Под утро Вихрь выбрался на шоссе. На асфальте лежала молочная роса, будто первый осенний заморозок. Облака поднялись и теперь уже не разрывались, как ночью, натыкаясь на верхушки деревьев. Было очень тихо, как бывает в рассветные мгновения, когда ночь еще пытается противоборствовать утру.

Вихрь шел вдоль дороги, по мелколесью. Мокрые листья мягко касались его лица, и он каждый раз улыбался. Отец сажал деревья на их участке вокруг дома. Он откуда-то привез саженцы американского ореха — широколистого, изумительной красоты дерева. Когда два саженца принялись и бурно пошли вверх и вширь, отец, возвращаясь домой, останавливался и здоровался с орехами, как с людьми, осторожно пожимая их большие листья. Если кто-то видел, как он пожимал листья, словно руки людей, отец делал вид, что щупает листья, а если его никто не видел, он подолгу стоял, тихо и ласково разговаривая с деревьями. То дерево, которое было шире и ниже, считалось у него женщиной, а длинное, выросшее как-то на один бок — мужчиной. Вихрь несколько раз слышал, как отец разговаривал с деревьями, спрашивал их про жизнь, сетовал на свою и слушал подолгу, что они ему отвечали шумом своей листвы.

Думал Вихрь сейчас о том, что случилось этой ночью с его товарищами. Он перебирал все возможные варианты: самые худшие сначала, а потом, постепенно, самые благоприятные для членов его группы.

«Видимо, нас разбросал ветер, — думал Вихрь. — Стрельбу я должен был бы услыхать, потому что они прыгали первыми, а ветер был на меня».

Он остановился — толчком — и замер. Впереди асфальт был перегорожен двумя рядами колючей проволоки, подходившей вплотную к полосатому пограничному шлагбауму. Вдоль шлагбаума ходил немецкий часовой. На опушке леса стояла сторожевая будка. Из трубы валил синий дым — клубами, ластясь к земле: видимо, растапливали печку.

Несколько мгновений Вихрь стоял, чувствуя, как все тело его сводит тяжелое, постепенное, пробуждающееся напряжение. Потом медленно, словно зверь, он стал приседать. Он знал лес. Еще мальчишкой он понял, что нет ничего более заметного в лесу, как резкое движение. Зверь бежит через чащобу, и его видно, но вот он замер — и исчез. Исчез до тех пор, пока снова не выдаст себя движением.

Вихрь лег на землю, снова замер, полежал так с минуту, а потом стал потихоньку отползать в лес. Он забрался в чащобу, повернулся на спину и долго смотрел на причудливое переплетение черных веток над головой.

«Видимо, я вышел к границе рейха с генерал-губернаторством Польши. Иначе откуда граница? По-видимому, мы выбросились много западнее Кракова, значит, патрулей до черта. Дрянь дело».

Вихрь достал карту, расстелил ее на траве и, подперев голову кулаком, стал водить ногтем мизинца по шоссейным дорогам, ведшим из Кракова: одна на восток, другая в Закопане, третья в Силезию, четвертая на север, на Варшаву.

«Точно. Это дорога на Силезию. В километре отсюда — территория третьего рейха... Надо назад. Километров семьдесят, не меньше».

Вихрь достал из кармана плитку шоколада и лениво сжевал ее. Выпил из фляги немного студеной воды и стал отползать еще дальше в лес, то и дело замирая и вслушиваясь в утреннюю ломкую, влажную тишину.

Вихрь верно определил, что перед ним граница. Он также совершенно точно предположил наличие усиленной патрульной службы. Но Вихрь, естественно, не мог знать, что вчерашний полет их самолета был засечен пеленгаторными установками. Более того, было точно запеленговано даже то место, где самолет лег на обратный курс. Поэтому шеф краковского гестапо дал указание начальнику отдела III-A прочесать леса в районе тех квадратов, где предположительно был сброшен груз или парашютисты красных.

Вихрь шел по лесной дороге. Она то поднималась на взгорья, то уходила вниз, в темные и холодные лощины. В лесу было гулко и тихо. Дорога была давно не езженная, но тем не менее отменно хорошая, тугая, не разбитая дождями. Вихрь прикинул, что если он пойдет таким шагом через лес, то завтра к вечеру будет совсем неподалеку от Рыбны и Злобнува. Он решил не заходить в села, хотя по-польски говорил довольно сносно.

«Не стоит, — решил он. — Здешнюю обстановку я толком не знаю. Лучше проплутать лишние десять километров. Так или иначе компас выручит».

Выходя на поляны, он замирал и подолгу слушал звуки леса. И только потом обходил поляну. Один раз он долго стоял на опушке молодого березняка и слушал, как глухо гудели пчелы. Он даже ощутил во рту липовый вкус первого, жидкого, желтого меда.

К вечеру он почувствовал тяжелую усталость. Он устал не оттого, что прошел более сорока километров. Он устал оттого, что был один на один со своим врагом — настороженным, молчаливым: каждый ствол — враг, каждая поляна — облава, каждая река — колючая проволока.

«Эх, лесок, лесок, счастливец, — устало думал Вихрь об этом тихом лесе, — растет себе и плевал семь раз на войну. Даже макушек, срезанных снарядами, нет. И выгорелых секторов тоже. Горелый лес жалко. Попал как кур во щи в людскую перепалку и страдает ни за что ни про что. А этот благополучный, тихий, пчелиный лес... Счастливчик лесок, счастливчик».

Когда стемнело, Вихрь сошел с лесной дороги и двинулся по мокрому мягкому мху куда-то вниз, туда, где шумела река. Он решил там переночевать. Чем ниже он спускался, тем труднее было идти: начиналось болото. Вихрь решил было посветить вокруг фонариком, но потом подумал, что делать этого нельзя: свет в лесу издалека виден, всякое может случиться.

Он начал подниматься обратно — вверх к дороге, упал и рассердился, потому что завтра он рассчитывал войти в Рыбну, а входить в село с измазанными в грязи брюками глупо: сразу видно, что из леса. Достал из немецкого, свиной кожи портфеля фонарик и быстро осветил место, где упал. Мох стал неестественно зеленым, каким-то изумрудным, даже светившимся изнутри, как фосфор в кабине пилота.

Потом Вихрь вышел на дорогу, долго чистил березовой листвой свои щегольские тупорылые полуботинки, изношенные им настолько, чтобы не казаться новыми: гестапо точно осматривает вещи при задержании, они в этом доки, а новые вещи всегда подозрительны. Сверился по карте, где он сейчас должен был находиться, и полез вверх по левую сторону от дороги. Ночной лес был ему приятен своей совсем иной, особой, нужной ему сейчас тишиной. Леса, незнакомого и особенно ночного, боятся все: и те, которые ищут в нем, и те, которые в нем скрываются. Но те, которые ищут, боятся его больше.

Не разводя костра, он устроился под большой, мохнатой елкой; вытянулся с хрустом и не заметил, как уснул тяжелым сном с липкими, тягучими сновидениями.

Проснулся он словно от удара: ему послышалось, что рядом кто-то тяжело дышит. Он даже отчетливо понял, что у этого человека насморк — в носу при каждом вдохе хлюпало.

Он жил в лагере для лиц, эвакуировавшихся от большевистского террора. Он, пожалуй, дольше остальных ходил вокруг места приземления: сначала маленькими кругами, а потом все большими и большими, но безрезультатно. Никаких следов товарищей он не обнаружил.

Под утро Коля вышел на проселок. Возле развилки стояла маленькая часовенка. На чисто побеленной стене был прибит большой коричневый крест. На кресте был распят Христос. Художник тщательно нарисовал на белом теле Христа капельки крови в тех местах, где его руки и ноги были пробиты гвоздями. Над входом в крохотную часовенку висела фотография пресвятой девы Марии: детское лицо, громадные глаза и тонкие пальцы прижаты к груди, словно при молитве.

На полочке, под крестом, стоял стакан. В стакане догорала свечка. Пламя ее в рассветных сумерках было зыбким и тревожным.

«Заграница, — вдруг подумал Коля. — Я за границей. Как мы смотрели на Ваську, когда он приехал с родителями из-за границы! Он приехал из Польши в тридцать восьмом. Смешно: он сочинял небылицы, а мы ему верили. Он говорил, что купался в гуттаперчевом море. Можно плавать, даже если не умеешь. «Вода, — говорил Васька, — держит. Специальная, американская вода». Мы его даже не били, потому что он был за границей».

Коля вздрогнул, услыхав за спиной кашель. Обернулся. В дверях стояла старуха. Она прикрывала рукой большую, только что зажженную свечу.

— Доброе утро, пани, — сказал Коля.

— Доброе утро, пан, доброе утро.

Старуха выбросила огарок из стаканчика, что стоял под распятием, и укрепила в нем новую свечу, покапав стеарином на донышко. Ветер лизнул пламя, оно взметнулось, хлопнуло раза два и исчезло. Коля достал зажигалку, высек огонь, зажег фитиль.

— Благодарю пана.

— Не стоит благодарности.

— Пан не поляк?

— Я русский.

— Это чувствуется по вашему выговору. Вы что, из лагеря в Медовых Пришлицах?

— Нет. А какой там лагерь?

— Там живут те русские, которые ушли с немцами. Туда каждый день приходит много людей.

— А мне сказали, что этот лагерь под Рыбной...

— Пану сказали неверно.

— Вы не покажете, как туда идти?

— Покажу, отчего же не показать, — ответила старуха и опустилась на колени перед распятием. Она молилась тихо, произнося неслышные, быстрые слова одними губами. Порой она замолкала, упиралась руками в пол и склонялась в низких поклонах.

Коля смотрел на старуху и вспоминал бабушку, мамину тетю. Она была верующей, и Коля очень стыдился этого. Однажды у бабушки упала ее старенькая красная сумочка, в которой она носила деньги, когда ходила за покупками. Из сумки выскочило медное квадратное распятие. Коля засмеялся, схватил с пола распятие и стал дразнить бабушку, а после зашвырнул распятие в угол, под шкаф. Бабушка заплакала, а двоюродный брат мамы, дядя Семен, войдя в комнату в гимнастерке, без портупеи — он только вышел из ванной, — ударил Колю по шее. Было не больно, но очень обидно. Лицо Семена потемнело, он сказал:

— Это — свинство. Не смей издеваться над человеком, понял?

— Она верующая! — заплакал мальчик. Тогда ему было двенадцать лет, и он был не безликим «Колей» или «Андреем Гришанчиковым». Он был Сашенькой, баловнем дома, и его никто ни разу не ударял: ни мать, ни дядя Семен, пока он жил у них, ни бабушка. — Она верующая! — кричал он, заливаясь слезами. — Поповка! А я пионер! А она верующая!

— Я тоже верующий, — сказал дядя Семен. — Я в свое, она в свое.

Уже много позже он рассказал Коле про то, как в первые годы революции они брали дохлых кошек и бросали их в окна холодной церкви, где молились старики и старухи, вымаливая у своего бога победу красным — своим детям-безбожникам. У одной бабки случился разрыв сердца, когда в нее попали дохлой кошкой, а у нее на руках было четверо малышей: мать умерла от голода, а отец был красным командиром у Блюхера.

Старуха поднялась с колен и сказала:

— Пойдемте, я покажу вам, как добраться до Медовых Пришлиц.

Коля достал из кармана пачку немецких галет и сказал:

— Вот, мамаша, возьмите. Внукам.

— Спасибо, пан, — ответила старуха, — но мы не едим немецкого...

Они шли со старухой по дороге, которая вилась среди полей. Вдали, на юге, громоздились Карпаты. Горы были в сиреневой утренней дымке. Когда Коля и старуха поднимались на холмы, распахивался громадный обзор: места были красивые, холмистые, поля разрывались синими лесами, торчали островерхие крыши костелов, они казались игрушечными, видно их было за многие километры, потому что воздух был прозрачен, как вода ранним утром в маленьких речушках с песчаным дном: каждую песчинку видно, словно под микроскопом. Только иногда налетит ветер, тронет воду, замутит ее, песчинки исчезнут, останется желтая масса песка. А потом вдруг настанет тишина, ветер улетит вверх, и снова песчинка отлична от песчинки — лежи себе и рассматривай их. Так и сейчас: иногда налетал ветер, гнал быстрые серые облака, крыши костелов скрывались, но ненадолго. Были видны красные черепичные крыши домиков. Курились дымки. Голосили петухи. Шло утро.

— Большевики такие страшные, что пан бежит от них? — спросила старуха.

— Я ищу свою невесту. Она ушла с родителями. Все уходили, и они ушли.

Старуха взглянула на Колю и сказала:

— Пан знает, что у него порван пиджак на спине?

— Знаю, — ответил Коля, хотя он не знал про это — видимо, порвал в лесу.

— Немцы любят опрятных панов, — сказала старуха и внимательно посмотрела на Колю.

— Я тоже люблю опрятность, — ответил он. — Приду туда и зашью.

От дороги отходила тропинка к маленькому домику, стоявшему возле леса.

— Мне сюда, — сказала старуха. — До свидания, пан.

— Всего хорошего. Спасибо, пани. Вы что, специально носили свечу в часовенку?

— Нет, я шла из Кракова, там в тюрьме мой сын.

— За что ж его?

— За разное, — ответила старуха. — У него были друзья... А после они стали партизанами...

— Если хотите, я могу прийти вам помочь по хозяйству, — сказал Коля. — Отсюда недалеко до лагеря?

— Километров пять. Не беспокойтесь. У меня два внука, мы управляемся. А пиджак зашейте, немцы не любят тех, кто неопрятно одет.

Она добралась в Рыбну на третий день, под вечер. Аня вываляла в дорожной пыли свою шерстяную кофту, испачкала грязью лицо и, согнувшись, как больная, пуская слюни — к блаженным немцы не приставали, — медленно прошла через большое село: сначала кружным путем, по окраинным улочкам, а после через центр, мимо костела, двухэтажного каменного дома сельской управы, мимо большого магазина и нескольких указателей, укрепленных на площади. Синие стрелки показывали расстояния до Кракова и Закопане.

Аня вышла из Рыбны и двинулась через перелесок на юго-восток — к гряде карпатских лесов. Она решила переночевать в лесу, неподалеку от Рыбны, чтобы послезавтра идти на площадь перед костелом: ждать Вихря или самой пытаться выйти на связь с Мухой, — выхода не было, центр ждал радиосеанса.

Она сошла с дороги и через скошенное желто-коричневое поле двинулась к опушке частого леса; среди берез торчали сосны и лиственницы. Лес был красивым: листва звонко трепыхалась при дуновении ветра с полей; в глубине леса кукушка отсчитывала годы чьей-то жизни; ручей, спрятанный в разросшемся кустарнике, бормотал свою быструю и невнятную речь.

Аня отошла от опушки на полкилометра и решила остаться на ночлег, но затем прошла еще с полкилометра — огонь костра может быть виден с дороги; а уж в глубине леса можно развести большой огонь, и греться возле него всю ночь, и вскипятить воды в маленьком немецком котелке, а потом развести в нем концентрат и сделать венгерский гуляш. Аня однажды ела этот гуляш — с сушеной морковью, черным перцем и кусочками вяленого мяса. Он был очень вкусным. Почти как похлебка, которую в тайге варил отец, когда Аня приезжала к нему на каникулы из Тайшета. Только отец резал большие куски вяленого мяса и бросал в котел несколько сушеных морковин, а не десять — двадцать стружек, как было в венгерском трофейном концентрате.

Капитан Высоковский два раза угощал Аню этим венгерским гуляшом и уговаривал ее выпить спирта, но Аня не хотела пить спирт, потому что в тайге несколько раз пила его с геологами и у нее до сих пор, когда заговаривали о спирте, появлялся во рту сухой, ржавый вкус.

— Я бы вина выпила, — говорила Аня красивому капитану с иссиня-черными глазами, — вино хоть сладкое, а это гадость.

— Лапочка моя, — смеялся капитан, выпивая свой стакан, — сладким вином вас будет поить муж после победы. Спирт — в порядке изначальной интриги.

Выросшая в тайге, среди сильных, добрых мужиков, Аня научилась понимать людей сразу, с первого часа. Там, где она росла, иначе было нельзя. Там надо было сразу определять, можно с этим человеком идти через зимнюю тайгу за десять километров на артемовские рудники — кино смотреть — или нельзя. Тайгу всяк любит, да не каждый выдержит — даже десять километров.

Ане было занятно, когда красавец капитан говорил с ней заумными, многозначительными фразами. Аня прекрасно понимала, чего он хотел, и ей было смешно, что он так издалека начинает осаду. Ей это было так же смешно, когда впервые в тайге, в поисковой партии к ней, семнадцатилетней девчонке, полез геолог из Красноярска. Аня поначалу, когда он обнимал ее, смеялась, а потом ей все это надоело, она оттолкнула геолога, взяла полено, лежавшее возле печки, и сказала:

— Сейчас как врежу по кумполу!

Ей казалось странным, когда ее подруги, влюбленные в ребят, не позволяли им себя целовать.

«Глупо, — думала тогда Аня, — зачем так? Когда любишь, нельзя кокетничать. Ведь кокетничают только с нелюбимыми или если дело какое».

Ее раз послали в Красноярск за реактивами. Реактивов не было. Аня пошла в парикмахерскую, ей соорудили на голове крепость из ее кос, она отправилась к заместителю начальника отдела материально-технического снабжения, и он ей выписал реактивы. Но не отпускал от себя часа два: все бил баклуши и вздыхал, многозначительно глядя ей в глаза.

Аня знала, что она хороша, она относилась к этому спокойно, как хороший солдат к оружию. Есть и есть, злоупотреблять не следует, а когда нужно — сразу в дело.

Она влюбилась в Ленинграде в политрука их дивизиона. Она ждала, что он позовет ее к себе в блиндаж. Она бы пошла, не задумываясь. Но политрук все не звал ее, только, встречая, шлепал по щеке и дарил корочку хлеба. Аня хотела прийти к нему сама и сказать, что любит его и что хочет быть с ним, но не успела. Политрук умер от голода: замерз, пока шел с трамвайной остановки до передовой.

...Костер разгорелся сразу — выстрелил в небо белым шипением, потом разъярился, затрещал красными искрами окрест себя, а после успокоился, захлопал желтыми руками и стал греть Аню. Она поворачивалась к костру по-таежному: сначала левым боком, потом спиной, после правым боком, а уже потом, зажмурившись, чтобы не портить глаза, обернулась к огню лицом.

Аня собрала сухого валежника, принесла его к костру и сделала себе подстилку. Легла, потянулась, подвинулась еще чуть ближе к огню и почувствовала, что вот-вот уснет. Она заставила себя открыть глаза и поглядеть на костер: хватит ли на всю ночь. Она сделала себе сибирский костер: нашла сваленную елку, срезала тесаком сучья, принесла березовой коры и подожгла сухой сваленный ствол. Надо только через каждые три часа просыпаться и чуть пододвигать вперед елку, чтобы она равномерно обгорала, а не пузырилась огоньками вдоль по всему стволу.

Аня подвинула древесину; вокруг заискрило, пламя на мгновение замерло, а потом вспыхнуло с новой силой. Аня завернулась в легкое пальтишко, выданное ей сверх утвержденного комплекта капитаном Высоковским, и сразу же уснула.

«Дурацкие сны», — подумал Вихрь. Он и глаза не открывал, чтобы успокоить себя. Так он, во всяком случае, считал, так он объяснял себе это. На самом-то деле в нем сейчас жили не мысли, слова или этот нос с насморком, приснившийся ему или находившийся где-то совсем рядом, — на самом деле в нем сейчас работал инстинкт. Человек в ночном лесу, чтобы выжить и победить, обязан быть как зверь, то есть жить сначала инстинктом, а после уж разумом. Он выгадывал мгновения, его инстинкт. Инстинкт сейчас решал вместо него — открыть глаза, или вовсе не поверить этому сопению, или, словно во сне, повернуться, но так, чтобы правая рука обязательно ощутила под собой кожу портфеля, в котором гранаты и парабеллум. Он всегда клал этот портфель справа от себя, под боком; со сна очень трудно вытаскивать оружие из карманов — карманы перекручены, и, пока вырываешь оттуда оружие, теряются те мгновения, которые могут спасти. Он повернулся, будто во сне, зачмокав губами. Он не приказывал себе играть это чмоканье спящего человека — это было помимо него, это шло само собой, как результат его последних трех лет.

Портфеля не было, хотя он точно сыграл жест правой рукой, выбросив ее далеко вперед, чтобы захватить побольше мхов, если во сне разметался и портфель оставил где-то в сторонке.

Еще отчетливее он услышал чье-то сопение.

«Наверное, коза, — сказал себе Вихрь, все еще не открывая глаз. — Стоит и слушает, прежде чем переходить дорогу, спускаясь к реке, на водопой. И вся содрогается при малейшем ветерке».

Так он говорил себе, прекрасно понимая, что он обманывает себя. Это уже в нем говорил разум, а ведь разум — лжец; только в инстинкте правда, земная, живая, честная.

— Неплохой сон у этого парня, — услышал он немецкую речь у себя над головой.

Вихрь открыл глаза. Прямо над ним стояли три гестаповца. В руках у одного из тех, что стояли чуть поодаль, ближе к дороге, был его желтый портфель.

