Накануне революции большевики не разрабатывали каких-либо схем организации государства, хотя и не скрывали своей борьбы за власть, о которой, в частности, В. И. Ленин – вождь мировой революции, основатель РСДРП(б) и член ее Центрального комитета (ЦК) – высказался на Первом Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов 4 июня 1917 г.[105]

В брошюре «Государство и революция», программном произведении, написанном в оправдание предпринятой в июле 1917 г. попытки военного переворота, В. И. Ленин подчеркнул, что о единовременной ликвидации чиновничества не могло идти речи. «Это – утопия», – пояснил вождь и декларировал не менее утопическую задачу постепенного сведения «всякого» чиновничества «на нет»[106].

Следует подчеркнуть, что В. И. Ленин ни в коем случае не был согласен на установление ни меньшевистско-эсеровского, ни даже однородного социалистического правительства, просто в условиях соглашательских тенденций большинства старых большевиков во главе со значительной частью членов ЦК РСДРП(б), и прежде всего Л. Б. Каменевым и Г. Е. Зиновьевым, он выразил готовность обождать с радикальным решением вопроса о власти. Альтернатива все же была отвергнута[107].

Когда в Смольном в ходе вооруженного захвата большевиками государственной власти решался вопрос о названии нового правительства, по воспоминаниям ленинского наркома В. П. Милютина, «…было предложено то слово, на котором все сошлись: “Народный комиссар”. – “Да, это хорошо, сейчас же подхватил т. Ленин. Это пахнет революцией”, “а правительство назвать Совет народных комиссаров”»[108] (СНК, Совнарком). Народные комиссариаты (наркоматы) создавались в качестве центральных органов управления отдельными отраслями государственной жизни.

Как это ни парадоксально, несмотря на ленинские установки и твердо взятый большевиками в первые месяцы советской власти курс на сворачивание центрального аппарата управления, большевистское (и большевистско-левоэсеровское) правительство по степени своей забюрокраченности намного превзошло царское правительство. Так, к примеру, опыт действовавшего в Российской империи в качестве неформального органа Малого Совета министров был использован при образовании официально действовавшего Малого Совета народных комиссаров (Малый СНК, МСНК), в ведении которого находились второстепенные, «вермишельные», как их называли, вопросы. Термин «вермишельные дела», кстати, отнюдь не советский, он пришел из бюрократического жаргона Российской империи[109].

Удивляет укоренившаяся в историографии традиция доверия заявлениям члена ЦК РСДРП (большевиков) с августа 1917 г. Л. Д. Троцкого в его «воспоминаниях» о ленинском предложении Троцкому поста главы правительства. Даже в современной историографии бытует мнение о том, что «…Ленин первоначально не хотел входить в правительство, предпочитая руководить страной (а возможно, и международным революционным движением) в качестве лидера партии, т. е. идеологического вождя. По-видимому, такая позиция была обусловлена и недооценкой роли “пролетарского” государства, обреченного марксизмом на быстрое отмирание, и надеждами на скорую мировую революцию. Пост главы правительства Ленин предлагал Троцкому. Но тот отказался, заявив, что враги революции будут говорить, что страной правил еврей»[110]. «Мемуары» Л. Д. Троцкого, правда, дополняют свидетельства об отказе Ленина возглавить правительство А. В. Луначарского и А. А. Иоффе, однако можно предположить, что основатель партии лишь позволил Центральному комитету себя убедить. Пожалуй, точку в вопросе ставит черновая запись заключительной речи Л. Д. Троцкого на заседании Объединенного пленума ЦК и ЦКК РКП(б) от 26 октября 1923 г.: «Разговор с Владимиром Ильичом (когда я говорил о замстве и прочее). Мой личный момент – мое еврейское происхождение. Владимир Ильич говорил 25 октября 1917 г., лежа на полу в Смольном: “Мы Вам сделаем [вотчиной] НКВД; Вы будет давить буржуазию и дворянство”. Я возражал – НКИД! Моя [позиция] была [решительна]»[111]. Ленин предлагал Троцкому не пост главы советского правительства, а пост наркома по внутренним делам, на котором еврей стал бы первым объектом для террористического акта.

Систему высших государственных органов, как известно, узаконил Второй всероссийский съезд Советов, о котором в позднейшей литературе с большой иронией говорится следующее: «…с точки зрения готовности низов терпеть насилие собственной власти» все кризисы 1917 – первой половины 1918 г., «…несмотря на многомерность протекания, концентрировались вокруг одного вопроса – о мире»[112]. Парадоксально, «…но на съезде, с которого началась “эпоха социализма” в России, не совершилось ничего социалистического. Большевики просто дозволили крестьянам доделить землю, а солдат уверили, что зимовать в окопах необязательно. Более того, они дали гарантию, что в срок проведут выборы в Учредительное собрание»[113].

Экономические идеи большевиков, как отмечается в историографии, «исходили из двух главных постулатов. Первый – на пути к социализму пролетарское государство должно сосредоточить в своих руках базисные отрасли народного хозяйства, прежде всего промышленность, ибо социализм – это общество, основанное на монополии государственной собственности. Второй, тесно связанный с первым: государство осуществляет планирование экономики, т. к. “подлинное социалистическое хозяйство может быть только плановым” и, в соответствии с планами, распределяет все материальные и продовольственные ресурсы». Эти идеи отражало создание 2 декабря 1917 г.[114] Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) как органа, наделенного регулирующими полномочиями в отношении всех экономических учреждений[115].

Изучение высших руководящих государственных и партийных органов затрудняется отсутствием четкого разграничения их компетенции. Совет народных комиссаров под председательством В. И. Ленина изначально представлял собой политический центр власти, по сути альтернативный Центральному комитету РСДРП(б).

В современной историографии констатируется тот факт, что СНК стал не только правительством, но и политическим центром, взявшим на себя часть функций ЦК РСДРП(б). Это связывается, во-первых, с тем, что из 15 членов первого состава СНК 6 являлись членами и один – кандидатом в члены ЦК (еще трое состояли в ЦК предшествующих созывов), во-вторых, с единством места заседаний ЦК и Совнаркома, в-третьих, с концептуальной неразработанностью проблемы взаимоотношений большевистской партии и советского правительства[116]. Следует подчеркнуть, что первым, кто выразил сомнения в целесообразности (назовем вещи своими именами) частичной узурпации ленинским Совнаркомом функций большевистского ЦК, стал руководитель Секретариата ЦК, член ЦК Я. М. Свердлов: уже 29 ноября (8 декабря) 1917 г. он поставил в ЦК вопрос «…о необходимости санкции ЦК, хотя бы и задним числом, относительно решения об объявлении кадетов врагами народа»[117]. Как раз 29-го числа был напечатан утвержденный 28 ноября в 10 час. 30 мин. совнаркомовский декрет «Об аресте вождей Гражданской войны против революции» за подписями В. И. Ленина, наркомов Л. Д. Троцкого, Н. П. Авилова (Глебова), П. Г. Стучки, В. Р. Менжинского, И. В. Сталина, Г. И. Петровского, А. Г. Шлихтера, П. Е. Дыбенко, управляющего делами СНК В. Д. Бонч-Бруевича и секретаря Совета П. Н. Горбунова[118].

Однако в современной историографии не обращается внимание на то, что имел место и обратный процесс: ЦК РСДРП(б) – РКП(б) на своих заседаниях, в обход такой формальности, как назначение наркомов Всероссийским съездом Советов, определял персональный состав руководителей советских отраслей, хотя решения о назначении наркомов не могли состояться без формального проведения в советском порядке – на заседаниях самого Совнаркома. 25 июля 1918 г. СНК утвердил наркомом путей сообщения В. И. Невского – формально по предложению ВЦИК, в действительности по решению ЦК РКП(б), о котором В. И. Ленину напомнил глава Советского государства (председатель Всероссийского центрального исполнительного комитета), руководитель Секретариата ЦК и член ЦК Я. М. Свердлов: «В К[омиссариа] те пут[ей] сообщ[ения] неурядицы. [Пора их закончить назначением] наркомом Невского. Напоминаю: однажды в ЦК вопрос уже был решен […] в положит[ельном] смысле. Предлагаю сегодня же его назначить и представить на утверждение в[о] [В]ЦИК. Свердлов»[119] (следует обратить внимание на менторский тон послания Я. М. Свердлова, гордо и несколько самонадеянно именовавшего себя с весны 1918 г. «Председателем ЦК РКП»[120], главе рабоче-крестьянского правительства). Предложения об утверждении персонального состава коллегий наркоматов также направлялись ленинскими наркомами не только в СНК, но и в ЦК РКП(б). Однако заявление исследователя Э. Б. Генкиной, что «инициатива В. И. Ленина и Я. М. Свердлова в подборе и выдвижении руководящих кадров [советского правительства] никогда не являлась единоличным решением» и «лишь после обсуждения в ЦК намечаемая кандидатура утверждалась СНК, а затем, когда речь шла о наркомах, ВЦИКом»[121], требует серьезной временной корректировки: во-первых, большевистский ЦК как коллегиальный орган не стоит путать с руководителями его Секретариата; во-вторых, в первые месяцы советской власти, в отличие от ситуации лета 1918 г., наркомы не назначались по свердловской рекомендации.

На VII съезде РКП(б) 1918 г. В. И. Ленин едва ли не настаивал на включении в ЦК представителей фракции левых коммунистов и даже заявил о необходимости «сделать попытку найти некоторую узду, чтобы вывести из моды выход из Центрального комитета»[122]. Ему было важно, чтобы цекисты выясняли отношения друг с другом, пока глава правительства будет спокойно гнуть свою линию в Совнаркоме.

Ситуация стала меняться летом 1918 г. 28 июля, в соответствии с решением СНК от 23 июля по вопросу об утверждении Коллегии Наркомата по делам национальностей РСФСР, состоялись переговоры по прямому проводу между И. В. Сталиным и Коммунистической фракцией Коллегии Наркомата по делам национальностей. Нарком дал свое согласие на утверждение предложенного коммунистической фракцией персонального состава коллегии, о чем член коллегии Наркомнаца С. С. Пестковский сообщил В. И. Ленину и Я. М. Свердлову[123] – правда, просив «в спешном порядке» провести утверждение коллегии «через ЦК партии и Совет народных комиссаров» именно председателя последнего органа – В. И. Ленина[124]. Таким образом, в связи с отсутствием вплоть до июля 1918 г. у РСДРП(б) – РКП(б) гегемонии на власти, Совнарком обладал неким властным приоритетом перед большевистским ЦК.По образному выражению супруги Я. М. Свердлова, технического секретаря ЦК К. Т. Новгородцевой, «политический курс СНК был неотделим от курса Центрального комитета [большевистской] партии»[125]. Если персональный состав ЦК и его, если по Уставу, «сокращенного состава» периодически изменялся, то, как отмечается в историографии[126], вплоть до 1920-х гг. большинство членов СНК оставались на своих постах со времен Второго Всероссийского съезда Советов, т. е. с 1917 года.

В историографии не обращается внимание на важное обстоятельство: формируя Совет народных комиссаров и оказывая давление на видных большевиков – делегатов всероссийских съездов Советов, В. И. Ленин постарался, насколько это было возможно, «развести» старых революционеров между СНК и ЦК, с тем чтобы иметь возможность проведения своей политической линии через любой из этих органов. В. М. Молотов констатировал в 1970-е гг.: «Единственным заместителем Ленина, заместителем Председателя Совета народных комиссаров вначале был Цюрупа. Но он не был членом ЦК. […] Председателем Госплана при Ленине был Кржижановский, личный друг Ленина. Еще с [18]90-х гг. они были хорошими друзьями и потом пошли почти в одно время в ссылку. Он руководил ГОЭЛРО, Госпланом, а не был членом ЦК. […] Возьмите вы третью фигуру – Красин. Тоже старый друг и товарищ Ленина. Принимал большое участие в ходе II съезда партии, где большевизм оформился, весь период [председательства в Совнаркоме] Ленина был народным комиссаром внешней торговли. А Ленин его, партийного работника, не пускал в состав ЦК… Чичерин – народный комиссар при Ленине, причем Ленин его не раз хвалил как выдающегося деятеля советской власти. А в ЦК не пускал»[127]. 16 апреля 1926 г. члены Политбюро ЦК ВКП(б) Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев, которым припомнили их «ошибки» в преддверии Октябрьской революции, заметили члену Политбюро А. И. Рыкову, предложившему опубликовать письмо В. И. Ленина с требованием об исключении двух своих ближайших соратников из партии: «На Апрельской (1917 г.) партконференции т. Рыков был дальше от Ленина, чем кто бы то ни было из большевиков. С апреля по октябрь т. Рыков оставался дальше всех от позиции т. Ленина. В октябре 1917 г. т. Рыков совершил ту же ошибку, что и мы (подал заявление о выходе из состава большевистского ЦК в знак протеста против решения ЦК, отклонившего идею создания однородного социалистического правительства. – С.В.). Тов. Рыков […] по настоянию Ленина не был избираем в ЦК вплоть до IX съезда» (1920 г.)[128] притом что в ЦК одного из созывов времен единой РСДРП Рыков состоял. Таким образом, видные большевистские деятели, в которых Ленин видел малейшую угрозу, входили либо в ЦК РСДРП(б), либо в Совет народных комиссаров. В оба эти органа, за исключением Л. Д. Троцкого с формально возглавляемой им в 1917 году «Межрайонной организацией» РСДРП, входили исключительно те из лидеров партии, в лояльности которых В. И. Ленин был абсолютно убежден. Несколько особняком стоял в этой группе Я. М. Свердлов, которого основатель партии не пожелал видеть ни в ЦК РСДРП(б), ни в Совнаркоме, но которого радикальное крыло партийцев навязало в состав Центрального комитета, а затем и продавило на высший в Республике Российской государственный пост.

В распоряжении историков имеются очень разные свидетельства о политическом весе В. И. Ленина в собственном Совнаркоме.

Из эмигрантских мемуаров, весьма критически настроенных в отношении руководителей Советского государства, четко следует, что «временное», ставшее после разгона в январе 1918 г. Учредительного собрания постоянным, «рабоче-крестьянское» правительство В. И. Ленин «укомплектовал» преимущественно лично ему преданными старыми большевиками. По воспоминаниям видного советского деятеля, старого большевика и невозвращенца Г. А. Соломона, после Октябрьской революции из разговоров с большевиками А. В. Луначарским, М. Т. Елизаровым, А. М. Коллонтай и др. он «…убедился, что все они, искренно или неискренно, прочно стали на платформу “социалистической России” как базы и средства для создания “мировой социалистической революции”. И все они боялись […] пикнуть перед Лениным»[129]. Сам вождь заявлял прямо противоположное. Так, 12 января 1920 г., критикуя членов Президиума ВСНХ, он сделал хорошо известное в историографии[130] признание: «У меня есть одно чрезвычайно проклятое ремесло, которое состоит в том что я председательствую в Совнаркоме и мне приходится страдать почти на каждом его заседании от отвратительной ведомственной драчки. Наркомпрод петухом сидит на Наркомпути и обвиняет его во всех грехах. Сцены бывают такие, что после многократных испытаний я говорю, что я когда-нибудь после одного из наших заседаний утоплюсь»[131]; «бери дубину и лупи![132] Это я имею несчастье видеть в каждом заседании Совнаркома»[133]. Истина как всегда посередине. Для ее поиска и для полноты картины приведем цитату из воспоминаний стороннего наблюдателя – английского агента Роберта Брюса Локкарта: член большевистского ЦК и нарком Л. Д. «Троцкий был великим организатором, […] но нравственно он был так же не способен к противостоянию Ленину, как блоха к противостоянию слону. В Совете народных комиссаров не было человека, который не считал бы себя равным Троцкому. И не было комиссара, который не расценивал Ленина как полубога, решения которого несомненно следует принять. Ссоры среди наркомов были частыми, но комиссары никогда не трогали Ленина»[134].

Именно в этом – «секрет» политического долголетия посредственностей а ля член коллегии Наркомата по морским делам П. Е. Дыбенко и многочисленных нечистых на руку, по свидетельству российского социал-демократа Г. А. Соломона, наркомов[135]. Более того – В. И. Ленин держал людей, неоднократно подводивших его вследствие собственной недальновидности, в наркомах и заместителях наркомов. Наиболее ярким примером можно признать назначенного вождем заместителем наркома по военным делам Н. И. Подвойского, которого, несмотря на регулярные просчеты, В. И. Ленин продолжал использовать в военном ведомстве – в качестве «узды» (излюбленное выражение В. И. Ленина и И. В. Сталина) на шее Л. Д. Троцкого. В. И. Ленин старался, чтобы большинство членов Совнаркома составляли политические деятели не с лидерскими замашками, а предельно лояльные вождю мировой революции. Главным достоинством Совнаркома для В. И. Ленина стало обеспечение выгодного голосования по вопросу о власти. Именно по этой причине Ленин и делал, по убеждению товарищей по партии (1922), «большую ошибку, когда он занимался из года в год совнаркомовской вермишелью (курсив наш. – С.В.) и не мог уделить достаточно времени основной партработе, партийному руководству, не мог давать вовремя ответы, будучи всецело поглощен этой вермишелью и теряя на ней здоровье»[136]. Вождь, конспектируя прения, пометил в скобках: «потерял здоровье»[137]. При всем своем стратегическом мышлении, умении за одно «звено» вытянуть «всю цепь», Ленин, по крайней мере, в эпоху раскола социал-демократии, когда «весь технический аппарат остался в руках большевиков»[138], привык, «как самый заправский коммерсант»[139], составлять самые подробные сметы, доказывая на деле, что «социализм – это учет». Очевидно, после прихода большевиков к власти эти навыки, полезные для руководства партией из эмиграции, стали мешать. Вождь мировой революции не должен был позволять себе занятие «вермишелью». Определенная логика в критике 1922 г., несомненно, имела место.

На первый взгляд, «вражьи голоса» и ленинские признания друг другу противоречат, однако на самом деле никакого противоречия нет: ленинские наркомы (левоэсеровские первых месяцев советской власти не в счет) были самостоятельными величинами, участвовавшими в формировании политической линии и имевшие каждый свой взгляд на многочисленные проблемы, с которыми пришлось столкнуться в 1917 г. Наркомы отстаивали свои взгляды в подчас весьма жарких дебатах, однако никто из них, за редким исключением – вроде Л. Д. Троцкого, предложившего 18 марта 1918 г. назначить себя самого председателем Высшего совета народной обороны – не покушался на авторитет В. И. Ленина как основателя партии и вождя мирового пролетариата. Именно поэтому в 1919 г. видный большевик М. К. Ветошкин[140] признал перед товарищами по руководству РКП(б) и, в частности, В. И. Лениным Совнарком «боевым органом Октябрьской революции»[141] (которым вообще-то был Петроградский ВРК) с большим авторитетом в стране, значительными организационными и политическими связями – едва ли не символом власти Советов. Именно поэтому упомянутая Г. А. Соломоном А. М. Коллонтай сохраняла личную преданностью вождю, даже участвуя в 1921 г. в «Рабочей оппозиции» и выслушивая отнюдь не образцовую с точки зрения такта ленинскую критику[142].

Подчеркнем, что у Совета народных комиссаров как властного центра был для В. И. Ленина целый ряд преимуществ перед большевистским ЦК. Главное из них: если, будучи в ЦК своей же партии первым среди равных членов этого органа, Ленин вынужденно считался с товарищами и уступал им в отдельных вопросах, то членов СНК он мог поставить в некие (пускай и весьма условные) организационные рамки. К примеру, 29 декабря 1917 г. Совнарком установил, по предложению своего председателя, «штраф для опаздывающих на заседания»[143]. Правда, исследователь Э. Б. Генкина признала эту вздорную меру «малоэффективной»[144]: вплоть до решения 1920 г. об оглашении фамилий злостных нарушителей дисциплины на пленумах ВЦИК, добиться от наркомов пунктуальности не удавалось[145], но в любом случае для большевистского ЦК и его Бюро не существовали даже такие правила, что делало ленинское лидерство в них весьма затруднительным, а сбор членов ЦК на заседания произвольным.

По свидетельству Н. Л. Мещерякова, Ленин старательно ставил товарищей по советскому правительству в организационные рамки: «В Совнаркоме разрешалось говорить докладчику пять минут, а ораторам только три минуты. “Тут, товарищи, не митинг; агитацией заниматься нечего, нужно говорить только дело”, – говорил Владимир Ильич. Поэтому Ленин всегда держал в левой руке часы. С одним товарищем вышел такой случай. Он хотел опровергнуть противника и начал свою речь издалека: начал излагать мысли противника, на это ушли все его три минуты. “Ваше время окончено”, – прервал его Ленин. – “Как, я сказал только то, что думает противник, я еще не успел изложить свои мысли”. – “Ничего не поделаешь”. – Страшный хохот, в котором принял участие и Владимир Ильич. Товарищу пришлось записаться во вторую очередь, чтобы сказать уже то, что он думает по этому делу. […] По отношению к своим речам он был так же суров: и их он сокращал до установленного регламентом времени»[146].

Поскольку Ленин вполне успел насладиться дискуссиями в дореволюционный период, в Совнаркоме, когда начинались дебаты, он, «слушая оратора […] в это же время просматривал иностранные газеты и какие-то корректуры. Затем время от времени схватывал бумагу и писал кому-нибудь записку. Потом он получал ответные записки, читал их. И все время внимательно прислушивался к тому, что говорит каждый товарищ. В своем заключительном слове он великолепно резюмировал все речи, все существенное, что было в них сказано, и предлагал обдуманное и обоснованное решение»[147].

Помимо собственно советского правительства В. И. Ленин лично укомплектовал преданными ему лицами и рабочий аппарат Совнаркома. 22 ноября (5 декабря) 1917 г. вождь подписал постановление СНК об организации Финансового отдела при СНК и назначении заведующим этим важнейшим отделом В. Д. Бонч-Бруевича[148], преданного, что называется, без лести и к тому же находившегося на ножах с руководителями Секретариата ЦК Е. Д. Стасовой и Я. М. Свердловым, которые небезосновательно подозревали «Бонча»[149] в не самых благовидных для старого большевика поступках. Не позднее 13 (26) декабря 1917 г. В. И. Ленин поручил секретарю Совнаркома Н. П. Горбунову собрать сведения о каждом отделе Смольного (фамилии заведующих отделами и секретарей, компетенция, адреса, телефоны и т. п. сведения)[150]: о своих сотрудниках глава советского правительства желал знать все. Однако даже в ряды ближайших сотрудников основателя партии проникли креатуры Я. М. Свердлова. Именно Председатель ВЦИК направил управляющему делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевичу будущего секретаря СНК Н. П. Горбунова[151], сидевшего с Я. М. Свердловым в 1903 г. в одной камере[152]. Видимо, прекрасно зная историю появления в ленинских помощниках Горбунова, генеральный секретарь ЦК ВКП(б) в 1938 г. репрессировал его в числе немногих совнаркомовских аппаратчиков, при том, что большинство по-настоящему преданных вождю мирового пролетариата технических сотрудников сталинский террор 1930-х гг. обошел стороной.

Совет народных комиссаров изначально сосредоточил в своих руках все финансовые вопросы. По прямым ленинским приказаниям проводился захват Государственного банка. Не позднее 19 ноября 1917 г. основатель большевистской партии даже лично приехал в Госбанк, собрал его руководящих работников, расспросил о ходе работы и прежде всего о том, как они преодолевали саботаж и обеспечивали деньгами фабрики и заводы[153]. 19 ноября в Тамбове орган местного (пока меньшевистско-эсеровского) Совета сообщил: «Когда известие о нападении на московские банки “Совета народных комиссаров” стало известно […] возникла настоящая паника: вкладчики тотчас же потянулись за своими вкладами […] в банках образовались настоящие “хвосты”. […] Однако банк производил выдачи не свыше 100 рублей»[154].

12—13 (25–26) декабря В. И. Ленин провел совещания членов Совнаркома, в повестке дня которых стоял один вопрос – о национализации частных банков[155]; 14 (27) декабря вождь лично руководил операцией по занятию частных банков Петрограда отрядами красногвардейцев, матросов и солдат, заслушивал доклады командиров отрядов и направлял в занятые банки комиссаров, назначенных Советом народных комиссаров – в своем лице[156], а на следующий день уже предоставил указание об освобождении под залог арестованных директоров банков[157], проще говоря, милостиво позволил им откупиться.

Комментируя данные события, историк номенклатуры М. С. Восленский язвительно указал: «20 ноября 1917 г. Государственный банк в Петрограде был внезапно занят вооруженным отрядом красных солдат и матросов. Возглавил отряд не какой-либо лихой командир, а замнаркома финансов. У кого отвоевывал находившийся уже две недели у власти замнаркома Государственный банк своей страны? Если не считать невнятных слов о саботаже, ответа на этот вопрос в советской литературе не дается. Да его и трудно дать: речь-то шла не о капиталистической частной, а о советской государственной собственности, и кого в данном случае замнаркома экспроприировал, он сам бы не смог сказать. Драматическая вооруженная акция объяснима только с точки зрения психологии рождавшегося класса номенклатуры: надежно распоряжаешься только там, где установил военную оккупацию. Эта идея не покидает номенклатуру и в наши дни. Следующая неделя ушла на подготовку новой операции. Не кто-нибудь, сам Ленин был назначен руководителем «Специальной правительственной комиссии по овладению банками». Орган с таким своеобразным названием был создан не главарями мафии или треста организованной преступности, а Временным [рабоче-крестьянским] правительством страны (оно тогда еще так называлось)», которое у власти собиралось оставаться не временно, а до скончания мира, соответственно, и была произведена подготовленная акция по овладению частными банками. В гангстерском стиле – ночью (в ночь на 27 ноября 1917 г.) все эти банки были по приказу Ленина заняты вооруженными отрядами. А на следующий день опубликован декрет: банковское дело в стране объявлялось государственной монополией, и все частные банки, как было деликатно сказано, “сливались” с Госбанком. После этой грандиозной экспроприации денежных средств перед ленинским правительством встал вопрос: как быть с ценными бумагами, находившимися у населения? Поступили просто: в январе 1918 г. аннулировали все акции, а в феврале – все государственные займы и царского, и Временного правительства. Так рождавшаяся номенклатура (в действительности ленинский Совнарком. – С.В.) поспешила наложить свою уже тяжелевшую ручонку на сбережения граждан. Был, впрочем, сделан демократический жест в сторону мелких держателей займов: все, кто имел облигации на сумму не свыше 10 тыс. руб., получали – нет, конечно, не деньги, а на ту же сумму облигации “займа РСФСР”. Скромный дар, т. к. последовавшая катастрофическая инфляция привела к полному обесценению облигаций»[158]. Мотив ясен: как установил исследователь экономики В. А. Мау, «центральным пунктом революционного экономического кризиса является бюджетный кризис, который остается актуальным на протяжении всего периода революции. В условиях революции финансовый кризис выступает прежде всего как кризис государственного бюджета, т. е. как неспособность государства финансировать свои расходы традиционными и легитимными способами. Практически все революции», включая нашу 1917 г., «начинались с кризиса государственных финансов, который в дальнейшем практически неизбежно приводил к разрушению финансовой системы страны»[159].

Большевистские деятели учились финансовой премудрости буквально на ходу. 23 ноября 1917 г. ночью В. В. Осинский писал супруге: «Милая А[лександра] М[ихайловна], я пишу дома, а потому не на той чудесной слоновой бумаге, на которой излагаю свои распоряжения как комиссар Государственного банка. Я был так занят, что не мог в точном смысле слова ни минуты оторваться от банковских дел. Были дни, когда мы там сидели от половины девятого утра до 10 вечера, не обедавши, а потом ехали в Смольный. И все время распоряжения, сообщения, прием всяких людей и пр. Мы занимаемся не очень-то почтенным с виду делом: ломанием стачки чиновников банка, и с каждым днем выигрываем почву. Теперь уже у меня куча помощников, и их (чиновников) дело проиграно в принципе: мы овладели банком. Как это ни странно, обнаружились у меня, хотя и неполно, так сказать, но административные и организационные таланты. И то, что мы возьмем банк – большое завоевание, если до тех пор не лопнет все хозяйство. И то, и другое – вопрос двух-трех дней. Словом, мы в самом сердце хозяйства, как сказал сегодня на совещании банкиров, нами созванном один из финансовых тузов, и поэтому наша работа так лихорадочна»[160].

Заметим, что национализация банков имела одно важное следствие: она предоставляла большевикам возможность ликвидировать мощную группу давления на власть. По признанию военного представителя Антанты в Российской империи – Республике А. Нокса, в начале 1916 г. М. В. Родзянко выдал ему нечто из серии: «Распутин никогда не сможет начать борьбу за мир, т. к. ему противостоит множество банков, которые делают на войне слишком большие деньги, отчего не могут остановиться и остановить войну»[161].

Исходя из собственного административного опыт, а также своей теории, М. С. Восленский посчитал, что на народные деньги наложил лапу новый класс эксплуататоров, т. е. партноменклатура, однако такового класса в Республике Российской в то время не существовало. В действительности все финансовые вопросы были сосредоточены на данном этапе в руках не какой-либо социальной группы, а совершенно конкретного органа – Совнаркома и лично его председателя В. И. Ленина (первый централизованный бюджет и «единая касса партии» появились только в 1926/27 году[162]).

Именно контроль над государственным бюджетом и финансами обеспечивал Совету народных комиссаров властный приоритет, поскольку партийная касса, находившаяся в руках руководителей Секретариата Я. М. Свердлова и Е. Д. Стасовой, а затем одного Я. М. Свердлова, пополнялась весьма скверно, если не считать экстраординарных поступлений, о которых (немецкие деньги – разговор особый) историкам до сих пор известно то немногое, что, во-первых, таковые были, во-вторых, их ни на что не хватало.

Естественно, после прихода к власти большевики не всегда были готовы к занятию высоких государственных постов. 17 июня 1920 г. Н. Н. Крестинский, который, будучи членом и секретарем ЦК РКП(б), формально руководил финансовым ведомством вплоть до 1922 г., когда совсем отошел «от работы»[163] в коллегии Наркомата финансов, признавался: деятельность возглавляемого им Наркомфина «разделилась с самого начала на две части – по ликвидации старых, ненужных учреждений и по строительству новых. При этом благодаря сложному финансовому учреждению капиталистического строя и самодержавной государственной машины, ломки [в НКФ РСФСР] было, пожалуй, больше, чем в других комиссариатах. Что же касается нового строительства, то здесь задачи были более, чем скромные. Когда я выступал впервые как наркомфин, я считал, что одной из главных задач нашего наркомата является подготовка ликвидации комиссариата, который в будущем развитом социалистическом обществе будет не нужен. И работа этих двух лет была большей частью ликвидационной. Когда мы унаследовали Министерство финансов от Керенского, то оно состояло из сложной сети общей канцелярии министра финансов, Государственного банка, Главного управления сберегательных касс и Департамента государственного казначейства, Железнодорожного департамента, Таможенного департамента, целой сети частных банков, которые не были государственными учреждениями, а были ведомственно подчинены, затем Московский народный кооперативный банк и бесконечное количество обществ взаимного кредита, городских общественных банков и т. д. и т. д. В настоящее время со всем этим министерством покончено»[164].

Основной проблемой Совнаркома изначально стало проведение многочисленных декретов в жизнь. На заре рабоче-крестьянской власти сложилось, а в начале 1920-х гг. все еще сохранялось такое положение, при котором значительный процент декретов оставался пустой тратой бумаги. Большевик Е. И. Бумажный в 1923 г. заметил на заседании XII съезда РКП(б), что член коллегии Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции СССР и председатель специальной комиссии Совета труда и обороны СССР А. А. Коростелев «мог бы много интересного рассказать относительно того, как преломляются в жизнь наши декреты и как они искажаются»[165]. У Центрального комитета РСДРП(б) – РКП(б) и Совнаркома РСФСР и затем СССР как двух властных центров не было специализации: оба органа проводили назначения как на советские, так и на партийные должности, однако в повестке дня правительства все же было огромное количество мелких вопросов, которые приходилось систематически передавать в Малый Совнарком, справедливо прозванный «…разгрузочной комиссией Большого Совнаркома от административно-финансовой вермишели»[166]. У большевистского ЦК такой проблемы не было: в условиях отсутствия серьезного бюрократического аппарата от Е. Д. Стасовой и вплоть до И. В. Сталина второстепенные политические вопросы решались перегруженным до отказа Секретариатом ЦК – под бдительным присмотром его руководителей.

Как мы показали в нашей книге «Узда для Троцкого», 28–30 ноября 1918 г. в качестве аппаратной надстройки над Совнаркомом был создан Совет рабочей и крестьянской обороны: формально – высший чрезвычайный государственный центр власти, вставший над образованным 2 сентября Я. М. Свердловым и Л. Д. Троцким Революционным военным советом Республики; фактически – орган ленинский орган диктатуры[167], что прекрасно осознавали большевики, принимавшие на общих собраниях членов РКП(б) и сочувствующих резолюции из серии: «1. Принимая во внимание постановление ВЦИК о создании Совета Революционной Обороны Раб[оче]-Крест[ьянской] Республики как органа Военной диктатуры, способного отстоять дело Международной Социальной Революции, – Общее собрание членов партии Сокольнического района приветствует это решение, обещает Рев[олюционной] Соц[иалистической] Кр[асной] армии всякую моральную и материальную поддержку. 2. Констатируя факт Корниловского набега на Германскую революцию и стремительный натиск стран согласия на удушение международной Революции, Общее собрание решительно призывает товарищей, членов партии и трудящихся всей Советской Росс[ии] и пролетариев всех наций, к активной поддержке Германской Революции и к готовности к последнему и решительному бою международного пролетариата за Междунар[одную] Советскую Республику, за братство трудящихся всех стран»[168]. Впервые после прихода большевиков к власти идея такого центра была выдвинута, как это ни парадоксально, в саморазоблачительном первоапрельском 1918 г. послании В. И. Ленину и. д. наркома по военным делам РСФСР Н. И. Подвойского[169] (см. Документальное приложение, № 1).

В. И. Ленин признался 21 мая 1921 г. в том, что компетенция Совета рабочей и крестьянской обороны была практически никак не зафиксирована, а значит, неограниченна: «С[овет] т[руда и] о[бороны] (так Совет обороны стал называться с 1920 года. – С.В.) работал около года рядом с СНК, не имея в сущности никакой конституции»[170].

Создание Совета обороны затормозило ведомственное раздирание правительства, хотя значительных успехов в этой области и не были достигнуты. Даже Главнокомандующий всеми вооруженными силами Республики беспартийный военный специалист И. И. Вацетис, который не производил впечатления государственно мыслящего человека, констатировал 25 декабря 1918 г.: каждое ведомство действовало будто и не было военного времени, как если бы «социалистическое отечество» находилось у него «за пазухой»[171], а вовсе не было «в опасности», как это неоднократно декларировалось со времени наступления германских частей на Петроград в начале года. В марте 1920 г. Совет рабочей и крестьянской обороны был преобразован в Совет труда и обороны как особую военно-экономическую комиссию при Совнаркоме, сохранив огромное значение в системе высших государственных органов РСФСР[172].

Член Президиума и секретарь ВЦИК В. А. Аванесов озвучил на заседании Организационной секции VIII съезда РКП(б) в марте 1919 г. главную проблему, вставшую в конце 1918 – начале 1919 г. перед партийным аппаратом: «Мы перестали быть нелегальной организацией, мы вышли из рамок того тесного круга, в каком были раньше, мы стали государством, а вы (Осинский и другие децисты, выступавшие против размывания старых большевиков как руководящего ядра партии. – С.В.) хотите государство втиснуть в рамки нелегальные и сказать, что в этих рамках можно строить работу так, как мы строили ее раньше. Несомненно, формы изменились, и мы должны к этим новым формам приспособлять новый партийный аппарат»[173]. Как справедливо заметил секретарь и член ЦК РКП(б) Н. Н. Крестинский в марте 1920 г., «[всероссийскими] съездами [Советов] завершилось конституционное строительство советской власти и стала вырисовываться задача, как Коммунистической партии руководить этой конституционно устроенной Советской Россией»[174]. Член Политбюро ЦК КП(б) У Я. А. Яковлев (Эпштейн) выразился более лаконично: «спор за господство партии в стране»[175]. Идея о невозможности управлять огромной, даже после распада Российской империи, страной небольшой, крайне условно сплоченной находящимся в постоянной эмиграции вождем, группой лиц витала в воздухе.

На VIII съезде РКП(б) 1919 г. именно вопрос о примате партии или государства решали, когда обсуждали взаимоотношения «между партией и Советами». По сути к съезду оставались два центра власти, которые оспаривали лидирующее положение друг у друга – это прежде всего ЦК РКП(б) и СНК РСФСР с Советом обороны как его узкой коллегией, а также Президиум ВЦИК, члены которого сохранили определенные иллюзии в отношении своего места в советской политической системе. Вождю мировой революции пришлось выдержать серьезный натиск представителей второго эшелона большевистской верхушки, сгруппировавшихся вокруг Президиума ВЦИК и Секретариата ЦК РКП(б) и почти до открытия съезда объединявшихся персонально вокруг фигуры Я. М. Свердлова. В. В. Осинский, бывший в первом составе советского правительства председателем Высшего совета народного хозяйства, от лица оппозиции, оформившейся впоследствии в группу демократического централизма, настаивал на объединении всех трех властных центров под эгидой Президиума ВЦИК, в крайнем случае – на персональном объединении большевистского ЦК с Совнаркомом. В 1922 г., характеризуя деятелей оппозиции, вождь признал Осинского «громадной силой»[176] и констатировал: «У т. Осинского сильная его сторона – с энергией и нажимом наступать на то дело, за которое он берется»[177], но при этом слабая – склонность к сведению политических вопросов к аппаратным.

Если большинство членов ЦК войдут в состав Совнаркома, рассуждал в 1919 г. В. В. Осинский, будут достигнуты «следующие преимущества. Во-первых, Совет народных комиссаров превратится в правительство в полном смысле этого слова. Он должен будет постоянно руководить политикой, т. к. там будут наиболее ответственные политические работники. С другой стороны, ЦК всегда будет находиться на месте, ему даже не придется заседать для решения отдельных вопросов, так как эти вопросы будут решаться в заседании Совета народных комиссаров. А если нужно будет решать вопросы более общего характера, то не трудно будет созвать Центральный комитет. Такая конструкция Совнаркома гарантирует наличие настоящего правительства, живо работающего. С другой стороны, действительно будет существовать [ЦК]. Против этого могут возразить, что тем самым мы нарушим деловую работу Совета народных комиссаров. Сейчас [СНК] состоит исключительно из деловых людей, и если не исключительно, то в значительной степени, из людей, в политических вопросах разбирающихся очень плохо (курсив наш. – С.В.), но хорошо знающих свои отдельные ведомства. И надо понять, товарищи, что эта ведомственность-то и вредит. Если правительство состоит из деловых людей, если оно является деловым кабинетом, то совершенно ясно, что здесь все будут говорить об интересах своего ведомства и будут спорить о границах компетенции своих ведомств, а общего политического руководства не будет. Обыкновенно правительство бывает сконструировано следующим образом: во главе каждого ведомства должен стоять ответственный политический руководитель, а при нем имеются деловые товарищи-министры. Так обстоит дело за границей, так это было и у нас раньше»[178]. Таким образом, В. В. Осинский предложил взять за образец государственный аппарат буржуазных стран и «гнилого царизма», с функционированием которого вообще-то старый большевик был знаком понаслышке.

Докладчик по организационному вопросу Г. Е. Зиновьев назвал это «главной плоскостью трений», ибо «трудно найти такой благословенный город в Советской республике, где бы на этой почве не было тех или других конфликтов между партийной организацией и советскими органами». Я. М. Свердлов, вспоминал Зиновьев, «рассказывал мне из своей практики и я имел в своей целый ряд таких фактов, что, например, партийные организации считали себя компетентными делать ассигнования на 500 тысяч, и когда заведующий казначейством, не имевший соответствующего документа, отказывался выдать деньги, его арестовывали. Дескать, как ты смеешь не слушаться комитета партии! Ясно, что со стороны партийного комитета такой образ действий был абсолютно неправилен, он вел к полной разрухе, к полному смешению функций». Но самое интересное заключается в том, что ответ на жизненно важный вопрос не было готово дать даже высшее руководство РКП(б). Зиновьев образно пояснил: ответить на этот вопрос так же трудно, как на вопрос: «Что выше… – рабочий класс или Коммунистическая партия?»[179]

Съезд вынес абсолютно предсказуемое решение о взаимоотношениях партии и Советов: «Советы являются государственными организациями рабочего класса и беднейшего крестьянства, проводящими диктатуру пролетариата в течение того времени, пока отомрет какое бы то ни было государство. Советы объединяют в своих рядах десятки миллионов трудящихся и должны стремиться к тому, чтобы объединить в своих рядах весь рабочий класс и все беднейшее и среднее крестьянство. Коммунистическая партия является организацией, объединяющей в своих рядах только авангард пролетариата и беднейшего крестьянства – ту часть этих классов, которая сознательно стремится к проведению в жизнь коммунистической программы. Коммунистическая партия ставит себе задачей завоевать решающее влияние и полное руководство во всех организациях трудящихся: в профессиональных союзах, кооперативах, сельских коммунах и т. д. Коммунистическая партия особенно добивается проведения своей программы и своего полного господства в современных государственных организациях, какими являются Советы (курсив наш. – С.В.)»[180]. Таким образом, РКП(б) оформила собственный примат над государственным аппаратом, что, несомненно, и стало отправной точкой к оформлению партийно-государственной системы Советской России и СССР[181].

В марте 1919 г. в целях еще большего изъятия власти у Центрального комитета В. И. Ленин, как известно, провел на VIII съезде РКП(б) решение о создании Политического бюро ЦК РКП(б) (Политбюро, ПБ). Созданием Политбюро ЦК РКП(б) В. И. Ленин по сути признал главный результат свердловской деятельности в партаппарате – перемещение властного центра из государственных органов из партийные, на высшем уровне – из Совнаркома в большевистский ЦК, однако, верный политике «разделяй и властвуй», вождь попытался все же разделить всю полноту власти в стране между партийным аппаратом во главе с Политбюро и советско-хозяйственным механизмом во главе с Советом обороны.

Казалось бы, съезд также признал необходимым освободить партийные организации от занятий чисто государственными делами, с тем чтобы дать возможность спокойно заниматься своей работой советско-хозяйственному аппарату. В резолюции съезда по организационному вопросу было четко прописано: «Смешивать функции партийных коллективов с функциями государственных органов, каковыми являются Советы, ни в каком случае не следует. Такое смешение дало бы гибельные результаты, особенно в военном деле. Свои решения партия должна проводить через советские органы в рамках Советской конституции. Партия старается руководить деятельностью Советов, но не заменять их»[182]. По более позднему (1922) свидетельству Г. Е. Зиновьева, «партия стала привеском к Советам, в Советах стал заводиться бюрократизм, и мы дали лозунг – “Назад в партию!”, чтобы партия как таковая могла начать бороться с болезненными явлениями советской власти»[183]. Тогда, в 1919 г., речь шла прежде всего о высших партийных и государственных органах[184], и главным образом о взаимоотношениях ЦК РКП(б) с ленинским Совнаркомом.

Вождю было выгодно балансировать между ЦК с надстройкой в виде Политбюро, с одной стороны, и Совнаркомом с надстройкой в виде Совета рабочей и крестьянской обороны – с другой. Обладавший феноменальной работоспособностью В. И. Ленин успешно решал вопросы в обеих властных институциях. Вождь «наслаждался чрезмерно», удерживая власть в партии, координируя действия по приближению мировой революции и руководя социалистическим строительством и, очевидно, искренне не понимая, что, взвалив на свои плечи совершенно непосильную ношу, он в лучших традициях ненавистного Николая I попросту загоняет себя в могилу. Самодержца, правда, хватило на 28 лет, но он и править начал в более раннем возрасте.

Впоследствии, в 1923 г., секретарь и член ЦК РКП(б), один из ближайших сталинских соратников В. М. Молотов справедливо объяснял решение 1919 г. следующим образом: в то время «…партийный комитет заменял советские органы», и было необходимо «…говорить (курсив наш. – С.В.) о разделении этих функций»[185]. Никакого разделения в действительности не произошло.

Изменения в верхах после создания Политбюро очень точно описал критически настроенный к ленинскому диктату и партийной бюрократии старый большевик В. В. Осинский в марте 1923 г.: «…в эпоху Гражданской войны […] была надобность в быстрых и смелых решениях. Тогда не могло существовать шестнадцатиголовое правительство, нужна была подвластная Директория (берем это слово отнюдь не как одиозную кличку, а как технический термин) из трех-пяти человек. Форма для нее была под рукой – Политбюро, которое может все решить. Другой ее ипостасью стал Сов[ет] труд[а и] обороны как малый военный кабинет. С тех пор положение целиком изменилось (с нэпом. – С.В.), а старые формы и навыки остались»[186].

В условиях Гражданской войны замысел вождя все же был отчасти реализован. Наиболее секретные вопросы, связанные с основными направлениями внешней и внутренней политики, были сосредоточены в руках Политбюро, а Совет народных комиссаров осуществлял социалистическое строительство, которое во время войны по определению не могло быть приоритетным направлением в повестке дня партийно-государственной машины. По точному замечанию В. В. Осинского (1923), «С каждым годом “пожарная” структура становилась все [менее] пригодной для систематического планомерного строительства. Если она могла держаться, то только потому, что личный фактор колоссальной силы, присутствие исключительно гениального и исключительно сильного по характеру и по воле человека [Ленина. – С.В.] преодолевало сопротивление допотопного аппарата, преодолевало нарушение простейшей логики организационной структуры. Но какого напряжения, какой потери сил ему это стоило? Не раз говаривал он на заседаниях СНК, что у него голова кругом идет от советской вермишели [второстепенных вопросов. – С.В.] и “ведомственной драчки” [цитата из ленинского признания 1920 г. – С.В.]. Во имя чего? Нужно ли было ему, чтобы центральный аппарат был построен именно так? Ведь он-то и при всяком другом построении, при всяких обстоятельствах был бы единственным руководителем. На него инерция аппарата, инерция положения в аппарате не могли действовать. Но эта инерция сильнейшим образом действовала на его ближайших помощников»[187]. Тут, видимо, все же имела место недооценка ленинских замов: к 1921 г. – А. Д. Цюрупы, позднее – А. И. Рыкова, а с 1922 г. – также Л. Б. Каменева. Причины ясны: В. В. Осинский безусловно признавал авторитет В. И. Ленина, но не его соратников.

В условиях появления и первых шагов Политбюро ЦК РКП(б) как властного центра контроль над советско-хозяйственным механизмом попыталось установить и Оргбюро как сокращенный состав Центрального комитета и альтернативный, вплоть до поражения Н. Н. Крестинского и его товарищей по Секретариату в Профсоюзной дискуссии, центр власти в партии. 11 апреля 1919 г. Ф. Э. Дзержинский, не вошедший в состав Политбюро и, за неимением лучшего, сосредоточившийся на работе в Оргбюро ЦК РКП(б), поставил на заседании Оргбюро в составе И. В. Сталина, Н. Н. Крестинского, Л. П. Серебрякова, М. К. Муранова, а также технического секретаря ЦК К. Т. Новгородцевой, ленинского наркома В. И. Невского, члена коллегии НКВД и члена Малого СНК С. И. Канатчикова, совнаркомовского аппаратчика М. М. Костеловской, члена Президиума ВСНХ Н. П. Глебова-Авилова и самого Дзержинского вопрос «о необходимости поставить учет и распределение партийных сил, занятых в советских учреждениях (курсив наш. – С.В.)»[188]. На данном этапе Оргбюро не было способно поставить учет и распределение сил, тем более в советско-хозяйственном аппарате, на должную высоту, однако важен уже самый факт постановки масштабной задачи.

Вождь мировой революции старательно поддерживал дееспособность возглавляемого им советского правительства. 7 августа 1919 г. В. И. Ленин, у которого половина второ- и третьестепенных вопросов проходила под грифом «», лично отредактировал и подписал постановление СНК РСФСР, широко пропагандировавшее деятельность советско-хозяйственного аппарата: «В целях распространения среди рабочего и крестьянского населения правильных сведений о деятельности комиссариатов и всех вообще советских учреждений и распространения статистических знаний о народном хозяйстве поручить Центральному статистическому управлению совместно с Комиссариатом народного просвещения организовать на площадях, [в] театрах, [на] вокзалах, в зданиях центральных учреждений Советской Республики и других местах сосредоточения населения сеть особо устроенных витрин и приборов с периодически меняющимися показателями о деятельности советских учреждений и статистических данных по социально-экономическим вопросам в форме картограмм, диаграмм, картодиаграмм, таблиц, картин, плакатов и т. п. изображений»[189].

Для укрепления властных позиций Совнаркома В. И. Ленин использовал даже Центральный комитет РКП(б). В частности, именно высший большевистский орган, по свидетельству Г. Е. Зиновьева (1924), не позволил увеличивать число наркоматов и, соответственно, наркомов, обеспечивавших В. И. Ленину проведение его политической и экономической линии: «ЦК всегда отклонял планы образования новых комиссариатов. Никто так подозрительно не относился к образованию новых комиссариатов, как Владимир Ильич»[190]. Дело было не только в борьбе с бюрократизацией, но и в препятствованию «размывания» персонального состава Совета народных комиссаров.

После создания Политбюро наркоматы, как и царские ведомства, стали работать отдельно друг от друга, притом что и раньше без В. И. Ленина скоординированной деятельности не получалось. 11 декабря 1919 г. нарком по иностранным делам Г. В. Чичерин нажаловался В. И. Ленину на товарищей по рабоче-крестьянскому правительству: «Постановлением Совета народных комиссаров от 23 сентября на всех наркомов возлагается обязательство давать Народному комиссариату по иностранным делам не реже раза в месяц сообщения о своей деятельности для передачи по радио за границу»[191], однако за все время было получено два таких сообщения от Наркомата по здравоохранению, одно от Наркомата социального обеспечения, ВСНХ и Наркомат просвещения перестали предоставлять сведения после выхода постановления, а остальные наркоматы «никаких сообщений для передачи по радио не представляли» вовсе[192]. В. И. Ленин распорядился внести запрос Г. В. Чичерина в повестку дня Большого СНК[193]. Связующим звеном в деятельности ведомств был В. И. Ленин как руководитель, который направлял их работу в нужное русло.

Эффективность работы аппарата Совнаркома, да и народных комиссариатов в годы Гражданской войны периодически вызывала у вождя приступы ярости. 22 июля 1919 г. он черкнул Л. А. Фотиевой: «: 1) секретариат Совета Обороны и СНК, 2) Компрод, 3) Компотель (Наркомат почт и телеграфов. – С.В.), 4) Комвоен – за волокиту и опоздание»[194].

На партийных съездах – как региональных, так и всероссийских – ставился вопрос о перетряске руководства советско-хозяйственным аппаратом. Так, в «Предварительных материалах Московского губкома РКП к 9-му партийному съезду», состоявшемуся в марте 1920 г., предлагалось поручить: «Новоизбранному составу ЦК […] произвести пересмотр состава коллегий всех комиссариатов и других центральных учреждений, замещая всех оторвавшихся от связи с местами и с рабоче-крестьянской массой работников новыми»[195]. Инициатором выступили руководящие работники Московской губернии как традиционные сторонники группы демократического централизма, отстаивавшей права старых большевиков как «соли партии». Кроме того, стремление увеличить собственную значимость и оградить себя от притеснений со стороны центральных органов продиктовало следующее предложение: «а) о воспрещении наркомам делать какие-либо распоряжения исполкомам или их президиумам в целом, а также самостоятельно перемещать заведующих отделами без ведома исполкома, причем в случае необходимости отмены того или иного распоряжения исполкома или в случае необходимости предписания нарком должен обращаться в Президиум ВЦИК или Совнарком; б) о вхождении в состав исполкомов на правах отделов или подотделов (по принадлежности) всех учреждений (комиссий, комитетов и т. д.), имеющих общегубернское или общеуездное значение, причем они имеют право отдавать распоряжения только соответственным низшим учреждениям или ведомствам, в них представленным; в) о праве низших исполкомов контролировать (а уездным ревизовать) работу тех учреждений и заведений вышестоящего исполкома, которые расположены на территории низшего исполкома, немедленно доводя об этом до сведения вышестоящего исполкома; г) о разрешении губисполкомам передоверять свое право ревизии всех учреждений, находящихся на территории губернии, – уездным исполкомам; д) о приравнении реввоенсоветов армий по их назначению к губисполкомам и о воспрещении всем военным и гражданским властям взаимно ревизовать друг друга и применять друг к другу административное воздействие (надзор, обыски и пр.); е) о разработке ВЦИК инструкции, точно определяющей права уполномоченных Совнаркома и наркомов по ревизии местных исполкомов и их отделов»[196].

Система советско-хозяйственного руководства оставалась необыкновенно сложной и разветвленной. 31 марта 1920 г. на IX съезде РКП(б) вовсю обсуждалась идея реформирования советско-хозяйственного аппарата. В осознании необходимости реформы сходились такие деятели, как глава военного ведомства, член Политбюро Л. Д. Троцкий и член Президиума ВЦИК, вечный оппозиционер Т. В. Сапронов. Оба они признали необходимость создания «единого центра, управляющего экономической жизнью»[197]. По предложению Организационной комиссии была принята следующая резолюция о связи между хозяйственными комиссариатами: «Съезд поручает ЦК выработать в ближайшее время систему организационной связи между ВСНХ и другими, непосредственно связанными, хозяйственными комиссариатами (Наркомпрод, Наркомпуть, Наркомзем) в их повседневной работе, с целью обеспечения полного единства проведения хозяйственного плана, утвержденного съездом партии»[198].

Между VIII (1919 г.) и X (1921 г.) съездами РКП(б) Совет народных комиссаров перестал быть основным центром власти. В. И. Ленина как вождя мировой революции, державшего руку на пульсе социалистического строительства, однако, очень быстро перестала устраивать недееспособность СНК как коллегии, которую разрывали на части наркомы, проникнутые узковедомственными интересами.

В составленных к IX съезду РКП(б) 15–17 марта 1920 г. тезисах видный партийный и военный деятель С. И. Гусев, рассуждая о том, какой орган следует сделать ответственным за проведение в жизнь единого хозяйственного плана, дал отнюдь не лестную оценку Совету рабочей и крестьянской обороны как потенциальному руководителю процесса: «Что такое Совет Обороны? – Это междуведомственная, согласительная комиссия, которая именно в силу своей междуведомственности не может дать твердых решений, а будет давать (и давала) решения половинчатые, ведомственные, согласительные, полумеры. Решения Совета Обороны – это соглашение между отдельными этажами Советского здания, из которых каждый заботится прежде всего о себе, себя считает на первом месте, в первой очереди. / Совет Обороны – это не железная рука, а рука мягкая, примирительная, успокоительная. / Если Совет Обороны в свое время был необходим (курсив наш. – С.В.) для того, чтобы согласовать действия и работу боевого фронта и тыла, то ведь теперь, при переходе к трудовому фронту, вопроса о трудовом тыле нет, ибо трудовой фронт везде и не имеет тыла. По своей конструкции Совет Обороны совершенно не приспособлен к этой задаче, ибо хозяйственная диктатура – это (почти невозможное внутренне) противоречие, междуведомственная диктатура – это междуведомственное бессилие. / Для проведения единого хозяйственного плана необходима железная рука, и если съезд не вырешит этого вопроса, то все его хорошие решения окажутся недействительными»[199]. В. И. Ленину по определению не могло понравиться предложение сделать центром хозяйственного строительства, «железной рукой»[200], ВСНХ. Весьма характерны пометы вождя на 8-м тезисе С. И. Гусева: «В целях твердого и неуклонного проведения единого хозяйственного плана необходимо устранить многовластие, централизовать административную власть, введя единовластие, и перейти от дезорганизующей системы чрезвычайных уполномоченных к военной трудовой диктатуре (подчеркнуто вождем, слева от абзаца – знак вопроса. – С.В.), с введением (подчеркнуто вождем, справа от абзаца – два знака вопроса. – С.В.) правах в него, а также и местные совнархозы, лучших работников из коммунистов, работавших в Красной армии»[201]. Чуть позднее С. И. Гусев изменил свое мнение и выдвинул идею о необходимости создания нового органа – главтрудревкома как «единого хозяина, железной рукой объединяющего все […] хозяйственное строительство и с величайшей беспощадностью проводящего […] твердый единый хозяйственный план»[202].

С. И. Гусев следил за работой Совнаркома, не состоя в нем и не будучи, следовательно, внутри ситуации. Однако и ленинские наркомы приходили к тем же, отнюдь не утешительным, выводам относительно работы правительства. 31 марта 1920 г. нарком Н. А. Скрыпник констатировал: «В Совнаркоме мы заседаем до трех раз в неделю, но никакого объединения в управлении экономической жизнью от этого не получается»[203]. Для обеспечения единства хозяйственной политики Скрыпник предлагал «создать орган, который обеспечил бы новый план единой волей в области экономической политики», обладая «административной властью, государственной властью, государственным авторитетом»[204]. В. И. Ленин, атакуемый со всех сторон предложениями о рационализации деятельности правительственного аппарата, не мог не понимать, что работа Совета обороны нуждается в серьезнейшей перестройке. Его ответом на критику стало создание в апреле 1920 г. на базе Совета рабочей и крестьянской обороны органа, о необходимости которого, в частности, говорил Скрыпник – Совета труда и обороны (СТО) РСФСР в качестве комиссии СНК РСФСР. То есть об оформлении понижения статуса созданного 30 ноября 1918 г. Совета в системе партийных и государственных органов РСФСР.

В конце 1920 – начале 1921 г. Г. Я. Сокольников написал статью «Единство экономического руководства», в которой дал анализ брошюр Л. Д. Троцкого, В. П. Милютина и С. И. Гусева, составленных в рамках подготовки к хозяйственной дискуссии на VIII Всероссийском съезде Советов, проходившем в столице в декабре 1920 г. Статья не только подвела плачевные итоги деятельности СНК как совокупности комиссариатов, но и дала достаточно высокую оценку Совета труда и обороны как компактной военно-экономической надстройки над правительством. Естественно, Г. Я. Сокольников не ограничился критикой. По его мнению, «ныне авторитетная междуведомственная комиссия (в каковую, по-видимому, легко может быть превращен Совет Обороны) может очень много сделать для устранения ведомственных трений, для согласования комиссариатской работы, для разработки точных хозяйственных, производственных планов»[205].

Ленинское сетование на «ведомственную драчку» от 12 января 1920 г. и многочисленные прожекты по рационализации деятельности Совнаркома и Совета труда и обороны удачно дополнили тезисы оппозиционной ленинской политике группы демократического централизма «Очередные задачи партии», опубликованные 22 января и слегка подправленные в марте 1921 г., об «омертвении» СНК, распадении его «на ведомственные звенья, фактически направлявшие всю работу, на которую руководящая коллегия лишь накладывала формальный штемпель»[206]. 11 марта 1921 г. один из авторов тезисов – бывший ответственный сотрудник Секретариата ЦК РКП(б) децист В. Н. Максимовский – поделился с товарищами по партии личными впечатлениями от недавнего совещания по вопросу о путях преодоления топливного кризиса: представители Главтопа и Наркомата продовольствия «начали с того, что вцепились друг другу в волосы»[207].

По более позднему (1923) заявлению Л. Д. Троцкого, в Советском государстве стояла «вавилонская башня […] хозяйственной иерархии»[208]. Совет народных комиссаров, Малый СНК и Совет труда и обороны, а также вспомогательный аппарат этих органов настолько обюрократились, что личное вмешательство вождя в организацию работы этих органов оказалось попросту неизбежным. 25 апреля 1923 г. Ф. Э. Дзержинский, характеризуя работу советского аппарата, заметил: «Тов. Рыков мог бы сказать, что очень часто бывает [неизвестной судьба] те[х] поручени[й], которые были даны СТО. Назначается следствие, но следствие идет целыми месяцами и в результате виновных нет»[209]. Хуже того: аппараты советских органов «сделались самоцелью для кормления тех», кто не желал заниматься «непосредствен[ым] физическим трудом»[210]. Такое положение, несомненно, сложилось в самом начале 1920-х гг., поскольку именно в начале 1921 г. В. И. Ленин развернул активную борьбу с бюрократией в СНК и СТО РСФСР.

Добавим, что в ходе дискуссии на IX Всероссийской конференции РКП(б) в сентябре 1920 г. И. В. Сталин едва не настоял на расследовании вины в провале контрнаступления Красной армии в Польше (а виноват был основатель партии, продавивший наступление в большевистском ЦК[211]). Впоследствии, в январе 1924 г., ленинскую ошибку даже смог использовать во внутрипартийной борьбе поддержавший Л. Д. Троцкого К. Б. Радек, заявивший: «Тут рассказывают, что т. Троцкий в брест-литовское время (март 1918 г., когда был заключен признанный Лениным «позорным»[212] мир с Германией. – С.В.) чуть ли не погубил нас, а факт налицо, что т. Троцкий был против похода на Варшаву и Владимир Ильич сделал эту ошибку и признал ее»[213]. В. И. Ленин окончательно убедился в том, что подозревал изначально: солирование на заседаниях Политбюро не способно обеспечить ему безусловный властный приоритет. В данном контексте взор основателя партии неизбежно приковывал старый властный центр – Совет народных комиссаров, который превратился, как справедливо заметил В. Н. Максимовский в 1921 г., в некую межведомственную комиссию, члены которой (наркомы) вовсе не решают общеполитические вопросы[214]. В. И. Ленину предстояла масштабная работа по восстановлению дееспособности советско-хозяйственного механизма, от руководства которым он с марта 1919 г. постоянно вынужден был отвлекаться для направления работы Политбюро.

4 января 1921 г. на заседании Совета труда и обороны В. И. Ленин сделал доклад о взаимоотношениях этого органа с Малым СНК[215]: очевидно, до неприличия разросшийся и утонувший в море экономических вопросов бюрократический аппарат советского правительства стал вызывать у вождя откровенное раздражение.

20 января В. И. Ленин дал задания недавно назначенному управляющим делами СНК РСФСР Н. П. Горбунову, в частности глава правительства весьма подробно проинструктировал своего главного аппаратчика об организации работы наружной приемной СНК, методах улучшения всего дела ответов на запросы, жалобы и письма – с непременным сообщением заявителям, куда направлено их обращение. Ленин дал Горбунову и другие важные указания: об организации Совета экспертов при Совете труда и обороны, о разгрузке повестки дня заседаний Совнаркома (задание вообще характерное для вождя, у которого рассмотрение вермишельных вопросов на заседаниях вызывало приступы ярости), о необходимости, как это изложила переведенная в аппарат правительства из Секретариата ЦК и аппарата Северного областного комитета РКП(б), т. е. доставшаяся В. И. Ленину в наследство от преставившегося «Председателя ЦК» Я. М. Свердлова и отошедшей от дел в Секретариате ЦК Е. Д. Стасовой, М. А. Гляссер, «составить и подготовить доклад к пленуму ВЦИК о работе СНК, М[алого] СНК, СТО, Наружной приемной и Управления делами. С проектом доклада ознакомить Владимира Ильича. Исходить из того расчета, чтобы доклад-отчет мог быть напечатан к пленуму ВЦИК»[216].

Секретарь Совнаркома Н. П. Горбунов вполне усвоил ленинские установки и, по мере возможности, проводил их в жизнь: так, 12 февраля 1921 г. управляющий делами СНК РСФСР разъяснил центральному профсоюзу советских работников: «Тов. Ленин считает, что наиболее целесообразно было бы премировать следующие факторы: 1) исполнительность и аккуратность; 2) сокращение штатов; 3) быстрое и точное удовлетворение посетителей исчерпывающими ответами»[217].

9 марта В. И. Ленин опять поставил вопросы, связанные с работой приемной СНК, – о возможности объединения наружной приемной СНК и ВЦИК. Глава правительства предложил «составить по 5–6 признакам сводки за каждый месяц о характере корреспонденции, писем, заявлений и жалоб[218].

В апреле – мае 1921 г. В. И. Ленин был занят разработкой двух документов, связанных с деятельностью возглавляемого им Совета труда и обороны: проекта «Наказа от СТО (Совета труда и обороны) местным советским учреждениям»[219] и проекта постановления СТО РСФСР «О местных экономических совещаниях, об отчетности и о руководстве Наказом СТО». Читая в апреле 1921 г. журнал Тверского губернского экономического совета «Наше хозяйство», вождь убедился, что «на местах потребность в изучении, освещении, оглашении итогов […] хозяйственного опыта [o] сознается и находит правильные пути ее удовлетворения»[220]. Ленин всерьез задумался над необходимостью обобщения накопленного опыта и пропаганды нэпа. 20 мая Совет труда и обороны постановил передать проекты «Наказа» и постановления специальной комиссии, которая вследствие важности вопроса издала первый документ специальной брошюрой. К редактированию обоих документов привлекли членов Президиума Государственной плановой комиссии (Госплана), представителей ведомств и местных организаций. Оба документа, по ленинскому предложению, вынесли на обсуждение IV Всероссийского съезда профсоюзов 24 мая, который на следующий день поручил новому составу ВЦСПС срочно рассмотреть оба документа с тем, чтобы внести в них необходимые изменения и дополнения. После целого ряда согласований во ВЦИК 30 июня Президиум ВЦИК утвердил оба документа. Поскольку «Наказ» определял задачи отчетности не только экономических наркоматов, но и всех остальных, он получил название «Наказ СНК и СТО»[221]. Разрабатывая проект постановления СТО РСФСР, Ленин предусматривал повсеместное создание губернских и уездных экономических совещаний, находящихся к местным исполкомам «в таких же отношениях, как СТО к СНКому»[222]. Низшими органами СТО РСФСР признавались сельские комитеты и сельсоветы, в фабричных и городских поселениях – райсоветы, районные экономические советы и фабричные комитеты. Как и в случае с Совнаркомом и СТО РСФСР, управления и секретариаты должны были оставаться общими. Устанавливалась строгая отчетность нижестоящих инстанций перед вышестоящими. Газета «Экономическая жизнь» превращалась в печатный орган Совета труда и обороны, что было особенно важно вследствие развернувшейся дискуссии о советско-хозяйственной политике, необходимость которой осознал вождь, читая материалы тверской газеты. Целями «Экономической жизни» ставились «учет и изучение практического опыта всей хозяйственной работы РСФСР»[223]. Газета обязывалась печатать систематические сводки данных о местной экономической работе; «подобрать и расширить круг местных корреспондентов как партийных, так и беспартийных для ознакомления с работой на местах»[224]. Наказ был призван дать установки для хозяйственного развития страны в условиях нэпа, а в качестве задачи побочной – приспособить созданную в 1918 г. надстройку над Совнаркомом в виде Совета обороны под задачи новой экономической политики. По сути в апреле – мае 1921 г. Ленин приступил к коренной реорганизации советско-хозяйственного механизма. Посетовав на крайне тяжелое состояние страны в целом и в частности крестьянина и напомнив о решениях перейти к нэпу, Ленин ставил «первоочередной задачей […] восстановление производительных сил, подъем сельского хозяйства, промышленности и транспорта»[225]. А средством, естественно, «стопроцентный сбор» продовольственного налога[226] и организацию «товарообмена и продуктообмена с.-х. продуктов на промышленные [товары]», «оборота между земледелием и промышленностью»[227]. Ленин напоминал, что VIII Всероссийский съезд Советов обязал Совет труда и обороны «объединять деятельность экономических наркоматов и направлять ее», и обращался «ко всем местным учреждениям с настоятельным требованием напрячь все силы и развернуть во что бы то ни стало широкую деятельность по всестороннему улучшению крестьянского хозяйства и подъему промышленности, строго выполняя новые законы»[228]. В «Наказе» напоминалось, что «СТО работает на правах комиссии Совнаркома; при условии подбора членов СТО из членов СНК получается полнейшая согласованность работы обоих учреждений, устранение всякой возможности трений между ними, быстрота работы, простота аппарата, ибо никакого аппарата СТО не создает (курсив наш. – С.В.), а работает через аппараты ведомств, стараясь упростить их и согласовать между собою»[229]. Такой же принцип было постановлено положить в работу губернских и областных экономических совещаний и низших органов Совета труда и обороны на местах[230].

В июле 1921 г. издаваемая с ноября 1918 г. Высшим советом народного хозяйства и хозяйственными наркоматами ежедневная газета «Экономическая жизнь» стала органом СТО РСФСР[231]. Предполагалось, что газета будет «боевым органом, не только дающим регулярные и правдивые сведения о [советской] экономике, но также анализирующим эти сведения […] для получения правильных выводов в целях управления промышленностью и проч.». И главное – «подтягивающим (слово выделил Ленин. – С.В.) всех работников экономического фронта, добивающимся пунктуальной отчетности, одобряющим успешную работу и выносящим на общий суд неаккуратных, отсталых, неумелых работников данного предприятия, или учреждения, или отрасли хозяйства и т. п.»[232] Однако, изменив ведомственную подчиненность, газета серьезней не стала, и 1 сентября 1921 г. В. И. Ленин лично отправил в редакцию нагоняй, в котором, «чтобы газета стала на деле […] органом СТО», настаивал на перестройке всей работы, а именно предписывал: «1) Строже следить за неаккуратным поступлением отчетов в соответствующие учреждения и заносить на черную доску неисправных, в то же время добиваясь (через соответствующий наркомат или через Управление делами СТО) аккуратной отчетности. 2) Все помещаемые статистические данные […] тщательно систематизировать […], всегда подбирая материал для […] объяснения причин неуспеха, для выделения тех или иных успевающих или хотя бы опережающих остальные предприятия и т. д. 3) Завести сеть корреспондентов […] – как коммунистов, так и беспартийных – и уделять больше места корреспонденциям с мест: с заводов, с рудников, с совхозов, с ж.-д. депо и мастерских и т. д. 4) Печатать в особых приложениях […] безусловно обработанные, с анализом всесторонним и практическими выводами»[233], сводки «по всем важнейшим вопросам [советской] экономики»[234]. Кроме того, Ленин настаивал на выработке и ежемесячном опубликовании «index-number (числа-показателя) для определения общего состояния» народнохозяйственного организма[235]. Зная о жестких бюджетных ограничениях, председатель СТО РСФСР предлагал сократить тираж для увеличения объема газеты, представив примерный расчет своих предложений[236]. В заключение Ленин предлагал редакции созвать совещание, на которое собрать по одному представителю от редакции, Центрального статистического управления и Госплана РСФСР для обсуждения своих предложений; о результатах уведомить его лично[237].

В 1922 г. редактор «Экономической жизни» Г. И. Крумин взялся за организацию информирования газеты. 6 февраля 1922 г. нарком финансов Г. Я. Сокольников отписал ему: «Я отдал распоряжение о плане информирования вас согласно вашей записке. Кроме того, т. Малинской (завед[ующей] Секр[етным] отделом) предписано следить за исполнением этого предписания. Если будут перебои, то поручайте справляться у нее. С тов[арищеским] прив[етом], Г. Сокольников»[238]. 5 октября 1922 г. Совет труда и обороны, который собрался без В. И. Ленина[239], принял решение об обязательной публикации в «Экономической жизни» отчетности и объявлений хозяйственными органами. «Известия ВЦИК», чей достаточно высокий (второй после «Правды») статус в системе печатных органов РСФСР в случае принятия решения Совета труда и обороны автоматически понижался, попытались отменить распоряжение в Президиуме ВЦИК, но 28 февраля 1923 г. потерпели фиаско[240]. По всей видимости, широкое освещение экономических вопросов, решаемых на заседаниях советского правительства, не устраивало также А. И. Рыкова и ответственных руководителей вспомогательного аппарата Совнаркома, что подтверждает более позднее, от 24 марта 1923 г., отношение заместителя управляющего делами СНК РСФСР В. А. Смольянинова[241] техническому секретарю ЦК РКП(б) А. М. Назаретяну, которого некогда усиленно «дрессировал» на партаппаратной работе И. В. Сталин, о том, что редакции «Известий», «Правды» и «Экономической жизни» «добива[лись] права самостоятельного посещения заседаний правительства или ознакомления с правительственными материалами в силу того, что их не удовлетворяет постановка информационного дела через [агентство] “РОСТА”»[242]. В. А. Смольянинов убедил А. И. Рыкова в нецелесообразности удовлетворения просьб трех-четырех газет о допуске своих представителей, приведя вполне логичный аргумент: «Управление делами СНК, постановлением правительства отвечая за все сведения, кои попадают о деятельности правительства в газеты, не может взять на себя ответственность, если эта информация будет даваться тремя-четырьмя отдельными представителями газет. Уследить и отвечать можно только при том условии, если это [один] представитель “РОСТА”»[243] или специально созданного для этого при Управлении делами СНК «Бюро информации о деятельности СНК и СТО Российского телеграфного агентства»[244], которому запрещалось публиковать телеграммы без «визы […] Управляющего делами СНК и СТО»[245], т. е. самого В. А. Смольянинова. Из этого документов 1923 г. четко следует, что далеко не все распоряжения В. И. Ленина 1921 г. были выполнены аппаратом Совнаркома и самой редакцией «Экономической жизни». Однако «Экономическая жизнь» все же достигла той высокой планки, которую ей поставил некогда В. И. Ленин, к середине 1920-х гг. – аккурат к тому времени, когда систематические изучение «причин неуспеха» стало абсолютно лишним[246].

22 августа 1921 г. было принято постановление СНК РСФСР «О порядке финансирования Совета труда и обороны и его местных органов», которым устанавливалось, что с 1 января 1922 г. расходы этого Совета и состоявших при нем Госплана РСФСР и подчиненных ему плановых комиссий, а равно сметы подведомственных СТО РСФСР «краевых, областных, районных и губернских экономических советов и совещаний исчисляются в единой смете Совета труда и обороны»[247]. При этом уточнялось, что смета СТО РСФСР «обнимает собою только расходы, производимые непосредственным распоряжением Совета труда и обороны и его местных органов», а расходы, «выполненные по заданиям и указаниям Совета труда и обороны и его органов другими ведомствами, исчисляются в сметах этих последних»[248]. Все это, однако, не означало создания отдельного рабочего аппарата или тем более формирования какого-либо параллельного бюджета для СТО РСФСР: специально разъяснялось, что «составление, направление на установленное рассмотрение и утверждение, а также все действия по исполнению единой сметы Совета труда и обороны – возлагаются на Управление делами Совета народных комиссаров и подчиняются общим сметно-бюджетным правилам»[249].

Одновременно с усилением Совнаркома В. И. Ленин провел серьезное ослабление Политбюро ЦК РКП(б) как властного центра, чему немало способствовали постоянные раздоры вождя с Л. Д. Троцким. В. И. Ленин прибег к излюбленному способу избавления от недовольных – отправке в провинцию для архиответственных заданий. 28 января 1921 г. Политбюро отправило Л. Д. Троцкого на Урал в качестве председателя полномочной комиссии СТО РСФСР, причем под присмотром Г. Е. Зиновьева, А. А. Андреева и других партийных бонз – членов комиссии. В качестве тонкого издевательства в протоколе заседания зафиксировали: «указать членам полномочной комиссии, что главная цель комиссии – работа по непосредственным задачам комиссии, а не предсъездовская дискуссия»[250]. Причем, на основании просьбы Бюро Коммунистической фракции ВЦСПС, члена бюро А. А. Андреева от поездки уже освободили[251]. Несомненно, ответственный сотрудник ВЦСПС был нужнее в Москве, чем председатели РВСР и Петроградского совета. По позднейшим воспоминаниям В. М. Молотова, которого А. И. Микоян охарактеризовал как человека «скрытного, но, видимо, очень злопамятного»[252], с лета 1921 г. Ленину с Троцким «невозможно уже стало работать»[253]. Правда, в связи с серьезными проблемами со здоровьем едва не выбыл из политической жизни сам вождь мировой революции. 9 июля 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б), рассмотрев постановление «Об отпуске Ленину», постановило «разрешить» вождю «отпуск на один месяц с правом присутствовать только на заседаниях Политбюро (но не СНК и СТО, кроме специальных случаев – по решению Секретариата ЦК)»[254]. Таким образом, от рутинной работы по построению социалистического общества как стержня организационной деятельности Ленина вождь мировой революции был на время болезни избавлен. Впрочем, ему это не помешало: именно в июле 1921 г. Ленину удалось серьезно ограничить влияние Троцкого, застращав его высылкой на второстепенную работу на Украину, а сентябре 1921 г. в очередной раз нейтрализовать зарвавшегося «Бонапарта» И. В. Сталиным. Фактически с осени Л. Д. Троцкий не мог решать ключевые вопросы в собственной вотчине – Наркомвоене, поскольку в ЦК РКП(б) курировать его правую руку – Э. М. Склянского – стал непосредственно будущий генсек[255]. Для верности В. И. Ленин применил в отношении Л. Д. Троцкого прием, которым неизменно пресекал все ненужные инициативы Ф. Э. Дзержинского: возложение на хрупкие плечи одного человека массы второстепенных функций, которые не могли не отвлечь от потенциально опасного для вождя занятия высшими партийными вопросами (видимо, именно поэтому Дзержинский, вообще-то «прекрасный товарищ», бывал «крайне молчалив, даже угрюм»[256]). 15 ноября 1921 г. Совнарком во главе со своим Председателем принял «к сведению» решение, согласованное «путем опроса по телефону», о назначении Л. Д. Троцкого «ответственным за объединение и ускорение работ по учету, сосредоточению и реализации драгоценностей всех видов, имеющихся в РСФСР»[257]. Троцкому предлагалось заняться делом энергозатратным и отнюдь не почетным, поскольку речь шла о разбазаривании с трудом собранного национального достояния, национализированного рядом декретов 1918 г. К тому же, учитывая, что супруга Троцкого была ответственным сотрудником Наркомата просвещения, новый пост мог стать почвой для распространения слухов о коррупции в семье «вождя Красной армии». Политбюро Троцкий демонстративно посещал с английским словарем[258], от которого изредка отрывался не иначе, чем для произнесения очередной колкости. Этот орган стал решать все меньшее количество важных вопросов, что было отнюдь не случайно.

Ленинские наркомы, погруженные в дела вверенных им ведомств, впрочем, не сразу заметили восстановление былого величия своего Совета. Из протокола заседания СНК РСФСР, состоявшегося 23 августа 1921 г., следует, что, по крайней мере, в отсутствие вождя (заседание вел один из наиболее известных в мире ленинских наркомов, единственный из старых революционеров аккредитованный в дореволюционный период управленец Л. Б. Красин[259]) Совнарком не решался вносить изменения в персональный состав Малого СНК без согласования с партийным руководством. Заслушав доклад председателя Малого Совета народных комиссаров А. С. Киселева «О составе Малого Совнаркома», СНК постановил: «а) утвердить т. Белова членом М[алого] СНК; б) в остальном поручить т. [Председателю Малого СНК А.С.] Киселеву согласовать вопрос с т. [секретарем ЦК В.М.] Молотовым и внести к следующему заседанию СНК предложения кандидатов»[260].

Новой экономической политикой государственное руководство занималось в плотном взаимодействии с партийным. Не позднее 6 сентября 1921 г. В. И. Ленин, ознакомившись с копией письма финансовой комиссии ЦК РКП(б) и СНК РСФСР от 6 августа за подписями А. О. Альского и О. Ю. Шмидта с просьбой изменить пункт 11 проекта постановления большевистского ЦК о нэпе, распорядился отправить документ «В архив»[261].

8 сентября 1921 г. В. И. Ленин поручил управляющему делами СНК Н. П. Горбунову дать указание секретариатам СНК и СТО, чтобы ни один протокол СНК, Малого СНК или СТО не исполнялся без предварительного прочтения его самим Лениным[262]. Очевидно, речь шла ни больше ни меньше, как о том, что в условиях болезни главы правительства наркомы Л. Б. Красин и Н. А. Семашко председательствовали в Совнаркоме без какого-либо порядка и потому не могли добиться единства политической линии. Только боязнь наркомов взять на себя какое-либо серьезное политическое решение без заведомого ленинского одобрения заставила их отложить доклад Комиссии для рассмотрения вопросов общефинансовой политики, сделанный председателем Малого СНК А. С. Киселевым, «до приезда т. Ленина»[263]. Все это, видимо, надоело вождю после того, как в его отсутствие 6 сентября 1921 г. председательское кресло занял нарком финансов Н. Н. Крестинский, разошедшийся с вождем между IX и X съездами РКП(б). Именно тогда появилась курьезная копия протокола заседания Совнаркома, заверенная в делопроизводстве Е. Мининой. Первой под документом стояла подпись: «Председатель Совета народных комиссаров Крестинский»[264]. Едва ли Крестинский забыл о судьбе своего старого товарища по ЦК РКП(б) Свердлова, начавшего ставить на документах подпись «Председатель ЦК РКП». Но важно иное: самое появление подписи-артефакта «Председатель Совета народных комиссаров Крестинский» не могло не заставить вождя мировой революции задуматься о «вечном» – о сохранении собственной власти.

15 сентября 1921 г. Президиум ВЦИК, рассмотрев вопрос «О неисполнении губисполкомами приказов СНК», постановил запросить у председателя Малого СНК А. С. Киселева и Управления делами СНК РСФСР соответствующие материалы[265]. Такого раньше не было: за неисполнение распоряжений Совнаркома карал не ВЦИК, но сам Совнарком.

Первые два осенних месяца 1921 г. на повестке дня правительства периодически появлялись вопросы, связанные с организацией деятельности Малого СНК, однако каждый раз вопросы эти переносились на очередные заседания[266]. Наконец, 18 октября 1921 г. было утверждено официальное «Постановление Совета народных комиссаров о Малом Совнаркоме», согласно которому этот орган занимался «подготовкой и детальной разработкой вопросов, подлежащих разрешению СНК в порядке законодательном и для разрешения о порядке рассмотрения дел, направляемых в Малый Совнарком постановлениями ВЦИК, СНК и СТО или по распоряжениям Председателей ВЦИК и СНК»; «вносимых наркоматами и ВЦСПС, а также губисполкомами через НКВД»; «возбуждаемых по собственной инициативе Малым Совнаркомом при рассмотрении им» вышеуказанных дел. Кроме того, в функции Малого СНК входило «наблюдение за исполнением наркоматами постановлений Совнаркома[267]. Наркоматы и другие центральные учреждения РСФСР обязывались направлять «все вопросы текущего законодательства, а также все вопросы бюджетные, требующие» правительственных постановлений, в Большой СНК исключительно через Малый. Естественно, наиболее серьезные вопросы, связанные с внешнеполитической и военной деятельностью Советского государства, оставляли целиком в руках ленинского Совнаркома: «Дела по вопросам государственной обороны и иностранной политики разрешаются непосредственно СНК и могут быть передаваемы на рассмотрение М[алого] СНК лишь по особому постановлению СНК или его Председателя»[268]. Малый СНК, в соответствии с Положением, состоял из председателя и представителей ВЦСПС, Наркомата по военным делам, Наркомата по продовольствию, Наркомата труда, Наркомата юстиции, Наркомата по делам национальностей, Наркомата земледелия и двух членов Малого СНК не из числа представителей ведомств, особо назначаемых Совнаркомом для работы исключительно в Малом СНК. Предусматривалось, что двое из числа членов Малого СНК будут постановлением Совнаркома назначаться заместителями председателя Малого СНК[269]. Бюрократизация дошла до такой степени, что для разрешения вопросов, рассматриваемых Малым Совнаркомом «в порядке направления и прохождения дел», было решено организовать «распорядительные заседания в составе Председателя М[алого] СНК, одного из его заместителей и одного из членов М[алого] СНК»[270]. Естественно, по сложившейся традиции «по требованию заинтересованного ведомства или одного из членов Распорядительного заседания»[271] вопрос переносился на рассмотрение Малого СНК, в случае протеста председателя МСНК или представителя какого-либо ведомства – на рассмотрение СНК[272]. В случае отсутствия протеста дела по вопросам законодательства и бюджета направлялись на утверждение председателя СНК, который был волен или утвердить их от имени Совнаркома, или направить в Совнарком на разрешение. Постановления Малого СНК распорядительного характера немедленно вступали в силу и могли быть обжалованы «в обычном порядке»[273]. Для того чтобы данная громоздкая система не походила на фикцию и у ведомств не возникло поползновения проигнорировать решения Малого СНК, завершал документ следующий пункт: «Принятие мер распорядительного характера по организации работ М[алого] СНК, распределение дел для докладов между членами М[алого] СНК, распределение обязанностей между членами М[алого] СНК, распределение обязанностей между заместителями Председателя, направление дел в СНК и равно разрешение всяких дел по исполнению распоряжений СНК и М[алого] СНК, затребование от наркоматов и учреждений всякого рода материалов и сведений – производится распоряжением Председателя М[алого] СНК, каковые распоряжения обязательны для всех ведомств»[274]. Создание рабочего аппарата рабочего аппарата, кстати сказать, выглядело весьма символично в свете широко пропагандируемой борьбы с волокитой.

В ноябре 1921 г. В. И. Ленин всерьез взялся за аппаратные кадры Совнаркома. Назначенный Н. П. Горбуновым 3 января 1921 г. на должность начальника Канцелярии СНК большевик из недавних бундовцев Л. З. Мехлис[275] через Секретариат ЦК РКП(б) укомплектовал вверенное ему подразделение «политически проверенными» работниками. Добился, чтобы приходящая на имя вождя корреспонденция докладывалась возможно скорее. Издал приказ по Канцелярии, в котором сотрудникам Нижней приемной вменялось в обязанность адресованные председателю СНК секретпакеты передавать, минуя общую регистратуру, дежурной секретарше Большого Совнаркома или личному секретарю вождя Л. А. Фотиевой; все поступающие на имя вождя секретные пакеты «заносить в особую книгу № 1, указывая месяц, число и час приема»[276]. Нарушители привлекались к немедленному ответу. Отнюдь не зря чуть позднее, заполняя анкету, Мехлис указал, что наиболее подходящей для себя считает работу «по налаживанию аппарата» – с пояснением: «Имею опыт»[277]. Казалось бы, все было просто замечательно. Однако осенью 1921 г., очевидно, не без согласования с вождем, из аппарата Совнаркома вычистили всю скверну, включая и поднаторевшего в аппаратных вопросах сталинского выдвиженца. 2 ноября 1921 г. Центральная контрольная комиссия РКП(б) в составе членов – П. Г. Смидовича, М. И. Челышева и Озола – заслушала «Дело о склоке в ячейке Совнаркома». Приняла решение: «а) Заслушав личное объяснение тт. Сорокина, Мехлиса, Глесера (так в тексте именуется М. А. Гляссер. – С.В.), Горбунова и Крамфуса, ЦКК находит нужным указать коммунистам, работающим в ячейке Совнаркома и ведущим большую ответственную работу, что развившаяся в ячейке склока мешала этой работе. Ячейка Совнаркома оказалась не на высоте своего положения – ЦКК ставит ей на вид; б) Крамфуса Григория Карловича, члена партии с 1919 г., партбилет № 1224035, скрывшего со времени Октябрьского переворота в своих гражданских и партдокументах свое офицерское звание и тем самым уклонившегося от мобилизации офицеров в тяжелые дни революции […] – из членов РКП(б) исключить без права принятия вновь; в) Мехлис[у] Льв[у] Захарович[у], член[у] партии с 1918 г., за склоку, в которую была вовлечена ячейка», вынести «порицание с занесением в партбилет» и предложить «Оргбюро снять его на год с административной работы и отправить в распоряжение ЦК РКП(б) для партработы; г) Сорокину Даниилу Николаевичу, член[у] партии с 1918 г., за склочность записать в партбилет выговор»[278]. Из аппарата Совнаркома Мехлис был вычищен, однако с советской работы, вопреки постановлению ЦКК, его никто так и не снял. Более того, 25 ноября Мехлис, занимавший по совместительству должность заместителя начальника Общего управления Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции, был дополнительно назначен коллегией НК РКИ председателем Комиссии по улучшению структуры центральных и местных органов[279].

С мая по декабрь 1921 г. В. И. Ленин постепенно укрепил позиции наиболее лояльных наркомов в правительстве и его органах, в частности, соединил руководящую верхушку Совета народных комиссаров и Совета труда и обороны (ранее связующим звеном был только он сам). 24 мая 1921 г. Политбюро назначило заместителем председателя Совета труда и обороны с правом решающего голоса в Совете народных комиссаров А. И. Рыкова [280].

Покуда здоровье позволяло решать все вопросы, включая второстепенные, самому, А. И. Рыкова в помощниках было довольно. Однако здоровье В. И. Ленина оставляло желать лучшего. 27 марта 1922 г., выступая на XI съезде РКП(б), вождь расписался в том, у него в последние месяцы не было возможности «касаться дела непосредственно», он «не работал в Совнаркоме, не был и в ЦК» и имел лишь возможность исправлять отдельные промахи этих органов во время своих «временных и редких наездов в Москву»[281]. В условиях перехода страны к нэпу и ухудшения самочувствия вождя А. И. Рыков в качестве единственного заместителя в правительстве В. И. Ленина устраивать перестал. 28 ноября 1921 г. он поделился с А. Д. Цюрупой, преданным, решительным и очень последовательным старым большевиком, командовавшим в эпоху военного коммунизма в качестве наркомпрода 70-тысячной продовольственной армией, «созревшим» в его голове планом. Вернее – надводной частью этого плана: «В дополнение к должности зампредСТО Рыкова (с правом решающего голоса в СНК) учреждается на равных правах должность второго зампредСТО. Назначается, с освобождением от НКПрода, Цюрупа»[282]. Заместителям по Совету труда и обороны Ленин предоставлял следующие права: «решающий голос в СНК и в СТО; председательствование, при отсутствии Председателя; все права Председателя СНК в отношении участия во всех коллегиях и учреждениях и (в числе этих прав) право давать подлежащие немедленному исполнению указания насчет практической работы наркомам и их [наркоматов. – С.В.] членам коллегий и т. д. (с ведома наркомов соответствующих ведомств) по вопросам объединения и направления работы экономических наркоматов»[283]. Важным нюансом стало предписание эту формулировку утвердить не в Политбюро и не на пленуме ЦК РКП(б), а во ВЦИК Советов[284] как высшем органе государственной власти. Ленин, очевидно, полагал, что два его зама – «старый» Рыков и «новый» Цюрупа – займутся коренной перетряской руководителей советско-хозяйственного аппарата. Ленин сопроводил ту часть письма, которую планировал провести во ВЦИК, личным пояснением: «Задача – объединить на деле, подтянуть и улучшить экономическую работу в ЦЕЛОМ, особенно в связи и через Госбанк (торговля) и Госплан. / Лично ознакомиться с работой всех экономических наркомов и всех членов их коллегий и ряда (10—100) крупнейших работников местных и областных в этой области. Участвовать лично в важных заседаниях коллегий соответствующих наркоматов, Госплана, Госбанка, Центросоюза и т. п. и проверять лично, по выбору зампредСТО, важнейшие или особо злободневные функции»[285]. Одна из целей состояла в выработке «высококвалифицированного типа инспекторов-инструкторов для проверки и постановки всей экономической работы, во всех экономических учреждениях и центра, и мест»[286]. В рамках борьбы с бюрократией Ленин специально пояснял, что, как и в случае с созданием в 1918 г. Совета рабочей и крестьянской обороны, специальный аппарат для двух заместителей председателя СТО РСФСР создан не будет: как и прежде, «аппарат» должны были составить управляющий делами Совета труда и обороны, его помощники и секретари[287]. Боясь конфуза в случае (маловероятном) отказа, Ленин просил Цюрупу вернуть ему письмо. Предвидя все же согласие Цюрупы и желая дать понять соратникам, что умирать он пока не намерен, Ленин уточнил, что рокировка будет проведена всерьез и надолго: «может быть, на 3–4 года, может быть – на 30 лет»[288]. Вождь, очевидно, был искренне уверен, что у руля мировой революции он будет стоять вечно. 30 ноября, получив, как и следовало ожидать, согласие Цюрупы, Ленин предложил ознакомиться с документом товарищам по Политбюро, с тем чтобы 1 декабря они приняли решение по документу.

Соратники, осознав, в каком положении они окажутся в случае решения вопроса во ВЦИК, перестраховались и постановили, в строгом соответствии с официальной частью ленинского письма, «освободить т. Цюрупу от должности наркомпрода, утвердив его в должности второго заместителя Председателя СТО, с решающим голосом в СТО и СНК и с утверждением в этой должности Президиумом ВЦИК»[289]. Всероссийскому ЦИК на следующий день позволили только, как тогда говорили, «провести в советском порядке» уже состоявшееся решение Политбюро ЦК РКП(б)[290]. 5 декабря 1921 г. Политбюро, рассмотрев вопрос «О заместителе Ленину в СНК», возложило председательствование в СНК на время отсутствие вождя на А. Д. Цюрупу[291]. Таким образом, А. Д. Цюрупа, с серьезной корректировкой ленинских предложений, стал не вторым, а равным А. И. Рыкову заместителем председателя СНК РСФСР[292], коль скоро именно ему доверили председательствование в правительстве в условиях болезни вождя.

Во взглядах на взаимодействие ЦК и Совнаркома с В. И. Лениным разошелся И. В. Сталин как секретарь и член ЦК и заведующий Агитационно-пропагандистским отделом Секретариата. Кстати, «доверив» И. В. Сталину агитационно-пропагандистский участок большевистской работы, вождь в значительной степени сделал его ответственным за нэп как временное «отступление», ведь теперь именно будущему генсеку приходилось растолковывать окормителям партийных и советских душ, почему партия совершила малопонятный массе поворот на 90 градусов. Когда на XI съезде РКП(б) 1922 г. В. И. Ленин заверил делегатов, что «отступление» закончено, Д. Б. Рязанов не преминул заметить, что он не видит, где, собственно, партия «ставит точку этому отступлению»[293], поскольку коллективного обсуждения мер, принимаемых при «отступлении», ЦК не организовал. А в ЦК этим должен был заниматься как раз Агитационно-пропагандистский отдел Секретариата. Вождь направил своего потенциально опасного соратника в аппарат ЦК, с тем чтобы его политически «убить», но тот, в свою очередь, что естественно, попытался использовать свой новый пост для укрепления властных позиций. 29 ноября 1921 г. в письме вождю И. В. Сталин высказал следующие предложения по реорганизации работы Центрального комитета для максимального овладения советско-хозяйственным механизмом: «[Прежде] чем поставить […] вопрос в П[олит] б[юро], я решил [узнать,] каково Ваше мнение на этот счет? […] Едва ли нужно доказывать, что подготовка и прорабатывание вопросов хозяйственного характера (финансы, денежный, кооперативы всех видов, индустрия, аренда, концессии, торговля), идущих потом на разрешение Политбюро, протекает […] в условиях более чем ненормальных. Начать с того, что различные комиссии по хозяйственным вопросам (кооперативная при Оргбюро, денежная, тарифная и др.) не связаны между собой, действуют вразброд, с одной стороны, с другой – не всегда связаны прямо с Политбюро, т. е. не все эти комиссии имеют в своем составе того или иного члена Политбюро. Далее, сам ЦК и верхушка его, Политбюро, построены так, что в их составе почти нет вовсе знатоков хозяйственного дела, что также [отрицательно отражается] на подготовке хозяйственных вопросов. Наконец, члены Политбюро в целом иногда вынуждены решать вопросы на основании доверия или недоверия к той или иной комиссии, не входя в существо дела. Положить конец такому положению можно было бы, изменив состав ЦК вообще, Политбюро в частности в пользу знатоков хозяйственного дела. Я думаю, что эту операцию следует произвести на XI съезде партии, ибо до съезда, я думаю, нет возможности восполнить этот пробел. А пока можно было бы провести следующие меры, могущие более или менее упорядочить дело подготовки хозяйственных и финансовых вопросов: 1) свести все существующие хозяйственные комиссии к 4-м комиссиям (финансово-денежная, промышленная, торговая с потребкооперацией, сельскохозяйственная с соответствующими видами кооперации), определив их по партийной линии при Политбюро, а по советской при СТО; 2) расписать четырех членов Политбюро по этим комиссиям, обязав их принять в работах комиссии самое активное участие (пятого члена Политбюро, т. Ленина, не связывать обязательством участия в работах комиссии, предоставив ему возможность увязать работу всех четырех комиссий через четырех членов Политбюро или в ином порядке); 3) максимально разгрузить от[о] всякой прочей работы упомянутых выше четырех членов Политбюро»[294]. Вождь, пока что не обеспокоенный сталинской активностью, оставил записку без последствий. Однако отсутствие реакции на сталинские предложения свидетельствует об одном: никакого укрепления Политбюро и усиления контроля этого органа над советско-хозяйственным механизмом вождь не планировал. Ему, как и прежде, казалось целесообразным самому продолжать, как он это делал с 1917 г., непосредственное руководство социалистическим строительством, курс на которое официально взяла еще VIII конференция РКП(б) в декабре 1919 г.[295], в правительстве.

Для максимального оживления собственной работы, избавления от решения чисто бюрократических вопросов 20 декабря 1921 г. или даже чуть ранее В. И. Ленин попросил помощника управляющего делами Совнаркома А. А. Дивильковского, ведавшего работой Приемной СНК, передавать ему особо интересные письма рабочих и крестьян. Поручение лежало в одной плоскости с реорганизацией СТО РСФСР, изменением подчиненности и задач «Экономической жизни». Устав от постоянных схваток с товарищами в Политбюро, В. И. Ленин возвратился к своей основной роли строителя социализма, невозможной без скрупулезного анализа второ- и третьестепенных вопросов. Именно это ленинское качество взял на вооружение И. В. Сталин, когда, вне зависимости от периодов в истории собственного правления (за исключением, естественно, Великой Отечественной войны), педантично продолжал исполнять такую, казалось бы, энергозатратную и обременительную, обязанность генерального секретаря (секретаря) и члена Политбюро (Президиума) ЦК, какой был прием партийцев по предварительной, за месяц, записи.

