Valerie Hansen

THE YEAR 1000: WHEN GLOBALIZATION BEGAN

Печатается с разрешения издательства Scribner, a division of Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg.

© Valerie Hansen, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Улица полным-полна покупателей, приобретающих жемчужные ожерелья со Шри-Ланки, африканские резные украшения из слоновой кости, духи с консервантами из Тибета и Сомали, поделки из балтийского янтаря и мебель, изготовленную из всех мыслимых пород ароматических деревьев. Воздух густо пропитан чужеродными благовониями. В магазине за углом торгуют дорогими высокотехнологичными товарами наряду с их же версиями, модифицированными для местных потребителей, – и куда дешевле. В зависимости от того, на какой день недели выпадает очередной праздник, в толпу покупателей вливаются также индуисты, мусульмане или буддисты. Позже, когда вы заглядываете на огонек к подруге, вас угощают прохладительным напитком с необычным ароматом и привкусом. А еще хозяева демонстрируют свои последние покупки: великолепный столик сандалового дерева с Явы и рог носорога с затейливой резьбой. Вообще многое в доме выглядит по-заграничному, что свидетельствует о космополитических вкусах вашей подруги.

Этот город, обладающий многочисленными связями с отдаленными местами, похож на великое множество современных мегаполисов, а между тем речь идет о китайском городе Цюаньчжоу в 1000 году. Расположенный на полпути от Шанхая к Гонконгу, на побережье прямо напротив Тайваня, Цюаньчжоу был тогда одним из крупнейших и самых богатых портов мира.

Все товары для продажи были в те дни вполне ходовыми. На протяжении многих столетий китайцы импортировали ароматную древесину вроде сандалового дерева из современной Индии и с Явы и ароматические древесные смолы, в том числе мирру и ладан, с Аравийского полуострова. Привозные благовония воскуряли для того, чтобы ароматизировать воздух, одежду пропаривали чужеземными ароматическими веществами, придавая ей приятный запах, а заморскими специями обильно сдабривали лекарства, напитки, супы и пироги.

Залогом импорта служила активная экспортная торговля, причем наиболее технологичным и востребованным китайским товаром была керамическая посуда высокотемпературного обжига. Конкуренцию здесь составляли дешевые гончарные изделия с Ближнего Востока, где научились имитировать глазурь, которая издалека напоминала яркую китайскую, но такую посуду не подвергали обжигу при столь же высокой температуре. С открытием новых маршрутов ремесленники, прежде поставлявшие свои товары исключительно соотечественникам, внезапно и неожиданно обнаружили, что им приходится конкурировать за долю рынка с производителями с другой стороны земного шара.

Год 1000-й ознаменовал собой начало глобализации. Именно тогда торговые пути охватили весь мир и позволили товарам, технологиям, религиям и людям перемещаться по свету, покидать насиженные места и отправляться в неизведанное. А последующие перемены оказались настолько значительными, что затронули и повседневную жизнь обычных людей.

В этом году – или настолько близко к этой дате, насколько можно судить по данным археологии, – викинги покинули свои дома в Скандинавии, пересекли Северную Атлантику и добрались до острова Ньюфаундленд у северо-восточного побережья Канады, то есть туда, куда прежде не добирался никто из европейцев. (Вообще никто не переселялся в Америку, Северную и Южную, после волны миграции из Сибири на западное побережье Америки более 10 000 лет назад.) Викинги сумели объединить существовавшие в Америке торговые пути с европейскими, азиатскими и африканскими, тем самым как бы присвоив себе ту огромную часть суши, которую принято называть Афро-Евразией[1]. Впервые в мировой истории какой-либо предмет или послание теперь могли путешествовать по всему освоенному миру.

В отличие от северян, другие ключевые игроки 1000 года – китайцы, индийцы и арабы – не были европейцами. Самый длинный регулярный морской маршрут связывал Китай с городами на побережьях Персидского залива – Оманом и Басрой, причем последняя была портом, ближайшим к Багдаду. Таким образом, маршрут из Персидского залива в Китай охватывал два пути паломничества: путь мусульман, направлявшихся из Китая в Мекку, и путь восточноафриканцев, тоже совершавших хадж. Как правило, торговые потоки шли с Аравийского полуострова в порты на юго-восточном побережье Китая, но некоторые товары продолжали движение к портам вдоль побережья Восточной Африки.

К агентам глобализации 1000 года можно причислить викингов Северной Европы, а также обитателей Северной и Южной Америки, Африки, Китая и Ближнего Востока. Обменивая свои изделия на товары, прежде никогда не виданные, все эти путешественники открывали новые сухопутные и морские маршруты, которые и положили начало подлинной глобализации. Новые пути, которыми шли торговцы и исследователи, обеспечили множественные контакты между различными царствами, королевствами и империями, а в результате товары, люди, идеи (и микробы) начали проникать в новые регионы. Так отдаленные части света впервые соприкоснулись друг с другом, следствием чего и является нынешний глобализированный мир.

Разумеется, население ряда древних государств – Рима, Индии и Китая – еще задолго до 1000 года было осведомлено о существовании других обществ. Хорошо документированный морской маршрут связывал Римскую империю с западным побережьем Южной Индии в первые столетия нашей эры, но постепенно эта торговля прекратилась. Зато сухопутный и морской Шелковый путь (точнее, сразу несколько путей), который сложился около 500 года нашей эры и заложил основу для прочных культурных и торговых связей между Индией, Китаем и странами Юго-Восточной Азии, по-прежнему использовался в 1000 году. Впрочем, эти две торговые сети, сколь угодно широкие и сложные, распространяли свою деятельность лишь на один регион планеты. А вот региональное расширение 1000 года затронуло уже весь земной шар.

Конечно, о глобализации в конкретном современном значении этого слова тогда говорить не приходилось. Обычные люди не имели возможности путешествовать практически куда угодно или приобретать в соседней с домом лавке товары едва ли не из любой страны мира.

Тем не менее перемены на рубеже 1000 года олицетворяли собой глобализацию в фундаментальнейшем смысле этого термина. То, что происходило где-то, непосредственно сказывалось на жителях других, сколь угодно отдаленных областей. Новые торговые пути, соединившие разные уголки земного шара, обеспечили постоянный переток товаров, людей и религий по планете. Насущный спрос на рабов в Константинополе (современный Стамбул), Багдаде, Каире и других городах привел к вынужденному перемещению миллионов людей из Африки, Восточной Европы и Центральной Азии – за сотни лет до начала трансатлантической работорговли.

Глобализация оказывала воздействие и на тех, кто никогда не покидал родного дома. Сразу после обращения правителя в новую веру – а так поступали многие государи на рубеже 1000 года – большинство его подданных тоже принимали эту религию. Обитатели материковой части Юго-Восточной Азии и близлежащих островов забрасывали свои традиционные занятия и трудились сутки напролет, удовлетворяя спрос китайских потребителей, равно богатых и бедных, на специи и ароматическую древесину. Чужеземные купцы уверенно и стремительно богатели за счет местных производителей, и неудивительно поэтому, что первые в мире антиглобалистские выступления и мятежи против нуворишей случались в таких городах, как Каир, Константинополь и Гуанчжоу.

Археологические находки и записи периода около 1000 года не позволяют точно установить количество людей и объем товаров, перемещавшихся по всему миру в то время. Поэтому мы вынуждены уделять самое пристальное внимание прочим свидетельствам. Нам предстоит отслеживать путешествия товаров по различным торговым путям, предстоит оценить, какие люди и какая информация следовали за ними. Нас будут интересовать те, кто вел путевые дневники, а также те, кто записывал сведения, полученные от других, ведь эти записи – главнейший источник представлений о масштабной трансформации, произошедшей в мире после 1000 года.

Эти товарообмены 1000 года открыли ряд маршрутов, по которым товары и люди все еще путешествовали даже после того, как Колумб пересек Атлантику. Но мир 1000 года существенно отличался от мира 1492 года. Во-первых, путешественники, которые сталкивались друг с другом в 1000 году, технологически были намного ближе один к другому – в отличие от ситуации 1492 года, когда огнестрельное оружие и пушки фактически гарантировали европейцам триумф почти над всеми иными народами.

Кроме того, основные игроки рубежа 1000 года чувствовали себя по-разному. Некоторые регионы мира, например, Китай и Ближний Восток, процветали, тогда как прочие, в особенности Европа, значительно отставали в развитии. Как ни парадоксально, мир 1000 года больше походил на наш современный мир, в котором китайцы, арабы и американцы выступают непримиримыми соперниками европейцев.

События, приведенные в движение 1000 годом, явились важной вехой эволюции человечества, но их последствия разнообразны – имеются как благие, так и скверные. Распространение торговых путей обернулось одновременно, выражаясь образно, оплодотворением и заражением, интеллектуальным обогащением и культурной раздробленностью, внедрением новых технологий и исчезновением традиционных занятий. Новые торговые пути способствовали объединению народов – и провоцировали конфликты. Они открывали перед людьми возможности, о которых прежде никто не задумывался, и обрекали на подчинение тех, кто не обладал должной силой, чтобы противостоять навязанному господству.

До сих пор перечисленные события не считались «глобализацией», и данная книга – первая ласточка в этом отношении. Глобализация всегда порождает победителей и побежденных, и нечто похожее мы наблюдаем и в 1000 году, когда мир кардинально изменился. Последствия тех событий ощущаются по сей день, и необходимо попытаться понять долгосрочные перспективы сложившегося мироустройства.

На первый взгляд история кажется ужасно знакомой, но, стоит нам вернуться в 1000 год, сразу становится ясно, сколь решительно отличалась обстановка тех лет от нынешней. Прежде всего индустриализация еще не произошла. Не было ни энергии пара, ни электричества. Источниками энергии служили люди, животные, вода и ветер.

Политические единицы тоже отличались: военные отряды, племена, царства и королевства, империи… Никакое национальное государство не могло заставить всех без исключения граждан служить в армии и платить налоги (эти практики сформировались лишь в девятнадцатом столетии[2]).

В этой книге объясняется, кто создавал торговые сети в ведущих регионах мира и как эти сети сделались взаимосвязанными. Народы, проживавшие в разных уголках мира, налаживали контакты друг с другом на рубеже 1000 года и закладывали тем самым основу для следующего этапа глобализации – в 1500-х годах, когда европейцы перекроили существующие торговые сети во имя удовлетворения собственных интересов. Но европейцы отнюдь не изобрели глобализацию. Они изменили и дополнили то, что уже присутствовало. Не начнись глобализация ранее, европейцы попросту не сумели бы так быстро проникнуть во многие регионы земного шара.

Глобализация всегда была чревата опасностями: едва осознав, что они не одиноки на этой планете, люди столкнулись с новыми угрозами своему существованию. Народы, первыми подвергшиеся глобализации, должны были выработать некую стратегию – и разрабатывали ее с разных точек зрения.

При встрече с незнакомыми народами, как это случалось по всему миру около 1000 года, индивиды (торговцы и исследователи) непременно оценивали риски: как отреагируют чужаки? Убьют ли незваных гостей? Или всего лишь пленят? Еще приходилось оценивать собственное положение: если начнется драка, кто победит? У кого лучше технологии? А если неведомый народ умеет читать и писать? В итоге упомянутым индивидам выпадало принимать обоснованные решения о дальнейших действиях. Эти решения многому могут научить нас.

Разумеется, отдельные реакции были поспешными и плохо продуманными: например, викинги вырезали аборигенов во сне, не желая обмениваться с ними ни единым словом.

В иных случаях столкновения происходили спонтанно, а поведение сторон выглядело, честно сказать, странноватым. Когда американские индейцы напали на поселение викингов и вожди северян приказали отступать, одна беременная северянка сурового нрава по имени Фрейдис не смогла догнать своих товарищей-мужчин. Оставшись в одиночестве, она поняла, что напротив нее стоит группа местных воинов. Тогда она обнажила грудь из-под рубахи и «шлепнула» по груди мечом. Пораженные индейцы (скрелинги) немедленно разбежались, если верить тому, что говорится в саге[3].

Лишь немногие встречи на рубеже 1000 года оказывались позитивными: редкие смельчаки дерзали подавить собственные страхи и вступить в контакт с народами, которых никогда раньше не встречали. Так устанавливались торговые отношения.

Часто в местностях со скудными природными ресурсами все сводилось к тому, что тамошнее население начинали вывозить в рабство. При этом на карте не найти какого-то одного места, которое служило бы основным поставщиком даровой рабочей силы. Богатейшие городские центры импортировали рабов из более бедных регионов, где практически не имелось товаров на экспорт, не считая человеческого труда: речь о Западной и Восточной Африке, Центральной Азии, Северной и Восточной Европе. (Кстати, из Восточной Европы вывезли столько рабов, что само слово «раб» в английском языке происходит от слова «славянин»[4].)

Люди, которым нечем было торговать, порой становились успешными посредниками. Они сыграли решающую роль в прокладывании новых торговых путей. Как ни странно, представители слаборазвитых в технологическом отношении социумов иногда превосходили тех, кто принадлежал к более совершенным обществам, – потому что легче и быстрее усваивали новые способы производства и торговли.

Одним из скорейших способов развития собственного окружения было обращение в религию, которую исповедовали более развитые общества, причем подобное решение далеко не всегда опиралось на сугубо религиозные убеждения. Один правитель на территории современной Украины (киевский великий князь Владимир) пожелал укрепить свою власть и стал изучать религиозные образцы ближайших соседей. Как и многие прочие монархи, он в конце концов выбрал одну религию – восточное православие, что подарило ему отличный шанс на консолидацию власти и заключение союзов с могущественными единоверцами. Основным источником информации для князя Владимира выступали донесения доверенных лиц, отправленных посланниками к чужеземным правителям. По сути, это были шпионы, и они возвращались домой с подробными рассказами о жизни соседей.

Владимир выбрал христианство из очень короткого списка. Он взвесил все «за» и «против» иудаизма, ислама, римского христианства и восточного православия. Он отверг иудаизм, поскольку евреи лишились Иерусалима. Он вычеркнул ислам, поскольку эта вера запрещала употреблять спиртное. Римское христианство он отверг без объяснения причин. Зато выбрал восточное православие, ибо великолепный собор Святой Софии в Константинополе представлял собой технологическое чудо, столь же поразительное для тех дней, как современные небоскребы сегодня[5].

Пока прочие лидеры тоже подбирали веру для своих владений непосредственно накануне 1000 года и сразу после этой даты, число мировых религий сокращалось. Одна такая религия, манихейство, популярная в регионе, ныне известном как Иран, и утверждавшая непрекращающуюся борьбу добра и зла, сгинула полностью, потому что не могла конкурировать с другими, более распространенными, религиями и добиться аналогичного покровительства[6].

После 1000 года не возникло ни одной новой крупной религии, не считая сикхизма, бахаизма и мормонства, а также нескольких других. Практически все «новые» вероисповедания представляли собой «ремиксы», комбинации различных элементов религий, уже прочно утвердившихся в мире к 1000 году.

Другие правители тоже принимали решения, подобные выбору князя Владимира, который предпочел православие. В результате примерно в 1000 году в мире резко выросло число верующих, которые выражали верность крупнейшим религиям. Северная и Восточная Европа сделались христианскими, сфера влияния ислама распространилась на восток, в Центральную Азию, и на юг, в северную Индию, а буддизм и индуизм покорили Юго-Восточную Азию. Мы живем в мире, сформированном взаимодействиями рубежа 1000 года: сегодня девяносто два процента верующих придерживаются какой-либо из четырех религий, подчинивших себе мир к 1000 году.

Действительно, в мире, сформированном событиями 1000 года, мы сталкиваемся с теми же самыми вызовами, которые тогда встали перед народами планеты впервые: должны ли мы сотрудничать с нашими соседями, торговать с ними, позволить им селиться в наших границах и предоставить свободу вероисповедания внутри нашего общества? Или нужно всемерно их отчуждать? Должны ли мы возмущаться теми, кто богатеет на торговле? Следует ли производить новые товары, которые копируют технологии, нами пока не освоенные? Наконец, что такое глобализация? Она позволит нам лучше узнать самих себя или разрушит нашу идентичность?

Цель данной книги состоит в том, чтобы ответить на эти вопросы.

Как ни странно, ни одна новая технология не привела к взрыву межрегиональных путешествий на рубеже 1000 года. Как и в прежние времена, люди передвигались в основном по суше, пешком или верхом на животных, а также в повозках, или перемещались по воде в каноэ, парусных лодках и деревянных кораблях. Торговля между различными регионами к 1000 году выросла потому, что избыток сельскохозяйственной продукции привел к росту населения и позволил части крестьян полностью отказаться от труда на земле, заняться производством товаров на продажу и сделаться торговцами.

Самым многочисленным в мире населением в 1000 году, как и сейчас, мог похвастаться Китай, численность населения которого достигала почти 100 миллионов человек. На протяжении всей истории человечества китайцы составляли от четверти до трети людей, обитающих на планете. Китайская экономика расцвела в правление династии Сун (960–1276[7]), а купцы и корабли Поднебесной отправлялись в Юго-Восточную Азию и Южную Индию, где обильно выращивали рис, что тоже способствовало росту населения.

В зерновых районах Ближнего Востока и Европы население было не столь многочисленным, как в Азии, но все равно его численность была довольно высокой. А империя Аббасидов с 751-го по приблизительно 900 год контролировала обширную территорию – от Северной Африки на западе до Центральной Азии на востоке.

Объединение под властью Аббасидов оказалось полезным для распространения многих зерновых культур по всей империи. Некоторые сорта, такие как сорго, были родом из Западной Африки; другие – как рис, пришли из Индии. Выращивание тропических растений из Ирана и Индии трансформировало образ жизни всей империи: крестьяне теперь трудились все лето напролет, а не только ограниченное число дней, как раньше. Это изменение обеспечило устойчивое процветание исламского хартленда[8] в первые годы существования Аббасидского халифата.

Однако после 900 года империя раскололась на региональные владения, во главе каждого из которых встал свой военный лидер. Халиф в Багдаде оставался номинальным владыкой исламской общины (мусульмане продолжали упоминать его в пятничных молитвах по всей территории бывшего государства Аббасидов), но империя больше не была единой. Тем не менее население бывших земель Аббасидов продолжало увеличиваться и достигло примерно 35–40 миллионов человек в 1000 году.

Численность населения Западной Европы также прирастала по мере того, как обитатели континента перенимали важнейшие новшества в сельском хозяйстве – по выражению британского историка Р А. Мура, происходила «зерновизация». Все больше и больше земель отводилось под посадки пшеницы и ячменя. В Северной Франции и Англии крестьяне осознали (впервые), что посев одной и той же культуры год за годом снижает плодородие конкретного поля, а потому от трети до половины пахотных земель теперь давали отдых.

Вдобавок после 1000 года крестьяне принялись чередовать посевы. Чаще всего высаживали последовательно репу, клевер и зерно, что помогало сохранить питательные вещества в почве и ее качество. Эта практика, столь важная для повышения урожайности в сельском хозяйстве, распространялась очень медленно (а вот в Китае к тому времени она была очень хорошо известна). При этом применялись и иные новшества для повышения производительности труда – конные плуги, водяные мельницы, ветряные мельницы и железные инструменты, которые взрезали почву глубже, нежели деревянные. До «зерновизации» большая часть территорий Западной Европы не возделывалась на регулярной основе, а после этой революции многое изменилось.

Помимо увеличения численности населения, эти изменения способствовали увеличению числа оседлых общин в Европе. До широкого распространения зерновых многие крестьяне Западной Европы вели кочевой образ жизни, перемещались с места на место, обрабатывая землю и разводя скот. Так продолжали поступать крестьяне Скандинавии и Восточной Европы, которые следовали за стадами свиней, коз, овец, крупного рогатого скота и лошадей. Но во Франции, Англии и Германии, а затем и в Восточной и Северной Европе местные жители начали возводить дома и создавать деревни – благодаря севообороту и другим сельскохозяйственным достижениям.

Население Европы увеличилось почти вдвое: в 1000 году оно насчитывало менее 40 миллионов человек, а к 1340 году выросло до 75 миллионов человек (правда, в 1348 году пришла легендарная Черная смерть). Это увеличение численности населения совпало по времени с периодом так называемого средневекового потепления, который начался в 1000 году, достиг пика около 1100 года и закончился к 1400 году. Поскольку климатологи еще не определились с выводами относительно того, затронуло ли это потепление весь мир, сегодня принято говорить о средневековой климатической аномалии. Предварительные исследования показывают, что, как и сегодня, в Европе и Китае наблюдалось повышение температур, а в других областях планеты похолодало.

Распределение людей по Европе тоже изменилось. Население Южной и Восточной Европы – Италии, Испании и Балкан – увеличилось на 50 процентов. Но вследствие улучшения методов ведения сельского хозяйства рост населения в Западной и Северной Европе – современные Франция и Германия – был намного выше: там численность населения выросла втрое, то есть почти половина населения континента к 1340 году проживала в Северной и Западной Европе.

Китайская миграция населения напоминала европейскую, но шла в противоположном направлении: китайцы переселялись к югу от реки Янцзы, в районы произрастания риса, тогда как европейцы двигались на север, прочь от Средиземного моря, в сторону моря Северного. В 742 году 60 процентов 60-миллионного китайского населения проживало в Северном Китае, где выращивали пшеницу и просо; к 980 году 62 процента населения очутилось в Южном Китае, где выращивали рис, гораздо более плодовитую культуру, чем северные зерновые.

В отличие от китайского императора, в Европе не нашлось монарха, который правил бы континентом в 1000 году. В Восточной Европе наиболее могущественным государством была Византийская империя, но ее власть быстро ослабевала. Хотя войско хирело на глазах, из-за чего византийский император постепенно впадал в зависимость от наемников или чужеземных сил, Константинополь (современный Стамбул) считался передовым городом Европы. Когда сюда прибывали западные европейцы, они отказывались верить в подлинность набережных и великолепие архитектурных сооружений, прежде всего величественного собора Святой Софии.

В Западной Европе Карл Великий (742–804) объединил современные Францию и Германию, но после его смерти королевство распалось на три части. В 900-х годах король Германии Оттон I, его сын Оттон II и внук Оттон III – все вместе они известны как Оттониды – являлись самыми влиятельными правителями Западной Европы. Оттон контролировал территорию Германии и Рима, но отнюдь не весь Апеннинский полуостров, большая часть которого принадлежала Византийской империи. При этом могущество Оттона позволяло ему назначать пап. В свою очередь, в 962 году папа короновал Оттона в императоры Священной Римской империи, а сын и внук короля также удостоились этой чести.

Оттон III поставил во главе Римской католической церкви папу Сильвестра II (999–1003), одного из образованнейших людей своего времени. Папа даже умел выполнять несложные алгебраические вычисления – эту математическую технику европейцы позаимствовали у исламского мира (слово «алгебра» первоначально представляло собой арабское слово «аль-габр», означавшее операции с обеими частями уравнения, необходимыми для обеспечения их тождества).

Год 1000-й пришелся на время пребывания Сильвестра II у власти, но этот год мало что значил для европейцев, поскольку лишь немногие люди в ту пору пользовались календарем, где годы подсчитывались от Рождества Христова. Такие календари существовали с 500-х годов, но система датировки развивалась медленно и получила официальное признание церкви только в 1500 году. Большинство людей отсчитывало хронологию по правлению своего монарха или папы, а потому, например, год 1000-й мог именоваться вторым годом правления Сильвестра.

Немногие христиане верили, что второе пришествие Христа случится в 1000 году. Конечно, странствующие проповедники и церковные реформаторы именовали себя мессиями и предрекали скорый конец света, но эти народные восстания на религиозной почве происходили в другие столетия, ни одно из них не вспыхнуло около 1000 года.

Среди всех аграрных империй, существовавших на рубеже 1000 года, меньше всего ученым известно об империи майя в Мезоамерике. Считается, что уже до 600 года майя широко применяли ирригацию для выращивания зерна, причем располагали поля уступами на горных склонах в местах своего обитания – на территории современных Мексики, Белиза, Гватемалы, Сальвадора и Гондураса. Майя достигли пика развития приблизительно в 700 году, когда их общая численность выражалась миллионами человек. (По оценке, сделанной в 2018 году, – от 10 до 15 миллионов человек.) Город Майя Тикаль, в современной Гватемале, одно из крупнейших поселений в промежутке с 600 по 800 год, насчитывал до 60 000 жителей. В конце 700-х годов многочисленные города майя опустели и были заброшены – то ли, возможно, окрестные земли оскудели из-за чрезмерно активного земледелия, то ли как-то изменилась окружающая среда. После 830 года новое строительство почти не велось. Между 1000 и 1100 годами случилась продолжительная засуха, обернувшаяся резким сокращением населения и массовой миграцией на север полуострова Юкатан, где возник новый город Чичен-Ица.

Хотя письменные записи майя обрываются еще до 1000 года (последняя надпись на каменном монументе датируется 910 годом), в Чичен-Ице майя сумели возродить свою былую славу, расширили свои торговые контакты на север до долины Миссисипи и области Четырех углов (где сходятся границы американских штатов Колорадо, Нью-Мексико, Аризона и Юта) и на юг до Панамы и Колумбии. В мегаполисе Чичен-Ица обнаружена крупнейшая майянская площадка для игры в мяч, а также передовая для того времени астрономическая обсерватория. Город настолько поражал воображение в 1000 году, что многие соседние правители отправляли ко двору майя посланников с обилием даров.

Какова была общая численность мирового населения в 1000 году? По приблизительной оценке, она составляла около 250 миллионов человек. Мы знаем многое об обществах, где применяли переписи (например, о Китае), но мало что можем сказать об обществах, где учета не велось; но известно, что в обществах, которые практиковали сельское хозяйство, население было куда многочисленнее, чем в кочевых скотоводческих общинах. Азия, «родной дом» Китая, Японии, Индии и Индонезии, то есть основных производителей риса, обеспечивала львиную долю мирового населения (свыше 50 процентов, до 150 миллионов человек); второе место занимала Европа с ее почти 20 процентами. Быть может, еще 20 процентов давала Африка, и 10 процентов или меньше приходилось на долю Северной и Южной Америки (население Океании никогда не достигало и 1 процента от общей численности людей на планете).

По всему миру там, где сельскохозяйственное производство возрастало в объемах, а численность населения увеличивалась, люди все чаще бросали заниматься сельским хозяйством и поселялись в городах. Европейские города в промежутке с 1000 по 1348 год не могли считаться крупнейшими на планете: в Париже, одном из главных центров Европы, насчитывалось от 20 000 до 30 000 жителей – сущий пустяк в сравнении с 450 000 жителей мусульманской Кордовы, не говоря уже о сунских столицах Кайфэн (Кайфын) и Ханчжоу, где проживало как минимум по миллиону человек.

По мере роста городов прибывало число предприимчивых торговцев. Необычные предметы, которые они добывали в дальних странах, возбуждали желание отыскать еще что-то новенькое. Торговали обычно тем, что можно было унести в руках – перьями, мехами, красивыми яркими тканями и лекарствами. Драгоценные металлы, впрочем, были здесь важным исключением, и люди соглашались привозить их издалека.

В этих же обществах излишки сельскохозяйственного производства также позволяли содержать многочисленную грамотную бюрократию. В каждом обществе имелась своя письменность. Наибольшее количество сведений о мире на рубеже 1000 года получено из источников на латыни, древнеисландском, греческом, арабском, персидском, китайском языках и санскрите. Благодаря письменным свидетельствам мы знаем довольно много о людях из этих «центральных» обществ и об их ближайших соседях, но нам мало что известно о тех уголках, куда письменность не пробралась.

В данной книге обходятся вниманием изолированные общества, от которых не сохранилось письменных хроник или которые не вели торговли с соседними регионами. Это в первую очередь Австралия, отдельные африканские страны к югу от Сахары и ряд областей Северной и Южной Америк. Кое-где в этих краях люди занимались охотой и собирательством, изредка отвлекаясь на сельское хозяйство. Они сажали семена по весне и возвращались на поля по осени, чтобы собрать урожай, но не ухаживали за посадками летом. В последние годы некоторые ученые выдвинули гипотезу, будто жизнь охотников и собирателей была намного проще и лучше жизни крестьянина, растившего зерновые на полях. Возможно, так действительно и было. Однако охотники и собиратели не накапливали излишков, достаточных для прокорма населения при значительном приросте. Да и письменность у них не возникла, из чего следует, что мы знаем о них мало, помимо сведений, которые способна преподнести археология. Многие ученые полагают, что письменность появилась именно в крупных аграрных империях, поскольку правителям требовалось вести учет подданных и фиксировать уплату налогов[9].

Впрочем, области, редко контактировавшие с чужаками, были вовсе не на одно лицо. Западноафриканский город Дженне-Джено заставил ученых пересмотреть бытовавшее ранее убеждение, будто города строили только оседлые аграрные общества. Обитатели этого поселения были скотоводами, кочевали со своими стадами большую часть года, но сезон дождей проводили в Дженне-Джено, и тогда население города достигало 20 000 человек. В ходе раскопок обнаружены колоссальные залежи битой глиняной посуды (глубина слоя – 26 футов, или 8 м), которые датируются 300 годом до нашей эры; то есть поселение было по-настоящему крупным. Любопытно, что единственные записи о Дженне-Джено оставили чужаки, начавшие посещать город около 1000 года.

Аналогичные крупные поселения, безусловно, существовали и в менее изученных уголках, но о них нам известно лишь по археологическим раскопкам. Нередко, особенно в Америках и Африке к югу от Сахары, приходится полагаться исключительно на археологию.

Евразийские авторы на рубеже 1000 года жили в мире, который сильно отличался от привычного нам, тщательно и детально исследованного и картированного. Они интересовались отдаленными местами и записывали всяческие слухи о территориях на краю известного мира. Классические авторы, писавшие на китайском, греческом и латыни, все описывали человекоподобных существ, якобы населяющих дальние края. Многие более поздние авторы упоминали загадочных безголовых существ, людей без рук и ног и прочие странности. Первые путешественники на рубеже 1000 года обладали минимальными знаниями о своих соседях, зато, судя по всему, были наделены несокрушимым бесстрашием.

Арабские источники содержат наиболее подробные сведения о местных жителях, товарах для торговли, маршрутах и обычаях многих ранних обществ Афро-Евразии. Персидский чиновник почтово-разведывательной службы в империи Аббасидов по имени Ибн Хордадбех[10] (820–911) составил первый географический справочник по странам, лежащим вдоль различных торговых путей, и перечислил товары, этими странами производимые. Свое сочинение он вполне уместно назвал «Книга путей и стран». Последующие географы, писавшие на арабском и персидском языках, использовали то же название для собственных наблюдений относительно чужих стран, и эти наблюдения чрезвычайно важны для понимания мироустройства 1000 года. У китайцев тоже издавна существовала традиция описывать отдаленные места, и в их сочинениях найдется немало полезной информации.

Для того, чтобы судить о достоверности этих описаний, лучше и надежнее всего сравнивать между собой все доступные источники и на основании этого сравнения решать, правдивы ли они и насколько.

Такой подход позволяет, кстати, оценить правдоподобность ряда утверждений, из которых следует, что какие-то ранние путешественники добрались из Старого Света до Америки раньше Колумба. Некоторые свидетельства на сей счет явно заслуживают доверия, а потому признаны большинством ученых; другие же, совершенно необоснованные, ожидаемо встречаются скептически. Например, викинги в самом деле плавали к Ньюфаундленду, тогда как теория, что китайцы опередили Колумба в открытии Америки, представляет собой умозрительную спекуляцию.

Но эта идея китайского приоритета для ряда ученых выглядит одновременно привлекательной и интригующей. А что, если и вправду так было? Ведь доказано, что флот китайского адмирала Чжэн Хэ посещал Юго-Восточную Азию, ходил в Индию, к Аравийскому полуострову и побережью Восточной Африки в 1400-х годах.

Тем не менее нет свидетельств того, что флот адмирала Чжэн Хэ огибал мыс Доброй Надежды, достигал берегов Америки и Австралии или побывал на Северном и Южном полюсах – вопреки предположениям Гэвина Мензиса[11] в его книге «1421 год». Эта книга стала подлинным бестселлером, обойдя по тиражности все остальные книги по истории Китая, но ни один серьезный китаист не согласится с теориями Мензиса. Более того, эта книга грешит таким количеством ошибок и натяжек, что один выдающийся австралийский специалист по истории династии Мин подал в суд на издателей, которые рекламировали работу Мензиса как научно-популярную.

Путешественники-мусульмане тоже якобы открыли Америку раньше Колумба, о чем заявил президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган в речи 2014 года. Доказательства? Пожалуйста – Христофор Колумб упомянул в дневнике, что побывал в мечети на Кубе. На самом деле Колумб в дневнике записал: «И на одной из гор, на вершине, имеется холмик, похожий на красивую мечеть»[12]. То есть Колумб характеризовал холм, а не посещал мечеть.

Один профессиональный историк выдвинул столь же вопиющую гипотезу по поводу аль-Бируни, блестящего ученого из Средней Азии, родившегося в 973 году и умершего после 1040 года. Аль-Бируни прославился исследованиями в области календаря, астрономии, географии, а также описанием Индии. Утверждая, что «Бируни открыл Америку», Фредерик Старр обосновывает: мол, аль-Бируни догадывался о наличии континента на противоположной стороне земного шара от Афро-Евразии. Мягко говоря, это неверно.

Аль-Бируни не знал о существовании Америки. Он просто-напросто признавал, что земля круглая – это знание арабские ученые переняли от древних греков. Аль-Бируни сознавал, что люди населяют лишь небольшую часть земной поверхности. На Северном полюсе слишком холодно для жизни, а к югу от экватора слишком жарко. Поэтому он подозревал, что на противоположной стороне земного шара, совершенно неизвестной обитателям Афро-Евразии, в основном простирается океан, но, будучи честен перед собой и перед наукой, не исключал возможности наличия там какой-то суши. Отсюда отнюдь не вытекает, что аль-Бируни открыл некий новый материк, уж тем более Америку.

Если не принимать в расчет аль-Бируни и других ведущих ученых исламского мира, лишь немногие люди на рубеже 1000 года мыслили в масштабах земного шара как такового. Самая подробная карта мира, где изображалась большая часть Афро-Евразии, но где отсутствовала Америка, была составлена в 1154 году аль-Идриси, картографом с итальянской Сицилии, которая в ту пору являлась одним из мусульманских «окон» в Европу. Трудясь при дворе короля Рожера II, аль-Идриси, уроженец марокканской Сеуты, нанес свою карту на серебряный диск диаметром более двух ярдов (2 м) и сопроводил ее обширным списком координат (широты и долготы) всех обозначенных мест. Неудивительно, что исходная карта была уничтожена (вероятно, ее расплавили, ведь серебро высоко ценилось), однако список местностей с краткими описаниями и координатами уцелел, и позднейшие картографы охотно пользовались плодами изысканий аль-Идриси.

Приблизительно с 1000 года европейцы стали изучать арабский язык и переводить арабские тексты, благодаря чему Европа принялась пополнять свой багаж знаний при посредстве исламского мира. Геометрию Евклида перевели заново с арабского перевода оригинального древнегреческого текста, а Фибоначчи ввел в обиход арабские цифры (которые были намного удобнее римских).

Трансляция знания не ограничивалась интеллектуальной сферой. Европейцы также научились играть в новые игры. Шахматы, придуманные около 600 года в Индии, распространились по всему исламскому миру и стали популярными в Европе ближе к 1000 году. Эта игра обучала основам военной стратегии; игроки на практике познавали, что атаковать мудрее несколькими пехотинцами (пешками), а не одной. По мере проникновения шахмат в Европу некоторые фигуры приобретали новую идентичность; так, слоны сделались епископами, поскольку ремесленники ошибочно приняли бивни на исходных фигурах за навершия епископской митры. Какие-то фигуры вырезались из слоновой кости, но гораздо чаще для этой цели применяли моржовую кость, которую активно поставляли в Европу в ту пору, когда викинги усердно осваивали Северную Атлантику.

Современные путешественники, привыкшие к самолетам, поездам, автомобилям и кораблям, обыкновенно склонны преувеличивать трудности, выпадавшие на долю их предшественников, особенно в отдаленные времена. Мы гадаем, как люди ухитрялись преодолевать тысячи миль пешком, но забываем, что большинству из нас вполне по силам ходить по двадцать миль (32 км) в день много дней подряд. В 1000 году люди не чурались ходить пешком – некий посланец прошел на своих двоих более 2500 миль, или 4000 км (это случилось в промежутке между 1024 и 1026 годами).

Историк, описавший это долгое пешее путешествие, не уточняет, как посланец справлялся, но можно предположить, что он, подобно большинству путешественников той поры, упомянутых в данной книге, привлекал себе на помощь местных проводников, неважно, гористой или равнинной была местность. К слову, в 1990-х годах сельские жители помогли одной полевой экспедиции преодолеть сложный участок в Гималаях, показав сразу несколько троп, о которых ученые и не подозревали. В зависимости от времени года и от количества снега эти тропы подразумевали различные уровни сложности. Нашлась даже пологая тропа, подходящая для беременных женщин.

Что касается скорости перемещений пешком, эти сведения можно почерпнуть из разных источников. Если курьерам предстояло одолеть конкретный отрезок цельного маршрута и при этом не требовалось доставлять что-то тяжелое, скорость перемещения могла достигать поистине невероятных значений – до 150 миль (240 км) за сутки, если верить сообщениям испанцев об инках в начале 1500-х годов.

Конечно, солдаты, с оружием и провиантом, передвигались куда медленнее. Скорость передвижения древних воинств, в том числе персидского правителя Ксеркса, Александра Македонского и Ганнибала – это же относится и ко временам правления английской королевы Елизаветы I – варьировалась в пределах от 10 до 20 миль (от 16 до 32 км) в сутки. А сегодня устав армии США устанавливает типовой промежуток перемещения в 20 миль в сутки. Движение быстрее квалифицируется как вынужденная мера.

Всадники на лошадях, конечно, движутся резвее: так, современный ездок в Монголии способен покрыть 300 миль за сутки, часто меняя животных, а в старину монгольские воины были в состоянии поддерживать скорость перемещения 60 миль (100 км) в сутки на протяжении нескольких дней, если того требовал ход кампании.

Хорошие дороги также значительно увеличивают скорость перемещения по суше. В 1000 году в наличии были различные типы дорог. В наиболее развитых обществах, как в Китае, грунтовые дороги с мостами через реки были вполне привычными, и препятствий движению почти не возникало. В других обществах дорог было мало, и путешественникам приходилось торить собственные пути.

Условия сухопутных путешествий нередко определяли дальность транспортировки грузов. На рубеже 1000 года жители каньона Чако в Аризоне регулярно доставляли кукурузу с расстояния 90 миль (150 км), а время от времени тянули длинные древесные стволы с расстояния в 170 миль (275 км) – в самом Чако деревья не росли. Более того, они уходили еще дальше от дома ради предметов роскоши, например перьев ара.

Надо учитывать, что в 1000 году расстояния по суше не были абсолютными. Температура, характер местности и наличие препятствий часто ускоряли или замедляли перемещение.

То же самое можно сказать о плавании на лодках по реке и по морю. Скорость передвижения варьировалась, и, что удивительно, под парусом или на веслах, как правило, получалось не быстрее, чем по суше. При этом, разумеется, сидеть в лодке проще, чем идти пешком.

Корабли викингов славились своей гибкой, легкой конструкцией, скоростью хода и способностью пересекать мелководье. Современные реплики достигают максимальной скорости 17 миль в час (27 км/ч), но такую скорость трудно поддерживать в течение сколько-нибудь длительного периода времени. Значительно более медленные полинезийские двойные каноэ, оснащенные треугольными парусами, развивали скорость примерно вдвое меньше при обычном ветре. Даже сегодня умело построенные традиционные парусники идут в среднем на скорости 10 миль в час (16 км/ч), а участники Кубка Америки[13] развивают скорость впятеро выше.

Весельные лодки и каноэ заметно отстают от этих показателей: для них типична скорость около 7 миль в час (11 км/ч). Трудно грести быстрее, не напрягая всех сил, зато гребные лодки способны двигаться в любом направлении, тогда как парусники не умеют ходить прямо навстречу ветру. Весла имели решающее значение для успеха викингов. Те ходили под парусом вдоль побережья, потом подгребали на веслах ближе к берегу, высаживались, совершали набег и преспокойно удалялись, какой бы ветер ни задувал.

Океанские течения, как и в наши дни, задавали курсы морских путешествий в 1000 году. Корабли передвигались быстрее, если ловили регулярные поверхностные течения, так называемые вихри, которые возникают из комбинации условий – направления и силы ветра, гравитации, нагрева поверхности воды и скорости вращения Земли. В Северном полушарии – то есть в Северной Атлантике и в северной части Тихого океана – вихри движутся по часовой стрелке, а в Южном полушарии – наоборот.

Из-за направленности североатлантического вихря пересекать Северную Атлантику в сторону Канады было куда труднее, нежели возвращаться обратно. Держась побережья, викинги по медленному и холодному Гренландскому течению отправлялись в Исландию и Гренландию, а там ловили Лабрадорское течение до Канады. Плавание таило в себе немалые опасности. Гренландское течение встречается с гораздо более теплым Гольфстримом у мыса Фарвель[14], южной оконечности Гренландии, а потому там постоянно висит туман, да и ветер нередко сбивал корабли с намеченного курса.

Вероятно, именно это произошло с викингом по имени Бьярни Херьольвссон в 985 или 986 году, когда он отправился из Исландии в Гренландию, где надеялся разыскать своего отца, который только что перебрался в новое поселение, основанное Эйриком Рыжим.

Бьярни и его люди плыли из Исландии в Гренландию три дня. Затем, как говорится в сагах, «тут попутный ветер прекратился, начались северные ветры и туманы, и в продолжение многих суток они не знали, куда плывут»[15]. Когда небо прояснилось, в виду показалась земля, но Бьярни слышал достаточно много о Гренландии, чтобы понять, что перед ним нечто неизведанное. Повернули назад, и корабль в итоге благополучно достиг Гренландии. Бьярни и его люди никогда не ступали на американскую землю, но их рассказы вдохновили Лейва Эйриксона, того самого викинга, которому приписывают открытие Америки. В 1000 году он высадился на сушу на северо-востоке Канады.

Возвращаясь в Скандинавию, викинги ловили Гольфстрим, который считается частью североатлантического вихря. Плавать по Гольфстриму – все равно что плыть по быстрине через неторопливый океан. Это течение движется на север вдоль восточного побережья Северной и Южной Америки, а затем уходит в Атлантику, огибая Ньюфаундленд. От Британских островов оно стремится дальше на север. Его скорость составляет более 100 миль (160 км) в сутки, а ширина течения – заметная по окрасу воды – достигает приблизительно 40 миль (70 км).

Расстояния по Тихому океану были намного больше, чем по Атлантике: в самой широкой своей части, между Индонезией и Колумбией, Тихий океан простирается на 12 000 миль (20 000 км); сравните с 4000 миль (6400 км) в Атлантике. Даже Японию и Калифорнию разделяют 5500 миль (8800 км). Ранние мореплаватели полагались на северный тихоокеанский вихрь, чтобы пересекать водные просторы на двойных каноэ под парусами; подобно викингам, они не пользовались при этом никакими навигационными приборами. Отплывая с Самоа, они добрались до островов Общества в Полинезии около 1025 года, а далее потребовалось еще два или три столетия, прежде чем самоанцы открыли для себя Гавайи, остров Пасхи и Новую Зеландию.

Фактически, при надлежащих условиях, вполне возможно пересечь Тихий океан, дрейфуя по океанским течениям и не прибегая к парусу, как выяснили четырнадцать японских бедолаг-моряков. Второго декабря 1832 года их деревянная рыболовная шхуна длиной около 50 футов (15 м) вышла из порта Нагоя на восточном побережье Японии и направилась в Токио. Случился сильный шторм, и судно без мачты повлекло течением – сначала Куросио, а затем северным тихоокеанским, или северным пассатным (оба эти течения принадлежат к северному тихоокеанскому вихрю).

Шхуну выбросило на берег спустя четырнадцать месяцев, в январе 1834 года, у городка Озетт в штате Вашингтон. Всего трое моряков смогли выжить, собирая дождевую воду, питаясь рыбой и отлавливая случайных птиц. Источник витамина С отсутствовал, и команда пала жертвой цинги, погубившей одиннадцать из четырнадцати рыбаков.

Преобладающие ветры облегчали путешествия в одну сторону, но затрудняли плавание в противоположном направлении. Как известно всякому бывалому моряку, корабли и лодки движутся куда быстрее, если ветер дует в корму. Сезонные погодные условия непосредственно сказываются на мореплавании. На ум сразу приходят муссоны, результат перемещения воздушных масс к океану, когда континентальная территория Евразии нагревается по мере приближения весны, и обратно через полгода. К 1000 году мореплаватели точно установили опытным путем, какие именно ветра способны перенести их из Индийского в Тихий океан или в противоположном направлении.

Как отмечал замечательный исследователь арабского морского искусства Джордж Ф. Хурани (1913–1984), «этот морской путь от Персидского залива до Кантона [Гуанчжоу] был длиннейшим из регулярных до европейской экспансии шестнадцатого столетия, и он заслуживает внимания историка, ибо является выдающимся достижением человечества». Корабли, идущие по маршруту из Персидского залива в Китай, преодолевали расстояние едва ли не вдвое больше того, которое покрыл Колумб; если же прибавить переход от иракской Басры до Софалы в Мозамбике, маршрут окажется втрое длиннее пути Колумба.

На рубеже 1000 года в Индийском и Тихом океанах наметилось оживление торговли между арабскими, индийскими, восточноафриканскими и китайскими портами, а также портами Юго-Восточной Азии. Никто из мореплавателей не отваживался ходить к востоку от Филиппин; как верили китайцы, там все океанские воды вливаются в страшный водоворот, из которого не вырваться никакому кораблю.

В этом суеверии имелась крупица истины. Индонезийский водный поток несет теплую воду из Тихого океана в Индийский; течение направлено преимущественно на юг, через Индонезийский архипелаг и далее на запад, в Индийский океан. Эти потоки сталкиваются и движутся во всех направлениях у островов Юго-Восточной Азии, вынуждая уровень океана подниматься на полтора фута (46 см) выше, чем где-либо еще на планете. Причем потоки настолько быстры и широки, что ученым пришлось придумать новую единицу измерения – свердруп, или миллион кубометров в секунду – для замера скорости течения. Направленность потоков облегчает перемещение кораблей и прочих плавсредств на юг и запад, в Индийский океан, а вот подниматься на север намного тяжелее.

Поскольку на юг плылось проще, люди на лодках достигли Австралии около 50 000 лет назад, но вот на север почти никто не плавал. Соответственно, было крайне мало последующих контактов между Австралией, Индонезией и Юго-Восточной Азией – по крайней мере, до 1300–1400-х годов. Вообще-то китайцы наткнулись на Австралию в поисках морских слизней, иначе трепангов, морских огурцов или beche-de-mer. Китайские потребители так сильно влюбились в эти морепродукты, что рыбаки сначала выловили всех трепангов в водах близ Гуанчжоу, а затем стали перемещаться на юг вдоль побережья Юго-Восточной Азии – к Вьетнаму, к Индонезии и наконец к северному побережью Австралии (на рубеже 1400 года).

В 1000 году большинство мореплавателей ориентировалось в море на глазок: они прикидывали расстояния и прокладывали курс невооруженным глазом, разве что учитывали собственные знания насчет движения солнца, луны и звезд по небосводу. Важное исключение составляли мусульманские мореплаватели, которые пользовались секстантами[16], и китайцы, которые как раз приблизительно в 1000 году стали устанавливать на корабли магнитные компасы.

Бывалые моряки из числа полинезийцев и викингов могли прокладывать курс, внимательно наблюдая за бегом волн, проплывающих мимо водорослей, полетом птиц и очертаниями берегов. Мау Пиаилуг, микронезиец, изучавший традиционную полинезийскую систему навигации, давал соответствующие уроки в 1980-х годах Стиву Томасу, тогда заядлому мореплавателю, а позднее ведущему телевизионного шоу «Этот старый дом». В ясную погоду он ориентируется по звездам, объяснял Мау, а при облачности определяет направление по форме волн.

Подобно полинезийским навигаторам, викинги не применяли никаких специальных приборов. Но почему они вообще отправлялись в странствия на рубеже 1000 года? Ключевую роль играла социальная структура общества, в частности динамичность военных отрядов: амбициозные командиры и вожди желали заполучить в свое владение новые территории. Знаменитый англосаксонский эпос «Беовульф», написанный на древнеанглийском языке, дает понять, как действовали такие группы. (Единственная сохранившаяся рукопись эпоса датируется 1000 годом, а сюжет разворачивается несколькими веками ранее.) Молодой шведский князь[17] Беовульф отправляется в Данию, на подмогу соседнему королю, правлению которого угрожает чудовище по имени Грендель. Беовульфа сопровождают два десятка молодых мужчин, которые сражаются бок о бок и вместе с вождем странствуют вдали от дома в поисках сокровищ. Сам Беовульф вознаграждает своих спутников ценными дарами – обычно серебряными наручами[18] из добычи, отнятой у врага. При этом воины в отряде Беовульфа воюют не постоянно: иногда они пируют и обретают удовольствие в дружеском общении.

Далеко не весь отряд состоял из мужчин; порой в такие группы вливались и женщины – прежде всего жена командира. Вдобавок женщины сами могли возглавлять военные отряды; обнажившая грудь Фрейдис, о которой рассказывалось выше, со временем обзавелась собственным кораблем и уплыла в Америку, как утверждает сага, сложенная ее потомками[19]. Кроме того, в отряды нередко сбивались воины из разных местностей и даже стран, говорившие на различных языках. Малые отряды насчитывали два десятка бойцов, но численность некоторых достигала 100–200 человек. Те командиры, кому удавалось привлечь еще больше воинов, становились в итоге князьями и королями.

Реальный опыт викинга Эйрика Рыжего показывает, как именно командиры увлекали бойцов прочь от дома, на поиски новых территорий. В 980 году, будучи признан виновным в убийстве в Исландии, Эйрик отправился в трехлетнее изгнание. В Норвегию, где он успел набедокурить раньше, путь ему был заказан, и он отплыл в новые земли – в данном случае в Гренландию, которую викинги открыли около 900 года. Когда три года изгнания закончились, он вернулся в Исландию, чтобы набрать товарищей и двинуться в Гренландию на двадцати пяти кораблях. Одиннадцать кораблей сбились с курса и сгинули бесследно. Зато остальные четырнадцать благополучно достигли цели, и их команды основали Восточное поселение. Сын Эйрика, Лейв, как и прочие викинги, которые переплывали Северную Атлантику, направляясь в Канаду, тоже командовал собственным отрядом.

Давайте начнем наше глобальное путешествие с конкретной отправной точки – с контакта между Европой и Америкой до 1492 года, то есть с высадки викингов на острове Ньюфаундленд в 1000 году. Оттуда мы двинемся по всему миру, следуя маршрутам, изложенным в письменных источниках, и реконструируя иные по археологическим находкам.

В 1000 году плавания викингов замкнули, образно выражаясь, мировую петлю. Впервые товары и послания получили возможность перемещаться вокруг земного шара. Правда, нам неведомы товары, совершившие такое путешествие, но, возможно, они попросту еще не найдены. А факты неоспоримы: плавания викингов из Скандинавии в Канаду в 1000 году открыли путь из Европы в Америку, сложилась сеть глобальных торговых маршрутов. Следовательно, началась история глобализации.

Саги рассказывают нам, что викинги совершили целых три путешествия в Америку. Первое состоялось в 1000 году, когда Лейв Эйриксон повел свой военный отряд в земли, увиденные ранее Бьярни Херьольвссоном. Тот, напомню, сбился с курса и узрел сразу три участка неведомой суши, но на берег не сходил, а потом все-таки добрался до Гренландии и присоединился к тем, кто проживал в поселении, основанном отцом Лейва Эйриком Рыжим. Выкупив корабль Бьярни приблизительно пятнадцать лет спустя, Лейв отплыл с отрядом из Гренландии, чтобы отыскать владения под свою руку.

Вместе со спутниками Лейв первоначально высадился в месте, где, как гласит «Сага о гренландцах», «все сплошь было, как каменная плита», и это место, соответственно, назвали Helluland – Страной каменных плит. Вероятно, это была Баффинова Земля, остров в проливе между северо-восточным побережьем Канады и Гренландией. Затем викинги наткнулись на «плоскую и покрытую лесом» местность, где «всюду по берегу был белый песок и берег отлого спускался к воде». Этой местности Лейв дал имя Markland, или «Лесная страна»; скорее всего, речь идет о побережье Лабрадора на северо-востоке Канады, прославленном своими ослепительно-белыми песчаными пляжами. Обе «страны» выглядели слишком холодными и бесплодными для обитания человека.

Зато третья местность смотрелась гораздо более привлекательно. С отливом корабль Лейва сел на мель, но викингам «так хотелось поскорее высадиться, что они не стали ждать, пока корабль снова окажется на воде», спрыгнули на отмель и отправились изучать окрестности. Их взорам предстали плодородные края с густой травой, а водоемы изобиловали рыбой. Викинги решили зазимовать и построили себе жилье, невысокие деревянные домишки с сукном вместо потолков, и назвали это поселение Лейвсбудир – «домишки Лейва», а местность – Винланд[20] (Vinland или Vineland). Ученые до сих пор гадают, где именно произошла эта высадка. Перезимовав в Винланде, Лейв со спутниками вернулся в Гренландию, так и не встретив аборигенов Америки.

Через несколько лет брат Лейва, Торвальд, тоже захотел побывать в Винланде. Лейв отказался плыть с братом, но отдал Торвальду свой корабль и разрешил поселиться в тех самых домах, которые ранее его люди возвели в поселении Лейвсбудир. В отличие от Лейва, Торвальду выпало повстречать коренных обитателей нового континента, и встреча с ними оказалась для него роковой. Викинги заметили три «бугорка – кожаные лодки, и под каждой лодкой три человека».

Всякий раз, когда саги упоминают о коренных народах Америки, неизменно говорится об обтянутых шкурами лодках, то есть каноэ. Берестяные каноэ известны по сей день на северо-востоке Канады и Соединенных Штатов Америки, а вот племена, обитавшие на территориях современного штата Мэн и провинции Новая Шотландия, действительно обтягивали свои суденышки лосиными шкурами.

Без малейшего повода викинги убили восьмерых туземцев – возможно, желая удостовериться, что это люди, а не какие-нибудь духи. Ведь людей железное оружие поражает, тогда как против духов оно бессильно. Девятый туземец сбежал – и вернулся с подкреплением, после чего викингов расстреляли из луков. Одна стрела угодила Торвальду в грудь, и командир отряда погиб. В «Саге об Эйрике Рыжем» уточняется, что убийцей был некий одноногий человек – типичное диковинное существо из числа тех, что, как верили, населяют отдаленные земли. В общем, люди Торвальда вернулись в Гренландию без своего предводителя.

Третью экспедицию викингов в Винланд возглавил исландец по имени Торфинн Карлсефни, состоявший через брак в родстве с Лейвом. Памятуя о гибели Торвальда, Карлсефни и его люди имели все основания насторожиться, когда увидели поблизости «девять кожаных лодок», с которых туземцы «махали палками, трещавшими, подобно цепам, и палки вращались по движению солнца» – по часовой стрелке.

Предположив, что эти палки могут указывать на мирные намерения туземцев, Карлсефни велел выставить белый щит (знак мира), а туземцы тем временем подплыли ближе. «Они были низкорослы и некрасивы, волосы у них были грубые, глаза – большие, скулы – широкие». Первая встреча оказалась короткой. Обе стороны осмотрели друг друга и расстались.

По весне коренные обитатели Америки навестили викингов повторно, уже куда более многочисленной группой. Появилось такое «множество кожаных лодок, что казалось, будто уголь рассыпан по заливу. Также и на этот раз с каждой лодки махали палками». На сей раз обменялись дарами: за пушнину, принесенную туземцами, северяне отдали отрезы ткани из овечьей шерсти, выкрашенной в красный цвет. Туземцы польстились было на мечи и копья, но Карлсефни и его помощник Снорри категорически запретили торговать оружием.

Обменивая меха на ткань, туземцы сразу обматывали головы полосами красной шерсти; когда запасы ткани начали истощаться, «ее стали разрезать на полоски не шире пальца», но местные безропотно платили столько же, сколько за цельные куски. Чуть погодя торг был прерван громким шумом. Бык, «который был у людей Карлсефни, вдруг выскочил из леса и громко замычал». Этот звук напугал туземцев, которые попрыгали в свои лодки и уплыли на юг.

Описание обмена красной ткани на пушнину приводится в «Саге об Эйрике Рыжем», устном сказании из средневековой Исландии, названном в честь Эйрика, славного предка рода, историю которого излагает сага. Поскольку саги передавались изустно, у них было множество анонимных авторов. Данная сага сообщает, что северян в новых землях было 140 человек; летом группа в составе около 100 викингов осталась в исходном поселении Лейва (Лейвсбудир), а Карлсефни и Снорри с остальными 40 воинами двинулись дальше.

Другое повествование, «Сага о гренландцах», также не имеет конкретного автора; те же самые события перечисляются в ней в ином порядке. Бык замычал до того, как викинги и туземцы начали торг, а северяне предложили туземцам свежее молоко и молочные продукты вместо красной ткани. Эта же сага говорит, что Торфинн Карлсефни возглавлял группу из шестидесяти мужчин и пяти женщин; следовательно, численность его группы была вполовину меньше той, что называется в «Саге об Эйрике Рыжем». Еще мы узнаем, что в отрядах викингов были не только скандинавы, но и военнопленные, а также купленные рабы – как правило, с территорий нынешних Германии и Франции.

Саги сочинялись не просто для того, чтобы развлекать; они прославляли достижения предков, чьи потомки внимательно слушали эти рассказы о великих деяниях своих родов. «Сага об Эйрике Рыжем» перечисляет свершения Эйрика, его сыновей Лейва, Торвальда и Торстейна, а также его дочери Фрейдис. Все мужчины выведены героями, а вот Фрейдис показана агрессивной и вспыльчивой особой. Названная в честь скандинавской богини Фрейи, она неудержима в своих порывах. Современные читатели не могут ею не восхититься; пусть она лжет и время от времени убивает, но эта женщина выказывает удивительное мужество, «шлепая» мечом по обнаженной груди и бросая вызов индейцам. «Сага о гренландцах» переключает наше внимание на Торфинна Карлсефни и его жену Гудрид, поскольку от них вел свой род епископ Бьерн Гильссон (ум. 1162), в честь которого и сочинили эту сагу. Жена Карлсефни, Гудрид (ее имя происходит от того же корня, что и английское God – «Бог»), была столь же добродетельна, сколь своенравна была Фрейдис.

Эти две саги, вместе известные как «винландские», описывают события, случившиеся еще до христианизации населения Скандинавии, – а утверждение новой веры растянулось на многие столетия и шло с 900 годов, когда правители Дании, позднее Норвегии и Исландии, стали официально обращаться в христианство. До утверждения христианства северяне поклонялись пантеону богов во главе с Тором, могущественным божеством, что повелевал небом и громом, насылал ветер и дождь и покровительствовал урожаю. Другими важными божествами пантеона были великая богиня плодородия Фрейя (Freya или Freyja) и бог войны Один[21].

В ту пору, когда север поклонялся этим божествам, викинги уже начали осваивать территории за пределами скандинав-ского хартленда, то есть современных Норвегии, Швеции и Дании. Обитатели этих краев говорили на латыни или на древнеисландском (из которого впоследствии возникли современный исландский, норвежский, шведский и датский языки). С римских времен скандинавы пользовались особым алфавитом, угловатые знаки которого именуются рунами. В 1100-х годах некоторые перешли на латинский алфавит с несколькими дополнительными буквами, но прочие продолжали писать руническим письмом, в особенности на надгробиях, поскольку руны куда проще вырезать на камне.

Кое-кто из скандинавов отправлялся на поиск новых земель потому, что плодородных угодий не хватало: землю возделывали в Южной Дании и Швеции, где выращивали ячмень, рожь и овес, а также горох и капусту. Вследствие недостатка пахотных земель большинство скандинавов промышляли выпасом коров, разводили свиней, овец и коз. Те из них, кто жил ближе к Полярному кругу (в том числе предки современных саамов в Лапландии), ловили рыбу, пасли оленей и охотились на моржей.

Селились северяне преимущественно небольшими хуторами. Большинство мужчин женились достаточно поздно, только накопив денег, чтобы приобрести землю во владение, а до того они нанимались к более влиятельным землевладельцам. Постоянный дефицит свободной земли, отягощение малыми возможностями улучшить собственное социальное положение, побуждал некоторых северян заняться грабежами. Конечно, кто-то вовсе не ходил в набеги, другим хватало одного боевого похода – они ухитрялись награбить столько добычи, чтобы купить себе хутор. Третьи же грабили регулярно – всю свою жизнь.

