«Колумбус» был маленькой, изношенной посудиной, какие обычно удостаиваются сравнения с консервной банкой. В нём даже не нашлось гостевой каюты. Предложение «перекантоваться» в трюме Зосе сразу не понравилось. Тот, кто жил в Свиноустье, хорошо знает этот сейнер, а истории про его капитана отмечались здесь в сводках самых горячих происшествий. К тому же капитан «Колумбуса» Якуб Тротт обозлился на портовую службу за то, что наладку эхолота на его судне поручили бабе. Он воспринял это как личное оскорбление. И потому Зосиной участи никто бы не позавидовал. Её грела робкая надежда, что вся работа может занять лишь пару часов, не больше. Просто требовалось накрыть в море косяк рыбы.

Капитан Тротт был человеком непредсказуемым и грубым. Он не верил в бога, курил по старинке капитанскую трубку, а президента Анджея Дуду считал вампиром. Не фигурально, а взаправду. В мыслях Якуба Тротта царил тот первозданный хаос, который обычно помечает людей буйных, необразованных, неприхотливых и замкнутых. Живущих по своим занудским правилам. Его образу не хватало разве что чёрной шляпы и дохлой крысы на ниточке.

Капитан особо жаловал только лохматого пса по кличке Джек, прибившегося к нему прошлой осенью, домашнюю сливовицу и духовые оркестры со старых виниловых пластинок. Ко всему остальному он был одинаково равнодушен. Он измерял время приливами и отливами.

Особо прославился капитан «Колумбуса» во время «тресковой войны». Все помнили, как выходил он в море, когда Евросоюз закрыл для поляков квоты на вылов трески. Тротт поднял над сейнером вымпел, на котором красовался большой кукиш. Говорят, у него были серьёзные проблемы с морской полицией. Но ему и тогда всё сошло с рук.

В общем, вряд ли можно было считать, что Зосе повезло. «Колумбус» уже прошёл длинный рукав морского канала, закруглённый бетонным молом; с левого борта остался в сумерках белый «мельничный» маяк, и море распахнулось перед судёнышком широко и просторно. Большая жёлтая луна смотрела на Свиноустье волчьим глазом. Где-то в небесной гавани творилось торжество непогоды. Осень. Давление на барометре быстро падало, что предвещало бурное и короткое ненастье. Тротт собирался вернуться ещё до полного прилива. Теперь же он смотрел на луну, на всклокоченный пух облаков над горизонтом, на море и соображал, что найти сегодня орду серебряной кильки будет неисполнимо трудно. Капитан всегда чувствовал душой, как ходит рыба. Сейчас его душа молчала. Можно было ложиться на обратный курс. Но Тротт вдруг подумал, что эта девка из портового управления должна надолго запомнить прогулку на его сейнере. Над ним просто посмеялись, а Тротт такого не прощал никому.

Он спустился в трюм.

– Ну что же, – сказал он гостье, – по всему ясно, что рыбки нам сегодня не найти.

– Тогда возвращаемся, – ответила Зося, не поднимая глаз.

– Так уж и «возвращаемся»!

Капитан криво улыбнулся и, переваливаясь с бока на бок, пошёл в атаку.

– Ну, иди же ко мне, – заговорил Тротт с придыханием.

Зося попыталась оттолкнуть его, но силы в этом противостоянии были явно неравны.

– Ну что ты такая гордая? Или ты предпочитаешь ласки тех, кто покруче меня? – говоря в самое ухо женщине, продолжал капитан, стараясь развернуть её для поцелуя.

В этот момент волна толкнула в борт никем не управляемый сейнер, идущий малым ходом, и Тротт потерял равновесие. Зося вырвалась, помогая капитану постыдно упасть. Да ещё и хорошо приложиться головой к перегородке.

– Ах ты, сучка! – прохрипел капитан, завалившись на спину.

Зося взбежала на палубу.

– Только подойди ко мне!

– А что ты сделаешь? – спросил Тротт, выползая из трюма.

– Брошусь за борт! – решительно заявила женщина.

Тротт злобно посмотрел на неё и вдруг подумал, что она действительно бросится. Такая на всё готова. И тогда тюрьмы ему не избежать. В этой воде человек едва бы продержался и пяти минут.

– За борт так за борт! – сказал капитан уверенно. – Изволь, но только не здесь.

Он вошёл в рубку и повернул сейнер к берегу. Тротт хорошо знал берег, и, конечно, знал, что почти до самого Колобжега тянется пустой летний пляж. Там можно встретить гуляк даже теперь, в сентябре, и даже промозглой и безлюдной сентябрьской ночью. А под Миндзиводже совсем не так. Песок там стоит высокой сыпучей стеной, ровными холмами, и забраться на него нет никакой возможности. И берег узкий, заваленный скользким голышом и окатышем. Волна накрывает его полностью, и потому там никто не ходит. Тротт решил, что на приливе подойдёт к самому берегу, и тогда не надо будет днищем камни считать. Он успокаивал себя коварством замысла и молчал.

Прошёл уже час, капитан всё так же мрачно молчал и, прибавив ходу, уверенно вёл сейнер вдоль берега.

«Что он задумал»? – не выходило у Зоси из головы. Она совсем продрогла, стоя на палубе, но боялась спуститься в трюм. И только когда сейнер пошёл по волне, раскачивая палубу, и капитан совсем убрал обороты двигателя, Зосе открылась тревожная реальность. Тротт и не думал шутить.

– Теперь прыгай! – сказал он решительно, едва полоса берега стала различима настолько, что в темноте можно было разглядеть отдельные деревья над песчаным обрывом. – Ну, что же ты? Прыгай! Или слабо?

– Подонок! – ответила Зося, поднялась на полубак¹ и бросилась в воду

– Стерва! – выругался капитан и стукнул по стеклу приборов. Если она утонет, придётся отписываться от полиции. Главное – объяснить всем, как она оказалась в воде. Как оказалась? Качка, её затошнило, она свесилась за борт – вот и оказалась… Чего тут объяснять? Он и не заметил этого, потому что был в рубке.

Тротт хотел было посмотреть, доплыла она или нет, но вдруг понял, что теперь поправить всё равно уже ничего нельзя.

Он малым ходом пустил «Колумбус» кормой против волны, поглядывая назад, будто ожидая встретить в море неожиданную преграду.

Зося с головой ушла под воду. В обжигающе-холодной мгле роем вздымались бульки – шарики воздуха, ворвавшиеся в ледяную стихию морской глубины вместе с человеком. Если бы не их дружный побег, понять сейчас, где верх, а где низ, было бы невозможно.

Зося старалась остановить своё падение в бездну, била руками воду, но ей не хватало сил. Она уходила всё дальше в сапфировый сумрак морской глубины. Кровь ударила ей в виски. И вдруг ноги Зоси упёрлись в песок, в топкое морское дно. Здесь было не слишком глубоко. Зося толкнула ногами дно, и что было силы бросила себя вверх. За этим роем воздушных пузырьков. Она стала подниматься и вынырнула.

Обжигающий холод не давал вдохнуть воздуха. Зося закашляла и вдруг поняла, что каменеет, снова уходит под воду. Эта привычная плавучесть, так хорошо знакомая человеку с рождения, вдруг начала покидать её. Руки и ноги отказывались двигаться…

Она не помнила, что произошло дальше. Кто-то подхватил её под руки, она упёрлась в деревянный борт какой-то лодки… Наверно, так бывает: человек выпадает из соображения и из времени на самом краю гибели.

– Боже мой, ума можно лишиться! – сказала Зося и выдохнула. Она решила, что это какие-нибудь «викинги» из местного исторического клуба, развлекающие себя и ленивых немецких туристов во время сезона. Сезон правда уже давно закончился, но «викинги» остались.

Один из них улыбнулся и приветливо кивнул ей. У Зоси не хватило сил даже на ответную улыбку. В этот момент женщина почувствовала, что слабеет. К голове подступило безмыслие, и сознание Зоси смерклось. Она привалилась к борту лодки и уронила голову на плечо.

– Что это с ней? – спросил тот, кто первым заметил её бедствие.

– Отключилась, – ответил другой.

Зосю обступило несколько человек. Настолько, насколько позволяла устойчивость лодки на волне.

– Это от переохлаждения, – сказал ещё один, – со мной такое тоже было.

Он накрыл плечи женщины своей меховой накидкой, пропахшей рыбой и морской солью.

– Если мы оставим сейчас её на берегу, она погибнет, – произнёс заботливый викинг.

– Нет, местные женщины очень выносливы, – заспорил другой. Неслучайно говорят: «В Моравии лучше купить одну рабыню, чем двух кобыл»!

– Но ты же знаешь, что мы не можем взять её с собой! – сказал кто-то.

– Почему? Разве тебе не нужна женщина?

– Вспомни, что об этом говорит Хельго: «Разделяй время дружины и время наслаждения»!

– Мы не его дружина, – ответил Хольдер, – тот, кого здесь признавали главным.

– Но мы всё равно дружина. Хоть и не его.

Их товарищи ничего на это не ответили. Они стояли, широко расставив ноги, удерживая равновесие на шаткой лодке, и смотрели на Зосю как зачарованные.

Она медленно приходила в себя. Хольдер наклонился и стал вливать ей что-то противное в рот из кожаной фляги.

– Пей! – сказал он.

– Что это? – спросила Зося.

– Крепкий датский ол². Пей!

Зося сделала глоток и поперхнулась. Викинги дружно засмеялись.

– А кто вы такие? – спросила Зося, вытирая рот рукавом сырой ветровки.

– Тебе это совсем не нужно знать, – сказал Хольдер, перевязывая флягу.

В этот момент рядом хрипло гаркнула какая-то перелётная галь, завернувшая так далеко от берега, и Зося вдруг увидела, что на мачте этого корабля сидит мрачный встрёпанный на ветру ворон.

Он посмотрел вниз и Хольдер сразу занервничал.

– Я – Хольдер, – сказал викинг, – а это – Снурри, это – Трогги, это –Ульф, это – Одриг. Его ещё называют Минус половина… Не бойся, мы не сделаем тебе ничего плохого.

– Почему «Минус половина»? – спросила Зося, будто не расслышав окончание предыдущей фразы.

– Потому что он маленького роста, – пояснил Хольдер.

Зося улыбнулась, но ей вдруг стало жалко веснушчатого рыжего варяжека, совсем ещё юного для участи «морского разбойника».

– Не Минус половина, а Плюс половина! – заявила она решительно.

Это вызвало дружный смех.

– Всё равно половина, – пояснил Хольдер, – но ничего, он ещё подрастёт для славных дел.

Птица на мачте снова крикнула. Но теперь резко и обрывисто. Все задрали головы.

– Горо, Горо! – позвал Хольдер.

Ворон спрыгнул с реи, ударил крыльями по воздуху, и сел к Хольдеру на плечо, не причинив ему никакого беспокойства. Ворон был в цвет чернильной ночи со скользким переливчатым блеском на перьях.

– Это наш ворон Горо, – пояснил маленький викинг с веснушками, – он живёт на корабле и считает себя здесь хозяином.

Горо, словно услышав эти слова, повернул голову, и антрацитово-черный его глаз выстрелил серебряной искрой.

Зосе стало не по себе. Птица встряхнула головой, вытянула клюв и заговорчала на своём сухом, вороньем языке. Хольдер кивнул ей в ответ.

– Он говорит, что ты нам поможешь, – произнёс Хольдер.

Викинги одобрительно закивали.

– Но мы же не будем возить её с собой? – спросил малыш Одриг.

– Это совсем не входит в мои планы, – подтвердила Зося.

Хольдер, однако продолжал слушать ворона, совершенно не отвлекаясь на посторонние реплики. Наконец ворон снова взлетел на мачту, сцепив рею когтистыми узловатыми пальцами.

Хольдер обдумывал услышанное. Что-то теперь его явно забеспокоило. Он посмотрел в море и взгляд его нашёл там подтверждение своим страхам.

– Вон они… Это – Йорк Рваное ухо. Его свирепые псы идут за нами. Все на вёсла!

Викинги бросились по лавкам. Большую лодку качнуло, и волна холодным заплёском перелилась через борт. Лодка тяжело набирала разбег. Зося почему-то подумала, что эти люди – не реконструкторы красивой старины: их корабль шёл без навигационных огней, какие приписаны любому, даже маломерному судну. По правому борту – зелёный, по левому – красный и белый на мачте. Её должность в свиноустьинском порту называлась «наладчик радиолокационных станций», и она хорошо знала, какие штуковины нужны для судовождения. Она смотрела на происходящее и думала, что сошла с ума.

Уже совсем близко был бы Дзивнув, обычно мерцающий в темноте колючими огоньками. Но сейчас на берегу стояла непроглядная мгла. Как будто кто-то размазал дёготь по шершавой стене нескончаемого забора. Ни одного свечения! «Но фонари-то должны гореть? Как такое возможно?» – думала Зося, робко выглядывая из-под накидки. «Вот там сейчас покажется восточный брекватер и канал в Дзивнув. А главное – навигационные огни на створах канала. Их просто не может не быть!»

Она приподнялась, упираясь локтями в лавку, и стала, до боли в глазах, вглядываться в ночь. Ночь молчала в ответ. Берег был пуст.

Гребцы между тем рвали веслами воду.

–Оле-оле-оле! – вопил одуревший от ярости Хольдер, стараясь перекричать ветер.

Викинги в такт его счёту тащили весла и снова отбрасывали их для гребка. И вдруг лодка ударилась днищем в дно. Да так, что викинги послетали с лавок.

– Мель! – крикнул кто-то, хотя это было и так очевидно.

– Здесь везде мелко, – сказала Зося, поднимаясь с настила и усаживаясь на пустую лавку. – У вас что, нет лоции?

– Что такое «лоция»? – спросил её растерявшийся Хольдер.

– Не придуривайтесь! – ответила женщина.

Она посмотрела в глаза викингу и подумала, что он действительно первый раз слышит это слово.

– Как же вы плаваете?

– Обычно мы знаем свои проходы, но сегодня сбились с пути.

– Толкайтесь веслами! – приказал Хольдер гребцам, и те, перевесившись с правого борта, стали выталкивать лодку под волну.

– Быстрее!

– Они сюда не подойдут! – сказал Одриг Минус половина.

– Они сюда не подойдут, но они перебьют всех нас стрелами, – объяснил Хольдер. А завтра с отливом заберут весь скарб с лодки.

– Как они вообще узнали, что мы в море? – спросил кто-то.

– Думаю, это случайность, – уверенно сказал Хольдер.

Зося слушала их разговор и отмечала про себя, что разыгрываемая этими людьми драма и их страсть выглядят очень убедительно. Даже – пугающе убедительно. И тут она увидела в морском полумраке тёмный парус. Едва различимый в этом холодном и безразличном ко всему море. Значит, ещё кто-то дурачился, разыгрывая пиратскую удаль. А вдруг это всё взаправду?

Лодка сошла с мели, поднятая волной под днище, гребцы снова заняли свои места, закрепив вёсла в уключины, и бегство продолжилось. Зося стала замерзать. Её била дрожь. Теперь ей хотелось, чтобы они плыли быстрее, как можно быстрее! Сама не понимая почему, она подключилась к этой безумной игре воображения. И ей стало казаться, что тёмный парус в дальнем сумраке моря действительно их преследует.