В конце 1921 г. персональный состав вспомогательных органов советского правительства согласовывался с руководством партийного аппарата. Во всяком случае, 5 декабря Малый СНК, заслушав доклад председателя Г. М. Леплевского[296] «О составе Распорядительного заседания», отложил слушание вопроса «до согласования» его с В. М. Молотовым[297]. Правда, в самих правительственных органах согласования были куда более масштабными. 15 декабря Малый СНК в составе председательствующего М. К. Ветошкина, М. И. Хлоплянкина и Г. М. Леплевского, заслушав вопрос «О направлении вопроса о разграничении законодательной работы СНК, СТО и М[алого] СНК», поручил М. К. Ветошкину, Г. М. Леплевскому и Н. П. Горбунову «составить окончательный текст, принимая во внимание отзывы наркомов и их заместителей»[298].

Решение о переходе к новой экономической политике сделало вопрос о восстановлении дееспособности Совнаркома еще более актуальным. Добившись в декабре 1921 г. легализации нэпа сначала на XI Всероссийской конференции РКП(б), а затем на IX Всероссийском съезде Советов, между 9 и 12 января 1922 г. В. И. Ленин составил и направил соратникам проект директивы Политбюро, в котором предусматривалось «…все усилия приложить, чтобы ее (новую экономическую политику. – С.В.) как можно быстрее и шире испробовать на практике. Всякие общие рассуждения, теоретизирования и словопрения на тему о новой экономической политике надо отнести в дискуссионные клубы, частью в прессу. Из Совнаркома, Совета труда и обороны и всех хозяйственных органов изгнать все подобное беспощадно. Всякие комиссии свести до минимальнейшего минимума, заменяя комиссионную работу требованием письменных поправок и контрпроектов от всех заинтересованных ведомств в кратчайшие сроки (1–2 дня)»[299]. Высшей экономической комиссии проектом предусматривалось, как это ни своеобразно звучит, запретить «комиссионное обсуждение» экономических правительственных актов, всецело сосредоточившись на кодификации уже принятых решений; Наркомату финансов РСФСР – срочно повысить налоги и представить соответствующие поправки к общему бюджету[300]. От лица всех своих наркомов Ленин предложил Политбюро «безусловно» потребовать максимума быстроты, энергии, устранения бюрократизма и волокиты «в практическом испытании новой экономической политики»; «перевода на премию возможно большего числа ответственных лиц за быстроту и увеличение размеров производства и торговли как внутренней, так и внешней»[301]. Прежде всего это касалось Наркомата внешней торговли, Госбанка в целом и его торгового отдела в частности, Центросоюза и Высшего совета народного хозяйства. После принятия постановления Ленин предложил объявить его «под расписку всем членам коллегий всех наркоматов и всем членам Президиума ВЦИК»[302]. 12 января 1922 г. Политбюро приняло ленинский проект за основу своего постановления, а окончательный текст утвердило на заседании, состоявшемся 16 января[303].

Примечательно, что В. И. Ленин в начале 1922 г. отнюдь не был против порядка, при котором ключевые вопросы хозяйственной политики предрешались в Политбюро, а затем проводились в Совнаркоме, однако против было в ряде случаев само Политбюро, не всегда желавшее на данном этапе брать на себя ответственность за возможные неудачи в социалистическом строительстве[304].

23 января 1922 г. вождь, чье здоровье оставляло желать лучшего, беседовал по телефону с разболевшимся А. Д. Цюрупой о системе правительственных органов, а на следующий день прислал своему совнаркомовскому заместителю письмо о перестройке работы СНК, Совета труда и обороны и Малого СНК. Главным недостатком работы СНК и Совета труда и обороны председатель этих органов считал «отсутствие проверки исполнения»[305], а также бюрократизм и волокиту. В условиях строгого врачебного режима Ленин предложил подумать над радикальной реорганизацией «отвратительно-бюрократической работы»[306] советско-хозяйственного аппарата. Конкретные предложения вождя: 1) Разгрузить СНК и СТО РСФСР от мелких вопросов, путем их передачи в Малый СНК и Распорядительные заседания СТО РСФСР. Поручить для этого управляющему делами СНК РСФСР и Секретариата СНК и СТО РСФСР «строжайше следить» за тройным «процеживанием» второстепенных вопросов (запрос соответствующих наркоматов, их срочный ответ; запрос Кодификационного отдела и т. д.). Цюрупе целиком сосредоточиться на личной проверке Положения о внесении и прохождении дел, которое выработать совместно с Н. П. Горбуновым, представителем Кодификационного отдела и одним из членов Малого СНК. 2) Свести заседания Совнаркома к минимуму, установив еженедельные двухчасовые заседания каждого из высших правительственных органов (СНК и СТО РСФСР). 3) Закрыть все подкомиссии Высшей экономической комиссии, обязав наркомов назначать ответственных за написание декретов, самостоятельно в «кратчайший»[307] срок проводить необходимые согласования с коллегами и передавать выработанные проекты в Совет труда и обороны или Совет народных комиссаров. 4) Вменить в обязанность Высшей экономической комиссии заниматься исключительно кодификацией нормативных актов и проверкой штемпелей двух заместителей В. И. Ленина по Совнаркому – А. Д. Цюрупы и Л. Б. Каменева. 5) А. Д. Цюрупе сосредоточиться на борьбе с многочисленными комиссиями, а самому входить исключительно в Высшую экономическую комиссию[308].

А. Д. Цюрупа написал В. И. Ленину ответ, в котором сообщил о недостатках в работе Малого СНК. Если в декабре 1918 г. при Малом СНК был создан компактный Особый секретариат в составе четырех сотрудников[309], то теперь сам Малый СНК состоял из 22 человек (15 представителей ведомств и 7 вневедомственных членов) и превратился в самостоятельное учреждение с собственными пленарными и распорядительными заседаниями, комиссиями, с вызовами наркомов для общих докладов (!). Цюрупа предложил в рамках борьбы с бюрократизацией сократить число членов Малого СНК до 5 человек: председателя и четырех представителей ведомств – НКЮ, НКФ, ВСНХ и НК РКИ; все вопросы ассигнований, предусмотренных государственной сметой, передать Наркомату финансов, с возможностью передачи на рассмотрение Малого СНК только в порядке обжалования[310].

Реорганизацию работы Малого СНК оформили на редкость оперативно: уже 24 января 1922 г. председательствующий А. Д. Цюрупа провел в СНК разработанный и доложенный наркомом юстиции Д. И. Курским «Наказ о разграничении деятельности СНК, С[овета] т[руда и] о[бороны] и Малого СНК», который зафиксировал круг вопросов, подлежащий рассмотрению каждого из этих правительственных органов»[311]. Целью «Наказа» ставилось «устранение параллелизма в деятельности Совета труда и обороны и Малого Совета народных комиссаров и установление круга вопросов, подлежащих рассмотрению Совета народных комиссаров без применения упрощенного порядка утверждения постановлений и декретов…»[312]. В «Наказе» было отражено появление Распорядительного совещания Совета труда и обороны[313]. Подобрать исторический аналог подобного органа возможным не представляется даже в проклятой революционерами бюрократии Российской империи. В «Наказе» было проведено достаточно четкое разграничение полномочий между пленумом Совета труда и обороны (в 1918–1920 гг. слово «пленум» в отношении Совета рабочей и крестьянской обороны не употреблялось вовсе) и Распорядительным совещанием СТО РСФСР. Следует особо подчеркнуть, что в основу функционирования Совета труда и обороны[314] была положена советская традиция: все вопросы по требованию любого из наркомов могли быть перенесены из Распорядительного заседания СТО на пленарное. Равно как и традиция партийная: еще в 1918 г. в высшем руководстве РКП(б) было установлено, «все вопросы, затронутые в Бюро [ЦК]», по требованию любого цекиста могли быть перенесены «на пленум ЦК»[315]. Полномочия Распорядительного заседания Совета труда и обороны расписаны в «Наказе» более детально, нежели Малого СНК[316]. Несомненно, это было связано с тем, что место последнего органа в системе государственных учреждений Советской России уже было определено не только декретами, но и достаточно длительной практической деятельностью, работа же Распорядительного совещания СТО РСФСР как оперативного органа, созданного совсем недавно, подлежала более серьезной регламентации. Важно подчеркнуть, что смету СТО РСФСР утверждал Большой Совнарком[317].

Передача наркомами постановлений Совета труда и обороны на перерешение в СНК РСФСР имела место, хотя и крайне редко. Как это часто бывало в рутинной деятельности советских партийных и государственных органов, в роли бузотера выступал главный большевистский эксперт в области внешней торговли Л. Б. Красин[318], однако, как мы увидим в дальнейшем, во времена т. н. коллективного руководства желание отстаивать постановления Совета труда и обороны в СНК у этого ленинского наркома пропало.

Даже временное отсутствие В. И. Ленина позволяло его наркомам и их заместителям вести себя, мягко говоря, некрасиво по отношению к председательствующим на заседаниях Совнаркома. Я. М. Свердлов, по воспоминаниям В. Д. Бонч-Бруевича, «всегда допускал четверть часа возможного опоздания»[319]. Очевидно, именно такое опоздание и стало для руководства партии и государства академическим, хотя В. И. Ленин опоздания не терпел в принципе. А. Д. Цюрупа 24 января 1922 г. прибег к старому, проверенному способу призвания наркомов к порядку, первым же пунктом повестки рассмотрев вопрос «Об опоздании членов СНК на заседания СНК» и навязав решение «Сообщить в През[идиум] ВЦИК, что на заседание […] из числа голосующих членов СНК вовремя явились только тт. Цюрупа, Яковенко, Фрумкин, Емшанов и Леплевский, остальные же, а именно: Довгалевский, Курский, Богданов, Склянский, Семашко, Литкенс, Покровский, Лежава – запоздали не менее чем на 20 мин., а представитель НКФина не явился вовсе, чем задержали открытие СНК»[320]. Э. М. Склянский учился у подлинного мэтра – Л. Д. Троцкого (недаром оба из Наркомата по военным делам), который отнюдь не отличался педантизмом: мог запросто опоздать на ответственное собрание, а потом свалить всю вину на неких «виновников»[321], не существовавших в природе. Однако даже традиционно недисциплинированный Э. М. Склянский, который опоздания на правительственные заседания и получение ленинских «надраний» сделал традицией, так не распоясался, как руководство финансового ведомства: уже 17 марта 1922 г. СНК был вынужден «… поставить на вид Наркомфину систематические запаздывание на заседание СНК» и как следствие «…задержку обсуждения вопросов»[322]. Коллегия Наркомата финансов РСФСР продолжала игнорировать заседания правительства и доигралось до того, что 4 апреля 1922 г. А. И. Рыков, первым же пунктом поставив в СНК вопрос «Об отсутствии на заседаниях представителя Наркомфина», провел поручение себе самому выяснить причину отсутствия и проведение в жизнь наложения дисциплинарного взыскания. В протоколе заседания было специально зафиксировано: «Копию расследования представить т. Ленину»[323], которого наркомы боялись сильнее, чем всех заместителей председателей СНК и СТО РСФСР, вместе взятых. Все бы было хорошо, если бы 13 июня 1922 г. в числе опоздавших членов Совнаркома не оказался бы сам А. И. Рыков[324]. Если бы не педантизм вождя, самое место было бы припомнить старинную пословицу о том, что рыба гниет с головы.

В начале 1922 г. у В. И. Ленина появился серьезный повод для вмешательства в кадровую политику как партийного, так и советского аппарата – необходимость сформирования делегации для архиважных переговоров в Генуе. 6 февраля он составил и направил в Политбюро следующий проект директивы ЦК РКП(б): «Не утверждая списка экспертов (т. е. не передоверяя решения этого вопроса Оргбюро и Секретариату. – С.В.), ЦК предлагает кандидатам, внесенным в него, в недельный срок представить конспект программы и тактики (по вопросам, входящим в компетенцию данного эксперта) всей Генуэзской конференции. Все наркомы обязаны дать в два дня письменные отзывы и ручательства о своих кандидатах в эксперты. Если эксперты осрамятся в Европе, отвечать будут и они, и наркомы»[325]. С 1919 г. Оргбюро занималось подбором и расстановкой партийных кадров, однако в советско-хозяйственном аппарате решающее слово по-прежнему оставалось за вождем мировой революции, который снова и снова убеждался: его наркомы действуют по-прежнему кустарнически и топорно. Ленин сделал выводы и всерьез занялся реорганизацией правительственной работы.

15 февраля 1922 г. В. И. Ленин, признав правоту аргументов А. Д. Цюрупы, предложил ему заручиться согласием Политбюро и начать сокращение Малого СНК – правда, не до шести человек, включая председателя, а до восьми, поскольку помимо пяти представителей ведомств он рассчитывал на двух вневедомственных членов. Кроме того, вождь считал необходимым ассигнования, предусмотренные сметой, утверждать в НКФ и НК РКИ РСФСР, а в Малом СНК – только в порядке обсуждения[326]. Начать работу Ленин посоветовал с выработки письменных указаний и получения отзыва председателя Малого СНК и постановления Политбюро, а также разработки нового Положения о Малом СНК. Ленин еще раз уточнил у Цюрупы, не следует ли, дополнительно урезав компетенцию комиссий СНК и СТО РСФСР (Совет труда и обороны вождь в качестве комиссии, видимо, не воспринимал сам), сосредоточить «всю» работу в руках заместителей председателя Совета народных комиссаров и Совета труда и обороны[327].

20 февраля 1922 г. В. И. Ленин в очередном письме А. Д. Цюрупе «О работе по-новому»[328] помимо уже привычных инструкций о разгрузке Большого СНК и СТО РСФСР от второстепенных вопросов дал и действительно новые: 1) Цюрупе «часть членов Малого СНК и его аппарата, а равно и аппарата Управ[ления] дела[ми] СНК взять […] под личное командование для проверки фактического исполнения (Вы поручаете такому-то: съезди, посмотри, прочти, проверь, ты ответишь за ротозейство)»; Цюрупе и Рыкову два часа в сутки уделять личной проверке работы, а именно: «вызывать к себе (или ездить) не сановников, а членов коллегий и пониже, деловых работников наркомата […] – и проверять работу, докапываться до сути, школить, учить, пороть всурьез. Изучать людей, искать умелых работников. В этом суть теперь (Сталин выдвинул лозунг «Кадры решают все!», как известно, только 13 лет спустя, в 1935 г., в неофициальном порядке – чуточку раньше. – С.В.)»[329]. «Все приказы и постановления – грязные бумажки без этого», – разъяснял вождь. Предлагая Цюрупе высказать свои соображения, Ленин писал: «Обдумаем, посоветуемся с членами ЦК (чтобы в очередной раз не получить обвинение в бланкизме. – С.В.) и поскорее (пока цекисты не опомнились. – С.В.) закрепим такую или иную программу»[330]. В случае легализации большевистским ЦК ленинского замысла советское правительство вновь стало бы дееспособным властным центром. По мере того как здоровье вождя ослабевало, он все более цепко держался за советско-хозяйственную альтернативу Политическому бюро как властному центру.

В тот же день, 20 февраля, А. Д. Цюрупа направил В. И. Ленину проект директивы Малому СНК, составленный на основе указаний председателя Совнаркома от 15 февраля[331]. На этом проекте в тот же день или на следующий день Ленин написал Цюрупе: «Советую до четверга взять краткие отзывы всех наркомов и всех членов Малого СНК. / Особым дополнительным постановлением» главной задачей Малого СНК поставить «строгое наблюдение за тем, чтобы наркоматы»: 1) соблюдали законы; 2) не уклонялись от ответственности, перенося без надобности тьму лишних вопросов на решение Малого СНК, а решали вопросы сами, под своей ответственностью или по соглашению двух и более наркоматов в общем порядке; 3) осуществляли проверку законности, целесообразности и быстроты отдельных распоряжений и действий наркоматов; вели «борьбу с бюрократизмом и волокитой путем такой проверки и неуклонного сокращения числа чиновников»[332]. Полученные вдогонку рекомендации Цюрупу не устроили, и он написал Ленину: «Владимир Ильич! Мне кажется, Ваша поправка (дополнение) к проекту директивы о Малом СНК сведет на нет всю затею. Если ему (Малому СНК – С.В.) поручить строгое наблюдение за соблюдением законов наркоматами и проверку законности, целесообразности и быстроты действий наркоматов, то он всех затормозит, все поставит вверх дном и прямо-таки будет способствовать застопорению работы. Подумайте, сколько он разошлет запросов, сколько потребует ответов, докладов […] и т. д.! Это ему раскрывает безмерное “поле деятельности”. Я думаю, он всю советскую махину (и без того плохо работающую) поставит на холостой ход. Наблюдение и проверку нужно осуществить, но не через Малый СНК»[333]. Ленин, констатировав 21 февраля «коренное»[334] расхождение во взглядах на Малый СНК со своим заместителем, разъяснил Цюрупе, что главным он считал организацию проверки исполнения принятых решений и подбор и расстановку советско-хозяйственных кадров, и, если Цюрупа не считает возможным использовать для этого Малый СНК, то ему следует взяться за дело лично – вместе с А. И. Рыковым и в качестве помощника управляющим делами СНК или кем-либо из наркомов[335].

Наконец, в «Проекте директивы насчет работы СТО и СНК, а также Малого СНК», написанном 27 февраля 1922 г., В. И. Ленин обобщил основные положения своих писем по возвращению властных возможностей Совнаркому и СТО РСФСР: «Малый СНК, СТО и СНК должны изо всех сил освобождать себя» от решения второстепенных вопросов, «приучая наркоматы самим решать мелочи и отвечать за них строже. / Аппарат Упра[вления] дела[ми] СНК главной своей задачей должен ставить фактическое проведение этого: сократить число дел в Малом СНК, СТО и СНК, добиться, чтобы наркомы (порознь или совместно) больше решали сами и отвечали за это; передвигать центр тяжести на проверку фактического исполнения»[336]. А. И. Рыкову и А. Д. Цюрупе предписывалось «использовать аппарат Управ[ления] дела[ми] СНК и часть членов Малого СНК, а равно [Наркомат рабоче-крестьянской инспекции] для проверки фактической работы и ее успешности; словом, становиться практическими инструкторами государственной работы…»[337] Ленинские заместители обязывались также, как и предложил сам вождь, «всеми силами освобождать себя от мелочей и от комиссий; бороться против втягивания […] в дела, подлежащие решению наркомами; уделять 2–3 часа в день как минимум для личного знакомства с ответственными работниками (не сановниками) важнейших (а потом всех) наркоматов для проверки и подбора людей»[338]. Принципиально важно: в условиях нэпа на проверенных Цюрупу и Рыкова Ленин возложил подбор и расстановку советско-хозяйственных кадров, т. е. все то, что в отношении кадров партийных осуществлял Секретариат. Как бы между делом Ленин подчеркнул, что в рамках решения кадровых задач он сам, Цюрупа с Рыковым и наркомы будут заниматься, в т. ч., «смещением коммунистов, не учащихся делу управления всерьез»[339]. С учетом постоянных с 1918 г. претензий Секретариата ЦК на гегемонию и постоянных с 1919 г. свар в Политбюро, ленинские письма Цюрупе и связанные с ними изменения в системе органов советского правительства могли заложить основу для последующей борьбы между двумя политическими институтами – Совнаркомом и Советом труда и обороны, где Ленин был единоличным руководителем, с одной стороны, и Политбюро ЦК РКП(б), в котором Ленин был первым среди равных (лишь чуточку «равнее»), – с другой. В данном контексте многозначительно выглядит постановление Политбюро от 4 марта 1922 г. – отложить решение вопроса о реорганизации Малого СНК на неопределенный срок[340].

С особым пристрастием вождь следил за делом о закупке за границей мясных консервов. Почему? Исключительно по той причине, что вопрос был решен не в Наркомате внешней торговли и тем более не в его местных органах, а непосредственно… в Политбюро ЦК РКП(б)! В конце февраля 1922 г. поправившийся на время В. И. Ленин приехал в Москву и «сразу натолкнулся […] на отчаянные вопли московских товарищей»[341], которые жаловались на волокиту Наркомата внешней торговли. Вождь выяснил, что один французский предприниматель предложил закупить у него мясные консервы на вполне приемлемых условиях и 11 февраля 1922 г. Л. Б. Каменев провел в ПБ постановление о желательности закупки за границей предметов продовольствия. Вождь дал поручение управляющему делами Совнаркома добыть ему соответствующий документ и в рамках координации деятельности партийных и государственных органов лично взялся за проведение постановления Политбюро в жизнь. По его собственному заявлению, «закончилось это дело тем, что […] Каменев поговорил с Красиным, дело было улажено, и консервы мы купили»[342]. Вождь был глубоко возмущен постановкой работы: «ни капли обдуманности, никакой подготовки, обычная суетня, несколько комиссий, все устали, измучились, больны, а дело можно двинуть тогда, когда Каменева можно сочетать с Красиным»[343]. Позднее, 27 марта, выступая на XI съезде РКП(б), В. И. Ленин не преминул публично поиздеваться над решением столь мелкого вопроса на высшем уровне: «Конечно, без Политбюро ЦК РКП как же это русские граждане могут такой вопрос решать! Представьте себе: как это могли бы 4700 ответственных работников (это только по переписи) без Политбюро ЦК решить вопрос о закупке предметов продовольствия за границей? Это, конечно, представление сверхъестественное. Тов. Каменев, очевидно, прекрасно знает нашу политику и действительность и поэтому не слишком полагался на большое число ответственных работников, а начал с того, что взял быка за рога, и если не быка, то во всяком случае, Политбюро…»[344] Вождь настаивал на изменении порядка, при котором без обозначения позиции руководства РКП(б) не могли быть решены даже третьестепенные вопросы: «Что Каменев с Красиным умеют столковаться и правильно определить политическую линию, требуемую Политбюро ЦК РКП, в этом я нисколько не сомневаюсь. Если бы политическая линия и в торговых вопросах решалась Каменевым и Красиным, у нас была бы лучшая из советских республик в мире, но нельзя так делать, чтобы по каждой сделке тащить члена Политбюро Каменева и Красина, – последнего, занятого дипломатическими делами […] – для того, чтобы купить у французского гражданина консервы»[345]. Ленин делал вывод о неправильном характере взаимоотношений партийных и государственных органов, при котором «конкретное мелкое дело тащат уже в Политбюро»[346].

В это самое время проводилось тотальное сокращение государственного аппарата, поскольку увеличение в геометрической прогрессии числа советских служащих уже давно наводило на большевистское руководство неподдельный ужас[347]. Примечательно, что под раздачу попал даже Наркомат рабоче-крестьянской инспекции. 3 марта 1922 г. коллегия НК РКИ РСФСР заслушала доклад председательствующего В. А. Аванесова «О направлении работ РКИ» и приняла дополнение к принятым еще на заседании 2 сентября 1921 г. тезисам «Роль и задачи РКИ в связи с новой экономической политикой»[348]. В связи с 60-процентным (!) сокращением штатов коллегия решила выделить основные направления деятельности комиссии: «1. На первое место должна быть выдвинута инспекционно-ревизионная работа по проведению плановых обследований важнейших отраслей хозяйства в общегосударственном масштабе, преимущественно с целью проверки новых, только еще реализующихся законодательных мероприятий и внесений в них […] корректив. […] Для этого необходимо: а) чтобы работа центральных инспекций была строго сжата единым общим планом и на добрую половину направлена с ревизии центральных советских учреждений на практическое руководство деятельностью местных органов по исполнению единого плана (выработка инструкции и программ и обработка доставляемых с мест материалов); б) чтобы местные органы совершенно отказались от мелкой работы по осмотрам, приемкам, освидетельствованиям и т. д. и свели к минимуму все остальные работы по ревизиям местного значения; в) чтобы органы РКИ в центре и на местах возможно тесно слились с работой Совета труда и обороны и его местных органов (курсив наш. – С.В.); г) необходима перестройка органов РКИ по линии образования новых хозяйственных единиц (тресты, комбинаты и т. д.), причем перестройка эта не должна быть связана с административным делением страны; д) чтобы всем работам по проведению такого рода плановых обследований был придан строго научный характер и, наконец, е) чтобы было обращено особое внимание на повышение квалификации работников РКИ и улучшение материального их положения»[349]. Контрольно-ревизионные функции, исполнение которых было «крайне» затруднено «процессом перестройки по новому курсу», коллегия сочла необходимым ограничить «лишь наиболее крупными делами с заострением их в направлении персональной ответственности и с обязательным доведением их до конца»[350]. В результате 60-процентного сокращения в июне 1922 г. НК РКИ РСФСР практически перестал справляться со своими обязанностями. Попытки ответственных сотрудников наркомата (к примеру, члена Коллегии НК РКИ Е. Ф. Розмирович) поставить перед руководством вопрос о необходимости сокращения функций НК РКИ вследствие сокращения аппарата были А. Д. Цюрупой и другими членами коллегии пресечены, и сокращение продолжили[351]. Проскрипции, как это часто бывает на Руси, в конце концов сменились осенью 1922 г. курсом на восстановление разрушенного аппарата. 28 ноября по докладу члена коллегии НК РКИ РСФСР А. И. Свидерского о реорганизации коллегии наркомата признала необходимым: «а) учесть действительную работу [РКИ] в центре и на местах; б) дать картину действительного положения местных органов РКИ; в) подсчитать и подвести итоги тому, что сберегает и сберегло государству существование [РКИ]; г) установить через центральные инспекции, в каких учреждениях осуществляется ведомственный контроль, его состав и во что он обходится; д) учесть опыт применения в наркомате особого фонда и проведения в жизнь сметных ассигнований (имея в виду расходование на меньшее количество сотрудников отпущенного по смете на 12 тыс. человек), выявив средние ставки зарплаты как в центре, так и на местах; е) все данные, указанные в предыдущих пунктах, разработать в течение семи дней, после чего немедленно разослать материалы членам коллегии с таким расчетом, чтобы весь вопрос в целом мог быть заслушан в заседании коллегии 9 декабря». По вопросу о мерах к немедленному улучшению положения сотрудников Коллегия Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции обязала «Общее управление (финотдел) добиваться в срочном порядке от высших законодательных учреждений («законодательным» органом Рабкрин назвал Политбюро, ведавшее распределением золота. – С.В.) оплаты отпущенных наркомату 1500 золотых пайков в соответствующем, ныне действующем, расчетном коэффициенте для золотого рубля». Кроме того, коллегия наркомата обратила внимание всех своих членов коллегии на критическое материальное положение сотрудников и предложила «каждому из них», «сосредоточив сугубое внимание на этом вопросе», внести свои предложения – «какие он (каждый член коллегии. – С.В.) найдет необходимыми мероприятия хотя бы для временного улучшения крайне тяжелого ныне материального положения сотрудников в центре и на местах»[352]. Следует заметить, что сокращения «контингента служащих государственных учреждений» продолжались и в последующие годы. По официальной партийной статистике, с 1 марта 1923 по 1 марта 1924 г. число советских служащих было сокращено в среднем на 12 % (в связи с необходимостью выбить из рук Троцкого главный козырь в политической борьбе центральный аппарат управления РККА за тот же период сократили на 40 %)[353].

В 20-х числах марта 1922 г. под ленинским нажимом в правительстве провели очередное сокращение комиссий. Сказать, что сокращение было масштабным, – не сказать ничего: из 120 комиссий признали целесообразным существование 16. Комиссии Совнаркома и СТО РСФСР, как и коллегии ко времени правления Александра I, превратились в ширмы для прикрытия безответственности и недееспособности конкретных руководителей, вызывавшие откровенное возмущение вождя, который делал революцию не для того, чтобы посадить на шею «трудящихся» новый класс эксплуататоров[354].

Для перелома сложившегося в партийно-государственной верхушке положения вождь в полном объеме использовал все имеющиеся аппаратные возможности, феноменальную силу своего убеждения и запас авторитета на XI съезде РКП(б), проходившем в конце марта – начале апреля 1922 г.

Уже в Отчете ЦК за время с X по XI съезд РКП(б), напечатанном в рамках подготовки съезда «Известиями ЦК РКП(б)», констатировалось «врастание партийной организации в советский аппарат и поглощение партийной работы советской (курсив наш. – С.В.)»[355]. То есть для восстановления влияния советско-хозяйственного аппарата верхи «побеспокоились» о судьбе перегруженных практическими вопросами партийных органов. В организациях РКП(б) предлагалось усиление чисто партийной работы – с неизбежной разгрузкой от работы советской.

Набросанный В. И. Лениным план Политического отчета на XI съезде партии и письмо от 23 марта 1922 г. вождя члену и секретарю ЦК В. М. Молотову для пленума ЦК РКП(б) о плане доклада доказывают, что восстановление дееспособности Совнаркома РСФСР в начале года и проектируемая реорганизация работы Политбюро рассматривались вождем как двуединый процесс, а свою болезнь Ленин рассматривал как проверку на прочность созданной им властной модели – «Нет худа без добра: я засиделся и ½ года ([19]21 и [19]22) смотрел “со стороны”»[356].

Вождь разъяснял Центральному комитету в письме, переданном через В. М. Молотова, целесообразность «разграничить гораздо точнее функции партии (и ЦК ее) и сов[етской] власти; повысить ответственность и самостоятельность совработников и совучреждений, а за партией оставить общее руководство работой всех госорганов вместе, без теперешнего слишком частого, нерегулярного, часто мелкого вмешательства»[357]; доказывал необходимость «выработать проект соответствующей резолюции на утверждение партсъезда»[358].

Из плана Политического доклада на XI съезде партии: «Переписка с Цюрупой с конца января [19] 22 [г.] о новой постановке работы [Совнаркома]. В связи с этим (! – С.В.) облегчение Политбюро, его освобождение от неподходящих дел, повышение его авторитета и работоспособности (пример: комиссии Троцкого по Главбуму. Этакие комиссии развить)»[359]. Из письма В. И. Ленина В. М. Молотову для пленума ЦК: «Освободить СНК от мелочей; точнее разграничить его функции от функций СТО и Малого СНК[360]. Поднять авторитет СНК привлечением к участию в нем руководящих товарищей, наркомов, а не только их замов»[361].

Как видим, речь шла о максимальной разгрузке обеих властных институций от второстепенных вопросов, однако в большей степени запланированная Лениным реорганизация усиливала именно Совнарком, уже давно потонувший во главе со своим председателем в административной рутине. Именно поэтому, на наш взгляд, вождь и направил свой прожект пленуму ЦК РКП(б) непосредственно, без предварительного обсуждения с узкой группой товарищей по Политбюро, которая по традиции могла собраться на квартире любого заболевшего члена и даже, в случае необходимости, выехала бы в Горки.

Для рационализации деятельности Совнаркома В. И. Ленин, сославшись на неоднократные устные заявления кандидата в члены Политбюро ЦК РКП(б) и председателя ВЦИК М. И. Калинина, а равно очередное письменное предложение секретаря ВЦИК А. С. Енукидзе, был готов пойти даже на частичное восстановление политического значения советского парламента – путем организации более длительных его сессий «для разработки основных вопросов законодательства и для систематического контролирования работы наркоматов и СНКома»[362].

Итогом запланированной вождем реорганизации должно было явиться восстановление в полном объеме властной модели конца 1917 – первой половины 1918 г. (т. е. до появления первых результатов целенаправленной деятельности по перенесению центра тяжести в партийные органы «председателя ЦК РКП» Я. М. Свердлова), с тремя центрами власти: двумя полноправными – Совнаркомом РСФСР и ЦК РСДРП(б) – РКП(б), при том, что место последнего органа заняло в новых реалиях Политбюро ЦК РКП(б), и одним «пораженным в правах» – ВЦИКом и, как мы увидим в дальнейшим, его Президиумом.

27—28 марта 1922 г. на XI съезде РКП(б) В. И. Ленин расписался в том, что, когда по состоянию здоровья ему пришлось отойти от практической работы в советском правительстве, выяснилось, что Политбюро и Совнарком – «два колеса»[363] в телеге советской политической системы, деятельность которых он координировал лично, – не действовали «сразу». По разъяснению вождя, как следствие «пришлось нести тройную работу Каменеву (как члену Политбюро, заместителю председателя как СТО, так и СНК. – С.В.), чтобы поддерживать эти связи. Так как в ближайшее; время мне едва ли придется вернуться к работе, то все надежды переносятся на то, что теперь имеются еще два заместителя – т. Цюрупа […] и т. Рыков»[364]; «Рыков, когда работал в Чусоснабарме, сумел подтянуть дело», а «Цюрупа поставил один из лучших наркоматов – [продовольствия]. Если они вдвоем максимум внимания обратят на то, чтобы подтягивать наркоматы в смысле исполнения и ответственности, то тут, хотя и маленький, шаг мы сделаем. У нас 18 наркоматов, из них не менее 15-ти – никуда не годны, – найти везде хороших наркомов нельзя […]. Тов. Рыков должен быть членом [Орг] бюро ЦК и членом Президиума ВЦИК, потому что между этими учреждениями должна быть связь, потому что без этой связи основные колеса иногда идут вхолостую»[365]. Удельный вес Оргбюро в советской политической системе вождь предполагал повысить, твердо заявив: «Гвоздь всей работы – в подборе людей и в проверке исполнения»[366] (принцип взял на вооружение И. В. Сталин, который дал соответствующую установку Л. М. Кагановичу, назначая его на ответственный пост в аппарате ЦК). Еще раз подчеркнем, что известнейший сталинский лозунг 1935 г. «Кадры решают все!» – не что иное, как ленинское высказывание в отточенной генсеком формулировке.

По сложившейся практике, наркомы вначале решали вопросы в Совнаркоме, а потом, в случаях категорического несогласия с решениями товарищей по правительству, апеллировали к Политбюро. В. И. Ленин, признав сложившийся порядок «неправильным», был вынужден тем не менее констатировать: формально даже съезд РКП(б) не в состоянии запретить наркомам «жаловаться в ЦК», поскольку большевистская партия была «единственной правительственной»[367], и нарком принадлежал, с одной стороны, к верхушке советского чиновничества, с другой – к партийной элите. В условиях, когда в Политбюро ЦК РКП(б) вождь уже солировать не мог, он решил вновь вернуться к системе двух партийных центров – Полит- и Оргбюро ЦК РКП(б), восстановить Совнарком в качестве полноправного властного центра (наряду с «центральными органами партии») и даже вернуть статус относительно дееспособного центра власти Президиуму ВЦИК. В условиях нэпа из всех ленинских прожектов восстановление Совнаркома было наиболее логичным.

Навязывая XI съезду РКП(б) разграничение компетенции партийных органов и государственных учреждений, В. И. Ленин попытался сыграть на противоречиях между, с одной стороны, членами Политбюро, не желавшими делиться властью с кем бы то ни было, и, с другой стороны, вчерашними и завтрашними оппозиционерами: Е. А. Преображенским, В. В. Осинским и Д. Б. Рязановым и стоявшими за ними остатками группы демократического централизма и партийной группировки уральских радикалов, которая давно не проявляла себя, но члены которой находились на руководящей работе в партийном и советском аппарате еще со времен Я. М. Свердлова. Е. А. Преображенский, в недавнем прошлом секретарь и член ЦК, «по должности» знакомый с работой Политбюро, заверил съезд, что «мы (в кулуарах обменялся мнениями с товарищами по организационно не оформленной, но активно действующей оппозиции. – С.В.) с огромным удовлетворением выслушали то место речи т. Ленина, где он говорил о необходимости размежеваться в советской и партийной работе на нашем партийном верху. Вы знаете, товарищи, что самым плохим губкомом, который только существует, является тот, который занимается мелочами советской работы, который вместо того, чтобы руководить, чтобы ставить на определенные места людей, давать им определенные права и спрашивать отчеты о сделанной работе, занимается мелкими делами»[368]. Вождь должен был действовать максимально осторожно, поскольку прямо опереться на оппозиционеров было нереально: Е. А. Преображенский предложил съезду отвергнутый в Политбюро, по совету В. И. Ленина, проект создания Экономического бюро ЦК[369], который в случае его принятия неминуемо привел бы к некому подобию Профсоюзной дискуссии, а В. В. Осинский и вовсе завел старую песню о необходимости превращения Совнаркома в «исполнительный орган ВЦИКа»[370] – и это в условиях, когда вождю было необходимо не ослабить правительство, а напротив – усилить его как властный центр, лишь приспособив советский парламент для борьбы с бюрократией в правительстве и его комиссиях.

В результате В. И. Ленин сумел, выставив себя пламенным защитником отдельных членов Политбюро ЦК РКП(б) [371], подготовить почву для наступления на права этого властного института в целом.

Естественно, сам вождь проект резолюции съезду не предложил. И Я. М. Свердлов, и сам В. И. Ленин, и позднее И. В. Сталин заранее готовили конкретных лиц, предлагавших от имени собственного ли, группы делегатов ли принять совершенно определенные решения. В данном случае в роли подсадной утки выступил от лица бюро делегаций съезда М. В. Фрунзе[372], только-только выдвинувшийся в руководящее ядро партии.

Главная мысль проекта резолюции представляла собой обтекаемое выражение ленинских предложений: «Сохраняя за собой общее руководство и направление всей политики Советского государства, партия должна провести гораздо более отчетливое разграничение между своей текущей работой и работой советских органов, между своим аппаратом и аппаратом Советов (в данном случае имеется в виду государственный аппарат. – С.В.). Подобное, систематически проводимое, разграничение должно обеспечить, с одной стороны, более планомерное обсуждение и решение вопросов хозяйственного характера советскими органами, одновременно повысив ответственность каждого советского работника за порученное ему дело, а с другой стороны – дать возможность партии в необходимой мере сосредоточиться на основной партийной работе общего руководства [деятельностью] всех государственных органов просвещения и организации рабочих масс»[373]. Как видим, целиком отделить государственную работу от партийной в проекте не предусматривалось, однако это было вовсе не обязательно: партийные функционеры, читавшие стенографический отчет ленинских выступлений (Политический доклад ЦК и заключительное слово по нему) и ознакомившиеся с резолюцией, не могли не понять, что именно замыслил вождь мировой революции.

Конкретные предложения, предусмотренные в проекте: 1) восстановить в качестве властного центра Совнарком – «В тех же целях разгрузки высших партийных органов от вопросов чисто советского характера и внесения максимума планомерности и отчетливости в деятельность советского аппарата в центре и на местах необходимо поднять и усилить деятельность СНК как органа систематического руководства и согласования работ всех органов государственного управления»[374]; 2) расширить компетенцию ВЦИК – «ВЦИК как орган, объединяющий местные советы, должен принять более активное, постоянное и систематическое участие в выработке основных начал государственного и хозяйственного строительства, чем это могло быть осуществимо в предшествующий период. ВЦИК должен на деле стать органом, разрабатывающим основные вопросы законодательства, в первую очередь направленные к восстановлению сельского хозяйства, промышленности и финансов, и систематически контролирующим как деятельность отдельных наркоматов, так и деятельность СНК. Для осуществления этих задач ВЦИК должен собираться систематически на длительные сессии»; 3) усилить роль местных советов – превратить их из «агитационных и мобилизационных центров в практических руководителей хозяйственной жизни на местах»[375].

В целом оглашенный Фрунзе проект резолюции был утвержден «всеми при четырех воздержавшихся»[376]. Делегатам предоставили право направлять предложения о поправках к конкретным пунктам в президиум съезда[377], однако все проанализированные нами фрагменты проекта никакому редактированию подвергнуты не были[378].

Кроме того, в резолюции съезда «Об укреплении и новых задачах партии» было предписано провести «разделение труда» между членами губернских комитетов РКП(б) и их президиумов, среди членов президиумов губернских исполкомов «и во всех высших партийных и государственных органах»[379]. Цекисты и наркомы должны были плотнее заняться конкретными делами, оставив общее направление работы вождю и его наиболее доверенным соратникам (также строго в рамках «специализации»: Г. Е. Зиновьеву – Исполком Коминтерна, И. В. Сталину – аппарат ЦК, А. Д. Цюрупе – Совнарком, Л. Б. Каменеву под особо тщательным присмотром основателя партии – координацию деятельности Политбюро и Совнаркома, и лишь Президиум ВЦИК как «пятое колесо в телеге» высших органов можно было оставить на съедение Осинскому со товарищи[380]).

Задача восстановления правительства в качестве второго, наряду с Политбюро, центра власти в Советском государстве была вождем поставлена (и освящена авторитетом съезда как верховного органа партии), и верный заместитель В. И. Ленина в Совнаркоме А. Д. Цюрупа начал реализацию этой задачи со свойственными ему упорством и методичностью.

11 апреля 1922 г. А. Д. Цюрупа произвел в советском правительстве настоящую революцию. Заслушав доклад управляющего делами СНК РСФСР В. А. Смольянинова, Совнарком утвердил, правда, с весьма существенными исправлениями, проект «Постановления о порядке внесения вопросов в СНК и СТО»[381]. Большинство пунктов этого документа касалось исключительно делопроизводственной стороны вопроса. Как и учил Ленин, Цюрупа и под его руководством Смольянинов пытались освободить СНК и СТО РСФСР от вермишельных вопросов: четко прописали, какие органы и как именно могли вносить вопросы в правительственный аппарат для последующей передачи обоим высшим правительственным институтам, как и в какие сроки Управление делами СНК должно было ставить вопросы в повестки дня Совнаркома или Совета труда и обороны. Однако первые три раздела документа формально переворачивали конструкцию высших правительственных органов аккурат на 90 градусов – не случайно копия протокола 6-го пункта постановления СНК РСФСР № 475 направлялась не просто членам высшего партийного руководства для информации, а непосредственно в Политбюро ЦК РКП(б)[382]. Итак, «во изменение ранее изданных постановлений в порядке внесения вопросов на рассмотрение Совета народных комиссаров и Совета труда и обороны – Совет народных комиссаров постановляет: 1. Совет народных комиссаров и Совет труда и обороны рассматривают вопросы: а) направляемые постановлениями ВЦИК и его Президиумом; б) вносимые Председателем ВЦИК, Председателем СНК, М[алого] СНК и СТО, их заместителями, Управляющим делами СНК и СТО, народными комиссариатами, [ВЦСПС], Центральным статистическим управлением, Всероссийским центральным союзом потребительских обществ и Государственной общеплановой комиссией (Госплан)»[383]. Важно отметить, что к данному пункту было сделано три примечания, одно исправление в котором, внесенное на заседании Совнаркома, можно признать существенным. Первоначальная редакция: «областные и губернские экономические совещания вносят вопросы через Управление делами СНК (в этой и в следующей цитатах курсив наш. – С.В.)». Окончательная: «…в Управление делами СТО», которое, видимо, именно в этот период и было выделено из формально единого вспомогательного аппарата советского правительства. Судя по тексту документа, к этому моменту оформились два самостоятельные секретариата[384]. Из текста постановления следовало, что все вопросы, подлежавшие разрешению в правительстве, могли направляться как в СНК РСФСР, так и в СТО РСФСР, а председатели этих органов имели едва ли не идентичные функции[385]. По сути Цюрупа, который был одновременно и заместителем председателя Совнаркома, и заместителем председателя Совета труда и обороны, для собственного удобства закрепил сложившийся на практике властный паритет обеих высших правительственных институций, одна из которых была формально подчинена другой.

Особого внимания заслуживает оставшийся неопубликованным набросок «Постановления о работе замов» председателя СНК (апрель 1922 г.), в разработке которого под руководством В. И. Ленина участвовали А. И. Рыков и А. Д. Цюрупа. В случае принятия этого документа на заместителей председателя СНК возлагалось в т. ч. наблюдение в других высших как советских, так и партийных органах, а именно: Президиуме ВЦИК, Полит- и (что особенно важно) Оргбюро ЦК РКП(б) – за тем, чтобы решение советских вопросов происходило «не иначе, как с ведома и участия замов»[386]. Это, выражаясь по-ленински, архиважный момент в истории альтернатив развития советской политической системы: в случае принятия проекта он должен был стать первым шагом к установлению обратного контроля – советского правительства над высшим большевистским руководством. Но пока Ленин был в добром здравии, он с рокировкой не торопился. Течение событий ускорила болезнь вождя, который, переставая быть в Политбюро первым среди равных, терял всю полноту реальной власти.

22 апреля 1922 г. председательствующий А. Д. Цюрупа сделал на заседании СНК доклад «О реорганизации М[алого] СНК»[387]. Ленинские наркомы внесли в проект серьезную правку, сократив число членов Малого Совнаркома с 8 до 6 и настояв на том, чтобы Председатель этого органа, его заместитель и члены назначались Большим Совнаркомом[388]. Через два дня постановление было направлено в Политбюро ЦК РКП(б) [389]. В нем указывалось, что Малый СНК «имеет лишь пленарные заседания»[390], при Малом СНК «не образуется никаких комиссий»[391] и более того – Секретариат Малого СНК занимается исключительно ведением протоколов заседаний и исполнением принятых решений. Если Малый СНК считал, что внесенные в Совнарком вопросы требуют дополнительной проработки, их предписывалось возвращать внесшим «их ведомствам с предложением последним в случае надобности привлечения к работам представителей заинтересованных ведомств»[392]. Подобные уточнения могли появиться исключительно в том случае, если в голове кого-то из высших руководителей советского правительства или ленинских наркомов и их заместителей, входивших в состав Малого СНК, зародилась крамольная мысль о еще большей бюрократизации работы путем создания в Малом СНК некого подобия Распорядительного совещания при СТО РСФСР. Малый СНК состоял отныне из председателя и членов – представителей ведомств: НКЮ, НКФ и НК РКИ, а также двух вневедомственных членов. Удельный вес СТО и Малого СНК РСФСР изменялся с такой же выгодой для первого органа, с какой ранее корректировались взаимоотношения с Большим Совнаркомом: «Все вопросы, касающиеся ассигнований, предусмотренны[х] государственной сметой, изымаются из М[алого] СНК и передаются в НКФ, где рассматриваются с участием ответственного представителя НК РКИ; на рассмотрение М[алого] СНК они восходят лишь в порядке обжалования действий и распоряжений НКФ в этой области». В области финансов в ведении Малого СНК оставались исключительно «сверхсметные (внесметные) ассигнования»[393]. Таким образом, решение экономических вопросов сосредоточивалось по сути в Совете труда и обороны, потому что нарком финансов заседал в этом Совете на правах постоянного члена и в любой момент должен был заняться согласованием соответствующего финансового вопроса. Собственно, удельный вес финансового ведомства наглядно демонстрирует тот факт, что 2 мая 1922 г. СНК РСФСР провел в Президиуме ВЦИК предоставление наркому финансов и его заместителю «прав[а] решающего голоса в СТО»[394].

25 апреля 1922 г. не иначе как по прямому указанию В. И. Ленина, председательствующий А. Д. Цюрупа произвел в Совете народных комиссаров важную кадровую замену: на посту наркома РКИ РСФСР отсутствовавшего на заседании И. В. Сталина на самого А. Д. Цюрупу[395]. Повод был веский: как справедливо заметил совсем недавно, 27 марта, на XI съезде РКП(б) Е. А. Преображенский, И. В. Сталин, будучи членом Политбюро и одновременно «наркомом двух наркоматов», по определению не был «в состоянии отвечать за работу двух комиссариатов и, кроме того, за работу в Политбюро, в Оргбюро и десятке цекистских комиссий»[396]. Сталин действительно не имел времени для систематической работы в Наркомате РКИ, однако на заседаниях коллегии наркомата периодически появлялся и лично ставил по-настоящему важные вопросы – в т. ч. кадровые, по взаимодействию с высшими государственными органами[397] и по организации аппарата РКИ на местах[398], четко прописывал в резолютивных частях протоколов порядок проведения принятых решений. Занятость наркома имела следствием парадоксальную особенность делопроизводственного оформления протоколов заседаний коллегии Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции: заседания вел И. В. Сталин, а протоколы в качестве «председателя» подписывал В. А. Аванесов, лишь направляя их наркому для информации[399]. В целом следует признать, что на рассмотрение коллегии при Сталине ставили вопросы более важные, чем при Цюрупе. Однако это ни в коей мере не умаляет значения деятельности последнего. Цюрупу до сих пор знают преимущественно по анекдоту о голодном обмороке 1918 г. наркома по продовольствию (оставим сей эпохальный случай без комментариев, тем более что есть ровно такие же основания верить рассказу, как не верить, скептически относясь к реалиям советской жизни и большевистской принципиальности) да по ленинскому «Предписанию», которое исследователи склонны воспринимать без тени иронии: «19/II—1919 г. Предписывается наркому А. Д. Цюрупе ввиду его приступа к работе и необходимости охраны казенного имущества [публикаторы Полного собрания сочинений вождя для тех, у кого помимо чувства юмора атрофировалась сообразительность, пометили в подстрочном примечании: «В. И. Ленин имеет в виду состояние здоровья А. Д. Цюрупы». – С.В.] строго соблюдать [меры] предосторожности: больше двух часов без перерыва не работать, 10 час. 30 мин вечера не работать, приема публике не давать. Ограничительные предписания Лидии Александровны Фотиевой [тут бы вождю помянуть лечащего врача – так нет же: секретаря Совнаркома. – С.В.] исполнять беспрекословно. Пред[седатель] СНК В. Ульянов (Ленин)»[400]. Казенным имуществом вождь вообще именовал своих ближайших соратников по Совнаркому, т. е. по руководству советско-хозяйственным аппаратом[401]. Цюрупа не входил в первый эшелон большевистской верхушки, однако он был твердым, исполнительным организатором, несомненно большого масштаба, с собственной позицией по всем хозяйственным вопросам, человеком, по признанию вождей, «громадной энергии»[402]. Совершенно очевидно, что в конце марта 1922 г. В. И. Ленин еще не планировал полностью сосредоточить деятельность И. В. Сталина на партаппарате. Оппонируя Е. А. Преображенскому в заключительном слове по Политическому отчету ЦК, вождь, пометивший в записи прений, что «Сталин занят кучей дел…»[403], заявил 28 марта буквально следующее: аппараты партийный и советский «страшно трудно» размежевать, поскольку «людей нет! Вот Преображенский здесь легко бросал, что Сталин в двух комиссариатах. А кто не грешен из нас? Кто не брал несколько обязанностей сразу? Да и как можно делать иначе? Что мы можем сейчас сделать, чтобы было обеспечено существующее положение в Наркомнаце, чтобы разбираться со всеми туркестанскими, кавказскими и проч. вопросами? Ведь это все политические вопросы! А разрешать эти вопросы необходимо, это – вопросы, которые сотни лет занимали европейские государства, которые в ничтожной доле разрешены в демократических республиках. Мы их разрешаем, и нам нужно, чтобы у нас был человек, к которому любой из представителей наций мог бы пойти и подробно рассказать, в чем дело. Где его разыскать? Я думаю, и т. Преображенский не мог бы назвать другой кандидатуры, кроме т. Сталина. То же относительно Рабкрина. Дело гигантское […] нужно, чтобы во главе [наркомата] стоял человек с авторитетом, иначе мы […] потонем в мелких интригах»[404]. Видимо, производя рокировку в руководстве органов советского контроля, В. И. Ленин внял призыву Е. А. Преображенского: счел целесообразным освободить И. В. Сталина от по-настоящему ответственного правительственного поста и заставить его сосредоточиться на партаппаратной работе.

В рамках еще большей разгрузки повестки дня Совнаркома и уточнения взаимоотношений Большого и Малого Совнаркомов 2 мая 1922 г. А. Д. Цюрупа продавил на заседании советского правительства образование Комиссии для предварительного рассмотрения финансовых вопросов, подлежащих внесению из Малого СНК в Большой – в составе А. Д. Цюрупы, Г. Я. Сокольникова и А. И. Рыкова. Комиссия должна была рассматривать опротестованные ведомствами решения Малого СНК по вопросам об ассигнованиях кредитов с передачей в Большой СНК исключительно решений одним из трех членов комиссии[405].

18 мая 1922 г. А. Д. Цюрупа сделал доклад «О составе Малого Совнаркома» на заседании Политбюро ЦК РКП(б). Было постановлено: «а) утвердить следующий состав МСНК: Председатель – т. Киселев, зампред – Леплевский (вневед[омственный]), от НКЮ – т. Гойхбарг, от НКФ – т. Чуцкаев, зам. – Дм. Малютин, от РКИ – т. Рузер, безведомств[енный][406] – т. Белов. Во время отсутствия т[т]. Киселева и Леплевского, которые должны лечиться два-три месяца, обязанности Председателя исполняет т. Гойхбарг, т. Леплевского во время его отсутствия замещает в качестве члена (а не зама) Вельман; б) предрешая необходимость включения в МСНК представителей местных советов и представителя ВЦСПС, поручить Оргбюро по соглашению с [ленинскими] замами [в правительстве] наметить кандидатов и провести [назначения] в советском порядке»[407]. Примечательно, что еще в 1921 г., когда на заседаниях Совнаркома председательствовал В. И. Ленин, никакого обращения к высшим партийным органам при проведении назначений наркомов и членов коллегий не было[408].

Уже через два дня, 20 мая 1922 г., СНК РСФСР, под председательством А. Д. Цюрупы, утвердил предложенный партийными органами персональный состав Малого Совнаркома[409]. На том же заседании последним был заслушан доклад А. И. Рыкова «О заседаниях СНК». Постановлено: «Начиная со следующей недели одно заседание СНК во вторник посвящать текущим вопросам, а два заседания – в четверг и субботу – обсуждению бюджета»[410]. Распределение денежных ресурсов оставалось, как видим, важной функцией советского правительства, что называется, гарантом его высокого веса в советской политической системе.

Ориентировочно в 1922 г. имел место эпизод, описанный фактическим руководителем (1922–1924) Малого Совнаркома Г. М. Леплевским в ходе чистки ВКП(б) в 1933 г.: «В недрах СНК контроль имеет специфические черты. […] Прежде всего, наша работа заключается в том, чтобы давать Председателю в первую очередь, давать Совнаркому зрелые, продуманные и хорошо проработанные решения. Но если при этом отсутствует контроль предыдущих решений, то этой продуманности и зрелости все меньше и меньше. Потому что если хорошо проконтролировать исполнение решения, то, оказывается, на практике у нас и народные комиссары вносят целые вороха новых законов, которые являются излишними, если бы хорошо выполнялись старые решения. Поэтому хорошо поставленный контроль освободил бы правительство от принятия новых решений. Чем их меньше, тем лучше их исполнение и легче следить за исполнением. Мне лично пришлось получить большую взбучку от Владимира Ильича за то, что мы в законы вносим большое количество поправок. В свое время, когда был введен железнодорожный тариф, это был чрезвычайно крутой и резкий перелом в нашей стране, это вызвало чрезвычайно высокое напряжение среди наших трудящихся, т. к. они привыкли ездить бесплатно, и после опубликования закона [мы] каждый день вносили поправки. Это вызвало раздражение Владимира Ильича, который угрожал, что вопрос будет поставлен в Совнаркоме вплоть до смены всего состава Малого Совнаркома»[411]. В. И. Ленин выдрессировал Г. М. Леплевского настолько, что, по свидетельству сотрудников, он и при преемниках вождя мировой революции, находясь в отнюдь не блестящей физической форме, исполнял свои обязанности почти образцово. Во время упомянутой чистки деятельность Леплевского его сотрудники характеризовали следующим образом: 1. «Я работаю в Совнаркоме с 1925 г. Работал дежурным секретарем на заседаниях, где председательствовал т. Леплевский. Меня всегда удивляли четкость и быстрота решений т. Леплевского»[412]. 2. «Я с т. Леплевским непосредственно работаю около года. Тов. Леплевский в своей повседневной оперативной работе всегда уделяет много внимания тому, чтобы всесторонне подготовить вопрос, который докладывается Председателю и его заместителям, чтобы не было никаких недоделок. Что характерно для т. Леплевского? Если он чувствует какую-нибудь неувязку, он немедленно же берет телефонную трубку, сговаривается, выясняет неясные стороны и делает соответствующие выводы. В части темпов у Леплевского дело обстоит хорошо»[413].

15 июня 1922 г. Л. Б. Каменев выступил на заседании Политбюро ЦК РКП(б) по вопросу «О докладах замов в Политбюро». Сделал следующее предложение: «1. Обязать Рыкова и Цюрупу раз в неделю не позже вторника присылать в Секретариат Политбюро для рассылки всем членам Политбюро краткую сводку: а) важнейших решений СНК и СТО по вопросам, имеющим общее значение; б) важнейших вопросов, находящихся в разработке. В сводку не должны входить вопросы текущего или распорядительного характера. В сводке отмечаются случаи особо острых разногласий, если таковые имели место при обсуждении в СНК или СТО. 2. Члены Политбюро, если тот или другой вопрос, затронутый в сводке, требует, по их мнению, обмена мнениями в Политбюро, в среду сообщают о том в Секретариат [ПБ], и Рыкову, и Цюрупе»[414]. Постановили: «а) решено принять предложение Каменева; б) составление указанных сводок решено возложить на Смольянинова, который должен представлять их на просмотр и подпись Цюрупе и Рыкову»[415]. Как видим, Л. Б. Каменев, будучи прежде всего полноправным членом Политбюро ЦК РКП(б), попытался поставить Совнарком как властный центр под контроль ПБ. Однако В. И. Ленин потому и был вождем мировой революции, что умел направить энергию соратников в нужное ему русло. При живом и здоровом Ленине подобные инициативы серьезную корректировку внести не могли.

В. И. Ленин продолжал устраивать своим подчиненным «надрания», однако болезнь давала о себе знать: в августе 1922 г. пришлось установить порядок опротестования решений Совнаркома и обеих его ключевых комиссий – Совета труда и обороны и Малого СНК РСФСР. 31 августа Президиум ВЦИК, рассмотрев представленный Совнаркомом «Проект постановления ВЦИК и СНК о порядке и сроках опротестования постановления М[алого] СНК, СНК и СТО», утвердил проект в следующей редакции: «1. Право опротестования постановлений М[алого] СНК, СНК и СТО принадлежит народным комиссарам, членам СТО и руководителям тех учреждений, которые имеют право совещательного голоса в СНК и СТО. Примечание: Право опротестования решения М[алого] СНК предоставляется и Председателю М[алого] СНК. 2. Протесты на постановления М[алого] СНК и СТО рассматриваются в СНК, а на постановления СНК – Президиумом ВЦИК. / Постановления Президиума ВЦИК являются окончательными и опротестование их может быть произведено лишь в порядке внесения соответствующего проекта постановления в Сессию ВЦИК. 3. Протест должен быть подписан народным комиссаром, членом СТО или руководителем учреждения, имеющего право совещательного голоса в СНК и СТО, а в случае болезни или отъезда этих лиц – соответствующим заместителем, и направлен в высшую инстанцию, а копии протеста – в орган, постановление коего опротестовывается. 4. Протесты на постановления М[алого] СНК, СНК и СТО должны быть поданы не позднее семи дней со дня [принятия] постановления. 5. Постановления СНК и СТО немедленно проводятся в жизнь, независимо от их опротестования, за исключением тех случаев, когда состоялось специальное постановление Президиума ВЦИК о приостановке решения СНК и [специальное постановление] Совета народных комиссаров – о приостановке решения СТО»[416]. 16 ноября 1922 г. Президиум ВЦИК, очевидно, по инициативе Малого Совнаркома (присутствовал председатель этого органа Г. М. Леплевский[417], а в протоколе заседания значится, что вопрос внес «СНК»[418]), образовал «Постоянную комиссию для ревизии секретных расходов по ВЦИК и СНК» в составе председателя А. П. Смирнова (от Президиума ВЦИК), А. И. Свидерского (от НК РКИ РСФСР) и М. К. Владимирова (от Наркомата финансов РСФСР) [419]. Отметим, что ранее советское правительство не выступало с предложением о совместном со ВЦИК решении финансовых вопросов, даже имевших чисто аппаратное значение. Комиссия была сформирована и приступила к работе, на что указывает решение Президиума ВЦИК от 16 мая 1923 г. о замене в ней представителя Наркомата РКИ – А. И. Свидерского С. Е. Чуцкаевым[420].

Правда, при этом 17 августа 1922 г. СТО РСФСР, в лучших ленинских традициях, провел через ВЦИК «Положение об уполномоченных наркоматов при ЭКОСО», учреждавшее должности «областных уполномоченных» наркоматов, на которых возлагались следующие задачи: «а) наблюдение за своевременным и точным исполнением всеми органами в пределах области постановлений и распоряжений центра по данному ведомству; б) руководство, объединение и контроль деятельности органов данного ведомства в пределах области; в) составление областных планов по данному ведомству, сводки губернских смет и связи с хозяйственным планом, представление этой сводки и плана с заключением ЭКОСО в соответствующий наркомат и контроль над составлением и исполнением смет местных органов по своему ведомству; г) перераспределение между губерниями с утверждения облЭКОСО денежных и материальных ассигнований по данному ведомству […]; е) выполнение специальных поручений центра»[421], что серьезно усиливало потенциальное значение ЭКОСО. Особо выделялась на общем фоне следующая функция: «Дача заключений по вопросам о назначении и отстранении от должности местных работников данного ведомства в тех случаях, когда, согласно действующих указаний, таковое назначение или отстранение производится центром»[422]. Специально уточнялось: «В экстренных случаях областному уполномоченному предоставляется право отстранения от должности тех работников губерний и области, которые назначаются из центра – с немедленным уведомлением соответствующего наркомата»[423]. Но особенно пикантным было т. н. примечание: «Уполномоченный наркомата является единовременно руководителем областного управления данного наркомата, в случае если таковой там имеется»[424]. Положение, когда НКВД РСФСР с трудом налаживал взаимодействие с местными советскими органами, постепенно менялось, авторитет правительства на местах неуклонно рос.

В. И. Ленин вполне оправился после первого приступа болезни и столкнулся с новой расстановкой сил в высшем большевистском руководстве, а именно с блоком Г. Е. Зиновьева с И. В. Сталиным. Для нейтрализации все растущего, как это было в 1918 г. с Я. М. Свердловым, авторитета И. В. Сталина В. И. Ленин попытался усилить позиции во власти Л. Д. Троцкого. Организм вождя стремительно сдавал, а потому устроить, как он это делал раньше, широкомасштабное наступление по всем фронтам – от контроля над кремлевскими переговорами по прямому проводу и до созыва и планирования партийного форума – вождь уже был не в состоянии. Он должен был экстренно найти кого-то из членов высшего большевистского руководства, на которого можно было опереться в интриге против И. В. Сталина. Идеально подходил, конечно же, давнишний ленинский соратник-оппонент Л. Д. Троцкий, которому В. И. Ленин предложил пост заместителя председателя Совнаркома.

Исследователь С. А. Павлюченков связал такое предложение со сложившейся традицией, согласно которой пленумы ЦК и заседания Политбюро непременно вел председатель Совнаркома или его ближайший заместитель[425]. Ссылка на источник отсутствует, однако исследователь, очевидно, припомнил фразу из воспоминаний Н. С. Хрущева: «…председательствовал на заседаниях в [19] 30-е годы не Генеральный секретарь ЦК, а Председатель Совета народных комиссаров»[426].

Несомненно, подобное предположение логично, хотя несколько настораживает тот факт, что ближайшим ленинским заместителем по Совнаркому был А. И. Рыков, однако в условиях отсутствия основателя партии заседания Политбюро вел другой заместитель вождя по Совнаркому – Л. Б. Каменев[427]. Более того, есть основания полагать, что традиция, о которой поминает С. А. Павлюченков, сложилась только во второй половине 1920-х гг.[428] Сразу после смерти В. И. Ленина (1924) заседания продолжал, как и во время болезни вождя, вести Л. Б. Каменев, возглавивший не Совнарком, а Совет труда и обороны. М. П. Томский прямо заявил на заседании Политбюро 2 ноября 1925 г.: «Тов. Каменев председательствует как член ЦК и как член Политбюро, а не просто как Председатель СТО. Это ни в какой степени не связано одно с другим»[429]. Во второй половине 1920-х гг. председательствование на заседаниях Политбюро ЦК ВКП(б) напрямую не зависело от избрания председателем СНК СССР или снятия с этого поста. После разгрома Правой оппозиции А. И. Рыков, оставаясь председателем СНК СССР до декабря 1930 г., был, по настоянию И. В. Сталина, отстранен от председательствования на заседаниях Политбюро уже в октябре 1929 г.[430] Очевидно, суть ленинского предложения была иной: в условиях, когда Л. Д. Троцкий, по крайней мере номинально, оставался главой военного ведомства, В. И. Ленин мог, поставив его по совместительству на важный правительственный пост, рассчитывать на обратное перетекание политической власти из Политбюро в Совет народных комиссаров под своим председательством – в случае более чем вероятного при выздоровевшем основателе партии успеха подобная комбинация привела бы к полному краху сталинских амбиций. Между прочим, перед назначением И. В. Сталина генеральным секретарем ЦК вождь перестраховался – в резолюции XI съезда РКП(б) «Об укреплении и новых задачах партии» было зафиксировано: «Партийные организации […] стали систематически обрастать большим аппаратом, обслуживающим партийные организации. Этот аппарат, постепенно разрастаясь, сам, в свою очередь, стал приобретать бюрократический налет и поглощать чрезмерное количество сил. Одной из важнейших задач партии является сократить аппарат обслуживания партии в его бюрократической части – задача, к которой Центральный комитет и местные организации уже приступили»[431].

11 сентября 1922 г. вождь написал В. М. Молотову как секретарю и члену ЦК РКП(б): А. И. Рыков получил отпуск до возращения 20 сентября А. Д. Цюрупы; сам В. И. Ленин должен был вернуться к практической работе в Совнаркоме не ранее 1 октября. Под предлогом невозможности взвалить работу на плечи одного Цюрупы Ленин предложил «назначить еще двух замов (заместителя Председателя СНК и заместителя Председателя СТО)», а именно Л. Д. Троцкого и Л. Б. Каменева, и распределить между ними работу при участии «моем и, разумеется [явное лишнее вводное слово. – С.В.], Политбюро как высшей инстанции»[432], прямо заявив о собственном приоритете. Л. Д. Троцкий, который не желал быть чьим-либо заместителем, как и следовало ожидать, отказался. За предложение В. И. Ленина голосовали И. В. Сталин (демонстративно, понимая, что Л. Д. Троцкий сам будет против), А. И. Рыков, М. И. Калинин; воздержались М. П. Томский, пассионарный запас которого истощился после длительной Профсоюзной дискуссии, и Л. Б. Каменев, который, будучи значительно порядочнее иных большевистских вождей, отнюдь не сразу присоединился к сталинско-зиновьевскому блоку[433]. Политбюро «с сожалением» констатировало «категорический отказ» Л. Д. Троцкого и предложило «приступить к исполнению обязанностей заместителя до приезда» А. Д. Цюрупы Л. Б. Каменеву[434]. Согласившись по сути «совместить» партийное кресло с советским, Л. Б. Каменев серьезно упрочил свои позиции во власти и полностью вернул расположение В. И. Ленина, серьезно пошатнувшееся в конце 1917 – начале 1919 г. в связи с совместным с Г. Е. Зиновьевым демаршем в преддверии Октябрьского переворота, по итогам событий, связанных с несостоявшемся формированием «однородного социалистического правительства», и, наконец, с дискуссией о ВЧК[435] и двусмысленным поведением Л. Б. Каменева[436] в ходе борьбы основателя партии за власть с самопровозглашенным «Председателем ЦК РКП» Я. М. Свердловым. Именно с согласием Л. Б. Каменева поддержать своим авторитетом ленинскую властную рокировку, а также, как установлено в историографии, принять участие в создании «нового хозяйственного механизма»[437] следует связать прочные позиции во власти Каменева в первой половине 1920-х гг., противоречивость которых также отмечена в историографии: «Текущая хозяйственная работа все более захлестывала Каменева, все меньше оставалось времени для участия в решении других вопросов, возможно, поэтому его участие в делах управления партией едва просматривается, а участие в решении вопросов, выходящих за рамки чисто экономических (кроме тех, что обсуждались коллегиально в Политбюро), можно, не боясь ошибиться, охарактеризовать как эпизодическое»[438]. Постоянно обвиняя в духе ленинских характеристик Сталина в грубости, исследователи, как правило, не учитывают, что грубость этого лидера партии была пределом такта, если вспомнить о манере выражаться истеричного Зиновьева. Следует обратить особое внимание на тот факт, что Каменев, будучи интеллигентом по духу и воспитанию и выгодно – в человеческом плане – отличаясь от Сталина с Зиновьевым, вообще занял нейтральную позицию в конфликтах Ленина с товарищами по высшему руководству РКП(б) и (почти!) до конца остался верен вождю. Видимо, дал о себе знать атавизм пиетета в отношении политического учителя. Притом что, в отличие от Сталина с Зиновьевым, Каменев не умел фарисейски подчеркивать факт своего ученичества[439].

Именно в контексте укрепления властных позиций Совнаркома следует рассматривать тот факт, что 12 декабря 1922 г. В. И. Ленин с 12 до 14 часов, и это – в условиях «повторения болезни»[440], беседовал со всеми тремя своими заместителями: А. И. Рыковым, Л. Б. Каменевым и А. Д. Цюрупой[441]. Тройка соратников изложила вождю свой взгляд на распределение обязанностей между заместителями, по крайней мере, на ближайшие три месяца, на которые, по ее расчетам, выбывал из политического процесса премьер-министр. Ленину предложения не понравились – особенно рыковские, и на следующий день он продиктовал по телефону свое видение проблемы, в основе которой лежало стремление «теснее согласовать» распределение заместителей по наркоматам со способностями каждого «к чисто администраторской работе». Вождь настаивал на строгом отделении «функции председательствования и контроля за правильностью юридических формулировок» декретов и постановлений Финансового комитета и т. п. нормативных актов «от функций проверки и улучшения административного аппарата»[442]. По мнению В. И. Ленина, «председательствование, контроль за правильностью формулировок и т. д.» наиболее подходили Л. Б. Каменеву, тогда как функции чисто административные – А. Д. Цюрупе и А. И. Рыкову[443]. В. И. Ленин откладывал окончательное решение вопроса до своего возвращения после лечения, но признавал за заместителями во время своего отсутствия право распределять обязанности по собственному усмотрению (как видим, последнее слово вождь, не имевший обыкновения ничего пускать на самотек и привыкший за пять лет к совнаркомовской «вермишели», оставил за собой)[444]. Ленин напомнил, что все три его заместителя в ходе разговора напрочь забыли об «Экономической жизни», и рекомендовал возложить контроль за ней на А. И. Рыкова, что в очередной раз подтверждает отсутствие строгого распределения обязанностей между ленинскими заместителями в Совнаркоме и Совете труда и обороны. В противном случае он предложил бы курировать газету Л. Б. Каменеву, поскольку впоследствии именно он занял председательское кресло в Совете труда и обороны, печатным органом которого являлась «Экономическая жизнь». Помимо тройки замов по Совнаркому В. И. Ленин переговорил в тот день с Ф. Э. Дзержинским и членом РСДРП с 1902 г., совнаркомовским аппаратчиком Б. С. Стомоняковым, представлявшим в 1920 г. РСФСР в Берлине[445].

На следующий день В. И. Ленин вызвал в 12 часов Л. А. Фотиеву и продиктовал ей три письма, в числе которых – письма трем своим заместителям по Совнаркому о распределении их обязанностей. С 12 часов 30 минут до 14 часов 35 минут (два часа пять минут) вождь беседовал с посетившим его И. В. Сталиным. Остался в весьма недурном расположении духа[446]: убедившись, что вождь еще сохраняет бодрость духа, генсек предпочел временное тактическое отступление и признание ошибочности своей позиции по вопросу о монополии внешней торговли.

В конце 1922 – начале 1923 г., в рамках работы над статьями «Как нам реорганизовать Рабкрин» и «Лучше меньше, да лучше!», В. И. Ленин предложил коренное реформирование системы высших партийных и государственных органов, по итогам которого центр власти должен был окончательно вернуться в Совнарком. Однако тяжелая болезнь не позволила вождю навязать товарищам по ЦК РКП(б) и его Политбюро свою волю[447]. Именно трио ленинских замов, реально руководившему советским правительством, пришлось отстаивать прерогативы этого самого правительства, когда вождь перестал иметь какие-либо взаимоотношения с окружающей действительностью, а потом и вовсе ушел в Историю «вечно живым» символом советской власти.

Рассказывая на склоне лет позднесоветским читателям о сути внутрипартийных дискуссий 1920-х гг., А. И. Микоян констатировал: «Дискуссии эти были именно внутрипартийными, т. е. велись споры между единомышленниками в главном – т. е. между людьми, являвшимися коммунистами, целью которых было строительство нового общества. Конечно, порой некоторых так “заносило”, как, например, Троцкого (указать в этом месте кого-либо другого правоверный сторонник генерального линии партии и не мог. – С.В.), что личные амбиции на непогрешимость и правоту всегда и во всем в силу самой логики борьбы переходили грань допустимого, проявляли неподчинение решениям большинства, т. е. нарушали устав партии. Думаю, что в отношении некоторых других руководителей, включая Сталина, также можно сказать, что к идейной борьбе примешивался личный фактор, соперничество за престиж и руководящие позиции в партии. Но для громадного большинства других членов партии было ясно одно – в трудных условиях первых лет существования первого в мире социалистического государства опасность раскола партии означала опасность гибели революционных завоеваний. Вместе с тем можно понять, что многие члены партии, не имея готовых рецептов строительства социалистического общества, не видели в дискуссиях ничего удивительного, с жаром в них участвовали. Я бы даже сказал, что в ходе дискуссий рос теоретический и политический уровень коммунистов, ибо они заставляли окунаться в марксистскую литературу, сравнивать тезисы различных лидеров течений и т. д.»[448]

Экономическая составляющая внутрипартийных дискуссий 1920-х гг. стала предметом многочисленных исследований. Проблему поставил в полном объеме основатель большевистской партии (1922): в Советском государстве сложилось «…положение, совершенно невиданное в истории, когда у пролетариата, у революционного авангарда совершенно достаточно политической власти, а наряду с этим – государственный капитализм. Гвоздь вопроса в том, чтобы мы поняли, что это тот капитализм, который мы можем и должны допустить, который мы можем и должны поставить а рамки, ибо капитализм этот необходим для широкого крестьянства и частного капитала, который должен торговать так, чтобы удовлетворять нужды крестьянства. Необходимо дело поставить так, чтобы обычный ход капиталистического хозяйства и капиталистического оборота был возможен, ибо это нужно народу (отказ от марксистской фразеологии. – С.В.), без этого жить нельзя. […] Сумейте вы, коммунисты, вы, рабочие, вы, сознательная часть пролетариата, которая взялась государством управлять, сумейте вы сделать так, чтобы государство, которое вы взяли в руки, чтобы оно по-нашему действовало. А вот мы год пережили, государство в наших руках, – а в новой экономической политике оно [государство, в смысле государственный аппарат. – С.В.] в этот год действовало по-нашему? Нет. Этого мы не хотим признать: оно действовало не по-нашему. […] Вырывается машина из рук: как будто бы сидит человек, который ею правит, а машина едет не туда, куда ее направляют, а туда, куда направляет кто-то, не то нелегальное, не то беззаконное, не то бог знает откуда взятое, не то спекулянты, не то частнохозяйственные капиталисты, или те и другие, но машина едет не совсем так, а очень часто совсем не так, как воображает тот, кто сидит у руля этой машины»[449].

Общеизвестно, что члены большевистского руководства сходились в необходимости «усиления социалистических элементов в общенародном хозяйстве»[450], однако на этом, собственно, единство в экономических взглядах и заканчивалось. В 1925 г. Н. И. Бухарин, проанализировав первые три раунда внутрипартийной борьбы, развернувшейся после «отхода» от власти В. И. Ленина, констатировал, что в целом дискуссия велась вокруг «соотношения между рабочим классом и крестьянством»[451] в условиях нэпа. Изучив становление и развитие советской политической системы в 1917—1930-е гг., Е. Г. Гимпельсон сделал вывод в том же духе: «…возникавшие в [19]20-е гг. одна за другой оппозиции в правящей партии, проходившие ожесточенные дискуссии были вызваны трудностями движения к социализму в рамках нэповских реформ. Концепции противников всех дискуссий не выходили за пределы “заколдованного” круга ортодоксальных марксистских догм. Все дискутанты были их пленниками, балансировали между нэпом и его неприятием. Это определяло то общее, что объединяло их, независимо от, казалось бы, непримиримых “платформ”. Все исходили из необходимости преодоления опасности сползания к капитализму, но по-разному понимали этот процесс»[452]. Не зря Г. Е. Зиновьев, который готовился официально выступить с критикой сталинского курса на построение социализма в «одной, отдельно взятой» стране, процитировав фрагмент последнего ленинского выступления на заседании Моссовета – «Россию нэповскую мы превратим в Россию социалистическую», – заявил в 1925 г. ленинградским партийцам: «Как превратить, в каком темпе превратить – вот вопрос, над которым мы (большевики. – С.В.) работали и будем работать годами»[453].

В то время аппаратная, что называется, госучрежденческая составляющая советской политической истории и внутрипартийной борьбы в 1920-е гг. не стала предметом самостоятельного исследования, поскольку до сих пор считается, что уже в 1923–1924 гг. Политбюро превратилось в «гипертрофированное сверхправительство»[454]. Однако опубликованные в последнее время стенограммы заседаний Политбюро в совокупности с архивными документами опровергают устоявшиеся в историографии положения.

10 января 1923 г. Президиум ЦИК СССР, на основании постановления 1-й сессии ЦИК СССР, образовал Комиссию по выработке «Положения о СНК, СТО и наркоматах Союза» в составе М. И. Калинина, Т. В. Сапронова, председателя Белорусского Совнаркома А. Г. Червякова, П. Г. Мдивани, А. И. Рыкова, Г. Л. Пятакова, А. С. Енукидзе, А. Д. Цюрупы, Д. И. Курского, А. А. Андреева, В. А. Аванесова, А. Г. Белобородова и В. П. Ногина. Как видим, основу комиссии составили ответственные руководители РСФСР. Наркоматам РСФСР: по военным и морским делам, иностранным делам, внешней торговле, почт и телеграфов, финансов, труда, РКИ, продовольствия, а также ВСНХ – было указано представить в комиссию проекты положений о наркоматах не позднее 10 февраля 1923 г. Созыв комиссии возлагался на М. И. Калинина, в его отсутствие – на А. С. Енукидзе. Комиссия обязывалась представить в Президиум ЦИК СССР положения о СНК, СТО, 8 указанных наркоматах и ВСНХ СССР[455]. На том же заседании была выбрана Комиссия по составлению проекта организации наркоматов и намечению персонального состава наркоматов для внесения на утверждение Апрельской сессии ЦИК СССР. В комиссию вошли М. И. Калинин, Г. И. Петровский, И. В. Сталин, А. И. Рыков, Л. Б. Каменев, А. Д. Цюрупа, М. П. Томский, ответственный секретарь ЦК КП Украины Ф. Я. Кон, председатель Совнаркома Белоруссии А. Г. Червяков, председатель Совнаркома и нарком по военным делам Армении и одновременно заместитель председателя Совнаркома Закавказской СФСР А. Ф. Мясников (Мясникян) и А. С. Енукидзе[456]. Подбор и расстановка кадров были важнее утверждения положений, поэтому в данную комиссию вошли все ленинские заместители в правительственных органах и Сталин как главный большевистский кадровик[457].

Во время болезни В. И. Ленина положение в верхушке советско-хозяйственного механизма осложнилось, о чем вполне логично заявил на XII съезде РКП(б) 21 апреля 1923 г. П. А. Богданов: «… промышленность больше, чем кто-либо другой, страдает от того, что она зависит сразу от трех “замов”: от Председателя СТО (Рыков), по финансовой линии от финансового комитета (Каменев) и, в-третьих, от “зама”, который специально наблюдает над промышленностью (Цюрупа)»[458]. Естественно, тройственность руководства не способствовала единству экономической политики Советского государства и высокому удельному весу правительственных органов в политической системе. П. А. Богданов настаивал на еще большем разграничении компетенций Совета народных комиссаров и Совета труда и обороны – с освобождением последнего органа от руководства непрофильными наркоматами[459]. Правда, никаких организационных выводов из предложения П. А. Богданова не последовало, за тем исключением, что, вследствие отъезда в отпуск Г. Л. Пятакова, по предложению А. И. Рыкова 6 октября 1923 г. Политбюро ввело П. А. Богданова в состав СТО СССР[460].

Персональный состав союзного Совета труда и обороны отличался высокой степенью стабильности, изменения были незначительны. 7 мая 1923 г. А. И. Догадов заменил в Совете труда и обороны А. А. Андреева[461]. 9 мая 1923 г. Малый Президиум ВЦИК в составе Т. В. Сапронова, А. С. Енукидзе, Ю. Х. Лутовинова и Л. П. Серебрякова, рассмотрев вопрос «О назначении т. Рыкова зампредседателя СТО и председателем ВСНХ и о назначении т. Богданова заместителем его по ВСНХ», постановил: «Утвердить и опубликовать»[462]. Таким образом, А. И. Рыков стал одновременно и заместителем председателя СНК, и заместителем председателя Совета труда и обороны. 3 июля 1923 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло предложение секретаря и члена Президиума Центрального исполнительного комитета А. С. Енукидзе членам Комиссии ЦК по руководству 2-й сессией ЦИК СССР поручить Президиуму ЦИК СССР «подготовить проекты положений о ЦИКе, СНК и наркоматах» СССР, а также «проект положения о бюджетных правах Союза ССР и союзных республик для внесения их на ближайшую сессию ЦИКа Союза ССР»[463] – «с тем, чтобы вопрос об организации СТО [С] ССР был передан на разрешение Президиума ЦИКа СССР»[464]. Через два дня, 5 июля, Политбюро поручило провести решение об организации СТО СССР (наряду с Центральным статистическим управлением СССР) на заседании ЦИК СССР его председателю М. И. Калинину[465]. Как мы увидим в дальнейшем, это – едва ли не единственный случай, когда ЦИКу СССР доверили что-либо определить в жизни союзного Совета труда и обороны.

4 июля 1923 г. пленум ЦК РКП(б) принял по отчетам Политбюро и Совнаркома постановление провести слияние Совета труда и обороны и Финансового комитета «и образование из СТО единого направляющего органа в составе [ленинских] замов и представителей необходимых ведомств или же персонально»[466].

5 и 12 июля, 2 августа 1923 г. Политбюро, на основе постановления пленума ЦК, приняло ряд решений по изменению персонального состава и организации деятельности СНК, СТО и «заглавной тройки» Госплана СССР, а также СНК и Госплана РСФСР[467]. В частности, 12 июля 1923 г., рассмотрев вопрос «О реорганизации и составе СТО», Политбюро ЦК РКП(б) утвердило следующий состав Совета: председатель – В. И. Ленин; заместители Председателя – Л. Б. Каменев, А. И. Рыков («с заместителем» заместителя Г. Л. Пятаковым), А. Д. Цюрупа; члены – Л. Д. Троцкий (с заместителем Э. М. Склянским), Ф. Э. Дзержинский, Г. Я. Сокольников и Г. М. Кржижановский; кандидаты в члены – В. Я. Чубарь и М. Д. Орахелашвили[468].

Июльская 1923 г. сессия ЦИК СССР провела решение Политбюро ЦК РКП(б) в советском порядке: утвердила союзный Совет народных комиссаров под формальным председательством В. И. Ленина, в выздоровление которого, впрочем, никто не верил. Естественно, руководящие кадры прежнего республиканского правительства составили костяк нового – союзного, хотя членов союзного правительство было значительно больше[469]. Как уже говорилось, заместителями председателя СНК СССР стали, как и в РСФСР, А. И. Рыков (одновременно – председатель ВСНХ), А. Д. Цюрупа, Л. Б. Каменев (одновременно – заместитель Председателя Совета труда и обороны); к ним присоединились формально В. Я. Чубарь (одновременно – председатель СНК Украины), М. Д. Орахелашвили (одновременно – председатель СНК ЗСФСР), реально не принимавшие серьезного участия в союзном государственном управлении, будучи главами республиканских правительств. Девятью (помимо А. И. Рыкова) наркомами стали: иностранных дел – Г. В. Чичерин, по военным и морским делам – Л. Д. Троцкий, внешней торговли – Л. Б. Красин, путей сообщения (и одновременно – председателем ОГПУ) – Ф. Э. Дзержинский, почт и телеграфов – И. Н. Смирнов, РКИ – В. В. Куйбышев, труда – В. В. Шмидт, продовольствия – Н. П. Брюханов (15 апреля 1924 г. наркомат ликвидировали), финансов – Г. Я. Сокольников[470].

3 августа 1923 г. был официально образован в качестве комиссии при СНК СССР союзный Совет труда и обороны. «Положение о Совете труда и обороны Союза ССР» утвердил, соответственно, Совет народных комиссаров СССР. СТО СССР, в отличие от Совета обороны, представлял собой не высший чрезвычайный внеконституционный орган, как это было в 1918 г., а комиссию при союзном Совнаркоме. «Положение…» было впервые проигнорировано после смерти В. И. Ленина. Вопреки статье 2-й, гласившей, что «Председателем Совета труда и обороны является Председатель Совета народных комиссаров», в 1924 г. состоялся раздел ленинских председательских постов в Совете народных комиссаров и Совете труда и обороны. Первый занял А. И. Рыков, второй – Л. Б. Каменев. При том, что в последние недели ленинской болезни будущим председателем СНК СССР наркомы, по всей видимости, считали Л. Б. Каменева[471]. В. М. Молотов заявил в беседе с журналистом Ф. Чуевым (1972): «После смерти Ленина, когда остались три его заместителя (Цюрупа, Рыков и Каменев), мы обсуждали вопрос, кого назначить Председателем Совнаркома. Были сторонники Каменева, но Сталин предпочитал Рыкова, потому что тот хоть и был за включение в правительство меньшевиков и эсеров, но против Октябрьской революции не выступал открыто, как Каменев. К тому же играло роль и то, чтобы во главе правительства стоял русский. В то время евреи занимали многие руководящие посты, хотя составляли невысокий процент населения страны»[472]. В. М. Молотов заявил это многие годы спустя, когда все давно привыкли, что все решал И. В. Сталин. Несомненно, от мнения Сталина зависело многое, однако в 1924 г. едва ли оно могло стать решающим. Но в рассуждениях Молотова есть логика, когда он пишет о «национальной подоплеке» принятия окончательного решения. Постановка на ленинский пост русского А. И. Рыкова действительно могла быть уступкой представителям «великого русского народа», если по сталинскому тосту 1945 г., в руководящем ядре большевистской партии.

Как сказано в отчете Комиссии законодательных предположений СНК СССР за два с половиной года ее существования, направленном для сведения председателем комиссии В. П. Антоновым-Саратовским И. В. Сталину[473], в системе правительственных органов СССР было создано некое подобие Малого СНК – Особая подготовительная комиссия по административно-финансовым и законодательным вопросам, однако «по мере развития советского строительства работа СНК Союза и СТО все более и более осложнилась, причем резко выделились два русла работы: по линии административно-финансовых мероприятий и по линии развития, уточнения и упорядочения союзного законодательства»[474]. Когда стало ясно, что объединение обеих групп вопросов в единой подготовительной комиссии «невозможно без явного ущерба», было принято решение разделить комиссию на две самостоятельные – Комиссию законодательных предположений и Административно-финансовую комиссию»[475]. Таким образом, полной кальки с РСФСР при формировании правительственных органов СССР не получилось. Была создана система не из трех правительственных органов (СНК, СТО и Малый СНК), как это было при В. И. Ленине, а из двух – Совнаркома и СТО. Выстраивать систему взаимодействия двум ключевым правительственным органам пришлось заново, да еще и в отсутствии Ленина как объединяющего и направляющего начала.

19 апреля 1923 г. Н. И. Бухарин признал: взаимоотношения Политбюро и СНК – это «…один из тех вопросов, которые имеют довольно крупное политическое значение»[476]. В условиях, когда В. И. Ленин периодически бывал в здравом уме и твердой памяти, конфликт между партийным (ЦК и две его коллегии – Полит- и Оргбюро) и советско-хозяйственным руководством (СНК РСФСР – СССР и Совет рабочей и крестьянской обороны – Совет труда и обороны) был невозможен. Когда в 1919 г. Оргбюро явочным порядком взяло на себя кадровые назначения на ряд ответственных постов в советско-хозяйственный аппарат[477], ни малейшей тени беспокойства по этому поводу В. И. Ленин не выразил. В конце 1922–1923 г. ситуация стала значительно более сложной.

Как и в конце 1917 г., в начале 1920-х гг. сохранялось положение, при котором члены СНК в значительной своей части входили в большевистский ЦК. По справедливому замечанию К. Б. Радека (18 апреля 1923 г.), «в ЦК партии сидят товарищи, которые или руководят целым рядом экономических отраслей, или стоят в ближайшей связи с этой работой. Сидит т. Рыков, сидит т. Сокольников», а также другие члены и кандидаты ЦК – такие, как «тт. Пятаков [и] Смилга»[478]. Генеральный секретарь ЦК РКП(б) И. В. Сталин, повсеместно расставляя преданные себе кадры, не мог посредством Секретариата расставлять только членов СНК и СТО РСФСР – СССР: утверждению в Политбюро ЦК РКП(б) подлежали даже кандидатуры членов коллегий наркоматов, которых выдвигали Секретариат и Оргбюро[479]. Перетасовать ленинских наркомов без согласия товарищей по Политбюро, как он это проделывал с руководителями местных партийных организаций, Сталин не мог.

Своими именами политическую подоплеку дискуссии о месте и роли Политбюро и Совета народных комиссаров в политической системе назвал партийный правдоруб В. В. Осинский, которого, неизменно критикуя, В. И. Ленин ценил за умение вникать в суть проблемы и видеть за событиями людей: «…никакими формулами […] не поможешь, и никакие конституции и писания на бумаге не помогут в смысле установления правильного разделения труда и в определении того, кто что должен делать: что принадлежит Политбюро, что Совнаркому»[480]. Следовало решить вопрос «о составе и объеме органов и о персональной их связи»[481]. Высшие партийные руководители, по замечанию Осинского, стремились, «чтобы все советские дела были в компетенции Политбюро [как] партийного органа», «в то же время» отказываясь «из Политбюро управлять, потому что […] из партийного органа» управлять «невозможно»[482]. При этом «Совнарком или как[ую]-нибудь друг[ую] (нами подчеркнута гениальная по своей точности дефиниция. – С.В.)» члены Политбюро стремятся сделать «только техническим органом, куда боятся сажать ответственных людей потому, что они съедят Политбюро, окажут ему конкуренцию»[483]. Такая политика была справедливо признана Осинским «…самой вредной на свете»[484]. Политбюро становилось попросту собакой на сене: если говорить несколько упрощенно, само оно не руководило социалистическим строительством, а Совнаркому как органу руководства экономической политикой не позволяло решать ключевые вопросы.

К. Б. Радек на Бауманской районной конференции РКП(б) гор. Москвы 7 января 1924 г. справедливо заметил: «Когда мы в [19] 19–19] 20 гг. имели Гражданскую войну, мы милитаризовали партию, когда в [19]21–19]22 гг. не было Гражданской войны, и нищета принуждала нас, хотя в более мягкой форме, дальше держать партию в руках партаппарата»[485]. В условиях «нищеты» ни о какой самостоятельности хозяйственных органов действительно не могло быть и речи. Вместе с тем, согласно официальной статистике за этот же период, добрая половина старых большевиков находилась на работе именно в советско-хозяйственном аппарате, а не в партийном: на работе «в хозорганах» трудилось 26 % большевиков, на административно-советской – 24 % (всего – 50 % «на хозяйственной и советской работе»), на профсоюзной работе – 10 %, на партийной работе – 9 %, на военной работе – 5 %, «у станков» – и вовсе 0,7 %[486].

После XI съезда РКП(б) «избранный» генеральным секретарем ЦК И. В. Сталин провел коренную реорганизацию дела учета и распределения партийных кадров. Большевистский ЦК (точнее, генсек) – специально занимался, по признанию В. В. Куйбышева, сформированием «мощного» Учетно-распределительного отдела Секретариата: «…подкрепил его новыми силами, дифференцировал его работу по отдельным отраслям с тем, чтобы партия имела возможность тщательнейшим образом проверять работников, ставить лучших, выдвигать более подходящих работников на все хозяйственные посты»[487]. И. В. Сталин возложил на Учетно-распределительный отдел ЦК подбор, расстановку и перетряску не только руководства местных партийных организаций, но и, по его собственному выражению, «всего промышленного комсостава, при помощи которого партия» держала в своих «руках» советско-хозяйственный аппарат и осуществляла руководство им[488]. 4 октября 1922 г. состоялось совещание секретарей партийных ячеек центральных учреждений, которое заслушало доклады о задачах учета, составлении характеристик и технике учета ответственных работников центральных учреждений. Совещание постановило: «1. Инструкцию ЦК об учете ответственных работников центральных учреждений принять к неуклонному исполнению. 2. Недостающие материалы, личные листки по требованию Учраспреда представлять своевременно. 3. Составление характеристик начать немедленно. Установить для всех ячеек срок представления характеристик не позднее 5 ноября с.г. 4. Для установления регулярной связи ячеек центральных учреждений с Учраспредом ЦК, помимо присылки сведений об изменении по форме 12а (очевидно, о перемещениях работников. – С.В.), установить обязательную явку секретарей ячеек ежемесячно не позднее 5-го числа в Учетный п[од] отдел со списками наличия ответ[ственных] работников на 1-е число каждого месяца»[489]. Это было грубым вторжением в ленинскую епархию.

21 октября секретарь и член ЦК В. М. Молотов и заведующий Учетно-распределительным отделом ЦК С. И. Сырцов направили председателю Малого СНК А. С. Киселеву для «все[х] руководител[ей] советских, профессиональных, кооперативных и военных учреждений» дополнение к Инструкции по учету ответственных работников центральных учреждений. Подчеркнув «особое значение предстоящего учета и необходимость присылки на утверждаемых работников возможно более полных, конкретных, всесторонне характеризующих их характеристик (так в тексте. – С.В.)», аппаратчики ЦК указали: «1. Составление характеристик на работников, предусмотренных 6-м п[унктом] Инструкции, необходимо поручить наиболее знакомому с работниками члену коллегии или президиума учреждения. 2. Материалы для характеристики членов коллегии и президиума учреждения даются непосредственно руководителям последнего, и на основании их Учраспред ЦК составляет характеристики». Кроме того, Молотов и Сырцов обращали внимание советско-хозяйственных руководителей на установленный порядок «…откомандирования в другие организации или учреждения работников, взятых на учет ЦК»[490].

Правительственный аппарат саботировал распоряжения, поэтому 10 ноября С. И. Сырцов направил в бюро коммунистической ячейки СНК РСФСР гневное послание: «Постановлением Учраспреда ЦК 5 ноября должны [были] быть представлены характеристики на ответ[ственных] работников, а также и [было предписано] явиться секретарям ячеек для сверки наличия ответработников по учреждениям. Постановление в обеих частях не выполнено. / Ставя на вид бюро ячейки невыполнение постановления, Учраспред ЦК предлагает: в 3-дневный срок явиться секретарям ячеек и представить: 1) письменное объяснение о причинах неявки; 2) характеристики; 3) сведения о наличии отв[етственных] работников на ноябрь [1922 г.]; 4) все недостающие л[итерные] листки»[491].

4 декабря 1922 г. Оргбюро ЦК РКП(б) поручило Учетно-распределительному отделу произвести «…учет ответственных беспартийных (! – С.В.) работников»[492]. Это была заявка на масштабные кадровые изменения.

4 января 1923 г. В. М. Молотов и С. И. Сырцов констатировали в послании Н. П. Горбунову как аппаратному руководителю Совнаркома: «Проводимый ЦК учет ответработников […] центральных учреждений через ячейки обнаружил ряд недочетов, главным образом, вытекающих из того, что ячейки часто не объединяют всех ответработников данного учреждения»[493]. По заявлению Молотова и Сырцова, «ЦК» (вернее – аппарат ЦК) счел необходимым организовать учет не через ячейки, как предполагалось первоначально, а непосредственно через административные управления центральных советских учреждений, т. е. использовать уже готовый бюрократический механизм в своих целях. Горбунову предписывалось: «1. Выделить парт[ийного] товарища, по возможности связанного с работой Учраспреда [ЦК] учреждения, на которого и возложить работу по собиранию материалов на ответработников и доставке их в ЦК (фамилию выделенного товарища сообщить в Учраспред[отдел] ЦК). 2. Выделенному для этой работы товарищу явиться в Учраспред ЦК за получением инструкции и всех необходимых материалов по учету ответработников»[494]. Правда, центральные государственные органы распоряжения партаппарата выполнять не торопились, за что получили нагоняи от Молотова и Сырцова «…Госплан, Госбанк, Наркомзем, Главмилиция, Наркомфин, (если бы это не подчеркнули в отпуске документа, обязательно подчеркнули бы мы. – С.В.), НКВТ, Центросоюз, Промбанк»[495] (а также ВЦИК и Американская администрация помощи[496] – по всей видимости, персонально К. И. Ландер[497]). Подобное отношение «к заданиям» признавалось в документе «недопустимым»[498]. Кстати, помимо уполномоченного Учетно-распределительный отдел ЦК запросил 11 апреля представить к 13 апреля штаты соответствующих учреждений[499] – для составления организационного отчета Центрального комитета РКП(б) к XII съезду. 18 апреля 1923 г., в разгар работы съезда, в аппарат правительства некому Казаку направлялась «номенклатура должностей СНК, учитываемых Учраспредом ЦК, независимо от квалификации и масштаба товарищей, занимающих их», с предложением не позднее 25 апреля представить недостающие материалы по прилагаемому списку и набором ценных указаний по учету кадров[500]. Пробить ленинских сотрудников оказалось нелегко, но сталинские партаппаратчики, в условиях, когда вождю мировой революции не суждено было оправиться, сумели выломать руки своим оппонентам.