Как всегда, по средам в его маленьком лесном поместье, что за Рыбной, собирались пан Рогальский, бывший издатель газеты, герр Трауб, немецкий писатель, военный корреспондент при штабе группы армий «А» в Краковском гарнизоне, давнишний знакомый Кейтеля, еще с тех пор как он был в милости у имперского министра пропаганды Геббельса, и пан Феоктистов-Нимуэр, полукровка (мать — немка, отец — русский), известнейший исполнитель жанровых песен, приехавший на гастроли в армию.

Адвокат Тромпчинский принимал этих людей у себя в поместье, закусывали чем бог послал, пили самогонку, которую Тромпчинский выменивал на бумагу и перья, а после ужина садились за преферанс.

Сын Тромпчинского Юзеф готовил кофе, а иногда заменял отца, когда тот выходил на кухню заняться закусками. Все закуски были из кур. Адвокат держал тридцать кур. Это считалось богатством. Он готовил для гостей прекрасный омлет — его рецепт славился не только в Кракове. Омлеты адвоката Тромпчинского до войны знали и в Варшаве и в Париже, куда он частенько ездил по делам фирм, представляя их интересы на всяческих деловых конференциях и переговорах.

— Господа, — говорил Тромпчинский, сдавая карты, — я вчера наслаждался Цицероном. Я позволю себе зачитать маленький кусочек.

Он бегло посмотрел свои карты, пожал плечами и коротко бросил:

— Пас. Так вот, прошу... — И, полузакрыв глаза, по памяти начал цитировать: — «Если бы духовная доблесть царей и вообще правителей в мирное время была такой же, как и на войне, то человеческие отношения носили бы характер ровный и устойчивый и не пришлось бы наблюдать ни смещений одних правительств другими, ни бурных революционных порывов, изменяющих и ниспровергающих все. Ведь власть легко удерживается при условии сохранения тех принципов, под влиянием которых она вначале создавалась. Но стоит только внедриться в обществе праздности вместо трудолюбия, произволу и надменности вместо выдержки и справедливости, как сейчас же вместе с нравами коренным образом изменяются внешние условия жизни...»

Юзеф поморщился: он не любил, когда отец щеголял своей профессиональной адвокатской памятью.

Писатель Трауб буркнул:

— Чепуха. Цицерон — это не история, это самая рьяная современность. Я отношусь к его тираде как к передовице в коричневой газете. Юлиус Штрайхер любит подобные отступления в стиле антики перед тем, как перейти к очередным призывам против пархатых американцев и кровавых большевиков.

Тромпчинский тонко улыбнулся: он обожал спорить, сознавая за собой достаточную силу, чтобы побить противника изяществом аргументации.

— Мой друг, — сказал он, поправив пенсне, — Цицерон утверждал: «Удачи оказывают растлевающее влияние даже на мудрецов».

— Какие, к черту, удачи? — удивился Трауб. — Бьют повсюду, а вы говорите об удачах!

Все сразу замолчали. О неудачах немцев мог говорить только немец. Остальные обязаны были этого не слышать.

— У меня мизер, — сказал Рогальский и потер свои маленькие веснушчатые руки, — чистый мизер, господа, можете не переглядываться.

— Девять, — сказал Феоктистов-Нимуэр.

— В таком случае я играю мизер без прикупа.

Трауб хмыкнул.

— Славяне начали драчку, будет чем арийцу поживиться. Как думаете, Юзеф?

— Думаю, что ариец останется с пиковым интересом, — сказал Юзеф.

— Все злитесь, все злитесь, — вздохнул Трауб, — и правильно делаете. Глупый немецкий писатель только перед самой старостью понял, что единственно губительное снадобье для искусства — так это слепой национализм.

— Господа, — сказал Рогальский, — у меня начинает ломить в висках от вашей политики. Я не хочу сейчас политики, потому что боюсь того, чем ее подтверждают.

— У гестапо плохо с пленкой для диктофонов, — сказал Трауб, — и потом здесь нет электричества. А если кто из вас донесет, все равно поверят мне, а не вам. Правильно, Юзеф?

— Вам лучше знать гестапо, господин писатель.

— Что у вас, зубы режутся? — спросил Трауб. — Кусать охота? А?

И он бросил свои карты на стол.

— Ловить пана издателя будет герр-товарищ актер? — спросил он. — Обожаю, когда дерутся интеллигенты. Драка — это всегда начало истории. Когда социал-демократы вертели задом и дрались с коммунистами, родился фашизм. Когда дерутся интеллигенты, крепнет аппарат тайной полиции.

— Юзеф, — сказал Тромпчинский, — будь любезен, сыграй за меня, я должен посмотреть яйца и молоко. Господа, через полчаса будет омлет.

Феоктистов-Нимуэр ловил Рогальского. Трауб сидел, откинувшись на спинку высокого, красного дерева, стула, и задумчиво смотрел мимо Юзефа куда-то в стену — между двумя старинными картинами предков Тромпчинских.

— Как вы думаете, за кем будущее, Юзеф? — спросил он.

— За правдой.

— Бросьте чепуху пороть. Я задаю вам серьезный вопрос.

— Я серьезно отвечаю вам, писатель.

— Перестаньте называть меня писателем, я просил вас сто раз. Я же не называю вас пианистом без консерватории или, например, офицером...

— Почему? Можете называть.

— Много чести: офицер без армии. В этом все вы, поляки, — нация добровольных безумцев.

— Мы не такие уж безумцы, — отвлекся Рогальский, — как это может показаться.

— Безумцы, безумцы, — повторил Трауб, — но не просто безумцы, а добровольные безумцы. Это я вам комплимент говорю. Мы, например, продуманные кретины. Это я о немцах. О себе и половинке Феоктистова. Великая нация, великая нация! Нация не может быть великой, если она заставляет всех уверовать в это с помощью концлагерей.

— Господин Трауб, это нечестно по отношению к завоеванным, — сказал Рогальский. — Право слово, нечестно. Вас пожурят — нас повесят.

— А что я сказал? — удивился Трауб. — Я сказал, что мы самая великая нация, самое великое государство самого доброго и мудрого фюрера.

— Важна интонация, — сказал Рогальский.

— Э, бросьте... За интонацию пока еще не сажают. Если бы я сказал, что мы нация кретинов, несчастное государство, попавшее в лапы идиота, тогда я первый бы проголосовал за свой арест! Но я-то сказал прямо обратное.

— С вами день ото дня труднее, — сказал Рогальский, — что с вами, милый писатель?

— Я не писатель! Я старый дурак и добровольный наймит с душой подхалима!

Трауб поднялся со стула и отошел к столику, уставленному бутылками с самогоном. Следом за ним поднялся Юзеф. Он остановился возле Трауба и сказал:

— Господин военный корреспондент, мне нужен чистый аусвайс для одного друга...

— Дурашка, — ответил Трауб, выпив, — если я ругаю мое государство и его лидеров, так это не значит, что я готов продавать мой народ, попавший в их лапы.

— Каждый народ заслуживает своего правительства.

— Глупо. Значит, вы в таком случае заслуживаете того, что имеете сейчас. Я к вам неплохо отношусь, но спасти от виселицы не смогу: Геббельс меня теперь не любит. Не лезьте в кашу. Выживите, это будет ваш долг перед родиной. Чтобы ей служить, надо уметь выживать. Побеждает выживший. Погибший герой обречен на забвение, выживший трус может стать героем, когда кончат делать пиф-паф друг в друга.

— Вы красиво говорите, Трауб, — задумчиво ответил Юзеф, — но только мы боремся против вашего правительства, а многие из немцев ваше проклятое правительство поддерживают.

— Я всегда в своей прозе вычеркивал эпитеты. «Проклятое» — это эпитет. Двадцатый век смял человека. Сейчас все будет решать, помимо нас, великое неизвестное, название которому «Время». Я в этом убежден, не спорьте зазря.

— Юзеф! — крикнул с кухни пан Тромпчинский. — Юзеф, дрова кончаются.

— Простите, я сейчас, — сказал Юзеф и вышел из гостиной.

На кухне, возле двери, стоял Зайоцкий. Для пана Тромпчинского-старшего он был просто Зайоцким — часовщиком и самогонщиком. Для Тромпчинского-младшего он был товарищем Седым. На самом деле он был Збигневом Сечковским — начальником группы разведки Краковской подпольной организации.

Юзеф и Седой вышли во двор. Ночь была холодной.

— Юзеф, — спросил Седой, — когда ты в последний раз видел Андрея?

— Андрея? Позавчера. А что?

— Погоди. Где ты его видел?

— В Кракове.

— Это ясно. Где именно?

— Возле магазина пана Алоиза.

— В какое время?

— В три часа.

— Он был пьян?

— Что ты... Нет...

— Сколько денег ты ему передал?

— Тысячу, как обещал.

— Куда он пошел после?

— Не знаю. Я смотрел, чтобы за мной не было слежки. А в чем дело?

— Погоди. Во что он был одет? Не в немецкую форму без погон?

— Нет. Он был одет в серый костюм.

— Серая рубашка с красным галстуком?

— По-моему, да... Наверняка да.

— Вот так штука...

— А что случилось?

— В пять часов его видели входящим в абвер. В девять часов он вышел оттуда.

— Не может быть... Ведь... он русский разведчик.

— А до часу ночи он пил в казино для немецких офицеров с полковником абвера Бергом.

— Что ж мне, пора уходить в лес?

— Ты два раза передавал ему деньги?

— Да.

— Он тебе не говорил, кто он такой?

— Нет. Он просто сказал, что пришел от тебя.

— А я для вашей семьи не столько часовщик, сколько самогонщик. Ты с ним не говорил ни о чем?

— Никогда.

— Как бы не пришлось менять квартиру мне... Ты вне игры, он не знает, кто ты и откуда. Передавал деньги за самогон моему человеку: это убедительно. Ай-яй-яй, какая штука получается...

— Ты запрашивал красных?

— В лесу кончилось питание для рации. Ладно, иди проигрывай деньги немцу. Завтра утром я к тебе подойду, может, что и прояснится. Во всяком случае: ты передавал деньги моему человеку за самогон, который получал у нас. Для алиби я тебе брошу сегодня письмецо с просьбой остаток вашего долга передать пану Андрею, ясно?

— Хорошо.

Седой сжал руку Юзефу и пошел вниз, к дороге. Он всегда прощался и здоровался, очень крепко сжимая руку, чуть дергая ее на себя, будто борец перед началом схватки.

Юзеф стоял на крыльце до тех пор, пока не затарахтел мотоцикл на нижней дороге: Седой уехал. Юзеф достал сигарету и закурил. Он почувствовал, что руки у него дрожат.

— Я совершал побег раз сто, — медленно говорил Степан Богданов. Коля слушал его, закрыв глаза. — Сто первый — этот.

Богданов замолчал. Коля слышал, как он полез за куревом. Вдали, на костеле, большие часы прозвонили три раза.

— Утро, — сказал Коля. — Скоро солнце взойдет.

— Спать хочешь?

— Нет.

— Спички дай, мои отсырели. Может, соснем? А? Сволочи, они на допросы выдергивают с шести часов, аккуратисты проклятые...

— Говори дальше, — попросил Коля, — рассказывай все.

— Где ваши спутники?

— Я был заброшен для выполнения специального задания.

— Где ваши спутники, спрашиваю я! — устало повторил шеф отдела III-A.

— Поясняю: я был заброшен для выполнения специального задания. По-моему, у вас должно быть известно, что разведчиков Генерального штаба забрасывают в тыл к вам, как правило, поодиночке, если задание стратегического характера.

— Пожалуйста, подробно расскажите нам про те задачи, которые были поставлены перед вами командованием.

— Меня удивляет ваша манера вести допрос, — сказал Вихрь и потянулся за сигаретами, лежавшими в плоской металлической коробочке. — Либо вы не верите ни единому моему слову, либо вы не хотите слушать меня внимательно. Я уже показал вам, что начиная с тринадцатого июня каждый вторник, четверг и субботу я должен появляться на краковском рынке возле торговцев, продающих корм для голубей. Я должен ходить от фонтана до магазинчика церковных принадлежностей, который расположен в угловом здании крытого рынка.

— Принесите фотографии рынка, — попросил шеф своего длинного помощника.

Длинный внимательно посмотрел на шефа. Тот сказал:

— Да, да, боже мой, вы что, забыли, где они лежат?

Длинный вышел из кабинета. Шеф, помедлив, вышел следом за ним. Через мгновение он вернулся.

— Простите, — сказал он, — речь шла о нумерации наших сейфов.

Когда длинный вернулся, он, словно хороший картежник, разбросал перед Вихрем несколько больших фотографий. Высокий собор, широкая площадь, торговцы кормом для голубей, фонтан.

— Ну, пожалуйста, — сказал шеф, — вот площадь Старого Рынка, покажите ваш маршрут.

Вихрь аккуратно разложил перед собой фотографии, долго рассматривал каждую, а потом, удивленно подняв брови, сказал:

— Или у вас дрянные фото, или вы хотите меня провести на мякине. Это же не Краков.

— А вы что, уже бывали в Кракове ранее?

— Нет.

— Откуда вы знаете, что это не Краков?

— Потому что я достаточно серьезно готовился к этой операции. Вы мне подсунули липу.

— Гюнтер, — спросил шеф, — неужели вы все перепутали?

Длинный стал переворачивать фотографии. Он внимательно разглядывал номера, проставленные на обратной стороне.

— Ерунда какая, — сказал он, — по-видимому, это площадь Святого Павла в Братиславе. Сейчас я принесу Краков.

— Не стоит, — сказал Вихрь. — В конце концов я могу вам нарисовать план Старого Рынка, и вы сверите его с подлинником.

— Хорошо, хорошо, — сказал шеф и достал маленькую зубочистку. — Давайте двинемся дальше. Только, прошу вас, говорите медленно, а то моему коллеге все же трудно переводить.

— Я должен по вторникам, четвергам и субботам, начиная с тринадцатого и по двадцатое июня, ходить утром среди продавцов корма и спрашивать каждого молодого мужчину в черной вельветовой куртке и в серых брюках: «У вас нет хорошего корма для индеек?» Наш человек должен ответить мне: «Теперь корма для индеек крайне дороги; видимо, вы имеете в виду индюшат...» Этот человек даст мне явки, связи и радистов.

— Кличка связника?

— Связник без клички, его должен определить пароль и отзыв.

— Погодите, разве вам не известно, что его кличка «Муха»?

— Что, что?!

— Могли бы и побледнеть, — сказал длинный. — Хотя некоторые краснеют. Цвет не суть важен, важна реакция.

— Увы, я не знаю никакого Мухи.

— Ну что ж... Это нетрудно проверить. Через полчаса Муха будет здесь.

«Я поступал правильно, — медленно думал Вихрь после того, как его отвели в подвал и посадили в махонькую холодную камеру без окон. — Другого выхода у меня не было. Вася спасся в Киеве, когда он вывел себя с их охранниками «на связь» в центр киевского рынка. Раз в неделю, а то и чаще они там устраивают облаву. Это мой единственный шанс. Васька тогда спасся таким образом. Они обязательно должны устраивать облавы на толкучках, это у них такая инструкция, а немец под инструкцией ходит, она для него вроде мамы родной. Видимо, гестапо не станет связываться с полицией, чтобы отменять облавы на рынках. Разные ведомства, свои законы, свои инструкции — это тоже мой шанс. Но Муха... Если он провалился, тогда начинается общий провал. Два дня тому назад я сидел на радиосвязи с ним, он передавал информацию в центр Бородину. Если его взяли сразу после радиосеанса, неужели он сломался за три дня? Его кличку знал только Бородин и я. Ключ к коду? Вряд ли гестапо могло засветить наш код, это исключается. Почти наверняка исключается, так будет точнее. Муха меня в лицо не знает. Стоп! Он знает только, что к нему должен подойти человек в синем костюме, с кепкой в руке и с белым платком в другой. На мне синий костюм. Платок они наверняка нашли в портфеле. Кепка. Где кепка? Они привезли меня без кепки. В портфеле ее тоже не было. Так. Я лег спать, подложив кепку под голову? Нет. Под головой у меня был плащ. Ну-ка, вспоминай, — приказал себе Вихрь, — вспоминай по минутам, что было ночью. Я пошел с дороги вниз, думал ночевать в низине. Провалился в какую-то бочажину, начиналось болото. Я поднялся и пошел обратно и решил уйти через дорогу вверх, там, думал я, будет сухо, там можно хорошо переночевать. По-моему, я пришел на место, где меня взяли, без кепки. Видимо, я потерял ее, когда провалился и вылезал из ямы. Кепка мне чуть велика, я не заметил, как она соскочила. Так? Наверное, так. Это на счастье... Как мне себя вести с Мухой, если тот человек, которого они мне подсовывают, действительно Муха? Хотя, не зная настоящего Мухи, они не смогут подобрать похожий типаж. Я ж помню фото. Длинный, красивый парень, смуглый, скуластый, с большими бровями, сросшимися у переносицы...»

Вихрь не успел додумать всего, потому что его вызвали на допрос не через полчаса, как обещали, а через пятнадцать минут.

— Вы знаете этого человека? — спросил шеф, указывая глазами на Муху.

Вихрь сразу понял, что перед ним в кресле Муха. Скуластый, высокий, бровастый парень в модном костюме — накладные карманы, материал елочкой, большие подложные плечи, хлястик, в карманчике у лацкана — уголок платка.

— Нет, этого человека я не знаю.

— А вы? — обратился шеф к Мухе.

— Не встречались, — ответил тот, помедлив. — По-моему, я там его не видел.

— Кто к вам должен был прийти на связь и где? — спросил шеф Муху.

— В селе Рыбна, возле костела.

«Все, — спокойно подумал Вихрь, — он сволочь, он продался...»

— Во что он должен быть одет?

— Кто?

— Человек от Бородина.

«Все, — снова подумал Вихрь, — он развалился до конца, если сказал им про Бородина. Он сволочь, вражина, продажная тварь... А если он и раньше был с ними?»

— В синем костюме, в кепке и с белым платком в левой руке.

Шеф подмигнул Вихрю и сказал:

— Все сходится, а? Синий костюм, платок в портфеле чистенький...

Вихрь хмыкнул:

— У меня и кепка была, когда я выбрасывался. Коричневая, в красную прожилочку. Кстати, какого цвета должны быть туфли у человека, который шел к вам на связь? — спросил Вихрь Муху.

— Про цвет ботинок мне не сообщили.

— Ну?

— Нет, не сообщили.

— Вы в каком звании? — спросил Вихрь.

Он задавал вопросы очень быстро, и Муха так же быстро ему отвечал.

Длинный гестаповец с трудом успевал переводить вопросы и ответы своему шефу.

— У меня нет звания.

— То есть?

— Меня забросили, потому что я был связан с львовским подпольем, выполнял их поручения.

— Что-то вы финтите, милый, — сказал Вихрь. — Я в разведке не первый день, но, насколько мне известно, командование цивильных в тыл не засылает. Это во-первых. Во-вторых, я не верю вашим данным про синий костюм — только лишь. Мы всегда довольно тщательны в описании внешних данных разведчика. Мне, например, известно, что человек, который будет со мной на связи, должен быть одет в вельветовую черную куртку, серые брюки, заправленные в немецкие солдатские сапоги с голенищами раструбом...

Шеф сказал:

— Вы в прошлый раз не уточнили деталь с сапогами.

— По-моему, я имею дело не с приготовишками от контрразведки...

Длинный и шеф переглянулись.

— И тем не менее, — сказал шеф, — ваш связник знает вас в лицо?

— По-видимому.

— Почему вы так думаете? Если Муха не знает в лицо своего резидента, то почему «вельветовая курточка» обязан знать о вас?

— Потому что «вельветовая курточка» — офицер Красной Армии и ему полностью доверяло руководство.

Вихрь теперь играл на том, чтобы посеять в гестаповцах недоверие к Мухе. Он играл точно, хотя не знал всех скрытых пружин, которые помогали ему в той точной и единственно возможной сейчас игре. Дело заключалось в том, что сейчас давала себя знать давнишняя вражда между военной разведкой Канариса и ведомством Кальтенбруннера. А Муха как раз и попал в эти жернова: на него своими каналами вышел полковник абвера Берг, а он, не зная всех тонкостей этой давней вражды между абвером и гестапо и считая гитлеровцев единым, слаженным государственным организмом, пришел в гестапо — между встречами с Бергом, который, во-первых, никогда не ходил в форме, а во-вторых, говорил по-русски как русский, потому что в тридцать втором году окончил химический факультет МГУ. Гестапо, естественно, узнало о встречах Берга с Мухой, и поэтому всякая компрометация этого агента входила в перспективные планы гестапо: потом, позже, при случае, дать Бергу подножку — мол, работает либо с заведомым дезинформатором, либо с дезинформатором невольным, либо с бесперспективным с оперативной точки зрения человеком, не представляющим никакого интереса.

— Мне тоже доверяло руководство! — сказал Муха обиженно. — Меня сам Бородин провожал!

— Как фамилия Бородина? — спросил Вихрь спокойно и с улыбкой.

— То есть как фамилия? Бородин.

Шеф и длинный снова переглянулись. Вихрь рассмеялся.

— Милый мой, — сказал он, — у разведчика не может быть одна фамилия.

— А какова настоящая фамилия полковника Бородина? — спросил шеф Вихря.