Лодка снова вошла в песок. На этот раз другим бортом.

– Мы не сможем здесь пройти… Надо бросать корабль…, – запричитал маленький варяг, совершенно растерявшийся в суматохе.

– Замолчи, Минус половина! А то ты станешь ещё короче, ровно на голову! – огрызнулся Хольдер.

Гребцы, не дожидаясь команды, снова свесились за борт, упираясь в песок вёслами.

Только теперь Зося заметила, что их лодка сильно перегружена поклажей, сваленной в носовая её части. Это обстоятельство почему-то сразу увязалось с большим кораблём, который шёл невдалеке попутным курсом.

– Она-то выплыла, и мы доплывём до берега, – ныл Одриг, – а так они перебьют нас всех!

Хольдер не отвечал ему.

– Послушай, Хольдер, мы здесь не пройдём! – заметил другой викинг, и многие поддержали его мысль.

– Спроси Горо, как нам быть?

– У нас нет на это времени, – ответил Хольдер, – лучше толкайте лодку.

– А они сюда не идут, – сказала Зося, преодолевая колотун.

– Что? – не понял Хольдер.

– Тот корабль к нам не приближается. Они знают про эти мели. Они ждут нас в море, – пояснила Зося, уверенная в своих выводах.

Все стали вглядываться в сумрак.

– Они убирают парус! – подтвердил слова Зоси кто-то из викингов.

– Значит, нам надо искать проход в этих мелях! – уверенно заявил Хольдер. – Они сюда не сунутся, а мы уйдём.

– Эх, надо было усладить Переплыта добрым подношением! – заметил самый старый из викингов. Зося не смогла вспомнить его имя.

Хольдер какое-то время всматривался в сумрак, желая убедиться, что погоня прекратилась, а потом поднял голову и позвал ворона.

Горо слетел ему на плечо так же расторопно и легко, как в прошлый раз.

Хольдер заговорил с ним. Горо встряхнул головой, раскрыл клюв и… захрипел. Птица пыталась издавать членораздельные для своего языка звуки, но вместо этого получался только скрипучий хрип. Будто когтями скребли по сухой, задубевшей шкуре.

– Проклятье, он совершенно охрип на этом ветру, – растерянно заметил варяг. Взгляд Хольдера казался обречённым.

– Надо было, надо было призвать Переплыта! – причитал старый варяг, тряся головой.

– А кто это – Переплыт? – спросила Зося.

– Наш бог моря, – пояснил Одриг, – только он один знает все проходы в морях. Да вот ещё Горо знает…

– Я что-то такое слышала. В детстве мы повторяли считалку, которой нас научил один моряк.

– Что такое «считалка»? – спросил Одриг.

Зося начала вспоминать:

Зосе долго не спалось. Даже несмотря на усталость. Было холодно и сыро. Как и любой нормальной женщине, ей не хватало привычных гигиенических процедур, чистой постели, какого-нибудь десертика с чашкой латте… Наконец, она просто не хотела спать на земле у костра. Время её тинейджерских приключений давно прошло, и Зося не собиралась его повторять. Она не могла найти объяснения происходящему, но была уверена, что утром всё разрешится само. Наверно приедет машина и уставшие «викинги» будут грузить в неё реквизит и снаряжение. С чувством выполненного долга. Да, так и будет! Все теперешние викинги относятся к категории странных людей, которые просто дают своему внутреннему миру вырываться наружу. Но самая беспощадная и жестокая вещь на свете – реальность. Обмануть её невозможно. Ты станешь алкоголиком, психом или наркоманом, но реальность не поменяется. Можно изменить только самого себя, что-то в себе исковеркав…

Она уснула. Ей снился капитан Тротт в белом врачебном халате. В больничную палату било солнце. Тротт опустил жалюзи, подошёл к Зосе и присел на край её постели.

– Ну, что, сударыня, приходим в себя? – спросил он, скривив пиявочные губы.

– Что со мной? – заговорила Зося.

– Церебральная гипотермия. Переохлаждение мозга вследствие пребывания в ледяной воде. И у вас поменялось отражение реальности. Точнее – включились резервные механизмы самозащиты организма, которые просто выбросили вас в другое измерение реальности.

– Как это? – спросила Зося, не понимая.

– Что такое гибернация или спячка, другими словами? Это – природная норма для животных, когда им невозможно сохранить высокий уровень метаболизма. Ввиду, например, отсутствия зимнего корма. А человек так не умеет. Уже не умеет, – природа распорядилась в процессе эволюции, – отвлечённо рассуждал Тротт, шевеля противными губами. – Но защитные механизмы природа не отменяла. У вас, сударыня, сработали церебральные блоки и подключились новые нейронные цепи. В результате – трансперсональное переживание.

– Я ничего этого не понимаю, – сказала Зося.

– А вам и не надо ничего понимать. Просто примите мир таким, какой он есть! – резко ответил Тротт и вдруг переменился. Из его чахлых, небритых скул полезла борода. Седые брови навалились сверху на бесцветные глазки и только синие губы остались прежними.

– Это я изменил твою реальность! Я – Йорк Рваное ухо.

Зося не испугалась. Она приподнялась в кровати, приблизилась к своему визави и процедила сквозь зубы:

– Послушай, Тротт! Если ты не хочешь, чтобы к твоему прозвищу Рваное ухо прибавилось ещё что-нибудь обидно оторванное, лучше двигай отсюда подобру-поздорову!

Капитан оторопел, почесал под носом, и Зосин сон превратился в дым. Потом ей приснилось что-то невнятное. И ещё что-то. Она этих снов не запомнила.

– Пора вставать, солнце уже высоко! – услышала Зося и проснулась. Ей было тепло и уютно. Потому что все меховины, которые викинги использовали для сна, теперь оказались заботливо уложенными на Зосю.

Она вылезла наружу. Викинги готовили похлёбку в большом грязном котле.

– А как вы умываетесь? – спросила Зося. – Ну да… Вижу, что это глупый вопрос.

Нечёсаная морская братия смотрела на неё растеряно.

– Хотелось бы, конечно, тёплой воды, – заметила Зося обречённо, и поднялась.

Машина не пришла. Никто и не думал возвращаться к реальности. Зато теперь женщина увидела, что берег был совершенно пуст, куда ни брось взгляд. Никаких построек, электрических столбов, дорог. Никаких вообще признаков жизни. Зосе стало страшно.

Однако над землёй распахнулось сливочное небо ленивой теплой осени. Когда солнце вдруг вспоминает о жизни, и всё подчиняется его власти: пашни, сухие леса, луговина и беспокойное море. Обманутое естество верит солнышку и вдохновляется этим нестойким обогревом; вдруг оживают крикливые вороньи стаи над черной пустотой отпаханной земли, померкшие дубравники вдруг вспоминают июньскую свежесть, но море… Море обмануть нельзя, оно уже дышит обжигающим холодом. Резко и беспощадно.

– Кошмарики мои! Кошмарики мои! Это – явь, – запричитала Зося, окончательно подчинившись сознанию того, что она видит «другую реальность». – А какой сейчас год?

Викинги переглянулись.

– Пятый год власти Рёрика Скёльда.

– Что это значит?

– Я по-другому не знаю, как сказать, – ответил ей Хольдер, – мы время считаем не годами, а месяцами. Зачем нам знать про годы? Пусть этим занимаются вельвы вроде тебя.

Зося закрыла глаза и тихо заплакала.

– Иди, поешь… – позвал её предводитель морской братии, – Ты останешься здесь или поплывёшь с нами?

Голос Хольдера явно не выказывал интонаций задора и уверенности.

– Здесь? – переспросила Зося. – Нет, здесь я не останусь.

Викинги воодушевились её ответом.

– Тогда тем более поешь, а то требушить нам придётся теперь только вечером, – сказал Хольдер, раскладывая на земле шкуры для удобства вельвы.

Их корабль назывался «Ворон». Голова ворона была вырезана на штевне этой большой и широкой лодки с короткими по морским представлениям бортами.

Трогги, самый старый из них, рассказывал Зосе, что ворон, который живёт на корабле, – всего лишь душа какого-то человека, которому раньше принадлежало это судно.

– Это – вещая птица, – говорил Трогги, осторожно поглядывая на Горо. Он признаёт только Хольдера, и тот научился понимать его язык. Конечно, не сразу. Несколько раз ворон спасал нас от беды.

– А кто такой этот Йорк Рваное ухо? – спросила женщина.

– Хельго, который платит нам за службу, в прошлом году потопил его корабль недалеко от Хедин-острова, и с тех пор Йорк нападает на все ранские лодки без разбору.

– На какие лодки? – не поняла Зося.

– Лодки острова Рана.

– Никогда не слышала о таком острове.

– Он самый большой от Хедебю до земли эстов.

– Рюген, что ли? – спросила Зося.

– Да, саксы его примерно так и называют. Потому что там живут ругины, которых мы зовём русинами.

– Как всё путано.

– Вон Йорк! – вмешался в их разговор Одриг, услышавший про потопленный корабль. Молодой викинг забежал на небольшой холм, прикрывавший их ночное лежбище от сырого ветра, и указывал рукой куда-то в море.

Зося решила тоже посмотреть, как выглядит грозный морской разбойник. К тому же связанный в её воображении с Якубом Троттом.

Море, обычно тяжёлое, смальтово-серое и неприветливое, сейчас светилось редким для Балтики ультрамарином. Его синева была такой силы, что невольно зачаровывала и взгляд, и душу.

Милях в двух от берега застыл корабль викингов, нарушавший своей неподвижностью реальность бесконечно живого и трепещущего моря. Размеры этого корабля значительно превосходили габариты «Ворона». Зося подумала, что Хольдер всё хорошо рассчитал, а этот Йорк понадеялся, что он тоже проскочит за ними. «За ними…» – открылось сознанию Зоси. Она уже отождествляет их всех с частью своего пространства. И этого обычно угрюмого Хольдера и мальчишку Одрига и старого Трогги. Имена других она не могла вспомнить.

Неожиданно где-то рядом шумно ударили крылья. Зося вздрогнула и зажмурилась, и тут ей на плечо сел Горо.

Зося никогда ещё не видела ворона так близко. Против её представления, Горо был вовсе не стар, и даже не слишком велик для своей породы. Сегодня его гладкие перья блестели на солнце, а их чернота отыгрывала переливчатым глянцевым синецветьем.

Для некрепкого женского плеча птица не показалась тяжёлой. Зося робко наблюдала за вороном, скосив на него взгляд. Горо качнул головой и издал гортанный квохот, очень похожий на звук при полоскании простуженного горла. В этом звуке Зося сперва услышала просто хрип, а потом два ясных слога «По-ра… По-ра… Пора!»

– Пора! – крикнула она громко, и викинги, с любопытством наблюдавшие за личным знакомством Горо и вельвы, пришли в себя. Они повернули головы к Хольдеру, который делал вид, что не замечает нового избранника ворона. Точнее – избранницы.

Ворон вспорхнул, толкнув Зосино плечо лапами, и унёсся на мачту.

– Все на лодку! – скомандовал Хольдер.

– Они подняли парус! Смотрите! – закричал Одриг.

В сияющем море был хорошо различим каштановый парус корабля. Каштановым он показался Зосе по первому впечатлению, но, присмотревшись, она скорее определила бы этот цвет как просто цвет липкой грязи. Без затей и романтического флёра. Она отвернулась и потом почему-то снова посмотрела на парус Йорка. Внутренняя брезгливость заставила женщину найти более верное и теперь уже постоянное сходство для этого корабля: это была ядовитая жаба, спящая на синей шёлковой мантии морской стихии. Жаба в любой момент могла проснуться и прыгнуть в твоём направлении. Наверное, Зосю преследовали старые тени.

Викинги «Ворона» отреагировали на происходящее вяло. Все были заняты сборами, и активность преследователей ни у кого не вызвала живого интереса и никому не добавила электричества. Только Трогги, оказавшийся рядом с Зосей, тоже смотрел в море. Он пояснил ей, что Йорк хочет сняться с мели с помощью ветра. Ветер поменялся. Теперь он дул с берега.

– Если парус крепкий, то ветер сорвёт их с песка, – сказал Трогги, и пошёл к лодке ворона.

Зося называла про себя этих людей викингами. Она слышала, что кто-то зовёт их варягами, но она не видела разницы в том, варяги это или викинги. Разница эта откроется ей ещё очень нескоро. Её родной язык вообще не знал слова «варяг». Но в свиноустьинском порту стояла лоцманская лодка с таким именем, а в Волин часто приезжали люди из исторических клубов, называвшие себя варягами. Для неё все они были викингами.

«Ворон» шумно бил волну и скрипел бортами. Зося уже привычно стояла на лавке «чердака», но сегодня никакой рыбины она не различала. Возможно, заговор следовало повторить. Зато Горо летел перед лодкой и указывал кораблю путь в море. Зося подумала, что ей лучше занять привычное место поближе к корме. Хольдер снова окреп духом. Он проводил Зосю безразличным взглядом. Возможно, Хольдер уже сожалел, что они взяли вельву с собой.

Она прошла к корме и села туда, где вчера началась её вторая реальность. Рядом с кормчим.

Кормчего звали Скримом. Человек этот был мрачным, как морская пучина, и не более разговорчивым, чем его весло. Если он и вставлял слово, то как-то поперёк речи. «Ещё бы!» – мог он ни с того ни с сего сказать Трогги, хотя его ни о чём таком и не спрашивали. Скрим всё время жевал сушёную рыбу, что-то бубнил под нос и смотрел в глубину «своего» мира. Даже несмотря на то, что этот мир был не внутри его самого, а снаружи. Скрим будто и не различал того, что происходило вокруг. Его отрешённость от общих дел настолько бросалась в глаза, что Зося даже специально искала этому какое-то понятное ей объяснение. Когда все поворачивали головы вправо, Скрим смотрел прямо. Когда сзади появился корабль Йорка, и все поглядывали назад, Скрим смотрел куда угодно, только не туда.

Между тем Горо легко провёл лодку через мели. Викинги, отпустив гитовы³ на рее, подняли парус. Горо и не думал возвращаться. Он резвился в небе, складывал крылья и падал с высоты как сокол. Потом догонял корабль и соревновался с ветром, вызывая разнобойное веселье команды.

Такое поведение ворона Хольдер объяснял тем, что они оторвались от преследователей, и расстояние это увеличивали все больше и больше. Действительно, грязный парус Йорка больше не мозолил глаза за кормой. Его поглотила слепящая синева и стёрла как ненужное воспоминание. Главное для «Ворона» сейчас было не держаться вблизи берега. Парус взял ветер и нёс лодку в открытое море.

Лодка шла полным бейдевиндом. Так назывался её курс относительно ветра. Правда название это принадлежало совсем другой эпохе, и викинги, разумеется, движение своего корабля оценивали иначе. Хольдер говорил что-то о «крыле ветра», – когда ветер складывает крылья, или, когда их расправляет, но Зосю не слишком заботила морская терминология варягов. Ей с головой хватило этой тематики и без романтических сравнений.

