В конце августа Владимиру Кирилловичу Романову должно было исполниться двадцать четыре года. Было решено именно в день рождения короновать его Императором Всероссийским. Несмотря на то, что Романовы (точнее, Кирилловичи) имели тесную связь с нацистской партией, что особенно было ценным – помогли ей финансово во время только лишь становления, когда мало кто разглядел в новой партии быстро растущего хищника, отношение к идее возрождения монархии со стороны Гитлера и его окружения было резко негативным. Всё изменилось после осложнения ситуации на Восточном фронте – зимнее наступление Красной армии было неожиданно мощным, поэтому высшим руководством Рейха было принято решение сделать серьезную ставку на русских коллаборантов и эмигрантов, при том, что Абвер не преуспел в вербовке агентов в среде «заграничных беженцев». Почти полгода ушло на скрупулёзное изучение среды белоэмигрантов, после чего был сделан вывод, что наибольшую ставку можно сделать на убежденных монархистов и казаков, среди которых тоже монархические настроения были довольно сильны. Остальные слои европейских русских были настроены мало на сотрудничество с немцами, в том числе, таких было много среди белого офицерства – которое сражалось с германцем на фронтах мировой войны. РОВС[1] уже раскололся (не без усилий чекистов), и на это время серьезной силой не был, в его руководстве были сильны патриотические настроения, а после объявления Сталиным и Советской властью окончания Гражданской войны и безусловной амнистии всем участникам Белого движения, значение РОВСа стало вообще приближаться нулю. Тем не менее, в Берлинской конференции участвовал и генерал-лейтенант Алексей Петрович Архангельский, который был формальным главой союза. Еще одной знаковой фигурой совещания стал атаман Войска Донского генерал Петр Николаевич Краснов. Не менее весомой фигурой был и генерал Антон Васильевич Туркул, который возглавлял в годы Гражданской войны Дроздовскую дивизию. Именно дроздовцы, как самые убежденные антикоммунисты, должны были стать костяком создающейся РОИА (Русской Освободительной Императорской Армии). Самым проблемным участником конференции стал генерал Андрей Андреевич Власов. Советский генерал-лейтенант командовал 5-м механизированным (ударным) корпусом, его назначение было вызвано упорством Сталина, который к генералу явно благоволил, даже предупреждения «попаданца» не слишком сдвинули уверенность вождя в своем знании человеческой души. Корпус попал под контрудар Моделя, был отрезан от своих и разбит. Власов растерялся, проявил нерешительность, не смог организовать прорыв, но сумел ускользнуть от группы ликвидаторов, заброшенных по приказу Берии. Опять умудрился сдаться в плен. В будущем руководстве РОИА появление такой противоречивой фигуры, как красный генерал, сражавшийся против белых на Кавказе, бивший врангелевцев в Крыму – это было сюром. Да, аргументы куратора процесса, самого Альфреда Розенберга, что им необходима такая фигура, чтобы привлекать к участию в борьбе и бывших красноармейцев, была понятна умом, но душой ее никто не принимал. Сейчас предстояла групповая фотография. Вот и сам генерал Власов держится особняком, в окружении Розенберга, с которым он очень быстро нашел общий язык. Тем более, что сам Альфред прекрасно владел русским. Несколько особняком держался и Владимир Кириллович, с группой своих помощников и сторонников, совершенно незначительных фигур, создававших массовку происходившему действию. Когда Рейх напал на СССР молодой Его Императорское Высочество Государь Великий Князь Владимир Романов издал манифест, в котором призвал эмиграцию объединиться для борьбы с большевиками и поддержать «освободительный поход» Вермахта. Сначала руководство Рейха придержало этот манифест, посчитав его «ненужной инициативой», а слишком инициативных помощников педантичные немцы не любили, а поголовье слишком-слишком инициативных даже сокращали, так, на Украине были вынуждены проредить ретивых местных националистов, которые «понаехав» из бывшей Польши, решили во Львове объявить о создании независимого украинского государства.

Самой большой группой участников Конференции были бывшие белые генералы, они стояли довольно сплоченной группой, хотя и имели некоторые противоречия, но общее боевое прошлое не делало их непримиримыми противниками, тем более, что каждому было что-то обещано. Генерал Туркул, красивый, статный сорокадевятилетний мужчина в строгом мундире дроздовца, развернулся к генералу Архангельскому, который задал ему неожиданный вопрос:

– Антон Васильевич, насколько я понял, Дмитрий Никифорович слишком увлекся ролью таксиста, и менять баранку на шашку и револьвер не собирается?

– Алексей Петрович, к сожалению, генерал Рухлин попал под неблаговидное влияние генерала Деникина. Его отказ от сотрудничества с представителями Рейха стал слишком широко известен. К сожалению, влияние Дмитрия Никифоровича на французских офицеров нашей дивизии слишком велико, мы не можем рассчитывать на этот контингент.

– Увы, наши силы вообще не столь значительны, чтобы именовать нас «армией». Я долго колебался, даже склонялся к тому, чтобы разделить позицию Антона Ивановича, но лично Розенберг гарантировал мне, что Российская империя будет воссоздана, правда, без Украины, Прибалтики и Финляндии, но даже это лучше, чем ничего. Завтра будет подписан договор с руководством Рейха, правда, подпись под договором будет этого недовладимира…

Генерал Архангельский вложил в последнюю фразу максимум иронии. Хотя права Кирилловичей были признаны почти всеми Романовыми, а Владимир умудрился даже не влезть в морганатический брак, большинство генералов считали отца Владимира, Кирилла Владимировича нелегитимным императором, хотя бы потому, что разрешения на свой брак он так и не получил, поэтому Владимир был фактически не-Романовым… Проблемы усиливались еще и тем, что генерал Деникин четко и ясно высказался против сотрудничества с немцами. А среди молодого поколения эмигрантов были серьезными убеждения, что надо помочь «своей» стране в борьбе с захватчиками.

– Да, господа, к сожалению, мы наступаем на те же грабли. Половина офицерского корпуса поддержали большевиком только потому, что мы тащили за собой интервентов, путь Антанту, но все-таки интервентов. И только самые верные борьбе с большевиками останутся в наших рядах.

Генерал Туркул понял, что пафос в его речи был тут немного неуместным, стушевался, обратился к Краснову.

– Что ваши казаки, Петр Николаевич? Каковы настроения среди них?

Краснов, генерал от кавалерии и атаман Войска Донского в годы Гражданской войны отметился прогерманской ориентацией и стремлением к самостоятельности, что его и Белый Дон привело к катастрофе. Подчинившись Деникину, казацкий атаман вынужден был уехать за границу, чувствуя неприязненное отношение со стороны руководства Белой армии. В эмиграции его влияние на казаков было достаточно значимым, особенно после того, как дела Германии пошли вверх. Сейчас атаману было больше семидесяти лет, высокий, худощавый, он был полон энергии и сил, проявлял старательность в создании казачьих частей и ведении агитации в эмигрантских кругах.

– Все, кто не согласен был со мной, ушли, в моих отрядах только проверенные люди, которые будут сражаться с краснопузыми до победного конца.

Краснов буркнул в ответ Туркулу, не слишком заботясь об излишней вежливости. Он вообще был грубоват, нетерпим к своим оппонентам, а к их числу относил всех генералов Белого движения, убежденных противников Свободного Дона.

– К сожалению, господа, в победе немецкой военной машины я не совсем уж уверен. Очень может быть, что это будет наш последний бой с красными, но мы проведем его под императорскими знаменами. Хоть так…

Настроение генерала Архангельского было не самым оптимистичным.

– У вас есть какие-то сведения? – быстро отреагировал Туркул.

– У меня есть только ощущения. И анализ. К сожалению, мы не знаем всех особенностей событий на Восточном фронте. Но именно зимние успехи большевиков заставили немцев пойти на создание РОИА. И это меня действительно тревожит. Слишком много обещают.

В это время появились журналисты, среди которых было несколько фотографов и один кинооператор с помощниками, которые стали устанавливать аппаратуру. Конференция проводилась в небольшом отеле на окраине Берлина. Отель был выбран вчера вечером из трех кандидатур Розенбергом случайным образом: тот открыл запечатанный конверт без названия, объявил результат, а уже Гестапо старалось обеспечить безопасность, учитывая происшествия на собраниях белорусских и украинских националистов. Общую фотографию делали на фоне входа в отель.

Когда участники сборища стали нестройной группой у входа в отель, напротив остановился небольшой фургончик, борт которого внезапно откинулся, и оттуда ударили два пулемета по густой толпе, которая так и не смогла отреагировать на это. Кинжальный огонь машингеверов[2] оказался убийственным, а после того, как ленты были отстреляны, в толпу полетели гранаты. Из всех, кто был в толпе выжил только генерал Архангельский, который после тяжелых ран и трех перенесенных операций выжил, дееспособность потерял и умер через два года в инвалидном кресле. Особенно фюрера разозлила гибель Альфреда Розенберга, человека, с которым у него бывали разногласия, но при этом оставался основным идеологом нацизма.

Группу диверсантов, которые старались уйти с места теракта блокировали в Потсдаме. Они были уничтожены, потому что сдаваться не собирались, а последнюю гранату каждый из бойцов оставил для себя. Еще одного участника покушения задержали в Гамбурге, он принял яд, когда заметил слежку. Пятый участник был ликвидирован в Берлине, где пытался отсидеться на конспиративной квартире, отстреливался, снайпер перестарался, рана оказалась смертельной. А вот организатор акта возмездия сумел уйти, 23 августа 1942 года группа из шести человек получили звание Героя Советского Союза (пятеро из них – посмертно). До конца войны сколотить хоть какие-то боевые части из русских эмигрантов немцам так и не удалось.

Извините, забыл сказать несколько слов о себе и о том мире, в который я попал. В моем мире существовала такая организация: «Проект «Вектор»». Фактически, нашим ученым мужам удалось перенести матрицу сознания современного им человека в прошлое, с целью исследовать возможность создания новых ответвлений в пучках вероятности, говоря простым языком – создать новую реальность. Для этого надо было воздействовать на ключевые точки истории. Такой точкой воздействия был выбран день 22 июня 1941 года. Меня, инвалида детства, Андрея Толоконникова, подготовили и перебросили в тело комбрига Виноградова, дивизия которого направлялась на Зимнюю войну с финнами. В нашей истории 44-ю, «Щорсовскую» дивизию разбили в сражении на Раатской дороге, а самого комбрига, как и начштаба и замполита дивизии расстреляли перед строем бойцов, выживших в той страшной битве. Вот и пришлось мне, чтобы не расстаться с жизнью, менять ход истории под себя. Зимняя война закончилась намного раньше, а успехи ничем не примечательного комбрига вызвали интерес ко мне со стороны руководства СССР. Не знаю, было ли это провалом в подготовке или нет, но «раскололи» меня достаточно быстро. Заодно во мне стало крепнуть уверенность, что я попал в параллельный мир, так как мелкие расхождения с моим миром стали со временем заметны.

Если говорить о своем общении с руководством СССР, больше я общался, конечно же, с Лаврентием Павловичем и его помощниками. Со Сталиным довольно редко. И крайне редко – за все время дважды – с глазу на глаз. Чаще всего наше общение происходило в узком кругу лиц, которые были посвящены в то, кто я такой и откуда. Сумел ли я расположить к себе руководство СССР и товарища Сталина лично? Я до сих пор не имею ответа на этот вопрос. Было хорошо, что мои знания, подтверждаемые опытом, оказались к месту, но предложенный план спасения СССР вызывал определенное опасение и недоверие. Это естественный процесс, который ученые называли «темпоральным сопротивлением». Хроноаборигены воспринимают информацию о будущем с недоверием, потому что оно не соответствует их опыту и представлениям о грядущем. Прогнозы и расчеты, как правила, не оправдываются. Но своим расчетам принято верить. Чужим – вряд ли. У Иосифа Виссарионовича свой собственный взгляд на происходящее и, особенно, на людей. Он уверен в том, что умеет разбираться в людях. В основном, это правильно. Но бывают и нюансы. Например, тот же генерал Тюленев, который не слишком ярко проявил себя и в начале ТОЙ войны, и в битве за Кавказ показал себя хорошо в обороне, но слишком плохо в последовавшем наступлении. Это было в моей истории, но вот Сталин опять поверил в Тюленева, дал ему фронт… и там дела пошли так же – ни шатко, ни валко: в обороне еще как-то справлялись, а когда пришло время наступать – пришлось Тюленева менять на более энергичного (авантюристичного) полководца. Или генерал Власов, который умудрился и в этом варианте истории попасть в плен. Я ведь предлагал его засунуть за Полярный круг – с белыми медведями воевать, так нет, хоть не ударную армию ему вручили, а корпус, но разгром хорошо обученного корпуса, с новой техникой (на 70 %) – это было очень больно, тем более, что таких корпусов у нас было всего пять. Больше до войны мы подготовить не успели! Главное моё достижение, из-за которого я приобрел в лице товарища Берия не столько врага, сколько недоброжелателя, это было остановка необоснованных репрессий, когда командиров расстреливали или разжаловали за исполнение своего долга, не давая права на ошибки и предвзято оценивая их поступки. Такая поспешность и небрежность в принятии решений была очень характерна в моей реальности для лета сорок первого года. Искали виновных в провалах – и их находили. Надо было изменить отношение к кадрам на более бережное, в первую очередь, военным и давать людям возможность исправлять свои неудачи. Это было уже в сорок втором, это стало практикой сорок третьего и сорок четвертого годов, но в сорок первом… Берия был призван именно для остановки необоснованных репрессий, чем так «прославился» тридцать седьмой год, но преодолеть инерцию аппарата, даже убрав на тот свет ежовцев, некоторых вместе с женами и несовершеннолетними детьми сразу не получалось. Во всяком случае, руководство ВВС РККА продолжало служить, и Жигарев, и Смушкевич, и Штрен делали свое дело, приближая Победу. Сталин прекрасно понимал, как опасно давать слишком много власти НКВД, поэтому в свое время были созданы НГБ, выделены из состава НКВД СМЕРШ, в самой организации кроме ставленников Берии были и другие люди. Я ни на минуту не сомневался в том, что если бы попал исключительно в руки Лаврентия Павловича, быть мне узником железной клетки! Моей информацией Берия бы, несомненно воспользовался бы, но исключительно в своих интересах. В этом никаких сомнений нет. Было бы это лучше для страны? Я не уверен. Хотя и к такому повороту событий я был готов. Но не случилось. Скорее всего, решили, что могут со мной управиться и без этого.

А тут еще так получилось, что я встретил её, Маргариту, мою Марго! 22 июня 1941 года война не началась, а у нас в этот день родилась дочка, которую мы назвали Викторией. Но оттянуть войну удалось лишь до третьего августа, хотя моей задачей было постараться оттянуть войну на год. Да, заготовки пошли в ход, причем достаточно удачно, но причины, которые заставили Гитлера напасть в сорок первом году были слишком серьезными, поэтому совершенно отложить войну не получилось. О событиях начала войны я рассказал уже достаточно подробно. Последняя попытка решить все одним, точнее, двумя мощными ударами пришлась на конец августа – начало сентября. В это время бои развернулись на Днепровских рубежах – от Могилева до Черкасс. Я получил назначение командующим Могилевского фронта. Моим соседом справа был Жуков, слева – Тимошенко, фактически, из-за разрыва между фронтами Северо-Западным (Жукова) и Западным (Тимошенко) и пришлось из частей Резервного фронта создавать Могилевский фронт, главной задачей которого было затормозить движение двух танковых групп на Москву, причем, направление на Смоленск оказалось не самым приоритетным, основные усилия Быстроходный Гейнц направил на Орел, стараясь создать угрозу окружения двух фронтов на Украине.

В нашу пользу играли два обстоятельства, которые сильно помогли мне в этой обстановке. Первая: линии снабжения на Минск, по которым осуществлялись доставки грузов для двух танковых групп, да еще частей 9-й полевой армии генерал-полковника Адольфа Штрауса были очень слабыми, да и находились под постоянными ударами наших войск. Логистика тут играла против авантюрного прорыва Гудериана, но… Танковый гений делал ставку на запасы горючего, которые ему удалось соскрести, обокрав части в Прибалтики и переведя почти всю доставку грузов полевых армий на конную тягу. Но тут сыграл второй фактор: группы разведчиков, которые были оставлены на захваченной врагом территории. Нет, они не брали штурмом склады горючего и взрывали их, зачем? Они наводили на эти объекты авиацию. Надо сказать, что летом-осенью сорок первого в небе была ничья. Никто не имел решительного преимущества. Нам удалось несколько важных операций, в том числе с привлечением дальней авиации, так, были уничтожены заводы по производству синтетического топлива в Германии, которые только вот-вот, в самом конце июня были восстановлены, разбиты нефтяные поля Плоешти, уничтожены заводы по производству бензина в Румынии, их восстановлению мешали повторяющиеся налеты нашей авиации, но немцы упорно старались там хоть что-то сделать, в небе Румынии шла постоянная бойня. И запасы немецкого авиабензина шли именно туда. Удары тяжелой бомбардировочной авиации по нефтебазам и хранилищам бензина стали предпоследним вздохом Гудериана, последним стали контрудары Жукова и Тимошенко – ничем вроде бы не выдающиеся удары, но после них были совершенно перерезаны пути снабжения на Минск, грузы стали доставляться автомобильными дорогами, сентябрьские дожди сделали этот путь Голгофой немецких снабженцев. Гудериан и Гёпнер остановились, короткое бабье лето не дало возможности им перейти к активным действиям: топлива танкам и самолетам элементарно не хватало. Во время битвы под Могилевом самым опасным моментом был удар Гудериана от захваченного Рогачева на Довск, а оттуда ударил на Пропойск. Мы ожидали удар вдоль Днепра через Ветринку на Могилев, навстречу рвущемуся к городу Гёпнеру, именно на этом направлении сосредотачивались основные противотанковые средства 28-й армии, но Гейнц опять сумел удивить. Опасный противник! Один из самых опасных, потому что с фантазией и неуемной энергией. Тут, у Журавичей произошло первое массовое применение гранатометов против танковой группы. Командующий 28-й армией, генерал-лейтенант Федор Никитович Ремизов, принял быстрое решение, нарушив мой приказ, но обстановка диктовала именно такое поведение: он был все время этой битвы на передовом КП, лично руководил оборонительной операцией, что стало залогом общего успеха. Разведку на легких двойках пропустили почти до Пропойска, где танки и мотоциклы противника были уничтожены 112-м отдельным истребительным батальоном НКВД, последним противотанковым резервом армии. А вот когда по дороге пошли танки 46-го механизированного корпуса фон Фитингхофа, стало жарко. На острие наступления шла моторизованная дивизия СС «Рейх», точнее, одноименный танковый полк, пусть и потрепанный в предыдущих боях, но сохранивший высокую мотивацию и боеспособность. Оборону держала группа генерал-майора Павла Григорьевича Егорова. Кроме сводных стрелковых частей, группа была усилена пулеметным батальоном, двумя противотанково-истребительными батальонами гранатометчиков, дивизионом сорокапяток, ротой танков КВ, которые устроили у дороги засаду, оборудовав удобную позицию для обстрела колонны противника. Именно они и пустили врагу первую кровь. Группенфюрер Пауль Хауссер не растерялся – быстро развернул машины по фронту, обнаружив замаскированные позиции пехоты, его танки стали откатываться от шоссе, а на позиции выдвигаться зенитки Ахт-Ахт… Они заставили отступить танки КВ, Егоров не хотел рисковать своим подвижным резервом. Достаточно было того, что два танка выбыли из строя. Обстреляв позиции пехоты, немецкие бронированные монстры приблизились к траншеям, чтобы под их прикрытием немецкая пехота могли ворваться на позиции красноармейцев. Тут сказал свое веское слово пульбат, станковые пулеметы заставили немецкую пехоту залечь и отойти, а несколько ДШК сожгли по парочке Ганомагов и стали быстро менять позиции, на которые обрушился шквал танковых снарядов. Этим моментом боя и воспользовались гранатомётчики, для которых были готовы замаскированные позиции, выдвинутые на несколько десятков метров впереди основных траншей. Оттуда в немецкие танки полетели кумулятивные заряды противотанковых ручных гранатомётов. РПГ-1 был оружием максимально упрощенным, дальность не превышала двух сотен метров, но тут до целей было совсем близко, так что мало какой выстрел шел в молоко. Немцы озверели, особенно от потерь экипажей, которые при попадании кумулятивного снаряда почти не выживали, попытались проутюжить позиции пехоты самолетами, артиллерийская поддержка явно запаздывала, но наши соколы не дремали, не отдали небо, а появление двух групп штурмовиков заставило противника отступить. При этом поле боя осталось за нашими частями, а подбитые немецкие танки некому было утащить в тыл для ремонта. Окончательно крест на этом продвижении поставила контратака бригады Т-34 от Могилева вдоль Днепра, проходимость наших танков была повыше немецких, они прошли там, где противник их не ждал, ударили во фланг 46-го механизированного корпуса, в ходе стремительного боя практически свели к нулю пехотный полк Гроссдойчланд. Генрих Готфрид Отто Рихард фон Фитингхоф-геннант-Шеель (за что человеку влепили такое длинное имя, разве чтобы фамилию по длине переплюнуть?) развернул части 10-й танковой дивизии и запросил помощь у Гудериана. Окончательную точку на движении 2-й танковой группы поставил удар 363-ей стрелковой дивизии, усиленной 14-ой легкотанковой бригадой (68 Т-26 и 11 Т-34) на Жлобин. За немцами остался небольшой плацдарм у Рогачева, который они оставили в конце октября из-за невозможности снабжать застрявшие там войска. Тяжелые бои шли под Оршей и у самого Могилева, к которому устремились части и Гудериана, и Гёпнера. Как ни странно, «Старый кавалерист Эрих» добился больших успехов, нежели его быстроходный визави, действовал пусть предсказуемо, но методично и умело концентрировал удары в нужном направлении. Ему дважды удавалось почти полностью захватить Оршу и дважды после кровопролитных контратак вынужден был откатываться назад. В этих боях я сильно рисковал, передав по бригаде Т-34 Тимошенко и Жукову, но итогом стал удар Жукова на Молодечно с полной блокады дороги Вильнюс-Минск, этой операции помог вспомогательный отвлекающий удар частей 27-й армии на Минск. Тимошенко сумел не только отбить Барановичи, но и выйти к Столбцам, перерезав еще один важный путь снабжения танковых групп: линию Барановичи-Минск. Чтобы как-то компенсировать потерю этих трасс, немецкое командование, не имевшее подвижных частей для контрдействий, пыталось протянуть к столице Белоруссии железнодорожную ветку от Новогрудок и Любчи, но сложный рельеф местности сильно замедлил работу, а еще эту деятельность вскрыла разведка и авиация периодически наносила удары по строительству, стараясь вывести из строя железнодорожную технику. 11 октября я был вызван в Москву, передав фронт Андрею Ивановичу Ерёменко, в то время пока еще генерал-лейтенанту. В столицу я вылетел вместе с Ворошиловым, который курировал Западное направление, фактически, координируя действия трёх фронтов. Надо сказать, что мне «первый красный офицер» не мешал, наоборот, всячески помогал, возможно, поверил в мою звезду, но мне кажется, что разговоры о его военной безграмотности несколько преувеличены. В Генштабе я встретил Ватутина, от которого узнал подробности украинского сражения на Днепровском рубеже.

Ватутину пришлось сложнее, че мне – у него были под руками только стрелковые части, ни 29, ни 33 армии не были укомплектованы подвижными соединениями – от слова вообще. Их не успели перебросить. Но зато в каждой армии было по противотанковой-истребительной бригаде, которая имела не только сорокапятки, но в состав каждой входил дивизион самоходок с 57-мм противотанковыми орудиями ЗИС-2, которые пробивали броню любого немецкого танка или самоходки, даже приземистых «штугов». Эти самоходки были вынужденным эрзац-компромиссом, а что делать? Они были нужны, в условиях наступления танковых групп иметь противотанковый подвижный резерв – жизненная необходимость. Плюс сюда перекинули резервы противотанковых мин, которыми просто «засеяли» опасные направления. Саперы обеспечили защиту импровизированных противотанковых узлов обороны. При этом прекрасно показали себя 85-мм зенитки, которые использовали тогда, когда танки все-таки прорывались вглубь обороны. Противотанкисты потеряли до 90 % личного состава и почти все вооружение, Клейст занял Смелу, но был остановлен на оборонительном рубеже в двенадцати километрах от Черкасс. Там укрепился переброшенный из Полтавы 56-й стрелковый корпус генерал-майора Коротеева[3]. Проявив чудеса мужества и стойкость в обороне, корпус сумел задержать движение танков Клейста. Помог удар частей 29-й армии на Первомайск. Слабым звеном ударной группировки1-й и 3-ей танковых групп были румынские пехотные части, которые держали фланги наступающей группировки и даже пытались провести наступление на Николаев, чтобы не дать перебросить резервы против наступающих танковых частей. Но удар стрелковых частей оказался для румын слишком сильным, если бы Клейст не развернул часть танков на Первомайск, его группа осталась без снабжения. Все это позволило Коротееву не пустить врага к Днепру. Гот сумел прорвать три линии обороны 33-й армии и занял Фастов, двигался на Васильков, но не смог ворваться в этот маленький городок. Буденный, который прибыл курировать Южное направление сумел ограбить Юго-Западный фронт и нанести удар танковой бригадой и кавалерийским корпусом во фланг группе Гота. Большого успеха не достиг, фронт противника не прорвал, но движение танков Гота притормозил. Вот тут сыграло за нас решение Василевского, который перебросил на Днепровский рубеж артиллерийские бригады крупного калибра. Да, они уступали в мастерстве немецким артиллеристам, но сюда стянули почти все резервы и перекинули достаточное для отражения атаки врага количество боеприпасов. Массированное применение артиллерии и удары штурмовой авиации остановили движение танковых дивизий, которым понадобилось пополнить выбитый подвижный состав. Немцы попытались провести отвлекающие удары на других фронтах: против Юго-Западного (Тюленева) удар из района Винницы был остановлен под Староконстантиновым. Против Украинского фронта Горбатова противник предпринял наступление на Луцк, Горбатов организовал контрудары, окружив две немецкие пехотные дивизии в районе этого древнего города. Одновременно с этим нанес удар на Хелм и захватил этот важный городок. Первый котел для немцев закончился относительно благоприятно – они быстро сориентировались и пошли на прорыв, выведя из кольца окружения более половины личного состава, но тяжелое вооружение обе дивизии потеряли. В любом случае, успех Горбатова был налицо.

Осенью боевые действия потеряли интенсивность. Немцы решали сложные логистические задачи, в том числе подготовку к зимней кампании, учитывая, что закупок зимнего обмундирования Вермахт не проводил, рассчитывая просто ограбить население захваченных земель, ситуация для них была сложной. Чуть полегче было у группы армий «Север»: они проводили массовые реквизиции у населения Прибалтийский стран, которые очень быстро стали ощущать на себе тяжесть немецкой плети. Улучшившие свое имущественное положение за счет ограбленных и убитых соседей-евреев, гордые прибалты стали возмущаться изъятию у них имущества «дружественным» союзником и защитником. Хуже всего было с топливом. Если в первые дни войны немецкие самолеты делали по три-четыре вылета в день, компенсируя не такое большое количество интенсивной боевой работой, создавая за счет этого видимость численного преимущества, то сейчас один вылет в день – это было очень хорошо, а два – предел мечтаний! Танки часто просто стояли без бензина, превращаясь в неподвижные мишени. Доставка грузов автомобилями – самый крайний случай, лошадка и еще раз лошадка! Наше командование воспользовалось этой паузой для ротации частей – на фронтах появились части приуральского резерва, подготовленные по новым программам, они не имели боевого опыта, теперь надо было его получить. Из этих бригад мы готовились сформировать ударные корпуса, которые должны были стать главным инструментом зимнего контрнаступления, вот до середины ноября они и терзали немецкие полевые части. Тут было важно держать передовые позиции противника в постоянном напряжении, проводя локальные наступательные операции, ведь у противника остался один действенный резерв отражения наших атак – их превосходная артиллерия. Но без снарядов артиллерия – сборище пустых труб. Посмотрим, много ли смогут дотянуть до передовой по бездорожью конячки!

Сижу в своем кабинете в Кремле. Кабинетик маленький, тем не менее, рабочее помещение, на котором висит табличка «Представитель Ставки Верховного Главнокомандования генерал-лейтенант Алексей Иванович Виноградов» в самом центре страны. Меня лично это впечатляет. Тешит самолюбие. Как и орден Суворова (за битву на Днепровском рубеже). Говорите, особого успеха не добился? А остановить две танковые группы, почти две тысячи танков, это не успех? Разгромить? На всё нужно время. Извините, сейчас закончу докладную записку Самому, и расскажу про Четыре Сталинских Удара, которых на самом деле было пять.

Ну вот, выдалось время на перекур. Нет, я так и не курю, не приобрел такой вредной привычки, хотя мой реципиент имел эту вредную привычку, иногда память тела подбрасывает мне неприятные сюрпризы, особенно в виде каких-то непроизвольных движений, но я стараюсь с этим бороться, в меру своих скромных сил. Хорошо… теперь расскажу об обещанном.

Зимнее контрнаступление Красной армии планировалось с острожным размахом. Зимой немцы не воюют. Слишком много проблем. Думаете, Вермахт об этих проблемах не знал? Знал и готовился. Окапывался, укреплялся, строил линии обороны, закупалось зимнее обмундирование (в той же Венгрии и Румынии). Но… помните проблемы с логистикой? Вот именно! Много доставишь грузов, когда основной тягловой силой стали лошади? А по бездорожью? Точнее, по тем направлениям, которое заменяет нам дороги? А при условии, что авиация старательно охотится на паровозы? И уничтоженный состав по перепрошивке нашей колеи на европейский стандарт (один из трёх, что были у Германии). Проблемы немцам создавало то, что практически вся дальняя авиация была переброшена к фронту, сведена в две воздушные армии – Первую Дальнебомбардировочную (командарм Голованов) и Первую Тяжелобомбардировочную (командарм Смушкевич). Именно эти соединения наносили удары по Плоешти, немецким заводам по производству синтетического топлива, варшавскому железнодорожному узлу, важным мостам и переправам в глубоком тылу противника. К зиме потери армий были примерно в 70 % машин, причем большая часть по техническим причинам выхода из строя. Но Комсомольск-на-Амуре продолжал строить именно дальние бомбардировщики: новые, которые экипажи усиленными темпами осваивали. Их решили не передавать по частям Голованову и Смушкевичу, а стали формировать Дальнебомбардировочную армию стратегического резерва. И вообще, пока что новая техника на фронте не появлялась, кроме танков. Танки – были вынужденной мерой, просто потому, что нечем было больше парировать преимущество немцев в артиллерии. Впрочем, на смену КВ и Т-34 уже шли испытанные и ставшие на конвейер КВ-3 (в нашем миру ИС-2) и новый средний танк на смену легендарной тридцатьчетверки. Впрочем, об этом еще расскажу. Пока что ударные части РККА имели на своем вооружении те же КВ и Т-34. Проблемой оставались боеприпасы, в основном, для орудий крупного калибра, удалось, забрав артиллерию с недостроенных кораблей (эсминцев и крейсеров), вытряхнув резервы флота создать новые батареи артиллерии резерва Ставки, в том числе несколько бронепоездов, вооруженных морскими дальнобойными орудиями, но этого было совершенно недостаточно. До зимней кампании мы в двух местах массово применяли такую артиллерию: в Скандинавии, когда смогли вывести из войны Финляндию, войти в Норвегию и Швецию, и при отражении танкового прорыва на Украине, в боях на Днепровском рубеже от Киева до Черкасс. Это позволило остановить немецкие танки за 10–12 км от Днепра. Главное – у нас не было огромных котлов, в которых сгорали армии сорок первого года, а это сотни тысяч бойцов, получивших бесценный боевой опыт, которые отступали, но продолжали сражаться, упорно, цепко, еще пока неумело, но опыт приходил с каждым боем. И еще одно изменение произошло, возможно, в этом была моя небольшая заслуга: появилось понятие, что такое военные кадры, и как важно с ними очень аккуратно обращаться. Не было массового расстрела руководства ВВС РККА, Штерн, Смушкевич и остальные фигуранты этого скорбного события были живы и сражались. Пример: разгром 7-го кавкорпуса в Румынии. Ошибочный авантюрный приказ был отдан Ворошиловым, курировавшим Южное направление, при этом проигнорировано решение Генштаба (Василевского), в котором требовали отход этого корпуса в сторону Карпат. Конев получил крепко по шапке, но остался командовать фронтом, Ворошилов был вызван в Москву, где получил серьезный фитиль, а потом переброшен на Центральное направление, говорят, что с ним постоянно ездит работник Генштаба, который «подтягивает» народного маршала в военной науке. Погоны! Не могу не сказать про погоны… сначала их ввели у войск НКВД – что оказалось неприятным сюрпризом для немецких диверсантов, позволив нейтрализовать значительную часть боевиков Бранденбурга, а потом были введены погоны и во всей Красной армии, официально – с целью улучшения маскировки командного состава и противодействия вражеским снайперам, которые устраивали охоту на наш командный состав.