Всю ночь Степан Богданов рассказывал Коле свою одиссею. Его взяли в плен ночью двадцать второго июня контуженным. Потом были лагеря, голод, пытки, побег. Сорок дней Степан шел через всю Германию на восток, в Польшу. Попался он случайно: ночью в маленьком селении обворовал магазин — замерзал в своей робе да и от голода шатало. Оделся во все теплое, взял колбасы, забрался в кустарник около реки и не сдержал себя — набросился на еду. Свалила дизентерия. Здесь, в бреду, его и нашли мальчишки из гитлерюгенда.

— Я уж потом узнал, где я был, — говорил Степан. — Помнишь, мы на уроке географии у Андрея Васильевича к Германии зубы пририсовали на карте? Возле Бреслау? Там меня и взяли. А шел я из Баварии, с шахты «Мария».

— Ну? Дальше?.. — спросил Коля. — Что дальше-то?

— Дальше хуже. В гестапо меня держали месяца три. Следователь у меня был Шульц. Мордастый такой, краснорожий... Они на моем ворованном костюме споткнулись. Он был сшит на немецкой фабрике, а материал-то наш — с «Большевички». Ну, они меня и начали мотать — мол, ты чекист, заброшен на связь. Шульц меня все донимал, чтоб я на каком-то процессе выступил как советский офицер, разведчик... Потом в госпитале валялся, а после они меня власовцам перепульнули, в Восточную Пруссию. Никак не верили, что я просто пленный, сбежал из лагеря. А фамилию свою мне говорить тоже нельзя: я на шахте с мишенью на спине ходил, как штрафник... Ну вот... Привезли меня, значит, в контрразведку к Власову...

— А как ты попал сюда? — спросил Коля после долгого молчания.

— Расскажу... Погоди... А ты зачем? У тебя ж документ есть. Ты зачем сюда пришел?..

«Если люди так врут, тогда надо пускать пулю в лоб, — думал Коля. — Не может быть, чтобы так человек исподличался. Но ведь я знаю его по Москве. Он друг мне. Я знал его лет десять».

— Я попал сюда по дурости, — соврал Коля. Он не смог себя заставить сказать Степану правду. Долг жил в нем помимо его самого. «А может, это никакой не долг, — думал Коля, — может быть, просто я сейчас подличаю и продаю самого себя, потому что незачем играть в нашу игру, если никому не веришь, а особенно другу».

— Я боюсь, они меня прижмут, если ты не...

— Это как?

— Ну, если ты скажешь им, что знал Родиона Матвеевича Торопова...

— Ты по документу Торопов?

— Да.

— А если документ — липа?

— Я этого и боюсь — тебя завалю. Я не обижаюсь на тебя, — улыбнулся Степан, — я понимаю, откуда ты. Как только ты не обернулся, я сразу понял.

— Ты верно понял, — сказал Коля и глубоко выдохнул мешавший все время воздух. — Ты все верно понял, дружище Родька... Что у него было еще в документах?

— А ничего. Аусвайс из Киева — и все.

— Слушай... Будешь говорить, что, мол, из Киева ты уехал в Минск... Тебя еще ни разу не допрашивали?

— Нет. Он тебя держал, я был в предбаннике. А потом он ушел спать, тебя в барак, ну и меня тоже.

— Ладно. Попробуем.

Коля понимал, что сейчас он идет на преступление, рассказывая свою легенду. Но он не мог поступить иначе. Он обязан был поступить только так и никак иначе, потому что он не имел права подписать своими руками смертный приговор другу, с которым он рос в одном дворе, жил на одной площадке и учился в одном классе.

— Ты жил в Минске, на Гитлерштрассе, четыре, а потом переехал на Угольную, в дом семь. В этом доме была парикмахерская Ереминского, но ты про это не говори сразу. Они тебя сами начнут спрашивать, потому что у них в деле есть мой адрес, понимаешь? Они тебе наверняка дадут очную ставку со мной. Я тебя не узнаю — мало ли проходило через меня клиентов! Ты скажешь, что это мастер, работавший возле большого окна, под вывеской «Мастерская Ереминского»: мужчина с трубкой в зубах и женщина, завитая, как баран. Я, со своей стороны, подтвержу эти твои показания. Ясно?

— Наверное, я сволочь, — сказал Степан. — Наверное, я не имел права тебя просить.

— Видимо, я не имел права соглашаться тебе помогать, — сказал Коля.

— Погоди, а как тебя зовут?

— Это не суть... Ты же не знаешь, как меня зовут, — для них во всяком случае.

— А если я не сыграю? — спросил Степан. — А вдруг я не сыграю?

День был солнечный. Яростную голубизну неба подчеркивали длинные белые облака. В безбрежную высоту уплывал медленный перезвон колокола.

«Совсем другой звук, — думала Аня, прислушиваясь к перезвону, — какой-то игрушечный, не взаправдашний, не как у нас, словно музыкальный ларец. Люди такие же, только в шляпах, а у женщин вязаные чулки. А колокола совсем другие».

Когда большие двери костела, окованные металлическими языками, теперь уже проржавевшими, чуть приоткрывались, пропуская людей, до Ани доносились тугие, величавые звуки органа.

Аня стояла под навесом магазинчика. Длинный навес прятал ее от солнца, и к тому же она могла наблюдать за площадью так, что ее почти не было видно, а ей было видно все.

Она пришла сюда к девяти часам, за час до того времени, как было условлено. Аня знала, что следует заранее прийти на место встречи: час даст ей возможность свыкнуться с обстановкой; час поможет ей заметить подозрительное; час поможет ей спокойно подготовиться к той минуте, когда она подойдет к молодому мужчине в немецкой военной поношенной форме без погон и спросит его: «Простите, пожалуйста, вы здесь старушку с двумя мешками не видели?»

Аня определила для себя, что она не выйдет к человеку в форме, если увидит двух или трех людей, которые, возможно, будут прогуливаться в разных концах площади, сидеть на телегах перед костелом или просто прохаживаться взад и вперед без дела. Аня понимала, что она выбрала для себя три совершенно случайных варианта страховки. Гестаповцы, она прекрасно понимала, могут быть спрятаны и в костеле, и в домах, окружающих площадь, и, наконец, они могут сидеть в машинах где-нибудь неподалеку и только дожидаться условного сигнала, чтобы взять ее и Муху, как только они увидятся. Аня все это понимала, но ей казалось, что следует подстраховаться хотя бы в пределах тех возможностей, которые она имела, и в пределах того опыта, который у нее был. Она не могла и предположить, что Муха может быть перевербован, и что на встречу к ней он придет один, и что поведет ее на хорошую квартиру и поможет откопать и принести сюда рацию — и все это не по своему разумению, а по плану, заранее разработанному полковником Бергом.

Без четверти десять Аня увидела молодого парня в кожаной расстегнутой куртке. Он шел по площади как гуляка, заломив кепку на затылок, в руке букет полевых цветов, ноги обуты в щегольские краги.

Парень прогуливался неторопливо, поглядывая по сторонам. До середины площади он не доходил, а стремительно поворачивался и уходил в маленькую улочку — в ту самую, через которую пришла в Рыбну Аня.

«Там парикмахерская, кафе и два магазинчика, — вспомнила Аня, — машине там негде стать, потому что посредине большая лужа, видимо, очень вязкая, а выезд на проселок, который ведет к шоссе, слишком крутой. И потом, что это я запсиховала? Я жду двух или трех гуляк — тогда надо будет думать...»

Парень в кожанке то уходил с площади, то появлялся снова, возле ворот костела поворачивался и быстро скрывался в переулке. Аня подождала до десяти, потом вышла из-под козырька и неторопливо пошла в переулок следом за парнем. Он шел по деревянному тротуару и нюхал цветы. Возле парикмахерской он постоял минуту, после повернулся и двинулся навстречу Ане к площади. Когда открылась дверь парикмахерской и оттуда вышел мужчина в потрепанной немецкой форме без погон, парень, словно бы увидел это затылком, остановился и начал потуже застегивать краги. Он застегивал краги до тех пор, пока человек в немецкой форме не прошел мимо него на площадь.

«За ним следят, — решила Аня, — это он, это Муха, за ним слежка. Что делать? Если я подойду к нему, значит, нас поведут двоих».

Через пять минут к парню в крагах подъехал на велосипеде мальчишка в коротких штанах и в майке-безрукавке. Они поздоровались, мальчишка слез с седла, парень в крагах посадил его на багажник («У нас на раме ездят», — успело мелькнуть у Ани), и они уехали с площади.

«А я-то с ума сходила, — сказала себе Аня, — вот сумасшедшая».

Она не обратила внимания на девушку, которая вышла на площадь с той улицы, куда только-только укатил на велосипеде парень в крагах с мальчиком на багажнике.

— Простите, — сказала Аня и откашлялась, потому что у нее запершило в горле, — вы тут старушку с двумя мешками не видели?

— Не видел я никакой старушки, — ответил мужчина рассеянно.

Аня несколько мгновений смотрела ему в глаза, а потом повернулась и пошла через площадь к костелу.

«Он решил не идти со мной на контакт. Почему он должен идти на контакт со мной, когда он ждет человека в синем костюме? Что же делать, а? Объяснять ему? А вдруг это не он? Он. Наверняка он. Он ответил мне по-русски. Дурак! Зачем он отвечал мне по-русски, если не хочет засветиться? Машинально? Разве ж так можно?!»

— Пани! — крикнул мужчина у нее за спиной. — Чекайте1, пани!

Он подбежал к ней, запыхавшись. Лицо его было бледно, губы — Аня очень четко увидела это — пересохли и потрескались, сделались чешуйчатыми, как у мальчишек после первых заморозков, когда они сосут сосульки и заедают их снегом.

— По-моему, она недавно уехала с попутной машиной, — сказал мужчина, — уехала та старуха, понимаете? С попутной машиной уехала...

Они быстро пошли вперед — он на полшага перед ней, чтобы заглядывать ей в лицо, он прямо-таки впился глазами в ее лицо, а она, торопясь, шагала за ним. Ей казалось, что он так жадно смотрит в ее лицо, потому что она оттуда, с Большой земли, и поэтому она улыбалась ему. А он смотрел на нее так жадно, потому что она была хороша, очень хороша, и вдруг он представил себе, что станет с этим лицом, когда она очутится там, где должна будет очутиться вскоре.

Аня оглянулась, с трудом оторвавшись от его воспаленных глаз с покрасневшими белками. Улица была пуста. Вернее, по улице шел один человек, но это была девушка, совсем еще молоденькая. На нее Аня не обратила внимания. А ведь от этой молоденькой девушки будет зависеть ее жизнь в эти ближайшие часы и дни.

Муха привел ее в маленький домик на окраине Рыбны. В домике было две комнаты. В одной, с небольшим окном, выходившим на улицу, жила глухая старуха, а в большой комнате с тремя окнами, заросшими плющом и диким виноградом, было прибрано и пусто, как после покойника.

— Здесь будешь жить, — сказал Муха, — кроватка, видишь, какая? С пружинами, спи, как дома. Отдохнешь? Или поговорим? Где остальные?

Аня присела на край кровати и сказала:

— Знаешь, я полчаса полежу, а то, пока тебя ждала, совсем выдохлась.

Она сбросила туфли и подтянула к голове подушку. Тело ее стало тяжелым и словно бы чужим. Аня увидела со стороны свое тело, и ей стало вдруг беспричинно и пронзительно жаль себя.

«Ничего, — подумала она, — это бабье, это можно перебороть. Главное, я его встретила. Двое — не одна, теперь все в порядке».

С этим она и уснула. Муха сидел возле окна, смотрел на спящую девушку, на ее сильные ноги, на красивое и спокойное во сне лицо, на грудь, видную в вырезе кофточки, — он смотрел на человека, обреченного им на гибель, и тихонько похрустывал пальцами; каждым в отдельности, сначала первой, а потом второй фалангой. Звук был такой, словно кто-то щелкал орешки.

Муха сидел недвижно, как изваяние. Он должен был сидеть здесь до тех пор, пока эта девушка не проснется и не скажет ему, где рация и шифры. Потом они привезут все это сюда, и он будет поставлять ей дезинформацию, и она начнет передавать дезинформацию в центр Бородину, а потом надо будет найти того, кто выброшен вместе с ней, и сделать так, чтобы он встретился с Бергом именно в тот миг, когда его можно будет взять «с поличным». Что дальше будет — это уже Муху не волновало. Они после отправят его в тыл, в Германию, подальше от войны, от ужаса и крови. Хватит с него. Хватит с него того, что он видел. Хватит с него бессонницы, страха и надежд, которым не суждено сбыться. У него будет маленькая автомастерская, маленький коттедж, где не пахнет керосинками и щами, и маленькая машина «ДКВ». Больше ему ничего не надо. Ничего. Он все время чувствовал у себя на затылке чужие глаза — с того часа, как выбросился здесь. Он больше не мог так, не выдерживали нервы. Ему предложили это маленькое дело. И он согласился. Согласился потому, что не мог поступить иначе: сдавали нервы. Хватит с него, хватит.

Посредине Кракова поразительный в своей средневековой красоте Старый Рынок. Два костела, выложенная каменными плитками площадь, крытые ряды Сукеницы, снова площадь, устланная серыми плитами, а вокруг двух- и трехэтажные дома с островерхими черепичными крышами. Дома еще до войны были выкрашены в разные цвета — желтые, красные, серые, но теперь краска выцвела, местами облупилась, и поэтому площадь была не игрушечно-средневековая, как раньше, а казалась искусственно перенесенной сюда из давно ушедших веков.

С раннего утра площадь Старого Рынка гудела: здесь была самая крупная толкучка — меняли костюмы на сало, полотна Матейко на яйца, бриллианты на самогон, оккупационные марки на довоенные злотые, сапоги на табак... Чего здесь не меняли только в те годы!

Этот четверг ничем не отличался от всех остальных дней: так же было людно, тревожно и душно. Так же через каждые полчаса трубач на костеле высовывался на пятидесятиметровой высоте в окошко и играл на длинном средневековом серебряном горне позывные тревоги. Он играл до середины, резко обрывая пронзительно чистый мотив. Так было многие столетия; предание рассказывает, что трубач увидел из своего окошка татар, которые двигались к городу сплошной пыльной лавиной. Он протрубил тревогу, но не успел допеть свою песню до конца: его пронзила стрела. С тех пор каждые полчаса трубач и днем и ночью обрывает свою песню тревоги.

Было жарко. Вихрь, пробираясь сквозь толпу, заметил, что босой паренек, менявший дамские ботинки на хлеб, не мог стоять на горячих плитках — все время переступал с ноги на ногу, поджимая пальцы, и норовил подольше продержаться на пятках: не так жгло ступни.

Вихрь шел медленно, разглядывал людей, собравшихся здесь. Рядом с ним шел гестаповец, переодетый под слепца — весь в черном, с синими очками на курносом веснушчатом носу.

Когда Вихрь посмотрел на него в гестапо, ему стало весело. «Болваны, — подумал он, — у слепца никогда не может быть такого аккуратного курносенького веснушчатого лица. Слепота всегда накладывает отпечаток трагизма и доброты на лицо человека. А этот румяный и сытый. Болваны».

Второй гестаповец шел справа, чуть поодаль. Он был одет под крестьянина. Третий шел впереди и часто оглядывался, словно отыскивая кого-то в толпе. Пять других сотрудников гестапо заняли ключевые позиции вокруг рынка: на перекрестках улиц, так, чтобы видеть друг друга и обеспечить преследование, в случае если русский попробует бежать. О том, что рынок будет оцеплен, Вихрь догадывался, хотя про этих пятерых ему, естественно, ничего не говорили перед выездом из гестапо.

Корм для голубей продавали в основном старухи. Они держали в скрюченных пожелтевших пальцах маленькие кульки, свернутые из старых, желтых газетных листов.

Вихрь впитывал людскую речь. Он испытывал острое чувство счастья, слушая голоса людей. Он не должен был никому и ничего отвечать. Каждый ответ в гестапо дорого стоил ему. Ответ должен быть быстрым, непринужденным и правдивым настолько, чтобы при возможной проверке оставался путь для двоетолкования. Ночью после допросов он не мог спать, потому что заново «прокручивал» в памяти это свое «кино». Он вспоминал каждую интонацию шефа, он вспоминал, в какой последовательности они задавали ему вопросы, что он им отвечал, где были паузы, какие ответы могли оказаться после анализа поводом к новым вопросам. Он отмечал для себя, какой круг вопросов они еще не затрагивали, прикидывал, что их должно интересовать в первую очередь, и готовил приблизительные легенды для наиболее вероятных ситуаций.

Слепец толкнул Вихря в бок.

Вихрь неторопливо обернулся. Слепец кивнул головой на молодого парня в черной вельветовой куртке, в серых брюках, заправленных в сапоги. Парень держал в руках кульки с кормом для голубей.

Старик в военной форме теперь был не один. Рядом сидел человек в сером штатском костюме. Коля понял, что этот из гестапо. Он не ошибся. Старик офицер сказал:

— С вами будет беседовать господин из отдела по перемещению иностранной рабочей силы.

«Знаю я эту рабочую силу, — усмехнулся про себя Коля. — А рожа-то с похмелья...»

— Очень приятно, — сказал он, — а то я сижу-сижу, уж волноваться начал.

— Волноваться вредно, — сказал штатский, — особенно такому здоровому молодому человеку, как вы.

— Я волнуюсь не по своей доброй воле, — улыбнулся Коля.

— По нашей? — тоже улыбнулся штатский.

— Да уж не по своей.

— Ну хорошо... Оставим это. Где бы вы хотели работать? В какой отрасли хозяйства нашего народного государства?

— Видите ли, я получил много профессий за последние три года. Я уже их перечислял.

— Да, я в курсе. Вы оборвали цикл занятий на физическом факультете уже ближе к завершению или в середине?

— В середине. Да, пожалуй, в самой середине.

— А как у вас с языком?

— Скорее плохо, чем хорошо. Я и в школе получал посредственные оценки по немецкому языку.

— Да?

— Теперь жалею. Но у нас плохо учили немецкому.

— Совершенно верно. Мне рассказывали, что в ваших школах вообще не проходят произношения.

— В том-то и дело. А самому заниматься было трудно: времени не хватало, есть хотелось, а не подхалтуришь — не поешь.

— Вы веселый молодой человек. Вас зовут...

— Андреем... Яковлевичем...

— Яковлевич... Вообще-то довольно еврейское отчество.

— Яков? Ну что вы!.. У вас самих много Яковов. У меня был знакомый немец: Якоб Ройн, фельдфебель.

— Откуда этот Ройн?

— По-моему, из Берлина. Точно я не помню.

— А отчество вашего отца?

— Иванович. Яков Иванович.

— Откуда он родом?

— Потомственный москвич.

— Где жил?

— Я?

— Отец.

— Вместе с нами.

— Это вы уже написали. Меня интересует, где он жил до того, как вы приехали на вашу квартиру?

— Я не помню... Где-то на Палихе, а точно не помню, не интересовался.

— Скажите мне вот что, — растягивая гласные, сказал гестаповец, — где вы работали в Минске?

— В парикмахерской Ереминского.

— Опишите мне подробно внутренний вид парикмахерской.

— Значит, так... Длинная комната, в ней кресла — вот и все...

— Сколько было у вас кресел?

«Они мотали Степку, теперь проверяют на мне. Но Степка говорил, что мотал его один старик, почему пришел штатский? Степка наверняка сидит в темной комнате, они его выдерживают — психологи чертовы. Но почему пришел гестаповец? Неужели Степка погорел? Или погорел я? Не может быть! Он не мог продать меня, не мог!» — быстро думал Коля, машинально отвечая:

— У нас было три кресла.

— Три кресла, — задумчиво повторил гестаповец, — это хорошо, что три кресла... Это отлично, что у вас было именно три кресла...

Он открыл толстую папку, на корешке которой было выведено по-немецки «МИНСК», и стал рассеянно рыться в бумагах.

«Такие номера у нас не проходят, — подумал Коля, — так пугают только дошкольников...»

— Это просто совершенно великолепно, что у вас было три кресла, — снова повторил гестаповец, — а за каким креслом работали вы?

— Когда как...

— Своего кресла у вас не было?

— Чаще всего я устраивался возле большого окна: была видна улица... Интересно, знаете ли...

— Девочки, ножки, юбочки...

— В том-то и дело.

— Сколько вам платили в месяц?

— У нас была понедельная оплата. Хозяин платил нам каждую субботу. Это приказ бургомистра — платить понедельно, разве вы не слыхали?

Гестаповец чуть улыбнулся уголком рта, и Коля понял, что он ведет себя точно: его ловили с разных сторон, и не в лоб, а издалека, на деталях.

— Скажите, пожалуйста, — спросил гестаповец, по-прежнему длинно растягивая гласные, — а какой-нибудь рисунок у вас на окнах был?

— Было два рисунка, — сухо ответил Коля, — вы что, не верите моим документам?

— Какие были рисунки?

— Как всегда на парикмахерских: мужчина и женщина. С фасонными прическами.

— Хорошо... Какой машинкой вы работали? Русской или немецкой?

— Сначала русской, а потом достал немецкую, золингеновской стали.

— Какая лучше?

— Конечно, немецкая.

— Почему «конечно»?

— Потому что фирма.

Гестаповец распахнул свой черный портфель и достал оттуда ножницы, гребенку и машинку для стрижки волос.

— Сейчас вы покажете нам свое искусство, — сказал гестаповец. — Согласны?

И, не дожидаясь ответа Коли, он сказал офицеру:

— Пригласите господина Торопова.

— Сейчас же приглашу, господин Шульц, — ответил старик офицер и вышел из кабинета.

