Andre Leon Talley

The Chiff on Trenches

Copyright © 2020 by Cornell Street, Inc.

All rights reserved.

За более чем четыре десятилетия я побывал во множестве поездок с журналом Vogue и его главным редактором Анной Винтур, самым влиятельным человеком в мире моды. Я тоже обладал определенным влиянием, был хорошо известен и выступал ревностным поборником моды и стиля.

Vogue стал моим источником вдохновения еще в подростковом возрасте. В то время как другие ребята расклеивали на стенах фотографии своих бейсбольных кумиров, моя комната пестрела страницами из самого авторитетного модного журнала. Но, будучи двенадцатилетним подростком, который рос в условиях сегрегации на юге страны, я даже в самых смелых фантазиях не мог вообразить, что темнокожий мужчина способен играть хоть какую-то роль в этом мире. Путь, который я прошел, который мы прошли за эти годы, поистине поразительный.

И тем не менее очень многое, конечно же, еще предстоит сделать.

Я пишу эти строки под впечатлением от обложки сентябрьского номера Vogue 2018 года. На ней – Бейонсе Ноулз-Картер, и в каком-то смысле это еще одна фотография из огромного списка, которая в результате кропотливой работы стала обложкой Vogue. И все же она стоит особняком.

Этот снимок и тот контекст, который в нем заложен, невероятно важны и значимы. Когда смотришь на нее, зная, что Анна Винтур, чей утонченный вкус определял стиль Vogue на протяжении десятилетий, предоставила Бейонсе полную свободу творчества в работе над обложкой и центральным материалом номера, то начинаешь понимать всю важность этого события. И это сентябрьский, а значит, ключевой номер года! Бейонсе представляет собой потрясающий сгусток таланта и энергии. Она не вмещается в культурные стандарты, определяющие Vogue; она сама задает стандарты.

Когда я впервые увидел эту обложку, я знал, что за ней стоит целая история. Выбранный с подачи Бейонсе двадцатитрехлетний Тайлер Митчелл стал первым темнокожим фотографом, снявшим обложку Vogue, за сто двадцать пять лет истории этого журнала, одного из самых престижных в мире.

Это не дорогая студийная съемка: Бейонсе стоит где-то на лужайке, фоном служит белое полотно на веревке, похожее на недавно постиранное белье. Сложная конструкция из цветов в прическе в стиле рококо, длинное лаконичное платье от Gucci, естественный макияж, увлажненная кожа. Ее колени обнажены, но сведены вместе – никаких намеков или откровенной сексуальности.

У меня этот образ пробуждает воспоминания о сохнущем на свежем воздухе белье. В работе Митчелла есть ассоциации с прачкой, этой представительницей исчезнувшей профессии, доставлявшей белоснежное белье в большой белый дом белого господина. Свежесть и безупречная белизна. Вспоминается и Сисели Тайсон в фильме «Саундер», зарабатывавшая деньги, чтобы прокормить свою семью. На память приходят и мои бабушка с прабабушкой, согбенные над еженедельной стиркой – одной из их многочисленных обязанностей – и падавшие с ног от усталости, ибо они свято верили, что «чистота стоит рядом с благочестием» и это часть смиренного образа жизни.

Во всем своем великолепии эта белая простыня символизирует стольких темнокожих женщин, знающих цену своей красоте, но вынужденных зарабатывать стиркой, чтобы прокормить свои семьи. Для меня она черная. Черная по своей сути. Черная с особым стилем.

Как метко заметил Митчелл в интервью Vogue, посвященном этой съемке: «К темнокожим людям так долго относились как к вещам».

Я усматриваю здесь влияние Кары Уокер, Элис Уокер, Зоры Нил Херстон, а также тысяч безымянных матерей и горничных, для которых стирка – способ выжить. Меня это восхищает. Свежий, беспрецедентный, не имеющий аналогов в истории обложек Vogue сюжет.

Знание – это сила. В продолжение темы на страницах Vogue Бейонсе пишет о том, как, изучая свою родословную, обнаружила, что является потомком рабов. Это своего рода эволюция и даже скорее революция. Она описывает, как мучительно пыталась восстановить форму после рождения первого ребенка и как после появления на свет близнецов приняла свой выпирающий живот и более полные руки. Будучи темнокожей женщиной, она вдохновит людей.

Единственный раз, когда Бейонсе появлялась на обложке Vogue до этого, сопутствующей статьи в номере не было. Она тогда хотела сама у себя взять интервью, но ей не позволили. В этот раз, в 2018-м, она полностью контролировала творческую составляющую, впервые предложив кандидатуру темнокожего американского фотографа для съемок обложки и рассказав свою историю для номера так, как считала нужным. Бейонсе может это сделать, потому что она самая популярная женщина в мире. И она так поступает, потому что… Почему? Да потому, что она прекрасно знает, каково это – быть черной женщиной или черным мужчиной в этой стране.

Мы изо всех сил пытаемся выстоять и преодолеть веками укоренявшееся превосходство белых, неравенство и несправедливость во всех аспектах жизни в великой Америке.

Я с чувством гордости написал статью для воскресного номера Washington Post о культурном значении обложки Бейонсе. После ее публикации я отправил ссылку на статью Сьюзан Плейджмен, издателю Vogue. Она пришла в восторг и разослала ее всем ведущим редакторам издательства Condé Nast, включая Анну Винтур.

Ни один из этих редакторов не написал мне. От Анны Винтур не пришло даже короткого имейла.

Редакторы, с которыми я работал на протяжении десятилетий, не осознали всей важности случившегося, так как просто не способны на это. Никто из моих современников не видел мир глазами чернокожего.

Долгое время я оставался единственным представителем своей расы в высших эшелонах фэшн-журналистики, но я был слишком занят делом, которому посвящал все время, чтобы задумываться об ответственности, налагаемой этой ролью. Меня переполняют воспоминания, и сейчас я считаю своим долгом рассказать историю о том, как темнокожий мужчина выжил в шифоновых окопах и вышел победителем.

Несмотря на то что многое изменилось к лучшему, я все еще прекрасно осознаю, что в этой стране я черный. А также что человек с моим цветом кожи должен работать в тысячу раз усерднее, чтобы претворить в жизнь пресловутую американскую мечту. Я знаю, что, просыпаясь утром в этой стране, темнокожий мужчина – вне зависимости от степени своей успешности или неуспешности – будет делать то, что предопределяет его расовая принадлежность, и продвинется настолько далеко, насколько она позволит. Независимо от рода деятельности или положения, от того, какую карьеру вы выбираете, будучи темнокожим, вы каждый день находите подтверждение тому, что наша страна была основана на ложных представлениях и чванстве расистов и рабовладельцев. Вас не покидает мысль: «Только по милости Божьей я иду»[1].

Расизм проникает под кожу как неизменная данность, как постоянная реальность. Он вплетен в полотно нашего существования.

Корнел Уэст говорит, что мы блюзовая культура. Мы сочиняем блюз, просыпаясь каждое утро. «Доброе утро, боль души. Я встаю. Да, я встаю, слава Богу!»[2]

Надежда умирает последней. Ты должен подняться и начать творить свои собственные чудеса – и так каждый день. Я прошел по жизни, опираясь на силу надежды, память о моих предках и безусловную любовь тех, кто мне ее дарил. Даже когда на небе нет солнца, в моей жизни есть солнечный свет. Надеяться просто необходимо. Это словно пройти по канату – опасно и рискованно, и все же нужно встать и сделать первый шаг.

Возрадуемся Бейонсе и ее черной коже, возрадуемся Тайлеру Митчеллу и его черной коже, а также всем поколениям, стоящим за ними. Я испытываю невыразимую радость от этого поворотного момента в истории и за будущее моды.

Нельзя недооценивать силу знания. Когда люди обращаются ко мне за советом, я отвечаю им две вещи: «Никогда не предавайте свою мечту» и «Прилежно делайте свою домашнюю работу». Под домашней работой можно подразумевать многое, но делайте ее по жизни. Стиль откроет для вас любые двери; обстоятельность и знания позволят вам достичь новых горизонтов. Глубокие знания – самый главный ресурс, позволивший мне подняться по карьерной лестнице до той точки, где я нахожусь. Реки глубоки, горы высоки[3]. Именно знания свели меня с людьми, которые сыграли важную роль в моей жизни. На протяжении всей карьеры дизайнерам нравилось общаться со мной, потому что я учился, учился и учился и стремился узнать как можно больше.

Не все шло гладко, часто приходилось плыть сквозь шторм. Но мне встречались доброта и люди, близкие по духу, и это открывало для меня новые возможности.

Я успешно пробирался по шифоновым окопам, и надеюсь, что вы сочтете мой путь смелым и решительным. Сейчас мне за семьдесят, но мой мозг работает как в двадцать девять. Я похож на огромный галеон, пострадавший во множестве битв и медленно плывущий в гавань. И все же я не сдаюсь и продолжаю ясно и уважительно озвучивать свою позицию. Я никому не кланяюсь и прокладываю свой путь, опираясь на воспоминания о том хорошем, что было в жизни, которая все еще не закончилась. Прошлое делает меня сильным.

Я родился в ныне снесенной больнице на окраине респектабельного района Джорджтаун в Вашингтоне, округ Колумбия. Через два месяца после моего рождения родители Альма и Вильям Кэрролл Телли отвезли меня в дом бабушки в городе Дарем, штат Северная Каролина, который является центром табачной промышленности. Мои родители были молоды, и, как это повелось в темнокожих семьях Юга, было решено, что я буду жить у бабушки Бенни Фрэнсис Дэвис, пока мать и отец строят карьеру в столице. Я называл бабушку Мамулей.

Мы с Мамулей жили вместе с моей прабабушкой, ее звали Чайна. Овдовев, они управляли домашним хозяйством совместно, основываясь на принципах дисциплины, веры в Бога и поддержания быта на должном уровне. Их доход складывался из двух пенсий, зарплаты бабушки от подработки домашней прислугой в мужском кампусе Университета Дьюка и того, что присылали мои родители. У меня, хотя я еще был ребенком, тоже были свои обязанности: вытирать пыль, убирать уголь из печей, собирать растопку в сарае, мыть посуду после еды.

Важную, очень важную роль в жизни играла церковь: воскресная школа, изучение Библии на каникулах, празднование возвращения домой после учебы, крещение в заполнявшемся водой во время дождей бетонном бассейне, сооруженном за кладбищем в церковном дворе.

Я ходил в начальную школу Лион-парка, которая находилась на той же улице, что и наш дом. Мои любимые двоюродные братья были моими лучшими друзьями, нас многое связывало. В основном мне удавалось избегать жестокой травли в школе и в округе. Но я хорошо помню, как однажды из-за снега не пошел в школу и гордо лепил во дворе снеговика из трех шаров с носом-морковкой и угольками на месте глаз и рта. Прабабушка Чайна разогрела на ланч куриный суп-лапшу «Кэмпбелл» из банки и позвала меня в дом. Когда я вернулся, мой снеговик был разрушен соседскими ребятами. Было очень обидно, я развернулся и пошел обратно. А что я мог сделать? Прабабушка не могла выйти и встать на мою защиту, а у меня не было желания преследовать вандалов и выяснять с ними отношения.

Дети бывают очень жестокими. Когда я огорчался, мой дядя Льюис всегда говорил мне: «Просто снова вставай на ноги. Вставай каждое утро и не останавливайся».

Это был один из лучших советов, которые мне когда-либо давали.

В юности я черпал пищу для своих фантазий из книг и пластинок, слушал классическую музыку, Нину Симон, Лору Ниро, Арету Франклин, Диану Росс. В загородном доме тети Миры я нашел книгу о гибели «Титаника», роскошного океанского лайнера, который не должен был утонуть никогда. Богатые пассажиры лайнера встретили свою смерть в холодных водах. Каждый раз, когда я приезжал к тете Мире, я брал эту книгу – она поднимала во мне волну чего-то, что выходило за рамки моего ежедневного существования.

Моим любимым пристанищем была городская библиотека в центре Дарема. К двенадцати годам я проштудировал все книги и журналы, которые попались мне на глаза. Моим миром стали глянцевые страницы Vogue, где я читал про легендарный бал Трумэна Капоте, который он организовал в отеле Plaza в честь Кэтрин Грэм, и про Глорию Вандербильт в ее винтажных стеганых одеяниях с елизаветинскими рюшами от Adolfo. Мне нравилось рассматривать ее фотографии в лаконичных костюмах Mainbocher или экзотических плиссированных платьях Fortuny, которые она хранила в скрученном виде, чтобы плиссировка на шелке лучше сохранялась. Они были похожи на свернувшихся в клубок змей. Я мечтал познакомиться с Наоми Симс и Пэт Кливленд и грезил о жизни, которую видел на страницах Vogue, где не было места ничему плохому.

Голубое весеннее небо оттеняло великолепный цвет розовых кустов бабушки во дворе. Летом мы собирали дикую ежевику, наблюдали, как красные кардиналы кружат над нашим домом, и в пять тридцать садились за чудесный обед, который готовился весь день. Еда была нашей роскошью – простая, вкусная домашняя еда. Свежие домашние блюда готовились каждый день. Конечно, иногда мы доедали то, что оставалось. Но я помню, что по воскресеньям обожал на завтрак теплые, только что испеченные булочки на кефире, полоски хрустящего бекона, яичницу-болтунью и варенье. Больше всего я любил торты, пироги и еще миллион других десертов домашнего приготовления.

С приходом осени шуршащие сухие листья с огромного клена усеивали наш двор, и их долго приходилось убирать. Зимой, когда шел снег, я набирал в сарае несколько ведер угля и оставлял их на заднем крыльце.

Прабабушка умерла в январе 1961 года, и я впервые в жизни почувствовал себя одиноко. Для только вступающего в жизнь молодого человека смерть прабабушки, которая была главой и опорой нашей религиозной семьи, стала ошеломляющим событием.

Семья собралась у тети Пит, и она наготовила кучу еды, чтобы накормить всех, включая своих семь дочерей, единственного выжившего сына и многих других родственников. Всю ночь до утра взрослые провели в гостиной, рассказывая истории о том, как они росли, и о всеми любимой усопшей.

Так получилось, что мы с бабушкой не были особо разговорчивы, живя под общей крышей скромного дома, наполненного заботой и любовью, и разделяя главные ценности: относиться к другим с добротой и проявлять участие к своим соседям и семье.

Жизнь продолжалась. Мои родители развелись, когда мне было девять. Никто не сообщил мне об этом, но в итоге я сам каким-то образом догадался. Оба продолжали часто навещать меня. Отец всегда привозил мне какой-нибудь роскошный подарок: новехонький ярко-красный велосипед, «Всемирную энциклопедию», черно-белый телевизор или мой первый проигрыватель. Каждый его подарок был для меня настоящим сокровищем. У меня были карманные деньги, и по пятницам я ездил с Мамулей в центр Дарема и покупал новые виниловые пластинки.

Моя мать бросила отца, так как полагала, что сможет лучше устроить свою жизнь, и планировала выйти замуж за более обеспеченного мужчину. Однажды вскоре после развода она получила приглашение на свадьбу этого мужчины и другой – более молодой – женщины. Это навсегда сломило ее дух. Она заболела. Ее волосы поседели раньше времени, у нее случилось нечто вроде временного умопомрачения, в ходе которого она пыталась поджечь свою квартиру. К тому же она отказалась даже от тех небольших алиментов, которые полагались ей по закону. Она указала отцу на дверь и сама справлялась финансово, но стала жестокой и эмоционально отстраненной. Она продолжала навещать нас в Дареме, ходила со всеми в церковь и во всем участвовала, но разговора между нами не получалось. Я что-то ей рассказывал, она едва отвечала. Я знал, что она относится ко мне с любовью, но вряд ли я ей был интересен.

Как и все американцы, мы с бабушкой смотрели инаугурацию президента Джона Ф. Кеннеди, так как это было ключевое событие новой эры для нашей страны. Оно символизировало надежду и, кроме того, – гламур. Джеки Кеннеди была самой молодой первой леди и инфлюенсером – пожалуй, первым инфлюенсером современности. Я восхищался тем, как она выглядела, как шла на инаугурации в своем элегантном пальто, я был одержим ее шляпкой-таблеткой, маленьким меховым воротничком и сапожками с меховой оторочкой, а также муфтой, в которой она грела руки в тот морозный январский день.

И вновь я был очарован, когда на День святого Валентина в 1962 году по всем каналам транслировали черно-белые кадры экскурсии по Белому дому, которую проводила миссис Джон Ф. Кеннеди. Я был счастлив от представившейся возможности заглянуть внутрь главного дома нашей страны. Джеки Бувье Кеннеди и ее стиль находили у меня глубокий отклик. Я знал, что стал свидетелем важного события, которое будет только началом в череде подобных.

Она стояла с идеально уложенными и завитыми волосами в точной копии оригинального платья Dior из бутика Chez Ninon и красноречиво, со знанием дела рассказывала о Белом доме. Тогда я впервые услышал о французском бренде Porthault, оформившем в качестве подарка стол в парадной гостиной длинной белой скатертью, вышитой вручную золотой нитью. Я узнал, что Джеки выбрала для вина и воды простые бокалы, которые нашла в Вирджинии. Она рассказывала об истории белой лепнины Стэнфорда Уайта[4] начиная с 1902 года. И напомнила, что Тедди Рузвельт заказал мраморный камин с изображением американских бизонов.

Из ее тихой элегантной манеры говорить, выверенности каждого слова, ее сосредоточенности на истории этого великолепного здания родилась моя страсть к антиквариату и изысканным предметам. Так я начал подражать Джеки Кеннеди. Она была моим кумиром во всех значимых для меня вещах: одежде, оформлении интерьера, в том, как она формировала образ первой леди. Мои тетушки копировали стиль Джеки Кеннеди, насколько им позволял бюджет, с ее непременными шляпками-таблетками, сумочками на цепочке и перчатками, разумеется. Все уважаемые негритянские дамы черпали вдохновение в стиле первой леди (тогда «негритянские» было приемлемым выражением, сейчас нужно было бы сказать «афроамериканские»).

У моей бабушки один из ящиков комода заполняли перчатки на любой сезон, и они были ее самым роскошным аксессуаром. В другом ящике лежали любимые носовые платки, которые она клала в свою выходную сумочку по воскресеньям. Мамуля носила туфли на среднем каблуке, и я с восхищением наблюдал за ней, когда мы шли в церковь. Особенно меня завораживали темно-синие туфли из кожи с репсовым бантом от Naturalizer, купленные весьма недешево. Она носила их с сумочкой в тон.

Торжественные похороны президента Джона Ф. Кеннеди прошли в высшей степени достойно. Миссис Кеннеди была одета в черный костюм от Givenchy с бахромой на застежке, ее лицо прикрывала вуаль, прикрепленная к шляпке-таблетке. Ее образ, олицетворявший силу и стиль, говорил миру: я мать и жена. Джеки Кеннеди больше походила на кинозвезду, чем на супругу президента. Она оказала на меня большее влияние, чем кто-либо из актрис.

Благодаря Джеки Кеннеди формировалось мое воображение. Тонны глянцевых журналов и фэшн-приложений к ним – и я знал все, что мне было нужно.

Я узнал о Янсене, парижском декораторе, и о месье Будене, которые помогали Люси Дуглас, известной как C. Z. Guest, иконе стиля белой элиты, декорировать ее резиденцию. Я узнал о Банни Меллон, лучшей подруге Жаклин Кеннеди, жившей в Аппервилле, штат Вирджиния. Я узнал о Ли, княгине Радзивилл, сестре Джеки Кеннеди, купавшейся в роскоши в Лондоне и имевшей загородный особняк, оформленный при участии итальянского архитектора Лоренцо Монжардино. Я помню, как с нежностью представлял себе Ли Радзивилл, танцующую в серебряном вечернем туалете от Mila Schön на Черно-белом балу Трумэна Капоте.

_“ Я уже тогда был страстным приверженцем моды и одевался и выглядел вызывающе._”

Под огромным влиянием модных журналов я стал убежденным франкофилом. Моей любимой телепередачей было шоу Джулии Чайлд по воскресеньям. Мне нравились ее дерзость и манера говорить по-французски. Я изучал французский язык и дошел до четвертого уровня в старшей школе, а также специализировался на французском в Центральном Университете Северной Каролины, негритянском государственном университете Дарема. Я окончил его с отличием, и мне дали полную стипендию в Университете Браун в Провиденсе, штат Род-Айленд, где я получил степень магистра и начал учиться в докторантуре. Я планировал стать преподавателем французского языка в какой-нибудь частной школе. Мне было не особо важно где, я лишь знал, что хочу оказаться за пределами Дарема.

В тот самый день, когда я собирался уехать в Браун, где получил стипендию для продолжения образования, моя мать повернулась ко мне и сказала: «Не знаю, зачем тебе еще несколько лет учебы в университете. У тебя уже есть степень бакалавра. Почему бы тебе не пойти в армию и не получить определенные преимущества?»

Я подумал: «О чем она говорит?» Брауновский университет входит в Лигу плюща. Она не понимала, какой высокой чести я удостоился.

Бабушка услышала этот разговор и хорошенько отчитала ее. Она сказала своей дочери: «Оставь его в покое, с ним все будет в порядке. Пусть сам решает!» Мамуля всегда меня понимала и поддерживала. Она верила, что все будет хорошо, и просто продолжала паковать картонные коробки со сшитыми сестрой ее матери, тетей Луной, стегаными одеялами, которые будут согревать меня в общежитии, простынями и полотенцами. Этот скромный набор я сменил на постельное белье Yves Saint Laurent, мягкие желтые полотенца с фирменным логотипом и одежду от Rive Gauche, когда перебрался в Браун и получил ежемесячную стипендию. Все это мне удалось купить на распродаже.

В Брауне я изучал культуру Франции, интеллектуальный образ жизни богемы девятнадцатого века, Шарля Бодлера, Рембо, Верлена. Я чувствовал себя свободным, меня больше не сковывало суровое осуждающее общество, в котором я вырос. Теперь, когда я вышел в мир, мне было наплевать, что обо мне думают. Я носил винтажную адмиральскую шинель из армейского магазина. Она была в идеальном состоянии, все латунные пуговицы – как новые. Шинель была мне длиной до пят, я надевал ее с колючими матросскими штанами на десять сантиметров выше щиколоток и оксфордами на шнуровке и маленьком каблуке, как у танцоров фламенко.

В первые же зимние каникулы я привез эту шинель домой в Северную Каролину. Я так ею гордился. Бабушка не придала этому никакого значения, а вот мать отказывалась идти со мной в церковь, если я ее надевал. Когда мы выбирались из машины моей кузины Дорис Армстронг – она всегда заезжала за нами по пути в церковь, – моя мать придерживала меня со словами: «Нельзя, чтобы меня видели идущей по проходу рядом с тобой в этом наряде из «Призрака оперы».

«Иди первая», – отвечал я и несколько минут ждал снаружи, пока она войдет, раздраженный ее комментарием. Моя мать могла быть со мной сурова, но я все же уважал ее. Хотя это и не означало, что она должна была мне нравиться.

Я уже тогда был страстным приверженцем моды и одевался и выглядел вызывающе. Я мог сделать макияж театра кабуки на манер Дианы Вриланд, легендарного главного редактора Vogue, или Наоми Симс, первой чернокожей модели, которую я увидел на страницах Vogue. В обычный день я наносил на веки глубокий оттенок винограда из последней коллекции теней Estée Lauder, покрыв сверху вазелином, и отправлялся на занятия.

На мой гардероб обратили внимание богатые студенты из Школы дизайна Род-Айленда, также расположенной в Провиденсе. Я начал вести двойную жизнь: одна ее часть проходила в кампусе за учебой в Брауне, а вторая – в Школе дизайна, где я познакомился с Джейн Кляйнман и Ридом Эвансом. Отец Джейн в то время возглавлял компанию, производившую чулки и носки Kayser-Roth, а дядей Рида был Дэвид Эванс, обувной магнат. Они жили за пределами кампуса, в огромной квартире, занимавшей весь этаж, залитой светом и забитой антиквариатом. Рид приехал в Провиденс с огромной фурой мебели. В столовой были стулья в стиле чиппендейл, красивейший обеденный стол красного дерева, бокалы Baccarat, серебряные приборы, скатерти из дамаста и великолепный фарфор с каймой из золотых листьев.

Помню выходные, когда Джейн поехала домой в Нью-Йорк и вернулась с купленной на распродаже в Saks на Пятой авеню шубой из скунса от Revillon. Она так ею гордилась! Это была точно такая же шуба, как у светской львицы Бейб Пейли, из южноамериканского, точнее, чилийского скунса. Любимый мех Дианы Вриланд.

Рид и Джейн задавали тон: казалось, у них было все самое лучшее – одежда, мебель, – и они были ньюйоркцами. На мой день рождения в октябре 1974 года они пригласили меня в Нью-Йорк на показ Coty Awards в Институт технологий моды. Шоу мне не запомнилось ничем, кроме встречи с Джо Юла, выдающимся иллюстратором, работавшим на Холстона – в то время самого востребованного дизайнера в Америке. Джо Юла пригласил меня после показа на вечеринку к себе домой, где я познакомился с Эльзой Перетти[5], а также Кэрри Донован[6], с которой за несколько лет до этого состоял в переписке.

Кэрри была сумасбродным и очень талантливым редактором моды, смесью Кей Томпсон из фильма «Забавная мордашка» (Funny Face), лучшей фэшн-комедии всех времен, и Мэгги Смит в фильме, который принес ей «Оскара», – «Расцвет мисс Джин Броди» (The Prime of Miss Jean Brodie). Я обожал ее обзоры бутиков на последних страницах Vogue.

Я подошел к Кэрри Донован и представился. «Вы написали мне письмо», – сказал я. И напомнил ей, что я писал в Vogue, интересуясь, кто открыл модель Пэт Кливленд. Кэрри тогда ответила мне, рассказав, что это она заметила однажды утром по дороге на работу Пэт Кливленд на станции метро «Лексингтон‑авеню». Письмо было коротким, но выглядело красиво: оно было напечатано на машинке и подписано ярко-зелеными чернилами. Кэрри была доброжелательна и мила, предложила оставаться на связи. И добавила: «А если вы хотите заниматься модой, вам нужно в Нью-Йорк».

_“ Ей нравилась сама идея моего присутствия, то, что переплелось в моей внешности._”

Сразу по возвращении в Провиденс я решил бросить учебу в Брауне и переехать в Нью-Йорк. У меня уже была степень магистра, но я работал над докторской диссертацией и собирался стать преподавателем французского языка. И хотя меня рекомендовали как хорошего преподавателя разным частным школам на Восточном побережье, работу я пока найти не смог. Мне не терпелось увидеть, что меня ждало в Нью-Йорке и в мире моды.

Рид к тому моменту завершил учебу в Школе дизайна и вернулся на Манхэттен. Он предложил мне пожить у него, пока я не обустроюсь. В большую мягкую сумку на молнии Louis Vuitton я сложил самые ценные вещи: свою адмиральскую шинель, две пары бархатных брюк Rive Gauche, две шелковые рубашки Rive Gauche и мои первые сшитые на заказ самим Ридом Эвансом шелковые туфли под смокинг. Это были слипоны с тупым мыском на ярко-красной подкладке.

Отец Джейн Кляйнман написал мне рекомендательное письмо в Институт костюма при музее Метрополитен, где Диана Вриланд, куратор легендарной выставки «Романтичный и гламурный голливудский дизайн» (Romantic and Glamorous Hollywood Design), набирала волонтеров себе в помощь.

Письмо сработало, и я был нанят на неоплачиваемую работу. И это не имело значения, ведь мне предстояла встреча с Дианой Вриланд, великой и самой влиятельной фэшн-императрицей! Знаменитым главным редактором Vogue на протяжении десяти лет, которую считают величайшим редактором моды всех времен!

Руководить Институтом костюма было работой мечты Вриланд, а для меня волонтерство стало практикой мечты. Конкурс на проект был очень высоким: отобрали всего двенадцать человек, среди которых оказался и я.

В первый день работы волонтером мне вручили обувную коробку с металлическими деталями и плоскогубцы.

Мне было сказано: «Собери его».

«Что это?» – спросил я.

«Это платье-кольчуга Ланы Тернер из фильма «Блудный сын». Миссис Вриланд скоро придет проверить твою работу».

Оставшись один на один с плоскогубцами, я разложил на полу все детали и быстро разобрался в сложном пазле конструкции. В итоге я превратил кучку железяк из коробки в платье.

«Кто это сделал?» – спросила Вриланд.

«Новый волонтер».

«Следуй за мной», – сказала она. И я подчинился. Мы прошли в ее офис, где она села и написала заглавными буквами мое имя. Ниже она написала «ПОМОЩНИК» и передала лист бумаги мне. «Ты не отойдешь от меня ни на шаг ни днем ни ночью, пока шоу не закончится! Вперед, малыш. Пошевеливайся!»

Миссис Вриланд говорила загадочными, отрывистыми фразами – приходилось догадываться, чего она хочет. Следующим доверенным мне платьем был костюм Клеопатры, который носила Клодетт Кольбер. «Помни, Андре: белые павлины, солнце, девочка четырнадцати лет – и она королева. А теперь за дело! Не подкачай!»

В 1974-м, в мой первый год в Нью-Йорке, я работал волонтером для Дианы Вриланд в Институте костюма в музее Метрополитен.

Мы с ней говорили на одном языке стиля, образов, истории и литературы. На этом фото мы пытаемся приладить серебряные сетки для волос из универмага Woolworth, чтобы прикрыть то, что миссис Вриланд называла «омерзительными лицами» манекенов.

Фотография © The Bill Cunningham Foundation. Все права, специально не предоставленные в настоящем документе, настоящим сохраняются за Лицензиаром.

Это было платье из золотого ламе. Я покрасил манекен золотой краской из баллончика.

«Очень даже, очень даже, я бы сказала, Андре!» – среагировала Вриланд.

В течение следующих шести недель я стал одним из любимых волонтеров миссис Вриланд, и это было, как если бы я окончил школу моды. У Дианы Вриланд я научился говорить на языке стиля, образов и литературы.

Я слушал миссис Вриланд и учился у нее. Я ловил каждое ее слово, каждую фразу. Возвышаясь над ней физически, я был в высшей степени почтителен и предупредителен, а она, в свою очередь, относилась ко мне с большим уважением.

Вероятно, ей нравилась сама идея моего присутствия, то, что переплелось в моей внешности: рост, медовый оттенок кожи, мои безупречные манеры и ухоженность, мой живой неординарный стиль. Плюс степень бакалавра!

После открытия выставки в декабре мне нужна была работа. Я нашел место рецепциониста в Американском обществе по предотвращению жестокого обращения с животными, но это было очень тяжело эмоционально. Поздним вечером, перед уходом на рождественские каникулы, миссис Вриланд вызвала меня к себе в кабинет.

«Не уезжай домой в Дарем, Андре! – изрекла она. – Если ты уедешь домой на Юг, ты, разумеется, найдешь место учителя в школе, но ты никогда не вернешься в Нью-Йорк. Все у тебя получится, поэтому сиди смирно и забудь дорогу домой».

«Но у меня нет денег, мне нужна работа!»

«Потерпи! Ты принадлежишь Нью-Йорку. Не уезжай домой на Рождество». На этом аудиенция была завершена, и она отбыла на прекрасную виллу Оскара и Франсуазы де ла Рента в Санто-Доминго.

Ночь накануне Рождества 1974 года стала одной из самых тяжелых в моей жизни. У меня не было денег, я спал на полу студии моего друга Роберта Тернера, с которым мы вместе работали волонтерами. Он уехал из города на праздники. Я спал на попоне, найденной в местном комиссионном магазине, и на подушке, которую взял с кровати приятеля. Холодильник был совершенно пуст, и в кошельке не было ни цента даже на жирный гамбургер.

Открыв шкаф на кухне, я нашел банку шоколадного сиропа Hershey’s и прикончил ее с помощью изящной серебряной ложки, запив водой, чтобы проглотить густую плотную субстанцию.

В десять вечера зазвонил телефон. Это была бабушка.

«Рэй, – она никогда не называла меня Андре, – со мной рядом твой отец. Я сейчас посылаю его за тобой на машине, чтобы к утру он до тебя доехал и забрал домой. Будь готов, потому что завтра, в Рождество, он будет у тебя. Ты едешь домой. Ты часть этого дома. Еще не было такого, чтобы Рождество ты встречал не здесь».

Я настаивал на том, что не собираюсь возвращаться. Миссис Вриланд обещала, что в новом году моя жизнь изменится! Мамуля не спорила, когда я уходил из Брауна, почему же она так непреклонна сейчас?

И я спросил ее: «Почему? Почему ты хочешь, чтобы я срочно вернулся домой?»

Тишина. Пауза. И затем она выкрикнула в телефонную трубку: «Приезжай домой, потому что я знаю, что ты там спишь с белой женщиной!»

Это было невероятно далеко от реальности. Я рассмеялся вслух и заверил ее, что ей не о чем беспокоиться. Она что-то пробормотала и повесила трубку. Я знал, что она расстроилась, но я верил миссис Вриланд.

Сотрудники Фабрики Уорхола и журнала Interview: Фред Хьюз, Питер Лестер (в центре) и Энди Уорхол на фэшн-показе Halston в 1975 году.

Фотография © The Bill Cunningham Foundation.

Все права, специально не предоставленные в настоящем документе, настоящим сохраняются за Лицензиаром.

В течение той долгой и одинокой рождественской недели я часто посещал епископальную церковь Святого Фомы. Там я медитировал, молился за моих родителей и бабушку и благодарил Бога за дары и возможности, которые мне были даны. Я был благодарен за то, что оказался в Нью-Йорке, хотя мое будущее и было туманно. Я не сомневался, что вера и знания помогут мне выжить, хотя пустой желудок продолжал урчать.

Первое, что сделала Диана Вриланд, вернувшись с каникул, – это разослала письма в мою поддержку каждой значимой фигуре в мире фэшн-журналистики. Словно труба, своим громким голосом она возвестила обо мне всем друзьям: Холстону, Джорджио Сант Анджело, Оскару и Франсуазе де ла Рента, Каролине Эррера – и голос ее не смолкал.

Она также устроила, чтобы меня приглашали на все правильные вечеринки, включая легендарные суаре Холстона, на которых бывали все, кто что-то значил в Нью-Йорке: Лайза Миннелли, Марта Грэм, Бианка Джаггер, Эльза Перетти, Диана фон Фюрстенберг и все ближайшее окружение Уорхола. Однажды я там был с Тонн Гудман[7], еще одним любимым волонтером миссис Вриланд, жительницей Нью-Йорка с хорошими связями. Пока мы топтались по коврам в пастельных тонах, ко мне подошел Фред Хьюз, правая рука и деловой партнер Энди Уорхола. «Андре, как думаешь, сможешь приехать на Фабрику встретиться с Энди и Бобом? Диана Вриланд говорит, ты должен стать частью нашей команды».

Конечно же, я ответил: «Только скажите когда. Я приеду».

В следующий понедельник началась моя карьера в качестве ассистента в журнале Энди Уорхола Interview. Я переехал из квартиры приятеля в комнатушку при Юношеской христианской ассоциации на Двадцать третьей улице, где сражался с многочисленными тараканами в общественных душевых – как в прямом смысле, так и с подобными им экземплярами в человеческом обличье. Редакция Interview располагалась в офисе, примыкающем к просторному помещению Фабрики, где верная Энди команда работала за длинным импровизированным столом в открытой зоне. Обедал Энди в элегантной, отделанной резными панелями переговорной. Его рабочее пространство – арт-студия занимала весь этаж и была отделена стеной от офиса Interview.

Фред Хьюз задавал тон. Он был воплощением элегантности с прической в стиле актера Тайрона Пауэра и ярко выраженным снобистским британским акцентом. Диана Вриланд обожала его, и ходили слухи, что она считала его своим кавалером.

Офис был чистым и очень светлым. Повсюду висели огромные плакаты Жана Дюпа в стиле ар-деко. Атмосфера была беззаботной, но дело делалось. От нас требовалось быть на месте вовремя, и никто не висел на телефоне часами, болтая с приятелями. Я играл роль обласканного славой рецепциониста, встречал гостей и провожал их за установленную Энди стальную пуленепробиваемую дверь, а также записывал сообщения для талантливых фрилансеров. Я приступал к своим обязанностям в полдень, забирая ланч для Энди в местном магазине продуктов здорового питания Brownies, и заканчивал работу в шесть часов вечера.

Кругом мелькали сплошные фрилансеры, люди приходили и уходили, и ты никогда не знал, кого встретишь сегодня. Регулярно появлялась писательница Фран Лебовиц, которая только что выпустила свой главный бестселлер Metropolitan Life. Она входила с серьезным видом, курила не переставая и спрашивала, не было ли для нее сообщений. Она внушала людям робость, обладала высоким уровнем интеллекта и не тратила лишних слов на словесные перепалки.

Никто не связывался с Фран, даже Энди. Все боялись, что она подожжет это место, метафорически, конечно. Вечная раздражительность была частью ее имиджа. Но меня она хвалила за то, что я, по ее словам, был единственным рецепционистом, который относился к своей работе серьезно и аккуратно и точно записывал все сообщения.

Фреду Хьюзу нравилось, когда светские дамы дефилировали по офису, ничего особенно не делая и осуществляя чисто декоративные функции. Кэтрин Гиннесс из семьи пивных магнатов работала со своими друзьями-геями над проектом, целью которого было исследование тайного мира садомазохизма. Она приходила в офис в кожаных куртках, поигрывая кнутом и другими подобными атрибутами.

У Фреда весь гардероб был сшит на заказ, включая теннисные куртки в полоску и узкие жаккардовые шелковые галстуки. Его обувь была начищена, как у английских герцогов, которые десятилетиями полируют одну и ту же пару, пока кожа не станет мягкой, как перчаточная. Квартира Фреда была оформлена первоклассными предметами антиквариата, и он предоставлял ночлег и завтрак всем девушкам, которые хотели быть частью тусовки. Некоторые оставались у него на неопределенный срок. Все было доведено до состояния совершенства, включая фальшивый аристократический британский акцент Фреда, хотя это звучало смешно, учитывая, что он был родом из Хьюстона, штат Техас. Его манеры, его щегольство, его снобизм были токсичны для моего бюджета, но благоприятствовали моим устремлениям.

Дресс-код не был строгим, что позволяло мне одеваться так, что я мог произвести впечатление и запомниться. Я носил элегантные винтажные пальто, которые покупал в местном комиссионном магазине на Пятьдесят пятой улице за десять баксов, и твидовые брюки, но никак не джинсы, потому что в джинсах я никогда не чувствовал себя комфортно.

Миссис Вриланд часто приезжала на такси на Фабрику пообедать. Тогда мы заказывали из Poll’s на Лексингтон-авеню сэндвичи – курицу на хлебе грубого помола – и порцию виски Dewar’s для миссис Вриланд, ее тонизирующего средства. Один глоток за обедом, и все. Другие были времена.

Однажды миссис Вриланд приехала на Фабрику с Глорией Шифф, красавицей и сестрой-близняшкой Консуэло Креспи, итальянского редактора американского Vogue. Я слышал, как они вели спор на повышенных тонах. «Глория, как вы можете утверждать, что это вы открыли Марису Беренсон на балу дебютанток?» – с негодованием восклицала Вриланд. На самом деле именно Вриланд сделала знаменитой Марису Беренсон, встретив ее дома у Эльзы Скьяпарелли в Париже. Эльза была бабушкой Марисы, и она так и не простила Вриланд за то, что та превратила внучку в супермодель.

За свои труды я получал семьдесят пять долларов в неделю; но светская жизнь, которая являлась частью моего «пакета», была, разумеется, бесценна.

Когда дело доходило до распределения фэшн-съемок, все в офисе шли ко мне как к главному эксперту. Мои знания и страсть к моде быстро оценили, и я вскоре получил должность редактора. Теперь у меня появилась возможность брать интервью у некоторых из самых ярких звезд моды и международной элиты, включая Каролину Эрреру, элегантного дизайнера из Каракаса, Венесуэла. Позже она одевала Джеки Кеннеди, когда та жила в Нью-Йорке. Я взял у Каролины первое официальное интервью, которому посвятили в журнале целый разворот.

Бьянка Джаггер была моей любимой иконой стиля. Пришло ее время: она вышла замуж за Мика на юге Франции в костюме от Yves Saint Laurent и в широкополой живописной шляпе с вуалью. Rolling Stones играли в Мэдисон-сквер-гарден, и Энди послал меня в отель Pierre забрать Бьянку и ее наряды и доставить их в студию для съемок обложки. Бьянка открыла мне дверь и знаком велела не шуметь: Мик спал. Мы на цыпочках пробрались мимо рок-звезды в огромную гардеробную, примыкающую к спальне. Тихонечко сложили всю ее прекрасную одежду и любимую обувь того сезона – эспадрильи Charles Jourden на высокой танкетке с завязками на щиколотке. У нее было полдюжины одинаковых пар в разных цветах. Все это было упаковано в чехлы из ткани и уложено в невероятные футляры Louis Vuitton, подобных которым я никогда ранее не видел. На самом деле это были изготовленные на заказ охотничьи ящики, предназначавшиеся для упаковки ружей, с которыми ходили на тетерева. Благодаря их длине – а они были длиною с гроб, не меньше – Бьянка могла укладывать свои вечерние платья с кринолинами от Zandra Rhodes не сворачивая, чтобы они не мялись. Она заказала эти ящики в парижском бутике Louis Vuitton на авеню Марсо.

Мы с Бьянкой сели в такси, доверху нагруженное ее багажом Louis Vuitton. Нас сблизило общее восхищение творчеством ее друга, дизайнера обуви Маноло Бланика, и мы стали друзьями.

Энди обеспечивал мне доступ в высший свет и брал с собой повсюду, куда бы я ни пожелал пойти, – от ужинов в Mortimer’s до кинопремьер на станциях метро. На одной из таких премьер я встретил буквально всех – Си-Зи Гест[8], Каролину, принцессу Монако, Грейс Джонс, Арнольда Шварценеггера. С Энди каждый мог быть кем угодно, и все были на равных – и трансвеститы, и наследницы огромных состояний. Если вы были интересны, на Фабрике вас считали своим. И хотя Энди вел активную ночную жизнь, он также ходил каждое утро в церковь благодарить Бога за свою жизнь, свой достаток и свою мать.

Энди, бывало, проказничал, порой выходил из себя, но на меня он не злился никогда. Иногда он клал свою бледную руку мне на ширинку (всегда на публике, никогда наедине), и я просто стряхивал ее, как надоедливых мух, которые досаждали мне на крыльце дома на Юге. Однажды мы с ним и Аззедином Алайя пошли на дневной сеанс в кино в Верхнем Ист-Сайде, и Энди без конца хватал меня за промежность. Каждый раз, когда я вскрикивал: «Энди!», Аззедин умирал от хохота. Энди был наивен, ничто в его поведении не оскорбляло меня. Он по-детски смотрел на мир через цветные стеклышки калейдоскопа. Энди был добрым человеком, и я считал его близким другом.

Когда у Энди было хорошее настроение, он создавал для сотрудников маленькие арт-объекты со своим автографом. Шелкография из какой-нибудь своей серии или небольшая картина с леденцом в форме обернутого в кружево сердечка на День святого Валентина. Это были красивые жесты.

Энди предложил мне поучаствовать в работе над его серией Oxidation («Окисление»), известной также как «Картины, написанные мочой».

В ту же секунду я ответил: «Энди, спасибо, нет». Я с ужасом представил себе, что будет, если бабушка, или мать, или отец узнают об этом. Мочиться ради искусства? Это разбило бы сердце Мамули, узнай она, что я, живя успешной, полной приключений жизнью в Нью-Йорке, провожу время, создавая картины с помощью мочи.

Энди также предлагал мне поучаствовать в создании серии картин Sex Parts («Интимные части тела»). Мы были в офисе редактора Interview Боба Коласелло, и Энди сказал: «Блин, Андре, ты только подумай: Виктор Гюго это делает. Ты можешь прославиться и прославить свой член. Все, что тебе нужно, это позволить мне снять на Polaroid, как ты мочишься на холст. И одну карточку я тебе подарю».

Под Виктором Гюго Энди подразумевал не писателя, а Виктора Гюго из службы эскорта, который был любовником Холстона. Красавец из Венесуэлы, славящийся своими мужскими достоинствами и изумительной кожей, он также был оформителем витрин бутика Halston и, по-видимому, теперь каким-то образом получил «работу» на Фабрике, занимаясь мочеиспусканиями в рамках открытого сексуального исследования.

Действительно ли его звали Виктор Гюго? Нет, конечно же нет. В этом Викторе Гюго не было ничего даже отдаленно напоминающего оригинал. Он никогда не цитировал литературного гиганта, никогда не говорил о нем. Он не блистал литературным талантом. Но он мочился на холст Энди Уорхола, и его пенис действительно стал знаменитым.

Энди нравилось проводить время с Виктором, и он часто вовлекал его в жизнь Фабрики. Я хорошо его знал, но не был свидетелем того, как его пенис в состоянии полной эрекции находился во рту у Энди в творческом порыве, пока остальные были заняты подготовкой к выпуску очередного номера Interview.

Как бы ужасно это ни звучало, но в какой-то период Энди действительно рекламировал порнографию через Виктора Гюго. (Для протокола: я не сомневаюсь в том, что Энди никогда не занимался сексом с Гюго, за исключением эпизодов с Polaroid ради искусства.) Виктор утвердился как художник-разрушитель со своей яркой индивидуальностью на многогранной культурной сцене Нью-Йорка. В одной из витрин бутика Halston была выставлена экспозиция, которая изображала женщину, рожающую в платье Halston. Однажды он окунул живого цыпленка в жидкость цвета крови и пустил его гулять по коридору, выстланному белым ковром, в таунхаусе Холстона в Ист-Сайде, спроектированном знаменитым архитектором Полом Рудольфом. Он хотел шокировать Холстона, и ему это удалось.

Американский дизайнер Норма Камали работала на Мэдисон-авеню и подружилась с Виктором. Он заходил к ней почти каждый день. Однажды Норма работала над моделью нового купальника; произошла утечка, и вскоре модель была представлена как оригинальный дизайн Halston на первой странице журнала Women’s Wear Daily. Норма набросилась на Виктора, но он вел себя как напроказничавший ребенок, застигнутый врасплох за чем-то запретным.

Позже он был прощен: Виктор появился в студии Нормы с огромными шелковыми списанными парашютами. Она виртуозно превратила их в модные шедевры – жакеты, гофрированные брюки, бальные платья и комбинезоны, – сохранив нетронутыми вытяжные парашютные кольца. Позже Диана Вриланд настояла на том, чтобы они были включены в ее выставку «Ярмарка тщеславия» (Vanity Fair) в Институте костюма. Так Норма превратила свое поражение в победу!

