© Владимир Жельвис, текст, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Владимир Ильич Жельвис – советский и российский психолингвист и антрополог, доктор филологических наук, профессор кафедры иностранных языков Ярославского педагогического университета.

Беру на себя смелость утверждать: в мире нет ни одного народа, в языке которого не существовало бы бранных слов, которые в этой культуре считаются очень грубыми. В этом нет ничего удивительного: в мире есть любовь, но есть и ненависть, злоба, ярость, которая, даже будучи благородной, всё равно вскипает, как волна. Брань даже сравнивают с вулканическими извержениями, вырывающимися наружу из-под коры общественных запретов.

Для обслуживания всех этих ярких чувств существует целый арсенал слов и выражений. У этих слов есть одна особенность, которой нет у большинства других: их должны (!) знать буквально все члены коллектива. Ручаюсь, что нет ни одного русскоговорящего человека, который не знает мата. Про какой-нибудь там бином Ньютона он, в отличие от булгаковского Кота, может и не слыхать, но уж мат он точно знает.

И в то же время соответствующий словарь запрещён к употреблению! Настаиваю: нет ни одного другого языкового слоя, который одновременно всем известен и всем запрещён к употреблению. И хорошо бы у одного какого-нибудь экзотического народа, так нет, у всего человечества.

Вот такому необычному слою и посвящена эта книга. Хочется разобраться, зачем упорно в обществе существует то, что то же самое общество и запрещает.

Да, самые грубые из этих слов звучат не слишком-то эстетично, но для интересующегося языками это не резон их игнорировать. Сравните: следователь по уголовным делам или врач-венеролог тоже ведь обычно имеет дело не с самыми ему приятными людьми, но кто будет отрицать полезность их деятельности.

Так и в филологии и культурологии. В нашем веке всё больший интерес приобретает изучение языка не самого по себе, а его бытование в говорящем коллективе. Иными словами, нас больше интересует не речь человека сама по себе, а говорящий человек. Речь рассматривается как ещё одна разновидность деятельности человека, его взаимоотношение с помощью речи с окружающим его миром, в том числе и с другими людьми.

В этой конкретной книге нас будет интересовать не вся речевая деятельность человека, а преимущественно средства выражения человеческих эмоций. А одно из самых эмоциональных средств выражения – это бранные слова.

И, что очень важно, каждый народ создал для себя свой собственный запас нужных для этого слов. Бывает, конечно, что то или иное словечко совпадает в двух культурах, но очень редко сила эмоции, выражаемая этим словом, точно такая же.

Бранных слов очень много, больше, чем слов, выражающих нежность, любовь, благодарность, ласку. Это понятно: то, что нас раздражает и злит, больше заметно, чем то, что успокаивает и радует. Соответственно для обозначения плохого нужно и больше слов. В результате человеческий язык в целом зол и агрессивен, требует осторожности в обращении, он опасен, как острый нож в руках ребёнка.

К сожалению, сегодня в нашей стране изучать бранную лексику практически запрещено: ревнители нравственности, а точнее, невежды и ханжи считают, что такие «низкие» слова изучения не заслуживают.

Правда, в течение недолгого времени этот запрет ослабевал, и в нашей стране, как давно за рубежом, появлялись статьи и целые книги, посвящённые этой прежде запретной теме. Часть из них носила сугубо научный характер, часть просто развлекательный. Книга, которую вы держите в руках, основана на докторской диссертации её автора, но переписана автором так, чтобы она была понятна даже не специалисту, а просто любителю русской словесности. Автор надеется, что, прочитав эту книгу, читатель задумается о судьбах и задачах родного языка, поймёт сложность и противоречивость языковой деятельности.

Меньше всего автору хотелось бы пропагандировать употребление бранных слов. Его задачей было показать сложность всей этой проблемы, убедить читателя, что раз такая проблема есть, её необходимо изучать.

Почему именно сейчас возникла необходимость в обсуждении этой темы? Дело в том, что в целом ряде стран, прежде всего европейских, именно сейчас идёт бурный процесс снятия многих этических запретов (табу). В частности, снимаются запреты и на произнесение некоторых «опасных» слов. Славянские народы в этом смысле немного задержались, но сейчас и у нас в ход пошли слова и выражения, ещё вчера находившиеся под полным запретом «в приличном обществе».

Отсюда вытекает необходимость как-то определиться. Сказать самим себе, как следует относиться к этому явлению. Часто можно слышать и читать яростные протесты против сквернословия, но это всё чисто эмоциональные всплески, аргументации мы практически не слышим. Так что пришло время для более взвешенного анализа. Он нужен рядовому читателю, но не меньше – специалистам, например социологам, юристам, конфликтологам, языковедам. Материалы такого анализа способны помочь изучать эмоциональную атмосферу в производственном коллективе, чтобы выбрать наиболее благоприятную тактику поведения, умело контролировать возникший конфликт.

Серьёзных лингвистов убеждать в этом не надо. Раз есть такой языковой пласт, значит, надо его изучать, как же иначе? Опять же чувство юмора здесь оказывается очень кстати. Вот какая запись появилась как-то в Интернете:

«Рассказывает Авдотья Смирнова:

Нам надо попытаться преодолеть иные давно установившиеся стереотипы. Надо перестать воспринимать человека как стандартную функциональную единицу. Все мы разные, и выбор того или иного слова может характеризовать личность говорящего, обрисовать его внутренний мир, его идеалы и антипатии.

В ходе работы над этой книгой автор прочёл большое количество художественной литературы и научных работ на многих языках, опрашивал носителей множества языков. В результате он в принципе мог бы ругаться на европейских, азиатских, африканских языках, языках коренных народов Америки и так далее. Всеми этими языками автор, конечно же, не владеет, но при встрече с недружественным чужеземцем мог бы сказать ему несколько слов… Часть этого богатства читатель встретит в предлагаемой книге. Как ни старался автор по возможности избегать наиболее грубых примеров, сделать это ему в ряде случаев не удалось.

У классиков это иногда получалось. Вот как выходил из такого положения Гоголь в сцене, где мужик упоминает Плюшкина:

К сожалению, последовать примеру Николая Васильевича в этой книге невозможно. Поэтому автор приносит извинения тем, кто совершенно не переносит грубой вульгарной брани и не желает её слышать и тем более видеть в напечатанном виде. Автор может лишь посоветовать им закрыть книгу на этой странице.

Для начала нам придётся познакомиться с некоторыми научными терминами, без которых просто нельзя обойтись. И первым таким термином будет «инвектива», от латинского «invehor» – «бросаюсь, нападаю, наезжаю». Согласно словарям, так называют резкое выступление против кого-нибудь или чего-нибудь, оскорбление или обличение оппонента, «наезд». Инвектива не обязательно представляет собой непристойное, неприличное слово. Как известно, задеть, обидеть человека можно без единого грубого слова, было бы желание. Кроме того, есть в нашем распоряжении слова, которые скорее относятся к грубо разговорным, а не непристойным, но которые в качестве инвективы тоже вполне годятся: ну, какие-нибудь там «девка», «гадина», «гнида», «сволочь» и многие другие. Поэтому будет правильно делить инвективы на инвективы в широком и узком смысле. Нас в дальнейшем будет интересовать прежде всего инвектива в узком смысле, которую мы определим как такой раздел нашего с вами словарного запаса, который, с одной стороны, не разрешён к использованию в нормальной ситуации, а в крайней своей части даже категорически запрещён, табуирован. Но с другой стороны, этот пласт должен быть известен всем носителям данного языка.

Качество, «убойная сила» таких инвектив могут быть очень разными. Представьте себе этакую ленту, с одной стороны которой записаны слова, осуждаемые в абсолютном большинстве групп общества (субкультурах). Это инвективы в узком смысле. А с другого конца ленты – инвективы в широком смысле, слова, относительно приемлемые в некоторых ситуациях, например, «Глупец!». Между этими полюсами – неисчислимое количество всевозможных слов, тяготеющих то к одному, то к другому полюсу.

Есть и изощрённые способы только намекнуть на слова этого списка. Вот очень удачный пример. Поэту-сатирику XIX века Д. Д. Минаеву не понравилась на выставке картина «Сапожник». Используя бранное значение этого слова, поэт обругал художника, так сказать, описательно:

Наш современник И. Иртеньев для этой же цели избрал не называемое им слово «собака». Хотя, возможно, и «сукин сын». В стихотворении «Клеветнику» он разделывается со своим оппонентом так:

Ну и, наконец, анекдот, в котором некий интеллигентный писатель отвечает набросившемуся на него грубияну:

Вряд ли такой изящный вариант «сукина сына» произведёт большой эффект, но отказать ему в остроумии нельзя.

Однако распространённым приёмом такие вот «неинвективные инвективы» вряд ли когда-нибудь станут, они многословны и в действительно конфликтной ситуации обеим сторонам не до изысков, главное – как можно больнее ударить словом. Сказать «Твоя жена тебе изменяет!» – инвектива в широком смысле слова. Но итальянец, желая посильнее оскорбить, прибегнет к страшному слову «Cornuto!», означающему всего-навсего «рогоносец». Никогда, никогда не называйте так жителя Апеннинского полуострова, вы можете поплатиться жизнью. Перед вами явная инвектива в узком смысле, её смысл ещё и в утверждении, что вы не мужчина и, того хуже, все об этом знают.

Очень важно помнить, что чуть ли не у каждого слова в языке есть больше одного значения. Для нашей темы эта мысль очень важна. В самом деле: что означает восклицание «Блядь!»? Оно может относиться к распутной женщине, и тогда это непристойное называние, так сказать, реального объекта. Так можно обозвать любую не понравившуюся вам женщину, и тогда это тяжёлое оскорбление, инвектива в узком смысле слова, за которое вам может не поздоровиться. Но это может быть просто выражение досады и боли человека, ударившего себя молотком по пальцу. Кого он тут обругал? Никого, он просто сознательно нарушил табу, сломал социальный запрет, произнёс то, что не принято произносить. Именно потому, что это не принято произносить, он это произнёс. Ему доставило облегчение нарушение общественного запрета. «Выругался – и полегчало». Кто-то в такой ситуации разобьёт тарелку, кто-то пнёт ни в чём не повинную кошку – это уж в зависимости от его воспитанности и интеллекта – а кто-то от души выругается, и необязательно одним этим словом.

К этому слою относится то, что можно назвать «детонирующими запятыми», ничего не означающими грубыми словами, придающими, однако, речи говорящего своеобразный колорит. К ним обычно прибегают люди, словарный запас которых очень ограничен и бесцветен. Им очень хочется, чтобы их речь была ярко эмоциональной, но для этого надо знать много синонимов, слов, обладающих похожим значением, но с разными оттенками. Гораздо проще добавлять в речь через слово эмоционально нагруженную непристойность, создающую ощущение напряжённости и выразительности: «Я, блядь, иду вчера, блядь, по улице и вижу, блядь, идёт, блядь, мой кореш…»

Что побуждает человека обращаться к таким вот «детонирующим занятым?» Это может быть простая импульсивность человека, привыкшего открыто выражать свои эмоции, отсутствие самоконтроля, изменение сознания под влиянием алкоголя, слабая религиозность, умственное расстройство, даже тревожность за своё сексуальное здоровье.

Обратите внимание на последнее обстоятельство: сексуально полноценный человек, как правило, не задумывается о «таких» вопросах и, соответственно, о них вслух не упоминает.

Впрочем, есть ещё одна очень распространённая причина обращения к такому словарю в обыденной, не слишком эмоционально насыщенной речи. Это сквернословие как средство демонстрирования своей принадлежности к определённой подгруппе. Так сказать, по принципу Маугли, помните: «Мы одной крови, вы и я!» Яркий пример из рассказа В. Крупина:

Или военные воспоминания в газетном очерке:

Это свойство сквернословия было особенно востребовано в первые годы советской власти, когда надо было противопоставить восставшие малообразованные народные массы интеллигентам, дворянам, священникам, словом, «буржуям», в спокойной ситуации предпочитавшим, по возможности, обходиться без мата. Если человек не умел материться или избегал это делать – он «чуждый элемент» «Свои» опознавались по степени искусства и частоты использования бранного словарного запаса.

Другое дело, что и «чуждый элемент» мог при случае «выразиться». Об этом мы ещё поговорим.

Поговорим подробнее об одном из ключевых понятий нашей темы – так называемом табу. Это социальные коммуникативные запреты. Выживание любого человеческого общества держится на соблюдении ряда таких запретов. Запреты эти выработаны опытом тысячелетий совместной жизни людей. Яркий пример – библейские заповеди: нельзя убивать, нельзя красть, нельзя покушаться на чужую собственность и так далее. Есть и более мелкие правила, запрещающие, например, входить без разрешения в чужое жилище, выражать неуважение чужим святыням и тому подобное Какие-то из этих запретов соблюдаются очень строго, за их нарушение можно поплатиться свободой или жизнью, к каким-то отношение более снисходительное. Некоторые из них могут показаться обременительными, кажется, что они осложняют жизнь, но на самом деле без них не обойтись: они помогают сплочению данного коллектива, помогают избежать трений и так далее.

Соблюдению таких запретов нас учат, что называется, с младых ногтей. Нельзя на виду отправлять естественные потребности, необходимо уважать старших по возрасту и положению, запрещается употреблять в «приличном обществе» определённые слова и выражения, задавать малознакомым людям интимные вопросы и тому подобное.

Число таких запретов очень велико, но для темы настоящей книги особенно важно, что большое число их группируется вокруг идеи человеческого «верха», ассоциирующегося с духовностью, и человеческого «низа», символизирующего материальное, «земное» начало.

Другими словами, в значительной степени наша деятельность контролируется табу. Во-первых, табу на упоминание священных понятий. То есть осуждается упоминание «всуе», без особой необходимости, самых священных имён – названий божества, основных религиозных и общечеловеческих святынь и тому подобное Ниже об этом будет сказано подробнее. Нарушение этого табу называется кощунством или богохульством.

Во-вторых, не одобряется публичное упоминание слов, обозначающих человеческие органы, имеющие отношение к деторождению и выделению отходов жизнедеятельности. Но ведь органы эти существуют! Иногда упоминание этих объектов даже жизненно необходимо (например, в кабинете врача). Как тут быть?

В результате обществу приходится прибегать к иносказаниям, детскому языку, сугубо медицинским терминам и тому подобное Прямое бесцеремонное называние здесь считается исключительно грубым, осуждаемым даже законодательно. В русскоязычных словарях такие слова или не приводятся вовсе, или сопровождаются специальными пометами вроде «бран.», «вульг.». «груб.», «неценз.», «пренебр.» и другие подобные. Вспомним известную шутку, где человек возмущается «несправедливостью». Ему, видите ли, запрещают употреблять некое слово: «Как это так: жопа есть, а слова нет!»

То есть, как видим, обе разновидности табу подозрительно похожи: упоминание имени божества в молитве не только одобряется, но и приветствуется, но в быту, в ссоре или бытовом разговоре категорически запрещается. В отношении же человеческого «низа» придуманы отдельные слова для того же самого предмета: для разговора с врачом или ребёнком, с одной стороны и для бытового общения – с другой. Первые допускаются, вторые запрещаются.

Сходство здесь отнюдь не случайное. Давайте разберёмся в самом принципе табу.

Всё-таки почему люди испокон веку запрещали себе определённые вещи? Одно из объяснений – это страх человека перед таинственными тёмными силами. Ещё в первобытные времена люди верили, что, например, упоминание имени мёртвого человека в адрес живого могло привести к смерти этого последнего. Поэтому такое имя категорически запрещалось произносить. Говорят, что дети и сегодня могут верить, что если назвать человека «говном», он в это самое и превратится. То есть слово как бы имеет магический смысл, оружие нанесения вреда. Поэтому научиться владеть такими словами означает приобрести власть над окружающим миром. Есть сведения, что не так уж давно в России крестьяне специально обучали детей «таким словам».

О том, что слово якобы может иметь магический смысл, говорят обычаи племён, задержавшихся на первобытной стадии развития. У племени тонга в Полинезии существует специальный язык «капе-капе», содержащий слова, в буквальном переводе соответствующие непристойностям в европейских языках. Так вот, на тайных, исключительно мужских вечеринках он считается обязательным! Но в официальной обстановке, например, в стенах правительственного учреждения, он строжайше запрещён.

Сила табу бывает разная: какие-то из них надо соблюдать чуть ли не под страхом смертной казни, на нарушение других общество смотрит довольно снисходительно. Отсюда ясно, что ощущения человека, нарушающего табу, тоже будут разные: чем сильнее табу, тем сильнее соответствующая эмоция. Попросту говоря, воскликнуть «Чёрт побери!» или выматериться означает выпустить наружу разные по силе ощущения.

Отсюда историчность некоторых табу. В Средние века в Европе больше всего осуждалось богохульство, прежде всего – клятвы Телом Господним и различными Его частями, ибо все были уверены, что богохульнику грозит за это обречение на вечные адские муки. Поэтому нарушать такой запрет было делом весьма рискованным, и сам сквернослов это тоже хорошо сознавал. Правда, сознавал и… тем не менее сквернословил!

Общество было в этом отношении особенно безжалостным. Первые наказания в Европе за нарушение словесных табу были наказаниями именно за богохульство, например, за поношение Мадонны. За них могли вырвать язык, бить шомполами и тому подобное Позже, с уменьшением роли религиозности в цивилизованном обществе, сквернословие стало более «светским», и наказания были автоматически перенесены на пользующихся новыми слоями оскорбительной лексики. Теперь одно из ведущих мест закрепилось за табу на вопросы интимной жизни человека и телесной нечистоты, которые до этого мало или совсем не табуировались. Общеизвестно, что первобытный человек, находившийся к природе гораздо ближе нас с вами, не знал стыда в современном понимании слова и, следовательно, не мог выделять какие-то особые «стыдные» части тела. А уж о физической чистоте, о гигиене, как мы её сейчас воспринимаем, не могло быть и речи.

Но вот сегодня у немцев соблюдение телесной чистоты – чуть ли не религиозное понятие. Поэтому, как мы ещё увидим, самые сильные оскорбления у них – обвинения в нечистоплотности. Зачем им материться, если «Ты – грязная свинья!» вызывает такой же оскорбительный эффект!

А у чукчей и эскимосов точно так же можно оскорбить словами «Ты неумёха!». Северные народы живут на грани выживания человека, и тот, кто не умеет выполнять определённые житейские операции, сам обречён на гибель или может погубить другого человека. Если охотник попал в полынью, вымок, пришёл домой, а у жены нет во что его переодеть, он может назвать жену неумёхой, и это будет очень тяжёлое оскорбление. Смысл «неумёхи», по-видимому, здесь сводится к «Чтоб ты сдохла!».

Но дело не ограничивалось спокойным отношением к вещам, которые мы сейчас воспринимаем исключительно эмоционально. Совершенно свободные отношения полов могли рассматриваться как в высшей степени высокоморальные. Ни о какой «безнравственности» говорить было нельзя. Правильнее говоря, нравственность тогда тоже имела место, только нравственность существенно отличная от современной. Для человека, выросшего в условиях первобытных культов, многочисленные понятия, связанные со смертью и рождением, а значит – едой, питьём, отправлением естественных потребностей, совокуплением, зачатием, родами и так далее. Суть лишь явления одной непрерывной цепи священных событий.

Особое место во всех древних верованиях занимают так называемые фаллические культы, связанные с почитанием богов плодородия. Слово «фаллический» образовано от слова «фаллос», или «фаллус», или просто «фалл», а это мужской половой орган в возбуждённом состоянии. Надо ли пояснять, что этот орган уж никак не считался чем-то неприличным, стыдным, наоборот, он повсеместно служил символом физического благополучия, процветания рода, всего живого.

Те или иные следы этих культов обнаруживаются не только в Европе, но и в религиях Японии, Китая, Индии, Тибета, Египта, североамериканских индейцев, Мексики, Центральной и Южной Америки, Африки. Индийский бог Шива носит научное название Deus Phallicus, то есть фаллическое божество. Тесно связанными с фаллическими культами были культы Осириса в Египте, Адониса в Финикии, Диониса в Греции. Всем, хоть немного знакомым с историей Древнего мира, эти имена известны, но все ли знают, с чем они ассоциировались, что называется, на полном серьёзе?

Изображения дионисийских фаллических торжеств часты на древних вазах. Подобные изображения, появись они на современных предметах, были бы безоговорочно признаны порнографическими. Герой одной пьесы Аристофана поёт гимн фаллосу в честь Диониса. Нечто похожее встречалось у шумеров: название гимна «дифирамб» возводится некоторыми учёными к шумерскому слову, означающему «песнь, возбуждающая мужской орган». В Риме существовала специальная церемония «фаллофория», когда по улицам проносили многометровые изображения фаллоса. Известны соответствующие изображения фаллоса в Александрии (52 метра) и в Финикии (два изображения по 48 метров). В древней Этрурии такие изображения ставили вертикально на месте погребения как символы бессмертия души. Позже натуралистические изображения были заменены обелисками – с тем же значением. А теперь, надо надеяться, никто не думает о сексе при виде какой-нибудь художественно выполненной стелы.

Одной из особенностей нравственности древнего человека было убеждение, что от него требуется посильная помощь в деле творения. Такая помощь рассматривалась как величайшая миссия, наиболее значительное деяние индивида, священный (сакральный) акт.

Возможен и чуть иной, более спокойный взгляд. Согласно одной из самых ранних древнеиндийских философских систем, человек обладает десятью внешними органами: пятью общеизвестными органами восприятия и пятью «органами действия»: это рот, руки, ноги, орган выделения и орган размножения. Как видим, органы, которые послужили основой для возникновения современных наиболее неприличных слов, спокойно перечисляются наряду с руками и ногами.

Рот и нос занимают в этом списке промежуточное положение, так как в ряде культур (например, мусульманских, требующих ношение масок (паранджа, чадра, хиджаб и другие подобные), закрывающих лицо (прежде всего женское), они рассматриваются ближе к «неприличным» отверстиям человеческого тела.

Из сказанного очевидно, что названия того, что сегодня кажется стыдным, неприличным, в своё время явно такими не были и назывались свободно в любой ситуации. Такие слова звучали нейтрально или даже торжественно.

В этой связи отметим одну распространённую ошибку исследователей древних культур: они невольно смотрят на давние обычаи с позиции человека нашего времени. Например, некоторые древние торжественные ритуалы сегодня именуются «храмовая проституция», «оргия», «вакханалия», что заставляет их понимать в резко отрицательном смысле. Между тем очевидно, что те же оргии, с одной стороны, и ритуальные воздержания – с другой представляли собой всего лишь два противоположные средства для достижения одной и той же священной цели – зачать вместе с природой или вместе с природой сохранить силы для воспроизводства в дальнейшем. Другими словами, оргии – столь же достойное действие, что и воздержание, против которого, однако, ни один моралист как будто бы ещё не выступал.

В Италии фаллические культы пережили период христианизации и возродились уже в Средние века в виде так называемых мистерий, спектаклей, где, однако, эти культы уже выглядят как праздник адовых сил. То есть культ остался, но сменил «плюс» на «минус».

А как тут у нас? Оказывается, и в Древней Руси происходило что-то похожее. Естественно, что при таком раскладе, взгляде на деторождение как на священный акт, названия детородных органов и совокупления никак не могли осуждаться и запрещаться. Поэтому дошедшие до нас их древние обозначения имеют совершенно невинное происхождение: слово «хуй» образовано от слова со значением «хвоя», то есть что-то колкое. Кстати в английском – то же самое – одно из названий мужского органа – «prick», производное от глагола «to prick» (колоть, укалывать). Русское «пизда» – от «пИсать», «ебать» – от «бить», «ударять». Русское современное «трахать» образовано по тому же принципу и тоже звучит довольно приемлемо. Так что традиция сохраняется!

Само слово «мат» возводится рядом учёных не к понятию матери, а громкому крику – сравните «кричать благим матом». Есть ещё мнение, уводящее корень «мат» к арабскому языку, где есть корень «мтт» «тянуть», от которого «маттат» – «сильно ругать». Так полагает Н. Н. Вашкевич в «Системных языках мозга». Такая трактовка позволяет относить к мату не только выражения, включающие «мать», но и другие самые грубые слова и сочетания.

Другие учёные (например, В. И. Зазыкин), напротив, полагают, что слова «мат» и «матерщина» восходят к периоду матриархата, когда эта самая матерщина и возникла. Первоначально под словом «мать», считает Зазыкин, имелась в виду глава рода, матриарх. В этой связи вспомним, что в мате слово «отец» используется очень редко.

Так что едва ли не все нынешние неприличные слова в древности совсем неприличными не считались. Это видно ещё и из пришедших к нам из тьмы веков географических названий.

Одна небольшая речка называлась когда-то Пиздомо́й, надо полагать, она была популярна у женщин. Исследователь В. Д. Назаров перечисляет русские географические названия XV–XVI веков, среди которых обнаружились речки Блядея, Еботенка, Наебуха и Ненаебуха, целая волость Елда, пустоши Пердилово, Пердухино, Пердунова, Хуярово, Пиздино, деревни Пердуново, Пизденково, Пиздюрино, Хуйково и так далее. Насмешка? Вряд ли. Надо думать, жители сих мест вряд ли обижались на такие названия и спокойно соглашались называть себя какими-нибудь пердуновцами или хуйковцами.

Конечно, с изменением этических воззрений изменилось и отношение к таким словам, «стыдные» названия ушли. Но кое-какие соответствующие обычаи остались, хотя, как правило, соблюдающие эти обычаи не ведали, что творили. Просто соблюдали традиции.

Ещё в XX веке кое-где сохранялся древний крестьянский обычай катать священника по земле в процессе молебна о плодородии. Этнографы связывают этот обычай с древним языческим обрядом совокупления жреца с матерью-землёй. Ещё дольше продержался обычай сеять репу ночью и непременно в обнажённом виде.

Вот интересный текст, найденный в Интернете. По-видимому, это какая-то покаянная молитва. Орфография изменена на современную:

Как видим, автор как-то различает кал и говно, признаёт за тем и за другим вонь, но, вероятно, только «говну» придаёт инвективное значение.

Из сказанного очевидно, что распространённое мнение, будто вежливым и обходительным русским мат принесли грубые и невоспитанные татаро-монголы, никакой критики не выдерживает.

В народном сознании фаллические культы долгое время сохранялись и в виде огромного количества предметов или животных, считавшихся мужскими или женскими символами, то есть как-то напоминающими явные половые признаки. Вот примеры мужских символов, характерных для разных стран: высокие камни, пальма, сосна, дуб, фиговое дерево, плющ (благодаря тройной форме листа), мандрагора (благодаря форме корня, напоминающего человеческое тело), большой палец, вообще любой палец – символ древних божеств Вела, Ашера или Махадева. Гриб, рыло свиньи или черепаха (её голова) до сих пор мыслятся японцами как фаллические символы.

Женские символы не менее разнообразны. Это могли быть дырка в земле, расщелина в скале, глубокая пещера, миртовое дерево (благодаря форме листа), дельфин или лобан (по издаваемому крику), бобы, персики, вообще любой тёмный уголок, затемнённый густыми кустами. В античные времена в некоторых странах соответствующие изображения носили на своей одежде. А простые крестьяне в Италии носят их до сих пор.

Есть и символы союза полов: меч и ножны, стрела и цель, копьё и щит, плуг и борозда, лопата и канава, столп у источника и многое другое.

Вот как озорно обыгрывается ещё одно такое сочетание в древнерусской былине о Ставре Годиновиче. Вариант этой былины приводит знаменитый филолог Б. А. Успенский. По ходу былины жена переоделась богатырём, «грозным послом Васильюшкой», да так удачно, что её не узнаёт её собственный муж. Жена подаёт ему такой вот «тонкий» намёк:

Правда, бестолковый муж всё равно не понимает нескромного намёка, и мнимому Васильюшке приходится прибегнуть к последнему, самому убедительному средству:

Начало христианской эры не сразу положило конец фаллическим культам и оргиастическим празднествам. В частности, пережили они и утверждение христианства императором Константином. В Средние века культ фаллоса был ещё распространён по всей Западной Европе. Это видно из целого ряда церковных запретов таких культов. Понятно, что раз такие запреты многократно повторялись, значит, было что запрещать. А запрещали их даже по XIV век. То есть мы видим, что, с одной стороны, церковная верхушка уже эти культы запрещает, но с другой – они всё ещё занимают достаточно заметное место в духовной жизни Европы.

Это видно и из различных фаллических интерпретаций. Известно, что крест как религиозный символ появился задолго до христианских времён. Согласно же одной из христианских трактовок, вертикальная линия изображает мужское начало, горизонтальная – женское. Перекрещиваясь, они образуют Эрос – как его понимали платоники и фрейдисты, то есть как стремление к единению, плодородию, благосостоянию жизни.

Имеются и соответствующие интерпретации понятия Троицы. Возводят к фаллическому культу также Т-образный крест, который в дохристианские времена выражал идею созидания и возрождения. Принятие христианской церковью креста как символа спасения было очень удачным жестом, который облегчал усвоение этого символа верующими.

Встречаются также попытки возвести к тому же древнему культу изображения различных плодов – символов плодородия, змею, рыбу, крест на полумесяце, мальтийский крест, королевскую лилию, глаз, колонны и их капители, иудейскую шестиконечную звезду и многие другие. Существует много доказательств, что христианские (иудейские) образы не отличаются принципиально в этом плане от образов, принятых в других религиях.

Кстати, утверждают даже, что пресловутый змей якобы предлагал Еве вовсе не яблоко, а гранат, всегда являвшийся символом плодородия…

Однако наряду с подобным почтительным и даже священным отношением к производительному циклу в мире развивается и противоположная тенденция. Обратите внимание: эти две тенденции не резко сменяют друг друга, а уже в недрах древнего общества зреет аскетическая оценка взаимоотношения полов. В греческой философии она заметна уже во времена жизнерадостных фаллических дионисийских культов. И медленно, но верно всё жёстче проявляется аскетическая линия.

Постепенно те же греки всё более категорически отделяют «плоть» от «духа», отдавая предпочтение началу духовному. Телесный низ начинает мыслиться как нечто менее ценное, буквально «низшее» начало. Телесные функции этически подчиняются функциям духовным. Плотские радости рассматриваются как «загрязнение».

Подвергаются осуждению даже эротические сны. Дионисийские культы теперь категорически отвергаются. В Древнем Риме сенат выносит смертные приговоры поклонникам вакханалий, чьи алтари разоряются. Больше того, осуждаются невинные слова, если они своим звучанием всего лишь напоминают части человеческого низа.

И уж конечно, неприличными по самой своей природе объявляются сами эти части. Сам Цицерон оправдывал такое отношение тем, что природа даже поместила соответствующие органы в скрытом месте.

До тех пор искусство мимов использовалось как раз для того, чтобы повеселить публику за счёт обыгрывания интимных частей тела и соответствующих действий. Теперь именно это искусство стало вызывать негодование ревнителей нравственности. Русские скоморохи, активно использовавшие в своих спектаклях «солёные» шутки, подвергались безжалостным гонениям или убивались. Но как-то умудрялись выживать и потешать зрителей.

Такая борьба шла долгое время, и ещё века в Римской империи сосуществовали жизнерадостное язычество и аскетизм. Но в конце концов утверждающееся христианство возвело жёсткое неприятие фаллических культов на уровень всенародной и единственно допустимой этики.

Вот и древнерусские языческие обряды обильно использовали матерщину. А пришедшая на смену язычеству христианская церковь объявила их бесовскими и связывала с нечистой силой. В народном сознании установилось мнение, что если вы хотите вызвать чёрта, надо было ему свистнуть, а чтобы от него избавиться – его выматерить. То есть свист и мат считались бесовским языком. Матом, видите ли, разговаривали бесы. Поэтому и материться означало всё равно что беседовать с нечистой силой.

Но избавиться от присутствия бесов можно было как матом, так и с помощью молитвы и крестного знамения. Вот так и возникла парадоксальная пара – богохульство, нечистая божба благополучно уживалась с молитвой. Одно другому не мешало, даже наоборот: ведь считалось, что болезни на нас насылает нечистая сила, а значит, именно с ней надо как-то договориться, чтобы излечиться. И бесовский язык как нельзя лучше для этого годился.

Но шло время, связь нечистой силы с матерным языком ослабла. Ряд учёных считает, что так и появилась «безадресная ругань», «в воздух». Люди забыли, что когда-то они адресовали мат дьяволу, но яркая эмоциональная сила мата свою популярность сохранила. Тем более что в таком виде мат всё-таки частично потерял свою обидность. Долгое время безадресный мат среди мужчин вообще не порицался.

Правда, церковь не отступала. Матерщинник – это язычник, он не признавался христианином. Матерясь, он оскорбляет мать сыру землю, собственную мать и Богородицу. За мат можно отлучить от церкви, с выругавшимся матом нельзя садиться за стол. Такому человеку Богородица отказывает в своём покровительстве.

Следует ли удивляться, что с наступлением «безбожных» большевистских времён именно мат стал знаменем богоборцев. Мат не просто процветал, он служил доказательством вашей лояльности пришедшей атеистической власти. Он укоренился настолько, что даже с некоторым оживлением православия его распространение никуда не делось. Сегодня сотнями строятся новые церкви, но мата в нашей речи меньше не становится.

В результате такой борьбы нравов возникают явления, иногда даже противоположные ожидаемым. Примерно с 300 года н. э. высшая точка древнехристианского аскетизма совпадает с колоссальным развитием половой распущенности. Возникает своеобразная двойственность восприятия определённых явлений, когда в одну и ту же эпоху на одном и том же (европейском) пространстве крайняя степень половой свободы сосуществовала с призывами к аскетизму, умерщвлению плоти, характерными для отцов христианской церкви. В храмах без конца осуждали разврат, а в средневековом Лондоне на одной маленькой улочке стояло несколько десятков публичных домов!

Особенно наглядно это переосмысление прослеживается на развитии образа Приапа. Древнегреческое божество по имени Приап, у которого были аналоги и в других религиях, олицетворял творческую, созидательную силу Природы. А чтобы подчеркнуть эту его задачу, Приапу придавался огромный фаллос. У скульптурных изображений Приапа фаллос мог даже отсоединяться, его можно было носить на специальных древках во время фаллических празднеств.

Предполагается, что в период его наибольшей славы сам Приап и его орган могли выполнять ещё одну важную задачу: служить в качестве оберега от сглаза и злых духов. Фактически, как видим, перед нами тот же мат, только в виде материального объекта.

Однако одновременно – и такой период выглядит довольно естественно – Приап мог играть роль оберега и от прожорливых вредителей – птиц, с каковой целью его изображения выставлялись в садах и огородах. Другими словами, он попросту выполнял роль современного пугала, хотя и с другим внутренним содержанием. Употребляясь как средство от сглаза, порчи, то есть как амулет, он постепенно превращался в пугающего демона, чему содействовала уменьшающаяся слава древних богов вообще. В общем, священное всё больше вытеснялось обыденным, пугающее божество всё больше походило на простое пугало.

Кстати, исследователи предполагают, что современная фига, кукиш происходит именно из той эпохи: сложенные в виде кукиша пальцы интерпретируются как мужской орган в пугающей роли. Кукиш мог служить оберегом от нечистой силы. С тех пор и осталась сопровождающая фигу фраза: «А это ты видел?»

Вот так боги и феи отмирающих религий постепенно превращаются в дьяволов и ведьм пришедшего на смену им христианства, а священные ритуалы перерастают в запретные шабаши. Теперь даже самое обычное упоминание чего-либо, связанного с фаллическими культами, зазвучало как непристойность.

Из соображений благопристойности цензуре подвергались даже переводы из Библии. Вот отрывок из книги Исхода (32: 6–7):

Не правда ли, это событие выглядит странно: почему Господь разгневался на то, что люди стали «играть»? Специалисты объясняют нам, что в подлиннике имелось в виду не «играть» в современном смысле слова, а «вступать в интимные отношения», то есть предаваться оргиям, что было обычным актом, завершающим жертвоприношение в процессе фаллических церемоний. Другими словами, народ израилев на какое-то время вернулся к исполнению языческих обрядов.

Наглядным примером усилий христианской церкви по дискредитации язычества являются иллюстрации к Хлудовской Псалтыри (книга издана в Греции в IX веке). Изображения древних языческих божеств прочно связываются здесь с адом, грешниками, религиозными противниками и тому подобными. Так, изображение Силена, наставника и спутника Диониса, олицетворяет ад. В других рисунках осуждается языческий праздник Весенние Дионисии, кстати, сохранившийся кое-где до Х века.

Как справедливо указывал наш знаменитый культуролог Юрий Михайлович Лотман:

Таким образом, в противопоставлении «Бог – дьявол» уже по самой своей природе заложена возможность их ритуального взаимообмена. Запомним эту мысль, она пригодится нам в дальнейшем.

Для целей настоящего изложения процесс «дискриминации язычества» важен не сам по себе, а прежде всего в той мере, в какой он связан с дискриминацией всего, имеющего отношение к человеческому низу и соответствующей системе названий.

Сам же факт такой дискриминации сомнений не вызывает. В послании апостола Павла Галатам среди наиболее предосудительных «дел плоти» перечисляются в числе первых различные грехи интимных отношений:

Вступление в брак объявлялось, правда, делом, угодным Богу. Вместе с тем состояние безбрачия полагалось более высоким:

То есть, как видим, в данном случае перед нами расчленение определённого «стыдного» процесса на естественное начало и на табуированный аспект: соитие не рекомендуется, но разрешается, иначе прекратится род человеческий. Но близость не ради продления рода, а ради наслаждения – грех.

Собственно, и само важное христианское понятие первородного греха часто связывается напрямую с «грехом» интимных желаний. Известный историк XIX века Н. Костомаров отмечал:

Народный благочестивый взгляд шёл в этом случае далее самого учения Церкви, и всякое сближение полов, даже супружеское, называлось грехом: известно, что до сих пор многие из народа толкуют первородный грех Адама и Евы половым сближением, хотя такое толкование давно отвергнуто Церковью. Тем не менее, безбрачная жизнь признаётся самой Церковью выше брачной и семейной.

Итак, в процессе исторического развития мировая этика развивает две тенденции, выглядящие на первый взгляд как полностью противоположные. Перед нами сложный сплав обыденного, приземлённого восприятия фаллических символов и сохраняющееся в подсознании священное отношение к ним. И что особенно важно для понимания исследуемой темы – восприятие второго типа точно так же приводит к табуированию тех же самых понятий, а нарушение соответствующих табу – к точно такому же ощущению шока. Превращение священного имени в грубую инвективу не изменяет, таким образом, эмоциональную нагруженность используемого слова. Моральное требование, внешне выглядящее тем же самым, в разных условиях может трактоваться то как выражение священного, то как выражение обыденного отношения.

Именно это обстоятельство, то есть возможность двойной и противоположной трактовки формально одного и того же морального требования, приводит к поразительно аналогичным результатам: если можно так выразиться, инвективизации средств выражения священно-обыденного.

Ход такого развития, в общем, понятен: взгляд на отношения полов как на священный акт фактически означал очень строгий запрет на противоположный, пренебрежительный или насмешливый взгляд. Инвективное (богохульное) словоупотребление и есть один из вариантов нарушения этого запрета.

Рассмотрим в очень сжатом виде процесс превращения священных понятий в обыденные. Уже отмечалось, что в недрах древнего общества зреет аскетическая оценка взаимоотношения полов. С приближением к нашему времени аскетизм становится активнее. Неудивительно, что в Средние века возникает и пышным цветом расцветает самая изощрённая инвективизация речи. По афористически блестящей формулировке М. М. Бахтина, для Средневековья характерен «безмерный разрыв между словом и телом», когда религия воспевала победу духа над телом, отрицала и поносила тело как нечто противоречащее святым идеалам, мешающее их исполнению. Тело объявлялось «тюрьмой духа».

И естественно, что физическая сторона бытия, лишённая духовности, стала восприниматься как нечто бесконечно грязное и порочное. Боги плотской радости стали дьяволами похоти.

Но соответствующее отношение нуждалось в словах, его выражающих. Эти слова должны были, обязаны были противоречить словам официальной идеологии. Так и произошло. Бесплотности неземной, «святой» любви была противопоставлена любовь плотская, которая безоговорочно изгонялась из церкви. Средневековье, как никакая другая эпоха, содействовало разделению понятия «любовь» на два: священное и обыденное.

Существенно, что крепость и количество наиболее резких инвектив издавна находились в прямо пропорциональной зависимости от религиозности народа. У такого очень религиозного народа, как древние евреи, грубые религиозно ориентированные инвективы получили столь широкое распространение и воспринимались столь ярко, что специальными законами за них полагалась смертная казнь.

Для сравнения стоит отметить, что у древних греков, которые были менее религиозны, инвектив было меньше и их сила и изощрённость не могли сравниться с древнееврейскими. Ирландцы же в Новые времена известны своей набожностью. И именно у них сквернословие приняло вот уж поистине гомерические размеры. Знаменитый ирландский сатирик Джонатан Свифт в одном эссе даже саркастически предлагал обложить ирландских сквернословов налогом с целью серьёзно поправить государственные финансы!..

В результате такого взаимодействия священного и обыденного начал в культуре любого народа уживаются карнавальное мироощущение, с его подчёркнутым акцентированием телесного, даже животного начала и поэтическое восприятие мира. Последнее особенно ярко проявилось в Европе в эпоху «куртуазной любви», воспетой трубадурами Прованса в XIII веке.

Можно предположить, что само понятие куртуазной любви развилось и укрепилось как реакция на грубость карнавального восприятия мира. (Подробнее о карнавальном мироощущении смотрите ниже.) Христианская религия не могла не оказать здесь своего влияния.

Но, в сущности, и карнавальное, и куртуазное мироощущения являют собой довольно сходное при ближайшем рассмотрении реагирование на, в общем, одну и ту же ситуацию: невозможность физического контакта и необходимость словесного выражения естественных желаний.

Другое дело, что словесное выражение куртуазной любви может принять форму лирического сонета или нежной серенады: поэт или менестрель, как правило, воспевают божественную красоту своей возлюбленной и страдают от невозможности с ней соединиться. В то же время какой-нибудь балаганный петрушка не стеснялся в выражениях, облекая ту же мысль в форму грубой инвективы или сальной шутки.

Разные социальные слои предпочитают какой-нибудь один вариант. Те, что выбирают карнавальный тип, редко обращаются к поэтическому языку. Иначе говоря, грубиян редко упивается лирической поэзией. И наоборот, воспитанным на лирических стихах редко нравится похабная ругань. Хотя в принципе, конечно, не исключён и симбиоз этих двух форм выражения.

Следующая шутка построена как раз на малой вероятности сочетания в сознании одного человека двух таких тенденций:

Целесообразно разделить все словесные нарушения табу на три группы. К первой группе можно отнести нарушения слабых табу. Речь идёт об осуждении употребления литературно разрешённых слов, которые редко могут выступать как резкие инвективы. Разумеется, при всей их слабости, такие словоупотребления всё же рассматриваются как нарушение приличий.

Вспомним в этой связи приведённую знаменитым философом Б. Расселом триаду: «I am firm – you are obstinate – he is pig-headed», то есть что-то вроде «Я твёрд в своих убеждениях – ты упрям – он тупоголовый осёл». Все три высказывания выражают одну и ту же мысль, но как же по-разному! Себе мы, как правило, нравимся, к собеседнику, если не ссоримся, снисходительны, к отсутствующему знакомому можем себе позволить бесцеремонную оценку. Таких триад можно себе представить сколько угодно: я стройная – ты худощавая – она сущий скелет; я человек свободных взглядов – ты сексуально неразборчива, она – просто шлюха.

Вторую группу образуют резкие, грубые инвективы, нарушающие сильные табу. Ругатель прибегает к ним чаще всего тогда, когда у него появляется необходимость в основательной разрядке эмоционального напряжения. Таков русский мат. Сюда же можно отнести употребление грубых слов в качестве несильных вульгарных восклицаний. Слово «Блядь!» может быть очень оскорбительным, будучи обращено к конкретному человеку во время ссоры, и звучать довольно нейтрально в дружеском разговоре («Я сегодня так, блядь, устал, что едва до дома дошёл!»).

Именно эта группа и является предметом особого внимания в настоящем исследовании. Она наиболее велика по объёму в большинстве национальных культур.

К третьей же группе относятся немногочисленные словоупотребления, нарушающие настолько сильные запреты, что сам факт их нарушения – явление экстраординарное, почти недопустимое. Ярким признаком соответствующих инвектив является единодушное мнение коллектива, что употребляющий подобные слова сам заслуживает презрения, так как, произнося их, унижает самого себя. Произношение подобных слов осуждается, как правило, даже завзятыми сквернословами. В русском и многих других языках самым непристойным словом всего национального словаря считается грубое наименование женских гениталий.

Естественно, что конкретная инвектива в одних социальных слоях может быть отнесена к слабым, в других – к наиболее резким и недопустимым выражениям.

Прежде всего нам надо разобраться в понятии «карнавального мироощущения», разработанного великим учёным Михаилом Михайловичем Бахтиным. Сразу оговоримся, что этот термин не имеет в виду обязательно карнавал как таковой, то есть весёлый праздник, гуляние и тому подобные. «Карнавализация жизни», по Бахтину, это ещё и всевозможные праздники, маскарады, розыгрыши, шутовство, но также громкий скандал, перебранка, ссора. И не в последнюю очередь – это обращение к инвективной, резко сниженной лексике.

В самом кратком виде сущность карнавального мироощущения можно изложить следующим образом. Очевидно, что жизненный цикл человека представляет собой сплав священного и обыденного начал. Постоянные и вечные будни невыносимы, работа, работа, ничего, кроме работы 365 дней в году – так можно с ума сойти или даже умереть. Установленный стереотип монотонного труда должен время от времени обязательно ломаться. И тут дело даже не только в том, что мы устаём, это само собой. В данном случае ломка стереотипов сама представляет собой своеобразный стереотип. В выходные дни хочется заниматься совсем не тем, чем мы были заняты в будни: поехать на рыбалку, отправиться в путешествие, встретиться с друзьями, да хоть просто поваляться на диване. Нет-нет, наша работа нам по-прежнему мила, но, как поёт Виктор Цой, «мы ждём перемен», «перемен требуют наши сердца».

И в результате ломки монотонного стереотипа будней устанавливаются связи особого типа. В основе их лежит отступление от социальных правил и норм, даже в какой-то степени моральных, этических. Такая модель поведения как способ разрядки отмечается историками, этнографами, исследователями практически всех национальных культур. Так что никакого криминала тут нет. Даёшь карнавал!

Перед участниками карнавального действа открываются возможности фамильярного обращения с самыми священными понятиями и нормами, принятыми в коллективе. В обстановке такого действа в контакт могут вступать абсолютно несочетаемые предметы и символы; самые почитаемые вещи и явления могут оказаться в шокирующем соседстве с самыми обыденными и низменными. В результате нарушаются строгие, обязательные для некарнавальных будней запреты, в том числе – и не в последнюю очередь – запреты на употребление определённых слов.

Фактически карнавал создал свой собственный язык, построенный на опрокинутых стандартах будничного словоупотребления. В нашем случае это означает, что на время карнавала снимаются все цензурные ограничения на употребление богохульств, упоминание сексуальных функций человека и отходах его жизнедеятельности.

В это трудно поверить, но есть сведения, что во время карнавала (только во время карнавала!!!) в Западной Европе епископ с амвона мог отпускать похабные шуточки в адрес любых священных персонажей. Но в первый же послекарнавальный день о чём-то подобном страшно было даже помыслить. Оковы постоянного благочестия становятся крепче, если их время от времени снимать.

Потребность человека в подобном карнавальном клапане исключительно велика и продолжает увеличиваться. Имеются экспериментальные клинические данные, согласно которым невозможность или неспособность выразить овладевшие человеком чувства могут мешать ясности мышления, ухудшать межперсональные отношения и даже приводить к психологическим расстройствам. Некоторые психологи говорят в таких случаях о «направленном внутрь взрыве», вроде взрывчатки, заложенной в дом, предназначенный для уничтожения.

В данном случае неважно, например, заслуживает ли какое-то препятствие вашей бурной реакции. Облегчение наступит, если вы увидели, что «обидчик наказан». Не обязательно его стукнуть, иногда такое «наказание» может выглядеть как обзывание конкретного человека, а иногда как чертыхание, когда вы уронили тарелку с супом. Другими словами, ощущение «выругался – и полегчало» достаточно обосновано психологически. Ниже об этом подробнее.

Вот ещё что важно: карнавальное мироощущение создаёт особую атмосферу всеобщей вовлечённости. Это значит, что в любом варианте карнавального общения – например, в праздничном карнавале, обряде вызывания дождя или деревенской свадьбе – принципиально не может быть деления на участников и зрителей, в карнавальном действе участвуют абсолютно все присутствующие.

Так вот именно такое положение наблюдается и в процессе развёртывания шумного скандала или ссоры, сопровождающейся грубыми оскорблениями. Вы оказываетесь в центре эмоционального возбуждения, даже если вы только присутствуете при взаимном оскорблении двух враждующих сторон.

Строго говоря, в этом и заключается основное отличие инвективы в узком смысле слова, то есть инвективы, осуществлённой запрещёнными средствами, от любого другого словесного агрессивного действия. Дело, таким образом, не столько в запрещённом характере употребляемых средств, сколько в создании (с помощью этих средств) особой эмоциональной атмосферы. Остановимся здесь чуть подробнее, это очень важно.

В результате взламывания социальных табу с помощью грубой лексики ругатель и его оппонент обнаруживают себя в атмосфере попранной гармонии окружающего мира. Ну как если бы в вашем присутствии в спокойную гладь пруда кто-то швырнул огромный кусок зловонной грязи. Только что всё было хорошо и мирно, и вдруг – БАХ! и вы присутствуете при серьёзном нарушении норм, которые сами обычно признаёте.

Обратим внимание на то, что не только оскорбляемый, но и оскорбляющий ощущают при этом некоторое устрашение.

Вот вам ещё один важный тезис, к которому стоит прислушаться: «самоустрашение» ругателя – один из самых характерных параметров инвективного общения.

Дело в том, что оскорбление будет воспринято как таковое только при одном условии: оба говорящих должны разделять взгляд на нарушение того или иного табу. Если индеец племени мохави скажет белому собеседнику «Шурин!» или «Зять!», белый может принять это обращение за вежливое поименование типа русского «Дяденька!»; между тем, мохави имел в виду тяжёлое оскорбление с сексуальным подтекстом. Иностранец и мохави оказались как бы в разных ситуациях, и обиды не получилось.

Известны многочисленные анекдоты, где невинные девушки-гимназистки видят написанные на заборе непристойные слова, которые им неизвестны и которые они потом охотно повторяют в приличном обществе. Совершенно очевидно, что для человека, который не знает значения инвективы, она как инвектива просто не существует.

Вот забавная история, якобы происшедшая с юными дочерьми императора Александра Третьего. За её подлинность ручаться трудно, но для нашей темы она очень показательна. За обедом, на котором присутствовали сам император, его дочери и их воспитатель, известный филолог, девочки спросили:

Поверим, что воспитатели царских дочерей и в самом деле сумели уберечь их от знания непристойных слов. Однако вернёмся к более близкой нам ситуации, когда некто намеренно оскорбляет оппонента. Очевидно, что ругатель, выкрикивая своё оскорбление, как бы примеряет его на себя, сознавая опасность нарушения такого сильного табу. В известном смысле он отождествляет себя со своей жертвой: в этот момент они оба находятся в осквернённом пространстве инвективного общения.

Можно представить себе инвективу в виде бесформенного мятущегося между собеседниками отравленного облака, которое необходимо скорее оттолкнуть от себя и направить в сторону противника. Если подобное удалось, говорящий испытывает облегчение, а его оппонент, соответственно, выступает пострадавшей стороной.

Разумеется, это не относится к случаю, когда инвектива превращается в обычное грубое восклицание «в воздух». В таком случае об устрашении кого бы то ни было говорить не приходится, хотя и здесь может сохраниться некоторое слабое ощущение неправомерности такого способа общения. И это ощущение тем сильнее, чем явственнее осознание говорящими факта нарушения нормы.

Ну, а там, где говорящие считают непристойную лексику нормой, карнавальное мироощущение исчезает.