В голову Коли словно ударило: «Шульц». Сначала он не понял, отчего его так ударило. А потом ясно услышал Степку и его рассказ про следователя гестапо Шульца — красномордого и здорового, который уговаривал его выступить на одном из громких процессов как чекиста-связника.

Аня проснулась через час. Ей казалось, что она только на минуту закрыла глаза. Она увидела незнакомый потолок над головой (она всегда точно запоминала карнизы потолков и могла по ним безошибочно определять высоту комнаты), и все в ней закружилось, заметалось, напряглось. Но было так только одно мгновение, пока она не увидела возле окна Муху. Он сидел в той же позе, что и час назад: облокотившись рукой на подоконник, выкрашенный жирной белой краской.

Он сидел, закинув ногу на ногу, — уютно, по-довоенному, нисколько не скованно, будто он вовсе не в тылу у немцев, а в штабном домике после возвращения с задания, сидит себе и отдыхает бездумно.

— Ну, — сказал он, — отдохнула?

— Хорошо отдохнула.

— Я на тебя глядел, красивая ты. Зачем таких посылать? Можно кого поплоше...

— Это почему?

— Так... Если поплоше какая попадется — не так жаль будет.

— Каждый человек — человек... Да и потом не в вывеске дело.

— Ты про душу-то не заводи, не надо, — сказал Муха, — это мы в школе проходили. Рация где? Надо выходить к нашим, в лесу у местных партизан питание кончилось, они теперь немые.

— За рацией надо идти.

— У верных людей спрятала?

— Я ее закопала.

Муха присвистнул.

— Теперь черта с два найдешь.

Аня улыбнулась.

— Найду, — сказала она спокойно, — завтра же найду. Вдвоем пойдем?

— Нет, втроем. Я еще одного местного с собой прихвачу.

— Кто такой?

— Один... парень... С моей группы.

— Он не наш?

— Раз мне помогает, значит, наш.

— Это понятно. Я спрашиваю: его тоже забросили или он местный?

— Местный. Я его тут вербанул.

— Как мне называть тебя? Я знаю, что Муха, — и все.

— Зови меня Андрей. А тебя?

— Аня.

— А по-настоящему?

— Я же не спрашиваю, как тебя звать по-настоящему...

— По-настоящему меня зовут Андрей, вот и вся разница.

Аня быстро глянула на Муху и подумала: «Что он, с ума сошел, настоящее имя говорит?» Она ничего не сказала ему, села к столику и, достав зеркало, стала причесываться.

— А ты чего не завитая? — спросил он. — Сейчас модно, чтобы с шестимесячной.

— Я пробовала: мне не идет.

— Одели тебя ничего, — продолжал Муха, — похоже... А остальные как? В трофеях или шили по заказу?

— Кто в чем...

— Главный в синем костюме прыгал?

— Он прыгал в комбинезоне.

— А штиблеты на нем какие были? Не помнишь, какого цвета?

— Не помню...

— Ты на карте пометила место, где спрятана рация?

— Я карту закопала.

— Где?

— Здесь, недалеко.

— Пошли за картой.

— Лучше вечером. Спокойней. А найти я ее и ночью найду. Я метины в лесу оставила.

— Какие метины?

— Ну, следы... Кору надрезала, линию прочертила от тропки, валеги накидала... Это сибирское, я это умею.

— Сибирячка?

— Почти.

— Ишь какая осторожная! — улыбнулся Муха. — Все намеками да намеками. Слышь, Ань, а второй во что одет? На всякий случай, чтоб знать, если главный сгинул...

— Тоже в комбинезоне, — ответила Аня, — по паролю узнаешь.

— Ты что, не веришь мне?!

— Почему, — удивилась Аня, — как же я могу тебе не верить?

— Я тут один три месяца! Сколотил группу! Передаю сведения, вам базу приготовил! Не сплю, не жру! Эх, чего там!

— Не сердись, Андрюша, ну что ты... Если ты волнуешься, не ходи на явку. Теперь могу пойти я. Я-то ведь знаю их в лицо...

— Ладно, там решим... Извини, что сорвался: нервы на пределе. Но за картой пошли сейчас.

— А почему сейчас? Вечером надежней. Давай вечером, а?

Вечером у Мухи была назначена встреча с Бергом. Поэтому он сказал:

— Нет, Анечка, вечером мы не пойдем: патрулей до черта, напоремся еще, не ровен час.

А карту он обязан был показать полковнику Бергу: тот велел. И еще он хотел показать карту гестаповцам: после очной ставки с разведчиком он чувствовал себя оплеванным — ему явно не верили. Покажет карту — поверят.

— Ну, хорошо, — сказала Аня, — если ты считаешь, что надо идти сейчас, пошли, я готова.

— Погоди, — сказал Муха, — я тебе приготовил поесть.

— Спасибо, — улыбнулась Аня, — а то я голодная как волк.

Муха вышел в сени и вернулся с тарелкой, в которой лежала вареная картошка, желтая крупная соль и молодой, видно, прямо с грядки, зеленый лук.

— Ой, спасибо, — сказала Аня, — красота какая...

— Погоди, — сказал Муха, — я тебе еще кринку простокваши приготовил.

— Спасибо, Андрюша, только я ее не люблю.

— Это почему? Самое вкусное, что есть, — простокваша.

— Я ее не могу... Меня в детстве мать напугала. Сказала, что в нее лягушек кладут — для холода. С тех пор не могу.

— Вот женщины, — сказал Муха, — а еще туда же: воевать... Ну, лопай как следует. А завтра я молочка тебе раздобуду. У них тут молочко жирное, хорошее молочко.

Через десять минут они вышли из дома.

— Слушай, Ань, — спросил Муха, — а какое у нас задание теперь будет, не знаешь?

— Знаю, — ответила Аня, — задание специальное, особой важности, детали тебе Вихрь объяснит. Только не сердись, ладно! Я ж тебя не спрашиваю о твоих связях и явках. Придет Вихрь — с ним разберетесь.

— Да я не сержусь, что ты... Он длинный такой, Вихрь, да? Глаза голубые-голубые?

Аня оглянулась. По дороге следом за ними ехала девочка на велосипеде. Больше никого не было. Аня оглянулась еще раз: велосипед показался ей знакомым — точно такой же, как у мальчишки, что приехал за парнем в крагах.

— Тут велосипедов много? — спросила Аня.

— В каждом доме. А что?

— Ничего. Интересуюсь на всякий случай.

И они свернули в лес.

«Липа, — подумал Вихрь, — это липа, они меня берут на пушку. Это их человек. Они хотят меня пощупать еще раз: стану кричать «Беги!» или подойду к нему. Точно. Дурачки. Они ж мне так помогают. Сами себя убеждают в моей им преданности. Стоп. А что, если это случайное совпадение? Погубят парня, зазря погубят. Вряд ли. Это не случайность. Это не может быть случайностью — слишком точно все сыграно».

Он медленно шел следом за парнем, который ходил мимо остальных торговцев — пять шагов вперед, пять назад.

— У вас нет хорошего корма для индеек? — склонившись к человеку в вельветовой куртке, спросил Вихрь.

Тот быстро обернулся, мгновение разглядывал Вихря и слепца, стоявшего за спиной, а потом ответил, словно выдавливая из себя слова:

— Теперь корма для индеек крайне дороги... Видимо, вы имеете в виду индюшат...

И первым протянул руку Вихрю. Вихрь пожал протянутую ему руку.

«Это уже становится глупо. Видимо, он поведет меня на явку, — думал Вихрь. — Бежать с дороги? Нельзя. Если будет облава на рынке, у меня девяносто шансов из ста. Сейчас бежать с дороги — один из ста. А если других больше не представится? Если облавы не будет? Если... Тысяча если... Тысяча проклятых если...»

Все это пронеслось у него в голове, когда он, обернувшись, сказал слепцу:

— Знакомься, это наш друг.

А после они шли по улице Святого Павла, повернули к Ягеллонскому университету, вышли на Планты — кольцо тополей, окружающее старый город, — и двинулись по трамвайным путям к Висле.

Народу было немного. На скамейках сидели женщины с детьми. Лица у детей были землистые, кожа возле висков морщинистая, старческая. Дети войны: они не бегали наперегонки друг за другом, не кричали, играя, не рылись с лопатками на газонах. Они сидели возле женщин тихо: ручки сложены на коленях, колени громадные, раздутые, а ножки тоненькие, как спички.

«Здесь все простреливается. Они меня возьмут здесь, — думал Вихрь, — нет смысла. Зазря гибнуть легче легкого».

— Спотыкайся немножко, — шепнул он слепцу, когда парень в вельветке отвернулся.

Слепой кивнул головой, но продолжал идти, как зрячий, широко выбрасывая ноги и ступая уверенно, будто солдат на параде.

Возле высокого дома, рядом с гостиницей, вельветовый парень остановился, посмотрел на белую табличку, где были обозначены номера квартир, чуть заметно кивнул головой и отворил дверь. Вихрь и слепой вошли в подъезд следом.

Около пятой квартиры на третьем этаже они остановились. Вельветовый парень долго прислушивался, потом замер, приложившись ухом к замочной скважине, и ловко, одним поворотом, отпер дверь.

В большой комнате, почти совершенно пустой — маленький стол и два кресла, в углу широкая смятая тахта, — возле громадного, чуть не во всю стену, итальянского окна стоял шеф отдела III-A. Он улыбался.

— Простите меня, но в нашей работе приходится порой разыгрывать спектакли.

Вихрь был готов к этому; он сыграл такое изумление, что гестаповцы — сначала шеф, после слепец, прятавший очки в футляр, а потом вельветовый парень — снисходительно рассмеялись.

Шульц оказался однофамильцем. Коля понял это, как только ввели Богданова. Степан сыграл все точно, как они репетировали в бараке. Коля подстриг Шульца артистически. Он яростно щелкал ножницами вокруг его головы, все время повторяя дурацкий вопрос:

— Не беспокоит? Не тревожит? Не беспокоит?

Трауб зашел к Тромпчинскому вечером, когда отгорел красный, поразительной красоты закат. Старика не было. Юзеф сидел в темной комнате и при свече играл Шопена. Лицо его, выхваченное из темноты зыбким светом свечи, было словно выполненным в черно-белой линогравюре.

— Вы любите только Шопена? Кажется, вы никогда никого другого не играете.

— Шопена я люблю больше остальных.

— Этим проявляете польский патриотизм?

— Ну, этим патриотизм не выявишь...

— Слушайте, Тромпчинский, отчего вы рискуете так говорить с немцем?

— Потому что вы интеллигентный человек.

— Но я немец.

— Именно. Интеллигентный немец.

— А мало ли интеллигентных немцев доносит в гестапо?

— Интеллигентных? Ни один. Интеллигент не способен на доносительство.

— У вас старые представления об интеллигенции.

— Старых представлений не бывает.

— Занятный вы экземпляр, Юзеф. Я записывал кое-какие ваши мысли. Вы никогда не сможете стать творческим человеком, потому что над вами довлеет логика.

— А что вы такой встрепанный, милый мой вражеский журналист?

— Заметно?

— Очень.

— Иногда я начинаю глохнуть от ненависти к происходящему, а потом тупею из-за своей трусости. Нас всех они сделали трусами, презренными трусами, понимаете?

— Ну, полно, Трауб. Человека нельзя сделать трусом, если он им не был.

— Э, перестаньте. Не будьте только пророком. У нас их хватает без вас. Можно, все можно. Человек позволяет делать с собой все, что угодно. Он поддается дрессировке лучше, чем обезьяна.

— Что случилось, Трауб? Я вижу, вы не в своей тарелке.

— Вы как-то просили меня достать вам бумаги...

— Ну?

— Да нет... Ничего не обещаю, не люблю ничего обещать. Обещание — это проявление кабалы. Словом, если у меня что-либо получится, я постараюсь помочь вам... Вот, поглядите, — сказал он и положил перед Юзефом листовку, отпечатанную в Берлине.

Тромпчинский осторожно вернул этот листок Траубу.

— Что, страшно, а?

Юзеф ответил:

— Нет. Не страшно, просто очень...

— Противно?

— Нет, не то... Очень обидно за немцев. Просто до слез обидно за немцев. А то, что обещали помочь, если сможете, так и должно было быть. Я как-то в это верю. Спасибо, Трауб. Хотите, я вам поиграю?

— Очень хочу.

Юзеф сел к роялю и стал играть Баха.

Аня и Муха шли через лес. Они шли медленно, потому что Аня внимательно смотрела на стволы деревьев, на какие-то одной ей понятные «заметины»; иногда она замирала, долго слушала лес, закрыв глаза, и улыбалась чему-то.

Сначала Муха, глядя на нее, недоверчиво качал головой. Потом ему надоело ждать, пока она вертелась на одном месте, угадывая, куда идти дальше, и он начал собирать букет. Он собрал большой букет и часто, когда Аня опускалась на тропу, разглядывал его со всех сторон, придирчиво, будто хозяйка — праздничный стол.

«Ей бы тоже цветы собирать, — думал он, глядя на фигуру девушки, — а она туда же... В бойню. Тело у нее хорошее. На войне не чикаются. Я бы с ней прошелся: экая ладненькая. Опасно. Спугнешь еще, потом хлопот не оберешься».

— Здесь, — сказала Аня, — под ольхой.

— Брось...

— Вот чудак, — сказала Аня, — я ж говорю: здесь.

Она опустилась на колени и взяла траву пятерней, словно котенка за шкирку. Ровный, вырезанный кинжалом квадрат дерна поднялся, и Муха увидел что-то белое. Аня вынула белое полотенце, развернула его и достала карту, пистолет и гранату.

— Ты что ж, невооруженная ко мне пришла?

— Что ты, — ответила Аня и похлопала себя по карману, — у меня тут лимоночка. На четверых — как раз в клочья.

— Оружие давай мне, — сказал Муха, — ты красивая, они могут с тобой начать заигрывать — погоришь по глупости.

Аня протянула ему оружие.

— Лимонку тоже давай.

— Она ж маленькая...

— Ты что? Давай, давай, Ань, не глупи.

Он спрятал лимонку, потом развернул карту и сказал:

— Ну, показывай где.

— Вот здесь.

Муха аж присвистнул:

— Ты с ума сошла? Это же сто десять километров!

— Ну и что?

— Ты границу переходила?

— Какую?

— Рейха и генерал-губернаторства?

— Я под проволокой пролезла, но я не думала, что там граница.

— За два дня отмахала сотню верст?

— Ну и что?

— Свежо преданьице.

— Ты не верил, что я карту найду.

— Ну, молодец, — сказал Муха, — если так — молодец! Там же патрулей до черта, как ты сквозь них прошмыгнула?.. Документы у тебя тоже там?

— Конечно.

— Опиши мне где.

— Ты не найдешь один.

— Найду.

— Не найдешь, Андрюша. Там сухой камыш, там только я найду.

— Ладно, пошли. Буду думать, где лошадей достать. Вообще-то на машине б хорошо; за три часа можно подъехать к границе... А как переносить?

— По моему следу — где я прошла. Я проведу, Андрюш, я вожу хорошо, по-сибирски.

Теперь, после дня бесконечных допросов, Вихрь, пробираясь сквозь толпу на Старом Рынке, все равно — спиной, ушами, затылком — чувствовал, что слепец уже не так напряжен и не так плотно сжимает в кармане свой парабеллум. Вихрь чувствовал и по темпу проходившего допроса, и по вопросам, уже не таким прострельным и стремительно менявшимся, что гестаповцы склонны верить ему после их экзамена с липовой вельветовой курткой.

Поэтому сейчас, продираясь сквозь толпу, Вихрь чувствовал, что на первом этапе возможного побега во время облавы ему будет легче, чем позавчера, потому что непосредственная его охрана уже пообвыкла, закалилась прошлым днем.

Вихрь ждал облавы. Он понимал, что если и сегодня облавы не будет и ему не удастся уйти, то он может запутаться на допросах. Пока что он скользил по вопросам, которые ему ставились, но скользил, как слаломист: стремительно, рискованно, поднимая много снежной пыли. Однако эта снежная пыль вот-вот уляжется, гестаповцы посидят с карандашом над предыдущими допросами и начнут идти по деталям. Их будет интересовать все, относящееся к службе разведки Генштаба. Вихрь считал неграмотным делом рассматривать своих врагов дурачками. Наивно было бы полагать, что гестапо было в полном неведении о нашей разведке. Вопрос заключался в том, что они знали, что они могли знать и какими фактами, данными, именами и цифрами они могли — незаметно для самого Вихря — уличить его во лжи.

Пока что Вихрь пользовался именами погибших товарищей, историей своего днепропетровского подполья, секретами своей — теперь уже устаревшей — разведработы в Кривом Роге, в организации Тодта.

Вихрь шел, присматриваясь к людям, которые его окружали, и думал про то, что сейчас промедление становится смерти подобным. Поэтому он с особым вниманием вглядывался в лица людей, окружавших его, и думал, как они будут себя вести, если он ринется сквозь толпу — напропалую, не дожидаясь облавы.

«Либо они все попадают, когда начнется стрельба, либо бросятся в разные стороны, и я окажусь в простреливаемом коридоре, либо слепой начнет палить мне вслед без разбора, да и длинный, который впереди, тоже. Хотя с длинным легче: пока он обернется, я могу уйти далеко, а если пригнусь, они меня не увидят в толпе, — думал Вихрь, — но все равно станут палить, людей перегубят — страх...»

Открылось оконце на шпиле костела, и трубач проиграл свою печальную, тревожную неоконченную песню.

«Еще полчаса мои, — подумал Вихрь, — видимо, они в лучшем случае пустят меня еще один раз, а потом, скорее всего, станут водить своего человека, одетого под меня. Видимо, они после сегодняшнего прокола будут искать кого-либо похожего на меня. Оденут, подгримируют — и айда новая игра, без меня...»

Высоко в небе словно комары запищали. Вихрь замер, продолжая идти вперед. Он теперь ступал на носки, будто в лесу, на охоте, в ожидании дичи, когда ее нет, но вот-вот где-то сейчас здесь из-под ног высверкнет тетеревом, двумя, тремя тетеревами, выводком, большим тетеревиным выводком, резанет воздух дуплетом, грохнется черно-бело-рыжий комок в землю, заскулит пес, потянет пороховой гарью, замрет сердце счастьем.

«Тише же вы! — чуть не кричал Вихрь на людей, которые шли, шаркая тонкими уставшими ногами по серым средневековым плитам. — Тише вы! Слышите, самолеты!»

Потом он увидел в небе черные точки: армада самолетов шла с запада на восток — бомбить наших. Вихрь вздохнул, опустил глаза и увидел, как идущий впереди гестаповец, поднявшись на носки, заглядывает через головы торговцев иконами. Вихрь пригнулся — незаметно, шеей, чтобы увидеть, куда смотрит длинный. Он увидел мальчишку, который ползал на коленях, собирая огрызки яблок, окурки, рассыпанные зерна хлеба. Мальчишка был черненький, длинноносый, с проволочными, гладкими волосами — цыганенок.

Длинный гестаповец свернул, прошел мимо торговцев иконами, толкнул какого-то старичка в широкополой черной шляпе, старик уронил богоматерь, гестаповец не заметил этого; он больно толкнул цыганенка в бок носком сапога — будто бы невзначай. Цыганенок поднял свое громадноглазое лицо, увидел длинного и, словно нутром поняв опасность, стал отползать. Потом поднялся и юркнул между торговцев кормами для голубей, которые стояли рядком против тех, кто был с иконами, — и только людское море голов зашевелилось там, где он пробегал.

«Вот! — резануло Вихря. — Вот оно!»

— А-а-а! — заорал он, что есть силы ударив «слепца» по очкам, и ринулся в сторону, противоположную цыганенку, сшибая руками и ногами лотки с прошлогодней желтой капустой, ударяя встречных людей по лицам так, чтобы сделать толчею. Рынок зашумел, поплыл; заверещали свистки полиции; кто-то пронзительно закричал у него за спиной; резануло длинным, истошным криком — началась паника. Где-то испуганно заржал конь. Хлестнул выстрел, другой...

Вихрь бежал, согнувшись, выставив вперед голову, сдирая с себя на бегу синий пиджак — первую примету. Он бросил пиджак под ноги, кто-то ринулся за ним, увидел, как к пиджаку потянулись руки, как на пальцы обрушилась чья-то здоровенная ножища, но крика уже не было слышно, потому что кричало и вопило все вокруг.

Вихрь на мгновение поднял голову: ему надо было определить, куда несло толпу. Люди, может быть, хотят иного, каждый в отдельности, но толпа есть толпа — у нее свои законы. Рынок несло к узенькому, стиснутому трехэтажными домами проходу — улице Святого Павла. Вихрь заработал локтями, чтобы попасть туда одним из первых, проскочить к Плантам, а там уцепиться за какую-нибудь повозку и вырваться из города. Вихрь сорвал с головы бежавшего рядом старика шляпу, на бегу смял ее, нахлобучил на голову. Его вынесло к Плантам, он перебежал трамвайные пути и увидел, как по улице, что вела к вокзалу, затрещали мотоциклы полиции. Полиция преграждала путь и на той улице, которая была заставлена повозками.

«Сволочи! Сработали! — мелькнуло у него в голове. — Кольцо, не вырвусь! Они все оцепляют!»

Он глянул вправо — там разворачивался грузовик с крытым зеленым кузовом; из него черными комьями вываливались полицейские.