По мнению Центральной ревизионной комиссии, секретариатская инициатива была «очень полезной и необходимой», но одновременно таила в себе «некоторую опасность» в том плане, что «партийный аппарат постепенно сможет перейти на работу, которую должен выполнять […] советский аппарат»[501]. Правда, корень зла Центральная ревизионная комиссия усмотрела в ином: «Когда мы […] присмотрелись к работе всех шести помощников заведующего, каждому из которых поручено соответствующее дело, то увидели […] в каждом наркомате, который они обслуживают, […] большой пробел в смысле правильной постановки организационной работы», полное отсутствие «соответствующих аппаратов в целом ряде учреждений» и как следствие «подмену партийным аппаратом советского»[502]. Как видим, Центральную ревизионную комиссию озаботили вовсе не взаимоотношения партийного и советско-хозяйственного аппаратов, и, в частности, грубое вмешательство Сталина в дела Рыкова, Каменева, Цюрупы и пока еще живого, хотя и безнадежно больного Ленина, а всего лишь необходимость усиления работы ряда подразделений центрального аппарата управления СССР.

Взаимоотношения Политбюро ЦК РКП(б) и СНК СССР Л. Д. Троцкий с большим сарказмом охарактеризовал 23 марта 1923 г.: «Руководит ли Политбюро работой СНК? – Нет. Руководит ли Политбюро работой отдельных комиссариатов? – Нет. Программы работ отдельных комиссариатов, коренные изменения программы на […] длительный период, фактические достижения комиссариатов, их внутренняя организация, способы их действия, подбор в них работников – все это остается целиком вне обсуждения Политбюро, и в огромной части – вне его ведения. / Зато зачастую мелкие второстепенные конфликты между ведомствами сплошь и рядом поступают в Политбюро. Этому последнему приходится решать вопросы – выдать ли тому или другому ведомству в текущем месяце 17 триллионов или 23. Такого рода решение всегда похоже на лотерею, ибо самый вопрос, вырванный из своей связи с другими вопросами и поставленный на 10-минутное обсуждение, не допускает какого бы то ни было планового решения»[503].

На XII съезде РКП(б) в апреле 1923 г. И. В. Сталин с гордостью подытожил годовой опыт деятельности вверенного ему Секретариата ЦК: «За короткий срок удалось учесть наш промышленный комсостав, охватывающий около 1300 директоров, из них […] 29 % партийных […] руководят самыми крупными предприятиями, объединяющими более 300 тыс. рабочих, а 70 % беспартийных директоров руководят предприятиями, охватывающими не более 250 тыс. промышленных рабочих. Мелкими предприятиями руководят беспартийные (учет которых на ответственных должностях, как мы уже знаем, в аппарате ЦК предполагалось вести наряду с партийными. – С.В.), а крупными – партийные. [С]реди директоров-партийцев рабочих втрое больше, чем нерабочих […] – внизу по промышленному строительству, в основных ячейках, не в пример верхам, ВСНХ и его отделам, где коммунистов мало, уже началось овладение предприятий силами коммунистов и прежде всего рабочими. Интересно (и неубедительно. – С.В.), что по качеству своему, по пригодности среди коммунистов директоров оказалось годных больше, чем среди беспартийных […] – партия, распределяя коммунистов по предприятиям, руководствуется не только чисто партийными соображениями, не только тем, чтобы усилить влияние партии в предприятии, но и деловыми соображениями»[504]. Сталин был, видимо, искренне убежден, что «…от этого выигрывает не только партия […], но и строительство всего хозяйства, ибо годных директоров оказывается среди коммунистов гораздо больше, чем среди беспартийных»[505].

Правда, не в меру оптимистичное сталинское выступление серьезно подкорректировало сообщение Центральной ревизионной комиссии РКП(б) о том, что в ряде случаев Учетно-распределительный отдел ЦК, направляя своих работников в наркоматы, лишь вносил элемент дезорганизации в работу государственного аппарата: «Товарищи, решающие судьбу не только председателей и членов правления трестов, но даже директоров фабрик, фактически распоряжаются, ни разу не побывав в той отрасли промышленности, которой они практически руководят, будучи совершенно неориентированными в тех вопросах, которые определяют работу той или иной отрасли промышленности»[506]. Уточнение, что такое положение «легко можно устранить»[507], в корне ничего не меняло.

Естественно, грубое сталинское вмешательство, выразившееся в насаждении на ответственные хозяйственные посты дилетантов, не могло устроить большинство ленинских наркомов, которые привыкли видеть себя во главе пролетарской революции и с возмущением наблюдали, как значительную часть их более молодых, с точки зрения стажа в партии, товарищей партийный диктат довел до боязни апеллировать ко Всероссийскому съезду РКП(б) как верховному партийному органу[508]. В. И. Ленин еще доживал свои дни в Горках, когда старые большевики из Совнаркома во главе с Л. Б. Красиным вынесли дискуссию о первородстве СНК и Секретариата ЦК РКП(б) на Двенадцатый партийный форум.

В начале 1920-х гг. В. И. Ленин вполне допускал принятие ключевых решений в Политбюро ЦК РКП(б) и их простое проведение через СНК и СТО РСФСР «в советском порядке»[509]. Будучи в силе, вождь мировой революции определял в Советской России все, в частности, персонально координировал деятельность Политбюро и рабоче-крестьянского правительства[510], поэтому четкая схема взаимодействия Политбюро и высших правительственных органов отсутствовала. Руководство правительством со стороны ЦК и его органов не носило систематического характера.

10 февраля 1922 г. председатель СНК РСФСР выслушал жалобу Г. М. Кржижановского на бестактность высшего партийного руководства и заступился за одного из своих старейших соратников, направив на следующий день секретарю и члену ЦК В. М. Молотову для согласования по телефону товарищам по Политбюро ЦК РКП(б) следующее послание: «Кржижановский… мне горько плакался», что у Госплана РСФСР «большая работа» по расчету «единого хлебного налога» и «что-де оборвали ее», даже не соизволив выслушать председателя этого органа. Ленин просил предоставить Кржижановскому 3—4-дневный срок и до этого времени постановление о цифре налога «не печатать»[511]. Однако в материалах Политбюро составителям полного собрания сочинений Ленина никакой реакции на просьбу вождя выявить не удалось. Судя по перечню повесток дня заседаний Политбюро, проблему опросом по телефону так и не решили[512].

27 марта 1922 г., вполне в русле составленного В. И. Лениным Политического отчета ЦК, В. В. Осинский констатировал на пленарном заседании XI съезда РКП(б), что Совнарком – «безответственный пасынок» Политбюро «по отношению к самым даже отдельным конкретным (в смысле – второстепенным. – С.В.) вопросам. Если имеется директива Политбюро решить вопрос так, то […] комиссары смолкают. Если надо пересмотреть по существу […] наши наркомы спасуют, потому что имеются особые директивы»[513] из партийного центра.

На ленинских наркомов, прекрасно помнивших то время, когда политический курс определяли они сами, шло двойное давление – с одной стороны, по партийной (на заседаниях Политбюро), с другой стороны, по советской (на заседаниях СТО СССР) линиям. К примеру, нарком внутренней и внешней торговли СССР Л. Б. Красин, которого товарищи по партии еще на III съезде РСДРП 1905 г. (на данном форуме Красина избрали, между прочим, одним из двух вице-председателей бюро[514], причем он был единственным делегатом, у которого было сразу три голоса: два от ЦК, и один от Совета партии, при том, что председатель бюро Ленин имел один голос – от Одесского комитета РСДРП[515]) обвиняли в том, что он за вопросы «технические» превращал «из средства почти […] в цель»[516], сетовал 2 ноября 1925 г. на заседании Политбюро: «…все закупки и продажи НКВТ производил под давлением высших органов – […] СТО и Политбюро…»[517] К тому же Оргбюро и Секретариат ЦК РКП(б) в рамках, по Е. А. Преображенскому, «коммунизирования государственного аппарата»[518], зачастую направляли в советско-хозяйственный аппарат партийцев, не пригодных к сложным функциям государственного управления. Если диктат со стороны руководства Совета труда и обороны ленинские наркомы вынужденно терпели, то вмешательство некомпетентных в хозяйственных вопросах членов Политбюро и Оргбюро/Секретариата в организацию деятельности правительственного аппарата вызывало у них откровенное раздражение. Накапливалось это раздражение медленно, но верно. Первым не выдержал Л. Б. Красин, которого многие завистливые товарищи по партии всегда недолюбливали за принципиальность и профессионализм.

24 марта в преддверии XII съезда РКП(б) дискуссию в печати открыл статьей «Контроль или производство? (По поводу статьи тов. Ленина “Лучше меньше, да лучше”)»[519] нарком внешней торговли и член ЦК РКП(б) Л. Б. Красин. Не зря его оппонент в этот период Л. Б. Каменев заметил: в высшем партийном руководстве «нет человека, которого мы слушали бы с большим вниманием, чем т. Красина, когда он приезжает из-за границы; нет […] из деловых наших советских людей человека, к которому бы мы относились с большим уважением, чем к т. Красину; нет […] из деловых наших людей товарища, которого больше любил бы Ленин, и это засвидетельствуют все ближайшие помощники т. Ленина»[520].

Л. Б. Красин исходил из той обстановки, в которой приходилось действовать РКП(б) в условиях нэпа, т. е. в условиях «изменившихся коренным образом […] обстоятельств деятельности […] партии»[521]. Красин писал, что «пережитая эпоха оборонительной войны привила нам многие качества, от которых надо теперь отучаться»[522]. Относительно выдвинутого Лениным предложения о соединении партийных и государственных органов в области контроля Красин заявил: «Организация верхушки нашей партии, унаследованная нами от изжитого уже периода, не соответствует более тому громадному усложнению и количественному увеличению задач, разрешать которые приходится […] высшим органам партии»[523]. По сути Л. Б. Красин при всех возражениях против «гипертрофированной контрольной службы»[524] поддержал ленинские идеи о «реорганизации Рабкрина», раскритиковав в печати высшее большевистское руководство.

В тот же день, 24 марта 1923 г., в той же «Правде», в рамках толкования поздних ленинских статей, выпустил статью «Реформа Рабкрина или реформа центрального аппарата в целом?» В. В. Осинский. Осинский выразил серьезные сомнения в целесообразности соединения Центральной контрольной комиссии РКП(б) с Наркоматом РКИ СССР, полагая, что второй орган поглотит первый, и при этом советская работа, как и всегда на практике, станет придатком партийной, а партийный аппарат «обогатится» функциями, которые он не сможет осуществлять на должном уровне, что дополнительно поспособствует его бюрократизации.

Осинский считал необходимой реорганизацию работы Рабкрина в сторону сокращения его аппарата и отказа от предварительных ревизий в пользу ревизий выборочных[525] (заметим, что сталинским ядром партии в 1920-е гг. проводились в жизнь именно эти идеи).

Разумеется, ни о каком отказе от гегемонии правящей партии Осинский речи не вел. По оценке Г. Л. Олеха, «…проект политической реформы партийного и государственного аппарата, предложенный Осинским, во многих позициях повторял прежние проекты группы демократического централизма. Рекомендовалось: 1) Политбюро и Оргбюро соединить в исполнительную коллегию ЦК (13–15 чел.), избираемую пленумом ЦК (30–40 чел.) и ему подотчетную; 2) не менее половины коллегии ЦК сделать членами правительства, которые бы возглавляли важнейшие хозяйственные ведомства; 3) вместо трех заместитетелей у Председателя Совнаркома оставить одного; 4) Совнарком из органа законодательного превратить в полномочный распорядительно-управляющий орган; 5) законодательную работу сосредоточить во ВЦИК, созывающий длительные сессии достаточное количество раз. Программа децистов, заблокированная на VIII съезде РКП(б) группой Зиновьева, вновь, уже в 1923 г., всплыла на поверхность»[526]. Добавим от себя: программа децистов никуда не девалась, как никуда не девалась ни во время Профсоюзной дискуссии, ни позднее группа демократического централизма, по-прежнему базировавшаяся в Президиуме ВЦИК и потерявшая позиции в ЦК РКП(б) после удаления с ответственной должности в Секретариате ответственного сотрудника аппарата ЦК В. Н. Максимовского. К тому же отдельные тезисы Осинского и децистов эволюционировали вместе с системой. Отсюда и длительные сессии ВЦИК, к необходимости которых пришел В. И. Ленин, когда готовился к XI съезду РКП(б) 1922 г.

Если позиция Л. Б. Красина полностью отражена на страницах партийной печати, то взгляды В. В. Осинского можно реконструировать в полном объеме лишь с привлечением документов РГАСПИ.

В начале марта 1923 г. неугомонный В. В. Осинский направил в предсъездовский «Дискуссионный листок» свою статью «Ревизия ленинизма и ликвидация безграмотности». Задержав ее на три недели[527], редакция все же опубликовала в четвертом номере опус вечного оппозиционера, сообщив, что ею опущены «…в статье […] некоторые места, печатание которых она считает нецелесообразным и кои подлежат обсуждению исключительно внутри партии»[528]. Притом что формально у Осинского был карт-бланш на выступления в печати: менее чем за год до этого, 24 февраля 1922 г., Оргбюро, рассмотрев «Просьбу редакции “Правды” о привлечении к более регулярному и частому сотрудничеству в “Правде” тт. Троцкого, Зиновьева, Сталина, Сокольникова, Каменева, Пятакова, Томского, Андреева, Рудзутака, Смирнова В. М., Осинского и Яковлева[529]», предложило всем «указанным товарищам более регулярно сотрудничать в газете “Правда”»[530].

26 марта 1923 г. В. В. Осинский направил «На правах рукописи. Только для членов XII съезда РКП» тезисы, которые озаглавил «То, что “подлежит обсуждению исключительно внутри партии”». В тезисах Осинский сразу заявил: указанные редакцией «…“места” составляют около трети […] статьи и выброска их наполовину парализует всю ее (статьи. – С.В.) аргументацию»[531]. В. В. Осинского, который был опасен для большевистских вождей, делегатом на съезд не избрали, что, видимо, было заслугой И. В. Сталина как главного большевистского кадровика. В. В. Осинский не сдался и написал послание будущим участникам съезда: «Не будучи делегатом съезда и не имея возможности на съезде изложить выброшенные редакцией положения, я вынужден их довести до сведения членов съезда в письменной форме. Одновременно члены съезда [должны] судить о возможности беспристрастности редакции “листка” и о том, только ли одна забота об интересах партии в целом побудила к устранению этих мест. Мы перепечатываем здесь весь конец статьи, начиная с того места, где ставится вопрос – какие именно необходимые усовершенствования нашего партийного и советского аппарата не проведены в жизнь»[532]. Осинский – с оговоркой – признал, что большинство требований вечных оппозиционеров, разошедшихся с высшими кадрами РКП(б) еще в 1918 г., удовлетворено: «…если хотите, большая часть наших предложений уже принята партией. Что еще не достигнуто? – Две вещи огромной важности»[533]. Первой была пресловутая «внутрипартийная демократия», остававшаяся, по справедливому указанию Осинского, «“листом бумаги”, который был формально подписан руководящей группой, но который был ею лишен реального содержания. Ибо одновременно с тем, как т. Зиновьев набивал себе мозоли на языке от повторения слова “рабочая демократия”, “партийная демократия” и т. д., он же руководил ожесточенной травлей всякой оппозиции, всякого инакомыслия. Пользуясь преимуществами», о которых подробно говорилось в напечатанном «Дискуссионном листке № 4» тексте статьи Осинского, Зиновьев, по выражению Осинского, «искажал, переиначивал до неузнаваемости мысли всякого оппонента, создавал атмосферу психологического террора, водворяя в партии фракционные нравы, плодящие в ней взаимное озлобление, склочность, угрюмую замкнутость – вместо товарищеской спайки». «Не видим ли мы того же самого и сейчас – перед XII съездом?»[534] – вопрошал Осинский. Судьба т. н. внутрипартийной демократии была действительно плачевна, однако о ней не стал бы сокрушаться Осинский, и не стали бы прибегать к цитатам мы, если бы первый пункт фактических обвинений вечных оппозиционеров, брошенных в адрес «коллективного руководства», не имел отношения ко второму вопросу, носившему стратегический характер. «Вторая недостигнутая вещь, – констатировал Осинский: – упорядочение нашего центрального аппарата (в данном случае имеются в виду высшие политические институции. – С.В.). Тов. Ленин открыл секрет Полишинеля, состоящий в том, что Политбюро решает у нас в конечной инстанции конкретные советские дела. Изложим поэтому без пристрастия, как у нас обстоит дело. / В сущности говоря, в Советской России есть два высших правительственных органа (оставляя в стороне Президиум [В] ЦИК [Тут В. В. Осинский констатировал, что ни ВЦИК, ни его Президиум никаким органом власти после смерти Я. М. Свердлова не только не были, но и не могли стать – благодаря подрывной деятельности вождя в частности и большевистского ЦК в целом. – С.В.]). Один из них – Совет народных комиссаров. Здесь не сидят члены ЦК РКП: из состава правительства, без зам[естителя] председателя, таковых здесь имеется два (реально работающих). Здесь даже не сидят часто лица, несущие на себе полную и формальную ответственность за свое ведомство. Здесь сидят технические “замы”, если же здесь сидят наркомы, то не из категории первоклассных политических деятелей партии. Вся работа СНК сводится к пропуску тех или иных декретов. Ибо СНК есть междуведомственная комиссия по согласованию и редактированию декретов. В Совете народных комиссаров не обсуждаются какие-либо события внешнего (эти вопросы находились в компетенции Политбюро и пленума ЦК. – С.В.) или внутреннего характера, требующие правительственных мероприятий, какие-либо программы действий в связи с таковыми, не делается докладов о работе того или иного ведомства, никому не дается каких-либо организационных и административных директив. Одним словом, СНК не управляет, он только пропускает непрерывную бумажную ленту декретов или смет»[535]. По сути В. В. Осинский припечатал и руководство Совнаркома, и ленинских наркомов (не исключая певшего с ним дуэтом Л. Б. Красина) и раскритиковал самую постановку работы советского правительства. В. В. Осинский мог бы сделать вывод, что советское правительство попало к весне 1923 г. под такой же пресс партийной верхушки, под которым к весне 1919 г. оказался Президиум ВЦИК Советов. Правда, в отличие от последнего, Совнарком по-прежнему ведал сметными ассигнованиями, что не позволяло окончательно превратить его в высший государственный орган, как и ВЦИК Советов – ЦИК СССР, «не обремененный функциональной работой»[536]. В. В. Осинский в своем выводе несколько сгустил краски: «Все это (начиная с подбора состава СНК и многоголовости фактического председательства [намек на Л. Б. Каменева, А. И. Рыкова и А. Д. Цюрупу. – С.В.]), конечно, отнюдь не случайно и объясняется тем, что фактически высшим правительственным органом, в узко-советском смысле, является высший партийный орган – Политбюро. Подчиняя себе СНК не так, как нормальный партийный орган (хотя бы на местах) обычно подчиняет себе советский, а так, как высший советский орган подчиняет себе другой советский, Политбюро, естественно, должно превращать СНК в технический аппарат, дабы не получилось двоевластия»[537]. Добавим: того самого двоевластия, которое имело место в конце 1917–1918 г., ослабло в 1919–1920 гг. и было частично восстановлено В. И. Лениным в 1921–1923 гг. Закончив анализ удельного веса в политической системе Совнаркома, В. В. Осинский логично перешел к Политбюро. Вот тут он, нигде не сгустив краски, в точности описал двусмысленное положение, в котором оказался данный орган РКП(б): «В свою очередь Политбюро, состоя из семи членов, имеет в своих рядах только двух человек, непрерывно работающих в Совнаркоме и хотя бы по декретным понятиям (и ежедневным сношениям) знающих, как идет работа в центральном советском аппарате вообще. Прочие [члены Политбюро] этого текущего опыта не имеют. При этом именно только в Политбюро обсуждаются конкретные события внешнего и внутреннего характера, требующие советских мероприятий, и принимаются по ним решения. Но, понятное дело, и Политбюро за управление не берется, в результате чего настоящее координирование действий не осуществляется нигде»[538]. Именно в этом был гвоздь вопроса, именно это волновало всех большевиков, кому были небезразличны не только собственные позиции во власти, но и судьба первого в мире социалистического государства. «Сверх того, т. к. Политбюро [представляет собой] фактически высший правительственный орган, – продолжал Осинский, – сюда же плывет в последнем счете и вся советская вермишель. И должна плыть, поскольку весь аппарат построен так, что ведомственность, с одной стороны, боязнь ответственных решений даже по пустякам, с другой стороны, глубоко коренятся в нем»[539]. Дав свой глубокий анализ посланий вождя к XII съезду РКП(б), В. В. Осинский вернулся ко взаимоотношениям Политбюро и Совнаркома, задав вопрос, который в контексте становления и развития советской политической системы приобретал характер риторического: «Бывает ли и должн[о] ли неизбежно быть подобное отношение верхушек партийного и советского аппарата – крупнейшим фактором всяческого беспорядка в делах этого аппарата? / Откуда, однако, взялось такое положение и почему такие допотопные порядки сохранились в Москве (разрядкой выделил фрагмент, к которому Осинский сделал важное примечание. – С.В.), когда они давно изжиты по всей России или являются там лишь исключениями»[540].

В. В. Осинский, роль основного противника которого взял на себя в дискуссии на съезде Л. Б. Каменев, сопроводил свой текст язвительным примечанием: «“В Москве” – это значит только в центральном управлении. Ничего подобного мы не найдем во взаимоотношениях Московского комитета и Московского совета. Что если бы Московский комитет вздумал поставить Президиум Московского совета в такое положение по отношению к себе, как Политбюро – Совнарком? Воображаем, какой громовой тирадой в защиту демократического централизма разразился бы тогда московский лорд-мэр»[541] – Л. Б. Каменев. В скобках В. В. Осинский задал делегатам резонный вопрос: «Почему редакция “листка” опустила при печатании статьи настоящее примечание? Неужели она и здесь руководствовалась интересами партии в целом?»[542] (а не ее вождей в частности).

Сделав серьезный экскурс во взаимоотношения Политбюро и Совета труда и обороны в 1919–1923 гг., В. В. Осинский набросился с критикой на Л. Б. Каменева, которого он, по всей видимости, расценивал в качестве основного препятствия к радикальному решению вопроса о Политбюро и Совнаркоме: «Все мы по опыту работы в партии и Советах узнали тот “глупый”, но неустранимый закон, который выражается так: 1) каждый человек всегда проникается интересами того звена аппарата, в котором он сидит и необыкновенно цепко держится за сохранение этого звена в привычном виде; 2) каждый человек всегда старается сохранить ту порцию и тот характер командных функций, который он получил, и крайне неохотно идет на какое-либо размежевание и ограничение (причем дело тут не во властолюбии, а в инерции аппарата и положения в аппарате). / Вспомним, с какими великими трудами, усилиями, идущими с мест, производилась реорганизация периферийной структуры нашего аппарата. Руководящие круги упорно всему этому сопротивлялись, но, когда дело доходило до организационного упорядочения Политбюро и Совнаркома, тут сопротивление достигло апогея. Всякое заявление в этом смысле рассматривалось как потрясение самых священных основ. Руководимые патриотизмом Политбюро (есть […] и такой патриотизм, как есть патриотизм наркомпродовский, профсоюзный, патриотизм Московского совета; увы, не только есть, но и очень сильно действует) члены его обрушивались на несчастного “оппозиционера”, который позволил себе подобную дерзость. И все организационные резолюции принимались только для мест (губкомов и губисполкомов. – С.В.) и только в формальных рамках, дабы потом от них отступить»[543]. Уставший от травли со стороны высшего руководства РКП(б), В. В. Осинский не удержался от перехода на личности: «Естественно, человечески естественно, когда т. Каменев столь усиленно защищает учреждение, членом которого он состоит, а наши предложения называет и “либерально-чиновничьими формулами”, и “самолюбованием юридическими формулами”, и “левым радикализмом”, бог весть как еще. / Да нет же, т. Каменев, ничего этого нет и ни на какую “левизну” мы не претендуем. Не ослепленные “патриотизмом Политбюро”, мы просто в состоянии ясно видеть положение во всей его непривлекательной наготе. И, подобно мальчику из Андерсоновской сказки, который один решился сказать, что “король ходит голый”, доводим до вашего сведения простейш[ую] истин[у]. / Просим всех товарищей еще раз перечитать наши предложения в первой статье, трезво и объективно обсудить их, не смущаясь криками о “ревизии” и “оппозиции”, не смущаясь открытой и резкой постановкой вопросов в настоящей статье, и решить: так ли уж эти предложения ужасны и опасны или предлагают…[544] простейшую ликвидацию безграмотности»[545].

Тезисы В. В. Осинского, которые не подлежали публикации, но с которыми все равно предстояло ознакомить делегатов, оказались настолько неудобными, что большевика сочли за благо допустить на съезд – естественно, с совещательным голосом: умение ставить ключевые политические вопросы до определенного момента позволяло Осинскому отстаивать свои убеждения – даже в условиях резолюции Х съезда РКП(б) 1921 г. «О единстве партии» и многочисленных препятствий к предсъездовским дискуссиям, которые, между прочим, Х съезд никак не отменял.

В. В. Осинского атаковали сразу. Л. Б. Каменев в напечатанной в «Правде» статье «Ревизия ленинизма» попытался инкриминировать децисту сочувствие к анонимной платформе Рабочей группы, к которой В. В. Осинский не имел никакого отношения, и раскритиковал «кабинетные мысли» своего оппонента. Подробный анализ статьи заместителя председателя Совета труда и обороны излишен: все сказано в заголовке. На следующий день Л. Б. Каменева поддержал в критике В. В. Осинского Н. И. Бухарин, который договорился до тезиса о «сменовеховстве чистейшей марки»[546]. Г. Е. Зиновьев, который уже вот-вот должен был закончить ответ Л. Б. Красину, на всякий случай прошелся помимо В. В. Осинского и по этому наркому, и заодно по Л. Д. Троцкому (последний от сражения предпочел уклониться)[547].

28 марта Г. Е. Зиновьев опубликовал статью «Государство и партия» с критикой Л. Б. Красина, признав идею о разделении партийных и государственных органов «бациллой» – «крайне опасной»[548]. Вскоре зиновьевскую атаку поддержали меньшевик А. С. Мартынов, через две недели торжественно принятый XII съездом в лоно РКП(б), и Л. Д. Троцкий. Из дипломатических соображений Л. Б. Красин адресовал (формально) свой ответ А. С. Мартынову, однако нападки двух большевистских лидеров заставили выдающегося советского инженера и управленца, замаравшего себя после провала Первой русской революции в «ликвидаторстве»[549], заострить критику в адрес высшего руководства РКП(б): «Строго выдержанная политическая линия партии и государственной власти не должна мешать восстановлению производства, а чтобы этого не было, надо, чтобы в самом государственном и руководящем партийном аппарате производственникам и хозяйственникам (конечно, партийным) была отведена по меньшей мере такая же доля влияния, как газетчикам, литераторам и чистым политикам… Верхи нашей партии до сих пор построены так, как это было два десятка лет назад…»[550]. Печатные выпады Красина в адрес Политбюро ЦК РКП(б), и прежде всего Зиновьева с Троцким, были оскорбительны, однако вполне справедливы. Не лишним будет заметить, что на всем протяжении 1920-х гг. проходили периодические кампании по выдвижению новых людей в Советы всех уровней, но не в высший эшелон партийно-государственных деятелей[551].

Следует обратить внимание на важную деталь: ни о какой постановке на ключевые должности старых специалистов речи не шло, дискуссия велась именно вокруг назначения на ряд важнейших постов в партийном и правительственном аппарате видных деятелей РКП(б), зарекомендовавших себя на хозяйственной работе. Однако в любом случае развернувшаяся в печати полемика стала для высшего большевистского руководства настоящей оплеухой.

Отчасти (но, как установил Г. Л. Олех, именно отчасти[552]) поддержавший Л. Б. Красина В. В. Осинский дополнил его обвинения выпадом в адрес «…партийных работников, которые превращаются в генералов»[553]. С учетом процветавшего после прихода большевиков к власти «спецеедства», прежде всего связанного с недоверием к бывшим офицерам, следует заметить, что высказывание В. В. Осинского добавило красок в и без того яркую палитру тезисов Л. Б. Красина. Уж на что Л. Д. Троцкий, Г. Е. Зиновьев «и многие другие»[554] старые большевики из «партийного генералитета» иной раз не терпели друг друга, но тут они не могли не выступить единым фронтом.

Во избежание обвинений в оппортунизме Л. Б. Красин всячески подчеркивал: «Вплоть до победы мировой революции вся государственная работа должна стоять под строжайшим контролем партии», «только партия [и] Центральный комитет партии может быть тем последним решающим органом, который всякий вопрос, имеющий жизненное значение для нашего государства, должен решать»[555]. Однако такие добавления никаких дивидендов Красину и другим членам Совнаркома не сулили.

Что касается взглядов высших большевистских руководителей на данный вопрос, то И. В. Сталин был убежден: партия должна усилить свои позиции в советско-хозяйственном аппарате с помощью Учетно-распределительного отдела ЦК РКП(б), т. е. путем кадровых перестановок. Генсек упорно проводил соответствующую политику. Л. Д. Троцкий льстил себя надеждой стать плановым диктатором, возглавив Государственную плановую комиссию, предварительно наделив Госплан «административными правами»[556], однако, встретив резкую отповедь Л. Б. Каменева[557], чей политический вес становился нулевым в случае победы Л. Д. Троцкого в этом вопросе, и поддержку ленинского заместителя в правительстве со стороны большинства Политбюро, был вынужден на словах поддержать тезис о примате партийной составляющей государственного строительства. Приличия ради Троцкий на словах попытался представить себя сторонником распределения ответственных коммунистов по различным отраслям государственного управления, но при этом отрицал те принципы, в соответствии с которыми это распределение осуществлял на практике сталинский Секретариат: позиция, в действительности, как выразился бы Ленин, революционной «фразы». Троцкий был готов поддержать сотоварищей-«литераторов» из Политбюро, однако с ними ему было как всегда не по пути.

Взгляды Л. Б. Каменева на взаимоотношения партийных и советских органов вполне ясно выражены в тех поправках к тезисам Л. Д. Троцкого по вопросу о государственной промышленности, которые он провел четырьмя голосами против трех на заседании Политбюро 22 марта 1923 г.: «XII съезд подтверждает резолюцию XI съезда относительно необходимости разделения труда и разграничения партийной и советской (в частности, хозяйственной) работы и настаивает на более полном и систематическом проведении этой резолюции в центре и на местах. XII съезд в особенности напоминает, что, согласно решению XI съезда, парторганизации сами разрешают хозяйственные вопросы лишь в тех “случаях и в той части, когда вопросы действительно требуют принципиального решения партии”. / Не забывая ни на минуту своих постоянных революционно-воспитательных задач, партия должна отдать себе отчет, что в нынешний, строительный, хозяйственный, период революции, руководство работой хозорганов в основных пунктах советского строительства является и должно являться основным содержанием работы партии. Партия […] выполнит свою историческую миссию, если хозяйственный опыт всей партии будет расти вместе с ростом самого хозяйства. Поэтому XII съезд находит, что не только правильное распределение своих работников, но и руководство в основном самой работой хозорганов – особенно в постановке новой экономической политики, которая создает опасность внутреннего перерождения части кадрового состава хозяйственников и извращения пролетарской линии в экономическом строительстве – является обязанностью партии. Это руководство ни в коем случае не должно, конечно, превращаться […] в частое и несогласованное смещение и перемещение хозработников (курсив наш. – С.В.) или в подобное же несогласованное вмешательство в текущую нормальную работу хозорганов. Одной из важных задач партии является всемерно поддерживать такой порядок, при котором компетентные органы имели бы не только формальное право, но и фактическую возможность постепенного воспитания хозяйственных работников и их правильного [выдвижения], по мере накопления ими опыта и развития своих качеств. / С[о] своей стороны вся партия в целом и все ее организации, ввиду особо важной и особо ответственной работы, возлагаемой в данный момент на хозяйственников, должны оказывать им всемерную поддержку и систематически заботиться о создании такой обстановки, которая исключила бы возможность отрыва отдельных кругов хозяйственников от партии»[558] (поправка Л. Б. Каменева была проведена на съезде[559]). Таким образом, будучи одним из руководителей СНК и СТО СССР, Каменев не был столь ярым сторонником гегемонии партии над государством, как Сталин, но, с другой стороны, никак не сходился во взглядах на возможность предоставления «административных прав» Госплану – тем более во главе с Троцким.

Г. Е. Зиновьева, на первый взгляд, как его и обвинял Л. Б. Красин, вполне устраивало существовавшее в то время положение вещей: председатель Петросовета стремился законсервировать Политбюро в том виде, в котором его по сути и создал В. И. Ленин в марте 1919 года[560]. Однако и Г. Е. Зиновьев пояснил, что Учетно-распределительный отдел ЦК должен бороться с «ведомственным раздиранием партии»[561]. Причем – тут он, как и В. П. Ногин, оказался дальновиднее Л. Д. Троцкого – Г. Е. Зиновьев настаивал на постановке во главе этого важного отдела не технического работника, а члена ЦК[562]. Очевидно, он рассчитывал тем самым накинуть на И. В. Сталина «узду» в секретарской вотчине последнего.

Главный аргумент всех сторонников установления тотального контроля над советско-хозяйственным аппаратом сформулировал делегат Х Московской губернской конференции Г. Я. Беленький: «Если принять предложение т. Красина, то мы превратили бы нашу партию в […] просто[й] агитпункт»[563]. И это притом что В. И. Ленин (об этом вспомнил позднее, когда вопрос о Политбюро и Совнаркоме был в общем и целом решен, А. И. Рыков) «…как-то мечтал о том, что […] скоро будут на съездах Советов выступать не коммунистические ораторы [вроде основного противника Красина Григория Зиновьева. – С.В.], которые обо всем могут говорить сколько угодно, а агрономы, землемеры, организаторы кредита»[564]. Несмотря на то что в данном случае речь шла не о партийных, а о советских съездах, очевидно: В. И. Ленин, уделявший львиную долю своего времени рутинной работе в правительстве, ставил большевиков, которые находились на ответственной советско-хозяйственной работе, выше партийных бонз, способных лишь на «многоплановое» – из серии «обо всем и ни о чем» – духовное «окормление» вверенной их заботам «паствы».

После артиллерийской предсъездовской подготовки развернулось сражение на XII съезде РКП(б). Ленинские наркомы Л. Б. Красин и А. М. Лежава, а также В. В. Осинский продолжили атаку на Политбюро ЦК РКП(б), не оставляя его членам выбора. Трогательное единодушие пришлось проявить столь разным деятелям, какими были Г. Е. Зиновьев, Л. Д. Троцкий, К. Б. Радек, Е. А. Преображенский, И. В. Сталин, Л. Б. Каменев, А. И. Рыков, Н. И. Бухарин и даже отдельные члены Президиума ЦИК СССР, некстати припомнившие старый, как мир, конфликт ВЦИК с Совнаркомом.

Г. Е. Зиновьев 17 апреля 1923 г. уже в Политическом отчете ЦК РКП(б) заявил в ответ на претензии Л. Б. Красина: «Центр нашей партии, ЦК, действительно имеет ядро, которое примерно два десятка лет назад тоже стояло у партийного руля и ни на момент не отходило от нашей партии. Но разве это так уж плохо? – Я думаю, что это едва ли можно назвать ненормальным. И совершенно неверно выражение т. Красина: “газетчики, литераторы и пр.”. Само собой понятно, что мы должны иметь определенное количество хозяйственников, и мы с гордостью смотрели на последнее заседание нашего пленума ЦК, когда т. Томский подсчитал и сказал, что тут присутствует 18 рабочих» (заметьте: хозяйственники и рабочие – отнюдь не одно и то же. – С.В.)»[565]. Позднее, в 1925 г., характеризуя одного из проштрафившихся товарищей по партии, Зиновьев словно описал себя самого: «Самое печальное зрелище являют некоторые литераторы, у которых язык без костей и перо безо всякого упора»[566]. В 1923 г., оппонируя Красину, Зиновьев без особого такта заметил, что «…не всегда Политбюро из-за всяческого чихания того или другого ведомственного работника (намек на Красина. – С.В.) бросает все свои дела и дает ему директивы. Политбюро говорит: “каждому овощу свое время”»[567]. Со ссылкой на вождя Зиновьев как большой мастак по части высадки моркови[568] обратил внимание на необходимость организации расстановки партийных кадров в государственном аппарате[569], как и вождь, не понимая, что льет воду на мельницу сталинского Секретариата. Зиновьев резко осудил Красина за претензии наркомов на независимость от Политбюро, указав: «Мы, старые большевики-ленинцы […] настаиваем, чтобы партия вмешивалась в область, занимающую ⁹/₁₀ всей работы, – в область хозяйственную»[570]. Каменев, отвечая на острую критику назвавшего вещи своими именами Осинского, и вовсе договорился до обвинения этого большевистского организатора во фракционной деятельности, что в условиях постановления «О единстве партии» могло иметь для обвиняемого организационные выводы: «Тов. Осинский говорит: “Политбюро боится сажать в Совнарком ответственных людей, чтобы они не съели Политбюро”. Позвольте, товарищи, это есть обвинение, к сожалению, не только […] политическое обвинение, а то самое обвинение, которое прописано всеми буквами в анонимной платформе»[571] – платформе Рабочей группы, начавшей подпольную, по сути своей подрывную, работу в РКП(б). Это серьезное обвинение доказывает, что в лучших съездовских традициях вожди планировали обвинить Красина с Осинским в том, к чему они никакого отношения мало того, что не имели – иметь не могли. Столь грязный политический ход вождей – лучшее доказательство правоты Красина и Осинского со товарищи.

Л. Б. Красин был готов идти до конца: «Что же, вы думаете вести успешно политику, мешая восстановлению производства? […] У меня [в тезисах] сказано, что избежать этого можно», если «в руководящих аппаратах партии будут не только политики, но и организаторы, администраторы, хозяйственники. Несколько резко, может быть, сказано о литераторах и политиках. Может быть, это выражение коробит некоторых товарищей, приобретших на высоких постах изрядную сановитость (ответная любезность – намек на Зиновьева, который в дореволюционный период был соавтором Ленина, а Красин задолго до этого организовывал финансовое обеспечение партии. – С.В.). Но мне как старому (в сравнении и с Зиновьевым. – С.В.) большевику некоторая резкость извинительна. И наконец, по сути дела, когда техника, финансы и пр. и пр. изо дня в день приобретают все более и более важное значение […] я на основании опыта десятилетия говорю вам: “учтите это обстоятельство в построении партийного аппарата (курсив наш. – С.В.) ”»[572]. Красин, чувствуя правоту своих аргументов, предложил Зиновьеву устроить «диспут перед рабочими любой фабрики Петрограда и Москвы», будучи уверен, что «рабочие присоединятся»[573] к его тезисам.

Л. Б. Красина поддержал Ю. Х. Лутовинов: «Если Политбюро, где находятся лишь два человека, активно принимающих участие в хозяйственной жизни страны, практически разрешает от мала до велика все вопросы хозяйственной жизни, то, конечно, если бы Политбюро было и десяти пядей во лбу, безусловно, оно не смогло бы […] безошибочно разрешать эти вопросы. Конечно, это было бы совершенно ненормально. И здесь кое-какие права (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.), конечно, необходимо дать хозяйственникам»[574].

17 апреля 1923 г. возомнивший себя новым вождем мировой революции Г. Е. Зиновьев, которого взбесила самая постановка вопроса о «литераторах», провозгласил в Политическом отчете ЦК: «Мы должны сейчас добиться того, чтобы и на нынешнем новом этапе революции руководящая роль партии или диктатура партии была закреплена»[575]. В ответе Л. Б. Красину Г. Е. Зиновьева горячо поддержал будущий видный деятель Новой оппозиции, а покамест сторонник партийного большинства Г. Е. Евдокимов, с раздражением заявивший: «Тов. Красин […] уже сейчас [стал] героем определенной группы хозяйственников. Что у хозяйственников есть настроение отодвинуть немного партию от хозаппаратов, – это не подлежит никакому сомнению»[576]. И. В. Сталин в Организационном отчете эту идею развил, признав государственный механизм «основным массовым аппаратом, соединяющим рабочий класс, стоящий у власти, в лице его партии, с крестьянством, и дающим возможность рабочему классу, в лице его партии, руководить крестьянством»[577]. Отвечая на критику со стороны бывшего вождя Рабочей оппозиции А. Г. Шляпникова, И. В. Сталин обозначил суть проблемы: «Политика верна, шофер (Ленин. – С.В.) великолепен, тип самой машины хорош, он советский, а вот составные части машины плохи, не наши. Поэтому в целом, машина фальшивит, и получается в целом искажение правильной политической линии»[578]. Наименее грамотным делегатам генсек пояснил: составные части государственного аппарата по-прежнему «царско-буржуазные»[579]. В революционном Царицыне 1918 г. Сталин проникся «спецеедством» на всю оставшуюся жизнь.

В дискуссии на XII съезде РКП(б) Л. Б. Каменев, который сам был заместителем В. И. Ленина в Совете труда и обороны и Совете народных комиссаров, тем не менее, предпочел поддержать Политбюро, членом которого он также являлся. Признал охватившее Л. Б. Красина и ряд наркомов «паническое настроение» вещью «чрезвычайно опасно[й]», основанной на непонимании нэпа как одного «из обходных движений коммунизма»[580]. В отличие от Зиновьева со Сталиным, Каменев признал правоту отдельных красинских тезисов: «… чего мы никогда не делали, – это того разделения, которое требуется действительно линией нэпа: разделения между советским аппаратом и партией»[581]. Таким образом, один из большевистских вождей констатировал, что в условиях новой экономической политики претензии наркомов были абсолютно оправданы. Однако попытаться изменить сложившееся положение Каменев счел опасным: «Советский аппарат […] больше, чем партия, подчинен всякого рода перерождениям, подчинен мелкобуржуазной стихии. […] У нас есть умные враги»[582], вполне способные «создать группу идеологов-политиков, которые скажут: бороться с Коммунистической партией невозможно, но нужно попытаться сдвинуть чуточку Коммунистическую партию в сторону от советского аппарата, дать возможность советскому аппарату самостоятельно похозяйничать, чтобы не так влияла партия, чтобы направление и контроль коммунизма не были так близки к советскому аппарату»[583]. Вывод был вполне предсказуем: «Тот […] кто требует разделения функций советского аппарата и партии, хочет нам навязать такое же разделение властей, какое есть и в других государствах. “У нас теперь, слава богу, есть советский купец, есть советская биржа, и теперь нам предлагают советское разделение властей. Пускай-де советский государственный аппарат государствует, а партия пускай занимается агитацией, пропагандой, углублением коммунистического сознания” и пр. Нет, товарищи, это было бы слишком большой радостью для наших врагов»[584]. Каменев призвал к периодической «прочистке» советского аппарата партийными органами и тотальному пересмотру персонального состава «директоров и управляющих […] трестов»[585].

Отвечая на критику С. В. Косиору, а по сути – В. В. Осинскому, Н. И. Бухарин констатировал: «Под […] оргвопросами разумеется соотношение между Совнаркомом и Политбюро ЦК, т. е. основной вопрос соотношения между государственным аппаратом в целом и той партийной машиной, которая этим аппаратом управляет. [О] дна из крупнейших опасностей заключается в том, что наш советский аппарат может оторваться от партийного руководства и пойти по совершенно другим рельсам»[586]. Охарактеризовав конфликт как защиту «профессиональной чести и профессиональных добродетелей корпорации литераторов против корпорации хозяйственников»[587], Бухарин обвинил наркомов в стремлении превратить «централизованную партию в федерацию различных группировок, […] которые в общем и целом будут представлять [собой] решительно все, что угодно, но только не большевистскую партию»[588].

Наиболее интересным, с точки зрения риторики, стал ответ Л. Б. Красину со стороны К. Б. Радека, который в этот период и позднее активно поддерживал Л. Д. Троцкого: постановка вопроса о «литераторах» некорректна постольку, поскольку Г. Е. Зиновьев как председатель Петросовета сам является хозяйственником[589]. С точки зрения риторики потому, что, в отличие от Л. Б. Каменева, Г. Е. Зиновьев не вникал в хозяйственные вопросы: их решением занимались совершенно другие люди. Отметим, что Г. Е. Зиновьев, называвший себя на партийных форумах «литератором», считал себя прежде всего большевистским организатором. Когда во 2-й половине 1920-х гг. один из деятелей сталинско-бухаринского руководства поинтересовался, получал ли Зиновьев гонорары в Государственном издательстве, последний четко указал: «За все годы революции я не получал ни копейки ни в Госиздате, ни в других издательствах – ни в Питере, ни в Москве, ни в других городах. Равным образом не получал ни копейки ни в “Правде”, ни в “Известиях”, ни в Москве, ни в Питере, ни в провинции. Равным образом не получал ничего от заграничных издательств и газет. За последний год я разрешил близким друзьям взять несколько тысяч рублей из Госиздата. Надлежащая часть этих денег была внесена в партийную кассу взаимопомощи в Питере. Из остальной суммы львиная [доля] пошла на помощь товарищам, попавшим в особенно трудное материальное положение в связи с высылками из Питера и оставлением их на долгий срок безработными»[590].

По заявлению К. Б. Радека на XII съезде РКП(б) 1923 г., Л. Б. Красин дал «Центральному комитету бой по двум пунктам. Первый пункт – строительство центральных [учреждений] партии, второй пункт – конкретная политика партии. Тов. Красин ставит вопрос так: нужны ли в ЦК люди, которые воплощают хозяйственный опыт партии? Товарищи, кто должен этих “хозяйственников” назначать? Я думаю, что если бы “хозяйственники” сами назначали своих цекистов, то многие товарищи, которые считают, что они воплощают этот хозяйственный опыт, не попали бы в ЦК из курии хозяйственников»[591]. Собственно говоря, это было обвинение Л. Б. Красина в создании условий для вырождения диктатуры РКП(б).

Видный большевистский теоретик Е. А. Преображенский, обвинив Л. Б. Красина ни больше ни меньше как в усилении «антипартийных тенденций среди хозяйственников», выдвинул собственный проект реорганизации работы Политбюро – «перейти на систему комиссионной работы»[592]. Это предложение, хоть его на съезде никто и не поддержал (партийные бонзы прекрасно помнили, что над комиссиями Политбюро «много издевался»[593] вождь мировой революции), очень скоро провел в жизнь И. В. Сталин, поскольку комиссии, «дублировавшие работу» соответствующих государственных органов, действительно позволяли Политбюро по-настоящему руководить советским строительством в условиях, по определению В. В. Куйбышева, «бешеных»[594] темпов развития производительных сил.

В качестве третьей ликующей силы выступил старый вциковец Л. С. Сосновский, хлебнувший в марте 1919 г. совнаркомовской критики за своего покойного шефа Я. М. Свердлова. Л. С. Сосновский выразил удовлетворение «пренебрежительным отношением» Л. Б. Красина «к газетчикам, литераторам и политикам», поскольку сам он, «наконец, […] очутился в хорошей компании с газетчиками Лениным, Зиновьевым, Троцким и, вообще говоря, с газетчиками из Политбюро»: раньше «приходилось один на один воевать с […] наркомами вроде Красина, Лежавы и многими другими»[595]. Само по себе выступление Сосновского показательно: дискуссия о взаимоотношениях ВЦИК и Совнаркома была снята с повестки дня, однако неприятный осадок от нее у старых партийных «демократов» из руководства советского парламента остался очень надолго.

Резолюция «По отчету ЦК РКП» содержала предостережение Л. Б. Красину и его коллегам, причем формулировка была прямо оскорбительна для старых большевиков-практиков, которым осточертел диктат литераторов-дилетантов: «Противопоставление Советского государства […] диктатуре партии является ныне главнейшим агитационным орудием всех врагов нашей партии и принимает в их руках явно контрреволюционный характер. Но этот же ход мыслей принимает и другие формы, – формы доброжелательной “критики” политики нашей партии “слева” или “справа” (в виде попыток увеличить “независимость” советских и хозяйственных органов от партии), – иногда не встречающие достаточно решительного отпора в рядах нашей партии, особенно среди ее молодых и недостаточно партийно-воспитанных (? – С.В.) элементов»[596]. Этой высокомерно-покровительственной, откровенно бестактной и попросту враждебной характеристикой высшее руководство РКП(б) и голосовавшее за него стадо большевистских избирателей оскорбило не только Красина и его коллег, но и самого Ленина, чье тело находилось на коляске в Горках. Ленинские основы функционирования системы политических органов в условиях временного экономического отступления были растоптаны и преданы забвению. Дорога партийному диктату была открыта, однако наличие в руководстве советско-хозяйственного аппарата видных большевистских деятелей не позволяло Сталину и его Секретариату надеяться на легкую и быструю победу. Впрочем, за годы Гражданской войны Сталин, вскипавший по любому поводу, приобрел главное качество в борьбе за власть – терпение. Особенное впечатление на него, как и на других видных деятелей РКП(б), произвела, очевидно, безвременная кончина в марте 1919 г. относительно молодого человека, рискнувшего называть себя «Председателем ЦК РКП» в ленинской партии. Свердловские останки из кремлевской могилы бились в грудь будущему Хозяину.

У Красина и Лежавы сотоварищи шансов на победу на съезде не было никаких. Резолюция, предложенная не «литератором» из Политбюро – ее настоящим автором Г. Е. Зиновьевым[597], а членом Президиума и одним из руководителей Организационной секции съезда М. М. Харитоновым, была утверждена. Во вступлении вроде бы говорилось, что «XII съезд подтверждает к неуклонному исполнению резолюции предыдущих съездов о необходимости точного разделения труда между партийными и советскими организациями, о лучшей специализации хозяйственных и административных работников в каждой отрасли работы, о строгом соблюдении принципа личной ответственности за порученное дело. XII съезд подтверждает решение XI съезда о том, что “парторганизации сами разрешают хозяйственные вопросы лишь в тех случаях и в той части, когда эти вопросы действительно требуют принципиального решения партии”[598]»[599]. Однако далее все шло наперекор курсу, взятому в 1922 г. В. И. Лениным: «…съезд предостерегает против слишком расширительного истолкования упомянутых решений, могущего создать политические опасности для партии. В переживаемый период РКП руководит и должна руководить всей политической и культурной работой органов государственной власти, направляет и должна направлять деятельность всех хозяйственных органов республики»[600]. Такая «трактовка» ставила ленинскую конструкцию с ног на голову. «Задача партии, – пояснялась далее, – не только в том, чтобы правильно распределить своих работников по отдельным отраслям государственной работы, но и в том, чтобы во всем существенном определять и проверять самый ход этой работы. […] Систематически привлекая к хозяйственной и общегосударственной работе все, что есть ценного среди беспартийных рабочих и крестьян, партия вместе с тем не может ни на минуту забыть, что главная ответственность за работу хозяйственных и общегосударственных органов лежит на РКП, ибо она одна исторически призвана быть действительным проводником диктатуры рабочего класса. Еще ближе к хозяйству, еще больше внимания, руководства, сил хозорганам, – таков лозунг партии на ближайший период»[601]. Л. Б. Красин потерпел полное фиаско, однако определенное политическое значение у советско-хозяйственного аппарата, который формально все еще возглавлял В. И. Ленин, оставалось, тем более в резолюции «О промышленности» было зафиксировано главенство СТО СССР в народнохозяйственном механизме: не предопределяя основных форм координации деятельности трестов и синдикатов в плане производства и торговли, съезд установил, что «…систематическое изучение накопляющегося в этой области опыта и выработка практических методов согласования промышленной и торговой деятельности представляют собой жизненную задачу, разрешение которой возможно только при постоянном координировании усилий ВСНХ, Наркомвнешторга, [Нар] комвнуторга и при активном участии Госплана под общим руководством Совета труда и обороны»[602]. Однако насущной задачей СТО СССР признавалась «правильная организация государственной проверки промышленной калькуляции и торгово-промышленных балансов»[603], что создавало предпосылки для серьезного ограничения полномочий Совета труда и обороны, сдачей позиций этого Совета перед Госпланом.

Скрытый удар по советско-хозяйственному механизму содержался и в отдельных пунктах резолюции XII съезда РКП(б) «По национальному вопросу». Так, партийный форум постановил пресечь «… стремление некоторых ведомств РСФСР подчинить себе самостоятельные комиссариаты автономных республик и продолжить путь к ликвидации последних»[604]. Учитывая, что СНК РСФСР был превращен в союзный, подобное решение сложно расценивать иначе, как завуалированное замечание не отдельным наркомам, а заместителям председателя Совнаркома Л. Б. Каменеву и А. И. Рыкову.

В документах ЦК РКП(б) отложились «Постановления XII съезда РКП, требующие дальнейшей разработки ЦК РКП», среди которых нас интересуют два пункта. Первый – «О руководстве госуд[арственными] и хоз[яйственными] органами»: «Новому ЦК поручается принять ряд необходимых мер для улучшения работы Политбюро в области планового руководства со стороны Политбюро государственными и, в частности, хозяйственными органами»[605]. Второй – «О подборе руководителей советских и хозяйственных органов»: «Съезд признает, что очередной задачей партии является усиление партийного руководства в деле подбора руководителей советских (в частности хозяйственных и других) органов, что должно осуществиться при помощи правильной и всесторонне поставленной системы учета и подбора руководителей и ответственных работников советских, хозяйственных, кооперативных и профессиональных организаций. / В этих целях съезд поручает ЦК принять все меры к расширению и укреплению учет[но]-распределительных органов партии в центре и на местах с целью охвата всей массы коммунистических и сочувствующих коммунизму (курсив наш. – С.В.) работников во всех без исключения областях управления и хозяйствования»[606].

После XII съезда РКП(б) 1923 г. совнаркомовские бонзы постепенно стали апеллировать в хозяйственных вопросах к И. В. Сталину как главному большевистскому кадровику. Именно ему как «Секретарю ЦК РКП(б)» едва не нажаловался 3 августа 1923 г. на председательствовавшего в условиях ленинской болезни А. И. Рыкова Ф. Э. Дзержинский, попросив о своем снятии с поста наркома путей сообщения и освобождении от членства в Совете труда и обороны[607]. Если в политической системе Российской империи место, которое в Западной Европе отводилось партиям, занимали министерства, то в Советской России получилось нечто особенное. Как и при царизме, политическую борьбу вели между собой ведомства – правда, под бдительным присмотром одной-единственной правящей партии[608]. Во многом это было воспроизведением бюрократической традиции Российский империи: вплоть до высочайшего Манифеста 17 октября 1905 г., «…когда еще не было речи о каком-либо ограничении самодержавия, каждое министерство еще составляло особый мир, и связь между ними поддерживалась исключительно указами государя»[609].

Интересен фрагмент воспоминаний литератора Н. Н. Берберовой о своих впечатлениях от одной из заграничных поездок А. И. Рыкова. Эпизод в целом вряд ли выдуман, хотя в нем и присутствует откровенная дезинформация: «Однажды у него (Горького. – С.В.) в гостях я увидела Рыкова, тогда Председателя Совета народных комиссаров, приехавшего в тот год в Германию лечиться от пьянства (Рыков начал пить уже в 1930-е годы. – С.В.). Рыков вялым голосом рассказал о литературной полемике, тогда злободневной, между Сосновским (видимо, Осинским. – С.В.) и еще кем-то (Зиновьевым, по всей вероятности. – С.В.). “Чем же все кончилось?” – спросил Ходасевич (его эта литературная полемика волновала по существу. – С.В.). “А мы велели прекратить”, – вяло ответил Рыков»[610]. В принципе в истории партии «литературной дискуссией» именуется полемика большинства ЦК РКП(б) с Левой оппозицией по поводу «Уроков Октября» Л. Д. Троцкого. Суть дискуссии была охарактеризована последним следующим образом: «…выдернуть из всей прошлой истории партии факты и цитаты против меня и – с нарушением перспективы исторической правды – преподнести неосведомленной партийной массе»[611]. Однако если бы речь у А. М. Горького имела отношение к Л. Д. Троцкому, фамилия «Сосновский» вряд ли бы всплыла. Слова А. И. Рыкова очень характерны – как это по-ленински: дискуссии не нужны, нужна работа!

Дискуссия о «литераторах» и «хозяйственниках» привела к переоценке ленинскими наркомами своего места в политической системе: судя по выступлению Г. М. Кржижановского 1924 г., члены правительства стали четко разделять даже председателя и членов Совета труда и обороны на «политических руководящих товарищей» вроде Л. Б. Каменева и «хозяйственников» – таких, как сам Г. М. Кржижановский[612]. Л. Б. Красину представители большинства ЦК РКП(б) стали на широких партийных аудиториях давать характеристики из серии: «Он политик слабей, чем делец; это надо по секрету [какие могут быть секреты от выборжцев! – С.В.], а может быть, и без секрета, громко, сказать» (цитируется доклад Г. Е. Евдокимова на Выборгской районной конференции РКП гор. Петрограда от 3 января 1924 г.). По итогам дискуссии был вбит клин между Л. Б. Каменевым и его подчиненными в СТО СССР.

В мае 1924 г. на XIII съезде РКП(б) в речи памяти ближайшего товарища и друга В. П. Ногина А. И. Рыков заявил: «Неоднократно поднимался вопрос о раздвоении нашей партийной линии, о том, что товарищи, работающие в области хозяйства, могут немножко отходить от тех товарищей, которые работают в партии»[613]. То обстоятельство, что об «отходе» хозяйственников от партийной жизни сделал заявление председатель Совнаркома, говорит о многом.

Казалось бы, после политического поражения Л. Б. Красина и его коллег по Совнаркому слияние правительства с партией под эгидой последней должно было стать полным. Однако ничего подобного в действительности не произошло. На извечный российский вопрос «Кто виноват?» можно было – с некоторой натяжкой – дать «извечный» партийный ответ: «Троцкий!»

Присутствие посторонних (неделегатов) на XII съезде РКП(б) 1923 г. большевистские вожди строго ограничили, хотя желавших присутствовать было много. Особо интересовал партийцев ставший легендарным доклад Л. Д. Троцкого о промышленности. А. И. Рыков писал А. С. Енукидзе, ответственному за техническую организацию съезда: «Авель! Я не получил ни одного билета для гостей и испытываю ропот и натиск со стороны товарищей по работе, коммунистов – приятелей личных […] подчиненных и т. п. / Нельзя ли, чтобы откупиться от[о] всех и вся, получить билет для гостей, причем такой, который даст право только на одно заседание? Я бы роздал тогда трем-четырем товарищам, соблюл бы свою репутацию и не стал бы прятаться. / А то все ссылаются на других и говорят, что я своих подчиненных и товарищей обижаю, звонят […] ловят на съезде, пишут записки [и] т. п. А. И. Рыков. P.S.: Если это сделать почему-либо неудобно, тогда черт с ними, выгоню всех – но билет на доклад Троцкого мне необходим совершенно – это и обещал личным словом. А. И. Рыков / Авель! Милый, не сердись и прочти. А. И. Рыков»[614]. К докладу тщательно готовился Л. Д. Троцкий, готовились и его товарищи по Политбюро, ревностно следившие, чтобы т. н. Второй вождь революции (при том, что вторым в действительности был Я. М. Свердлов) паче чаяния не стал первым.

Повышению бдительности партийных лидеров не в последнюю очередь способствовало то обстоятельство, что Л. Д. Троцкий занимал особую позицию в вопросе о примате партийного и государственного начала. Взгляды его на взаимоотношения Политбюро и Совнаркома изложены в претензиях – письме Л. Б. Каменеву, Г. Е. Зиновьеву, И. В. Сталину, А. И. Рыкову, М. П. Томскому, В. М. Молотову, В. В. Куйбышеву, М. И. Калинину, А. Д. Цюрупе и Н. И. Бухарину «По поводу неожиданных новых принципиальных поправок к тезисам о промышленности»[615], навязанных Троцкому на заседании ПБ ЦК РКП(б) 23 марта 1923 г. По мнению Троцкого, «…руководство со стороны ЦК должно было бы проводиться методами в значительной мере противоположными, чем какие применяются ныне. По своему составу, по преимущественной работе большинства своих членов, по аппарату, которым Политбюро как таковое располагает, Политбюро совершенно не способно выносить по частным практическим вопросам решения более правильного, чем СТО и СНК. Зато по своему общему кругозору, политическому опыту Политбюро вполне призвано проверять правильность основных линий работы ведомств, устанавливать для них программы и проверять фактическое осуществление этих программ – не в деталях, а в общем и целом»[616]. Таким образом, будучи сторонником предоставления административных прав Госплану (под своим председательством), Троцкий фактически выступил противником подчинения советско-хозяйственного механизма высшему партийному руководству. Поскольку товарищи атаковали Троцкого еще и как высшего военного руководителя, он также указал: «Нередкие ссылки на то, что и военное ведомство обращается в Политбюро, совершенно несостоятельны как аргумент против сказанного выше, ибо очевидно, что военное ведомство не может выскочить из нормы или из порядка (или из хаоса), установленного для всех ведомств. […] Несмотря на чудовищные перестройки Красной армии за последний период, Политбюро ни разу не обсуждало программы строительства Красной армии», ограничиваясь ассигнованиями, не носившими систематический характер. «Ныне мы осуществляем в крупном масштабе переход к милиционной системе: вопрос, имеющий огромное, принципиальное значение, – сетовал Троцкий и делал вывод: – Тем не менее этот вопрос, как все вообще программные вопросы советского строительства, остается вне поля зрения Политбюро как руководящего органа партии»[617]. Троцкий перешел в контратаку на товарищей по высшему руководству РКП(б), заявив: «Сказанное целиком относится к хозяйственным вопросам и ко всем остальным органам и учреждениям Советской республики. Исключения бывают только в порядке случайности. Другими словами, как раз те важнейшие вопросы, где хозяйство, военное дело возвышаются до политики, остаются сплошь и рядом вне поля зрения Политбюро и ЦК»[618]. А вот дальше Троцкий, одобрив, по сути, политику, проводимую Сталиным и его Секретариатом с XI съезда РКП(б), раскритиковал ее по форме: «В общем и целом сказанное относится и к подбору работников. Вопрос о фактическом овладении советским аппаратом есть вопрос о правильной оценке его составных элементов, его внутренних взаимоотношений, о правильном распределении в этом аппарате наличных коммунистических и заведомо антисоветских элементов и, наконец, вопрос о перевоспитании и воспитании необходимых новых работников. Какими путями каждое ведомство распределяет, обучает, оценивает и передвигает вверх своих работников? – В этой области роль Политбюро могла бы и должна была бы быть действительно направляющей. Заставить каждое ведомство сосредоточить свою мысль на этом вопросе, отобрать лучшие методы разных ведомств и сделать их общими, создать таким путем генеральный учет коммунистических и заведомо советских хозяйственников, администраторов, военных и пр. Следить за основной линией передвижения этих работников в области ведомственной – вот действительно направляющая, действительно руководящая, действительно правящая работа ЦК. Но она не производится: перемещения и смещения имеют чисто индивидуальный характер, определяются настойчивостью того или иного наркома или связью того или другого ведомства с тем или иным членом ЦК. Вместо общего цекистского распределения сил и направления их передвижки ведомствами есть секретарское дергание»[619]. Несмотря на то что последнее – намек на сталинскую недееспособность в качестве главного большевистского кадровика, критика Троцкого, как это ни парадоксально, могла лишь усилить позиции генсека, в случае если бы филиппики были услышаны товарищами Троцкого по партийному руководству. Правда, Троцкий признавал примат Политбюро над Оргбюро и Секретариатом, что вносило некоторые коррективы в его, прямо говоря, нерасчетливую критику: «Если бы решено было поставить на Съезде во всем объеме вопрос о взаимоотношениях партии и советской работы в нынешнюю эпоху, то соответственная резолюция должна была бы быть построена на нижеследующих основных положениях: 1. Характеристика нашего государственного аппарата как социально разнородного, революционно настойчивого и весьма подверженного враждебным нам влияниям. Огромная опасность этого в условиях нэпа. 2. Госаппарат сложился в нынешнем своем виде за эти пять лет, несмотря на то, что вся предшествующая эпоха была заполнена усилиями парторганизаций, групп, ячеек непосредственно руководить государственной работой в течение всего этого пятилетия. Причина этому в кустарных преимущественно и эпизодических методах и приемах воздействия партии на госаппарат. Необходим в этом отношении радикальный перелом. Начаться этот перелом должен с работы ЦК и его Политбюро. 3. Политбюро должно прорабатывать с ведомствами основные вопросы их работы в плановом порядке (курсив наш. – С.В.), т. е. программу их деятельности на длительный срок и в связи с этим устанавливать основное ядро работников. 4. Политбюро должно постоянным давлением и проверкой добиться установления всеми ведомствами планомерных методов передвижения и воспитания работников. 5. Политбюро должно отказаться от рассмотрения бесчисленных ведомственных и межведомственных конфликтов, финансовых обжалований, предоставляя эту работу советским органам. 6. Политбюро и Оргбюро должны отказаться от господствующей ныне системы, которая партийные руководство и распределение заменяет секретарским дерганием»[620]. Предвидя очередные обвинения во фракционности, 27 марта Троцкий отправил еще одно послание членам Политбюро, в котором серьезно смягчил тональность своей критики. 31 марта пленум ЦК РКП(б), заслушав «Доклад редакционной комиссии по тезисам о госпромышленности» (докладчик – Л. Б. Каменев), утвердил представленное за подписями А. И. Рыкова, Л. Д. Троцкого, И. В. Сталина, Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева дополнение редкомиссии[621] ко второй поправке Политбюро следующего содержания: «Наряду с необходимыми и неизбежными в данных условиях директивами хозорганам со стороны парторганизаций по конкретным вопросам, необходимо неуклонно стремиться придать руководству хозорганами со стороны парторганизаций широкий и всесторонний плановый характер, что должно вести к уменьшению случаев необходимости непосредственного административного вмешательства по отдельным и частным вопросам текущей практики. / Руководство партии будет обеспечено тем полнее, чем правильнее будет идти административная и хозяйственная работа самих государственных органов по выполнению плановых задач, выдвигаемых партией»[622].

В знаменитом докладе «О госпромышленности», в котором он призвал к максимальным капиталовложениям в промышленность, «и особенно»[623] в тяжелую, Троцкий не предполагал уделять специальное внимание вопросу о взаимодействии Политбюро и Совнаркома, однако он четко обозначил действовавшую в то время иерархию высших политических институтов, когда говорил об «аппарате финансирования промышленности»[624]: «ВСНХ ходит под законом. Есть СТО, над СТО есть другие учреждения, и есть партия»[625]. Парадоксально, но на съезде Л. Д. Троцкий не отказал себе в удовольствии атаковать Л. Б. Красина за попытку «усовершенствования»[626] торговли, каковая отнюдь не способствовала решению вопроса о статусе ленинских наркомов в партийно-государственной системе. Парадоксально потому, что Л. Д. Троцкий продолжал видеть себя потенциальным руководителем советско-хозяйственного механизма, явно не отказываясь от идеи предоставления административных функций Госплану. Исходя из того, что «…успехи на основе новой экономической политики автоматически приближают ее […] замену новейшей экономической политикой, которая будет социалистической политикой»[627], Л. Д. Троцкий попросил Г. М. Кржижановского как председателя Госплана проработать вопрос «о взаимоотношении перспективных планов […] и текущего операционного плана и о вытекающих отсюда задачах и методах Госплана»[628]. Кржижановский, стоявший за дальнейшее усиление удельного веса в политической системе советского правительства и Совета труда и обороны как его ключевого органа, представил Троцкому, по оценке последнего, «превосходную» брошюру по вопросу, в которой признал наиболее удачным «выход в сторону дальнейшего укрепления и развития СТО как единого центрального органа, руководящего всем народным хозяйством, при условии высвобождения его от моментов, приводящих к слишком вермишельной повестке [дня] заседаний, а это предполагает дальнейшее развитие и укрепление Госплана, плановых органов при хозяйственных наркоматах и важнейших экономических районах, и дальнейшую согласованность работ СТО с Госпланом»[629]. Троцкий «целиком» присоединился к выводу Кржижановского: «По советской линии непосредственно управляет хозяйством СТО. Госплан не командует. Госплан есть штаб при СТО и, как полагается штабу, прорабатывает все вопросы в смысле проверки, согласования, предвидения и направления»[630]. Верный, как и все вожди, военной терминологии, Троцкий предложил от лица ЦК РКП(б) создание «особого планового органа», или, как это называлось в тезисах ЦК, «главного штаба нашего хозяйства»[631]. По мнению исследователя В. А. Сахарова, Троцкий предполагал слияние Госплана с Высшим советом народного хозяйства[632]. На практике, как представляется, это означало перенесение методов, которыми весной 1918 г. Л. Д. Троцкий и его заместитель Э. М. Склянский «приручали» старых военных специалистов в Наркомате по военным делам РСФСР, в новый «тыловой штаб» Советского государства – народнохозяйственный. Целью весной 1923 г., как и весной 1918 г., ставилась игра на противоречиях старых специалистов и большевистских комиссаров, массовое направление которых на административную работу Л. Д. Троцкий предлагал в этот период (только на первый взгляд в унисон с И. В. Сталиным).

Усиление Госплана Л. Д. Троцкий продавил в Комиссии ЦК, а затем и на съезде. Было зафиксировано: «Совершенно очевидно, что основное планирование промышленности не может быть достигнуто внутри самой промышленности, т. е. одними лишь усилиями ее руководящего административного органа – ВСНХ, а должно составлять задачу особого органа, стоящего над организацией промышленности и связывающего эту последнюю с финансами, транспортом и пр. Таким органом является по положению своему Госплан. Необходимо, однако, придать Госплану более определенное положение, более твердую организацию, более ясные и бесспорные права, а особенно обязанности»[633]. А именно: «Должно быть установлено как незыблемое начало: ни один общегосударственный хозяйственный вопрос не проводится в высших органах Республики помимо Госплана»[634]. Л. Д. Троцкий, планировавший реорганизовать Госплан для себя, представить себе не мог, что его предложениями стопроцентно воспользуется А. Д. Цюрупа, который сперва станет принимать решения в Госплане, а затем подтверждать их на заседаниях Совета труда и обороны под своим же председательством. На съезде Л. Д. Троцкий развил свои предложения, оформленные постановлением Комиссии ЦК: «Госплан – очень важный орган в нашем строительстве, и значение его будет расти: сам он не командует, не управляет, но учитывает все элементы командования, администрирования, управления, руководства; предвидит, загадывает, согласует, предлагает, напоминает, вносит поправки – другими словами, создает для хозяйственного командования все необходимые штабные предпосылки, согласует операцию со снабжением, транспортом и пр. Без такой непрерывной, подготовляющей, объединяющей, согласующей, учетно-контролирующей, направляющей работы днем и ночью не может быть активного, действительного руководства хозяйством. Вот откуда огромное значение Госплана, [которое] чем дальше, тем больше […] будет вырастать, при одном, однако, условии: если вся наша хозяйственная работа пойдет удовлетворительно»[635]. Троцкий напомнил делегатам предложение ЦК профсобза горнорабочих провести через ВЦИК Советов Положение о красных директорах, якобы ни поддерживая, ни критикуя инициативу профсоюзников о необходимости создания «определенного, более устойчивого, режима по отношению к красным директорам» как «командирам промышленности»[636], Троцкий демонстрировал все выгоды от превращения красных директоров в «ответственных должностных лиц на службе Советского государства», с «большой» инициативой[637]. «Хозяина-директора», апеллируя к заключению комиссии В. В. Куйбышева, Л. Д. Троцкий признал «решающим винтиком»[638]. (Заметим попутно: И. В. Сталин даже выражение о «винтиках» 1945 г. позаимствовал из арсенала Л. Д. Троцкого, а последний – из арсенала Г. В. Плеханова. Воистину генсек, будучи гениальным политиком, учился у всех без исключения своих предшественников и оппонентов.) Глава военного ведомства, который в течение года, с марта 1918 по март 1919-го, доказывал необходимость предоставления больших полномочий бывшему офицерству и генералитету, настаивал на ограждении справляющихся со своими обязанностями директоров «от всяких неожиданностей и случайностей, от всяких, без крайней нужды, перебросок и перемещений»[639]. То есть от разнообразных притеснений, чинимых прежде всего сталинским партаппаратом. Не объявленная в условиях совместных действий против Красина война Сталина с Троцким относительно прав директоров-специалистов на XII съезде РКП(б) 1923 года стала неким аналогом дискуссии по военному вопросу на VIII съезде РКП(б) 1919 года[640].

По сути доклад Троцкого по госпромышленности, если смотреть на вопрос сквозь призму ленинских посланий XII съезду, стал неким продолжением организационного вопроса. Ключевой, очевидно, была фраза, которая не могла не быть по-разному интерпретирована делегатами: «Когда электрификация, достигнув необходимого насыщения в стране, станет […] основой всего хозяйственного плана, так что колеса промышленности и сельского хозяйства будут вертеться, повинуясь электрической кнопке, которая будет в руках ЦК нашей партии, – если к тому времени еще нужен будет ЦК партии (курсив наш. – С.В.), что будет зависеть от темпа развития социализма в других странах»[641]. Фраза двусмысленна: при победе мировой революции прежде всего должен был уйти в небытие государственный аппарат, об отмирании которого в речи Троцкого как раз ни единого слова не было. Отнюдь не зря позднее, когда Троцкий «начал систематический поход против ЦК партии»[642], атакованное им большинство припомнило в продавленной на XIII конференции РКП(б) (январь 1924 г.) резолюции, что еще перед XII съездом у Троцкого появилась «тенденция к отрыву органов государства от влияния партии»[643].

Так или иначе, как известно, доклад Л. Д. Троцкого 1923 г. о госпромышленности при всем своем блеске судьбоносным для страны и мира не стал: вернее, стал, но много позднее и в сталинской редакции. Не зря И. Т. Смилга, по горло сытый совместной работой с Л. Д. Троцким в годы Гражданской войны, тут же заявил в пику докладчику: «Стремление вперед, более быстрое, чем это по силам для нашего хозяйственного организма, чревато огромными последствиями»[644]. А Л. Б. Каменев вскоре, поделившись жалобами М. В. Фрунзе на тяжелую долю иваново-вознесенского крестьянства, заявил: «…процесс оздоровления страны должен начаться с крестьянства»[645]. И декларировал: «Не в военной сфере, не на поприще Гражданской войны, а именно в сфере крестьянской экономики идет последний бой между капитализмом и коммунизмом»[646]. Собственно, на «смычку» рабочего класса с крестьянством, которую продавило высшее руководство РКП(б) в пику Л. Д. Троцкому, не уставала обращать внимание советская историография. При том, что эта самая «смычка» воспринималась партийцами в качестве красивой фразы, начисто лишенной практического содержания: настоящую революцию явила замена продразверстки продналогом, ни о каком облегчении тяжелой крестьянской доли в 1920-е гг. речи не шло так же точно, как на деле не было никакого союза со средним крестьянством, курс на который был взят в марте 1919 г. VIII съездом РКП(б). Большевистская верхушка знала цену словам о «смычке», что не мешало ей продолжать выдвигать заведомо не реализуемые на практике лозунги.

А. И. Ломов (Г. И. Оппоков) заметил в речи Л. Д. Троцкого один практический пробел: партия, расставляя большевиков на руководящие посты в государственные органы и на предприятия, должна была также позаботиться о возвращении на производство специалистов, сбежавших от голода и беспредела на местах в Москву, Харьков, Екатеринбург и в другие «…наиболее крупны[е] областны[е] центр[ы]»[647].

Однако на вечернем заседании 25 апреля А. И. Микоян констатировал наличие серьезного изъяна в двух проектах резолюций, выработанных и предложенных съезду: «По докладу ЦК и по организационному вопросу принят ряд решений, утверждающих необходимость усиления руководства партией работой хозяйственных органов, а также распределения хозяйственных работников. […] Троцкий в своем докладе подробно остановился на работах комиссии Куйбышева и присоединился к ее выводам, согласно коим одним из зол нашего хозяйства было недостаточное руководство парти[ей] делом подбора хозяйственных работников»[648]. Однако в проекте резолюции об этом не было сказано ничего, если не считать двух фрагментов. Первый: «Поэтому XII съезд находит, что не только правильное распределение работников, но и руководство в основном самой работой хозорганов, особенно в обстановке новой экономической политики, которая создает опасность внутреннего перерождения части кадрового состава хозяйственников и извращение пролетарской линии в экономическом строительстве, являются обязанностью партии»[649]. Второй: «Одной из важных задач партии является всемерно поддерживать такой порядок, при котором компетентные хозорганы имели бы не только формальное право, но и фактическую возможность постепенного воспитания хозяйственных работников и их правильного [выдвижения], по мере накопления ими опыта и развития своих качеств»[650]. По замечанию Микояна, о том, что партия руководит этой работой, в проекте не было «ни слова». «Дать хозяйственным органам не только формальное право, но и фактическую возможность самостоятельно передвигать хозработников по-своему, без руководства партии, мы не можем, – резюмировал Микоян и развил свою мысль. – Если мы этого не исправим, у нас получатся путаница и противоречия в решениях съезда. На местах могут быть трения на этой почве: хозяйственники будут исходить из этой резолюции, а партийцы – из резолюции по докладу ЦК. Для того чтобы не было трений и была полная ясность в работах съезда, […] мое добавление о том, что хозяйственники распределяются под руководством партии, надо принять»[651]. Однако подобное уточнение провалил председательствующий – Л. Б. Каменев[652]. Вероятно, он не очень-то стремился пустить сталинский партийный аппарат в Совнарком, одним из фактических руководителей которого оставался.

И. В. Сталин попытался нейтрализовать Л. Д. Троцкого, сделав ему предложение, от которого он не мог не отказаться. Как выясняется из послания А. И. Рыкова в Политбюро от 25 апреля 1923 г.: «…в одном из своих предложений, разосланных членам ЦК, т. Сталин предлагал руководство ВСНХ т. Троцкому»[653]. Предложение генсека было подхвачено товарищами по Политбюро. Как справедливо заметил А. И. Рыков, «…т. Троцкий возвращался к изучению промышленности и хозяйства за последние годы несколько раз и хорошо знаком как с главнейшими вопросами текущей хозяйственной политики, так и с аппаратом управления промышленностью. / Тот исключительный успех, которым пользовался доклад т. Троцкого на [XII] съезде, дает полную гарантию, что партия целиком одобрит это назначение. / Работу т. Троцкого в ВСНХ необходимо связать с его участием в общей правительственной работе при помощи той реконструкции СТО, которую предлагал т. Сталин в своем письме»[654]. Естественно, подобная рокировка Троцкого не устроила.

28 апреля 1923 г. Г. Е. Зиновьев, который готовился к важному заседанию в Петрограде, отписал И. В. Сталину и Л. Б. Каменеву свое предложение по рокировкам в руководстве советско-хозяйственного аппарата: председателем ВСНХ СССР назначить А. И. Рыкова, заместителем его – П. А. Богданова с поручением им обоим составить коллегию, а Л. Д. Троцкому «…предложить Госплан и, в виде уступки, без замства»[655].

В аппаратной схватке с ЦК РКП(б) у Л. Д. Троцкого не было ни единого шанса. Он мог добиться победы, исключительно в полном объеме использовав свой полемический дар, свою популярность у молодых партийцев, привыкших к тому, что Троцкий не «вчера только» вступил в большевистскую партию, а к тому, что Троцкий «создал» Красную армию. Главной его задачей было, по хлесткому выражению Г. Е. Зиновьева, «…скомпрометировать руководящие кадры партии»[656].

Переквалифицировавшись из убежденного «военного бюрократа» (определение Д. Б. Рязанова, данное главе Политуправления РККА И. Т. Смилге, но вполне подходившее и председателю Реввоенсовета Республики) в пламенного «внутрипартийного демократа», 8 октября 1923 г. Л. Д. Троцкий бросил перчатку товарищам по высшему большевистскому руководству: обратился с известнейшим письмом к ЦК и ЦКК РКП(б), ознаменовавшим начало открытой борьбы за власть в партии. Троцкий обрушился с критикой на сталинский Секретариат. Признал бюрократизацию партийного аппарата, наличие которой не отрицал сам ЦК партии, социальным явлением, таившим в себе опасность мелкобуржуазного уклона: «так как наша партия руководит государством, то для нее источником бюрократических влияний, ближайшим и непосредственным, является государственный аппарат»[657].

15 октября, в развитие идей Л. Д. Троцкого, консолидирующиеся вокруг платформы «второго вождя революции» (вообще-то третьего – после Ленина со Свердловым) видные большевики пошли против решений XII съезда РКП(б), воспользовавшись старым ленинским приемом в единой РСДРП – у нас-де не «фракция», а «группа» (как вариант – «группировка»)[658]. Они подписали заявление 46-ти, в котором подвергли резкой критике партийный аппарат. Как справедливо отмечали советские историки, «из-за двурушнических соображений» сам Троцкий заявление «не подписал»[659]. В Москве, как вспоминали сторонники большинства ЦК, «…ходила тогда одна остроумная шутка (надо сказать, что шутки иногда бывают очень метки и полезны). Эта шутка говорила, что как у Горького есть 26 и одна, так тут – 46 и один. В чем гвоздь? Гвоздь в том, что один небезызвестный вам товарищ разделял и поддерживал группу 46-ти. Он свое письмо написал сегодня, а 46 – через пару дней. Вот это действительно образец маневренного и планового действия»[660]. Во многом стремление «капитал приобрести и невинность соблюсти» Троцкого и сгубило.

Подстрекаемый В. А. Антоновым-Овсеенко как главой Политуправления РККА к силовому захвату власти, Л. Д. Троцкий начал «систематический поход против ЦК партии»[661]. Он апеллировал к молодым партийцам из коммунистических вузов, которых расценивал в качестве своего агитационного и кадрового резерва, и воинским частям и подразделениям органов государственной безопасности – тем из них, что дислоцировались преимущественно в Москве и от которых, главным образом, зависела охрана Кремля[662]. Однако путем титанической работы по разъяснению большевикам в ячейках, и в т. ч. военных и чекистских, «ошибочности», если так можно выразиться, взглядов Троцкого, а также ряда рокировок в высшем руководстве РККА большинству ЦК РКП(б) удалось полностью обезвредить «вождя» Красной армии. Противовес Троцкому был создан даже в центральном военном аппарате, в котором правую руку «Красного Бонапарта» Эфраима Склянского заменили на Михаила Фрунзе, имевшего серьезный политический вес. Борьба Троцкого с большинством ЦК в данном исследовании нас не интересует, ограничимся только представлениями Троцкого и его оппонентов о взаимоотношениях партийного и государственного начала в советском политическом развитии, а точнее – о борьбе с партийной бюрократией и о введении планового хозяйства.

Вопрос о введении планового хозяйства имел решающее значение в деле построения социализма. По точному определению Г. М. Кржижановского, «плановое хозяйство представляет то звено, посредством которого мы переходим уже от капитализма к социализму, т. е. удовлетворяем основные требования широких рабочих и крестьянских масс, связывающих с октябрьской победой определенное новое отношение человека к человеку в трудовом процессе»[663].

Высшее партийное руководство, декларировав на XII съезде РКП(б) 1923 г. необходимость перехода к более обширной плановой работе[664], старательно уклонялось от разработки единого хозяйственного плана. Общие экономические условия – по признанию Я. Э. Рудзутака, «нищета и разорение»[665] – не позволяли организовывать хозяйство на плановых началах. В памяти партийных и советских бонз были живы обе «плановые» попытки, закончившиеся одинаково – полным провалом. Первая была предпринята Л. Д. Троцким как наркомом путей сообщения. В приказе Главного управления путей сообщения № 1042 от 22 мая 1920 г. указывалось, что в течение 4 с половиной лет необходимо развить ремонт паровозов с таким расчетом, чтобы к 1 января 1925 г. здоровых (исправных) паровозов насчитывалось 12 800, а больных (неисправных) – 3200[666]. По словам Я. Э. Рудзутака (наркома путей сообщения после Л. Д. Троцкого и Ф. Э. Дзержинского), приказ был практически сразу отменен «жизнью», а отрицательные последствия от начального этапа его проведения не были преодолены и в мае 1924 г.: «в ударном порядке» тяжелая индустрия была перестроена «под нужды паровозостроения, что стало уже невыносимой тяжестью и для транспорта, и для промышленности»[667]. Символично, что 16 декабря 1921 г. на заседании Совета труда и обороны под председательством В. И. Ленина была упразднена межведомственная Комиссия использования – орган по планированию использования внутренних ресурсов страны, ведший свою историю с 21 ноября 1918 г.[668] Возражения Е. А. Преображенского, члена Президиума Госплана Л. Н. Крицмана и Ю. Ларина, считавших ликвидацию комиссии «первым актом ослабления планового хозяйства»[669], правительственные верхи во внимание не приняли. Еще одну попытку предпринял сам Е. А. Преображенский, однако разработанный им первый советский бюджет не соответствовал «реальной обстановке» и был отменен «на другой же день» опять-таки самой «жизнью»[670].

Дальнейшее описал И. В. Сталин на пленуме ЦК РКП(б) 14 января 1924 г.:

«…на пленумах ЦК и ЦКК в октябре было решено предложить всем членам Политбюро, после того, как вопрос на этих пленумах был исчерпан, повести дружную работу. Во исполнение этого пункта мы, большинство членов Политбюро, те, которые подписали известные документы, 8 человек, обратились к т. Троцкому, устроили дважды частное совещание, чтобы без официальностей договориться с ним по вопросам, по которым мы можем договориться. Это было сделано, во-первых, в целях исполнения только что упомянутого постановления ЦК и ЦКК и, во-вторых, в целях предупреждения фактов, могущих породить и в дальнейшем всякого рода недоразумения. Первое частное совещание с т. Троцким дало такие результаты, которые обещали возможность полной и дружной работы в Политбюро. Говорили о Госплане, о том самом боевом вопросе, о котором в содокладе и заключительном слове говорил т. Троцкий на пленумах ЦК и ЦКК. Говорили, что надо поднять Госплан соответственно его положению, говорили, какими работниками [его следует] пополнить. Дальше был вопрос о пополнении ВСНХ крупными работниками. Мельком затронули вопрос о демократии и внутрипартийном положении (мелком, потому что главными в этот период были вопросы взаимодействия партийного руководства с советско-хозяйственным. – С.В.). На обоих совещаниях пришли единогласно к тому, что во главе Госплана нужно поставить одного из замов, а именно т. Цюрупу. Это было принято и осуществлено. Потом было признано необходимым кроме т. Цюрупы дать в Госплан ряд работников, могущих улучшить работу Госплана, усилить ее, поднять на должную высоту. Был намечен т. Владимиров. Имеется решение П[олит]бюро, чтобы была выработана и утверждена Политбюро схема: председатель Госплана – т. [А.Д.] Цюрупа, заместители – тт. [Г.М.] Кржижановский и [М.К.] Владимиров. В дальнейшем т. Цюрупе было дано право отобрать в комиссариат человек 10 (до десяти) работников крупного калибра. Политбюро авансом, так сказать, дало согласие, что эти десять человек будут отданы в распоряжение Госплана.

Следующий вопрос – о ВСНХ. На частном совещании было выражено желание отозвать т. Пятакова из Германии с тем, чтобы сохранить за ним пост первого зампреда ВСНХ, причем [собравшиеся] высказывались, что если обстановка позволит и ход работы покажет, то сделать Пятакова председателем, тем более что т. Рыков против этого не возражал (Рыкову вполне хватало работы в Совнаркоме. – С.В.). Дальше были намечены кандидатуры для Президиума ВСНХ. Были названы кандидатуры тт. Колегаева, Дзержинского – и было выражено пожелание о выдвижении нескольких кандидатур из крупных работников для усиления ВСНХ»[671].

Комиссия перешла ко внутрипартийным вопросам, и тут же начались разногласия, которые сами по себе нас в данном исследовании интересуют мало, а далее – очередная дипломатическая болезнь Л. Д. Троцкого, не желавшего метать бисер перед товарищами по ЦК: «Что касается резолюции по хозяйственной политике, то она была выработана вне участия т. Троцкого. Я должен сказать, что мы все время в Политбюро собирались у т. Троцкого, пока шла работа по внутреннему строительству, и все эти четыре-пять заседаний имели место у т. Троцкого. Впоследствии т. Троцкому врачи запретили устраивать у себя собрания. Сам т. Троцкий уехал за город. И вот с этого момента как раз началась разработка хозяйственной резолюции. Она была выработана в известной комиссии с участием двух не членов ее – т. Бухарина и меня. За два дня до принятия проекта текст проекта был послан т. Троцкому. Он просил послать ему два проекта для того, чтобы он мог прислать поправки и замечания. Проект, однако, застрял где-то в секретариате т. Троцкого и попал в руки т. Троцкого с опозданием, ввиду чего т. Троцкий не успел прислать своих поправок, как он уверял нас в специальном письме, но он сказал в письме, что надеется представить поправки к пленуму ЦК. Резолюция по хозяйственным вопросам принята в Политбюро единогласно, но без участия т. Троцкого. Тов. Троцкий успел, однако, передать мне по телефону две поправки, которые мы и приняли» в смягченном виде[672].

Так или иначе, в вопросе о советско-хозяйственном руководстве был достигнут очевидный прогресс. Вопрос о Госплане и ВСНХ СССР был решен вождями в некоем согласии. Однако разногласия и в дальнейшем были неизбежны.

5 декабря 1923 г. Политбюро ЦК и Президиум ЦКК РКП(б) в своей резолюции о внутрипартийном строительстве[673] – ответе Л. Д. Троцкому, охарактеризовав сложившуюся экономическую обстановку, зафиксировали: «Партия сверху донизу должна сделать для себя тот вывод, что дальнейшее хозяйственное оживление лишь постольку послужит делу социалистического строительства, поскольку мы действительно научимся согласовывать элементы государственного хозяйства в их постоянном взаимодействии как между собой, так и с рынком. […] Отсюда исключительная важность Госплана, хозяйственного штаба социалистического государства, и всех хозяйственно-плановых организаций на местах. Необходимо обеспечить им на деле то место, какое указано в резолюции XII съезда»[674]. По сути необходимость увеличения удельного веса Госплана СССР в системе государственного аппарата стала тем пунктом, в котором ЦК РКП(б), отрицая это на словах, внял критике Л. Д. Троцкого. Резолюция, как напомнил впоследствии злейшим товарищам по «коллективному руководству» сам Троцкий, признала «опасность» сложившегося положения, при котором «партия» недооценила «значение планового начала» и не придала Госплану должного веса в системе советско-хозяйственных органов[675].

В конце 1923 г. между оппозиционерами и большинством ЦК велись определенные закулисные переговоры. Интересно, к примеру, что главный застрельщик дискуссии ЦК с Троцким – К. Б. Радек – настаивал на включении в высшее руководство РКП(б) не только отдельных представителей Левой оппозиции, но и главных «застрельщиков» дискуссии «литераторов» с «хозяйственниками». Так, в январе 1924 г. Бела Кун отправил «товарищу Радеку, копию – тт. Сталину и Зиновьеву» письмо следующего содержания:

«Дорогой Радек!

Напоминаю тебе, что в конце декабря 1923 г. ты меня пригласил к себе для беседы. Согласно твоей определенной просьбе, я содержание нашего разговора, поскольку он касался внутрипартийной дискуссии, передал тт. Сталину и Зиновьеву.

Вместе с тем я сообщил обоим вышеупомянутым товарищам также о том, что, по твоему мнению, 75 % нового ЦК должно конструироваться, разумеется, из сторонников большинства Политбюро, 25 же процентов, хотя и не из сторонников т. Троцкого, но все же из товарищей, присутствие в ЦК которых прекратило бы изолированность т. Троцкого. Для более наглядного разъяснения ты заметил, что, по-твоему, необходимо участие в новом ЦК также и тт. Осинского и Красина.

И это заявление, согласно определенного твоего желания, я также передал тт. Сталину и Зиновьеву. Очень сожалел бы, если вместо того чтобы взять обратно сделанные тобою заявления, которые в настоящих условиях ты считаешь неудобными, ты бы просто отрицал, что они (эти заявления) тобою действительно были мне сделаны.

С коммунистическим приветом, Бела Кун»[676].

14—15 января 1924 г. на пленуме ЦК РКП(б), выработавшем линию высшего партийного руководства, которой следовало придерживаться на XIII конференции РКП(б), Г. Л. Пятаков предложил изменить ряд пунктов проекта резолюции Политбюро по экономическим вопросам. Н. А. Скрыпник констатировал, что Г. Л. Пятаков тем самым «вновь» поставил «вопрос о негодности политики партии по руководству хозяйственной жизнью страны»[677]. Г. Е. Зиновьев предложил прений по вопросу не открывать, «а принять постановление, что ЦК не возражает против того, чтобы т. Пятаков внес свои поправки на конференцию. Ясно, что это не столько поправки, сколько платформа, которая отличается от хорошей платформы тем, что она плоха – и больше ничего»[678]. Правда, пленум пошел за И. В. Сталиным, который предложил раздать предложенные Г. Л. Пятаковым поправки и обсудить их на следующий день[679]. Логика тут была: не выносить все дебаты на публику, но при этом всегда иметь возможность подчеркнуть единство линии ЦК в осуждении еретиков. Правда, несмотря на то, что голосованием на 15 января поправки Г. Л. Пятакова были отвергнуты, он, тем не менее, вынес все свои предложения по поправкам на заседание партийной конференции[680].

При этом XIII конференция РКП(б) в январе 1924 г. определила «Идейную сущность оппозиции»[681], сгруппировавшейся вокруг Л. Д. Троцкого, следующим образом: «Оппозиция […] выступила с лозунгом ломки партаппарата и попыталась перенести центр тяжести борьбы против бюрократизма в госаппарате на “бюрократизм” в аппарате партии. Такая огульная критика и попытка прямого дискредитирования партийного аппарата объективно не могут привести ни к чему другому, как к эмансипации государственного аппарата от влияния на него со стороны партии, к отрыву государственных органов от партии»[682]. Более того, в тезисах оппозиции большинство ЦК усмотрело «угрозу» некому «единству (курсив наш. – С.В.) государственного аппарата»[683]. Термин «единство» в данном случае позволяет понять лишь удаленный по настоянию Троцкого пункт из проекта постановления Политбюро ЦК РКП(б) и Президиума ЦКК РКП(б) о том, что «…внутрипартийная демократия ни в коем случае не предполагает свободу фракционных группировок, которые для правящей партии крайне опасны, ибо всегда грозят раздвоением или расщеплением правительства и государственного аппарата в целом»[684].

8 февраля 1924 г. на первом заседании обновленного состава Совета труда и обороны Л. Б. Каменев сделал программное заявление, лежавшее в русле Декабрьской 1923 г. резолюции ЦК РКП(б), восходящей к призывам Л. Д. Троцкого: «Мы можем наделать массу ошибок, если не поставим своей целью плановую увязку народного хозяйства. Эта увязка всегда была задачей СТО, но она выражалась более в увязке ведомственных разногласий, восходивших до СТО. […] Мне кажется, что это следует изменить (курсив Троцкого. – С.В.), и дальнейшая увязка различных отраслей хозяйства должна быть не результатом столкновения отдельных ведомств, а должна вытекать из продуманного заранее, намеченного хотя бы вчерне плана хозяйства»[685].

На съезде XIII РКП(б) 1924 г. Л. Д. Троцкий совершенно резонно напомнил о своих авторских правах, а Е. А. Преображенский заявил: «Мы говорили громко, – быть может, вы скажете: слишком громко, – о необходимости перехода к плановости. И надо лишь радоваться, что признание необходимости плана делается уже в партии общим местом»[686]. Сторонники большинства ЦК РКП(б) М. Л. Рухимович и Я. Э. Рудзутак не менее логично возразили оппозиционерам: в условиях провала двух «плановых» попыток, предпринятых в первом случае Л. Д. Троцким и во втором Е. А. Преображенским, введение плана явилось объективным следствием денежной реформы, а не гениальных тезисов оппозиции[687].

Как бы там ни было, плановое хозяйство стало единственным пунктом, в котором большинство ЦК сходилось на деле с Троцким. «Второй вождь революции» умудрился раздуть из искры такое пламя, что греться у костра пришлось всем его товарищам по высшему руководству «партии и правительства».