Из сказанного выше читатель уже понял, что «приземление» окружающей действительности с помощью инвективы, с одной стороны, вредит, а с другой – содействует процветанию священного начала.

Дело в том, что карнавальное действо любого рода помогает утверждать ряд вечных и незыблемых истин. Карнавализация помогает лучше понять основные проблемы «нормальной», некарнавальной жизни. Это как свет и тень: одно просто не может существовать без другого. Хочешь света – мирись с тенью. Познать, что такое добро, можно только познав зло.

Хороший пример – выбор «короля шутов» на средневековом карнавале, когда на время празднества народ избирает «королём» самого грязного и оборванного нищего. Ему воздают королевские почести, разрешают самое разнузданное поведение, чтобы таким образом оттенить величие подлинной королевской власти. Праздник закончился, и «король» возвращается в своё прежнее жалкое существование.

Понятия «король» и «нищий» при таком раскладе подсознательно сливаются в единое понятие, не разделяемое на священную и обыденную составляющие.

Объяснение этому феномену видится в следующем. В жизни общества очень рано возникает понятие «божественного» и «святого», а значит – неприкасаемого, даже опасного: во всех религиях божество не только милосердно, но и грозно. Пусть по разным причинам, но остерегаться стоит не только демонов, но и Бога.

Понятие же божественного легко переходит в понятие священного, то есть исключительного по важности: близость понятий ощущается уже в общности корня «святой» и «священный».

Священное же именно в силу своей исключительной важности объявляется запретным, неупоминаемым всуе, иногда и неприкасаемым. Другими словами, священное по некоторым признакам (его опасности и поэтому – неприкасаемости) как бы уравнивается с божественным и святым.

Но соблюдение правил запретности подразумевает попытки их нарушения: естественно, что сначала кто-то посягал на священное, а уж потом появились запреты на подобные действия, а не наоборот. И совершенно очевидно, что уже в силу, так сказать, «феномена запретного плода», чем строже становились запреты, тем больше появлялось нарушителей. Соответственно запреты усиливались, процесс выглядит бесконечным.

И разве удивительно, что в результате запретное легко получало значение опасного: опасность проистекала как «сверху», от карающих высших сил, так и «снизу» от накладывающего запреты общества. Красть опасно и потому, что Бог накажет, и потому, что под суд попасть можно.

Прежде чем перейти к следующему звену возникающей таким образом цепочки, полезно вспомнить общеизвестный факт: в борьбе религий и идеологий старое обычно подвергается осквернению и осмеянию: чтобы ниспровергнуть священное старое, необходимо показать, что оно вовсе не священное, а, наоборот, достойно презрения.

Легче всего это сделать, обвинив старое в нарушении какого-либо общепринятого запрета. Так, чтобы свергнуть правителя, удобно обвинить его в коррупции или нарушении демократии. Вспомним старую шутку: говорят, что каждый новый приходящий к нам электрик умнее предыдущего, потому что обязательно спрашивает: «Какой идиот прошлый раз ремонтировал вам проводку?»

Все подобные обвинения можно объединить в условное понятие нечистоты, необязательно просто в смысле неопрятности, но нечистоты помыслов и поступков. Так табуированное опасное постепенно превращается в нечистое. Нечистыми объявляются отвергаемые обряды, традиции, нормы. В силу же прочных общенародных традиций нечистое – это уже почти непристойное (ведь непристойное это, то, что «не пристало» делать порядочному человеку).

Так вот и завершается движение по предлагаемой внешне, казалось бы, парадоксальной схеме: святое – священное – опасное – нечистое – непристойное. Прежние священные термины и ритуалы – такие, например, как связанные с сексом, приобрели резко непристойное, вульгарное значение; соответственно слова, имевшие прежде высокий священный смысл, превратились в грязные ругательства, произнесение которых строго табуируется.

Важная оговорка: описанная схема носит более или менее умозрительный характер. На практике в ходе такого превращения исторически вряд ли можно назвать момент, когда, скажем, имя божества или святого было бы начисто лишено нюансов, привносимых другими звеньями этой цепочки. Фактически в подсознании могут сохраняться все звенья. Это помогает, в частности, понять, почему табуированию подлежат как слова, обозначающие священные, так и слова, обозначающие обыденные понятия: произнесение как тех, так и других нарушает запрет на а) произнесение всуе священных имён и б) на употребление имён «загрязняющих».

Из сказанного можно сделать очень важный вывод: если два слова обладают противоположной знаковой оценкой (то есть одно означает священное понятие (+), а другое обыденное (—) и оба одновременно вызывают одинаковую реакцию (например, табуируются), то это заставляет предположить, что противоположный характер оценки скорее связывает эти слова и понятия, чем разъединяет их. Диалектика!

Диалектическая связь священного и обыденного начал – необходимый признак человеческого бытия.

Интересно сравнить инвективное словоупотребление с феноменом игры, как её определяет известный учёный Й. Хёйзинга. Вот как он это делает. По его мнению, игра:

Замечательно точное определение. Оно как нельзя лучше подходит и для бранного поведения. В самом деле:

Игра протекает по определённым правилам и не приносит материальной выгоды. Ограничение брани правилами сомнений не вызывает: можно говорить об уместности или неуместности сквернословия, допустимости или абсолютной неприемлемости её в той или иной ситуации и так далее. Именно правила, соответствующие месту и времени, делают инвективу инвективой или, наоборот, лишают её «взрывчатой силы». Мы об этом уже говорили.

О материальной выгоде, достигаемой с помощью брани, говорить, правда, трудновато – если не учитывать того, что брань может сопровождать некие действия, направленные на достижение выгоды.

Из сказанного выше о карнавальном характере инвективного общения тоже вытекает его игровая суть: в целом ряде случаев сквернословие вызывает у слушателей весёлый освобождающий смех.

Общеизвестно, что словами иной раз можно добиться даже большего, чем соответствующим физическим действием, например, ударом, не говоря уже о том, что физическое воздействие на оппонента может ведь оказаться невозможным или слишком уж опасным. Таким образом, в определённых ситуациях инвектива способна создать видимость активного поиска выхода из эмоционального напряжения.

Более того, учитывая силу нарушаемого запрета, можно даже считать, что это не поиск выхода, а непосредственно самый выход.

Иначе говоря, на шкале «пассивное принятие ситуации – активное противодействие» инвектива занимает место ближе к правому члену этого противопоставления, откуда и облегчающее ощущение. Возьмите в этой связи известную сцену из романа Р. Роллана «Кола Брюньон». Кола, талантливый резчик по дереву в средневековой Франции, выполнил крупный заказ для местного феодала и по истечении времени обнаружил, что хозяин его шедевра забавы ради варварски изуродовал произведение. Наверное, ему очень хотелось бы как следует вздуть невежественного богача, но куда там! Пришлось прибегнуть к облегчающей душу брани:

В состоянии, когда его нервы натянуты до предела орудийным огнём, противоестественным образом жизни, близостью ненавистной смерти, солдат может выразить овладевшие им чувства только таким путём, который, как его учили всю жизнь, с самого детства, есть путь грязный и мерзкий.

На первый взгляд, бесспорно, что чем больше стресс, и, стало быть, потребность «отвести душу», тем крепче и обильнее инвектива. Так оно, собственно, и есть, но при одном важном условии. При чрезмерном усилении стресса зависимость может стать обратно пропорциональной: напряжение или депрессия оказываются настолько сильными, что «даже выругаться нету сил», «зла не хватает».

В таком случае инвективизация речи исчезает и заменяется полным молчанием. Можно смело предположить, что хирург сквернословит на операции, пока операция протекает более или менее благополучно, во всяком случае, имеет ожидаемую динамику. Если, не дай бог, пациент на операционном столе погибает, хирург, скорее всего, прекращает инвективизацию речи, а затем и вовсе замолкает.

В случае ослабления кризиса события развиваются, как правило, в обратном направлении, то есть сперва возвращается стрессовая, а затем и социальная инвективизация. Попросту говоря, после того, как напряжение спадает, человек может «с облегчением выругаться».

Это наблюдение заставляет прийти к несколько парадоксальному выводу: против ожидания, обращение к инвективной лексике может свидетельствовать не столько о крайне эмоциональном напряжении, сколько лишь о некотором раздражении и малой или средней напряжённости. Можно сказать, инвективизация речи показывает, что ситуация ещё не вышла из-под контроля, что сквернослов пока в состоянии её переносить.

Таким образом, можно говорить о следующей обычной стратегии человека, привыкшего снимать стресс с помощью инвективы. При очень слабом стрессе он прибегает к инвективе социального типа, роднящего инвективу с жаргоном. В данном случае речь идёт скорее об использовании инвективных выражений в междометном смысле, как «детонирующих запятых».

При усилении напряжения этот тип уступает место стрессовой инвективе. Именно в подобном случае инвектива является эффективным средством «выпускания пара», аварийным вентилем, позволяющим снять напряжение, снизить его до безопасного для психического здоровья минимума.

Одновременно на этом этапе инвектива достигает максимума оскорбительности для окружающих и самого ругателя; стало быть, её негативная роль здесь также максимальна.

Особенно важно, что положительная роль инвективы и её негативный аспект находятся в прямо пропорциональной зависимости: чем грубее и оскорбительнее инвектива, тем лучше она служит целям снятия напряжения. Поэтому мысль получить «розу без шипов», то есть добиться полноценного эмоционального облегчения мягкими средствами, малоплодотворна.

Многократно отмечалось, что, как правило, наиболее грубая инвективная речь строится на очень небольшом количестве корней. В русской практике это несколько названий гениталий, выводящих органов и полового акта. В английском языке есть даже специальное название для инвективного ядра: «dirty dozen», то есть «грязная дюжина». Строго говоря, таких корней даже меньше дюжины что в английском, что в русском языках. Другое дело, что от этих корней образовывается неисчислимое количество производных.

Ограниченность основного инвективного набора явно не случайна и требует объяснения. Но сначала отметим два факта: очевидную древность этого слоя в становлении человека как вида и раннее развитие его в процессе формирования психики отдельного человека. Дописьменный период развития инвективного общения огромен, и исследователи утверждают, что первобытный человек научился браниться раньше, чем говорить. В определённом смысле можно даже говорить о дочеловеческом развитии инвективы: вспомним угрожающие звуки, издаваемые животными. У ребёнка же обзывания появляются ещё в дописьменный период. А это естественно приводит к сохранению самых примитивных грамматических форм и тем.

Не забудем также об особых условиях функционирования инвективы в устной речи. Во время перебранки, обмена угрозами и тому подобному необходима особенно быстрая реакция, когда на обдумывание ответа и выбор нужного слова просто нет времени.

Кроме того, справедливо, что положительные эмоции как правило, требуют более точных средств выражения, нежели отрицательные. Конечно, любого хорошего и любого плохого человека можно назвать словом, предельно широким по значению, каким-нибудь там «голубчик» или «гад». И всё же того, кто нравится, хочется обозначить поточнее. Отрицательные эмоции заставляют воспринимать оппонента более стереотипно, ибо ненавидящий или возмущённый человек в большей степени замкнут на собственных переживаниях.

Можно выразить эту мысль более афористично: все наши друзья – разные, все наши враги – на одно лицо. Близких друзей хочется назвать каждого по-своему, для врагов же достаточно очень ограниченного бранного набора. «Дураком» можно назвать человека, которого вы обвиняете совсем не в глупости, а, скажем, нечестности. Это особенно характерно для общения детей.

Отметим, наконец, что в изощрённости инвективы нет практической необходимости ещё по одной причине. Мы уже знаем, что эмоциональная разрядка наступает в результате взламывания табу, причём для того, чтобы произвести желаемый шокирующий эффект, необходимо и обычно достаточно просто обнаружить намерение нарушить тот или иной этический запрет. Неважно, как запрет нарушен, важно, что он нарушен. В таких обстоятельствах чрезмерная изощрённость инвективного словоупотребления часто производит впечатление некоторой выспренности, надуманности, неподлинности чувств.

Виртуозная брань порой вызывает просто комический эффект, что мгновенно снижает её агрессивность.

Сравните в этой связи известный отрывок из «Трёх товарищей» Э. М. Ремарка:

Как видим, у Ремарка перебранка превратилась в самостоятельную деятельность. Авторов подобных высказываний в значительной степени интересует не цель добиться унижения адресата, а сам процесс творчества, блеск демонстрируемых стилистических приёмов сам по себе. В приведённом примере об этом сказано прямо: «…мы расстались, преисполненные взаимного уважения». Такой результат был бы невозможен, если бы цветистые обзывания действительно воспринимались собеседниками как оскорбления.

Впрочем, не стоит забывать, что обращение к инвективе как к привычному средству общения – безразлично в каком качестве – больше характерно для людей с очень бедным словарём, неспособным выражать обуревающие их эмоции. В частности, ещё и поэтому виртуозная брань воспринимается рядовыми членами группы как недоступное большинству искусство. В книге Н. Раскина «Энциклопедия хулиганствующего ортодокса» есть такая запись.

Как мы можем добиться наибольшей оскорбительности? Разумеется, разнообразными способами, но один из самых нами излюбленных – приданием инвективе непристойного характера.

Прекрасно, но что такое «непристойный характер»? Вроде бы мы все это понимаем, но никто ещё не дал определения непристойности. И никогда не даст, потому что такого определения просто не может существовать. Понятие непристойности сильно менялось с течением времени – это раз. А два – оно носит национально-специфический характер. Выше мы уже говорили о том, что в одну эпоху непристойное обозначалось теми же словами, что пристойное – в другую, причём и совершаемое действие, и называемый предмет оставались теми же самыми.

Не существует ничего непристойного для всего человечества. Непристойным может быть только то, что в данной национальной культуре и в данный момент определено как непристойное.

Сколько авторитетных учёных спотыкалось об определение непристойности! Даже знаменитая «Британская энциклопедия» пишет:

Как видим, перед нами повторение того же самого другими словами: непристойное – это то, что не пристойно. Понимая уязвимость такого определения, его автор добавляет:

Очень удачно здесь сравнение непристойности с красотой: для кого-то идеал красоты – это бюст царицы Нефертити, но, скажем, Мерилин Монро оставляет совершенно равнодушным, а для других – например, для президента Кеннеди, всё было как раз наоборот. В статье из «Британской энциклопедии» даже говорится, что пятьдесят стран мира подписали международное соглашение о контроле за непристойными публикациями, однако действует это соглашение без определения, что это такое. Страны-подписанты договорились, что это понятие носит национально-специфический характер.

Специально изучающий проблему А. У. Рид определяет непристойность как такой способ упоминания о некоторых телесных функциях, который вызывает у адресата шок испуга или стыда, обычно возникающий, когда мы видим, делаем или говорим что-то «грязное». Для сравнения: нормальной реакцией на простое («пристойное») упоминание о грязи, экскрементах или телесных функциях является безразличие или отвращение. Реакция же на инвективу, всё это называющую, выглядит как «щекочущее нервы возбуждение». Как видим, исследователь попытался объяснить непонятное слово «непристойность» через столь же необъяснимое понятие «грязное», но всё же показал, что реакция на «непристойную» инвективу в основном – эмоциональная, по силе намного превосходящая ту, которая могла бы возникнуть от буквального понимания смысла сказанного.

Свою трактовку понимания непристойного предлагает известный учёный Эрик Берн. Он считает, что ощущение непристойного уходит корнями в детство, когда только и возникает восприятие тех или иных понятий как непристойных. Именно поэтому англичанина не шокирует ни немецкое «Scheisse!», ни французское «Merde!», и он может произнести их, не смущаясь, в любом обществе: усвоенные в позднем возрасте, слова эти лишены для него первичной образности, выглядят более абстрактными, чем своё английское «Shit!» (все эти три слова соответствуют русскому «говно»), которое сегодня хотя и получило права гражданства в образованных слоях англоязычного общества, но всё же воспринимается как определённая грубость или фамильярность.

Правда, если человек овладевает новым языком в совершенстве, какая-то часть подобных слов из чужого языка способна постепенно проникнуть на первичный уровень и зазвучать непристойно, подобно их английским соответствиям. Однако можно с уверенностью утверждать, что даже для очень неплохо знающих английский язык русских слово «fuck» звучит несравненно менее вульгарно и грубо, чем для тех, для кого это слово является родным. Традиционно воспитанная девушка-англичанка невозмутимо может произнести русское матерное слово, английское соответствие которому она не произнесла бы ни под каким видом. (Справедливости ради заметим, что последние десятилетия такие воспитанные англичанки – в большом дефиците.)

Таким образом, по Берну, ощущение непристойности изначально присуще человеку. Слово становится непристойным, если оно сопровождается отвратительной первичной образностью, идущей от детских ощущений. В основе своей такие слова имеют отношение к запаху и вкусу, а также к скользкому прикосновению.

Трактовка интересная, но небесспорная. Многочисленные исследования указывают на отсутствие стыда у животных и у совсем маленьких детей. Так что есть все основания считать стыд, а стало быть, ощущение стыда в «непристойной» ситуации, понятием благоприобретённым, социально воспитанным. Спокойное же восприятие иноязычной непристойности, соответствующее данной инвективе, можно легко объяснить особенностями восприятия иноязычной культуры вообще.

Поясним сказанное на примере любого иноязычного слова. У русскоязычного человека слово «лимон» вызывает слюноотделение, у него сразу возникают ощущения, связанные с опытом использования этого фрукта. А вот от английского слова «lemon», скорее всего, такой же реакции не последует, или она будет много слабее. Хотя английским этот человек может владеть на вполне приличном уровне. «Лимон» в его сознании всё-таки находится «глубже», чем «lemon».

Исходя из сказанного, целесообразно считать непристойным некий поступок или название этого поступка (действия, качества, предмета), если они способны вызвать у адресата благоприобретённое ощущение своей крайней неуместности. При упоминании этого предмета и тому подобного возникает шок испуга или стыда, то есть ярко выраженные негативные эмоции.

Определение объёма непристойного носит ярко выраженный исторический и национально-специфический характер, хотя, по-видимому, во всех культурах понятие непристойного связывается прежде всего с сексуальной и выделительной сферой жизнедеятельности.

Американский учёный Тимоти Джей советует различать два понятия: оскорбительность и оскорбляемость. Оскорбительность – это когда в слове объективно содержится значение отрицательное или вызывающее отвращение. Чем оскорбительнее слово, тем сильнее оно табуируется, запрещается к употреблению. Таким образом, «оскорбительность» есть свойство самого слова, изначально присущий ему оскорбительный смысл. Русский мат в «приличном обществе» оскорбителен сам по себе, безотносительно к личности говорящего или слушающего.

Оскорбляемость же есть реакция слушающего на оскорбление в его адрес, ощущение обиды или оскорблённости. Как видим, разница здесь значительная, потому что объективная оскорбительность слова ещё не обязательно вызывает субъективную оскорблённость: за тот же самый мат кто-то оскорбится и обратится в суд, а кто-то презрительно или равнодушно отмахнётся: «Собака лает, а ветер носит». Вспомним презрительную реплику: «Ты меня оскорбить не можешь!» или у истинно верующего человека: «Бог поругаем не бывает!»

Необходимая оговорка. Последнее время в России получило распространение движение, если можно так выразиться, псевдоверующих, религиозных фанатиков, активно ищущих, чем бы оскорбиться, видящих оскорбление их религиозных чувств там, где их нет и в помине. Оскорбляемость подобных личностей явно выходит за рамки общепринятых понятий.

Слово «табу» многократно упоминалось выше и, надо надеяться, уже достаточно понятно читателю. Введём ещё одно необходимое для понимания дальнейшего понятие – «сема». Сема – это минимальная единица смысла слова. Редкое слово имеет только одну сему. У слова «девушка» – минимум три семы, это: «женского пола», «молодая», «незамужняя». На самом деле их больше, но для нашей темы достаточно.

Но семы бывают эмоционально разные. Филолог В. А. Булдаков предложил выделять так называемые «табу-семы», то есть такие единицы смысла, назначение которых – шокировать участников общения. Табу-сема может присутствовать в осмысленном слове, например, в слове «хер» вместо «мужской половой орган». Но то же самое слово может добавляться в, так сказать, чистом виде, исключительно для придания высказыванию шокирующего непристойного характера: «Я туда, на хер, не пойду!» Здесь это «чистая» табу-сема. «Я туда не пойду!» и «Я туда, на хер, не пойду!» – разные высказывания по производимому впечатлению и категоричности.

Здесь напрашивается аналогия с так называемыми «пустыми генами». Это такие гены, которые не отвечают ни за какую функцию организма, но без них «ответственные» гены не могут функционировать. Простое добавление слов, содержащих табу-сему, делает всё высказывание резко сниженным, шокирующим и, безусловно, более эмоциональным, хотя информативность вроде бы не меняется.

Несколько примеров. Сначала – из английского языка, где вполне литературное «stark naked» – «полностью обнажённый» можно сделать непристойным просто за счёт добавления «bollocks», вульгарного обозначения тестикул («яиц»), то есть сказать «stark bollocks naked», что ни йоту не прибавит смысла, но резко усилит вульгарную выразительность. Английское «absolutely» точно так же можно превратить в грубость, вставив в середину (!) слова вульгарное «bloody»: «absobloodylutely». Это так называемые «слова-сэндвичи»: «of-bloody-course», «hoo-bloody-rah», «im-bloody-possible», «irrefuckingsponsible. Вызов на драку типа русского «А ну-ка выйдем!»: «Outside, mister. Out bloody side. What time is it? – It is half-pat fucking four». В следующем примере из американского телефильма звучит угроза: «If you embarrass me like that again, I’ll fucking kill you!»

В русском языке создавать подобные сочетания затруднительно, просто из-за особенностей русского словосложения. Тем не менее, возможно сказать что-нибудь вроде «совсем, блядь, голый», «я тебя, на хрен, убью». Можно представить себе и сэндвич типа «невозблядьможно». Но ближе к английской модели у С. Довлатова:

Или из книги В. Буя «Русская заветная идиоматика»:

Пример из фарерского языка: «Koma lort furi», где «koma furi» – составное слово «попадать», а lort – винительный падеж от «говно». То есть получается что-то вроде «попаговнодать».

Появление в высказывании «слова-сэндвича» немедленно включает эмоциональный механизм создания карнавальной атмосферы, обязательного атрибута инвективного употребления.

В приведённых примерах показательна утрата первоначального значения грубых слов. Однако значение исчезло, а грубость осталась, что и делает высказывание сниженным, непристойным.

Следующий пример слишком ярок, убедителен и вдобавок комичен, чтобы его можно было опустить, при всей его предельной нецензурности. Это рассказ американского моряка о времени, проведённом на берегу:

В очень приблизительном переводе:

Как видим, слово «fucking» совершенно не осознаётся говорящим в его подлинном значении – собственно, как и «ёбаный» в русском переводе. Иначе моряку не потребовалось бы выражаться так элегантно «занялись сексом», когда речь зашла уже о непосредственно половой близости.

Несколько иной пример – когда грубое слово просто заменяет нейтральное и эмоционально отличается от него исключительно наличием табу-семы, ради которой и совершается замена. В русском языке это что-нибудь вроде: «Чтобы я из-за такого говна расстраивался? Да ни за что!» Немцы употребили бы для такого случая «Furz» – непристойный звук.

Взгляните в этой связи анекдотический рассказик, который, впрочем, вполне мог бы состояться на самом деле.

Можно согласиться, что, несмотря на шестикратное повторение одного и того же непристойного корня в коротком предложении, сказанное, в общем-то, понятно.

Показательно, что табу-семы в составе просто добавляемых вульгаризмов могут приобретать в речи настолько естественный вид, что эмоционально нагруженным оказывается как раз неиспользование соответствующих сем. Так, если сержант в британской армии крикнет своим солдатам: «Get your fucking rifles!» (Приблизительно: «В ружьё, ёб вашу мать!»), его призыв будет воспринят как нечто само собой разумеющееся. Но если тот же самый приказ последует без вульгаризма «fucking» (То есть просто «Get your rifles!» – «В ружьё!»), немедленной реакцией будет ощущение опасности и необычности ситуации.

В ряде случаев табу-сема может присутствовать в слове, за которым в другой культуре трудно заподозрить непристойность, вульгарность или грубость. Французские глаголы «foutre» и «ficher» означают всего-навсего «делать», иногда «давать», но «foutre» в словаре даже сопровождается пометой «вульг.» У «ficher» репутация тоже не намного лучше. Эти слова настолько грубы, что переводить их, например, на русский или английский языки приходится с добавлением вульгаризмов. «Qu’est-ce que tu fois?» Можно перевести: «What the hell are you doing?», а на русский, вероятно: «Что ты, блядь («ёбаный-в-рот»), делаешь?» Точно так же: «Mon frangin ne fout rien en classe» = «My brother doesn’t do a damn thing in class» = «Мой братан ни хуя в школе не делает».

Но если тот же «хуй» или французские «foutre» и «ficher» всё-таки имеют, кроме табу-семы, и вполне определённые другие смыслы, есть слова, у которых кроме табу-семы вообще больше ничего нет. То есть они даже больше опустошены, чем «хуй» в вышеприводимом «Он ни хуя не делает». Пример: сравните «Куда девалась эта книга?» и «Куда девалась эта блядская книга?» Слово «блядский» решительно не имеет смысла ни в этом, ни в любом другом высказывании. Здесь важна исключительно его связь с вульгарным «блядь», что и даёт ему право «работать» в качестве табу-семы. «Блядская книга» – это та же книга, но с дополнительным значением резко отрицательного к ней отношения, много хуже, чем какая-нибудь там «ненавистная книга».

Вероятно, можно было бы попытаться составить этакий национальный инвективный список, расположив соответствующие слова по их накалённости от «нуля» до «ста градусов». Задача была бы трудная, а отчасти даже не вполне выполнимая, потому что разные слои общества пользуются инвективами по-разному. Для кого-то это слово кажется очень резким, отчего оно если употребляется, то очень редко, в крайних случаях, а для кого-то, наоборот, то же самое слово настолько мягко, что вообще не котируется. То, что очень сильно для средних классов в общении с друзьями или равными себе, может считаться очень слабым в общении с теми, кто ниже: с более молодыми, младшими по положению и так далее. Очень сильные инвективы для среднего класса в среде низших классов считаются вполне приемлемыми для общения с равными себе и так далее.

С другой стороны, очень многое зависит и от более мелкой подгруппы: другу можно адресовать инвективу, недопустимую с малознакомым человеком, в своей компании можно сказать то, что невозможно произнести за её пределами. Вот замечание американца, процитированное Рейнгольдом Аманом, редактором интереснейшего журнала «Маледикта», целиком посвящённого проблемам сквернословия:

Известен случай, когда в 1934 году за подобное оскорбление один американец застрелил другого. То есть обида здесь нешуточная.

Существуют (правда, редко) такие подгруппы, в которых престиж и власть в обществе ассоциируются только с полным отказом от грубых выражений. В высших классах общества, говорящего на суахили, даже ударив себя молотком по пальцу или обнаружив, что у машины лопнула камера, неудачник-мусульманин лишь процитирует строки из Корана: «Поистине Господь над сущим властен всем!» В христианском варианте это звучало бы как традиционное «На всё воля Божья!»

И наоборот, те суахили-говорящие, кто не пользуется влиянием и особым уважением (женщины, старики, иждивенцы, молодёжь, не обладающая собственностью), бранятся много и охотно. Особенно характерно, что, по наблюдениям исследователей, если человек в юности прибегал к инвективам, то, приобретя общественный вес, он полностью отказывается от инвективизации речи.

Вот похожий пример из Ирана, приведённый путешественником:

Справедливости ради надо отметить, что в языке фарси, на котором говорят в Иране, достаточно весьма грубых инвектив. Так что автор вышеприведённого наблюдения, скорее всего, имел в виду, что иранцы предпочитают обходиться без непристойностей не всегда, а лишь в определённых условиях.

В некоторых культурах даже признаться в том, что вы знаете непристойные слова, означало бы потерю лица. Хотя, разумеется, все их знают и соответственно на них реагируют. Вот пример из журнала «Маледикта»:

Получается, что даже на одном и том же языке потребовалось бы много таких «градусников».

Выше было сказано, что низшие классы, малообразованные слои населения прибегают к инвективным «флагам расцвечивания», потому что без этих «флагов» их речь кажется им недостаточно эмоциональной. Это правда, но правда и то, что порой такие «флаги» вывешивают все классы общества, выражаясь словами поэта, и академик, и герой, и мореплаватель, и плотник. В этот список входят императоры, вожди и люди «свободных профессий».

Остановимся на этом подробнее. Дело в том, что одним из распространённых заблуждений неспециалистов является мнение, будто полемика в «высоких сферах» политики или философии должна вестись и обычно ведётся в цивилизованных рамках академического спора, где главным оружием являются факты и их интерпретация.

Практика же показывает, что как политические деятели, так и учёные философы достаточно часто пренебрегают чинными правилами ведения научного диспута. В ходе полемики, политического или даже научного диспута в ход могут идти ложь, площадная брань, прямые оскорбления, грязные намёки.

Ученик Ю. М. Лотмана А. Плуцер-Сарно пересказывает пример своего учителя:

Плуцер-Сарно добавляет:

Бесцеремонная бранная традиция имеет очень древние корни. Вот Иоанн Креститель обращается к своим идейным противникам, фарисеям и саддукеям:

В современном языке эта инвектива, вероятно, соответствовала бы чему-нибудь вроде «Сучьи вы дети!»

Исследователи называют самые разные цифры носителей русской культуры, активно использующих инвективную лексику, которую некоторые из них называют «ненормативной» или «нестандартной». В большинстве случаев речь идёт о более чем 70 процентах населения. Если принять эту цифру, придётся согласиться, что такие термины неудачны, ибо получится, что «нормативных» и «стандартных» граждан меньше, что абсурдно по определению.

Не вызывает сомнения существование своеобразных детских инвектив. Инвективы сопровождают человека практически «с младых ногтей». Характерные инвективные возгласы встречаются у детей чуть ли не с первых попыток заговорить. Большей частью дети выражают своё неудовольствие словесно. С возрастом инвективные возможности увеличиваются, появляются самые разнообразные саркастические замечания, обзывания, дразнение, невыгодные сравнения, сплетни, клеветнические заявления и другие способы выражения неприязни.

Стратегия инвективного общения взрослых обнаруживает удивительное сходство с детскими дразнилками. Среди функций дразнилок – несколько полностью совпадающих со словесной агрессией взрослых.

Т. Джей подсчитал, как часто пользуются бранным словарём американские дети с 1 года до 12 лет. До одного года дети просто повторяют услышанные ими слова (например, «fuck»). В первые два года жизни соответствующий словарь вырастает до двух-трёх слов, к школьному возрасту их становится около двадцати. К подростковому возрасту таких слов примерно 30, затем это количество резко возрастает и достигает пика. Однако после этого всё зависит от социальных условий. Для сравнения: публично звучащий инвективный словарь взрослого американца может колебаться от 20 до 60 слов.

Во многих культурах дети всё чаще просто усваивают взрослый инвективный репертуар, причём непристойность инвективы порой не приходит детям в голову, они просто считают инвективу нормальным средством выражения своих эмоций. Пример из книги писателя В. Крупина:

Надо сказать, что во многих странах и культурах взрослые относятся к сквернословию детей без излишней драматизации. Известный американский психотерапевт, автор книги по семейному воспитанию H. Ginott, почти полвека тому назад предлагал матерям следующим образом реагировать на использование бранной лексики в их присутствии:

Обратите внимание: абсолютного запрета на соответствующую лексику здесь нет, её использование всего лишь территориально ограничивается.

Исследователи детского фольклора отмечают как прямые заимствования инвективной лексики взрослых, так и более или менее «самодеятельное» творчество. Примеры из статьи о детской бранной лексике филолога О. Ю. Трыковой:

Дразнилки:

Загадки с подвохом:

Молчанка (проигрывает тот, кто заговорит первым):

Считалка:

Частушка, явно заимствованная у взрослых. Алёша П. 14 лет:

Современного читателя может удивить, что сравнительно недавно деревенские жители специально учили детей матерной лексике. Специалисты объясняют это древней традицией, идущей от времён, когда мат ещё сохранял священный смысл. Помимо мата, для того, чтобы уберечь ребёнка от злых демонов, ему в колыбельных песнях желали смерти и присваивали «плохие имена» вроде Негодяй, Дурак, Косой, Рябой, Хворощ, Беда, Смерть, Могила или Некрас.

Примеры колыбельных:

От обидных прозвищ и кличек могли образовываться неприличные фамилии вроде Огрызок, Сиська, Харя, Гнида и другие: Дебилов, Пентюхов, Сукин, Дристунов, Пердунов, Жопецкий, Говнов. Ясно, что создатели этих фамилий не имели в виду обидеть их носителей, и все эти Дристуновы и Жопецкие до поры до времени относились к своим именам спокойно.

Кстати, некоторые, на современный взгляд, вполне приемлемые фамилии могли родиться из намёка: Булдаков, Балдин, Шишкин. Вот они дожили до наших дней и уж подавно никого не смущают.

Особую роль инвектива играет в подростковом возрасте, возрасте становления личности и серьёзных попыток самоутверждения. Инвектива, внешне полностью идентичная «взрослой», призвана вписать подростка в общество старших и одновременно – служить средством защиты от характерных для этого возраста страхов сексуального или иного толка. Именно поэтому в подростковой среде инвективное общение популярнее, нежели во многих взрослых подгруппах.

Обратил ли читатель внимание на то, что вот уже довольно давно надписи, исполняемые подростками на заборах и стенах зданий, полностью изменили своё содержание: непристойности сперва вытеснились названиями любимых музыкальных ансамблей или жанров, а также спортивных команд («Спартак – чемпион!»), а позже и вовсе орнаментами и почеркушками самой разной степени художественности. Можно связать это изменение с возросшей свободой половых отношений, в результате чего подростку уже не надо самоутверждаться за счёт того, что он, дескать, «всё уже знает», и ему приходится искать другие пути доказывать свою мужественность.

До сравнительно недавнего времени в России можно было с уверенностью говорить, что грубая инвектива – это чисто мужской способ общения. Разумеется, за женщиной оставалось право выражать в своих словах агрессивные чувства, но исключительно своими, «не-мужскими» средствами. Б. А. Успенский цитирует мнение, записанное в Полесье: «Бабы праклинают, мужики матерацца». Использование же женщинами непристойной брани ощущалось почти повсеместно как некая измена своему половому статусу: «Баба, а матерится, как мужик».

Откуда такая разница? Одно из возможных объяснений – связь между сквернословием и степенью доминантности личности. Главный признак доминантности – право приказывать, а значит, подавлять. Принято считать, что в обществе доминируют руководитель предприятия, армейский офицер, глава семьи, в ряде ситуаций – просто мужчина. Соответственно инвектива направлена, так сказать, «сверху вниз». Обратное движение принимается как открытый вызов, стремление вызвать конфликт. Сравним у Маяковского, где царский офицер жалуется на падение нравов в армии:

Обратите внимание: собственный мат офицер считает само собой разумеющимся, нормальным способом общения с денщиком, но вот такая же реакция со стороны простонародья – это неслыханное нарушение всех правил!

Что же касается женщин, то их стремление избегать слишком резкого инвективного словоупотребления имеет как минимум два объяснения. Первое из них – меньшая, по сравнению с мужчинами, возможность социального доминирования: как правило (разумеется, знающее исключения), в ситуации общения «женщина – мужчина» социально доминирует мужчина.

Правда, сегодня ситуация довольно быстро меняется. Как показали эксперименты американских исследователей, женщины, повысившие свой статус (например, феминистки, борющиеся за равноправие с мужчинами), вместе со статусом приобретают и соответствующий инвективный словарь, попросту говоря, «ругаются, как мужики».

Второе объяснение коренится в самом мужском характере древних табу и соответствующем их словесном выражении. Общеизвестно, что обращение к табуированным словам и понятиям (в современном обществе к инвективной лексике) особенно осуждается, если имеет место в присутствии женщин и детей («Мужчина, перестаньте выражаться, тут же женщины/дети!»), не говоря уже о почти повсеместном запрете на использование инвектив самим женщинам и детям.

Так вот, полезно по этому поводу вспомнить, что в первобытном обществе именно женщины и дети, как правило, исключались из обрядов ритуальной деятельности, прежде всего тех, что были связаны с генеративным (порождающим) циклом. Присутствие на таком чисто мужском ритуале грозило женщинам и детям немедленной смертью. Равным образом запрет распространялся и на соответствующий словарь.

Можно считать, что такой запрет был оправдан. Согласно взглядам некоторых исследователей, сквернословие изначально физиологически связано с мужским полом, и если к такой лексике постоянно прибегает женщина, у неё начинают преобладать мужские гормоны, она «маскулинизируется», даже внешне приобретает некоторые мужские черты, у неё грубеет голос и так далее.

Правда, всё не так просто. Существуют и такие группы, в которых акценты направлены диаметрально противоположным образом, то есть инвектизированная речь изначально принадлежит прежде всего женщинам. Таковы, например, китайский ареал или ряд подгрупп на территории бывшей Югославии. Употребляемые женщинами инвективы в Китае с европейской точки зрения очень грубы, носят сексуальный, матерный характер и вовлекают наименование самого оппонента или его родственников обоего пола. В принципе китаянки избегают сквернословить в обществе мужчин.

Есть подобные сравнительно небольшие женские подгруппы и в развитых европейских странах. Наиболее грубыми сквернословами в Англии всегда считались базарные рыбные торговки. На Фарерских островах и мужчины не без оснований опасаются острого языка работниц рыбных фабрик.

Объяснение этому феномену видится в совершенно ином взгляде на изначальную роль инвективы в обществе, а именно – в возможности использовать инвективу не как символ социального доминирования, а, наоборот, как оружие слабых, как некое подобие компенсации за невозможность ответить обидчику более ощутимыми средствами («Не могу ударить, так хоть обругаю!»).

Именно такая ситуация прослежена на материале языка суахили, где, как было показано ранее, инвектива не характерна для тех, кому нет особой необходимости доказывать своё социальное превосходство. Женщины суахили, безусловно, стоят социально ниже мужчин, и поэтому их обращение к инвективе психологически оправданно.

Однако в последние десятилетия и во многих других ареалах наблюдается серьёзное изменение акцентов подобной «половой предпочтительности». В современной вьетнамской традиции инвектива вполне возможна во всех половых и возрастных группах, в то время как сравнительно недавно она была «привилегией» исключительно мужчин. Также и почти все опрошенные американки сквернословят вслух или про себя, то есть не отличаются в этом отношении от мужчин. Правда, большая их часть предпочитает воздерживаться от сквернословия при детях.

Большинство опрошенных американцев заявили, что сквернословие в их присутствии лиц противоположного пола не вызвало бы у них возмущения. Характерно, что шестеро из семерых, кто всё же возражал против такого поведения, были мужчины. Другими словами, сегодня в США женщины относятся к собственному сквернословию или к сквернословию мужчин в их присутствии спокойнее, чем мужчины к сквернословию женщин в такой же ситуации. Но в целом пока мужчины-американцы сквернословят в полтора раза чаще, чем женщины.

Это заметно уже на детях. По подсчётам Т. Джея, проанализировавшего 663 инвективных высказывания американских детей от одного года до десяти лет, 496 из них принадлежали мальчикам и только 167 – девочкам. Вероятнее всего, в России результаты такого опроса были бы приблизительно такими же.

Есть данные, что в письменной речи, то есть когда инвективы менее спонтанны, к инвективе чаще обращаются женщины. То есть женщины в этом плане более рассудочны.

Это последнее обстоятельство наводит на интересные размышления о разной роли брани в зависимости от пола говорящего. В большинстве случаев женская брань более агрессивна и изобретательна. Психологи и педагоги, работающие в женским тюрьмах, отмечают особую яростность и живописность женской брани. Очевидно, что если для мужчин, по крайней мере их части, брань нередко становится привычной и маловыразительной, женщина, освоившая «мужской язык», осваивает его «по-женски», очень эмоционально воспринимая буквальное содержание инвективы. Женские инвективы нередко носят творческий характер и гораздо более изощренны и даже злобны.

Позволим себе аналогию. Общеизвестно, что женский организм более чувствителен к алкоголю, чем мужской. Точно так же он болезненнее реагирует и на инвективизацию речи: эмоциональная и этическая травма матерящейся женщины явно больше, нежели у мужчины.

Сравнивая отношение к сквернословию в России и в США, можно отметить интересные различия. Об огромной популярности брани в англоязычных странах разговор ещё впереди, но здесь отметим парадоксальное влияние борьбы населения за свои гражданские права. В современной Америке гражданские права понимаются иногда предельно широко, как право делать всё, что вздумается, если это всё не посягает на права другого человека. Школьный учитель вправе остановить сквернословящего ребёнка в школьных стенах, но не имеет права требовать от него избегать брани дома: это право исключительно родителей, и соответствующее требование означало бы посягательство на их гражданские права.

В русскоязычном ареале свободное употребление любой инвективной лексики в любой половой или социальной группе ещё невозможно, но определённые послабления по половому признаку дают себя знать. Уже достаточно давно приходится говорить о том, что в малообразованных слоях общества вульгарная инвективная речь перестала считаться чисто мужским делом. Вот пример из романа В. Астафьева:

Столь же описательно, но не менее понятно переданы слова Катюши в юмористическом стихотворении И. Иртеньева:

Не стоит забывать и о принципиальной разнице между устной и письменной речью. Прежде всего по самой своей природе инвектива носит устный характер. До сих пор ряд вульгарных слов даже не имеет чёткого правила написания («говно» и «гавно», «ссать» и «сцать», «ебти» и «ети», «пёрнуть» и «пёрднуть», «ебит твою мать!» и «еби твою мать!» и др.). Появление вульгарной инвективы в письменном виде резко меняет её статус: из вырывающегося от души восклицания она превращается в нечто гораздо более долговременное, допускающее возможность остановиться, обдумать оскорбление, возможность своей реакции и так далее. Кроме того, здесь всегда присутствует ощущение нарушения табу не только автором, но и цензором, редактором и так далее, то есть вызов общественной морали звучит более резко, как бы от лица целой группы людей, вдобавок облечённых властью разрешать и запрещать.

Но это ещё не всё. Если устная речь неотъемлема от человека как биологического вида, то речь письменная очень молода и с самого начала носила священный характер, тогда будучи доступной только жрецам и писцам. Собственно, и в настоящее время эта её особенность полностью не изжита, ибо, с одной стороны, огромная часть населения земного шара полностью или функционально неграмотна, а с другой стороны – даже читающая часть населения – далеко не обязательно пишущая. Письменное слово и сегодня – нечто гораздо более значимое, чем слово устное, отчего и нарушение письменного запрета воспринимается намного острее. «Слово не воробей: вылетит, не поймаешь» – это сказано именно об устном слове. «Поймать» же письменное слово нетрудно, а отсюда и возможность судебного и иного преследования.

Весьма существенно, что в российском Уголовном кодексе есть понятие «неприличный» и нет «оскорбительный». Очевидно, что составители Кодекса считают, что это одно и то же. Однако это не так. Неприличное высказывание может быть осуществлено без единого грубого слова: например, неприлично критиковать внешность человека в его присутствии, неприлично («не приличествует») хвастаться своими действительными или мнимыми успехами и тому подобное Существует целый ряд неприличных в данном обществе поступков. Без сомнения, всякое оскорбление неприлично, но не всякое неприличие оскорбительно. Вспомним, что оскорбление прежде всего подразумевает грубое упоминание телесной функции, в первую очередь сексуальной сферы человека.

Попробуем определить, что такое «неприличная лексика». Это слова, которые в момент их опубликования считаются неприличными, недостойными того, чтобы быть напечатанными, хотя, возможно, и могущими быть произнесёнными в определённой ситуации.

Обратите внимание на осторожность этого определения. Понятие неприличного тесно связано с местом и временем употребления. «Недостойно быть напечатанным» – значит, всё-таки можно напечатать, но это будет «недостойно». Непристойная, неприличная лексика – это грубое вульгарное выражение, которым говорящий реагирует на ситуацию. Такая лексика, как правило, табуирована, запрещена для публичного употребления в силу сложившихся традиций.

А что такое «оскорбление»? Это правовая квалификация деяния, которое выражается в отрицательной оценке личности, унижающей честь и достоинство этой личности. Оскорбление уголовно наказуемо. Обязательное условие – оно должно быть выражено в неприличной, циничной форме. Если форма – «приличная», то есть человека обвинили в каком-то проступке или качестве без употребления брани, человек может обидеться, но в суд обращаться не может: факта «оскорбления» здесь нет.

Вот почему ставшее последнее время модным «оскорбление чувств верующих» – понятие неподсудное, если о почитаемом святом или священном событии говорится плохо, насмешливо или цинично, но без употребления неприличных слов.

Прежде чем начать эту главку, сделаем важную оговорку. Не будем забывать, что речь крестьянина и речь изучающего крестьянский диалект филолога – это языковые разновидности. При этом слова у них могут звучать одинаково, но не обязательно иметь то же самое значение.

Возьмём какое-нибудь почти, по нынешним временам, «невинное» слово, например «жопа». В языке филолога это, несомненно, грубое обозначение известной части тела. Употреблять его в разговоре в среде образованных и воспитанных людей, преимущественно горожан, нельзя ни под каким видом. Для крестьянина же это обычное обозначение, идёт ли речь о корове или даже о самом себе.

Правильно ли называть это слово в устах крестьянина вульгаризмом? Слово «вульгаризм» имеет отрицательный оттенок значения, это что-то неприятное, нежелательное. Но вот одна пожилая крестьянка предостерегла автора этих строк, с которым была хорошо знакома и даже, можно сказать, дружна: «Тут вода на лавке пролита, не замочи жопу-то!» Хотела ли она автора оскорбить, обидеть, унизить? Разумеется, нет. Но тогда какой же это вульгаризм в её устах? Это чисто нейтральное слово, основное средство общения, ничуть не хуже, скажем, детского «попа», протокольного «ягодицы», просторечного «задница» или давно вышедшего из употребления греческого «афедрон».

Точно то же можно повторить об употреблении слов, в литературном языке обозначающих части тела животного: «брюхо» или «морда». Они приобретают инвективный характер, только когда в конфликтной ситуации их сознательно относят к человеку, то есть в этом отношении уподобляют его животному.

Никогда не следует забывать, что взгляд лингвиста на просторечие – это взгляд извне.

Разумеется, не стоит исключать и ситуации, когда носители просторечия используют те же слова с целью именно нанести оппоненту психологический урон. Тогда та же «жопа» приобретает дополнительный унижающий смысл.

При всём при этом речь может содержать и лексику совсем другого порядка, направленную на сознательное ниспровержение этических ценностей другой социальной группы. В речи более образованных слоёв общества это могут быть, например, уничижительные названия «низших» слоёв типа «деревенщина». История языка и общества знает много слов, первоначально нейтральных, обозначающих просто тот или иной класс или социальную подгруппу, но в силу презрительного отношения со стороны высших слоёв превратившихся в оскорбления. Таковы, например, русское прилагательное «подлый», первоначально обозначавшее просто «низший», польское «chlop» («мужик, крестьянин»), превратившееся в русском употреблении в презрительное «холоп», английские «knave» и «villain», первоначально обозначавшие слугу и крестьянина, а позже оба – негодяя, и многие другие.

До сих пор мы главным образом рассматривали бранный обмен с позиций ругателя. Но ведь совершенно очевидно, что позиция оппонента никак не менее важна. В случае возникновения конфликта наступающая сторона стремится к разрешению этого конфликта за счёт моральной победы над адресатом. Если эта победа удаётся, конфликт разрешается для атакующего, но никоим образом – для атакованного.

Более того, будучи разрешённым с одного конца – атакующего, – конфликт даже усиливается с другого конца – конца адресата. В результате борьба на следующем этапе нередко, так сказать, просто меняет знаки и вспыхивает снова, порой усиливаясь. Но теперь в качестве наступающей стороны выступает бывший адресат, чья роль теперь – погашение эмоциональной атаки бывшего агрессора, её нейтрализация. Речь идёт о реакции типа «Сам такой!», «На себя погляди!», «От такого слышу!» и так далее. В английском варианте: You’re a fool! – You’re another!

Следующий обмен двух «зэчек» зафиксирован русским информантом, бывшим заключённым:

В такой ситуации не исключаются остроумные парирования, ловкие ходы и прочее. Вот пример из пьесы Э. Ростана в переводе Т. А. Щепкиной-Куперник:

Теоретически такая смена ролей может продолжаться бесконечно. Стало быть, она ведёт не к разрешению конфликта, а к его постоянному пульсированию с возможным усилением пульсации с каждой сменой ролей.

Из сказанного очевидно, что эмоции говорящего и слушающего будут обязательно несовпадающими. Оскорбляющий испытывает гнев, презрение, чувство превосходства – порознь или все разом, – а предполагает вызвать в объекте оскорбления чувство вины, унижения, стыда, страха и так далее.

А со стороны оскорбляемого эмоции, естественно, будут совсем другими. Одно и то же обращение, адресованное разным людям и в разных ситуациях, может произвести самый разный эффект, вплоть до противоположного. Всё может зависеть от особенностей оскорбляемого, его социальных, возрастных, половых, религиозных и прочих особенностей. Даже один и тот же человек в разное время может воспринять один и тот же текст по-разному.

В плане восприятия полезно различать убедительность и эффективность сказанного. Дело в том, что они необязательно совпадают. Многое зависит от установки адресата, который решает, какую информацию он воспримет, а какую опустит. При панибратском отношении инвективная насыщенность воспринимается облегчённо и не обязательно слишком убедительно. То есть здесь действует так называемый критерий существенности. Иной раз слово, до сих пор звучащее оскорбительно, может быть воспринято чуть ли не как комплимент. Сравним у А. Блока:

Писатель Варлам Шаламов, с его жутким тюремным опытом, рассказывает об истории возникновения воровской клички «сука»:

А вот цитата из книги С. Снегова «Язык, который ненавидит»:

Какая инвектива производит большее впечатление: та, где обвинение оппонента основывается на реальных фактах, или та, буквальный смысл которой заведомо игнорируется обоими участниками разговора?

Другими словами, что оскорбительнее: назвать «выблядком» человека с действительно сомнительным происхождением или того, чья родословная безупречна, но кто просто вызывает негативные эмоции? В тех подгруппах, где резкая и вульгарная инвектива – распространённое оружие, оскорбительная констатация реального факта произведёт меньшее впечатление: надо думать, рождённый вне брака человек мог слышать это в свой адрес не один раз и морально готов к повторению. Подобным же образом в местах лишения свободы презираемый пассивный гомосексуал воспримет соответствующее обвинение намного покорнее, чем человек, к которому оно не имеет буквального отношения. В последнем случае даже намёк на такую особенность человека может иметь кровавый исход.

Напротив, в той подгруппе, где вульгарные инвективы редки и предпочитаются более утончённые вербальные средства, обращение к грубой бессмысленной брани может привести разве что к потере лица бранящегося и не произвести желаемого эффекта. В то время как реальный, болезненно переживаемый недостаток (осуждаемое происхождение, физический недостаток и тому подобное) способны вызвать очень резкую реакцию.

Английское слово «Cat!» («кошка»), обращённое к женщине, сохраняет отрицательные оттенки отношения к этому животному и поэтому звучит очень обидно, даже хуже, чем «Swine!» («свинья»). Обращённое же к мужчине, «Cat!» воспринимается гораздо мягче, нередко и просто положительно (вероятно, что-нибудь вроде русского «мачо»). «Pig!» («свинья») по-английски звучит очень грубо, независимо от пола адресата, потому что здесь проступает отношение к свинье как к грязному и похотливому животному. Русское «Жеребец!» в адрес мужчины может звучать даже комплиментарно, особенно если имеются в виду его сексуальные возможности, но «Кобель!», пожалуй, будет восприниматься только поносительно. «Кобыла!» и тем более «Сука!» в адрес женщины комплиментом не могут стать ни под каким видом.

Однако не следует забывать, что некоторые инвективы носят исключительно оскорбительный характер, вовсе не обладая образностью. Старое образное значение может выветриться, но вместо него может появиться другое, усиливающее впечатление за счёт нарушения очень сильного табу.