Про морские дела расскажу как-то позже. А вот про замысел Зимнего наступления РККА, вошедшее в Историю как Четыре Сталинских Удара, сказать должен прямо сейчас. Идея была слизана с наступления сорок четвертого года в моей реальности – когда удары фронтов шли один за другим с Севера на Юг. Дело в том, что у немцев была реальная проблема – отсутствие резервов, она возникла по двум причинам: немцы закладывали в свои планы совсем небольшие потери, где-то на уровне кампании во Франции, может быть, чуть больше… Всего ими было подготовлено порядка тридцати-сорока тысяч резервистов, а вот потери были совсем-совсем не такие, как в той реальности, и совершенно не такие, какие ожидались специалистами Вермахта. Чтобы компенсировать потери полевых частей снимались тыловые части, по максимальному пределу. Но этого было мало. Немцы вынуждены были призвать много народа, из-за чего возник вопрос: кому работать на производствах, в том числе военных? Гитлер вынужден был отдать приказ о переходе промышленности на военный лад, вот только отсутствие рабочей силы достаточной квалификации стал перед руководством немецкой промышленности со всей остротой. Пока что эти части только готовились, пусть усиленным темпом, но все-таки… Что будет делать немецкое командование при наступлении РККА? Перебрасывать резервы с соседнего участка фронта. И вот тогда удар по тому участку фронта, откуда ушли подкрепления на соседний участок, будет для немцев очень неприятным, и… они будут перебрасывать валентные части с того участка, который еще не находится под ударом. И следующий удар придется по новому ослабленному участку. За нас был и генерал Мороз. Зима сорок первого года была ранней и суровой. Немцы смогли полностью снабдить зимнем обмундированием только части в Норвегии и Дании, которые в начале зимы вторглись в Швецию. Единственным серьезным резервом, который сейчас в бешенном темпе переодевали в зимнюю одежду был Африканский корпус Роммеля, единственная свободная танковая часть, солдаты которой охренели от перехода из африканской жары в русские морозы. Добавьте к этому то, что немецкие танки на морозе становились просто нерабочими, их надо было разогревать, чтобы завести, да и работа на бензине в русские морозы – не сахар. А вот солдаты полевых частей мерзли, зарывшись в мерзлую землю, а чего хотели? Теплых зимних квартир? Нетушки, тут вам не Франция, прогулки на пляжи в Нормандию не будет!

Основой наступления должны были стать пять хорошо подготовленных механизированных корпусов, которые стали формироваться и тренироваться с середины сорокового года и на их вооружении стояла новая техника, которой они уже научились владеть. Осенью солдаты и офицеры ударных корпусов прошли обкатку фронтовой жизнью. Сейчас их заменили дивизии из внутренних округов, те самые, которые в моей истории легли в землю, разменивая свою жизнь на время, за которое создавались новые рубежи обороны. Ветераны августа поучили подкрепления, были переформированы, из них сбивались новые части, те, кто должны были поддержать прорыв. Еще одним приятным моментом было то, что с наступлением зимы немцы вынуждены были (из-за проблем со снабжением) изменить линию фронта, чуть подсократив оба выступа – Могилевский и Киевский. Но в результате не смогли эвакуировать все поврежденные танки с поля боя. А это 644 машины, из которых 186 троек и 65 «штугов» – самоходок. Мы стали ремонтировать эти машины – пригодятся, тем более, что в Финляндии и Швеции был запас и запчастей, и боеприпасов, так что бригада трофейных танков уже была сформирована и формировалась еще одна. А что, немцы были известны своим умением использовать трофеи, а нам чего отставать? И вот этой ерунды – не использовать трофейное оружие, не было, был строгий приказ, который регламентировал усиление огневой мощи полевых частей за счет использования трофейного вооружения. При отводе части на перевооружение, пополнение или переформирование – тогда трофейное оружие сдавалось, строго учитывалось, что-от ремонтировалось, но было такое не раз и не два, что получали для усиления части в обороне немецкие «машингеверы», так что никакой идеологии – только военная практичность и необходимость, вот что было поставлено во главу угла. Для нас самым главным было обеспечить достаточное количество боеприпасов, топлива и продовольствия для ударных группировок. То есть – решить логистические задачи, скрыть от разведки противника сосредоточение наших ударных частей. Самим вести разведку тылов противника. Так, своевременно было выявлено сосредоточение корпуса Роммеля в Румынии, в районе Бухареста. Готовилась железнодорожная война, которая должна была застопорить доставку подкреплений на критически важные участки фронта. О подготовке сказал достаточно. Нет, извините, хотел сказать о том, как мы «собирали» ударные корпуса. Тут было принята за основу бригадная организация, танковые, мотопехотные, стрелковые, артиллерийские, противотанковые, минометные бригады становились «кубиками», из которых собирались ударные корпуса. Так, ударный механизированный корпус состоял из одной танковой бригады, двух-трех мотопехотных, полка самоходок, самоходного зенитного полка, артиллерийской бригады. Но эти бригады были «кубиками», можно было в состав корпуса впихнуть и две-три танковых, две артиллерийских, бригаду гвардейских минометов или противотанковую бригаду, если по данным разведки у противника был подвижный резерв. То есть, от стандарта можно было, да и нужно было отойти, все упиралось в боевую необходимость и возможности тылового обеспечения. При этом, учитывая отсутствие у большинства командиров опыта современных маневренных действий, старались избегать довоенных корпусов-монстров с мощной боевой частью и слабым тыловым обеспечением.

Всё, теперь о самих ударах. Как ни странно, но зимняя кампания 41-го года началась с удара немецких сил: они предприняли рейд на Шпицберген, с целью выбить оттуда наши войска, получить базу в этом архипелаге значило серьезно затруднить доставки военных грузов морским путем на порты Мурманска и Архангельска. Это была идея Гитлера и командование Кригсмарине вынуждено было подчиниться. Контр-адмирал Теодор Кранке вернулся на «Адмирал Шеер», но уже в качестве командира эскадры. Энтузиазма он не испытывал, понимая, что из-за боев в Норвегии база на Шпицбергене была авантюрой, ее снабжение могло быть легко перерезано. Но приказ есть приказ! Два крейсера и четверка эсминцев перепахали прибрежную полосу, разрушив домики небольшого шахтерского поселка, разрушив шахты, выстроенные причалы и складские помещения, но не обнаружили скрытые позиции советских войск. Хорошо скрытые за обратным склоном холма морские 130-мм орудия открыли ураганный огонь по вражеским кораблям, попадание досталось «Адмиралу Шееру», были повреждены два эсминца, которые стали держаться от берега подальше, стараясь обеспечить противолодочную охрану крейсеров и транспортов с пехотой. Когда десант противника высадился на пляжи Шпицбергена, неожиданно для врага открыли огонь скрытые и хорошо замаскированные 107-мм полевые орудия, на которые тут же перенесла огонь вся мощь главного калибра обоих немецких крейсеров. Под этим прикрытием пехота стала высаживаться на пляж, но тут наткнулась на замаскированные пулеметные ДОТы. Потери первой волны десанта были почти триста человек из подготовленного к высадке батальона морской пехоты. Кранке негативно оценил перспективы продолжения операции, а еще одно попадание в его «Адмирала Шеера», пусть и не такое опасное, стало предлогом, под которым удалось свернуть экспедицию. А на обратном пути караван немцев напоролся на засаду подлодок, которые сумели отправить на морское дно эсминец и транспорт, на котором перевозили еще остатки морских пехотинцев и грузы для десанта. Надо сказать, что немецкий адмирал не рискнул даже попытаться спасти утопающих, ну да, в такой воде выжить практически невозможно, так что своих матросов и пехотинцев оставили замерзать, ну, таков их крест!

Первый (неофициальный) Сталинский удар был в Швеции: с 19 до 29 ноября Баграмян поставил крест на высадившейся группировке немецких войск. В условиях сложной местности ставка была сделана на легкие танки, которые обладали превосходной проходимостью и отличной скоростью. Да, их защита была недостаточной, но появление этих машин то в одном месте, то во втором, плюс огневой вал, причем из-за паршивых погодных условий немецкие корабли не смогли оказать десанту помощь – сделали свое дело. Из четырех пехотных и одной моторизованной дивизии в сторону Норвегии смогли вырваться только основательно потрепанная мотопехота без танков и артиллерии, а четыре пехотные немецкие дивизии были разгромлены, причем самым эффективным оружием, примененным нами, были минометы – и не только гвардейские, «Катюши», а и 120-мм минометы, которые производили опустошение на вражеских позициях. Из четырех пехотных дивизий, а это более пятидесяти тысяч солдат и офицеров, удалось эвакуировать в Данию не более 11 тысяч. Но высадиться уже в Дании не удалось – все-таки преимущество немецкого флота и хорошо подготовленные оборонительные позиции по береговой черте сказали свое веское слово. Важной частью этой операции стал налет на Рьюкан с уничтожением гидроэлектростанции Веморк и завода по производству водорода, где получали тяжелую воду, необходимую для создания немцами атомной бомбы. В небе Швеции и Норвегии преимущество авиации СССР было подавляющим. Шведская армия сражалась за свою землю против немцев с удивительным упорством, даже учитывая то, что шведы не слишком благоволили к русским и долгое время влияние Германии на эту страну было очень велико. В тоже время, советский блицкриг показал шведам, что у немцев есть серьезный соперник, и лучше быть на стороне того, кто сумеет победить.

Первый Сталинский удар наносился на Прибалтийском фронте. Рокоссовский создавал у противника уверенность, что сосредотачивает силы в районе Гдов-Гостицы, и будет прорывать тот мощный оборонительный рубеж, которые немцы создали по берегу реки Нарва. Фон Лееб, командующий группы армий север был мастером создания оборонительных рубежей, именно поэтому Рокоссовский ударил совсем в другом месте. 1-й механизированный корпус Катукова, приданный Прибалтийскому фронту и 2-й механизированный корпус Ротмистрова, приданный Жукову скрытно сосредоточились в районе Опочки, там, где противник был уверен, что спрятать два корпуса просто невозможно. Операция началась 1 декабря с высадки морского десанта в районе Кунда. Две тысячи морпехов высадились с малых шхун и корабликов, сильно рискуя, потому что в Балтийском море преимущество немецкого флота было подавляющим. Прокрались, захватили плацдарм, создавая угрозу перерезать дорогу Таллин-Нарва. 2-го декабря оба мехкорпуса нанесли удар на Валку, прорвав фронт группы армий Север, от Валка 1-й мехкорпус ударил на Пярну и на Тарту, а от Тарту основные силы Катукова атаковали в направлении Равере, навстречу высадившемуся морскому десанту. Когда танки Катукова подошли к городку Кунда, на плацдарме в живых осталось всего шестьсот морпехов, большинство из которых были тяжелоранеными, но продолжали сражаться. Как только советские войска заняли Тарту, фон Лееб стал отводить войска к Таллину, без боя оставив линию обороны на Нарве. Рокоссовский, который осматривал потом немецкие укрепления только пожимал плечами: брать этот рубеж в лоб – означало положить там столько народу… Немцы тут сделали капитальные защитные сооружения, которые даже тяжелой артиллерией ковырять и ковырять надо было бы очень долго. Саперы показывали расследованные минные поля, которые почти что сплошным ковром покрывали самые удобные для наступления направления. И все-таки мехкорпус наступал быстрее, чем отступали пехотные части Вермахта. Почти восемнадцать тысяч немецких пехотинцев застряли в котле под Нарвой. 12-я пехотная дивизия вермахта, которая пыталась срезать плацдарм у Кунда, оказалась прижата к морю у Локса, но сумела прорваться к Таллину, командир дивизии, генерал-лейтенант фон Зейдлиц-Курцбах был во время этого тяжело ранен. От Пярну и Равере части Прибалтийского фронта нанесли удар на Таллин, но там их встретили собранные в кулак резервы 16-й армии, усиленные батареями зенитных 88-мм орудий. Эрнст Буш смог организовать прорыв еще и 253-й пехотной дивизии на Кохилу, усилив оборону под Таллином, стабилизировать фронт помогли и эвакуированные из Швеции пехотинцы. Из-за того, что стрелковые части отстали от бригад мехкорпуса, первый удар на Таллин провалился. А когда подтянули пехоту, немцы сумели усилить оборону. И Рокоссовский прекратил наступательную операцию, чтобы избежать лишних потерь. Дело в том, что значительная часть пехоты – стрелковые части были заняты блокированием окруженных немецких частей. Под Псковом котел из двух пехотных дивизий тоже не успели замкнуть: немцы сумели прорваться назад, откатиться на рубеж Гулбене-Резенке, откуда постепенно организованно отступили к оборонительным позициям по Западной Двине. Ротмистров прорвался к Риге и сумел выйти на окраину этого древнего города, вот только тут, в условиях плотной застройки его танкам было тесновато, а недостаточное количество пехоты не позволило занять город наскоком. Тут немцы впервые применили фауст-патроны, плохие, совсем плохие, но тем не менее, для тридцатьчетверок они были неприятным сюрпризом. К концу месяца фронт стабилизировался по Западной Двине, но Рига оставалась за противником.

Второй Сталинский удар. 7 декабря началась Белорусская операция. Немцы были уверены в том, что удар будет нанесен из района Молодечно и Барановичей навстречу друг другу с целью окружения Минской оперативной группы. Там действительно сосредотачивались войска, а танковые батальоны постоянно меняли позиции, танкам меняли маркировку, эмблемы, так, что у противника создалось впечатление сосредоточения на флангах танковых соединений. И сюда стягивали противотанковые силы и подвижные соединения, но удар нанесли по столице Белоруссии в лоб. В Бобруйске разгрузился 3-й мехкорпус, который скрытно выдвинулся в район Червень-Горка, откуда и ударил на Минск. Удар поддержали все подвижные соединения Могилевского фронта, а фланги прорвавшейся группы цементировали стрелковые части, усиленные противотанковой артиллерией. Архипов, сходу освободивший город, от Минска ударил по двум направлениям: на Молодечно и на Барановичи, откуда навстречу наступающим механизированным соединениям пошли стрелковые части и подвижные соединения соседей. Под столицей в окружение попали две механизированные дивизии вермахта (остатки танковых групп Гёпнера и Гудериана), в каждой из которых было примерно по 70–80 боеготовых танков. Но у немцев был жуткий дефицит бензина, командиры ждали приказ о прорыве, который запаздывал, а когда приказ получили – кольцо было плотно закрыто с созданием мощных узлов противотанковой обороны. Под ударами советских штурмовиков атаки немцев захлебнулись. Потом удалось выяснить, что немцы не имели ремонтных мощностей в Минске, танки, требующие серьезного ремонта, отправлялись в Польшу и Прибалтику, а некоторые даже в Германию. Там, в районе Варшавы, формировали новую танковую группу Гудериана, Гёпнер остался командовать механизированными соединениями у Минска, но так случилось, что его штаб оказался на острие первого удара, попал под бомбежку, и сам танковый генерал был смертельно ранен. Это оказалось тем фактором, который задержал прорыв немцев из котла. От Барановичей и Молодечного части Архипова ударили на Лиду, куда отступали соединения Минской оперативной группы Вермахта. Лиду взять не удалось, потому что туда подошли немецкие танковые части (бывшая 4-я танковая группа) из Гродно, туда они были переведены после ремонта в Прибалтике. Танковое сражение под Лидой закончилось вничью, а пехотные соединения группы Центр смогли укрепить фронт по линии Вильно-Брест. Жуков свой удар от Молодечного направил на Вильно, которое взял после тяжелых уличных боев. Тимошенко наносил удар на Брест, сумел взять Кобрин, а вот Пружаны освободить не удалось. Тяжелые потери заставили его прекратить наступление. К Новому году ситуация стабилизировалась и в районе Западного фронта.

.

В кабинете фюрера, который располагался в Старой рейхсканцелярии (новый помпезный кабинет руководитель Рейха откровенно недолюбливал) было нелюдно[4]. Кроме хозяина, присутствовали начальник штаба сухопутных сил Гальдер, которого не отстранили, не смотря на неудачи сорок первого года, Манштейн, предложивший план летней кампании сорок второго года, Геринг, командующий ПВО Германии Роберт Риттер фон Грейм, Гиммлер.

– Вы уверены в выводах ваших ученых, партайгеноссе? – Гитлер уставился в глаза Гиммлера, который ничуть не смутился, он был совершенно уверен в своих крепких позициях: на Восточном фронте части СС оказались самыми боеспособными и сражались с большевистскими ордами с наибольшим успехом.

– Абсолютно. Вывод трех разных групп, совершенно не связанных между собой, указывает на то, что против предприятий в Германии большевики применили именно атомную бомбу. Следы радиоактивного заражения, сила взрыва…

– Я читал ваш доклад, к делу…

– Мой фюрер, о том, что наши физики находятся на правильном пути по созданию оружия возмездия, говорит тот факт, что большевики провели рискованную операцию по уничтожению водородного завода в Норвегии. Мы наладили производство тяжелой воды в Германии, уверены, что в течении двух лет мы получим искомое оружие.

– Вы слишком оптимистичны. Если ученые говорят два года, пройдет пят лет, если не десять. И этому найдутся объективные причины, кроме их собственной лени. – фюрер фыркнул, внезапно продолжил разговор на повышенных тонах:

– А в эти два года народ Германии будет проливать кровь, сдерживая большевистские орды? Почему ученые не могут получить результат быстрее? Я не ограничиваю вас в средствах, Генрих, возьмите это направление под свой личный контроль, от нашего Германа[5] в этом деле никакого толка нет.

– Будет сделано, мой фюрер, мы приложим…

– Достаточно.

– Мой фюрер, мне кажется, что Люфтваффе… – Геринг попытался как-то оправдаться, но тут Гитлер пришел в бешенство.

– Герман, вы кормите меня невыполненными обещаниями. Ни к одной окруженной группе не смогли наладить снабжение по воздуху. Битва за Британию катастрофически проиграна! Я уже жалею, что мы в свое время не взяли у Сталина его бомбардировщики вместе с их экипажами – тогда Лондон был б взят, ваши летчики не годны ни на что. Когда небо над Россией снова станет нашим, когда? Это по вашей вине мы остались без бензина в самый ответственный период войны. Это вы виноваты в провале Блицкрига. Вы!

Геринг быстро заткнулся. Он хорошо знал, что в такие минуты лучше не возникать, надо переждать гнев фюрера, потом можно будет как-то оправдаться.

– Роберт, вы можете гарантировать неприкосновенность неба Германии? Мы угрохали огромные средства в восстановление нашей промышленности синтеза бензина. Вы можете гарантировать их безопасность?

– Мой фюрер, мы максимально усилили противовоздушную оборону больших городов и промышленных объектов. К сожалению, Восточный фронт вытягивает из нашей группировки самые подготовленные экипажи. У меня хотят забрать подготовленные экипажи ночных истребителей, чтобы перебросить их на Восточный фронт, я прошу оставить их в моей группировки – мы тратим слишком много времени на подготовку этих летчиков, чтобы использовать их в обычных боях.

– Я запрещаю использовать экипажи ночных истребителей где-нибудь, кроме ПВО Рейха! Вы слышите это, господа? Это мой приказ! Продолжайте, генерал.

– Второй проблемой стало то, что наши 88-мм зенитные орудия стали главным противотанковым средством на Восточном фронте. Нам так не хватает этих орудий, в то время, как производство 105-мм и 127-мм зениток идет слишком медленным темпом. Критически важно увеличить производство зенитных орудий большого калибра. Мы рассчитывали на увеличение производства 88-мм орудий, но стало известно, что заготовки 88-мм стволов решено использовать для новых танков. Так что мы получим крохи.

– Вы правы, но новые танки должны быть вооружены эффективным оружием. Поэтому единственный выход – это дополнительное обеспечение 105-мм стволами, что исключит конкуренцию ваших ведомств. Я лично прослежу за тем, чтобы увеличить их производство.

– На сегодня я могу гарантировать, что система предупреждения и подразделения ПВО могут надежно перекрыть небо Германии от возможных рейдов авиации большевиков. Прикрытие Плоешти более чем надежно, согласно вашему распоряжению. Но от ударов со стороны Британии, если такие начнутся, мы не защищены. Строительство башен ПВО ведется самыми быстрыми темпами, но этого недостаточно, во Франции, Голландии и Бельгии всего одна истребительная эскадра, в которой большинство летчиков не имеют боевого опыта.

– Я думаю, что нам не стоит опасаться атак со стороны лимонников, им есть чем заняться в Африке. Они там пытаются выдавить итальянцев и вишистов.

– Мой фюрер, моя разведка говорит об увеличении бомбардировочных сил на Острове. – Геринг опять рискнул встрять в разговор, но на это раз вспышки гнева не последовало. Тогда он рискнул добавить:

– Наши работы в Пенемюнде близки к завершению. Ракетное оружие позволить обрушить любое разумное количество взрывчатки на вражеские города без человеческих потерь с нашей стороны. А если будет создано оружие возмездие – это окажется самым эффективным способом доставить его к цели.

– Уверен, что Боров не рискнет на бомбардировки немецких городов. – не слишком уверенно возразил фюрер. Немного поразмыслив спросил Гиммлера:

– Генрих, вы уверены, что у русских нет запаса этих страшных бомб? Они могут обрушить их на наши города!

– Если бы такой запас был – уже бы и обрушили! Мой фюрер, эти лобастые головы утверждают, что накопить достаточное количество материала для нескольких десятков бомб не самой большой мощности – дело очень долгое. По их прикидкам, комми должны были начать эти исследования и подготовку производства, как минимум, двенадцать-пятнадцать лет назад, но тогда даже теории не было. По предположениям наших ученых, чтобы создать еще такой же запас боевых бомб, красным надо 2–3 года.

– Вы считаете, что нашим ученым мужам можно верить? (Гиммлер в ответ пожал плечами). Если бы я знал, что большевики нас так опережают в военной технике, я бы не рискнул на нападение на жидобольшевиков пока не получил бы такое же оружие!

– Увы, мой фюрер, наша разведка при Канарисе прошляпила в России слишком многое! – Гиммлер скромно умолчал про то, что его ведомство с этой точки зрения тоже не выглядело совершенно безупречным. Но упреков от Гитлера не дождался.

– А что у нас с летним наступлением, вы ввели в планы необходимые коррективы?

Последняя фраза предназначалась Гальдеру и Манштейну. Весной сорок второго года на Восточном фронте было оживленно – Вермахт проводил активную разведку боем, прощупывая оборонительные рубежи РККА. Но в конце мая пошли дожди. Эта погодная аномалия была неизвестна даже нашему герою: в его реальности такого не было, кто знает, может быть мощные пожары в Европе были тому виной, но весна была холодной, а май еще и дождливым, в июне же разверзнулись хляби небесные, превратив землю в непроходимое болото. Траншеи заливало водой, размывало, войска постоянно отводились с передовой, чтобы обсохнуть, боялись вспышки инфекционных заболеваний. Той же холеры, например. Доставка припасов к фронту стала сложнейшей логистической операцией. В июле стало теплее, но дожди продолжались, и только после 20-го числа стало тепло, а тучи ушли. Это аномалия, тем не менее, была предсказана как советскими метеорологами, так и немецкими. Постепенно войска стали занимать и восстанавливать уничтоженные стихией позиции.

– Мой фюрер, кампания сорок первого года показала, что противник применил тактику «выжженной земли»: в зоне, которую мы занимали были вывезены промышленное оборудование и максимально эвакуировано население. По данным разведки, при приближении наших сил к Киеву, промышленные предприятия города были эвакуированы. Учитывая, что погодные условия значительно сократили период активных боевых действий: прогнозы дают нам три-четыре месяца хорошей погоды, и не более того, нашей целью становится прорыв к Харькову, в котором расположены важные оборонные заводы. Даже их эвакуация создаст противнику серьезные проблемы. Наша основная идея – создать иллюзию удара в направлении Николаев – Ростов, а наш удар будет нанесен в направлении Харьков – Сталинград, с развитием наступления на Кавказ. Мы должны создать большевикам проблемы, аналогичные нашим проблемам сорок первого года. Без нефти Кавказа катастрофа СССР будет неизбежной.

– Манштейн. Это ваш план. Вы и возглавите нашу группу армий «Украина». Кого рекомендуете поставить на отвлекающий удар?

– Мой фюрер, мы считаем, что это направление надо поручить генералу Паулюсу. – Манштейн подчеркнул, что выражает общее с Гальдером мнение, Гитлер это оценил, хмыкнул, произнес:

– Ну что же, пусть будет так. Паулюс, так Паулюс.

Где-то в Британии (интерлюдия)

Лондон. Офис премьер-министра. 1 августа 1942 года

– Лорд Харрис, я прочитал ваш доклад.

Черчилль отставил сигару, которая продолжала чуть дымится в пепельнице, потянулся за налитым виски, н тоже передумал, пожевал губами и уставился прямо в глаза 1-го баронета Харриса, сэра Артура Тревиса Харриса, маршала авиации, командующего бомбардировочной авиацией Британского королевства.

– Могу сказать, что я согласен с его основными положениями. Хотя не могу разделить вашего мнения об ошибочности прекращения бомбардировок немецких городов и военных объектов в сорок первом году. Вы сами говорили об истощении наших сил. За этот год вы получили наши новые бомбардировщики, самолеты из США, хотя мы и рассчитывали на большие объемы поставок, но и то, что получили позволит наносить концентрированные удары по объектам в Германии. Думаю, вы правы в том, что основные усилия надо направить на ковровые бомбардировки немецких городов. Мы должны показать нашу решительность в борьбе с нацизмом. За бомбардировки наших городов противник должен ответить гибелью своей инфраструктуры и людских ресурсов. Нам надо вбомбить Рейх в каменный век! Поэтому считаю, что бомбардировки должны быть массированными, нельзя распыляться по нескольким целям. Один вылет – один город! И лучше всего, чтобы этот город выгорел дотла или превратился в кучу щебня.

– Сэр, при таком подходе нам понадобиться намного больше авиабомб, в том числе зажигательных. Мы можем рассчитывать на дополнительные поставки нашей промышленности?

– Во-первых, вы можете рассчитывать на поставки боеприпасов из-за океана. Мы заключили выгодный обмен с кузенами. Так что с боеприпасами проблем не будет. И наша промышленность обещала увеличить выпуск авиабомб на тридцать два процента, большего они дать не смогут. Уверен, что после ваших ударов Гитлер прибежит просить мира на любых условиях!

Артур Харрис, временный маршал авиации[6], не разделял оптимизма премьер-министра, но возражать не стал, главное, что его предложение было принято. Через несколько минут после командующего бомбардировочной авиации Империи в кабинет Черчилля вошел его постоянный советник, начальник аналитического отдела при офисе премьер-министра, уже полковник Лиделл Гарт.

– Бэззил, вы вовремя. Только что меня покинул этот настойчивый бомбист, баронет Харрис. Я согласился на ковровые бомбардировки немецких городов. Ведь мы не нарушаем наши неофициальные договоренности с Германией? Как вы считаете?

– Мы обещали не начинать сухопутного вторжения на континент, а тут даже промышленные объекты разрушать не будем, ведь основной целью станут города и мирное население, трудовые ресурсы Германии, скажем так. Мы уничтожаем трудовые ресурсы Германии, это будет основной аргумент для Сталина. Да, его посол, Аралофф меня постоянно достает вопросами об открытии второго фронта в Европе, вот, предлагал послать наш экспедиционный корпус на Украину[7].

– О! Дядюшка Джо хотел нашими парнями прикрыться от удара Африканского корпуса?

Гарт был ироничен, Черчилль усмехнулся в ответ.

– По нашим данным у Роммеля там уже армия. Гудериан впал в немилость. Сейчас Танковый Бог Вермахта – Роммель.

– А Пехотный Бог – Модель? – уточнил в такой же чуть ироничной манере полковник.

– Скорее всего. Но его здоровье после ранения пошатнулось, сейчас Модель не у дел.

– Сэр, нам необходимо показать активность в борьбе с Германией, иначе при дележке трофеев наши позиции не будут слишком убедительны.

– Да, да, Бэззи, я согласен с вашим аргументом. И путь воздушных ударов действительно самый предпочтительный. А что у вас с операцией «Хризантема»?

– Мы только что получили сообщение от нашего агента: операция вошла в заключительную фазу.

– Ну что же, это хорошо, вот только не уменьшиться ли из-за нее помощь нам, вот в чем главный вопрос!

– Наш прогноз говорит о том, что будущие союзники смогут не уменьшать объемы поставок.

Черчилль в задумчивости посмотрел на почти догоревшую сигару, погасил ее о пепельницу, наконец захватил вожделенный виски, выпил, посчитал паузу достаточной и произнес:

– Ваши прогнозы всегда ценное подспорье, Бэззи, но они не стопроцентно точны, впрочем, в не Бог, я от вас этого и не требую. Но сокращение поставок может быть неприятным сюрпризом.

Третий Сталинский удар наносился силами Украинского фронта. Опять-таки, получилось все не так, как планировалось с самого начала. В середине октября Горбатова сменил генерал-лейтенант Михаил Григорьевич Ефремов. Он и готовил наступление, которое должно было освободить всю территорию Украины и часть Польши, создавая предпосылки для стратегического наступления уже в следующем, сорок втором году. Особенность наступления Украинского фронта была в том, что сложная местность не давала возможности использовать большие танковые соединения. Кроме того, разведка установила, что Вермахт сосредотачивает на Львовском направлении горнопехотные части, составленные, в основном, из жителей Австрии, хорошо ориентирующихся в горной местности и имеющие хорошее зимнее обмундирование, укомплектованные по самому полному штату. Ударную группу составляли две таких дивизии, более тридцати тысяч человек, имеющих на вооружении специализированные пушки и гаубицы, по-видимому, немцы хотели преподнести нам сюрприз, нанеся удар в зимнее время. А когда начались наступление в Прибалтике и Белоруссии, с этого участка группы армий «Центр» перебрасывались другие части, а вот 4-й горнострелковый корпус генерала Георга Риттера фон Хенгля никто не трогал. Был сделан вывод, что немцы ожидали наступления Украинского фронта, готовя ответный контрудар. Ну что же, нет ничего хуже, чем вовремя раскрытая засада (для засадников, естественно).

15 декабря Украинский фронт начал наступление на Люблин (отвлекающий удар), нанося основной удар на Сандомир. Город был взят после непродолжительных кровавых боев, и на Висле образовался Сандомирский плацдарм, который стал серьезной занозой для Вермахта. 16 декабря Хенгль нанес удар на Львов, стремясь ослабить наступление РККА в Польше. Его насторожило то, что город был взят почти не встречая сопротивления, солдаты Вермахта приготовились оборонять город, устраивая противотанковые завалы из разрушенных домов на его окраинах, но ударные резервы Украинского фронта начали наступление из-под района Дрогобыча, обходя город стороной. Когда советские войска взяли Перемышль, немецкие пехотинцы оставили Львов и стали быстро отступать на польские земли, пока им не перерезали все пути к отступлению. Часть пути им пришлось делать по труднопроходимым горным дорогам, где корпус оставил почти всю артиллерию, но к своим корпус вышел, сохранив боеспособность, что позволило Вермахту стабилизировать ситуацию под Сандомиром и, вместе с венгерскими частями, остановить советские войска, захватившие Ужгород и Мукачево.

Самым сложным и неоднозначным получился Четвертый сталинский удар, в котором участвовали силы трех фронтов: Юго-Западного (генерал-лейтенант Иван Иванович Масленников), Киевского (генерал-лейтенант Федор Яковлевич Костенко) и Южного (генерал-лейтенант Дмитрий Тимофеевич Козлов). При этом Масленников получил с свое распоряжение 4-й мехкорпус (генерал-лейтенанта Дмитрия Ивановича Рябышева), а Козлов – 5-й механизированный (ударный) корпус, которым командовал тот самый Власов. Это было, на мой взгляд, очень неправильное решение, собрать в одну упряжку Козлова и Власова, но назначение Козлова отстаивал Василевский, а Власова – Шапошников, поддержанный самим Сталиным. Вот только надо было бы развести их по разным участкам фронта, но, как говориться, мы имеем то, что имеем. Авантюрной был и замысел этого удара. Он планировался самым мощным и решительным – была уверенность, что немцы перебросят резервы, в том числе, Африканский корпус на другие участки фронта, в те же Карпаты, например. Но что там делать Роммелю? Планировалось мощными ударами всех трех фронтов срезать и разрубить пополам Киевский выступ, окружив остатки двух танковых групп, испытывающих жуткий дефицит бензина, после чего додавить их, а чтобы Роммелю (на всякий случай) было чем заняться, планировался удар вглубь Румынии с созданием угрозы наступления на Бухарест-Плоешти. Рассуждали примерно так: Роммель дернется в Карпаты (или в Польшу, спасать ситуацию), потом вынужден будет возвращаться в Румынию, потеряет время, технические поломки ослабят корпус еще до начала боев в королевстве, так что можно будет создать плотное кольцо окружения на Украине и нанести противнику серьезное поражение. Но для такой операции надо было иметь в качестве подвижных соединений не два механизированных корпуса, пусть и имеющих на вооружение новые КВ и тридцатьчетверки, а две полноценные танковые армии, как минимум, а лучше еще и третью в виде резерва!