«Впервые в истории нашей революции, по крайней мере, после Октября, мы имели положение, когда между двумя съездами, посередине года делалась попытка либо изменить политику ЦК коренным образом, либо даже изменить самый состав ЦК, […] – констатировал Г. Е. Зиновьев в мае 1924 года. – Бывает положение, когда это и необходимо. Если бы, например, ЦК вел страну действительно к гибели, если бы политика его была неверна, то ни один революционер не мог бы ждать, когда пробьет урочный час, и настанет очередной партсъезд, а должен требовать экстренного созыва съезда, должен бороться и воевать, если у него на это есть серьезные основания. В данном случае группа товарищей, исходя из ошибочной оценки положения вещей от первой до последней буквы, пыталась либо изменить политику ЦК, либо состав ЦК. Вопрос о “недоверии” к ЦК партии в Москве, благодаря нападкам и оппозиции[688], был злободневным вопросом чуть ли не в каждой ячейке, в каждой военной ячейке. Все знают, […] что это послужило крупнейшим потрясением для жизни всей нашей партии. […] Партия не спала ночами. [Д] искуссии […] продолжались целыми ночами до утра. […] Вся рабочая масса, входящая в нашу партию, прислушивалась к спорам. Партия была потрясена до дна»[689]. Разброд и шатание в большевистских рядах парализовали работу не только высших партийных, но и государственных органов, поскольку политические руководители советско-хозяйственного аппарата только и успевали переходить с одного митинга на другой.

Для победы во внутрипартийной борьбе Секретариат ЦК РКП(б) пошел на максимальную концентрацию большевистских агитаторов в центре, где в условиях апелляции Л. Д. Троцкого к красноармейским частям Москвы и Московской губернии (главным образом – к частям, традиционно ведавшим охраной Кремля) было крайне важно одержать победу над «вождем» РККА. Примечателен следующий факт: у донбасского ответственного партийного работника Г. И. Гнутенко, вступившего в РКП(б) в 1920 г. и не привыкшего скрывать свои мысли, сложилось впечатление о «перепроизводстве активных партийных работников, которые вламываются в дискуссию, потому что» им «некуда приложить свои силы». И это в условиях, когда на местах, и в частности в Донбассе, «задыхаются» от недостатка членов РКП(б) [690].

У партийного руководства были все основания для беспокойства еще и потому, что, как следует из материалов чистки коммунистической ячейки СНК СССР 1933 г., в правительстве в 1924 г. была «очень сильная [троцкистская] оппозиция»[691], бюро коммунистической ячейки пришлось «… активно бороться [с ересью] и осторожно присматриваться к товарищам»[692].

Как выразился М. П. Томский на Бауманской районной конференции РКП(б) гор. Москвы 7 января 1924 г., «… нельзя работать, когда кругом тебя критикуют. Мы работаем сейчас только на 10 %. Ни для кого не секрет, что не может идти советская работа так, как она шла, когда т. Рыков, заместитель Председателя Совнаркома, [выступает] на одном митинге, а второй заместитель Председателя Каменев – на другом, Генеральный секретарь партии [Сталин] – на третьем, а [председатель] ВЦСПС Томский – на следующем. Все члены СТО разогнаны по митингам, а нар[одный] комис[сар] почт и телеграф[ов] содокладчиком выступает. Какая же вы хотите, чтобы была работа? (Смех.) Товарищи, тут шутки весьма плохие. Тов. Рыков в одном из своих докладов сказал: “Мы ведем дискуссию на истощение”»[693]. К. Б. Радек, который оппонировал М. П. Томскому, признал: «…в октябре – ноябре 1923 г. вдруг часть партии сошла с ума и начала оппозицию, а вторая часть партии (большинство) за этими сумасшедшими людьми начала гоняться по собраниям. […] в тот же самый вечер пред[седатель] СТО, и пред[седатель] ВСНХ, и пред[седатель] ВЦСПС, и все существующие в нашей республике Преды бегают по собраниям и, вместо того чтобы работать, доказывают азбучные истины, что очень плохо, когда вместо работы люди критикуют, и что очень опасно, когда в диктаторской партии появляются фракции или начало фракции»[694]. В конце 1924 г. после очередного выпада Г. Е. Зиновьева в адрес Л. Д. Троцкого остроумные партийцы предложили в записке возложить на Троцкого «…все расходы, связанные с дискуссией»[695]. Именно от бесконечной говорильни высшее большевистское руководство избавилось в 1925 г., когда после разгрома не только троцкистской, но и Новой оппозиции провело на съезде сокращение количества очередных губернских и окружных конференций партии, с логичным пояснением: «Наша партия является не только партией присяжных заседателей, но и партией, руководящей работой всей страны»[696].

Однако К. Б. Радек видел источник опасности в ином – в полном отрыве советско-хозяйственного руководства от партийной жизни: «Тов. Рыков, член Политбюро, один из лучших наших товарищей, на всех собраниях рассказывает, что он сидел до четырех часов утра и подписывал бумаги, чуть не обалдел от этих бумаг (это его собственные слова: если человек сидит на советской работе, завален работой, то, конечно, на собрания ему нет времени ходить) – разве это не опасность?»[697] Единственное, о чем умолчал Радек (точно об этом знал[698], но не посчитал нужным сказать), так это о том, что Совет труда и обороны прекрасно обходился без Каменева и Рыкова: в нем председательствовал целеустремленный Цюрупа. Парадоксально, но факт: трудности начались, когда Ленин умер, а Рыков с Каменевым вернулись на руководящие посты в советском правительстве, подвинув Цюрупу в кресле «министра-председателя». Три зама, двое из которых после смерти Ленина стали полноправными руководителями, означали, как в легендарном романе Александра Дюма, постоянную угрозу Гражданской войны. Только тут речь шла не о двух Франциях, а о «системе двух правительств». По неумолимой логике правительство должно было остаться только одно.

И. В. Сталин и его товарищи по высшему большевистскому руководству, как и В. И. Ленин, сумели извлечь рациональное зерно из оппозиционных выступлений В. В. Осинского и особой позиции Л. Д. Троцкого на XII съезде РКП(б), озаботившись реорганизацией работы Политбюро ЦК РКП(б). Как справедливо заметил И. В. Сталин 9 апреля 1926 г. в «Докладе о плане работы Политбюро и пленума ЦК», «у нас (в ЦК. – С.В.) еще в апреле 1923 г. было решено построить работу Политбюро в плановом порядке. У нас был тогда составлен план работы на три месяца, куда был включен ряд вопросов. Некоторые вопросы мы успели уже тогда рассмотреть, но потом началась дискуссия, и дело прекратилось»[699]. План 1923 г., по воспоминаниям Сталина, «включал в себя вопросы экспорта хлеба, бюджета, районирования, о местном аппарате и проч.»[700] Это был серьезный шаг вперед – к практическому установлению тотального контроля высшего руководства РКП(б) над всеми экономическими процессами, происходившими в стране.

С 25 апреля 1923 по 1 мая 1924 г. состоялось 103 заседания пленума и Политбюро ЦК РКП(б) (из них 86 – Политбюро, 17 – пленума), доля хозяйственных вопросов составила 26,8 %, вопросов советского строительства – 13,5 %, личных назначений на хозяйственную и общесоветскую работу – 7,8 %[701]. А Оргбюро ЦК РКП(б), в рамках «установления большей плановости» в собственной работе, рассмотрело «ряд крупнейших вопросов», первым из которых стала «постановка учета и распределения» сотрудников государственных учреждений[702].

8 октября 1923 г. Л. Д. Троцкий справедливо заметил членам ЦК и ЦКК РКП(б): «В качестве одной из важных задач нового ЦК XII съезд указал на тщательный подбор хозяйственников сверху донизу. Внимание Оргбюро в области подбора работников шло, однако, по совершенно другому пути: при назначениях, смещениях, перемещениях члены партии оценивались прежде всего под тем углом зрения, в какой мере они могут содействовать или противодействовать поддержанию того внутрипартийного режима, который – негласно и неофициально, но тем более действительно – проводится через Оргбюро и Секретариат»[703].

Однако руководители партаппарата считали иначе. Изучив советско-хозяйственный аппарат, как профессиональный мустангер – объект для атаки, 8 ноября 1923 г. Л. М. Каганович с гордостью заявил на заседании Оргбюро: «Мы свою работу строим на основе “закрепления влияния партии на государственный аппарат… В газетах извещений о назначении без ЦК уже не бывает…” Мы предлагаем установить твердую номенклатуру в 3 тысячи должностей»[704] в 500 крупнейших предприятиях, 100 крупнейших трестах и 5 крупнейших синдикатах, при том, что в государственных органах уже было около 2 тысяч номенклатурных должностей. Естественно, Каганович не преминул подчеркнуть «громадное воспитательное значение» номенклатуры: партийцы на советской работе «будут чувствовать, что они связаны с партией, что партия их назначает и выдвигает»[705]. Оргбюро сформировало комиссию ЦК в составе И. В. Сталина, Л. М. Кагановича, М. П. Томского, Я. Э. Рудзутака, заведующего Организационно-инструкторским отделом и кандидата в члены Оргбюро И. И. Короткова, заведующего Отделом агитации и пропаганды ЦК и кандидата в члены ЦК А. С. Бубнова, секретаря МК и члена ЦК И. А. Зеленского, заместителя заведующего Агитационно-пропагандистским отделом Я. А. Яковлева и заместителя заведующего Учетно-распределительным отделом ЦК В. Г. Кнорина[706]. Следует обратить внимание на тот факт, что из десяти членов комиссии двое даже не были кандидатами в члены ЦК РКП(б) – а ведь им предстояло формировать советско-хозяйственные руководящие кадры. Судя по тому, что комиссия сделала доклад на заседании Оргбюро уже 12 ноября, к моменту ее сформирования предварительные решения уже имелись. Оргбюро приняло решение «О назначениях», а 16 ноября утвердило и списки должностей № 1 и 2. В список № 1 вошли наиболее важные должности, в т. ч. и совнаркомовские, назначения на которые не могли состояться без решения ЦК[707]. Как справедливо заметила исследователь Т. Ю. Красовицкая, «порядок назначений ознаменовал окончательный переход назначений на государственные должности в СССР не только под контроль, но и в исключительное ведение Секретариата ЦК. […] Ни один работник, назначенный ЦК […], без его разрешения не мог быть снят с работы [и] переведен на другую должность […]. Чем больше партия узурпировала власть, тем больше номенклатурных должностей она старалась держать под своим контролем»[708]. Это привело к созданию номенклатуры № 3 – списков должностей, формируемых советскими учреждениями по согласованию с Организационно-распределительным отделом ЦК РКП(б) [709]. Номенклатурный принцип подбора и расстановки кадров способствовал резкому усилению зависимости советско-хозяйственного аппарата от партийного.

Представляет интерес мемуарное свидетельство Л. М. Кагановича от 2 июля 1953 г.: «…в 1924 г. (видимо, все-таки в конце 1923-го. – С.В.), когда я был секретарем ЦК и заведующим Орграспредом ЦК, на заседании Оргбюро рассматривался вопрос о номенклатуре работников, которых нужно было утверждать в ЦК. Покойный т. Дзержинский, большой идейности и принципиальности, честнейший выдающийся деятель партии и государства, высказал некоторые сомнения, как это выйдет, он нарком, кандидат в члены Политбюро, и получится вроде недоверия на назначение им людей, что аппарат Орграспреда будет проверять его людей, будет говорить, годны они или не годны. Тов. Молотов должен помнить это. Тогда т. Сталин выступил и сказал: “Нет, Феликс, речь идет о системе партийного контроля, о системе партийного руководства. Нужно обязательно, чтобы партия назначала руководящих людей. Тебе трудно самому, как наркому, и ты должен быть благодарен ЦК за это”. И т. Дзержинский тут же заявил, что он снимает свои возражения и согласен с проектом Постановления (с заглавной буквы – в тексте стенограммы. – С.В.)»[710].

И. В. Сталин и непредусмотрительно доверенный ему вождем в 1921 г. центральный аппарат РКП(б) в рамках учета партийных сил занялись составлением картотек на всех политиков и ответственные аппаратные кадры. По легенде генсек со своими сотрудниками сам нередко возился с карточками, заведенными на руководящих работников. Большевистские острословы не преминули наклеить на И. В. Сталина обусловленный обстоятельством действия ярлык – «товарищ Картотеков»[711].

С 25 апреля 1923 г. по 1 мая 1924 г. Учетно-распределительный отдел методично перетряхивал кадры советско-хозяйственного аппарата. Для этого в его составе действовало 7 комиссий: в промышленности, кооперации, торговле, на транспорте и в связи, в финансово-земельных органах, в органах просвещения, в административно-советских органах, наркоматах иностранных дел и внешней торговли – по пересмотру состава работников основных государственных и хозяйственных органов (в просторечии – распределительных комиссий), в которые входили один из заместителей или помощников заведующего Учетно-распределительным отделом ЦК РКП(б) и представители ВЦСПС, ЦКК РКП(б) и заинтересованных ведомств[712]. По заверениям члена Центральной ревизионной комиссии РКП(б) Д. И. Курского (1924 г.), «механически» кадры не переставлялись, имели место «отзыв и характеристика обсуждаемых кандидатур, и только после взаимного обмена мнени[ями] устанавливается их пригодность для той или иной работы»[713]. По словам Курского, в Учетно-распределительном отделе отказались от учета всех партийцев, занимавших ответственные должности; число учитываемых «единиц» сократили с 20 тысяч до 14 800, причем отдел занимался перемещением только половины «этих товарищей» (прежде всего по списку в 3500 «основных командных» должностей, назначениями на которые непосредственно ведали Полит- и Оргбюро); по перемещениям работников губернского масштаба отдел исключительно регистрировал «динамику»; 7 тыс. партийцев числились в списках отдела, но их перемещения фиксировались «время от времени, на основании постепенно поступающих материалов»[714].

Заведующий отделом Л. М. Каганович провел ревизию списков должностей в государственных учреждениях, назначениями и перемещениями в которых ведал ЦК РКП(б), организовал единую схему распределения работников по должностям. Как установили исследователи М. В. Богословская и Т. Ю. Красовицкая, наркоматы были выделены как «важнейшие узловые пункты»[715] со своими списками должностей, в которые включались наркомы, их заместители и члены коллегий наркоматов, т. е. те, кого ранее назначали, в т. ч., ВЦИК и СНК РСФСР. Оргбюро разработало и ввело в действие положение «О постановке учета ответственных работников в наркоматах и других центральных учреждениях», в соответствии с которым учетные отделы наркоматов обязывались заполнять особые листки, специальное карточки и бланки[716]. Поскольку основополагающие решения принял XII съезд РКП(б), наркомы восприняли реформу относительно спокойно, ограничившись конструктивной критикой. Так, нарком продовольствия Н. П. Брюханов заметил В. М. Молотову, что назначения, смещения и переброски «руководителей хозорганов несоюзного значения и начальников основных управлений Наркомпрода, находящихся на сметном содержании», должна производить коллегия наркомата – впрочем, с последующим «немедленным и обязательным сообщением о них в Учраспред ЦК РКП(б)»[717]. Критически воспринял действия Учетно-распределительного отдела разве что нарком по иностранным делам Г. В. Чичерин, поскольку дипломатия представляла собой настолько специфический участок работы, что выбор работников партаппаратчиком Л. М. Кагановичем никак не согласовывался с профессиональными качествами, к примеру, секретарей политических представительств, заведующих отделами и подотделами. Внешняя политика зависела от степени согласованности деятельности сотрудников НКИД, поэтому Чичерин логично заявлял: «Заведующие отделами и подотделами должны быть абсолютно исполнительными в отношении директив наркома, замнаркома и членов коллегии. Если они вместо этого будут заниматься полемикой с последним[и], со ссылкой на то, что они назначены ЦК, это сделает функционирование комиссариата невозможным»[718]. Г. В. Чичерин прекрасно знал, о чем писал в Секретариат ЦК РКП(б), поскольку вверенное ему ведомство лихорадило от противостояния наркома с собственными заместителями, которое в конце концов закончилось в сталинский период победой М. М. Литвинова и отправкой вполне здорового наркома на «лечение» в отпуск, из которого старый большевик стараниями «врачей-убийц» вернулся смертельно больным человеком. Л. М. Каганович признал свою оплошность и вычеркнул заведующих отделами и подотделами из номенклатуры должностей НКИД. Проанализировав полученные замечания и предложения, Каганович составил в табличной форме сводку «поступивших ответов на запрос ЦК о номенклатуре должностей»[719]. При формировании правительства СССР были созданы союзные, союзно-республиканские и республиканские наркоматы, а Советский Союз представлял собой федерацию, но оставшаяся единой партия охватила своими щупальцами весь государственный аппарат. Это придавало партаппарату дополнительный вес в советской политический системе и выгодно отличало его от советского правительства.

В 1923 г. Учетно-распределительный отдел ЦК РКП(б), по сталинскому свидетельству, усиленно расставлял партийные кадры в органах Высшего совета народного хозяйства и в Наркомате финансов СССР (прежде всего – в налоговом аппарате)[720]. Результат не замедлил сказаться: по данным на 1924 г., в ВСНХ СССР и других центральных органах управления народнохозяйственным механизмом все руководящие посты (председатель и члены Президиума ВСНХ, руководители главков) занимали коммунисты; члены партии занимали уже около половины ответственных постов (начальников управлений ВСНХ – 46,5 %). Кстати, после усиленного вливания коммунистов в руководство ВСНХ начался стабилизационный период, в ходе которого процент коммунистов значительно снизился, хотя и среди специалистов насчитывалось немало членов РКП(б) (из начальников отделов – 13,8 %, что было с партийной точки зрения совсем не плохо, учитывая специфику работы)[721].

По данным Секретариата ЦК РКП(б), на 1 января 1924 г. в партии насчитывалось 75 тысяч «рабочих-коммунистов – членов и кандидатов – у станка»; 95 тысяч – в сельском хозяйстве; 58 тысяч в РККА (в армии большинство партийцев занимало «административные и командные посты») и войсках ГПУ; 44 тысячи учащихся и 199 «остальных», большая часть из которых находилась на работе в «государственном и хозяйственном аппарате»[722]. По мнению секретаря и члена ЦК РКП(б) В. М. Молотова, «…около 40 % членов […] партии […] так или иначе были связаны с государственным, хозяйственным, профессиональным, кооперативным и другими аппаратами»[723]. Процент следует признать среднепотолочным, поскольку, по «данным» Молотова, всего в советско-хозяйственном «и других аппаратах» (прежде всего военном) насчитывалось, «по крайней мере, 150–180, а может быть, даже и 200 тысяч человек»[724]. Двадцатипятипроцентная погрешность не может не быть признана очень высокой.

Учетно-распределительный отдел ЦК РКП(б) и 7 его комиссий произвели к 1 мая 1924 г. перемещения 1102 сотрудников государственного аппарата (из них 600 большевиков и 502 беспартийных), т. е. свыше 30 % от общего числа утверждаемых ЦК должностей, при этом «подлежащими снятию и перемещению комиссии признали», по выражению Отчета ЦК РКП(б) за период с XII по XIII съезды РКП(б), «всего» 278 человек[725]. Следует заметить, что это самое «всего» составило добрую четверть от общего числа проверенных. В государственный аппарат также попала часть 300 рабочих от станка, выдвинутых «в последние месяцы […] на различные ответственные работы в центральных, советских и хозяйственных органах»[726]. Кроме того, Учетно-распределительный отдел взял на учет 1553 работника центральных и 400 местных учреждений[727].

19-й из 22 «Тезисов по организационным задачам Московской организации РКП», принятых МК РКП(б) 3 мая 1924 г. и утвержденных XII Московской губернской конференцией РКП(б) «к XIII съезду РКП(б)»[728], был сформулирован очень лихо: якобы «для большей связи МК, р[айонных] к[омитетов] и у[ездных] к[омитетов] с членами партии», а в действительности для решения совсем иных вопросов «… необходимо устраивать регулярные собрания активных работников при МК, РК и УК (уездных комитетах партии. – С.В.), на которых должны предварительно прорабатываться важнейшие вопросы и заслушиваться доклады общесоюзных и московских руководящих органов (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.). Состав собраний должен быть [подобран] таким образом, чтобы были представлены ячейки и работники всех отраслей государственной и общественной работы»[729]. Московский комитет РКП(б) взял курс на установление контроля над высшими правительственными органами СССР – причем над самими этими органами, а не их коммунистическими фракциями.

3 мая 1924 г. Московская контрольная комиссия РКП(б) утвердила «Предложения по докладу о работе Московской контрольной комиссии РКП на XII Московской губпартконференции», в которых констатировала, что «в широких партийных массах, не говоря [уже] о беспартийных, продолжает господствовать убеждение, что контрольные комиссии есть органы партии, осуществляющие преимущественно карательную роль, и забывают, то теперь главнейшей задачей контрольной комиссии, объединенной с РКИ, является улучшение госаппарата в широком смысле этого слова, забота об укреплении на этой почве союза рабочих и крестьян, содействие партии в упрочении внутрипартийного положения, единства и сплоченности ее»[730]. МКК ставила перед собой цель освобождения государственного аппарата «из-под мелкобуржуазного влияния»[731] и масштабную задачу (были и конкретные задачи[732]) на ближайшую перспективу: «сосредоточить внимание на узловых пунктах хозяйства и госаппарата»[733], из сотен привлекаемых ею работников отобрать «единицы и десятки лучших и наиболее способных»[734] для составления постоянного кадра привлекаемых и организации групп «по изучению и работе в отдельных отраслях – [таких], как, например: торговля, кооперация, финансы, промышленность, рабочее строительство, рабочий вопрос и т. п.»[735]

Вследствие острой критики Л. Д. Троцким партийного аппарата на XIII съезде РКП(б) 1924 г. вопрос об организации контроля партии в лице ЦК и ЦКК над государственным аппаратом обсуждался по полной программе, несмотря на тот факт, что он и не стоял отдельным пунктом повестки дня.

И. В. Сталин в рамках высмеянной однажды Л. Д. Троцким «нумерации глупостей» составил в Организационном отчете ЦК РКП(б) перечень из восьми проблем, которые, собственно, и осветил в своем выступлении. Вопрос «состояние госаппарата, наркоматского и хозрасчетного, а также низового советского аппарата, и рост коммунистического влияния в этой области» генсек поставил на почетное второе место после вопроса «состояние массовых организаций, окружающих партию и связывающих ее с классом, и рост коммунистического влияния в этих организациях»[736]. По официальным статистическим данным, уже и без того солидный к XII съезду РКП(б) процент коммунистов среди ответственных государственных служащих к XIII съезду стал еще более весомым, хотя, судя по сталинскому выступлению, предполагалось доведение процента до 100: «Если считать членов высших [государственных] учреждений [ЦИК и СНК СССР. – С.В.], членов коллегий, заведующих главными отделами и их помощников (без промышленности), то оказывается, что в 1923 г. коммунистов было 83 %, в этом году – 86 %. Некоторый прогресс, безусловно, имеется, если сравнить с тем состоянием, которое мы переживали года два тому назад [курсив наш. – С.В.]. Рабочих в этих руководящих органах было в прошлом году 19 %, в этом году – 21 %. Мало, но все-таки есть увеличение»[737].

Г. Е. Зиновьев, констатировав достигнутые ЦК (вернее – его аппаратом) успехи в подборе хозяйственников для промышленности, провозгласил в Политическом отчете ЦК задачей партии направить «гораздо более многочисленную фалангу» большевиков для работы в «кооперации»[738]. По заявлению А. А. Андреева, при подборе партийных работников для Центросоюза «ЦК столкнулся с пренебрежением к этой важнейшей социалистической работе»: после возвращения с фронта или работе в промышленности «торговать»[739] никто не хотел – большевиков приходилось убеждать, уговаривать и заставлять. По данным И. В. Сталина, среди ответственных работников кооперации насчитывалось всего 26 % коммунистов[740], что было смехотворно в сравнении со «средней температурой по больнице» в 80 с лишним процентов и недостаточно для установления плотного контроля РКП(б) над кооперацией. Генсек планировал направить на кооперативную работу еще «…тысяч пять коммунистов»[741].

В. В. Куйбышев, припомнив известные ленинские высказывания о «звене», за которое можно вытянуть всю «цепь», и находясь в полемическом задоре, раскрыл даже более правдиво, чем следовало, в отчете Центральной контрольной комиссии механизм воздействия ЦКК РКП(б) на государственный аппарат: «Нужно идти другими способами, нужно избрать какие-то командные узловые пункты государственного аппарата и хозяйственного организма, нужно все свое внимание сосредоточить на них, чтобы, схватив государственный аппарат за то или другое решающее звено (курсив наш. – С.В.), на этом звене вытаскивать и весь остальной государственный аппарат»[742]. Правда, осознав, что сказал слишком много, Куйбышев, когда дошел до практических предложений съезду, сформулировал свою мысль более корректно: «Мы должны еще больше ограничить количество объектов обследования и, выбрав совместно с ЦК и высшими советскими органами (курсив наш. – С.В.) звенья, являющиеся решающими для экономической политики настоящего времени, остановиться на них и, улучшая их, тем самым помогать нашим высшим правительственным органам и партии в целом правильно руководить государственным аппаратом и хозяйством всей страны»[743]. В первоначальной редакции куйбышевской мысли выделенное курсивом уточнение, как видим, начисто отсутствовало.

Признавалась необходимость ликвидации «множественности и несогласованности» контрольных инстанций над советско-хозяйственными органами. Для этого контрольные комиссии и органы РКИ должны были на практике согласовывать контрольные и ревизионные действия, а также научно-исследовательскую работу «по изучению гос[ударственного] аппарата» в следующих организациях: Наркомате РКИ СССР, Госплане СССР, Центральном статистическом управлении СССР, профсоюзах (и, очевидно, ВЦСПС), Финансовом управлении Наркомата финансов СССР, Экономическом управлении ГПУ и других. Разработка мероприятий по координации деятельности всех этих органов возлагалась, разумеется, на ЦКК РКП(б) и Наркомат РКИ СССР.

Естественно, для того чтобы осознавшие поставленные перед ними масштабные задачи контрольные комиссии и органы РКИ не перестарались, все задачи сопровождала ритуальная оговорка о запрете исходить из «…предвзятой мысли о непригодности руководителей изучаемых или обследуемых органов к руководству порученным им делом»[744]. Поскольку Учетно-распределительный отдел ЦК РКП(б) не покладая рук направлял «выдержанных и испытанных членов партии» в советско-хозяйственный аппарат, через съезд, дабы КК – РКИ не скомпрометировали партаппаратчиков, провели напоминание о том, что деятельность «партии», а точнее – ее центрального аппарата – «по подбору руководителей учреждений и хозорганов уже в настоящий момент дала большие положительные результаты».

Поскольку партийные органы все больше занимались делами государственными и хозяйственными, Г. Е. Зиновьев в ходе обсуждения единственного по-настоящему волновавшего делегатов вопроса – о подтверждении постановления ЦК и XIII конференции РКП(б) об увеличении количества губернских конференций РКП(б) с одной в год до двух[745] – высказался за сокращение советских съездов, в т. ч. всероссийских съездов Советов, которых якобы развелось «очень много»[746]. Идея была не нова: вопрос о необходимости реже собирать всероссийские съезды Советов ставился уже в годы Гражданской войны, хотя Конституция РСФСР 1918 г. не оставляла большевистским верхам пространства для оперативного маневра. Зиновьев в 1924 г. поставил вопрос на большевистском форуме: раньше подобные предложения высшие партийные и государственные руководители делали исключительно в переписке и за пределы узких коллегий не выносили.

Секретариату ЦК РКП(б) и лично его руководителю И. В. Сталину требовалось усилить зависимость советско-хозяйственного аппарата от партийного, не дезорганизовав работу государственных органов. Двойственность и сложность задачи нашла свое выражение в резолюции съезда. С одной стороны, коммунисты-хозяйственники признавались «одним из отрядов»[747] РКП(б), выдвинутым «на ответственную и необходимую для всего рабочего класса работу»[748] и действовавшим в «исключительно» сложных «условиях нэпа», т. е. «в окружении буржуазных элементов»[749]. Декларировалось, что партия должна «чрезвычайно бережно относиться» и «всемерно помогать» советско-хозяйственным работникам, показавшим «наряду со всей преданностью партии уменье овладеть необходимым для управления промышленностью опытом». С другой стороны, партийные органы обязывались заботиться «…о том, чтобы не получалось отрыва таких хозяйственников от партийной организации и от рабочих масс»[750]. Более того, всем партийным органам, и прежде всего контрольным комиссиям, напоминалось, что «ответственная роль, которую партия отводит хозяйственникам, налагает на них самих обязанность свою работу по постоянной защите государственных интересов проводить совместно и в тесной связи с широкими рабочими массами и что борьба со всякого рода излишествами в госаппарате, бесхозяйственностью, бюрократизмом, излишествами в личной жизни и злоупотреблениями служебным положением ни в коем случае не может быть ослаблена партией»[751].

Если В. И. Ленин делал все для поднятия уровня «Экономический жизни» как печатного органа Совета труда и обороны, то «коллективное руководство», или стоявшая за ним «диктатура Сталина» (признание Г. Е. Зиновьева в письме Л. Б. Каменеву от 30 июля 1923 г.[752]), а точнее – возглавляемого им партаппарата – взяло после XII съезда РКП(б) 1923 г. курс на сворачивание печати ведомственной для максимального усиления партийно-политической: вначале подвергли ведомственную литературу «тщательному пересмотру»[753], а затем прямо указали в резолюции XIII съезда РКП(б) 1924 г. о печати: «Парторганам через отделы и подотделы печати в центре и на местах следует твердо продолжать курс на ликвидацию всяких видов ведомственной литературы, с целью высвобождения соответствующих ресурсов на поддержку крестьянской и национальной печати. Расходы государства на ведомственную литературу должны быть жестко урезаны»[754]. Правда, в связи с тем, что Отдел печати ЦК попытался помимо ведомственной прессы контролировать весь полиграфический процесс, секретариатская штурмовщина оказалась неуместна и процесс «коммунизирования» печати пришлось растянуть: уже на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б) 1925 г. признавалось, что тотальный охват в ближайшей перспективе невозможен. По убеждению члена Центральной ревизионной комиссии Д. И. Курского, следовало «сузить размах работы Отдела печати и направить ее по руслу того идеологического руководства, которого вправе требовать от этого отдела партийный съезд»[755]. Для этого признавалось целесообразным «…размежевать работу Отдела печати с теми советскими органами, которые также призваны ведать делом регулирования, каковыми являются Главлит, Книжная палата, Комитет по делам печати»[756].

8 декабря 1925 г., выступая с докладом Центральной контрольной комиссии на XIV Московской губернской конференции РКП(б), ее председатель В. В. Куйбышев декларировал: «Мы (цекакисты. – С.В.) думаем, что в будущем году ЦКК и РКИ должны будут больше, чем теперь, заняться работой по подбору работников. До сих пор мы это осуществляли путем смещения и изгнания из госаппарата негодных элементов, но наши обследования дают такой материал, что мы должны заняться и положительной работой, т. е. оказать помощь госаппарату (который в этой помощи не нуждался. – С.В.) в деле выдвижения и отбора оказавшихся на своих местах работников […]. Наряду с работой по выдвиженчеству мы должны помогать и вовлечением рабоче-крестьянских масс в госаппарат (в такой помощи советский аппарат не нуждался тем паче. – С.В.)»[757]. ЦКК не зря уделяла большое внимание работе по выдвижению рабочих: Е. Г. Гимпельсон, исследовав, как на практике проходило «орабочивание» государственного аппарата, пришел к выводу, что это самое «орабочивание», «не решая» имевшихся кадровых проблем, лишь «создавало новые»[758]. С одной стороны, как констатировал Г. К. Орджоникидзе, рабочий, попавший в аппарат, «не знает, где приткнуться, что делать, и встречает враждебную атмосферу – получается в конце концов не выдвижение, а задвижение»[759]. С другой – оказалось немало и таких рабочих, которые в обстановке эйфории возомнили себя компетентными руководителями и противопоставили себя коллективам в целом – на манер худших комиссаров военно-коммунистической эпохи[760]. В действительности следствием «орабочивания» и «выдвижения» стало снижение интеллектуального уровня руководящих кадров[761].

В резолюции по докладу ЦКК XIV Московская губернская конференция РКП(б) 1925 г. постановила, в частности: «Работа госаппарата, зависящая в значительной степени от личного состава его работников, ставит перед ЦКК задачу по содействию партии в оценке и подборе работников, могущих проводить и воплощать в жизнь директивы партии по работе госаппарата»[762]. 25 декабря, в русле собственного отчета на Московской губернской конференции РКП(б), В. В. Куйбышев декларировал на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б) необходимость «творческого подбора людей» (удивительно, что не «кадров») Центральной контрольной комиссией для государственного аппарата и, в частности, придания «более массового»[763] характера вовлечению рабочих и крестьян в руководство государственным аппаратом. Куйбышев выразил уверенность в том, что съезд одобрит «… уже наметившийся курс в работе ЦКК и РКИ в сторону увеличения доли рационализаторской работы в нашей деятельности»[764].

Завышенная самооценка Центральной контрольной комиссией собственного вклада в организацию контроля над государственным аппаратом была подкорректирована выступлениями местных работников. Так, например, делегат от Туркменистана Х. М. Сахат-Мурадов отметил: «Выдвиженцы в принципе вещь (речь идет о выдвиженцах как институте. – С.В.) очень хорошая и своевременная, но на местах мы встречаемся с большими затруднениями в этом вопросе. По трафарету начинаем мы выдвигать от станка, от сохи рабочих и крестьян, но систематически ввиду отсутствия у нас подготовленных работников заниматься с этими товарищами мы не имеем возможности. Поэтому иногда новые выдвиженцы (сознательная их часть) приходят и заявляют, что не хотят сидеть, ни черта не понимая, не хотят быть балластом для государства, даром получать жалованье, а поэтому просят отпустить обратно; а менее сознательная часть остается и действительно является иногда объектом насмешек»[765]. Несомненно, толку от таких «контролеров» было немного. Действительно, В. И. Ленин в своих поздних статьях поставил одной из задач Рабоче-крестьянской инспекции подготовку новой генерации управленцев, однако катастрофически не хватало кадров «учителей». В этом аспекте ленинские проекты действительно, как и подчеркивал в 1923 г. А. Д. Цюрупа, были рассчитаны на упорное и систематическое проведение в течение многих лет. Куйбышевская штурмовщина в вопросе воспитания новых руководящих работников была абсолютно неуместна.

Справедливости ради следует отметить, что положительный эффект от научной деятельности ЦКК РКП(б) по «изучению» государственного аппарата имел место, поскольку ведомства действительно работали зачастую с откровенно преступной скоростью. Приведем два примера бюрократизации центрального аппарата управления СССР, вскрытые Центральной контрольной комиссией РКП(б). 1. Совет труда и обороны направил на заключение в Наркомат финансов проект о размерах начислений торгпредств Наркомата внешней торговли на закупаемые государственными органами импортные товары, откуда документ вернулся через 6 месяцев и 20 дней[766]. 2. Управление Наркомата внутренней торговли 8 месяцев вместо положенного одного готовило ответ на запрос Наркомату финансов и своей медлительностью, в частности, сорвало составление отчета по исполнению бюджета[767].

В Организационном отчете Центрального комитета перед XIV съездом РКП(б) – ВКП(б) 1925 г. В. М. Молотов выделил в качестве одного из пунктов следующий: «Партия и руководство государственным аппаратом». Большинство положений было уже прекрасно известно делегатам, главное – об увеличении процента коммунистов в советско-хозяйственном руководстве: в хозяйственных наркоматах – в «полтора-два раза»[768], в трестах и синдикатах с 66 до 74 % «из общего количества руководящего состава», среди «директоров крупнейших предприятий» – с 80 до 91 %, в «руководящих торговых органах в центре» – с 56 до 68 %, в местных торговых органах – с 81 до 91 %, в правлениях банков – на 1 %»[769]. Естественно, Молотов декларировал, что количественное увеличение коммунистов в государственном аппарате должно перейти в улучшение качественное: «Если у нас увеличивается процент коммунистов в наших госорганах, то это значит, что на коммунистов возлагается гораздо большая ответственность за работу этих госорганов, и коммунисты должны гораздо строже относиться к своим коммунистическим обязанностям в госаппарате, к обязанностям во всей своей работе в госорганах»[770].

Имелись в Организационном отчете ЦК и новшества – в частности, целенаправленное «разбавление» беспартийными руководящих советско-хозяйственных органов, которое предоставляло ЦК и ЦКК, а следовательно, и сталинскому партаппарату, дополнительные возможности для вмешательства в дела советского правительства. По словам секретаря и члена ЦК, «в составе коллегий наркоматов […] раньше были почти исключительно коммунисты», но в отчетном году «появились отдельные единицы беспартийных» – разумеется, в порядке «исключения»[771]. Вся эта мишура была нужна для декларации следующей задачи: усилить влияние партии по отношению не только «ко всему составу госаппарата в целом», но и «к руководящим (! – С.В.) органам госаппарата»[772], т. е. к советскому правительству.

Естественно, не обошлось без подсадных уток: делегат от Коростенской парторганизации, большевик с 1917 г. Я. Н. Андрюхин в прениях по докладу Центральной контрольной комиссии выявил государственный подход к проблеме. Он, в частности, остановился на «той части работы ЦКК, которая должна обеспечить помощь» ЦК в деле «изучения» советской «экономики»: «Задача ЦКК – подготовлять вопросы и разрабатывать [их] для ЦК, фактически помогать центральному аппарату (очевидно, ЦКК воспринималась делегатами не как один из высших большевистских органов, но как часть центрального партийного аппарата. – С.В.). […] в этой области ЦКК мало внимания уделяла надзору за теми изучающими нашу экономику органами, которые давали бы правильное направление этому изучению. По-моему, в этом слабое место работы ЦКК…»[773].

Член РСДРП с 1909 г. Д. З. Лебедь признал необходимым внедрение в работу ведомств, и прежде всего союзных наркоматов, «элементов проверки исполнения своей работы»[774]. Опыт Наркомата РКИ свидетельствовал, что «…сплошь и рядом творческая работа и ее результаты страдают только потому, что в наших ведомствах нет действительной проверки и ответственности за своевременную проверку исполнения (курсив наш. – С.В.). Если мы это введем и подкрепим соответствующим постановлением, хотя бы Союзного ЦИК, об определенной ответственности за каждое дело, то, несомненно, в этом смысле будет облегчена задача в области улучшения госаппарата»[775]. Впервые задачу налаживания проверки исполнения поставил в общегосударственном масштабе В. И. Ленин, однако задача эта в полном объеме была реализована уже при И. В. Сталине. В начале 1920-х гг. генсек, перетягивая на работу в центральный партийный аппарат Л. М. Кагановича, поставил эту задачу персонально перед ним. Сталинский выдвиженец, как шарманка, исполнял перед своими подчиненными мелодию о необходимости «наладить проверку исполнения» все 1920-е и 1930-е гг. В данном случае Д. З. Лебедь предложил организовать в государственном аппарате то, что уже начали организовывать в аппарате партийном[776].

Вызывает удивление следующее предложение старого большевика: «В лучшем случае мы имеем 40 % оперативного персонала и 60 % обслуживающего, в то время как в западноевропейских государствах соотношение обратное»[777]. Таким образом, Лебедь предложил ориентироваться на Западную Европу в вопросе, в котором – с учетом отечественной специфики – ориентироваться на нее явно не стоило. В годы Первой мировой войны офицеры и военные чиновники, не желавшие идти на фронт, пристраивались высокопоставленными родственниками в Военное министерство, в том числе на технические должности. В результате делопроизводители были вынуждены сами себе затачивать карандаши. В российских – советских (да и современных) условиях нельзя допускать, чтобы обслуживающего персонала было меньше, чем специалистов: бюрократия восторжествует в любом случае. И никакая «научная организация труда» положение исправить не способна.

Еще слабее государственного аппарата из важных в годы Гражданской войны составляющих советской политической системы по итогам Профсоюзной дискуссии стали профсоюзы и Всероссийский центральный совет профессиональных союзов, средства из культурно-просветительного фонда которого зачастую использовали в своих целях государственные учреждения (особенно отличался нецелевым расходованием профсоюзных средств Главполитпросвет)[778]. Председатель ВЦСПС М. П. Томский констатировал 29 декабря 1925 г.: основным вопросом в работе профсоюзов оставалась организация по-настоящему «планомерной работы во всех регулирующих и планирующих органах, увязка этой работы и необходимость отказаться от системы […] основанной на претензии непосредственного планирования, непосредственного просмотра ими производственных программ и планов»[779]. Томский настаивал на полноправном участии ВЦСПС в составлении Высшим советом народного хозяйства СССР производственных планов – от «начала и до конца, от фабрики и завода»[780]. Подобные предложения в случае их принятия могли бы привести к обратному процессу – ограничению возможностей государственного аппарата профсоюзными органами.

Бóльшая часть резолюции XIV съезда РКП(б) – ВКП(б) «О работе ЦКК и РКИ» была посвящена укреплению контроля большевистской верхушки над государственным аппаратом. Дабы не пересказывать содержание документа, приведем названия соответствующих его разделов: «Подбор работников», «Выдвиженчество», «Борьба с бюрократизмом»[781], «Проверка исполнения и контроль за деятельностью госаппарата», «Изучение и разработка проблем»[782]. В общем и целом ничего нового тут не было, выделим только раздел о работе «в области рационализации аппарата». В нем содержалось в т. ч. государственно-учрежденческое выражение сталинского курса на построение социализма в одной отдельной взятой стране: ставилась задача «такого руководства государственным и хозяйственным аппаратом, которое обеспечивало бы максимально быстрое развитие производительных сил и переход промышленности и сельского хозяйства на новую техническую базу. Наряду с мерами экономического регулирования, партия и государство должны для достижения этой цели и для максимального повышения темпа развития стать во главе и взять на себя руководство технической и организационной рационализацией государственного и хозяйственного аппарата. Этот процесс рационализации есть длительный процесс непрерывных усовершенствований организации и техники выполнения всей работы учреждения и предприятия, основанных на тщательном изучении работы и учете всего опыта в данной области»[783]. Кроме того, в Устав ВКП(б) был включен раздел, отсутствующий в предыдущих партийных Уставах. Система контрольных комиссий распространялась вплоть до округов – правда, окружные КК создавались не везде, а лишь там, где их деятельность признавалась необходимой ЦКК ВКП(б)[784].

Петля на шее советского правительства с каждым годом становилась все туже и туже, затянуть ее для партаппаратчиков не составляло особого труда. Оставалось определиться с объектом атаки и выбрать оптимальный момент для нанесения удара. В условиях «системы двух правительств» целью номер один должен был стать политически более влиятельный и опасный соперник. В паре Л. Б. Каменев – А. И. Рыков таковым, безусловно, являлся Председатель Совета труда и обороны.

Анализируя постфактум, в эмиграции, причины своего поражения во внутрипартийной борьбе 1920-х гг., Л. Д. Троцкий оставил ценные размышления о фракционных группах внутри ЦК РКП(б) – ВКП(б) и его Политбюро. Вот одно из них: «При полном и неограниченном господстве его (аппарата. – С.В.) над партией, достигнутом уже в эпоху XIII съезда, разногласия внутри самого аппарата (в данном случае “семерки” – сталинско-зиновьевской фракции в Политбюро ЦК РКП. – С.В.) не находят себе выхода; призвать партию к действительному решению [вопросов] методами демократии, т. е. опросом членов секретной фракции, склонна бывает только та из аппаратных группировок, которая заранее убеждена в большинстве. В результате внутри правящей аппаратной фракции складываются свои враждебные фракции, старающиеся не только получить большинство внутри общей фракции, сколько найти опору в учреждении государственного аппарата (курсив наш. – С.В.)»[785]. Это последнее следует иметь в виду при анализе истории ликвидации советского правительства в качестве альтернативного Политбюро центра власти.

К XII съезду РКП(б) 1923 г. Политбюро ЦК оказывало серьезное влияние на деятельность СНК и СТО СССР: утверждало эмиссионный план, фонды заработной платы, натурналоговую кампанию, план хлебного экспорта, положения о трестах, вопросы концессионной политики[786]. Однако и Совет народных комиссаров, и его «малый военный кабинет», как прозвал старый большевик В. В. Осинский Совет труда и обороны, сохраняли высокое положение в системе советских политических институтов. Смерть вождя мировой революции в начале 1924 г. внесла серьезные коррективы в расстановку сил в партии и государственном аппарате: в советском правительстве освободились два ключевых поста.

По признанию Г. Е. Зиновьева на XIII съезде РКП(б) 1924 г., ЦК «…в этом году пришлось сделать целый ряд в высшей степени важных назначений. […] Самое трудное и самое важное после кончины Владимира Ильича, конечно, было назначение Председателя Совета народных комиссаров. Я думаю, товарищи, что Центральный комитет партии в лице своего пленума выразил мнение всей партии, остановив свой выбор на Алексее Ивановиче Рыкове». Делегаты, естественно, одобрили решение «аплодисментами»[787], никто даже не смутил собравшихся едким уточнением, что избирал главу правительства вообще-то Центральный исполнительный комитет СССР. Нас интересует другое: по сути именно в начале 1924 г. в ходе борьбы за власть потерпел первое поражение Л. Б. Каменев, который по логике должен был наследовать ленинский пост председателя рабоче-крестьянского правительства, ставший символом советской власти. Л. Б. Каменев, в нарушение законодательства, предусматривавшего для СНК и СТО СССР единого председателя, был назначен лишь председателем Совета труда и обороны. Несмотря на то, что СТО СССР – формально правительственная комиссия – решал более важные вопросы, нежели Совнарком, для многочисленных партийных и советских чиновников избрание А. И. Рыкова было сигналом понижения партийного статуса одного из ближайших соратников вождя.

Как отмечается в историографии, А. И. Рыков «занял посты Председателя СНК СССР, СНК и Эко[номического] со[вещания при СНК] РСФСР», Л. Б. Каменев – председателя СТО СССР, заместителя председателя СНК СССР, СНК и ЭКОСО РСФСР; «в результате они формально находились в подчинении друг у друга»[788]. Не будет преувеличением заявление, что раздел этот нанес мощный удар по советско-хозяйственной альтернативе политического развития Советского государства, поскольку назначение Рыкова главой Совнаркома, а Каменева – председателем Совета труда и обороны было не чем иным, как дележом двух рук одного человека между двумя людьми. Притом что «туловище» (если по В. И. Ленину, «казенное имущество») осталось единым: А. Д. Цюрупа сохранил посты заместителя председателя СНК и заместителя председателя СТО, совмещая «двойное замство» с руководством Госпланом СССР. Разделение руководства Советом народных комиссаров и Советом труда и обороны усложнило и без того непростое положение высших органов государственного управления СССР. По признанию одного из двух наследников В. И. Ленина по советскому правительству – А. И. Рыкова, была создана «система двух правительств»[789].

С аппаратной точки зрения у А. И. Рыкова были серьезные проблемы: так, например, 24 марта 1924 г. Политбюро заменило на посту управляющего делами СНК Н. П. Горбунова на И. И. Хлоплянкина из Наркомата внутренних дел[790], который, судя по всему, был креатурой Л. Б. Каменева.

Трогательное единодушие председатели СНК и СТО СССР неизменно демонстрировали исключительно в вопросе организации отпора ЦИКу СССР как высшему представительному органу – по традиции: за годы Гражданской войны они привыкли, что на Совнарком со ссылками на Конституцию РСФСР 1918 г. постоянно нападало руководство ВЦИК Советов. 11 ноября 1923 г. А. И. Рыков и Л. Б. Каменев в Политбюро ЦК РКП(б) уверенно пресекли попытки ЦИК СССР настоять на властном приоритете над СТО СССР, однако кандидатов в состав комиссий при СНК и ЭКОСО СССР А. И. Рыкова и Л. Б. Каменева обязали направлять на утверждение в Оргбюро ЦК РКП(б), не воспринимавшееся в это время в качестве угрозы.

4 февраля 1924 г. Политбюро приняло по докладу Л. Б. Каменева решение о введении в состав СТО СССР Я. Э. Рудзутака (всю значимость этого решения Каменев смог оценить позднее – при распаде властного «дуумвирата» Сталин – Зиновьев и примкнувшего к ним на правах Лепида Каменева), М. П. Томского как лидера профсоюзов и Л. Б. Красина как давнего ленинского наркома, а также заместителя Троцкого в центральном аппарате управления РККА, его свояка и правую руку – Э. М. Склянского. Совет труда и обороны был утвержден в следующем составе: Л. Б. Каменев, А. Д. Цюрупа, Г. Я. Сокольников, Ф. Э. Дзержинский, Л. Б. Красин, Л. Д. Троцкий, М. П. Томский, Г. Л. Пятаков, Г. М. Кржижановский, Я. Э. Рудзутак[791]. М. П. Томский, правда, воспринял введение в Совет труда и обороны без особого энтузиазма и сразу же поставил вопрос о назначении ему заместителя в Совете. Политбюро 7 февраля просьбу отклонило, недовольный Томский попросил вообще вывести его из СТО СССР, однако ПБ отказало профсоюзному лидеру и в этом[792]. 20 марта 1924 г. Политбюро дополнительно ввело в состав Совет труда и обороны А. П. Смирнова[793]. В 1924 г. надолго выбывший из практической работы в связи с болезнью нарком финансов Г. Я. Сокольников предложил ввести в СТО СССР члена коллегии Наркомата финансов Н. П. Брюханова, чтобы НКФ СССР был представлен в высшей правительственной комиссии неизменно[794]. 2 декабря 1924 г. на время отпуска Л. Б. Красина Политбюро ввело в состав СТО СССР М. И. Фрумкина[795]. Надо полагать, что Фрумкин так и остался в Совете труда и обороны, тем более что он постоянно бывал на заседаниях еще ленинского Совета рабочей и крестьянской обороны в 1919 году. 10 августа 1925 г. на время отпуска и лечения Ф. Э. Дзержинского в СТО СССР вводился с правом решающего голоса Э. И. Квиринг[796]. 19 августа на время отпуска М. В. Фрунзе в Совет ввели заместителя председателя РВС СССР И. С. Уншлихта[797]. Естественно, после смерти М. В. Фрунзе произошла рокировка не только в РВС СССР, но и в СТО СССР: 12 ноября 1925 г. было оформлено членство в СТО и СНК СССР нового председателя союзного Реввоенсовета К. Е. Ворошилова, его заместителем в первом органе утвержден был родственник Дзержинского И. С. Уншлихт, во втором – видный цекист из нарождавшейся Новой оппозиции М. М. Лашевич[798]. Как видим, изменения персонального состава СТО СССР были связаны, главным образом, со введением в Совет видных партийных бонз и аппаратчиков: М. П. Томского, Я. Э. Рудзутака, А. П. Смирнова, Э. И. Квиринга, М. В. Фрунзе – К. Е. Ворошилова, М. М. Лашевича. Вхождение видных деятелей РКП(б) в СТО СССР создавало предпосылки для усиления партийного авторитета этого правительственного органа.

Л. Б. Каменев, будучи пусть не вполне полноправным, но все же членом узкой властной группы в рамках ЦК и ЦКК РКП(б), позволял себе в Совете труда и обороны незначительные отступления от буквы постановлений руководящих большевистских органов, тем более что таковые отступления были вызваны исключительно объективными обстоятельствами. К примеру, Каменев фактически взялся проводить отдельные экономические предложения Левой оппозиции. В резолюции Декабрьского 1923 г. пленума ЦК РКП(б) не было ни слова о необходимости использования валютных запасов для увеличения импорта, а 14 января 1924 г. на пленуме ЦК РКП(б), который в качестве председательствующего вел Л. Б. Каменев, и на проходившей вслед за пленумом ЦК XIII конференции РКП(б) было провалено предложение троцкиста Г. Л. Пятакова «…отказаться от выставления, в качестве очередной задачи, задачи установления активного торгового баланса»[799]. И при этом именно предложение условно возглавляемой Троцким Левой оппозиции о «товарной интервенции»[800] было, несмотря на партийный запрет, официально принято в 1924 г. Советом труда и обороны. По замечанию видного деятеля Левой оппозиции Е. А. Преображенского, такое решение СТО СССР, если следовать логике большинства ЦК РКП(б), должно было явиться основанием для обвинений Совета труда и обороны, а следовательно – и председателя Совета Л. Б. Каменева, «в отступлении от пролетарской политики в экономических вопросах»[801] и в «мелкобуржуазном уклоне»[802]. По всей видимости, именно так и расценивали слова и дела Л. Б. Каменева сталинцы, у которых головокружение от успехов началось, по всей видимости, задолго до 1930 года[803].

На XIII съезде РКП(б) 1924 г. «товарищи» по высшему руководству РКП(б) предельно корректно «поправили» Л. Б. Каменева, зафиксировав в предложенной верховному органу партии резолюции «По Отчету Центрального комитета»: «Съезд поручает Центральному комитету проявлять и в дальнейшем максимальную осторожность при сдаче концессий, отстаивать со всей решительностью монополию внешней торговли, развивать хлебный экспорт и заботиться о закреплении активного баланса нашей внешней торговли»[804]. Последнее поручение было связано с опасением большевистской верхушки, что весь золотой фонд СССР «может уйти за границу»[805]. Положение государственного бюджета Советского Союза считалось настолько шатким, что требовало расчетов «по копеечке»[806]. Однако Каменев никакие выводы из вполне прозрачного намека не сделал, что вполне логично: будучи одним из глав правительства, он был вынужден исходить в первую очередь из экономической конъюнктуры и только во вторую очередь учитывать партийные директивы.

Помимо объективных обстоятельств, которые в любой момент можно было вставить в строку Л. Б. Каменеву, было и субъективное – рыковское недовольство «системой двух правительств», на котором и сыграла сталинская группировка, сблокировавшаяся с будущими лидерами Правой оппозиции и, в частности, с самим А. И. Рыковым, на заседаниях Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) в 1925 – начале 1926 г.

Симптоматичным стало фактическое сосредоточение в 1925–1927 гг. контроля над подготовкой СССР к обороне в комиссии Политбюро под председательством А. И. Рыкова («комиссия т. Рыкова», «Комиссия обороны»). Решения комиссии передавались на утверждение СТО СССР либо выносились на обсуждение в Политбюро, после чего оформлялись «в советском порядке»[807]. Комиссию создали еще в феврале 1925 г., по состоянию на июль 1925 г. в нее входили: А. И. Рыков (председатель), Л. Б. Каменев, М. В. Фрунзе, его заместитель К. Е. Ворошилов, председатель ОГПУ и ВСНХ Ф. Э. Дзержинский, нарком финансов Г. Я. Сокольников[808].

В конце апреля 1925 г. на заседании Политбюро ЦК РКП(б) в присутствии ряда цекистов Л. Б. Каменев, а вслед за ним Г. Е. Зиновьев выступили против идеи о построении социализма в «одной отдельно взятой стране» из-за технической отсталости СССР. «Мы (большинство Политбюро. – С.В.) соглашались с ними, что гарантией от интервенции, от новой войны, от реставрации, принесенной на штыках капиталистических армий, может быть только международная социалистическая революция; но мы оспаривали со всей страстностью выдвинутое ими положение, что мы должны погибнуть из-за нашей технической отсталости»[809]. Каменев и вслед за ним Зиновьев ставили вопрос таким образом, что большевики не смогут справиться с трудностями «строительного периода потому, что» в Советском Союзе «отсталая техника», «отсталая экономика» и «такое сочетание классовых сил, когда подавляющее большинство населения состоит из крестьянства»[810]. Бухарин со Сталиным попытались представить позицию Каменева и Зиновьева как неверие в силы пролетариата, его возможности твердой рукой повести за собой в светлое коммунистическое будущее крестьянство[811]. Их сторонник – в противопоставлении «Ленинградской организации всей партии»[812] П. А. Залуцкий обвинил большинство ЦК РКП(б) в Термидоре (ранее тот же ярлык наклеил на партаппаратчиков Л. Д. Троцкий, что дало И. В. Сталину и его товарищам по Политбюро основания для дополнительных обвинений Новой оппозиции, а впоследствии позволило советским историкам ставить «троцкистов» и «зиновьевцев» в один ряд «антиленинских» группировок)[813].

Теоретическая дискуссия, за которой стояли амбиции Н. И. Бухарина и поддержавшего его И. В. Сталина, с одной стороны, Л. Б. Каменева и поддержавшего его Г. Е. Зиновьева – с другой[814], вылилась в итоге в оформление Новой оппозиции и аппаратную борьбу большинства ЦК РКП(б) со СТО СССР и верхушкой Ленинградской организации РКП(б). Не зря Н. К. Крупская подметила, что «вопросы чрезвычайной принципиальной важности» зачастую тонули в «мелкой организационной склоке»[815], а Л. Б. Каменев – что «идейные разногласия» перерастали в «организационную драку»[816].

Л. Б. Каменев как председательствующий на заседании навязал Политбюро ЦК РКП(б) 26 октября 1925 г. следующее постановление по вопросу «О хлебозаготовках…»: «Сейчас никакого решения не принимать, а наметить состав комиссии на следующем заседании»[817]. Однако в условиях, когда продолжение дискуссии дважды откладывалось[818], 28 октября Совет труда и обороны, в рамках утвержденного Политбюро плана своей работы, принял – с учетом состоявшегося на заседании ПБ 26 октября обмена мнениями, но без решения в Политбюро важных вопросов, намеченных к дискуссии на будущем заседании этого властного органа, – самостоятельное решение по вопросу. Поступить иначе СТО СССР не мог: он должен был срочно утвердить или подкорректировать поступившее на его рассмотрение решение Госплана СССР.

На заседаниях Политбюро вспыхнул скандал – вокруг автономии советско-хозяйственного аппарата во главе с Советом труда и обороны. 18 марта 1926 г. в рамках борьбы за власть Л. Б. Каменев свел суть дискуссии к сталинскому стремлению снять его с поста председателя СТО СССР. Естественно, говорить правду в полном объеме ни лидеры Новой оппозиции, ни их противники из большинства ЦК не могли, поскольку она не укладывалась в канонический образ В. И. Ленина, усиленно создаваемый обеими сторонами после смерти основателя партии. Кроме того, заседание было связано со смещением главного из вождей Новой оппозиции – Г. Е. Зиновьева – с поста председателя Ленинградского совета, и Л. Б. Каменев старательно подчеркивал стремление сталинского большинства убрать оппозиционеров с ключевых государственных постов. Очевидно, именно в связи с политической подоплекой каменевского обвинения в адрес И. В. Сталина члены редакционной коллегии сборника стенограмм заседаний Политбюро сочли, что дискуссия вокруг вопроса о хлебозаготовках и экспортно-импортно-валютного плана фактически велась прежде всего вокруг сокращения импорта и урезания бюджета и капиталовложений с целью сокращения инфляции[819]. Как представляется, скандал вокруг СТО СССР был важен сам по себе, поскольку в результате данного конфликта И. В. Сталину удалось поставить крест на ленинской идее о возвращении центра власти из Политбюро в советское правительство.

В начале 1920-х гг. в высшем большевистском руководстве никто не отрицал, что Совет труда и обороны являлся «высшим органом»[820] Советской республики. 27 марта 1924 г. именно так окрестил его руководитель Центральной контрольной комиссии В. В. Куйбышев. Однако деятельность «высшего органа» Советского Союза находилась под контролем Политбюро ЦК РКП(б), которому за месяц представлялся на утверждение план работы СТО СССР и который зачастую подтверждал важные политические решения, уже принятые Советом труда и обороны[821]. 27 марта 1924 г. Г. Я. Сокольников в полемике с В. В. Куйбышевым заявил: «Мы единогласно вместе с ним проводили постановление Политбюро, которое проводится в жизнь»[822]. Иными словами, для стопроцентного проведения постановления СТО СССР требовалось его освящение решением Политбюро ЦК РКП(б). Более того, если после прихода большевиков к власти все финансовые вопросы решал ленинский Совнарком, то в начале 1920-х гг. Политбюро и Оргбюро стали принимать участие в подборе и расстановке кадров Малого Совнаркома[823], т. е. напрямую участвовать в подборе и расстановке правительственных кадров. Кроме того, В. И. Ленин, когда он был в силе и держал Политбюро в узде, лично установил такой порядок, при котором «ни одна копейка золотого фонда» не могла «уходить [из Советского государства] без разрешения Политбюро»[824], и тем самым с точки зрения властных позиций ослабил собственный Совнарком, сохранивший реальную власть в 1917 – начале 1919 г. в конфликте вначале со ВЦИК Советов, а затем со свердловским Секретариатом ЦК РКП(б) и военным ведомством Л. Д. Троцкого прежде всего за счет контроля над финансовыми потоками. Правда, из «Наказа о разграничении деятельности СНК, С[овета] т[руда и] о[бороны] и Малого СНК» от 24 января 1922 г. следует, что изначально контроль Политбюро ЦК РКП(б) над золотом тотальным не был и Совнарком все же решал вопросы, связанные с использованием золотовалютного фонда[825]. Нельзя сказать, что у Совета труда и обороны не было никаких возможностей для проведения в жизнь собственных решений, просто при живом и здоровом В. И. Ленине два этих органа – Политбюро и Совтрудобороны – действовали согласованно[826].

Совместным нажимом Политического бюро ЦК и Совета труда и обороны на наркомов, каждый из которых ставил интересы собственного ведомства превыше всего, дело и ограничивалось, хотя хроническая болезнь противостояния властных центров периодически обострялась – неизменно Политическим бюро ЦК РКП(б). Позднее, 2 ноября 1925 г., Ф. Э. Дзержинский как председатель Высшего совета народного хозяйства СССР и кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б) поддержал обвинение, брошенное Л. Б. Каменевым как председателем Совета труда и обороны и председательствующим на заседаниях Политбюро другим членам последнего органа: «Мне кажется, что т. Каменев прав, что создаются ненормальные отношения между СТО и [СНК], с одной стороны, и Политбюро – с другой. Я помню, что был на одном заседании Политбюро, где говорилось об этих отношениях (т. е. вопрос о примате уже ставился. – С.В.), потому что постановление СТО, во главе которого стоит член Политбюро, аннулируется. Очень часто [постановления СТО] аннулиру[ю] тся. Я говорю, например, о [нефтепроводе] Баку […], решение, которое единогласно прошло в СТО, в СНК – и Политбюро было отменено. Водочная система, которая прошла через СТО и Совнарком, Политбюро была отменена. Таким образом, советские органы действительно снизошли до какого-то придатка Политбюро»[827]. И, что было во сто раз хуже, любой специалист, по выражению Дзержинского, «плюет» на постановления СТО или СНК СССР, заявляя: «…у нас (в данном случае в Советском Союзе. – С.В.) есть Политбюро, которое этот вопрос обсудит»[828]. [Двумя с лишним годами ранее, 25 апреля 1923 г., Дзержинский не зря заметил: «спецы […] уходят с производства и переходят в контролирующий орган»[829].] Два соратника-оппонента в высшем большевистском руководстве – И. В. Сталин и Л. Б. Каменев – сделали заявления о характере отношений Политбюро ЦК РКП(б) и СТО СССР. Первый в полемическом задоре констатировал, что вмешательство Политбюро в дела Совета труда и обороны – нормальное и привычное явление, второй, будучи человеком осторожным и не желая дополнительно третировать товарищей по Политбюро, – что ярко выраженного политического окраса это вмешательство все же не носило. И. В. Сталин констатировал, что случаев «приостанавливания решений» Совета народных комиссаров и Совета труда и обороны было «бесчисленное множество»[830], и был в этом, несомненно, прав[831]; Л. Б. Каменев – что имевшие место вплоть до 2 ноября 1925 г. случаи отмены решений Совета труда и обороны в Политбюро не носили «политический характер и не вызывали никаких вопросов»[832], поскольку были «неизбежны»[833]. 2 ноября 1925 г. действительно стало рубежной датой: против Л. Б. Каменева как председателя СТО СССР по соображениям борьбы за власть выступил И. В. Сталин как генеральный секретарь ЦК РКП(б) – ВКП(б), по практическим соображениям – А. И. Рыков как председатель СНК СССР.

И. В. Сталину было необходимо избавить возглавляемый им партийный аппарат от потенциальной угрозы со стороны высших государственных органов – в данном случае СТО СССР как рудимента ленинского правительства. С другой стороны, привыкший к административно-командному (чтобы не сказать террористическому) решению всех проблем в годы Гражданской войны, а потом, занимаясь преимущественно аппаратными, в частности, кадровыми комбинациями, Сталин не успел, в отличие от многих видных большевистских деятелей, проникнуться реальными условиями, в которых жила страна эпохи нэпа. Привыкший к послушанию не единожды перетасованных партийных кадров, генсек был органически не способен осознать невозможность эффективного руководства экономикой исключительно репрессивными методами, к которым он неизменно призывал уже в середине 1920-х гг.[834] «Существует мнение в нашей партии, – констатировал Сталин в 1924 г., – будто настоящую партийную работу составляет работа в губкомах, обкомах, в уездных комитетах и ячейках. Что касается всех остальных видов работы, то это, будто бы, не чисто партийная работа. Часто высмеивают людей, работающих в трестах и синдикатах: “оторвались, дескать, от партии”. (Голос с места: “Их вычищают! ”) Вычищать надо, – поучил в ответ генсек, – некоторых товарищей и в хозорганах, и в парторганизациях. […] Обычно у нас делят партийную работу на две категории: категорию высшую – это чисто партийная работа в губкомах, обкомах, ячейках, в ЦК, и категорию низшую, называемую “партийной работой” в кавычках, это – работа во всех советских органах, особенно торговых»[835]. Критикуя на словах подобный взгляд на большевиков, занимавших ответственные хозяйственные посты, Сталин в действительности сам взирал на советских служащих, независимо от их членства в РКП(б), и даже на союзных наркомов свысока – как и сотрудники его Секретариата. Именно этим и объясняются оскорбительные дефиниции, которыми В. М. Молотов впоследствии наградил руководителей советско-хозяйственного аппарата: Л. Б. Красин якобы был «всего лишь […] хороший инженер-электрик», а А. Д. Цюрупа – дореволюционный «управляющий поместьем»[836]. При том, что к А. Д. Цюрупе относился с уважением сам И. В. Сталин: в 1918 г. на продовольственном фронте два наркома работали «душа в душу»[837]. При том, что В. М. Молотов, выступавший с Организационным отчетом ЦК на XI съезде РКП(б) 1922 г., очевидно, позабыл один пассаж из Политического отчета ЦК, который сделал В. И. Ленин: «Управлять хозяйством мы сможем тогда, [когда] коммунисты […] сами будут учиться у […] буржуазии и направлять ее по тому пути, по которому они хотят. А если коммунист воображает, что я, мол, все знаю, потому что я – ответственный коммунист, я не таких людей побеждал, как какой-нибудь приказчик, а мы били на фронтах, и разве таких били, то вот такое преобладающее настроение нас и режет»[838]. Притом что Е. А. Преображенский справедливо заявил на том же съезде: «Не может быть ничего более бесхозяйственного и убыточного, когда на самом верху руководящего центрального органа имеются товарищи, которые не хотят, не могут или не имеют ни малейшего желания посвящать себя вопросам хозяйства»[839]. Основатель партии, если бы услышал позднейшее заявление В. М. Молотова журналисту Ф. Чуеву, не преминул бы обвинить секретаря и члена ЦК в верхоглядстве. Однако нам следует подчеркнуть, что глазами В. М. Молотова на ленинских наркомов, за исключением разве что старейшего соратника вождя Г. М. Кржижановского, о необходимости считаться с которым вождь мировой революции некогда лично напомнил товарищам по Политбюро, смотрели все партаппаратные бонзы. Самое время привести более позднее, от 1927 г., обвинение Г. Е. Зиновьева в адрес большинства ЦК ВКП(б) и лично В. М. Молотова – последние придерживаются итальянского лозунга «о непогрешимости папы»[840], причем Кольцо рыбака оказалось у И. В. Сталина.

Не стоит и удивляться, что на заседаниях Политбюро секретариатские аппаратчики постоянно пытались навязать наркомам свою волю и не стеснялись обвинениями в адрес (назовем вещи своими именами) «обслуживающего персонала» из центрального аппарата управления СССР. «Мы должны вообще вести линию на активный баланс внешней торговли, а не на пассивный, – с упорством талмудиста вдалбливал в головы товарищей по Политбюро и ЦК, критикуя Л. Б. Красина, И. В. Сталин. – У нас есть директива, принятая XIII съездом по отчету ЦК РКП»[841]. Сталин с его удивительной памятью, кстати, мог припомнить не только XIII, но и XII съезд (апрель 1923 г.), перед открытием которого Л. Б. Красин уверял, что в Советской России будет активный баланс по внешней торговле «через 2–3 года»[842], т. е. как раз в 1925–1926 гг. Правда, на этом самом XII съезде РКП(б) Г. Е. Зиновьев резонно заметил: «Экспорт хлеба есть одна из важнейших задач (и хотя нам сегодня т. Сосновский обещал сделать чудо, чтобы урожай был вдвое больше, но если мы даже большинством голосов или даже всем съездом постановим сделать это чудо, то едва ли кто-нибудь этому решению подчинится)»[843]. А на XIII съезде Л. Д. Троцкий не менее резонно указал товарищам по партии: «Никто, конечно, не говорил, что нам не нужен активный баланс, я таких голосов вообще не слыхал, а [говорили,] что ввиду нашей нищеты активный баланс для нас есть вынужденная роскошь, которая должна сводиться к необходимейшему минимуму»[844].

Высшее партийное руководство прекрасно понимало, что постановления не будут проведены в жизнь мановением руки. По справедливому замечанию Л. Д. Троцкого (20 апреля 1923 г.), «декретом кризиса не упразднить»[845]; чуть позднее: «В Америке это сложная игра оторвать предприятие, включить его в другую комбинацию, а у нас это росчерк пера»[846]. По не менее справедливому замечанию члена Политбюро ЦК ВКП(б) Я. Э. Рудзутака (31 декабря 1928 г.), сделанному, впрочем, отнюдь не в адрес ПБ, указания можно «написать на сто лет вперед»[847]. То обстоятельство, что проведение в жизнь директивы партийного форума об активном балансе внешней торговли оказалось затруднительно, И. В. Сталина в 1925 г. и несколько последующих лет не интересовало. В стенографическом отчете генсек смягчил свою безапелляционность пояснением: «об обязательности активного баланса. Мы не можем пройти мимо этой директивы, особенно теперь, в условиях хорошего урожая»[848]. Сути выступления исправление не изменило. В жизни директивы – это одно, реальные возможности – другое; для Сталина же это одно и то же.

В принципе А. И. Рыкову была политически выгодна ликвидация СТО СССР как самостоятельного властного центра, поскольку в таком случае он становился единственным руководителем всего советско-хозяйственного аппарата. Собственно, Рыков и рассматривал Совнарком как реальный центр власти, о чем свидетельствует его дополнение к стенограмме состоявшегося 10 декабря 1925 г. заседания Политбюро ЦК РКП(б): доклад о работе Центрального статистического управления «…слушается в Политбюро, хотя должен был слушаться в Совнаркоме, (подчеркнутое вписано в текст стенографического отчета. – С.В.)»[849]. Впрочем, следует заметить, что властные амбиции А. И. Рыкова отнюдь нельзя признать запредельными. Как и его лучший друг В. П. Ногин, А. И. Рыков – искренний революционер-«практик», который вошел в «“товарищество” вождей»[850] (выражение С. А. Павлюченкова) скорее под давлением обстоятельств, нежели вследствие потребности властвовать: таковая у Рыкова отсутствовала. Как свидетельствует переписка с В. В. Куйбышевым, А. И. Рыков вполне допускал мирное сосуществование «двух правительств» в виде СНК и СТО СССР при условии совпадения курса руководителей этих «правительств»[851].

16 июля 1925 г. Политбюро ЦК РКП(б) поручило заместителю председателя СНК и СТО СССР, председателю Госплана СССР А. Д. Цюрупе «на основе плана СТО» в двухнедельный срок «предоставить Политбюро предварительный перспективный план импортно-экспортных операций и план удовлетворения спроса на товары в связи с реализацией урожая». 30 июля А. Д. Цюрупа выступил на заседании Политбюро с докладом «Об экспортно-импортных операциях в связи с реализацией урожая»[852]. Как вспоминал сам председатель Госплана СССР на заседании Политбюро 2 ноября 1925 г., ориентировочный экспортно-импортный план ему удалось представить на рассмотрение высших партийных деятелей, несмотря на заведомо недостаточный для детальной проработки вопроса срок. Реализация предложенного им от имени СТО СССР ориентировочного плана изначально была связана с «величайшим напряжением»[853]. Цюрупа предложил «поставить сторожа над этим делом, который бы […] нажимал на экспортирующие организации и следил бы за тем, чтобы […] платежи увязывались с экспортными операциями»[854]. Предложения председателя Госплана СССР и заместителя Л. Б. Каменева и А. И. Рыкова Политбюро не утвердило, «зачислив» их автора «в ряды паникеров»[855]. Вместо этого, как зафиксировано в протоколе заседания Политбюро от 30 июля и как напомнил А. Д. Цюрупа высшим партийным руководителям 2 ноября 1925 г., Политбюро, ограничившись принятием доклада «к сведению» (т. е. вежливо, с оформительской точки зрения, предложения заместителя председателя СТО СССР отклонив), обязало делать ежемесячные доклады о ходе экспортно-импортной кампании Л. Б. Каменева как председателя Совета труда и обороны[856], хотя, как с сарказмом заметил А. Д. Цюрупа 2 ноября 1925 г., «ясно было, что Председатель СТО, не ведущий оперативной работы», не мог играть «той роли, которую» Цюрупа отводил «сторожу»[857]. Тем не менее Л. Б. Каменев в Совете труда и обороны, опираясь на руководимый А. Д. Цюрупой Госплан СССР, освятил своим авторитетом проработку сложнейшего вопроса, от решения которого напрямую зависела экономическая политика страны[858]. Притом – это крайне важно! – что Л. Б. Каменев изначально считал цифры Госплана СССР «оптимистическими»[859] и как председатель Совета труда и обороны призывал членов правительства ввиду роста «сопротивления крестьянства нашим (партийным. – С.В.) планам»[860] вести максимально осторожную политику – если цитировать дословно: сделать «реже шаг»[861].

Летом 1925 г., исходя из лучшего после Октября урожая[862], А. Д. Цюрупа, «нажимая своим авторитетом», по заявлению наркома финансов Г. Я. Сокольникова от 2 ноября 1925 г., «как председатель Госплана и одновременно председательствовавший в СТО» проводил «диктатуру хлебозаготовительных планов»[863], в результате чего до осени вся политика СТО СССР в области хлебозаготовок шла вразрез с предложениями Наркомата финансов СССР. «Я ходил даже плакаться т. Сталину в жилет […] на политику СТО, как она тогда велась», – признался Г. Я. Сокольников товарищам по ЦК и Политбюро[864]. По мнению Сокольникова, вследствие «переоценки социалистической зрелости» имела место «переоценка» возможностей по руководству «…всем народным хозяйством уже теперь»[865].

Л. Б. Каменев к установленному А. Д. Цюрупой «хлебозаготовительному диктату» никакого отношения не имел: соответствующие решения провело во время нахождения председателя СТО СССР в отпуске Политбюро под председательством А. И. Рыкова и А. Д. Цюрупы. Впоследствии, 21 декабря 1925 г., Л. Б. Каменев твердо заявил делегатам XIV съезда РКП(б) – ВКП(б): «Я, конечно, несу всю ответственность за эти оптимистические цифры и оптимистический план, но только пусть уже товарищи знают, что я тогда не присутствовал ни на заседаниях СТО, ни на заседаниях Политбюро (курсив наш. – С.В.). Я заявляю больше: в июле, по всей вероятности, вместе со всеми остальными членами нашего правительства и нашего политического центра я предполагал бы, что мы столько-то хлеба заготовим, столько-то вывезем по такой-то цене, ввезем машины, вложим их в промышленность и развернемся так широко, как всем нам тогда казалось. Но я повторяю, что меня в это время не было, и я должен нести только тех собак, которых несут все вместе, и никаких дополнительных собак за это я нести не должен и не собираюсь»[866]. Однако товарищи по Политбюро ЦК РКП(б) все равно благополучно возложили ответственность на Л. Б. Каменева как руководителя. 22 декабря 1925 г. А. И. Рыков, от лица большинства ЦК РКП(б) отвечая на каменевско-зиновьевскую критику, не отказал себе в удовольствии поиздеваться над недавним товарищем, заявив председателю СТО СССР: «Я с вами в определениях социализма и социалистического строительства схожусь во всем, кроме того, что обязательным признаком социалистического строительства являются неудачные или плохие планы. […] Тов. Каменев ссылался на то, что он где-то был в отпуску, но что и он сделал бы ту же ошибку, что сделали мы все. Ну, что ж, прекрасно, и он бы сделал эту ошибку. Но т. Каменев […] по кулаку ведь первейший спец. Почему же он, вернувшись из отпуска, проводил на протяжении месяцев эти якобы без него составленные планы с кулацким уклоном […] ошибочно утвержденные Политбюро. Решение Политбюро об отмене своего осеннего постановления о хлебозаготовках и экспорте было вынесено не по инициативе т. Каменева, а других членов Политбюро – т. Сталина и моей»[867]. Сложно удержаться от комментария: свою роль в дискредитации Совета труда и обороны и его председателя А. И. Рыков сильно преувеличил.

8 апреля 1926 г. Л. Б. Каменеву вновь пришлось объясняться – на этот раз с товарищами по новому, еще более «сталинскому», составу ЦК в «Заявлении по личному вопросу»: «По поводу заявления т. Рыкова о том, что я, Каменев, создал неосуществимый и раздутый план экспорта и импорта, заявляю: простая справка с протоколами [заседаний] Политбюро показывает, что план экспорта и импорта подрабатывался в Госплане и СТО в течение июня – июля [1925 г.] и был утвержден П[олит]бюро 30 июля под председательством т. Рыкова. Я же июнь и июль месяцы никакого участия в работе не принимал»[868]. Не обвиняя прямо А. Д. Цюрупу, Л. Б. Каменев справедливо возложил ответственность за просчеты в плане хлебозаготовок и экспортно-импортном плане на возглавляемый этим старым большевиком Госплан СССР[869].

В концентрированном виде суть проблемы изложил 6 декабря 1925 г. Н. И. Бухарин: «Наши хозяйственные органы и Госплан предвидели очень значительный урожай, в подсчете были даны значительные (завышенные. – С.В.) цифры товарных фондов, которые должны были быть выброшены крестьянством на рынок. На этой основе был рассчитан экспортный план. На основе этого экспортного плана была рассчитана определенная сумма ввоза в нашу страну машин, предметов потребления, промышленного сырья и проч. На этой основе, в свою очередь, были построены производственные программы, которые в общем и целом были сделаны с таким расчетом, чтобы развернуть строительство нашей промышленности чрезвычайно широко. На основе этих расчетов были построены различные наши бюджетные предположения, т. е. соответствующие ассигнования на различные нужды социалистического строительства, начиная с Красной армии и школ и кончая затратами на жилстроительство и хозяйственные строительства в собственном смысле этого слова»[870].

25 июля 1925 г. И. В. Сталин из Сочи подчеркнуто доверительно писал в Москву экзальтированному Ф. Э. Дзержинскому, не выдержавшему давления товарищей по партийному руководству и в надцатый раз подавшему заявление об отставке: «Очень прошу Вас не делать этого. Нет основания к этому: 1) дела идут у Вас хорошо; […] 3) СТО перестроим так, чтобы отдельные наркоматы не могли блокироваться в ущерб общегосударственным интересам»[871]. Примерно в то же время И. В. Сталин писал В. М. Молотову, что у Ф. Э. Дзержинского есть веский повод для недовольства: «…наши фонды распределяются [И.Т.] Смилгой и [С.Г.] Струмилиным (сотрудник Госплана. – С.В.) плюс [С.В.] Громан[ом] (член коллегии Центрального статистического управления. – С.В.), а Политбюро […] превращается из руководящего органа в апелляционный, в нечто вроде “совета старейшин”»[872]. Единственный выход из сложившегося положения И. В. Сталин видел в реорганизации Совета труда и обороны «на началах персональности со вхождением туда» помимо Л. Б. Каменева других «членов Пол[ит] бюро»[873]. У председателя СТО СССР идея генсека априори не могла вызвать ни малейшего энтузиазма. Предстояла драка на заседании Политбюро ЦК РКП(б), и это, получив размышления из Сочи, прекрасно поняли члены сталинской группировки.

Л. Б. Каменев, как он пояснял цекистам в 1926 г., «вернувшись в Москву» из отпуска «5 авг[уста 1925 г.], застал уже утвержденный П[олит]бюро план и, больше того – стоящие уже в портах пароходы, зафрахтованные во исполнение этого плана»[874]. 18 сентября Л. Б. Каменев в газете «Правда» покритиковал госплановские контрольные цифры за «оптимистическую оценку»[875], однако впоследствии все равно все просчеты заместителя председателя СТО СССР списали на председателя этого органа.

Шахматную партию И. В. Сталин начал с атаки не на Л. Б. Каменева, а на фигуру в 1920-е гг. меньшего масштаба – Л. Б. Красина, который входил в узкий круг руководителей партии в далекой середине «нулевых» годов XX в. И. В. Сталин и его команда разработали и разыграли блестящую комбинацию нападения на Совет труда и обороны, первым этапом которой, собственно, и стало наступление на одного из видных цекистов, старейшего члена Совета рабочей и крестьянской обороны, а затем и Совета труда и обороны Л. Б. Красина. С точки зрения партийной Наркомат внешней торговли был идеальным объектом для критики. С одной стороны, он состоял на плохом счету ЦК РКП(б) и его аппарата: 12 декабря 1923 г. общее собрание коммунистической ячейки наркомата (присутствовало 100 чел.) приняло «предложение о принятии внеочередной резолюции против начавшейся полемики в отношении т. Троцкого и [по] поводу неделовой информации “Правды”» большинством голосов «против одного»[876]! Специально подчеркивалось: «Собрание категорически требует от аппарата и Центрального органа партии […] свободной, беспристрастной и деловой информации об общественно-политическом мнении Москвы»[877]. Заслушав доклад [члена Президиума ЦКК Ф.В.] Ленгника, [Д.И.] Ксенофонтова и речи Л. Б. Красина «и многих других членов ячейки НКВТ о внутрипартийной демократии», общее собрание ячейки постановило: «1) присоединиться к резолюции ЦК и ЦКК; 2) вместе со всей партией содействовать реальному проведению в жизнь этой резолюции, и в частности, по поводу речи т. Красина; 3) обратить внимание пленума ЦК и ЦКК, что прямое (а не только общедирективное) вмешательство Политбюро ЦК в область внутренней работы хозяйственно-промышленных и торговых органов СССР с его предложениями и указаниями часто совершенно противореч[ит] огромному практическому опыту и компетенции руководящих лиц и коллегии этих органов, лишь нарушая общий план работы этих государственных учреждений, а не улучшая, а иногда дезорганизуя его своим вмешательством»[878]. Несмотря на то, что собрание подчеркнуло «доверие ЦК – в целом»[879], оно приняло откровенно оппозиционную «внеочередную резолюцию»[880]. С другой стороны, в важнейшем органе Наркомвнешторга – Госторге, представлявшем собой «крупнейшую внешнеторговую организацию по экспорту и импорту товаров»[881], среди ответственных работников насчитывалось в 1924 г. всего 19 % коммунистов (при том, что средний процент по государственным учреждениям составлял свыше 80 %), а при проверке из центрального аппарата Госторга члены партии были вычищены контрольными комиссиями на все сто процентов. В преддверии Октябрьского 1925 г. пленума ЦК РКП(б) Центральная контрольная комиссия и лично ее председатель В. В. Куйбышев атаковали Наркомат внешней торговли СССР. Оценивая деятельность комиссии, Л. Б. Красин с язвительной иронией признал: «…подготовительная работа по обсуждению вопроса о Внешторге была обставлена великолепно: был проведен целый ряд больших ревизий – к сожалению, без участия самого Наркомвнешторга, был выявлен ряд различных фактов (злоупотреблений, преступлений и т. д.), было произведено несколько арестов, осуществлено несколько преданий суду уголовному и суду дисциплинарному, проведены жестокие “чистки” аппаратов и пр. – вообще, повторяю, с этой стороны подготовка сделана блестящая»[882]. Дискуссия об организации внешней торговли состоялась на утреннем заседании пленума ЦК РКП(б) 3 октября 1925 г., красинский наркомат резко раскритиковал соединенный орган: ЦКК РКП(б) – Наркомат РКИ СССР. Из доклада В. В. Куйбышева следует, что в организации внешней торговли были найдены следующие недостатки: «Во-первых, громоздкость и бюрократизм аппарата, во-вторых, отрыв органов НКВТ от промышленности и сельского хозяйства, а тем самым и от интересов промышленности и сельского хозяйства и отдельных районов [Советского] Союза; […] в-третьих, это смешение в органах НКВТ функций торговых, регулирующих и функций финансирования»[883]; в-четвертых, конкуренция между банками НКВТ друг с другом и банками Наркомата финансов СССР как заграничными филиалами Госбанка СССР[884]. Пятым и главным недостатком Центральная контрольная комиссия признала главенство в практике НКВТ СССР «чисто торговых интересов», т. е. во главу угла ставилось извлечение прибыли, что естественно для любого нормального буржуазного государства[885]. Была раскритикована и кадровая политика наркомата в целом и наркома Л. Б. Красина в частности: насчитывалось несколько случаев, когда рекомендованные наркомом или членами коллегии НКВТ специалисты, «отбитые после нескольких атак со стороны ЦКК и РКИ», оказывались «предателями» или взяточниками[886]. Одним из главных предложений ЦКК стала, как это ни парадоксально, фактическая отмена монополии внешней торговли. С содокладом, составленным в пику основному докладчику, от имени Политбюро дозволил выступить Л. Б. Красину председательствующий на заседании пленума ЦК РКП(б) Л. Б. Каменев. Л. Б. Красин признал кампанию ЦКК – РКИ против его наркомата искусным спектаклем, сразу заявив: «При некоторых способах английского бокса […] имеется особый тактический метод: […] перед нанесением серьезных ударов противнику ему предварительно ставят синяки, вышибают зубы и наносят целый ряд других более или менее второстепенных физических повреждений, а затем уже начинают серьезную борьбу […] – с этой стороны подготовка сделана блестящая»[887]. Нарком указал, что за несколько недель ЦКК РКП(б) серьезно изменила свою оценку деятельности НКВТ СССР, и обвинил комиссию ЦКК в подкопе под монополию внешней торговли, на введении которой, как известно, настоял лично В. И. Ленин[888]. Мелкие придирки Л. Б. Красин легко отвел[889], за исключением доказанных случаев «предательства» и коррупции отдельных видных сотрудников, лично рекомендованных руководящим ядром Наркомвнешторга СССР[890]. Член ЦК РКП(б) Э. И. Квиринг попытался доказать, что предложение об изъятии части оперативных функций у НКВТ СССР было, вопреки обвинениям Л. Б. Красина в адрес ЦКК РКП(б), с самым настоящим ограничением монополии внешней торговли[891] и в качестве компенсации за изъятие ряда функций предложил объединение под эгидой НКВТ СССР деятельности всех заграничных банков, в т. ч. и находившихся в ведении НКФ СССР[892]. В дополнение член ЦКК РКП(б) А. И. Стецкий заявил: консервация организации внешней торговли, на которой настаивал Л. Б. Красин, означает «срыв монополии». Стецкий пояснил: суть предложения ЦКК заключается в переходе «…в области внешней торговли от системы торговли через единый бюрократический аппарат (Наркомат внешней торговли. – С.В.) к системе торговли через специальные общества»[893]. Изначально ясно, что контрольные органы были ориентированы прежде всего на поиск недостатков. В. Я. Чубарь отметил справедливость упрека Л. Б. Красина в адрес В. В. Куйбышева, в «воображении» которого «Наркомвнешторг является наиболее грешным из всех ведомств»[894]. Заместитель наркома внешней торговли СССР М. И. Фрумкин, признав «многие безобразия» в деятельности наркомата, призвал все же Президиум ЦКК РКП(б) в своих докладах «…проявлять большую объективность»[895].

Вопрос об организации внешней торговли был важным и своевременным, однако при его обсуждении раскрылся во всей красе основной принцип дискуссий 1920-х гг., озвученный Л. Д. Троцким: «У некоторых товарищей есть повадка вместо того, чтобы говорить о тезисах, говорить об отдельных лицах»[896].

На вопросе о Наркомате внешней торговли, правда, баталии на Октябрьском 1925 г. пленуме ЦК РКП(б) не закончились: основываясь на данных Центрального статистического управления СССР, Л. Б. Каменев и поддержавший его Г. Е. Зиновьев выступили с резкой критикой недооценки руководящим ядром партии кулацкой опасности и тем самым предоставили возможность большинству ЦК РКП(б) обвинить себя при поддержке ЦКК РКП(б) в «панике», а именно – в «раздувании» самого «факта усиления кулака […] до невероятных размеров»[897]. Генсек при помощи Центральной контрольной комиссии во главе с преданным В. В. Куйбышевым сумел быстро собрать первые доказательства ошибочности цифр ЦСУ СССР. Позднее, 22 декабря 1925 г., Я. Э. Рудзутак напомнил деятелям Новой оппозиции, и прежде всего Л. Б. Каменеву и Г. Я. Сокольникову, «… какая борьба происходила между Центральным комитетом и между возглавляющим Совет труда и обороны [Каменевым] по вопросу о едином руководстве в области хозяйственных вопросов. Когда оказалось, что мы просчитались по хлебозаготовкам […] потому, что просто ни наше ЦСУ, ни СТО считать не умели и просчитались, и когда [ЦК] после этой промашки заявил, что он считает необходимым, чтобы Политбюро теснее ввязалось в эту работу, дало директивы и предварительно по существу рассматривало основные хозяйственные вопросы, основные программные вопросы нашего народного хозяйства, – это было попыткой со стороны [ЦК] установить более тесное единое руководство всеми вопросами, предполагая, совершенно правильно, что Центральный комитет не может руководить только частью политики (тогда мы не были бы большевиками-коммунистами), а что он должен заниматься и основными вопросами хозяйственной жизни, – тогда т. Каменев что заявил нам? – Он заявил нам, что считает, что этим ему выражается недоверие. На предложение ввести в состав Совета труда и обороны т. Сталина и т. Куйбышева он нам заявил, что это над ним сажают политических комиссаров и что он при таких условиях работать не может. Разве, если бы часть членов Политбюро ЦК на самом деле вошла в СТО, в тот орган, который разрешает основные вопросы нашей хозяйственной жизни, вопрос должен был быть поставлен так, как поставил его Каменев? Разве участие их означает политическое комиссарство над т. Каменевым?»[898] Тут следует сделать оговорку: означает, и это было прекрасно известно всем большевистским вождям. Еще на заре «коллективного руководства», при живом В. И. Ленине, 31 июля 1923 г. со ссылкой на предложение вождя о снятии И. В. Сталина с поста Генерального секретаря ЦК РКП(б) Г. Е. Зиновьев выразил свое недовольство единоличным решением вопросов от имени Политбюро генсеком, однако, получив заявление И. В. Сталина о готовности покинуть пост, пошел на попятный[899]. И. В. Сталин тогда категорически протестовал против постановки над ним как Генеральным секретарем «специального политкома»[900], в котором Г. Е. Зиновьев и Н. И. Бухарин справедливо усмотрели намек на Политбюро, Оргбюро и пленум ЦК РКП(б)[901]. На пленуме ЦК РКП(б) 25 сентября 1923 г. было продавлено решение, которое виделось Г. Е. Зиновьеву со товарищи оптимальным для накидывания «узды» на И. В. Сталина: «Пополнить состав Оргбюро двумя членами Политбюро – тт. Зиновьевым и Троцким, а число кандидатов Оргбюро – тт. Коротковым и Бухариным»[902]. Однако результат был тогда вполне предсказуем: по признанию Зиновьева, он «посетил заседание Оргбюро, кажется, один или два раза», Бухарин и Троцкий «как будто не были ни разу. Из этого ничего не вышло»[903]. В 1925 г. аналогичные условия были выставлены Л. Б. Каменеву, но навязанные ему в итоге «политкомами», как мы увидим, И. В. Сталин и В. В. Куйбышев были готовы осуществлять практический контроль над Советом труда и обороны и лично его председателем.

15 октября 1925 г. на заседании Политбюро ЦК РКП(б) И. В. Сталин поставил вопрос «О работе Политбюро и взаимоотношениях между центральными учреждениями». В данном случае по традиции термином «центральные учреждения» высшие руководители РКП(б) обозначали высшие государственные органы Советского Союза. «Для упорядочения работы центральных учреждений [СССР] (СНК, СТО, Президиум ЦИК, Госплан, АФК и др.) и установления полной увязки между ними, с одной стороны, и для обеспечения руководства Политбюро работой этих учреждений, с другой стороны»[904], как это указано в официальном протоколе, Политбюро признало необходимым «установить кроме обычных дней заседаний Политбюро (4 дня в месяц) еще два дня для специальных заседаний Политбюро по вопросам государственного и, особенно, хозяйственного строительства; 2) создать комиссию Политбюро в составе А. И. Рыкова, Л. Б. Каменева (созыв), В. В. Куйбышева, Г. Я. Сокольникова и И. В. Сталина[905] «для проработки вопроса об упорядочении и увязке центральных учреждений Союза»[906]. Первый доклад комиссии было предписано сделать через две недели. По логике вещей и судя по высказыванию В. В. Куйбышева на заседании Политбюро 2 ноября 1925 г., имелись прежде всего в виду взаимоотношения СНК СССР, СТО СССР и ЦИК СССР[907]. Казалось бы, ничего принципиально нового, но главным был вопрос о СТО СССР.

2 ноября 1925 г. Н. И. Бухарин признал решение Политбюро «относительно хозяйственных заданий» «нововведением»[908], направленным на согласование деятельности Политбюро как «высшего партийного органа» с «работой высших хозяйственных органов», в которые давным-давно превратились высшие правительственные органы[909].

22 декабря 1925 г. Я. Э. Рудзутак поведал делегатам XIV съезда, как 15 октября «по настоятельному требованию некоторой части членов Политбюро («некоторую часть» можно назвать поименно, не глядя в протокол заседания. – С.В.) было принято постановление о том, чтобы создать специальное совещание Политбюро для рассмотрения хозяйственных вопросов, что, конечно, не исключает первоначального положения, по которому часть членов Политбюро должна входить в хозяйственный орган для того, чтобы непосредственно участвовать в разрешении всех хозяйственных вопросов»[910]. То есть большинство Политбюро ЦК РКП(б) продолжало оказывать давление на Л. Б. Каменева и, наконец (как видно из протокола заседания), навязало «политкома» председателю Совета труда и обороны – в виде комиссии Политбюро.

2 ноября 1925 г. Л. Б. Каменев разъяснил смысл постановления: «заседание экономического Политбюро (курсив наш. – С.В.), установленное две недели назад»[911], ставило целью подрыв авторитета СТО СССР, приобретенного этим органом за семь лет своего существования[912].

О том, что последовало за постановлением Политбюро ЦК РКП(б), принятым 15 октября 1925 г., можно узнать из выступлений В. В. Куйбышева. Комиссия Политбюро выделила подкомиссию под его председательством, которой поручила «описать существующее положение вещей и представить свои соображения о том, каким образом выйти из неувязки между высшими органами республики»[913]. Вообще-то «неувязка» восходила к т. н. первому кризису советской власти, связанному с вопросом об однородном социалистическом правительстве, и представляла собой масштабную проблему. Выйти из подобной «неувязки» одним махом было невозможно, что лучше кого бы то ни было осознавал Л. Б. Каменев: ему этот самый первый кризис стоил поста главы Республики Российской. О ходе работы самой комиссии Политбюро сведений мало, но состав ее участников говорит сам за себя. Решение принимало простое большинство, т. е. достаточно было блока из трех членов. Таковым стал блок И. В. Сталин – А. И. Рыков – В. В. Куйбышев, на существование которого открытым текстом указал 2 ноября на заседании Политбюро Л. Б. Каменев. Указанная тройка изначально высказалась за решение вопроса о взаимоотношениях высших партийных и государственных органов СССР путем либо максимального ослабления, либо полной ликвидации Совета труда и обороны – с одновременным усилением Совета народных комиссаров. Судя по признанию Г. Я. Сокольникова о летнем паломничестве к И. В. Сталину с жалобой на политику СТО СССР, он также вполне разделял мнение тройки. «[Полное] совпадение речи Генерального секретаря с речью Председателя Совнаркома и Председателя ЦКК […], – констатировал Л. Б. Каменев 2 ноября, – указывает на то, что вокруг СТО создается невыносимое положение»[914]. И. В. Сталин, правда, отрицал обвинение в сговоре: «Ставить в вину Политбюро или Сталину то, что сказал т. Куйбышев в комиссии – это […] смехотворно»[915], – однако верить генсеку в данном случае явно не стоит.

В. В. Куйбышев признавал, что возглавляемой им подкомиссии не может быть предоставлено право на принятие какого-либо определенного решения, но логично настаивал на возможности открытого изложения мнения по вопросу. В комиссии развернулась дискуссия, и Куйбышев выступил в пользу выделения из состава СНК СССР Президиума для решения в нем «боевых и важнейших политических вопросов», ранее находившихся в компетенции, по выражению председателя ЦКК – наркома РКИ, «низших органов», а именно – комиссий и подкомиссий СНК[916]. Казалось бы, подобные реорганизации высших органов неоднократно проводились большевиками в годы Гражданской войны. Самый известный прецедент явил собой орган-узурпатор – Президиум ВЦИК, лишь упомянутый в Конституции РСФСР 1918 г. и по-настоящему легализованный только 9 декабря 1919 г. декретом «О советском строительстве» VII Всероссийского съезда Советов. Однако предложение В. В. Куйбышева вызвало бурю негодования со стороны Л. Б. Каменева. Чем она была вызвана? История государственных учреждений Советской России периода Гражданской войны свидетельствует: если изъять политический контекст создания Совета рабочей и крестьянской обороны в 1918 г., связанный с созданием аппаратной надстройки над Революционным военным советом Республики, получится, что на деле Совет обороны представлял собой не более чем одну из многочисленных комиссий СНК, для которой не был даже сформирован специальный вспомогательный аппарат[917]. В 1920 г., когда Совет рабочей и крестьянской обороны реорганизовали в Совет труда и обороны, это положение было закреплено официально. В. В. Куйбышев, таким образом, предложил понизить реальный статус СТО СССР, передав его функции вновь организуемому Президиуму СНК СССР. Парадоксально, но впервые предложение об организации Президиума Совнаркома (правда, путем сокращения и некого «переподчинения» Президиума ВЦИК) выдвинул еще на VIII конференции РКП(б) 1919 г. видный оппозиционер Т. В. Сапронов[918].