Иногда усиление воздействия инвективы происходит просто за счёт декларации вражды. Для такой декларации не имеет значения буквальный смысл предъявляемого обвинения. В таком случае любая инвектива означает только «Я тебя ненавижу!».

Можно объяснить подобное словоупотребление его происхождением из ранней детской и подростковой стадии усвоения бранного языка, когда буквальное значение ещё не анализируется. Прекрасно усваивается функция бранного слова, но не прямой смысл, ещё не доступный ребёнку или подростку. Сравните детское «Дурак!» в адрес любого не понравившегося человека, абсолютно безотносительно к его умственным способностям. Вот яркие примеры, зафиксированные в адрес европейца или вообще человека с европейскими чертами лица у детей Самоа: «У тебя глаза, как у китайца!» или оскорбления детьми друг друга: «А твоя мать ест китайских тараканов!».

Выше уже вскользь отмечалось, что истоки инвективного общения следует искать в предыстории человеческого общества, то есть в животном мире.

Разумеется, проводить прямые аналогии между соответствующим поведением человека и животных было бы неосторожно. Однако и пренебрегать ими вряд ли разумно. Вот что пишет известный русской этолог Н. А. Тих:

С этим заявлением нельзя не согласиться. Сходство поведения человека и высших животных помогает объяснить некоторые тайные человеческие желания, фантазии и сновидения, невротические и психологические отклонения и так далее.

Легче всего параллели «человек – животное» обнаруживаются, когда речь идёт об угрозах животных друг другу во время образования брачных пар. Такие угрозы чрезвычайно напоминают инвективную агрессию человека с целью снижения статуса оппонента. Общеизвестны так называемые «сражения» самцов животных самых разнообразных видов, заключающихся главным образом во взаимных угрозах с помощью средств, находящихся в распоряжении данного вида: птицы взъерошивают перья, аквариумные рыбки меняют цвет, животные стучат лапами, молотят хвостами, направляют рога на противника и, конечно, издают угрожающие звуки. Важно, что за всем этим часто не следует серьёзной атаки, имеющей в виду членовредительство: в результате простой демонстрации силы более слабый противник видит преимущества оппонента и благоразумно удаляется.

Существенно, что такое поведение – «перебранка» животных без намеренного серьёзного физического воздействия на противника – необязательно связано с каким-то одним определённым элементом жизненного цикла. Можно часто наблюдать, как во время выгуливания собак животные, завидев друг друга, с лаем рвутся с поводков, желая разорвать оппонента, но как только хозяева снимают поводки, начинают мирно обнюхиваться. Даже вне, скажем, брачного периода такое поведение может носить характер постоянных взаимоотношений. Яркий пример можно найти у основателя науки этологии Конрада Лоренца. Вот забавный эпизод, где учёный описывает поведение своего пса:

Отметим здесь важное обстоятельство, которое пригодится нам в дальнейшем изложении. Агрессивность животных может быть тесно связана с положительными эмоциями. Так, у самцов обезьян как вспышки агрессии, так и испытываемое наслаждение могут привести к одному и тому же половому рефлексу – эрекции полового члена. Выражаясь словами уже известной нам Н. С. Тих, процесс возбуждения носит генерализованный характер. Две противоположные эмоции вызывают одну и ту же реакцию. И не только у обезьян: есть сведения, что у американских лётчиков во время бомбардировки вьетнамских деревень тоже возникала эрекция.

Но при всех подобных поразительных сходствах не стоит чрезмерно обобщать: «перебранка» животных и инвективная стратегия человека всё-таки совпадают не полностью.

Прежде всего отметим тот очевидный факт, что инвектива человека построена на словесном выражении эмоций, недоступном животным. Не менее важно, что инвективное общение основано на нарушении человеческих табу, полностью отсутствующем у братьев наших меньших. А как уже было отмечено, одной из самых характерных особенностей человеческой инвективы является шокирующее ощущение запрета, разделяемое как адресатом, так и самим говорящим.

Общим у человека и животного, таким образом, оказывается прежде всего чисто практическая задача инвективы: выразить неприязнь и уже одним этим заявить о своём доминирующем положении.

Поговорим теперь подробнее о бранных выражениях, используемых, главным образом, в качестве своеобразных «флагов расцвечивания». Вероятно, не существует национальных культур, исключающих восклицания типа «Чёрт побери!», «Зараза!», «Мать-перемать!» и подобных им, вплоть до наиболее вульгарных случаев. Выше уже объяснялось, зачем они нужны.

Однако культур, широко использующих инвективы в такой функции, сравнительно немного. Правда, это в значительной части – культуры очень многочисленных народов. К ним относятся, например, все англоязычные, итальянская, вьетнамская, китайская, русская и некоторые другие.

Особенно характерен в этом отношении американский военный жаргон, где, например, вульгарные эпитеты «fucking» и «goddamn» сопровождают речь чуть ли не в любой ситуации и отнюдь не ограничены какими бы то ни было рамками или воинским рангом. Вот речь армейского офицера из романа Норманна Мейлера (из цензурных соображений «fucking» автор заменил на «fugging»):

В приблизительном переложении на русский:

Одно из главных отличий от прочих использований бранных слов – безадресность. В их задачу не входит кого-либо оскорбить.

Вот ряд примеров таких бранных восклицаний из разных языков:

Некоторые из этих восклицаний носят вполне «салонный» характер типа русского «Ах ты, господи!» или «Тьфу ты!», другие – исключительно непристойны.

Есть восклицания, построенные на неожиданно звучащих словах и сочетаниях, в которых непристойности нет вовсе, как нет и обычного смысла. Поскольку в вышеприведённых примерах смысла тоже немного, их вполне можно перечислять в одном ряду: подлинное абсолютно непристойное значение французского «con» давно забыто и звучит с той же эмоцией, что литовские «Zali a ruta!» («зелёная трава»), «Sakés nugaroj!» («вилы в спину»), «Bléka!» («железяка») и др.

Шведские восклицания едва ли не занятнее. Часть из них использует числительные: «Vad sjutton?» («Что за семнадцать?», «Vad katten?» («Что за кот?»), «Himmel och pankaka!» («Небо и блины!»). А вот «För fan!» («Клянусь дьяволом!») – очень сильное восклицание, близкое к русскому мату.

Предпочтение в речи тех или иных из подобных восклицаний очень сильно зависит от пола, возраста, уровня образования, социального положения говорящего.

Пример из российской печати:

Примеры из русского ареала, два примеры из произведений В. Астафьева:

Иной раз «детонирующая запятая» создаётся за счёт урезывания вульгаризма: из него выбрасывается какой-то элемент, что обессмысливает восклицание, снимает точную адресность, но сохраняет или увеличивает его «взрывчатую силу». Для этой цели снимаются, например, притяжательные местоимения. В русском варианте это выглядело бы как «Ёб мать!» вместо «Ёб твою мать!»

О природе русского мата мы ещё поговорим, но здесь скажем лишь, что сегодня он ощущается как исключительно непристойная инвектива, но преимущественно междометного, восклицательного характера. Буквальный перевод его на другие языки абсолютно неприемлем, ибо в некоторых культурах (например, кавказских) подобное поношение матери – неслыханное, чудовищное оскорбление. Сравним в этом связи остроумное обыгрывание такой ситуации у В. Высоцкого, где герой встречается, правда, не с кавказцами, а с инопланетянами:

Точно так же было бы стыдно носителю кавказской культуры, если бы он перевёл русский мат на свой язык и в таком переводе его «озвучил». Произнесение же русского мата по-русски не кажется ему таким грубым, в его понимании это просто «детонирующая запятая», «табу-сема», которую полезно вставить в речь на его собственном языке.

Дело в том, что, как отмечают психологи, эмоциональное восприятие слова на иностранном языке, как правило, гораздо слабее, чем на родном. Выше уже отмечалось, что русское слово «лимон», произнесённое русским, вызывает у него более сильное слюноотделение, чем им же произнсённое английское «lemon». Точно так же воспитанному русскому гораздо легче произнести в обществе английское «fuck», чем «ебаться».

Междометный характер брани приводит к тому, что самое бессмысленное сочетание или слово может быть воспринято как инвектива – в силу бессмысленности или малого смысла даже привычной инвективы. У Гоголя:

Из газетного очерка:

Иногда сокращение инвективы уменьшает её вульгарность, а иногда, наоборот, усиливает. В русском варианте усечённая инвектива «Твою мать!» или просто «Мать!» звучит значительно мягче, чем произнесённая полностью, включая вульгарный глагол. Именно на этом построена шутка, в которой лозунг «Берегите природу, вашу мать!» начальство требует переделать из-за очевидной ассоциации с матом, в результате чего появляется «улучшенный» вариант «Берегите природу, мать вашу!»

В испанском варианте матерная инвектива «Tu madre…» произносится тоже без упоминания непристойного глагола, но зато называется мать и делается определённое движение головой, которое вынуждает слушателя самого мысленно докончить оскорбление в свой адрес (адрес своей матери).

В английском языке аналогичные сокращения «You mother!» Или «Oh mother!» (вместо «You motherfucker!») тоже значительно мягче, тем более что в первом примере сознательно искажается и грамматика: в таком усечённом виде надо было бы говорить «your mother»!

Иногда вульгарный характер англоязычного словосочетания маскируется с помощью просторечных форм: «I don’t know them mothers!» вместо «I don’t know those motherfuckers!»

Это слегка напоминает русский вариант «Мать твою ети!», где «ети» устаревшая и плохо опознаваемая форма от «ебти».

Тем более невинно выглядит такая идиома, сексуальный смысл которой давно утрачен и не всегда ясен самому бранящемуся. Такова «Уши твоей матери!» южноафриканской народности коса. Скорее всего, здесь подразумевается, что оскорбляющий имел возможность договариваться с матерью своего противника насчёт любовной встречи. В языке коса это сильное оскорбление.

Так называемые слова-паразиты – это слова или «чуждые звуки», которыми человек во время разговора заполняет неизбежно возникающие паузы: различные «вот», «значит», «э-э-э» и др. Речь они не украшают, в обильном употреблении могут раздражать, но всё же бывают по-своему необходимы. Так что паразитами их можно называть с оговоркой, просто в силу их бессмысленности.

Выше уже неоднократно упоминались инвективные «детонирующие запятые», выполняющие ту же роль слов-паразитов, но с важной особенностью – они несравненно более эмоциональны. Сравните: «Иду я, значит, вчера по улице и, это, не смотрю по сторонам, как вдруг, э-э-э, меня кто-то окликает…» и «Иду я, блядь, вчера по улице и ни хера по сторонам не смотрю, и вдруг меня, етит твою мать, кто-то зовёт».

Взволнованный человек может не найти нужных слов, которые были бы достаточно информативны и выразительны. Поэтому происходит своеобразное разделение труда, когда одни слова сообщают информацию, а другие делают эту информацию более эмоционально насыщенной.

Это хорошо демонстрирует известное сатирическое стихотворение, написанное в виде доноса от имени малограмотного пенсионера:

Пример из рассказа Александра Кабакова «Бабилон»:

Нечто отдалённо подобное можно увидеть в обычной практике японского литературного языка, где частица «кана», часто добавляемая к существительному, прилагательному или глаголу, выражает только эмоцию восхищения, одобрения, печали или радости. В европейских языках этой частице иногда соответствует просто восклицательный знак.

Одно из главных достоинств таких восклицаний заключается в их крайней многозначности, в возможности выразить практически всё что угодно при минимуме лексических средств. Один и тот же корень в состоянии передать то, что в обычном языке требует очень богатого словаря и хорошей техники общения. Знаменитый психолог Л. С. Выготский цитирует эпизод, рассказанный Ф. М. Достоевским:

Сравним также анекдот, в котором на собрании дворник говорит:

В другом известном анекдоте сельский житель, впервые побывавший в Москве, описывает односельчанам фейерверк:

А вот озорная реплика актёра В. Фёдорова, написанная за полтора года до принятия нового гимна России:

Пример использования «восхищённого мата»:

Начнём с того, что всё на свете предстаёт перед нами либо как нечто положительное, либо отрицательное, либо нечто нейтральное. Для изучаемой нами темы важно, что в зависимости от контекста предмет, явление и так далее могут самым решительным образом поменять свой знак. То, что сегодня выглядит как что-то плохое, завтра может вдруг стать хорошим, и наоборот.

Продемонстрируем это на примерах. Бранное слово «сволочь», казалось бы, никак не может служить комплиментом. Пример из газетного очерка:

Из воспоминаний Мариса Лиепы:

Или вот ещё похожая пара. Первый пример – из А. П. Чехова:

Из произведения Ю. Семёнова:

Как видим, в последнем примере собеседник Ванта почувствовал отрицательный знак восклицания «Скотина!» («Зачем так грубо?»), но одновременно понял, что это – пример панибратской добродушной грубости («улыбнулся Петерис»). Его мнение подтверждает дальнейшими словами и сам автор восклицания («люблю его», «добро», «без зла»).

Называя своего героя «Идиот», Достоевский меньше всего хотел отозваться о нём оскорбительно. То же самое можно увидеть в заголовке стихотворения Есенина «Сукин сын».

Очень точно описывает подобное словоупотребление американский лингвист Wilson. Его пример (в нашем переводе):

Немного отличается от вышеприведённого пример из грузинского языка «Sen qverebs venacvale», что в буквальном смысле означает «Я хотел бы быть твоими яйцами!», но по мнению журнала Maledicta, равносильно «Я обожаю твои яйца! – и может использоваться как выражение восхищения или как ласкательное обращение родителя к сыну.

В американской практике возможны употребления в подобном смысле и гораздо более грубых инвектив, вроде «motherfucker», «bitch» и других.

Особо следует подчеркнуть, что при желании выразить дружеское расположение с помощью грубости, абсолютно необходимо соблюдение важного условия: произносить фразу необходимо доброжелательным тоном и предпочтительно с улыбкой. В противном случае возможно драматическое непонимание.

Такое объединение в одном высказывании положительного и отрицательного значения слова можно обнаружить и в словах, не являющихся, строго говоря, инвективами. Слово «чёрт», например, обозначает «врага рода человеческого», но одновременно ассоциируется с такими положительными качествами, как ловкость, умелость, трудолюбие. У писателя Феликса Кривина:

В этом последнем примере отрицательное и положительное значения не взаимоисключают, а взаимодополняют друг друга.

Следующие примеры несколько иного рода. Здесь первоначальное отрицательное значение вытесняется почти (но не полностью) бесспорно положительным. Речь идёт о слове (понятии), по-разному воспринимаемом разными классами или группами. То, что выглядит как обзывание для одного слоя общества, может звучать комплиментом для другого. Во Франции XVIII века аристократы презрительно называли повстанцев «sansculottes», «голоштанниками». Вопреки ожиданиям, эти самые «санкюлоты» согласились с таким наименованием и превратили его в положительное: да, мы голоштанники, которые собираются повесить всех аристократов на фонарях!

Примерно то же произошло с голландским «geuzen» («нищие): в XVI веке во время борьбы Нидерландов за независимость от Испании испанцы называли нищими повстанцев, а те гордо именовали себя «гёзами». В наше время такие слова как «коммунист», «большевик», «негр» тоже могут восприниматься с разными знаками. В последнее время в современной России, раздираемой противоречиями, разными лагерями противоположным образом воспринимаются «либералы» и «патриоты». В националистических кругах можно с гордостью причислить себя к «чёрной сотне».

Читаем у В. Астафьева:

Лингвист Х. Касарес цитирует испанское стихотворение XVIII века:

Скорее всего, к этой же группе можно отнести пример, когда афроамериканец говорит своей знакомой: «Baby, you look bad!» (дословно: «Милочка, ты отвратительно выглядишь!»), имея в виду комплимент, а отнюдь не огорчительную информацию. Здесь дело в реакции чернокожего населения на расистские мнения о том, что такое «bad nigger» (плохой негр) и «good nigger» (хороший негр). В изданном в США словаре афроамериканского жаргона сочетание «bad nigger» расшифровывается как «чёрный, который отказывается от покорности или который отвергает условия бедности и угнетения, навязываемые ему обществом». (Кстати, «nigger» – «ниггер» – само по себе оскорбительное наименование чернокожих, вроде «жид» о евреях). В том же словаре «bad talk» означает «революционные или радикальные идеи». На афроамериканском жаргоне фраза «You sho got on some bad shit», то есть дословно что-то вроде «Ну и дерьмо же на тебе надето!», следует понимать как восхищённое «Ты шикарно одета!»

Добавим к этому, что такая трактовка «bad» разделяется сегодня и белым населением. Белый американец может восхищённо воскликнуть о понравившемуся ему событии: «That was bad!» (Правда, при этом «bad» следует растянуть: baaad!). Точно так же русский может с таким же восхищением отозваться об искусном спортсмене или артисте: «Мошенник!» или даже «Сука!» Существенная разница в том, что в американском случае перед нами официально, словарно зарегистрированное значение слова.

Тем не менее, можно ли сказать, что в подобных случаях отрицательное значение полностью меняется на положительное? Сравните два примера.

Из А. Островского:

Из Н. Гоголя:

Как видим, оба эти обращения выражают примерно одну и ту же эмоцию – восхищение, однако делают они это совершенно по-разному. В случае «героя» всё проще: «герой» – это человек, совершивший что-то очень хорошее. Со «старым собакой» дело обстоит иначе. Обращение «Собака!» имеет, как правило, бранную функцию, а восхищенное «Старый собака!» имеет сниженную просторечную окраску, то есть сохраняет оба знака – положительный и отрицательный. Остап, конечно, отцом восхищается, но отмечает и его хитрость, желание притвориться невеждой.

Вот пример с противоположной направленностью, то есть когда слово вроде бы ласкательное, а на деле звучит угрожающе.

Из М. Горького:

Ещё сложнее примеры подобные вот этому, из Д. Гранина:

Трудное положение милиционера понять легко: вне ситуации словечко «дуся» воспринимается с подозрением, но не более того: вы можете считать его «идиотским» или «ядовитым», но «…и придраться нельзя, и в протокол занести неудобно», ибо невозможно одновременно занести в протокол ситуацию, в которой говорящий это слово употребил.

В подобных случаях известный лингвист В. И. Шаховский предлагает говорить о «наведённых семах», то есть оттенках смысла, появляющихся в определённом контексте. В диснеевском фильме «Аладдин» влюблённая принцесса в ответ на всевозможные обвинения в адрес любимого восторженно произносит только его имя: «Аладдин!», то есть «наводит» положительный оттенок смысла на имя, которое не вызвало бы особой эмоции у другой, незаинтересованной девушки.

Выше уже отмечались самые разнообразные функции инвективы. Но их гораздо больше. Попробуем составить их список. Но будем при этом помнить, что он, во-первых, всё равно будет неполным, а во-вторых, часть этих функций можно объединить, просто в таком виде он представляется удобным для изложения в популярном очерке.

С. Максимов отмечает, что, как правило, такие перебранки были частью устоявшегося ритуала, который всегда начинался именно с брани, откуда слово «брань» и стало позже означать не только ругань, но и просто сражение, которое за бранью последовало. Отметим здесь важное наблюдение Максимова: он предлагает различать два слова: «ругаться» и «браниться». «Браниться, – пишет он, – то есть в ссоре перекоряться бранными словами, по народным понятиям, не так худо и зазорно, как ругаться, то есть бесчестить на словах, подвергать полному поруганию, смеяться над беззащитным, попирать его ногами».

За бранью, собственно, прямого сражения могло и не последовать, то есть поношения было достаточно для самоудовлетворения враждующих Вот как у уже известных нам неваров:

Пусть читатель не думает, что его предки сильно отличались от тех же жителей Катманду. Максимов сообщает, что, к примеру, стычки новгородцев с суздальцами проходили по примерно тому же сценарию: обе стороны экономически сильно зависели друг от друга и понимали, что ссориться по-настоящему себе дороже. Поэтому время от времени они собирали войска, которые досыта поносили противную сторону, после чего мирно расходились по домам.

Но это всё-таки давние времена. А вот цитата из газеты «Аргументы и факты» за 1993 год. Речь идёт о грузино-абхазском конфликте:

Как видим, для того, чтобы дело дошло до перестрелки, врагам понадобилась длительная «бранная подготовка».

Рассматривая функции инвективного словаря, нельзя не заметить их неодинаковую значимость. Одни из них, определяя самую сущность инвективного общения, присутствуют чуть ли не в каждом случае, в комбинации с менее существенными. Другие функции возможны только изредка, в особых ситуациях.

Характерно, что функции, исключительно важные столетия тому назад, сегодня могут стать малосущественными или вовсе сойти на нет.

Заметно утратила свои позиции «инвективная дуэль». В своём первозданном виде она фиксируется сегодня главным образом у отсталых племён Азии и Африки. Однако очевидно её родство с «инвективой как искусством», а эта последняя процветает в некоторых социальных подгруппах, прежде всего в криминальных. Правда, похоже, что в русской традиции дело скорее ограничивается заучиванием наизусть длинного ряда непристойностей, чем действительно творческим подходом, характерным для прошлого.

Перерождаются и некоторые другие функции. Такова традиция поношения, которая помогает двум армиям или враждебным группировкам довести себя до требуемого возбуждения. Прямые устные поношения двух противоборствующих сторон сегодня менее популярны, однако предшествующая войне кампания обливания грязью противоположной стороны с помощью средств массовой информации – обычная практика в самых цивилизованных обществах. Соответствующие примеры легко встретить в современном Интернете. Или в телевизоре.

Некоторые функции инвективы появляются на довольно короткое время, например, инвектива как символ сочувствия угнетённым классам.

Безусловно, уменьшилась роль инвективы как оберега. Однако на бессознательном уровне восприятие непристойностей или непристойного поведения с этой целью возможно и сегодня.

Божба, упоминание нечистой силы и тому подобное приобрели в основном междометный характер. Однако требование религии не упоминать имени Господа всуе свидетельствует о том, что даже такие мягкие выражения, как «Ну тебя к богу!» и даже «Ей-богу!» нельзя безоговорочно считать чистыми междометиями. Сравним у Мандельштама:

В некоторых национальных культурах заметно сократилась роль инвективы как средства демонстрации половой принадлежности. Попросту говоря, женщины начинают сквернословить, не уступая мужчинам. Из газет:

Даже учитывая, что автор несколько сгустил краски (всё-таки о подобной «норме» говорить пока рано), следует отметить, что и в самом деле такое поведение женщин и детей начинает шокировать всё меньше и меньше.

Нечто подобное отмечается в англоязычных культурах и некоторых других. Можно предположить, что этому в немалой степени содействует общее сокращение рождаемости и отрицательное отношение общества к многодетности в развитых странах: такое изменение общественной морали уравнивает женщин и мужчин в том смысле, что женщинам теперь труднее утвердить свою женскую природу.

Охранительная функция инвективы в своём первозданном виде, безусловно, вышла из употребления в большинстве национальных культур. Однако и здесь всё не так просто: общеизвестно, что здоровая критика всегда способствует развитию, совершенствованию явления, а не его гибели. Можно считать, что эта функция всё же сохранилась, хоть и в изменённом виде. Именно поэтому западноевропейские политические деятели нередко предпочитают не обижаться даже на очень злые карикатуры или анекдоты, направленные против них. Их главное пожелание редакторам газет и журналов: «Пишите что угодно, только, главное, не переврите мою фамилию!» редакторы, в большинстве, именно так и поступают, правда, грубая инвектива в таких случаях редка.

Функция инвективы, о которой можно говорить как о «набирающей очки» – междометная. Инвективизация речи увеличивается, в результате резкость инвективы стирается, девальвируется, а значит, она превращается в междометие, эмоционально насыщенное восклицание.

Выше были перечислены особенности инвективного словоупотребления, которые делают его необходимой частью человеческого общения. Означает ли это, что перед нами исключительно положительное явление, и все возражения против него беспочвенны? Разумеется, нет, отрицательных черт здесь более чем достаточно. Поэтому согласимся, что перед нами комплексный и многозначный феномен, требующий серьёзного изучения.

Необходимо прежде всего ответить на вопрос, желательно ли в принципе переводить наши агрессивные желания в их словесный вариант. Очевидно, что ответ может быть только положительным. Вот что было написано более ста лет назад в одном английском медицинском журнале:

Согласимся с автором этого остроумного наблюдения: оно, конечно, неприятно, если вас обругают, но если вам предстоит выбор между быть обруганным или получить по голове обломком кирпича, ваш выбор можно с уверенностью предсказать. У нас, кстати, есть старинная пословица: «Бранятся, на мир слова оставляют». Здесь, как видим, слово «брань» использовано в своём прежнем значении побоища («поле брани»), а «слова» подразумеваются бранные. Имеется в виду, что бранные слова уместны во время «мира», то есть отсутствии физической агрессии. В современном выражении эта пословица означает примерно следующее: «Когда воюют, не до разговоров, а в мирное время вражда выражается словесно».

В то же время социальная значимость инвективы не ограничивается только ролью относительно безопасного заменителя физического воздействия на оппонента. Большинство наиболее резких инвектив представляет собой наименования предметов и действий, объективное существование которых вынуждает упоминать их или обсуждать.

Таким образом, создаётся парадоксальная ситуация: с одной стороны, жизнь требует обсуждения определённых проблем, связанных с функциями человеческого организма, но с другой – все соответствующие понятия жёстко табуируются.

Выход находится в остроумном использовании возможности своеобразного раздвоения определённых понятий на священную и обыденную ипостаси. В языке это существование двух или более имён для одного и того же понятия с разделением функций каждого имени, то есть как существование отдельного имени для священного аспекта понятия и отдельно – для обыденного.

В результате возникает возможность упоминать табуированные органы, действия и выделения в общении с родными, врачом, в специальной литературе, не опасаясь нарушить общепринятые табу, поскольку для нарушения этих табу существуют другие, «неприличные» названия для тех же самых понятий. Инвективы играют здесь роль, если можно так выразиться, мусоросборника, своеобразного ассенизатора. Другое слово, обозначающее то же самое, как бы очищается от запретного смысла, в силу чего может произноситься относительно спокойно, не вызывая неудовольствия общества, как медицинское, педагогическое, просто бытовое понятие.

Сказать врачу «У меня болит хуй» нельзя, потому что это слово, хотя и употреблено здесь, по всей видимости, без желания оскорбить, понизить статус врача и так далее, немедленно вызывает инвективные, оскорбительные ассоциации, ощущение грубости, вульгарности, нецензурности. Совсем другое дело, если вместо этого слова прозвучит «половой орган», «член» или «пенис». В силу того, что сам предмет – интимный, эти слова тоже запрещены в большом количестве ситуаций (например, в светской беседе), но запрет этот куда менее сильный, а в ряде ситуаций (например, в кабинете врача) он снимается полностью.

Если же человек не владеет «вежливой» частью соответствующего словаря, могут создаваться ситуации, когда коммуникация просто невозможна. В этой связи в специальной литературе неоднократно приводился анекдотический случай с английским солдатом викторианских времён, которого дама из высших слоёв общества спросила, куда он получил ранение. Следует помнить, что это были очень ханжеские времена. И, поскольку рана была в ягодицу, а солдат, по-видимому, знал только вульгарный вариант названия этой части тела, он замялся и ответил: «Простите, мадам, я не знаю. Я никогда не изучал латынь».

В этой связи вспоминается известная шутка: в ответ на запрет произносить слово «жопа», потому что такого слова в (приличном) языке нет, человек недоумённо восклицает: «Как это так? Жопа есть, а слова нет?!»

Зададимся вопросом: что бы случилось, если бы из языка вдруг исчезли все запрещённые слова, не оставив адекватной замены, и остались бы только всякие там «ягодицы», «пенисы» и «тестикулы»? То есть осталась бы только возможность называть интимные части тела исключительно литературными именами? Ситуация абсолютно нереальная: соответствующие понятия могут существовать только парами, в литературном и вульгарном виде, потому что, как мы видели, у каждого члена пары – свои задачи, которые он делегировать никому не может. И случись такая беда, «культурное» или научное слово немедленно «загрязнилось» бы, приобрело все признаки непристойного, а для пристойной пары ему пришлось бы искать новое слово. Собственно, так уже и случилось в древности, где «загрязнилось слово «хуй», которое до этого буквально означало только «хвоя», то есть нечто колкое. Та же картина с английским «prick», только оно сегодня сразу обозначает в литературном языке «колоть», а в жаргоне ещё и мужской орган.

Другой вопрос, что расщепление понятия надвое – это, конечно, выход из положения, но одновременно и компромисс, а компромиссы, мы знаем, полностью удовлетворить никого не могут. Поэтому языку приходится изворачиваться, искать ещё какие-нибудь способы выразить нужное. Появляются уже не пары, а многочисленные названия одного и того же предмета.

Дело осложняется ещё и тем, что «вежливая», литературная замена всё-таки называет тот же интимный предмет, который человек привык называть неприличным словом. Как ни называй этот предмет, всё равно за ним шлейфом тянется ощущение неприличности, непристойности, вульгарности. Яркий пример – бесконечный ряд названий помещения, где люди отправляют свои естественные надобности. Как только его не называли, только чтобы избежать вульгарного существительного или глагола! «Отхожее место», «нужник», даже «несессариум», то есть нечто, без чего нельзя обойтись. Во времена торжества в России французского языка употреблялось слово «sortir», обозначавшее всего-навсего «выйти» (например, разрешение гимназистке выйти из класса). «Уборная» – это где люди якобы просто приводят себя в порядок, «убираются»; вспомните «актёрская уборная». Ну и, разумеется, «туалет», хотя первое значение этого слова тоже совершенно другое. И что же? Достаточно быстро «несессариум» просто забылся, а «нужник» или «сортир» загрязнились и ушли из литературного языка. «Туалет» пока ещё держится на грани, но на дверях соответствующего заведения чаще пишут «мужская/женская комната», а то и вовсе изображают мужской и женский силуэты.

Английский язык более бесцеремонен: соответствующее учреждение в американской армии носит официальное (!) название «shit-house» (в России это, вероятно, была бы какая-нибудь «сральня»).

Итак, инвектива социально полезна, во-первых, как более цивилизованный по сравнению с физической атакой способ выражения агрессии, а во-вторых – как некий «ассенизатор» понятий. Нельзя также забывать интегрирующую, объединяющую роль инвективы, сходную с той, какую играют, например, некоторые особенности произношения выпускников престижных британских университетов, с помощью которых они без труда выделяют друг друга даже спустя много лет после окончания учебного заведения.

Но инвективизация речи одной социальной группы одновременно обособляет её, противопоставляя её другим, избегающим инвектив или предпочитающим другие инвективы. Создание «корпоративного духа» может рассматриваться, таким образом, диалектически как объединяющий и разъединяющий фактор.

К числу положительных качеств инвективного общения можно отнести определённую критичность, как и всякая критичность, небесполезную для общества. Однако очевидно, что в данном случае критичность явно направлена на разрушительные цели. Цинизм и отрицание общепринятых ценностей, выражающиеся в вызывающем нарушении сильных табу, не сопровождающиеся хоть какой-нибудь положительной программой, никак не содействуют прогрессу общества.

Одно из существенных тактических достоинств инвективы – известный выигрыш времени. Даже в случае непроизвольного междометного восклицания, не говоря уже о сознательном обращении к такому способу общения, инвектива как бы даёт субъекту отсрочку для выбора наиболее перспективной тактики.

Не следует также забывать, что существуют люди, для которых снятие запретов уже представляет собой подобие интимности: инвективный конфликт может подсознательно рассматриваться как пусть уродливый, но суррогат близости. Со стороны это может показаться странным, но если задуматься: что лучше, месяц жить рядом и не разговаривать и копить в себе злобу и раздражение, или вдребезги поругаться? Конечно, «оба хуже», но всё же, всё же… Можно рассматривать брань как неосознанно желательный коммуникативный инструмент, парадоксальным образом превращающий орудие отталкивания и декларирования вражды ещё и в орудие некоторого сближения.

Отрицать в двух последних случаях определённый положительный смысл обращения к инвективе нельзя. Однако эти и любые другие случаи инвективизации речи необходимо рассматривать в двойном аспекте и как непосредственный и как окончательный, долгосрочный эффект. В погоне за немедленным облегчением человек обращается к инвективе и это облегчение получает. Таким образом, как индивид он остаётся в тактическом выигрыше, что и обеспечивает популярность такого способа общения.

Однако в конечном, стратегическом счёте он даже как индивид определённо проигрывает, закрепляя в своей модели поведения разрушительные моменты, далеко не безобидные для его собственной личности. Получаемое грубо чувственное удовлетворение в конечном счёте приводит к нанесению самому себе морального психологического ущерба.

Ещё одна причина того, почему инвективу нельзя зачислять в психологические союзники человека – это её крайняя неточность. Задача инвективы в ситуации эмоционального конфликта – просто оглушить, ошеломить в надежде, что адресат не сможет в результате оказать сопротивление. Как уже отмечалось, такое оглушение работает в обе стороны, поражая и самого инвектанта. Это как попытка отравить врага газовой атакой, не надев на себя противогаз. В результате инвективной атаки атакующий испытывает понижение собственной самооценки, даже если ему самому кажется, что дело обстоит противоположным образом. Сквернослов живёт в мире перевёрнутых представлений, точно так же, как и его оппонент.

Кроме того, полезно помнить, что в ходе ссоры первоначальная цель (например, выяснение истины) вполне может утратиться, и, таким образом, брань может начать преследовать совсем другую задачу: например, побольнее уязвить противника, и всё сводится просто к перечислению чужих пороков и недостатков. Переживание, таким образом, движется не по тому каналу, на который рассчитывали говорящие. Д. С. Лихачёв называет эту ситуацию тупиком:

Вдумаемся в эти точные слова. Обращение к инвективе есть признание говорящим своего психологического банкротства, капитуляция перед ситуацией вместо овладения ею.

Очевидно, что такая противоречивость самой ситуации инвективы приводит к тому, что на протяжении неопределённо долгого времени общество будет ожесточённо бороться с инвективизацией речи, с одной стороны, справедливо усматривая в инвективе серьёзную опасность своему благополучию, а с другой – подсознательно ощущая, что вовсе без инвектив оно тоже не может нормально функционировать.

Борьба с инвективным словоупотреблением необходима и желательна, и общепринятые формы этой борьбы – общественное осуждение, кампании против сквернословия в прессе, цензурные ограничения, соблюдение соответствующих законодательных актов – оказывают определённый сдерживающий эффект. Вместе с тем из сказанного выше вытекает, что такая борьба принципиально не может закончиться полной победой, отчего не имеет смысла ставить перед собой такую цель.

Однако означает ли сказанное, что инвективное общение всегда будет иметь точно такой же вид, что сейчас? Существует ли какая-либо более безопасная альтернатива как средство превращения агрессии во что-либо более приемлемое?

Увы, ответ может быть только отрицательным. В любой национальной культуре людям необходимо выразить отрицательные эмоции. А как их выразить, решает каждая культура сама, и сама она выбирает для этого средства. Главное, чтобы эти средства выразили желаемую эмоцию.

Ниже ещё будет показано, как сильно культуры могут в этом плане различаться, но его суть всё равно будет одна и та же. И если, условно говоря, какая-нибудь культура вместо того, что в переводе соответствует русскому мату, предпочтёт какое-нибудь «Серый волк!», то восприниматься этот «волк» будет точно так же, как мат в русской культуре: грубо, вульгарно, нецензурно. А что русскому это ругательство покажется смешным и очень слабым, носителю данной культуры абсолютно безразлично. И считать его более вежливым, чем русского, просто глупо.

В большинстве культур эмоционально нагруженные слова «отрицательного толка» встречаются в речи гораздо чаще, чем «положительные». Понять такую асимметричность нетрудно: общеизвестно, что отрицательные, мешающие стороны бытия воспринимаются человеком намного острее, чем положительные, способствующие комфорту факторы, которые рассматриваются как естественные, нормальные, не требующие столь же резких эмоций.

Но всё равно нам необходимы средства для выражения и тех, и этих эмоций. И вот тут мы подходим к одному из важнейших философских понятий: противопоставлению любви и ненависти, хорошего и плохого, а в религиозном плане – Бога и дьявола. Без второго члена этой пары не может быть и первого. Помните, как это объяснил булгаковский Воланд Левию Матфею:

С Воландом нельзя не согласиться. Мы не знали бы, что такое свет, если бы не было тьмы, с которой свет можно сравнить. Нельзя вообразить любовь без ненависти, жар без холода, доброту без зла. Это всё полярные противоположности, которые у людей проявляются в виде душевных движений притягивания и отталкивания. К человеку, которого мы любим, нам хочется подойти поближе, от человека, которого мы ненавидим, хочется уйти как можно дальше.

Показательна в этом плане французская пословица: «A prèter cousin germain, á prendre, fils de putain!» – «Как одалживать, так ты для него – родной кузен, а как отдавать, так ты уже сын потаскухи!» Как видим, в первой части фразы здесь применяется обращение основанное на терминах родства, как в русской практике, где термины родства тоже могут быть обращены к не-родственникам: «Тётенька!», «Братец!», «Бабушка!», «Родимый!» и тому подобное. То есть средства выражения благосклонности равноценны признанию определённой степени родства. Они выражают близость, притягивание. И наоборот, слова противоположной группы отталкивают, отрицают всякую возможность родства, а точнее – отмечают родство оппонента с самыми презренными членами общества, животными и тому подобными. Вспомним русские «Выблядок!», «Сука!» и другие, ещё более грубые «антиродственные» обращения.

Печально, но факт: в современном обществе потребность в «антиродственных» обращениях больше, чем в выражающих положительные чувства. Современные романы, рассказы, поэмы, посвящённые сегодняшнему дню, наводнены словами, которые недавно ещё тщательно избегались или, в самом крайнем случае, обозначались первой и последней буквами.

Англоязычные культуры преуспели в этом больше русской. Так называемые «слова из четырёх букв» («damn», «fuck», «prick», «cunt», «tits», «shit» и тому подобное) покинули бары и казармы и теперь употребляются в беседе за ресторанным столиком, пишутся на бамперах автомашин, выкрикиваются хором болельщиков на стадионах, регулярно произносятся в передачах по телевидению и в кинофильмах. За особую плату вы можете заказать сомнительное сочетание букв даже на номере своей автомашины или на майке. Имеются данные, что каждое 14-е слово в современной английской разговорной речи носит в той или иной мере резко сниженный характер. Английское слово damn входит в первые 15 наиболее употребительных слов, а некоторые другие примерно такой же резкости или грубее – в первые 75 слов. При этом пятьдесят процентов бранных слов, которые можно услышать в общественном месте в США, составляют только два слова, «fuck» и «shit».

Спрашивается: почему при достаточно богатом инвективном словаре в ход идут (не только в США) всего несколько слов или производных от их корней? Ответ может быть в том, что самые резкие бранные восклицания давно утратили буквальный смысл и превратились просто в знаки эмоционального возбуждения (вспомним опять «детонирующие запятые»). Чтобы выполнять функцию знака, большого разнообразия не требуется.

Американскими социологами был проведён опрос студентов на тему: «Шокирует ли вас, если вы услышите непристойное ругательство: а) с киноэкрана, б) прочтёте его в газете, в) в романе, г) услышите от студентов своего возраста и пола, д) в присутствии мужчин, е) в женском обществе». Результаты показали, что число тех, кого по-прежнему шокирует сквернословие, ничтожно мало по сравнению с числом тех, кто перестал обращать на это внимание.

Изначально англоязычные филологи и психологи обращали на проблемы сквернословия куда больше внимания, чем русские исследователи, которые предпочитали целомудренно не замечать этот лексический слой. Поэтому нам приходится исходить из англоязычных данных. Но есть все основания считать, что и в русскоязычном ареале отношение к бранному словарю стало намного спокойнее и терпимее. Многие слова, совсем недавно обозначаемые только точками («говно», «жопа»), что называется, «вышли в свет». Американцы усматривают здесь утрату многих идеалов, общую демократизацию и раскрепощение нравов, сексуальную революцию, кризис семейных устоев, расцвет маргинальных субкультур, катастрофическое падение авторитета правительства и вообще всех и всяческих авторитетов.

Другие ищут причину в возникновении того, что они называют «Я-поколение» (Me-generation), то есть поколение людей отчуждённых, замкнутых на себе, порождающих асоциальную культуру. Лишённую крепких традиций, которые были бы способны цементировать нацию.

Психиатр из Гарвардского университета Т. Коттл описывает ситуацию следующим образом:

Он утверждает, что когда американцы возводят табуированные слова на уровень нормы или хотя бы нейтрализуют производимый ими эффект, это свидетельствует об очень серьёзном изменении всей национальной культуры.

Над этим утверждением стоит задуматься не только соотечественникам Т. Коттла. Развитие русскоязычной инвективы происходит в русле общего языкового, психологического, этического и так далее, развития человечества и подчиняется общим законам общественных запретов.

Всё, что сказано выше американцами об американцах, могло бы быть сказано русскими исследователями о современной России, включая пессимистический вывод. Из сугубо российских причин можно назвать распад СССР, падение «железного занавеса», отмену цензуры.

Тем более что у нас ситуация едва ли не хуже в силу ряда причин, для Америки не столь характерных. Вот что писали наши журналисты в 1990 году:

Согласимся, что хотя сегодня достать покурить уже не проблема, оснований для «осатанения» меньше не стало, и нет надежды, что в будущем станет легче. Обратите внимание: в вышеприведённом ярком фрагменте мат назван эвфемизмом. До сих пор мы считали, что мат – это дисфемизм, который надо бы как-то смягчить («пятая точка» вместо «жопа»). Но оказывается, сам мат может служить эвфемизмом для чего-то ещё более страшного…

На ту же тему высказывается игумен Вениамин (Новик):

К словам отца Вениамина имеет смысл добавить, что растущее сквернословие – не только следствие «плебеизации всей страны», но ещё и один из показателей фрустрированности общества, его тревожности, взвинченности, почти истеричности. Мы смешали свободу слова (говори что хочешь) и свободу говорить как хочешь.

Филолог В. Шапошников, исследовавший русскую речь последних десятилетий, отмечает усиление роли «категорически тревожных слов» типа «авторитарность», «гибель», «диктатура», «катастрофа», «обвал», «пропасть», «распад», «расизм», «спад», «сползание», «фашизм», «демофашизм», «террор», «крах», «нищета», «голод», «обман». Следующую группу он называет «предположительно-обещательно-остерегающими суждениями»: «социальный взрыв», «социальное негодование», «социальное возмущение», «экологическое бедствие», «зона экологического бедствия», «грязная политика», «гибель культуры» и так далее. Очевидно, что одну и ту же фрустрирующую ситуацию можно описать с помощью инвективы и с помощью слов, приведённых В. Шапошниковым.

Филолог Ю. Левин пишет:

Исследователь М. М. Козырева собрала очень поучительную статистику, сравнив положение со сквернословием у нас и в англоязычных странах. Сквернословят, в общем-то, почти все в обоих ареалах: 98 % там и 92 % здесь. Но для выражения положительных эмоций к инвективной лексике англосаксы прибегают в 42 % случаев, а мы – только в 4 %. Для установления контакта англосаксы пользуются этим арсеналом в 33 %, а россияне – в 6 %. Дружеское подшучивание – соответственно 79 % и 8 %, желание подбодрить собеседника – 29 % и 6 %.

Получается, что тем же самым оружием два языка используются совсем не одинаково: англичане и американцы в этом плане гораздо добродушнее, их инвективный словарь внешне звучит похоже на наш, но вреда от него намного меньше.

Ещё одно наблюдение М. М. Козыревой: бранный вокабуляр хорошо отражает взаимоотношение поколений: англоязычная культура в 11 раз (!) терпимее к инвективам в адрес старшего поколения со стороны детей. Дети и родители в Англии и США как бы стоят на одной ступени вежливости.

Правда, существуют и другие результаты других опросов, не совпадающими с вышеприведёнными. Так, в одном опросе (фонд «Общественное мнение» РИА «Новости», опросившего полторы тысячи респондентов) признались, что используют в речи нецензурные выражения 73 % россиян, при этом 58 % из них делают это только под влиянием сильных эмоций. 25 % даже утверждали, что вообще не пользуются непристойными словами, из них 62 % считают, что пользоваться ненормативной лексикой недопустимо ни при каких условиях. 36 % допустили использование мата. 77 % опрошенных одобрили идею штрафов за использование мата в СМИ.

Как видим, цифры опросов не совпадают, но странное дело: непечатную лексику осуждает большинство, и оно же этой лексикой активно пользуется.

А всё дело в том, что в сознании большинства из нас укрепились две морали: одна для общего пользования, и одна – для личного употребления. Причём, что принципиально, и та и другая мораль идут от чистого сердца, мы не лицемерим, мы действительно так думаем. Спросите любого, надо ли уступать в транспорте место инвалидам и старикам, и все поголовно ответят, что надо. На практике, мы знаем, всё это выглядит иначе.

Не идёт ли это всё от советских времён, когда на собрании многие из нас искренне говорили одно, а дома на кухне совершенно другое?

Что день грядущий нам готовит? Можно ли сегодня безоговорочно утверждать, что дальше будет только хуже? Очевидно, что это было бы опасным допущением.

Дело в том, что сами понятия нравственности подвержены значительным колебаниям, а значит, и этические нормы, и связанные с ними запреты тоже не развиваются всегда в одном и том же направлении.

Так, в Англии в шекспировский период чрезвычайной свободы выражения, отразившийся в очень вольном языке драматургов того времени, сменился пуританской строгостью. За этим последовал период реставрации с его вызывающим пренебрежением нормами предшествующей эпохи, грубостью и широким распространением жаргонизмов. Однако викторианская эпоха ознаменовала собой возврат к пуританскому «целомудрию», доходящему до ханжества, когда слово «нога» в «приличном обществе» звучало уже нескромно, и даже на ножки рояля надевались специальные чехлы.

В настоящее время норма изменилась в очередной раз, и то, что было невозможно в жизнерадостные (только в языковом отношении) времена Шекспира, теперь не удивляет решительно никого.

Правда, следует оговориться, что нам неизвестно, существовала ли какая-либо зависимость между литературно-разговорным языком произведений, доступных нашему анализу, и языком просто разговорным, которым на протяжении всей истории пользовалось большинство английского народа. Вполне вероятно, что подобных крутых перемен там не было, и язык народа всегда был достаточно свободным – в части инвективных возможностей.

Однако сам факт таких вот этических колебаний сомнений не вызывает. Для примера можно взять совершенно другую, даже вообще не европейскую культуру – китайскую. В Китае до начала XII века и особенно в VII–X веках н. э. исследователи отмечают очень спокойное отношение к вопросам пола. Эти вопросы свободно обсуждались в литературных произведениях, на сооттветствующие темы появлялись многочисленные иллюстрации. Естественно, что о запретах, вызывающих появление инвектив, аналогичных современным, речи не было.

С приходом конфуцианства положение резко изменилось. Даже обнажённая грудь и шея теперь воспринимались как нарушение норм морали. Китайские инвективы XX в. достаточно снижены даже по европейским меркам, и естественно предположить, что их появлению содействовали запреты, возникшие в эпоху конфуцианского пуританизма.

Во второй половине Минской династии (1570–1644) китайцы вернулись к открытому изображению сексуальных сцен в живописи, что явно свидетельствует об очередном изменении нравов, а значит, и судеб табу.

Но во время правления маньчжурской династии (1644–1911) стрелка снова качнулась в обратную сторону, соответствующие альбомы были уничтожены.

В современном Китае после недолгого периода известных послаблений за распространение порнографии введена в 1900 г. смертная казнь. Однако запрета на полное воспроизведение любой брани в тексте художественного произведения нет до сих пор, и современные авторы пользуются этой возможностью очень широко.

Таким образом, полностью аналогичные колебания в двух таких разных частях света, как китайская и английская, заставляют предположить, что и в других регионах дело могло обстоять подобным образом.

Следовательно, предсказать начало новой волны запретов инвективизации или её нарастание так же трудно, как доказать, что в ближайшее время эта волна пойдёт на убыль.

Можно предположить, что инвективное словоупотребление будет претерпевать серьёзные изменения в зависимости от изменений в нашем представлении, что же такое, собственно, эта наша свобода.

Вопрос этот очень сложный, и здесь можно ограничиться только той его стороной, которая имеет к нашей теме самое прямое отношение.

Начнём с того, что в науке до сих пор нет ясности относительно свободы как таковой. Согласно З. Фрейду, индивидуальная свобода в её наиболее чистом виде была свойственна человеку в период, когда ещё нельзя было говорить о какой-либо культуре. Именно культура и наложила определённые ограничения на человеческую деятельность в обществе, и сегодня чем большее место занимает культура в жизни общества, тем меньше у человека свободы.

Точка зрения философов-марксистов (И. С. Кон, Б. А. Грушин, А. Г. Спиркин и др.) внешне выглядит прямо противоположным образом. Они утверждают, подобно Фрейду, что свобода есть понятие конкретно-историческое, но, по их мнению, история человечества начиналась с абсолютной несвободы и постепенно двигалась в направлении борьбы за свободу в результате социального и духовного развития человека.

При ближайшем рассмотрении, однако, оказывается, что противоречие здесь в основном кажущееся. Полная и абсолютная свобода каждого индивида фактически означает полную и абсолютную несвободу, ибо, как мы знаем, невозможно жить в обществе и быть свободным от него. Неизбежный же учёт интересов окружающих и есть ограничение свободы индивида. Как говорится, моя свобода размахивать руками кончается там, где начинается нос соседа: ведь у соседа столько же прав и возможностей, что у меня. Тот же Фрейд отмечал, что свобода на заре развития человечества не имела особой ценности, так как индивид не был в состоянии её защитить.

Вот почему стоит очень осторожно относиться к утверждению философов-марксистов, что история постепенно движется в направлении борьбы за свободу. Правильнее было бы сказать, что на протяжении всей своей истории человечество боролось с различными табу, освобождаясь от одних и создавая другие. Некоторые запреты, таким образом, исчезли, другие сохранились полностью или продолжают существовать в сильно изменённом виде. Очевидно, что большая их часть сегодня необходима для выживания общества и не может быть снята. Как и прежде, свобода ограничена мерой познания человека и его общественной практикой.

Из сказанного, однако, не следует, что увеличение человеческой свободы в принципе невозможно. Мера свободы будет постепенно увеличиваться, когда и если будет уменьшаться экономическая и политическая зависимость людей друг от друга. Моральные требования общества должны перестать противостоять личности как нечто чуждое, идущее только извне, они не должны противоречить потребностям отдельного человека. Внешняя, навязываемая обществом нравственная необходимость должна превратиться во внутреннюю, в личную склонность.

Эта последняя мысль блестяще выражена в лозунге блаженного Августина: «Возлюби Бога и делай что хочешь». В самом деле: если определённые нравственные принципы стали у тебя твоими собственными, то ты имеешь право делать что хочешь, ибо ничего плохого ты просто не захочешь.

Сказанное можно дополнить следующими замечаниями. Развитие общества в направлении подлинной человеческой свободы непременно должно пройти через преодоление противоречия между человеческим «верхом» и «низом», а следовательно – через ликвидацию очень сильных в настоящее время половых и прочих запретов.

Но можно ли рассчитывать на то, что с очевидным ослаблением роли христианства и вообще религии в современном мире человеческая культура избавится от противопоставления благородного, духовного «верха» и стыдного, неприличного «низа»? Очевидно, нет. По существу, та же этическая норма, которая зародилась в дохристианские языческие времена и потом плавно перетекла в христианские догмы, продолжает теперь существовать в виде общечеловеческой морали. Мы можем считать себя христианами, агностиками, атеистами, но этическая норма у нас в большинстве одна и та же.

И в этой общечеловеческой морали по-прежнему нет места словам, которые называли бы определённые физиологические процессы, части тела и так далее, имеющие отношение к человеческому «низу», так же свободно, как и процессы и части тела человеческого «верха». То есть древние табу продолжают существовать. В современных литературных языках Европы нет почти ни одного слова (неспециального термина), которое называло бы элементы человеческого «низа», не вызывая при этом хотя бы лёгкого шока. Соответствующие темы не подлежат, как правило, широкому обсуждению, а когда избежать их совершенно невозможно, приходится пользоваться словами детского языка или специальными медицинскими терминами, или, наконец, обращаться к той же инвективной лексике.