18 декабря командующим группы «Юг» назначили Моделя, который командовал полевой армией тут же, в районе Винницы. 24 декабря рано утром началось наступление ударных корпусов двух фронтов: Юго-Западного и Южного. Сначала наступление развивалось более чем успешно: 4-й ударный корпус прорвал оборону противника, захватил Винницу, Жмеринку (27 декабря), откуда выделил 18-ю мехбригаду в поддержку наступлению стрелковых дивизий на Умань. Основные силы корпуса Рябышева начали наступление на Могилев-Подольский, который спешно захватили в канун Нового года, в том числе восстановленный немцами железнодорожный мост через Днестр. Молдавский берег Днестра в этих местах достаточно пологий, что позволило навести дополнительные переправы, так что танки и мотострелки переправились за Днестр достаточно оперативно. Уже на подходах к молдавскому городку Бельцы 4 января корпус натолкнулся на превосходящие силы Роммеля. У 15-й танковой дивизии Нейман-Силкова[8], которую Роммель бросил против прорвавшегося мехкорпуса, был почти полуторный комплект танков, а контрудар поддерживала пехотная дивизия румын и два немецких мотопехотных полка. Тут мы впервые встретились с модернизированными «тройками» с длинноствольными орудиями, которые довольно успешно ковыряли броню тридцатьчетверок, был в составе этой дивизии и почти целый батальон из захваченных советских танков, в основном Т-26 и небольшого количества тридцатьчетверок. Столкнувшись с превосходящим танковым кулаком противника Рябышев не стал глупо геройствовать, а при поддержке авиации сумел аккуратно отойти к Днестру, закрепившись на высоком левом берегу, куда подтянул дальнобойную артиллерию. Кое-где удалось восстановить разрушенные ДОТы, но это были единичные узлы обороны. Тем не менее, обстрел из тяжелых орудий заставил уже немцев осторожничать, тем более, что смертельное ранение получил командир 15-й танковой генерал-майор Вальтер Нейман-Силков, один из самых перспективных танковых генералов Вермахта. В Могилев-Подольский из Жмеринки перекинули бронепоезд «Беспощадный» со 130-мм морскими орудиями. Сделав еще одну попытку преодолеть Днестр, но уже у Ямполя, африканцы Роммеля заняли оборонительные позиции. 26 декабря в наступление перешел Киевский фронт. Удары от Киева натолкнулись на подготовленную оборону, которую укрепили вкопанными в землю и замаскированными снегом танками, но сосредоточение артиллерии на узком участке фронта, практически напротив Черкасс, где в прорыв пошел 56-й стрелковый корпус, которым командовать поставили генерал-майора Никлая Ивановича Кирюхина, позволило добиться успеха: прорыв удалось расширить, и стрелковый корпус с приданной механизированной бригадой преодолев за 8 дней с боями более девяноста километров вышел к Умани, где соединился с частями Юго-Западного фронта. 5-й ударный корпус генерала Власова наносил удар из района севернее Одессы на Тирасполь. Прорвать фронт, который держали румынские части было несложно. Тирасполь был взят очень быстро, а вот оттуда корпус Власова пошел не на Кишинев, что просто напрашивалось и, наверняка, создало бы противнику намного больше проблем, а направлением удара был выбрана река Прут и город Бырлад в Румынии, откуда открывалась перспектива наступления на Плоешти и Бухарест. Важность иметь на реке Прут плацдарм, который потом можно будет использовать для того, чтобы вывести Румынию из войны и окончательно лишить Германию нефти из ее месторождений никем не оспаривалась. Но… дороги в этом месте были откровенно плохими, корпус буквально тащился от Тирасполя до Прута, а еще надо было преодолевать серьезную водную преграду. Удивительно, но реку преодолеть получилось достаточно просто, сопротивление румынских частей было весьма условным. Это не насторожило генерала Власова, который 9-го января, сходу заняв Бырлад, стал подтягивать тылы. Его ошибкой было нет то, что он захватил плацдарм, что и предполагалось этим планом наступления, а то, что перекинул на плацдарм значительную часть корпуса, не придав такого значения защите флангов, а пехотные части, на которых эта задача возлагалась, безнадежно отстали! Кроме стрелковых, отстала и артиллерия, а корпуса Южного фронта развивали неспешное наступление на Кишинев и Балту, при этом на Кишинев были отправлены части Приморской армии, изначально созданной для обороны Черноморского побережья. Под Балтой они соединились со стрелковыми частями Киевского фронта, таким образом, организовав два мешка, в одном из которых (район Липовца) оказались части танковой группы Гота, а в районе Первомайского – группы Клейста. Стрелковые части окружают танковые армии (которыми, собственно говоря, являлись танковые группы Вермахта) – но это же сюр! Расчет командования был на жуткий дефицит горячего. И еще – немцы долго не организовывали прорыва. Это утвердило наших военноначальников во мнении, что дела у противника обстоят из рук вон плохо. 8 января разведка доложила, что немцы взрывают свои танки. Было ясно, что пойдут на прорыв. Скорее всего, как считали наши генштабисты, прорываться обе окруженные группы будут к Днестру, примерно в район Котовска-Ямполя. На это направление стягивались артиллерийские резервы. Группой «Гот» командовал опытный и хладнокровный генерал Отто фон Кнобельсдорф, он действительно приказал взрывать танки, единички, двойки, чешские недотройки, но весь бензин, который был найден, был слит в оставшиеся в его распоряжении 126 троек, и 12 четверок, которые пошли на прорыв… на Умань. Навстречу им ударили мотопехотные части группы «Клейст», которой командовал генерал танковых войск Вернер Кемпф. В Первомайском у немцев были запасы горючего, что делало теперь объединенную группу с более чем 450 танками серьезным противником, которого одной пехотой не удержать. В это же время разыгрывалась трагедия 5-го мехкорпуса. 21-я танковая дивизия Роммеля (бывшая 5-я легкая дивизия) под командованием генерал-майора Георга фон Бисмарка, родственника знаменитого канцлера, нанесла удар во фланг корпусу Власова, отрезая его от Прута. От Галаца подтянулись румынские части, которые также нанесли фланговый удар навстречу танкистам Роммеля. В составе румынских войск был кавалерийский корпус, имеющий в своем составе легкие танки, румыны уже не испытывали проблем с горючим, и сумели прорваться к реке Прут, где встретились с немецкими танкистами. В боях у Бырлада Георг фон Бисмарк[9] был убит, его дивизию временно возглавил сам Роммель. После трехдневных боев, не имея возможности пополнить боекомплект, Власов сумел вывести большую часть корпуса за Прут и отдал приказ прорываться на Аккерман. За Власовым был выслан самолет, который был атакован и сбит немецким истребителем недалеко от Болграда. Сам Власов был обнаружен и взят в плен контуженным, но выжившим после неудачной попытки пилота приземлиться. На этот раз повезло румынским кавалеристам, которые уже наводнили своими разъездами Аккерманскую область. В ходе отступления корпус был разбит по частям, лишился танков и артиллерии. Недалеко от Болграда командующий 5-м мехкорпусом сдался в плен. Аккерман был уже в руках немцев, фактически, отступать было некуда. Небольшое количество окруженцев просачивалось какое-то время сквозь линию фронта, но… это были крохи, жалкие крохи! Значительная часть тех, кто отступал организовано под началом Павла Павловича Полубоярова, отошли к морю недалеко от Аккермана, сумели организовать там более-менее приличную линию обороны, во всяком случае, чтобы отбиться от румын, а после были эвакуированы морем в Одессу, правда, это случилось уже тогда, когда главный накал боев за Одессу уже спал. В Яссах располагалась 5-я танковая дивизия СС «Викинг», которую после провала осеннего наступления на Киев отвели на переформирование и пополнение, в составе танковой группы Клейста эта дивизия была механизированной, но сейчас ее пополняли отремонтированными танками, переформировав в танковую дивизию, хотя пока еще неполного состава. Дивизией командовал бригаденфюрер СС Герберт Отто Гилле, и дивизия была включена в корпус Роммеля, который еще называли, по инерции «Африканским». Эту дивизию срочно перебросили на Кишинев, откуда она и ударила навстречу наступающим стрелковым дивизиям РККА. Встречный бой на неподготовленных к обороне позициях стрелковых частей против танковой дивизии СС, причем с отставшей артиллерией – худшего кошмара представить себе невозможно! А тут еще на немцев играло и то, что большую часть января погода была нелетной, действия авиации затруднены. Модель выпросил у фюрера целый воздушный флот, который обеспечил временное преимущество в воздухе немецкой авиации, так что редкие погожие дни ничего хорошего нам не несли. А «Викинг» попер со всей дури на Одессу, разметая импровизированные заслоны. Ситуация стала совершенно паршивой, когда на Одессу ударила группа Кемпфа. Прорыв опять ожидался в другом месте. А что немецкие танки и пехота попрут к морю, а не к Днестру, это оказалось почему-то неожиданностью, точнее, грубой ошибкой.

В это время Сталин принял решительные меры: командовать Южным фронтом направили Жукова, а меня направили в Одессу для организации обороны. Отдавать город врагу никто не собирался. Чтобы выровнять ситуацию в воздухе, части авиации Черноморского флота были переподчинены временно мне, новый командующий Южным фронтом получил в свое распоряжение новый авиакорпус из резерва, получил в свое распоряжение две легкотанковые бригады на Т-26 и бригаду Т-34 из резерва Ставки. Это уже становилось традицией, иметь справа локоток Жукова.

16 января я прибыл на аэродром под Одессой. Там меня встречал уже легендарный генерал-лейтенант, командующий Приморской армии, Георгий Павлович Софронов. Его армия смогла летом-осенью сорок первого остановить румынские войска на дальних подступах к Одессе, не дали подойти к городу. Но тогда же из Одессы была эвакуирована почти вся промышленность, остался необходимый минимум предприятий для обслуживания города и порта, размещались госпитали для всего Южного фронта, тут же были огромные склады с различными товарами и военным имуществом, которое никто из Одессы не успевал вывезти. Сейчас ситуация в городе была просто катастрофической. А как еще назвать наличие нескольких батальонов моряков (добровольцы из состава Черноморского пароходства) и охранных отрядов тыла НКВД, ну хоть эти были из пограничных частей, первыми встретившими врага, а потом отведенными в охранные подразделения. Это из них составляли так называемые «заградотряды», главной задачей которых было не стрелять по отступающим красноармейцам, а собирать отступающих и разбежавшихся бойцов, фильтровать их, формировать из них боеспособные соединения и отправлять обратно на передовую. Пресекать панику, которая могла уничтожить тыл быстрее вражеских танков. Не раз и не два – а почти постоянно в ходе боев именно такой отряд становился последним резервом, своей огневой мощью не дававший противнику прорваться.

Но сейчас в Одессе кроме этих нескольких отрядов, численностью не более батальона, по-настоящему боеспособных соединений не было! Софронов был мрачен. Глядя на его одутловатое лицо с синюшными губами, я вспомнил, что в ТОЙ истории защитника города уложит инфаркт – как раз во время оборонительного сражения под Одессой. Известие о гибели сына станет последней каплей, которая сломает жизнь этого толкового командующего. После инфаркта он уже просто физически не сможет тянуть тот объем работы, который на него будут по старой памяти возлагать. Во время разговора Софронов часто задыхался, но смысл его рассказа стал понятен: Приморскую армию под Кишиневом постигла катастрофа. 95-я Молдавская стрелковая дивизия разбита почти наголову, 25-я Чапаевская была потрепана не так сильно, но ей тоже досталось, был ранен командир дивизии, полковник Захарченко, но заменивший его генерал-майор Петров сумел отходить от противника более-менее организовано, хотя и приходилось жертвовать заслонами, которые сдерживали продвижение противника. В те несколько погожих дней, когда удавалось задействовать авиацию, удары штурмовиков притормаживали движение немецких танковых колонн, но пока что авиация не могла сказать своего решающего слова. Свои мероприятия по обороне Одессы я начал с посещения врача. Нет, не себя, любимого, врачу показать – приставленный ко мне сотрудник местного НКВД подсказал, что в городе остался очень хороший доктор, который лечит сердечные болезни. Им оказался семидесятилетний Соломон Израэлевич Брехман, начинавший в свое время еще земским врачом, помнившим молодого доктора Мишу Булгакова, но предаваться воспоминаниям не было никакого времени. Определив у генерала Софронова грудную жабу, доктор прописал ему таблетки нитроглицерина, первая же половина таблетки сняла тревожную боль в области сердца, так что я тоже понял, что доктор идет по правильному пути. Сообщив пациенту, что ему вредно волноваться, и следует спать как минимум шесть-семь часов подряд, доктор тяжело вздохнул, после чего пожал плечами и снизил норму сна до пяти часов, но никак не менее и выписал микстуру, которая должна была и нервы успокоить, и сердце укрепить. Я предложил доктору назначить генералу маленькую дозу (100 милиграмм) ацетилсалициловой кислоты, говоря привычным нам языком, аспирина. Доктор был крайне удивлен, когда я заявил, что аспирин разжижает кровь и предотвращает инфаркт миокарда[10], но требуемый препарат в порошке выписал. Я узнал у того же сопровождавшего меня сотрудника органов, что единственный сын генерала был в ноябре тяжело ранен, сейчас находится на исцелении в госпитале тут, в Одессе.

В штабе армии я предъявил приказ о создании Приморской группы войск (на основе Приморской армии) и Одесского оборонительного района. Приказ содержал и лаконичную формулировку: Одессу врагу сдавать нельзя! В штабе мы с Софроновым засели за столом с расстеленной картой города и прилегающего к нему района. Адъютант принес два стакана горячего чаю:

– Ну что, Георгий Павлович, рассказывайте, как вы думаете Одессу оборонять? – задал я скорее риторический вопрос: оборонять город нам предстояло на пару. Софронов несколько горестно улыбнулся и недоуменно развел руками…

Василь Мирошник был чистокровным хохлом, если можно считать чистым хохлом полутатарина, четвертьеврея, и там еще по восьмушке каких-то непонятных кровей, скажем спасибо бабушкам, которые путали свои гены если не с французами, так с греками или армянами, или вообще с немцами, что могло быть и одной шестнадцатой частью. По лицу Вася был чисто татарин – высокие скулы, раскосые черные почти что глаза, смуглая кожа, по говору – чисто еврейский торгаш с Привоза, по своей сути – морская душа, пусть и гражданского Черноморского пароходства. Эту линию окопов они копали не сами – местные граждане и гражданки, которые еще остались в городе, были привлечены для саперных работ. Но и моряки-добровольцы, из которых усиленными темпами создавали батальоны морской пехоты, к этим укреплениям руку приложили. Их 3-й батальон морской пехоты «Молдаванка» получил такое наименование потому, что в него вошло много ребят с Молдаванки и тут почти все знали друг друга и не только в лицо. Вася аккуратно чистил полученную «Светку». Ему лично СВТ нравилась, хорошая машинка, не трехлинейка, говорят, что капризная. Так все барышни капризничают, чего уж там! Зато, когда заговорит, так просто заслушаешься! Может покрикивать, может так загнуть целой фразой, не всякий боцман так красиво зарядит очередью по супостату. Тут в окоп свалился Самуильчик, Самуил Рохман, здоровый грузчик из порта, местный авторитетный товарищ. Он с Васей в одном доме живет. В их батальоне портовых раз-два и обчелся, они больше в батальонах городского ополчения. Самуильчик второй номер станкового пулемета, первым номером еще один сосед Васи – Георгий Кастаниди, этот с буксира матрос, потомок какого-то известного художника, в армии освоил пулемет, оказалось, что ему «Максим» по душе, а тягать агрегат и ленты к нему – так вот тут Самуильчик, не самый высокий, но огромный по всем остальным габаритам товарищ – самое то.

– Вася, у тебя табачок остался? Курить хочется, спасу нет! Ты же всегда куришь мало…

– Не мало, а редко, трубка, Сёма, торопливости не терпит. Поэтому табачок у меня есть, да, только кажется мне, Самуил Рувимович, что ты свою махорку зажал, а тыришь у меня больше по привычке.

– Нет, Василий, ты не прав! – это вступил в разговор Георгий. – Покажи ему, Сёма.

Самуильчик вытащил из-за спины автомат ППС, который в его огромных ладонях казался совершенно игрушечным, несерьезным, детским.

– Отдал за него трехдневную пайку махры. А то мне еще и трехлинейку таскать – оно как-то не с руки. А в бою пригодиться.

– У нашего старшины все через махорку решается. – сообщил далеко не новость Жорик Грек (он же Георгий Кастаниди).

– Не всё. – сообщил товарищам Вася. Хитрый татарин уже собрал свою СВТ, вытащил из вещевого мешка оптический прицел и стал его прилаживать на законное место.

– Вот что самогон животворящий делает! – сообщил друзьям, которые при виде прицела выпали в осадок, а теперь, затаив дыхание, смотрели, как их боевой товарищ священнодействует, вооружая свое оружие добытой не самым законным путем, оптикой.

– Мне бы пристреляться! – Сообщил он товарищам, закончив прилаживать оптику. Приложил винтовку к плечу, прищурился, заглянул в окуляр прицела, вздохнул, выдохнул:

– Зверь! – выдал авторитетное заключение. Самуильчик и Жорик по очереди посмотрели в оптику, одобрительно покивали головой, тут Грек (самый глазастый из их кампании) заметил:

– Чингиз, смотри, видишь того военного моряка, он с нашим комбатом у холма отирается? Это артиллерист с «Грузии»[11]. Так что, когда начнется, сможешь и пристреляться.

В этот день пристреляться надо было не только Василию Мирошнику по прозвищу Чингиз.

Штаб Одесского военного округа

16 января 1942 года

Это совещание в очень узком кругу проходило поздно вечером. Фюрер за день откровенно устал. В последние месяцы он сильно сдал, но старался держаться и темп его работы пока что не падал. Упадок сил он переживал в одиночку, но уже дважды отменял важные мероприятия, в том числе публичные, выезжая на сутки-вторые в свою резиденцию в горах. Но это совещание он не мог отложить и на час. Совещание с военными – это было еще не решение вопроса. Главным было совещание с теми, кто отвечал за экономику Германии и обеспечение страны важнейшими ресурсами. Кроме этого, на совещании присутствовал Генрих Гиммлер, который в последнее время стал «правой рукой» Гитлера, оттирая от трона по своему влиянию самого «Толстого Германа», которому очень сильно помешали провалы последних лет в авиации. За столом совещания собрались: руководитель промышленности Вальтер Функ, который работал под руководством Ялмара Шахта, а потом Германа Геринга, присутствовал на совещании и сам Шахт, а вот Геринга – не было. Ялмар стал набирать вес после бомбардировок Плоешти и заводов синтетического бензина в Германии. Его связи помогли получить остродефицитное оборудование для химической промышленности из Швейцарии (в том числе и нешвейцарского производства) и нефть, нефтепродукты из США. Фактически, именно поставки из нейтральных штатов позволили Вермахту стабилизировать ситуацию зимой сорок первого-второго года. Геринг смел в конце тридцатых перевести экономику Германии на военные рельсы, создав массу производств, ориентированных на внутренние ресурсы Европы. Он был фактически первым пророком импортозамещения на континенте. Но сейчас его акции резко падали. Тотального технического превосходства над СССР, в том числе в авиации не было, а танковые дела фюрера откровенно удручали. На совещании присутствовал Фриц Тодт[16], министр боеприпасов и вооружения, который в этом варианте истории не попал в авиационную катастрофу. Важной фигурой был Роберт Лей, возглавлявший Германский трудовой фронт, последним участником совещания был Герберт Бакке, человек, отвечавший за продовольственное снабжение Германии. Как ни странно, но именно решение этих людей было решающим для кампании 1942 года.

– Геноссе, наша борьба с большевизмом затянулась. Пока что мы не стоим перед реальностью войны на два фронта, но Восточный фронт съедает слишком много ресурсов, а отдачи от него пока что нет. Захваченные территории оказались опустошенными и почти без населения. Это ставит под сомнения вообще все наши скромные успехи сорок первого года. Вместо триумфального похода мы получили затяжную войну. Наша финансовая система на грани краха. Ялмар, я прошу вас снова взять в свои руки Рейхсбанк и всю финансовую систему Рейха.

– Мой фюрер, я должен был бы отказаться от столь высокого доверия, поскольку не уверен, что справлюсь, но ваша просьба для меня – это огромный аванс доверия. Я порошу неделю на вступление в дела и на то, чтобы подготовить план вывода страны из финансового кризиса.

– Надеюсь на вас, Ялмар, в начале нашего пути было намного сложнее!

Фюрер присел в кресло – для него проводить совещания сидя было признаком крайней усталости, но держаться на ногах уже не было сил.

– По-прежнему нашей самой большой проблемой осталась нефть и нефтепродукты. Пока нас выручают поставки мексиканской нефти и высокооктанового бензина из США. Но такая зависимость от потенциального союзника британцев меня не устраивает. Каковы наши перспективы?

– Мы восстановили производство синтетического бензина в объеме до 90 % от максимального, строятся еще два завода, но поставки оборудования через Швейцарию затормозились. На объемы начала сорок первого года мы сможем выйти через три месяца, а через полгода сможем увеличить производство примерно на 18 % выше максимального. К сожалению, из-за новых требований к размещению предприятий, выросли логистические проблемы, возникли перебои в поставках сырья. Но это максимум, который возможен в наших условиях. А в условиях ведения боевых действий и вероятных бомбардировок противника…

И Функ развел руками, показывая, что уверенности в бесперебойной работе этих предприятий нет.

– Кроме того, хочу сказать, что весьма уязвимы и наше производство брони. Мы испытываем недостаток легированных присадок к стали, пока что покрываем их недостачу за счет Турции, но там британцы выкупили весь вольфрам, они препятствуют и поставкам других руд через Турцию. Из-за их позиции нефть Ирака для нас недоступна! А это могло бы стать решением проблемы. В отдаленной перспективе. К сожалению, восстановление промыслов Плоешти постоянно срывается из-за того, что дальняя авиация большевиков наносит по ним удары. Они несут большие потери, но это меня лично мало утешает. Наши затраты на восстановление румынских поставок нефти просто невероятны!

– Вальтер, как вы представляете себе доставку иракской нефти? Зачем говорить о том, что недосягаемо? Из-за кризиса горючего сорок первого мы вынуждены были оставить Африканский проект. Отозвали Роммеля. Ресурсов для захвата Мальты и прорыва к Суэцкому каналу нет. Турция пока что нейтральна. Но, если удача отвернется от Германии, они заявят, что всегда были верными союзниками лимонников. Но бывший султанат нам важен почти так же, как США. Даже в статусе нейтрала. Генрих, у нас есть возможность сделать так, чтобы Стамбул стал нашим активным союзником?

Гиммлер вытянулся в струнку, любил он показать свою выправку, не осознавая, что выглядит в такие моменты чуть комично.

– Мой фюрер, мы разработали операцию «Салим». Нам надо еще две-три недели для завершения ее подготовки.

Тут руководитель СС немного преувеличивал. Разработка операции «Салим» была в полном разгаре, но до ее окончательной подготовки было еще далеко. По независящим от агентов Гестапо и Абвера обстоятельствам. Ключевые фигуры переворота, который готовился немецкими агентами все еще колебались, а вмешиваться исключительно немецкими диверсантами – не получить нужного политического эффекта. Гражданская война в Турции никому не нужна.

– Хорошо, подробности доложите мне отдельно.

Гиммлер выпрямился еще больше, чуть задрал подбородок, чтобы казаться внушительнее, после чего заявил:

– Я хотел бы сказать, что у нас есть обнадеживающие новости по нефти. По нашим данным в США есть кампания «Халлибартон Ойл Велл Цементинг Компани». Они занимаются цементированием и откачкой воды из нефтяных скважин. Ее руководитель предложил революционный способ, который улучшает производство нефти из даже «выдохшихся» старых отработанных скважин. Он проговорился, что может увеличивать производство нефти в три-четыре раза. Мы сейчас разрабатываем возможности доставки его в Германию. Наши эксперты считают, что можно в таком случае получить нефть из месторождений Рейха и Голландии, Венгрии, наконец. Это может кардинально изменить всю ситуацию с горючим на фронте. К сожалению, нам неизвестно, как далеко продвинулся американец в своих исследованиях, но использовать такой шанс необходимо!

Генрих Гиммлер не сказал, что предварительный разговор с Эрлом Палмером Халлибартоном закончился ничем. Агент Рейха не добился от него никакого согласия на сотрудничество. Оставался путь насильственной доставки ученого и предпринимателя из Делавэра в Рейх. Его сейчас и готовили самым ускоренным темпом.

– Если догадаются, кто это сделал… Будет скандал, мы можем потерять наших самых верных партнеров. Но… нам надо использовать этот шанс. Только без проколов, Генрих, в этом деле не может быть проколов! Пусть думают, что это сделали русские! Привлеките эмигрантов, черт подери! Роберт, Восточный фронт требует резервов. Сколько еще сможет дать наша промышленность, чтобы не возникло дефицита рабочих рук? Военные требуют подготовить, как минимум, еще миллион в качестве резерва. Это возможно?

– Мы уже используем более ста тысяч рабочих из Франции, Дании, Бельгии и Голландии. Ведем переговоры с Испанией. Они обещают передать нам «в аренду» двести тысяч рабочего персонала. Еще двести тысяч может дать Турция, они не против еще дать людей, но это неквалифицированная рабочая сила, а оплату хотят, как за квалифицированных рабочих. Дешевле как подсобников использовать узников концлагерей. Миллион мы сможем дать, больше – это будет проблемно: падение военного производства станет неизбежным. Мы уже готовим подростков для работы на заводах, будем ими затыкать дыры. Но – это предел! Хочу заметить, что падение товаров повседневного спроса для населения Рейха уменьшилось на 16 %, мы ищем пути компенсировать это за счет подконтрольных нам территорий.

Роберт Лей наморщил высокий с залысинами лоб, хотел сказать что-то еще, но фюрер прервал его:

– Мы не имеем права ухудшить материальное положение граждан Рейха! Лей, это ваша главная задача!

Как-то стало заметно, что по ходу совещания у Гитлера прибавилось сил и энергии. Он встал, склонился над столом, стал более похожим на обычного фюрера, внимательно что-то разглядывал в разложенных на столе справках и сводках. Сложилось впечатление, что немного ободряющие новости вдохнули в Адольфа новые силы, появилось второе дыхание.

– Бакке, что у нас с продовольствием?

– Этот год Германия переживет, мы даже не будем вводить продовольственные карточки. Конечно, пришлось потрясти побежденных европейцев, они высказывают недовольство, но поставки из Румынии и Венгрии пока что позволяют справиться. Довольно плохо обстоит дело с продовольственной программой в польских землях. Мы предлагаем создать там некое подобие большевистских коллективных хозяйств, чтобы обязательные поставки продовольствия были связаны еще и круговой порукой. В случае невыполнения плана – все жители села будут подлежать уничтожению. Слишком часто индивидуальные хозяйства пытаются укрыть зерно от наших уполномоченных. Мы строго наказываем провинившихся, но принцип коллективной ответственности, по мнению наших специалистов будет более эффективным и земли наказанных будут снова в обработке. Плохая погода этого года делает прогноз на урожай довольно негативным. До конца года мы еще сможем протянуть в том же режиме, но, если не предпринять закупок больших объемов продовольствия, в январе сорок третьего года введение карточек на продукты первой необходимости станет реальностью. Наш важный ресурс – это концлагеря и лагеря военнопленных. Сотрудничающих с нами в лагерях русских военнопленных не более 7-11 %, нам надо провести еще раз набор во вспомогательные части, остальных же оставить за колючей проволокой без еды вообще. Точно такие же меры я предлагаю для концлагерей, оставить только тех, кто может работать и согласиться на производствах невоенных, естественно, остальных перестать кормить. Немецкие дети не должны голодать. Эти меры позволят нам не вводить карточки примерно до середины марта сорок третьего года.

Бакке подал Гитлеру какой-то документ.

– Что это?

– План «Hungersnot» – меры по тотальной экономии продовольственных ресурсов. Он пересекается с планом окончательного решения еврейского вопроса в Европе и поддержан структурой СС. Хочу обратить ваше внимание, что в Венгрии осталось почти миллион евреев, чуть меньше – восемьсот тысяч в Румынии, по полумиллиону во Франции и Италии, на других оккупированных территориях еще около трехсот тысяч евреев. И они потребляют продовольствие, которое умудряются найти, не смотря на наши ограничения. Эти контингенты должны в кратчайшее время перемещены в концлагеря, где их не будут кормить. Мы планируем создать сеть небольших рабочих лагерей у промышленных предприятий где будут заключены квалифицированные работники. Остальные продовольствия получать не будут.

На совести этого тщедушного неприметного (чуть ли самого неприметного) рейхсминистра продовольствия и сельского хозяйства с узким невыразительным лицом, тонкими губами и зализанными светлыми волосами на далеко неарийском черепе смертей не меньше, а то и больше, чем на совести большинства генералов Вермахта. Это ему принадлежали людоедские приказы типа плана «Голод», который надо было вводить на оккупированных территориях. И это он создавал планы уничтожения именно мирного населения, чтобы очищать землю для представителей арийской расы. Герберт Бакке[17] – убийца, которого еще предстояло наказать.

– Хорошо, я посмотрю этот план, думаю, предложенные вами меры как никогда кстати, я вижу, что не ошибся, назначив вас министром продовольствия! Генрих, вы готовы к тому, что надо будет утилизировать такую массу тел, чтобы не допустить эпидемий? Хорошо, завтра уточните вашу часть плана. И еще, я жду вас через неделю. С докладами по Турции и о прибытии этого американского ученого, Халлибартона, в Берлин. Господа, вы свободны, Ялмар и Фриц, задержитесь.

Когда остались только эти двое, Гитлер открыл большую карту СССР с указанием линии фронта, направления ударов кампании сорок второго года.

– Господа, я знаю ваше отношение к войне с Россией. Вы, Ялмар, считали, что экономика Германии эту войну не выдержит. Вы, Фриц, утверждали, что противник знал наши планы и экономических преференций от захвата территории противника мы не получим. Я вынужден констатировать, что вы правы, господа. Но вы так же знаете, что мы не могли не начать эту войну. И именно в сорок первом году, хотя это было для Рейха не выгодно. Вам, Ялмар, это известно даже лучше, чем мне. Проблема сорок второго года в том, что на ведение крупных операций мы элементарно не имеем горючего. Учитывая протяженность всего фронта и мобилизацию на Восточный фронт почти пяти миллионов немцев, при том, что в Вермахте уже сейчас семь миллионов человек, а миллион будет призван в ближайшее время, мы решили провести одну глубокую операцию, с целями – промышленные районы Украины, выход на Кавказ, захват Крыма и Сталинграда. Тут, тут и тут – важнейшие оборонные предприятия большевиков (Гитлер указал на Харьков, Запорожье и Сталинград), даже их временная эвакуация создаст проблемы Сталину, тут – рудные ресурсы, которые нам необходимы, кроме того, Украина – это плодородная земля. Это решение продовольственной безопасности Рейха! Про значение кавказской нефти говорить не стану. Мы планируем настолько мощный удар, что проломим оборону врага и снова перейдем к маневренной войне по типу нашего блицкрига. Мы делаем серьезную ставку на наши новые танки Panzer VI «Тигр» и Panzer V «Пантера». Люфтваффе перевооружилось новыми самолетами, которые должны уверенно противостоять русским. Я заранее ознакомил вас с этим планом, чтобы узнать: что вы думаете по этому вопросу?

Первым взял слово Тодт.

– Мой фюрер, для нашей промышленности ресурсы Украины были бы весьма кстати. Особенно рудные. Украинский уголь отлично подходит для установок по производству синтетического топлива. Но даже если мы прервем работу их оборонных предприятий на Украине, это для большевиков не будет серьезной проблемой. Я натолкнулся на доклад нашего американского сотрудника экономического ведомства, который добыл данные, на которые мы, в свое время, не обратили внимания: в конце тридцатых годов СССР построил за Уралом огромные бетонные площадки под открытым небом. Правда, к этим площадкам тянули электричество, прокладывались дороги. Обеспечивалось снабжение водой. Некоторые эксперты посчитали, что это бетонируются аэродромы, хотя это было не похоже на аэродромы. Сейчас мы понимаем: это были заготовки для расположения эвакуированных предприятий: стены и крышу можно построить одновременно с размещением станков силами тех же рабочих, которые тоже эвакуируются. Уверен, что СССР не только знало о нашем готовящемся нападении, но и верно рассчитывало соотношение сил и понимало, что часть территории придется оставить. Поэтому нам придется встретить не менее серьезное сопротивление противника. Проблема производства вооружений в очень большой стоимости новых танков. Так, 1 танк «Пантера» фирмы МАН обходится казне в 120 тысяч рейхсмарок, а 1 танк «Тигр» фирмы Порше в 350 тысяч, хочу заметить, что отвергнутый вариант фирмы Хеншель дешевле почти на 100 тысяч рейхсмарок. В тоже время, отлаженное производство средних танков Panzer IV, в их перспективной модификации с усиленной броней и длинноствольным 75 мм орудием не превышает 90-100 тысяч. Я не был согласен с планом Гудериана сосредоточить все производство на модифицированных четвёрок с усиленной броневой защитой, противокумулятивными экранами и длинноствольным орудием, но и с производством Panzer VI не спешил бы. Для промышленности Рейха было бы эффективнее выпускать большее количество P IV и P V. Самой главной особенностью танков новых модификация – любой серьезный ремонт в полевых условиях невозможен. Такой танк надо доставлять в Германию. Потому что ремонтных заводов, способных с этим справиться ни в польских землях, ни в Румынии нет. Да и чешские заводы такого оборудования не имеют. Поэтому наши операции за рекой Днепр становятся весьма проблематичными из-за переправ. В южном направлении есть всего один железнодорожный мост. И если на него падает основная нагрузка, то перебои в снабжении наступающих армий ставят крест на стратегии блицкрига. В этом плане наступление на Кавказ становится еще более проблематичным. Особенно если не будет занят Крым. Я предложил бы захватить Украину, по возможности, максимально по левому берегу Днепра, правый берег – как получится, dpznm Крым, создать железнодорожные пути, по которым можно будет снабжать войска в следующем наступлении, уже в кампанию сорок третьего года, и только тогда решать вопросы захвата Кавказа. В длительной войне на общую мобилизацию промышленности и истощение ресурсов, все будет зависеть от позиции США. Ресурсы человеческие Рейха и СССР примерно сопоставимы, природные ресурсы большевиков значительно превышают наши, мы во многом зависим от поставок извне. Если ничего кардинально не изменится – мы можем проиграть.

Шахт говорил медленно, чуть растягивая слова – неторопливость и солидность, это признаки характера настоящего финансиста.

– Состояние наших финансов катастрофично. Меня особенно беспокоят те суммы, которые запросили для уранового проекта. Я не могу так сказать, каким образом можно решить этот вопрос. Тем более, что я бы рекомендовал закрыть те проекты, которые не дадут отдачу за год. Мы слишком зависимы от США и Турции. Если с США нам нельзя сориться, то Турцию можно подвинуть к союзу с нами, для этого надо контролировать Крым. Крым – тот фактор, который даст нам возможности снабжения, выведет из игры флот врага и, самое главное, поднимет наши ставки. Под Крым я смогу уговорить наших кредиторов еще подождать и даже что-то профинансировать.

– Вот как… Значит Крым – обязательная программа, а остальное – как получится?

– Будет Крым, будет и нефть – решился объяснить свою позицию Ялмар. – А если мы двинемся без подготовки на Кавказ, наши недруги-островитяне могут задергаться, предпринять слишком резкие движения. И как на это отреагируют в Вашингтоне я лично предсказать не могу. И еще, мой фюрер, по плану Бакке мы сможем изъять у евреев какое-то имущество и золото. Я бы хотел, чтобы золото не ушло в Швейцарию, на партийные счета, а мы смогли этими средствами укрепить марку.

И на несколько минут в кабинете воцарилась мертвая тишина.

