделанное Екатериной, а Александр, тяготившийся деспотической любовью бабки, все более критически относился к тому, что предпринимал и замышлял его отец Павел.

В те годы Павел и Мария Федоровна имели два собственных двора: у цесаревича это была Гатчина, у великой княгини — Павловск. Кроме того, Павел и его жена имели дворец на Каменном острове в Петербурге и отведенные им апартаменты в Зимнем и Царскосельском дворцах. Они не были обделены императрицей ни деньгами, ни подобающим их сану почетом.

В Павловске тихо шелестели шелка и бархат нарядов придворных дам и строго чернели сюртуки лейб-медиков Марии Федоровны, которая с 1777 г. пребывала в состоянии перманентной беременности: она родила за двадцать один год десять детей — четырех мальчиков и шестерых девочек. В связи с этим акушеры, гинекологи, педиатры, терапевты были в Павловске почти в таком же числе, что и камер-юнкеры и камергеры. Гатчина же была маленьким военным лагерем. Еще ребенком Павел получил из рук матери звание генерал-адмирала российского флота, и тогда же в Гатчине был расквартирован морской батальон, а вслед за тем на глади гатчинских прудов забелели паруса кораблей и заплескали весла галер. Начались учебные плаванья и особенно милые сердцу цесаревича морские парады. Прошло еще несколько лет, и Павел стал шефом Кирасирского полка — тяжелой кавалерии. В Гатчине появился эскадрон кирасир, а со временем в резиденции цесаревича разместилась целая армия, состоявшая из шести батальонов пехоты, егерской роты, четырех полков кавалерии — драгунского, гусарского, казачьего и жандармского, а также из двух рот артиллерии — пешей и конной. Правда, вся эта армия насчитывала две тысячи солдат и матросов, двести пятьдесят унтер-офицеров и тринадцать обер- и штаб-офицеров, что равнялось полному штату лишь одного реального армейского полка. Главным занятием гатчинского войска, одетого в темнозеленые мундиры прусского образца и живущего по уставам армии Фридриха II, были строевые учения, смотры, разводы и парады.

Между тем, дни Екатерины Великой подходили к концу. В ночь на 5 ноября 1796 г. Павлу приснился странный сон: ему казалось, что некая неведомая сила поднимает его и возносит к небу, заставляя парить над облаками. Это повторилось несколько раз, когда в очередной раз Павел проснулся, как бы вернувшись на землю, он увидел, что Мария Федоровна тоже не спит. Павел спросил жену, почему она бодрствует, и Мария Федоровна ответила, что всю ночь ее не оставляет сильная тревога.

За обедом Павел рассказал о своем сне ближайшим придворным, а вскоре в Гатчину один за другим примчались несколько курьеров из Петербурга с одной и той же вестью: государыня при смерти. Первым приехал Николай Зубов, посланный к Павлу своим братом Платоном — последним фаворитом Екатерины. Платон Зубов боялся грядущего царствования и решил еще до кончины своей повелительницы навести мосты между Петербургом и Гатчиной, рассчитывая на милость нового императора и забвение былого неудовольствия. Павел, увидев приехавшего Николая Зубова, решил, что тот прибыл, чтобы арестовать его, но, когда узнал об истинной причине появления того в Гатчине, оказался близким к обмороку.

Придя в себя, Павел помчался в Петербург. За ним тянулся длинный хвост возков, карет и открытых экипажей. В девятом часу вечера 5 ноября Павел и Мария Федоровна прибыли в Зимний дворец, перед которым стояли толпы людей. Александр и Константин встретили отца в мундирах Гатчинского полка и вместе с ним и матерью прошли в опочивальню Екатерины. Они застали больную в беспамятстве и из беседы с врачами поняли, что часы императрицы сочтены.

Отдав первые распоряжения, Павел направился в кабинет Екатерины и сам стал искать и распечатывать все находившиеся там бумаги, особенно усердно отыскивая те, которые касались престолонаследия. Так, между опустевшим кабинетом императрицы и опочивальней, заполненной отчаявшимися врачами, провел Павел эту последнюю ночь в жизни своей матери. Он, Мария Федоровна и их старшие дети всю ночь не смыкали глаз. То же самое творилось и с сотнями придворных, дворцовых служителей, офицеров и генералов армии и гвардии, на глазах у которых нервный, возбужденный Павел то входил, то выходил из комнаты, где лежала умирающая Екатерина. Как только он вышел в последний раз, раздался ужасный стон, который разнесся по всему дворцу: Екатерина умерла. Тотчас же вышел доктор Роджерсон и сказал:

— Все кончено!

Павел повернулся на каблуках на пороге дверей, надел огромную шляпу и, держа по форме в правой руке трость, хрипло прокричал:

— Я ваш государь! Попа сюда!

Мгновенно явился священник, поставил аналой, положил на него Евангелие и крест и первой привел к присяге императрицу Марию Федоровну. После нее присягал цесаревич Александр. Когда текст присяги был произнесен полностью, Павел подошел к сыну и велел добавить к присяге слова: «И еще клянусь не посягать на жизнь государя и родителя моего». Очевидец происходившего А. М. Тургенев позднее писал, что «прибавленные слова к присяге поразили всех присутствующих, как громовой удар»[95]. Они стали пророчеством, сбывшимся через четыре с половиной года.

Уже в день смерти Екатерины к присяге были приведены все чиновники Петербурга, а также Сенат, генералитет и Святейший Синод. Объявляя в манифесте о кончине Екатерины, Павел извещал о своем вступлении на престол и приказывал «верным Нашим подданным учинить Нам в верности присягу»[96]. Вслед за тем сразу же последовали указы, названия которых говорят сами за себя: «О приеме Государем Императором на Себя звания Шефа и Полковника — всех гвардии полков», «О запрещении генералам носить другие мундиры, кроме того корпуса, которому принадлежит, а офицерам другого одеяния, кроме мундиров», «О запрещении служащим, как генералитету, так и в штабах генеральских, носить мундиры разных цветов» и другие, касающиеся формы, субординации и новой регламентации воинских уставов.

А уже утром следующего дня две сотни полицейских начали срывать с голов петербуржцев круглые шляпы, а фраки рвать в клочья: новому императору очень не нравилась такая мода. Одновременно все парадные двери начали перекрашивать в черно-белую шахматную клетку. Петербург присмирел. Страх усилился еще больше после того, как 10 ноября в город церемониальным маршем, под визг флейт и грохот барабанов, гусиным прусским шагом вошли гатчинские войска. Они скорее напоминали иностранный оккупационный корпус, чем часть российских вооруженных сил. Гатчинцы немедленно были рассредоточены по гвардейским полкам, чтобы стать руками, глазами и ушами нового государя. Вполне естественно, что вскоре вспыхнул конфликт между петербургскими гвардейцами и гатчинцами, разгоравшийся тем сильнее, чем глубже происходила ломка старых порядков. Дело дошло до того, что на смотре Екатеринославского гренадерского полка любимец императора Аракчеев назвал георгиевские знамена этого подразделения «екатерининскими юбками». Складывалось впечатление, что Павел принципиально не хотел делать выводов из ошибок отца.

Все, что составляло основу и суть предыдущего царствования, с первых же дней правления Павла ломалось и уничтожалось. За несколько дней Петербург, Москва, а затем и губернские города России неузнаваемо преобразились. Всюду появились черно-желтые полосатые будки, шлагбаумы, пуританская строгость в партикулярной одежде: запрещалось носить все те же фраки, круглые шляпы и якобинские сапоги с отворотами. Для всех офицеров стало обязательным ношение мундира по всей форме во всякое время суток и при всех обстоятельствах. Любой из партикулярных граждан, будь то мужчина, женщина или ребенок, при встрече с императором обязаны были стать во фрунт (военная стойка), а затем снять шляпу и кланяться. Равным образом это относилось и к тем, кто ехал в возках или каретах: они обязаны были, выйдя из экипажа, кланяться императору. Нерасторопность и невнимательность наказывались арестом и препровождением на гауптвахту.

Среди общегосударственных законодательных актов, изданных в правление Павла I, прежде всего, нужно отметить опубликованное в 1797 г. «Учреждение об императорской фамилии», отменявшее петровский указ о престолонаследии. Отныне трон должен был переходить строго по мужской линии от отца к сыну, а при отсутствии сыновей — к старшему из братьев. Для содержания императорского дома было образовано ведомство «уделов», которое управляло землями, принадлежавшими императорской фамилии, и жившими на них крестьянами. В том же году был издан «Манифест о трехдневной барщине». Он запрещал помещикам использовать крестьян на полевых работах по воскресеньям, рекомендуя ограничивать барщину тремя днями в неделю.

Во внешней политике Павел I был не менее экстравагантен, чем во внутренней. Так, он принял под свое покровительство Мальтийский орден, став его магистром, а когда в 1798 г. Наполеон захватил Мальту, император объявил Франции войну в союзе с Англией и Австрией. И все бы ничего, но вот когда Мальту оккупировала Англия, отвоевав ее у французов, последовал разрыв отношений России с Англией и союз с Францией. Вершиной же внешнеполитических странностей государя стала его затея с отправкой в Индию 40 полков донских казаков. Это было сделано по договоренности с Наполеоном, главным образом, для того, чтобы досадить англичанам.

Блестящая, веселая, часто праздничная столица великой империи преобразилась при Павле Петровиче в прусское захолустье, где, по словам адмирала А. С. Шишкова, «настал иной век, иная жизнь, иное бытие»[97]. За малейшее нарушение предписанных правил следовала неотвратимая кара — высылка из Петербурга, лишение должности, понижение в чине, арест или опала. Доминантой общественного состояния стал страх. И, пожалуй, более прочих Павла боялись его сыновья. Полковник конной гвардии Н. А. Саблуков писал: «Оба великих князя смертельно боялись своего отца, и когда он смотрел сколько-нибудь сердито, они бледнели и дрожали как осиновый лист. При этом они всегда искали покровительства у других. Вот почему они внушали мало уважения и были непопулярны»[98].

Настороже были многие сановники и генералы, ибо Павел все чаще впадал в приступы гнева и многих изгонял из обеих столиц, с министерских и генеральских постов, лишал званий, наград и имущества. Павел поднял руку и на личное достоинство офицеров-дворян: в мае 1800 г. штабс-капитан Кирпичников его приказом был разжалован в рядовые и после этого прогнан сквозь солдатский строй, получив тысячу шпицрутенов. Это означало, что отныне ни один офицер не мог считать себя в безопасности. И не только его честь могла быть унижена — в опасности оказывалась и жизнь, поскольку тысячу ударов палками мог вынести далеко не каждый.

Известный историк и писатель Н. М. Карамзин писал о том, что в период Павловского правления «награда утратила свою прелесть, наказание — сопряженный с ним стыд»[99], ибо достойные люди изгонялись из службы, а ничтожества столь же внезапно возвышались. Несправедливой раздачей чинов и наград, немотивированными разжалованиями и изгнаниями Павел озлобил против себя гвардию, генералитет и сановников. Он запретил губернские дворянские собрания, отменил право избрания дворянских заседателей в уездные и губернские собрания и тем нанес оскорбление своим чиновникам и офицерам, уже полтора десятилетия почитавших себя вольными людьми, свободными от самодержавного произвола. Павел унижал Сенат, никогда не бывал в нем, а Общее собрание называл «овчим», чем восстановил против себя многих сенаторов, гордившихся тем, что они были членами Сената — Высокого и Правительствующего.

Не меньшим тираном и сумасбродом он выглядел и среди самых близких и родных ему людей. Сыновья Александр и Константин боялись лишний раз попасться ему на глаза, а, увидев отца, бледнели и трепетали. Даже тихая, добрая и ласковая невестка императора Елизавета Алексеевна возненавидела своего тестя и мечтала о его свержении. 4 августа 1797 г. она писала своей матери: «Я, как и многие, ручаюсь головой, что часть войск имеет что-то на уме или что они, по крайней мере, надеялись получить возможность, собравшись, что-либо устроить. О! Если бы кто-нибудь стоял во главе их! О мама, в самом деле, он — тиран!» А за полтора месяца перед тем она же писала матери: «Правда, мама, этот человек мне противен, даже когда о нем только говорят… Представьте себе, мама, он велел однажды бить офицера, наблюдающего за припасами на императорской кухне, потому что вареная говядина за обедом была нехороша. Он приказал бить его у себя на глазах, и еще выбрал палку потолще… Вот образчик всяких мелких историй, происходивших ежедневно. Впрочем, ему безразлично, любят ли его, лишь бы его боялись. Он это сам сказал»[100].

В опалу государю попал и великий А. В. Суворов, так и не дождавшийся назначения главнокомандующим действующей армии. Он по-прежнему «цепенел в бездействии», ибо Павел немедленно отменил Французский поход, возвратил войска из похода персидского, отозвал эскадры, боровшиеся с английским флотом. Он заявил, что его царствование будет для России эпохой мира. Он отменил рекрутские наборы, но все же оставил огромную армию, решительно перестраивая ее на прусский лад, поставив на первое место ничего не дающие для боевой подготовки парады.

В свете этого Суворов был для нового императора живым воплощением ненавистной ему екатерининской армии, которому не было места в новом павловском войске, построенном по совсем другому образцу, о котором дерзкий старый фельдмаршал ничуть не стеснялся в открытую говорить обидные и неприятные для государя вещи. 24 ноября 1796 г., менее чем через три недели после смерти Екатерины, Суворов был назначен командующим Екатеринославской дивизией с оставлением в Тульчине. Получив вслед за тем предписание вступить в новую должность — инспектора, Суворов счел себя оскорбленным, ибо вместе с ним на такую должность назначались и ординарные генерал-майоры. Он тут же послал императору прошение об отставке, но получил отказ. Тогда Суворов стал игнорировать все приказы императора: он не ввел новые уставы и обучал войска по-старому, предоставляя собственной властью отпуска своим офицерам, что по новым временам стало прерогативой императора.

Павел ни от кого не терпел ни малейшего прекословия и 15 января 1797 г. объявил Суворову первый выговор по армии, а вскоре — еще один. В ответ на это Суворов послал еще одно прошение об отставке. Вместе с ним подали прошения об отставке восемнадцать его офицеров.

6 февраля при разводе караула, когда император отдавал распоряжения по армии, он сам зачитал высочайший приказ: «Фельдмаршал граф Суворов, отнесясь, что так как войны нет и ему делать нечего, за подобный отзыв отставляется от службы, без права ношения мундира»[101].

Дождавшись официального письменного разрешения на выезд, Суворов выехал в свое огромное имение Кобрино вместе с восемнадцатью офицерами, проявившими с ним солидарность. Он предложил каждому из них по небольшому имению и должности управляющих, ибо руководить семью тысячами крепостных одному ему было не под силу. Но едва все они добрались до Кобрина, как 22 апреля туда прибыл коллежский асессор Ю. А. Николаев с повелением Павла: «Немедленно перевезти Суворова в его боровичские деревни и отдать под гласный надзор городничему Вындомскому, а в случае необходимости требовать помощи от всякого начальства»[102]. Николаев потребовал немедленно отправляться в дорогу, и арест этот был столь внезапен, что Суворов не только не смог отдать каких-либо распоряжений по хозяйству, но даже не успел взять с собой ни денег, ни драгоценностей. Все приехавшие с ним офицеры были арестованы без предъявления каких-либо обвинений. 5 мая 1797 г. опальный фельдмаршал прибыл в одну из своих новгородских деревень — Кончанское, где и прибывал в ссылке без малого два года.

Недовольство Павлом было столь велико, что Суворову однажды предложили возглавить заговор против царя. Но, верный присяге и монархии, он с ужасом воскликнул: «Кровь соотечественников! Нет, нет!»[103] И, конечно же, он не выдал офицеров, сделавших ему такое предложение. Между тем, реальный заговор зрел в Петербурге.

Общее положение дел накануне переворота хорошо описал один из заграничных заговорщиков, опальный русский посол в Лондоне граф С. Р. Воронцов. В письме из Лондона от 5 февраля 1801 г., написанном симпатическими чернилами, он уподоблял Россию тонущему в бурю кораблю, капитан которого сошел с ума. Воронцов писал: «Я уверен, что корабль потонет, но вы говорите, что есть надежда быть спасенным, потому что помощник капитана — молодой человек, рассудительный и кроткий, к которому экипаж питает доверие. Я заклинаю вас вернуться на палубу и внушить молодому человеку и матросам, что они должны спасти корабль, который частью, равно и груз, принадлежит молодому человеку, что их тридцать против одного и что смешно бояться быть убитому этим безумцем-капитаном, когда через несколько времени все, и он сам, будем потоплены 104 этим сумасшедшим»[104].

Определенную роль в обострении создавшейся ситуации сыграло то, что в начале 1801 г. Павел вызвал в Петербург тринадцатилетнего племянника своей жены принца Евгения Вюртембергского. Этот мальчик еще в 1798 г. получил от Павла звание генерал-майора и стал шефом драгунского полка. Воспитателем при нем был генерал барон Дибич, в прошлом адъютант Фридриха Великого. 7 февраля принц Евгений был представлен Павлу и так ему понравился, что Павел сказал Дибичу о своем намерении усыновить Евгения, прибавив, что он «владыка в своем доме и государстве, и потому возведет принца на такую высокую ступень, которая приведет всех в изумление»[105]. Это обстоятельство не ускользнуло от внимания Александра и его сторонников и стало еще одним козырем в руках заговорщиков, так как всем было вполне ясно, о какой «высокой ступени» говорил император. Разумеется, что на этой «высокой ступени» двоим стоять было невозможно, и Александр понимал, чем это все может кончиться лично для него. Решение было принято, и его осуществление не заставило себя ждать.

Утром И марта 1801 г. генерал от инфантерии граф Михаил Илларионович Кутузов вместе со своей старшей дочерью Прасковьей Толстой, фрейлиной императрицы Марии Федоровны, были приглашены в Михайловский замок к августейшему столу. В начале застолья Павел был сумрачен и сразу же стал много пить, вскоре заметно опьянев. Но не только Павел был мрачен: еще более бледным и печальным выглядел Александр.

— Не болен ли ты? — спросил отец-император. Александр ответил, что чувствует себя хорошо. И вдруг Павел сказал:

— А я сегодня видел неприятный сон.

Все затихли.

— Мне снилось, — продолжал император, — что на меня натягивают тесный парчовый кафтан и мне больно в нем.

Александр побледнел еще более.

Ужин кончился в половине десятого. После этого Павел ушел к себе в спальню и велел вызвать к нему полковника Н. А. Саблукова, конногвардейский эскадрон которого охранял замок. Явившемуся Саблукову Павел приказал убрать свой караул, ибо император не мог доверять конногвардейцам, чьим шефом был Константин Павлович. Им на смену в караул заступили гвардейцы Преображенского и Семеновского полков, что для обреченного императора было ничуть не лучше, так как шефом Семеновского полка был знавший о готовящемся перевороте Александр, а командиром Преображенского — один из активных заговорщиков, генерал-майор Талызин.

В это же время в доме у Платона Зубова собрались на ужин сто двадцать офицеров и генералов, на которых заговорщики могли положиться. Некоторые еще не знали о существовании заговора, но когда застольные разговоры, умело направленные хозяином дома в нужное русло, захлестнули всех его подвыпивших гостей, то все пришли к соглашению, что такой император, как Павел, не имеет права управлять Россией. Особенно настойчиво Платон Зубов говорил о том, что цесаревич Александр в отчаянии от бедствий России и согласен спасти Отечество, низвергнув отца-императора и заставив его подписать отречение от престола. Никто не сказал ни единого слова об убийстве Павла, подчеркивая, что речь идет лишь об его отречении. Между тем, оставив Зубова с гостями, другой ведущий участник заговора граф П. А. фон дер Пален уехал во дворец, но вскоре вернулся и сообщил, что все идет по плану. Александр совершенно спокоен и ждет их помощи.

В полночь заговорщики вышли из дома, разделившись на две группы по шестьдесят человек. Во главе первой группы шли Платон и Николай Зубовы и генерал Л. Л. Беннигсен, впервые оказавшийся среди заговорщиков. Они шли прямо к Михайловскому замку. Вторая группа, возглавляемая Паленом, направлялась к Летнему саду, обходя замок с другой стороны. Плац-адъютант Павла, шедший в первой группе, знал по своей должности все входы и выходы, все лестницы и переходы замка, и потому заговорщики бесшумно проникли внутрь и беспрепятственно прошли до передней императора, расположенной рядом с его спальней.

В передней спали два хорошо вооруженных камер-гусара. Заговорщики постучали в дверь.

— Что такое? — услышали они голос одного из гусар. Шедший вместе с заговорщиками один из флигель-адъютантов ответил:

— Пожар!

Гусары хорошо знали его голос и знали, что в подобных случаях он обязан извещать императора в любое время суток. Гусары тут же отворили дверь, но, увидев толпу вооруженных людей, схватились за оружие. Одного из них тут же зарубил саблей князь В. М. Яшвиль, другой успел убежать в соседнюю комнату, где спали четыре фельдъегеря, и закричал:

— Бунт!

Но помощи не последовало: фельдъегери, испугавшись, заперлись и затаились. Когда же заговорщики подошли к двери туалетной комнаты, их увидел дежурный камер-лакей, который, почувствовав недоброе, стал кричать и звать на помощь. Его тут же убили, оттащили в сторону и все же остановились перед дверями спальни, напуганные его криками.

В этот момент Николай Зубов произнес:

— Все кончено, господа, надобно бежать…

Но ему тут же возразил решительный и хладнокровный Л. Л. Беннигсен:

— Как! Вы довели нас до этого места и предлагаете теперь отступление? Мы слишком далеко зашли. Отступления для нас быть не может, иначе мы все погибнем. Бутылка раскупорена, господа, надо из нее пить. Вперед!

Заговорщики воспарили духом и ворвались в спальню, но она была пуста. Обескураженные, они заметались по комнате и вдруг обнаружили Павла, спрятавшегося за портьерой у двери, ведущей в спальню Марии Федоровны. Если бы он не приказал забить эту дверь гвоздями, опасаясь ночных соблазнов, то смог бы уйти от смертельной опасности. Выскользни он бесшумно в спальню жены, перед ним открылись бы десятки комнат, коридоров, лестниц и переходов замка, где найти его было бы совсем непросто. Но дверь была закрыта наглухо, и насмерть перепуганный Павел затаился за портьерой, забыв о потайной лестнице, ведущей в спальню его фаворитки.

Как бы то ни было, испуганного Павла вытащили из-за портьеры и силой усадили за стол. Платон Зубов положил перед ним заранее написанный акт об отречении от престола в пользу Александра, но Павел, хотя и был испуган, категорически отказался подписывать этот документ. И вдруг в эти самые мгновения за дверью раздался топот множества ног, звон оружия и шум десятков голосов. Заговорщики испугались, они не знали, что по коридору идут их сотоварищи из группы Палена, а подумали, что там находятся верные Павлу гвардейцы, и поэтому бросились бить и душить упрямого императора.

Есть версия, что Пален намеренно шел медленно, чтобы в случае, если отряд Зубовых и Беннигсена попадет в западню, он изобразит себя и своих офицеров спасителями Павла, спешащими ему на выручку. Когда же Пален вошел в спальню, дело было сделано: тело мертвого императора пинали и топтали, таская по полу спальни.

Убедившись, что все кончено, Пален вышел из спальни и отдал распоряжение об аресте наиболее верных покойному императору людей — коменданта Михайловского замка П. О. Котлубицкого, обер-гофмаршала А. Л. Нарышкина, генерал-прокурора П. Х. Обольянинова, инспектора кавалерии Литовской и Лифляндской инспекций генерал-лейтенанта А. С. Кологривова, командира Измайловского полка генерал-лейтенанта П. Ф. Малютина и жившего в Михайловском замке любимца Павла графа Г.Е Кушелева. Затем Пален обошел залы замка, где стояли солдаты, объявил о смерти Павла и прокричал «ура» новому императору.

В это время Александр, находившийся в том же Михайловском замке, только в другом его крыле, лежал на постели, не раздеваясь. Около часа ночи к нему вошел Николай Зубов, всклокоченный, красный от волнения, в помятом мундире, и хрипло произнес:

— Все исполнено.

— Что исполнено? — спросил Александр и, поняв, что его отец убит, заплакал. Но в этот момент возле него появился спокойный, подтянутый Пален, который холодно произнес:

— Хватит плакать. Ступайте царствовать, государь.