Таково первоначальное значение слова «викинг»: тот, кто, совершает набеги или пиратствует. На самом деле лишь немногие источники рубежа 1000 года называют северян викингами. По этой причине в данной книге мы говорим о скандинавах или о северянах из современных Дании, Норвегии и Швеции; словом же «викинг» давайте впредь обозначать только тех, кто активно разбойничал.

В большинстве исследований эпоху викингов отсчитывают с 793 года (нападение на монастырь Линдисфарн в Нортумберленде, на восточном побережье Англии). Но недавние раскопки захоронения викингов в Салме, Эстония, свидетельствуют, что викинги устроили набег на Салме еще раньше, между 700 и 750 годами.

Первые корабли викингов не несли парусов. Топорами и клиньями вырубали доски (страки) из дубовых и сосновых стволов, накладывали доски друг на друга внахлест и прибивали к гнутому каркасу маленькими железными гвоздями (клинкерами). В итоге корпус слегка прогибался, если корабль выбрасывало на камни. Эти корабли были способны ходить на дальние расстояния и не боялись мелководья, поэтому они отлично годились для плаваний по Скандинавии, а появление квадратного паруса около 750 года позволило викингам преодолевать большие расстояния. (Средиземноморские мореплаватели знали о парусе тысячи лет, но в Скандинавию эта технология проникла довольно поздно.)

Викинги плели квадратные паруса из шерсти или льна, и эти паруса вращались, но все-таки не было возможности ловить ветер так, как позволяют современные треугольные паруса. При этом нынешние копии кораблей викингов ходят по ветру более устойчиво, чем считалось возможным ранее.

Клады в захоронениях показывают масштабы экспансии викингов. Одна группа предметов, со шведского острова Хельго примерно в 20 милях (32 км) к западу от Стокгольма, содержит навершие ирландского епископского посоха, египетский ковш, рукоять каролингского меча, средиземноморское серебряное блюдо и, что всего удивительнее, небольшую бронзовую статуэтку Будды высотой 4 дюйма (10 см), которая была изготовлена в Северном Пакистане около 500 года. Эти предметы очутились в Швеции через несколько столетий после появления паруса.

До утверждения христианства скандинавы использовали корабли также в качестве погребальных ладей и хоронили покойников с богатыми посмертными дарами. Подобные захоронения открывают многие подробности корабельного дела у викингов. Два неповрежденных корабля, найденных под Осло, причем с обилием посмертных даров (пропали только изделия из драгоценных металлов), особенно полезны в этом отношении. Древесина обычно, хоть и не всегда, распадается, когда ее закапывают в землю. Однако, если кислород не вступает в контакт с древесиной, как случается в глубоких болотах, дерево может сохраняться веками, почти не теряя своих первоначальных качеств.

Два упомянутых корабля находятся сегодня в Корабельном музее викингов на полуострове Бюгдой, куда легко добраться на катере из гавани Осло. Срубленный из дуба и захороненный в 834 году, украшенный затейливой резьбой челн из Осеберга хранил редкие ткани, в том числе импортный шелк; его закопали заодно с деревянной тележкой. Вероятно, прежде этот корабль использовался как прогулочная ладья для внутренних вод.

На гокстадском корабле, датируемом 890 годом, нашли скелеты двух павлинов и двух ястребов – а именно, ястребов-тетеревятников, с которыми обычно охотились. Рядом с кораблем обнаружили останки двенадцати лошадей и шести собак – явное доказательство важности этих животных для покойного. С килем из дуба длиной более 80 футов гокстадский корабль (76 футов, или 23,24 м) был чуть больше осебергского (71 фут, или 21,58 м) и годился для морских плаваний. Кроме того, это был более типичный корабль: декоративная резьба на нем присутствует только на руле. Палубу образовывали шестнадцать расположенных внахлест досок.

Викинги применяли разные типы кораблей в зависимости от их назначения. Военные корабли полагалось строить длинными и узкими, а корабли, перевозившие грузы, были короче и шире. Путешествуя по рекам внутри страны, северяне перебирались на максимально легкие ладьи, чтобы перетаскивать те волоком из одной реки в другую.

На рубеже 1000 года северные корабли стали еще длиннее; самые длинные из них «растягивались» свыше 100 футов (30 м). Эти корабли позволили скандинавам покорять более отдаленные воды. Археологические остатки в скандинавских поселениях этого периода содержат все больше костей трески – эту рыбу завозили из Исландии, – что доказывает, сколь распространенными сделались дальние морские плавания.

В 870-х годах северяне плавали в Исландию на таких кораблях, а около 900 года направлялись в Гренландию. Первое постоянное поселение в Гренландии появилось в 980-х годах, когда Эйрик Рыжий привел туда своих последователей после завершения изгнания. Северяне основали два поселения в Гренландии, и Западное было больше Восточного. Каждый из тех, кто впоследствии отплывал в Северную Америку, трогался в путь из одного либо другого поселения.

Как уже отмечалось, сразу две саги описывают плавания на рубеже 1000 года, но они были записаны после христианизации Скандинавии. В христианские времена авторы считали само собой разумеющимся, что их предки тоже были христианами, но истории, ими излагаемые, демонстрируют дохристианское поведение. Рассказчики задним числом облачали в христианские «одежды» явно языческие деяния. Даже добродетельная жена Карлсефни Гудрид не избежала этой участи; так, она отказывалась петь дохристианскую колдовскую песню, но все же согласилась, когда ее особо попросила «мудрая женщина» (ведьма), наделенная специфическими способностями. Христианский взгляд на события требовал от Гудрид протеста, прежде чем соглашаться на подобное, а такое пение, не христианское по своей сути, было, безусловно, довольно широко распространено в дохристианской Скандинавии.

К большому разочарованию историков, события, изложенные в сагах, не поддаются точной датировке. Скальд, пересказывавший сагу, или более поздний переписчик практически всегда вносили в текст какие-то свои правки.

Содержание «Саги о гренландцах» и «Саги об Эйрике Рыжем» порой совпадает, но иногда конфликтует между собой. Поскольку на новые свидетельства рассчитывать вроде бы не приходится, мы вряд ли узнаем наверняка, какую из саг сложили первой. С уверенностью можно говорить только о датировке ранних сохранившихся рукописей. «Сагу об Эйрике» записали вскоре после 1264 года, а «Сагу о гренландцах» скопировали в большой компендиум в 1387 году. Не исключено, что обе саги сложили около 1200 года, приблизительно через двести лет после событий, которые в них описываются.

Поскольку источники, близкие по дате к имевшим место событиям, скорее всего, достовернее прочих, отдельные историки склонны отвергать все сведения, приводимые в сагах: мол, тексты составлены слишком поздно, чтобы притязать на правдоподобие. Такие ученые полагают, что в сагах описывается исландское общество 1200 и 1300-х годов, а не более раннего периода. Например, маловероятно, по их мнению, чтобы Фрейдис действительно «шлепала» себя мечом по груди. Наверное, у скальда или у писца, включившего упоминание об этом происшествии в сагу, была какая-то особая причина это сделать: быть может, ему хотелось подчеркнуть храбрость Фрейдис в противовес трусости ее товарищей-мужчин. Или, быть может, потомки Фрейдис попросили превознести свою прародительницу.

Некоторые исследователи исландской литературы и вовсе отрицают тот факт, что события из саг происходили на самом деле; ведь сочинения, посвященные реальным событиям, лишены, как правило, литературных достоинств. А творческое умение составителей саг очевидно, поэтому саги вполне обоснованно причисляются к Золотому фонду мировой литературы.

Еще одна группа ученых категорически утверждает, будто «винландские» саги не в состоянии поведать нам ничего о заселении Северной Америки. С точки зрения этих ученых, «винландские» саги вообще не обладают исторической ценностью, поскольку в них просто-напросто повторяются избитые литературные приемы описания чужеземных народов. Эти ученые убеждены, что авторы саг не знали толком, где расположен Винланд; по-видимому, словом «Винланд» обозначали Африку, ведь именно там, если судить по другим северным текстам, обыкновенно помещали страну одноногих людей.

Впрочем, для приверженцев теории «самозарождения» сюжетов эти возражения не имеют значения. Данная теория гласит, что скальды складывали саги, выбирая сюжеты из некоего предопределенного набора изустно передаваемых баек и выстраивали эти сюжеты в порядке, сулившем наиболее захватывающее повествование. К слову, вот возможное объяснение того, почему обе наши саги согласны в изложении истории о встрече группы Карлсефни с туземцами, но описывают разную последовательность событий.

Скептики, дерзающие сомневаться в достоверности «винландских» саг, забывают два важных обстоятельства. Во-первых, саги содержат достаточно точные сведения о единственном известном наверняка поселении викингов в Северной Америке – Л’Анс-о-Медоуз[22]. Во-вторых, как мы узнаем далее, описанный в сагах торг с туземцами и туземный способ изъявления желания торговать практически полностью соответствуют опыту Жака Картье, побывавшего в этих краях впервые в 1530-х годах. Если воспринимать саги критически, там найдется немало полезной информации о Северной Америке на рубеже 1000 года.

В сагах употребляется слово «скрелинг» (Skraeling), уни-чижительный термин со значением «слабак»[23]; так обозначают туземцев, с которыми столкнулись викинги. Сегодня ученые предпочитают термин «амероиндейцы», характеризуя так все коренные народы, населявшие обе Америки. Сами американцы в США говорят о коренных американцах, а канадцы – о коренных народах и первых жителях.

Ко времени прибытия скандинавов около 1000 года в северо-восточной части Северной Америки обитали три самостоятельных народности. Дорсетская культура охватывала Северную Гренландию и восточное побережье Арктики, ее фиксируют приблизительно с 2000 года до нашей эры. Один предмет этой культуры обнаружен в Л’Анс-о-Медоуз, это круглая поделка из мыльного камня с небольшим углублением в верхней части. В 1960-х годах первые археологи сочли этот объект исландским каменным шарниром для двери, но позднее его отнесли именно к дорсетской культуре. Возможно, это доказательство контактов и редкой торговли с викингами – или, может быть, северяне забрали этот камень из заброшенного дорсетского поселения.

Примерно в 1000 году нашей эры народности под общим названием Туле вытеснили дорсетскую культуру, показав, что они лучше приспособились к арктическим условиям. Эти народности пересекли всю Северную Канаду, двигаясь с Аляски, а их потомки, нынешние аборигены Гренландии, называют себя инуитами («народ») и отвергают название «эскимосы» («поедатели сырой плоти»), в котором усматривают оскорбление.

До и после «скандинавской оккупации» различные группы представителей коренного населения занимали территорию вокруг поселения Л’Анс-о-Медоуз, но пока не найдено никаких археологических доказательств обитания здесь амероиндейцев на рубеже 1000 года. Вот почему археологи не в состоянии сказать наверняка, кого повстречали северяне. Скорее всего, они столкнулись с третьей группой коренных народов, так называемых древних беотуков, или древних инну. Беотуки населяли Ньюфаундленд, но вымерли в начале 1800-х годов; инну до сих пор обитают на побережье Лабрадора. Некоторые артефакты этих групп (двенадцатого и тринадцатого столетий) найдены в Л’Анс-о-Медоуз.

После 1500 года обитатели этого региона объединились в союз Вабанаки, куда входили микмак, пенобскот, малисит и пассамакодди. Вабанаки – слово из языка восточных алгонкинов со значением «люди из земель рассвета»; так характеризовали отдаленные восточные земли, над которыми первым вставало солнце. Союз Вабанаки использовал разные языки алгонкинской группы; в 1500-х годах торговые сети союза тянулись от Северного Лабрадора на юг до Мэна и на запад до Великих озер. Индейцы охотились на морских животных, прежде всего на тюленей, которые мигрировали каждый год с материковой части Канады на Ньюфаундленд. Союз торговал конкретными товарами – скажем, изделиями из популярного полупрозрачного силикатного сланца, который добывали в бухте Рамах на севере Лабрадора.

Многое из того, что нам известно о союзе Вабанаки, почерпнуто из более поздних описаний, в особенности благодаря французскому исследователю Жаку Картье (1491–1557), который прибыл в Квебек в июле 1534 года. Он узнал, что, держась побережья, возможно проплыть на лодке от реки Святого Лаврентия до бухты Шалер, а там, где слишком мелко, переносить каноэ на руках. Плодородие региона поразило Картье: «Земля вдоль южной стороны (бухты Шалер) богата и хороша, подлежит всяческому возделыванию и изобилует наилучшими полями и лугами, лучшего нельзя и пожелать; вдобавок она ровная, как поверхность пруда».

В ходе первой экспедиции к бухте Шалер Картье встретил две группы индейцев-микмаков в «сорока или пятидесяти каноэ». Не вызывает сомнений, что это были именно микмаки, ибо Картье записал некоторые фразы, ими произнесенные, и впоследствии в этих фразах опознали язык микмаков. Когда прибыла первая группа микмаков, «внезапно выскочило и высадилось большое число людей, каковые подняли сильный шум и настойчиво звали нас знаками сойти на берег, поднимая шкуры на палках». Пусть у Картье и его спутников сложилось впечатление, что туземцы дружелюбны, французы все-таки отказались выйти на сушу. Тогда микмаки стали их преследовать, и французы дважды выстрелили из пушки. Микмаки отстали, но продолжали идти следом, и тогда французы дали залп из мушкетов. Лишь после этого индейцы скрылись.

Микмаки вернулись на следующий день, «знаками показывая, что они приплыли торговать, и подняли на палках несколько шкур малой ценности из тех, каковые они сами носят на теле. Мы также замахали руками, объясняя, что не желаем им вреда, и отправили двух человек на берег с несколькими ножами и прочей железной утварью, а еще с красным колпаком для вождя». Как и скрелинги, встреченные северянами почти пятьсот лет назад, микмаки пришли в восторг от красной ткани. Но, в отличие от северян, французы были готовы обменивать металлические ножи, поскольку располагали более совершенным оружием, которое внушало уверенность на случай каких-либо конфликтов.

После вручения французских даров, писал Картье, микмаки «выслали на берег своих людей со шкурами в руках» и начался торг. Индейцы охотно и с нескрываемым удовольствием приобретали железные изделия и другие товары, то и дело пускались в пляс, устраивали всевозможные церемонии и поливали себе из рук на головы соленой водой. Они выменяли все, что имели при себе, и удалились нагими, без единого кусочка одежды, а на прощание дали знаками понять, что придут снова завтра с большим количеством шкур. Очевидные пересечения с «Сагой об Эйрике» – шум, палки, шкуры, обещание вернуться на следующий день – убедительно подтверждают достоверность исландских саг. Помимо того, налицо преемственность поведения между скрелингами 1000 года и микмаками 1534 года.

Аннет Колодны, профессор американской литературы и культуры в Университете штата Аризона, провела исследование, помнят ли о скандинавах современные амероиндейцы, живущие на северо-востоке Канады; она выяснила, что никакой памяти не сохранилось. Один из ее собеседников, Уэйн Ньюэлл, старейшина Пассамакодди, проживающий в индейской резервации штата Мэн, сказал Колодны, что «красный – это цвет духовного» для его народа и что упоминание о шуме, который якобы производили скрелинги, «заставляет его вспомнить самодельные флейты или свистки на веревке», он сам делал такие в детстве.

Согласно сагам, встреча с торговцами пушниной прошла мирно, однако Карлсефни чувствует, что скрелинги представляют угрозу, и велел построить деревянный частокол вокруг жилища викингов, чтобы защитить свою жену Гудрид и их маленького сына Снорри, первого ребенка, рожденного европейцами в Америке и названного в честь одного из ближайших сподвижников вождя. В начале второй зимовки отряда скрелинги захотели возобновить торговлю. Гудрид сидела с сыном в доме, и тут «на дверь упала тень, и вошла женщина в узком черном одеянии, небольшого роста… Лицо у нее было бледное, а глаза огромные, равных им не увидеть на человеческом лице».

Она спросила Гудрид: «Как тебя зовут?»

Та ответила: «Меня зовут Гудрид, а тебя?»

Незнакомка сказала: «И меня зовут Гудрид».

Этот разговор обретает смысл, если вспомнить, что люди, говорящие на разных языках, часто повторяют друг другу слова, сказанные собеседником. Потом местная дикарка таинственно исчезла.

Далее северяне убили нескольких скрелингов, воровавших оружие[24], а прочие индейцы разбежались. Карлсефни призвал своих людей готовиться к нападению, выказав поразительную прозорливость (напомню, что он – первопредок, в честь которого составлена сага).

Разумеется, спустя три недели скрелинги вернулись во множестве («казалось, течет поток») и не преминули напасть. На сей раз они громко вопили, махали палками против часовой стрелки и что-то швыряли. Вожаки северян, Карлсефни и Снорри, «увидели, что скрелинги подняли на шесте большой, величиной с овечий желудок, шар синего цвета, и он полетел в сторону берега на людей Карлсефни и страшно завыл, когда упал на землю». Перед нами явно баллиста, шкура с камнями запущена с деревянного устройства. В описании девятнадцатого столетия сообщается, что баллисты алгонкинов могли потопить корабль или каноэ: «Внезапно обрушиваясь на группу людей, эти снаряды сеяли ужас и смерть».

Действительно, после попадания снаряда Карлсефни и его люди решили покинуть стоянку и идти вверх по реке. Всегда скорая на слова, вспыльчивая сестра Лейва Фрейдис принялась их бранить: «Вы такие молодцы, а бежите от этих жалких людишек! Вы же могли бы перебить их всех, как скот! Было бы у меня оружие, уж я бы, наверное, дралась лучше любого из вас». Беременная, скованная в движениях, она неохотно последовала за Карлсефни, потом схватила меч павшего северянина и развернулась лицом к подступающим скрелингам.

Именно тогда она ударила себя мечом по груди. Это случилось на самом деле? Или все сочинил талантливый скальд, желавший прославить своих предков? На мой взгляд, картина настолько необычная, что она выглядит правдоподобной, но, конечно, ныне нельзя быть уверенным в том, что так все и произошло.

В общей суматохе один туземец подобрал топор с тела погибшего скандинава. Он попытался срубить дерево, его примеру последовали товарищи. Они сочли топор «подлинным сокровищем», как гласит сага, но, когда кто-то из индейцев попробовал разрубить камень, продемонстрировав свое невежество относительно металлических инструментов, топор разломился надвое. Разочарованный туземец поспешил выкинуть бесполезный предмет.

В рукопашном бою железное и стальное оружие обеспечивало северянам некоторое преимущество, но, конечно, отнюдь не гарантировало победу, особенно при численном превосходстве противника. В этой схватке пали двое северян, потерь у местных жителей было куда больше, но гибель товарищей заставила Карлсефни задуматься. «Сага об Эйрике» лаконична: «Карлсефни и его люди поняли теперь, что, хотя земли здесь отличные для поселения, жизнь на них будет всегда небезопасна и тревожна из-за туземцев. И они собрались в обратный путь к себе домой».

Как мы знаем, саги датируются тринадцатым и четырнадцатым столетиями, но другие источники упоминают о существовании Винланда гораздо раньше. Наиболее подробное раннее описание плаваний северян (на латинском языке) относится к 1076 году, когда немецкий историк христианства Адам Бременский завершил свои «Деяния архиепископов гамбургской церкви». Это сочинение, история северогерманской области, подчиненной одному епископу, описывало продолжение христианизации Скандинавии, Исландии и Гренландии. Безыскусное повествование Адама содержит редкие «самородки» сомнительного свойства, наподобие следующего – о Гренландии: «Люди там светло-зеленые от моря, отчего и страна получила своё имя. Они ведут такую же жизнь, как и исландцы, за исключением того, что отличаются большей жестокостью и угрожают проплывающим пиратским разбоем»[25]. Слова Адама являются прекрасной иллюстрацией к представлениям тех лет и схожи с легендарным утверждением Эйрика Рыжего, который хотел привлечь больше переселенцев, что Гренландия на самом деле зелена (то есть обильна растительностью).

Адам также записал свою беседу с королем данов Свейном (Свеном) Эстритсоном (ок. 1046–1074), который «упоминал и еще об одном острове, открытом многими в этом океане; он называется Винланд, потому что там сам по себе растет виноград, давая отличное вино». Таким образом, мы имеем еще одно доказательство, причем из источника, составленного менее чем через столетие после первого плавания Лейва, что такое плавание действительно имели место. Адам Бременский продолжал: «За этим островом, – говорил король, – в океане нет больше обитаемой земли, ибо те места покрывают несносные льды и заполняющий все туман». Значит, Винланд обозначал, если угодно, предел мира, известного данам.

Но где именно располагался Винланд?

На протяжении веков читатели Адама Бременского и исландских саг задавались вопросом, не выдуманы ли плавания скандинавов, а если нет, то куда на самом деле плавали Лейв и Карлсефни. Аналитики тщательно изучали содержащиеся в «Саге о гренландцах» сведения о высадках Лейва в Хеллуланде, Маркланде и Винланде.

Важный ключ к местоположению Винланда дает указание о том, что светлое время суток в этой таинственной земле длилось заметно дольше, чем в Гренландии: «В самое темное время года, – объясняет «Сага о гренландцах», – солнце стояло в небе в четверть дня после полудня и за четверть дня до него». Тем самым Винланд определенно оказывается на территории между Нью-Джерси и заливом Святого Лаврентия.

В 1960 году норвежский дипломат Хельге Ингстад и его жена, археолог Анне Стейн Ингстад, решили обследовать побережье Канады и попробовать отыскать места, упоминаемые в сообщениях о плавании Лейва Эйриксона. Двигаясь на юг вдоль восточного побережья Канады, они нашли прямое соответствие пляжей Лабрадора описанию Маркланда в «Саге о гренландцах»: «Эта страна была плоская и покрыта лесом. Всюду по берегу был белый песок, и берег отлого спускался к воде».

Ингстады рассудили, что всякий плывущий на юг от Маркланда / Лабрадора, как и викинги, достигнет острова Ньюфаундленд. Высадившись в деревне Л’Анс-о-Медоуз на северной оконечности острова, они принялись расспрашивать местных жителей о возможных местах обитания викингов. Житель деревни привел их к каким-то поросшим травой насыпям на берегу; это оказались руины восьми дерновых построек с деревянными рамами. Жители деревни считали их заброшенными жилищами коренных народов.

Имелся единственный способ узнать, кто когда-то населял эти жилища, – проводить раскопки. Безусловно, Ингстады заслужили честь считаться первооткрывателями поселения, однако уже ранние читатели саг видели в Л’Анс-о-Медоуз возможное место обитания викингов. Но никто не удосужился проверить теорию раскопками. На протяжении восьми лет, с 1961 по 1968 год, Ингстады раскапывали восемь сооружений. Первоначально они терялись в догадках, считать эти сооружения европейскими или амероиндейскими.

Наиболее убедительным свидетельством присутствия северян в Л’Анс-о-Медоуз выступает не какой-то отдельный предмет – ведь любой предмет могли привезти откуда угодно те же туземцы, – а мастерская рядом с просторным строением: там найдены шлаки, наковальня, большой камень и фрагменты железа – словом, все признаки работы кузницы. Еще там имелся большой очаг, где корабелы нагревали воду для распаривания досок и придания тем правильной формы перед настиланием. В соседнем помещении археологи обнаружили много фрагментов железных гвоздей.

Да, металлообработкой в Северной Америке уже занимались в 1000 году, но никто среди коренных американцев той поры не работал с железом. Поэтому, когда выяснили, что в Л’Анс-о-Медоуз обрабатывали железо, археологи сразу поняли: этим могли заниматься исключительно пришлые.

Также были обнаружены следы деревянной конструкции, располагавшейся отдельно от стен. Это, скорее всего, каркас для строительства кораблей, вроде тех, что используются в Западной Норвегии даже сегодня. Длина корабля на «стапеле» не превышала 25 футов (8 м), что типично для норвежских ладей, предназначенных для внутренних водных путей. Оконечность Ньюфаундленда, поселение Л’Анс-о-Медоуз идеально подходило для «ремонтной базы» кораблей, пересекших Северную Атлантику и возвращающихся в Гренландию.

Нашелся и сугубо скандинавский предмет, подтвердивший, что в этих восьми строениях проживали северяне. Речь о прямой бронзовой заколке-застежке с кольцом на кончике. Как это часто бывает, археологи наткнулись на заколку в заключительный день работы последней экспедиции 1968 года. В своих мемуарах Анне Стейн Ингстад так описывала это открытие: «Мы дружно закричали, потому что сразу сообразили – вот доказательство, которое никто не может опровергнуть; бронзовая заколка с кольцом, явно схожая с типичными заколками викингов». Этими заколками закрепляли плащ у шеи, и множество таких заколок найдено в поселениях северян в Ирландии и Шотландии – с датировкой от 920 до 1050 года. Другие находки также указывали на скандинавское присутствие: это и кварцит для заточки игл, и грузило для шерстяной нити (так называемый веретеночный груз), но все же они уступали в убедительности – по крайней мере, для неспециалистов – бронзовой заколке для плаща.

Веретеночный груз и точилка для игл означали наличие в поселении женщин, но очевидно, что их было гораздо меньше, нежели мужчины. В главном здании имелась крохотная отдельная спальня для командира отряда и его супруги, а ту, вероятно, сопровождало несколько женщин, помогавших по хозяйству. Куда более просторное помещение по соседству было очевидно мужским – и этим мужчинам женское общество не полагалось. Вот почему гендерный баланс у викингов столь заметно кренился в мужскую сторону.

Ингстады не сомневались в том, что Л’Анс-о-Медоуз – это на самом деле Лейвсбудир, то самое поселение, где высадились люди Лейва Эйриксона и где они построили первые северные дома. Однако такое отождествление грешило серьезными ошибками. Винланд буквально означает «Виноградная страна», и саги не скрывают причины, побудившей Лейва выбрать это название. Один из его людей, «немец» по имени Тюркир-южанин, сообщил, что сделал важное открытие, бродя по окрестностям. С Лейвом он заговорил по-немецки, «вращая глазами и корча рожи», и остальные ничего не поняли. Что вообще происходит? Он что, пьян? Когда Тюркир спохватился и наконец заговорил на «северном наречии», стало понятно, что ему посчастливилось наткнуться на «виноградные лозы и плоды», которые он узнает с первого взгляда, ибо вырос в германских землях, где виноград привычен. Вот почему Лейв, унаследовавший от отца маркетинговое чутье, назвал новую землю Винландом.

Любопытно, что по тексту саги Тюркир выглядит пожилым человеком, вероятно, рабом, который знает Лейва с детства. Для рабов было обычно воспитывать детей, и Тюркир мог быть таким рабом, которого привезли в Гренландию, чтобы он заботился о потомстве Эйрика Рыжего.

История Тюркира ставила под сомнение утверждение Ингстадов о том, что деревня Лейвсбудир располагалась на месте Л’Анс-о-Медоуз: дикий виноград не произрастает на севере, и вряд ли его можно было отыскать на Ньюфаундленде. Северным пределом для дикого винограда является южный берег залива Святого Лаврентия. Даже если в 1000 году климат был на два градуса теплее, на Ньюфаундленде дикий виноград все равно не сумел бы вырасти. Тогда Ингстады предложили поистине гениальное решение. Дескать, корень «vin» в слове «Vinland» содержит короткий гласный «i» и переводится как «пшеница», а не как «виноград» («vìn» с долгим «i»); значит, Тюркир нашел на самом деле вовсе не виноград.

Покойный профессор Эрик Вальгрен (1911–1990), который преподавал скандинавскую литературу в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, резко и доказательно выступил против таких аргументов; он утверждал, что общее название вроде «Страны лугов» ничего не сообщает, а вот «Виноградная страна» звучит крайне соблазнительно для потенциальных колонистов. Следовательно, в Винланде рос виноград, и Л’Анс-о-Медоуз не может быть Винландом.

Возник и другой вопрос: куда в Северной Америке отправились северяне? «Сага об Эйрике» упоминает остров Страум («Остров Сток», или «Остров сильного течения»), где находился Лейвсбудир и где Карлсефни провел первую зиму, а также гораздо более привлекательную землю на юге под названием Надежда или Приливное озеро[26].

Находка трех орехов и куска крученого ствола орешины, так называемого капа, в Л’Анс-о-Медоуз подтвердила, что северяне двинулись дальше на юг, поскольку в ту пору северная граница произрастания серого ореха пролегала приблизительно там же, где и сегодня – в 600 милях (1000 км) южнее северной оконечности Ньюфаундленда и к северу от Мэна. Обнаружение археологами орехов соответствовало упоминанию дикого винограда в сагах; оба растения неизвестны на Ньюфаундленде, но произрастают южнее. Конечно, у северян было свое поселение в Л’Анс-о-Медоуз, но они ушли на юг.

Никто не может объяснить, почему обе саги перечисляют так мало приметных мест в Винланде. Безусловно, северяне посетили множество мест вдоль восточного побережья Канады и, возможно, заглядывали на северо-восток нынешних Соединенных Штатов Америки. Быть может, пока саги рассказывались и пересказывались, некоторые географические названия выпали из обращения – это обычное явление в устной традиции.

Мы знаем, что Л’Анс-о-Медоуз раньше был северным поселением – знаем благодаря заколке для плаща и другим неопровержимым археологическим доказательствам, однако в сагах не упоминается «ремонтная база», которой наверняка служило это поселение.

Есть веские основания полагать, что Л’Анс-о-Медоуз не являлся главным поселением северян в Америке. В отличие от типичных северных поселений в Исландии и Гренландии, поблизости не было сельскохозяйственных угодий, которые обеспечивали бы продовольствием. Археологи обнаружили останки нескольких свиней, но значительно больше костей тюленей и китов. Хуже того, в окрестностях поселения не было места для выпаса скота, а скандинавы, насколько известно, предпочитали путешествовать с изрядным поголовьем домашних животных. Сразу вспоминается тот бык из саг, чье мычание так напугало скрелингов.

Малые размеры поселения в Л’Анс-о-Медоуз, находки орехов и упоминания о диком винограде в сагах позволяют предположить, что основное поселение викингов лежало где-то южнее. После тщательного изучения всех доказательств и географии береговой линии покойный профессор Эрик Вальгрен выдвинул гипотезу, что первоначальное поселение Лейвсбудир располагалось в бухте Пассамакодди, напротив острова Гранд-Манаан, на американской стороне границы Мэна и Нью-Брансуика. А многолетний руководитель в Л’Анс-о-Медоуз Биргитта Уоллес помещает Лейвсбудир в бухте Шалер – частично на основании любопытных совпадений в описаниях «Саги об Эйрике» и дневника Картье. Другие ученые, отказываясь определять точное местоположение, считают, что Винланд находился в штате Мэн или в Новой Шотландии.

Почему скандинавы покинули Винланд? Саги говорят о страхе перед нападениями туземцев. Еще невольно возникает впечатление, что северяне не нашли в Новом Свете по-настоящему ценных торговых товаров, кроме древесины.

Поселение в Л’Анс-о-Медоуз покидали организованно, забрав с собой все мало-мальски ценные предметы и оставив лишь какие-то мелочи, вроде той самой заколки для плаща, предположительно уроненной случайно, и дорсетского изделия из мыльного камня, слишком тяжелого для переноски на руках.

По дороге домой северянам пришлось выдержать несколько стычек с коренными народами. Сами они убили пятерых туземцев, спавших в лесу недалеко от берега, просто потому, что малый размер группы указывал на «преступный» статус этих людей. В Маркланде / Лабрадоре пленили двух мальчиков, а их взрослые спутники, мужчина и две женщины, ухитрились сбежать.

Граница между усыновлением и рабством была тонкой. Карлсефни, возможно, собирался усыновить этих мальчиков; во всяком случае, он и его люди учили тех своему языку. Но ничто не помешало бы Карлсефни продать мальчиков по возвращении в Гренландию, и они, таким образом, сделались бы товаром. Поскольку рабы являлись ведущей статьей скандинавского экспорта, можно допустить, что Карлсефни знал о прибыли от работорговли. Правда, насколько нам известно, северяне никогда не продавали рабов-индейцев в Европе.

После того как скандинавы забросили свою колонию и вернулись в Гренландию, торговля между Скандинавией и обеими Америками сократилась до минимума. Северяне периодически возвращались на Лабрадор за древесиной, ведь Гренландия и Исландия страдали от постоянного дефицита дерева. Изначально в Исландии деревья росли, но первопоселенцы их вырубили, чтобы построить дома, а новые не поднялись. Потому-то, кстати, даже в Исландии почти нет деревьев.

По пути домой после первой зимовки в Винланде Лейв наткнулся на полтора десятка потерпевших кораблекрушение северян на рифе возле Гренландии – их корабль сел на мель, вероятно, сбившись с курса из-за бури. Лейв приказал сбросить в море древесину, которую вез из Америки в Гренландию, и освободить место для спасенных. Доставив бедолаг в безопасное место (из-за чего заслужил прозвище Счастливый), он вернулся к рифу, чтобы подобрать древесину[27]; чем не свидетельство ценности последней?

За исключением единственной северной монеты в Америке не сохранилось никаких археологических свидетельств более поздней торговли между континентами. Что касается монеты, ее нашли при раскопках Годдарда, большого летнего поселения в городе Бруклин, на берегу залива Пенобскот в штате Мэн; монета преимущественно серебряная с небольшими добавками меди и свинца. Отчеканили ее между 1065 и 1080 годами, уже после того как северяне покинули Канаду.

Как монета попала в Годдард, штат Мэн? Скорее всего, северяне привезли ее откуда-то – с Баффиновой Земли, Лабрадора или Ньюфаундленда, – когда приплывали рубить деревья. Далее местные жители передавали ее из руки в руки, пока монета не очутилась на мысе Годдард – который тем самым превратился в южную границу археологических находок, связанных со скандинавами в Америке. (Знаменитый кенсингтонский рунный камень в Миннесоте, безусловно, является подделкой[28].)

Малочисленные археологические находки в Гренландии указывают на продолжение контактов острова с Америкой после 1000 года. Два найденных в Гренландии наконечника стрелы – явно американского происхождения: один, из сланца (бухта Рамах), нашли в захоронении северянина в Санднесе (Западное поселение), а другой, из кварца, отыскался при раскопках места, из которого Торфинн Карлсефни отправился в Америку в 1000-х годах – это Браттахильд в Восточном поселении. Пушнины, конечно, не сохранилось, под землей, да еще по прошествии тысячи лет, зато ткани в гренландском льду, на хуторе к югу от Западного поселения, уцелели: на них мех бурого медведя и бизона, животных родом из Северной Америки; наверняка этот мех экспортировали в Гренландию.

Решение скандинавов оставить поселения в Северной Америке было продиктовано ситуацией, хорошо знакомой в наши дни: они столкнулись с дисбалансом торговли. Конечно, Винланд предлагал северянам ценные и полезные товары, ту же древесину и редкие меха, наряду со всякой мелочью, вроде наконечников стрел, но материковая Европа желала обменивать более ценные предметы – по сути, промышленные товары, в частности мечи, кинжалы и другие металлические изделия, не говоря уже о всегда востребованных муке и соли. Насущная потребность в поставках из дома побудила скандинавских колонистов бросить свои поселения в Северной Америке и вернуться в Гренландию, где скандинавы провели еще четыреста лет.

Куда бы ни прибывали северяне, они повсюду осваивали новые территории, и Гренландия не была здесь исключением. Стремление к исследованиям увлекло скандинавов далеко на север, пускай они сохраняли свое исконное и постоянное место жительства – две первоначальные общины на южном побережье острова, в Восточном и Западном поселениях.

Минимум две экспедиции отправились изучать северные рубежи Гренландии. Первая группа прошла до 75-й параллели за Северным полярным кругом и продолжала движение еще три дня после этого, как следует из скопированного письма (ныне, увы, утраченного), которое датировалось 1266 годом.

Вторая группа из трех человек в 1330-х годах достигла острова Кингикторсуак в море Баффина, у западного побережья Гренландии, – на 72-й параллели. Там они высекли рунический текст на камне, который поставили рядом с тремя каменными кернами (пирамидками). В начале 1800-х годов датские путешественники обнаружили эти камни, а на острове Баффина в канадской Арктике нашлась резная статуэтка из кости – северянин с крестом на груди, – тоже датируемая данным периодом. Изготовленная из моржовой кости, фигурка меньше двух дюймов (5 см) в высоту. Ее также можно признать доказательством того, что скандинавы исследовали северные пределы Гренландии.

Северяне стали покидать свои поселения в Гренландии в 1300-х годах. К этому отчасти побуждало снижение температуры воздуха (средневековая климатическая аномалия завершалась, наступал Малый ледниковый период). Еще важнее то обстоятельство, что представители культуры Туле в Гренландии лучше приспособились к холодам, нежели скандинавы. Эти люди располагали множеством технологий, не усвоенных северянами.

Например, они носили толстую одежду на меху и использовали зазубренные гарпуны для охоты на тюленей и китов. Они знали, как вырубать зимой ямы во льду и ловить кольчатых нерп – это был важнейший навык выживания, но северяне о том не догадывались. А ведь кольчатые нерпы не мигрируют и потому являются круглогодичным источником пищи. Инуиты пускали по следам собак и пользовались хитроумными устройствами (скажем, определяли, прячется нерпа подо льдом или нет, по птичьему перу или легкой костяной заколке, которые реагировали на дыхание животного). Раздельные поплавки, которые делали, надувая сшитые тюленьи шкуры, давали возможность охотиться на крупных морских млекопитающих – на тех же китов. Поразив кита гарпуном, охотники преследовали его до тех пор, пока животное не погибало. Все эти технологии помогли инуитам перебраться с Аляски на Гренландию через арктическую Канаду в промежутке между 900 и 1200 годами нашей эры.

Численность скандинавского населения в Гренландии превысила 2000 человек в 1300 году и затем начала стремительно сокращаться, а представители культуры Туле двинулись на юг из своих поселений на севере Гренландии. Погодовая история Исландии, так называемые Исландские хроники (или анналы), содержит следующую запись за 1379 год: «Скрелинги напали на гренландцев, убили восемнадцать из них и увели двух мальчиков в плен». Тут скрелингами именуют охотников на тюленей из культуры Туле, а гренландцами, соответственно, скандинавов. Свидетельство о браке скандинавской пары из церкви Хвальси доказывает, что скандинавы присутствовали на Гренландии в 1408 году. Два года спустя в Исландских анналах мелькает запись о возвращении некоего исландца из Гренландии. После 1410 года исторические хроники больше не упоминают о скандинавских обитателях Гренландии.

Несмотря на то что северяне покинули Гренландию, знание о Винланде бережно сохранялось. Беседа Адама Бременского с правителем данов воспроизводилась в нескольких латинских рукописях 1200 и 1300-х годов, когда исландские саги постепенно обретали знакомую нам форму, да и сочинение Адама целиком известно по множеству рукописей. Судьба этого документа дает представление о том, как информация о далеких народах распространялась на протяжении столетий: Адам записал рассказ конунга данов о Винланде, но в последующие столетия этот рассказ не удостаивался внимания. Иными словами, он воспринимался как всего-навсего очередное предание об опасном месте на краю света, одном из многих, коими изобиловало Средневековье.

В сравнении с прочими контактами на рубеже 1000 года встреча северян с амероиндейцами имела сугубо краткосрочный эффект. Несколько переговоров, случайный обмен товарами, возможно, отдельные стычки и рукопашные – вот такова глубина этих контактов Америки и Европы.

Памятуя о массовой гибели амероиндейцев, павших жертвами европейских микробов после 1492 года, нельзя не задаться вопросом, не постигла ли их та же участь на рубеже 1000 года. Ни одна сага не сообщает о вымирании туземцев после встреч со скандинавами, зато сами скандинавы однажды пострадали, заразившись какой-то диковинной болезнью – быть может, наелись испорченного китового мяса.

Вообще-то амероиндейцы тоже заболели не после первого же контакта 1492 года. Минуло несколько десятилетий, и лишь в 1520-х годах они начали гибнуть в больших количествах. Поскольку контакт получился исключительно коротким – всего десять лет, проведенных скандинавами в Л’Анс-о-Медоуз, – северяне, возможно, попросту не успели ничем заразить коренное население Северной Америки.

К 1492 году знания европейцев о Гренландии и Винланде заметно оскудели. В том году папское послание характеризовало Гренландию как «остров поблизости от края света… Из-за льда, который окружает сей остров, плавают вокруг него нечасто, ибо земля становится видна только в августе, когда лед отступает. По сей причине думают, что никакой корабль не посещал те места за последние восемьдесят лет, и там нет ни епископа, ни священника».

Тем не менее повествование Адама Бременского было известно узкому кругу ученых, способных читать латынь. В 1590 году, почти через столетие после первого путешествия Колумба, исландский школьный учитель по имени Сигурдур Стефанссон нарисовал карту в поддержку притязаний скандинавов на первенство в открытии Америки.

Норвегия, Великобритания и Ирландия нарисованы по отдельности близ восточного края карты. Единый массив суши вдоль северного и западного краев карты включает Гренландию, Хеллеланд (ошибочное написание слова «Хеллуланд»), Маркланд и землю скрелингов (новое географическое название, придуманное Стефанссоном); длинный и узкий полуостров ведет к мысу Винланд. Это изображение Винланда как оконечности материка подсказало Ингстадам, где следует искать древнее скандинавское поселение на северной оконечности Ньюфаундленда.

Карта Стефанссона служит напоминанием о плаваниях скандинавов в Америку на рубеже 1000 года и поднимает целый ряд вопросов, аналогичных тем, которые принято считать порождениями современной глобализации. Что случается при неравенстве оружейных технологий в случае начала боевых действий? Каковы будут последствия торгового дисбаланса? Если у одной стороны больше людей, чем может компенсировать этот перекос другая сторона? Наконец, почему так трудно учиться у других, даже если они обладают неоспоримо полезным опытом?

На момент контакта с амероиндейцами у северян было явное преимущество – применение металлических орудий труда. Однако скандинавы предпочли все-таки уйти – то ли из-за свирепости американских индейцев, то ли из-за нехватки припасов, необходимых для длительного выживания[29]. Точно так же северяне постепенно покидали Гренландию – а представители культуры Туле переселялись туда с Аляски. Контакты скандинавов с индейцами в материковой Америке и с культурой Туле в Гренландии характерны для равномерно сбалансированных, если можно так выразиться, контактов на рубеже 1000 года, от которых принципиально отличались контакты после 1500 года, когда превосходство в оружии и пушках почти всегда гарантировали европейцам победу.

Скандинавские плавания через Атлантику важны тем, что они открыли новые торговые пути на запад. Прокладывая и осваивая новые маршруты на рубеже 1000 года, скандинавы действовали на широком пространстве, от Л’Анс-Медоуз на западе до Каспийского моря на востоке. Они первыми выдвинулись на Крайний Север Гренландии и, возможно, первыми побывали в некоторых местностях южнее.

Их плавания в Америку дают нам важный урок относительно глобализации: эти плавания отнюдь не были «первоисточником» межконтинентальной торговли. Как будет показано в следующей главе, амероиндейцы, с которыми столкнулись скандинавы, уже торговали с другими народами, причем на дальних расстояниях. В конечном счете главное в плаваниях скандинавов то, что их открытия позволили связать уже существовавшие по обе стороны Атлантики торговые сети и тем самым положили начало глобализации.

В 1000 году крупнейшим городом обеих Америк было, вероятно, поселение майя Чичен-Ица с населением около 40 000 человек. Расположенное приблизительно в 50 милях (80 км) от моря, оно находилось на полпути вдоль северного побережья полуострова Юкатан в Мексике. Возможно, Чичен-Ица является наиболее хорошо сохранившимся древним городом и ежедневно принимает сегодня тысячи туристов. Главная достопримечательность поселения – Кастильо, ступенчатая пирамида высотой 100 футов (30 м) с идеально ровными лестницами по всем четырем сторонам. Толпы людей собираются у нее каждый год 21 марта и 21 сентября, чтобы воочию насладиться удивительным творением древних инженеров. Около 3 часов дня солнечные лучи рисуют затейливое изображение – образ змеи на северной стороне пирамиды. На протяжении часа змеиное тело растягивается, как бы присоединяясь в итоге к каменной голове у подножия лестницы в идеальном хореографическо-световом шоу, задуманном и поставленном добрую тысячу лет назад.

Производит впечатление и площадка для игры в мяч размерами 500 на 200 футов (150 х 60 м). Гораздо более просторная, чем футбольное поле, и датируемая рубежом 1000 года, эта площадка является крупнейшей игровой площадкой майя в Мезоамерике (обычно так обозначают совокупно Центральную и Южную Мексику, Белиз, Гватемалу, Сальвадор, Гондурас, Никарагуа, Коста-Рику и Панаму). Современные посетители часто начинают осмотр города именно с этой площадки, поскольку она лежит прямо за входом.

Разделенные на две команды, игроки сражались за каучуковый мяч, работая бедрами, локтями и коленями. Цель игры состояла в том, чтобы забросить мяч в каменное кольцо (ворота) по обеим сторонам поля. Исторически восьмидюймовый (20 см) мяч делался из смолы каучуковых деревьев, которую собирали, давали загустеть и потом лепили из нее предмет круглой формы. Каучуковые деревья – американские эндемики, и к их смоле изготовители мячей добавляли сок пурпурных вьюнков, чтобы шар получался более упругим. Испанцы, никогда не видевшие ничего подобного, сильно удивлялись скорости и непредсказуемости движения мячей.

Художники-майя изображали эти мячи с черепами внутри – быть может, желая как раз подчеркнуть свободу их движений. Одно такое изображение имеется на стене постройки в Чичен-Ице: игрок проигравшей команды стоит перед отрубленной головой, лежащей на земле, а из крови, бьющей фонтаном из его шеи, прорастают шесть змей. Боги майя часто требовали обильных и кровавых жертвоприношений. Даже от правителей ожидали, чтобы они протыкали себе пенисы шипами скатов на потребу неумолимым божествам.

В нескольких минутах ходьбы от площадки для игры в мяч находится храм Воинов с двумя сотнями колонн снаружи. Резьба на колоннах изображает поднесение даров; кроме того, колонны пестрят фигурами воинов, в честь чего храм и получил свое название от вашингтонских археологов из Института Карнеги, которые изучали город в 1925–1934 годах. Очистив храм от мусора и деревьев, эти археологи также обнаружили многочисленные фрагменты настенных росписей, разрушавшиеся почти на глазах и частично уже осыпавшиеся. Сегодня эти росписи доступны лишь в черно-белых зарисовках и в акварельных репродукциях, выполненных экспедицией Института Карнеги. Обыкновенным туристам входить в сооружения Чичен-Ицне разрешается, а потому, увы, невозможно увидеть те стены, на которые эти росписи когда-то наносились.

Многие росписи в храме Воинов изображают боевые действия. Ученые из Института Карнеги воссоздали из девяноста разных фрагментов гигантскую роспись: воинство вторгается в какое-то поселение. У врага кожа иссиня-серая; защитники же поселения светлокожие, на их тела нанесены горизонтальные черные полосы. Щиты тоже различаются – вероятно, для того, чтобы никто не перепутал своих и чужих на картине.

Нельзя утверждать наверняка, кто те люди, которые нападают на поселение на росписи из Чичен-Ицы. Скорее всего, это тольтеки – племена, явившиеся в Чичен-Ицу из центральномексиканского города Тула (или Толлан), который находился в 50 милях (80 км) к северо-западу от Мехико, как следует из двух позднейших источников (оба сообщения записаны уже после столкновения аборигенов с испанцами). В тольтекском источнике говорится, что правитель по имени Пернатый Змей (Топильцин Кецалькоатль на языке тольтеков) покинул Тулу в 987 году, двинулся к побережью Мексиканского залива и отплыл оттуда на плоту. По удивительному стечению обстоятельств источник майя рассказывает о прибытии в тот же год в Чичен-Ицу человека по имени Пернатый Змей (Кукулькан на языке майя). Видимо, это один и тот же человек, который стал правителем Чичен-Ицы.

Напротив дверного проема в храме Воинов расположено и поистине диковинное изображение. Оно находится по соседству с картиной завоевания поселения, однако изображает людей, совершенно не похожих на воинов с других росписей; эти воины выглядят поразительно живыми.

Светловолосая, ясноглазая и белокожая, одна жертва стоит со связанными за спиной руками. Вторая щеголяет бусами, вплетенными в белокурые волосы; подобное украшение обнаруживается и у прочих пленников на картинах майя. Еще один воин, также с бусами в волосах, плывет обнаженным, а рядом с ним грозно разинула пасть какая-то большая рыбина. Художники использовали в работе так называемый майянский синий цвет – пигмент, комбинирующий оттенки индиго и «горной кожи»[30]. Всех несчастных пленников бросили или готовятся бросить в воду и утопить.

Кто же эти светлокожие и светловолосые жертвы?

Могли ли они быть скандинавами, которых майя захватили в плен?

Первые исследователи храмовых росписей майя так не думали. Энн Акстелл Моррис, дотошная и консервативная дама, которой мы обязаны полным набором акварельных копий с храмовых росписей, сомневалась в национальной принадлежности русоволосых воинов и предполагала, что неведомый художник использовал такие цвета, чтобы «подчеркнуть инородность чужаков – они из другого племени или даже другой расы». В 1940-х годах один ученый выдвинул экстремальную, скажем так, гипотезу: по его мнению, на жертв нацепили светлые парики с бусами, дабы польстить богу солнца, которого следовало умилостивить. Все это было задолго до того, как чета Ингстад обнаружила старинное скандинавское поселение в Л’Анс-о-Медоуз, и у этого поколения ученых попросту не возникало оснований заподозрить в жертвах майя скандинавов.

Но в настоящее время, благодаря раскопкам в Л’Анс-о-Медоуз, мы вправе считать, что скандинавы присутствовали в Северной Америке на рубеже 1000 года. Открытие Ингстадов заставляет по-новому взглянуть на росписи из храма Воинов. Эти необычные росписи действительно могут изображать скандинавов и их корабли. Двое видных специалистов по истории майя придерживаются этой точки зрения – речь об археологе Майкле Д. Коу и историке искусства Мэри Миллер – и отмечают, что иных росписей со светловолосыми и светлокожими пленниками найти не удалось.

Вообще даты идеально совпадают с хронологией плаваний викингов. В конце 900-х и начале 1000-х годов множество скандинавских кораблей пересекало северную Атлантику: викинги отплывали из Скандинавии, Исландии и Гренландии и направлялись в Канаду и, возможно, Мэн. Именно в ту пору и была сделана эта роспись (храм Воинов возвели сразу после 1000 года).

Скептики возражают, что художники майя были склонны изображать воинов, своих и чужих, прибегая к различным цветовым гаммам, а потому светлые волосы пленников на данной картине – не более чем художественный прием. Кроме того, оригинальные цвета вполне могли измениться (выцвести) за тысячу лет, прошедших до прихода археологов.

Есть и дополнительный повод усомниться в скандинавской принадлежности пленных воинов – на Юкатане до сих пор не найдено никаких скандинавских артефактов. Но данное возражение не столь весомо, как могло бы показаться, ибо археологические изыскания далеки от завершения. Многое из того, о чем нам достоверно известно из письменных источников, попросту не сохранилось в материальном виде. Если погуглить запросы «археология» и «битва при Гастингсе», вы наверняка изумитесь тому, что археологи лишь недавно обнаружили останки (предположительно) человека, павшего в 1066 году в битве, после которой Англия сдалась Вильгельму Завоевателю.

Учитывая нынешние результаты археологических исследований, нельзя, конечно, безоговорочно утверждать, что скандинавы бывали в Чичен-Ице. Тут могли бы помочь артефакты вроде бронзовой заколки из Л’Анс-о-Медоуз или генетические карты со скандинавской ДНК. Не исключено, что рано или поздно подобные свидетельства появятся. Но на данный момент приходится лишь предполагать, что викинги могли добираться до Юкатана, который тем самым оказывается пределом их юго-западной экспансии в Америках.

Если северяне и вправду добирались до Чичен-Ицы, как они туда попадали? Разумеется, они могли сбиться с курса, а затем угодить в плен. Одна сцена сражения в храме Воинов показывает светловолосого мужчину рядом с двумя лодками цвета свежесрубленного дерева; первая лодка имеет резной нос, а вторая отделана щитами по борту и погружается в воду.

Об этих лодках, которые совершенно не ожидаешь увидеть на росписях майя, мы узнаем больше из картины в другой постройке Чичен-Ицы – так называемого Лас-Монхас, или «Монастыря». (Испанцы считали, что любое здание с большим внутренним двором является женским монастырем, но у майя не было никаких монастырей.) Возведенное ранее 950 года, это сооружение располагает росписями, которые, возможно, были сделаны чуть позднее. На одной картине нет людей со светлыми волосами, зато присутствует лодка с наложенными внахлест досками палубы. Художники Лас-Монхас изобразили доски разделенными на секции и покрывающими палубу не по всей длине. Хотя по отдельным опубликованным изображениям норвежских кораблей судить наверняка трудно, известно, что палубные доски на драккарах почти всегда были короче полной длины корабля. Древесина дубов и сосен была в постоянном дефиците, а потому длина досок варьировалась от 5 до 20 футов (1,5–5 м), тогда как длина корпуса составляла около 100 футов (30 м).

Наличие таких «укороченных» досок доказывает, что лодка из Монастыря не может считаться местной: майя, подобно большинству населения обеих Америк, изготавливали свои каноэ из полых (выжженных изнутри) стволов деревьев. Всего одно индейское племя делало лодки с палубным настилом – это чумаши, которые плавали на таких суденышках из калифорнийской Санта-Барбары на острова Чаннел. На картине из Лас-Монхас изображены, по-видимому, воины майя, захватившие лодку у ее первоначальных владельцев. Надо признать, что росписи из Лас-Монхас выпало меньше внимания, чем росписям из храма Воинов с их светловолосыми воинами, но тщательно выписанные палубные доски предлагают нам еще более убедительные доказательства присутствия скандинавов в Чичен-Ице.

Ветер нередко выступал препятствием, которое мешало скандинавским кораблям достигать пунктов назначения. Эйрик Рыжий, напомню, отбыл в Гренландию на двадцати пяти кораблях, но до цели добрались всего четырнадцать. «Некоторые отнесло назад, некоторые погибли в море», – сообщает «Сага о гренландцах». Еще напомню, что Лейв Эйриксон переправил в Гренландию спасенную им команду потерпевшего крушение корабля, после чего вернулся за американской древесиной, которую временно выгрузил, чтобы освободить место. Норвежский корабль мог сбиться с курса во время шторма, мог оказаться жертвой течений из северного «рукава» Атлантического вихря и так очутиться на побережье полу-острова Юкатан. Это наверняка было изнурительное путешествие, но не следует категорически отрицать такую возможность, особенно если корабль был поврежден и не подчинялся веслам. Вспомним скитания по Тихому океану японского рыболовного судна, которое попало в штат Вашингтон с тремя выжившими на борту.

Путешественников из Африки, не исключено, тоже носило ветрами и течениями по Атлантике. Когда испанский монах Алонсо Понсе, изучавший побережью Юкатана в 1588 году, прибыл в город Кекельчакан (тогда город назывался Шекельчакан, а ныне это Хесельчакан в мексиканском штате Кампече), он спросил, как поселение получило свое название. Местные жители объяснили: «В древние времена семьдесят моро [чернокожих африканцев] пристали к берегу на судне, которое явно выдержало сильный шторм». Опыт этих людей доказывал, что, когда ветер уволакивал африканское судно в Атлантику, океанские течения вполне могли отнести судно к полуострову Юкатан.

Местные продолжали: «Среди них был тот, кому остальные повиновались и кого они чтили. Они звали его Шеке». Это слово местные переводили как «господин» или «вождь»; несомненно, перед нами производная от арабского слова «шейх» – убедительная подробность, ведь майя не говорили по-арабски. Когда моро принялись проситься домой, майя отвели их в порт поблизости от «дикой и безлюдной земли»; на языке майя такая земля – «чакан». Потому-то город стал известен как Шекельчакан.

Сообщение Понсе содержит драгоценные крупицы важной информации. Когда моро, рассказывает он, только приплыли, «индейцы, пожалев их, даровали им кров и выказали себя радушными хозяевами». Но стоило местным жителям показать чужакам путь домой, как моро напали на своих хозяев и даже убили некоторых из них. «Индейцы, узрев сие, уведомили всех, кто жил по соседству, и те пришли с оружием и перебили злосчастных моро заодно с их вождем и господином».

Если северяне в самом деле бывали на полуострове Юкатан, они, вероятно, добирались туда по морю. Впрочем, возможно (хотя и не так вероятно), что их захватывали в плен и доставляли на Юкатан по суше. Давайте начнем наше исследование потенциальных маршрутов от мыса Годдард в штате Мэн, где нашли монету викингов, и продолжим путь по суше до Чичен-Ицы. Наиболее вероятная дорога из Мэна в Мексику пролегала через долину Миссисипи. Это было долгое и трудное путешествие, и не сохранилось никаких доказательств того, что кто-либо – или какой-либо предмет – действительно проделал весь путь. Тем не менее не приходится сомневаться в том, что к 1000 году в Северной Америке сформировалась расширенная сеть маршрутов, по которой с началом глобализации пускались в странствия товары, люди и информация.

Мыс Годдард расположен у бухты на центральном побережье штата Мэн. Это археологически богатое место, и слой мусора (иначе мидден) имеет глубину около 12 дюймов (25 см) в самой глубокой точке. Когда археологи штата Мэн начали раскопки в 1979 году, выяснилось, что первоначальный контекст, как говорят специалисты, разрушен. Датировать находки было возможно только через сравнение с аналогичными артефактами или посредством радиоуглеродного анализа. Самая ранняя находка в миддене относится к 2000 году до нашей эры, но девяносто процентов извлеченного материала – всего 25 000 артефактов – датируется 1000–1600 годами нашей эры.

Найдено удивительно мало ракушек, и это означает, что местные жители, в отличие от большинства обитателей прибрежных зон, практически не употребляли в пищу моллюсков. Изрядное количество костей тюленей и осетровых рыб доказывает, что именно такова была основа местной диеты. А поперечные срезы семнадцати зубов морского котика, серого тюленя и морской норки дополнительно сообщают, что все эти животные были убиты в период с июня по октябрь. Так сказать, еда навынос? Очевидно, что амероиндейцы бывали здесь каждое лето.

Археологи обнаружили тридцать сельскохозяйственных орудий и более ста осколков полупрозрачного сланца из бухты Рамах в Северном Лабрадоре, каким-то образом попавших на юг. (Этим сланцем можно добывать огонь и использовать его как резец.) Кроме того, сланцы из бухты Рамах наделены иными свойствами, помимо поразительной прозрачности. Высокое содержание кремнезема заставляет минерал разрушаться по предсказуемым линиям, вследствие чего он является идеальным материалом для изготовления наконечников стрел, копий и прочего метательного оружия. Причем сланцы из бухты Рамах в местах, удаленных от Лабрадора, датируются минимум 2000 годом до нашей эры, из чего явствует, что этот минерал издавна пользовался высоким спросом.

Помимо сланцев из бухты Рамах, раскопки на мысе Годдард выявили десять других минералов, в том числе иные сланцы, риолиты и яшму со всего северо-востока нынешних США и Канады. Это удивительно обильное скопление чужеродных материалов – в прочих раскопках становищ того же периода найдено гораздо меньше «импортных» артефактов – доказывает, что мыс Годдард был важным узлом торговой сети, простиравшейся от атлантического побережья до озера Онтарио и Пенсильвании.

После 1000 года в этой области обитали представители поздней вудлендской культуры[31], которые весной сажали маис и возвращались осенью за урожаем. Вудлендские индейцы придерживались этого хозяйственного цикла, собирая различные растения и охотясь на разнообразных животных, что побудило одного ученого назвать их «мобильными фермерами». (Алгонкины, у которых Жак Картье выменивал меха на красную ткань в заливе Шалер, тоже принадлежали к этой культуре.)

Всякий, кому привелось бы попасть с северо-востока в Огайо и далее в долину реки Миссисипи, лишь постепенно осознал бы, что он покидает одну область и входит в другую. Ближе к тому месту, где Миссури сливается с Миссисипи, этот человек заметил бы, что местные жители регулярно едят кукурузу. Для обитателей долины Миссисипи кукуруза являлась основным элементом диеты, ее выращивали интенсивно, ухаживая за полями круглый год.

Малые поселения вряд ли отличались от поселений на северо-востоке: несколько крохотных домиков поблизости друг от друга. Но с началом интенсивного возделывания кукурузы около 900 года в долине Миссисипи стали появляться более крупные поселения – с просторными площадями и высокими земляными насыпями, а порой и с храмовыми постройками.