Скрим теперь совершенно преобразился: он прилагал нечеловеческие усилия, навалившись на румпель, чтобы удержать «Ворона» на нужном курсе. И всё же лодка сильно уходила в море и скоро потеряла береговые ориентиры. Викинги убрали парус и пошли на вёслах.

Нарезвившись вдоволь, Горо вернулся на рею, и теперь сидел нахохлившись, погружённый в свои птичьи мысли. Он иногда вздрагивал, стоило какой-то большой, разгульной волне сильнее обычного потревожить левый борт лодки.

Долго выгребать от такой волны викинги не могли. Им хватило часа чтобы совсем выбиться из сил. Ветер поменялся, и теперь идти под парусом, сохраняя нужный курс, не представлялось никакой возможности. «Ворона» предоставили полной свободе, и волна гнала лодку к берегу. Команда отдыхала, Горо дремал на мачте, а Зося подумала, что плавание на корабле викингов – довольно скучное занятие. Ещё часом спустя Хольдер приказал грести к берегу. Он уверял себя в том, что корабль Йорка не станет преследовать их по всему Восточному морю⁴.

Эта стоянка не входила в планы викингов, но сегодня они никак не могли войти в ритм гребка и быстро выдыхались. Кроме того, Хольдеру приспичило по нужде, на глазах вельвы он решительно отказался пользоваться туалетным ведром.

Обычно люди этой эпохи не озадачивались такой проблемой в присутствии противоположного пола, но сегодня у викингов не пошло и с этим.

Зося подозревала, что создаёт здесь какие-то нелады и нервное напряжение, но с наивностью любой женщины была убеждена в то, что приносит мужскому коллективу только безоговорочную радость.

«Ворон» встал на якорь в удобной маленькой бухте, наполовину закрытой для обзора с моря. Зная повадки местных ветров, Хольдер рассчитывал, что скоро ветер опять поменяется, и они пойдут под парусом. Ждать оставалось недолго.

Зося в раздумьях брела по берегу, вдоль зарослей колючей ворсянки. Пожухлые стебли с игольчатыми, крепенькими головками цепляли Зосю за подол варяжской рубахи, будто стараясь удержать на берегу и не пускать в море, так изменившее её судьбу. Эта рубаха пришлась ей почти в пору, а джинсы не высохли до сих пор.

Она думала о том, что у неё остались дома два неуплаченных штрафа за превышение скорости, долги по квартире и куча грязного белья, которое надо было постирать ещё вчера. Мать Зоси уехала до следующего вторника в Познань, и хорошо было бы за неделю как-то найти способ вернуться домой. Зося и представить себе не могла, что она задержится здесь надолго.

Неожиданно прямо перед собой женщина увидела сидящего на песке парня, который смотрел куда-то вдаль, обхватив колени руками.

Она остановилась, не зная, как ей поступить: то ли не приближаться к незнакомцу и повернуть обратно, то ли пройти мимо, как ни в чём ни бывало.

– Последний тёплый денёчек! – сказал он, не глядя на женщину. – Завтра уже начнутся дожди.

Зося ничего на это не ответила и, мягко ступая по тёплому песку, пошла дальше.

– Говорят, есть такая примета: женщина на судне – к неудаче! – вдруг произнёс незнакомец, и Зося поняла, кого он имеет в виду.

– Я – вельва, – ответила Зося, – я сама выбираю, что и кому приносить.

– Ты такая же вельва, как я Йорк Рваное ухо. Знать детскую считалку ещё не значит быть предсказательницей судьбы.

Зося с удивлением посмотрела на этого человека.

– Думаю, ты сейчас и сама не знаешь, что ждёт тебя впереди, – продолжил он и посмотрел Зосе в глаза.

Она решила, что лучше будет уйти. Этот человек вызывал у неё какие-то тревожные чувства. Но, сделав шаг, Зося остановилась.

Импульс разума вдруг открыл новоиспеченной вельве, что он знает такие подробности происходящего, какие открыты только ей. При этом она видела его первый раз в жизни.

На вид ему было лет тридцать. Как и ей самой. В другой ситуации она сочла бы его очень привлекательным. Многим женщинам нравятся такие картинные брюнеты с правильными чертами лица, с тонкими губами и детской улыбкой. Натиск его глаз усиливался ещё и удивительным их цветом – ярко-синим. И всё же Зосю сразило другое – это был первый мужчина за сутки с чистыми, блестящими волосами. Волосы его имели цвет горького шоколада, как он называется в салонах, но только очень горького и после заката.

Зося не нашла, что ему ответить, и, пока она думала, мир её чувств вдруг начал расцветать совершенно новым наплывом красок и запахов. Она почувствовала грибной аромат и запах прелой хвои. Горько пахла влажная кора сосны, а от моря тянуло сырой рыбой. У Зоси закружилась голова.

– Но к тебе эта примета не относится, – сказал незнакомец, вставая. – Как раз наоборот, ты приносишь им удачу.

– Кто вы? – спросила Зося.

Он усмехнулся и ответил:

– Самое интересное, что я, так же, как и ты, не могу на это ответить однозначно. Двуличность!

– Эй, вельва! – послышалось невдалеке. Викинги искали Зосю.

– Смешно, они даже не знают твоего имени.

– Да, я не успела представиться, – сказала Зося.

– Иди, будет лучше, если они не увидят нас вместе, – ответил ей незнакомец.

– А как ваше имя? – спросила Зося.

– Грид⁵ прозванием Вишня.

– Красиво, – заметила Зося и пошла.

Против обыкновения она несколько раз оборачивалась и смотрела на Грида, который провожал её заворожённым взглядом. «Откуда он может всё это знать?» – думала Зося, возвращаясь к своей морской братии. Впрочем, это была не самая большая загадка за последние сутки. «Наверное, мы оба попали в какую-то пространственно-временную аномалию», – продолжала рассуждать женщина, сдерживая желание снова обернуться. Когда человек не одинок, пусть даже в проблеме, ему невольно становится легче.

Неожиданно Зося заметила, что из ближнего пролеска небо пачкал чёрный дым, больше похожий на густую копоть. Ветер размазывал его по прозрачным акварелям светлой польской осени.

«Кому вздумалось жечь резину?» – подумала Зося. – «Стоп! Какая резина? Во времена викингов не было резины…»

Чтобы разрешить свои сомнения, женщина захотела посмотреть, что там горело. Она пошла быстрее, потом побежала. «Ну конечно, там горит автомобильная покрышка!» – радостно внушала себе Зося. – «Сейчас всё должно открыться».

Кто-то, пытаясь быть незамеченным, метнулся в зарослях акации. А потом…

Зося не сразу поняла, что произошло. Сперва ей показалось, что это резко выпорхнула маленькая и юркая птичка, чуть не налетела на Зосю, пронеслась мимо и… упала в траву. Зося обернулась. В пожухлой траве, позади, неё лежал нож.

Ворон, вдруг прилетевший неизвестно откуда, отчаянно каркал, бил крыльями и клевал этот нож.

Уже потом, на лодке, Зося пожалела, что не подняла его. Но ей было просто страшно. Выходило так, что кто-то бросил этот нож в неё? И просто не попал.

Зося, сквозь прищур глаз, смотрела на мореходов, которые, как ни в чём не бывало, снаряжали корабль после непродолжительной стоянки. Кто-то из них минутами раньше мог её убить. Ему просто не повезло.

– Смотрите, дым! – крикнул Одриг и показал на чёрную струю дыма, змеившегося над перелеском. В суматохе никто и не заприметил этого на берегу.

– Быстрее! – скомандовал Хольдер. Он посмотрел на Зосю и продолжил еле слышно:

– Не нравится мне этот дым.

Зося никому не могла доверять. Она смотрела на каждого и в каждом теперь видела врага. Но никто не старался отвести от неё взгляда, или просто не встретиться с ней глазами. Всё было как обычно. Обычно! Ещё и дня не прошло с начала этого нелепого трансперсонального переворота, а она уже своё пребывание в Х веке считает обычным делом! Впрочем, она даже с точностью не знала, какой у них тут век. Эти люди тоже не знали, в каком веке живут. Единственным, пожалуй, кто вызывал у неё симпатию стал вихрастый мальчишка Одриг. Он был бесхитростным и открытым.

– Послушай! – тихо сказала Зося Одригу, когда тот садился на своё место. – Ты ни у кого здесь не видел ножика, похожего на рыбку? С белой костяной ручкой?

Одриг не сразу сообразил, что ответить.

– Тебе нужен ножик? Так возьми мой, – сказал он и полез куда-то под лавку.

– Ты меня не понял, – энергично заговорила женщина, боясь быть услышанной, – Я просто хочу знать, кому принадлежит нож с белой костяной ручкой?

– Не знаю, – ответил Одриг. – Если ты нашла чей-то нож, отдай Хольдеру, он разберётся с этим. А то хочешь – я спрошу у всех, если тебе самой трудно?

«Ну, вот, свяжись с мальчишкой!» – подумала Зося.

– Тише! Не нужно никому ничего говорить. Мне просто надо было знать, чей он?

– Кажется, я видел такой у Скрима, когда он чистил рыбий хвост, – сказал Одриг, примеряясь к веслу.

Зося почти всё время сидела спиной к угрюмому кормчему «Ворона»; тот стоял у неё за спиной, покачивая тяжелыми руками гладкий шпенёк румпеля, словно матушка качает колыбель младенца. Теперь ей стало не по себе от мысли, что Скрим смотрит ей в спину. Зосе даже показалось, что она улавливает спиной его звериное дыхание. Она села на сложенную для мягкости шкуру, привалилась к мешку с одеждой, и, собравшись с духом, пошла в атаку.

– Послушай, Скрим, – сказала женщина, обернувшись, – дай мне свой нож, я хочу перерезать верёвку.

Услышав своё имя, кормчий посмотрел на Зосю. Она появилась в его немигающем взгляде так, будто он видел её первый раз в жизни.

– Мой нож слишком тяжёл для нежных ручек вельвы, – сказал Скрим, и на этом их разговор был окончен. Он посмотрел куда-то вдаль и никаких её рассуждений уже не слышал.

Парус «Ворона» взял ветер, и большая морская лодка пошла хорошим ходом на восток в полумиле от берега.

– Если нам так же повезёт с ветром и завтра, то земли куршей пройдём за пару дней, – сказал Трогги, подсаживаясь к Зосе.

– А кто это – курши? – спросила вельва.

– У них нет больших кораблей, только ботники – лодки, выдолбленные из дубового ствола. Поэтому в море они выходить боятся. Но на суше – это звери! Мы здесь даже не ночуем, – пояснил старый викинг.

– Как же можно неделю не ночевать? – снова спросила Зося.

– Лучше здесь спать на весле, чем проснуться на суше без головы, – пошутил Трогги.

– У них нет больших кораблей? – спросил Скрим, вмешиваясь в разговор. – Ага, да ты просто не видел их узких и длинных дромонов с бычьими черепами на носу. Курши гребут короткими веслами, быстро-быстро перебирая руками, и свистят при том. Сперва кажется, что из темноты приближается осиный рой.

Скрим подёрнул головой. Было видно, что ему есть что вспомнить.

Зося посмотрела на далёкий берег, растянувшийся неровным, мокрым рукавом, и представила себе, как от него в море устремляются лодки, длинные и стремительные точно пироги индейцев. Ветер над ними развевает цветные ленты и острые носы этих лодок вспенивают морскую воду.

– Никто не сможет убежать, – будто вторгаясь в её мысли заметил Скрим, обращаясь к собственным воспоминаниям.

«Ворону» повезло с ветром, и уже к вечеру лодка подошла к самой границе поморских земель. Первой и последней поморской деревней на пути «Ворона» оказалась Годань. Здесь викинги брали питьевую воду и пополняли запасы еды. Годань была открыта для всех, и потому вокруг деревни собралось много разного народа.

Снурри, Трогги и Одриг были заняты тасканием воды. Хольдер руководил. Остальные мореходы с «Ворона» разбрелись кто куда.

Только увидев деревню, Зося поняла окончательно, что реальность её изменилась, и время действительно стало другим. Люди здесь жили давно и это было понятно даже с первого взгляда: ленивые свиньи полоскались в грязи дождевых промоин, земля была вытоптана босыми ногами до голых проплешин, кое-где чадили открытые дымницы ⁶с котлами и варевом, деревня пропахла рыбой, босые чумазые дети играли чем попало рядом с крикливыми гусями… И никому ни до кого не было дела. Зося смотрела как зачарованная.

Неожиданно кто-то сади взял её за руку. Она обернулась и увидела того парня, с которым познакомилась утром на берегу.

– Прозванием Вишня, – сказала Зося стараясь вспомнить его имя.

– Грид, – напомнил синеглазый, и они побрели вдоль домов с тяжёлыми земляными крышами.

– А как твое имя? – спросил Грид.

– Зося, – ответила новоиспеченная вельва. Ей почему-то было приятно встретить здесь знакомое лицо.

Глава 6.

Данциг, Западная Пруссия, 18-19 сентября 1939 года

Мы отвлечёмся на непродолжительное время от злоключений Зоси, и обнаружим себя на том же самом месте, где её оставили, но через тысячу семьдесят семь лет. День в день.

– Послушай, Альберт, чем давить в себе тоску, лучше пойдём прогуляемся, – говорил человек с мясистым лицом и зализанными на затылок волосами. Он энергично поднялся из кресла, и Альберт Форстер ещё раз сделал вывод, что мундир рейхсляйтера сидит на Бормане мешковато и обвисло. Будто сшитый не по нему, а на два размера больше. Впрочем, как и мундир СС, который Борман носил уже больше года.

– У нас есть ещё пара часов на сон, не считая этой прогулки, – продолжил Борман, подойдя к окну, отдёргивая штору и открывая оконную раму. В кабинет гауляйтера Данцига ворвались сырые ароматы осенней ночи.

Форстер затянул шинель широким ремнём, чтобы не выглядеть как Борман, и они спустились по скрипучим дубовым ступеням в парадную. Офицер безопасности долго не мог справиться с дверным замком, а Форстер думал, что Борман всегда выглядел баварским колбасником и никакая форма не спасала его от этого приговора. Они вышли на Ланггассе – длинную улицу, прижавшуюся к ратуше. Солдаты в чёрной форме ещё не оцепили её, но о завтрашнем выступлении фюрера перед ратушей знал уже весь город.

Борман вжал голову в плечи, как он это делал всегда, и пропустил вперёд гауляйтера Данцига, хотя был старше его по партийному чину. Форстеру совсем не хотелось гулять. Он думал о серебряном кофейнике с высоким изогнутым носиком, о белоснежных салфетках и сигарете «Зондер-мишунг», вкус которой прекрасно сочетался с кофейным зерном.

Порыв солёного ветра с залива, ещё пахнущий гарью Вестерплатте, неожиданно принёс откуда-то сырой, измятый бумажный лист, и бросил его к ногам Мартина Бормана.

– Что это? – спросил рейхсляйтер, поднимая и развёртывая листовку.

Через плечо соратника Форстер увидел белый кораблик под парусами и над ним три белые буквы: LMK.

– Польская колониальная и морская лига, – пояснил хозяин Данцига.

– А что они хотят?

– Чтобы мы убирались подобру-поздорову, – пояснил Форстер.