Взошедший на престол в 1801 г. император Александр I — фигура крайне масштабная и во всех отношениях интересная. Его биография как наследника трона, а впоследствии правителя Российской империи, неразрывно связана с многими важнейшими событиями не только отечественной, но и всемирной истории, среди которых одна лишь Отечественная воина 1812 г. заслуживает отдельного обстоятельного рассмотрения. Ну а противоречивый и многогранный личностный портрет Александра стал предметом пристального интереса историков, публицистов и литераторов буквально сразу после его внезапной и загадочной кончины.

Родившись 12 декабря 1777 г., Александр был фактически отобран у своих родителей императрицей Екатериной И, которая не желала, чтобы будущий наследник трона воспитывался отцом: конфликт между государыней и Павлом Петровичем был принципиален и неразрешим. Вместе с тем Екатерина приложила массу сил и потратила немало личного времени на то, чтобы сделать из старшего внука достойного правителя империи. Екатерина сама написала для Александра и Константина несколько книг, определила основные принципы их обучения и воспитания и подобрала прекрасный ансамбль педагогов, способных дать великим князьям разнообразные научные познания и воспитать их в духе высокой личной нравственности и государственной ответственности.

Первую скрипку в этом ансамбле играл талантливый и широко образованный Фредерик Сезар де Лагарп — швейцарский гражданин, человек либеральных взглядов и приверженец республиканских идей. Он оказал исключительно сильное влияние на Александра. Позднее, в 1814 г. в Париже император Александр I сказал: «Никто более Лагарпа не имел влияния на мой образ мыслей. Не было бы Лагарпа, не было бы Александра»[106]. Будучи буквально очарован знаниями и нравственными идеалами своего учителя, Александр отвечал ему искренностью и доверием, иногда переходящим в юношеское самопорицание. Вот как оценивал самого себя в письме к Лагарпу тринадцатилетний Александр: «Вместо того, чтобы себя поощрять и удваивать старания воспользоваться остающимися мне годами учения, я день ото дня становлюсь все более нерадив, я с каждым днем все более приближаюсь ко мне подобным, которые безумно считают себя совершенствами потому только, что они принцы. Полный самолюбия и лишенный соревнования, я чрезвычайно нечувствителен ко всему, что не задевает прямо самолюбия. Эгоист, лишь бы мне ни в чем не было недостатка, мне мало дела до других. Тщеславен, мне бы хотелось выказываться и блистать за счет ближнего… Тринадцати лет я такой же ребенок, как в восемь, и чем более я расту, тем более приближаюсь к нулю. Что из меня будет? Ничего…»[107]

Помимо Лагарпа, великих князей окружали и другие прекрасно образованные люди: И. М. Муравьев-Апостол, учивший их английскому языку, М. Н. Муравьев, преподававший этику, психологию, русскую словесность и отечественную историю. Академики Л. Ю. Крафт и П. С. Даллас преподавали великим князьям физику, математику, естествознание и географию.

Начала военных наук мальчики узнавали от полковника Карла Массона, а священник отец Андрей Самборский, кроме всего прочего, знакомил их с практикой сельского хозяйства: возле Царского Села, на мызе Белозерка, у него было собственное имение, которое он вел по последнему слову агрономической науки. Гуляя там с детьми, он заводил их в избы крестьян, на огороды, пасеки, в сады, на скотные дворы, на луга и пашни.

Со временем Александр все чаще стал наведываться к отцу. Попадая в Гатчину, сильно напоминавшую Берлин своими будками, шлагбаумами, кордегардиями и гауптвахтами, Александр и Константин из великих князей превращались во взводных командиров. С 1795 г. братья приезжали в Гатчину четыре раза в неделю к шести утра и находились там до часу дня, занимаясь экзерцицией, учениями и маневрами. Нужно отметить, что Александр и Константин полюбили общий строй Гатчины, ее глянцево-воинственный дух. До конца дней они сохраняли тягу к блеску парадов и показательных маневров, к четким механическим передвижениям многотысячных колонн, которые по единому мановению руки мгновенно перестраиваются в каре, меняют фронт, образуя причудливые квадраты и линии. Так, меж Царским Селом и Гатчиной завершилось детство Александра и началась его юность.

К пятнадцати годам Александр превратился в крепкого, сильного, стройного и красивого юношу. Он был со всеми приветлив, очарователен в обращении с дамами и учтив в общении с мужчинами.

В эти же годы политические взгляды Александра приобрели весьма радикальный для тогдашней элиты характер: он симпатизировал Французской революции и республиканской форме правления, осуждал наследственную монархию, крепостное право и процветавшие при петербургском дворе фаворитизм и взяточничество. Сама придворная жизнь с ее интригами, вся закулисная сторона «большой политики», которую Александр мог близко наблюдать еще при жизни Екатерины, вызывали у него негодование. Однако само положение великого князя принуждало его приспосабливаться к этой жизни и играть отведенную судьбой роль, а точнее — две роли. Одну он, затянутый в мундир прусского образца, играл в Гатчине, участвуя в бесконечных парадах и экзерцициях и слушая окрики отца, другую — в Петербурге, в придворном кружке Екатерины, куда он должен был являться в кафтане, чулках и башмаках. По существу, ему постоянно приходилось раздваиваться, и только поздними вечерами наедине с самим собой он наконец-то мог быть искренен. По словам В. О. Ключевского, он «должен был жить на два ума, держать два парадных обличия»[108]. Такой образ жизни неизбежно воспитал в юноше одну из главных черт его характера — привычку скрывать свои истинные чувства.

Безудержная любовь бабки, называвшей его не иначе как «господин Александр» и всячески превозносившей его истинные и мнимые достоинства, а также постоянные комплименты от окружающих его внешности, уму и способностям воспитали в великом князе еще две черты. Во-первых, позерство и стремление постоянно всем нравиться. Сочетая позерство с неискренностью, Александр очень рано научился подстраиваться под самых разных людей, производя на них благоприятное впечатление. Во-вторых, Александр все больше становился склонен к самолюбованию, все более болезненным и уязвимым становилось его самолюбие.

Все эти черты характера Александра в полной мере проявились во время его царствования. Однако это не дает основания думать, что его политические убеждения, о которых говорилось выше, также были неискренни. В частности, документы свидетельствуют, что Александр крайне негативно относился к слухам о желании бабки передать ему трон в обход Павла. «Если верно, — говорил он, — что хотят посягнуть на права отца моего, то я сумею уклониться от такой несправедливости. Мы с женой спасемся в Америку, будем там свободны и счастливы, и про нас больше не услышат»[109]. (В 1793 г. Александр женился на Баденской принцессе Луизе, крещенной в православии под именем Елизаветы Алексеевны. Две дочери, родившиеся от этого брака, умерли во младенчестве). Позднее, уже смирившись с необходимостью царствовать, он писал: «Но когда же придет мой черед, тогда нужно будет трудиться над тем, постепенно, разумеется, чтобы создать народное представительство, которое, будучи направляемо, составило бы свободную конституцию, после чего моя власть совершенно прекратилась бы и я… удалился бы в какой-нибудь уголок и жил бы там счастливый и довольный, видя процветание своего отечества, и наслаждался бы им»[110].

Таким образом, в отличие от Павла I, Александр, вступая на престол, не отличался властолюбием и еще не успел избавиться от идеалов молодости. Сквозь призму этих идеалов смотрел он и на действия отца, совершенно не сочувствуя ни его целям, ни методам. В 1797 г. в письме Лагарпу он писал: «Мой отец, вступив на престол, захотел все реформировать… Все сразу же было перевернуто с ног на голову. Это только увеличило беспорядок, и без того в слишком сильной степени царивший в делах… Благосостояние государства не играет никакой роли в управлении делами; есть только абсолютная власть, которая творит все без разбора… Мое несчастное отечество находится в положении, не поддающемся описанию. Хлебопашец обижен, торговля стеснена, свобода и личное благосостояние уничтожены»[111].

Еще в середине 90-х гг. XVIII в. вокруг Александра сложился небольшой кружок друзей-единомышленников. Это были В. П. Кочубей, князь А. Чарторыский — богатый польский вельможа на русской службе, граф А. С. Строганов — сын одного из самых богатых и знатных людей того времени и, наконец, двоюродный брат Строганова Н. Н. Новосильцев. В этом кружке «молодых друзей цесаревича» обсуждались пороки павловского царствования и строились грандиозные планы на будущее.

Переворот 1801 г. и смерть Павла поставили Александра в крайне сложное положение. С его чувствительностью, романтической верой в справедливость и законность, он не мог не воспринять происшедшее как трагедию, омрачившую начало его царствования. При этом, если бы он получил власть законным путем, руки у него были бы в достаточной степени развязаны. Теперь же он оказался в зависимости от тех, кто добыл ему трон и кто оказывал на него давление, напоминая о возможности нового переворота. За спиной у заговорщиков стояла партия екатерининских вельмож — влиятельная, многочисленная, с сильными семейными связями. Главным для этих людей было сохранение старых порядков, и не случайно в манифесте Александра I о восшествии на престол он обещал: «Управлять… по законам и по сердцу в бозе почивающей августейшей бабки нашей государыни императрицы Екатерины Великия»[112].

Но было и еще что-то, что пришло к Александру после трагедии 1 марта 1801 г. Точнее всего это можно было бы назвать мистицизмом, в который Александр впадал по началу довольно редко, но с течением лет все чаще и чаще его ближайшее окружение замечало в нем истовую религиозность, часто переходящую в суеверность. Помня об этой черте императора, возникшая после его внезапной смерти «легенда о старце Федоре Кузьмиче» представляется не столь уже беспочвенной. Впрочем, до загадочных событий 1725 г. еще далеко, так что не будем забегать вперед.

Рассматривая эпоху Александра I с точки зрения проводимой им политики, его правление традиционно делят на две части: первая — либеральная, вторая — консервативная. Первую связывают с именем выдающегося государственного деятеля того времени М. М. Сперанского, вторую — с именем не менее выдающегося, но снискавшего себе весьма негативную репутацию в отечественной историографии графа А. А. Аракчеева. Водоразделом между этими этапами, что нередко в нашей истории, стала Отечественная война 1812 г. и последовавший за ней заграничный поход русской армии. Конечно, подобное деление весьма и весьма условно, все же воспользуемся им, чтобы вкратце изложить основные государственные мероприятия Александра I.

Уже через месяц после восшествия на престол, 5 апреля 1801 г. новый император подписал указ о создании Непременного совета — законосовещательного органа при государе. Члены Совета получали возможность следить за деятельностью монарха и подавать представления, то есть фактически опротестовывать те действия или указы императора, с которыми они не согласны. В Совет вошли доверенные лица императора — главнейшие участники заговора против Павла и руководители важнейших государственных учреждений. Екатерининские вельможи оказались там рядом с павловскими, и они не могли не соревноваться между собой за влияние на императора, который весьма умело использовал это соревнование в своих интересах.

Основную цель реформ Александр видел в создании конституции, гарантирующей подданным права, аналогичные сформулированным в знаменитой французской «Декларации прав человека и гражданина». Между тем, не дожидаясь создания плана реформ, в мае 1801 г. Александр внес на рассмотрение Непременного совета проект указа о запрещении продажи крепостных без земли. По мысли императора, это должен был быть первый шаг к ликвидации крепостного права. За ним должен был последовать следующий — разрешение покупки населенных земель недворянам с условием, что живущие на этих землях крестьяне будут становиться вольными. Когда в результате уже появится некоторое количество вольных крестьян, следовало распространить подобный порядок продажи земли и на дворян. При этом император был достаточно осторожен и не раскрыл всего плана даже самым близким ему людям, но уже на первом этапе ему пришлось столкнуться с бешеным сопротивлением крепостников.

Не отклонив в принципе предложение императора, члены Совета, однако, довольно твердо дали ему понять, что принятие подобного указа может вызвать как брожение среди крестьянства, так и серьезное недовольство дворян. Совет полагал, что подобная мера должна быть включена в систему законов о правах владельцев имений, которую следует разрабатывать. Иначе говоря, предлагалось отложить принятие указа на неопределенный срок. Показательно, что с этим мнением Совета согласились и «молодые друзья» Александра — Строганов и Кочубей. Единственное, чего Александру удалось добиться, стал запрет печатать объявления о продаже крепостных в газетах, который уже вскоре помещики научились легко обходить.

Важнейшим следствием этой неудачи было решение окончательно перенести подготовку реформ в кружок «молодых друзей», причем Александр согласился с их мнением, что работа эта должна вестись втайне, дабы не вызвать излишних кривотолков, а главное — крестьянских волнений, какие постоянно возникали при распространении слухов об изменении законов. Так был создан Негласный комитет, в котором принимали участие Строганов, Кочубей, Чарторыский, Новосильцев, а позднее и старый екатерининский вельможа граф А. Р. Воронцов.

Уже на первом заседании Негласного комитета выявилось расхождение в представлениях о его задачах между императором и его друзьями. Последние полагали, что начать надо с изучения положения государства, осуществить реформу администрации и уж только тогда перейти к созданию конституции. Александр желал поскорее заняться непосредственно третьим этапом.

Совет между тем выработал проект «Всемилостивейшей грамоты, Российскому народу жалуемой», который должен был быть обнародован в день коронации Александра I в сентябре 1801 г. Грамота вновь подтверждала привилегии дворянства, мещанства и купечества, а также общие для всех жителей страны права и гарантии частной собственности, личной безопасности, свободы слова, печати и совести. Одновременно П. А. Зубовым был подготовлен новый проект по крестьянскому вопросу. Согласно проекту, запрещалась продажа крестьян без земли и устанавливался порядок, по которому государство обязывалось выкупать крестьян у помещиков в случае необходимости, а также порядок, по которому крестьяне могли выкупиться сами. Третьим проектом, подготовленным к коронации, был проект реорганизации Сената: он должен был превратиться в орган верховного руководства страной, соединявший исполнительные, судебные, контрольные и законосовещательные функции.

В совокупности эти три акта представляли собой единую программу, воплощение которой могло бы весьма серьезно изменить социальную обстановку в стране, однако их обсуждение показало, что реальных единомышленников у царя практически не было. Так, члены Негласного комитета решительно отвергли проект Зубова как слишком радикальный и несвоевременный. Проект же реорганизации Сената вызвал в окружении царя целую бурю. «Молодые друзья», объединившись с прибывшим в Россию Лагарпом, доказывали Александру невозможность и вредность какого-либо ограничения самодержавия. Таким образом, люди из ближайшего окружения царя, то есть те, на кого он больше всего рассчитывал, оказались чуть ли не большими монархистами, чем он сам. В результате единственным документом, опубликованным в день коронации, стал манифест, содержание которого свелось к отмене рекрутского набора на текущий год и уплаты подушного сбора.

Другая причина неудачи этого этапа Александровских реформ была связана с разочарованием значительной части образованных людей в действенности идей Просвещения. Кровавые ужасы Французской революции стали для многих своего рода холодным душем. Революция породила боязнь того, что какие-либо перемены, реформы, в особенности — ведущие к ослаблению царской власти, могут, в конечном счете, обернуться драмой.

Однако почему Александр I не решился в день своей коронации опубликовать хотя бы один из трех подготовленных документов? По-видимому, император сознавал, что Грамота, которая была принята всеми его советниками, не будучи подкрепленной другими законодательными актами, осталась бы простой декларацией. Публиковать следовало или все три документа вместе или не публиковать вовсе. Александр избрал второй путь, и это, конечно, было его поражением. Положительным же итогом первых месяцев царствования стал приобретенный молодым императором политический опыт. Он смирился с необходимостью царствовать, но и планы реформ не оставил.

По возвращении с коронационных торжеств на заседаниях Негласного комитета царь вновь вернулся к крестьянскому вопросу. Он снова настаивал на издании указа, запрещающего продавать крестьян без земли, и раскрыл второй пункт своей программы — разрешить продажу населенных земель недворянам. И вновь эти предложения вызвали резкие возражения. Соглашаясь с осуждением практики продажи крестьян без земли, царя по-прежнему пугали дворянским мятежом. Это был сильный аргумент, который не мог не подействовать. В результате и этот раунд реформаторских попыток Александра закончился минимальным результатом: 12 декабря 1801 г. появился указ, разрешающий недворянам покупать земли, но без крестьян. Таким образом, монополия дворянства на владение землей была нарушена, но столь нечувствительно, что взрыва недовольства можно было не опасаться.

Следующие шаги Александра I были связаны с реорганизацией управления и соответствовали направленности мероприятий предшествующих царствований. В сентябре 1802 г. было создано восемь министерств: военное, военно-морское, иностранных дел, внутренних дел, коммерции, финансов, народного просвещения и юстиции, а также государственное казначейство на правах министерства. Был образован и Комитет министров.

Одновременно была осуществлена сенатская реформа. Указом о правах Сената он определялся как «верховное место империи», чья власть ограничивалась лишь властью императора. Вскоре, однако, произошел конфликт царя с Сенатом, в результате чего этот орган был снова низведен до прежнего положения. Александр все более убеждался, что дворянское представительство без правовых гарантий другим сословиям будет для него только преградой. Он полагал, что добиться чего-либо можно, только сконцентрировав всю власть в своих руках. По сути это был тот путь, на который с самого начала его толкали «молодые друзья» и его старый наставник Лагарп. По-видимому, к этому времени и сам император ощутил вкус власти, ему надоели постоянные поучения и нотации, непрекращающиеся споры между окружавшими его людьми, за которыми легко угадывалась борьба за власть и влияние. Так, в 1803 г. в разговоре с Г. Р. Державиным Александр произнес фразу, которую едва ли можно было услышать от него раньше: «Ты меня всегда хочешь учить, я самодержавный государь и так хочу»[113].

Начало 1803 г. ознаменовалось, наконец, некоторыми сдвигами в крестьянском вопросе. На сей раз инициатива исходила от графа С. П. Румянцева, то есть из лагеря сановной аристократии. Румянцев выражал желание отпустить своих крестьян на волю и просил установить для этого законный порядок.

Обращение Румянцева было использовано как предлог для издания 20 февраля 1803 г. Указа о свободных хлебопашцах. Согласно указу, помещики получили право отпускать крестьян на волю, причем такие крестьяне могли выкупать у помещиков землю в собственность и образовывали, по сути, новую социальную категорию — «свободных хлебопашцев». Указ имел важное идеологическое значение, поскольку в нем впервые утверждалась возможность освобождения крестьян с землей за выкуп. Одобряя намерения Румянцева, правительство выражало и свое отношение к крестьянской проблеме в целом. Однако в своих ожиданиях Александр явно переоценил готовность помещиков расстаться со своими крепостными. За все время действия указа по нему было освобождено лишь около 112 тысяч крепостных.

Параллельно с попытками решения крестьянского вопроса и реформированием системы управления правительство Александра I осуществило важные преобразования в сфере народного образования. В 1803 г. царь утвердил новое положение об устройстве учебных заведений. Было создано шесть учебных округов, в которых создавались четыре разряда учебных заведений: приходские, уездные, губернские училища, а также гимназии и университеты. Предполагалось, что все эти учебные заведения будут пользоваться единообразными учебными программами, и в каждом учебном округе университет будет представлять собой последнюю ступень образования. Если до этого существовал лишь один университет — Московский, то в 1802 г. был восстановлен Дерптский университет (ныне Тартуский университет в Эстонии). Затем был создан университет на базе существовавшей еще с XVI в. Главной школы Великого княжества Литовского в Вильно (ныне столица Литвы г. Вильнюс), а в 1804 г. были основаны Харьковский и Казанский университеты. В том же году был создан педагогический институт в Петербурге, позднее преобразованный в университет. Помимо этого открывались и специальные привилегированные учебные заведения: Демидовский лицей в Ярославле и знаменитый Царскосельский лицей, среди первых воспитанников которого был А. С. Пушкин. Возникали и специализированные высшие учебные заведения — Московское коммерческое училище, Институт путей сообщения. Таким образом, была продолжена и скорректирована начатая Екатериной II работа по созданию системы народного образования. Оно по-прежнему оставалось несовершенным и недоступным значительной части населения, прежде всего крестьянам, но это был еще один существенный шаг вперед, отвечающий потребности общества в грамотных, квалифицированных кадрах.

1803 г. стал концом первого этапа реформ Александра I. Стало ясно, что нужно искать иные пути и формы их осуществления. Нуждался царь и в новых людях, таких, которые не были бы тесно связаны с аристократией и были бы безраздельно преданы лишь ему. Выбор царя остановился на А. А. Аракчееве и М. М. Сперанском. Функция Аракчеева была по преимуществу полицейской. В начале император назначил его инспектором артиллерии, но постепенно роль Аракчеева становилась все более значительной. Он превратился в доверенное лицо императора, а в 1807 г. последовал императорский указ, по которому повеления, объявляемые Аракчеевым, приравнивались к именным указам царя.

Что же касается М. М. Сперанского, то тот еще в 1803 г. составил «Записку об устройстве судебных и правительственных учреждений в России», в которой проявил себя сторонником конституционной монархии, создаваемой путем постепенного реформирования общества на основе тщательно разработанного плана. Однако дальнейшего действия записка не имела, и лишь пять лет спустя Александр I вновь обратился к планам реформ.

Впоследствии в письме к императору Сперанский вспоминал: «В конце 1808 г., после разных частных дел ваше величество начали занимать меня постояннее предметами высшего управления, теснее знакомить с образом ваших мыслей… и нередко удостаивая про-вождать со мною целые вечера в чтении разных сочинений, к сему относящихся. Изо всех сих упражнений, из стократных, может быть, разговоров и рассуждений вашего величества надлежало, наконец, составить одно целое. Отсюда произошел план всеобщего государственного образования»[114]. Таким образом, план реформ, составленный Сперанским под названием «Введение к Уложению государственных законов», был, по сути, изложением мыслей и намерений самого государя.

Согласно этому плану, первейшей необходимостью было подлинное разделение властей и создание действительно независимых друг от друга законодательной, судебной и исполнительной ветвей. Законодательная власть должна была осуществляться через систему выборных органов — дум, начиная с волостных и до Государственной думы, без согласия которой самодержец не должен иметь право издавать законы. Государственная дума осуществляет контроль за исполнительной властью — правительством. За императором оставалось право распустить думу и назначить новые выборы. Члены губернских дум избирают высший судебный орган страны — Сенат. Вершиной государственной системы является Государственный совет: члены Государственного совета назначаются государем, который в нем председательствует.

Все население страны, включая крепостных, должно быть наделено гражданскими правами. Однако политическими правами, то есть правом участия в выборах, следовало наделить лишь два сословия империи — дворянство и купечество. Право быть избранными в представительные органы ограничивалось имущественным цензом. Ликвидацию крепостного права проект не предполагал: как бы ни относился к нему сам автор, он не мог не понимать, что сохранение крепостного права было тогда исходным положением всякого проекта, рассчитанного на практическую реализацию.

Предложения Сперанского содержали и план их осуществления. Начать следовало с учреждения Государственного совета, которому должно было быть поручено обсуждение предварительно составленного «гражданского уложения», то есть законов об основных правах сословий и о финансовой системе государства. Затем совет приступил бы к изучению «государственного уложения» — законов об исполнительной и судебной власти, т. е. собственно конституции, которую предполагалось подготовить к маю 1810 г. Затем можно было бы приступить к выборам депутатов.

Претворение плана Сперанского в жизнь началось указами, по которым, во-первых, прекратилась практика приравнивания придворных званий к гражданским, позволявшая сановникам переходить с придворной службы на высшие должности в государственном аппарате. Во-вторых, вводился обязательный образовательный ценз для гражданских чинов. Это должно было упорядочить деятельность государственного аппарата, сделать ее более профессиональной.

1 января 1810 г. был создан Государственный совет, заменивший Непременный. Поначалу ему были приданы более широкие функции, чем предполагалось первоначально, поскольку системы органов власти, деятельность которых он должен был координировать, еще не существовало, ее предполагалось создать с его помощью. Уже в первые месяцы 1810 г. состоялось обсуждение проблемы регулирования государственных финансов. Сперанский составил «План финансов», который лег в основу царского манифеста. Основная мысль документа — ликвидировать бюджетный дефицит, прекратить выпуск обесценившихся ассигнаций и увеличить налоги, в том числе на дворянские имения. Меры эти дали результат, и уже в следующем году дефицит бюджета сократился, а доходы государства возросли. Одновременно Государственный совет обсуждал подготовленный Сперанским проект «Уложения гражданских законов» и даже одобрил первые две его части. Однако осуществление следующих этапов реформы затянулось. Летом 1810 г. началось преобразование министерств — было ликвидировано министерство коммерции, созданы министерство полиции и путей сообщения, а также ряд новых Главных управлений.