Бобы появились в долине Миссисипи на рубеже 1000 года, что еще больше способствовало росту населения. (Три культуры, составлявших основу питания амероиндейцев – кукуруза, бобы и тыква – не подвергались регулярной культивации вместе вплоть до 1300 года.) Причем местные не полагались исключительно на посевы, будь то зерно, бобы или лебеда (также известная как «телячий окорок»); еще они охотились на оленей и других животных.

Рост численности населения привел к увеличению размеров поселений. Одно из крупнейших поселений располагалось в Кахокии (Каокии), близ современного Сент-Луиса, штат Иллинойс. В 1050 году это поселение выросло столь значительно, что ведущий исследователь Кахокии археолог Тимоти Р. Паукетат счел уместным рассуждать о локальном «Большом взрыве». После «Большого взрыва» около 20 000 человек проживали в самом поселении и в окрестностях, то есть Кахокия была крупнейшим городским комплексом в континентальной части США до 1492 года.

На пике расцвета Кахокия занимала площадь в 5–6 квадратных миль (13–16 кв. км). В центре поселения высился огромный курган, так называемый Монахов курган, высота которого составляла 100 футов (30 м). Южнее местные жители разбили плоскую и ровную Большую площадь размерами 900 на 1200 футов (275 x 365 м).

В Монаховом кургане обнаружены остатки пищи, разбитые глиняные сосуды и семена табака – характерные следы пиршеств, которыми обычно сопровождалось возведение курганов. Курганы Кахокии, отличительная и выразительная особенность региональной археологической культуры, настолько велики, что их вряд ли было под силу возвести отдельным семьям. Требовалась многочисленная рабочая сила, и это еще одно свидетельство того, что Кахокия была городом, если мерить современными мерками.

Прочие две сотни курганов разбросаны по местности. Первоначально их макушки украшали насыпи, но многие курганы лишились этого характерного контура за столетия после 1250 года, когда Кахокия была заброшена (а позже курганы распахали и засадили посевами). Помимо насыпей, в Кахокии имелись длинная ограда из вертикальных деревянных столбов, шесть круглых обсерваторий, тоже обнесенных деревянным частоколом, и тысячи жилищ.

Наиболее характерные артефакты Кахокии – это камни-чанки. Укоренившееся в различных индейских языках, на которых говорили в Индиане, Висконсине, Северной Каролине и Флориде, это слово было записано и занесено в словарь Льюисом и Кларком[32] в начале 1800-х годов. Благодаря исследователям девятнадцатого века, мы сегодня знаем, как играли в эту игру. Круглый камень-чанки размером с хоккейную шайбу имел углубление с одной стороны. Игроки катали камни по земле и бросали 9-футовые (2,75 м) копья, целясь в углубления, чтобы помешать движению камней противника. Чем ближе копье падало к катящемуся камню, тем больше очков получал игрок. Ставки были высоки, побежденные иногда расставались с жизнью. Игра представляла собой не только времяпрепровождение, она укрепляла лояльность подданных правителям.

Кахокия явно была иерархическим обществом. В одном земляном сооружении (курган № 72) найдены два мужских тела. Одно лежало поверх груды из 20 000 стеклянных бусин, а другое покоилось внизу, на деревянной раме, похожей на носилки. Бисер покрывал площадь в шесть футов (1,8 м) длиной и был выложен в форме птицы, так что археологи сочли, что эти бусины, должно быть, когда-то украшали одежду, скорее всего, плащ, который носил «верхний» мужчина. Рядом с двумя телами обнаружилось захоронение группы из семи взрослых, без следов насилия; по-видимому, это родственники правителя или иные выдающиеся люди.

При этом в кургане № 72 имеется несколько братских могил, в одной из них 200 тел. Так, найдено погребение четырех человек с отрезанными головами и руками. В другом лежат пятьдесят три женщины, пятьдесят две в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет, а последней – возможно, старшей жене – было за тридцать. В третьей могиле наткнулись на останки тридцати девяти жертв, забитых до полусмерти и, быть может, похороненных заживо. Кто были эти несчастные? Наверняка пленники, рабы или представители какого-то низшего класса, принесенные в жертву.

Как бы ни оценивать социальную принадлежность тел из остальных погребений, очевидно, что двое мужчин из могилы с бусами стояли при жизни выше всех. Кроме бус, в их могиле нашлись длинный, покрытый медью жезл, два бушеля слюды, 700 стрел, копье для игры в чанки, пятнадцать камней-чанки и множество ракушечных бусин диаметром более дюйма (2,5 см).

Некоторые из перечисленных предметов, например стрелы и камни-чанки, могли быть изготовлены на месте, но другие явно очутились в Кахокии посредством торговли на большие расстояния. Слюда, слоистый минерал, реагирующий на свет, прибыла с Аппалачских гор в Северной Каролине, а медь явно добыли близ озера Верхнее. Ранние индейские общества, безусловно, торговали медью и ракушками, но Кахокия импортировала заметно большее количество раковин с побережья Мексиканского залива. Глиняные сосуды, типичные для местной керамики и с неповрежденными раковинами внутри, были обнаружены к северу от Кахокии, где располагались, видимо, перевалочные центры для товаров, идущих на север.

Первоначально археологи не предполагали, будто торговые сети Кахокии простирались за пределы континентальной части США. Но, к удивлению ученых, один предмет сугубо мексиканского происхождения – инструмент для выскабливания из необычного зеленовато-золотого обсидиана – отыскался в Спайро, штат Оклахома, где начали возводить курганы и интенсивно высаживать кукурузу около 1250 года. Обсидиан – стеклянистая вулканическая порода, обладающая отличными режущими свойствами; она особенно ценилась в тех обществах, где не знали металлических ножей. При всей своей остроте обсидиан хрупок и легко разрушается. Рентгеноспектрометрический анализ инструмента из Спайро показал, что этот предмет «родом» из окрестностей мексиканской Пачуки. Этот обсидиан был настолько необычен, что, как и сланцы из бухты Рамах на северо-востоке, им торговали на обширной территории, включая Гватемалу и Гондурас.

Археология редко сообщает, как и в чем именно одно общество воздействовало на другое. Ученые долго задавались вопросом, были ли у Кахокии прямые контакты с майя; ведь интенсивное выращивание кукурузы, возникшее в Мексике, несомненно, стоит за «Большим взрывом» 1050 года, а открытые пространства и курганы Кахокии и ее сателлитов сильно напоминают поселения майя.

Тщательный осмотр останков из Кахокии удивил ученых: у нескольких людей, в том числе похороненных в кургане № 72, на передних резцах имелось внизу от одной до четырех зазубрин, которые становились видны, стоило открыть рот. Поскольку лишь мезоамериканцы украшали свои зубы таким вот образом, вполне вероятно, что либо какие-то мезоамериканцы посещали Кахокию, либо кто-то из местных жителей побывал в гостях у майя, сделал себе насечки на зубах и вернулся обратно. Еще одним признаком возможных контактов с майя может служить керамика со следами шоколада, но археологи не исключают след современного загрязнения.

Информация из региона после 1492 года лишь укрепляет наши догадки относительно плотных контактов между Кахокией и майя. Наблюдатели девятнадцатого века записывали мифы о происхождении различных племен, и многие амероиндейцы утверждали, что произошли от пары близнецов-мужчин или от правителя и его альтер-эго, сводного брата. Эти рассказы, очевидно, перекликаются с майяским мифом о героях-близнецах из знаменитого устного эпоса майя под названием «Пополь-Вух», записанного только в 1550-х годах. Пара мужских тел в кургане № 72 принадлежала, как кажется, правителям-двойникам, а накидка в виде клюва сокола напоминает, что жители Кахокии наделяли своих правителей способностью летать по воздуху.

Эти связи между Кахокией и миром майя указывают на маршрут по реке Миссисипи до Рио-Гранде и через Мексиканский залив – на полуостров Юкатан.

Другой маршрут в Чичен-Ицу был известен жителям каньона Чако, передового аграрного сообщества, тесно связанного с майя. Каньон Чако расположен в области Четырех Углов, где сходятся границы Аризоны, Колорадо, Юты и Нью-Мексико. Современники населения Кахокии, древние индейцы пуэбло построили три часто посещаемых объекта всемирного наследия ЮНЕСКО: Меса-Верде, сам каньон Чако и Таос-Пуэбло, куда туристы стекаются просто потому, что стены каньона вздымаются на 1000 футов (300 м) и зрелище открывается поразительное.

Эти места изобилуют нерешенными головоломками. Дорожная система пуэбло давно признана настоящим чудом инженерной мысли, но никто не знает, почему пуэбло спроектировали ее именно так. Две дороги, каждая шириной 30 футов (9 м), ведут приблизительно на 30 миль (50 км) к северу и югу от каньона Чако. Не всегда видимые с земли, эти дороги неизменно присутствуют на фото, сделанных способом аэрофотосъемки. Если какая-либо из этих дорог упирается в холм или большой камень, она ведет прямо через препятствие. Как ни странно, строители не убирали преград; вместо этого они возводили пандусы, ступени и лестницы. Резкие (иногда вертикальные) подъемы и спуски столь внезапны, что трудно вообразить, будто эти дороги строились для движения транспорта. Может, они имели некое символическое значение? Скажем, отражали веру в то, что нужно двигаться только по прямой при совершении ритуала?

Древние пуэбло отлично владели мастерством строительства из точно высеченных и обработанных камней. В каньоне де Шелли они применяли ту же технологию, что и майя, для возведения стен, которые затем покрывали штукатуркой. Помещая большие куски песчаника в строительный раствор из глины, строители облицовывали стены с двух сторон тщательно подобранными плоскими камнями.

В Чако имелись прекрасные дома с сотнями жителей, большие кивы (круглые подземные складские помещения) и обширные площади. Население достигало всего нескольких тысяч человек и значительно уступало 20 000 жителей Кахокии. Крупнейший дом в каньоне Чако – это Пуэбло Бонито; согласно датировке по древесным кольцам, его строительство началось в 860-м и закончилось в 1128 году. После этой даты пуэбло стали расселяться в другие местности.

Комплекс Пуэбло Бонито, с его 800 различными помещениями, располагает многочисленными и многоэтажными каменными сооружениями. Ученые спорят о назначении таких домов. Они представляли собой торговые посты? Или служили резиденциями правителям и их семьям? Каков бы ни был ответ на этот вопрос, подобные дома, безусловно, были призваны произвести впечатление – и производят оное по сей день.

Каньон Чако был домом для людей из разных областей, как показал скелетный анализ. Одна группа проживала в больших домах наподобие Пуэбло Бонито, а другая населяла скопление домов поменьше, совершенно разных по архитектуре. Кроме того, население каньона придерживалось разных погребальных практик. Скорее всего, там обитали коренные народы, а также мигранты из юго-западного Колорадо, которые перебрались туда в конце 800-х или начале 900-х годов. Единственный скелет с намеренно изувеченными зубами в Пуэбло Бонито может указывать на какие-то связи с областью обитания майя. Как правило, в условиях глобализации перемещение людей начинается вслед за исходным перемещением товаром. По мере увеличения объемов торговли продавцы стремились туда, где проживали их новые клиенты, и формировали там эмигрантские общины.

Древние пуэбло отлично умели торговать и располагали достаточными запасами материала, желанного для майя, а именно бирюзы. Они меняли бирюзу на тропических птиц с ярким оперением (попугаев, в том числе ара, чьи ярко-красные перья украшают сохранившиеся до наших дней гобелены). Иногда доставляли только перья, а иногда привозили и живых птиц, которых потом ощипывали. Древние пуэбло почитали ара столь высоко, что даже устраивали птицам официальные похороны. Тем не менее скелеты ара, обнаруженные при раскопках, свидетельствуют, что пропитание птиц было скудным и их лишали солнечного света. Пусть пуэбло почитали этих птиц, но обычно держали их в клетках.

Около десяти лет назад в каньоне Чако исследователи на-ткнулись на очередной удивительный импортный товар из Мезоамерики – шоколад. Археологи нашли фрагменты глиняной посуды (осколки кувшинов), датируемые 1000–1125 годами. Чтобы установить первоначальное содержимое, был использован метод высокоточной жидкостной хроматографии для выделения характерной химической составляющей шоколада – теобромина. Поглощение шоколада керамическими фрагментами указывает на то, что шоколад до высыхания находился в жидкой форме. (Впервые шоколад «одомашнили» в Эквадоре на рубеже 1900 года до нашей эры.) Обработка шоколада представляла собой сложный многоэтапный процесс: сразу после раскрытия стручков необходимо прорастить семена (иначе те утратят вкус шоколада), высушить их в течение одной или двух недель на солнце, прожарить (с той же целью) и удалить бесполезную оболочку.

Несмотря на то что финансировала исследование компания «Херши», шоколад, который майя употребляли – и экспортировали в каньон Чако, где нашли его следы, – не имеет ничего общего с батончиками «Херши». Майя пили шоколад неподслащенным, приправляли его перцем чили, взбивали, переливая из чашки в чашку несколько раз подряд, прямо как продавцы чая на индийских вокзалах. Стимулирующие качества делали шоколад незаменимым на церемониях. Археологи думают, что «эксперты по ритуалам» среди майя сопровождали доставку какао-бобов на север и могли научить древних пуэбло приготовлению шоколадных напитков; звучит вполне логично, не правда ли? Когда торговля достигла конкретного объема, стало понятно, что нужны люди, ее координирующие, и так возникли сообщества экспатов.

Перечисленные находки (шоколад, перья и скелеты ара и прочих тропических птиц) доказывают существование торговых путей, соединявших Чако и Чичен-Ицу через более чем две тысячи миль (3600 км). Конечно, некоторые путники, направлявшиеся к майя, преодолевали гораздо меньшие расстояния. На рубеже 1000 года тольтеки выдвинулись из области Тула, примерно в пятидесяти милях к северо-западу от Мехико, пересекли Мексиканский залив на лодках или прошагали это расстояние пешком по суше.

Мы знаем об этом путешествии потому, что архитектура города заметно изменилась после прибытия тольтеков. Самым распространенным способом возведения стен было обтесывание с последующей облицовкой, как в каньоне Чако. Сооружения в старой части Чичен-Ицы несут все признаки, типичные для других поселений майя, а вот здания в новой части города, тот же храм Воинов, демонстрируют сильное архитектурное влияние тольтеков. Ученые называют такой стиль «международным». Этот стиль заимствовал множество элементов архитектуры Тулы, например, здания с колоннами и настенные «полосные» росписи. Любопытно, что здания на родине тольтеков в Туле содержат ряд элементов архитектуры майя; налицо двустороннее воздействие обеих культур. Кроме того, новинкой для Чичен-Ицы оказались так называемые скульптуры чак-мооль, наклонные фигуры, чьи животы служили этакими сосудами для подношений богам – в частности, в них клали сердца жертв.

Приблизительно пять десятков надписей на языке майя дают основания считать, что Чичен-Ицу построили в промежутке между 864 и 897 годами. А затем, как и в хартленде майя на юге, надписи внезапно обрываются…

Исчезновение майянских надписей в Чичен-Ице совпадает по времени с кризисом во владениях майя (800–925 годы); этот период принято называть периодом терминальной классики. Правители множества майянских областей издавна сражались друг с другом, но теперь интенсивность сражений внезапно и резко возросла. Причины, в общем-то, понятны: систематическое культивирование кукурузы истощает почву и вызывает общее снижение плодородия, а численность городского населения увеличилась до опасно высокого уровня. Примерно с 900 года длилась продолжительная засуха, и поселения стали вымирать – их жители убегали или погибали.

Замедление строительства в Чичен-Ице совпадает по времени с упадком хартленда майя, но после этого город сумел оправиться. Главные городские здания, те же Кастильо и храм Воинов, были возведены между 950 и 1100 годами.

Причастно ли к краху и последующему возрождению Чичен-Ицы изменение климата? Как мы уже видели, год 900-й ознаменовал собой начало прироста населения – в Кахокии и в каньоне Чако; некоторые ученые соотносят эти события со средневековой климатической аномалией, которая началась в Европе около 950 года и продолжалась до 1250 года. Специалисты пока не выяснили, какие конкретно изменения климата могли случиться в странах Северной и Южной Америки. Но крах общества майя в тропическом хартленде и перерыв в строительстве Чичен-Ицы в промежутке с 900 по 950 год указывают на протяженный период малого количества осадков.

Когда Чичен-Ица преодолела эти трудности, ее правители затеяли масштабную строительную кампанию. Подобно жителям Чако, майя проложили затейливую транспортную систему приподнятых, совершенно прямых дорог, которые явно служили не только для транспортировки грузов. Майя никогда не использовали колесо для путешествий, даже притом что знали о нем и изготавливали колесные игрушки. Отдельные ученые предполагают, что равнинные тропические леса осложняли колесные перевозки, однако народы, обитающие в схожих условиях, скажем, Юго-Восточной Азии, применяли колесный транспорт очень широко. Так или иначе майя явно предназначали свои дороги для пеших перемещений.

Дорога из осыпающегося белого известняка длиной 900 футов (274 м) соединяет новую часть Чичен-Ицы с бассейном к северу от города. Юкатанские майя обозначали такие дороги словом «сакбех» – дословно «белая дорога», и то же наименование носил у них Млечный Путь. Майя верили, что Млечный Путь соединяет землю с царством предков и богов и что преодоление больших расстояний пешком делает ритуалы эффективнее. Одна из длиннейших белых дорог-сакбех ведет от Кобы через юкатанские джунгли; она тянется более чем на 60 миль (100 км). Любопытно, что эта дорога заканчивается в точке в 12 милях (19 км) к юго-западу от Чичен-Ицы, а не в самом городе.

Полуостров Юкатан как таковой окончательно сформировался геологически около шестидесяти пяти миллионов лет назад, когда в Мексиканский залив упал астероид. Ударные волны сотрясли гигантские известняковые образования полуострова. (В результате столкновения астероида с Землей в атмосферу выбросило столько пепла, что многие земные животные, включая всех динозавров, попросту вымерли[33].) Как следствие, скальные породы в этой области изобилуют миллионами подземных туннелей и бассейнов. Когда потолки подземных туннелей рушатся, возникают подводные воронки, иначе – сеноты, способные формировать сети протяженностью в сотни миль.

Священный сенот в Чичен-Ице выглядит как огромное отверстие шириной 187 футов (57 м) в поперечнике. Наиболее раннее описание сенота в нашем распоряжении принадлежит епископу Диего де Ланда, одному из самых наблюдательных испанских священнослужителей середины 1500-х годов. (Он также несет ответственность за истребление сотен книг майя, из которых сохранилось до наших дней всего четыре.) Ланда сообщал, что майя сталкивали людей, обреченных на заклание, в этот колодец в надежде вызвать дождь и что «они также бросали в жертву… драгоценные вещи»[34], ибо верили, что сеноты и подземные пещеры суть порталы в божественный мир.

Спустя без малого триста лет отчет Ланды привлек внимание целеустремленного начинающего археолога по имени Эдвард Герберт Томпсон. Побывав на Юкатане впервые в 1885 году, Томпсон вернулся сюда в 1904-м, располагая достаточными средствами для исследования Священного сенота посредством драги. Первый же скелет, извлеченный из колодца, подтвердил сообщения Ланды о человеческих жертвоприношениях. Некоторые скелеты принадлежали молодым женщинам (физическое обследование не позволяет установить, были ли они девственницами), а прочие – взрослым мужчинам и детям. Многие нефритовые и металлические предметы, найденные в сеноте, оказались разбитыми вдребезги – предположительно их разбивали в ходе ритуалов, а затем выбрасывали.

После трехлетнего изучения колодца Томпсон захотел достать со дна мелкие предметы, которые ранее проскальзывали между металлическими зубьями драги. Он освоил снаряжение для подводного плавания и возвратился в Чичен-Ицу, где установили насос, подававший воздух. Томпсон надел водолазный костюм, прыгнул в воду – и очутился в таком густом слое ила, что ничего не получалось увидеть даже с подводным фонарем. На подъеме Томпсон отвлекся и забыл отрегулировать давление в клапанах. Так он лишился слуха и больше уже не нырял.

Несмотря на противоречивость методов работы (подход Томпсона, конечно, не соответствовал современным стандартам научных раскопок), эти раскопки позволили получить огромное количество материала, который ныне хранится в Гарварде. Лишенная кислорода вода сенота сохранила, в частности, фрагменты тканей, смолу копалового дерева и каучук, которые обыкновенно погибают. (Та же среда сохранила для потомков ткани и перья птиц с похоронных ладей викингов.) Майя сжигали копал, испускающий приятный запах, а каучук горит с темным и едким дымом. Обе смолы усугубляли чувственный опыт ритуала.

Значение находок из Священного сенота состоит не в том, что они подтвердили человеческие жертвоприношения майя – это и без того хорошо известно сегодня, пусть даже и было новостью для Томпсона; важнее то, что они раскрыли торговые связи Чичен-Ицы с другими регионами. Помимо подтверждения торговли майя с обитателями каньона Чако на севере, выяснилось, когда точно майя начали торговать со своими соседями на юге.

До 900 года майя не изготавливали никаких предметов роскоши из металла. Все их наиболее ценные товары были сделаны из блестящего зеленого нефрита (технически это жадеит) из долины реки Мотагуа в Гватемале. Майя ценили глубину оттенков оперения ара и птицы квезаль, а также окрас ракушек спондилюса. Важнейшие торговые товары того времени изображены на «портрете» бога-покровителя купцов, написанном между 700 и 800 годами: это панцири морских черепах, книги, ткани, каучук и соль, которую майя собирали на побережье Юкатана.

Мифы майя гласят, что бог торговли Л (его имя остается загадкой, известно лишь, что начиналось оно с буквы «Л») враждовал с богом маиса, который вернулся с летними дождями, чтобы прогнать своего врага еще на год. Считалось, что бог Л странствует по ночам – почему? Потому что ночами прохладнее? Потому что ночью проще избежать встречи с грабителями и уклоняться от проверок? Любые ответы кажутся подходящими, ибо все выглядит возможным для этого таинственного божества. Правители майя ассоциировали себя с сельским хозяйством, которое виделось им достойнейшим занятием. Они старательно избегали каких бы то ни было ассоциаций с торговлей, хотя на самом деле высоко ценили товары из других земель и лично участвовали в торговых путешествиях на дальние расстояния.

Захоти мы обновить наши представления о боге торговли майя Л на основании находок из Священного сенота, нам пришлось бы добавить к его атрибутам металлические предметы, поскольку после 900 года майя начали импортировать золото и медь из Коста-Рики, Панамы и Колумбии.

В Центральной Америке не было крупных городов, сопоставимых по размерам с Чичен-Ицей или Кахокией. Проживая в деревнях, население которых не превышало тысячи человек, обитатели Центральной Америки кормились рыбалкой и охотой на местных животных, плюс периодически выращивали такие культуры, как маниок, персиковая пальма и маис. Еще они занимались торговлей и в своих массивных каноэ из стволов лиственных деревьев, растущих в тропических лесах, плавали вдоль тихоокеанского и карибского побережий.

В Священном сеноте Чичен-Ицы найдены крохотные металлические колокольчики из меди и золота, а также искусно украшенные плоские золотые диски, на которых художники майя изображали жертвоприношения с вырезанием сердец. Южным пределом для товаров, найденных в Священном сеноте, была Колумбия. Ни один предмет, изготовленный южнее, в сеноте не обнаружен, да и вообще в Мексике таких предметов археологи не отыскали, из чего следует, что до 1492 года прямой торговли между андскими культурами и майя не велось.

При этом, пускай никто не торговал металлическими предметами, ремесленники-металлисты распространяли технологию производства таких изделий на север от Южной Америки, вдоль тихоокеанского побережья и вплоть до Западной Мексики. В самих Андах металлообработкой занимались издавна. Приблизительно с 2000 года до нашей эры местные мастера в Перу добывали руду из горных пород в руслах рек – сначала золото, затем медь и серебро. (С железом эти мастера никогда не работали.) За тысячи лет они отточили свои способы металлообработки, научились ковать, сгибать, протыкать и спаивать листы металла. Андские металлурги сумели передать эти навыки прочим мастерам, и так в конечном счете технологию освоили ремесленники Юкатана, которые изготовили металлические предметы, найденные в Священном сеноте.

Местные мастера также применяли технику воскового литья, тоже позаимствованную у андских культур. Сначала делался макет желаемого изделия – из пчелиного воска, затем его обмазывали глиной, обжигали – и заливали форму расплавленным металлом. Воск таял, потому-то эту технику и обозначали как литье с удалением воска. Местные изготавливали таким образом небольшие металлические колокольчики, во множестве обнаруженные в Священном сеноте Чичен-Ицы. Колокольчики, надо отметить, составляли около шестидесяти процентов металлического производства в Западной Мексике. Их ценили; всякий раз, когда правители выходили на прогулку, украсив свои наряды колокольчиками, те переливчато звенели, и этот звук как бы подчеркивал высокое социальное положение. Описанное распространение технологий представляло собой – если воспользоваться современной терминологией – международную торговлю интеллектуальной собственностью.

Перемещение технологий, а не товаров, между Андами и Мексикой вызывает недоумение, если вспомнить, как разворачивалась глобализация в других областях мира. Движение товаров по новым маршрутам почти всегда предшествовало передвижениям людей.

Но передача именно технологий, а не объектов обретает смысл, если принять во внимание то обстоятельство, что в андских обществах определенные металлы были доступны только конкретным социальным группам. Люди, стоявшие во главе этих обществ – правители, их родичи, верховные жрецы и так далее, владели предметами из золота, серебра, меди и их сплавов, тогда как беднейшим членам этих обществ металлических предметов, возможно, вообще не полагалось. Странствующие мастера могли распространять знания, которыми обладали, но у них самих не было высококачественных изделий из золота и серебра. Лишь правящие круги могли бы отсылать подобные дары на север, но они, похоже, не подозревали о существовании майя.

Несмотря на отсутствие прямых контактов с отдаленным Юкатаном, андские культуры активно торговали в регионе своего обитания. Жители Северного Перу экспериментировали, сочетая медь с мышьяком, и изготавливали бронзовые поделки; регулярное применение бронзы датируется промежутком с 850 по 900 год. Именно тогда андские культуры научились извлекать металлы из руды. В примитивных печах руду нагревали, получая медный шлак, который далее смешивали с золотом, серебром, оловом или мышьяком, и так возникали различные разновидности бронзы. Эти бронзовые сплавы разнообразного оттенка варьировались на вкус и запах, что подтверждается сообщениями испанцев в 1500-х годах.

На рубеже 1000 года сразу несколько археологических культур сосуществовало в Андах, на территории современных Перу, Боливии, Северного Чили и Аргентины. Регулярное использование мышьяковой бронзы отличало андские сообщества от прочих металлообрабатывающих культур по всему миру. Эта бронза имеет определенные преимущества перед бронзой, изготовленной с применением меди; она менее ломкая, зато более прочная и ржавеет медленнее. Добавление мышьяка, разумеется, сопровождалось выделением ядовитых паров, но в своей окончательной форме изделия не угрожали здоровью. (Сегодня мышьяковая бронза почти не используется как раз вследствие рисков из-за паров мышьяка.)

Характерным местным продуктом ряда андских культур, работавших с мышьяковой бронзой, были так называемые символические деньги. Порой в ход шли изготовленные «про запас» настоящие топоры, а иногда при расчетах пользовались вырубленные из листовой бронзы кусочки в форме топора, которые связывали их в пучки. Такие «топорообразные» деньги, сделанные из мышьяковой бронзы, найдены археологами в западной Мексике и датируются примерно 1200 годом. Как и аналогичные «монеты» андских культур, они слишком тонкие, чтобы служить какими-то инструментами, а некоторые тоже увязаны в пучки. При этом в Андах имела обращение одна разновидность подобных денег, а в Мексике – другая. Они вовсе не были общим средством обмена. Не исключено, что андская технология каким-то образом проникла на север.

Мышьяковой бронзой также промышляли в центральной части Перу, «ядре» археологической культуры уари. На рубеже 1000 года эта культура контролировала наибольшую территорию в Андах. Предшественники инков, уари, оставили им в наследство многие практики. Они первыми стали применять письменность кипу, обматывая разноцветные нити вокруг шнуров, чтобы фиксировать количество и вид товаров; все эти записи пока остаются нерасшифрованными. Как таковой письменности в Андах не сложилось, кстати; единственная сугубо американская по происхождению система письма возникла в Мексике.

Уари, а затем инки усердно прокладывали дороги. В отличие от «белых дорог» майя, это не ритуальные дороги: они следовали контурам местности и соединяли между собой крупные населенные пункты, что было немаловажно, учитывая, что люди, обитавшие на разных высотах, зависели друг от друга в поставках пропитания.

До прибытия испанцев андские культуры сформировали обширную торговую сеть, импортировали бирюзу и изумруды из Колумбии, ляпис-лазурь из Чили и золотые самородки с реки Мараньон, притока Амазонки. Способы металлообработки, им известные, получили применение и на севере, но сами они никогда не торговали напрямую с майя.

Как всегда бывает, виновата в этом география. Густые джунгли Панамы оказывались серьезным естественным препятствием для тех, кто двигался по суше; даже сегодня это единственное место Латинской Америки, лишенное автомобильных дорог, и основной поток грузов из Панамы в Колумбию обеспечивают преимущественно контейнеровозы. В Андах грузы доставляли караванами лам через высокогорья, где в избытке было свежей травы. Ламы могли доходить по горам до перуанского побережья, но из-за отсутствия лугов на берегу караваны практически не передвигались вдоль моря. Если требовалось попасть куда-то на побережье, пользовались лодками.

Правда, морское плавание на север сопровождалось своими сложностями. Компьютерная модель продемонстрировала, что для перехода на север из Эквадора в Западную Мексику требовалось два месяца, а вот на обратный путь – целых пять месяцев, причем следовало уходить мористее, теряя из вида берег, по причине сильного океанического течения. Кроме всего остального, эти течения бросали серьезный вызов тем, кто плавал на долбленых каноэ без паруса (а в тех краях это был едва ли не единственный тип плавучих средств до появления европейцев).

Каноэ так или иначе двигались на север вдоль тихоокеанского побережья, а одновременно шло освоение карибского побережья поблизости от Чичен-Ицы. Порт Исла-Серритос лежал в 56 милях (90 км) от Чичен-Ицы на северном побережье полуострова Юкатан. Регулярное его использование, как считается, началось около 900 года, и этот порт представлял собой Чичен-Ицу в миниатюре: тут имелись и площадь, и колоннады, и площадка для игры в мяч, и храмовые постройки. Археологи обнаружили изделия из обсидиана, керамические сосуды с металлическим отливом, украшения из бирюзы, яшмы, меди и золота; все это попало сюда по морю. Порт Исла-Серритос связывал Чичен-Ицу с Северной и Западной Мексикой, юго-западом современных США, Панамой и Коста-Рикой. Его размеры доказывают значимость морской торговли для майя, обитавших на Юкатане.

Город Чичен-Ица начал приходить в упадок около 1100 года (это последний год сколько-нибудь заметной строительной активности) и был заброшен после 1200 года. Как обычно и случается в подобных ситуациях, археологи не знают наверняка причин гибели города, но подозревают, что причиной стала засуха. А вот церемонии у Священного сенота продолжались. Племя ица переселилось с западного побережья Юкатана в Чичен-Ицу в 1220-х годах, подарив свое самоназвание этому поселению (перевести можно как «устье колодца ица»).

Покинув Чичен-Ицу, это племя перебралось в конце 1200-х годов в город Майяпан, где истребило всех местных правителей за исключением одного «принца», который отбыл в торговую экспедицию в Западный Гондурас. Эти сведения, изложенные опять-таки испанским епископом Ландой, подчеркивают важность торговли. Члены правящих семейств присоединялись к торговым экспедициям, не препоручая торговлю исключительно купцам. Стоит напомнить, к слову, что майя поклонялись таинственному богу торговли Л, из чего следует, что они чтили коммерцию.

Майяпан нисколько не походил на Чичен-Ицу. В нем отсутствовали площадка для игры и полноценные улицы, а проживали в городе, возможно, 15 000 человек, причем на площади 2,5 квадратной мили (6,5 кв. км). Единственным его преимуществом было то обстоятельство, что сеноты гарантировали наличие питьевой воды у жителей города-крепости даже в условиях осады.

После 1325 года в Северной Мексике возникла новая сила – ацтеки, а политический центр Мексики переместился с полуострова Юкатан в столицу ацтеков Теночтитлан, недалеко от современного Мехико. Система мексиканских маршрутов переориентировалась на обслуживание этого нового центра. Поскольку ацтеки объединили Мексику в 1400-х годах, большая часть их владений – но не полуостров Юкатан – перешла под контроль испанцев после того, как ацтекскую столицу захватили, а вождя Монтесуму убили.

В 1500-х годах, прибыв на полуостров Юкатан, испанцы столкнулись с дюжиной (или больше) воинственных племен, которые предстояло одолеть, прежде чем притязать на власть над всеми бывшими владениями майя. Завоевание продолжалось несколько столетий[35]. Даже при испанцах майя жили на Юкатане и в тропических низинах, на своей исторической родине, и говорили на множестве диалектов, происходящих от классического майянского языка. Ключевой прорыв в расшифровке майянской письменности произошел в 1970-х годах, когда лингвисты сообразили, что словарный состав и синтаксис разговорных диалектов майянского может помочь в дешифровке сохранившихся надписей на памятниках[36].

Море сохраняло свою значимость для майя на протяжении столетий после того, как они покинули Чичен-Ицу. В 1502 году Христофор Колумб, его сын Фердинанд и их спутники наткнулись на каноэ майя у острова Гуанаха, в 43 милях (70 км) к северу от Гондураса. В биографии отца Фердинанд описывал представшее их взорам зрелище: «выточенная из цельных стволов деревьев, как и прочие индейские каноэ», эта лодка приводилась в движение двадцатью пятью гребцами и не уступала длиной «венецианской галере», то есть была в длину около 65 футов (20 м). Майя выдалбливали стволы гигантских деревьев «слоновьи уши» (гуанакасте). Помимо экипажей, на этих каноэ перевозили женщин, детей, личное имущество, различные товары и продукты, включая съедобные коренья, зерно и кукурузный спирт. Фердинанд не уточнял, куда направлялось встреченное испанцами каноэ майя, но нетрудно догадаться, что лодка двигалась вдоль побережья или держала курс на Кубу (возможно, на какой-то другой карибский остров).

Колумб сразу понял важность этой встречи: лодка «содержала в своем чреве… все изделия этой земли». Он конфисковал «дорогостоящие и красивейшие вещи»: расшитые золотом и выкрашенные в разные цвета одеяния, деревянные мечи, «кремневые» (вероятно, обсидиановые) ножи, «острые, как сталь», и медные колокольчики.

Испанцы кое в чем обманывались. Например, кое-кто среди моряков принял медь за золото. Колумб не опознал какао-бобы – он посчитал их плодами миндаля, – зато отметил, сколь бережно обращаются с этими плодами туземцы: «Когда сии плоды подняли на борт заодно с прочими товарами, и некоторые упали на палубу, все индейцы дружно присели на корточки, чтобы подобрать эти плоды, как если бы они были чем-то крайне ценным». Колумб оказался проницателен: каждый плод действительно был чрезвычайно ценен.

Среди товаров, найденных в каноэ, перечисляются и «малые топорики, схожие с теми каменными, какими пользуются другие индейцы, но эти были изготовлены из меди хорошего качества». Перед нами, несомненно, мексиканские «топоровые» деньги, все еще находившиеся в обращении во времена Колумба.

Замечательный рассказ Фердинанда напоминает нам о важном факторе, который нередко упускается из виду: коренные жители Америки проложили обширную сеть торговых маршрутов задолго до прибытия испанцев в Америку. В 1000 году центром этой сети являлась Чичен-Ица, на севере маршруты тянулись до каньона Чако и Кахокии, а на юге достигали Колумбии. Причем структура сети была довольно гибкой. Когда возникали новые города (та же Чичен-Ица после 1000 года или Кахокия после 1050 года), местные жители прокладывали новые сухопутные маршруты или находили морские пути к новым центрам спроса.

В 1492 году, когда Колумб приплыл в Америку, Чичен-Ица уже утратила былое значение центра американской торговой сети; ее потеснила столица ацтеков Теночтитлан. Колумб вовсе не создавал панамериканскую систему торговых путей. Он просто-напросто объединил существующую систему с европейской, добавив к сети новое, трансатлантическое измерение. В следующей главе будут рассмотрены новые европейские маршруты, проложенные скандинавами, которые отправлялись в странствия на восток со своей северной родины.

Лейв Эйриксон со товарищи, отплывший в Америку, был далеко не единственным северянином, который оставил за спиной родину и отправился искать счастья в другом месте. На рубеже 1000 года скандинавы, помимо запада, устремились на восток, через Балтийское море, и проложили новые маршруты в Восточной Европе; эти устремления имели гораздо более долгосрочные последствия. Сегодня мы знаем этих людей как русов – странников, подаривших свое имя России[37]. Их отряды состояли преимущественно из мужчин, которые женились на местных женщинах, основывали постоянные поселения, учились говорить на славянских языках – и в конечном счете целиком влились в местные сообщества. Обнаружив в Восточной Европе стабильный источник пушнины и рабов, русы в дальнейшем выступали посредниками и изрядно разбогатели на торговле с византийцами и мусульманами Центральной Азии.

Хотя серебро и золото, которое русы переправляли на родину, и преобразили экономику Скандинавии, воздействие на Восточную Европу было намного большим. На протяжении 900-х годов русы создали своего рода торговую конфедерацию, которая установила контроль над обширной и малонаселенной территорией. В 988 году решение главы этой конфедерации, правителя Руси князя Владимира, принять христианство изменило карту христианского мира, ибо в состав последнего вошли Восточная Европа и Русь. На тот момент христианский мир еще не успел сформироваться полностью: Рим заместил Константинополь в качестве религиозного центра только в 1204 году, после Четвертого крестового похода. Ключевой этап глобализации (распространение идей и последующее утверждение общей религии) затронул всех – и тех, кто пытал удачу на чужбине, и тех, кто оставался дома.

Первые скандинавские мигранты в Восточной Европе поклонялись тем же традиционным божествам, что и северяне, отбывавшие в Америку: могущественному богу-громовнику Тору, его отцу и богу войны Одину, а также Фрейе, богине плодородия. Современники называли этих мигрантов «русами», словом, производным от финского обозначения шведов; в переводе это слово означает «грести» или «людей, которые гребут»[38]. Ранее скандинавские ученые считали русов чистокровными скандинавами, а советские ученые до 1989 года видели в них чистокровных славян, но на самом деле народ «русь» не был неким единым народом[39]. Он объединял в своих рядах представителей различных северных народов – норвежцев, англосаксов, франков и прочих; эти люди сбивались в военные отряды, которые быстро возникали и столь же быстро распадались.

Подобно скандинавам, отбывавшим на запад, в Америку, вожди русов, стремившиеся на восток за добычей, располагали некоторыми организационными преимуществами перед коренным населением – и порой использовали эти преимущества. Обитатели лесов Восточной Европы промышляли рыболовством и охотой, и кочевали в поисках конкретных растений, в том числе тех, которые сами сажали весной и собирать которые возвращались по осени. Кочевали они малыми группами и вели предельно скромный образ жизни. Отдельные отряды русов, прежде всего в северном Поволжье, присоединялись к местным и выменивали у них пушнину. В других местах русы добывали меха и рабов силой. Более крупные отряды, регулярно громившие местных жителей в стычках, со временем стали требовать «дань» (фактически занялись откровенным вымогательством). Как правило, местные платили пушниной и рабами, и выплаты осуществлялись один или два раза в год.

Появление русов в речных долинах Восточной Европы сильно напоминало заселение Северной Америки европейскими колонистами в 1600-х и 1700-х годах, даже притом что колонисты в Америке принадлежали к обществу, куда более развитому технологически. Итоги этих процессов оказались различными: в Америке колонисты сумели в конце концов создать общество, которое попросту подчинило себе амероиндейцев, а вот русы женились на местных женщинах, перенимали языки и обычаи коренных народов.

К исходу 700-х и началу 800-х годов предводители военных отрядов «руси» настолько разбогатели на торговле пушниной и рабами, что начали отсылать излишки богатств домой, в Скандинавию. В Швеции, Норвегии и Дании появились новые города, основанные теми вождями, кто преуспел в торговле с Восточной Европой. Первые города строились как форпосты этой торговли; крупнейшим среди них был Хедебю на границе современных Дании и Германии – его население составляло 1000–1500 человек. Рибе на западном побережье Дании уступал в численности, но сохранился до наших дней и считается ныне старейшим городом Скандинавии.

Бирка на восточном побережье Швеции, примерно в 20 милях (36 км) к западу от Стокгольма, превратилась в основную точку отбытия тех, кто отправлялся в Восточную Европу. Оттуда русы преодолевали около 100 миль (160 км) до Старой Ладоги, города на реке Ловать в России[40]. Население этого города было многонациональным – там присутствовали и финны, и балты, и славяне со скандинавами. Археологические находки (кости белок, ласточек и бобров) рядом с сельскохозяйственными угодьями доказывают, что древние русы занимались и земледелием, а не только отлавливали «меховых» животных и выменивали пушнину.

Костяные гребни и поделки из оленьих рогов подтверждают присутствие русов в этих краях. Мусульманские наблюдатели сообщали, что русы редко мылись, зато мужчины и женщины часто расчесывали волосы. Гребни, найденные в Старой Ладоге и соседних поселениях, практически идентичны, из чего следует, что некая группа скандинавских мастеров перебиралась из одного поселения в другое, изготавливая гребни для всех желающих. Подобно андским металлургам, эти скандинавы прибыли в новые места, надеясь повысить профессиональное мастерство, когда стало известно, что на востоке открываются большие возможности.

На начальном этапе торговых операций русы вовсе не пытались покорять какие-то области. Например, в поселении Крутик недалеко от Белого озера русы поставили всего шесть-десять домов и укреплений не возводили. Отдельные отряды отправлялись в Восточную Европу ради добычи самостоятельно, а не по приказу какого-либо правителя. Постепенно, кстати, они объединялись, образуя более крупные единицы.

Русов привлекал высокий спрос на меха из Восточной Европы в Европе Западной и на Ближнем Востоке. Адам Бременский, тот самый хронист, который записал свою беседу с конунгом данов о Винланде в 1076 году, сетовал на присущее германцам стремление обзавестись «диковинными мехами»: «…иноземных мехов, тлетворный дух которых породил в наших землях губительный яд гордыни, у них в избытке. Этих [мехов] у них – как грязи, к нашей, полагаю, погибели, ибо мы всеми правдами и неправдами стремимся к куньему кафтану, словно к высшему блаженству». Даже в землях с более теплым климатом правители охотно приобретали меховые одеяния, как записал один из путешественников десятого столетия, рассуждавший о Багдаде.

Спрос на рабов тоже был устойчиво высок, особенно в двух крупнейших городах Европы и Ближнего Востока той поры – в Константинополе, столице Византийской империи, и Багдаде, столице халифата Аббасидов (современный Ирак). Жители Константинополя и Багдада охотно тратили свои богатства на приобретение рабов; почти всегда в рабство попадали люди, захваченные русами в набегах на соседние сообщества.

В начале 900-х годов мусульманский автор Ибн Руста отмечал, что русы с «рабами обращаются хорошо и заботятся об их одежде, потому что занимают их при торговле»[41]. Адам Бременский не обошел вниманием запасы золота на датском острове Зеландия; это золото скандинавские пираты выручили от работорговли. Викинги, писал Адам, «настолько не доверяют друг другу, что, если один пират схватит другого, то сразу же без всякой жалости продает его в рабство – то ли своим сотоварищам, то ли варварам». Из Восточной Европы поступало столько рабов, что значение греческого слова «славянин» (sklabos) изменилось в 1000-х годах: слово утратило первоначальный смысл и получило более широкое толкование «раб» (совсем не обязательно славянин).

Богатея на торговле рабами и пушниной, предводители военных отрядов «руси» набирали все больше сторонников, которых требовалось кормить, одевать и оделять частью добычи от набегов. Новые территории открывали перед честолюбцами широкие возможности. Если удавалось разбогатеть, они вербовали собственные отряды и тоже становились вождями.

Русы прибывали в Восточную Европу преимущественно на небольших долбленых судах с веслами, достаточно легких для того, чтобы перетаскивать их волоком из реки в реку. Высоких гор на пути отрядов не вставало. Реки Восточной Европы все текут по относительно равнинной местности, и это позволяло перемещать лодки по суше там, где потоки иссякали или где пороги оказывались слишком опасными.

Днепр представлял собой единственный цельный водный путь, но на этой реке тоже имелись опасные пороги. Под Киевом находился один из наиболее тяжелых участков маршрута, которым пользовались русы, чтобы добраться до Черного моря. Уровень воды падал на 108 футов (33 м) на протяжении 38,5 мили (62 км). Как писал византийский наблюдатель, в одном особенно трудном месте русам приходилось преодолевать пешком расстояние в шесть миль, с «рабами в цепях», прежде чем можно было возобновить плавание.

Древнейшее письменное упоминание о русах принадлежит Ибн Хордадбеху (820–911), персидскому чиновнику, который соотносил русов (ар-Рус) со светловолосыми народами, проживающими в землях ас-Сакалиба (этим арабским словом характеризовали всю Северную и Восточную Европу; кроме того, от этого слова происходит одно из множества обозначений рабов в арабском языке.) «Они доставляют заячьи шкурки, шкурки черных лисиц и мечи из самых отдаленных [окраин страны] славян к Румийскому морю»[42], то есть к Черному. Бобровые и лисьи шкуры стоили дороже прочих из-за густоты шерсти этих животных.

Ибн Хордадбех ничего не говорил о рабах, но особо указывал на отличные мечи ар-Рус. Оружие было насущно необходимым для захвата рабов и добычи мехов у жителей Восточной Европы, и потому это оружие тоже высоко ценилось. В сагах подробно объясняется, что северяне дорожили своими мечами, особенно теми, что были выкованы в отдаленных местах.

Мечи русов, найденные археологами, делятся на две группы: одни ковали из местного железа с обилием примесей, а другие изготавливали из брусков, получаемых в тиглях или в соответствующих воздухонепроницаемых формах. Сразу в нескольких арабских источниках описывается сложная технология изготовления стали из железа. Эти источники дают понять, что дамасскую сталь на самом деле производили отнюдь не в Сирии. Русы завозили «тигельную» сталь отовсюду, даже с территории нынешнего Афганистана.

На некоторых наиболее качественных (с наибольшим процентом углерода) мечах стоит клеймо «Ульвберхт» (Ulfberht); вероятно, это имя кузнеца, их выковавшего. Примечателен знак «плюс» – перед U, после финальной t и между h и t; эти изображения до сих пор не получили удовлетворительного объяснения. До наших дней дошло около сотни мечей Ульвберхта, но их качество разнится; одни отличаются высоким содержанием углерода и чрезвычайно острым лезвием, а другие, менее насыщенные углеродом, значительно тупее. После 1000 года мастера продолжали ковать мечи с прежним клеймом Ульвберхта и знаком «плюс», но налицо обилие разночтений и ошибок в написании имени; это явный признак копий и подделок.

Вооружаясь стальными мечами и кинжалами, русы плавали по рекам Восточной Европы на юг, достигали Черного моря и открывали новые сухопутные маршруты – например, в сегодняшний Севастополь, прежде именовавшийся Корсунью[43]. Путешествие по Днепру занимало от двадцати до двадцати трех суток.

Корсунь в 900-е годы являлась крупным византийским форпостом с внушительной крепостной стеной, за которой пролегала сетка улиц. Скотоводы, обитавшие в степях севернее города, приводили лошадей и овец на городской рынок, где византийские купцы торговали шелком, стеклянной утварью, керамикой, вином и оливковым маслом, а рыбаки продавали свежий улов. Жители лесов приносили на рынок пушнину, мед и пчелиный воск. Свечи из пчелиного воска считались наилучшими в средневековом мире; жечь масло было дешевле, но оно при горении испускало неприятный запах, как и сальные свечи.

Подобные рынки были идеальным местом для торговли мехами и рабами. Вдобавок Корсунь лежала на прямом пути в Константинополь, и путешествие через Черное море длилось шесть суток. Русы, направлявшиеся дальше, в Багдад, выбирали между несколькими маршрутами: по суше от Черного моря через территорию хазар до Каспийского моря или на юг вдоль Волги до важного торгового центра Итиль.

Там, как объясняет в своем сочинении «Книга путей и стран» Ибн Хордадбех, русы выдавали себя за христиан, поскольку аббасидские законы позволяли «людям Книги», то есть христианам и евреям, уплачивать меньше налогов, чем взимали с прочих немусульман. Это доказывает, что хотя бы отдельные русы ведали о христианстве, но обращаться в веру не спешили.

Свидетельство очевидца за 922 год содержит больше информации о традиционных религиозных обрядах русов, нежели возможно найти в любом другом источнике. Ибн Фадлан, посланник халифа, отправился в путь по просьбе правителя волжских булгар, желавшего узнать побольше об исламе. По праву знаменитый, беспристрастный и захватывающий рассказ Ибн Фадлана запечатлел сцены группового секса и человеческих жертвоприношений на похоронах «одного из великих людей» русов. В поселении на Средней Волге Ибн Фадлан столкнулся с купцами-русами, которые кремировали своего умершего предводителя заодно с его «спутницей»-рабыней.

Семья погибшего вождя выкликивала добровольцев, готовых быть похороненными вместе с ним, и одна рабыня согласилась. (Ибн Фадлан не объясняет причин, толкнувших ее на этот шаг.) Когда настало время похорон, рабыня выпила кубок спиртного. Затем «вошли в шалаш шесть мужей… и все [до одного] сочетались с девушкой в присутствии умершего»[44]. Ибн Фадлан не судит, лишь тщательно фиксирует происходящее. Возможно, он не осознавал, что наблюдает религиозный ритуал плодородия, в ходе которого приверженцам северного бога войны Одина и служительницам богини плодородия Фрейи надлежало заняться сексом.

Затем «суровая и тучная, но ни молодая, ни старая»[45] жрица помогла подготовить погребальный корабль к возжиганию. Ибн Фадлан называет ее ангелом смерти и перечисляет ее обязанности: «Пришла женщина-старуха… и разостлала на скамье упомянутые нами выше подстилки. Это она руководит его обшиванием и его [погребального корабля] устройством, и она [же] убивает девушек». Четверо мужчин разложили девушку-рабыню рядом с покойником и продолжали ее удерживать. Ангел смерти «наложила ей на шею веревку с расходящимися концами и дала ее двум [мужам], чтобы они ее тянули, и приступила [к делу], имея [в руке] огромный кинжал с широким лезвием. Итак, она начала втыкать его между ее ребрами и вынимать его, в то время как оба мужа душили ее веревкой, пока она не умерла».

Затем ближайшие родичи покойного запалили погребальный костер, в котором полагалось сгореть кораблю и телам вождя и рабыни. Скандинавские погребальные практики были разнообразны; в данном случае русы сожгли корабль вместе с заупокойными дарами, однако археологам случалось находить корабли, где все дары сохранялись в целости.

Купцы-русы взывали к своим божествам, дабы те помогали им в делах. По сообщению Ибн Фадлана, купец, прибывая на торговый пост Итиль, недалеко от впадения Волги в Каспийское море, приносил подношения богам, а затем простирался перед большой деревянной статуей божества[46], окруженной множеством малых фигур, и молился так: «О мой господь, я приехал из отдаленной страны, и со мною девушек столько-то и столько-то голов и соболей столько-то и столько-то шкур».

Далее купец излагал божеству свою просьбу: «Итак, я делаю, чтобы ты пожаловал мне купца, имеющего многочисленные динары и дирхемы, чтобы он покупал у меня в соответствии с тем, что я пожелаю, и не прекословил бы мне ни в чем, что я говорю». Динарами назывались золотые монеты, а дирхемами – соответственно, серебряные. Те и другие нередко плавили и делали из них браслеты и шейные обручи. По словам Ибн Фадлана, вожди русов дарили своим женам серебряные мониста, каждый ряд которых обозначал владение 10 000 дирхемов.

Монеты способны поведать многое о прошлом, в особенности о прошлом обществ, где почти нет письменных источников, как в Восточной Европе и Скандинавии тех лет. Без монет мы бы никогда не догадались о постоянных и обильных денежных потоках между местами обитания русов, Константинополем и исламским миром в оплату импорта пушнины и рабов. В Северной и Восточной Европе обнаружены сотни кладов, в некоторых более 10 000 монет. Русы использовали сосуды из глины, стекла, металла и бересты для припрятывания серебра в земле «на время», но по какой-то причине не изъяли потом его часть – на радость позднейшим археологам.

Крупнейший клад монет, когда-либо найденный в Скандинавии, датируется 870-ми годами или позже; его нашли на шведском острове Готланд в Балтийском море, приблизительно в 125 милях (200 км) к югу от Стокгольма. В 1999 году археологи выкопали 14 295 монет, изготовленных в промежутке с 539 по 871 год, и 486 наручей из расплавленных монет. Вожди вознаграждали своих сторонников как монетами, так и наручами. В совокупности эти серебряные артефакты весят 147 фунтов (67 кг). Некоторые монеты целые, а другие разрублены на фрагменты.

Когда серебро плавили и оно утрачивало форму монеты, единственным способом определить ценность конкретного предмета было его взвешивание. Для этого русы позаимствовали в исламском мире новый инструмент – коромысловые весы. Они применялись по всей Скандинавии и Восточной Европе, что лишний раз доказывает раннее распространение технологий. А до того никто в Скандинавии серебро не взвешивал. Инструмент оказался чрезвычайно популярным, поскольку удовлетворял спрос на насущную потребность – прямо как сотовые телефоны в наши дни.

Со временем русы постепенно отказались от переплавки монет в наручи. Более поздний клад с того же острова Готланд, зарытый сразу после 991 года, демонстрирует рост доверия к монетам. Уже нет никаких наручей, зато имеется 1911 серебряных монет: 1298 с надписями на арабском, 591 из Германии, 11 монет волжских булгар, 6 монет из Англии, 3 из Византии и 2 из Богемии. Эти монеты дают представление об основных торговых партнерах русов, о чем, к сожалению, невозможно узнать из письменных источников. Очевидно, что исламский мир для русов был гораздо важнее Западной Европы. Около 950 года империя Саманидов, «отколовшееся» государство Центральной Азии[47], потеснила Аббасидов в качестве изготовителя чистейших серебряных монет.

Сколь обильны были денежные потоки из исламского мира в Скандинавию и в места обитания русов? Проанализируем сначала общее количество найденных археологами серебряных дирхемов с датировкой от 670-го до 1090 года: 80 000 монет в Швеции, 37 000 в Польше и 207 000 монет в России, Белоруссии и на Украине. Недавнее исследование оценивает общее количество мусульманских серебряных монет девятого и десятого столетий, найденных в этой области, в 400 000 штук. Конечно, речь только об обнаруженных монетах; первоначальное количество закопанных монет наверняка было намного выше – допустим, около миллиона, – ведь с тех давних пор изрядное число монет было переплавлено или потеряно.

Сколько рабов можно было купить за миллион монет? 100 000 человек за все одиннадцатое столетие, если грубо – до 1000 человек ежегодно.

В конце 900-х годов исламский мир начал испытывать общую нехватку серебра. В результате количество серебра, поступавшего в Скандинавию в оплату мехов и рабов, заметно сократилось. Несколько малых кладов содержат серебряные монеты чеканки конца 900-х и начала 1000-х годов, но ни в одном нет монет после 1013 года.

Среди монет, найденных в Скандинавии, также встречаются английские, что напоминает – северяне продолжали совершать набеги на Британские острова многие десятилетия и даже столетия после первого нападения в 793 году. Придерживаясь заведенной, скажем так, рутины, скандинавы, являясь в очередной населенный пункт на Британских островах, требовали денег за «покровительство». Завладев обширной территорией в Центральной Англии, северяне утвердили там свои законы (отсюда название этой области – Данелаг, или область датского права).

На протяжении двух столетий, с 850-х по 1060-е годы, ни скандинавская, ни английская сторона не смогла установить постоянный контроль над островами, но норвежский король Кнуд Великий ближе всего подошел к объединению Дании, Норвегии и Англии. В 1016 году он одержал победу над англичанами, а два года спустя отнял у своих английских подданных 82 500 фунтов (около 40 000 кг) серебра, чтобы вознаградить верных сторонников. В 1028 году Кнуд принял титул «короля всей Англии, Дании, Норвегии и части Швеции». Но после его смерти в 1035 году английский трон вернулся к Эдуарду Исповеднику[48].

В одном из кладов со шведского острова Готланд присутствуют двадцать четыре монеты из Испании, подтверждая плавания викингов в Средиземном море (южнее они не заходили). Археологи крайне изобретательно интерпретируют скудные свидетельства деятельности скандинавов на европейском юге. Например, на атлантическом острове Мадейра были найдены мышиные костяки, датируемые в промежутке от 900-го до 1036-го, и выяснилось, что ДНК этих мышей ближе к таковой у скандинавских и немецких мышей; из этого сделали вывод, что скандинавы приплыли на остров ранее португальцев, прибывших в 1400-х годах.

Письменные источники также документируют плавания северян на Сицилию, куда викинги прибыли около 900 года. После изгнания правящих монархов их потомок Рожер II (годы правления 1130–1154) правил в 1100-х годах как норманнский правитель острова и прославился своим покровительством христианским и мусульманским художникам и ученым. Именно при дворе Рожера аль-Идриси изготовил знаменитую круглую серебряную карту Афро-Евразии, диаметр которой составлял два ярда (2 метра).

В разгар финансовых операций часть русов, совершавших плавания на юг, стала оседать в Константинополе и подаваться в наемники. Речь об известных «варягах» («варангах»); этим старинным словом с 950 года называли «людей клятвы»[49], а потом так стали именовать скандинавов вообще. Византийский император даже учредил отдельное подразделение варяжской гвардии, бойцы которой славились своей свирепостью. Двое этих гвардейцев, возможно, нацарапали древнескандинавские руны на балконе в храме Святой Софии (впрочем, ряд экспертов сомневается в подлинности этих рун).

Другие скандинавы откровенно пускались в странствия ради наживы и приключений. Один из них, типичный предводитель отряда по имени Ингвар Путешественник (Далеко Ходивший), удостоился именной саги, которая повествует о многочисленных битвах со всевозможными вымышленными драконами и великанами. Согласно саге, Ингвар и его спутники проплыли по Днепру, пересекли Черное море и Кавказские горы и в итоге добрались до Каспийского моря. Желающий стать владыкой собственных земель, Ингвар в саге показан двадцатилетним, и перед нами свидетельство того, каким образом молодежь могла добиться успеха в воинственном обществе.

Но потом Ингвар заболел, как и половина его людей, и умер в возрасте двадцати пяти лет где-то в Центральной Азии, скорее всего, в окрестностях Хваразма (Хорезма) в современном Узбекистане. Это крайняя восточная точка странствий викингов, если отталкиваться от саг. Перед смертью Ингвар просил товарищей «вернуть его тело обратно в Швецию», что объясняет наличие 26 «камней Ингвара» (рунических надгробий) в центральной Швеции.

Мир грабительствующих вождей на рубеже 1000 года постепенно уступал место миру монархов, собирающих налоги. Короли вознаграждали своих сторонников землями, а не добычей. Один из первых примеров подал Вильгельм Завоеватель, чьи предки явились во Францию в начале 900-х годов как пираты, вымогали деньги за «покровительство» – а потом вдруг стали родоначальниками норманнской королевской династии Англии (эти события излагает всемирно известный гобелен – или ковер – из Байе).

Вторжение в Англию в 1066 году ознаменовало собой завершение эпохи викингов. Действительно, правление Вильгельма в Англии опиралось на те же принципы, которые применялись по всем скандинавским землям: правители вознаграждали своих сторонников земельными наделами, а доходы от сельского хозяйства позволяли новоиспеченным землевладельцам исправно платить налоги с этих владений.

Когда князь Владимир, правитель, выбравший для русов христианство, утвердился во власти, на территории, ему подчинявшейся, уже произошли заметные перемены. Многочисленные военные отряды прошлого сформировали новую структуру лидерства, которая подразумевала общее руководство со стороны представителей некоего харизматического клана. Здесь нам не придется строить догадки на основании анализа монет: мы можем обратиться к подробному источнику – древнерусской летописи, Повести временных лет, где излагается погодовая хроника правления князей руси. Эту летопись составили между 1050 и 1113 годами[50].