Я в руках держу трубку. Мне ее подарил один матрос под Беляевкой. Беляевка – поселок на реке Днестр, но именно отсюда отходит водогон, который снабжает пресной водой всю Одессу. Значение этой точки понимали хорошо и наши, и немцы. Когда румыны наступали на город осенью сорок первого года, они рвались именно к Беляевке: лишить защитников города пресной воды! Тут были самые жаркие бои. Надо сказать, что тогда, осенью, когда румын удалось остановить и откинуть от города, укрепрайона под Одессой не существовало. Приморская армия опиралась на линии окопов и систему ДЗОТов, которых под Одессой натыкали всевеликое множество. А вот в районе Беляевке одесские рабочие, коммунисты и комсомольцы сумели сделать настоящие укрепления: бетонные коробки ДОТов (причем были сделаны и два артиллерийских полукапонира), множество станковых пулеметов, а на некоторых точках стояли ДШК, которые сносили румынскую технику к чертовой матери, не сильно заботясь о ее содержимом. Тогда под Беляевкой горели чешские LT, тяжелые пули рвали тела лошадей, тут наносил удар румынский кавкорпус, который и имел на своем вооружении легкие танки и пулеметные танкетки чешского производства. Но сейчас на Беляевку шли немцы, а это многократно осложняло задачу защиты этого важного пункта. Надо сказать, что опять пришлось обращаться за помощью к коммунистам города. В обкоме под руководством второго секретаря, Григория Семеновича Сенина, был собран хозяйственно-партийный актив, который внимательно выслушал мои просьбы и обещал оказать максимальную помощь. Там я познакомился и с легендарным моряком, пережившим плен в фашистской Испании, начальником Черноморского пароходства, Георгием Афанасьевичем Мезенцевым, Борисом Павловичем Давиденко (городской глава Одессы)[18], областной губернатор, простите, глава областного исполкома, Никифор Тимофеевич Кальченко. Два самых главных вопроса, в котором я просил помощь: это организация Малого оборонительного кольца, который проходил по одесским пригородам, там надо было срочно бетонировать укрепленные точки, создавая систему, которая сможет задержать врага на подступах к городу, если он туда прорвется, одновременно прорабатывалась система баррикад в самом городе, окраинные дома предлагалось взорвать, создав противотанковые завалы, а в подвалах домов ставить пулеметные точки. Тут я узнал, что на охрану города выступил и женский добровольческий батальон в 900 штыков, ну да. русскую женщину не остановить, она не будет ждать, когда враг придет в дом, а будет его встречать на пороге, и дубинку возьмет поувесистей! Еще одна проблема возникла, когда я познакомился с легендарным майором Иваном Андреевичем Флёровым – первым командиром легендарных «Катюш». Его судьба была более удачной: он был жив-здоров и дивизион БМ-13, переброшенный в Одессу, был как раз под его командованием. От него я узнал, что этот дивизион был изготовлен в Одессе на механическом заводе, и что там есть готовые направляюшие и оснастка примерно на тридцать (оказалось, что двадцать восемь) машин. Вот только машин нет. Мне подтвердили, что в городе остались только трехтонки, но тут в голову пришла хорошая такая идея: вспомнил, что направляющие ставили на трактора и на танки, тут, в Одессе эти НИ танки клепают, так почему нет, а еще: катера! На военных складах был запас пороховых шашек для ракетных снарядов, вот только болванок не было. В общем, мобилизовали партийный и хозяйственный актив, в мастерских стали быстро оснащать трактора (14 штук) и десяток катеров, навешивать на них хоть какое-то бронирование, точились и оснащались боеприпасы для гвардейских реактивных минометов. На Южное направление Ставка назначила руководить Тимошенко, Буденный больше к руководству фронтами не привлекался. А Семен Константинович очень оперативно стал оказывать всемерную поддержку Приморской армии и Южному фронту, понимая, какая угроза нависла над РККА. Прорв танковых орд на Николаев и в Крым никого особо порадовать не мог. Тимошенко отдал приказ перебросить в Одессу из Новороссийска 157-ю стрелковую дивизию полковника Томилова (более 12 тысяч штыков), а последними транспортами, которые приземлились на военный аэродром у Одессы привезли такие дефицитные снаряды к орудиям крупного калибра и реактивные снаряды для «Катюш».

19 января стало ясно, что немец подходит к Одессе. Отходящие части стали занимать оборонительные рубежи, на передовых же рубежах сил было немного – линия обороны на дальних подступах к городу тянулась от Днестра (Троицкое) через Котовское – Раздельная – Благоево до Петровского, тут надо было подготовить окопы, сеть которых уже была, была и сеть ДЗОТов, пусть и жиденькая, мы успели сделать в некоторых местах противотанковые узлы обороны, но там главным калибром был 45-мм, а гарнизоны этих узлов имели задание излишне не геройствовать – открыть огонь, выбить несколько единиц бронетехники, заставить противника притормозить, развернуться, после чего отходить к линии окопов, откатывая свои пушки. Вторая линия обороны была по линии Беляевка-Карсталь-Выгода-Палиово, Эмтовка, Кубанка-Степановка-Марьяновка. Эта линия была подготовлена намного лучше, Беляевка вообще превращена в небольшую крепость, опирающуюся на несколько узлов противотанковой обороны, где располагались не только сорокапятки, но и батареи трехдюймовок, которым подвезли запас бронебойных снарядов. Были в Беляевке и ДОТы, которые поставили на скорую руку осенью, ну да ничего, пригодятся! А вот линии окопов между узлами ПТО и ДОТами были усилены противотанковыми ружьями, а где была возможность – расчетами ДШК. Крупнокалиберные пулеметы перестали быть дефицитом, как и патроны к ним, которыми щедро поделились флотские. Они тоже понимали, что Одесса – замок на дверях Крыма. Так что никаких проблем во взаимодействии с флотом не наблюдалось. Одновременно продолжались работы на линии от Сухого Лимана до Григорьевки, там одесситы изо всех сил бетонировали укрепления, возводили «линию последней надежды», хотя линией последней надежды должны были стать окраины города, где были подготовлены к взрыву дома и сооружались баррикады.

19-го вечером я закончил инспекцию внутреннего кольца обороны, где дела шли энергично и отправился посмотреть отступающие войска, остатки 95-й Молдавской дивизии, наиболее потрепанные немцами под Кишиневом, отступали в Южный сектор обороны, скапливаясь у Беляевки. Мы вынуждены были опять разбить оборону города на сектора, это решение диктовала местность, с лиманами, которые становились серьезными природными препятствиями и в зимнее время. Вечерело очень быстро. Свинцовое низкое небо с тяжелыми громадами туч не давало никакой надежды на применение авиации. Прогноз погоды тоже был неутешительным. Дорога, по которой несся мой автомобиль, за которым трясся отряд охраны на такой же легковушке, была относительно проходимой и к Беляевке я подоспел еще до наступления зимних ранних сумерек. Я ехал через Фрейденталь, где встретил первые группы отступающих. Это не были беглецы, отнюдь, небольшой отряд шел не в ногу, но это был отряд, который возглавлял командир, немолодой уже человек, все бойцы были с оружием, некоторые – с трофейным: заметил маузеровские карабины и несколько пистолетов-пулеметов. Остановил машину, вышел. Командир отрапортовал, по-военному четко, но без подобострастия, спокойно:

– Сводный отряд 283-го стрелкового полка 95-й стрелковой дивизии, командир старший лейтенант Первухин. В наличии 68 бойцов и два сержанта, на вооружении отряда два ручных пулемета, трофейных, 62 винтовки и 7 автоматов: 2 ППШ, 1 ППС и 4 МГ. Гранат нет. Запас патронов по обойме на винтовку. Отправляемся на отдых и переформирование в Кривую Балку.

– Как настроение, лейтенант?

– Боевое, товарищ генерал-лейтенант. Конечно, помяли нас крепко. Нам отдохнуть да горячей еды. А так – выдавай патроны и в бой!

Лейтенант, невысокий коренастый крепкий мужчина лет так за сорок мне сразу понравился. Он не пытался глупо бравировать, чувствовалось, что очень устал, но при этом держался спокойно, с достоинством.

– Кадровый?

– В Гражданскую сотню в бой водил. Мобилизовался. Был в запасе. Призван в июле сорок первого.

– Кем работали на гражданке?

– Заготовитель, товарищ генерал. Последняя работа. А так много куда жизнь покидала.

– Ясно. Где штаб дивизии?

– В Беляевке. Иван Иванович, простите, полковник Чиннов там отбирает кого можно во вторую линию поставить.

Кивнул головой, подал знак адъютанту, тот быстро подал несколько пачек сигарет – некурящий генерал имеет хороший НЗ.

– Бойцам раздай.

Это лейтенанту, потом подошел к нестройному строю бойцов.

– Благодарю за службу! Ребята, знаю, что вам досталось. Но оружие не бросили, сражались достойно! Спасибо вам! И еще, отдыхайте, но помните: Одессу врагу отдавать нельзя!

Я уже знал, что генерал Пастревич был тяжело ранен под Кишиневом и фактически отходом частей дивизии руководил ее начштаба, сумевший сориентироваться в обстановке. 95-я Молдавская приняла на себя первый неожиданный удар немцев, но командование сумело собрать артиллерию в кулак и организовать огневой удар по танкам всеми силами, за неполный час боя потеряв всю артиллерию, но, отступая, огрызаясь, дали время Чапаевской дивизии организоваться, выставить заслоны, чапаевцы смогли отступать более организованно, прикрываясь противотанковыми засадами. Чиннов действительно оказался в Беляевке, небольшом селе – куче старых мазанок на берегу озера Белое, что на притоке Днестра. Он занимался размещением небольшого отряда на ночной постой. Для защиты этого важного пункта из сводных отрядов 95-й Молдавской дивизии выделили 462 человека, но у них на вооружении было 64 пулемета, в том числе 22 станковых. Днестровские плавни надежно прикрывали левый фланг оборонительных позиций, а уже от озера шли укрепления, причем так, что железнодорожное полотно было в тылу, а за полотном укрылись позиции минометчиков, на которых мы возлагали особые надежды. Полковник (начинал Чиннов майором, но показал себя толковым штабистом, так что карьерный взлет его могла остановить только вражеская пуля) находился в самой гуще событий, осматривая позиции, эту линию обороны его дивизия не занимала: румын остановили на дальних подступах к городу, вот и проводил рекогносцировку[19]. Мы поздоровались. Чиннов сумел озаботиться даже тем, чтобы оставить проводников, которые должны были направлять отступающих строго по проходам в минных полях – даже в вечернее ночное время. Ему надо было дать возможность отдохнуть как можно большему числу людей.

– Длительного отдыха не будет, Иван Иванович! Завтра немцы начнут пробовать первую линию на зуб. Нам там ему первую кровь пустить надо! А дальше посмотрим. Вот пока будет грызть передовицу, ты можешь дать ребятам отдохнуть, а там и до них очередь дойдет.

– Товарищи генералы, так мы немцу уже приготовили такую встречу – ни в каком Берлине ее не забудут.

Поворачиваю голову. На бруствере окопа сидит колоритная личность: матросик в бескозырке (зимою, б…), сидит и трубочку покуривает. Правда, сидит спиной к немцу и холодному ветру, правильно тактически выбрал позицию. Морда у него хитрая, татарская, а с какого корабля? Вроде же тут ну да, это позиции добровольцев из черноморского пароходства.

– Боец…

– Краснофлотец Мирошник! – браво вскочил, в одной руке трубка, в другой подруга бойца – «Светка» с оптикой!

– Снайпер?

– Никак нет, товарищ генерал, просто хороший стрелок. Нам по штату снайпер не положен, так я сам подсуетился…

– А почему головной убор не по уставу, каска где, ушанка что, не выдали?

– Никак нет, ушанка туточки, вот, только не холодно еще, товарищ генерал, а вот касок на всех не хватило, так я обойдуся…

Хреново… генерал в каске, а боец нет. Снимаю и отдаю ее бравому матросу.

– Боец Мирошник! Защитой в бою пренебрегать нельзя! Голова ценный предмет, ее беречь надо – не переохлаждать и защищать. Пуля-то дура, но голова без каски еще дурнее!

К нашему разговору прислушиваются, тут и Чиннов, и его бойцы, и матросы из добровольцев, которые теперь морская пехота. Услышав шутку, посмеиваются, тут такой бугор здоровый, не столько в рост пошел, сколько в плечи, с чисто одесским говорком:

– Так товарищ генерал, что нашему Чингизу, пуля? Голова у него пустая, а ей и мороз нипочем, и пуля отскакивает, он аж когтями шкребется, хочет показать немцам монголо-татарское иго!

Смех на войне – великая штука, смотрю по небу- успеваю вроде бы… Назначил командиром этого участка обороны Чиннова, слишком важное место! Вскоре дорога, которая только угадывалась, вывела меня с сопровождением к Мангейму[20], селу, которое стало самой мощной противотанковой позицией на этом участке. Этот узел располагался в тылу первой линии обороны и должен был не дать немцам сразу атаковать вторую линию по всем фронту, работать своеобразным волнорезом. Тут были не только сорокапятки, были и трехдюймовки, да и по парочке 88-мм зениток нашлось, ведь кроме Мангейма такие узлы располагались в Троицком, Фестерово, Севериновке, Павлинке, Ульяновке, Ташино, Коблево. Проинспектировав Мангейм, обратил внимание на группу девушек со снайперскими винтовками. И что-то меня в одной из них зацепило. Но что… Остановился. Вышел.

– Снайперская группа 25-й стрелковой дивизии следует для занятия позиций на передовой линии. Старшая группы – красноармеец Павличенко.

Вот! Сошлось! Точно, она! На киношную героиню Юлю Пересильд не похожа, совсем не похожа, невысокая, крепкая, с приятными выразительными чертами лица, в этой своей снайперской хламиде белого цвета.

– Людмила Михайловна? Сколько на счету подтвержденных?

– Сто восемьдесят шесть, товарищ генерал-лейтенант.

– Берегите себя, девочки!

Сказал, повернулся, сел в машину, а на сердце так стало … не пойму даже как это, понимать, что эти хрупкие женщины должны класть свои жизни, чтобы мы победили… Неправильно это, но ведь неправильная штука война сама по себе. Говорю так, а все равно не могу к таким вещам привыкнуть и относится к ним, как к оловянным солдатикам «цвайн бригаден маршиерт»? А! Идите вы…

Ну вот, секунда еще одна – и временная слабость ушла. Остаюсь я цивильным человеком в военной форме. Увы, но приходится принимать решения, которые цивильному противоестественны. А что делать? Если подумать, сколько людей уже я убил, не сам, нет… Не сам, но есть в этом и моя доля ответственности. И это самое сложное в деле «попаданца». Одно дело играть в солдатики и рисовать стрелки на картах в мирное время, а совсем другое – сейчас.

Ни двадцатого, ни двадцать первого штурма города не было. Немцы знали, что перед городом была оборонительная линия, пытались ее прощупать, проводили разведку, разворачивались для наступления, а мы лихорадочно готовили оборону, давали отдых измученным боями людям, сбивали мобильные группы, которые должны были реагировать на вражеские прорывы. Утром двадцать второго начался первый штурм Одессы. Немцы подготовились к штурму максимально методично. Артиллерия наносила удары по передовым позициям, которые удалось вскрыть разведке, а после мощной артподготовки в атаку пошли танки, поддерживаемые многочисленной пехотой и бронетранспортерами. Первую атаку отбили только потому что она была все-таки разведкой боем. Приблизительно в полдень стало ясно, что такое настоящая немецкая атака. Тяжелые батареи Вермахта работали уже в полную силу, в контрбатарейную борьбу вступили и наши гаубичные батареи, но было их намного меньше, а немцы работали на пределе человеческих возможностей: передовая линия просто исчезла за стеной взрывов, а когда огненный вал двинулся вглубь позиций, казалось, что там, на передовой, никто не выжил. Но это было не так. Большая часть защитников передовых позиций отошла от линий окопов и стала их занимать, когда огонь противника ушел в тыл. Сопротивление оказывалось интенсивное, но цели держаться изо всех сил у передовых частей не было, они «пустив кровь» авангарду, начали планомерно отходить к резервным позициям, а оттуда начали занимать окопы на позициях между противотанковыми узлами обороны. Эти рубежи укреплялись противотанковыми ружьями, кроме них там же находились гранатометчики. Конечно, все немецкие танки, особенно новые четверки, имели противокумулятивные экраны, но кроме коктейля Молотова и противотанковой гранаты иметь пару выстрелов из РПГ тоже не помешает. И вот эти узлы противотанковой обороны и попили крови с немецких танков в первый день штурма. Немцы отошли, снова нанесли удар артиллерией, мне даже стало интересно, когда у них закончатся снаряды, да нет, не заканчивались – с логистикой у Вермахта все было в порядке. Двадцать четвертого к штурму присоединились танки и пехота группы Кемпфа. Они нанесли удар по Восточному сектору обороны. Надо сказать «спасибо» Георгию Константиновичу и частям Южного фронта, которые очень серьезно проредили сводную танковую группу немцев, вырвавшуюся из котла, но все-таки более двухсот танков подошли к Одессе, получили горючее, подкрепились румынской пехотой и, перегруппировавшись, пошли в наступление. Жаркие бои, тяжелые, но под ударами танков и артиллерии мы вынуждены были отступать к городу, правда, удалось зацепиться сначала за Тилигульский лиман, а Коблево, которое удалось хорошо укрепить, противник так и не взял, за неделю упорных боев мы отодвинулись на линию Кубанка-Спиридоновка-Бутовка, но дальше этого рубежа противник прорваться не мог: тут неизменно приходили на помощь обороняющимся батареи береговой обороны и корабли Черноморского флота: не только линкор «Парижская коммуна», который был под Одессой почти постоянно в самый трудный период обороны, но и крейсера, чьи 130-мм орудия не раз останавливали немецкие атаки, а воронки от 305-мм снарядов главного калибра флагмана Черноморского флота говорили о том, что в этом месте враг не имел никакого шанса пройти.

1 февраля к Одессе подошел сам Роммель, с 21-й танковой дивизией и танковым полком 15-й танковой, кроме немецкой мотопехоты с Роммелем прибыл кавалерийский корпус румынской армии – самая боеспособная единица. И вся эта сила ударила по Западному сектору, сначала в направлении на Одессу, стараясь прорваться вдоль Хаджибейского лимана, прорвавшись до Холодной Балки. Почувствовав, что там атака выдохлась, а сопротивление растет, Пустынный лис нанес на следующий день мощный удар на Беляевку. Тут начался трехдневный штурм крепости Беляевка, который вытащил из нас почти все силы. Несмотря на то, что врага постоянно тревожили артналетами корабли Дунайской флотилии, им приходилось постоянно отходить, маневрировать – немецкие артиллеристы не зря свой паек фронтовой ели. Их огонь был очень опасен. И все-таки Беляевка отбилась! В Одессе стали высаживаться части дивизии Томилова, которые оперативно перебрасывались на самые сложные участки битвы. У Коблево, Свердлово, Чеботаревки обороняющиеся наносили контрудары по румынской и немецкой пехоте, при поддержке гвардейских минометов, артиллерии и почти совсем чуть-чуть – танков. Как-то так получалось, что не более 5–6 танков в группе. 7 февраля случился кризис: Роммель собрал силы в кулак и нанес удар на станцию Карсталь из Мангейма, превращенного в дымящиеся руины. Это проклятое «немецкое» село выпило из ударных немецких танковых частей слишком много сил!

Вскоре немцы захватили станцию Карсталь, прорвались к Фрейденталю, откуда румынские кавалеристы с легкими танками направились на Петерсталь с целью выйти на Овидиополь, мотопехота двинулась на Маяки, чтобы отрезать Беляевку от Одессы, а прорвавшиеся танки группировались, чтобы нанести удар на Татарку или Сухую балку и прорваться к городу. Пришла пора выложить последние козыри на стол. До сих пор мы не использовали это ресурс. Я держал его, как туза в рукаве. Под Маяками противника держал заградотряд майора Нечитайло. Когда же невдалеке появились катера Дунайской речной флотилии с установками БМ-13 и обрушили на мотопехоту сотни реактивных снарядов, разбегающуюся пехоту противника погранцы провожали огнем и матерком: в этом стремительном бою отряд потерял почти треть личного состава. После удара «Катюш», смонтированных на тракторах, батальон народного ополчения пошел в атаку на румынских кавалеристов, лошади у которых просто обезумели, разгромив кавалерийскую бригаду (пусть и ослабленную потерями в предыдущих боях). А дивизион Флерова обрушил огонь «Катюш» на Фрейденталь, сделав три залпа всеми машинами. И только после этого в атаку пошел самый-самый последний резерв: танковая рота на КВ: всего шесть машин, но! если бы Жуков знал, кого он мне подарил! Командовал этой ротой сам Зиновий Григорьевич Колобанов! Живой и невредимый. Как он оказался тут? Я это узнать не успел – не до того было. Танки ударили по немцам сразу как отстрелялись «Катюши». Мой расчет был на то, что артиллерия не могла успеть за передовой группой (скорее всего, ее немцы и дожидались, чтобы начать наступление на Одессу), а если что и было, так после обработки реактивными снарядами там мало что могло оказать сопротивление. Так и случилось. Шестерка КВ смела двадцать семь немецких танков, а остальные предпочли ретироваться. Колобанов пошел на Беляевку где опять стало жарко. Тут пришло сообщение, что тяжело ранило полковника Чиннова, фактически, обороной Беляевки командовать стало некому. Я был ближе всего к месту событий, вот и взял на себя, хотя сверкал глазами мой телохран из НКВД, но приказа моего ослушаться не посмел. Сегодня немцы рвали нашу оборону по всем направлениям. Вот и Беляевке досталось со всей дури! КП на высоте 105 был почти что полностью разрушен. Хорошо, что в моем броневике была хорошая радиостанция, а то мог оказаться совершенно без связи. Были убиты корректировщики артогня, связь с тылом прервалась, я понимал, что отбивать очередную атаку просто нечем. Сообщил Софронову, что надо перебросить в Беляевку хоть что-то и срочно, потому как мои КВ это хорошо, но сейчас начнут очередную атаку и останусь с голой дулей против панцеров. Командарм, узнав, что я в Беляевке, кажется, так побледнел, что если бы был видеофон, так экран бы был совершенно белым…

Через полчаса боя у меня осталось два КВ в подвижном состоянии, но без боекомплекта. Три танка горели, а на одном, укрытым развалиной дома от врага, пытались быстро отремонтировать гусеницу. Еще огрызался огнем один ДОТ, а моим последним словом должен был стать потрепанный заградотряд майора Нечитайло, которого перебросили самым спешным образом. Я не знаю, что Софронов говорил нашим сталинским соколам. Но появление трех десятков бипланов И-15 бис, которые буквально прокрались под свинцовыми облаками, из которых вот-вот должен был начать падать снег поставило на немецком наступлении жирный крест! На врага посыпались кассетные бомбы – противотанковые и осколочные. А потом штурмовики пошли поговорить с артбатареями, которые так долго нам досаждали.

Вот тут я и увидел того самого своего знакомого, матроса Мирошника по прозвищу Чингиз. У него была перебинтована голова, украшенная той же бескозыркой, а в руках держал ППС, и как-то нервно осматривал окружающую обстановку.

– Товарищ Мирошник, куда дел винтовку с оптикой?

– О! Товарищ генерал… Извините, так, значит винтовка моя вот, накрылась, приклад совсем расщепило. А тут до боя накоротке, тут ППС сподручнее будет.

– Это верно.

– Так вот как получается, товарищ генерал, спасла меня ваша каска, вот…

Боец нагнулся, достал каску, из которой торчал осколок.

– Царапнуло только, а так точно прилетело бы… Вот, возьмите, товарищ генерал, трубка хорошая, сам вырезал, из морской пенки, мне друг из Турции привез. Возьмите, от всего сердца дарю…

– Знаешь, боец, я не курю, но знаю одного товарища, который трубки курит, ему и передам, при встрече.

На следующий день распогодилось, как это бывает у моря – совершенно внезапно. В небе закружились карусели воздушных боев невиданного масштаба. На немецкий флот кроме авиации Черноморского флота и частей Южного фронта набросилась недавно прибывшая воздушная армия под командованием моего доброго знакомого, Рычагова. И если за первый день победитель не выявился, то последующие три дня перевес уверенно склонялся к сталинским асам. Авиация и флот позволили отбить еще одно наступление, а потом… потом все кончилось. Спасителем города был не я, им стал генерал армии Жуков. Тимошенко сумел организовать переброску двух мехкорпусов Южному фронту из Белоруссии. Вот они и нанесли удар на выручку городу. Роммель вынужден был отойти от города, а фронт от Одессы был опять отодвинут на 50–70 км. А потом пришла весенняя непогода. Модель перестал отступать, Жуков перестал его додавливать. Наступило временное затишье. Буря намечалась на лето.

В последний день моего пребывания в городе мой Одесский штаб был все-таки взят штурмом. И взял его «на абордаж» небезызвестный одесский доктор Соломон Израэлевич Брехман, от которого даже моему адъютанту отбиться не удалось. Доктор таки прорвался в мой кабинет с требованием рассказать ему, с какой это стати ацетилсалициловая кислота разжижает кровь и способствует борьбе с грудной жабой. Будучи уставшим, так, что меня можно было использовать вместо половичка, я промямлил что-то про простагландины, увидев, что у доктора расширяются зрачки, понял, что ушел не в ту степь и успел выдавить, что ничего ерунда, глупая статейка в каком-то американском журнале, сообщил, что подробности сообщу в шесть часов вечера после войны, и заснул самым крепким сном. Через час был разбужен, а еще через два уже летел в Москву. Эта история имела свое продолжение: в январе сорок третьего года я получил письмо из Одессы, где доктор Брехман сообщал, что ни в одном медицинском или околомедицинском журнале данных о влиянии аспирина на борьбу с грудной жабой нет, как и о действии аспирина на семенную жидкость[21]. Пришлось как-то отбрехиваться, но на этот раз поубедительнее.

Я ждал этого человека уже две минуты. Вообще-то, встретив его накануне Нового, 1942 года, я был очень обрадован. Правда видок тогда у товарища Мехлиса был тот еще. Последствия покушения отразились на его лице, левая половина которого выглядела безэмоциональной маской, правда, после того, как Льва Захаровича вытащили буквально с того света, это уже было чудом, то, что он не только двигался, а еще и работал. Характер у товарища Мехлиса оставался таким же тяжелым, а покушение вделало его еще более принципиальным, так что товарищ Сталин не выпускал Льва Захаровича на фронт, знал, что тот доложит все честно и объективно, но будет требовать применять к проштрафившимся командирам самых крайних мер перевоспитания с летальным для их организмов исходом. Главное изменение – это голос, он стал у Мехлиса каким-то блеклым, хрипловатым, приглушенным… В последнее время работоспособность стала к «Счастливчику Леве» возвращаться, он вновь занимался идеологической работой и мне приходилось с ним контактировать уже после Одессы по одной сложной проблеме. Дело в том, что в США были очень сильны антисемитские настроения, тут не только протестантская идеология, которая очень сильна в заокеанском обществе, но и влияние крупных промышленников, которые боролись с еврейским капиталом, стараясь ограничить его влияние в стране. В свое время в ТОЙ реальности Рузвельт был против того, чтобы развивать тему холокоста в американской прессе, потому что боялся, что в среде простых американцев идею борьбы за освобождение евреев не поддержат. Тогда была проведена очень сложная операция по вовлечению Японии в конфликт с США, причем в жертву принесена база Перл-Харбор, ну и что, что потеряли часть флота? На верфях уже были заложены более мощные линкоры и авианосцы. А старье можно списать, а лучше, когда оно героически погибнет. Потом Гитлер сам ввязался в войну с США, довольно опрометчивый поступок, который поставил на Германии жирный крест. А в этой реальности все вроде было для Германии получше: американцы не при делах, англичане пассивны, а что происходит в Польше, Прибалтике и областях СССР не слишком интересует ни английского, н американского шерифа.

И вот, пробные информационные забросы в американскую прессу про массовые казни евреев на американского обывателя особого впечатления не произвели. А сочувствующая Гитлеру пресса даже попыталась развивать что-то вроде контркампании под лозунгом: так им, жидам, и надо! Правда, их быстро заткнули такими финансовыми исками, без нашей помощи.

Мехлис опоздал на две с половиной минуты. Раньше по нему часы можно было проверять, сейчас – тоже, если делать поправку на то, что при быстром подъеме по лестнице он вынуждено останавливался, чтобы отдышаться.

– Будь здоров… Вот, посмотри, что получилось…

Мехлис выслушал мое приветствие, опять-таки без каких-то эмоций, затем вытащил листок бумаги и так же без эмоций, тихо произнес:

– Это все, что смогли.

Я пробежался по тексту. Он был совершенно таким, как я и ожидал, но, нет, вот эта фраза, тут слово должно быть другое. ОН так не писал. Не тот стиль. Вот так будет точнее. И эту фразу стоит оборвать, не развивая. Опять же, это будет точнее. Пять минут правки. Теперь смотрю фотокопию. Ага… тут точно никто не придерется! А эффект будет – обязательно будет. Осталось только зарядить эту гранату. На обратной стороне ставлю визу. Операция «Завещание» началась.

После обороны Одессы произошли два важных события. Во-первых, Сталин оказался недоволен Голиковым – мое предыдущее руководство ГРУ было более эффектным и давало меньше осечек. Филипп Иванович отправился в армию, которой ему было назначено командовать. По моей памяти, поначалу особых лавров в качестве командующего он не снискал, были у него успехи, были и обидные поражения, и ошибки. Посмотрим, как сейчас справится. А меня снова поставили руководить ГРУ, не освободив от обязанностей представителя Ставки Верховного Командования. Вот и сейчас операция «Завещание» вошло в свою основную фазу. И тут надо было не ошибиться с исполнителем. Ушки ГРУ и СССР вообще в этой истории просматриваться не должны были.

Этот день надо было бы назвать «Чёрным вторником США». Утром в администрации Президента пришло сообщение о необычной активности в посольстве Японии. Агент сообщал, что радист получает какую-то шифровку из Токио, и вызваны все шифровальщики на рабочее место. И вообще, все сотрудники посольства собраны на какое-то важное собрание. Отменен прием посетителей, а военно-морской атташе посольства вызван из Нью-Йорка, куда с таким трудом сумел выбить разрешение на посещение. Томас Дьюи, получивший эти сообщения смог быстро предположить, к чему это все идет. Япония должна была дать ответ на замаскированный ультиматум США, и, скорее всего, ответ был абсолютно ясен. К сожалению, государственный секретарь слег в больницу с банальным аппендицитом, а президент Тафт находился на Тихоокеанском побережье, так что пока что тут Дьюи за главного. Томас набрал номер военно-морского ведомства, но и там никого из большого начальства не было. Шеф сопровождал президента в его поездке с посещением военно-морских объектов, а его два заместителя были в каких-то важных поездках. Дежурный офицер выслушал предположение вице-президента о возможной эскалации отношений с Японией и вероятном нападении империи на базу Перл-Харбор, что казалось руководству страны наиболее очевидным. Вице-президенту сообщили, что руководство флота не оценивает опасность для базы на Оаху как весьма вероятную, но он передаст сообщение из Белого дома адмиралу Киммелу и адмиралу Шорту. В десять часов вечера стало известно, что посол Японии настаивает на приеме в государственном департаменте США. Дьюи понимал, что придется встречаться с послом Японии исключительно ему, доверять это какому-то клерку, историческое событие? У него была такая черта, как самолюбие и желание войти в историю. В одиннадцать часов после полудня вице-президент США Томас Эдмунд Дьюи принимал посла Страны Восходящего Солнца господина Номура. Китисобура Номура был адмиралом японского флота, во время русско-японской войны служил главным штурманом на крейсере «Такачихо», в 1932 году в результате покушения корейца Юн Бон Гиля был ранен, ослеп на один глаз. В 1939 году становится министром иностранных дел в кабинете Нобуюки Абэ, поддерживает позицию премьера о нейтралитете Японии во Второй мировой войне. В 1941 году его отправляют в США – искать компромисс с правительством заокеанского соседа. Номура искал пути взаимных уступок, но к тому времени ситуация изменилась, правительства обоих государств с упорством и упрямством, достойным лучшего применения, скатывались к военному противостоянию. Дьюи был абсолютно спокоен, в тоже время посол Номура был взволнован, хотя держался достаточно сдержанно, но все-таки чувствовалось, что волнение не покидает его. Он передал вице-президенту пространный меморандум, в котором сообщалось, что с этого момента Япония находится в состоянии войны с Соединенными Штатами Америки. Меморандум был более чем на пяти страницах и полностью его зачитывать японский адмирал не посчитал нужным.

Через полчаса, отзвонившись президенту, начальнику штабов, даже госсекретарю, не смотря на позднее время и его состояние после операции, Дьюи сумел связаться и с генералом Шортом, который только что вернулся на Оаху. Тот заявил, что немедленно сообщит флоту и приведет все войска в состояние боевой готовности.

Адмирал Ямамото был доволен. Он был уверен, что флот понесет потери во время высадки десанта на Гавайских островах, которые имели очень неплохую систему береговой обороны, конечно, шансов у гайдзинов не было, но они даже не попытались умереть с честью! Сейчас шел процесс эвакуации американских солдат, матросов, а также гражданского населения, которое решило уйти вместе с северными варварами. Тихоокеанский флот противника перестал существовать. Были утоплены все девять линкоров, при этом два из них можно было попытаться восстановить на Оаху в доках, сегодня утром решали вопрос с учебным судном (бывшим дредноутом «Ютой»), но решили его не восстанавливать – несколько попавших в него бомб привели корабль совершенно в негодное состояние. И тут радист доставил адмиралу короткую шифровку со словом «Хаймеру»[30]. Адмирал вошел в свой кабинет, поклон портрету императора, открывает сейф и достает запечатанный сургучом конверт из плотной бумаги. Открывает конверт, оттуда извлекает два предмета: высушенную белую хризантему и белый конверт с приказом. Опять поклонился портрету Божественного Тенно[31], прочитал приказ, затем адмирал переоделся в традиционную одежду самурая, сделал ритуальное омовение рук и подошел к алтарю камидана, который находился тут же, в его кабинете, на алтарь было поставлено ками (подношение) – чашечка сакэ и цветы с острова, которые ему утром доставили на корабль. Затем Исороко совершил ритуальную молитву, сопровождающуюся такими же строго выверенными движениями, поклонами, хлопками и каким-то подобием пения (на наш, европейский, слух). Отбив череду поклонов, хлопков и прочих движений адмирал сел на коврик и взял в руки кисточку. На листе бумаги он начертал хокку:

Эту квартиру мы получили в апреле, она чуть больше, мне товарищ Молотов, вручавший ключи от квартиры, сказал, что раз Виноградовых становится больше, то и квартира им нужна побольше, чтобы было поближе к парку, в котором детей можно будет выгуливать. Интересно, что только накануне этого дня жена мне призналась, что опять ждет ребенка. За что была расцелована, награждена поцелуем, перешедшим в интимные ласки, но очень долго понежиться не получилось. Так, я никому не проговорился, а вот няня… То, что наша няня Марфа Егоровна была сотрудником НКВД я не сомневался, сомневался только в том, кому она докладывает: Берии или Власику. Но женщина была надежная, добрая, очень хорошо готовила, в общем, решала массу бытовых вопросов. Квартиру обставляли быстро, Марго с Марфушей ураганом пронеслись по магазинам и базам, откуда был выписан дефицитный товар. Ничего вроде бы не купили, время трофеев, когда немецкие товары хлынут на черные рынки столицы, еще не пришло. Да, забыл сказать, что первое слово, которое произнесла Виктория, было «папа». Вот это было да. Ребенку исполнилось только десять месяцев накануне, я приехал из очередной командировки и вот тебе на! Подхожу к колыбельке, а тут оказывается, что меня узнали и приветствуют!