В начале 1811 г. Сперанский представил и новый проект реорганизации Сената. Большинством членов Государственного совета он был отвергнут. Что же касается Государственной думы, то о ней в 1810–1811 гг. не было и речи. Таким образом, едва ли не с самого начала реформы обнаружилось отступление от первоначального плана, и не случайно в феврале 1811 г. Сперанский обратился к Александру I с просьбой об отставке. В чем же были причины неудачи второго этапа реформ?

По существу они были все те же, что и на предыдущем этапе. Уже само возвышение Сперанского, превращение его, выскочки, «поповича», в первого министра вызывали зависть и злобу в придворных кругах. В 1809 г. после указов, регламентировавших государственную службу, ненависть к Сперанскому еще более усилилась и, по его собственному признанию, он стал объектом насмешек, карикатур и злобных выпадов. Когда же был создан Государственный совет, всеобщее недовольство достигло апогея. Дворянство боялось любых перемен, справедливо подозревая, что в конечном итоге они могут привести к ликвидации крепостного права. Даже то, что реформы должны были осуществляться поэтапно, что на самом деле они не посягали на главную привилегию дворянства, да и вообще их подробности держались в секрете, не спасало положение. Результатом было «всеобъемлющее» недовольство. Как и в 1801–1803 гг., Александр I оказался перед лицом возможности дворянского бунта. Сперанского обвиняли в революционных убеждениях, в том, что он французский шпион, сообщали о всех неосторожных высказываниях в адрес государя. Развязка наступила в марте 1812 г., когда Александр объявил Сперанскому о прекращении его служебных обязанностей и ссылке в Нижний Новгород. Судя по всему, к этому времени давление на императора и характер получаемых им доносов на Сперанского были таковы, что и далее оставлять их без внимания было просто невозможно. Александр должен был бы назначить официальное расследование деятельности своего ближайшего сотрудника и, вероятно, сделал бы это, если бы сам хоть немного поверил наветам на Сперанского, но он им, очевидно, не верил. Вместе с тем самоуверенность реформатора, его неосторожные высказывания, его стремление самостоятельно решать все вопросы, оттесняя государя на второй план — все это переполнило чашу терпения царя и привело к отставке и ссылке Сперанского. Так закончился еще один этап царствования Александра I, а вместе с ним и одна из наиболее значительных в русской истории попыток осуществить радикальную государственную реформу. Спустя несколько месяцев началась Отечественная война 1812 г.

По мнению ряда историков, планы Наполеона заключались в том, чтобы расчленить Россию, отторгнув от нее ряд территорий и передав их Австрии и герцогству Варшавскому. Другие полагают, что он рассчитывал одним ударом расправиться с русской армией в генеральном сражении, подобном Аустерлицу, после чего заключить мир, превратив Россию в своего послушного союзника. Известны также высказывания Наполеона о ведении войны в течение трех лет с захватом Москвы в 1813 г, а Петербурга в 1814 г., а также его крылатая фраза о том, что Москва — это сердце России, которое он намерен поразить. С другой стороны, существует и точка зрения, согласно которой Наполеон с самого начала надеялся достичь с Россией компромисса и не собирался вторгаться в глубь российской территории.

Анализ свидетельств разного рода, а также собственно действия Наполеона после начала войны указывают, что, скорее всего, Наполеон не имел ясного для него самого плана войны. Во Франции ожидали, что Россия первая начнет военные действия, вторгнувшись на территорию Польши. Не случайно в обращении к армии Наполеон писал: «Солдаты! Вторая польская война началась!» Действительно, повеление готовиться к походу было отдано Александром I еще в октябре 1811 г., но отказ Пруссии от союза с Россией и заключение ею союза с Францией сорвал эти планы. Таким образом, Наполеон мог полагать, что наносит России упреждающий удар, который сам по себе будет столь силен, что Александр вынужден будет просить мира. Но он просчитался. У России, в отличие от Франции, был заранее разработанный и утвержденный императором план военных действий на случай войны, рассчитанный на борьбу до победного конца.

Историкам в настоящее время известно несколько десятков проектов, составлявшихся в русских военных кругах в период подготовки к войне, однако, в конечном счете, императором был принят план военного министра М. Б. Барклая-де-Толли. В основу этого плана была положена идея о необходимости, уклоняясь как можно дольше от генерального сражения, заманить французскую армию в глубь российской территории. Это привело бы к растягиванию французских коммуникаций, распылению сил огромной армии на большой территории и удалению основной массы войск от продовольственных баз. Подобное решение было подсказано, прежде всего, самим Наполеоном, который во всех своих войнах стремился как можно скорее разгромить противника в генеральном сражении. О правильности такого решения свидетельствовал и опыт кампании 1805 г., осуществлявшейся Кутузовым, но сорванной по вине Александра I. В 1807 г. Барклай-де-Толли в беседе с немецким историком Б. Г. Нибуром заявил: «Если бы мне довелось воевать против Наполеона в звании главнокомандующего, то я избегал бы генерального сражения и отступал бы до тех пор, пока французы не нашли бы вместо решительной победы другую Полтаву»[115].

Подобные же идеи высказывали в это время и некоторые другие военные и государственные деятели, однако сам план русского командования, разработанный к весне 1812 г., держался в такой строгой тайне, что в него не были посвящены даже крупные военачальники. Остается лишь удивляться, что основная его идея не была разгадана Наполеоном, и он фактически дал заманить себя в ловушку. Впрочем, столь же распространенной была в России и идея контрнаступления, и еще за месяц до начала войны Наполеон полагал, что, как только он форсирует Неман, русские войска вторгнутся на территорию Польши, дойдут до Варшавы, где и будут окружены и разбиты.

Невиданная по своим масштабам армия Наполеона, подготовленная им к вторжению в Россию, насчитывала свыше 600 тыс. человек, из них непосредственно в начале войны принимали участие около 450 тыс. Русская армия насчитывала в это время 320 тыс. человек, из которых на западной границе находилось около 220 тысяч. Слабой стороной наполеоновской армии было то, что в значительной степени она состояла из различных иностранных соединений, набранных в различных странах Европы. В собственно французских полках было много новобранцев, поскольку одновременно Наполеон вел войну в Испании, где ему приходилось держать 300-тысячную армию. В техническом отношении противники были примерно равны: французы обладали лучшим стрелковым и даже холодным оружием, но русская артиллерия, модернизированная под руководством Аракчеева, превосходила французскую.

К началу войны на западной границе России были расположены три армии. Самая крупная из них — первая — под командованием М. Б. Барклая-де-Толли прикрывала фронт длиной примерно 200 км с центром в Вильно и насчитывала около 120 тыс. человек. Вторая армия под командованием князя П. И. Багратиона занимала фронт менее 100 км между Неманом и Бугом. Состояла она примерно из 40 тыс. человек. Столько же насчитывала и третья армия под командованием А. П. Тормасова, расположенная в Полесье. Историки нередко обращают внимание на слабость русской позиции, на значительную растянутость фронта, поскольку между армиями было довольно значительное расстояние. Объясняется это, однако, тем, что лишь в начале июня 1812 г. русское командование получило достоверные сведения о том, что первый удар французы нанесут именно в направлении Вильно. Узнав об этом, Барклай предпринял попытку передислоцировать вторую армию ближе к первой, но было уже поздно. Однако тот факт, что на направлении главного удара французов оказалась самая мощная из русских армий, говорит о правильности расчетов русского командования.

Сразу же после перехода французских войск через Неман, Барклай начал отступление, тем самым сразу нарушив планы противника, надеявшегося окружить его армию и разбить ее в одном сражении. Приказ об отступлении был дан и 2-й армии с таким расчетом, чтобы, отступая, эти армии объединились. Отступление при этом велось с арьергардными боями, которые сильно изматывали противника. Причем Наполеон и его маршалы нередко принимали такие бои за начало генерального сражения, в то время как имели дело лишь с заслонами, прикрывавшими отход основных сил.

Между тем, армии Барклая и Багратиона успешно отходили в направлении Смоленска, куда 1-я армия прибыла 19 июля, а 2-я — три дня спустя. Собранные в Смоленске русские силы насчитывали около 120 тыс. человек, т. е. более 40 тыс. было потеряно убитыми, ранеными, больными, отставшими, дезертировавшими. Однако потери французов были больше. По некоторым данным, даже соединения, не участвовавшие в боях, в движении к Смоленску потеряли до 48 % своего личного состава. Армия, приведенная Наполеоном к Смоленску, насчитывала около 180 тыс. человек.

К моменту объединения 1-й и 2-й армий под Смоленском значительно усилились разногласия в русском военном руководстве. Во-первых, сказывалось отсутствие единоначалия. Барклай-де-Толли, хотя и занимал пост военного министра, не был главнокомандующим всеми вооруженными силами и формально имел в своем подчинении лишь 1-ю армию. Александр I медлил и не назначал главнокомандующего. Условия соблюдения секретности не позволяли Барклаю раскрыть тот факт, что он действует по плану, утвержденному царем, а тот, в свою очередь, тоже молчал, видя, что отступление вызывает осуждение в обществе. Во-вторых, сложность ситуации обуславливалась самой личностью Барклая и его взаимоотношениями с другими генералами и влиятельным петербургским высшим светом.

Разногласия со всей очевидностью проявились на собранном Барклаем в Смоленске военном совете. Практически все участвовавшие в нем генералы, среди которых был и брат царя, великий князь Константин Павлович, высказались за сражение, в то время как Барклай не считал возможным рисковать судьбой армии, численно уступавшей противнику. К тому же и сам Александр I, как было известно, в это время также высказывался за прекращение отступления. В результате родился своего рода компромисс: русская армия не перешла в наступление, но и не отступила. Решено было не отдавать Смоленск без боя, но вести его оборону ограниченными силами. 2 августа дивизия генерала Д. П. Неверовского ценой потери пяти шестых своего состава задержала наступление французов у села Красного, дав возможность русскому командованию сконцентрировать силы. 4 августа французы атаковали Смоленск, и под его стенами развернулось ожесточенное сражение, в котором обе стороны несли тяжелые потери и которое продолжалось весь следующий день.

В ночь с 5 на 6 августа Барклай отдал войскам приказ об оставлении Смоленска, под стенами которого русская армия потеряла до 6 тыс. человек. Потери Наполеона были еще больше, и он решил предпринять обходной маневр для окружения русских. Приказ Барклая должен был предотвратить окружение. 6 августа Наполеон вошел в Смоленск и вновь, как прежде в Вильно, перед ним встала дилемма: прекратить кампанию и добиваться заключения перемирия или продолжать поход. Однако все поведение русской армии, отчаянное сопротивление русских солдат, с которым они боролись за каждую пядь своей земли, нараставшее партизанское движение в тылу французских войск — все это говорило о том, что надежды на мир быть не может. Невозможно было и оставаться в Смоленске, почти уничтоженном огнем, не зная при этом о местонахождении неразбитой и непокоренной русской армии. Наполеон продолжил наступление.

Между тем в русском командовании произошли важные перемены: 8 августа Александр I назначил главнокомандующим фельдмаршала князя М. И. Голенищева-Кутузова.

Прибыв к армии, Кутузов осмотрел выбранную Барклаем позицию у Царева-Займища и, хотя одобрил ее, 19 августа отдал приказ о продолжении отступления, которое было остановлено через три дня близ села Бородино. Здесь и состоялось сражение, сыгравшее столь важную роль в исходе войны.

Русские позиции на Бородинском поле были распределены таким образом, что правый фланг и центр были заняты частями 1-й армии Барклая-де-Толли, а левый фланг у деревни Семеновской с построенными там укреплениями — Семеновскими флешами — прикрывался 2-й армией Багратиона. Между позициями 1-й и 2-й армий находилась высота, на которой была расположена так называемая курганная батарея, которой командовал генерал Н. Н. Раевский. Впереди левого фланга русской армии, у деревни Шевардино, также было выстроено укрепление — Шевардинский редут, игравший роль передового укрепления. Именно на него пришелся первый удар французов, вышедших к Бородинскому полю 24 августа. В течение дня Шевардинский редут был захвачен противником, отбит и снова захвачен. Этот бой задержал продвижение французских войск и дал возможность русским завершить строительство укреплений. Следующий день ушел в основном на подготовку обеих армий к сражению. У Наполеона была возможность осуществить обходной маневр и попытаться окружить русскую армию, но он верно рассчитал, что в этом случае Кутузов вновь отступит и генеральное сражение может не состояться.

Некоторые историки полагают, что расположение русских войск заставило Наполеона направить свой основной удар на левый, наиболее укрепленный фланг. Другие, напротив, считают, что подобное расположение было ошибкой Кутузова, до последнего момента не знавшего, куда будет направлен удар, и в результате значительно ослабившего левый фланг. Резервы, которые посылались туда уже в ходе битвы, опаздывали из-за слишком большой протяженности линии фронта, что в конечном счете привело к гибели 2-й армии, мужество и героизм которой спасли, однако, от катастрофы армию в целом. В оправдание Кутузова следует заметить, что сражение рано утром 26 августа (7 сентября по новому стилю) действительно началось с атаки на правый фланг русской армии, где уже вскоре французы заняли село Бородино. Однако сразу после этого центр сражения был перенесен на левый фланг.

В течение нескольких часов Наполеон огромными силами несколько раз атаковал Семеновские флеши и батарею Раевского, которые переходили из рук в руки. Несмотря на значительный численный перевес противника, русские воины держались здесь несколько часов, однако к полудню флеши были все-таки взяты французами, и русские вынуждены были отступить. Во время одной из атак был тяжело ранен П. И. Багратион. Батарея Раевского продолжала обороняться в течение некоторого времени и после захвата флешей. В это время Кутузов направил в тыл противника кавалерийский корпус Ф. П. Уварова и казаков М. И. Платова. Историки расходятся в оценках этого рейда. Одни считают, что он был успешным, ибо благодаря ему удалось на несколько часов отсрочить решительную атаку французов на курганную батарею, дав возможность избежать прорыва фронта во время отступления русской армии от Семеновских высот. Другие историки, ссылаясь на мнение самого Кутузова, полагают, что кавалеристы и казаки не выполнили поставленной задачи. Так или иначе, в два часа дня Наполеон вновь атаковал батарею Раевского, и к четырем часам она была взята французами. К вечеру русские войска были отведены на новую линию обороны, и противник больше не предпринимал попыток их атаковать.

В литературе встречается утверждение, что ночью с 26 на 27 августа французские войска были отведены на позиции, которые они занимали накануне сражения. Однако это не соответствует действительности: французы ночевали на поле сражения, которое, таким образом, фактически осталось за ними. Наполеон, как, впрочем, и большинство русских, ожидал, что на следующий день сражение возобновится. Но Кутузов дал приказ об отступлении.

27 августа русская армия начала отступление по направлению к Москве. Надеявшийся на продолжение сражения, Наполеон шел за ней по пятам. 1 сентября в подмосковной деревне Фили состоялся военный совет, на котором решалась судьба древней столицы России. Совет не пришел к единому мнению, и Кутузов, приняв ответственность за решение на себя, отдал приказ об оставлении Москвы без боя. Уже на следующий день французы вошли в город. На что рассчитывал, о чем думал в эти дни Наполеон, покоритель многих европейских столиц? Мы знаем, что окончательное решение идти на Москву пришло к нему только в Смоленске, когда стало ясно, что русские не запросят пощады, а остаться в полусожженном, опустошенном городе на зиму невозможно. Любым путем французский император стремился завершить если не всю войну, то, по крайней мере, эту кампанию. Захватив Москву и поразив, таким образом, как он считал, Россию в самое сердце, он был уверен, что добьется мира. В Москве армия получит теплые зимние квартиры и весной сможет вернуться на родину или продолжить поход против русских, а может быть, вместе с русскими отправиться в Индию. Но то, что увидел Наполеон в Москве, не было похоже ни на Рим, ни на Милан, ни на Вену, Мадрид, Берлин или Варшаву. Москва не встречала своего победителя приветственной депутацией «отцов города», на улицах не толпились горожане, женщины не посылали бравым воякам воздушных поцелуев из окон домов. Огромный город был почти пуст: из 200 тыс. его жителей в нем осталось не более 10. В тот же день в разных частях города запылали пожары.

Пожар Москвы стал своего рода символом войны 1812 г., символом самопожертвования русского народа, готового в борьбе с захватчиком идти до конца. В Москве Наполеон окончательно понял, что победа ускользнула из его рук. Все его попытки начать переговоры с русским правительством не увенчались успехом: Александр I торжественно поклялся, что не успокоится, пока хоть один вражеский солдат останется на русской земле.

Между тем русская армия, отступая по Рязанской дороге, скрытно от противника повернула к югу, по Старокалужской дороге дошла до Красной Пахры, а затем к Тарутино, в 75 км юго-западнее Москвы. К тому времени, когда французская разведка получила точные данные о расположении русских, Кутузов успел сконцентрировать силы и подготовиться к дальнейшим действиям. Здесь, в Тарутинском лагере, напасть на который французы не решились, удалось накопить резервы, восполнить недостаток вооружения. По некоторым оценкам, численность русской армии вместе с ополченцами была доведена до 240 тыс. человек.

Кутузов, получив точные данные о направлении движения французов, И октября также двинул свои армии к Малоярославцу наперерез Наполеону. 12 октября у Малоярославца разгорелось ожесточенное сражение, город восемь раз переходил из рук в руки. После восьмой атаки русские отступили, и город остался в руках французов. Но русская армия, вновь совершив обходной маневр, расположилась на Калужской дороге, и, таким образом, поставленная Наполеоном задача — открыть себе путь на Калугу — решена не была, и все нужно было начинать сначала. Наполеон не мог не понимать, что теперь перевес не на его стороне, и новое сражение может кончиться катастрофой. «Этот дьявол Кутузов не получит от меня новой битвы», — заявил он на следующее утро.

Оставался один путь — назад, на Смоленск, по разоренной им же дороге, по которой французы и пришли к Москве. 14 октября Наполеон отступил к Верее и начал быстрый отход к Смоленску, преследуемый русской армией, соединения которой шли параллельно с движением основных сил французов. 28 октября Наполеон достиг Смоленска, где в течение пяти дней французская армия отдыхала и накапливала силы. Однако, боясь окружения, французы покинули Смоленск и двинулись дальше на запад. 3 ноября у села Красного русский отряд генерала М. А. Милорадовича, воспользовавшись тем, что по выходе из Смоленска Наполеон разделил свою армию на четыре колонны, атаковал французов и захватил в плен 2 тыс. человек и 11 орудий. Наполеон остановился, решив сконцентрировать силы. С большим трудом и потерями отдельным частям удалось пробиться к императору. И снова Наполеон устремился вперед, к Борисову, где надеялся переправиться через р. Березину. Французский полководец не знал, да и не мог знать, что именно здесь по плану русского командования предполагалось осуществить окончательное окружение и разгром противника. Однако несогласованность действий командиров отдельных соединений русской армии не дала им возможности объединить свои силы до подхода французов, как было запланировано. В результате Наполеону удалось выбить русских из Борисова и, предотвратив их объединение, начать переправу. В течение 14–16 ноября почти вся наполеоновская армия (к Березине Наполеон вышел с примерно 60 тыс. человек) переправилась на правый берег Березины.

Это был один из самых трагических для французов эпизодов войны. Полуголодные, обмороженные солдаты переправлялись через наспех сколоченные, постоянно разваливавшиеся мосты, на которых время от времени образовывались пробки. На другом берегу осталось немало раненых, больных, отставших.

Командующий одной из русских армий адмирал П. В. Чичагов вспоминал: «Ужасное зрелище представи-хось нам, когда мы 17 ноября пришли на то место, которое накануне занимал неприятель и которое он только что оставил: земля была покрыта трупами убитых и замерзших людей; они лежали в разных положениях. Крестьянские избы везде были ими переполнены, река была запружена множеством утонувших пехотинцев, женщин и детей; около мостов валялись целые эскадроны, которые бросились в реку. Среди этих трупов, возвышавшихся над поверхностью воды, видны были стоявшие, как статуи, окоченелые кавалеристы на лошадях в том положении, в каком застала их смерть»[116].

От Березины остатки Великой армии Наполеона двинулись к Вильно, а затем к Ковно (ныне г. Каунас в Литве), где 1 декабря переправились через Неман. Еще за неделю до этого Наполеон покинул армию, передав командование Мюрату. Позднее, в Пруссии, из оставшихся в живых солдат 600-тысячной армии удалось сформировать подразделение в 30 тыс. человек.

25 декабря 1812 г. манифест императора Александра I известил народы России об окончательном изгнании захватчиков с территории страны.

Время, наступившее после окончания наполеоновских войн, историки обычно характеризуют как время реакции, «аракчеевщины», символом которой стали так называемые военные поселения. Надо сказать, что любовь к военной муштре Александр унаследовал от отца в ходе своих визитов в Гатчину. С другой стороны, император прекрасно знал, что содержание огромной армии обходится бюджету страны крайне дорого. И когда возникла идея создания военных поселений, государь воспринял ее очень позитивно. Суть идеи была в том, чтобы в одном поселении совместить деревню и воинскую часть: в мирное время жители поселения были крестьянами, кормившими сами себя и работающими на государство, в военное же время они превращались в воинское подразделение. Однако практика реализации этой идеи оказалась куда менее положительной, чем видимая выгода замысла: палочная армейская дисциплина и мелочная регламентация быта никак не способствовали повышению урожайности, а сельскохозяйственные работы отнюдь не помогали повышать боеспособность военного поселения как воинской части. Результатом политики строительства военных поселений стали восстания поселенцев, самое крупное из которых произошло на Украине в 1819 г. Восстание охватило значительные районы и относительно большое количество воинских частей. После подавления восстания было арестовано более 2 тысяч человек, из которых 275 были приговорены к смертной казни, замененной иными наказаниями.

В следующем, 1820 г. страну потрясло известие о восстании в Семеновском полку. Это был один из двух старейших, основанных еще Петром I, полков русской регулярной армии, привилегированный, как и вся гвардия. Шефом полка был сам император Александр I, формально числившийся в списках 1-й гренадерской роты и много внимания уделявший подбору офицеров и солдат полка. Во время войны 1812^-1814 гг. полк участвовал во всех походах русской армии, был при Бородине, участвовал в крупнейших сражениях в ходе заграничных походов. Полк пользовался большим авторитетом и, как пишет историк В. В. Лапин, «был символом боевой славы империи, участником и свидетелем событий, из которых слагалась отечественная 117 история»[117].

В апреле 1820 г. новым командиром полка был назначен полковник Ф. Е. Шварц — потомок незнатного дворянского рода из Смоленской губернии. Боевой офицер, участник Отечественной войны и заграничных походов, Шварц был известен как человек храбрый, но малообразованный и беспощадный к солдатам. Воспоминания современников об обращении Шварца с нижними чинами заставляют думать, что ко времени назначения в Семеновский полк он страдал психическим расстройством, делавшим его особенно жестоким и изобретательным на разного рода издевательства и унижения. Вступив в командование полком, Шварц стал с еще большим рвением, чем прежде, применять здесь жестокую муштру, устраивать бесконечные учения, смотры и проверки. Жизнь полка резко переменилась: солдаты и офицеры не успевали выспаться, отдохнуть, привести в порядок обмундирование. В полку, где были развиты понятия чести, человеческого достоинства, где отсутствовали традиции рукоприкладства в отношении солдат, были свежи заграничные впечатления, быстро росло недовольство новым полковым командиром, прорвавшееся в октябре 1820 г. в открытый бунт. От имени всего полка 1-я гренадерская рота выдвинула требование сменить командира, отменить ненавистные всем, введенные Шварцем, дополнительные смотры и принять меры к улучшению материального положения солдат. Все попытки увещевать гренадеров, предпринимавшиеся высшими чинами Петербурга, результата не дали: рота была арестована и отправлена в Петропавловскую крепость. На следующий день к ней были присоединены еще две роты того же батальона, отказавшиеся повиноваться и требовавшие освобождения своих товарищей.

Даже специально назначенная для следствия по этому делу комиссия вынуждена была фактически оправдать солдат, и ее пришлось заменить другой. 11мператор, узнавший о случившемся будучи за границей, расценил это как проявление грубого нарушения дисциплины, неподчинения властям, еще более пугающее от того, что произошло в армии. Приговор бунтовщикам был вынесен лишь в конце лета 1821 г.: девять с трудом выявленных комиссией «зачинщиков» были шесть раз прогнаны через строй батальона и затем отправлены на каторгу в Сибирь.