Под 860–862 годами сообщается, как именно обрели власть первые князья. Скандинавы, обитавшие в Восточной Европе, «пошли за море к варягам, к руси»[51] и призвали трех братьев прийти и править. Бросается в глаза то обстоятельство, что Повесть недвусмысленно характеризует заморских повелителей как чужаков. Эти братья основали династию Рюриковичей. При этом прибытие Рюриковичей отнюдь не положило конец эпохе военных отрядов. Наследование, как и ранее, было спонтанным и жарко оспаривалось. Всякий раз, когда умирал правитель из Рюриковичей, возникали распри, завершавшиеся лишь с утверждением на троне единоличного победителя.

Русы обладали к 941 году могущественным флотом, о чем мы узнаем от Лиутпранда Кремонского (920–972), не слишком сдержанного на язык итальянского посланника. В Константинополе Лиутпранд, исполняя поручение короля, очутился в 949 году, через восемь лет после нападения русов, но хронисту рассказывали о флоте из «тысячи и даже более кораблей», который вел князь Игорь.

Чтобы защитить город, византийский император пере-оборудовал пятнадцать своих военных кораблей, дабы те могли извергать так называемый греческий огонь, наиболее страшное оружие византийцев. Состав этого оружия веками держался в секрете: вообще греческий огонь содержал нефть и, подобно современному напалму, продолжал гореть, даже вступая в контакт с водой. Сталкиваясь с византийскими кораблями, испускавшими греческий огонь, русы спасались, только добираясь вплавь до берега.

Константинополь показался Лиутпранду Кремонскому самым передовым городом своего времени (хронист никогда не бывал в Багдаде). Среди городских чудес имелись механические птицы и львы вокруг трона императора Константина VII (правил в 913–959 годах). Разнообразные птицы издавали мелодичные трели, а сам трон «как будто охраняли огромной величины львы, не знаю, из бронзы или из дерева, но покрытые золотом; они били хвостами о землю и, разинув пасть, подвижными языками издавали рычание»[52]. Сильнее всего Лиутпранда поразил императорский трон, который поднимали к потолку – вероятно, посредством какого-то скрытого механизма (лебедки).

В 945 году русы заключили мирный договор с византийцами. Причем вождю русов Игорю по-прежнему пришлось советоваться со своими родичами – явный признак того, что он еще не стал полноправным монархом. Поскольку властью в обществе русов следовало делиться, историки обычно называют их правителей князьями, а не царями. Из текста договора также явствует, что некоторые русы крестились в христианство, а не просто выдавали себя за христиан ради налоговых льгот.

Княжество Игоря отличалось от аграрных монархий того времени, вроде Франции, тем фактом, что у русского князя было достаточно чиновников для контроля торговли, но их не хватало на «присмотр» за сельским хозяйством. Налого-обложение торговли предусматривало размещение чиновников во всех важных транспортных узлах, что было относительно несложно, а вот налогообложение сельского хозяйства требовало более крупной и устоявшейся бюрократии.

Несмотря на поражение под Константинополем, Рюриковичи в целом добивались успеха в своих набегах на Византию, однако не контролировали долину Днепра. В 945 году древляне, племена, обитавшие к востоку от Киева, восстали против русов, отказались платить дань и убили Игоря. Желая отомстить за гибель мужа, вдова Игоря Ольга начала победоносную военную кампанию против древлян, поработила и истребила всех выживших и разрушила их столицу, как показали раскопки в современном Коростене на западе Украины.

Ольга также изменила способ собирания дани. Прежде «чиновники» посещали каждое племя по отдельности по зиме, а княгиня велела подданным отныне являться на местные торговые посты. Туда сносили пушнину и прочие «лесные» товары, принимаемые представителями власти; это был важный шаг в становлении русской монархии, ибо произошло упорядочение потока доходов.

Ольга была среди первых Рюриковичей, принявших христианство. Блюдя между 945 и 961 годами престол для сына Игоря Святослава, который был слишком молод, чтобы править самостоятельно, она решила креститься в Константинополе спустя некоторое время после смерти своего мужа в 945 году. Повесть временных лет гласит, что византийский император Константин посватался к Ольге. Ее отказ выглядит остроумным: «Как ты хочешь взять меня, когда сам крестил меня и назвал дочерью? А у христиан не разрешается это – ты сам знаешь». Константин, по-видимому, не обиделся, поскольку быстро признал свое поражение: «Перехитрила ты меня, Ольга». Возможно, летопись передает этот обмен мнениями не дословно, не подлежит сомнению, что Ольга приняла восточнохристианскую веру и определенно не вышла замуж за Константина.

Когда Ольга попросила Константина направить на Русь миссионеров, дабы распространить христианство, император отказался. Тогда она воззвала к германскому королю Оттону I, но и тот не предпринял никаких действий. Эта последовательность показывает, что русы искали помощи у ближайших соседей (византийцев), а уже потом обращались к прочим. Отдельные подданные Ольги в Киеве, впрочем, успели перейти в христианство, о чем свидетельствуют женские захоронения середины десятого столетия – с крестиками на шеях покойных. Когда сын Ольги Святослав I унаследовал трон в 963 году, Ольга отошла от дел, но Святослав отверг крещение.

Истинный Рюрикович, Святослав укрепил власть русов над территорией, протянувшейся вдоль Днепра – от Ладожского и Онежского озер на севере до Черного моря на юге. Два города, Новгород и Киев, стали важнейшими центрами его земель. На севере Новгород потеснил Старую Ладогу в качестве столицы, ибо этот город было проще защищать; первая цитадель, или кремль, возникла здесь около 1000 года. А на юге Киев, расположенный на высоком западном берегу Днепра, стал ключевым опорным пунктом «северно-южного» торгового маршрута. К 1000 году тут проживали несколько тысяч человек.

Как и многие предводители военных отрядов до него, Святослав оставил указания по поводу того, какой именно из сыновей должен наследовать ему. Он уточнил, что Владимиру, сыну от наложницы, надлежит править в Новгороде, а единокровному брату Владимира Ярополку отдал во владение Киев. Тем не менее, как это часто случается, мирного наследования не состоялось, вопреки воле князя. Между сыновьями Свято-слава вспыхнула жестокая борьба за власть. В 980 году, после восьмилетних распрей, Владимир с войском скандинавских наемников ворвался в Киев, убил своего единокровного брата и подчинил себе город.

Только тогда шаткое положение во власти побудило Владимира задуматься о принятии христианства – веры, о которой он узнал от своей бабки Ольги. Рожденный от наложницы, то есть фактически от рабыни, он добивался легитимности, а еще ему требовалось как-то избавиться от пятна на репутации – от клейма братоубийцы. Кроме того, у Владимира хватало и других проблем. Приход князя к единоличной власти совпал с финансовым кризисом, вызванным общеевропейским дефицитом серебра в конце 900-х годов. Доходы от работорговли сокращались, а ведь они были основным источником поступления богатств.

В стремлении заручиться поддержкой подданных Владимир поставил истуканы шестерых древнерусских языческих божеств, в том числе Перуна, бога молнии и грома. Но все же князь понимал, что, поскольку у подвластного населения не было общей системы убеждений, в его владениях отсутствовала общая идентичность, а это ослабляло княжеские притязания. Политические конкуренты могли легко оспорить власть Владимира, объединив сторонников во имя какого-то другого божества.

Владимир начал изучать крупные религии, способные обеспечить лояльность всех подданных. При правильном выборе он, заставив подданных обратиться, мог запретить поклонение прочим божествам – и тем самым предотвратить любые вызовы своему правлению.

Князь русов не был одинок в подобных устремлениях. Другие монархи тоже рассылали доверенных людей, желая побольше узнать о религиозных практиках. Выбирая для своих владений ту или иную веру, эти монархи практически не вникали в суть религиозных учений, довольствовались обычно проповедями одного-двух миссионеров. Однако нельзя отрицать того, что правители тщательно оценивали преимущества конкретных религий для себя самих и своих подданных.

Правильный выбор сулил немалые выгоды. Помимо преимуществ поклонения более могущественному божеству и присоединения к многочисленной пастве, была надежда на союзы с другими правителями, приверженными той же самой вере. Расширение контактов привело к групповому, если угодно, обращению на рубеже 1000 года и к образованию крупных религиозных блоков, удивительно похожих на те, что существуют в мировой торговле и безопасности даже сегодня.

В 986 году, согласно Повести временных лет, Владимир принял посланников от четырех соседних народов – от исповедовавших иудаизм хазар, от булгар-мусульман, от христиан Оттонидов из Германии и от христиан же византийцев из Константинополя.

Князь был осведомлен об иудаизме, что следует из его ответа хазарским посланникам (хазары обратились в иудаизм, быть может, сотней лет ранее). Этот народ контролировал широкую полосу суши между верховьями Дона и низовьями Волги. По всей видимости, иудаизм казался хазарам золотой серединой между христианством Византийской империи и исламом Аббасидского халифата, поскольку христианское и мусульманское вероучения оба признавали эту веру истинной. Тем не менее иудаизм выглядел довольно странным выбором. У хазар не было влиятельных союзников-иудеев по-близости (пусть ранее правители северного Ирака, Йемена и Северной Африки принимали эту веру). Более того, по всей Евразии не нашлось бы других иудеев.

У хазар существовала двойная монархия. Один царь, иначе бек, управлял повседневными делами, а второй правитель, именуемый каганом, отправлял церемониальные обязанности. Кажется вполне вероятным, что правители хазар обратились в иудаизм между 800 и 810 годами, но это обращение не затронуло их подданных.

В 837–838 годах, когда, судя по всему, случилась индивидуальная смена веры кагана, хазарский «монетный двор» отчеканил три новых типа монет. Наиболее известны среди них так называемые дирхемы Моисея, которых сохранилось всего семь штук. Изготовленные из серебра, несущие надписи на арабском языке, эти монеты представляли собой почти точные копии аббасидских дирхемов. Единственное отличие состоит в том, что надписи на монетах гласят «Моисей – посланник Бога», а не «Мухаммад – посланник Бога».

Что касается обращения населения, этот процесс был постепенным и ознаменовался успехом лишь частично. Персидский географ Ибн ал-Факих, писавший в 902 или 903 годах, отмечал: «Все хазары суть иудеи, но приняли сию веру недавно». Археологи тщетно искали свидетельства обращения в иудаизм простых людей. На тысячах глиняных кирпичей с различными граффити и рисунками не найдено ни единого изображения меноры либо иных иудейских символов.

Историкам знакома ситуация, когда письменные источники что-то утверждают, но археологическими доказательствами это свидетельство не подтверждается. Что ж, если верить письменным источникам, хазары сумели создать крупнейшее иудейское государство на планете в период между разрушением древнеизраильского Храма в 70 году нашей эры и основанием современного Израиля в 1948 году.

Хазары оказались достаточно упорными: авторы Повести временных лет указывают, что группа хазар попыталась обратить Владимира в иудаизм около 986 года, упирая на следующие доводы – вероучение иудаизма («закон») требует «обрезаться, не есть свинины и заячины, соблюдать субботу». Табу на мясо зайца не является типичным для иудеев, но не исключено, что хазары не употребляли в пищу крольчатину. Археологи обнаружили множество амулетов, связанных с плодородием и сделанных из заячьих лапок; возникла гипотеза, что хазары почему-то особо чтили зайцев.

Хазарские посланники объяснили, что обитают в степях, а не на «исторической родине» в Иерусалиме потому, что «разгневался Бог на отцов наших и рассеял нас по различным странам за грехи наши, а землю нашу отдал христианам». Тут Владимир решительно отверг их поползновения: «Если бы Бог любил вас и закон ваш, то не были бы вы рассеяны по чужим землям. Или и нам того же хотите?» Ответ Владимира показывает, что князю было ведомо об участи Иерусалима, который в те годы не принадлежал иудеям – египетская династия Фатимидов исповедовала шиитское мусульманство.

Князь русов не желал принимать веру той власти, могущество которой таяло. Он искал союзника, более могущественного, чем он сам. В следующем году, разослав доверенных людей в земли, посланники из которых убеждали его принять ту или иную религию, он совершенно проигнорировал хазар.

Другие кандидаты на распространение веры, волжские булгары, были куда сильнее. В 986 году булгарские посланники объясняли Владимиру, что Мухаммад учит «совершать обрезание, не есть свинины, не пить вина». Зато после смерти, уверяли эти посланники, Мухаммад даст каждому верующему (мужчине) «по семидесяти красивых жен, и изберет одну из них, красивейшую, и возложит на нее красоту всех; та и будет ему женой». Арабское слово, переведенное здесь как «красивая жена», буквально означает ослепительную белизну склеры по контрасту с густой чернотой зрачка; считалось, что такова отличительная особенность прекраснейших девственниц.

Прохристиански настроенный автор Повести временных лет явно желал усмотреть в небесных сексуальных наслаждениях оскорбление веры. Он добавлял, что волжские булгары излагали «другую всякую ложь… о которой и писать стыдно». Когда булгарские посланники призвали Владимира принять ислам, князь отказался, сославшись на то, что «Руси есть веселие пить: не можем без того быть».

Выводы Повести напрашиваются сами собой: ни хазары-иудеи, ни булгары-мусульмане не были сильны в той степени, чтобы предложить Владимиру какие-либо реальные выгоды обращения в соответствующую веру.

Третья делегация прибыла от христиан Оттонидов из Германии. Оттониды в ту пору контролировали часть Италии, включая Рим, и назначали и смещали пап. Эти посланники передали князю мнение папы: «Земля твоя такая же, как и наша, а вера ваша не похожа на веру нашу». Быть может, этот фрагмент был вставлен в Повесть позднее, ибо он очевидно предполагает наличие раскола между римской и константинопольской церквями. Между тем в 986 году оба направления христианства, римское и константинопольское, еще не оформились окончательно[53].

Повесть временных лет вовсе не содержит полного описания событий в хронологической последовательности. Не приходится сомневаться в том, что рассказ об обращении Владимира был разделен на фрагменты, а позднее достаточно неуклюже перекомпонован. Упоминание об «иноземцах» из Германии является, скорее всего, позднейшей интерполяцией, да и чрезмерно стройная и аккуратная «трехсторонняя» схема отношений (православие, ислам и иудаизм) тоже наводит на подозрения.

Даже если весь этот эпизод является вымышленным и вставлен в летопись с целью объяснения случившегося, чья вера могла бы прельстить Владимира больше веры ближайших соседей – византийцев? Вдобавок мы можем почерпнуть отсюда некоторые сведения о религиозных настроениях общества на рубеже 1000 года, когда была составлена первоначальная Повесть. А еще имеется подтверждение внешнего (исламского) источника, что правитель русов по имени «Владимир» действительно посылал четверых своих родичей к правителю Хорезма-Хваразма, и те расспрашивали об исламе. Этот внешний источник лишний раз доказывает, что Владимир активно собирал информацию о различных верованиях соседних народов, дабы принять решение, какую все-таки веру выбрать.

Вероучению византийской церкви Повесть временных лет уделяет намного больше внимания; этот «символ веры» излагается от имени некоего «философа», который подробно описывает сотворение мира, распятие Иисуса и Судный день. Известный как «речь философа», этот фрагмент явно добавлен к первоначальному тексту позднейшими редакторами. Тем не менее тут есть над чем задуматься: пока христианские тексты не перевели на славянские языки, все новые религиозные учения приходилось проповедовать устно. Выслушав «речь философа» и задав несколько уточняющих вопросов, Владимир ответил: «Подожду еще немного», хотя восточнохристианское учение «запало ему в сердце».

В 987 году, посоветовавшись с знатью и городскими старейшинами, Владимир отправил группу из десяти человек в путешествие – сначала к волжским булгарам, затем в Германию и наконец в Константинополь. Эти «мужи славные и умные» отвергли ислам волжских булгар и христианство немцев.

Константинополь же привел их в благоговение. Выйдя из храма Святой Софии, они признавались: «Ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали – на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом, – знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех других странах. Не можем мы забыть красоты той». Но все равно, несмотря на общий единодушный совет выбрать веру византийцев, Владимир продолжал мешкать.

Согласно Повести временных лет, переход Владимира в христианство происходил последовательно. Сначала при Корсуни русы участвовали в разгроме воинства Варды Фоки, узурпатора византийского престола. Затем Владимир стал слепнуть («разболелся глазами»). Затем он крестился, и его зрение восстановилось. В завершение он женился на Анне, сестре византийского императора Василия II. Никто из современников, будь то в Византии или в Германии, не воспринял обращение Владимира в христианство как сколько-нибудь значимое событие; для всех это был пустяк, достойный внимания исключительно византийцев и русов.

Но из наших дней обращение Владимира кажется важнейшим этапом становления христианского мира. Владимир повелевал пятью миллионами человек, которые проживали на территории площадью свыше 400 000 квадратных миль (1 000 000 квадратных километров), – это вдвое больше Франции. С обращением Владимира в христианство Восточная Европа отвернулась от Иерусалима, Рима и Мекки и сосредоточилась на Византии. Русы сохраняли интенсивные экономические и культурные контакты с Западной Европой, но сакральным центром для них отныне сделался Константинополь.

Всякий раз, когда правитель, подобный князю Владимиру, принимал решение обратиться в иную веру, границы религиозных блоков на карте мира менялись. В приведенной ниже таблице перечислены некоторые правители, избравшие новую религию для своих подданных на рубеже 1000 года. Практически все они предпочли объединиться с одним или несколькими соседями; те, с кем они разделяли новую веру, превращались в военных союзников и основных торговых партнеров. Хотя контакты с правителями иных конфессий, безусловно, сохранялись, связи с единоверцами постепенно становились все теснее, и неудивительно поэтому, что мир виделся таким правителям разобщенным – поделенным на религиозные блоки.

Это был ключевой момент глобализации. Не осталось единой идентичности, связанной с конкретным местом. Зато возникло представление (общее для всех) о родных местностях как об элементах крупных религиозных блоков, вследствие чего началось отождествление себя с гораздо более многочисленными группами.

Источники: Winroth, Conversion of Scandinavia, 112–118; 162–163; Kaplony, «The Conversion of the Turks», in Islamisation de l’Asie Centrale, 319–338; Rosenwein, Short History of the Middle Ages (2002), 86; Golden, «Karakhanids and Early Islam», in The Cambridge History of Early Inner Asia, 362.

В 1000 году, как и сегодня, соседство с богатым и влиятельным человеком открывало массу деловых возможностей для тех, кто оказывался достаточно сообразителен, чтобы углядеть свой шанс. Подобно русам в Восточной Европе, правители и торговцы Восточной и Западной Африки вполне осознавали коммерческие выгоды торговли с Багдадом и прочими крупными городами исламского мира, жители которых приобретали рабов и золото в огромных количествах. А на вырученные средства африканцы закупали стеклянные бусы, китайскую и иранскую керамику, шелка и разнообразные ткани.

Новые контакты с землями за пределами Африки, кроме того, ознаменовались изменениями религиозного ландшафта. Африканские правители, торговцы и простые люди постепенно обращались в ислам, и новая религия распространялась на юг вдоль побережья Восточной Африки, проникала в долины рек Сенегал и Нигер в Западной Африке. Эта исламизация объяснялась не только расселением по материку пришлых мусульман, обосновавшихся в Африке. К ней были причастны и африканцы, прежде всего торговцы, решившие связать судьбу с большим исламским миром; это их решение сделало местные общины жертвами глобализации.

Рассмотрим древнейший письменный документ, найденный в Западной Африке, – донесение из торгового города Тадмекка, датированное 1011 годом. Составленное на арабском языке и вырезанное острым металлическим инструментом на камне, оно гласит: «Мухаммадин, сын аль-Хасана, написал эти слова, и он признает, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – Его Пророк и посланник». Будучи «типовым» признанием в вере, это донесение излагает основополагающий принцип ислама.

Другая надпись обнаружена поблизости от скалы, которая смотрит на город. В ней объясняется, что Тадмекку назвали в честь Мекки: «В городе Тадмекка всегда будет рынок, почти такой же, как в Мекке». Вообще Тадмекка примечательна тем, что на городской территории имеется множество арабских надписей – иные на камнях, иные на надгробиях. Начертания букв указывают на то, что эти надписи оставляли местные жители, а не экспаты. Данный тип надписей характеризует распространение ислама по обширным пространствам Западной и Восточной Африки на рубеже 1000 года. Местные жители стали отождествлять себя с исламом в тот самый период, когда по всей Афро-Евразии наблюдались массовые обращения в какую-либо из мировых религий.

Надписи из Тадмекки служат наглядным доказательством той важнейшей роли, которую африканцы играли в торговле с другими континентами, пусть даже многие дошедшие до нас источники написаны в основном людьми пришлыми. Ранее историки считали, что коммерциализацией и прогрессом Африка обязана арабам, но современные исследователи категорически отвергают эту точку зрения, которая упускает из виду собственную африканскую предприимчивость.

Именно африканцы старались развивать торговлю между исламским миром и Африкой. Около двух третей золота, поступавшего в Европу и Азию до 1492 года, приходило из Западной Африки. А численность рабов, покинувших Африку и очутившихся в исламском мире в промежутке с 800-го по 1800 год, была настолько велика, что вполне могла конкурировать с общим числом рабов, переправленных через Атлантику.

Хотя работорговля в Африке возникла довольно рано – без сомнения, еще в римские времена, если не раньше, – лишь к середине 900-х годов складывается понимание того, как она была устроена. Эти сведения можно почерпнуть из сборника моряцких историй о Персидском заливе, за предположительным авторством некоего перса по имени Бузург[56]. В частности, одна история излагает череду событий столь неправдоподобных, что они наверняка вымышлены. Тем не менее во многом эти истории содержат повседневные, бытовые подробности, и из них можно узнать многое о ценах на рабов, о местоположении рынков и обращении рабов в ислам.

По сюжету судно из порта Оман сбивается с курса и попадает в Софалу, восточноафриканский порт в центральной части Мозамбика. Как объясняет рассказчик, «присмотревшись к этой местности… я понял, что мы попали в страну зинджей-людоедов. Мы были уверены в своей гибели»[57]. Но, вопреки мрачным ожиданиям, местный правитель радушно принял чужестранцев и дал им разрешение покупать и продавать свои товары без уплаты каких-либо пошлин. По завершении обмена товарами купцы преподнесли местному правителю щедрые дары.

Далее история принимает неожиданный оборот. Когда правитель поднялся на борт судна, чтобы пожелать чужестранцам счастливого пути, рассказчику вдруг подумалось: «Этого царя можно продать на оманском рынке за тридцать динаров, слуги его стоят не меньше ста шестидесяти динаров да одежда их стоит динаров двадцать». (Современные историки полагают, что средняя стоимость раба в период 800–1100 годов составляла 20–30 золотых динаров, и это хорошо согласуется с ценами, перечисленными в рассказе Бузурга.) Матросам велели немедленно отплывать, чтобы царя и его спутников можно было продать на рынке в Омане.

Нынешнему читателю, безусловно, кажется дикостью такая вот хладнокровная оценка продажной стоимости людей; купец словно оценивает стоимость слоновой кости или золота, других важных экспортных товаров Восточной Африки. Никто не испытывает угрызений совести за торговлю собратьями-людьми, как нет и сожалений по поводу того, что купцы фактически обманули правителя, тепло их принимавшего.

Да, в ретроспективе возникает соблазн обвинять во всем тех, кто (в нашем случае это капитан оманского корабля и африканский царек до пленения) получал прибыль от работорговли. Но мы должны отдавать себе отчет в том, что в доиндустриальном мире постоянный спрос на рабочую силу означал наличие работорговли почти везде. Первые аболиционисты вышли на публику только в 1750-х годах. А на протяжении большей части человеческой истории работорговля была крупным и выгодным бизнесом.

Судно пришло в Оман, плененного царька продали, и купец был уверен, что больше никогда того не увидит.

Спустя несколько лет то же судно вновь очутилось в тех же местах у побережья Восточной Африки, а местные жители на лодках вновь повезли купцов к своему правителю. Капитан опасался мести за предыдущего царька, но вообразите себе его изумление, когда он узрел перед собой того самого правителя, которого лично продал на рынке в Омане. К несказанному удивлению купцов, царь выказал доброжелательность и разрешил торговать свободно.

Перед отплытием судна этот правитель поведал, что с ним случилось. В Омане его действительно продали и отвезли в Басру, порт, ближайший к Багдаду, и там новый хозяин позволил ему приступить к изучению ислама. Затем его продали повторно и увезли в Багдад. Там он освоил разговорный арабский, прочел целиком Коран – и сбежал, присоединившись к группе паломников из Центральной Азии, шедших в Мекку. Из Мекки он отправился в Каир, а оттуда поплыл по Нилу на юг, в сторону дома. Несмотря на долгое его отсутствие, никто другой не посмел провозгласить себя царем, и по возвращении он снова стал править. (Да, это точно выдумка!)

Простив капитана, царь уговаривает того приплывать еще – мол, привозите к нам мусульман, ведь мы теперь тоже мусульмане. При этом прощаться он предпочитает на суше, и его душевное состояние отражает ироничный комментарий: «А провожать вас на корабль я больше не стану».

Какова мораль этой истории, опущенная сочинителем? Работорговля приемлема, но следует быть честными с партнерами, в особенности если они мусульмане.

Напомню – в бытность рабом африканский царек штудировал Коран, изучал арабский язык и даже совершил паломничество в Мекку. Здесь вымысел тесно переплетается с реальностью. Африканские посредники действительно доставляли рабов из глубинки южнее Сахары в прибрежные порты на восточном побережье и продавали их иноземным работорговцам, которые затем переправляли рабов на Ближний Восток. Среди немногочисленных описаний рынка рабов в восьмидесяти милях (125 км) к северу от Багдада упоминается просторная площадь с множеством ведущих к ней дорог, и в домах на этой площади «были жилые пристройки сверху, а также лавки для рабов».

Софала, место обитания вымышленного царька, была крайней южной точкой восточноафриканского побережья, до которой дотягивались муссоны. Южнее нее товары приходилось перемещать либо по суше, либо на малых гребных лодках вдоль побережья, поэтому там встречалось куда меньше торговых городов.

С 900 года сразу несколько поселений возникли на реке Лимпопо в Зимбабве, точно к западу от порта Софала. Каждый город оказывался крупнее своего предшественника, а в Мапунгубве, например, и вовсе насчитывалось 5000 жителей. Горожане, если можно их так назвать, промышляли скотоводством и земледелием. Те, у кого имелись средства, носили медные и золотые украшения и использовали железные инструменты, а беднота вынужденно применяла только каменные и костяные поделки.

Эти области благоденствовали, поскольку местные жители плавали по реке Лимпопо до морского порта Чибуэне в 400 милях (640 км) восточнее и тем самым принимали участие в товарообороте через Индийский океан. Они обменивали рабов, золото, слоновую кость и шкуры животных на различные импортные товары, в том числе на крошечные стеклянные бусины из Каира, которые использовались в качестве денег, а также переплавлялись для изготовления более крупных бусин. Первоначально эти импортно-экспортные операции охватывали, возможно, лишь малую часть населения, но со временем, по мере расширения торговли, местные ремесленники начали поставлять свои изделия удаленным потребителям – и ощутили на себе влияние глобализации.

Крупнейшим золотодобывающим прииском восточноафриканского побережья считался Большой Зимбабве, расположенный чуть глубже Софалы, к югу от реки Замбези. Сегодня на месте этого города обнаружены многочисленные здания из гранитных блоков, возведенные в период с 1000 по 1300 год. Одно здание, так называемое Овальное строение, имеет в диаметре 292 фута (89 м). Его стены толщиной 17 футов (5 м) и возносятся на 32 фута (почти 10 м) в высоту. Будучи самым большим каменным сооружением ранее 1500 года в Африке к югу от Сахары, это здание наглядно иллюстрирует прибыль африканцев от торговли золотом. Археологи нашли восемь каменных статуй с птичьими (орлиными) телами и человеческими пальцами; быть может, это изображения посредников между живыми и мертвыми.

Большой Зимбабве постепенно достиг уровня добычи золота в одну тонну в год. Этот оживленный город с населением 10 000 человек являлся основным центром прибрежной торговли, о чем свидетельствуют зеленые осколки китайских сосудов и иранские таблички с текстами. Десятки тысяч бусин указывают на то, что торговлю стимулировал в первую очередь африканский спрос на импортные товары (а не иноземная потребность в золоте и рабах).

Как следует из истории о проданном в рабство царьке, мусульмане доброжелательно относились к новообращенным и считали всех людей, включая рабов, равными перед Богом (хотя, конечно, своя социальная иерархия у них имелась). Рабам мужского пола в исламском мире обыкновенно поручали перетаскивать грузы или грести на галерах, но еще их ставили торговать в лавках и даже присматривать за личными библиотеками хозяев. Несмотря на прямой запрет в Коране[58], работорговцы обычно кастрировали мальчиков-рабов, поскольку евнухи пользовались повышенным спросом – всем требовалось приглядывать за женской половиной дома. Кроме того, рабы, прежде всего из Центральной Азии, составляли немалую часть многих исламских воинств.

Единственной местностью, относительно которой точно известно о применении рабского труда в невоенных целях, был Южный Ирак – окрестности Басры, где в промежутке с 600 по 900 год рабов заставляли осушать болота и удалять поверхностный слой нитратов и селитры, дабы затем почва могла быть возделана. Там в 690-х годах случились два коротких восстания, а вот бунт 870-х годов продлился более десяти лет. Мятежники олицетворяли собой немалую угрозу правлению Аббасидов – как своей численностью, так и тем, что правительственные войска отнюдь не рвались воевать в тех местах с нездоровым климатом.

В восстании, известном как восстание зинджей, участвовали десятки тысяч рабов, преимущественно из Восточной Африки. (Словом «зиндж» обозначали как сам регион, так и его обитателей.) Вожаком мятежников оказался хорошо образованный ученый из Ирана. Протест спровоцировали тяжелые условия труда, и рабы почти пятнадцать лет наслаждались самоуправлением, прежде чем правительство с немалыми усилиями смогло подавить этот бунт. После 900 года новых восстаний рабов не происходило, возможно, потому, что хозяева перестали поручать обременительные обязанности столь большому количеству рабов, которых они не могли контролировать.

Мы узнаем многое о рабстве в исламском мире из пособия для покупателей «живого товара», составленного в 1050-х годах христианским врачом по имени Ибн Бутлан, который проживал в Багдаде. Знаток гигиены и макробиотики[59], Ибн Бутлан читал на сирийском, греческом и арабском языках. Еще он сочинил сатиру, в которой высмеивал самозваных конкурентов, дерзавших называть себя врачами. В пособии он ссылался на свои познания в географии и человеческой анатомии, доказывая, что способен помочь выбрать наилучших рабов. Читателям пособия рекомендовалось тщательно осматривать рабов перед покупкой и выяснять, где те родились.

Ибн Бутлан соглашался с присущим мусульманам (и унаследованным от древних греков) мнением, что окружающая среда оказывает сильное воздействие на функционирование человеческого организма. Лучшие рабы, как он считал, поступают с востока (из Индии, Афганистана и Пакистана): они редко болеют, хорошо сложены и выделяются смирением. У рабов с запада (из Сирии, Египта и Северной Африки) здоровье скверное, ибо климат в тех краях нездоровый, а питание скудное. Рабы с севера, в том числе русы и славяне, крепкие и живут долго, зато северные женщины не способны рожать, потому что у них «не отходит кровь». А рабы с юга противоположны по качеству северянам: продолжительность жизни у них невелика, поскольку в детстве они недоедают и постоянно страдают от диареи.

Подобное мышление тяготеет к стереотипам, и сочинение Ибн Бутлана тому убедительное свидетельство. Автор в своих рассуждениях цитирует местную пословицу: «Доведись рабу из зинджей упасть с неба на землю, он все равно бы тряс телом, как под музыку».

В отличие от правовых систем Древнего Рима или американского Юга, исламское право предлагало рабам многочисленные способы освобождения. Мусульманские законоведы не оспаривали основных положений, но принципиально расходились в толковании частностей. Мусульманам разрешалось владеть как немусульманами, так и уже порабощенными мусульманами, но запрещалось порабощать свободных мусульман (хотя порой бывало и это).

Рабство являлось общепринятой практикой, однако мусульманские предводители уже со времен Мухаммада поощряли освобождение рабов. Исламские законы допускали сексуальные отношения хозяев с рабынями, но требовали от хозяев признавать потомство таких союзов как законных наследников. На смертном одре хозяину полагалось дать свободу матери своих детей, если он не сделал этого раньше. Вследствие всего перечисленного рабское население исламского мира нуждалось в постоянном пополнении. Вот почему мусульмане продолжали завозить рабов в таких количествах и так долго.

Тремя главными очагами поступления рабов в исламский мир были Африка, Восточная Европа и Центральная Азия. Не подлежит сомнению, что мужчины, женщины и дети, которых уводили из родных мест и продавали на ближневосточных рынках, больше всего страдали от глобализированной работорговли. Но и те, кому посчастливилось остаться дома, сталкивались с определенными последствиями увода соплеменников в рабство. Например, многие из тех, кто вступал в контакт с мусульманскими работорговцами, обратились в ислам, и это способствовало распространению ислама в Западной и Восточной Африке.

В Багдаде и по всему исламскому миру рабыни превосходили в численности рабов-мужчин, и неудивительно поэтому, что Ибн Бутлан уделял рабыням гораздо больше внимания, нежели рабам. Он удосужился обобщить их типажи по облику, запаху и способности к деторождению. Также он уточнял, какие группы больше подходят для временных браков. Это была своеобразная юридическая лазейка, позволявшая мужчинам-мусульманам жениться на женщинах легкого поведения, пусть всего на несколько часов, и разводиться, когда потребность в плотских утехах утолялась. Такое лицемерие было необходимостью, поскольку исламские законы одобряли сексуальные отношения только в браке – или между хозяином и рабыней.

В описании женщин из приграничного района Багави (между современными Суданом и Эфиопией) Ибн Бутлан приводил поразительную подробность. Эти женщины, писал он, будут отличными временными женами при условии, что «их завезли еще в молодости и никто не успел нанести им урон, ибо в той местности принято женское обрезание. Там бритвой полностью удаляют кожу сверху женского достоинства, обнажая кость». Перечисляя калечащие операции на женских половых органах, практикуемые на родине рабынь, Ибн Бутлан заодно отмечал, что и работорговцы не чурались аналогичных хирургических операций: рабам-мужчинам, к примеру, подрезали подколенные сухожилия, чтобы они не убегали.

Отдельные группы рабов удостоились похвалы Ибн Бутлана за скромное поведение, готовность верно служить хозяевам и умение правильно воспитывать детей. Но завершается его сочинение следующим предупреждением: «Если коротко, армянские рабы наихудшие из белых, а зинджи – наихудшие из чернокожих». Слова Ибн Бутлана напоминают о том, что глобализация нередко сопровождалась нарастанием распространения информации, но далеко не вся эта информация оказывалась достоверной. Ложные сведения тоже расходились очень и очень широко.

Сочинение Ибн Бутлана содержит бесценные данные о географическом происхождении рабов, поступавших на рынки Багдада – главного центра работорговли в исламском мире на рубеже 1000 года. Врач называет такие африканские источники рабов, как окрестности озера Чад, Северо-Восточная Эфиопия, Центральная Эфиопия, Нубия в современном Судане, Северная Африка и Восточная Африка. Рабов, разумеется, доставляли отовсюду, не только из Африки – везли из Индии, Пакистана, Афганистана, Центральной Азии, с берегов Каспийского моря, из современных Турции и Армении и с Аравийского полуострова. Почти все эти источники располагались в немусульманских землях, недалеко от границ империи Аббасидов, и это выглядит вполне логичным. Заполучив партию рабов, торговцы спешили доставить их на ближайший рынок и поскорее продать.

Объемы транссахарской работорговли до 1500 года были чрезвычайно велики, но точные цифры вывести непросто, поскольку в нашем распоряжении нет исторических документов, аналогичных тем, которые фиксировали обстоятельства трансатлантической работорговли. Капитаны кораблей, перевозивших рабов в Америку, указывали их численность в сопроводительных листах и списках пассажиров, благодаря чему историки вычислили, что 12,5 миллиона рабов пересекли Атлантику с начала торговли рабами в 1500-х годах и запретом работорговли по всей Британской империи в 1833 году.

Крайне затруднительно установить хотя бы приблизительное количество рабов, пересекавших пустыню Сахара пешком. В 1000 году наиболее часто используемые транссахарские работорговые маршруты вели из Западной Африки в Средиземноморье. Древнейший из известных маршрутов связывал Зувилу, город в современной Ливии, на северной окраине Сахары, и окрестности озера Чад. Примерно до 300 года обитатели Северной Африки применяли колесные транспортные средства, в том числе колесницы, для пересечения пустыни. А в промежутке между 300 и 600 годами были одомашнены верблюды. С появлением этих животных караваны через пустыню стали ходить самыми разными путями, ведь верблюдам дороги не нужны.

Лишь редкие источники упоминают число рабов, пересекавших Сахару. Порой случайные очевидцы называли какую-то конкретную цифру. Скажем, в 1353 году по пути домой в Марокко знаменитый путешественник Ибн Баттута насчитал 600 рабынь в караване, шедшем через пустыню Сахара. Переход в составе такой большой группы увеличивал риски; работорговцы держали «живой товар» впроголодь, выдавая минимальные порции еды и питья, и малейшая задержка оборачивалась множественными смертями. Можно предположить, что умирала в среднем пятая часть всех рабов, пересекавших пустыню.

Профессор Чикагского университета Ральф А. Остин на основе фрагментов информации, подобных приведенному выше, подсчитал, что с 650 по 1600 год пустыню Сахара ежегодно пересекало около 5500 рабов, которых вели в Северную Африку и на Ближний Восток. Возможно, число рабов возросло до 8700 человек в год между 900 и 1100 годами, на пике исламской работорговли. Опираясь на исследования Остина, можно допустить, как было показано недавно, что общее число рабов из Африки к югу от Сахары в период с 650 по 1900 год составило 11,75 миллиона человек; это лишь немногим меньше тех 12,5 миллиона рабов, которых, как принято думать, переправили через Атлантику с 1500 по 1850 год.

Завоевание Северной Африки воинами халифата в седьмом столетии упорядочило работорговлю и увеличило число рабов, продаваемых за пределы Африки. Ранний арабский источник сообщает, что рабов, продаваемых в Зувиле, «покупали за короткие отрезы красного сукна». Сегодня для нас ткань красного цвета не в новинку, но когда-то она чрезвычайно привлекала племена, не ведавшие окраски тканей, будь то в Северной Африке или в Северной Америке. (Вспомним, сколь охотно скрелинги обменивали меха на красное сукно скандинавов.)

Маршруты через Западную Африку были основным каналом поставки рабов в Северную Африку и Каир. В 800-х годах караваны проложили новый маршрут через Сахару, связавший город Сиджильмаса на северном краю пустыни (современный Марокко) с долиной реки Нигер. Арабские географы писали, что Сиджильмаса, расположенная на «голой равнине», возникла как место встречи купцов, которые сходились туда лишь в определенное время года. Со временем «она сделалась городом», поскольку местные правители богатели на налогах с торговцев. Так, благодаря глобализации, малые поселения укрупнялись и в конечном счете превращались в полноценные города.

С открытием пути из Сиджильмасы арабоязычные купцы и проповедники стали все чаще пересекать Сахару и забираться в дебри Африки, а многие местные правители, включая одного царя, чьи владения Малал (Малли) находились в верховьях реки Сенегал, приняли ислам.

Один арабский географ[60] оставил нам описание обращения правителя Малала. Во время долгой засухи «государь» приносил в жертву домашний скот, пока все животные не пошли под нож, но с неба не пролилось ни капли. Царь принялся сетовать на жестокость небес, но гость-мусульманин сказал ему: «О царь, если ты веришь, что Мухаммад (благослови его Аллах и ниспошли ему мир) был истинным Пророком, если ты примешь все установления ислама, я посулю тебе избавление от злосчастий, и тогда Аллах милостью Своей оделит тебя и всех твоих людей». Царь, конечно же, «принял ислам и сделался ревностным мусульманином», а гость «заставил его заучить простые отрывки из Корана и преподал урок, как соблюдать веру».

Гость попросил царя подождать до следующей пятницы, то есть до исламского шаббата. Они вдвоем молились до рассвета, и затем Аллах «ниспослал на них преобильный дождь». Тогда царь велел уничтожить всех языческих кумиров в своих владениях и изгнал всех «колдунов». Таким рвением он заслужил прозвище Мусульманин, а его потомки и местная знать тоже приняли исламскую веру, но «простые люди в тех местах остались привержены многобожию» (примечательная деталь, учитывая, что повествование призвано подтвердить могущество ислама).

Это наиболее содержательное сообщение о раннем проникновении ислама в Западную Африку принадлежит мусульманскому ученому, который никогда не бывал в тех краях. Проживавший в испанской Кордове географ аль-Бакри собирал свидетельства путешественников и торговцев, которые возвращались из Африки. Еще он неоднократно ссылался на утраченный, к сожалению, источник 955 года – книгу некоего Юсуфа аль-Варрака. Сведения, приводимые аль-Бакри, выглядят удивительно достоверными для того времени. Он называет, среди прочего, имя царя, который занял престол империи Гана в 1063 году, всего за пять лет до того, как аль-Бакри завершил работу над книгой.

Сочинение аль-Бакри представляет собой отличный образчик литературы «путей и стран», то есть текстов, в которых описывались люди и места – а в особенности новые торговые маршруты – и которые обрели популярность на рубеже 1000 года. Основоположником литературы такого рода считается персидский чиновник Ибн Хордадбех, у которого, напомню, есть упоминания о русах. Перс по рождению, писавший по-арабски, Ибн Хордадбех возглавлял почтовую службу (был «начальником почты и осведомления») в области Джибал в Иране девятого столетия. (Не исключено, что впоследствии он перебрался в столицу Аббасидов Багдад и занял пост главы имперского «министерства связи».)

Живший за два столетия до аль-Бакри, Ибн Хордадбех стал очевидцем расцвета Аббасидского халифата. Владения Аббасидов, простиравшиеся от Северной Африки до Центральной Азии, были настолько обширными, что сами правительственные чиновники не всегда ведали наиболее короткий путь в конкретную местность. Если, как часто бывало, возникала чрезвычайная ситуация или происходило восстание, действовать следовало оперативно, направляя на место войска. Цель Ибн Хордадбеха состояла в том, чтобы снабдить халифа и его чиновников свежайшей и максимально достоверной информацией географического характера.

Ибн Хордадбех излагал собранные им сведениям таким образом, чтобы предоставить «ясное изображение и описание путей земли и ее стран, ее отдаленности и близости, обработанности и невозделанности ее, передвижения между этими [странами] по их пустыням и отдаленным местам и [в отношении] начертания дорог и [оценки] налогов, как это изображали древние… чтобы оно соответствовало… желанию как бы видеть воочию удаленное и быть осведомленным о близком». Осознавая необходимость указывать точное расстояние от одной локации до другой, он приводил время в пути от города к городу. А для всякой местности, упоминаемой в тексте его книги, исправно перечислял местные продукты, особенности жителей, обычаи и верования населения.

Сочинение Ибн Хордадбеха породило множество подражаний на арабском и персидском языках, и в названиях многих из них тоже присутствовали «пути и страны». Эти тексты описывали народы, обитавшие в разных частях света, и содержали намного больше сведений о населении Афро-Евразии, чем любой другой письменный источник после 1000 года. Вот почему на этих страницах так часто цитируются именно арабские географы. Они поделились с нами ценнейшей информацией о русах в дополнение к Повести временных лет, а их наблюдения относительно африканцев еще, пожалуй, важнее, поскольку у нас крайне мало источников по истории Африки к югу от Сахары до конца 1400-х годов.

В дни Ибн Хордадбеха Багдад был одним из ведущих интеллектуальных центров мира, и единственным конкурентом тут была, пожалуй, Чанъань, столица империи Тан, где тоже имелись школы, библиотеки и образованная элита, но китайские ученые почти целиком сосредоточились на собственной языковой традиции, которая насчитывала более тысячи лет. Арабский же язык, напротив, был относительно новым, и лишь несколько текстов на нем было записано до смерти Мухаммада в 632 году.

Жадно интересовавшийся устройством других обществ, второй аббасидский халиф Мансур (правил с 754 по 775 год) профинансировал перевод книг по географии, медицине, математике, физике и логике с греческого, латыни, санскрита и персидского языка на арабский. Около 800 года багдадские мастерские начали производить бумагу в больших количествах, используя китайские технологии (еще один достаточно ранний пример распространения технологий).

В Багдаде не просто переводили чужеземные тексты; местные ученые комментировали эти тексты столь усердно, что постепенно сумели превзойти греков в своих открытиях. Их усилиями удалось сберечь для потомков наследие античной эпохи. В Италии эпохи Возрождения люди, переводившие с арабского, сумели вернуть Европе ряд древнегреческих текстов по арабским копиям.

Эта арабская переводческая школа подсказала аль-Бакри идею, что образованная публика желает подробнее узнать об окружающем мире. Жанр «путей и стран» оказался отличным средством упорядочения информации. При этом, подобно Ибн Хордадбеху, аль-Бакри нигде не утверждал, что лично посетил места, о которых говорилось в его сочинении.

По объяснению аль-Бакри, правитель Малала после принятия ислама (когда засуха закончилась) продолжал владычествовать в своих землях. Но ранее, когда во главе исламского мира стоял единоличный правитель, любой местный царек, обращаясь в ислам, одновременно признавал правящего халифа духовным и политическим лидером, которому надлежит подчиняться. Слово «халиф» означает «преемник» и относится ко всем лидерам исламского общества, «наследовавшим» Мухаммаду.

Когда Мухаммад скончался в 632 году, все пребывали в растерянности, пытаясь понять, кто же должен стать его преемником, ведь никто из сыновей Пророка не дожил до совершеннолетия. Отца пережила только его дочь Фатима, но, будучи женщиной, она не смогла возглавить общину. Сунниты настаивали на том, что все мусульмане вместе должны выбрать нового вожака из числа курейшитов, родичей Мухаммада, а вот шииты полагали, что двоюродный брат Пророка Али, женатый на Фатиме, и его потомки обладают неоспоримыми правами на лидерство.

Третья, довольно малочисленная группа (хариджиты) откололась от мусульманской общины в 650–660-х годах. Они верили в то, что предводителя мусульманской общины следует выбирать из числа наиболее благочестивых людей, а потому признавали обоснованность притязаний на власть со стороны Мухаммада и первых двух халифов, но отказывались повиноваться третьему халифу и Али, который стал четвертым халифом.

Среди самих хариджитов особняком стояли ибадиты, более склонные к компромиссам с остальными мусульманами, чем собственно хариджиты. По всей вероятности, гость, убедивший царя Малала обратиться в ислам, принадлежал именно к ибадитам. Прославившиеся успехами в торговле, ибадиты первыми из миссионеров двинулись к югу от Триполи, прокладывая торговые пути и ревностно обращая африканцев в свою веру.

В первые годы после смерти Мухаммада войска халифов захватили обширные территории на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Многие сегодня думают, что победители заставляли побежденных принимать свою веру (стереотипное, так сказать, крещение мечом), но на самом деле все обстояло несколько иначе. С мусульман брали налогов меньше, чем с немусульман, поэтому для большинства правителей обращение населения недавно завоеванных земель в ислам было невыгодно. Они-то как раз нуждались в высоких налогах, коими облагались немусульмане. Например, в Иране миновали столетия, прежде чем большинство населения приняло ислам. В первые два века мусульманского господства, с 622 по 822 год, обратилось не более сорока процентов населения, а к 1000 году – около восьмидесяти процентов населения. После 1000 года ислам распространился далеко за пределы Ирана – в Африку и в Центральную Азию.

Верных воинов ислама вознаграждали в походах частью добычи, и мусульмане чрезвычайно успешно покоряли и присоединяли новые территории, однако халифам не удалось создать прочные структуры управления, способные обеспечивать стабильный приток доходов из различных областей империи. Ставя «губернаторов» во главе крупных провинций, Аббасиды порой предоставляли им фактическую независимость – столь обширными были их владения. Такой «губернатор» получал право собирать налоги на подвластных ему землях любым удобным способом, от него требовали только отдавать ежегодную долю доходов халифу. Если же он не справлялся, халиф не имел иных мер воздействия, кроме военного вмешательства. Подобный шаг был возможен далеко не всегда, ибо халифы нуждались в войсках для подавления мятежей (претендентов на трон хватало). Едва ли не всякий раз, когда очередной халиф умирал, его сыновья, а иногда и братья, устраивали кровавую распрю, триумфатором которой становился тот, кто побеждал всех соперников.

Одним из первых «губернаторов», отделившихся от Аббасидов, был свободный сын турецкого солдата-раба Ахмад Ибн Тулун. Лишенные возможности привлекать в войско необходимое количество добровольцев, Аббасиды вербовали тысячи тюрков из Центральной Азии, причем некоторые были наемниками, а других попросту покупали среди рабов. На службе все получали жалованье и вполне могли рассчитывать на карьерный рост.

Поначалу новобранцем Ибн Тулун служил в Ираке, затем, уже младшим офицером, перебрался в Египет. В конечном счете он сделался «губернатором» Фустата, предшественника современного Каира[61], и взял на себя сбор налогов по всему Египту. Мечеть, которую он возвел, поныне остается одним из популярнейших туристических аттракционов Каира благодаря просторному внутреннему двору и необычному минарету. Ибн Тулун никогда не отсылал халифу его долю доходов регулярно (современные каирцы с удовольствием рассказывают, как он обманывал верховную власть более тысячи лет назад), и халиф, разумеется, злился, но был бессилен исправить это положение.

Ключевым элементом власти Ибн Тулуна было войско, верное «губернатору», а не халифу, ибо вербовал солдат именно «губернатор». Помимо 24 000 тюрков-рабов из Центральной Азии, в этом войске было 42 000 рабов и свободных с верховий Нила и из Западной Африки. Также в войске служили «греки» – этим словом называли всех, кто происходил с византийских территорий. Из документов не ясно, как византийцы попадали в войско; быть может, их брали в плен, или они приходили как наемники. Ибн Тулун правил до своей смерти в 884 году, и наследовал ему его сын, однако в 905 году Аббасиды сумели временно восстановить контроль над Египтом.

Но в 945 году халифат попросту распался. Три брата из племенного союза Буидов, располагая каждый немалыми силами, захватили крупнейшие и важнейшие города в самом сердце владений Аббасидов, в том числе Багдад. Халиф назначил одного из братьев «верховным командиром» («эмиром эмиров»), передал ему все военные полномочия, а сам остался в заключении в своем багдадском дворце.

В 1055 году сельджуки захватили Багдад и стали тюремщиками халифа вместо Буидов. Номинально Аббасиды оставались правителями вплоть до 1258 года, когда монголы завоевали Багдад и убили последнего халифа династии Аббасидов, но у них не было ни своих войск, ни реальной власти. Тот, кто держал очередного халифа в плену, являлся фактическим правителем Багдада, а в других областях халифата, ранее находившихся под властью Аббасидов, утверждались иные лидеры.

Среди «постаббасидских» правителей выделяют Буидов, сельджуков и прочих. Все они, кроме единственного отступника, были мусульманами. А тот самый единственный отступник пожелал было возродить древнюю иранскую религию зороастризма, но его попытка провалилась[62].

Термин «мусульманское содружество», предложенный выдающимся британским историком ислама Хью Кеннеди, наглядно отражает политическую и религиозную ситуацию в халифате Аббасидов после 945 года. Подобно нынешней британской короне, халифы не имели реальной политической и военной власти, но оставались символическими фигурами и главами мусульманской общины, а религиозные деятели всего исламского мира славили халифов в своих пятничных молитвах. Позиция главы «содружества», кроме того, позволяла халифу выступать посредником в спорах между суннитами и шиитами.

Несмотря на политический раскол, все население «мусульманского содружества» исповедовало ислам, признавало авторитет Пророка Мухаммада, читало Коран на арабском языке и при возможности совершало религиозное паломничество (хадж) в Мекку. А Багдад продолжал оставаться центром знания и учености.

Мало-помалу разрастался и Каир, причем данное обстоятельство оказалось поворотным моментом в истории Северной Африки. Дельта Нила благодаря своему стратегическому местоположению выглядит, вообще-то, естественным выбором локации для столицы Египта. Но, за исключением Мемфиса, в прошлом все столицы находились далеко к югу от современного Каира. Распространение ислама и обилие новых торговых путей через Африку способствовали возвышению и развитию города. Торговые пути, будь то сухопутные или морские, все сходились там, где Нил впадал в Средиземное море. Караваны и суда, груженные товарами из Западной Африки, двигались вдоль средиземноморского побережья, а товары, отсылаемые на север вдоль побережья Восточной Африки, доставлялись по суше от портов Персидского залива в Каир.

Официальной датой основания Каира считается 969 год, когда династия Фатимидов (именовавших себя так в честь дочери Пророка Мухаммада Фатимы) перенесла свое местопребывание с территории современного Алжира в Фустат. Рядом с Фустатом они построили совершенно новый город под названием «аль-Кахира», «Победоносный», от которого произошло сегодняшнее название «Каир». Фрагменты крепостной стены Фатимидов сохранились до наших дней, а Фустатом сегодня зовется городской район, отделенный рекой Нил от Гизы.

Гости Каира могут прогуляться по улице, которая соединяет двое ворот на противоположных участках крепостной стены. По пути можно осмотреть мечеть, возведенную в 1000 году правящим халифом из династии Фатимидов, а также «многоцелевое» здание (одновременно приют, мечеть, склад и многоэтажную мастерскую с рынком), которое, не исключено, использовалось и для покупки-продажи рабов. В отличие от более ранних династий, признавших номинальное владычество халифов-Аббасидов, Фатимиды сами притязали на титул халифа и на право руководить всей мусульманской общиной. Египет был в полной их власти.

Фатимиды были шиитами, но Каир в их правление мог похвастаться многочисленным христианским и иудейским населением. Одна синагога (Бен-Эзра рядом с современным Коптским музеем) сохраняла все обрывки записей с древнееврейскими символами (этот язык считался языком Бога) в хранилище (гениза), и до наших дней уцелело более двухсот тысяч фрагментов.

Материалы из генизы доказывают, что иудеи тоже держали рабов, но в отдельных социальных практиках расходились с мусульманами. Так, исламские законы позволяли мужчинам-рабовладельцам сожительствовать с наложницами-рабынями, а вот иудейское право запрещало хозяевам-мужчинам жить под одной крышей с рабынями, если только в доме не проживала какая-либо родственница хозяина. Сохранившиеся материалы также дают представление о повседневной жизни города – реальной жизни, а не той, какую можно вообразить по юридическим нормам. Скажем, друзья поздравляли один другого с покупкой раба-мужчины в тех же выражениях, что и с рождением сына, и выражали соболезнования, когда умирали чьи-то рабыни-наложницы.

Каир при Фатимидах процветал. К 1000 году он сделался крупнейшим городом Африки, а его население достигало около 500 000 человек.

Из Александрии, ближайшего к Каиру египетского порта, можно было добраться Средиземным морем до Сицилии и Италии, и большая группа торговцев с Амальфитанского побережья Италии (под Неаполем) обосновалась в новой столице. Среди товаров, которыми они торговали, заметное место занимала слоновая кость, доставлявшаяся как из Восточной, так и из Западной Африки. Сохранилось довольно много красивых резных шкатулок и иных предметов из слоновой кости, датируемых 1000 и 1100-ми годами.

Как и венецианцы в Константинополе накануне крестовых походов, купцы итальянской республики Амальфи проживали в собственном районе по согласованию с Фатимидами. Несколько стихийных вспышек насилия в отношении христиан случилось в 960-х годах, когда известия о победах византийцев над мусульманскими правителями Кипра и Крита достигли Каира. Местные мусульмане посчитали себя уязвленными и униженными просто в силу общей религиозной идентичности с населением Крита и Кипра: это верный признак того, что благодаря глобализации прежние местные идентичности постепенно расширялись и становились региональными.

В 996 году жители Каира восстали против амальфитанских купцов. Непосредственным поводом к восстанию стал пожар 5 мая, уничтоживший шестнадцать свежепостроенных кораблей фатимидского флота. Горожане обвиняли амальфитанских торговцев в намеренном нанесении ущерба, поджигали их дома и склады и убили более ста итальянцев. Это произошло ровно за столетие до начала Первого крестового похода (1096); очевидно, что мусульмане Каира возмущались богатством иноземных торговцев ничуть не меньше, чем христиане Константинополя.

На рубеже 1000 года экспортные товары из Африки, проходившие через Каир, включали, помимо рабов, слоновую кость, медь, бронзу и, самое главное, золото. Применительно к эпохе важнее всего было выяснить происхождение этого золота, не только установить местоположение копей, но и разузнать, кто их контролировал и кто продавал золото. Поскольку такие знания позволяли, при удачном раскладе, бросить вызов посредникам, занимавшимся торговлей золотом, эти посредники делали все возможное, чтобы помешать посторонним вызнать их тайны. Свои секреты они таили на протяжении столетий.

Некий правитель Ганы владел такими запасами золота, что аль-Бакри удостоил его отдельного и пространного описания. Этот царь носил головной убор, изукрашенный золотом, а десять его «пажей» щеголяли золотыми щитами и мечами. Молодые вельможи при дворе заплетали золотом волосы. Царские лошади красовались в расшитых золотом попонах, а шеи сторожевых псов охватывали «ошейники из золота и серебра, усеянные шарами из тех же металлов». Возможно, звучит неправдоподобно, однако невозможно отрицать, что и сам аль-Бакри как будто одержим золотом. Царь, о котором он упоминал, владел монополией на добычу золота: подданным разрешалось собирать разве что золотую пыль, а повелитель присваивал все самородки, в частности у него был один «размером с большой камень».

По словам аль-Бакри, это царство в Гане состояло «из двух городов, расположенных на равнине. Один из городов населен мусульманами. Это большой город с дюжиной мечетей, и в одной из них местные собираются на пятничную молитву». Среди жителей города были те, кто призывал к молитве, специалисты по исламскому праву и прочий ученый люд. Пусть некоторые подданные и многие из «министров» приняли ислам, сам царь оставался язычником. Его войско насчитывало 200 000 солдат. Управляя огромной территорией, король нуждался в грамотных мусульманских чиновниках, способных наладить государственную бюрократию – точно так же князь Владимир и другие европейские монархи нуждались в грамотном христианском духовенстве.

Другой город, расположенный на расстоянии около 7,5 мили (12 км), был царским городом, где «колдуны этих людей, отправлявшие обряды», пользовались большим влиянием. (Там имелась единственная мечеть – для чужеземцев.) Приверженцы местной религии избавлялись от мертвых тел иначе, нежели мусульмане. Последние обычно хоронили покойников в земле без каких-либо погребальных даров, а вот язычники, когда умирал их царь, клали в могилу постель, ковры, подушки, оружие, посуду (блюда и чаши) с едой и питьем, а также слуг, «каковые прежде прислуживали царю за едой». Может показаться, что аль-Бакри тут преувеличивал, но археологи обнаружили у реки Нигер царские могилы, в которых владык хоронили вместе со слугами.

Но где именно находился этот царский город? Скорее всего, речь о городе Кумби-Салех (Кумби-Сале) в Мавритании, на западном рубеже исламского мира. В ходе раскопок начала двадцатого столетия там были обнаружены арабские надписи и развалины мечети, признаки мусульманского владычества, а также обычные торговые товары того времени, в первую очередь бусы и стеклянные гирьки. Возможно, именно этот мусульманский город описывал аль-Бакри; по предположению археологов, в царстве на самом деле было несколько столиц, и правитель перемещался из одной в другую на протяжении года (это обычное явление для Африки).

Аль-Бакри утверждал, что царское золото приходит из Гияру, торгового поста на берегу реки Сенегал, напротив месторождения Бамбук. Но арабский географ не сообщал ничего о том, кто добывает золото и кто контролирует торговлю золотом. По аль-Бакри, торговый пост находился в пятнадцати милях (24 км) от реки Нил, и «там много мусульман».

Нил, конечно же, не течет по Западной Африке. Но еще Птолемей пришел к выводу, что река Нил связывает между собой все африканские поселения, и аль-Бакри следом за древнегреческим географом как бы объединил сразу несколько местных рек в одну. Он не называл по отдельности реки Сенегал или Нигер, но явно был в какой-то степени осведомлен об их руслах: так, он не преминул указать на излучину реки Нигер возле Гао.

Ганский царь проводил столь необычную налоговую политику, что аль-Бакри счел необходимым ее отметить: «С каждой меры соли, ввозимой на ослах, царь берет один золотой динар [монету], а за вывоз берет два динара». Такая политика побуждала торговцев из Тагазы, города на южной окраине Сахары, снаряжать в Гану караваны верблюдов, груженных солью (в царстве не было собственных запасов), и продавать все на месте. Можно задаться вопросом, почему, желая поощрить импорт соли, царь вообще взимал налог; наверное, ему просто требовались средства.