Примерно в то же время мы с Ридом Эвансом однажды остались в гостях у Кельвина Кляйна с ночевкой в его доме на Файер-Айленде, в элегантном районе Пайнс. Так получилось, что нам досталась одна кровать на двоих, и, когда мы уже засыпали, вошел Виктор и рухнул на нас. Без приглашения. Он провалился в сон, как медведь в зимнюю спячку. Движимые любопытством, мы с Ридом решили посмотреть на легендарный размер его пениса, откинули белые покрывала и явили свету семейную реликвию, которую Рид сравнил с салями Schaller and Weber. Она не была обрезана – это все, что я помню. В ту ночь мы спали втроем: я на одном краю кровати, Виктор на другом, и Рид посередине.

Энди переманил на позицию главного редактора Intreview Розмари Кент, Армению, как ее называли, из Women’s Wear Daily (WWD). На этом посту Розмари продержалась всего год, а вот обиду господин Джон Фэйрчайлд, владелец Fairchild Publications и издатель Women’s Wear Daily (WWD), затаил надолго. Было дано жесткое распоряжение не публиковать фотографии Энди или Фреда. Сотрудники Interview стали персонами нон грата.

Джон Фэйрчайлд, король фэшн-журналистики, хозяин WWD и основатель W, мог быть жесток и кровожаден. И он отличался редкой злопамятностью. К примеру, Валентино на заре своей карьеры дал Розмари Кент эксклюзив на публикацию материала о своем отпуске, впоследствии, правда, решив этот опыт больше не повторять. За это лица Валентино и его партнера Джанкарло Джамметти затирались на фотографиях светской хроники. А там, где это было невозможно, ставилась обезличенная подпись «некий итальянский дизайнер».

Кэрри Донован, которая теперь работала редактором отдела моды The New York Times, позвонила и сказала, что мне нужно перейти в Women’s Wear Daily (WWD). Там была открыта вакансия. В пятницу со мной провел собеседование Майкл Коуди из WWD, и я получил предложение занять позицию редактора раздела аксессуаров, в задачи которого входило писать о шарфах, ремнях, серьгах, украшениях, а также вести фэшн-рубрику «Светская жизнь Нью-Йорка».

На следующей же неделе я приступил к работе, которая оплачивалась фантастически: двадцать две тысячи долларов в год против семидесяти пяти долларов в неделю, которые я получал в Interview. Я позвонил бабушке, матери и отцу, чтобы поделиться хорошими новостями. Они очень порадовались за меня, хотя и не до конца понимали, в чем конкретно заключалась моя работа.

С Оскаром де ла Рента в его шоуруме. В то время мой бюджет на покупку модной одежды был ограничен. Я носил шорты-бермуды и гольфы, чтобы подчеркнуть свой стиль. Эти шляпа и рубашка – от Karl Lagerfeld. Мы пьем белое вино, которое подавали после фэшн-презентаций в золотой век моды.

Мистер Фэйрчайлд переманил меня в отместку за Розмари Кент; на том и стоит мир моды. К тому моменту я проработал в Interview восемь месяцев и за этот короткий период приобрел потрясающий опыт. Я был благодарен Энди за все, что он для меня сделал, но знал, что такую возможность нельзя упускать, если я хочу строить карьеру в фэшн-журналистике. Понимая, что рискую разозлить мистера Фэйрчайлда, я все равно собирался продолжать дружбу с Энди, даже если мне придется не особо афишировать это, чтобы сохранить новую работу.

В свой первый день в WWD я, вполне уверенный в себе, появился в одной из шелковых рубашек Карла Лагерфельда, футболке Fruit of the Loom и серых, сшитых на заказ брюках в клетку с широченными, как в зут-сьютах[9], штанинами и манжетами. Мистер Фэйрчайлд не поздоровался и никак не обозначил, что признал факт моего существования. Его приветствие мне еще предстояло заслужить.

Фотография Андре Леона Телли для первой страницы WWD.

Бетти Катру, Таде Клоссовски и Лулу де ла Фалез в Нью-Йорке.

Большинство считало WWD фэшн-библией, таким образом практически обожествляя мистера Фэйрчайлда. Он мог разрушить карьеру дизайнера, отказавшись писать про него. Пьер Берже, партнер Ива Сен-Лорана в жизни и по работе, лично встречал мистера Фэйрчайлда в аэропорту, когда тот прилетал в Париж. О трансфере на автомобиле с водителем не могло быть и речи. И Сен-Лоран всегда лично проводил эксклюзивно для мистера Фэйрчайлда превью своей коллекции. Кому-то мистер Фэйрчайлд действительно помог взойти на модный олимп – среди них Билл Бласс, Ив Сен-Лоран, Оскар де ла Рента. Но карьера других дизайнеров, у кого с ним были многолетние распри, пострадала: Джеффри Бина, Джеймса Галаноса, Полин Трижер.

_“ За это лица Валентино и его партнера Джанкарло Джамметти затирались на фотографиях светской хроники._”

Он был жесток и беспощаден к покойной Мари-Элен де Ротшильд, признанной королеве парижского светского общества. Мари-Элен, всегда элегантно одетая в кутюрные туалеты от Yves Saint Laurent и Valentino, страдала редкой изнурительной болезнью, деформировавшей ее руки. Случившееся явно было личной местью. Возможно, она проигнорировала мистера Фэйрчайлда на каком-нибудь грандиозном светском приеме в Париже, кто знает? Как бы то ни было, он опубликовал на первой странице WWD ее фото с заретушированным лицом и подчеркнуто сделал акцент на ее обезображенных болезнью руках.

На протяжении моих первых недель в WWD я почти каждый день получал написанные от руки Карлом Лагерфельдом письма из Парижа. Мы подружились во время того памятного интервью и теперь регулярно поддерживали связь. Этот факт, несомненно, не ускользнул от внимания мистера Фэйрчайлда, но он по-прежнему не признавал моего существования.

В конце концов, примерно через два месяца после начала моей работы в WWD, мистер Фэйрчайлд начал задавать мне вопросы о том, какие вечеринки я посетил накануне и кого там встретил. В итоге он понял: мне было что предложить ему. Я умел готовить репортажи, анализировать, подводить итоги, писать начисто тексты – и все это я делал быстро. А у меня и не было иного выбора: номер выходил ежедневно, и все страницы в нем должны были быть заполнены контентом. Это была крупнейшая газета, издававшаяся под руководством Джона Фэйрчайлда, унаследовавшего ее от своего отца.

«Я здесь босс. И не дай бог тебе когда-нибудь забыть об этом», – сказал мистер Фэйрчайлд однажды, когда мы сидели рядом на одном из показов высокой моды в Париже. И хотя он мог внушать робость и звучать угрожающе, я все же очень уважал его. Он научил меня анализировать ритмы моды и тех, кто влиял на ее историю, преуспев на фэшн-поприще. «Мне плевать на шмотки, для меня представляют интерес люди, которые их носят» – эту фразу он часто повторял. У него я научился подмечать все, что происходило вокруг. Что делает платье красивым? Обработка подола, швы, крой. Рюши. Что это за рюши? Что за гастук-бабочка? Как сочетаются цвета и фактуры тканей? Вот по подиуму идет Муниа – что на ней надето? Чем при этом вдохновлялся Ив Сен-Лоран? Почему именно такое музыкальное сопровождение? И какова роль люстры на заднем плане? А эти розы – они к чему? Почему на ней эти туфли? И что за помада? Какую идею хотел передать дизайнер? Найти ответы на эти вопросы и есть главная задача – так меня учил мистер Фэйрчайлд.

В WWD не было установленных стандартов для написания текстов, в отличие от The New York Times, где существовал свод правил, которым должны были следовать все репортеры. Мы выдавали наши статьи из-под пера моментально, надеясь, что они соответствовали представлениям мистера Фэйрчайлда о качественных текстах.

В WWD людей бросали в открытое море, и они либо тонули, либо выплывали. Случилось так, что я выплыл.

Моим первым заданием в качестве светского репортера была подготовка материала о вечеринке Дианы фон Фюрстенберг. Она была замужем за принцем Эгоном фон Фюрстенбергом. Пара с обложки New York Magazine, которая тогда находилась в центре внимания. Я стоял у входа в ее квартиру, так и не сумев получить приглашение на мероприятие, вместе с кучей других журналистов и фотографов. На мне была куртка пожарного из серебристого асбеста, надетая в качестве вечернего наряда, и я фиксировал имена прибывавших гостей. Я идентифицировал практически всех. Эти знания я приобрел, читая каждый номер Vogue с детских лет.

Неловкому топтанию под дверью вскоре пришел конец, когда представители фэшн-элиты стали сами приглашать меня на вечеринки в свои роскошные гостиные. Редактор моды Бернадин Моррис писала о моем визите на мероприятие, устроенное Кельвином Кляйном: «Андре Телли, репортер издания Women’s Wear Daily, был одет в белые шорты-бермуды и рубашку в полоску с высоким воротником в викторианском стиле. Мистер Телли все время подчеркивал, что инициалы на кармане означали не Kenneth Lane, а Karl Lagerfeld».

Первый раз я был героем фэшн-колонки, а не ее автором. Могу предположить, что мои манеры южанина, помноженные на компетентность и чувство стиля, производили благоприятное впечатление. С Холстоном мы были довольно хорошо знакомы еще со времени моей работы в Interview, и я часто получал приглашения в его дом. Он одевал меня в прекрасные образцы из своих прошлых коллекций, сидевшие по фигуре за счет моего высокого роста, худобы и модельных параметров. Благодаря Холстону у меня появились потрясающие кашемировые свитера, летние смокинги и пять или шесть курток сафари из искусственной замши Ultrasuede, которые можно было постирать и вынуть из сушилки в идеальном состоянии, без единой складки. Холстон даже прислал мне старинный китайский сундук, и я украсил им свою комнату на Двадцать третьей улице.

Мистер Фэйрчайлд разглядел во мне то же, что и Диана Вриланд: мою страсть к моде. И за это я ему многим обязан. Поскольку мне приходилось писать о многочисленных друзьях мистера Фэйрчайлда, я и сам начал водить дружбу с некоторыми из них, включая чету де ла Рента, – они взялись меня опекать, словно сиротку. Когда Оскар де ла Рента представлял новые коллекции в своем узком шоуруме, мне отводилось место в первом ряду рядом с Франсуаз (его первой женой). По другую сторону от меня сидел почетный гость сезона: это могла быть Диана Вриланд, или Пэт Бакли, или Нэнси Киссинджер.

Однажды в августе во время демонстрации круизной коллекции Франсуаза повернулась ко мне и сказала: «Послушай, Де-Де, мы с Оскаром собираемся построить бассейн в нашем загородном особняке в Кенте, штат Коннектикут. Ты хотел бы, чтобы тебя пригласили поплавать в этом бассейне, когда он будет готов?»

Я вежливо улыбнулся, сделав вид, что не расслышал ее вопиюще неуместного предложения услуги за услугу под шум музыкального вступления перед началом показа. Я никогда не рассказывал мистеру Фэйрчайлду об этом эпизоде. Стань о нем известно, репутация супругов де ла Рента могла пострадать.

Злобный нрав мистера Фэйрчайлда подпитывался смачными деталями вечеринок, на которых его редакторы побывали накануне. Однажды я сказал ему, что Максим де ла Фалез, дама из французского высшего общества, жаловалась на отвратительный запах из пасти ши-тцу Оскара и Франсуазы де ла Рента. В ту же секунду мистер Фэйрчайлд подошел к своему столу и позвонил Франсуазе, дабы поделиться тем, что я только что поведал.

Разразился невероятный скандал. Мистер Фэйрчайлд отлично позабавился. Я позвонил Максим и рассказал ей, что случилось. Она спросила меня, что теперь делать. Я посоветовал ей самой позвонить мистеру Фэйрчайлду и спросить, как быть. Он порекомендовал ей прислать в качестве знака внимания чете де ла Рента что-нибудь особенное, например домашнее варенье или желе. Что она и сделала, и инцидент был исчерпан.

Иногда мы ходили куда-то вместе с Энди Уорхолом, но мистеру Фэйрчайлду я об этом не сообщал. Он был бы в ярости. Однако знакомства, которые я завязал в Interview, оказались полезными и выгодными для газеты мистера Фэйрчайлда.

В свой приезд в Нью-Йорк Бьянка Джаггер пригласила меня навестить ее в отеле Pierre. С ней была Бетти Катру, одна из постоянных икон пантеона андрогинного стиля Ива Сен-Лорана. Мы втроем болтали, пока Бьянка гладила свои наряды от кутюр от Valentino на гладильной доске, поставленной между двумя кроватями в ее гостиничном номере.

В следующий приезд Бетти в Нью-Йорк она позвонила мне и спросила, не составлю ли я ей компанию во время шопинга после ланча. Отправиться за покупками с самой Бетти Катру, музой, вдохновившей Сен-Лорана на создание брючных костюмов? Как гламурно.

По крайней мере, мне так казалось.

«Встретимся в универмаге Woolworth, мне нужно купить футболки», – сказала Бетти.

Пока мы бродили с Бетти между прилавками Woolworth, я обнаружил такие же сетки для волос, как носила моя бабушка. Три штуки за двадцать пять центов. Я подумал: «Это просто фантастика! Знаменитая на весь мир Бетти Катру, которая легко может позволить себе любые дизайнерские изыски, покупает одежду в том же магазине, где моя бабушка приобретает сетки для волос!»

«Зачем, скажи на милость, тебе эти футболки из Woolworth?» – спросил я Бетти.

«Мне нужно разбавить ими мои костюмы Yves Saint Laurent».

_“ Я никогда не рассказывал об этом эпизоде. Стань о нем известно, репутация супругов де ла Рента могла пострадать._”

Вот так прозаично. Великолепные костюмы от кутюр в тонкую полоску от Saint Laurent Бетти носила с футболками, которые покупала в упаковках по три штуки. Большинство женщин надели бы банальную блузу с бантом, но Бетти Катру ничуть не волновало, как поступили бы «большинство женщин». Для того времени подобный образ мыслей был весьма неординарным.

Бетти познакомилась с Сен-Лораном в 1967 году, и это было подобно удару молнии. Ей нравилось сообщать людям: «Он положил на меня глаз в ночном клубе». Это стало началом их почти родственных отношений; Ив и Бетти, словно сиамские близнецы, были самыми близкими друзьями. Никогда официально не состоявшая в штате Бетти терпеть не могла мир моды и отказывалась быть его рабыней. Она отработала фит-моделью в ателье самой Коко Шанель, но ненавидела каждую минуту проведенных там двух лет. О величайшей фигуре в модной индустрии двадцатого века Бетти говорила мне: «Она была гадюкой, злобной гадюкой. Ив тоже не отличался доброжелательностью; эти два диктатора моды находили отвратительными всех вокруг».

Как бы то ни было, больше всего Ив хотел быть Бетти Катру. Когда они подружились, Бетти навсегда стала для Ива суррогатом и его альтер эго.

Бетти всегда одевалась безупречно, в мужском стиле. Высокая и всегда стройная, она, насколько я могу припомнить, ни разу не надела пышное вечернее платье. Она просто отказывалась. Перед любым самым роскошным парижским балом Бетти звонила в офис Yves Saint Laurent (как она делала каждый день при жизни Ива), после чего к ее дому подъезжал черный фургон с логотипом YSL, доставлявший выбранный ею комплект. На следующее утро этот же фургон заезжал забрать туалет. Так она поступала всегда, когда ей требовались коктейльные или вечерние наряды.

Настоящая бестия, Бетти Катру всегда одевалась очень стильно. В ее гардеробе никогда не было ярких цветов, даже красного. Никаких принтов, рюшей или воланов. Она любит все черное, кроме тех вездесущих белых футболок. Если бы она могла носить черную кожаную куртку или выглядеть как байкер каждый день, она бы так и сделала. Никаких украшений – ни на шее, ни в ушах. Единственный роскошный аксессуар – ее длинные-длинные платиновые волосы, которые взмывают в воздух, как только она оказывается на танцполе.

Бетти танцует как рок-звезда – на повышенных оборотах. Временами ее образ может показаться несколько брутальным. Создание андрогинного стиля приписывают Марлен Дитрих и Кэтрин Хепберн, но для Бетти это неотъемлемая часть ее естества, выраженная в одежде. Ив восхищался Марлен Дитрих, которая заказывала свои брючные костюмы у австрийского портного, одевавшего ее мужа. Но еще больше Ива вдохновляла Бетти и ее природный безупречный стиль. Надев вечерний брючный костюм или смокинг от Saint Laurent, Бетти превратила их в международный глобальный фэшн-тренд. Она всегда была и остается одной из самых влиятельных фигур в мире высокой моды. Такое огромное количество женщин и мужчин – геев, гетеросексуалов, гендерно нейтральных, трансгендеров, да и дизайнеров тоже – столь многим обязаны созданному Ивом и Бетти стилю женственного денди.

Большая часть модной элиты, включая дизайнеров высшего эшелона – не маститых модельеров, таких как Билл Бласс, Оскар де ла Рента и Ральф Лорен, а дизайнеров новой волны – работала, любила и жила на кокаине, модном наркотике того времени. Секс и кокаин правили бал.

Холстон весьма в этом преуспел. Он был известен тем, что мог под кайфом переделать за ночь всю коллекцию. Раз – и шедевр. Я помню развевающиеся длинные вечерние платья из тафты летящего силуэта, надетые поверх трико из лайкры. Великий шотландский фотограф Гарри Бенсон снял их для W, и это одни из лучших иллюстраций американского высокого стиля той эпохи.

Если я приходил в дом к Фрасуазе де ла Рента на ужин и говорил, что побывал у Холстона, она предостерегала меня: «Это плохая компания».

Она, безусловно, была права. Когда я однажды оказался у Холстона дома за ужином один на один с ним, нам подали печеный картофель со сметаной и икрой, а на десерт – небольшую горку кокаина в чаше Elsa Peretti из чистого серебра.

Я втянул дорожку-другую из вежливости, не желая обидеть хозяина, и только. Я никогда не хотел оказаться в ситуации потери контроля и не мог отдать свою судьбу во власть кокаина. Я был богобоязненным, и, выражаясь словами Тони Моррисона, «мои предки всегда служили мне опорой» – я незримо ощущал их присутствие за плечом.

Моей единственной зависимостью была русская водка, которую мы пили вместе с Дианой Вриланд в ее алых покоях. Всегда только вдвоем, увлеченные беседой, мы пили ее маленькими стопочками, одну за другой, расположившись в столовой. Я часто уезжал от нее по выходным в три, четыре или даже в шесть утра.

Мне удалось освоить нюансы общения как со старой гвардией моды типа четы де ла Рента, так и с новой волной устроителей вечеринок вроде Холстона. Я скользил по этому тонкому льду со всей осторожностью и в моих обычных доспехах: любимой модной одежде. Гольфы в рубчик от Banana Republic и элегантные мокасины или пенни-лоферы Brooks Brothers, шарфы, подаренные Лагерфельдом, и рубашки от Turnbull & Asser. Я никогда не потратил и цента на наркотики, зато мои деньги оставались в огромном количестве магазинов люксовой одежды и аксессуаров.

В этом Маноло Бланик и я были родственными душами.

Маноло Бланик – воплощение гениальности в дизайне женской обуви – однажды пригласил меня на выходные на Файер-Айленд. Он прибыл с идеальным набором чемоданов Louis Vuitton, заполненных идеальными комплектами рубашек Rive Gauche и идеально подходящими к ним по тону льняными брюками, сшитыми на заказ. Если он надевал рубашку лазурного цвета, то в пару к ней шли льняные оксфорды того же цвета. Выбрав рубашку с небольшим воротником-стойкой Rive Gauche цвета красной герани, он сочетал ее с такого же оттенка льняными оксфордами в стиле Фреда Астера.

Мы пошли на вечеринку у бассейна, где нам что-то подсыпали в пунш, и это заставило нас смеяться без перерыва на протяжении почти четырнадцати часов.

Мы вышли погулять по пляжу – он в своем безупречном ансамбле и я в широкополой панаме с огромным японским зонтиком, укутанный в черно-белый кашемировый плед наподобие парео. Той еще мы были парочкой.

Полуобнаженные мужчины в стрингах и плавках у полосы прибоя кричали нам, смеясь: «Убирайтесь с пляжа, педики. Этот пляж не для вас!»

_“ Большая часть модной элиты, включая дизайнеров высшего эшелона, работала, любила и жила на кокаине._”

Затем мы неторопливо направились в лес, так как слышали, что там мужчины собираются на виду у всех, чтобы заняться групповым сексом. Там под деревом мужчины, одетые лишь в кожаные ковбойские штаны, участвовали в групповой мастурбации. Это вызвало у нас новый приступ смеха, из-за чего собравшиеся под деревом свистели и шипели на нас, пока мы не ушли. Хотя мне нравилось наблюдать за этой сценой под влиянием нравов моего окружения, когда дело доходило до секса, я закрывался. Я сознательно сделал этот выбор. Секс сбивал меня с толку и заставлял чувствовать себя неловко. В респектабельных чернокожих семьях Юга об этом просто не говорили. Физическая близость любого рода сводилась к минимуму. Я могу вспомнить только два случая в детстве, когда бабушка меня обнимала: первый раз, когда в подростковом возрасте у меня случился приступ астмы. И второй раз, когда я, больной, лежал на диване, она подошла, натянула одеяло мне до шеи и обняла меня. Мамуля не выставляла свою любовь напоказ, и уж точно не на ежедневной основе. Она была любящей, но в то же время стоической, строгой и суровой. Слишком уж она была занята стиркой, глажкой, приготовлением курицы и другими повседневными делами скромной домохозяйки, эта по сути единственная мать, которую я знал.

Я рос, не понимая, что такое физическая близость: мои родители давно развелись, а бабушка овдовела. Мои внутренние монологи о романтике и любви были довольно путаными. Единственной моей страстью, впрочем как и многих других, была Энн Бибби, наша школьная королева выпускного бала. Пока я учился в колледже и в Брауне, у меня не было никого, никаких сексуальных контактов. Но в Нью-Йорке секс невозможно было игнорировать: все им занимались, и все его обсуждали. И это заставило меня смириться с тем, что я давно пытался забыть.

В детские годы меня лишил невинности человек, живший на соседней улице. Его звали Коук Браун, или, по крайней мере, таково было его прозвище в округе. Он заманил меня в дровяной сарай у моего дома и прямо на сырой темной земле воспользовался моей молодостью и наивностью в том, что каcалось сексуальных отношений. После, застегивая ширинку, он сказал: «Это наша тайная игра».

Бывало ли такое с другими мальчишками моего возраста? У меня не было ни малейшего представления. Я думал, что все так и должно было происходить, и это действительно случалось снова и снова, в темных углах, часто при свете дня.

Боявшийся, что о моих тайных играх станет известно, я продолжал жить день ото дня так, будто их не существовало. По мере того как эти эпизоды происходили чаще, я все больше погружался в себя. Я не осмеливался рассказать бабушке, что был прямо в двух шагах от дома, в темном сарае со взрослым мужчиной. Она пришла бы в отчаяние, а я покрыл бы себя позором. Я боялся сказать своему отцу, замечательному человеку, который любил меня, и, возможно, навлечь на себя обвинения и в итоге ссылку в какую-нибудь лечебницу. Или меня публично осудили бы священники, что равнялось изгнанию. Я чувствовал, что выхода у меня не было. Я ни с кем не делился и молча переживал боль и предательство, не прося ни у кого совета и не обращаясь за психологической помощью. Я чувствовал, что мои детские травмы ничтожны по сравнению со страданиями остального мира.

Прибежищем, спасавшим меня от стыда и молчания, была церковь. И бабушкин дом. Но эта темная сторона поглотила меня и затормозила мое эмоциональное развитие, пока я не вытянулся, как стебель фасоли, и не уехал в колледж, подальше от своих обидчиков. Так или иначе, со временем я осознал, что многие прошли через то, что было моей тайной.

Я сумел пережить надругательство над собой и потерю невинности, хотя понимаю, что это стало причиной многих моих личных проблем во взрослом возрасте. Жесткий диск в моем мозгу был поврежден на раннем этапе. Это мешало мне понять, как реагировать на романтические отношения. Все, чего я когда-либо хотел до этого момента, – это одобрение Дианы Вриланд, Энди Уорхола и Джона Фэйрчайлда.

Я избегал погружения в декадентский гедонистический котел Нью-Йорка, но мне нравилось слушать рассказы об этой жизни. Один человек неизменно мог вогнать меня в краску – эксперт по Пикассо Джон Ричардсон. Любимец всей Парк-авеню, он был ярким представителем аристократии и лучшим другом Паломы Пикассо и Максим де ла Фалез, а также Франсуаз и Аннет де ла Рента (второй жены Оскара) и Мики и Ахмета Эртеган. Он вращался в самых высших кругах общества. И при этом рассказывал мне о своих распутных похождениях субботними вечерами в Вест-Виллидж, в клубе Anvil – баре для геев, которые получают сексуальное удовольствие в кожаных ремнях и стропах, свисающих с потолка. На протяжении долгих десятилетий я был влюблен в сэра Джона Ричардсона. И хотя я никогда не рассказывал ему о своих чувствах, судя по его взгляду, он догадывался. Мы оставались добрыми друзьями до его смерти в 2019 году.

Иногда я заглядывал в Anvil или другие садомазо-притоны – подобные визиты были модным завершением ночных гулянок. В одну из таких ночей мы были вместе с Энди Уорхолом и Рудольфом Нуриевым. Чернокожий мужчина в кожаных штанах с вырезанной промежностью подсел ко мне, и я случайно встретился с ним взглядом. Он начал жестикулировать, потирая руку от локтя до запястья, и кивать.

«Что он пытается изобразить руками?» – спросил я.

«Он пытается соблазнить тебя, – сказал Нуриев. – Он хочет, чтобы ты отымел его сзади в подсобке».

Я, одетый в матовый тонкий свитер от Barry Scott, колье из металлической трубки на репсовой ленте и в бархатные брюки Rive Gauche, услышав это, взвизгнул и побежал к двери.

Studio 54 была больше мне по душе: здесь все танцевали со всеми. Люди перемещались от одного конца танцпола к другому и отплясывали с совершенными незнакомцами. Я проводил в Studio 54 четыре ночи в неделю, притом что на следующее утро в девять пятнадцать мне как штык нужно было появиться в офисе WWD. Я был на пике своей молодости и привлекательности. И хотя я недавно вырвался с сегрегированного Юга, мне нельзя было отказать в стиле и манерах. Я мог сиять во всем великолепии наравне с модной элитой.

_“ Боявшийся, что о моих тайных играх станет известно, я продолжал жить день ото дня так, будто их не существовало._”

Многие танцевали в одиночку, за это их никто не осуждал. Когда же я был не один, моими любимыми партнерами по танцам были Маноло Бланик, Джон Ричардсон и Лулу де ла Фалез, дизайнер аксессуаров и муза Ива Сен-Лорана (почетного упоминания заслуживает также Дайана Росс, пришедшая однажды в платье Yves Saint Laurent, которую я закружил в танце так, что она почти касалась головой паркетного пола Studio 54).

Studio 54, где могло произойти все что угодно. Дайана Росс одета в вечернее платье из бархата и тафты из роскошной русской коллекции Yves Saint Laurent 1976 года. Мне нравилось танцевать, и я пришел в восторг от великолепного пируэта Дайаны Росс.

Лулу приехала в Нью-Йорк вместе с остальной свитой Сен-Лорана. Он тогда создал свой самый яркий шедевр за всю карьеру – русскую коллекцию осень/зима 1976, и Лулу могла себе позволить одолжить любую вещь. Впервые я встретил ее на рождественском приеме в доме ее матери Максим де ла Фалез в Нью-Йорке. Лулу была одета в многослойную юбку из шелкового фая с широкими вставками из бархата на бедрах, украшенными шелковыми кистями и галуном, с нижними юбками контрастных цветов. Все это было дополнено аксессуарами: бесконечными рядами бус из горного хрусталя и жемчуга, а также экзотическими туркменскими браслетами-кафами и золотыми босоножками на высоком каблуке.

Лулу была подобна Крысолову. По зову ее дудочки Ив Сен-Лоран и его партнер Пьер Берже выходили в свет, чтобы хорошо провести время. Когда Лулу и весь клан Сен-Лорана – сам Ив, Пьер, Бетти Катру– десантировались в Нью-Йорке, весь модный Манхэттен приходил в движение.

Лулу была словно тряпичная кукла в моих руках, когда мы танцевали в Studio 54. Я мог подбросить ее высоко в воздух или опустить на пол. Затем сэр Джон Ричардсон в сшитом на заказ костюме в белую полоску, танцуя, делал несколько шагов в мою сторону и со всей силой, на которую был способен, бросал меня в водоворот танца в стиле французских апачей. Реальность переставала существовать, оставались только мы двое в мире фантазий. Полное самообладание, никаких лишних фраз, двусмысленных или непристойных жестов, только чистая радость и веселье. Как же я любил эти вечеринки!

На праздники в город приехала Палома Пикассо и поселилась в апартаментах в отеле Waldorf. У нее был лимузин, и ее свита набивалась в него, как сельди в бочку, для марафона по ночным клубам. В конце концов мы с Лулу высаживали Палому и ее бойфренда, а она оставляла нам в пользование свой лимузин. Она не хотела ходить в ночные бары, которые мы посещали, во всяком случае, не в туалете от Yves Saint Laurent. Мы кутили в Mineshaft, Eagle’s Nest и прочих декадентских местечках. Как-то, разъезжая с Лулу на лимузине Паломы, мы завернули в один стремный бар в Мясоразделочном квартале. С нами никто не разговаривал. Женщинам, особенно одетым в кутюрные шелка от Yves Saint Laurent, золотые босоножки на шпильке и колье из горного хрусталя, были не рады в этой темной пещере сомнительных сексуальных забав.

Внезапно мужчина влез на барную стойку и начал мочиться на окружающих. Я прокричал Лулу: «Нам надо уходить. Мои вечерние слипоны из подесуа[10] от Рида Эванса будут залиты не поймешь чьей мочой!» На нас шикали, когда мы пробирались к выходу, но мы не обращали внимания и веселились от души.

* * *

Спустя пару месяцев я получил приглашение на свадьбу Лулу де ла Фалез и Таде Клоссовски, которая должна была пройти в Париже. WWD отпустили меня – что они могли сделать? Меня пригласили на бал! Но мне пришлось самому оплачивать свою карету.

Свадьба Лулу и Таде обернулась настоящим скандалом. Все знали, что красавчик Таде был давним бойфрендом Клары Сен, директора по связям с общественностью Saint Laurent Rive Gauche. Это была весьма влиятельная должность. Роскошная Клара Сен растратила состояние своей семьи, живя с Таде в отеле Plaza Athénée более двух лет. Клара всегда держалась особняком, но сейчас она оказалась в полной социальной изоляции. И все же она продолжала ходить на работу. А что делать, денег-то не осталось.

Ив и Пьер Берже закатили вечеринку в честь свадьбы Таде и Лулу, что еще больше осложняло ситуацию. Было разослано сто тридцать приглашений. Я был в списке гостей, а вот Клара Сен – нет.

Карл Лагерфельд также получил приглашение и попросил меня его сопровождать. Не в качестве бойфренда, а в качестве смягчающего напряжение буфера. Мало кому удавалось одновременно и вращаться в кругу Карла Лагерфельда, и быть вхожим в окружение его соперника Ива Сен-Лорана. Это могла делать Палома Пикассо, мог и я.

Свадебная вечеринка проходила на открытом воздухе на острове в Булонском лесу. Все обратили внимание, что Карл пришел со мной, а не со своим бойфрендом Жаком де Баше. Ив был без ума от Жака и постоянно умолял Карла порвать с молодым красавцем. Может быть, удастся убедить Карла обменять Жака на гобелен или что-нибудь в этом роде? Все знали, что Ив без памяти влюблен и безутешен. Это не обсуждалось, но все были в курсе. Французы называют это frisson – трениями.

Мы провели этот вечер как снобы – величественно восседая за столом и ни с кем не общаясь. Ив всю ночь был под кайфом, переделывая бальное платье Бьянки Джагер от Zandra Rhodes: он срывал свежие папоротники и тут же прикреплял их к нему. Бьянка пребывала в состоянии тихой агонии, но не сопротивлялась. У Ива было огромное, чудовищное эго. Ему никто не отказывал.

С виду на балу все было корректно. Но как только появились наркотики, люди начали заниматься сексом прямо в лесу. Карл и я не хотели иметь ничего общего с этим развратом, мы уехали рано.

Следующим утром я улетел обратно в Нью-Йорк. Была середина лета, и я все еще обустраивался в новой квартире на Восточной Четырнадцатой улице. Свет у меня не работал – очевидно, я забыл оплатить счет за электричество перед отъездом в Париж. Было слишком жарко, чтобы выходить на улицу. Поэтому я лег спать.

Только на следующее утро по дороге на работу я узнал, что это было экстренное отключение электроэнергии из-за жары, которое до сих пор называют электрическим коллапсом 1977 года. Но все это не имело никакого значения. Меня прежде всего интересовала моя работа. Я пришел в офис WWD на Двенадцатой улице и получил свое следующее задание.

На прогулке по Пятой авеню в сшитом на заказ на Сэвил-Роу костюме Huntsman. Снято в декабре 1986 года, как я полагаю.

Фотография Артура Элгорта.

В саду Тюильри в апреле 1984 года я прошу Билла Каннингема сфотографировать нечто, привлекшее мое внимание. Пальто из шерсти с шелком Perry Ellis. Шляпа винтажная.

Фотография Артура Элгорта

С Бернадин Моррис из The New York Times на улице Риволи в Париже. Подкладка моего пиджака сделана из трех цельных платков Hermè s! Интересно, где сейчас этот костюм?

На каком-нибудь чердаке?

Фотография © The Bill Cunningham Foundation.

Все права, специально не предоставленные в настоящем документе, настоящим сохраняются за Лицензиаром.

Умница и красавица Мэриан МакЭвой, редактор парижского WWD на протяжение долгих лет, возвращалась в Нью-Йорк, чтобы продолжить свою карьеру в качестве редактора моды The New York Times. После трех лет оттачивания моих навыков в WWD в Нью-Йорке я был идеальным кандидатом, чтобы сменить ее в Париже, как мне казалось.

Мистер Фэйрчайлд и Майкл Коуди, который больше всех поддерживал меня в WWD, разработали заключительный тест, прежде чем предложить мне работу Мэриан. Пока вся остальная команда отправилась домой на рождественские каникулы, меня оставили руководить подготовкой номера «In and out» («Тренды и антитренды»). Это была концепция, созданная самим мистером Фэйрчайлдом, и один из самых популярных номеров: он провозглашал, кто сегодня в моде, потому что выглядит стильно, а кто – нет из-за какой-то оплошности или, возможно, ссоры с мистером Фэйрчайлдом.

Я всю неделю сидел один в комнате для совещаний и отбирал фотографии и макеты, руководствуясь собственными инстинктами. Мистер Фэйрчайлд и мистер Коуди по возвращении одобрили весь номер без единой правки и комментариев. Так я получил повышение и стал парижским корреспондентом WWD, что означало огромный скачок по карьерной лестнице и полностью оплачиваемый переезд в Париж.

Через две недели я уехал из Нью-Йорка с тринадцатью разномастными чемоданами. Меня разместили в лучшем дуплексе скромного отеля Lenox на Левом берегу на улице Университэ, всего в трех минутах ходьбы от роскошных апартаментов Карла Лагерфельда в знаменитом отеле Pozzo di Borgo.

Едва прибыв холодным январским вечером, я оставил в номере свой багаж и направился навестить Карла. Затем мы поехали на такси в La Coupole, модное бистро, известное как излюбленное место фэшн-тусовки. В мою честь был устроен ужин.

В тот вечер я прятал за внешним самообладанием неуверенность и страх перед внезапными переменами в жизни, которые я сам согласился принять. В одном углу бистро собралась свита Лагерфельда, представители которой получали от него всяческую финансовую поддержку: Анна Пьяджи[11], ее бойфренд Верн Ламберт, Жак де Баше и Патрик Уркад, эксперт по французскому антиквариату, который курировал подбор коллекции для Карла. В противоположном углу на банкетке сидели Бетти Катру, Лулу де ла Фалез со своим мужем Таде, барон Эрик де Ротшильд и Ив Сен-Лоран. Обе компании делали вид, что не замечают друг друга, хотя им нравилось разглядывать другую сторону, поглощая квашеную капусту с сосисками или стейк тартар. Карл и Ив когда-то давно были друзьями, но теперь между ними были frisson – прохладные отношения. И все из-за любовных переживаний по поводу французского аристократа, красавчика Жака де Баше. Просто какая-то война Алой и Белой розы, интриги Версальского двора.

Я оказался между двух огней, словно под обстрелом. Каким-то удивительным образом мне было комфортно с моими новыми друзьями. Все главные лица были геями – это было ясно и никогда не обсуждалось. В этом мире не было жертв, только эго чрезвычайно высокого полета.

Я прилетел в Париж как раз вовремя, чтобы успеть на январские показы коллекций от кутюр 1978 года. Работы предстояло немало. Едва распаковав вещи, я отправился на превью коллекции Сен-Лорана. Мне посчастливилось быть свидетелем того, как готовилась эта, по моему мнению, последняя великая коллекция из созданных Ивом за всю жизнь.

В течение трех превью Ив показывал мне модели и рассказывал об источниках вдохновения и своем выборе тканей. По его словам, его вдохновила опера Гершвина «Порги и Бесс», которую он слушал в своем «Фольксвагене» по дороге на работу. Он был под большим впечатлением от того, как композитор передал образ жизни и стиль чернокожих южан. В интервью для WWD Ив сказал мне: «Я просто переосмыслил собственную классику через «Порги и Бесс». Я организовал съемку для WWD перед выходом коллекции – своего рода тизер, как когда показываешь суфле прежде, чем гости доедят горячее.

Эта коллекция Yves Saint Laurent от кутюр стала для меня первым большим показом. Я сидел в первом ряду в центре золоченого наполеоновского бального зала отеля Intercontinental. Был возведен подиум больше метра в высоту с аркой из роскошных лилий Касабланка, через которую выходили модели. Пока гости рассаживались, играла классическая музыка. Редакторы Vogue располагались в первом ряду справа, около окна. Любимые друзья Ива, такие как Бетти Катру и Катрин Денев, сидели на противоположной от меня стороне. Главные клиенты вроде светской львицы Сао Шлюмберже тоже сидели в первом ряду на самых удобных местах. Я прибыл в своем лучшем выходном костюме в полоску, морально готовый оценить, проанализировать и ухватить самую суть того, что было особенным в этом невероятном мире. Я навел лоск и шел на показ с огромной уверенностью в себе. В душе я благодарил Бога за то, что этот момент настал. Для меня это было высшее счастье.

Классическая музыка стихла, и из-за кулис зазвучала тема из «Порги и Бесс». Мелодия Summertime and the living is easy отзывалась в каждой клеточке моего существа. Затем вышли модели. Мне приходилось смотреть вверх, пока девушки дефилировали по подиуму, покрытому бежевым льном. Из-за высоких каблуков и шляп они почти касались головами хрустальных люстр в стиле Наполеона III, свисавших в центре зала. Кират Янг, невероятно элегантная модель из Индии, скользила по подиуму в драпированной атласной блузе, юбке с запахом и строгом шерстяном жакете мужского покроя. Муниа, блистательная чернокожая модель, демонстрировала шерстяной брючный костюм цвета бледно-розового пиона с укороченными по щиколотку брюками. Шоу чрезвычайно меня вдохновило!

В этой коллекции присутствовала гармоничная смесь мягких линий и строгих силуэтов. Джон Фэйрчайлд назвал ее «Бродвейским костюмом» за дерзость, оголенные щиколотки под укороченными брюками костюмов в мужском стиле и мягкие, струящиеся шифоновые блузы, изящные, серебристого цвета соломенные канотье и туфли на высоких каблуках с ремешком до щиколотки. Эти образы напомнили мне, как тети и двоюродные сестры одевались на службу в нашу семейную церковь на Маунтин-Синай-роуд. Каждое воскресенье превращалось в своего рода модное дефиле. Мое чувство стиля формировалось, пока я наблюдал за женщинами в церкви, поэтому эта коллекция меня особенно тронула. Ив никогда не был на юге Америки, но очень точно ухватил суть этого стиля. Он использовал смелые цвета, контрастные ткани, и модели демонстрировали эту одежду с особым настроением.

То, что я увидел на подиуме, зная об источниках вдохновения Ива, помогло мне глубже понять творческое начало истинного гения моды. После дефиле я поехал в офис и написал лучший с начала моей карьеры обзор. Я назвал его «Ив Сен-Лоран: на пике своего влияния». В нем говорилось: «Ив Сен-Лоран представил Бродвей, огни мегаполиса, Бурбон-стрит[12] и великий джаз в коллекции от кутюр, которая станет одной из самых значимых в его творчестве».

Близилась полночь, я был в офисе один. Набрав на старом шумном телексе текст под впечатлением от увиденного, я отправил его в Нью-Йорк и рухнул на заднее сиденье такси. Силы покинули меня, но в животе порхали бабочки – не от нервного возбуждения, а от того невероятного накала эмоций, свидетелем которого я сегодня стал. Я был частью фэшн-истории, работая на компанию, которой было важно мое мнение. Я знал, что, как только проснусь на следующее утро, мне позвонят Бетти Катру и Карл Лагерфельд, жаждущие узнать, что я увидел и почувствовал на показе Yves Saint Laurent. Мое сердце учащенно билось: это был момент, о котором я мечтал. Но я никогда не осмеливался предположить, что займу столь высокую позицию, будучи еще таким молодым, наивным и неискушенным. Я оказался на своем месте, там, где меня принимали. Здесь имел значение не мой черный цвет кожи, а мои мозги.

На следующий день мой обзор вышел на первой полосе и имел оглушительный успех. Ив сказал, что никогда еще модные критики не писали ничего лучше о его показах. Диана Вриланд прислала телеграмму, в которой восхваляла мои последние достижения и особенно обзор бродвейской коллекции. Мистер Фэйрчайлд был мной так доволен, что я снова получил повышение: редактор моды WWD и W по всей Европе.

В начале пути я шел один и никогда не показывал, насколько неуверенно себя чувствовал. Горделивая осанка отчасти мне в этом помогала. Я был высоким и стройным и нравился всем, с кем водил знакомство: Юберу де Живанши, Иву Сен-Лорану и более других Карлу Лагерфельду. Я был создан для города огней. Мои лучшие друзья были влиятельнейшими фигурами в парижском мире моды. Я шел рядом с титанами, преломлял с ними хлеб, присутствовал при аудиенциях в их золоченых гостиных, где они представляли свои дизайн-идеи. Для меня это было воплощением идеала. Каким далеким казался теперь маленький, полный расовых предрассудков Дарем в Северной Каролине, где начался мой путь и где я выжил исключительно благодаря ценностям, которые привила мне бабушка, а также благодаря вере и силе духа. Париж изобиловал яркими персонажами и тонкими интригами, распущенностью, наркотиками, скандалами – это было не похоже на мир, где я вырос. В Париже я был единственным чернокожим в первом ряду на показах от кутюр и прет-а-порте среди белых акул стиля.

Бетти Катру однажды заметила, что я «внезапно, за одну ночь стал королем Парижа». Я писал не покладая рук. В течение дня я встречался с дизайнерами, пробираясь сквозь толпу, чтобы познакомиться с самыми многообещающими и талантливыми. А потом виделся с ними же на вечеринках. После этого я мчался в офис штаб-квартиры WWD, чтобы к полуночи успеть напечатать свои репортажи обо всем увиденном и отправить их в Нью-Йорк для публикации в следующем номере. Я никогда не сомневался в том, что смогу быть лучшим журналистом и стилистом WWD в Париже. Они меня выбрали: Париж был у моих ног. Я всегда чувствовал, что Карл и Ив считались со мной и моим мнением.

У нас был свой, не вписывающийся в общие рамки стиль жизни, и мы соединялись, как молекулы, состоящие из атомов эго, гламура и власти. Я был неотъемлемой частью этого процесса.

Я не должен был стать редактором моды. Я не должен был оказаться в Париже и уж точно не должен был сидеть в первом ряду. Но все же я здесь.

У меня нет иллюзий относительно того, почему люди тянулись ко мне. Да, я был неглуп, но, кроме того, я был близок с Карлом Лагерфельдом.

И мы еще больше сблизились за время моего пребывания в Париже. Мы созванивались по утрам почти каждый день перед его выходом из дома. Он любил общаться по телефону. Мы вместе обедали, ужинали, встречались на вечеринках, затем расходились по домам и снова висели по два или три часа на телефоне, прежде чем пойти спать. И с утра все это повторялось. Это было похоже на связь лучших друзей по колледжу. Наше общение всегда было легким и непринужденным, мы не вели серьезные скучные беседы. Карл всегда обращался со мной как с ровней.

Когда у нас не было возможности созваниваться, мы писали друг другу длинные обстоятельные письма, которые доставляли парижские курьеры, точно так же, как это делали люди сотни лет до нас. Карл очень любил канцелярские принадлежности: его бумага для писем была разработана и произведена специально для его нужд. В апартаментах Карла на улице Университэ была специальная кладовая, где хранились запасы писчей бумаги и конверты всех возможных размеров (другая кладовая была заполнена его огромной коллекцией жестких чемоданов Goyard). Из этих больших конвертов я доставал листы, исписанные его барочным почерком, который я быстро научился разбирать. Писать другу письма на бумаге было для него настоящим удовольствием. Годами мы либо общались по факсу, либо вели многочасовые разговоры по телефону.

Другие редакторы недоумевали: что Карл во мне нашел? Джун Вейр, старший редактор моды в WWD, спросила коллегу: «Что, скажите на милость, общего у Карла Лагерфельда и Андре?»

Люди думали, что мы были любовниками, но это не соответствует действительности и никогда не соответствовало. И любовником Дианы Вриланд я тоже не был, как утверждали многие злые языки. Почему-то всегда присутствует предубеждение, что если я чернокожий, то людей могут интересовать исключительно мои гениталии. Я видел Карла полуобнаженным лишь раз, мельком, когда он переодевался у себя в спальне и стоял в одних трусах и носках, не закрыв дверь. Мы действительно были очень близки, но не настолько близки.

Ближе к концу 1978 года я взял у Карла интервью для W, в котором он был откровенен, как никогда ранее. Он рассказывал в этом интервью: «Когда мне было четыре года, я попросил, чтобы мама в качестве подарка на день рождения наняла мне камердинера. Я хотел, чтобы моя одежда была подготовлена и я мог надевать все, что пожелаю, в любое время дня. С десяти лет я носил шляпы, высокие воротники и галстуки. Я никогда не играл с другими детьми. Я читал книги и день и ночь рисовал».