Мелькание в глазах вдруг сменилось замедленным видением — как в предсмертный, последний час. «Парикмахерская» — медленно проплыли перед глазами буквы чуть подальше парадного входа гостиницы.

Каким-то последним, холодным, отчаянным разумом Вихрь толкнул дверь; остро дзенькнул звонок. Парикмахер, побледнев, шагнул навстречу.

Мгновение Вихрь стоял на пороге, а потом медленно сказал:

— Я бежал из гестапо. Это ищут меня.

Седой привел Аню к Палеку. Он провел ее в старую баню. Здесь пахло дубовыми бочками, пенькой и каким-то особым, далеким, но знакомым Ане рыбацким запахом: то ли дегтем, то ли прошлогодней вяленой рыбой. Этот запах, знакомый Ане по тайге, вдруг успокоил ее: так бывало у отца, в зимовьях, где он останавливался, если шел белковать на сезон.

— Сядь, девка, — сказал Седой и, достав большой клетчатый платок, вытер лицо. — Сядь, — повторил он, засветив огарок тоненькой церковной свечки.

Аня огляделась и вздрогнула: у стены сидели женщина, парень в крагах и девушка, которая ехала следом за ней и Мухой на велосипеде, когда они шли в лес.

— Сядь, — повторил Седой еще раз, — сядь и отдохни. Здесь твои друзья, если ты — та девка, которая должна прилететь с рацией.

— О чем вы говорите? — пожала плечами Аня. — Вы меня путаете с кем-то.

— Ладно, — сказал Седой, — не болтай. Ты этих людей не знаешь, они знают тебя.

— Где Андрей?

— Твой Андрий в абвере.

Аня поднялась и прижала руки к груди.

— Что?!

— Да-да, в абвере, — повторил Седой.

— Его арестовали?

— Нет. Он стал их другом.

Аня усмехнулась.

— Что-то я не понимаю, о чем вы все говорите. Какой Андрей, какой абвер? Вы меня путаете, честное слово. Я тетю ищу. Тетю из Курска, понимаете?

— Перестань валять дурочку. Мы не шутим, — сказал Седой, — мы твои друзья. Мы ждали вас, нам говорил про вас Андрий, когда прилетел. Это дом Палека, это ваша явка. Мы друзья тебе, друзья, пойми.

— Вы меня с кем-то путаете, честное слово, — засмеялась Аня, — мне жить негде, я тетю ищу. Андрей меня и приютил.

— Не валяй дурака. Ты и остальные члены вашей группы должны были прийти в дом к Станиславу Палеку, что на Грушовой улице, и передать ему привет от его сына Игнация, полковника Войска Польского.

— Я его сын, — сказал парень в крагах. — Сын Игнация, внук Станислава. Ты у нас в доме.

Аня оглядела всех людей, собравшихся сейчас в этой маленькой баньке.

«Бросьте вы говорить про физиономистику, — вспомнила она слова капитана Высоковского. — Иной раз такой ангел с физии, а все равно убежден, что перед тобой враг, сердце говорит...» Аня тогда засмеялась и спросила красивого капитана: «А сердце ваше говорит после того, как глаза посмотрели в глаза, не так ли?» «Нет, — ответил Высоковский, тоже улыбнувшись, — донесения, они точнее глаз и сердца. Настоящую историю общества напишут через много лет, и это будет самая точная история, потому что наши архивы станут открытыми. И люди не будут гадать, разглядывая рисованные или фотографические портреты: хорош он был или плох? Они будут знать всю правду: и про негодяев с чистыми глазами святых, и про героев с грубыми лицами и косноязычной речью».

— Я не верю вам, — сказала Аня окружавшим ее людям, — вы знаете все, но я вам не верю. Он не мог быть предателем!

— Он мог им не быть, — ответил Седой, — он им стал.

— Он не мог им стать!

— Почему?

— Потому что он наш!

— А мы чьи? — спросил парень в крагах. — Нас ты считаешь чьими?

Седой сказал:

— Надо срочно связаться с вашим центром: как поступать с Андрием? Брать его живым или убирать здесь же, пока он больших бед не натворил.

«Неужели я не верю этим людям только потому, что они плохо говорят по-русски, а Муха — наш парень? — думала Аня, отстраненно прислушиваясь к тому, что ей говорил то Седой, то сын полковника Игнация, внук Палека. — Если это так, тогда ужасно. Муха был все время на связи с Бородиным. Ему верили в центре. Нас посылали к нему. Но ведь нас посылали именно к нему потому, что он передал, что имеет на связи представителей местного подполья. Палека я знаю, тут они говорят правду. Это знали Муха, Вихрь, Коля и я. А если радиоперехват? Если все это сейчас со мной разыгрывают статисты из гестапо?»

— Запомни: промедление смерти подобно, — закончил Седой, — особенно сейчас.

— Я у вас, — сказала Аня, — я в ваших руках. Можете делать со мной все, что угодно. Я вам не верю! Понимаете вы?! Не верю!

Если бы Берг не предупредил Муху, тот обязательно отправился бы в гестапо: сказать о радистке, которая живет у него. Но полковник просил Муху все дела вести только с ним, сказав, что теперь по указанию руководства он один будет курировать группу, которая выходит на связь с Мухой.

— Мои друзья из гестапо, — говорил Берг, — сейчас заняты другими вопросами, так что вам я запрещаю беспокоить их. Ясно?

— Ясно, — ответил Муха, — только они могут обидеться...

— Мы не дети и не ревнивые жены, — ответил Берг, — мы не обижаемся: либо мы убираем тех, кто нам мешает, либо мы поднимаем тех, кто оказывает нам дружескую, но разумную помощь. Но обижаться... Нет, это не занятие для разведчиков.

— Ваши люди будут держать мою явку под наблюдением? — спросил Муха.

— Зачем? — удивился Берг. — Вы с ума сошли, дружище. Я надеюсь, к вам пришлют не первоклассников, а опытных людей. Хвост всегда заметят опытные люди, как бы точно мы ни организовали слежку. Или вы что-то напортачили? Ничего не брякнули девице?

— Что вы... Мы с ней подружились.

— Она не сомневалась?

— С чего?

— Ну и слава богу. А когда подойдут остальные, тогда мы с вами вообще будем видаться раз в месяц — где-нибудь в ресторане, на людях, чтоб никаких подозрений.

Берг рассказал Мухе план завтрашнего дня. В девять утра через центральную площадь Рыбны, мимо костела, будет идти старая машина с несколькими пассажирами в кузове. Муха должен будет поднять руку. Шофер притормозит и попросит десять оккупационных марок с двоих. Муха уплатит восемь, поторговавшись. С этой машиной они доедут по шоссе до того места, где приземлилась Аня. После того, как они уйдут в лес и выкопают рацию, вечером по шоссе снова поедет машина, и шофер добросит их до Рыбны. Утром Муха должен пойти в костел, и здесь в четвертом ряду возле исповедальни будет сидеть мужчина в пенсне с библией, раскрытой на сотой странице. Он передаст Мухе те сведения, которые надо будет передать Бородину: Берг предполагал с этого сеанса начать цикл дезинформации, рассчитанной далеко и мудро, и встречи с Мухой он решил пока оборвать: как-никак это риск, пусть поиграет один...

Берг дал Мухе денег и позвонил в казино, чтобы его пропустили туда. Муха много пил, совсем не пьянел, присматривался к проституткам и улыбался осторожной улыбкой, когда к нему обращались по-немецки официантки.

«К черту, — все время вертелось у него в голове, — все к черту, к дьяволу, к бесовой матери! К черту, к черту!»

Он не мог бы объяснить себе, кого он слал к черту. Он вообще перестал себе что-либо объяснять и понимать тех, кто его окружал, да и самого себя в первую очередь. Просто он отгонял от себя этим бесконечным, хмельным, одиноким «к черту, к черту» то непонятное и тяжелое, ворочавшееся в нем, особенно по утрам, после похмелья, или когда Седой приносил сало, чтобы его подкормить, или когда Аня тихо сказала ему про то, что нельзя жить начерно.

Около двенадцати он договорился с немолодой размалеванной женщиной, которая собирала со столиков пивные кружки с осевшей на донышке пеной. Он дал ей аванс и сказал, что будет ждать ее на углу, под часами.

Когда она вышла к нему, он больно взял ее за руку и рванул к себе, чтобы она была ближе, рядом.

— Пан такой юный, — сказала женщина, — мне даже страшно идти с паном.

— Молчи ты, — ответил ей Муха по-русски, — идешь и иди. Только молча.

Ранним утром Муха вернулся к себе на явку. Он отпер дверь и увидел Седого; Ани не было.

— Где радистка? — спросил Муха.

— Пошли, она у нас, — сказал Седой, — ночью была облава, мы ее увели к себе, тут неподалеку. Пошли.

Когда Седой пропустил Муху в баньку, здесь было сумеречно.

Муха сказал:

— Зажги чего-нибудь, а то с солнца не видно ни черта.

— Сейчас.

Седой чиркнул спичкой и поднес ее к фитилю лампы. Фитиль хлопнул, фыркнул, вспыхнул грязно-желтым пламенем. Седой привернул фитиль. Муха огляделся и вдруг — это было неожиданное, приятное ощущение — почувствовал себя легко-легко. Он увидел желтый песок, черную воду озера и рассыпавшиеся ромашки.

Перед ним сидела Аня, а рядом с ней, сцепив между коленями длинные пальцы, тот человек, с которым ему давали очную ставку в гестапо.

— Выйдите все, — сказал Вихрь.

Все вышли. Муха и Вихрь остались одни.

...Аня и Седой стояли возле баньки в саду, на самой окраине села. Они ждали больше часа. Потом в баньке грохнул выстрел. Вихрь вышел на порог и сказал Седому:

— Сейчас мы его закопаем, и всем надо уходить. Он продал и твою явку, и то место в лесу, которое ты ему показала.

— Какое? — спросила Аня.

— То самое. Где рация.

— А как же теперь быть?

— Нужна машина, Седой, — сказал Вихрь, — выручай, друг.

— Машина есть у Тромпчинского. Машина будет. Он Тромпчинского не продал?

— Он его не знал по имени. Он продал тебя и Аню. Ну, пошли копать яму.

Когда они закопали Муху, Аня спросила:

— А где ты был до сих пор? Я места себе не находила...

Вихрь ответил:

— Я был на другой явке.

— У кого?

— У наших друзей.

Ранним утром, вернувшись с Тромпчинским на его машине со спрятанной в багажнике рацией, Аня вышла на сеанс с Бородиным и передала, что группа приступает к работе.

Генерал-полковник Нойбут в личной жизни казался человеком аскетическим. И это не был показной, истеричный аскетизм фюрера. Кадровый военный, человек в глубине души по-серьезному верующий, он хотел делить со своими солдатами хотя бы часть тех тягот, которые несла с собой война. Поэтому, приезжая в Краков, генерал останавливался не в специальном правительственном особняке, а в офицерской гостинице, которая стояла на берегу Вислы.

Нойбут занимал номер на третьем этаже. Номер был небольшой, состоял из двух комнат. Дежурный адъютант майор фон Штромберг перед приездом генерала приказал вынести из комнат мебель черного дерева, заранее завезенную сюда из службы тыла.

— Генерал не станет жить в этой роскоши, — сказал майор, — этот стиль более соответствует вкусу состарившейся звезды из варьете, нежели солдата. В гостиной оставьте письменный стол. Кресло заберите, генерал не любит мягкой мебели. Только этот высокий стул. Все. Тумбочку для телефонов отнесите к окнам. Генерал разговаривает по телефону стоя. Корзину для бумаг — под стол. В спальне — все вон! Стенные шкафы достаточно глубоки? Хорошо. Сюда, в нишу, поставьте металлическую кровать с пружинным матрацем. Пуховые перины — вон. Генерал укрывается суконным одеялом.

Фон Штромберг сел на подоконник и стал наблюдать за тем, как офицер из охраны СС, дежурный по этажу — инвалид-фельдфебель и полька-горничная пани Зося — старуха в белом хрустящем фартуке и белой наколке на белых, даже чуть с синевой седых волосах — расставляли заново всю мебель.

«Старуха была ничего, — думал фон Штромберг, глядя на пани Зосю, — она даже сейчас грациозна».

— Господину генералу будет неудобно спать, — сказала пани Зося, — если мы поставим кровать в нишу, свет будет падать ему в глаза.

— Да?

— Да, господин офицер.

— Вы занятно говорите по-немецки. Спасибо за совет. Женщина остается женщиной. Кровать поставьте к стене. Нет, нет, сюда, чуть подальше от шкафа. И, пожалуйста, ни в коем случае не наливайте в графин кипяченой воды. Только сырая, только сырая.

Нойбут прилетел вечером, когда стемнело. Он вошел в номер, долго стоял возле большого итальянского окна, любуясь громадой Вавеля, потом опустил светомаскировку, включил свет в большой яркой люстре и сел к столу. Мельком оглядев убранство комнаты, он благодарно кивнул фон Штромбергу. Тот, словно дожидаясь этого момента, положил на стол серую папку из толстой свиной кожи. В папке была последняя почта и документы на подпись.

— Благодарю, — сказал Нойбут, — я вас не задерживаю более. Отдыхайте.

— Спокойной ночи, господин генерал.

— Спасибо. На всякий случай: кто сегодня дежурит?

— Подполковник Вольф.

— Хорошо. Пусть он соединяет меня только со ставкой, для остальных я сплю. Дьявольски болтало в полете. С погодой происходит что-то нелепое: то грозы, то тропическая жара.

— Природа, видимо, тоже воюет.

— С кем? — улыбнулся Нойбут. — Ей не с кем воевать, она едина и неодолима.

Он раскрыл папку, и фон Штромберг сразу же вышел из комнаты. Нойбут быстро проглядывал документы, подготовленные дежурными по штабу. Бумаги, не представлявшие интереса, он выбрасывал в корзину, документы, представлявшие интерес, он откладывал в сторону и придавливал их большим камнем сердолика, подаренным ему генералом Прайде, когда тот прилетал на неделю из Крыма; наиболее важные документы Нойбут складывал в большой зажим, сделанный в форме руки дьявола: с большими, кривыми, острыми ногтями.

Генерал работал до часа ночи. Первым документом, который он подписал, был приказ, подготовленный позавчера по его указанию в секретариате совместно с сотрудниками контрразведки.

Этот документ был составлен довольно четко, без раздражавшей генерала партийной трескотни, поэтому он подписал его после второго прочтения, всего лишь зачеркнув в двух местах запятые. Нойбут не любил, когда в документах было много знаков препинания.

«Приказ — это не беллетристика, — говорил он, — запятые мешают усвоить суть дела. Они зацепляют глаз солдата».

С другими документами Нойбут сидел значительно дольше, вносил коррективы, переписывал целые абзацы. И чем больше он работал, тем медленнее подвигались дела — то ли сказывалась дневная усталость, то ли его раздражала плохая подготовительная работа канцеляристов. Поэтому он не стал просматривать все бумаги. Он принял душ, растерся сухим, подогретым полотенцем и лег в постель. Закрыл глаза. Он засыпал сразу же, как только укрывался одеялом. Но сегодня впервые по прошествии десяти—пятнадцати минут он с некоторым удивлением заметил, что сон не идет. Нойбут повернулся на правый бок и сразу же вспомнил мать: она заставляла его спать на правом боку, подложив обе руки под щеку. Нойбут добро улыбнулся и вздохнул. Он ощутил вкус яблочного пирога: по воскресеньям мать готовила большой яблочный пирог — с ванилью и мандаринами. Мать называла мандарины грейпфрутами, хотя это были настоящие мандарины.

«Неужели бессонница? — подумал Нойбут. — Говорят, это крайне изнурительно. Отчего так? Несуразица какая-то».

Генерал лежал, крепко смежив веки. Сначала он видел зеленую пустоту, а потом в этой зеленой пустоте он увидел стройные ряды бараков концлагеря. Они сегодня пролетали над этим концлагерем для военнопленных. Офицер Гиммлера из СС прокричал в ухо Нойбуту:

— Это лагерь с газом. Производительность печей — более тысячи человек ежедневно.

— Каких печей? — не понял Нойбут.

— Газовых, господин генерал, газовых, — пояснил тот, — это гигиенично и рационально с точки зрения расползания вздорных слухов.

«Видимо, это необходимо, — подумал Нойбут. — В последнее время они то и дело колют нас, солдат, этой своей гадостью. Зачем? Пусть за газовые печи они сами отвечают перед своей совестью. Я солдат. Родина позвала меня на борьбу, и я стал на борьбу».

Нойбут поднялся с кровати, подошел к окну и долго смотрел на замок Вавель, который будет уничтожен.

«Они стенографировали, когда я уточнял план уничтожения очагов славянской культуры, — вспомнил он. — О трухлявый ужас архивов, где хранится то наше, про что мы сами давным-давно забыли! Тихие, злорадные чиновники-мышата хранят наш позор и наше самообвинение. Как, верно, многие мечтают забраться в архивы и секретные сейфы и уничтожить все, касающееся их судеб, слов, призывов и обещаний!»

Генерал отошел к столу и снова начал пролистывать бумаги, подписанные им сегодня. На первом документе — о казнях и высылке в Германию — он задержался особенно долго.

«Я старый человек, — жалобно и горько подумал он. — Они должны будут понять, что я старый человек и солдат. Никто не имеет права судить солдата, кроме родины. Никто не смеет судить выполнение долга перед народом».

Нойбут сделал приписку к этому приказу: «Применение этого приказа, сурового, как и все, рожденное войной, необходимо только в тех случаях, если налицо доказательства преступления».

Генерал прошелся по комнате, вернулся к столу и тщательно зачеркнул свою приписку.

«Корректировать фюрера? — подумал он. — Вряд ли это пройдет незамеченным... Гальдеру и Браухичу легко: они ушли в оппозицию давно; им простится все, что они делали прежде. Мне уходить в оппозицию поздно — не приобрету там, но потеряю здесь. Я когда-то совсем забыл о главном принципе военной стратегии: «отступи вовремя». Я поверил грохочущей логике фразы фюрера, забыв, что превыше всего обязана цениться тихая логика собственной мысли. Общенациональный истеризм смял и меня. Это очевидно».

Нойбут вызвал дежурившего подполковника Вольфа и сказал:

— Принесите мне стенограмму совещания, которое я созывал третьего числа.

Через полчаса Вольф положил перед генерал-полковником стенограмму совещания, созванного им в связи с акцией по уничтожению очагов славизма. Нойбут сидел за столом — строгий, мундир в талии перехвачен широким черным ремнем, сапоги — каблук к каблуку, как на параде.

Нойбут внимательно перечитал стенограмму и поставил галочку напротив своих слов: «Между прочим, Биргоф, я плакал слезами восторга в Лувре. Я бы возражал против этой акции, если бы не отдавал себе отчета, что она необходима как военное мероприятие».

Нойбут откинулся на высокую спинку и подумал: «Ну что ж, по-моему, это достойно. Я говорил как солдат».

Он отложил стенограмму, потянулся, замер, сцепив пальцы рук. Усмехнулся: возле его рук лежали пальцы дьявола, уцепившиеся в бумаги из сегодняшней почты.

«Вот оно, — подумал Нойбут. — Все мое наиболее важное и страшное хранится в этих лапах. Я был у Гиммлера, когда он говорил о целях уничтожения славизма и его очагов. Эти цели продиктованы их политическими и расовыми устремлениями, а не требованием военной обстановки. А я согласился с ним. И все слышали это. Неизвестно, что страшнее: мои фразы в этой стенограмме, обосновывающие военную необходимость уничтожения очагов славизма, или мой восторг перед расовым обоснованием акции там, у Гиммлера в кабинете. Самое страшное, если я предстану перед судом потомков в роли дешевого балаганного двуликого актера, а не солдата».

Генерал расцепил похолодевшие пальцы, поднялся, пристукнул кулаком по столу и сказал:

— Только драться... До конца...

С этим он лег спать и легко уснул.

Поднялся он, как обычно, в шесть утра. Сделал гимнастику, принял ледяной душ, сам побрился и вызвал Вольфа.

— Пусть мне сменят этот зажим для бумаг, — приказал он, указав глазами на пальцы дьявола. — Абракадабра какая-то. Вкус трусливого мещанина, разбогатевшего на сводничестве.

Вольф сразу же пошел отдать соответствующее распоряжение. Через несколько минут генерал-полковник в сопровождении дежурных адъютантов вышел из своего номера. Проходя мимо замершего по стойке «смирно» офицера охраны СС, дежурного по этажу инвалида и польской горничной, он остановился и сказал:

— Это вашим внукам.

Он протянул пани Зосе леденец.

Она сделала низкий книксен, принимая подарок, и тихо ответила:

— Благодарю вас, у меня нет внуков.

— Дайте сыну, — улыбнулся Нойбут, — пусть точит зубы.

Пани Зося сделала книксен еще раз:

— Я одинока, господин фельдмаршал. Я съем леденец сама.

Ее сын сидел в тюрьме, дожидаясь расстрела. Он был приговорен к расстрелу имперским народным судом в Бреслау. Он был связным у Седого. Он не открыл своего имени, иначе пани Зося не смогла бы работать здесь. Пани Зося не стала обращаться за помощью к генерал-полковнику — он бы, возможно, спас жизнь сыну. Подполью нужна была пани Зося в офицерской гостинице.