Борман улыбнулся. Сама по себе его улыбка, оттянутая уголками губ в мимику сдержанной робости и даже какой-то наивной обиды, не вызывала ответа в эмоциях собеседника, но его вечно безумные глаза делали её страшной.

«Сейчас он будет что-то говорить», – подумал Форстер. Ясномыслие и складность речи в Бормане не сочетались, не сошлись, не сцепились пальцами вдохновения, и потому гауляйтер принял своё предположение безрадостно.

– Все эти отбросы человечества думают, что равны нам, что могут диктовать нам условия. – Заговорил Борман, придавив листовку подошвой сапога. Он говорил в своей привычной манере – как-то обречённо и подавленно, будто боясь собственного голоса. – Знаешь, Альбер, что ждёт их в недалёком будущем?

– Вымирание? – Равнодушно предположил Форстер.

– Нет, не думаю. Эти простейшие организмы человеческой породы хорошо приспосабливаются под условия выживания. Пройдут века, мой друг, и потомки тех, кого мы сегодня приговорили к отчаянию и смерти, будут боготворить нас и поклоняться нам как своим героям…

Форстер с любопытством посмотрел на Бормана.

Тот продолжил:

– Боль их отцов забудется, её подавит подвиг нашей ярости и воли.

      Альбером гауляйтера Данцига называл только фюрер. И, конечно, Борман, подбиравший за фюрером каждую мысль, манеру и привычку.

В этот момент Демон Сомнения присел Форстеру на плечо и заговорил ему в самое ухо:

– Борман врёт, – тревожно вещало Сомнение, – человека определяет не порода, а сущность. Ну сам посмотри на него, – где тут следы «породы»? Эта порода называется «саксонский тупой ското-молочный бауэр».

Но Альберт ничего этого не слышал. Фюрер отучил их всех слышать Сомнение. Он закрыл им внутренний диалог.

– Может, люди вообще не способны с ясностью понимать реальность? – заговорил Форстер. – Они видят только её отдельные символы. Они видят только образы этой реальности. Кто подчиняет себе образы, тот подчиняет сознание и волю этих людей.

Борман не стал углубляться в философию. Он ничего не ответил, потому что не понял, о каких образах говорил Альбер. Они молча шли по улице, совсем недавно вымощенной идеально ровным германским камнем. А сейчас он был ещё облизан ветром и дождём. Борман ждал, что Форстер начнёт выпытывать его о завтрашней речи фюрера, о возможном повороте в политике и большой войне, которую Германии навязывала Англия и её союзники. Война была уже ими объявлена. Борман, будучи начальником штаба второго человека в рейхе – Рудольфа Гесса, знал, что военная операция в Польше завершена. Падение Варшавы казалось вопросом нескольких дней, если не часов. «Они» объявили войну? «Они» её получат!

Но Форстер ни о чём таком не спрашивал. Он молчал и думал, что нет разницы в том, когда начнётся большая война. Она начнётся. И нет разницы в том, что будет завтра говорить фюрер. Большая война объявлена не только Англией и её союзниками, большая война объявлена символами, которые собрали всех нацистов в один железный кулак: его самого, фюрера, Бормана и сотни тысяч других немцев. Эти символы ярости и воли не могут оставаться просто образами бытия и сознания. Они и есть война. И потому не так важно, что завтра будет говорить фюрер.

Глава 7.

Сага о Вороне, Годань, сентябрь 862 года

– Смотри, кикоти! – воскликнул Грид.

– Дикие гуси, – ответила ему Зося, провожая взглядом тревожный строй перелётных птиц. Крылатая рать волной пересекала небо, подбираясь к облакам цвета гусиного пера.

– Ну, да, я так и говорю.

– А почему кикоти? – спросила женщина.

– Потому что они кикают. То есть, шумят так грозно, жалобно и тоскливо одновременно.

– Пожалуй, – сказала Зося. – Интересно, а как разговаривает ворон? Как можно было бы отметить особым словом его крик? Ну ведь не карканье же, верно?

– Не знаю, – ответил Грид и увёл в сторону глаза. Зосе показалось, что в его поведении произошла какая-то перемена.

А Грид думал, что она не просто так спросила. Не просто так. А ещё он думал, что у каждого человека есть такое внутреннее пространство, в которое не должен вторгаться посторонний. В некоторых случаях не должен даже близко подходить. Тема ворона была для Грида как раз таким пространством. Эта женщина с теплыми волосами сейчас вторгалась туда, куда Грид не готов был её допускать.

Они шли по сухим дюнам, сваленным продувными ветрами, сцепившимися коркой окаменевшего песка. Молодые сосны царапали ветер игольчатыми зелёными лапами. Грид понимал, что молчание затянулось, что Зосе становится скучно. Её интерес к нему сейчас может потеряться в пустоте безответного молчания.

– Ворон гаркует, – ответил Грид, – он просто гаркует.

Зося с любопытством посмотрела на спутника.

– Я знаю, как разговаривает ворон, он гарковал со мной.

– Я тоже знаю, что он с тобой гарковал.

– Откуда? Откуда ты можешь это знать? – оживлённо спросила женщина.

– Просто знаю, и всё, – сказал Грид.

– Если ты всё это знаешь, объясни мне, что я здесь делаю и как мне вырваться отсюда?

Грид слушал её с двойным чувством – с одной стороны он мог воспользоваться её потерянностью и играть ею, другой – освободиться от неё раз и навсегда, сбросив эту женщину в горнило её страха.

– Испытание страхом, – заговорил Грид Вишня, – все познаётся через страх.

– Что? – не поняла Зося.

– Всё познаётся через страх, – повторил Грид, прибавив голоса, будто говорил для глухой. – Нами управляют наши страхи. Мы все чего-то боимся, даже не осознавая этого. Ты боишься нового для себя времени и пространства, хотя удивительным образом вписалась в них. Но разве ты была свободна от страха в своём времени?

– Это разные вещи, – возразила Зося.

– Почему?

– Потому что я знаю, как жить в моём времени, и не знаю, как живёте вы.

Грид покачал головой.

– Люди не меняются, меняются только обстоятельства. Коме того, человек привыкает ко всему. Здесь, должно быть, труднее жить, и нет того, к чему ты привыкла. Но здесь люди живут более открыто и честно: если уж любят, то любят до конца, на всю жизнь, а если ненавидят, то берутся за клинок и решают всё разом, – сказал он, почему-то не глядя Зосе в глаза. Она вздохнула.

– Интересно, что там у нас происходит?

– Я могу посмотреть, если хочешь, – неожиданно предложил Грид. Зося взглянула на него с любопытством.

– Только ни о чём не спрашивай. И ничего не бойся, – добавил он, не стал дожидаться её ответа и отошёл в сторону. Какое-то время он стоял отрешённо, ничего не различая опустошённым взглядом, потом побелел, припал на колено и завалился на бок. Она подбежала к нему, пытаясь понять, что происходит. Грид был уже без сознания. Он лежал на сухом песке, обратив лицо к небу, и почти прозрачная его кожа ожила чуть заметным сиянием. Этот нос и эти щёки, будто сваянные из белого мрамора и обтекаемо гладкие и холодные, обрели теперь какую-то особую выразительность.

Зося совсем потерялась в своих чувствах. Надо было что-то делать, но она зачарованно смотрела на Грида. Она дотронулась пальцами до его щеки, провела ноготками по мягкой бороде, совсем не такой как у нечёсаных, лохматых викингов. Ответно в нём робко возникла жизнь. Он зашевелил губами, очнулся и с удивлением посмотрел на неё. В небесной синеве этих глаз уже не было перелётных птиц и их тревожной кикоти. Грид окончательно пришёл в себя.

– У тебя новый штраф, Тротта прессует полиция, и ещё… Ты забыла в кухне на столе свой мобильник.

Зося не скрывала эмоций.

– Откуда ты всё это узнал? И про мобильник? Ты из моего времени!

Грид разочаровал её.

– Время – понятие относительное, – заговорил он в ответ, – там мгновения могут показаться часами. А что такое «мобильник» я не знаю. Уже не знаю. Там, у тебя, знал, а сейчас не знаю.

– И всё-таки, ты из другого времени!

Он поднялся с песка.

– Да, я из другого времени. Но моё время сейчас позади этой реальности, а не впереди неё, как твое. Хочешь, я расскажу тебе, что произошло со мной?

Он скинул на землю льняной шенс, какие носят все мужчины без разбора и возраста, предлагая Зосе на него сесть. Она увидела его тело, стянутое выразительным сведением мышц, гладких и собранных упругой силой молодости. Грид теперь не обращал внимания на свою спутницу, на её смущение и робость. Он погрузил себя в мысли, которым дал энергию потока.

– Сперва я расскажу тебе о мальчике из маленького города Славича, что упрятан на южном берегу Рана. Город этот утопал в тени душистых лип, над ним всегда светило солнце, и я не помню дня, чтобы случилось иначе, – говорил Грид, глядя куда-то в бесконечную даль. Зося слушала, совершенно потерявшись в этом образе молодого и сильного мужчины, неизвестно откуда возникшего в её сумасшествии. Нет не слушала, она поглощала его взглядом и душой одновременно. Грид уже околдовал её своим необъяснимым очарованием, и затягивал всё сильнее и настойчивее.

– Когда пекло солнце, мальчик прятался в тени старой вишни, такой раскидистой и ветвистой, что под её шатром можно было заблудиться, – продолжил Грид. – Мальчик так любил это дерево, что его даже стали звать Вишней. Но случилось так, что эту вишню облюбовал орёл и повадился налётываться туда чтобы обдирать её ягоды. Сперва он даже не замечал мальчика под деревом. Потом же долго решал, что выбрать: изменить своей любви к спелой вишне и улететь, или отогнать от дерева напуганного ребёнка. Орел так ничего и не выбрал. Они не мешали друг другу, и орел каждый день возвращался. Но однажды он склевал все вишни, и потерял интерес к своему занятию. Мальчик рассчитывал больше не увидеть здесь птицу, но орёл прилетел снова. Он сел напротив, на изломанную сестрицу этой вишни, которую не пощадил ветер. Орёл сидел неподвижно и смотрел на мальчика. А тому было не по себе от этого взгляда.

Грид на минуту задумался.

– Нет, пожалуй, не так, – продолжил он, – я забыл тебе сказать, что, когда все плоды были склёваны и орел улетел, мальчик нарисовал палочкой орла на влажной земле. Подробно и красиво. Он вложил в этот рисунок всю душу.

– Ты думаешь, что орёл заметил этот рисунок? – спросила Зося.

– Да, именно так я и думаю. Продолжу. Ну вот, орёл сидел на сломанной вишне, кривой как спина старухи, и смотрел на мальчика.

– А ему было не по себе, – перебила Зося.

– А ему было не по себе от этого взгляда, – подтвердил Грид, – вокруг никого, только они двое в старом саду на излучине Журавлиного ручья. Ветер перебирает листья. Они большие и синие, вовсе не зелёные, как видится поначалу. Тени от деревьев становятся бархатными, а орёл всё сидит и смотрит на мальчика. И тогда мальчик отдал орлу свои вишни, которые собрал под пологом низких веток, куда орёл проникнуть не мог. Мальчик преодолел страх, выбрался из-под своего дерева, и положил плоды прямо на рисунок, разделявший птицу и человека. Так они сдружились.

Орёл прилетал каждый день и что-то приносил в клюве для своего нового друга. Однажды это было его собственное перо. Мальчик долго думал, что может означать такой дар. Он стал играть пером, но в ответ слышал нетерпеливый клёкот птицы. Орёл качал головой и клекотал. «Ты должен быть лёгким, как это перо!» – вдруг просияла догадка в детской голове, – «Ты должен ходить так, чтобы не чувствовать под собой ног!» И он стал учиться.

А потом орёл принёс обломок стрелы. «Ты должен быть быстрым, как эта стрела!» – понял мальчик, – «И таким же точным, иначе какой в ней толк?»

– Как он мог всё это понять? – возразила Зося, – Ведь это так сложно.

– Не перебивай!

Грид сделал знак рукой и продолжил рассказ:

– Как он понял не важно, главное, что понял. Может, эта грозная птица так повлияла на его мозги? А ещё орёл учил мальчика тому, что всё нужно делать с первой попытки, с одного захода. Второго шанса не будет. Орёл внушал, что всегда нужно быть готовым к бою. Даже, пожалуй, всегда нужно хотеть боя. Но не для того, чтобы кого-то уничтожить или унизить, а чтобы отбивать у судьбы свои интересы. Не надо ждать подарков от неё. Дерись за своё право иметь собственные интересы. Понимаешь?

Они встречались почти каждый день. Шли годы, и мальчик вырос. Он стал оборником. Так называют тех, кто ищет счастья в море с мечом в руке. Ему пришлось убивать людей. Но люди, которых он убивал, сами готовы были разрубить его на кусочки и скормить голодной треске. Никто из них не отличался робостью и беспомощностью. Когда ты выходишь в море, будь готов к тому, что на тебя нападут. И те люди были к этому хорошо готовы.

Из каждого похода молодой оборник что-то приносил своему орлу, и птица всегда благодарила друга. А потом парень влюбился. Это случается, правда? Он привёл в дом отца девушку, похожую на молодую цветущую вишню.

– Значит, ты женат? – равнодушно спросила Зося.

– Подожди, это ещё не весь рассказ…

Грид вздохнул и попытался снова войти в свои мысли.

– И с той поры, – продолжил Грид, – орёл больше не появлялся. Он будто передал свою заботу о друге этой девушке. Её звали Милава.

Как-то незаметно текло время, у них ещё не было детей, хотя давно полагалось становиться родителями. Но они родителями так и не стали. Теперь я понимаю, почему…

Зося с любопытством посмотрела на Грида. Он весь собрался, будто готовясь к решающему рывку, вдруг околдовав Зосю спелостью своих мышц и теплом кожи. Такой сладкой, такой запретной для неё.

– Я сделал ошибку. Однажды мы с ватагой напали на дана, который шёл в море не на большом и тяжёлом корабле, а на малой скедии, или шнеке, как её называют сами даны. С виду – всего четверо гребцов. Но это оказалась ловушка. В лодке залегли ещё восемь человек, а нас было шестеро. Как я потом узнал их вожака звали Альрик Безумный. Они всегда так ловили оборников. Нам повезло, мы сразу развернули парус и ушли в прибрежный камыш, ломая его стержневой доской. Камыши смыкались за нашей спиной, и след лодки медленно затягивала ряска на зелёной воде. Даны бросились за нами, но в камыши не полезли, наверно боясь наших стрел. Мы выбрались, а даны ждали нас в море. Не дождались и поняли, что в камышах есть проходы.

Мы убрали лодку, как могли, но там на берегу много ила, и нас выследили. Мы же не способны взлететь над землёй и не оставлять в ней следов. В моём городе Славиче собираются три-четыре ватаги. Когда они уходят в море, остаются только рыбаки и женщины. Даны сидели в камышах неделю не меньше, всё ждали, когда воины уйдут в море. И вот мы ушли. А когда вернулись…

Грид запнулся. Боль сдавила ему горло.