Ни один из этих способов не может никого полностью удовлетворить. Обращение к детскому языку говорит о незрелом отношении к таким важным вопросам. Медицинские же термины в обычном разговоре производят искусственное впечатление своей неуместностью.

Но и тут всё не так просто. Говорить об «общечеловеческой морали» можно только условно, имея в виду большинство культур, причём европейского типа. Существуют культуры, в которых, по крайней мере, часть вокабуляра, запрещённого в европейском мире, не подвергается табу. Одно и то же слово, обозначающее, например, определённую часть тела, может употребляться в ситуации школьного урока анатомии и в качестве инвективы. Таковы отдельные слова татарского языка, ряда языков Средней Азии, например, таджикского, узбекского. Таджикское «кер» (русский «пенис») может служить и как брань (русский «хуй»), точно так же как узбекское «ом» (женский орган) или «кут» (ягодицы).

В целом ряде языков один и тот же глагол может означать половой акт как в обычном нейтральном разговоре, так и в ситуации инвективного общения; именно поэтому его невозможно перевести с помощью одного и того же литературного русского слова в обеих ситуациях, ибо такого слова просто не существует.

В Египте существует целый подслой арабского (женского) языка, на котором можно свободно обсуждать любую соответствующую тему, в то время как в других подслоях это категорически запрещено.

У индейцев мохави определённое слово, например, «модхар» используется в значении «пенис» или «член» в обычном спокойном разговоре или как «хуй», если говорящему необходимо выразить презрение, агрессивность или продемонстрировать своё чувство юмора.

Приблизительно такова же стратегия тайского языка. Тайцы свободно пользуются определёнными названиями тела в быту, но только если в разговоре участвуют лица одного пола и возраста. В присутствии посторонних тех же самых слов тщательно избегают, так как чувство «пристойного» развито в этой культуре очень сильно.

Хотя данный феномен, по-видимому, ещё никем детально не изучался, некоторые предположения по этому поводу сделать можно. Очевидно, дело здесь в разных путях развития табу у разных народов. Выше мы уже говорили о том, что, например, культуры европейского типа в процессе развития своих табуированных понятий начали со спокойного (или даже сразу священного) поименования определённых органов и действий и постепенно перешли к резко табуированному, непристойному их пониманию и восприятию.

С другой стороны, некоторые неевропейские культуры, всего вероятнее, никогда не имели такого перехода, нехристианская этика содействовала длительному сохранению священного отношения к действиям, частям тела и признакам, которые в Европе стали рассматриваться как резко непристойные.

Однако контакт с европейской культурой постепенно приводит к сглаживанию этого различия, в результате чего появляется восприятие ряда понятий как стыдных или неприличных, но всё же на основе тех же самых слов, эти понятия обозначающих. Таким образом, в ряде неевропейских языков появляется приблизительно такое же раздвоение понятий, что и в большинстве европейских, но осуществляется оно с помощью одного слова, а не двух.

Можно представить себе две приблизительные аналогии с европейскими языками. Первая – слово «жопа» как нейтральный термин в языке русских малообразованных слоёв общества и то же самое слово – в бранном смысле. Сравните озорную частушку: «Девушки, терпите-ко, жопой не вертите-ко! – Всё равно не утерпеть, чтобы жопой не вертеть!» и «Жопа ты после этого, больше никто!»

А вторая аналогия – употребление священных наименований типа «Бог», «ад», «Христос» в богохульном смысле, то есть в матерных конструкциях и в ситуации молитвы.

Так что европейская и неевропейская инвективные стратегии имеют между собой больше общего, чем различного. Что легко объяснимо, ведь на какой угодно стадии развития человеческого сознания священное и обыденное начала всегда будут существовать отдельно друг от друга. А это значит, что всегда будет существовать необходимость обозначать как первое, так и второе. При этом обозначение сниженного начала именно потому, что оно сниженное, будет неизбежно служить источником инвективного словоупотребления.

Попробуем заглянуть в будущее. Думается, что взаимоотношения «верха» и «низа» со временем должны претерпеть значительные изменения. Хочется верить, что настанет время, когда «верх» и «низ» хотя и останутся «верхом» и «низом», но перестанут рассматриваться как нечто враждебное друг другу, когда их взаимоотношения станут спокойнее.

Но ведь из этого следует очень важный вывод. Если запрет на использование определённых слов исчезнет или хотя бы смягчится, автоматически исчезнет и возможность получения за их счёт психологической разрядки! Нет табу – нет возможности это табу нарушить. Из нынешних инвектив выйдет воздух, они «испустят дух», как проколотые воздушные шарики. И что тогда нам делать, если потребность выразить негативные эмоции, конечно же, никуда не денется?

Видятся два пути развития этого словаря. Первый путь – отсутствие старых запретов повлечёт неизбежное возникновение новых. Попросту говоря, общество тут же создаст новые табу, нарушение которых будет восприниматься как инвектива. Вполне возможно, что эти новые инвективы будут, на наш взгляд, звучать намного мягче, чем нынешние, но на взгляд тех, кто будет их употреблять, разницы с нынешней бранью не будет никакой. В восприятии будущих поколений какой-нибудь «Кривой гвоздь!» будет звучать как самый грубый мат.

Но возможен и другой путь, ничуть не мешающий первому. Это путь «девальвации» инвективы, когда она употребляется так часто и по всякому поводу, что перестаёт ощущаться как способ разрядки. Инвектива переходит в разряд эмоциональных восклицаний типа: «Эх!» или «Тьфу!». Соответствующая тенденция хорошо заметна в нескольких сегодняшних национальных культурах, например, в русской, французской или англоязычных.

Этот путь далеко не безупречен, даже опасен. Если на минуту предположить, что общество лишится словесно выражать отрицательные эмоции, оно может перейти к поискам разрядки физическим путём. Об этом достаточно было сказано выше.

Между тем, вот что пишет психоаналитик А. Аранго:

Такую декларацию можно вполне назвать экстремистской. Можно согласиться только с призывом включать непристойные слова в словари, что и делается в большинстве европейских толковых словарей: в самом деле, какой смысл закрывать глаза на существование слов, которые вам не нравятся, но которые упрямо существуют и по частоте употребления даже занимают далеко не последнее место? Тем более, что у этих слов почтенная история и интересное происхождение.

Но всё остальное, сказанное Аранго, вызывает возражения. Опыт России и некоторых других стран – например, США – показывает, что непристойные слова быстрыми темпами «выпускаются на свободу», но это никоим образом не содействует оздоровлению национального менталитета, скорее всё обстоит прямо противоположным образом. Иначе и быть не может, ибо, как уже было сказано, когда непристойные слова станут употребляться повсеместно, они тем самым станут «пристойными» и немедленно потеряют те самые достоинства, которые Аранго считает наиболее ценными: они перестанут выражать наши эротические эмоции. А поскольку эти эмоции никуда не денутся, для их выражения потребуются другие слова, которые немедленно и появятся, после чего всё начнётся сначала.

Яркий пример сказанного – популярные некоторое время самодеятельные аудиозаписи, выполненные под псевдонимом «Шура Каретный». Авторы записей явно задались единственной целью – максимально насытить пересказ популярного текста вульгарными инвективами, в чём, несомненно, преуспели. Ни с чем подобным русскоязычное общество до тех пор не сталкивалось, отчего поначалу записи имели шумный успех. Но очень быстро шокирующее впечатление притупилось, бесконечное повторение одних и тех же вульгаризмов приелось, и текст стал просто скучным.

Перейдём теперь к вопросу поисков альтернативы инвективному способу общения. Такие поиски можно рассматривать как средство борьбы с инвективизацией речи. При всём том, что было сказано выше, борьба с инвективным словоупотреблением оправдана и необходима. Другое дело, чем она должна кончиться, но об этом ниже.

Начнём с проблемы борьбы с помощью репрессивных мер. Казалось бы, естественно в ответ на агрессию ответить агрессией. Однако пока результаты такой борьбы ни в одной стране не привели к желаемым результатам. Более того, кое-где наблюдается даже противоположная тенденция, известное попустительство от бессилия изменить ситуацию.

Единственно надёжной общей стратегией борьбы было бы воздействие на сквернослова на этапе потребности. Надо подумать о предложении человеку такой деятельности, которая принесла бы ему удовлетворение в том же плане, в каком ему приносит брань. Эта деятельность должна занять аналогичное место на шкале его ценностей.

Вопрос об альтернативе настолько важен и сложен, что его стоило бы рассмотреть психологам, этнографам, социологам, философам и педагогам. Здесь отметим лишь, что проблема эта подсознательно ощущается очень давно, попытки заменить потенциально опасную агрессию делались, вероятно, на протяжении всей истории человечества. Сегодня можно, например, назвать такими попытками своеобразную «инвективную музыку» (рок, рэп, тяжёлый металл в некоторых наиболее агрессивных разновидностях). Неудивительно, что такая музыка наиболее популярна именно у тех слоёв общества, которые особенно охотно обращаются к инвективе: для них это родственные явления с аналогичной функцией.

Среди других заменителей «настоящей» агрессии можно назвать соревновательные виды спорта, различные игры, прежде всего азартные и прочие пути карнавализации современного быта. Иногда эти поиски можно ощутить в современных зигзагах моды, когда «модно всё». Отнесём сюда и такой феномен молодёжной культуры как пирсинг, протыкание тела в самых неожиданных местах и продевание в образовавшиеся отверстия мелких предметов. Как правило, это болезненная операция, и, что важно, боль здесь приветствуется. Психологи видят здесь бессознательную реакцию на бездуховность общества накопления, ощущение собственной ненужности, несчастности, потерянности.

Но всё это более или менее приемлемые виды заменителей агрессии физической и словесной. Очевидно, что они заменяют агрессию, но её не исключают и прекрасно могут сосуществовать с нею. Однако существуют и другие, куда менее безобидные способы. Например, алкоголизация и другие виды наркомании.

Выше уже упоминался клич Маугли «Мы одной крови – вы и я!». Пользуясь религиозной терминологией, с понятными оговорками, можно сказать, что клич Маугли есть призыв к единению всего живого в Боге, создающий чувство причастности, единения в жизни. Чувство же сопричастности в Боге означает стремление к единению с чем-то высоким, зовущим к совершенству.

Инвектива, прежде всего табуированная, тоже, как мы видели, создаёт чувство сопричастности. Но, в той же терминологии, эта сопричастность равнозначна единению во грехе. Если угодно – в дьяволе. Рядовой сквернослов ищет единения с таким же, как он, ни в коем случае не выше. Переходя на другой язык, можно сказать, что матерщинник с помощью мата, к своему полному удовлетворению, обнаруживает, что он и его собеседник находятся в карнавальной атмосфере всеобщей, тотальной «дерьмовости».

Таким образом, в инвективе значительная часть народа находит способ объединиться на основе всеобщей враждебности, ощущения собственной грязности и гнусности.

Данная точка зрения, казалось бы, противоречит тому очевидному факту, что повальная инвективизация речи захлестнула не только Россию, которой многие десятилетия небезуспешно навязывался атеизм, но и Америку, в которой атеизм и сегодня рассматривается чуть ли не как моральное уродство и число атеистов незначительно.

Можно предположить, что ответ на вопрос заключается как раз в этой поголовной религиозности американцев. Религиозность в США стала общим местом, затёрлась, перестала восприниматься как духовное спасение, как средство избежать бесконечной «крысиной гонки» за материальным благополучием. В этой гонке, при всей несомненной привлекательности материального благосостояния, средним американцем овладевает чувство потерянности и растерянности. Нередко он сам этого не осознаёт, но об этом неумолимо свидетельствуют соответствующие психологические исследования.

К этому можно добавить и тот факт, что отношение к сквернословию в США и ряде европейских государств заметно отличается большей, сравнительно с Россией, свободой употребления, о чём ниже будет сказано подробнее.

И при всём при том кое в чём положение с инвективизацией речи в России и США оказывается драматически сходным. Место американского «гнетущего изобилия» в России заняла сначала официальная коммунистическая (большевистская) идеология, а после её падения – всеобщая разъединённость, ощущение потерянности, несчастности, желания хоть чем-то заткнуть пробоину. Ощущение «всеобщей дерьмовости» оказалось здесь как нельзя более кстати.

Даже поверхностные наблюдения свидетельствуют, что составить научную шкалу сквернословия невозможно хотя бы уже потому, что само понятие инвективы национально специфично. Выше уже отмечалось, что то, что выглядит как очень вульгарное высказывание в одной культуре, не может даже квалифицироваться как инвектива в другой, тем более инвектива в узком смысле. Таковы, например, богохульства или названия определённых «тайных» частей тела в ряде европейских культур.

Инвективизации речи может содействовать взрывчатость темперамента и открытость национального характера, но этому же может помочь сдержанность, молчаливость как национальная черта: здесь инвектива является средством эмоциональной разрядки, ибо другие способы ограничены.

Вызывает недоумение наличие общих свойств инвективного поведения в совершенно разных культурах. Тысячелетиями живущие рядом народы, естественно, могли что-то позаимствовать у соседей; но как объяснить сходство некоторых инвективных типов у африканских народов и народов Севера? Сходство стратегий в данном случае можно оправдать одинаковым, в принципе, развитием человеческого сознания, общностью определённых представлений и основных табу.

Совершенно очевидно, что, скажем, половые табу могут сильно отличаться в разных национальных культурах, но вряд ли существует культура, в которой такого табу нет вовсе, ибо оно диктуется требованиями к здоровью нации. Этнографами изредка фиксируется открытое осуществление интимных отношений, но даже здесь это магический ритуал, то есть разрешённый элемент национальной культуры.

Но в таком случае ясно, что инвективы, построенные на нарушении соответствующего табу, должны присутствовать там, где это табу имеет место, то есть везде, в любой культуре.

И одновременно в глаза бросаются национальные различия. Инвективные обращения к собеседнику могут совпадать в целом ряде культур, но восприниматься совершенно по-разному. Другие обращения, наоборот, могут внешне не иметь ничего общего, но производить точно такой же эффект.

Национальной специфичности средств возбуждения эмоций не следует удивляться, ибо эта специфичность есть лишь отражение более глубоких различий – различий в способах переживания соответствующих ситуаций. Можно привести немало примеров, когда различные народы не одинаково воспринимают многие жизненные события, и то, что является очень эмоционально нагруженным для японца, может оказаться почти нейтральным для европейца и так далее.

Кроме того, и способы выражения любви, ненависти, горя и восторга для одного народа кажется ему единственно возможным и естественным, тогда как на самом деле они представляют собой лишь результат воспитания и обучения.

Сегодня можно считать доказанным, что национальные культуры в состоянии совершенно по-разному кодировать одну и ту же эмоцию. Один и тот же код может употребляться разными народами для выражения полярно противоположных или, во всяком случае, предельно разных эмоций.

Несколько примеров. Как правило, обращения, упоминающие интимные части тела, а также связанные с нечистотой, телесными выделениями и тому подобным, характерны прежде всего для народов, в культуре которых чистоплотность занимает особенно важное место. Таковы, например, японцы на Востоке и немцы в Европе. Как известно, к чистоте тела японцы относятся, с точки зрения европейца, почти болезненно, как к священному понятию. Отсюда и популярность японских обращений, обвиняющих адресата в нарушении табу на нечистоту.

Множество подобных обращений бытует и у немцев. Разумеется, обвинение в неопрятности у других народов тоже не доставит удовольствия, но сила бранного слова будет здесь куда слабее, чем у японца или немца.

В других культурах тоже можно встретить нечто подобное. Наиболее распространённые инвективы у испанских цыган гитано связаны с экскрементами.

Интересно сравнение в этом плане русской и латышской культур. В обеих культурах распространено отсылание адресата в телесный низ (модель «Пошёл ты…»). Однако в русском языке предпочтение отдаётся половым органам, в то время как в латышском – отходам жизнедеятельности. Другими словами, русский скорее пошлёт оппонента на хуй, а латыш – в жопу.

Приблизительно такое же соотношение у вульгарных вариантов слов, обозначающих «ерунда» и тому подобное: русский вариант здесь скорее включит слова, связанные с сексом, латышский – с экскрементами: то есть там, где русский скажет «херня», латыш – «говно». Хотя, конечно, и там и тут в принципе возможны оба варианта. Сравним русское «засранец» и латинское pardisenis с точно тем же значением.

В некоторых культурах успешно сочетаются самые разные стратегии. В фарерском языке есть выражение «Nakad helvitts lort!», что-то вроде английского «Some hellish shit!», то есть перед нами очень грубая комбинация из богохульства и дерьма, что-то вроде «Адское говно!».

В персидской культуре предполагается, что высокие люди глупы, низенькие трусливы и угодливы, толстые ленивы и тому подобное. Соответственно на языке фарси можно услышать обращения, приблизительно означающие «Каланча безмозглая!», «Трусливый коротышка!», «Ленивый толстяк!» и так далее. Судя по переводу, подобные оскорбления возможны и в русской культуре, однако у нас это были бы самодеятельные изобретения «на час», а в фарси – это стандартные формулы.

Более образованные и привилегированные классы общества всегда относятся свысока к менее удачливым, стоящим на нижней социальной ступени. Поэтому обзывания типа «Деревня!» очень распространены. У древних латинян это было «Es agricola!» – «деревенщина, мужлан», у сегодняшних итальянцев – «Cafone!», американцы в том же смысле могут использовать «Hillibilly!»

Итальянский вариант заслуживает особого внимания. Это слово очень широкого значения, и в современном русском жаргоне ему скорее соответствует «Простой!», «Валенок!» или «Лох!», «Лопух!». Как и в русском, в итальянском оно не слишком грубое, но достаточно обидное слово. Им обозначают человека с дурными манерами, плохим вкусом, упрямого, наглого и тому подобное «Cafonismo» – «глупость», «Il tuo cafonismo non ha limiti» – «Твоя глупость безгранична» («…не знает пределов»).

Слово cafone настолько широко по значению, что для конкретности приходится добавлять к нему какое-либо уточнение: «un cafone sciocco» – это когда имеется в виду дурной вкус, «un cafome maleducato» – о человеке с плохими манерами, «un cafone ripugnante» – просто о хаме. Итальянского головореза можно назвать «Brutto cafone mafioso». Американское «first-class asshole» (буквально «дырка в жопе высшего класса») имеет итальянское соответствие «un cafone di prima classe».

Неверно было бы думать, что обращение к сексу, выделениям, сравнение с животными и тому подобное характерно для всех культур. По данным ряда лингвистов и этнографов, совсем другая стратегия наблюдается, например, у японцев, гималайских шерпов, чукчей, прибалтийских народов, некоторых племён североамериканских индейцев. Некоторые примеры будут приведены позже.

Следует очень осторожно относиться к разнице между эмоционально нагруженными инвективами в разных языках и культурах. Как отмечалось выше, слово «блядь» в русском языке, оставаясь вульгаризмом, давно потеряло свою взрывчатую силу, потеряло настолько, что в определённых слоях для обозначения «просто проститутки» употребляются совсем другие слова. «Блядь» превратилось в вульгарное восклицание, и на упрёк сквернослову последний может недоумевать: «А что я такого сказал?!» В то же время аналог этого слова в ряде других культур продолжает восприниматься очень резко и вызывать серьёзные конфликты. Любопытно, что в кавказском ареале сказанный по-русски традиционный мат воспринимается сравнительно легко, но переведённый на родной язык звучит крайне оскорбительно, ибо понимается буквально.

Осталось отметить, что, по-видимому, национальные культуры различаются ещё и «по вкусу», склонности к инвективному самовыражению: кому-то достаточно всего нескольких инвектив, кому-то, образно выражаясь, хочется вывесить максимальное количество «флагов расцвечивания». Вот что пишет австралийский эссеист У. Мердок:

Общаясь с соседними народами и их культурой, мы не можем обойтись без того, чтобы заимствовать у них нужные нам элементы. Заимствуется всё, и плоха та культура, которая ничего не берёт у другой и сама ей ничего не предлагает. Всевозможные обзывания, эмоциональные оценки не исключение. И заимствуются они по тем же законам, по каким заимствуются всякие другие слова.

И всё же изучаемая нами группа слов так своеобразна, что и здесь есть свои особенности.

В принципе легче всего заимствовать у чужой культуры слова нейтральные, прежде всего названия заимствуемых предметов. Нетрудно, для разнообразия, взять чужое слово и для выражения эмоции при условии, что точно такая же эмоция есть и у нас. Но и тут всё не так просто.

Начать с того, что чужое слово никогда не заимствуется во всех своих значениях сразу. Заимствуется только одно, нужное в данный момент значение, остальные остаются в языке-источнике. Что же касается эмоционально нагруженной лексики, то при переходе в другую национальную культуру она, как правило, меняет своё значение частично или полностью. Выше уже отмечалось, что другая национальная культура – это всегда и другая шкала ценностей, а эмоционально насыщенные слова реагируют на эту шкалу особенно заметно.

И при всём при том эмоциональная лексика заимствуется достаточно часто и обильно. При этом воспринимается она то в очень мягком, то, напротив, в очень грубом смысле, в противоположность тому смыслу, который у неё был в языке-источнике.

Чтобы это как следует понять, необходимо разобраться в том, как вообще воспринимается чужая культура. Глядя на чужие обычаи и привычки, мы можем смотреть на них как на странные, малопонятные, а отсюда подозрительные. Но можем увидеть их как удивительные, интересные, симпатичные.

Для развлечения – несколько занимательных примеров из книги Р. Льюиса «Столкновение культур»:

Таких примеров можно привести буквально тысячи. Но для нашей темы интересны другие случаи. Обратимся вначале к заимствованиям, воспринимаемым как очень грубые. Общеизвестно, что некоторые звуковые сочетания кажутся носителям той или иной культуры благозвучными, мягкими, а другие – режущими слух, неприятными, иногда даже неприличными и, стало быть, пригодными для оскорбления. В русской культуре к «плохим» звукам относятся, например, сочетания различных гласных с «ж», «ш», «ч» и др. В других культурах – другие звуки и сочетания.

Выше уже говорилось, что сплошь и рядом буквальный смысл инвективы большой роли не играет. Но тогда повышается роль того, как эта инвектива звучит. И если мы заимствуем чужую инвективу, то тем более важно, чтобы она звучала резко и, значит, оскорбительно. В Индонезии, бывшей голландской колонии, распространено – и даже считается очень грубым – голландское восклицание «God verdomme!», родственное по набору согласных английскому «Goddamn!», немецкому «Verdammter»(проклятый) и другие. Индонезийцам смысл этой брани совершенно неизвестен, но на их шкале звуковых комбинаций такое сочетание согласных звучит очень выразительно и производит желаемое впечатление.

Немного другой случай – когда мы очень уж не любим соседний народ, и поэтому уверены, что у них там всё хуже, чем у нас. И ругательства у них «грязнее», «поганее», а значит, звучат обиднее.

Такое отношение прямо восходит к боязни первобытного человека всего чужого просто потому, что оно чужое, не наше, а значит, опасное. Именно поэтому чужое проклятие ощущалось как более сильное и входило в состав магической формулы. Колдовство чужаков ценилось выше, чем своих собственных колдунов.

У русских более сильными колдунами считались финны, карелы, мордва и другие соседи. У кетов (енисейских остяков) леший боялся русской ругани. В случае встречи кетом лешего его надо было выругать.

У японцев достаточно собственных средств, способных вызвать сколько угодно сильное возмущение и гнев, но японец, освоивший какой-нибудь западный язык, очень охотно обращается к заимствованным инвективам. Вспомним в этой связи, что японцы долгое время жили в полной изоляции от внешнего мира и до сих пор в массе сохраняют неприязненное или хотя бы настороженное отношение к иностранцам.

Но на том же неприязненном отношении к чужой культуре может основываться и её осмеяние. Чужой язык, равно как и чужие обычаи, песни, моды и проч. могут рассматриваться как нелепые, забавные, некрасивые и тому подобное Заимствованная в таком ключе инвектива будет воспринята скорее всего как более мягкая, чем родная, даже если буквальный смысл родного и зависимого слова совпадут.

Не потому ли преподаватели иностранного языка, желая обругать ленивых студентов, часто делают это на родном языке? Брань на иностранном языке воспринимается студентами как ещё одно упражнение, а не суровый выговор.

Равным образом ряд названий табуированных понятий воспринимается много мягче в принимающем языке. Например, слово «pissoir» звучит по-немецки более прилично, чем по-французски, откуда оно заимствовано, а вульгарное английское «piss» в русском языке стало «писать», то есть превратилось во вполне приемлемое слово детского языка. Так что переводить английское «piss» лучше как «ссать» («сцать»). Английский же вежливый вариант – «to urinate» (сравним русское «мочиться»). Точно также мягкое английское «poop» (сравним русское детское «какать» из латинского «cacare») происходит из голландского слова, близкого по грубости с русским «срать».

Примерно то же самое – с заимствованиями из другого диалекта своего же языка. Во вьетнамской практике носитель одного диалекта может произнести грубую инвективу на другом диалекте, и она будет звучать как значительно более мягкий вариант. Иногда разница будет заключаться только в несколько ином подъёме голоса, и тем не менее эффект будет гораздо более мягким.

Именно поэтому две широко общающиеся этнические группы могут активно употреблять в речи инвективы друг друга. Так, например, поступают, по утверждению информантов, казанские татары и русские, живущие в том же регионе. Характерно, что такое употребление продолжает шокировать подлинных «хозяев» соответствующих выражений: например, легко употребляемые русскими татарские инвективы возмущают носителей татарского языка, которые не понимают, как могут русские так легко, не смущаясь, произносить «такие слова».

Аналогичным образом очень большое число народностей бывшего СССР, общающихся с русскими, пользуется русским матом как довольно лёгким междометием, даже во время разговора, протекающего на родном языке. После Первой мировой войны немецкие солдаты, испытавшие русский плен, привезли русский мат в Германию, где его никогда не было и где он так и не стал играть ту роль, которую он играет на родине.

Израильские ивритоязычные евреи очень удивляются, когда репатрианты из России буквально переводят для них ивритское (!) ругательство «Lekh k ibena mat’!» (на иврите «lekh» – «иди», остальная часть в переводе не нуждается). В ивритоязычной среде это полностью бессмысленное восклицание.

Разница между сильной собственной и слабой заимствованной инвективами может быть настолько большой, что носители некоторых культур (например, кавказцы, народы Прибалтики) могут утверждать, что в их языке нет слишком грубых инвектив и что они пользуются только заимствованиями (преимущественно русскими).

Между тем, легко выяснить, что в этих культурах имеются достаточно резкие инвективы, но они исключительно резки, «взрывоопасны». Заимствованная же инвектива, поскольку она воспринимается относительно легко, к конфликту сама по себе, как правило, не приводит.

Неудивительно поэтому, что именно заимствованная инвектива применяется часто и охотно, если конфликт не слишком силён. Тем более хороша такая инвектива для эмоционально окрашенных междометных целей, в бесконфликтных условиях, при необходимости в «детонирующих запятых».

Наконец, следует упомянуть о ещё одном варианте взаимоотношения между инвективными стратегиями двух языков, основанном на восприятии иностранного языка как слишком изысканного, чтобы на нём сквернословить. Среди индонезийских языков яванский считается «элитным», и отношение к нему настолько уважительное, что другие народы избегают яванских инвектив, хотя последние им и знакомы. В крайнем случае в ход идут яванские корни, оформленные по правилам своего языка. При этом слово изменяется до такой степени, что сами говорящие уже не осознают его яванского происхождения.

Из сказанного необходимо сделать вывод, что при слабом знании чужой культуры использование заимствованной инвективы в разговоре на языке, откуда она взята, может оказаться шагом исключительно неосторожным. Имеет смысл прислушаться к советам новозеландского советолога:

Рассмотрим теперь подробнее странное, на первый взгляд, явление, когда одно и то же слово оказывается способным выражать противоположные чувства. В болгарском языке название мужского органа «Хуйо» может использоваться в атмосфере перебранки как непристойная инвектива, а в атмосфере дружелюбного мужского общения – как панибратское обращение.

Примерно такое же положение в долганском языке занимает обращение, означающее «Незаконнорожденный!» В языке тонга (Полинезия) название определённой части тела тоже употребляется то как простое восклицание, выражающее раздражение, то как дружелюбный возглас. В русскоязычной среде такую роль нередко выполняет «Ёбаный-в-рот!».

Чаще всего положительный знак у подобных слов появляется, когда они употребляются в молодёжной среде. Как видим, слово, предназначенное, казалось бы, только для отталкивания, выражения неприязни, вдруг превращается в средство выражения дружелюбия, притяжения. И всё это в пределах одной и той же подгруппы.

Дело здесь в том, что двойственный характер пары «притягивание – отталкивание» присущ изучаемому нами слою изначально. В этой связи для нас важен продуктивный вывод уже знакомого нам учёного Конрада Лоренца о вторичности ритуала вежливости и его самой непосредственной связи с агрессивностью.

Наблюдения над животными позволили К. Лоренцу выдвинуть гипотезу о том, что в начале начал имела место агрессивная атака самца на самку, заканчивающаяся совокуплением и продолжением рода. В процессе эволюции агрессия превратилась в эффектное театральное действо, выполнявшее вначале задачи умиротворения. (Вспомним озорную песенку: «И зачем такая страсть, и зачем красотку красть, если можно просто так уговорить?») А позже всё это переросло в красочный ритуал любовного ухаживания. Агрессивное поведение превратилось в свою противоположность.

Но из сказанного неизбежно вытекает, что любовь и ненависть необязательно антагонистичны, что связь между ними сложнее, чем просто между «плюсом» и «минусом».

Неоднократно высказывалось мнение, что, например, приветственная улыбка человека имеет своим первоисточником оскаливание зубов как предостерегающий, угрожающий жест, превратившийся в процессе развития вида в средство умиротворения, а затем и выражения высокой степени приязни. Лоренц отмечает, что у примитивно организованных животных, например, уток, определённые крики, выражающие угрозу, тоже практически не отличаются от криков, выражающих приветствие.

Когда же речь заходит о человеке, приходится соотносить это явление ещё и с национальной специфичностью выражения эмоций. Это понятие уже мелькало на страницах нашей книги. Пока мы испытываем эмоцию, но ещё не выразили её с помощью языка, она носит более или менее универсальный характер. Радуемся, сердимся, опасаемся мы более или менее одинаково. Любое общение с собой – например, возглас досады, боли и тому подобное – гораздо менее национально, чем та же информация, но словесно направленная на собеседника.

Можно, по-видимому, даже сказать так: речь, обращённая к себе, тем менее национально-специфична, чем более она обращена к себе. Но вот если человек разговаривает хотя бы сам с собой, но воображает при этом реального собеседника, речь его мгновенно становится национально специфичной. Даже разговор с собакой, лошадью (вспомним рассказ Чехова «Тоска»), неодушевлённым предметом (снова Чехов: «Дорогой и многоуважаемый шкаф!») национально-специфичен, так как речь здесь уже вышла наружу, оформилась и сформулировалась.

Факт этот неудивителен, ибо понятно, что человек наедине с собой – менее социальное существо, чем он же, когда находится непосредственно в обществе. Выражаясь афористически, человек больше человек, когда общается с другими людьми.

Впрочем, и разные виды реального общения национально-специфичны по-разному. Письменное общение в большей степени подчиняется национально-специфическим правилам, чем устная речь. Это становится понятным, если вспомнить, что устная речь, как правило, более эмоциональна, чем типичная письменная, а эмоции в большинстве своём носят общечеловеческий характер.

Для целей нашего исследования удобно сравнить такие культуры, в которых обращение к инвективе – излюбленный приём оскорбления и самоутверждения, и культуры, где те же цели достигаются преимущественно другими средствами. По-видимому, не существует стран и территорий, где к инвективе совсем не обращаются, но её место в межличностных отношениях может оказаться весьма разным.

Страны европейской группы можно в большинстве своём отнести к подавляющему большинству стран, где инвективное общение играет очень важную роль и где поэтому велико число и разнообразие этого средства общения.

Этой группе противостоят такие, где оскорбление адресата достигается в основном другими средствами; во всяком случае, помимо инвектив в арсенале жителей широко (шире, чем в Европе) распространены другие, не менее или даже более действенные приёмы и способы.

К числу народов последнего типа можно отнести в первую очередь японцев, а также небольшой ряд других культур.

Строго говоря – и это принципиально важно для настоящего исследования, – в каждой национальной культуре без исключения есть самые разнообразные способы оскорбительного эмоционального воздействия на оппонента, от язвительных замечаний в его адрес до вульгарных поношений.

Но изучение лексики и наблюдение за реальным поведением представителей той или иной культуры заставляет прийти к выводу, что, например, роль вульгарного поношения может быть совершенно разной; кроме того, культуры могут различаться уже тем, что́ именно в них считается вульгарным поношением: уже отмечалось, что нередко то, что в одной культуре влечёт очень резкую реакцию оппонента, вплоть до кровопролития или судебного преследования, в других может вызвать разве что недоумение.

Несколько примеров. В основе немецкой инвективной стратегии лежат богохульства («Teufel auch!» «Teufel Gott verdamm mich! In Teufels Name!»), зоологизмы («Das dich der Geier hole!» приблизительно «Коршун тебя задери!»), но особенно – всевозможные выражения, связанные с физиологическими выделениями («Vedammter Mist! Ich scheiß auf ihn!» и тому подобное). Немецкоязычные авторы помещают списки этих и подобных инвектив параллельно русским наиболее непристойным выражениям (мат и прочие подобные выражения). В новогреческом языке первое место принадлежит «богохульному мату» типа «Гамо панайя су!» («Ебу твою богоматерь!»), «Гамо то тео су!» («…твоего бога!» и так далее. Скатологизмов же практически нет.

Напротив, в японском и русском языках богохульств нет или очень мало, зато испражнения упоминаются в изобилии. При этом у русских на первом месте находится сексуальная лексика (мат), у японцев – связанная с испражнениями.

Наиболее грубыми и непристойными словами в египетском арабском являются «Хаваль!» (гомосексуал), (сравним русский «Пидор!») и «Ибн шармута!» («сын проститутки»), сравним русский «Выблядок!».

Во всём арабском и вообще мусульманском мире одно из самых сильных оскорблений – «Собака!», «Пёс!» и др. под. Сравним в «1001 ночь»: «О пёс, сын пса! – воскликнул халиф». В большинстве европейских культур это поношение возможно, но стоит много ниже других.

«Изрод!» (урод) в болгарском может в определённой ситуации вызвать судебное преследование. В нганасанской культуре очень оскорбительно воспринимается «Сирота!», «Вор!» и экзотическое «Половина вульвы!». Жители Менорки (Балеарские острова) воспринимают слово «Рог!» с таким же негодованием и отвращением, как слово «Дьявол!». В итальянском языке большинство инвектив воспринимаются как обвинения в супружеской неверности: «Cornuto!» (рогоносец), «Becco!» (рогоносец, который об этом знает, дословно «клюв») и др. В монгольской культуре широко используется «Кровь!», для нескольких армянских и азербайджанских инвектив типично использование слова «сперма».

В среде индейцев мохави дружные протесты вызывает «Напауа!» (отец моего отца»): у мохави очень силён культ мёртвых, и они боятся, что любое упоминание предков причинит им вред. В той же культуре иметь детей – вопрос престижа, и потому нельзя сильнее оскорбить женщину, чем сказать ей «Masahyk mullipara!» (ты бесплодная).

Сильнейшее оскорбление для воина африканского племени масаи – предложить ему есть овощи, ибо для масаи нет ничего более унизительного. Нарушивший это табу лишается воинского звания и возможности жениться. Другими словами, предложение есть овощи равносильно обвинению, что ты не воин и не способен быть мужчиной и главой семьи.

Для чеченцев «Волк!» – комплимент (сравним распространенное на территории бывшей Югославии современное имя Вук, то есть «волк», а грубейшее оскорбление, как и для всех мусульман – «Свинья!». Газета «Московские новости» писала:

Очень яркое описание столкновения двух культур с их различными инвективными стратегиями содержится в романе Ю. Рытхэу «Сон в начале тумана». Описывается ссора русского стражника и чукотского охотника:

Как видим, чукотский охотник не сомневался, что его фраза, абсолютно невинная по русским стандартам, так оскорбительна, что за неё можно получить пулю, и сам приготовился отстреливаться. Мат же стражника показался ему таким же безобидным, как Сотникову – брань чукчи.

Список подобных разительных культурных несоответствий может быть очень длинным.

Для целей настоящего исследования наибольший интерес представляет стратегия японского языка, которая так сильно отличается от привычной европейцу, что сравнение этих двух стратегий позволяет сделать ряд важнейших наблюдений относительно роли инвективы в любом человеческом обществе. Рассмотрим японскую инвективную стратегию подробно.

Широко распространено мнение, будто в японском языке нет грубых и вульгарных инвектив и что японцы, в сравнении с европейцами, изысканно вежливы.

Это мнение по меньшей мере неточно. В японском языке существуют многочисленные и очень грубые даже с европейской точки зрения вульгарные выражения. Однако, во-первых, часть из них, воспринимаясь как непристойные названия частей тела, не могут употребляться в качестве оскорбительных обращений. Употреблённые в качестве обращений, эти слова просто не будут поняты (для сравнения: русские «ёбаный» и «ебать»)вполне годятся для обеих целей: соответствующее сексуальное действие можно именно так и назвать, и в то же время это слово входит в состав многочисленных бранных выражений («Ебать я тебя хотел!»). В японском второй вариант невозможен. (Кстати, так же ведёт себя немецкое «ficken»). Во-вторых, большинство соответствующих слов практически неизвестно рядовому носителю японского языка и имеет хождение в узкой сфере низов общества: среди гангстеров, проституток и прочих групп, особенно среди тех, кто теснее связан с европейскими культурами.

Но и для всех японцев не являются вовсе не знакомыми несколько довольно грубых вульгаризмов, среди которых можно назвать, например, издевательское пожелание, переводимое обычно как «Жри говно!» (сравним русское «говноед»).

Более распространена, но и за то менее резка инвектива, означающая «кривая задница» (русское «кривожопый»). Если снова вспомнить об исключительной чистоплотности японцев, легко понять, что подобные инвективы звучат в условиях японской национальной культуры чрезвычайно грубо, грубее, чем в русской.

Некоторые японские инвективы в буквальном переводе могут выглядеть довольно сдержанно, но на шкале оскорблений японцев они занимают заметное место. В 1955 году возник правительственный кризис (!) после того, как премьер-министр неосторожно назвал своего оппонента «бака яро». Дословно это означает всего лишь «глупый дурак», но англоязычный автор советует переводить эту инвективу как «stupid asshole», то есть, согласимся, на русский вкус это звучит достаточно энергичнее.

Одна из самых заметных японский инвектив достаточно вульгарна даже и по европейским меркам. Это «Законнайо!», что-то вроде «Не еби меня!» и выражающая крайнюю степень неудовольствия и раздражения. Ближайшие аналоги – французское «Merde!», английское «Fuck you!» или «Asshole!», русское «Блядь» или «Ёбаный-в-рот!».

Типичное японское словоупотребление – «Гайдзин!». Буквальное его значение – иностранец, чужак. Но если вспомнить не столь давнюю самоизоляцию Японии, характерные ещё для XIX века ненависть и отвращение к европейским «варварам», то не вызовет удивления пассаж в американском пособии для туристов о том, что «вежливая» японская фраза, исходящая от хозяина ресторана. «Мы не обслуживаем уважаемых гайдзин» призвана означать примерно то же, что американская «Ни один из этих ёбаных уважаемых иностранных варваров не переступит порог моего чисто японского заведения. Поди погуляй!».

Как видим, подобные слабые, по европейским меркам, оскорбления успешно справляются с той задачей, которая ставится перед инвективами европейского типа, построенными на использовании сексуальных или богохульных символов: во всех случаях оскорбление достигается за счёт обвинения оппонента в нарушении наиболее сильных для данной культуры табу. Обвинения в глупости нарушают как раз один из таких японских запретов.

Тем не менее фактом остаётся то, что лексический инвективный слой в общеупотребительном японском языке сравнительно невелик и в буквальном переводе обычно кажется маловыразительным и просто слабым.

Однако вряд ли этот факт сильно волнует самих японцев. Подобно всем другим народам, японцы не лишены возможности разрешения напряжённости любой степени с помощью языка. И всё же верно и то, что эмоциональное облегчение достигается в японской культуре принципиально иначе, чем у абсолютного большинства народов мира.

Дело в том, что роль инвективы в японской национальной культуре успешно выполняет … снятие в нужный момент всей или части формул обязательного этикета.

Общеизвестно, что по сравнению с европейскими языками японский язык отличается исключительно разработанной системой форм и выражений вежливости. Чтобы правильно пользоваться этой системой, японцам приходится обладать огромным запасом сведений о себе и окружающей их действительности, сведений, в которых у европейцев нет особой практической нужды. В интересующем нас плане это сведения об иерархических отношениях, принятых в японском обществе. Необходимость учитывать все эти отношения – кто важнее меня, кому я подчиняюсь и выше кого считаюсь и какими словами я должен эти отношения выражать, – всё это заставляет японца при каждой встрече, в любой ситуации решать достаточно сложные (во всяком случае, с точки зрения европейца) задачи.

Но с соотечественниками японцы худо-бедно разбираются: ведь этому их учат с младых ногтей. С иностранцами всё выходит значительно сложнее: непонятно, к какой группе он относится и как следует к нему обращаться.

Впрочем, и с незнакомыми японцами тоже бывают сложности, их статус понятен не всегда.

Что делать? Сами японцы тоже не знают. В жёстких рамках установленных правил единственно возможным для большинства жителей Страны восходящего солнца кажется пренебрежительное отношение к людям, чей статус им неизвестен. Если на улице встретились две знакомые японки, они могут бесконечно долго кланяться друг другу, исподтишка следя, кланяется ли та, другая: упаси боже перестать кланяться первой! И та же японка может бесцеремонно ткнуть вас локтем в переполненном вагоне метро: а что с вами церемониться, ведь ваш статус незнаком, и значит, ваше присутствие можно просто игнорировать. Вас тут нету! Человек с неизвестным статусом – как бы человек-невидимка.

Ну а если вы намерены сознательно высказать своё отрицательное отношение к оппоненту? Здесь у японцев своя, тоже хорошо разработанная система. Можно подобрать соответствующие слова, изменить грамматическую конструкцию. Но можно и убрать все «вежливости», и такая фраза будет звучать почище русского мата. Вот пример.

Как надо вежливо попросить открыть окно, если вы русский? Ну, например, с помощью добавления «пожалуйста»: «Откройте, пожалуйста, окно», или представив просьбу в виде вопроса: «Не могли ли бы вы открыть окно?» Последняя фраза больше понравится англоговорящим народам, они её, пожалуй, даже усилят: «Would you very much mind opening the window, please?» Оба народа сочтут слишком бесцеремонным простой приказ «Открой окно! Open the window!».

В обычной речи японцы категорически не примут просьбу типа «Открой окно!». Наиболее приемлемый вариант – не изысканно вежливый, заметьте! – был бы, вероятно, что-нибудь вроде «Не могли ли бы вы сделать так, чтобы окно оказалось открытым?».

Странно, да? Но для японца самое страшное – потерять лицо: я попрошу его открыть окно, а он откажется, что тогда мне делать? Я буду унижен, а это непереносимо. Поэтому я облеку просьбу в такую форму, чтобы она выглядела как косвенный намёк, тогда отказ тоже не будет выглядеть так категорично.

А чтобы, наоборот, обидеть собеседника, показать, что на социальной лестнице ты не считаешь его равным себе, можно просто сказать: «Открой окно!», и это будет звучать куда хуже, чем те же слова, сказанные англичанином или русским: ведь ты опустил все слова, которые выражают уважение к собеседнику. А если при этом ты ещё намеренно употребил не то личное местоимение, которое приличествует собеседнику, воспользовался невежливой формой глагола, то в бранных словах просто уже нет необходимости.

Получается, что, если русский захочет оскорбить оппонента, он прибегнет к оскорбительным выражениям. Отчего его фраза станет много длиннее. А если того же захочет японец, он уберёт из речи все вежливые обороты, отчего его фраза станет много короче.

Вот пример из книги лингвиста Х. Пассина (H. Passin), который составил список примерных соответствий английских и японских высказываний, где каждая следующая фраза грубее предыдущей. Примерные по экспрессивности русские соответствия добавлены автором этой книги:

Ни в одном японском варианте нет ни одного табуированного слова, но в последних трёх фразах вульгарна и оскорбительна сама форма обращения. Чем вульгарнее японская оскорбительная фраза, тем она короче.

Приблизительно такова же стратегия обращения к разным личным местоимениям. Исторически местоимения «temae» и «kisama» выражали уважительное отношение к собеседнику. Со временем, однако, они стали выражать презрение и теперь используются как средство оскорбления адресата. В самом крайнем случае ими можно пользоваться только при общении самых близких друзей.

Характерный пример японского способа инвективизации речи имеется в повести Самукаво Котаро «Браконьеры». В интересующем нас эпизоде живописуется быт грубых и неотёсанных матросов во время морской экспедиции. Один из матросов прицеливается в нерпу, как вдруг раздаётся выстрел другого матроса, который, промазав, лишает первого добычи. Разъярённый первый матрос набрасывается на второго с бранью. Можете себе представить, что сказал бы этот матрос, будь он русским. Японец же сказал примерно следующее: «Ты, дурно пахнущий грязный подражатель!» Заметьте: в японском языке есть слово «вонючий», который ругатель не мог не знать. Тем не менее он выбрал обычное слово, которое можно употребить, скажем, о рыбе «с душком»…

Однако мало оснований полагать, что адресат в сцене из «Браконьеров» чувствовал себя сколько-нибудь лучше, чем представитель другого народа, которого «обложили» бы в соответствии с иной инвективной стратегией. Шокирующая сила инвективы была здесь такой же, что и в любой другой культуре.

Нередко, задавшись целью оскорбить противника, японец шире, чем в других ситуациях, пользуется словами канго – китайскими корнями. Считается, что канго больше годится «для угрозы», чем слова родного языка.

В этом отношении небезынтересно, что японцы с трудом усваивают иностранные языки, но зато, овладев чужим языком, нередко решительно отказываются от родного в определённых эмоционально насыщенных ситуациях (перебранка и тому подобное).

Не противоречит ли это обстоятельство прежде высказанному утверждению, что японские инвективы по силе воздействия не уступают любым другим? Очевидно, нет. Дело в том, что японцы, буквально переводя европейские инвективы на родной язык, превращают их в оружие, намного превосходящее европейское. Можно, таким образом, даже сказать, что инвективный запас японцев намного сильнее европейского: ведь если японец может сколь угодно сильно оскорбить оппонента своими японскими средствами, он может вдобавок использовать что-нибудь из сексуального ряда европейских инвектив, имея в виду то, что европейцы давно не делают: буквальный смысл сказанного. Европейцам некуда понижать свою пониженную лексику, они не могут предложить ничего вульгарного, кроме уже вульгарного. У японцев же такая возможность возникает.

Стратегию японского перехода с одного уровня вежливости на другой можно сравнить с переходом двух поссорившихся русских собеседников с «вы» на «ты», а иногда и наоборот. Однако в русской инвективной практике переход с «ты» на «вы» не является грубостью, хотя может показаться способом унижения адресата или, во всяком случае, сигналом напряжённости отношений.

Нечто подобное можно обнаружить и в английском речевом общении. Вот описанный в научной литературе случай, когда через день после пирушки, в которой принимали участие сослуживцы самого разного ранга, легкомысленный клерк обратился к президенту фирмы: «Привет, Джек!», на что ему было ответом ледяное «Доброе утро, господин Джоунз!». Для японцев перевод общения на более высокий уровень – распространённый инвективный приём.

Очень интересно наблюдать, как японские переводчики пытаются передать иностранные инвективы на свой язык. Вот как это делает Фумио Уда, очень опытный переводчик с японского на русский, переводивший Чехова, Горького, Шолохова, Ильфа и Петрова, Солженицына и других.

«Пошёл к чёртовой матери!» в буквальной передаче звучит у Фумио Уда весьма невинно, как «Немедленно исчезни с моих глаз!», однако аналогичная русской грубость достигается с помощью обращения к самой резкой грамматической форме, принимаемой как прямой приказ, которого, как мы уже знаем, японец в спокойной ситуации стремится не допускать как непозволительно резкого.

Ещё один пример подобного рода. «Сдурел ты, такую твою?» – говорит ему товарищ. «Не будут восставать, бляди!» В обратном переводе с японского этот пассаж дословно выглядит так: «Эй ты, с ума, что ли, сошёл? Быстро исчезай!» Когда один из товарищей так сказал, то Титок ему на это: «Если так, то эти мерзавцы (= типы) уже никакого бунта поднимать не будут». Японский переводчик снова обращается к грубой форме сослагательного наклонения, добавляя к ней несколько слов литературного языка, но всякий раз – самый грубый синоним (вместо обычного «сказал» в таких случаях употребляется что-нибудь вроде русского «выдал», «сказанул»). Кроме того, в языке, избегающем вульгаризмов, даже слово «тип» звучит исключительно резко в ситуации перебранки.

Русское «Ах, чтоб тебе!» может передаваться японцами в зависимости от действительного накала страстей то очень резко, то, на русский взгляд, совсем мягко: в одном случае это может быть «Будь ты проклят!» (буквально «Проклятый!», «Отвратительный!»), в других в ход идёт уже упоминавшееся грубо вульгарное «Жри!» (возможно опущение наиболее вульгарного слова типа русского «говно»).

Очень часто японцы прибегают к нарушению табу на чистоплотность там, где в других культурах предпочитают ломку сексуальных запретов. Например, у Солженицына это: «Так какого же вы хрена миски занимаете, когда бригады нет?», а у японцев: «Тогда зачем занимаете миски таким грязным способом?»

Как известно, в русской практике «Дура!», обращённое к мужчине, звучит достаточно обидно. У Чехова: «А ты зачем руками хватаешь и разные глупые слова?.. Дура!» – «Сам ты дура!» Японский эквивалент этой «дуры» – «Подобное женщине паршивое насекомое!», сочетание, которое иногда имеет значение «Трус!».

Другие японские способы унижения тоже включают различные обращения к образу насекомого: «Ты не стоишь раздавленного панциря насекомого! «Раздавленный панцирь!», «Раздавленное насекомое!».

Иногда очень вульгарные русские идиомы (мат) справедливо воспринимаются переводчиком как простые, хоть и непристойные, восклицания. Вот как комментирует Фумио Уда известное место из «Поднятой целины», где собрание узнаёт, какой невероятной производительностью обладает трактор:

«Собрание ахнуло. Кто-то потерянно обронил: «Эх… твою мать!»

Фумио Уда пишет:

«Часть, обозначенная многоточием, свидетельствует о том, что здесь употреблён мат. […] Поскольку в данном случае это выражает реакцию на заявление парторга, агитирующего за вступление в колхоз […], то это не ругательство. Это сочетание, обозначающее примерно «Вот это да!», но способ его материализации – грязный».

Особенно интересен пример, когда «чёртов идеалист!» передаётся по-японски с помощью слова «идеалист», но с добавлением женского суффикса (то есть получается что-то вроде «Идеалистка!» – о мужчине; вспомним «Дура!», тоже обращённое к сильному полу). В данном случае переводчик считает необходимым добавить к этому оскорбительному «снижению полового статуса» (в японской культуре женщина стоит иерархически ниже мужчины) ещё одно оскорбление – сочетание «идеалистки» с грубым наименованием экскрементов (то есть приблизительно «Идеалистка ты сраная!» – о мужчине).

Для человека, привыкшего к русской инвективной стратегии, может показаться, что в этом случае японский переводчик придал слишком большое значение слабой русской инвективе. Но это не так: дело в том, что в японском языке грубое наименование экскрементов звучит не так грубо, как «сраный» в русском, и японец вполне может произнести это слово в женском обществе (то есть это слово ближе к русскому «дерьмовый»; аналогично сравним французское Merde! или английское Shit! но не испанское Stronzo! или немецкое «Scheiße!»).

Как мог сложиться национальный характер японцев, столь отличный от западного, европейского, да и от национального характера соседей этой островной державы? Одна их гипотез заключается во влиянии ненадёжной природы Японских островов с их постоянными цунами, землетрясениями, оползнями и прочим, приучивших жителей к известному фатализму и прагматической реакции на очередную напасть. Приучившись воспринимать стихийные бедствия как нечто неизбежное, на что невозможно ответить агрессивными действиями, японцы могли перенести такое отношение на общество.