Фон Штромберг вызвал дежурную машину, когда генерал отпустил его, сел рядом с шофером на красное кожаное сиденье и сказал:

— Как ты думаешь, куда я хочу поехать?

— Чуть развеяться, господин майор.

— Милый Ганс, ты прозорлив и мудр. То, что ты сидишь в шоферах, лишний раз свидетельствует против нас как организации. Твое место в Берлине.

Шофер засмеялся и ответил:

— Не хочу.

— Отчего так?

— Шоферов любят женщины, и не надо снимать комнаты: сиденья отбрасываются.

— Что ты говоришь?!

— Вот только холодная кожаная обивка. Некоторые жалуются. А одна, в Лодзи, отказала мне в повторном свидании — у нее открылся глубинный ишиас.

Фон Штромберг хохотал до слез. Он и вылез из машины, сгибаясь пополам от смеха. Махнув шоферу рукой, он разрешил ему уехать.

— Когда за вами? — спросил Ганс.

— Не надо... Я останусь где-нибудь здесь.

Степан Богданов понял: для немца, механика автобазы Ленца, главное «выглёнд» — чтоб сверху была красота и блеск. Это у него в психологии: если сверху блеск и шик, то внутри, само собой разумеется, тоже все состоит в таком же отменном порядке. Ленц не мог себе представить, чтобы аккуратно вымытая, отполированная до блеска машина имела при этом какую-то неисправность в мостах или двигателе.

Еще на шахте «Мария» Степан понял, что немецкие мастера не замечали саботажа, если инструмент вытерт, промаслен и имеет хороший «выглёнд». Видимо, многие десятилетия промышленного развития наложили свой точный отпечаток на всю нацию. Это было неким слепком доверия к внешнему виду инструментов и машин, детским фетишем аккуратности в труде.

Степан этим пользовался: на шахте он всегда надраивал свой отбойный молоток на глазах у немецких мастеров, а когда они отворачивались, он ослаблял винты, и, таким образом, изнашиваемость увеличивалась раз в десять, а то и больше.

Немцы не могли понять, что их святое отношение к инструментам не может распространиться на миллионы тех людей, которые были пригнаны в Германию Заукелем, чтобы залатать дыры в системе трудового фронта. По всей Германии, невиданный доселе в истории человечества, рос и ширился массовый, стихийный протест, который выражался поначалу пассивным отношением к работе, а потом выливался в осмысленный саботаж. Сводки, представляемые руководителем трудового фронта Заукелем Мартину Борману, являли собой внушительную картину успехов: миллионы людей были привезены в рейх со всех концов Европы. Но если сравнить производительность труда одного немца, то она равнялась по крайней мере производительности труда ста, а то и полутораста иностранных рабочих. Немец работал на себя, но, работая, понимал, во имя чего он работает: не только во имя победы на фронте, но и во имя тех марок, которые дадут ему возможность купить новый шкаф, велосипед или автомобиль. Иностранный рабочий работал на врага, во-первых, а во-вторых, даже те самые нестойкие, готовые пойти на компромисс во имя материальных благ, получали под расчет баланду и деревянные колодки.

Механик Ленц как-то сказал Богданову:

— Была б моя воля, я бы платил вам, как немцам; тогда бы мы победили наверняка. Даже макака в зоопарке работает свои фокусы за конфету. Почему считают, что иностранцы будут работать за пустую баланду? Ты белая ворона, что так все вылизываешь.

Богданов молчал, продолжая надраивать «опель-капитан». За годы плена он приучил себя к золотому правилу: «Молчи, слушай, запоминай». И все.

— Погоди, — сказал механик. — Ну-ка, дай я. Ты не совсем верно трешь.

Он взял у Богданова тряпку, обмакнул ее в полировочную воду и начал наводить блеск не быстрыми, как у Степана, движениями, а медленными кругами, словно мыл спинку своего ребенка.

Степан часто работал один в гараже. Он мог и ослабить болты в моторах, и сыпануть песочка в двигатель, и чуть приотвернуть ниппель, но Коля, когда они в последний раз виделись, категорически запретил ему это делать.

— Все понимаю, — сказал Коля, — все понимаю. Жгутом себя свей, но держись. Ты мне всю игру так завалишь. На глупости погибать ни к чему.

— А что мне делать? Я так не могу.

— Я тебе объяснял: меня интересует, кто ездит на этих машинах, куда ездит, фамилии шоферов, их хозяев. И саперы, саперы... Меня интересуют саперы и «СС».

Встречались они вечерами, в домике Крыси, где жил Богданов. Крыся, худенькая, беленькая, голубоглазая, двадцати лет, была тихой-тихой, как мышка. Из дома своего она почти никогда не выходила, двигалась по комнатам как-то боком, тоже очень тихо, ступала неслышно, и движения ее были округлы, тихи и осторожны.

Она стала такой с тех пор, как сошлась с немцем. Его звали Курт Аппель, он был тоже голубоглазый, худенький, белый — совсем мальчик.

— Я все понимаю, — говорил он, — я к тебе буду приходить только ночью. Я не буду позорить тебя собой, Мышь.

Он называл ее Мышь, и лицо его делалось, как у святого: чистое, светлое, ласковое.

До того, как они встретились, Крыся была связана с людьми Седого. Она была веселой, говорила громко, ходила, как все люди, а не так, как сейчас, — испуганно и съежившись. А когда появился Курт, она затаилась, перестала встречаться со своими товарищами по подполью, особенно после того дня, когда Седой через связников попросил ее давать информацию, добывая ее через немца. Крыся сказала тогда:

— Я ж люблю его, я не могу так. Я ж не продажная какая...

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил связник.

— Если б не понимала...

— Родину, значит, продаешь?

Связнику было семнадцать лет. Он поднялся со стула и ударил Крысю по щеке, а потом плюнул себе под ноги и сказал:

— Эх ты!.. Паршивая немецкая подстилка!..

Когда об этом узнал Седой, он очень разозлился, но к Крысе не пошел, потому что не знал, как она теперь его встретит. А она ждала. А потом ждать перестала. День она стала ненавидеть: ей казалось, что днем ее должны убить за измену. Она днем ждала ночи. К ней приходил Курт, и Богданов слышал, как они по ночам тихонько говорили, или говорил только один немец, успокаивал ее, плачущую, или тихонько, под утро, смеялась она странным, вибрирующим смехом, даже и не поймешь сразу: плачет она или это истерика у нее такая.

Степан подолгу слушал, как они шептались, и чем дальше, тем точней у него создавалось впечатление, что говорят они, словно дети, и любят друг друга этой исчезнувшей в годы войны чистой детской любовью, где идет все не от желания забыться, а от того ушедшего в небытие мира, когда люди относились к любви не как к инструменту забвения — вроде водки или морфия, а когда любовь была высоким чувством, понятным детям, мудрецам и обреченным на смерть.

Однажды Богданов сидел с Колей за чаем. Было еще не поздно, до комендантского часа осталось минут сорок. Хотя у Коли был аусвайс и ночной пропуск, все равно он возвращался домой и от Богданова и с других явок засветло, чтобы не вызывать лишних подозрений.

Крыся была на кухне. Она мыла посуду. Когда распахнулась дверь в дом, Степан, как на шарнирах, обернулся, а Коля продолжал сидеть в прежней позе, чуть склонившись над своей чашкой.

«Надо будет ему сказать, — подумал он, — что нельзя так вертеться. Резкие движения — могильщики разведчика даже в движениях ума».

На пороге стоял немец. Это был Курт.

— Здравствуйте, панове, — сказал он на ломаном польском и прошел в кухню.

Они начали быстро о чем-то говорить. Вернее, говорил Курт, а Крыся изредка спрашивала его о чем-то. Потом они надолго замолчали.

Богданов кивнул головой на кухню и шепнул:

— Ишь, Монтекки и Капулетти.

— Тш-ш-ш, — приложил Коля палец к губам.

Коля все время прислушивался к разговору. Немца переводили в Германию, он не хотел уезжать.

«Немец был бы нам очень кстати, — подумал Коля, — только этот какой-то раззява. От него, как от козла молока».

А потом немец заплакал. Было слышно, как жалобно он плачет, по-детски всхлипывая. Крыся утешала его, что-то быстрое шептала ему, а он всхлипывал и мешал немецкие и польские слова.

— Ну что же делать, — шептала Крыся, — что же делать, значит, не судьба нам, значит, не судьба.

— Я никуда не уеду отсюда, — выдохнул Курт. — Никуда.

Есть люди, которые скоропалительны в своих решениях, а потом, уже после того, как они дали согласие или, наоборот, столь же решительно отказали, по прошествии часов, дней, а может быть, и месяцев, в сердце их начинается мучительная борьба: прав был или неправ. Обычно такие люди эмоционально неуравновешенны, и кажущаяся их искренность, смекалка и предвидение на самом-то деле оказываются внешним выражением комплекса, который мешает им самим впоследствии продолжать начатое.

Есть люди, которые, казалось бы, медлительны и неповоротливы, и путь их к решению на первый взгляд является гарантией того, что человек тщательно взвесил все «за» и «против», выбрал единственное, казавшееся ему верным решение. На самом деле и такие медлительные в выборе люди сплошь и рядом оказываются потом перед трагической дилеммой — отказаться от данного слова или держаться этого данного слова.

Союз эмоциональной непосредственности и медлительной аналитичности создает тот сплав, который рождает разведчика, быстро и точно думающего и не просто оценивающего факт, но анализирующего его с точки зрения прошлого, настоящего и возможного будущего.

Коля этим даром обладал.

Откуда это пришло к нему — после специальной подготовки или трехлетнего опыта войны, — судить с полной определенностью нелегко. Можно, правда, предположить, что передалось ему это поразительное качество — сплав противоположностей, каждая из которых может одновременно считаться и достоинством и недостатком, а вкупе великим даром, — от его отца Всеволода Владимировича Владимирова, который был известен его матери Александре Николаевне Гаврилиной как Максим Максимович Исаев, а Гиммлеру как фон Штирлиц.

Только около часа исполнители кончили работу и передали полковнику Бородину текст третьего радиосеанса с Вихрем.

— Чайку у нас не осталось? — спросил полковник капитана Высоковского. — Замерз я что-то, погреться хочу.

— Сейчас я включу плитку, — сказал капитан. — У меня, по-моему, и малинки есть немного. Хотите, на малине заварю?

— Это будет божественно, — сказал Бородин и потянулся за табаком. Он несколько лет работал с Буденным и от него взял привычку курить табак, заворачивая его в папиросную бумагу толстой сигарой.

Высоковский пошел на кухню (разведотдел занимал маленький коттедж неподалеку от Львова). Особнячок был удобный, с массой закоулков и кладовок, пахло в нем как-то по-особому довоенно — засахарившимся вареньем, сушеными грибами и апельсиновыми корками (в особняке жил владелец бакалеи).

Бородин слышал, как капитан гремел на кухне кастрюлями.

«Это приятно, когда в доме много кастрюль, — усмехнувшись, подумал Бородин. — Значит, большая семья и достаток. Как по-мещански все-таки мы относимся к понятию «достаток»! Нам кажется это слово буржуазным, недостойным большевика. Не хотим понять, что достаток — это воспитание в первую голову. С какой нежностью будет человек вспоминать свой дом, и звук этих кастрюль, которыми гремят ночью на кухне, готовясь к семейному торжеству, и липы в окнах, и привычную лампу под рукой, и книжные полки над головой...»

Бородин затушил свою сигарообразную самокрутку и открыл первую страницу радиодонесения Вихря.

Бородин поморщился и красным карандашом исправил грамматические ошибки. Написал на полях: «Научитесь же наконец писать без ошибок — стыдно так». Потом Бородин подчеркнул синим карандашом фамилии, переданные Вихрем, выписал их на отдельные картонные карточки и отложил в сторону.

Вернулся Высоковский и поставил перед полковником большую чашку с пахучим малиновым чаем.

— Спасибо, — рассеянно ответил Бородин, продолжая делать выписки.

— Остынет.

— Что? — спросил Бородин.

— Остынет чай, товарищ полковник.

— А... Ничего, ничего.

Бородин достал из сейфа только что принятое донесение из Москвы, сделал выписку, спрятал донесение обратно и начал писать ответ Вихрю:

Случилось так, что Аня успела принять только часть указаний Бородина. Они с Вихрем сидели в сарайчике у пасечника Войтеха. В сарае пахло сеном и засохшими цветами: весь чердак был забит свежескошенной травой. Когда Аня принимала фразу «Начиная с двадцать шестого...», в дверь забарабанили.

Вихрь, схватив листок с передачей, ринулся по лесенке на чердак, в сено. Аня ударила передатчик топором и стала быстро жевать оставшиеся бумаги. Потом она успела оттащить лесенку, ведшую на чердак, и закидала ее сеном. А после ворвались солдаты.

Фон Штирлиц пристегнулся большим резиновым ремнем к спинке кресла.

— Смотрите-ка, — обратился к нему его спутник Отто цу Ухер, — вы заметили, что я сижу на тринадцатом месте?

— У меня тринадцать, понедельник и пятница, а также високосный год — счастливые приметы. Хотите, обменяемся?

— Хочу.

— Вы сумасшедший.

— Вероятно.

— Ну, садитесь.

— Вы это делаете искренне или играете?

— Играю, — проворчал Штирлиц, — мне очень хочется поиграть.

Отто цу Ухер сел на место эсэсовского офицера, улыбнулся сам себе и начал сосать леденец.

— Не люблю летать, — сказал он, — терпеть не могу летать. Все понимаю: на шоссе гибнет больше народу, чем в небе, но не люблю — и все тут.

— Вы богатый, — сказал Штирлиц, — вам есть что терять, оттого и боитесь.

Отто цу Ухер был доктором искусств. Он летел вместе со Штирлицем осмотреть наиболее ценные памятники, которые могли быть обращены в валюту. Гиммлер прислушался к мнению Бройтигама: дипломат смотрел дальше Кальтенбруннера. Штирлицу было поручено выбрать вместе с доктором искусств наиболее интересные полотна средневековых мастеров и просмотреть библиотеку университета.

Самолет, натужившись, будто спринтер, несся по взлетной бетонной полосе Темпельхофа. Фюзеляж дребезжал противной, мелкой дрожью. Несколько раз самолет тряхнуло, моторы зазвенели, и «Дорнье» завис в воздухе. Казалось, что он недвижим; потом нос задрался, и самолет начал быстро набирать высоту.

Отто цу Ухер прилип к окну. Штирлиц заметил, как он шевелил тонкими пальцами, уцепившись в поручень кресла.

«А ведь действительно боится, — подумал Штирлиц. — Такая умница — и такой трус. Хотя, человек искусства — нервы у него обнажены и фантазия неуемная. Им завидуют: особняки, деньги, слава... Несчастные, бедные, замученные люди. В искусстве нет фанатиков, как в политике. Там люди видят шире и дальше, у них нет шор, они могут себе позволить докапываться до сути явлений. Даже негодяй мечтает где-то в самой глубине своей написать о чистой любви или о том, что изнутри поедает его, как ржа. А умному и честному художнику и того сложней. Фейхтвангер эмигрировал, а сколько сотен людей остались в рейхе? Людей, которые думают так же, как Фейхтвангер? Но они вынуждены либо делать прямо противоположное тому, чего хотят, либо предают себя, и в этом предательстве зреет их ненависть ко всему вокруг — к себе самим тоже».

За те двадцать лет, что Исаев провел нелегалом за границей, покинув родину на корабле, увозившем из Владивостока остатки белой гвардии, мысль его сделалась бритвенной: он препарировал события, угадывал в них перспективу, нисколько не затрудняя себя бессонными раздумьями. Штирлиц держал у себя дома римских и греческих классиков, книги по истории инквизиции. Он подчас поражался точному повторению в рейхе тех же самых ходов и поворотов, которые совершали тираны Рима в борьбе за честолюбивые устремления. Когда на смену демократии приходила личная власть и когда человек, выходивший на трибуну сената, обращался к депутатам от имени народа, уверенный, что он один только знает, чувствует и предвидит ее, нации, устремления, надежды и чаяния, тогда Штирлиц совершенно спокойно проводил для себя аналогию с современной Германией и никогда не ошибался в перспективных решениях по тому или иному вопросу.

Он точно определил свое поведение: Гиммлер боится друзей, но он хотя и не дает особенно расти тем, кто говорит ему ворчливую правду, тем не менее верит больше именно этой последней категории людей. Поэтому Исаев, пользуясь своим «партийным стажем», позволял себе высказывать мнения, шедшие не то чтобы вразрез с официальными, но тем не менее в некоторой мере оппозиционные. Это не давало ему роста в карьере, но зато ему верили все: от Кальтенбруннера и Шелленберга до партайлейтера в его отделе гестапо. Такое точно выбранное им поведение позволяло быть искренним до такой степени, что невольный и возможный срыв был бы оправдан и понятен с точки зрения всей его предыдущей позиции.

В 1939 году его связь оборвалась: связник был расстрелян в Москве как английский шпион. Исаев получил очередное повышение. Три раза он пытался подставиться под командировку в Москву, но каждый раз это срывалось. Потом он услыхал о плане «Барбаросса». Он пытался наладить связь через нейтралов, но никто ему из Москвы не ответил. В сорок первом году он был откомандирован в Токио. Здесь, встретившись на приеме в шведском посольстве с Рихардом Зорге — они были знакомы с двадцать девятого года, — он предупредил его о тех планах нападения на СССР, которые разрабатываются в германском генштабе. Зорге устроил ему встречу с советником советского посольства. Тот знал о приезде Штирлица. Он дал ему фотографию. На Исаева смотрели Сашенька Гаврилина и парень — словно бы он сам, только в двадцать третьем году. Это был Александр Исаев, его сын. Исаев почувствовал, как его обожгло и что-то тягучее, липкое и горячее прилило к голове. А потом, заслоняя все, появилось перед глазами лицо Сашеньки Гаврилиной. Оно было таким ощутимым, видимым, близким, что Исаев, задохнувшись, поднялся и несколько мгновений стоял зажмурившись. Потом шумно выдохнул и спросил:

— Мальчик знает, чей он сын?

— Нет.

— Сашенька знает, кто я и где? Ей сообщали?

— Нет.

— Когда вы нашли их?

— В тридцать девятом, когда парень пришел за паспортом.

— Что делает Сашенька?

— Вот, — сказал советник, — здесь все о них.

И он дал Исаеву прочитать несколько страничек убористого машинописного текста.

— Она была все время одна?

— Да.

Исаев до боли — четко и резко — вспомнил Владивосток двадцать второго года, охоту на изюбра вместе с полковником Гиацинтовым, ночной разговор с Сашенькой Гаврилиной на заимке у Тимохи, приказ Дзержинского — уйти вместе с белыми для того, чтобы информировать Москву обо всех готовящихся заговорах против республики; он вспомнил, как Сашенька провожала его на пристани, сжатая со всех сторон тысячами людей, и не могла двинуться, а он смотрел на нее, и ломал ногти, сжимая поручни корабля, и что-то отвечал полковнику Суходольскому, а Сашенька осталась одна, совсем одна, а он ничего не мог изменить: он выполнял свой долг...

Исаев написал письмо Сашеньке:

Полковник армейской контрразведки Берг с исчезновением Мухи внутренне весь съежился: после того, как фюрер уволил в отставку адмирала Канариса — шефа, создателя, а точнее всего, мозг и сердце абвера, — всякий срыв сотрудников абвера воспринимался гестапо как лишнее подтверждение их правоты в давней вражде с армией. Полковник Берг приготовился к худшему, хотя, собственно, чего ждать худшего для себя, чем оказаться шефом контрразведки армии после десяти лет работы на Тирпицуфере, 74, в Берлине, в центральном досье разведки на всех политических деятелей мира, экономистов, писателей, проституток, премьеров, танцовщиц, генералов, психиатров, режиссеров, философов — словом, на всех тех людей, которые либо оказывали услуги третьему рейху, либо оказывают в настоящее время, либо могут их оказать в той или иной ситуации, вольно или невольно, с вознаграждением или без него.

Берг, работая у Канариса, был посвящен во многое, но далеко не во все, потому что адмирал считал его блистательным служакой — не более. Особенно настораживала Канариса поразительная память Берга: ему не нужно было поднимать досье, которое он читал десять лет назад, он помнил его чуть не наизусть.

— Хорошая память присуща малоталантливым людям, — говорил Канарис, — если речь идет о человеке, посвятившем себя гуманитарии, а не технике. Разведка, как первая составная часть политики, это гуманитария, причем наиболее ярко выраженная для тех, кто знает суть вопроса. Когда мне говорят, что в разведке успех акции зависит от математической точности расчета, я улыбаюсь. Математика вредит нам, ибо она воплощение прокрустова ложа разума. Разведка взывает к самым низменным страстям и устремлениям. И в этом ее высший разум.

Адмирал любил говорить афоризмами. Он ловил себя на том, что, даже беседуя с любимой таксой Зепплем, он оттачивал формулировки и невольно следил за тем, чтобы его речь была изящна и упруга. Берг, как, собственно, большинство сотрудников абвера, не приближенных к адмиралу настолько, чтобы сохранить свою индивидуальность, ибо залог дружбы — это разность индивидуальностей, во всем подражал Канарису. И в манере говорить — улыбчиво, доброжелательно, располагая к себе собеседника, шутливо останавливаясь на самом главном; и в манере одеваться — чуть небрежно, но до такой степени, чтобы эта небрежность была элегантной; и в манере строить отношения с сотрудниками — мягко, но чуть свысока и опять-таки в такой мере, чтобы не обидеть, но лишь дать понять разницу в занимаемом иерархическом положении.