Карл восхищал меня своим бесконечным и неизменным уважением к технике и мастерству в своей профессии. И еще меня завораживало, как работает его ум, находивший пересечения мировой истории с историей современного кино, литературы, поэзии. Каждая минута, проведенная с Карлом, была мини-ликбезом: нас объединяла страстная тяга к знаниям. Он свободно говорил на французском, немецком, английском и итальянском языках. От него я узнавал обо всем на свете: от моды и мебели до истории. Я столько нового почерпнул для себя о Франции, о восемнадцатом веке. Карл был ходячей энциклопедией. Его библиотека насчитывала более пятидесяти тысяч книг, которые были аккуратно выстроены рядами на полках высотой до потолка в фотостудии на улице Лиль, дом семь. И он прочел большинство из них, если не все. Своим литературным образованием я во многом обязан Карлу. Он постоянно присылал мне книги, которые я, по его мнению, должен был прочитать. Многие из них я все еще храню.

Так случилось, что благодаря моей дружбе с Карлом я узнавал самые свежие и сенсационные новости о парижской жизни и мире моды от одного из самых авторитетных источников. Он также был автором великолепных высказываний: «Самое худшее, что может сделать фэшн-дизайнер, – это без конца болтать о своей креативности, о том, кто он, как развивается. Просто заткнись и делай свое дело». Мистеру Фэйрчайлду это очень понравилось.

Бетти Катру взяла меня под крыло в мой первый год в Париже. Хотя я нечасто ходил в то время в церковь, я всегда начинал утро с молитвы. А затем ждал, когда зазвонит телефон и я услышу этот низкий голос, тембром похожий на Лорен Бэколл[13], только на французский манер: «ТЕЕЕЕЕЕЕ-ЛИ! Как сегодня дела у моего ТЕЕЕЕЕЕЕ-ЛИ?» Она не пропускала ни одного утра и всегда звонила в одно и то же время. А затем я поднимался по маленькой лесенке на второй этаж моего номера, в ванную, где и начинал свой день. На завтрак мне подавали два теплых французских круассана, варенье и большой кофейник со вкуснейшим кофе со сливками.

К концу третьего месяца наших утренних бесед по телефону и моего пребывания в отеле Lenox Бетти научилась хорошо улавливать оттенки моего настроения.

«Ну, что у тебя случилось?» – спросила она, как заботливая мать двух дочерей, коей она и являлась.

«Ничего, все в порядке».

«Я же слышу по твоему голосу, что-то не так. Выкладывай!»

Три месяца я сдерживался и боялся кому-либо пожаловаться. Но в конце концов я сказал Бетти: мне осточертели континентальные завтраки в отеле. Они, кроме круассанов, варенья и масла, ничего не предлагали. Я изголодался по хорошему горячему завтраку, я скучал по дому и мечтал об омлете, беконе и булочках с джемом и сливочным маслом.

«ТЕЕЕЕЕЕЕ-ЛИ! Нужно просто попросить, и тебе приготовят такой завтрак. Ты серьезно? В этом все дело?»

Я никогда раньше не жил вдали от дома, в отеле, и не осознавал, что вежливые французские официанты принесут мне полноценный завтрак, если я об этом попрошу! Это было глупо и стало для меня эдаким культурным шоком. С того дня я получал на завтрак все, что бы ни пожелал.

Я никогда не чувствовал себя в Париже чужаком, но определенно нашлись те, кто меня так воспринимал. И за моей спиной велись разговоры. Я был уверен в себе, я знал, что делаю, и тщательно заранее готовился к интервью. Я чувствовал себя защищенным внутри круга избранных, в святилище высокой моды. В то время как многие в Париже избегали общения со мной по вопросам, не связанным с работой (по делам им приходилось со мной общаться, так как я был редактором WWD), Бетти Катру любила и ценила меня за то, какой я есть, а не за то, что я делаю. В модных кругах это было большой редкостью.

Бетти не преследовала никаких личных интересов и позволила мне близко познакомиться с Ивом Сен-Лораном. Ив, который любил повеселиться с Бетти, сбегал от подавляющего Пьера Берже и расслаблялся в зоне комфорта со своей подругой и «близнецом».

Однажды утром Бетти позвонила и сообщила, что мы в субботу встречаемся у Ива дома, откуда втроем пойдем в ночной клуб для геев Club Sept – она обо всем договорилась. Воодушевленный прекрасными отзывами, которые я дал о его коллекции в WWD, Ив условился с Бетти организовать нашу встречу без Пьера Берже, который хотел контролировать все аспекты жизни своего бывшего любовника. У Пьера временами были непростые отношения с Ивом. Они жили то вместе, то по отдельности, в разных холостяцких квартирах. Тем не менее они продолжали вместе работать на их общую империю.

Я был так взволнован. Что мы будем делать? Что мне надеть?

«Что ты наденешь?» – спросил я Бетти. Как глупо с моей стороны.

Конечно же, она будет в чем-то черном, позаимствованном из предыдущих коллекций Yves Saint Laurent. И тут мне пришла в голову идея: я попросил Бетти одолжить на вечер в Yves Saint Laurent великолепный стеганый жакет из золотой парчи с широкими рукавами, отороченными черной норкой, из осенне-зимней коллекции «Опиум». Я настаивал на том, чтобы она попросила привезти ей домой оригинальный образец из коллекции от кутюр, который я надену тем вечером. Идея показалась ей неудачной, но она согласилась.

В субботу около десяти вечера мы встретились в белоснежной библиотеке на первом этаже апартаментов Ива. Ив уже ждал нас, а на белом диване лежал золотой жакет. Бетти сказала Иву: «Андре мечтал его надеть!» Я примерил жакет, и, конечно же, он мне не подошел: я был слишком высок, хотя и строен. Жакет был рассчитан на женские плечи. Рукава были коротки сантиметров на двадцать. Я выглядел смешно. Бетти надела жакет, и он смотрелся ослепительно. Но на ней уже был черный брючный костюм Yves Saint Laurent. Похоже, не судьба была жакету увидеть свет.

Пьер Берже всегда опасался, что Ив сойдет с катушек, если будет слишком много выпивать и кутить. Что и произошло тем вечером. Еще до выхода из дома Ива каждый из нас выпил по бутылке лучшей русской водки – безо льда, маленькими стопочками. Бетти и я видели Ива таким, каким его никто не должен был видеть: остроумным, бесшабашным и веселым хулиганом. Он смотрел на Бетти с улыбкой счастливого мальчишки, они напоминали мне брата и сестру из романа Жана Кокто «Ужасные дети» (Les enfants terribles). Мы по-французски обсуждали бродвейскую коллекцию и мой обзор. Она имела оглушительный успех, возможно поэтому Ив был в таком приподнятом настроении.

Пока мы болтали, внезапно поднялись клубы дыма: пепел с одной из сигарет Ива упал на подушки дивана! Ив курил не переставая, говорят, он мог выкурить больше ста сигарет за день. Мы потушили дым водой из ведра со льдом, едва избежав катастрофы. Справившись с задымлением, мы спрятали темный след от сигареты, перевернув подушку. Пьер ничего не узнает! Мы хихикали как дети, нашкодившие на школьном дворе.

Можно вообразить, как среагировал бы Джон Фэйрчайлд, если бы Пьер сообщил ему, что я участвовал в поджоге легендарной квартиры Ива – наполненной произведениями искусства и антиквариатом музейного качества. Я уверен, что меня, униженного и посрамленного, с позором отослали бы обратно в Нью-Йорк.

Итак, мы отправились в Club Sept и эффектно появились на танцполе на нижнем уровне. Нас встретили как VIP-персон и проводили в небольшой бар в глубине помещения, откуда мы могли наблюдать за происходящим. Там мы простояли около двух часов, не произнеся ни слова, глядя сквозь водочные пары, как танцует гей-тусовка со всего мира.

Карл Лагерфельд и Валентино устраивали вечеринки по случаю выпуска новых ароматов в один и тот же вечер весной 1978 года в Париже. Вечеринка Карла проходила в его квартире, и я решил сначала зайти к нему. Я не мог не пойти, но у Валентино мне тоже нужно было появиться, так как я освещал обе вечеринки на страницах WWD. Ротшильды, Брандолини – все ожидались там.

Палома Пикассо пришла на вечеринку к Карлу как его близкий друг. По большому счету, помимо меня, она была одной из немногих людей, кто мог дружить и с Карлом, и с Ивом. Наследница огромного состояния своего отца, Палома стала музой обоих дизайнеров. Она покупала свою бакелитовую бижутерию сороковых годов, винтажные шелковые платья и меха на лондонском рынке Портобелло-роуд и на парижском блошином рынке. Ив черпал вдохновение в ее стиле и создал целую коллекцию от кутюр весной 1971 года, задолго до моего появления на фэшн-сцене.

Когда я вошел в квартиру Карла, Палома подошла и взяла меня под руку. Она сделала второй круг, чтобы подхватить Карла, и завела нас обоих в гостевую ванную комнату, закрыв дверь.

Поскольку это была ванная комната в квартире Карла Лагерфельда, тесно там никоим образом не было. В ней даже была небольшая лестница, на ступеньках которой мы с Карлом и расположились в ожидании важных новостей.

«Мы собираемся пожениться! – воскликнула Палома. – И, Карл, я хочу, чтобы ты сшил свадебное платье». Мы вскочили, чтобы поздравить ее. Пришли ее жених – драматург Рафаэль Лопес-Санчес – и его друг из Буэнос-Айреса, Хавьер Арройэлло, и мы немедленно приступили к планированию того, что, несомненно, должно было стать грандиозным событием.

Конечно, я буду освещать свадьбу и приготовления к ней в WWD. Но просить Карла создать платье было смелым шагом. Чтобы сохранить мир, было решено доверить дизайн вечернего платья Карлу, а дневного туалета – Иву. Именно такой уровень дипломатии требовался, чтобы не налететь на подводные рифы в пучине фэшн-реальности.

В этой суматохе я потерял счет времени. Если я не появлюсь на вечеринке у Валентино, пропал материал для WWD. Проблема заключалась в том, что вечеринка Валентино была в Maxim’s и требовала black-tie дресс-кода. Мне нужно было ехать домой, через весь город, в четырнадцатый район, переодеваться и потом возвращаться на Правый берег в Maxim’s. Для этого уже было слишком поздно.

«По этим пробкам я ничего не успею!» – огорченно воскликнул я. Палома даже прервала обсуждение своих новостей, чтобы заняться моей проблемой.

«Пожалуйста, не переживай. Я найду, что тебе надеть», – сказал Карл. Он вошел в свою гардеробную и достал сшитый на заказ черный кашемировый халат в елочку с бледно-розовыми подбортами и черным поясом с бахромой вишнево-красного цвета. Очень в духе Оскара Уайльда. Я надел одну из белых рубашек Карла, запонки, черную бабочку и свои серые брюки. Выглядел я потрясающе, но очень экстравагантно. Я колебался.

«Ты уверен, Карл? – спросил я. – Я и так высокий чернокожий мужчина. Стоит ли мне появляться на приеме Валентино с вечерним дресс-кодом перед самыми шикарными дамами Парижа в халате?»

«Он тебе очень идет, Андре», – сказал Карл.

«Андре, ты в нем отлично смотришься», – охотно подтвердила Палома.

Решено. Если Карл Лагерфельд говорит, что я одет как надо, значит, я одет как надо. Я пошел в халате.

Вся элитная тусовка Парижа ахнула, когда я вошел в Maxim’s. Но не в одних трусах же я заявился. Халат был от Hilditch & Key и, по всей вероятности, стоил тысячи долларов. Они жаждали сенсации, им нужен был повод почесать языки. Позже мне рассказали, что сам Валентино нашел мой вид забавным. И все же нарушение правил строгого дресс-кода в те времена не одобрялось.

Тут же доброжелатели принялись названивать Джону Фэйрчайлду: как ваш репортер посмел заявиться в Maxim’s не в смокинге? Для меня это было незначительным отступлением от принятых норм.

На следующий день Бетти Катру позвонила мне, чтобы сообщить, что весь город только и говорит, что о моем халате.

«Я уже в курсе», – сказал я.

Тогда я этого не осознавал, но Бетти Катру, заступаясь за меня, ссорилась со многими своими шикарными друзьями. Благодаря ее вмешательству негативная реакция на мой гардероб постепенно развеялась. Парижский бомонд и высшее общество просто вынуждены были принять эту черную американскую фасолину.

Карла Лагерфельда эта история позабавила. Великая Анна Пьяджи позже написала в своей колонке в итальянском Vogue о скандале с моим халатом. Заметка сопровождалась цветной иллюстрацией Карла Лагерфельда.

В модных кругах Нью-Йорка понимали, что было причиной, по которой я покинул WWD. Я далеко не первый и не последний человек, пострадавший от Пьера Берже. Мои нью-йоркские друзья по-прежнему оставались моими друзьями.

Так началась моя карьера фрилансера: я работал на Франсис Кресент из французского Vogue, Кэрри Донован из The New York Times и периодически писал заметки для Interview и других изданий, предлагавших мне работу.

Как и в начале моего пути, Диана Вриланд разослала письма в мою поддержку. Кэрри сказала, что никогда не читала писем, подобных этим, – с личными рекомендациями миссис Вриланд взять меня на работу.

У меня было много дел в связи с поисками работы, но я чувствовал себя неприкаянным. Я знал, что моя бабушка и другие родственники в Дареме, Северная Каролина, приняли бы меня с распростертыми объятиями. У меня был шанс попасть в высшую лигу моды, но он лопнул, словно мыльный пузырь. Так чего же я все-таки хочу добиться в Нью-Йорке?

Словно услышав крик моей души, мне позвонила миссис Юнис Джонсон из журнала Ebony и спросила, не прилечу ли я в Чикаго, чтобы встретиться с ней и ее мужем мистером Джоном Х. Джонсоном, наследником империи Ebony.

Супруги Джонсон основали издательство Johnson Publishing Company, которое начало выпускать Jet и Ebony в 1942 году. Ebony был ответом черного сообщества еженедельному журналу Life. Юнис также создала и поставила на рельсы Ebony Fashion Fair, гастролирующее благотворительное фэшн-шоу, представляющее лучшее из высокой моды и стиля чернокожим женщинам Америки, а также Fashion Fair cosmetics – проект, принесший ей финансовую прибыль.

Марина Скиано возглавляла офис Yves Saint Laurent в Соединенных Штатах и была близкой родственницей клана Сен-Лоран. У нее была улыбка Моны Лизы и стальные нервы. Хельмут Ньютон однажды сказал, что жалеет о невозможности сфотографировать ее голос. Она была мне как сестра. На мне кашемировые гольфы в рубчик, бермуды и твидовый пиджак, который мне купил Маноло Бланик.

Джонсоны организовали мой приезд в Чикаго, и я сразу же направился в их гламурную штаб-квартиру. На мне был один из моих костюмов Armani (в Париже я уже был приучен шить одежду на заказ) и соломенная шляпа-канотье. Мне тут же сделали предложение занять пост редактора моды при их нью-йоркской штаб-квартире. Заработная плата мне была предложена точно такая же, как в WWD.

Мои родственники вообще не читали WWD и вряд ли вообще знали, где его купить. Но все они были подписаны на ежемесячный Ebony и еженедельный Jet и читали эти издания, адресованные чернокожим по всей стране.

Наконец-то у меня была работа, которой могли гордиться прихожане нашей церкви и все мои тети, кузены и кузины.

Миссис Джонсон относилась к своей работе, как и к личному шопингу, весьма серьезно. Она тратила колоссальные деньги на европейские модные показы, и ее интересовали только лучшие, самые роскошные образцы от кутюр. Вместе со своей дочерью Линдой она прорывалась через баррикады, закупаясь во влиятельных итальянских Домах моды, таких как Valentino и Emilio Pucci. Когда она впервые приехала в Париж в 1958 году, двери перед этими прекрасно одетыми, ухоженными американками с красивой смуглой кожей и толстыми чековыми книжками распахивались неохотно.

Ей, чернокожей женщине в первых рядах на фэшн-показах ведущих Домов, было непросто лавировать и обходить часто возникающие препоны расовой дискриминации. Постепенно создавая себе репутацию, она поддерживала отрасль и устанавливала стандарты для своих шоу. Благодаря ей обычные американцы имели возможность видеть образцы высокой моды, которые раньше и вообразить себе не могли. И все это делалось для местных благотворительных организаций.

К тому времени, когда я начал работать на нее, все ведущие дизайнеры считали миссис Джонсон императрицей. Она была всегда права. Все, включая вашего покорного слугу, были вежливы с ней, ее дочерью и ее командой. Я освещал модные показы и ездил с ней в Париж и Рим на дефиле от кутюр. После показов она заезжала во Флоренцию, где покупала золотые украшения. Мы летали на «Конкорде», но она не тратила лишние деньги на огромные люксы в отелях, предпочитая обычные номера.

Миссис Джонсон обращалась со мной как с членом семьи, приглашала на ужины и беспокоилась о моем благополучии, как мать. Это было очень трогательно. В отелях она просила разместить меня на том же этаже, где жили они с дочерью, чего никогда не происходило и не может произойти ни в каком другом журнале, на который я работал. Однажды, когда мы остановились в отеле Plaza Athénée, она постучала в мою дверь в одиннадцать часов вечера. По ее словам, она хотела удостовериться, что у меня все в порядке. Но у меня возникло ощущение, что она хотела убедиться, не пошел ли я в Club Sept. Даже если бы я хотел потусоваться тем вечером, я бы никогда не вышел так рано.

На всех показах Yves Saint Laurent мы сидели в первом ряду, и после каждой презентации у нее были назначены встречи в Домах моды. Там она покупала оригиналы моделей для Fashion Fair, лучшие образцы парижского мастерства от кутюр. Одновременно она покупала платье или пальто для собственного гардероба, чтобы соответствовать вечернему дресс-коду дома в Чикаго. Когда ей вручали счет, она никогда не обсуждала стоимость, хотя, пользуясь своим положением, могла бы снизить цену до уровня, казавшегося ей приемлемым.

В Париже она купила один из самых дорогостоящих жакетов Yves Saint Laurent. Расшитый вручную золотом в известном Доме вышивки Lesage специально по заказу Saint Laurent, он стоил более пятидесяти тысяч долларов. На подиуме его демонстрировала Муниа, любимая модель Сен-Лорана, в ансамбле с черными брюками, заправленными в невысокие ботильоны, отороченные черной норкой. На голове у нее была пагода с эффектной вуалью из черного шифона. Миссис Джонсон понравилась театральность этого образа. Он был вдохновлен Дальним Востоком и фантазиями на тему Великих Моголов.

_“ Я далеко не первый и не последний человек, пострадавший от Пьера Берже._”

Кульминацией наших отношений был момент, когда миссис Джонсон спросила, могу ли я привезти Диану Вриланд на нью-йоркскую Ebony Fashion Fair того года. В воскресенье я заехал за миссис Вриланд, забрал ее из квартиры на Парк-авеню, и мы взяли такси. Миссис Вриланд надела свой любимый черно-белый брючный костюм от Mila Schön (дизайнера, которого миссис Джонсон поддерживала в Риме, покупая ее замысловатые модели от кутюр), взяла не менее любимую лакированную сумочку от Gucci с ручками из бамбука и завершила этот ансамбль виниловыми рокерскими сапогами под питона от Roger Vivier. Аудитория неистово аплодировала, когда со сцены представили миссис Вриланд, сидевшую рядом с миссис Джонсон.

В перерыве к нам обратились Кевин и Роберт, дизайнеры мужской одежды. Кевин спросил миссис Вриланд: «Можно до вас дотронуться?» Это выглядело так, словно они приблизились к святыне, или, в данном случае, святыня приблизилась к ним. Кевин осторожно коснулся слегка подбитого плеча черно-белого жаккардового костюма миссис Вриланд.

Талантливая самоучка из Америки, миссис Джонсон была настоящим визионером, обладала безупречным стилем и любила красоту, искусство и прежде всего моду. К моменту закрытия Ebony Fashion Fair в 2008 году за пять десятилетий она охватила сто девяносто городов Соединенных Штатов Америки, помогла начать карьеру знаменитым моделям, например Пэт Кливленд, прекрасному комментатору Одри Смальц, и поддержала талантливых чернокожих: Стивена Берроуза, Скотта Барри и Б. Майкла.

Я проработал в Ebony всего год, когда мистер Джонсон решил, что моя зарплата слишком высока для их бюджета. Мистер Джонсон уволил меня, а вот с миссис Джонсон мы остались друзьями. Это было для меня важно, и я никогда не жалел о том годе в Ebony.

Между утренним шоу и дневной презентацией первого показа Карла Лагерфельда для Chanel кутюр двадцать пятого января 1983 года.

Американская модель Бонни Берман стала звездой этого показа. Она была одной из лучших моделей, когда-либо мне встречавшихся, а также одной из самых милых. Здесь она одета для своего последнего выхода —в изысканное белое платье из крепа, скроенное как рубашка, с большими карманами на лифе, вручную расшитое по краям бисером в ателье Lesage. Источником вдохновения для платья послужили воспоминания Карла о своей матери.

Фотография Артура Элгорта

В 1982 году Карл Лагерфельд объявил, что принял пост креативного директора Chanel. Парижский улей интриг и зависти гудел от такой новости. Vogue писал, что все только об этом и говорили. То, что Карл Лагерфельд, не будучи французом, занял столь высокую должность в Chanel, стало, несомненно, знаковым моментом. Алисия Дрейк в своей книге «Прекрасное падение» (The Beautiful Fall) писала, что восхождение Карла на модный олимп «было черным днем для Дома Yves Saint Laurent».

Грейс Мирабелла, главный редактор Vogue, рекомендовала Карла президенту Chanel Китти Д’Алессио. В течение года Карл, не афишируя этого, совершал поездки в Лондон, где встречался с Китти с глазу на глаз. Она была уверена, что только Карл сможет влить свежие силы в знаменитый бренд, который находился на последнем издыхании с тех пор, как в июле 1971 года умерла сама Шанель. Карл никому не рассказывал о своей новой работе и держал эти переговоры в секрете, обсуждая их исключительно со своими доверенными юристами.

Двадцать пятого января 1983 года ровно в одиннадцать часов утра дебютная коллекция от кутюр Карла Лагерфельда была продемонстрирована в легендарном салоне Chanel на улице Камбон, 31, с его элегантной изогнутой лестницей с бронзовой балюстрадой, той самой, где часто сидела Коко Шанель, наблюдая за собственными дефиле. Хотя я не работал официально ни на какое издание, Карл купил мне билет из Нью-Йорка в первом классе и полностью оплатил мой счет в отеле Saint James Albany. Это был самый важный дебют в жизни Карла, и он хотел, чтобы я на нем присутствовал как его близкий друг. Я был этим очень тронут.

Что бы там ни происходило в моей жизни до этого дня, в итоге я сидел в первом ряду в тот самый момент, когда мир фактически наблюдал смену караула и новый рассвет высокой моды в Париже, ее столице. На мне был серый костюм в клетку в стиле герцога Виндзорского и невероятно эффектное пушистое макси-пальто из белого мохера из мужской коллекции Перри Элиса, которое подарил мне этот милый и щедрый человек. Желтовато-коричневые перчатки из лучшей замши были куплены в Лондоне, в Huntsman, где мне шили на заказ костюмы.

Я преклонялся перед Карлом, словно младший брат перед старшим. В своей первой коллекции Карл без пиитета отнесся к десятилетиям изысканности Chanel. Он продемонстрировал образы в неожиданном духе ретро, с элементами эстетики Chanel двадцатых и тридцатых годов, но при этом без нафталина и архивной пыли. Очень красивые темно-синие или черные платья из крепа, опоясанные золочеными цепями, дополняли белые перчатки до запястья, золотые браслеты с переплетенными буквами СС – вездесущим логотипом Chanel, стразы и обручи с бантом как у Алисы, которые фиксировали гладко уложенные волосы точь-в-точь как в голливудском классическом черно-белом кино.

Инес де ла Фрессанж, французская модель, которая внешним видом и раскрепощенностью напоминала саму мадемуазель Шанель, вышла на подиум в черном соломенном канотье наподобие тех, что надевают на трибуны спортивных соревнований, на шопинг или на ланч со светскими подругами, и с единственной нитью жемчуга. Эти аксессуары гармонировали с мягкими дневными жакетами из буклированного твида с золотыми пуговицами, подкладка которых крепилась на золотых цепочках, а лацканы из ткани с тем же принтом, что и платье, были сшиты вручную.

Невероятное платье – любимейшее платье Карла – предназначалось для одного из последних выходов. Его демонстрировала американская модель, блондинка Бонни Берман. Платье было из белого плотного шелкового марокканского крепа, с короткими рукавами, длиною в пол.

На груди было два больших накладных кармана, которые, как и края лацканов, были вручную расшиты золотым бисером мастерами знаменитого Дома François Lesage, сотрудничающего с Chanel и другими известными Домами моды с 1930 года.

Бонни шла по подиуму в этом платье непринужденно, но энергично, как это делают американцы, живо и без намека на пафос. Это смотрелось так, словно она только что вышла из душа, надушилась Chanel № 5, повязала на голову репсовую ленту, чтобы челка не падала на лицо, и нанесла немного помады на губы. Она двигалась по узкому проходу между двумя рядами золоченых стульев подобно спортсменке с безупречной выправкой и естественной улыбкой. Диаметральная противоположность Инес де ла Фрессанж, чья элегантность была легкой, беззаботной и очень аристократичной. Инес появлялась в новых нарядах и смотрела на публику так, будто она прибыла на скачки Prix de Diane в Шантийи или на посольский прием в лимузине с шофером в серой униформе, перчатках и фуражке.

Сидя в этом зале, где под мягкую музыку, подобранную Карлом, проходило дефиле, я мгновенно почувствовал эмоциональный подъем: место в первом ряду – самое важное на любом модном показе – означало для меня кульминацию моего пути. Мне повезло быть другом Карла Лагерфельда. Ни цвет кожи, ни мое скромное происхождение, ни нынешнее отсутствие работы не имели значения. Здесь собралось, наверное, более двух сотен гостей, и тем не менее я наблюдал из первого ряда, как творилась история.

Во время показа все хранили молчание. Первый ряд представлял собой череду безмолвных неподвижных сфинксов. Любые аплодисменты могли создать эффект взорвавшейся в зале хлопушки и отвлечь от плавного ритма фэшн-шоу. В течение многих десятилетий люди соблюдали принятые для парижских показов от кутюр каноны: никаких хлопков до конца дефиле. Полная тишина, никакого обмена мнениями. Это было похоже на мессу, разве что основной задачей здесь было продать идеи дизайнера состоятельным женщинам. К моменту кульминации шоу, хотя пресса, казалось, приняла коллекцию спокойно, мои эмоции зашкаливали и я начал громко аплодировать. Меня не волновало, что это могло показаться неподобающим, я хлопал всегда.

Коллекция, вдохновленная самой жизнью Шанель, оказалась великолепной. «Это похоже на новую постановку пьесы, – сказал Карл после шоу в интервью Сюзи Менкес для International Herald Tribune. – Молодежи важно прикоснуться к ее стилю, и это должно их увлечь!»

В тот день Карл Лагерфельд закрепил за собой статус нового императора моды и гения, с которым Дому Yves Saint Laurent придется считаться. Джон Фэйрчайлд звал его «Кайзер Карл». Год спустя он представил свою первую весеннюю коллекцию прет-а-порте. И вплоть до своей смерти создавал глобальный бренд и имидж, которые не смогла бы создать и сама Коко Шанель.

Это был исторический момент для Карла Лагерфельда.

Теперь, когда я занимал высокий пост в Vogue, меня не удивил звонок от Пьера Берже. Он предлагал встретиться в своем офисе на авеню Марсо, в величественном салоне, оформленном в стиле Второй империи, в штаб-квартире и главном мозговом центре модного Дома.

Мы сели друг напротив друга и быстро перешли к цели визита. «Я хочу дать вам возможность написать подробную биографию Ива», – сказал он.

Это типично французская манера – сегодня я в опале, а завтра мне предлагают огромную сумму денег. Какой резкий разворот на сто восемьдесят градусов! Этот могущественный человек когда-то ненавидел меня так, что отправил обратно в Нью-Йорк, сфабриковав скандал, а теперь он протягивал мне золоченый лавровый венок. Он осознал, что я все еще на коне и обладаю серьезной властью, поэтому абсолютно искренне сделал мне это уникальное предложение. Он также инстинктивно чувствовал, что Ив обожал меня и знал, насколько я понимаю глубину его гения, его умение создавать одежду, которая танцует вместе с той, что ее носит, одежду, которая может поведать миру тысячи романтических, роскошных и изысканных историй.

Я согласился с энтузиазмом. Несмотря ни на что, это была такая высокая честь. Написать книгу об Иве Сен-Лоране в сотрудничестве с ним самим означало сделать еще один серьезный шаг в карьере. Аванс гонорара за книгу мне был выплачен через издательство Knopf.

Работы было очень много, и времени она требовала немало вдобавок к моей основной занятости в Vogue. Анна поддержала меня в этом начинании, но я наивно полагал, что смогу совместить свои задачи, и не просчитал все сложности. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало уволиться или взять неоплачиваемый отпуск в Vogue, чтобы посвятить год или два сбору материалов для книги и ее написанию. Вместо этого я был занят исполнением своих непосредственных обязанностей в Vogue, встречался с Gianni Versace и писал репортажи о модных показах, полагая, что буду заниматься книгой в свободное от основной работы время.

Лиз Тильберис сидит перед Бобом Колачелло, а за ним —Франка Соццани, Ирен Сильваньи, Коломб Прингл и Анна Винтур, сексуальная, как всегда, в коротком открытом платье. На мне сшитый на заказ костюм из хлопчатобумажной ткани, солнцезащитные очки Chanel и соломенная кепка газетчика от Jean Paul Gaultier. Марина Скиано сделала это фото примерно в 1989 году.

Когда я начал писать, я осознал, что не могу хронологически выстроить и описать масштаб творчества Ива Сен-Лорана. Я чувствовал себя пойманной рыбой, брошенной в лодку, отчаянно бьющей хвостом и задыхающейся.

Я был на юге Франции, по заданию Vogue работал над материалом об антикварных магазинах в маленькой деревушке. Я позвонил Пьеру в Париж. Я слишком затянул с книгой, мы оба это знали, но я не хотел признавать этот факт. Он спросил, когда я намереваюсь закончить рукопись. Пока я не сдал ему ни страницы.

Я ответил: «Пьер, Библия писалась не в мгновение ока. Требуется время!»

Пьер лишь посмеялся. Когда я вернулся в Нью-Йорк, мне стало известно, что французский юрист Ален Кобленс, друг Дома Yves Saint Laurent, занят поисками другого автора.

Во время нашего ежедневного бесконечного разговора по телефону Карл вроде как старался меня утешить. Но в глубине души, я уверен, Карл был рад, что все так обернулось. Когда было объявлено, что я стану писать эту книгу, он не сказал ни слова. Просто, пожав плечами, перешел к следующему пункту своей повестки дня. «Не отдавай этому ужасному человеку свой аванс», – посоветовал мне Карл.

Об этом не было и речи: столько денег было уже потрачено. Спустя годы я выписал чек на половину суммы в фонд Пьера Берже – Ива Сен-Лорана с личной запиской Пьеру и обещанием заплатить оставшуюся часть, как только смогу. Я не получил ответа с благодарностью, но чек был определенно обналичен.

То, что я не написал книгу о Сен-Лоране, – одно из моих самых больших сожалений в жизни. У меня была уникальная возможность, но я был слишком наивен, чтобы понять, какой подарок мне преподнес Пьер. Для написания книги был найден отличный автор – Лоуренс Бенаим из Le Monde, и биография получилась выдающаяся. Она недавно вышла на английском языке в издательстве Rizzoli. Обо мне упоминаний в ней нет, но я в любом случае ее рекомендую.

После полутора десятилетий дружбы с Карлом я начал замечать закономерность: он имел склонность вычеркивать из своей жизни людей, которых любил.

Фрэнсис Патики Штайн, его любимый редактор американского Vogue, переехала в Париж и работала над аксессуарами Chanel. Они о чем-то повздорили с Карлом, и Карл больше с ней не разговаривал.

Инес де ла Фрессанж взбесила Карла, согласившись позировать для бюста Марианны, культового символа Франции. Какая Марианна, если она должна представлять Chanel?! Он стал постоянно делать неприятные намеки в адрес Инес в прессе. Каким-то образом она смогла вернуть расположение Карла, прежде чем он умер.

Патрик Уркад, работавший во французском Vogue при Франсис Кресент, годами охотился от имени Карла за ценным французским и европейским антиквариатом. Он нашел один из оригинальных ковров Aubusson в Версале. Через год Карл узнал, что Патрик стал жить вместе со своим партнером. Он был удален из ближнего круга.

Китти Д’Алессио, которая устроила Карла на работу в Chanel, была следующей в списке. Она изменила историю Chanel, наняв Карла. И, возможно, она говорила об этом слишком громко и слишком часто. В результате Китти была не только уволена, ей было запрещено когда-либо снова посещать показы Chanel.

Как и Антонио Лопес, фэшн-иллюстратор, один из самых близких друзей Карла в молодости. Эскизы Антонио были главным источником вдохновения для Карла, когда он работал над дизайном первой коллекции Chloé. В семидесятые годы Карл включал пуэрториканского художника и его лучшего друга Хуана во все свои проекты.

Карл почерпнул от Антонио и Хуана все, что мог, и они купались в роскоши, которую дает нахождение в ближайшем окружении Карла. Целые апартаменты были обставлены изысканными предметами антиквариата в стиле ар-деко для Антонио и Хуана.

В свою очередь, они познакомили Карла с персонажами Фабрики Уорхола, такими как Донна Джордан и Кори Типпин. Есть прекрасные фотографии Антонио и Донны Джордан на пляже в Сен-Тропе, когда они весь сезон гостили на вилле Карла. Все лучшие модели знали и любили Антонио. Он научил их позировать!

Когда мы впервые встретились с Карлом, чтобы сделать материал для Interview, все организовали именно Антонио и Хуан. И вот однажды Карлу все это надоело. Он попросил их вернуть ему винтажную мебель из их парижских апартаментов. И затем просто никогда больше с ними не разговаривал.

В том, что Карл требует назад подарки, не было ничего нового. Однажды он прислал мне из своего хранилища редкое французское канапе восемнадцатого века для моей гостиной. Потом внезапно попросил его вернуть, так что моя гостиная осталась без канапе. Наверное, он хотел его продать. Я уже был предупрежден ранее Джерри Холл, что Карл всегда забирает назад ценные подарки. И он действительно так и делал. Любой предмет антиквариата, подаренный Карлом, можно было считать выданным напрокат.

Кто знает, почему Антонио и Хуан были внезапно изгнаны из святилища. Уверен, у Карла были на то свои причины. Скорее всего, они не были больше полезны ни ему, ни его карьере. Множество других постигла та же участь, и я всегда в глубине души знал, что в любой момент могу оказаться следующим кандидатом на вылет. Карл не прощал людям близости к нему.

Единственный, кто, казалось, избежал этой доли, был настоящая любовь всей жизни Карла, красавец Жак де Баше.

_“ То, что я не написал книгу о Сен-Лоране, – одно из моих самых больших сожалений в жизни._”

Жак никогда не ходил в офис, вообще никогда не работал, а это означало, что он полностью мог посвятить себя Карлу и быть внимательным к нему. Жак никогда не просыпался раньше полудня. Все, что от него требовалось, это подняться в какой-то момент дня и выглядеть элегантно. Он был из знатной французской семьи, подрастерявшей свое состояние, но благородное имя в Париже имеет большое значение, особенно для человека вроде Карла. Все это очень по-европейски, очень по-французски.

Однажды летом мы с Жаком заехали в их семейное поместье и были приглашены к обеду. Я познакомился с его матерью и сестрой. Затем мы отправились на машине в роскошный замок Карла восемнадцатого века в Бретани. Семья де Баше владела виноградником (и до сих пор им владеет), и у Карла всегда было на столе их белое вино.

Во многих отношениях Жак был идеальной любовью для такого человека, как Карл Лагерфельд. Жак был действительно хорош собой и стильно одевался. Все его обожали. Он дружил с Лулу, а также с японским дизайнером Кензо. Он не был ограниченным красавчиком, с ним вполне можно было пообщаться. Он разделял страстное увлечение Карла восемнадцатым веком и французскими королями Людовиком XIV, Людовиком XV и Людовиком XVI. Он жил в стильно декорированных комнатах, обстановку для которых нашел, подобрал и оплатил Карл.

Карл создал мир, в котором ему хотелось жить, а это означало, что каждый вокруг него должен был сыграть свою роль. И что еще более важно, для своей роли вы должны были одеваться соответствующим образом. А Жак был готовым на все и потрясающе привлекательным манекеном. Благодаря Карлу он выглядел как экстравагантный денди восемнадцатого века – Карл не скупился на шубы от Fendi.

Если вы занимали место в жизни Карла, он одевал вас. Когда он отдал мне свои рубашки при нашей первой встрече, это был его способ пригласить меня в свой мир. Палома Пикассо и Инес де ла Фрессанж бесплатно получали одежду в Chanel и Fendi. Так же, как и Тина Чоу, одна из его любимых подруг и муз.

В конце концов Палома, Инес и Тина обнаружили, что больше не входят в ближний круг Карла. Тину эта участь постигла первой. И я невольно участвовал в ее изгнании. Она пришла ко мне, ища помощи у Карла от лица Антонио Лопеса, который умирал от СПИДа.

«Антонио нужны деньги, – сказала мне Тина. – Ты можешь попросить Карла помочь ему? Он тебя послушает».

Я сказал ей, что попрошу. Что страшного в том, чтобы попросить? Мы ужинали с Карлом вечером того дня на Левом берегу, и я подступился к теме:

«Карл, знаешь, Антонио очень болен и нуждается в деньгах. Тина Чоу обеспокоена и спрашивает, сможешь ли ты помочь…»

«О чем ты говоришь?» Он был зол, что я заставил его думать о таких вещах. И никогда больше не разговаривал с Тиной Чоу.

Антонио очень вдохновлял Карла, когда они были моложе, но Карлу не нравилось, когда к нему обращались за помощью, как я узнал с годами. Щедрость могла проявляться только по его собственному побуждению. Это было странно, поскольку я знал по своему опыту, насколько великодушным человеком бывал Карл. Но это происходило исключительно на его условиях.

Билл Каннингем вызвался помочь. Он купил один из рисунков Антонио, чтобы оплатить его медицинские счета. Он заплатил за него наличными и затем перепродал за астрономическую сумму, и эти деньги тоже пошли на лечение Антонио.

Возможно, это помогло Антонио уйти в более комфортных условиях, но эффективного лечения его болезни просто не существовало. Он умер в 1987 году от осложнений, вызванных СПИДом.

Сначала никто не понимал, что происходит и что это за так называемый «рак геев», ворвавшийся в индустрию моды. Конечно же, проблема касалось не только геев; Тина Чоу вскоре сама умерла от последствий СПИДа.

Джо Макдональд, успешный манекенщик, одним из первых умер от СПИДа. Питер Лестер из Interview, Фабрис Симон, замечательный гаитянский дизайнер, модельер Рональд Колодзи тоже умерли. Как и Скотт Барри, один из наиболее успешных чернокожих американских дизайнеров. Барри жил в элегантном особняке из коричневого камня в стиле ар-деко, обставленном банкетками, обитыми роскошным атласом цвета слоновой кости. Я часто думаю о том, каким был бы мир, если бы Скотт Барри жил.

Я не умаляю своих достоинств, говоря, что моя сила заключалась в моей способности быть рядом с маленькой, великой, сильной белой женщиной и поддерживать ее видение. Диана Вриланд всегда отвечала мне безусловной любовью, а Анна Винтур и я стали очень близки. Хочу пояснить, однако, что ни одна из них не ощущалась мной как маленькая женщина. За исключением случаев, когда дело касалось размера одежды.

Анна относилась ко мне как к члену семьи и всегда была рядом, если я в ней нуждался. Когда я решил купить бабушке дом в Дареме в 1988 году, она пошла к С. И. Ньюхаусу и договорилась о беспроцентном займе для меня. Я был так счастлив, что могу это сделать, но она недолго наслаждалась новым жильем. Через год моя бабушка Бенни Фрэнсис Дэвис умерла. В августе того же года скончалась и Диана Вриланд.

Эти две женщины превратили меня в мужчину, которым я являюсь сегодня. Мамуля излучала настоящую безусловную любовь, и я рос в безопасности, о которой она заботилась. Диана Вриланд своим примером дала мне уверенность, размах и смелость стать тем, кем я являюсь сейчас. Их уход примерно в одно и то же время был для меня огромной потерей.

Похоронив бабушку и посетив закрытую семейную похоронную мессу по миссис Вриланд в маленькой часовне епископальной церкви Святого Фомы, я почувствовал всю силу своего горя. За утешением я обратился к еде. У меня началось расстройство пищевого поведения. Некоторые начинают пить, я же съедал по две пачки инжирного печенья Fig Newtons каждый вечер. Переедая, я страдал, испытывал стыд и ненависть к себе. Вскоре килограммы начали откладываться на ранее стройной фигуре.

Я никому не рассказывал, как глубока моя депрессия. Днем я надевал маску, напуская на себя бодрый вид и прячась за модными доспехами, но дома я чувствовал одиночество, скучая по этим двум женщинам, значившим столь много в моей жизни. Во мне был свет благодаря бабушкиному воспитанию и примеру, который она показывала мне. Я шел по жизни с достоинством, как и она, хотя бабушка была лишена возможности добиться большего из-за отсутствия образования и уклада жизни, принятого на Юге. Позже ей все же удалось совершить невозможное, став председателем церковного диаконского совета. По этому случаю я пожертвовал церкви деньги на комнату для причастий в ее честь.

После смерти бабушки я присоединился к Абиссинской баптистской церкви в Гарлеме. Церковь всегда была частью моей жизни, хотя я это и не афишировал. Мои друзья знали, что я хожу в церковь каждое воскресенье, но на работе я об этом не распространялся. Моя рабочая и духовная жизнь были разными вселенными.

Святилище церкви очищало и оберегало мой дух. Традиция ходить в церковь раз в неделю для меня как ритуал обновления, насыщения крови кислородом. Я так давно здесь не был. Проблемы у меня были не с церковью, а с самим собой; я сказал себе, что церковь внутри меня. Отказ от регулярного посещения церкви, к которому я был приучен с восьмилетнего возраста, привел к эмоциональной нестабильности. Так или иначе, я всегда возвращаюсь сюда, чтобы служба, песнопения, молитва напомнили мне, что в черной церкви есть святость и любовь.

Я чувствую себя членом большой семьи, когда дьяконы приветствуют меня добрыми улыбками перед началом утренней службы. И когда прихожанка той же церкви Сисели Тайсон[19] говорит: «Ты вернулся. Где ты так долго пропадал?» – это тоже согревает мое сердце. Незнакомцы – да, незнакомцы – проявляют ко мне искреннее уважение и любовь на утренней церковной службе. Я очень полагаюсь на свою веру и церковь. Я просто сажусь на скамью и, покачиваясь в молитве, благодарю Господа за все, что мне довелось преодолеть.

После смерти бабушки мы с матерью окончательно отдалились друг от друга. Я просто отказался с ней разговаривать. Накопилось очень много ситуаций, когда мать оскорбляла и меня, и бабушку. У них были ужасные отношения: бабушка делала то, что мать не хотела делать, – заботилась обо мне. Мать обижалась за нее на это, но мне так было лучше. Моя бабушка привила мне ценности и традиции семьи и любви. И все же было несколько моментов, когда мне удавалось общаться с матерью, чаще всего на тему одежды. Например, когда она повела меня к лучшему портному в Вашингтоне, округ Колумбия, заказать мой первый костюм – двубортный, из темно-синей шерстяной саржи. Я сказал портному, что хочу, чтобы он был по фигуре с узкими брюками, как у Beatles, но при этом подходил для посещения церкви. В конце концов, куда я еще ходил в костюме, как не в церковь?

_“ Сначала никто не понимал, что происходит и что это за так называемый «рак геев», ворвавшийся в индустрию моды._”

Однажды на Пасху мама приехала в Дарем в бледно-голубом шерстяном костюме Fragonard. Я спросил ее, откуда у нее такой красивый воскресный костюм, и она ответила: «Это не воскресный костюм, а костюм для прогулок».

В тот момент я понял, что у матери хороший вкус. Она разбиралась в моделях нью-йоркских производителей и инстинктивно находила правильные простые линии одежды. Этот костюм, как я теперь понимаю, иллюстрировал кредо Дианы Вриланд: «Элегантность – это отказ от лишнего».

Мать любила одежду, но я не уверен до конца, что она по-настоящему когда-либо любила меня.

Немногие пережили эпидемию СПИДа восьмидесятых-девяностых годов. Ушел и Жак де Баше, любовь всей жизни Карла Лагерфельда.

Когда Жак заболел, с ним невозможно было находиться рядом – он стал невыносим. Последний раз я видел его за кулисами одного из показов Карла, и он вел себя крайне заносчиво по отношению ко мне, бросая оскорбления. Пока он давал выход кипевшей в нем ненависти, я молча удалился. На самом деле ко мне это не имело никакого отношения, было совершенно очевидно, что сознание Жака помутилось. Тогда я понял, что он болен. Он не выглядел больным, но такие слухи ходили. Это была наша последняя встреча, и Жак уже не был самим собой – так находила выражение боль, от которой он страдал. Он вел себя так не только со мной; Жак отталкивал всех, кого знал, всех близких друзей Карла, включая Анну Пьяджи.

Карл навещал Жака в больнице каждый день. Принцесса Диана де Бово-Краон, подруга Жака, почти всегда приходила с ним. Она была словно родственная душа для Карла и оставалась рядом до самого тяжелого момента кончины Жака де Баше.

Жак умер спустя две недели после смерти Дианы Вриланд. Карл никогда не обсуждал со мной его болезнь или уход. Ни разу. Пышных похорон не было, лишь небольшая служба в церкви, где присутствовали Карл, Диана де Бово-Краон и мать Жака. Больше никого не было. По словам Дианы, Карл потерял сознание, когда увидел Жака в гробу. Прах Жака разделили: половину забрала его мать, а вторая часть была отправлена в замок Карла в Бретани, где хранилась в отдельной часовне.

В том году Карл пригласил меня провести Рождество и следующие за ним две недели в своем загородном доме в Ле-Ме-сюр-Сен, в двадцати минутах езды от Парижа (позже он передал этот дом принцессе Монако Каролине). Я предполагал, что Карл будет горевать по Жаку, и, поскольку я сам еще оплакивал бабушку и Диану Вриланд, мы могли бы скорбеть вместе.

«Приезжай в Ле-Ме-сюр-Сен, оставайся сколько хочешь», – написал мне Карл.

В канун Рождества он отправил меня на «Конкорде» в Париж. После посещения церкви я упаковал весь свой багаж Louis Vuitton и прибыл в терминал Air France в Нью-Йорке. Я просто сказал им: «Меня зовут Андре Леон Телли», и мне вручили билет. Когда я приземлился в Париже, личный водитель и телохранитель Карла Бриам встретил меня и отвез прямо в загородную усадьбу в Ле-Ме-сюр-Сен.