Разумеется, это не означает, что на «агрессивное» отношение природы или враждебность окружающих японец не реагирует вовсе, но его реакция – это, как правило, не словесное выражение негодования, дающее выход чувствам, а совершенно конкретные действия. Попросту говоря, тут некогда материться и клясть судьбу, надо поставить на место упавшую стенку, помочь пострадавшим от наводнения или землетрясения, потушить возникший пожар.

И примерно то же самое – в отношении обидчиков. Коль скоро резкие разговоры и брань осуждаются, их место занимает поступок. Например, физическое воздействие. Вот почему в Японии до сих пор популярны самурайские драмы и фильмы, где рекою льётся кровь.

Если же в драме речь идёт о современности, то место рукопашной схватки двух виртуозно владеющих мечами средневековых воинов занимают причинение финансового ущерба сопернику в бизнесе, нанесение вреда репутации и тому подобное. Всё, что угодно, но не пустой обмен оскорблениями!

Но ведь ясно, что подобное возмездие не всегда можно осуществить немедленно. И отсюда – веками выработанная у японцев тактика внешне вежливого как бы спокойного реагирования на острую ситуацию, чтобы потом в хорошо рассчитанный момент внезапно напасть и победить.

В этой связи полезно вспомнить старый анекдот о том, как несколько европейцев решили напакостить японцу. Они подкладывали ему кнопку на сиденье, прибивали гвоздями галоши и др. под. Но, к их удивлению, японец принимал все эти гадости спокойно, был неизменно вежлив и улыбчив. Наконец европейцам стало стыдно, и они извинились, пообещав, что впредь никогда больше так поступать не будут. На что японец улыбнулся и вежливо сказал: «Хорошо, тогда я тоже не буду вам в кофе писать…»

Разумеется, речь здесь идёт только об одном из возможных выходов. Наблюдения показывают, что японцы весьма различно ведут себя на людях и в тесном семейном и дружеском кругу. В последнем случае они могут позволить себе расслабиться и поэтому оказываются куда ближе по поведению к европейской модели поведения. Многое из того, что не положено за пределами семьи, разрешается дома: брань всё-таки будет избегаться, но возможны грубые шутки, упоминание о различных неприличных функциях, сексуальных недостатках, всякие другие вульгарности.

Но и здесь, говорят нам исследователи национального характера, японские табу могут сработать: например, всё равно нарушение каких-то норм в отношении к старшим может у окружающих вызвать шок и даже привести к насилию. Образно выражаясь, сдерживающий клапан может не выдержать, и эмоциональный котёл взорвётся.

Из критического положения японцы ищут мирный выход. Такова, например, своеобразная «рутинная терапия», когда обиженного коллегу вызывают на разговор, дают ему возможность высказаться и утешают. Это тоже своеобразная японская черта, поддерживаемая даже религиозно. Некоторые японские религиозные секты видят одну из важнейших целей своей деятельности в научении паствы, как переводить «урами» – гнев, ярость, злость – в… чувство благодарности, овладеть умением испытывать «омоияри» – эмпатию, уметь поставить себя на место оппонента. Похвальным в таком случае считается поведение, при котором, скажем, в ответ на оскорбительное «Глупец!» или «Ты никудышный!» вы отреагируете не каким-нибудь «От такого слышу!», а спокойным признанием: «Да, я глуп и ни на что не пригоден!» По мнению наблюдателей, такая реакция рассматривается как способ порицания ругателя, нарушившего социальные нормы, и вдобавок как угроза стать именно таким, каким его называет оскорбляющий.

Одна из главных причин, почему японцы избегают прямых оскорблений, заключается в присущей японскому национальному характеру чрезвычайной обидчивости и ранимости. В сочетании с глубокой эмпатией эта ранимость затрудняет возможность нанесения оскорбления другому: японец слишком хорошо понимает, каково будет тому, другому, и прибегает к такой жестокой мере только в самом крайнем случае. Обычно же ему достаточно просто показать своё неудовольствие, намекнуть на неудовлетворительное поведение оппонента или в самом крайнем случае заставить его смутиться в присутствии других людей. Такая демонстрация нежелания испытывать эмпатию действует практически так же сильно, как грубая брань европейца.

В этический кодекс японца входит убеждение, что никто не может быть на сто процентов прав и в любом конфликте виноваты обе стороны. Отсюда – бессмысленность оскорбления другого: фактически оскорбляющий одновременно задевает и свою честь.

Отметим также важное для целей настоящего исследования утверждение, что групповая мораль японцев ставит группу настолько выше индивида, что индивидуальная эмоция вообще не считается чем-то существенным.

Можно утверждать далее, что одна из ведущих причин особенностей японской инвективной стратегии – это то, что учёные называют «самообозначением, ориентированным на собеседника». Японец автоматически мысленно подставляет себя на место собеседника, смотрит на мир его глазами, пытается определить свою социальную роль как бы со стороны. Инвективное обращение противоречит такому взгляду на себя и поэтому к нему обращаться не стоитальянское

В частности, это видно из того, как японцы пользуются своими личными местоимениями первого лица («я»), хотя в их языке таких местоимений несколько. Это похоже на то, как европейская мать разговаривает со своим маленьким ребёнком: «Перестань шуметь, ты огорчаешь маму!» (вместо «… «ты меня огорчаешь»). Мать как бы смотрит на мир глазами ребёнка. Так же ведёт себя и японец, только в гораздо большем количестве ситуаций и отнюдь не единственно с детьми.

В общении японцев особенно большую роль играет уважение к социальному положению собеседника. Ни в коем случае нельзя обнаруживать своё социальное превосходство, напротив, японский собеседник подсознательно стремится поставить другого выше себя, максимально учесть мнение этого другого и в той мере, в какой это возможно, это мнение разделить.

При таком подходе пренебрежение явно противопоказано: прибегнуть к оскорблению означало бы потерять лицо, уронить собственное достоинство, выставить себя невежей. Неудивительно, что японец обратится к бранным словам только в самом крайнем случае, когда подобные соображения в большой мере утратят значение. Понятно также, что даже мягкая (по европейским стандартам) брань должна звучать здесь как неслыханная грубость, ибо она нарушает очень жёсткое, неукоснительно соблюдаемое табу.

Ещё одна особенность японского характера. По определению инвектива очень категорична. Между тем японцы стремятся по возможности избегать всякой словесно выраженной категоричности, предпочитая говорить обиняками, уклончиво, надеясь, что намёк будет правильно понят, опасаясь как обидеть отказом, так и получить отказ самим. Инвектива лишила бы их такой возможности.

Всем известна пословица про то, сколько шагов от любви до ненависти. Как, на первый взгляд ни странно, между этими двумя чувствами существует глубокая внутренняя связь. Выше уже отмечалось, что одной и той же цели – эмоциональной защиты от агрессии могут служить как слова инвективного, так и вежливого, «куртуазного» списка.

При этом с той же силой, с какой мы испытываем агрессивные эмоции, можно испытывать противоположные чувства, зачастую даже не подозревая об их источнике – агрессивном мотиве. Точно так же возможно движение и в противоположном направлении.

Понять значение этого обстоятельства помогают известные особенности японской системы обращений.

Как известно, в японском языке имеется около пятидесяти форм обращений: почтительно-официальное, высокое, нейтральное, сниженное, дружески-вежливое, скромное, фамильярное и так далее. Не менее велико число форм приветствий, чуть меньше форм выражения благодарности и более двадцати форм извинений.

Если добавить к этому уже называвшиеся выше грамматические способы выражения вежливости, то число вежливых средств по сравнению с европейскими языками выглядит поистине впечатляюще.

Впечатление это возрастёт, если противопоставить богатство этого слоя скудости форм выражения словесной агрессивности. В то же время в культурах европейского типа всё обстоит прямо противоположным образом: при обилии форм словесного оскорбления форм выражения вежливости много меньше.

Но если вежливость и грубость играют одну и ту же роль своеобразного заменителя физической агрессивности, служа, так сказать, понижающим трансформатором агрессивных тенденций, то объяснение такой странной обратной пропорции напрашивается само собой: словесные оскорбления и вежливость в любой культуре существуют по принципу взаимодополнения. Если в языке мало возможностей замещения физической агрессии с помощью инвектив, развивается система вежливых выражений; при относительной слабости этой последней группы усиливается инвективный слой. Тем или иным способом, но агрессивность должна быть словесно замещена по имя физического здоровья общества.

В более широком плане: чем больше в национальной культуре инвективных – или куртуазных – формул, тем очевиднее стремление данного общества справиться с рвущимися наружу антиобщественными тенденциями.

Но чрезмерное насыщение языка бранью или вежливыми формулами наводит на интересные размышления.

Дело в том, что чрезмерная вежливость не обязательно свидетельствует о том, что её автор испытывает какую-то особую приязнь к своему адресату. Иногда наоборот – это признак вражды и (под)сознательное стремление задушить в себе рвущуюся наружу ненависть. Можно сказать, что человек в данном случае загоняет вглубь свои отрицательные эмоции, что, конечно, неплохо при условии, что перенасыщенный паром ненависти котёл в один далеко не прекрасный день не взорвётся.

Говоря конкретно о японском народе, можно с удовлетворением отметить, что такая их эмоциональная стратегия приносит свои плоды: общеизвестно, что продолжительности жизни японцев и их общему здоровью могут вполне позавидовать нации, для которых характерно совсем другое соотношение грубого и вежливого словаря.

С другой стороны, как уже отмечалось выше, резкая, даже очень грубая, даже очень вульгарная брань служит, так сказать, предохранительным клапаном у кипящего котла и эмоционально облегчает напряжение.

Какая стратегия лучше? Трудно сказать. Есть мнение, что существуют какие-то особенности народа, которые определяют его поведение, в том числе такое, которое противоречит какому-то другому поведению того же народа, но в другом месте. То есть одна и та же нация может быть, условно говоря, «убогой и обильной, могучей и бессильной» – и каждая такая черта находит своё место в национальном характере. То, что хорошо для Японии, неприемлемо для России, и как бы ни хотелось кому-то привить нам японскую вежливость, не стоит и пытаться: нашему народу присущ другой способ снятия напряжения.

Психолог С. Лурье иллюстрирует эту идею на примере марксизма. Эта теория, говорит исследователь, разрушительна, вредна для любой нации; но если она помножена на «удачно» ему соответствующую национальную стратегию, дело может кончиться сталинизмом. Те же условия распространения марксизма в другой стране, с другой стратегией, не смогут привести к кровавой диктатуре: диктатура и такой национальный характер «не состыкуются». Есть национальные культуры, обладающие стойким иммунитетом к марксистским идеям. И есть такие, которым угрожает «марксистский СПИД».

Применяя такой же анализ к Японии, мы увидим, что в самом деле инвективный способ общения, помноженный на японскую, глубоко скрытую от самой нации агрессивность, дал бы непереносимую разрушительную реакцию, гибельную для данной национальной культуры. Все агрессивные тенденции, надёжно спрятанные за плексигласовым щитом бесчисленных вежливых уважительных формул, вырвались бы наружу. В «лице» русского мата японцы получили бы оружие, которое быстро привело бы к конфликту между самими японцами и их соседями. Неудивительно, что такое оружие было отвергнуто японским национальным сознанием примерно по тем же соображениям, по каким ядерные державы решили отказаться от слишком эффективного оружия массового поражения.

И наоборот, японские «вежливости», перенесённые на русскую почву вместо русской брани, не дали бы русскому национальному характеру необходимой разрядки и привели бы к резкому повышению эмоционально-психологического напряжения – со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями. Можно предположить, например, что изъятие из русской речевой практики грубых бранных слов привело бы к ещё более острой криминальной ситуации в России.

Так что, снова цитируя героя романа Вольтера, «всё к лучшему в этом лучшем из миров».

В этой книге японской культуре уделено много места прежде всего по причине её лучшей, сравнительно с другими, изученности. Между тем существует ещё целый ряд национальных культур, подход которых к инвективизации речи резко отличается от европейского и оказывается поэтому весьма поучительным. Рассмотрим некоторые из них.

Большинство таких культур расположено в азиатской и тихоокеанской части земного шара, однако нечто похожее отмечено и в Африке и Южной Америке.

К числу таких культур (будем называть их культурами японского типа) относится яванская. Здесь вполне применимы инвективы, более или менее напоминающие европейские. Однако, во-первых, по своей эмоциональной силе они намного слабее, чем их европейские аналоги, а во-вторых, употребляются они много реже и носят скорее добродушно-шутливый, чем оскорбительный характер.

Примерно такой же оскорбительности, что в Европе, на Яве можно добиться совершенно иным путём, а именно переходом с одного более вежливого уровня на другой. То есть яванцы охотно обращаются к одному из способов, которым пользуются японцы, наряду со многими другими приёмами.

Вот перечисление форм обращений яванского языка по А. С. Тесёлкину. В буквальном переводе они могут выглядеть аналогично, но употребление именно той, а не иной формы зависит от общественного или служебного положения людей их возраста. Всё это чуть-чуть напоминает русские «ты», «вы» или «Вы» по отношению к одному лицу, но намного сложнее.

Основных форм обращения у яванцев две: нгоко («простой язык») и кромо («вежливый язык»). Кроме того, существует ступень мальо («средний язык»); промежуточная между нгоко и кромо; им пользуются, когда необходимо быть менее вежливым, чем при употреблении форм кромо, но нельзя пользоваться и нгоко: это было бы слишком грубо.

Есть ещё кромо-ингил («высокий кромо»), баса-кедатон («дворцовый язык») и баса-касад («грубый язык»). Кромо-ингил идёт в ход, когда говорится о высокопоставленном лице и его окружении, баса-кедатон употребляется при дворах феодалов.

Нгоко, кромо и мальо имеют каждый свои более мелкие подразделения. Нгоко делится ещё на нгоко-лугу («основной нгоко») и нгоко-андап («вежливый нгоко»), который распадается, в свою очередь, на антья-баса и баса-антья.

Для понимания яванской инвективной стратегии особый интерес представляет ступень баса-касад – наиболее грубая, для которой характерны оскорбительные слова и выражения. Здесь, например, возможны замены названий человеческих частей тела, конечностей и тому подобное названиями аналогичных частей тела у животных (сравним русские «брюхо», «морда» вместо «живот», «лицо»).

Но главная оскорбительная сила – не в этих словах, а в самом использовании баса-касад. Это настолько грубая форма, что для того, чтобы оскорбить оппонента, нет необходимости переходить на неё, скажем, с уровня кромо. Уже переход на ближайшую, но более низкую ступень в яванском языке звучит исключительно оскорбительно и мгновенно ощущается адресатом. Такие переходы со стороны простолюдинов наказывались в феодальные времена смертной казнью, а в период голландской оккупации Явы виновных подвергали порке.

Возможен в яванском и переход с более низкой ступени, допустимой между близкими друзьями, на более высокую. В таком случае у адресата возникает ощущение тревоги, подобной той, что возникла бы у русского, с которым его старый знакомый после многих лет общения на «ты» вдруг стал обращаться на «вы».

Таким образом, в яванском языке достаточно способов выражения словами агрессивных намерений говорящего, и совершенно очевидно, что о яванцах, как о японцах, нельзя говорить, что они сдержаннее европейцев в выражении своих намерений, только на том основании, что оскорбления европейского типа здесь менее популярны. Перед нами просто иная инвективная стратегия, в принципе не хуже и не лучше любой другой.

Некоторые черты вьетнамского языка сближают его инвективную стратегию с яванской. Правда, вьетнамские инвективы в основном сильно напоминают по характеру и эффекту инвективы европейского типа. В то же время вьетнамской культуре свойственны и оригинальные методы оскорбления – прежде всего снижение ранга оппонента.

Дело в том, что во вьетнамском языке существует богатая система обращений, среди которых важное место занимают обращения типа «младший брат отца», «старший дядя» и тому подобное, а также просто «ты». Муж обращается к жене, называя её «младшая сестра», жена к мужу – «старший брат». Старший брат может обратиться к младшему, которого зовут Ба: «Ба, пойдём, ты!» или «Ба, пойдём, младший брат!».

Вполне приемлемое здесь «ты» является одним из сильнейших оскорблений там, где согласно правилам этикета полагается только «старший брат».

К родителям следует обращаться «мама» и «папа». Обращение к ним «Ты!» вызвало бы такую же реакцию, как мат в русской культуре в адрес столь же уважаемых лиц. С другой стороны, «Младший брат!» вместо положенного в данной социальной ситуации «Старший брат!» звучало бы просто смешно и оскорблением служить не могло бы.

Нечто подобное прослеживается в казахской культуре, где среди сильнейших оскорблений родственников тоже существуют своеобразные инвективы вроде абсолютно запрещённого обращения к братьям и сёстрам мужа по имени: традиция требует обращения к ним со стороны женщины только с помощью нарицательного существительного: «мырзага», «кайнын ага (старший брат мужа), «кайын iнiм (младший брат мужа).

Женщина не имеет права называть по имени своего собственного первенца, если он воспитывался у родителей мужа, которые только и обладают этим правом, Такое обращение со стороны женщины рассматривается как дерзкий вызов и сознательное нарушение приличий, то есть непристойность.

Таким образом, мы видим, что оскорбительность заключается прежде всего не в употреблении грубых слов типа мата, скорее сам мат – это способ нарушения сильного запрета.

Однако столь же сильные запреты можно нарушать и другими словами, в том числе внешне выглядящими как нейтральные. Их эмоциональная заряженность определяется социальной ситуацией, а не буквальным смыслом.

Африканцы йоруба изобрели совершенно уникальный способ оскорбления – «eebu». Это, по словам исследователя, не проклятие и не брань в обычном смысле слова, хотя безусловно оскорбление. Цель «eebu» – выставить врага в смешном виде, опозорить его перед лицом слушателей. Прибегают к этому способу прежде всего женщины, но бывает, что и мужчины. Нередко такая стычка заканчивается дракой.

Главное оружие «eebu» – специальные слова, означающие «обладатель какого-либо плохого качества»: в буквальном переводе получается что-то вроде «обладатель лишений», «обладатель ненужности», «обладатель дурацких свойств», «обладатель жадности к еде или деньгам», «обладатель позорных долгов» и тому подобное Но это только, так сказать, основа оскорбления, к которой пристраивается обширная дополнительная информация вроде «Никчёмный бездельник и мот, который проводит время, пожирая птичьи яйца!», «Глупец, который на похоронах угощает гостей курятиной!» (гостей на похоронах бывает до двухсот человек, и гораздо дешевле кормить их говядиной), «Бесстыжий рохля, который идёт в дом родственников и там умирает!» (видеть обнажённого покойника могут только самые близкие люди), «Олух, который строит людям рожи в самое тёмное время ночи!»

Другой вариант «eebu» – обвинения в уродливости: «Острый нос!», «Крошечные глазки!», «Длинная и худая шея!», «Член-недомерок!» Такие оскорбления включают особые звуки, считающиеся сами по себе некрасивыми. Кроме того, здесь тоже возможны всяческие «расширения»: «Голова длинная и узкая, как у ящерицы!», «Ноги худые и тонкие, как у птицы олонго!» – или совсем, на наш взгляд, экзотические: «Он вышагивает по-дурацки, как бабуин, который расшиб больную ногу о ступку!» или «У ней грудь, как у женщины, которая передаёт своего младенца соседке, чтобы немного поплясать».

Очень существенно, что искусство пользоваться eebu считается очень важным, ему специально учатся, и тот, кто умеет так ругаться лучше, чем другие, заслуженно этим гордится.

Список культур, характеризующихся необычными, с европейской точки зрения инвективными стратегиями, можно продолжить.

Интерес представляют малые культуры. Для ряда таких культур характерно стремление не столько сдерживать агрессию, сколько избегать её вообще. В этой связи исследователи называют, например, племена, проживающие на островах Борнео, в Танзании, Южной Индии, Шри-Ланке, Новой Гвинее, Австралии, островах Малайского архипелага, на Таити, небольших островах Тихого океана, атолла Бикини, а также некоторые индейские племена, например зуни.

Индейцы североамериканского племени сольто стремятся избегать любого внешнего проявления агрессивности: ссор, перебранок, угроз. Для них нехарактерны и самоубийства. Однако это отнюдь не означает, что сольто не знают и эмоций, порождающих перечисленные агрессивные действия: гнева, злости, враждебности. Браниться запрещается, но вполне допустимы недоброжелательные акты в отношении противника: тайное колдовство, клевета и распускание сплетен. При этом внешнее отношение к противнику остаётся вежливым и приветливым.

Наконец, можно упомянуть изолированные протестантские группы в Северной Америке, которые, некоторым сведениям, добиваются почти полного отказа от инвективизации речи. Это, например, пенсильванские квакеры, южногерманские переселенцы в Канаде и др.

Однако сообщаемых в литературе сведений на эту тему слишком мало, чтобы делать окончательные выводы об особенностях их моделей поведения. Вполне возможно, что те или иные действия недостаточно точно интерпретируются исследователями, и их выводы заходят слишком далеко. На деле модель поведения, кажущаяся противоположной европейской, оказывается ближе к ней, чем можно было подумать.

На такую мысль наводят, в частности, некоторые сведения, полученные от информантов. Так, в разговоре с автором этой книги один американский квакер утверждал, что его единоверцы никогда не бранятся («We do not swear»), но на вопрос, что он сказал бы, угодив себе молотком по пальцу, ответил, что, вероятно, воскликнул бы «Shit!» (то есть приблизительно русское «Говно!»). Это несильная инвектива, но из ряда инвектив всё же не выходящая. Очевидно, что информант хотел лишь сказать, что квакеры не богохульствуют.

Значительно больше достоверного известно о жизни гималайских шерпов. Их религия – махаяна, разновидность буддизма, запрещающая едва ли не все средства эмоциональной разрядки – прежде всего убийства (войну, вендетту, дуэль), но также и драку, судебное преследование, «гневные слова» и даже «гневные мысли». При таком количестве запретов шерпам фактически не нужна администрация, из всего начальства у них есть только староста деревни, но и у того очень ограниченные полномочия.

На первый взгляд перед нами просто идеальная модель поведения, когда не нужны никакие институты сдерживания отрицательных чувств – их просто нет. Не нужно никого принуждать вести себя мирно и спокойно и уж, естественно, некого наказывать за «плохие слова».

Но всё не так просто. Принципиальное отсутствие механизма «выпускания пара» недопустимо в нормально функционирующем человеческом обществе: ведь этот «пар» накапливается в любом коллективе, и шерпы не исключение. Поэтому шерпы вынуждены искать и находить какую-то замену такому механизму.

Прежде всего, не все табу соблюдаются одинаково ревностно. Если убийство и его попытки запрещены очень строго, запреты на «гневные слова» больше декларируются, чем выполняются на деле. Без перебранок дело, по-видимому, не обходится.

Но оказывается, что одних таких «гневных слов» порой бывает недостаточно. Требуется что-то покрепче. И поэтому важное значение в культуре шерпов приобретает механизм так называемого «вышучивания» на пирушках. Имеется в виду практика шутливого задирания друг друга, которое иногда переходит в грубые выпады, на которые, однако, запрещается обижаться.

Понять, почему этот метод пользуется успехом, помогает указание этнографов на крайнюю обидчивость шерпов и болезненную реакцию даже на слабую критику в свой адрес. Малейший косой взгляд соседа заставляет шерпа волноваться и начинать выяснять причины такого поведения. Что очень важно, этика шерпов заставляет их искать названные причины прежде всего в себе, а не в соседе.

В таких условиях «вышучивание» воспринимается весьма серьёзно: с одной стороны, перед нами «всего лишь» шутка, с другой – всё равно очень неприятно. Соответственно и реакция может быть разной. Обычно все окружающие весело смеются над жертвой шутки, и сам вышучиваемый охотно участвует в веселье. Достигается желаемая разрядка: шутка принимается и в то же время ощущается как агрессия. Получается что-то вроде прививки от болезни с помощью малой дозы болезнетворных бактерий.

Но бывает, и нередко, другой исход: обидчивый шерпа не выдерживает насмешек, и вместо добродушного смеха кидается на соседа с кулаками. А это ещё более тяжёлое нарушение табу. «Вышучивание» не сработало, приём разрядки дал сбой.

Этим объясняются возникающие время от времени в общине шерпов психологические взрывы, скандалы, внешне выглядящие как истерические всплески: агрессивные эмоции так или иначе должны вырваться наружу, какие бы религиозные цепи их ни сдерживали.

Вряд ли удивительно поэтому, что такая модель поведения характерна в основном для таких вот небольших изолированных культур: в открытом развитом цивилизованном обществе она оказалась бы нежизнеспособной.

Тем не менее она существует, и не только в шерпской группе. Вот описание очень похожего поведения чукчей писательницы Г. Башкировой:

Жизнь в условиях Крайнего Севера тяжела даже для носителей местной культуры: здесь и длительное пребывание в тесноте, долгое пребывание в темноте полярной ночи, недостаток кальция в организме. Когда психологический стресс оказывается слишком большим, организм срывается и реагирует истерическим всплеском. Причём этот срыв не планируется, он – неизбежное следствие отсутствия традиций и ритуалов, которые помогли бы это стресс снять. «Вышучивание» шерпов, по-видимому, как-то помогает, но только как вспомогательное средство. Помогают и чукотские истерики.

Ещё один пример примерно из того же северного ареала. О нём пишет известный лингвист Й. Хёйзинга, описавший своеобразные «хульные состязания» эскимосов, игравшие, помимо всего прочего, роль судебной тяжбы:

Й. Хёйзинга отмечает и другие подобные традиции, причём едва ли не всякий раз дело могло кончиться миром, а могло скандалом, кровопролитием или сражением. Доисламские арабы устраивали настоящие большие состязания, которые могли выливаться в убийство или межплеменную войну. В древнеисландских сагах за одну лишь хульную песню в свой адрес герой собирается выступить против Исландии. А вот у древних германцев зафиксирован мирный исход такого соревнования в хуле, когда после очень обидных выпадов король удерживает бранящихся от рукоприкладства, и на этом они радостно приводят пир к завершению.

Большей частью такая модель поведения характерна для небольших групп. Но в определённой мере заимствовать её могут и большие народы. Вот описание традиционного предновогоднего «сезона крика» в Японии. После многочисленных предпраздничных пирушек всегда тихие и вежливые японцы вдруг принимаются пинать уличные фонари, опрокидывать мусорные урны, издавать оглушительные вопли. В Токио проводится «конкурс крикунов», когда после долгих месяцев сдерживания японцы получают возможность во всеуслышание излить свою ярость по поводу посетивших их в истекшем году неудач: неприятностей по службе, семейных неурядиц, любовных треволнений и так далее: «У меня ушла жена!», «У меня с верёвки украли всё бельё!» – кричат они. Когда кончается конкурс, полностью восстанавливается и обычная японская модель поведения.

Вряд ли удивительно, что такая модель существует как основная только в небольшом числе национальных культур: в большом масштабе она явно оказалась бы нежизнеспособной. Собственно, и в Японии подобные конкурсы – курьёзный эпизод: как было показано выше, в основном японцы справляются со стрессами иначе.

И тем не менее такая модель существует, и само её существование заставляет сделать важные выводы. Чтобы их сформулировать, сравним модели поведения европейцев, японцев и шерпов.

Из сказанного выше очевидно, что японская культура по сравнению с европейской сильно «зажата» всевозможными ритуальными ограничениями, в то время как культура шерпов, наоборот, стремится в противоположную сторону, отвергая ритуалы или, по крайней мере, сводя их к минимуму. Культура общеевропейского типа должна находиться на такой шкале где-то посередине, ибо она не столь жёстко самоограничена, как японская, но и не столь экстремистски анархична, как у шерпов.

Именно эта позиция и обеспечивает ей популярность в большинстве культур: в ней в более или менее приемлемой пропорции находятся все элементы механизма общения.

Таким образом, для нормального функционирования общества полезно наличие всех трёх элементов: 1) социальных институтов принуждения (кодексы чести, уголовные кодексы, суды, уставы и так далее), 2) бранного словаря, 3) словаря, содержащего учтивые, этикетные выражения. Отсутствие или недостаточное присутствие одного из этих каналов заставляет общество искать другие пути трансформирования эмоций. И некоторые из этих путей могут оказаться социально опасными.

Разумеется, вряд ли можно научно доказать прямую связь между, например, утратой бранной лексикой «облегчающей душу» функции и ростом преступности – особенно вандализма, физической агрессии, немотивированных случаев насилия и тому подобного; однако исключить такую связь нельзя.

Займёмся теперь средствами выражения интересующих нас эмоций. Ясно, что одну и ту же мысль можно выразить по-разному в зависимости от того, нравится мне обсуждаемый предмет или не нравится.

Вначале – небольшой филологический ликбез. Грубые слова обозначают реально существующие понятия. Эти понятия и соответствующие им предметы нам могут не нравиться, но обойтись без них мы не можем и поэтому вынуждены их упоминать в речи. Но употреблять грубости тоже нежелательно или просто запрещено. Поэтому язык придумал выход: называть соответствующие вещи «вежливым образом». Вместо «блядь» можно сказать «проститутка», «женщина лёгкого поведения», «женщина с пониженной социальной ответственностью» или даже «работница секс-индустрии». Длинновато, иногда очень неточно, но зато не оскорбительно. Ну, или не так оскорбительно, как просто «блядь». Такие замены в лингвистике называются эвфемизмами (от греческого «хорошо говорю»). А грубый вариант – это дисфемизм (дис – отрицательная приставка, то есть «нехорошо говорю»). Стало быть, грубые вульгарные слова в противоположность их вежливым вариантам, эвфемизмам – дисфемизмы. «Экскременты», «отходы жизнедеятельности» – это нейтральные слова или эвфемизмы, «говно», «дерьмо» – дисфемизмы. «Ягодицы» – нейтральное литературное слово, «пятая точка», «мягкое место» – эвфемизмы, «жопа» – дисфемизм.

Практически любое действие, любой предмет, любое качество могут быть представлены в вульгарном виде за счёт использования вместо требуемого слова дисфемизма, сохраняющего табу-сему. Таков английский глагол to fuck, который может, например, употребляться в выражениях, обозначающих «околачиваться», «бездельничать», «обманывать». В русском языке по этому поводу можно отметить слово «выёбываться» в смысле «стараться». Сравним приглашение радушного хозяина: «Приезжай ко мне на дачу, вместе на стройке поебёмся».

Остановимся на этом случае подробнее.

Итак, существуют неприличные слова, утратившие прямой смысл, но сохранивших неприличное значение (табу-сему). И существуют вполне пристойные слова и устойчивые выражения, которые обычно понимаются как единое целое. Можно сказать «Я поскользнулся и упал у самой двери», можно «Я грохнулся у самой двери», а можно и «Я ёбнулся у самой двери». В последнем случае глагол абсолютно бессмыслен, но обладает табу-семой, а поскольку литературные варианты нам хорошо знакомы, всё происшедшее с автором тоже сомнений не вызывает.

Точно так же всё происходит с парой «Уходи отсюда!» и «Уёбывай отсюда!» и с английским «Fuck off!» с тем же значением «Убирайся!». Очень активно с этой целью заменяются наиболее распространённые глаголы (бить, работать, идти, упасть и тому подобное): «Вот как ёбну тебя в глаз!», «Приходится ебаться у станка по восемь часов» и тому подобное.

С. А. Снегов утверждает, что в уголовной среде слово «ебаться» вообще крайне редко употребляется в прямом значении: для этой цели предпочитается «перепихнуться», «запистонить», «попхать», «употребить», «загнать дурака под кожу», а всего чаще «оформить» и «задуть». Его примеры «нормальных» фраз: «Заебу на общих!» – замучаю на тяжёлых работах, «ебать мозги» – задуривать, «пурга ебёт» – ужасная метель с морозом, «заебла попа грамота» – перемудрился.

Очень часто «ебать» употребляется в значении «заставлять что-то делать насильно, издеваться». Сравним из «Гариков на каждый день» И. Губермана:

Очень существенно, что эвфемизмы как явление – отнюдь не продукт цивилизации. Наблюдения показывают, что они свойственны любой стадии развития языка и общества. Во всяком случае, они отмечены в языках самых слаборазвитых племён, сохранившихся до настоящего времени.

На протяжении всей истории человечества существовали вещи, которые нельзя было называть своими именами. Этим, в частности, можно объяснить кажущийся странным факт, что у некоторых слаборазвитых племён смертельное оскорбление – назвать соплеменника его настоящим именем, а у некоторых племён австралийских аборигенов существует множество эвфемистических наименований для частей тела, ныне считающихся неприличными.

Любое общество очень внимательно относится не только к смыслу говоримого, но и к «телу знака», самому звучанию слова. Древний человек и вовсе считал звучание слова его неотъемлемым свойством. Назвать объект означало уже как-то с ним соотноситься, воздействовать на него и тому подобное.

Вот почему звучание слова приобретает самодовлеющую ценность: даже если это звучание относится к другому слову. Даже если оно только частично созвучно другому слову, всё равно в сознании они как-то ассоциируются, особенно в эмоциональном смысле. В диссертации Н. А. Яимовой отмечается, что в женском варианте алтайского языка могли табуироваться названия животных, предметов и так далее, если они полностью или частично совпадали с именем свёкра. Так, вместо «элик» (косуля) употреблялось «керекшин» (самка косули), так как имя свёкра было Элек; в другом случае «табын» (табун) замещалось на сочетание «кайнына аташ», потому что имя свёкра было Табын. В данном случае новые наименования можно рассматривать как своеобразные, «на случай», эвфемизмы.

Подобным же образом можно объяснить тактику избегания произношения слов в чужом языке, если слово частично или полностью совпадает по произношению с непристойным наименованием определённой «нижней» части тела или действия, табуируемого в культуре говорящего. Болгары избегают произносить русское слово «спичка», потому что похожее болгарское «пичка» вначале означало «птичку», но потом превратилось в наименование женского полового органа; примерно по тем же соображениям чехи стараются не произносить по-русски слово «лекарша» или «Люда», арабы – русское «зуб», англичане – французское «phoque» (тюлень), немцы – русское «пупс», индейцы нутка – английское «such» и мн. др. Таиландские студенты избегают употреблять тайское слово [kha: n] (раздавить) в присутствии англоязычных собеседников, так как опасаются их обидеть «непристойным звучанием» слова, близкого английскому «cunt».

Для русских трудно произнести такие нейтральные иностранные слова, как «huyu», «kaka», «sisi» (соответствуют «этот», «брат», «мы» на суахили), «huevos» (испанское – куриные яйца), «муди» (китайское – «цепь») и так далее. и тому подобное.

Вот выдержка из газетной заметки, где русская студентка описывает встречу в арабском землячестве в России:

Интересен путь «загрязнения» значения русского слова «хер». В старославянской азбуке все буквы азбуки имели своё название: «аз», «буки» и так далее. Буква «х» называлась «хер», сокращение от «херувим». Как видим, вполне невинное название. Смягчая непристойное «хуй», могли употреблять только первую букву, то есть «хер». Существовал и глагол «похерить», то есть зачеркнуть косым крестом в виде буквы «х». Тоже вполне литературно сказано. Однако соседство с вульгарным «хуй» для «хера», как видим, даром не прошло. С кем поведёшься, от того и наберёшься. Сегодня «Пошёл ты на хер!» мало отличается от «Пошёл ты на хуй!». В обоих случаях возможна замена на чуть смягчённое «Пошёл ты на три буквы!».

Очень не везёт в этом отношении именам собственным, с которыми подобные операции невозможны: их нельзя заменить настоящим эвфемизмом. Такова русская фамилия Фурцева в немецкой культуре, где «Furz» – непристойный звук. В своё время советского министра культуры Екатерину Фурцеву в немецкой прессе стыдливо именовали просто «госпожа министр культуры СССР». Японская фамилия Ебихара была проблемой для русской прессы и так далее.

Иногда в подобных случаях выход находят в сознательном искажении звучания имени. Так, имя одного из патриархов дзэн-буддизма изображается по-русски то «Хуэй-нэн», то «Хой-нэн», а имя китайского маршала «Пын-Дэхуэй», то есть регулярно вставляется лишний гласный «э» или искажается реально произносимый «у». При этом даже ударение ставится на искажающий звук, чтобы как можно дальше отойти от правильного произношения, наводящего на неприличные ассоциации.

Та же судьба – у географических названий. Китайская провинция неверно именуется Аньхой или Аньхуэй, провинция Jujui (Аргентина) – Жужуй, хотя по-испански это слово читается «Хухуй».

Названия племён тоже могут сильно смущать и вынуждать к искажениям: «брахуи» становится «брагуи», «хули» превращается в «гули».

Основатель российской психолингвистики профессор А. А. Леонтьев вспоминал о трудном положении, в котором он оказался, когда в какой-то книге понадобилось поставить в родительном падеже имена уважаемых вьетнамских лингвистов Нгуен Дык Уй и Буй Динь Ми. К этим именам можно было бы присовокупить имя монгольского филолога, которого зовут Тумур Хуяг. Название американской компании Amway, начинавшей бизнес в Турции, вызывало смешки, поскольку тур. «Ам» означает женский половой орган.

Непристойные ассоциации возникают не только при встрече родного и иностранного языков, но и при общении людей, говорящих на разных диалектах одного языка. Португальское «bicha» означает всего лишь «очередь». Но в Бразилии, где говорят на особом диалекте португальского языка, точно так же пишется и произносится слово, означающее «педераст», «пассивный гомосексуал». В результате такого совершенно случайного совпадения бразильцам для обозначения очереди приходится пользоваться словом «fila».

В португальском языке слово «polaca» означает «полька» в смысле национальности. После Второй мировой войны в Бразилию эмигрировало значительное количество малоимущих поляков, и «polaca» переосмыслилось в «проститутка». Поэтому называть обычную польку «polaca» стало немыслимо, и пришлось вводить новое слово «polonesa».

Португальское «zona» означает просто «зона», «район», но в бразильском варианте португальского языка (район Сан-Паулу) это слово приобрело особое значение – «район публичных домов». Поэтому сказать «Её муж отправился в зону» там стало равносильным обвинению в дурном поведении.

Абсолютно всем, и говорящим и слушающим, предельно ясно, что ни в одном из перечисленных случаев не имеется в виду непристойность; и тем не менее избегание или замена слова или звука почти неизбежны: ясное доказательство, что «тело знака есть тоже знак».

Все примеры сознательного изменения звучания свидетельствуют о нормальном слухе тех, кто это звучание меняет. Но бывает, что такой слух отсутствует, и появляются курьёзные слова и словосочетания. Некоторые из них приводились в газете «Аргументы и факты»: МУДО (муниципальное учреждение дошкольного образования), ПОСРОНО (поселковый районный отдел народного образования), СУКИ (Среднеуральское книжное издательство).

Впрочем, иногда игривые журналисты сами ищут чего-нибудь «такого». В тех же «Аргументах и фактах» статья, посвящённая российско-китайским отношениям, называлась по-китайски, но в русском написании: «Ибуибу дэ да муди!», что, по мнению газетчиков, означает всего-навсего «Шаг за шагом к намеченной цели!». Кончалась статья следующим абзацем:

Скорее всего, журналистским чувством юмора объясняется и ситуация, описанная читателем «АиФ»:

Ясно, что каждый язык ищет выход из такого щекотливого положения. Вот несколько способов «спасения лица». Самый простой – создание нового слова взамен социально неприемлемого. В американском английском слово «cock», означающее «петух», приобрело дурную славу в значении мужского органа. В результате для обозначения домашней птицы появилось слово «rooster». В фарерском языке подобным же образом «осквернилось» слово «ross» (лошадь), которое стало употребляться в грубой инвективе типа русского «Скотина!». Для обозначения собственно лошади в употребление вошло «hestur» (первоначально «жеребец»).

Аналогично английское «coney» [kani] («кролик») заменяется обычно на «rabbit», а если всё же используется «coney», то в изменённом произношении «coney» [kouni], чтобы избежать даже отдалённого сходства с вульгарным «cunt».

Ещё одним из путей эвфемизации является редукция – сокращение инвективного слова или словосочетания за счёт опускания его части, иногда существенно важной для понимания первоначального смысла. Нередко опускается наиболее неприемлемая часть высказывания. Например, немецкое «Ihr konnt mich mal am Arsch lecken!»

Ещё одним из путей эвфемизации является редукция – сокращение инвективного слова или словосочетания за счёт опускания его части, иногда существенно важной для понимания первоначального смысла. Нередко опускается наиболее неприемлемая часть высказывания. Например, немецкое «Ihr konnt mich mal am Arsch lecken! – Ihr konnt mich mal!» («Пусть он меня в жопу поцелует! – Пусть он меня!»). Иногда от грубого наименования сохраняется всего одно слово, причём необязательно оскорбительного содержания. Таково монгольское «Кровь!», возводимое к «Кашляй кровью!» (то есть «Чтоб тебе кровью кашлять!»).

Другой любопытный вариант замены грубости – создание малоосмысленного или вовсе бессмысленного словосочетания путём искажения вульгаризма. Иногда первоначальный вульгаризлм легко воссоздаётся, иногда это затруднительно или вовсе невозможно. Таково английское «Cheese and Crackers!» – буквально всего лишь «сыр и печенье» вместо схоже звучащего грубого богохульства «Jesus Christ!» («Иисус Христос»). Аналогичным образом «Got all muddy!» («весь запачкался») вместо ещё одного богохульства «God Almighty!» (Господь Всемогущий»). В результате опущения слогов или их замены плюс изменение написания получилось английское «Gosh!» или «Gee!» Вместо «God!» и «Jesus!».

Примеры подобных бессмыслиц из немецкого языка: «Potz Wetter! Pots Welt!»; из французского: «Corbleu! Morbleu! Sambleu! Non de nom!»; из испанского: «Gries! Dies! Voto a brios! Juro a brios! Pardies!»; из итальянского: «Perdio!»

Португальское «Diabo!» (дьявол) превратилось в «Nabo!» (турнепс, репа), подобно тому, как испанское «Mierda!» (приблизительно – говно) – в «Miercoles!» (среда в значении день недели).

В русском языке – это многочисленные бессмысленные или малоосмысленные образования, начинающиеся, подобно мату, с «ё» или «е»: «Ёлки-палки», «Ё-ка-лэ-мэ-нэ!», «Ё-моё!», «Едри(т) твою мать!» и так далее.

Число таких примеров легко увеличить. Во многих языках просто заменяется одна буква вульгарного слова, отчего прозрачность смысла нисколько не страдает, но грубость резко снижается. Например, вместо французского «Bougre!» (Чёрт возьми!) пишется «Bigre!» В романе Н. Мейлера «Нагие и мёртвые» вместо непристойного «fuck» регулярно пишется «fug». А. И. Солженицын создал псевдослово «фуй», соответственно «ни фуя» и так далее. А. Зиновьев изобрёл удачное названия для столицы, под которой легко угадывается Москва: Заибанск, а генсек в Заибанске назван им Главный Заибан. В последнем случае заменена только буква, со звуковым составом слова не произведено никаких изменений, но в результате слово выглядит приемлемо.

Попробуем понять этот феномен, когда всем всё понятно, но оглушительность непристойности исчезает и заменяется разве что лёгким шоком. Представляется, что дело здесь в связи с восприятием непристойного возгласа с древней магической формулой, в которой соответствующее слово, ныне непристойное, имело магический смысл. Общеизвестно, что в магической формуле было недопустимо малейшее искажение не только слов, но даже их порядка. Переставить слова в молитве означало лишить её силы или даже, наоборот, превратить её в «бесовский заговор». Магический смысл слова исчез, а древнее восприятие его сохранилось. Отсюда даже незначительное искажение и сегодня воспринимается как «совсем другое дело». Одновременно ощущаемая связь с подлинником мешает воспринять выражение как целиком «невинное».

В прямой связи со сказанным отметим английскую инвективу «Deuce!» (чёрт, дьявол). Вначале она писалась «Deus!» или «Dews!» Это ругательство парадоксальным образом возводится большинством исследователей к латинскому слову «deus», обозначающему «Бог». Существует предположение, что на такое понижающее использование слова повлияло «deuce» – «двойка», низшая, самая малоценная карта, символ невезения.

Но такое объяснение не исключает и первого. Если инвектива «Чёрт!» происходит от восклицания «Бог!», то перед нами очень интересный пример того, как два понятия при всей их полярной противопоставленности, а точнее – именно в силу этой противопоставленности – начинают заменять друг друга.

Другими словами, исследуемое слово обладает двумя противоположными значениями и, что ещё более важно, эти два значения сосуществуют, так сказать, на равных, реализуясь в одном и том же контексте одновременно.

Вот несколько примеров, когда для выражения противоположного значения берётся слово и в нём меняется «только» ударение или заменяется «только» один звук. Ассоциация с прежним значением остаётся, но «плюс» меняется на «минус».

Во французском языке «cochon» (свинья) произносится двояко: с ударением на последнем слоге, как и положено во французском языке, когда слово призвано обозначать известное домашнее животное, и на первом слоге – в метафорическом, оскорбительном смысле («Ах ты, грязная свинья!»).

Точно также переносится ударение во французском «Vous etes miserable!» («Вы подлец!») и «C’est barbare!» («Это варварство!»). Лингвисты отмечают, что ударение здесь придаёт высказыванию яркую эмоциональную окрашенность. Barbare в любом случае обозначает варварство, но произнесённое с обычным французским ударением, то есть на последнем слоге, оно означает «варварство» почти терминологически (сравним «период варварства»); с переносом же ударения речь пойдёт уже о чьём-то возмутительном, грубом, «варварском» поведении, нарушающем общепринятые правила.

В фарерском языке есть выражение «Jesuspapi» (Отец Иисус), котрое имеет хождение как в детском языке, так и в виде брани. Однако в детском языке ударение падает на Jesus, а в инвективе – на papi.

Помимо переноса ударения в этой эмоциональной функции могут быть использованы изменения в произношении отдельных звуков. В англоязычной практике общей тенденцией является, по-видимому, произнесение долгой гласной, когда слово эмоционально нагружено, и краткой – при слабой или нейтральной эмоциональности, хотя это правило нельзя назвать универсальным.

Во всяком случае, отмечается, что слово «ass» обозначает просто осла как домашнее животное и произносится [æs]; когда же оно употребляется в оскорбительном смысле («Какой же ты осёл!»), нередко предпочитается произношение [æ:s]. Правда, в последнее время форма с кратким гласным, по-видимому, предпочитается в обоих значениях. Дело в том, что ass, как известно, может употребляться ещё и в вульгарном смысле как русское «жопа», так что ass в любом случае звучит достаточно грубо, хотя и не так грубо, как близкое по значению arse [α:s].

Сравни озорной стишок:

Шутка явно построена на одинаковом произношении сова ass в обоих значениях. Как любую игру слов, перевести её можно только с оговорками: «Жила-была молодая леди по имени Гласс, у которой был красивый задик (или: у которой был красивый ослик). Но не кругленький и розовый, как вы могли подумать, а серенький, с большими ушами, который кушал травку».

Однако в других случаях, не столь уж редких, противопоставление долгих и кратких гласных с той же целью сохраняется. В практике афроамериканцев для выражения благосклонного отношения слово «bad» (плохой) произносится [bæ:d]. То есть если «bad» означает именно «плохой», то оно произносится [bæd], а если «bad» означает «хороший», то [bæ:d]. Комплимент темнокожего юноши своей девушке мог бы звучать: «Baby, you look bad!» [bæ:d].

Впрочем, в присутствии автора этих строк белый американец тоже восхищённо воскликнул, услышав остроумную музыкальную шутку: «That was bad» [bæ:d]!

Английское «bastard» обычно произносится [bæ:stәd] как термин, означающий ребёнка, рождённого вне брака, и как [bæstәd] в резко отрицательном смысле (ублюдок, выблядок). Однако слишком частое сниженное его использование в военном жаргоне привело к тому, что вначале оно стало употребляться в нейтральном смысле, а затем в… ласкательном. В результате жаргон лишился очень выразительного бранного слова, которое впрочем, очень быстро в него вернулось – но в фонетически изменённом виде [b٨stәd]. То есть на этот раз эмоционально нагруженной по контрасту оказалась форма с кратким корневым гласным.

В произношении, характерном для англичан Южного Уэльса, «fuck» произносится [f٨k], если имеется в виду соответствующее действие, но [fә:k], в качестве бранного междометия.

Фонетическое искажение в ольстерском английском не связано с долготой и краткостью, но само его наличие не вызывает сомнения. Сравним «Jesus!» в религиозном контексте и «Jasus» [dzeizәs] – в инвективном. Соответственно «Devil!» и «Divil!» В фарерском языке просто «дьявол» – «djevil», а то же понятие в ругательстве – «devil».

Наконец, говоря о словах этой группы, упомянем слово из совершенно другой культуры – японское «Чикусоо!» или в более эмоциональном варианте «Кончикусоо!» С краткой конечной гласной («Кончикусо» это слово эмоционально нейтрально и означает животную стадию в буддистской теории перевоплощения. В оскорбительном смысле (сравним русское «Скотина!») конечное «о» удлиняется. В настоящее время это слово утратило прежнее резко негативное значение и употребляется в роли примерно русское «Сукин сын!» или английское устаревшего «God damn!»

Одним из наиболее табуированных слов является имя божества. Отсюда неудивительно существование многочисленных способов как-то назвать его, избегая точного наименования. Англ. «God» [god] можно исказить как [g٨d], что предполагает уменьшение священной силы слова и снижает опасение, что произнесение священного имени навлечёт неприятности на говорящего. Второе произношение [go: d], наоборот, удлиняет корневую согласную и преследует противоположную цель – придать слову ещё больший вес. Особый священный характер этого произношения виден и из того, что именно этот вариант (в написании Gawd) был запрещён в нерелигиозном контексте в ряду других наиболее грубых богохульств в специальном кинокодексе США 1930 года.

Такие сложные взаимоотношения священных и сниженных понятий и слов, даже возможность их сосуществования в некотором комплексе убедительно подтверждает практическую неразделимость высокого и низкого, священного и обыденного, а в конечном счёте – любви и ненависти.

Независимо от того, осознаёт это человек или нет, для него существует некий сложный комплекс, объединяющий в своём значении «плюс» и «минус». Можно даже говорить о своеобразной паре «запрещённое слово – облагораживающее его искажение», «престижное произношение – непрестижное произношение» и так далее.

Одной из важных особенностей всякой инвективной лексики является устная форма её существования. Резкость и недопустимость инвективы стремительно возрастает, если из устной речи она проникает в печать, звучит со сцены или с экрана. Табу на подобные словоупотребления настолько сильны, что у большинства стран существуют не только общественные, но и юридические запреты на произнесение и написание(напечатание) определённых слов.

Можно назвать минимум два объяснения разной силы воздействия устной и письменной инвективы. Прежде всего это само происхождение инвективы, огромный дочеловеческий период её бытования и «допечатный» период её развития. Именно это обстоятельство привело к возникновению у инвективы свойства своеобразной импульсивности, спонтанности, неожиданности и недолговечности. Инвектива, зафиксированная на бумаге, теряет это свойство и взамен приобретает противоположное. Теперь её можно обдумать, вернуться к ней, предъявить в качестве доказательства и так далее. Другими словами, её воздействие искусственно удлиняется и усугубляется.

Запрет на написание и напечатание «непечатных» слов приводит к многочисленным попыткам его обойти или найти приемлемый компромисс. Здесь возможны значительные колебания. До недавнего времени в очень большом количестве стран наиболее грубые инвективы появлялись в печати только в виде условных обозначений (первых букв инвективы, точек и тому подобное), описаний в усечённой форме или с заменой наиболее социально неприемлемой части нейтральным словом («Мать твою налево!», «Мать твою туда и растуда!»), а также развёрнутых описаний типа «Он грязно выругался». Сравним характерный пример последнего приёма:

В английской (британской) традиции печатание наиболее грубых вульгаризмов то разрешалось, то запрещалось, соответствующие слова то печатались с помощью первой и последней буквально то заменялись точками или звёздочками. До известного закона 1960 года опубликование некоторых слов в полном виде могло вызвать судебное преследование. Исключение делалось только для классических произведений прошлых веков, например, изданий Дж. Чосера.