Когда Берг жил и учился в Москве, на химическом факультете МГУ, он поражался отношениям, сложившимся в России после революции: нарком и рабочий были одинаково одеты, и разговор их был разговором товарищей. Берг, начав работать в абвере, попробовал было скопировать эту русскую манеру, но Канарис сказал ему как-то, видимо, точно поняв, откуда это у Берга:

— Мой друг, последователем быть — хорошо, подражателем — жалко.

Берг вспыхнул — он легко краснел — и с тех пор во всем копировал адмирала, даже в жестах: разговаривая с сотрудниками, он клал им руку на плечо дружески-доверительно, но в то же время это был жест снисхождения, а не искренней расположенности...

...И чем сейчас хуже было положение Берга, тем мягче он разговаривал со своими людьми, тем чаще шутил, смеялся и подолгу сидел у контрразведчиков, рассказывая им смешные истории и анекдоты.

Берг ждал, когда над его головой разразится буря в связи с исчезновением Мухи. Следствие, проведенное им, показало, что Муха исчез после того, как он привел к себе на явочную квартиру женщину-радистку. Агентов среди польского населения у Берга не было, а если бы они и были, то Берг не считал возможным верить им до конца: в каждом поляке можно было ждать двойника или дезинформатора.

И лишь когда Берг через свои внутренние, хитрые возможности узнал о провале гестапо с русским майором-разведчиком, только тогда он успокоился: гестапо не станет сейчас сводить с ним счеты, потому что они упустили куда более важного человека. После побега русского майора с краковского рынка Берг предположил, что здесь, видимо, вполне логично допустить возможность связи: Муха — радистка — русский майор. Во всяком случае, Берг не отвергал этой возможности связи и действовать начал, отталкиваясь от этого допуска. Гестапо пошло по своим обычным путям: массовые облавы, аресты, подслушивание телефонных разговоров в Кракове, усиленная агентурная разработка подозрительных поляков. Берг избрал иной путь: он вычеркнул для себя Краков и сосредоточил поиск по краковским пригородам. Пять радиопеленгационных автомашин круглосуточно курсировали по шоссе и проселкам в радиусе пятидесяти километров вокруг города. Десять групп с переносными пеленгаторами начали методическое и неторопливое прочесывание лесов и гор вокруг Кракова. Берг не торопился: он предполагал, что радистка наверняка выйдет на связь со своим центром. Он знал также, что русские радисты всегда подолгу торчат в эфире, времени засечь их будет достаточно.

Будучи человеком многоопытным, Берг подстраховал себя через подставного агента, словака по национальности, подсунув ему материал, из которого следовало, что в районе Рыбны несколько человек видели Муху и человека, по внешнему описанию похожего на бежавшего русского разведчика. После этого Муху больше никто не видел, а человека, похожего по приметам на бежавшего из гестапо, видели выходившим из леса ночью в мокром пиджаке и с синяками на лице. Это донесение, специально подстроенное Бергом, нашли возможность подсунуть агенту так, что его рапорт выглядел вполне убедительно. Берг в гестапо звонить не стал, но рапорт приобщил к делу об исчезновении Мухи — на всякий случай, если начнутся трения с руководителями управления безопасности Кракова.

Берг не ошибся. Через день после исчезновения Мухи радиоперехват засек новую точку, находящуюся примерно в тридцати километрах от Кракова, по направлению к Закопане. На следующий день Берг подтянул в тот район семь групп из десяти и три автомашины. Через день был засечен точный район новой радиоточки. А еще через неделю Аня была арестована военной контрразведкой. Вихрь спасся благодаря случайности: солдат прокалывал сено, в котором он лежал, очень зло, но совсем не так тщательно, как следовало бы. Штык три раза проколол штанину Вихря и один раз поцарапал голову. Вихрь ждал, что они после обыска в доме подожгут и сарай и дом пасечника. Поэтому он лежал, сжав в руке гранату. Сдаваться он не стал бы просто так. Он бы вышел к ним сдаваться и взорвал бы пяток фашистов вместе с собой.

Вихрь слышал, как Аню били и как офицер кричал:

— Где остальные, красная шлюха?! Отвечай, где остальные?

— Я одна, — отвечала девушка. — И можете так не орать, у меня хороший слух.

Вихрь сжался, и плечи его стали вздрагивать по тому количеству пощечин, которые он явственно слышал.

— Эх, вы, европеец, — сказала Аня. — Неужели у вас принято бить женщин?

— Ты паршивая шлюха, а не женщина! — крикнул офицер. — Ложись на землю лицом вниз!

— Я не лягу на землю лицом вниз, — ответила Аня. — Можете стрелять в лицо.

— Прежде чем я выстрелю тебе в лицо, ты еще у меня попляшешь! — сказал офицер. — Ты у меня еще так попляшешь, что ой-ой! И тебе не поможет любимая родина и дорогой товарищ Сталин!

— Мне поможет родина, — ответила Аня, — мне поможет товарищ Сталин, а вам уже ничто не поможет.

Вихрь представил ее себе сейчас: такую красивую, женственную, но в то же время еще ребенка — курносую, с раскосыми громадными глазами.

«Ну? — подумал он медленно. — Пора выходить, что ли?»

Курт уехал с офицерами куда-то в сторону Закопане. Поэтому Вихрь и Коля решили остаться ночевать у Степана. Дом Крыси был надежным: в здешнем гарнизоне все знали, что хозяйка любит солдата вермахта.

Крыся поставила на стол большой чайник и чашку с творогом, а сама ушла спать.

— Вот так, — сказал Вихрь, хрустнув пальцами. — Вот так, братцы.

— Погубят девку, — сказал Коля. — Хороший она человечек.

— Не сломится? — спросил Степан.

— Нет, не сломится, — ответил Вихрь.

— Не сломится, — повторил Коля.

— Мы теперь без связи, — сказал Вихрь, — дело — швах. Думаю: не пришлось бы идти к своим — за рацией. Правда, Седой обещал подумать. Может, будем передавать от партизан.

— Армия Людова?

— Да. Хлопски батальоны. По-моему, у них есть связь. Но об этом еще подумаем. Пока вот что... Последняя фраза от Бородина была такая: «Двадцать пятого в Краков, в гостиницу «Французскую», прибывает эсэсовец фон Штирлиц».

— Ну? — спросил Коля.

Вихрь долго молчал, а после сказал, не глядя на Богданова:

— Степан, ты б пошел в сени: может, кто слушает нас.

Богданов усмехнулся, пожал плечами и вышел.

— Ты что, не веришь ему? — спросил Коля.

— Почему не верю?.. Верю... Если б не верил — не пришел. Просто сейчас надо вдвоем подумать, что это значит.

— Ты как считаешь?

— Я только начну об этом думать, сразу на Анюте замыкаю. Я у нее последнюю неделю жил, у Войтеха, пасечника. Она, знаешь, как песенка, легкая такая, веселая, нежная. Утром встанет — глазищи громадные, припухли со сна, ямочка на щеке, как у младенца. Я, знаешь, просто физически боль испытываю. Мужика можно пытать болью, это не страшно. Девушку позором могут замучить. Мне иногда страшно делается: живут на земле люди — все по одному образу и подобию созданы, и недолго, в общем-то, живут, а поди ж ты, тюрем понастроили, пытать друг друга выучились, стреляют друг в друга, детишек делают несчастными... Какую ж еще им правду надо всем рассказать, чтоб наступило братство под этим небом?

— Сначала надо повесить Гитлера.

— Понимаешь, каждая новая жертва сама по себе делает еще большее количество людей обреченными: пепел Клааса стучит в сердце.

— Ты что это? Против того, чтобы Гитлера вешать?

— С ума сошел! Я не об этом. Да и потом, Гитлер, по-моему, не может считаться человеком. Человек может ошибаться, делать глупости, оказываться невольным виновником несчастий, но человек — нормальное двуногое позвоночное, получившее в дар возможность осознанно рассуждать и проводить в жизнь руками задуманное им, — такой биологический вид не имеет права обосновывать физическое уничтожение себе подобных только потому, что у этих ему подобных, например, курчавые волосы, с горбинкой нос или страсть к таборной жизни. Гитлер — это патология. Войну мы уже выиграли. Как дальше будет жить мир — вот о чем я. Знаешь, я отношусь к той категории людей, для которых жертва — это не повод слезливо вспоминать прошлое, а шок, заставляющий думать, как будет дальше, как будет в том мире, ради которого наша Анюта сейчас обречена на мучения.

— Что-то тебя в минор потянуло, Вихрь...

— Говорят, страдания делают человека черствым... Не знаю... Наверное, это не совсем так. Страдание прежде всего калечит психику. Человек, прошедший страдание, делается иным, отличным от тех, кому выпало счастье просто сеять, строить или высчитывать. Я в сорок втором в Кривом Роге расстрелял одного человека... Он был у гестаповцев агентом. В газетенке пописывал. Вильна Вкрайна, проклятые москали, жидивская коммуна... Словом, все как полагается... Большой джентльменский набор. Одно б дело — просто пописывал, а то играл в националиста-антигитлеровца. Несколько наших клюнуло, ну и погибли в тюрьме. Я к нему пришел, а у него двое близняшек, душеньки такие, просто ангелочки. Волосики длинные, вьются, мордашки розовенькие, играют себе в углу, щебечут. И жена на сносях. Я как увидел все это, у меня даже горло перехватило. А он, сволочь, назначил свидание трем мальчишкам-студентам из патриотической группы: они у нас на сводках Совинформбюро сидели. Значит, не убей я его сейчас, завтра трое наших пареньков будут висеть в камере пыток. И знаешь, что страшно: я даже про тех, кого он продал, тогда не думал. Я думал о тех, кого он продаст, а видел его близняшек. Когда мы с ним вышли, он на колени упал, мычит и все повторяет: «Детки у меня, детки, сиротами останутся, пощадите ради деток, я вам отслужу... Детки, они-то не виноваты, что у них отец слабым оказался...» Я потом три ночи не спал, все лицо его видел перед глазами у себя.

— Ты ее любишь, Вихрь, — тихо сказал Коля, — я понял тебя.

— Ладно. Давай будем думать про твоего эсэсовца. Люди Седого узнали, что он очень большая фигура.

— Такого типа, видимо, надо либо гробить, либо воровать. Таких нельзя пропускать мимо.

— Видимо, так. Но это разные вещи — воровать его или уничтожать. Ты «Французскую» гостиницу хорошо знаешь?

— Знаю.

— Туда имеют право входа цивильные?

— Я пройду.

— Не хвались, едучи на рать...

— Пройду. Я брею генералов, они меня любят, держат за своего.

— Посмотри за ним денек сам. Он твой, понимаешь? Теперь дальше. Седой работает по связи с тюрьмой.

— Нужны деньги?

— Да. Возможно, понадобятся.

— Достанем.

— Стоп. Я поэтому и хотел поговорить с глазу на глаз. Ты держишь нити интенданта, Курта и боевой группы плюс часть связей Седого. Если загремишь ты, мы провалим всю операцию. На экспроприацию, если она вообще будет нужна, должен пойти Богданов.

— Один?

— Зачем один?.. Ты подключишь к нему трех из боевой группы. Причем брать надо либо банк, либо немецкий магазин. Если мы пойдем на экспроприацию какого-нибудь склада или аптеки, можем засветиться на реализации. Что нового от интенданта?

— Он передал мне данные о складах... Его в Прагу переводят...

— Жаль. Когда?

— Точно не знаю.

— Ничего. Он нам еще здесь пригодится.

— Звать Степана?

— Да.

Коля вышел в сени. Степан сидел под дверью, напряженно прислушиваясь к тревожной ночной тишине. Изредка завоет какая-то собака, станет от этого жутко и тоскливо, а потом снова тишина, особая тишина оккупации, когда каждая минута несет с собой ожидание выстрела, вопля, гибели.

У Седого в Варшаве до войны жил брат — известный в городе психиатр. У брата была дочь, ее звали Мария. Когда отец погиб в тридцать девятом, она перебралась в Краков. Сначала она жила в доме у Седого, а когда он ушел на нелегальное положение, Мария сняла себе комнату. От покойного отца осталась коллекция золотых монет и несколько подлинных средневековых гравюр, на это можно было жить. Сначала Мария работала в университете, но после того как университет гитлеровцы закрыли — по их планам, в Польше должны быть только начальные школы, — она стала работать переводчицей на железнодорожном узле. Здесь она познакомилась с Игнацием Домбровским, инженером. Сестра Игнация Домбровского Ирена была невозможно мила, и по улице ей ходить было трудно: все оглядывались, особенно немцы. Вот так, на улице, когда она возвращалась с работы (она выучилась на медицинскую сестру), с ней познакомился Вацлав Шмидт — по матери словак, по отцу немец, по должности переводчик начальника тюрьмы.

Он ходил за Иреной два года; краснел, вздыхал, сох. Он любил ее. Тетушка Шмидта жила в Лозанне, там у нее был обувной магазин. Чтобы достать Ирене документы на выезд вместе с ним к тетушке — и ну вас, немцев, к черту с вашей тюрьмой, — ему нужно было тридцать тысяч марок.

— Здесь нет, — сказала ему Ирена, — среди этого вашего скотства может быть все, но не может быть любви. Здесь мы никогда не будем вместе. Увези меня в Швейцарию, где не стреляют и где озера в горах, я стану твоей женой.

— Я тебя увезу, а ты меня там бросишь.

— Поляки могут делать все что угодно, — ответила Ирена, — только они не умеют нарушать данного слова.

— А деньги? Откуда я возьму столько денег?

Берг писал каллиграфически — каждая буквочка стояла рядом с другой, прикасаясь хвостиком или округлостью друг к дружке, словно влюбленные в первый день уединения. Берг не любил свой почерк. Он понимал, что этот сверхтщательный почерк, с точными нажимами и неимоверно изящными соединениями, свидетельствовал о несгибаемом канцеляризме его обладателя. Он не сразу пришел к этому выводу. Поначалу Берг гордился и своей феноменальной памятью, и своим каллиграфическим почерком. Он возненавидел свой почерк, когда до него дошел отзыв Канариса о его, Берга, памяти. Он пробовал изменить почерк, но из этой затеи у него ровным счетом ничего не вышло, почерк вроде дефекта речи: родился заикой, ну, стало быть, заикой и помрешь. Поняв это, Берг стал даже выставлять напоказ то, что было: пусть все знают и его феноменальную память, и каллиграфический почерк. Но реванш он взял в другом — Берг развелся с женой и начал веселую жизнь холостяка. Как это ни странно, но расчет его оказался точным, и по прошествии года о нем стали говорить не как о канцеляристе, а как об удачливом донжуане, рубахе-парне и незаменимом в компании мужчин человеке. У Берга всегда были наготове телефоны верных подруг.

Но мир соткан из закономерных звеньев случайностей: фюрер уволил Канариса в почетную отставку — адмиралу было поручено руководить экономической войной, абвер слили с ведомством Кальтенбруннера, а управление кадров в ведомстве Кальтенбруннера выражало недоверие людям морально нестойким. Останься Берг тем памятливым каллиграфом, каким он был, — наверняка судьба вознесла б его в ведомстве Кальтенбруннера. Берг делал ставку на вкусы Канариса, но пришел Кальтенбруннер, и он оказался в Кракове, в должности I-C офицера группы армий А, то есть шефом военной разведки.

Поэтому сейчас каждый свой шаг он перестраховывал с такой тщательностью, которая в случае новых непредвиденных случайностей гарантировала бы его от окончательного разжалования.

Разработку русской радистки Берг вел осторожно и неторопливо. После пяти бесед с Аней он почувствовал, что скованность девушки прошла, он ясно видел, что со дня на день она примет его предложение, и тогда он получит в руки связь, а по связи уж куда как легче идти на внедрение в подполье. Не говоря уж, что через нее из радиоцентра он даст красным массу дезинформации. Сейчас, в предварительной работе с русской, ему было нужно вдохновение — это самая трудная часть работы, а уж после идет тщательность, дерзость, осторожность — этого Бергу не занимать.

После каждой беседы Берг исписывал гору бумаги, восстанавливая каждое слово русской радистки со скрупулезной точностью, — это был его оправдательный документ. Более того, когда Берг почувствовал, что девушка вот-вот «дозреет», он связался с шефом краковского гестапо, поехал к нему поздно вечером, и они вдвоем просидели над материалами, приобщенными Бергом к делу, условно названному «Елочка». Шеф гестапо одобрил проведенную работу, и Берг сразу же попросил шефа позвонить руководителю отдела A-II с тем, чтобы в дальнейших контактах, если они появятся, руководство отдела A-II оказывало помощь Бергу в разработке этой перспективной операции.

Шеф гестапо спросил Берга:

— Послушайте, а не слишком ли большая фигура для вербовки к красным — полковник Берг?

— Приятно слышать, — улыбнулся Берг, — что меня считают большой фигурой.

Шеф ответил:

— Поймите меня правильно. Это термин, а отнюдь не понятие.

— Я понимаю вас верно, — ответил Берг, — просто я использую возможность шутить в разговоре с человеком, понимающим юмор. Увы, это — редкое качество... Мне кажется, что, если им предложу свои услуги я и в случае если они это предложение примут, мы войдем в контакты с высокопоставленными лицами красной разведки. А это куда лучше, чем ежели бы свои услуги им предложил унтер-офицер. По тому кругу интересов и по тем вопросам, которые они могут поставить передо мной, мы поймем их дальнейшие планы, а не местные интересы полка или в лучшем случае дивизии, противостоящей нашей обороне на том или ином участке фронта.

Шеф сидел задумчиво, поигрывал пригоршней карандашей, кусал верхнюю губу и щурил левый глаз.

Берг продолжал:

— Если эта наша операция пройдет успешно, думаю, Кальтенбруннер останется в высшей степени доволен нами.

Это было приглашением к танцу: Берг дал аванс на обоюдную славу.

Шеф гестапо положил карандаши на толстое стекло, зажмурил оба глаза и снял трубку телефона.

— Отто, — сказал он руководителю отдела A-II, — мы с Бергом задумали интересную работу. Поднимись к нам, пожалуйста, мы обговорим детали.

Дальнейший разговор Берг записывать не стал, потому что он был следующего содержания:

«Берг. Немцев ли?

Аня. Кого же еще...

Берг. Если мне не изменяет память, то в одном из ваших официальных документов, конкретно в докладе Сталина, было сказано: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается...» Не надо путать одного человека и весь народ».

Всю дальнейшую часть беседы Берг воспроизвел полностью:

Назавтра Берг сообщил шефу гестапо, что русская радистка приняла его предложения, попросил санкцию на свою «вербовку» и сразу же связался с оперативным отделом штаба войск «Висла» с просьбой подготовить серию серьезных дезинформаций стратегического значения.

17 октября 1939 года сотрудник английского посольства в Осло достал корреспонденцию из большого синего почтового ящика, укрепленного на стене возле ворот. Разбирая корреспонденцию, он отложил в сторону белый самодельный конверт. Адрес был отстукан по-немецки. Адреса отправителя, почтового штемпеля, марки или сургучной печати на конверте не было. Сотрудник посольства вскрыл конверт. Так как немецкого языка он не знал, то ограничился просмотром нескольких страниц, испещренных цифрами, чертежами и короткими аннотациями к ним. На всякий случай, забрав с собой двух контрразведчиков из охраны, сотрудник посольства отправился к военно-морскому атташе Великобритании контр-адмиралу Гектору Бойзу. Тот вызвал своего переводчика, и они вдвоем засели за изучение этого документа. А когда документ был переведен, на аэродром ринулся «роллс-ройс» под посольским штандартом. А на аэродроме с запущенными моторами уже стоял специальный самолет. Вечером этого же дня документ был вручен шефу английской разведки. На следующий день изучение «документа Осло» было поручено советнику Черчилля по военной технике, профессору Абердинского университета в области баллистики и астрономии сэру Реджинальду Виктору Джонсу. Впоследствии к изучению этого документа подключился профессор сэр Артур У. М. Эллис.

Документ был признан техническими экспертами, военными разведчиками и крупнейшими военачальниками Великобритании громадным вкладом в антифашистскую борьбу. Документ рассказывал, что в Пенемюнде, на берегу Балтийского моря, организован центр Третьего рейха по созданию «V. z. b. v.» — «Оружия возмездия особого назначения». Из «документа Осло» явствовало, что под руководством двадцатисемилетнего ученого Вернера фон Брауна здесь, в Пенемюнде, проводятся сверхсекретные работы по созданию ракетных снарядов и баллистических ракет.

«Документ Осло» был настолько поразителен с точки зрения проникновения в святая святых рейха, что в английской разведке мнения разделились: одни считали, что это тонкая дезинформация, другие требовали немедленных действий. Сведения, полученные из одного источника, не могут считаться сведениями: это может быть сплетня, проявление гениального сумасшествия, дезинформация, домысел. Начинать сразу же действовать — хорошо в любви и в искусстве. В политике и разведке это может принести только вред. У разведчика, как и у политика, есть только один надежный союзник — время.

Через год после получения «документа Осло» в Лондон пришло донесение от группы польского Сопротивления во главе с инженером Антони Кацьяном: на острове Узедом, в районе Пенемюнде, работает секретная база Вернера фон Брауна, занимающаяся проблемой ракетной техники «особого назначения».