К этому времени о политических реформах было окончательно забыто. В марте 1822 г. император утвердил предложение Сената разрешить помещикам ссылать провинившихся крестьян на поселение в Сибирь. Гак, впервые за годы пребывания на российском престоле, одним росчерком пера перечеркнув свои собственные предшествующие указы, император не только не ослабил крепостничество, но, наоборот, усилил его. С этого же времени еще более возросло влияние на государя Аракчеева. Сам Александр фактически удалился от дел, передоверив своему любимцу управление страной. Утром 19 ноября 1825 г. во время поездки на юг в небольшом городке Таганроге император Александр I внезапно скончался.

И тут начинается история, впоследствии ставшая легендой и волнующая многих до сих пор. Начать следует с того, что смерть императора стала полной неожиданностью буквально для всех: государь умер на сорок восьмом году жизни, полный сил. До этого он никогда и ничем серьезно не болел и отличался хорошим здоровьем. Смятение умов вызывалось и тем, что в последние годы Александр I поражал воображение окружавших его людей некими странностями: он все более и более уединялся, держался особняком, хотя делать это в его положении и при его обязанностях было чрезвычайно сложно. Император практически перестал с прежней педантичностью вникать в дела управления государством и все больше впадал в мистицизм. Его отъезд в Таганрог был неожиданным и стремительным, к тому же происходил в таинственной и неординарной обстановке, а болезнь, постигшая его еще в Крыму, была скоротечной. Наконец, к моменту смерти выяснилось: в подвешенном состоянии находится вопрос о престолонаследии, что было связано с последними распоряжениями Александра. Все это породило неразбериху и сумятицу.

Гроб с телом императора еще находился в Таганроге, а слухи один тревожнее и удивительнее другого ползли от города к городу, от селения к селению. Этому способствовало и то, что тело императора не было показано народу, а доступ к гробу для прощания с покойным государем был открыт лишь ночью. Все чаще стали говорить о том, что в гробе находилось тело не императора, а какого-то другого человека, похороненного вместо него: одни говорили о некоем удивительно похожем на государя солдате, незадолго то того забитом насмерть при наказании шпицрутенами, другие рассказывали о фельдъегере Маскове, погибшем буквально на глазах императора за шестнадцать дней до его смерти.

Затем слухи поутихли, но уже с 30–40-х гг. XIX В. они вновь стали циркулировать по России. На этот раз слухи шли из Сибири, где в 1836 г. появился некий таинственный старец Федор Кузьмич, которого молва стала связывать с личностью покойного императора Александра I. В 1837 г. с партией ссыльных поселенцев он был доставлен в Томскую губернию, где и обосновался близ г. Ачинска, поражая современников своим величавым видом, прекрасным образованием, обширными знаниями и большой святостью жизни. По описанию людей, общавшихся с ним, это был человек примерно одного возраста с Александром I, выше среднего роста, с ласковыми голубыми глазами, с необыкновенно чистым и белым лицом, с длинной седой бородой и чрезвычайно выразительными чертами лица. В 50—60-е гг. молва все чаще стала отождествлять этого человека с покойным императором. Рассказывали, что люди, близко знавшие Александра I, прямо признавали его в облике старца Федора Кузьмича. Говорили и о переписке старца с Петербургом и Киевом, и о его удивительной осведомленности о государственных делах. Все это до сих пор подводит многих к вопросу о том, кто же в действительности был похоронен в Петропавловском соборе Петербурга под именем государя Александра I.

Будущий император России Николай I родился 25 июня 1796 г. в Царском Селе. Он был третьим из четырех сыновей императора Павла I. Когда Николаю Павловичу исполнился месяц, Екатерина II с удивлением писала, что он «длиной два фута, с руками не меньше, чем у меня, с громким низким голосом; я никогда не видела подобного рыцаря. Если он будет так расти, его братья будут казаться карликами по сравнению с этим колоссом. Мне кажется, что у него судьба повелителя, хотя у него два старших брата».

По воспоминаниям современников, император Павел I не жаловал вниманием своего старшего сына Александра — любимца бабушки. Он знал, что Екатерина вынашивала план лишить его престола и передать корону внуку Александру. А вот младших своих сыновей — Николая и Михаила, Павел Петрович любил. Особенно императору нравился Николай, который с младенчества проявлял интерес к военному делу. Первая его игрушка — деревянное ружье, которое он получил от отца. Вообще мальчик был, что называется, с характером, который проявлял постоянно. Уже в детстве он часто поступал не так, как требовали наставники и воспитатели, и тем приходилось не раз применять к юному великому князю в том числе и «меры физического воздействия». Впрочем, с годами цесаревич научился управлять собой, и недоразумений со старшими случалось все меньше и меньше.

Николай потерял отца, когда ему не исполнилось и пяти лет. Он, конечно, ничего не знал о заговоре и не имел о том событии никаких личных впечатлений. Но с юношеских лет он знал одно: как второй брат царствующего Александра I он не имел никаких шансов стать царем. Впрочем, об этом он и не мечтал. Ему нравилось военное дело, а другие предметы особого интереса не вызывали. Например, занятия по политэкономии и правоведению навевали лишь скуку. Позднее Николай I вспоминал, как на этих уроках «мы или дремали, или рисовали какой-нибудь вздор, иногда собственные или карикатурные портреты, а потом к экзаменам выучивали кое-что в долбежку, без плода и пользы для будущего», и считал, что «общие предметы или забываются, или не находят приложения в практике»[118].

В грозный 1812 год великому князю Николаю Павловичу исполнилось 16. Он просил мать и царствующего брата отпустить его на войну, но получил решительный отказ. Впрочем, в 1814 г. император Александр I все же разрешил брату Николаю принять участие в заграничном походе. Когда великий князь прибыл в действующую армию, русские войска уже были в Париже. Затем Николай присутствовал на Венском конгрессе, а еще позже он сопровождал брата-императора во время его визитов в Англию, Австрию, Пруссию.

Именно в Пруссии еще в 1814 г. Николай встретил и юную дочь короля Фридриха Вильгельма III Шарлотту (полное имя — Фредерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина), влюбился в нее и через три года женился. Венчание цесаревича с невестой, принявшей православное имя Александры Федоровны, состоялось 1 июля 1817 г. в церкви Зимнего дворца, а 17 апреля следующего года на свет появился их первенец — будущий император Александр II.

Зимой 1816–1817 г. Николай Павлович несколько месяцев провел в Англии. Здесь он вел жизнь светского человека, трогательно опекаемый королем Георгом III и героем войны с Наполеоном герцогом Веллингтоном. Однако уже тогда, помимо балов, вечерних приемов, торжественных обедов и скачек, у будущего царя проявилась тяга и к серьезным занятиям. Он посещал арсеналы, верфи, угольные шахты, промышленные предприятия, тюрьмы и больницы. Интерес к этим «скучным вещам» Николай проявлял неподдельный, что озадачивало хозяев. Герцог Веллингтон, ставший для великого князя добровольным гидом, однажды не удержался и шутливо заметил, что очевидно «Его высочество готовится к роли правителя»[119]. Как оказалось, эти слова были пророческими.

Начало царствования Николая I омрачил кровавый мятеж в столице, вошедший в историю как восстание декабристов. Оно произошло на Сенатской площади Петербурга 14 декабря 1825 г. и было поддержано восстанием на Украине в январе 1826 г.

Исходным толчком драматических событий конца 1825 г. стала неожиданная смерть в Таганроге императора Александра I. Александр оставил завещание, согласно которому после него престол переходил не к старшему из его братьев — Константину, а к следующему по возрасту 29-летнему Николаю Павловичу. Однако кроме родных и самых ближних сподвижников о завещании царя не знал никто в стране, и поэтому сразу же после получения известия о смерти Александра I императором был провозглашен Константин Павлович, постоянно проживавший в Варшаве. Николай не хотел вступать на престол прежде старшего брата Константина, пока не получил от него твердое уверение, что тот окончательно и бесповоротно отказывается от престола. Только тогда Николай решился взять власть в свои руки.

Источник декабризма — в сложных общественных процессах, порожденных как влиянием идей Просвещения, Французской революции, впечатлениями от заграничного похода русской армии в 1813–1814 гг., так и явной неспособностью и нежеланием самодержавия к реформированию общества и государства с учетом новых условий жизни в послевоенную эпоху. Учтем и романтизм, искреннее желание истинных сынов Отечества послужить России во имя ее благоденствия в будущем, честолюбивые устремления дворянской молодежи, составлявшей большую часть тайных обществ, которые стали возникать вскоре по возвращении русской армии в Россию.

Первое тайное общество, «Союз спасения» (или «Общество истинных и верных сынов Отечества»), возникло в 1816 г. Во главе его стояли молодые офицеры Александр Муравьев, Сергей Трубецкой, Никита Муравьев и другие. В 1818 г. они же основали новое, более обширное общество — «Союз благоденствия», в которое входило не менее двухсот членов. «Союз благоденствия» имел руководящий орган — Коренную управу. В 1821 г. Коренная управа объявила о самороспуске «Союза», хотя его руководители не намеревались прекращать революционную деятельность, а лишь стремились таким образом избавиться от ненадежных и случайных членов «Союза».

Характерной чертой созданной вскоре новой тайной организации было структурное деление ее на две части: «Северное общество», опиравшееся на столичные воинские части, и «Южное общество», основой которого стали полки 2-й армии, стоявшей на Украине. Другой особенностью нового этапа движения декабристов стала разработка программы действий на будущее, естественно — при условии победы восставших. Сразу же обнаружились разногласия в том, какой должна быть Россия в будущем. «Русская правда» — программа признанного лидера «Южного общества» полковника П. И. Пестеля — предусматривала установление диктатуры «Временного верховного революционного правления» типа военной хунты, причем Пестель отводил себе роль верховного диктатора. Новый орган власти вводил конституцию, согласно которой Россия становилась унитарной республикой с однопалатным законодательным собранием — Народным вече, и Державной думой — своеобразным советом, каждый из пяти членов которого выполнял функции главы государства и правительства в течение одного года. Контрольные пожизненные функции принадлежали Верховному собору, надзиравшему за соблюдением конституции. Эта конституция гарантировала всем гражданам России основные гражданские свободы, в том числе свободу от крепостной зависимости.

Иной видел Россию автор «Конституции», лидер Северного общества Никита Муравьев. Основы государства создавало общероссийское Учредительное собрание, но конституция определяла Россию как конституционную монархию с мощным федеративным устройством по типу США. Вся страна делилась на 15 «держав», высшие органы законодательной власти состояли из Державной думы и нижней Палаты народных представителей.

«Южане» и «северяне» находились в постоянном контакте, хотя обсуждение общей платформы действий тайной организации явно затянулось. Сведения о ее деятельности уже стали просачиваться за пределы круга доверенных лиц и вскоре стали известны властям. Как бы то ни было, междуцарствие застигло декабристов врасплох.

Как только в Петербург пришло известие о смерти Александра, лидеры «Северного общества» начали собираться на квартире одного из руководителей общества, поэта Кондратия Рылеева, и обсуждать планы своих действий. Было решено выступить в тот момент, когда власти начнут приводить войска и государственных служащих столицы к присяге на верность Николаю. Декабристы использовали то обстоятельство, что в армии и гвардии не любили Николая, и лозунг защиты интересов «истинного» монарха Константина был ими успешно применен в антиправительственной пропаганде среди солдат. Лозунгом восстания стала фраза «Константин и конституция!»

Однако начатое утром 14 декабря выступление сопровождалось рядом серьезных просчетов его организаторов: поднятые на мятеж солдаты Московского полка, гренадеры, а потом и моряки Гвардейского экипажа опоздали к началу присяги Сената, потом они неоправданно долго простояли без действия на Сенатской площади. Туда так и не явился накануне назначенный заговорщиками руководитель — «диктатор восстания» князь Сергей Трубецкой, а многие другие декабристы не проявили необходимой в этой ситуации решительности, согласованности, не учли значения артиллерии. В итоге инициатива перешла к Николаю, и он, в конечном счете, подавил мятеж.

Разбежавшихся с площади солдат жестоко уничтожали на льду Невы и на улицах столицы, многие из них сдались на милость победителей. Были арестованы и все руководители мятежа. Под следствием оказалось 579 человек. В конце декабря 1825 г. началось восстание Черниговского полка на Украине. Пестель был накануне арестован, и черниговцами командовали С. Муравьев-Апостол и М. Бестужев-Рюмин. Поначалу восставшим сопутствовал успех, но 3 января 1825 г. они были разбиты и рассеяны верными Николаю частями.

Следствие и суд завершились к лету 1826 г. Руководители мятежников — Павел Пестель, Сергей Муравьев-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин, Кондратий Рылеев и Петр Каховский были повешены 13 июля 1826 г., 121 человек сосланы в Сибирь, солдаты приговорены к шпицрутенам, каторжным работам, отправлены на кавказскую войну.

Неудачное восстание декабристов имело крайне тяжелые последствия для России, ее будущего. Погибли, сгинули в ссылках незаурядные люди, на долгие годы общественная жизнь России была заморожена, в обществе воцарились страх и уныние. Власть, испытавшая страшное потрясение мятежных дней, с крайней подозрительностью относилась ко всяким предложениям модернизации. Что же касается самого императора Николая, то восстание декабристов оставило в его памяти тяжелый след. Вскоре после воцарения император сказал французскому послу графу Лаферроне, имея ввиду 14 декабря 1825 г.: «Никто не в состоянии понять ту жгучую боль, которую я испытываю и буду испытывать всю жизнь при воспоминании об этом дне».

С юных лет Николай Павлович очень любил различные технические приспособления, машины, вообще все то, что тогда называлось «техникой», а общепризнанной «мастерской мира» была в то время Англия. Все сообщения о новых изобретениях и технических усовершенствованиях неизменно привлекали его внимание. Когда в Англии начали строиться первые железные дороги, то Николай Павлович сразу же решил, что «умная железка» должна появиться и в его царстве. Уже в 1837 г. в России была открыта для движения первая железная дорога протяженностью 27 км, связавшая Петербург с Царским Селом. При нем же была построена самая длинная для того времени (более 600 км) железнодорожная магистраль, связавшая два столичных города — Москву и Санкт-Петербург. Ее строили около десяти лет, а движение по ней началось в 1851 г. По имени царя дорога получила название Николаевской. Еще раньше, в 1831 г., по желанию императора в Петербурге было открыто высшее техническое учебное заведение — Технологический институт, ставший крупнейшим центром подготовки технических специалистов в России.

Николай неизменно восхищался совершенством работы любой машины, способной делать «то, что положено», а вот люди в большинстве своем этого делать не могли или не хотели. Царь прекрасно понимал, что из людей нельзя сделать «техническое приспособление», но вместе с тем не сомневался, что в государстве надо организовать дело так, чтобы подданные, во-первых, знали свои обязанности, а во-вторых, понимали, что за нерадивость, леность и бесчестность последует кара. Это были те важнейшие мировоззренческие принципы, которыми Николай I стремился руководствоваться в течение тридцати лет своего правления.

Николая Павловича с детства отличала одна характерная черта, многое определившая и в политике империи: предельная аккуратность, даже педантизм, в исполнении всех норм и правил. Он знал назубок все воинские уставы, неукоснительно их исполнял, владел в совершенстве искусством светского поведения, до мельчайших подробностей соблюдал все требования писаных и неписаных правил. Того же требовал и от других. Но эта, как казалось многим, «мелочность» раздражала и возмущала. После правления мягкого и снисходительного Александра I правление его младшего брата многим казалось «слишком жестким». Сам же царь считал иначе и при исполнении закона ни для кого не делал исключений. Характерный в этом отношении случай произошел в 1830 г., когда в некоторых местностях империи разразилась эпидемия холеры. Из уважения к правилам, им же утвержденным, монарх, возвращаясь из поездки по России в Петербург, как «простой смертный» безропотно И дней просидел в Твери в карантине.

Многих современников поражала величественность императора Николая, которую он сохранил на протяжении всей своей жизни. Его облик, манера поведения вполне соответствовали образу неограниченного повелителя 50 миллионов подданных. Он легко и быстро вписался в государственную систему, которую создавал три десятилетия, сам являясь ее наглядным воплощением. А. Ф. Тютчева — фрейлина императрицы Марии Александровны и дочь знаменитого поэта, впоследствии вспоминала: «Никто лучше, как он, не был создан для роли самодержца. Он обладал для того и наружностью, и необходимыми нравственными свойствами. Его внушительная и величественная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля, властный взгляд — все, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, все дышало в нем земным божеством, всемогущим повелителем, все отражало его незыблемое убеждение в своем призвании. Никогда этот человек не испытал тени сомнения в своей власти или в законности ее. Он верил в нее со слепою верою фанатика, а ту безусловную пассивную покорность, которой требовал он от своего народа, он первый сам проявлял по отношению к идеалу, который считал себя призванным воплотить в своей личности, идеалу избранника Божьей власти, носителем которой он себя считал на земле. Его самодержавие милостию Божьей было для него догматом и предметом поклонения, и он с глубоким убеждением и верою совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии»[120].

Немаловажно и то, что Николай, как человек достигший вершин власти, обладал неотразимым обаянием. Под его воздействие попадали даже люди, хорошо сознававшие природу этого обаяния и отнюдь не разделявшие политических убеждений императора. Та же Тютчева признавалась, что хотя она «по своим убеждениям и оставалась решительно враждебной ему», но сердце ее «было им пленено»[121]. Николай стремился подражать тем чертам личности 11етра Великого, которые к тому времени сложились уже в прочную легенду. Он поклонялся знаменитому предку, с юности бывшему его кумиром. «Государь… питал чувство некоторого обожания к Петру», — вспоминала хорошо знавшая его А. О. Смирнова-Россет. — «Образ Петра, с которым он никогда не расставался, был с ним под Полтавой, этот образ был в серебряном окладе, всегда в комнате императора до его смерти». Сближала с Петром нового императора и полная неприхотливость в быту. Николай предпочитал спать на простой походной кровати, укрываясь шинелью. Во время многочисленных поездок по России он не брезговал спать и на набитом сеном матрасе. Николай был умерен в еде и, в отличие от своего пращура, почти не употреблял спиртного. В последние годы жизни он занимал в Зимнем дворце одну комнату на первом этаже, выходящую окнами на Адмиралтейство. «Комната эта была небольшая», — вспоминала баронесса Фредерикс, — «стены оклеены простыми бумажными обоями, на стенах несколько картин. На камине большие часы в деревянной отделке, под часами большой бюст графа Бенкендорфа. Тут стояли: вторая походная кровать государя, над ней небольшой образ и портрет великой княгини Ольги Николаевны… вольтеровское кресло, небольшой диван, письменный рабочий стол, на нем портреты императрицы и его детей и незатейливое убранство; несколько простых стульев; мебель вся красного дерева, обтянута темно-зеленым сафьяном, большое трюмо, около коего стояли его сабли, шпаги и ружье, на приделанных к рамке трюмо полочках стояли склянка духов… щетка и гребенка. Тут он одевался и работал… тут же он и скончался»[122].

Николай I никогда не сомневался, что самодержавная, «Богом данная» власть царя — оптимальная для России форма правления. В отличие от старшего брата Александра I, он никогда не испытывал влечения к модным европейским теориям социального устройства, терпеть не мог «всякие там конституции и парламенты», которые приводили лишь к хаосу и нарушали древнейший принцип законной, легитимной власти коронованных правителей. Это не означало, что царь не видел несовершенств самодержавной системы, но он стремился искоренить их не введением принципиально новых органов управления, не путем коренного реформирования учреждений, а, как ему казалось, единственно верным путем — совершенствованием существующего государственного механизма и четким исполнением грамотно написанных законов.

Что же представляла собой Россия, под властной рукой Николая превратившаяся в военно-бюрократическую империю? Современники оставили множество свидетельств об этом. Но, пожалуй, самую яркую картину нарисовал не наш соотечественник, а наблюдательный иностранец. В 1839 г. в России побывал французский аристократ, известный путешественник и писатель маркиз де Кюстин. Его книга «Россия в 1839 году», вышедшая в свет четырьмя годами позднее, стала сенсацией. Успех ее в Западной Европе был ошеломляющим. К 1854 г. тираж многочисленных изданий этой книги на разных языках достиг почти 200 тысяч экземпляров. В России же книга де Кюстина была запрещена. По словам Герцена, автор «оскорбительно много видел». Герцен справедливо считал, что сочинение Кюстина — «самая замечательная и умная книга, написанная о России иностранцем».

Едва де Кюстин пересек русскую границу, первое же столкновение с российскими чиновниками сразу дало ему представление и о характере строя неизвестной ему до тех пор страны, и о царящих в ней нравах. «Столько мельчайших предосторожностей, — писал де Кюстин, — которые считались здесь, очевидно, необходимыми и которые нигде более не встречались, ясно свидетельствовали о том, что мы вступаем в империю, объятую одним лишь чувством страха, а страх ведь неразрывно связан с печалью»[123]. У де Кюстина требовали ответов на вопросы, на которые он уже давал раньше письменные разъяснения, и чиновник никак не мог поверить, что можно ехать в Россию без всякой корыстной цели. — «Значит, вы путешествуете исключительно из одной любознательности? — Да. — Но почему вы направились для этого именно в Россию? — Не знаю…» Кажется, мелочь, но она превращалась в символ огромной и бессмысленной бюрократической машины, во власти которой, как довольно скоро уловил де Кюстин, находится вся страна. «Россией управляет класс чиновников», — уверенно заявлял он, немного оглядевшись и вкусив первые плоды петербургской жизни. — «Из недр своих канцелярий эти невидимые деспоты, эти пигмеи-тираны безнаказанно угнетают страну». Сложившаяся система была настолько могущественна, что даже сам император в значительной степени находится в руках бюрократов. «И, как это ни парадоксально звучит, самодержец всероссийский часто замечает, что он вовсе не так всесилен, как говорят, и с удивлением, в котором он боится сам себе признаться, видит, что власть его имеет предел. Этот предел положен ему бюрократией, силой страшной повсюду, потому что злоупотребление ею именуется любовью к порядку, но особенно страшной в России»[124]. Можно только удивляться прозорливости де Кюстина, чутко уловившего одну из главных черт николаевской системы — всесилие бюрократии.

Впрочем, бюрократический механизм при Николае I работал хорошо: николаевское делопроизводство не сравнить с делопроизводством прежних времен. Бумаги исправно переходили из канцелярии в канцелярию. Армия блистала на смотрах. Огромный чиновничий аппарат располагался в новых, специально построенных лучшими архитекторами правительственных зданиях. Но чем дальше, тем яснее становилась современникам бесплодность этого механизма. В 40-х гг. Николая уже не сравнивали с Петром. Ясно, что Россия не получила нового великого реформатора. «Что за странный этот правитель», — писала о нем жена министра иностранных дел графиня М. Д. Нессельроде, — «он вспахивает свое обширное государство и никакими плодоносными семенами его не засевает»[125]. С годами усталость и разочарование стал ощущать и сам Николай. А. О. Смирнова-Россет записала в своем дневнике 5 марта 1845 г.: «Государь без императрицы, которой на зиму врачи рекомендуют уезжать в Италию, грустит и одинок. Занимается один целыми часами. Это все имеет влияние на других. Государь сказал мне: «Вот скоро двадцать лет, как я сижу на этом прекрасном местечке. Часто удаются такие дни, что я, смотря на небо, говорю: зачем я не там? Я так устал…»[126]

Император Николай осознавал порочность крепостной системы. Через несколько лет после воцарения в беседе с П. Д. Киселевым император изложил свои взгляды на сей счет: «Я хочу отпустить крестьян с землей, но так, чтобы крестьянин не смел отлучаться из деревни без спросу барина или управляющего: дать личную свободу народу, который привык к долголетнему рабству, опасно. Я начну с инвентарей; крестьянин должен работать на барина три дня и три дня на себя; для выкупа земли, которую имеет, он должен будет платить известную сумму по качеству земли, и надобно сохранить мирскую поруку, а подати должны быть поменьше»[127].

Однако за три десятка лет Николай I так и не рискнул заняться разрешением самого жгучего социального вопроса — ликвидацией крепостного права. Начиная с 1826 г. шесть раз учреждались государственные комитеты по крестьянскому делу и многие стороны крестьянского вопроса впервые в истории были подробно исследованы. Правительство вполне осознало необходимость положить конец злоупотреблениям крепостным правом и приняло в этой связи ряд законодательных положений. Изучалась и возможность отмены крепостного права, но сразу же возникали такие трудности и опасности, которые власть преодолеть в тот момент не могла. Поэтому в 1842 г. был лишь принят закон об обязанных крестьянах, открывавший путь к переходному от крепостного состоянию.