– А когда вернулись, – продолжил он, – увидели, что даны вырезали всех. И женщин, и детей. Не знаю, зачем им нужно было убивать детей. Наверно, если Зверь выбирается наружу, его уже не остановить. Он поглощает человека, вернее – поглощает в человеке всё человеческое, и хочет только крови. Только крови. Этот Зверь питается человеческой душой, загоняя её снова в вонючие пещеры и рваные шкуры прошлого. Моего Зверя звали Альрик Безумный. Я запомнил его корабль. Но мне не пришлось его долго искать. Он сам пришёл в Славич.

Знаешь, когда всё это случилось, когда я нашёл надруганное тело Милавы, убитого отца и тела своих сестер, во мне будто что-то сломалось, надломилось. Как та вишня, на которой сидел орёл. Не было силы жить. Помню, я пятился от своего страха, который разрывал мне глаза, я натыкался спиной на деревья и кусты, но не мог развернуться и убежать. Я даже не мог отвести глаз от её истерзанного тела. Не знаю как я оказался возле старой вишни. Мне был нужен орёл. Несколько дней провёл я под вишней. Ничего не ел. Только пил воду из ручья. Мне был нужен орёл, а он всё не прилетал. Должно быть, всех уже омыли и предали огню. Кто-то же должен был это сделать? Почему я даже не простился с ней? Я не мог поверить, что… Что такое возможно. Что это случится с нами. Когда ты приходишь за чужой жизнью, никогда не задумываешься, что так страшно потерять жизнь близкого тебе человека. Самого дорого человека.

Грид замолчал. Было видно, что ему трудно говорить. Он поднял лицо к небу, и облака цвета гусиного пера окрасили дымом его глаза. Грид посмотрел на Зосю будто искал ответа у неё.

– А что было потом? – спросила Зося.

– Потом? Потом я вернулся в Славич. Там сидели даны. Их было много, и они перебили всех оборников. Я спасся только потому, что в это время ждал под вишней своего орла. Мир для меня тогда сжался в комок журавлиных перьев из ручья под вишней. Я даже не смог умереть в бою, как это сделали другие… Сперва меня раздавило бессилие, а потом вдруг закипела ярость. Она жгла мне сердце. Стрелял я всегда хорошо, и вот решил, что нарежу ивовых стеблей, вытяну их и обсушу, возьму в запасах две дюжины железных черешков и сделаю стрелы. Когда даны уснут, я перебью их по одному. Как учил орёл: с одного захода, по стреле на человека.

Я вернулся к вишне и увидел там… ворона. Он сидел на сломанном дереве и было видно, что ждал меня.

Глава 8.

Продолжение Саги о Вороне, Годань, сентябрь 862 года

Ворон смотрел на меня, я подошёл ближе и вдруг он загарковал. Так резко и пронзительно, что мне разбило слух. Я зажал уши руками. Он кричал, но не для того, чтобы отпугнуть меня, а чтобы я очнулся от своего горя, чтобы снова стал лёгким как перо. И я стал таким. Ворон теперь управлял мной, подчинил меня себе, направлял мою волю. Я больше не слышал его крика. Его гаркование проникало не в мои уши, а прямо мне в сердце, и находило там отзыв, какое-то подобие речи. Я будто разговаривал сам с собой. Я слышал теперь своё сердце.

– Ты хочешь открытого боя? – спрашивал ворон. – Знаешь ли ты, что у данов есть две сторожевые собаки? Они тоже будут спать, но нюх этих псов не спит никогда. Они разорвут тебя, едва ты приблизишься к городу.

Хорошая идея перебить изуверов спящими! Но Альрик никогда не спит на открытом месте, и ты не знаешь, где он. Альрик – Волк, он очень хорошо чувствует, когда в его пространство вторгается посторонний. Даже если этот посторонний просто крадётся. Альрик не встретит тебя в открытом бою. Ты ждёшь мести? Её не будет. Альрик просто убьёт тебя в спину. Знаешь почему? Потому что Безумный всегда у тебя за спиной.

При этих словах я невольно вздрогнул и обернулся.

Ворон продолжил говорить в моём сердце.

– Однажды орёл уже промахнулся. Это случилось в море. И по следу орла пришла большая беда и большая потеря. В ней осталось последнее место и только одно. Это место уготовано для тебя. Ты хочешь его занять?

– Так что же мне делать? – спросил я.

– Стать Вороном! – заявил мой новый наставник. – И нанести удар оттуда, откуда Альрик не ждёт.

– О, это будет достойная месть, – сказал я тихо.

– Нет, это будет не месть, это будет поединок воли и терпения. Поединок твоей мудрости против разгула Зверя. Его самоуверенности, наглости и жестокости.

– А откуда Альрик не ждёт удара?

На мой вопрос никто не ответил. Спустились вишнёвые сумерки, я вгляделся в их кислую завись, но ворона не различил. Его нигде не было.

Я не спал всю ночь и думал над гаркованием вещей птицы. Что он имел в виду? Про какой удар говорил? И почему улетел? Наверно мне предстояло самому стать Вороном, чтобы проникнуть в его мысли и инстинкты.

А утром я принялся собирать все птичьи перья возле Журавлиного ручья. Потом собирал ещё на поле. Я вымазал волосы древесной смолой и прилепил к ним перья. Лицо, руки и одежду я перемазал сажей из костра, но все старанья мои были напрасны – на Ворона я совсем не походил. Скорее был похож на пугало. Представляю, как бы позабавились собаки датчан, увидев меня таким!

Я нашёл какие-то птичьи кости, подвязал их на шнурок и надел на шею. Слышал от кого-то, что ворон коварен и водит дружбу с мертвецами. Нет, моих приготовлений было недостаточно, чтобы стать Вороном, а что делать дальше я не знал. Очень хотелось есть, я пошёл ставить вершу в заводь – такую корзину для ловли рыбы, и тут я увидел Лобо. На тропинке в камышах. Помнишь, ворон рассказывал о двух собаках, что были у датчан? Лобо… Так звали пса Альрика Безумного. А вторую собаку звали Чара. Лобо стоял напротив меня. Такой мощный, будто вылитый из бронзы. Его тугие мышцы стянула готовность броситься вперёд, чтобы разорвать непонятное существо, появившееся на его пути. Лёгкий оскал уже тронул сведённые челюсти. Нас разделяли несколько шагов.

Я понял, что битва проиграна, опустил голову и сник.

– Лобо! Где-ты, тварь? – раздалось в камышах.

Пёс смотрел на меня не шевелясь.

– Тише, пожалуйста тише! – попросил я негромко. – Ты же добрый пёс.

Лобо вдруг повернул морду в сторону и убежал.

Я не верил тому, что остался жив. Но любопытство заставило меня на следующий день снова отправиться к заводи. Рыбу пришлось заменить на перепелов, которых на полях Славича было без числа. И я правильно сделал, потому что заводь облюбовали даны. Им тоже нужно было что-то есть. У Зверя, каким бы он ни был, есть свои привычки, пристрастия и слабости. Слабостью Альрика был рыбный промысел. Он гоготал как безумный, когда, вытаскивал вершу из воды и находил в ней рыбку. Его товарищи в этот момент робко прижимались друг к другу. Альрик откусывал рыбке голову, сплёвывал и веселился. А потом, рыча как пёс, рвал тушку зубами.

Из своего укрытия я видел, что Лобо и Чара боялись хозяина. Чару он ударил ногой под рёбра, и собака завыла, как плачет ребёнок. Не знаю почему, но мне стало жалко этих четвероногих. В них было меньше звериного, чем в их хозяине. Раньше я не предполагал, что человек может быть самым страшным зверем на земле. Теперь же это мне открывалось с полной очевидностью и в полной мере.

Лобо прижал хвост и не смог защитить свою подружку. Он только бегал вокруг неё и скулил.

Когда Чара убежала, я почему-то решил подозвать пса. Не понимая, что делаю, я крикнул вороном из своего укрытия. А потом, наклонясь и не шевеля камышом, вернулся на дорожку, где прежде мы встретились с Лобо. Я положил пойманную перепёлку и стал ждать. Лобо вышел из камышей, и эта встреча была ещё страшнее первой. Но всё снова обошлось. Он даже взял моё подношение и убежал с ним к хозяину.

– Ну-ка, дай сюда! – услышал я голос Альрика. Хозяин видно ударил пса, потому что было слышно, что Лобо взвизгнул.

Зося, не отрываясь, смотрела на Грида. Она живо представляла себе всё, о чём он говорил, и боялась теперь пропустить хоть слово. Грид продолжил рассказ:

– Даны ходили к заводи каждый день. И каждый день я подкармливал Лобо. Просто так, без всякой мысли. Однажды даны ушли в море, но собак оставили в Славиче. В городе было пусто, только две могучие собаки резвились и играли как щенцы. Первой меня заметила Чара. Она бы меня порвала, но Лобо защитил. Я понял, что он стал моим другом. Я по-прежнему не знал, чего жду от этой дружбы, не знал, как мне открыть в себе Ворона. Очень хорошо помню, как он впервые подошёл ко мне, и я погладил псиную голову. Лобо вильнул хвостом. Я начал разговаривать с ним. И вот представь услышал то, что он говорил мне в ответ. Услышал в своём сердце. Лобо считал себя викингом. Он любил море и очень жалел, что его так редко брали на корабль. Про хозяина он не говорил ничего. Для пса эта была запретная тема. Я знал, то в нём сошлись два начала: инстинкт раба и достоинство друга, которое я открыл ненароком. И вот однажды…

Грид сделал паузу, а Зося поняла, что подошла развязка.

– Однажды на дорожку, где я ждал пса вышел Альрик Безумный. Он даже не удивился, увидев меня здесь, будто уже знал о моём существовании. А может он просто всегда был готов ко всему. Безумный казался великаном. Уверенный в себе, свободный во всех движениях и чувствах!

Альрик стоял против меня и его покой медленно наполнялся главным инстинктом Зверя – инстинктом убивать. Я чувствовал, как Зверь подчиняет его волю и разум. Нет, не разум. У Зверя разум отсутствует. Тело Безумного начало каменеть. Сейчас этот камень должен был взорваться изнутри, высвобождая силу чудовища.

И тут появился Лобо! Пёс с невероятной яростью бросился на хозяина и вцепился тому в горло. Они катались по земле, и пёс одолел. Внезапно из кустов выскочила опоздавшая к бою Чара. С какой обречённой готовностью она принялась защищать этого изувера! Даже от своего Лобо. От того, кто был ей дорог более всего на свете. Долг взял верх. Но любовь знает больше, чем долг. Мы просто не умеем доверять ей. Любовь – это высшая форма разума. Разум сердца. И Лобо очнулся от своего долга перед Альриком, потому что можно преданно служить Зверю, но нельзя любить Зверя. А Чара этого не знала. Она не знала, что Альрик – Зверь. Собаки загрызлись в смертельном поединке. Они рычали и визжали попеременно, истекали кровью, но продолжали бой. Они погибли обе.

Я не плакал, даже когда потерял Милаву. Я просто умер вместе с ней. А тут… Меня душили слёзы. Склонившись над погибшим другом, я проклинал себя за то, что приручил пса. Рядом зашевелился Безумный. О, с какой готовностью я добил эту мразь его же собственным ножом! Но добив его, я заразился Зверем. Теперь этот яд проникал в кровотоки моей сущности. Теперь я хотел рвать данам головы, как их вожак терзал жалких рыбёшек. Я чувствовал в себе нестерпимое желание убивать и наслаждаться болью тех, кого убиваю. Я вдруг осознал, как это приятно. Победив одного Зверя, я сотворил другого. Очень трудно быть бесстрастным творцом правосудия, с холодным сердцем и могучим рассудком.

И вдруг передо мной появился ворон. Он даже не гарковал, просто смотрел, но я понял, что добился своего.

– Такова цена твоей победы? – крикнул я, указав ему на труп Лобо.

– Ты достиг цели. Победить Альрика собственными силами ты не мог ни при каких обстоятельствах. Чего уж тут говорить о цене?! Милава и твои сёстры отомщены, теперь их души успокоятся.

– В твоём «поединке» оказалось только одно слабое звено, – ответил я ворону, – Чара.

– Нет, – возразил ворон, – у тебя была возможность приручить двух собак, а ты выбрал одну. Так что не говори мне о просчётах.

– И что теперь?

– У тебя есть два пути, – ответил ворон, – первый: ты перебьёшь данов стрелами из камышей. Тут уж как повезёт, но шанс положить всех хороший. Второй: ты заберёшь их корабль, который никем не охраняется. Перегонишь его подальше отсюда. Даны будут вынуждены уходить берегом, но попадутся ругам, а те их не отпустят и сделают рабами. Какой из двух ты выбираешь?

– Второй! – ответил я уверенно.

– Тогда ты должен кое-что узнать. Этот корабль проклят. Альрик убил прежнего хозяина, но тот, в последнем рывке воли, не направил свой дух тропою мёртвых, а захватил лодку. Теперь, чтобы лодка стала твоей, необходимо дух мстителя оторвать от его пристанища и подчинить себе.

– Что это значит?

Ворон ответил не сразу. Он будто раздумывал, говорить или нет.

– Дух мстителя должен соединиться с тобой, – продолжил ворон, – ты почти умрёшь. Почти умрёшь, потому что только на берегу сможешь обретать свой прежний человеческий облик. Зато тебе не будет известна старость. Никогда. Возраст твоей жизни навеки остановится в одном значении. Ты увидишь, как любимая тобой женщина превращается в старуху, и ничего не сможешь сделать, чтобы не замечать её уродства. Ведь твоё сознание навсегда будет проклято сознанием молодости. Твои дети станут больше похожими на твоих родителей и не смогут воспринимать тебя как отца… Итак, какой путь ты выбираешь?

– Второй! – ответил я не колеблясь.

– Значит, ты победил Зверя! – сказал ворон.

– Послушай… дух мстителя, так, кажется, ты нарёк хозяина лодки, остался неотомщённым?

– Отчего же? Теперь уже его месть осуществлена… – возразил ворон, но я не увидел его перед собой. Птица исчезла. Только ещё дрожала ветка, на которой он сидел.

Вечер был сладким, как клубничное варенье в синей чашке стеклянного неба. Зося, выслушав рассказ Грида, думала, как оценить эту странную сказку, очень похожую на быль? Всё выглядело правдоподобно… если бы не столь экзотическое окончание.

Она повернулась в его сторону, но рядом никого не оказалось. И только знакомый ворон сидел на обломке сухой, наклонённой ольхи.

Глава 9.

Бой у чёрных сосен

Едва рассвело, лодка вышла в море. Варяги были полны сил и решимости грести, чтобы на нужном расстоянии от берега взять парусом ветер и дальше следовать попутным фордевиндом. Сегодняшний переход обещал быть долгим. Небо отошло цветом кремового пломбира, и внизу, под ним, творилась тусклая жизнь средневековья. Её пока не было видно с моря, но что-то подсказывало, что клубники с ромом здесь не отыскать.

С правого борта тянулись тоскливые земли куршей, а Зося всё смотрела на ворона, привычно сидевшего на рее, и не проявлявшего к ней никакого интереса. Разумеется, она не могла поверить в то, что человек способен превратиться в птицу, и вчерашнее появление ворона на берегу, так же, как и неожиданное исчезновение Грида, списывала на счёт выразительной случайности.