– Марго, а ты не ревнуешь, что Вика первое слово сказала «папа»?

– А что я должна ревновать, глупышка! Это означает, что тебя нашей девочке не хватает! Так что тебе надо быть с нами побольше.

Ага! Через день снова уехал, на этот раз на Украинский фронт. Вот и сейчас, рано утром, когда еще было достаточно времени, чтобы собраться на работу, меня вниманием не оставили. Звонил дежурный по Ставке, сообщил о поступлении важных разведданных. Сократил завтрак до поглощённого бутерброда и трех глотков чая. Вызвал аналитиков, сели вместе за системный анализ данных. Надо было решить: куда нанесут удар танковые орды фюрера. К 16 часам анализ был закончен, записку с выводами я составил и отправился на прием к Сталину, у которого был Молотов и Шапошников. Применение антибиотиков пошло его здоровью на пользу. Он не утратил работоспособности, был еще достаточно энергичен, стал очень ценным сотрудником Ставки. Я доложил о получении новых разведданных, положил перед вождем докладную записку, после чего ждал вопросов. Но Иосиф Виссарионович сказал, что вызовет меня позже, после того, как изучит документ. От Поскребышева я узнал, что мне назначено на 19–45.

Гиммлер давно таких выволочек не получал. Фюрер орал и бился в истерике. И было из-за чего. Когда, на этот раз далеко не отрепетированная истерика прекратилась, вождь немецкой нации упал в кресло, наступила пауза, Генрих понял, что теперь может вставить свои пять пфеннигов и попытаться выйти на конструктивную беседу.

– Мой фюрер, эти документы, несомненно, фальшивка. Но составленная очень аккуратно и умело.

– Не делайте из меня идиота, Генрих. Я прекрасно знаю, что это фальшивка, но в ее основе – подлинные документы! Мы теперь не отмажемся! Даже если покажем дипломатам оригиналы, они, настоящие документы, будут выглядеть, как фальшивка. И показывать их нельзя. Это приговор – политический приговор! До сих пор нам удавалось благодаря друзьям за океаном сдерживать антигерманскую проеврейскую кампанию. Но что делать сейчас?

Гиммлер чувствовал, что еще немного и фюрер сорвется в истерику опять. И было из-за чего! 8 августа в американских газетах были опубликованы интереснейшие документы. Первым из них была докладная записка Розенберга, последняя, которую в канцелярии негласно называли «завещанием» безвременно погибшего идеолога нацизма. И именно под названием «Завещание Розенберга» этот документ был опубликован в американской прессе. Катастрофическим был не сам документ, в котором обосновывались идеологические принципы борьбы с большевизмом и обращалось внимание на начало антиколхозной пропаганды, в том числе среди большевиков-фронтовиков. В этом документе была страница, которой не было до этого. На этой странице обосновывалось уничтожение жидо-масонской империи, над которой никогда не заходит солнце. После разгрома СССР, установления там режима подконтрольных минигосударств, все природные ресурсы должны быть направлены на скорейшее уничтожение Британской империи. С последующей целью – противостояние все растущему влиянию США. Обосновывался тезис того, что англосаксы – унтерменши, что и произвело эффект взорванной бомбы. То унижение, которое испытывали англичане и американцы после прочтения этого документа, наносило по позициям Германии непоправимый ущерб. Резкое изменение общественного мнения было неизбежным, и те средства массовой информации, которые были лояльны нацистскому режиму, теперь не могли вести контрпропаганду! А вторым документом был пресловутый план «Голод», который еще называли «планом Бакке». Ну, уничтожением всяких там недочеловеков никого в англосаксонских странах напугать нельзя было, а вот предложение ввести режим голода в лагерях военнопленных британцев, при этом для всего рядового и младшего офицерского состава – это было как обухом по голове. Планировалось оставить лагерь для среднего командного звена, которым паек урезался в два раза, как минимум, причем в эти лагеря будут допускаться посылки «Красного креста», но без их представителей и похудевшими втрое. И только старший командный состав, уже собранный в отдельный лагерь, будет получать более-менее нормальное питание и посылки из-за границы Рейха. Это было указание на прямое нарушение правил войны!

– Генрих! Почему вы молчите?

– Мой фюрер! Мы ведем следствие. «План Бакке» в черновом варианте имел такое предложение, но потом был переработан. Интересно, что в документах Розенберга есть и это обоснование англосаксонской нации как унтерменшей, подлежащих колонизации и уничтожению. Изменения в обоих документах произошли после того, как они прошли секретариат. Вольф Кноппе, сотрудник рейхсканцелярии, сегодня не явился на работу. Его ищут.

– Вольф Кноппе? Этот человек работает давно, его предложил в свое время Гесс и до сих пор никаких претензий к нему не было.

– Да, мой фюрер, ни при одной из негласных проверок подозрений на него не падало. Это может быть ложный след, но мы продолжаем искать. Мой сотрудник работает с доктором Геббельсом над программой контрпропаганды. Завтра утром эта программа будет вам предоставлена.

– Хорошо! Вы знаете, насколько мы зависимы от так называемого мексиканского горючего! Нам разрыв с США сейчас абсолютно ни к чему, а тут еще и Японцы влезли с этой атакой на Пёрл-Харбор! Что у нас за союзники, Генрих? Итальянцы воевать не умеют, но суются в Африку, колоний им захотелось, Новую Римскую империю для дуче подавай! Румыны, финны, венгры и прочие… вояки те еще! Немцы должны разбить СССР, а они отхватят свои куски – и побольше, и послаще! Японцы воевать умеют! Но они далеко и сунулись воевать с американцами, зачем? Риббентроп принес меморандум японского правительства, где нам намекают на союзнические обязательства. Они сами напали на СССР? Их удар по Дальнему Востоку так и не состоялся, хотя и напрашивался! А сейчас… но вот моторами я им помогу. Генрих! Когда отправится в Японию караван с оборудованием, его не должны перехватить! Продумайте, как это сделать! Операция прикрытия каравана на вас. Технические детали на наших неудачливых адмиралах.

– И еще, мой фюрер. Это очень важно. Полгода назад наш агент в СССР, имеющий небольшой пост в медицинском ведомстве, получил в свои руки любопытный документ. Там говорится о последствиях применения атомной бомбы, среди этих последствий – радиоактивное заражение местности. Оно очень вредно для здоровья людей. После применения такого оружия армия должна проходить полосу заражения в спецсредствах: закрытых бронемашинах, танках, в специальных костюмах со свинцовыми вставками. Это всего лишь подтвердило, что русские значительно опередили нас в разработке оружия возмездия. По имеющимся данным, у них нет своих месторождений урана, а из тех грузов, которые были – у них была возможность произвести еще десять-пятнадцать таких зарядов, как утверждают наши специалисты. Не более того. Есть предположения, что мы знаем, где планируется наступление большевиков.

Фюрер оживился. Он подошел к стене кабинета, где висела большая карта с изображением линии Восточного фронта.

– Где же, Генрих?

– Большие скопления танков и бронетранспортеров, скорее всего, американского производства, замечены вот тут, мой фюрер, треугольник Винница-Проскуров-Каменец. Мои эксперты утверждают, что планируется удар по Румынии, большевики спят и видят лишить нас нефти. Вот тут, в обход Карпат на Плоешти и Бухарест.

– Вызовите Гальдера, я хочу знать, когда можно будет перебросить танки Гудериана к Бухаресту? И еще, я думаю, надо будет заменить на этом участке фронта наши части румынскими или венгерскими. Немцы будут во второй или третьей линии обороны.

Фюрер с головой ушел в рассматривание карты, нашептывая какие-то фразы, обрывки мыслей себе под нос.

– Генрих, вы свободны!

Гиммлер вздохнул с облегчением. На этот раз фюрер не поинтересовался состоянием атомного проекта Рейха, который, не смотря на все старания ученых, буксовал.

Этого человека взяли благодаря моему «послезнанию». Ближе всего к покушению на товарища Сталина подобралась группа немецких диверсантов, посланных в СССР, так называемая «группа Таврина». Это было в этом варианте истории, в моей истории ближе всего к удаче был некто Савелий Дмитриев, обстрелявший машину Микояна, которую принял за сталинскую. Но тут, Дмитриев уже год находился в закрытой психбольнице, откуда выход только на кладбище. Врачи, обследовавшие Савелия, установили у него наличие психического заболевания, хронического, давнего, скорее всего, ну что же, теперь стрелять ему уже недосуг[37]. С Тавриным (Шило) получилось нехорошо. Дело в том, что он был изначально Шило, но несколько раз менял документы. И если в моем варианте истории стал Тавриным, взяв фамилию жены, то в этом варианте истории он сумел взять себе документы умершего человека примерно одного с ним возраста. И в моем послезнании этого факта не было. Так Петр Иванович Шило превратился в Анастасия Лукьяновича Коржина, уроженца Тобольска. Мы искали его под фамилиями Шило (Шилов), Таврин и Серков, фамилии Коржина в моих воспоминаниях не было. Фигурант был призван в первый же год на фронт, в 256-й отдельный стрелковый полк, воевавший на Ленинградском фронте, там вскоре оказался на лейтенантской должности, получил взвод и медаль «За отвагу». В ноябре сорок первого года перешел линию фронта и добровольно сдался в плен недалеко от Нарвы. Обнаружили мы этот факт, во многом, благодаря случаю и системному анализу. В основе легло моя информация, что в РИ сам Таврин был классическим «двойным агентом»: его переход на сторону немцев был хорошо запланированной акцией… Но на первом же допросе, без какого-либо нажима, лейтенант Таврин рассказал следователям всё, в том числе и про его спецзадание: начать сотрудничать с врагом и передавать разведданные в центр. Это было решено использовать в игре против СССР. Кальтенбруннер лично санкционировал акцию против Сталина. И тогда самолет с диверсантами отправили вглубь нашей страны. В РИ после ареста Таврин включился в радиоигру против германской разведки, целью которой было предотвратить засылку новой группы диверсантов. Это удалось, но в сорок девятом в руки СМЕРШа попали документы, которые подтверждали, что Таврин реально сотрудничал с врагом. В пятидесятом его расстреляли. С большим скрипом удалось добиться у самого Лаврентия Павловича дела тех, кого особые отделы фронтов и наркомат отправлял во вражеский тыл. Трое из них должны были сдаться на фронте и начать активное сотрудничество с немецкими спецслужбами. Ни в одном из этих трех дел фамилии Шило, Таврин или Серков не было. Но вот лейтенант, да еще совершивший переход на сторону врага из расположения роты… В деле была фотография. Мне показывали ее в моем мире ДО отправки сюда, к сожалению, научить рисовать меня не могли, никак, если руки не приспособлены, то ничего, кроме каракулей, не получится, но память точно выдала: это он! Берия понял, что допустил серьезный промах. И, если немецкие ученые быстро изготовят свой «Панцеркнакке»[38], то могут быть серьезные неприятности.

3 августа 1942 года недалеко от Минска был подбит немецкий транспортный самолет, отлично подходивший для заброски в тыл парашютистов-диверсантов. К месту посадки самолета были переброшены смершевцы, которые взяли в плен команду самолета, а вот его пассажиры сумели уйти. Допрос немецкого экипажа ничего не дал, они не знали, кого должны были доставить в тыл, только система ПВО и радары выручили нас, не позволив диверсантам забраться слишком близко к столице. В группе было четыре человека: трое мужчин и женщина. Опять женщина![39]

Слишком много совпало. Вскоре удалось перехватить одного немецкого агента, потом второго. Но пара Шило-Шилова никак не проявлялась, оставалась надежда на то, что они воспользуются явкой или контактом, который готовился НКВД как раз на такой случай. В Москве была создана «тайная группа» командиров, которые хотели свергнуть Сталина и вышли на контакт с представителями РОВСа (тогда еще живыми). Никто не сомневался, что эти контакты будут известны Абверу или Гестапо. Вопрос был только в том, к кому они обратятся: к генерал-майору Загладину[40] или майору Палкину. Когда к Валентину Николаевичу недалеко от кадрового управления РККА, где он служил, подошла молодая красивая женщина, попросившая закурить и сказавшая пароль, все стало на свои места. Взяли «сладкую парочку» тихо и незаметно на следующий же день. И звериная осторожность гражданина Шило не помогла. Против профессионалов СМЕРШа это не играет! Женщиной оказалась Магда Людвиговна Клюгге, фольксдойче, проживавшая в Риге и выполнявшая задания немецкой разведки с тридцать третьего года. А вот старший лейтенант СМЕРШа Логвинов, он же Коржин, точнее, Шило, оказался тем еще фруктом. И его «опознать» пригласили именно меня, вот так судьба кидает карты.

На Лубянке меня встретил старший майор госбезопасности Леонид Федорович Райхман, с которым я был знаком достаточно давно: именно он занимался процессом над польскими офицерами, обвиненными в геноциде советских военнопленных после Варшавской катастрофы Красной армии. Это был образцово организованный процесс, в ходе которого вина всех участников была неопровержимо доказана. Так что в справедливости приговора не сомневались даже иностранные эксперты, присутствовавшие на нем, хотя некоторые и скрипели в кулуарах, что пшеки имели право уничтожить несколько десятков тысяч унтерменшей. Высокий, представительный стройный мужчина с правильными чертами лица, в самом расцвете сил (всего-то тридцать шесть лет) весной этого года сумел обрести семейное счастье с примой Большого Ольгой Лепешинской. Пара получилась красивая! В Москве он курировал охрану иностранных дипломатов, на которых могли устроить покушения, чтобы опорочить СССР и ухудшить отношения с теми или иными партнерами. И такие планы у противника были! Одно покушение на посла США удалось предотвратить буквально в последний момент: бдительный сотрудник НКВД нашпиговал свинцом грузовой автомобиль, который начал движение, не смотря на запрещающий сигнал регулировщика, когда к перекрестку начала приближаться посольская машина. И вот теперь разбирался с гражданином Шило.

Он совершенно спокоен. К нему не применяли физического воздействия. И еще, он уверен, что имеет крепкие позиции и будет нам нужен. Он согласился включиться в радиоигру и даже передал первое сообщение под своим позывным. Вот только он не знал, что рация – фальшивая и передача идет только на запись. Почему? Потерпите одну минуту! Внимание предателя сосредоточено на новом персонаже – мне. Но первый вопрос задает Райхман:

– Гражданин Шило, почему вы так долго не выходили на связь с НКВД или СМЕРШ?

– Но я же объяснял, гражданин…

– Повторить!

Шило неожиданно теряется, его почему-то мое присутствие раздражает, я знаю, что моя иновременная сущность на некоторых чувствительных людей действует именно таким образом.:

– Я… со мной была Магда, она контролировала… я ждал встречи с агентами Шторм и Орехов, после этого … вот.

– Почему вы не воспользовались документами Серкова? – этот вопрос задаю я, воспользовавшись тем, что внимание Шило сосредоточено на следователе.

– Я… что? Откуда… Извините… Я неудачно переклеил фотографию, потом исправил, но получилось все равно… такой комплект документов пропал зря…

Очень хорошо, внимание разделилось между двумя следователями.

– Почему вы сразу согласились сотрудничать с немцами и рассказали все о своем настоящем задании? – Это Райхман.

– Что? Как? Я…

Шило хватает стакан воды и нервно пьет, старается привести нервы в порядок. Но тут уточняю вопрос уже я:

– Вы сказали следователю Риману, что вас послали для сдачи в плен и внедрения в ряды антибольшевистского сопротивления.

– Как? Что? Это… это я решил, что так смогу быстрее втереться в доверие, вы же видите, что получилось…

Он старается держаться выбранной линии защиты, хотя и не настолько уверен в себе. Вижу, что Леонид Федорович чуть заметно улыбается, да, его подопечный до этого допроса держался наглее. Инициатива переходит к нему.

– Магда Клюгге показала, что у вас было достаточно возможностей сдаться или незаметно включиться в игру, а когда ваши агенты не пришли ни в одну из контрольных точек, вы сделали предположение, что они арестованы. Ознакомьтесь.

Старший майор госбезопасности подвинул к Шило протокол допроса его напарницы. Тот впился в бумагу глазами, руки затряслись. Пора добивать.

– С какой целью вы включили в переданную шифровку сигнал о том, что работаете под контролем?

Шило поднимает на меня взгляд: он потрясен и испуган. Он не может понять, как про это додумались, просто не понимает, поэтому его надо добить:

– Точка после позывного. Вы не должны были в нечетных сообщениях точку ставить, в четных, наоборот.

Вот так и работают послезнания, особенно, если тебя ознакомили с нужными документами вовремя. И моя фотографическая память пока что не давала сбоев. Теперь пора отойти на второй план. Инициативу на себя взял Райхман. Я отхожу к окну и предаюсь воспоминаниям, происходящее в допросной комнате меня не особенно интересует. Спросите, почему не использовали «детектор лжи». Так получилось, что полиграф НКВД был в ремонте, он состоит из нескольких не самых совершенных медицинских приборов, и его слабое место – датчики, которые надо часто менять. А тут вышел из строя основной пульт. В общем, все как всегда. А всего таких приборов на страну три штуки. Потому что дорого. И потому что многие детали надо покупать заграницей. За золото. А золото такая странная штука, очень быстро заканчивается. Сколько его было потрачено на то, чтобы разжечь пожар мировой революции! И тут мысли перескакивают на тот разговор, который состоялся на Ближней даче весной этого года.

Небольшая комната, книжные шкафы, письменный стол, несколько телефонов на нем. Это – кабинет Сталина на Ближней даче. Время довольно позднее, совместный ужин, за которым мы почти все время молчали – позади. Иосиф Виссарионович о чем-то думал, я мандражировал. Извините за такое моёвременное слово, но как еще описать свое состояние, как? Точнее не подберешь. Вопрос прозвучал. Сталин посмотрел на меня исподлобья и спросил:

– Ты точно хочешь знать, что произошло на самом деле?

Как в пропасть прыгаю, но отвечаю твердо, стараясь не выдавать волнения:

– Так точно, товарищ Сталин, хочу.

– Харашо!

Опять-таки, волнение вождя ощущается только через то, что в одной фразе резко прорезается грузинский акцент. Внешне он спокоен. Мы проходим в кабинет. Иосиф Виссарионович нарочито медленно набивает трубку табаком, распотрошив при этом несколько папирос, неизменная пачка «Герцоговины Флор» закончилась и отброшена за ненадобностью, спички… никакой дрожжи в руках нет, значит всё, волнение прошло, он уже взял себя в руки. И зачем я задал этот вопрос, зачем? Но сорвался с языка, теперь уже ничего не поделать. Нет, не надо себе лгать. Репрессии тридцать седьмого – это то, что мешает мне до сих пор безоговорочно стать на сторону Сталина и его команды. Ведь Гражданская позади. Зачем нужен был этот вал беззакония? Или я чего-то не понимаю? Сейчас, думаю, что-то смогу понять. Выпустив в пространство пару клубов ароматного дыма Иосиф Виссарионович смотри на меня совершенно спокойно, в его глазах ни обиды, ни растерянности нет, а какая-то рассудительность, мудрость, то, что приходит к человеку с большим жизненным опытом.

– Ну что, Андрей Толоконников, тебе нужен этот разговор, хорошо. Но начну я немного с другого времени. Когда мы, большевики, шли к власти, в семнадцатом году мы были небольшой, я бы даже сказал, что мы были маленькой партией, которую почти разгромили после революции пятого года. Мы понимали, что надо менять ситуацию в стране. И партия была единым организмом, в котором имели место дискуссии, но главные идеи были одинаковыми. Это была наша идеологическая платформа. Идеология партии оставалась неизменной, менялись тактические приемы достижения цели. Февральский заговор генералов и думских политиков застал нашу партию врасплох. Мы были не готовы к такому резкому развороту событий. Ленин был в Швейцарии, вместе с большинством руководителей партии, тут оставалось несколько видных большевиков в ссылке и пара человек – на воле. Тогда было принято единственно верное решение: расширить численность партии за счет близких нам организаций, которые не имеют сами по себе большого политического влияния. Тот же БУНД, например. В партию пришли чуждые ей, хотя и близкие по каким-то вопросам элементы. Это один момент. Второй момент был в том, кто финансировал нашу партию. Мы создавали миф, что организация строилась за счет экспроприаций, то есть террористических актов, скрывая истинные источники финансирования. Их было три: больше всего денег давали староверы, купцы и промышленники, которые мстили царскому режиму за многовековые угнетения, но с Февралем они свою задачу выполнили, поток финансов оттуда резко упал. Концы обрубили. Они это умели: чтобы скрыть схемы финансирования революции пятого года убрали Савву Морозова. А тут пригодились контакты, инициированные Парвусом. Для Германии Временное правительство, контролируемое Антантой, не было выходом из положения. Но кроме немецких денег появились и американские. Троцкий и его группа. Они внесли очень солидный финансовый вклад в революцию. Еврейские банкиры Европы тоже подкинули денег: они, как и американцы были заинтересованы в развале Российской империи, тем более, что антисемитское Временное правительство их не устраивало совершенно. Свердлов. Это через него. И благодаря его влиянию часть левых эсеров стала с нами сотрудничать. Посмотри:

Сталин подошел к столу, вытащил шахматные фигурки из ящика стола. Выставил белого ферзя, которого окружили три белые пешки.

– Такой была наша партия до кооптации.

Потом вытащил несколько фигурок, теперь белого ферзя окружали пешки, слоны, ладьи красного, белого, черного, коричневого цветов. Их было больше, но картинка получалась пестрой.

– Вот такой стала наша партия после принятия новых членов. Денег стало больше, это да, возможностей вести агитацию тоже, скажи, Андрей, такой партией можно захватить власть? А мы уже понимали, что сделать социальные изменения можно только взяв власть в руки!

Посмотрев на эту пеструю картинку, я вздохнул:

– Такой группой прийти к власти невозможно: внутренние противоречия рано или поздно разорвут этот временный союз!

– Верно думаешь, товарищ Толоконников! – настроение Сталина чуть улучшилось.

– Временное правительство было слишком аморфным и вело страну к катастрофе быстро и уверенно. Они пытались заморозить социальные противоречия, продолжая оплачивать военные успехи стран Антанты жизнями наших солдат. И ничего для простых людей не делали. А что еще хотеть от правительства большого капитала? Только расширение возможности грабить казну и набивать свои карманы. И очень большое искусство Ленина было в том, чтобы из вот этой аморфной и разноидейной массы удерживать общий партийный курс. Владимир Ильич умело маневрировал между этими группами. В этом была его гениальность!

Сталин вновь раскурил трубку, выпустил в воздух еще несколько клубов дыма и произнес:

– Я тебя этим кратким курсом в историю партии не утомил?

– Никак нет, товарищ Сталин!

– Ну вот, военизировался ты в этом времени, товарищ Андрей Толоконников! Продолжим.

Сталин смахнул фигурки в ящик стола и расставил их по-другому: теперь около белого ферзя стояли три красные пешки, несколько черных коней и белая ладья с россыпью белых пешек.

– В партии сложились три группы: одна группа соглашатели, которые настаивали на мирном сосуществовании с буржуазным правительством, Зиновьев, например, их было меньшинство, большая часть партии взяла курс на военное противостояние с Временным правительством. Создавались советы, а у них должны быть боевые дружины, которые и могли стать оружием будущего переворота. Только в этой группе тоже не было единства: большинство, в том числе Ленин и Троцкий выступали за переворот и начало мировой революции, первым этапом должен был стать захват власти и установление сепаратного мира с Германией. Самая маленькая группа считала, что надо взять власть, сохранить государство как трамплин для мировой революции, двигаться постепенно, аккуратно, в эту самую маленькую группу входил и я. Мы тоже считали, что Россия должна выйти из империалистической войны. Но у нас не было такого стремления быстро и немедленно начинать мировую революцию во всем мире. Хотя бы потому, что ресурсов одной отсталой страны, какой была Российская империя, для мировой революции было мало. Так получилось, что наши интересы совпали с интересами части русского генералитета. Далеко не все были в восторге от пробританского Февральского переворота. На меня вышел генерал Потапов. Я в то время занимался изданием газеты «Правда». Про генерала Потапова я слышал еще во время июньского кризиса, когда тот пытался добиться отмены приказа № 1 Временного правительства. Ты в курсе этих событий, товарищ Толоконников?

Сталин опять подчеркивает, что говорит не с генералом Виноградовым, а с «попаданцем» Толоконниковым, что же, мне остается только принять правила игры.

– Да, я знаю…

– Хорошо, товарищ Толоконников, что ваша память вас не подводит. За Николаем Михайловичем, профессиональным разведчиком, стояли такие мощные фигуры как военный министр Временного правительства Верховский, морской министр Вердеревский, генерал Маниковский, практически все руководство военной разведки Генштаба Российской армии. Они посчитали нас единственной силой, способной вывести страну из кризиса, пусть и дорогой ценой. Страна стояла на краю распада. Наша небольшая группа и пообещала, что сделает все, чтобы сохранить страну. Они назвали нас большевиками-государственниками и подчеркивали, что с большевиками-интернационалистами не хотят иметь никакого дела. Военное руководство Октябрьским переворотом – это целиком их дело. Какой такой Троцкий? Болтун, хоть и талантливый организатор. Ленин? Выдающийся тактик и теоретик, но не практик. Антонов-Овсеенко? Не смешите меня! Эти недоучки вместо захвата власти создали бы бардак и говорильню! Митинговали до посинения, а дело стояло бы на месте! Штаб революции был в редакции «Правды», рядом – крейсер «Аврора» с самой мощной радиостанцией, полевой узел связи военные развернули, они руководили отрядами восставших. Арест Временного правительства дело рук небольшой группы офицеров-разведчиков, которые проникли в Зимний дворец, пока массовка из матросов и солдат гарнизона отвлекали внимание казаков и юнкеров. А когда правительство было арестовано, защитникам Зимнего ничего не оставалось, как разойтись по казармам! Этот переворот был бескровным только потому, что был хорошо организованным! По-военному четко и оперативно! И никакого революционного творчества масс! Железная воинская дисциплина и порядок!

Иосиф Виссарионович попросил принести чаю. Через несколько минут чай, варенье и вазочка с печеньем были на столе. Сталин с удовольствием выпил свой стакан чаю, закусив одним из печений, я попробовал варенье, оно было из нескольких сортов ягод и имело очень тонкий вкус и аромат. Хозяин опять взялся за трубку, а потом продолжил, перемежая реплики курением.

– Я не буду пересказывать перипетии внутрипартийной борьбы после Октября. Скажу, что наша группа проиграла. Был взят курс на скорейшую мировую революцию. Но для этого надо было остаться у власти. Мы не знали, что мы строим! Ленин, как и большинство партийцев считали, что нам надо строить объединенную коммунистическую Европу с центром в Германии. Но тут вспыхнул мятеж Чехословацкого корпуса, потом началась гражданская война и стало ясно, что надо еще удержаться у власти, а для этого сначала построить свое государство, а потом решать вопросы мировой революции. Так получилось, что моя группа проигрывала, но условия заставили партию принять нашу позицию и строить государство диктатуры пролетариата в отдельно взятой стране. Это не была идеология партии! Это была идея моей группы, если хочешь, фракции в партии, и не более того! Троцкий бросился строить Красную армию, Ленин и Свердлов сосредоточились на создании государственных органов, я занимался партийной структурой, Каменев – Коминтерном.

На столе уже четыре фигуры. Белый король и три ладьи: красная, черная и коричневая. Кроме них около белого короля множество белых пешек.

– После смерти Свердлова, который попытался убрать Ленина и занять его место, вес набирает Троцкий, как руководитель победоносной Красной армии.

Вместо черной ладьи на столе появляется черная королева в окружении черных пешек.

– Провал революций в странах Европы, в первую очередь, Венгрии и Германии – и Коминтерн теряет свой вес. Формально он главнее, чем ВКП(б), но фактически…

Вместо коричневой ладьи появляются три коричневые пешки.

– В этой ситуации мне надо было создать какой-то реальный противовес Троцкому. Иначе страна должна была быть принесена в жертву на алтарь мировой революции. А я уже к концу Гражданской войны понимал, что надо сохранить государство как систему, не бросать жизни наших народов в горнило мировой революции. К этой идее я охладел окончательно. И во многом потому, что не было в этом стане у меня друзей, не было уважения. Я для них был необразованным и некультурным, но очень полезным горцем, дикарем. Я воспользовался тем, что партия стала увеличиваться, круг задач становился все больше, нужны были кадры-управленцы для всей страны. И тогда я одержал первую победу, очень маленькую, но очень важную. Мне удалось сделать так, что партийные кадры попали под мой контроль, а в советских органах при назначении руководителей предпочтение отдавалось также партийным кадрам перед непартийными. Это была очень сложная, незаметная и кропотливая работа! Троцкий предпочитал работать с старорежимными специалистами, покупая их лояльность пайками или страхом. Я же отстаивал идейность кадров в противовес их деловым качествам, мол, делам научатся, если захотят. Понимал ли я, что из-за этого будет страдать дело? Понимал! Но для меня было важнее получить группу соратников, пусть не на самых важных постах, но эта группа была многочисленной и могла сплотиться по любому моему сигналу.

Вместо красной ладьи на столе возникает красный конь и несколько красных пешек. Потом несколько белых пешек меняется на красные.

– После того, как мне удалось войти в блок с Каменевым и Зиновьевым против Троцкого, ситуация изменилась, но Ленин, который очень тонко просчитал изменение политического момента сделал попытку сблизиться с Троцким и отодвинуть меня снова на второй план. Правда, Ильичу так и не хватило смелости обозначить свою позицию одним именем, он хотел, чтобы после его смерти в партии и государстве возникло коллективное руководство, но допустить лидерство в этом коллективе Троцкого было бы крайне неосторожно!

Иосиф Виссарионович подошел к окну, на подоконнике лежала пепельница, в которую он начал выбивать трубку, поднял взгляд за окно, немного нахмурился.

– Поздно уже, но разговор надо закончить. Тебе постелют в гостевой комнате. Жене уже сообщили, что ты задержишься на работе.

– Так точно, товарищ Сталин.

– Ты понимаешь, что этого разговора не было? И тебя тут не было? Да?

– Так точно.

– Ну и хорошо. Товарищ Виноградов всю ночь работал в Ставке. Очень хорошо.

Мне показалось, что Иосиф Виссарионович что-то взвешивает, говорить-не говорить, потом принимает какое-то решение и поворачивается ко мне:

– В борьбе с коммунистами-интернационалистами я опирался на молодую партийную бюрократию, средний уровень партийного звена – до руководства областных и республиканских парторганизаций. Интернационалисты… Я сам интернационалист, понимаешь, товарищ Толоконников?

– Так точно, товарищ Сталин вы этим термином называете тех, кого в моё время называют «глобалистами», то есть тех коммунистов, которые во главу угла ставили мировую революцию любой ценой.

– Это правильный вывод, товарищ Толоконников. Глобалисты, да… Ладно, запомним. После смерти Ленина я почти все время находился в состоянии борьбы с различными группами политических противников. Это была сложная борьба, которая шла все с большим накалом. К середине тридцатых годов я сумел избавиться от почти всех групп или фракций как ты говоришь, «глобалистов». Напомню, моя опора, кроме небольшой группы единомышленников и друзей – среднее партийное звено, молодые партийные бюрократы. И вот в стране произошла перестановка сил: партаппарат под моим контролем, армия, в которой сохранилось влияние Троцкого, поэтому наркомом обороны долго был Клим, он лучше других умел ладить с военными, да… И третья сила, которая стала набирать все больший вес: это карательные органы, ВЧК-ОГПУ-НКВД. При Дзержинском мы всячески укрепляли эти органы, используя их в этой борьбе, но произошло смещение полномочий, ОГПУ взяло на себя слишком много власти, стало уходить из-под контроля, мы надеялись, что Ягода сумеет встряхнуть ОГПУ, а после образования НКВД поставит наркомат в рамки закона. При Ягоде ОГПУ не только арестовывало людей, но и расстреливало, иногда и без приговора суда. Это было государство в государстве. Последней каплей был провал в охране Кирова. Более того, следствие установило, что именно Ягода был причастен к этому убийству. Его расстреляли за другое, я уверен, что так было правильно. Для того, чтобы прекратить эту неправильную практику незаконных расстрелов мы и направили в НКВД Ежова. Сначала Ежов стал бороться с сотрудниками Ягоды и действительно наводил порядок в НКВД, я даже перестал бояться армии. В моих руках были две силы: партия и НКВД. Решил, что можно начать преобразования, ввести элементы социалистической демократии, сделать партию более активной, избавить от возможности «забронзоветь». Ежов получил указания строгого соблюдения законности в расследованиях государственных преступлений. В начале тридцать седьмого года НКВД стало раскручивать дело среди высшего командного состава РККА. Его потом назовут «заговором Тухачевского». Только неправильно его назовут, да. Я вижу, что у тебя вертится на языке вопрос, задавай, сегодня можно. Да?