Принимаемые правительством отдельные меры принципиально проблему не решали. Понимая это, царь не рискнул пойти на кардинальные преобразования существующего общественного устройства. Сам он был смелым и волевым человеком, и обвинять его в малодушии в данном случае нет никаких оснований. Его страшила перспектива нарушения спокойного и предсказуемого течения государственной жизни, которая, как ему думалось, могла наступить, если разом разорвать все путы и ограничения, складывавшиеся веками. Он опасался хаоса, анархии. Революционные события в Европе 1830 и особенно 1848 гг. лишь усиливали антиреформаторские настроения царя.

За годы своего царствования Николай I объездил всю Россию и почти везде встречал неполадки, неустройство, казнокрадство, взятки. На окраинах было еще хуже, чем в центре. После посещения Закавказья он написал: «Нельзя не дивиться, как чувства народной преданности к лицу монарха не изгладились от скверного управления, какое, сознаюсь, к моему стыду, так долго тяготеет над этим краем»[128]. Наказывал, выгонял со службы чиновников, издавал грозные указы, но положение мало менялось к лучшему. Всю свою жизнь Николай I боролся с нерадивостью, неаккуратностью и бесчестностью, но ощутимых результатов так и не добился.

При всей своей любви к механистичности и нелюбви к отвлеченным вещам, Николай I умел понимать и ценить искусство. Впрочем, это неудивительно, ведь его царствование пришлось на период высочайшего подъема отечественной культуры. Именно в эти годы творили великие русские литераторы А. С. Пушкин, А. Н. Некрасов и И. С. Тургенев, художники В. А. Тропинин и К. П. Брюллов, скульптор П. К. Клодт и композитор М. И. Глинка. Еще в 1826 г. во время коронации из ссылки в Москву был вызван А. С. Пушкин, с которого царь еще раньше снял опалу. При встрече Николай I сказал ему: «Ты будешь присылать ко мне все, что сочинишь, — отныне я буду сам твоим цензором». В советской историографии, в которой правление Николая чаще всего рассматривалось как реакционное и даже тираничное, эту фразу императора воспринимали в том смысле, что даже произведения «солнца русской поэзии» не могли увидеть свет без прохождения высочайшей цензуры. Однако, на наш взгляд, подобное заявление свидетельствовало скорее о том, что поэт был признан государем, а значит — властью в целом, и влиять на такого человека было как раз гораздо сложнее. Неудивительно, что разошедшись по столице, эта фраза сразу же повысила интерес читающей публики к стихам Александра Сергеевича.

И в биографии другого русского художественного гения Николай II оставил свой след. Когда Н. В. Гоголь написал в 1836 г. комедию «Ревизор», в которой едко высмеивал нравы и быт провинциального чиновничества, многие посчитали ее «крамольным» произведением, подрывающим основы власти. Царь же разрешил постановку пьесы на сцене, сам ее посмотрел и заметил, что «ему в ней больше всех досталось». Впрочем, иногда природные черты государя давали о себе знать, и даже произведения искусства начинали служить ему для практической пользы. В этой связи примечателен сюжет о том, что на многочасовую и не слишком динамичную оперу М. И. Глинки «Жизнь за царя» (после революции она получила название «Иван Сусанин») Николай отправлял провинившихся офицеров в качестве наказания.

Говоря о внешней политике России в этот период, нужно отметить, что ситуация в этой сфере была неспокойной с самого начала правления Николая. Тот порядок вещей, который создали страны-победительницы на Венском конгрессе 1815 г., не мог быть прочным. Будучи по природе прямым и честным человеком, он проводил политику, которая отвечала его убеждениям, неукоснительно старался следовать достигнутым соглашениям и выполнять данные обещания. Но подобные качества и тот государственный курс, который ими диктовался, нередко приводили к неожиданным для него результатам. Так, когда в 1848 г. в Австрии вспыхнула революция и власть династии Габсбургов оказалась под угрозой, царь отправил на помощь русскую армию и этим предотвратил крушение Австрийской империи. Но прошло всего несколько лет, и, когда началась Крымская война, австрийский император Франц-Иосиф и его правительство не только не проявили солидарности с Россией, но почти неприкрыто симпатизировали ее противникам. Подобная вероломная неблагодарность оказалась тяжелым ударом для царя.

По-видимому, не будет преувеличением сказать, что Крымская война стала самым суровым испытанием как в жизни всей страны в ту эпоху, так и в жизни самого Николая. Ее причиной стали противоречия между Россией и европейскими державами, которые никак не могли поделить зоны влияния на Востоке. С конца 40-х гг. XIX в. стало ясно, что новая война в регионе неизбежна. В 1852 г. особое обострение всей взрывоопасной ситуации придал так называемый вопрос о «святых местах» в Палестине, где сосредоточились как католические, так и православные святыни — памятные места, связанные с началом христианства. Католическая Франция во главе с Наполеоном III открыто поддержала претензии католиков на первенство в Палестине. Николай потребовал от Турции сохранения прежнего положения. В 1853 г. в Стамбул для переговоров прибыл светлейший князь А. С. Меньшиков, который занял очень жесткую и непримиримую позицию по всем спорным вопросам русско-турецких отношений и фактически спровоцировал войну. Впрочем, действовал он сознательно: уже давно в устье Дуная Россия стала накапливать вооруженные силы, а черноморский флот был приведен в состояние боевой готовности. Расчет русской дипломатии строился на том, что Лурция подчинится силе, а Англия и Франция, ее поддерживавшие в споре с Россией, не смогут объединиться — столь серьезны были их противоречия. Однако Николай I просчитался: Англия и Франция объединились, и Лурция, выполнявшая их волю, отклонила ультиматум России. Началась знаменитая Крымская война.

Но тогда никто не думал, что эта война так будет называться. Николай, уверенный в своем преимуществе над турками, предполагал повторение победной войны 1826–1829 гг. И действительно, с началом военных действий на Дунае, и особенно на Кавказе, были достигнуты успехи. Русский флот блокировал турецкий флот в его портах, и 18 ноября 1853 г. адмирал П. С. Нахимов одержал блестящую победу в Синопском сражении, сжег многочисленный турецкий флот. Уже тогда все восхищались мужеством адмирала. Матрос Майстренко вспоминал: «А Нахимов! — вот смелый, ходит по юту, да как свистнет ядро, только рукой, значит, поворотит — туда тебе и дорога!»[129]

Известие о Синопском сражении подстегнуло англо-французских союзников. В декабре 1853 г. союзнический флот вошел в Черное море, а в феврале 1854 г. Россия объявила войну Англии и Франции. Русский флот был блокирован в своей главной базе — Севастополе. Вот тогда-то и стало ясно, что Россия не подготовлена к войне, в первую очередь — в техническом оснащении армии и флота. Известно, что армия — зеркало общества и государства. Консервативный политический режим Николая I оказался не в состоянии использовать новейшие достижения техники того времени для улучшения военного дела. Даже такие всем очевидные и простые вещи, как превосходство пара над парусом, дальнобойность нарезного оружия по сравнению с гладкоствольным, оказывались недоступны для сознания руководителей России.

Заместитель шефа жандармов Л. В. Дубельт в 1847 г. — задолго до Крымской войны — сделал в своем дневнике такую запись: «Английский флот стал заводить винтовые корабли. Мне пришло в голову, что ежели их флот будет двигаться парами, а наш останется под парусами, то при первой войне наш флот тю-тю! Игрушки под Кронштадтом и пальба из пищалей не помогут… Эту мысль я откровенно передал моему начальнику и сказал мое мнение, что здравый смысл требует, ежели иностранные державы превращают свою морскую силу в паровую, то и нам должно делать то же и стараться, чтобы наш флот был также подвижен, как и их. На это мне сказали: «Ты, со своим здравым смыслом, настоящий дурак!» Вот тебе и на!»[130]

В итоге, в развитии парового флота Россия к 1853 г. страшно отстала: у англичан и французов было 258 пароходов, а у России — всего 24 парохода, из них на Черном море — 6. Поэтому победители под Синопом даже выйти в море из Севастопольской бухты не могли. А без флота воевать очень трудно. В плачевном состоянии оказались и артиллерия, и армия. Когда корабли союзников в 1854 г. блокировали русскую крепость Бомарзунд на Аландских островах Балтийского моря, то выяснилось, что ядра русских орудий даже не долетают до кораблей противника, которые беспрепятственно расстреливали укрепления. И никакое мужество русских солдат и офицеров дело спасти уже не могли — выдержав многодневный страшный орудийный расстрел, гарнизон был вынужден спустить флаг. То же самое, только в несравненно больших, катастрофических масштабах, произошло и под Севастополем.

В начале сентября 1854 г. союзники беспрепятственно начали высадку в Крыму под Евпаторией, а вскоре русские войска потерпели поражение в сражении у реки Альма и отошли к Севастополю. Причинами этого поражения была не только бездарность командующего А. С. Меньшикова, но и неподготовленность армии к войне с серьезным противником. На Альме все войска союзников были вооружены дальнобойными нарезными ружьями — штуцерами, а в русской армии один штуцер приходился на 23 солдата! Выстрелы остальных 22 бойцов не достигали цели только потому, что посланная из гладкоствольного ружья пуля попросту не долетала до противника.

Армия Николая оказалась плохо обученной и подготовленной к войне — солдаты страдали от муштры и недоедания. В начале октября союзники начали бомбардировку Севастополя. Им предстояло дело нелегкое. Гарнизон Севастополя, усиленный моряками с затопленных у входа в бухту судов, был настроен по-боевому. Инженеры разработали продуманную систему обороны, быстро возвели укрепления, артиллеристы умело расставили на бастионах морские орудия, население города активно помогало солдатам и морякам.

Во главе обороны стояли любимые армией, флотом и горожанами командиры — адмиралы В. А. Корнилов и П. С. Нахимов, которые вели себя в высшей степени достойно и мужественно. Они вместе с тысячами защитников Севастополя погибли на его бастионах. Обращаясь к гарнизону, Корнилов сказал: «Будем драться до последнего. Отступать нам некуда: сзади нас — море. Если кто из начальников прикажет бить отбои, заколите такого начальника!»[131]

Севастополь оборонялся 349 дней. Сначала союзники надеялись после мощной артподготовки взять крепость штурмом. Но артиллерия русских действовала в ответ так мощно и метко, а защитники крепости сразу же восстанавливали разрушения на бастионах, что командование союзников не решилось на штурм. Началась многомесячная осада. Самые главные бои развернулись на Малаховой кургане — господствующей высоте. Здесь каждый вершок был полит кровью защитников и нападающих. Здесь оборвалась жизнь Корнилова. Меньшиков с армией стоял в глубине Крыма и несколько раз пытался помочь осажденным. 13 октября 1854 г. в долине под Балаклавой произошло сражение, в ходе которого атака отборной английской кавалерии — бригады лорда Кардигана — была отбита русскими войсками и затем почти вся бригада, в которой находился цвет британской аристократии, была уничтожена русскими уланами. В Англии эту долину назвали «долиной смерти». И все же Меньшиков не сумел помочь Севастополю.

Наступившая зима была тяжким испытанием для всех участников осады. Преимущество во флоте, вооружении долго не помогало союзникам. Сопротивление русских войск было мужественным, стойким, даже фанатичным. Раненный в руку, матрос Колпаков отказался выполнить приказ командира и покинуть свое орудие: «Помилуйте, ваше благородие, разве одной рукой нельзя действовать!»[132]

И все же весной 1855 г. положение крепости стало безнадежным: союзники имели превосходство в технике, вооружении, боеприпасах. От Балаклавы — главного порта, куда непрерывно причаливали корабли с подкреплением, к Севастополю они проложили железную дорогу, в то время как русская армия вязла в жуткой грязи, не в силах помочь Севастополю ни людьми, ни порохом. К лету против 40 тысяч измученных защитников крепости стояло огромное войско — 140 тысяч англичан, французов, турок. В день битвы при Ватерлоо, 18 июня, начался штурм Севастополя. Но он провалился, союзникам так и не удалось взять бастионы крепости.

Однако силы защитников были на исходе. Когда сменивший Меньшикова князь М. Д. Горчаков спросил солдат второго бастиона, много ли их на бастионе, они ответили: «Дня на три хватит, ваше сиятельство!» 8 сентября, после отчаянного штурма французами, пал главный оплот обороны — Малахов курган. Сотни трупов и вокруг, и на склонах кургана, и трехцветное французское знамя на его вершине — вот все, что увидел Горчаков в подзорную трубу с Корабельной стороны. Как высший воинский начальник, в тот же день он решил эвакуировать гарнизон из крепости. По мосту, наведенному через Большую бухту, войска двинулись на Северную сторону, в Россию. Как пишет участник обороны Лев Толстой, тогда еще молодой офицер-артиллерист, «выходя на сторону моста, почти каждый солдат снимал шапку и крестился. Но за этим чувством было другое, тяжелое, сосущее и более глубокое чувство: это было чувство, как будто похожее на раскаяние, стыд и злобу…»[133]

А император тяжело болел. Еще в январе 1855 г. Николай I заболел гриппом, но продолжал заниматься государственными делами. 9 февраля, вопреки совету врачей, он выехал из дворца для осмотра маршевых батальонов лейб-гвардии Измайловского и Егерского полков. Возвратившись, император почувствовал себя еще хуже, чем накануне: кашель и одышка усилились. 17 февраля появилась опасность для жизни Николая I, о чем сообщили наследнику Александру и императрице. В их присутствии протопресвитер Бажанов принял исповедь умирающего императора. 18 февраля 1855 г. двадцать минут первого пополудни Николай I скончался.

Его царствование закончилось в момент Крымской войны, которая оказалась неудачной для России. Все, что Николай I создавал, утверждал и отстаивал на протяжении тридцати лет, не выдерживало испытаний и подвергалось критике. Он умер разочарованным, близким к отчаянию человеком. Еще 4 мая 1844 г. Николай Павлович написал духовное завещание, в котором, в частности, были такие строки: «Я был человек со всеми слабостями, коим люди подвержены; старался исправиться в том, что за собой худого знал. В ином успевал, в другом нет; прошу искренно меня 134 простить»[134].

Александр II вошел в историю как «царь-освободитель». И, несмотря на то, что он не был назван современниками и историками «Великим», как Петр I или Екатерина II, его реформы определены и осмыслены как великие.

17 апреля 1818 г. в 11 часов утра пушечные выстрелы с Тайнинской башни московского Кремля возвестили о том, что у гостивших в первопрестольной великого князя Николая Павловича и великой княгини Александры Федоровны родился первенец. Сына назвали Александром.

Зимой старший сын Николая Павловича жил с родителями в Аничковом дворце, а летом в Павловске, у бабушки, императрицы Марии Федоровны, которая наблюдала за первоначальным воспитанием своего внука. А с июля 1824 г., когда Александру исполнилось шесть лет, началось его военное воспитание под руководством генерала К. К. Мердера.

В конце декабря того же года у цесаревича появился еще один наставник — известный поэт, друг А. С. Пушкина, Василий Андреевич Жуковский. Летом 1826 г. он вместе с Александром отправился путешествовать за границу, где беседовал с выдающимися педагогами Европы. Вернувшись в Россию, В. А. Жуковский составил «План учения». Николай I его одобрил, и в конце 1826 г. началась учеба.

К наследнику были приставлены преподаватели, под руководством которых он обучался грамматике, чистописанию, арифметике, истории, географии, рисованию, физике, анатомии, а также французскому, немецкому, английскому и польскому языкам. При помощи графа М. М. Сперанского цесаревич изучал государственное и русское право, а граф Е. Ф. Канкрин прочитал ему курс о финансах. Обстоятельно Александр знакомился с историей внешней политики России и европейских государств. Большое внимание обращалось и на физическое состояние великого князя: его обучали гимнастике, фехтованию, верховой езде и ручной работе. В апреле 1835 г. император Николай I присутствовал при экзаменах уже совершеннолетнего Александра, которые великий князь выдержал успешно.

Путешествие по России в 1837 г. завершило воспитание наследника престола. В сопровождении своих воспитателей во главе с В. А. Жуковским цесаревич посетил Новгород, Тверь, Ярославль, Ижевск, Екатеринбург, Тюмень, Тобольск и другие города. Великий князь был первым из царственных особ, познакомившихся с далекой Сибирью. В 1838 г. Александр Николаевич путешествовал по странам Западной Европы: Германии, Швеции, Дании, Италии, Англии. 13 марта 1839 г. цесаревич Александр прибыл в Дармштадт, где встретился с великим герцогом Людвигом И. В театре сын Николая I увидел младшую дочь герцога, пятнадцатилетнюю принцессу Максимилиану-Августу-Софию-Марию Гессенскую и был очарован ею. Вернувшись из театра, он тотчас изложил свое впечатление в письмах к родителям в Петербург. Весной 1840 г. наследник вновь уехал в Дармштадт, где была совершена его помолвка с принцессой Марией. В декабре этого же года принцесса Гессенская, приняв православную веру, стала великой княжной Марией Александровной, а 16 апреля 1841 г. — супругой великого князя Александра Николаевича.

В 1842 г. император Николай I назначил цесаревича председателем комитета по строительству железной дороги от Петербурга до Москвы. Одновременно Александр участвовал в заседаниях Государственного Совета, комитета министров, Сената и Синода. Великий князь занимался и военными делами: он был командиром пехоты гвардейского корпуса. Управление государственными делами император впервые поручил наследнику в 1845 г., когда сам отправился с супругой за границу.

19 февраля 1855 г. был опубликован Манифест о смерти Николая I и вступлении на престол Александра II, но из-за Крымской войны коронация Александра состоялась лишь спустя год.

Александр II взошел на престол в возрасте 36 лет вполне сложившимся человеком, знакомым с государственной деятельностью и будучи главой большого семейства. Внешний облик его в это время запечатлел американский дипломат А. Уайт, секретарь посла в 1854–1855 гг.: «Он был высок, как все Романовы, красив и держался с большим достоинством, но у него было гораздо меньше величественности и полностью отсутствовала неуместная суровость его отца». Приятную внешность Александра II отмечали все, писавшие о нем. Однако многие при этом критиковали его холодные и сдержанные манеры, а также стремление походить на отца, создававшее впечатление «плохой копии» или «безжизненной маски».[135]

Из множества характеристик личности Александра II особенной глубиной и проницательностью отличаются записки уже упоминавшейся фрейлины А. Ф. Тютчевой, которая в течение нескольких лет в ежедневном близком общении наблюдала императорскую (а до того великокняжескую) семью. В январе 1856 г. во время начавшихся переговоров о мире между странами-участницами Крымской войны, когда русское общество с предельным напряжением следило за политикой «верхов» и действиями нового императора, Тютчева с удивительной прозорливостью делает несколько записей. Вот одна из них, от И января: «Император — лучший из людей. Он был бы прекрасным государем в хорошо организованной стране и в мирное время, где приходилось бы только охранять. Но ему недостает темперамента преобразователя. У императрицы тоже нет инициативы, она, быть может, будет святой, но никогда не будет великой государыней. Ее сфера — моральный мир, а не развращенный мир земной действительности. Они слишком добры, слишком чисты, чтобы понимать людей и властвовать над ними. В них нет той мощи, того порыва, которые овладевают событиями и направляют их по своей воле; им недостает струнки увлечения… Моя душа грустна, я вижу перед собой будущее печальное и мрачное». Через несколько дней она повторяет: «А будущее, будущее. Ах, как я боюсь за него!» А 21 января она пишет об императоре: «Мне невыразимо жаль его, когда я вижу, что, сам того не ведая, он вовлечен в борьбу с могучими силами и страшными стихиями, которых он не понимает. Прежде у меня были иллюзии, которых теперь у меня больше уже нет… Они (императорская чета — Э. К.) не знают, куда идут»[136]. И дальше, на протяжении всего дневника, вплоть до трагической кончины императора, она возвращается к этим мыслям в разных обстоятельствах, снова и снова изливая свою тревогу и мрачные предчувствия.

Личность Александра невозможно рассмотреть в отрыве от проведенных им великих преобразований. Уже давно, со времен Уложенной комиссии Екатерины II, звучали требования отменить крепостное право, не только державшее крестьян в состоянии, близком к рабскому, но и тормозившее все сферы жизни страны. И Александр II стал тем правителем, который, наконец, избавил Россию от крепостничества, а вместе с ним — от многих других зол.

Обсуждение текущего положения крестьянства и мысли о необходимости его изменить зазвучали уже вскоре после коронации Александра, однако между началом этого обсуждения и подписанием манифеста об отмене крепостного права прошло пять лет. Обобщенные редакционными комиссиями проекты отмены крепостного права поступили в Главный комитет по проведению реформы лишь к октябрю 1860 г., 17 февраля 1861 г. проект реформы утвердил Государственный совет, а 19 февраля его подписал Александр II. Об отмене крепостного права возвестил Манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей». Практические условия освобождения были определены в 17 актах — «Положениях».

Манифест и «Положения» касались трех основных вопросов: личное освобождение крестьян, наделение их землей и выкупная сделка.

Документ предоставлял крестьянам личную свободу и общегражданские права. Отныне крестьянин мог владеть движимым и недвижимым имуществом, заключать сделки, выступать как юридическое лицо. Он освобождался от личной опеки помещика, мог без его разрешения вступать в брак, поступать на службу и в учебные заведения, менять место жительства, переходить в сословие мещан и купцов. Правительство начало создавать органы местного самоуправления освобожденных крестьян.

Вместе с тем личная свобода крестьянина ограничивалась. В первую очередь это касалось сохранения общины. Общинная собственность на землю, переделы наделов, круговая порука тормозили буржуазную эволюцию деревни. Крестьяне оставались единственным сословием, которое платило подушную подать, несло рекрутскую повинность и могло быть подвергнуто телесному наказанию.

«Положения» регламентировали наделение крестьян землей. Размеры наделов зависели от плодородности почвы. Территория России была условно разделена на три полосы: черноземную, нечерноземную и степную. В каждой из них устанавливался высший и низший размеры крестьянского полевого надела (высший — больше которого крестьянин не мог требовать у помещика, низший — меньше которого помещик не должен был предлагать крестьянину). В этих пределах и заключалась добровольная сделка крестьянской общины с помещиком. Их взаимоотношения окончательно закрепляли уставные грамоты. Если помещик и крестьяне не приходили к соглашению, то для урегулирования спора привлекались мировые посредники.

Получая землю, крестьяне были обязаны оплатить ее стоимость. Рыночная цена земли, переданной крестьянам, реально составляла 544 млн рублей. Однако разработанная правительством формула расчета стоимости земли повысила ее цену до 867 млн рублей, то есть в 1,5 раза. Следовательно, как и наделение землей, так и выкупная сделка осуществлялись исключительно в интересах дворянства.

У крестьян не было денег, необходимых для выкупа земли. Чтобы помещики получили выкупные суммы единовременно, государство предоставило крестьянам ссуду в размере 80 % стоимости наделов. Остальные 20 % крестьянская община платила помещику сама. В течение 49 лет крестьяне должны были возвратить ссуду государству в форме выкупных платежей с начислением 6 % годовых. К 1906 г., когда крестьяне упорной борьбой добились отмены выкупных платежей, они уже выплатили государству около 2 млрд, рублей, то есть почти в 4 раза больше реальной рыночной стоимости земли в 1861 г.

Великой назвали современники эту реформу, которая принесла свободу более чем 30 миллионам крепостных крестьян и в значительной степени расчистила дорогу экономической модернизации страны. И все же, как видно из приведенных выше основных положений, реформа эта была половинчатой: решая принципиальнейший вопрос личной зависимости крестьян, она далеко не в полной мере лишала вопрос зависимости поземельной, поскольку высокая выкупная стоимость земли делала ее такой же недоступной, как и раньше, для большинства вчерашних крепостных. Показательной была и позиция по этому вопросу самого Александра. Выступая 15 августа 1861 г. в Полтаве перед крестьянскими старостами и коснувшись вопроса об уменьшении размеров выкупных платежей, император высказался более чем определенно: «ко мне доходят слухи, что вы ожидаете другой воли. Никакой другой воли не будет, как та, которую я вам дал. Исполняйте, чего требуют закон и Положение. Трудитесь и работайте. Будьте послушны властям и помещикам». Пятнадцать месяцев спустя самодержец произнес похожую речь на собрании крестьянских представителей, которая затем была прочитана во всех уездах.

Тем не менее, либеральные реформы Александра II продолжались и затрагивали самые разные сферы государственной и общественной жизни. Естественным продолжением отмены крепостного права в России стали земская, городская, судебная, военная и другие реформы. Их основная цель — привести государственный строй и административное управление в соответствие с новой социальной структурой, в которой многомиллионное крестьянство получило личную свободу.