Инновационная налоговая политика Ганы позволяла царю извлекать выгоду из перемещения товаров (это был основной источник дохода для западноафриканских правителей). Тщательно отслеживая потоки через городские ворота и привлекая на службу немногочисленных надзирателей за рынками, правители могли облагать торговцев поборами и получать прибыль как посредники.

Налоги на товары, поступавшие в царство, тоже варьировались: с большинства товаров брали десять процентов их стоимости, но вот с меди взимали всего пять процентов – ради стимулирования импорта. Гана не добывала медь, зато это делали жители соседнего Игбо-Укву, в нынешней Восточной Нигерии. Они изготавливали бронзу двух видов, добавляя к меди олово – или олово со свинцом.

Бронзовые поделки из Игбо-Укву, датируемые рубежом 1000 года, украшены изображениями человеческих фигур, насекомых, птиц и змей. Это великолепные образцы применения технологии вытеснения воска, хотя производители, вероятно, использовали не воск, а млечный сок местного кустарника для изготовления форм, в которые заливали расплавленную бронзу. Среди наиболее загадочных бронзовых сосудов из Игбо-Укву выделяются те, что отделаны крошечными стеклянными бусинами из Каира – аналогичными тем, которые применялись в Мапунгубве на Восточном побережье Африки; отсюда логично допустить, что потребители в Западной и Восточной Африке приобретали изрядные количества импортных бусин.

В городище Игбо-Укву обнаружено два крупных скопления артефактов. Царское захоронение содержало три слоновьих бивня, медные браслеты и прочие предметы, а также некоторые инструменты из железа. В отдельном «хранилище регалий» нашли более 100 000 импортных стеклянных и сердоликовых бусин, по всей видимости, из Индии, наряду с бронзовыми сосудами разных форм и размеров. Сырье, в том числе медь, олово и свинец, привозили по реке Нигер, и перед нами лишнее свидетельство существования сети торговых маршрутов в Западной Африке.

Перемещение товаров по региону приносило выгоды не только местным правителям, но и их подданным. Масштабы археологических раскопок в Дженне-Джено, в двух милях (3 км) к юго-востоку от современного города Дженне, позволяют судить о процветании участка долины реки Нигер между городами Дженне и Тимбукту. Дженне-Джено, крупный центр торговли золотыми изделиями, открыл археологам многочисленные отложения глиняной посуды. Один слой глубиной 26 футов (8 м) содержит 1,5 миллиона фрагментов, датируемых промежутком с 300 года до нашей эры до 1400 года нашей эры. Такой слой мог возникнуть лишь при обилии населения. На рубеже 1000 года в городе проживало до 20 000 человек, эта цифра характерна для сезона сильных дождей, затруднявших путешествия и выпас скота. Нам известно, что горожане стекались сюда из разных мест, ведь они хоронили своих мертвых сразу сорока разными способами. Как и в каньоне Чако, различные типы погребения указывают на наличие групп населения, живущих рядом, и это еще один признак ранней глобализации.

Черепица с арабской надписью найдена в слое, датируемом приблизительно 900 годом. (Местные жители до сих пор применяют такую черепицу с аналогичными арабскими надписями.) Фрагменты керамики залегают значительно ниже этого слоя, из чего следует, что иноземцы отнюдь не являлись основоположниками торговли в Западной Африке; торговля началась за добрую тысячу лет до их появления.

Среди товаров, которые перемещались по Африке и другим областям исламского мира, также присутствовали зерновые культуры, как пояснял аль-Бакри, описывая Аудагост, ныне Тегдауст в Мавритании, еще один крупный центр торговли золотом к югу от Сахары. Там местные жители выращивали пшеницу, сорго и огурцы, заодно со «смоквой и изюмом», которые завозили «из владений ислама, не страшась больших расстояний». Изюм «родом» из южного Ирака, с побережья Персидского залива, откуда он поступал в Африку, тогда как сорго перемещалось в противоположном направлении из Западной Африки в исламский хартленд. Когда индийцы освоили переработку тростникового сахара в кристаллы, сахар стали доставлять в Ирак и далее в Египет, где он приобрел немалую популярность. По Европе сахар распространился в 1000-х годах. Поскольку это был дорогостоящий товар, его обычно использовали в небольших количествах – как пряность, а не как подсластитель. Новые продукты питания из дальних стран интересовали всех, не только тех, кто был непосредственно вовлечен в торговлю.

Крупные торговые и сельскохозяйственные центры наподобие Аудагоста продолжали процветать и после того, как Альморавиды завоевали Западную Африку в 1054 году. Основатель династии Альморавидов происходил из берберского племени, обитавшего к северу от пустыни Сахара. Вернувшись из паломничества в Мекку, он твердо вознамерился внедрить нормы исламского права во всей их строгости в своем родном обществе и потому он нанял духовного наставника, изучавшего право в Марокко. Утверждение норм законности началось с набегов на соседние земли. Всех побежденных обязывали отдавать треть собственности – изрядное подспорье для продолжения задуманного.

Альморавидам удалось объединить народы побережья Западной Африки, а также в состав их государства вошла Южная Испания. Большая часть золота, экспортируемого из Западной Африки, оказывалась в Испании в виде альморавидских монет. Альморавиды правили более столетия, пока их не разгромил Саладин, тот самый воин, который отнял Иерусалим у крестоносцев. Правление Альморавидов имело важнейшие последствия: оно существенно уменьшило влияние мусульман-хариджитов, чьи проповедники с 900-х годов странствовали по Западной Африке и, в частности, обратили в ислам царя Малала.

В дни Альморавидов сложился своего рода торговый треугольник с тремя вершинами. Европейцы везли товары промышленного производства, к примеру, бусы и ткани, в порты Северной Африки. Оттуда европейские товары доставлялись по суше в торговые города вроде Сиджильмасы, где их перехватывали транссахарские караваны с маршрутами до Тагазы и других городов юга. В Тагазе местные жители обменивали соль на бусы и ткани, верблюдов увешивали тюками с солью. В финальной точке маршрута, в долине реки Нигер, где не было своей соли, караванщики меняли соль на золото и рабов. Двигаясь в обратном направлении, они везли на север золото и рабов, и далее цикл повторялся, поскольку золото и рабов обменивали на бусы и ткани в еще больших количествах.

Жители Тагазы не просто снабжали солью караваны, идущие на юг. Они также изобрели новый товар из золота, полезный для тех, кто шел на север: речь о золотых монетах без изображений. Их называли «лысыми динарами», по объяснению аль-Бакри, «потому что они были из чистого золота без какой-либо печати». Правители скупали эти монеты, чеканили на них соответствующие надписи и пускали в оборот в своих владениях. Правительства получали прибыль на разнице между высокой номинальной стоимостью монет и фактической стоимостью металла (так называемый сеньораж). Формы для литья чистых золотых монет были найдены в городе Тадмекка, к юго-востоку от Тагазы, там, где обнаружены древнейшие из известных в Африке надписей на арабском языке.

Археологи пока не отыскали каких-либо партий золота, по какой-то причине не доставленных до места назначения, но на границе Мали и Мавритании удалость наткнуться на брошенный караванный груз – тонна (0,9 метрической тонны) латунных прутьев и девять фунтов (4 кг) раковин каури. Эти товары бросили в пустыне, быть может, потому, что верблюды убежали или погибли. Раковины, «родом» с Мальдив, использовались как средство оплаты. Вдобавок это косвенное доказательство спроса Западной Африки на товары, доставлявшиеся из акватории Индийского океана.

Аль-Бакри описывает поистине необычайный товар из Западной Африки, и путь этого товара в Евразию наглядно иллюстрирует расширение сети торговых маршрутов после 1000 года. Речь о ткани, сотканной из нитей, способных выдерживать высокую температуру и не загораться в пламени. «Достойный всяческого доверия человек», по словам аль-Бакри, поведал о «торговце», который поднес «платок из этой ткани» Фердинанду, монарху северо-запада Испании в 1060–1070-х годах. Решив, что платок из асбеста «принадлежал одному из апостолов», Фердинанд вручил его в дар византийскому императору в Константинополе. Другие, добавлял аль-Бакри, сообщали, что в Багдаде появился еще один платок из асбеста; перед нами свидетельство перемещения африканских товаров по новым маршрутам. (Увы, платков из асбеста того времени до наших дней не сохранилось, но легенда гласит, что Карл Великий однажды поразил своих гостей, кинув в огонь грязную асбестовую тряпку и затем предъявив изумленной публике безупречно белую ткань.)

Аль-Бакри, безусловно, обращал внимание на редкости, что вполне укладывается в канон литературы «путей и стран», но также признавал значимость золота; так, он отмечал: «Золото Аудагоста лучше и чище, чем золото любого другого народа на всем белом свете». Еще аль-Бакри упоминал человека по имени Ярисна, купца, вывозившего золото в другие земли; но это упоминание мимолетно, что неудивительно – подробности добычи золота и его продажи хранились, напомню, в строжайшем секрете.

Прочие старинные авторы предлагали собственные объяснения устройства торговли золотом. Кое-кто из них тоже подчеркивал скрытность торговых операций и уверял, что покупатели и продавцы никогда не встречались лично. Раньше остальных об этом писал Геродот, древнегреческий историк, творивший в пятом веке до нашей эры. Карфагеняне, по сообщению Геродота, выносили на берег товары, которые желали обменять, и разжигали костер, подавая дымом сигнал владельцам золота, а сами отплывали. Местные жители клали золото рядом с товарами, которые хотели купить, и уходили в отдаленное место дожидаться результата. Если обмен виделся справедливым, карфагеняне забирали золото и оставляли на берегу свои товары. «При этом никто не обманывал друг друга», по Геродоту. Само это утверждение заставляет усомниться в словах древнегреческого историка! Ведь такая скрытная торговля предполагает не только честность отношений, но и полную безопасность сделок, когда золото, оставленное без присмотра на берегу на всю ночь, никуда не исчезает поутру.

Арабский географ аль-Масуди, писавший в 900-х годах, рассказывал, что купцы доставляют товары из Сиджильмасы, торгового пункта к северу от Сахары, откуда многие караваны начинали свой путь в «страну золота». В своем описании он вторил Геродоту, тоже рассуждал о скрытой торговле, но прибавил любопытный комментарий: мол, если купцы из Сиджильмасы недовольны количеством золота и «желают больше», они оставляют золото рядом с товарами, привезенными на продажу, и ждут лучшего предложения[63].

Авторы, сами не наблюдавшие торговых сделок, чаще всего и распространяли этот миф о скрытой торговле. Правда же заключается в том, что торговля золотом опиралась на разветвленную торговую сеть с посредниками, которые договаривались о цене напрямую с владельцами копей, но старательно скрывали собственную важную роль в процессе. Даже в 1300-х годах некий очевидец пересказывал историю о северных купцах, которые прибывают в Гану на несколько дней и разыскивают местных жителей, готовых отвести их к золотодобытчикам. Этот очевидец далее воспроизвел все тот же миф о скрытой торговле, из чего следует, что и ему не удалось приподнять завесу тайны посредников.

Империя Гана пришла в упадок в 1000-х годах. Сразу несколько арабских источников сообщают, что Альморавиды завоевали Гану в 1076 году, но раскопки в царской столице Кумби-Салех свидетельствуют о том, что город продолжал процветать минимум еще столетие после этой даты. Не исключено, что примерно в те же годы в регионе случилось некое изменение климата.

Данные озерных проб показывают, что климат Западной Африки к югу от Сахары в зоне Сахеля отличался повышенным уровнем осадков с 1050 года и приблизительно до 1300–1400 годов. После 1050 года это способствовало обилию кормов и увеличению поголовья лошадей, проникших сюда из Европы между 500 и 800 годами. Приручение лошадей значительно изменило привычные военные действия. По словам аль-Бакри, до 1050 года воины царей Ганы и Альморавидов ездили на верблюдах, причем войска насчитывали до 100 000 человек. Но после 1200 года сражаться стали уже на лошадях.

Примерно в это же время в Каире случились серьезные политические перемены: группа военных рабов, так называемые мамлюки (одно из нескольких арабских слов со значением «раб»), свергла в 1250 году последнего правителя династии Айюбидов и захватила власть. Богатея на торговле золотом и рабами, мамлюки (мамелюки) правили в Египте несколько столетий.

Расцвет транссахарской торговли золотом пришелся на середину четырнадцатого столетия, и это связано с высоким спросом на данный драгоценный металл в Европе. Точные объемы установить затруднительно, однако вполне вероятно, что три-четыре тонны золота (2,7–3,6 метрической тонны, по стоимости около 150 миллионов долларов в сегодняшних ценах) ежегодно переправляли на север через Сахару – как на рубеже 1000 года, так и в последующие столетия.

Особую роль в этой золотой лихорадке сыграл манса Муса, правитель Мали, занимавший трон почти двадцать пять лет в начале 1300-х годов. Малийский караван из ста верблюдов с грузом золота поверг в изумление жителей Каира в 1324 году, когда Муса заглянул в город по дороге в Мекку. Слово «манса» означает «верховный правитель», а «Муса» – это арабский вариант имени «Моисей», то есть в Мали правил царь Моисей. Его богатство ошеломляло буквально всех и каждого. Сам царь и его придворные ничуть не стесняли себя в расходах: с их появлением цены на золото в Каире резко упали. Современники подсчитали, что манса Муса в этом путешествии вез от тринадцати до восемнадцати тонн (12–15 метрических тонн) золота.

Царь поведал двум горожанам о торговле золотом. Эти двое начали позднее собирать сведения о торговле золотом – где его добывают, как и куда везут.

Один из собеседников мансы Мусы в Каире, некий аль-Дуккали, житель Мали, утверждал, что люди, приносящие царю золотую пыль, не являются мусульманами. «Если бы царь Мали пожелал, он подчинил бы их. Но цари этого царства уже убедились на опыте, что когда какой-нибудь из них завоевывает [тот или иной] город из числа городов золота, распространяет в нем ислам и призывает к вере и азану, сбор золота там уменьшается, а затем [и] прекращается и возрастает в других, соседних странах неверующих»[64]. Поэтому правители Мали сочли наилучшим оставить «страну золотого песка в руках неверующих и удовлетворились повиновением последних». Рассуждения аль-Дуккали по поводу того, почему золотые рудники мансы Мусы лежат вне владений ислама, настолько нелепы, что учитывать их нет ни малейшего смысла.

Другой собеседник царя, правовед по имени аль-Завави, тоже лично беседовавший с мансой Мусой, видел отношения с золотодобытчиками иначе. По его словам, немусульмане, трудящиеся на золотых копях, проживали в царстве Мусы. Для добычи золота, пояснял аз-Завави, роют ямы, и «эти… ямы глубиною примерно в человеческий рост; золото добывают по бокам выемки, и иногда в глубине находят целую россыпь». Муса не брал с этих людей налога, но они отдавали ему львиную часть добытого золота.

Кроме того, если верить аль-Завави, Муса импортировал золото, выменивая его на медь, которую добывали в Мали. Налог на медь был единственным налогом, который ввел манса Муса (в отличие от предшественников, он не облагал налогом соль). Доверенные люди царя вывозили медь в «страны черных и неверных» (куда именно, непонятно) и обменивали на золото: «один мискаль меди за две трети мискаля золота, а каждые сто мискалей меди за шестьдесят шесть и две трети мискаля золота»[65]. Объяснение аль-Завави выглядит куда более внятным. В любом случае ясно, что манса Муса заключал договоренности с «неверными» золотодобытчиками, в пределах своих владений и вовне, ради необходимого ему золота.

Эпидемия Черной смерти в 1346–1348 годах сократила население Европы с 75 до 55 миллионов человек, и спрос на золото упал. Но репутация мансы Мусы как одного из богатейших монархов своего времени ничуть не пострадала. В 1375 году Абрахам Креск, еврей-картограф с Майорки, изобразил мансу Мусу на карте Западной Африки. «Каталанский атлас» Креска оставался наиболее актуальным справочником по Афро-Евразии до португальских экспедиций конца 1400-х годов, когда европейский спрос на золото восстановился.

Португальцы первыми из европейцев совершили плавание вдоль западного побережья Африки, и на это их сподвиг принц Генрих Мореплаватель. Им не потребовалось заново создавать торговую систему, поскольку старая благополучно сохранилась. Эта система изобиловала предпринимателями, посредниками, источниками рыночной информации (пусть и скудными, как в случае золота), обладала развитой логистикой (города и деревни, куда приходили караваны верблюдов), и, конечно, поддерживала оборот товаров – одни пользовались высоким спросом в Европе, другие же ценились в Африке. В середине 1400-х годов португальцы открыли для себя стабильную местную сеть торговли золотом и рабами. Не они начали глобализацию; та и без них разворачивалась успешно.

Сначала принц Генрих Мореплаватель направил португальские корабли к побережью Северной Африки, надеясь отнять у исламских правителей средиземноморские города вроде Сеуты. Плыть на юг вдоль побережья Западной Африки он не приказывал, опасаясь тропического пояса. В описаниях географов Древнего Рима этот пояс представал чрезвычайно жарким, и считалось, что человек попросту не выдержит такого плавания.

Но когда некий португальский корабль в 1434 году обогнул мыс Бохадор (Буждур в современной Мавритании[66]) и вернулся целым и невредимым, принц Генрих понял, что «огненный» тропический пояс – вымысел. Корабли устремились на юг за африканскими рабами. В 1444 году принц устроил в Лиссабоне пышную церемонию, чтобы показать местным жителям пленных африканцев, а португальские корабли продолжили плавать вдоль побережья Западной Африки, причем рабов нередко меняли на лошадей. За свою жизнь принц Генрих (он умер в 1460 году) обеспечил доставку в Португалию от 15 000 до 20 000 рабов из Африки.

Португальцы быстро отыскали золотые копи Западной Африки. Торговля золотом вступила в новую фазу в 1482 году, когда португальцы основали торговую факторию Эль-Мина («Копь») на западе современной Ганы, где тогда находился крупный центр золотодобычи. В начале 1500-х годов португальцы ежегодно вывозили из Африки около 1500 фунтов (700 кг) золота. Годовой объем добычи в самой Европе тех лет составлял около четырех тонн (3,6 метрических тонн), а в Португалии золотых приисков вообще не было. Все золото Европы могло уместиться в ящик со сторонами чуть более двух ярдов (2 м) каждая; это означало, что золото как товар было чрезвычайно подвержено колебаниям цен.

Португальский торговец Жуан Родригеш сумел разгадать тайну и установить, кто фактически контролирует торговлю золотом в Африке. Обосновавшись на побережье, между прибрежным городом Аргуин и рекой Сенегал в 1493–1495 годах, Родригеш стал внимательно изучать местные правила торговли золотом. Он определил, какие города участвуют в караванной торговле, выяснил, что соль везут на юг через Сахару в Тимбукту, воочию наблюдал, как лодки с товарами из Северной Африки две недели поднимаются из Тимбукту вверх по течению реки к Дженне, где их поджидают купцы, располагающие золотом. «Эти странствующие [торговцы] относятся к людям, называемым «унгаруш»; они суть красные или коричневатые [цветом]. К сказанным россыпям допускают лишь людей из этой группы, исключая прочих, так как этих людей считают весьма достойными доверия. Никто другой – ни белый, ни черный – не допускается к ним». Народ унгаруш (или вангара) был известен уже несколько столетий, а групповая идентичность вангара лишь укреплялась. К концу пятнадцатого века этот народ сформировал своего рода торговую касту, представителей которой и привелось увидеть Родригешу.

Опознание этих вангара позволило покончить с мифом о скрытой торговле. «Сообщают, будто купцы, которые привозят соль, не видят других, а лишь кладут свою долю [товара], черные же [затем] кладут золото. Но дело обстоит не так». Родригеш сообразил, что скрытая торговля – просто маскировка, продиктованная стремлением сохранить монополию вангара.

Еще португалец отметил важную роль рабов в торговле золотом: «Когда эти унгаруш прибывают в Жини (Дженне), каждый купец приводит с собою 100 или 200 рабов-черных или [даже] более, дабы доставить соль на головах их от Жини до золотых россыпей, а оттуда перевезти в Жини золото. Эти рабы носят [грузы] только на голове, отчего голова делается лысой и плешивой». Вангара богатели на страданиях рабов: некоторые купцы продавали до 10 000 унций золота в год.

С 1450 по 1500 год общее количество африканских рабов, вывезенных из Африки в Португалию, составило до 80 000 человек; с 1500 по 1600 год их численность выросла до 337 000 человек. До 1600 года работорговля через пустыню Сахара, Красное море и Индийский океан велась активнее, чем через Атлантику. После 1600 года атлантическая работорговля изменила эту схему, вытеснив местных купцов в Северную Африку и на Ближний Восток.

Как отмечал Родригеш, к тому времени, когда португальцы стали осваивать побережье Западной Африки, комплексная система торговых маршрутов уже охватывала всю Африку и соединяла север и восток материка с внешним миром. Золото и асбестовые платки перемещались через Гибралтарский пролив в Испанию; слоновая кость и золото попадали в Италию; слоновую же кость и рабов везли по восточноафриканскому побережью до Омана, Басры и прочих центров исламского мира. Торговые маршруты, кроме того, насыщали товарами Западную Африку – речь прежде всего о бусах и тканях из Средиземноморья и с побережий Индийского океана. Основная же нагрузка выпадала на караваны «торгового треугольника», доставлявшие бусы и ткани на юг через Сахару, забиравшие по пути соль и возвращавшиеся в средиземноморские порты с рабами и золотом.

Наличие этой комплексной сети коммерческих маршрутов заставляет взглянуть на плавания португальцев вдоль западного побережья Африки по-новому. Европейцы вовсе не открыли преимущества торговли тем царям и купцам, которых они встречали в местных портах. Им приходилось прилагать немалые усилия к тому, чтобы потеснить африканских посредников – столь необходимых, но и столь раздражающих, как тогда, так и сейчас; эти посредники были важнейшим звеном прибыльной торговли рабами и золотом. А покупатели, при всей многочисленности африканских рабов, жаждали также рабов из Центральной Азии; в следующей главе мы объясним, чем это было вызвано.

В мире 1000 года Центральная Азия обладала единственным ценным ресурсом – конными воинами, более опытными, чем любые другие в Европе или Азии. Когда всадники атаковали строем, ливень стрел, выпущенных ими из луков, оказывался поистине смертоносным – в какой-то степени это были предшественницы современных низколетящих вертолетов, буквально сметающих вражескую пехоту пулеметным огнем. Лишь после 1500 года огнестрельное оружие (пушки и прочее) превратилось в действенную силу против кочевников.

Амбициозные правители прибегали к различным способам, пытаясь обратить мощь этих свирепых воинов себе на пользу. Тот, кто рвался к власти, мог собрать войско из своих соплеменников и пообещать тем долю добычи. Еще он мог нанимать воинов в других племенах и создавать тем самым конфедерации нескольких племен. Или же мог собрать войско, полностью укомплектованное воинами-рабами. Цели казались очевидными – соседние сельскохозяйственные общества, среди которых сильнее всего манили Индия и Китай. Впрочем, наиболее успешные властелины вообще избегали нападений; они получали регулярный доход от «покровительства» местным царькам.

Конные воины преодолевали расстояния по суше намного быстрее, чем это позволял сделать любой транспорт того времени. Курьеры порой ухитрялись преодолеть до 300 миль (почти 500 км) за сутки, тогда как солдаты в ходе скоротечных военных кампаний продвигались в среднем на 60 миль (100 км) за день. Правда, из-за логистических трудностей, возникающих при передвижении тысяч людей, даже верхом на лошадях, обычно многочисленные войска шли медленнее – азиатский темп составлял около 15 миль (24 км) в сутки, что вполне сопоставимо с темпами передвижения войск в других частях света.

Обширная равнинная местность, простиравшаяся от Венгрии до северных рубежей Китая, служила этаким естественным прогоном длиной более четырех тысяч миль (7000 км). Когда лошадей требовалось покормить, войско останавливалось посреди степи, а затем направлялось дальше. Та же местность позднее сделалась хартлендом грядущей монгольской империи, которая после 1200 года завоевала и объединила все прежде существовавшие державы Центральной и Восточной Азии.

Еще до 1000 года центральноазиатские воины исходили степи вдоль и поперек, а их маршруты пролегали через всю Евразию. Торговцы использовали новые маршруты для перевозки товаров, небольших и достаточно легких, чтобы транспортировать их на вьючных лошадях. Самыми востребованными товарами были в первую очередь воины и их скакуны, причем не имело значения, принадлежали ли эти воины к свободному сословию или были рабами. А купцы везли ткани (отличное украшение для юрт кочевников), меха (чтобы не мерзнуть, практичный подарок для сподвижников) и драгоценные камни (их перевозить было просто и удобно). Также по этим маршрутам распространялись передовые знания в области науки, математики и календарного счисления (ценнейшие сведения) – заодно с учеными, которые странствовали от одного царского двора к другому в поисках щедрого покровителя.

Как всегда, формирование путей и перемещение товаров и идей по региону определялось политическим контекстом.

Когда Аббасиды лишились власти над Центральной Азией, в регионе началась династическая чехарда, и некоторые исламские династии правили относительно долго, а другие исчезали в небытие сразу после кончины основателя. Наиболее важные для нас центральноазиатские династии – это Саманиды, Газневиды, Караханиды и Сельджукиды. Их имена звучат крайне своеобразно и трудны в произношении, но именно эти мусульманские династии распространили ислам в Центральной Азии, Афганистане, на территории современного Узбекистана, в Северной Индии и на северо-западе Китая (чрезвычайно крупная географическая область, по-прежнему преимущественно мусульманская в наши дни); вот почему к ним следует присмотреться повнимательнее.

Глобализация 1000 года привела к дальнейшему распространению ведущих мировых религий. Христианство утвердилось в Восточной и Северной Европе ровно в то же время, когда ислам покорял Западную Африку и Центральную Азию.

По мере распространения ислама местные правители, подобно европейским князьям и африканским царькам, сталкивались с проблемой выбора религии; они пытались понять, какая именно мировая религия лучше всего отвечает их интересам и способна подарить им наиболее могущественных союзников? Одни вожди выбирали ислам, религию аббасидских халифов и их преемников Саманидов, чьи столицы находились сравнительно близко – соответственно, в Багдаде и Бухаре. Как ни удивительно (не будем забывать о привлекательности ислама для кочевых племен), другие вожди выбирали буддизм. Что получилось в итоге? Разделительная линия между двумя религиозными блоками пролегла посередине Центральной Азии, почти там же, где она пролегает сегодня в Синьцзян-Уйгурском автономном районе КНР. Сохраняющиеся по сей день трения между мусульманским большинством Синьцзяна и немусульманским правительством Китая во многом объясняются этим историческим расколом.

Первые независимые исламские правители территории, которую сегодня занимает Узбекистан, откололись от Аббасидов по образцу амбициозных Тулунидов в Египте: они попросту перестали делиться доходами с Багдадом. Саманиды, потомки могущественного центральноазиатского рода, прародитель которого носил имя Саман[67], обратились в ислам вскоре после того, как халифат покорил бывшие владения Сасанидской империи (Иран), и быстро заняли довольно высокие позиции в аббасидской бюрократии.

Их обязанности были точно такими же, как и у прочих чиновников в империи Аббасидов, – взимать налоги и собирать войско по требованию верховного правителя. В 819 году сразу четыре брата были назначены «губернаторами» в города этой области, в том числе в Бухару, столицу Саманидов, и в Самарканд, крупный центр образованности. Местные военные силы становились все многочисленнее, а способность Аббасидов к силовому вмешательству в дела провинции уменьшалась, и эти «губернаторы» постепенно сокращали долю доходов, отсылаемых в Багдад.

В 875 году Аббасиды официально признали Саманидов своими полномочными представителями в Центральной Азии. На словах Саманиды восхваляли багдадских халифов – упоминали их имена в пятничных молитвах (как полагалось поступать в отношении глав мусульманской общины) и регулярно отсылали доклады и дары, но вот об уплате налогов Багдаду речи больше не шло. Царство Саманидов охватывало большую часть территории современного Узбекистана. Даже после распада империи Саманидов последующие мусульманские правители в Центральной Азии стремились воссоединить земли, некогда находившиеся под имперской властью. Этого так и не случилось, но все без исключения государства-преемники поддерживали ислам, и данное обстоятельство не могло не сказаться на религиозной ситуации в регионе.

Поскольку Саманиды контролировали маршруты, связывавшие степи с владениями Аббасидов и Фатимидов, то есть с Багдадом, Каиром и другими крупными работорговыми рынками, династия подкрепляла свои доходы за счет продажи в рабство военнопленных. Достаточно будет одного примера: некий князь из Саманидов разгромил тюркских кочевников, обитавших в области Хваразм, между Аральским и Каспийским морями. Он пленил около 2000 человек и продал их за внушительную сумму – 600 000 серебряных монет. Если умножить эту цифру в несколько раз, мы получим некоторое представление о доходах Саманидов от работорговли в Центральной Азии.

Наряду с Восточной Европой и Африкой Центральная Азия выступала основным источником рабов для исламского мира. Работорговля в Центральной Азии, кроме того, спровоцировала одну из крупнейших вынужденных миграций рубежа 1000 года.

Осознав, что умелые воины-рабы стоят гораздо дороже необученных, Саманиды учредили особую школу для подготовки солдат из рабов. Доходы от продолжавшейся работорговли приносили столько богатств, что серебряные монеты высокой чистоты чеканились в империи до тех пор, пока континентальный дефицит серебра не вынудил отказаться от этой практики после 1000 года. (Вот почему самая поздняя серебряная монета, найденная в кладах на территории Восточной Европы, датируется 1015 годом.)

В правление Саманидов персидский стал вторым по значимости языком обучения в исламском мире после арабского. Объемный географический трактат 982 года под названием «Границы мира»[68] сводил воедино разнообразные представления о мироздании, бытовавшие как среди мусульман, так и в немусульманских землях. Трактат был написан на персидском, а не по-арабски, что демонстрировало растущую популярность персидского языка.

Из своей столицы Бухары Саманиды оказывали финансовую поддержку ряду блестящих исламских ученых, истинных светочей науки, включая сюда аль-Бируни, человека, который интересовался самыми разными фактами – движением небесных тел, гипотезой о наличии континентов на «обратной» стороне планеты, противоположной Евразии, и изготовлением мечей из дамасской стали. Владевший персидским и арабским, обычно он предпочитал писать на арабском – на языке науки своего времени. Аль-Бируни вошел в историю как один из наиболее выдающихся мусульманских ученых; сегодня его именем, в частности, названа станция метро в Ташкенте.

Странствуя от двора к двору в чехарде политических потрясений 990-х годов, аль-Бируни собирал материалы для масштабного анализа календарных практик из различных обществ. Проведя два года в Бухаре, он отбыл в родной Хорезм на южном побережье Аральского моря, где намеревался продолжать исследования. В работе аль-Бируни сочетал тщательное изучение текстов (печать еще не изобрели, но он собрал столько рукописных свитков, сколько мог) и беседы со специалистами в разных областях знания. Его сочинения показывают удивительное безразличие к вероисповеданиям тех, кто не придерживался ислама, и поразительную свободу от предрассудков. Он отмечал те сведения, которые, по его мнению, были некорректными, и отказывался рассуждать о том, в чем не разбирался – скажем, о календаре сирийских христиан в Индии[69], поскольку ему не удалось лично побеседовать с кем-либо, в достаточной степени осведомленным в этом отношении.

В 1000 году, когда ему исполнилось всего двадцать семь лет, он завершил свое глубокое и новаторское исследование календарных практик мусульман и их соседей, среди которых были иудеи, христиане и зороастрийцы, а также практик далекого прошлого, например, у древних египтян и римлян. Существенными пробелами в освещении темы были Китай и Индия; эти страны манили аль-Бируни, однако он сумел разузнать о них лишь позднее, когда были проложены новые торговые пути в Южную и Восточную Азию.

В эпоху айфонов многие из нас воспринимают фазы луны, движение планет и ход солнца по небосводу как данность, если вообще обращают на это внимание. Но людям прошлого требовалось знать, когда ожидается начало весны, чтобы растянуть зимние запасы продовольствия и определить срок посева семян. Все без исключения общества сталкивались с этим вызовом, который усугублялся дополнительно тем обстоятельством, что перемещения луны, планет и солнца по небу различались даже в пределах одного года.

Во вступлении к сочинению «Памятники минувших поколений» аль-Бируни объяснял, что ночь и день вместе образуют единицу измерения времени (солнечный день), которая начинается с заката, ибо именно с заката мусульмане отсчитывают начало каждого месяца. (У иудеев тоже принято считать началом нового дня закат.) Аль-Бируни содержателен и методичен; свои рассуждения и выводы он излагал обстоятельно и осмотрительно.

Длина светового дня не выглядела, впрочем, насущной проблемой; куда важнее и труднее было вычислить точную длину года. Сегодня нам известно, что продолжительность солнечного года составляет около 365,24219 дня, и в календари приходилось вставлять дополнительный «квартальный» день, иначе летосчисление отстанет от природы, а вследствие этого станет невозможно правильно рассчитывать сроки посадок. Современные календари как бы комбинируют «хвосты» лет, добавляя к счету дополнительный день каждые четыре года. Но мусульманский календарь был сугубо лунным, поэтому религиозный год начинался в разные месяцы, и мусульмане вынужденно использовали солнечный календарь для определения сроков сева и сбора налогов с земледельцев. Иудеи прибавляли к счету по семь месяцев каждые девятнадцать лет, чтобы их солнечный календарь соответствовал лунному. Аль-Бируни явно получал удовольствие, разъясняя все эти хитросплетения, и ему очевидно доставляло наслаждение анализировать обилие разнородного материала на разных языках. Еще он охотно предавался сложным математическим вычислениям, необходимым для предсказания движения солнца, луны и планет.

Аль-Бируни жил в начале эпохи, которую сегодня именуют периодом суннитского интернационализма; этот термин ввел в обиход покойный профессор университета Чикаго Маршалл Ходжсон[70]. Пусть и утративший политическую цельность после распада империи Аббасидов, Ближний Восток оставался культурно единым. С 1000-х годов ученые, изучающие арабский или персидский языки, могли отыскать наставников и собеседников практически в любой точке исламского мира, и не вызывает поэтому удивления следующий шаг в сторону укрепления культурного единства – возникновение школ нового типа, иначе – медресе.

От прежних школ медресе отличались тем, что располагали средствами попечителей, а значит, могли предлагать ученикам проживание наряду с обучением. Большинство студентов-законоведов обучались у одного учителя довольно длительный срок, как правило, четыре года, после чего следовала стажировка, выражаясь современным языком, и каждый стремился получить лицензию, чтобы впоследствии наставлять прочих в законах и составлять юридические заключения. Проживание совместно с обучением привлекало таких студентов, и медресе сделались чрезвычайно популярными именно среди законоведов. Вообще медресе распространились со временем настолько широко, что в Каире, к примеру, на одной улице было семьдесят три учебных заведения, где преподавали знания по четырем основным суннитским юридическим направлениям[71].

Женщины не могли проживать в медресе, там не было отдельных женских комнат, но некоторые женщины, особенно из прославленных ученых семейств, все-таки продолжали учиться и могли похвастаться высокой образованностью. Тридцать семь биографических словарей, где перечисляются выдающиеся ученые и толкователи Корана, сохранили для нас имена сотен женщин-ученых. Двадцать три процента тех, кто упомянут в словаре 1201 года, составляли женщины. Многочисленные женщины-ученые добивались таких успехов, что мужчины, включая тех, кто не принадлежал к родичам этих женщин, приходили к ним учиться. Информация об учителях и учениках расходилась по тем же каналам и маршрутам, какими перемещались коммерческие товары, так что даже люди, не покидавшие своих домов, все же приобщались к новому мышлению, одновременно приобретая новые вещи.

Ученые и студенты свободно перемещались между странами в пределах исламского мира, если не препятствовали войны. Когда аль-Бируни принял решение покинуть Бухару в 998 году, он руководствовался вовсе не академическими причинами, а желанием избежать беспорядков. Ведь воины-рабы Саманидов все чаще бунтовали. На протяжении десятого столетия Саманиды испытывали значительные затруднения с привлечением молодежи из землевладельческих семейств (элиты) на государственные должности и на воинскую службу, а потому вакансии приходилось заполнять рабами-тюрками.

Опасность и порочность такого положения дел стали очевидными почти сразу. В 914 году солдаты-тюрки убили правителя из династии Саманидов, а в 943 году они заставили его преемника отречься от престола. Далее правление Саманидов превратилось в фикцию; воины-рабы всем заправляли, а потомки легендарного Самана оказались их марионетками – как случилось, напомню, с аббасидскими халифами, которые стали марионетками Буидов после 945 года.

В 961 году, когда две фракции воинов-рабов не смогли договориться по кандидатуре нового правителя, некий военачальник, сам бывший раб по имени Алп-Тегин, бежал из владений Саманидов. (Тюркское слово «тегин» переводится как «господин, князь»; его обычно добавляли к именам воинов-рабов.) Алп-Тегин увел своих соратников к отдаленному форпосту – городу Газна (ныне Газни) в Афганистане. Номинально подчинявшийся Саманидам, но фактически полностью независимый, Алп-Тегин создал новую державу, а средства добывал в набегах на Дели и северную Индию. После кончины Алп-Тегина в 963 году его воины стали выбирать достойных среди себя: одни были рабами, другие свободными, но никто из них не провластвовал долго. В 998 году вожаком выбрали Махмуда, сына воина-раба. В возрасте двадцати семи лет он встал во главе одной из ключевых держав Центральной Азии, и династия Газневидов понесла ислам в Афганистан, прежде приверженный буддизму.

Махмуд заявлял, что борется за свободу плененных аббасидских халифов, которые, несмотря на плен, продолжали считаться духовными лидерами мусульманской общины. Благоволя Махмуду, халиф назначил его «губернатором» Хорасана, области на юго-восточном побережье Каспийского моря. В 999 году халиф вознаградил Махмуда двумя титулами: «Десница династии» и «Ревнитель веры». Также он подарил ему одежду со своего плеча – крайне личный дар, ведь одежда сохраняет запах того, кто ее носит.

Первым из тех, кто стал правителем, будучи по происхождению рабом, Махмуд удостоился милости халифа. Современники принялись именовать его султаном, то есть «властителем»[72], и этот титул отражал могущество Махмуда. Основав династию Газневидов, Махмуд правил полных 32 года, а скончался в 1030 году в возрасте 59 лет.

Прежде все без исключения основоположники исламских династий были носителями арабского или персидского языка, но Махмуд, уроженец Центральной Азии, говорил на тюркском[73]. (Основатель династии Сельджукидов, которая в ту пору утверждалась в Ираке и Анатолии, также говорил на тюркском языке.) При этом во власти Махмуд ратовал за употребление персидского языка, что способствовало превращению последнего в язык образования, второй по распространенности после арабского. Держава Махмуда важна для нас тем, что это первая исламская империя, которая правила Ираном, Афганистаном, Пакистаном и Северной Индией и утверждала ислам в этих землях.

Газневиды и сельджуки одинаково охотно вербовали воинов-гази, «добровольцев, радеющих за веру». Эти воины переходили из одного войска в другое, чтобы сражаться против «неверных» – немусульман. Формально ими руководили религиозные устремления, но они никогда не отказывались от положенной доли добычи.

Ядром многочисленного войска Махмуда была кавалерия – 4000 конников, изначально все рабы; кроме них, войско объединяло другие подразделения, и общая численность солдат достигала 50 000 человек. Близкая Северная Индия манила, и Махмуд со своей базы в Афганистане отправлял войско в поход по зиме, когда жара спадала.

Главной целью Газневидов являлись драгоценности индуистских дворцов и храмов, и потому солдаты Махмуда искали все новые маршруты для нападений на Северную Индию. Махмуд поручал мусульманам грабить индуистские святыни – это допускалось, поскольку индусы не считались зимми, «опекаемым народом»[74]. Их причисляли к неверным, из чего следовало, что всякий мусульманин, разрушивший индуистскую святыню, исполняет свой религиозный долг; это воззрение сплачивало воинов Махмуда и способствовало распространению ислама по Центральной Азии.

Махмуд также изобретал всевозможные хитроумные уловки, чтобы обойти запреты в исламских законах. Мусульманам возбранялось убивать или порабощать собратьев-мусульман, а потому Махмуд порой привлекал к своим операциям пленников-индусов, дабы они разграбляли города с мусульманским населением. Семьи этих воинов проживали в одном из кварталов Газны. Еще, когда подобное совпадало с его целями, он заключал союзы с немусульманскими (индуистскими) правителями Северной Индии – как малийский царь манса Муса не чурался золота, добываемого язычниками.

Под властью Махмуда Афганистан стал мусульманским, но Северная Индия избежала этой участи, потому что Махмуд не насаждал насильственное обращение. (Эта область сделалась преимущественно мусульманской только в 1200-х годах, при более поздней династии.) Сам Махмуд предпочитал грабить в набегах, а не присоединять новые земли.

Пожалуй, самый громкий из этих набегов – события 1025–1026 годов, разграбление храма Шивы в Сомнатхе, важном торговом порту на северо-западном побережье Индии. Как явствует даже из беглого анализа поисковой выдачи в «Гугле» по соответствующему запросу, это действительно одно из наиболее кощунственных разорений индуистского храма мусульманами. Аль-Бируни включил подробное описание похода Махмуда на Сомнатх в свое знаменитое сочинение «Индия», которое представляло собой попытку автора объяснить тонкости индийской религиозной системы и общественного устройства иноземной публике.

Такие исследования тоже появлялись на свет благодаря глобализации: в них описывались обычаи других народов. Надо отметить, что сочинение аль-Бируни было длиннее и рассказывало об Индии подробнее любого текста в жанре «путей и стран», о котором говорилось выше.

Махмуд, которому тогда было уже за пятьдесят, осквернил храм в Сомнатхе и разрушил священное изображение Шивы в форме лингама или фаллоса, которому индуистские жрецы совершали ритуальные подношения. Олицетворение репродуктивной силы, лингам как бы воплощал в себе весь творческий потенциал мироздания. По словам аль-Бируни, Махмуд «велел разломать верхнюю часть, а оставшееся отвезти домой в Газну, со всеми покрывалами и украшениями из золота, драгоценных камней и расшитыми одеяниями»[75]. Прочие осколки лингама закопали в землю перед мечетью в Газне, чтобы мусульмане топтали это «непотребство». Да, Махмуд привлекал в свое войско индусов и заключал временные союзы с правителями-индуистами, однако он хорошо осознавал, что его воинов лучше всего мотивируют нападения на немусульман.

На доходы от разграбления Сомнатха и других набегов Махмуд, выплатив положенное своим воинам, возвел новую столицу – Лашкар-и-базар на реке Гильменд, примерно в 400 милях (600 км) к юго-западу от Кабула. Также были построены новые мечети в Газне.

Следующей целью Махмуда стала мусульманская сила на севере – могущественная конфедерация кочневников-Караханидов, которые, в отличие от Саманидов и Газневидов, не брали на воинскую службу рабов. Вместо этого солдат вербовали, используя проверенный временем способ: нападали на соседние племена и убеждали сторонников побежденного вождя присоединиться к конфедерации.

Приблизительно в 950 году глава конфедерации Караханидов Сатук Богра-хан принял ислам после общения с мусульманином-законоведом, и с этого началась исламизация области Синьцзян на северо-западе Китая. Вообще у Караханидов было два главных вождя – каган запада, сидевший в Самарканде, подчинялся кагану востока, ставкой которого служили Баласагун в современном Кыргызстане и Кашгар на западных рубежах Китая. В 999 году восточные Караханиды захватили столицу Саманидов Бухару.

Принято считать, что династия Саманидов пала в 999 году и что с этого же года следует вести отсчет двадцатилетней схватки между Газневидами и Караханидами за бывшие владения Саманидов. Газневиды усердно распространяли ислам в Афганистане, а Караханиды принесли это вероучение на запад Синьцзяна.

Еще до 1006 года Караханиды покорили Хотан, крупный буддистский оплот в 350 милях (500 км) к юго-востоку от Кашгара. Известный кашгарский поэт описывал позднее падение города, как оно воспринималось нападавшими:

Это стихотворение – своеобразный караханидский гимн грабежам, которые они оправдывали как обоснованное (праведное) притеснение неверных (то есть буддистов).

Намереваясь расширить свои владения и присвоить всю бывшую территорию Саманидов, Караханиды и Газневиды нередко воевали друг с другом. Кроме того, местные владыки Караханидов устраивали распри между собой, усугубляя общую нестабильность обстановки, даже после избрания нового верховного вождя. Махмуд агрессивно вмешивался в эти междоусобицы, поддерживал, как правило, одного кандидата до тех пор, пока тот не становился слишком уж силен, – а затем вдруг начинал помогать его соперникам.

Кроме государства Караханидов, внимание Махмуда привлекал и Хорезм, город и область к югу от Аральского моря, граничившая с владениями как Караханидов, так и Газневидов. Хорезм-Хваразм знаменовал собой восточный предел проникновения русов: Ингвар Путешественник умер в этом городе. Там же, кстати, родился аль-Бируни. Правитель Хорезма ухитрялся сохранять независимость добрые пятнадцать лет, но в 1017 году Махмуд подстроил мятеж хорезмийского войска. Когда мятежники подожгли дворец, местный правитель погиб, и Махмуд наконец захватил город.

Именно тогда аль-Бируни перебрался в Газну. Так же поступил и персидский поэт Фирдоуси, который в 1010 году завершил свой литературный труд – пожалуй, важнейшее поэтическое сочинение на персидском языке – «Шахнаме», или «Книгу царей». Это история иранских царей с древнейшей поры до 651 года, когда халифат одолел последнего императора династии Сасанидов. В поэме показана многовековая борьба между цивилизованным миром (Иран) и его врагами-кочевниками (Туран).

Среди множества героев, чьи подвиги восхваляются в поэме, выделяется Ростем, человек внушительного вида и силы, хозяин чудесного коня Рахша, способного выдерживать вес Ростема и побеждать львов и драконов. Частые поединки Ростема с соперниками способствуют развитию общего сюжета повествования. Один из наиболее трогательных моментов таков: Ростем убивает собственного сына, которого попросту не узнал.

Фирдоуси обратился к древним временам и древним правителям Ирана, не стал писать о Махмуде и иных современниках. Тем не менее сюжет поэмы разворачивается в мире, схожем с миром 1000 года, а Китай и Византийская империя в этом мире известны и активно участвуют в событиях. Пускай поэма вроде бы посвящена минувшим дням, в ней выведена та модель правления, которая, по мнению Фирдоуси, вполне подходила для настоящего. Царям (а порой и царицам) требовался избыток физической силы, а также умение править справедливо.

Фирдоуси просил у Махмуда финансовой поддержки, но так и не дождался отклика, а потому под конец жизни сочинил сатиру, изобиловавшую критикой политики Махмуда. Другие же хорезмийские ученые, в том числе знаменитый медик и философ Авиценна, сочли, что двор Махмуда не для них. Они устремились на запад, ко дворам местных иранских правителей, из чего явствует, что ученым еще позволяли свободно перемещаться по исламскому миру, который постепенно утрачивал единство.

В 1019–1020 годах Караханиды и Газневиды прекратили воевать между собой, и Махмуд даже поддержал нового вождя Караханидов по имени Юсуф Кадыр-хан, который в 1024 году стал единоличным правителем. В знак дружбы Махмуд выдал свою дочь год спустя за сына Кадыр-хана.

Воюя с 999 года, две ведущие мусульманские династии Центральной Азии наконец-то примирились. В результате усилилось сотрудничество различных исламских образований в западных степях. Ученые, книги и товары перемещались по новым маршрутам, распространяя повсюду арабский и персидский языки и утверждая ислам.

Караханиды восприняли перемирие с Газневидами как повод наладить контакты с новой силой с востока – киданями, которые обитали в евразийских степях, на территории современных китайских провинций Ляонин, Внутренняя Монголия, Хэбэй и Шаньси. Кадыр-хан предложил киданям прислать к его двору знатную девицу, на которой он хотел женить своего сына.

Притязая на происхождение от тюркских правителей династии Северная Вэй (386–536), правители киданей исповедовали буддизм. Всякий раз, когда какие-либо чужаки побеждали китайцев в битвах и захватывали часть владений Китайской империи, им приходилось выбирать, какую именно китайскую религию поддержать – то ли конфуцианство, то ли даосизм, то ли буддизм. Иначе китайские подданные отказывались принимать владычество чужаков. Лишь немногие завоеватели отдавали предпочтение конфуцианству или даосизму с их зубодробительными, головоломными текстами.

Буддизм, система верований, возникшая в Индии и обретшая популярность в Китае, привлекал иноземных правителей доктриной идеального монарха, так называемого чакравартина. Таким правителям не обязательно было селиться в монастырях или принимать обет сексуального воздержания, в отличие от монахов. Продолжая править светским обществом, они жертвовали буддистам землю, деньги и иные дары, а тем самым выполняли религиозные функции. Правление в соответствии с буддистскими заповедями и содействие распространению буддизма делало этих правителей достойными награды, как утверждалось в буддистских сочинениях.

Вождь киданей по имени Абаоцзи объединил разобщенные племена степей Северной Азии в начале 900-х годов. Особенно он преуспел в извлечении дохода с юга – грабил приграничные местности и захватывал китайских ремесленников, которых принуждал переселяться на север. Создавая собственную империю, Абаоцзи учитывал политику китайской династии Тан, которая едва не пала в 885 году (император очутился под домашним арестом стараниями влиятельного военачальника), а затем все-таки сошла с исторической сцены в 907 году, когда убили последнего императора, совсем еще юного. Сознательно позиционируя себя как преемника императоров Тан, Абаоцзи намеренно отсчитывал свое правление с 907 года (хотя на самом деле пришел к власти несколькими годами позже). Кидани при нем сделались могущественной силой в Центральной Азии, однако, в противовес Караханидам и Газневидам, которые приняли ислам, они исповедовали буддизм.

Племена конфедерации киданей имели много общего с прочими тюркскими сообществами, включая тех, что были подвластны Караханидам и Газневидам; у историков в ходу термин слово «танство» (tanistry) для характеристики их принципов общественного устройства. Основополагающим в этой системе был принцип сосредоточения власти в руках наиболее квалифицированного представителя правящего дома. Звучит вполне демократично, но на практике все обстояло не так радужно. Правитель подтверждал претензии на трон, устраняя всех возможных соперников, включая братьев, сыновей, дядьев и племянников. Когда это кровавое состязание завершалось, все уцелевшие мужчины и отдельные влиятельные женщины собирались вместе и провозглашали победителя верховным вождем.

Сам будучи порождением этой системы, Абаоцзи пытался ей сопротивляться. Больше всего его возмущала необходимость добиваться одобрения всех племенных вождей каждые три года, как было заведено у киданей. В 916 году он основал династию по китайской традиции (впоследствии ее стали называть династией Ляо) и объявил себя императором. С собраниями раз в три года было покончено; Абаоцзи отвергал полезность этого обычая.

Киданей в целом насчитывалось не более миллиона человек, и они составляли лишь малую толику населения новой империи. Династия Ляо властвовала над преимущественно китайским населением, среди которого встречались и другие этнические группы – скажем, уйгуры и прочие. Эти группы постепенно объединялись в имперском обществе, где говорили на киданьском (языке монгольской ветви), китайском и иных языках и где мало-помалу происходило смешение культурных практик.

Абаоцзи понимал, что его подданные-кочевники сильно отличаются от подданных-земледельцев. Потому, проявив замечательное политическое чутье, он предложил новую форму правления – так называемое двойное управление, в рамках которого «северное правительство» опекало кочевые племена, а «южное правительство» заботилось об оседлых гражданах империи. Южное правительство комплектовали чиновниками, которые вели записи на китайском языке и трудились, как говорится, в присутствии. Северное же правительство было многоязычным и путешествовало вместе с императором, куда бы тот ни направлялся. Твердо настроенный создать письменность для родного киданьского языка, Абаоцзи распорядился разработать сразу два варианта письма. К слову, этот язык монгольской группы удалось расшифровать лишь частично, поскольку практически не сохранилось оригинальных документов на киданьском, и своего Розеттского камня[77] для него не нашлось.

Потомки Абаоцзи, императоры династии Ляо, постоянно передвигались по владениям в окружении свиты, из одного становища в другое, ради доброй охоты. В 938 году город – «предок» современного Пекина – сделался одной из пяти столиц, откуда управлялась империя; кидани, кстати, первыми наделили Пекин столичным статусом. (Последующие династии следовали их примеру, а в итоге Пекин превратился в официальную столицу Китая.)

Абаоцзи строил свою империю на обломках державы Тан, но после 960 года, когда возникла династия Сун, преемники первого императора киданей внезапно обнаружили, что у них появился могучий противник на юге. Династии Сун и Ляо неоднократно сходились в военных противостояниях. В 1004 году войско Ляо совершило стремительный блицкриг и очутилось южнее Пекина: кидани не отвлекались на осаду городов, которые встречались им по пути, но целенаправленно двигались к Кайфэну, столице династии Сун. Менее чем через год, когда войско киданей приблизилось к городу Чаньюань на реке Хуанхэ, всего в ста милях (160 км) от Кайфэна, китайцы взмолились о мире.

Императоры Сун и Ляо подписали Чаньюаньский договор в 1005 году. Династия Сун согласилась ежегодно выплачивать дань северному соседу – 200 000 рулонов шелка и 100 000 китайских унций серебра (2000 слитков весом около 4 фунтов (1,9 кг) каждый), а также оговоренное количество тканей.

Желая сохранить лицо, чиновники Сун, составлявшие черновик договора, избегали употреблять слово «дань», хотя, по сути, это была именно дань, которую более слабая сторона приносила более сильной. Вместо этого они употребляли выражение «военная помощь». Чаньюаньский договор оказался крайне удачным документом – он устраивал обе стороны и соблюдался более столетия. Поборы серебром и шелком были высоки, но китайцы могли себе такое позволить: эти поборы были равноценны годовому доходу всего от одного или двух китайских городов. А для Великого Ляо (государства киданей) регулярные платежи от династии Сун служили гарантированным источником доходов, благодаря чему стало возможным обходиться без привычных набегов. Если коротко, правители Ляо отыскали максимально эффективный, с точки зрения степных кочевников, способ получения доходов от богатых оседлых земледельцев – куда более эффективный, нежели нескончаемые набеги султана Махмуда на северную Индию.

Подписав Чаньюаньский договор, Сун и Ляо установили укрепленную и тщательно патрулируемую границу, торговля через которую разрешалась только в специально отобранных населенных пунктах; в итоге династия Сун начала посматривать на юг, возобновила контакты с Юго-Восточной Азией, которая постепенно стала основным торговым партнером сунского Китая.

Большинство региональных держав, включая корейское государство Корё и японскую монархию Хэйан[78], поддерживало отношения как с империей Сун, так и с Великим Ляо. Признавая военное превосходство Ляо, они нередко обсуждали важные вопросы с киданями, но одновременно ценили литературные достижения сунского Китая и продолжали импортировать книги и другие китайские товары.

Территории Кореи, Японии и Великого Ляо образовывали североазиатский буддистский блок, сопоставимый по силе с исламским блоком на западе Центральной Азии. В Северной Азии почти все исповедовали буддизм, тогда как в Западной Азии царил ислам. Для обоих блоков характерно употребление собственного официального языка: исламский блок использовал арабский и персидский языки, а буддистский блок предпочитал китайские иероглифы. Представители блоков часто консультировались друг с другом по разнообразным темам, ученые трудились в разных странах, а книги свободно распространялись внутри блоков (но не через их границы).

Япония не устанавливала официальных торговых отношений с сунским Китаем, но азиатские купцы частенько двигались из китайского порта Нинбо в порт Хаката на острове Кюсю, единственный японский порт, куда допускались иноземные торговцы. Неподалеку, примерно в часе езды на поезде сегодня, располагалось местное правительство, ответственное за приграничные контакты и решавшее, каким иноземцам позволено ступить на землю Японии, а кому надлежит покинуть Хакату.

Порт Хаката обеспечивал поступление товаров, книг и новостей из сунского Китая, а также выступал каналом для товаров из Великого Ляо и сведений об этом царстве. Составители династических историй Ляо и Сун (как и многие другие историки) фиксировали многочисленные обмены дарами между правителями, но никто из нынешних ученых не представлял, как на самом деле выглядели эти предметы, пока в 1980 и 1990-х годах не состоялись выдающиеся археологические открытия в ходе раскопок в хартленде владений Ляо.

Захоронение одной «принцессы», внучки императора Ляо, погребенной в 1018 году, оказалось необычайно богатым, ибо его, по счастью, не удосужились разграбить. В могиле найдено множество предметов роскоши, которыми явно пользовались аристократы киданей и которые привозились в том числе издалека, с расстояния в тысячи километров. Стеклянные сосуды и латунные кувшины доставляли из Сирии, Египта и Ирана, а поделки из горного хрусталя, внешне похожие на стекло, но нуждавшиеся в тщательной обработке (иначе они трескались), родом с Суматры и Индии. Скорее всего, это дары правящему семейству Ляо от чужеземных посланников, которые присутствовали на похоронах правителей или их родственников.

Выше прочих материалов кидани ценили янтарь, более мягкий и простой в обработке, нежели агат или горный хрусталь. Сырье привозили на территорию киданей, а местные мастера (как правило, китайцы) уже делали из него различные изделия.

Наибольшее количество находок в захоронении «принцессы» – это изделия из янтаря: бусы, подвески, сосуды в виде фигурок животных, рукояти для ножей и амулеты, которые держали в руках. Вдобавок янтарь, как известно, издает легкий, похожий на сосновый запах при контакте с телом, и это, безусловно, добавляло данному материалу привлекательности. Арабский путешественник и географ аль-Марвази объяснял, что китайцы – к коим он относил подданных династии Сун и династии Ляо – предпочитали янтарь из «славянского моря» местному, поскольку первый был светлее. Археологические исследования, в частности, инфракрасная спектроскопия, показали, что аль-Марвази не искажал факты. Отдельные куски янтаря действительно прибыли в Китай с Балтики («славянского моря» аль-Марвази)[79], из Северной Европы, то есть с расстояния более 4000 миль (6500 км) от владений Великого Ляо. В мире 1000 года янтарный маршрут принадлежал к числу наиболее протяженных сухопутных торговых путей.

Содержимое гробницы «принцессы» наглядно иллюстрирует процветание Ляо после подписания Чанюаньского договора с империей Сун в 1005 году. Заключив этот мир, кидани сосредоточились на других направлениях экспансии. В 1010 году началось вторжение на Корейский полуостров, где война продолжалась до 1020 года без сколько-нибудь удовлетворительных результатов. Торговля временно приостановилась, но после окончания войны возобновилась, и императоры Ляо одобряли соответствующие инициативы правителей западных стран. Именно поэтому в 1021 году они согласились выдать «принцессу» своей династии замуж за отпрыска Кадыр-хана из Караханидов.

Три года спустя уже сами правители Ляо обратились с мирной инициативой к Газневидам. Император Шэн-цзун, правивший почти пятьдесят лет (982–1031), направил в Газну посланника, предлагая султану Махмуду установить дипломатические отношения. Посланника звали Калитунка, что мы узнаем из подробного рассказа аль-Марвази.

Этого Калитунку сопровождал второй посланник, по происхождению уйгур, которые тоже были значимой силой в Центральной Азии. Их путешествие протяженностью 2500 миль (4000 км) оказалось непростым. Посланникам понадобилось три года, чтобы добраться из владений Великого Ляо до территории Газневидов, хотя обычно этот путь занимал не более шести месяцев. Они покинули буддистский блок и переместились в исламский, а их дипломатическая миссия проложила новый маршрут по степям, что лежали между Северным Китаем и Афганистаном.

Прибыв ко двору Махмуда в Газне в 1026 году, посланники познакомились с множеством людей, в том числе с прославленным ученым аль-Бируни. С ним они обсуждали моржовую кость (в арабском языке эту кость называют khutu, и данное редкое слово заимствовано из киданьского языка). Посланники рассказали аль-Бируни о важнейшем свойстве моржовой кости, которое обеспечивало ее популярность во владениях династий Сун и Ляо: мол, поблизости от яда эта кость запотевает или сочится влагой, давая зримое предупреждение об опасности. Еще аль-Бируни узнал от них о чае, который распространился в исламском мире столетия спустя.

Аль-Марвази приводил перевод на арабский переписки правителей уйгуров и Ляо, где излагались подробности приема посланников при дворе Махмуда. Вероятно, переписка изначально велась на тюркском или уйгурском, родственных языках, имевших широкое хождение в Центральной Азии. Единственный источник, в котором они присутствуют, – это сухой рассказ аль-Марвази. Иных писем он не цитирует, а потому сведения из упомянутой переписки явно заслуживают доверия.