– Было объявлено, что Киров убит по приказу…

– Ай! Много что говорят, много о чём говорят. Я сразу подозревал Ягоду. Доказательств долго не было. Это Власик проводил тихо-тихо параллельное расследование. Он в ноябре тридцать шестого и обнаружил доказательства. Ягода уже был наркомом связи, Ежов еще в силу не вошел, только разбирался с людьми бывшего наркома. И что было делать? Да! Я воспользовался смертью товарища, чтобы окончательно прищучить оппозицию. Или ты думаешь, если бы Каменев или Бухарин пришли к власти, они бы меня по головке погладили? Кончили бы сначала, а потом организовали бы процесс… посмертный. А Ягоду судили не за это, а за то, какая разница? Всё равно была ему одна дорога! В феврале тридцать седьмого года мы с товарищем Маленковым подготовили ряд изменений в Конституцию СССР, в том числе предполагалось провести очередные выборы на альтернативной основе. Надо сказать, что из моих ближайших соратников эту идею поддержали только Молотов и Маленков, еще одобрительно высказался товарищ Жданов, который возглавил Ленинградскую партийную организацию вместо товарища Кирова. И всё! Я был уверен, что на пленуме смогу провести эти идеи через партийную верхушку, а дальше волна изменений в лучшую сторону прокатится по стране сверху вниз! Двадцать первого февраля, накануне пленума ЦК ВКП(б) ко мне пришел Ежов, который закончил чистку органов от сотрудников Ягоды, запятнавших себя незаконными действиями. И что? Он принес мне данные о разветвленном заговоре военных, направленных на смещение товарища Ворошилова с поста наркома. Как будто не было ясно, что за этой отставкой Тухачевский и его команда потребуют смещения и товарища Сталина? Бонапартовские замашки красного маршала были известны не только у нас в стране, но и далеко за ее пределами. И все-таки я надеялся на то, что смогу провести нужные стране преобразования. Но уже 22 февраля ко мне пришла делегация участников пленума. Фактически, мне поставили ультиматум. Никаких демократических преобразований! Заговоры множатся, оппозиция рвется к власти, а товарищ Сталин хочет альтернативных выборов. А если выберут не их? В общем, мне ясно сказали, что одним из пунктов повестки дня пленума может стать соответствие товарища Сталина занимаемой должности. И вот товарищ Сталин вместо безграничной власти, как это любят говорить мои враги, оказывается у разбитого корыта! Партийная бюрократия взбунтовалась, НКВД рвется к безграничному могуществу, на армию нет никакой надежды. Я всегда боялся армейского заговора. Потому что только военные могут организовать быстрый и решительный переворот. Поэтому решил опираться на Ежова против Тухачевского и кампании. Заговор был. Но Ежов смог раздуть его до вселенского масштаба. А у меня не на кого было опереться, чтобы укоротить Ежова – партийные верха наслаждались властью: возможностью репрессировать огромное количество людей. От меня требовали все больших и больших квот на расстрелы! Я вынужден был выступить на пленуме с тезисами об усилении классовой борьбы! А с меня требовали увеличить лимиты! И не на стройматериалы, а на расстрелы! Они опьянели от власти и от безнаказанности! Я остался с очень маленькой группой единомышленников. Мы старались как могли уменьшить эффект репрессий. В состав троек, которые судили подозреваемых, мы обязали включить прокуроров. Списки на расстрелы особо ценных специалистов должны были визироваться ЦК республик или сотрудниками ЦК ВКП (б). Мы не давали упырям те лимиты, что они требовали, а они сами расширяли списки на расстрелы, местной, своей властью! Страна скатывалась в анархию террора, но террора государственного! И я мало что мог сделать, как кто там думал. Умение ждать – это серьезный козырь в политической борьбе. Только Берия смог взять под контроль НКВД и провести реальную чистку, выбросив как кадры Ежова, так и остатки кадров Ягоды. После этого мне удалось приструнить и партийную бюрократию: кого-то арестовали и репрессировали, у кого-то взяли жену, они, твари, очень понятливые! Сразу присмирели.

Сталин сделал паузу.

– Я прекрасно понимаю, что тридцать седьмой год нанес стране большой вред: в первую очередь, это потеря таких нужных кадров, в том числе и военных. И моя вина в том, что я не смог предугадать такое скоординированное противодействие со стороны НКВД и партийной бюрократии. Это было мое поражение. Но месть – это еда, которую подают в холодном виде. Пока что только трое из этого небольшого коллектива поплатились за свое рвение. Один из них – Хрущёв, ну, ты в курсе, это не без твоей подачи произошло. Но чтобы ты понимал: я помню про тридцать седьмой, очень хорошо помню. И думаю, как сделать так, чтобы этот год больше не повторился!

Эрвин Йоханес Ойген Роммель ранним летним утром был сосредоточен и собран. Ровно через 20 минут начнется наступление, которое решит судьбу этой войны и его карьеру. Еще одного провала, такого же, как под Одессой, ему не простят. Его спасло то, что удалось эвакуировать большую часть подбитой техники и отступить, сохранив боевые порядки. Модель вовремя подкинул резервы, которые сдержали атаки Жукова, смогли приостановить его контрудар, а выйдя на старые оборонительные рубежи у Тираспольского плацдарма, сумели остановить противника. Эрвин был согласен со своими генералами: война в России не была похожа ни на Польскую кампанию, ни на прогулку по Франции. Враг сражался яростно и достаточно умело. И эта погода! Но не погода была причиной поражений его частей!

А теперь ему предстоял марш с боями в более чем шестьсот километров, после чего должна была пасть первая столица Украины, крупный промышленный центр Харьков. Три месяца! Шестьсот километров! С тяжелыми боями! Он считал это реальной задачей. Да! Главная роль в предстоящем наступлении выпала Манштейну – это его армия должна была захватить Запорожье и ударив на Сталино основной удар направить на Крым. Одессу предстояло блокировать румынскими частями. И давить кольцом блокады. Итогом этой кампании должен стать захват больших пространств Украины и полуострова Крым. Для достижения этой цели сюда перебрасывалось почти семьдесят процентов авиации Третьего Рейха! Три воздушных армии! При этом небольшое прикрытие оставалось в самой Германии и куцыми силами прикрывались остальные участки фронта. Третий флот переподчинил себе даже авиацию ПВО района Плоешти, что было неслыханной мерой, но достижение превосходства в воздухе должно было стать тем самым козырем, которое могло позволить осуществить новый блицкриг. Больше всего Эрвина давило ощущение, что его армия – это разменная монета, колосс, который будет стачивать оборона РККА, но так было решено свыше. Тем более, что Гудериан уже заканчивал сбивать воедино третью танковую армию, которая должна будет развивать наступление в зависимости от того, как сложится обстановка на Южном участке Восточного фронта. Сейчас Гудериана перебрасывают к Яссам. Вроде бы стало известно о планах летней кампании противника, который готовит удар на Бухарест. Позиции на передовой занимали румынские и венгерские части, а 4-я полевая армия, которой командовал генерал Паулюс была отведена в тыл, занимая рубеж Бельцы-Саучаны, по официальной легенде она готовилась вводиться в прорыв танковых армий в Приднестровье.

На командный пункт поступают последние доклады о готовности. Ну что же, проверим, насколько для врага окажется неожиданным наше лекарство от его противотанковых узлов обороны! За прошедшее время немцы смогли изучить то, каким образом строятся эти узлы, но сейчас было приготовлены три главных компонента противодействия, которые должны работать в комплексе: авиация, артиллерия с массированным применением дымовых завес, и мощные самоходные орудия «Ягуар» с 88-мм зенитными орудиями в корпусе, которые могли с двух километров превратить любой такой узел обороны в скопление дымящихся воронок! По мнению самого Роммеля, было бы достаточно и одних только «Ягуаров», но иметь в резерве и другие сюрпризы лишним не было. Все дело в том, что русские в сам узел ПТО ставили орудия калибром 45 мм или 57 мм (редко), используя в качестве резерва огня трехдюймовки как противотанковое средство, так и как средство против пехоты, из-за очевидной слабости фугасного снаряда 45-мм орудий. А вот их зенитные орудия в 85-мм или немецкие «Ахт-Ахты»[41] всегда располагались в глубине, на некотором расстоянии от противотанкового узла, с тем, чтобы парировать прорыв танков, как средство последней надежды. На учениях они опробовали эту тактику: самолеты штурмуют батареи ПВО, в это время штурмовые орудия и артиллерия выбивают средства противотанкового противодействия на самом узле, минометы выбрасывают дымовые заряды, на передний край под прикрытием дыма прорываются четверки и тройки, за которыми следуют «Тигры» и «Пантеры». «Ягуары» остаются контролировать ситуацию и парировать возможные танковые контратаки во фланг. И эта методика была отработана на учениях на отлично! Новые танки и самоходки не пробивались даже 57-мм противотанковыми орудиями русских, а сорокапятки для них были ерундой, тройки и четверки получили дополнительную броню и противокумулятивные экраны, большинство четверок имели длинноствольные 75-мм орудия, которые неплохо брани броню русских тридцать четверок и даже КВ, впрочем, для борьбы с последними лучше «Ягуаров» или «Тигров» средства не было! А в то, что русские смогут преподнести еще какой-то сюрприз, Эрвин Роммель не верил.

Пятнадцать минут истекли. Осталось всего пять минут!

Павловка. 19 августа 1942 года.

Я прилетел в Молодечно рано утром 20 августа. Меня встречал сам легендарный маршал Семён Михайлович Буденный. Он бил копытом почти в буквальном смысле этого слова. После провала на Южном направлении, когда Роммель чуть было не взял Одессу и этот пожар пришлось «гасить» самыми аварийными методами, да еще и с избыточными человеческими потерями, легендарный маршал был назначен генеральным инспектором кавалерии и занялся тем делом, которое больше всего любил: тут, в Молодечном он лично формировал Первую конную армию.

– Ну что, когда? Я же знаю, что началось! У меня все готово! Вдарим и до самой Варшавы!

– Здравствуйте, Семён Михайлович! Аллюр три креста!

– Здоров будь, молодо-зелено! А что, если бы не один подпоручик, моя бы конная по бульварам Варшавы прошлась бы двадцать лет назад.

Маршал задумался на пару секунд, провел в уме нехитрый подсчет и выдал:

– Двадцать два года тому назад, как раз в августе да, мы ко Львову подходили, тут приказ: повернуть на Варшаву! Ну, да это дела давно минувших дней… Ты мне скажи, Алексей Иванович, когда нас в бой бросят! Пора ведь, пора!

– Вот и прилетел посмотреть, насколько у тебя тут все готово, Семён Михайлович, знаешь ведь, мы начнем: как только, так сразу… Надо чтобы танковые армии вклинились, в ловушку влезли, на это раз мешок планируем такой, чтобы ни одна железяка в Рейх не вернулась.

– Ладно, поехали!

По Молодечному прошлась война. Городские развалины пока еще не было кому восстанавливать. Обугленные остовы домов, воронки, на дороге присыпанные щебнем и битым кирпичом, разрушенная мирная жизнь смотрела на мир разбитыми оконными стеклами и провалами от разрывов снарядов и мин. Здание школы сохранилось более или менее, в нем расположился штаб сформированной Первой конной армии. Там нас встречал еще один легендарный товарищ: Ока Иванович Городовиков, который стал командиром Первой конной. Фактически, Первая конная была чем-то похожа на смешанную конно-механизированную группу из моего времени. В ее состав входил 9-й ударный мехкорпус, 2-й и 3-й кавалерийские корпуса и 1-й гвардейский кавалерийский корпус, каждый корпус состоял из трех кавалерийских дивизий, средств усиления на конной тяге (легкие полевые пушки и облегченные гаубицы), самоходно-зенитного дивизиона и минометного полка. 9-й ударный был усиленным: танковая бригада из трех батальонов, три мотострелковых бригады, самоходно-зенитная бригада, тяжелая артиллерийская бригада. Более чем приличная сила! Все бойцы Первой конной уже имели опыт боев, считались ветеранами, а гвардейцы еще и отличились: и на Украине, и в Белоруссии. В феврале сорок второго, как раз 23-го числа, пришел приказ о создании гвардейских частей. Самые отличившиеся в боях соединения получали звание «Гвардейская», ее бойцы и командиры получали значок Гвардейца, знамя части тоже получало гвардейские знаки. Не все в РККА воспринимали эти изменения, как должное, но предпочитали помалкивать.

Ока Иванович невысокий кривоногий калмык с короткой стрижкой и усищами, которым сам Будённый мог бы позавидовать! Казалось, что лицо Городовикова состояло из усов и узкой прорези глаз.

– Ну что, Ока Иванович, рассказывай, что у тебя и как!

– А что тут россказывать? Я и покозать могу: в корпусах все по штату, снобжение я лично проконтролировал, готовность и боевая подготовка на уровне. Бойцы все обстрелянные, в сложной обстановке не ростеряются, командный состав лично экзоменовал. В какую дивизию ноправимся, нозывайте любую…

Старый кавалерист немного смешно окал, что не совсем характерно для донских казаков, он ведь родом из хутора Мокрая Эльмута, что у станицы Платовской. Человек талантливый, с крепким характером и отличный организатор. Во многом благодаря ему и удалось сохранить тридцать пять кавалерийских дивизий, правда, на фронтах сражалась двадцать одна дивизия в семи кавалерийских корпусах. Остальные в первую фазу войны использовались для охраны в тыловых округах, но тут возникла необходимость нанести удар мобильными частями, при этом не накапливая больших танковых сил, которые намного сложнее укрыть чем кавалерийские части. Тем более, что немецкие генералы уверены, что для прорыва обороны кавалерийские части не предназначаются. В начале сорок второго года немцы стали создавать свои кавалерийские дивизии, которые свели в два корпуса, оба эти корпуса сейчас предавались в Третью танковую армию Гудериана. По нашим данным Гейнц сопротивлялся этому, ему тогда решили придать свежий итальянский мехкорпус, «Быстроходный» генерал согласился, его штабисты прикинули, за сколько итальянский корпус маршем пройдет своим ходом от железнодорожного узла до места… но корпус вовремя не прибыл. Еще сутки ожидания, и командующий танковой армией лично бросился посмотреть на прибывающие итальянские части. От увиденного он впал в ярость: механизированный итальянский корпус имел несколько броневиков, танкеток и легковых автомобилей, но солдаты передвигались пешком, а гужевой транспорт был силой в 1–2 лошадиных, причем лошадки были реквизированы у местного населения и ухоженным видом не отличались. Скорость передвижения у такого корпуса была, мягко говоря, равна скорости передвижения пехотного, но не немецкого, а итальянского. Так что появление в немецкой Третьей танковой двух кавалерийских корпусов это было результатом того, что горючее для таков и машин оставалось, по-прежнему, в дефиците. Вторая конная армия, примерно такого же состава как Первая, формировалась в районе Барановичей. Туда мне еще предстояло проехать. Я выбрал для инспекции шестую кавдивизию, надо сказать, что не разочаровался, подготовка бойцов, которые не превратились в драгунские части – никакой рубки, казачьих наскоков: прибыли на место, окопались, заняли оборону, если же идет атака – спешились и под прикрытием брони на вражеские позиции! Смотрел я на кавалеристов, копающих малыми саперными лопатками окопы, и сердце мое радовалось! Потому что чем меньше мы потеряем в ходе летнего наступления людей, тем лучше: для нас!

Минск, штаб Северо-Западного фронта

20 августа 1942 года

Черчилль не любил больших совещаний. Парламент? Говорильня, что-то вроде клуба, самого большого клуба по интересам в Лондоне. Это трибуна, с которой очень удобно произносить речи, не более того. А вот все дела делаются в намного более узком кругу. Совещание, на котором присутствовали два его советника: Лиделл Гарт и профессор Фредерик Александер Линдеманн, 1-й виконт Червелл, а также руководство королевских ВВС: главный маршал авиации Хью Казуолл Тременхир Даудинг, назначение которого главкомом ВВС сумел продавить премьер-министр, хотя этому многие сопротивлялись, командующий бомбардировочной авиацией, маршал Артур Тревис Харрис, командующий истребительной авиацией, маршал Траффард Ли-Мэлори можно было засчитать как большое.

– Господа! После тяжелой Битвы за Британию, когда королевские ВВС мужественно отбили все попытки завоевать небо над Проливом, у нас наступила вынужденная пауза: катастрофически не хватало материалов для новой техники и боеприпасов. Поставки по программе Ленд-Лиз позволили немного выправить ситуацию. Вопрос сегодняшнего дня: готовы ли мы к проведению воздушного наступления на Рейх? Что у нас по операции «Возмездие»?

– Господин премьер-министр, господа, наше командование разработало два плана нанесения ударов по городам Германии. Первый вариант – это удары по промышленным объектам, координаты которых нами хорошо разведаны. Хочу отметить, что после налета авиации большевиков, гунны уделяют особенное внимание ПВО именно промышленных объектов, особенно, химических предприятий, оружейной промышленности, заводов по производству синтетического бензина. Восточный фронт лишил города Рейха прикрытия авиационными соединениями ПВО, наша разведка докладывает, что сейчас основные силы воздушной обороны перекрывают восточное направление, вот, на карте мы изобразили данные нашей разведки. При этом сложилась крайне удачная ситуация: как вы видите, большинство городов практически беззащитны от ударов нашей авиационной армады.

Маршал Даудинг обвел взглядом присутствующих, которые, в основном, были в курсе этих данных, сделал небольшую паузу, поле чего продолжил:

– Поэтому мы считаем, что более эффектным будет разрушительный удар по крупным немецким городам, причем именно сейчас, когда противник не сможет перебросить для защиты Германии значительные авиасоединения, да и средства ПВО у них не безразмерные. Наше командование предложило использовать комбинированный вариант: наносить удары по городам, а если произойдет переброс сил и средств с промышленных объектов – начать разрушать немецкие предприятия. На этой карте изображен план нанесения ударов и привлекаемые для этого силы.

Хью Даудинг командовал истребительным силами во время Битвы за Британию, это был прямой, искренний, очень честный командир, который действовал исключительно в интересах Короны. Надо сказать, что во время катастрофы во Франции командующий заблокировал указание премьер-министра об отправке на континент истребительных эскадрилий, утверждая, что не может пожертвовать ослаблением ПВО Метрополии с непонятными перспективами. И Уинстону это понравилось, потому что отвечало его истинным чаяниям: сохранить собственные силы. Он поддержал маршала авиации, но, тем не менее, откровенность и прямота маршала не импонировала очень большому кругу влиятельных политиков. В ходе Битвы за Британию Даудинг уделял много внимания развитию системы радиолокационных станций, которые могли предупредить заранее о нападении авиации гуннов, увы, ночные удары по городам Британии стали для него неприятной неожиданностью. После того, как нападение на Британию было отбито, о смещении неудобного военного заговорили многие политики, во главе с самим экс-премьер-министром Чемберленом. Черчилль отправил маршала главой миссии в США, где тот должен был решать вопросы поставок авиации и военных припасов по Ленд-Лизу. В США прямота и честность маршала вызвала недовольство уже кузенов, которые хотели спихнуть британским военным все то, что им было не нужно. Не без скандалов, но Хью отстоял позиции Империи, благодаря чему Британия стала получать новейшие машины и качественный высокооктановый авиабензин, с которым в стране был очевидный дефицит. А потом Черчиллю удалось протащить назначение Хью главным маршалом королевских ВВС, который с энергией стал разрабатывать планы нападения на Третий Рейх.

– Господин премьер-министр, господа, предложенный нами план имеет наилучшее соотношение по нанесению ущерба, так как лишает большое количество рабочей силы Рейха жилищ, создает массу экономических проблем противнику, будет иметь серьезное устрашающее воздействие на население, из-за чего возникнет недовольство властью, не способной защитить страну от массовых бомбардировок. Мы предложили удары по одному крупному городу силами в 300–500 бомбардировщиков, при этом готовим экипажи действовать не только днем, но и в ночное время. Для проведения операций по плану «Возмездие» мы имеем достаточно сил и средств примерно на годовую воздушную кампанию.

Это в разговор вступил маршал Харрис, последовательный сторонник нанесения ударов по городам Рейха. Эту операцию он отстаивал с самого начала в варианте исключительной борьбы с населением Германии, ибо, если вы выбрали такое правительство, то бомбы должны заставить вас признать ошибочность вашего мнения! После него слово взял маршал Ли-Мэлори, чье замечание было кратким:

– Господин премьер-министр, господа, наши истребительные силы готовы прикрывать атакующие армады по плану, считаю, что первые удары могут проходить и без истребительного прикрытия, но они будут полезны по отработке взаимодействия в условиях реального боя.

После него слово взял профессор Линдеманн, один из советников Черчилля. Он был выдающимся ученым и возглавлял Аналитический центр, который был дублирован центром Гарта. У них были немного различные направления: центр Линдеманна давал рекомендации, исходя из научных исследований и разработок, оценивал возможности в создании вооружений, занимался решением определенных научных проблем. Группа майора (теперь уже полковника) Гарта занималась проблемами стратегического планирования исходя из геополитических предпосылок, в первую очередь. Виконт Червелл отличался высокомерием, нетерпимостью к чужому мнению, частенько ошибался, но намного чаще его оригинальный взгляд на проблему помогал Уинстону Черчиллю принимать адекватное и дальновидное решение[42]. А соединив выводы двух независимых центров аналитики, премьер-министр мог принимать наиболее рациональные решения. Премьер-министр поступил согласно совету Линдеманна, перебросив значительную часть кораблей из Азии в Атлантику, направив их на поставки продовольствия в Британию, и это дало возможность увеличить запасы продовольствия на острове примерно на 3 млн тонн зерна[43], что было важнейшим фактором выживания метрополии в условиях крайне неблагоприятного (по погодным условиям) сорок второго года.

– Господа, прошу ваше внимание. Я благодарен руководству королевских ВВС в том, что они прислушались к рекомендациям Аналитического центра, которые были представлены в моей презентации в феврале этого года. Мое мнение остается все тем же – население Германии надо лишить крыши над головой, мы обязаны создать хаос в экономике Рейха. Но сейчас я хочу обратить внимание на секретное исследование нашего отдела, оно касается методики бомбардировки. Мы провели серьезные математические расчеты и провели макетные испытания. Большинство городов Германии построены еще в готическом стиле, имеют узкие улицы. Дома в своих конструкциях кроме камня содержат много дерева, современные центры строились уже из камня и кирпича. Применение зажигательных бомб, в количестве не менее половины веса от выгружаемого на город, дает возможность создать самоподдерживающиеся пожары на площади, значительно превышающей площадь бомбардировки. Суть методики проста: зажигательные бомбы создают очаги возгорания, а фугасные боеприпасы разрушают здания, создают массовые завалы и не дают пожарным командам ликвидировать огонь. То, что в результате получается, это похоже на шторм, господа, но только на огненный шторм! Посмотрите! Вот тут представлена схема действий авиации: самолеты заходят с подветренной стороны, первая волна отрабатывает окраину города, вторая и третья продвигают зону поражения к центру. Вот тут изображены схемы распространения огня. При ветре, который будет более 3–6 метров в секунду, неизбежно возникновение эффекта самовозгорания. Стрелки указывают, как пойдет его распространение. Как видим, при такой методике бомбардировки гарантируется разрушение не менее восьмидесяти процентов зданий города. Вот тут наши расчеты, сколько самолетов, точнее, сколько обычных и зажигательных бомб необходимо выбросить на город. Какие города более подвержены «огненному шторму», какие нет. Хочу заметить, что имеющиеся противопожарные средства любого города не смогут купировать возникшую катастрофу. Гитлеру такие удары не придутся по вкусу.

Сказав последнюю фразу, Линдеманн хищно улыбнулся. Черчилль знал, насколько профессор ненавидит Гитлера и нацизм, поэтому смело опирался на его рекомендации. Премьер-министр посмотрел на маршала авиации Ли-Мэлори, тот понял невысказанный вопрос премьера и ответил:

– Наше командование гарантирует надежную защиту страны от возможного ответа авиации противника, которая сейчас слишком увлечена противостоянием с большевиками.

– Ну что же, господа, я благодарен вам за этот обмен мнениями, уверен, что сегодня главнокомандующий королевскими вооруженными силами[44] подпишет приказ на начало операции «Возмездие». Когда вы планируете начать операцию?

Этот вопрос предназначался маршалу Харрису, который ответил, ни на секунду не задумавшись:

– Послезавтра будет хорошая погода для атаки, господин премьер-министр.

– Хорошо, я немедленно отправляюсь на прием к королю.

Когда присутствовавшие на «большом совещании» покинули кабинет премьер-министра, через минуту вернулся Лиделл Гарт, предупрежденный секретарем, о том, что ему необходимо немного задержаться. Надо сказать, что профессор Линдеманн был человеком искренним и сильно увлекающимся. Он и ненавидел, и дружил одинаково яростно. Конкурент его Аналитического центра вполне естественно, оказался в фокусе вражды. Надо сказать, что виконт Червелл был слишком высокого мнения о своем собственном интеллекте, а как о более-менее умных людях, отзывался только о Черчилле и лорде Биркенхеде, интеллектуальные возможности остальных оценивались им в районе нуля, чаще всего, абсолютного.

– Что у нас по кузенам? Что-то стало известно про профессора Вудворта?

– Я думаю, господин премьер-министр, что старина Том зачищает следы и делает это очень аккуратно…

– Жаль, таланты профессора могли бы нам еще пригодиться, но, такова судьба агента, а что по второй фазе американской конструкции?

– Мы выбрал цель, вторая фаза операции планируется в ноябре, сэр…

– Бэззи, мы наедине, что за… да… Хризантема! Я не ожидал от японцев такой высокой эффективности. Мне кажется, им второй раз, после Цусимы ка-то сказочно везёт! А что с нашими договоренностями?

– Мы получили от их представителя официальное подтверждение: Сингапур будет осажден, нам дадут возможность уйти достойно. Гарантировано отсутствие интереса к Индии и нам развяжут руки в отношении Французского Индокитая.

– Это не совсем равноценный обмен, Бэззи, я иду на это только потому, что нельзя удержать всё, но Индию удержать необходимо! Думаю, потом мы сможем забрать все обратно. Обеспечение секретности, как всегда, на высшем уровне?

– Не сомневайтесь, Уинни.

– Хорошо, Бэззи, прошу простить меня. Георг не оставил нам времени на приятную беседу.

Берлин. Здание старой Рейхсканцелярии.

25 августа 1942 года.

«Шторьх» только что приземлился, комья грязной земли еще отлетали от медленно прекращающего вращение пропеллера, но прибывший генерал-полковник Эрих фон Манштейн[46] уже выбрался из нутра самолета, способного приземлится на клочок земли, самый маленький из возможных. Генерал вернулся из ставки, где пытался отстоять свое видение последующих действий, но его мнение на этот раз было проигнорировано. Эрих крайне болезненно переживал эту неудачу: ему удалось уговорить Вальтера фон Рейхенау, командующего группы «Юг» в своей правоте и поэтому в Растенбург они летели вдвоем. Ничего не вышло! Фюрер не захотел их слушать от слова вообще, черт возьми! В результате его удар распылялся, ну и что, что следом пойдут полевые армии? И вообще, эти чертовы румыны, которые должны опять штурмовать Одессу, когда еще они ее возьмут? Гальдер, именно Гальдер, который очень ревниво относился к успешной карьере «бывшего Левински», и не упускавший возможности усомниться в его стратегическом чутье и видении задач, сделал все, чтобы опорочить этот блестящий план перед фюрером. «Слишком авантюрно»! Но на это и был расчёт, что удастся большевиков, которые уже привыкли к стандартам действий командования Вермахта, удивить, а потом и победить. Или наоборот? Так и не вспомнив точной цитаты из неизвестного классика военного искусства[47], генерал направился к автомобилю, который сопровождали танкетка PZ I и полугусеничный «Ганомаг», как только машина тронулась, впереди нее по дороге запылили три мотоцикла с пулеметами в колясках. В последнее время к охране командующих стали относиться более чем серьезно: одно ранение Моделя, которое тот залечивал сейчас в Берлине, чего стоило! За первый год войны от рук красных диверсантов погибли три командира армий, семь – корпусов, а число убитых командиров дивизий перевалило за второй десяток. Новый командующий группы «Юг» был убежденным нацистом, что несколько напрягало Манштейна, но деловые качества Рейхенау были более чем на высоте. Внезапно, примерно в пяти километрах от переправы у Вознесенска, эскорт остановился, а мотоциклисты тут же с боков окружили машину, напряженно всматриваясь вдоль дороги. Один из них вернулся, сообщив, что в пятистах метрах отсюда егеря обнаружили засаду диверсантов, потери егерей – восемь человек убитыми и тяжело раненными, у русских погибло двое, оставшуюся пару преследуют, стараясь прижать к реке. Просили еще десять минут подождать, когда закончат прочесывать окрестности в поисках снайперов. Эрих ничего не сказал в ответ, но из машины, как его и просили, не вышел, хотя и хотел. Он чувствовал себя «не в своей тарелке»: пришлось на прием к фюреру надеть парадную форму и эту дурацкую фуражку, которую он уже отбросил на заднее сиденье. Обычно генерал носил самую банальную пилотку, учитывая еще и его телосложение, то издалека был похож на старого хитрого фельдфебеля, слишком раздобревшего на дармовых армейских харчах, а не на подтянутого генерала-аристократа, но Манштейну было на это наплевать. Он был уверен, что военное искусство кроется не в идеальной выправке, а в голове и умении преподносить противнику неприятные сюрпризы. Тут до слуха генерала донеслась вспыхнувшая неподалеку стрельба. Адъютант генерала, повинуясь невысказанному приказу, тут же вскочил на мотоцикл и помчался выяснить, что произошло. Оказалось, что лежку снайперов смогли выявить. С тех пор, как егеря стали активно применять для обнаружения засад противника тренированных собак, эффективность их работы значительно улучшилась. Впрочем, были приняты и другие меры: Манштейн ехал в бронированном «Мерседесе», поэтому в состав группы сопровождения был включен и легкий танк, чтобы можно было вытянуть эту враз потяжелевшую машину, если она где-то застрянет. А такое случалось и нередко.

В штаб армии прибыли с опозданием. Начальник штаба 1-й танковой армии, генерал-лейтенант Ганс-Валентин Хубе ожидал шефа вместе с четырьмя командующими корпусами, входившими в его армию. Они прошли в комнату для совещаний, где на столе лежала детальная карта Юга Украины.

– Господа! Фюрер отклонил мое предложение ударить всей армией по кратчайшему пути: Николаев-Херсон-Перекоп на Крым. Лично я считаю это ошибкой. Гальдера волнует разрыв между нами и Второй танковой, которая набрала темп получше. Мы слишком долго, по его мнению, топтались у Вознесенска, который большевики обороняли с завидным упорством. А Роммель уже на полпути к Кирову[48], бои идут у Новоукраинки. 7-ю полевую армию Йоханеса Фриснера я предлагал использовать для наступления на участке Запорожье-Кременчуг, заменив ее позже румынскими частями. К сожалению, меня не послушали: эта выскочка, который отличился у Риги[49], получил целую полевую армию, но не знает, что с нею делать! В результате мы будем разрываться между двумя главными целями: Выход к Днепру на участке Днепропетровск-Запорожье, захват плацдарма через Днепр и захват Крыма. Ганс, вы проработали план № 2?

– Так точно, господин генерал! По нашей директиве, 1-й и 2-й танковые корпуса будут действовать на Кривой Рог, начало наступление, завтра, в 5-30 утра. Далее 1- танковый корпус действует на Днепропетровск, а 2-й на Запорожье. 3-й танковый корпус действует в направлении на Каховку. 6-й мехкорпус совместно с 3-ей румынской армией будет действовать на Николаев, после взятия города перебрасывается тоже на Каховку. По нашим данным, за Херсоном действие танковых соединений сильно затруднено, там так называемые «пески»[50], сейчас местность для танков непроходима[51]. Они начинают выдвижение в 6-00 завтра после артподготовки.

– Ну что же, думаю, этот план, с учетом приказа фюрера, оптимальный. Прошу внимательно учитывать данные разведки: многие реки, и притоки, которые указаны на картах как пересохшие сейчас полноводные. Уделите внимание состоянию понтонных парков. И еще, Ганс, вызовите к себе начальника медицинской службы, в реках много трупов животных, в моей армии не должно быть ни холеры, ни дизентерии! Никаких санитарных потерь! Нам разрешили задействовать в своих целях 27-й пехотный корпус из состава 7-й полевой армии, думаю, мы можем после взятия Кривого Рога наступать на Днепропетровск силами одной механизированной дивизии и этого пехотного корпуса, а танковую и механизированную дивизию использовать на Запорожье, чтобы оттуда развернуть танковый корпус на Крым[52].

Еще никогда Генрих Гиммлер не был так близок к опале[55]. Он всегда знал, когда показные истерики фюрера надо было переждать, но последняя его аудиенция по-настоящему напугала Генриха. Это была холодная расчетливая ярость, фюрер медленно цедил слова, как сквозь зубы, демонстрируя, что делает громадное усилие над собой, общаясь со столь презренной фигурой, как рейхсфюрер СС. Всё началось с вроде бы дежурного вызова по довольно успешно решаемому вопросу: ситуации в Турции, которая все никак не могла определиться, какое покровительство ей более выгодно. Неприятности начались, когда Гитлер вроде бы невзначай поинтересовался тем, прибыл в Германию этот американский ученый, который должен был увеличить добычу нефти, или нет. Увы, Гиммлер вынужден был признаться, что его люди в этом деле сработали слишком топорно. Выкрасть Эрла Халлибартона не получилось: крепкий и мужественный американец столь энергично дал отпор пытающимся похитить его гангстерам, что во время этого нападения был убит. Надежды получить технологию оживления старых скважин с нефтью рухнули окончательно. Потом пришёл черёд атомного проекта, у фюрера оказались данные, которые Гиммлер пытался тщательно скрывать. Рейхсфюрер СС знал, что финансисты запрещают фюреру давать средства на слишком долгоиграющие проекты, но считал, что полученное оружие сможет изменить ход войны и тогда, как говориться, победителей не судят. Но на этот раз выкрутиться не получилось: Адольф методично задавал Генриху все более и более неприятные вопросы. Уже совершенно ледяным тоном фюрер осведомился, почему Абвер и СС прошляпили планы Британии по удару по немецким городам, и почему ни одна акция на острове: пять покушений на Черчилля и два на короля Георга закончились провалами? Вишенкой на тортике оказался вопрос о том, почему ведомство Гиммлера предоставило такие сомнительные данные по бомбардировке Кёльна. Когда его аппарат получил паническое сообщение из штаба 58-го штандарта СС в Кёльне о гибели штандартенфюрера и страшных разрушениях города, он слишком неосторожно поспешил передать эти данные фюреру, конечно, появилась такая удачная возможность еще раз подставить Геринга, окончательно убрать эту фигуру из игры. Ну что же, не получилось, зато есть на кого свалить вину, назначить козлом отпущения. И сто тысяч погибших, это не полмиллиона, но тоже очень много, и то, что тридцать процентов зданий города разрушены – это тоже очень неприятный факт, но всё-таки! Но чем больше Генрих пытался оправдаться, тем больше чувствовал, что фюрер отдаляется от него, ставит между ними невидимую стену, от которой аргументы рейхсфюрера СС отскакивают, как от бетона горох. И только когда раздражение Гитлера вырвалось в вопрос по операции «Селим», Гиммлер почувствовал, что может как-то поправить ситуацию. Он бодро сообщил шефу, что всё готово и дело только за приказом фюрера. Он тут же и последовал, при этом Адольф сместил акценты операции, приоритеты, что делало задачу несколько сложнее. После небольшого торга окончательный срок начала операции был назначен на первое сентября. Генрих считал целесообразнее провести операцию 11 сентября, приурочив ее к первому дню священного месяца Рамадан[56], но фюрер велел не откладывать, так что пришлось поторопиться. Рейхсфюрер посмотрел на часы – до появления на его глаза Вальтера Шелленберга оставалось ровно три минуты. Этот хитрый лис имел привычку появляться минута в минуту – ни секундой раньше, ни секундой позже. И как ему это всегда удавалось, Генрих не понимал.