Я прибыл за полночь, и Карл меня ждал, не ложился спать. Присутствовали также Лора де Бово-Краон, мачеха принцессы Дианы, и Эрик Райт, ассистент Карла на протяжении долгих лет. Прежде чем разойтись по спальням, все открыли свои рождественские подарки. Я ничего не дарил Карлу – так он пожелал. Ему было невозможно что-нибудь подарить, разве что книгу, но у него был доступ ко всем книгам магазина Galignani на улице Риволи. Карл протянул мне небольшой конус из бумаги с изображениями рождественских эльфов. Внутри, завернутая в папиросную бумагу, помещалась булавка Фаберже с изящно выписанными инициалами ALT на пластине из голубого опала в обрамлении бриллиантов. Это было сногсшибательно!

Дом Ле-Ме был достаточно большим, чтобы у каждого из нас были собственные комнаты, красиво убранные кровати, банные полотенца из льна от Porthault и цветы от любимого парижского флориста Карла. Помещения были обставлены прекрасной французской антикварной мебелью, светильники покрывали огромные бледно-персиковые абажуры начала двадцатого века, типичные для немецких домов. Они напоминали Карлу о его детстве в Германии, где его окружала подобная обстановка. Из каждой спальни открывался великолепный вид, а толстые стены не пропускали звук.

Завтрак всегда подавали в постель. Обед и ужин полностью зависели от расписания Карла и были чистой импровизацией. Его ателье находилось в отдельном здании над гаражом, и доступ в него был закрыт. Ни в одном доме Карла вы не входили в его мастерскую без приглашения. Если вы видели его художественные принадлежности, то исключительно потому, что Карл позволял вам их увидеть и при этом стоял подле вас. Его нельзя было беспокоить, когда он рисовал.

Даже на каникулах Карл работал над своей коллекцией от кутюр каждый день. Он ездил в город, покупал газеты, играл со своим маленьким терьером, включал музыку и садился рисовать коллекции. К ужину мы одевались: Карл всегда в жестких викторианских воротничках, белых рубашках и галстуках, я – в галстуках и свитерах в тирольском стиле, купленных в Comme des Garçons. Лора де Бово-Краон одевалась, естественно, в Chanel. Мы не приступали к еде без него, как он просил. Каждая трапеза была роскошной и сервировалась на изысканном фарфоре.

В течение тех двух недель я виделся с Карлом только в официальной обстановке – за обедом и ужином. Ни единого раза он не упомянул о смерти или болезни Жака, кончине моей бабушки или миссис Вриланд. Все мои идеи о том, как мы разделим горечь утраты, можно было забыть – это быстро стало очевидным. И только сейчас я осознал, что Карл никогда не спрашивал меня о бабушке, ее болезни и уходе. Карл никому не позволял оборачиваться назад. Он ненавидел разговоры о личных утратах. Я никогда не видел, чтобы Карл горевал или оплакивал кого-либо.

Это не означает, что в глубине души он не скорбел. Хотя, казалось, он физически присутствовал среди нас, мыслями он был далеко. Наверняка было сложно сказать, так как он всегда носил солнцезащитные очки. Остальным приходилось подстраиваться и вести беседы за ужином. Мы с Лорой были в полной боевой готовности, пытаясь развлечь его как только могли. Каждая трапеза сопровождалась беседой на его любимые темы: литература, искусство, музыка. Карл был из тех людей, которых нельзя принимать как должное. Вы всегда должны были быть в тонусе, когда приходили к нему, и одетыми с иголочки. Вы не могли себе позволить, чтобы он увидел вас в одной и той же одежде дважды, даже в один день.

Поскольку я планировал задержаться у Карла в Ле-Ме еще на пару дней, Анна Винтур решила, что я могу поснимать там для Vogue. Я организовал съемку падчерицы Лоры де Бово-Краон, принцессы Дианы де Бово-Краон, подруги Жака, на лужайке перед домом в Chanel от кутюр.

В тот момент, когда номер журнала с этой фотосессией поступил в продажу, Карл велел Бриаму вынести из дома все личные вещи семьи де Бово-Краон и передать их консьержу по их адресу в Париже. Он никогда больше с ними не разговаривал. Никаких объяснений дано не было. Возможно, принцесса Диана слишком напоминала ему о Жаке? Но вот так просто собрать ее чемоданы? Это было ужасно.

В марте следующего года Рой Холстон Фроуик, король американской моды и индивидуального пошива, также умер от СПИДа в возрасте пятидесяти семи лет. Последние месяцы своей жизни Холстон провел в Калифорнии, где его возили в «Роллс-Ройсе» по Тихоокеанскому побережью от Санта-Барбары до Лос-Анджелеса.

Вскоре после этого без гроша в кармане умер от СПИДа и Виктор Гюго, давно переехавший из особняка Холстона авторства Пола Рудольфа.

Что, если бы Холстон дожил до моих лет? Его талант не уступал гению Сен-Лорана или Юбера де Живанши. Минималистичная элегантность его кашемировых двоек, которые носили Джеки О[20] и Лорен Бэкол, была последним словом моды.

_“ Если мне было грустно, я начинал есть. Если это не помогало, я продолжал есть, пока в конце концов не получал необходимый эффект._”

В то ужасное время мое сексуальное воздержание спасло мне жизнь. Фран Лебовиц называла меня «монахиней» – и была недалека от истины. Несмотря на окружавшие меня вездесущие наркотики и секс, я редко принимал во всем этом участие, частично из чувства страха. Я не доверял людям. Возможно, после ситуации с Майклом Коуди и Пьером Берже я боялся, что даже мысль о том, чтобы с кем-то переспать, вызовет волну сплетен обо мне. Исходя из моего опыта, это могло роковым образом сказаться на моей карьере.

На самом деле я был слишком напряжен и зажат, чтобы завести любовника. Я не преодолел последствий своей детской травмы, и теперь близкие отношения меня пугали. Я вытеснил все мысли о любви. Вместо этого я продолжал фокусироваться на карьере, даже не задумываясь о личной жизни, пока не стало слишком поздно, чтобы что-то начинать. Моими друзьями были коллеги по работе – Бетти Катру, Лулу де ла Фалез и Карл. Моя социальная жизнь заключалась в посещении примерок с Сао Шлюмберже. Я считал себя очень умным тогда.

Секс, в отличие от успеха, не был у меня в приоритете. Если мне было грустно, я начинал есть. Если это не помогало, я продолжал есть, пока в конце концов не получал необходимый эффект. Я признаю это! Спасением от всей боли, которую мне приходилось переносить в отсутствие любви, была еда и еще раз еда.

В то время в воздухе витала смерть. Внутренне я чувствовал, что начинаю терять над собой контроль. И, видимо, Анна Винтур это замечала. В начале девяностых она спросила меня, не хочу ли я уехать из Нью-Йорка, пару лет пожить в Париже и поработать в офисе Vogue на бульваре Сен-Жермен. Это было щедрое предложение, свидетельствующее о широте души и любви в сердце Анны. Она отреагировала на мои потери не так, как это сделал бы обычный босс. Это была не «ядерная Винтур», как ее называли таблоиды. Она проявила себя как заботливый друг.

Конечно же, я согласился.

Все было организовано шефом парижского бюро американского Vogue Сьюзен Трейн, являвшейся членом сообщества Colonial Dames[21]. Сьюзен приехала в Париж в 1951 году и стала здесь душой общества. Она была любимым американским редактором моды Дианы Вриланд, и по этой причине Грейс Мирабелла неофициально отказалась от ее услуг. Но Сьюзен любили также С. И. Ньюхаус и его супруга Виктория, поэтому Грейс не удалось ее уволить.

Когда я начинал работать в Vogue, миссис Вриланд позвонила мне и пригласила на ужин, чтобы обсудить «кризисную ситуацию со Сьюзен Трейн». Она очень беспокоилась о здоровье Сьюзен, так как Vogue был всей ее жизнью. Она никогда не была замужем, у нее не было детей, никого, кроме пары миниатюрных такс коньячного цвета по имени Найсли и Гого.

«Повидайся со Сьюзен, когда поедешь в Париж писать о коллекциях», – сказала миссис Вриланд.

На протяжении многих лет миссис Вриланд поддерживала эту дружбу, подпитывая ее личными просьбами. Например, она могла переслать Сьюзен Трейн свои вышитые подушки и попросить ее найти лучшего мастера по реставрации вышивок в Париже. Я был рад, что воспользовался возможностью. Сьюзен позаботилась о том, чтобы мой переезд в Париж прошел максимально гладко. Как только я устроился, Сьюзен пригласила меня к себе на мой первый после возвращения в Париж ужин.

Она провела для меня экскурсию по квартире и рассказала, что была любимицей Парижа в пятидесятые. В ее спальне на почетном месте среди аскетичного убранства висела знаменитая работа Рене Грюо, на которой она изображена в костюме Balenciaga цвета голубого веджвудского фарфора, в шляпке-таблетке и длинных белых перчатках.

Мы говорили о том, каким великим человеком была Диана Вриланд и как тяжело было ее потерять. «Знаете, что сказала мне Грейс Мирабелла, когда пришла к власти? Она позвонила мне по телефону и произнесла: «Сьюзен, расслабься, не переживай». Типичная Грейс, всегда изъясняющаяся вокруг да около.

Сьюзен очаровывала своими знаниями и американским стилем; она носила элегантную простую одежду, красивые шарфы, брюки и соответствующие этому образу строгие туфли на невысоком каблуке. Она резюмировала влияние, которое Ив Сен-Лоран оказал на моду: «Мы носили брюки. Теперь мы носим длинные юбки и сапоги. Оставаясь невидимым, он держал руку на пульсе времени. Казалось, он знал, чего мы хотели, еще до того, как мы сами это осознавали. Он все расставил по своим местам».

Сьюзен Трейн никогда по-настоящему не вышла на пенсию и была принята в члены Ордена изящных искусств и литературы за свою блестящую книгу о куклах в нарядах от кутюр во время Второй мировой войны. Фотографом для этого издания выступил Дэвид Зайднер.

«Андре, эти современные молодые редакторы моды ничего не знают. Они даже не знают основ, например что такое вкладка мартингейл на спинке пальто Balenciaga!» – говорила она. Ее разочарование было столь ощутимо.

Были между нами периоды охлаждения, когда она начинала придирчиво инспектировать мои расходы. Это так в духе Condé Nast! И в духе Vogue! Моя квартира на бульваре Тур-Мабур, откуда открывался вид на Дом инвалидов, где похоронен Наполеон, оплачивалась компанией. Телевизор арендовался компанией. Счета в ресторанах оплачивались при условии наличия чека. У меня был постоянный помощник Сирил, который также был моим водителем.

Я стал пользоваться дорогостоящей и очень удобной услугой по ручной стирке в любимой прачечной Лагерфельда, расположенной на Правом берегу. Мои простыни, рубашки и остальная одежда сдавались в стирку и химчистку, и все это списывалось на расходы, отчет о которых сдавался в парижское бюро и, я полагаю, направлялся в Нью-Йорк. Не жизнь, а мечта.

Я очень сдружился с Миуччей Прада и Томом Фордом. Иногда я проводил выходные с Джанни Версаче и его партнером Антонио д’Амико на озере Комо, коротая время в халатах за бесконечным просмотром фильмов перед легким ужином. После него мы смотрели старое доброе голливудское черно-белое кино.

Джон Гальяно был уникальным визионером, но в начале девяностых мир моды воспринимал его как андеграунд-дизайнера. Его коллекции не продавались, он не был представлен ни в каких магазинах. Мне встречалось его имя в Лондоне, но я не знал, что он великий дизайнер, пока Эммануэль Альт из французского Vogue не сказала мне: «Тебе просто необходимо увидеть коллекцию Джона Гальяно».

«Опиши мне ее», – сказал я.

«Ее сложно описать, тебе нужно просто ее увидеть».

В конце концов я посмотрел коллекцию Гальяно – Эммануэль была права.

Крой Гальяно был каким-то волшебством: более молодой, сексуальный, чем что-либо созданное до него. Он нарушал все правила и устанавливал свои. На съемку одежды Galliano для Vogue были направлены Грейс Коддингтон и фотограф Стивен Майзел. Внезапно имя Гальяно оказалось у всех на слуху.

После миланской Недели моды осень/зима 1993 года мы с Анной Винтур вернулись в Париж поздно ночью. Я довез ее до отеля Ritz и на ее машине отправился с визитом к Гальяно. Перед моими глазами предстали дизайнер и его помощник, язвительный Стивен Робинсон, словно в сцене из спектакля по Чарльзу Диккенсу. Они сидели на полу, разогревая консервы бунзеновской газовой горелкой. За спиной у них стоял манекен в пышном бальном платье.

Глядя на это платье, я понял, что Гальяно работает над одной из величайших парижских коллекций. Оно еще не было закончено, но я уже это чувствовал. Кринолин платья был сделан на основе вшитых в ткань пластиковых трубок из магазина хозтоваров. Этим достигался эффект невероятной легкости – юбки взлетали, когда модель двигалась, и струились за ней по подиуму. Ничего подобного мир моды до сих пор не видел. И при этом в дизайне явно прослеживалось влияние моды девятнадцатого века.

«Это будет невероятно», – сказал я. Либретто к показу написала Аманда Харлек, креативный директор и муза Гальяно. Ее идея заключалась в том, что модели изображали русских цариц, покидавших Зимний дворец во время революции и оказавшихся в Шотландии по пути в Эскот в Англии. Таков был сценарий, и именно через такие истории воспринимала моду Диана Вриланд, через подобные образы рассказывал о моде и я. Эту идею Гальяно взял и превратил в коллекцию.

Первые вышедшие на подиум модели изображали русское величие, цариц, бежавших от революции, окровавленных, раздавленных и все еще в туфлях на тонких шпильках. Девушки шли по подиуму в огромных, немыслимых кринолинах и изящных легких блузках. На них были лифы, поношенные и рваные, из-под верхних юбок выглядывали нижние, словно они были разорены и убегали с вшитыми в одежду драгоценностями.

Переход ко второй части показа: «царицы» достигли Шотландии. Мы видим, как они высоко в горах преследуют оленей в ярких мини-килтах, похожие на героинь исторических романов, с турнюрами из перьев, как утиные хвостики, и кружевными кофточками, спадающими с плеч.

В третьем акте главные героини добрались до Аскота тридцатых годов, надев длинные вечерние платья из шармеза и шелкового атласа, скроенные по косой. Сверху – русские военные шинели, накинутые на плечи, – остатки того, что они успели вывезти с собой из России.

Это происходило в марте. Вся модная публика только и говорила, что о Гальяно: что же он предложит на следующий сезон в сегменте прет-а-порте? Летом я снова зашел навестить Джона.

«У меня нет денег», – сказал он. Его партнер отказался от финансирования новой коллекции.

Это была ужасающая новость для Гальяно, для меня, для всей модной индустрии. Талант уровня Гальяно – это пульс нашей отрасли. Сейчас все замерли в ожидании: чем еще он удивит? Но в следующем сезоне о нем могли и забыть.

Мы встретились за обедом с Гальяно и Стивеном Робинсоном. Их трясло, они нервничали, рассказывая мне подробности ситуации. Спонсор Гальяно, Plein Sud, привык к крупным коммерческим коллекциям, понятной, востребованной одежде, доступной всем. Выглядело дело так, словно они понятия не имеют, как обращаться с личностью такого масштаба, как Гальяно. Они не сочли коллекцию достаточно перспективной, чтобы инвестировать в нее.

Итак, Гальяно, бесспорно талантливый художник, не имел ни денег, ни средств для пошива своей коллекции и постановки шоу. Он в буквальном смысле слова спал на полу квартиры Стивена.

«Ты не можешь пропустить сезон, тебе нужно быть в строю», – сказал я и пообещал сделать все от меня зависящее, чтобы помочь ему.

Я рассказал Анне Винтур о том, что происходит, и перешел к похвалам его блестящей коллекции с понятными каждому платьями косого кроя, которые произносил уже не раз. Не существует более женственного платья, чем платье Galliano. Он заново изобрел технику кроя по косой.

«Гальяно поэт, – сказал ей я. – Он Бодлер в мире от кутюр!»

«Сделай все необходимое, чтобы показ Galliano состоялся», – сказала Анна.

Vogue оплатил поездку Гальяно в Нью-Йорк на Рождество 1993 года. В течение трех дней все в Vogue представляли его ключевым игрокам, с которыми ему нужно было встретиться. Мы с ним провели эти три дня вместе, мотаясь по Нью-Йорку. Гальяно был в обычном для себя образе: напудренные волосы и камзол в духе восемнадцатого века.

Затем я устроил званый обед в честь Гальяно в ресторане Mortimer’s в Верхнем Ист-Сайде. На нем присутствовали Анна Винтур, Кэти и Дональд Маррон, я также пригласил Иман, которая появилась в огненно-красном вечернем платье с горизонтальными полосками от Azzedine Alaïa с перчатками в тон. (У меня перехватило дух!)

Также присутствовали Джон Балт, инвестиционный банкир PaineWebber и друг четы Маррон. Основная цель этого небольшого обеда была в том, чтобы завершить сделку с Балтом о финансировании следующего шоу Гальяно.

Гальяно не особо охотно общался с незнакомцами. С тех пор он научился внятно излагать свои концепции, но тогда за обедом он практически все время молчал и заметно дрожал.

К концу обеда Балт предложил приехать в Париж, посмотреть, над чем работал Гальяно, и «возможно, дать денег на показ».

В январе Балт прилетел на «Конкорде» в Париж, и мы встретились с ним и Гальяно за чаем в лобби отеля Bristol. Гальяно и в этот раз ужасно нервничал, стеснялся, его трясло, но я заполнял паузы восторгами в отношении его коллекции.

«Сколько вам нужно денег, как вы полагаете?» – спросил Балт.

Гальяно не имел ни малейшего представления.

Я вмешался: «Мы примем столько, сколько вы готовы выделить. Пятьдесят тысяч долларов, скажем?»

Балт улетел в Нью-Йорк и вернулся через неделю, чтобы снова встретиться с нами в Bristol. На этот раз присутствовал главный помощник Гальяно Стивен Робинсон.

«Вы сможете сделать шоу на пятьдесят тысяч долларов?» – спросил Балт.

Гальяно сказал: «Да, полагаю, сможем».

«Да, мы сможем закупить ткани, сделать образцы, организовать примерки и сшить коллекцию на эти деньги», – ответил Стивен.

«У моего юриста на эскроу-счете для вас деньги. Вы можете получать к ним доступ по мере необходимости. Распорядитесь ими разумно. Сделайте показ».

Гальяно и Стивен приступили к работе. Я проведывал их время от времени, брал какую-то мелочь в парижском офисе и покупал для всей команды еду в McDonald’s, когда это казалось необходимым. Они были бедны и считали каждый цент из этих пятидесяти тысяч долларов.

Большая проблема заключалась в том, что Гальяно негде было устроить показ.

Я ломал голову, разъезжая по улицам Парижа в поисках подходящего места. Были идеи насчет Института исламской культуры или Фонда Моны Бисмарк. Потом меня осенило: частная резиденция мадам Сао Шлюмберже!

Мы с Сао часто обедали в отеле Ritz, и потом я сопровождал ее на примерки от кутюр в Saint Laurent, Lacroix и Chanel. Сао только что переехала из знаменитого особняка семнадцатого века Hôtel de Luzy на Левом берегу в недавно отремонтированную квартиру на Правом берегу. Hôtel de Luzy пустовал. Это было пятиэтажное здание, вмещавшее библиотеку, хранилища для меха и столового серебра, а также диско-зал в подвале, напольная плитка которого светилась, когда на нее наступали.

Мы пригласили Сао на ланч и попросили об одолжении. Согласится ли она любезно предоставить свой дом для показа?

Она была в восторге от идеи. «Конечно, не вопрос!» – среагировала она.

«Я посажу вас в главной зале на диван, а модели будут скользить мимо вас!» – сказал я.

«Отлично, придется мне сделать небольшую подтяжку лица», – ответила Сао.

С ее стороны было чрезвычайно любезно предоставить нам свой дом для показа безвозмездно. Она понятия не имела, кто такой Гальяно, но была моим добрым другом и доверяла мне.

Все трудились бесплатно, чтобы помочь Гальяно. В его распоряжении была вся редакция Vogue. Маноло Бланик бесплатно предоставил обувь. Стивен Джонс бесплатно создал шляпы для каждого образа. Стилисты и визажисты также работали на энтузиазме. Никто из моделей, включая Линду Евангелисту, Кристи Терлингтон, Кейт Мосс и Наоми Кэмпбелл, не запросил гонорар. Аманда Харлек взяла напрокат ювелирные украшения в Cartier, Van Cleef & Arpels и Harry Winston. Мы все старались поддержать Гальяно, так как понимали, насколько блестящий перед нами кутюрье.

В ночь перед показом в доме Сао царила подготовительная суета. Размечая рассадку для показа и проверяя дым-машины, я осознал, что вся остальная команда внизу, в подвале, танцует на освещенном пульсирующем полу. Вся, включая Гальяно! Как будто это была какая-то диско-вечеринка. Я видел, как Аманда старалась вытянуть режиссуру и стайлинг, расставляла мебель и двигала колонки. Она единственная занималась делом.

Я закричал Аманде: «Собери команду, иначе я зову Сао, отменяю все и не участвую в происходящем!»

Аманде удалось вернуть к работе всех, включая Джона. Коллекция была небольшая, всего семнадцать выходов, но именно с них началась легендарная карьера Гальяно. Показ проходил в два этапа: первое шоу в девять тридцать, второе – в одиннадцать тридцать. На Кейт Мосс еще зашивали платье, когда стартовало первое дефиле. На обоих шоу были полные залы зрителей. Все светские дамы жаждали получить приглашение. Мир моды в те времена был меньше, но все ключевые игроки присутствовали: Vogue, The New York Times, WWD.

Мир стоя рукоплескал гению Гальяно. Это был момент истины для фэшн-индустрии. Анна появилась в костюме Chanel и пришла в восторг от увиденного. Тот показ стал эталоном для мира моды. Бренды стали выбирать для фэшн-шоу исторические места, а не только подиумы, или лобби отеля, или подвал Лувра, или стандартные шатры, сооружавшиеся в саду Тюильри для дефиле прет-а-порте.

Теперь все дизайнеры устраивают из показа настоящий спектакль, но первым это сделал Гальяно. Любой дизайнер на свете что-то да скопировал у него. Даже Карл Лагерфельд изменил свой подход к показам после триумфа Гальяно. Карл, конечно же, делал это на совершенно ином уровне: он строил виллы стоимостью четыре-пять миллионов долларов ради пятнадцатиминутного шоу Chanel. Гальяно это делал практически без бюджета, за гроши.

После такого успеха все кинулись к Гальяно: Bergdorf Goodman и Saks Fifth Avenue хотели закупить его коллекцию. Светские дамы, такие как Энн Басс и Сао Шлюмберже, шили у него на заказ. Публика жаждала его творений.

Я умудрился провернуть все это, сохранив одобрение и дружбу Карла Лагерфельда. Это стало возможным, потому что он не видел угрозы в Гальяно. И поначалу оно так и было – Гальяно не представлял для него опасности. Но то шоу проложило ему путь для новых карьерных вершин: вскоре он стал ведущим дизайнером Givenchy. Через год он ушел оттуда, получив еще более грандиозное предложение: должность креативного директора и дизайнера от кутюр Дома Christian Dior. И это превратило Гальяно в самую важную фигуру мира моды.

Легендарный Дом Dior – самый крупный в истории современной моды. Там начинал Ив Сен-Лоран, проработавший недолго до того, как у него случился нервный срыв и он открыл собственный Дом. Шанель была великим дизайнером, но Диор – имя, которое стало символом парижской моды от кутюр.

В Dior заказать по вашим меркам можно было все, даже тонкий зонтик-трость из шелка. Dior всегда был запредельной роскошью. Звезды мирового кинематографа, такие как Марлен Дитрих, Рита Хейворт и Софи Лорен, одевались в Dior.

Титулованные дамы, включая Диану фон Фюрстенберг, шили свои свадебные платья в Dior (для Дианы фон Фюрстенберг платье создал Марк Боан, который пришел на смену Сен-Лорану).

Однажды в субботу, поздно вечером, спустя несколько лет мне позвонил Гальяно и пригласил приехать в свою студию посмотреть новую коллекцию. В последнее время мы не так регулярно общались, и я был удивлен его приглашением. Я взял машину и приехал к нему – все было так, словно мы разговаривали только вчера.

«Это тебе», – сказал он и протянул мне маленькую голубую коробочку. Внутри был орден Британской империи, врученный ему Елизаветой II, королевой его родной Англии.

«Ты, словно Крысолов, созвал ко мне людей. Они шли под твою дудочку», – сказал Джон.

Его подарок и признание меня ошеломили. Это был один из наиболее значимых моментов в моей жизни. Я храню коробочку и орден в сейфе до сих пор.

Гальяно понимал меня, а я – его. Я чувствовал, на какой он волне, где черпает источники вдохновения. Раньше меня обвиняли в том, что я сплю со всеми дизайнерами, но правда такова: я вживаюсь в их мечту, я принимаю их мечту, я становлюсь частью их мечты. Мы близки с Гальяно на человеческом уровне. Он гений, визионер, поэт. Безумный поэт, как Рембо, Верлен или Бодлер. За всем его экстравагантным романтизмом стоит серьезное мастерство, превосходное знание своего дела. Он понимает, как заставить платье элегантно струиться, подчеркивая женское тело.

Тот показ в доме Сао Шлюмберже был переломным моментом в истории моды. Я думаю, Джон его никогда не забудет. Он становился все более знаменитым, грандиозным, влиятельным. Это было суждено ему изначально. И, конечно же, как Икару, ему суждено было пасть.

Стивен Робинсон перешел вместе с Гальяно в Givenchy, а затем в Dior. Он был правой рукой Гальяно, а вот Аманда Харлек, его креативный директор, почему-то осталась за бортом.

Внешне, возможно, это не выглядело как что-то принципиально важное. Но я понимал, насколько значимую роль играла Аманда в творчестве Гальяно. Когда мы только познакомились, Анна послала меня снимать ее дом в Глин Сайварч, древнее семейное валлийское гнездо семьи Харлек. Раньше это было великолепное загородное поместье, но теперь особняк находился в плачевном состоянии. Книги в переплетах из золоченой кожи следовало бы отправить в музеи. Набивка вылезала из всех дыр ветхих шелковых сидений стульев эпохи Георга III. Сотни летучих мышей с их ядовитым пометом захватили каменный амбар. Но Аманда была выше подобных мелочей и хранила верность стилю среди разрухи.

Редактором съемки должна была выступить Изабелла Блоу, меня же Анна попросила быть на подхвате и помочь, если что-либо потребуется. Естественно, Изабелла не могла себя заставить даже взбить подушку, поэтому в итоге всю работу выполнял я, а она только крутилась вокруг с разговорами. Мы с ней серьезно сцепились из-за того, что она отказалась возиться с пылесосом.

В перерыве мы с Амандой сбежали от разглагольствований Изабеллы на пляж. Пока мы прогуливались, Аманда собирала осколки стекла и камней из пены прибоя Ирландского моря.

«Это для чего?» – спросил я.

«Я отправляю их Джону. Это цвета, которые нам нужно использовать в следующей коллекции».

Вот так она работала. С тех пор мы подружились. Аманда уникальная женщина, хрупкая, но знающая свое дело. С оксфордским образованием. Она писала сценарий шоу как роман, и именно с этого Джон начинал создание своей коллекции.

Зная все это, я был удивлен, узнав, что Гальяно не побеспокоился о должности для Аманды в Givenchy. Она долгие годы оставалась его музой и была рядом в самые непростые времена. Я думал, что о ней позаботились, но ходили слухи, что это не так.

Аманда тогда находилась в процессе развода со своим супругом лордом Харлеком. Справедливости ради замечу, что она получила от него неплохие деньги. Леди Харлек (она сохранила свой титул) переехала на ферму в Шропшире со своими двумя детьми, Таллулой и Джассетом. Я отправился в Шропшир на съемку для Vogue.

Страстная наездница, Аманда держала лошадей. Огромных лошадей, на которых она взлетала легко, как перышко. Они прыгали через препятствия и тому подобное. Я сфотографировал ее верхом на одном из этих великанов – получился прекрасный снимок.

В ту ночь было холодно, мы с Амандой устроились у камина, и она разоткровенничалась. Ее расходы были огромными, а зарплата в Givenchy – ничтожной. Гальяно и Стивен Робинсон были приняты в Dior с солидными зарплатами и бонусами. Но Аманде Dior почему-то вообще не сделал предложение. Гальяно был так сосредоточен на себе, что не подумал об Аманде. Он даже на звонки ее не отвечал.

В своих бесконечных ночных беседах по телефону с Карлом я невзначай упомянул, как Гальяно обошелся с Амандой. Карл никогда не отзывался плохо о Гальяно, потому что знал: это настоящий природный талант. Хотя никаких восторгов по поводу коллекций Гальяно я от Карла тоже не слышал. Мы обсуждали, кто заказывает одежду от Galliano – мадам Шлюмберже, Энн Басс – и что заказывает Анна Винтур. И тут я сказал: «Знаешь, ведь Аманде в Dior не платят». Если преподнести ему информацию определенным образом, что-то могло из этого выйти. Он не среагировал сразу же, и это означало, что он в раздумьях.

«Приведи ее завтра на показ, – сказал он. – Но пусть сначала она зайдет в бутик и выберет себе все, что ей понравится». Это была магическая формула: он заинтересовался.

Я позвонил Аманде и предложил ей встретиться со мной на ступенях бутика Chanel на улице Камбон ровно в девять сорок пять утра. Шоу начиналось в одиннадцать, но для нас бутик открыли раньше. «Забегаешь туда, хватаешь все, что захочешь, – шляпу, туфли, перчатки, сумку. Одеваешься, оставляешь старые вещи там, прыгаешь в машину, и мы сразу едем на показ».

Аманда выбрала темно-серый костюм с золотыми пуговицами, и мы уехали. Никто не поднял вопрос об оплате и не ожидал этого от нас.

Я понятия не имел, как все пройдет. Карл даже не был знаком с этой женщиной – он мог повести себя как угодно! Но у меня было предчувствие.

Когда мы подъехали, главный редактор французского Vogue Джоан Джулиет Бак стояла прямо у входа и, вытаращив глаза, наблюдала, как мы с Амандой выходим из машины. Аманда была одета в Chanel – трудно было не узнать золоченые пуговицы, крой, туфли. Джоан Джулиет подкралась, как кошка, готовая наброситься на мышь.

«Что ты здесь делаешь, Аманда?» – спросила Джоан, подняв брови в деланом недоумении.

«Да так, просто решила зайти», – ответила Аманда, не останавливаясь.

Но Джоан не унималась: «Андре, почему Аманда с тобой?»

«Продолжай идти, не говори больше ни слова», – прошептал я Аманде.

Мы сразу же проследовали за кулисы, и я представил Аманду Карлу. Между ними моментально проскочила искра. Словно любовь с первого взгляда. На него так подействовали ее респектабельное английское происхождение, достойное образование, безупречные манеры. И он был явно впечатлен выбором вещей, который она сделала в бутике Chanel (конечно же, я дал свои рекомендации Аманде, какой костюм и аксессуары ей выбрать!).

Прежде чем мы пошли занимать места, Карл оттащил меня в сторону: «Отведи ее в ателье от кутюр и скажи, что ей сошьют все, что она захочет». Между бутиком и ателье огромная финансовая разница. В бутике ты снимаешь готовую одежду с вешалки, а пошив от кутюр требует примерок! Это колоссальные деньги. И Карл не сказал, что она может выбрать какую-то одну вещь. Он сказал, что она может выбрать что угодно. Бесплатно!

Такое право выбора вещей от кутюр предоставлялось только женщинам, о которых Карл был чрезвычайно высокого мнения. Его контракт подразумевал, что он может одевать кого пожелает. Поэтому везло многим, включая супермоделей Наоми Кэмпбелл, Линду Евангелисту, Кристи Терлингтон и Клаудию Шиффер, которые запасались десятками дорогущих кашемировых двоек в бутике на улице Камбон.

На следующий день мы позвонили в ателье от кутюр и договорились о встрече. Аманда не была богатой дамой, как Сао Шлюмберже или Анна Винтур, и не одевалась обычно в кутюр, просто у нее было великолепное чувство стиля. Она вела себя очень уважительно в ателье и заказала длинное черное пальто, строгое, наподобие монашеского одеяния, и белое плиссированное платье.

Карл позвонил мне тем же вечером и сказал, что ему сообщили о ее заказе. «Это прекрасный выбор, – заметил он. – Думаешь, мне стоит предложить ей работу в Chanel?»

«Ну конечно же!»

Аманда не сразу согласилась уйти. Она была близка с Гальяно – они дружили много лет. Карл попросил меня поехать в ее дом в Шропшире на День благодарения и убедить ее перейти в Chanel. Было жутко холодно, так холодно, что я собственноручно собирал хворост для растопки и был вынужден попросить Ritz доставить мне мою дубленку Fendi. Она спасла мне жизнь, так как потребовалась неделя, чтобы убедить Аманду перейти в Chanel. Она вернулась в Париж, попросила достать из архивов знаменитые костюмы Chanel шестидесятых годов и сфотографировалась в них. Так она объявила миру о своей новой должности. С тех пор она ее не меняла.

Хотя Гальяно не очень красиво обошелся с Амандой, они оставались близки на протяжении того времени, что он возрождал Dior. Никто не смог бы повторить того, что он сделал для марки, справиться с этим мог только его гений. Гальяно внес огромный вклад в развитие моды. Он дурной человек, полностью потакающий своим желаниям, но в начале пути он был скромным. Чем успешнее он становился, тем больше портился его характер, разрушая все на своем пути. На собственных показах он требовал для себя личную VIP-гримерку, декорированную шкурами зебр, особыми диванами и прочее. Сначала это была небольшая импровизированная комната для общения с людьми, но со временем она начала утопать в роскоши.

Гальяно настоящий поэт. Я никого в жизни ни за что не осуждаю. У него были проблемы, в том числе со злоупотреблением наркотическими веществами. Всякий раз, когда у него случался кризис в Dior, его отправляли на лечение в швейцарские клиники.

Стивен Робинсон умер в возрасте тридцати восьми лет от сердечного приступа. Он был креативным директором Dior и собственной линии Гальяно и знал, что Гальяно хочет сказать, еще до того, как он об этом подумает. Стивен посвятил Гальяно всю свою недолгую жизнь, он все для него сделал.

Я присутствовал на похоронах Робинсона в Париже. Гальяно был раздавлен его смертью и никогда до конца не оправился от этого удара. Стивен был его лучшим другом. Несмотря на неслыханный успех Dior, на всю личную славу, я думаю, Джон чувствовал себя очень одиноко после смерти Стивена.

Много лет спустя у Гальяно случился срыв. Что еще хуже, это произошло на публике и было записано на видео. Я был шокирован, когда увидел запись. Я так и не могу поверить, что он сказал то, что сказал, но на записи все зафиксировано и я слышал это своими ушами. Я полагаю, он был под воздействием сильной интоксикации, когда делал эти антисемитские заявления. Возможно, в тот момент в нем говорила темная, демоническая сторона его существа. Это было ужасно для меня и для всего модного сообщества. Гальяно уволили из Dior.

Позже Анна Винтур взяла Гальяно под свое крыло, но ни один из крупных модных Домов не желал иметь с ним дела. Его отправили на лечение, он получил необходимую помощь и продолжает оставаться талантливым дизайнером. Он неизменно добр ко мне, когда мы видимся. Гальяно совершенно другой человек, когда трезв, и тогда с ним хорошо быть рядом. Он навсегда останется для меня другом, человеком со всеми его несовершенствами, обладающим огромным талантом. Ничто не может уменьшить значимость этого гения-провидца. В настоящее время он отвечает за дизайн коллекций Maison Margiela от кутюр в Париже. Анна Винтур остается его преданной клиенткой и по сей день продолжает заказывать у него платья.

Жизнь меняется. Жизнь продолжается. Нужно несмотря ни на что двигаться вперед. Я такой же грешник, но я снова и снова поднимаюсь и ищу спасения.

В Vogue под руководством Анны Винтур работали профессионалы высочайшего класса. Она окружила себя сильными личностями, имеющими собственную точку зрения, что периодически приводило к разногласиям. Карлин Серф де Дудзеле хотела поместить на обложку платье Bill Blass. Но Анна Винтур попросила меня рассказать о том же самом платье в моей колонке. В фэшн-департаменте случился крупный скандал, и в итоге Анна отдала это платье мне, а не Карлин. После этого мы с Карлин не разговаривали друг с другом на протяжении пяти лет.

Признаю: я человек настроения и со мной не всегда легко. Близость к Карлу Лагерфельду вдобавок к моему независимому характеру означала, что я мог постоять за себя не хуже, чем Анна в ситуации с Грейс Мирабеллой. Но я никогда не делал ничего неподобающего или вульгарного. И никогда сознательно не шел на конфликт.

Анна немногословна. Она полагалась на редакторов и экспертов, на наше мнение об одежде и коллекциях. Возможно, она не была до конца уверена в выборе тех или иных вещей для журнала. Она никогда не участвовала в съемках с тех пор, как возглавила Vogue. Окончательные решения всегда оставались ее прерогативой, и она блестяще умеет их быстро принимать, но нельзя сказать, чтобы она когда-либо испытывала сильные эмоции в отношении одежды. Ее страстью была власть. Даже не произнося ни слова, она повелевала. Она обладала этой властью и блестяще ее использовала для построения карьеры.

В определенный момент Анна перестала поручать мне съемки. Возможно, она полагала, что мне не хватает визуального мышления или изящества, или ей нужна была женская точка зрения. Женщины-редакторы – Грейс Коддингтон и Карлин Серф – были весьма влиятельны, это было совершенно очевидно. Хотя я не чувствовал себя их конкурентом, атмосфера в нью-йоркском офисе теперь была очень напряженная.

После успеха шоу Гальяно в доме Сао Шлюмберже стало ясно, что в Vogue я достиг своего потолка. Официально Джона Гальяно «спасла» Анна Винтур, но всю, так сказать, черновую работу проделал я. Увы, мои усилия не получили должного признания или оценки. Но я мирился с таким положением дел, пока мне это окончательно не надоело.

Анна Винтур, исполненная императорского величия, поместила меня под стеклянный колпак, по всей видимости решив, что для меня больше нет серьезных задач. Я, например, не мог консультировать Институт костюма при музее Метрополитен, в то время как другие талантливые редакторы становились кураторами выставок. Анна Винтур не видела меня в роли куратора. Это болезненно ущемляло мое самолюбие. В конце концов, я этому учился у великого гуру моды – Дианы Вриланд.

С Анной у нас не было ни крупной ссоры, ни громкого разрыва. Однажды я просто зашел в ее офис в Нью-Йорке, а когда вышел, хлопнул дверью. Не было никаких пререканий или споров. Анна Винтур в споры не вступает. Я не помню подробностей того, что я ей сказал, или того, что конкретно меня к этому подтолкнуло. Я просто был сыт по горло.

Вернувшись домой, я забронировал билет обратно в Париж и не отвечал на звонки из Vogue. Карл Лагерфельд изо всех сил старался вразумить меня. «Тебе бы лучше вернуть ее расположение», – увещевал он меня.

Я не хотел этого слышать. Я покончил с Нью-Йорком, покончил с Парижем и покончил с интригами в мире моды. Все, что я знал наверняка, это то, что мне нужен ментальный детокс. Моя бабушка вот уже пять лет как умерла, а у меня даже не было возможности сбавить обороты и дать волю своему горю. Я решил переехать в полностью обставленный дом, который купил ей в Дареме, и сохранить дистанцию между собой и Vogue.

Так прошло несколько месяцев, миновали День благодарения и Рождество. Я был один в доме, окруженный вещами бабушки. Чтобы подавить чувство одиночества, я налегал на еду. На оба праздника я заказывал еду в Dillard’s BBQ, местном ресторане традиционной негритянской еды, причем столько, что хватило бы накормить большую компанию. Кастрюля макарон с сыром, противень фаршированной индейки с заправкой, глазированный батат, корзина домашних булочек. А на десерт лимонный и шоколадный торт. Никаких овощей или фруктов, и все это я уплетал один – гостей не приглашал. Вечером я мог съесть половину этого, а потом утром проснуться и доесть остальное.

Вместо того чтобы разбираться с тем, что происходит в моей жизни, я не переставая ел в попытке подавить свои эмоции. Еда, особенно десерты, заменяла любовь, которую дарила мне бабушка. С ее смертью я остался один и, живя в Дареме, полностью утратил контроль над своим питанием.

Однажды снежным вечером в Дареме неожиданно раздался звонок от Анны Винтур. Она звонила из Лондона, связь была плохая, но тон ее голоса и сам факт ее звонка заставили меня предположить, что что-то произошло. Умерла ее мать, Элеонора Трего Бейкер.

Сразу же после того, как она сообщила новость, связь прервалась. Затем телефон зазвонил снова – на сей раз это был ее муж, Дэвид Шаффер. Он был в Нью-Йорке с детьми, где жуткая метель накрыла весь северо-восток. С. И. Ньюхаус предлагал отправить его частным самолетом, но и он не смог бы взлететь из-за погодных условий.

«Анне нельзя сейчас оставаться одной, но мы с детьми не можем выбраться из Нью-Йорка из-за метели. Я подумал, раз уж вы в Северной Каролине, возможно, вы смогли бы добраться до Англии?» – «Я сделаю все от меня зависящее».

Метель на юге была не такой сильной, но шел снег, и многие рейсы отменялись. Мне удалось исхитриться и сесть в самолет до Майами. Мы несколько часов ждали на взлетно-посадочной полосе, когда самолет обработают от обледенения, но в конце концов вылетели из Флориды, и на следующее утро я был в Англии.

Я успел как раз вовремя, чтобы переодеться и добраться до крематория, где уже ждали отец Анны, ее брат и сестра. С задней скамьи я наблюдал, как Анна произносит надгробную речь. Она была близка с матерью, хотя мало о ней говорила. Так что для меня было шоком, когда в конце речи у нее полились слезы. Анна не сдержалась на глазах у всех и расплакалась. Я инстинктивно поднялся и подошел к ней, обнял ее, и так мы и шли к выходу. Это был единственный раз, когда я держал в объятиях Анну Винтур.

Любовь встречается во многих обличьях. Она должна быть доброй и обоюдной. Преданность своим друзьям – это благородное чувство. Хорошие времена или плохие, взлеты или падения – в настоящей дружбе человек черпает для себя силы. Пока я работал у Анны, она никогда не делилась со мной подробностями своей личной жизни, не рассказывала ни о разводе, ни о смерти отца, ни о чем. Но в тот момент я не был ее сотрудником, я был ее близким другом. Мы официально помирились и начали проводить время вместе.

В течение следующих нескольких лет я жил в Дареме и при необходимости ездил в Нью-Йорк и Париж, останавливаясь в люксе Royalton или Ritz. Грейдон Картер пригласил меня в качестве редактора стиля в Vanity Fair, и именно для Грейдона я сделал некоторые из моих самых любимых фотосессий. Многие из них были попытками модной сатиры, гиперболой, и почти все мои съемки попадали в номер полностью, без цензуры. Это был глоток свежего воздуха – снять историю и потом увидеть ее в журнале!

Однажды зимним вечером в Париже в 1996 году мы с Карлом Лагерфельдом говорили о том, что юбки с кринолинами все чаще появляются на показах от кутюр. Этот тренд задал Гальяно, вдохновившись, в свою очередь, силуэтами девятнадцатого века. Образ Скарлетт О’Хара определенно витал на парижских подиумах. Съемки в Vanity Fair должны были иметь привязку к Голливуду или чему-то культовому для дизайнеров и критиков, поэтому я начал подумывать об использовании «Унесенных ветром» в качестве возможной отправной точки. Это занимательный фильм, но далеко не мой любимый. По понятным причинам.

На той самой выставке, где я впервые работал волонтером для миссис Вриланд, было представлено знаменитое платье Скарлетт, сшитое из портьеры, а также несколько других ее платьев и нарядов. Я много раз смотрел этот фильм и могу оценить размах и масштаб работы костюмера, великолепие костюмов, насыщенные цвета. Но если серьезно, может ли чернокожий человек в здравом уме получать удовольствие от этого фильма?

Эта спонтанная композиция вызывает в памяти моего отца, который был страстным фотографом-любителем и имел собственную лабораторию с проявочным оборудованием. Когда он умер, я положил ему в гроб его любимую камеру.

Фото Андре Леона Телли для Vanity Fair.

Нет, конечно. Единственный замечательный факт: Хэтти Макдэниел стала первой афроамериканской актрисой, номинированной за роль второго плана и получившей «Оскара». Если я собирался черпать вдохновение из «Унесенных ветром», нужно было найти комфортный для меня способ. И тут меня осенило: «Надо сделать римейк «Унесенных ветром» с Наоми в роли Скарлетт. «Скарлетт в гетто».

Карлу идея понравилась, и мы сразу же начали планировать съемки, должным образом используя великолепное убранство его интерьеров. Роли слуг мы отдали титанам моды: Гальяно, звезда от кутюр, получил роль прислуги в доме, моющей пол. Маноло Бланик, Бернини обуви, предстал босым садовником. Джанфранко Ферре, тогда руководивший Christian Dior, изображал Хэтти Макдэниел в белой рубашке, изготовленном на заказ фартуке и повязанном на голове платке.

Наоми Кэмпбелл позировала в разных ракурсах на лестнице и во время званых обедов в эффектном винтажном колье с бриллиантами в виде змеи от Cartier и в платьях Dior и Givenchy кутюр, а также в самом дорогом вечернем платье, которое Карл Лагерфельд когда-либо создавал для Chanel, стоимостью более двухсот тысяч долларов. Наоми была так естественна и убедительна в этой роли, что практически заставляла забыть о рельных фактах. Если бы мы стремились к исторической достоверности, чернокожей женщине никогда не досталась бы роль светской дамы девятнадцатого века. Но я хотел, чтобы зритель подумал: «А что, если?..» – и дал волю своей фантазии.

Сегодня эти фотографии означают нечто совершенно иное, чем в 1996 году, когда их снимали. В то время модели были в основном блондинками. Дизайнеры утверждали, что не могли найти ни одной цветной девушки, которая подходила бы для их шоу, во что было трудно поверить. Противопоставить этому подходу нашу концепцию было смелым и дерзким шагом. Это была мягкая форма гражданского активизма. Мой способ продвигать равноправие в мире моды – вносить предложения. Я бы не стал подходить к Карлу Лагерфельду и напрямую спрашивать его: «А где в твоем показе чернокожие модели?» Вместо этого, когда я видел, что есть возможность вывести на подиум чернокожих моделей, я мог, сидя рядом с ним, порекомендовать девушек, которых явно не хватало. «А что думаешь насчет Наоми Кэмпбелл? Она роскошно смотрелась бы в этом костюме, правда?» Я никогда не требовал расового разнообразия моделей, я действовал исподволь.