После отмены крепостного права возникла необходимость изменения системы местного управления, и в 1864 г. была проведена земская реформа. В губерниях и уездах создавались земские учреждения (земства). Это были выборные органы из представителей всех сословий. Высокий имущественный ценз и многоступенчатая сословная (по куриям) выборная система обеспечивали преобладание в них помещиков. Земства были лишены каких либо политических функций. Сфера их деятельности ограничивалась исключительно хозяйственными вопросами местного значения: устройство и содержание путей сообщения, земских школ и больниц, забота о торговле и промышленности. Земства находились под контролем центральной и местной властей, которые имели право приостанавливать любое постановление земского собрания.

«Новые судебные уставы» 1864 г. вводили в России принципиально новую систему судопроизводства. Они предусматривали всесословность суда, его независимость от администрации, несменяемость судей, гласность и состязательность судебного процесса. Отныне в нем участвовали прокурор (обвинитель) и адвокат (защитник), а вопрос о виновности обвиняемого решался присяжными заседателями. Была строго разграничена компетенция разных судебных инстанций. Мелкие гражданские дела разбирались в мировом суде, уголовные и тяжкие — в окружном. Особо важные государственные и политические преступления рассматривались в судебной палате. Высшей судебной инстанцией стал Сенат. Созданная система отражала самые прогрессивные тенденции в мировой судебной практике.

Поражение в Крымской войне показало, что российская регулярная армия, основанная на рекрутском наборе, не может противостоять более современным европейским. Необходимо было создать армию, обладающую обученным запасом личного состава, современным оружием и хорошо подготовленными офицерскими кадрами. Ключевым элементом реформы стал закон 1874 г. о всесословной воинской повинности мужчин, достигших 20 лет. Срок действительной службы устанавливался в сухопутных войсках до 6, на флоте — до 7 лет. Сроки действительной службы в значительной степени сокращались в зависимости от образовательного ценза. Лица, имевшие высшее образование, служили всего полгода. В 60-х годах началось перевооружение армии: замена гладкоствольного оружия нарезным, введение системы стальных артиллерийских орудий, улучшение конного парка. Особое значение имело ускоренное развитие военного парового флота.

Реформы управления, суда и армии логически потребовали изменений в системе образования. В 1864 г. были изданы «Устав гимназий» и «Положение о народных училищах», регламентировавшие начальное и среднее образование. Основной идеей документов являлось введение доступного всесословного образования. Наряду с государственными возникли земские, церковно-приходские, воскресные и частные школы. Гимназии были разделены на классические и реальные. В них принимались дети всех сословий, чьи родители были способны внести плату за обучение.

В 1863 г. новый Устав вернул автономию университетам, ликвидированную еще Николаем I в 1835 г. В университетах восстанавливалась самостоятельность решения административно-финансовых и научно-педагогических вопросов.

В 1865 г. были введены «Временные правила» о печати. Они отменили предварительную цензуру для ряда печатных изданий: книг, рассчитанных на состоятельную и образованную часть общества, а также центральных периодических изданий. Новые правила не распространялись на провинциальную печать и массовую литературу.

Несмотря на половинчатость этих реформ, очевидно, что проведенные Александром II преобразования имели прогрессивный характер. Они начали закладывать основу для эволюционного пути развития страны. Россия в определенной степени приблизилась к передовой для того времени европейской социально-политической модели. Был сделан первый шаг по расширению роли общественности в жизни страны и превращению России в буржуазную монархию.

Важным событием международного значения в царствование Александра II явилась русско-турецкая война 1877–1878 гг., закончившаяся освобождением балканских славян от османского ига. Сам император вместе с русской армией отправился на театр боевых действий. В его присутствии 28 ноября 1877 г. пала Плевна.

Отмечая наиболее важные моменты биографии этой неординарной и трагической личности, нельзя не рассказать о морганатическом браке Александра II с княжной Екатериной Михайловной Юрьевской (урожденной Долгорукой).

В августе 1857 г. тридцатидевятилетний Александр II, направляясь на маневры войск в Волынь, остановился в Тепловке — родовом имении князя Михаила Долгорукого в окрестностях Полтавы. Здесь и произошла первая встреча российского монарха со своей будущей возлюбленной.

Однажды, когда император расположился на веранде со своими адъютантами, мимо пробежала девочка.

— Кто вы, дитя мое? — окликнул ее Александр.

— Я Екатерина Михайловна, — пролепетала она, растерявшись. — Мне хочется видеть императора.

Это рассмешило государя. Он взял девочку на руки, поболтал с ней несколько минут и велел отвести к родителям. Увидев ее на другой день, царь был очарован ее грацией, манерами и большими глазами испуганной газели. С самым любезным видом, как бы обращаясь к придворной даме, царь попросил показать ему сад. Они долго гуляли вместе. Девочка была в восторге. Этот день навсегда остался у нее в памяти.

Два года спустя Александру II привелось снова вспомнить о ней. Князь Долгорукий, увлекшийся спекуляциями, потерял все свое состояние. Это сильно отразилось на его здоровье, и он вскоре скончался от нервного потрясения. Чтобы оградить семью от требований кредиторов, государь принял имение Тепловку под «императорскую опеку» и взял на свой счет воспитание шестерых детей покойного князя. Екатерина и ее младшая сестра, Мария, поступили воспитанницами в Смольный институт благородных девиц, основанный Екатериной II.

В семнадцать лет Екатерина Михайловна окончила институт. Получая скромную пенсию, она поселилась у старшего брата Михаила, женатого на прелестной неаполитанке, маркизе Черче Маджиоре. Зимой они занимали квартиру на Бассейной, а летом жили в очень скромном доме в Петергофе. Однажды весной, когда Екатерина в сопровождении горничной шла по Летнему саду, она встретила императора, совершавшего обычную прогулку с одним из адъютантов. Государь подошел к ней и, не обращая внимания на прохожих, наблюдавших за ними, увлек ее в одну из отдаленных аллей. После этого они встречались довольно часто в Летнем саду, в извилистых аллеях Елагина острова или под тенью векового леса в окрестностях Петергофа. Об этой связи скоро стало известно в петербургских салонах. Однако открыто обсуждать интимную жизнь царя было небезопасно, так как третье отделение тайной канцелярии, управляемое графом Шуваловым, повсюду имело уши.

Между тем, частая беременность супруги императора Марии Александровны (при вступлении на престол в 1855 г. у них было уже пятеро детей) расстроила ее и без того хрупкое здоровье. Вынужденная, по настоянию врачей, вести замкнутый образ жизни, императрица вскоре заметила, что Александр охладел к ней. Гордая и замкнутая, она страдала молча, сохраняя в душе признательность к тому, кто посвятил ей свою первую любовь и сделал ее, скромную принцессу, российской императрицей.

Осенью 1872 г. Екатерина Михайловна сообщила императору, что она беременна. Александр был потрясен этим известием. Его беспокоило сознание того, что положение Екатерины Михайловны послужит поводом для разного рода сплетен, перешептываний за его спиной. Кроме того, ему казалось, что материнство грозило Екатерине смертельной опасностью. Но все обошлось прекрасно. Беременность проходила без осложнений, внешний вид Екатерины Михайловны так мало изменился, что даже невестка ее, в доме которой она жила, не замечала ее положения.

В обществе строго осуждали поведение императора. Если раньше на эту романтическую связь смотрели сквозь пальцы, то теперь невозможность продолжать ее игнорировать приводила в негодование. Всех возмущала и большая разница в возрасте возлюбленных, и неспособность государя быть господином своих страстей. Слабое здоровье императрицы вызывало беспокойные мысли: сегодняшняя любовница могла вскоре стать законной супругой императора, и, кто знает, не будет ли она претендовать на еще более высокую роль? Общее недовольство усилилось к концу 1873 г., когда фаворитка государя родила второго ребенка, девочку, которую назвали Ольгой.

Александр II был чрезвычайно озабочен судьбой своих незаконных детей. Чтобы скрыть их происхождение, он приказал окрестить их тайно, собственноручно уничтожив акт о крещении. Но, поразмыслив, он представил себе неудобства и унизительность положения этих несчастных детей, которые были так ему дороги. Основные законы империи предоставляли Александру необходимые способы создания детям Екатерины Михайловны законного положения. В отдельных случаях личные распоряжения государя могли даже находиться в прямом противоречии с действующими законами. Таким образом, каждое решение, подписанное царем, независимо от его содержания, приобретало характер и силу закона. Императорские указы объявлялись обычно через правительствующий Сенат, но государь имел право решать, чтобы тот или иной из его указов не был объявлен никому.

Некоторое время он раздумывал над тем, какую фамилию дать своим детям. Через предков со стороны отца, в частности, через Владимира Мономаха, Екатерина Михайловна примыкала к потомкам Рюрика. Один из наиболее знаменитых ее предков, князь Юрий Долгорукий, в 1147 г. основал Москву. Вдохновленный этим славным воспоминанием, Александр II пожаловал детям своей любовницы имя «Юрьевских», прибавив к нему титул «светлейших князей».

Испытания Балканской войны страшно изнурили Александра физически и не менее тяжело потрясли его морально. Постоянное присутствие Екатерины Михайловны стало так необходимо императору, что он решился поселить ее в Зимнем дворце, под одной крышей с императрицей. Во втором этаже дворца княгине Долгорукой отвели три большие комнаты, расположенные над личными апартаментами императора и непосредственно соединенные с ними внутренней лестницей.

Императрица Мария Александровна, занимавшая покои, находившиеся рядом с комнатами Александра, вскоре узнала об этом соседстве, но без единой жалобы подчинилась новому испытанию. Терзаемая горем, изнуренная недугом, чувствуя приближение смерти, императрица все же находила в себе силы казаться еще более надменной и недоступной. Только один раз она открылась своему единственному другу, графине Александре Толстой, которая была воспитательницей дочери императрицы, великой княгини Марии. Указав на апартаменты своей соперницы, несчастная императрица проронила с горечью:

— Я прощаю оскорбления, наносимые мне как монархине, но я не в силах простить тех мук, которые причиняют мне как супруге.

Пребывание фаворитки царя в покоях Зимнего дворца вызвало негодование в обществе и стало главной темой салонных сплетен. Хотя Екатерина Михайловна жила очень уединенно, укрывшись в своих апартаментах и стараясь избегать посторонних взглядов, тем не менее, ее присутствие во дворце постоянно чувствовалось: она не могла не пользоваться услугами дворцового интенданта, царскими конюшнями, дворцовой кухней и прислугой.

А 3 июня 1880 г., в 8 часов утра, долго и тяжело болевшая императрица Мария Александровна скончалась. 7 июля, ровно месяц спустя после этого, Александр II сказал своей возлюбленной:

— Петровский пост кончается в воскресенье 18-го, я решил, что в этот день мы, наконец, обвенчаемся. Венчание состоялось 18 июля в три часа пополудни в Большом Царскосельском дворце.

Обретя наконец счастье и покой в личной жизни, Александр вновь погрузился в работу. На повестке дня стоял многообещающий государственный проект М. Т. Лорис-Меликова, который, судя по всему, должен был быть утвержден государем 2 марта 1881 г.

Вечером 28 февраля, зайдя в комнату супруги, Александр сказал ей:

— Это сделано. Я подписал манифест. В понедельник утром он появится в газетах и, надеюсь, произведет хорошее впечатление. По крайней мере, русский народ увидит, что я дал ему все, что было возможно. И все это — благодаря тебе.

— Я счастлива, — ответила Екатерина Михайловна.

На следующий день, в воскресенье 1 марта, после обедни и работы со своими министрами император, наскоро позавтракав, зашел в комнату жены. Держа на коленях одну из своих дочерей, Александр рассказал княгине, как он намерен провести этот день. Через полчаса он поедет в Михайловский манеж, чтобы присутствовать на разводе караулов: по традиции, идущей еще от Павла I, император каждое воскресенье присутствовал на разводе караулов в манеже Инженерного замка.

И тут нужно сделать отступление и обратиться к сюжету о покушениях на жизнь императора Александра II членами подпольной террористической организации «Народная воля».

После серии удачных террористических актов 1878–1879 гг., в результате которых «народовольцами» были убиты видные представители действующей власти, члены организации решили осуществить свой давний замысел — убийство императора. «Смертный приговор» Александру II был окончательно вынесен 26 августа 1879 г. Однако прежде, чем начать «охоту на царя», необходимо было добиться безотказной работы важнейших центров тайной организации — подпольной типографии и нелегального паспортного стола, а также наладить систему строжайшей конспирации (шифры, пароли, сигналы и т. п.).

…Поздней осенью 1879 г. на 14-й версте близ Одессы появился новый железнодорожный сторож с супругой. Обычный сторож крестьянского вида не старый. Впрочем, сторож был все же не совсем обычный, поскольку прибыл он к начальнику дистанции с запиской от барона Унгерн-Штерберга, влиятельного лица на Юго-Западной железной дороге, да к тому же зятя генерал-губернатора Одессы Тотлебена. По слухам, новый железнодорожный сторож служил раньше дворником у одной знатной дамы, которая, узнав, что жена его страдает туберкулезом, попросила барона дать ее слуге работу на свежем воздухе. Барон чиркнул записку, и все устроилось… к удовольствию Исполнительного Комитета «Народной воли». Это была первая попытка народовольцев организовать покушение на императора во время его возвращения из Крыма. Как в последствии установила полиция, «железнодорожным сторожем» оказался член Комитета М. Фроленко, его «женой» — другой член ИК Т. Лебедева, а «знатной дамой», побывавшей у барона Унгерн-Штерберга — еще один руководитель «Народной воли» Вера Фигнер. Операция протекала успешно, но императорский поезд проследовал не через Одессу, а на Александровск.

Здесь его ожидала другая группа народовольцев во главе с одним из ключевых руководителей «Народной воли» А. Желябовым. В начале октября 1879 г. в городскую управу Александровска обратился приезжий купец Черемисов с просьбой отвести ему землю для устройства кожевенного завода. Правда, участок земли он выбрал неподходящий — у самого полотна железной дороги. Судя по всему, устраивался Черемисов надолго: привез жену, купил повозку, лошадь, вызвал землемера, обсуждал с живущими у него мастеровыми планы строительства завода. А дел у него было действительно немало: предстояло пробурить железнодорожную насыпь, заложить мины, протянуть провода от насыпи к дороге. 18 ноября 1879 г. царский поезд вынырнул из-за поворота быстро и неожиданно. Кто-то крикнул: «Жарь!» Желябов соединил провода… и ничего. Не сработала электрическая цепь взрывателя. Мелькнули вагоны, пролязгали на стыках рельсов колеса, затих шум.

Теперь вся надежда народовольцев была на группу С. Перовской, работавшую под Москвой. Перовская и Гартман обосновались в старообрядческом Замоскворечье, вблизи Рогожско-Симоновской заставы. Конечно, сами народовольцы прекрасно понимали, что для подготовки покушения место это было очень опасное: семь километров от Москвы, тут уж железнодорожным сторожем не устроишься и под насыпь мину не положишь. Оставалось одно — подкоп.

Несмотря на все трудности, подкоп был сделан в срок, но в дело вновь вмешался случай: на одной из железнодорожных станций императорский поезд на полчаса обогнал поезд со свитой. Эти полчаса и спасли Александра II. Приняв императорский состав за поезд со свитой, народовольцы пропустили его, взорвав мину под четвертым вагоном второго поезда: в этом вагоне находились лишь фрукты, предназначенные для императорского стола.

Однако народовольцев не отпугивали неудачи. Зимой 1879–1880 гг. революционеры начали подготовку неслыханного по дерзости покушения на царя — они готовили взрыв столовой Зимнего дворца. Надо отметить, что при дворце в те годы находилось более пяти тысяч человек прислуги, и проверка ее была, как правило, формальной. Собственно, на этом и строился план рабочего-революционера Степана Халтурина. Выходя в город на встречу с членом И К А. Квятковским, Халтурин каждый раз приносил в Зимний переданный ему динамит и прятал его в своей постели.

Но дальше пошла большая серия арестов и провалов. 24 ноября 1879 г. на своей квартире был арестован Квятковский. Трофеи полиции были велики: около 8 килограммов динамита, капсюли для взрывателей, нелегальные издания, и, что самое главное, смятый листок с изображением Зимнего дворца, на котором царская столовая была помечена крестиком.

Теперь для связи с Халтуриным Исполнительный Комитет назначил Желябова, но само положение Степана Николаевича во дворце заметно осложнилось: ужесточился режим охраны Зимнего дворца, проводились обыски, правда, пока что поверхностные, а динамита у Халтурина было еще недостаточно. К тому же после ареста Квятковского в руках полиции оказалась хоть и тоненькая, но все-таки ниточка. 4 декабря она привела жандармов на Гончарную улицу в дом № 7, где их ждала еще одна крупная удача. Даже в государственном паспортном столе с трудом можно было найти такой ассортимент высококачественно выполненных документов: бланки паспортов, свидетельства, аттестаты, формулярные списки, вырезки из подлинных документов с подписями и печатями, подписи и печати, сведенные на кальку. Особый интерес для полиции представляли уже заполненные документы, например, черновик метрики о бракосочетании некоего Лысенко с дворянкой Михайловой-Рогатиной. В адресном столе быстро отыскали их адрес: Саперный переулок, дом 10, квартира 9. Оставалось навестить супругов и расспросить их о том, как их документы могли оказаться в руках революционеров-подпольщиков.

Не было, конечно, никакого Лысенко, равно как и дворянки Михайловой-Рогатиной: по заинтересовавшему полицию адресу размещалась типография «Народной воли». 18 января 1880 г. полиция пришла с обыском и «накрыла» типографию. Правда, этот провал прервал выпуск народовольческой литературы совсем ненадолго: уже в мае 1880 года А. Михайлов организовал в Петербурге новую подпольную типографию «Народной воли», на этот раз — «летучую».

А Халтурина торопили. Особенно после того, как в последних числах января пошел слух о возможном переселении столяров в другое помещение Зимнего Дворца. Но Степан Николаевич упрямился, хотел взрывать наверняка, требовал еще взрывчатки.

Когда же в каморке столяров Зимнего дворца скопилось более 32 килограммов динамита, Исполнительный Комитет приказал — взрывать! Но прошло несколько дней, а Халтурин все не мог выполнить приказ: «Нельзя было…», «Не удалось…» — ронял он на ходу встречавшему его ежедневно Желябову. Наконец, вечером 5 февраля, подойдя к Желябову вплотную, Халтурин буднично сказал: «Готово…». Почти одновременно с его словами прогремел взрыв, зазвенели вылетевшие из окон стекла, погасли все огни Зимнего дворца. Дальше наблюдать было опасно, и Желябов увел Халтурина на конспиративную квартиру.

Подробности происшедшего во дворце народовольцы узнали из газет. 5 февраля 1880 г. в 18 часов 30 минут у его величества «имел быть парадный обед» в честь приезда в Санкт-Петербург великого герцога, принца Александра Гессенского. И вновь «вмешалась» железная дорога: поезд опоздал на полчаса, и эти тридцать минут спасли жизнь российского императора: взрыв раздался в тот момент, когда «высочество» и «величество» встретились в Малой маршальской зале. При этом взрывом было убито десять человек охраны и прислуги, пятьдесят три человека было ранено.

Однако и эта неудача не заставила народовольцев отступить. В апреле того же года для подготовки нового покушения на императора в Одессу уехали Перовская, Саблин, Исаев, Якимова. Попытка вновь оказалась неудачной, Исаеву при опытах с миной оторвало несколько пальцев, задело и Якимову, но уже ничто не могло остановить народовольцев в их фанатичном стремлении во что бы то ни стало, ни считаясь ни с какими жертвами как среди ни в чем не повинных людей, так и среди своих, убить императора.

Народовольцев давно привлекал Каменный мост, перекинутый через Екатерининский канал. Императорский экипаж, следуя с Царскосельского вокзала в Зимний дворец, никак не мог его миновать. Когда А. Михайлов поделился этими своими наблюдениями, у членов И К возникла идея минировать мост и взорвать его под царским экипажем. Осуществление плана было поручено Желябову.

Опыт научил народовольцев, прежде всего, основательности. На разведку выехала целая экспедиция: на руле — Макар Тетерка, на веслах — Желябов, с ними Баранников, Пресняков, Грачевский. Осмотрели мощные опоры, промерили дно под мостом. Выяснилось, что динамит необходимо заложить непосредственно в опоры моста, что можно сделать только под водой. Взрывать же удобнее всего с мостиков, на которых прачки поласкали белье. Кибальчич подсчитал, что для успешного покушения нужно семь пудов взрывчатки. Он же придумал и оболочку для нее: четыре гуттаперчевые подушки. Их спустили с лодки к опорам моста, провода подвели под мостики для прачек.

Но тут — очередной провал: 24 июля 1881 г. полиция арестовала народовольца Преснякова. Отложив покушения, «Народная воля» ждала окончания процесса над ним и Квятковским, арестованным ранее. Однако отказ от покушений не помог: 4 ноября оба народовольца были повешены. А 28 ноября был арестован Михайлов.

Тем временем работы по организации покушения на царя были возобновлены. Правда, зимой по железной дороге император почти никуда не ездит, значит, вариант co взрывом Каменного моста отпадает сам собой. Да и в Зимний теперь не пробраться. Следовательно, надо готовить покушение на улицах Петербурга. И пистолет — оружие для этой цели слишком ненадежное (вывод, рожденный опытом Каракозова, Соловьева, Мирского). Остаются метательные снаряды и наблюдатели. Точнее, сначала наблюдатели, затем снаряды. Можно попробовать и еще один подкоп.

Руководить работой наблюдателей поручили Перовской (для них она была Войновой): ежедневные результаты наблюдений стекались именно к ней. Она все фиксирует, сопоставляет, уточняет. В результате вырисовывается следующая картина: выезды императора в будние дни непредсказуемы, зато по воскресеньям распорядок дня четкий: Зимний — Михайловский манеж (на развод войск) — набережная Екатерининского канала — Зимний. Путь же к Михайловскому манежу лежит через Невский проспект и Малую Садовую улицу.

Малая Садовая улица, дом графа Менгдена, в котором сдается в наем полуподвал. 7 января 1881 г. в нем открывает сырную лавку «крестьянская семья Кобозевых» — члены ИК «Народной воли» А. Якимова и Ю. Богданович. Снова подкоп. И снова неудача: арестован Желябов. Круг сужался. 1 марта 1881 г. решено было собраться на квартире. Бледная, как будто постаревшая, Перовская принесла сюда метательные снаряды, здесь же она объяснила метателям план предстоящей операции.

Нарисовав план этой части города, Перовская еще раз тщательно проанализировала ситуацию. Император, отправившись на развод войск в Михайловский замок, никак не может миновать угла Итальянской улицы и Манежной площади: двое метателей будут ждать его здесь. Троих, на всякий случай, — на набережную Екатерининского канала. Себе Перовская отводила роль наблюдателя за царской каретой. Условный сигнал метателям — взмах носовым платком.

Когда 1 марта 1881 г. Александр II отправился на развод войск в Михайловский замок, он оказался в ловушке: мины (на Малой Садовой) или бомбы ему было уже не миновать. Правда, судьба последний раз улыбнулась российскому самодержцу, заставив его по пути на развод войск изменить привычный маршрут. В то время как Перовская подходила к Малой Садовой, гул толпы, раздавшийся позади, заставил ее испуганно обернуться. Она успела увидеть сани с охраной, казаков конвоя и поняла: по Малой Садовой император не поехал.

Впрочем, это мало что изменило. На этот раз пути императорского кортежа неминуемо или пересекались с бомбометателями, или выходили на заминированную улицу. Подчиняясь приказу Перовской, четверо метателей переместились с Итальянской улицы к Екатерининскому каналу, туда же перешла и она сама. На малолюдной набережной стоял обычный полицейский пост. Здесь же, на одной стороне канала, стояли «народовольцы» Емельянов, Михайлов, Рысаков, Гриневицкий, на другой — Перовская. Она, заметив клубы снега от императорских саней, приближавшихся со стороны Михайловского замка, выхватила из муфты платок и неконспиративно взмахнула им как флагом вместо того, чтобы просто поднести платок к лицу.

Несколько мгновений на набережной ничего не менялось. Мальчик волок по снегу корзину, навстречу кортежу шел офицер, стоял молодой человек со свертком в руке. Этот сверток он и бросил под ноги поравнявшихся с ним лошадей.