После обязательного партийного приветствия Вальтер Шелленберг, занявший предложенное место продегустировал отличнейший кофе, который заваривал адъютант Гиммлера, обменялся с шефом несколькими ничего не значащими фразами: руководитель СС ни при каких обстоятельствах не впадал в истерику, старался сохранить хладнокровие и выдержать неписанный этикет[57] – не начинать серьезного разговора без предварительного обмена словами-этикетками. Генрих вообще был большим любителем ритуалов и повторяющихся (цикличных) правил, его пристрастие к мистике отражалось и на работе. Предварительные слова имели еще и значение в «прощупывании» психологического состояния собеседника, на что Гиммлер был большой мастак. Но вот пришло время приступить и к важнейшему (на сегодня) вопросу:

– Вальтер, мы не имеем права на ошибку. Этой операции фюрер придаёт особенное значение. Особенное!

– Два часа назад пришло сообщение от Отто, он готов. Ждет только сигнала. Учитывая, что времени у Скорцени[58] было не так много, как хотелось бы, я переподчинил ему две вспомогательные группы: Финансиста и Моряка. Сейчас как никогда важна оперативная информация и возможность быстро на нее отреагировать.

– А что Селим?

– Он готов. Агент Куби утверждает, что управляем. Молод, горяч, но при этом осознал свою роль. Главные заговорщики – это группа военных, сторонники Ататюрка очень многих отодвинули от власти. Сразу за операцией «Селим» мы проведем операцию «Шах-ин-шах», надо создать эффект «домино» когда за одной костью на стол падает следующая и так далее… Разница в операциях – три недели.

– Меня волнует легенда Селима. Всё проработано?

– Султан Мехмед VI Вахидеддин имел пять жен. Он был не слишком удачлив в личной жизни и совершенно неудачлив в государственной. Его третья жена Сение Инширах Ханым-эфенди родилась в 1887 году в Батуме в семье убыхского бея, еще будучи наследником престола, шахзаде, Мехмед настойчиво добивался ее руки, хотя и получил один раз отказ. В 1905 году они стали супругами. Сение получила хорошее частное образование, прекрасно рисовала, считалась красавицей, но при этом была жутко ревнива. Именно ревность стала причиной развода в 1909 году. Детей не было, после развода осталась жить во дворце султана. После бегства Мехмеда на Мальту оставалась с ним, до 1923-го года: Мехмед отправился на хадж в Мекку, а Сение перебралась в Каир, где 23 ноября 1923 года родила ребенка – мальчика, названного Селимом. Мехмед признал ребенка своим сыном 1 мая 1926 года, 11 мая этого же года султан скоропостижно умер в Италии, по нашей легенде из-за того, что у Османской империи появился наследник. Сение впала в депрессию и покончила жизнь самоубийством в ноябре 1929 года[59]. Документы, подтверждающие факт рождения ребенка, его признание отцом, свидетельства об образовании, свидетельские показание о его матери – всё в деле и не вызывает малейших сомнений. Особенно тщательно сделано свидетельство умершего личного помощника Ататюрка об отравлении экс-султана из-за признания прав Селима на престол. Нужные свидетели под контролем. Показания умерших подтверждены судьями, всё сделано лучшими мусульманскими специалистами. В их традициях и обычаях сам черт ногу сломит, пришлось вникать, разбираться, привлекать консультантов. Учтите, что у меня этим занимались всего два сотрудника! При подготовки силовой акции мы задетвовали лучших специалистов.

– Лучше бы эти специалисты убрали старого борова! А то пять попыток – все свинье под хвост! Фюрер был крайне недоволен этой ситуацией.

Недовольство шефа на Шелленберга совершенно не подействовало, он совершенно невозмутимо парировал:

– К сожалению, эти операции курировал Вилли, я до сих пор не знаю, чья это была идея, привлечь его к этому делу. Мы только оказывали консультативную помощь.

Вальтер прекрасно знал, что Вильгельму Штуккарту[60] поручил руководить британским проектом сам фюрер, а Гиммлер против этого изначально возражал. Штуккарт стал стремительно расти в своем влиянии на Гитлера, становился одним из главных претендентов на место Гесса, провал английской эпопеи по устранению Уинстона Черчилля привел к падению этой фигуры, точнее, ее отодвинули на задний план, впрочем, Гиммлер тоже ничего толкового на этом поприще не добился, предложив перенести акцент в акции на короля Георга. Так что в этой истории только Шелленберг и вышел сухим из воды.

– Посмотрите на фотографии…

Гиммлер внимательно посмотрел на представленные фото. Молодой девятнадцатилетний юноша действительно очень похож на последнего султана, очень похож! Внешнее сходство тоже имеет значение. Кивнул.

– Вальтер! Передавайте сигнал к началу операции!

Румыния. Сулина.

11 сентября 1942 года.

Сентябрь в Сиамском заливе – время тридцатиградусной жары и погоды без сильного ветра и штормов. На небе облаков было кот наплакал, ветер был чуть сильнее слабого, горизонт просматривался превосходно. Большая эскадра кораблей на всей возможной скорости уходила из Сиамского залива, взяв курс на Индию. Вот только курс осторожный адмирал выбрал весьма интересный.

– Господин адмирал, мы прошли проливом Келаса.

Александер Черч, адъютант командующего Соединением Z, заглянул в каюту своего шефа с изрядной осторожностью.

– Сэр Артур просит сообщить курс эскадры.

При имени своего заместителя, вице-адмирала, сэра Артура Фрэнсиса Эрика Паллистера полный адмирал Филлипс непроизвольно поморщился. Он терпел этого специалиста, отмечая высокий профессионализм сэра Артура, хотя и считал его излишне осторожным. В любом случае, этот высокомерный аристократ раздражал его меньше других высоких людей, а вот эта приставка «сэр»… чтобы ее добиться адмиралу как воздух нужна была хотя бы одна блестящая победа. И вот она выскользнула из его рук!

– Мы пойдем Зондским проливом! После него курс на Джакарту.

– Слушаюсь, господин адмирал!

Ну что же, хорошо, что не добавил «сэр», его предшественник иногда так называл его: «сэр адмирал» и Томасу казалось, что говорил это с изрядной доли иронии. Этот куда как меньше раздражал адмирала, да и был ростом чуть-чуть ниже его. После отдачи приказа можно было продолжать выбранное занятие.

Адмирал Томас Филлипс сидел в своей каюте на «Враждебном»[62] и пил. Этот небольшой (ростом) человечек, командовавший самым большим соединением королевского флота за пределами Метрополии, никак не мог залить свое разочарование. Спасительное опьянение все не приходило. Но обо всем по порядку. Британия имела самый большой флот в мире. Это было непреложной истиной последних пару сот лет. Уже не настолько самый большой, как это было ранее, когда флот Империи должен был равняться двум самым крупным флотам (после британского, конечно же, суммарно). Но, тем не менее, 15 мощных линкоров, множество броненосцев, тяжелых и легких крейсеров да плюс еще пятерка авианосцев, приблизительно с такими силами королевские военно-морские силы встретили новую мировую войну. Задач у флота было множество: и прикрыть Метрополию от десанта, и не дать рейдерам и подводным лодкам противника помешать перевозкам атлантическими конвоями, и обеспечить превосходство в Средиземном море, защитить главные колонии, в первую очередь, Индию, Южную Африку и Австралию. Чтобы обезопасить свои интересы в Тихоокеанском регионе в порт Сингапура перебазировали самое мощное соединение королевского ВМФ, получившее название Восточного флота, а чуть позже, «Соединения Z». В состав этого соединения вошли два линкора: «Варспайт» и «Бархам» (оба тип «Королева Елизавета»), два авианосца – «Формидэйбл» и «Индометэйбл», четыре крейсера и шестерка эсминцев. В состав соединения должны были войти еще два однотипных линкора (два рояля): «Роял Соверейн» и «Роял Оук», которые в Мадрасе проходили текущий ремонт после длительного перехода вокруг Африки. Такой маршрут исключал встречу линкоров с подводными лодками и самолетами германцев и Итальянцев, которые слишком старательно старались нарушить сообщение по Средиземному морю. Кроме них усилить Восточный флот должен был и авианосец «Гермес», недавно прибывший в Джакарту. Учитывая большое количество авианосцев у Японии Адмиралтейство посчитало необходимым перекинуть в этот регион все более-менее приличные авианосцы, оставив защиту конвоев эскортникам, которые сейчас пачками строились на британских верфях. Эти небольшие авианесущие корабли несли немного самолетов, делались на базе торговых судов, но были крайне необходимы для обеспечения защиты конвоев от подводных лодок гуннов. 13 сентября подтвердились слухи о готовящейся высадке японского десанта на Малаккский полуостров. Рано утром 15 сентября все соединение кораблей из Сингапура вышло навстречу кораблям японского флота. Мощный удар по Перл-Харбору заставил серьезно задуматься руководство Британского королевского флота. В начале сентября сюда прилетел капитан Джереми Уильям Клеменс с инструкциями от Первого лорда Адмиралтейства и премьер-министра, а с середины августа командующим сухопутными силами в Британской Малайе стал генерал Монтгомери. Он спешно укреплял город и порт, превращая их в крепость, причем настоящую, а не то убожество, которое представлял Сингапур ранее. Оборонительные сооружения базы не выдерживали никакой критики, достаточно было того, что береговые батареи были ориентированы только на огонь по морским целям, развернуть их в сторону суши и дать отпор десанту, если он высадится невдалеке от базы и подойдет по суше, было технически невозможно. Сам город находился на приморской низине, местность вокруг него была болотистой, мест для нормальных аэродромов было раз-два и обчелся, строить в утопающих в грязи низинах бетонные укрепления, даже просто отрыть траншеи полного профиля было пустой тратой времени: ведь они будут постоянно залиты грунтовыми водами! В общем, задачка у Монти была та еще. Но этот худощавый, надменный генерал умел навести порядок в гарнизоне, посбивав с колониальных офицеров изрядную порцию спеси. Теперь войска укрепляли высоты у города, превращая оборону в систему бетонированных фортов, каждый с достаточным количеством артиллерии и системой ходов, позволяющих оперативно маневрировать огнем.

Эскадра адмирала Томаса Спенсера Вогана Филлипса вышла из гавани Сингапура в пять часов утра, оставив в порту два эсминца «Электра» и «Экспресс», а также обе канонерские лодки и три сторожевых корабля, приписанные к системе обороны базы. Адмирал был маленького роста, морские офицеры, щедрые на острое словцо, утверждали, что он «чуть ниже адмирала Нельсона», для тех, кто не понял тонкого английского юмора добавляли: «и чуточку глупее». Но чего нельзя было отнять у адмирала, так это цепкости и волевых качеств, в соединении с амбициозностью и презрением к смерти и окружающим. Построившись в четыре колонны, эскадра пошла наперерез японскому десанту. Первая колонна – два линкора, вторая – четыре крейсера, третья – три эсминца, в отдалении от них шла пара авианосцев, с которых периодически взлетали самолеты-разведчики, отправляющиеся на поиск кораблей противника. В авангарде соединения находился быстроходный легкий крейсер «Эдинбург» и самый шустрый из всех эсминцев Сингапура «Энкаутер». Они также нужны были для разведки, на одни только самолеты Филлипс не полагался.

В два часа дня пропал один из разведчиков, в это квадрат направился «Энкаутер», а «Эдинбург» перекрывал еще одно направление, которое казалось адмиралу наиболее вероятным для появления флота противника. Без четверти четыре от самолета-разведчика пришла информация о том, что тот наблюдает пять авианосцев противника, которые набирают ход, чуть позже разведчик сообщил, что видит суету на палубах кораблей, что там полным ходом идёт подготовка к вылету, а сам разведчик вынужден пытаться оторваться от истребителей джапов, которые его заметили. Судя по координатам, эсминец авангарда должен был вот-вот выйти наперерез этому соединению. Разведчик так и не вернулся, а «Энкаутер» резко развернулся и пошел на соединение с кораблями эскадры. Еще через 10 минут «Эдинбург» сообщил, что видит множество кораблей, точно – два линкора и два тяжелых крейсера, множество транспортных судов, но точнее сказать не может. Крейсер совершил довольно резкий поворот, предлагая самолету-разведчику уточнить состояние приближающегося соединения, а сам пошел на сближение с основными силами соединения.

Получив координаты двух соединений флота противника, адмирал Филлипс вместе со своим заместителем, который выполнял роль начальника штаба всего соединения, склонились над картой, высчитывая варианты ведения боя. Адмирал был настроен дать бой, тем более, что у него было преимущество в артиллерийских кораблях, правда, не было уверенности, что в битве авианосцев британцы смогут победить, но он был готов рискнуть, с его уст уже готов был сорваться очевидный для самого командующего приказ: авиаматкам разогнаться и начать выпускать самолеты, жаль, что они не седлали разгон хотя бы три четверти часа назад, можно было бы застать япошек со спущенными штанами, а артиллерийским кораблям ввязаться в собачью свалку, уничтожая транспорты с десантом. Но вмешался этот проклятый капитан Клеменс, напомнивший адмиралу, что при обнаружении противника он обязан вскрыть красный пакет. Адмирал хмыкнул, он мог начхать на приказ, но сначала надо все-таки вскрыть пакет, чтобы никто ничего, а вот потом… Увы, приказ в пакете был простым и однозначным: при встрече с превосходящей по численности группой авианосцев врага немедленно отступать в Индию, где соединится с остальными силами флота. Приказ был настолько строгим и не допускающим иных толкований, что даже и пытаться как-то ослушаться… адмиралов казнили и за меньшие проступки[63]. Благодаря своевременному маневру почти все корабли группы смогли избежать атаки вражеских самолетов, не повезло «Энкаутеру», словившему две бомбы и затонувшему и «Эдинбургу», который получил подарок с японского торпедоносца. Корабль выбросился на мель неподалеку от Паханга.

Отдав приказ к повороту, адмирал Филлипс заперся у себя в каюте и методично уничтожал свой излюбленный бурбон – порцию за порцией. Примерно через час в его каюту зашел капитан Клеменс. Адъютант адмирала услышал приглушенный звук, похожий на выстрел и падение тела, впрочем, даже не сделал попытку выяснить, что произошло. Как и так называемый «капитан Клеменс», «лейтенант Черч» представляли на флоте интересы государства. Вскоре было объявлено, что адмирал Томас Спенсер Воган Филлипс застрелился из-за собственной трусости, отказавшись выполнить приказ Первого лорда Адмиралтейства. В красном конверте содержалось указание атаковать вражеский флот и не допустить высадки десанта любой ценой. Офицер японского Генштаба Ямаси Такэда узнал бы в «капитане Клеменсе» того самого «независимого голландского специалиста», который дал несколько хороших советов по поводу атаки на «Пёрл-Харбор». А в документах советской разведки «капитан Клеменс» фигурировал как агент «Стратег», в иной реальности он был раскрыт почти сразу после вербовки, сотрудники Коминтерна, которые завербовали этого ценного специалиста, работали порой на удивление топорно. Но в своё время Виноградов взял эту вербовку под личный контроль. И она оказалась на удивление успешной. Особенно, когда подполковнику Гарту разрешили создать при своем аналитическом отделе маленький такой подраздельчик, который занимался весьма секретными и грязными операциями. И лейтенант королевских ВМФ, Джереми Уильям Клеменс (он же «Стратег») пришелся ему ко двору, также, как и лейтенант Александер Эбинер Черч.

Форт «Гёзипек»[64]

20 сентября 1942 года

– Артёмка, посмотри, кажысь, отходют! – старшина разведроты 11-й кавалерийской бригады 3-го кавалерийского корпуса Пылип Мовчан перевязывал индпакетом рану – осколок мины прошел по касательной, оставив на груди неприятную, сочащуюся кровью царапину. Артём Ружицкий, молодой боец, которому только девятнадцать лет стукнуло третьего сентября, прекратил помогать старшему товарищу перевязываться и осторожно выглянул из разрушенного здания, которое стало их позицией на долгие восемь часов боя.

– Дядька Пылип, отходят, точно отходят. Даже миномет свой утаскивают с позиции.

Этот сучий миномет очень их тут доставал, а его никак в ответ достать не могли, сумели немцы такую позицию занять, что ну никак его, никак…

– Ну это добре, а то у меня патронов один рожок, да в карманах полторы десятка россыпью. А тут глянь, наши минометчики затихарились, думаю, а чаго это, вроде не накрыли нас фрицы…

Старшина аккуратно разодрал конец бинта на полоски. Вот бяда, никак сам себя тут не зафиксируешь, помощь друга нужна.

– Чаво зенками дрыхнишь, поможай…

Артём как-то неловко встряхнулся, сбивая с себя остатки неожиданно напавшего оцепенения: так быстро пришел отходняк от нервного напряжения, споро помог Мовчану зафиксировать бинт, старшина поморщился, рана понемногу кровила, и бинт быстро набирал красный цвет, не хватало только крови потерять, оставлять позицию разведчи-кавалерист был не намерен. Ему уже перевалило за сорок три, Империалистическая, Гражданская, Финская… Эта война была четвертой на его боевом счету. Героем себя Пылип никогда не чувствовал и не считал: просто выполнял свой долг. Правительственных наград не было, кроме медали 20 лет в РККА, ну так это за выслугу, а не за подвиги! Вспомнил, как в первые дни войны пришлось тяжело. Повезло, что служил в корпусе Белова, который прошелся по тылам румынской армии, хорошо, что тогда корпус так и не поперся в горы – командир резко развернул бригады и ударил на прорыв к своим, к Могилеву-Подольскому. Этот поход дался Мовчану нелегко: был ранен, но свои не бросили, и через Днестр переправили, и вместе с окруженцами пробились к своим, и в госпиталь определили. А всё-таки, если бы не их военврач, Мария Вазгеновна Лагуани, молодая девушка, но у которой руки были золотыми, прооперировала она бойца в самых что ни на есть полевых условиях, не выжил бы Пылип, даже чудо-лекарства не помогли бы. А вот сама военврач Лагуани из окружения не вышла – накрыл госпиталь немецкий «Мессер», трое раненых, две медсестры, врач – все погибли, когда до спасительной переправы оставалось полтора километра. В госпитале ему стали колоть чудо-лекарство, крустозин, боец и пошел на поправку. И вот с марта месяца снова в строю. Когда стали формировать Первую конную армию, напросился в разведку. Ну не мог он терпеть этой новой дисциплины, когда нет лихой рубки, противу танков с шашками наголо лезть – глупее занятия не придумать, да и не посылали с шашками против танков, не было такого[65]. А в разведке можно было и осторожно так полихачить! От не набрал Пылип за свои сорок с лишком лет солидности – как был лихим кавалеристом, так и остался.

Артём Ружицкий ещё раз осторожно выглянул. Действительно, немецкие пехотинцы медленно и аккуратно отходили, прекратив наступление. Восьмая атака! Впрочем, пока была жива «тридцатьчетверка», их дело было небезнадежным. Эта позиция на холме была ключевой для обороны моста через Неман, захваченного сразу же, как только разведка ворвалась в город. И удержать этот мост надо было любой ценой, точнее, ценой крови. Пока старшина пытался нацепить на себя форму, что давалось ему через боль, молодой боец занялся заменой ствола на трофейном пулемете. Его родной пулемёт вышел из строя еще во время третьей атаки, но старшина тут же вытащил на свет божий этот трофей, и где только углядел? Вот только асбестовые перчатки к нему нужны были! Запасной ствол есть, а вот заменить его во время боя Артём не смог: дело-то минутное, но без перчаток никак! В последней атаке, самой опасной, бил из пулемёта, что называется, на расплав ствола… Вот его и покорежило… В общем, в полевых условиях привести клятый ручник в нормальное состояние не представлялось возможным.

– Тёма, ты эта… возьми в подвальном другой, а ленту я тебе помогу набить, тока, дума мне пришла, не надоть будет… вроде танки идут. Ежели немецкие – нам амба, ежели наши – обойдёмся гранатами…

Пылип быстро стал скручивать самокрутку. У фрицев танков не было, а оба ганомага, которые пытались поддержать атаки пехоты в самом начале, подожгла тридцатьчетверка. Да и у нас не обошлось без потерь. Тот же Артём Ружицкий был в экипаже бронетранспортера серии «К», тащившего сорокапятку, да еще и боекомплект к ней. На самом «Коленьке» стояла спарка – пулемет и автоматический гранатомёт АГТ-3, вещь неплохая, по сравнению с первым вариантом, гранаты стали чуть побольше, да их осколочный эффект чуть получше, вот только запас быстро закончился, то ли на четвёртой, то ли на пятой атаке, и «таубинский окурок» лежал сейчас в подвале, ожидая кормёжки. Сам транспортер сожгли еще во врем первого боя, не повезло: мехвод и командир орудия погибли сразу же. Расчеты сорокапяток немцы накрыли тоже довольно быстро, сначала один, позже второй. К пушкам никто не встал: не было смысла – оба орудия были конкретно повреждены, их быстро в боевое состояние было не привести. Вот так и получилось, что только «тридцатьчетверка» оставалась тем козырем, что помогала разведчикам отбить яростные атаки противника, которому мост через Неман нужен был, очень нужен! Вот они и перли: эсэсманы щедро заваливали трупами окрестности, чуть более опытные фронтовики действовали настойчиво, но куда как аккуратнее, использовали малейшие укрытия, старались подобраться поближе, вот только не получалось и у них: слишком хорошей была позиция для обороны.

– По звуку так это наши! – Мовчан привстал, опираясь на свой ППС, точно! По улице грохотала такая знакомая и родная туша КВ, осматривая прилежащие развалины своим трехдюймовым орудием. За танком шли кавалеристы в пешем строю. «Вот так мы и воюем, – подумал Пылип, – на марше конница, в бою пяхота».

– Да слышу, я дядька Пылип. – отозвался Артём, показавшийся на позиции со своим штатным автоматическим гранатометом, который он решил вытащить на свет, вот так, мол, моё оружие при мне, в целости и сохранности! «Молодо-зелено, – подумал Мовчан, глядя на усилия молодого бойца, гранатомёт был довольно тяжелой штукенцией, – сами живы – вот тебе и главная радость»!

Немцы атаковали их позиции со стороны Наполеоновского холма, стараясь прорваться и отбить мост, на противоположном берегу тоже шел ожесточенный бой, вот только гарнизон Каунаса, в основном, состоял из тыловых крыс, которые не слишком-то спешили умирать, хуже стало, когда к атакам подключились фронтовики: после третьей атаки стало очень уж жарко: эти атаковали настойчиво, отступали, только понеся серьезные потери, старались аккуратно подавить наши огневые точки, опять-таки, повезло, что не было у них тут танков и артиллерии в достаточном для серьезного противодействия количестве. Говорят, что у железнодорожного моста было куда тяжелее – там немцы сгрузили с эшелона роту троек, так что отбивались там большей кровью. Хотя и тут крови хватало.

11 сентября началось наступление 1-го Прибалтийского фронта под командованием Мерецкова, высокая концентрация артиллерии в трех основных точках наступления позволила прорвать фронт, после чего немцам не оставалось ничего другого, как начать срочную эвакуацию своих войск с Таллинского плацдарма. Хотя на Балтике немецкий флот доминировал, эвакуировать удалось не более половины личного состава без техники и артиллерии. В этом варианте истории у доблестной Красной армии с богами войны было намного лучше: не было катастрофических потерь сорок первого года, удалось сохранить большую часть матчасти, что особенно касалось артиллерии калибром 100 и более мм. Да и увеличенное количество скоростных тягачей позволяло обеспечить намного большую маневренность и лучшее управление огнем. Если в сорок первом еще были проблемы с боеприпасами, в первую очередь, к тяжелой артиллерии, то к наступлению сорок второго года удалось эту проблему решить: доставленный в СССР гениальный химик Ипатьев сумел вновь организовать[66] резкое увеличение производства гексогена, порохов, в первую очередь, нитроглицериновых, которые смогли резко увеличить энергию снаряда и продлить службу стволов, что играло существенное значение. И если в сорок первом году основная масса нитроглицеринового пороха шла на изготовление боеприпасов для реактивной артиллерии («Катюш»), то вынужденный застой весной-летом сорок второго, плюс пуск новых химических производств позволили накопить достаточное количество боеприпасов для кампании сорок второго года. Благодаря созданному Ипатьевым Химическому комитету удалось быстро решить и вопрос с кумулятивными боеприпасами, которые оказались для немцев неприятным сюрпризом в уже далеком сорок первом, а к лету сорок второго было произведено достаточное количество боеприпасов с термобарической боеголовкой. Здравствуй, старый добрый «Шмель»! Почему не «Рысь»? А потому что одноразовый! Как ни странно, но сделать одноразовый инструмент оказалось намного проще, чем его многоразовый вариант. Принцип «выстрелил – бросил – забыл» в действующей армии приветствуется как никогда! Конечно, до настоящего «Шмеля» было ему еще далеко, прицельная дальность всего 350, максимум, 400 метров, мощность во сопоставима с 122 мм фугасом, так больше и не надо! Ну и для наступления сорок второго те же химики запасли бомбы и ракеты объемного взрыва, в достаточном для проведения запланированных наступательных операций количествах, да еще и запас на всякие непредвиденные обстоятельства должен был остаться.

12 сентября боеприпасы объемного взрыва применили чуть южнее Вильнюса, откуда начался прорыв немецкого фронта силами двух конных армий. Рано утром, когда небо только-только серело, над позициями немецкой армии появились самолеты, их было много, а потом к земле понеслись бомбы, которые вскоре стали вспухать гигантскими разрывами, воздух наполнился грохотом и воем, казалось, что скрежетал металл, вминаемый в землю. Три линии укреплений за несколько минут оказались без защитников: бетонные коробки ДЗОТов и деревянные перекрытия блиндажей совершенно не спасали уже не совсем живую силу противника. В открытую брешь напротив Рудомино начали втягиваться бригада за бригадой. Вскоре передовые отряды Первой конной были в Лядварово, взяв курс на Каунас, тут, в межудречьи Вилии и Немана был открыт неплохой путь на древнюю столицу Литвы. В авангарде Первой конной, которая, по своему составу, была конно-механизированной группой, шли разведбаты корпусов, имевшие задачу прорваться к Каунасу и захватить важнейшие мосты через Неман. Их усилили ротой тридцатьчетверок, восьмью сорокапятками, которые тащили бронетранспортеры серии «К», каждый из которых был вооружен либо крупнокалиберным пулеметом ДШК, либо спаркой: станковый пулемет-автоматический гранатомет. В качестве усиления использовались 62-мм минометы, которые транспортировали лошадьми, те же многострадальные лошадки перевозили запас мин, которого было мало, но больше уволочить было уже невозможно. Рано утром четырнадцатого разведка ворвалась в Каунас, захватив мосты, создавая вокруг них круговую оборону. Это был рейд на пределе возможностей, под городом бойцы оставили измученных лошадей коневодам, а сами пошли в атаку, но атаковать никого не пришлось: каунасские тыловики и полиция были не готовы к такому стремительному появлению противника, который должен был быть за километров семьдесят от города, как минимум! Они и разбежались при виде советских танков и пехоты, уверенно несущихся по городу. Пока сообразили, что происходит! Было бы больше войск, можно было весь город взять под контроль. А так – выиграли три часа времени, успели закрепиться, соорудить хоть какие-то позиции, используя городские здания. И только после этого началось! Первые атаки силами полицейских и тыловых частей гарнизона разведчики отбили без проблем. А вот потом в дело пошли части 112-й пехотной дивизии, которая была отведена на отдых и пополнение почти в сам город, и весь 43-й полк СС «Эстония», выполнявший полицейскую работу в Литве. Литовские отряды СС были переброшены в Польшу, искореняя там местное сопротивление, точнее, грабя мирное население, которое им оказать сопротивления не могло. Но против красноармейцев эсэсовцы сражались настойчиво, знали, что их в плен брать никто не будет, пощады не просили, но все-таки раз за разом отступали, умывшись кровью. Опять-таки, будь в 112-й одни только ветераны, пришлось бы туго, а так на три четверти в составе дивизии были необстрелянные юнцы, только призванные из Австрии, в основном, повезло!

Вечером 14-го сентября в Каунас вошли передовые части Первой конной армии, которые утром 15-го начали наступление вдоль Немана на Тильзит, и по второй колонной по дороге на Инстербург, войдя на земли Восточной Пруссии. Вторая конная, прорвавшая фронт в районе напротив Воронова, 15 сентября вышла на Алитус, захватив важные мосты через Неман. Тут нашим разведчикам, идущим в авангарде наступления, помогли диверсанты, заранее заброшенные в этот район как раз с целью помочь захватить важнейшие переправы. В Каунасе тоже были диверс-группы, но там захват мостов прошел без проблем, и наши «незаметные люди» отправились в тылы немецкой группы армий «Север», чтобы там наводить шороху, раз выпала такая возможность. А вот в Алитусе немцы уже готовились к взрыву мостов, когда в процесс подготовки вмешались непредвиденные препятствия в виде групп отборных спецназовцев. Они не только сорвали подрывы мостов, но и организовали их блокирование до подхода передовых частей Второй конной. И выжило их всего пятеро из более чем полусотни, но что поделать, такая судьба у спецназа. Пятеро раненных и сорок семь погибших смогли обеспечить продвижение целой армии!

И если Первая конная имела своей целью блокировать Кенигсберг, а при возможности, и захватить его, то Вторая конная должна была выйти к Эльбингу, отрезав Восточную Пруссию от Германии. Недаром говорили, что Восточная Пруссия – кузница немецкого милитаризма! И эта кузница должна была потушить свой огонь!

16 сентября под Паневежисом встретились части 3-го и 11-го механизированных корпусов, окружившие крупную группировку немецких войск в Литве, пока стрелковые корпуса крепили кольцо окружения, механизированные части ударили на Шауляй, а оттуда на Ригу, окружая этот старинный город-порт, на Лепаю, Мемель, Вендспилс. Стремительность наступления РККА в Прибалтике, очень сложной местности, с множеством рек и болот была обеспечена еще и тем, что почти все стрелковые корпуса к тому времени имели достаточно автотранспорта, поэтому передвигались за мобильными соединениями с максимально возможной скоростью, успешно укрепляя линии окружения, создавая оборонительные рубежи, не давая войскам противника оперативно вырываться из организованных котлов. Почти шестьдесят тысяч пленных под Утяной, двадцать две тысячи пленных Рижского гарнизона, который эвакуировать морем не удавалось из-за плохой погоды (разыгравшегося шторма), еще более тридцати тысяч в небольших котлах по всей Прибалтике, плюс очень незначительное количество тех, кто сумел отступить в Восточную Пруссию, и судьба которых представлялась весьма незавидной.

16 декабря, накануне своего дня рождения[67], Иосиф Виссарионович получил весьма неординарный подарок: по Москве прошла пятидесятитысячная толпа пленных немцев. Это действо было организовано почти так же, как и в ТОЙ реальности, вот только поливальных машин не было: стояли морозы, падал снег, заметавший следы фашистской нечисти, шедшей по улицам столицы. Жители города, на которого не упала ни одна вражеская бомба, смотрели на идущих врагов молча, и это молчание пугало немцев, идущих под конвоем красноармейцев, примкнувших штыки к винтовкам больше этих самих штыков.