В элегантном особняке Карла Лагерфельда в Париже. Наоми Кэмпбелл в образе Скарлетт О’Хара спускается по парадной лестнице в вечернем платье Givenchy от кутюр из первой парижской кутюрной коллекции Джона Гальяно 1996 года. Грейдон Картер решил положиться на меня и позволил нам самостоятельно создать такую историю для Vanity Fair.

Фото Карла Лагерфельда.

Подпись на фото: Если кто и был первой супермоделью, то это, несомненно, Скарлетт О’Хара

Большинству европейских дизайнеров, с кем я был близок, очень редко, практически никогда не приходилось делать намеки относительно цветных моделей. Версальская битва состоялась еще до моего переезда в Париж, и чернокожие американские модели, такие как Бетанн Хардисон, великолепные индийские модели, такие как Кират Янг, были востребованы в агентствах к тому моменту. В показах Карла Лагерфельда, Ива Сен-Лорана и Живанши цветные модели участвовали еще до моего знакомства с этими дизайнерами. Но тренды приходят и уходят: в какие-то годы на подиумах было много чернокожих девушек, в какие-то – нет. «Скарлетт в гетто» стала мощным заявлением для того времени, так как в девяностые годы цветные модели, участвующие в показах, были редкостью. Изменила ли эта фотосессия что-нибудь для мира спустя все эти годы? Смогли ли эти снимки в Vanity Fair на что-нибудь повлиять? В 2001 году Элис Рендалл опубликовала получившую признание критиков новеллу «Ветер отшумел и унес» (The Wind Done Gone). Возможно, ее вдохновила наша сатирическая фотосессия. Мода – индустрия, которая не живет прошлым, скорее прошлое следует за ней словно тень, куда бы она ни направлялась.

_“ Я задавался вопросом, уничтожит ли он меня или похвалит после того, как познакомится с ними._”

Мои знания и мое прошлое помогли мне продвинуться по карьерной лестнице. В голове постоянно звучали слова бабушки и Дианы Вриланд. Однажды в Дареме я подошел к своему компьютеру и просидел за ним с семи утра до трех часов дня, записывая свои воспоминания о них обеих. Они жили во мне, и я знал: то, что я написал, было важным и исполненным силы.

Я позвонил Джону Фэйрчайлду, все еще возглавлявшему WWD и W, и пригласил его пообедать. Мы встретились в пятизвездочном ресторане Le Bernardin. Мистер Фэйрчайлд сверлил меня взглядом, пока я шел к его столику. За обедом я вытащил распечатанные страницы из своего портфеля Hermès и спросил, не согласится ли он прочитать их. Я задавался вопросом, уничтожит ли он меня или похвалит после того, как познакомится с ними. Я терялся в догадках. Но я знал, что он не сможет просто проигнорировать то, что я написал, как это сделали бы некоторые другие мои бывшие работодатели. Он пообещал внимательно изучить написанное и через несколько дней позвонил и сказал, что с радостью опубликует мой материал в W. Что он и сделал, сопроводив текст фотографиями Дианы Вриланд и моей бабушки – двух женщин, которые подарили мне безусловную любовь.

Когда материал вышел, мне в ярости позвонила Анна Винтур. Как я мог отдать статью в W, не принадлежавший на тот момент издательству Condé Nast? Я начистоту ответил ей: «Мне пришлось предложить это мистеру Фэйрчайлду, потому что я знал, что он серьезно отнесется к написанному и опубликует это с должным уважением».

Ей нечего было на это возразить. Но я почти чувствовал ее разочарованный взгляд, устремленный на меня на том конце провода. Я улавливал это в повисшей тишине. Я знал, что она не нашла бы времени прочитать мои тридцать страниц. Мистер Фэйрчайлд, напротив, всегда поощрял мои писательские устремления.

Эти тридцать страниц вылились в мои первые мемуары A.L.T. Я чрезвычайно горжусь этой книгой. Если вы ее прочтете, то почувствуете, что сформировало мою личность и мои эстетические взгляды на раннем этапе. Но мне все же пришлось прикусить язык в отношении некоторых людей, мести которых я опасался.

Когда книга была написана и готовилась к публикации, Анна выразила желание прочитать рукопись A.L.T. – ей хотелось быть первым читателем. Мы были в Париже, и я передал ей рукопись в машине, по дороге на обед. Она прочитала ее за ночь и на следующее утро сказала: «Это прекрасно». Чтобы отпраздновать выход книги, она устроила ужин в мою честь в понедельник в музее Метрополитен с black-tie дресс-кодом. Были приглашены с десяток близких друзей: Оскар и Аннет де ла Рента, Ахмет и Мика Эртеган, Алексис Тома (мой друг по церкви), лорд и леди Блэк, Диана фон Фюрстенберг. Вот так Анна Винтур благословляет книгу – не читая черновики или делая пометки, а устраивая вечеринку с самыми влиятельными фигурами Нью-Йорка. Вот он, подлинный триумф в шифоновых окопах.

* * *

Осенью 1996 года Совет модельеров Америки в полном составе отправился в Вашингтон, округ Колумбия, в знак поддержки Центра исследований рака груди Нины Хайд. По этому случаю были запланированы визит в Белый дом и гала-ужин в Смитсоновской ассоциации музеев. Главной героиней ужина была Кей Грэм из The Washington Post. Анна Винтур любила Кей и считала ее другом и наставником. Анна пригласила меня сопровождать ее в поездке в Вашингтон, в Белый дом и на гала-ужин с black-tie дресс-кодом.

Мисс Грэм также устроила обед в своем доме в Джорджтауне, проходивший в легендарной столовой, оформленной Билли Болдуином. Обед был организован в честь принцессы Дианы, и, к моему удивлению, меня посадили справа от Дианы. Это была высокая честь: я был единственным чернокожим мужчиной на мероприятии.

Принцесса Диана надела костюм Gianni Versace цвета лаванды с узкой юбкой. Я помню, как она все спрашивала меня: «Салат? Салат?»

Я не понял, переспросил: «Салат, мадам?»

«Салат и диетическую колу?» – продолжила она.

«Я уверен, что вам подадут диетическую колу, если пожелаете!»

«Нет-нет. Я полагаю, это все, что они едят, – салат и диетическую колу?»

В разговоре повисла неловкая пауза, я пытался сфокусироваться.

«Супермодели! Наверное, они питаются исключительно салатом и диетической колой?»

Наконец-то до меня дошел смысл ее вопросов. «Вопреки распространенному мифу о супермоделях могу заверить вас, что, по моему опыту, многие из них имеют аппетит полузащитников! В буквальном смысле слова!»

(Если вам интересно, у кого из моделей аппетит полузащитников, я вам не скажу. Однако можете мне поверить, что однажды в перерыве между показами Oscar de la Renta группа моделей, имена которых здесь упомянуты не будут, попросили меня заказать доставку из KFC. Ведро с жареными кусочками курицы прибыло за кулисы, и через несколько секунд от него не осталось ничего, кроме пустого контейнера, как будто здесь порезвилась стая пираний. До того, как весь мир стал сходить с ума по кейлу и миндальному молоку, топ-модели ели стейки, картошку фри, а листья салата лежали в их гамбургерах. Не припомню я ни Наоми, ни Линду, ни Кристи, ни Стефани, ни Синди с салатом и диетической колой в руках.)

Во время обеда я попал впросак: случайно толкнул локтем бокал с красным вином, которое пролилось прямо ей на колени. За столом раздался хорошо слышимый вздох. Я подумал: «Ну вот и все, тебя никогда больше никуда не пригласят. Это конец».

Изящно и непринужденно Диана окунула край льняной салфетки в стакан с водой и с милой улыбкой посмотрела на меня, промокая юбку. «Ничего страшного», – сказала она. Все сидевшие за столом выдохнули. Слава богу! Я уже считал себя навсегда изгнанным из высших кругов общества!

Прошло почти два года с тех пор, как я ушел из Vogue в 1995 году, но мое сердце все еще было с любимым журналом. Я признался Карлу, что подумываю вернуться. «Тебе нужно убедить ЕЕ принять тебя и на этот раз никуда не уходить», – ответил он.

Не было нужды садиться и что-то обсуждать – это не в стиле Анны. Когда пришло время, я сказал ей, что хочу вернуться, и она ответила «хорошо». Она не заставляла меня пресмыкаться или умолять, а просто согласилась взять меня в команду и рассказала, в чем будет заключаться моя новая роль. Претендовать на позицию креативного директора я больше не мог – через несколько месяцев после моего ухода на нее была назначена Грейс Коддингтон. Теперь мне предстояло стать редактором-консультантом.

Я вернулся в Нью-Йорк из Дарема и приступил к обязанностям на новой должности. Я продолжал сопровождать Анну и пользоваться общим лимузином дважды в год на неделях прет-а-порте в Париже и на показах коллекций от кутюр в январе и июле.

Мы также делили с ней лимузин на показах прет-а-порте в Милане, бывших залогом коммерческого успеха Vogue. Мой образ денди сыграл свою роль, хотя нынешняя позиция была менее престижной.

Хотя технически моя новая должность считалась внештатной, мне выделили небольшой офис в редакции Vogue. Я вел ежемесячную колонку «Жизнь с Андре» и подчинялся новому редактору Александре Котур, которая быстро стала заметной личностью в Vogue. Она никогда не теряла хладнокровия.

Я освещал коллекции и продолжал служить амбассадором бренда Vogue, посещая мероприятия и общаясь с людьми, что было важной частью работы. Но мое расписание зависело от расписания примерок Анны Винтур, так как вся ее одежда подгоняется и перешивается по ее фигуре. Я наблюдал своим зорким взглядом и давал советы относительно платьев Chanel или подобранных специально для нее образцов тканей Prada. Миланские примерки пальто Fendi под руководством покойной Карлы Фенди были одним из самых важных пунктов расписания Анны.

Никто больше не допускался на эти эксклюзивные примерки. Помнится, Грейс Коддингтон однажды заметила: «Андре – единственный человек, которому дозволено видеть Анну Винтур в нижнем белье». Это не совсем так. Анна никогда не вела себя нескромно и представала передо мной, уже одетая в бесчисленные туалеты от кутюр. Примерки обычно занимали порядка тридцати минут. Никаких подшивок или подгонок, никаких разговоров. Анна надевает платье, вы высказываете свое мнение – поменять то, поменять это – и переходите к следующему платью. Если бы вы опоздали на десять минут, вы пропустили бы практически все. Иногда мы приезжали раньше парижской команды. Они вбегали, запыхавшись, вскоре после нас и молча делали замеры и вносили правки в полной тишине.

Худшие примерки были в Alexander McQueen. Я всегда пытался найти предлог, чтобы их избежать, симулируя болезнь и объявляя, что возвращаюсь в отель.

«Не может быть и речи. Ты идешь со мной», – говорила Анна. Возможно, она боялась оставаться с ним наедине. Я точно боялся. Он всегда молчал. Он был одержим демонами и не доверял людям. Даже Анне, тоже англичанке. Я пытался превозносить его коллекции, с энтузиазмом ими восхищался, но он всегда был очень замкнут, и, откровенно говоря, его шоу не были моими любимыми. Хотя его считали гением, рождались его творения во мраке.

Я сопровождал Анну на всех ее встречах, куда бы она ни направилась, в качестве официального представителя Vogue. По понедельникам она проводила в офисе короткое совещание. Однажды я пришел с опозданием на десять минут в комбинезоне – возможно, мне не следовало его надевать. Когда я вошел в комнату, она смерила меня взглядом, но не проронила ни слова.

Вскоре после она позвонила мне на рабочий номер и заявила: «Тебе нужно записаться в спортзал».

Я не обиделся, так как понимал, откуда дует ветер. В то время мир моды был одержим худобой. Живя в Дареме, я набрал вес и не изменил свой режим питания в Нью-Йорке. На примерках одежды стало ясно, насколько изменилась моя фигура, и озабоченные взгляды Анны Винтур от меня не ускользнули. Я по-прежнему носил красивые костюмы, но мои лишние килограммы были уже очень заметны.

Если Анна Винтур решила, что мне нужно в спортзал, значит, так тому и быть. К тому же она предложила заплатить за него, поэтому мне пришлось отнестись к этому серьезно. Тренажерный зал, расположенный недалеко от офиса Vogue, был дорогим пафосным местом. У меня был персональный тренер, но я не придерживался правильных пищевых привычек дома, поэтому не терял вес. Друг посоветовал мне попробовать капустную диету, на которой я продержался какое-то время. Это несложно: вы просто варите капусту и едите ее. Люди садятся на такую диету, когда готовятся к операции на сердце. Она сработала, и я быстро похудел – как раз к миланской Неделе моды.

_“ Я навсегда запомню, что она заставила меня почувствовать в тот момент._”

В Милане я каждое утро просыпался рано и шел гулять, а затем проводил время в тренажерном зале отеля. Я следил за тем, что ем, в напряженные дни показов. Я чувствовал, что начинаю контролировать свой вес.

Показ Giorgio Armani был назначен на поздний вечер, и я чувствовал себя прекрасно в серой кашемировой водолазке и свободном пальто Prada из кожи аллигатора. Я стоял в очереди, чтобы войти в зал, где мне было зарезервировано место в первом ряду. Этажом выше была небольшая VIP-комната, из которой вышла Ли Радзивилл и медленно спустилась по лестнице.

В то время мы нечасто пересекались. Ли работала на Джорджио Армани в качестве миланского консультанта, амбассадора высшего эшелона и организатора мероприятий. И, видимо, когда она меня в последний раз до этого видела, у меня намечался животик. Ли подплыла ко мне и нежно погладила по животу. И затем прошептала мне на ухо, так, чтобы мог слышать только я: «Оооо, Андре, ты сбросил вес. Я так горжусь тобой».

Я навсегда запомню, что она заставила меня почувствовать в тот момент. В течение года я регулярно ходил в зал три раза в неделю, но придерживаться диеты было сложнее. Я покупал правильные продукты, но они лежали в холодильнике нетронутыми, а я заказывал еду из кафе. Вес продолжал расти, и у меня началась астма, которая уже была у меня в детские годы, но я полагал, что ее перерос. Мое дыхание стало затрудненным, что явно отвлекало Анну, особенно когда нам приходилось подниматься по многочисленным ступеням музея искусств Метрополитен.

Хотя я и думаю, что избыточный вес в определенный момент сыграл свою роль в моей карьере, Анна никогда больше о нем не упоминала. По мере того, как мое тело увеличивалось в размерах, я больше не хотел втискивать его в традиционные костюмы с пуговицами спереди и подтяжками на брюках. Мой стиль мигрировал в сторону более экстремальной и оригинальной моды в духе Анны Пьяджи и Изабеллы Блоу. И дело было не только в весе. Vogue дал мне смелость быть собой. Одежда, которую я носил, эволюция моего образа стала индивидуальным отражением моих знаний о культуре и истории моды, в том числе через живопись и литературу. Я начал одеваться в то, что обнаруживалось в процессе моих изысканий, – самые качественные вещи, которые я только мог себе позволить.

Анна полагалась на мое мнение в отношении успеха или провала модной коллекции и обращалась ко мне за советом, какое платье от кутюр на ней сидит лучше, как и ее дочь Кэтрин, которую прозвали Bee («Пчелка»). Анна знала о моей дружбе со многими светскими дамами, которые приглашали меня на обед, а затем просили сопроводить их на важные примерки: Энн Басс, Дида Блэр, Нан Кемпер, Сао Шлюмберже, Ли Радзивилл, Линн Уайатт. Женщинам нравится, когда друзья-мужчины не представляют сексуальной угрозы. И они любят, когда их слушают.

Процесс пошива одежды в Париже – уникальный опыт. Я рано познал его благодаря миссис Вриланд, которая страстно любила одежду от парижских кутюрье.

Когда я впервые встретил Анну Винтур, на ней были шпильки от Maud Frizon. Маноло Бланик был тогда восходящей суперзвездой на обувном горизонте. Но когда его звезда взошла, долгие годы ее гардероб наполнялся обувью Manolo Blahnik, созданной по ее меркам и подаренной ей нашими общими друзьями Маноло Блаником и Джорджем Малкемусом III. Джордж вместе со своим супругом Энтони Юргайтисом владели брендом Manolo Blahnik в США до 2019 года, когда этот союз распался. Три десятилетия назад Джордж основал прибыльную империю по моей рекомендации. Они заработали в общей сложности миллионы, если не миллиарды, на гении Маноло, который знал, какая обувь нужна женщинам.

Маноло Бланик раскрывает для Анны Винтур все свои секреты. В свою очередь Анна Винтур начиная с 1989 года не носит никакой другой обуви, кроме Manolo Blahnik, за исключением изящных балеток Chanel по выходным. Обычно я встречался с Маноло и говорил ему, какие цвета и стиль хочет Анна, а затем он создавал восемь или девять версий ей на выбор.

Какая невероятная привилегия – быть на пожизненном обеспечении обувью Manolo Blahnik – дорогой, роскошной обувью. Фирменные открытые туфли с перекрестной застежкой (во многом похожие на туфли с открытой пяткой, которые часто носили покойная королева-мать Елизавета и принцесса Маргарет) были ее любимыми в течение многих лет. Эти туфли надевались по всем поводам, заказывались десятками и после износа за сезон выбрасывались и заказывались снова. Именно эти туфли завершали образ после облачения в Chanel от кутюр, или реже Prada, или вечернее платье John Galliano.

В течение большей части моего пребывания в Vogue компания оплачивала трансфер на машине на работу и с работы. Это были дни, когда деньги лились рекой и их никто не считал. Если редактор моды хотел на десять дней поехать в Австрию снять новые меховые коллекции, вопрос бюджета не вставал. Отели, перелеты, питание, расходы моделей, чаевые и тому подобное – все оплачивалось издательством без лишних слов.

В бюджете были строчки буквально для любых расходов: обеды, ужины, специальная химчистка; все, что надевала Анна Винтур в течение дня, за исключением нижнего белья, отправлялось в химчистку. Как решался вопрос с бельем, я не в курсе. Две ее помощницы, включая ту, которая написала «Дьявол носит Prada» (The Devil Wears Prada), должны были каждый рабочий день ездить к ней домой на машине с «большим талмудом» (макетом текущего номера Vogue), цветами, подарками и кипами упакованных в пластик вещей из специальной химчистки.

Иногда, воспользовавшись случаем, я подбрасывал свои костюмы или рубашки под смокинг в кучу вещей Анны, ежедневно отправляемую в Ernest Winzer или Madame Paulette. Она всегда была страстной поклонницей химчистки. Еще в молодости в Лондоне она каждое утро перед работой завозила в чистку вчерашние вещи.

В офисе и дома у Анны царит порядок. Она обожает чистоту; с пола в ее доме в буквальном смысле слова можно есть. Ее кухня всегда выглядит безупречно, что, вероятно, напрямую связано с тем, что я никогда не видел ее за приготовлением еды. Она могла зайти туда, чтобы сварить эспрессо – тому я был свидетелем во время примерки перед важным мероприятием.

В хорошем настроении Карл мог быть самым щедрым человеком в мире: он осыпал своих друзей бесчисленными подарками, бриллиантами, драгоценными камнями, спортивными машинами, дорогими часами (как, например, своего личного телохранителя), даже черными картами American Express на оплату неограниченного числа поездок в Париж и обратно – для своего ближайшего круга.

В августе 2000 года Карл пригласил меня погостить на его потрясающей вилле в Биарицце. После возвращения в Нью-Йорк у меня еще не было полноценного отпуска. Я принял его приглашение с благодарностью, но меня терзали страхи по поводу моего гардероба. Как мне произвести впечатление на Карла Лагерфельда? Мне потребуется переодеваться минимум два раза в день. Нужно было быстро что-нибудь придумать.

Постойте, но разве Юлий Цезарь не носил некое подобие юбок, тог и мантий? А верующие мужчины в Бутане и сейчас носят длинные струящиеся одеяния. Я изучил одежду коренных народов Северной Африки – придворные наряды, костюмы для театрализованных представлений, разнообразные накидки. Этот стиль одежды вдохновил меня на создание гардероба из кафтанов. Кафтаны удобны, за ними легко ухаживать, и они производят впечатление. Свободно струящаяся ткань выглядит эффектно, и такой силуэт подходит как к моему росту, так и к увеличившемуся объему. Я поделился идеей с Карлом, и она ему понравилась.

Да! Казалось, я нашел правильное решение: комфорт, длина в пол, прохладная ткань для жарких августовских дней – насколько же это лучше, чем втискиваться в брюки и скроенный по фигуре пиджак.

В Barbès, африканском районе Парижа, было множество магазинов, где продавались красивые и недорогие африканские ткани с принтом ярких цветов. Я отправился туда на разведку, утопая в запахах живых кур и экзотических овощей. Я нашел лавочку в темной дыре в стене, зажатую между парикмахерской и лавкой поставщика живой птицы. За швейными машинками сидели трое мужчин, позади них лежали горы тканей. Главным портным был нигериец, месье Си. Он сказал мне, где найти самые качественные ткани, и велел принести их ему. К концу дня я заказал семь кафтанов, которые должны были быть готовы через неделю.

Я позвонил Карлу и сказал, что не могу дождаться встречи с ним в Биарицце, но меня беспокоит, что мой новый гардероб не поместится в имеющийся багаж. «Мне просто необходим дорожный сундук Louis Vuitton!»

Карл сказал, чтобы я выбрал нужный багаж, а также все, что мне необходимо. Я никогда не просил у Карла денег, и мы никогда о них не говорили. Но он всегда проявлял обо мне заботу. Это все было частью шоу, и именно так Карлу нравилось проявлять щедрость. Затем Карл велел своему шоферу отвезти меня из Парижа на юг Франции, в Биарицц, на своем кастомизированном джипе с новым кофром Louis Vuitton и всем моим новым гардеробом. Карл вылетел туда самолетом, закончив свою осеннюю коллекцию.

На огромной вилле в Биарицце был бассейн олимпийских размеров, где можно было слушать музыку под водой. Я никогда не видел Карла в бассейне, но он утверждал, что плавает в одиночестве по ночам. Это напомнило мне короля Людвига II Баварского, любившего плавать по гротам на своей лодке в виде лебедя, слушая Вагнера.

Пока мы были там, Карл принимал и других гостей и каждому оказывал гостеприимство высшего уровня: красивое постельное белье, цветы, свежая пресса и горящие повсюду элегантные свечи Diptyque.

Эли и Лилиан де Ротшильд приехали на четыре дня (Карл предоставил им и другим VIP-гостям частный самолет для трансферов в Биарицц и обратно). Гранд-дама Лилиан и я сразу же подружились – ей понравились мои кафтаны, – и Эли попросил меня отвезти его жену в Barbès, чтобы купить ткани. Что я и сделал позже в том же году.

Мой вес все увеличивался, и это был последний раз, когда моя фигура еще позволяла мне сидеть у бассейна до и после обеда с бароном и его женой, обсуждая Марию-Антуанетту (Лилиан была роялисткой; Мария-Антуанетта была родом из Австрии, как и Лилиан). Лилиан надевала цельный купальник – mailott de bain – с вшитым корсетом, а барон Эли выходил из музыкального бассейна совершенно обнаженным. Я никогда не видел мужчину с так низко свисающими тестикулами.

Спустя почти три с половиной недели я уже собрался уезжать, когда прибыли Ингрид Сиши и ее супруга Сандра Брант и заселились в комнаты для почетных гостей, которые до того занимал я. Ингрид постоянно пренебрежительно вела себя со мной, ничуть не стесняясь перебивала, тем самым занимая внимание Карла и монополизируя пространство вокруг него. Никто больше не мог вставить и слова с тех пор, как появилась Ингрид.

Однажды утром, проснувшись, Ингрид обнаружила укус клеща или паука, неважно кого, и настояла, чтобы Карл немедленно отвез ее в отделение неотложной помощи. Она спустила свои спортивные штаны, чтобы продемонстрировать Карлу большое розовое пятно, прямо перед его гостями, среди которых был и Бруно Павловски, генеральный директор Chanel в Париже.

Пора было возвращаться в Нью-Йорк – я не мог находиться в одном доме с этими людьми. Карл ни словом не обмолвился о моих кафтанах, но он никогда не делал комплиментов относительно внешности других людей. Вместо этого вы должны были делать комплименты ему. Я полагаю, тот факт, что я не был исключен из его ближайшего круга, уже сам по себе был комплиментом.

Я предложил дать чаевые персоналу и шоферу, но Карл прислал в мою комнату двенадцать с половиной тысяч французских франков, чтобы я их всем раздал – горничным, поварам, прислуге, гладившей роскошное постельное белье для всех в доме.

После такой неслыханной щедрости мне нужно было придумать достойный подарок для Карла, что-то соответствующее его масштабу, но в пределах разумного. Ему нравился четырехлистный клевер как символ удачи, поэтому я был счастлив, когда продавец ювелирных украшений показал мне антикварную булавку из восемнадцатикаратного золота в виде четырехлистного клевера, украшенного бриллиантами.

Для меня это была очень дорогая покупка, даже при моей солидной зарплате. Я купил ее и с гордостью вручил Карлу. Наконец-то в знак дружбы я мог сделать ему подарок, достойный его огромной коллекции усыпанных драгоценными камнями булавок.

Как же больно было вскоре узнать, что он передарил ее Эрику Райту. Карлу невозможно было что-либо дарить. Он контролировал свою свиту. Виктуар де Кастеллан (которая создавала изумительную бижутерию в Chanel с тех пор, как ей еще не было двадцати) однажды подарила Карлу на день рождения красивое маленькое зеркало авторства Кристиана Берара[23]. Она вручила ему подарок на работе в студии Chanel. К моменту, когда он доехал до дома и начал вынимать вещи из машины, он передарил зеркало мне. Он был безнадежен.

Большинство специальных фотосессий коллекций от кутюр, проходивших два раза в год, курировала Грейс Коддингтон. Эта задача была своего рода привилегией, наградой, и Грейс была гениальным редактором, как никто подходившим для этого. Иногда такие съемки поручали Тонн Гудман. Было лишь два случая, когда Анна Винтур доверила мне сделать полноценную фотосессию от кутюр, и это было для меня особой честью.

Одна их них была коллажем из дневников дизайнеров и коллекций образцов для текущего сезона. А вторая была с Рене Зеллвегер, которая только что получила свой первый «Золотой глобус» за лучшую женскую роль в категории «мюзикл или комедия» в фильме «Медсестра Бетти» (Nurse Betty). Фотографировать было поручено Артуру Элгорту.

Рене приехала в Париж, и Анна Винтур устроила грандиозную вечеринку в ее честь в одном из любимых бистро Vogue – Chez George. На ужин пришел Оскар де ла Рента, который в то время работал дизайнером для Balmain. Также был приглашен Джон Гальяно. Вошла Рене, только что прилетевшая из Голливуда, с винтажной сумкой Hermès Kelly из кожи аллигатора черного цвета. Она купила ее в Лос-Анджелесе, но не была уверена в подлинности изделия. Я обещал ей, что схожу с ней во флагманский бутик Hermès, чтобы узнать, была ли сумка аутентичной или подделкой.

Следующие три дня мы с Артуром Элгортом сопровождали Рене по всему Парижу. На фотосессию было отведено четырнадцать страниц номера, и для каждой фотографии требовалась своя локация и постановка кадра. Большая часть съемок должна была проходить на открытом воздухе. Это было физически непростым упражнением – бегать по Парижу с быстрыми сменами образов, тем более что Рене не профессиональная модель, хотя она очень старалась и была полна энергии, стиля и класса. Артур умеет вовлечь героев своих съемок в процесс и помочь им расслабиться, добиваясь великолепного результата. Они с Рене прекрасно поладили.

После того как был сделан последний снимок, мы с Рене направились в Hermès. В то время там работал постоянно обслуживавший меня продавец с пышными усами, уложенными с помощью воска и завитыми на концах, – месье Тесье. Эрик де Ротшильд лично представил меня ему и попросил позаботиться обо мне, что он и делал каждый раз, когда я входил в бутик (а наведывался я часто, чтобы купить платки с принтами для подкладок моих пиджаков и наволочек для диванных подушек в моем доме в Северной Каролине).

Месье Тесье осмотрел сумку Рене и исчез вместе с ней в другой комнате. Через несколько минут он вернулся и сказал, что сумка действительно была одним из великолепных образцов этой модели Hermès тридцатых годов прошлого века. «Кожа, которая использована для изготовления этой сумки, – лучшие экземпляры луизианского аллигатора, – сказал он. – Мы сейчас не используем такие материалы, но это отличный выбор». Рене была в восторге.

Рене Зеллвегер в Chanel от кутюр от Карла Лагефельда для фотосессии Vogue, где стилистом выступил ваш покорный слуга. Винтажная сумка Hermè s Kelly – собственность Рене – подарок, который она себе сделала, получив первый «Золотой глобус». Босоножки Manolo Blahnik. Снято в магазине Карла Лагерфельда 7L на улице Лилль в Париже.

Фотография Артура Элгорта.

В тот год на праздники Рене прислала мне рождественский венок из живых веток такого размера, что мне пришлось нанять двух мужчин, чтобы они водрузили его на фасаде моего дома, взобравшись на лестницы. Подобные венки можно увидеть на универмагах на Пятой авеню типа Bergdorf Goodman. Поистине впечатляющий подарок.

Из всех голливудских актеров, которых я когда-либо встречал, Рене единственная, у кого есть наметанный глаз и гибкость ума, необходимые для того, чтобы стать редактором моды. Она придерживается золотого правила Дианы Вриланд: «Элегантность – это отказ от лишнего». Или как однажды сказала Шанель: «Простота – это основа истинной элегантности». Наши представления о стиле совпадают. Ее силуэт – чистые линии плюс правильно подобранные ткани и отсутствие излишеств. Никаких побрякушек, искусственных или настоящих, на шее или в ушах. Макияж выглядит так, будто она просто умылась и нанесла увлажняющий крем. Всегда на шпильках и с голыми ногами. Один простой золотой браслет на левом запястье.

_“ Она знала, что я мог бы работать заклинателем змей и заставлять их плясать под свою дудку._”

Мы с Рене познакомились несколькими годами ранее на съемках в Калифорнии, когда она была еще восходящей звездой, а я работал в Vanity Fair. Через два года после этой съемки от кутюр мы с Тонн Гудман снова работали с Рене над фотосессией для обложки Vogue. Редко случается, что два редактора снимают одну обложку, но Анна попросила меня поехать, потому что у нас с Рене сложился контакт. Мы остаемся друзьями и по сей день, регулярно обмениваемся новостями о своей жизни по электронной почте.

Анна Винтур любила поручать мне многодневные съемки в домах знаменитостей. Она знала, что я мог бы работать заклинателем змей и заставлять их плясать под свою дудку, а это немаловажное качество, когда бродишь по гардеробным светских персонажей.

Обычно требуется порядка четырех-пяти дней, чтобы отснять дом в соответствии со стандартами Vogue. Невозможно просто зайти и сфотографировать все помещения за один день. Несколько дней ты поднимаешься в восемь утра и снимаешь до пяти вечера ванные, произведения искусства и так далее.

Еще в восьмидесятые годы два редактора, Анна Винтур и я, снимали квартиру Паломы Пикассо. Палома была тогда замужем за Рафаэлем Лопес-Санчесом и только что купила большой дуплекс на Пятой авеню и отделала его. Для нас было большой удачей заполучить такую съемку в Vogue. Фотографом был Хорст П. Хорст. Анна, тогда креативный директор, приходила и сидела там один день, а я – на следующий. И так продолжалось неделю.

На съемки дома Ральфа Лорена в Бедфорде ушло три дня. Мы прекрасно провели время, и я был счастлив познакомиться с культовым дизайнером.

«Теперь я понимаю, что люди ошибаются в отношении тебя», – сказал он мне после первого съемочного дня.

«А что они говорят?!»

«Я думал, ты высокомерен!»

Все думали, что я высокомерен, потому что я разъезжал по Парижу с Карлом. Но это было не так, и я доказал это Ральфу Лорену, чьим отзывом я дорожу.

Одной из моих любимых стала съемка интерьеров Энн Басс, которая только что ушла от мужа и хотела похвастаться своим новым роскошным домом на Пятой авеню, оформленным Марком Хэмптоном. По всей ее гостиной были разбросаны горы документов о разводе толщиной с телефонную книгу. Это была великолепная квартира, наполненная невероятными произведениями искусства, среди которых были картины Уильяма Тернера, Бальтуса, Пикассо и скульптура балерины Дега. Увидев ее обширную коллекцию, я вспомнил время, проведенное с Энди Уорхолом, которому Энн заказала с десяток своих портретов.

Бывший старший редактор модных новостей Vogue Кэтлин Мэдден приехала в Техас, чтобы взять интервью у Энн в ее доме в Далласе, и, вернувшись, сказала: «Все, что предложила нам Энн, – это стакан воды». Энн была далеко не самым приветливым человеком – для меня это не стало новостью. Но, как я уже неоднократно убеждался, когда люди узнают меня лучше, им становится со мной комфортно. Я не сомневался, что и с Энн произойдет так же.

Мы сняли целую подборку интерьеров: гардеробные Энн, ее пышные платья Ungaro, комнату, полностью забитую вечерними платьями Scaasi, ее личный тренажерный зал с балетным станком, гостиную с картинами Элен Франкенталер, библиотеку с работами Пикассо, столовую с Моне, Дега в спальне напротив кровати с балдахином от Марка Хэмптона.

Это была самая большая съемка интерьеров, в которой я когда-либо участвовал. В конце последнего дня мы попросили дворецкого заказать нам доставку еды. Энн вошла в кухню и обнаружила сидящую на полу съемочную группу, поедающую жирные куски пиццы. Она была поражена: «Что вы здесь делаете?»

«Мы просто заканчиваем работу и не осмелились принести коробку из-под пиццы в вашу столовую. Это было бы неуместно!»

Энн рассмеялась.

После того как материал вышел в Vogue, Энн пригласила меня сопровождать их с дочерью в поездке во Флоренцию. Конечно же, я согласился.

Я вернулся в Vogue и у дверей своего офиса обнаружил Габе Доппельт, что не могло быть хорошим знаком. Габе давно работала в Vogue и упивалась собственной значимостью, когда сообщала о людях новости, которые могли бы нанести им урон. Ну вы знаете такой тип людей – завистники.

Было хорошо известно, что Габе весь день стережет одинокий факс, и сейчас, очевидно, она выловила сообщение от Энн Басс о поездке во Флоренцию и рассказала об этом Анне. Если бы я сам спросил Анну, могу ли я поехать во Флоренцию с Энн Басс, никакой проблемы бы не возникло. Но Габе отнесла факс Анне Винтур и, должно быть, преподнесла ей новость в негативном свете, как уже решенное дело. Не говоря об этом прямо, Габе сообщила мне, что Анна Винтур не позволит мне поехать во Флоренцию. В поездке мне было категорически отказано.

Несмотря на это, мы с Энн Басс стали хорошими друзьями. Мы часто ходили вдвоем поужинать в Париже. Под внешней броней я обнаружил в ней женщину, способную к искреннему сопереживанию, со страстью к искусству и любовью к красивым вещам.

Когда она приезжала в Париж, чтобы заказать одежду от кутюр, я ходил с ней в Yves Saint Laurent, иногда в Dior и в Lacroix. Позже она открыла для себя Chanel и часто шила у Valentino. Она всегда любила одежду, можно даже сказать, что это был ее наркотик.

Теперь она обратила свое фэшн-внимание на Prada, а также шьет на заказ юбки и жакеты на каждый день у Zac Posen. В ее жизни появился новый мужчина, замечательный английский художник Джулиан Летбридж, с которым она познакомилась на ужине в таунхаусе Анны Винтур. Мы и по сей день остаемся добрыми друзьями.

Карл Лагерфельд делал для Vogue то, чего не сделал бы ни для кого другого.

Четыре раза в год в Париже высаживался десант Vogue: в январе и июле – на коллекции от кутюр, в марте и октябре – на прет-а-порте. И каждый раз Карл устраивал ужин для всей команды в своем особняке в окружении декора восемнадцатого века, изысканного фарфора и столового серебра. Если с нами прилетали внештатные журналисты, их тоже приглашали. Даже Оскар де ла Рента и Том Форд были однажды приглашены, единственные дизайнеры, удостоившиеся такой чести от Карла.

Карл умел поддерживать контакт с редакторами. Родившись в богатой семье, он понимал важность написанных от руки посланий и подарков. Особых подарков. Карл часто отправлял книги и свечи Diptyque. Он был крупнейшим клиентом Diptyque.

В ознаменование выхода новой коллекции он отправлял каждому значимому редактору грандиозные цветочные композиции. Рассылалось порядка двух сотен букетов от самого дорогого флориста в Париже. Каждый – с написанным от руки посланием. Когда Карл перешел в Chanel, список таких адресатов только вырос.

Каким-то образом Карл умел поддерживать прочные отношения с людьми, которые были для него важны. Но у него была одна размолвка с Анной Винтур, когда она предложила ему представить ретроспективу Chanel в музее искусств Метрополитен.

Карл никогда не относился к музейным проектам так, как я, с тех пор как работал волонтером для Дианы Вриланд. Ему были неинтересны связанные с модой выставки, не нравилось видеть старую пыльную одежду в музеях, и он терпеть не мог приходить в Метрополитен. Он долгие годы приходил на «Мет Гала»[24] из уважения к Анне Винтур, но потом однажды пропустил его и уже больше никогда не вернулся. Аманда Харлек курировала однажды выставку его работ в Берлине, но он даже не явился на нее. На свою собственную выставку, куратором которой выступила одна из его ближайших подруг!

Поэтому, когда Анна Винтур задала Карлу вопрос о ретроспективе Chanel в музее Метрополитен, она ступила на минное поле. Шоу закончилось не начавшись. Каким-то образом Ингрид Сиши из Interview внесла свою лепту и настроила Карла против выставки. Карл считал, что он все еще был на пике своей карьеры, а ретроспектива предназначалась для дизайнера, покидающего сцену. Ингрид внушила Карлу, что затея провальная. Вы знаете, как люди умеют подлить масла в огонь. Она хотела продемонстрировать свою власть, произвести впечатление.

_“ Карл Лагерфельд делал для Vogue то, чего не сделал бы ни для кого другого._”

Как человек из свиты кайзера, Анна по-прежнему ходила на все показы Карла и вела себя так, будто ничего не произошло. В мире Анны Винтрур нет споров. Ничто никогда не обсуждалось. Но Карл больше не брал трубку, чтобы поговорить об этой музейной ретроспективе.

Однажды Анна попросила меня позвонить Карлу.

«Он не подойдет к телефону, чтобы об этом говорить».

«Зайди ко мне в офис и соедини меня с ним».

Я исполнил указание и был выставлен за дверь, которая закрылась за моей спиной. Не знаю, что они сказали друг другу, но тема ретроспективы Chanel постепенно сошла на нет.

Лет через пять Анна снова спросила меня, может ли Карл, наконец, заинтересоваться выставкой. Я посоветовал ей еще раз обсудить с ним это. И на этот раз он сказал «да». Ретроспектива Chanel состоялась в музее Метрополитен в 2005 году. С Анной Винтур всегда так: она добьется своего, даже если на это уйдет несколько лет.

Стефани Уинстон Волкофф, директор по рекламе Vogue, подошла к моему столу и сказала: «Мой ангел, тебе стоит прочитать это письмо». И протянула мне отпечатанное на элегантном бланке SCAD, Savannah College of Art and Design, официальное приглашение от основателя школы Паулы Уоллес. Она приглашала меня получить премию Fashion Icon Award («Икона стиля») и провести мастер-класс.

У меня не было особого желания ехать из Нью-Йорка в Саванну, но я был так очарован этим прекрасным письмом и польщен оказанной мне честью, что согласился принять предложение. Моя внештатная должность ведущего редактора Vogue позволяла мне браться за другие проекты и проводить время вне офиса.

В аэропорту Саванны меня встретил Дэнни Филсон, представитель SCAD. Он провез меня по интересным местам города и показал архитектуру и достопримечательности в центре. Мы зашли перекусить в чайную Gryphon, бывшую местную аптеку, где витал дух Древнего Востока: в китайском зале с отделкой из сандалового дерева книги были сгруппированы по цвету, а антикварные ящички для лекарств с ручками из слоновой кости были сохранены в неприкосновенности и добавляли очарования и тепла этому заведению.

За ланчем я узнал, что всеми своими яркими и уникальными достижениями школа была обязана Пауле Уоллес, основавшей SCAD в 1978 году. Паула вынашивала свою мечту о прогрессивном колледже искусств на Юге, соответствующем самым высоким стандартам.

Через неделю после того, как я получил награду Fashion Icon Award и вернулся на Манхэттен, президент Уоллес прислала мне еще одно элегантное письмо, в котором предлагала ежегодно вручать премию Андре Леона Телли за выдающиеся достижения на Senior Fashion Show всем, кого я сочту необходимым отметить. Ни в Нью-Йорке, ни в Париже мне никогда ничего подобного не предлагалось. Я с радостью согласился.

Первым получателем награды стал мой друг Оскар де ла Рента, прилетевший коммерческим рейсом из Коннектикута в субботу утром, чтобы вечером прийти на церемонию награждения. Дэнни и я встретили его в аэропорту и сразу поехали в резиденцию президента Уоллес. После восхитительного обеда Оскар направился в гостиничный номер и, отдохнув, переоделся для церемонии в сшитый на заказ костюм темно-синего цвета. Затем был организован прием для студентов и легкий ужин, известный на южном жаргоне как «трапеза».

Тем вечером я тайно пригласил Оскара на последнее представление Леди Шабли в гей-диско-клубе Club One. Леди Шабли, широко известная как героиня книги и фильма «Полночь в саду добра и зла» (Midnight in the Garden of Good and Evil), два раза в месяц приезжала в Саванну с шоу, о котором все говорили.

Мы забронировали места в первом ряду, и нам пришлось в течение часа терпеть «разогрев»: группа трансвеститов открывала рот под «фанеру» популярных хитов. Затем на сцене появилась Леди Шабли в темно-синем платье с блестками в стиле дизайнера Боба Маки. Ее транс-шоу было грубым, непристойным и совершенно неадекватным. Она вышла на публику, сильно разгоряченная алкоголем.

Леди Шабли пыталась изобразить сексуальность, вовлекая заплатившую за шоу аудиторию в интерактив. Под бьющим прямо нам в глаза прожектором она заявляла кому-нибудь из ничего не подозревающих зрителей: «Кстати, мэм, синий – определенно не ваш цвет. Но кому какая разница! Всем насрать!» Я боялся, что ее вульгарные шутки утонченный Оскар в его элегантном темно-синем костюме сочтет возмутительными.

Он сидел, аккуратно скрестив руки на груди. «Оскар, как она тебе?» – поинтересовался я. На его невозмутимом лице не отражалось никаких эмоций. Я подумал: не была ли идея привести Оскара де ла Ренту в это ночное транс-логово огромной ошибкой?

Затем он совершенно серьезно заявил: «Elle est tres raffiné»[25].

Я почувствовал большое облегчение. После того как шоу закончилось, мы пошли за кулисы в крошечную гримерную Леди Шабли, забитую шикарными вечерними платьями. Она была польщена вниманием Оскара и очень любезна.

Оскар был первым лауреатом моей награды. Вторую я вручил Карлу Лагерфельду, который из-за своего напряженного графика, включающего работу над коллекциями Fendi, Chanel и собственной марки, не нашел времени приехать в Саванну. Президент Уоллес и SCAD направили меня в Париж вручить ему награду лично.

Я позвонил своей хорошей подруге Элизабет Хаммер, видеооператору, которая тесно сотрудничала со мной во время специальных интервью для Full Frontal Fashion, еженедельной фэшн-программы на кабельном канале. «Элизабет, – сказал я. – Хочешь поехать в Париж и снять, как Карл Лагерфельд получает награду? Мы остановимся в отеле Ritz».

Ну разве могла она отказаться?

Мы пробыли в городе огней всего семьдесят два часа. Я вручил Карлу хрустальный шар прямо за его рабочим столом в ателье Karl Lagerfeld. В ответ он пожертвовал школе серию огромных фотографий для выставки в Красной галерее SCAD. На них были бледно-розовые вечерние платья из его прошлых коллекций от кутюр. Позже Карл передал SCAD всю коллекцию изображений.

Собираясь выезжать в аэропорт, я заметил Элизабет, спускающуюся по главной лестнице в лобби Ritz со всем ее багажом и съемочным оборудованием.

Своим привычным громовым голосом я воскликнул: «Элизабет, это же Ritz! Здесь никто сам не носит свой багаж! Это просто недопустимо!» Аннет де ла Рента никогда бы не увидели несущей что-либо, кроме дамской сумочки при выписке из отеля. Это Париж!

На следующий год награда была присуждена Миучче Прада, но я чуть не попрощался с жизнью, прежде чем успел вручить ее. За несколько дней до ее приезда я был в Гринвилле, штат Миссисипи, на свадьбе моей близкой подруги и одного из лучших авторов Vogue Джулии Рид. В шесть сорок пять утра я ехал в аэропорт, чтобы вернуть после свадьбы арендованный автомобиль Анны Винтур, и, уснув за рулем, пересек две сплошные, вылетел на полосу встречного движения и трижды перевернулся. В итоге я завис на ремнях безопасности вниз головой посреди хлопкового поля.

К счастью, я был пристегнут и не превратился в изувеченный труп. Подошел мужчина, отстегнул ремни и осторожно вытащил меня через переднюю пассажирскую дверь.

«С моим багажом все в порядке?» – спросил я его.

«Ваша машина разбита», – ответил он.

«Машина арендованная, а вот багаж у меня Louis Vuitton!»

Он помог мне открыть багажник – к счастью, мои чемоданы не пострадали. Мой спаситель нахмурился, и мне показалось глупым, что я так заботился о багаже, когда сам чуть не погиб. Но это была моя первая реакция на шок от аварии. Позже, когда адреналин пришел в норму, я начал осознавать, что на самом деле только что произошло и насколько близко я подошел к краю. Вызвали эвакуатор, и я поехал впереди рядом с водителем, который сказал мне, что многие водители были найдены мертвыми в том поле. Я молча благодарил Бога.

В Вашингтоне, округ Колумбия, Дида Блэр ждала меня на обед, устроенный в мою честь у нее дома. Я позвонил ей и сказал, что опоздал на рейс и полечу следующим. Я ни словом не упомянул об аварии: не хотел, чтобы Джулия Рид узнала о ней во время своего медового месяца.

Следующие восемь часов я просидел в аэропорту. Грязь Миссисипи коркой покрыла мою серую плоскую сумку из кожи крокодила и шляпу в тон. Серое пальто Prada свободного кроя, дополнявшее комплект, к счастью, лежало в чемодане, не тронутое грязью.

Быстро заскочив на обед Диды Блэр в округ Колумбия, я немедленно возвратился в Нью-Йорк и, не предавая это огласке, обратился в больницу Уайт-Плейнс недалеко от моего дома. Там меня продержали три дня, подозревая смещение шейного отдела позвоночника. Я никому не сказал о своей травме. На третий день я выписался из больницы и направился обратно в SCAD, чтобы встретить Миуччу Прада и вручить ей свою награду. В течение недели я ни с кем не обсуждал эту аварию, кроме Анны Винтур; ее, конечно, следовало поставить в известность. В конце концов, это была ее арендованная машина.