26 октября 1925 г. в роли рупора генсековской воли на заседании Политбюро ЦК РКП(б) по вопросу «О хлебозаготовках и экспортно-импортно-валютном плане» выступил Н. А. Угланов, занимавший в это время посты первого секретаря Московского комитета и кандидата в члены Политбюро ЦК РКП(б). Доставивший позднее большие неприятности генсеку Н. А. Угланов, «в царстве» которого, по язвительной иронии зиновьевца М. М. Лашевича, в 1925 г. все было «спокойно»[919], очень ловко перешел от практических вопросов московского городского хозяйства к общеполитическим, а точнее – к необходимости очередного шага к установлению контроля партийных органов над государственными: «Теперь больше, чем когда бы то ни было, нужно поставить вопрос об увязке деятельности партийных и советских органов. Партии надо дать ориентировку в складывающихся хозяйственных условиях. Пленум ЦК в этих вопросах ничего не сделал, т. к. выводов не было. Сейчас только выводы из пленума ЦК делаются. Те решения, которые сейчас будут приняты, должны быть проведены не только по линии советской, по линии губисполкомов, но и по линии губкомов (курсив наш. – С.В.). Политбюро ЦК должно разослать подробнейшее письмо, объясняющее сущность принятых решений и сущность экономического положения страны. Это нужно будет сделать как можно лучше и как можно скорее»[920]. Таким образом предлагалось довести до сведения мест устанавливаемый Политбюро жесткий контроль над Советом труда и обороны и тем самым легализовать диктат партийных органов во всем Советском Союзе.

По всей видимости, окончательно развязала руки И. В. Сталину скоропостижная смерть 31 октября 1925 г. на операционном столе М. В. Фрунзе – известного противника склок и конфликтов в партии. Будучи главой военного ведомства и кандидатом в члены Политбюро, М. В. Фрунзе, присутствуя на заседаниях высшего партийного органа, как свидетельствуют отдельные опубликованные стенограммы, выжидающе молчал. Априори, несмотря на внешне прекрасные отношения со Сталиным и Ворошиловым, Фрунзе, будучи человеком решительным и принципиальным, мог поддержать и противников генсека, хотя решающего голоса на заседаниях Политбюро у легендарного полководца Гражданской войны не было.

Так или иначе, скандал на заседании Политбюро разразился уже на третий день после смерти М. В. Фрунзе, 2 ноября 1925 г. – в ходе второго обсуждения вопроса «О хлебозаготовках и экспортно-импортно-валютном плане». И. В. Сталин, незадолго до этого активизировавший свою деятельность в высшем партийном органе, предложил задержать исполнение постановления Совета труда и обороны вплоть до принятия решения по вопросу в Политбюро, как это и было решено 26 октября 1925 г.[921] Вопрос об экспортно-импортном плане обсуждался на заседаниях СТО СССР уже четыре раза: 14, 21, 26 октября 1925 г. – до первого обсуждения вопроса в Политбюро, состоявшегося сразу после третьего заседания СТО СССР по этому вопросу (26-го); 28 октября – после первого обсуждения в ПБ. Таким образом, сталинское предложение об отмене решения «высшего», юридически и по терминологии В. В. Куйбышева, государственного органа последовало на шестой день после принятия и начала исполнения этого решения[922]. По выражению А. И. Рыкова, Политбюро поставили в щекотливое «положение – отменить решение СТО, которое по всей территории [СССР] приводится в жизнь», или нет[923]. Старательно раздувавший из искры пламя И. В. Сталин фарисейски заверял, что основания «для обострения этого дела» якобы отсутствовали[924]. А. И. Рыков попытался не допустить артиллерийской дуэли в верхах и, полагая, что постановление СТО СССР подлежит опубликованию, выступил с компромиссным предложением: обсудить его в Политбюро ЦК РКП(б) в качестве проекта, а затем напечатать утвержденный в ПБ вариант в «в газетах»[925]. Л. Б. Каменев в запале компромиссное предложение отверг: «Юридические изыскания т. Рыкова относительно того, имеет ли это силу закона или не имеет – совершенные пустяки»[926]. Пустяком это было по другой причине: едва ли не в конце дискуссии Ф. Э. Дзержинский припомнил, что постановление СТО СССР в любом случае опубликованию не подлежало, будучи секретным[927]. Если называть вещи своими именами, речь шла о дезавуировании постановления СТО СССР, которое уже было передано ряду ведомств на исполнение и на основании которого уже успели заключить ряд договоров с иностранными фирмами. Л. Б. Каменев полагал, что СТО СССР был вправе решить вопрос самостоятельно: по докладу Госплана СССР, в рамках утвержденного Политбюро плана работы Совета труда и обороны, на заседании этого Совета, часть наркомов которого, как и в 1918 г., входила в большевистский ЦК. Постановление СТО СССР, явившее собой casus belli, утвердили два члена Политбюро – Л. Б. Каменев и Я. Э. Рудзутак – и не менее 5 членов ЦК РКП(б)[928]. В условиях, когда в практике работы Политбюро были прецеденты принятия решений от лица указанного органа одним членом и несколькими кандидатами[929], не признать обоснованность каменевского аргумента сложно. Сам И. В. Сталин позднее, 11 января 1926 г., оговорился по Фрейду: «… все-таки инициатива была взята не СТО […], а другим партийным (курсив наш. – С.В.) учреждением»[930]. Таким образом, у генсека вырвалось признание, что Совет труда и обороны представлял собой не только государственную комиссию, коей он являлся на основании советского законодательства, но и партийный центр. Впоследствии под произошедшее была подведена солидная теоретическая «база». Как заявил 6 декабря Н. И. Бухарин, на практике хлебозаготовки «…пошли и в смысле качества, и в смысле количества, и в смысле темпа не так, как мы то предполагали»[931]. Однако еще до уточнения суммы возможного вывоза, по его словам, «… были сделаны заранее, до того как конкретно выяснилась сумма возможного вывоза, различные шаги для ввоза, и в результате ввоз превысил вывоз: целый ряд закупок был сделан за границей предварительно; а отсюда получились неблагоприятные условия для […] торгового баланса, мы должны были много платить, а нам должны были платить очень мало, и [по] этому появилась опасность колебания [советской] валюты»[932]. Если бы дело обстояло именно так, просчет действительно можно было бы признать серьезнейшим. Однако в действительности речь шла исключительно о выполнении партийной резолюции «об обязательности активного баланса» – и о борьбе за власть большевистских вождей.

Л. Б. Каменев на заседании Политбюро ЦК РКП(б) демонстративно потребовал отставки с поста председателя СТО СССР, однако просьбу пока отклонили[933] – в преддверии XIV партийного съезда немедленное удовлетворение могло иметь негативные для сталинско-бухаринского большинства последствия. Однако И. В. Сталин, в соответствии с предложением своего союзника Н. И. Бухарина[934], поставил на голосование следующее решение: «Признать решение СТО предварительным и перейти к обсуждению вопроса по существу», а Л. Б. Каменева обязать передать наркомам распоряжение о задержке исполнения решения Совета труда и обороны вплоть до «проработки и дачи более полных директив со стороны Политбюро»[935]. А. И. Рыков и Н. И. Бухарин проголосовали «за», Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев – «против»[936]. Конфуз Л. Б. Каменева получил широкую известность, поскольку, во-первых, он произошел на заседании Политбюро, на котором помимо 5 членов этого органа, 5 кандидатов в члены и двух членов Президиума ЦКК присутствовали 10 членов ЦК и 4 кандидата в члены ЦК[937]; во-вторых, заседание стенографировалось и, хотя дискуссия о примате партии над государством была изъята из стенографического отчета и направлена на хранение «в особом деле», она давала И. В. Сталину козырь в дальнейшей борьбе за власть, тем более что на хранение неопубликованную и неразосланную часть документа передал в аппарат ЦК сотрудник этого самого аппарата – сталинский выдвиженец Л. З. Мехлис, снявший для генсека специальную копию[938].

Л. Б. Каменеву даже не позволили покинуть заседание Политбюро в связи со «скверным» самочувствием, которое и не могло быть иным после коллективного нападения «товарищей». И это уже всецело лежало на совести А. И. Рыкова, завершившего дискуссию заявлением: «Обсуждение […] плана», стоявшего в повестке дня заседания, «немыслимо без твоего (Каменева. – С.В.) участия»[939]. За исключением слабой попытки помочь товарищу, предпринятой Г. Е. Зиновьевым[940], никто за СТО СССР и Л. Б. Каменева не заступился. Не зря позднее, 3 июня 1926 г., Л. Д. Троцкий съязвил: «“Коллективное руководство” – это и есть, когда все мешают одному и все на одного нападают»[941]. Зафиксированный в стенографическом отчете «Смех» по поводу такого определения смущать читателей не должен: все присутствовавшие на заседании Политбюро прекрасно знали, что на сей раз Троцкий сказал чистую правду.

На той части заседания 2 ноября 1925 г., которая, благодаря стенограмме, официально и немедленно стала достоянием цековской «общественности», была продолжена дискуссия вокруг экспортно-импортного плана, в т. ч. места и роли Совета труда и обороны и Госплана СССР, причем основным трибуном советско-хозяйственного аппарата стал ленинский нарком А. Д. Цюрупа. Кратко напомнив историю вопроса, действующий заместитель Л. Б. Каменева и А. И. Рыкова твердо заявил: «… таких предложений, которые не были бы предусмотрены и предшествующей […], и теперешней работой СТО и Политбюро, не имеется. Я думаю, можно прекратить прения и принять […] именно те предложения, которые [утверждены] в СТО, [преподав] их как общие директивы»[942]. Единственным основанием для вмешательства членов Политбюро, если исходить не из формы, но из сути выступления Цюрупы, мог стать один важный пункт, вызвавший в СТО СССР серьезные разногласия[943]. Усмотрев брешь в латах противника, контратаку возглавил лично И. В. Сталин, договорившийся до утверждения, что А. Д. Цюрупа провел в СТО СССР свои предложения, обсужденные и решенные на предыдущем заседании Политбюро, в изначальной редакции. Иными словами, генсек прямо обвинил Цюрупу в игнорировании состоявшегося партийного решения. Редактируя свое выступление, И. В. Сталин благоразумно вычеркнул свое, прямо говоря, голословное заявление[944].

В конце заседания Л. Б. Каменев все же сумел сохранить лицо. В персональный состав комиссии, образованной на заседании для окончательной выработки решения Политбюро по экспортно-импортному плану и конкретных мер в связи с заготовительной кампанией, он как председательствующий продавил А. Д. Цюрупу, не заявленного в предложенном А. И. Рыковым проекте персонального состава. В итоге в комиссию помимо четырех критиков СТО СССР (И. В. Сталина, Г. Я. Сокольникова, Н. И. Бухарина и В. В. Куйбышева), составивших аккурат половину ее членов, вошли четыре же деятеля Совета труда и обороны: Л. Б. Каменев и А. Д. Цюрупа, а также на правах «болота» Ф. Э. Дзержинский и А. И. Рыков. Созыв, по предложению А. И. Рыкова как штатного миротворца, поручили председателю Совета труда и обороны (Л. Б. Каменеву), подготовку предложений – обоим формальным руководителям советско-хозяйственного аппарата (Л. Б. Каменеву и А. И. Рыкову); в строгом соответствии с буквой сталинских предложений постановление СТО от 28 октября признали подготовительным «материалом»[945] комиссии Политбюро. На заседании комиссии, несмотря на введение в нее А. Д. Цюрупы и априори вхождение в нее Л. Б. Каменева, первой скрипкой стал все же И. В. Сталин, который, в соответствии с цековским постановлением, навязал в выработанных комиссией «Директивах советским органам по вопросам о заготовках и экспортно-импортно-валютном плане» констатацию «необходимости обеспечения активного годового торгового баланса»[946]. Последней публичной пощечиной Л. Б. Каменеву стало поручение ему «выделить пункты, подлежащие проведению в виде дополнения к постановлению СТО от 28 [октября 1925 г.] по конъюнктурному обзору и провести решением СТО [6 ноября], с отменой телефонограммы о приостановке предыдущего решения СТО (курсив наш. – С.В.)»[947], которое также было отправлено телефонограммой за каменевской подписью. Эта «отмена отмены», несомненно, выглядела в глазах государственных служащих ужасно и представляла собой двойное унижение для Л. Б. Каменева как председателя Совета труда и обороны. Оформление решения Политбюро в качестве «дополнения к постановлению СТО» дела не меняло. Сталинские аппаратчики и каменевские распоряжения ведомствам сперва о приостановке исполнения постановления СТО СССР, а потом об отмене приостановки очень быстро сделали скандал на заседании Политбюро достоянием партийной и государственной «общественности». 12 декабря 1925 г. А. Д. Цюрупа заявил обо «всем известных событиях, которые привели к пересмотру экспорно-импортного плана»[948]. Действительно, о произошедшем узнала масса советских служащих – не говоря уже о заграничных партнерах. И. В. Сталин, очевидно, постарался довести до всеобщего сведения информацию о том, что на «специальном заседании Политбюро» были исправлены «ошибки регулирующих органов»[949].

К чести председателя СНК СССР следует заметить, что в ходе редактирования стенограммы из уважения к Л. Б. Каменеву и другим членам ЦК РКП(б), входившим в СТО СССР, А. И. Рыков смягчил отдельные положения своих выступлений, которые могли задеть вчерашних товарищей по ленинскому руководству правительством[950]. Видимо, он понимал, что в отношении Л. Б. Каменева и А. Д. Цюрупы действия и слова большинства членов Политбюро ЦК РКП(б) были, по меньшей мере, некрасивы.

12 ноября сразу же за вопросом об изменении состава РВС СССР в связи со смертью председателя этого Совета М. В. Фрунзе Политбюро ЦК РКП(б), на заседании которого от будущей Новой оппозиции присутствовал один только Л. Б. Каменев, заслушало доклад А. И. Рыкова «О Наркомвнуторге и Наркомвнешторге». Постановило: «Подробное обсуждение на специальных заседаниях Политбюро вопросов о заготовках и экспортно-импортном плане установило, что наличие двух отдельных наркоматов по внутренней и внешней торговле ведет к разрыву между ценами внутренними и ценами экспортными, между операциями по внутренней торговле и операциями по внешней торговле, что это обстоятельство ведет к большой опасности для всего нашего хозяйства, что ввиду этого необходимо слить оба наркомата в один. / [Поэтому: ] 1) считать необходимым произвести слияние наркоматов Внешней и Внутренней торговли; 2) для установления сроков, методов слияния и определения состава коллегии объединенного наркомата и установления мер, обеспечивающих успешность работы объединенного наркомата – создать комиссию в составе тт. Сталина, Каменева, Рыкова, Цюруп[ы]. / Комиссии внести свои предложения в Политбюро в недельный срок. Созыв комиссии за т. Рыковым; 3) настоящее решение проголосовать с членами ЦК»[951]. С предложением по дальнейшей рационализации управленческого аппарата выступил член ЦК А. В. Медведев, высказавшийся за изучение вопроса «об объединении с означенными наркоматами и ВСНХ, наименовав Комиссариатом промышленности и торговли, т. к. необходима увязка торговли с промышленностью, а также и сельским хозяйством»[952]. 15 ноября цекист С. С. Лобов заявил о своем согласии с резолюцией Политбюро, но заметил, что объединенный наркомат может получиться слишком громоздким[953]. Против резолюции ПБ проголосовали всего два члена большевистского ЦК – Н. Н. Колотилов и А. П. Смирнов. 13 ноября Н. Н. Колотилов проголосовал против «…из опасения, что внутренние потребности при слиянии наркоматов будут приноситься в жертву экспорту»[954]. 14 ноября А. П. Смирнов направил И. В. Сталину «сов[ершенно] секретно[е]» заявление с возражением против намеченного слияния наркоматов, исходя из того что: «1. Оба наркомата до сих пор еще недостаточно окрепли и оформились; при слиянии может получиться еще большая путаница и неразбериха, чем это сейчас имеет место. Само слияние неминуемо вызовет перебои в работе этих аппаратов, между тем как этот год требует особенно отчетливой их работы. / 2. При объединении придется сочетать две различные задачи: организацию внутреннего рынка с распыленным потреблением и производителем и экспорта-импорта, обслуживающего главным образом организованную промышленность. Принципы, на которых строится организация внутреннего рынка и организация экспорта-импорта – глубоко различны. / При объединении в лице одного товарища (как бы правильно он ни подходил к разрешению этих сложных задач) руководства создаваемым наркоматом неизбежно будут иметь место отклонения в ту или иную сторону. / 3. Практика работы показала, что Наркомвнешторг, используя свое монопольное положение экспортера, вносил хаос на внутреннем рынке, что при слиянии обоих наркоматов может дать уже совершенно нежелательные последствия. / 4. При наличии Наркомвнуторга и давлении, которое он, совместно с некоторыми заинтересованными органами, оказывал на Наркомвнешторг, как представитель внутреннего рынка, все же мы видели стремление Внешторга построить благополучие ряда экспортирующих и импортирующих организаций, связанных с Внешторгом, за счет интересов сельского хозяйства; при слиянии, эти моменты неизбежно только усилятся. / 5. Наркомвнуторг был директивным наркоматом, новый же наркомат будет, по-видимому, объединенным. Я считаю, что те моменты отрыва от массовой работы, которые имели место в практике Внешторга, при новом положении еще более усилятся и в результате мы получим отрыв не только от областей, но даже от республик. / [Поэтому] я голосую против принятого Политбюро постановления о слиянии Внешторга и Внуторга и считаю, что в результате этой реорганизации получится не плюс, а чистый минус»[955]. А. Д. Цюрупа проголосовал «за»[956], прекрасно понимая, что сопротивление бесполезно: слишком свежа была память о баталии «литераторов» и «хозяйственников» на XII съезде 1923 года.

Массированное наступление на Л. Б. Каменева как одного из руководителей советско-хозяйственного аппарата Сталин со товарищи предприняли под видом подведения итогов деятельности Центрального статистического управления (ЦСУ). Центральной контрольной комиссии и Наркомату РКИ СССР, возглавляемым сталинцем В. В. Куйбышевым, поручили проверить составленную ответственным сотрудником ЦСУ СССР Голендо таблицу о классовом расслоении в деревне. На основе этой таблицы, собственно, составлялся хлебофуражный баланс, ставший формальным поводом для сведения счетов Политбюро ЦК РКП(б) с Советом труда и обороны СССР[957]. Удар был нанесен ниже пояса, т. к. «цена» советской статистики «с потолка»[958] была хорошо известна с начала нэпа; ЦСУ СССР честно старалось оправдать высокое доверие Совета труда и обороны, однако выходило, как в легендарной пушкинской сказке – «воеводы не дремали…». Комиссия ЦКК – РКИ, к работе которой, следует отметить, привлекли крупнейших специалистов из Госплана и Наркомата земледелия[959], пришла к следующему основному выводу: «Данные ЦСУ, хлебофуражный баланс, с одной стороны, представляют из себя недостоверный документ, потому что они исчислены методами совершенно неправильными и неточными, и, с другой стороны, что этот документ не может служить основанием для разделения излишков хлеба по посевным группам. […] все ошибки идут в одном направлении: они уменьшают роль середняка в нашем хозяйстве и сводят его на нет как центральную фигуру нашего земледелия, преувеличивается значение в распределении хлебных излишков богача и преуменьшается значение бедняка»[960]. У ЦКК РКП(б) появилось ко всему прочему важное свидетельство о «заказе» данных Центральному статистическому управлению Л. Б. Каменевым, что стало серьезным козырем для сталинского «большинства ЦК» в политической борьбе: «Заведующий ЦСУ т. Попов, которого т. Каменев решительно поддерживал, […] в поданном в комиссию заявлении говорил следующее: “[…] исчисления некоторых элементов хлебофуражного баланса были ЦСУ сделаны по посевным группам; пересчет их на социальные группы был произведен по настоянию секретаря т. Каменева”. Тов. Каменев заявил, что не секретарь, а он сам имел здесь значение (в смысле секретарь лишь передал задание шефа. – С.В.)»[961].

Л. Б. Каменев пытался сопротивляться и обвинил ЦКК РКП(б) и лично ее председателя в том, что, «разрушив баланс ЦСУ», они не разработали собственный. Однако председатель комиссии В. В. Куйбышев легко отводил все обвинения, ссылаясь на недостаток времени[962]. Л. Б. Каменева обязали «покаяться» публично, что окончательно дискредитировало председателя Совета труда и обороны. И. В. Сталин позднее не без удовольствия напомнил XIV съезду РКП(б) – ВКП(б), как «…т. Каменев принял на веру цифры ЦСУ насчет 61 % товарных излишков в верхних группах крестьянства[963] и […] потом под давлением наших товарищей должен был исправить свою ошибку в своем особом заявлении в СТО, напечатанном в газетах, о том, что больше половины излишков находится в руках середняков»[964].

XIV Ленинградская губернская конференция РКП(б) и XIV Московская губернская конференция РКП(б), проходившие с 1 по 11 декабря 1925 г., перевели внутрипартийную борьбу между И. В. Сталиным и большинством ЦК и ЦКК, с одной стороны, и Г. Е. Зиновьевым, Л. Б. Каменевым и меньшинством ЦК и ЦКК (М. М. Лашевичем, цекакисткой Н. К. Крупской) – с другой, в открытое противостояние. Вопросы взаимодействия ЦК РКП(б) и СТО СССР обсуждались на обеих конференциях, однако на московской более активно[965]. Оговоримся, что вопросы, связанные со внутрипартийной борьбой в общем и целом, будут затрагиваться нами по мере необходимости – только для воссоздания исторического контекста.

1 декабря 1925 г. Г. Е. Зиновьев в отчетном докладе ЦК РКП(б) на XXII Ленинградской губернской конференции, ни единым словом не обвиняя СТО СССР и председателя этого органа – своего друга и соратника, рассказал о трудностях, связанных с вопросом о хлебозаготовках. Демонстративно заявив о необходимости неуклонного проведения в жизнь решений XIII съезда РКП(б) 1924 г. об активном торговом балансе[966], Зиновьев признал заведомым «преувеличением» возможный тезис о том, что «кулак нам устроил нечто вроде “хлебной забастовки”»: «…кулак у нас далеко не всесилен в деревне. Но все-таки богатая верхушка деревни, [со] значительным количеством хлебных излишков, посодействовала тому, чтобы внести поправку в наши планы. Эта “поправка” составляет основу тех трудностей, которые мы переживаем как раз в наш нынешний период, трудностей, не позволяющих нам размахнуться так широко, как мы рассчитывали раньше»[967]. Зиновьев конкретизировал суть произошедшего в экономическом, сугубо марксистском, плане: «Мы предполагали заготовить 780 млн пудов хлеба, а заготовили до 645 млн, т. е. на полтораста млн пудов меньше, чем рассчитывали. […] Если перевести все на деньги (по ценам экспорта), то она составит до 300 млн золотых руб. На эту сумму мы должны сократить импорт, ибо ЦК решил во что бы то ни стало в нынешнем году иметь активный баланс»[968]. Вместо перехода к СТО СССР, как это сделал бы любой противник Л. Б. Каменева в Политбюро, Г. Е. Зиновьев сделал блестящий финт, сравнив итог не с планами на год, а с ситуацией «ножниц цен» 1923 г. Естественно, сравнение было в пользу советской власти: «Мы сделали большой шаг вперед»[969].

Если на XXII Ленинградской конференции РКП(б) доклад делал Г. Е. Зиновьев – союзник Л. Б. Каменева в Политбюро ЦК РКП(б), то на XIV Московской – председатель СНК СССР А. И. Рыков, который, впрочем, отнюдь не сразу пошел на усугубление ситуации в руководстве высшими правительственными институциями.

По справедливому замечанию А. И. Рыкова, на выступления московских работников, уже подвергнутых под руководством сталинского Секретариата Н. А. Углановым серьезной кадровой фильтрации, наложили серьезный отпечаток тональность зиновьевской «Ленинградской правды» и известия о дискуссии районных и губернской конференциях Ленинградской организации РКП(б) [970]. Н. А. Угланов, подстегиваемый генсеком, организовал массированную атаку на Л. Б. Каменева – прежде всего по вопросу о кулаке и, в частности, о хлебозаготовительной и экспортно-импортной кампании.

С докладом Центрального комитета выступил, как мы уже указали, А. И. Рыков, хотя по должности выступить должен был, скорее, председатель Моссовета Л. Б. Каменев. Выбор докладчика на заседание одной из двух крупнейших партийных организаций – своеобразный символ. Московским большевикам продемонстрировали, что ленинградский сценарий в столице ЦК не допустит. В докладе под историю с дезавуированием постановления СТО СССР был подведен теоретический базис. Просчету придали серьезное политическое значение, молотом бьющее по позициям Л. Б. Каменева в высшем большевистском руководстве. По заявлению А. И. Рыкова, «ошибочная табличка ЦСУ […] послужила одной из причин той паники перед кулаком, которая чревата забвением центральной роли середняка и всеми вытекающими отсюда политическими опасностями. Она, несомненно, являлась статистической подпоркой для политического уклона (курсив наш. – С.В.), который столь же опасен, как игнорирование кулацкой опасности и замазывание имеющегося расслоения в деревне»[971]. А. И. Рыков, будучи человеком лично порядочным и не успевшим окончательно рассориться с Л. Б. Каменевым, свое обвинение ЦСУ СССР и СТО СССР все же смягчил: «…из-за нашего (советского правительства и Совета труда и обороны как его комиссии. – С.В.) просчета возник пересмотр экспортно-импортного плана, пересмотр производственных программ промышленности, создавалась опасность инфляции, которая теперь преодолевается средствами довольно жесткого финансово-кредитного режима и для хлебозаготовок, и для промышленности, и для всего народного хозяйства в целом. Грубо говоря, построив на основании первоначального подсчета все остальные планы, мы немножко зарвались. И теперь наша задача состоит в том, чтобы, несколько сжавшись (и выплатив все неустойки. – С.В.), перестроить все наши силы для более медленного, но совершенно обеспеченного от[о] всяких потрясений развития. Но не нужно преувеличивать опасность и нервничать, т. к. хлебозаготовки в этом году почти в два раза больше прошлогодних, внешняя торговля также превысит значительные прошлогодние обороты. На хороший результат этого года можно рассчитываться с полной уверенностью. Будут удлинены сроки выполнения планов по некоторым отраслям нашего хозяйства; немного по сравнению с первоначальными планами будет задержано развитие некоторых отраслей промышленности, отчасти сокращены кредиты и уменьшен план импорта. Задача состоит в том, чтобы путем перегруппировки обеспечить бесперебойное и бескризисное развитие нашего хозяйства – задача в настоящее время совершенно осуществимая»[972].

А. И. Рыков, выступая с докладом ЦК, как видим, счел необходимым сосредоточить свое внимание на практических выводах. Однако и имевшейся порции критики, которую он высказал в адрес Совета труда и обороны и персонально председателя Совета Л. Б. Каменева Н. А. Угланову и его товарищам по московскому партийному руководству было вполне достаточно для реализации установок секретариатских верхов. Обвинения в прениях пошли по нарастающей.

После представителей второго и третьего эшелона партийной верхушки выступил Н. И. Бухарин, чья теоретическая дискуссия с Г. Е. Зиновьевым находилась в зените. Однако, имея дело не с Г. Е. Зиновьевым, а с Л. Б. Каменевым, Н. И. Бухарин свои экономические теории, подправленные в первой половине 1920-х гг. В. И. Лениным и товарищами по ЦК, отложил на вторую часть своего выступления, а в первой сосредоточился на практических вопросах социалистического строительства. После ритуальной оговорки об успехах он заявил, что партии приходится «тем не менее», обсуждая сложившуюся обстановку, «еще и еще раз останавливаться не только на […] достижениях, но и на […] неудачах»[973]. Естественно, в первую очередь Бухарин заострил внимание аудитории на «неудаче» в «области хлебозаготовительных операций, которая отразилась сейчас же на […] экспортно-импортных операциях, которая, в свою очередь, перекинулась на […] производственные программы и которая уже вызывает большую – [а] в ближайшем будущем, быть может, вызовет еще большую реакцию в области нашего хозяйства»[974]. Бухарин поставил «просчет со стороны […] руководящих органов» (в стенографическом отчете – жирный шрифт) во главу угла, по его объяснению, «потому, что опыт учит нас, что если у нас начинается какое-нибудь расхождение или разногласие, то оно не опасно, если это разногласие или расхождение развивается по восходящей кривой нашего хозяйственного положения и может стать опасным в случае каких-либо затруднений»[975]. Описав возможные последствия от поспешных, как это следовало из выступления Н. И. Бухарина, действий Совета труда и обороны, Н. И. Бухарин оседлал своего конька – экономическую теорию, а напоследок заочно раскритиковал Г. Е. Зиновьева с его «ленинизмом». По словам «любимца партии», вождя мировой революции как «единый авторитет» мог заменить лишь «коллективный авторитет. У нас нет человека, который бы сказал: я безгрешен и могу абсолютно на все 100 % истолковать ленинское учение. Каждый пытается, но тот, кто выскажет претензию на все 100 %, тот слишком большую роль придает собственной персоне»[976].

Естественно, Н. И. Бухарин, который мог часами разглагольствовать о чем угодно, не пытался направить собственную критику в адрес СТО СССР и лично Л. Б. Каменева (ведь речь шла именно о председателе Совета) в нужное русло и ушел в теоретические распри и противостояние с Г. Е. Зиновьевым, притом что юношеский задор следовало приберечь до XIV съезда РКП(б) – ВКП(б). Но для того на заседаниях и выступали статисты, чтобы вовремя напомнить присутствующим о цели дебатов. Член МК РКП(б) И. Е. Егоров специально остановился в своем коротеньком выступлении на «хлебозаготовительной кампании». Он изложил «свою» позицию по этому вопросу на редкость четко: «ЦК в дальнейшем следует обратить побольше внимания на хозяйственные организации – [такие], как СТО и Госплан [СССР]»[977].

Л. Б. Каменев начал с теории, перешел к практике и завершил все констатацией личного противостояния в ЦК РКП(б). Первым делом председатель Совета труда и обороны обвинил Н. И. Бухарина в том, что «весь ЦК целиком и полностью согласен с тем учением, которое создал Ленин о государственном капитализме, а не согласен с Лениным и не понимает Ленина только т. Бухарин, который считает, что у Ленина социализма нет, а сплошь государственный капитализм»[978]. Председатель СТО СССР решительно отвел обвинения в недооценке роли середняка[979] и отмел мелочные придирки[980]. Обвинения в адрес ближайшего товарища по Политбюро Г. Е. Зиновьева Л. Б. Каменев попытался отвести, со ссылкой на резолюцию XXII Ленинградской губернской конференции РКП(б) по докладу ЦК – тут он слегка подтасовал факты. Зная, что А. И. Рыков откровенно лгать не будет, Л. Б. Каменев прямо заявил: «Последнее, за что я должен держать перед вами ответ – это то, когда товарищи здесь выходят и говорят: “Наш хозяйственный орган просчитался; все те заминки, которые у нас сейчас происходят, есть результат деятельности руководящего хозяйственного органа”. Я не снимаю с себя ни капли ответственности за все это дело, но я утверждаю, что все основные элементы нашей хозяйственной политики были утверждены и разработаны и все целиком были одобрены Политбюро. […] Алексей Иванович [Рыков] имеет тут заключительное слово, и он не откажется подтвердить этот простой факт, на который я бы никогда не сослался, если бы в речах некоторых ораторов не видел бы прямой попытки возложить ответственность не на весь коллектив, а на отдельных лиц (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.). Нет ни одной руководящей экономической меры, которая не была бы одобрена нашим ЦК в лице Политбюро, а мы, весь коллектив, несем за это ответственность. Я не снимаю с себя ни капли ответственности, но всяким попыткам, на основании темных сплетен, слухов, передач на ухо, дискредитировать работу того или другого товарища – […] необходимо сопротивляться до конца»[981]. После председателя СТО СССР, как водится, выступил другой тяжеловес (в прямом и переносном смысле) – В. М. Молотов, который заступился за Н. И. Бухарина, прикрыв его авторитетом Политического бюро[982], и раскритиковал, между прочим, одобренные высшим руководством РКП(б) тезисы Л. Б. Каменева к съезду «О хозяйственных задачах»: в них-де не оказалось ни единого слова «по такому важному вопросу, как госкапитализм»[983]. Куда он, будучи секретарем ЦК РКП(б), смотрел раньше, непонятно. Естественно, В. М. Молотов с большим сарказмом выступил против принятия Л. Б. Каменевым обвинений на его личный счет[984]. После дискредитации председателя СТО СССР на заседании Политбюро ЦК РКП(б), заботливо доведенной до всех, до чьего сведения только можно было таковую довести, партаппаратчики могли позволить себе все, что угодно.

На конференции стало понятно, что нарождавшуюся оппозицию поддержит Н. К. Крупская: она, во-первых, не считала экономическую теорию Н. И. Бухарина ленинской; во-вторых, и это главное, выступала за «оздоровление» атмосферы в партии: «Мы должны действовать так, как советовал В.И. [Ленин]: когда возникнет какое-нибудь разногласие, надо с громадной добросовестностью просмотреть, точно установить, кто что говорит, выяснить вопрос и до конца разобраться»[985].

На вечернем заседании 7 декабря 1925 г. А. И. Рыкову пришлось подтвердить факт утверждения в Политбюро ЦК РКП(б) первоначального плана хлебозаготовок с подстраховкой в виде ссылки на давность вопроса: «Мы слушали в Политбюро доклад Совета труда и обороны о планах хлебозаготовок и этот доклад утвердили или приняли к сведению – точно не помню. Должна ли нас партия критиковать за то, что мы утвердили то, что оказалось ошибочным? – Должна критиковать. Несет ли Политбюро ответственность за утверждение ошибочного плана? – Несет. Я от этой ответственности не отказываюсь, как, я думаю, не откажется и ни один из членов Политбюро (это весьма сомнительно. – С.В.). Если кто-либо (Каменев. – С.В.) хотел этого заявления – я его делаю»[986]. Однако А. И. Рыков отказался признать правоту Л. Б. Каменева в вопросе о нажиме на кулака: «Правильно ли, что одним кулаком или даже главным образом кулаком, можно объяснить неудачи наших хлебозаготовок? – Я думаю, что нет, потому что хлеб держит не только кулак, а и остальное крестьянство, как это обнаружилось во время всей хлебозаготовительной кампании. […] Не думаю, что на [кулака] нужно сваливать свои собственные ошибки и просчеты»[987].

Л. Б. Каменев вписал в итоговую редакцию стенограммы своего выступления на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 10 декабря 1925 г. то, что было ясно как божий день собравшимся на заседание членам ПБ, но что могли и не понять без специального разъяснения партийные руководители среднего звена: «, так и скажите»[988]. Успеху сталинского наступления способствовала старая как мир тактика «разделяй и властвуй»: генсек, вроде бы заступившись за Л. Б. Каменева[989], тут же лягнул его, сославшись на Л. Д. Троцкого[990]. Видимо, испытанные приемы политики как одного из поздних ответвлений древнейшей профессии не утратили своей актуальности в XX в. (да и в XXI в.).

С политической точки зрения отнюдь не однозначным был доклад Ф. Э. Дзержинского «О положении промышленности», сделанный 11 декабря 1925 г. на XIV Московской губернской конференции РКП(б).

С одной стороны, председатель ВСНХ закончил выступление на ноте, которая свидетельствует о поддержке Новой оппозиции в главном: «Партия наша, связанная теснейшими узами с беспартийными рабочими массами, связанная с рабочими массами Западной Европы и имеющая за собой их поддержку […] преодолеет легко те большие трудности, которые перед нами стоят»[991]. Легко убедиться, что к сталинской концепции построения социализма «в одной отдельно взятой стране» набранное в стенографическом отчете жирным шрифтом заключение Дзержинского никакого отношения не имело.

С другой стороны, Ф. Э. Дзержинский «как председатель ВСНХ целиком» приветствовал «то постановление пленума […] ЦК РКП(б), которое реорганизовало внешнюю торговлю»[992], и, главное, раскритиковал Совет труда и обороны и лично Л. Б. Каменева, удачно дополнив этим выступление А. И. Рыкова. Ф. Э. Дзержинский напомнил, что «в расчете на вывоз хлебных излишков было закуплено за границей готовых изделий на сумму 84 млн руб.», а затем экспорт хлеба был резко сокращен, и, «так как готовые изделия уже были закуплены на том основании, что продающие заграничные фирмы эти готовые изделия продавали в краткосрочный кредит с платежом в 6–8 месяцев», из программы был «выброшен целый ряд статей» по закупке оборудования и промышленного сырья. Председатель ВСНХ признал создавшееся положение «известной угрозой»[993]. «Сможем ли мы удержаться на том уровне, на котором находится сейчас наша промышленность, сможем ли мы удержать на этом уровне те отрасли промышленности, которые базируются на заграничном сырье (как, например, хлопчатобумажная промышленность), если, с одной стороны, не будут приняты меры величайшей экономии промышленности в расходовании этого сырья, а с другой стороны, если мы не примем величайшего усилия, чтобы заполнить ту дыру, которая образуется от сокращения хлебного экспорта, вывозом других продуктов или других промышленных изделий? – вопрошал Дзержинский и пояснял: – Вот наша основная задача, ибо покупать за границей больше, чем у нас имеется средств, мы не можем»[994]. Перейдя к вопросу «активного и пассивного баланса»[995], Дзержинский заявил: «Некоторые (Каменев. – С.В.) думают, что директива Политбюро, которая была дана в ноябре […] – во что бы то ни стало сохранить и удержать активный баланс – […] будто бы […] была слишком жестка. Эта точка зрения неправильна. Что обозначает пассивный баланс? – Пассивный баланс обозначает, что мы покупаем за границей больше, чем мы за границей продаем, а это значит – поставить нас и в валютном отношении, и в политическом отношении, и в экономическом отношении в зависимость от заграничных капиталистов. Вы знаете, в каком положении находится сейчас Польша. Одна из важнейших причин этого положения заключается в том, что Польша имела пассивный баланс, закупала за границей больше, чем продавала нам, и, таким образом, попала в полную кабалу к заграничному капитализму. Те падение валюты и полная дезорганизация в производстве и на рынке […] в значительной мере происходят в Польше потому, что за границей в банкирских и других учреждениях имеется рычаг, которым двигают и производят эти катастрофы, заставляют лететь вверх тормашками Грабского, заставляют Скшиньского признавать Локарно и ехать в Лондон, чтобы добиться займа. Мы достаточно сильны, чтобы на это не идти, и поэтому мы должны изыскивать другие средства, чтобы покрыть ту дыру, которая образуется от сокращения нашего вывоза»[996]. Естественно, не обошлось без оргвыводов и чтения нотаций собственно руководителю по Совету труда и обороны: «Партия должна вынести для себя урок, как должна проводиться работа по нашему советскому социалистическому планированию. Нельзя делить шкуру медведя, не убивши его, а мы это сделали с хлебозаготовками и с экспортом (в действительности соответствующие планы были необходимым элементом социализма, поскольку «социализм», как известно, «это учет». – С.В.). […] Плановая работа в наших хозяйственных условиях не может быть, если можно так выразиться, бюрократична [шедевр ораторского искусства! – С.В.]. Она не может базироваться исключительно на подсчетах. Наша плановая работа должна заключаться в том, чтобы, как говорил товарищ, приветствовавший нашу конференцию от завода “Красный пролетарий”, сделать лучше один шаг вперед, но обеспечивши этот шаг. […] Планирование только тогда не будет оторвано от жизни, когда наш план и планирование сделаются достоянием, сделаются руководящим началом в работе всех наших ячеек – хозяйственных, партийных, советских (в последнем случае имеются в виду коммунистические ячейки государственных учреждений. – С.В.) и т. д., начиная с верхних [и] до самых низовых»[997]. Осознав, что этот фрагмент выступления недоступен пониманию простых смертных, председатель ВСНХ пояснил в своем заключительном слове: «Настоящее планирование должно заключаться в том, чтобы каждая низовая ячейка, от самой низшей до самой верхней, руководствовалась ясной и определенной мыслью, как вывести наш корабль на правильный путь, чтобы он не колебался и не наклонялся. Получая из центра тот или другой план, не нужно руководствоваться им слепо, а нужно обеспечить для своего движения те условия, которые в данный момент необходимы для успеха. И потому, если нет, например, обеспечения средств на капитальные затраты, а предприятие вкладывает свои оборотные средства в эти капитальные затраты, то оно подрывает дело, ибо из этого расширения получается не расширение», а напротив – отсутствие «средств для выплаты зарплаты и проч.»[998]

За политическим тяжеловесом на СТО СССР (но, правда, не его председателя) накинулась очередная политическая пешка. Начальник Московско-Курских вагонных мастерских Я. Баландин, выдвинутый в состав МК РКП(б) [999], отработал оказанное ему высокое доверие выступлением в прениях, последним, ударным, пунктом которого стал вопрос «о практическом руководстве со стороны ЦК по отношению к […] наркоматам и управляющим органам [Советского] Союза»[1000]. Авторитетно признав, что «в общем и целом […] внутреннее хозяйство все же» находилось «в довольно крепких руках», московский партиец констатировал: «Те ошибки, которые мы здесь выявили, [сделаны] без предварительного на то согласия нашего ЦК. Сейчас мы видим обратный поворот в этом отношении», а именно – «ЦК перешел на повседневный контроль над управляющими органами [Советского] Союза. […] Без сомнения при этом повседневном контроле у нас не будет тех крупных ошибок, которые были раньше»[1001]. С поставленной задачей Баландин справился, и в Московский комитет, разумеется, был избран без осложнений – как, впрочем, и остальные 114 включенных в проголосованный председателем[1002] список.

Представляет интерес выступление члена МК РКП(б) Н. В. Архангельского, который подверг умеренной и вполне логичной критике как Совет труда и обороны с Госпланом СССР, так и Высший совет народного хозяйства. Заявив о необходимости рационализации «управленческих аппаратов», и «прежде всего» плановых органов, большевик констатировал: «Наши планирующие органы – Госплан и СТО – сплошь и рядом в вопросах утверждения той или иной оперативной программы детализируют. Так, известны случаи, когда программа какого-нибудь треста, более или менее значительного, детализируется в Госплане или СТО. Я думаю, что это совершенно излишне, ибо наши планирующие органы – и Госплан, и СТО – должны давать общую наметку, общий план всей нашей хозяйственной динамики. И уже дело низшего (так в тексте. – С.В.) руководящего планирующего органа – ВСНХ – детализировать по своим подчиненным директоратам (так в тексте. – С.В.), а от директоратов по трестам и т. д. Само собой разумеется, такая детализация, совершенно не нарушая централизации, должна быть проведена сверху донизу, от планирующих и регулирующих органов до фабрик и заводов. Я не сомневаюсь, что представители трестов скажут мне, что я повторяю то же самое, что я говорил два года тому назад. Повторяю: это не есть разрыв централизации, а есть уточнение наших оперативных работ, дабы меньше было просчетов и само оперирование проходило быстрей»[1003]. Логика, несомненно, была. Однако в связи с тем, что в первые годы советской власти партийное и государственное строительство определяла Гражданская война, и в 1920-е гг., и в последующий период верхи – и в партии, и в правительстве – решали все. Сверхцентрализация в создании и на начальном этапе становления управленческого аппарата в 1917–1918 гг. стала системообразующим фактором. Единственная (ситуация перестройки не в счет) попытка переломить ситуацию, предпринятая, как известно, много позднее, при Н. С. Хрущеве, провалилась. В годы «коллективного руководства» и «культа личности» для представителя большевистской верхушки предложения Н. В. Архангельского были шагом к меньшевизму, едва ли не упорно отстаиваемой еще П. Б. Аксельродом идее Рабочего съезда.

Председатель правления Электротреста, член МК РКП(б) К. В. Уханов поддержал критику Наркомата внешней торговли и заявил: «Как вы (делегаты губернской партконференции. – С.В.) знаете по докладу т. Рыкова, а также и т. Дзержинского, в известном смысле наши наркоматы просчитались и, в первую очередь, в части Наркомвнешторга. Я считаю, что этот просчет не случайность, а известный недостаток, который проявился вследствие некоторой неувязки в работе соответствующих органов, и в первую очередь, по моему мнению, здесь была неувязка с работой ВСНХ»[1004]. Насколько мнение было ухановским, История умалчивает. Так или иначе, Уханов предложил конференции «потребовать, чтобы по импортной части у Наркомвнешторга было больше согласованности с ВСНХ»[1005], и просить обратить «наибольшее внимание […] по крайней мере, в данный момент, на эту работу»[1006] ЦК РКП(б).

В резолюции «По докладу о положении промышленности» зафиксировано: «Конференция приветствует постановление пленума ЦК РКП(б) о внешней торговле, обеспечивающее усиление влияния промышленных организаций в экспортно-импортных операциях, и подчеркивает необходимость ускоренного проведения в жизнь постановления ЦК РКП(б) об организации смешанных обществ по экспорту и импорту товаров[1007]. […] Затруднения, связанные с заминкой в ходе хлебозаготовок и сокращением импорта, вызвавшие необходимость пересмотра производственных программ в ряде отраслей в сторону их сокращения, требуют, чтобы каждое хозяйственное объединение строго согласовывало свои планы развертывания производства с реальными возможностями по снабжению сырьем, топливом, материалами и наличием оборотных средств. Необходимо вести работу в строго плановом порядке, с учетом всех условий, обеспечивающих успех (курсив наш. – С.В.)»[1008]. Никаких радикальных решений, как видим, принято не было, но таковые и не были нужны. Артподготовку на XIV Московской губернской конференции РКП(б) провели вполне успешно, предстоял штурм СТО СССР на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б).

В рамках подготовки к съезду Н. А. Угланов под сталинским руководством продолжил чистку руководства Московской организации РКП(б), а также московского руководства комсомола от сторонников Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева. Г. Е. Зиновьев попробовал обратиться к Н. И. Бухарину, отправив тому записку следующего содержания: «Борьба перешла против Камен[ева] и меня на . Делает это Сталин. Угланов снял Захарова – только за два слова на Моск[овской] конференции. Угланов снимает ряд работников в Москве. Вчера в “семерке” Сталин предложил снять с ЦК РЛКСМ Файволовича и Касименка (на деле только за то, что они имели другое мнение о Троцком). Со ссылкой говорят в кругах молодежи (Ефим Цейтлин), что снятие Файв[оловича] + Кас[именка] предрешено. Мы с Каменевым настроены очень миролюбиво. Я обратился к Сталину с предложением переговорить, что сделать, чтобы устранить всю склоку. Но этого мы снести не можем. Если организационная борьба не будет прекращена, мы работать не можем. Мы должны уйти и уйдем. Решили осторожно готовить снятие Троцкого [попытка направить недовольство части верхушки в другое русло. – С.В.] – на деле весьма неосторожно начали снимать наших сторонников. Тогда вы снимаете и . Так и знай это»[1009]. Далее, все же питая некоторые иллюзии насчет товарищей по ЦК РКП(б), Зиновьев намекнул: «Не знаю, как взглянет на это наш пленум. Сейчас решается это здесь несколькими товарищами – в том числе и тобой. Хочешь ты этого? Если захочешь поговорить – буду рад»[1010]. Однако организационное противостояние уже было изрядно подогрето личной склокой – нападками Зиновьева на Бухарина и его лозунг «Обогащайтесь!», с которым ведущий на тот момент партийный теоретик уже успел распрощаться. Собственно, Зиновьев мог свою записку не писать: толку от нее не было никакого.

Урок, преподанный Политическим бюро ЦК РКП(б) руководителю СТО СССР, был прекрасно усвоен почти всеми руководящими деятелями советско-хозяйственного аппарата – как в Совете труда и обороны, так и в Совнаркоме. В результате на заседание СТО СССР, состоявшееся 11 декабря 1925 г., из СНК СССР поступил целый ряд «отчасти нерешенных»[1011] вопросов. Столкнувшись с гневом партийных верхов, хозяйственники начали перестраховываться во всем. Сам Совет труда и обороны, который на этот раз собрался под председательством Л. Б. Каменева, а не А. Д. Цюрупы, столкнувшись с противоречием в двух директивах Политбюро, также предпочел перестраховаться и перенести окончательное решение вопроса в ПБ, собравшееся на следующий день, 12 декабря 1925 г. Л. Б. Каменев подчеркнул на заседании Политбюро ЦК РКП(б), что в случае, если не будет дана «ясная директива» Совету труда и обороны и Совету народных комиссаров СССР, по всей видимости, два последних учреждения прекратят свою «деятельность на две недели», тем более что «все ведомства» работали «по тому бюджету», который «еще» не утвердило Политбюро[1012]. Наркомы, на всякий случай, подчеркнули свою лояльность партийным бонзам. Председатель Госплана СССР Г. М. Кржижановский, несмотря на членство в большевистском ЦК, счел целесообразным все же повздыхать о том, что возглавляемый им орган «чрезвычайно» затруднял Политбюро внесением «непроработанных материалов»[1013], а нарком финансов Г. Я. Сокольников, отвечая на нападки В. В. Куйбышева, предложил Политбюро «вмешаться» в план капитальных затрат ВСНХ СССР[1014]. Сам Л. Б. Каменев, в частности, не желая сразу после фиаско с постановлением Совета труда и обороны подставляться перед Сталиным со товарищи, предложил «поручить СТО установить сальдо платежей в этом году в 100 млн руб., а самый экспортно-импортный план внести на окончательное утверждение в Политбюро»[1015]. Скрытое сопротивление диктату Политбюро и ЦК РКП(б) в экономической политике оказал только А. Д. Цюрупа, заявивший после демонстрации подчеркнутой лояльности[1016]: «…ни одно из ведомств, правдами и неправдами выкручиваясь из положения, не могло подойти к цифре, указанной директивой»[1017]. Вероятно, А. Д. Цюрупа не раз вспомнил В. И. Ленина с его многочисленными «надраниями» товарищей по партии из серии: «Бюрократизм потому нас и душит, что мы все еще играем в “директивы в декретном порядке”», «хуже и вреднее» которых нет ничего[1018]. Выступление А. Д. Цюрупы на заседании Политбюро – скрытый удар по И. В. Сталину с его занудными ссылками на постановления, принятые на пленумах дрессированными цекистами.

25 декабря 1925 г. В. В. Куйбышев уверял делегатов XIV съезда РКП(б) – ВКП(б) в отчете Центральной контрольной комиссии, что комиссией была предпринята «целая система мер, которая помогла Наркомвнешторгу, теперь слившемуся с Наркомвнуторгом, в большей мере отвечать возросшим потребностям нашего хозяйства в области связи с заграничным товарным рынком»[1019]. Вполне вероятно, что Куйбышев уверовал в полезность навязанной руководящим ядром РКП(б) реорганизации и сам, однако на деле идиллии, как водится, не получилось. Только за счет того, что А. Д. Цюрупа и Л. Б. Красин относились к другу подчеркнуто уважительно, они сумели, вопреки всему, найти необходимый компромисс. Свидетельствуют о том два документа: во-первых, черновик Цюрупы, в котором, очевидно, отражены основные положения, достигнутые на совещании с Красиным (без даты), во-вторых, письмо Красина Цюрупе (6 января 1926 г.).

Черновик: «I. Слияние н[ар] к[о] м[ат] ов.

Метод. Органическое слияние, <т. е. объедин[ение] >.

Срок. Общая директива – в ближайшие сроки. Точно сроки установить СТО по представлению наркома.

Образование коллегии.

Назначение торгпредов.

Назначение председателей банков, обществ и проч.

[Дописано позднее: «О неснятии работников».]

II. Взаимоотношения наркомата:

а). С союзн[о]-респ[убликанскими] и с респ[убликанскими] наркомами: 1) обследование оперативных распоряжений для республиканских и местных органов; 2) согласование назнач[ений] респуб[ликанских] наркомов;

б). С ведомствами: ВСНХ – образование экспортных и импортных объединений на точном основании резолюции ЦК – <точное выполнение планов завоза>»[1020].

Однако присутствие одного не особенно порядочного человека в коллегии внесло коррективы в необходимую руководству объединенного наркомата, но не нужную партаппаратным верхам идиллию. Сразу после слияния наркоматов внешней торговли и внутренней торговли было развернуто наступление на Л. Б. Красина и его подчиненных из бывшего Наркомата внешней торговли. Наркомат внешней торговли, созданный на заре советской власти, превращался в придаток при Наркомате внутренней торговли, который был создан в эпоху нэпа.

В качестве выхода из положения А. Д. Цюрупа предложил полностью отдать политику в области внешней и внутренней торговли на откуп А. И. Рыкову. Это было стопроцентное осознание следующего факта: отстаивать ведомственные интересы так, как раньше, старые большевики более не в состоянии. 6 января 1926 г. разболевшийся Л. Б. Красин поддержал предложение А. Д. Цюрупы, припомнив, как на заседании Президиума ВСНХ лично присутствовал В. И. Ленин. Красин негодовал, что объединение двух наркоматов вылилось в «изнасилование» Наркоматом внутренней торговли Наркомата внешней торговли и просил организовать спешное совещание, логично заявляя, что при том «объединении» наркоматов, которое имело место на практике, ему на своем посту заместителя наркома попросту нечего делать[1021].

А. Д. Цюрупа, привыкший действовать решительно, спланировал, по старой традиции Гражданской войны, совещание прямо у себя на квартире, а заодно и подготовил материалы для Политбюро, крепко взявшее за горло вверенный ему некогда наркомат. Секретарь Цюрупы доложил 9 января в записке: «Тов. Стомоняков просит сообщить, на какой час завтра у Вас на квартире назначено совещание; одновременно сообщает, что т. Красин, вероятно, быть не сможет (очевидно, ему стало еще хуже. – С.В.); 2) пересылка Вам на кв[артиру] материалов к зас[еданию] Политбюро задерживается ввиду неполучения до сих пор необходимых материалов от тт. Сокольникова, Стомонякова, Вейцера и Брона»[1022]. А. Д. Цюрупа указал, что «часа еще ни с кем не согласовывал» и попросил сговориться с А. Л. Шейнманом, Л. Б. Красиным, в присутствии которого явно был убежден, и Б. С. Стомоняковым[1023].

В чем в чем, но в разделении людей и властвовании высшее руководство РКП(б) достигло необыкновенных высот. С текучкой повседневного социалистического строительства, в котором тонул когда-то В. И. Ленин, у сталинского руководства, напротив, все обстояло благополучно. Столкнувшись на практике со сложнейшими финансовыми вопросами, Политбюро попросту сняло с себя ответственность за их разрешение. 25 декабря 1925 г. оно создало комиссию для наблюдения за текущими экспортно-импортными операциями в составе А. Д. Цюрупы, Г. Я. Сокольникова, Г. Л. Пятакова и даже Л. Д. Троцкого[1024] – т. е. из наиболее критикуемых большинством самого Политбюро партийно-государственных деятелей. Сложно удержаться от комментария, что в состав такой важной, вследствие скандала с дезавуированием постановления СТО СССР, комиссии запрягли коня и трепетную лань. Четное число членов комиссии по определению неудобно, да и капризный характер Г. Л. Пятакова и надменность и показное равнодушие Л. Д. Троцкого рабочему содружеству не способствовали. Видимо, деятельность комиссии свелась к «единоличному», если выражаться по-ленински, решению вопросов А. Д. Цюрупой, ранее успешно гнувшим свою линию в Совете труда и обороны в качестве регулярного председательствующего на его заседаниях. Г. Я. Сокольников, несмотря на свой ангельский характер, благородно признал первенство А. Д. Цюрупы. В декабре 1925 – январе 1926 г., во многом за счет активной деятельности последнего в качестве фактического председателя комиссии, вопреки подрывной деятельности в Политбюро Сталина со товарищи и сыпавшимся как из рога изобилия пессимистическим прогнозам, экспортно-импортные операции удалось провести вполне успешно[1025]. Это так же несомненно, как и то, что без ценных указаний высшего политического руководства финансовое положение Советского Союза могло быть значительно более устойчивым. Новый состав Политбюро, в котором стало больше сталинцев, 11 января 1926 г. дошел до принятия предложения председательствующего А. И. Рыкова о создании еще одной комиссии по сути по тому же самому вопросу – об экспортно-импортных операциях; правда, специально оговаривалось, что комиссия будет создана на краткий срок для решения конкретной задачи. Сложно сомневаться, что Совет труда и обороны мог бы вынести решение по докладу Наркомата финансов СССР о состоянии и перспективах валютных ресурсов и возможностей совершенно самостоятельно, не прибегая к созданию очередной комиссии Политбюро – на этот раз в составе восьми (!) человек[1026].

У скандала вокруг дезавуирования постановления СТО СССР от 28 ноября 1925 г. были не только долгосрочные политические последствия, но и ближайшие экономические. По итогам решения Политбюро ЦК РКП(б) от 2 ноября страна сразу потеряла сотни миллионов рублей[1027], и А. Д. Цюрупа 12 декабря напоминал партийным бонзам: «если […] чей-нибудь платеж не будет своевременно выполнен и [чей-нибудь] вексель не будет опротестован – все [наши планы] немедленно полет[я]т кувырком. [Я] не знаю», «что будет с нами внутри», «когда мы обанкротимся за границей»[1028], намекая на возможность социального взрыва. Однако подобного рода мелочи волновали А. И. Рыкова и Г. Я. Сокольникова, но не И. В. Сталина, который привык в годы Гражданской войны воевать с крестьянами, «выкачивая» хлеб из деревни. (А. Д. Цюрупа, будучи наркомом по продовольствию, выступал в качестве одного из организаторов того же самого благородного дела, однако в 1920-е гг., занимаясь экономическими вопросами, изжил в себе партийного радикала.) Кроме того, работа СТО СССР была на некоторое время дезорганизована, что постфактум позволило И. В. Сталину и его группировке дополнительно обосновать свое грубое вмешательство в дела государственного аппарата. 11 января 1926 г. Я. Э. Рудзутак вообще заявил, что у него «…создается такое впечатление, что Н[ар]к[ом]ат фин[ансов] работает сам по себе, Нарком[ат] внеш[ней] торг[овли] сам по себе, СТО сам по себе, хозяйствующие органы работают тоже сами по себе…»[1029]

Правда, в определенный момент Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев, достав из рукава джокер – т. н. в историографии ленинское Политическое завещание[1030], едва ли не сумели «оторвать» от генсека часть его группировки, включая К. Е. Ворошилова. Л. Б. Каменев, которого Сталин со товарищи довели до точки кипения, считал необходимым «Нажимать, нажимать, нажимать!!!»[1031] с тем, чтобы статью опубликовали, а генсека осудили, «при провале осуждения или статьи хлопнуть дверью. Я предложу резолюцию дополнительно: “Считая необходимым скорейшее изд[ание] собр[ания] соч[инений] Ленина и приведение в порядок лит[ературного] наследства Вл[адимира] Ил[ьича] – освободить для этой работы т. Кам[енева] от работы в СТО”. Пусть-ка голоснут»[1032]. Это был реальный шанс, но на этот раз неоправданно побоялся пойти ва-банк Г. Е. Зиновьев: «Такая “мотивировка” годится. Лучше давай вдвоем потребуем еще: 1) публикации осуждения; 2) решения по вопросу о СТО. Затем в речах перенести центр тяжести на вопрос, что же даль, кратко»[1033]. Л. Б. Каменев частично согласился: «“Мотивировка” годится как доказательство искренности. В остальном согласен»[1034].

Последний бой сталинско-бухаринскому большинству ЦК председатель СТО СССР дал на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б) 1925 г., тем более что, в отличие от своего ближайшего соратника в Политбюро Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменев, видимо, еще не осознал, что переиграть партаппаратную верхушку уже невозможно. Если председатель Ленинградского совета попытался лишь обратить внимание руководящего ядра партии на важнейшие проблемы социалистического строительства, то председатель Моссовета – изменить судьбу партии. Для этого, по его мнению, следовало выполнить единственное практические предложение из т. н. «характеристик» – последней и главной части ленинского т. н. Политического завещания.

25 ноября 1925 г. Политбюро ЦК РКП(б), рассмотрев отредактированный вариант[1035] «Тезисов т. Каменева о хозяйственном строительстве», которые были подготовлены к XIV съезду, постановило их «одобрить и опубликовать»[1036]. «Тезисы к докладу “Основные задачи хозяйственного года”»[1037] в отредактированном варианте были напечатаны в «Правде» через два дня под названием «Вопросы хозяйственного строительства. Тезисы доклада т. Л. Б. Каменева на XIV партсъезде, одобренные Политбюро ЦК РКП(б)»[1038]. 15 декабря пленум ЦК РКП(б) подтвердил решение Политбюро и официально внес тезисы на обсуждение XIV съезда[1039].

В тезисах подтверждалась правильность положений 1923 г. о «смычке» пролетариата и беднейшего и среднего крестьянства, однако в разделе «Трудности роста» уточнялось: «Сосредоточивая в своих руках большую часть всех капитальных фондов и опираясь на национализацию земли, Советское государство может» вовлечь в социалистическое хозяйство 22 млн раздробленных крестьянских хозяйств «лишь при условии систематического расширения крупной машинной индустрии, роста кооперирования, усиления своего планомерного воздействия на стихию рынка и умелого сочетания непосредственных интересов основной крестьянской массы с общими интересами советского строительства»[1040]. Средства на индустриализацию предлагалось добыть путем жесткого сокращения государственных расходов на «какие-либо иные цели»[1041]. Ставилась «грандиозная задача» по «систематической и планомерной реорганизации» всего крестьянского хозяйства, которая должна была растянуться на целый «ряд годов»[1042].

Тезисы Л. Б. Каменева вполне вписывались в сталинскую концепцию построения социализма в одной отдельно взятой стране: «Отсутствие возможности пользоваться в деле восстановления хозяйства в широком размере иностранным капиталом (финансовая блокада, займы), без которых не обошлась ни одна из капиталистических европейских держав, затронутых [Первой мировой] войной, замедляет желательный и возможный темп расширения народного хозяйства СССР. Но должно считать совершенно доказанным, что без иностранного капитала вышепоставленные цели вполне достижимы собственными средствами народного хозяйства СССР (курсив наш. – С.В.), располагающего неисчерпаемой энергией трудящихся масс, проникнутых твердой волей строить и построить социализм»[1043].

Л. Б. Каменев повторил милые сталинскому «сердцу» постановления предыдущих большевистских форумов об активном торговом балансе – впрочем, в ходе редактирования тезисов прежние положения были усилены (см. подстрочные примечания к цитатам): «Маневрирование экспортом и импортом является уже сейчас важным орудием Советского государства в целях дальнейшего развития хозяйства и усиления его социалистических элементов.

При осуществлении этой задачи система монополии внешней торговли единственно гарантирует как состав экспортно-импортных масс, так и благоприятный для нас баланс.

Экспортно-импортный план должен быть построен так, чтобы в наибольшей мере был обеспечен ввоз промышленного сырья и оборудования, а также предметов оборудования сельского хозяйства, а экспорт всячески увеличен за счет все большего вовлечения в экспорт отдельных отраслей хозяйства и приспособления их к потребностям мирового рынка (т. е. помимо хлеба, леса, нефти и т. д., также масла, яиц, бекона и пр.).

Проведение самого экспортно-импортного плана должно базироваться на расширении заграничных товарных и банковских кредитов и быть тщательно согласовано с валютными операциями[1044].

Важнейшей задачей текущего хозяйственного года является обеспечить активность[1045] нашего торгового баланса за год и поквартально[1046]. Активным же должен быть и расчетный баланс[1047]»[1048].

Л. Б. Каменевым была полностью учтена критика СТО СССР на Октябрьском 1925 г. пленуме ЦК РКП(б) и на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 2 ноября 1925 г.: «Несмотря на то, что эти требования неизбежно ведут к сокращению импортного плана и этим известным образом влияют в отрицательном смысле и на темп разворачивания нашей промышленности, они должны быть проведены во что бы то ни стало как в целях укрепления нашей денежной системы – основы[1049] хозяйственного подъема, так и в целях повышения устойчивости всего советского хозяйства в целом.

В целях обеспечения реального проведения этих заданий план импорта должен в первую очередь опираться на действительно реальные, твердые возможности вывоза; лишь по мере успехов импорта, превышающих указанную твердую норму, возможно и расширение импортного плана.

Съезд одобряет постановление Октябрьского пленума ЦК[1050], направленное к созданию более гибких форм связи хозяйственных организаций с заграничным рынком при твердом условии сохранения монополии внешней торговли.

Задача (разместить на заграничном рынке желательное для нас количество хлеба, удержать на известном уровне цены, обеспечить ввоз промышленного сырья и оборудования, без которого не осуществим необходимый темп роста промышленности, и устранение товарного голода) потребует от соответствующих органов усиленного внимания, и гибкого маневрирования, и умения ориентироваться в усложняющейся обстановке, а также твердого руководства заготовителями и устранения нездоровых форм конкуренции между ними»[1051].

По-настоящему значимой, хотя далеко не последней, была одна-единственная вставка: «Разворачивая промышленность как основную базу социалистического строительства и основное орудие преодоления всех противоборствующих тенденций, необходимо признать, что ее задачи смогут быть в каждый данный момент тем лучше выполнены, чем больше будут ее материальные резервы, без которых задачи планирования и регулирования рынка необычайно затруднены. Того факта, что сама эта связь в известном смысле облегчает для враждебного нам капиталистического окружения возможность попыток наносить удар нашему строительству. При построении наших планов, как и при осуществлении ввоза и вывоза, это должно быть принято во внимание в смысле создания известных резервов, активный расчетный и торговый баланс и пр.»[1052] Примечательно, что выделенный нами в этой цитате курсивом фрагмент вписан Л. Д. Троцким – действительным автором идеи индустриализации в Советском государстве.

В начале работы XIV съезда РКП(б) – ВКП(б) 1925 г. заклятые враги старались вести себя друг с другом достаточно корректно. Так, А. И. Рыков и Г. Е. Зиновьев обменялись вполне дружелюбными записками:

«Я тебе вчера звонил вечером два раза: телефон был занят, а потом я был занят. Тебе доклад делать завтра утром.

Рыков

Я не могу . Четыре папки материала, к которым я еще . Не могу же я выступить с пустыми руками. .

Завтра ведь прения по Куйбышеву.

Предлагаю – завтра Куйбыш[ев]. Воскресенье – пропуск. Понедельник – Каменев (он согласен), затем уже я – когда захотите.

Г[ригорий] З[иновьев]

Съезд не поймет такой перестановки. В порядке дня . Твой доклад можно отложить до воскресенья утром (в воскресенье будем работать), но не позже.

Рыков

. Придется мне об этом съезд. Он должен будет внять моей просьбе. Всякий поймет, что тут не моя вина, а общая беда. В понедельник вечером (или максимум утром) я бы мог. Но – не раньше. Делайте со мной что хотите.

Г[ригорий] З[иновьев]»[1053].

Однако сразу после конфликта с содокладом по отчету Центрального комитета стиль посланий стал более официальным:

«Тов. Рыкову (для президиума съезда)

Ввиду сложившейся обстановки (борьба на съезде, [дипломатическая] болезнь и пр.) читать доклад об ИККИ ранее понедельника.

Убедительно прошу перенести этот мой доклад [ближе к] концу съезда – во всяком случае, не раньше понедельника вечером.

Я сознаю, что это связано с некоторыми неудобствами для съезда. Но я прошу не делать из этого инцидента. Я , читать раньше.

Г. Зиновьев

Это я пишу официально – , если будет поставлено на президиум. Но я не делать этого, и вообще не делать из этого инцидента. Ведь каждому докладчику это сделали бы.

(Написано Зиновьевым.)

Я не согласен.

Нужно сначала исчерпать отчетные доклады (значит и вопрос об ИККИ), как это бывало раньше, а потом обсудить вопросы положительные [так в тексте. – С.В.].

Ст[алин]

Как это делать?

(Написано Рыковым.)

А так, что после Куйбышева докладывает Зиновьев, а потом пойдут другие вопросы

(написано т. Сталиным)»[1054].

Обратите внимание: «Рыковым», «Зиновьевым», но «т. Сталиным».

В «Списке наркомов и членов коллегий», представители которых попали на XIV съезд, было более чем достаточно членов ЦК и ЦКК РКП(б) – чего стоит только упоминание последним в перечне членов Президиума ВСНХ Л. Д. Троцкого[1055]. Список интересен и тем, что в нем указан вначале Наркомат внешней и внутренней торговли и потом каждый из вошедших в него наркоматов в отдельности. Из раздела «Союзные наркоматы»: «3. Народный комиссариат внешней и внутр[енней] торговли: нарком Цюрупа (чл[ен] ЦК), зам. наркома Красин (чл[ен] ЦК), зам. наркома Шейнман. 3. НКВТ: зам. наркома Фрумкин М. И., Стомоняков В. С., Аванесов В.А.; чл[ены] коллегии: Ганецкий Я. С., Бегге К. Н., Янсон Я. Д., Шумяцкий Б.З., Трояновский А.А., Иванян А. И., Хлоплянкин М.И., Туров В. З., Шведчиков Н.М., Золотарев А. И. 4. НКВнуторг СССР: зам. наркома Лобачев И.С., члены коллегии: Вейцер И. Я., Кактынь А.М. (чл[ен] ЦКК), Злобин А. Н.»[1056]

18 декабря 1925 г., открывая XIV съезд, на котором Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев как его постоянный товарищ в ЦК и его Политбюро пошли в заведомо провальное наступление на сталинско-бухаринское «большинство ЦК», А. И. Рыков, имевший склонность пытаться смягчить принципиальные разногласия в самый неподходящий момент, охарактеризовал скандал с Советом труда и обороны СССР максимально кратко: «При оценке работы партии и ее [ЦК] не нужно ни переоценивать достигнутых успехов и ни в коем случае не преуменьшать тех трудностей, которые стояли, стоят и еще встанут перед партией и ее руководящими органами. Эта трудность выразилась хотя бы в том, что за отсутствием достаточного опыта и навыка в области планового руководства, отсутствия некоторых элементов, необходимых для планового маневрирования (например, резервов), нам пришлось незадолго до съезда пересматривать целый ряд хозяйственных планов, составленных осенью. Я говорю о пересмотре наших хлебозаготовительных экспортно-импортных планов (курсив наш. – С.В.), а также плана развития промышленности. Те просчеты и промахи, которые были [якобы. – С.В.] допущены [Каменевым. – С.В.] за истекшее время, ни в коем случае не меняют общей картины восстановительного процесса. Поправки, которые мы теперь вносим в первоначальные планы, в общем и целом сводятся к тому, что нам не удастся шагнуть так далеко, как хотелось бы и как мы думали это сделать осенью настоящего года: темп развития будет немного медленнее»[1057]. В колею, проторенную председателем Совнаркома, уверенно въехал генеральный секретарь ЦК. Выступая с Политическим отчетом ЦК, И. В. Сталин решил растрогать товарищей по Политбюро и ЦК РКП(б) признанием коллективной ответственности высшего большевистского руководства за всю ситуацию, которую он представил ни больше ни меньше как срывом решений XIII съезда РКП(б) 1924 г.: «У нас была директива XIII съезда партии о том, чтобы партия добивалась во что бы то ни стало активного торгового баланса. Я должен признаться, что мы все, и советские органы, и Центральный комитет, допустили тут грубейшую ошибку, не выполнив данной нам директивы. Трудно было ее выполнить, но все-таки можно было бы, по крайней мере, некоторое активное сальдо получить при известном нажиме. Мы эту грубую ошибку допустили, и съезд должен ее исправить. Впрочем, Центральный комитет сам постарался ее исправить в ноябре этого года на специальном заседании, где, просмотрев цифры нашего ввоза и вывоза, принял решение о том, чтобы к будущему году – а мы набрасывали там основные элементы нашего внешнеторгового оборота на будущий год – чтобы к будущему году внешняя торговля была заключена с активным сальдо, по крайней мере, в 100 млн»[1058]. Впрочем, вскоре после этого проявления высочайшей «скромности» следовал и традиционный для генсека намек из серии «мы не позволим»: «Я не останавливаюсь на некоторых вопросах, касающихся государственного аппарата, который растет и старается вырваться из-под руководства партии, что ему не удастся»[1059]. Многие их собравшихся понимали, что речь шла вовсе не о борьбе с бюрократизмом государственного аппарата, поскольку этот вопрос действительно не был для партии «чем-то новым»[1060]. Сталинско-бухаринское большинство ЦК РКП(б) во всем поддержала Центральная контрольная комиссия – в частности, – и в вопросе о председателе Совета труда и обороны[1061].

Как победитель, еще не успевший уничтожить наиболее выдающихся товарищей по Политбюро ЦК РКП(б), И. В. Сталин дал трактовку взаимодействия партии и правительства как двух ключевых политических институтов с учетом интересов А. И. Рыкова, смертный час которого как ленинского соратника и главы правительства еще не настал: «Я вовсе не хочу сказать, что партия наша тождественна с государством. Нисколько. Партия есть руководящая сила в нашем государстве. Глупо было бы говорить на этом основании, как говорят некоторые товарищи, что Политбюро есть высший орган в государстве. Это неверно. Это путаница, льющая воду на мельницу наших врагов (и преждевременно способная рассорить со Сталиным будущих лидеров Правой оппозиции. – С.В.). Политбюро есть высший орган не государства, а партии (генсек позабыл, что высшим органом партии, по Уставу, был Центральный комитет; что характерно, съезд как верховный орган партии на сталинскую неточность никакого внимания не обратил. – С.В.), партия же есть высшая руководящая сила государства. ЦК и Политбюро суть органы партии. Я не хочу отождествлять государственные учреждения с партией. Я хочу только сказать, что во всех основных вопросах нашей внутренней и внешней политики руководящая роль принадлежала партии. И только поэтому мы имели успехи в нашей внутренней и внешней политике»[1062].

И. В. Сталин напомнил блестящую ленинскую формулировку о сути пролетарского государства: «Наш государственный аппарат работает не на угнетение рабочего класса, как это имеет место со всеми без исключения буржуазными государствами, а на освобождение рабочего класса от гнета буржуазии»[1063]. Правда, Сталин не был бы Сталиным, если бы не внес в настолько же бессмысленную, насколько и афористичную дефиницию вождя мировой революции собственное вульгарное дополнение: «Вот почему по типу своему наше государство есть пролетарское государство, хотя дряни в этом государстве и пережитков старины мож[но] найти сколько угодно»[1064]. Очевидно, в рамках воспитания новой генерации управленцев генсек задолго до съезда старательно шпиговал цитатой из В. И. Ленина и собственным простым и ясным комментарием своих выдвиженцев – первый секретарь Московского комитета РКП(б) Н. А. Угланов в экзальтации выдал за декаду до И. В. Сталина следующую блестящую формулу: «В нашем советском аппарате, конечно, есть много бюрократических язв, [вследствие того] что наш советский аппарат нами сложен отчасти из старых кирпичей развалившегося бюрократического строя, но он советский, в нем произошло гигантское усиление пролетарскими элементами. Но тот, кто не видит […] добровольных обществ, объединяющихся вокруг Советов, кто только видит, что идут по улице пьяный рабочий или проститутка, кто не видит того гигантского сдвига, в котором участвуют миллионы людей, – тот вообще ничего не видит, тот ничего не понимает, тот безнадежный пессимист, тот не верит в силы своего собственного класса»[1065]. Чужие теоретические посылы очень удачно сочетались генсеком и выпестованными им кадрами с легендарной сталинской грубостью.

В. В. Куйбышев в заключительном слове по отчету ЦКК провозгласил: «Никогда [ЦК] не подходил так близко к руководству всем государственным аппаратом и хозяйством, как теперь»[1066].

В качестве мести Л. Б. Каменеву за обвинения в обмане партии «большинство ЦК» провело голосованием пункт о снятии с рассмотрения съезда доклада председателя Совета труда и обороны о хозяйственном строительстве, а также о поручении новому составу ЦК проработать вопросы хозяйственного строительства на основе принятых в резолюции по отчету ЦК положений и поставить их на обсуждение очередной партийной конференции. Соответствующее предложение выдвинул от имени украинской, уральской, московской и белорусских делегаций В. Я. Чубарь[1067].

Л. Б. Каменев, будучи интеллигентным человеком, заставил себя принести извинения за допущенную бестактность, объясняя ее «… тем, что первую часть своей речи […] произносил при непрестанных перерывах». Правда, сделал он это заочно – в письменном заявлении съезду, поскольку второй раз – после заседания Политбюро 2 ноября – свалился с дипломатической болезнью[1068].

В резолюции по отчету ЦК, принятой по докладам И. В. Сталина и В. М. Молотова, после констатации успехов съезд отметил «… ошибки в области хлебозаготовок и внешней торговли», которые «…вызвали угрозу нашей твердой валюте, этому необходимому условию нашего хозяйственного развития, и привели к пассивности торгового баланса»[1069]. Естественно, съезд «одобрил» ноябрьские решения Политбюро ЦК РКП(б), «исправляющие эти ошибки», и поручил «… ЦК усилить руководство работой хозяйственных наркоматов и зорко следить за тем, чтобы такие ошибки впредь не имели места»[1070]. Покончив с Л. Б. Каменевым, которому это постановление навредить уже не могло, генсек со товарищи сделали подкоп под А. И. Рыкова.

Чтобы закончить о рассказ Л. Б. Каменеве и судьбе СТО СССР, отметим, забежав немного вперед, что в тезисах к Июльскому 1926 г. пленуму ЦК и ЦКК ВКП(б) оппозиционные деятели твердо заявляли: «Мы считаем […] глубоко ошибочной всякую попытку посредством игры с цифрами замазать основные политические процессы, от развития которых в ту или другую сторону зависит судьба пролетарской диктатуры. Недопустимый опыт игры с цифрами был сделан осенью прошлого года в вопросе о хлебофуражном балансе, с целью замаскировать расслоение деревни и преуменьшить экономический рост кулака. Все, что с того времени произошло, и в хозяйстве и в политике (выбрасывание весною [1926 г.] хлеба на рынок – с одной стороны, выборы в низовые Советы – с другой), является самым решительным предостережением против всех и всяких попыток подогнать статистику под предвзятые политические выводы»[1071]. В 1926–1927 гг., при разработке Объединенной оппозицией базовых документов, Каменев специализировался, что логично, именно на критике политики сталинского руководства в советско-хозяйственном строительстве. В частности, именно Зиновьев и Каменев трудились над разделом платформы Объединенной оппозиции к XV съезду ВКП(б) 1927 г., который носил название «Государственная промышленность и строительство социализма»[1072] (они же над тезисами «Наше международное положение и опасность войны»), Троцкий и Зиновьев специализировались на проблемах мировой революции, Зиновьев и сыгравший, по сталинско-бухаринской иронии, важную роль в дискуссии на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б) Саркис – на комсомоле и на разделе «Против оппортунизма – за единство партии!», Зиновьев разрабатывал национальный вопрос. Случаи, когда над каким-либо разделом работали все три вождя Объединенной оппозиции, крайне редки. Исключение, разумеется, составили разделы «Партия», «О разногласиях действительных и мнимых» («…мелкобуржуазный уклон в нашей партии не может бороться с нашими ленинскими взглядами, иначе как приписывая нам то, что мы никогда не думали и не говорили»[1073]), и то большинство правки здесь – Троцкого и Зиновьева, и «Заключение».

XIV съезд ВКП(б), состоявшийся 18–31 декабря 1925 г. и взявший курс на индустриализацию, еще больше ноябрьского скандала подорвал позиции советского правительства как альтернативного Политбюро властного центра.

В «Конспективных заметках по вопросам политики партии и об оппозиционном блоке», составленных до окончания работы съезда, Г. Е. Зиновьев прямо зафиксировал:

«Убирайте [нас] из ЦК и из ПБ.

Партия заставит[1074] – всех заставит – не надо нас заставлять.

В СНК нечего делать.

В СТО – ошибка»[1075].

Все прекрасно понимали, что последует за заседаниями верховного органа партии: смена руководства Коминтерна и кадровые перестановки в высшем большевистском руководстве, связанные с фигурами Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева. По логике организационные выводы на ближайшем пленуме ЦК ВКП(б) должны были быть сделаны в отношении Г. Е. Зиновьева, однако если тот на съезде подчеркнул, что голосует вместе с большинством, то Л. Б. Каменев прямо предложил снять с занимаемого поста И. В. Сталина. Реакция последовала незамедлительно.

Л. Б. Каменев от имени Новой оппозиции предложил XIV съезду 1925 г. воздержаться от организационных выводов в отношении меньшинства ЦК, сославшись на «либерализм» В. И. Ленина: «Если в штабе ленинцев в этой сложной обстановке всякие разногласия будут сопровождаться немедленно организационными мерами, если после каждого высказанного мнения будут собираться силы […], чтобы подорвать авторитет и дискредитировать товарищей, которые высказали это мнение […], мы не сможем избежать того, чтобы идейные разногласия не перерастали в организационную драку»[1076]. Однако над предложением Председателя СТО СССР посмеялись уже потому, что старым большевикам был хорошо известен подлинный ленинский «либерализм». Вождь мировой революции, к примеру, действительно пошел на включение отдельных представителей децистов и Рабочей оппозиции в ЦК РКП(б) – но только тогда, когда потребовалось изъятие власти у высшего большевистского органа в узкую группу членов Политбюро (1921).

Правда, 30 декабря 1925 г. И. В. Сталин проявил политический «либерализм», достойный его «учителя», значительно более «либерального». После того, как на сеньорен-конвенте все делегации дружно высказались за выведение из состава ЦК и кандидатов в члены ЦК М. М. Лашевича за «упреки» высшего большевистского руководства в «темной политической комбинации»[1077], генсек миролюбиво «заступился» за проигравшего в дискуссии: «Товарищи, я думаю, что если Лашевича съезд снизит с поста члена ЦК до поста кандидата [в члены] ЦК, то этого достаточно. Он старый партиец. Он со всей страстью увлекся этой фракционной борьбой, и я полагаю, что слишком наказывать его не следует. Я очень бы просил оставить т. Лашевича в списке кандидатов»[1078]. В результате сталинского «ходатайства» М. М. Лашевич – «старый, испытанный революционный волк» (определение А. И. Рыкова) – был оставлен в ЦК ВКП(б) кандидатом. На данном этапе еще признавалось, что в ЦК все же следует включить «основную группу товарищей из оппозиции»[1079]. Однако в отношении супертяжеловесов отсрочивать кару Сталин, разумеется, не стал. Как и «либерализм» ленинский, «либерализм» генсековский был строго ограничен принципом целесообразности[1080]. Если по Бухарину и Каменеву (Троцкому?), «дозировки»[1081].

1 января 1926 г. на пленуме ЦК ВКП(б) в озвученный В. Я. Чубарем проект персонального состава Политбюро не был включен Л. Б. Каменев, но вошел Г. Е. Зиновьев, притом что именно последний был идеологом и считался вождем Новой оппозиции. Зиновьев сразу заявил: «Исключение т. Каменева из членов Политбюро и перевод его в кандидаты может быть объяснен только такими соображениями, что политическая линия т. Каменева неправильна. Так как я эту линию разделяю целиком и полностью, то я должен заметить, что считаю совершенно невозможным для себя в таком положении, когда во всей стране продолжается агитация, что я ликвидатор, пораженец, принять такой важный пост…»[1082] Подчеркнув (как и Л. Д. Троцкий, которому надоело номинально числиться в высшем партийном органе, не участвуя в принятии каких-либо важных политических решений) свою готовность «работать по поручению ЦК» на любом посту, Г. Е. Зиновьев заявил: «…если дело идет о том, что наличность определенной политической линии считается не совместимой с работой в Политбюро т. Каменева, то это целиком относится и ко мне»[1083]. Л. Б. Каменев не преминул задать вопрос, в связи с чем его не включили в предложенный В. Я. Чубарем состав Политбюро – органа, членом которого он состоял, «…еще [к] огда т. Ленин не считал возможным вводить в Политбюро тт. Рыкова, Томского и Бухарина»[1084]. В. Я. Чубарь начал отвечать вполне корректно, однако, под влиянием реплик лидеров Новой оппозиции, договорился до заявления: «Может ли Политбюро, если сохранить его в прежнем составе, пользоваться тем доверием, которое было? – Нет, не может»[1085]. М. П. Томский эту светлую мысль развил, причем, будучи, в отличие от В. Я. Чубаря, включен в круг вождей, более искусно – с точки зрения партийной истории, к которой апеллировал Л. Б. Каменев: «…каждый съезд избирает свой ЦК в таком составе, который, по мнению участников съезда, обеспечит политическую линию данного съезда, и каждый ЦК формирует свои органы в таком направлении, которое, по мнению членов ЦК, целиком и полностью обеспечит наименьшие трения по политической линии»[1086]. В том же духе высказался и Ф. Э. Дзержинский: «…если действительно создать Политбюро таким образом, чтобы в него вошли и Зиновьев, и Каменев, то не будет этой работоспособности в достаточной степени для проведения линии, намеченной съездом»[1087]. Завершил председатель ВСНХ СССР свое выступление удивительно точной по смыслу нелепицей: «Если бы я полагал, что после выступления т. Каменева на нашем съезде партии т. Каменев будет работоспособным, как он может быть работоспособным – в смысле единства партии, в смысле направления [партийной работы] – я голосовал бы, чтобы вас ввести. Но я в это не верю. […] Поэтому нужно обеспечить такой состав, чтобы единство работы было обеспечено»[1088]. Чуть позднее Дзержинский выдал не менее гениальный афоризм – правда, на этот раз без малейшего намека на тавтологию: «…наше единство заключается не в том, чтобы мы с вами детей крестили, а […] в том, чтобы мы управляли государством»[1089]. Именно в данном контексте достаточно логичным выглядит объяснение введения в состав Политбюро одного из двух лидеров Новой оппозиции, данное А. П. Смирновым: «…весь ЦК стоит на том, что при том или ином расхождении швыряться активными заслуженными товарищами мы не можем»[1090], поэтому «вас обоих исключить […] было бы преступно…»[1091]. Однако этот вполне логичный посыл никак не объяснил, почему же в состав Политбюро предложили именно Г. Е. Зиновьева, а не Л. Б. Каменева.

Прав был Н. И. Бухарин, который в ходе обсуждения предложения Г. Е. Зиновьева вначале о снятии его с поста председателя Исполкома Коминтерна, а затем (после отказа) об отстранении от фактической руководящей работы, констатировал: «В силу тех событий […] в ВКП, в силу тех событий, которые разыгрались на съезде и в связи со съездом», «авторитет т. Зиновьева уменьшился [следовало бы – пошатнулся. – С.В.]»[1092].

Еще на XIV съезде РКП(б) – ВКП(б), 28 декабря 1925 г., в связи с широким освещением дискуссии в партийной прессе, вечный оппозиционер Д. Б. Рязанов вполне резонно прогнозировал: в партиях, объединенных в Коминтерне, «…охотно схватятся за то изменение, которое в интернациональном масштабе произошло в виде ущерба авторитета Председателя [Исполкома] Коминтерна»[1093]. Казалось бы, именно снятие Г. Е. Зиновьева с поста председателя Исполкома Коминтерна должно было стать первым организационным выводом из разгрома Новой оппозиции, однако И. В. Сталин, как водится, оказался хитрее. Уже в первых выступлениях в прениях начали проступать контуры иного сценария – фактического отстранения Г. Е. Зиновьева от руководства мировой революцией без его формального снятия. Н. А. Скрыпник выступил с целой серией откровенно нелепых обвинений руководящего большевистского ядра в недостаточном занятии коминтерновскими вопросами: РКП(б) якобы «принимает недостаточное участие в работах Исполкома Коминтерна; принимает недостаточное участие вся партия в целом; принимают недостаточное участие в работах Исполкома, Коминтерна и наше Политбюро, и Центральный комитет»[1094]. РКП(б) – ВКП(б) вроде бы «делегировала в Исполком Коминтерна достаточную численно и достаточно вескую группу товарищей. Но хотел бы высказать свое глубокое убеждение, что исполнять эту работу должна делегация, а руководить должны Политбюро и Центральный комитет»[1095]. Предложения были вполне логичны: 1) «…должны работать не только Президиум Исполкома Коминтерна и не только время от времени собирающийся расширенный пленум Исполкома Коминтерна. Должен работать Исполком Коминтерна»[1096]; 2) «Исполком Коминтерна должен жить более живой, полнокровной жизнью. Для этого должно быть большее участие в вопросах Коминтерна со стороны Политбюро ЦК РКП, устранение каких бы то ни было сепараций нашей делегации в Исполкоме Коминтерна, большее притягивание представителей наших братских партий и самих партий в целом к работе Исполкома Коминтерна, т. е. перенесение на Исполком Коминтерна лозунга внутрипартийной демократии […] и коллективного руководства»[1097]; 3) «Нужно, чтобы представители наших братских партий были здесь на продолжительный срок для более постоянной работы. Не может быть такого положения, когда только мелькают в Москве представители братских партий Коминтерна. Им необходимо быть здесь продолжительное время. Это должно воспитывать и вырабатывать представителей и руководящих работников наших братских партий»[1098]. Скрыпник только позабыл сослаться на поздние ленинские статьи и недосказал, что «воспитывать и вырабатывать» следовало под руководством Секретариата ЦК РКП(б). Как только кого-либо следовало отстранить от фактической работы, тут же предлагалось от единоличного управления перейти к коллегиальному.

И. В. Сталин предпочел, отложив месть Г. Е. Зиновьеву, за предложение о снятии с поста, «тяготившего» чудесного «ленинского» грузина, поквитаться с Л. Б. Каменевым. Помимо банальной мести за резкую и принципиальную критику цековское «большинство», по всей вероятности, преследовало три цели. Первая: как это и заявлялось, обеспечить проведение того политического курса, который официально принял партийный форум. Вторая: ликвидировать оппозиционный блок в Политбюро и попытаться внести раскол в трогательное единение двух старых ленинских соратников. Третья, по которой Л. Б. Каменева, собственно, и не предложили ввести в новый состав Политбюро полноправным членом: необходимость его снятия с поста председателя Совета труда и обороны СССР. Вполне естественно, что по итогам победы в дискуссии по хозяйственному строительству узкой руководящей группе ЦК было важно вывести из Политбюро именно одного из глав советско-хозяйственного аппарата. Косвенно такая мысль прозвучала в заявлении М. П. Томского, сделанном уже после голосования: «…нельзя углублять […] разногласия по соображениям организационного, хозяйственного порядка по отношению к партии – в интересах сохранения ее сил»[1099]. Предложение Г. Е. Зиновьева «Каменева из кандидатов перевести в члены и Сокольникова тоже включить»[1100] в кандидаты в члены Политбюро[1101], пленум ЦК отверг: «за» из примерно 40 присутствовавших проголосовало только 5 членов при одном воздержавшемся[1102]. Оформлявший протокол заседания сталинский Секретариат ЦК ВКП(б) вписал Л. Б. Каменева в число кандидатов в члены Политбюро последним: он получил наименьшее число голосов[1103]. И. В. Сталина избрали Генеральным секретарем при четырех воздержавшихся – предположительно это были: сам «переизбранный», который в аналогичных случаях из показной скромности традиционно воздерживался от участия в голосовании, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев и Л. Д. Троцкий[1104].

Л. Д. Троцкий, который в связи с принятием руководящим сталинским ядром курса на индустриализацию пока что допускал временный тактический блок с генсеком, инициировал постановку в ближайшее время на очередном пленуме ЦК ВКП(б) «основных хозяйственных вопросов»[1105]. Он заявил: «Это необходимо сделать после прений и, главное, после фактов, которые были и есть в экономической жизни страны, с тем чтобы затем и на [Всесоюзной партийной] конференции поставить этот вопрос в связи с обстановкой, которая сложится к тому времени. Затягивать нельзя: через один-два месяца партия должна иметь авторитетное решение по хозяйственному вопросу»[1106]. А. И. Рыков, поддержав инициативу Л. Д. Троцкого, предложил формулировку: «Пленум ЦК поручает Политбюро на повестку ближайшего заседания пленума поставить вопрос о хозяйственном положении страны и внести все необходимые практические предложения»[1107]. Л. Б. Каменев, прекрасно понимая подтекст своего перевода из членов Политбюро в кандидаты, решил, также во имя сохранения лица, оградить себя от рецидива оскорбительной для него дискуссии вокруг Совета труда и обороны. Он сам предложил «дополнить соображения т. Троцкого вопросом о реорганизации наших хозяйственных аппаратов»[1108]. Каменев напомнил, что вопрос «о реорганизации руководящих аппаратов (<в виде> СТО и т. д.)» стоял и обсуждался «еще до съезда»[1109]. Намекая на себя как председателя Совета труда и обороны, Каменев заявил: «Я думаю, что личный состав в самое короткое время должен быть изменен. Если пленум этим не может заняться, то надо дать поручение Политбюро в самый короткий срок», в течение двух-трех дней, «проделать это, ибо аппарат этот (СТО СССР. – С.В.) не работал в течение этого времени (с ноября 1925 г. – С.В.) и работать в таком состоянии, как сейчас, не может»[1110]. И. В. Сталин с места уточнил формулировку: «Вопрос об увязке работы центральных (для партийных руководителей – центральных, для современных историков – высших государственных. – С.В.) учреждений?»[1111] Л. Б. Каменев подтвердил, указав: «Я забочусь о том аппарате, который мне поручен, – СТО. Нужно сказать твердо, как и что нужно сделать. Сейчас у этого аппарата есть поручения – например, валютный вопрос, а работать аппарат не может. Я не знаю, созывать его или не созывать, нахожусь в очень затруднительном положении. Если пленум не имеет […] каких-нибудь конкретных предложений, то нужно, чтобы Политбюро в течение двух-трех дней дало указания насчет дальнейшей работы СТО, иначе это принесет большой хозяйственный ущерб»[1112]. Издевку в вопросе И. В. Сталина: «Очевидно, в четверг Политбюро соберется. До четверга можно работать, т. Каменев?» – председатель СТО СССР предпочел не заметить, с достоинством пояснив: «Я до четверга и после четверга могу работать, но нужно изменить как можно скорее состав» Совета труда и обороны[1113]. А. И. Рыков уточнил, настаивает ли Л. Б. Каменев на обсуждении вопроса пленумом ЦК или готов передать его на разрешение в Политбюро[1114]. Л. Б. Каменев, будучи теперь кандидатом в члены Политбюро, но при этом оставаясь полноправным членом ЦК ВКП(б), согласился на любой из этих вариантов, мудро рассудив, что добиться правды (т. е. реабилитации руководства СТО СССР) все равно не удастся[1115]. Узнав о готовности «соправителя» по государственному аппарату к любому решению, А. И. Рыков провел в ходе голосования постановку вопроса «о дальнейшей работе центральных хозяйственных органов» в Политбюро – на первом же заседании этого органа в новом составе[1116].

2—4 января 1926 г. опросом членов Президиума XIV съезда ВКП(б) было постановлено передать «на разрешение вновь избранной ЦКК» заявления исключенных большевиков о восстановлении их в правах членов партии (инициатор – Е. М. Ярославский). Среди исключенных были и лица, состоявшие в Новой оппозиции, хотя таковых насчитывалось немного. Что характерно, Сталин в голосовании участия не принял, Троцкий, который, с точки зрения партийной дисциплины, образцово позволил разделаться с Зиновьевым и Каменевым, воздержался, Каменев согласился, выяснить мнение Зиновьева не пожелали («в Москве нет», а телеграф в столице, видимо, сломался). В целом и сталинцы проголосовали «за» или «не возраж[али]»[1117], поскольку после съезда восстановление в партии уж точно решало немногое.

Решения пленума ЦК ВКП(б) его Политбюро поспешило провести в жизнь, поставив вопрос «О дальнейшей работе центральных хозяйственных органов» в повестку дня заседания 7 января. Присутствовали члены Политбюро Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и И. В. Сталин, представлявшие большинство, Г. Е. Зиновьев и Л. Д. Троцкий из оппозиции, кандидаты: Я. Э. Рудзутак, Ф. Э. Дзержинский, Н. А. Угланов и, как и в протоколе заседания пленума ЦК ВКП(б) от 1 января, издевательски вставленный в протокол последним в графе Л. Б. Каменев[1118]. Однако вопрос с ходу решить не удалось: очевидно, это было связано с тем, что действовавшая в это время комиссия Политбюро по центральным учреждениям[1119] еще не подготовила конкретных предложений по реорганизации работы СТО СССР.

Следует особо подчеркнуть, что, если с партийной точки зрения по итогам XIV съезда Л. Б. Каменев всего лишь превратился из полноправного члена Политбюро в формального кандидата (формального потому, что получивший наименьшее количество голосов и потому принимавший участие в голосовании в последнюю очередь Л. Б. Каменев в 1926 г. не единожды принимал участие в голосованиях вместе с полноправными членами Политбюро[1120]), то от поста председателя СТО СССР он практически отказался.