В 1931 году известный английский лексиколог и лексикограф Э. Партридж переиздал с дополнениями словарь жаргонизмов Ф. Гроуза, одно из немногочисленных изданий, включающих основные слова «грязной дюжины». Издатели понимали, что рискуют и были очнь осторожны. Всё издание было распространено по подписке и вышло ограниченным тиражом. Все соответствующие слова были изображены там с помощью первой и последней букв.

Ещё несколько десятилетий назад пресловутое «damn» звучало в США настолько оскорбительно что для обхода цензуры и смягчения впечатления приходилось идти на всяческие ухищрения. В знаменитом американском фильме «Унесённые ветром» (1939) сакраментальная фраза «My dear, I don’t give a damn!» (по впечатлению соответствует примерно «Пошли они все в жопу!») даже произносилась, вопреки всем правилам, с ударением на невинном глаголе «give», чтобы смягчить впечатление от «damn».

В то время это слово входило в список слов, запрещённых к употреблению на киноэкране, и было внесено авторами фильма как сознательный вызов политике Ассоциации кинопродюсеров и дистрибьютеров США. Судебного преследования избежать не удалось. На суде авторы фильма утверждали, что это слово было им необходимо, так как оно производило требуемое драматическое напряжение. В конечном счёте спорное слово в фильме удалось сохранить, но авторы были оштрафованы на 5 тысяч долларов. Весь процесс привёл к дальнейшей либерализации политики Киноассоциации.

В настоящее время англоязычные словари воспроизводят инвективную лексику в полном виде. Непристойные инвективы регулярно произносятся с кино– и телеэкранов. Инвективы, употреблённые в кинофильмах, осуждаются меньше, чем такие же инвективы с экрана телевизора: предполагается, что посещение кино – частное дело зрителей, в то время как телевизионные приёмники – обязательный предмет в каждой семье: так что получается, что зрителям и слушателям сквернословие принудительно навязывается.

Мало помалу отношение к сквернословию в США всё больше и больше либерализируется. В штате Массачусетс уже несколько десятилетий назад было принято решение, что брань в общественном месте, за которую раньше можно было попасть под суд, больше не принадлежит запрету, если она не ведёт к насильственным действиям. Ещё раньше штат Юта вынес решение, что сквернословить или не сквернословить – личное дело самих граждан, и запрещать в данном случае равносильно покушению на гражданские права.

Любопытно отношение к цензурированию сквернословия в средствах массовой информации бывшей Югославии. В разделившейся на несколько враждующих частей территории считается, что «наши» сквернословить не могут, а вот «они» – сколько угодно. В статье на эту тему, помещённой в журнале «Маледикта», приводится цитированный в двух газетах один и тот же диалог, в котором брань «своих» офицеров заменяется точками, а мат офицеров вражеских приводится полностью. Правда, когда воспроизводится речь «своего» фермера (хорвата), у которого враги (сербы) сожгли дом, его грубые гневные слова тоже приводятся полностью: «Jebem jim mater krvavo!» (русскому читателю перевод вряд ли необходим). Автор статьи в «Маледикте» считает, что какая-либо замена мата здесь звучала бы просто комично, и сочувственный гневный эффект пропал бы.

В русской практике такое отношение к мату пока абсолютно невозможно, даже если намерения автора – самые благие.

Автор цитированной статьи отмечает, что с окончанием гражданской войны в Югославии подобное цитирование брани в СМИ полностью прекратилось. Таким образом, снова подтвердилась мысль, что ухудшение психологической ситуации порождает соответствующий словарь. С улучшением ситуации речь снова становится литературнее.

По-видимому, медленнее всего идёт разрушение инвективных запретов на театральных подмостках. Психологическая разница в восприятии запрещённого слова в книге и театральном зале очень существенна. Одно дело, когда соответствующие слова пишутся там, где их может прочесть читатель (каждый раз – наедине с текстом), и совсем другое – когда эти же слова произносятся во всеуслышание актёром, принадлежащим к образованным слоям населения, и воспринимаются они одновременно и тотчас же зрителями и слушателями. Непосредственный контакт зрителя с живым, находящимся перед ним актёром, во много раз сильнее, чем контакт с тем же актёром, произносящим текст с кино– или телеэкрана. И именно личный контакт играет решающую роль при использовании такой устной формы общения, как инвектива.

Поэтому в крупных театрах большинства стран мира сквернословие в своём крайнем проявлении почти невозможно. В результате авторам пьес приходится или смягчать инвективу, заменять её относительно приемлемой, или строить фразу таким образом, чтобы зрители могли самостоятельно легко восполнить «пробел».

Исключения в этом плане можно сделать для нестандартных театров типа авангардистских, чья основная цель – эпатировать зрителя, а также для простонародных театров балаганного типа, где сквернословие – озорное средство создания весёлого шока.

Во вьетнамском театре в некоторых пьесах, где участвуют резко отрицательные персонажи (в сравнительно недавние времена – американские оккупанты), инвективизированная речь – их дополнительная отрицательная характеристика.

Сравнивая отношение общества к инвективизации речи в русскоязычной и западной среде, можно констатировать, что в нашей стране не так давно отмечался краткий период отступления строгой цензуры. Появился ряд изданий вроде «Русского мата» (1994), «Луки Мудищева XX века» (1992), а в серьёзной части спектра – двухтомник «Большой словарь мата» А. Плуцер-Сарно (2001, 2005). Сквернословие в подобных изданиях – основная тема. Само собой разумеется, о сокращениях соответствующих слов там нет и речи. Что же касается «неспециальной» художественной литературы, то даже в высокохудожественных произведениях инвективы, так сказать, среднего радиуса действия становятся общим местом и шокируют только ханжей.

Конечно, либерализация русского литературного разговорного языка отражает состояние просто разговорного языка, в котором сквернословие заняло скандально большое место.

Каковы причины столь драматичного сдвига? По мнению известного культуролога Г. Гусейнова, дело в происшедшем обесценивании прежде высоких слов общепринятого языка. Потеряв к ним уважение, народ стал выражаться сниженными средствами, контролировать которые власть не в состоянии. Народ лишился одних духовных ценностей и не получил другие, заменив их вульгаризмами. Вот как он пишет:

Трактовка Г. Гусейнова представляется односторонней и поэтому неточной. Исследователь ограничился анализом только русскоязычного ареала и поэтому не увидел общего в частном. Между тем русская культура – вовсе не остров в море совсем другой ситуации. Сквернословие в США, где, казалось бы, не происходило никаких духовных катаклизмов, намного превышает даже русские стандарты. Сквернословие в странах романских языков, по-видимому, несколько меньше, но назвать его малым никак нельзя. Очень сильна инвективизация в мусульманских странах и так далее. Ни для одного из перечисленных районов не был характерен период сталинизма или застоя. Оче видно, русский ареал развивается примерно в том же русле, что и все остальные.

Что же это за русло? Отнюдь не только русский, но и все остальные развитые языки мира испытывают сильное давление со стороны пуристов и – шире – сторонников чистоты литературной нормы. В своих крайних проявлениях активность этих последних приводит к тому, что американцы называют «пластмассовым языком», то есть тусклым, стандартным языком, лишённых ярких красок, своеобразия. Определённое озорство, стремление расцветить то, что кажется пресным и скучным, присуще любому народу, которому навязывают единообразную норму.

Разумеется, не обходится и без национального своеобразия. Вот цитата из завзятого сквернослова известного писателя Юза Алешковского:

Не обходится и без перехлёстов. «Комсомольская правда» за 1992 год сообщает:

У России в этом смысле есть достойные соперники. В 1993 году газеты сообщили о подготовке в Бухаресте к фестивалю цыганской «подкультуры». Помимо других мероприятий там предусматривался и конкурс ругательств. Браниться участники должны были в двух разных секциях.

Издаётся специальная литература. В Финляндии это издания «Для молодых мужчин» и «Для молодых женщин». Подобные произведения изначально предполагались их авторами как нечто совершенно закрытое для печати, как принципиально непечатная продукция. То есть поначалу она была принципиально ориентирована на то, чтобы её не печатать – в отличие, скажем, от подпольной революционной или диссидентской литературы, авторы которой ничего не имели бы против опубликования их трудов.

Теперь, с «напечатанием непечатного», с этим материалом происходят качественные изменения: он воспринимается как вполне литературное произведение. Сквернословие получает права гражданства, перестаёт рассматриваться как хулиганство. Литература ещё раз демонстрирует свои огромные возможности влияния на общественную мораль.

Вряд ли стоит совсем уж отождествлять развитие сквернословия на совершенно различных культурных пространствах. Сравнивая в этом смысле Россию и США, не следует забывать сказанное выше о том, что тот же русский мат по происхождению сакрален, и потому к нему до сих пор сохраняется соответствующее отношение. В Америке такого отношения нет, сакральный оттенок имеют богохульства, а сексуальная брань воспринимается легче. Другими словами, русский мат выполняет двойную роль, в то время как его англоязычный аналог – только одну, сниженную.

Новый статус инвективной лексики в разговорном языке поставил новые вопросы, касающиеся статуса этой лексики в печати. В данном случае речь идёт не о том, печатать или не печатать инвективы, а о том, должны ли инвективы в речи литературного персонажа в количественном отношении соответствовать реальности, или её автору достаточно привести лишь ограниченное их число, чтобы создать необходимое впечатление.

Вопрос этот достаточно непрост. С одной стороны, убедительным представляется мнение, что насыщенная инвективами речь реального персонажа литературного произведения просто не может быть передана иначе как с помощью употребляемого этим персонажем словаря в реальной жизни: ну не может уголовник объясняться языком благонравной институтки! В противном случае пришлось бы говорить об отходе автора от изображаемой им действительности, о нестерпимой фальши. Попытка облагораживания речи резала бы слух. Вот как обращается к писателю Игорю Губерману, не понаслышке знающему язык преступного мира, опытный зек:

С дугой стороны, столь же очевидно, что снятие запрета на опубликование инвектив, особенно наиболее табуированных, их произнесение по радио и телевидению, прекращение практики их сокращения или условного обозначения может привести к неожиданным и нежелательным последствиям. Выше уже отмечалось, что основная форма существования инвективы – устная речь. Отчего даже просто печатное воспроизведение инвективы, безразлично, обозначаемое точками или полностью, производит куда больший эффект, чем их устное бытование.

Но этого мало. Общеизвестно, что художественное произведение есть в определённом смысле конструкт реальной ситуации, квинтэссенция реально возможного общения людей. Время в художественном тексте многократно сжато, сконцентрировано по сравнению с реальным. В результате одной из условностей художественного текста является то, что речь персонажа передаётся там, как правило, не целиком, не как естественный речевой поток, но выборочно, как передача наиболее существенного, с точки зрения автора, достаточного для раскрытия характеристики событий и психологии действующих лиц.

Читателям, привыкшим к такой условности, обильная инвективизация речи будет восприниматься как чрезмерная, инвективы будут бросаться в глаза куда сильнее, чем в реальной ситуации подобного же речевого общения. И это понятно, ведь автор текста уберёт ненужные паузы, неизбежные повторы, перерывы, отвлечения говорящих на другую деятельность, не связанную прямо с происходящим. Что же получится, если он бранные выражения сохранит в полном объёме? Фактически выйдет, что процент брани станет во столько же раз выше, во сколько раз «ужато» время произведения по сравнению с реально описываемым временем. Внимание к инвективе будет поэтому значительно выше, чем внимание к такой же инвективе, бегло произнесённой в малозначащем (или даже несущественном) разговоре.

Неудивительна отсюда резко негативная реакция читателя на насыщение художественного текста различной бранью. Даже, повторим, если автор просто честно воспроизведёт её количество в таком объёме, в каком он сам её слышал в сходной ситуации. Снова перед нами расхождение устной и письменной (печатной) речью.

В романе «Пушкинский дом» Анедрей Битов очень экономно расходует инвективы, хотя многие герои явно ими злоупотребляют. Тем не менее, нужное впечатление в тексте создаётся. Вот как автор оправдывает свою тактику, передавая речь старого полупьяного лагерника:

Конечно, в условиях упорного сознательного нарушения табу на инвективы в печати, по радио и телевидению, как это имеет место во многих странах мира, ситуация может через определённое время измениться, инвективизация речи перестанет шокировать аудиторию, и инвектива, строго говоря, потеряет право так называться. В таком случае можно говорить не только о том, что художественная литература и средства массовой коммуникации просто выражают то, что происходит в устном общении, но и об обратном процессе, о влиянии литературы и тому подобного на языковую политику народа. Фактически окажется, что книги, радио и телевидение культивируют инвективизацию речи.

Очень спорный вопрос: как изображать на письме наиболее вульгарные инвективы. Помогает ли смягчить шок от их изображения, если обозначать их первой и последней буквами, точками, звёздочками, значками, взятыми с компьютерной клавиатуры и тому подобное? Опыт показывает, что результат получается обратный: подобные ухищрения заставляют задерживаться на подобных словах, расшифровывать написанное, мысленно их произносить.

В этой связи стоит вспомнить старый игривый приём, когда точками заменяются совершенно безобидные слова широко известного текста, и такая замена заставляет «расшифровывать» точки, так сказать, «в меру своей испорченности»:

С другой стороны, выше уже неоднократно отмечалось, что инвективу не следует считать «обыкновенным словом». Поэтому отношение к ней не может быть таким же, что и к остальной части словаря. Есть смысл рассматривать точки в данном случае не как средство скрывать то, что скрывать невозможно, или на что-то намекать в надежде на догадливость читателя, а просто как на указание на необходимость некоторого этического контроля, как знак нежелательности существования подобных слов.

Но столь же необходимо, когда речь заходит об изучении данного явления, о соответствующих словарях жаргонной лексики и тому подобное, печатать соответствующие слова полностью, без всяких сокращений. Лингвистика в этом отношении ничем не отличается от медицинского описания любых, самых интимных частей человеческого тела.

В специальной литературе предлагаются самые различные типы классификации бранного словаря. К сожалению, все они страдают различными недостатками, что объясняется чрезвычайной многозначностью исследуемых слов, возможностью их использования в самых разных ситуациях и значениях.

Поэтому в данной книге избрана наиболее простая тематическая классификация. Инвективные темы многочисленны и разнообразны. Некоторые из них популярны практически в любой культуре, о других этого сказать нельзя.

Наиболее охотно используются инвективы, основанные на всевозможных смысловых переносах. Прежде всего это названия животных («Козел!» «Свинья!»), названия известных отходов жизнедеятельности («Говно!»), названия частей тела («Жопа!»), названия презираемых профессий и занятий («Палач!», «Сапожник!», «Блядь!», «Шахтёр!»), названия действий непристойного характера, (мат), названия, взятые из растительного мира («Дуб!», «Кочан!»), названия неодушевлённых предметов («Дубина!», «Рвань!»), названия физических и умственных недостатков (Кретин!», «Уродина!», имена собственные («Иуда!», «Дунька!»).

Несомненно, что богохульства представляют собой один из древнейших пластов инвективной лексики, существующий столько времени, сколько существуют религиозные представления человека.

По своему характеру их можно подразделить на несколько подгрупп.

Особенности того или иного языка могут накладывать на богохульные инвективы свой отпечаток. Так, в немецком языке популярны полностью бессмысленные цепочки из богохульств, иногда очень протяженные. Сравним яркий бытовой пример:

Точный перевод здесь совершенно невозможен, да и по-немецки это простое перечисление названий Бога, распятия, орудий Страстей Христовых, страданий Христа и даже прожитых Им лет земной жизни.

У индейцев мохави возможна очень быстро произносимая цепочка, включающая перечисление наименований, относящихся к гениталиям: «Hispan-hiwey-havalik-havakwit-paJmimith!» (влагалище, ягодицы, клитор, срамные губы, волосы в промежности).

Слегка похожий русский пример мог бы выглядеть примерно как «Еб твою в бога-душу-крест-гроб-мать!».

Сходный характер имеют немецкие ругательства в Баварии, где, как известно, распространен католицизм: «Jessasmariandjosef!» или «Zaehfixalleluja Kruzifix-halleluja), Saggrament Ajleluja Graiz!» (= Cross), а также в финской культуре: «Voi helvetin saatanan vitun paskiainen!» (ад-дьявол-пизда-выблядок). Теоретически такие цепочки могут быть бесконечны.

Естественно, что роль богохульства в национальной культуре прямо пропорциональна религиозности общества, ибо нарушение слабого табу не в состоянии вызвать резкий шок, а значит, соответствующая идиома не может быть достаточно сильной.

В этом отношении интересно сравнить языки шведский, голландский и африкаанс. Отношение шведов к богохульствам довольно легкомысленное, чего никак нельзя сказать о голландцах, у которых даже есть активно действующее «Общество борьбы с бранью» («Bond regen het vloeken»). Естественно поэтому, что самое грубое голландское ругательство – «Godverdomme!», то есть нечто весьма близкое английское «Goddam(n)!» Голландская инвектива всегда пишется с большой буквы – свидетельство того, что слово «God» воспринимается и сегодня буквально, как имя Бога. Представление о грубости этого выражения в Голландии можно составить по тому, что англоязычные народы ассоциируют его с чудовищным английским «Jesus fucking Christ!», абсолютно непереводимым на русский язык (может быть, приблизительно это «Иисус, еби его мать, Христос!»).

Примерно такой же силы варианты типа «Goddomme!», но есть и совсем мягкие, полуэвфемистические, вроде «Godver!» «Verdomme!». Последнее слово служит бранным эпитетом типа русское «чертов», «ёбаный» или английское bloody: «De fiets is verdomme kapot!» – «Этот ёбаный мотоцикл накрылся!»

Другое богохульство у голландцев – «God zal me bewaren!» – буквально «Да хранит меня Бог!» и производные от него «God-samme!», «Gosamme». Совершенно невинные на взгляд носителя русской культуры, эти восклицания воспринимаются в Голландии достаточно остро.

Но и такое положение с богохульствами – еще не предел. Исторически сложилось так, что в Южной Африке, стране языка африкаанс, генетически восходящего прежде всего к голландскому, гораздо сильнее, чем в Голландии, влияние жесткого, ригоричного кальвинизма, откуда и еще более резкое восприятие богохульств. Аналогичные богохульные инвективы воспринимаются в Южной Африке намного резче. Самое сильное ругательство на африкаанс – «Goeie God!» – буквально «Добрый Боже!». В голландском языке оно тоже распространено, но воспринимается довольно спокойно. В шведской же культуре к такому восклицанию могут свободно прибегнуть даже священники, и такое их поведение останется не замеченным окружающими.

В японском языке богохульства практически отсутствуют: известно, что роль религии в Японии резко отличается от этой роли в большинстве стран мира, религия в Японии прежде всего значительно терпимее.

Очень важна и статистическая сторона вопроса: по имеющимся данным, 80 % японцев относится к религии безразлично или даже враждебно. Поэтому хотя японец и может употребить выражения типа «Он проклят богами!» («Ками но нороварета»), эти слова нельзя рассматривать как богохульные, то есть хулящие божество, но лишь как простое утверждение.

Показательно в этом плане сравнение с популярной итальянской инвективой «Рогса Madonna!», где наименование Божьей Матери кощунственно сочетается с названием свиньи, причем ассоциации здесь главным образом сексуального, а не скатологического плана. Появление подобной инвективы в таком центре католицизма как Италия с её особым почитанием культа Мадонны подтверждает зависимость крепости инвективы от силы нарушаемого табу.

У сирийских арабов инвектива «Твою религию!» (что надо понимать примерно как «Ебать я хотел твою религию!») смывается кровью, даже если непристойный или богохульный глагол только подразумевается Полное арабское ругательство звучит как «Elif air ab dinich!» – «Тысяча членов тебе в религию!» – сравним европейскую модель «…тебе в жопу» или «…тебе в пизду!».

Возможны и своеобразные «небогохульные богохульства»: речь идет об упоминании в составе проклятия имени Бога как могучего союзника говорящего. Сравним английское «God damn»; суахили «Mungu mbwakulani! Mwana lana!» («Да проклянет тебя Бог!»), «Mbwa akupe taunil!» («Да нашлет Бог на тебя холеру!»), «Mungu atakushin da!» («Да покарает тебя Бог!»).

Однако, при всей схожести значения, проклятия на суахили понимаются, подобно японским, буквально, в то время как английская инвектива воспринимается как простое восклицание.

В том же языке суахили есть очень изощренный способ проклинания с помощью литературно приемлемых средств, даже священного языка: инвектант читает имена спутников Мухаммада с обязательным добавлением после каждого имени слов «Да будет Аллах доволен им!». Предполагается, что все, кто противостоит человеку столь набожному, будут наказаны Всевышним.

Некоторые богохульства сильно истёрлись, превратились в несильные восклицания, хотя когда-то воспринимались очень резко: голландское «Wragtig!» – искаженное «waaragtig», которое, в свою очередь, означает только «истинный [Господь]», но все равно, даже без упоминания Господа, считалось очень сильным богохульством. В настоящее время еще более искажённые формы этого слова wrintag и wragtie» почти полностью потеряли остроту и являются мягким эвфемизмом. Для преобразованных, с целью смягчения, эвфемизмов в голландском языке существует особое слово «Bastaardvloek» буквально «ругательство-ублюдок» (сравним английское «bastard curse»).

Обращает на себя внимание крайне малая роль богохульств в славянской и – ýже – в русскоязычной культуре. В данном случае объяснение – в богохульном характере славянского мата. Собранный выдающимся филологом Б. А. Успенским огромный материал, свидетельствующий о языческом происхождении сексуальной брани, помогает понять и сущность своеобразного славянского богохульства.

Б. А. Успенский возводит славянскую матерную ругань к культу языческой богини Мокоши – женской ипостаси главного божества, противопоставленной богу грозы. В славянском христианском варианте Мокошу замещают св. Пятница и Богородица. Соответственно самое сильное ругательство у сербов – «Je6eм ти свету Петку!». В ряде богохульств явственно прослеживаются следы культа земли, ассоциирующейся с матерью (сравним «мать-сыра-земля»), и культа предков вообще, а следовательно – культа покойников. Соответственно в бранных идиомах нередко упоминание могильного креста, гроба и т. д. Сравним русское «в бога, в крест, в душу», серб. «ебем ти мертву майку!» или румынское «Futu-ti Dumnezeul mati».

Таким образом, если согласиться, что русский мат имеет фактически богохульный характер, легко понять, почему в русской инвективной практике непосредственные богохульства сравнительно и мягки и редки: в них просто нет необходимости, ибо их функцию берет на себя другой лексический пласт – сексуальное сквернословие, мат.

Исключительный интерес представляет то обстоятельство, что восприятие ряда очень похожих инвектив может быть резко неоднозначным в разных ареалах и культурах. Во французском непристойно звучит «Dieu!» («Боже!») и вполне приемлемо «Mon Dieu!» («Мой Боже!», «Боже мой!»).

Аналогичным образом в итальянском «приличном обществе» недопустимо «Madonna!», но «Madonna mia!» воспринимается примерно как русское «Бог мой!». Немецкое «Herr Gott!» («Herrgott») несет отрицательный заряд, a «Mein Gott!» – нет.

Пример из современного британского романа, где описывается эмоционально насыщенный разговор между супругами, обсуждающими развод:

Из реакции Нэн очевидно, что «Oh Christ!» в данном контексте – табуируемое слово. Правда, по роману, Нэн – ханжа, и ее резкий протест вряд ли оправдан: «Christ!» – не слишком сильное богохульство, но все же инвектива.

Можно считать, что в случаях типа «Christ!», «Madonna!», «Dieu!» перед нами пример одного из самых виртуозных и изощрённых инвективных приемов. Сравним подобные примеры в русском языке: «Иди ты к Богу (в рай)!» или «Иди ты к чёрту!», «Бог его знает!» или «Чёрт его знает!», «Ну его к Богу!» или «Ну его к чёрту!»

Оскорбительная сама по себе, такая «эквивалентность» предполагает объединение двух противоположных понятий. Произносящий это проклятие не только «упоминает имя Господа всуе», не только подменяет имя дьявола священным именем Бога, он употребляет имя Господа, имея в виду нечто совершенно противоположное.

Другими словами, создаётся новое понятие, в котором противоестественно объединены Господь и дьявол.

Ещё более яркие примеры такого слияния – итальянские инвективы «Dio diavolo!» и «Diamine!» (= «diavolo» + «Domine»). В первом случае налицо своеобразное «сочетание несочетаемого» (в лингвистике это называется оксюморон), во втором – «телескопическое слово», где соединены слоги двух слов, но и там и тут вместе упоминаются Бог и дьявол, причём в случае «Diamine!» такая «игра с огнём» более «безопасна», ибо опасное понятие одновременно называется и не называется. В тосканском диалекте в сочетании с Богом упоминаются Фауст, просто демон и демон Фарфарелло из «Божественной комедии» Данте, то есть «Dio Faust!», «Dio Farfarello!» и «Dio demonio!»

Вполне вероятно, что первоначально перед таким словоупотреблением ставилась задача не ослабить, а напротив, усугубить впечатление, производимое словом.

Похожая инвектива имеется и в шведском языке. Это «Herrejavlar» – комбинация «Господь + дьяволы». Английское соответствие – «Jesus fucking Christ!» Вероятно, по-русски это могло бы выглядеть как чудовищное богохульство типа «Иисус-еб-твою-мать-Христос!», однако в шведском языке оно звучит несколько менее вызывающе.

В психологическом плане сам феномен такого смешения не должен вызывать смущения. Достаточно вспомнить, что в различных еретических культах уже издавна исповедуется мысль, что Бог – это дьявол, принявший божественное обличье, а настоящий Бог – это как раз дьявол.

Эту же мысль можно встретить в современных романах, например, у Н. Мейлера и других. Если же учесть, что Бог и дьявол равно относятся к священным понятиям «того мира», возможность двойственного, диалектического восприятия некоего единства, образованного их слиянием, еще более вероятна.

Нечто подобное можно увидеть в практике некоторых замен, которые правильнее было бы назвать «псевдоэвфемизмами», то есть такими эвфемизмами, которые, внешне выражая понятие, прямо противоположное табуированному, фактически навязывают представление о непристойном или просто запрещённом слове. Такова пара «damn – bless» в английском языке. Сравним монолог старого морского волка, где Диккенс заменяет непристойное «damn» на противоположное по значению слово «bless», честно предупреждая об этом читателя:

Вероятно, в русском адекватном варианте вместо «Господи благослови!» можно было бы подразумевать не «Damn your eyes» и так далее, а что-нибудь вроде «Мать вашу ети!», «Хуй вам в глаз!» и тому подобное, и в целом слова пьяного моряка могли бы звучать как «Эй! Еби вашу мать! Я пришел, ебаный-в-рот!».

Возвращаясь к священным текстам, отметим, что в данном случае напрашивается аналогия с фактом нанесения древними строителями или священнослужителями весьма рискованных надписей на голосниках храма: очевидно, предполагалось, что священный текст молитвы лучше достигнет цели, сочетаясь с текстами совсем другого плана, то есть текстами, уже в то время воспринимавшимися как сниженные и недопустимые, табуированные. Молитва произносилась вслух, текст же на голосниках, улучшающих акустику, был навсегда скрыт и не мог быть прочитан никем: Таким образом, сниженный характер текста на голосниках как бы становился священным, «сакрализовался», сливался воедино с текстом звучащей молитвы, в то время как молитва, попадая в голосник, «приземлялась». Диалектичность, двузначность символа, очевидно, и была целью всей операции.

Сам факт нанесения надписей, не предназначавшихся для прочтения и носящих чисто священный смысл, известен этнографам и археологам. Сравним практику надписей дарения на внутренних (!) стенках ритуальных сосудов в Древнем Китае)

Нельзя утверждать, что подобное отношение к слиянию противоположных текстов исчезло и сегодня. Об этом свидетельствует эпизод из романа А. Соболева «Морская душа». Писатель, по-видимому, не понял описанную им самим сцену, легко объяснимую после сказанного выше. Вот как Л. Соболев описывает молитву боцмана Помпея:

Приблизительно то же – в описании обряда испрашивания дождя в Таиланде. Тайские «колядующие» специально пользуются во время исполнения обряда непристойными выражениями: считается, что произнесение слов, малоприличных для обычного разговора, способствует действенности обряда.

Факты обращения к дьяволу и поношения сакрального имени заставляют иной раз видеть в них так называемую «черную молитву». Соединение имен демона и божества, сочетание оскверняющих понятий и Бога находятся в одном ряду с чтением молитв наоборот и представляют единую стратегию воззвания к силам зла. Жалобы Богу и просьбы, обращенные к Нему, смешиваются с обидой на невыполнение божеством просьб молящихся и проклятиями в адрес высшей силы.

Вряд ли современную практику инвективного сочетания священного имени с вульгарным типа немецкое «Heiliger Strohsack!» («Святой мешок с соломой!») или новогреческое «Ебал я твою Богоматерь!» можно непосредственно связывать с практикой древних храмостроителей или «черной молитвой»; однако очевидно, что сама возможность такого кощунственного соединения противоположностей имеет достаточно древнюю историю и первоначально смысл его мог быть совсем иной.

Другими словами, исторически богохульство, по крайней мере частично, могло служить не целям эмоционального облегчения, а средством обращения к демону через поношение божества.

То, что это могло быть так, косвенно подтверждается через некоторые формы богохульства, включающие многократное повторение элемента богохульства или его полное многократное воспроизведение, что, как известно, характерно для молитвенных текстов. Возможно и простое называние числительного, указывающего, сколько раз говорящий якобы повторил молитву-заклинание. Сравним немецкое «Teufel, Teufel! Teufel noch einmal! Teufel neune! Herrgott, noch einmal! Herrgott neunmal! Kreuzmillion und drei Teifi! Himmelkreuz noch einmal!»; в баварском немецкое «Fadammt, no amai!» (приблизительно «Господь, прокляни еще раз!»), «Gruzefix Saggrament», «no amai» и т. д. Русский аналог – «Трижды проклятый!», «Тысяча чертей!»

Естественно, что коль скоро богохульство считалось очень серьёзным преступлением, за него полагалось тяжелое наказание. Данте помещает богохульников в седьмой круг ада вместе с убийцами, извращенцами и так далее.

Хотя в настоящее время богохульства в США сильно сдали свои позиции, до сих пор в некоторых частях страны они звучат оскорбительнее, чем «shit», «bastard», «son of a bitch», a книжные клубы могут заменять, например, восклицания «Oh, God!» на «Oh, Lord!», где вся разница в том, что God употребляется в составе инвектив, a Lord – нет.

Исследования, посвящённые истории инвективы и эвфемизмам, подробно перечисляют кары, которые полагались за богохульства: здесь и выставление у позорного столба, и протыкание языка раскаленным шомполом, и различные церковные покаяния.

В записках Адама Олеария (1603–1671) читаем:

С течением времени отношение к богохульствам в большинстве ареалов стало более терпимым, и в некоторых национальных культурах они уступили первое место инвективам иного рода, прежде всего связанным с названиями выделений или с сексом. В специальном исследовании на материале английского языка богохульные словоупотребления «God!», «Jesus!», «Christ!» и «Hell!» заняли последние места в списке из двадцати наиболее резких непристойных инвектив.

Однако, неожиданным образом, английское «Goddamn!», еще недавно считавшееся слабым восклицанием типа французского «Merde!» или русского «Черт побери!», приобрело очень резкое значение, близкое к тому, которое оно имело в Средние века, и теперь, по подсчётам лингвистов, стоит на третьем месте в числе наиболее грубых слов непристойного ряда.

Тем не менее во всем мире Церковь и теперь продолжает числить богохульные восклицания любого рода, в том числе русского «Ей-богу!» или «Чёрт возьми!», тяжелым грехом. Сравним следующее предупреждение из православной «Настольной книги священнослужителя»:

Вышеперечисленные примеры богохульных словоупотреблений не исчерпывают списка. Более тщательный анализ позволяет обнаружить глубокую связь между явными богохульствами и самыми грубыми непристойными идиомами типа мата. Соответствующие примеры будут рассмотрены ниже, здесь же ограничимся упоминанием о румынском «богохульном мате», которому порой нельзя отказать в известной фантазии и даже, если это слово здесь применимо, изысканности. Дело в том, что в румынской культуре распространена брань «на случай», когда применяемый образ мгновенно рождается в голове ругателя, чтобы тут же быть забытым и никогда больше не употребляться. Таково предложенное румынским информантом «Futu-ti grebluta Maiecii Domnului, cu care ea a adumat stelele!» – «Еб твою в грабли Матери Божией, которыми она собирала звезды!».

Этот термин нам уже встречался, но на всякий случай повторим: В греческом языке «skor», «skatos» – кал. Употребляют ещё слово «копрологический» от греч. «kopros» – помет, кал) Скатологизмы (они же копрологизмы) это всевозможные инвективы, включающие наименования нечистот, особенно – продуктов жизнедеятельности организма (кал, моча, носовая слизь, слюна, сперма и тому подобное).

Список такой лексики исключительно велик едва ли не во всех национальных культурах мира. Однако и сама величина списка, и его характер, и, не в последнюю очередь, роль в общем инвективном слое носят национально-специфический характер.

Соответствующие русские словоупотребления, как и во многих других культурах, могут включать, помимо прямых названий экскрементов и акта дефекации, вульгарные наименования других физиологических процессов и объектов. Сравним:

В македонской практике «Da te mocam od keranidi!» означает примерно: «Я на тебя ссу с крыши!» (очень грубое оскорбление).

В значении, в котором русский бы сказал «Насрать на него!», африканер употребил бы выражение: «Pis op sy кор» – «Нассать ему на голову».

В русском употреблении инвективы, связанные с непристойными звуками, сравнительно редки.

В этой связи стоит отметить интересный факт: ни в русском литературном, ни даже в жаргонах нет устоявшегося существительного для обозначения непристойного звука, типа английское «fart» (если не считать детского «пук»). Соответственно в оскорблениях употребляются только производные существительные и глаголы «пердеть», «бздеть», «пердун», «бздун» и тому подобное.

Гораздо чаще и оскорбительнее соответствия этой инвективе в английском и французском употреблении велико и число производных образований, труднопереводимых на русский именно по причине отсутствия буквальных соответствий: английское «You old fart!» (приблизительно «Ты, старый пердун!»), «You boring fart!» (приблизительно «Ты, зануда пердячая!»), «Stop farting about!» (приблизительно «Кончай тут пердеть!»). Во французском языке: «Çа ne vaut pas un pet!» («Это и перднуть не стоит!»), «péter le feu» – «пердеть огнем», соответствующее русскому «ссать кипятком», то есть очень возбуждаться, излучать энергию. «Péter plus haut que son cul» – «Пердеть выше жопы» – много мнить о себе, воображать.

В фарерском языке «Frata!» означает дословно «Пердни!», но употребляется в значении «Чёрт возьми!», причем преимущественно – в южной части островов; на севере это слово употребляется в буквальном значении и инвективой служить не может.

Очень грубое оскорбление в азербайджанском: «Что ты там пускаешь газы?» (в смысле «несешь вздор»). Приблизительно такое же оскорбление существует в Полинезии. В литовском варианте: «Eik bezdeti!» – «Пойди пердни!» (в значении «Отвяжись!»).

То же – у чехов: «Jdi do prdele!» О слабом и ни на что не годном человеке чех может сказать «Sračka!», о грязнуле может негодующе отозваться «Hovnousek!», но о ребенке, у которого что-то не получается, это звучит уже ласково: «Ту, hovnousku!». «Неверно!» по-чешски может выглядеть как «Ale hovno!».

В ряд непристойных действий скатологического характера следует включить и плевание, чихание и тому подобное Сравним ряд оскорблений типа «Плевать/чихать/срать я на тебя хотел!». Подробнее о плевании см. ниже.

Вопрос о том, почему именно скатологизмы столь популярны и разнообразны во всех ареалах, достаточно непрост. Кажущееся самым естественным и простым объяснение гигиенического толка неубедительно или, во всяком случае, недостаточно.

Рассмотрим все возможные причины исследуемого явления. В каком отношении находятся скатологизмы к идее чистоплотности и, следовательно, этикета и гигиены? 3. Фрейд видит здесь прямую связь.

Категоричность этого высказывания особенно понятна, если вспомнить, что его автор – носитель немецкоязычной культуры, где именно скатологизмы звучат наиболее сильно и, как мы уже знаем, в некоторых источниках предлагаются в качестве адекватных русскому мату.

Однако Фрейд не задается вопросом, почему именно экскременты свидетельствуют об отсутствии уважения. Дело в том, что само понятие чистоты есть нечто в высшей степени условное. Как говорят англичане, «Dirt is matter in the wrong place» («Грязь – это обычное вещество, но в неположенном месте»). Руки, наскоро вымытые с мылом, – «чистые» для того, чтобы садиться за обеденный стол, но «грязные», чтобы приниматься за хирургическую операцию.

Требования данной субкультуры могут оказаться решающими при определении того, какое поведение считать чистоплотным. Нередко гигиеническая процедура, совершенно нормальная в одной культуре, кажется нарушением гигиенических и даже этических норм в другой: сравним умывание в проточной воде из-под крана или в раковине, заткнутой пробкой.

Однако, при всех различиях, большинство культур объединяется стойким отвращением к нечистоте, пусть в разной степени. Несомненно, что это отвращение намного старше научного понятия о гигиене, а возможно, старше и самого человечества. Этологи неоднократно отмечают, что обезьяны прекрасно понимают роль экскрементов как средства агрессии, выражения ненависти к оппоненту. Вот выдержка из книги Ю. Линдена «Обезьяны, человек и язык»:

Известный отечественный этолог Н. А. Тих тоже сообщает:

Если всё же начинать традиции внешней опрятности с человеческой стадии, то легко представить их связь с наиболее древними табу. Возможно, что эти традиции связаны с существованием древних священных обрядов очищения, постепенно терявших свой религиозный характер. Здесь по-прежнему много неясного, хотя можно предположить, что в основе древних табу лежит запрет на издавание резкого (не обязательно изначально неприятного) запаха, недопустимого в условиях охоты, условиях, заставлявших искать путей незаметно подкрасться к намеченной жертве. Позже вредный на охоте запах стал восприниматься как неприятный.

Однако так можно объяснить лишь возникновение, но никак не благополучное существование в наши дни уверенности в том, что чистоплотность есть благо. Очевидно, что это обстоятельство можно связать с триумфальным шествием по земле понятий личной гигиены.

Связь здесь двусторонняя. С одной стороны, по традиции сохраняются старые табу, в результате чего вполне оправданное стремление современного человека к соблюдению правил личной гигиены может порой переходить границы разумного и достаточного и достигать почти (а то и буквально) патологических размеров, вплоть до различных маний и фобий, когда человеку всюду мерещатся микробы и он безуспешно пытается избавиться от них, непрерывно умывая руки.

Подчёркнутое, преувеличенное стремление к соблюдению чистоты может даже явиться своеобразным способом самоутверждения личности, особенно если возможности такого самоутверждения ограничены. Сравним известное изречение «Чистота – религия низших классов». Как видим, чистота здесь ослабляет свою связь с гигиеной.

С другой стороны, реальные достижения и открытия современной медицины явно способствуют поддержанию старых табу, их научному оправданию. При этом никого не смущает, что целый ряд упорно сохраняющихся традиций соблюдения гигиенических правил, по существу, является всего лишь ритуальным действием, пришедшим к нам из исторического прошлого.

Можно думать, что в истории инвективного словоупотребления роковую роль сыграла физическая близость детородных и экскременторных, выводящих органов тела, расположение их всех в области телесного низа.

Очень глубоко и точно анализирует это обстоятельство известный писатель Д. Г. Лоуренс, отмечающий, что детородная и выделяющая функции человека, с одной стороны, тесно взаимосвязаны, с другой – как бы противоположны, ибо первая представляет собой творческое начало, а физиологические выделения носят противоположный характер. У морально полноценного человека эти два потока смешиваться не могут, ибо в человеческом сознании их противоположность самоочевидна и ощущается уже на инстинктивном уровне.

Но у человека с невысокими моральными установками эти инстинкты не развиваются, что и ведёт к смешению, слиянию противоположных потоков. Именно в возможности такого неразличения противоположностей и видит Лоуренс секрет существования вульгарной психики и увлечения порнографией. Сравним также финское «(Ae)itisi oli kusella kun sinut sai!» – «Твоя мать ссала, когда тебя зачинала!».

Но при всём при том приходится признать, что между этими двумя потоками существует некая связь. У нас достаточно оснований полагать, что глубоко в подсознании человека находится не столько отвращение к экскрементам, сколько чувство сопричастности, родства, единства с ними.

В некоторых первобытных и даже современных субкультурах физиологические выделения рассматриваются не только как нечто несъедобное и отвратительное, но и как, напротив, нечто желанное и приятное, а также творческое начало.

В таком понимании могут быть, например, представлены экскременты богов – пища для обычных людей. Сравним также мнение русских крестьян сравнительно недавнего прошлого, что, «когда идёт дождь – это Илья-пророк мочится».

Выделения богов, святых и священных лиц или животных могут рассматриваться как магические амулеты, священная ритуальная пища или медикаменты. Таково, например, отношение к экскрементам далай-ламы в Тибете или к коровьему помёту и моче в Индии и Тибете. В древней Ассирии экскременты составляли часть жертвоприношений на алтаре центрального божества. Известны древние ритуалы, во время исполнения которых пили человеческую мочу и ели человеческий и собачий кал. Таковы ритуалы племен зуни и пуэбло (Нью-Мексико, США). В японской мифологии из рвоты, мочи и экскрементов богини Изанами родились другие боги. Американские индейцы чинуки вводят мочу как пищевой компонент.

И сегодня можно услышать мнение тех, кто ещё верит в магические ритуалы, что через экскременты, равно как и через обрезки ногтей, волосы и так далее можно нанести человеку вред или даже умертвить его

Американский исследователь P. Э. Фитч говорит даже о вполне современном обожествлении грязи вообще и экскрементов в особенности и в этой связи цитирует роман Э. Хемингуэя «За рекой в тени деревьев», где полковник, посещая то место, где он получил ранение во время Первой мировой войны, испражняется прямо на этот пятачок и закапывает там же денежную купюру.

Говоря о скатологизмах, нелишне еще раз упомянуть об утверждении фрейдистов, что наличие в словаре нации многочисленных бранных выражений, упоминающих экскременты, свидетельствует о желании общества бороться с гомосексуальными поползновениями его членов; в то время как отсутствие таких выражений говорит об обратном.

Одновременно общеизвестны и повсеместны традиции крайне отрицательного отношения к тем же выделениям. В соответствии с мусульманскими обычаями моча и кал ни в коем случае не должны попадать на тело или одежду человека. Всякое соприкосновение с любыми выделениями рассматривается во многих культурах либо как крайняя неопрятность, либо как оскорбление, святотатство и так далее.

Ассирийская мать богов поедает экскременты как знак самоуничижения. Кочевые татары в Сибири в недавнем прошлом объясняли свое нежелание подолгу жить на одном месте тем, что в противном случае им пришлось бы, подобно христианам, обонять запах собственных отправлений.

Сходное отношение отмечается у тунгусов и других. Те же самые индейцы зуни, которые во время ритуальных танцев пьют мочу, считают самым сильным оскорблением обливание мочой или выливание её поблизости от жилища врага. В Анголе испускание газов не считается проступком в своём кругу, но то же действие в присутствии чужих – смертельное оскорбление.

Показательно, что священный характер экскрементов стимулирует их инвективное использование. Существуют первобытные культуры, в которых допускается любой аспект обсуждения сексуальных тем, в то время как даже простое упоминание об отправлении естественных надобностей считается непристойным.

В этом отношении любопытна культура аборигенов Тикопии (остров в западной части Тихого океана). Проблемы взаимоотношения полов здесь уступают по важности проблемам добывания скудной пищи. Неудивительно, что священное отношение распространяется здесь в первую очередь не на секс, а на пищу, с которой и связаны основные табу. Именно с пищей ассоциируются и наиболее резкие инвективы. Наибольшей популярностью пользуются инвективы, включающие наименования несъедобных предметов – прежде всего экскрементов. Таково, например, пожелание, чтобы отец или другие родственники оскорбляемого ели экскременты. Распространенное средство самоуничижения в религиозной церемонии: «Я ем твои экскременты!» и даже: «Я десятижды ем твои экскременты!».

Представляется, что именно одновременно священный и сниженный характер отношения к экскрементам делают их такими желанными компонентами инвектив и инвективных действий. К таким действиям можно, например, отнести просто желание оскорбить, отсылая оппонента в телесный низ.

Но возможна и другая цель – вывернуть наизнанку все самые священные для общества понятия, осмеять адресата. Сравним такие распространённые художественные, мифические или фольклорные эпизоды, как смерть во время дефекации или испускания газов. В «Кентерберийских рассказах» английского средневекового писателя Д. Чосера человек, которому шутки ради в лицо выпустили газы, от этого чуть не ослеп.

Неудивительно, что тема экскрементов входила обязательным компонентом во все варианты «юродского осмеяния» любой религии. Последователи дзен (чань) – буддизма в момент достижения состояния «Великого озарения» (сатори) разражались безумным хохотом, жгли священные рукописи и изображения, сквернословили и пускали газы.

Но возможно обращение к соответствующим действиям и ещё по нескольким причинам: например, из желания унизить свою телесную оболочку. Таково поведение юродивых.

Наконец, можно упомянуть противоположную эмоцию – дьявольскую гордыню. Соответствующее поведение зафиксировано в церковном искусстве в виде скульптурных и прочих изображений дьявола в весьма недвусмысленных позах, на корточках. Таким способом демонстрируется дьявольское презрение к освящённым религией ритуалам.

Как видим, один и тот же физиологический акт может быть интерпретирован несколькими способами – как гордыня, самоуничижение, презрение к физическому в человеке и так далее.

Очевидно, что использование скатологической инвективы могло иметь в своей основе любой из трёх мотивов. То есть послать человека в телесный низ или связать его с понятиями экскрементов можно было или сознательно нарушая общечеловеческие табу, или по-шутовски выворачивая наизнанку все самое священное для общества, или, наконец, сознательно поливая себя грязью с целью выразить своё пренебрежение телесной оболочкой.

Отметим также существование многочисленных шуток с упоминанием скатологизмов. Вполне вероятно, что это такая своеобразная форма протеста против запретов, исходящих от родителей, священников, органов правопорядка, особенно там, где от людей требуют соблюдение чистоты и порядка.

Все сказанное о двойной роли выделений и соответственно о двойственном к ним отношении можно было бы проиллюстрировать и на материале других выделений, в том числе не «нижних», а «верхних» – например, слюны. С одной стороны, слюна рассматривается как нечистое выделение, плевок оскорбителен в большинстве культур, даже если он просто осуществляется в присутствии другого человека и не демонстрирует намерения оскорбить кого-либо из присутствующих. Такое поведение единодушно рассматривается как «дурные манеры», неумение «вести себя как следует».

В китайской народной культуре плеваться в общественном месте не считается особенно предосудительным, но в настоящее время против этой привычки ведётся настоящая кампания.

В некоторых культурах мнение о нечистоте слюны может достигать крайней степени. Брамин, даже просто поднявший руку ко рту, должен немедленно умыться или переодеться.

Согласно источникам XVIII в., наиболее сильное оскорбление для мусульманина, особенно в аравийском ареале, было плюнуть ему на бороду или даже просто сказать: «De l’ordure sur ta barbe!» («Грязь тебе на бороду!», то есть что-то вроде «Я плюю, испражняюсь и так далее на твою бороду!».

Почти то же самое – в елизаветинской Англии очень грубо звучало «God’s blessing on your beard!» Шекспир, разумеется, под «God’s blessing» имел в виду нечто прямо противоположное. Борода в его время была предметом гордости.

В русских криминальных субгруппах (в местах заключения) существует действие, называемое «минирование», направленное на крайнее унижение человека, которому в пищу тайно подмешивается слюна или сперма, чтобы потом объявить ему об этом. Съевший такую пищу человек попадает в число наиболее презираемых в группе.

В этой связи интересно мнение исследователя В. Ю. Михайлина, который предполагает, что демонстрация обилия слюны восходит к демонстрации «пёсьего бешенства» атакующего врага воина, одержимого яростью. Как отмечается нами в другом месте книги, В. Ю. Михайлин возводит мат к существованию в древности института крайне агрессивных молодых воинов, ассоциирующих себя с волками. Этот же исследователь предполагает, что плевок себе под ноги есть остаток традиции волков и собак метить свою территорию.

С другой стороны, мифы и легенды неоднократно повествуют о чудесных, целительных свойствах слюны. Сравним евангельский эпизод:

Но не только слюна божественного происхождения наделялась мистической силой. В очистительный обряд ранних христиан входило осенение себя крестным знамением с головы до ног рукой, смоченной слюной.

Примеры включения слюны в инвективную практику упоминались выше.

Стоит привести довольно экзотическое ругательство тагалов: «Buwa ka ng ina mо!» – «Ты – смегма (секреторные выделения) твоей матери!» Автору неизвестна ни одна другая культура, в инвективной практике которой упоминалось бы это выделение.

Бранные ассоциации с различными животными, по-видимому, характерны для всех без исключения национальных культур. С помощью таких ассоциаций инвектант обвиняет оппонента в наличии у этого последнего определённого отрицательного качества, которое национальная традиция приписывает тому или иному животному.

Значительная часть обвинений имеет скрытый или явный сексуальный подтекст и, собственно говоря, могла бы рассматриваться в разделе, посвящённом сексуальному элементу инвективной лексики, если бы не используемое название животного.

Кроме того, возможны и «комплиментарные зоообращения» типа «Сокол ты мой ясный» или «О голубка моя!», а также комплиментарные сравнения типа «Он дрался как лев». В любом случае речь идёт об установлении некоторого сходства поведения человека и животного или их внешнего подобия. Сплошь и рядом сходство здесь чисто условное, мало общего имеющее с действительностью. По крайней мере, мы сегодня прекрасно знаем, что ворона очень умная птица, а свинья ещё и достаточно чистоплотная, и всё равно, называя человека вороной, мы имеем в виду, что он рассеянный и бестолковый, а обзывая свиньёй, хотим сказать, что он грязнуля или непорядочный. Голуби доставляют горожанам немало хлопот, раздаются даже призывы к их уничтожению, но любимая девушка – всё равно «голубка».

Во всех культурах возможны оскорбления, в составе которых животное не называется, но зато та или иная часть тела оппонента, его орган и так далее обозначаются словом, пригодным для животного, и, следовательно, его обладателю отказывается в праве считаться человеком. Сравним русские инвективные названия для частей тела человека: «морда» вместо «лицо», «брюхо» вместо «живот», «Он роет землю копытом», «Сейчас дам тебе по рылу!», «Закрой пасть!» Последнее выражение соответствует немецкому «Halt’s Maul!», как и «Halt die Schnauze!», a «Halt deinen Schnabel» – «Захлопни клюв!».

Уже простые национальные списки пар «животное – приписываемое ему свойство, переносимое на человека» обнаруживают яркую специфичность народных представлений. Естественно, что живущие по соседству народы нередко демонстрируют сходные пары.

Так, следующие латышские зоосравнения практически неотличимы от русских: «хитрый, как лиса», «глупый, как индюк», «быстрый, как ласточка (олень, серна)», «трусливый, как заяц», «смирный, как овца», «заносчивый, как петух», «трудолюбивый, как муравей» (пчела), «назойливый, как муха», «тихий, как мышь», «сильный, как бык», «голодный, как волк», «вонючий, как хорек», «слабый, как цыпленок», «черный, как ворон», «скользкий, как угорь», «голый, как церковная крыса».

Отличающихся от русских сравнений у латышей немного: «коварный, как лиса», «хитрый, как змея», «жадный, как волк», «мокрый, как крыса».

У соседей латышей – литовцев «zaltys» (уж) – это немного хитрый и злой человек. «Varna» (ворона), как и у русских, означает разиню, «asilas» (осёл) – глупца, как и «avinas» (баран) или «vista» (курица). «Karve» (корова) у них – человек неловкий, неосторожный, неуклюжий. В восклицательном, междометном смысле, вроде «Черт побери!», латыши очень часто восклицают «Rupuze!» (жаба). Как ни странно это для русского уха, поляк может ласково назвать подругу «zabko» или «zabciu» – наверно, по-русски это было бы «Жабулька ты моя!».