Император Шэн-цзун в первых строках сообщает Махмуду, что «всему свету ведомы его несказанные храбрость и мужество, его несомненное могущество и величие, его старшинство над эмирами, каковые терзаются в страхе»; из этих слов очевидно, что вести о походах Газневида достигали и двора киданей.

Посланник Калитунка вез многочисленные дорогостоящие дары для Махмуда, изготовленные киданями и добытые в иных краях. Двадцать одно шелковое одеяние сшили, вероятно, из шелка, полученного в качестве дани от династии Сун в соответствии с Чанюаньским договором. Также посланник вез мускус, редкое пахучее снадобье из оленьих желез, добытое у животных с тибетских нагорий. Двести соболиных шкур и тысячу шкур серой белки, несомненно, добыли на территориях, контролируемых киданями. В целом эти дары характерны для товарооборота между исламским и буддистским блоками – пушнина, ткани и ароматические вещества.

Кроме того, император Великого Ляо в знак желания заключить союз с Махмудом отправил лук с десятью стрелами. Уйгурский же посланник передал Махмуду одного раба и одну стрелу, неуклюже объяснив, что дорога до Афганистана слишком опасна, чтобы везти сколько-нибудь ценные дары.

В ознаменование следующего шага в установлении прочных отношений император просил Газневидов отправить к его двору своего посланника, «выбранного среди людей здравомыслящих, сообразительных и стойких». Зачем это понадобилось? «Дабы мы могли извещать его о состоянии наших дел и выяснять, как обстоят дела у тебя, заодно укрепляя обычай взаимных подношений в дружбе». Это краткое пояснение позволяет понять, зачем правители по всему миру на рубеже 1000 года отправляли своих доверенных лиц к чужим дворам: они хотели получить информацию о соседях и жаждали иноземных диковинок.

Впрочем, Махмуд отличался от других. Он категорически отверг предложение императора Великого Ляо: «Мир и доверие существуют только для того, чтобы заканчивать войны и сражения. У нас нет веры, которая бы объединяла и посредством которой мы бы тянулись друг к другу. Расстояния и земли, каковые нужно преодолеть, чтобы достичь твоих владений, суть надежный залог нашей с тобою безопасности и честности. Мне ни к чему тесное общение с тобой, покуда ты не примешь ислам. Прощай».

Этот откровенный и дерзкий ответ показывает, что правители, сами испытавшие религиозные обращения на рубеже 1000 года (а не только современные историки), делили мир на религиозные блоки. Махмуд отверг союз с императором Шэн-цзуном потому, что тот не исповедовал ислам, зато жил очень далеко от Афганистана. Махмуду же виделся мир, в котором мусульманские союзники стояли с одной стороны, а все прочие, в том числе буддисты Великого Ляо, занимали противоположную сторону.

Реакция Махмуда на послание императора Ляо совпала по времени со столкновением двух культур на недавно проложенных торговых путях; это обстоятельство в источниках, более или менее современных событиям, нередко упускается из виду. Такие столкновения происходили повсюду – вспомним, например, о вековом конфликте мусульманам и христиан, стремившихся завладеть Святой землей.

Культура тюркской племенной конфедерации киданей имела много общего с культурой Газневидов и Караханидов, так что можно было бы ожидать, что кидани обратятся в ислам. Но правители Ляо не отказывались от давней традиции буддизма, и в этом отношении их ничуть не смутила отповедь Махмуда.

В частности, они демонстрировали свою приверженность буддизму через возведение пагод. Ревностные буддисты приносили Будде подношения в сосудах, которые ставились в замкнутые пространства внизу или наверху пагод. Там часто встречаются фрагменты кремированных костей, осколки стекла или камня – как считалось, это истинные реликвии Будды.

Одной из богатейших находок оказалась скрытая камора-реликварий на макушке Северной пагоды, построенной императорским семейством Ляо в 1043 году в городе Чаоян (современная провинции Ляонин). На каменном ящике, датированном 19 мая 1043 года по календарю Ляо, написано: «Осталось семь лет века подобия Дхармы и до наступления века конца Дхармы». Перед нами буддистская хронология, и надпись заставляет задаться вопросом – а когда, собственно, начался нынешний век подобия Дхармы и когда конкретно начнется век конца Дхармы? Ведь в последний век суждено погибнуть всему миру.

Ответ на этот вопрос зависит от способа летосчисления. Календарь, которым пользовались в Великом Ляо, вел подсчет лет со смерти Будды в 949 году до нашей эры; это событие знаменовало наступление века истинной Дхармы, когда последователи Будды полностью постигали его учение (дхарму). Тысячу лет спустя, в 51 году нашей эры, эта идеализированная эпоха завершилась, и люди лишились доступа к сокровенной сути учения (век подобия Дхармы); вторая эпоха должна закончиться в 1051 году. Значит, через год, когда начнется век конца Дхармы, все на свете будет уничтожено.

Как буддистам следовало наилучшим образом подготовиться к концу света?

Считалось, что нужно снабдить будду Грядущего[80] всем, что может оказаться необходимым для возрождения мира после апокалипсиса. Вот почему все перечисленные выше предметы очутились в реликварии Северной пагоды в Чаояне.

К слову, обстановка самой пагоды, на основе которой создана экспозиция целого музея, свидетельствует о широких торговых контактах императорского дома Ляо с отдаленными народами. Наиболее примечателен дом из драгоценных камней высотой чуть более ярда (1 м): его «вылепили» из тысяч драгоценных и полудрагоценных камней, включая жемчуг, коралл, нефрит, горный хрусталь, агат, стекло и излюбленный киданьский янтарь. Многочисленные, назовем их так, международные поставщики везли эти камни со всех уголков Афро-Евразии. Их складировали в уверенности, что они наверняка понадобятся будде Майтрее.

Правящая семья Ляо сохранила для потомков и буддистские тексты по возрождению мира после апокалипсиса – в другом монастыре, в районе Фаньшань на юго-западе Пекина. На их средства была создана грандиозная библиотека буддистских текстов на тысячах каменных табличек, которые тогда служили печатными механизмами: на резные таблички клали листы бумаги и получали оттиски. Эти таблички спрятаны в огромном подземном хранилище, и современные туристы могут увидеть их воочию.

Буддисты расходились в определении точной даты конца света. В сунском Китае никто не ждал апокалипсиса в 1052 году (китайцы думали, что все случится гораздо раньше), а вот японцы боялись этой даты ничуть не меньше буддистов Великого Ляо. Их пугали многочисленные приметы. С 995 по 1030 год японская столица Киото перенесла множество заболеваний, включая оспу, корь и грипп, а в 1006 году на небе вспыхнула сверхновая, вселившая в сердца суеверный ужас.

В таких обстоятельствах естественно было поверить, что мир стоит на краю гибели, и японцы, подобно императорскому дому Ляо, убедили себя, что это случится в 1052 году. Подобное сходство воззрений отражает тесные связи японцев и населения Великого Ляо, опровергая распространенное мнение, будто Япония и Ляо ограничивались минимальными контактами.

При этом официальные хроники содержат крайне мало упоминаний о взаимодействии двух государств. Хаката являлась единственным японским портом, где законным образом принимали иноземные товары, но сразу в нескольких портах на западном побережье Японии – Цуруга, Фукура и Тосаминато – фиксировался в 990-х годах значительный товарообмен с Ляо, в числе прочего импорт орлиных крыльев и мехов, как убедительно показала йельский искусствовед Мими Йенгпруксаван.

В ту пору реальная власть в Японии принадлежала регентам из клана Фудзивара, которые правили от имени малолетних императоров. Всякий раз, достигая совершеннолетия, император отрекался в пользу юного наследника, что позволяло регентам оставаться у власти. Регент Фудзивара-но-Мичинага искусно скрывался за императорским троном с 996 по 1017 год, а затем его сын Фудзивара-но-Йоримичи фактически правил страной до 1058 года.

Подобно императорскому дому Ляо, японские регенты также закапывали и складировали различные предметы, готовясь к надвигающемуся вселенскому краху. В 1007 году регент Фудзивара-но-Мичинага закопал пятнадцать буддистских текстов на склоне горы в окрестностях Нары. Сотни таких погребений изобилуют различными артефактами – изготовленными в Японии, в сунском Китае и во владениях династии Ляо. Все это указывает на наличие неофициальных торговых зон, где происходил товарообмен между буддистскими государствами Северной Азии.

Книги перемещались по тем же маршрутам. Когда Фудзивара-но-Йоримичи прослышал о буддистском тексте, который ходил по территории Ляо и который ему захотелось прочитать (это было до того, как сей представитель клана Фудзивара стал регентом), он попросил монаха из сунской столицы Кайфэн сделать копию. Чаньюаньский договор прямо запрещал вывоз китайских книг, но это условие мало кто соблюдал, и монах сумел переправить текст из Кайфэна в японский порт Хаката.

По мере приближения назначенного апокалипсиса японцы все настойчивее и агрессивнее пытались вычислить точную календарную дату. Правители, кстати, ценили познания в календарях, ибо умение читать в небесах помогало в иных случаях сохранять политическую власть. Аномальные события вроде затмения, которое не состоялось, хотя и предрекалось, сигнализировали о недовольстве верховных сил, повелевавших мирозданием, а надвигавшийся конец света требовал еще более пристального, чем обычно, внимания к всевозможным знамениям.

В 1040 году, когда двое астрономов при императорском дворе в Киото назвали разные даты предстоящего затмения, регент Йоримичи попытался разрешить их спор и обратился к передовому китайскому календарю. Он отправил своих агентов в корейское царство Корё, где печаталось много книг, с поручением непременно найти искомое. Веру в конец света в 1052 году разделяли очень многие в буддистском блоке – сунский Китай, империя Ляо, Япония и Корея, – поэтому соответствующие книги активно перемещались по торговым путям между этими странами. Корейские знатоки летосчисления консультировались с коллегами из Японии и владений династии Ляо столь же усердно, как аль-Бируни советовался с единомышленниками из государств исламского блока.

Когда наступил страшный 1052 год, регент Йоримичи переделал свой дом в киотском пригороде Удзи в буддистский храм, позднее получивший известность благодаря Павильону Феникса (Бёдо-ин по-японски), который назвали так из-за сходства с птицей с распростертыми крыльями. Ныне храм в Бёдо-ин считается знаковым иконографическим символом японской культуры, и его изображение присутствует на лицевой стороне монеты достоинством десять иен. При этом Павильон Феникса демонстрирует множество следов влияния культуры Ляо. В просторном внутреннем зале без колонн, поддерживающих крышу, древние зодчие поместили большую статую Будды и украсили зал множеством зеркал и необычным металлическим орнаментом.

К всеобщему удивлению, 1052 год обошелся без каких-либо крупных катастроф. Кое-кто полагал, что век конца Дхармы наступил незаметно, другие же не были в этом уверены. Спустя несколько лет все снова успокоилось. Никто не объявлял новой даты конца света, и жизнь продолжалась так же, как и шла до 1052 года.

В промежутке с 1000 по 1200 год произошла поразительная череда династических пертурбаций. Сын Махмуда наследовал отцу в 1030 году, когда Махмуд умер в возрасте пятидесяти девяти лет, но десять лет спустя сельджуки покорили империю Газневидов. Чжурчжэни, один из народов, подвластных династии Ляо, свергли своих владык в 1125 году, а в 1140-е годы подписали перемирие с империей Сун, обложив ту еще более высокой ежегодной данью, нежели та, какую предусматривал Чань-юаньский мир 1005 года. Впрочем, этим бурным событиям не удалось изменить границы буддистского и исламского блоков.

Как ни странно, Караханиды, несмотря на бесконечные распри между различными ветвями правящего рода, сохраняли власть до 1211 года, когда они, как и все прочие державы Центральной Азии, покорились противнику, перед которым едва ли кто мог устоять, – монгольскому хану Тэмуджину. («Чингисхан» – персидский вариант имени.) Чингис умудрился собрать войско степных народов, более многочисленное и сильное, чем удавалось любому предшественнику. У каждого его воина было несколько лошадей, которых старательно дрессировали (например, останавливаться по команде, чтобы наездник мог спрыгнуть наземь или поднять что-то с земли), а вызубренные маневры конного строя позволяли всегда выдвигать в авангард наиболее свежих бойцов. Хан Чингис многое перенял от завоеванных народов, в том числе от киданей западного Синьцзяна. Он не покупал рабов. Вместо этого он отдавал увеличенную долю добычи тем, кто сражался смелее и отчаяннее прочих.

Чингис добавил к принятой в Центральной Азии модели управления всего одно, но важное дополнение – страх. Куда бы ни приходило монгольское войско, защитникам предлагали сдаться, признать владычество монгольского хана и регулярно выплачивать дань его представителям. Если местный правитель соглашался, монголы ставили во главе области своего «губернатора», а бывшему правителю разрешали править дальше, при условии, конечно, что он будет платить дань. Сами монголы почитали собственный пантеон (особо они чтили бога неба Тенгри), но не навязывали свою веру ни мусульманам, ни буддистам.

А вот если местный правитель сопротивлялся, исход противостояния оказывался другим. Монголы планомерно осуществляли угрозу уничтожения, которой пугали врага перед схваткой. В одном городе, завоеванном монголами, черепа местных жителей сложили в огромный курган за крепостной стеной, еще в одном накидали громадную кучу отрубленных ушей. Цель была проста: внушить всем и каждому, что разумнее капитулировать, а не сражаться. После падения очередного города монголы делили жителей на группы. В свое войско они зачисляли мужчин с каким-либо полезным опытом – скажем, военных инженеров, способных метать пороховые заряды, взрывавшиеся при контакте (эту технологию первыми освоили китайцы), или управлять баллистами, что швыряли гигантские камни на противника. Мастеров (ткачей, металлургов и остальных) отправляли в столицу.

Когда францисканский миссионер из Бельгии по имени Гильом (Вильгельм) де Рубрук побывал в столичном городе Каракорум (на территории современной Монголии), он столкнулся там с европейцами-военнопленными из далекой Франции. Один оказался умелым мастером по серебру и механиком, сотворившим для хана хитроумный фонтан[81]. Таким пленным разрешалось жениться, заводить детей и жить в относительном комфорте, но домой их не отпускали. Перемещение людских масс по азиатским степям изрядно способствовало обмену информацией: иранские и китайские астрономы советовались друг с другом, а один иранский историк написал всеобщую историю, которая излагала события в исламском мире и, пусть менее подробно, в Китае. Другим следствием плотности взаимодействия стало быстрое распространение Черной смерти, то есть бубонной чумы, которая зародилась на западе Центральной Азии и обрушилась затем на Ближний Восток и Европу.

Монголам удалось сформировать крупнейшую в истории территориально цельную сухопутную империю. Она простиралась по степям Евразии от современной Венгрии до Китая. Различные области этой империи клялись в верности великому хану, и от них требовали предоставлять свежих лошадей – для ханских гонцов и для иноземных посланников.

Монгольская империя сохраняла единство при жизни Чингиса и при его сыне, который наследовал отцу. Что было необычно для племенных вождей, Чингис сам выбрал себе преемника; через два года после смерти хана воины объявили его третьего сына правителем на многолюдном собрании – видимо, схожем с теми, какие практиковались у киданей и какие ликвидировал Абаоцзи. Но когда этот правитель скончался и внукам Чингиса пришлось определять, кто станет следующим, они не стали враждовать за власть над единой империей. Вместо этого они разделили владения на четыре области – Иран, Поволжье и край Сибири, Центральная Азия, Китай и Монголия.

Чингис и его прямые потомки не обращались ни в ислам, ни в буддизм, но правители разделенной империи позднее отказались, образно говоря, от веры предков. К 1330 году правители трех западных областей все приняли ислам, и только во главе восточной области, то есть Китая и Монголии, по-прежнему стоял буддист. Там монголы вообще основали династию по китайскому образцу, и монгольских императоров этой династии сильно привлекало вероучение тибетского буддизма.

Последним «истинно монгольским» правителем Центральной Азии был Тамерлан (Тимур Хромец), который мощью степного войска объединил три мусульманских области бывшей Монгольской империи. Выставляя себя традиционным правителем в духе Чингисхана (дабы подтвердить эти притязания, он даже женился на девушке из рода Чингиса), Тамерлан при этом не скрывал, что является ревностным мусульманином. Когда же он умер в 1405 году, накануне вторжения в Китай, с ним канул в небытие идеал сухопутной империи, созданной оружием степняков. Прочие современные ему правители тоже мечтали об обширных империях, но обращали свои усилия на море, а опирались на корабли, не на конных воинов, как мы увидим в следующей главе.

Картографы делят воды между Африкой и Японией на различные водоемы – Индийский океан, Бенгальский залив, Южно-Китайское и Восточно-Китайское моря, Тихий океан, но в действительности все перечисленное образует единое огромное водное пространство, по которому древние мореходы путешествовали, держась береговой линии.

Уже ранние путешественники осознавали полезность муссонов, благодаря которым они могли исследовать неизведанные земли и доставлять товары Аравийского полуострова в Индию и далее в Китай. Именно ветры регулировали сроки для плавания по Индийскому океану. По зиме евразийская суша остывает, и воздух над океанами лишается влаги, а по лету, когда Евразия нагревается, возникает своего рода воронка, втягивающая влагу, и в результате начинаются проливные дожди, столь важные для сельского хозяйства. К 200 году до нашей эры моряки Бенгальского залива разбирались в муссонах и их годовом ритме вполне достаточно для того, чтобы путешествовать между Индией и Юго-Восточной Азией, а к 1000 году нашей эры они наверняка освоили и плавания по открытому океану.

Торговали прежде всего местной душистой древесиной, растениями и специями, которые все подходят под определение «ароматических», пусть и разнятся между собой в биологической классификации. Острова пряностей, иначе Молуккские острова в современной Индонезии, славились (и до сих пор славятся) тем, что отсюда родом разнообразные экзотические растения, в том числе гвоздика и мускатный орех. В мире, где лишь немногие вообще мылись, а питались преимущественно простой едой, эти пряности вызывали всеобщий интерес. Кроме того, торговали и металлами – золотом, оловом и серебром, а также хлопковым сукном, чрезвычайно популярным вследствие того, что оно практически идеально подходило для местного климата.

Работорговля на большие расстояния в акватории Индийского океана велась менее активно, нежели в исламском мире – вероятно, потому, что в большинстве здешних сообществ рабочие руки и рабский труд не составляло труда отыскать и организовать локально. Причем жители побережий Индийского океана отнюдь не поощряли освобождения рабов, в отличие от обитателей современного им исламского мира. Если коротко, все это означало, что не было необходимости в постоянном пополнении численности рабов.

Европейцы стали заглядывать сюда с 1500-х годов, но их появление вовсе не было первой ласточкой региональной глобализации. Тысячу лет назад местные мореплаватели регулярно пересекали морские просторы по маршрутам, позднее «открытым» да Гамой и Магелланом. К учреждению торговли на дальние расстояния европейцы тоже непричастны: эта коммерция успешно развивалась задолго до их прибытия. Сами европейцы стремились – и со временем они этого добились – устранить посредников из торговой цепочки и покончить с платежами местным правителям. В Африке европейцы отвоевали себе прямой доступ к источникам золота и рабов, а на Островах пряностей получили в конечном счете контроль над экспортом различных «ароматических» пород и веществ.

Наиболее поразительные путешествия рубежа 1000 года совершались между Малайским полуостровом и островом Мадагаскар у восточного побережья Африки: расстояние составляло около 4000 миль (6500 км; сравним с 4400 милями, или 7000 км, которые преодолел в своем первом плавании Колумб). Мадагаскар расположен всего в 250 милях (400 км) от восточного побережья Африки, некий португальский мореплаватель в начале 1600-х годов с изумлением установил, что островной язык (малагасийский) родственен малайским языкам, а не языковой семье банту, преобладающей в Африке в целом и вдоль восточного побережья материка в частности.

Малагасийский принадлежит к той же языковой группе, что и малайский, полинезийский, гавайский и язык коренного населения Тайваня[82]. У этих малайско-полинезийских языков много общего: гавайское слово со значением «запрет» – «кабу», а таитянцы произносят данное слово как «табу» (в европейские языки это слово проникло из Полинезии). Народы, заселявшие акваторию Тихого океана в промежутке с 1000 года до нашей эры по 1300 год нашей эры, говорили на протоязыках этой группы, как и те, кто сумел добраться до Мадагаскара.

Для лингвистов совершенно очевидно поэтому, что носители малайско-полинезийских языков достигли Мадагаскара раньше выходцев из Восточной Африки. Да и ДНК-тесты среди современного населения Мадагаскара показали, что в предках у островитян присутствуют как африканцы, так и обитатели Юго-Восточной Азии.

Сравнительно недавно археологам удалось определить, когда именно на Мадагаскар приплыли люди, говорившие на малайских языках. Были проанализированы 2433 окаменевших семечка из восемнадцати археологических памятников на острове Мадагаскар и в материковой Восточной Африке, датируемых периодом 650–1200 годов. На материковом побережье найдены семена сорго, жемчужного и пальчикового проса, вигны (коровьего гороха) и баобаба; все это типичные африканские культуры. А вот находки с Мадагаскара – рис, золотистая фасоль и хлопок – явно имеют азиатское происхождение. На некоторых островных локациях были обнаружены исключительно семена риса, из чего сделали вывод, что рис являлся основой питания переселенцев. Кроме семян, ранние мореплаватели везли и животных. Кошки появились на острове в 500–600-х годах, куры – в конце 700-х годов, а крупный рогатый скот, овец и коз завезли в 800-х годах. В общем, к 1000 году малайцы успели прочно обосноваться на Мадагаскаре.

Поскольку в Индийском океане не найдено никаких обломков древних кораблей, мы не знаем, какими плавучими средствами пользовались ранние мореходы, посещавшие Мадагаскар. Что касается их полинезийских коллег, тут мы располагаем свидетельствами конца 1700-х годов, когда капитан Джеймс Кук побывал на Гавайях и в Полинезии.

Во времена Кука полинезийцы преодолевали сотни миль по Тихому океану. На чем они передвигались? На катамаранах – двух каноэ, привязанных друг к другу и несших общий парус. Поверх лодок клали деревянную раму, крепили ее при помощи веревок из кокосового волокна и размещали на ней тяжелые грузы. На Таити Кук встретил местного лоцмана по имени Тупия (Тупайя), который представился как «ариои»: этим словом обозначали жрецов, хорошо разбиравшихся в местной географии. Кук даже составил карту из 130 маршрутов, отталкиваясь от познаний Тупии, и самым далеким пунктом назначения в списке жреца оказалась Новая Зеландия.

Археологи не уверены, пользовались ли полинезийцы двойными каноэ на рубеже 1000 года. Большинство специалистов предполагают, что древние путешественники, говорившие на малайско-полинезийских языках, отправлялись в путь на однотипных лодках, и неважно, плыли ли они на Мадагаскар или в Тихий океан; однако ведущий исследователь и мировой авторитет в области изучения древних кораблей Юго-Восточной Азии, французский археолог Пьер-Ив Манген, придерживается иного мнения. Он считает, что полинезийцы плавали на двойных каноэ в Тихом океане, а вот в акватории Тихого океана пользовались лодками азиатской конструкции. По описанию Мангена можно установить, как делались лодки в Юго-Восточной Азии. Местные мастера вытесывали доски, вырезали «шпунты» на внутренней поверхности досок, просверливали снаружи отверстия, вставляли в них «шпунты» и связывали доски веревкой. Это так называемая технология «шип в гнездо».

Манген объясняет, что мореходы, плывшие с Малайского полуострова к Мадагаскару, пользовались лодками, деревянные корпуса которых были изготовлены таким вот образом. Имея несколько мачт и парусов, эти лодки соответствовали кораблям, найденным археологами в водах Южно-Китайского моря и у берегов Юго-Восточной Азии. Чиребонский корабль[83], самая крупная лодка такого типа, найденная археологами, превышает в длину 100 футов (30 м).

Нельзя утверждать обоснованно, что ранние мореходы плавали именно на двойных каноэ или на больших лодках с несколькими парусами. Нам известно лишь, что полинезийские мореплаватели совершали плавания на восток, в Тихий океан, одновременно с заселением Мадагаскара. Отплывая из Микронезии, они постепенно осваивали Фиджи, Самоа, Гавайи, остров Пасхи (Рапа-Нуи) и Новую Зеландию (последний по времени заселения участок земной суши, освоенный людьми приблизительно в 1300 году нашей эры). Повсюду сохранились характерные осколки глиняной посуды, позволяющие проследить маршруты этих путешествий; впрочем, относительно дат заселения конкретных островов споры не утихают.

В этих спорах обыкновенно сходятся приверженцы двух теорий: сторонники «долгой» хронологии, считающие, что поселения возникли давным-давно, и сторонники «короткой» хронологии, с точки зрениях которых заселение происходило сравнительно недавно. Например, заселение Новой Зеландии по мнению первых состоялось на рубеже 1000 года, но «короткая» хронология относит это событие к 1300 году. Расхождения между датировками обеих хронологий могут составлять тысячу лет. Радиоуглеродное исследование 2011 года (более 1434 образцов с 45 островов) позволило сделать вывод, что «короткая» хронология точнее в своих датировках, ибо ее сторонники опираются на «преходящие» материалы – семена, ветви и листья – со сроком жизни в несколько десятилетий, а «долгая» хронология использует уголь, способный сохраняться сотни лет и потому вводящий порой в заблуждение.

Итак, вот хронология событий, которой сегодня придерживается большинство ученых. Около 800 года до нашей эры древние полинезийцы отплыли из Микронезии, области к востоку от Филиппин, и достигли Самоа. Там они провели полторы тысячи с лишним лет, а в 1025–1120 годах нашей эры выдвинулись к островам Общества, расположенным в центре Тихоокеанского треугольника[84]. В промежутке между 1190 и 1290 годами они совершали плавания одновременно в трех направлениях: на север к Гавайям, на юго-запад к Новой Зеландии и на восток к острову Пасхи, или Рапа-Нуи.

Почему полинезийцы решили изучить бассейн Тихого океана сразу после 1000 года? Тут возможны разнообразные причины: и экологический кризис, и внезапный технологический прорыв (скажем, изобретение двойного каноэ) или даже влияние Эль-Ниньо – допустим, усиление ветров, облегчившее плавание к отдаленным островам. Эта новая хронология объясняет, почему инструменты вроде рыболовных крючков на разбросанных в Тихом океане островах выглядят едва ли не одинаково: люди, покидавшие родину всего столетием ранее, увозили с собой идентичные предметы.

В конце 1700-х годов моряки капитана Кука заметили, что полинезийцы покрывают большие расстояния в рыболовецких походах на крупных млекопитающих (вероятно, косаток или дельфинов-афалин); при этом британцы никак не могли понять, как местным удается прокладывать верный курс. Первая подробная информация о принципах полинезийской навигации появилась только в конце двадцатого столетия благодаря этнографам, которые трудились на отдаленных островах Тихого океана. Эти ученые записали сведения, благополучно исчезнувшие на более близких к современной цивилизации островах.

Один моряк, по имени Мау Пиаилуг, 1930 года рождения, вырос на микронезийском острове Сатавал (Каролинские острова) и обучался мореходству у старейшин своего народа. В 1983 году Пиаилуг изложил основные принципы традиционного мореходства Стиву Томасу (позднее телевизионному ведущему), американцу, который заинтересовался этими практиками. Без каких-либо навигационных инструментов Пиаилуг прокладывал курс, внимательно наблюдая за траекториями полета птиц и движения облаков, а также за бегом волн (по просьбе ученых он описал целых восемь разновидностей океанских волн).

Пиаилуг начал урок с того, что начертил на земле окружность, обозначавшую ночной небосвод, и положил в круг камни, чтобы отметить местоположение пятнадцати звезд. По его рассказу, он запоминал последовательности звезд на небе в плаваниях между Каролинскими островами, на Филиппины и Гуам, а также, благодаря полученным навыкам, мог перечислить порядок звезд для маршрутов, по которым сам никогда не ходил, – в Северную и Южную Америку, на Таити, Самоа и в Японию. Пиаилуг знал местоположение более 150 звезд и правила их сезонного перемещения по небосводу. Международная слава настигла микронезийца в 1976 году, когда он успешно преодолел 2600 миль (4200 км) от Гавайев до Таити на реплике двойного каноэ в честь двухсотлетия США. Этим маршрутом лично он плыл впервые, но никакими навигационными инструментами не пользовался.

Впрочем, затяжные бури становились испытанием даже для опытных мореплавателей, подобных Пиаилугу. В 2003 году, в возрасте семидесяти трех лет, этот моряк отправился в плавание на расстояние 250 миль (400 км) между двумя островами. Налетел тайфун; когда через две недели Пиаилуг не прибыл к месту назначения, его семья связалась с береговой охраной, которая взялась за поиски. Выяснилось, что путешественник жив – и, несмотря на бесчинство стихии, отлично знает, где находится. Отказавшись от помощи, он продолжил свой путь и благополучно вернулся домой.

Рассказы Пиаилуга о традиционной навигации объясняют, как древние мореходы могли добираться до Мадагаскара от Малайского полуострова. Выискивая взглядом конкретную звезду на рассвете и на закате, они двигались по широте приблизительно на шесть градусов южнее экватора. От пролива Сундра между Суматрой и Явой на запад, к островам Чагос, маршрут далее вел по прямой через Индийский океан к Сейшельским островам, лежащим севернее Мадагаскара. Перемещение осуществлялось либо на двойных каноэ под парусом, либо, если прав в своих предположениях Пьер-Ив Манген, на больших деревянных лодках с несколькими парусами.

Эти плавания обеспечили заселение множества отдаленных островов по всему Тихому океану, а также Мадагаскара. Мы знаем, что малайские лодки перевозили мужчин и женщин, крыс, свиней и собак; люди и животные заселяли многочисленные острова, которые встречались на пути. Переселенцы везли привычные им растения, скажем, сладкий картофель, плоды хлебного дерева (без косточек, при запекании получается этакое подобие хлеба) и таро (съедобный корень, который нужно растолочь перед употреблением в пищу); тем самым прежде пустовавшие острова, на которые они высаживались, включались в общее пространство человеческой цивилизации.

Те, кто остался в Юго-Восточной Азии, тоже продолжали бороздить моря и в этих плаваниях сталкивались с представителями всех важнейших соседних культур того времени, прежде всего индийской культуры. Даже сегодня влияние Индии на Юго-Восточную Азию очевидно в архитектуре и религиозной жизни, будь то в Индонезии или на материке, в Камбодже, Таиланде и Вьетнаме.

Появись у нас возможность путешествовать во времени, мы бы увидели, что местные жители издревле носили одежду из индийского сукна и употребляли пищу, испытавшую явное влияние индийской кухни. О раннем проникновении индийской культуры в Юго-Восточную Азию говорят санскритские и тамильские надписи и каменные изображения Будды, датируемые 300–600 годами нашей эры. Когда миссионеры из Северной Индии появились в Юго-Восточной Азии, их встретили люди, поклонявшиеся духам, которые, как считается, живут в горах, пещерах, деревьях, отдельных скалах и прочих приметах ландшафта. Еще духи-хранители (и духи предков) присматривали за отдельными домохозяйствами и целыми деревнями. После 600 года индуистские божества, в особенности два главных бога, Шива и Вишну, приобрели свою паству в этом регионе.

В ту пору крупнейшими политическими единицами Юго-Восточной Азии являлись деревни и вождества. Плотность населения во всем регионе была невысокой: в 1600 году на одну квадратную милю приходилось около 14 человек (или 5,5 человека на один кв. км), что составляло менее одной седьмой плотности населения Китая (без Тибета). Наверняка раньше население было еще малочисленнее, а плотнее всего люди жили там, где интенсивно выращивали рис – к примеру, в дельте Красной реки (Хонгха) во Вьетнаме.

Подданные местных вождей охотились и собирали дикорастущие растения. В деревнях занимались земледелием, то есть вырубали и сжигали участки лесистой местности, расчищая место для посадки сельскохозяйственных культур. Когда поля оскудевали питательными веществами, расчищали новое место, поэтому такой метод ведения сельского хозяйства иногда называют кочевым. В любом случае, возделывали ли они почву, охотились ли и собирали растения или промышляли тем и другим вместе, древние обитатели Юго-Восточной Азии привыкли переселяться с места на место и собирать/разбирать временные жилища, которые обычно строились на сваях над землей.

Индийские миссионеры, подвизавшиеся советниками местных правителей, зачастую владели санскритом, тамильским и прочими индийскими языками и умели писать. Знакомя местные народы с индийскими алфавитами, они обучали вождей вести учет храмовых даров и поддерживать письменное общение с соседями. Иногда писцы делали пометки на санскрите или тамильском, а иногда использовали буквы какого-либо индийского алфавита для передачи фонетики местных языков. Эти сохранившиеся надписи служат наиболее важными источниками по истории данного периода. Раньше ученые думали, что распространение индийской культуры было стремительным и внезапным, однако сегодня считается, что оно шло постепенно и многие местные правители сами выбирали, что принять, а что отвергнуть.

Подобно командирам военных отрядов по всему миру на рубеже 1000 года, вожди Юго-Восточной Азии обращались в ту или иную универсальную религию, дабы укрепить свою власть. Буддизм и индуизм в равной степени приобрели немало приверженцев среди местной знати. Чрезвычайно привлекательным оказался буддийский идеал праведного царя-чакравартина. Этот образ, охотно воспринятый степными племенами Северной Азии (вспомним киданей), широко утвердился и в Юго-Восточной Азии. Причем «ареал» чакравартинов не ограничивался буддистами; индуисты тоже верили в то, что талантливые правители способны править обширными владениями лишь благодаря божественной поддержке.

Волна религиозных обращений обернулась возведением ряда храмовых комплексов, в число которых входят и некоторые жемчужины общечеловеческой культуры – Боробудур в центральной Яве, храм Шивы Брихадисвара в индийском Танджавуре и Ангкор-Ват в Камбодже. Размеры и красота этих религиозных сооружений по сей день внушают благоговение, и каждый их посетитель задается вопросом: а как, собственно, ранним обществам удалось построить столь внушительные комплексы? Что ж, эти общества выработали особую схему государственного устройства, которую мы определяем как «храмовое государство»; в этой схеме превозносили ритуал, а храмы играли ключевую роль при осуществлении крупных общественных проектов.

Правители храмовых государств приходили к власти обычным путем – кто опережал соперников коварными уловками, кто побеждал в битве, – но в дальнейшем, обретя главенство, уже не полагались исключительно на силу и принуждение. Они поощряли стремление подданных видеть в правителях олицетворение главных божеств индуизма и буддизма. Как бы соответствуя заветам модели чакравартина, эти монархи жертвовали храмам землю и иные дары, а их подданные регулярно наблюдали, как правители совершают храмовые ритуалы.

Поскольку эти государства во многом зависели от личной харизмы правителя и его способности и умения, выражаясь современным языком, проецировать свое могущество, авторитет таких государств был подвержен изрядным колебаниям. Сильные правители храмовых государств заключали различные союзы, делали подношения отдаленным храмам и собирали дань (или дары в знак уважения) от своих коллег из дальних земель. Они были в состоянии нанимать многочисленные войска и отправлять морские экспедиции в океан. У слабых же правителей все обстояло наоборот. Как следствие, храмовые государства то расширялись, то сжимались, подобно воздушному шару.

Несколько храмовых государств на рубеже 1000 года представляют для нас особый интерес. Империя Шривиджая (Шривиджайя) возникла на юге Суматры, примерно в 300 ми-лях (500 км) к югу от Сингапура, неподалеку от современного индонезийского города Палембанг. На южной оконечности Индии властвовало государство Чола, могучий региональный игрок конца 800-х годов. А династия Ангкор в Камбодже, представители которой возвели знаменитый храмовый комплекс Ангкор-Ват, правили дольше прочих, пережив и империю Шривиджая, и государство Чола.

Империя Шривиджая сформировалась в те же годы, когда малайские мореплаватели двинулись в сторону Мадагаскара, то есть около 600 или 700-х годов. Империя богатела на своем выгодном местоположении у Малаккского пролива. Еще до 350 года корабли, шедшие от Аравийского полуострова к Китаю, обнаружили новый маршрут. Прежде путешествие происходило в два этапа: морем добирались до территории современного Таиланда, переправляли грузы по суше через перешеек Кра и дальше грузили товары на суда, идущие в Китай. После 350 года судовладельцы начали отдавать предпочтение «цельному» путешествию: пусть оно занимало больше времени, зато снижался риск утраты товара в ходе переправки по суше. Новый маршрут пролегал через Малаккский пролив, причем приходилось ждать по полгода, пока не сменится направление муссонов. Ожидание, конечно, было утомительным, но командам кораблей уже не требовалось выгружать товары, волочить их по суше и грузить обратно.

Об этом изменении маршрута мы знаем благодаря китайскому монаху по имени Ицзин, который преодолел сей путь в Индию в 671 году (а затем возвращался несколько раз в 680 и 690-х годах). Путешествия Ицзина между Китаем и Индией через Малаккский пролив показывают, что купцы далеко не единственные извлекали выгоду из нового маршрута и аналогичных торговых путей в регионе. Монахи странствовали повсеместно, либо желая обучаться у выдающихся наставников, либо по приглашениям местных правителей. Все они владели совокупностью чар, ритуалов и посвящений, то есть сокровенных практик эзотерического буддизма. Правители привечали этих монахов, рассчитывая на то, что святые люди укрепят их положение во власти.

Правители империи Шривиджая богатели на пошлинах от морской торговли в Малаккском проливе. Поскольку от империи не сохранилось ни единого документа, большую часть знаний о ней приходится черпать из официальных китайских хроник. Образцом такого источника является, например, династическая история Сун[85]. Подобно статьям современной Википедии, китайские описания чужих земель составлялись по определенной форме, которая предусматривала перечисление наиболее важных товаров, характеристику местной денежной системы (в империи Шривиджая товары обменивали на золото и серебро, монетами там не пользовались) и хронологию важнейших исторических событий, с почти непременным указанием на то, кто и когда приносит дань. Среди различных предметов, подаренных правителем империи Шривиджая сунскому императору, были ароматические вещества, слоновьи бивни, рога носорога, ладан и горный хрусталь – типичные товары Юго-Восточной Азии, на которые имелся высокий спрос по всему Китаю. В другом китайском тексте говорится, что правитель империи Шривиджая обладал монополией на поставки ладана и сандалового дерева и что его правительственные чиновники продавали эти товары иноземным купцам.

В китайских и арабских источниках столица империи Шривиджая описывается как самый обычный город. Археологи безуспешно искали ее развалины по всей Суматре почти целое столетие. В конце концов был сделан логичный вывод, что постоянная столица как таковая в империи, вероятно, отсутствовала. Пожалуй, «оседлыми» были только сооружения из кирпича для подношений Будде. Правитель же вел кочевой образ жизни и перебирался на новое место, если возникала угроза нападения или бури.

Для существования империи были принципиально важны каноэ. Правители отправляли посыльные лодки вверх по течению рек, наказывая прислать людей для очередного похода, и местные вожди с воинами на своих каноэ добирались до столицы к условленному сроку. В отлив гребные лодки преодолевали 50 миль (80 км) вниз по течению всего за несколько часов. Около 900 года один арабский путешественник воочию наблюдал, как флот из тысячи лодок собрался на призыв верховного правителя.

В эпоху господства империи Шривиджая океан пересекали самые разнообразные суда. Один тип конструкции, о чем уже говорилось, применялся в Юго-Восточной Азии. Другим типом была доу – судно из досок, связанных вместе кокосовыми волокнами. Благодаря гибкости корпусов, доу обычно не разваливались, если их выбрасывало на скалы. Основными центрами строительства доу были Аравийский полуостров и Африканский Рог, а плавали на них преимущественно торговцы-мусульмане.

Нам известно, что представляли собой доу около 800 года, поскольку археологи отыскали затонувший корабль длиной шестьдесят футов (18 м) и весь его груз у побережья индонезийского острова Белитунг, к западу от портового города Палембанг. (Современная копия, «Драгоценность Муската», изготовленная по образцу корабля из Белитунга, выставлена в музее Сингапура, а недавно ученые обнаружили еще одно судно – в Фаном-Сурине – длиной 115 футов, или 35 метров, чуть более позднее по дате строительства.)

Поскольку корабль из Белитунга разграбили минимум за год до проведения полноценных раскопок, а то, что осталось после воров, продали правительству Сингапура за 32 миллиона долларов, некоторые археологи говорят: мол, любые выводы по данным этих раскопок следует считать необоснованными. По мнению этих ученых, действия сингапурского правительства способствовали поощрению вненаучного интереса к находке, пускай местные власти привлекли к раскопкам не только профессиональных археологов, но и индонезийских военных, чтобы помешать дальнейшему расхищению национального достояния. Игнорируя тот факт, что в этой географической области вообще очень много затонувших кораблей, которые никто не охраняет, критики под благовидным предлогом добились отмены выставки находок с корабля в музее Саклера (подразделение Смитсоновского института) в 2012 году. Тем не менее, несмотря на свою мнимую озабоченность «ненадлежащим» обращением с находками, эти критики признают подлинность найденных артефактов.

Корабль из Белитунга построили из африканской древесины и обвязали веревками на Аравийском полуострове, возможно, недалеко от Омана, где по сей день все еще строят доу. Затонул он после 826 года (на одном глиняном сосуде из груза указана эта дата). Корабль перевозил большое количество изделий из железа, серебряных слитков, золотых сосудов, бронзовых зеркал и керамики – типичный китайский экспорт того времени. Правда, обилие керамики удивило даже опытнейших археологов, ведь удалось найти шестьдесят тысяч малых блюд, обожженных в печах Чанша (современная провинция Хунань).

Отдельные керамические поделки выглядят так, будто на них имеется арабская вязь, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это не аутентичная арабская письменность, а ее подобие. (Специалисты говорят о «псевдоарабском письме».) Желание китайских ремесленников торговать с империей Аббасидов было столь велико, что кое-кто из них воспользовался аббасидской керамикой как образцом, но знание гончарами арабского оставляло желать лучшего, так что тексты полны ошибок. Впрочем, это нисколько не мешало китайцам массово производить керамику для мусульманских потребителей, которые ценили китайские товары за качество: посуда была почти прозрачной, а тонкие стенки сосудов звенели, если по ним постучать.

Под угрозой разорения из-за китайского импорта аббасидские гончары придумали после 750 года новую технологию, так называемую люстровую керамику. На предварительно обожженную глазурь, которую делали ранее, стали наносить второй слой (люстр) с серебром и медью. Горшки с люстром приобрели блеск и стали привлекать покупателей – во всяком случае, их охотно выменивали на побережье Восточной Африки. Тем самым аббасидские гончары сумели сохранить за собой долю рынка, но все же люстровые копии не могли сравниться со сверкающей китайской керамикой, обжигавшейся при высоких температурах. Словом, глобализация тогда действовала по тем же законам, что и сегодня.

На корабле из Белитунга также везли некоторые «люксовые» товары, в частности четыре кубка и три блюда из чистого золота. Один из кубков – крупнейший золотой артефакт классического Китая, когда-либо найденный за пределами страны. Отметим и керамический сосуд с широким горлышком, высотой более одного ярда (1 м), с резным изображением дракона, из пасти которого лилась жидкость. Перед нами предметы искусства самого высокого качества, имевшие хождение в высших слоях китайского общества, и эти артефакты столь тщательно изготовлены, что, возможно, они представляют собой дары императора династии Тан исламскому правителю – быть может, в ответ на товары, привезенные в качестве дани. Или же эти предметы перевозили на Ближний Восток для продажи либо в дар кому-то еще.

Поскольку по дизайну керамики понятно, что судно направлялось в исламский мир, можно допустить, что пунктом его назначения были Басра или Оман. Покинув Гуанчжоу в период с декабря 826 года по конец марта 827 года (или, возможно, год или два спустя), судно поймало попутный муссон в южном направлении. При нормальных обстоятельствах злополучное судно совершило бы переход от Гуанчжоу в Белитунг менее чем за месяц. Миновав Малаккский пролив, оно должно было дождаться смены ветров, прежде чем выйти в Индийский океан.

Корабль из Белитунга – отнюдь не единственное судно, тип которых позволял торговать на большие расстояния. Прочие варианты конструкции – всего одиннадцать различных типов, если быть точным – изображены на барельефах всемирно известного храма Боробудур (Центральная Ява). Каменные барельефы, демонстрирующие торговые суда с оснасткой, содержат больше сведений о кораблестроении в Юго-Восточной Азии, чем любые другие современные им изображения. В нескольких минутах ходьбы от храма расположен музей Самудра Ракша, и в нем экспонируется морское судно, восстановленное по «чертежам» из Боробудура. Это судно успешно совершило плавание на Мадагаскар в 2003–2004 годах.

Боробудур возвела династия Шайлендра, которая была связана брачными узами с правителями Шривиджая и которая снабжала империю Шривиджая рисом, важным товаром и средством пропитания моряков, дожидавшихся смены ветров.

Боробудур считается самым большим в мире буддистским памятником. Датируемый приблизительно 800 годом и возведенный целиком из камня, этот девятиуровневый храм возвышается над землей на 100 футов (31,5 м). Нижний уровень памятника ушел под землю еще во время строительства, возможно, из-за извержения вулкана или землетрясения. Этот слой изображает ад для тех, кто не соблюдает буддийские заповеди. Сегодня посетители начинают осмотр с уровня земли и движутся по кругу, обозревая каменные барельефы. Затем поднимаются по лестнице на следующий уровень, где процедура повторяется. Нужно пройти три мили (5 км), чтобы осмотреть все каменные барельефы с 1460 изображениями. Большинство посвящено прежним существованиям Будды. На одном Будда предстает моряком, потерпевшим кораблекрушение и угодившим на остров, населенный женщинами-людоедками. На другом Будда спасает корабль от бури и морского чудовища.

Один барельеф показывает нам яванский рынок. На нем изображена сценка, где женщин-торговок заметно больше, чем купцов-мужчин; справедливость такой картины подтверждается письменными источниками того времени. Яванские рынки проводились через регулярные промежутки времени, обычно каждые пять дней, и правитель поручал специальным чиновникам следить за торговцами, прибывавшими на рынок (крестьянами, ткачами и кузнецами, которые сами выращивали или изготавливали свои товары), а также за теми, кто богател на продаже чужих изделий. При этом правитель предоставлял право собирать налоги с торговцев соответствующим «гильдиям», а те передавали этот доход в храмы.

На вершине памятника посетителей встречают семьдесят две статуи бодхисатв. Считается, что бодхисатва – тот, кто достиг просветления, но решил остаться в этом мире, дабы помогать единоверцам; буддисты часто молятся этим полубожествам и взывают к ним о помощи. Каждая статуя находится внутри каменного колокола с отверстиями, в которые можно заглянуть. Выше этих статуй бодхисатв прежде устремлялась к небесам башня, где, по всей видимости, хранилась какая-то реликвия Будды – быть может, косточка или маленький осколок стекла, напоминающий формой какую-либо часть тела. Глиняные таблички на множестве языков, найденные в Боробудуре, свидетельствуют о том, что комплекс был региональным центром паломничества.

В период строительства Боробудура, то есть около 800 года, купцы, профессионально занятые в своем ремесле, уже были вовлечены в региональную торговлю на большие расстояния; они импортировали железные сосуды и шелковую нить из Китая. Сама Ява производила намного больше риса, чем могло потребить ее население, и это позволяло обменивать излишки на гвоздику, сандал и мускатный орех с соседних островов. Хотя сафлор и черный перец родом вообще-то из Южной Индии, яванцы научились выращивать обе культуры. В дальнейшем Ява сделалась основным поставщиком черного перца в Китай, а совместно с Бали снабжала китайских ткачей чрезвычайно популярным сафлоровым красителем, при добавлении которого ткань меняла цвет на насыщенный алый. Яванские и балийские купцы успешно конкурировали за долю рынка в сельскохозяйственном секторе и теснили своих индийских соперников.

Торговцы из Юго-Восточной Азии добивались того же самого результата в производственном секторе. Подобно исламским гончарам, которые копировали китайский керамический экспорт, яванские мастера отказались от прежней практики работы с лопатками и подпорками; все чаще использовался гончарный круг. Копируя в точности изысканные формы китайской посуды, эти мастера при всем старании тоже не сумели добиться яркого блеска глазури, характерного для китайской керамики (привычный удел копиистов – сразу вспоминаются китайские ремесленники с их ошибками в арабских надписях).

Из скудных источников мы узнаем, что работорговцы совершали набеги на прибрежные селения, а затем переправляли пленников на соседние острова. Местный свод законов содержал условия, по которым допускалась долговая кабала у ростовщиков; также объяснялось, как впоследствии выкупить свою свободу. Но сведениями о работорговле на большие расстояния применительно к Яве мы не располагаем.

В тридцати милях (50 км) от Боробудура находится комплекс Прамбанан, где рельефы содержат множество сцен из великого индийского эпоса «Рамаяна», повествующего о жизни героя Рамы, которому поклонялись как индуистскому божеству. Построенный за пятьдесят лет до Боробудура, комплекс Прамбанан явно был индуистским святилищем. Местные правители, должно быть, не считали религии конфликтующими, а потому поддерживали как буддизм, так и индуизм, не исключено, что одновременно. Правители Явы финансировали строительство этих памятников, облагая налогами как сельское хозяйство (рисовые поля), так и торговлю, и, возможно, им отчасти помогали родичи по браку – династия Шривиджая.

Паломники в Боробудур стекались на острова в Малаккском проливе. Там они наверняка встречали мореходов из исламского мира, чьи корабли стояли на якоре в ожидании смены направления муссонов, когда наконец станет возможным отплыть в Китай. Никаких следов древних кораблекрушений в тех водах пока не обнаружено, и придется обратиться к иным источникам информации, чтобы выяснить, какие товары пользовались спросом у китайцев. Мусульманские купцы торговали ладаном и миррой, ароматическими смолами, которые добывали, делая надрезы на коре дерева и позволяя древесному соку затвердеть. Небольшой толики ладана или мирры было достаточно, чтобы наполнить ароматом даже просторное помещение.

Мусульманские купцы на своих доу доставляли благовония прямиком с Аравийского полуострова в Китай. Поначалу те, кто плыл из Персидского залива в Китай, предпочитали огибать Юго-Восточную Азию – во всяком случае, не везли и не забирали груз в больших количествах. Если судить с точки зрения современного торгового баланса, конечные потребители арабских товаров проживали не в Юго-Восточной Азии, а на Среднем Востоке и в Китае.

Постепенно торговцы стали обращать внимание на Юго-Восточную Азию. Они принялись выменивать смолу сосен с севера Суматры на ладан, привезенный с Аравийского полуострова. Суматранская сосновая смола была не такой пахучей, как ладан, но стоила намного дешевле.

Точно так же купцы, первоначально покупавшие ближневосточную мирру, стали предпочитать более дешевый суматранский бензоиновый стиракс, твердую камедь дерева Styrax officinalis, которое произрастало на северо-западном побережье Суматры. Подобно мирре, стиракс испускал приятный и насыщенный аромат при сжигании. Такая перемена предпочтений в структуре поставок (от Ближнего Востока к Юго-Восточной Азии) показывает, что субституция уже успела стать привычным явлением: посредники едва ли не с зари времен пытались найти предложения подешевле – и продать подороже.

Камфара – еще один товар высокого спроса в Китае, ведь в кристаллизованной форме это вещество отпугивало насекомых и являлось сильным противоотечным средством. Из него даже делали раствор для бальзамирования. Камфара и стиракс добывались на Суматре в одних и тех же местах, поэтому одни и те же работники могли добывать то и другое, а одни и те же корабли доставляли эти товары китайским потребителям.

На первый взгляд эта запоздалая смена схемы поставок (на товары из Юго-Восточной Азии) выглядит бессмысленной: зачем долго торговать продукцией далекой Аравии, а спустя столетия опираться на почти «домашние» источники? Намного разумнее было бы поступать наоборот. Ответ на этот вопрос звучит вполне современно: изначально в Юго-Восточной Азии не имелось ни должной инфраструктуры, ни специализированных поставщиков, необходимых для международной торговли.

Торговцам требовался тот, кто сумеет организовать сбор, обработку и доставку ресурсов на побережье, куда приходят и откуда отправляются корабли. Мало-помалу многие люди и группы научились трудиться совместно, собирая смолу и камедь. Обычно одна группа промышляла в лесах, другая доставляла добытое в порт на малых лодках, а третья, обитавшая на берегу, загружала товары на купеческие суда.

Увеличение спроса со стороны Китая оказывало непосредственное влияние местных жителей, добывавших ароматическую древесину и ее продукты, а также на тех, кто переправлял товары в порты. Прежде чем купцы начали уделять внимание Юго-Восточной Азии, многие представители коренного населения были охотниками и собирателями, которых дары леса интересовали только для собственного потребления. Но со временем они глубоко увязли в затейливой квазииндустриальной паутине агропромышленного производства. Трудиться приходилось днями напролет, добывая и отправляя товары китайским покупателям, которых эти люди, что называется, и в глаза не видели. Да, все это было до появления пароходов и открытия электричества, но глобализация уже тогда изменяла жизнь аборигенов, никогда не покидавших своих домов.

Около 900 года торговля во всем регионе стала испытывать затруднения. Нападения на иноземных купцов, проживавших в Китае, безусловно, способствовали такому замедлению. В 879 году, когда династия Тан заметно ослабела, мятежник по имени Хуан Чао возглавил массовое восстание, направленное против мусульманских купцов, которые играли ключевую роль в местной торговле. Это восстание во многом предваряло аналогичные беспорядки, случившиеся чуть позже в Каире и Константинополе. Число иноземцев, погибших в городе Гуанчжоу, достигало, по разным оценкам, от 80 000 до 120 000 человек. Каковы бы ни были фактические потери, не подлежит сомнению, что мусульманские купцы поспешили покинуть Китай; кое-кто, не исключено, перебрался в Юго-Восточную Азию, и их отбытие временно приостановило торговую деятельность в акватории Индийского океана.

Но к 1000 году морская торговля возобновилась. В 1016 году Китай признал сразу четыре государства своими важнейшими торговыми партнерами и позволил каждому прислать делегацию численностью до двадцати человек. Китайцы столетиями торговали с Аравией, империей Шривиджая и Явой, но вот четвертый торговый партнер оказался в этом ряду новичком, речь об империи Чола в южной Индии. Первая делегация из Чолы прибыла в Китай в 1015 году, примерно через полвека после основания самой династии Чола. На протяжении следующих трех столетий правители и торговцы Чолы проявляли себя по всей южной Индии, на Тайском и Малайском полуостровах, в индонезийском архипелаге и вплоть до южного побережья Китая.

Одолев прочие части на восточном и западном побережьях Индии, государство Чола сделалось одним из наиболее могущественных царств южной Азии; достойным соперником для него выступало разве что государство Газневидов далеко на севере, на территории современного Афганистана. Во главу угла ставилось грамотное управление водными ресурсами. В государстве Чола строили большие резервуары и прокладывали ирригационные каналы для доставки воды на поля. Отказавшись от прямого сбора налогов с подданных, правители просили тех жертвовать часть урожая риса на благо храмов, которым сами оказывали финансовую поддержку. Наибольшим влиянием Чола пользовалась в долинах равнинных рек, где крестьяне снимали обильные урожаи риса с щедро орошаемых полей. Куда меньше власти у династии было там, где люди вели сухое земледелие, пасли домашних животных или добывали дары лесов.

Ревностные покровители индуизма, жители Чолы поклонялись Шиве. Индуизм поощрял публичные проявления религиозности в храмах и ежедневное персональное поклонение дома. В своей столице Танджавур Раджараджа I Чола передал обширные территории в дар храму Шивы. Этот храм, как и святилище в Сомнатхе, разоренное султаном Махмудом, мог похвастаться потайным помещением с каменным лингамом (фаллосом).

Когда Раджараджа I занял престол в 985 году, он непосредственно контролировал лишь ближайшие окрестности Танджавура и других крупных городов в своих владениях, но многие деревни оставались фактически независимыми. Впоследствии царь покорил обширную территорию на юге Индии и даже захватил остров Шри-Ланка. Свою власть он утверждал через сеть местных храмов, подчиненных храму Шивы в Танджавуре, жрецы которого признали династию Чола духовными властителями.

Раджараджа I, как и другие правители, вел дипломатию под покровительством храмов. Он считал, что лучший способ укрепить связи с союзниками состоит в том, чтобы позволить им строить храмы на своей территории, и демонстрировал добрую волю, делая приношения в храмы, за постройку которых платили союзники. В 1005 году правитель империи Шривиджая основал буддийский монастырь и профинансировал индуистский храм на территории Чола в Нагапаттинаме, важнейшем порту царства. Сам Раджараджа I и его сын Раджендра перенаправляли налоговые поступления от соседних деревень на это строительство, которые, отметим, продолжали стоять в 1467 году, когда там собрались помолиться бирманские монахи, уцелевшие после кораблекрушения. Такие храмовые пожертвования помогали укреплять связи между отстоявшими далеко друг от друга государствами Южной и Юго-Восточной Азии.

В 993 году Раджараджа I вторгся на Шри-Ланку, преимущественно буддийский остров, расположенный всего в 35 ми-лях (55 км) от южной оконечности Индии. Это вторжение обернулось введением прямого царского правления в нескольких крупных городах Шри-Ланки, где Раджараджа построил храмы Шивы. Он довольно сурово взимал пошлины с торговцев, которые возили товары по основным дорогам острова, но пренебрегал сбором прочих налогов – вероятно, потому, что ему просто-напросто не хватало чиновников.

Завоевание принесло династии Чола ощутимую пользу. Правители и солдаты получили свою долю добычу. Индуисты из числа воинов Чола грабили буддийские монастыри, как подробно рассказывается в позднейшей буддистской хронике: «Чола захватили Махеси, драгоценности, диадему, кою унаследовал царь, все царские украшения, бесценный бриллиантовый браслет, дар богов, несокрушимый меч и реликвию – рваную тряпицу… Взломав хранилище сокровищ, они унесли многие золотые изображения и прочее, и, продолжая безжалостно истреблять все монастыри, подобно кровососущим яккха [духам], они забирали все сокровища Ланки для себя». Индуисты Чола воспринимали буддистов Шри-Ланки как врагов. Во многом придуманный повод для нападения на буддистские храмы в Шри-Ланке напоминал обоснования Махмуда Газневи, которыми тот оправдывал налеты на индуистские храмы на севере Индии; суть заключалась в том, чтобы грабить храмы религиозного противника.

Усилиями опытных правителей, таких как Раджараджа I, династия Чола устанавливала контакты с дальними странами. В 1012 году сын Раджараджи I Раджендра стал соправителем отца, и они царствовали вместе до кончины Раджараджи в 1014 году. С этого мгновения воздушный шар – помните нашу метафору – начал сдуваться. Столица Раджендры, хвастливо названная «Город Чола, которые покорили Ганг» (Гангайкондачолапурам), так и не смогла превзойти блеском столицу Раджараджи Танджавур.

До наших дней сохранилось крайне мало первоисточников по истории государства Чола – только ряд надписей на каменных и медных пластинах. Все остальное, в том числе рукописи на пальмовых листьях, погибло, не выдержав жаркого и влажного климата южной Индии. Упомянутые надписи представляют собой в основном короткие тексты, каждый из которых фиксирует дар той или иной группы, быть может, торговой «гильдии», храму от имени правителя. Чола заставляли приносить эти дары? Или люди дарили от чистого сердца, а заодно славили правителя, рассчитывая на его благосклонность? Увы, остается лишь гадать.

Именно догадки, по сути, лежат в основе различных оценок могущества династии Чола современными учеными. Те из них, кто считает царство Чола сильным государством, видят в царе ключевую фигуру; те, кто полагает, что за дарами храмам стояла частная инициатива, сводят роль царя к минимуму. Такое расхождение во взглядах наиболее зримо проявляется в оценке самой хвастливой надписи – посвящения сына Раджараджи I Раджендры, который якобы в 1205 году направил флот завоевать столицу империи Шривиджая.

Раджендра высек эту надпись на западной стене храма Шивы, возведенного его отцом: «[Раджендра], отправив много кораблей в просторы бушующего моря и пленив… царя Кадарама, вместе со слонами его славной армии, [овладел] несметными сокровищами, которые [этот царь] собрал по праву; [захватил] с шумом [арку, называемую] Видьядхараторана, у боевых ворот его громадной столицы [нагар] Шривиджаи с входом, пышно украшенным драгоценностями, и воротами, украшенными драгоценными камнями»[86]. Если убрать красивости, суть окажется проста: Раджендра захватил правителя империи Шривиджая, его слонов и арку в его столице и разграбил саму столицу.