К чести Л. Б. Каменева следует отметить, что, уже будучи кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б), в последний день своего пребывания в должности председателя Совета труда и обороны, он продолжал отстаивать интересы этого органа в ПБ, отвечая 11 января 1926 г. на сталинско-рудзутаковские обвинения в желании «надуть партию»[1121], выдвинутые против Совета труда и обороны в отсутствие болевшего А. Д. Цюрупы. Вопрос по-прежнему носил политический характер – по выражению Л. Б. Каменева, «к деловым вопросам» приплетались «политически-прокурорские задачи»[1122], получившие максимальное развитие в сталинский период и благополучно дожившие до самого конца Советского Союза. Не случайно в воспоминаниях многочисленных «антисоветчиков», не знакомых с засекреченными вплоть до известных ельцинских указов об упразднении КПСС стенограммами заседаний Политбюро, употреблялись схожие с каменевскими дефиниции а-ля «партийно-полицейское начальство»[1123]. Вчерашним руководителям СТО СССР не прибавляло оптимизма и своевременное предательство А. Л. Шейнмана, вновь занявшего пост председателя Госбанка СССР: этот в далеком будущем (с 1928 г.) невозвращенец предпочел навытяжку встать перед высшим политическим руководством[1124].

На том же заседании 11 января 1926 г. Политбюро ЦК ВКП(б), в соответствии с решением пленума ЦК, рассмотрело вопрос «О дальнейшей работе центральных хозяйственных органов» и постановило, в частности, отменить «особую должность пред[седателя] СТО, признав, что пред[седатель] СНК является вместе с тем пред[седателем] СТО»[1125]. Такой изящной аппаратной реорганизацией, которая даже не сопровождалась ссылкой на Положение 1923 г., могущей юридически обосновать происходящее, Л. Б. Каменев был снят с важного политического поста.

На первый взгляд, руководство советско-хозяйственным аппаратом, как это и было при живом В. И. Ленине, объединили в одних руках – в данном случае, А. И. Рыкова. Однако последний от такой рокировки ничего не выгадал, поскольку в подчинении у него оказалось три заместителя: как и раньше, А. Д. Цюрупа, у которого не осталось весомых властных рычагов, а кроме того, двое вновь прибывших партийных бонз, давно сориентировавшихся во внутрипартийной борьбе на И. В. Сталина (Я. Э. Рудзутак и В. В. Куйбышев – с оставлением двух последних «в занимаемой ими должности наркомов»[1126]). По сути были реализованы предложения подкомиссии В. В. Куйбышева – о создании вместо Совета труда и обороны Президиума СНК СССР, с поправкой: без ликвидации СТО СССР. И. В. Сталин перенял излюбленный финт Я. М. Свердлова и В. И. Ленина – подводить под руководителей таких заместителей, которые смогут перетянуть всю практическую работу: Я. Х. Петерса под Ф. Э. Дзержинского (вероятно, единственный в советской истории случай, когда зампред дважды временно становился председателем), С. И. Гусева под Л. Д. Троцкого, И. С. Уншлихта вначале под Ф. Э. Дзержинского, затем под Л. Д. Троцкого, В. Р. Менжинского под Ф. Э. Дзержинского, etc. А. И. Рыков, видимо, искренне полагал, что увеличение числа заместителей председателя Совнаркома связано со «…сложностью и разнообразием работы СНК и СТО»[1127].

Председатель Совнаркома СССР пока, очевидно, не допускал мысли, что пополнение числа его заместителей политическими фигурами когда-нибудь позволит генсеку отстранить его от руководства правительством, даже не прибегая к формальному снятию с должности.

Во время борьбы с Правой оппозицией И. В. Сталин использовал излюбленный ленинский прием в полном объеме: когда в феврале 1928 г. на VIII съезде ВЦСПС проводили фактическое отстранение М. П. Томского от профсоюзного руководства, Правые немедленно поняли гениальный замысел вождя по причине его банальности и припомнили ближайшую аналогию: «Введение в Президиум ВЦСПС т. Кагановича после энергичного сопротивления с моей стороны и со стороны группы влиятельных членов Президиума ВЦСПС грозит создать в ВЦСПС атмосферу глухой групповой борьбы, ибо роль т. Кагановича в ВЦСПС рассматривается всеми как роль человека, призванного поправлять руководство Президиума ВЦСПС, т. е. как роль . Внезапность выдвижения этой кандидатуры буквально за 24 часа до окончания съезда и необычайная страстность в отстаивании этой кандидатуры со стороны весьма ответственных товарищей как в бюро фракции съезда, так и в самой фракции, доходящая до прямых угроз по адресу всякого, не желающего голосовать за эту кандидатуру Политбюро, вызывает, по меньшей мере, недоумение»[1128]; «Ссылки на то, что его (Томского. – С.В.) предлагают “оставить”, что он “остается”, малоубедительны, в особенности после опыта Московской организации. В заявлении ЦК было прямо сказано о том, что [первый секретарь МК, оппозиционер] т. Угланов остается, что ЦК отметает все обвинения против руководства МК. Однако через пару недель т. Угланову было предложено уйти, а предварительно ему сделали невозможной какую-либо работу. Ему создали второй центр. Так же будет и с т. Томским»[1129]. Так же будет с т. Рыковым, добавим от себя.

Некоторая новация в ленинский финт была все же его «учеником» внесена – правда, чисто терминологическая. И. В. Сталин в одном из писем (24 августа 1930 г.) дал позаимствованному из ленинского арсенала приему следующее определение: «подпереть [руководителя] крупными замами»[1130]. Но это все – дело будущего, пока, 11 января 1926 г., был принят целый ряд решений, направленных на рационализацию работы Совета труда и обороны: «в) Назначить т. Каменева наркомом торговли, освободив от этой должности т. Цюрупу; г) Назначить и.о. наркомфина т. Брюханова, освободив т. Сокольникова от обязанности наркомфина и назначив его замом пред[седателя] Госплана; д) Замом т. Брюханова по НКФину назначить т. Шейнмана, с назначением одновременно директором Госбанка, освобождением его от обязанностей замнаркомторга и с освобождением т. Туманова от обязанностей директора Госбанка; е) Поручить т. Каменеву внести на утверждение Политбюро кандидатуру своего заместителя по Наркомторгу, обсудив возможность использования для этой цели т. Фрумкина; […] з) Удовлетворить просьбу т. Каменева о предоставлении ему 3-недельного отпуска, отложив на этот срок проведение в советском порядке постановления о его назначении наркомторгом»[1131]. Таким образом, персональный состав СТО СССР был изменен настолько серьезно, что его работа по итогам подобной «рационализации» не могла не быть дезорганизована, а политическое лицо органа в целом не могло не выглядеть бледно в глазах партийного и государственного планктона. Особо следует выделить пункт «ж»: «Пополнить комиссию Политбюро по центральным учреждениям заместителями т. Рыкова (Цюрупой, Рудзутаком и Куйбышевым. – С.В.), назначив председателем этой комиссии т. Рыкова. Поручить комиссии представить в 2-недельный срок в Политбюро свои соображения о составе СТО»[1132]. Работа новых руководителей Совета труда и обороны ставилась под бдительный контроль Политического бюро.

В конечном итоге из четырех членов Политбюро, принявших участие в заседании 11 января 1926 г., генеральную линию партии представляли только двое – И. В. Сталин и А. И. Рыков. Если бы Л. Б. Каменев предвидел 1 января 1926 г., на какую должность его определят Сталин с Рыковым, он бы, вероятно, не попросил об отставке. Как видно из протокола, Л. Б. Каменева на несколько месяцев 1926 г. сделали наркомом внешней и внутренней торговли – очевидно, из сталинского сарказма-садизма. Для человека, чье политическое убиение во многом было связано с вопросом об экспортно-импортном плане, новое назначение было некоей разновидностью изощренной пытки. Да и наркомат в это время был участком государственной работы откровенно провальным. На посту наркома внешней и внутренней торговли Л. Б. Каменев сменил А. Д. Цюрупу, пониженного в свою очередь до заместителя наркома, что означало одновременное ослабление позиций этих партийных деятелей в государственном аппарате. На заседании И. В. Сталин попытался навязать пост наркома земледелия Г. Е. Зиновьеву – тот черкнул Л. Б. Каменеву: «Тебе надо сказать (кроме всего прочего): если Сокольн[иков] не может быть наркомом фин[ансов], то я тем более не могу быть наркомземом. И тут, и там нужна полнейшая (100-процентная) поддержка со стороны ПБ и 100-процентное доверие. У меня [их] нет. / Говори сразу после Сталина. Важно, чтобы Тр[оцкий] увидел, что это политический союз»[1133]. В рамках доведения до среднего звена партийных и советско-хозяйственных руководителей (главным образом, тех членов ЦК, которые находились на практической работе в СНК и СТО СССР) решения Политбюро, дезорганизовавшего устоявшийся порядок работы и напомнившего наркомам их реальное место в советской политической системе, пунктом «и» предписывалось: «Вопрос в целом проголосовать опросом по телеграфу всех членов ЦК, предоставив членам и кандидатам Политбюро в суточный срок представить в Секретариат ЦК свои предложения против решения Политбюро для рассылки членам ЦК»[1134]. Уважаемый читатель, Вы можете понять, что скрывается за данным набором слов? Я лично – нет. Выражаясь по-ленински, «Жила-была старица под зеленым дубом. Пошла в баню париться – братья, возликуем! И, как баба умная, взяла пук мочала. Сказка эта длинная – начинай сначала»[1135]. Видимо, речь все-таки шла об апелляции к пленуму ЦК ВКП(б), на которую имел полное право Г. Е. Зиновьев как член Политбюро.

Очевидно, к 12 января 1926 г. Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев составили тексты своих обращений к цекистам. Г. Е. Зиновьев предложил оставить Л. Б. Каменева в Совете труда и обороны заместителем А. И. Рыкова, сохранив Г. Я. Сокольникова на посту наркома финансов СССР. Л. Б. Каменев назвал свое назначение на пост наркома торговли «абсолютно нецелесообразным», сопроводив критическую оценку кадрового решения Политбюро серьезным аргументом: аппарат Наркомата внешней и внутренней торговли СССР «находится в полном разложении. Красин сегодня уезжает в Англию, Шейнман назначен в Госбанк. Я дела абсолютно не знаю, а с выбытием из наркомата указанных товарищей мне не у кого даже учиться и заимствовать опыт. Хозяйственное положение республики таково, что правильное и уверенное руководство операциями по внешней и внутренней торговле приобретает решающее значение. Мое назначение в данных условиях (высылки Красина на дипломатическую работу. – С.В.) не обеспечивает ни того, ни другого. Оно не соответствует поэтому ни интересам государства, ни правильному использованию моих сил и моего опыта, который относится к другой области»[1136]. И. В. Сталин еще не успел озвучать свою светлую [мысль] о том, что «незаменимых нет», а ЦК ВКП(б) прекрасно знал о незаменимости Л. Б. Красина, возглавлявшего аппарат внешней торговли, независимо от формального названия должности (нарком внешней торговли или заместитель руководителя объединенного Наркомата внешней и внутренней торговли СССР). Члены Центрального комитета вполне могли прислушаться к заявлению Л. Б. Каменева, если бы прагматические соображения он не сопроводил сомнительной скромности заявлением об отсутствии «личных данных» для решения «оперативных, организационных и административных задач», стоявших перед Наркоматом торговли[1137]. Подчеркнутая готовность проводить «линию партии и ЦК» на «любом государственном посту», который соответствовал бы «силам» и «опыту»[1138] Каменева, по всей видимости, только насторожила членов ЦК. 13 января Секретариат ЦК ВКП(б) организовал опрос цекистов по постановлению Политбюро, предложениям Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева, а также составленным И. В. Сталиным и разосланным Секретариатом от имени Политического бюро разъяснениям «главнейших мотивов, которые побудили Политбюро принять это решение»[1139]. Таковыми были названы: «1) необходимость достижения большего единства в работе СНК и СТО. Это единство может быть достигнуто путем введения Председателя СНК т. Рыкова в состав СТО и слияния должностей пред[седателей] СНК и СТО. 2) Дискуссия […] на [XIV] съезде […] не должна приводить к тому, чтобы группа членов партии, стоявшая в оппозиции к большинству съезда, была лишена возможности участвовать в ответственной советской работе, но вместе с тем создавшаяся на съезде обстановка вынуждает использовать способности и опыт в советской работе т. Каменева и т. Сокольникова на других постах. Тов. Каменев во всей своей предыдущей работе в СТО ознакомился со всеми вопросами рынка и внешней торговли и теми опасностями, которые грозят государственному хозяйству со стороны рынка. В качестве пред[седателя] комиссии СТО по хлебо-экспорту [Каменев] фактически руководил заготовительно-экспортной кампанией. Знакомство с этим отразилось во всех выступлениях т. Каменева. Политбюро считает целесообразным использовать опыт и знания т. Каменева [на] более ответственном для настоящего момента участке хозяйственной работы – руководстве Наркомторгом. При этом т. Каменеву, конечно, нужно оказать всемерное содействие по составлению такой коллегии, которая помогла бы ему справиться с организационными и оперативными задачами Наркомторга (иными словами, Политбюро признало, что заменить одного Красина могла лишь целая коллегия наркомата, составленная из ответственных работников. – С.В.). 3) Тов. Сокольников, руководивший на протяжении нескольких лет Наркомфином, приобрел большой опыт и обнаружил значительные способности в области планирования всего хозяйства в целом и увязки его отдельных частей (поэтому Сокольникова следует снять и направить на другой участок работы. – С.В.). Эти способности т. Сокольникова будут полностью использованы в Госплане, значение и роль которого должны (но не обязаны. – С.В.) возрасти в переживаемый нашим хозяйством (под влиянием, в т. ч., дезавуирования постановлений СТО СССР и срыва договоров с иностранными фирмами. – С.В.) период. Перед Госпланом стоят важнейшие финансовые планы, так что и в этой специальной области опыт т. Сокольникова будет использован партией (видимо, Сталин, как и Каменев, недоучел, что дополнительные разъяснения в подобных случаях лишь усиливают сомнения в целесообразности самих предложений. – С.В.)»[1140]. Судя по последующему тексту, остальные перемещения ответственных советских работников «сколько-нибудь серьезных возражений при обсуждении в Политбюро не вызвали»[1141], хотя, очевидно, ключевым все же является местоимение «сколько-нибудь»[1142]. Разъяснения большинства Политбюро дают представление об аргументах, которые Сталин с Рыковым приводили на самом заседании Политбюро. Как и следовало ожидать, члены ЦК (и ЦКК) ВКП(б) аргументам Зиновьева и Каменева не вняли. Весьма показательной стала реакция Г. К. Орджоникидзе: «Не возражаю»[1143]. В условиях трех предложений: 1) Политбюро, 2) Зиновьева, 3) Каменева – такая формулировка наводит на мысль о невнимательном чтении послания. Непонятно, против чего, собственно, «не возражал» Серго: против решения Политбюро, против зиновьевского предложения об оставлении в Совете народных комиссаров Каменева заместителем председателя или, может быть, против просьбы Каменева о предоставлении ему другого поста? И это «не возражал» против трех предложений, два из которых исключают третье, видный партийный деятель, давно определившийся в своих политических пристрастиях и обладавший в то время значительным авторитетом в руководящем партийном ядре. Стоит ли сомневаться, что сталинские креатуры в ЦК согласились с Политбюро, не глядя в текст телеграммы Секретариата?

29 января 1926 г. в дополнение к совмещению А. И. Рыковым председательских постов в СТО и СНК СССР и изменению персонального состава Совета труда и обороны члены Политбюро опросом назначили, по предложению А. И. Рыкова, управляющим делами СТО СССР – К. Г. Максимова, освободив от работы в Совете И. И. Хлоплянкина, который, по всей видимости, был креатурой Л. Б. Каменева[1144].

После политического поражения Л. Б. Каменева аппаратчики попытались вообще отстранить старого ленинского соратника от работы в Совете труда и обороны. 4 февраля 1926 г., по докладу А. И. Рыкова, Политбюро вынужденно выпустило разъяснение, «… что с заменой председателя в СТО (совмещение председательских постов в Совете труда и обороны и Совете народных комиссаров наконец назвали своим именем. – С.В.) т. Каменев остается членом СТО с правом решающего голоса»[1145]. Возможно, имело место и раскаяние А. И. Рыкова, поскольку при нем склоки наркомов в Совете труда и обороны и Политбюро вышли на новый, качественно иной, уровень – с апелляциями в ЦКК ВКП(б) [1146]. Как в басне И. А. Крылова: «А вы, друзья, как ни садитесь, Все в музыканты не годитесь».

Подрывом авторитета Совета труда и обороны было окончательно расшатано и без того хрупкое здоровье А. Д. Цюрупы – по предложению А. И. Рыкова, ленинского наркома отправили в двухмесячный отпуск, «ассигновав на его лечения необходимые средства»[1147]. 15 апреля 1926 г. А. Д. Цюрупу отпустили на лечение за границу «на срок по указанию врачей»[1148]. Акт гуманизма и прагматизма одновременно: реальный руководить Совета труда и обороны отошел от практической деятельности в самый ответственный период.

23 февраля 1926 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «Постановление Комиссии Политбюро по вопросу о слиянии наркоматов внутренней и внешней торговли», которое избавляло Л. Б. Каменева и насильно вверенный ему наркомат от целого ряда функций: во-первых, изрядная доля прав передавалась союзным республикам, во-вторых, были существенно ограничены возможности наркомата (и, соответственно, наркома) в области внешней торговли: «1. Наркомторг Союза ССР является общесоюзным наркоматом, причем по отношению к внутренней торговле его права ограничиваются директивными функциями. / 2. Руководство регулированием республиканских, областных и местных рынков, работой кооперации и т. п. сосредоточивается в совнаркомах союзных республик. / В союзных республиках сохраняются наркоматы торговли республиканского значения, в отношении которых общесоюзный Наркомторг обладает лишь директивными функциями (курсив наш. – С.В.). / 3. В области внешней торговли, а также заготовки основных экспортных товаров Наркомторг Союза сохраняет права общесоюзного наркомата, в т. ч. и право непосредственных оперативных распоряжений. / Соответствующие наркоматы республик являются в этой сфере работы уполномоченными общесоюзного наркомата. / В области внутренней торговли на Наркомторг Союза возлагается наблюдение за осуществлением установленной политики цен. / 4. Номенклатура заготовляемых продуктов и районы заготовок, на которые распространяются права непосредственных оперативных распоряжений Наркомторга Союза, особо устанавливаются Совнаркомом Союза. / По отношению к тем продуктам, заготовка которых будет передана решениями Совнаркома Союза в непосредственное ведение общесоюзного наркомата, СТО и Наркомторг Союза обязуются предоставить в распоряжение соответствующих республик фонды для удовлетворения нужд и регулирования рынков союзных республик. / К ведению наркомторг[ов] союзных республик относится, в частности: регулирование республиканских, областных и местных рынков, проведение снижения накидок по розничным ценам, наблюдение за торговой деятельностью государственных, кооперативных и частных торговых предприятий общесоюзного, республиканского, областного и местного значения; управление торговыми предприятиями, подведомственными наркомторг[ам] республиканского и местного значения, рассмотрение и внесение на утверждение законодательных органов уставов государственных торговых предприятий, акционерных обществ и других организаций республиканского и местного значения»[1149].

В общем и целом, состоялась обыкновенная замена Л. Б. Красина на Л. Б. Каменева – и снятие одного из главных совнаркомовских оппозиционеров еще по XII съезду РКП(б) 1923 г., когда по иронии судьбы пришлось выступить единым фронтом Г. Е. Зиновьеву, И. В. Сталину, Л. Б. Каменеву и даже Л. Д. Троцкому. Политбюро получило возможность держать руку на пульсе хозяйственных органов, а заодно постоянно давать ценные указания непосредственно Л. Б. Каменеву. Так, 4 марта 1926 г. Политбюро, заслушав доклад новоиспеченного наркома «О выполнении экспортно-импортного плана», обязало рассмотреть данный вопрос Совет труда и обороны для доклада на следующем заседании ПБ[1150]. На следующем заседании, состоявшемся 11 марта, Политбюро заслушало доклад Л. Б. Каменева, А. И. Рыкова, Н. П. Брюханова, Ф. Э. Дзержинского и директора-распорядителя Экспортхлеба С. Г. Брона, утвердило постановление СТО СССР и поручило Совету «на следующем же заседании рассмотреть вопрос о выполнении валютного плана». Кроме того, Политбюро признало «необходимым скорейшее внесение квартального экспортно-импортного и валютного плана на 3-й квартал на рассмотрение Политбюро ЦК»[1151].

После XIV съезда ВКП(б) Политбюро, уже будучи признанным центром по принятию экономических решений, вовсю диктовавшим свою волю советскому правительству, стало передавать в СТО СССР те вопросы, от решения которых считало необходимым уклониться. Так, 25 февраля 1926 г. в ходе обсуждения больного для всех ведомств вопроса о сокращении расходов В. В. Куйбышев заметил Г. Л. Пятакову: «Если [на заседание Политбюро] пригласить всех тех, у кого бюджет сокращается, вы [встретите возражения] всех ведомств. Нужно установить общую цифру […], а распределение сокращений […] следует передать в СТО»[1152] – с тем, чтобы все претензии были именно к этому органу.

1 апреля 1926 г. Политбюро, рассмотрев вопрос «О плане работ ПБ и пленума ЦК на 1926 г.», постановило: «Утвердить в основном предложенный Секретариатом ЦК план работы Политбюро и пленума ЦК на 1926 г. и внести его на обсуждение пленума, с тем, чтобы окончательные сроки постановки вопросов по плану были установлены на первом заседании Политбюро по окончании пленума, по согласовании их с СНК и СТО»[1153]. Как видим, Политбюро даже «тактично» воздержалось от уточнения, что т. н. согласование оно намерено проводить, по большому счету, в ультимативном порядке. 14 мая, даже без вынесения важного вопроса на заседание, Политбюро опросом приняло решение «О порядке представления материалов по плановым вопросам»: «1. По всем вопросам плана работ ПБ и пленума ЦК доклады и содоклады представляются в Секретариат ЦК в письменном виде. 2. Доклады и содоклады должны быть сжаты (не более 10–12 стр.) и заключать в себе: а) краткий доклад, б) выводы, в) решения сов[етских] органов (СТО, СНК) [курсив наш, обратите внимание на последовательность перечисления. – С.В.], г) проект постановления ПБ. 3. Материалы предоставляются в Секретариат не позже, чем за неделю до дня заседания ПБ, и рассылаются членам ПБ за пять дней до заседания»[1154]. Таким образом, четко устанавливалось: по вопросам, включенным в план работы де-факто высшего партийного органа, решения правительственных органов отныне представляли собой не более чем проекты.

9 апреля 1926 г. И. В. Сталин в «Докладе о плане работ Политбюро и пленума ЦК», напомнив цекистам об апрельском решении 1923 г. установить плановый порядок работы Политбюро и о том, что «дело [это] прервалось», заявил: «теперь […] вопрос о плановой работе Политбюро и пленума ЦК приобретает особое важное значение для нас (цекистов. – С.В.). Ввиду этого мы должны разрешить этот вопрос во что бы то ни стало»[1155]. Генсек логично заметил, что ограничиться таким планом, который был утвержден в 1923 г., ЦК в новых условиях не может: «Мы должны пойти дальше и охватить по возможности все важнейшие узловые вопросы нашей хозяйственной жизни, если мы в самом деле думаем руководить политикой в стране. Исходя из этого, мы (кто именно, на пленуме ЦК Сталин не уточнил. – С.В.) решили положить в основу плана работы Политбюро и пленума ЦК две основных точки зрения. Первая […] состоит в том, чтобы обеспечить Центральному комитету своевременное рассмотрение вопросов об основных общехозяйственных планах на будущий [19]26/27 год, […] имеющи[х] отношение к контрольным цифрам народного хозяйства на будущий год, к хлебофуражному балансу, к пятилетнему плану промышленного строительства, к плану электрификации и т. д. Вторая точка зрения состоит в том, чтобы обеспечить Центральному комитету, во-первых, проверку исполнения данных ранее директив партии по важнейшим отраслям управления, и, во-вторых, выработку новых директив на основе практического опыта, накопленного за последнее время в центральных и местных учреждениях. Сюда войдут вопросы хозяйственного, советского, военного и партийного строительства»[1156].

План работы состоял из 9 групп вопросов: «Первая группа охватывает вопросы чисто планового характера. Вторая группа охватывает вопросы промышленного строительства и практики этого строительства. В этой группе вопросов обращает на себя внимание Главметалл и военная промышленность. Ставя эти вопросы, мы имели в виду подвергнуть проверке практику двух важнейших объединений – Главметалла и Военпрома. Третья группа вопросов охватывает вопросы нашей кредитной сети и финансов. Четвертая группа – вопросы нашей торговли, внутренней и внешней (и деятельности наркома Каменева. – С.В.). Пятая группа вопросов задевает, главным образом, те каналы хозяйственной жизни в городе и деревне, где прежде всего гнездится частный капитал: […] вопросы об акционерных компаниях, о концессиях, вопросы наемного труда в деревне, [о] частном капитале в торговле и промышленности и т. д. Шестая группа касается вопросов по преимуществу профессионального строительства. Седьмая группа охватывает вопросы советского строительства в городе и деревне, включая […] вопросы, касающиеся нашей армии. Восьмая группа охватывает вопросы кооперативного строительства, включая сюда совхозное и колхозное строительство. Девятая группа касается докладов трех наиболее важных партийных объединений и охватывает вопросы внутрипартийной демократии (цекисты настолько привыкли к диктату узкой группы вождей, что даже не обратили внимание: внутрипартийная демократия рассматривалась Сталиным в качестве составной части плана работ Политбюро. – С.В.) и взаимоотношений между партийными и государственными организациями»[1157]. По заявлению генсека, были даже «попытки» расширения «круга вопросов в плане работы», но все те же «мы» их отклонили в связи с серьезным ограничением «во времени»[1158]. Сталин пояснил: «До конца года остается всего девять месяцев. За это время мы будем иметь 36 обычных заседаний Политбюро, а между тем вопросов поставлено 40. Если принять во внимание, что каждый из этих узловых вопросов обычно занимает у нас целое заседание, то станет ясн[о], что мы не имеем возможности слишком расширяться в смысле включения новых вопросов. Следует также иметь в виду, что в план работы Политбюро не вошли вопросы, касающиеся Наркоминдела, Наркомпроса и другие вопросы текущего или апелляционного характера»[1159], которых «будет немало»[1160].

Закончив с намеченным планом работ Политбюро, Сталин перешел к пленуму ЦК: «Вопросов, переходящих на рассмотрение пленума, по плану – 18. Всего заседаний пленума до конца года будет у нас не более четырех. Стало быть, на каждое заседание пленума приходится более, чем четыре вопроса. Поскольку мы вопрос о транспорте не успели рассмотреть на этом заседании, придется к 18 вопросам добавить еще один вопрос […]. Ясно, что и здесь мы страшно ограничены временем», поэтому «план работы Политбюро и пленума более, чем насыщен вопросами»[1161]. К сожалению, генсек не сгруппировал те вопросы, которые были запланированы для пленума ЦК ВКП(б), однако и 9 групп вопросов, намеченных для Политбюро, вполне достаточно, чтобы сделать вывод: высшее большевистское руководство намеревалось полностью подмять под себя советское правительство. Естественно, увязка работы Политбюро ЦК ВКП(б), с одной стороны, и СНК и СТО СССР – с другой, не могла состояться в одночасье. «Сроки для прохождения вопросов по плану, обозначенные в плане работы Политбюро и пленума, нельзя считать твердыми. Твердые сроки можно будет установить лишь по согласованию с Совнаркомом и СТО», – указал Сталин на реальную проблему и добавил для проформы: «Мы не могли провести это согласование до утверждения пленумом плана работы. Если теперь представленный план работы будет утвержден пленумом, придется поручить Политбюро согласовать окончательные сроки рассмотрения вопроса с Совнаркомом и СТО»[1162]. Более того, И. В. Сталин использовал и февральское 1923 г. предложение Е. А. Преображенского о переходе Политбюро к системе комиссий. Теперь И. В. Сталин заявил, что в плане работ имелись вопросы, «…которые не могут быть проработаны отдельными ведомствами и для проработки которых придется создать широкие комиссии с участием ведомств и местных работников»[1163]. Среди таковых генсек назвал вопросы: «об итогах перевыборов в Советы», «об акционерных компаниях» (видимо, по ошибке, поскольку второй упоминался в пятой группе вопросов плана Политбюро), «об итогах применения наемного труда и аренды в деревне, вопрос о частном капитале в торговле и промышленности, вопрос о строительстве РСФСР и т. д.»[1164] Сталин считал очевидным, что для проработки таких вопросов Политбюро придется сформировать «ряд широких комиссий с участием местных людей», поставив им двух-трехмесячный срок[1165]. Пленум ЦК предложенный план работ Политбюро и свой собственный утвердил; «твердые сроки рассмотрения вопросов по плану» поручил «установить Политбюро, по согласовании их с СНК и СТО»[1166], что и требовалось И. В. Сталину и А. И. Рыкову.

Если Л. Б. Каменева отстранили от руководящей работы в Совете труда и обороны, сохранив в качестве рядового члена – для обеспечения нормальной работы этого органа в отсутствие находившегося на лечении А. Д. Цюрупы, то Г. Л. Пятакова, в условиях активизации политической деятельности Л. Д. Троцкого, вступившего в блок с потерпевшими на XIV съезде ВКП(б) поражение Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым, напротив, попытались связать грузом ответственности за судьбу хозяйственной жизни страны – в СТО СССР. Об этом – диалог Ф. Э. Дзержинского и А. И. Рыкова[1167] от 5 апреля 1926 г.:

«– Я очень дорожу Пятаковым, – сразу заявил прагматик Дзержинский, характеризуя своего заместителя по ВСНХ СССР, – но ввиду его конспирации с Каменевым я готов от него отказаться, если мне дадут зама на Промплан. Не согласились ли бы Вы отдать Смилгу? [Дзержинский и Смилга, делая совместные доклады по вопросам взаимодействия РВСР и ВЧК, в т. ч. по линии военной контрразведки, сработались еще в Оргбюро в 1919 г. – С.В.]

– Но не с заменой Пятаковым? – уточнил Рыков.

– Нет. Пятакову надо дать работу не на хозяйственном поприще, – пояснил Дзержинский, уставший от многочисленных конфликтов и собственных истеричных требований об отставке.

– По-моему, пока ничего не нужно делать. С Пятаковым в хозяйстве крупных разногласий, чем дальше [без Каменева. – С.В.], тем будет меньше. Они (Пятаков и Троцкий) делают попытку повести за собой Каменева – Зиновьева в борьбе “за власть” [вроде бы в Политбюро боролись исключительно за идеи. – С.В.]. Это он будет делать в гораздо большей степени, если его освободить от нагрузки»[1168].

Не особенно дальновидный А. И. Рыков на этот раз обнаружил свойство гениального стратега, считая целесообразным решение сразу двух задач: кадрового обеспечения хозяйственного развития страны и одновременно нейтрализации политической угрозы, которую представлял собой конкретный партийный организатор.

6 апреля 1926 г. на пленуме ЦК ВКП(б) Л. Б. Каменев позволил себе мрачную шутку, перебив председателя цековской комиссии по транспорту Я. Э. Рудзутака. Он доложил цекистам о невозможности комиссии закончить работу к пленуму: «…избранная комиссия умерла естественной смертью, потому что большинство ее членов или уже не существует, или никакого отношения к транспорту уже не имеет – т. Фрунзе умер, т. Каменев как Председатель СТО…» Л. Б. Каменев перебил докладчика, под отнюдь не дальновидный смех собравшихся добавив: «Умирать не собираюсь!»[1169] Правленая стенограмма, правда, куда красноречивее свидетельствует о том, во что вылились партийные эксперименты с советско-хозяйственным руководством: «…т. Каменев перешел из СТО в Наркомторг, член комиссии т. Цюрупа сейчас не может участвовать в комиссии, т. Лепсе большей частью находится вне пределов [Советского] Союза и тоже не может участвовать в заседаниях комиссии»[1170]. Л. Б. Каменева и А. Д. Цюрупу заменил в новом составе комиссии Г. М. Кржижановский[1171].

Как следует из выступления А. И. Рыкова, давление партии на государственный аппарат в это время нарастало повсеместно. Бюджет одного из столичных районов, утвержденный Центральным комитетом, вначале вдвое увеличил Московский комитет, а потом еще раза в полтора увеличил сам район – «получилось» в общей сложности «увеличение от ЦК до района раза в три-четыре»[1172]. В одной из союзных республик почти половина резервного фонда, который был установлен для расходов, непредвиденных в росписи доходов и расходов, «перекочевала от председателя СНК к секретарю ЦК этой республики»[1173] – по итогам утверждения партийного бюджета. Аналогичные процессы происходили «в губерниях и районах»[1174]. «Конечно, нет у нас председателя исполкома, настолько “бестактного”, чтобы отказать секретарю губкома, – поведал Рыков. – Когда я одного председателя исполкома за это ругал, он ответил: “Я сам себе не враг” (смех). То же самое часто происходит и в отношениях с хозяйственными органами. У т. Дзержинского имеется целая папка необычайно комических документов. Я приведу один пример из практики Сибири, город Барнаул. От местной конторы Солесиндиката потребовали, чтобы она вошла в общество “Долой неграмотность! ” и внесла соответствующее количество денег. В конце “письма-требования” чрезвычайно деликатно сказано: “В дальнейшем желательно, чтобы вы брали меньший срок времени на раздумывание этого вопроса” (смех)»[1175]. Председатель Совнаркома пояснил, что подобных документов у председателя ВСНХ СССР имелось «целое множество», причем далеко не все они были написаны в «столь партийно-деликатной форме»[1176]. А. И. Рыков мог сколько угодно требовать положить конец залезанию партийных органов в государственный бюджет со ссылками на нужды индустриализации[1177], требовавшие создания «материального костяка социализма»[1178]. И. В. Сталин мог гордиться достигнутым: играя на противоречиях в верхах и мастерски перетасовывая кадры через Секретариат, он полностью провел свердловскую установку 1918 г. на тотальный контроль партийных органов над государственными.

Сделать оставалось совсем немного, учитывая, что на этом же пленуме ЦК были заложены предпосылки для сближения Л. Б. Каменева с Л. Д. Троцким[1179], хотя, как справедливо отмечали сторонники сталинско-бухаринского большинства, «…еще совсем недавно т. Каменев в вопросах планирования усиленно воевал с т. Троцким»[1180]. Более того, с критикой новой позиции Л. Б. Каменева и предложением «объявить решительную [войну] против разложения единства в наших (старых большевиков. – С.В.) рядах, против таких попыток блокировки»[1181] выступил даже Г. М. Кржижановский. Это не было с его стороны предательством: ознакомившись с предложениями Каменева, Кржижановский счел «принципиально гораздо более выдержанной» позицию Троцкого[1182].

Завершилось все скандалом на утреннем заседании 8 апреля, связанным с выступлением Г. Е. Зиновьева[1183]. Пленум ЦК ВКП(б) в целом показал, что Л. Б. Каменев вряд ли надолго удержится и на посту наркома, поскольку, как образно заявил на вечернем заседании 9 апреля в ходе обсуждения вопроса о хлебозаготовительной кампании И. Т. Смилга, «…нарком т. Каменев значительно правее, чем т. Каменев-политик»[1184]. На пленуме у Л. Б. Каменева разгорелся конфликт с А. И. Рыковым. Председатель Совнаркома несправедливо обвинил бывшего председателя СТО СССР в том, что «Каменев создал неосуществимый и раздутый»[1185] экспортно-импортный план, а сам Рыков якобы «… до XIV съезда партии никакого отношения к Совету труда и обороны и обсуждению» экспортно-импортного плана «в советским порядке не имел»[1186]. Л. Б. Каменев отрезал под цекистский смех: «И я тоже!»[1187] Цекистов позабавило заявление Председателя СТО СССР о том, что он не имел отношения к работе возглавляемого им органа, частью позабыв, а частью и действительно не ведая, что экспортно-импортный план представлял собой продукт творческой деятельности, с одной стороны, А. Д. Цюрупы в Госплане и СТО СССР и, с другой – Политического бюро ЦК ВКП(б) и, в частности, А. И. Рыкова[1188].

Между Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым, с одной стороны, и А. И. Рыковым – с другой, практически сразу развернулись настоящие баталии. От уважительного отношения Рыкова к Каменеву, которое чувствовалось в стенограмме заседания Политбюро от 2 ноября 1925 г., весной – летом 1926 г. не осталось и следа. В апреле – июле 1926 г. состоялось столкновение между сталинско-бухаринской группой и бывшими вождями Новой оппозиции (теперь двумя из трех вождей Объединенной оппозиции) по поводу публикации ленинских документов, компрометировавших «коллективных руководителей» 1920-х годов[1189]. Не позднее 16 апреля Рыков внес предложение о рассылке членам и кандидатам в члены ЦК и ЦКК письма основателя партии с требованием об исключении Зиновьева и Каменева из партии за публичные выступления против вооруженного восстания, а те выставили встречные обвинения[1190]. Примирение сторон стало невозможным, равно как и совместная сколь-нибудь плодотворная практическая деятельность двух медведей в одной берлоге – советско-хозяйственном аппарате.

Когда же наступил Юрьев день для закрепощенного генеральной линией партии Совета труда и обороны? Очевидно, 20 мая 1926 г., когда по докладу А. И. Рыкова Политбюро утвердило[1191] «Предложения Комиссии ПБ ЦК ВКП по вопросу об упорядочении работы центральных учреждений СССР» (см. Документальное приложение, № 9).

В соответствии с этим документом Политбюро обязалось систематически, один раз в две недели, заниматься вопросами высших правительственных органов. Совет труда и обороны фактически перестал быть «вторым правительством» и превращался в рабочий орган СНК СССР. Специально подчеркивалось: все постановления СТО СССР могут быть опротестованы в союзном Совнаркоме.

Административно-финансовая комиссия и Комиссия законодательных предположений сливались в Комиссию по подготовке вопросов, поступающих на рассмотрение Совета народных комиссаров и Совета труда и обороны, которую должен был курировать один из заместителей председателя СНК СССР.

В составе Управления делами СНК СССР предписывалось образовать «два мощных (мощных не по штатам, а по квалификации) Секретариата: Совета народных комиссаров Союза и Совета труда и обороны». Это принципиально важный момент: создание специального вспомогательного аппарата СТО СССР окончательно ставило крест на ленинских принципах организации Совета обороны (см. Документальное приложение, № 9).

Еще 29 апреля 1926 г. Политбюро в составе членов К. Е. Ворошилова, Г. Е. Зиновьева, М. И. Калинина, В. М. Молотова, И. В. Сталина и М. П. Томского при кандидатах Л. Б. Каменеве, Я. Э. Рудзутаке и Н. А. Угланове (кандидаты, как и полноправные члены, принимали участие в голосовании)[1192], а также ряде членов и кандидатов в члены ЦК, в т. ч. из хозяйственных руководителей, заслушало доклад Я. Э. Рудзутака «О составе СТО» и утвердило предложенный комиссией ПБ по увязке работ центральных учреждений следующий состав Совета труда и обороны: «1) Рыков; 2) Рудзутак; 3) Цюрупа; 4) Куйбышев; 5) Кржижановский (с заменой Смилгой и Сокольниковым); 6) Дзержинский (с заменой Пятаковым); 7) Каменев (с заменой Фрумкиным); 8) Ворошилов (с заменой Лашевичем); 9) Брюханов; 10) Шейнман; 11) Смирнов А. П.; 12) Шмидт; 13) Томский (с заменой Владимировым)»[1193]. Кроме того, Политбюро сменило руководство ЦСУ СССР, удовлетворив требования И. В. Сталина, направленные на подрыв выкладок Л. Б. Каменева по хозяйственному строительству[1194].

Г. Л. Пятаков, который был членом Совета труда и обороны с 1923 г., понижение в статусе воспринял, по выражению Ф. Э. Дзержинского, «очень болезненно»[1195] и около 31 мая 1926 г.[1196] попросил освобождения от новой должности в СТО СССР. Точный текст обращения заместителя председателя ВСНХ СССР и заместителя члена СТО СССР к своему руководителю: «Я за обедом выпил рюмку водки, проспал час […] и немного отошел. Был в совершенном бешенстве, однако уже в спокойном состоянии решил, что мне в СТО ходить не стоит – это вредно для пользы дела, ведь я видел, как Шейнман и Рудзутак буквально голосовали “назло”; Фрумкин воздержался. Если так, то это вредно, что я стою во главе промышленности в качестве Вашего помощника. Вам надо найти другого. Я же пойду председателем В[сероссийского] т[екстильного] т[реста] – ей-ей, так будет лучше. Я не могу работать в таких условиях, и работа от этого страдает, ибо: 1) в СТО ко мне явное недоверие; 2) […] у меня опускаются руки и не может быть той энергии в работе, которая нужна. Я это говорю не в состоянии запальчивости и не “назло”, а совершенно серьезно. Завтра получите мое официальное прошение»[1197]. Сталинское пополнение персонального состава СТО СССР начало играть свою роковую для этого органа роль.

1 июня обеспокоенный Ф. Э. Дзержинский даже предложил А. И. Рыкову и В. М. Молотову пересмотреть решение о понижении Г. Л. Пятакова и восстановить его в СТО СССР в качестве постоянного члена. «…безусловно, т. Пятаков как один из немногих наших экономистов на практике представляет из себя самостоятельную ценность, сколько бы и каких бы уклонов у него не было и в прошлом, и в настоящем, – рассуждал Дзержинский и признавал: – В этом отношении он, несомненно более ценен, чем я, для СТО. Уклоны же его для СТО никоим образом не опасны. Они могли бы быть более опасны для ВСНХ – при его замстве председателя ВСНХ – если бы он вел на практике, при руководстве (здесь и далее в цитате подчеркивания наши. – С.В.) промышленностью линию; но это, к счастью, не так. В ВСНХ т. Пятаков в своей практической работе, безусловно, лоялен и […] к директивам партии, и […] к постановлениям СТО и СНК. Тов. Пятаков свой троцкистский, или свой самостоятельный, или блочный уклон проявляет в своей политической деятельности вне работы в ВСНХ. Об этом я знаю не только из заявлений самого т. Пятакова, но и из своих (и других товарищей) непосредственных наблюдений»[1198]. Ф. Э. Дзержинский понимал, что отстаивать интересы государственной промышленности в СТО СССР он один, недостаточно хорошо разбираясь в финансовых вопросах, попросту не сможет[1199]. Предложение Дзержинского товарищи по высшему руководству ВКП(б) не приняли[1200]. Как партийное (В. М. Молотов и стоящий за ним И. В. Сталин), так и объединенное правительственное (А. И. Рыков) руководство было готово, во избежание политических осложнений, пожертвовать нормальной работой Совета труда и обороны даже тогда, когда политическое значение этого органа, как следует из писем Г. Л. Пятакова и Ф. Э. Дзержинского, кануло в Лету.

14 июля 1926 г. члены ЦК ВКП(б) могли убедиться в «эффективности» совместной работы Ф. Э. Дзержинского и Г. Л. Пятакова на очередном пленуме. Председателя ВСНХ СССР «несколько удивило» выступление его заместителя, которое оказалось «совершенно неожиданным»[1201]. Дзержинский заявил, что «возбужденный т. Пятаковым вопрос не может быть» пленумом ЦК «деловито рассмотрен без предварительной его разработки именно в ВСНХ, от которого в значительной степени и зависит решение этого вопроса. Тов. Пятаков является моим помощником по ВСНХ – он отлично знает, что с первого дня моего вступления в ВСНХ я непосредственно занимаюсь и руковожу (курсив наш. – С.В.) вопросом о заработной плате и труде. Тов. Пятаков требует от пленума Центрального комитета и Центральной контрольной комиссии указаний в то время, когда Высший совет народного хозяйства этого вопроса не проработал в достаточной мере и не может представить тех данных и тех цифр, от которых и зависит то или другое решение данного вопроса»[1202]. Помимо фактического выступления наперекор Ф. Э. Дзержинскому Г. Л. Пятаков на пленуме ЦК ВКП(б) умудрился предпринять грубое вторжение в компетенцию Политбюро, на что ему и указал Дзержинский, состоявший в этом органе кандидатом: «…т. Пятакову известно, что на повестке Политбюро в его плановой работе стоит вопрос относительно политики зарплаты и перспектив на будущий год и вопрос этот стоит в июльской повестке. Этот вопрос сейчас заканчивается в проработке и у нас, в ВСНХ и НКТруде, и будет рассмотрен Политбюро после необходимой проработки с цифрами в руках. Если говорить о политическом значении этого вопроса, то для всякого ясно, что оно колоссально и огромно, но для того, чтобы этот вопрос был разрешен, надо предварительно проработать его»[1203]. В решениях рабочих вопросов вместе со своим заместителем как «одним из руководителей ВСНХ»[1204] Ф. Э. Дзержинскому приходилось апеллировать к Политбюро[1205] – такое положение сложно признать нормой, однако всецело виновное в этом высшее руководство ВКП(б), судя по сталинскому выступлению[1206], было вполне удовлетворено сложившимся порядком. Будучи арбитром в деловых спорах ВСНХ, Госплана и СТО СССР, Политбюро твердо держало руку на пульсе советско-хозяйственного аппарата, не позволяя экономическим вопросам становиться политическими (с точки зрения марксистско-ленинской теории – откровенный нонсенс). 14 июля на пленуме ЦК ВКП(б) от серьезных политических обвинений Г. Л. Пятакова, вызвав огонь на себя, спас Л. Д. Троцкий[1207]. Пленум, правда, не удовлетворил предложение Г. Л. Пятакова вставить вопрос о зарплате в свою повестку дня[1208], однако никаких выводов из конфликта Ф. Э. Дзержинского со своим заместителем также не сделал. Очевидно, фраза о блоке «Пятаков и Троцкий» в переговорах Ф. Э. Дзержинского и А. И. Рыкова от 5 апреля отнюдь не свидетельство шпиономании первого.

Поскольку мы подходим к последним дням жизни и деятельности Ф. Э. Дзержинского, представляется уместным сделать небольшое отступление и рассказать о том, что новых реалиях этот видный партийно-государственный деятель всерьез задумался о необходимости сосредоточения изначальных, военно-политических, функций Совета рабочей и крестьянской обороны – Совета труда и обороны непосредственно в Политбюро. В 1927 г. Х. Г. Раковский вспоминал: «С покойным Дзержинским мы часто говорили о том, что есть тесная увязка между […] Наркоминдел, Реввоенсовет[ом] и ГПУ, к ним можно было бы присоединить ВСН[Х] и НКФ по вопросу, касающемуся специально обороны страны. Дзержинский говорил, что Политбюро должно было бы посвящать периодически специальные заседания работе этих комиссар[иат]ов с точки зрения дипломатической, военной обороны, хозобороны»[1209]. Размышления председателя ВСНХ СССР были абсолютно логичны, однако на шахматной доске бесконечной сталинской партии серьезной фигурой оставался А. И. Рыков, еще не успевший «замараться» в Правой оппозиции. Пока он оставался в силе, радикальное решение вопроса о месте «рабоче-крестьянского» правительства в советской политической системе было невозможно.

А. И. Микоян заявил в своих воспоминаниях об Июльском 1926 г. пленуме ЦК ВКП(б):

«Объединенный пленум ЦК и ЦКК в июле 1926 г. был последним партийным форумом, в котором принимал участие Ф. Э. Дзержинский. Это было время, когда старая троцкистская оппозиция объединилась с новой зиновьевской в одну группировку, развернувшую борьбу против ЦК партии и Сталина. […] Дзержинский участвовал в обсуждении первого вопроса – о хлебозаготовках. Тогда вокруг этого вопроса сосредоточивался весь комплекс экономических и политических противоречий.

По поручению Политбюро ЦК Каменев как нарком внутренней и внешней торговли и кандидат в члены Политбюро делал основной доклад по первому вопросу. Это обязывало его не выражать свои личные оппозиционные взгляды, а проводить линию партии. Он сделал деловой доклад, однако в оттенках его выступления была видна его оппозиционная душа – преобладала критика хозяйственного положения в стране, политики партии (курсив наш. – С.В.). Сразу же после Каменева выступил Пятаков, заместитель председателя ВСНХ Дзержинского и участник троцкистско-зиновьевской группировки. Произвольно используя финансово-хозяйственные расчеты, он пытался доказать, что деревня богатеет чрезмерно, и в этом он видел большую опасность для дела революции; привел много фактов и данных ВСНХ, на основании которых он хотел показать неправильность политики партии в хозяйственной области, продемонстрировать ее неудачи в этом деле.

Дзержинский был раздражен речью Каменева, но особенно его возмутило выступление Пятакова, который фактически сделал содоклад […]. От кого он сделал доклад? От ВСНХ? Не может быть, потому что с Дзержинским Пятаков свое выступление не согласовывал, хотя и должен был это сделать. Получилось, что он сделал содоклад от оппозиции. Это было настолько неожиданно (?! – С.В.) для […] Дзержинского, что вывело его из душевного равновесия. Его особенно возмутило, что с такой речью выступил его заместитель, которому он доверял и с которым работал без разногласий (так в тексте. – С.В.).

Мы сидели с Дзержинским рядом около трибуны. Он мне стал говорить, что больше Пятакова замом терпеть не сможет (Микоян был далеко не первый, кому это говорил Дзержинский. – С.В.) […]. Выступление Дзержинского было резким, острым – он не мог говорить спокойно. Речь его прерывалась частыми репликами со стороны оппозиции – Пятакова, Каменева, Троцкого. Дзержинский доказал, что все те доводы, которые приводила оппозиция, основаны не на фактических данных, а на желании во что бы то ни стало помешать той творческой работе, которую ведут пленум и Политбюро (творческая партийно-политическая и рутинная советско-хозяйственная работа – это отнюдь не одно и то же. – С.В.). Его крайне возмутила реплика Каменева, который, используя самокритику Дзержинского, крикнул: “Вот Дзержинский 45 млн руб. напрасно засадил в металлопромышленность”.

После Дзержинского с резкими речами против Каменева и Пятакова выступили Рудзутак и Рыков. Они оба приводили многочисленные убедительные факты совершенно неудовлетворительной работы Наркомторга, который, как они доказали, не справлялся с возложенными на него обязанностями. Особенно обстоятельно раскритиковал установки оппозиции Рыков.

Это не остановило Каменева. В своем заключительном слове он снова допустил грубые нападки на Дзержинского, который очень близко к сердцу принял эти выпады. Дзержинский почувствовал себя плохо и, не дождавшись конца заседания, вынужден был с нашей помощью перебраться в соседнюю комнату, где лежал некоторое время. Вызвали врачей. Часа через полтора ему стало получше, и он пошел домой. А через час после этого его не стало… Членам ЦК и ЦКК, собравшимся на вечернее заседание, было объявлено о смерти Дзержинского. Заседание было прервано, работа пленума приостановлена.

22 июля состоялись похороны Дзержинского. Весь состав Объединенного пленума провожал гроб с телом Дзержинского от Дома Союзов на Красную площадь…»[1210]

По всей видимости, А. И. Микоян был искренне убежден в том, что Ф. Э. Дзержинского доконал его заместитель[1211]. Однако мемуарное обвинение представляется не вполне обоснованным – хотя бы потому, что «Железный Феликс» по природе своей был человеком нервным, а нервничал он, находясь на руководящей партийной, а затем и советской работе, постоянно. Не случайно вместо конкретных дат А. И. Микоян поставил в своих мемуарах – «в июле 1926 г.»[1212]

Изрядно поизмывавшись над Л. Б. Каменевым, «товарищи» по ЦК ВКП(б) все же освободили его от ненавистного поста наркома внутренней и внешней торговли. В своих воспоминаниях А. И. Микоян указал: «…Через несколько дней после пленума Каменев написал заявление в ЦК, в котором просил освободить его от обязанностей наркома торговли, ибо он с ними не справляется, поскольку не пользуется полной поддержкой со стороны Политбюро и правительства. Он предлагал поставить во главе Наркомторга работника, который мог бы рассчитывать на полную политическую и деловую поддержку ЦК и правительства. Он жаловался, что речь Рудзутака дискредитировала его и как наркома, и как политического деятеля и не нашла возражений со стороны других руководящих работников. При этом он предложил на пост наркома мою кандидатуру. Сталин сразу же сообщил мне в Ростов шифровкой об этом заявлении Каменева и о том, что тот называет меня единственным человеком, который мог бы справиться с обязанностями наркома торговли. Сталин добавил, что отставка Каменева будет неизбежной, что вопрос будет обсуждаться в ближайшие дни, о чем сообщает мне для сведения. Я не могу сказать, что эта шифрограмма была для меня полной неожиданностью: о моем возможном назначении наркомом торговли со мной в Москве уже беседовали члены Политбюро – Сталин, Бухарин и Рыков»[1213]. Иными словами, вопрос был предрешен. Что характерно, сам А. И. Микоян по традиции протестовал против нового назначения: он указал «т. Сталину», что «… В Наркомате внешней и внутренней торговли, где произведено столько реорганизаций и где менялось столько наркомов, – дело остается неналаженным»[1214]. И. В. Сталин, как водится, убедил А. И. Микояна в том, что дела в наркомате обстояли «лучше, чем ты думаешь», Л. Б. Каменев-де не был асом в области торговли и предпочитал оппозиционную деятельность практической работе[1215]. Однако самое заявление новоиспеченного наркома – еще одно свидетельство того, насколько убойный пост довелось занять в момент особого душевного напряжения Л. Б. Каменеву. Лев Борисович с чувством глубокого облегчения сдал 17 августа 1926 г. наркомат, произведя своим пессимизмом (а точнее – информированностью о реальном положении советской экономики) удручающее впечатление на А. И. Микояна. Последний составил краткий конспект потока информации, который обрушил на него фактический лидер Новой оппозиции:

«1. Вы получаете формальную рухлядь.

2. Комиссариат без идеологии и без перспектив.

3. Продукция страны растет, а экспорт сокращается.

4. Причины – потребление в стране растет настолько быстро, что не дает возможности усилить экспорт.

5. Положение настолько безвыходное, что здесь требуются меры, которые не зависят от Наркомторга, которые можно принять за ответственностью всей верхушки партии.

6. Объединение частных торговцев-розничников не представляет никакой опасности. Разговоры о политической опасности от этого – сущие пустяки.

7. Комиссариат не имеет никакого авторитета, его третируют всюду. Отсюда отсутствие уверенности и растерянность работников Комиссариата.

8. Материальное положение Комиссариата катастрофическое.

[Выводы:]

1. Мы идем к катастрофической развязке революции.

2. По всем законам марксизма на девятом году революции не может дело обойтись без глубокого кризиса.

3. Правда, этот кризис в партии наступает раньше, чем в стране. Необходимо дать выход пролетарским тенденциям, надо дать легальную оппозицию»[1216].

Прежде чем перейти к истории Совета народных комиссаров как второго властного центра, скажем еще пару слов о Совете труда и обороны. 5 ноября 1926 г. постановлением Президиума ЦИК СССР было оформлено назначение Г. К. Орджоникидзе, уже занимавшего ответственный пост председателя Центральной контрольной комиссии, наркомом РКИ СССР и одновременно заместителем председателя СНК и СТО СССР, что было явным перебором даже для «сращенного» (почти по Е. А. Преображенскому) партийно-государственного механизма. Цель сосредоточения трех указанных постов в руках сталинского соратника ясна: профильтровать кадры Совета труда и обороны[1217]. И действительно, вскоре одна из групп сотрудников Рабкрина взялась за проведение обследования движения дел в СТО СССР, а заодно и в Совнаркоме – под пристальным вниманием зампреда советского правительства[1218].

И. В. Сталин на XV съезде ВКП(б) 1927 г. с гордостью констатировал в Политическом отчете ЦК: «Плюсом является тут активное сальдо по Внешторгу за 1926/27 г. в сумме 57 млн руб. Это первый год после 1923/24 г., когда баланс внешней торговли сводится с плюсом»[1219].

А. И. Рыков в годы Гражданской войны получил опыт как коллегиальной, так и единоличной работы. По оценке В. И. Ленина как вышестоящего руководителя, «освобожденный от “маленького” избытка коллегиальности в ВСНХ, он показал себя единой властью как чрезвычайный комиссар снабжения»[1220]. Язвительная рязановская ирония о том, что А. И. Рыков «…гарцевал между коллегиальной совнархозией (председательством в ВСНХ. – С.В.) и единоличной чусоснабармией (постом чрезвычайного уполномоченного по снабжению Красной армии. – С.В.)» – «с грацией, которой могла бы позавидовать самая стройная кавалерийская лошадь»,[1221] была явно не уместна, однако рациональное зерно можно найти и в ней. В Президиуме ВСНХ Рыков научился балансировать между людьми с принципиально разными взглядами на народнохозяйственный механизм, что, с одной стороны, сослужило ему плохую службу во время борьбы за лидерство в партии, поскольку он по определению проигрывал склонному к сдерживанию радикалов, но при этом твердому, «как орех»[1222], Сталину, с другой – предопределило длительную, до второй половины 1930 года, принадлежность Рыкова к руководящему ядру большевистской партии. Будучи чрезвычайным уполномоченным по снабжению Красной армии и координируя работу ВСНХ и Центрального управления по снабжению армии, Рыков детально изучил организацию обеспечения РККА вооружением и снаряжением в условиях Гражданской войны, что подготовило его к занятию командных высот в советско-хозяйственном механизме страны. Отвечая за снабжение армии в Реввоенсовете Республики и Совете рабочей и крестьянской обороны, Рыков прошел блестящую управленческую школу, позволившую ему достойно возглавлять позднее (с 1923 г. – фактически, с 1924 г. – и формально) Совет народных комиссаров, а затем (с 1930 г.), когда старый ленинский нарком уже вовсю спивался, пытаясь заглушить горечь от заключенного некогда союза с цековским дьяволом, вывести работу Наркомата связи на уровень, какого наркомат этот не достиг никогда более за всю советскую историю ведомства[1223].

В условиях начала 1920-х гг., на новом уровне партийно-государственной иерархии, у Рыкова место ВСНХ заняло Политбюро, а место Чусоснабарма занял Совнарком. Будучи, в условиях болезни В. И. Ленина, одним из глав советского правительства, А. И. Рыков предпочитал все же, как и Л. Б. Каменев, руководить страной из высших органов РКП(б), сосредоточившись на приспособлении к задачам нэпа существующего аппарата управления: «Партия мало того, что руководит работой губисполкомов, Совнаркома и т. д., но через все партийные организации контролирует, проверяет, толкает, агитирует и всем авторитетом партийной организации в гигантской степени содействует достижению тех или иных задач. Эта увязка всех советских организаций между собой и с партией является совершенно неизбежной, если вы хотите добиться […] успеха» в реализации «гигантских задач», стоявших «перед рабочим классом»[1224]. А. И. Рыков вместе с другими лидерами РКП(б) – И. В. Сталиным, Л. Б. Каменевым, М. П. Томским и другими – считал, что в связи с болезнью вождя Политбюро «придется еще больше играть роль фактического правительства»[1225]. На этот тезис следует обратить особое внимание. И вот почему. Сменив В. И. Ленина в 1924 г. на посту председателя СНК СССР, А. И. Рыков свои взгляды изменил – он стал рассматривать правительство как один из двух политических центров, а вовсе не как исполнительный аппарат Политбюро ЦК РКП(б). А это не могло устраивать И. В. Сталина, который, «сделавшись генсеком», на XIII конференции РКП(б) в январе 1924 г. заявил публично то, о чем ранее в качестве предложений писал В. И. Ленину в ноябре 1921 г.: партийный аппарат призван «подчинить партии государственный аппарат» и «социализировать его»[1226].

В январе 1926 г. новое советско-хозяйственное руководство, т. е. А. И. Рыков и вновь прибывшие «хозяйственники» Я. Э. Рудзутак и В. В. Куйбышев, установило, в условиях нахождения на лечении А. Д. Цюрупы[1227], т. н. Совещание замов – коллегиальный орган в составе председателя СНК и СТО СССР и его заместителей[1228]^*.

19 апреля 1926 г. в «Известиях ЦК ВКП(б)» был опубликован План работы Политбюро и пленума ЦК на 1926 г.[1229], «согласованный с работами СТО и Совнаркома»[1230] СССР. В Отчете Центральной ревизионной комиссии на XV съезде ВКП(б) Д. И. Курский констатировал: «В этом плане 30 сентября 1926 г. стояла уже пятилетка ВСНХ, в этом плане имелись основные вопросы, которые партия выдвинула в этот период, и предусматривался учет партийной работы в основных ее узлах. Этот план […] был сорван нашей оппозицией»[1231]. Сказать по правде, существование Объединенной оппозиции было весьма и весьма выгодно А. И. Рыкову как председателю СНК СССР и его ближайшим товарищам по Политбюро ЦК ВКП(б): Троцкий и Зиновьев со товарищи обеспечивали временным сталинским попутчикам во власти простор для политического маневрирования.

В мае 1926 г. Политбюро ЦК ВКП(б) легализовало «Совещание замов», поставив в своем постановлении целью Совещания выработку плана работы СНК и СТО СССР, составление повесток дня заседаний этих органов и рассмотрение «отдельных административных вопросов, которые не нуждаются во внесении в СНК и СТО»[1232] СССР. После снятия с должности председателя СТО СССР Л. Б. Каменева и перевода его из полноправных членов Политбюро в кандидаты А. И. Рыков стал проводить решения большевистского Олимпа в государственном аппарате, т. е. «оформлять» их «в советском порядке»[1233]. Правда, на первом этапе – не в лучших ленинских традициях «разгона “ВЦИКа Советов”»: предложения о проведении решений Политбюро ЦК ВКП(б) в СНК СССР, видимо, нередко исходили из последнего органа[1234].

На XV съезде ВКП(б) 1927 г., на котором И. В. Сталин вместе с будущими вождями Правых оформили свидетельство о политической смерти Объединенной оппозиции, генеральный секретарь заявил в Политическом отчете ЦК партии: «Было время, товарищи, года два-три назад, когда одна часть товарищей, кажется, во главе с Троцким (смех, голоса: “Кажется?”), упрекала наши губкомы, наши обкомы, наш ЦК, утверждая, что партийные организации не компетентны и зря вмешиваются в хозяйственные дела страны. Да, было такое время. Теперь едва ли у кого повернется язык для того, чтобы бросить парторганизациям подобное обвинение. Что губкомы и обкомы овладели делом хозяйственного руководства, что парторганизации стоят во главе хозяйственного строительства, а не в хвосте его, – это такой в глаза бьющий факт, отрицать который решатся разве только слепые или умалишенные»[1235]. Поскольку в то время И. В. Сталин и А. И. Рыков были вынуждены действовать сообща, генсек не поставил вопрос о взаимодействии органов, стоявших выше губкомов и обкомов. Однако вскоре после съезда положение изменилось.

После принципиального расхождения И. В. Сталина и А. И. Рыкова, начавшегося в рамках конфликта между «генеральной линией» и Правой оппозицией, сложилось положение, когда в случае необходимости проведения своего варианта решения в правительстве Политбюро ЦК ВКП(б), большинство членов которого поддерживало генсека, передавало вопрос на советское «оформление» не А. И. Рыкову и даже не Совнаркому в целом, как это было ранее, а именно Совещанию замов[1236]. На деле только огромное уважение большевистских (в т. ч. близких генсеку) верхов к этому честному и принципиальному партийцу[1237] позволяло ему оставаться на плаву вплоть до конца 1930 г. Как только И. В. Сталину понадобилось отодвинуть А. И. Рыкова от практической работы, генсек сразу воспользовался организованными им же самим в январе 1926 г. назначениями собственных соратников в Президиум СНК СССР, предложив 13 сентября 1930 г. В. М. Молотову ускорить возвращение из отпуска заместителя председателя СНК и СТО СССР Г. К. Орджоникидзе и наркома торговли СССР А. И. Микояна – в расчете на то, что они «совместно с Рудзутаком и Куйбышевым», а также К. Е. Ворошиловым как председателем Реввоенсовета СССР «сумеют изолировать Рыкова и Пятакова в СТО и в “Совещ[ании] замов”»[1238].

После снятия Л. Б. Каменева в полном объеме встал вопрос о дальнейшем существовании Совета труда и обороны. 3 апреля 1926 г. новый Управляющий делами СТО СССР К. Максимов выработал уточненный «План работы СТО на 2-е полугодие 1925/26 операц[ионного] года»[1239], в котором содержались сведения о дальнейшем направлении работ в связи с общими основами функционирования Совета. В начале «Плана» напоминалось: «Нашей системой государственного управления на СТО возложено руководство и наблюдение за хозяйственной жизнью Союза и его обороноспособностью. При этом СТО должен осуществлять функции двух категорий. С одной стороны, в качестве органа правительства СТО призван регулировать всю народно-хозяйственную жизнь страны. С другой же, в обстановке современной советской экономики, на СТО возложено и управление (в широком смысле этого слова) колоссальным обобществленным имуществом – государственной промышленностью, земельным фондом, железными дорогами, государственной кредитной системой, государственной торговлей и т. п. При этом вся работа СТО должна быть проникнут[а] определенной тенденцией к усилению социалистических начал в нашей экономике»[1240]. Далее ставилась задача по усилению планового начала: «Осуществление всего этого в условиях нашего общественно-политического строя возможно лишь в обстановке планового хозяйства. Причем в сферу планирования должны быть вовлечены не только обобществленные участки нашего народного хозяйства, поддающиеся непосредственному плановому руководству. Этого было бы в настоящее время, при наличии значительных частнокапиталистических элементов в нашей экономике, недостаточно. Для полного регулирующего воздействия на хозяйственную жизнь страны необходимо также подчинить государственному планированию и необобществленные элементы хозяйства, чем можно будет достигнуть направления в развитии экономики страны по диктуемому партией руслу»[1241]. Собственно, ради столь ретивого исполнения партийных директив со стороны руководителей аппарата советского правительства стоило проводить атаку на Л. Б. Каменева. С руководством экономикой и без того все было в порядке, однако теперь достигалось почти полное единство партии и правительства, словеса о котором прочно вошли в арсенал советских политиков более позднего времени. «Вовлечение частнокапиталистических элементов нашего хозяйства в орбиту нашего планирования, – продолжал докладчик, – возможно достигнуть путем определенной системы мероприятий экономической политики, что и относится также к компетенции СТО. При наблюдающемся усилении хозяйственных связей Союза с иностранными государствами [тут и экспортно-импортно-валютный план, явивший собой casus belli. – С.В.] планирование и регулирование нашего народного хозяйства становится невозможным без регулирования и международных экономических отношений Союза, что также должно фиксировать на себе внимание СТО. / Кроме того, структура нашего государственного строя возлагает на СТО как орган союзного правительства ряд функций в области регулирования хозяйственного равновесия между политическими (республиками) и экономическими районами Союза [собственно, этим объясняется проявленный Рыковым на XII партийном съезде 1923 г. интерес к районированию страны – С.В.]. Наконец, на СТО лежат определенные общественно-политические функции, которые можно свести, в общем, к трем категориям. С одной стороны, информация госаппарата, мест и широких масс о хозяйственном положении страны и о работе правительства в этой области. С другой – поддержание тесной связи с союзными республиками, координирование их хозяйственной работы и т. п. И наконец, с третьей – наблюдение за общественным мнением страны в области хозяйственного строительства, выявление и учет его в своей работе»[1242]. Следует заметить, что, по мысли В. И. Ленина, мнение следовало не учитывать, а формировать: собственно, с этим и было связано то пристальное внимание, которое уделялось главой советского правительства в начале 1920-х гг. вопросам «Экономической жизни». Правда, в другом месте План отдал дань ленинским заветам все же с большей точностью: «На протяжении всего операционного года СТО должен выполнять свои общественно-политические функции – поддерживать связь с местами, освещать в печати вопросы хозяйственного строительства [Советского] Союза, выявлять и суммировать общественное мнение страны в области нашей экономики и т. д.»[1243]

Исходя из новых задач, которые не были столь масштабны, как задачи при Л. Б. Каменеве и тем паче при В. И. Ленине, уточненный План предусматривал новое содержание работы Совета труда и обороны: «Указанные задачи в обстановке планового хозяйства приводят к тому, чтобы работа СТО для каждого операционного года должна протекать в трех фазах. / Первой должно явиться составление хозяйственного плана Союза на хозяйственный год, параллельно с выработкой плана в области сохранения и поднятия обороноспособности страны, что также является частью первого. Эта работа должна проводиться перед наступлением хозяйственного года […] в части, [которая] наиболее трудно подда[ется] государственному планированию (у нас – по сельскому хозяйству) […]. Вторым периодом работы СТО должно служить постоянное и [неослабное] наблюдение за выполнением вышеуказанного плана на основе изучения процессов, имеющих место в народном хозяйстве. Параллельно с этим должн[ы] производиться корректировка и уточнение общего хозяйственного плана как в части цифровых количественных заданий его, так и в части мероприятий политики, обусловливающих его выполнение. Эта работа должна производиться на протяжении всего хозяйственного года, причем корректировка плана должна приурочиваться к отдельным периодам его – например, кварталам. Лишь при наличии резких изменений экономической конъюнктуры или международно-политической ситуации, не предусмотренных основным планом, должно допускаться эпизодически-случайное изменение последнего. Третьей и последней стадией работы СТО должно быть подытоживание результатов хозяйственного года под углом зрения, как выполнение хозяйственного плана в его частях, так и анализа протекавших на его протяжении народнохозяйственных процессов во всех разрезах. Эта работа должна производиться по окончании хозяйственного года. Таким образом, для каждого операционного года работа СТО должна начинаться до наступления его и кончаться по завершении года»[1244]. За время хозяйственного года работа Совета труда и обороны должна была, как зафиксировано в плане, проводиться в следующих направлениях: «во-первых, на протяжении всего года должны производиться наблюдения за народнохозяйственной конъюнктурой и корректировка годового плана»; во-вторых, «должен подытоживаться истекший операционный год; в-третьих, на основании итогов работы в истекшем операционном году и конъюнктуры текущего – должен быть составлен годовой хозяйственный план на последующий год»[1245]. Следовательно, «на протяжении операционного хозяйственного года “операционный” план работ СТО должен слагаться из следующего: 1) подытоживание работы за предыдущий год; 2) наблюдение за народнохозяйственной конъюнктурой текущего года и корректировка основного плана на последний [квартал]; 3) составление народнохозяйственного плана на последний операционный год; 4) работа в общественно-политической области»[1246]. При этом на первое полугодие должны были приходиться «подытоживание работы за предыдущий год» и «наблюдение за конъюнктурой текущего и корректировка основного плана», на второе – «продолжение и окончание работы по наблюдению за конъюнктурой» и «составление хозяйственного плана на последующий год». Так называемые «общественно-политические функции» как несущественные для нового руководства СТО СССР должны были «осуществляться весь год»[1247].

Было ли что-нибудь новое в плане? Да, несомненно: констатация необходимости «построения пятилетнего перспективного плана хозяйственного развития Союза»[1248] как «перспективы на длительный период»[1249]. Предполагалось, что разработка плана растянется и будет закончена только к концу 1927 года[1250]. Впрочем, несмотря на разработку пятилетнего плана, «учитывая в полной мере необходимость иметь хозяйственный план Союза с полной взаимной увязкой как отдельных отраслей хозяйства между собой, так и каждой отрасли внутри себя», «Планом» признавалось «все же […] целесообразным предварительное рассмотрение в СТО перспективных планов как отдельных отраслей народного хозяйства, так и отдельных частей этих отраслей (отрасли промышленности, части сельского хозяйства и т. п.)»[1251]. При этом уточнялось: «Рассмотрение перспективных планов отдельных отраслей, поскольку они не смогут быть увязанными с остальными, должно носить характер ознакомления и преподания предварительных директив для ведомств при исключении моментов утверждения разрозненных планов, ибо в последнем случае совершенно неизбежна неувязка темпа развития отдельных отраслей хозяйства и их частей как со стороны финансовой, так и научно-технической»[1252]. Достичь «хозяйственного равновесия» признавалось возможным «при построении общего плана для всего народного хозяйства»[1253].

Кадровые перетряски практической работе не способствовали, и Совет труда и обороны стал угасать буквально на глазах. В июле 1926 г. А. И. Рыков дошел до предложения назначить председателем СТО СССР Ф. Э. Дзержинского и тем самым «возобновить опыт двух правительств», однако В. В. Куйбышев, перечислив рабочие и личные недостатки главы ВСНХ СССР, отрезал: «Система двух правительств должна быть похоронена навсегда!»[1254] Несомненно, категоричная формулировка отказа отражала принципиальные установки сталинской руководящей группы.

Таким образом, после снятия Л. Б. Каменева и по мере оформления сталинского диктата работа Совета труда и обороны целенаправленно сводилась партийно-государственным руководством на нет.

Симптоматично послание А. И. Рыкова от 7 марта 1928 г. «Сталину, Молотову, Бухарину»: «За последнее время был целый ряд признаков, говорящих за то, что большинство Политбюро недовольно руководством СНК и СТО. Сегодня разыгрываются разногласия по крупнейшему вопросу – о резолюции по плану промышленности на текущий год. Из всего этого необходимо сделать вывод. Работа может идти только в том случае, если расхождений в крупных, основных вопросах в руководстве СНК и СТО с мнением Политбюро нет. Я в качестве председателя СНК и СТО работать больше не буду. Предлагаю сделать такую расстановку сил, чтобы на ближайших пленуме [ЦК] и сессии ЦИК [СССР] сделать необходимые перемещения, а меня наметить на Урал»[1255]. Однако пока о снятии А. И. Рыкова не могло быть и речи. И. В. Сталин, как водится, для начала предоставил возможность высказаться соратникам. Навстречу председателю СНК СССР пошел более мягкий В. М. Молотов, указавший в помете на письме: «Считаю в корне неправильной постановку вопроса т. Рыкова. Считаю, что никто не может ставить вопроса о смене т. Рыкова, т. к. это явная нелепость и безусловная нецелесообразность. В том числе мне и в голову никогда такая глупость не приходила, т. к. Рыков лучше кого бы то ни было выполнял и выполняет работу преда СНК. Но считаю свое выступление [в прениях на заседании Политбюро. – С.В.] безусловно законн[ым]. От этого права говорить на Политбюро и резко критиковать решения наркоматов и СНК ни в коем случае не могу отказаться. Разногласия не в основном (тут есть необходимое единомыслие), а в отдельных, хотя и крупных практических вопросах. Это неизбежно и тут я не вижу ничего плохого. Поэтому весь вопрос т. Рыковым поставлен неправильно»[1256]. Естественно, Н. И. Бухарин поддержал старого товарища. И. В. Сталин же не преминул заметить, что сам он правительственные вопросы склонен даже не обсуждать на стадии оформления повестки дня, а предрешать их в узких коллегиях ЦК. Сравните. 1) Н. И. Бухарин: «Я считаю, что такие вопросы, как об индустрии и т[ак] д[алее] лучше предварительно ставить на повестке. А то мы на повестке спорим о всякой (относительно) ерунде, а не предупреждаем таких сцен, как сегодня. Я сам не мог говорить, чтобы не драться при всех, хотя считаю, что индустриализацию и ее темп правильнее высчитывать по капитальным] затратам, а не по валовой продукции (о чем не раз говорил)»[1257]; 2) И. В. Сталин: «Присоединяюсь к Молотову и Бухарину. Ошибка состоит в том, что мы не провентилировали вопрос до Политбюро. Сталин»[1258].

Однако А. И. Рыков проявил в своем решении капризную твердость: «Сталину, Молотову, Бухарину. Ставьте дело как хотите, я не об этом писал. Я писал о том, что в СНК и СТО я больше работать не буду и сделаю это так: 1) на ближайший пленум [ЦК] не приду; 2) всем членам пленума разошлю мое заявление; 3) после пленума в СНК и СТО ходить не буду»[1259]. Тут уж на попятный пошел генсек. «Дело надо сделать так: надо собраться нам, выпить маленько и поговорить по душам. Там и решим все недоразумения. В противном случае я скорее соглашусь перестроить Пол[ит]б[юро] (отметим самую констатацию готовности к подобной перестройке. – С.В.), чем менять что-либо в СНК. Ст[алин]»[1260]. К сожалению, поймать генсека на слове никто из его товарищей по высшему руководству ВКП(б) не догадался: «Разумеется, нельзя ставить никаких вопрос[ов] об отставке. А осторожнее быть здесь следует. Поговорить надо! Н. Б[ухарин]; «Поговорить следует! В. М[олотов]»; «Поговорим где хотите и когда хотите», – подхватил «Ст[алин]»[1261]. А. И. Рыков попробовал было упорствовать: «[Я], кажется, доказал, что такими вещами не шучу и ни разу до сих пор таких вопросов не ставил»[1262], – но, поломавшись, он все же отступил и на посту руководителя советского правительства остался.

Однако, особенно в свете борьбы «генеральной линии» партии с Правой оппозицией драки в СТО СССР стали явлением все более частым. 16 ноября 1928 г. начальник Политического управления РККА А. С. Бубнов написал К. Е. Ворошилову о баталиях в Совете, связанных с очередным утверждением бюджета: «Нашему (армейскому. – С.В.) бюджету мешают и трения внутри ПБ. Рыков, как с цепи сорвался, и придирался к каждой ерунде, ежели это касается военведа. Рудзутака нет (ежели бы он был, – было бы легче). Шмидт – еще довольно-таки “с боку”»[1263]. Тут важно, что наметилось серьезное расхождение во взглядах А. И. Рыкова, с одной стороны, и его заместителей по Совету труда и обороны – с другой.

В итоге к 1930-м гг., как свидетельствует переписка большевистского руководства, СТО СССР как дееспособный орган перестал существовать, осталась лишь его жалкая тень. 13 сентября 1930 г. И. В. Сталин написал В. М. Молотову, что СТО СССР «из делового и боевого органа», которым он был при В. И. Ленине (и Л. Б. Каменеве – об этом И. В. Сталин, естественно, предпочитал не вспоминать), «превратили» (превратил сам И. В. Сталин и его группировка в Политбюро) «в пустой парламент»[1264]. Два месяца спустя, 13 ноября 1930 г., в деятельности Распорядительного заседания (РЗ) Совета труда и обороны нашел целый ряд ненормальностей назначенный секретарем этого органа Н. В. Куйбышев: «Разнобой в работе моб[илизационных] органов ведомств, перманентное запаздывание в представлении требуемых материалов, отсутствие тщательности и всестороннего охвата в проработке вопросов, обычная несогласованность и недоработанность проектов постановлений РЗ СТО», вследствие которого решение срочных оборонных вопросов «страшно затягивается, а РЗ СТО вынуждено на каждом своем заседании выносить решения трех видов: “слушание вопроса перенести на следующее заседание”, “вопрос доработать”, “для доработки вопросов назначить комиссию в составе…”»[1265] В конце 1925 г. наркомы и руководимые ими хозяйственники начали перестраховываться и переносить значимые вопросы, ранее всецело находившиеся в ведении Совета труда и обороны, на решение в Политбюро, к концу 1930 г. результат сталинского запугивания специалистов превзошел все ожидания. В практической работе РЗ СТО СССР насчитывались, констатировал Н. В. Куйбышев, «лишь единичные случаи», когда сложные вопросы решались сразу – как правило, напротив, «после их многократной постановки в РЗ СТО»[1266]. Не покривил душой М. И. Калинин, когда во всем блеске собственного косноязычия выдал 31 февраля 1928 г.: «Без власти руководить нельзя»[1267].

В 1929 г. партийные органы сделали аппарату СНК СССР кровопускание, изрядно сократив в нем количество сторонников А. И. Рыкова: как заметил в 1933 г. заместитель управляющего делами СНК СССР Г. М. Леплевский, «…вся ячейка [Совнаркома] помнит чистку 1929 года»[1268]. Для того чтобы удержаться на правительственной работе, большевикам прошлось проявлять подчеркнутую принципиальность: так, сам Леплевский, по его собственным словам, «… выступал не только вне Совнаркома, но и на самом Совнаркоме. В частности мне приходилось не раз проводить законы и отстаивать то мнение, которое получило бы (курсив наш. – С.В.) большинство в СНК против председателя»[1269]. Из данной цитаты следует, что, воспылав партийным патриотизмом, подчеркнуто стали проводить обособленную от председателя правительства линию его же собственные наркомы. Однако если к 1930-м гг. СТО СССР был практически мертв, то СНК СССР все же остался относительно дееспособным политическим центром, каковым его и видел А. И. Рыков в середине 1920-х гг. Собственно, в одном из проектов обращения к XVII Московской губернской конференции ВКП(б), состоявшейся в декабре 1926 г., член Центрального комитета партии М. П. Томский справедливо заметил: «Т[ов]. Рыков не прекращал своей работы в СНК, СТО и ПБ ЦК ни на минуту»[1270].

На наш взгляд, генсек всерьез задумался над необходимостью снятия А. И. Рыкова с поста председателя СНК СССР не в 1930 г., как это считается в историографии, а в 1929 г., поскольку, как установила Т. П. Коржихина, именно в конце 1920-х гг. наметилась тенденция к расширению прав союзных органов, и прежде всего – СНК СССР, ужесточению централизации управления и сужению компетенции союзных республик. В 1929 г. ЦИК и СНК СССР издали постановление, на основании которого в случае согласия соответствующего органа союзной республики предприятия передавались в ведение СССР по решению СНК СССР, а при отсутствии такового – по решению Президиума ЦИК СССР. На основании этого постановления многие республиканские предприятия передали в непосредственное подчинение союзных органов. Более того, была резко ограничена законодательная инициатива советских республик: если раньше они направляли законодательные проекты непосредственно в ЦИК СССР, то теперь они обязывались вносить их на рассмотрение в СНК СССР[1271]. В 1930 г. в союзных органах, в частности в Госбанке СССР, сосредоточивалось решение всех вопросов, связанных с кредитованием[1272]. Несмотря на то, что с политической точки зрения все это, казалось бы, должно было способствовать укреплению властных позиций А. И. Рыкова как главы советского правительства, нет никаких оснований считать, что усиление союзных органов – его инициатива. Будучи ленинским наркомом и пройдя огромную управленческую школу под руководством вождя мирового пролетариата, Рыков еще в 1923 г. выступал сторонником децентрализации аппарата управления: «…на протяжении ряда лет мне, как члену правительства Советской республики, изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц приходилось убеждаться в том, что управлять страной, которая насчитывает более 130 млн жителей [и] охватывает одну шестую часть суши, […] из Москвы на основе бюрократического централизма невозможно. Часто приезжие товарищи удивляются той громадной массе дел, которая залеживается в правительстве, в СТО, в СНК и в других центральных учреждениях Республики. / Я должен сказать, что […] правительство нашей Республики из всех правительств, которые знало человечество, является наиболее переобремененным и перегруженным громадной работой. И, несмотря на чрезмерную напряженность своей работы, оно не может справиться с массой тех дел, вопросов, конфликтов, которые выплывают на рассмотрение центральных органов»[1273]. А. И. Рыков, будучи прагматиком, не стал бы проводить в 1929–1930 гг. еще большую централизацию управления народнохозяйственным механизмом. Скорее всего, все это были прожекты И. В. Сталина – и А. И. Рыков уж точно не был нужен ему во главе правительства.

Как известно, для ликвидации Правой оппозиции сталинскому руководству даже не понадобился съезд как верховный орган ВКП(б). Я. Э. Рудзутак совершенно справедливо заметил в докладе о международном и внутреннем положении на Х Сокольнической районной конференции ВКП(б) гор. Москвы: «Мы находимся накануне XVI съезда в более благоприятном положении, чем находились накануне XV съезда, потому что перед XV съездом мы имели в наших руках такое оружие, как ленинская теория, как ленинское учение, мы имели вокруг нас целый ряд (правда, немногочисленных, но по своей силе довольно значительных) бушующих островков оппозиционеров – [таких,] как Троцкий и блокирующиеся с ним Зиновьев, Каменев, Пятаков и др., которые пытались доказать неправильность нашей партийной линии. Накануне XVI партсъезда мы находимся в более благоприятном положении, потому что мы имеем практический опыт, мы имеем фактические доказательства правильности нашей линии, потому что наша хозяйственная политика оправдала себя на практике на 100 %. Поэтому те внутрипартийные колебания, те внутрипартийные шатания, которые были перед XV съездом, сейчас ослаблены, ибо факты упрямая вещь. […] Были колебания в нашей партии и в другую сторону: т. н. правых уклонистов. […] Жизнь опрокинула их теорию. Но, товарищи, было бы большой ошибкой полагать, что то временное затишье, которое существует у нас, и то временное единодушие, которое существует в наших рядах, исключают возможность колебаний на дальнейшее»[1274]. Ничего хорошего Правым оппозиционерам подобные прогнозы не сулили.

Последний этап утверждения сталинской диктатуры, связанный с отстранением от власти А. И. Рыкова, начался летом 1930 года. 13 июля на первом пленуме ЦК созыва XVI съезда ВКП(б) были проведены, по выражению В. М. Молотова, «выборы исполнительных органов ЦК». Все предложения о персональном составе Полит- и Оргбюро, а также Секретариата ЦК сделал сталинский выдвиженец И. Д. Кабаков. Политбюро утвердили в составе 10 человек: И. В. Сталина, М. И. Калинина, Я. Э. Рудзутака, В. В. Куйбышева, В. М. Молотова, К. Е. Ворошилова, А. И. Рыкова, Л. М. Кагановича, С. В. Косиора, С. М. Кирова[1275], кандидатами к ним избрали А. И. Микояна, В. Я. Чубаря, Г. И. Петровского, А. А. Андреева, С. И. Сырцова. Большинство составили сталинские сторонники и статисты. Секретариат ЦК помимо самого генсека составили сориентировавшийся в 1920-е годы на будущего Хозяина В. М. Молотов и сталинские выдвиженцы Л. М. Каганович, К. Я. Бауман и П. П. Постышев[1276]. В Оргбюро помимо членов сталинского Секретариата вошли А. С. Бубнов, Н. М. Шверник, И. М. Москвин, Я. Б. Гамарник, С. С. Лобов, И. А. Акулов, кандидатами в члены – А. И. Смирнов, А. М. Цихон, А. В. Косарев, А. И. Догадов[1277]. Сталинскому диктату персональный состав «исполнительных» органов ЦК ничем не угрожал (в худшем случае оппозицию в Политбюро могли составить трое бывших Правых: А. И. Рыков, К. Е. Ворошилов и М. И. Калинин, однако шансов на подобное развитие событий было мало – после расширения ПБ до 10 членов реальная власть еще больше сосредоточилась в сталинской фракционной группе), ни малейших намеков на оппозицию в рядах расширенного за счет сталинских выдвиженцев Политбюро не наблюдалось, однако к осени 1930 г. генсек решился на снятие А. И. Рыкова с поста руководителя советского правительства – именно потому, что в СНК СССР ему мерещился призрак угрозы власти партийного аппарата.

13 сентября 1930 г. началось генеральное наступление генерального секретаря на позиции А. И. Рыкова: И. В. Сталин заявил в письме В. М. Молотову, что Совет народных комиссаров «парализован водянистыми и по сути антипартийными речами Рыкова»[1278]. Генсек запланировать разделаться и с Совещанием замов, поскольку, если Я. Э. Рудзутак и В. В. Куйбышев проводили в нем генеральную линию партии, то А. И. Рыков вначале вместе с Г. Я. Сокольниковым и А. Л. Шейнманом, затем с Г. Л. Пятаковым, Э. И. Квирингом и М. И. Боголеповым, по выражению И. В. Сталина, последовательно превращали Совещание замов в «штаб […], противопоставляющий себя Центральному комитету»[1279]. Последние дефиниции – о создании альтернативы Центральному комитету – И. В. Сталин активно использовал еще в ходе ликвидации Новой оппозиции: в частности, снимая 18 марта 1926 г. Г. Е. Зиновьева с поста председателя Ленинградского совета[1280].

13 сентября И. В. Сталин в письме В. М. Молотову из Сочи впервые намекнул на готовность к снятию А. И. Рыкова, заявив, что «… центральная советская верхушка (СТО, СНК, Совещание замов) больна смертельной болезнью»[1281], и дав конкретные указания по организации травли специалистов в печати и атаке председателя Совнаркома на Совещании замов. Оговорка генсека о том, что подробности о «коренных мерах»[1282] в отношении советско-хозяйственного руководства он поведает по возвращении в Москву, свидетельствует о том, что И. В. Сталин предпринял разведку боем. К А. И. Рыкову в партии все еще относились с большим уважением, и И. В. Сталин хотел убедиться, что против такой комбинации не выступят те члены Политбюро ЦК ВКП(б), которые далеко не сразу поддержали его в схватке с Правыми. Наибольшие опасения вызывал К. Е. Ворошилов, который, однако, уже давно из прямолинейного луганского рабочего и лихого рубаки, под угрозой расстрела готового бросить вызов могущественному председателю Реввоенсовета Республики Л. Д. Троцкому, превратился в тонкого политика и, как мы бы сейчас сказали, холеного гражданского министра обороны. Не во всем покорного главе партийного аппарата, но слишком умного и интеллигентного (не удивляйтесь!), чтобы вовремя не отойти от проигравшего во внутриполитической борьбе А. И. Рыкова. Вопреки опасениям генсека, соратники, не исключая и К. Е. Ворошилова, выказали служебное рвение, предприняв сразу по получении сталинского письма – 15 сентября 1930 г. – «атаку» на оказавшегося в полной изоляции А. И. Рыкова и его специалистов в Политбюро ЦК ВКП(б). Результат зондажа превзошел все ожидания, и генсек тут же направил В. М. Молотову более решительное послание, в котором, похвалив товарищей за проявленную инициативу, настаивал на еще более широкой травле ответственных руководителей-хозяйственников, а также стоявших за ними А. И. Рыкова «и его компании»[1283] в СНК СССР. И. В. Сталин был рад дистанцироваться от травли оппонента и более не считал необходимым откладывать решительные действия до окончания очередного лечения на юге. «Нельзя больше терпеть эту гниль на советско-хозяйств[енной] верхушке[1284], – поучал В. М. Молотова генсек. – Если опять попытаются высунуться Рыков и К^о – бей их по лбу. […] Теперь щадить их – значит совершать преступление»[1285].

22 сентября генсек не преминул напомнить В. М. Молотову о необходимости «окончательного» решения «вопроса о советской верхушке» и одновременно «о руководстве вообще», поскольку «партийное и советское переплетены, неотделимы друг от друга». Конкретные предложения: освободить А. И. Рыкова и В. В. Шмидта (оба были поставлены в свое время на ответственные посты в Совнарком В. И. Лениным) и «разогнать весь их бюрократически-консультантский аппарат»; поставить на пост председателя СНК и СТО СССР самого В. М. Молотова для установления «полного единства советской и партийной верхушек»; превратить СТО СССР «из органа болтающего», коим он стал после событий конца 1925 г., «в боевой и дееспособный орган по хоз[яйственному] руководству», сократив число его членов до 10–11 (председатель, два заместителя, председатели Госплана, ВСНХ и Реввоенсовета СССР, наркомы финансов, труда, путей сообщения, торговли и земледелия) [1286]; образовать при СНК «Комиссию исполнения» с «исключительной целью систематической проверки исполнения решений центра с правом быстрого и прямого привлечения к ответственности как партийных, так и беспартийных за бюрократизм, неисполнение или обход решений центра, нераспорядительность, бесхозяйственность и т. п.»[1287]; упразднить Совещание замов с предоставлением прав председателю СНК и СТО СССР совещаться со своими заместителями или иными работниками «по своему усмотрению».

Предложения были настолько масштабными, что И. В. Сталин назвал целесообразным «пока» обсудить «это дело в тесном кругу друзей» и «сообщить возражения»[1288]. Он небезосновательно[1289] предвидел возражения темпераментного Г. К. Орджоникидзе против создания «Комиссии исполнения» как инструмента по «оздоровлению [советских] аппаратов и борьбе с бюрократизмом»[1290] (в соответствии с духом поздних работ В. И. Ленина), а следовательно, структуры, параллельной возглавляемому старым товарищем и земляком И. В. Сталина Наркомату РКИ СССР. Соратники, по всей видимости, расценили полученное от генерального секретаря ЦК ВКП(б) предложение об обсуждении иначе, уловив в нем несуществующий намек на готовность генсека лично возглавить советско-хозяйственный аппарат.

А. И. Рыкова в этот период уже лишили полноценного информирования о происходящем в стране: он был фактически ограничен в возможностях анализа секретной корреспонденции, при том, что именно таковой по итогом длительной, целенаправленной деятельности генсека в 1920-е гг., которая виртуозно проанализирована в монографии Г. А. Куренкова[1291], передавалось все самое важное в стране. 6 октября 1930 г. председатель СНК СССР писал в «ЦК ВКП(б) т. Кагановичу»: «После снятия с работы в моем секретариате тт. Нестерова, Радина и Гольдмана я работаю в сущности без нормальной помощи секретариата. У меня в частности до сих пор нет товарища для приема секретной почты по линии Секретариата ЦК и Политбюро. Почту часто сдают мне лично где попало, и мне приходится ее носить в карманах. Тов. Петросян, которой я временно, наряду с массой других дел, поручил получение для меня секретной почты ЦК, – с делом не справляется даже технически, не говоря уже о том, что никаких данных у нее для того, чтобы разобраться в получаемом материале, отличать важное от второстепенного, следить за исполнением поручаемых мне ЦК дел – [у нее нет]. При той нагрузке работой, которую я имею в настоящее время, быстрейшая организация секретариата для меня совершенно необходима. Немедленно я должен получить товарища в качестве доверенного по получению материалов ЦК. Через краткий промежуток времени мне в такой же мере необходимо прислать двух квалифицированных научно-политических работников. Сейчас освободился от работы т. Короткий, бывший секретарь коллегии НКИД. Прошу откомандировать его в мое распоряжение в качестве доверенного по получению материалов ЦК, а также для наблюдения за иностранной печатью»[1292]. А. И. Рыков назвал конкретные кандидатуры, против которых не возражало ОГПУ СССР, однако, что характерно, «сведения о назначении нового доверенного Рыкова для получения секретных документов ЦК не обнаружены»[1293].

7 октября на неофициальном совещании К. Е. Ворошилов, А. И. Микоян, В. М. Молотов, Л. М. Каганович и «отчасти» В. В. Куйбышев (Г. К. Орджоникидзе припомнил возражения И. В. Сталина о «нецелесообразности» своего назначения главой советского правительства и к общему мнению не присоединился) признали «лучшим выходом из положения унифицирование руководства», уполномочив К. Е. Ворошилова как старейшего соратника генсека предложить И. В. Сталину самому «сесть […] в СНК и по-настоящему», как умел только он, «взяться за руководство всей страной»[1294]. Такая рокировка, следуя сталинской терминологии, уж точно «окончательно» сняла бы с повестки дня вопрос «о руководстве вообще». Фраза о том, что у руля правительства должен был стоять штурман, «облада[вш] ий даром стратега», была в послании отнюдь не пустым славословием, поскольку А. И. Рыков никогда «даром стратега» не обладал и этим невыгодно отличался от И. В. Сталина. Помнивший последние ленинские заветы «тесный круг близких друзей» генсека вывел рукой К. Е. Ворошилова: «Ленин и в нынешней обстановке сидел бы в СНК и управлял бы партией и Коминтерном»[1295]. Это – концентрированное выражение ленинской модели управления партией, государственным аппаратом и мировой революцией. Именно так выглядело бы руководство Советского Союза в случае выздоровления основателя партии. Поразмыслив на досуге, члены неформального совещания все же сочли занятие И. В. Сталиным председательского кресла в правительстве несвоевременным, вероятно, вняв аргументу Г. К. Орджоникидзе[1296]. К тому же сам генсек признавал «полное […] слияние […] партийного и советского руководства»[1297] в своем лице несвоевременным, ссылаясь на внешнеполитический фактор. Якобы установление единоличной диктатуры на глазах у «всего мира» могло бы стать препятствием к распространению коммунистических идей. Главное же, на наш взгляд, заключалось в желании дистанцироваться от ответственности за возможные негативные последствия навязанных генсеком радикальных реформ.