Старший лейтенант Семен Филимонович Родимчик был всего двадцати четырех лет от роду, но уже успел повоевать. В начале сорок первого года он был призван в РККА из запаса, сумел себя хорошо показать и очень скоро оказался в артиллерийском училище, которое закончил в самом начале сорок второго. Но мучения его только начинались. По-настоящему трудно пришлось в учебной части, фактически, где он уже учился не просто воевать, а в составе того расчета, с которым потом пойдет на фронт: учеба и боевое слаживание в одном флаконе. Младший лейтенант получил под свое начало артиллерийский взвод из 2-х трехдюймовых орудий, это были новенькие ЗИС-3, при этом особенный упор делался на обучение тактике противотанковой борьбы, умение маскировать орудие, выбирать позицию, бить наверняка, прошла и обкатка расчетов танками – да чего только не было, и уже не на уровне учебно-показательных занятий, а максимально приближенно к боевой обстановке. За успехи в учебе получил лейтенантские погоны, но на батарею его не поставили: опыта нет. В начале августа его часть (51-ю отдельную истребительно-противотанковую бригаду) погрузили в эшелоны и отправили в Первомайск, а потом в сторону фронта. Узлы противотанковой обороны располагались в нескольких километрах от передовой, тщательно маскировались, но при этом мало кто сомневался, что немецкая разведка постарается вскрыть опорные пункты. Первый бой он принял у села Красные Окна, вот только после прошедших боёв окна стали черными, там, где они еще остались. Село было довольно большое и богатое, но пару раз каток боевых действий прокатился по нему, почти полностью сровняв дома с землей, а само поселение и окрестности вокруг него были исчерчены кривыми линиями обвалившихся окопов. Даже церковь превратилась в развалины, слишком уж хороший наблюдательный пункт там получался. Противотанковый опорный пункт располагался неподалеку от перекрестка двух дорог, да еще и с фланга упирался в речушку, приток Днестра, грязный и мутный ручей, разбухший от прошедших дождей. Ливни сделали берег речушки топким, что придавало позиции какую-то дополнительную устойчивость. Восемнадцатого августа неподалеку от их позиций расположилась гаубичная батарея. Это было неспроста! Вот только танковых частей рядом не наблюдалось. Как-то не похоже было на начало наступления. А рано утром девятнадцатого Семен впервые услышал, как по-настоящему говорит Бог Войны. Загрохотало так, что не помогали даже открытый рот, все равно все на пару часов оглохли! Хорошо, что после такого обстрела немцы не полезли в атаку! Они потом полезли! И эту бесконечную (как ему казалось) вереницу танков невозможно было остановить! А они сумели! Остановили! Пусть на пару часов, но запнулся враг, наткнувшийся на их узел обороны, пошел в обход – на минное поле, потом нарвался на артиллерийскую засаду, потом снова ударил по их позиции, мощно, настолько, что пришлось отходить! Они еще несколько раз становились в оборону, выбивая немецкие танки, но им все время везло: основной удар приходился немного в стороне, им доставалось только при маневрировании вражеских колонн. Но вот под Кривым Озером, на подступах к Первомайску везение закончилось: немецкая авиация смогла прорваться к позициям их батареи, которую просто не успели как следует замаскировать – не хватило времени. От его взвода остался только он, командир, наводчик Патрыкин да ездовой Хасанов. В Кировограде он получил новый взвод, правда, Охрим Авдеевич Патрыкин, видавший виды хитроватый мужичок откуда-то из сибирских глубин, каким-то чудом оказавшийся в составе Южного фронта, остался с лейтенантом Родимчиком, хороший наводчик на любой батарее на вес золота. У сельца Калиновка он вступил в бой с новым взводом. Воевали хорошо, Роммель не пер буром, его танки отчаянно маневрировали, искали слабину и раз за разом прорывались, заставляя наших отходить с боями к Кременчугу. Тут, около этого города он стал командиром батареи, которая до последнего снаряда прикрывала отступление наших частей на левый берег Днепра. Комбата убило в самом начале боя, от батареи осталось всего два орудия, вроде бы материальной части не стало больше, но таким обычным для войны макаром, за мужество и упорство у боев под Кременчугом Родимчик стал старлеем. На войне командир быстро растет, быстро и погибает. После этих боев и Семен, и его батарейцы считали себя ветеранами и имели на это все права. Сейчас их батарея заняла позицию у села Паськовка. У них оставалось все тех же 2 орудия ЗИС-3, правда, на опорный пункт выдвинули батарею ЗИС-2 из трех орудий и два 85-мм зенитных орудия. Передний край обороны проходил у Зимовцев, там располагались траншеи пехоты, прикрытые минными полями и линиями колючей проволоки.

– Охрим, посмотри, как тебе вот то местечко?

Лейтенант на своей батарее панибратства не заводил, но наводчик Патрыкин, имея статус «суперветерана», все-таки с лейтенантом уже не один бой прошел, имел какие-то дисциплинарные поблажки. Учитывая, что за спиной наводчика была еще и Финская, то…

– Этого овражка, товарищ лейтенант на карте нету, а только там такая яма с водой, что танки обойти должны. Так мы там пристрелялись…

– Ориентир?

– Четыре…

– Ясно. Вот оно! Лейтенант черканул карандашом по карте в планшете, обозначая овражек, который и овражком назвать было сложно.

– Товарищ лейтенант, скажите, это ведь то поле, где шведов били?

Семен поднял глаза. Это заряжающий Мишка Романов, вот уже неугомонный тип.

– Нет, рядовой Романов, твой неполный тезка, Петр Романов бил шведа к Полтаве ближе. Город разросся, там сейчас дома стоят, ну и памятник, конечно же.

– Так что, товарищ лейтенант, мы до этого самого города отступать будем, чтобы оттуда немца погнать?

– Зачем? Ты скажи, Миша, что слышал ночью?

– Технику слышал. Только тихо как-то.

– А теперь сам посмотри: что-то большое тихо ехало недалеко от нас. Так?

– Так.

– А поутру ни слухом, ни духом… Так?

– Так.

– Значит технику пригнали и замаскировали. Так?

– Так…

– И что из этого следует, боец?

– Так… Дык откудова мне знать, я ж не маршал Будённый…

– Миша, Миша, вроде бы интеллигентный городской житель из цельного города Мариуполь, а говорите как необразованный грузчик из заштатного Бердянска: «дык», «откудова», а подумать немного никак? Если подтянули техник и хорошо ее замаскировали, значит, готовят контрудар.

– Ну да…?

– Опять… «ну да», «ну нет»… Немцы сюда прут больше четырехсот километров, мы им сколько танков выбили? Выдыхается Роммель. Как раз сейчас его и прижучить!

– Так кто ж его прижучит?

– Мы и прижучим… А если еще там какие САУ или танки спрятались так и назад погоним! Вот так, рядовой Романов!

– Окаво оно как! – выдал Романов, почесывая репу под смешки товарищей.

Козельщина. Штаб 2-й танковой армии.

26 сентября 1942 года.

Ну вот я и попал! До Кременчуга осталось чуть более двадцати километров, когда мы наткнулись на группу немецких окруженцев, попытавшихся устроить засаду: наш небольшой караван показался им легкой добычей. Вот я теперь и думаю, как это меня угораздило? Думать-думаю, а делаю всё на каком-то автомате, которого раньше от себя не ждал. До сих пор не пойму, почему я схватил карабин убитого водителя, а не автомат раненного бодигарда, просто в этом случае моё подсознание схватило то, что посчитало наиболее рациональным. Откатился в кювет, прицелился. Фигурка в прицеле падает. Вот и первое убийство человека: вот так, в бою, когда враг атакует, его уничтожают! Это так было у писателя Пешкова? Знаю. что не так, да еще и неизвестно, кто кого сейчас… Не время рефлексировать! Еще выстрел, кажется, промазал, нет, точно, промазал, надо срочно позицию поменять! Пуля, которая ложится рядом, подсказывает, что время для маневра выбрано правильно. Перекатился. Выстрел. Ранил или убил, не ясно, но попал. Обоймы! Вот чудила, всего два выстрела в резерве! Вижу, как Михальчик вытаскивает из подбитой машины ручник и дает короткую очередь. Что, не понравилось? Зато есть минутка, чтобы всё рассказать. Ладно, обо всём по порядку, значится, по порядку!

24 сентября началась операция «Кутузов». Это была совместная операция трех фронтов: Южного (генерал-лейтенант Михаил Фёдорович Лукин[73]), 1-го Украинского (генерал-полковник Иван Степанович Конев) и 2-го Украинского (генерал-полковник Николай Федорович Ватутин), под общим руководством Георгия Константиновича Жукова. Каждому фронту придавались по две танковых армии. Звучит грозно. Но… Было принято тоже решение, что и в годы Великой Отечественной войны в моей реальности: то, что соответствовало танковому корпусу получало название танковой армии, а из выделенных 6-ти армий танковыми корпусами можно было назвать только 1-ю и 2-ю, остальные – мехкорпусами, причем довольно урезанными. Но звучало всё очень и очень грозно. Началось же всё с авиаудара. Так получилось, что на этом участке фронта в августе месяце противник сосредоточил два своих флота, почти 70 % всей авиации Рейха, обескровив другие участки и обокрав ПВО Германии, за что поплатился, когда бриты начали ковровые бомбардировки городов Германии. Это шло в разрез с секретными договоренностями джентльменов с Гитлером от сорок первого года, о которых нам было известно, но джентльмены, как известно, хозяева своему слову: хотят – дают, хотят – взад берут. Им противостояли три воздушных армии, объединенные в Южное командование ВВС под общим руководством Жигарева, в общем, долгое время был паритет. Но когда на подготовленные заранее аэродромы стали прибывать части 6-й воздушной армии, противнику стало не до шуток. Эту эарогруппу формировали почти что год, основу ее составили самолеты ИС-2, первые боевые испытания которых состоялись чуть менее года назад в Норвегии, но там эти машины были еще слишком сырыми, вылезли серьезные недочеты в техническом обслуживании, которое было очень сложным из-за весьма капризных двигателей, дающих рекордную мощность. Но такой двигатель – это не только скорость, это особая требовательность к управлению, так что не каждый опытный пилот с этим делом справиться, это требование к взлетно-посадочным полосам, тут никаких грунтовок, только бетонированные площадки, это требовательность к высокой квалификации технического персонала и наличие на аэродромах специальной техники, без которой обслуживание таких машин было крайне затруднительным. А у нас, как всегда, всего не хватало. Да и противник в северном небе как-то слишком быстро исчез, не с кем было тягаться. Плюс… Рекордные скорости и устойчивость в полете ИС-2 демонстрировал на очень качественном бензине с высоким октановым числом. Мы его уже начали производить, но было этого мало, а амеры такой продукт нам поставлять отказывались наотрез. Какие-то крохи перепадали от бриттов, но это были именно крохи: они сами его получали у кузенов. Но к весне сорок второго основные проблемы двигателя были изжиты, он стал получаться достаточно технологичным, давал на выходе отличные показатели, а его ресурс работы стал вполне приемлемым. Дорогой и сложный, но ИС-2 научились пилотировать, по мере нарастающего производства этих машин, комплектуя новые истребительные авиабригады, но не посылая их бой. Было решено массированно использовать новую технику в одном месте и в одно время, чтобы получить решающее преимущество над противником. 26 сентября в три часа утра включились станции радиоподавления. Их первое использование тоже пришлось на операции Северного фронта в Финляндии и Норвегии. Более-менее справились, а противник их действия принял за природную аномалию, что для северных широт довольно частое явление. Были учтены замечания, устранены недоработки, станции пошли в работу, их накопили в достаточном количестве, чтобы массово применить в совместной операции трёх фронтов. Всё это время, когда на фронте было затишье, страна напряженно работала, давая фронту всё, что надо было для победы! В тот же день, 26-го, рано утром после артподготовки и обработки передовых позиций боеприпасами объемного взрыва началось наступление двух танковых армий – 5-й танковой армии (генерал-майор Семен Моисеевич Кривошеин) и 6-й танковой армии (генерал-лейтенант Дмитрий Данилович Лелюшенко). Эти армии фактически были усиленными механизированными корпусами, имеющими в своем составе почти 300 средних и тяжелых танков, половина из которых были новыми КВ-3 и Т-42. В этих армиях не было самоходной артиллерии, но все приданные орудия имели скоростные транспортеры, что позволяло им оперативно оказывать поддержку наступающим частям, мотопехота двигалась как на грузовых автомобилях, так и на бронетранспортерах, а вот фланги наступающим войскам обеспечивались кавалерийскими корпусами, которые позже замещались линейной пехотой. Утром 29-го обе армии встретились у Вознесенска, создав первой кольцо окружения. Успех был обеспечен еще и тем, что удар армии Лелюшенко наносился с Одесского пятачка, где противник никаких танков не ожидал увидеть. А противостояла ему 3-я румынская армия, которая попыталась оказать сопротивление, но против такого мощного удара ничего сделать не могла. В этот же день, 26-го сентября, началось наступление 4-й танковой армии генерал-лейтенанта Василия Васильевича Новикова, после стремительного продвижения наши мобильные части под Днепродзержинском утром 28-го смогли соединиться с частями 1-го Украинского фронта, отрезав танковую армию Роммеля от снабжения. В это время 25 сентября Гудериан подошел к Мелитополю. Это был мощный удар, в то время как танковые корпуса Манштейна почти что растаяли, преодолевая вязкую оборону РККА, намертво застряв у Каховки, последний рывок подвижными соединениями 1-й танковой армии был из района Запорожья на Сталино[74]. Но это продвижение позволило выскочить Гудериану из-за спины Манштейна и рвануть на Крым. При взятии Мелитополя и выходу к Азовскому морю немецкое командование создавало благоприятные условия для прорыва на полуостров, а почти не растраченные силы 3-ей танковой армии должны были стать тем козырем, который изменит всю обстановку на Восточном фронте. Но не судьба! Павел Семенович Рыбалко (командующий 2-й танковой армии) и командующий 3-й танковой Михаил Георгиевич Хацкилевич[75] сумели организовать фланговые удары по наступающей армии Гудериана, в то время как под Мелитополем врага встретил огненный мешок – почти вся тяжелая артиллерия Южного фронта плюс тяжелые батареи резерва главного командования (в том числе батареи 210-мм гаубиц) создали вал огня, выбивая танки противника, превращая их в огненные костры. Помогла авиация, главной целью которой стали машины снабжения, в первую очередь те, что перевозили бочки с бензином[76]. Главной сложностью этой операции было даже не перетащить под Мелитополь гаубицы и пушки, а организовать доставку снарядов, которых за два, самых интенсивных, дня боев было израсходовано четыре эшелона![77] А пятый уже подходил к концу… Оказалось, что в условиях подавления радиосвязи управление мобильными соединениями Вермахта очень сильно страдает. Мы этим и пользовались, изо всех сил! А потом все части трёх фронтов перешли в контрнаступление, которое привело к образованию множества котлов, в которых оказались сотни тысяч солдат немецкой и румынской армий. 27-го был тяжело ранен Гудериан, которого самолетом вывезли в Берлин, а вот Манштейну не повезло. Его фюрер вызвал в ставку, чтобы прекратить истерические вопли генерала с требованием организовать прорыв его застрявших глубоко в украинской глубинке корпусов. Но самолет с главным авантюристом Вермахта был сбит, сам генерал погиб, значит, не напишет своих утерянных побед, ну, как писатель он так себе, с этой точки мировая литература ничего не потеряла. Хуже всего досталось Роммелю. Он тоже посылал какое-то время курьеров, чтобы ему разрешили прорваться назад, но… Разрешения не последовало. Каким-то чудом командующий 2-й таковой армией Вермахта постарался организовать удар из-под Кременчуга на Знаменку, который закончился ничем. А фюрер в качестве подкрепления произвел Роммеля в фельдмаршалы и послал ему маршальский жезл. Самолет с этой посылкой был сбит, и не было известно, сообщили новоявленному фельдмаршалу, что фюрер приговорил его к самоубийству? 21-го октября в Кременчуге 2-я танковая армия Вермахта сложила оружие. И вот поэтому я срочно вылетел в освобожденный город, чтобы провести допрос немецкого командующего. Как-никак, первый фельдмаршал, попавший нам в плен!

Всё случилось из-за того, что я спешил. Непогода… пришлось садить самолет на аэродроме под Хоролом, у Днепра шел проливнойдождь, а аэродром под Кременчугом имел серьезно поврежденную взлетно-посадочную полосу, так что никаких других вариантов не было, разве что Диканька. На свою голову выбрал Хорол. Там меня не ждала охрана, пришлось по месту импровизировать. В результате выехали небольшой колонной во главе которой ехал полугусеничный бронетранспортёр, за которым тащились три грузовых машины. Транспортёр нужен был еще и для того, чтобы вытаскивать машины из грязи, если что. Но хорошие дожди шли всего два дня, а сейчас было пасмурно, хмуро, мокро, но не слякотно, впрочем, чем ближе к реке, тем становилось холоднее и ветренее, если пока что машины в грязи не застревали, так вот-вот начнут. Засада (а это была именно засада) ждала нас сразу за деревней Рублевка. Проехав два ряда обгоревших печей (оставшиеся воспоминания о довольно большом населенном пункте), мы выехали на прямую дорогу к городу, грунтовка шла почти ровно, но по ее обочинам было полно густых кустов, а совсем невдалеке раскинулась небольшая грабовая рощица. Оттуда нас пулеметом и причесали. Сначала длинная очередь ударила по броневику, потом – перенос огня на последнюю машину, только в ней нас уже не было – сработали условные рефлексы, забитые инструкторами на безусловном уровне. Я с охраной ехал в последней машине, трое. И сейчас обратил внимание на Семёнова, что-то ему-то совсем нехорошо. Контроль обстановки… никого, всё-таки ручник Михальчика прижал атакующих, а у них, скорее всего, пулеметных лет было раз и половина. Даже до двух не дотянули, а гранат вообще нет. И это хорошо. Вот только бросаю гранаты я плохо, и это плохо, простите за тавтологию, точнее, это никуда не годиться. Бросить могу, далеко могу, а вот с точностью… ну и чёрт с ним. Успеваю докатиться до бодигарда, точно, у Прокоши Семёнова болевой шок начинается, жгут он наложил, но как-то неудачно, быстро перетягиваю, чтобы кровь остановить, ага, вот оно… противошоковое! Тихо шуршит сминаемая фольга – укол морфия, шприц-тюбик летит в сторону (а надо бы подобрать, для отчетности), так, что там у нас? Противник пытается обойти, ясно, не так их и много, и боеприпасы у немчуры на исходе, а разжиться очень хочется, они и так, смотрю, с нашими мосинками да ППШ бегают. Ладно, из моих еще Тимур Такаридзе, как и я, без большого дела прохлаждается. Машу ему рукой. Бросками, перекатами, бегом и в прыжке добираемся по бэтээра. Оттаскиваю трупы, Тимур помогает, всё понял, гордый грузинский орёл. Так! Вроде всё как должно быть. Даю короткую очередь – четыре разрывных гранаты уходят и ложатся невдалеке от небольшой группы, пытавшейся обойти нас, перескочив дорогу. Поправка – и гранаты ложатся уже совсем рядом от цели, которая предпочитает отойти от греха подальше. Правда, две или три фигурки остаются лежать, ну так чево вам тут… война однако, стреляют! На адреналине даю еще одну очередь – три гранаты летят подбодрить отступающего противника. Тут меня нехило так торкает в плечо… ну мля… От неожиданности присел, это и спасло мне жизнь, потому что еще одна пуля бьет точно в то место, где была голова мгновенье назад. Тимур накладывает мне повязку, потом заскакивает в бронетранспортер и начинает поливать противника огнем из пулемета. Оживает пулемет Михальчика, а за ним деловито начинает строчить «Максим», вот уж голос кого ни с кем не перепутать, значит, подошла подмога.

К сожалению, до Кременчуга Семёнов не дотянул. Вечная ему память! Мы добрались в штаб 24-й армии уже почти под ночь. Пришлось отправиться к врачу, хотя я был уверен, что ничего страшного не случилось – пустяковое сквозное ранение. Военврач все равно попенял пренебрежением к своему здоровью, и мне почему-то стало стыдно.

Кременчуг, 27 октября

– Бэззи, вы понимаете, что случившееся, это катастрофа? Я имею в виду исчезновение вашего агента. Вашего доверенного агента. Человек, который слишком много знает, не должен был оказаться в зоне боевых действий. Сейчас ситуация кажется мне слишком странной. Кто контролировал его? Это что было? И не пытайтесь оправдаться.

– Господин премьер-министр, агент «Вэлли» не имел никаких документов, которые могли бы нас скомпрометировать. Только его слова, а слова сейчас не так много значат. И то, что он ушел в рейд с соединение, так у него и роль была соответствующая.

– Вы знаете точно, что он погиб?

– Нет!

– Мне мало тех стратегических рисков, которые мы уже понесли? Вы понимаете, что престиж Империи упал почти до нуля! Нам необходима какая-то победа, которая всё изменит… Ладно, это не к вам. Скажите, Бэззи, почему не сработал пан «Гавана»?

Лиделл Бэзил Гарт, возглавлявший аналитическую службу при офисе премьер-министра понимал, что стратегия Империи действительно зашла в тупик. Особенно в плане втягивания США в войну на континенте. Кузены отправили в Тихий океан эскадру Атлантического флота, в составе трех линкоров и трех авианосцев, которые должны были включить в свой состав единственный оставшийся авианесущий корабль Тихоокеанского флота. Кроме этого, к концу года должны были войти в строй эскортники, которые строились на тихоокеанском побережье. На широте Фолклендских островов караван американских кораблей был атакован британской подводной лодкой, маскировавшейся под гуннов. Об этом событии было передано сообщение обычным немецким шифром на частоте немецких субмарин. Один из линкоров получил две торпеды, но на плаву удержался. Корабли прикрытия усиленно искали обнаглевшую подлодку. Подранок вернулся на ремонт в Штаты, а в Тихий океан вошла серьезно ослабленная эскадра. До восстановления Панамского канала надо было ждать еще примерно полгода, новые линкоры строились на Атлантическом побережье. Но кузены что-то заподозрили и войну Германии все еще не спешили объявить. Британцы предложили усилить флот США своим соединением Z, которое совершало переход в Австралию. Кто же мог предположить, что эту эскадру снова сумеют «подловить» японцы? В открытом море британское соединение было застигнуто ударом японской авиации. Первая волна выбила королевские авианосцы, не успевшие выпустить самолёты прикрытия. А потом началось избиение больших кораблей, после этого боя от соединения осталось два легких крейсера, которые, не мудрствуя лукаво, бросились наутёк. Вообще-то, по приказу адмирала наутёк бросились все, повезло только двум. Через неделю пришло сообщение о том, что обнаружен медленно идущий на четырех узлах к Цейлону линкор «Роял Оук», по аэрофотографиям напоминающий груду металлолома[78].

– К сожалению, на Тихом океане дела пошли по худшему сценарию. Есть основания считать, что Япония не будет придерживаться договоренностей.

– Восточное коварство… – премьер-министр буркнул эту стандартную фразу и закурил.

– Думаю, дело намного серьезнее, сэр. – Гарт был предельно собран, ему важно было отстоять свою точку зрения.

– Что ты имеешь в виду?

– Господин премьер-министр, наши бывшие союзники дали нам возможность уйти из Сингапура после двухнедельной осады и трех отбитых штурмов крепости. Это было в полном соответствии с договоренностями. И наше соединение никто не трогал, пока корабли курсировали в водах Индии и Цейлона. Бирму японцы стараются захватить, но Бирма не была предметом договоров. А отправку соединения Z в Австралию, фактически, на соединение с американским флотом, японцы посчитали нарушением договоренностей. Перевес в авианосцах сразу же стал бы на стороне американцев. Тут нет нарушения договоренностей с их стороны, а есть с нашей, так что в отместку наша Индия может оказаться перед угрозой вторжения.

– Бэззи, это наш прокол или очень удачно сработала агентура узкоглазых на Цейлоне?

– Я смогу дать ответ вам на этот вопрос через неделю, сэр…

– Я хотел отозвать Монти в Египет, но, раз такая ситуация, ему надо взять на себя оборону Индии. Мы не можем позволить кому-то вторгнуться в наши самые ценные колонии.

– Может быть, нам стоит предоставить Индии статус, аналогичный Австралии или Канады? Тогда местные князьки будут более яростно воевать против агрессора.

– Не думаю. Это преждевременный шаг… Но ситуация для нас выглядит очень паршиво.

Премьер-министр закурил, взяв таким образом небольшую паузу. Проблемы Империи обострились вместе с этим проклятым «Тирпицем». Этот дьявольский линкор сумел пустить на дно один тяжелый крейсер, линкор «Герцог Йоркский», и избил, превратив в хлам еще два линейных корабля. За этот бой в Северном море немцы расплатились всего одним крейсером, который получив повреждения, вернулся в Германию. С учетом того, что натворил «Бисмарк»! Прорыв суперлинкора Кригсмарине в Атлантику почти что случился, конечно, соединение С шло ему на перерез, но на него большой надежды не было. Авианосец плюс тяжелый крейсер, последний, что был у Империи, остальные силы еще должны были подтянуться, но тут появился авианосец русских, точнее, это был американский авианосец, переданный русским для того, чтобы обеспечить проводку караванов с ленд-лизом мимо берегов Норвегии. Именно его торпедоносцы сумели положить два тяжелых подарка в «Тирпиц», обездвижив его на долгие двадцать шесть часов. Когда же линкор сумел дать ход, на его пути оказалась не только завеса из британских подлодок, но и крейсерский отряд Гранд Флита с последним дежурным линкором: «Малайя» и британским авианосцем «Фуриоуз», вовремя выпустившим все свои самолеты. Флагман Кригсмарине огрызался, стараясь подороже продать свою жизнь, но крейсера Империи держались осторожно, действуя почти на пределе возможностей своих орудий. Еще два попадания бомбами и одно – торпедой серьезно повредило уже подраненный корабль противника, британцам удалось пусть ко дну оставшийся на плаву карманный линкор Третьего Рейха, но «Тирпиц» продолжал держаться. Он сумел выдержать еще два попадания торпед с подлодок, стал крениться. Неожиданно – орудия с линкора стали стрелять чуть дальше, что стоило британцам одного легкого крейсера, после «золотого выстрела» тот быстро ушел под воду, и нокаута их последнему тяжелому крейсеру, и только после этого линкор затонул. Англичане никого не спасали, злорадно наблюдая, как уходит под воду последний ужас Британии. В итоге получилось так, что Британия, начавшая войну с пятнадцатью линкорами и тремя тяжелыми крейсерами, осталась с шестью! Через три-четыре месяца в строй войдут еще два, но это в ближайший год всё! А ведь надо решать столько задач!

Премьер-министр очнулся от глубоких раздумий:

– Бэззи, вы ведь знаете, какая ответственность лежит на вашем отделе?

– Да, сэр…

– Мне надо точно знать, что утечка по нашим восточным делам ликвидирована. Разбейте эту задачу на две: кто, как и когда, а вторая – где и когда произошла ликвидация этой ошибки.

– Хорошо, господин премьер-министр, если можно, я все-таки хотел бы акцентировать ваше внимание на том, что египетская проблема может стать в ближайшее время слишком острой. Если османы выйдут к Каналу, нас ждут серьезные логистические проблемы. И тогда даже Монтгомери не сможет удержать Индию.

– Не нагнетайте, Бэззи, я в курсе этой проблемы, к сожалению, всё, что мы могли отправить на Ближний Восток мы отправили. У вас есть что предложить по этой теме? Я вижу, что нет. К сожалению, хочу отметить, что ваш отдел в последнее время совершает слишком много ошибок. Я не критикую вас лично, Бэззи, отдел профессора Линдеманна также в источник больше разочарований, нежели побед. Я уже подумываю о том, чтобы ваши отделы слить. Империя не может себе позволить такую роскошь: кормить две толпы неудачников. Думаю, одной толпы будет более чем достаточно…

Москва. Лубянка.

4 ноября 1942 года

– Заметил, как хорошо в горах дышится? Да! Это тебе не Кавказ, но всё равно, хорошо!

Удивительно, что Лаврентий Павлович находится в хорошем настроении. Впрочем, он ведь всю жизнь хотел строить, нереализованный архитектор в нем проснулся, скорее всего. Вот и настроение у него намного лучше, чем было накануне. Мы стоим в засекреченном месте, настолько засекреченном, насколько можно было что-нибудь подобное засекретить. Гигантский котлован, в котором расположилась бетонная громада будущего атомного реактора. С этой площадки очертания объекта просматриваются лучше всего. Курчатов, Раппопорт, Доллежаль и Сапрыкин остались внизу. С ними была еще группа инженеров, проектантов, физиков-атомщиков, военных, тех, кто был кровно заинтересован в скорейшем пуске атомного проекта. По данным разведки, мы пока что серьезно опережали наших противников в этой сфере: германский атомный проект был законсервирован, из-за банального дефицита средств и туманных перспектив, в том числе отсутствия достаточного количества тяжёлой воды, которая была необходима немецким ученым для продолжения работ над проектом. Американцы пока еще не начинали даже проект «Манхэттен», Дьюи не спешил подписывать документ, и опять-таки больше по финансовым соображениям: противостояние с Японией потребовало, фактически, создание нового флота, в том числе были заложены восемь суперлинкоров и семь больших авианосцев, не считая почти полутора десятков эскортных авианосцев и более чем полутора десятков крейсеров. По мнению руководства ВМФ США, именно крейсерские операции должны нанести самый большой вред экономике Страны Восходящего Солнца. А флот – очень и очень дорогое удовольствие, чуть-чуть дешевле атомного проекта. Кроме того, президент Дьюи был во многом консервативен, и не рисковал пока что вкладываться в непонятные исследования. Еще один момент: Британия продолжала свои собственные исследования по оружейному урану, не передав их результаты вероятным союзникам. Не было визитов британских ученых и лоббирования уранового проекта имперскими военными. Вот тут нам получилось притормозить британские исследования тем, что удалось перехватить груз урана, который находился в Бельгии на складах и дожидался отправки на Остров, случилось это практически во время вторжения Вермахта, по оценкам наших ученых, дефицит урана затормозил британскую программу приблизительно на полгода. А тут еще какие-то банды разрушили все урановые шахты в том же Бельгийском Конго, какие-то местные разборки с применением тяжелого вооружения. Морские катастрофы заставили руководство Империи заморозить слишком дорогие научные изыскания, чему способствовала и скептическое настроение профессора Линдеманна, не верившего в быстрый успех уранового проекта. Опять-таки, флот надо было усиливать. А стоимость нового линкора могла кого угодно погрузить в уныние, не только премьер-министра. Но без новых кораблей никак, а без непонятной бомбы еще как-то можно прожить.

– Да, тут, над строительной площадкой, пыль не мешает. – Я рассматриваю в бинокль как идет работа и отмечаю, что никакого показательного аврала не наблюдается. Приезд высокого начальства никак на темпах движения персонала по объекту не отражается.

– Скажи, Алексей, зачем тебе понадобился этот немецкий диверсант, это же пешка, мелочь, не уровень твоего управления. Да? – Понимаю, что надо ответить правду, Лаврентий Павлович фальшь просечет моментально, так что не будем обострять…

– Жаль, что это ваши ребята нашли этого типчика, ну, тут как есть, кто раньше встал, того и тапки. А на него… есть у меня далеко идущие планы. Первое: после нашей победы главные нацисты начнут скрываться, как крысы по всяким тёмным углам Европы. У партии есть большие финансовые ресурсы, которые они используют для спасения своих бонз. Будет создана тайная организация, которая займется эвакуацией и последующей легализацией военных преступников.

– Ты уверен, что этот… будет на нас работать?

– Я уверен, что он будет работать не только на нас. В моей истории он работал даже на евреев, главное, чтобы клиент был платежеспособен.

– Это первое соображение. Второе? – Лаврентий Павлович прекрасно понимает, что в некоторых случаях надо работать и с негодяями, специфика, однако…

– Сейчас, после войны, останется огромное количество мужчин, которые умеют хорошо воевать, и уже не умеют жить мирной жизнью. И они будут востребованы – передел колоний, в том числе африканских… Возникнут корпорации наемников, которые будут работать за деньги там, где правительственным войскам работать будет неудобно.

– В каком смысле?

– В репутационном. Кто-то ведь должен делать грязную работу. Во Франции ее делал Иностранный легион. Британцы использовали колониальные войска, набранные из аборигенов, в Испании Франко опирался на фалангистов – фанатиков, в общем, есть различные методы использовать негосударственные частные структуру, корпорации, если хотите. Появятся такие корпорации наемников и очень скоро: это рынок, где спрос диктует предложение. А нам надо будет иметь достаточно автономный инструмент работы в различных точках земного шара, тем более, что человеческие ресурсы государства будут почти полностью задействованы для контроля в Европе и Азии.

– Значит, корпорации наемников?

– Нет, наши структуры под прикрытием корпораций наемников, действующие в наших интересах, но самостоятельно зарабатывающих себе на пропитание и обеспечение.

– Хозяин в курсе?

– Это пока что проект. К пятнадцатому числу все выкладки моего аналитического отдела по этой теме будут готовы. Получите на согласование тут же, потом, думаю, мы внесем правки и вынесем этот проект вместе, если вы его одобрите, Лаврентий Павлович.

– Если не одобрю, вынесешь самостоятельно, да?

– Я уверен, что одобрите!

– Наглость – второе счастье, генерал, а у тебя оно – первое! В общем, будем думать… Когда документ подашь, тогда и будем думать, да! А до этого не надо мне мозги засырать, у меня итак задач…

И без никакого логического перехода:

– Здесь еще на два месяца работы. А на объекте А6 можно делать пробные запуски. На седьмое ноября решили. Тем более, что ты гарантию даёшь…

– Гарантию даже Господь Бог не даёт, не то что мы, сирые и убогие. Но должно всё получиться. Я ведь поэтому и настаиваю на том, чтобы темп научных испытаний увеличить – не делать множество промежуточных исследований, только реперные точки. – вижу, как товарищ Берия напрягся и поморщился.

– Извините, товарищ нарком, опорные, ключевые точки. Нам надо постараться как можно быстрее запустить основной процесс.

– Вот и я говорю, не будем откладывать дело в долгий ящик, раз уже готово…

– И не жалко людей лишать праздника? – спрашиваю, а сам хитро так прищуриваюсь, в стиле вождя.

– Вах, говорил мне Иосиф Виссарионович, что ты не просто клоун, а плохой клоун, правильно говорил, ты рожу не криви, ТАК не получится! Да! Шакал льву не напарник! Вах! А получится у этих всё как надо – так и праздник им организуем, и награды к празднику… у нас всё готово – дело за умниками, да!

И Берия кивает в сторону ученых, которые опять сошлись в каком-то жарком споре.

А я начал считать, понимая, что и на этот пуск меня дернут, тут к маме не ходи! И что тогда получается, что? А то, что я за весь этот год находился в семье ровно сто двадцать шесть часов – и ни минутой более! То командировки, фронт, руководство войсками, проведение операций, центры подготовки ГРУ, различные проекты и наукограды, где мне необходимо было появляться: проконтролировать, подсказать, направить, приободрить. А сколько раз приходилось ночевать на диване в своем кабинете, просто потому что больше трёх часов на сон не было и тратить два из них на поездку не имело никакого смысла. Чёрт! Понимаю, что по-другому нельзя. Но тут такое дело: даже командующим фронтами давали возможность отдохнуть, а что я? Впрочем, не я один работаю в таком режиме. Нечего ныть! Работать надо! Вот только сто двадцать шесть часов в году – это так мало!

Вашингтон, округ Колумбия

13 ноября 1942 года