В течение следующих десяти лет я вручал премию Андре Леона Телли за выдающиеся заслуги величайшим талантам: Тому Форду, Вере Ванг, Марку Джейкобсу, Джону Гальяно, Изабель и Рубену Толедо, Диане фон Фюрстенберг, Маноло Бланику, Ральфу Руччи, Франциско Коста, Стивену Берроузу и Вивьен Вествуд. Зак Позен был удостоен награды New Look Award.

Почти все они приезжали в Саванну, чтобы лично получить награду, чем я искренне гордился. Гальяно в последнюю минут отменил поездку, что было весьма прискорбно, так как мы потратили два года на планирование его графика, чтобы этого не произошло. Но Гальяно и приглашение на прием королевы Елизаветы II в Букингемском дворце отклонил, так что не стоило принимать его отказ на свой счет.

Я предложил Пауле Уоллес пригласить на одну из церемоний Вупи Голдберг со вступительной речью. Вупи, самая восприимчивая, умная, красноречивая чернокожая женщина на телевидении, уверенно прокладывает свой курс среди айсбергов, встречающихся на ее пути в индустрии развлечений.

Она не вписывается ни в какие рамки и отвергает все принятые в мире моды каноны. Вупи создает собственный стиль – чего стоит только ее причудливая коллекция обуви (высокие прозрачные каблуки с искусственными золотыми рыбками!) или отказ надеть классическое вечернее платье на церемонию «Оскар» (вместо этого она выбирает парчовые кринолины размером с фрегат а-ля Скарлетт О’Хара).

Она выступала перед студентами SCAD вдохновенно, без бумажки, и аудитория аплодировала ей стоя. Позже она подарила школе старинный рояль Steinway.

Так много всего произошло со мной в SCAD впервые. В Нью-Йорке я никогда не смог бы такого достичь, да еще получить за это признание. Иногда мне казалось, что люди из мира Vogue и моды поместили меня в заранее отведенное ограниченное пространство. Анна Винтур не видела меня в роли куратора. Она не разглядела того, как меня подпитывали знания, полученные у Дианы Вриланд. Вриланд буквально всему меня научила: как анализировать значимость моды, ее красоту, технические аспекты, историческую принадлежность, ценность экспозиций, посвященных моде, и тому, что мода может быть эмоциональным переживанием.

Тем временем, вернувшись в Нью-Йорк и придя однажды утром в редакцию Vogue, я встретил Патрика О’Коннелла, директора по связям с общественностью. Он сообщил, что нам необходимо спуститься вниз, в комнату для совещаний. Всякий раз поход на третий этаж был испытанием.

«Меня увольняют?» – спросил я.

«Просто пойдем», – ответил он. И я проследовал за ним в лифт, словно на эшафот.

К тому времени, как мы добрались до комнаты для совещаний на третьем этаже, я смог собраться, чтобы сохранить лицо. Только бы не расплакаться – с остальным я справлюсь. Я открыл дверь и увидел своего пастора, доктора Кальвина О. Баттса III из Абиссинской баптистской церкви. Рядом с ним сидели Оскар и Аннет де ла Рента, двое из моих самых близких, самых дорогих друзей. Анна Винтур встретила меня стоя, рядом с ней сидел ее новый бойфренд Шелби Брайан.

Сначала я подумал: «Как чудесно! Похоже, мне вручат награду!» Но по их мрачным лицам догадался, что наградой тут и не пахнет. «Что случилось?» – спросил я.

Анна велела мне сесть, и Шелби изложил суть. Меня не увольняли, мне предлагали сделать перерыв. Мне объяснили, что мой вес вышел из-под контроля и мне предлагают отправиться на лечение в Центр фитнеса и диетологии Duke в моем родном городе Дарем, Северная Каролина. На тот же день был уже куплен билет на самолет в первом классе.

Я не знал, как реагировать. Молча слушал, как Анна и Оскар высказывали свою озабоченность. Было совершенно очевидно, что в основном озабоченность исходит от Анны, все остальные были просто втянуты в эту историю. Ни у кого, однако, не хватило смелости предупредить меня. «Сохраняй достоинство, – подумал я. – Просто держи себя в руках, пока не выберешься отсюда».

Когда все выговорились, Шелби спросил, собираюсь ли я воспользоваться билетом на сегодняшний рейс. «Мне нужно все обдумать», – ответил я и вышел из зала.

В тот день я так и не сел в самолет. И в течение года после этого разговора притворялся, что ничего не произошло, пытаясь решить свои проблемы с весом самостоятельно. Но тщетно: килограммы только прибавлялись. Я отправил сообщение Анне, что готов отправиться в Duke для получения квалифицированной помощи. Она уладила все формальности, и Vogue оплатил программу лечения. За первую неделю я похудел на десять с лишним килограммов. За вторую неделю я потерял еще столько же. Я отправлял Анне Винтур еженедельные отчеты по электронной почте о своих успехах. С каждой неделей я сбрасывал все больше веса и был счастлив находиться в обстановке, где обо мне заботились и просвещали относительно медицинского и психологического аспекта ожирения.

_“ К счастью, я был пристегнут и не превратился в изувеченный труп._”

Я находился на лечении в Duke в течение трех месяцев, до весны, и за это время узнал о важности подсчета калорий, диеты, физических упражнений и, самое сложное, – о психосоматике. Я никогда не хотел посещать психолога, так как знал, что не смогу обсуждать свои детские травмы, которые и лежали в основе проблем с весом.

К моменту возвращения в Нью-Йорк я сбросил двадцать пять килограммов. Сначала во мне произошла разительная перемена. Я снова мог надеть свой светло-серый костюм для телеинтервью в отделе дизайна Vogue. И вновь пойти на церемонию вручения «Оскара» в своем темно-синем костюме. Какое-то время план питания работал. Я купил гребной тренажер и гулял рано утром перед началом рабочего дня. Анна даже вдохновила меня играть в теннис на рассвете. И какое-то время у меня это получалось… но потом я сорвался. Мне было сложно поддерживать навыки, которые я приобрел в Duke, и правильно питаться. В итоге весь сброшенный вес вернулся. Я возвращался в Duke трижды. Это была череда побед и поражений, но я давно осознал, что эту битву мне никогда не выиграть.

В попытке справиться с растущим весом я прибегнул к операции по резекции желудка под вымышленным именем: Долли Длиннныйчулок. Мой близкий друг Алексис Тома пришла в больницу перед рассветом, чтобы помолиться вместе со мной (и моим русским анестезиологом). Она является председателем попечительского совета нашей Абиссинской баптистской церкви в Гарлеме. Нас связывает любовь к моде. Но еще сильнее моды нас объединяет вера. Она ведет меня сквозь бури и невзгоды. Позже в тот же день Алексис вернулась и провела всю ночь в раскладном кресле в моей палате. Первую неделю после выписки я провел в ее доме в Бруклине, где сводил ее с ума просьбами о колотом льде и джинджер эйле.

На Рождество я подарил Алексис купленную на аукционе Doyle Galleries винтажную норковую шубу, которая раньше принадлежала актрисе Джоан Кроуфорд и была в идеальном состоянии. Она заслужила этот подарок своей безусловной любовью. Однако она редко надевает ее и предпочитает носить норковую шубу, купленную на собственные деньги. Такая вот гордая женщина!

Резекция желудка мне не помогла. По идее, после нее должны появляться рвотные позывы в случае переедания, но со мной ничего подобного не происходило. В очередной раз мне не удалось победить вес.

Карл Лагерфельд, напротив, сбросил весь лишний вес и оставался в прекрасной форме до конца своих дней. В какой-то момент мы с Карлом весили примерно одинаково. Он любил прийти после рабочего дня в Chanel домой и съесть несколько холодных сосисок прямо из холодильника, словно кролик, грызущий морковку. Действительно, в период, когда он любил прикрывать расплывшийся силуэт открытым веером, Карл сидел на своей излюбленной ночной диете, состоявшей из холодных сырых сосисок, нескольких порций кока-колы в хрустальных бокалах Baccarat и огромных кусков сыра эмменталь.

Когда Карл решил похудеть, он не скупился на дорогостоящих врачей и других специалистов, разработавших наиболее подходящую для него диету. Когда мы ходили на элегантные обеды с красиво накрытыми и украшенными цветами столами, Карл заказывал рыбу на пару и овощи и, может быть, горячий суп. А затем, когда все присутствовавшие заказывали десерт, помощник Карла открывал упаковку шоколадного порошка, напоминавшего питание космонавтов, Карл высыпал его в фарфоровую чашу с горячей водой и перемешивал до кремообразной консистенции.

Постепенно Карл худел, и его гардероб соответствовал его новому телосложению. Люди спрашивали, как ему удалось сбросить вес, но он держал свой режим в секрете. Я не знаю, что это была за программа, но могу утверждать, что она точно не включала физические упражнения. У него была одна страсть, от которой ему было сложно отказаться, – хлеб. Хлеб был и моей слабостью. В поездки он брал с собой маленький чемоданчик Goyard со своим любимым сортом хлеба. Он жевал хлеб, смакуя каждый кусочек, а затем выплевывал его в салфетку. Казалось, это доставляло ему много неудобств, но в итоге это сработало: в конце концов он потерял сорок пять килограммов.

И вот, снова став стройным, Карл начал комментировать мой выбор блюд. Когда я брал в руки бокал вина, он говорил: «Стоит ли тебе пить вино? В нем содержится сахар». Хотя он и осуждал мои гастрономические привычки, но принимал меня вне зависимости от моего размера. Толстяк в глубине души всегда остается толстяком, даже если он выглядит худым.

Ли Радзивилл тоже выражала серьезное беспокойство в отношении моего растущего веса.

Однажды Ли вызвала меня в свою квартиру на Семьдесят второй улице Манхэттена. Она срочно хотела меня увидеть. Я приехал, и она жестом пригласила меня сесть рядом с ней на мягкий, сделанный на заказ диван размером с товарный вагон. «Андре, я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты записался к моему врачу. Пообщайся с ним, он поможет тебе справиться с проблемой лишнего веса». Ли заставила меня почувствовать себя маленьким мальчиком, друг которого желает ему выздороветь. Она гладила мои руки и была нежной со мной. Она говорила с деликатностью человека, способного признать собственных демонов и слабости. Она была особенной.

Я взял контакты ее врача и сходил к нему на прием, но только один раз. Он оказался психотерапевтом, и за сорокапятиминутный сеанс я заплатил пятьсот долларов. Я подумал: «У меня нет ни времени, ни денег, чтобы идти этим путем». На черном Юге, где я вырос и воспитывался, было принято просто жить с этим. У нас не было времени на терапию и копание в себе. Но я жалею, что толком не воспользовался предложением Ли: это стало бы столь необходимым вложением в здоровье.

_“ Меня не увольняли, мне предлагали сделать перерыв._”

В последний из трех раз, когда я проходил лечение в центре фитнеса и диетологии Duke (каждый раз Анна заставляла С. И. Ньюхауса оплачивать счета), Морин Дауд написала обо мне в The New York Times. Она начала статью с разоблачения – я был пойман за поеданием печенья в отеле Siena, где я жил долгие месяцы прохождения курса в Duke. В тот год я там встретил Рождество и Новый год. Это был мрачный, очень мрачный период. В праздничные дни я предаюсь воспоминаниям о любви, и десерты и деликатесы ассоциируются у меня с чувствами, которые я испытывал за столом у бабушки. Она прекрасно готовила, и сладости всегда стояли в серванте на День благодарения и Рождество.

Я не знаю, как это преодолеть. Я буду пытаться до самой смерти, буду продолжать каждый день стараться быть здоровым. Все, хватит об этом.

Я собираюсь зафиксировать в своем завещании, чтобы меня кремировали в кафтане. Набрав вес после моего третьего, и последнего, визита в Duke, я смирился с тем, что больше никогда не буду достаточно стройным, чтобы носить обычную одежду: отныне никаких сшитых на заказ английских костюмов. Казалось, всем нравилось, как я выгляжу в кафтанах, поэтому я просто продолжал их коллекционировать и носил с утра до вечера.

Все же бывают случаи, когда мне нужен традиционный костюм – например, на свадьбу или похороны. Тогда я иду к Ральфу Лорену и заказываю костюмы. Среди них и мой любимый серый костюм-тройка как у банкира, который он сшил мне для эпизодической роли в первом сезоне «Секса в большом городе» (Sex and the City). Я не произнес ни слова, но меня все еще узнают на улицах, даже после такого краткого появления на экране.

Кафтаны – моя отдушина, мой комфортный повседневный индивидуальный стиль. Скрывают ли они худшие недостатки? Да! Элегантны ли они? Да!

По мере того как я начал позволять себе расслабиться и наслаждаться комфортом, мои друзья-дизайнеры стали спрашивать, могут ли они сшить для меня кафтаны. Диана фон Фюрстенберг сшила мне множество кафтанов из оригинальных тканей с шелкографией из собственной коллекции, например черный с розовыми сюрреалистическими губами – он мне очень понравился.

После этого я познакомился с Ральфом Руччи, который одним махом скроил мне семнадцать кафтанов от кутюр из образцов очень дорогих шелков. Так сложился мой базовый кафтанный гардероб.

У меня был великолепный черный шелковый кафтан из муара Taroni от Ralph Rucci (даже два кафтана) и мои кафтаны воина-самурая с объемной вышивкой, сшитые под впечатлением от выставки в музее Метрополитен в 2009 году «Искусство самураев: японское оружие и доспехи с 1156 по 1868 год» (Art of the Samurai: Japanese Arms and Armor, 1156 to 1868). С того момента я решил носить только кафтаны, так как мужчина вполне может быть одет во что-то вроде туники или платья до пола и при этом выглядеть достойно.

Мне нравятся мои кафтаны и их эволюция, в том числе внесезонные кафтаны-рубашки из хлопка в красном и черном цветах, которые я заказываю на Au Fil d’Or – большом базаре в Марракеше. Их делает потомок месье Буджимы, который первым начал расшивать галуном модели из коллекций Ива Сен-Лорана в восьмидесятых годах. Мои накидки и церемониальные мантии от Тома Форда – среди самых выдающихся образов, которые мне выпала честь носить. Моя любимая парадная накидка – синяя, украшенная вышивкой. Я снят в ней на фото Джонатана Беккера на милом моему сердцу мосту Александра III в Париже. Фотография иллюстрировала статью Грейдона Картера в Vanity Fair.

Мой личный стиль формировался на протяжении десятилетий, и в основе его эволюции – сознание того, что мужчина может одеваться роскошно и пышно и этим вызывать восхищение.

Я горжусь своими знаниями об истории костюма, о том, как мужчины одевались при французском дворе – все эти кудрявые напудренные парики, рюши с головы до ног, жабо, атлас и камзолы, которые покачивались, словно кринолины, при ходьбе. Мужчины носили каблуки; достаточно взглянуть на портреты Людовика XIV работы Гиацинта Риго – на скульптурных ногах монарха обувь не просто на каблуках, а на красных каблуках, и белые чулки.

Моя одежда похожа на церемониальные итальянские доспехи семнадцатого века. Она похожа на traje de luces – ярко-розовые накидки с желтой подкладкой, которые надевают матадоры при выходе на арену в Мексике и Испании или на облегающие болеро и брюки великих танцоров фламенко. Накидки и кафтаны предполагают формальную ситуацию, парадный дресс-код. И хотя я не в деловом костюме-тройке, в мои кафтаны вложено не меньше мастерства, чем требуется от моих портных из Лондона – Richard Anderson и Huntsman.

Да, я использовал кафтаны, чтобы скрыть метаморфозы, происходившие с моим телом по мере того, как прогрессировало ожирение. Меня разнесло, я объедался сладостями, будь то мраморные мадленки и горячий шоколад в Париже или калорийные десерты, предлагаемые в лучших ресторанах Нью-Йорка. Я никогда не сомневался в том, кто я и как выгляжу. Я никогда не считал себя уродливым. Прежде всего я с самого начала думал не о том, как я выгляжу, а о своей одежде. Я знаю, что в жестоком, иногда непостоянном мире высокой моды за моей спиной меня осуждали. Несмотря на то что я иногда чувствовал себя огромным ламантином, я сохранил свою гордость и уверенность в себе. Кафтаны для меня стали кульминацией исторических цитат, возможностью сотрудничества с великими дизайнерами, такими как Валентино, Ральф Руччи, Том Форд, и никому не известным портным, тихо крутящим ручку своей машинки в каморке посреди парижского района Barbès.

В 2008 году Валентино создал для меня два невероятных кафтана, в которых я собирался появиться на устроенном им трехдневном празднике в Риме. Подбором тканей занимался Карлос Соуза. Приехав в Рим в качестве гостя, я сразу же поспешил в Дом моды Valentino на примерку, для которой уже были изготовлены патронки из полотна. Кафтаны сшили из винтажных тканей из архива Valentino: зеленого хлопка с огромными черными ягуарами и великолепного принта с узором в виде китайских драконов с неоново-зеленой и красной каймой. Оба кафтана я надевал поверх сшитых на заказ из хлопка рубашек Charvet of Paris и белых рубашек под смокинг.

Трехдневная вечеринка Valentino была экстравагантной: в первый вечер ужин был устроен в Римском форуме. Меня поселили в роскошном Hotel de Russie. При заселении мне передали рукописное послание от итальянского художника Риккардо Аджосса.

Я познакомился с Риккардо еще в молодости, на телестудии в Риме, куда я пришел на популярное телешоу в качестве сопровождающего Наоми Кэмпбелл. Он проходил там практику, помню, как он стоял в коридоре и был очень любезен. Позже мы целовались в гламурном ночном клубе. Он был юн и красив, словно молодой дворянин с портрета Бронзино. Риккардо – самый добрый и красивый мужчина – показывал мне Рим.

_“ Несмотря на то что я иногда чувствовал себя огромным ламантином, я сохранил свою гордость и уверенность в себе._”

Мы потеряли друг друга из вида с семидесятых, пока Риккардо не прочитал в ежедневной газете, что я в городе в качестве гостя Валентино. Там же упоминался и отель, в котором я остановился. Так меня нашла его записка, и так произошло наше воссоединение.

Риккардо специализируется на производстве бумаги традиционным корейским способом – ханджи. С 2000 года он является профессором Академии изящных искусств Рима. Вскоре после вечеринки Valentino Риккардо приехал с персональной выставкой в Ист-Хэмптон, Нью-Йорк. Она называлась «Листья мира» (Leaves of the World). Он остановился в моем доме и спал в одной постели со мной на протяжении недели, но мы ни разу не дотронулись друг до друга. Чистая романтика: итальянский художник, живущий и работающий ради искусства, в моей постели.

Риккардо прекрасно говорит по-английски, поэтому языкового барьера между нами нет. У него глаза цвета бледного нефрита или морской пены и кудрявые черные волосы. Он живет один со своим красивым белым английским боксером по имени Зои и предан своей преподавательской карьере и искусству. Некоторые из своих работ он подарил и мне. Хотя мы и близки, сексуальной близости в наших отношениях нет. Он не бывал больше в Нью-Йорке после закрытия своей выставки, прошедшей много лет назад в Ист-Хэмптоне. Я все же надеюсь, что он когда-нибудь вернется.

Ив Сен-Лоран умер в своем доме на улице Вавилон в окружении Пьера Берже по одну сторону от него и Бетти Катру, державшей его руку с другой стороны. Спустя три десятилетия Бетти наконец удалось убедить Пьера, что ей, как сестре, можно доверить защиту Ива. Пьер за все эти годы проиграл столько битв, пытаясь разлучить Ива и Бетти. Ив жил так, как хотел, Бетти была его родственной душой. Она любила Ива безусловной любовью. Когда Ив умер, Пьер подарил Бетти один из портретов Ива работы Энди Уорхола. Их затянувшаяся борьба, полная недоверия и сомнений, наконец-то закончилась.

Анна попросила меня присутствовать на похоронах Ива от лица Vogue. Был жесткий протокол, табель о рангах соблюдался, как при французском королевском дворе. Похоже, Пьер Берже составил схему рассадки. К счастью, меня посадили в зоне Vogue, в восьмом ряду. Если бы я не представлял журнал, уверен, что мне досталось бы место в самом конце. Места в первом ряду были отведены для VIP-гостей: Бетти, Лулу, Карлы Бруни-Саркози. Отдать дань наследию Сен-Лорана пришли все ведущие дизайнеры.

Карл Лагерфельд не явился на похороны Ива Сен-Лорана. Он послал в церковь цветы, огромный букет белых роз с рукописной запиской: «В память о наших лучших днях, о нашей юности».

Придя домой, я позвонил Карлу, чтобы рассказать, как прошла служба. Он ответил: «Я не хожу на похороны».

Через три года после смерти Ива скончалась и Лулу. Я не смог приехать на ее похороны. Но я все же помню ее в первом ряду на похоронах Ива: она выглядела великолепно в шляпе-федоре.

Анна Винтур попросила меня написать что-нибудь для Vogue в память о Лулу. Этот некролог не напечатали, так никогда и не объяснив почему. Возможно, это связано с тем, что памяти Лулу были посвящены многие публикации, как, например, материал Джоан Джульетты Бак, вышедший в другом издании.

Вот отрывок из того, что написал я:

«Луиза Вава Лючия Анриетта де ла Фалез была воплощенной элегантностью, обладавшей стойкостью кипариса Лейланда и хрупкостью и изысканностью яйца Фаберже. Она работала круглыми сутками, но, когда ее брат Алексис де ла Фалез заболел раком легких, она оставалась у его постели дни и ночи. Ее представлением о роскоши было нежиться в ванне в своей ванной комнате, оформленной голубой плиткой в марокканском стиле, добавив в воду ароматические масла. Или заниматься садоводством в романтическом загородном доме в Boury-en-Vexin, где она жила со своим мужем Таде. Или собрать компанию друзей – интереснейших личностей – на вечеринку, продолжавшуюся почти до рассвета. Обаятельная, яркая, она могла оживить унылую, затухающую беседу своим хриплым смехом а-ля Лорен Бэколл или неожиданным замечанием. Она обладала лучшими ирландскими качествами: верностью, практичностью, когда это было необходимо, чувством собственного достоинства и уверенностью.

Она была в своей стихии за столами с эскизами и набросками дизайна аксессуаров Yves Saint Laurent. Она признавалась, что, когда впервые вошла в ближний круг, включавший и Анн-Мари Муньос, она просто стояла и предлагала цвета. Как бы она ни любила вечеринки, она серьезно относилась к работе и к жизни. Одним из ее последних проектов была знаковая выставка Rive Gauche в Фонде Пьера Берже – Ива Сен-Лорана в прошлом году, запечатлевшая суть того поворотного момента, когда мода порвала с от кутюр и дала возможность мужчинам и женщинам зайти в бутик Rive Gauche и найти все, от бархатных платьев в стиле «Дневная красавица»[26]до рубашек в клетку с килтами. В нашем последнем разговоре она просила меня пообещать, что я непременно буду присутствовать на открытии. Я действительно туда пришел и позвонил, чтобы заверить ее, что выставка выдающаяся».

Бетти сохранила всю одежду Yves Saint Laurent от кутюр и Rive Gauche – почти триста оригиналов. Ее муж, дизайнер интерьеров Франсуа Катру, спроектировал в своем доме частный мини-музей для этих моделей. Фонд Пьера Берже и Ива Сен-Лорана скоро откроет выставку, на которой будут представлены исключительно вещи из личных архивов Бетти Катру.

У японского поэта семнадцатого века Басё есть хайку, которое отражает мои чувства к Бетти:

Сижу здесь один,Превращая прохладуВ свою обитель.

Во время работы в Vogue я участвовал в дискуссиях об обложках, героинями которых становились влиятельнейшие женщины своего времени, включая актрис, певиц, моделей (разумеется) и даже первых леди.

После избрания Барака Обамы президентом Анна Винтур организовала встречу с Валери Джарретт, чтобы обсудить первую обложку Vogue Мишель Обамы.

Мы встречались с будущей афроамериканской первой леди Соединенных Штатов и раньше, в доме Опры Уинфри. Во время Бала легенд Опра созывала гостей и пригласила меня с собой в Санта-Барбару. Она устроила нам с Тиной Тернер экскурсию на гольф-каре по своему поместью, а после усадила меня за ужином рядом с Мишель Обамой.

Я сказал миссис Обаме: «Я знаю, кто вы, потому что видел, как вы стояли в проходе, когда выступал ваш супруг».

Она ответила: «Ну, и я, конечно же, знаю, кто вы». Это все, что она сказала, но она мне сразу понравилась. Мы с Анной организовали мероприятие по сбору средств в начале той исторической президентской гонки, и я продолжал посещать все частные обеды Анны по сбору средств для президентской кампании Обамы.

Анна блестяще подготовилась к встрече с Валери Джарретт по поводу обложки Vogue. За легким обедом она представила Валери свою идею: выпустить номер Vogue с Мишель Обамой на обложке в марте, после инаугурации ее мужа. Номер, главная тема которого – власть.

Анна достала огромные папки на кольцах, где были собраны все предыдущие обложки с первыми леди. Vogue в свое время воздал должное Элеоноре Рузвельт, Мейми Эйзенхауэр, Бетти Форд, Хиллари Клинтон.

На Валери это произвело впечатление. Анна сказала: «Мы хотим придать этой истории большую значимость. Фотографом будет Энни Лейбовиц, наш талантливый редактор Тонн Гудман поможет со стайлингом, а Андре приедет, чтобы взять интервью».

_“ Мы встречались с будущей афроамериканской первой леди Соединенных Штатов и раньше, в доме Опры Уинфри._”

Это был исключительный момент для меня. Анна понимала его историческую важность и могла выбрать любого другого из своих любимых авторов, но выбрала меня. Я это оценил.

В выходные перед инаугурацией Обама отправился на специальном церемониальном поезде из Филадельфии в Вашингтон, округ Колумбия, так же как и президент Линкольн. Я добрался до Филадельфии из дома на машине как раз вовремя, чтобы загрузить весь свой багаж и присесть в зале ожидания перед посадкой.

В номере Дианы фон Фюрстенберг в отеле Plaza Athénée, Париж,, Франция, примерно 1978 год. Она сфотографировала меня, сидящего в морской бескозырке на ее кровати, где я обычно ждал, пока она говорила по телефону со своим бойфрендом, ныне мужем, Барри Диллером.

Поезд был разделен на секции для средств массовой информации и для семьи Обама. Все журналисты расположились вместе, ожидая приглашения в поезд. Я сел среди них.

«О, я вас знаю, – сказала подошедшая ко мне женщина. – Я – Ивонн, подруга Мишель. Когда зайдете в поезд, просто следуйте за мной, иначе застрянете с CNN и всеми этими людьми».

Когда началась посадка, я действительно последовал за Ивонн в вагон для семьи и друзей, расположенный перед вагоном семьи Обама и их двух дочерей, а также семьи Байден, их службы безопасности и персонала. Женщина, ответственная за составление расписания госпожи Обамы, увидела, как я вошел, и подошла ко мне сзади, чтобы сообщить, что мне в другой вагон.

Ивонн ей сказала: «Оставь его в покое, он со мной».

Вот она, сила Vogue.

Во время поездки подошли поздороваться Джо Байден, а затем Мишель и Барак. Для одной из дочерей Обамы был приготовлен праздничный торт на день рождения. Незадолго до того, как поезд прибыл на Юнион-Стейшн в округе Колумбия, вошла госпожа Обама и сказала: «Имейте в виду, вам придется убрать за собой весь этот беспорядок!» Она не хотела обременять клининг-службу Amtrak уборкой нашего мусора после поездки.

Январское утро инаугурации 2009 года в Вашингтоне, округ Колумбия, было очень холодным. Диана фон Фюрстенберг, рядом с которой я должен был сидеть, встретила меня в отеле, и мы вместе пошли к Капитолию.

Пробираясь сквозь мороз, мы вспоминали, как сильно изменился мир. «Ты был моим первым чернокожим другом, теперь у меня их так много», – сказала она. Я знаком с Дианой фон Фюрстенберг с 1975 года. Было время, когда я сидел на ее кровати в номере отеля Plaza Athénée в бескозырке и водолазке, пока она разговаривала по телефону со своим богатым бойфрендом, ныне мужем, Барри Диллером.

«Помнишь, как мы шли по авеню Монтень?» – спросила она.

«Да, и люди говорили: «Смотрите, это княгиня Диана фон Фюрстенберг со своим другом, африканским королем».

«Ты был одет как король», – заметила она.

«Я был тогда молод и красив».

Мы заняли свои места в VIP-секции, сразу за виолончелистом Йо-Йо Ма. Нам их организовала хорошая подруга Дианы, конгрессвумен Нэнси Пелоси. Супруги Обама еще не вышли на сцену, но за нами уже стояла толпа, растянувшаяся насколько мог видеть невооруженный глаз. Диана повернулась ко мне и сказала: «Позвони своей маме. Позвони ей прямо сейчас на мобильный и скажи, где ты».

Я не мог этого сделать. Мы с матерью не разговаривали годами, мы едва общались со дня похорон бабушки.

«Ты ее единственный сын. Ты должен ей позвонить. Я мать и знаю, о чем говорю. Это важно для нее».

С неохотой я набрал номер дома престарелых Carver в Дареме, Северная Каролина, и попросил оператора соединить с миссис Алмой Телли.

«Кто спрашивает миссис Телли?»

«Это ее сын».

Последовала короткая пауза. Возвратившись, оператор отрезала: «Ваша мать не хочет, чтобы ее беспокоили».

Я нажал отбой и сказал Диане, что не смог дозвониться матери. Она взяла меня за руку и никак это не прокомментировала. Она всегда была очень терпеливым и терпимым другом.

Сегодня мы можем с гордостью сказать, что у нас был наш первый афроамериканский президент и первая леди. Да, Обама олицетворяет самые смелые наши надежды. Да, мы были свидетелями большого прогресса и осознаем это. Но, в конце концов, из-за сохраняющегося статус-кво во всех областях – от фильмов до политики и искусства – чернокожий человек должен быть умнее любого белого, чтобы подняться на вершину карьерной лестницы. Он также должен быть достаточно искусен, чтобы преодолевать все штормы, торнадо и землетрясения. Борьба за равенство черных – постоянный вызов. Нужны надежда и вера, чтобы пройти через ежедневные конфликты, чтобы выжить, чтобы преодолеть все застарелые расовые противоречия с помощью силы любви. Президент Барак Обама и блистательная Мишель Обама дали мне новый импульс оптимизма, веру и решимость достойно продолжать свое дело с несгибаемой волей и чувством собственной значимости, которые я пронес через всю жизнь.

Я бы хотел, чтобы моя бабушка дожила до этого момента. Чтобы увидела и почувствовала это.

За два дня до того, как Анна Винтур должна была получить орден Почетного легиона, она попросила меня помочь выбрать для нее платье.

Было лето 2011 года, и мы приехали в Париж на показ Chanel, остановившись, как всегда, в отеле Ritz, Анна на втором этаже, я на третьем. Мы вместе пошли в Chanel, и она кое-что примерила. Я сказал, что хочу дождаться шоу завтра утром, прежде чем принимать решение, что ей следует надеть.

На следующий день, наблюдая за демонстрацией коллекции на подиуме, я мысленно делал заметки. Что идеально подошло бы для вручения такой престижной награды, как орден Почетного легиона? Я выбрал короткое синее платье Chanel от кутюр, вручную расшитое пайетками и создающее оптическую иллюзию. Анне оно понравилось. Я проследил за примеркой и убедился, что его отправили в Ritz. Мероприятие должно было состояться на следующий день.

Без четверти пять вечера я спустился в лобби, чтобы встретить Анну и проводить ее до машины. «Поехали со мной», – сказала она.

Мистер Ньюхаус, председатель совета директоров Condé Nast, был в Париже и мог составить ей компанию; зачем идти со мной, а не с большим боссом? Я не планировал сопровождать ее, но с радостью запрыгнул на заднее сиденье ожидавшего нас автомобиля.

Мы подъехали к Елисейскому дворцу, прямо к ступеням перед центральным входом. У Анны была маленькая мягкая вечерняя сумочка – pochette, – которую она мне вручила со словами: «Вот, подержи».

Не могу вспомнить ни одного имени дизайнера, которого бы там не было. Были все – из Милана, Парижа, Нью-Йорка: Карл Лагерфельд, Донателла Версаче, Альбер Эльбаз, – все, кто имел определенный вес в мире моды. Официанты разносили шампанское, и мы все ждали, пока президент Николя Саркози начнет свою речь и вручение наград. Я сидел в кресле у стены, держа сумку Анны и любуясь ее нескрываемой радостью: высшая награда, которую может дать Франция, красовалась на ее платье Chanel ручной работы. Анна была безмерно горда; без сомнения, это была одна из вершин ее карьеры.

Позже в американском посольстве был устроен коктейль. К этому моменту мне уже пора было уходить на заранее запланированный обед в доме Валентино. Я попрощался с Анной и вручил ей ее pochette. Она заглянула в сумку и спросила: «Мой мобильный, что ты сделал с моим телефоном?»

«Анна, ты не давала мне свой мобильный». Она дала мне только сумочку, которая была слишком мала, чтобы в ней поместился телефон.

«Что ты сделал с моим мобильным? Ты потерял мой мобильный? Что ты с ним сделал?»

«У тебя не было с собой мобильного в машине, ты им не пользовалась! Его не было, я ни разу не видел, чтобы ты по нему говорила».

Я все равно пошел осмотреть салон машины, хотя знал, что его там нет. Позвонив на стойку регистрации отеля Ritz, я попросил менеджера пройти в апартаменты Анны Винтур и посмотреть, не лежит ли телефон у нее на столе. Он перезвонил мне через две минуты и сказал, что да, он лежит на столе, как я и предполагал.

Я сказал Анне, что мобильный телефон в ее номере, где она его и оставила. Тишина. Затем: «Ну ладно». И она вернулась к своим делам. Я отправился на следующую встречу.

Той ночью Анна написала мне от руки милую благодарственную записку на обратной стороне большого использованного конверта Ritz. В записке значилось: «Спасибо, Андре, что помог мне». Это было последнее искреннее рукописное послание, настоящий жест признательности, который я получил от Анны.

Я сохранил записку и отправил ее в местную багетную мастерскую в Уайт-Плейнс. Там решили, что это мусор, или просто потеряли ее. Я клеймил и словесно уничтожал нерадивого мастера неделями, месяцами, пока он не вышел на пенсию.

Мое сердце, ранее преданное Vogue, теперь принадлежало SCAD, которая стала местом, где я мог организовывать важные выставки. Работа редактором на фрилансе дала мне больше свободы делать то, что я хочу, и SCAD предоставила мне возможность и творческую свободу создавать волшебные проекты в атмосфере поддержки и отсутствия стресса. Я стал проводить там больше времени и попросил друзей в Нью-Йорке пожертвовать одежду от кутюр для коллекции музея SCAD.

Все началось с большого пожертвования туалетов от кутюр от Анны Винтур. Она прочесала свой гардероб с костюмами и платьями от Chanel, Dior и Valentino от кутюр, принесла их в офис и разрешила мне выбрать подходящие экземпляры, которые и были переданы в дар SCAD.

Корнелия Гест пожертвовала весь гардероб своей покойной матери Си-Зи Гест[27]. Она отправила всё, включая одно из самых ранних маленьких черных платьев Оскара де ла Рента, созданное им в шестидесятые годы, а также ее вечернее пальто Mainbocher из шелка цвета малины в пол; вечернее пышное платье из каракульчи от Max Mara; костюмы Chanel из ламе; кашемировые свитера с отделкой из норки от Adolfo. Завершали список официальных даров множество ансамблей из домашних халатов и ночных рубашек из сети магазинов Kmart.

Дида Блэр подарила костюмы Chanel из твида, а также вечерние платья Ralph Rucci с корсетами из матовой кожи аллигатора, прикрепленными к огромным юбкам из шелкового фая в пол.

Пэт Альтштул прислала всю свою коллекцию брючных костюмов Yves Saint Laurent от кутюр в комплекте с блузами с огромными бантами и знаковые модели Balmain от кутюр, которые она так любила. Она передала в дар одно из моих любимейших платьев всех времен – летнее черное платье Chanel, принадлежавшее Сао Шлюмберже, из хлопка, органзы и кружева без бретелей, словно сошедшее с полотен Винтерхальтера. Среди ее даров также было длинное оперное пальто из шелка цвета аметиста, которое она однажды заказала, но ни разу не надевала, и домашние шифоновые кафтаны Balmain, отороченные страусом, от кутюр, естественно, в стиле Джоан Риверз[28].

Однажды я пошел в музей и попросил осмотреть растущую коллекцию одежды. Мне открыли все хранилища, я сидел, не спеша рассматривая их содержимое. Так родилась идея выставки «Маленькое черное платье» (The Little Black Dress).

Для меня этот первый опыт в качестве единственного куратора модной выставки стал настоящей жемчужиной моего портфолио. Я в полной мере осознавал важность момента.

На выставке было представлено изумительное платье от кутюр от Yves Saint Laurent 1990 года, вдохновленное фотографией Мэрилин Монро, сделанной Ричардом Аведоном, и принадлежавшее Энн Басс. Она одолжила его для выставки. Кроме того, экспозицию составляли черное платье-комбинация от Valentino от кутюр 1991 года, принадлежавшее Диане фон Фюрстенберг и вдохновленное образом Элизабет Тейлор в фильме «Баттерфильд, 8» (Butterfield 8); цельное платье из латекса Нормы Камали 2012 года; кружевное платье бэби-дол от Balenciaga 1957 года; невероятно изысканное платье Fortuny Delphos из черного шелка с плиссировкой 1907 года из наследия Си-Зи Гест; шерстяное платье-пальто Chanel 1990 года с отделкой из белой тесьмы Глории фон Турн-и-Таксис; удивительное кружевное вечернее платье Yves Saint Laurent от кутюр Диды Блэр 1999 года; созданное Заком Позеном в стиле модельера Чарльза Джеймса платье с нейлоновым кринолином и конструкцией из конского волоса 2013 года. Черное шерстяное платье Chanel от кутюр Анны Винтур 2006 года, простое как футболка, стало обложкой книги «Маленькое черное платье» (Little Black Dress), вышедшей в издательстве Rizzoli и полностью отредактированной мною с помощью SCAD. Паула Уоллес утвердила каждую деталь выставки и написала предисловие к книге.

В экспозициях Дианы Вриланд всегда присутствовал шокирующий элемент неожиданности, ошеломляющий эффект. Такой поражающей воображение изюминкой моей выставки стало расшитое платье-рубашка из черного гипюра Марка Джейкобса от Comme des Garçons (2012). Это платье Джейкобс надевал ранее в том же году на «Мет Гала»: совершенно прозрачное, но наглухо застегнутое на шее. Он дополнил его туфлями с пряжками в стиле Бена Франклина, созданными им самим. Под платьем на нем не было ничего, кроме безупречных белых трусов-боксеров из хлопка, сшитых на заказ.

Еще один сюрприз: сапфирово-синяя рубашка из шелковой тафты, заправленная в великолепную юбку в пол из алой шелковой тафты от Oscar de la Renta (2001 год), принадлежавшие Мике Эртегун. Чем был обусловлен мой выбор? Мика, одна из величайших икон стиля, заказала этот комплект для обеда и бала в честь сороковой годовщины своей свадьбы, проходивших на крыше отеля St. Regis. В тот год за ланчем в кафетерии Фрэнка Гери в Vogue она говорила мне: «Все будут в своих лучших черных парижских платьях или в чем-то еще фантастическом. Я хочу выделяться на общем фоне и собираюсь к Оскару за нарядом, который будет сочетаться с моим рубиновым колье от JAR.

Я подумывал включить в экспозицию черное платье горничной – новую униформу чернокожего персонала – в честь всех афроамериканок, работавших на сегрегированном Юге. Я не смог найти подходящий экземпляр, и в итоге выставка была сформирована без него. Оглядываясь назад, я жалею, что этого не сделал. Такая униформа была маленьким черным платьем для угнетенных и униженных. Включение подобного экспоната стало бы символом для всех горничных, которые носили униформу, кормили семьи, копили, экономили, отправляли детей в прекрасные школы Юга и преодолели то, что символизировало это маленькое черное платье. Больше всего я сожалею, что у меня не получилось найти правильное платье для выставки.

Диана фон Фюрстенберг годами твердила мне: «Ты должен помириться со своей матерью. Если она умрет раньше, чем вы помиритесь, ты не сможешь жить в ладу с собой».

Поскольку моя мать переехала в дом престарелых, она не отвечала на телефонные звонки. Я предлагал провести индивидуальную телефонную линию в ее комнату, но она отказалась. Она сказала мне, что ей ничего не нужно, кроме отдыха. Ее никто не навещал, за исключением близких родственников, прихожан одной с ней церкви, и время от времени она принимала причастие от диакониссы. Как и миссис Вриланд, она просто легла в постель и ждала, когда покинет этот мир, сосредоточившись на собственных ощущениях.

Единственным способом ее увидеть было явиться без предупреждения, что я и делал трижды. Когда я приезжал к ней в последний раз, она улыбалась и была рада меня видеть. Мы простили друг друга. Я аккуратно причесал ей волосы и спросил, могу ли я что-нибудь для нее сделать. Она всего лишь попросила меня принести пакет чипсов Lay’s, которых ей так хотелось. Простая просьба. Я выбежал и купил несколько больших пакетов. «А теперь я собираюсь немного отдохнуть, – сказала она, когда я вернулся. – Со мной все в порядке». Для моей матери, Альмы Рут Дэвис Телли, жизнь «не была хрустальной лестницей», как писал Лэнгстон Хьюз. Когда мне было одиннадцать, она развелась с отцом, Уильямом Кэрроллом Телли, а в то время чернокожие женщины редко разводились с мужьями, если только те действительно не вели себя вопиющим образом. Чего о моем отце сказать было нельзя.

После развода она была словно не своей тарелке и тщетно искала безопасную гавань. Она никогда ни к чему не испытывала сентиментальных привязанностей – к мебели, фотографиям в рамках, книгам, пластинкам, старой одежде, постельному белью. Учитывая, что обо мне заботилась бабушка, мама была эмоционально свободна.

Во время показов осенне-зимних коллекций 2015 года на Неделе моды в Нью-Йорке моя двоюродная сестра Джорджия Пьюрфой позвонила мне сказать, что мама умерла. Я был ошеломлен и не знал, как реагировать. Ничего не видя вокруг, я отправился на следующий по расписанию показ – Oscar de la Renta на Западной Сорок второй улице. На протяжении показа я был молчалив, но вежлив и никому не сказал о случившемся. Чтобы иметь возможность уйти первым, я позаботился о месте рядом с лифтами.

Показ Оскара завершился бурными аплодисментами. Я вышел за дверь и сел в небольшой лифт, где нас оказалось одиннадцать человек, включая беременную журналистку. Когда мы спускались, лифт резко остановился, а затем отключился.

Первые десять минут мы все сохраняли спокойствие. Затем мне было поручено завывать и стучать так громко, как я только могу, что я и делал на протяжении сорока минут. Мы набились в кабину, словно сельди в бочку. Все это время меня не покидала мысль: «Моя мама умерла. Моя мама умерла, а я застрял в лифте с незнакомцами».

Пожарная служба Нью-Йорка наконец-то выбила потолок и вернула механизм к нормальной работе. Двери открылись, и нас выпустили. Понятия не имею, откуда у меня взялись силы, чтобы выдержать это.

Алекс Болен, пасынок Оскара и глава семейной фирмы, ждал на первом этаже. Он спросил, в порядке ли я. Я ответил ему, что в порядке и просто хотел выйти на улицу подышать воздухом перед часовой поездкой на машине до моего дома в Уайт-Плейнс. По дороге Оскар позвонил мне и осведомился о том, все ли со мной благополучно после инцидента в лифте. На следующий день он прислал вазу с простыми белыми цветами. Я все еще не говорил ему о смерти матери. Просто не мог.

Перед тем как улететь из Нью-Йорка в Дарем на похороны, я заехал в Bergdorf Goodman и купил длинный пеньюар и cорочку в пол из шелка шармез в тон с длинными рукавами. Это было единственное, что мне понравилось, но я заметил, что кто-то примерял ее ранее – на подоле оставались слегка размазанные следы помады. Я попросил продавца проверить наличие другого ансамбля, незапачканного, но она ответила, что это единственный. У меня не оставалось вариантов: выбранный мною наряд должны были доставить FedEx в похоронное бюро.

Два дня спустя я отправился в Дарем, и Дэнни Филсон, который стал моим хорошим другом за время нашей работы в SCAD, встретил меня в аэропорту. Он пошел со мной, чтобы организовать похороны и помочь мне выбрать гроб из цельного красного дерева, лучший в каталоге. Маму нужно было похоронить по высшему разряду. Я был ее единственным ребенком, и моим долгом было устроить ей как можно более красивые проводы, как я сделал и для бабушки. Такого же внимания требовали и похороны отца, хотя он был масоном и о его прощальной церемонии позаботились.

Я пошел во Floral Dimensions и заказал покров из множества белых роз, не спрашивая цену. Их флористам было велено принимать заказы из Нью-Йорка и Парижа и отбирать только белые цветы.

Гроб изнутри был обит медью. Я ничего не оставил на волю случая и выбрал музыку «Господь позаботится о тебе» (God Will Take Care of You) Махалии Джексон; «Благословенная вера» (Blessed Assurance) в исполнении преподобного Ширли Цезаря; «Иисус обещал мне там пристанище» (Jesus Promised Me a Home Over There) в исполнении Дженнифер Хадсон.

Преподобный Баттс отпевает мою мать, Алму Рут Дэвис Телли, в нашей семейной церкви Mt. Sinai Baptist, в Дареме, Северная Каролина.

Октябрь 2015 года.

Фотография Колина Дугласа Грея

Преподобный Баттс прилетел из Гарлема, чтобы произнести панегирик моей матери. Он не колебался, когда я попросил его, хотя лично знаком с матерью не был. Моя вторая семья из SCAD, Паула Уоллес и ее муж Гленн, приехали на службу из Саванны. На Пауле была красивая черная шляпа с вуалью, закрывающей лицо. Они сидели на любимой скамье моей бабушки, справа от центра. Анны Винтур не было, но она прислала красивую черную скамейку и мемориальную доску в память о моей матери.

Несущие гроб из массива красного дерева водрузили его на катафалк, который нужно было установить у входной двери в церковь. Они сказали, что это был самый тяжелый гроб, который им когда-либо доводилось нести. Все эти приготовления помогли мне справиться с горем, так что ко дню похорон я был в порядке и не чувствовал себя эмоционально подавленным, за исключением ощущения утраты. Пока мы шли к семейному кладбищу за медленно двигавшимся катафалком, я спросил жену гробовщика, удалила ли она следы от помады с подола. Я не хотел, чтобы моя мать была похоронена в одежде с даже едва заметным пятном.