4 ноября 1930 г. на объединенном заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б) И. В. Сталин почти дословно повторил свой тезис из письма В. М. Молотову о необходимости установления «полной спайки между партийной и советской верхушкой»[1298], дополнив его указанием на причины отсутствия таковой: в советских учреждениях, в отличие от партийных организаций, констатировал генсек, еще не установили «железную дисциплину». И. В. Сталин обвинил в «добродушии и доверчивом отношении» к «некоторым специалистам и разложившимся коммунистам» А. И. Рыкова[1299], вступавшегося за арестованных и даже за невозвращенца А. Л. Шейнмана, для которого добился должности в одном из советских заграничных учреждений[1300]. [Шейнман, занимавший формально пост председателя Госбанка СССР, в 1929 г. сбежал за границу – вернее, отказался приехать. 19 апреля 1929 г. А. С. Енукидзе, направленный к нему для личных переговоров (Шейнман укрылся на квартире у Пауля Леви) доложил в Политбюро ЦК ВКП(б) И. В. Сталину о ходе встречи и передал, практически дословно, его заявление: «Я сделал непоправимый ложный шаг, и все пути в СССР для меня отрезаны совершенно. Как только после моего разговора с Леви я вышел из его квартиры, я понял, что я погубил себя и свою семью. Теперь мне нет возврата. Я сам на месте ЦК расстрелял бы любого члена партии за одну только мысль остаться за границей, а я ведь сделал, повторяю, пагубный шаг и нет у меня сил поехать в Москву. Вы можете меня объявить сумасшедшим, попросить германское правительство посадить меня в тюрьму или психиатрическую больницу, я не буду сопротивляться, не буду делать попытки опровергнуть версию о моем сумасшествии или опасной болезни; наконец, Вы можете предложить мне покончить жизнь самоубийством [Енукидзе еще не имел счастья ознакомиться с «Калигулой» Альбера Камю, вышедшим полтора десятилетия спустя. – С.В.], и я близок к этому шагу, . Я заявил Вам определенно, что я не собираюсь вредить СССР, что бы со мной ни случилось. В этом отношении все Вы [курсив наш. – С.В.] можете быть спокойны. Не собираюсь писать, не собираюсь давать интервью. Но во избежание всяких толков и разговоров о моем бегстве можно принять два решения. Одно – объявить меня опасно больным и устранить меня от всяких дел (всякий врач удостоверит, что я опасно болен[1301]), оставив меня за границей. Другое – дать мне какую угодно работу по линии экономической, , с минимумом средств для существования моего и моей семьи»[1302]. Что характерно, от рассказа о причинах своего бегства Шейнман не сказал ничего: «…я мог бы говорить с Вами три часа не переставая, но Вы ничего не поймете»[1303].]

4 ноября 1930 г. после сталинского вопроса, «чем объяснить, что главные вредители сговорились ставить хозяйственные вопросы на тех совещаниях Совнаркома и СТО», на которых «председательствует т. Рыков»[1304], ближайшие планы славившегося своей осторожностью генсека стали ясны всем присутствовавшим на заседании кандидатам и членам Политбюро, Президиума ЦКК и ЦК ВКП(б), а также тем из них, кто не присутствовал на заседании, но ознакомился с текстом стенографического отчета.

Партийные руководители приняли установку генсека на снятие А. И. Рыкова и тотальную реорганизацию верхушки советско-хозяйственного аппарата. К примеру, в беседе с только что назначенным секретарем Распорядительного совещания (РЗ) Совета труда и обороны Н. В. Куйбышевым подверг острой критике работу РЗ СТО СССР и его Секретариата К. Е. Ворошилов. Н. В. Куйбышев, вникнув в дела Распорядительного заседания, отписал 13 ноября 1930 г. главе военного ведомства, что «неудовлетворенность» последнего имела под собой «все основания», перечислил целый ряд ненормальностей в работе РЗ СТО и предупредил, что попросит у К. Е. Ворошилова «аудиенции для доклада своих соображений о необходимых мероприятиях как установочного, так и организационного характера». Для начала Куйбышев представил на рассмотрение Ворошилова «одно предложение, проведение которого в жизнь», по мнению Куйбышева, было «абсолютно необходимо и срочно, независимо от[о] всех будущих решений», для исправления абсолютно ненормального положения и превращения РЗ СТО «из своеобразного “парламента” (курсив наш. – С.В.) в инстанцию, быстро и твердо решающую вопросы, предварительно всесторонне и тщательно проработанные его рабочим аппаратом». Сталинское определение Совета труда и обороны быстро стало достоянием партийной общественности: В. М. Молотов обсудил послание с узким кругом соратников Хозяина, а те стали использовать генсековские дефиниции в общении с подчиненными. Фразу о СТО СССР как о «парламенте» Н. В. Куйбышев явно услышал от К. Е. Ворошилова – в ходе «установочной лекции» при вступлении в должность. В прилагаемом проекте на имя К. Е. Ворошилова и заместителя председателя СТО СССР Я. Э. Рудзутака Н. В. Куйбышев предлагал организовать при РЗ СТО Подготовительную комиссию (ПК) в следующем составе: председатель – секретарь РЗ СТО; члены – председатель С[пециального] о[тдела] Госплана СССР, начальник МПУ ВСНХ СССР, начальник Военно-морской инспекции НК РКИ СССР и начальник 2-го Управления Штаба РККА. Предусматривалось наделение ПК РЗ СТО правом приглашения на свои заседания ответственных представителей заинтересованных ведомств. Функции ПК, по предложению Куйбышева, должны были заключаться в «рассмотрении представленных ведомствами материалов, согласовании разногласий с ответственными представителями ведомств и тщательной разработке проектов решений РЗ СТО». Предполагалось, что рассмотренные ПК РЗ СТО вопросы будут докладываться начальниками оборонных органов руководителям ведомств и, в случае их согласия, представляться секретарем РЗ СТО на утверждение председателя РЗ. Это позволило бы, по мнению Куйбышева, «значительно сократить количество рассматриваемых РЗ СТО вопросов и [с] концентрировать его внимание лишь на наиболее важных, имеющих принципиальное значение». На рассмотрение РЗ СТО должны были выноситься лишь принципиальные вопросы и вопросы, вызвавшие разногласия ведомств. Специально оговаривалось, что ПК РЗ СТО не будет наделяться «никакими распорядительными правами и функциями». По мнению Куйбышева, образование ПК РЗ СТО позволило бы также: «б) представлять на рассмотрение РЗ СТО тщательно проработанные материалы; в) значительно сократить количество комиссий для дополнительной проработки вопросов и тем ускорить прохождение дел; г) повысить темп работ РЗ СТО». В заключение своего обращения к К. Е. Ворошилову Н. В. Куйбышев пояснил, что предлагаемая им организация, «на первый взгляд, как бы дополнительной комиссии, фактически избавит РЗ СТО от организации бесконечного множества практикуемых комиссий, внесет организованность в порядок проработки вопросов и крайне облегчит работу Секретариата по обеспечению всей деятельности РЗ СТО». Кроме того, Н. В. Куйбышев осторожно заметил, что докладную записку он адресовал К. Е. Ворошилову и Я. Э. Рудзутаку, однако до получения заключения по нему наркома обороны СССР от представления заместителю председателя СТО СССР решил воздержаться (планктон почуял, что вскоре с большевистского Олимпа слетит и Я. Э. Рудзутак, несмотря на его активную помощь И. В. Сталину в борьбе со всеми оппонентами 1920-х годов) [1305]. В целом, Н. В. Куйбышев предложил вполне традиционный ход – из громоздкого коллегиального органа выделить узкую группу для быстрого и эффективного решения многочисленных вопросов. Такая практика восходила в государственном аппарате при В. И. Ленине – к Малому Совнаркому, более известному как «Вермишельная комиссия», в партийном – и вовсе к Бюро ЦК времен «единой» РСДРП[1306]. Однако первый и в реальности единственный адресат куйбышевского послания – К. Е. Ворошилов – прекрасно понимал, что дни Совета труда и обороны, ставшего ненужной комиссией Совета народных комиссаров, сочтены. Как сочтены дни самого СНК СССР как рудимента ленинского властного центра. К. Е. Ворошилов наложил интереснейшую резолюцию: «… данная мера вряд ли может изменить характер и направление работ РЗ С[ТО]. До декабря нужно подождать, к тому времени обстановка должна проясниться. В[орошилов]. 13/XI – [19] 30»[1307].

Обстановка действительно прояснилась – и аккурат в декабре 1930 г. пленум ЦК ВКП(б) приступил к снятию А. И. Рыкова с поста руководителя правительства. Атаку развернули по принципу волчьей стаи. Для начала В. В. Куйбышев от лица руководства Центральной контрольной комиссии ВКП(б) раскритиковал доклад председателя СНК СССР о контрольных цифрах народного хозяйства. А. И. Рыков все понял еще в ноябре 1930 г. и, ритуально подчеркнув правоту сталинской линии, не без скрытой иронии заявил в ответе нападавшему в первых рядах Г. Л. Пятакову, который свою работу под руководством А. И. Рыкова в начале 1920-х гг. называл не иначе, как «наказанием»[1308]: «Те заявления, которые я (Рыков. – С.В.) делал на XVI съезде партии, я сделал в здравом уме и твердой памяти, в полном [о] сознании того, что говорю. […] Говорю вовсе не потому, что теперь принято такие заявления давать, вовсе не из каких-то других целей и независимо от того, как и где буду работать: в Совнаркоме или где-нибудь еще (курсив наш. – С.В.)»[1309]. После обвинения, выдвинутого Ф. И. Голощекиным в адрес А. И. Рыкова, все стало окончательно ясно даже самому несведущему члену большевистского Центрального комитета: «достаточно прочесть выступление» председателя СНК СССР на объединенном заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК по отношению к право-“левой” группировке Сырцова и Ломинадзе, чтобы видеть, как […] осуждая эту группировку, он в то же время уклонился от [констатации] того [факта], что эти […] группировки являются наследниками, порожденными Рыковым». В ходе редактирования стенограммы Ф. И. Голощекин отказался от последней персонификации партийной ереси, заменив «Рыковым» на «Правой оппозицией во главе с Рыковым»[1310]. Сути данная редактура не изменила. Показательной стала перепалка между оборонявшимся от нападок сталинцев Н. И. Бухариным и вчерашним правым оппозиционером – раскаявшимся и вернувшимся в лоно генеральной линии К. Е. Ворошиловым: «Бухарин: […] руководство партии должно было, совершенно правильно, разгромить наиболее опасный Правый уклон нашей партии. Ворошилов: И его носителей. Бухарин: Если речь идет об их физическом разгроме, то это я предоставляю товарищам, обладающим той или иной степенью физической кровожадности»[1311].

Далеко не все могли в 1930 г. предположить, что таковой обладал считавшийся «гениальным дозировщиком» И. В. Сталин. Впоследствии (1973) писатель Луи Арагон, работавший над Историей СССР, дойдя до эпохального столкновения вчерашних товарищей по «ленинскому» ЦК, погрузился «в свои изыскания и выводы» настолько, что гостившая у него и его супруги Эльзы Триоле блистательная русская балерина М. М. Плисецкая «однажды, вернувшись из театра […] долго звонила и громко стучалась. Никто не открывал. Наконец, дверь открылась. У порога стоял седой Арагон в чем мать родила. Продолжая бормотать, Арагон заторопился в свой кабинет, посверкав тощими, стройными ягодицами (ноги у него были ладными, годными для балета…). Одно слово в Арагоновых бормотаниях» Плисецкая «все же разобрала: Бухарин, Бухарин… Вечером за ужином, когда домработница Мария, громоздкая, сутулая южанка, подавала из кухни почитаемые в семье салаты, Эльза ворчливо заметила: “Арагоша совсем помешался на дурацких большевиках […] третий день негодует, [не может понять,] зачем Бухарин вошел в конфронтацию с Каменевым или еще с кем-то…”»[1312]. Эльза Триоле большевистскую партию «никогда не жаловала»[1313], поэтому, в отличие от супруга, ничем и не прониклась. А ведь было над чем сокрушаться. Перейди к середине 1920-х гг. Н. И. Бухарин на сторону Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева, декабрьский спектакль И. В. Сталина 1930 г. мог бы и не быть поставлен.

В 1930 г. пророческое замечание Н. И. Бухарина вызвало «смех»[1314], как знал в 1970-е гг. Луи Арагон и как знаем теперь мы, совершенно напрасный. После небольших лирических отступлений мнение, что А. И. Рыков своей «типично оппортунистической»[1315] речью «не облегчил, а затруднил себе дальнейшую работу в рядах партии»[1316], выразил принципиальный (в подлинно большевистском смысле этого слова) А. С. Бубнов, тем самым подтвердив самохарактеристику 1923 года: «Для меня единство партии – это не пустой звук. Я дал этому за последние годы не один раз и не одно доказательство своим поведением не на словах, а на деле. И само собой разумеется, что тем более в настоящее время для меня всякая оппозиция представляется делом вредным, а всякие попытки организованной оппозиции делом безусловно антипартийным, т. е. преступным»[1317]. На вечернем заседании ЦК ВКП(б) 19 декабря 1930 г. В. В. Куйбышеву осталось только, фарисейски посетовав на искреннее непонимание А. И. Рыковым всей глубины его разногласий с генеральной линией[1318], констатировать наличие «двух линий, прямо друг другу противопоставленных»[1319], и, буквально сталинскими словами, необходимость установления «огромной сплоченности»[1320] между «советской и партийной верхушкой»[1321]. Контрольный выстрел сделал С. В. Косиор: «…после XVI съезда, когда мы из [оппозиционной] тройки [ПБ] вывели двоих (Бухарина и Томского. – С.В.) и оставили т. Рыкова в составе Политбюро, партия никак не могла понять, и вполне справедливо, почему мы этого не сделали. Вы также знаете, что т. Рыкова мы оставили в Политбюро потому, что он остался на посту председателя Совнаркома. При настоящем положении дел, когда мы неизбежно должны будем принять решение о том, чтобы освободить его от обязанностей председателя Совнаркома, необходимо вместе с тем освободить его от обязанностей члена Политбюро»[1322]. Решением послушного сталинской воле пленума ЦК ВКП(б) А. И. Рыкова заменили В. М. Молотовым на посту председателя СНК СССР[1323], И. В. Сталина ввели в состав СТО СССР с расчетом на превращение этого Совета в «боевой орган хозяйственного руководства»[1324]; постановлением обновленного Совнаркома образовали, в соответствии с высказанными в сентябрьском письме В. М. Молотову пожеланиями генсека, Комиссию исполнения при СНК СССР, изначально не рассчитанную на роль политического центра – в крайнем случае, дублера Наркомата РКИ СССР. [11 февраля 1934 г. Комиссию исполнения при СНК СССР и Наркомат РКИ СССР объединили в Комиссию советского контроля при СНК СССР, действовавшую независимо от Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) – преемника могущественной Центральной контрольной комиссии[1325].] Совет труда и обороны введением в состав его членов И. В. Сталина реанимировать не удалось.

Важный «нюанс»: первого председателя Совнаркома В. И. Ленина утвердил в должности Всероссийский съезд Советов, второго – А. И. Рыкова – сместил Центральный комитет ВКП(б), при этом ни у кого и мысли не возникло оспаривать самый настоящий партийный произвол. Большевистский ЦК не имел никакого права присваивать себе права Всесоюзного съезда Советов. Правда, еще в 1917 г., по настоянию большевистского Центрального комитета, подал в отставку первый глава Советского государства Л. Б. Каменев, но решение, как бы там ни было, принял пленум Всероссийского центрального исполнительного комитета, избравший на освободившийся пост предложенного руководством РСДРП(б) Я. М. Свердлова. Третьего председателя Совнаркома и его заместителей не избирал не то, что съезд Советов, но даже, как это должно было произойти в соответствии со статьей 37-й главы 6-й действовавшей на тот момент Конституции СССР 1924 г.[1326], советский парламент – Центральный исполнительный комитет СССР. С точки зрения революционной демократии, пришедшей к власти в Октябре 1917 г., подобная акция не могла быть расценена иначе как узурпация советской власти. Однако никто и не подумал возмутиться. Не то чтобы большевистские и государственные деятели приняли к исполнению решения VIII съезда РКП(б) 1919 г. о гегемонии партии. Просто все привыкли к диктату все более узкого круга высших руководителей ВКП(б).

Осенью 1930 г. И. В. Сталин сделал все, чтобы максимально подчинить себе руководителей советских ведомств, которым не доверял даже в тех случаях, когда речь шла о его же собственных соратниках. А. И. Микоян поделился с читателями своих мемуаров рассуждениями о подоплеке слияния Наркоматов внутренней и внешней торговли СССР: «Будучи наркомом внутренней и внешней торговли СССР, вопросы внешней торговли я решал самостоятельно в пределах своей компетенции. При этом я не во всех вопросах спрашивал мнение Сталина и правительства. У нас тогда, как у наркомов, права были большие, и мы могли многие вопросы решать сами (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.). Так было в отношениях с председателем ВСНХ Куйбышевым. […] у нас не производились необходимые машины для промышленности, и Куйбышев хотел закупить такие машины для оборудования новых заводов. При составлении импортного и экспортного плана мы вместе обсуждали вопросы, шли навстречу друг другу в закупке оборудования и материалов – конечно, в пределах внешнеторгового баланса, так, чтобы экспорт покрывал расходы по импорту. Ввиду таких отношений между ВСНХ и Наркоматом внешней и внутренней торговли Куйбышев очень мало обращался с жалобами на нас к Сталину и правительству и с требованиями об увеличении поставок оборудования и материалов. Я тоже не проявлял чиновной аккуратности, не желая донимать Сталина докладами даже по крупным вопросам, считая, что можно и без него решать эти вопросы. Видимо, Сталин хотел, чтобы такого рода вопросы решались через него. Он хотел вникнуть в эти дела глубже, но при уже сложившейся практике ему это не удавалось. А он знал, что если поручить дело торговли Розенгольцу, то все вопросы экспорта и импорта будут докладываться ему и он будет их решать. Сталин знал Розенгольца по Гражданской войне как деспотичного человека, аккуратиста и хорошо к нему относился, был уверен, что тот будет все ему докладывать и выполнять все его указания. 22 ноября 1930 г. Наркомат внутренней и внешней торговли СССР был расформирован и Розенгольц стал наркомом внешней торговли»[1327]. Каким образом мог генеральный секретарь ЦК ВКП(б), не занимая ни единого поста в правительстве, решать практические советско-хозяйственные вопросы? Для начала организовав систему объективного информирования центрального партийного аппарата, т. е. систему прямых апелляций к нему и жалоб наркомов друг на друга. Лояльного руководителя правительства И. В. Сталину было мало, требовалась абсолютная подконтрольность Совнаркома и его членов. Наркомат внешней торговли СССР как особо важный генсек и вовсе подчинил себе (фактически) напрямую. По свидетельству А. И. Микояна, «Сталин добился того, что вопросы внешней торговли даже в Госплане и Совнаркоме подробно не рассматривались. Розенгольц один ходил к Сталину с планами, главным образом с валютным планом и планом валютных накоплений. Сталин одобрял это, и Розенгольц строго руководствовался указаниями Сталина, входил в Госплан и Совнарком со своим планом. Все решалось в тайне от них. Сам Розенгольц очень был доволен такой обстановкой. Он работал неплохо как чиновник. Это его устраивало, устраивал такой способ решения вопросов, потому что никакой критики в отношении этих планов не имело места, ибо никто не присутствовал при их обсуждении. Не было и никаких жалоб. Сталин одобрял планы, составленные Розенгольцем самостоятельно», что, впрочем, не помешало Хозяину отдать лояльного наркома на закланье «как бывшего троцкиста…»[1328]

4 января 1931 г. на конференции Сокольнической районной организации ВКП(б) гор. Москвы правоверный К. В. Уханов заявил в докладе о Ноябрьском 1930 г. пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б): «Мы слыхали выступление А. И. Рыкова на последнем пленуме, мы прекрасно понимаем, что он сделал лишний шаг, чтобы подойти ближе к партии. Он говорит: “Я работал, я старался как мог проводить линию партии. Одним словом, работал на совесть”. Но не это нам нужно теперь, этого ли можно требовать от руководителя советской работы, тем более от руководителя такого советского учреждения, каким является Совнарком? Он (глава правительства. – С.В.) должен быть всегда впереди, он должен быть всегда зажжен и вдохновлен желанием работать, а не говорить, что он пассивно выполнял генеральную линию партии. Поэтому неизбежно было то, что нужно было заменить т. Рыкова, посадив на этот пост более надежного, выдержанного товарища Молотова»[1329]. Совнарком при этом сталинское руководство, вместо того чтобы «зажечь», погасило.

Завершение процесса сращивания партийного и государственного руководства оформили в т. н. Сталинской Конституции 1936 г. В основном нормативно-правовом акте Страны Советов было прямо зафиксировано место правящей партии в системе государственных органов: «…Наиболее активные и сознательные граждане из рядов рабочего класса и других слоев трудящихся объединяются во Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков), являющуюся передовым отрядом трудящихся в их борьбе за укрепление и развитие социалистического строя и представляющую руководящее ядро всех организаций трудящихся – как общественных, так и государственных»[1330].

Совет труда и обороны влачил свое жалкое существование вплоть до окончательной ликвидации и замены на Комитет обороны при СНК СССР в 1937 году[1331].

Примечательно, что А. И. Микоян, описывая преобразование СТО СССР в Комитет обороны, назвал главу «Реорганизационная чехарда перед войной». Сталинский соратник констатировал:

«До 28 апреля 1937 г. функционировал созданный Лениным в ноябре 1918 г. [СТО], сыгравший выдающуюся роль как в Гражданскую войну, так и в дальнейшем по руководству социалистическим строительством, развитием оборонной промышленности и вооруженных сил. Одновременно с ликвидацией СТО был создан самостоятельный орган при Совнаркоме СССР – Комитет обороны, который просуществовал 3 года и один месяц и был ликвидирован 30 мая 1941 г. – за 23 дня до начала войны»[1332].

7 декабря 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло опросом следующее решение «Об аппарате Комитета обороны при СНК СССР»: «Утвердить следующее решение КО: 1. Для подготовки к рассмотрению в Комитете обороны СНК Союза ССР вносимых народными комиссариатами вопросов мобилизационного развертывания Рабоче-крестьянской Красной армии: вопросов организации и системы вооружений РККА; вопросов подготовки народного хозяйства к мобилизации, а также проверки исполнения решений Комитета обороны при СНК Союза ССР – создать аппарат Комитета обороны. 2. Для контроля за исполнением решений Комитета обороны при СНК Союза ССР создать Главную инспекцию Комитета обороны. 3. Упразднить Отдел обороны Госплана Союза и групп военного контроля при К[омиссии] с[оветского] к[онтроля] и К[омиссии] п[артийного] к[онтроля] с передачей всех их функций аппарату КО и Главной инспекции КО. 4. Установить, что к проработке материалов в аппарате Комитета обороны при СНК Союза ССР привлекаются ответственные работники и специалисты наркоматов, уполномоченные на это лично наркомами»[1333].

А. И. Микоян указал: «Создание специального Комитета обороны тогда не вызывало возражений, и я не считал и не считаю это ошибкой. Ошибочно только то, что он был ликвидирован перед началом войны и ничем сразу не заменен. […] Эти изменения даже мало считать организационной чехардой, они просто не поддаются пониманию.

Конечно, оставался Совнарком, который за все отвечал, но он не мог обходиться без специального органа по обороне. Чем можно объяснить ликвидацию Комитета обороны? До сих пор не могу этого понять. Правда, комитет постепенно стал мало работать, редко собираться, а значит, мало было коллективного обсуждения военных вопросов, которые сосредоточивались вокруг Сталина. Сталин собирал случайные совещания. Молотов на них присутствовал всегда, на некоторых бывал я, до [советско]-финской войны Ворошилов всегда участвовал. Но после того, как Ворошилов был снят с поста наркома обороны (в 1940 году. – С.В.), превратившись в козла отпущения за неудавшуюся войну с Финляндией, он перестал на них бывать.

Любой историк может задать вопрос: чем мешал Комитет обороны Сталину в подготовке страны к войне? Почему он его ликвидировал? Он же сам был во главе комитета. Никакой оппозиции ни в этом комитете, ни в правительстве, ни вообще в стране не было. После ликвидации Комитета обороны Сталин продолжал заботу об обороне страны, но главная организационная чехарда, совершенно недопустимая, началась после ликвидации СТО в связи с тем, что никакой замены СТО в части экономического руководства страной не было сделано.

Лишь через семь месяцев, когда стало ясно, что не может Совнарком наряду с другими делами руководить также и экономической жизнью страны, был образован при Совнаркоме Экономический совет. Это было исправлением ошибки, и я считаю это решение правильным. Председателем Экономсовета являлся председатель Совнаркома по положению, а членами Экономсовета – заместители председателя Совнаркома и председатель [ВЦСПС]: председатель – [В.М.] Молотов, члены – [А.И.] Микоян, [В.И.] Межлаук, [В.Я.] Чубарь, [С.В.] Косиор, [Л.М.] Каганович, [Н.А.] Булганин. Менее чем через два года состав Экономсовета был дополнен [А.А.] Ждановым, [А.А.] Андреевым, [Г.М.] Маленковым. Экономическая работа в стране велась неудовлетворительно. Это мы понимали, и [И.В.] Сталин, видимо, сам чувствовал это. Он считал одной из причин такого положения слабое организационное руководство из центра. Я же, как и другие, видел главную причину в ином. Она заключалась в том, что многие опытные руководители – начиная с директоров предприятий, главных инженеров, начальников трестов и главков до заместителей наркомов и наркомов – были репрессированы»[1334].

Все было бы еще ничего, если бы не сталинские манипуляции кадровым составом бывшего Совета труда и обороны: для начала по произволу генсека арестовали и репрессировали трех членов первого состава Экономсовета (В. Я. Чубаря, В. И. Межлаука, С. В. Косиора).

Вскоре руководитель партаппарата не нашел ничего лучшего, нежели напугать заместителя председателя Экономсовета А. И. Микояна усаживанием последнего в председательское кресло, подперев его для «надежности» как замом бесцветным Н. А. Булганиным и разбавив Совет совершенно ненужными в нем военно-политическими работниками: С. М. Буденным, исполнительным, но не общесоюзного масштаба деятелем Л. З. Мехлисом и совершенно бездарным в советско-хозяйственном плане Е. А. Щаденко[1335].

28 марта 1940 г. в председательское кресло Экономсовета вновь уселся В. М. Молотов, а при СНК СССР были образованы «хозяйственные советы:

– Совет по машиностроению, председатель [В.А.] Малышев – талантливый, знающий инженер-организатор, сыгравший выдающуюся роль в войну по развитию танкового производства;

– Совет по оборонной промышленности, председатель [Н.А.] Вознесенский – человек экономически образованный, правда, больше профессорского типа, без практического опыта хозяйственного руководства. Он тогда еще ничего не понимал в вопросах оборонной промышленности;

– Совет по топливу и энергохозяйству, председатель [М.Г.] Первухин – по образованию энергетик, опытный хозяйственник и талантливый человек, впоследствии сыгравший в войну и после войны выдающуюся роль в руководстве хозяйством страны;

– Совет по товарам широкого потребления, председатель [А.Н.] Косыгин – нарком текстильной промышленности, вполне соответствующий своему назначению как по образованию, так и по опыту работы и способностям;

– Совет по сельскому хозяйству и заготовкам, председатель тогда не был указан, но потом им стал [А.А.] Андреев.

Все перечисленные товарищи, а кроме них – председатели Госплана и Комиссии советского контроля, секретарь ВЦСПС, входили в состав Экономсовета.

Создание этих советов вносило элемент некоторой специализации в руководство экономикой. Ошибкой было то, что некоторые руководители советов назначались при полном несоответствии своему назначению.

Таким было назначение Булганина председателем Совета по металлургии и химии, который ни бе ни ме не понимал ни в металлургии, ни в химии, – он бывший бухгалтер, председатель Моссовета, председатель Госбанка. Хотя компетентных людей можно было найти, но, видимо, у Сталина было какое-то повышенное чувство недоверия к людям, а ведь доверие важнее всего, когда решается вопрос о таких назначениях. Опрометчивость этих назначений вскоре сказала сама за себя. Булганин, естественно, не стал ни металлургом, ни химиком. В начале войны он пошел на фронт членом Военного совета. Вознесенский через полгода был освобожден, т. к. не мог справиться с этим делом.

В 1940 г. из состава Экономсовета вышли Жданов, Андреев, Маленков, Буденный, Щаденко и Мехлис. Неустойчивость Сталина в отношении руководителей важнейших органов, частая сменяемость их, принятие скороспелых решений, внесение частых исправлений, изменений видны и из следующего.

Через 38 дней после постановления “О перестройке работы Экономсовета” Сталин назначил еще двух заместителей его председателя: Булганина и Вознесенского, которые были перегружены работой в отраслевых советах, а Вознесенский еще и возглавлял Госплан.

Было при этом и другое нововведение, которое хотя и казалось по характеру демократичным, но никогда на практике не применялось. Было установлено, что заместители председателя Экономсовета: Микоян, Булганин, Вознесенский, “при отсутствии председателя, поочередно председательствуют на заседаниях Экономсовета, соответственно подготавливая вопросы к заседанию”. При всей демократичности этого принципа видна его непрактичность с точки зрения пользы дела. Три человека – три стиля, три подхода к решению вопросов. Они поочередно меняются. В решении не было сказано, кто занимается общими вопросами между заседаниями Экономсовета. Фактически же ими занимался я. Как можно было в такой острый период, за полтора месяца до начала войны, устанавливать такой “демократический” режим в руководстве? Все это не могло не свидетельствовать о том, что Сталин перестал быть таким, каким он был раньше при решении хотя бы [организационных] вопросов. Элементарно минимальная устойчивость руководящих кадров, минимальное время, которое они должны работать – это условия, без которых государственный аппарат не может правильно работать»[1336]. 13 февраля 1941 г., очевидно, для поднятия веса Экономсовета в него были введены Л. М. Каганович и Л. П. Берия.

Наконец, через 37 дней (21 марта 1941 г.) после такого кадрового усиления Экономсовета он был упразднен с одновременным созданием компактного Бюро СНК СССР, «облеченного всеми правами Совнаркома», в следующем составе: председатель – В. М. Молотов, первый заместитель – Н. А. Вознесенский, заместители – А. И. Микоян, Н. А. Булганин, Л. П. Берия, Л. М. Каганович, А. А. Андреев. А. И. Микоян с сожалением констатировал в своих воспоминаниях: «Все остальные, участвовавшие в то или другое время в экономическом руководстве страны, в Бюро не вошли. Так был ликвидирован специальный орган, занимавшийся экономическим руководством страны, который существовал с небольшим перерывом со времен Ленина. Через три месяца после этого Гитлер напал на Советский Союз. Но что нас больше всего поразило в составе руководства Бюро, так это то, что Вознесенский стал первым заместителем председателя Совнаркома. Чем руководствовался при этом Сталин? Готовил замену Молотову? Или еще чем-то? По-прежнему не понятны были мотивы, которыми руководствовался Сталин во всей этой чехарде»[1337].

Наконец, 6 мая 1941 г. всесильный Секретарь ЦК ВКП(б) стал еще и председателем СНК СССР, после чего единство руководства стало полным и окончательным. Правда, «устойчивое и компетентное руководство страной в условиях военного времени»[1338] пришлось создавать уже после нападения Гитлера на Советский Союз – «через восемь дней после начала войны [образовали] Государственный комитет обороны (ГКО)»[1339] СССР, после чего и была, собственно, налажена система высшего партийно-государственного руководства, которая привела страну к победе над опасным врагом, покорившим почти всю Европу.

Гениальный ученик И. В. Сталин припомнил урок своего гениального учителя В. И. Ленина, неизменно передоверявшего наиболее опасные посты своим товарищам по высшему большевистскому руководству: прямому конкуренту Л. Д. Троцкому – вначале пост наркома по иностранным делам, предполагавший политическое убиение по итогам заключения «позорного» Брестского мира, потом гиблый транспорт, Ф. Э. Дзержинскому – ВЧК и т. п. Как в воюющей стране В. И. Ленин никогда не взваливал на свои плечи формальное руководство военным ведомством, в отличие от Николая II или А. Ф. Керенского, так и И. В. Сталин в условиях форсированного экономического развития не желал отвечать за потенциальные ошибки советского правительства, переложив ответственность за возможные провалы на преданного В. М. Молотова. Только в условиях Второй мировой войны – 6 мая 1941 г. – И. В. Сталин сосредоточил в своих руках все ключевые посты в партии и правительстве, даже приняв с началом Великой Отечественной войны крест наркома обороны СССР. Генсек, по воспоминаниям Н. С. Хрущева, «…решал все так, как считал нужным, решение потом оформлялось»[1340] – через аппарат Совнаркома (Совета министров) СССР или ЦК ВКП(б) – КПСС.

У В. И. Ленина, который в 1918 г. был вынужден постоянно идти на компромиссы с большинством членов собственной партии, решимости на подобный шаг не хватило. У И. В. Сталина в 1941 г. положение было абсолютно устойчивым: альтернативы во власти давно не было, а все, кто когда-то таковую представлял, уже находились на том свете (последний «пахан» Л. Д. Троцкий, в строгом соответствии с устным указанием генсека, получил свой удар «по башке» ледорубом в 1940 г.), поэтому дополнительной ответственности вождь народов не боялся. В. И. Ленин в 1918 г. знал, что победа кайзера не означала конца советской власти и провала мировой революции, а И. В. Сталин в 1941 г. понимал, что победа А. Гитлера поставит крест на советской истории – терять ему было нечего. Секретарь и лидер ЦК партии большевиков вспомнил ленинские уроки и создал Государственный комитет обороны СССР (функции этого органа после его упразднения за четыре месяца до Победы, 4 февраля 1945 г., вернулись в Совнарком) как очередную надстройку над аппаратом Совнаркома и, таким образом, прямой аналог Совета рабочей и крестьянской обороны. Правда, созданный 30 июня 1941 г. ГКО СССР встал не только над Советом народных комиссаров СССР, но и над ЦК ВКП(б) совершенно официально[1341]. Властный круг замкнулся: объединение партийного, советско-хозяйственного и военного руководства в одних руках состоялось на двадцать четвертом году после прихода большевиков к власти.

8 декабря 1942 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило Оперативное бюро ГКО СССР в составе В. М. Молотова, Л. П. Берии, Г. М. Маленкова и А. И. Микояна, а также Бюро СНК СССР в составе В. М. Молотова, А. И. Микояна, А. А. Андреева, Н. А. Вознесенского, Н. М. Шверника. Как видим, в оба правительственные бюро И. В. Сталин ввел двух наиболее проверенных соратников – В. М. Молотова и А. И. Микояна. Этим же постановлением была разведена компетенция двух органов. К ведению Оперативного бюро ГКО отнесли «…контроль и наблюдение за текущей работой всех наркоматов оборонной промышленности, НКПС, НКЧМ, НКЦМ, НКЭС, НКУП, НКНП, НКХП, а также за делом составления и исполнения планов производства и снабжения указанных отраслей промышленности и транспорта всем необходимым». К ведению Бюро СНК СССР отнесли «…рассмотрение и утверждение от имени Совнаркома СССР народнохозяйственных планов (планов производства и снабжения), государственного бюджета и кредитования всех отраслей народного хозяйства, решение практических вопросов работы всех машиностроительных наркоматов, Наркоматов по строительству и по производству стройматериалов, Наркоматов пищевой и легкой промышленности, Наркоматов сельского хозяйства, сельхоззаготовок и торговли, морского и речного транспорта, НКРП, Наркомлеса, НКБП, Наркомздрава, Наркомюста и всех комитетов и управлений при СНК СССР, ведающих отдельными отраслями культурного строительства и административного управления»[1342].

15 мая 1944 г. ПБ утвердило новый состав Бюро СНК и Оперативного Бюро ГКО. Бюро Совнаркома составили: В. М. Молотов (председатель), А. И. Микоян, Н. А. Вознесенский, Н. М. Шверник, А. А. Андреев, А. Н. Косыгин. Оперативное бюро ГКО – Л. П. Берия (председатель), Г. М. Маленков, А. И. Микоян, Н. А. Вознесенский, К. Е. Ворошилов[1343]. Данное постановление свидетельствует о том, что Хозяин как всегда предпочел двух соратников одному. Как это делал до него В. И. Ленин, подводивший под руководителей преданных себе замов, как это делал после него Н. С. Хрущев, предпочитавший ставить двух человек на один и тот же участок работы.

Со времени включения В. И. Лениным Л. Б. Каменева в руководство СНК и СТО РСФСР и вплоть до конца 1925 г. правительственная альтернатива, при разделении двух высших постов после смерти вождя мирового пролетариата, при всех пробуксовках в работе государственного аппарата и даже при отмеченном председателем ВСНХ Ф. Э. Дзержинском скепсисе со стороны специалистов, оставалась. В октябре – ноябре 1925 г., по итогам драки на заседаниях Политбюро, его комиссии и подкомиссии, авторитет СТО СССР и его председателя Л. Б. Каменева был серьезно подорван. А. И. Рыков в очередной раз продемонстрировал политическую близорукость, поскольку в результате испытанного советскими руководителями унижения объединение постов председателей Совета народных комиссаров и Совета труда и обороны не принесло ему никаких политических дивидендов. И. В. Сталин аппаратно переиграл всех. Заложенная под его Секретариат в конце 1921 – начале 1923 г. В. И. Лениным бомба была обезврежена, советскому правительству как альтернативному властному центру оставалось жить совсем недолго. После снятия Л. Б. Каменева с поста председателя СТО СССР работа этого органа быстро сошла на нет. В условиях перенесения А. И. Рыковым центра тяжести из Совета труда и обороны в организованное им «Совещание замов» И. В. Сталин несколькими аппаратными шагами (нейтрализацией председателя Совнаркома его же собственными заместителями, показательными процессами над видными советскими деятелями из ближайшего окружения А. И. Рыкова, обвинением и снятием с ответственного поста этого старого соратника В. И. Ленина) окончательно разделался с потенциальной угрозой, которая, впрочем, уж точно не могла стать кинетической. В условиях, когда И. В. Сталин сосредоточил в своих руках все рычаги партийного механизма, личное руководство правительством он счел излишним, хотя в результате утверждения диктатуры генерального секретаря (секретаря) ЦК ВКП(б) – секретаря ЦК КПСС сложилось положение, при котором центр власти находился, по высокоавторитетному свидетельству генерала М. Гареева, в «кабинете И. В. Сталина». Какой именно орган оформлял принятые генсеком решения, значения в действительности не имело.

После завершения Великой Отечественной войны был ликвидирован Государственный комитет обороны СССР: И. В. Сталин не желал оставаться формальным руководителем партийно-государственного механизма. Хозяину вполне хватало «ленинского» поста председателя СНК СССР, о чем прямо говорится в утвержденном опросом членов Политбюро ЦК ВКП(б) проекте Указа Президиума Верховного Совета СССР (опубликован без изменений в газетах 5 сентября 1945 г.): «В связи с окончанием войны и прекращением чрезвычайного положения в стране признать, что дальнейшее существование Государственного комитета обороны не вызывается необходимостью, в силу чего Государственный комитет обороны упразднить и все его дела передать Совету народных комиссаров СССР»[1344].

При этом, формально упразднив ГКО СССР, И. В. Сталин сохранил его членов и уполномоченных на ключевых должностях в партии и правительстве. Буквально на следующий день после ликвидации ГКО СССР, 6 сентября 1945 г., И. В. Сталиным был одобрен выработанный В. М. Молотовым, Л. П. Берией, Г. М. Маленковым, А. И. Микояном, Н. А. Вознесенским и принят опросом Политбюро ЦК ВКП(б) текст постановления СНК СССР «Об образовании оперативных бюро Совета народных комиссаров Союза ССР». В соответствии с документом, для повседневного оперативного руководства деятельностью наркоматов и ведомств вместо Бюро СНК и Оперативного Бюро ликвидированного Государственного комитета обороны были образованы:

«а) Оперативное Бюро СНК – по вопросам работы НКО, Наркомвоенморфлота, сельскохозяйственных и пищевых наркоматов, наркоматов Торговли и Финансов, а также комитетов и управлений при Совнаркоме СССР, отнеся к ведению его следующие наркоматы и ведомства: Наркомобороны, Наркомвоенморфлот, Наркомморфлот, Наркомречфлот, Наркомзаг, Наркомсовхозов, Наркомзем, Наркомпищепром, Наркоммясмолпром, Наркомрыбпром, Наркомторг, Центросоюз, Наркомфин, Госбанк, Наркомсвязи, Наркомздрав, Наркомюст, Главное управление гражданского воздушного флота, Главное управление государственных материальных резервов, Главное управление трудовых резервов, Комитет по учету и распределению рабочей силы при Совнаркоме СССР, Государственную штатную комиссию, Комитет по делам высшей школы, Главсевморпуть, Главлесоспирт, Главное управление геодезии и картографии, Комитет по делам физической культуры и спорта, Комитет по делам архитектуры, Комитет по делам кинематографии, Комитет по делам искусств, Комитет стандартов, Комитет по делам мер и измерительных приборов, Комитет по радиофикации и радиовещанию, Управление по охране военных тайн в печати;

б) Оперативное бюро СНК – по вопросам работы промышленных наркоматов и железнодорожного транспорта, отнеся к ведению его следующие наркоматы и ведомства: Наркомчермет, Наркомцветмет, Наркомуголь, Наркомнефть, Наркомхимпром, Наркомрезинпром, Наркомэлектростанций, Наркомэлектропром, Наркомтяжмаш, Наркомсредмаш, Наркомстанкостроения, НКПС, Наркомавиапром, Наркомтанкопром, Наркомбоеприпасов, Наркомвооружения, Наркомминвооружения, Наркомсудпром, Наркомлес, Наркомбумпром, Наркомтекстиль, Наркомлегпром, Наркомстрой, Наркомстройматериалов, Главвоенпромстрой, Главгазтоппром, Главснабуголь, Главнефтеснаб, Главкислород, Главснаблес, Главлесоохрана, Комитет по делам геологии»[1345].

Устанавливалось, что «…Оперативные Бюро СНК СССР: а) подготавливают и представляют на рассмотрение председателя СНК СССР проекты решений по народнохозяйственному плану (квартальному и годовому), по планам материально-технического снабжения, а также по отдельным важным вопросам, требующим решения Совета народных комиссаров Союза ССР; б) принимают оперативные меры по обеспечению выполнения установленных Совнаркомом планов и осуществляют оперативный контроль за выполнением соответствующих решений СНК СССР; принимают от имени СНК СССР обязательные для соответствующих наркоматов и ведомств решения по вопросам текущего оперативного руководства деятельностью наркоматов и ведомств»[1346].

Оперативное Бюро СНК СССР, ведающее вопросами работы НКО, Наркомвоенморфлота, сельскохозяйственных и пищевых наркоматов, наркоматов торговли и финансов, а также комитетов и управлений при Совнаркоме СССР утверждалось в следующем составе: В. М. Молотов (председатель), Н. А. Вознесенский (заместитель председателя), А. И. Микоян, А. А. Андреев, Н. А. Булганин, Н. М. Шверник. Оперативное Бюро СНК СССР, ведающее вопросами работы промышленных наркоматов и железнодорожного транспорта, утверждалось в следующем составе: Л. П. Берия (председатель), Г. М. Маленков (заместитель председателя), Н. А. Вознесенский, А. И. Микоян, Л. М. Каганович, А. Н. Косыгин[1347]. Как видим, руководство основными верхушечными правительственными звеньями претерпело, пусть и не сильные, изменения. Однако в председателях ключевых бюро осталась та же двойка, что была поставлена во главе правительственных бюро в 1944 г., – В. М. Молотов и Л. П. Берия.

Важное обстоятельство: в 1945 г. помимо ГКО СССР была упразднена также Ставка Верховного главнокомандования, однако если Красная (с 1946 г. – Советская) армия была демобилизована, то тыловой аппарат остался столь же милитаризованным, как и в 1941–1945 гг., поскольку СССР из войны Великой Отечественной практически сразу вступил в холодную.

В эпоху «позднего Сталина» властный центр находился там, где находился Хозяин, а поскольку Хозяин в аппарате ЦК был формально всего лишь одним из нескольких секретарей, резко усилились аппаратные позиции Совнаркома СССР, который И. В. Сталин возглавлял не только фактически, но и формально.

15 марта 1946 г. был принят Закон «О преобразовании Совета народных комиссаров СССР в Совет министров СССР и Советов народных комиссаров союзных и автономных республик в Советы министров союзных и автономных республик». Все было предрешено днем ранее на заседании ЦК ВКП(б). И. В. Сталин разъяснил, что речь шла об очередном избавлении от фразеологии Гражданской войны: «Народный комиссар или вообще комиссар – отражает период неустоявшегося строя, период Гражданской войны, период революционной ломки и прочее, и прочее. Этот период прошел. Война показала, что наш общественный строй очень крепко сидит и нечего выдумывать названия такого, которое соответствует периоду неустоявшемуся и общественному строю, который еще не устоялся, не вошел в быт, коль скоро наш общественный строй вошел в быт и стал плотью и кровью. Уместно перейти от названия – народный комиссар к названию – министр. Это народ поймет хорошо, потому что комиссаров чертова гибель. Путается народ. Бог его знает, кто выше […]. Кругом комиссары, а тут – министр, народ поймет. В этом отношении это целесообразно»[1348]. Был утвержден следующий текст постановления Президиума Верховного Совета СССР, который покорно проведет первая сессия Верховного Совета СССР второго созыва: «1. Преобразовать Совет народных комиссаров СССР в Совет министров СССР и народные комиссариаты СССР – в министерства СССР. В соответствии с этим впредь именовать председателя Совета народных комиссаров СССР – председателем Совета министров СССР, заместителей председателя Совета народных комиссаров СССР – заместителями председателя Совета министров СССР и народных комиссаров СССР – министрами СССР. 2. Преобразовать Советы народных комиссаров союзных и автономных республик в Советы министров союзных и автономных республик и народные комиссариаты союзных и автономных республик – в министерства союзных и автономных республик. В соответствии с этим впредь именовать председателей Советов народных комиссаров союзных и автономных республик – председателями Советов министров союзных и автономных республик, заместителей председателей Советов народных комиссаров союзных и автономных республик – заместителями председателей Советов министров союзных и автономных республик и народных комиссаров союзных и автономных республик – министрами союзных и автономных республик. 3. Внести необходимые изменения в соответствующие статьи Конституции СССР»[1349].

20 марта 1946 г. Совет министров СССР постановил: «1. Вместо существующих двух оперативных бюро Совнаркома СССР образовать Бюро Совета министров СССР в составе заместителей председателя Совета министров. 2. Председателем Бюро Совета министров утвердить т. Берия Л. П., его заместителями – тт. Вознесенского Н. А. и Косыгина А.Н.»[1350] Видимо, именно после назначения Л. П. Берии председателем Бюро Совета министров (по свидетельствам мемуарного характера, это произошло после Великой Отечественной войны[1351]) в советском правительстве сложилось положение, которое охарактеризовал на Июльском 1953 г. пленуме ЦК КПСС цекист А. А. Андреев: «Многие министры, которые тут присутствуют, знают, что с появлением Берия в Совете министров и, особенно, когда он начал председательствовать, обстановка резко меняется. Обстоятельное обсуждение вопросов стало исключением, а правилом стал конвейер. Намечается 40–50 вопросов, зачтение председательствующим Берия заранее подготовленных предложений и сдача вопросов в комиссию. Я должен сказать, что иногда и хотелось бы высказать свои соображения. Куда там! Обрывает. Вопрос сдается в комиссию»[1352]. В данном случае механизм принятия решений в Совете министров стал калькой со сталинского Политбюро, в котором десятки решений принимались (точнее – оформлялись) с 1930-х гг. в опросном порядке. А. А. Андреев заявил о «бесконечной волоките важных вопросов в Совете министров»[1353], однако виновен в ней был не Л. П. Берия, а И. В. Сталин, без кивка которого по-настоящему важные вопросы решать боялись. Хозяин оставил за собой возможности для корректировки правительственного курса. Тот же А. А. Андреев свидетельствовал: «Проходили быстро лишь те вопросы, которые лично докладывались отдельными членами Политбюро товарищу Сталину»[1354]. Правоту А. А. Андреева подтвердил цекист И. Ф. Тевосян, имевший сомнительное удовольствие в течение ряда лет наблюдать Л. П. Берию на заседаниях правительства: «После войны Совет министров перестал быть коллегиальным органом и почти не созывался. Берия пытался держать министров, как говорят, в страхе божием. Бесконечные окрики, угрозы снять с работы, объявить выговор, отдать под суд – вот набор слов в выступлениях его в адрес министров»[1355]. По заявлению цекиста и министра Н. К. Байбакова, Л. П. Берия прозвал министерский пост «вышкой»[1356] – таким образом, назначение в СМ СССР он сравнивал с высшей мерой наказания. С учетом тогдашней ответственности членов правительства буквально за все промахи данное сравнение сложно признать некорректным.

28 марта 1946 г., в приступе показной скромности, И. В. Сталин провел в Совете министров СССР постановление «О распределении обязанностей в Совете министров СССР между председателем и заместителями председателя Совета министров по наблюдению за работой министерств, комитетов и главных управлений», в соответствии с которым оставил за собой курирование только Министерством вооружений СССР[1357].

8 февраля 1947 г. был утвержден текст совместного постановления ЦК ВКП(б) и Совета министров СССР «Об организации работы Совета министров СССР»: «В целях улучшения работы Совета министров по руководству министерствами и ведомствами и обеспечения для Совета министров возможности своевременно рассматривать и решать важнейшие народнохозяйственные вопросы и осуществлять необходимую увязку между всеми отраслями народного хозяйства, особенно в связи со значительным увеличением числа министерств и комитетов при Совете министров СССР, и в целях улучшения проверки исполнения решений правительства» предписывалось образовать при Совете министров СССР следующие Бюро: По сельскому хозяйству; По металлургии и химии; По машиностроению; По топливу и электростанциям; По пищевой промышленности; По транспорту и связи; По торговле и легкой промышленности; По культуре и здравоохранению»[1358]. Названия и функции указанных Бюро, естественно, претерпевали серьезные изменения.

29 марта 1948 г. было принято, как констатирует Р. Г. Пихоя, «… необычайно важное постановление Совета министров СССР, претендовавшее на политический прогноз. Одним из его пунктов было: “Председательство на заседаниях Бюро Совета министров СССР возложить поочередно на заместителей председателя Совета министров СССР тт. Маленкова и Вознесенского”. […] Таким образом, в СССР при стареющем вожде появились два “кронпринца”»[1359], и оба они «сидели» в сталинских совнаркомовских замах. Это создавало предпосылки для окончательного возвращения основного центра власти в Совет народных комиссаров, некое подобие возвращения к ленинской модели конца 1917 г. – начала 1918 г. (тождества не наблюдается, речь идет о тенденции). Н. А. Вознесенский принадлежал к ждановской партийной протогруппировке, опала и скорая смерть его патрона привели в аппаратном плане к появлению призрака противостояния советско-хозяйственного (Вознесенский) и партаппаратного (Маленков) начал.

9 апреля 1948 г. И. В. Сталин отослал соратникам телефонограмму, которой фактически отлучил В. М. Молотова от руководящей правительственной работы: «Возвращаю этот документ (выработанный Молотовым проект постановления Совета министров. – С.В.), т. к. думаю, что “представлять” его на подпись должны тт. Вознесенский, Берия и Маленков, которые подготовляют проекты постановлений, а не т. Молотов, который не участвует в работах Бюро Совмина»[1360]. Вскоре из указанной И. В. Сталиным тройки советско-хозяйственных руководителей «выпал» Н. А. Вознесенский – по итогам сфальсифицированного «Ленинградского дела», судебные процессы по которому продолжались с 1950 по 1952 гг.[1361] Н. А. Вознесенский и его группировка были ликвидированы, причем (это крайне важно для настоящего исследования) политическую оценку деятельности Вознесенского как члена Политбюро ЦК ВКП(б)»[1362] дал Совет министров СССР – «своим известным»[1363] постановлением «О Госплане»[1364] от 5 марта 1949 года.

30 июля 1949 г. Совет министров СССР принял постановление «О преобразовании Бюро Совета Министров в Президиум Совета министров СССР»: «1. Преобразовать Бюро Совета министров в Президиум Совета министров СССР. 2. Президиум Совета министров СССР иметь в составе председателя Совета министров СССР, заместителей председателя Совета министров СССР, министра финансов СССР и министра государственного контроля СССР»[1365]. 1 сентября Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление о порядке председательствования на заседаниях Президиума Совета министров СССР, в соответствии с которым председательствование возлагалось поочередно на заместителей председателя Совета министров Л. П. Берию, Н. А. Булганина, Г. М. Маленкова, Л. П. Кагановича и М. П. Сабурова[1366]. 17 января 1950 г. в Совете министров СССР появился еще один зампред – М. Г. Первухин[1367].

16 октября 1952 г. на 1-м пленуме ЦК КПСС было принято решение «О создании в ЦК КПСС единого органа по изучению и распределению партийных и советских кадров»: «В целях улучшения работы по кадрам создать в ЦК КПСС единый орган при Секретариате ЦК по изучению и распределению партийных и советских кадров». Руководство единым органом по кадрам было возложено на секретаря ЦК Н. М. Пегова[1368].

27 октября 1952 г. Бюро Президиума ЦК КПСС приняло постановление о новом составе Бюро Президиума Совета министров СССР. Бюро было утверждено в составе И. В. Сталина, Л. П. Берии, Н. А. Булганина, Л. М. Кагановича, Г. М. Маленкова, В. А. Малышева, В. М. Молотова, М. Г. Первухина, М. З. Сабурова и Н. С. Хрущева[1369].

10 ноября 1952 г. Бюро Президиума ЦК КПСС приняло постановление «О работе Бюро Президиума ЦK КПСС и Бюро Президиума Совмина СССР»: «1. Признать необходимым, чтобы т. Маленков Г. М. сосредоточился на работе в ЦК КПСС и в Постоянной комиссии по внешним делам при Президиуме ЦК КПСС, освободив его в связи с этим от обязанностей заместителя председателя Совмина СССР, члена Бюро Президиума и Президиума Совмина СССР. 2. Признать необходимым, чтобы т. Булганин Н. А. сосредоточился на работе в Постоянной комиссии по вопросам обороны при Президиуме ЦК КПСС, освободив его в связи с этим от обязанностей члена Бюро Президиума и Президиума Совмина СССР. 3. Освободить секретаря ЦК КПСС т. Хрущева Н. С. от обязанностей члена Бюро Президиума Совмина СССР, обязав его сосредоточиться на работе в Московской партийной организации и в Бюро Президиума ЦК КПСС[1370]. 4. Председательствование на заседаниях Бюро Президиума и Президиума ЦК КПСС в случае отсутствия т. Сталина возложить поочередно на тт. Маленкова, Хрущева, Булганина. Поручить им также рассмотрение и решение текущих вопросов. Постановления ЦК КПСС издавать за подписью Бюро Президиума ЦК КПСС. 5. Председательствование на заседаниях Бюро Президиума Совета министров СССР и Президиума Совета министров СССР в случае отсутствия т. Сталина возложить поочередно на заместителей председателя Совета министров СССР тт. Берия, Первухина и Сабурова. Поручить им также рассмотрение и решение текущих вопросов. Постановления и распоряжения Совета министров СССР издавать за подписью председателя Совета министров СССР т. Сталина И. В.»[1371] 27 ноября в дополнение к указанному постановлению было принято еще одно – «О работе Секретариата ЦК КПСС»: «Заседания Секретариата ЦК КПСС созывать регулярно один раз в неделю и по мере необходимости в зависимости от срочности вопросов. Председательствование на заседаниях Секретариата ЦК КПСС в случае отсутствия т. Сталина возложить поочередно на тт. Маленкова, [Н.М.] Пегова и [М.А.] Суслова. Поручить им также рассмотрение и решение текущих вопросов. Постановления Секретариата ЦК КПСС издавать за подписью – Секретариат ЦК КПСС»[1372]. Как видим, два ключевых «замских» поста из трех возможных (оба – по линии партийного руководства) сумел занять только Г. М. Маленков. Хозяин продолжал расставлять и переставлять своих «соратников» в «партии и правительстве».

26 января 1953 г. Бюро Президиума ЦК КПСС утвердило предложения Секретариата ЦК «О задачах и организации работы Отдела ЦК КПСС по подбору и распределению кадров». В постановлении говорилось: «Сосредоточить все вопросы кадров в Отделе ЦК по подбору и распределению кадров, установив, что этот Отдел как единый орган ЦК КПСС по кадрам объединяет, направляет и контролирует работу по подбору и распределению кадров – отделов ЦК КПСС, местных и республиканских органов партии и органов по кадрам всех министерств, ведомств и общественных организаций»[1373]. Задачей отдела ставилось обеспечение «…строгого соблюдения установленных партией принципов правильного подбора работников по их политическим и деловым качествам, а не по соображениям приятельских или земляческих отношений»[1374]. В плане подбора и распределения кадров в министерствах и ведомствах отдел обязали: «а) добиваться повышения личной ответственности министров и руководителей ведомств за состояние работы с кадрами; систематически проверять работу с кадрами в каждом министерстве и ведомстве, заслушивать доклады руководителей министерств и ведомств об их деятельности по подбору, расстановке и подготовке работников; в соответствии с результатами проверки принимать необходимые меры по устранению недостатков; б) подбирать на посты заместителей министров по кадрам опытных, политически зрелых работников, способных проводить линию партии в области кадров, противостоять местническим и всякого рода ведомственным тенденциям в деле подбора и распределения кадров; вести систематическую работу с заместителями министров по кадрам, регулярно созывать при Отделе совещания заместителей, на которых обобщать опыт работы, рассматривать и обсуждать как общие вопросы работы с кадрами, так и конкретные предложения по улучшению этого дела в отдельных отраслях хозяйства и управления»[1375]. Хозяин вновь взялся за руководящие совнаркомовские (теперь уже совминовские) кадры – руками Секретариата ЦК КПСС. Баланс основных составляющих советской политической системы поддерживался неуклонно.

Если в конце 1917–1918 г. членство в Совнаркоме и/или большевистском ЦК означало фактическую принадлежность к высшему руководству страны, то в эпоху «позднего Сталина» члены правительства и «рядовые» (если по Ф. Э. Дзержинскому) цекисты были уравнены в своем политическом бесправии. Секретарь ЦК КП Карело-Финской республики Г. Н. Куприянов записал в своей тетради 1 сентября 1948 г. свои впечатления от прощания с А. А. Ждановым: «Члены Политбюро последними стали в почетный караул. Хотя людей было не так уж много, при выносе тела на лестнице у дверей получилась давка. Охрана в форме МВД и без формы плотной стеной стала за Сталиным и членами Политбюро, отгородив их от остальных членов ЦК и членов правительства. Сдерживая на лестнице наплыв задних рядов на передние, сержанты, старшины и офицеры МВД не стеснялись в приемах и вели себя чрезвычайно грубо. Они толкали людей, брали за шиворот просочившихся через “стенку” членов ЦК, министров, и затискивали их за спины последнего ряда охраны, как провинившихся мальчишек. Они знали, что каждый из получивших зуботычины не посмеет жаловаться, а ради своей безопасности махнет рукой и отойдет подальше, что бы не навлечь на себя подозрения в покушении на жизнь Сталина. Горькое впечатление произвела на меня эта свалка, которую… оправдывали необходимостью охраны вождя. А ведь в зале были только видные работники партии и правительства. И никакой охраны внутри колонны, следовавшей непосредственно за правительственным гробом, не нужно было. Ибо именно она – эта охрана – и создала свалку»[1376]. В. А. Малышев поведал на пленуме ЦК КПСС 2 июля 1953 г.: «Особенно после смерти т. Сталина, да и при жизни т. Сталина, как-то нам тяжело было ходить иногда на заседания Президиума Совета министров, особенно когда председательствовал Берия. Нам было больно, я прямо скажу, зачастую было обидно и больно видеть, как Берия грубо обрывал, третировал не только нас, министров, – мы уже с этим делом смирились (! – С.В.), а руководящих деятелей нашей партии и правительства. Было просто обидно, например, за т. Ворошилова. Мы с комсомольского возраста привыкли, что Климент Ефремович Ворошилов – это есть Ворошилов. […] Одно слово Ворошилов – для нас многое говорило, а Берия на заседаниях грубо обрывает Ворошилова, третирует. Климент Ефремович в последнее время руководил культурой (руководил превосходно. – С.В.) [и] добровольными оборонными обществами. Я помню, как Климент Ефремович докладывал по уставу объединенного добровольного общества. Берия грубо обрывал, оскорблял его. Сидишь на заседании, и сердце у тебя скребет и сжимается от обиды и горести»[1377].

Корректировку внесли смерть генсека и борьба за сталинское наследство. 5 марта на вечернем совместном заседании пленума ЦК КПСС, Совета министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР Л. П. Берия, возомнивший себя графом Уорвиком, заявил: «Бюро Президиума ЦК тщательно обсудило создавшуюся обстановку в нашей стране в связи с тем, что в руководстве партией и страной отсутствует товарищ Сталин. Бюро Президиума ЦК считает необходимым теперь же назначить председателя Совета министров СССР. Бюро вносит предложение назначить председателем Совета министров СССР т. Маленкова Г. М.»[1378] Г. М. Маленков по поручению Бюро Президиума ЦК КПСС провел в ЦК следующие предложения: «1. О назначении первыми заместителями председателя Совета министров СССР тт. Берия Л. П., Молотова В. М., Булганина Н. А., Кагановича Л. М. […] 2. Иметь в Совете министров СССР вместо двух органов – Президиума и Бюро Президиума – один орган: Президиум Совета министров СССР. Установить, что в состав Президиума Совета министров входят – председатель Совета министров СССР, первые заместитель председателя Совета министров СССР и заместители председателя Совета министров СССР, являющиеся членами Президиума ЦК КПСС. Иметь в Совете министров СССР вместо двух органов – Президиума и Бюро Президиума – один орган: Президиум Совета министров СССР. Установить, что в состав Президиума Совета министров входят – председатель Совета министров СССР, первый заместитель председателя Совета министров СССР и заместители председателя Совета министров СССР, являющиеся членами Президиума ЦК КПСС»[1379]. Таким образом были заложены предпосылки для восстановления системы из двух реальных центров власти – правительственного и цековского.

Р. Г. Пихоя уделил в своей монографии специальное внимание «разделению функций партийного и государственного руководства» на пленуме ЦК КПСС[1380] 14 марта 1953 г. Высший орган партии «…удовлетворил просьбу Г. М. Маленкова об освобождении его от обязанностей секретаря ЦК КПСС, “имея в виду нецелесообразность совмещения функций председателя Совета министров СССР и секретаря ЦК КПСС”. Однако было бы преждевременно сделать отсюда вывод об ослаблении позиций Маленкова в руководстве. Следующими пунктами того же постановления было [зафиксировано]: “2. Председательствование на заседаниях Президиума ЦК КПСС возложить на т. Маленкова. 3. Руководство Секретариатом ЦК КПСС и председательствование на заседаниях Секретариата ЦК КПСС возложить на секретаря ЦК КПСС т. Хрущева Н. С.”. Итоги пленума свидетельствовали о том, что в составе высшего политического руководства явственно наметилась тенденция разделения партийной и государственной властей. […] О некотором усилении исполнительной ветви власти говорит и […] решение все того же пленума “О расширении прав Совета министров СССР”»[1381].

Вплоть до своего ареста 26 июня 1953 г. Маршалом Советского Союза Г. К. Жуковым и группой офицеров максимально поспособствовал сосредоточению власти в Совете министров СССР Л. П. Берия. Свое видение вопроса он фактически изложил во время обсуждения положения дел в ГДР и Венгерской Народной Республике. «Тогда стоял вопрос о том, – припомнил на заочном партийном осуждении арестованного товарища Н. С. Хрущев, – чтобы одно лицо не совмещало руководства ЦК и Совета министров. Во время обсуждения т. [первый секретарь ЦК Венгерской партии трудящихся, председатель Совета министров ВНР М.] Ракоши спросил: “Я прошу дать совет, какие вопросы следует решать в Совете министров, а какие в ЦК, какое разграничение должно быть. Если не будет совмещено руководство ЦК и Совета министров в одном лице, то надо более четко разграничить вопросы, которые следует рассматривать в ЦК и Совете министров”. Тогда Берия пренебрежительно сказал: “Что ЦК? Пусть Совмин все решает, а ЦК пусть занимается кадрами и пропагандой”»[1382]. Хрущев интерпретировал установку, данную Берией Ракоши, следующим образом: «…Берия исключает руководящую роль партии, ограничивает ее роль работой с кадрами (и то, видимо, на первых порах) и пропагандой. Разве это марксистско-ленинский взгляд? […] Взгляды Берии на партию ничем не отличаются от взглядов Гитлера. Почему он так говорил? Это исходило из его сознания, что роль партии должна отойти на второй план»[1383].

На Июльском 1953 г. пленуме ЦК КПСС вяло попытался вступиться за права Совета министров СССР А. И. Микоян, однако едва ли большинство собравшихся «руководителей партии» даже обратило внимание на соответствующую ремарку в его выступлении, утопленную в совершенно банальных призывах к восстановлению «внутрипартийной демократии» после ареста Л. П. Берии: «Надо большевистскую принципиальность ставить во главу угла всей работы и в работе Центрального комитета и местных организаций. Внутрипартийная демократия, коллективность руководства как Центрального комитета, так и местных партийных организаций, оживление деятельности советских органов, начиная с Совета министров [и кончая] местными советами»[1384].

Собственно, в резолюции Июльского 1953 г. пленума ЦК КПСС был декларирован перенос центра тяжести в высшее партийное руководство: «Необходимо считаться с особенностью положения Коммунистической партии в системе Советского государства. Наша партия является единственной партией в стране и притом ей безраздельно принадлежит руководящая роль в социалистическом государстве. Руководство партии является решающим условием крепости и незыблемости советского строя»[1385]; «Ничем не оправданным является то, что только через 7 лет после окончания войны и через 13 лет после XVIII съезда был созван XIX съезд партии. По нескольку лет не собирались пленумы Центрального комитета партии. Длительное время Политбюро нормально не функционировало. Решения по важнейшим вопросам государственной работы и хозяйственного строительства нередко принимались без должного предварительного изучения и без коллективного обсуждения в руководящих партийных органах, как это предусмотрено Уставом партии. В результате таких ненормальностей в организации деятельности Центрального комитета не была обеспечена коллективность в работе, а также должная критика и самокритика. Наличие таких ненормальностей на деле приводило иногда к недостаточно обоснованным решениям и к принижению роли ЦК как органа коллективного руководства партией»[1386]. Однако очередное «возвышение» ЦК не могло произойти в одночасье.

На Январском 1955 г. пленуме ЦК КПСС был атакован товарищами по Президиуму ЦК (прежде всего – Н. С. Хрущевым) и слетел с поста председателя Совета министров СССР Г. М. Маленков. На его место, конечно же по «рекомендации» ЦК, назначили Н. А. Булганина, а сам Г. М. Маленков получил пост заместителя председателя Совета министров. Если Совет министров и не был уже альтернативным ЦК центром власти, представители руководящего ядра КПСС продолжали числить Совмин таковым. Весьма характерно следующее замечание тогдашнего инструктора ЦК КПСС А. Н. Яковлева: снятие Г. М. Маленкова «…означало, что власть снова полностью перекочевала в ЦК КПСС, а вернее – в ее верхушку. Побаловались немножко в “ленинские принципы управления”, и хватит (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.). Должен сказать, что смещение Маленкова прошло безболезненно. В аппарате ЦК приветствовали эту меру на том основании, что правительственные чиновники слишком задрали нос и хотели отобрать власть у партийных чиновников»[1387]. Как видим, данное высказывание А. Н. Яковлев лежит в русле характеристики В. М. Молотовым Л. Б. Красина и А. Д. Цюрупы. Кое-кто из цекистов утверждал (1957), что в 1955 г. в новом статусе продолжил фактическое руководство советским правительством – это при том, что среди первых замов был сам В. М. Молотов – Г. М. Маленков, причем в работе Президиума Совета министров имела место «…полная ненормальность»: у Н. А. Булганина было «…шесть первых заместителей и один рядовой заместитель, и этот рядовой заместитель закрутил голову четырем первым заместителям во главе с председателем Совета министров»[1388]. Кто-то, напротив, заподозрил в стремлении к превращению «… во второй ЦК»[1389] Совета министров Н. А. Булганина.

XX съезд КПСС, на закрытом (по решению Президиума ЦК[1390]) заседании которого Н. С. Хрущев сделал доклад «О культе личности», нанес непоправимый урон авторитету покойного вождя народов, однако, по справедливому замечанию Р. Г. Пихоя, отнюдь не поставил точку в борьбе партийной верхушки «… за то, кто управляет страной: партия через собственный аппарат или государственные органы при помощи партии»[1391].

В рамках ликвидации начавшей подавать признаки жизни правительственной альтернативы советского политического развития Н. С. Хрущев продавил 1 марта 1956 г. на заседании Президиума ЦК КПСС постановление по вопросу «О министерствах», поддержанное в меру бесцветным Н. А. Булганиным: «Ликвидировать министерства союзно-республиканские: а) заготовок, б) сельского хозяйства; в) совхозов; г) торговли; д) молочной промышленности; е) рыбной промышленности; з) пищевой промышленности; ж[1392]) текстильной промышленности; и) легкой промышленности; к) речного флота; н) стройматериалов; м) бумажной и деревообрабатывающей промышленности; л) автомобильного транспорта и шоссейных дорог. Тов. Хрущеву, Булганину – подумать, как более конкретно разработать предложения и внести в ЦК»[1393]. В. М. Молотов и Г. М. Маленков выразили протест молчанием, К. Е. Ворошилов предложил сократить список на два министерства, другие члены Президиума предложили даже скорректировать список – в сторону его увеличения[1394]. Президиум ЦК поручил Н. А. Булганину подготовить предложения о реорганизации министерств и вносить их частями на рассмотрение ЦК КПСС. 25 и 30 мая были приняты постановления ЦК КПСС «О реорганизации министерств в связи с передачей предприятий ряда отраслей народного хозяйства в ведение союзных республик» и «Об упразднении Министерства юстиции СССР», а также соответствующие проекты указов Президиума Верховного Совета СССР[1395].

21 июня 1956 г. Н. С. Хрущев сделал доклад по вопросу «Об организации работы исполнительных органов ЦК КПСС и Совета министров СССР»[1396]. Основная мысль: «Работа Президиума ЦК, СМ перегружена. Распределить»[1397] — та же, что во властных реорганизациях В. И. Ленина 1921–1922 гг.: распределить всю полноту власти между ключевыми органами. Как водится, под своим формальным и/или фактическим руководством.

Далеко не во всем реформу совнархозов, целью которой Н. С. Хрущев декларировал «демократический централизм в руководстве промышленностью»[1398], поддержал В. М. Молотов, заявивший на заседании Президиума ЦК КПСС 28 января 1957 г. при обсуждении предложений «Об улучшении организации руководства промышленностью и строительством»: «Отношусь к числу тех, кто осторожно относится [к реформе], и выражаю сомнение в правильности предложения. То, что намечалось на пленуме, правильно. Уменьшить роль министерств. На местах поднять роль местных органов в руководстве промышленностью (курсивом выделен фрагмент реплики, сделанный для проформы, во избежание обвинения в нарушении «единства партии». – С.В.). Некоторые министерства сейчас можно упразднить. Пока рано говорить о ликвидации министерств (! – С.В.). На местах надо создать местные органы по руководству промышленностью. Обсудить не раз этот вопрос. С организационной стороны вопрос разработать. Решать по этапам, а не чохом»[1399].

Н. С. Хрущеву удалось протащить свою реформу совнархозов на Февральском 1957 г. пленуме ЦК КПСС, организовав затем буквально «всенародное»[1400] обсуждение масштабной правительственной реорганизации. Через полгода хрущевское руководство с гордостью заявляло партийным массам: «Огромное значение в развитии Советской страны имеет проводимая в соответствии с решениями Февральского пленума ЦК КПСС и 7-й сессии Верховного Совета [СССР] перестройка организационных форм управления промышленностью и строительством. Эта перестройка означает дальнейшее развитие ленинского принципа демократического централизма, приближения управления к производству, расширение прав союзных республик, местных организаций в хозяйственном строительстве. Эта перестройка создает возможность дальнейшего развития творческой активности рабочего класса, интеллигенции, обеспечит еще более широкое участие масс в управлении производством»[1401].

24 марта 1957 г. после обсуждения на заседании Президиума ЦК КПСС проекта доклада Н. С. Хрущева «О дальнейшем совершенствовании организации управления промышленностью и строительством» В. М. Молотов, не согласный с предложенным проектом реформы, подал в ЦК КПСС записку со своими замечаниями, в которой отметил: «…представленный проект явно недоработан… однобоко отражает решение Февральского пленума ЦК в части децентрализации управления промышленностью, доводя эту децентрализацию до недопустимой крайности». Последняя выражалась, по мнению Молотова, в том, что при ликвидации почти всех общесоюзных промышленных министерств не предусматривалось никаких центральных органов управления промышленностью, за исключением планирующих, а в Совете министров СССР и в республиканских советах министров не оставалось представителей промышленности. Молотов предложил создать, по крайней мере на ближайшее время, несколько комитетов по основным отраслям промышленности, а при Совете министров СССР учредить Экономический совет, подобный Совету труда и обороны. Среди других недоработок проекта Молотов назвал «… противоречие во взаимоотношениях между фактически назначаемым сверху ГСНХ и областным Советом трудящихся (облисполкомом), выбранным в области…» Молотов задался резонным вопросом: «Кто кому подчинен или они действуют параллельно…» Молотов считал скверно прописанным вопрос организации материально-технического снабжения промышленных предприятий, строек и пр.[1402] 27 марта записка подверглась критике со стороны большинства членов Президиума ЦК КПСС. В. М. Молотов отстреливался до последнего патрона, однако Н. С. Хрущев и стоявшее за ним большинство Президиума ЦК КПСС расценило записку как идущую вразрез с решением Президиума[1403]. Фактически в Президиуме ЦК КПСС В. М. Молотова поддерживали по указанному вопросу только член Президиума М. Г. Первухин и кандидат в члены Президиума Д. Т. Шепилов[1404].

По всей видимости, рядовые цекисты были искренне убеждены в том, что «… Молотов, занимая пост министра государственного контроля, вместо содействия выполнению решений Февральского пленума ЦК, сосредоточил свои усилия против этих решений»[1405].

Партийный аппарат одержал очередную внушительную победу над правительством по итогам длительной борьбы за власть, закончившейся снятием Г. М. Маленкова с ответственного поста председателя СНК СССР на Январском 1955 г. пленуме ЦК КПСС и выводом Г. М. Маленкова наряду с верными сталинскими соратниками В. М. Молотовым и Л. М. Кагановичем из состава Президиума ЦК и из состава ЦК на Июньском 1957 г. пленуме ЦК КПСС. По справедливому замечанию Р. Г. Пихоя, в плане эволюции советской политической системы именно так был решен ключевой вопрос: «кто управляет страной – партия через собственный аппарат или государственные органы при помощи партии»[1406].

На Июньском 1957 г. пленуме Центрального комитета КПСС первый секретарь ЦК КП Белоруссии К. Т. Мазуров справедливо признал «… не случайным тот факт, что объединились против Секретариата ЦК работники Совета министров (за исключением отщепенца Шепилова)»[1407], выступив в действительности против «… руководящей роли партии и ее Центрального комитета»[1408]. Секретарь ЦК КП Киргизии И. Р. Раззаков предложил сократить число первых заместителей председателей Совета министров СССР до одного, а остальных заместителей сделать кураторами «соответствующих отраслей» правительственной работы[1409].

На некоторое время правительственная альтернатива едва ли не была ликвидирована. На Мартовском 1958 г. пленуме ЦК КПСС Н. С. Хрущев добился «рекомендации» (предписания) высшего органа партии Верховному Совету СССР назначить его заодно председателем Совета министров СССР[1410]. Налицо возврат к властной модели мая 1941 года. Чуда здесь не произошло. Н. С. Хрущев не зря в свое время перебежал от Л. Д. Троцкого к И. В. Сталину.

В сентябре 1960 г. была проведена очередная реорганизация номенклатуры, по итогам которой в номенклатуру Секретариата ЦК КПСС были включены некоторые руководящие работники министерств, ведомств, первые заместители председателей советов народного хозяйства республик, где было только по одному совнархозу, заместители председателей всероссийского, украинского и казахстанского совнархозов. Одной из целей новой номенклатуры, как установлено в историографии, стало «…предотвращение широко распространившейся практики самовольных кадровых решений регионов в отношении предприятий союзного уровня. В номенклатуру Секретариата ЦК включили 63 директора крупнейших промышленных предприятий: 44 – тяжелой промышленности и 19 – машиностроения; еще 45 директоров промышленных предприятий включили в номенклатуру Бюро ЦК КПСС по РСФСР[1411], которое лично возглавлял Н. С. Хрущев. Фактически имело место снижение правительственного контроля над советско-хозяйственными предприятиями с одновременным усилением контроля партаппаратного. Контроль «со стороны аппарата ЦК КПСС»[1412] над «административно-управленческим аппаратом»[1413] объективно возрос и в ходе проверки исполнения совместного постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР от 25 сентября 1958 г. о сокращении советско-хозяйственного аппарата: заведующий отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам направил 26 июня 1961 г. докладную записку в Секретариат ЦК КПСС, в которой констатировал: «…работа по совершенствованию административно-управленческого аппарата в ряде мест проведена как единовременная кампания, которая не дала достаточно ощутимых результатов. В некоторых звеньях государственного и хозяйственного управления аппарат остается все еще излишне большим, дорогостоящим и нуждается в дальнейшем упрощении. Вместе с тем многие партийные и советские органы не проявляют достаточного контроля за выполнением указаний ЦК КПСС и правительства по данному вопросу»[1414]. 3 июля документ был доложен секретарю ЦК КПСС Ф. Р. Козлову…[1415]

Чудо – в ином: Н. С. Хрущев отчасти поверил собственным заявлениям о возврате ко временам «мифического Ленина» и взял курс на реализацию поздних установок вождя мировой революции. 19 февраля 1962 г. Первый секретарь ЦК направил в Президиум ЦК КПСС записку «Об улучшении контроля за выполнением директив партии и правительства», в которой указал: «… считал бы целесообразным образовать единый контрольный центр – Комитет партийного контроля ЦК КПСС (КПК) с соответствующими органами на местах, возложив на него обязанности осуществлять контроль за всеми линиями. Это и будет претворением в жизнь ленинских указаний»[1416]. Вся проблема в том, что Н. С. Хрущев, который при «позднем Ленине» не входил в высшую партийную «обойму», едва ли представлял себе ленинский план властной рокировки в его первозданном виде. Н. С. Хрущев планировал создать орган, подчиненный руководителю Секретариата ЦК, а вышло действительно по-ленински: благодаря активной деятельности посаженного им на КПК А. Н. Шелепина Н. С. Хрущев слетел с партийного Олимпа. Л. И. Брежнев на Декабрьском 1965 г. пленуме ЦК КПСС переименовал КПК и, главное, лишил его властных полномочий[1417]. Советский Союз вернулся к властной модели 1957 года.

Ссылки на руководящую правительственную работу деятелей КПСС имели следствием неуклонное уменьшение веса правительства в советской политической системе. В первой половине 1970-х гг., по свидетельству тогдашнего заместителя председателя Совета министров СССР П. Е. Шелеста, в Президиуме Совета министров «все» происходило «бестолково, неорганизованно и сумбурно»[1418].

В 1925 г. член Политбюро ЦК РКП(б) Г. Е. Зиновьев четко обозначил основную проблему советского государственного строительства, в полном объеме вставшую перед большевистской партией после ликвидации Левоэсеровского выступления в июле 1918 г.: «Мы государственная партия, и нам необходимо определенное количество работников в государственном аппарате. Но мы государственная рабочая партия, и нам необходимо определенное количество коммунистов, где есть рабочие. Такой пересмотр возможен, и партия должна его провести»[1419]. В годы Гражданской и Советско-польской войн, когда партия и ее социальная база – революционно настроенные рабочие – находились на фронтах, процесс серьезно растянулся, а в условиях нэпа, когда В. И. Ленин расписался в отсутствии высокоорганизованного пролетариата в России как такового[1420], а оппозиционеры поздравили вождя с тем, что РКП(б) представляет собой «авангард несуществующего класса»[1421], т. е. класса, который еще нужно создать по сути искусственным образом (сверху), стало ясно, что процесс затянется на десятилетия. Однако для решения практического вопроса об организации управления страной у большевиков времени не было.

В конце 1917 г. появилось важное звено взаимодействия между партийным и советско-хозяйственным аппаратами управления – коммунистические фракции государственных учреждений. Британский историк Э. Карр отметил, что «ячейки, хотя и низшие в партии, были отнюдь не наименьшими по значению элементами партийной системы. Представить себе подлинную картину этих ячеек даже трудней, чем представить себе Советы – низшую ступеньку советской системы. Но во многих отношениях они унаследовали суровые традиции мелких подпольных групп, через которые партия распространяла свое влияние в царской России. И вся структура зависела, по крайней мере на ранних этапах революции, от их верности и эффективности»[1422]. На наш взгляд, если вводная часть тезиса Карра полностью соответствует действительности, то последняя глубоко ошибочна. Изначально как раз ячейки стоили немного – лишь их длительное целенаправленное укрепление стало решением конкретной задачи в рамках достижения важной (не конечной!) цели: установления гегемонии большевистской партии, в точнее – ее руководящего ядра – во властной системе Страны Советов.

Институт истории партии при МК и МГК ВКП(б) составил в 1980-е гг. «Список о сети и численном составе партийных организации г. Москвы и Московской губернии периода Гражданской войны (1918–1920 гг.)»[1423], позволяющий проследить, как шло создание коммунистических ячеек в наркоматах: не позднее 25 февраля 1918 г. – ячейка Наркомата путей сообщения РСФСР; в феврале 1918 г. – ячейка Кредитной канцелярии Наркомата финансов РСФСР (к моменту создания – 5 членов); не позднее 21 мая 1918 г. – ячейка Центросоюза; ранее 5 августа 1918 г. – ячейка Наркомата по военным делам РСФСР (к 5 августа – 25 членов); 17 августа 1918 г. – ячейка Управления и контор пароходств; не позднее 22 августа 1918 г. – ячейка Центрального управления Народного банка (к 26 ноября 1919 г. – 34 члена); в августе 1918 г. – ячейка Особой канцелярии Наркомата финансов РСФСР; 30 сентября 1918 г. – ячейка Наркомата здравоохранения (к моменту создания – 12 членов, в 1920 г. – 35 членов); 12 ноября 1918 г. – ячейка школы агитаторов и инструкторов ВЦИК; не позднее 14 ноября 1918 г. – ячейка Главного артиллерийского управления Наркомата по военным и морским делам; не позднее 18 декабря 1918 г. – ячейка Главного управления пограничной охраны Республики; не позднее 3 января 1919 г. – ячейка Управления главного инспектора судовой охраны; не позднее 28 января 1919 г. – ячейка Центропечати; не позднее 29 января 1919 г. – ячейка Кинокомитета Наркомата просвещения РСФСР; не позднее 5 марта 1919 г. – ячейка Центральной школы советской и партийной работы при ВЦИК; не позднее 6 марта 1919 г. – ячейка Полевого штаба РВСР; не позднее 12 марта 1919 г. – ячейка служащих советских учреждений; не позднее 18 марта 1919 г. – ячейка Издательства ВЦИК; 15 апреля 1919 г. – ячейка Главного таможенного контроля; не позднее 13 мая 1919 г. – ячейка Политуправления РВСР – РККА (к 4 октября 1919 г. – 45 членов, к 21 мая 1920 г. – 72 члена); ранее 7 июня 1919 г. – ячейка Наркомата государственного контроля РСФСР (к 7 июня 1919 г. – 13 членов); не позднее 7 июня 1919 г. – ячейка Наркомата земледелия РСФСР (в 1920 г. – 29 членов); не позднее 18 июня 1919 г. – ячейка Управления коменданта Кремля (к 4 мая 1920 г. – 31 член); ранее 23 июня 1919 г. – ячейка Главного управления военно-учебными заведениями Всероссийского главного штаба Наркомата по военным делам РСФСР; июль 1919 г. – ячейка авточасти Полевого штаба РВСР (к моменту создания – 3 члена); в августе 1919 г. – ячейка Войск охраны Республики (к концу 1920 г. – 8 членов); 16 сентября 1919 г. – ячейка 1-го Автобоевого отряда ВЦИК им. Я. М. Свердлова (к 19 мая 1920 г. – 24 члена); не позднее 1 ноября 1919 г. – ячейка Полевого штаба РВСР (к 18 ноября 1919 г. – 42 члена); 10 ноября 1919 г. – Главного управления воздухофлота Наркомата по военным делам РСФСР; не позднее 19 декабря 1919 г. – ячейка Наркомата просвещения РСФСР; не позднее 13 января 1920 г. – ячейка Главного военно-хозяйственного управления Наркомата по военным делам РСФСР; 24 января 1920 г. – ячейка курсов библиотечного семинария Внешкольного отдела Наркомпроса РСФСР (20 членов); 30 января 1920 г. – ячейка военной типографии Всероссийского главного штаба Наркомата по военным делам РСФСР; не позднее 16 апреля 1920 г. – ячейка Горного совета; не позднее 22 апреля 1920 г. – ячейка Главного угольного комитета; не позднее 10 мая 1920 г. – ячейка Комитета государственных сооружений; 28 апреля 1920 г. – ячейка школы журналистов «РОСТА»; не позднее мая 1920 г. – ячейка Наркомата РКИ РСФСР; ранее 10 июня 1920 г. – ячейка Центрального аэрофотографического парка (7 членов); ранее 10 июня 1920 г. – ячейка Гужевого отдела НКПС РСФСР (к 10 июня 1920 г. – 6 членов); не позднее 10 июня 1920 г. – ячейка Наркомата труда РСФСР (12 членов); не позднее 17 июня 1920 г. – ячейка Военной автобазы СНК (20 членов); не позднее 17 июля 1920 г. – ячейка Центрального правления артиллерийских заводов; 9 августа 1920 г. – ячейка Главного управления санитарной частью Наркомата по морским делам РСФСР; не позднее 31 октября 1920 г. – ячейка ТАОН (к 31 октября 1920 г. – 20 членов); в октябре 1920 г. – ячейки Управления по снабжению Главного управления РКК Военно-воздушного флота (8 членов); 14 ноября 1920 г. – ячейка типографии Регистрационного управления РВСР[1424]; не позднее 1920 г. – ячейка Наркомата юстиции РСФСР (14 членов); в 1920 г. – ячейка Автомобильного отдела ВЦИК.

Примечательно, что коммунистическая ячейка СНК РСФСР к 8 мая 1920 г. насчитывала всего 40 членов[1425]. Была коммунистическая ячейка и в аппарате ЦК РКП(б) [1426]. Практически сразу после создания Российского коммунистического союза молодежи (РКСМ) как младшего брата и одной из «школ» РКП(б) появилась ячейка РКСМ – не позднее 25 ноября 1918 г.[1427] Не позднее 8 ноября 1920 г. стала действовать ячейка Исполкома Коминтерна: парадоксально, но могущественный орган по руководству мировой революцией, во главе которого стоял петроградский полудержавный властелин Г. Е. Зиновьев, по партийной линии подчинялся Хамовническому РК РКП(б) г. Москвы[1428]. Впрочем, ничего особенного тут не было: как справедливо вопрошал сам Зиновьев в 1924 г.: «Нас часто упрекали, что Коминтерн – это Москва. Но разве II Интернационал – это теперь не Лондон?»[1429] Правда, Зиновьев не сделал логический вывод из другого своего пассажа: «II Интернационал является теперь немаловажной составной частью государственного аппарата нынешней европейской буржуазии, в значительной степени живущей за его счет и пользующейся последним остатком его влияния на рабочий класс для того, чтобы его привлечь на свою сторону»[1430]. Вывод следовало сделать такой: если II Интернационал стал составной частью буржуазного государственного аппарата, то III Интернационал – составной частью советского партийного аппарата. В данном случае уместно припомнить остроту английской газеты «Таймс» о том, что «капитал так же интернационален, как большевизм»[1431].

Из перечисления ячеек, созданных в 1918–1920 гг., а также из «Списка» в целом усматривается, что ранее всего были созданы коммунистические ячейки в финансовом ведомстве, а также в Наркомате путей сообщения и в целом на железных дорогах, что вполне логично. Как в финансовом ведомстве, так и в железнодорожном был особо развит саботаж государственного чиновничества. С Государственным банком большевики поступили просто – овладели им и полностью подчинили, саботаж железнодорожных служащих, организационной основой которого стал Викжель, ликвидировать в одночасье не получалось. Железные дороги требовали плотного контроля, который и был установлен путем повсеместного создания ж.-д. ячеек (и то в начале 1920-х гг. пришлось создать два специальных органа – Главполитпуть и Цектран – с широчайшими полномочиями). Пристальное внимание большевиков при создании ячеек было обращено и на вооруженные силы, поскольку бывшие офицеры вполне обоснованно воспринимались как потенциальная угроза ленинской власти, а потому учреждения военного ведомства (равно как и дислоцировавшиеся на территории Москвы и Московской губернии воинские части, управления, учреждения и заведения) подлежали особому партийному контролю. Из крайне скудных сведений о количестве членов партии из документов МК РКП(б) и районных комитетов, находящихся на хранении в ЦГА Москвы, следует, что в годы Гражданской войны особого веса институт ячеек не имел[1432].

18 мая 1918 г. ЦК РКП(б) принял текст обращения «Ко всем комитетам, группам РКП, всем членам» с призывом поднять дисциплину и сплоченность, в котором констатировалось: «Мы переживаем крайне острый, критический, период. Острота усугубляется помимо всего указанного и нашим внутрипартийным состоянием. В силу ухода массы ответственных партийных работников в деятельность советскую, значительного сближения партийной работы с советской, [вследствие наплыва] в нашу партию широких масс, недавно лишь в нее вошедших, стройность и дисциплинированность наших организаций сильно нарушены. Выделение в партии особого течения, т. н. “левого коммунизма” действует в том же направлении»[1433]. С одной стороны, говорилось, что большевики «должны все свои силы напрячь для укрепления советской власти»; с другой – всем партийцам, независимо от выполняемой работы, предписывалось «обратить самое серьезное внимание на партийное строительство»[1434]. ЦК РКП(б) постановил, что все большевики, «независимо от рода их работ и выполняемых ими функций, обязаны принимать непосредственное участие в партийных организациях и не могут уклоняться от партийных поручений, даваемых соответствующими партийными центрами»[1435].

29 мая в «Правде» было опубликовано обращение ЦК РКП(б) ко всем коммунистическим фракциям: «Ввиду возникновения в ряде мест конфликтов между партийными фракциями, комитетами и группами партии, ЦК напоминает всем товарищам, членам фракций, совдепов и исполнительных комитетов о необходимости их подчинения местным партийным комитетам (курсив наш. – С.В.). ЦК напоминает, что фракция составляет часть общепартийной организации, руководящим центром которой является комитет партии»[1436]. Все конфликты, которые стороны не могли решить на месте, предписывалось направлять на разрешение в ЦК. Как видим, заседавшим в Советах партийцам предписывалось безусловно подчиняться решениям местных ячеек и фракций РКП(б). Особое значение коммунистические фракции, естественно, имели в Москве, поскольку именно в столице действовали ВЦИК и наркоматы.

В августе 1918 г. в Москве была произведена первая перепись советских служащих, материалы которой всесторонне проанализировал М. П. Ирошников[1437]. Среди центральных советских учреждений исследователь выделил три группы – по количеству старых кадров. Первую составили Всероссийская чрезвычайная комиссия и Наркомат иностранных дел РСФСР, на которые приходилось «самое незначительное число различных категорий “старых” служащих, т. е. служащих бывших государственных, общественных и частных учреждений и предприятий»: 125 чел. (16,1 %) в ВЧК и 66 чел. (22,9 %) в Наркомате по иностранным делам. Вторую группу составили аппарат ВЦИК Советов и Революционный трибунал при ВЦИК, Наркомат по делам национальностей и Управление делами Совнаркома, в которых процент «старых служащих» составлял около 40 %: 81 чел. (36,5 %) в Наркомате по делам национальностей; 14 чел. (36,8 %) в Революционном трибунале при ВЦИК; 189 чел. (39,1 %) во ВЦИК; 16 чел. (40 %) в Управлении делами Совнаркома. Третью группу составили 8 учреждений с относительно высоким процентом «старых служащих»: 145 чел. (46,2 %) в Наркомате внутренних дел; 483 чел. (48,3 %) в Высшем совете народного хозяйства; 99 чел. (51,4 %) в Главсахаре ВСНХ; 76 чел. (60,9 %) в Наркомате здравоохранения; 288 чел. (72,4 %) в Наркомате по морским делам[1438].

14 августа 1918 г. на заседании Временного бюро коммунистической фракции сотрудников советских учреждений был утвержден «Устав организации фракции коммунистов-большевиков – сотрудников советских учреждений, находящихся в городе Москве», в котором во всех государственных учреждениях, находившихся на столичной территории, предписывалось организовать коммунистические фракции, которые на общих основаниях войдут в районные комитеты РКП(б). Фракции советских учреждений г. Москвы должны были объединиться «в общегородском масштабе и в объединенном виде» носить название «Фракции коммунистов-большевиков, сотрудников советских учреждений, находящихся в г. Москве». Фракция подчинялась Московскому комитету РКП(б). Поскольку на столичной территории действовали и ленинские наркоматы, по партийной линии они также подчинялись фракции и опосредованно – Московскому комитету РКП(б). Особо оговаривалось, что «постановления бюро фракции […] обязательны для каждого ее (фракции. – С.В.) члена и подлежат отмене лишь по постановлению Московского комитета или общего собрания»[1439].

Повсеместное создание коммунистических фракций государственных учреждений не могло проходить гладко, хотя, судя по всему, ЦК и ответственные работники его Секретариата даже не предполагали, с какими проблемами им предстоит столкнуться. Не позднее 30 августа 1918 г.[1440] «Всем фракциям Русской (так в тексте. – С.В.) коммунистической партии (большев[иков]) при совдепах и исполкомах»[1441] было направлено циркулярное послание ЦК, в котором сказано: «Ввиду возникновения в ряде мест конфликтов между партийными фракциями, комитетами и группами партии (начались сразу! – С.В.), ЦК напоминает всем […] членам фракций совдепов и [исполкомов] о необходимости их подчинения директивам местных партийных центров. ЦК напоминает, что фракции составляют часть общепартийной организации, руководящим центром которой является комитет партии. Разногласия между местными партийными центрами и фракциями совдепов, если они не могут быть ликвидированы на месте, должны направляться для разрешения в ЦК (из обращения ЦК от 18 мая. – С.В.). Никакие конфликты между ними не должны иметь места. Партийная дисциплина должна быть поднята на должную высоту. Центральный комитет выражает твердую уверенность, что сознание ответственности перед партией приведет к крупной, согласованной работе всех партийных товарищей, независимо от характера и функций порученной им партийной деятельности»[1442].

Как фракция совучреждений и наркоматов, так и МК РКП(б) четко осознавали, что речь шла о возможности установления большевистского контроля над советско-хозяйственным руководством в целом, а в частности – над народными комиссариатами, которые, как и раньше, состояли по большей части из бывших чиновников, разбавленных после Февральской революции меньшевистскими и эсеровскими, а после Октябрьской – большевистскими и отчасти левоэсеровскими комиссарами.

Принятой фракцией и утвержденной МК РКП(б) «Инструкцией для фракционных ячеек на местах» прописывалось, что во фракции должны вступать все коммунисты – сотрудники советского учреждения или наркомата, а в случае отказа коммунисты автоматически лишались «возможности работать в данном учреждении»[1443]. Коммунистическим ячейкам ставились следующие задачи: «а) расширение и укрепление рядов партии, следствием чего является политическое укрепление советской власти; б) техническое укрепление органов советской власти»[1444]. 18 сентября 1918 г. состоялось заседание общегородской фракции коммунистов – служащих советских учреждений, на котором были рассмотрены следующие вопросы: организационные (проведены выборы), устройства лекций, организации сочувствующих и др.[1445]

Однако на реализацию заложенных возможностей требовались время и относительно спокойная обстановка. В условиях растянувшегося на несколько месяцев – по крайней мере, до октября 1918 г. – переезда государственного аппарата из Петрограда в Москву, необустроенности столичного быта (очереди за пайками) и постоянных партийных мобилизаций наладить повседневное руководство оказалось невозможно, о чем прямо заявила старый большевик, в 1903 г. – агент «Искры», Ц. С. Бобровская «Совещанию членов и кандидатов Бюро фракции коммунистов – сотрудников совучреждений и наркоматов (курсив наш. – С.В.) г. Москвы»[1446], состоявшемуся в середине ноября 1918 г. Выбранная в бюро, разумеется, для предания этому органу веса в большевистской партии, 15 сентября 1918 г., Бобровская выдвинула идею о том, что советские учреждения, включая наркоматы, должны контролироваться коммунистическими ячейками и/или фракциями через районные комитеты РКП(б)[1447]. Именно такая схема взаимодействия партийных и государственных учреждений будет принята впоследствии. Именно поэтому утверждение устава фракций госучреждений заложило основы для установления плотного контроля партийных органов над советско-хозяйственным аппаратом, однако не позднее 18 декабря 1918 г. коммунистическая ячейка советских служащих все же приступила к работе[1448], но вскоре, как и предсказала Бобровская, приказала долго жить.