Но если национальные культуры далеко отстоят друг от друга, подобных расхождений гораздо больше. У казахов «чибис» ассоциируется с жадностью; «сова» – с безалаберностью, беспомощностью, рассеянностью, «пчела» – со злобностью и недовольством. В русской культуре таких ассоциаций нет, хотя сова в свете дня действительно беспомощна, пчела достаточно грозное насекомое и так далее. Очевидно, что разные культуры обращают внимание на одни свойства данного животного и игнорируют другие.

В некоторых случаях зоосравнение в одной из культур невозможно в другой. Если в казахской культуре популярны в этом плане шмель, щука, кобель, воробей, то в англоязычных странах они совсем не котируются. Русские считают льва эталоном грации, силы и красоты, у казахов он уродлив и неловок. Черепаха у русских символизирует медлительность, неповоротливость, у казахов – лень и беспечность. Русским требуется известное напряжение, чтобы согласиться, что в каких-то случаях волк может оказаться хитрее лисы. Отношение к крысе, вероятно, одинаково отрицательно во всех культурах, однако русским не свойственно, подобно англичанам, ассоциировать ее с предательством или, подобно французам, – с жадностью.

У французов мул («mule») ассоциируется, как во многих культурах, с упрямством, но – с сексуальным оттенком (по-видимому, здесь возникает ассоциация со звучанием слова muliebria (латинское название женского органа), «Клоп!» («punaise») применяется к проститутке и склочнику. Последнее значение клоп делит с гадюкой («vipere»), но гадюка ассоциируется с ощущением опасности и угрозы, а клоп – с гадливостью и презрением. «Треска!» («morue») употребляется в значении «проститутка» и просто «баба». «Кенгуру!» («kangourou») имеет значение «непостоянный человек», «попрыгунчик», «флюгер».

В испанской этнической традиции за волком, овцой, коровой, слоном не закреплено никаких признаков, позволяющих использовать их в качестве обращения к собеседнику. Заяц символизирует трусость, а кролик – нет, козел – это муж, которому изменила жена, но жену, которой изменил муж, назвать козой нельзя. Крот у испанцев – символ тупости и ограниченности, устрица – молчаливости и сдержанности, хорек – назойливого любопытства и нелюдимости и многое другое.

Немецкое «Schnapsdrossel» означает пьяницу («Drossel» – дрозд). У баварских немцев «Сурок!» («Mearmel») – застенчивый человек.

В таиландской культуре змея – символ выдержки, обезьяна – мудрости, слон – добропорядочности, крокодил – спокойствия и невозмутимости.

Среди сравнений йоруба (Юго-Западная Нигерия): «сухой (тощий), как рыба», «маленький, как сверчок», «говорит, как лягушка», «обжирается, как крыса», «уродлив, как жаба», «глуп, как обезьяна (баран, козел)», «нем, как овца».

В чечено-ингушской практике ишак – символ упрямства («Ты упрям, как ишак брата!»), то же – у лезгин и многих других, буйвол – символ неопрятности (приблизительно как русское «Свинья!»), кошка, напротив, символ опрятности, аккуратности. Во французской культуре «Кошка!» («Chat!») – очень грубое оскорбление женщины с сексуальным подтекстом (ассоциируется с «chas» – «ушко иголки»). Противоположным образом английское «Cat!», обращенное к мужчине, приобрело в последнее время комплиментарное значение.

В таджикском ареале в сравнении людей с животными выступают: лев как олицетворение смелости, лиса – хитрости (лис – похотливости), змея – ловкости и ума («Ужаленный змеёй» = приблизительно русское «Стреляный воробей»), корова – глупости. Пожелание больному стать «как петух» или «как конь» означает благопожелание. В ответ на вопрос об исходе дела ответы могут быть «Лев!» (исход положительный) или «Лиса!» (исход отрицательный). Таджикское «Харгош!» («ослиные уши») означает приблизительно «дурак, тупица», но «Хар!» («ишак») – «бессовестный», «похотливый».

В Азербайджане угодника и подлизу называют «шакалом», наименованием, используемым в ряде очень грубых инвектив. В языке ашанти шакал – «пустомеля».

У эскимосов ворон (мифологический создатель всего сущего) – символ мудрости, паук – мифический помощник человека, предупреждающий зло, жук, напротив, символ зла, лиса – символ мудрости, а не хитрости. В таджикской же практике сравнение с лисой очень оскорбительно, прозвища, включающие наименование лисы, звучат исключительно грубо, английское «Лиса!» («vixen») употребляется как обращение к женщине со скверным, неуравновешенным характером.

Сходным образом в большинстве европейских культур осел – символ тупости и упрямства. То же – в египетском арабском, сравним «Нuтааг!» («осёл»), как и «Ibn ilhumaara!» («сын ослицы»). В чечено-ингушском ареале вокатив «Осел!» может быть обращен к невнимательному слушателю: «у осла опущены уши». У сербов осёл – носитель ряда положительных качеств; зато у них очень бранно звучит «Конь!» (сравнимрусское «Жеребец!»).

Обидные сравнения татар и башкир включают: «как медведь» (неуклюжий, неповоротливый), «как лошадь» (слишком большой, крупный, крепкий), «как змея» (изворотливый, коварный, опасный), «как таракан, попавший на горячую плиту» (суетливый, непоседливый).

Среди уничижительных вокативов в португальском языке можно выделить «жёлтую корову», «уродливого червя» и «ласточку», играющую в португальской культуре роль перекати-поля.

Пример ругательств из Восточной Индии: «Сын совы!», «Иди отсюда, сын кривоногой коровы!»

У карибов черепаха традиционно считается медлительной и глупой, что даже мешает употреблению черепах в пищу.

В странах буддизма заяц – символ мудрости, поэтому сравнение с зайцем не может быть оскорбительным. То же – у японцев и африканских негров, где заяц, правда, символ догадливости. В древнем Китае заяц был священным животным. Однако в настоящее время «Заяц!» в Китае – сильнейшее оскорбление с сексуальным подтекстом. Так же сексуально воспринимают китайцы восклицание «Черепаха!» и его варианты «Зелёная черепаха!», «Сын зелёной черепахи!». Однако болотная черепаха ассоциируется уже с трусостью, как и крыса.

На языке фарси «Shutur!» («верблюд») или «Gardan diraz!» (досл., «длинношеий», т. е. тоже верблюд) относится к высокому и неуклюжему человеку, «Fil!» («слон») – к толстому и глупому, «Khirs!» («медведь») – к толстому и ленивому, «Вû ghalamun!» («индюк») – к непостоянному (сравним русское «Хамелеон!», шея индюка меняет цвет), «Gav!» («корова») – к глупому, бесчувственному, с плохими манерами, «Dirâz gush» («длинноухий», то естьосёл) – к глупцу. Доносчик, кляузник в персидской традиции называется «Aghrab zîr ghâly» (Скорпион под ковриком»).

Весьма отличны от соседних зооморфизмы в японской культуре. Райская стрекоза ассоциируется с повесой и лентяем, горная обезьяна – с деревенщиной, лошадь – с дураком, разиней, собака – с фискалом, тля – с паразитом, утка – с простаком, клещ – с хулиганом.

Некоторые японские инвективы, на взгляд иностранца, звучат и вовсе загадочно. Распространенный японский зооним, приблизительно соответствующий русскому «Дурак!», представляет собой комбинацию «олень + лошадь». Некоторые зоонимы могут использоваться вместо других инвектив не-зоонимов, но в том же значении: «Старый чёрт» из «Ревизора» («Беда, если старый чёрт, а молодой – весь на виду») передается японским переводчиком как «старый барсук», что в японской традиции приблизительно соответствует русской «старой лисе».

Очень странное впечатление на носителей другой культуры производят комплиментарные обращения, если употреблённое в них название не пробуждает у чужеземца положительных эмоций. Русскому или итальянцу трудно понять, что в Индии можно польстить женщине, если сравнить её с коровой. У готтентотов корова считается образцом добродетели, откуда и комплимент девушке-готтентотке: быть, как корова. Сравним французское «Vache!» (корова) – ассоциируется с глупостью, тупой силой, злоупотреблением властью и поэтому с полицией.

Сравним также индийское комплиментарное «Гаджагамини» – идущая походкой слона, то есть грациозная, изящная. Хороший комплимент японке – сравнение ее со змеёй, а татарке или башкирке – с пиявкой, олицетворяющей совершенство форм и движений.

В большинстве ареалов «Гусыня!» – оскорбительное обращение к женщине (приблизительно «Дура!»), в Египте – это ласковый комплимент, который можно поставить в один ряд с американским «Му honey!», английское «Му sweet peach!», французское «Mon petit chou!» и так далее (Соответственно «Мой медок!», «Мой персик!», «Моя капусточка!».

В американской культуре «мышь» может означать привлекательную девушку, молодую женщину, жену. Правда, вероятно, что слово mouse («мышь») в данном случае восходит к африканским словам muso (на языке мандинго) и musu (на языке ваи), означающим просто «женщина», «жена», то есть mouse здесь фактически к «мыши» отношения не имеет. Однако превращение этого слова именно в «мышь» в комплиментарном смысле может означать только вполне благосклонное отношение к мыши как к животному. Сравним также русское «Мышка!» как ласковое обращение или даже Микки-Мауса, ставшего, благодаря У. Диснею, американским национальным символом.

Очень положительные ассоциации вызывает киргизское название верблюда, добросовестного и выносливого помощника человека. У русских верблюд, как правило, особо положительных эмоций не вызывает, но:

У французов же «un chameau» – «верблюд» – синоним грязного и злобного человека.

Бывает, что одному животному приписываются качества другого. В Китае крестьянин в прошлом мог украсить хлев надписями вроде «Буйвол – как тигр Южных гор», «Лошадь – словно дракон Северных морей».

Наконец, имеет смысл упомянуть еще один неординарный инвективный способ: проклятие, носящее, если можно так выразиться, косвенно зоологический характер. Сравним ирландское «Пусть она выйдет замуж за призрака и родит от него котенка!» или индийское «Пусть твоя дочь выйдет замуж за джинна и родит от него трёхголового змея!».

Из некоторых приведённых выше примеров видно, что иные зоообращения настолько эмоционально насыщенны, что можно говорить уже о некотором перенасыщении, когда слово являет собой как бы неконкретный «эмоциональный всплеск», когда уже неясно, какое качество животного имеется в виду. Одного названия животного оказывается мало, чтобы определить, какой человеческий недостаток имеет в виду данная зооинвектива. В таких случаях ругателю приходится добавлять уточняющее определение или разворачивать инвективу в целое высказывание. Сравним русское «Мартышка!», имеющее слишком общее значение и могущее означать несколько отрицательных качеств. Соответственно возможны «Глупая мартышка!», «Вертишься, как мартышка!», «Что это ты вырядилась, как мартышка!» и так далее.

В данном разделе будут исследованы инвективные выражения, так или иначе лексически связанные с проблемами детородной функции человека или животных. Вычленить такие выражения из общего инвективного списка – задача трудная, частично даже невыполнимая, ибо, как показывает анализ, большинство инвектив в той или иной мере имеет прямой сексуальный смысл или в крайнем случае подтекст. Неудивительно поэтому, что (1) между подгруппами, на которые подразделяются сексуальные идиомы, нельзя провести чёткие границы и (2) ряд инвективных идиом попадает сразу в несколько групп.

Тактика сексуальных идиом исключительно разнообразна. Можно назвать, например, использование глаголов сексуального ряда в значении «Я доминирую, я могу сделать с тобой что хочу!». Сравним английское «Fuck you!» или русское «Я тебя в рот ебал!».

Очень распространены так называемые «матерные идиомы», по-разному сопрягающие имя матери или других родственников оскорбляемого с тем же непристойным глаголом.

Большую популярность получили различные «обнажающие» инвективы, сводящиеся к простому называнию «стыдных» частей тела. Сравним французское «Соп!», русское «Жопа!», польское «dupa», чувашское «капса» («пизда»), чака («хуй»), финское «Voi vittu!» (дословно «Ох, пизда!»).

Чрезвычайно распространены обвинения в позорном происхождении. Сравним итальянское «Bastardo!», финское «Paskiainen!» или русское «Выблядок!».

Одна из самых распространённых групп – обвинение в различных половых отклонениях: «Пидорас!» («Пидор» – тоже искаженное «педераст»). Сравним азербайджанское «Кет» («гомосексуал»). Сюда же примыкает группа обвинений в скотоложстве или сексуальной неразборчивости, нередко сводящаяся просто к наименованию соответствующего животного. Сравним «Сука!». Некоторые примеры последней группы приводились в предыдущем разделе.

Среди сравнительно редких «экзотических» инвектив можно назвать, например, «Необрезанный пенис!» и идиому «Целоваться по-европейски», очень оскорбительные среди туземцев архипелага Тонга, а также испанское (мексиканское) «А pendejo!» («волос с промежности», «волосатая промежность», употребляется также и комплиментарно в смысле «ловкий, умелый»). У шведов есть «Kukjävel!» – сочетание вульгарного названия пениса и дьявола. Английское соответствие – «Fucking fucker!»

Рассмотрим перечисленные группы подробно.

Инвективы этого типа, так или иначе группирующиеся вокруг глагола, означающего «совокупляться», встречаются в очень большом числе ареалов. В некоторых случаях соответствующий глагол может употребляться в десятках и даже сотнях разнообразных сочетаний, в самых различных значениях. Так, английский глагол «fuck» может быть инвективно использован как «Fuck you!» для выражения презрения (сравним русское «Ебать я тебя хотел!»), «Fuck mе!» – для выражения удивления (сравним русское «Вот те хуй!» или «Здравствуй-жопа-новый-год!»), «Fuck off!» в смысле «Убирайся!» («Уёбывай отсюда!»), «What the fuck!» («Кому какое дело?», «Кого это ебёт?»), «Don’t fuck about!» («Не мели ерунду!» («Кончай пиздеть!») и так далее, а также восклицание «Fucking hell!» (дословно «Ёбаный ад!»), переводу не поддающееся, так как очень грубое богохульство «Hell!» в сочетании с непристойным «fucking» много хуже обычного русского трехэтажного мата.

Популярность «fuck» в англоязычной культуре затмила даже знаменитое «damn», и если раньше французы называли англичан «les Goddem» или «Godon», теперь они стали для них «les fuckoffs». «Fuck» регулярно употребляется в телепередачах, в частных разговорах, в том числе высокообразованными людьми, что, естественно, ведёт к снижению выразительности инвективы. В специальном исследовании отмечается, что это слово по-прежнему негативно воспринимается теми, кто родился перед Второй мировой войной, и не воспринимается в качестве инвективы родившимися после войны во Вьетнаме. Причем более оскорбительно это звучит в своём прямом значении, как вульгарное наименование полового акта, и более или менее приемлемо – как междометное восклицание, выражающее гнев или раздражение.

В ряде языков соответствующий глагол может бьггь направлен на мать, жену, дочь, мужских родственников оппонента, неодушевлённые предметы и так далее Сравним новогреческое «Гамо су!» («Я выебу твою мать»), «Гамо ти инека су!» («…твою жену», «Гамо ти кори су!» («…твою дочь»), «Гамо ти фили су!»(«… любовницу!») и так далее Автор слышал русскую фразу «Ебал я твою домовую книгу!».

Очень разнообразны венгерские инвективы, которые подобно новогреческим, могут включать в качестве объекта любых родственников и многочисленные священные объекты («…твоего дедушку, твоего Христа, твоего Творца» и так далее). В других венгерских моделях в качестве объекта агрессии упоминаются Конь Господа, Конь Христа, Дева Мария, Небесный, дорогой Господь твоей жалкой матери-проститутки и так далее, а также всевозможные непристойные сочетания с ослом, лошадью и так далее.

В Средней Азии распространена модель «Я + непристойный глагол в настоящем, прошедшем или будущем времени + пассивное лицо (сам оппонент, его мать, сестра, отец и так далее; иногда даже предмет, принадлежащий оппоненту) + часть тела, то есть что-то вроде «Я ебу (ебал, буду ебать) тебя (твою мать, твоего отца, твою сестру и так далее) через жопу (рот, голову, глаз и так далее)».

На Кавказе такая же схема у карачаевцев (балкарцев). Причем каждое грамматическое время означает свой оттенок брани. В настоящем времени это – «Я могу сделать с тобой всё, что хочу!», в прошедшем – «Ты был в моей власти!», в будущем – «Я тебе покажу!».

Сравним набор грузинской брани: «Ševcem mas» – «Я выебу тебя (её, это)»; «Imis dedas ševeci» – «Я ёб его мать»; «Šen dedas ševeci» – «Я ёб твою мать», плюс к этому «…тебя в пизду/жопу/ рот».

У тробриандцев (Новая Гвинея) есть три самые резкие инвективы: «Kwoy inam!» («Ебу твою мать!»), «Kwoy fumuta!» («…твою сестру!»), «Kwoy um kwava!» («…твою жену!»). Последнее оскорбление – самое грубое, так как оно звучит достаточно реально, в то время как первое не воспринимается всерьёз.

В других ареалах действие непристойного глагола распространяется главным образом на мать. Таков русский мат и ряд других, очень похожих на него идиом. Сравним болгарское «Да ти еба майката!», польское «Job twoju mac!», «Job waszu kamszu (maamszu!)», сербохорватское «Je6eм ти майку!», венгерское «Bazd meg az anyadat!», румынское «Futut mamata!», «Dute’n pizda măti!», ucnанское «Me resigno en tu madre!», «Chinga tu madre!», грузинское «Šeni deda movtqan!», «Deda moqitqan!», фарси «Madarit mygam!», арабское «Nikomak!» и др.

Вероятно, самой изощрённой бранью этого типа следует признать испанское (аргентинское) «La reputissima madre que te contra mil pario!» – приблизительно «Мать, родившую тебя, ебли, как блядь, дважды две тысячи раз!».

Для многих языков характерно регулярное опущение наиболее непристойной части инвективы, вроде русское «Твою мать!». Уже упоминалось американское «I don’t know them mothers!» Можно упомянуть, например, несколько выражений на африкаанс. «Ек gaan jou тоег!» практически не поддаётся переводу на русский язык. На английском оно звучит как «I’m going to mother you!», что можно было бы передать как «Я собираюсь тебя отматерить!», если бы «отматерить» не имело совсем иной смысл. «Moerse probleem» тоже буквально переводится на английский как «проблема матери», но англоговорящие предпочитают понимать это выражение как что-то вроде «А fucking big problem», то есть близко к русское «ёбаная проблема».

Упоминание в инвективе подобного рода отца оппонента в ряде ареалов может означать, что инвектант относит его к пассивным гомосексуалам (см. ниже). Но в большинстве случаев основная оскорбительная сила не в этом. У балкарцев (карачаевцев) идиома типа «Я ебал твоего отца!» расценивается как тягчайшее оскорбление всего рода адресата, ибо отец в данном случае предстает как символ рода. Подобные оскорбления используются редко, так как смываются только кровью.

В этом же языке возможно одновременное поношение обоих родителей оппонента. Во многих ареалах (например, китайском) оскорбительная сила подобных «родственных» инвектив прямо пропорциональна «глубине» проклятия, то есть оскорбление тем сильнее, чем более древние колена рода оппонента подвергаются поношению.

Впрочем, в чечено-ингушской практике оскорбление в адрес отца воспринимается несколько слабее оскорблений в адрес матери, но зато сексуальное оскорбление в адрес сестры – исключительно тяжело.

Примерно так же подобное оскорбление трактуется арабами и персами. Сравним фарси «Kharharit gaiadam!». Иногда для того, чтобы нанести тяжелейшее оскорбление, смываемое кровью, достаточно воскликнуть: «Твоя сестра!», «Твои мать и сестра!» (фарси «Mâdarit au khâharit»), имея в виду: «Я совокуплялся с твоей матерью (или твоей сестрой)!». Сегодня эта инвектива воспринимается как утверждение, что оскорбляемый дошёл до последней границы нравственного падения: он не в состоянии постоять за честь своей сестры и так далее Однако вполне возможно, что эта трактовка вторична. См. об этом ниже.

Азербайджанские оскорбления в адрес неженатого человека затрагивают честь его сестры; то же самое сексуальное оскорбление, обращённое к женатому, направлено уже на его жену.

Сексуальное оскорбление может носить и несколько иной характер, например, обвинять оппонента в различных половых отклонениях, инцесте, утверждать, что оппонент появился на свет в результате совокупления его родителей с животными и так далее.

В этом отношении очень показательны инвективы, популярные в индийском ареале: «Matacod!» («Сожительствующий со своей матерью» – сравним английское «Motherfucker!»), «Behincod!» (то же – о сестре), «Beticod!» (то же – о дочери), «Gadda ka beta!» («Осёл совокуплялся с твоей матерью»), «Gatta ka sala!» (буквально «Ослиный родственник!», то есть «С тобой осел совокуплялся!»). Другой вариант затрагивает честь сестры оппонента.

Наконец, можно упомянуть непристойные злопожелания типа венгерского «Basszom meg az brag apad!» – «Пусть твой отец тебя выебет!» или арабского «Allah jenik!» – «Пусть Аллах тебя выебет!».

Как правило, все перечисленные выше случаи представляют собой примеры мужских инвектив. Однако в некоторых культурах граница между мужскими и женскими инвективами пролегает иначе, чем в Европе. Отвергая ухаживания молодого человека, девушка из народности коя в Южной Индии может издевательски посоветовать ему пойти вступить в определённые отношения с его старшей сестрой.

Сложная и противоречивая проблема происхождения ругани, затрагивающей мать и сестру, уже рассматривалась выше, так как она имеет отношение сразу к нескольким разделам нашей темы. Она заслуживает особого раздела, и поэтому ниже мы рассмотрим её значительно подробнее, хотя неизбежны будут некоторые повторения.

Позиция, изложенная А. В. Исаченко, предлагалась выше, в разделе о зоообзываниях.

По мнению известного этнографа Д. К. Зеленина, «матерная» формула первоначально была обращена только к демону и имела целью его запугать.

В другом месте он говорит об этом несколько иначе:

Как видим, перед нами два объяснения, только частично совпадающие между собой. Одно дело – уверять демона, что говорящий и демон – ближайшие родственники по матери демона, для того чтобы демон испугался такого могучего родича-соперника; и совсем другое – использовать ту же самую формулу в качестве подобострастного комплимента.

Последнее предположение при всем своём остроумии представляется наиболее спорным. Конечно, в принципе верно, что мнимое (как и подлинное) родство может быть использовано как средство заискивания, и то, что сейчас воспринимается как очень оскорбительная инвектива, могло звучать комплиментом. Однако нет буквально ни одного факта, который говорил бы в пользу такой гипотезы: науке неизвестны другие случаи заискивания перед опасными силами, сходные по тактике. Не приводит никаких доказательств и Д. К. Зеленин.

Зато первое предположение Зеленина, то есть что изучаемая инвектива служит своего рода оберегом, кажется заслуживающим внимания. Зеленин считает, что с помощью этой идиомы демону как бы говорится: «Я твой отец!», точнее: «Я мог бы быть твоим отцом!» Демоны трусливы, и их, очевидно, запугивает такое нахальное уверение в мнимом родстве, говорит этнограф. Многочисленные примеры из разных языков, приводимые Зелениным, подтверждают, что использование инвективной непристойной лексики как оберега действительно вполне возможно.

Однако предположение Зеленина вполне может касаться не раннего этапа использования инвективы, а того периода, когда уже была утрачена её связь с собакой и изменился творец инвективного действия.

Кроме того, нельзя исключить и того, что даже во времена существования инвективы в полном виде параллельно существовали и такие, что были связаны с первым лицом (то есть «Я ёб твою мать»); вот эти инвективы и могут быть интерпретированы так, как это предлагает известный этнограф.

Выше уже говорилось, что наиболее подробным и убедительным образом проблема возникновения инвектив, связанных с совокуплением, в русском ареале исследована Б. А. Успенским. Автор видит несколько этапов развития соответствующей идиоматики, от ритуального, свадебного и аграрного сквернословия, которое носило священный, ещё не кощунственный характер, к дальнейшей замене действующего лица – божества – псом, а в позже – ещё и к замене пассивного участника – земли – сперва женщиной, а позже и вовсе матерью оппонента. На последнем этапе соответствующая брань ассоциируется уже с инвективами типа «Блядин сын!» и «Сукин сын!», где «сука» употребляется в значении «распутница».

Дохристианский культовый характер большинства инвектив, сопрягающих сношение с матерью и другими родственниками, очевиден.

Собственно, большая часть многочисленных гневных осуждений сквернословия этого типа православными церковными авторами во все времена основывалась именно на доказательствах языческого происхождения ругани, а сама ругань возводилась к «еллинскому блядословию», характеризуясь как то «татарская», то «жидовская», то есть связывалась с поведением «нехристей».

Не подлежит сомнению, что давнее заблуждение, будто русский мат имеет татарское происхождение, связано с восприятием слова «татарский» как названия определённой национальности, в то время как в данном случае оно означает просто «любой нехристианский». Сравним восприятие слова «немецкий» как «любой иностранный» («Немецкая слобода», пословица «Что русскому здорово, то немцу смерть» и тому подобное).

Русский мат, таким образом – это всего лишь национальное звено, занимающее определённое место среди других средств выражения священных понятий в языческую эпоху, распространённых во всех без исключения национальных культурах.

В разных языках формы матерной инвективы могут быть представлены очень разнообразно: в первом, втором и третьем лице единственного числа. Для современного русского языка характерна форма третьего лица, обычно интерпретируемая как форма первого лица (т. е. «Ёб твою мать!» понимается как «Я ёб твою мать!»).

В то же время в ряде ареалов преимущество отдаётся форме второго лица. Сравним английское «Motherfucker!» (то есть «You fuck(ed) your own mother!» = «Ты ёб свою мать!»).

По Б. А. Успенскому, русский вариант инвективы может ассоциироваться как с первым лицом («Я ёб твою мать!»), так и с третьим лицом («Пёс ёб твою мать!»), причём обе интерпретации внутренне непротиворечивы. В случае интерпретации от первого лица брань как бы исходит от пса, то есть имеет смысл: «Я, пёс, утверждаю, что совокуплялся с твоей матерью!» Такая брань звучит грубее, не задевая говорящего, который не ассоциирует себя с псом, а как бы дословно цитирует презренное животное.

В этой интерпретации матерная инвектива – это язык собак; псы как бы матерятся с помощью своего лая, собачий лай – это тот же человеческий мат, только на собачьем языке. Выше уже отмечалось, что в польском языке «jebać» и «lajać» могут выступать как синонимы в смысле «бранить».

Имеет смысл отметить, что употребление местоимения «твою [мать]» может носить вторичный характер, первоначально же вместо «твою» стояло «свою». (То есть русский мат был ближе к английскому «motherfucker».) Подобная замена связывается Б. А. Успенским с превращением бывшего заклятия или клятвы в непосредственную инвективу в современном понимании термина, в проклятие, падающее на голову оппонента.

Наконец, снова вспомним о ещё одной неординарной точке зрения, в соответствии с которой пёс вообще имеет мало отношения к матерной инвективе. И. Гавран, а вслед за ним Ф. Кинер предполагают, что первоначально мат выглядел примерно как «Дьявол да выебет твою мать!», а уж потом «дьявол» заменился на автора высказывания («Я ёб твою мать!»).

В XVIII в. эта брань распространилась на славянских католиков и частично – далматинцев, в XIX в. пошла ещё дальше, а в качестве объектов брани появились и Бог, и Мадонна, и святые, всевозможные священные предметы вроде просфоры, креста и тому подобного, а там и власти предержащие, и мирские предметы.

Думается, что эту гипотезу можно смело соединить с вышеперечисленными: один вариант не исключает другого.

В большом количестве культур именно сексуальные инвективы традиционно рассматриваются как наиболее резкие. Правда, выбор конкретной инвективы, претендующей на крайнюю степень грубости, может носить культурно-специфический характер. В некоторых ареалах России гораздо грубее, чем мат, звучит «Блядь!», которая, в отличие от междометно звучащего мата, относится к крайне непристойной «ругани по-чёрному».

И это несмотря на то, что само происхождение слова «блядь» общеизвестно, мы уже знаем, что это слово образовано от «блудить»; таким образом, казалось бы, оно должно быть намного «приличнее» мата.

С другой стороны, в русских криминальных группах матерная брань может считаться тягчайшим оскорблением, и традиционный мат обычно заменяется более мягким «Ёб твою блядь!».

Во вьетнамской практике грубее мата – название гениталий, так как в соответствующей инвективе они представлены более конкретно.

Немало культур, где исключительно сексуальные инвективы малопопулярны. Среди европейских культур к таким относятся, например, немецкоязычные, шведская и итальянская. Точнее говоря, сексуальный подтекст некоторых инвектив вполне очевиден (сравним, например, итальянское «Рогсо!»), но глагол, означающий «совокупляться», в составе инвективы практически неупотребим, если не считать слабых восклицаний, заимствованных из соседней культуры.

Правда, в шведском языке встречаются очень грубые сексуальные ругательства, например, «Forbannade fitta!» (приблизительно «проклятая пизда»), но их очень мало, а первое место, безусловно, принадлежит богохульствам.

В румынском языке самое сильное оскорбление – именно из этого ряда: «Pizda mătti!», не нуждающееся в переводе на русский язык.

В турецком языке есть сочетание «amma koydugumunun», буквально обозначающее что-то вроде «про то, как я вставил в пизду», но в переносном смысле это приблизительно «женщина, которую я выеб». Употребляется же оно так же, как русское «ёбаный» или английское «fucking»: «Amma koydugumunun arabasi gene bozuldu!» («Эта ёбаная машина опять сломалась!»).

Именно поношение матери в большом количестве культур лежит в основе всей сексуальной группы инвектив. Причина очевидна: это теснейшая связь человеческого общества с самого начала его существования с институтом родства. Поэтому уважение/поклонение, испытываемое к матери и другим родственникам, были в своё время особенно высоки Сравним: «Почитай свою мать, как Бога» («Упанишады»), «Мать стоит выше десяти отцов или даже всей земли. Нет учителя (гуру) выше матери» («Махабхарата»), «Злословящий отца или мать смертию да умрёт» (Библия).

Естественно, что реакция на нарушение соответствующих табу должна была быть особенно резкой, и не только в индуизме, иудаизме или христианстве. Вот целый набор киргизской брани: «Выебу твою мать!», «Задница твоей матери!», «Выебу твою мать в задницу!», «Изобью твою мать!» и так далее. Примерно то же – у болгар: «Турям (хакам) го на майкати в устата» («суну “его” в рот твоей матери!»), «…на майкати в гьза» («…в задницу твоей матери»).

Не должен вызывать удивления и сам факт кощунственно оскорбительного соединения в одной инвективе имени матери именно с непристойным сексуальным глаголом и др. под. Для правильного понимания этого феномена полезно учесть следующее. Во многих древних национальных культурах, например в Индии, буквально тысячелетиями сохраняется самое священное отношение к проблемам секса. Примитивно-вульгарное восприятие соответствующего поведения исчезло там в незапамятные времена. Таким образом, казалось бы, что сама идея порочности сексуальных отношений не должна приходить тем же индийцам в голову. Однако в языковой практике национальных культур Индийского субконтинента имеется множество самых изощрённых непристойных инвектив, построенных именно на сексуальных мотивах.

С другой стороны, уже отмечалось, что вся христианская мораль строится, в отличие от индуистской, на представлении о греховности телесной жизни, нежелательности интимной близости и так далее.

Но и при таком кардинальном отличии одной морали от другой количество и характер европейской инвективной лексики, вопреки ожиданиям, мало отличается от индийской.

Разгадка такого «сходства несходного» кроется, как уже указывалось, в двузначности инвективы, в возможности отражения с ее помощью сразу двух явлений: священного трепета, который, как в кривом зеркале, отражается в нарушении табу с помощью инвективы, и убеждения в порочности определённых отношений, о которых можно говорить только непристойности, то есть те же инвективы. Причём пресловутая порочность есть лишь трансформация преклонения перед творческими силами природы.

Таким образом, перед нами в любом случае – всё та же попытка нарушения древнего табу с помощью инвективы.

Можно предположить, что дальнейшая судьба инвективы подобного типа будет зависеть от судеб культа матери и отношения к интимной стороне жизни в данной национальной культуре. Там, где культ матери продолжает свое существование, мат воспринимается как тягчайшее оскорбление (кавказский ареал); там же, где этот культ сходит на нет, он превращается в междометное восклицание, быстро теряющее свою взрывчатую силу (славянский ареал).

Интересно в этой связи рассмотреть инвективное поведение некоторых малозаметных субгрупп, например, детей афроамериканцев, в играх которых широко применяются инвективы, оскорбляющие мать путём соединения её имени с разнообразными сексуальными и скатологическими наименованиями. Это особенно показательно, если вспомнить о высокой роли матриархатных отношений в афроамериканской культуре.

Что еще более показательно, оскорбления матери в детских играх проводятся строго по правилам, до известного предела, переступать который строго запрещено. После того как этот предел перейдён, игровая инвектива превращается в тяжёлое оскорбление.

Самого внимательного отношения заслуживают и все инвективы, затрагивающие других родственников, помимо матери. Из них наиболее интересны инвективы в адрес сестры. Выше уже говорилось, что в ряде культур таких инвектив много и они очень резки. Часть из них – это тот же мат, где вместо матери упоминается сетра. Таково итальянское «La fregna di tua sorella!». Но есть и более изощрённые варианты вроде арабского «Муж твоей сестры!».

Для носителя русской культуры включение сестры в инвективную практику может показаться загадкой, так как здесь нет ни единого ругательства, хоть как-то сопрягающего наименование этой родственницы.

Некоторые этнографы предполагают, что источник тут в борьбе древнего человека с половыми извращениями в виде связи с близкими родственниками. То есть уже очень давно стало понятно, что такая связь чревата печальными генетическими последствиями.

Именно на эту мысль наталкивает тот факт, что в большом количестве ареалов обвинения в адрес сестры или даже просто любые инвективы в её присутствии воспринимаются слишком уж резко. Сравним заявление туземца-полинезийца:

Как видим, в полинезийской культуре нельзя не только оскорблять сестру, но даже просто сквернословить в ее присутствии.

Сегодня эти инвективы могут пониматься как просто обвинение в неспособности постоять за честь сестры.

Обобщая, можно сказать, что универсальность и популярность большинства инвектив, построенных на сексуальных символах, отражает некоторые общие закономерности человеческого поведения.

Есть основания полагать, что они восходят к предыстории человечества, то есть что существование ряда сексуальных инвектив объясняется дочеловеческим опытом наших предков.

Рассмотрим в этой связи так называемое подставление, практикуемое рядом пород обезьян. Это своеобразный ритуал, при котором одна обезьяна становится в сексуальную, «приглашающую» позу, а другая забирается ей на спину и выполняет несколько условных ритуальных движений. Такое поведение, по наблюдениям этологов, активно способствует регулированию совместной жизни обезьяньего стада. Оно возможно в самых разнообразных ситуациях, в том числе несексуального характера, таких как приветствие, изъявление дружеских чувств, игра, небольшое волнение и так далее.

По-видимому, во всех этих случаях животное имеет целью смягчить возможное напряжение при общении за счёт демонстрации своей покорности, привлекательности, неагрессивности. Если в напряженной ситуации верхнее положение занимает доминирующая обезьяна, то в ситуации приветствия наверху может оказаться более слабое животное.

Подобным же образом ведут себя особи, находящиеся на низших ступенях иерархической лестницы, если две обезьяны – более слабое и более сильное животное – угрожают третьей обезьяне. Если более сильное животное до этого обнаруживало агрессивность, то после выполнения описанного ритуала напряжение исчезает и инцидент считается исчерпанным.

Важно, что весь этот ритуал возможен не только между самцом и самкой, но и между самцами и даже подростками. Другими словами, этот акт являет собой символ доминирования одной особи над другой и имеет очень мало (если вообще имеет) сексуального смысла. Говорить здесь приходится уже не столько о сексуальных жестах ритуального акта, сколько о жестах, приобретших новое значение – средства ослабления напряжённости.

Такой трансформации значения жеста способствует его происхождение как из сексуальных взаимоотношений, так и из взаимоотношений детёныша с матерью, когда детёныш стремится забраться к матери на спину. Однако и это последнее применение жеста покрывания имеет в конечном счёте сексуальные корни.

Легко заметить, что подобное использование обезьянами соответствующих жестов для символизирования доминации напоминает использование сексуальной инвективной лексики и жестов в человеческой социальной группе. Как мы только что видели, жесты обезьян утратили прямой сексуальный смысл и превратились в ритуальные движения; строго говоря, в ряде культур (прежде всего в русской, английской и американской), то же самое произошло с сексуальной инвективной лексикой, превратившейся в ритуальные идиомы, сохранившие, впрочем, сильный шокирующий эффект.

При этом всего вероятнее, что идиомы, направленные непосредственно на адресата типа английского «Fuck you!», восходят непосредственно к акту подставления. (У англоязычных народов и сегодня популярно выражение «to offer the ass» («предложить задницу») в смысле «делай со мной что хочешь, сдаюсь». Общность с «подставлением» у наших обезьяньих родственников очевидна).

А вот идиомы типа английского, русского, венгерского, новогреческого или среднеазиатского мата можно считать производным образованием, возникшим не раньше, чем в человеческом обществе появились различные половые табу на инцест и проч.

В обезьяньем обществе запрета на половые отношения с матерью не существует, более того, в жизни определённых обезьяньих видов зафиксировано очень нередкое сексуальное общение молодых самцов с матерями. Нет оснований считать, что у человеческих предков дело обстояло иначе.

Естественно поэтому, что оскорбить другого через обвинение его в противоестественных отношениях с его матерью (сравним английское «Motherfucker!», «Go fuck your mother!» и тому подобное) в условиях такого предельно свободного полового общения было невозможно. И наоборот, с появлением соответствующих табу, тем более – в условиях матриархата, подобное обвинение должно было восприниматься очень сильно.

Это ни в коем случае не означает автоматического исчезновения инвективы типа «Fuck you!» Со временем появляются новые инвективы, основанные на обвинениях в нарушении новых подобных табу (гомосексуализм, половые извращения и тому подобное), а также трансформируются старые («Сукин сын!»).

В этом отношении возможны разнообразные заимствования и взаимовлияния. Так, вполне представима связь американской инвективы «Motherfucker!» с аналогичными инвективами в африканских языках, например волоф. Это слово особенно популярно среди чёрного населения США, где его значение поддерживается отрицательным отношением к мужчине в семье, ибо в большинстве случаев мужчина в семье не живет. Многими социологами американское негритянское меньшинство считается практически матриархатным.

Чрезвычайно существенно, что подобная вербальная агрессия, с одной стороны, облегчает напряжение агрессору, с другой – предоставляет адресату возможность продемонстрировать свое положение, то есть либо смириться с более низким положением, либо самому превратиться в агрессора – ответить противнику подобным же образом и, как следствие, опять-таки облегчить напряжение.

Таким образом, место сексуальной инвективы в коммуникативном акте выглядит следующим образом:

1. Половой акт как врожденный компонент поведения.

2. Акт подставления как социогенитальный регулятор поведения в стаде.

3. Инвектива как вербальное описание акта подставления или сходных актов сексуального происхождения.

4. Возможное превращение этой инвективы в междометие.

Само собой разумеется, что такая схема представляет собой очень сильное упрощение уже хотя бы в том смысле, что между (2) и (3) лежит колоссальный по времени и качественным изменениям период превращения первобытного стада в человеческое общество, владеющее речью.

Но в любом варианте, человеческом или дочеловеческом, наблюдается принципиально одна и та же стратегия: как примат, совершающий описанный ритуальный акт, так и человек, обратившийся к сексуальной инвективе, фактически стремятся к одной цели: к унижению оппонента, демонстрации его ничтожества и собственного могущества. И те и другие как бы заявляют: «Я могу с тобой сделать все, что захочу!» В сексуальных человеческих инвективах это заявление несколько конкретизируется: «Я могу овладеть тобой любым угодным мне способом!»

В адрес мужчины же фактически перед нами обвинение в том, что адресат – пассивный гомосексуал, роль, считающаяся самой позорной в определённых социальных подгруппах.

Кстати, некоторыми исследователями «Fuck you!» возводится к «I fuck you in the ass!» («Я ебу тебя в жопу!»). Сравним подобные инвективы в грузинское «Šegeci traksi! Šegtxare traksi!» Обычный русский мат может быть интерпретирован как «Даже твоя мать может быть мною унижена, и ты ничего не сможешь сделать!»; грузинский вариант: «Я могу унизить весь твой род, потому что я тебя не боюсь, я тебя презираю» и так далее.

Сказанное выше ещё раз опровергает мнение, что, мол, сексуальная инвектива могла возникнуть где-нибудь в одном месте (например, у татаро-монголов) и потом разойтись по всему свету. Очевидно, что в каждой культуре должны были существовать соответствующие предпосылки. А потом уже эти предпосылки по-разному преломились у разных народов в соответствии с их религией, национальными традициями и предпочтениями.

Это, само собой разумеется, не значит, что какой-то конкретный инвективный вариант не мог быть заимствован, но только при условии, что заимствующее общество было уже готово к такому восприятию.

Между тем, в предположениях относительно заимствований матерной ругани нет недостатка. Никакому народу не хочется признать, что непристойная брань – его собственное изобретение, а не привнесено откуда-то извне, пришло от какого-то «нехорошего» соседа. Так, даже в настоящее время еще популярна версия о восточном происхождении русского мата, якобы пришедшего в русскую национальную культуру во времена татаро-монгольского завоевания. В пользу такого предположения свидетельствует возведение казахским поэтом Олжасом Сулейменовым русских «ебать», «ебля» к древнетюркскому «ебле», означающему «женись», буквально «обзаведись домом».

То есть в таком случае перед нами довольно распространённое явление – ухудшение значения слова, заимствованного из языка враждебной национальной культуры. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что русская матерная инвектива в сравнении, например, со среднеазиатской гораздо менее выразительна и производит впечатление бледной копии. Однако для сколько-нибудь доказательного вывода имеющихся данных явно недостаточно, и поэтому принять эту гипотезу не представляется возможным.

Любопытно в этой связи, что современные монголы полагают, будто бытующие у них ныне инвективы исследуемого ряда заимствованы ими из… русской национальной культуры. Доказательством этому утверждению служит тот факт, что у монголов, живущих за пределами современной Монголии и мало вступавших в контакт с русскими, матерных инвектив не отмечается.

Против восточного происхождения русского мата однозначно говорит совершенно разная структура этого последнего по сравнению со среднеазиатской инвективой.

К тому же, будь татаро-монгольское влияние в данном случае даже убедительно доказано, это лишь отодвинуло бы проблему происхождения этой инвективы, потому что никак не объяснило бы её первоначальное появление.

Некоторую помощь в этом плане может оказать возведение англоязычной инвективы «I fuck you in the ass!» к мифологии Древнего Египта, где бог Мин именно таким путем содействовал рождению бога Тота, появившегося из лба родившего. Мифы о возникновении Диониса из бедра Юпитера и Евы из ребра Адама можно интерпретировать как смягчённые варианты такого рождения.

Другими словами, перед нами уже описанная выше трансформация определённых священных актов, связанных с сексуальными отношениями, в сниженные, социально осуждаемые действия, что снова подтверждает связь между инвективами богохульными и сексуальными.

Среди непосредственно сексуальных инвектив особенно широко распространено обвинение в пассивном гомосексуализме. Поэтому оно заслуживает более подробного рассмотрения.

Для того чтобы понять причины популярности этой инвективы, необходимо разобраться в том, что можно было бы назвать сексуальными ролями индивида. В культурах европейского типа женская роль в интимных отношениях рассматривается как подчинённая, пассивная. Типично мужская роль – активная, наступательная, и именно она считается более достойной.

Поскольку же в большинстве европейских культур инвективный способ самовыражения традиционно считается «мужским», неудивительно, что в своей инвективной стратегии мужчины – носители «активного начала» – легко связали «пассивное начало» с унизительным и зависимым. (Вспомним в этой связи практику «подставления» обезьян, где в пассивной роли чаще выступает более слабая, зависимая обезьяна.)

Отсюда, в частности, особенно презрительное отношение к гомосексуалам-мужчинам, играющим пассивную «женскую» роль. Отсюда и огромное количество соответствующих оскорблений, призванных обозначать приблизительно «Я буду обращаться с тобой, как с женщиной!» или обращение к мужчине «Проститутка!», «Сука!», «Блядь!» и другие подобные.

Древность такого рода инвектив видна из того, что еще в древненорвежском языке одно из самых сильных оскорблений было «Argr»! что означало именно пассивного гомосексуала.

Но и сегодня, по утверждению информантов, в криминальных подгруппах достаточно спросить мужчину: «Эй ты, растрепа, куда пошла?», чтобы вызвать самую яростную реакцию адресата, не оставляющую сомнения, что оскорбление «дошло». При этом нет решительно никакой необходимости в наличии сексуального контекста. По-видимому, он даже нежелателен так как обвинение носит всегда переносный, метафорический характер.

Подобным же образом можно интерпретировать и довольно невинно звучащее выражение «Начальство сделало ему втык».

Примеры обвинений в пассивном гомосексуализме: португальское (бразильское) «Bicha!», египетское арабское «Хаваль!» (буквально «подстилка». Сравним французское «Paillasson!» – «коврик под дверью» в смысле «доступная женщина», азербайджанское «Кет варан!», суахили «Вurе уако!» («Бесплатная задница!»), «Тu уако!» («Твоя задница!»), «Rambuza! Shoga! Hanithy!» («Мальчик – пассивный гомосексуал!»), «Wafirwa!» («С тобой совокуплялись!»), болгарское «Да те еба в гьза!», чешское «Buzerant!», польское «Ту, pedale!», румынское «Futut on сиг!» («Ёбаный в жопу!»).

Таким образом, имеет смысл различать инвективный ряд «Проститутка!» в зависимости от того, на кого направлена инвектива. Обращенная к женщине, она понижает социальный статус оппонента и задевает честь рода; по отношению к мужчине это чаще всего обвинение в пассивном гомосексуализме (разумеется, тоже понижающее статус).

Инвективы, означающие «Проститутка!», многочисленны и разнообразны в огромном количестве национальных культур. В них соединяется презрение к этой профессии, презрение к женщине и к мужчине-педерасту. Но прежде всего имеется в виду, конечно, «падшая женщина». Словарь англоязычного сленга Spears предлагает около шести сотен наименований проститутки, большинство из которых носит инвективный характер. Очень оскорбительно болгарское «Курво!» или «Маетия!» («сука во время течки»). Сравним также чешское «Kurva!», польское «Cizia!», «Kurwa!», грузинское «Bozi!» и многое другое.

У этой инвективы древняя история. В Средние века в Европе проститутка находилась на социальной лестнице на одной ступени с евреями, еретиками, бродягами, прокаженными и палачами. Неудивительно поэтому, что назвать кого-либо «проститутка» в любом варианте было очень тяжелым преступлением, если относилось к «честной женщине». В арабском мире обращение «Сын проститутки!» до сих пор считается одним из самых сильных ругательств. Этим словом (mumisa) поносили друг друга в насмешливых стихах еще арабские доисламские поэты.

Обратим внимание на французское «Putain!» (в русской культуре в моду вошло изысканное «путана»), а также на английское «Whore!», «Bitch!» («сука») и даже «Whore-bitch» («блядь-сука»). В идиш это «Курвэ!», тот же корень в польском – «Kurwa!» и чешском – «Kurva!»

Финское «Нuога!» звучит довольно дружелюбно, если используется как обращение одной женщины к другой, и воспринимается как оскорбление, если адресовано мужчиной женщине. Шведы, которые, как мы уже знаем, больше чертыхаются, пользуются «Faens hore!» – «Чёртовой блядью». Очень много соответствующих слов в адрес женщины в итальянском языке: «Mignotta!», «Mignottona!», «Puttana!», «Zoccola!» и др. В литовском языке – «Sliumparka!», «Sliundra!», «Kekšė!». В португальском «Роrrа!»» – несильное ругательство, но в бразильском варианте оно совпадает с названием женского полового органа и звучит очень грубо.

Популярны соответствующие инвективы в мусульманских странах. В таджикском это «Зал’аб!», в киргизском «Жалап!» и другие.

В некоторых культурах само слово, означающее проститутку, избегается, и вместо него употребляются названия животных вроде «Сука!», «Черепаха!», «Заяц!» или другие животные, служащие в соответствующей культуре символом похотливости и бесстыдства. В китайской культуре (язык мандарин) «сын черепахи» – это то же, что «сын проститутки», то есть своеобразный вариант «сукина сына». Есть ещё «черепахин внук» – это уже оскорбление в адрес бабушки.

Знаток русского тюремного жаргона Ю. Снегов настаивает, что никоим образом нельзя путать «блядь» и «проститутку». Если первая – просто распутная женщина и поэтому слово звучит не так уж обидно, то со второй все сложнее. Обращённое к проститутке, это слово может быть, так сказать, нейтральной констатацией очевидного факта, хотя в таком случае уместнее «деловое указание на специальность» – «шалашовка», «бикса». Но, в отличие от «бляди», «проститутка» может быть очень сильным оскорблением, особенно если обращено к мужчине.

Нелишне отметить, что все варианты «бляди» охотно употребляются в переносном смысле, как в известной шутке:

Соответственно про любого неприятного человека можно сказать: «Эта блядь Н.». То же – во французском: «Се (cette) putain de…» и многое другое.

В ненецкой культуре занятие проституцией считается большим несчастьем, и оскорбить кого-либо, назвав проституткой, можно не более, чем, скажем, прокаженной или туберкулезной.

Вплотную к идиомам рассматриваемого типа примыкают и другие обвинения в различных половых отклонениях. Тот факт, что в предшествующие эпохи некоторые из этих отклонений таковыми не считались или что к ряду из них современная сексология относится весьма снисходительно, значения не имеет.

Здесь тоже можно выделить несколько инвективных разновидностей. В первую очередь следует назвать инвективы типа английского «Motherfucker!», то есть обвинение в инцесте с собственной матерью. Сегодня соответствующее табу – одно из сильнейших. По словам англоязычных информантов, это поношение способно вызвать резко негативную реакцию даже у тех, кто выработал у себя определённый иммунитет к восприятию инвектив. «Fatherfucker!» воспринимается в английском языке мягче, как своеобразный «инвективный эвфемизм». У арабов тоже есть такое несильное злопожелание: «Пойди и трахни своего отца!» У сомалийцев такая инвектива – одно из сильнейших оскорблений, провоцирующих драку: оно воспринимается как поношение всего рода. Достаточно силен и китайский эквивалент: «Трахни пизду своей матери!»

Приблизительно такое же грубое поношение в адрес матери имеется и в калмыкском языке. Правда, модель здесь несколько иная: «Ты, со своей матерью трахающийся!» – по аналогии с другим древним оскорблением калмыков: «Ты, свою мать потерявший!»

Балкарское проклятие еще более изощренно: «Пусть твоя мать станет тебе женой!» Формальная связь с мифом об Эдипе здесь бросается в глаза.

Из других сексуальных оскорблений стоит упомянуть распространённые англоязычные обвинения в мастурбации: «Jerk!», «Jerk off!», «Whank!», «Whack!» и так далее.

Среди обвинений в мужском гомосексуализме можно назвать русское «Пидораст!» («Пидораз!» «Пидорас!» «Пидер!» «Пидор!») – разумеется, искаж. от «педераст», английское «Daisy!», «Gay!», «Pansy», испанское «Maricon!», «Pajaro!», таджикское «Кунад-багом!», армянское «Гет феран!», азербайджанское «Кет оглы!», арабское «Xawal!» (часто в смысле «баба», «тряпка», «нюня»).

В большинстве национальных культур и ареалов сексуальные оскорбления в адрес матери считаются и всегда считались наиболее предосудительными и приравнивались к крайним случаям богохульства. В древнерусских текстах можно неоднократно встретить официально-церковное отношение к «срамословью» как к явлению «бесовскому», то есть языческому. В «Повести временных лет» содержится описание языческих обрядов радимичей, вятичей и северян, употребление сексуальных инвектив в которых рассматривается автором как специфическая черта языческого поведения.