Кто мог его заметить? В конце концов, сверху на сорочку был надет пеньюар. И гроб был закрытым. Но я представлял это пятно в своей голове. Я хотел, чтобы она заверила меня, что удалила пятно с помощью какого-нибудь деликатного пятновыводителя. Или просто обрезала кромку. Она поклялась, что пятно было выведено.

Пока мы ждали, я совершил короткую экскурсию по семейному кладбищу с преподобным Баттсом. Там была похоронена моя тетя Дороти Би, погибшая в автокатастрофе недалеко от нашей церкви. И моя бабушка, которая завещала похоронить ее рядом с ушедшей дочерью. И все сестры моей бабушки из Северной Каролины, а также ее мать, моя прабабушка Чайна Робертсон.

_“ Моя мать так и не сумела понять меня._”

Я не испытываю страха смерти, поскольку она всегда была частью моего баптистского воспитания: готовьтесь к смерти, мы все однажды умрем.

У изголовья могилы бабушки я поставил обелиск из серого гранита из Джорджии высотой с мой рост – сто девяносто восемь сантиметров. Пока я общался с преподобным Баттсом, Паула Уоллес тихо подошла к обелиску, встала на цыпочки на своих прекрасных шпильках Prada, подняла вуаль и поцеловала его. Это была трогательная дань уважения моей бабушке и мне.

Мемориальная плита на могиле моей матери выполнена из черного камня в виде раскрытой книги. Я сделал все, что было в моих силах, чтобы ее проводы прошли достойно и элегантно.

Моя мать так и не сумела понять меня. Я тоже никогда не понимал, чего она от меня хотела. Она никогда не объясняла, и я никогда не спрашивал. Я полагаю, мы могли бы наладить наши отношения, если бы прибегли к помощи консультанта или третьего лица. Ей определенно требовалась профессиональная помощь, чтобы научиться управлению гневом. Когда она умерла, собралась вся семья, и мы вместе оплакивали более счастливые времена. Мы все чувствовали, что мама сделала при тех обстоятельствах все возможное.

В программе похорон матери я написал: «Ее фирменным блюдом были макароны с сыром. Она любила готовить это блюдо на Пасху, День благодарения и Рождество. Еще она любила потроха и практически сражалась с бабушкой за миску. Моя мать была воцерковлена, и я горжусь тем, что в последние годы она была диакониссой нашей семейной церкви».

Оскар де ла Рента умер в том же году, что и моя мать. В честь Оскара я организовал выставку его работ в SCAD. Аннет де ла Рента с дочерью Элизой Болен и Анной Винтур прилетели в Саванну для участия в открытии. Стоял холодный зимний день, и Аннет была в траурном черном пальто из буклированной шерсти. Она проходила в нем весь тот год.

Они осматривали выставку, и Аннет с радостью отметила, что экспозиция включает голубое платье из тафты Опры Уинфри 2010 года, а также оригинальное бархатное платье, в котором Хиллари Клинтон снята для обложки Vogue в 1998 году, и лаконичное свадебное платье Элизы от Balmain 1998 года. Ей понравилось, что я приклеил к стопам манекенов репсовые ленты, создававшие иллюзию босоножек и элегантных туфель. В качестве аксессуаров к пышным вечерним платьям Оскара в Neiman Marcus были заказаны винтажные вуали и безупречные белые перчатки из тончайшей кожи.

Несколько недель спустя Алекс Болен, глава компании Oscar de la Renta, позвонил мне в Нью-Йорк и предложил подготовить первую полную ретроспективу работ Оскара де ла Рента. Аннет искренне считала мою выставку в SCAD замечательной и хотела, чтобы я продолжил свою работу в более широком масштабе.

Так началась моя трехлетняя карьера куратора выставок Оскара де ла Рента в Музее де Янга в Сан-Франциско, в Музее изящных искусств в Хьюстоне и, наконец, лучшая, на мой взгляд, из всех выставок – в музее искусств Mint Museum в Шарлотте, Северная Каролина.

Моя первая выставка de la Renta в SCAD была небольшой, и я полагался на своих друзей при сборе одежды для экспозиции. Теперь же в моем распоряжении была одежда из архивов de la Renta. Я помнил платья, которые раньше носили Аннет и Элиза, и попросил их прислать мои любимые наряды.

Успех выставки привел к выходу сопровождающего ее альбома с полным каталогом. Книга была издана Чарльзом Миером в Rizzoli и называлась «Оскар де ла Рента: его легендарный мир стиля» (Oscar de la Renta: His Legendary World of Style). Я полностью ее отредактировал и написал предисловие под названием «Нить памяти» (Thread of Memory), охватывающее мои тридцать девять лет дружбы и почти родственных отношений с Оскаром.

Проект буквально чуть не убил меня. Я потерял много здоровья и упустил баланс между делами и личной жизнью, пытаясь выиграть время и быть первым, кто создаст полную выставку работ моего друга, которые я знал как свои пять пальцев, а также напишет книгу. С момента смерти Оскара в октябре до следующей весны я сидел в SCAD и трудился без перерыва. И ел тоже без перерыва. В течение многих лет я питался неправильно, игнорируя пользу физических упражнений и грамотного потребления калорий, а десерты были моей самой большой слабостью. Шоколад в любом виде: мороженое, торты, банановый пудинг с шоколадным соусом, батончики Kit Kat, Mounds, нью-йоркские шоколадные медальки размером с серебряный доллар!

Теперь я заперся в гостевом домике в SCAD и каждое утро, проснувшись, изучал план работы на пробковой доске и писал книгу за обильным завтраком: бекон, булочки с маслом и овсянка с патокой. Затем следовали обеды и ужины со всеми моими любимыми блюдами, которыми я заедал стресс. Блюдами из детства, ассоциировавшимися с любовью, комфортом и безопасным, надежным домом.

Я полагал, что эта замечательная южная кухня давала мне топливо для ускорения работы и над книгой, и над выставкой. Как же я ошибался: в то время как огромные порции заставляли меня чувствовать себя любимым, здоровье пошло на убыль. Моя левая нога стала твердой как гранит, и я постоянно посещал больницу Memorial Health в Саванне, чтобы лечить несколько заболеваний сразу, включая астму.

Когда дело касается еды, я настоящий грешник. Я никогда не перестану есть. Эта пищевая зависимость зародилась в детстве, ее ростки были посажены в том тайном саду насилия, где не растут цветы, а деревья остаются неподвижны, когда в их кронах гуляет ветер.

Выставка Оскара де ла Рента на протяжении трех месяцев демонстрировалась в Центре Моны Бисмарк в Париже. Анна Винтур и ее дочь Би приходили ее посмотреть рано утром во время Недели от кутюр. Морин Дауд специально прилетела в Париж, чтобы увидеть выставку. А Сюзи Менкес[29] написала об этой моей работе замечательный отзыв. Еще одна веха на моем пути в шифоновых окопах.

Анна Винтур на год младше меня, а наши дни рождения разделяют всего несколько недель. На протяжении многих лет мы обменивались подарками: я присылал огромные роскошные букеты от ее любимого флориста, и она присылала мне цветы, иногда с сопровождавшей их запиской от руки. На Рождество мы также дарили друг другу подарки. Однажды она подарила мне собрание из десяти томов в твердом переплете всех известных афроамериканских картин и скульптур, существующих в Западном полушарии. Это был очень продуманный подарок, который мне действительно понравился.

Было Рождество, когда она вместе с Аннет и Оскаром де ла Рента подарила мне красивый африканский низкий трон, выбеленную табуретку некоего племени, найденную в магазине антиквариата на Ист-Сайде в Нью-Йорке. Она и сейчас стоит в моей гостиной, заваленная книгами, перед диваном Трумэна Капоте, который я купил на аукционе.

Я помню, как получал щедрые подарочные сертификаты в мой любимый питомник растений Rosedale Nurseries в Хоторне, штат Нью-Йорк. Анна Винтур и Вера Ванг прислали мне несколько подарочных сертификатов Rosedale Nurseries, так что я смог посадить в своем саду в Уайт-Плейнс кусты гидрангеи, белые вишневые деревья и огромные рододендроны.

В 2014 году в течение трех дней шла распродажа наследственного имущества Банни Меллон, и на аукционе Sotheby’s было выручено более четырнадцати миллионов долларов. Я сделал по телефону ставку на буфет из сосны из Новой Англии и подарил его Анне Винтур на Рождество. Это был мой самый важный подарок, свидетельство наших взаимоотношений в жизни и карьере. Она убрала ванну на ножках из гостевого санузла на первом этаже и на ее место поставила буфет от пола до потолка.

В 2016 году я отправил ей в подарок красивое желтое кресло Regency с обивкой, за которое сражался на аукционе в галерее Doyle на Манхэттене. На мой домашний адрес была отправлена благодарственная записка, написанная от руки. Анна умеет делать такие великолепные старомодные жесты. Но я никогда не видел его в ее нью-йоркской резиденции; уверен, что оно обосновалось в какой-нибудь гостевой комнате в ее доме в Мастике, Лонг-Айленд.

Белые подсвечники Wedgwood девятнадцатого века, прекрасный подарок, который я нашел у ирландского торговца антиквариатом Найла Смита, всегда стоят на ее обеденном столе во время официальных обедов и ужинов, включая те, что были организованы для сбора средств в поддержку кампании Барака Обамы.

_“ Еще одна веха на моем пути в шифоновых окопах._”

Мой последний подарок ей был куплен в ее любимом магазине John Derian. Это старинная колонна из дерева в стиле неоклассицизма.

Слова и поступки человека могут произвести неизгладимое впечатление на душу. Вы можете заставить человека почувствовать себя любимым с помощью самых простых вещей в жизни. Важны не роскошные подарки, а то, что за ними стоит.

Раньше я дарил своим близким друзьям в Нью-Йорке на День благодарения и Рождество марципановые торты с оригинальным дизайном от Sant Ambroeus. Ванильные торты со слоями марципановой глазури бледно-мятного цвета или цвета яркой фуксии, с красными птицами-кардиналами на марципановых веточках. Кондитер специально приезжал из Милана и проводил ноябрь и декабрь, исполняя предварительные заказы.

Однажды я заказал для Ли Радзивилл слоеный торт с ванилью и сливочным кремом, украшенный глазурью цвета фуксии и особым дизайном, который, я был уверен, ей понравится: портретом президента Обамы. Ли любила Обаму; когда Барак баллотировался в президенты на первый срок, мы оба явились в нью-йоркский офис, чтобы лично вручить наши пожертвования на две тысячи восемьсот долларов.

За день до Рождества я заехал забрать марципановый торт с Обамой в магазине на Мэдисон-авеню и на выходе столкнулся с племянницей Ли, Кэролайн Кеннеди Шлоссберг.

Она узнала меня, когда я быстро шагал по Мэдисон-авеню с огромной коробкой Sant Ambroeus.

«Что у вас там?» – произнесла она нараспев.

«Это особенный торт. И он предназначается для завтрашней рождественской вечеринки вашей тети!»

«Эх, жаль, мне такой не достался», – пошутила она.

До этого я виделся с Кэролайн только однажды, когда мы познакомились в церкви Св. Игнатия Лойолы, куда я однажды вместе с Ли ходил на полуночную рождественскую мессу. Ли тогда была одета в красную шерстяную юбку А-силуэта, черный свитер, свое любимое атласное пальто Prada с поясом и огромными зубчатыми лацканами и замшевые сапоги на низком каблуке, которые были верхом элегантности. Кэролайн шла по проходу и остановилась, чтобы тепло поприветствовать тетю, и нас представили друг другу. Сапоги Кэролайн тоже были весьма элегантны.

На следующий день Ли устроила настоящую презентацию моего торта на рождественском обеде. Она сказала всем собравшимся за столом гостям: «Это самый оригинальный рождественский подарок, который я когда-либо получала в своей жизни. Он от Андре». Было приятно иметь возможность сделать столь хорошо принятый подарок такой женщине, как Ли, у которой невероятно изысканный вкус и доступ к услугам лучших поваров, готовивших великолепные блюда. Я потратил целое состояние на этот торт, а также на торты для Аннет де ла Рента и Кэти Маррон.

Марк Джейкобс, один из лучших друзей Ли, часто баловал ее в дни рождения в благодарность за ее расположение и схожий неординарный вкус. Однажды Марк подарил Ли на юбилей экстравагантную скульптуру Джакометти.

Я спросил ее: «В смысле? Что ты имеешь в виду? Марк подарил тебе Джакометти на юбилей?»

«Но это ведь не двухметровая скульптура Джакометти», – ответила она.

Она легко могла разместиться на кофейном столике и тем не менее была подлинником. Ли немедленно поехала в Париж, оценила ее и, вероятно, продала. Я никогда не видел скульптуру ни в одной комнате ее нью-йоркской или парижской квартиры. У нее был весьма взыскательный вкус!

Когда Диана Вриланд, великая императрица вкуса и стиля, стала консультантом Института костюма, она придумала формат выставок костюмов в том виде, в котором они существуют сегодня, – начиная с ее первой экспозиции в 1973 году, называвшейся «Мир Balenciaga» (The World of Balenciaga), до самой последней, под названием «Танец» (Dance). Она начала проводить гала-ужины Института костюма в музее Метрополитен и превратила их в важнейшее светское мероприятие в модном календаре. Со временем они стали известны как «Мет Гала».

Впервые я попал на «Мет Гала», когда он проходил во второй раз в декабре 1974 года, работая волонтером у миссис Вриланд. Темой был «Романтический и гламурный голливудский дизайн». У меня не было места за столом, так как я работал, но все же я смог присутствовать на коктейле и афтерпати в музее.

Тем вечером миссис Вриланд сопровождал ее друг Джек Николсон. На ней было красивое черное бархатное платье Madame Grès – robe de style – и красные туфли-лодочки Dal Có of Rome с экстравагантными бантами эпохи Регентства.

Шер эффектно появилась, спустившись на эскалаторе в ставшем теперь легендарным комбинезоне Боба Маки, сотканном из бусин и перьев райских птиц. (Годы спустя мне удалось привезти целый хор из баптистской церкви в Гарлеме на «Мет Гала»; когда вошла Шер, мы присоединились к тем, кто был в первом ряду, и начали синхронно аплодировать.)

В декабре 1976 года Диану Вриланд сопровождал на бал замечательный американский дизайнер Билл Бласс. Заметив меня в Большом зале, миссис Вриланд позвала меня в свой офис на минус первом этаже, где мы втроем уговорили по два шота виски Dewar’s (бутылку она держала в ящике своего стола). Оскар де ла Рента увидел, что я стою в сторонке перед началом коктейля, придвинул стул к своему столу и втиснул меня.

В эпоху правления Анны Винтур, смею вас заверить, такого никогда бы не произошло – меня приглашали на «Мет Гала» как штатного сотрудника. Я никогда так и не занял свое место за столом, разве что однажды, на выставке Чарльза Джеймса, когда я попросил посадить меня рядом с моим другом Джорджем Малкемусом. Это был год, когда Институт костюма стал Центром костюма Анны Винтур.

Только три раза за два десятилетия мне было разрешено выступить на «Мет Гала» в роли сопровождающего. В 2005 году я сопровождал мою подругу Пэт Альтштул (выставка проходила под названием «Дом моды Chanel» (The House of Chanel), и она купила винтажное платье Chanel от кутюр, которое когда-то принадлежало Сао Шлюмберже); в 2006 году я пришел с Наоми Кэмпбелл и с Вупи Голдберг – в 2010-м, когда мы оба были одеты в сшитые на заказ наряды от Ralph Rucci.

Том Форд любезно создавал большую часть моих образов для «Мет Гала» на протяжении почти семи лет. Для выставки «Пуаре: Король моды» (Poiret: King of Fashion) он сшил пальто в пол с отделкой из меха и золотым тиснением по мотивам дизайна Пуаре. На выставку «Рей Кавакубо/ Comme des Garçons exhibit» (Rei Kawakubo/Comme des Garçons exhibit) я явился в длинной мантии из шелкового фая с десятиметровым шлейфом.

До Тома Форда невероятные мантии и шелковые накидки создавал для меня Николя Гескьер из Balenciaga. Их прообразами были модели, которые Кристобаль Баленсиага разрабатывал для своих клиенток.

В течение пяти лет я выполнял важную миссию: находясь на верху лестницы музея искусств Метрополитен, я должен был встречать поднимавшихся звезд и делать с ними репортажи в прямом эфире специально для Vogue. Там я дожидался, пока сотрудники Vogue по рациям передавали мне, кто прибывает на красную дорожку и поднимается по лестнице. Они появляются – и бинго! Как говарила миссис Вриланд, дело в шляпе!

Эти светские диалоги, перемежающиеся вопросами о стиле и одежде, получили высокую оценку. Среди интервьюируемых была потрясающая Дженнифер Лопес в платье Valentino от кутюр, со своим женихом Алексом Родригесом, звездой бейсбола, настоящим вулканом страстей, горячим красавцем. Я также пообщался с Кэролайн Кеннеди Шлоссберг, бывшим послом в Японии и племянницей моей лучшей подруги Ли Радзивилл. Пафф Дэдди остановился и поцеловал мне руку. Серена Уильямс кружилась в изумрудно-зеленом платье от Донателлы Версаче. Рианна, в бархатном платье Comme des Garçons в стиле «Алисы в Стране чудес», остановилась, чтобы поцеловать меня.

Люди откликались на мою теплоту и доброжелательность, на мою мягкость. Даже те, кто со мной не был знаком, спокойно стояли в очереди, дожидаясь возможности побеседовать.

Анне нравились эти диалоги, и она хвалила меня за них.

Во время гала-ужинов было немало замечательных моментов, но два из них можно выделить особо.

Первым стало неожиданное появление Бейонсе в 2012 году.

Бейонсе обычно поднимается по ступеням музея в плотном кольце журналистов, которые не подпустят вас к ней, даже если вы представляете Vogue. Более того – даже если вы записываете интервью для Vogue, у вас нет шансов перехватить ее на пару слов.

Я сидел на первом этаже в своем красивом, вышитом вручную шелковом пальто Tom Ford, когда Джилл Демлинг из Vogue сказала мне, что Бейонсе в последнюю минуту решила прийти.

«Откуда ты знаешь?» – спросил я.

«Мы общаемся с ее командой. Она примерила платье, оно ей понравилось, и она решила, что приедет».

«А Джей Зи будет?»

«Мы даже еще не уверены, появится ли она!»

В толпе, пробиравшейся внутрь, Бейонсе не было. Молодые ассистенты Vogue давали мне пошаговые отчеты: когда Бейонсе покидает свою резиденцию, как скоро она прибудет. Однако никакой гарантии, что я получаю достоверную информацию, не было! Но я ждал. Я не хотел, чтобы получилось так, что она приехала, а ей никто не уделяет внимание. И примерно в восемь тридцать, когда прозвенел звонок, приглашающий на ужин, к тротуару подъехал огромный черный фургон Mercedes.

Бейонсе сопровождала небольшая армия стилистов, и, что удивительно, только один журналист. На ней было платье Givenchy от кутюр, созданное Рикардо Тиши, – черное, с эффектом обнаженного тела, украшенное вышивкой и с перчатками до плеч. Должно быть, Бейонсе посмотрела на это платье и решила, что должна предстать в нем перед обожающей ее прессой. Оно было словно усыпано цветущими ветками и демонстрировало многое.

Все остальные VIP-персоны уже прошли по красной дорожке. Я поздоровался с Бейонсе и предложил проводить ее вверх по лестнице. С благодарностью и изяществом она согласилась. Казалось, она была счастлива, что я ее ждал. Мы медленно поднялись по лестнице, и я мягко посоветовал ей остановиться и уделить внимание репортерам. Она замерла, а затем приняла позу для фотографов. Ее позирование на красной дорожке было непревзойденным – для камер справа, для камер слева. Когда мы поднялись по ступенькам, она, словно прекрасный лебедь, скользнула в неярко освещенный главный зал музея, где ее проводили на ужин.

В такие моменты я чувствовал себя по-настоящему живым. Так выглядела американская мечта в ее лучшем проявлении. Мое сердце было полно гордости.

Второй исключительный момент? Что ж, у меня случилось настоящее эмоциональное потрясение в тот год, когда Рианна предстала во всей красе на красной дорожке «Мет Гала».

Тема великолепного шоу 2015 года, которое курировал Эндрю Болтон, была заявлена как «Китай: по ту сторону зеркала» (China: Through The Looking Glass). Именно здесь случились мои лучшие интервью на красной дорожке. Я беседовал с потрясающей Николь Кидман, одетой в платье из тончайшего шифона от Alexander McQueen и накидку в пол от Sarah Burton. Я взял интервью у Лупиты Нионго, пришедшей с красивой прической в африканском стиле.

Но поистине выдающимся моментом стало появление Рианны в завораживающей накидке Guo Pei цвета желтого мандарина, полностью отороченной роскошным лисьим мехом, также окрашенным в желтый цвет. Под накидкой на ней были туфли на шпильках Manolo Blahnik и простой топ-бюстье с короткой юбкой.

Рианна прибыла вовремя и показала себя во всех фирменных ракурсах на радость папарацци. По мере того как она поднималась по лестнице и позировала, восемь мужчин в смокингах, несущих ее шлейф, аккуратно выкладывали мантию, образуя эффектную инсталляцию из ткани, блесток и меха. Накидка, словно распахнутые крылья, накрывала устланные ковром ступени.

Рианна навсегда вошла в историю музея Метрополитен. Мечта, ставшая реальностью. Момент триумфа цветной женщины, взошедшей на свой пьедестал. В ту ночь она затмила собой все звезды на небосводе. Это было восхитительно.

В 2016 году Vogue запустил подкаст, и Анна объявила меня ведущим.

Старту подкаста сопутствовал большой успех, в качестве гостей было приглашено множество громких имен: Том Форд, Ким Кардашьян, Марк Джейкобс, Александр Ванг. Анна незаметно руководила всем этим из своего офиса. Она не одобряла многих кандидатов, с которыми я хотел записать интервью, например Мисси Эллиот или Майю Рудольф. Вместо этого мы решили придерживаться инсайдерского взгляда на моду. Тонн Гудман рассказывала о выборе знаменитости на следующую обложку Vogue. Выступали также Грейс Коддингтон и Филлис Посник. Даже Анна принимала участие в беседах, если находила моего гостя достаточно интересным.

Билл Каннингем, замечательный фотограф, умер в июне 2016 года от осложнений после инсульта в возрасте восьмидесяти семи лет. Я был одним из немногих, кого пригласили на закрытую заупокойную мессу в церковь Святого Томаса, где он был прихожанином и посещал все воскресные службы, когда был в городе. Я не смог присутствовать на этой мессе. Майкл Корс, американский модельер-миллиардер, должен был дать мне интервью для подкаста как раз в это самое время. Я выполнил свои профессиональные обязательства перед Vogue. Пока Анна была на похоронах Билла, я находился в студии, где записывались подкасты, беседуя с Майклом Корсом (очевидно, не приглашенным на церемонию) и выполняя свою работу.

Причем за сущие гроши. Мне платили что-то около пятисот долларов за каждый подкаст. Обслуживание моей машины за поездку от Уайт-Плейнс до Всемирного торгового центра и обратно стоило дороже. Я никогда не жаловался; я просто продолжал работать и делать все, что мог, для Анны и для Vogue.

Затем, подобно утреннему туману, который в одно мгновение рассеивается, подкаст внезапно исчез. Никаких объяснений или выходного пособия. Анна Винтур молчала, словно сфинкс. Она столько раз уничтожала меня своим гнетущим молчанием. Это ее стиль решения любой проблемы. А я продолжал нести службу в элитных шифоновых окопах. Но в возрасте шестидесяти девяти лет я решил, что в мои годы пора уже начать отстаивать свое достоинство и больше не мириться с этим бойкотом со стороны великой Анны Винтур.

Я познакомил Ли Радзивилл с Мартином Грантом тонким как прут, голубоглазым дизайнером из Австралии.

Мартин говорил, что наблюдать за нами с Ли было словно смотреть на «битву двух принцесс-воительниц». Наши словесные пикировки касались моды, ресторанов и обсуждения тех, кто был действительно хорошо одет как в Париже, так и в Нью-Йорке. Ли на самом деле считала, что не многие женщины могут носить титул «самых стильно одетых».

Когда я впервые привел Ли в маленькое ателье Мартина Гранта, она осторожничала, поскольку не была уверена в его талантах. Но, примерив свой первый индивидуальный заказ, прониклась его мастерством. Она действительно любила модели Мартина: они были качественными, лаконичными по крою и неподвластными времени. В них было что-то андрогинное, и это особенно импонировало Ли. В последнее десятилетие своей жизни она редко носила юбки или платья. Ей нравились брюки, бейсбольные куртки или бомберы, которые Мартин шил для нее на заказ. Я помню, как она заказала один из белого козьего меха, а также из матовой кожи цвета мела.

Мартин внешне чем-то походил на Ли: он был примерно того же размера и роста, что и она. Ли стала музой его коллекций, он учился у нее, и с того дня, как они подружились, его одежда превратилась в настоящую инвестицию. Подобные вещи редакторы Vogue не очень охотно публиковали в журнале, но считали лучшим выбором для элегантного человека. Кэнди Праттс Прайс и я были единственными редакторами, которые регулярно ходили на показы Мартина в Париже, проходившие два раза в год. Насколько я помню, его коллекции никогда не заказывали на съемки. Мартин выжил в шифоновых окопах благодаря самостоятельно наработанным навыкам в том, что касается техники шитья, знанию роскошных тканей, а также своим «локаторам», четко улавливавшим современную эстетику.

Рукописные заметки Ли Радзивилл о том, как я познакомил ее с дизайнером Мартином Грантом.

Они стали лучшими друзьями.

Мартин не гонится за фальшивыми восторгами на страницах глянцевого американского Vogue. Герцогиня Сассекская, Меган Маркл, первая представительница двух рас среди членов английской королевской семьи, носит одежду от Мартина Гранта. Он был так горд, когда она надела его классический простой тренч и красивое светло-серое платье-рубашку в полоску во время поездки в Австралию.

Августовские каникулы Ли проводила на Корсике – недешевое удовольствие. Мартин и его партнер, Мустафа Хаддар, ездили с ней. Ей нравился такой отдых, и Мартину тоже.

Ли складывала свои чемоданы Goyard в отдельный фургон, доставлявший их к частному самолету. На нем она отправлялась в свой солнечный месячный отпуск в арендованной вилле графини Жаклин де Риб, еще одной «лебедушки» Трумэна Капоте, дожившей до наших дней.

В доме де Риб работала горничная по имени Джеки. Ли отдавала ей приказы своим мелодичным голосом: «Джеки, сделай то! Джеки, принеси это. Джеки, подай мне стакан воды».

Это было маленькой общей шуткой Мартина и Ли. Ею она брала реванш за годы, проведенные в тени своей знаменитой сестры, первой леди. Легендарная Джеки украла у Ли Аристотеля Онассиса. Это Ли собиралась за него замуж, а в результате побывала на свадьбе Джеки и Ари на Скорпиосе. В своем завещании Джеки оставила содержание детям Ли, Тине и Энтони, но ничего не оставила сестре, «к которой я очень привязана и сделала для нее все при жизни».

Как однажды сказал о Ли Питер Бирд, большая любовь ее жизни и друг до конца ее дней: «В жизни важно дождаться прекрасных чудес».

Ли была таким прекрасным чудом в моей жизни.

В 2016 году, когда Ли пришлось перенести хирургическую операцию на мозге, она позвонила мне и сказала: «Андре, мне нужен будет тюрбан, когда я выйду из больницы».

Норма Камали прислала мне три тюрбана из джерси, и я отправился встречать Ли из больницы. Я так скучал по ней – ее только что выписали, и ее квартира находилась всего через квартал, поэтому я бросился к ней. Ли ожидала, пока ей подадут инвалидную коляску, сидя в машине возле дома. Я передал ей тюрбаны, пока ее преданная помощница Мурелия помогала ей выйти из машины. Ее маленькую просьбу было выполнить совсем не сложно, но Ли это высоко оценила.

В последние годы Ли продала свои парижские апартаменты на авеню Монтень и редко покидала нью-йоркскую квартиру. Я часто навещал Ли ранним воскресным вечером в ее доме; ее прекрасные волосы были уложены, она была одета в бледно-серый кашемировый спортивный костюм и вязаные носки своего любимого цвета розового пиона. Никакой обуви. В руке – сигарета, а рядом с ней – черно-белый японский хин по имени Лола. Все, чего хотела Лола, – это чтобы ей почесали животик. Я мог ублажать ее часами!

В последний раз я видел Ли в январе 2019 года, за несколько недель до ее смерти. Однажды воскресным вечером я поднялся наверх в своем объемном красном пальто Norma Kamali, напоминающем спальный мешок, и она сказала: «Мне нужно пойти и купить себе такое же красное пальто». Она умела дать вам понять, что ваш выбор – лучший.

Тогда я впервые заметил, что она позволила своим волосам стать абсолютно седыми. Я сказал ей, что это выглядит так элегантно, словно она маркиза или герцогиня восемнадцатого века. Ей понравилось.

В ее доме все по-прежнему было безупречно. Ее любимые предметы декора из парижской квартиры теперь заполнили гостиную. Она поделилась со мной, какое тяжелое Рождество у нее было. Я ответил, что мое тоже было тяжелым и одиноким, за исключением небольшого рождественского ужина у Кэти и Дональда Маррон с их детьми, Уильямом и Сереной. Я рассказал ей о картинах Ротко и Твомбли в доме Кэти, а также о ее красивых рождественских украшениях, включая инсталляцию в холле на столе, где была изображена баварская деревня в миниатюре. Я также поделился с ней тем, что осмелился попросить забрать с собой превосходную вирджинскую ветчину с соусом, поскольку Марроны на следующее утро улетали на Карибы.

После двухчасовой беседы я наскучил Ли и она сказала, что мне пора уходить. Такой уж была Ли – откровенной и конкретной в своих действиях и реакциях. Перед уходом я спросил, могу ли я сфотографировать Лолу, ее обворожительную маленькую собачку. Ли взяла Лолу на руки. «А меня ты не хочешь сфотографировать?» – спросила она. Я сделал фото их обеих, и Ли выглядела такой красивой, живущей в ладу со всем, что у нее осталось: друзьями, Тиной, ее дочерью, Лолой, ее собакой, и ее воспоминаниями.

Ей понравилась моя последняя доставка цветов, по крайней мере, она так утверждала: две маленькие орхидеи для секретера и четыре горшка с розовыми цикламенами сразу после Рождества. Последнее, что она сказала мне в ответ на вопрос, как у нее со временем сегодня, было «Сегодня неудобно». И добавила самым мелодичным голосом на свете, исполнив своего рода фирменную сонату Ли: «Поооооо-каааааааа».

Ли видела лучшее в людях, которых любила; она смотрела на мир и его чудесные дары – доверие, смех, дружбу – глазами чуткого ребенка, собирающего сверкающие ракушки в набежавших волнах океана. По словам ее близкого друга Гамильтона Саута, «время, проведенное с ней, каждому из нас следует помнить как великую честь».

Я узнал от Мартина Гранта в пять утра в субботу о том, что Ли Радзивилл умерла у себя дома накануне вечером, в пятницу, пятнадцатого февраля. Он позвонил мне из Парижа; я был в Дареме на показе своего документального фильма. В пятницу вечером я получил ключ от города, врученный мэром. На сцене рядом со мной стояла моя любимая школьная учительница Ванда Гарретт.

Мартин Грант сказал, что он планировал увидеться с Ли в конце января. Она предложила ему переночевать в комнате для гостей. У него не получилось тогда приехать, но он прилетел в одночасье со своим партнером Мустафой на закрытую похоронную мессу. Гамильтон Саут позвонил ему, чтобы сообщить время и дату службы и что приглашение будет доставлено позднее.

«Мне Гамильтон не позвонил. Думаешь, я есть в списке?» – завопил я в телефон, сидя в своем маленьком номере.

Я не знал, внесла ли меня Ли в список из двух сотен пятидесяти избранных гостей, которые были приглашены на похороны. Я жутко нервничал! Моя хорошая подруга Джорджия Дональдсон принесла мне свежеприготовленное тушеное мясо по-брунсвикски и сидела со мной каждый день, пока я ждал, раздастся ли звонок-приглашение. Все, о чем я мог думать, это о переходе Ли из одной вселенной в иную. Теперь она пребывала в мире, завершив все свои нелегкие битвы.

Наконец через три дня раздался долгожданный звонок. Я написал Мартину об этом. Он ответил: «Слава богу. Теперь ты можешь расслабиться, принцесса-воительница». Он спросил меня, не заберу ли я его и Мустафу из отеля Mercer в день похорон. Я сказал: «Конечно».

В восемь сорок утра Мартин ждал на тротуаре в темно-синем пиджаке из шелка и шерсти, темно-синих брюках, элегантнейших, начищенных до блеска черных туфлях и бушлате собственного дизайна, такого простого и идеально скроенного, что он напоминал знаменитый бушлат Ива Сен-Лорана в начале его карьеры. Разумеется, от кутюр.

_“ Я хотел удалиться, сохранив свое достоинство._”

У нас было пятьдесят минут, чтобы добраться от Мерсер-стрит до церкви Святого Томаса Мора на Восемьдесят девятой Восточной улице. Сестра отца Ли, тетя Мод, была там прихожанкой. По дороге я заметил, что Ли, будь она здесь, сняла бы бушлат с Мартина прямо на месте. «И я бы ей его отдал», – сказал он и закурил сигарету «Мальборо лайт». Мустафа был также элегантно одет в однобортное кашемировое пальто, брюки и чудесные черные кожаные ботинки. Оба мужчины выглядели так, как и следовало выглядеть: классический образ, качественные ткани и лаконичный крой – по-настоящему стильно.

Мы продолжили тепло вспоминать Ли. Я рассказал им, что однажды подарил ей на день рождения красивую квадратную сумочку из черной кожи с золотыми металлическими декоративными ручками и был уверен, что она быстро передарила ее своей горничной. Я никогда не видел, чтобы она носила ее, и она больше о ней не упоминала. По любому поводу ей лучше всего было дарить ее любимые белые орхидеи. Я часто присылал ей шесть красивых белых орхидей в терракотовых горшках из питомника Rosedale Nurseries в Хоторне, штат Нью-Йорк. В Париже я заказывал для ее гостиной лимонные деревья в огромных терракотовых горшках в Moulié-Savart, магазине, спрятавшемся в углу площади Пале-Бурбон (всего через две двери от штаб-квартиры американского Vogue в Париже). Эти растения ей сложно было бы передарить.

В качестве последней творческой идеи Ли завещала похоронить себя в простом плетеном гробу, верх которого был покрыт ее любимым цветущим душистым горошком в белых и бледно-розовых тонах.

Каждая секунда панихиды Ли Бувье Радзивилл продолжительностью в час и десять минут была тщательно продумана и выверена. Ее похоронная программа занимала шестнадцать страниц и была напечатана на бумаге цвета слоновой кости. Первая часть: «ПРЕЛЮДИЯ, отрывки из «Музыки без слов» Пуччини» – любимая музыка Ли перед сном. Ее дочь Кристина прочитала стихотворение Э. Каммингса «Мэгги, Милли, Молли и Мэй». Наверное, это было ее любимое детское стихотворение. Затем Гамильтон Саут произнес сердечную и искреннюю речь.

Зазвучавшая «О мир, я должна тебя покинуть» (O Welt, ich muss dich lassen) Брамса побудила меня произнести: «До свидания, Ли. До свидания, Ли. Я люблю тебя».

После похорон Мартин, Мустафа и я поехали на машине обратно в отель Mercer. Было отрадно разделить скорбь по Ли вместе с Мартином. Мы тихо сидели в углу вестибюля Mercer и вспоминали, сколько всего с нами происходило в этом самом отеле, как часто мы встречали там Карла Лагерфельда и как в свою последнюю поездку Мартин видел Наоми Кэмпбелл. У нее все еще есть элегантное красное пальто-редингот, которое она демонстрировала на его показе (и сразу по окончании шоу вышла в нем на улицу).

Как Ли воспринимала Мустафу?

«Ну, сначала она сказала мне: «Мартин, это ужасно, у тебя не может быть бойфренда по имени Мустафа». Она не хотела с ним общаться. Затем я сказал ей, что все в Париже твердили, мол, Мустафа очень похож на президента Барака Обаму. Она быстро среагировала: «Когда мы с ним обедаем?» Это все, что ей было нужно, чтобы утвердить его кандидатуру».

В один из последних приездов на Корсику Ли упала, спускаясь по ступеням своей виллы. Она добралась до дома, позвонила на следующий день Мартину и сказала, что не может ходить.

Мартин подъехал на такси к ее дому, взял ее на руки (свои тонкие эльфоподобные руки) и отнес вниз в ожидавшую машину. На ней была только ночная рубашка и свитер. Рентген показал, что сломано бедро. Ей немедленно сделали операцию и заменили шейку бедра. Увидев рентгеновские снимки после операции, она сказала: «У меня внутри прекрасная скульптура Бранкузи». Это было так характерно для Ли – обратить несчастный случай в забавный, остроумный анекдот.

Ли была великолепна в своей простоте. Она перепробовала так много профессий: актерское искусство, продюсирование фильмов («Серые сады» (Grey Gardens), оформление интерьеров, редактирование (двух великолепных книг, вышедших в издательстве Assouline of Paris), написание статей для журналов, садоводство и даже дизайн. В церкви сразу после службы я сказал Daily Mail, что сестры Бувье – Джеки и Ли – ближе всех в Америке были к тому, чтобы восприниматься как королевские особы.

Ли не следовала правилам социальной жизни Нью-Йорка, где воздушные поцелуи наряду с ударами ножом в спину являются нормой. Ее мало волновали последние модные тренды или примут ли ее светские львицы в свою компанию только для того, чтобы выбраться из дома на ланч. Она в значительной степени опиралась на свой сплоченный круг хороших друзей; она много требовала от них, но и много давала взамен.

Мы оба любили церковные службы. В канун Рождества она ходила в мою Абиссинскую баптистскую церковь, а я – в ее церковь Святого Игнатия Лойолы. Перед смертью Ли обошла свою квартиру, выбирая для друзей особые подарки; исполнитель ее завещания прислал мне подушку с леопардовым принтом от итальянского дизайнера интерьеров Ренцо Монджардино, которая путешествовала с ней на протяжении всей жизни по многим домам. А также нашу любимую общую фотографию в белых нарядах: Ли в брючном костюме Dior и я в белом пальто Prada из кожи аллигатора на вечеринке Vanity Fair. На аукционе Christie’s я делал ставки на многие лоты из ее имущества. Я был счастлив купить ее Библию, которую она хранила с восьми лет, когда получила ее в подарок от матери. У книги порван корешок, и она сильно потрепана. И единственную пару французских подсвечников из золоченой бронзы, которые стояли у нее на каминной решетке.

Через пять дней после похорон Гамильтон сообщил мне, что Ли кремировали и ее прах частично должен быть развеян над Средиземным морем, частично – над Атлантикой, а оставшаяся часть будет помещена в надгробие рядом с ее отцом, Джоном Верну Бувье, на кладбище Святой Филомены в Ист-Хэмптоне.

Незадолго до своей смерти Карл оттолкнул всех. Всех, кроме Шупетт, своей любимой белой кошки, которой он был предан и которую всячески баловал (известно, что Шупетт носила редкие украшения с бриллиантами, у нее была своя горничная, сопровождавшая ее в поездках, и личный дантист).

В последний раз я видел Карла Лагерфельда в конце 2017 года на вечеринке, устроенной в его честь журналом V в Boom Boom Room в Нью-Йорке. Я удивился, когда получил приглашение: если бы Карл действительно не хотел меня видеть, уверен, я не был бы в списках гостей. Мы пришли вместе с Глорией фон Турн-и-Таксис. Наш стол был рядом с большим столом Карла для важных гостей, преисполненных чувства собственной значимости.

Я сразу же подошел к Карлу – в конце концов, это была его вечеринка, а моя бабушка правильно меня воспитала. Сквозь стиснутые зубы я произнес: «Привет, Карл, как дела?» – и быстро занял место, отведенное мне за ужином.

Глория свой круг почета совершила чуть позже и около четырех минут говорила с Карлом на немецком. Она вернулась и сообщила, что рассказывала Карлу обо мне. И добавила, что ему, похоже, небезразлична моя судьба и он спрашивал ее, как у меня дела и в порядке ли я. Но потом его отвлекло множество других гостей. Она поняла, что пора встать из-за стола и оставить его в покое.

На вечере присутствовала Наоми Кэмпбелл, а также Вирджини Виар, но я ее не видел. Пришла Мэрайя Кэри в сильно облегающем вечернем платье Chanel и спела в честь Карла. Увидев меня, она сошла с возвышавшейся над залом сцены и крепко обняла. После ее выступления мы с Глорией уехали, не попрощавшись с Карлом. Я хотел удалиться, сохранив свое достоинство. Да, я скучал по Карлу, но целовать его задницу я бы не стал.

Я уже оплакивал уход Ли Радзивилл, которая скончалась в предыдущие выходные, когда девятнадцатого февраля 2019 года из новостей CNN узнал, что Карл Лагерфельд умер в возрасте восьмидесяти пяти лет. Он был доставлен на «скорой помощи» в госпиталь, и из его легких удалили литр жидкости. Затем он просто заснул и больше никогда не проснулся. Только Себастьен, его верный помощник, был с ним в последние минуты его жизни.

Анна Винтур позвонила мне из Лондона. «Я думала, что он будет жить вечно, – тихо произнесла она с тем надрывом в голосе, который обычно бывает, когда она позволяет своим эмоциям проникать в мобильное устройство. – Мы с Амандой пытались дозвониться до него, чтобы договориться встретиться за ужином, когда приедем в Париж». Некоторое время мы разговаривали, продолжая вспоминать наши лучшие совместные с Карлом моменты.

Салли Сингер из Vogue обратилась ко мне по электронной почте с просьбой написать о Карле. В течение полутора часов прямо со своего iPhone я написал материал, ставший моей последней статьей о Карле Лагерфельде. Написал от всего сердца.

Наоми Кэмпбелл также позвонила мне из какого-то города за границей с одного из десяти вездесущих сотовых телефонов, которые она хранит в огромной сумке с замком на молнии (в ее ручной клади всегда лежит сотовый телефон для каждой страны и свежая бутылка соуса «Табаско»). Наоми хотела, чтобы я знал, что она думает обо мне. Это много для меня значило.

Три дня спустя прощались с Карлом. Меня не пригласили, но я все равно не смог бы приехать в такой короткий срок. На церемонии выступали Анна Винтур и принцесса Монако Каролина. На Анне были две броши и большое колье с голубыми аквамаринами в окружении бриллиантов, которые ей подарил Карл. Я видел это на фотографиях.

По словам моей дорогой подруги Аманды, леди Харлек, служба в крематории была весьма достойной, хотя ей не хватало изысканности, которую мог бы ей придать сам Карл. Не было ни купелей для омовения ног, ни ведер с распустившимися белыми розами, как понравилось бы Карлу. Казалось бы, такой дотошный человек мог заранее спланировать во всех деталях, как должны пройти его похороны (как, например, сделала Ли Радзивилл). Но, как я уже писал, Карл не любил иметь дело со смертью.

В моей южнобаптистской культуре люди посещают могилы близких. Однажды летом я отправил Карлу факс о том, что навещал могилу своего отца, похороненного в Роксборо, Северная Каролина. Позже Аманда Харлек передала мне слова Карла: «Очевидно, Андре занят тем, что носится по Северной Каролине, посещая могилы своих родственников».

Хотя он редко говорил о смерти, Карл все же упомянул, что не хочет никаких похорон и никто не должен видеть его останки. Карл не хотел, чтобы его видели мертвым. Он говорил мне, что даже включил этот пункт в завещание. Его воля не была исполнена. Он лежал в черном деревянном гробу в черном пиджаке и любимых узких черных замшевых брюках, широком галстуке и белой рубашке с высоким эдвардианским воротником. Галстук украшали несколько булавок с бриллиантами и редкими винтажными драгоценными камнями. Только избранные были приглашены на прощание с ним. Карлу бы это не понравилось. Он бы этого не хотел. Но служба была не для него, а для тех, кто оплакивал потерю, и для Chanel в ознаменование конца эпохи.

Когда умерла мать Карла, мы были вместе в Париже на вечеринке в его честь и ему поступил личный звонок по телефону. Он вернулся и продолжил вести себя, как будто ничего не произошло, но я видел, что он не в своей тарелке.

«Что случилось?» – спросил я.

Он колебался. «Моя мать скончалась».

Я начал выражать соболезнования, но он прервал меня и переключился на другую тему. Он никогда больше не упоминал о смерти своей матери, кроме одного раза, когда поделился желанием, чтобы его прах частично был смешан с ее прахом в урне, хранившейся в замке, который он купил для нее. Оставшийся прах он завещал смешать с прахом любви всей своей жизни – Жака де Баше.

Карл Лагерфельд отказывался признавать основной закон жизни: смерть приходит ко всем. Единственные похороны, которые на моей памяти посетил Карл, были похороны Джанни Версаче. Карл зафрахтовал на день частный самолет, и мы вместе полетели из Парижа в Милан. Мы сидели в третьем ряду, позади принцессы Уэльской Дианы и Элтона Джона. Джанни был одним из немногих дизайнеров, искренне любимых Карлом. Джанни нравился всем: он родился в большой семье, и у него было доброе сердце. Они с Карлом не были близкими друзьями, но наслаждались обществом друг друга. Они действительно ладили. Карл посетил похороны Джанни из уважения.

Возможно, Карл полагал, что размышления о смерти – пустая трата времени. Поистине, во всем мире моды ни у кого не было более плотного графика, чем у Карла Лагерфельда. На протяжении десятилетий он управлял тремя крупнейшими модными брендами в мире: Chanel, Fendi и собственным лейблом Lagerfeld. И при этом брался за различные проекты анонимно. В то время как другие дизайнеры спивались, сходили с ума, а иногда и кончали жизнь самоубийством под давлением того, что происходило в одном модном Доме, Карл, казалось, управлял империями играючи.

Карл был мне словно брат на протяжении сорока лет. А затем за пять лет до своей смерти он вычеркнул меня из своей жизни. Его уход стал для меня огромной потерей, о которой я не могу не думать, но я предпочитаю помнить наши лучшие времена, а не разлад последних лет. Для меня всегда будет драгоценным воспоминанием, как мы в полночь гуляли по лесу за замком в Бретани с Карлом, Патриком Уркадом и Жаком де Баше, держа в руках огромные факелы из веток и палок, освещавшие тропинки, по которым мы пробирались. Это было похоже на сказку с самым настоящим замком.

В безмятежные дни моей юности мы вдвоем с Карлом ехали на машине через Шварцвальд в отель, где он запускал косметический продукт. Мягко падающий снег ложился на шоссе. Лес был прекрасен. Карл светился от счастья, и это видно на сделанной кем-то фотографии: я на ней в красивом черном пальто из каракульчи, которое он сшил для меня, замшевых перчатках и тирольской шляпе с кисточкой из барсучьего меха.