Коммунистические фракции наркоматов стали активно проводить кадровую политику – в плане селекции – уже в 1918 году. Так, 21 сентября «фракция коммунистов – сотрудников Народного комиссариата государственного контроля», заслушав вопрос «О приеме, увольнении и перемещении сотрудников Контроля», постановила «просить народного комиссара издать приказ по Контролю о том, чтобы прием, увольнение и перемещение сотрудников производить с ведома и с согласия бюро фракции»[1449]. Что характерно, этим общим пожеланием фракция не ограничилась: рассмотрев 11 кандидатур на вылет, фракция постановила «просить народного комиссара уволить со службы всех перечисленных 11 лиц»[1450]. Главным основанием на данном этапе, впрочем, явилось, как водится, обстоятельное изучение политической физиономии сотрудников: «1. Скрябина П. М. – заместителя управляющего 3-м гражданским отделением. Один из активных саботажников. Бюрократ до мозга костей. Даже б[ывшей] Центральной коллегией, принявшей обратно на службу всех саботажников, не был принят обратно, и только уже здесь, в Москве, был назначен управляющим отделом личного состава. Абсолютно без всякого вреда для дела подлежит увольнению немедленно. Заместитель не требуется. 2. Лебедева Н. Н. – управляющего Общим отделом. Старый контроль[ный] работник, но очень посредственный. Был в фаворе при царском правительстве, при Керенском. Был выставлен кандидатом на должность Государственного контролера при Керенском. Общее впечатление – “и нашим, и вашим”. Без всякого вреда для дела мог бы быть заменен своим помощником Адо, но после окончательной поверки пригодности такового в политическом отношении. 3. Коневского А. В. – старшего делопроизводителя Отдела личного состава. Бывший бухгалтер Отчетного отдела. Всегда стоял и ныне стоит в оппозиции советской власти. Один из руководителей саботажа в Отчетном отделе, откуда и перевелся исключительно из-за “неладов по сему поводу с управляющим отделом”. Даже в стенах Контроля в Петрограде ругал большевиков. 4. Соколова В. М. – управляющего Канцелярией. Активный саботажник, один из руководителей октябрьской забастовки, был за это арестован Смольным. До настоящего времени ведет прежнюю политику, покровительствуя вовсю чиновникам, ему подобным. Подлежит увольнению немедленно. 5–8. Малышева, Луцко, Николаева, Кочетову. Крайне ненадежный элемент из саботажников. Подлежит немедленному увольнению. По характеру своей работы очень легко заменимы любыми новыми посредственными служащими. 9—10. Горностаева Н. Н., Смирнова – старших ревизоров. Активные саботажники из видных руководителей стачечного движения. Безусловно подлежат немедленному удалению без всякого вреда для дела как крайне ненадежные лица. Активные руководители старого чиновничества и по сие время. Направляют деятельность Центрального комитета служащих в сторону противодействия советской власти. 11. Лямзина Н. П. – делопроизводителя Информационного стола»[1451]. Как видим, коммунистическая фракция наркомата была вынуждена вести борьбу с подрывной работой отдельных сотрудников, с Центральным комитетом служащих, что было веской причиной активного вмешательства фракции в кадровую политику. Однако в данном случае фракция сразу же поставила вопрос ребром: обсудив вопрос «О сотруднических собеседованиях», она поставила «признать в принципе необходимым введение законодательным путем обязательных сотруднических собеседований, причем бюро фракции предложено внести этот вопрос на обсуждение в районный партийный комитет и в бюро фракций всех советских учреждений»[1452].

Неудача с организацией «фракции коммунистов-большевиков – сотрудников советских учреждений, находящихся в городе Москве», и активная деятельность коммунистических фракций конкретных наркоматов – две стороны одной медали. «Врастание» большевистской партии в государственные и общественные структуры, вопреки распространенным в советской и отчасти постсоветской историографии[1453] представлениям, стало длительным процессом, в котором административно-командные факторы отнюдь не обеспечивали быстрый результат. На XI Московской окружной конференции РКП(б), проходившей с 18 по 19 января 1919 г., констатировалось: «С переходом аппарата власти в наши руки большинство наших товарищей уже ушли на партийную работу в Советы, комиссариаты, в Красную армию, на фронт и пр. и пр.». Признав «такое ослабление наших партийных сил весьма опасным для дела революции», конференция лишь отметила необходимость «направить все силы» для восстановления партийной работы и постановила: «1) лучших своих работников направить на работу в партийный к[омите]т; 2) немедленно взять на учет все имеющиеся силы, пригодные к партийной работе, и мобилизовать их для агитации и пропаганды по местам; 3) не упуская из виду общей агитационной работы, обратить главное внимание на пропагандистскую работу, на углубление сознания рабочих и выделение из их среды новых партийных сил […]»[1454]

8 февраля 1919 г. руководитель Секретариата ЦК РКП(б) Я. М. Свердлов напомнил в опубликованном в «Правде» обращении Центрального комитета ко всем комитетам, организациям и членам партии: «Центральный комитет в одном из своих циркулярных писем указывал, что без крепких, сплоченных партийных организаций, проникнутых единой волей, единым стремлением, мы не сможем справиться со всеми трудностями, стоящими на пути нашего коммунистического строительства. Центральный комитет указал, что центр тяжести нашей работы должен быть несколько передвинут в сторону партийной организации и что каждый член партии, независимо от выполняемой им советской работы, должен принимать непосредственное, активное участие в партийной работе. / В настоящее время приходится вновь напомнить всем членам партии об этой обязанности. Партийная организация является основой и в деятельности советских учреждений, и для профессиональных, и иных организаций. Все учреждения, все организации черпают главные руководящие силы из партии (курсив наш. – С.В.)»[1455]. В регионах призывы были услышаны. Так, например, 28 февраля 1919 г. главная партийная газета привела следующую резолюцию по текущему моменту Тамбовского губернского съезда РКП(б): «Съезд декретировал РКП верховной властью и передал ей все управление губернией. Этим постановлением провозглашена диктатура РКП в губернии. Все советские учреждения и деятели отныне подчинены директивам и инструкциям партии коммунистов»[1456]. Впрочем, столь дисциплинированы оказались руководящие кадры далеко не всех регионов.

В декабре 1919 г. VIII всероссийской конференцией РКП(б) было внесено важное изменение в святая святых: в первый пункт партийного Устава. Г. Е. Зиновьев, напомнив о проходившем недавно, во время партийной недели, массовом приеме в РКП(б) новых членов, заявил: «Если во время партийной недели мы привлекли тысячи членов партии […] то наша центральная задача […] каждому из них дать работу, а работы этой так много, что и новых членов партии не хватит. […] Вот почему мы будем вместе с тем требовать от каждого члена партии не только вносить членский взнос, не только признавать партийную Программу, не только входить в организацию, но и исполнять определенную партийную работу (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.). И поскольку у нас этой партийной работы непочатый край, поскольку к нам в партию входит ищущий этой работы […] это будет чрезвычайно удачным добавлением к тому пункту нашей партийной Программы, в котором говорится, что мы ставим своей задачей поголовное привлечение всех активных рабочих к государственному строительству, что мы хотим дать им возможности пройти всю лестницу этого строительства»[1457]. Тут важно обратить внимание на такой факт: предполагалось, что новые члены партии будут продвигаться прежде всего по линии советской, а не партийной. Руководящее положение в партии литераторы-журналисты из Политбюро желали оставить за собой. Старые большевики сделали все, чтобы удержаться на партийном Олимпе.

Помимо новой редакции первого пункта в Устав были внесены и другие важные изменения, касавшиеся координации деятельности партии и государственного аппарата. Г. Е. Зиновьев обратил внимание участников конференции, что «в разъяснении особенно нуждается раздел XII о фракциях во внепартийных учреждениях и организациях. Этот раздел […] не существовал в старом Уставе нашей партии […] потому, что он не мог стоять перед партией, пока мы не имели советской власти, или стоял тогда узко только в вопросе […] о фракции профессионального союза (профсоюзы в годы Гражданской войны стали по факту составной частью государственного аппарата[1458]. – С.В.). Теперь этот вопрос встал гораздо более настоятельно, поскольку наша партия стоит у власти и каждая ее ячейка, как правило, определяет судьбу и политику тех учреждений, где существует эта ячейка. Вот почему этот […] новый отдел требует […] особого внимания, тем более что на этой почве в последнее время то тут, то там намечаются серьезные течения,^- мешающие ходу работы (второй этап затяжной Дискуссии о профсоюзах, сотрясавшей партию на IX (1920 г.) и Х (1921 г.) съездах. – С.В.). Основной принцип этого раздела гласит, что там, где есть три коммуниста, должна быть фракция коммунистов»[1459]. По разъяснению Зиновьева, коммунистические фракции «необходимы как ступень к более широким беспартийным кругам. Это мост, соединяющий сотни тысяч передовиков, находящихся в партии, с миллионами рабочих и десятками миллионов крестьян, не находящихся не только в рядах нашей партии, но иногда не находящихся [даже] под ее идейным влиянием»[1460].

Раздел XII «Устава Российской коммунистической партии (большевиков)» в его итоговом варианте установил механизм давления партии на советско-хозяйственный аппарат – посредством подчиненных партийным комитетам коммунистических фракций государственных органов. Было зафиксировано, что «фракции, независимо от их значения, целиком подчинены партии. По всем вопросам, по которым существует законное (так в тексте. – С.В.) решение соответствующей партийной организации, фракции обязаны строго и неукоснительно держаться этих решений. Комитет имеет право ввести в состав фракции и отозвать из нее любого члена (курсив наш. – С.В.), обязательно извещая фракцию о причинах подобной меры. В вопросах своей внутренней жизни и текущей работы фракция автономна. В случае разногласия между партийным комитетом и фракцией в каком-либо вопросе, входящем в ее компетенцию, комитет обязан вторично рассмотреть с представителями фракции этот вопрос и принять окончательное решение, подлежащее немедленному исполнению со стороны фракции»[1461]. Все вопросы, имевшие политическое значение и подлежавшие обсуждению фракции, должны были дебатироваться не иначе как в присутствии представителей партийных комитетов. И главное: «На все важнейшие должности в том учреждении или организации, в которых работает фракция, кандидаты намечаются фракцией совместно с соответствующей партийной организацией. Таким же порядком производится и перемещение с одной должности на другую»[1462].

2 апреля 1920 г. на заседании Организационной секции IX съезда РКП(б) и 11 марта 1921 г. на шестом пленарном заседании Х съезда РКП(б) [1463] прямо констатировалось: несмотря на решения VIII Всероссийской конференции РКП(б) 1919 г., коммунистические ячейки все еще чрезвычайно слабы[1464], а «многих коммунистов [днем] с огнем не найдешь и совершенно не знаешь, где они работают» и какую партийную работу выполняют[1465].

На IX съезде РКП(б) 1920 г. Л. Б. Каменев заявил о необходимости развития положений Устава, поскольку организационные задачи партии непосредственно переплетались с экономическими и политическими – работу партийных ячеек член Политбюро предлагал перестроить «таким образом, чтобы […] экономическое строительство являлось центром внимания […] каждого члена партии»[1466]. Каменев пояснил: «Нового плана, новой схемы, новых прав – ничего этого мы касаться сейчас не будем, а поднимаем только вопрос о приспособлении членов партии к новым задачам»[1467]. По разъяснению Каменева, «Коммунистическая партия есть орган управления Россией. Эти 600 тыс. [партийцев] есть те, которые […] управляют громаднейшей массой не коммунистической». От правильного учета и распределения партийцев зависела эффективность государственного управления, поэтому был «дорог каждый из этих 600 тыс. управляющих Россией […], поэтому [следовало] знать каждого, [понимать,] куда его посадить» и где его работа будет наиболее плодотворна[1468].

В годы Гражданской войны организация коммунистических фракций еще не могла расцвести столь пышным цветом, как это произошло в середине 1920-х гг., поскольку Московский комитет РКП(б), по крайней мере, до 1919 г. включительно, представлял собой главный бастион тех партийных группировок, которые поддерживали революционную демократию и радикальный вариант мировой революции и которые не особенно интересовала рутинная работа по повседневному и нудному контролю над заведомо контрреволюционно настроенными государственными служащими. Впоследствии, в 1920-е гг., по мере выдавливания оппозиционеров и подавления партийной ереси в Московской организации РКП(б) – ВКП(б), положение удалось постепенно изменить.

Еще одно обстоятельство, на которое следует обратить внимание: в число «советских учреждений», по мере растянувшегося на полгода переезда ленинского правительства из Петрограда в Москву в 1918 г., попали все наркоматы, находившиеся на территории столицы. Сложилась парадоксальная ситуация: Совнарком как правительство, во главе которого встал вождь мировой революции, состоял из народных комиссариатов, в этих наркоматах создавались коммунистические фракции, находившиеся в подчинении столичных райкомов и представлявшие собой, если несколько упрощенно, низовые органы МК РКП(б). Таким образом, потенциальный инструмент давления на центральный аппарат управления РСФСР оказался в руках коммунистических фракций и через них непосредственно – у столичных районных комитетов, опосредованно – у МК и ЦК РКП(б).

Местные партийные органы пытались привлечь на свою сторону массу советских служащих. Когда летом 1919 г. к Москве приближался Деникин, большевистское руководство потерпело фиаско, но затем конформизм сделал свое дело. По словам ответственного сотрудника Московского губернского комитета РКП(б) (14 марта 1920 г.), «симпатии» советских служащих стали постепенно «поворачиваться» в сторону большевистской партии, что доказали в начале 1920 г. выборы в Моссовет и столичные учреждения: имели место случаи (например, в Отделе юстиции Московского губернского исполкома), когда служащие шли на выборы и покорно «за список, предложенный партией коммунистов», голосовали «в полном составе»[1469]. Очевидно, на этой почве у ответственных сотрудников Мосгубисполкома наблюдалось головокружение от успехов, поскольку, по их мнению, «известный» (кому и чем именно?) перелом в настроениях массы совслужащих «уже наступил»[1470].

Апогей дискуссии по вопросу о месте и роли партийных ячеек пришелся на третий этап т. н. Профсоюзной дискуссии на IX съезде РКП(б) (март – апрель 1920 г.). Авторитет вождей, вопреки значительной силе оппозиционеров, одержал победу. В резолюции большевистского форума «По организационному вопросу» было зафиксировано: «Парткомы объединяют всю партийную работу на данной территории. Все члены партии ячейки на данной территории входят в состав соответствующих партийных районов и пользуются всеми правами и несут все обязанности членов. Объединение партийных членов по какому-либо другому признаку с особым подчинением Центральному комитету […] допускается лишь в особо исключительных случаях по особому постановлению ЦК. В этих случаях должен быть обеспечен теснейший контакт между создаваемым органом и местными парткомами таким образом, что местный партком выдвигает кандидата в заведывающие местным отделом подобного общепартийного органа. За центром последнего остается право утверждения или мотивированного отвода. Право мотивированного отвода (но отнюдь не самостоятельного устранения) остается также за парткомом. Признается необходимым стремиться к тому, чтобы указанный заведующий был членом местного парткома. В случае создания подобного органа за местным комитетом сохраняется право передвижения партийных членов, находящихся на учете данного политотдела, лишь с согласия последнего. Политотдел же передвигает находящиеся в его ведении силы лишь с ведома парткома»[1471]. Исключением стал созданный для руководства железнодорожным транспортом Главполитпуть как второй – после Политуправления РККА – в советской истории партийно-государственный орган. Еще в преддверии IX съезда РКП(б) 1920 г. Оргбюро и Секретариат ЦК РКП(б) всерьез занялись мобилизацией бывших железнодорожников, что на местах приводило к обострению кадрово-партийного голода. Секретарь Московского губернского комитета РКП(б) И. И. Минков заявил 26 февраля 1920 г. на съезде секретарей районных комитетов Московской губернской партийной организации: «…произведенные в последнее время мобилизации привели к очень тяжелому положению наши районные комитеты. Не только в районных комитетах ощущается недостаток в работниках, он также ощущается и в советских отделах. Центральный комитет предъявляет нам очень много требований на людей, недавно к нам поступило требование на 50 человек для Наркомпрода и вчера еще получил требование на 80 человек для Политпути – правда, будут мобилизованы рядовые члены партии, работа[вш] ие раньше на железных дорогах, но из ответственных работников есть такие, которые раньше работали железнодорожниками, мы их должны отдать, и положение наше будет еще хуже»[1472]. 14 марта 1920 г. на XVII Московской губернской конференции РКП(б) заведующий Пропагандистским отделом Московского губернского исполкома В. Г. Сорин поведал, что «в последнее время вызывает самые горячие протесты то многовластие, которое установилось, например, на железных дорогах»[1473]. Как это формулировалось в советские годы, «некоторые товарищи» выступали против «существования целого ряда центральных экономических организаций», решавших «…в хозяйстве страны […] одни и те же задачи»[1474]. Сорин заявил, повествуя о милитаризации труда: «В такой важной отрасли, как ж.-д. транспорт, буржуазный специалист управлять может (это надо признать), и образцом этому служит Красная армия [с ее военными специалистами. – С.В.], но мы говорим, что буржуазного специалиста нужно снабдить политическим комиссаром. [Т]а форма, которая была применена в Красной армии и там дала блестящие результаты, может быть применена и [на] транспорте, и если она в Красной армии себя оправдала, то нет опасности бояться, что эта форма не оправдает себя в такой отрасли, как транспорт»[1475]. (Интересно, что сказал бы Сорин, зная, что железнодорожным диктатором назначат Троцкого, учитывая, что именно Сорин был одним из главных застрельщиков военной дискуссии на VIII съезде РКП 1919 г., намеревавшихся свалить Троцкого с поста наркома по военным делам.)

15—17 марта 1920 г. старый большевик С. И. Гусев четко заявил в своих тезисах: «В целях милитаризации жел[езно]дорожники должны быть превращены в ж-д. армии труда […] с командированием на жел[езные] дороги наибольшего числа коммунистов, особенно из армий, и с введением в Наркомпуть на полных правах виднейших военных коммунистов»[1476]. Поскольку Главполитпуть никак не укладывался в действовавший Устав РКП(б), в резолюции «По организационному вопросу» IX съезд поручил ЦК нового созыва «ускорить разработку инструкций к Уставу партии»[1477].

В 1921 г. отмечалось, что партийные ячейки на практике ничего не способны сделать ни в государственных органах, ни в профсоюзах и вообще – «ведут только полити[к]о-просветительную работу»[1478], «сплошь и рядом ничего не делают, в лучшем случае занимаясь митингами и концерт-митингами»[1479], и, наконец, «пользуются авторитетом лишь в пределах» самих коммунистических ячеек[1480]. В московском партийном руководстве, для верхов которого (и прежде всего Л. Б. Каменева – если по В. В. Осинскому, «лорда-мэра») вопрос о ячейках был вопросом влияния на государственный аппарат и профсоюзы, создали два противоположных по смыслу документа. Первый – резолюцию МК РКП(б) о ячейках – отредактировал Л. Б. Каменев. В резолюции роль ячеек сводилась к пропагандистской работе и воспитанию членов РКП(б) в советских учреждениях и на фабриках, т. е. к такой работе, с которой они худо-бедно справлялись. Второй – инструкцию коммунистическим ячейкам – отредактировали, вывернув наизнанку резолюцию Московского комитета (судя по выступлению на Х съезде В. Н. Максимовского, с одобрения оппозиционной группы демократического централизма, выступавшей помимо прочего за официальное введение «комитетской выборности»[1481] ячеек), видные деятели Рабочей оппозиции Е. Н. Игнатов и Г. Н. Корзинов[1482]. В соответствии с инструкцией ячейки наделялись всеми правами «в области экономической, политической и интеллектуальной»[1483], т. е. предполагалось, что деятельность ячеек будет серьезнейшим образом перестроена для максимального овладения большевистской партией государственным и профсоюзным аппаратом.

Л. Б. Каменев, который как старый, опытный двойной агент, не всегда мог припомнить, на спецслужбу какой страны он в действительности работает, проворонил[1484] заявление оппозиционера Е. Н. Игнатова, без достаточных на то оснований сделанное от лица МК РКП(б): «Необходимо, чтобы партия направляла всю работу наших государственных аппаратов и чтобы наши советские товарищи, ведающие определенной работой, были бы более или менее под контролем и чувствовали бы руководство партии»[1485]. Соответственно следовало перенести «центр тяжести»[1486] на партийные ячейки. От лица Московского комитета Х съезду РКП(б) предлагалось «…поручить ЦК выработать инструкцию для усиления работы ячеек: чтобы, действительно, все члены ячеек учитывались, несли бы в известной области определенную партийную работу и в то же самое время были обязаны отчетностью и ответственностью»[1487].

Однако, если Л. Б. Каменев сплоховал, то на высоте положения оказались кандидат в члены ЦК РКП(б) И. Т. Смилга и старый большевик Д. Б. Рязанов, высказавшиеся за резолюцию об ограничении влияния ячеек «коммунистическим воспитанием» (прежде всего своих собственных членов) и пропагандой коммунизма[1488]. Аргумент сам по себе показателен: «Очень часто наши коммунистические ячейки бывали бессильны проводить то, что […] считали нужным; и именно потому мы имеем дело с таким падением влияния Коммунистической партии на беспартийные массы»[1489]. Усиление коммунистических ячеек и, соответственно, усиление контроля большевистской партии над государственным аппаратом, тем не менее, не заставили себя ждать особенно долго.

В 1922 г. заместитель председателя Государственного политического управления (ГПУ) И. С. Уншлихт в рамках чистки советских учреждений от меньшевиков едва не изобрел простейший способ по организации партийного контроля над советско-хозяйственным аппаратом – правда, не над его руководящими органами. 20 марта Политбюро ЦК РКП(б) утвердило представленный Уншлихтом «Проект постановления о “Бюро содействия”»[1490] следующего содержания:

«В целях отстранения эсеров и меньшевиков из органов НКТ[руда], кооперативов и хозяйственных органов необходимы следующие основные мероприятия: 1. Организовать при вышеуказанных учреждениях как в центре, так и при областных и губернских органах особые бюро содействия ГПУ и ее местных органов. 2. “Бюро содействия” должны быть организованы исключительно из коммунистов, из руководителей и состава бюро ячеек данного учреждения в числе трех лиц, партийный стаж которых должен быть менее двух лет. Примечание: Членами “Бюро содействия” не могут стать коммунисты, состоящие после 1917 г. в партии с.-р. или меньшевиков. 3. В задачи “Бюро содействия” должны входить: а) изучение личного состава всех категорий работников данного учреждения в смысле политической их благонадежности и партийной принадлежности, и распределения их как коммунистов, так и антисоветских элементов по отделам и отделениям данного учреждения; б) взятие на учет с.-р. и меньшевиков, работающих в данном учреждении, по форме, выработанной секретным отделом ГПУ; в) наблюдение за притоком и распределением внутри учреждения с.-р. и меньшевистских элементов в вышеуказанных учреждениях; г) оказание полного содействия органам ГПУ в даче им нужных справок, указаний и т. д. по всем их запросам (здесь и далее в цитате курсив наш. – С.В.); д) содействие поступлению на службу секретных сотрудников органов ГПУ в учреждения и предприятия и т. п.; е) организация по указанию и под руководством органов ГПУ наблюдения за подозрительными эсерствующими и меньшевиствующими элементами в вышеуказанных учреждениях; ж) представление в установленном Секретным отделом ГПУ порядке систематической информации органам ГПУ об эсеро-меньшевистских проявлениях в вышеуказанных учреждениях за определенный период времени. […] 9. Наркомтруд, Центросоюз и центр[альные] хозяйственные органы (по списку ГПУ) должны разработать в недельный срок совместно с ГПУ инструкции по проведению в жизнь вышеозначенных постановлений. 10. ЦК РКП(б) по вышеуказанным учреждениям издает специальный циркуляр по существу вышеизложенных положений»[1491].

Как известно, главное – начать! Тем более что сотрудничество с органами могло и выйти, как это следует из текста представленного И. С. Уншлихтом в Политбюро проекта, за рамки чистки учреждений от меньшевиков, Московский комитет партии которых, как доложил Уншлихт в ЦК РКП(б) 30 марта, «систематически» вел «преступную, демагогическую, контрреволюционную работу среди московских пролетариев, печатников, химиков и пр.»[1492] Из обращения председателя ВСНХ П. А. Богданова от 7 июля 1922 г. к Л. Б. Каменеву, пересланного последним И. В. Сталину для Политбюро ЦК РКП(б) [1493] следует, что во вверенном ему подразделении активно арестовывали меньшевистские кадры. Богданов просил об освобождении из-под ареста двух его сотрудников. Политбюро предписало все дальнейшие ходатайства «относительно меньшевиков направлять на предварительное рассмотрение НКЮста и ГПУ»[1494].

27 марта 1922 г. В. И. Ленин заявил в Политическом отчете ЦК на XI съезде РКП(б), что политической власти у большевистской партии в конкретных советско-хозяйственных органах вполне достаточно. Более того, у «пролетарского государства России» имевшейся «экономической силы» будто бы было вдосталь и для обеспечения перехода «к социализму». Для такового, по разъяснению вождя, не хватало «культурности тому слою коммунистов, который управляет». По официальным данным, в столице насчитывалось около 4700 ответственных коммунистов, однако вождь сильно сомневался, что эти партийцы ведут за собой государственную машину: «Если правду говорить, то не они (ответственные партийцы. – С.В.) ведут, а их ведут»[1495] на поводу старые чиновники. Вождь в очередной раз ставил перед партийцами масштабную задачу по обучению управленческому искусству, причем подчеркивал: учиться следует . Для коммунистических ячеек государственных органов эта задача была ничуть не менее актуальна, чем для ячеек крупных предприятий, которым, собственно, и предстояло строить социализм в Советской России.

В. И. Ленин ставил в пример весьегонского (Тверская губерния) большевика А. И. Тодорского, ставшего впоследствии видным военным деятелем и биографом маршала М. Н. Тухачевского. Книжечка А. И. Тодорского «Год с винтовкой и плугом» была издана к первой годовщине Октябрьской революции – 7 ноября 1918 г. Автор рассказал в ней о привлечении буржуазии к воссозданию местного завода и сделал вывод: «Это еще полдела – мало буржуазию победить, доконать, надо ее заставить на нас работать»[1496]. Вождь наставлял делегатов съезда: «Даже в 1918 г., когда это было сказано весьегонским товарищем, это было полдела, а теперь – это даже меньше, чем четверть дела. Мы должны заставить [буржуазию] сделать так, чтобы [ее] руками работать на нас, а не так, чтобы ответственные коммунары стояли во главе, имели чины, а плыли по течению с буржуазией. Вот в этом – вся суть. Построить коммунистическое общество руками коммунистов, это – ребячья, совершенно ребячья идея. Коммунисты – это капля в море, капля в народном море»[1497]. Поскольку вопрос построения социализма был тесно связан с вопросом о нэпе, В. И. Ленин увязал в задачах партийцам экономическую выгоду от советско-хозяйственных органов с оздоровлением большевистского ядра этих органов: «финансовый кризис […] надвигается. […] Если он будет слишком силен и тяжел, нам придется многое опять перестраивать и все силы бросить на одно. Если он будет не слишком тяжел, он может быть даже полезным: он почистит коммунистов из всяких гос[ударственных] трестов. Только надо будет не забыть это сделать. Финансовый кризис перетряхивает учреждения и предприятия, и негодные […] лопаются прежде всего. Надо будет только не забыть, чтобы не свалили все это на то, что виноваты спецы, а что ответственные коммунисты очень хороши, [поскольку] боролись на фронтах и всегда хорошо работали. Так что если финансовый кризис не будет непомерно тяжел, то из него можно будет извлечь пользу и почистить не так, как чистит ЦКК или Центр[альная] провер[очная] ком[иссия], а прочистить, как следует, всех ответственных коммунистов в хоз[яйственных] учреждениях»[1498].

Кроме того, в резолюции XI съезда «Об укреплении и новых задачах партии» организациям РКП(б) предписали «обеспечивать устойчивое руководство советскими учреждениями», а хозорганам – осуществлять подбор и расстановку руководящих работников и воспитывать «всю массу членов партии, работающих в этих органах»[1499].

Обострение внутрипартийной борьбы в последний год биологического существования В. И. Ленина показало, что наркоматы и правительственный аппарат, за исключением настроенного про-троцкистски Наркомата внешней торговли СССР[1500], были в большинстве лояльны «тройке» Сталина – Зиновьева – Каменева.

30 ноября 1923 г. на заседании Бюро Коммунистической ячейки при Управлении делами СНК в составе А. Злобина, Саврасова, Л. А. Фотиевой, Н. П. Горбунова и кандидатов Морозова и И. И. Мирошникова, от месткома присутствовали Беляев и Захарина, по докладу Ивана Ивановича Мирошникова (партстаж с марта 1917 г.) «О слиянии ячеек СНК и ВЦИК» было решено «поставить вопрос о слиянии ячеек СНК и ВЦИК на закрытом собрании ячейки на следующей неделе» и «считать желательным проведение этого вопроса в дискуссионном порядке через собрание активных работников»[1501]. Что интересно, этот самый Мирошников стал единственным из 80 участников собрания членов коммунистической ячейки СНК РСФСР, который 12 декабря не поддержал генеральную линию партии (доклад сделал В. П. Антонов-Саратовский), а выступил с крайне умеренно-критических позиций[1502], далеко не доходящих до Левой оппозиции.

В 1923–1924 гг. Центральная контрольная комиссия РКП(б), с благословления сталинского Секретариата, всерьез взялась за фильтрацию коммунистов – ответственных сотрудников государственных учреждений[1503]. По словам генерального секретаря ЦК И. В. Сталина, среди большевиков имелась «некоторая толика» получающих «по 1000 и 2000 руб. в месяц» и забывших о существовании партии. «Я знаю факты, – делился позднее впечатлениями с товарищами по партии генсек, – когда ячейка при одном из комиссариатов […] имеющая в своем составе, между прочим, и шоферов, послала шофера для проведения чистки и вызвала ряд нареканий, вроде того, что шофер не должен чистить советских вельмож. Такие факты (то есть приведенный генсеком случай – не единичный. – С.В.) имели место у нас в Москве. Члены партии, оторвавшиеся, видимо, духовно от партии, возмущаются и не могут переварить того, что “какой-то шофер” будет их чистить. Таких членов партии надо воспитывать и перевоспитывать, иногда путем исключения»[1504]. Помимо воспитательной функции преследовалась и контрольная – бонзы советские должны были четко запомнить, что они находились в подчиненном положении по отношению к бонзам партийным. По признанию Сталина, «основное в чистке – это то, что люди такого (второго? – С.В.) сорта чувствуют, что есть хозяин, который может потребовать отчет за грехи против партии. Я думаю, что иногда, время от времени, пройтись хозяину по рядам партии с метлой в руках обязательно следовало бы»[1505]. Сделать это большевистской диктатуре не мешало и потому, что со старших товарищей брали пример и комсомольские руководители – будущие партийные и советские управленцы: комсомол «обре[тал] чиновничий облик, […] “команд[овал] ”» и «недобросовестно относи[л]ся к своим обязанностям»[1506]. Нет сомнения, что заявление генсека, встреченное недальновидными партийцами одобрительными аплодисментами[1507], можно было расценить в качестве долговременной программы.

В январе 1924 г. XIII конференция РКП(б) специально подчеркнула в резолюции «О партстроительстве», что по обстоятельствам времени «борьба контрольных комиссий с т. н. “«излишествами” в государственном аппарате и со стороны отдельных руководителей е[го]» приобрела «особое значение»[1508]; «деморализующее влияние отрицательных сторон нэпа» на большевиков, и «в частности на отдельных ответственных работников, должно встретить […] решительный отпор»[1509]. На рационализацию деятельности государственного аппарата было решено бросить все силы партийных и партийно-контрольных органов: «Основным условием успешности работы контрольных комиссий и РКИ в деле улучшения и чистки государственного аппарата является содействие им всей партии и ее организаций, вовлечение в эту работу самих трудящихся масс. Необходимы более тесная связь контрольных комиссий с соответствующими парткомами и более активное вынесение деятельности контрольных комиссий и РКИ на арену общественного мнения партии и трудящихся масс»[1510]. Казалось бы, «величайшим и неоценимым» преимуществом РКП(б) признавалось наличие в ее рядах «участников всех видов хозяйственной работы, начиная от пролетариев у станка и кончая наиболее ответственными ее руководителями»[1511] а-ля Л. Б. Каменев или А. И. Рыков. Цель по отношению к советско-хозяйственным руководителям тоже была сформулирована вполне корректно: «Необходимо обеспечить хозяйственникам в кругу их работы достаточную [точнее было бы сказать «известную». – С.В.] самостоятельность и полную поддержку партии. Систематическое партийное руководство отнюдь не должно допускать дергания по случайным и второстепенным поводам»[1512]. Однако конкретные задачи, поставленные для достижения цели, свидетельствовали о «достаточности» и без того мифической «самостоятельности» хозяйственников: «необходимо приближение комячеек к производству; отчеты и информация со стороны хозяйственников-коммунистов должны стать регулярными; доклады должны обсуждаться по существу, необходимо устройство систематических совещаний коммунистов из ячеек предприятий, входящих в хозяйственное объединение (напр[имер], трест), и партийно-хозяйственных конференций; представители ячеек обязаны делать доклады о таких конференциях на своих ячейках. Необходимо гораздо более систематически обобщать опыт и указания низовых ячеек»[1513]. На основе опыта, накопленного за вторую половину 1923 г., было решено, что помимо Центральной вопросами «коммунизирования государственного аппарата» (термин Е. А. Преображенского) [1514] должны озаботиться областные и губернские контрольные комиссии[1515]. В любом случае ЦК имел в лице ЦКК, а отныне и местных КК серьезнейший инструмент давления через ячейки РКП(б) на государственный аппарат, попавший в подчиненное положение по отношению к аппарату партийному, от произвола которого в конечном итоге зависело в Советском государстве почти все.

3 мая 1924 г. Московский комитет РКП(б) принял «Тезисы по организационным задачам Московской организации РКП», утвержденные XII Московской губернской партийной конференцией «к XIII съезду РКП(б)»[1516]. В них, в частности, констатировалось: «Происходящая проверка советских […] ячеек с очевидностью показала чрезвычайную слабость и отсутствие содержания в работе этих ячеек и, кроме того, недостаточно внимательное отношение к этим ячейкам со стороны руководящих парторганов, – необходимо пересмотреть положение об этих ячейках в сторону внесения большего содержания в их работу и [обеспечить] более внимательное руководство их работой со стороны комитетов»[1517].

В мае 1924 г. XIII съезд РКП(б), вслед за XIII партийной конференцией, пояснил, что проведенная «чистка членов партии, состоящих в советских» ячейках, «ни в коем случае не должна рассматриваться как огульное недоверие ко всем членам партии, находящимся на советской и хозяйственной работе, и предпринята с целью помочь действительным членам партии в руководстве порученной им работой путем устранения тех членов партии, которые партию компрометируют и, в конце концов, мешают осуществлению действительного партийного руководства и правильного налаживания государственного аппарата»[1518]. Однако сути все это не меняло.

По предложению председателя Центральной контрольной комиссии В. В. Куйбышева XIII съезд РКП(б) утвердил «решение ЦК и ЦКК о производстве проверки членов партии в советских ячейках» и признал необходимость планомерного проведения подобных чисток – с постепенным охватом одной организации за другой[1519]. Из 70 членов до невозможности расширенной ЦКК, находившихся в центре, было постановлено создать «сплоченную группу, коллективно разрабатывающую мероприятия по улучшению государственного аппарата»[1520]. В резолюции XIII съезда РКП(б) 1924 г. «О работе контрольных комиссий» был четко прописан механизм проведения чисток государственных учреждений. Устанавливалось, что «контрольные комиссии и [органы] РКИ должны работу свою строить по определенному плану, утверждаемому партийными комитетами и соответствующими высшими советскими органами (Совнарком, губисполком[1521]), предварительно согласованному с органами планирования народного хозяйства (Госплан, губплан, эко[номические] со[вещания] и т. д.) и с руководителями соответствующих учреждений»[1522].

Из резолюции XIII съезда РКП(б) 1924 г. «Об очередных задачах партийного строительства» следует, что через ячейки и комитеты партия (а вернее, заклейменная «просвещенным» военным бюрократом Л. Д. Троцким сталинская партийная бюрократия) медленно, но верно подминала под себя и государственный аппарат, и профсоюзы: «Установившиеся за последние годы в организационной партийной практике формы работы, как-то: инструктора, районные и общегородские регулярные собрания организаторов (или секретарей) ячеек, совещания организаторов (секретарей) производственных ячеек по отдельным отраслям производства и по отдельным отраслям хозяйственной и советской работы, открытые собрания ячеек, работа индивидуалов, доклады ячеек в парткомах и доклады представителей самих парткомов на собраниях ячеек, выделение крупных промышленных районов и производственных ячеек под особое наблюдение ЦК и губкомов и т. п. – должны быть закреплены и улучшены в своей постановке»[1523].

В резолюции было уделено особое внимание коммунистическим ячейкам в советско-хозяйственном аппарате: «Констатируя недостаточное внимание партийных организаций к работе советских ячеек, признать необходимым, что работа советских ячеек, в состав которых входит очень значительный процент коммунистов, требует как усиления внутрипартийной работы советских ячеек, так и усиления политической и культурной работы наших партийных ячеек гос- и хозаппарата среди массы беспартийных служащих. Партийные ячейки сов[етского] аппарата должны, вместе с тем, принимать более активное участие в работе самого госаппарата, помогая и содействуя руководителям советских и хозяйственных органов в устранении недостатков работы советских органов»[1524].

Естественно, без перегибов не обошлось: в составленных Г. Е. Зиновьевым тезисах «О проведении внутрипартийной демократии в РКП(б) в период между 13–14 партсъездами» констатировалось: «В некоторых ячейках вопрос понимания демократии сводился к тому, что “можно критиковать все главки – как [и] где угодно […]”»[1525]. В общем, критика была далека от конструктивной.

8 декабря 1925 г. на XIV Московской губернской конференции РКП(б) с серьезным дополнением к докладу председателя Центральной контрольной комиссии выступил московский большевик Богачев: «По-моему, тут т. Куйбышев не остановился на самом существенном вопросе о том, как подготовляются наши коммунистические производственные силы в руководящих учреждениях. […] Необходимо коснуться очень существенного вопроса о том, что у нас есть спецы, которые мешают руководству наших коммунистов, мы имеем такие факты, когда спец берет на себя всецело ответственность. […] Я хотел привести такой факт: когда между спецом и коммунистом разделены функции, когда организация обращается непосредственно к коммунисту, прося, что нужно сделать так-то и так-то – этот коммунист с пеной у рта доказывает, что этого сделать нельзя, т. к. государственные ресурсы не позволяют, но, когда этот коммунист уезжает на неделю-другую, спец берет на себя ответственность и разрешает то, что не разрешал коммунист. Безусловно, этим теряется авторитет такого товарища коммуниста»[1526]. Богачев привел и конкретный пример – Коломенский завод, качество производимых трамвайных вагонов на котором стало откровенно низким[1527]. Уж на что подстегиваемая большинством Центрального комитета Центральная контрольная комиссия, деятельность которой была четко направлена XII съездом РКП(б) 1923 г. на «улучшение» советско-хозяйственного механизма, действовала жестко и решительно, но партийные работники на местах требовали действий еще более радикальных.

9 декабря, выступая на той же конференции с докладом Московского комитета РКП(б), первый секретарь МК, сталинский выдвиженец Н. А. Угланов поставил перед руководящими работниками столичного региона следующие задачи: «Из опыта обследования [столичных] районов (обследовали два крупнейших – Замоскворецкий и Бауманский. – С.В.) мы убедились, что у районных комитетов база широкая, [но] что еще не все поле деятельности ими охвачено. Крупные ячейки близко подтянуты к районам, а мелкие и средние ячейки находятся в отдалении. Поэтому необходимо расширить поле деятельности райкомов, нужно актив всех ячеек ближе подтянуть к райкомам. Это подтверждение должно выразиться в том, что наши работники должны прорабатывать важнейшие принципиальные вопросы вместе с активом. Это даст нам невиданное повышение политического, организационного и культурного уровня, а также поднятие партийности всего нашего актива»[1528].

Казалось бы, чистки коммунистических ячеек и формирование партийного актива должны были способствовать оздоровлению государственного аппарата, однако во многом бюрократизацией этого аппарата занималось высшее руководство РКП(б). В частности, в рамках реализации декларации о «смычке» между XIII (1924 г.) и XIV (1925 г.) большевистскими съездами в массовом порядке на работу в государственный аппарат и, в частности, в наркоматы принимали крестьян, которые не могли не «заражать» государственные органы своей «мелкобуржуазной психологией»[1529]. Не произведя в достаточном количестве даже советских управленцев-недоучек, высшее руководство РКП(б) торопилось в рамках социалистического строительства максимально ограничить простор для маневра старым специалистам. Если проблем в госаппарате становилось меньше, то в рамках «обострения классовой борьбы» и ликвидации «уклонов», которые 7 декабря 1925 г. председатель СНК СССР А. И. Рыков затруднился даже подсчитать (чуть позднее ему в своей манере все упрощать это по-товарищески помог сделать И. В. Сталин, дошедший в своих арифметических выкладках до цифры два), следовало сделать так, чтобы проблем стало больше.

На XIV съезде РКП(б) – ВКП(б) 1925 г. сталинское большинство могло сколько угодно издеваться над Новой оппозицией, однако ни один правоверный большевик не сомневался в правоте Г. Е. Зиновьева, когда он назвал в числе «дополнений» кулака в городе «верхушку» 2,5-миллионной армии служащих, среди «которой […] есть известная прослойка не наша»[1530]. В резолюции можно было сколько угодно рассуждать о том, что служащий «по своим устремлениям и настроениям» начал «становиться советским по существу» и потому профсоюзам и партии следовало «систематически и неуклонно вести борьбу с предрассудками против специалистов»[1531] (главным образом, речь шла о «новых молодых служащих […] в значительной части […] из детей мелких служащих и рабочих», причем конкретных специальностей – «учитель, врач, инженер, агроном и т. д.»[1532]). Партия не могла бороться с предрассудками верхушки собственного аппарата.

Тем не менее в рамках резолюции по отчету Центральной контрольной комиссии XIV съезд РКП(б) – ВКП(б) утвердил 26 декабря 1925 г. важный пункт о необходимости увязки работ контрольных комиссий – органов РКИ с партийными комитетами: «Успешное выполнение органами КК – РКИ возложенных на них задач возможно лишь при тесной увязке работы КК – РКИ с работой соответствующих парткомов и руководящих государственных органов; поэтому соответствующие парткомы и государственные органы должны принимать активное участие в выработке и утверждении планов работ КК – РКИ с тем, чтобы в план включались такие задачи и такие объекты обследований, изучение которых необходимо парткомам и госорганам для руководства государственной и хозяйственной работой»[1533]. Парадоксальный с точки зрения теории эволюции процесс, когда объект пищевой цепи участвовал в выработке фермента для организма субъекта наряду с этим самым субъектом.

15 ноября 1926 г. высшее большевистское руководство, как позднее с гордостью доложил С. В. Косиор в Организационном отчете ЦК на XV съезде ВКП(б), приняло решение о том, чтобы в советских «… учреждениях коммунисты принимали действительно активное участие в борьбе с бюрократизмом, в работе по сокращению советского аппарата. Положение, которое было в этом отношении, являлось совершенно нетерпимым. И нужно сказать, что постановление ЦК по этому вопросу внесло некоторую новую струю в работу советских ячеек. Это подтверждается и обследованием ЦКК, проведенным по 500 советским ячейкам. Обследование это, однако, показывает, что ячейки, несмотря на некоторый сдвиг, работают еще слабо, все еще ждут команды из центра»[1534]. Обследование работы ВСНХ СССР Центральной контрольной комиссией ВКП(б) и Наркоматом РКИ СССР показало, что «…оперативная часть нашего аппарата (кроме руководящей верхушки), та часть, на которой непосредственно зиждется вся работа аппарата, построена большей частью на беспартийных, причем руководство коммунистов часто является фиктивным»[1535]. Интересно, что в «обследованных предприятиях коммунисты, как правило», не засиживались, находясь «на одной работе [не] более 10–14 месяцев», а беспартийные, напротив – сидели «по 2–3 года»[1536].

Партийные органы бдительно следили, чтобы процесс «коммунизирования» государственного аппарата не останавливался. Так, 12 января 1932 г. на заседании XII конференции Бауманской районной организации ВКП(б) гор. Москвы из уст одного из местных большевистских работников прозвучало очередное предостережение партийцам: «…в наших советских ячейках много еще недостатков в руководстве ячеек. Прежде всего нам надо усилить бдительность по отношению к буржуазному влиянию на наши аппараты. Мы должны построить работу таким образом, чтобы наш коммунист, будет ли это коммунист или рядовой работник, не попадал под буржуазное обволакивание в советском аппарате»[1537]. Советские ячейки-де «должны уметь так же повернуться лицом к аппарату, как поворачиваются на фабрике лицом к производству»[1538]. Процесс не ослабевал – совсем напротив: контроль партийных органов над советскими посредством коммунистических ячеек и фракций неизменно усиливался[1539].

В 1933 г. в рамках очередной чистки большевистской партии борцы за чистоту «ленинско-сталинской» фаланги наведались в партячейки органов советского правительства. Председатель Комиссии по чистке ячейки ВКП(б) при Управлении делами СНК СССР А. М. Назаретян разъяснил 9 октября 1933 г. во вступительном слове на заседании комиссии глубокий смысл проводимых мероприятий: «… проверка […] сверху донизу прохождения [принятых] решений правительства является проверкой по существу, и мы будем с товарищей это дело спрашивать. Ненормальное отношение к этому делу мы будем считать очень серьезным проступком, а иногда прямо преступлением против партии, против советской власти. Таким образом, проверка исполнения является важнейшим моментом в работе аппарата Совнаркома. Кроме того, товарищи сидят на подготовке всевозможных материалов. У нас комиссариаты присылают всевозможные проекты и материалы к заседаниям Совнаркома и СТО. В этих проектах они могут допустить очень серьезные ошибки, т. е. сделать такие предложения, которые противоположны ранее вынесенным решениям правительства. Задачей работников аппарата Совнаркома является проверка этих поступающих материалов с точки зрения соответствия их нашему законодательству, для того чтобы потом не пришлось исправлять вынесенных решений (как в 1925 г. по экспортно-импортному плану. – С.В.), не вводить в заблуждение Совнарком в том смысле, чтобы не были вынесены решения, [отменяющие] ранее вынесенные постановления, которые не следовало бы отменять, а наоборот – следовало бы оставить в силе. Следовательно, каждый работник аппарата Совнаркома, поскольку он сидит над этими вопросами, должен быть очень грамотным с точки зрения решений, вынесенных ранее Совнаркомом. Незнание, невнимание к этому делу, плохая ориентировка в направлении и духе вынесенных раньше решений может привести к тому, что товарищи не внесут или передадут на подпись руководству такие проекты постановлений, которые могут быть направлены против ранее принятых правительственных решений. Поэтому, чтобы не было допущено такой фальши в работе, работники аппарата Совнаркома должны знать наше законодательство. Поэтому комиссия будет предъявлять к товарищам требования знаний по законодательству Совнаркома. Таким образом, товарищи, вы видите, что в отношении работников Совнаркома кроме прочих требований, которые мы будем предъявлять к членам партии данной ячейки по производственной линии (курсив наш. – С.В.), [мы будем применять специфические требования] к работникам аппарата Совнаркома»[1540].

Мало того: «Наши советские законы, законы диктатуры пролетариата глубоко проникнуты нашим большевистским партийным духом. Следовательно, правильная ориентировка в этих законах, хорошее знание их зависит от теоретической подготовленности товарищей, от знания история партии, истории большевистской борьбы против всех видов оппортунизма, знания марксизма, знания всех основных теорий наших и практического опыта, накопленного нашей партией за годы партийной работы, Гражданской войны и социалистического строительства»[1541].

Естественно, Амаяк Назаретян счел целесообразным поделиться с объектом чистки накопленным опытом: «Я чистил ячейку НКИД, и нужно сказать, что самокритика в этой ячейке, хотя и была развернута, но недостаточно, а между тем правильное проведение чистки зависит от того, насколько глубоко удалось ячейке развернуть самокритику. […] По целому ряду других ячеек развернулась очень оживленная самокритика. Здесь, в ячейке СНК, где товарищи знают партийную линию в этом вопросе, комиссия надеется, что самокритика будет развернута в достаточной степени глубоко»[1542].

После главного чистильщика аппарата Совнаркома слово получил секретарь партячейки УД СНК СССР Козлов, который доложил о достигнутых успехах в деле искоренения из правительственного аппарата правой ереси и рационализации работы аппарата, в т. ч. (не только![1543]) путем освежения его кадрового состава: «После генеральной чистки в 1929 г. наша партия, последовательно осуществляя генеральную линию под руководством ленинского ЦК во главе с т. Сталиным, добилась крупнейших всемирно исторических успехов. После последней чистки мы успешно завершили в четыре года первую пятилетку, мы сейчас успешно выполняем план первого года второй пятилетки. За эти годы наше хозяйство двинулось вперед, оно выросло. В связи с этим огромным ростом социалистического хозяйства значительно возросла роль Совнаркома в оперативном руководстве хозяйством нашей страны, в активной борьбе за план, за выполнение директив партии, за выполнение советских законов. Большевистское руководство во главе с т. Молотовым, в отличие от старого правооппортунистического Рыковского руководства, противопоставлявшего свою линию линии партии, новое руководство на основе единой линии с Центральным комитетом и под непосредственным руководством т. Сталина, коренным образом перестроила работу Совнаркома. Сам Совнарком стал не только декретно-директивным органом (в который его целенаправленно превратил Секретариат к концу 1920-х гг. – С.В.), а он превратился в большевистский штаб по ленинскому конкретному оперативному руководству растущим социалистическим хозяйством. Ежели раньше старое оппортунистическое руководство не проявляло этой повседневной активной борьбы за осуществление задач, поставленных нашей партией, то новое руководство активизировало всю работу Совнаркома и повысило его роль в оперативном руководстве хозяйством»[1544]. Поскольку политический труп А. И. Рыкова должен был явиться объектом еще большего издевательства, чем вполне реальный труп адмирала Гаспара де Колиньи после Варфоломеевской ночи, на этом заявлении Козлов не остановился: «Лицо нашего аппарата, если его сравнить с прошлым периодом, когда руководил Совнаркомом т. Рыков, решительно улучшилось, лицо работников аппаратов резко изменилось, по существу аппарат Совнаркома стал действительно большевистским партийным аппаратом. Ежели мы сейчас рассмотрим вопросы осуществления этих важнейших мероприятий, то и здесь мы найдем повышение темпов в работе нашего аппарата»[1545]. Для примера – объект конкретной чистки, Управление делами СНК СССР: «Возросло количество поступающих дел: если в 1931 г. поступало 234 дела, то в 1932 г. поступало 329 дел, а в 1933 г. – 527 дел (и о чем говорят эти цифры помимо механического увеличения объема работ? – С.В.). Наряду с этим возросло количество рассмотренных Совнаркомом и СТО вопросов (Ленин гордился бы сокращением числа рассмотренных вопросов. – С.В.). В 1931 г. в среднем в месяц Совнаркомом рассматривалось 199 вопросов, в 1932 г. – 296 вопросов, в 1933 г. – 328 вопросов. Вместе с тем снизился остаток количества дел в портфеле, т. е. дел, которые подлежат рассмотрению. Ежели взять на 1 января 1930 г. остаток дел в портфеле, то количество их составляло 557 дел, а на 1 января 1933 г. нерассмотренных дел было всего 347. Ежели сравнить последний период, то на 1 октября 1932 г. мы имели 562 нерассмотренных дела, а на 1 октября 1933 г. – 418. То есть, несмотря на возрастание количества вопросов, приходящихся на рассмотрение Совнаркома, количество их в портфеле меньше», а следовательно, «работа оперативных работников (так в тексте. – С.В.) резко возросла. Возьмем нагрузку на одного консультанта: в 1930 г. на одного консультанта в среднем падало 30 рассмотренных и решенных дел, а в 1933 г. – 70 дел»[1546].

Сразу после вышибания сверхкомпетентного А. И. Рыкова последовали серьезные перемены, которые можно было признать положительными исключительно с точки зрения «коммунизирования» (используем термин Е. А. Преображенского) государственного аппарата: «Прослойка рабочих возросла почти в десять раз: было 3,2 % рабочих в аппарате Управления делами, а сейчас стало 30,6 %. Партийно-комсомольская прослойка в нашем аппарате с 31 % увеличилась до 51 %, а среди ответственных оперативных работников она увеличилась с 51 до 82 %, причем состав ответственных оперативных работников за последние годы обновился на 70 % – вместо ранее работавших оперативных специалистов, преимущественно выходцев из других партий ([…] Гордона, Розенберга, Целикмана и других представителей меньшевистской партии и даже некоторых партийцев, которые засиделись здесь в аппарате), в аппарат пришли члены партии с практической хозяйственной работы [и то слава Богу. – С.В.], пришла молодежь из Института красной профессуры, из советских вузов [сомнительной ценности пополнение с учетом уровня этих «вузов». – С.В.]. Это все дало возможность в работе аппарата правительственной организации добиться принципиальности и высокой партийности»[1547].

Перестройка партийной организации Управления делами СНК СССР шла полным ходом. Козлов доложил об этом: «Ячейка наша за последний год с небольшим выросла в два раза. Помню, когда я начал секретарствовать, в этой ячейке был 91 чел., а сейчас 180, по моим учетным документам, а за эти дни к нам прибыли еще товарищи, и у нас 185 человек. Что представляют они собой по социальному положению? Рабочих мы имеем 35 %, а по группе аппарата Управления делами процент несколько выше и равен 40; крестьян – 7, что составляет 3,9 %, а основная масса падает на служащих, т. е. 60,5 % (Читатель, Вы удивлены? – С.В.). Прочих – 1. По своему партийному стажу наша ячейка очень квалифицирована. Мы имеем 10 % подпольщиков, вступивших в партию до 1917 г., 50 % нашей ячейки вступили в партию с 1917 по 1921 гг., а остальные 40 % примерно [распределяются] так: вступивших в партию в период 1922–1925 гг. – 25 чел., или 14 %, в период 1925–1929 гг. – 30 чел., или 16 %, 3 процента падает на вступивших в последние годы. Задача бюро ячейки состояла в том, чтобы суметь мобилизовать этот квалифицированный состав на улучшение работы нашего аппарата, перестроить нашу партийную организацию, приблизить наших консультантов и низовое звено к конкретным условиям данного аппарата и к его задачам. В этих целях мы создали три цеховые ячейки: на Петровке цехячейку Комитетов, Госарбитража и Главконцесскома и цехячейку Комитетов в ГУМе. Наряду с этим, в Кремлевской части мы оставили 5 партийных групп, которые непосредственно подчинены бюро ячейки. И не так давно, в связи с ростом партийной группы на Петровке, мы разбили цехячейку там на 6 партийных групп. Сейчас одна группа Комитета по перевозкам отпадает в связи с ликвидацией этого комитета. В итоге такого приближения бюро ячейки к аппарату мы имеем [ощутимые] результаты. Наша партийная группа переключилась на конкретные вопросы повседневной борьбы за работу аппарата»[1548].

В. М. Молотов, вставший в 1930 г. во главе СНК СССР, но сохранивший верность своим партаппаратным привычкам, не нашел ничего лучшего, нежели на одной из сессий ЦИК СССР выдать благоглупость о том, что советско-хозяйственный механизм «… от завода до Совнаркома» должен-де «работать по-ударному»[1549]. Приняв эту нелепицу к неуклонному исполнению, руководители правительственного аппарата додумались до организации социалистического соревнования между сотрудниками: в январе 1932 г. таковым были охвачены 15 % сотрудников, в мае – 25 %, в ноябре – 43 %, а в октябре 1933 г. – 96 %[1550]. Впрочем, сами организаторы не могли не признать: «… качество соцсоревнования продолжает и на сегодняшний день оставаться низким»[1551]. Что и требовалось доказать.

Секретарь партячейки, как водится, подчеркнул большую роль в наведении порядка нового шефа – В. М. Молотова: «В связи с перестройкой в работе самого аппарата СНК т. Молотов потребовал, чтобы 75–80 % времени работы аппарата переключить на проверку исполнения (Ленин убедил в необходимости таковой Сталина, а тот – Молотова, Кагановича и других своих «соратников». – С.В.). Это – основная функция, которая определяет качество работы аппарата, качество отдельного работника, насколько он сумел перестроиться, сделать центром своего внимания вопросы проверки исполнения. Этим работник и определяется»[1552]. Как видим, чистильщики должны были убедиться, что сотрудники стали подлинными «винтиками» (используем более позднее определение товарища Сталина) советско-хозяйственного механизма. Что характерно (очевидно, в рамках развертывания критики и самокритики), Козлов сам указал комиссии по чистке, на какие подразделения ей стоит обратить особое внимание: по его словам, «почти ничего»[1553] не сделали по налаживанию проверки исполнения аппарат Комитета товарных фондов, аппарат Промышленной кооперации и аппарат Комитета по топливу.

Выступление секретаря партячейки слегка «подкорректировал» член ячейки Бакач. Как выяснилось, организация проверки исполнения в ленинской вотчине была поставлена задолго до назначения на ответственный пост В. М. Молотова. «У нас до сих пор не было случаев, чтобы решения правительства и партии не выполнялись, – констатировал Бакач. – Они берутся на учет отдельными работниками, консультантами, руководителями секторов и т. д.»[1554]

Впрочем, остальные ответственные работники проявили революционную бдительность и сделали идеологически-выдержанные заявления из серии: «Тов. Козлов совершенно правильно подчеркнул ту свою мысль, что между старым аппаратом СНК и аппаратом настоящего времени при новом руководстве не может быть никакого сравнения. […] Никто не станет отрицать, что при новом руководстве аппарат СНК стал более оперативным, получил большее разграничение функций (вспомните высказывание Осинского о «шестнадцатиголовом правительстве». – С.В.), больше четкости и, самое главное – этот аппарат стал партийным: он стал по-партийному относиться к тем делам, которые через него проходят. […] Увеличилась чуткость к нуждам масс, усилились чуткость и бдительность к нарушениям генеральной линии партии по тем или иным ведомствам теми или иными людьми. Усилилась большая чуткость (так в тексте. – С.В.) к проявлениям бюрократического отношения к делу. И наконец, самое основное и самое главное в работе аппарата правительства заключается в том, что он строго и зорко во всей своей работе следит за правильным проведением генеральной линии и стремится ее проводить в своей работе»[1555]. Впрочем, нашлось и место ожидаемым по традиции «критике и самокритике»[1556]. Сеанс публичного самобичевания прошел весьма успешно. В данном случае выглядел как нельзя более убедительно тезис о том, что «… при старом оппортунистическом руководстве нельзя было ждать от аппарата тех качеств, которые мы имеем в настоящее время»[1557]. Действительно, ожидание таких качеств от А. И. Рыкова и его команды со стороны высшего руководства ВКП(б) и их «глаз» и «ушей» на местах было бы по меньшей мере наивно.

Комиссия по чистке коммунистической ячейки при СНК СССР взялась за дело с глубоким осознанием его важности. К примеру, по полной программе пришлось доказывать принадлежность к генеральной линии партии правоверному в 1920-е гг. В. А. Трифонову, который активно боролся вначале с Левой оппозицией, потом с Правой оппозицией и, наконец, с последней настоящей фракционной группой: Смирнова – Эйсмонта. Один из членов комиссии, мягко говоря, менее известный в большевистской партии, чем старый большевик Валентин Трифонов, сделал в ходе чистки следующее замечание: «Я внимательно изучил его (Трифонова. – С.В.) биографию, на которой можно поучиться. Мне не совсем ясно, чем же объяснить недостаточную активность [Трифонова] в настоящее время. Конечно, я не хочу этим самым умалить роль того задания, которое он имеет от [Всесоюзного] общества старых большевиков (которое Сталин вскоре прикроет, по поручению ВОСБ Трифонов писал книгу по аграрному вопросу. – С.В.). Меня не убеждает то соображение, что он не оратор, я уверен, что на фронте т. Трифонов выступал, наверное, перед большими аудиториями и, наверное, неплохо»[1558]. Своего подчиненного поддержал А. М. Назаретян: «Я согласен с т. Зорько и с теми требованиями, которые он предъявил к т. Трифонову. От таких товарищей партия вправе требовать значительно большего. Он с огромным подпольным прошлом, прекрасный боец. Тов. Трифонов протестовал против Правой оппозиции и сегодня рассказал об этом и о т. [А.П.] Смирнове и о критике экономической политики Преображенского (то есть Левой оппозиции. – С.В.). Он говорит, что он плохой оратор, но ведь т. Трифонов владеет пером (это правда. – С.В.), он ведь может и этим путем выступать. Он умеет писать книги, статьи, бороться этим путем за генеральную линию партии. В любой газете можно выступать с критикой троцкизма […]. Это тоже партийно-массовая работа. Но я считаю, что он может бороться не только пером. Разве т. Трифонов не мог бы на любом партийном собрании выступить с докладом и не мог поставить все вопросы, как это полагается активному борцу за генеральную линию партии»[1559]. Завершило чистку данного конкретного старого большевика традиционное партийное резонерство: «Ведь наша страна все время развивалась в обстановке ожесточенной борьбы не только с классовым врагом, но и со всякими оппозиционными течениями. Арена для борьбы огромная, а вот тут-то т. Трифонова мало видно. И я бы выразил общее пожелание, если бы сказал т. Трифонову о необходимости более активно бороться за генеральную линию партии»[1560]. Не случайно партийная чистка 1933 г. считается прологом к массовым политическим репрессиям 1930-х гг. В плане истории советской политической системы подчеркнем, что правительственный аппарат не был полностью очищен от потенциальных сторонников прежних его руководителей, однако давних служащих СНК и СТО СССР путем публичных порок («критики») и принуждения к публичному же покаянию («самокритике») застращали и деморализовали.

Вслед за союзным Совнаркомом пришел черед республиканского, но, в связи с весьма ограниченной дееспособностью последнего, в ячейке СНК РСФСР чистка была поставлена значительно лучше. Открывая заседание Комиссии по чистке коммунистической ячейки СНК РСФСР, ее председатель с минимальной преамбулой установил жесткий регламент. Заявив о намерении «… в пять вечеров закончить чистку вашей ячейки», он указал: «… регламент должен быть жесткий в отношении всех членов партии. Сегодня мы заслушаем краткий доклад секретаря ячейки – 30 мин. – и затем откроем прения. Если хватит времени, перейдем к персональной чистке (у нас опыт большой), и с сегодняшнего дня начнем персональную чистку. Я бы просил товарищей при персональной чистке обращать сугубое внимание на следующее: во-первых, полное уважение к данному товарищу, тому, что он говорит в части самокритики, и как можно меньше ненужных вещей, ненужного копания в личной жизни, того, что не касается непосредственного выполнения партийных директив. Но в то же время мы каждому товарищу дадим время рассказать свою биографию (не более 15 мин.), старикам еще меньше, потому что им нужно рассказать [неч]то красивое молодежи об их революционной жизни. […] Нас интересует революционная жизнь каждого из товарищей. А главное – то, что нас будет интересовать, мы спросим, не забудем»[1561].

«Основной задачей нашей партячейки является [обслуживание] работы правительства, [создание] дееспособного, крепкого аппарата, [организация] четкой, бесперебойной работы, – доложил 28 октября 1933 г. секретарь Коммунистической ячейки СНК РСФСР Горелов. – Вполне естественно, что при этих условиях, когда мы имеем не особенно большой аппарат, не особенно расширенный, а довольно сжатый, мы предъявляем к нашему аппарату особые требования в смысле деловой квалификации и политической вооруженности, потому что наша партийная ячейка, работающая под непосредственным руководством ЦК партии (курсив наш. – С.В.), является одним из штабов, который непосредственно руководит строительством социализма на огромной территории»[1562]. Таким образом, оба ключевых правительственных органа – союзный и рсфсровский Совнаркомы – напрямую, т. е. с очень условным подчинением Ленинскому РК ВКП(б) гор. Москвы и Московскому областному и Московскому городскому комитетам партии, подчинялись руководящей группе ЦК ВКП(б), поскольку, как известно, на территории РСФСР непосредственно командовал союзный ЦК, в редкие годы передоверия свои функции Бюро ЦК по РСФСР – каждый раз органу мертворожденному.

Для работы в правительственном аппарате требовались кадры высокой квалификации, поэтому практически отсутствовала молодежь – комсомольцы СНК РСФСР, которых было всего десять человек, входили в комсомольскую ячейку СНК СССР[1563]. Если с организацией проверки исполнения в СНК СССР все было прекрасно, то в республиканском звене, которое практически ничего не решало, проверяли исполнение только «наиболее важных»[1564] постановлений, что создавало дополнительные условия для установления еще более тщательного контроля над правительством партийных органов. Справедливости ради следует заметить, что исключения из ВКП(б) в ходе чистки правительственного аппарата 1933 г. были явлением редким и логичным – так, среди исключенных был С. Б. Готлиб, член РКП(б) с 1918 г., находившийся на должности помощника секретаря Комиссии исполнения. Готлиб: 1) скрыл свою «… активную работу в троцкистской оппозиции при поступлении на службу в аппарат СНК РСФСР»; 2) год числясь в коммунистической ячейке, «не выступил с разоблачением себя как бывшего оппозиционера; 3) не занимался активной политической работой и, наконец, был политически неграмотен, поскольку на несложные вопросы председателя комиссии по чистке Васильева он ответить не смог»[1565]. Собственно, Васильев совершенно логично заявил на заседании, подводя итог рассмотрению вопроса о пребывания в большевистских рядах С. Б. Готлиба: «Для комиссии вопрос ясен»[1566].

Коммунистические фракции и ячейки после повышения, в рамках заветов Ильича, культурного уровня своих членов, в государственных учреждениях, в т. ч. высших – ЦИКе и Совнаркоме СССР, завоевали решающее слово только в 1920-е гг., чему объективно способствовала ликвидация попыток организационного обособления коммунистических фракций ВЦСПС и отдельных ключевых наркоматов от Центрального комитета РКП(б) в начале десятилетия. Только позднее, к середине 1930-х гг., Московский комитет и Московский городской комитет ВКП(б) (функционировал под началом МК с 1931 г.), воздействуя на государственный аппарат – вначале через коммунистические ячейки, затем партийные организации государственных органов, а потом (при необходимости) и непосредственно, даже принимали участие в формировании структуры наркоматов – напрямую согласовывая свои действия с «ленинским» ЦК[1567]. Не зря Г. Е. Зиновьев, еще оставаясь одним из формальных руководителей партии, заявил делегатам XXII Ленинградской губернской конференции РКП(б) 1925 г.: «ЦК указывает дорогу, а по ней должна уметь идти [к светлому будущему] каждая наша низовая ячейка»[1568].

В Саратовском архивно-следственном деле Д. Б. Рязанова находится справка посещавшего квартиру одного из старейших российских социал-демократов агента НКВД СССР. В ней, в частности, приведено следующее высказывание Рязанова: «В партии до 1930 г. были фракции. То, что тот или иной член партии до этого времени принадлежал к какой-либо фракции, – вполне естественная вещь, судить за это – нелепость. […] С тех пор, как стали отождествлять партию и советские органы (курсив наш. – С.В.) – всякая подлинная критика невозможна. До 1929 г. я хотя бы мог подвергнуть критике любое государственное мероприятие. Но когда в 1930 г. доклад о бюджете Молотовым был сообщен нам в информационном порядке, я понял, что всякая критика невозможна и что такие люди, как я, в партии не нужны. Конечно, счастливые члены партии – с 1930–1932 гг. Они думают, что другой режим в партии невозможен. То, что сейчас носит название самокритики – это нужная вещь, но это не то, что является подлинной пролетарской демократией. Нельзя без конца восхвалять вождей вплоть до Сталина. Критиковали же Ленина на съездах»[1569]. Назначение В. М. Молотова председателем СНК СССР, как мы помним, стало значимой вехой в истории партии в целом – отнюдь не случайно этот момент выделил человек, создавший свой вариант устава РСДРП ко II съезду партии 1903 г.

«Тов. Сталин еще в 1927 г. на одном из заседаний Оргбюро ЦК поставил коренным образом вопрос о том, что “Секретариат ЦК нашел, что в двух областях – в области распределения сил и в области организации, наблюдения и контроля за проведением в жизнь известных директив ЦК имеются недочеты”, – вспоминал в 1930 г. Л. М. Каганович. – Особенно эти недочеты отмечены были по части подбора работников – по хозяйственным организациям (ВСНХ, кооперативы, банки, НКТорг, НКФин, по трестам, НКПСу и т. д.). Тов. Сталин указал, что нынешний момент характеризуется тем, что особенно развилась и расширилась область распределения работников вне губкомов, вне укомов, по организации хозяйственной системы и что от нашего контроля и нашей инициативы многие вопросы уплывают. Тов. Сталин предлагал принять новые меры для того, чтобы не отставать от жизни и соответственно расширить работу органов ЦК. Для этого тогда Оргбюро приняло предложение т. Сталина связать работу секретарей ЦК с соответствующими областями работы и подбором кадров. Эта постановка вопроса оказалась абсолютно правильной и необходимой, она предусмотрела по существу необходимость и принцип реорганизации аппарата ЦК»[1570]. В 1930 г., когда аппарат ЦК дорос до проведения высочайшего повеления, Л. М. Каганович дополнительно разъяснил партийным товарищам: «Аппарат необходимо реорганизовать по принципу дифференциации функций по соответствующим отраслям работы»[1571]. Один из двух на тот момент ближайших исполнителей воли вождя народов заявил: «Необходимость реорганизации аппарата ЦК, а в дальнейшем не только аппарата ЦК, но и аппарата местных парторганизаций, вызывается прежде всего крайним усложнением задач партруководства, разносторонне развивающимися отраслями государственной, хозяйственной, массовой и профессиональной работы. Сложившийся в период военного коммунизма и восстановления народного хозяйства, аппарат партии успешно выполнил задачу усиления партийного руководства, мобилизации партийных сил и подбора кадров для восстанавливавшегося народного хозяйства. Но в нынешний период гигантского размаха строительства хозяйства, развертывания творческой инициативы масс, выработки новых форм и методов работы на местах, более широкой и острой постановки вопроса необходимо признать, что аппарат ЦК, как и аппараты на местах, недостаточно справляются с задачами, выдвигаемыми жизнью, и фактически в целом ряде случаев запаздывают с директивами по массовой и внутрипартийной работе и не проявляют достаточной инициативы и гибкости и руководстве растущими новыми потребностями. […] Не справляется также аппарат при нынешней системе построения с подбором кадров для крупнейших отраслей хозяйства. Интегрирование работы в едином центре необходимо было в свое время для собирания сил и общего укрепления руководства партии в подборе кадров; нынешний период, когда это достигнуто и закреплено, требует изменения в сторону дифференциации и большей связи при распределении кадров с соответствующими областями работы отделов ЦК и проверкой исполнения решений ЦК»[1572].

С 1930 г. аппарат ЦК ВКП(б) стал строиться по функциональному и производственно-отраслевому принципу и дублировать в структуре своих отделов (к примеру, специально сформированного Отдела советского управления) и секторов все ветви государственной власти, и прежде всего исполнительную[1573].

На XVII съезде ВКП(б), проходившем 20 января – 10 февраля 1934 г., новая система была закреплена в 25-м пункте новой редакции партийного Устава: «Для практической работы по осуществлению партийных директив и постановлений (и проверки их исполнения советско-хозяйственными органами и низшими парторганизациями) в обкомах, крайкомах, ЦК нац[иональных] КП и ЦК ВКП(б) создаются целостные производственно-отраслевые отделы. В ЦК ВКП(б): а) Сельскохозяйственный; б) Промышленный; в) Транспортный; г) Планово-финансово-торговый; д) Политико-административный; е) Руководящих парторганов; ж) Культуры и пропаганды ленинизма; з) Институт Маркса – Энгельса – Ленина [производил, как видно, собрания сочинений вождя мировой революции. – С.В.] (а также два сектора – Управления делами и Особый). […] В каждом производственно-отраслевом отделе сосредоточивается вся работа в целом по данной отрасли: оргпартработа, подбор и подготовка кадров, агитмассработа, культпропработа, производственная пропаганда, наблюдение за выполнением партийных решений соответствующими советско-хозяйственными органами и партийными организациями»[1574] [в проекте Устава первоначально следовало в скобках пояснение: «разработка практических вопросов, обсуждаемых на бюро партийных комитетов»[1575]]. Несмотря на то, что XVIII съезд ВКП(б) 1939 г. утвердил одобренные тезисы А. А. Жданова о ликвидации производственно-отраслевых отделов ЦК[1576], за исключением Сельскохозяйственного отдела и Отдела школ, от плотного контроля над государственным аппаратом Секретариат отнюдь не отказался.

В начале 1930-х гг. высшее большевистское руководство организовало посредством ОГПУ СССР ряд крупных политических дел по обвинению бывших специалистов, занимавших серьезные посты в государственных и промышленных органах. Истоки их следует искать в выступлении главы правительства В. М. Молотова еще в бытность его секретарем ЦК на XIII съезде РКП(б) 1924 г.: «… в государственном и хозяйственном аппарате, в лице буржуазных остатков прошлого, сидит тот самый пессимизм, то самое недоверие к пролетарской революции, которое мы чувствуем, когда говорим с некоторыми нашими специалистами из государственного и хозяйственного аппарата, – недоверие и полное отрицание наших успехов, нежелание понять и признать по-честному, что мы все-таки выбираемся из нашего тяжелого положения, и постоянное [вы] сматривание в нашей работе только недостатков и пробелов. / Когда останавливаешься на этом явлении, то невольно задаешь вопрос: может ли это недоверие, этот пессимизм представителей умирающего класса, это неверие в нашу работу не отражаться и на части наших товарищей, работающих в государственном и хозяйственном аппарате?»[1577] Уже тогда была выработана программа постепенной ликвидации влияния на партию доставшихся советской власти в наследство специалистов: «Мы можем обновить наш государственный аппарат, может быть, только в течение ряда лет. Работа эта очень тяжела и очень длительна, и само собой понятно, что лучшим освежением этого государственного аппарата явится вовлечение рабочих в госаппарат, в частности рабочих ленинского призыва, которые теперь уже начинают активно работать в различных ячейках гос- и хозаппарата. Нет сомнения, что этот новый приток рабочих будет тесно и неразрывно связан со старыми коммунистами, работающими в госаппарате, и что они будут составлять единую коммунистическую семью. Но та часть коммунистов, которая, работая в госаппарате, оторвется от партии и от свежих притекающих туда рабочих сил, эта часть может поставить партию перед необходимостью считаться с нею как с переродившейся, которая поэтому не сможет оставаться в рядах нашей партии»[1578].

В начале 1920-х гг. в «громадных образовательных лабораториях» были «выработаны квалифицированные профессора», как гордо окрестил Н. И. Бухарин в 1924 г. недоучек из Института красной профессуры и тому подобных «учебных» заведений. Во второй половине 1920-х гг. эти и другие такого же и еще менее высокого уровня учебные заведения подготовили сомнительной же ценности «красных спецов», которым было уготовано стать «средним» слоем «функционеров, строящих социалистическое общество»[1579]. После того, как количество худо-бедно перешло в качество, в начале 1930-х гг., повыгоняли и пересажали крупных дореволюционных специалистов, а потом в середине 1930-х гг. дотянулись и до «переродившихся» большевиков. Декларация В. М. Молотова 1924 г. о том, что «под влиянием среды», словно продукты, «портится […] меньшая часть»[1580] находящихся на работе в советско-хозяйственном аппарате большевиков, была прочно забыта.

Не лишним будет заметить, что «духовным отцом» этой серии большевистских репрессий выступил пламенный борец с бюрократией и партийцами-«перерожденцами» Л. Д. Троцкий, чей «летучий аппарат управления», сформированный в 1918 г. легендарный поезд председателя Высшего военного совета – РВСР, содержал в себе многочисленную прислугу; Троцкий, который в 1918 г. сделал не только военную, но и политическую ставку на бывших офицеров и развязал террор не против «буржуазии и ее наймитов», а против своих, партийных, товарищей в вооруженных силах; Троцкий, чей центральный военный аппарат в 1918–1919 гг. стал объектом раздражения фронтовиков, недополучавших – пусть и в силу объективных причин – винтовки и патроны; Троцкий, чей Секретариат председателя РВСР – РВС СССР являл собой в начале 1920-х гг. образчик чего угодно, но только не революционного творчества масс.

В начале 1930-х гг. появилась и дожила до последних дней Советского Союза новая форма партийного руководства – совместные постановления ЦК ВКП(б) – КПСС и советского правительства, принимавшиеся по всем принципиальным вопросам[1581]. Полагаю, не лишним будет поделиться наблюдением историка-архивиста о том, что именно совместные постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР середины 1930-х гг. сложно выявить в фондах РГАСПИ. Они были настолько «совместными», что процесс их выработки и принятия не нашел практически никакого выражения ни в протоколах заседаний пленумов, ни в протоколах заседаний Политбюро ЦК ВКП(б).

Данная система, несмотря на отдельные попытки ее реформирования в сторону укрупнения управлений аппарата ЦК (к примеру, в 1946–1948 гг.), просуществовала вплоть до конца советского периода отечественной истории. Очень быстро сложившуюся в центре систему продублировали центральные комитеты коммунистических партий союзных и автономных республик, областные и краевые комитеты, городские комитеты в самостоятельных административно-хозяйственных и партийных единицах и районных комитетах: в системе секретариатов партийных комитетов были созданы отраслевые отделы, следствием чего стало усиление позиций большевистских структур на местах. Впрочем, кризисные явления в стране руководящая роль партаппарата не ликвидировала, а, напротив, только усилила[1582]. Прошедшие ленинскую школу государственного управления Л. Б. Каменев, Л. Б. Красин, А. И. Рыков, М. И. Фрумкин и А. Д. Цюрупа были прекрасными управленцами, на голову выше «новых людей» из сталинского окружения, поставленных на ответственные посты в советское правительство. Безликий и управляемый В. М. Молотов организовать планомерное социалистическое строительство, курс на которое был официально взят еще VIII съездом РКП(б) в 1919 г., был клинически не способен, зато был готов к реализации любых сталинских властных экспериментов. Готовность страны с этого времени генсека интересовала только с одной стороны – предотвращения возможного социального взрыва. В годы Гражданской войны он убедился, что без серьезного аппарата подавления в ленинском понимании термина «государство» экстремистские планы правоверных советских марксистов реализации не подлежат. В данном случае встречающийся в литературе тезис о том, что после «разгрома в [19]30-е гг. политических оппозиций единственной силой, хоть в какой-то степени могущей ограничивать самовластие Сталина, оставались лишь советские ведомства и их руководители»[1583], представляется по меньшей мере спорным.

В рамках окончательной ликвидации рудиментов правительственной альтернативы во второй половине 1930-х гг. активно проводилось разукрупнение наркоматов: к началу Великой Отечественной войны их число приблизилось к пятидесяти[1584].

В итоге в Советском Союзе сложилась своеобразная система партийно-государственного руководства, описанная в эмиграции принадлежавшим некогда к «Внешней Партии» (если по Дж. Оруэллу[1585]) М. С. Восленским: «Политбюро и Секретариат ЦК КПСС вместе […] составляют подлинное правительство Советского Союза. Юридическое правительство – Совет (позднее – Кабинет) министров СССР – всего лишь высокопоставленный распорядительный орган, который правительством в политическом смысле слова не является. […] Недаром в кругах Совета министров СССР вы часто могли услышать выражение “Войти в предложением в правительство”, – причем “входить” должно именно правительство СССР – Совет министров, а под “правительством” подразумевались оба директивных органа»[1586]. С точки зрения «научной организации труда», которую В. И. Ленин позаимствовал из раскритикованной им ранее системы тейлоризма[1587], «один из двух органов» попросту являлся «лишним: или партийный, или государственный. Дублирование» функций пронизывало «всю деятельность партийного и государственного аппарата» и находило «яркое выражение в параллелизме их структур»[1588].

Все это – закономерное следствие «взаимодействия» большевистского ЦК – Совета труда и обороны и Совета народных комиссаров, т. е. справившегося с лошадьми всадника, в 1920-е годы.

Механизм выработки властных решений М. С. Восленскому был известен не понаслышке. Поскольку нашему поколению механизм этот совершенно не понятен, опишем его для читателей, которые, как и мы, не имели счастья, в силу возраста, вступить в КПСС (не говоря уже о том, чтобы приникнуть к живительной чаше номенклатурщика) – с последующим наслаждением сим шедевром бюрократической кухни.

Начальный посыл: «Верховным органом партийных комитетов КПСС (как и других коммунистических партий) являются – в полном соответствии с партийным уставом – пленумы этих комитетов, т. е. собрания всех их членов. Но фактически не пленумы решают вопросы. Их решают бюро (в ЦК КПСС – Политбюро) и секретариаты партийных комитетов. Здесь принимаются окончательные решения. На рассмотрение пленумов выносятся лишь немногие из них, причем только для проформы»[1589]. Тут пока все ясно: «коллегиальные органы» в партии давным-давно стали ширмами для их узких руководящих групп[1590].

Дальнейшее – длительная бюрократическая процедура, которая не могла пригрезиться в ночном кошмаре ни Н. В. Гоголю, ни М. Е. Салтыкову-Щедрину:

I. Инициатива подготовки и принятия конкретного решения «может исходить как снизу, т. е. от какого-либо ведомства, находящегося в сфере власти данного парткомитета, так и сверху, т. е. от самого бюро, секретариата или от вышестоящего органа. В первом случае ходатайствующее о решении ведомство должно направить в партийный комитет письмо с изложением своего ходатайства и обоснованием необходимости принятия решения. Должен быть приложен проект решения: это не значит, что он и будет принят, но номенклатурный орган должен быть осведомлен, о каком конкретно тексте решения просит ведомство. Прилагаются также справки и необходимые материалы, их размер ограничен жесткими нормами (таковые, судя по документам Центрального архива города Москвы и Центрального архива общественно-политической истории Москвы, появились в середине 1930-х годов. – С.В.). Во втором случае ничего этого не надо, достаточно словесного указания свыше, и, конечно, решение будет принято значительно быстрее»[1591].

II. Этапы принятия решения «будут в обоих случаях одни и те же»:

1) секретарь комитета дает указание подготовить проект решения заведующему отделом, сообщив при этом, в каком духе должен быть составлен проект;

2) заведующий отделом поручает заведующему соответствующим сектором или руководителю группы представить ему к определенному сроку подготовленный проект;

3) заведующий сектором также «сам писать не будет: он, правда, больше визирует, чем подписывает, и больше разъясняет устно, чем пишет резолюции, но сочинять текст решения тоже ниже его достоинства». Причем «если он просто одобрил, то в случае неудачи всегда можно отговориться спешкой или самокритично признать недосмотр, а если бы он писал, то ответственный – только он. Поэтому заведующий сектором вызовет того из своих сотрудников, к компетенции которого относится подлежащий решению вопрос, и – уже подробно – изложит ему свои соображения насчет проекта решения»;

4) сотрудник, осознавая, что он и есть ответственный: а) тщательно старается разделить ответственность с другими лицами, для чего вступает в переговоры с коллегами из тех отделов, компетенцию которых в какой-либо степени затрагивает порученный ему вопрос, а также с руководителями заинтересованных ведомств (не с юристом, поскольку в штатах партийных органов, в отличие от советско-хозяйственных, юрисконсульты не предусмотрены); б) составит черновик проекта, в случае, если имеется представленный ведомством проект, опираясь на его текст этого проекта.

Тексты решений в большинстве случаев короткие. Если же речь пойдет «о длинной резолюции, то готовить ее будет целая группа людей. Впрочем, такие резолюции пишут лишь для пленумов, конференций и съездов, т. е. для постановки на сцене, бюро и секретариаты ограничиваются краткими – в пару строк – решениями»;

5) сотрудник докладывает проект заведующему сектором. Согласованный с последним вариант направляется с визой заведующего сектором заведующему отделом (или его заместителю);

6) текст согласовывается с заведующим отделом (его заместителем), отпечатывается в необходимом количестве экземпляров, подписывается заведующим (или заместителем заведующего) отделом и заведующим сектором и направляется секретарю партийного комитета;

7) под руководством секретаря парткома текст, что называется, «доводится до кондиции» и вносится на рассмотрение и голосование в бюро или секретариат комитета[1592].

В последнем случае возможны два варианта: 1) «если вопрос сложный и считается нужным его» настоящее «обсуждение, он будет вынесен на заседание бюро или секретариата. На обсуждение этого вопроса вызывают обычно руководителей заинтересованных ведомств. Приглашаются они к определенному часу и допускаются в зал заседаний только на обсуждение данного вопроса; если руководитель ведомства вызван, например, на рассмотрение вопросов 19-й и 21-й повестки дня, то на время обсуждения 20-го вопроса он должен выйти и ждать в приемной. Многолетняя практика приучила к довольно точному соблюдению графика проведения заседаний, так что ждать приходится обычно недолго»[1593]; 2) если вопрос не считается сложным, проект решения по нему «рассылается членам бюро или секретариата на т. н. «голосование опросом». Принятое вторым способом решение «включается под порядковым номером в протокол заседания бюро или секретариата парткомитета и фельдъегерской связью [органов государственной безопасности] направляется с грифом «секретно» или «строго секретно» в заинтересованное ведомство. Все члены и кандидаты в члены партийного комитета будут ознакомлены с протоколом, но не [с] могут оставить его у себя. Таков был порядок принятия политических решений в СССР на любом уровне – от района (райкома КПСС) до всей страны в целом (ЦК КПСС)»[1594]. Принятые в партийных органах решения являлись «обязательными для исполнения любым ведомством – и колхозом, и Советом министров, и Президиумом Верховного Совета СССР (в позднесоветский период высший государственный орган власти рассматривался в качестве одного из ведомств и наряду с рядовым «колхозом». – С.В.). Ни один закон, ни одно постановление государственных органов не выходили в Советском Союзе без решения соответствующих партийных инстанций»[1595].

В годы развитого социализма, как четко следует из книги М. С. Восленского, уже никто не мог и помыслить, что подобный порядок сложился лишь в 1930-е гг., после окончательной ликвидации «правительственной» альтернативы советского политического развития.

Соответствовал системе в целом и механизм назначения на высшие государственные должности: «министр и посол – номенклатура Политбюро ЦК КПСС, заместитель министра и директор института – номенклатура Секретариата ЦК КПСС. Без их соответствующего решения не будет ни голосования в Верховном Совете, ни указа его Президиума, ни постановления Совета министров, ни выборов в почтенном общем собрании Академии наук. Номенклатура в СССР, как и в других социалистических странах, – это номенклатура не формально назначающих государственных или общественных органов, а фактически назначающих бюро и секретариатов руководящих партийных комитетов»[1596]. Исключения не допускались.

Фактически союзные министры представляли собой марионеток в руках своих «кураторов», т. е. заведующих профильными отделами ЦК правящей партии: «На протяжении десятилетий каждому министру СССР или по крайней мере смежных министерств соответствовал отдел ЦК КПСС. По официальной табели о рангах заведующий отделом ЦК считается стоящим выше министра СССР, соответственно, первый заместитель заведующего отделом – выше первого заместителя министра, а заместители заведующего отделом ЦК – выше заместителей министра. Вся деятельность министерства контролировалась и направлялась» тем отделом, который осуществлял «партийное руководство»[1597] конкретным ведомством.

В Советском Союзе на работу в министерства ссылали проштрафившихся партаппаратных руководителей. Приведем пару наиболее известных примеров – всемогущих секретарей ЦК КПСС. Первый – Екатерина Алексеевна Фурцева, которую Н. С. Хрущев в «благодарность» за поддержку на едва не закончившемся для него отставкой Июньском 1957 г. пленуме ЦК КПСС не включил в октябре 1961 г. в проект списка очередного состава Президиума ЦК КПСС. Второй – ее преемник на посту министра культуры. Когда после бегства очередного представителя нашей творческой интеллигенции за границу Е. А. Фурцева все же свела счеты с жизнью, на «ответственный» пост «спустили» некогда входившего в узкую группу вождей Петра Ниловича Демичева (он, правда, был оставлен в Политбюро до 30 сентября 1988 года[1598]). Как прокомментировала в своих воспоминаниях министерскую смену наша великая балерина М. М. Плисецкая, «…теперь Петр Нилович – министр культуры. Фурцева самовольно ушла из жизни, а Демичева за какие-то партийные провинности разжаловали из секретарей ЦК в министры. Да еще культуры! Самое последнее дело»[1599]. Ни убавить, ни прибавить.

Министр в нашей стране лишь осуществлял «общее руководство», нечто среднее между «партийным руководством» и «почетным председательством»[1600]. Едва ли не основной деловой функцией руководителя ведомства было поддержание систематического контакта (по мере возможности и эксплуатируя личное дружественное знакомство) с соответствующим заведующим отделом ЦК и его первым заместителем, а также с заместителем председателя Кабинета министров (только номинальным преемником А. И. Рыкова, А. Д. Цюрупы и Л. Б. Каменева), который, что называется, «курировал» министерство[1601].

При этом «курировать» – это еще один глагол, получивший распространение в 1950-е гг. «Курирование» считалось третьей (после «партийного руководства» и «общего руководства») ступенькой в административно-партийной иерархии. Курирование осуществляли «не заведующие отделами и их первые заместители, не председатель Кабинета министров и его первый заместитель, не министры и их первые заместители, а просто заместители. Заместителей этих […] много, и между ними распределяются объекты “курирования”. Министерства “курируют” заместители председателя Кабинета министров, главки – заместители министров, управления – заместители начальников главков, предприятия министерства – заместители начальников управления»[1602]. Причем разница между первым заместителем и заместителем в СССР была, как между генералом и полковником. По меткому замечанию М. М. Плисецкой, «в Стране Советов дистанция между Первым и Вторым» заместителями была такой же, «как между Первым и Сороковым в Англиях…»[1603] Не случайно «первого заместителя» руководители более низкого уровня именовали между собой по прилагательному: «первым», который «видит все насквозь, да иначе и не стал бы первым замом»[1604]. Добавим от себя, что подобное положение восходит к кадровой политике Я. М. Свердлова и В. И. Ленина, «подводивших» под не самых надежных, но влиятельных руководителей ведомств «заместителей» и «членов коллегий», которые по сути в самом прямом смысле подменяли своих руководителей.

М. С. Восленский с горькой иронией предложил читателю своей книги о Номенклатуре влезть в шкуру председателя Госплана СССР, которому на стол положили план развития народного хозяйства на определенный период: итак, «к вам поступают надлежащим образом оформленные, подписанные министрами объемистые секретные папки с планами. Вы знаете, что ни один министр не подписал планов по своему министерству без согласия соответствующего отдела ЦК партии. Проверяли в отделе весь этот поток цифр или просто министр на охоте за пузатой бутылкой импортного коньяка «Наполеон» договорился с заведующим отделом, вас не интересует: заведующий отделом ЦК принял на себя ответственность, вам он не подчинен, он вхож в Секретариат ЦК, из-за каких-то дурацких цифр вызывать неудовольствие этого влиятельного человека вы не собираетесь. К тому же ваш аппарат докладывает, что цифры в порядке – есть небольшой рост по сравнению с прошлым планом. И вы, напыжившись, подпишете объемистый том плана, заполненный морем цифр, которые ни один человек на свете и, конечно, никакой член Политбюро уже не сможет обозреть.

Подписывая, вы знаете, что это не конец. Скоро начнут поступать первые ходатайства о внесении поправок в план, и продолжаться так будет до последнего квартала его выполнения.

Усмотрите ли вы свою задачу в том, чтобы непреклонно требовать осуществления каждой строки плана и предавать любого нарушителя заслуженной каре? – Нет. Судьба этих нарушителей вам, конечно, безразлична […], но интересы ваши требуют другого. Ведь если будет много невыполнения плана, пятно ляжет на вас: вы не досмотрели, вы утвердили оказавшийся нереальным план. Конечно, чтобы показать свою твердость и партийную непримиримость к недостаткам, вы отдадите на растерзание нескольких нарушителей планов. Но в огромном большинстве случаев вы терпеливо будете вносить поправки в план на протяжении всего периода его действия, и все они будут направлены на снижение показателей. Только наивный посторонний верит грозным словам, что план – это закон, обязательный для выполнения. Хозяйственник в СССР знает: плановые показатели многократно пересматриваются и сокращаются, так что в итоге выполнением плана считается достижение значительно меньших результатов, чем было подписано в первоначально утвержденном тексте»[1605].

Как только генеральный секретарь Центрального комитета партии М. С. Горбачев провозгласил на состоявшемся в феврале – марте 1986 г. XXVII съезде КПСС, что «партия решительно выступает против смешения функций партийных органов с функциями государственных и общественных органов»[1606], стало ясно, что конец советской системы близок. Последующие ритуальные оговорки генсека о «направляющей и руководящей роли партии»[1607] ничего не меняли. В январе 1987 г. на пленуме ЦК КПСС Горбачев уточнил, что руководство советско-хозяйственным аппаратом будет передано Советам, при том, что как партийный, так и государственный аппарат будет формироваться посредством выборов; летом 1988 г. он провел реформу на XIX Всесоюзной конференции КПСС[1608]. Как только в 1989 г. центр власти в советской политической системе начал смещаться из партийного аппарата в государственный, немедленно воскресла правительственная альтернатива: с резкой критикой Политбюро выступил один из его членов – конкретно председатель Совета министров СССР Н. И. Рыжков[1609]. Упразднение номенклатуры почти автоматом превратило государственный аппарат СССР в сложный конгломерат групп и кланов[1610].

2 апреля 1991 г. на Объединенном пленуме ЦК и недавно восстановленной ЦКК КПСС было принято постановление «О работе коммунистов в Советах народных депутатов», вогнавшее еще один гвоздь в крышку гроба «руководящей и направляющей»… В документе честно признавалось: «ЦК КПСС не сумел своевременно и реалистически оценить направленность и масштабы разворачивающихся процессов. Это сказалось на ходе преобразований. Начиная реформу, мы, по существу, исходили из того, что КПСС, сделав редкий по смелости в истории политических партий шаг, будет оставаться общепризнанным авангардом. Однако дальнейшие события показали, что не было учтено подлинное состояние нашего общества, прежде всего степень его расслоения, уровень политической и правовой культуры»[1611]. Основное беспокойство у ЦК КПСС вызывал Верховный Совет СССР, однако приходилось думать и о правительстве, особенно с учетом центробежных тенденций в союзных республиках и регионах: «Особое внимание должно быть уделено содействию создания эффективной системы исполнительной власти, прежде всего его вертикальной структуры, которая не может нигде обрываться. Ключевое значение имело бы установление прямой связи и выработка механизма взаимодействия Президента и Кабинета министров страны с исполнительными органами в республиках и на местах. Есть настоятельная необходимость органам власти, начиная с Кабинета министров СССР, сосредоточить основные усилия на реальном исполнении законов. Большая роль в этом должна быть отведена судебным органам. Таким образом, речь должна идти о разработке целостной программы формирования правового государства»[1612].

Правда, Политбюро до последнего держало в своих руках контроль над распределением партийных финансов. 5 мая 1991 г., когда Советский Союз уже трещал по швам, Секретариат ЦК КПСС указал в своем постановлении: «В ходе состоявшегося обсуждения проекта механизма формирования, исполнения и контроля бюджета КПСС в адрес ЦК КПСС поступили предложения…»[1613], из которых не было «…учтено предложение Удмуртского республиканского комитета партии о лишении Политбюро ЦК КПСС полномочий распоряжаться средствами партии без решения пленума ЦК КПСС. Это отрицательно скажется на оперативности принятия решений по финансированию деятельности партии, приведет к значительному увеличению числа вопросов, выносимых на рассмотрение пленумов ЦК КПСС»[1614].

В июне 1991 г. в рубрике «Партия и Советы» газеты «Известия ЦК КПСС» была опубликована статья члена Политбюро ЦК недавно сформированной Коммунистической партии РСФСР, председателя Севастопольского райсовета г. Москвы, народного депутата Моссовета А. М. Брячихина «Учиться политической борьбе». В начале статьи декларировалось: «В нынешних условиях работа в Советах – одно из главнейших направлений деятельности партии. Ведь именно в Советах теперь решаются экономические, политические и кадровые вопросы. Советам в основном принадлежат ныне и средства массовой информации. Это означает, что прежде всего через Советы партия может и должна реализовывать свою экономическую, кадровую и информационную политику и позиции, реально защищать интересы населения и членов своей организации»[1615]. А затем констатировалась политическая реальность: «К сожалению, следует признать, что во всех Советах только около трети всех депутатов-коммунистов открыто и последовательно стоят на партийных позициях. Остальные либо относят себя к т. н. “независимым”, либо состоят в разного рода демократических и иных фракциях, группах и блоках. В результате, несмотря на арифметическое (чисто формальное) большинство членов КПСС в Советах, стратегическая и тактическая линии партии там фактически не проводятся»[1616]. Охарактеризовав сложившуюся реальность на примере Моссовета, Брячихин сделал печальный прогноз: «…сегодняшнее неопределенное и неустойчивое положение партии, и не только в Советах, дальше продолжаться не может, ибо речь сейчас идет о выживании партии как политической силы»[1617].

От ленинско-сталинской властной модели, создававшейся по мере удушения и без того эфемерной внутрипартийной демократии и укрепления единоличной власти в партии вначале В. И. Лениным после смерти Я. М. Свердлова, затем И. В. Сталиным в ходе ликвидации третьего «коллективного руководства» и, наконец, Хрущевым по итогам утверждения в лидерстве не осталось и следа. Успешную операцию по разделению сиамских близнецов мог провести только первоклассный хирург при редком везении и крайней жизнеспособности обоих организмов. За неимением всех трех компонентов операция прошла неудачно. Коммунистическая партия перестала быть равной самой себе и потеряла Советскую империю. Как никогда были бы актуальны слова И. В. Сталина, произнесенные им по легенде в начале Великой Отечественной войны: «Ленин нам империю создал, а мы ее…»