Всякий раз, когда лодка подскакивала на волне и ворон, разбрасывая крылья, подлетал над мачтой, Зося устремляла к нему взгляд. Ничего не происходило. Ворон был обращён в самого себя.

Какое-то время спустя Хольдер объявил, что будет короткая остановка, но стоять на якоре у берега лодка не сможет. Так что посещать прибрежные кусты придётся поочерёдно.

Все поняли, что подобные остановки лодка вынуждена совершать только потому, что на ней появилась вельва. Обычно использование отхожего ведра в постороннем присутствии никого не смущало. Но вельва почему-то изменила представления Хольдера о том, что допустимо и что нет. Так или иначе, любая остановка была лишней возможностью передохнуть.

Едва последний мореход поднялся на борт, и лодка в несколько ударов вёсел отошла от берега, все увидели чёрный хвост дыма над сухими дюнами. На этот раз Хольдер не сказал ничего, он только прищурил глаза и скривил губы. Понять, кто из его подопечных поджигает смолу и в этот раз не удалось.

День прошёл неожиданно быстро и уже смеркалось, когда морская ватага различила на берегу странные искривлённые деревья, похожие на застывшую пляску шаманов.

– Чёрные сосны! Черные сосны! – забормотали уставшие гребцы, осторожно посматривая в сторону берега.

– Эх, слетал бы ты, друже, на дозор. Разузнать, всё ли там спокойно? – сказал Трогги, обращаясь к ворону.

– Слишком тихо говоришь. Ему не слышно, – подсказал Хольдер.

– Он не услышит моих слов, даже если я закричу, – возразил старый варяг. – А вот бы попросить вельву поговорить с вороном.

Хольдеру такая мысль пришлась явно по душе. Зося заметила это по глазам вожака морской ватаги. Возможно, Хольдер желал увидеть здесь неудачу молодой колдуньи, вторгшейся в его владения.

– Послушай, вельва! Закликни ворона. Пусть слетает на берег. Нет ли там куршей? – надменно выразил Хольдер свои пожелания. Зосе ничего не оставалась, как позвать птицу.

Лёгкое ли дело позвать, а как, если ты не знаешь нужных слов?

– Эй! – крикнула Зося.

Ворон и не пошевелился.

– Эй! – повторила Зося своё воззвание настойчивее и громче. Наверно его можно было услышать на берегу. Но ворон, как нарочно, сидел нахохлившись и не признавал в обрывках отдельных междометий обращения к себе.

Зося вздохнула. Она вдруг вспомнила, что ворона звали Горо, и решила, что дело сделано.

– Горо! – крикнула женщина. Ворон услышал своё имя, но ничем не отозвался на него и продолжал разглядывать что-то на горизонте.

Хольдеру явно пришлось по душе его упрямство. И тогда Зося вспомнила рассказ Грида.

– Грид…, – проговорила она еле слышно.

Ворон вздрогнул и посмотрел вниз.

– Грид! – крикнула женщина и протянула руку. Ворон стремительно спорхнул с реи и с изяществом колибри сел на предложенное посадочное место.

– Лети на берег, посмотри, что там, и быстрее возвращайся! – наказала Зося, светясь от счастья.

Ворон в счастливой суматохе домашнего пса, что исполняет волю хозяина, бросился в пространство брызг, дразня морской ветер скоростью своего порыва.

Хольдер только скривил губы. Этой мимикой он всегда отмечал что-то для себя неприятное.

Неизвестно, что именно высматривал на берегу ворон, да и высматривал ли вообще, упиваясь счастьем просто исполнить её волю. Вечерняя роза почти призрачных облаков медленно остывала в фиолет. В нём было столько акварели, что не верилось в правдоподобность этого воздушного цвета. Слишком ровного и слишком нежного в своей грусти. Он так сводил синее и розовое, что они оба уже не существовали друг без друга, сливаясь эфирными душами. Глаза не верили в правдоподобность этой натуральной краски, несмотря на то что это были чуткие глаза ворона.

Да, вещая птица тоже оказалась подверженной этому внезапному недугу. Это случилось. Никто и никогда не скажет, почему. Это случилось прихотью души, которая приоткрыла свою оболочку. А всего-то и стоило женщине просто позвать тебя по имени и протянуть руку. Может причина состояла в том, что эта женщина была из иного бытия?

Птица сделала круг – другой над отплеском ленивой волны по песку и повернула к лодке. Зося, поглощённая удачей дрессировки ворона, совсем не думала, что на пустом берегу среди десятка странных чёрных сосен может быть ещё кто-то кроме её Грида. Теперь уже её. Наверное, её. Для всех он продолжал оставаться Горо. Если бы сейчас можно было заглянуть ей в душу, то там обнаружился бы довольно простой ответ на это поспешное решение. Грид каким-то образом связывал Зосю с прошлым, и он был единственным, кому она доверяла в этом новом и непонятном мире.

Потому, когда ворон вернулся, она даже не спросила его ни о чём.

– Вперёд, на берег! – скомандовал Хольдер. Варяги неспешно откинули вёсла, со вздохом отпустили от себя заботу.

Только теперь у Грида возникли робкие подозрения в безопасности этой остановки. Он что-то вспомнил. Что-то колючим сомнением оцарапало его эйфорию. Взгляд ворона зацепил это там на берегу, где нехожень скрывала дурное присутствие и чужие приметы. Но ум ворона был занят другим, и он не ответил сомнению глаза.

За полосой сырого песка открывалась низина с тухлой водой и гибельником деревьев, поваленных штормом. Вода здесь не уходила в песок, образуя пахучие грязницы в белых разводах высохшей соли.

Это место у варягов называлось «Черными соснами», и они действительно здесь были необъяснимо чёрными. Сосны скривились по сторонам от грязниц, уродуя своим странным видом картину морского берега. Именно здесь варяги всегда устраивали ночлег. Это объяснялось тем, что курши боялись Черных сосен, и обходили их стороной.

«Ворон» встал на якорь, ватага попрыгала в воду, привычно перенося на плечах овчины и упакованное в промасленные мешки оружие. И в этот момент из-за ближайшего мыса вышел корабль. Тот самый, под каштановым парусом, который Зося сравнила с ядовитой жабой. Заревел боевой рог. Тревожно и яростно.

Йорк появился совсем некстати. Однако никто не растерялся, и мореходы Ворона сразу включились в дело. Сперва следовало быстрее добраться до берега. Сейчас всё решали секунды. Однако на берегу их уже ждали. Горо не заметил головорезов Йорка, прятавшихся в соленых дюнах.

Самым верным было сбросить поклажу в воду и освободить для боя руки. В ход пошли рыбные ножи, которые варяги носят в поясных карманах на спине. Ножи эти мало чем отличаются от мечей, ну разве что короче в две ладони. Их и делают из отжившего и сколотого оружия, но на ближней руке в бою рыбный нож проворней и удобней меча. С рыбным ножом варяг не расстаётся никогда и привязан к нему, как лосось к своему хвосту.

Когда начался бой в лодке оставались только двое: Зося и Скрим. Она посмотрела на кормчего и вдруг поняла какую ошибку совершила. Богатырь явно наблюдал в ней сейчас свою цель, отчего разлаписто и грубо двигался в её направлении. Зося даже не успела его оттолкнуть. Скрим приобнял её, но тут же шагнул дальше.

– Опасно вельве стоять так открыто к неприятелю! – сказал он спокойно и без интереса к женским достоинствам Зоси. Скрим загородил её собой, вглядываясь в призрак опасности. Потом она не успела понять, что произошло. Скрим хрипло вздохнул и медленно присел на колено. Сразу несколько крепких стрел с визгом ударили по лавкам. Зося машинально тоже присела, наклонив голову и прячась за Скрима. Он обернулся. Из груди у него торчала стрела. Дыхание его надломилось, глаза кормчего отыграли болью, в один миг ставшей невыносимой, и он рухнул навзничь.

Снова ударили стрелы. Зося подхватила какой-то небольшой мешок, что лежал рядом со Скримом, и, прикрываясь им, стала пятиться к мачте. В мешке было что-то тяжёлое и сыпучее. Бурей налетел ворон. Он пытался хлёсткими крыльями закрыть Зосю от стрел.

– Прыгай в воду! Скорей! Встретимся на берегу, здесь я не могу тебя защитить, – кричала птица, – только не попади в бой!

Одна из стрел ударила по мешку, и он цокнул в ответ. Из порванной мешковины посыпались серебряники. Зося с удивлением посмотрела на странный груз лодки, которая была завалена такими же мешками.

– Так вот почему они охотятся на нас! – сказала Зося.

– Ты ещё не знаешь, чей профиль выбит на этой монете! – ответил ворон.

В этот момент другая стрела перебила ворону крыло. Горо упал на лавку.

– Беги, не трать на меня время! Прыгай в воду! – гаркала птица, закидывая голову и отбиваясь уцелевшим крылом от неподвижности.

Вечер летел над Балтикой кровавой стрелой заката. Играя жизням людей на холодном берегу холодного моря.

Сколько варягов полегло на берегу Зося не знала. Она пробралась низиной, по кромке волны, оставаясь незамеченной, и теперь искала Грида. Она замерзла. После вынужденного купания в море ей нужно было переодеться в сухое, а ещё смерть человека у неё на глазах, клочила ей душу. И хотя этот человек только вчера, как она думала, сам пытался отнять её жизнь, Зося была раздавлена увиденным. Но сейчас она проснулась, сейчас в ней жила волчица, искавшая в своих инстинктах пути спасения.

Грид лежал возле скрипучих сосен, в которых тоскливо пел ветер. Начинался кислый, ленивый дождик, какие всегда гуляют по сентябрю и беспокоят душу лирикой. Впрочем, сейчас Зосе было совсем не до лирики. Она решила, что Грид не смог разминуться с боем и теперь был ранен. Зося опустилась на колени перед ним и осторожно подняла ему голову. Барбарисовый румянец жёг Гриду щёки. Ворон даже не различал её прикосновений, но крови на нём Зося не увидела, и тогда она вспомнила, что Горо был ранен стрелой. Там, на корабле. Ей стало холодно. Сырая одежда и холодный дождик делали своё дело. Она инстинктивно прижала Грида к себе и заплакала. Зося не знала, что сейчас нужно говорить, а сами собой слова не просились в этот диалог молчаний.

И вдруг Грид застонал. Он снова входил в жизнь и первым, что он увидел в ней была эта женщина с тёплыми волосами и ангельски белой кожей. Он даже ещё не мог различить черты её лица, а видел только его свет.

– Что с тобой? Ты ранен? – в муке своего сомнения заговорила Зося.

Грид вдруг улыбнулся. Будто проснувшись в луче весёлого и беззаботного солнышка.

– Сейчас там, на корабле… я видела, как убили человека! Его убили прямо у меня на глазах! Понимаешь?

– Да, милая, я знаю, – тихо ответил Грид на её рвущиеся из груди слова. – Я не хочу тебя огорчать, но… там убили не одного человека…

Зося не сразу поняла смысл услышанного.

– Что?! Что ты сказал?

Грид вздохнул. Теперь он не смотрел ей в глаза.

– Нет! – крикнула Зося в сопротивлении и отчаянии. – Нет!

Он больше ничего не говорил. Грид поднялся с песка, опустил голову и вдруг его тело оживил танец, странный танец, похожий на последнюю песню журавля перед прощанием. Но только воспетую не голосом боли, а её жестами. Грид сцепил пальцы в судороге этой боли и отдал рукам всю выразительность своей обречённости. Он говорил танцем. Сначала робко, едва раскрывая движение, а дальше – с нарастающей решимостью и порывом. Он говорил танцем, в котором просыпался Ворон и ничто уже не могло удержать его в теле человека. Ворон бил крыльями, роняя искры с переливчатых перьев, вскидывал голову, целясь ею в бесконечное небо и кричал в сердце Зоси своей болью. А потом бессильно уронил крылья и замер. Танец угас. Внезапно и непоправимо. Зося плакала. Она всё поняла.

Это был прощальный танец, которым Ворон отмечал свою смерть. Горо не пережил ту стрелу на корабле, она сделала своё дело. Но, Грид…! Почему он должен был умереть? Зося бросилась к нему, обняла его и заговорила в самое ухо:

– Не оставляй меня тут одну! Я не знаю, как живут в этом проклятом мире. Не оставляй меня, прошу!

Грид обнял Зосю в ответ и поцеловал ей волосы. Он давно хотел это сделать. Её волосы обладали магией счастья, – его тянуло прятать в них лицо и осторожно дышать, тревожа чувства этой женщины своим дыханием. Она ещё сопротивлялась отвечать Гриду таким же дыханием, но сопротивлялась больше разумом.

– Что ты чувствуешь? – спросила Зося.

– Что живу, пока не сомкнутся глаза, пока мной не овладеет сон.

– Почему?

– Потому, – ответил Грид, отпуская Зосю из объятий, – что сон – это царство души, а она у меня теперь устремлена из этого тела. Она теперь принадлежит не мне. Смерть птицы её забрала и куда-то переносит. Но это случится только когда я усну.

– А, может быть, ты ошибаешься? – возразила Зося с надеждой.

– Сейчас есть только один способ проверить – исполнить канон Ворона. Я всегда перехожу в его сущность через этот канон. Но прежде нам надо покинуть это место. Здесь нас могут найти даны.

Грид укрыл плечи Зоси тёплым сукманом из такой плотной шерсти, что он вполне мог служить доспехом, и они пошли в чёрные сосны, сторонясь открытых мест.

Она украдкой смотрела на спутника, решая для себя, чего больше допускала видеть в нём: просто друга или не просто друга, а Грид искал пристанища своей страсти. Эта страсть тянула его в натуру Ворона. Внутри себя он почти уже был этой необыкновенной птицей, оставалось только найти место, где эта птица вырвалась бы наружу и обрела магические очертания в особых движениях человека. Грид нашёл такое место. По каким-то известным только его душе приметам.

Он встал лицом к закату, широко раскинув руки, выпрямил спину, и Ворон заговорил в человеке своей природой, своим естеством и порывом.

Грид делал какие-то движения уже не похожие на танец, но творившие в нём перевоплощение в птицу. Когда всё было закончено он посмотрел на Зосю. Виновато и растеряно.

– Ну вот, ты же видишь… Горо меня отторг!

Это обстоятельство ввергло его в лёгкую оторопь. Зося поняла, что, говоря ей о своей возможной смерти, Грид на деле был ещё не готов принять это как абсолютную реальность. Ей стало больно за него.

Он теперь будто не замечал ничего вокруг, но вдруг, увидев, как её бьёт озноб, Грид очнулся. Он стянул с себя льняной шенс с причудливой вышивкой и протянул его Зосе.

– Тебе надо снять мокрую одежду, – сказал молодой оборник всё ещё отрешённо.

Зося как зачарованная смотрела на Грида.

– Ты готов поделиться последней рубашкой?

– Но только не со всеми, – вырываясь из своих мыслей ответил Грид.