Что произошло на самом деле? Можно предположить, что Раджендра действительно направил флот в столь далекие края, но на Суматре почему-то не сохранилось никаких следов присутствия его войск. Более вероятно, что «гильдия» местных торговцев для экспедиции на Суматру привлекла каких-то наемников для охраны товаров, а эти наемники, когда на них напали, успешно отразили нападение.

Все правители в надписях на стелах превозносили свои заслуги; Раджендра ничем не отличался от прочих в этом отношении. Некий бирманский царек из династии Паган утверждал, что его посланник убедил правителей Чола отринуть индуизм и принять буддизм. (На самом деле этого никогда не было.)

Важно отметить, что в надписи Раджендры о походе на империю Шривиджая упоминаются четырнадцать различных мест Юго-Восточной Азии (шесть на Малайском полуострове, три на Суматре, одно на Никобарских островах и четыре без точной привязки к географии). Достаточно точные знания писцов Раджендры относительно Суматры и Малайского полуострова доказывают: торговые маршруты через Индийский океан связывали владения династии Чола с Юго-Восточной Азией.

В других храмовых надписях перечисляются конкретные пожертвования от торговых «гильдий», и эти сведения позволяют уточнить, откуда купцы получали свои географические знания. «Гильдии» существовали в Индии и ранее, а при династии Чола они заметно укрепились. Условия вступления в «гильдии» разнились; одни сообщества были локальными, иные и вовсе неиндийскими; купцы продавали разные товары, но объединились ради привилегий и льгот от правителя: иногда они платили более низкие пошлины, а иногда собирали налоги от имени царя.

Торговые «гильдии» стали залогом расширения владений Чола. Группы говоривших на тамильском купцов объединялись для торговли с Юго-Восточной Азией и Китаем. Они предпочитали высокоприбыльные товары: золото, перец, различные азиатские благовония и высококачественные ткани. Население Индии и Юго-Восточной Азии ценило хлопок выше шелка, поскольку в хлопковой одежде намного комфортнее в жару. «Гильдии» организовали производство хлопка в рамках полного цикла – от выращивания, окрашивания и обработки до нанесения узора.

Одна торговая «гильдия», известная как «Пятьсот владык», действовала на восточном побережье южной Индии. Надпись 1050 года из Майсура утверждает, что члены этой «гильдии» перемещались по всей Индии, Малайе и Персии, торгуя разнообразными товарами: слонами, лошадьми, сапфирами, жемчугом, рубинами, алмазами и прочими драгоценными камнями, кардамоном и гвоздикой, древесиной сандалового дерева, камфарой и мускусом. Поражает само разнообразие товаров; судя по всему, маршрут через Индийский океан использовался активно, а обилие товаров на продажу показывает, что на местах имелся устойчивый спрос. Ассортимент, кроме того, удивляет вот чем: современные ученые часто относят маршрут от Малайского полуострова до Индии к так называемому Морскому шелковому пути[87], но шелк, похоже, не являлся главным товаром – и даже уступал хлопку по востребованности.

Затейливое прославление деяний «гильдии», которое в переводе занимает около трех страниц, содержит несколько образчиков похвальбы, довольно странной для группы торговцев: «Как слоны, они нападали и убивали; как быки, они стояли и убивали; как змеи, они разили ядом; как львы, они наскакивали и убивали». Эта похвальба свидетельствует об очевидном факте: на взносы своих членов «гильдия» нанимала воинов для охраны товаров.

После Раджендры династия Чола слабела на глазах, и воздушный шар, с которым мы сравнивали это государство, все больше сдувался. Чола в 1060-х годах начали отступать со Шри-Ланки, а в 1070 году покинули остров окончательно. В ту пору государства Чола и Шривиджая ожесточенно соперничали, о чем говорится в китайских хрониках, и каждая династия утверждала, что превосходит своего конкурента. Случился ряд инцидентов в попытках наглядно продемонстрировать свой высокий статус, после чего китайские чиновники, что называется, подвели итог и согласились признать государство Чола нижестоящим по сравнению с империей Шривиджая. При этом на протяжении тринадцатого столетия Чола постепенно утрачивали целые куски своих прежних владений.

Торговые «гильдии» Чола всегда поставляли правителям информацию, но вдруг выяснилось, что купцы вполне способны преуспевать в деловых начинаниях без оглядки на правителей. Династия приходила в упадок, а группы тамильских торговцев продолжали вести активную деятельность в Бирме, Таиланде и Китае. На китайской территории сложилось полноценное сообщество экспатриантов (в портовом городе Цюаньчжоу), о чем можно судить по надписям на тамильском языке и руинам индуистских храмов.

Империя Ангкор, на территории современной Камбоджи, возникла приблизительно одновременно с храмовыми государствами Шривиджая и Чола. Имя династии происходит от санскритского слова со значением «город», и столица империи в конце 800-х годов также именовалась Ангкор. Храмовый комплекс Ангкор-Ват – если смотреть на карту современной Камбоджи, он находится недалеко от города Сиемреап – представлял собой один из крупнейших на планете сакральных районов: его площадь равняется 75 квадратным милям (200 кв. км).

Сама династия Ангкор была основана в 802 году и правила многие столетия. Каждый из ее успешных правителей распространял влияние династии на новые земли. Основатель династии Джаяварман II Парамешвара, взошедший на престол в 802 году, сумел покорить обширную территорию. Воздушный шар, если использовать ту же метафору, что и для Чола, было сдулся в правление его преемника, но снова наполнился воздухом при следующих могущественных властителях. Джаяварман VII, который правил с 1181 по 1218 год, считается последним из тех правителей династии, кто был сопричастен строительству комплекса Ангкор-Ват.

Многие черты храмового государства Ангкор наверняка покажутся знакомыми. Полагая идеалом царя-чакравартина, который прославляет себя, жертвуя деньги и дары буддистским обителям, правители династии Ангкор оказывали финансовую поддержку не только буддистам, но и индуистским храмам, где поклонялись Шиве и Вишну. Большинство правителей выбирало какого-то одного бога своим покровителем. Почти все храмы, существовавшие от царских щедрот, возводились из камня, а не из дерева. В них обнаружено множество надписей – на санскрите и на местном кхмерском языке. А местные художники старательно воспроизводили индийские приемы изображения божеств, но эти изображения все-таки отличаются от традиционных индийских. Подданные династии приносили подношения каменным лингамам, установленным в святилищах и храмах по всему царству.

Название Ангкор-Ват обычно относят ко всей местности, но это неправильно: это название носит единственный из двух десятков храмовых комплексов, к числу которых принадлежат Ангкор-Тхом, Пре-Руп и Пракх-Кхан, а также многочисленные малые постройки. (Слово «ват»[88] пришло из буддистской терминологии, а конкретный комплекс стал известен как Ангкор-Ват только после 1400 года.) Передвигаться пешком от одного храма к другому слишком утомительно, особенно на солнце, которое припекает даже зимой, в декабре; но посетители комплексов могут брать велосипеды и мотоскутеры или вызвать такси.

Наше представление об Ангкоре существенно расширила новая методика исследований с применением лидара. Ученые использовали лазеры, установленные на самолетах и вертолетах, чтобы «бомбардировать» территорию, а специальное программное обеспечение фиксировало импульсы, отражаемые земной поверхностью. Лидар не реагирует на растительность и так формирует удивительно точную карту поверхности с каменными объектами (руинами стен и храмов), которые прячутся в густом тропическом лесу.

Лидарные съемки Ангкора выявили очертания каналов, земляных сооружений, плотин и прудов – всех элементов местной ирригационной системы, которые чрезвычайно трудно обнаружить, бродя по джунглям. В отсутствие этих сооружений подданные династии Ангкор не смогли бы выращивать рис, основу древнекамбоджийской экономики.

В ходе ранних исследований выдвигалась гипотеза, что окрестности храмовых комплексов оставались необитаемыми, как и сегодня, но лидар показал, что они изобиловали жилыми домами вдоль плотно застроенных улиц. Комбинируя сведения, полученные с помощью лидара, и содержание храмовых надписей, археологи существенно повысили численность местного населения – до 750 000 человек.

Изумительные храмовые фрески и рельефы тоже дают некоторое представление об образе жизни местных жителей. Так, на справедливо знаменитых каменных барельефах изображены религиозные сцены из индийских эпических поэм и буддийских текстов – наряду со сценками из повседневности. Скажем, можно увидеть, как кхмеры и китайцы (они разнятся прическами) делают ставки на бойцовых петухов.

Эти изображения показывают, что характер торговли заметно менялся. Местные правители и простолюдины в Юго-Восточной Азии продолжали поклоняться божествам индуистского пантеона, но после 1000 года их прямые контакты с Южной Азией сократились. Теперь уже Китай сделался основным торговым партнером, и численность китайских купцов возрастала, тогда как индийских торговцев постепенно становилось все меньше. Суда с грузом уходили в Китай и возвращались обратно, а обитатели территории нынешней Камбоджи поставляли все больше и больше товаров ненасытным китайским потребителям.

Это смещение фокуса в торговле на Китай по-разному сказалось на областях Юго-Восточной Азии. Яванцы и балийцы начали импортировать китайские бронзовые монеты, чтобы использовать их как средство размена, в одиннадцатом столетии, а к тринадцатому веку, когда поставки из Китая иссякли, они уже копировали китайские монеты для собственного использования. В портах по всему региону китайские торговцы стали превосходить в числе индийских, особенно после монгольского завоевания южного Китая в 1270-х годах, когда многие китайцы навсегда перебрались в Юго-Восточную Азию. Также к тринадцатому столетию относятся первые мусульманские захоронения на северной Суматре, где ислам со временем утвердился на постоянной основе.

В 1290 году, после того как монголы завоевали Китай, китайский посланник по имени Чжоу Дагуань посетил Ангкор по воле нового императора-монгола – хана Хубилая. Этот посланник заметил много любопытного и составил крайне содержательный и подробный письменный отчет. В своем тексте он перечислял различные товары, экспортируемые из Китая в Камбоджу, а также в прочих направлениях. Как и вся Юго-Восточная Азия, камбоджийцы импортировали китайскую керамику в колоссальных объемах. Список Чжоу, кроме того, включал отдельные виды сырья – ртуть, селитру, древесину сандалового дерева, но сразу отмечаешь невероятное разнообразие готовых изделий: жестяные поделки, лакированные и медные подносы, зонты, железные кастрюли, корзины, деревянные гребни, иглы и тростниковые подстилки. Промышленность Китая тех лет обходилась без электроэнергии, но это обстоятельство не мешало появлению крупных предприятий, способных производить товары «массового производства» на экспорт.

А вот список того, что камбоджийцы экспортировали в Китай, по версии Чжоу Дагуаня: перья зимородка, слоновьи бивни, рога носорога, пчелиный воск, древесина алоэ, кардамон, смола гуммигут (желтый краситель для ткани), лак, масло чаульмугра (лекарство от кожных заболеваний), синий и зеленый перец. Профессиональные охотники, как объяснял Чжоу, заманивали самцов зимородка в сети на самок, которых использовали как «живцов»; в хороший день они ловили от трех до пяти птиц, а в плохой – вообще ни одной. Обилие растительного «сырья» может создать обманчивое впечатление, будто камбоджийцы сохраняли у себя традиционное хозяйство. Но для подготовки всех этих природных товаров к экспорту требовались сложная логистика и предварительная обработка.

В пору визита Чжоу Дагуаня главным конкурентом Камбоджи являлся Вьетнам, который отвоевал независимость у Китая в 1009 году[89]. Протянувшаяся вдоль побережья Тонкинского залива, на главном торговом пути, эта страна во многом поставляла на экспорт те же товары, что и Камбоджа. Яростно отстаивавшие свою независимость, вьетнамцы, тем не менее, копировали китайские традиции усерднее, чем любое другое государство Юго-Восточной Азии, и, в частности, учредили у себя экзамены по приему на государственную службу.

Раскинувшийся на островах возле залива Халонг в дельте Красной реки, порт Вандон стал важнейшим портом на севере Вьетнама приблизительно после 1100 года. Там продавали добычу из горных лесов купцам со всей акватории Индийского океана. Особое уважение оказывалось китайским торговцам: те прибывали в значительном числе и оказывали немалое влияние на местное население, перенимавшее китайскую одежду, еду и чай.

В 1406 году, когда третий император династии Мин обнаружил, что поддерживал, оказывается, узурпатора вьетнамского престола[90], китайцы вторглись во Вьетнам. На протяжении двадцати лет оккупанты пытались превратить Вьетнам в провинцию Китая. По всей стране открывались «конторы», облагавшие налогами торговлю, солеварение и рыболовство.

Появилась даже «контора» по сбору жемчуга (этот товар неизменно пользовался высоким спросом в Китае) недалеко от Вандона. Современник писал: «Была возведена особая постройка для добычи и сбора жемчуга. Тысячи людей трудились там сутками напролет. В те дни правители не ведали жалости в своих требованиях. Они заставляли собирать всякие местные разности – перец, благовония, белых оленей, белых слонов, девятихвостых черепах, вислых птиц, обезьян с белыми щеками, змей и прочих животных. Все это они вывозили в Китай». Приведенный отрывок наглядно иллюстрирует участь местного производителя в глобализированной экономике: работая с утра до вечера, вьетнамцы собирали растения и животных, которым предстояло очутиться в Китае. Когда же китайцы наконец ушли (в 1427 году), у власти утвердилась вьетнамская династия, однако экономика страны продолжала ориентироваться на Китай.

Глобализированная экономика Юго-Восточной Азии складывалась на протяжении пятисот лет. А до ее формирования жители Юго-Восточной Азии и обитатели Индии тысячелетиями пересекали Индийский океан, а интенсивность этих контактов с течением временем только возрастала, ибо потребители во всем регионе, прежде всего в Китае, охотно приобретали специи, ароматические смолы и древесину из Индии и Юго-Восточной Азии. Правящие династии облагали торговлю налогами и контролировали морские пути между Восточной Африкой, Индией, Юго-Восточной Азией и Китаем. На некоторых маршрутах движение было более активным, чем на остальных, но общая тенденция прослеживалась четко. До 1000 года большинство торговых путей, связывавших Юго-Восточную Азию с внешним миром, вело в Индию. Начиная же с рубежа 1000 года регион переориентировался таким образом, чтобы снабжать Китай, о котором будет рассказано в следующей главе.

На рубеже 1000 года китайцы вели торговлю с чужеземцами куда активнее любых других народов. Китай экспортировал высококачественную керамику и прочие товары квазипромышленного производства доброй половине земного шара, включая Ближний Восток, Африку, Индию и Юго-Восточную Азию, а производители из этих областей поставляли в ответ товары для китайских потребителей. Международные контакты Китая были настолько обширными, что затрагивали как тех, кто проживал в портовых городах, так и население внутренних районов, подлинной глубинки. При этом не следует утверждать, будто китайцы проходили предварительный этап глобализации: напротив, они уже обитали в глобализированном мире, который сложился и, если угодно, заматерел за три столетия правления династии Сун (960–1276).

Некоторые товары, приобретаемые китайцами в больших количествах, вполне обыденны. Жемчуг и кошачий глаз служили украшениями и использовались для отделки одежды. Слоновьи бивни и рога носорога в умелых руках ремесленников превращались в красивые элементы убранства домов. Кокос и хлебное дерево, тропические растения, в Китае не произрастали, их плоды приходилось завозить; черный перец, гвоздику, мускатный орех и кардамон применяли как кулинарные приправы. Кроме того, китайцы охотно импортировали плетеные подстилки из ротанга, изготовленные на южной оконечности Малайского полуострова, недалеко от современного Сингапура.

Из Юго-Восточной Азии чаще всего везли древесину алоэ. Эту древесину добывали из дерева аквилария, растущего по материковому побережью Юго-Восточной Азии и на островах Индонезии. При правильном надрезе коры дерево источало ароматную смолу, да и сама древесина таких «вскрытых» деревьев издавала приятный запах. Китайцы помещали кусочки этой древесины в металлические шкатулки; когда ее поджигали, древесина медленно тлела, испуская аромат. Многие парфюмерные рецепты родились из использования древесины алоэ, поскольку ее запах хорошо сочетался с другими.

До стремительного роста применения благовоний в повседневной жизни их употребляли преимущественно высшие слои общества. Мы узнаем об этом из «Повести о Гэндзи», написанного на рубеже 1000 года романа за авторством Мурасаки Сикибу, придворной дамой из Киото, тогдашней столицы Японии.

Госпожа[91] Мурасаки, родившаяся в небогатой аристократической семье, вероятно, в начале 970-х годов, вышла замуж в возрасте чуть старше двадцати, сравнительно поздно по меркам того времени, за человека, который был гораздо старше, и вошла в его дом второй женой. Она родила мужу дочь, а потом муж умер, оставив госпожу Мурасаки вдовой в тридцать с небольшим лет; сама она пережила его минимум на десятилетие. Подобно Шекспиру, госпожа Мурасаки обладала несомненным литературным даром, о чем трудно догадаться по скупым строкам биографии. «Повесть о Гэндзи» ни в коей мере не является первым в истории человечества романом (ряд сочинений древних греков и римлян оспаривает друг у друга приоритет в этой области), но будет справедливо охарактеризовать данный текст как первый в истории психологический роман, ибо автор подробно и тщательно описывает чувства множества персонажей.

В «Повести о Гэндзи» глазам читателя предстает герметичный мир придворных, обитающих в Императорском дворце Киото и поблизости, на территории площадью всего десять квадратных миль (26 кв. км). Действие романа происходит в начале 900-х годов, приблизительно за столетие до написания текста. В «Повести» рассказывается о дружбе, любовных приключениях и последующей кончине Гэндзи, авантюрного сына императора.

Наиболее важно, с нашей точки зрения, то обстоятельство, что ведущие персонажи романа – императорское семейство, семья регента и высокопоставленные аристократы – уделяют существенное внимание ароматам и благовониям, создают собственные духи, придают необычные запахи своей одежде, щедро приправляют пахучими пряностями еду. Эти ароматические вещества были родом из исламского мира и Юго-Восточной Азии, а через сунский Китай попадали в порт Хаката, единственные ворота Японии во внешний мир.

В этом придворном мирке отличительной особенностью благородного человека был его персональный запах. Друзья Гэндзи, как и многочисленные возлюбленные, узнавали принца по запаху, настолько сильному, что этот запах держался долго после того, как принц покидал помещение[92]. Изготовление духов не доверяли слугам: Гэндзи сам, часами напролет, молол пряности и комбинировал их с ароматической древесиной, добиваясь идеальных сочетаний.

Женщины также душились, однако менее интенсивно. Ведь они проводили время в основном в своих домах и садах, разве что изредка выбирались в храмы и на ярмарки. Как и в сегодняшней Японии, даже богачи проживали в простых домах без столов и стульев. Люди сидели и спали на татами.

Однажды, когда Гэндзи размышлял о ярком празднике по случаю дня рождения своей дочери, принцессы Акаси, он решил провести состязание на лучший аромат. Собрав разно-образные кувшины и ларцы, призванные служить изысканными хранилищами запахов, он взялся смешивать различные ингредиенты. Сочтя, что свежие образцы ароматной древесины, недавно прибывшей из Китая, не столь благоуханны, как хотелось бы, принц добавил к ним уже опробованные и получившие одобрение благовония. (Вообще тоска по прошлому – это сквозная тема романа.) Рецепт Гэндзи, комбинация гвоздики и алоэ, опирался на тот факт, что древесина алоэ служила прекрасной основой для любой смеси. Закончив с приготовлениями, принц зарыл смесь у ручья, дабы влага усилила аромат.

Большинство гостей праздника приготовили к состязанию духи, связанные с временами года: запах цветов сливы напоминал о весне, а смесь самого Гэндзи навевала мысли об осени. А одна придворная дама сделала столь пахучую смесь, что та улавливалась с расстояния в сто шагов. В отличие от прочих благовоний, наносившихся на кожу, ее комбинацию следовало воскурять, чтобы аромат пропитывал одежду. Наконец настала пора выбирать победителя, но единокровный брат Гэндзи, принц Хотару, отказался назвать лучшего; вместо этого он расхвалил различные сочетания, выказав глубокие познания в искусстве ароматов, что ничуть не удивительно для аристократа, сызмальства посвященного в это искусство.

Роман госпожи Мурасаки изобилует поразительными подробностями относительно значимости ароматов в жизни японской императорской семьи; можно смело допустить, что китайский император и его придворные использовали благовония аналогичным образом.

В мире на рубеже 1000 года ароматы были намного важнее, чем сегодня, когда основное назначение ароматических свечей и благовоний состоит в том, чтобы ароматизировать воздух. Мало кто из нас поступает так регулярно (основными потребителями свечей ныне являются посетители храмов Восточной Азии, воскуряющие благовония). А в мире 1000 года самые состоятельные люди – императорские семейства Японии и Китая – расходовали огромное количество ароматических веществ, да и люди низшего положения старались от них не отставать. Разнообразные способы применения благовоний указывают на растущее употребление этих веществ и снадобий на всех уровнях социальной иерархии.

В отличие от сегодняшнего дня, ароматы пользовалась колоссальной популярностью потому, что китайцы уделяли пристальнейшее внимание изменению вкусов и запахов. Мылись в ту пору нечасто, а шелковую одежду отчистить не так-то просто. Бедняки не могли похвастаться обилием одежды, а та, которую они носили, обычно изготавливалась из крапивы, конопли и другого растительного волокна, и стирать ее было неразумно. Поэтому люди натирали тела ароматными маслами и лосьонами, а одежду отпаривали в благовонном дыму. Кроме того, в жилищах старались ставить мебель и сундуки из ароматных пород деревьев.

В китайском языке имеется общее обозначение всех ароматических веществ (xiang, «сян»), которое охватывает душистую древесную смолу, пахучую древесину, а также консерванты запахов наподобие мускуса и амбры. Некоторых благовония имели единственную функцию: так, мускус, сушеные железы тибетских оленей, и амбра, сероватое вещество из кишечника кита, усиливали другие ароматы и удлиняли их «шлейф». Точно так же ладан и мирра, древесные смолы с Аравийского полуострова, выделяли сильный запах при горении. Другие благовония были более универсальными: сандаловое дерево из Индии или с Явы использовали для изготовления мебели и шкатулок, меняли с его помощью аромат духов, а также приправляли его корой пищу и лекарства.

Обширная торговля Китая со странами акватории Индийского океана началась задолго до 1000 года. В первом и втором столетиях нашей эры импортировались преимущественно декоративные предметы, скажем, жемчуг со Шри-Ланки, слоновая кость и красочные птичьи перья, вроде ярко-синих перьев зимородка. Лишь император и богатейшие его придворные могли позволить себе такую роскошь. Спрос на душистую древесину, древесные смолы и ладан сформировался после 500 года, ознаменовав изменение структуры потребления – сугубо аристократическая среда уступила место более широкой потребительской базе.

В Китае с избытком хватало процветающих портовых городов, но основным центром торговли был Гуанчжоу, иначе Кантон, город к северу от Гонконга на юго-восточном побережье материкового Китая. Суда, выходившие из Гуанчжоу, двигались на юг вдоль побережья Вьетнама и проходили через Малаккский пролив. Далее они направлялись на запад, к западному побережью Индии, откуда устремлялись к Аравийскому полуострову. Минуя Оман, они разгружались в портах Персидского залива, будь то Сираф в современном Иране или Басра в современном Ираке. Морской путь из Персидского залива в Китай, с возможной задержкой у берегов Восточной Африки, сложился к 700-м, самое позднее к 800-м годам. В ту пору большинство судов, ходивших по этому пути, строилось на Аравийском полуострове, в Индии или в Юго-Восточной Азии; кораблям китайской конструкции еще только предстояло сыграть важную роль – после 1000 года.

Купцы доставляли китайскую керамику в Восточную Африку, и, как часто случалось при открытии новых маршрутов, сведения о Северо-Восточной Африке достигли Китая достаточно рано. Дуань Чэн-ши (ум. 863) ведал о берберском побережье к востоку от нынешнего Джибути столько, что мог даже описать работорговлю в тех краях: «Жители страны сами похищают их [соотечественников] и продают иноземным купцам, от которых получают за них плату в несколько раз больше обычной»[93]. Еще он отмечал, что отсюда вывозят слоновую кость и амбру. Порой в старинных текстах, где говорится о порте Гуанчжоу, упоминаются и темнокожие рабы из Юго-Восточной Азии и Африки, якобы искусные пловцы с магическими способностями, но это, скорее всего, досужий вымысел.

В годы, когда Дуань Чэн-ши составлял свои заметки, династия Тан (618–907), предшественница династии Сун, назначила чиновника управлять морской коммерцией, дабы он собирал пошлины в порту Гуанчжоу; при этом государственную монополию на импорт не вводили. Торговая политика Тан подразумевала осмотр иноземных судов по их прибытии; чиновники – нередко это были евнухи – просто забирали все то, что казалось им подходящим для императорского двора (один арабский автор утверждал, что взималось тридцать процентов груза с каждого судна), после чего купцам разрешали продавать оставшееся.

После падения династии Тан в 907 году Китай разделился на враждующие области, у каждой из которых был собственный правитель. Торговля с Юго-Восточной Азией приостановилась, а нападения повстанцев Хуан Чао[94] на мусульман побудили многих иноземных купцов покинуть Гуанчжоу. Большинство судов, ходивших между исламским миром, Юго-Восточной Азией и Китаем до 1000 года, составляли доу или «сборные» суда из Юго-Восточной Азии.

Одно «сборное» судно, затонувшее близ индонезийского порта Интан, позволяет заглянуть в прошлое и оценить товарооборот Китая с Юго-Восточной Азией в пору возрождения торговли в начале десятого столетия. Шедшее с острова Белитунг к северо-западу от Явы, это судно индонезийского производства везло большое количество ценных металлов, включая золотые монеты, 145 китайских свинцовых монет (на некоторых стоит дата – 918 год), оловянные деньги Малайского полуострова, металлические статуэтки буддистского культа (на переплавку в монеты), слитки олова и бронзы, а также приблизительно 400 фунтов (190 кг) серебра.

Объем серебра поражает, ибо он примерно равен годовому объему добычи на одном из передовых китайских рудников того времени. Слитки дают важную подсказку относительно своего назначения: судя по клеймам на них, это серебро принадлежало местному правителю, который, вероятно, таким образом расплачивался за покупки благовоний в Юго-Восточной Азии.

Другое судно, так называемый Чиребонский корабль, затонуло у побережья Явы около 970 года. Это «сборное» судно было поистине огромным – современных ему кораблей крупнее до сих пор не найдено. Примерно 100 футов (30 м) в длину, оно перевозило 600 000 предметов керамики (почти исключительно китайской), а его вместимость оценивается в 200–270 тонн (225–300 метрических тонн). Если допустить, что подобные суда ходили между Китаем и Индонезией несколько раз в год, то легко понять, сколь интенсивной была торговля между этими двумя регионами еще до 1000 года.

По мере восстановления торговли между Китаем и Юго-Восточной Азией китайские технологии кораблестроения совершенствовались, а корабли китайской постройки стали играть заметную роль в морской торговле. Очевидный прорыв случился на рубеже 1000 года, когда китайцы впервые разместили на судне компас. Китайские металлурги научились изготавливать железную проволоку и магнитные иглы; наблюдая за движениями этих игл в воде, китайские мореходы определяли курс. Другие навигационные инструменты, такие как астролябия, привычные для всего исламского мира, требовали ясного неба над головой, а компас действовал при любой погоде, что обеспечивало китайским мореплавателям грандиозное преимущество.

Китайские кораблестроители также использовали металлические гвозди для скрепления деревянных досок, а на судах стали разделять пассажирские каюты и грузовой трюм. Переборки и водонепроницаемые отсеки повышали общую плавучесть и позволяли увереннее справляться с бурями. Если обнаруживалась течь, страдал конкретный отсек, а не судно целиком, как в случае с доу или со «сборными» судами.

Знаменитый арабский путешественник Ибн Баттута (тот самый, кому довелось наблюдать, как 600 рабынь ведут через Сахару) высоко оценивал преимущества китайских кораблей. На доу пассажиры собирались вместе на палубе, а на китайском судне они занимали персональные отсеки, разделенные деревянными стенками. Ибн Баттута восхищался таким размещением и радовался большей приватности. Сам он даже настоял на том, чтобы его вещи перенесли с крупного судна на меньшее китайское, дабы наслаждаться окружением нескольких наложниц, которые его сопровождали.

Поскольку китайские корабли теперь сделались важными для коммерческого судоходства, с основанием династии Сун около 960 года император возобновил практику взимания дани с окрестных народов. Эта система, существовавшая более тысячи лет, сформировала своего рода сеть дароприношений; к последним обычно относились местные товары, посылаемые китайским императорам, а сами императоры взамен обычно одаряли данников тканями.

На заре правления династии Сун китайские чиновники отбыли в страны Юго-Восточной Азии для напоминания о необходимости платить дань. Эти посланцы везли с собой специальные бланки, куда следовало заносить имя местного правителя, название его владений и ожидаемые дары. Во многих случаях императорские дары оказывались ценнее приношений данников; вот почему иноземные купцы стремились выдавать себя за приносящих дань, когда прибывали в Китай. Правила требовали от китайских чиновников, надзиравших за торговлей, карать обманщиков, однако отдельным торговцам, в особенности тем, кто являлся из доселе неведомых краев, удавалось избежать разоблачения.

В сунских правилах 970-х годов указывалось, что посланникам, доставлявшим дань, даровалось право посетить столицу Кайфэн, где им надлежало лично преподнести эти «дары» императору. Теми же правилами предусматривалось, что купцы, занятые в повседневной торговле, должны оставаться в том порту, где они высадились на берег. В 1030-х годах поездки за данью временно прекратились. А затем, время от времени предпринимая такие «выезды за данью», правительство династии Сун сосредоточилось на взимании пошлин с иноземных товаров.

Размах морской коммерции фактически подталкивал династию Сун к тому, чтобы отказаться от фискальной практики предыдущих правителей и агрессивно облагать налогами международную торговлю. Новая налоговая система династии была довольно сложной, но ее нельзя не признать гениальной. Чиновники, ее разработавшие, добивались, как и все, кто управляет налогообложением, максимально высоких доходов для казны.

В каждом порту имелся высокопоставленный чиновник, этакий суперинтендант заморской торговли, который контролировал всех иноземных купцов и выдавал лицензии китайским купцам, отплывавшим из его владений в чужие земли. Суперинтендант отвечал за сбор налогов и за пересылку собранного в имперскую казну в северном городе Кайфэн. В Гуанчжоу торговая активность была настолько велика, что в 971 году правительство назначило именно туда первого суперинтенданта. В отличие от чиновников династии Тан, которые удосужились назначить всего одного «портового смотрителя» (что показательно, тоже в Гуанчжоу), сунское правительство в последующие двадцать лет направило суперинтендантов и в южные порты Ханчжоу и Нинбо; это верный признак того, сколь важны были для новой династии доходы от международной торговли.

Сунские чиновники установили сразу три новых налога. Во-первых, по прибытии судна в порт чиновник поднимался на борт и оценивал общую стоимость груза. Часть этого груза конфисковывалась – как правило, от десяти до двадцати процентов от общей стоимости. Такая практика позволяла чиновникам забирать товары от имени правительства, то есть от имени императора и его семьи.

Затем собирался налог на «особые товары», под которыми подразумевался дорогостоящий импорт – скажем, жемчуг, крупные слоновьи бивни или амбра; их выкупали по искусственно заниженной ставке, дешевле преобладающей рыночной цены. По сути, это правило предоставляло правительству монополию на все «особые товары», и в результате по всей империи появились рынки, где отдельно торговали этими товарами. Многие товары доставались оптовым покупателям, но и простые потребители могли совершать мелкие покупки.

Третьим налогом облагались так называемые «грубые», или оптовые, товары, например, крупные партии ароматической древесины, составлявшие основную часть груза. Уплатив пошлину за эти товары, иноземные купцы получали разрешение на торговлю с китайцами – и порой распродавали свой груз прямо в порту.

Как и следовало ожидать, ставки часто менялись, и торговцы начинали возмущаться – то чрезмерными прямыми поборами, то низкой ценой за «особые товары». Иногда купцам удавалось взять верх: так, в 995 году правительство уступило и велело торговым чиновникам отказаться от закупок по заниженным ценам и продажи по ценам завышенным. Как и в наши дни, подобное несправедливое обращение с иноземными торговцами могло негативно сказаться – и действительно сказывалось – на желании торговать. Однажды, когда опустевшая казна побудила правительство повысить прямые поборы до сорока процентов от общей стоимости груза (намного выше обычного уровня в десять-двадцать процентов), иноземные купцы попросту перестали посещать китайские порты.

Война с династией Ляо закончилась в 1005 году заключением Чаньюаньского мира. Договор предполагал тщательное наблюдение за приграничной сухопутной торговлей, но в реальности новоустановленная граница между двумя государствами вовсе не была непроницаемой. Лошадей, продажу которых запрещала династия Ляо, благополучно переправляли во владения династии Сун, а соль, книги, карты, оружие и монеты текли на север, вопреки распоряжениям сунского правительства о недопущении вывоза этих ценностей.

Вывоз монет на территорию Ляо возбранялся на том основании, что бронзовые монеты с высоким содержанием меди оставались основной валютой империи Сун, и ответственные за финансы чиновники опасались возможного дефицита монет, способного нанести ущерб местной экономике. Китайские монеты были круглыми и с квадратным отверстием, через которое продевался шнур; первоначально ходили пучки в тысячу монет, а позже, из-за инфляции, появились пучки по семьсот монет, которыми было удобнее оперировать при расчетах. Тяжелые монеты при этом было трудно транспортировать на большие расстояния, а поставки меди не всегда соответствовали спросу.

Особенно остро нехватка меди ощущалась в северо-западной области Сычуань, и в 980-х годах правительство стало чеканить железные монеты, которые оказались даже тяжелее бронзовых. На покупку фунта соли требовалось полтора фунта этих железных монет. После восстания 993–994 годов, спровоцированного экономическими затруднениями, местные купцы отважились на революционный шаг: они заменили железные монеты векселями на бумаге. Обеспокоенные возможными злоупотреблениями, местные чиновники вмешались и ограничили право выпуска бумажных купюр; этим правом вознаградили только шестнадцать торговцев, пользовавшихся всеобщим доверием. Но некоторые из этих торговцев разорились, и в 1024 году чиновники сами пустили в оборот бумажные деньги. Это первые в мире бумажные деньги, но циркулировали они лишь в области Сычуань, поэтому широкого распространения не получили.

Пока чиновники в Сычуани десятилетиями экспериментировали с бумажными деньгами, династии Ляо и Сун подписали Чаньюаньский договор. Формально этот документ резко ограничил сунскую торговлю с севером, и китайские купцы начали отправлять все больше кораблей на юг и запад, в Юго-Восточную Азию, Индию, на Ближний Восток и в Восточную Африку, где торговле никто не препятствовал. Китайцы обогащались на экспорте высококачественных тканей и обожженной глазурованной керамики. Экспортировали также металлы в форме необработанных рулонов и слитков или в форме товаров, будь то железные котлы, чаны или оправы зеркал. Устойчивый приток доходов от экспорта позволял финансировать развитие торговли благовониями.

Особенно благоденствовал торговый мегаполис Цюаньчжоу, расположенный на юго-восточном побережье материкового Китая, прямо напротив Тайваня. В этом городе проживало многочисленное некитайское население. Выходцы из Южной Индии скинулись на строительство буддистского храма в 980-х годах, а главную мечеть Цюаньчжоу (мечеть Сподвижников Пророка) возвели в 1009 или 1010 году. В Цюаньчжоу найдено более двухсот надгробий с надписями на арабском, это гораздо больше, чем в любом другом китайском городе; а арабоговорящие мусульмане сформировали здесь крупнейшее до 1500 года иноземное сообщество.

Такая плотность контактов между чужаками и местными жителями (они проживали буквально бок о бок) была нетипичной для китайских городов – нетипичной настолько, что на нее обратили внимание чиновники. В кварталах, где обитали иноземные купцы, на юге города, «встречались две разновидности чужеземцев – темнокожие и светлокожие», как писал один наблюдатель, фиксируя различное происхождение представителей чужеземного торгового сообщества.

К 1000 году Цюаньчжоу стал крупным международным портом. Согласно распоряжениям правительства, все товары, поступающие в Китай, должны были контролироваться суперинтендантом, отвечавшим за заморскую торговлю, однако Цюаньчжоу процветал благодаря тому, что это правило не соблюдали во всей строгости (так было во всем досовременном мире и так есть сейчас). Прежде чем в Цюаньчжоу назначили надзирателя за торговлей, там заправляли контрабандисты. Очевидец писал: «Морские торговые суда возвращаются каждый год группами из двадцати судов, доставляя всяческие товары, в том числе запрещенные, и везут столько, что можно сложить целую гору». Впрочем, в 1087 году правительство наконец назначило суперинтенданта заморской торговли в порт Цюаньчжоу.

С этого момента Гуанчжоу и Цюаньчжоу сделались двумя важнейшими китайскими портами. Большинство судов, приходивших в Гуанчжоу и Цюаньчжоу, прибывало из Юго-Восточной Азии и из-за ее пределов, тогда как Нинбо выступал основной базой для судов, направлявшихся в Японию и Корею. Хотя сунский Китай не поддерживал официальных отношений с Японией и традиционного обмена дарами между ними не происходило, суда так и сновали между китайским портом Нинбо и японским торговым «представительством» в порту Хаката, единственными «воротами» в Японию, доступными для иноземных купцов. Торговые суда государства Ляо, лежавшего к северу от сунского Китая, также приставали к японским берегам в Хакате.

В 1117 году Чжу Юй, сын торгового чиновника из Гуанчжоу, записал для потомков множество красочных подробностей портовой жизни. Чтобы справиться с контрабандистами, чиновники размещали дозорных на участке берега длиной в двести миль (350 км), дабы те отслеживали все суда, приближающиеся к Гуанчжоу. Со слов Чжу Юя мы знаем, как перемещались эти суда. Зная очертания побережья, мореходы определяли курс ночью по звездам, а днем – по тени солнца. Кроме того, они использовали длинную нить с крюком на конце и зачерпывали ил с морского дна: так опытные моряки могли установить местоположение судна – по запаху и консистенции ила. А в условиях скверной видимости они смотрели на иглу, указывающую на юг, или на компас, это передовое изобретение китайцев.

Жестокое наказание – контрабанда даже в малых размерах грозила полной конфискацией товара – было призвано остудить пыл контрабандистов. Что касается добропорядочных торговцев, то, как предписывалось законами династии Сун, суперинтендант заморской торговли забирал десятую часть общей стоимости груза, а остальное делил на «особые» и «грубые» грузы.

Чжу Юй единственный из хронистов эпохи Сун упоминает о рабах-иноземцах. По его объяснению, частично это были моряки, захваченные в плен пиратами, и они обладали необычным навыком: «Иноземные рабы хорошо умеют плавать; они входят в воду, не закрывая глаз». Рабы знали, как устранить течь на корабле «посредством набивки, кою прикладывали к корпусу снаружи».

Этим рабам было непросто приспособиться к китайскому образу жизни. Поскольку они привыкли питаться сырой пищей, приготовленная пища вызывала у них такую сильную диарею, что некоторые умирали. Чжу Юй писал, что эти рабы «черны, как чернила. Губы у них алые, а зубы белые. Волосы вьются и светлы цветом». В оригинале употребляется слово, которое по-китайски может указывать на седину от возраста, но не исключено также, что рабы страдали от расстройства, известного как квашиоркор[95], которое вызывается острым дефицитом белков в рационе. Порой жертвами этого заболевания становятся те, кто ест исключительно сырую пищу, и их волосы приобретают оттенок ржавчины.

Рабы, которым удавалось привыкнуть к китайской еде, постепенно учились понимать приказы на китайском, но никто из них никогда не заговаривал на этом языке. Отношение Чжу Юя к культурным границам характерно для мировосприятия его современников: считая кухню важнейшим элементом китайской культуры, эти люди отказывались верить в то, что любой, не вкушавший китайскую еду с рождения, в состоянии научиться правильно говорить на языке Поднебесной.

Подробное описание иноземных рабов в тексте Чжу Юя вызывает недоумение. Ввози китайцы рабов в больших количествах, наверняка об этом сообщали бы и другие авторы. Быть может, рабы, которых описывал Чжу Юй, были личными рабами мусульманских купцов, проживавших в Гуанчжоу.

Китайцам не требовалось ввозить рабов извне, им хватало собственных рабов и слуг. Источники не содержат ни малейшего намека на нехватку рабочих рук в государстве. Вспомним, что население Китая быстро росло при династии Сун и превышало сто миллионов человек в те годы, когда Чжу Юй составлял свой текст.

Кстати, в этом сочинении приводится еще одно обоснование высокого спроса на благовония: китайцы использовали эти редкости для приготовления еды и напитков. «Сегодня принято угощать гостей чаем, а перед уходом наливать им суп, – читаем мы у Чжу Юя. – Этот суп, с лекарственными снадобьями, слегка подслащенный и душистый, может быть теплым или холодным. Сладкие травы употребляются повсеместно в империи».

Люди, стоявшие во главе государства, применяли благовония чрезвычайно утонченными способами. Некий чиновник буквально обожал их воскурять: «Каждый день, когда следовало идти в присутствие, он просыпался и зажигал две курильницы для благовоний, а сверху ставил служебные одеяния. Перед выходом из дома он надевал эти облачения и подбирал рукава одежды, а потом, когда садился, раскатывал рукава, и сильный запах заполнял собою все помещение». Такая практика получила широкое распространение среди китайских чиновников.

Иногда богачи расходовали изрядное количество благовоний по единственному поводу. В правление императора Хуэй-цзуна, между 1100 и 1126 годами, императорское семейство поменяло прежние свечи без запаха на свечи с добавлением древесины алоэ или камфары и с амброй для усиления аромата. Во дворце эти душистые свечи «ставили двумя рядами, по несколько сотен свечей в каждом, и они ярко освещали помещения и испускали густое облако благовоний. Во всей империи не найти ничего, подобного этому». Несомненно, в рассказе звучат зависть и ностальгия, ибо автор вспоминает период придворной экстравагантности, который внезапно завершился в 1126 году.

В этом году случилось вторжение северных племен во главе с чжурчжэнями – прежде они были подвластны киданьской по происхождению династии Ляо. Чжурчжэни обитали на северо-востоке Китая, недалеко от современной границы с Северной Кореей. Подобно тому, как вождь киданей Абао-цзи создал могучую племенную конфедерацию, заручившись лояльностью разных племен около 900 года, вожак чжурчжэней Агуда объединил сторонников после 1100 года.

Первоначально династия Сун привлекала чжурчжэней щедрыми посулами, рассчитывая в союзе с ними разгромить киданьскую династию Ляо и вернуть себе территории, утраченные по Чаньюаньскому договору 1005 года. Но после победы над Ляо чжурчжэни обратились против Сун. Захватив к 1127 году все китайские земли к северу от реки Хуайхэ, чжурчжэни пленили как бывшего императора Хуэй-цзуна, так и его преемника Цинь-цзуна. Империя Сун пала, а победители-чжурчжэни заставили обоих императоров, вместе со многими женами и придворными, отправиться в долгую и унизительную поездку на север; впоследствии оба изгнанника там и скончались.

Потеря Северного Китая способствовала дальнейшему развитию торговли с Юго-Восточной Азией. Новый император Гао-цзун[96] занял трон потому, что оказался одним из немногих принцев, не угодивших в плен к чжурчжэням. Он перенес столицу в южный город Ханчжоу, важный торговый центр. (Китайские историки называют вторую половину правления династии Сун периодом Южной династии, ибо имперская столица в эту пору находилась на юге.) Ханчжоу, располагавшийся в 100 милях (160 км) к юго-западу от современного Шанхая, был единственным портом, который когда-либо становился столицей китайской империи, что показывает значимость морской торговли для сунского Китая.

На первых порах было непонятно, сохранит ли власть император Гао-цзун и уцелеет ли династия. Война затрудняла сбор налогов, особенно податей с сельского хозяйства, традиционно основного источника доходов правящей династии. Император Гао-цзун осознал, что налогообложение внешней торговли позволяет решить задачу пополнения казны. Он сказал придворным: «Прибыль от заморской торговли наивысшая. Если торговля ведется надлежащим образом, эта прибыль может легко достигать миллионов монет. Разве получать доход от торговли не лучше, чем обирать простых людей? Нам следует обратить внимание на торговлю, дабы хоть немного облегчить положение народа». Со стороны китайского императора было крайне любезно отметить, сколько тяжело налоговое бремя для его подданных-крестьян, и тем более примечателен факт, что сам император пришел к мысли, что пошлины на международную коммерцию облегчат это бремя.

Мы знаем, что доходы китайской казны от налогов на международную торговлю составили двадцать процентов от общего дохода после 1127 года, когда династия особенно отчаянно нуждалась в финансах. Постепенно, когда династия вернула себе силу и восстановила свою аграрную базу, доходы от международной торговли снизились приблизительно до пяти процентов от общего дохода, как и было до падения Северной Сун.

Ситуация стабилизировалась в 1141 году, когда император Гао-цзун подписал мирное соглашение с чжурчжэнями; по этому соглашению дань, которую династии Сун предстояло выплачивать чжурчжэням, была больше, чем прежние платежи киданям: 250 000 унций серебра и 250 000 рулонов шелка ежегодно. При этом соглашение с чжурчжэнями оказалось не таким долгосрочным, как Чаньюаньский договор с киданями. Впрочем, несмотря на многочисленные стычки, ни одна из сторон не сумела изменить границу между северным и южным Китаем.

Пускай север оказался утрачен, а ежегодные выплаты чжурчжэням были высоки, – население южного Китая почти два столетия наслаждалось благополучием и процветанием, и государство импортировало все больше благовоний из Юго-Восточной Азии.

Император Гао-цзун ценил благовония столь высоко, что сам составил «императорскую» смесь, которой вознаграждал наиболее отличившихся сановников. Археологи обнаружили квадратную плитку с благовониями; по углам имеются четыре китайских иероглифа, а каллиграфическая надпись, сделанная императором, гласит: «Да живет страна в счастье и блаженстве, да возродится древность». На таких плитках высверливали отверстие в верхнем углу, чтобы чиновники могли носить их на поясе. Каков состав «императорской» смеси? Конечно, древесина алоэ, цветочные лепестки для аромата, мускус и камфара с Борнео для длительности запаха.

Хитроумные китайские купцы придумывали новые способы увеличения продаж благовоний. Уличные торговцы экспериментировали, комбинируя несколько ароматов, чтобы улучшить вкус еды, и продавали корень лотоса и воду, приправленную соком алоэ. Предприимчивые владельцы лавок пропаривали стебли сырого сахарного тростника в мускусном дыму, используя дорогостоящий товар, доставленный из Тибета. Даже беднейшие потребители могли угоститься этим деликатесным лакомством на рынке.

Широко употреблялся и ладан. По распоряжению правительства заморские благовония хранили на специальных складах. В 1175 году, сообразив, что запасы чрезмерно велики, чиновники искусственно повысили цены и обязали покупателей приобретать благовония в больших количествах; в ответ вспыхнуло восстание в Центральном Китае, на границе современных провинций Хунань и Гуйчжоу.

Ладан, наряду с несколькими другими импортируемыми благовониями – гвоздикой, костусом[97] и рогом носорога – впервые упоминается в медицинских рецептах десятого и одиннадцатого столетий, а в двенадцатом и тринадцатом веках фармацевты уже прописывали дополнительно мирру, буру и черный перец. В большинстве китайских рецептов перечислялись различные травы и благовония, которые надлежало измельчить до порошкообразного состояния и варить на воде для приготовления целебного чая. До 1000 года единственным завозным товаром из числа тех, что регулярно появлялись в рецептах, был женьшень из Кореи, а вот после 1000 года к нему стали добавляться и другие импортные ингредиенты.

Благовония никак нельзя назвать предметами роскоши и забавой наиболее состоятельных членов общества. Представители всех социальных слоев приобретали соответствующие товары на рынках и посещали местных целителей ради лекарств, изготовленных из различных привозных благовоний. В 1076 году правительство учредило первую в мире общедоступную аптеку. Она открылась в имперской столице Кайфэн, а затем ее филиалы появились по всей империи. Один «департамент» государственного фармацевтического агентства, если выражаться современным языком, закупал необходимые ингредиенты и ведал их упаковкой, а другой управлял аптеками, которые продавали лекарства населению.

Производители парфюмерии тоже смешивали заморские ароматы. Если проанализировать три сотни рецептов в сочинении тринадцатого столетия «Руководство господина Чена по благовониям», мы обнаружим, что 66 % смесей требуют древесины сандалового дерева, 61 % – мускуса, 47 % – древесины алоэ, 34 % – камфары, 37 % – гвоздики и 13 % рецептов – ладана. Вошедшие в употребление, насколько можно судить по историческим источникам, около 1300 года ароматические палочки служат еще одним доказательством распространения благовоний среди бедноты, приобретавшей такие палочки вместо целых «ароматизированных» упаковок.

С приобщением всех социальных слоев к употреблению благовоний богачи, как это часто и бывает, стали придумывать всевозможные экстравагантные способы демонстрации своего богатства. Зиму состоятельные люди коротали в «утепленных комнатах», то есть в помещениях, которые отапливались индивидуально. Один богач построил для себя сразу три утепленных комнаты – целиком из древесины алоэ. Для этих комнат он заказал специальные резные скамьи с отверстиями. Под скамьи клали ладан и поджигали, вследствие чего комната начинала благоухать. По той же технологии этот человек построил лодку из китайского кедра. Что сказать – богачи в сунском Китае действительно жили в комфортных условиях.

По мере развития торговли благовониями многие делали состояния: это касается китайских и иноземных торговцев, проживавших в Цюаньчжоу и Гуанчжоу, а также китайских чиновников, которые управляли продажами «особых» и «грубых» товаров. Богачи фрахтовали целые корабли, а те, у кого недоставало средств на подобные траты, ограничивались выкупом паев. Если плавание приносило прибыль, все пайщики оказывались с солидным прибытком.

Торговля благовониями была настолько выгодной, что в нее вовлеклись даже менее обеспеченные члены императорской семьи. После 1100 года этот клан – имеются в виду потомки императора по мужской линии и их семьи – стал слишком многочисленным для того, чтобы и дальше проживать в столичном Кайфэне. Доходы одного города не могли покрыть расходы на щедрые «вспоможения» каждому такому потомку. А потому императорское семейство разделилось на три ветви, лишь одна из которых осталась в Кайфэне.

После падения Северной Сун в 1127 году эта кайфэнская ветвь перебралась в новую столицу в Ханчжоу, а две другие ветви занялись поиском городов, достаточно богатых для того, чтобы их содержать. Западная ветвь, численностью около двухсот человек, выбрала Фучжоу, порт в северной провинции Фуцзянь, а южная ветвь, насчитывавшая около четырехсот человек, решила обосноваться на побережье в Цюаньчжоу, где постепенно вовлеклась в торговлю благовониями.

Цюаньчжоу тем временем неуклонно превращался в главный порт Китая; он обошел Гуанчжоу приблизительно в 1200 году. В 1080 году там насчитывался 1 миллион жителей, а к 1240-м годам горожан было уже 1,25 миллиона человек, благодаря чему Цюаньчжоу встал вровень с Багдадом и совсем немного уступал столицам династия Сун – Кайфэну (960–1126 годы) и Ханчжоу (1127–1276 годы), население каждой из которых составляло примерно 1,5 миллиона человек.

Благополучие Цюаньчжоу и соседних портов сказывалось на всей провинции Фуцзянь, и ее жители смогли отказаться от натурального хозяйства и заняться производством товаров коммерческого спроса. Подобно населению Юго-Восточной Азии, добывавшему благовония для китайских потребителей, жители провинции приспосабливались к обитанию в условиях глобализированной экономики. Они перестали выращивать себе еду, поскольку выяснили, что смогут получить больше денег, выращивая «товарные» культуры, такие как личи, сахарный тростник и клейкий рис, или растения для изготовления одежды (крапиву и коноплю). Еду они теперь приобретали на местных рынках. Многие вообще отказались от сельскохозяйственного труда. Кто-то подался в работники на серебряных, медных, железных и свинцовых приисках. Кто-то занимался рыбной ловлей. А кое-кто добывал соль, выпаривая ее из океанской воды в больших кастрюлях.

Значительную часть рабочей силы поглощала керамическая промышленность. Предприниматели строили печи-«драконы» для обжига, длиной до 300 футов (100 м), по склонам холмов. Выпуская от десяти до тридцати тысяч сосудов за один цикл обжига, такие печи требовали труда сотен, если не тысяч работников. Китайские температуры обжига были самыми высокими в мире, и на выходе получалась яркая керамика, которую было легко чистить и которая ценилась везде, где она продавалась. Мы не считаем эти печи промышленными только потому, что они не использовали пар или электроэнергию (их топили деревом или древесным углем), но эти предприятия были столь же крупными и сложными, как первые фабрики индустриальной революции. Целых 7,5 % населения провинции Фуцзянь, то 375 000 человек из пяти миллионов, было занято в производстве керамики на экспорт в двенадцатом и тринадцатом столетиях.

Изменения финансовой политики династии Сун оказали очевидное воздействие на торговых партнеров за пределами Китая. Когда бумажные деньги впервые пустили в обиход в 1024 году, их применение ограничивалось областью Сычуань, но уже в 1170 году сунское правительство внедрило бумажные купюры с обеспечением серебром на постоянной основе. Громоздкие бронзовые монеты в одночасье вышли из употребления, а купцы воспользовались этой возможностью, чтобы вывезти существенное количество этих монет в Японию.

Поначалу японское правительство запретило китайские монеты, но затем передумало и в 1226 году разрешило их хождение, и к 1270 году китайские бронзовые монеты сделались фактической национальной валютой на всей территории Японского архипелага. Основными предметами японского экспорта в Китай были древесина, сера, ртуть и золото, то есть сырье. Китайские монеты также широко циркулировали в двенадцатом и тринадцатом столетиях на Яве, где, в отличие от японцев, чеканили копии собственного производства. Хождение китайских монет в Японии и на Яве доказывает глубокую экономическую интеграцию стран Восточной и Юго-Восточной Азии.

Сильнее всего глобализация затронула жителей юго-восточного побережья Китая, поскольку именно там располагались основные порты, но перемены не обошли стороной и население глубинки. На прибрежном рынке в Шаосине торговали «яшмой, белым шелком, жемчугом, рогом носорога, славными духами и драгоценными лекарствами, дамасским шелком, лакированными изделиями и поделками из ротанга»; столь внушительный ассортимент товаров вполне соответствует морскому порту неподалеку от современного Шанхая. Но и на внутреннем сычуаньском рынке в Чэнду, приблизительно в 1000 милях (1600 км) к западу, местные жители могли купить «слюду и ладан цвета сверкающего хрусталя, душистую древесину алоэ и сандалового дерева». Конечно, доступность импортных товаров не могла сравниться с богатством выбора в современных магазин «Икея» (рынки устраивались не каждый день, а цены на большинство импортных товаров, что называется, кусались), но в целом спрос удовлетворялся.

В 1225 году Чжао Жугуа, член императорского клана и суперинтендант морской торговли в Цюаньчжоу, составил книгу о заморской коммерции в Китае под названием «Описание всего иноземного»[98]. Он опирался на исторические хроники и на собственные беседы с людьми, проживавшими в Цюаньчжоу. Это сочинение отражает глубокие познания суперинтенданта относительно давних торговых партнеров Китая, будь то Корея, Япония или Вьетнам, а также относительно гораздо более отдаленных мест, будь то Сицилия, Сомали или Танзания.

Прежде чиновникам, ведавшим заморской торговлей, тоже надлежало беседовать с иноземными купцами, как явствует из правительственных постановлений, определявших частоту официальных обедов для гостей из-за пределов Китая, но никто не записывал полученные сведения – в отличие от Чжао Жугуа. Прогуливаясь по современному Цюаньчжоу, видишь множество мест, где суперинтендант Чжао мог опрашивать иноземных торговцев. Город по-прежнему изобилует каналами, и один такой канал ведет прямиком к бывшему присутствию суперинтенданта (ныне это даосский храм). Главная улица, где проживали иноземные купцы, находится совсем рядом.

Сочинение Чжао состоит из двух разделов. По образцу более ранних географических описаний он в первой части кратко рассказывает о пятидесяти трех местностях и их товарах. Зато второй раздел выглядит чем-то совершенно новым. Здесь подробно перечисляются разнообразные товары, указываются страны, эти товары производящие, и объясняются различия в качестве. С нарастанием доли товаров, поступавших в Китай из Юго-Восточной Азии, купцы стали осознавать, что им необходимо различать высоко– и низкокачественные изделия, причем зачастую это различие определялось страной происхождения товара. Именно эти купцы выступали собеседниками Чжао. Надзирая за торговлей, он часами напролет общался с иноземными купцами, а затем сводил услышанное воедино, чтобы поделиться со своими читателями.

Суперинтендант Чжао сообщал не только и не столько сведения коммерческого толка. Вот, к примеру, язвительное описание способа поимки рабов на Мадагаскаре: «На западе есть остров в море, там живут дикие люди с телами, черными, как лак, и кудрявыми волосами. Их подманивают едой и берут в плен. Потом продают в рабство в арабские страны, где за них дают хорошую цену. Они трудятся сторожами. Говорят, что они не скучают по родне»[99]. Последнее замечание наверняка вызывало наибольшее удивление китайских читателей – ведь в Китае семейные ценности были крайне важны; прямо-таки слышишь голос Чжао, который задается вопросом, как такое вообще возможно.

Повествование об охоте на слонов еще более подробное: «Люди не смеют приближаться к слонам. Охотники берут необычайно тугие луки и стреляют отравленными стрелами. Пораженный стрелой слон убегает, но не пройдет и двух миль, как яд начинает действовать и животное умирает. Охотники идут следом, обрубают бивни и закапывают их в землю». Когда наберется десяток или больше бивней, они продают этот товар арабским торговцам, а те, по объяснению Чжао, везут бивни в царство Шривиджая. Лучшие бивни втрое крупнее и белее, чем добывают в Юго-Восточной Азии (у тамошних рыжеватый оттенок); Чжао не знал и не догадывался, что наилучшая слоновая кость на самом деле поступает из Африки: арабские купцы полностью подчинили себе эту прибыльную торговлю и держали большинство покупателей в неведении относительно источников поступления товара.

Заморская торговля в эпоху Сун значила так много, что ее даже упоминали в учебниках по математике. Скажем, в учебнике 1247 года предлагалось определить доли четырех партнеров, которые приобрели паи в грузе корабля, отплывающего в Юго-Восточную Азию. «Допустим, имеется мореходная джонка, каковая прошла проверку и заплатила положенную долю. Помимо товаров, которые составляют долю владельца судна, остается свыше 400 фунтов (188 кг) древесины алоэ, 10 430 корзин черного перца, каждая весом 80 фунтов (36 кг), и 212 пар слоновьих бивней». Показателен ассортимент товаров (древесина алоэ, черный перец и слоновая кость): все это были основные статьи торговли с Юго-Восточной Азией.

Далее в задаче пояснялось, что партнеры A, Б, В и Г претендуют на разные количества товаров, что усугубляет проблему. Решить эту задачу возможно только посредством матрицы, из чего следует, что китайцы уже освоили линейную алгебру.

Судно, затонувшее поблизости от Цюаньчжоу в 1276 или 1277 году, позволяет понять, каковы могли быть в реальности грузы, паи на которые заранее выкупали несколько партнеров. В длину 110 футов (35 м), а в ширину 32 фута (9,8 м), это судно везло, как установили археологи, 5300 фунтов (2400 кг) ароматической древесины, в том числе алоэ и сандалового дерева; пять кварт (4,75 л) черного перца; амбру из Сомали; 6,3 грамма (0,22 унции) ладана и 8,8 фунта (4 кг) ртути. Все перечисленное считалось ценным товаром, а преобладание «ароматики» выглядит вполне естественным с учетом того, что нам уже известно.

Разделенное на отсеки, деревянное судно имеет все признаки китайской постройки: на обоих концах киля, или главной балки, проходящей по дну корабля, вырезаны семь малых отверстий и одно большое – возможно, это изображение созвездия Большой Медведицы. Такие изображения в Китае традиционно делались, чтобы препоручить кого-то или что-то попечению божеств. Еще археологи обнаружили следы ремонта с использованием «гнездовой» технологии, а это доказывает, что судно посещало Юго-Восточную Азию.

На борту нашлись, кроме того, девяносто шесть деревянных табличек с именами людей, названиями лавок, мест и товаров. Привязанные к ящикам с грузом, эти таблички позволяли пайщикам, команде и капитану судна установить принадлежность конкретных товаров. На четверти табличек имеется необычная пометка: «Южная семья», которая всех озадачила; наконец местный историк сообразил, что подразумевается южная ветвь императорского клана, основные пайщики груза.