Когда поднятая взрывом завеса дыма рассеялась, дверца покосившегося возка отворилась и невредимый император вышел из него, пожелав узнать, кто же ранен, и помочь покалеченному мальчику и охраннику-казаку. Поодаль молодой человек с длинными светло-русыми волосами — «народоволец» Николай Рысаков — отбивался от наседающей толпы: «Не трогай меня, не бей меня, несчастный заблужденный народ!» «Что ты сделал, сумасшедший?» — спросил его царь. Подбежал кто-то из свиты: «Ваше величество, вы не ранены?» «Слава Богу, нет», — сказал Александр, которому не верилось, что ему опять повезло. «Что? Слава Богу? — вдруг с вызовом переспросил Рысаков. — Смотрите, не ошиблись ли?» В тот момент никто не обратил внимание на эту фразу.

Александр наклонился над затихшим мальчиком, перекрестил его и пошел к отъехавшему экипажу. И вновь — словно выстрел из пушки, густое облако дыма… Когда дым рассеялся, оставшиеся невредимыми увидели человек двадцать тяжело раненных, царя, прислонившегося к решетке канала, в разорванной шинели и без ног, а напротив него — в таком же виде — его убийцу, Игнатия Гриневицкого. «Во дворец… Там — умереть…»[137] — еле слышно сказал Александр II. Через час он скончался в своем кабинете в Зимнем дворце.

Александр Александрович Романов стал императором России под именем Александра III 1 марта 1881 г. В тот день, в 15 часов 35 минут, в главной императорской резиденции в Петербурге — Зимнем дворце — скончался его отец, император Александр II. День восшествия на престол навсегда остался для Александра III днем скорби. Он в резкой форме отметал все попытки придать ему некий торжественный характер. В 1886 г. министр иностранных дел Н. К. Гире получил в этой связи категорическое «монаршее разъяснение»: «Для меня этот день не является праздником, и я не примись 138 маю никаких поздравлении»[138].

Александру III только за четыре дня до смерти отца исполнилось 36 лет. Из числа предшествовавших ему императоров лишь двое занимали престол в более зрелом возрасте: прадед Павел I, которому при воцарении в 1796 г. минул 41 год, и отец Александр II, принявший в 1855 г. корону, имея от роду без малого 37 лет.

До момента восшествия на трон Александр III шестнадцать лет был наследником престола и успел за это время многое повидать и прочувствовать. Полтора десятка лет Александр состоял членом Государственного совета, принимал участие в работе Комитета министров, командовал различными частями гвардии и более десяти лет занимал пост командира самого престижного подразделения ее — лейб-гвардии Преображенского полка, имел воинское звание генерал-лейтенанта.

В 1877–1878 гг. Александр Александрович принимал участие в войне против Турции за освобождение Болгарии. Девять месяцев он находился на передней линии сражений на Балканах, командуя одной из частей русской армии, где проявил себя смелым, но осторожным командиром. За успехи в военных баталиях цесаревич был удостоен различных наград, в том числе и высоко им чтимого Ордена Святого Георгия («Георгиевского креста»), дававшегося исключительно за боевые заслуги.

Будучи наследником престола, Александр много путешествовал, бывал неоднократно за границей в Австрии/ Германии, Франции, Дании, Англии, Бельгии, Голландии, Швеции. Лично познакомился с некоторыми известнейшими политическими деятелями. Гостил у английской королевы Виктории, у императоров Германии и королей Пруссии Вильгельма I и Вильгельма II, встречался с Наполеоном III, канцлером О. Бисмарком. Был на «ты» с наследником британского престола Альбертом-Эдуардом, герцогом Уэльским (Эдуард VII), датским наследным принцем Фредериком (Фредерик VIII), датским принцем Вильгельмом, греческим королем Георгом I. На протяжении многих лет он неизменно питал большую душевную симпатию к своему тестю — королю Дании Христиану IX.

В октябре 1866 г. цесаревич Александр женился на принцессе Датской Дагмар (Марии-Софии-Фре-дерике-Дагмар), принявшей православие и ставшей в России Марией Федоровной (1847–1928). Брак принес Александру Александровичу и Марии Федоровне шестерых детей, в том числе и наследника трона — будущего императора Николая II.

Александр III стал царем при трагических обстоятельствах. Его предшественник, «дорогой Папа», погиб насильственной смертью, система государственного управления находилась в параличе, финансы страны были расстроены. Недовольство явно ощущалось в различных кругах общества. Либерально настроенные люди считали, что «нестроения» проистекают из непоследовательности и половинчатости общественных реформ, начавшихся в 60-х гг. Некоторые даже полагали, что курс преобразований должен касаться не только отдельных сторон жизни страны, но и затронуть политическую систему в целом. В последние годы царствования Александра II разговоры на тему о необходимости перехода к конституционно-представительному образу правления стали чрезвычайно модными не только среди интеллигенции, но даже и в высшем обществе России.

Представители же консервативных кругов видели источник социального брожения в скороспелых и непродуманных решениях, направленных на быстрое реформирование «всего и всех». Они были убеждены, что либеральные приемы управления, развитие социальных прав и свобод, представительные формы управления, может быть, и хороши в других странах, но не подходят для России, где принципы царской власти базировались не на писаных законах, а на религиозно-нравственных принципах, которые по самой своей сути не могли подлежать реформированию. Твердая и честная власть — вот что может вывести страну из кризиса.

Будучи цесаревичем, Александр Александрович не всегда в душе одобрял то, что делалось его отцом. Однако никогда не только не критиковал, но даже и не высказывал неудовольствия, полагая, что нежелательные меры и решения были «навязаны Папа» его окружением. Со многими же сановниками и министрами нередко «полемизировал» и в Государственном совете, и на заседаниях Комитета министров по поводу тех или иных решений. После же 1 марта 1881 г. Александр Александрович навсегда отбросил душевные неудовольствия, и его память об отце осталась высокой и светлой. Вместе с тем, проведя последние часы жизни любимого отца рядом с ним, Александр всю свою последующую жизнь посвятил бескомпромиссной борьбе с любыми проявлениями политического радикализма и вообще со всем тем, что как-то могло угрожать существующему порядку. Беда была в том, что «опасной заразой» для императора стали вообще все, кто не являлся приверженцем самодержавия.

Политику Александра III обычно определяют как политику контрреформ, имея ввиду курс царя на противодействие либеральным преобразованиям 60-х гг. И действительно, политика Александра была во многом реакционной.

Первая задача, вставшая перед Александром III после воцарения, — укрепление власти и беспощадная борьба с террористами. В условиях общего брожения и сумятицы проводить дальнейшие эксперименты в области государственного управления представлялось Александру немыслимым. 29 апреля 1881 г. появился Высочайший манифест, ставший программным документом нового царствования. «Посреди великой Нашей скорби глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело правления, в уповании на Божественный Промысел, с верою в силу и истину Самодержавной власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких поползновений». Далее новый царь призывал всех верных сынов Отечества ободриться и содействовать «искоренению гнусной крамолы, позорящей землю русскую, к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии учреждений, дарованных России ее благодетелем, возлюбленным Родителем»[139]. О политических преобразованиях теперь речи не шло. Стало ясно, что времена либеральных реверансов миновали.

Александр III смело и решительно повел борьбу с врагами. После цареубийства прошли аресты и прямых исполнителей, и некоторых других, которые в этом злодеянии лично не участвовали, но готовили новые. Всего арестовали около пятидесяти человек. Самые главные — убийцы государя. Их было пятеро. Вина их была полностью доказана, и суд приговорил их к высшей мере наказания. Всего за время царствования Александра III, за тринадцать с половиной лет, были казнены 17 человек. В их число входил и старший брат В. И. Ленина Александр Ульянов, казненный за подготовку цареубийства в 1887 г.

Вместе с тем император понимал, что борьбу с врагами государства нужно вести не только полицейскими методами, но и милосердием. Надо различать, где истинные, непримиримые противники, а где заблудшие души, позволившие по недомыслию втянуть себя в противоправительственные действия. Такие достойны снисхождения. Император сам всегда следил за ходом дознания по делам политическим. В конце концов все судебные решения предоставлялись на его усмотрение, многие просили о царской милости, и ему надлежало знать подробности. Порой дело в суд не передавалось, а виновный получал царское прощение.

Александр III был одним из самых набожных российских самодержцев. Его вера — искренняя, неформальная — была выражением естественной тяги к опоре, которая казалась единственно твердой. Осиливать самодержавие без помощи религии в последней четверти XIX века было попросту невозможно. Теоретические доводы с их ссылками на историческую традицию, самобытность «русского пути», отрицательный опыт европейских конституционных государств оказывались явно недостаточными для подтверждения целесообразности существования власти, в глазах общества себя изжившей. Здесь требовалось нечто иррациональное. Провиденциализм в идеологии самодержавия при Александре III получает ощутимое преобладание: идея царя-помазанника Божьего на земле первенствует в провозглашении самодержавной монархии неизменной принадлежностью российской истории и вершиной ее государственности.

Вместе с тем вера императора Александра сочеталась в нем с самыми темными суевериями. Александр Александрович был склонен усматривать в окружающем мире различные знамения, зловещие или благие приметы. Порой они оказывали прямое влияние на его поведение, заставляя принять то или иное решение или отказаться от очередного начинания. Когда во время грозы в мае 1881 г. был разрушен обелиск Павла I в Гатчине, это произвело на императора устрашающее впечатление. Восприняв событие как знак беды, он с семейством тут же покинул Гатчину, выехав в нелюбимый Петербург. 17 октября 1888 г. царский поезд, идущий с юга, потерпел крушение на станции Борки, в 50 км от Харькова. Семь вагонов оказались разбиты вдребезги, но разрушенная крыша того вагона, в котором ехала семья царя, образовала нечто вроде купола, и здесь все остались целы. Есть сообщения и о том, что сам государь, обладавший недюжинной силой, некоторое время держал на своих плечах вес обрушившейся крыши. Как бы там ни было, крушение это, по выражению одного из царедворцев, стало весьма счастливым в политическом смысле: в специальном манифесте Александра III событие 17 октября оценивалось как знак Божьего благодарения. До конца своей жизни и Александр Александрович, и его наследник будут отмечать эту дату как «день проявления милости Божией к династии Романовых». Николай II не забудет об этой «новой семейной традиции» и в дни революции 1905–1907 гг., и во время войн — русско-японской и первой мировой.

Отец и сын черпали в событии 17 октября 1888 г. столь необходимую им долю оптимизма, уповая и впредь на Божий Промысел.

Александр III выделялся среди российских самодержцев трудолюбием и усидчивостью. Чтению и подготовке официальных документов он посвящал по нескольку часов в день, спать ложился не ранее 2–3 часов ночи. Правда, днем он всегда имел часы для отдыха и сна (перед ужином). Любимыми видами отдыха императора были охота и рыбная ловля. Для охоты царь предпочитал Беловежскую пущу. Ему не надо было выслеживать добычу, подвергаясь опасности: опытные егеря обеспечивали, чтобы она находилась на досягаемом расстоянии от царя, ничем ему не угрожая. Трофеи царской охоты были громадны. Поштучно забивались лишь медведи и зубры; счет кабанам, лисицам, оленям шел на десятки, а зайцы убивались сотнями. По-видимому, те же чувства самоутверждения и довольства собой испытывал царь, вылавливая из гатчинских озер, где для него разводили ценные породы рыб, по 60–80 форелей за раз.

По словам некоторых современников, во второй половине жизни Александр III пристрастился к спиртному, встречаются даже такие характеристики императора, как «тихий алкоголик». И действительно, в отличие от некоторых своих предков, Александр никогда не превращал свои застолья в шумные и многолюдные события, наоборот: когда врачи запретили ему алкоголь, императрица стала строго следить за выполнением этого запрета, ну а царь стал придумывать разные способы, чтобы его обойти. Так, рассказывали, что Александр мог, например, пригласить к себе одного из своих друзей и сесть играть с ним в шахматы. Его супруга, зайдя в комнату, видит, что мужчины общаются, играют и ни вина, ни водки нигде нет. Но зайдя часа через полтора, она понимает, что ошибалась: оба товарища уже вполне «навеселе», а в руках у императора — маленькая металлическая фляжка, которую он прятал в сапоге. Есть мнение, что причиной резкого ухудшения здоровья государя в конце жизни и его смерти стал как раз алкоголь.

Во дворце по установившейся традиции часто играли любительские спектакли и давали домашние концерты. Из русских композиторов императорская чета предпочитала М. И. Глинку и П. И. Чайковского, из европейских — Ф. Шопена и В. Моцарта. Полюбившийся спектакль в театре смотрели по нескольку раз. Так, судя по дневнику Александра III, в 1891 г. императорская чета не единожды побывала на «Женитьбе Белугина» в драматическом театре и неоднократно прослушала «Фиделио» Л. Бетховена и «Ромео и Джульетту» Ш. Гуно.

Александр III принял бразды правления, когда экономика страны если и не лежала в руинах, то очень скоро могла в них превратиться. Война с Турцией и массовый выпуск в обращение бумажных денег подорвали кредит и поставили финансы России на грань краха. После окончания войны делались попытки исправить положение. Заключили крупные займы за границей, и хотя банкротство не последовало, но тяжелое положение сохранялось. В 1881 г. государственный долг превышал 1,5 млрд, рублей (при государственном доходе в 653 млн), а ежегодные платежи по заграничным займам поглощали более 30 % всех государственных поступлений. Плохой урожай 1880 г. усугубил экономическое положение. Деньги стремительно обесценивались, деловая активность замирала.

Перед Министерством финансов император ставил главную задачу: выправить положение. При Александре III бюджету впервые за долгое время удалось добиться важного результата: статьи расходов и доходов стали сбалансированными. За время царствования Александра III все экономические показатели развития народного хозяйства России показывали неуклонный рост. Именно в этот период (в 1891 г.) началось осуществление одного из крупнейших мировых экономических проектов XIX в. — строительство грандиозной железнодорожной магистрали через всю Сибирь. Страна медленно, но верно превращалась из страны сельскохозяйственной в страну аграрно-индустриальную.

Поощряя развитие промышленности, Александр III с тревогой думал о социальных последствиях этого процесса, чреватых, как показывал опыт запада, противоречиями и конфликтами. Пытаясь их упредить, император взял на себя роль посредника в отношениях между капиталом и трудом. В пору, когда фабричное законодательство еще не было разработано, такая посредническая роль государя, умерявшего аппетиты фабрикантов, была достаточно велика. Издав в 1882 г. закон об ограничении работы малолетних, Александр III вводит для надзора за его исполнением фабричную инспекцию. Впервые в России стал осуществляться контроль за условиями труда рабочих. В 1885 г. последовало запрещение ночного труда женщин и детей, а в 1886 г. был издан закон об определении условий найма и порядка расторжения договоров рабочих с предпринимателями. Эти меры, положившие начало фабричному законодательству, были приняты под влиянием крупнейшей для того времени стачки на Иваново-Вознесенской мануфактуре (1885 г.).

В последней четверти XIX в. царский двуглавый орел реял над огромными территориями Восточной Европы, Северной и Центральной Азии. На западе Российская империя граничила со Швецией, Германией, Австро-Венгрией, Румынией; на юге — с Турцией, Персией (Ираном), Афганистаном; на востоке — Китаем, Японией, США. Сама по себе обширность географического пространства делала из России мировую державу. Но этим дело не исчерпывалось. Куда более значительными являлись другие факторы: мощная государственная организация, военный и экономический потенциал страны.

В России император всегда являлся «первым дипломатом»: вопросы внешней политики — первостепенная и приоритетная область забот монарха. Александр Александрович здесь никаких новшеств не вводил, взяв внешние дела под свой неусыпный контроль. «Внешнеполитическая философия» Александра III был проста, ясна и практична: правительство должно проводить политику исключительно угодную России, только в ее интересах, не допуская их ущемления. При Александре Россия именно так и поступала. Министр иностранных дел Н. К. Гире позднее справедливо называл данный внешнеполитический курс «спокойной политикой», от своих же современников император Александр получил титул «Миротворца».

В рескрипте на имя военного министра П. С. Банковского царь писал: «Отечеству Нашему, несомненно, нужна армия сильная и благоустроенная, стоящая на высоте современного развития военного дела, но не для агрессивных целей, а единственно для ограждения целостности и государственной чести России». Никому не угрожая, Россия в то же время не склонялась перед неблагоприятными обстоятельствами.

Оказавшись на троне, Александр III получил непростое наследство. Баланс внешнеполитической деятельности сводился с «отрицательным сальдо». Берлинский конгресс 1878 г. прозвучал погребальным звоном для русской внешней политики и главы Министерства иностранных дел князя А. М. Горчакова. Дело было в том, что Пруссия, которую в Петербурге так опекали, которой так долго симпатизировали, которой не препятствовали одержать победу над Францией в 1870 г. и провозгласить Германскую империю, которую воспринимали как надежнейшего стратегического союзника, вдруг «изменила», «предала». Впрочем, сам государь Александр III смотрел на дело несколько иначе: он не заблуждался насчет дружбы Берлина, знал, что там «ищут свою выгоду» и, не умаляя антирусских «заслуг» канцлера Бисмарка, справедливо спрашивал: «Сами-то куда глядели?» Ответа не было.

В начале 90-х гг. XIX в. Россия пошла на решительный шаг во внешней политике: она заключила военно-политический союз с республиканской Францией. Государственные интересы возобладали над консервативными убеждениями царя, и две столь непохожие страны стали союзниками. В память о том важном событии в Париже был построен самый красивый мост через Сену — и по сию пору носящий имя императора Александра. В свою очередь, Россия прорвала дипломатическую изоляцию и заручилась стратегическим союзником на случай возможных военных осложнений. Заключение франко-русского союза стало крупнейшим поражением германской дипломатии, означало крушение всех хитроумных политических комбинаций, так искусно и последовательно создаваемых в предыдущие десятилетия канцлером Бисмарком. В Берлине недооценили решимость русского царя и долго не хотели верить в свершившееся.

Каждодневно в центре внимания монарха находились дела государственного управления. Царь знал, что сановники часто заняты не столько разработкой законов и изучением предмета для подготовки обоснованных решений и законопроектов, сколько выведыванием настроений монарха, чтобы затем «попасть в тон». Эту манеру государь терпеть не мог и всегда старался не высказывать свое суждение о предмете до предстоящего обсуждения. Когда же ему говорили, что без заявления монаршей воли «будут разногласия», то он не раз подчеркивал, что «присутствие разных мнений очень полезно для дела».

В то же время его раздражала манера затягивать решение вопроса бесконечными обсуждениями в министерских комиссиях и госсоветовских заседаниях. Когда председателем Государственного совета стал его дядя великий князь Михаил Николаевич, император все время просил того «не тянуть». Однако он никогда не стремился ликвидировать или игнорировать это законосовещательное учреждение, где заседали известные сановники, умудренные опытом государственного управления люди.

В годы правления Александра III ни одного сколько-нибудь важного государственного решения не было принято без предварительного, иногда и многолетнего обсуждения в кругу высших должностных лиц и специалистов. Распоряжения Александра III исполнялись, и самодержавная система работала на полную мощность, но это требовало огромных затрат времени, душевных и физических сил от самого самодержца.

Александр III знал историю России, дела своих венценосных предков и немало сделал для изучения ее. Когда в 1866 г. возникло Русское историческое общество, то цесаревич не только горячо поддерживал учредительскую идею способствовать развитию правильных знаний о прошлом России, но и стал деятельным участником собраний общества. Местом заседаний сделался дом цесаревича, а затем царя. Библиотека Аничкова дворца превратилась на длительное время в центр регулярных собраний как маститых историков, так и любителей. Здесь читались доклады на различные темы, велись дискуссии по спорным вопросам, оглашались и обсуждались неизвестные до того документы. При прямой финансовой и неустанной моральной поддержке Александра III издавались объемные фолианты Исторического общества, содержавшие множество уникальных материалов. По инициативе Александра Александровича начался сбор воспоминаний участников обороны Севастополя 1854—'18 55 гг., которые потом публиковались в сборниках Исторического общества.

Близко к сердцу император принял и создание Исторического музея в Москве. Сама мысль создать доступное для обозрения публики национальное хранилище предметов русской старины существовала давно. Однако лишь в 70-е гг. XIX в. приступили к строительству большого здания на Красной площади, который был открыт для публики в год коронации Александра III в мае 1883 г.

Еще одной душевной привязанностью Александра III являлось собирание произведений искусства. Он не имел никаких специальных знаний, его вкус и представления формировались постепенно и со временем сделали из него завзятого коллекционера. В начале все было невинно. Оказавшись впервые в Дании, государю приглянулись некоторые изделия из стекла и фарфора, которые он и приобрел «для украшения своего дома». Первые годы интерес дальше собирания случайных вещей, изделий из стекла, бронзы и фарфора не распространялся. Живопись его не занимала. Своему учителю живописи Александр признался, что «должен любить картины старых мастеров» только потому, что «все признают их великими». Но уже в 70-е гг. цесаревич начал проявлять «влечение» именно к изобразительному искусству и почти оставил собирание прочих вещей. Его пристрастия скоро стали вполне определенными: это были картины русских художников. Хотя в его коллекции находились работы и европейских мастеров (Ватто, Жерома, Галле, Робера, Мёбиуса, Бонвена и других), приоритет отдавал отечественным живописцам.

В середине 70-х гг. цесаревич приобрел коллекцию разорившегося предпринимателя В. А. Кокорева, и его собрание обогатилось рядом первоклассных полотен русских художников: К. Брюллова, В. Боровиковского, Ф. Бруни, М. Клодта, П. Васина, Н. Сверчкова. Став царем, собирательские увлечения не оставил. Именно благодаря Александру III было приобретено для Эрмитажа парижское собрание древних раритетов известного коллекционера А. П. Базилевского (русское и западноевропейское оружие, изделия из серебра и слоновой кости), за которое из собственных средств царь заплатил 6 млн франков (более 2 млн рублей). В силу природной экономности Александру III было очень непросто решиться на это. Он долго колебался, просил сбавить цену. В конце концов соблазн сделать достоянием России уникальные ценности пересилил царские сомнения.

Когда в 1870 г. возникло Товарищество передвижных художественных выставок, а в 1871 г. начались регулярные выставки передвижников, то Александр Александрович сделался непременным посетителем вернисажей. Русская реалистическая школа живописи ему была близка и понятна. Он не только посещал, но и непременно покупал. Со временем установилась даже традиция на выставках передвижников: не продавать никаких работ до приезда Александра III. Хотя некоторые картины вызывали неудовольствие своим «резким содержанием» (картины И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 г.» и Н. Н. Ге «Что есть истина?» по воле монарха сняли с показа), но на расположении к передвижникам это не сказалось.

То, что покупал Александр III, размещалось в Эрмитаже, в Гатчине, в царскосельских дворцах. Наиболее близкие вещи находили пристанище в его «петербургском доме» — Аничковом дворце. Здесь все было заставлено и завешено бронзовыми и серебряными вещами, фарфоровыми вазами и тарелками, металлическими безделушками, гравюрами и художественными полотнами.

Последние годы жизни Александра III увлекла мысль создать большой музей национального искусства. Он об этот не раз говорил с президентом Академии художеств, великим князем Владимиром Александровичем, и с другими людьми, имевшими отношение к искусству. Открытие для публики картинной галереи русской живописи братьев Третьяковых в Москве в 1892 г., которую царь посетил и «получил истинное наслаждение», утвердило его в желании организовать аналогичное общедоступное собрание живописи и в столице империи. Однако осуществить намерение не успел. Лишь только при его сыне Николае II в 1898 г. в Петербурге, в огромном Михайловском дворце, открылся подобный музей. Основу его коллекции составили произведения из собраний Романовых, в том числе и приобретения покойного царя. На фронтоне величественного здания значилось: «Русский музей имени императора Александра III».

В январе 1894 г. царь заболел пневмонией. Несколько дней положение оставалось очень тяжелым, и у многих стали возникать мысли о трагическом исходе. Потом вроде бы все нормализовалось. Царь стал появляться на официальных церемониях, принимал, посещал смотры и парады. 26 февраля ему исполнилось 49 лет, и никто не предполагал, что это последний день его рождения.

К концу лета состояние царя резко ухудшилось, обострилась старая почечная болезнь. Во второй половине сентября 1894 г. царская семья прибыла в Крым. Врачи считали, что сухой южный климат может улучшить состояние. Но этого не произошло. К началу октября 1894 г. почти все приближенные чувствовали, что царь долго не проживет (об этом вполне определенно говорили врачи). Врачи осматривали умирающего, что-то советовали, но Александр III отказывался исполнять их предписания, и лишь мольбами и слезами жене удавалось заставить мужа принять лекарство, сделать новую перевязку, согласиться на осмотр медиков. Однако все усилия оказались тщетными: 20 октября 1894 г. в 14 часов 15 минут император Александр III скончался.