«Как это странно, – подумала Зося, – ему остаётся жить, может быть, до рассвета, а он беспокоится о том, что я замёрзла». Там, где она жила прежде, мужчины больше походили на капитана Тротта. Отвратительный Тротт просто реализовал их трусливую природу своими нелепыми протестами. Трус никогда не протестует прямо и соразумно, не протестует осмысленно и волестно. Трус прикрывается нелепостью своего протеста, чтобы не отвечать за право быть по-настоящему опасным.

Зосе ещё не приходилось встречать других. Все её парни только казались мужчинами, потому что сами они уже не знали, что это такое, а объяснить им никто не мог. Не существовало такой науки. Они все, конечно, считали себя суперменами, и даже гордились чем-то таким. Но при этом путали силу с хамством, а волю с упрямством подростковой капризы.

Она смотрела на его тело, гладкое и облизанное дождём, и не могла удержать желания прижаться к этому телу всей кожей, раствориться в нём, впитать его тепло и силу.

– Здесь дождь. – Сказал Грид что-то нескладное, потому что потерял соединённость слова и мысли. Он обнял эту женщину и больше не мог ни о чём думать.

– Надо куда-то спрятаться, – поправила его Зося.

Сразу же нашлось логово из поваленных сосен, под которым сухим настилом лежала старая духовитая хвоя. Зося расстелила широкий шенс, и они сели, прижавшись друг к другу.

– Я сниму мокрую одежду, – прошептала Зося. Она скользнула руками по волосам, потянула за ворот рубахи, отдаренной ей кем-то из ватаги, и повлекла вверх сырую холщёвку. Она чувствовала, что Грид, вдохнув раньше положенного, забыл выдохнуть. Момент дразнил его тревогой и желанием. Его чувства больше не помещались в этом сидячем покое, и он едва сдерживал выплеск своего нетерпения.

Зося открылась ему всеми тайнами женского тела в собственном и неповторимом их отражении. Почти всеми, если не считать той магии нежных сочленений, которая скрывалась в её упрятанном от всех пространстве. Оно ожидало стихию вторжения, но ещё боролось с этой стихией своими внутренними зажимами и недозволениями.

Мужчина, независимо от него самого, всегда стремится к захвату этого пространства. Он почти беспомощен в особой тоске перед ним, потому что его предводитель приговорён самой природой к такому захвату. Зависим от необходимости вторжения в женщину. Желание мужчины выражено куда больше, чем у женщины.

Зося медленно сдавалась нежному натиску Грида, и он подчинял ее беспокойство. Осторожно, боясь торопливых усилий. Тела их слились одним теплом и трепетом. Соединились единым пульсом.

Зося никогда не продавала свою красоту. Ни за благополучие, ни за подношения, ни за иллюзию счастья. Она ждала, когда её можно будет просто подарить в обмен на любовь. И это случилось.

Была уже ночь, когда Грид выбрался наружу из их потаённой залёжки. Дождь кончился и ярко светила луна. Грид потянулся, расправляя спину и плечи, а Зося вспомнила, что он не должен уснуть, иначе… Но он и не думал о смерти. Грид улыбался Зосе беззаботно и доверчиво.

– А Милава красивая? – вдруг спросила Зося.

– Да, конечно! Ты помнишь её имя?

– Почему, «конечно»? – снова спросила Зося, не отводя взгляда от оборника и не замечая его вопроса.

– Потому что мужчина любит глазами, – пояснил Грид, – и я был не настолько ленив, чтобы не искать девушку, способную взорвать моё сердце.

– А я красивая? – поинтересовалась Зося.

Грид опустил голову. Потом посмотрел на Зосю с грустью и ответил:

– Ты очень красивая. Вы даже необъяснимо похожи с Милавой. Только не внешне, а содержанием своей красоты, её породой и отличимостью.

– Почему же тогда ты не говоришь мне об этом, ведь женщина любит ушами?

Грид вздохнул. Улыбка погасла на его лице.

– Потому, – сказал он тихо, – что я не должен приучать тебя к своим словам. Не хочу, чтобы ты вспоминала их потом и сравнивала с тем, что тебе говорят другие.

– Дурачок!

Зося устремилась к нему, но Грид остановил её порыв.

– Я очень хочу спать. У нас мало времени. Ты скоро должна будешь уйти.

– Почему? – не поняла женщина.

– Потому что я не могу умереть у тебя на руках. Это просто. Я не могу умереть у тебя на руках, – повторил он, медленно и чётко отговаривая слова, – и не надо ничего обсуждать…

Он обнял её, и Зося почувствовала, что в нём трепещет дух Ворона. Возможно, в последний раз.

– Надо посмотреть, что стало с лодкой, и остался ли кто-то в живых. Тебе придётся идти в море. Сейчас в море безопаснее, чем на земле, но одна ты с парусом не справишься, – сказал Грид и потянул Зосю за руку.

Ей очень не хотелось увидеть трупы людей, что спасли её в море, и Зося робко запротивилась.

– Может, ты сходишь сам, а я пока останусь здесь? – спросила она.

– Нет! В таких местах нельзя разделяться. Это логово выглядит надёжно и безопасно, но только до тех пор, пока сюда не нагрянули даны. А ты не знаешь, что нужно делать, если они придут.

Зося вынуждена была согласиться, и они осторожно пошли. Кудлатые сосны расступались перед ними, открывая могучий ночной простор моря. Оно тревожилось волной, но волна скорее слышалась, чем различалась глазами. В каждом движении сосен женщине виделись призраки чего-то необъяснимо страшного и фатально неизбежного. Она ещё не умела чувствовать себя защищённой, даже рядом с Гридом.

– Помнишь, ты сказал что-то про монеты? Что я удивлюсь, если что-то узнаю?

Грид кивнул в ответ.

– Ты удивишься, когда узнаешь, чей профиль на них отчеканен, – пояснил он. – «Ворон» должен был доставить в Новый город дюжину мешков серебра. В самом Новограде чеканщиков не нашлось, и монеты выбивали в Ругарде⁸. Естественно, что это не могло остаться незамеченным. Такая крупная партия серебряников! Отвечал за всю доставку Вальдер – порученец Хельга. Может ты слышала о таком? Его ещё называют Ольг.

– Наверно, Олег?

– Можно и так сказать, – продолжил Грид, – так вот, сейчас стоит последняя неделя, когда выходят в море на такой далёкий переход. Поэтому определить время похода не составляло особого труда. Рядом с островом всё время шныряют корабли данов. Ольг, который пошёл вместе с Рюриком и возглавил его флот, забрал с острова бóльшую часть кораблей. Сейчас Ран – без защиты с моря. Но напасть на остров даны боятся, а вот в море им противостоять трудно. Вальдер должен был изобрести какую-то хитрость, чтобы доставить эти серебряники в Новый город. И он придумал, как это сделать. Пока у всех на виду он собирал десяток кораблей для перехода, из тихой гавани в Бровице никому неприметно отошёл «Ворон». Правда, ему пришлось взять курс на Стрелов, немного в другом направлении, но мы на этом потеряли только пару дней. Кому придёт в голову искать серебро на такой скедии? И всё же… избежать доглядки Йорка не удалось. На лодку как-то попал его лазутчик. Увидеть в море такой небольшой корабль трудно, особенно, когда он идёт на веслах, а вот разглядеть смоляной дым на берегу, отмечающий остановки судна, совсем несложно. Йорк бросился в погоню. Мы почти оторвались от него. Почти.

Никто и никогда из нашей морской братии в глаза не видел Йорка. Это и понятно, – он не отпускал ни живых, ни полуживых. Тем более трудно было представить себе, кто мог бы прислуживать Йорку.

– Я знаю, кто оказался лазутчиком, – сказала Зося, – это Скрим.

– Не думаю.

– Но он хотел убить меня!

– Он защищал тебя на корабле. И погиб, заслонив собой, – возразил Грид. – Однако, дальше. Ты очень удивишься, когда узнаешь, чей портрет выбит на монетах?

– Чей же?

– Догадайся!

Грид коварно улыбнулся и после небольшой паузы продолжил:

– Новому князю в его вотчине потребовалась своя монета, что и понятно. Дружна ушла три месяца назад, и этот князь совсем не рассчитывал остаться надолго в Новом городе. Но вот теперь ему понадобилась казна. Однако на монетах выбит профиль… Ольга! Не Рюрика.

Зося посмотрела на оборника рассеянно.

– Ну и что, – сказала она равнодушно, – какая разница, чей там портрет?

– Разница только в том, что звали княжить Рюрика. На монетах чеканят профили властителей, а не их сподручных. Видимо, в Новограде что-то поменялось, о чём мы ещё не знаем. Однако, тихо, впереди – люди!

Они пригнулись, и Грид стал всматриваться в густую как сливовый вар ночь.

– Я ничего не вижу! – прошептала Зося.

– Т-с-с! Они там. Вот теперь будет лучше, если ты спрячешься здесь и станешь сидеть как мышка. Пока я за тобой не вернусь.

Грид поцеловал Зосю, и мягкой тенью растворился в изломках сосен.

На берегу какие-то люди стаскивали тела убитых к высокой колоде из сосновых стволов. Грид, как ни старался, не мог разглядеть, кто это были такие. Сперва он увидел Хольдера, но присмотревшись, понял, что обознался. И тут откуда-то появился Вальдер. Решительный и шумный словами. Крепкий как бычок и бородатый как датчанин. Вообще-то руянцы бороды не носят, у них в привычке только длинные усы, но Вальдер всегда и во всём отличался. Таким его запомнили Кореница и Ругард, таким его знал остров Ран.

– Эй! – крикнул Грид, покидая своё убежище. – Со скедии остался кто-нибудь в живых?

– А ты ещё кто такой? – с удивлением спросил Вальдер.

– Я – руг именем Грид Вишня из Славицы.

Люди возле костровища переглянулись.

– Ну-ка разберитесь с ним! – приказал Вальдер, продолжая свою работу.

– Ты что, не понимаешь по-ругски? Я – Грид! – с возмущением крикнул оборник.

– А я – Йорк. Слыхал про такого? – спокойно ответил Вальдер и равнодушно посмотрел на бывшего ворона.

И только тут до Грида дошла причина появления Вальдера на пустом берегу у черных сосен. Грид вдруг вспомнил, что левое ухо у Вальдера… было порвано стрелой, как и у Йорка. Никто из оборников острова Ран никогда не видел предводителя датских викингов, но все об этом знали. Грид вздохнул с упрёком к своей наивности и недомыслию. Он провёл рукой по лицу и покачал головой.

Один из разбойников йорковой ватаги решил взять Грида руками. Грид посмотрел на него кисло и обречённо, но, когда датчанин приблизился, у него в ухе оказался нож Ворона. По самую рукоять. Маленький коварный нож, который всегда трудно найти. Даже Зося, нежно изучив руками всё тело Грида, не смогла обнаружить этот клиночек.

Нож будто бы сам оказался в ушине датчанина, так резко и проворно ударил Грид. Он остался стоять на месте, и никто не успел понять, что произошло.

Датчанин умер сразу, но как-то не сразу упал. Его ноги сложились в коленях с небольшим опозданием. Грид принял рукоять его меча и датчанин, упав, оставил свой меч в руке Грида. Теперь уже даны оценили опасность. Их было трое, считая Йорка, потому оборник отступил в темноту, которая поглотила его, как кошалинское болото слизывает потерявшуюся корову.

Первый же, кто сунулся вслед за ним, крепко получил из темноты, чего вполне хватило, чтобы он попрощаться с жизнью. Отметина, оставленная Гридом на его лбу, разделяла голову на две несросшиеся части.

Йорк был упрям и настойчив, но не настолько, чтобы повторять чужие ошибки ценою в жизнь. Он проворно отступил к дровяной колоде, поднял с земли круглый шлем с полумаской, и теперь стал похож на истинного дана, какие чужой кровью помечают места своего разгула.

Его подручный щурил глаза, вглядываясь в темноту, и размахивал во все стороны мечом. Этой предосторожности, однако, не хватило, чтобы уберечься от вылетевшей из темноты бревнины, которая свалила его с ног. Сразу же следом появился и сочинитель такого успешного броска. Йорк, занятый шлемом, был в этот момент слишком далеко, чтобы защитить упавшего соратника.

Гриду между тем удалось только ранить довольно вёрткого противника, но и нанесённой им раны было достаточно, чтобы поединок с Йорком перерос в противостояние один на один. Неудачливый датчанин катался по земле, стонал и корчился от боли. Но всё его несчастье больше предназначалось для глаз Йорка, чтобы показать, что тот остался совсем без поддержки.

Йорк теперь стоял напротив молодого оборника и всем видом показывал уверенную готовность к тому, чтобы решить сейчас эту внезапно возникшую проблему. Это не была привычная бравада свирепых на вид датских викингов. Для тех двадцати человек, что Йорк положил, схватившись с ними в равном бою, это был хороший урок боя. Настоящий урок, но… последний.

Он сделал шаг вперёд, и Грид почувствовал, как сосредоточены инстинкты его противника, в каком порядке и согласии находятся они с его телом. Кожаный фартук– лудо, который варяги носят поверх кольчуги, обтягивал широкую грудь Йорка. В ней горело сердце воина. Не слишком подходящее для умника и праведника, не слишком доброе для хорошего отца и верного мужа, но настоящее для исполнения тех целей, которые выбрали его руки. Если бы сам Переплыт промышлял среди людей, он бы выглядел именно так.

Грид вдруг почувствовал себя беспомощным, обречённым, зажатым в свой страх. Ему впервые стало тесно внутри самого себя и в бою. Сейчас мгновение решало всё. Только мгновение! И Грид вспомнил Зосю. Йорк, стерев с клинка кровь этого руга, обязательно пойдёт разведать в чёрные сосны, один ли он здесь оказался? И неизбежно найдёт Зосю. Иначе и быть не может. Йорк относился к породе голодных псов, чей нюх выслеживает даже намёк на присутствие цели. Он найдёт Зосю и тогда…

Грид поджёг себя болью и желанием драться. Птица, которая тенью ещё оставалась в нём, не мечется над ристалищем. Ей не свойственны порывы сокола и сила орла. Ворон правит точностью, идеальной точностью своего вторжения. Ворон останавливает время! – Так думают те, кто не знает, что остановить время невозможно, если… Если не научиться опережать его в себе самом.

«Не будет никакого боя! – решил Грид. – В бою он убьёт меня. Будет последний удар Ворона»!

Йорк уже стоял в полутора шагов. Уже вспыхнула в нём ярость атаки, но мгновением раньше ему в глаз ударил клюв Ворона. Со скоростью летящей стрелы. Всего только один удар. Йорк рухнул в песок, вырвав глазом меч из руки Грида.

Мы снова отвлечёмся на непродолжительное время от происходящего в девятом веке и обнаружим себя на том же самом месте, где оставили Грида и Зосю, но через девятьсот двадцать пять лет. День в день.

Только отгремело сражение при Гросс-Егерсдорфе и русская армия ушла за Неман. Ненадолго, правда. Пруссаки оценивают это как блестящую победу, хотя в самой битве были сломлены, а историки позже сочтут столкновение при Гросс-Егерсдорфе одним из самых нелепых сражений за всю историю войн.