Теперь, когда его нет, я понимаю, что каждый миг с Карлом был потрясающим уроком. Живым диалогом между Сократом высокой моды и его лучшим учеником. После его смерти я пришел к выводу, что наши отношения были такими же блестящими, гладкими и редкими, как жемчужина Перегрина. В моей жизни не было другого человека, который дал бы мне так много и столь многим со мной поделился.

Было большим облегчением узнать от Аманды Харлек и Анны Винтур, что каждый раз при встрече он спрашивал обо мне и интересовался моими делами уже после того, как мы с ним перестали общаться. Воистину он мог быть смертоносным, как черная мамба. Но теперь я уверен, что был ему небезразличен даже после нашей размолвки. Я любил его, и он отвечал мне взаимностью.

В день смерти Карла Наоми Кэмпбелл позвонила мне из далекой африканской глубинки. Она знала, насколько мы были близки с Карлом и что мне нужен друг, на которого можно опереться. Наоми присутствует в моей жизни далеко не каждый день. Она пропадает неделями и месяцами. Но она рядом, когда нужен друг, без всякого предлога.

В последнее время жизнь Наоми сосредоточена вокруг Африки. Она ведет активную деятельность по всему континенту, привлекая внимание к бизнес-потенциалу африканских модельеров. В тот день, когда Наоми мне позвонила, она предложила поехать с ней в Лагос, Нигерия, где ее ждали на Arise, нигерийской Неделе моды.

Каждый чернокожий мечтает и стремится увидеть Африку в какой-то момент, прежде чем он умрет. Но в мои семьдесят, при таком большом избыточном весе и слабом здоровье, мне это казалось неподъемной задачей. Только одному человеку на всей Земле было под силу уговорить меня, и это была Наоми Кэмпбелл. Я согласился, и она сказала, что скоро свяжется со мной, чтобы уточнить детали.

Несколько недель спустя я находился на десятом ежегодном саммите Тины Браун «Женщины мира» (Women in The World) в Линкольн-центре, чтобы послушать в последний день мероприятия диалог Тины и Анны Винтур (Анна и Тина на какое-то время отдалились друг от друга, но теперь дружат снова).

У меня зазвонил телефон. Я знал, что своим разговором по телефону буду мешать сидящим вокруг меня людям, но это была Наоми. А звонок от Наоми Кэмпбелл просто так не сбрасывают.

«Ты едешь со мной в Африку?» – спросила она.

«Да, Наоми, но я вынужден прервать разговор, так как я на саммите Тины Браун. И мне сейчас не следует говорить по мобильному!» Люди бросали на меня взгляды.

«Позвони моему агенту, он все организует».

На этом я отключился. Ближе к концу саммита выступала бывший госсекретарь Хиллари Клинтон, и мой телефон зазвонил снова. Наоми.

«Мы уезжаем в понедельник», – констатировала она.

«Что?! Я не могу уехать в понедельник, а как же виза?!»

«Не волнуйся об этом», – обронила она и закончила разговор.

На следующий день я присутствовал на финальной примерке платья Анной Винтур для «Мет Гала» 2019 года. Она должна была проходить в просторном хранилище Vogue, а это означало, что я появлюсь в редакции впервые за три года. Директор подразделения Chanel от кутюр Виржини Лауби прилетела из Парижа, чтобы руководить примеркой.

Платье для «Мет Гала», созданное Карлом Лагерфельдом незадолго до его смерти, было шедевром: из бледно-розовой шерсти, длинное, без бретелей, расшитое изящными мелкими цветочками, имитирующими фарфор восемнадцатого века.

Темой выставки, которую курировал Эндрю Болтон из музея Метрополитен, была «Кэмп[30]: заметки о моде». Болтона вдохновило эссе Сьюзен Зонтаг «Заметки о кэмпе» (Notes on Camp’).

Платье Анны не имело никакого отношения к кэмпу. Оно было элегантным и демонстрировало высочайшие стандарты техники и изысканности Chanel, разработанные Карлом. Последнее из его творений, которое будет в гардеробе Анны. Она также выбрала розовую накидку с перьями от Chanel, которая изначально мне не понравилась. Это была вариация на тему Armani Privé от кутюр 2018 года (тоже представленной на выставке в музее Метрополитен). Потребовать воплотить эту концепцию в накидке Chanel могла только Анна Винтур.

У Анны не та стать, чтобы эта элегантная накидка заманчиво колыхалась вокруг тела при ходьбе. На фотографиях она выглядит застывшей, словно иероглифическое изображение на стене гробницы.

Аккуратно обсуждалась шокирующая новость о том, что спустя три десятилетия разорвали свое партнерство Джордж Малкемус и Маноло Бланик (который сшил бледно-розовые лакированные босоножки из змеиной кожи в тон платью). Из сейфа принесли драгоценности, чтобы примерить их с вечерним платьем. По моему скромному мнению, бриллиантовое колье девятнадцатого века, которое она для себя выбрала (арендованное в S. J. Philips в Лондоне), было слишком в стиле Марии-Антуанетты. Это был мой единственный комментарий. Я пытался вести себя дипломатично и объяснить, что, казалось, колье словно душит ее, а это выглядело неправильно. Но она хотела, чтобы колье сидело высоко на шее, и спрашивала, возможно ли извлечь из него два камня.

Примерка прошла быстро, и я должен признать, что мысленно я уже наполовину был в другом месте. Я думал об Африке, континенте, с которого моих предков увозили через океан в трюмах кораблей, где их пытали, заковывали в цепи, избивали. И они выживали.

Я знал и поддерживал Наоми с тех пор, как ее еще подростком приметил в лондонском Ковент-Гарден скаут модельного агентства. Когда ей исполнилось девятнадцать, ее карьера стремительно пошла вверх после появления стильной обложки британского Elle, принесшей Наоми статус супермодели. Ив Сен-Лоран поддержал ее, пригрозив снять всю рекламу из французского Vogue, если они не поместят Наоми на обложку. Так в августе 1988 года она стала первой чернокожей женщиной, появившейся на обложке французского Vogue. Год спустя она снова вошла в историю как первая чернокожая женщина, которую американский Vogue снял для своего сентябрьского номера. В течение последующих тридцати лет Наоми украшала собой бесчисленные обложки Vogue, а также фотосессии на различные сюжеты.

На Наоми самое дорогое платье, созданное Карлом Лагерфельдом с тех пор, как он стал дизайнером Chanel.

Она в образе Скарлетт О’Хары, которую Ретт Батлер заставляет идти на вечеринку по случаю дня рождения Мелани. В фильме Вивьен Ли была в рубиновом платье с облаком рубинового тюля вокруг. Наоми была в золотом и черном. Съемки проходили в апартаментах Карла Лагерфельда в знаменитом отеле Pozzo di Borgo в Париже.

Я сидел в центре первого ряда на показе Вивьен Вествуд в Париже в 1993 году, когда Наоми упала, развернувшись в конце подиума.

На ней были сиреневые оксфорды со шнуровкой и каблуками в двадцать два сантиметра. Она упала, словно жеребенок, в одно мгновение легко поднялась, сохраняя полную невозмутимость, и продолжила идти в этих ботинках на немыслимо высоких каблуках. Я присутствовал при этом и убедился, что ее природные способности – настоящее чудо. Эта фотография обошла весь мир: Наоми во всей своей красе.

Наоми очень рано поняла, что, как цветной женщине, ей придется работать намного больше ее коллег-супермоделей, чтобы сохранить положение в высшем модном эшелоне. В ней есть нечто, трудно выразимое словами, что позволяет ей многократно возрождаться из пепла обновленной. Ее жизнь была как американские горки: она прошла путь от реабилитационных центров из-за злоупотребления кокаином и алкоголем до сбора средств для Детского фонда Нельсона Манделы и учреждения пособий для жертв урагана «Катрина». Наоми каждый день выходит в свет, одетая по последней моде. Находиться в ее окружении – словно присутствовать при съемках фильма. Она личность колоссального масштаба, наподобие Элизабет Тейлор. И, как и Элизабет Тейлор, Наоми сумела превратить свой имидж знаменитости в бренд доброй воли мирового уровня.

Способная творить чудеса, Наоми устроила мне поездку на родину предков. Я взял с собой Чейза Бека, моего приятеля из Чапел-Хилл, Северная Каролина, который в этой поездке был моим помощником. Все, что мне нужно было сделать, это явиться с упакованным багажом.

Мы с Чейзом благополучно добрались до Лондона. Наш трансфер был адом, в основном из-за убийственной поездки на гольф-каре между терминалами, но я был приятно удивлен, когда у выхода на посадку увидел Эдварда Эннинфула, или, лучше сказать, сэра Эдварда, поскольку он был посвящен в рыцари королевой Елизаветой II. Он летел тем же рейсом из Лондона в Лагос со своим чудесным мужем Алеком Максвелом.

Первый класс был наполовину пуст, поэтому последние два часа полета Чейз провел со мной. Бортпроводник не возражал. Я задремал и, когда проснулся, увидел, что Чейз, стоя посреди отсека, ест оставленные на подносе бесплатные шоколадные конфеты. Мы с Эдвардом немного поговорили о Карле. Он сказал, что Карл видел мой документальный фильм, и это меня потрясло.

К концу дня мы приземлились в Лагосе. В терминале на прилете, ничего общего не имеющем с комфортными высокотехнологичными терминалами в аэропортах по всему миру, царили хаос и суета. Моя инвалидная коляска (необходимая мне теперь в поездках, потому что избыточный вес ограничивал мою мобильность) чуть не упала с гидравлического лифта, соединяющего один этаж аэропорта с другим. Мягко говоря, устроено все было на примитивном уровне. К тому времени, когда наш багаж выехал на транспортере и все формальности с визами были улажены, уже темнело.

_“ Мы прибыли в частный аэропорт без четверти десять под гудки сопровождавшего нас полицейского эскорта._”

До меня постепенно дошло, что нас бросили. Мы с Чейзом жались к Эдварду и его мужу. Люди глазели на странных чужаков. Нас окружили мужчины, предлагавшие обменять валюту. Я нервно выкрикнул: «Чейз, не потеряйся в толпе!»

В конце концов нас погрузили в такси-минивэны, и, к счастью, мой был кондиционирован, что для полуторачасовой поездки по седьмому кругу ада Данте было немаловажно.

Я молился вслух большую часть поездки. Чейз сидел спокойно, сдерживая мои истерические панические атаки. Кошмар ночной поездки усугублялся отсутствием разметки и уличных фонарей, а также беспрерывно гудящими машинами. Старые ржавые автобусы Volkswagen, вполне возможно те самые, что когда-то возили хиппи на фестиваль в Вудсток, использовались в качестве общественного транспорта и были забиты до отказа. В потоке машин метались люди, продававшие все, от фруктового сока до лимонов, красиво уложенных высокими пирамидами на подносах, балансировавших у них на головах.

Я подумал про себя: «Неужели я приехал из Нью-Йорка в Африку, чтобы погибнуть в автомобильной аварии? Какая ирония судьбы!»

Мы прибыли в отель Seattle Residences, расположенный среди посольств в центре Лагоса, и меня проводили в огромные апартаменты с тремя спальнями, до последней детали воспроизводящие аналогичные номера люкс в Европе. Безупречные кровати, застланные роскошным белым постельным бельем, были не хуже, чем в отеле Ritz в Париже. Чейз расположился во второй спальне, а третью занял мой огромный гардероб, состоящий из сшитых на заказ кафтанов Tom Ford, кафтанов, созданных в результате коллаборации Dapper Dan и Gucci из роскошной парчи, а также кафтанов из тафты и шелка гроделондр от Ralph Rucci. Все они были вынуты из моего необъятного армейского мешка, чтобы на следующее утро их отутюжил специально обученный дворецкий, уроженец Лагоса, прекрасно говоривший по-английски.

Около десяти вечера Наоми Кэмпбелл во всем своем звездном блеске зашла ко мне в номер, чтобы поприветствовать меня. Она собиралась в город и пригласила меня присоединиться, но я был не готов к приключениям ночной жизни.

Посетителями Недели моды Arise были обеспеченные, образованные и европеизированные нигерийки, как правило в туфлях на шпильках от Louboutin и с сумками Gucci. Мужчины были одеты по последнему слову моды в сандалии Prada, узкие джинсы и оригинальные рубашки, сшитые двумя талантливыми нигерийскими дизайнерами Джозефом и Олой. Все были очень приветливы и с любовью, даже обожанием относились к Наоми.

Ндука Обайгбена, медиамагнат и основатель Arise, публиковал фото Наоми на обложке This Day каждый день ее пребывания. Раз за разом, когда Наоми шла по подиуму в Лагосе, публика взрывалась возгласами восхищения и аплодисментами. Она всегда выглядела безупречно. Всегда! Без исключения.

Наоми участвовала в дискуссии о будущем модного бизнеса, и меня попросили сказать несколько слов. Я воспользовался возможностью, чтобы поблагодарить Наоми и отметить, как ее активная деятельность и благотворительность поддержали ее влияние, выходящее за рамки имиджа знаменитой модели. Я также рассказал историю о том, как однажды мне пришлось присматривать за ней в своем номере в отеле Four Seasons в Лос-Анджелесе, где она заснула в длинном вечернем платье от Jean Paul Gaultier и накладных ресницах. Наоми всегда была верным и преданным другом. После моего выступления у нее были слезы на глазах.

Я всегда просыпался с благодарностью за то, что все-таки приехал в Нигерию, хотя поначалу это вызывало у меня сомнения. Я не мог подвести Наоми. И она не раз доказывала мне свою признательность, беря меня за руку, когда я оступался, и присутствуя на дискуссиях, в которых просила меня принять участие.

Если бы Наоми была музыкой, то «Лебедем» Сен-Санса (The Swan) из его сюиты «Карнавал животных» (The Carnival of the Animals) или «Гладиолусом» Скотта Джоплина (Gladiolus Rag). На профессиональном поприще у нее фоном звучит величественная драматическая тема, а ее личная жизнь напоминает «Триумфальный марш» (Triumphal March) из второго акта оперы Верди «Аида» (Aida). Если бы она была стихотворением, это была бы «Переписка» Бодлера (Correspondences).

Мой документальный фильм был принят хорошо, и последующая сессия вопросов-ответов прошла на ура. Зрители выстроились в очередь, чтобы пообщаться со мной после просмотра. Когда все закончилось, я был счастлив вернуться в свой номер в отеле и посмотреть «Возвращение домой» (Homecoming) Бейонсе по Netflix. Хотелось спать. Влажность была невыносимой.

Я встал утром в пасхальное воскресенье, чтобы вместе с Наоми и Ндукой Обайгбеной присутствовать на богослужении в Кафедральном соборе Христа, крупнейшей англиканской церкви в Лагосе.

Мы приехали с опозданием. Наоми была одета в бледно-голубое платье Chloé из шелкового крепа до середины икры и туфли Givenchy на высоких каблуках. Когда двери церкви открылись, хор исполнял «Смерть, где твое жало?» (O death where is thy sting?) из «Мессии» Генделя (Messiah).

Ндука тихо повернулся ко мне и сказал: «Это твой дом». И незаметно вручил мне пачку местных купюр, чтобы я отдал их во время сбора пожертвований.

Утонченные дамы сделали все возможное, чтобы пасхальное богослужение прошло на уровне. Это было похоже на пасхальные службы моего детства. Я почтительно сидел там, пока Наоми участвовала в традиционном танце в сопровождении оркестра ударных инструментов и хора. Когда церемония завершилась, ее обступили с просьбами сделать селфи. Мы спокойно прошли по проходу, чтобы выйти к ожидающим толпам людей снаружи.

_“ Я бросил взгляд на Чейза, призывая его молчать._”

После обеда Наоми прокатилась на роскошной яхте какого-то нигерийского магната. Я сосредоточился на том, чтобы не проспать завтрашний вылет в восемь утра. Обратно мы должны были лететь с Наоми на частном самолете, и, если бы я опоздал на рейс, мне пришлось бы снова оказаться в ужасном аэропорту в Лагосе. Я проснулся в шесть и спустился вниз, не желая задерживать кортеж к частному самолету, который вмещал шесть человек вместе со складной двуспальной кроватью для Наоми. Конечно, Наоми проспала и забыла собрать вещи, так что мы прибыли в частный аэропорт без четверти десять под гудки сопровождавшего нас полицейского эскорта.

Мы ждали на плавящемся асфальте, пока готовился самолет. Словно кинозвезда, Наоми вышла из своего большого черного внедорожника и не торопясь накрасила губы помадой, причесалась и выкурила сигарету, не обращая внимания на зной, медленно сжигавший нас.

Было так жарко, что я чуть не потерял сознание. Но я не мог просто пойти на посадку – это был ее частный самолет. Чтобы взойти на борт раньше ее, мне требовалось разрешение.

«Ты не возражаешь, если я зайду в самолет? Очень жарко», – спросил я.

Наоми бросила на меня взгляд, который, будь это ядовитый дротик, мог бы меня убить. «Подожди. Мне нужно снять мой отъезд», – строго заявила она.

Пока мы томились на раскаленной площадке перед ангаром, я шепнул Чейзу: «Не здоровайся с ней. Не говори, пока она не заговорит. Даже не смотри на нее! Мы не знаем, что у нее с настроением».

Наоми сняла кадры, запечатлевшие посадку в роскошный частный самолет, и нам с Чейзом наконец тоже разрешили войти.

После того как мы взлетели, Наоми упомянула, что по недосмотру выбрала в отеле пищу с глютеном. «Съесть этот круассан – все равно что принять снотворное», – сказала она. Я бросил взгляд на Чейза, призывая его молчать. До Тетерборо было десять часов пути. Чейз ни разу не заговорил с Наоми. Она это оценила и была с ним вежлива. Большую часть времени она смотрела телевизионные программы на своем компьютере.

Ближе к посадке мы обсудили предстоящий «Мет Гала», первый из тех, где я решил не присутствовать. Я сказал об этом Наоми и объяснил почему: Анна бесцеремонно выкинула меня на помойку. Наоми заметила, что считает мое решение правильным.

Снаружи Наоми выкурила сигарету и подождала, пока все соберутся и сядут во внедорожник, чтобы ехать по домам. Я горячо поблагодарил ее за щедрость. Я чувствовал себя преображенным. Для меня это было лучшее путешествие из всех, что я когда-либо совершал.

Элегантность Наоми проявляется множеством способов. Она невероятно сильна духом. Данные ей Богом таланты поражают, когда она демонстрирует на подиумах коллекции лучших дизайнеров мира. Карл Лагерфельд выбирал ее для показа ключевых моделей коллекций от кутюр, особенно в безмятежные дни в Chanel. Она была любимой моделью Джона Гальяно и демонстрировала его лучшие коллекции Dior, Givenchy и Galliano. Руководство Gucci прислушивается к каждой ее рекомендации. Она изящно и элегантно представила бренд Ralph Lauren в рекламных кампаниях марки. Сен-Лоран любил ее. Джанни Версаче не устраивал без нее ни одного показа, а Аззедин Алайя относился к ней как к дочери. Эти дизайнеры единодушно считали ее музой не только из-за ее особенной походки, но и из-за ее яркой индивидуальности.

В те четыре дня в Лагосе я видел, как Наоми говорила с управляющими директорами компаний о выделении стипендий странам Африки, и наблюдал, как она настаивала на выпуске африканского Vogue. Она всегда была на стороне цветных людей и боролась за правое дело вне подиума. Когда я крикнул ей на одной из наших лучших модных съемок «Éclatante! Éclatante!», она закричала в ответ: «Что, черт возьми, ты сказал?»

«Сияй», – приблизительно перевел я.

И она сияла и продолжает делать это, освещая галактику моды.

В черной агбаде от Patience Torlowei из Нигерии.

Фотография Алессио Бони, 2019 год.

Снято в Paradise Club в отеле EDITION в Нью-Йорке.

Марк Джейкобс, один из главных визионеров американской моды, всегда был для меня верным другом и источником вдохновения. На своем первом дефиле в Plaza он показал белый норковый тренч и юбки в черную клетку, и я понял, что его ждет успех.

Я навсегда сохраню память от том, как Грейс Коддингтон, Тонн Гудман и я посетили показ Louis Vuitton осень/зима 2012 года. Шоу, как обычно закрывавшее Неделю моды, стартовало ровно в десять утра и проходило под стеклянным куполом во дворе Лувра.

Раздвинулся двойной экран, под ноги сидящим зрителям повалил дым, и специально созданный для шоу французский локомотив начал медленно двигаться по двустороннему подиуму. В тот момент я подумал о показе Джона Гальяно осенью 1998 года, на котором модели выходили из поезда, но та модная феерия происходила на вокзале Аустерлиц. Предположительно (хотя это закрытая информация) Марк Джейкобс потратил на постройку поезда для шоу около четырех миллионов долларов. На протяжении четырнадцатиминутного показа из вагонов поезда выходили модели, каждая в сопровождении носильщика в ливрее, помогавшего ей с гламурными сумками, шляпными коробками, чемоданчиками и бьюти-кейсами для косметики. Это уже было не только про моду: Марк заявил о себе в сфере фэшн-перформанса и художественных инсталляций. История бренда Vuitton, изначально производившего роскошные дорожные аксессуары, была в центре внимания. Я испытывал гордость за то, что талантливый американец создает шоу такого уровня.

После того как представление достигло кульминации и зал со стеклянным куполом опустел, мы с Грейс и Тонн сидели со слезами радости на глазах и были благодарны за то, что стали свидетелями этого всплеска гениальности. Романтизм показа был просто ошеломляющим. Это шоу и многие другие яркие моменты в Vuitton продемонстрировали исключительные способности Марка, особенно в начале его сотрудничества с брендом, когда он устраивал дефиле под нагревшимся куполом в парке André Citroën в Париже во второй половине дня.

Анна Винтур всегда обожала Марка и помогла ему получить работу в Louis Vuitton, где он и вырос. За пятнадцать лет он превратил Vuitton из престижного бренда, производящего багаж, в самый влиятельный Дом моды в Париже. В то же время у него были дар и сила духа, позволившие ему сохранить собственное место на вершине Эвереста моды. Одноименная линейка Marc Jacobs всегда закрывает Неделю моды в Нью-Йорке оригинальными, сильными и смелыми коллекциями, которые становятся пророческими для индустрии.

В течение пятнадцати лет Марку удавалось удерживать статус дизайнера, который организует, пожалуй, самые ожидаемые шоу парижской и нью-йоркской Недели моды. Это беспрецедентный случай. У него получилось сохранить завоеванные позиции даже несмотря на часто возникавшие накладки, такие как задерживающиеся на два часа показы. А затем, на контрасте, показ его собственного бренда Marc Jacobs начинался вовремя, точно в восемь часов вечера. Если вас не было на своем месте в первом ряду за две минуты до начала шоу, беда. Приходилось стоять сзади.

В богатстве и в бедности Марк всегда ценил отношения со своими близкими друзьями: Рейчел Файнштайн и ее мужем Джоном Каррином (оба признанные критиками художники); Лил Ким; Кейт Мосс; Робертом Даффи (его деловой партнер на протяжении долгих лет); Наоми Кэмпбелл; Дебби Гарри; Кристи Терлингтон. Была среди них и Ли Радзивилл, которая посвятила несколько месяцев покупкам предметов обихода для двухуровневой квартиры Марка в Париже с видом на Эйфелеву башню: идеальных столовых приборов Christofle, хрусталя Baccarat, изысканных сервизов и роскошного постельного белья Porthault.

Я часто заезжал за Ли по дороге на показы Марка в Париже. Она нам обоим была настоящим другом. К сожалению, ее уже не было с нами, когда состоялась свадьба Марка в отеле Four Seasons на Манхэттене.

Бракосочетание Марка с его давним бойфрендом Чаром Дефранческо ознаменовало собой важный момент, когда мир внезапно стал более терпим и доступен для геев. Свершилось искреннее и законное торжество их любви, устроенное так, как им хотелось. Окружающие приветствовали и уважали этот союз, никоим образом не отразившийся на их карьере. В 2019 году отмечалось пятидесятилетие гей-парадов Stonewall, и майская обложка Time с кандидатом в президенты Питом Буттигигом была примечательна как самим фактом ее выхода, так и кажущейся банальностью.

Утром в день свадьбы Марка и Чара я терзался раздумьями, ехать или нет. Последние несколько месяцев я провел в зимней спячке в своем доме в Уайт-Плейнс. Интуитивно что-то мне подсказывало, что эта свадьба станет ответом Марка на легендарный Черно-белый бал Трумэна Капоте 1966 года. Это будет важнейшая модная свадьба новой эры, подобная мероприятиям Паломы Пикассо и Лулу де ла Фалез. К тому же я никогда не был на официальной гей-свадьбе. Каких бы усилий мне это ни стоило, поскольку ранее я подтвердил присутствие, моим долгом было вылезти из дома и поехать на торжество.

Я подъехал к отелю Four Seasons на двадцать минут раньше в кафтане Tom Ford из черной тафты и под ним в синей атласной рубашке Tom Ford в пол, сшитой из ткани, которую художник Гаррет Риттенберг купил мне в Эфиопии. Снаружи был припаркован элегантный винтажный серебристо-черный Rolls-Royce. Должно быть, автомобиль Марка. Он явно планировал этот день с размахом. Войдя внутрь, я миновал розовый ковер с фотобудкой, картонными трехмерными французскими пуделями и собаками других пород. На верху лестницы Марк и Чар встречали гостей в костюмах охотников, сшитых на заказ на Сэвил-Роу. Очередь из желающих их поздравить была огромной, поэтому я ее обогнул и оглядел зал в поисках банкетки или стула, чтобы где-то присесть. На этом торжестве не было рассадки с закрепленными местами. Гости прохаживались и прогуливались, разговаривали и делали селфи, зависали в своих телефонах и просто расслаблялись. Я нашел банкетку сразу за большим баром в комнате с грилем и поспешил ее занять. Я ни разу не сдвинулся с этого места, пока не ушел домой в два сорок следующим утром.

Да, этот субботний вечер стоило провести именно здесь. Среди приглашенных присутствовали Джастин Теру в повседневной одежде; Камиль Мичели, парижский дизайнер аксессуаров Dior; Дельфина Арно, дочь Бернара Арно из Франции; Вирджил Абло, креативный директор мужской линии Louis Vuitton, а также дизайнер миланского модного Дома Off-White; Стефано Пилати, приехавший из Берлина (он создавал коллекции прет-а-порте Yves Saint Laurent с 2004 по 2012 год); Бетт Мидлер; Сандра Бернхард; директор по аксессуарам Vogue Кэнди Праттс Прайс и ее муж Чак Прайс; английский фотограф Роберт Фейрер; креативный директор Allure Поль Кавако; Хелена Кристенсен и Грейс Коддингтон, звезда среди редакторов моды Vogue, которая в честь Марка надела сшитый им шелковый комплект в пижамном стиле: красиво скроенную мягкую рубашку и свободные элегантные брюки. Грейс не меняется – она все та же. Ее сопровождал гений моды Джо Маккенна, который тесно сотрудничал с Аззедином Алайя.

Анна Винтур пришла рано, в платье от Marc Jacobs, стояла и общалась с Марком и Чаром, встречающими гостей. Она пробыла целых сорок пять минут – приличное для нее время. Я видел ее издалека, но она меня не видела. Я боялся, что могу потерять место на мягкой банкетке, если встану, поэтому сидел на ней как приклеенный.

Сидя спиной к изумительным стеклянным австрийским перегородкам, я чувствовал себя так, словно вернулись золотые времена моды. Здесь собралось все модное сообщество, все пришли сюда, чтобы отпраздновать торжество любви.

Появилась Карлин Серф де Дудзеле и заняла место рядом со мной на банкетке. На ней был свитер с бахромой от Azzedine Alaïa. Черный. И джинсы Uniqlo. Тоже черные. И ее фирменные детали образа: куча аксессуаров, включая браслеты с россыпью бриллиантов и массивные экстравагантные винтажные часы Rolex с полностью усыпанным бриллиантами циферблатом.

На ногах у нее были плетеные босоножки Manolo Blahnik из кожи золотого цвета на невысоком каблуке. Позже я спросил, сколько у нее пар золотой обуви. Она показала мне фотографию на телефоне с бесконечными рядами золотых босоножек.

За свою карьеру в Vogue я работал с тремя невероятно талантливыми и одаренными редакторами: Карлин Серф, Грейс Коддингтон и Тонн Гудман, единственной американкой из троих. Каждая из них со своим неповторимым стилем поддерживала репутацию Vogue через блестящие визионерские материалы о моде. Я так и не дорос до их уровня в передаче визуальных посланий со страницы моды. Лишь женщине под силу передать красоту и практичность платья. Я никогда не мог дотянуться до этой тройки светил моды.

Свадьба Марка Джейкобса была похожа на воссоединение звезд Vogue. Мы с Серф просидели всю ночь, поднимая тосты за Марка и приветствуя всех с нашего насеста на кожаной черной банкетке. Мы подпитывали свою радость рюмками охлажденной водки, сидели и смотрели на праздник вокруг.

Диджеи Толстый Тони и Тремэн Эмори вместе встали за пульт и создали классный микс олдскульных и техно-треков. Все соединялось гармонично, как во вкуснейшем модном смузи.

Вечеринка началась с того, что Кейт Мосс и Наоми Кэмпбелл (которая была одета в черную накидку Balmain в пол со сверкающим топом и брюками в тон) позировали приглашенным фотографам на групповой фотосессии. Операторы также старались охватить всю площадку, запечатлевая исторический момент торжества любви Марка и Чара.

В начале вечера на два огромных экрана Jumbotron была выведена запись того, как накануне Марк и Чар идут по красному коридору своей спроектированной Фрэнком Ллойдом Райтом резиденции в Рай-Бич, где состоялось официальное бракосочетание. Принося клятвы, они оба произнесли: «Я никогда не покину тебя».

Ближе к полуночи гигантский свадебный торт был разрезан и подан почти семи сотням гостей.

Праздник напоминал вечеринки семидесятых, когда Нэн Кемпер танцевала на больших колонках в Studio 54 в Yves Saint Laurent от кутюр или Грейс Джонс зажигала на столах Club Sept без нижнего белья. Музыка определила атмосферу вечера: все буквально посходили с ума. Я просто сидел и получал удовольствие, наблюдая за модниками, поднимающимися и спускающимися по лестнице. Среди них были африканская модель Алек Век и темнокожий дизайнер Андре Уокер, мой друг и непризнанный гений.

На маленьких салфетках из белого льна, заказанных специально для мероприятия, были вышиты два попугая-неразлучника, сидящие на одной ветке, со словами «Никогда не покину». Я взял одну на память.

У меня не было возможности поговорить с Марком и Чаром в тот вечер, но они знают, что я был там, о чем свидетельствуют фотографии и видеосъемки. Когда пришло время уходить, я попросил Андре Уокера помочь мне сойти по лестнице, так как я слишком долго сидел на одном месте, что замедлило кровообращение.

Я медленно поднялся, как старый слон, разбуженный ото сна каким-то неизвестным шумом, а Андре, пятясь, шел передо мной, управляя моими усталыми ногами и напоминая инструктора по технике Грэм[31]. Он неспешно жестикулировал и говорил тихим голосом, направляя мое скольжение по ступеням, что идеально смотрелось бы, если бы я уезжал с бала в Версале восемнадцатого века.

Марк продумывает все. На выходе каждому гостю вручали подарочный пакет со свитшотом с эмблемой, на которой были изображены два неразлучника на ветке. Каждый гость получил по одному или два подарка, но я их не заметил. Позже я спросил Марка, может ли он прислать мне две толстовки. Сначала он предложил сшить для меня специальную модель, похожую на огромный кафтан. Я ответил ему, что в этом нет необходимости. Он прислал мне коробку с двумя толстовками. Я навсегда сохраню их в неприкосновенности, так же как я храню в шкафу для мехов его особый подарок – норковое одеяло Louis Vuitton с монограммой LV для кровати кингсайз. Я также дорожу темно-синим покрывалом из норки из его последней коллекции для Louis Vuitton в 2015 году, а в моем доме в Северной Каролине хранится подаренный им набор из четырех жестких чемоданов Vuitton, выполненных в черном цвете, без монограмм.

Спасибо моему редактору Памеле Кэннон и всей команде Ballantine Books, включая Дженнифер Херши, Кару Уэлш, Ким Хови, Лекси Батсайдс, Дженнифер Гарза, Мишель Жасмин, Дебби Арофф, Кэтлин Куинлан, Ричарду Элману, Элизабет Рендфляйш, Роберту Сику и Роббин Шифф, за вашу помощь.

Спасибо моему замечательному литературному агенту Дэвиду Вильяно и его помощнице Рут Ондарза.

Я должен поблагодарить Томаса Флэннери за его неустанный труд по подготовке материалов для этой книги. Его талант и проницательность с самого начала проекта до его конца сделали мое словесное путешествие лучшим из возможных.

Спасибо художникам, фотографам и наследственным фондам, любезно разрешившим использовать изображения: Джонатану Беккеру, Алессио Бони, Артуру Эльгорту, Бертрану Риндофф, Колину Дугласу Грею, Роберту Файреру, Дайане фон Фюрстенберг, Гаррету Риттенбергу, Кимберли Коул Мур, наследственному фонду Билла Каннингема, наследственному фонду Дианы Вриланд, особенно ее внукам, Александру и Николасу Вриландам, наследственному фонду Хельмута Ньютона, наследственному фонду Карла Лагерфельда и наследственному фонду Ли Радзивилл.

Спасибо моей замечательной команде Armonk, состоящей из прекрасных водителей и менеджеров: Раулю Жозефу, Марку Маффиа, Хуану Лазоне, Патрику Талти, Рафаэлю Руису и, наконец, Лизе Бове, которая сделает все, чтобы убедиться, что мое расписание составлено и автомобили ждут у дверей.

Наоми Кэмпбелл – мой главный ангел. Она дарит мне столько любви. Полной. Абсолютной. Любви.

Спасибо Will.i.am за то, что поверил в меня.

Спасибо Риккардо Аджосса, Джеку Александру, Патрисии Альтштуль, Саре Арнелл, Питеру Эрику Ассью, Шелтону Барретту, Энн Басс, Чейзу Х. Беку, Ричарду Бенефилду, Лин и Марку Беньофф, Бонни Берман, Сандре Бернхард, Эли Бинстоку, Маноло Бланику, Диде Блэр, мэру Майклу Блумбергу, Линде Белл Блю, Алексу и Элизе Рид Болен, Тине Браун, преподобному Кальвину О. Баттсу III, миссис Патрисии Баттс, Джону Камперленго, Беатрис Караччиоло, Мэрайе Кэри, Грейдону Картеру, Энгельберту де Кастро, Томасу Катекарту, эсквайру, Бетти Катру, Долорес де Селестино, Нэнси Чилтон, Грейс Коддингтон, Патрисии Колвелл, Чаду Куперу, Джареду Куперу, эсквайру, Ивонн Кормье, Джозефу Коррону, Лори Давойт, Алексу Денису, Джорджии и Алексу Дональдсон, Андреа Доннелли, Морин Дауд, Карлин Серф де Дудзеле, Эдварду де Дудзеле, Эдварду Эннинфулу, Мике Эртеган, Роз Эванс, Лори Энн Фарелл, доктору Клаудии Фелберг, Сильвии Вентурини Фенди, Дэни Филсон, доктору Майклу Финкельштайну, Эвану Фишберну, Сьюзан Фокс, Бруно Фризони, Джону Гальяно, Валентино Гаравани, Ванде Гаррет, Джанкарло Джакамметти, Родин Гиббонс, доктору Чарльзу Глассману, Вупи Голдберг, Тонн Гудман, Венди Гудман, Мартину Гранту, Майклу Гатри, Тамрон и Мозесу Холл, Бетанн Хардисон, Каролине Эррера, Спенсеру Хершу, Деррон Хогг, Деборе Хьюз, Иман, Биллу Джейкобсу, Марку Джейкобсу, Крису Дженнеру, Джимме, Чандре, Иви и Лидии Джонсон, Норме Камали, Чака Хану, преподобному доктору Кэролайн Энн Найт, Майклу Корсу, Александре Котур, Дженнифер Кумвенда, доктору Марине Куриан, Хильди Курик, Ральфу Лорену, Карлу Луисвиллу, Элен де Лундингхаузен, Тигги Маконочи, Джорджу Малкемусу, доктору Виктору Марксу, Кэти и Дональду Маррон, Серене Маррон, Уильяму Маррон, Чарльзу Массон, Манфреду Мауч, Дженис Майес, Ари Мельбер, Феликсу Монтальво, Майклу Муру, доктору Майклу Морледеджу, Пегги Нунан, Кейт Новак, Патрику О’Коннеллу, Дженнифер Парк, Барри и Уилли Паркерам, Саундре Паркс, доктору Леону Поповиц, Миучче Прада, Джорджии Нанн Пьюрфой, Брайану Рейнсу, Джулии Рид, Аннет де ла Рента, сэру Джону Ричарсону, Фионе Да Рин, Джейн Розенталь, Изабелле Росселлини, Эндрю Росси, Эрику де Ротшильду, Ральфу Руччи, Розине Руччи, Джо и Мике Скарборо, Ивану Шоу, Эшли Шифту, Салли Сингер, Джаде Пинкетт Смиту, Уиллу Смиту, Молли Соркин, Гамильтону Сауту, Карлосу де Соуза, Тео Спилка, Саре Свитцер, Полу Тадеушуку, княгине Глории фон Турн унд Таксис, Дайане Тейлор, Алексис Тома, Тедди Тинсону, Пейшенс Тороловей, преподобному доктору Эбони Маршалл Турман, Росси Турман, эсквайру, Конни Уззо, Диего Делла Валле, Андре Уокеру, Даррену Уолкеру, Пауле и Гленн Уоллес, Шерон Уоллберг, Вере Ванг, Брюсу и Беверли Уивер, Канье Уэсту, Ким Кардашьян Уэст, Вивьен Вествуд, Серене Вильямс, Винус Вильямс, Венди Вильямс, Опре Уинфри, Анне Винтур, Рону Воргулу, доктору Жанетт Юэн, Тони Юригайтис и Рене Зеллвегер.

Страницы 2, 16-17 – фотография Артура Элгорта; страницы 29 и 32: фотография © Фонд Билла Каннингема. Все права, специально не представленные в настоящем документе, сохраняются за лицензиаром; страница 44: ©Томас Ианнккон; стр 45: фотография Андре Леоне Телли; страница 57: ©Getty Images / Соня Московиц; страницы 60 и 61: фотография Артура Элгорта; страница 62: фотография © Фонд Билла Каннингема. Все права, специально не представленные в настоящем документе, сохраняются за лицензиаром; страница 90: © Getty Images/PL Gould; страница 94: фотография Артура Элгорта; страница 114: ©Марина Скиано; страница 155: фотография Андре Леона Телли; страница 157: фотография Карла Лагерфельда; страница 172: фотография Артура Элгорта; страница 196: Диана фон Фюрстенберг; страница 213: фотография Колина Дугласа Грея; страница 238: права принадлежат наследственному фонду Радзивилл; страница 252: фотография Карла Лагерфельда; страница 260: ©Алессио Бони

ВКЛАДКА

Страницы 1 и 2: фотография Джонатана Беккера; страница 3: ©Гарретт Риттенберг; страница 4: ©Бертран Риндо Петрофф / Best-image; страница 5: ©Роберт Файер; страница 6: (вверху слева) © Getty Images / Роуз Хартман, (вверху справа) © Getty Images / Эван Агостини, (внизу слева) © Getty Images / Майкл Локцизано, (внизу справа) © Getty Images / Димитриос Камбурис; страница 7: (вверху слева) © Getty Images / Дэвид Экс Пруттинг / Патрик МакМаллан, (вверху справа) © Getty Images / Рон Галелла, (внизу) © Getty Images / Стивен Лавкин; страница 8: (вверху) © Getty Images / Билли Фаррелл / Патрик Макмаллан, (внизу) любезно предоставлено архивами DVF.

На мосту Александра III в Париже, июнь 2013 года, в великолепном цветном расшитом пальто Tom Ford, смокинге Ralph Lauren, рубашке Charvet и обуви Roger Vivier.

Фото Джонатана Беккера

Я стилизовал эту фотографию Дианы Вриланд в ее «адском саду». Миссис Вриланд однажды сказала мне: «Если на вечеринке тебе кажется, что на тебя не обращают внимания, найди укромное место, уголок, устройся в нем спокойно и комфортно, и люди тебя заметят. А если все же мир или тусовка не приходят к тебе, что ж – значит, тому не суждено быть».

Фото Джонатана Беккера

Работа ANDRÉ Á L’HOMMAGE художника ГАРРЕТА РИТТЕНБЕРГА.

На картине, выполненной маслом, я читаю номер журнала Дианы Вриланд Allure во время Fierce Ball в мае 2019 года.

Это была 150-летняя годовщина легендарных «модных», или «домашних балов», безопасной территории, где члены ЛГБТ-сообщества могли наслаждаться своей уникальностью.

В 80-е годы я часто ходил на подобные балы по воскресеньям после церкви и рассматривал различные категории гостей, последние из которых могли заявиться в два часа утра.

Мы с Анной Винтур по дороге на показы коллекций прет-а-порте в Париже в 2000 году. На мне джемпер Bella Freud и сандалии Manolo Blahnik, а на Анне, как ни странно, брюки!

Карл и я во дворе Елисейского дворца на церемонии вручения ордена Почетного Легиона Анне Винтур, 2011 год. Это Jeep Карла. Моя туника в китайском стиле Ralph Rucci. Вы только взгляните на эти туфли с пряжками Roger Vivier! И насколько стройный Карл!

Элегантно прогуливаясь, словно денди, успел сфотографироваться с Ли Радзивилл на вечере Vanity Fair в 2008 году. На Ли белый шелковый брючный костюм Dior с двубортным жакетом, волосы зачесаны назад во французском стиле. На мне белое пальто из кожи крокодила, специально созданное для меня Миуччей Прада.

С Дианой фон Фюрстенберг, одной из моих старейших и самых дорогих подруг, на инаугурации президента Барака Обамы в январе 2009 года.

Андре Леон Телли, одно из самых узнаваемых имен в модной журналистике и одна из самых известных ее фигур, был неутомимым креативным директором Vogue в период растущего влияния журнала как мировой библии моды. За последние пять десятилетий его имя появлялось также в журналах Vani/ty Fair, HG, Interview и Women’s Wear Daily. Он опубликовал несколько иллюстрированных альбомов, в том числе «Маленькое черное платье» (Little Black Dress), «А.Л.Т.: 365+» (A.L.T. 365+) и «Оскар де ла Рента: его легендарный мир стиля» (Oscar de la Renta: His Legendary World of Style). Телли также является героем документального фильма «Евангелие от Андре» (The Gospel According to André). Он получил степень магистра по французскому языку в университете Браун и был членом попечительского совета Колледжа искусств и дизайна Саванны в течение двадцати лет.

Twitter: @OffcialALT

Instagram: @andreltalley

 Строка из песни «There But for the Grace of God Go I» из альбома «Outta Here» группы The Gories.

 Автор имеет в виду песню «Good Morning Heartache», написанную Ирене Хиггинботэм, Эрвином Дрейком и Дэном Фишером и вошедшую в репертуар американской певицы Билли Холидей.

 Автор ссылается на песню «River Deep – Mountain High» Айка и Тины Тернер, которая, по версии журнала Rolling Stone, вошла в список 500 величайших песен всех времен.

 Стэнфорд Уайт (1853–1906) – известный американский архитектор.

 Эльза Перетти (1940–2021) – бывшая модель, ювелир, более 30 лет сотрудничавшая с Tiffany&Co.

 Кэрри Донован (1928–2001) – редактор отдела моды в журналах Vogue, Harper’s Bazaar и The New York Times Magazine.

 Тонн Гудман – будущий редактор моды американского Vogue.

 Си-Зи Гест (Люси Дуглас Кокрейн, 1920–2003) – американская светская львица, журналистка и признанная икона стиля.

 Зут-сьют (zoot suit) – популярный в 1920–1930-е годы в среде джазовых музыкантов костюм с мешковатым пиджаком и широкими брюками на манжетах.

 Подесуа – шелковая ткань с матовым блеском.

 Анна Пьяджи (1931–2012) – итальянская журналистка моды, редактор и стилист, экстравагантная икона стиля.

 Бурбон-стрит – улица во Французском квартале Нового Орлеана, известная своими клубами и барами.

 Лорен Бэколл (1924–2014) – знаменитая американская киноактриса, обладательница глубокого низкого голоса.

 Маркиза Луиза Казати (1881–1957) – итальянская аристократка, муза и покровительница поэтов и художников, эксцентричная икона стиля.

 Тина Чоу (1950–1992) – американская модель и дизайнер ювелирных украшений. Икона стиля 1970–1980-х годов.

 Жозефина Бейкер (1906–1975) – темнокожая американская танцовщица и певица, звезда парижских варьете.

 Лина Хорн (1917–2010) – американская певица, танцовщица и актриса, среди предков которой были белые американцы, индейцы и афроамериканцы.

 Доминик Данн (1925–2009) – известный американский криминальный журналист, писатель и сценарист.

 Сисели Тайсон (1924–2021) – темнокожая американская актриса, лауреат премии «Оскар» за выдающиеся заслуги.

 Джеки О – Жаклин Кеннеди Онассис.

 Colonial Dames of America – организация, состоящая из женщин, предки которых приехали проживать в Британскую Америку до 1775 года.

 Ли Радзивилл (1923–2019) – декоратор интерьеров, актриса, сестра Жаклин Кеннеди.

 Кристиан Берар (1902–1949) – известный французский художник, иллюстратор и художник по костюмам.

 Традиционный ежегодный бал Института костюма.

 Она весьма изысканна.

 Belle de Jour – фильм Луиса Бунюэля 1967 года, где наряды героини Катрин Денёв создал Ив Сен-Лоран.

 Люси Дуглас Кокрейн (1920–2003) – светская дама, модельер, считавшаяся иконой стиля. Ее имя появилось в списке «Самые стильные люди планеты» в 1959-м.

 Джоан Риверз (1933–2014) – американская комедийная актриса, стендап-комик, телеведущая, сценарист и продюсер, обладательница премий «Эмми» и «Грэмми».

 Сюзи Менкес (р.1943) – британский журналист, критик, влиятельный обозреватель моды.

 Кэмп – в неклассической эстетике специфический изощренный эстетский вкус и лежащая в его основе специально культивируемая чувствительность.

 Техника Грэм — это современный танец, стиль движения и педагогика, созданная американским танцором и хореографом Мартой Грэм.

 Владзю Валентино Либераче (1919–1987), более известный под псевдонимом Либераче, – американский пианист, певец и шоумен. Славился своим эксцентричным стилем.

 Дама Эдна – карикатурный тип женщины, которая носит экстравагантную одежду и считает себя неотразимой.

 Девушка Гибсона – идеал женской красоты, созданный американскимиллюстраторомЧарльзом Дана Гибсоном на рубеже XIX и XX столетий.