Писать о последнем российском императоре Николае Александровиче крайне сложно. Во-первых — потому, что профессиональных исследований, популярных книг, статей и опубликованных документов, посвященных этому правителю и периоду его царствования, очень много, и сказать тут что-то принципиально новое просто не представляется нам возможным. Во-вторых — потому, что судьба этого человека и его семьи, так сильно переплетенная с судьбой России на изломе двух эпох — царской и советской, в высшей степени трагична. Наконец, Николай II с семьей и теми, кто пострадал вместе с ними, был причислен к лику святых, что накладывает на эту фигуру известный ореол сакральности. Будучи глубоко религиозным человеком и прекрасным семьянином, в центре своего мировосприятия Николай видел веру в Бога и счастье своих близких, и именно этим важнейшим аспектам жизни последнего российского императора и будет посвящен этот очерк.

Николай II вступил на престол 21 октября 1894 г. по праву старшего сына умершего государя Александра III. Он занял трон в возрасте 26 лет. Отец дал своему преемнику прекрасное воспитание и образование. В свое время Александр Александрович инструктировал первую учительницу своих сыновей следующими словами: «Ни я, ни великая княжна не желаем делать из них оранжерейных цветов. Они должны хорошо молиться Богу, учиться, играть, шалить в меру… Учите хорошенько, повадки не давайте, спрашивайте по всей строгости законов, не поощряйте лени в особенности. Если что, то адресуйтесь прямо ко мне, а я знаю, что нужно делать. Повторяю, что мне фарфора не нужно. Мне нужны нормальные, здоровые русские дети. Подерутся — пожалуйста»[140].

Учебные занятия наследника престола велись строго по разработанной программе на протяжении тринадцати лет. Особое внимание уделялось изучению политической истории, русской литературы, французского, английского и немецкого языков. Военное дело, юридические и экономические науки будущему монарху преподавали выдающиеся русские ученые. Также в программу воспитания Николая Александровича традиционно входили многочисленные путешествия по различным районам России, которые он совершал вместе с отцом. На завершающем этапе своего образования наследник совершил кругосветное путешествие.

К двадцати трем годам Николай Александрович был высокообразованным человеком с широким кругозором, прекрасно знавшим русскую историю и литературу. Отец сумел внушить ему чувство высокой ответственности за судьбу России. За два дня до своей кончины Александр III говорил цесаревичу: «Тебе предстоит взять с плеч моих тяжелый груз государственной власти и нести его до могилы так же, как нес его я и как несли наши предки… Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц… Будь тверд и мужествен, не проявляй никогда слабости…»[141].

В 1884 г., когда Николаю Александровичу было шестнадцать лет, он впервые встретился с двенадцатилетней красавицей, принцессой Алисой Гессен-Дармштадтской, приехавшей на бракосочетание своей старшей сестры великой княгини Елизаветы Федоровны и великого князя Сергея Александровича. С этого момента сердце наследника российского престола принадлежало младшей дочери герцога Людвига IV Гессен-Дармштадтского и принцессы Алисы, дочери английской королевы Виктории. Английская королева очень любила свою внучку и заботилась о ее воспитании. Алиса хорошо знала литературу, искусство, прослушала курс философии в Оксфордском университете, говорила на нескольких языках.

Во второй раз молодые люди встретились спустя пять лет, когда в 1889 г. Алиса приехала в гости к своей сестре Елизавете в Петербург. Помолвка Николая и Алисы состоялась весной 1894 г., когда европейские монархи и члены их фамилий съехались на свадьбу старшего брата Алисы. Великий князь Николай Александрович представлял на этой свадьбе своего заболевшего отца императора Александра III. При первой же встрече с Алисой наедине Николай признался ей в любви и просил ее руки. Она дала согласие. За полторы недели до смерти Александра III Алиса приезжает в Россию и остается здесь навсегда. Бракосочетание Николая II, вступившего на престол 21 октября 1894 года, с Алисой, принявшей в православии имя Александры Федоровны, произошло 14 ноября в церкви Зимнего дворца.

Последний император России женился позднее принятого для престолонаследников возраста: ему уже было двадцать шесть.

Начало правления Николая II, казалось, предвещало для России новую эру: многие ждали, что новый император преобразует застоявшуюся жизнь Российского государства. Однако опубликованный царский Манифест разочаровал всех надеявшихся на демократические преобразования общества. На приеме депутаций от дворянства, земств, городов и казачьих войск 17 января 1895 г. царь, в частности, сказал: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления; пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель»[142].

Коронация Николая II была назначено на 15 мая 1895 г. В этот день все центральные улицы Москвы уже с раннего утра были заполнены народом. В Кремлевский дворец с семи часов утра начали съезжаться официальные лица. В десятом часу с Красного крыльца под звуки гимна «Боже, царя храни» спустились Николай II и Александра Федоровна, которые прошествовали в Успенский собор, где их встретило высшее духовенство. После коронации в Грановитой палате был дан торжественный обед. Но через три дня торжества обернулись трагедией. Полицейские власти как-то позабыли, что самым ответственным местом является народное гулянье на Ходынском поле. Палатки со сластями и коронационными кружками были расставлены в таком месте, что между ними и народом очутился ряд глубоких рвов, забытых колодцев. Еще ночью поле было занято полумиллионной толпой, сгрудившейся в компактную массу. Желание получить подарки действовало возбуждающе. Наступил момент, когда раздались крики удушаемых женщин и детей, которые заставили толпу попробовать сдвинуться. Кое-кто принял это движение за сигнал атаковать палатки с лакомствами, и вся толпа, как обезумевшее стадо, шарахнулась прямо на ямы. По официальным данным, было задавлено насмерть 1389 человек и 1301 человек получил увечья.

В течение первых десяти лет супружества у Николая II и Александры Федоровны родились четыре дочери, поэтому самым сокровенным желанием императрицы было иметь сына. И вот 12 августа 1904 г. императрица, наконец, родила долгожданного наследника престола. Пьер Жильяр, воспитатель великого князя, в своей книге «Трагическая судьба Николая II и царской семьи» пишет: «В феврале 1906 года я впервые увидел полуторагодовалого цесаревича при следующих обстоятельствах. Я прибыл, как обыкновенно, в Александровский дворец, куда я являлся для исполнения своих обязанностей несколько раз в неделю. Когда я уже заканчивал свой урок, который я давал Ольге Николаевне, вошла императрица, держа на руках великого князя — наследника. Она приблизилась к нам с видимым намерением показать мне того, кого я еще не знал. В ней светилась нескрываемая радость матери, которая увидела, наконец, исполнившимся свое самое дорогое желание; она гордилась и радовалась красоте своего ребенка. В то время действительно цесаревич был одним из самых прелестных детей, каких только можно было себе представить, с его прекрасными светлыми кудрями и большими серо-голубыми глазами, оттененными длинными загнутыми ресницами. Он имел свежий розовый вид совершенно здорового человека, и когда он улыбался, на его полных щеках вырисовывались две маленькие ямочки»[143].

Вскоре, однако, выяснилось, что цесаревич болен гемофилией — серьезной наследственной болезнью, передающейся из поколения в поколение по женской линии детям мужского пола. С того времени жизнь российской императрицы обратилась в постоянную борьбу с этой ужасной болезнью. Она знала, что ее дядя, брат и два племянника умерли от этого недуга, и вот теперь ее обожаемый сын болен этой же болезнью! Наука пока была беспомощна, и единственной надеждой на спасение для матери наследника оставался Бог. Императрица с большим усердием предалась религиозным опытам, надеясь на чудо. И в это самое время во дворце появился сибирский крестьянин Григорий Распутин, который сказал ей: «Верь в силу моих молитв, верь в силу моего посредничества, и сын твой будет жив». Распутин быстро разобрался в состоянии отчаявшейся матери и весьма искусно извлек из этого пользу для себя. За короткое время он стал влиятельным человеком при дворе.

Постоянный страх за наследника, длительный эмоциональный стресс сильно повлияли на состояние здоровья Александры Федоровны. Сестра императора, Ольга Александровна, писала, что императрица была «по-настоящему больной женщиной»[144]. В 1911 г. Александра Федоровна писала своей бывшей воспитательнице мисс Джексон: «Почти все это время я была больна… Дети быстро растут и взрослеют… По моей просьбе они сопровождают отца во время выходов и однажды присутствовали на большом приеме по случаю военного парада… Поскольку я не могу выходить, они должны привыкать заменять меня. Мое состояние таково, что я могу появляться где-либо слишком редко, а когда я это делаю, то потом я вынуждена долго лежать из-за переутомления сердечной мышцы»[145].

По давно сложившейся традиции состояние здоровья членов императорской семьи всегда являлось запретной темой, поэтому болезнь наследника скрывалась самым тщательным образом. В связи с этим обстоятельством российская общественность не могла знать причины влияния Распутина на императрицу. Ее замкнутость, отрешенность от мира, от общественных дел государства, вызванные страданиями из-за сына, всеми воспринимались как нелюбовь к России, ее народу, поэтому последняя царица не была популярна в народе. Учитель детей императорской семьи П. Жильяр писал о ней: «Весьма сдержанная и в то же время очень непосредственная, прежде всего — жена и мать, императрица чувствовала себя счастливой только среди своих. Образованная и обладавшая художественным чутьем, она любила чтение и искусство»[146].

Летом 1915 г. русская армия понесла на германском фронте большие потери. В этой обстановке, когда крайне необходимо было поднять боевой дух войск, царь взял с собой в ставку одиннадцатилетнего сына. И действительно, где бы ни появлялся цесаревич Алексей, он вызывал всеобщий энтузиазм. Хотя наследника сопровождали доктора Федоров и Деревенко, воспитатель П. Жильяр и личная охрана (два матроса), императрице было невероятно трудно решиться на отъезд Алексея. В течение всей его жизни он никогда не исчезал с ее глаз более чем на несколько часов. Что бы он ни делал, она всегда была охвачена беспокойством, видела во всем опасность.

Во время пребывания Алексея в ставке письма Александры Федоровны к царю были полны беспокойства: «Проследи, чтобы малыш (Алексей) не переутомлял себя беготней по лестнице. Он не может участвовать в длительных прогулках… Малыш любит копать землю и работать на ней. Он очень сильный физически и поэтому часто не думает о том, что должен быть осторожным. Не забывай, что руки малыша очень уязвимы, не разрешай ему бегать по всему поезду, чтобы он не ударил их… Прежде чем предпринять что-нибудь, связанное с ребенком, посоветуйся с мсье Жильяром. Он такой чуткий и знает очень хорошо все, что касается малыша»[147]. Каждый вечер в 9 часов императрица приходила в комнату Алексея так, как будто он был в ней, и молилась.

Для одиннадцатилетнего мальчика поездка в ставку была необычайным предприятием, полным романтики. Еще не доезжая до ставки, Алексей увидел первые войсковые соединения, направляющиеся на фронт. «Когда царь спускался со ступеней поезда к солдатам, — писал Жильяр, — Алексей Николаевич не отставал от него ни на минуту, внимательно вслушиваясь в рассказы людей, которым часто смерть смотрела в лицо. Черты его лица, всегда очень подвижные, становились очень напряженными. Он старался не проронить ни одного слова из того, что рассказывали окружающие. Его присутствие рядом с царем вызывало большой интерес у солдат… Было слышно, как они шептались, высказывая свои предположения о возрасте, говорили о его росте и внешности. Но самое большое впечатление на них производило то, что на царевиче была форма рядового солдата»[148].

«Так хорошо, так уютно, когда мы с ним рядом, — писал Николай Александре Федоровне. — Каждый вечер я читаю с ним молитвы на ночь… Он произносит слова молитвы очень быстро, торопливо, и остановить его почти невозможно… Я читаю ему вслух все твои письма. Он слушает их лежа в постели и потом целует твою подпись… Ночью он спит хорошо и любит оставлять открытым окно… Шум на улице совсем не беспокоит его. Вчера вечером, когда Алексей был уже в постели, поднялась буря с громом: молнии сверкали где-то рядом с городом, шел проливной дождь. Когда он кончился, воздух стал замечательным, полным свежести. Окна у нас были открыты, и мы спали хорошо… Слава Богу, мальчик выглядит хорошо. Он загорел… Каждое утро он просыпается между 7 и 8 часами, садится в кровати и начинает тихо разговаривать со мной. Я сонно отвечаю ему, он затихает и лежит молча, 149 пока я не окликну его»[149].

Каждое утро во время пребывания в ставке Алексей занимался с Жильяром на веранде. Затем он играл в саду с своим игрушечным ружьем. «Он всегда носил это ружье с собой. Иногда он маршировал с ним по дорожке взад и вперед, громко распевая, — писал Николай. — Я зашел в маленький садик, где Алексей ходил строевым шагом и громко пел, в то время как Деревенко, посвистывая, двигался по соседней дорожке. Его левая рука немного побаливала, потому что накануне он слишком долго играл в песке на берегу реки. Но он не обращал на это никакого внимания. После второго завтрака он отдыхал около получаса и мсье Жильяр читал ему, а я в это время писал. За столом он сидел по левую руку от меня… Алексей любил поддразнивать других. Это удивительно, как быстро он перестает быть застенчивым. Он всегда повторяет меня, когда я приветствую своих сослуживцев»[150].

В жаркие летние дни отец и сын купались в Днепре. «Он плескался недалеко от берега реки. Я плавал рядом, недалеко. Однажды мы нашли чудесное место с мелким мягким песком, в котором он с радостью стал играть. Песок был таким белым и шелковистым, как это бывает на берегу моря. Мальчик бегал с криками, выражая свой восторг. Федоров разрешил ходить ему босиком. Естественно, ему это очень нравилось. Иногда появлялись сверстники, друзья по играм. Писал ли тебе Алексей о крестьянском мальчике, который играл с ним в различные игры?»[151]

В конце октября, для того чтобы показать наследнику истинное лицо войны, император взял Алексея с собой в длительную поездку по всей линии фронта. В Галиции Николай и Алексей посетили прифронтовой перевалочный госпиталь. Переходя от одного забинтованного тела к другому, Николай разговаривал с ранеными, многие из которых с трудом могли поверить, что перед ними — сам царь. Алексей не отходил от отца, глубоко переживая стоны и страдания вокруг. Возвращаясь через месяц в ставку после этой длительной поездки, Николай сообщал Александре Федоровне: «Алексей удивительно хорошо перенес все испытания. Только иногда у него появлялись легкие кровотечения из носа»[152].

Письма Николая II к Александре Федоровне полны подробными описаниями их жизни. «Когда мы приехали вечером на поезде, малыш задремал, — писал Николай в конце ноября 1915 г. — Он утверждал, что упал с кресла и ударил левую руку в углублении над локтем. Повреждений и следов удара не было видно, однако появился отек. В результате первую ночь здесь он спал очень беспокойно. Садился в кровати, стонал, звал тебя, разговаривал со мной. Через каждые 5 минут он засыпал и потом опять просыпался. Это продолжалось до 4 часов утра. Весь следующий день он провел в постели. Окружающим я объяснил, что он просто плохо спал ночью… Слава Богу, сегодня все прошло. Сохраняется слабое кровотечение из носа и бледность. Во всем остальном он такой же, как всегда. Мы вместе 153 гуляли в садике перед домом»[153].

Трагизм эпохи Николая II заключался в том, что к началу XX столетия российское общество (прежде всего, значительная часть правящего слоя и интеллигенция) стало отрицать основы, традиции и идеалы российской государственности. Спустя четыре года после 21 февраля 1913 г., когда торжественно отмечалось 300-летие со дня избрания Романовых на царство, революция ликвидировала монархию как общественно-политическую систему в России.

В Манифесте об отречении Николая II говорилось:

«Ставка

Начальнику штаба

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы, и в согласии с Государственной Думой признали мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним, повиновением царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.

Николай г. Псков.

2 марта, 15 час. 5 мин., 1917 г.

Министр императорского двора Генерал-адъютант граф Фредерикс»[154].

Но и брат императора отказался от короны. В «Акте об отказе великого князя Михаила Александровича от восприятия верховной власти и о признании им всей полноты власти за Временным 11равительством, возникшим по почину Государственной Думы» говорилось: «Тяжкое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне императорский всероссийский престол в годину беспримерной войны и волнений народных. Одушевленный единою со всем народом мыслью, что выше всего благо Родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном Собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное и в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учредительное Собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.

На подлинном подписано: Михаил»[155].

2 марта 1917 г. Николай II сделал запись в дневнике: «Кругом измена, и трусость, и обман». Известны и другие его слова: «Если России нужна искупительная жертва, я буду этой жертвой»[156]. Последний российский государь царствовал 23 года.

После отречения Николая II Временное правительство собиралось отправить Романовых в Англию, о чем просил и сам бывший государь. Однако этим намерениям не суждено было осуществиться, так как к тому времени ситуацию контролировало не столько Временное правительство, сколько Петроградский совет, а его позиция в этом вопросе была совершенно определенной. 8 марта Николай Романов (тогда он находился в ставке) был арестован и доставлен в Царское Село, где также под арестом находилась его семья: жена и пятеро детей. Еще до того как поезд с арестованным прибыл на место, распространился слух, что посланцы Временного правительства везут Николая для последующей отправки его с семьей за границу. В связи с этим Исполком Петроградского совета разослал радиотелеграмму по всем железным дорогам и другим путям сообщения, всем комиссарам, местным комитетам, воинским частям о необходимости задержать бывшего императора. Одновременно Исполком принял постановление о занятии революционными войсками всех вокзалов, а также о направлении своих комиссаров с чрезвычайными полномочиями на станции Царское Село, Тосно и Званка. «Местом водворения Николая Романова, — объявлялось в постановлении, — решено назначить Трубецкой бастион Петропавловской крепости, сменив для этой цели командный состав последней. Арест Николая Романова решено произвести во что бы то ни стало, хотя бы это грозило разрывом сношений с Временным правительством»[157].

Для проведения этого постановления в жизнь в Царское Село был направлен специальный отряд во главе с членом Военной комиссии левым эсером С. Мстиславским и членом Союза офицеров-республиканцев А. Тарасовым-Родионовым. Мстиславский, объясняя причины, заставившие Совет направить его отряд в Царское Село, подчеркивал, что в революционных кругах царский манифест об отречении рассматривался как документ, который сознательно оставлял некую возможность для его аннулирования и последующей реставрации монархии. Командованию охраны дворца удалось убедить Мстиславского, что Романовых не следует никуда переводить. Возвратившись в Петроград, Мстиславский и Тарасов-Родионов информировали Исполком Петроградского совета о том, что, по их мнению, Николай Романов и его семья находятся под надежной охраной и что перевода их в Петропавловскую крепость не требуется.

Пребывание Романовых в Царском Селе продолжалось до конца июля 1917 г., когда, по решению главы Временного правительства А. Ф. Керенского, они были отправлены в Тобольск, где находились до конца апреля 1918 г. под охраной «отряда особого назначения». В условиях гражданской войны советское правительство распорядилось перевести бывшего царя под более надежную охрану в Екатеринбург.

В конце мая 1918 г. Романовых привезли в Екатеринбург, разместив в доме купца Ипатьева. Советская власть первоначально рассчитывала подготовить суд над Николаем II, но для организации этого процесса ничего не было сделано. В середине июля 1918 г., в связи с наступлением на Урале белых, центр, признав, что падение Екатеринбурга неизбежно, дал указание местному Совету предать Романовых казни без суда. В ночь с 16 на 17 июля в подвале Ипатьевского дома были расстреляны: бывший император Николай II, его супруга Александра Федоровна, их дети: Алексей (14 лет), Ольга (22 года), Татьяна (20 лет), Мария (18 лет), Анастасия (16 лет), а также лейб-медик Е. С. Боткин, лакей А. Е. Трупп, старший повар И. М. Харитонов и горничная А. С. Демидова.

Какой же оказалась судьба великого князя Михаила Александровича, в пользу которого Николай II отрекся от престола? В марте 1918 г. он был выслан из Гатчины в Пермь «до особого распоряжения». Здесь Михаил Александрович вместе со своим личным секретарем Н. Джонсоном и шофером Боруновым поселился в номерах гостиницы Королева. Официально ему было предоставлено «право жить на свободе под надзором местной советской власти», но в ночь на 13 июня 1918 г. в гостиницу явились трое пермских рабочих во главе с председателем Мотовилихинского совета Г. Мясниковым и по ложному ордеру арестовали брата бывшего императора с прислугой. Их вывезли в Мотовилиху, где, по одной версии, расстреляли и сожгли, по другой — живыми бросили в печь Мотовилихинского завода. В гостинице постояльцев хватились примерно через полчаса, стали звонить в ЧК, откуда сообщили, что там ордера на арест и увоз Михаила и его секретаря не выдавали. Несколько чекистов и членов Исполкома Пермского совета немедленно прибыли в гостиницу и заявили, что все случившееся не что иное, как кем-то организованный побег. Из Перми в Москву и Петроград пошли телеграммы о похищении неизвестными Михаила Романова, но розыски не дали результата. Только последующее расследование показало, что Михаил и его секретарь стали жертвами группы радикально настроенных рабочих.

18 июля 1918 г. в уральском городе Алапаевске группа местных большевиков увезла из здания школы находившихся под арестом Елизавету Федоровну Романову, Сергея Михайловича Романова, Константина Константиновича Романова (младшего), Игоря Константиновича Романова, Ивана Константиновича Романова, князя Владимира Палея (сына княгини Ольги Палей и великого князя Павла Александровича), Варвару Яковлеву и управляющего делами великого князя Сергея Михайловича Ф. С. Ремеза. Их вывезли по Синячихинской дороге в район глубоких шахт и сбросили в одну из них, забросав гранатами. Когда белые части заняли Алапаевск и достали трупы, то выяснилось, что некоторые были брошены в шахту еще живыми. При отступлении они увезли с собой восемь гробов. Шестеро тел было похоронены в склепе церкви Русской православной миссии в Пекине, а тела Елизаветы Федоровны и Варвары Яковлевой переправлены в Иерусалим, где они обрели вечный покой в церкви Марии Магдалины.

После провозглашения красного террора в Петропавловскую крепость попали великие князья Павел Александрович, Дмитрий Константинович, Николай Михайлович и Георгий Михайлович. 27 января 1919 г. они были расстреляны во дворе крепости. Было объявлено, что их расстреляли как заложников за убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург в Германии. В этот же день в далеком Ташкенте большевики расстреляли великого князя Николая Константиновича Романова. Таким образом, в 1918–1919 гг. были уничтожены восемнадцать представителей династии Романовых. А осенью 1928 г. в Датском королевстве в возрасте 81 года скончалась дочь покойного короля Христиана, жена Александра III и мать последнего российского императора Мария Федоровна. Ей удалось избежать жестокой участи своих сыновей — Николая и Михаила. И апреля 1919 г. мать Николая II поднялась на борт броненосца «Мальборо», посланного в Крым ее племянником английским королем Георгом, и отплыла в Европу. Последние годы она жила в Дании на субсидию английского короля в небольшом замке Видор.

И все же династия Романовых не пресеклась. У императора Александра III был младший брат Владимир Александрович, и его дети, согласно российским законам, имели право наследовать престол. Отречение Николая II за себя и за наследника не лишало права на престол других Романовых, поскольку, согласно Акту Павла I от 1797 г., преемник, не назначенный царствующим императором, назначался силою самого закона. Таким преемником стал великий князь Кирилл Владимирович, старший сын Владимира Александровича. В 1917 г. он с супругой и двумя дочерьми уехал в Финляндию. В соответствии с естественным порядком престолонаследия, единственный сын Кирилла — Владимир, был провозглашен наследником престола с присвоением ему титула великого князя, цесаревича и наследника. После смерти Кирилла Владимировича в октябре 1938 г. Владимир Кириллович объявил, что принимает права и обязанности, принадлежащие ему в силу Основных законов Российской империи и «Учреждения об Императорской фамилии». После кончины великого князя Владимира Кирилловича в апреле 1992 г. вступили в действие династические права, предусматривающие переход прав наследования в женскую линию. Старшей в роду оказалась единственная дочь главы императорского дома Владимира Кирилловича, великая княгиня Мария Владимировна. В соответствии с теми же Основными законами, наследником великой княгини Марии Владимировны станет ее сын, великий князь Георгий Михайлович, родившийся 13 марта 1981 г.