Церковь неоднократно и очень активно выступала против соответствующей фразеологии, подчёркивая недопустимую антихристианскую сущность инвектив сексуального типа. Сравним отрывок из челобитной нижегородских священников 1636 г.:

В отношении к мату государство разделяло резко негативную позицию церкви. В многочисленных древнерусских и более поздних источниках отмечается, что «матерная лая» оскорбительна сразу для трёх матерей: для Матери Господа, для всех матерей человеческих (включая собственную мать сквернослова) и для матери-земли. В этот день осквернившему себя руганью возбранялось входить в церковь, с ним запрещалось вместе есть и пить, с его поведением связывались насылаемые Богом беды и скорби. В современных богословских учебниках утверждается, что от матерщинника отступает благодать Божия, на нём нет Божия благословения. В соответствии с учением апостола Павла срамословцы не наследуют Царства Божия.

В исследовании на материале английского языка первые места в списке наиболее осуждаемых слов присуждены словам «motherfucker», «cunt» и другим словам сексуального и обнажающего ряда.

Верховным судом США в 1978 г. наиболее непристойными словами официально признаны «shit», «fuck», «piss», «соскsucker», «motherfucker», «cunt», «tits» (русские соответствия далеко не столь же одинаково непристойны; приблизительные (неадекватные!) соответствия: «срать», «ебать», «ссать», «хуесос», «ебущий собственную мать», «пизда», «титьки»). Американские газеты даже отказались опубликовать соответствующий список ввиду его крайней нецензурности.

На сегодняшний день трудно представить и соответствующие русские слова в тексте официального постановления в газете. То есть ситуация достаточно абсурдна: определённые слова запрещаются, но при этом не приводятся.

С другой стороны, опрос в Великобритании показал, что целый ряд слов, еще недавно безоговорочно считавшихся крайне грубыми, теперь не вызывает возмущения у большинства тех, кто слышит их с телеэкрана. Газета Guardian за 1991 год сообщает: «Из 56 опрошенных считают допустимыми в инвективе такие, например, слова, как «damn» – 51 человек, «bloody» – 47, «hell» – 45, «shit» – 39, «сгар» – 39, «God» – 38, «Christ» – 37, «Jesus» – 36, «balls» – 35, «God Almighty» – 35, «fart» – 33, «turd» – 32, «tits» – 30, «twat» – 28, «piss» – 28». Как видим, в этот список попали главным образом богохульства и скатологизмы, частично утратившие свою «убойную силу».

Под обнажающей инвективой здесь в первую очередь понимаются всевозможные наименования «стыдных» частей тела и соответствующие сочетания, используемые как вульгарное поношение оппонента. Все они так или иначе носят, с одной стороны, сексуальный характер, а с другой – тесно связаны с табу на обнажение. Поскольку половые органы человека соотносятся в нашем сознании с выделяющей функцией, то некоторые слова исследуемой группы можно рассматривать как в разделе обнажающих инвектив, так и в разделе скатологизмов.

Перечислим ряд конкретных инвектив. Все они именуют те или иные части человеческого низа. Это английское «You cunt!», «Oh bollocks!», «Ass!», «Asshole!» и такие выражения, как «Hunt the cunt!» (название карточной игры), «He’s got no bollocks» («трус»), «Balls to…» («Долой…») и так далее, немецкое «Arschloch!», «Leck mich am Arsch!», французское «Con! Mon con!», иcпанское «Coño!», итальянское «Cazzo!», «Cazzaccio!», яп. «Кэцумагари!» («кривая задница» = «засранец»), татарское «Пэтэк!», болгарское «Пупсо!», чешское «Čuraku!», «Ту Ptáku!», «Ту pičo!», польское «Ту, dupa!», башкирское «Киртек баш!», армянское «Вор!», «Клри глух!», «Пуц!», «Дэвэр!», азербайджанское «Амшыг!», «Дэмэк!», «Кет!», «Сик!», «Дашаг!», «Гозлар!», таджикское «Кунад!», «Куси!» и многие другие.

В ряде культур популярно пожелание «Поцелуй меня в жопу!». Это, например, английское «Kiss my ass!», немецкое «Leck mich am Arsch!», румынское «Pupă mă ĭn cur!»

Выше неоднократно отмечалось, что в разных этнических традициях шокирующая ценность инвективы, в буквальном переводе означающей одну и ту же часть тела, может быть очень разной. В калмыцком и татарском языках название женских гениталий очень слабое и может употребляться даже женщинами, в том числе и междометно, например, как досада на собственную оплошность в отсутствие собеседника.

Точно такая же ситуация – с французским «Соn!» и его китайским соответствием. Во французском словаре разговорной лексики «Соn (Соnnе)» переводится в первую очередь как «дурак, дура, болван, кретин» и только в последнюю очередь – как название женского полового органа. В относительно недавние времена оно звучало крайне непристойно, но в последние десятилетия, вместе с «Merde!», превратилось в сравнительно приемлемое выражение досады, раздражения и другое (правда, за исключением «Моn соn!», в значительной степени сохраняющем непристойный характер).

Сходным образом испанское «Соñо!» означает что-то вроде «Вот те на!». Но та же инвектива, будучи направлена в адрес матери, звучит очень грубо.

В итальянском языке соответствующее оскорбление не практикуется. Одновременно в русской и английской практике это оскорбление исключительно непристойно. На большей части территории Британской империи соответствующее слово строжайше табуировалось в печати вплоть до середины XX столетия. Но и в настоящее время «cunt» – одно из тщательно избегаемых слов в английском языке. В последние десятилетия оно стало изредка появляться в наиболее солидных толковых словарях английского языка. В словаре английского языка Ф. Гроуза оно обозначено только первой и последней буквами и туманно определено как «грязное наименование грязного предмета». Такое определение вызывает недоумение, тем более в серьёзном издании: если можно согласиться, что наименование – «грязное», то называние «грязным» самого «предмета», вероятнее всего, вызвано цензурными соображениями или опасениями разгневать сторонников пуританской нравственности.

По общему мнению, назвать женщину «cunt» гораздо оскорбительнее, чем назвать мужчину «prick», так как во втором случае возникают намного более мягкие дополнительные значения. Существенно при этом, какого пола те, кто пользуется инвективой «cunt», и к какому полу она обращена. Если перебранка имеет место между англоязычными женщинами, то ситуация рассматривается информантами как совершенно невыносимая, ибо такой разговор, по их мнению, – это практически «разговор двух проституток», то есть ругательница унижает себя не меньше, чем адресата.

В японском языке название женских гениталий – «манко» – звучит очень грубо, им пользуются мужчины и проститутки, женщины же обходятся описательным «асоко» – «там». Мужское соответствие – «чинко» – гораздо слабее и употребляется параллельно с заимствованием из английского «penis», но произносится «рау-ness» и является все-таки инвективой, а не медицинским названием, как в английском.

В русской книжной словарной практике грубое название женских гениталий «пизда» полностью отсутствует даже в сокращении, включая воспроизведение речи низов общества. В последние годы оно появилось в «специальных» изданиях матерных частушек, непристойного фольклора и прочих. Известный лингвист А. Плуцер-Сарно посвятил этому слову отдельный том начатого им словаря ненормативной лексики.

В языке ашанти (Гана) эта инвектива тоже одна из сильнейших, в то время как в чечено-ингушском ареале она настолько оскорбительна, что практически неупотребима. Очень сильная инвектива в языке соньрай (Мали), йоруба (Нигерия), суахили (Момбаса), в арабском (Египет) дословно совпадает с башкирской и таджикской: «Пизда твоей матери!» То же значение – у венгерского «Az anyad picsaja!», македонского «Pička ti mater!» румынского «Pizda matti», где грубее ругани не существует.

Часто соответствующее название настолько сильно табуируется, что при выборе эвфемизма даже избегается само упоминание о сексуальной функции называемой части тела.

Значение инвективы – в виде «простого» поименования женских гениталий – допускает разные истолкования. Можно предположить, что говорящий подразумевает, что гениталии матери оппонента – её наиболее заметная часть; что говорящий имеет к этому органу чужой матери свободный доступ; что мать поносимого – гиперсексуальна; что просто соответствующий орган – нечто грязное; наконец, мать может быть оскорбляема тем, что её стыдная часть тела может быть публично упомянута. В любом случае имеет место как бы вербальное обнажение части тела, которой полагается быть скрытой от посторонних.

В иракском арабском существует странная и редкая инвектива, в буквальном переводе означающая что-то вроде «Пизда твоей религии!».

Очень непристойна группа инвектив, называющая женские гениталии, но обращенная к мужчине. Сравним азербайджанский «Дурацкий клитор!» или суахили «Ты – клитор своей жены!» («Kisukunizi cha mkewe!»). В языке йоруба много оскорблений связано с различными дефектами половых органов.

Страшное оскорбление у киргизов, предполагающее кровавый исход для матерщинника – «Пизда во вшах!».

У баварских немцев существует выражение, означающее всего-навсего «Заткнись!», «Закрой пасть!» – «Hait dai Fotzn!» Однако следует знать, что хотя «Fotzn» означает «морда», «харя» и так далее, это слово восходит к немецкое «Fotze (Votze)» – «пизда».

В принципе роль названия мужских гениталий мало отличается от роли названия соответствующих женских органов.

В итальянской традиции «Cazzo!» звучит настолько непристойно, что автор монографии, посвящённой специально инвективам, предпочёл вместо него назвать «cazzaccio», которое он, в свою очередь, определил только описательно, как «сниженное наименование другого слова, используемого для обозначения некоего анатомического органа».

В то же время после молодежных волнений 1968 г. это слово стало признаком сочувственного отношения к левым группировкам и широко употреблялось.

В болгарской практике «Хуйо!», как уже отмечалось, – дружелюбный панибратский вокатив. В эскимосской культуре в число добродушных реакций на жалобу ребёнка «Мне холодно!» входит «Подержись за мой член!».

В то же время, например, в балкарской, чечено-ингушской и других кавказских традициях соответствующее наименование практически неупотребимо (особенно наименование головки члена, ибо произносящий его тем самым больше оскорбляет себя, чем оппонента).

Норвежец же вполне может это слово включить в свою инвективу, которая, как и у шведов, сопрягает это слово с дьяволом: «Paens jaevla kukkhue!»

У турок слово «hiyar» означает всего лишь «огурец», но употребляется в инвективном смысле как «Задница!», «Пидор!» и «Хуй!».

«Lul» на иврите – грубое название пениса, но «Niet lullen!» соответствует русскому «Не пизди!», то есть налицо слегка смягчённое выражение.

У индейцев мохави самым строжайшим образом запрещено называть этот орган перед женщинами.

В одной восточной сказочке лиса подобным непристойным образом поносит волка, на что волк отвечает: «Ты позоришь не меня, а то место, на котором стоишь».

Наконец, можно назвать культуры, в которых запрет на название обоих половых органов настолько абсолютен, что соответствующих инвектив нет вовсе. Такова хантыйская культура. Надо отметить, впрочем, что это – очень редкое явление.

Следует указать, что во многих культурах название мужского органа звучит всё же не так оскорбительно, как название женского. Вероятнее всего, причина тому в «мужском» характере большинства культур, в доминировании активного мужского начала. В мусульманских странах такому отношению может содействовать и обряд обрезания, который, так сказать, вводит мужской орган в обычные бытовые традиции, делает его менее стыдным и секретным. Может быть, именно поэтому в турецком языке так популярны инвективы с тестикулами: «tasak» («яйца»), «tasakli» – «с яйцами» («мужественный»), «tasaksiz» – «без яиц» (= «трус»). Примерно так же воспринимаются тестикулы в американской культуре.

Кому, зачем и как нужно обнажаться? И как возникли «обнажающие инвективы»? Из всего вышеизложенного понятно, что инвектива возникнет, только если появится необходимость запрета на обнажение.

Но сложность в том, что, с одной стороны, обнажаться – по крайней мере, на людях – вроде бы не положено, а с другой – религиозной стороны – просто необходимо, по крайней мере в ряде магических культов. В частности, в системе обожествления органов плодородия животных и людей важное место занимало ритуальное обнажение, которому приписывалась магическая творческая сила. Это пример так называемой симпатической магии, когда, с целью оказания влияния на определённые процессы, человек имитирует то поведение, которого ожидает от природы. Человек как бы подталкивает природу, «подсказывает», что ей следует делать, чтобы рождался домашний скот, чтобы родила земля и так далее.

В магическом аспекте следует рассматривать и использование порождающих органов непосредственно или их изображений в виде оберега. В своё время очень широко была распространена практика демонстрирования гениталий как средства от сглаза. Сегодня об этом напоминают многие современные амулеты, носители которых могут и не подозревать об их первоначальной форме и значении.

Но в эпоху распространения христианской морали демонстрация порождающих органов стала предосудительной даже с самыми благими намерениями – в том числе и как средство от сглаза. Тем не менее стремление добиться того же эффекта и, в принципе, теми же средствами сохранилось без значительных изменений. В результате воздействия «новой» морали только чересчур откровенные жесты и слишком натуралистически выглядевшие амулеты были (и то не везде) заменены символами, внешне лишь отдалённо напоминающими об их происхождении.

Таким образом, можно видеть, что в своей основе табу на обнажение не имеет чисто практической нужды (например физическую защиту соответствующих органов), а носит прежде всего ритуальный характер.

Но такая ритуальная функция обнажения – далеко не единственная. Укажем в этой связи на обнажение как символ юродства и нищеты. Уже в христианские времена человек мог добровольно отказаться от одежды, которая казалась ему символом мирских благ. Строго говоря, перед нами не столько обнажение, сколько добровольный отказ от одежды.

Но одновременно такое обнажение есть ещё и сознательное самоуничижение, отказ от сколько-нибудь значительного социального статуса, обычно декларируемого одеждой, по которой, как мы знаем, встречают. Такова фигура обнажённого Христа, множества христианских индуистских, буддистских и других аскетов. Сходным образом можно интерпретировать и обнажение русских юродивых.

В некоторых культурах демонстративное снятие с себя одежды могло служить смелой декларацией в пользу природной естественности. Сравним поведение китайских мудрецов сторонников так называемого течения «ветра и потока» III–IV вв. н. э.).

Все перечисленные функции обнажения объединяет, если можно так выразиться, положительное отношение к отказу от одежды. Но обнажение способно иметь и прямо противоположный смысл и восприниматься как символ позора, как поношение. Примером такого поношения служит выставление в обнажённом виде у позорного столба.

Но особый интерес для рассматриваемой темы имеет обычай собственного заголения как средства унижения оппонента. В данном случае речь идёт о довольно разнообразном ряде жестов, включающих демонстративное поворачивание спиной к оппоненту и/или обнажение (символическое или буквальное ягодиц или гениталий. Сравним описание пароходных гонок ярославских богачей в книге В. А. Гиляровского «Москва и москвичи»:

А вот выдержки из газетной статьи «Голый зад в штрафной площадке» (Аргументы и факты. 1997):

Интерпретация такого жестового поведения представляет известные трудности. Учитывая вышеописанную позорящую функцию обнажения, такое заголение могло бы, казалось, обратиться против самого инвектанта. Но этого не происходит. Более того, в некоторых этнических традициях поссорившиеся женщины могут демонстрировать подобное поведение одновременно, причем каждая уверена, что позор падёт на противницу, а не на неё, в том числе если она прибегла к этому жесту первой.

Согласно одной точке зрения, в данном случае оскорбляет демонстрация человеческого низа не с целью доставить наслаждение, а с целью отказа в этом наслаждении.

Сравним озорную частушку:

Исследователь С. Фельдман остроумно излагает вербальный смысл инвективного жеста:

Правда, Фельдман относит эту трактовку к заменяющему жесту – высовыванию языка. Однако мало оснований сомневаться в том, что, во-первых, исторически высовывание языка восходит к заголению вместе с фигой и другими еще более вульгарными жестами, а во-вторых, в современном использовании этот жест, пусть в сильно ослабленном виде, все же сохраняет свое древнее значение – как, вероятно, все или почти все дразнящие жесты. Скорее всего, наш дразнящий собеседника современник, высунувший язык, не подозревает, какой орган его язык в данный момент символизирует, но сути дела это не меняет.

Впрочем, вряд ли следует считать эту трактовку единственно возможной. Если вспомнить, что жест обнажения мог играть роль оберега, можно предположить, что и в этом случае первоначально собственное заголение играло ту же охранительную роль – тем более что оно, подобно демонстрации фиги, может сопровождаться словами типа «А это видел?». При такой трактовке понятен и жест ответного заголения: это способ «лечения подобного подобным». Что же до шокирующего характера жеста, то он вполне мог входить элементом в действенность оберега.

Точно такой же жест в женском исполнении мог ассоциироваться с восприятием женского органа как символа ада, а также возвращения в материнское лоно, то есть смерти. Сравним отрывок из сочинений древнегреческого философа Телета:

Именно такая трактовка наименования женского органа подсказывается существующими в финском языке параллельными идиомами: «Suksi vittuun!» («Поезжай на лыжах в пизду!») и «Suksi helvetun!» («Поезжай на лыжах в ад!»), а также «Painu vittuun!» («Иди в пизду!»), которое считается эквивалентным английскому «Go to hell!».

Современное русское выражение «Иди в пизду!», скорее всего, тоже восходит к пожеланию смерти адресата, но в настоящее время воспринимается просто как очень грубое оскорбление. Сравним эстонское «Mine vittu!», румынское «Dute’n pizda măti!», сербохорватское «<Jidi u pičku materinu!».

В каком отношении находится обнажение, в той или иной мере носящее ритуальный характер, с обнажением чисто эротическим, которое существует столько времени, сколько существует одежда?

Важно отдавать себе отчёт, что эти два вида обнажения принципиально различны. Даже непреднамеренное их смешивание могло приводить к серьёзным социальным осложнениям.

В этой связи интерес представляет наблюдение над обычаям) индейского племени вачанди. Весенние ритуалы этого племени включают танцы вокруг ямы, символизирующей женские гениталии. Во время этого танца исполняющим его мужчинам запрещается смотреть на обычных женщин, чтобы избежать превращения священного либидо в обычное, неосвящённое cексуальное влечение.

В своей позорящей функции обнажение оказывается тесно связанным не только с заменяющими жестами, но и с вербальными поношениями обнажающего типа («Жопа!»). Есть основания считать, что в очень большом числе случаев, называя ту или иную «тайную часть», инвектант как бы демонстрирует её окружающим, позорящим образом публично срывая с неё покровы одежды.

Иногда, как было показано, вместо части тела противника называются части тела его матери, сестры, отца, других родственников, что может усилить или ослабить оскорбление, связать его с «матерной» группой инвектив, но мало меняет существо самой инвективы.

Возможна еще одна интерпретация «обнажающих инвектив», особенно типа «Ты (есть) + название “стыдной” части тела». Можно полагать, что перед нами – метафорическое использование названия. Сравним: «Ты – свинья!», «Ты – холера!», «Ты – жопа!» Цель здесь – снижение статуса оппонента, оскорбительное помещение его на самую низкую ступень социальной лестницы.

В эту группу можно отнести и оскорбительное причисление оппонента к пассивным гомосексуалам: сравним уже приводившееся выше английское «You cunt!», когда оскорбление относится к мужчине, или аналогичное русское поношение («Пизда!», «Жопа!»).

Вполне вероятно, что в случае конкретного использования инвективы оба значения функционируют одновременно, тем более что для самого ругателя в любом случае важнее всего понижение статуса оппонента любой ценой.

Представляет интерес, что некоторые обнажающие инвективы в иных национальных культурах могут выполнять и другие функции. В фарерском языке одна из самых распространённых инвектив – reyv, которая, в зависимости от обстоятельств, может восприниматься то как русское «жопа», то как «задница», то как нечто среднее между этими двумя. Во всяком случае, утверждает исследователь Дж. Томсен, reyv может звучать достаточно грубо, когда употребляется в качестве обращения к оппоненту («Жопа ты и больше никто!»), значительно мягче, если, например, мужчина восхищается женскими формами: «Какая у нее красивая reyv»; в этом случае даже русское «задница» звучит слишком грубо. И наконец, reyv может спокойно употребляться для называния «казенной части» автомашины, кормы судна и так далее/

В этом разделе рассматриваются инвективы, объединенные общим значением «незаконнорожденный!». Древнюю причину того, почему рождение вне брака считается предосудительным и, соответственно, ведёт к образованию очень оскорбительных инвектив, можно искать в представлениях слаборазвитых племен, например, сималурцев (Суматра), которые, подобно нашим предкам, связывают плодородие почвы с половой жизнью людей. Внебрачные дети у сималурцев считаются опасными для своих соплеменников, так как нарушение общественных правил их родителями может вызвать гнев божеств, а те лишат землю плодородия. Неудивительно поэтому, что эта инвектива присутствует в огромном большинстве национальных культур и ареалов.

Легко заметить, что в ряде случаев она тесно смыкается с инвективами типа «Сукин сын!» и матом. Однако есть и оскорбления, прямо обвиняющие оппонента в сомнительности его происхождения. Эго прежде всего инвективы, группирующиеся вокруг слова «бастард». Сравним английское «Bastard!», французское «Espece de batard!», «Quelle batard!» (в Квебеке еще «Maudit batard!» и даже «Le batard d’enfant de chienne!»), немецкое «Bastard!», новогреческое «Бастарде!», итальянское «Bastardo!»

В русском ареале «Бастард!» инвективно не употребляется, хотя слово понятно в терминологическом плане; кроме того, устаревшее «Байстрюк!» восходит к тому же «бастарду». В качестве эквивалентных современных инвектив можно назвать «Ублюдок!», «Выблядок!», «Подзаборник!» и другое подобное.

В литовском «Benkartas!» – «незаконнорожденный».

В Болгарии очень сильное оскорбление, особенно в адрес ребёнка – «Копеле!», с тем же значением.

В азербайджанском языке это «Биш!», означающее кроме «незаконнорожденный» ещё и «хитрый».

В карачаево-черкесском варианте буквальное значение инвективы – «рождённый непонятной силой».

У чувашей – «велтрен тарри» – «найденный в крапиве».

В языке фарси это «ĭ! asl-u-nasab!» – буквально «неизвестного происхождения и звания», «Bĭ sar-u-bipa!» – «без головы и без ног» (т. е. «без корней»). «Gidâ zâdih!» означает «сын нищего», то есть тоже человек без уважаемых родственников, безродный.

В грузинском языке возможны «Śe virisśvilo!» – «Сын осла!» и «Śe gorisśvilo!» – «Сын свиньи!» – такие выражения встречаются и в бенгали, где, кроме того, в значении «незаконнорожденный» используется и слово «аборт» (сравним русское «жертва аборта»).

На суахили словосочетание «Mwana harami»! буквально означает «запрещённый ребенок», дополнительный смысл – «невоспитанный».

Испанские варианты: «Hijo de puta!», «Hijo de perra!», «Hijo de mala madre!», то есть здесь незаконность происхождения тоже как бы уточняется: оппонент – сын проститутки и тому подобное/

Соответственно в египетском арабском: «bint issarmuuta» – «дочь шлюхи», «ibn il’ahba» – «шлюхин сын», «ibn ilwisxa», «ibn ilmaara ilwisxa» – буквально «сын грязной женщины», то есть шлюхи (множественное «wilaad ilwisxa»).

В том же ареале распространены аналогичные оскорбления, где сомнительность происхождения выражена через ассоциации с презираемыми профессиями, родом осуждаемых занятий и тому подобное: «bint ithramiyya» – «дочь вора», «ibn Xawal» – «сын гомосексуала», «bint imi’arrasa» – «дочь сутенёра», «ibn il’arbagi» – «сын погонщика ослов» и так далее/

То же – у чехов: «Kurvi syn», у поляков: «Ту, skurwysynu!», у чувашей: «Шуйтан ачи» («чёртов сын»). Говорящие на африкаанс вообще полагают, что незаконнорожденный – «Ну is ’n duiwel!» – «он – дьявол».

Очень живописны соответствующие образы в тагальской культуре (Филиппины): «Anak ng huweteng» – буквально «ребёнок от нелегальной лотереи»; фактически это эвфемизм от «Anak ng puta» – «блядин сын». Есть еще «Anak ng pating» – «акулий сын», «Anak ng tinapa» – «ребёнок от копченой рыбы», «Anak ng tupa» – «ребёнок от овцы». Иногда в том же смысле достаточно сказать просто: «Ребёнок от». Окружающие всё правильно поймут.

Вероятно, вершиной изощрённости этой группы инвектив можно считать суахилийское «Mwana haramu wa chişi, mjuku walbilisi!» («Бастард бастардов, сын сатаны!»).

Если вспомнить, что в инвективном общении «проститутка» эквивалентна «суке», то связь инвективы с «Сукин сын!» становится ещё более очевидной.

Инвективная группа «бастард» претерпевает особенно заметные исторические изменения. В средневековой Европе характеристика человека как незаконнорожденного могла считаться нейтральной, если речь шла о ребёнке, родившемся у знатного отца от его наложницы. Как известно, английский король Вильгельм Завоеватель (1027–1087) до того, как он возглавил норманнское завоевание Англии, назывался Вильгельм Бастард. Однако то же обращение в адрес простолюдина считалось смертельным оскорблением, особенно если было обращено «по адресу», неметафорически. С течением времени положение в некоторых ареалах изменилось, и теперь в одних национальных традициях это очень тяжёлое оскорбление, если направлено против человека, действительно родившегося вне брака, в других – как раз если для обвинения нет реальных оснований.

Особенно серьезно соответствующая инвектива воспринимается там, где она понимается как направленная против семьи оппонента, его рода, родителей, если культ этих последних традиционно велик. В таких случаях следствием употребления этой инвективы могут быть кровопролитие или даже вендетта. Таково отношение к этому оскорблению на Кавказе (например, балкарцы, азербайджанцы).

Очень серьёзно подобное оскорбление воспринимается в национальных культурах народов Индии и Средней Азии. Отец семейства народности соньрай (Мали) имеет право выгнать из дома жену, которая в его присутствии выругала сына незаконнорожденным: предполагается, что только она знает истину и в таком случае как бы признаётся в собственной измене.

На суахили (Бомбаса) мать, употребляя в адрес своего ребёнка слово «chisi» («бастард») или адресуя ему одно из оскорблений «kuma nеоко», «kuma nina», «kuma mауо» («Пизда твоей матери!»), как бы отказывается от родства со своим ребенком. Смысл инвективы: «Ты – не мой ребёнок!», «Мое чрево родило какую-то хворость!», «Мое чрево ничего не родило!» и так далее.

С другой стороны, в культуре бансо (Камерун) брачные и семейные правовые отношения настолько отличны от стандартно европейских, что оскорбление оппонента как «незаконнорожденного» не имеет смысла, то есть незаконнорожденных в европейском значении слова здесь просто не существует. Правда, в городских условиях соответствующее слово может приобрести инвективный характер под влиянием европейской культуры, но в таком случае оно практически теряет изначальный буквальный смысл, приближаясь к современному русскому «Сукин сын!».

В то же время обвинение в незаконнорожденности может оказаться очень тяжелым там, где оно в принципе возможно, но число соответствующих случаев очень мало в силу специфических социальных условий. Речь идёт о странах, где возможно многожёнство, наложницы и проч. У наложницы статус ниже, чем у жены, но быть наложницей ни в коем случае не позорно, равным образом не позорно и быть сыном наложницы.

Вероятно, именно это обстоятельство и делает обвинение в «настоящей» незаконнорожденности в таких культурах особенно тяжёлым: незаконнорожденный в таких условиях – это ребёнок от женщины, которая не пожелала выйти замуж, не захотела стать и наложницей, но тем не менее родила. В этих условиях соответствующая инвектива подчёркивает исключительность низкого статуса такой женщины.

Очень заметна инвектива «Bastard!» в американском обществе. По сравнению с использованием этой же инвективы в Великобритании, она считается в США более мягкой и иногда даже требует какого-нибудь оскорбительного уточнения, чтобы прозвучать достаточно обидно: «You silly bastard!»

Однако, в то время как мужчины рассматривают «бастарда» как преимущественно фамильярное полушутливое обращение, женщины воспринимают его гораздо более серьёзно. Подобное «разночтение» можно объяснить традиционно разными ролями мужчины и женщины в американском обществе: несмотря на то что в настоящее время более половины американок заняты на производстве, сохраняется отношение к ним прежде всего как к хранительницам очага и семейных устоев.

Кроме того, само понятие незаконнорожденности прочно ассоциируется у американцев с понятиями бесчестья и заброшенности, а значит – снова по контрасту, – с понятиями семьи и материнства. Образ же мужчины-американца ассоциируется прежде всего с профессией и положением в обществе, а уж потом – с семьёй.

Отсюда мужчины готовы смотреть на незаконнорожденность легче: они морально больше в состоянии оставить как мать, так и ребенка, в то время как женщина, которая хочет поступить таким же образом, может прийти к тяжелому внутреннему конфликту.

Показательно, что последовательницы американского феминистского движения, выступающие за большую независимость американок от мужа, чаще нарушают табу на инвективы и легче относятся к проблеме незаконнорожденности. Угроза остаться без мужа пугает их меньше, чем нефеминисток, отсюда восприятие ими соответствующего оскорбления как сравнительно мягкого.

Итак, отношение к понятию незаконнорожденности и, соответственно, к словам, выражающим это понятие, может быть нейтральным, безразличным или оскорбительным, с разной степенью оскорбительности.

Картина будет неполной, если не упомянуть о случае (правда, единичном), когда сомнительность в происхождении воспринимается положительно, как достоинство. В Намибии существует значительная группа населения, возникшая в результате смешанных браков чернокожих и белых, так называемые цветные. В некоторых намибийских селениях жители этой группы с гордостью называют себя bastaards и противопоставляют себя чернокожим.

Таким образом, инвектива «незаконнорожденный!» являет собой яркий пример многозначности.

Тема крови занимает достаточно важное место в ряду инвективных тем ряда национальных культур. Чаще всего «кровь» входит элементом в инвективы самой разной тематики. В ряде случаев это прилагательные, дословно означающие «кровавый», или существительное «кровь». Сравним французское «Sanglant! Bon sang!» (досл, «хорошая кровь», но обычно – в значении «проклятый»).

В немецкой традиции – это может быть «blutig» в таких сочетаниях, как «Das ist mein blutiger Ernst», «Blutdieb», «Blutarm», «Der Blutskaffee ist heiß», где «blut» означает примерно то же, что русское «чертов», «блядский» или «ебаный» («Этот ёбаный кофе такой горячий!»). Ближайший «родственник» – английское «bloody», котором чуть ниже.

В итальянском это, например, «Per sang di Christo!» («Клянусь кровью Христовой!»), «Sangue de Giuda!».

Сюда же можно отнести польское «Psia krew!» («кровь собаки!») и одно из сильнейших ирландских оскорблений «Informer’s blood!» («кровь доносчика», подразумевается: «В тебе течёт кровь доносчика!»).

В монгольском употреблении «кровь» также является одним из самых заметных ругательств во всей национальной культуре. По всей видимости, это сокращённое «Кашляй кровью!», то есть что-то вроде злопожелания «Чтоб тебе кровью кашлять!».

В определенном родстве с такими инвективами находятся грузинские и армянские «Чтоб твою кровь выпили!», «Чтоб остановилась твоя кровь!», армянское «Арнататах линес!» – «Чтоб тебе кровью истечь!» и др. типа – «Я выпью твою кровь!». Сравним армянский комплимент «Человек со сладкой кровью!», то есть симпатичный и душевный.

Но особенно большую известность и распространение даже за пределами своей национальной культуры приобрело инвективное английское прилагательное «bloody» и восклицания типа «Му blood!», «By the blood of Christ!» и так далее Сравнительно недавно в британском варианте «bloody» играло ту же роль, что современное американское «fucking», то есть могло сопровождать практически любое существительное во имя придания всему сочетанию табуированного характера.

Показательна в этом смысле нашумевшая история с употреблением слова «bloody» с театральной сцены знаменитой английской актрисой в пьесе столь же именитого драматурга Д. Б. Шоу «Пигмалион», где Элиза Дулитл восклицает: «Not bloody likely!» – что, вероятно, по крепости приблизительно соответствовало современному русскому «Ни хуя подобного!»

Особенно любопытно, что это слово было прочитано будущими зрителями в тексте пьесы, но не вызвало такого ажиотажа, как в момент «озвучания» его актрисой. Вот как писала об этом газета «Daily Sketch» в апреле 1914 г.:

По свидетельству очевидцев, актриса таки произнесла напряженно ожидаемое слово, после чего аудитория разразилась шумом и хохотом. По-видимому, этот эпизод в немалой степени содействовал уменьшению «взрывчатой силы» «bloody» в британском обществе. В результате через определённое время некоторые режиссеры даже заменяли эту реплику Элизы на более грубые варианты, например, трудно переводимое «Move your bloomin’ arse!».

В то время как инвективное использование «fucking» относительно понятно, такое же использование на первый взгляд довольно «невинного» слова bloody вызывает вопросы.

Объяснений популярности и особенно резкой грубости «bloody» существует несколько. Одно из предположений состоит в том, что это – редуцированная форма от устаревшей божбы «By our Lady!» (приблизительно «Клянусь Пресвятой Девой!»). Противники этого утверждения справедливо отмечают, что ни в какую эпоху не было возможно употребление инвективы типа «Shut your by-our-Lady mouth!» (приблизительно «Заткнись!»), то есть полное сочетание «By our Lady!» не могло стоять на том месте, где стоит современное «bloody».

Впрочем, все-таки нельзя исключить, что в то время, когда эта инвектива выглядела иначе, она и употреблялась не так, как теперь. Использование сокращённой формы вполне могло привести к изменению её места в предложении.

Тем не менее такое объяснение происхождения исследуемой инвективы вряд ли следует признать справедливым по соображениям, которые будут изложены ниже.

Некоторые авторы отмечают, что исчезновение или сокращение популярной божбы именами святых в Англии было связано с Реформацией и именем короля Генриха VIII. В то же время известно, что сам Генрих и его наследники, королева Елизавета часто прибегали к богохульству, в том числе – с упоминанием крови: «God’s blood!» («Клянусь кровью Господа!»). Доказать, что современное bloody происходит от этой инвективы, так же трудно, как и в предыдущем случае.

Среди сходных предположений – происхождение от сокращения «’s blood!», возводимого к «Christ’s blood!»

Отмечаются попытки возвести «bloody» к кельтскому, немецкому и даже русскому первоисточнику (в последнем случае – к сходному по звучанию «блядь»).

Ни одна из этих попыток не кажется убедительной ни с лингвистической, ни с психологической точек зрения, так как здесь не предлагается никакого объяснения невероятной шокирующей силе инвективы.

Более достоверной кажется связь «bloody» с существительным «blood», однако рядом исследователей предполагается, что и здесь связь не прямая. Например, «bloody» возводится к «bloods» – «золотая молодежь аристократического происхождения». Предполагается связь между распущенным поведением этой молодежи и негативным значением прилагательного. Это объяснение всё же не позволяет понять, почему сейчас, когда «bloods» в прежнем значении больше не употребляется, прилагательное «bloody» сохраняет шокирующее впечатление, притом несоизмеримое с впечатлением от «bloods» в XVII в.

Для лучшего понимания проблемы полезно подробнее проследить историю «ухудшения» значения прилагательного «bloody». По-видимому, в XVIII–XIX вв. оно вовсе не имело резко отрицательных, тем более инвективных созначений, но могло употребляться в качестве несильного эмоционального усилителя. Во второй половине XVIII в. оно имело широкое хождение в кругах буржуазии и вообще в образованной английской среде. Д. Свифт пишет своей знакомой: «It was bloody hot walking today» (Что-то вроде «Гулять сегодня было чертовски жарко»).

Но постепенно «bloody» меняет «социальную ориентацию» и приобретает огромную популярность в малообразованных слоях, что, по всей вероятности, и явилось одной из главных причин падения его статуса. Слóва «bloody» стали избегать средние и высшие классы, на него накладывалось одно из самых жёстких табу.

Особенно прочным это табу было в викторианскую эпоху, известную своим пуританским отношением к вопросам буржуазной морали.

В первой половине нашего столетия положение начинает меняться в сторону смягчения шокирующей силы этого слова. Однако до наступления этого периода сравнительной реабилитации «bloody» оно в резко непристойном значении успело распространиться по территории всей Британской империи, особенно в Австралии и Новой Зеландии.

В США же оно никогда не приобретало чрезмерно сниженного значения. Можно считать, что в настоящее время bloody переживает в США процесс междометизации, хотя табу-сема там, безусловно, сохраняется.

Сравним в этой связи приводимый автором нашумевшей книги “The American Language” Х. А. Менкеном разговор двух американских рабочих у избирательного плаката. На вопрос одного из них, что означает лозунг «One man, one vote», другой «разъясняет»: «Это означает “One bloody man, one bloody vote”». (В русском варианте эти два лозунга могли бы выглядеть как «Один человек – один голос» и «Один ёбаный человек – один ёбаный голос».) Как указывает X. А. Менкен, два бессмысленных слова, добавленных к лозунгу, помогли понять сказанное.

Впрочем, несмотря на то, что в британских справочниках неоднократно отмечается бóльшая грубость «bloody» в Англии, нежели в США, не подлежит сомнению, что и в Англии это слово посегодня пользуется успехом во всех слоях общества. По мнению председателя Британского совета по телевидению лорда Р. Могга, «bloody» сильно ослабело после Первой мировой войны и теперь вызывает протесты лишь небольшого числа телезрителей: из 56 опрошенных в процессе исследования этого вопроса в 1991 году 47 сочли это слово приемлемым в телепередачах.

Итак, можно констатировать, что названные выше объяснения исследуемой инвективы мало помогают понять суть дела. Во-первых, они, эти объяснения, не обладают силой обобщения: то, что еще как-то объясняет происхождение «bloody», не может объяснить происхождения подобного же бранного слова во французском или немецком языке в том же значении. Возникновение же аналогичных инвектив в разных национальных культурах по совершенно разным причинам чрезвычайно маловероятно. Во-вторых, ни одно из предложенных выше объяснений не проливает свет на резкое «ухудшение» значения, на возникновение табу на эти слова.

Поэтому более целесообразно присмотреться к буквальному значению соответствующих слов, то есть попытаться понять смысл инвективы, исходя из значения «кровь». Стоит вспомнить, что понятие крови всегда было и остается одним из самых священных понятий всех народов мира (сравним красный цвет на знамени многих стран, выражения типа «проливать кровь», «платить кровью», «кровь за кровь» и так далее).

В свое время понятие крови подвергалось жёсткому табу, ибо местонахождение души полагалось в крови, с истечением крови «душа отлетала от тела» и тому подобное Сравним прямые свидетельства Библии:

Таким образом, вполне основательно предположить, что первоначально bloody могло означать просто «покрытый кровью», «окровавленный», откуда пошло значение «насильственный», а уже от него – общее отрицательное переносное значение. Так, уже в XVII в. английский драматург Шадвелл упоминал «The bloody hands of critics», где «bloody» могло означать сразу «обагрённые кровью [писателей] руки критиков» и «эти чёртовы руки критиков». Значение «обагрённые кровью» время от времени оживлялось в силу национальной специфики исторического развития; в США перед Войной за независимость колонисты считали, что английские солдаты получили своё прозвище «bloody backs» (буквально «окровавленные спины») из-за постоянных порок, которым подвергались. Хотя, конечно, ничто не мешает считать, что в данном случае «bloody» вполне могло восприниматься колонистами и как презрительное наименование своих врагов, т. е. как, в лучшем случае, «чёртовы спины».

Таким образом, вряд ли следует искать происхождение такого сильного инвективного средства в каких-то конкретных, типично английских исторических и языковых фактах. Наиболее естественно объяснить его историю на фоне общечеловеческих изменений, характерных для истории абсолютного большинства инвектив.

Несмотря на то что во всех культурах присутствуют ксенофобские клички и обзывания типа «Жид!», в данной книге им отведено всего несколько нижеследующих абзацев. Анализ показывает, что в психологическом отношении многочисленные ксенофобские обзывания достаточно однообразны: в основе каждого из них лежит нерассуждающая ненависть ко всему культурно-чуждому.

Нет смысла игнорировать и естественное отвращение, испытываемое к любому материалу, сеющему вражду между народами и культурами; любая, самая грязная ругань типа мата может, в принципе, изучаться сравнительно спокойно, так как она всё же не покушается на само существование цивилизации, чего нельзя сказать о расистских или националистических оскорблениях, обостряющих и без того накалённую атмосферу межнациональных отношений.

Однако сказать несколько слов на эту тему представляется в настоящем исследовании все же необходимым.

В английском языке существует специальное выражение «ethnic/racial slur», обычно имеющее в виду унизительную кличку этнической группы, в которую не входит говорящий. В русском языке это прежде всего «жид», но также «чурка», «армяшка», «япошка», «китаёза», «чёрные», «черножопые» и многое другое Отсутствие соответствующего английскому «ethnic slur» русского термина говорит о малом внимании, уделяемом этому далеко не безобидному явлению.

Не так легко объяснить, почему такие слова, как «жид», воспринимаются как сильнейшие оскорбления. По мнению Т. Джея, расистские этнические названия ассоциируются в памяти народа с пережитыми погромами, унижениями, нарушением гражданских прав – одним словом, с проявлениями расизма. Таким образом, резкая реакция опирается не на собственно слово, а на ассоциируемые с ним действия.

В этой связи полезно вспомнить, что в Советской России абсолютно нейтральные дореволюционные наименования многих национальных меньшинств стали восприниматься как оскорбительные, так как в сознании соответствующей народности они связывались с неравноправным положением и ощущением себя гражданами второго сорта. В результате в большинстве случаев прежние названия стали заменяться самоназваниями народностей. Так вотяки стали удмуртами, а так называемые «самоеды» переименовались в их исконные имена ненцев, нганасан и некоторых других. А их общее название стало более научным – «самодийцы», тем более что «самоеды» вызывало неприятные ассоциации.

Во многих странах за употребление расистской терминологии законами предусматривается очень серьёзное наказание. В Соединенных Штатах одно за другим табуируются названия темнокожего населения: в настоящее время уже полностью запрещено «Negro» и даже понемногу начинает осуждаться заменившее «Negro» слово «Black» («чёрный»); вместо него чаще употребляется «Afro-American»; впрочем, и это слово американцы стараются избегать и в разговоре просто игнорируют цвет кожи. Например, в школах и других общественных учреждениях запрещается упоминать цвет кожи ученика или работника.

Несколько полезных слов о правовом статусе инвективы. Принято считать, что в намерения человека, пользующегося инвективой в её прямом «инвективном» значении, входит унизить, оскорбить, обесчестить, опозорить адресата. Сделать всё это, разумеется, можно и без обращения к инвективе, по крайней мере, к инвективе в узком смысле слова. В последнем случае человек может обидеться, оскорбиться, почувствовать себя униженным и обесчещенным, но в суд на обидчика он подать не сможет.

Но вот если против него направлена инвектива в узком смысле слова, то есть агрессор употребил в его адрес ненормативную лексику (необязательно именно мат), его право обратиться в судебные органы. Однако и тут суд потребует от вас доказательств, что: 1) инвектива была произнесена публично, при свидетелях и 2) это не был просто безадресный возглас возмущения «в воздух», но был направлен непосредственно на вас с целью вас унизить.

Чтобы всё стало понятнее, обратимся к юридической стороне значения таких важных понятий, как обида и оскорбление. Вот как их трактует памятка для судебных органов под редакцией проф. М. В. Горбаневского:

Оскорбление — правовая квалификация деяния, которая выражается в отрицательной оценке личности, унижающей честь и достоинство этой личности, высказанная в неприличной, циничной форме.

Преступление и наказание

Статья 20, ч. 1 «Кодекса об административных правонарушениях» РФ предусматривает следующее наказание за нецензурную брань в общественных местах: штраф в размере от пяти до пятнадцати минимальных размеров оплаты труда (штраф от 500 до 1,5 тыс. руб.) или административный арест на срок до пятнадцати суток.

В этом разделе будет сделана попытка обратиться к одной из самых спорных и пока не признанных широкой общественностью теорий, связанных с темой сквернословия. Попробуем познакомиться с ней, памятуя, что история науки знает многочисленные случаи, которые укладываются в известную триаду: 1) в начале о какой-то «безумной» теории категорически заявляют: «Этого не может быть!» и, бывает, преследуют смельчака, эту теорию предлагающего; 2) по прошествии времени появляется робкое предположение, которое можно выразить словами «А ведь в этом что-то есть!»; 3) и, наконец, наступает период, когда все дружно восклицают: «Но это же всем давно известно!..»

В нашем случае речь идёт о научном направлении «Лингвистическая и волновая генетика», выдвинутом группой московских учёных Г. Г. Тертышным, П. П. Гаряевым и несколькими их коллегами из Института проблем управления РАН. Они разработали устройство, переводящее человеческую речь в электромагнитные колебания, которыми воздействовали на молекулы ДНК. Оказалось, что в результате такого воздействия в организме возникают определённые мутации. И если человеческая речь состоит из брани, хромосомы корёжатся, гены меняются местами, ДНК начинают вырабатывать противоестественные программы. Например, при таком воздействии на растения последние могут погибнуть или получить наследственные повреждения, а через несколько поколений и вовсе выродиться. Бранные слова, говорят нам учёные, создают мутации, подобные радиоактивному облучению в тысячи рентген. И что особенно поразительно: растения можно «крыть матом» во весь голос, можно шёпотом, а можно даже только мысленно, эффект будет тот же. Не имеет значения и язык, на котором растения проклинают.

Иначе говоря, словом можно воздействовать на генетическом уровне. В самом деле получает свежую подпитку древнее изречение «Слово лечит, слово и калечит».

Если теория волновой генетики верна, получают новое подтверждение мифы вроде феномена сглаза, наложения порчи и тому подобное, которые наукой сейчас отвергаются напрочь. Для нашей же темы это означает разрушительную силу брани, в первую очередь мата. Сквернословие, утверждают учёные, повреждает волновые программы, которые отвечают за нормальную работу организма. Причём вред здесь наносится в первую очередь не тому, кто подвергается поношению, а самому ругателю. Достаточно данных для утверждения, что инвективный способ выражения агрессивных намерений одновременно является деструктивным, опасным для личности и общества в целом. Давая врéменное сиюминутное освобождение от стресса, инвектива одновременно создает нигилистическую разрушительную модель дальнейшего поведения, что не может не сказаться на психическом здоровье как отдельного сквернослова, так и нации в целом.

Такая внутренняя диалектичность инвективы является одним из наиболее характерных ее признаков. Помимо прочих факторов, именно инвектива содействует смене духовно-нравственных ориентиров нашего общества не в лучшую сторону. По крайней мере частично, инвективизация речи безусловно ответственна за катастрофическое состояние психического и даже физического здоровья населения современной России.

Известный волгоградский учёный В. И. Шаховский в одной из своих недавних работ подтверждает мнение о связи физического здоровья человека с матерными идиомами, включающими названия детородных органов. Эти идиомы, говорят нам, оказывают прямое влияние на способности человека к деторождению. Демографические «ямы», считает профессор Шаховский, могут быть обусловлены в том числе и обилием мата во всех видах коммуникации.

Учёные производили любопытные опыты: по их сообщениям, растения, которые выращивались в абсолютно одинаковых условиях, при одном и том же уходе, развивались хорошо, если над ними регулярно произносились «благословения», добрые и ласковые слова; и наоборот, проклинаемые растения обнаруживали признаки вырождения и в конце концов погибали.

Напротив, если над семенами, облучёнными радиацией в десять тысяч рентген и считающимися погибшими, произносили «добрые» слова, во многих случаях их ДНК восстанавливалась. Напрашивается предположение об исцеляющей роли молитвы и других религиозных ритуалов.

Верить этим смелым заявлениям или не верить – дело читателей, у этой теории множество противников и опровергателей, но и отбрасывать эту теорию с порога было бы неразумно.

Не противоречит сказанному позиция Русской Православной Церкви. Несколькими изданиями вышла брошюрка «Правда о русском мате», автор которой бывший капитан второго ранга потомственный моряк епископ Митрофан (Баданин). Он рассматривает мат как «антимолитву», то есть творение «сил зла». Отец Митрофан пишет:

Епископ отмечает справедливость тезиса «Выругался – и полегчало», но добавляет, что «полегчало» от прибавления «чёрной» возбуждающей энергии, притягивания сил зла и доверия им. Эта разрушительная энергия вызывает в человеке привыкание наподобие наркотического. Иными словами, просящий помощи от тёмных сил может эту помощь получить, ему и в самом деле полегчает. Но цена такой помощи непомерно велика.

Кое в чём мнение отца Митрофана смыкается с выводами учёных из Института проблем управления РАН. В частности, он отмечает поразительную разницу освящённой воды и воды обыкновенной, без сомнения, многажды слышавшей матерную речь. Он пересказывает опыт, проделанный в Центре экологического выживания и безопасности (Екатеринбург), где водой, освящённой в церкви на водосвятном молебне, и водой, повреждённой матом, были политы подготовленные для прорастания семена пшеницы. В результате якобы из тех зёрен, которые были политы «матерной водой», взошли 48 %, а семена, политые святой водой, проросли на 93 %. Этот последний результат был даже лучше, чем когда над растениями и не ругались, и не молились. Священник комментирует:

Если эти эксперименты воспроизводимы, то независимо от отношения читателей к церковному учению над этими цифрами стоит задуматься.

И в то же время в печати, прежде всего, западной, встречаются наблюдения прямо противоположного свойства. Например, говорится, что бранное восклицание в момент крайнего напряжения помогает спортсмену выжать их себя дополнительное усилие. Велосипедист легче преодолевает трудный подъём, теннисист сильнее бьёт по мячу. И всё это многократно проверено опытным путём.

Утверждается также, что брань помогает выдержать боль. Участникам опыта предлагалось погрузить руки в ледяную воду, причём одной группе велели одновременно браниться, а другой произносить какое-нибудь нейтральное, малоэмоциональное слово, вроде названия предметов домашнего обихода. Выяснилось, что первая группа смогла выдержать боль заметно дольше, чем вторая. Правда, делается важная оговорка: нельзя переусердствовать. Обильная брань снижает её эффективность, потому что она уменьшает эмоциональную нагруженность соответствующих слов.

Этому обстоятельству есть вполне материалистическое объяснение. Произносимая брань отправляется в участок мозга под мудрёным названием «амигдала», отвечающий, в частности, за нашу память и наши эмоции. Получив новую слишком обильную информацию, мозг её прочно усваивает и на этом, так сказать, успокаивается, эмоционально она его больше не возбуждает. Агрессия, содержащаяся в инвективе, таким образом, утихает. Инвектива теряет свою соль и становится бесполезной.

Как выразился один англоязычный новелист, «Вульгарность – это как хорошее вино: пробку следует вынимать только по очень важному поводу».

Так что же нам тогда делать? Вокруг нас столько бед и несправедливости, что «зла нехватает». Как выразился прекрасный поэт Борис Чичибабин:

Выше многократно повторялось: брань неизбежна и даже временами необходима, и пытаться её победить – это борьба с ветряными мельницами. Но из этого вовсе не следует, что это должен быть чуть ли не единственный способ общения людей. Даже если у вас на душе скребут кошки.

У многих народов западной культуры – прежде всего у американцев – существует обычай, который изрядно смущает и раздражает нас: они стремятся улыбаться друг другу без особого к тому повода. Если у мистера Джоунза сегодня утром ушла жена, сгорел дом, лопнул банк и умерла любимая собачка, на вопрос, как он поживает, он обязательно ответит «Fine!» – Прекрасно! И это вовсе не потому, что он такой лжец, он просто не хочет впутывать вас в свои дела. Его беды – это его проблемы, и ничьи больше. Он улыбнётся, хотя ему так же тяжело, как было бы вам в его ситуации.

Великий российский учёный Лев Ландау сказал: «Лучше притворяться счастливым, чем чувствовать себя несчастным». С этим можно спорить, но одно неоспоримо: даже если у брани есть какие-то достоинства, по возможности обходиться без неё полезнее, здоровее для индивида и всего человечества. Помните, что завещает барон Мюнхаунзен в известной пьесе Г. Горина: «Улыбайтесь, господа, улыбайтесь!»