Был тусклый вечер и масляные фонари возле городской ратуши слегка подрумянивали сумрак. Пилау выходил в цвет ганзейского сукна. Серого как пепел. Сукна, которое шло на прусские шинели. Её мышиные оттенки поглощали краски города и без того не слишком пряные и горячие. Всё вокруг становилось серым, и потому хрустальные звуки клавикорды неожиданно вырывались из этой вечерней тоски.

В доме коменданта крепости, только год как вступившего в должность, играли Гайдна. Клавирный концерт в ре мажоре.

Полковник Хюнерт фон Вутхенау, наклонив голову и мрачно сдвинув брови, оценивал своего гостя. Этот молодой профессор математики, механики, метафизики и ещё бог знает чего, не мог устоять под его взглядом, и сейчас прятал глаза. Полковнику не составляло особого труда разглядеть человека. Он видел трусость души, пустое бахвальство, слюнтяйскую браваду, но этот молодой профессор из Кёнигсберга был другим. Слабоват в коленках, верно, но при каком-то своём внутреннем фитиле. А главное – вблизи этого фитиля распознавалась пороховая бочка. Полковник не умел чувствовать так, как это делают светские «мотыльки», никогда не носившие сердце под мундиром, потому он именно распознавал что-то в облике своего гостя.

В вечернюю гостиную врывались порывистые звуки клавикорды, и Хюнерт фон Вутхенау понял, что Ильза играет для него, для этого человека, такого далёкого от их мира и такого слабого. Он дважды в неделю приезжал в Пилау, за пятьдесят километров от своего университета, чтобы давать Ильзе уроки математики. Сейчас, когда шла война, и Пилау становился неизбежной целью этой войны, Хюнерт не мог не думать о том, кого изберёт себе в сопровождающие капризное сердце дочери. Этот молодой профессор, чьим единственным оружием был язык, мог заговорить кого угодно. Вероятно, Ильза пала под натиском его речей.

– События последних дней показывают, что сейчас королевству нужны руки, способные держать клинок, и нужны крепкие лбы, а не унылые рассуждения философов, – сказал полковник, не выпуская молодого человека из тисков взгляда.

В гостиную вошёл ординарец с серебряным подносом, на котором высились два бокала с пуншем. Он был под два метра ростом и с такой отменной строевой выправкой, что казался оловянной фигуркой из гигантского сундука магистра Дроссельмейера⁹.

Ординарец в два шага подошёл к полковнику фон Вутхенау, восседавшему в старом плюшевом кресле, и, вытянув вниз руки с подносом, предложил командиру бокал. Поднос действительно пришёлся полковнику в уровень носа, оправдывая таким образом своё отчасти странное название.

– Ниже! – прохрипел Хюнерт фон Вутхенау, багровея от негодования. – Ниже поднос!

Стало заметно, что в ординарце вскипела какая-то предельно напряжённая внутренняя работа, но спина солдата была так затянута строевой стойкой, что согнуться не смогла, и тогда ординарец опустился на одно колено, протянув поднос к рукам коменданта крепости.

– Нелепо, не правда ли? – сказал молодой профессор. – Крепкие лбы не всегда способны видеть простые решения. Даже самые простые и абсолютно естественные.

Он встал из кресла, чтобы не заставлять солдата проделывать ту же процедуру вторично. Когда ординарец величественно удалился, молодой человек продолжил мысль:

– Можно, конечно, считать, что человек становится таким, каким его делают обстоятельства. Лет десять назад этот молодец ещё не знал что такое Stechschritt¹⁰. Он был обычным парнем. Но по сути своей человек неизменяем. Обстоятельства только вписывают его в тот образ, который мы ему создаём и навязываем. Вы можете им приказывать, но нельзя заставить их любить или ненавидеть по вашему приказу. Нельзя заставить их быть умнее или преданнее. Приказом достигается только покорность.

– Солдат должен выполнять свой долг и только! – прервал речь профессора хозяин дома. – Выполнять свой долг и не рассуждать!

Молодой человек сдержанно улыбнулся, получив в подкрепление своим выводам немудрёную мысль оппонента.

– Выполнять свой долг ещё не значит желать того, что должен, – возразил молодой человек. – Я хочу сказать, что исполнение долга не означает принимать его как собственную потребность. Клинком разума не создашь, верности никому не прибавишь! Можно заставить человека делать всё что угодно, но это не будет его собственный выбор. Невозможно обязать любить бога или своего государя. Другое дело, когда человек сам желает умереть за честь мундира! Сам! Собственной волей!

Полковник Хюнерт фон Вутхенау хорошо знал, что такое честь мундира, и как за неё умирают. В трёх последних дуэлях ему достались бретёры¹¹. Они не имели воинских чинов и равного положения с комендантом крепости, необходимого для вызова его на дуэль, но они были дворянами, и потому могли бросить перчатку кому угодно. И даже второму человеку в Пилау после бургомистра. Комендант крепости хорошо знал, что такое честь! У него ещё не зажила разрубленная в предплечье рука.

– Для войны нужны механизмы, а не люди? Не так ли? А что, если эти механизмы будут производительнее в десятки раз? Если взорвать их сердца содержанием яростной гордости за Пруссию, за великую немецкую нацию?! Ничего не стоит та философия, которая не ведёт солдата в бой! – надменно сказал гость.

Полковник посмотрел на этого фантазёра с нескрываемой иронией. Полковник Хюнерт фон Вутхенау, чьё имя стёрлось в истории.

Зося из своего укрытия услышала где-то совсем близко шум боя, и ей стало страшно. Во-первых, она в своей мышеловке не видела никакого для себя спасения, а во-вторых, она просто ничего не видела в сумраке сентябрьской ночи. Соединяя эти две причины, Зося решила, что будет лучше держаться отсюда подальше.

Она уже выбралась из-под навала сухих деревьев, когда вспомнила, что Грид не был вооружен. Но рядом раздавались крики, и она ничуть не сомневалась, что происходящее там как-то связывалось с Гридом. Преодолевая страх, женщина решила посмотреть, что происходит за песчаными холмами.

Зося пошла вдоль моря, и за выступом увидела их корабль, стоявший на приливе совсем близко к берегу. Неожиданно кто-то показался в его тени. Отступать было поздно. Присмотревшись, Зося разглядела Одрига Минус половина, пытавшегося отвязать швартов из грубой пеньки.

– Я так и думал, что ты спаслась, – сказал молодой варяг, не поворачивая головы и не отрываясь от своего занятия.

– А где все? – спросила Зося.

– Погибли. Помоги мне! Скорее! Перебрось верёвку за борт.

– Что ты задумал?

– Надо бежать, – решительно ответил Одриг, – пока Йорк не хватился нашей лодки. Ночью в море нас никто не сыщет, а там уж – как получится.

Зося посмотрела в сторону недавнего боя. Её глаза взывали: «Грид!» Зося вспомнила, что он должен был умереть. Сегодня или завтра. И воспрепятствовать этому не представлялось никакой возможности. Даже если Грид сейчас раненый истекал кровью, спасти его было нельзя. Нельзя! Зося как зачарованная шагнула в сторону Грида.

– Что с тобой?! – проговорил Минус половина. – Очнись! Надо спасаться. Им уже всё равно не помочь.

Зося встряхнула головой и взяла конец верёвки.

– Вдвоём мы справимся с парусом, – уверено заявил Одриг, когда «Ворон» откатился от берега.

Какое-то время они провозились с оттяжкой гитовых, и, когда шкоты были закреплены, парус взял ветер так легко и надёжно, будто этот моложёнок Одриг числился заправским капитаном. Он ходил по лодке, то подруливая румпелем ход «Ворона», то по-хозяйски поправляя там и здесь такелажные снасти. Одриг будто и не замечал Зосю. Но вдруг он остановился, повернулся к ней и сказал, показывая что-то в руке:

– Не этот нож ты искала?

– А где ты его нашёл? – с удивлением спросила Зося.

– А я его и не терял, – твёрдо ответил Одриг, и посмотрел Зосе в глаза так, что она всё поняла. Теперь это был не мальчишка. Его Минус половина незаметно стёрлась в натиске неодолимой жестокой воли и коварства.

Одриг поморщился.

– Йорк отдал мне этот корабль в обмен на услугу, – заговорил он, – но теперь на моём корабле слишком много посторонних. Я не нуждаюсь в помощи вельв!

Он легко перехватил нож цепкими пальцами и, наклонив голову, двинулся к Зосе.

Она невольно посмотрела на пустую рею.

– Ворон тебе больше не поможет, – уверенно заявил Одриг, – впрочем, я могу и не убивать тебя. Прыгай сама в воду и продолжи своё плавание. Которое мы прервали несколько дней назад так некстати.

– Не приближайся ко мне, подонок! – процедила Зося сквозь зубы.

Жизнь встала перед ней как одно злое мгновение. В нём было всё, – краски гнилой осени, лица «троттов», штрафы за превышение скорости… не было только Грида.

Одриг поднял руку с ножом, выцеливая грудь Зоси… И тут с шумом налетел Горо! Он ударил лапами Одрига по руке, и разбойник выронил оружие. Любой бы сразу бросился поднимать его, но Одриг, видимо, не был любым. Зверь, который в нём сидел, мог принимать удар, действуя расчётливо и вместе с тем яростно и беспощадно. Он резко обернулся, пытаясь схватить атакующую птицу. В этом поединке Одриг не боялся удара клювом в глаза, или раздирающих лицо когтей. Он не боялся потому, что был к этому готов.

Поднялся ветер, заскрипели канатные шкоты, утягивающие парус. Лодка, неуправляемая румпелем к волне, получила сперва легкий удар в борт, а потом её качнуло так, что и Зосю и молодого разбойника сбило с ног. Но Одриг подхватился довольно легко и быстро, понимая, чего ему может стоить сейчас любая оплошность.

Горо рядом не было. Страсть, даже страсть рокового поединка, всегда сокращает понимание пространства. Логичное и очевидное не видится вообще. Горо просто сидел на рее и смотрел вниз. Зося знала, что он там, но боялась поднять глаза, чтобы не выдать союзника.

И тут лодку качнуло в третий раз. Теперь волна чуть не перевернула её. Одриг отлетел к борту и свесился к воде, пытаясь удержаться в лодке. Горо ринулся вниз. Одного удара лапами было достаточно, чтобы молодого разбойника приняло море.

– Ну, что, будешь подавать ему руку? Ты проявишь милосердие к тому, кто уже не единожды хотел тебя убить? – тревожно спрашивал ворон, наблюдая нерешительность Зоси и безысходные попытки Одрига ухватиться за борт лодки.

– У каждого человека есть нравственный выбор, – ответила Зося.

– Да, верно, только нравственность не должна противоречить здравому смыслу. Иначе она становится нелепой, – внушал ворон. – Благородство не должно быть безрассудным.

– Человек лучше, чем он есть на самом деле, – возразила Зося, всё ещё не зная, что ей делать. Сейчас на её глазах погибал человек, и она могла его спасти.

– Ты хочешь в этом убедиться? А ты готова умереть, заплатив жизнью за ошибку? – возразил Горо. – Змея никогда не превратится в бабочку, даже если её нагреть теплом своего сердца. Сущность человека не меняется, изменяется только его поведение в зависимости от обстоятельств.

Лодка ушла слишком далеко, Зося теперь не смогла бы помочь разбойнику даже при всём желании. Не было больше ни Одрига, ни Половины Одрига, остался только минус.

Не было и ворона. Он вдруг исчез. Зося даже не успела распознать в нём Грида.

Подходил шторм и море содрогалось под его ударами. Шторм всегда есть что-то большее, чем соединение ветра и воды. Кому-то в нём видится стихия разрушения, кому-то – протест Природы, её гнев и неуправляемая воля. Шторм есть воплощённая сила противоречия, меняющая сложившиеся системы равновесия, прежние конструкции возможностей и интересов. Но это – философия, а вокруг Зоси были только ветер и вода. Зося не знала, как управлять своей большой лодкой, не знала даже, как убрать парус. «Ворон» летел навстречу чему-то роковому и неизбежному.

Ударила волна и Зося оказалась в воде. Холод не давал вдохнуть воздуха. Зося закашляла и вдруг поняла, что каменеет, снова уходит под воду. Эта привычная плавучесть, так хорошо знакомая человеку с рождения, вдруг начала покидать её. Руки и ноги отказывались двигаться, она тонула. Вокруг был режущий холод и стеклянный полумрак застывшей глубины. И вдруг кто-то подхватил её за одежду и потащил вверх.

Зося пришла в себя только на палубе «Колумбуса». Тротт влил в неё целый стакан тёплой и вонючей сливовицы.

Зося продолжала дрожать, сжимая у груди руки. Она улыбалась и думала, что люди лучше, чем они есть на самом деле. А Тротт злобно молчал и думал, что не хочет из-за этой дуры провести остаток дней в тюрьме…

Грид шёл по берегу, измученный и опустошённый. Он хорошо понимал, что, спасая эту женщину там на лодке, вынужден был поставить её в условия сложного нравственного выбора, а в отношении женщины этого делать нельзя. Это всегда отторгает её, потому что создаёт ей проблему, решение которой не предусмотрено природой женского поведения. Женщину нельзя ставить перед выбором: убивать или нет?

Грид мог бы вообще не заметить этого происшествия, но Зося не отпускала его. Он вдруг подумал, что вероятно любишь того, кого постоянно и во всех обстоятельствах помнит твоя душа. Ещё совсем недавно его любила самая красивая девушка их большого острова. А он?.. Любил ли он Милаву? Его натура сочинила принцип: «Любишь, не любишь – люби»! И неслучайно. Её любили глаза Грида, а душа спокойно обходилась собственным покоем и непроницаемостью. Но теперь ничто не заставляло его любить вельву, а душа не хотела с ней расставаться.

Грид увидел их логово, где коротким временем назад они соединили свои тела, и рухнул, не в силах больше бороться с усталостью и сомнением. Он закрыл глаза. Сон подбирался к сознанию, вынося свой приговор его жизни.

В глазах стоял свет и было холодно. Грид потянулся, зевнул… и вдруг сообразил, что он жив!

Грид выскочил из своего убежища.

Бушевал осенний балтийский шторм, злой и капризный, собирая тоску одиночества в образы призрачных странствий.

Грид долго смотрел вдаль, пытаясь разглядеть в этом шторме то, что навсегда лишило его крыльев ворона, но принесло крылья человека. Он так и остался стоять на берегу, не в силах оторвать взгляд от моря…

Cascais, Portugal, 2019

Полубак – (голл. bak) – надстройка в носовой части палубы. Служит для защиты верхней палубы от заливания встречной волной, повышения непотопляемости, размещения служебных помещений и т.д.

Ол – датский хмельной напиток, получаемый путём брожения

Гитовы – приспособление для крепления паруса к рее

Восточное море – Балтика

Грид – от древнерусского в значении «воин», или от др.-сканд. griði – защитник, а также от скандинавского gred – меч

Дымница – уличная печь

«Орёл Рейха» – нацистский символ

Ругард – главный город острова Ран (Руян или Рюген)

Дроссельмейер – персонаж сказки Гофмана «Щелкунчик», оживлявший кукол

Stechschritt – строевой, печатный шаг, введённый в Пруссии Фридрихом II Великим. Имел особое воспитательное и дисциплинарное значение, являясь символом порядка через единое строевое усилие

Бретёры – профессиональный дуэлянт