В 1943 году данные из Польши, все более и более точные, добытые польскими патриотами Кацьяном, Игнашеком, Шредером, Анной, Сломиньским, Новаком и сотнями других героев Сопротивления, были подкреплены и уточнены французской группой «Марко Поло», во главе которой стояли выдающиеся французские ученые Хельброннер, Ашкенази и Бержье.

Английская разведка получила сведения, что фашисты начнут обстрел Великобритании секретными снарядами «ФАУ-1» и «ФАУ-2» начиная с декабря 1943 года. Более того: через французские и польские источники стало известно, что в 1944 году гитлеровцы намерены запустить на Англию более пяти тысяч ракет со смертоносным грузом. Аэрофотосъемка и наземная разведка французских, бельгийских, голландских патриотов, а также группы английской контрразведки обнаружили сто тридцать восемь стартовых площадок на северном побережье Франции и Голландии.

Те люди в военной разведке Великобритании, которые относились к «документу Осло» с некоторой долей скептицизма, также получили данные аэрофотосъемки района Пенемюнде: на взлетных бетонных дорожках стояли самолеты с поразительно короткими крыльями, казавшиеся сверху похожими на пчел; в нескольких местах просматривались тени от вертикально установленных ракет громадного размера.

Двух мнений быть не могло: Пенемюнде не было хитрым ходом гестапо или Канариса. Это был сверхсекретный военный центр.

18 августа 1943 года на Пенемюнде был совершен внезапный налет. Остров бомбило шестьсот «летающих крепостей». На объект Вернера фон Брауна было сброшено полтора миллиона килограммов бомб. Была уничтожена половина всех лабораторий, разрушен кислородный завод и электростанция; городок для инженеров превратился в пепел.

19 августа в Пенемюнде прибыл Эрнст Кальтенбруннер с новым штатом эсэсовской охраны Пенемюнде. Гиммлер предоставил осенью 1943 года Вернеру фон Брауну новый полигон «Хайдлагер» для испытания сверхмощных ракет «А-4». «Хайдлагер» размещался на территории польского генерал-губернаторства, к югу от Варшавы.

Группа Кацьяна в Польше и группа Хельброннера, спасшая Лондон от уничтожения, были замучены в гестапо. Перед гибелью поляки успели передать, что на территории Польши начали действовать ракетные полигоны фон Брауна.

О, великая опустошенность ночных ресторанов! О, великая нежность одинокой грусти, когда тушат фонари замотанные официантки, и джазик тихонько наигрывает твои самые любимые песенки, и женщина за соседним столиком кажется тебе той, самой красивой и единственно тебя понимающей! О, это ожидание рассвета, когда в открытые окна тихонько прокрадывается, словно наемный убийца, серый, зыбкий, несущий в себе нечто изначальное утренний свет. Где твои несчастья, где войны, окопы, трупы, когда ты пьешь смирновскую водку из синих рюмок, а на коленях у тебя хрустит белая салфетка?! А та быстрая и отчаянная дружба, которая завязывается здесь, а те песни, которые ты орешь вместе со всеми, и тебе кажется, что никогда и нигде еще лучше не пели, чем сейчас... А то легкое счастье, когда ты возвращаешься к себе домой и глядишь на утреннее, первое, бело-синее солнце!

Но это все потом, а сейчас надо сидеть, и замирать, и холодеть, и радоваться, и плакать, слушая, как певица пани Анна стоит на сцене в свете двух прожекторов и поет о варшавском Старом Городе, где тихие улочки, синие рассветы, где влюбленные похожи на пластилиновые фигурки в игрушечной декорации средневекового замка и где только крик, отчаянный, одинокий крик переносит вас в сегодняшнюю ночь. Но кто же это кричит, кого же это зовут, на кого же это надеются те, что кричат в ночи? Им не на что надеяться, им совсем не на что надеяться, им разве что можно надеяться на сонное бормотание Вислы и на то, что вокруг сейчас ночь, которая всегда с влюбленными...

В кабаре было человек тридцать: спекулянты, крупные налетчики, несколько офицеров «Люфтваффе» с компанией пьяных молоденьких девиц в школьной форме, нарочито вульгарной — юбчонки выше колен, вырезы на шее — до поддыха, в талии перетянуты широкими кушаками.

Седой и Степан вошли в кабаре первыми. Они сели у самого входа — за первый же свободный столик: здесь было почти совсем темно, а Степан очень волновался, и лицо у него было землистое, а глаза лихорадочно горели, и зрачки были громадными. Седой, тот улыбчиво оглядел зал, сел нога на ногу, небрежно, как завсегдатай, щелкнул пальцами, не глядя на официантку, принял из ее рук карточку и рассеянно прикурил — палец не дрогнул.

Следом за ними вошел Вихрь. Под руку он вел Крысю. Он справедливо решил, что на эту операцию надо идти с женщиной, только тогда будет оправдано их желание сидеть до последнего, когда в кабаре почти никого не останется. Проводить экспроприацию, когда кабаре набито посетителями, глупо; это заранее обречено на провал. Сидеть мужской компанией тоже не слишком-то умно, а играть сильно пьяных — могут вывести: поляк не фашист, то, что можно фашисту, поляку сейчас никак нельзя.

Аппель долго целовал Крысю в машине, перед тем как она с Вихрем двинулись в кабаре.

— Мотор выключите, — сказал Вихрь, — мы будем там долго.

— Может, мне уехать пока что?

— Не надо. Всякое может случиться. Ночью, как только Крыся выйдет, сразу заводите машину: через пару минут выйдем и мы.

Единственным аппаратом, фиксировавшим недовольство народа, истощенного войной, бомбежками и голодом, была организация Гиммлера и в некоторой степени контрразведка Канариса. Гитлер не желал видеть объективной правды, он требовал от своего окружения вообще и от Гиммлера в частности только тех данных, которые бы подтверждали его, фюрера, историческую правоту. Зная характер Гитлера, который расправился со своим ближайшим другом Ремом, Гиммлер не рисковал передать Гитлеру объективную информацию о настроениях народа: он подлаживался под Гитлера, он давал ему такую информацию, которую тот хотел получать. Когда однажды Канарис во время доклада Гитлеру осмелился в какой-то мере объективно проанализировать положение на Восточном фронте, фюрер побелел, бросился к адмиралу, схватил его за отвороты серого френча и, с неожиданной силой рванув на себя, закричал:

— Вы что же, хотите сказать, что я проиграл войну, негодяй вы этакий!

Вскоре после этого Канарис был устранен. Теперь положение в стране, истинное положение, — всеобщее глухое недовольство, усталость, пессимизм, крах веры в национал-социализм, незыблемой еще три года тому назад, — знал только один человек — маленький учитель словесности, в пенсне и с красивыми маленькими руками, которые он то и дело потирал, будто мерз. Этим человеком был Генрих Гиммлер, один из ветеранов партии, ближайшее доверенное лицо фюрера. Как никто иной, он совершенно отчетливо понимал, что рейх катится в пропасть. Поэтому Гиммлер не только выжидал, внимательно наблюдая за всеми перипетиями генеральского антигитлеровского заговора, но и пытался предпринять свои шаги по установлению контактов с определенными кругами Запада — через шестой отдел имперского управления безопасности. Этот отдел СС занимался вопросами политической разведки. Гиммлер достаточно точно знал о том торге, который шел в Берне между представителями группы Гердлера и Даллесом. До тех пор, пока в число заговорщиков не вошел однорукий герой африканской битвы полковник Штауффенберг, Гиммлер спокойно ждал. И не только ждал, но и предпринимал свои шаги, ни в коем случае не повторявшие шаги генералов. Он подтверждал — косвенно, конечно, — их деятельность, направленную на установление контактов с Даллесом, потому что знал: генералы в разговорах с людьми Даллеса говорили о Гиммлере как о единственной фигуре, которая может быть реальным помощником и покровителем переворота. Так, во всяком случае, Гиммлера информировал его агент доктор Лангбен, связанный с генеральской оппозицией. А Лангбену Гиммлер имел все основания доверять: агент прошел многие годы проверки. Он был верным человеком. Косвенное подтверждение, аванс силе генеральской оппозиции (естественно, после того, как Гиммлер точно уяснил для себя, что именно он, а не кто другой выдвигается генералами как фигура, способная удержать Германию после переворота в повиновении и сопротивлении большевизму) выдал в Стокгольме личный представитель Гиммлера доктор Керстен. Приехав в Стокгольм осенью сорок третьего года, доктор Керстен вошел в контакт с американским дипломатом, представившимся как Абрахам Хьюит. После нескольких дней взаимного зондажа Хьюит сказал Керстену, что он согласен помогать в установлении контактов между Гиммлером и определенными лицами в Соединенных Штатах на следующих условиях: роспуск нацистской партии и СС, проведение свободных выборов в Германии, эвакуация всех оккупированных территорий, наказание военных преступников, контроль над военной промышленностью рейха.

Керстен передал все это рейхсфюреру СС. Тот запросил: каковы будут гарантии в отношении его, Гиммлера? Будут ли сохранены его права — не рейхсфюрера СС и ветерана партии, но просто человека по фамилии Гиммлер.

Хьюит выжидал, Гиммлер торопил. В Стокгольм вылетел начальник политической разведки СС Шелленберг. Он принял на себя ведение переговоров с Хьюитом. Гиммлер, получая каждый день шифровки от Шелленберга, метался по фронтам, по ночам пил, чтобы забыться, много ходил пешком — его всегда раздражала аристократическая манера Канариса каждое утро совершать верховые прогулки, перечитывал Гете, потом вдруг выключался и сидел, глядя в одну точку, а в голове было пусто-пусто, и только метались какие-то тягучие обрывки слов, чаще всего суффиксы или глагольные окончания.

В конце концов он принял все предложения американцев, кроме одного: он не соглашался с пунктом, который предусматривал суд над военными преступниками.

— Есть только одна форма преступности, — говорил он, — это уголовная преступность. Война — это продолжение политики иными средствами. Политика нельзя судить так же, как карать заключением проигравшего шахматиста.

Согласие Гиммлера на все эти условия подтверждало состояние краха и разброда в гитлеровском партийном руководстве, во-первых; серьезность генеральской оппозиции, во-вторых; наличие фигуры Гиммлера, который поможет осуществить переворот, в-третьих, если он принимает такие условия, которые даже «консервативный революционер» Канарис не считал возможным принять во время бесед с американскими разведчиками в Стамбуле.

Естественно, все эти переговоры с Западом велись Гиммлером как «прощупывание» врага; узнай об этом фюрер — Гиммлер сумел бы его убедить, что все это не что иное, как обычная в политической разведке игра с заклятым врагом.

Но при этом Гиммлер несколько раз на встречах у Гитлера очень внимательно смотрел в глаза тем генералам, антигитлеровские беседы которых он прослушивал в магнитофонной записи у себя в кабинете. Один генерал, в голубые, чуть навыкате глаза которого он смотрел, мялся, краснел, бледнел, а потом вымученно улыбнулся. Гиммлер закрыл глаза, чуть кивнул головой и тоже улыбнулся. После этого Гиммлер получил сведения, что посредник Запада банкир Валленберг говорил идеологу путча Гердлеру:

— Только не трогайте Гиммлера! Он не помешает вам, если все дело направлено против Гитлера.

Все шло своим чередом до тех пор, пока гестапо не вышло на связи, которые были установлены с радикальным звеном подполья. Аресты прошли мимо Гиммлера — радикалов хватали без санкции высокого руководства. Но беда заключалась в том, что рядовые сотрудники гестапо неожиданно вышли на связи, которые протянулись к левым в генеральской оппозиции. Секрет, который знали лишь Гиммлер, Шелленберг и Керстен, становился известен аппарату гестапо. Страшная сила аппарата в результате случайности грозила смять основателя этого аппарата, того человека, который стоял на трибунах партийных съездов возле фюрера, рукоплескал его речам, славил его в своих выступлениях и одновременно вел торг, в котором жизнь фюрера явилась бы гарантией его, Гиммлера, жизни.

Гиммлер верил в путч как в средство, способное сохранить ему и его семье жизнь, благополучие, свободу. Он поэтому ждал. Но до тех пор, пока аппарат не оказался посвященным в связь молодого крыла заговорщиков с левыми. И Гиммлер оказался на распутье. Гиммлер растерялся. Слабый человек, даже если он кажется олицетворением могущества на экранах и на фотографиях, может принять верное решение только в том случае, если он сможет откровенно посоветоваться с теми, кому он доверял. В гитлеровской машине было все: четкая слаженность звеньев партийного, военного и государственного аппарата, прекрасно поставленная агитация, демагогически отточенная пропаганда, молодежные и женские объединения, физкультурные общества и буффонадные спортивные празднества, красивые парады и отрепетированные народные волеизъявления — все это было. Не было только одного — не было взаимного доверия: отец боялся сына, муж боялся жены, мать боялась дочери.

Гиммлер был один — в своих сомнениях и в своем метании. Поэтому внешне он казался спокойным, как никогда, только глаза под пенсне чуть потухли и руки он потирал чаще обычного.

Развязка наступила двадцатого июля.

Гиммлер знал многое. Не знал он одного: полковник Штауффенберг два раза откладывал проведение покушения на Гитлера только потому, что в ставке не было ни Геринга, ни Гиммлера. Штауффенберг принадлежал к левому крылу оппозиции. Он не считал возможным сохранение гитлеризма путем устранения одного Гитлера. Он требовал ликвидации гитлеризма как такового.

20 июля 1944 года он вылетел с аэродрома в Рансдорфе под Берлином, чтобы прибыть в резиденцию Гитлера на совещание по вопросу о формировании новых дивизий резерва. Совещание началось в 12 часов 30 минут. Генерал Хойзингер свободно разыгрывал на громадной карте, что была расстелена на длинном столе, приблизительную схему сражений, громыхавших на Восточном фронте.

Штауффенберг потерял во время африканского похода руку и глаз и поэтому очень импонировал фюреру (тот особо ценил физически выраженные проявления героизма). И вот этот Штауффенберг вытащил под столом чеку из английского замедленного взрывателя, положил кожаную темно-коричневую папку с миной, уже готовой к взрыву, поближе к фюреру, поднялся и, чуть склонив голову, негромко сказал Кейтелю:

— Прошу простить, мне необходимо связаться с Берлином.

Гитлер мельком только глянул на полковника, и некое подобие улыбки скользнуло по его лицу. Кейтель недовольно поморщился: он не любил, когда нарушался порядок во время докладов оперативных работников штаба.

— Русские, — продолжал докладывать Хойзингер, — крупными силами продолжают поворачивать западнее Двины на север. Их передовые части находятся юго-западнее Динабурга. Если мы не отведем группу армий от Чудского озера, нас постигнет катастрофа.

Сочетание великого и смешного, трагичного и шутовского в логике жизненных явлений. Хойзингер не сказал больше ни единого слова: высверкнуло оловянно-красным пламенем, рухнул потолок, вылетели с морским, скляночным перезвоном толстые стекла из распахнутых окон летнего бунгало — это произошла простая и закономерная химическая реакция в бомбе полковника Штауффенберга.

Гитлер вскочил с пола — в синем дыму и горьковато-соленой копоти.

— Мои новые брюки! — закричал он обиженным, чуть охрипшим голосом. — Я только вчера их надел!

В тот же день, двадцатого июля, основные руководители заговора были расстреляны во дворе на Бендлерштрассе. Беку и Штауффенбергу предложили застрелиться. Бек застрелился, Штауффенберг отказался.

— Кончают самоубийством люди, виноватые в чем-то. Я ни в чем не виноват перед народом.

Его расстреляли под рев автомобильных моторов.

Путч кончился.

Гиммлер понял, что теперь, пока еще Гитлер и Геринг находятся в Растенбурге, в ставке «Волчье Логово», ему остаются считанные часы для того, чтобы уничтожить наиболее влиятельных заговорщиков, которые не могли не знать о его, рейхсфюрера, осведомленности по поводу планов путчистов. Он должен был уничтожить тех, кто мог сказать про это еще до того момента, пока эсэсовские следователи арестуют ядро заговорщиков. Поэтому расстрел Бека, Штауффенберга и других был только первой акцией, впрочем, не столько им организованной, сколько удачно подыгранной ему людьми, близкими командиру батальона охраны «Великая Германия» Ремеру. Зато несколько внешне ничем не выдающихся военных, но знающих скрытые пружины в переговорах с Берном и Стокгольмом, были расстреляны или вынуждены покончить с собой уже по прямой санкции Гиммлера.

Гиммлер после того, как были убраны некоторые незаметные, на первый взгляд, но очень широко осведомленные люди, начал широкую волну террора, получая этим индульгенцию фюрера в случае, если хоть какие-то крохи правдивой информации дойдут до Гитлера.

Канариса рейхсфюрер и боялся, и в то же время совсем не боялся. Он считал, что этот умный хитрец поймет: молчание — залог его спасения. Именно поэтому он мучительно долго раздумывал, как ему обосновать причины ареста адмирала и стоит ли вообще его арестовывать, может быть, разумнее оставить его под домашним арестом. Канарис — это выгодная разменная монета в игре с противником. Но Гиммлер, к своему счастью, не успел начать осторожного разговора с фюрером. Тот просто спросил его:

— Как себя ведет этот негодяй в камере?

— Кто именно? — не понял Гиммлер. — Этих негодяев оказалось немало, и все ведут себя по-разному.

— Я имею в виду Канариса.

— Его еще не успели привезти в тюрьму, — ответил Гиммлер, — завтра я подробно доложу о нем.

И в тот час, когда Геббельс, выступая публично, смеялся: «Это бунт по телефону!» — начальник политической разведки СС Вальтер Шелленберг арестовывал бывшего начальника абвера адмирала Канариса. Адмирал попрощался со своими любимыми таксами, утер слезу и сказал:

— Шелленберг, любите собак, они никогда не предают.

Перед тем как Вихрь ушел на экспроприацию, он просидел с полчаса вместе с Колей: тот докладывал о ходе наружного наблюдения за фон Штирлицем.

— Мы его водим, когда только можно. Если на машине, не очень-то за ним походишь. Правда, номер я знаю: ребята из группы разведки польского подполья два раза засекли его возле Вавеля и один раз возле костела Божьей матери. Он ходил с каким-то гадом и разглядывал иконы, фрески и орган.

— Хороший там орган?

— По-моему, грандиозный. Когда они играют Баха во время мессы, кожа цепенеет, вроде как к черту прикоснулся.

— О боге говоришь, а черта поминаешь.

— Так я ж марксист, — улыбнулся Коля, — явление — суть единство противоположностей.

— Колюня, время. Что с этим подонком Штирлицем?

— Вчера ночью он один гулял по Плантам. Потом сидел в ресторане гостиницы.

— А ты?

— Пролез.

— И что?

— Он жрал этот свой немецкий «айсбайн» — сало текло в тарелку. Свиная ножка — объедение... Пил много.

— Кто к нему подходил?

— Парочка девочек из «Люфтваффе».

— А он?

— Что он?

— Ну, реагировал как?

— Никак. Одну по щеке потрепал. У него глаза, между прочим, красивые, как у собаки.

— Почему ты считаешь, что у собак красивые глаза?

— Так мама говорит.

— Слушай, мне как-то все неловко было тебя спросить: у тебя отца вообще не было, что ль?

Коля чуть улыбнулся:

— Так вроде не бывает. Я, когда маленьким был, спросил маму. Она мне ответила: «Твой отец — один из самых прекрасных людей, когда-либо живших на земле. Мы потеряли друг друга в революцию. Нас разметало. Люби его, как меня, и постарайся больше никогда не спрашивать меня о нем. Потому что мне очень больно». Вот и все.

— Она так одна и осталась?

— Да. Ей всего сорок исполнилось. Мне ребята говорили в университете: «Ничего у тебя подруга». Как воскресенье — на корты. Теннис до седьмого пота. Потом она меня знаешь как заставляла: сама на велосипеде, а меня гоняла бегом.

Вихрь снова взглянул на часы, потер виски и сказал, сдерживая нервную зевоту:

— Эсэсмана этого, я думаю, лучше все-таки убрать.

— Ты же говорил: воровать.

— Мы с ним тут замучаемся. Подумай сам: куда его сразу деть? К партизанам? И так людей не хватает, а тут этого типа сторожи. Накладно. И потом, как бы нам с этим гусем главную операцию под удар не поставить. Если его взять, шум подымут знаешь какой? А так — ты ж сам говоришь — он по ночам без охраны шляется. Надо будет только имитировать ограбление, тогда все спокойней будет.

Вихрь шел по точной цепочке логического размышления. По формальной логике он был абсолютно прав. Но всякое логическое построение корректируется теми или иными жизненными условиями. В Генеральном штабе РККА решили, что единственная связь, которая, возможно, понадобится Максиму Максимовичу Исаеву — фон Штирлицу в решении поставленных перед ним в Кракове задач по уяснению всех опытов, проводимых Вернером фон Брауном в Польше, может быть внедрившаяся группа «Вихрь». Поэтому, услышь сейчас в Москве разговор Вихря со своим заместителем по разведработе, у многих военачальников прорезалась бы преждевременная седина, а то, может, и инфаркты свалили. А о том, что могло быть с Сашенькой Гаврилиной, матерью Коли и женой Исаева, — об этом и думать нельзя было, ибо есть такие понятия и ситуации, перед которыми слово бессильно.