Скорее всего, судно покинуло Цюаньчжоу в начале 1270-х годов, когда порт еще находился под властью Южной Сун. Суперинтендантом, отвечавшим за заморскую торговлю, был в ту пору влиятельный чиновник арабского происхождения по имени Пу Шоугэн. Его предки переселились в Цюаньчжоу из Гуанчжоу на рубеже 1200 года, а свою должность он занял приблизительно в 1266 году. Приняв на себя полномочия в период продолжительного упадка династии, Пу Шоугэн одновременно исполнял обязанности «главного по умиротворению», вследствие чего располагал немногочисленным войском, которое по необходимости можно было пополнить ополченцами, договорившись с местной знатью.

Монголы, уже подчинившие себе Северный Китай, периодически нападали и на южный Китай, обычно с моря. Когда они захватили сунскую столицу Ханчжоу в 1276 году, последний император династии, еще совсем юный, бежал в Цюаньчжоу, но монгольский флот не отступал и нанес последний удар по династии Сун.

Предвидя победу монголов, прозорливый Пу Шоугэн предал своего господина – по всей видимости, в 1277 году, когда он убил нескольких представителей императорского клана, проживавших в городе.

Именно в ту пору злополучное судно с грузом возвращалось в Цюаньчжоу. Быть может, оно затонуло во время шторма, но корпус остался неповрежденным. При этом с судна сняли мачты – вероятно, потому, что их можно было продать – и унесли немалую часть груза, а остальное уничтожили, но не слишком тщательно, так что современным археологам достались бесчисленные осколки керамических сосудов и заодно с «ароматикой».

Убив последнего императора династии Сун в 1279 году, монголы покорили весь Китай и основали собственную династию Юань, преемницу Сун. Торговля с Юго-Восточной Азией продолжала развиваться. Марко Поло якобы, как он сам утверждал, побывал в Цюаньчжоу в 1280-х или 1290-х годах, и в его записках действительно встречаются отголоски достоверных сведений. Он называет Цюаньчжоу именем «Зайтем» (от арабского «Зейтун», по названию деревьев – индийских коралловых деревьев, – что встречались по всему городу). «Приходят туда суда из Индии с разными дорогими товарами, со всякими дорогими каменьями, с крупным и отличным жемчугом… И приходит сюда, и вывозится отсюда многое множество товаров и каменьев. Смотришь и удивляешься. Отсюда, из этого города и из этой пристани, они расходятся по всей области. На каждое судно с перцем, что приходит в Александрию или в другое место, для христианских земель, – в это пристанище… прибывает сто. То, знайте, самое большое в свете пристанище; товаров приходит сюда всего больше»[100].

По словам Поло, все суда в порту «со всех товаров, каменьев и жемчуга платят десять процентов, то есть десятую долю всего». Перед нами та же пошлина в размере десятой доли от стоимости груза, которую чиновники династии Сун взимали с утверждения династии в 960 году. Далее читаем: «А за фрахт мелких товаров суда платят тридцать процентов, за фрахт перца – сорок четыре, алоэ, сандала и других крупных товаров – сорок». Звучит правдоподобно, но Марко Поло допускает серьезную ошибку: это не фрахт, а различные налоги, взимаемые с «особых» и «грубых» товаров. Монголы не стали отменять или видоизменять пошлины на иноземные товары, введенные при династии Сун. После уплаты пошлин, заключал Поло, торговцы «от остающейся им половины получают такие доходы, что постоянно хотят вернуться сюда с другими товарами».

Марко Поло не чужды и некоторые другие ошибки. Он упоминал о «больших и маленьких фарфоровых чашках; лучших и не выдумаешь; якобы свой особый блеск они приобретают оттого, что их закапывают в землю на тридцать или сорок лет». Он явно не постигал сути технологии обжига. Мусульманский путешественник Ибн Баттута тоже ошибался в отношении китайской керамики, которую рассматривал при посещении квартала правоверных в Цюаньчжоу перед возвращением в Марокко. Вообще мало кто за пределами Китая понимал, как изготавливается высококачественная керамика.

О дальнейшем развитии китайской торговли с Юго-Восточной Азией при монголах свидетельствует и перечень 69 различных иноземных товаров (40 среди них – из Юго-Восточной Азии), доступных в 1300 году в Гуанчжоу. В числе наиболее дорогостоящих – слоновая кость, рог носорога, журавлиные хохолки, жемчуг, кораллы, некий минерал с зеленоватым отливом (возможно, разновидность яшмы), перья зимородка, черепахи и черепашьи панцири. Содержание этого перечня как нельзя лучше соответствует активному морскому торговому маршруту, который существовал задолго до прибытия европейцев в 1500-х годах.

Торговля сопровождалась распространением сведений о зарубежных странах, и так китайцы постепенно узнавали больше о географии Юго-Восточной Азии. Древний хронист из Гуанчжоу делил воды Южно-Китайского моря на Малый Западный океан (участок возле Малайского полуострова), Малый Восточный океан (море Сулу к востоку от Борнео) и Большой Восточный океан (Яванское море) и объяснял читателям, какие страны расположены вблизи каждого водоема.

При этом, несмотря на осведомленность о географии Юго-Восточной Азии, Индии, Аравийского полуострова и Африки, китайские мореплаватели не дерзали отправляться на восток от Филиппин, в Тихий океан; они верили, что там находится край мира. Как писал суперинтендант Чжао в 1225 году, «к востоку от Явы находится место, где лежит пучина Задних ворот. Никто не в силах там жить».

Задними воротами (или проходом Вэйлюй) называли место, где, как считали китайцы, все океанские воды стекают под землю. Об этом месте было известно еще в начале третьего века до нашей эры; в каноническом философском тексте «Чжуан-цзы» говорится: «В мире нет воды большей, чем Океан. Все потоки земли днем и ночью вливаются в него, а он не переполняется. С незапамятных времен через проход Вэйлюй из него выливается вода, а он не мелеет. Ни весной, ни осенью не меняется в нем уровень вод, не ведает он ни потопа, ни засухи. Невозможно даже сосчитать, во сколько раз он больше самых больших рек!»[101]

Суперинтендант Чжао цитировал длинный отрывок из сочинения конца двенадцатого столетия, согласно которому этот проход имеет совершенно конкретное местоположение: «В юго-западной части Южного моря есть большой океан, именуемый Вьетнамским морем. Там встречаются три течения». По Чжао, «Корабли, идущие с юга, всегда сталкиваются со слиянием этих трех течений». Вероятно, имелось в виду начало течения Куросио, которое располагалось немного западнее Лусона, между Тайванем и Филиппинами.

Мореходам, что плавали в тех водах, грозили немалые опасности. «Если налетит порыв ветра, они спасены. Если же ветер уляжется, судно, быть может, не ускользнет и расколется там, где встречаются три течения… Это там Задние ворота открываются в Девять подземных миров». Так или иначе, Задние ворота помещали далеко на востоке, за пределами мест, известных китайскому читателю.

Страх китайцев перед Задними воротами во многом сродни опасениям древних греков и римлян по поводу зоны палящего зноя: напомню, что португальские мореплаватели со временем опровергли эту античную теорию, перемещаясь вдоль западного побережья Африки. Вопреки утверждениям римского географа Птолемея, они так и не встретили области, столь жаркой, что там попросту невозможно выжить. В отличие от португальских мореходов, в сунском Китае продолжали верить в существование Задних ворот; возможно, именно поэтому китайцы не отваживались забираться дальше Филиппин в Тихий океан – до самого прибытия европейцев, освоивших этот маршрут.

Торговля с Юго-Восточной Азией не прекратилась и с падением монгольского владычества. После основания династии Мин в 1368 году ко двору поступила очередная (и единственная) партия дани, такая большая, что в ней было целых восемьдесят тонн тропических плодов, преимущественно перца и древесины цезальпинии душистой.

Главные океанские плавания в истории Китая случились в промежутке с 1405 по 1433 год, когда династия Мин профинансировала семь походов адмирала Чжэн Хэ. Имперский флот из 317 кораблей, на борту которых находилось 28 000 человек, направился из Китая в Юго-Восточную Азию, затем в Индию и далее в Ирак. Часть кораблей отделилась и добралась до Момбасы на восточном побережье Африки. Мы знаем об этом благодаря письменным источникам и археологическим свидетельствам – например, благодаря китайским монетам, обнаруженным за морями, разнообразным историческим хроникам и (что, пожалуй, убедительнее всего) надписям на китайском языке на каменных табличках, найденных на Шри-Ланке и в индийской Каликуте.

Наиболее крупные корабли адмирала Чжэн Хэ насчитывали в длину 200 футов (61 м), затмевая собой шхуны Христофора Колумба с их скромными гипотетическими 100 футами (30 м; как ни удивительно, точные размеры кораблей Колумба неизвестны). При этом китайский флот состоял из 317 кораблей, а Колумб отправился в путь всего на трех шхунах.

Корабли адмирала Чжэн Хэ шли через Малаккский пролив и вдоль побережья Аравийского полуострова и Индии, преодолевая расстояние в 8000 миль (13 000 км). Пересекай они Индийский океан напрямую, протяженность плавания составила бы не более 6500 миль (10 500 км). Если добавить сюда 4700 миль (6500 км) от Басры в Ираке до Софалы в Мозамбике на восточном побережье Африки, китайские экспедиции приобретают еще более внушительный масштаб, особенно с учетом того, что Колумб проплыл не более 4400 миль (7000 км) в своем первом путешествии.

Если коротко, достижения Чжэн Хэ намного затмевали свершения Колумба. Но какова была цель этих путешествий? Провозгласить власть третьего императора династии Мин над миром.

Быть может, размеры китайского флота и степень государственного участия в походах были в новинку для 1400-х годов, но сам маршрут уж точно таковым не являлся. Чжэн Хэ воспользовался хорошо изученным морским маршрутом из Китая в Персидский залив. Его люди не были исследователями и первооткрывателями; они двигались по знакомому маршруту вокруг Юго-Восточной Азии и через Индийский океан в Индию, Аравию и Африку, куда китайские корабли ходили с 1000 года.

Последний морской поход на государственные средства состоялся в 1433 году, но частные предприниматели продолжали бороздить эти воды в последующие столетия. Экономика акватории Индийского океана коммерчески интегрировалась еще до прибытия европейцев в 1500-х годах. С середины 1400-х годов португальцы приступили к вывозу золота из Африки в Европу. Но стоило им в 1520 году завладеть Островами пряностей, как они сообразили, что на пряностях можно заработать гораздо больше, чем на экспорте из Африки. И они были правы: с 1000 года китайские правители, купцы и посредники богатели именно на этом источнике доходов.

На этом наше кругосветное путешествие заканчивается. Мы следовали маршрутами, проложенными на рубеже 1000 года, и наблюдали, как они функционировали в последующие пятьсот лет. После 1500 года начинается новая – европейская – глава мировой истории. При этом более четырехсот лет европейцы полагались на свое превосходящее вооружение, чтобы по возможности использовать существующие торговые пути – и создавать новые там, где не было старых.

В 1497 году Васко да Гама обогнул мыс Доброй Надежды после плавания на юг вдоль побережья Западной Африки. Ко времени его экспедиции португальцы уже осознали, сколь опасно для жизни проникать в глубь (в «дебри») Африки, ибо у них не было никаких способов противодействия малярии, безжалостно косившей чужаков. Всякий раз, когда группа португальцев отправлялась в Африку сушей, потери оказывались огромными. Поэтому представлялось куда разумнее и правильнее строить порты на побережье, где путники могли бы отдохнуть, запастись припасами и приобрести любые товары, в которых они нуждались, – в первую очередь рабов и золото – из африканской глубинки. На этом первом этапе империалистического марша португальская империя напоминала очертаниями этакое ожерелье, составленное из «бусин»-портов – Кейптауна[102], Момбасы и Могадишо, среди прочих, – как бы нанизанных на береговую линию Африки.

Вот почему Эль-Мина, укрепленная торговая фактория на побережье Ганы, имела для них такое значение. Ее основание наглядно показало все выгоды торговли с опорой на береговую базу, куда португальские корабли могли двигаться от дома, забирать желаемые товары и возвращаться на родину. После появления португальской Эль-Мины африканские «коммерсанты» сместили существующие торговые пути из внутренних районов материка к побережью, чтобы доставлять золото и рабов в атлантические порты. Подобное изменение африканских торговых маршрутов случилось не впервые: когда на рубеже 1000 года Сиджильмаса сменила Зувилу в качестве ключевого торгового узла Северной Африки, привычные транссахарские пути (золотой и рабский) тоже сдвинулись к западу.

Стоило да Гаме обогнуть мыс Доброй Надежды, как он перестал – если оценивать его перемещения из нашего времени – считаться открывателем новых морских путей. Ведь он ступил на хорошо освоенный морской путь из Персидского залива в Китай; этот маршрут соединял портовые города Восточной Африки с портами Индийского океана. На этом маршруте не составляло труда найти лоцмана, способного провести четыре корабля да Гамы через Индийский океан в порт Каликута, прославленный своими пряностями. Лоцмана, который присоединился к да Гаме в Малинди, звали Малемо Кана (или Канака), и два источника, которые называют его по имени, сообщают, что он был мавром и умел говорить по-итальянски.

Маршрут, соединявший Китай с Африкой, был наиболее длинным и оставался наиболее активным морским торговым путем до 1492 года; важнейшим товаром, по нему доставлявшимся, были «ароматики», то есть благовония, пряности и душистая древесина. После 1492 года стали широко использоваться трансатлантический маршрут из Европы в Америку и транстихоокеанский из Америки на Филиппины; они заметно потеснили старый «персидский» маршрут, но отнюдь не заставили полностью от него отказаться.

Создавая собственную империю в Америке, испанцы захватили ацтекскую столицу Теночтитлан и основали Мехико, которому придали столичный статус. Колумб сознавал значимость и охват существующих американских торговых путей. В 1502 году, когда его люди взяли на абордаж огромное каноэ майя около острова Гуанаха, в 43 милях (70 км) к северу от Гондураса, он мгновенно оценил «все товары этой земли»: высококачественные ткани, ножи из обсидиана, медные колокольчики и деревянные мечи задолго до европейцев распространялись на территории между полуостровом Юкатан и Карибами.

Колумб не мог знать о местных торговых путях, которые связывали майянский север с американским юго-западом и долиной реки Миссисипи, а также с Панамой и Андами на юге, зато испанцы, двинувшиеся в Америку по его следам, сполна воспользовались этими древними маршрутами – и создали новые империи в Мексике и Перу.

В 1519 году, когда Кортес только прибыл в Мексику, он завел дружбу со знатной женщиной из ацтеков по имени Малинче, ранее плененной майя. Свободно владевшая майянским и языком науатль, на котором говорили ацтеки, она помогала Кортесу вести переговоры и заключать союзы с различными племенами, желавшими низвергнуть ацтеков. Испанцы овладели столицей ацтеков всего за два года в том числе стараниями этой Малинче. Располагавшаяся южнее империя инков оказалась столь же уязвимой, но по иной причине: Писарро, явившийся со стороны моря, из Панамы, прибыл в разгар местного конфликта из-за прав на главенство и сумел извлечь выгоду для себя и своей родины.

Никто из испанцев – уж конечно, не Колумб – о том не догадывался, но вскоре выяснилось, что все они заражены смертоносными микробами, перед которыми амероиндейцы совершенно беззащитны. Длительный период изоляции после появления на материке первых поселенцев около 10 000 года до нашей эры лишил коренные народы Америки иммунитета (если тот у них вообще был) перед европейскими болезнями, будь то оспа, грипп и даже банальная простуда.

Никаких данных о численности не сохранилось, поэтому историки расходятся во мнении относительно количества населения Америк в 1492 году – оценки варьируются от десяти миллионов до ста миллионов человек. Первая более или менее достоверная информация содержится в испанской переписи 1568 года. Всего около двух миллионов амероиндейцев в аграрных центрах Мексики и Перу пережили занесенные европейцами болезни. (Возможно, уцелел еще миллион человек в отдаленных уголках). Эта массовая гибель коренных народов открыла дорогу переселению европейских колонистов.

В 1600-х годах Британия, Нидерланды и Франция сделались ведущими европейскими державами, потеснив испанцев и португальцев, а их соотечественники принялись заселять Северную Америку. Местные жители преподали европейцам множество навыков выживания, и это способствовало успешной колонизации принципиально чуждой для Европы среды. Напомню, что викинги покинули северо-восточную Канаду на рубеже 1000 года, а Гренландию – после 1400 года, сочтя североамериканскую среду чрезмерно суровой.

Вождь Скванто (полное имя Тискуантум) помог отцам-пилигримам пережить первую зиму в Плимуте. Менее известно, что еще до прибытия пилигримов Скванто был похищен (в 1614 году) английским авантюристом; тот привез вождя в Европу и продал в рабство в Испании. Скванто удалось бежать и вернуться в окрестности Кейп-Кода. Когда пилигримы с ним столкнулись, он удивил их знанием английского.

Лоцман да Гамы Малемо Кана, Малинче, Скванто – эти посредники являются ключевыми фигурами сравнительно недавней (в исторической перспективе) европейской экспансии, но мы не всегда верно оцениваем их роль. Да, они помогли европейцам больше узнать о новых землях и в конечном счете покорить те сообщества, из которых происходили эти люди. Но на самом деле они сделали намного больше. Они предоставили доступ к системе торговых путей и контактов, к сети, созданной коренными народами задолго до прибытия европейцев. Эти посредники внедрили европейцев в указанную сеть, причем довольно быстро.

Некоторые уголки земного шара покорились европейцам позже прочих. Когда в конце 1700-х годов Джеймс Кук прибыл в Южные моря, то сразу понял ценность познаний жреца Тупии в традиционной полинезийской навигации и географии. Вместе они составили карту этого региона, что помогло Куку отыскать многие острова, разбросанные по всему Тихому океану. Плавания Кука стали первой фазой заселения британцами Австралии и Новой Зеландии.

Вообразим на мгновение мир, в котором европейские путешествия 1490-х годов и последующие заселения разных континентов вовсе не состоялись. Каким был бы этот мир? Конечно, объемы мировой торговли продолжали бы возрастать. Уже в 1225 году китайский торговый чиновник Чжао Жугуа перечислял сорок один товар, предназначенный для Средиземноморья, Восточной Африки, Индии и Юго-Восточной Азии – рынков сбыта для китайского экспорта.

Персидский ученый Саади писал тридцать лет спустя, в 1255 году, о встрече с неким торговцем на острове Киш в Персидском заливе. Этот богач владел 150 верблюдами и сорока рабами и слугами. Всю ночь он хвалился своими путешествиями и знакомствами за границей, но признался, что до сих пор мечтает о новой деловой поездке (снова употребим современное выражение). Начать ему хотелось из области Фарс в современном Иране: «Я хочу повезти в Китай персидскую пемзу, – я слышал, она там в высокой цене, а оттуда повезу китайский фарфор в Рум, румийский шелк – в Индию, индийскую сталь – в Алеппо, алеппское стекло – в Йемен, а йеменские ткани – в Персию»[103]. По возвращении он вполне мог бы повторить этот путь снова, возникни у него такое желание.

Вообще, надо признать, маршрут кажется непростым: из Ирана в Китай, в Анатолию (нынешняя Турция), в Индию, Сирию, Йемен, затем обратно в Иран. План купца заключался в том, чтобы купить некий товар в одном месте, продать его в следующем городе и использовать вырученные средства для финансирования следующего этапа своего путешествия. Вряд ли он и вправду совершил эту поездку, но ему явно были известны все отдаленные места с их товарами, так что длительная поездка была, безусловно, осуществима.

Как показывает предлагаемый маршрут купца, торговые пути через Ближний Восток продолжали развиваться даже после того, как империя Аббасидов распалась, а независимые правители захватили власть в ее «осколках». Ученые и поэты странствовали по этим путям в поисках покровительства правителей, а к ним присоединялись ученики медресе, желавшие обрести наставника, причем как мужчины, так и женщины. Миллионы рабов, ввозимых из Африки, Восточной Европы и Центральной Азии, также вынужденно перемещались по этим торговым путям на рынки Каира, Багдада и других крупных городов.

Без путешествий Колумба и да Гамы и последующего заселения новооткрытых земель европейцами эти торговые пути, можно смело предположить, развивались бы еще быстрее, поскольку купцы находили бы новые товары, производимые в одном месте и востребованные в другом. Действительно, это лишь вопрос времени, когда сложившиеся торговые сети Афро-Евразии и обеих Америк объединились бы в общую систему. Викинги уже проторили дорогу через Северную Атлантику в 1000 году, а их последующие плавания за древесиной показывают, что они были готовы возвращаться в Америку, когда заблагорассудится. Как спрос в Китае на морские водоросли побуждал рыбаков двигаться на юг, пока они не открыли Австралию на рубеже 1500 года, так и устойчивое потребление «ароматики» заставило бы мореходов преодолеть страх перед Задними воротами бездны, оставить за спиной Филиппины и выйти в Тихий океан.

Но европейские экспедиции все-таки имели место, и европейцы заселили обе Америки и Австралию. Историкам привычно различать волны эмиграции: первая волна расселения европейцев по всему миру началась после 1500 года, а вторая волна опиралась на достижения промышленной революции, которые позволили европейцам продвинуться глубже и утвердить свою власть над колонизированными землями. Пароход давал возможность доставлять грузы быстрее и надежнее, чем парусники; первые европейские пароходы пересекли Атлантику в 1820 и 1830-х годах. Размещение пушек на палубах превратило эти пароходы в канонерские лодки, что позволило британскому флоту выиграть Крымскую войну и «две опиумные войны» с Китаем[104]. В 1857 году очередное изобретение – телеграф – способствовало подавлению британцами мятежа в Индии: благодаря телеграфу колониальные офицеры оперативно выясняли, где сильнее всего нужны войска.

Затем британцы начали перевозить солдат и снаряжение по железной дороге; это было важнейшим технологическим новшеством 1800-х годов. Железная дорога открывала возможность перебрасывать силы куда угодно, лишь бы заранее проложили пути. Раньше, в 1850-х, было сделано открытие, что ежедневный прием хинина не дает заразиться малярией. Все перечисленные технологические инновации стали залогом второй волны колонизации, которая шла не только вдоль побережья, но и распространилась на африканскую глубинку в конце 1800-х годов.

Но все-таки, несмотря на свое очевидное превосходство, европейцы не сумели колонизировать всю планету. Одним из оплотов старого мира виделся Китай, пусть европейские державы разделили страну на сферы собственных экономических интересов, а династия Цин правила Китаем сугубо номинально.

Историки ломают голову над вопросом, почему индустриальная революция произошла в Англии, но не в Китае, где развитая экономика сложилась намного раньше, чем на Британских остроовах. Даже без пара и электричества китайцы ведь организовывали крупные производства. Некоторые крупнейшие предприятия, скажем, гигантские печи-драконы, выдававшие тысячи глиняных сосудов за один цикл обжига, датировались рубежом 1000 года. Потребительский спрос на эту керамику и китайский шелк на протяжении столетий стимулировал экономический рост Китая.

Ключевое отличие Англии от Китая состояло в том, что в Китае не ощущалось недостатка в рабочих руках. Марк Элвин, историк из Австралийского национального университета, выдвинул вот такую остроумную гипотезу как объяснение того, почему в Китае не было индустриальной революции: «Китай нуждался вовсе не в том, чтобы выйти за пределы технологических возможностей; ему требовалась машина, которая производила бы ткань с расходом половины стандартного запаса хлопка-сырца, а не с половиной человеческих издержек». Вследствие избытка населения Китай не нуждался в машинах, экономящих человеческий труд.

До индустриальной революции Китай и Великобритания находились на сопоставимых уровнях экономического развития. Только после 1800 года британская экономика, благодаря своему стремительному взлету, оставила китайскую позади. Индустриальная революция ознаменовала наступление новой эпохи, на протяжении которой Европа более века доминировала в мировой экономике.

Когда эпоха европейского господства подошла к концу? Возможно, в 1945 году, после окончания Второй мировой войны, когда Америка оказалась намного богаче Великобритании, Германии и Франции. Или, быть может, в начале 1960-х годов, когда бывшие колонии Великобритании, Франции и Германии обрели независимость. Можно даже упомянуть 1973–1974 годы, когда ОПЕК впервые ввела нефтяное эмбарго. В любом случае сейчас Европа лидером не является.

Чему способен научить нас относительно глобализации мир рубежа 1000 года? Очевидно, что нынешний мир радикально отличается. Среди наиболее примечательных отличий – тот факт, что сегодня людям намного теснее, чем раньше. В настоящее время население земного шара приближается к восьми миллиардам человек, а на рубеже 1000 года оно насчитывало двести пятьдесят миллионов человек – свободного пространства было вдоволь.

Люди сегодня знают куда больше о других народах, даже о тех, кто населяет отдаленные уголки планеты, а на рубеже 1000 года многие встречи происходили впервые.

Мы живем в мире, изобилующем сложнейшими машинами, в то время как наши предки жили практически без механизации. Различия между передовыми в технологическом отношении и отстающими странами поистине огромны и углубляются ежедневно, тогда как в прошлом наиболее передовые страны пользовались разве что незначительными преимуществами.

Если отнять все гаджеты и технологии, выяснится, что люди в целом изменились мало. А потому, осознав, что наши предки реагировали на изменения вокруг в 1000 году множеством способов, мы должны изучить их успехи и неудачи, дабы увереннее смотреть в собственное будущее.

Стратегии, доказавшие свою эффективность, вполне могут пригодиться и сегодня. Ученые, старательно изучавшие историю всех стран земного шара, помогли своим соотечественникам подготовиться к первым контактам с представителями иных культурных традиций. Изобретатели, которые придумывали всевозможные новшества, и продавцы, которые выводили товары на развивающиеся рынки, открывали новые маршруты и способствовали экономическому процветанию своих родных земель.

Глобализация 1000 года обернулась общим рывком вперед, но в ней, как и сегодня, нашлись победители и проигравшие. В 880 году мятежники Хуан Чао напали на иноземных купцов, проживавших в Гуанчжоу, на ту пору крупнейшем портовом городе Китая. В 996 году жители Каира восстали против амальфитанских купцов. А в 1181 году жители Константинополя перебили тысячи итальянских купцов в разгар Резни латинян. В каждом случае исходные причины были одинаковыми. Местные жители возмущались богатством иноземцев. По их мнению, экспаты бессовестно наживались за чужой счет.

Впрочем, невзирая на эти протесты, многие люди воспользовались новыми возможностями, сулившими расширение контактов. Китайцы преуспевали в производстве бумаги, шелка и керамики, которые продавались по всей Евразии. Купцы, поставлявшие китайские товары, нашли новые рынки «ароматики» в Юго-Восточной Азии, и эти товары пришли на смену дорогим мирре и ладану с Аравийского полуострова.

Торговля побуждала постоянно стремиться к новому и наверстывать упущенное. Гончары исламского мира, возможно, вряд ли сумели бы воспроизвести у себя высокие температуры китайского обжига, результатом которого был знаменитый китайский фарфор, но это их не останавливало. Ближневосточная люстровая керамика находила сбыт в Африке и на Ближнем Востоке, что позволило этим гончарам сохранить присутствие на рынке.

Те, кто успешно адаптировался к изменениям, далеко не всегда обладали сложными технологиями. Так, носители культуры Туле перебрались с Аляски в восточную Канаду, а затем в Гренландию – и выжили благодаря превосходному умению охотиться на тюленей даже зимой. Данный набор навыков позволил культуре Туле вытеснить скандинавских поселенцев, которые оказались менее приспособленными к суровым условиям и со временем отбыли обратно в Исландию.

Вот важное напоминание: те, кто в конечном счете преуспевает, не обязательно являются людьми, живущими в наиболее богатых и развитых технологически странах. У подобных людей, разумеется, есть определенные преимущества; в конце концов, проще сохранять лидерство, когда ты начинаешь с гандикапом. Но пристальное внимание к окружающей среде и готовность дожидаться подходящего момента тоже сулят в перспективе немалые дивиденды.

Самый важный урок, который возможно извлечь из истории наших предков, заключается в том, что имеются разные реакции на новое, и из этих реакций следует выбирать наилучшие. Отдельные викинги убивали туземцев, спавших под каноэ, даже не удостоверясь, что те действительно опасны. На других континентах люди, сталкиваясь с чужаками, не спешили хвататься за оружие; они радушно приветствовали незнакомцев и обменивали свои товары на чужие, если было что менять. А кое-кто даже изучал новые языки и устанавливал торговые отношения через огромные расстояния. Верно, что глобализация не благоприятствует всем без исключения. Но те, кто выказывал неподдельный интерес к неизведанному, добивались намного больше тех, кто попросту отвергал все новое. Так было справедливо для 1000 года – и так справедливо сейчас.

Чтобы охватить максимально широкую аудиторию, я следовала нескольким правилам. Первое: минимизировать иностранные имена и слова. Второе: использовать самые употребительные варианты написания и избегать всякой диакритики. Третье: учитывать современные границы и не отвлекать читателя теми географическими названиями, которые больше не в ходу. Четвертое: переводить старинные единицы измерения в английскую и метрическую системы мер. Пятое: указывать источники цитат и информации в примечаниях, не загромождая основной текст.

Работа над этой книгой всерьез началась весной 2014 года, когда Андерс Уинрот, историк Средневековой Европы со специализацией на викингах, и Мэри Миллер, историк искусства доколумбовой Америки и специалист по культуре майя, встретились со мной для подготовки совместного семинара под условным названием «На рубеже 1000 года». Веселье началось, когда Мэри показала нам фото блондинов из Чичен-Ицы и спросила Андерса, похожи ли они на викингов. С тех самых пор Мэри и Андерс принялись буквально сыпать идеями, подкрепляя догадки изысканиями, а студенты нашего семинара оказались отличной и отзывчивой аудиторией.

Мэри познакомила меня с двумя другими специалистами по Мезоамерике, и оба великодушно согласились поделиться своим временем и опытом: это были Майкл Д. Коу, почетный профессор кафедры антропологии Йельского университета, и Эндрю Тернер, который ныне трудится вместе с Мэри Миллер в Исследовательском институте Гетти.

Историческому факультету Йеля присущ высокий уровень коллегиальности, а потому я просто обязана поблагодарить многих своих коллег за оперативные и подробные ответы на мои вопросы. Особо хотелось бы выделить Пола Бушковича, Пола Фридмана и Франческу Тривеллато, а также двух коллег-религиоведов – Филлис Гранофф и Коичи Синохару.

Другая группа наставников познакомила меня с арабским языком: это Сараб аль-Ани и Эльхам Алкасими в Нью-Хейвене и Невин Михаил в Сингапуре. На протяжении двух с половиной лет Майкл Рапопорт, необычайно одаренный арабист, старался преподать мне азы классического арабского языка. Сравнивая оригинальные отрывки с опубликованными переводами, он обновил и уточнил многие арабские цитаты в данной книге.

Мне посчастливилось за время работы над текстом побывать сразу в четырех кампусах. Мира Сео и Эмануэль Майер принимали меня в колледже Йельского университета в Сингапуре; Лу Сици радушно встречал в китайском университете Сямынь, а Чэнь Циньфэнь, Линь Чанчжан и Ге Шаоци помогли сделать мой приезд максимально продуктивным и полезным; Франц Грене пригласил меня выступить в Коллеж де Франс, а Этьен де ла Вайссер и Валери Кин предоставили чрезвычайно важные отзывы; Наоми Стэнден была моей хозяйкой в Институте перспективных исследований при Бирмингемском университете.

При этом она (Наоми) совместно с Кэтрин Холмс только что подготовила замечательное исследование под названием «На пути к глобальному Средневековью», которое опубликовано в дополнительном выпуске (№ 13) журнала «Паст энд презент» (ноябрь 2018 года). Проявив небывалое научное благородство, Наоми и Кэтрин пригласили многочисленных авторов своего сборника в Бирмингем и предложили им оценить черновик «1000 года». Хотя начало учебного семестра выдалось напряженным, десяток коллег уделили мне день интенсивной и продуктивной беседы, которую я позднее продолжила через личные встречи в Бирмингеме, Дареме, Оксфорде и Шеффилде.

Многие помогали мне с редактированием, внесением правок и примечаниями. Ян Фиттер, спасибо за мастерское владение скальпелем, лучшего редактора я не могла бы пожелать. Летом 2018 и 2019 годов бесстрашный и неутомимый Люк Станек отредактировал рукопись, отследил примечания и засыпал меня бесчисленными вопросами, в особенности по истории климатических изменений. Вэй Тай Тин оказывала существенную помощь в исследованиях, а Кристофер Сунг проделал всю черновую работу по примечаниям. Ближе к завершению рукописи Мэтью Коффин, Нэнси Райан, Эмили Джурлео и Артур Родье внесли ценные замечания, пошедшие на пользу тексту. Александр Лоран превратил любительские снимки в достойные иллюстрации, Амелия Сарджент подготовила важнейшие схемы, а Рихард Штамельман любезно отредактировал подписи.

Майкл Мэн, Харуко Накамура и сотрудники библиотеки Стерлинга усердно помогали мне в изысканиях, в то время как персонал Совета по восточноазиатским исследованиям – Ник Дисантис, Эми Гринберг, Инджон Ким, Стефани Ким и Ричард Соса – решал проблемы с логистикой, случалось даже, в ежедневном режиме.

Мой издатель Рик Хорган и агент Эндрю Стюарт верили в книгу с тех самых пор, как получили мои первые электронные письма; они никогда не лишали меня своей поддержки и не сомневались в успехе. Эмили Гринвальд и Беккет Руэда сыграли ключевую роль в превращении рукописи из машинописного текста в готовую книгу.

Джим Степанек непосредственно причастен к появлению этой книги на свет; благодаря ему все наши путешествия были увлекательными и полезными (обычно мы брали напрокат велосипеды, поэтому в Ангкоре было просто здорово). Однажды, ближе к завершению работы над текстом, он пошутил, что потратил на книгу 12 000 часов своего времени; безусловно, это заниженная оценка, которую возможно объяснить разве что его неиссякаемым оптимизмом.

Как всегда, не остались в стороне наши дети. Идею пролога подсказала Клэр, которая во время долгого перелета невольно подслушала разговор соседей о китайском городе династии Сун, причем приводимые факты звучали удивительно современно. С Бретом мы однажды заговорили о том, что происходило в мире после 1500 года, и он предложил добавить к книге эпилог, чтобы поведать читателям об этих событиях. Лидия прислала СМС: «Может, я отличилась тем, что посоветовала больше не писать никаких толстых томов?» Впрочем, она все же нашла время подобрать фотографии и оформить сайт книги.

Имена тех остальных, кто читал черновики, отвечал на вопросы и предлагал правки, приводятся ниже, перед примечаниями к отдельным главам. Я в долгу перед этими людьми и перед многими другими, чьи имена просто не поместились в текст из-за нехватки места.

Книга Джона Мэна «Атлас 1000 года» (Atlas of the Year 1000, 2001) представляет собой богато иллюстрированный справочник по регионам мира на дату, обозначенную в названии. Работа Р. А. Мура «Первая европейская революция, ок. 970–1215» (The First European Revolution, c. 970–121, 2000) остается лучшим введением в описание Европы тех лет. Сделанный Шеймасом Хини перевод «Беовульфа» пользуется популярностью у многих читателей. Относительно майя см. книгу Майкла Д. Коу и Стивена Хьюстона «Майя» (Maya, 9-е изд., 2015); подробное изложение истории династий Ляо, Цзинь и Сун см. в работе Дитера Куна «Эпоха конфуцианского правления: сунское преображение Китая» (The Age of Confucian Rule: The Song Transformation of China, 2011).

Тех, кого интересуют океанские течения и их влияние на мореплавание, отсылаю к содержательному и написанному очень доступно исследованию Тома Гаррисона и Роберта Эллиса «Океанография: введение в науку о морях» (Oceanography: An Invitation to Marine Science, 9-е изд. 2016). Свежие демографические данные приводятся в работе Массимо Ливи-Бакки «Краткая история мирового населения» (A Concise History of World Population 2017).

Сборник статей, опубликованный в ноябре 2018 года в качестве приложения № 13 к журналу «Паст энд презент» под названием «Глобальное Средневековье» (The Global Middle Ages, под редакцией Кэтрин Холмс и Наоми Стэнден), содержит свежайшие исследования по теме от группы чрезвычайно талантливых ученых.

Разумнее всего начинать с двух саг о Винланде. Переводы Магнуса Магнуссона и Германа Пальссона в книге «Саги о Винланде: северяне открывают Америку» (The Vinland Sagas: The Norse Discovery of America, 1965) послужат отличным введением в тему; кроме того, они сопровождаются крайне информативными примечаниями и полезным глоссарием. Столь же содержательным наверняка окажется посещение музея в Л’Анс-о-Медоуз на северной оконечности канадского острова Ньюфаундленд (если поехать туда на машине, от окрестных пейзажей захватывает дух). Хельге и Анне Стейн Ингстад в своей книге «Открытие викингами Америки» (The Viking Discovery of America, 2001) рассказывают, как они нашли это место.

Обязательно ознакомьтесь с работами ведущего специалиста по Л’Анс-о-Медоуз Биргитты Л. Уоллес, прежде всего со статьей «Северяне на Ньюфаундленде: Л’Анс-о-Медоуз и Винланд» (The Norse in Newfoundland: L’Anse aux Meadows and Vinland, в журнале «Ньюфаундленд стадиз», № 19.1, весна 2003 г., стр. 5–43). Каталог выставки «Викинги: североатлантическая сага» (Vikings: The North Atlantic Saga, под редакцией Уильяма У. Фицхью и Элизабет А. Уорд, 2000) считается классическим изданием по теме благодаря высококачественным фото и содержательным текстам.

Начните с посещения Чичен-Ицы. Если вас не пугают многочисленные толпы, отправляйтесь туда на весеннее или осеннее равноденствие (21 марта / 21 сентября); в эти дни в древний город стекаются десятки тысяч человек. В противном случае планируйте визит так, чтобы избежать летней жары (и обязательно поплавайте в сеноте, чтобы освежиться). Курганы Кахокии, каньон Чако и Меса-Верде тоже стоит увидеть воочию, а если будет такая возможность, посетите окрестности, например, Солмонские руины.

«Пополь-Вух» – один из немногих древних текстов майя, дошедших до наших дней. Лучший перевод на английский принадлежит Деннису Тедлоку (перевод на русский выполнен Р. Кинжаловым в 1969 г. – Перев.), а на Youtube можно найти информативный документальный фильм под названием «Пополь-Вух, майянский миф о сотворении мира» (The Popol Vuh, Mayan Creation Myth, в семи эпизодах).

Майкл Д. Коу – самый, пожалуй, плодовитый и надежный источник сведений о майя и Мезоамерике. Начинать следует с очередного переиздания его базовых работ «Майя» (The Maya) и «Мексика» (Mexico). Тимоти Паукетат, ведущий археолог и исследователь курганов Кахокии, выступал составителем ряда сборников по археологии Северной Америки, в том числе чрезвычайно полезного «Оксфордского справочника по североамериканской археологии» (The Oxford Handbook of North American Archaeology, 2012). В книге Джастина Дженнингса «Глобализация и древний мир» (Globalizations and the Ancient World, 2010) рассматривается влияние древних городов Месопотамии, долины Миссисипи и культуры уари на окружающую местность.

Подробные карты с объяснением походов викингов в Восточной Европе см. в работе Джона Хейвуда «Исторический атлас эпохи викингов (The Penguin Historical Atlas of the Vikings, 1995). Общие сведения о скандинавах см. в работах Андерса Уинрота «Эпоха викингов» (The Age of the Vikings, 2014) и «Обращение Скандинавии: викинги, торговцы и миссионеры меняют Северную Европу» (The Conversion of Scandinavia: Vikings, Merchants, and Missionaries in the remaking of Northern Europe, 2012).

Книга Саймона Франклина и Джонатана Шепарда «Рождение Руси, 750–1200» (The Emergence of Rus 750–1200, 1996) по праву считается лучшим введением в тему, а «Повесть временных лет» станет отличным компаньоном. Залы Эрмитажа в Санкт-Петербурге, посвященные Древней Руси, позволят прикоснуться к материальной культуре русов.

Джеймс Э. Монтгомери перевел на английский отчет Ибн Фадлана о путешествии на Волгу (см. «Две арабских книги о путешествия», Two Arabic Travel Books, под редакцией Филипа Ф. Кеннеди и Шоуката М. Туравы, 2014). Голливудский фильм «Тринадцатый воин» вряд ли может быть признан образцом достоверности, но где еще увидеть Антонио Бандераса в роли восточного воина начала 900-х годов?

Роман Пола Кингсворта «Пробуждение» (The Wake) воссоздает английский мир до и после 1066 года; автор использует язык собственного изобретения, с вкраплением слов из древнеанглийского словаря, и, если привыкнуть к стилю, это замечательное чтение. Действие романа А. Б. Йегоши «Путешествие к концу тысячелетия» (A Journey to the End of the Millennium) разворачивается во Франции и Германии рубежа 1000 года, а труд Роберта Лейси и Дэнни Данцигера «Год 1000: какой была жизнь на рубеже первого тысячелетия – мир англичанина» (The Year 1000: What Life was Like at the Turn of the First Millennium: An Englishman’s World, 1999) повествует именно о том, что следует из его названия.

Три прекрасных книги об Африке были опубликованы ближе к завершению подготовки настоящего текста: это работа «Золотой носорог: история африканского средневековья» Франсуа-Ксавье Фовель-Аймара (Golden Rhinoceros: Histories of the African Middle Ages, 2018); каталог выставки под редакцией Кэтлин Бикфорд Берзок «Золотые караваны и фрагменты во времени: африканские искусство, культура и товарообмен через средневековую Сахару» (Caravans of Gold, Fragments in Time: Art, Culture, and Exchange Across Medieval Saharan Africa, 2019); работа Майкла А. Гомеса «Африканское владычество: новая имперская история ранней и средневековой западной Африки» (African Dominion: A New History of Empire in Early and Medieval West Africa, 2018).

Вскоре должен выйти второй том «Кембриджской всемирной истории рабства» (The Cambridge World History of Slavery), который грозит радикально изменить текущие воззрения на этот вопрос. В ожидании его публикации посоветую читателям обратиться к «Энциклопедии ислама», где можно отыскать множество отменных научных статей по всему кругу тем, связанных с мусульманством.

В средневековых кварталах Каира крайне увлекательно гулять; профессиональный гид, скажем, Энасс Салех, буквально оживит для вас их историю. Рекомендую также книгу Джонатана Блума «Искусство города побед» (Arts of the City Victorious, 2008); Блум со своим соавтором (и супругой) Шейлой Блэр талантливо интерпретируют исламское искусство и оба прекрасно владеют пером.

Четыре тома «Путешествий Ибн Баттуты» переведены на английский Г. А. Гиббом; «Приключения Ибн Баттуты» Росса Данна (The Adventures of Ibn Battuta, 2012) будут лучшим ознакомлением с темой, а в «Путешествии с мандарином» Тима Макинтоша-Смита (Travels with a Tangerine, 2012) рассказывается о приключениях автора, решившего повторить путь Ибн Баттуты. (Уроженцев Танжера, к числу которых принадлежал Ибн Баттута, называют танжерцами, а плод мандарин (англ. Tangerine) назван по этому городу.)

Во многих местах, описанных в этой главе, можно побывать и сегодня. Узбекистан обладает огромной коллекцией архитектуры Саманидов – посетите, например, мавзолей Исмаила Самани в Бухаре. В музее Внутренней Монголии в Хух-Хото находится лучшая в мире коллекция артефактов династии Ляо, да и другие региональные археологические музеи, особенно музей Бэйта в Чаояне, очень интересны. Музеи Киото выставляют прекрасные хэйанские объекты и картины, а храм Бёдо-ин расположен в ближнем пригороде Удзи, где разворачивается действие многих эпизодов «Повести о Гэндзи». (Выполненный Деннисом Уошберном перевод этого сочинения на английский особенно польстит участникам движения #Me Too.) В национальном музее Сеула обязательно нужно насладиться лучшей коллекцией корейского искусства, а храм Хэинса с бесчисленными деревянными табличками внесен в Список объектов всемирного наследия ЮНЕСКО.

Свежие исследования истории династии Ляо опубликованы в специальном выпуске журнала «Исследования империй Сун и Юань» (том 43, 2013), а в 2007 году Азиатское общество провело выставку под названием «Золоченое великолепие» (Gilded Splendor) и выпустило отличный каталог; веб-сайт выставки предлагает содержательный и тщательно проработанный виртуальный тур по гробнице «принцессы» Чэнь.

Перевод «Шахнаме» на английский, выполненный Диком Дэвисом, превосходен, а онлайн-энциклопедия «Ираника» объединяет результаты всех изысканий по персидскому языку и древнеиранской цивилизации. Роман Амина Маалуфа «Самарканд», беллетризованная биография Омара Хайяма, дает реальное представление о городе, а стихи самого Хайяма, «Рубаи», успели стать классикой (впервые их перевели на английский язык в середине 1800-х годов). Владимир Минорский перевел сочинения аль-Марвази и анонимный географический текст «Границы мира» под персидским названием «Худуд аль-алам».

Музеи кораблекрушений встречаются по всему региону. Самые любопытные находки с места кораблекрушения в Белитунге выставлены в Музее азиатских цивилизаций в Сингапуре; прочие можно увидеть в городских казино и отелях. Чтобы понять, каково было плавать на доу, посмотрите документальный фильм «Сыновья Синдбада» о фотографе National Geographic Мэриан Каплан, которая в 1974 году написала книгу о своем путешествии из Омана в Восточную Африку. Книга «Последний мореход» Стива Томаса, посвященная знакомству с Мау Пиаилугом, содержит основные сведения о принципах полинезийского мореплавания. Музей Самудра Ракша, расположенный в нескольких минутах ходьбы от комплекса Боробудур, демонстрирует копию лодки, изготовленной с использованием традиционных технологий кораблестроения; ее построили по каменным барельефам Боробудура.

Из мест, упомянутых в этой главе, самым привлекательным и обширным является комплекс Ангкор-Ват в Камбодже; потребуется минимум пять дней, а лучше неделя, чтобы побывать во всех знаменитых храмах. Лучшим спутником будет справочник «Ангкор и кхмерская цивилизация (Angkor & the Khmer Civilization, 2018) неутомимого Майкла Д. Коу, который отвлекся от изучения Мезоамерики ради исследования Юго-Восточной Азии; его соавтор Дамиан Эванс первым применил лидар для обследования комплекса. Храмы в Боробудуре и Танджавуре оба сегодня находятся в отличном состоянии и дают наглядное представление о свершениях «храмовых государств».

Среди всех прибрежных городов Китая Цюаньчжоу сохранил больше всего следов династии Сун, так что прогулка по городским улицам с посещением сунских храмов и мечети будет незабываемой. Обязательно стоит посетить Морской музей, а также музей, посвященный событиям 1276 года, который находится на территории монастыря Кайюань. Это место недалеко от Сямыня, но все-таки в стороне от туристических троп, и там будет трудно ориентироваться без спутника, хорошо говорящего по-китайски. Лучшими научными исследованиями по теме остаются статьи в сборнике под редакцией Ангелы Шоттенхаммер «Вместилище мироздания: прибрежный Цюаньчжоу, 1000–1400» (Emporium of the World: Maritime Quanzhou, 1000–1400, 2001). Ведущими специалистами здесь считаются Джон Чаффи, Хью Кларк, Хуан Чунян (пишет только на китайском) и Билли Соу. В качестве общего введения в историю Китая см. мою работу «Открытая империя» (The Open Empire, 2-е издание, 2015).

Ханчжоу, столица династии Южная Сун, намного превосходила Цюаньчжоу; сегодня в замечательных городских музеях выставлена в том числе императорская печь, можно увидеть воочию найденную археологами печь-«дракона», керамику, которую обжигали при высоких температурах, и подземную улицу 1200-х годов. Свиток Цинмин, составленный до 1186 года, выглядит как картина пяти ярдов (5 м) длиной; многие применительно к нему говорят о китайской «Моне Лизе». Этот свиток рисует перед зрителем идеализированный китайский городской пейзаж; на YouTube доступны многочисленные скриншоты и презентации, а оригинал иногда (обыкновенно по осени) экспонируется в музее Пекинского дворца.

1. О ранней глобализации. Манфред Б. Штегер в своем полезном введении в тему рассматривает сжатие пространства-времени как ключ к глобализации и фокусируется, как и большинство авторов, на 1970-х годах. Некоторые аналитики, впрочем, выявляли признаки глобализации и до 1000 года: так, Джастин Дженнингс утверждает, что древняя Месопотамия, Кахокия и культура уари оказывали непосредственное воздействие на окружающую местность. Ранее ученые отмечали значимость 1000 года как рубежа; укажу прежде всего на Дэвида Нортрупа и Джона Мэна, а вот Джанет Абу-Луход считает монгольский период ключевым шагом к региональной интеграции. К. А. Бэйли характеризует глобализацию как «прогрессивный прирост масштабности социальных процессов от локального или регионального до мирового уровня» и полагает, что первый этап, или архаическая глобализация, произошел после 1500 года.

См. Steger, Globalization: A Very Short Introduction (2009); Justin Jennings, Globalizations and the Ancient World (2011); Northrup, “Globalization and the Great Convergence: Rethinking World History in the Long Term”, Journal of World History 16.3 (2005): 249–267; Man, Atlas of the Year 1000 (2001); Abu-Lughod, Before European Hegemony: The World System A. D. 1250–1350 (1989); Bayly, “‘Archaic’ and ‘Modern’ Globalization in the Eurasian and Africa Arena, c.1750–1850” in Globalization in World History, ed. A. G. Hopkins (2002).

2. О хлопке мечом: Magnus Magnusson and Hermann Pálsson (trans.), The Vinland Sagas: The Norse Discovery of America (1965): 100.

3. О девяносто двух процентах: Jon Emont, “Why Are There No New Major religions?” The Atlantic (August 6, 2017).

1. Четверть и треть: James C. Lee and Wang Feng, One Quarter of Humanity: Malthusian Mythology and Chinese Realities, 1700–2000 (1996): 6 (Figure 1.1).

2. Стабильное процветание: Паоло Скватрити недавно убедительно доказал, что это утверждение выдержало проверку временем. См.: Andrew M. Watson, “The Arab Agricultural Revolution and Its Diffusion, 700–1100”, Journal of Economic History 34.1 (1974): 8–35; Watson, Agricultural Innovation in the Early Islamic World: The Diffusion of Crops and Farming Techniques, 700–1100 (1983); Paolo Squatriti, “Of Seeds, Seasons, and Seas: Andrew Watson’s Medieval Agrarian Revolution forty Years Later”, Journal of Economic History 74.4 (2014): 1205–1220.

3. 35–40 миллионов: Andrew Watson, “A Medieval Green Revolution”, in The Islamic Middle East, 700–1900: Studies in Economic and Social History, ed. A. L. Udovitch (1981): 29–58, 30; Charles Issawi, “The Area and Population of the Arab Empire: An Essay in Speculation”, in the same volume, 375–396, 387.

4. «Зерновизация»: R. I. Moore, The First European Revolution, c. 970–1215 (2000): 30–39, 30 (удвоение населения), 33 (население Кордовы), 46–48 (зерновизация).

5. Средневековое потепление: H. H. Lamb, “The Early Medieval Warm Epoch and Its Sequel”, Paleogeography, Paleoclimatology, Paleoecology 1 (1965): 13–37.

6. Средневековая климатическая аномалия: PAGES2k Consortium, “Continental-Scale Temperature Variability During the Past Two Millennia”, Nature Geoscience 6 (2013): 339–346. Карта мира с указанием тенденций охлаждения и потепления, а также периодов засухи и влажности: Medieval Warm Period mapping project, Sebastian Lüning: http://t1p.de/mwp. См. также очерки о Китае и Европе в сборнике Palgrave Handbook of Climate History ed. Sam White et al. (2018).

7. 60 процентов: Valerie Hansen, The Open Empire: A History of China to 1800, 2nd ed. (2015): 239.

8. Аль-габр: Sonja Brentjes, “Al-jabr”, Encyclopaedia of Islam, 3rd ed. (2007).

9. Летосчисление по правителю: Uta C. Merzbach, “Calendars and the Reckoning of Time”, Dictionary of the Middle Ages 3: 17–30.

10. Странствующие проповедники: Robert E. Lerner, “Millennialism, Christian”, Dictionary of the Middle Ages 8: 384–388; Norman Cohn, The Pursuit of the Millennium; Revolutionary Messianism in Medieval and Reformation Europe and its Bearing on Modern Totalitarian Movements 3rd ed. (1970).

11. 10–15 миллионов: Tom Clynes, “Exclusive: Laser Scans Reveal Maya ‘Megalopolis’ Below Guatemalan Jungle”, National Geographic (February 1, 2018). Текст выложен в сети Интернет.

12. Город майя Тикаль: Michael D. Coe and Stephen Houston, The Maya, 9th ed. (2015): 73, 84 (раннее сельское хозяйство), 126 (население Тикаля), 176 (Чичен-Ица).

13. Более 50 %: Massimo Livi-Bacci, A Concise History of World Population (2017): 25.

14. Париж: William W. Clark/John Bell Henneman, Jr. “Paris”, William A. Percy, “Population and Demography”, in William W. Kibler et al., Medieval France: An Encyclopedia (1995): 698–707, 751–752.

15. Город Дженне-Джено: Conrad Leyser, Naomi Standen, and Stephanie Wynne-Jones, “Settlement, Landscape and Narrative: What Really Happened in History”, The Global Middle Ages, ed. Catherine Holmes and Naomi Standen, Past and Present, Supplement 13 (2018): 232–260.

16. Другие географы: Travis E. Zadeh, Mapping Frontiers Across Medieval Islam: Geography, Translations, and the Abbasid Empire (2011).

17. «На холме…»: Ishaan Tharoor, “Muslims discovered America before Columbus, claims Turkey’s Erdogan”, Washington Post (November 15, 2004). Entry for October 29, 1492 in: Journal of the First Voyage of Christopher Columbus, ed. Julius E. Olson and Edward Gaylord Bourne (1906): 133.

18. «Бируни открывает Америку»: Frederick S. Starr, Lost Enlightenment: Central Asia’s Golden Age from the Arab Conquest to Tamerlane (2014): 375–378.

19. Шарообразная Земля: Saiyid Samad Husain Rizvi, “A Newly Discovered Book of Al-Biruni: ‘Ghurrat-uz-Zijat,’ and al-Biruni’s Measurements of Earth’s Dimensions”, in Al-Biruni Commemorative Volume, ed. Hakim Mohammed Said (1979): 605–680, 617.

20. Расстояния: Fuat Sezgin (ed.), The Determination of the Coordinates of Positions for the Correction of Distances Between Cities: A Translation from the Arabic of al-Biruni’s Kitab Tahdid Nihayat al-Amakiin Litashih Masafat al-Masakin by Jamil Ali (1992): 102–110 which translates 136–146 of al-Bīrūnī, Kitāb Taḥdīd nihāyāt al-amākin li-taṣḥīḥ masāfāt al-masākin, ed. P. Bulgakov (Frankfurt, 1992).

21. Шахматы: Helmut Nickel, “Games and Pastimes”, Dictionary of the Middle Ages (1985): 5:347–353.

22. Моржовая кость: Anibal Rodriguez, смотритель музея, American Museum of Natural History, личная баседа, 11 марта 2015 г.

23. 150 миль в сутки: John Howland Rowe, Inca Culture at the time of the Spanish Conquest (1946): 231–232.

24. 10 и 20 миль в сутки: Ross Hassig, Aztec Warfare: Imperial Expansion and Political Control (1995): 66.

25. Темп передвижения: U. S. Department of the Army Techniques Publication, “Foot Marches (FM 21–18)” (April 2017): Section 2–41.

26. 60 миль в сутки: Ashleigh N. Deluca, “World’s Toughest Horse Race Retraces Genghis Khan’s Postal Route”, National Geographic News (August 7, 2014); H. Desmond Martin, The Rise of Chingis Khan and His Conquest of North China (1950): 18.

27. Перья ара: Stephen H. Lekson, “Chaco’s Hinterlands”, in The Oxford Handbook of North American Archaeology, ed. Timothy R. Pauketat (2012): 597–607, 602–03.

28. 17 миль в час: Anders Winroth, Age of the Vikings (2014): 72.

29. Вдвое быстрее: Ben R. Finney, Hokule’a: The Way to Tahiti (1979); Ben Finney, Voyage of Rediscovery: A Cultural Odyssey Through Polynesia (1994): 127.

30. Весельные лодки: Марк Говард-Фландерс, опытный моряк, Брэнфорд, штат Коннектикут, личная беседа, 1 сентября 2017 года.

31. Гренландское течение: Birgitta Wallace, “The Norse in Newfoundland: L’Anse aux Meadows and Vinland”, Newfoundland Studies 19.1 (2003): 5–43, 8.

32. Ветер утих: Keneva Kunz (trans.), Vinland Sagas: The Icelandic Sagas about the First Documented Voyages Across the North Atlantic, ed. Gísli Sigurdsson (2008): 4.

33. Более 100 миль в сутки: http://oceanservice.noaa.gov/. См. также очень полезный веб-сайт: https://earth.nullschool.net/, где можно посмотреть ветры и течения в любой день по выбору.

34. Цинга: Cassandra Tate, “Japanese Castaways of 1834: The Three Kichis”, (опубликовано 23 июля 2009 года); http://www.historylink.org/File/9065; Frederik L. Schodt, Native American in the Land of the Shogun: Ranald MacDonald and the Opening of Japan (2003).

35. Скорость лодок: Tom Garrison and Robert Ellis, Oceanography: An Invitation to Marine Science, 9th ed. (2016): 230 (муссоны), 232 (Figure 8.19 a and b: схема муссонов), 251 (Figure 9.3: североатлантический вихрь), 255 (Figure 9.8 a and b: поверхностные течения).

36. «Этот морской путь…»: George F. Hourani, Arab Seafaring in the Indian Ocean in Ancient and Early Medieval Times, Revised and Expanded by John Carswell (1995): 61 (период наиболее активного использования), 74 (сезоны плаваний).

37. Направление течения: Личная беседа с Робертом Делфсом, известным подводным фотографом в Индонезии, октябрь 2015 года.

38. Морепродукты: Ван Гунву, почетный профессор истории Национального университета Сингапура, личная беседа, октябрь 2015 года; C. C. McKnight, The Voyage to Marege’: Macassan Trepangers in Northern Australia (1976); Derek John Mulvaney, “Bêche-de-mer, Aborigines and Australian History”, Journal of the Royal Society of Victoria 79.2 (1966): 449–457.

39. Магнитный компас: Robert K. G. Temple, The Genius of China: 3,000 Years of Science, Discovery, and Invention (1986): 148–157.

40. Мау Пиаилуг: Steve Thomas, The Last Navigator: A Young Man, an Ancient Mariner, and the Secrets of the Sea (1987).

41. Ясная погода: некролог Мау Пиаилуга, The Washington Post, 21 июля 2010 г.

42. Спутники Беовульфа: Seamus Heaney (trans.), Beowulf: A New Verse Translation (2001).

43. Малые отряды: Ben Raffield, “Bands of Brothers: a Re-appraisal of the Viking Great Army and its Implications for the Scandinavian colonization of England”, Early Medieval Europe 24.3 (2016): 308–337: 314 (численность отрядов), 317 (женщины), 325 (разные национальности).

44. Успешные вожаки: Jonathan Karam Skaff, Sui-Tang China and its Turko-Mongol Neighbors: Culture, Power, and Connections, 580–800 (2012): 12–15, 75–104; Timothy Reuter, “Plunder and Tribute in the Carolingian Empire”, Transactions of the Royal Historical Society, 5th ser., 35 (1985): 75–94; Naomi Standen, “Followers and Leaders in Northeastern Eurasia, ca. Seventh to Tenth Centuries”, in Empires and Exchanges in Eurasian Late Antiquity: Rome, China, Iran, and the Steppe, ca. 250–750, ed. Nicola di Cosmo and Michael Maas (2018): 400–418.

45. Около 900 года: Gwyn Jones, A History of the Vikings (1968): 290.

46. Глобальная сеть: John Man, Atlas of the Year 1000 (2001).

Мой коллега Андерс Уинрот щедро поделился своими рекомендациями по ключевым исследованиям этого периода за последние двадцать лет, несмотря на то что он крайне скептически воспринимает историческую ценность саг. Крис Каллоу из Университета Бирмингема и Конрад Лейсер из Оксфорда также приложили все усилия, чтобы разъяснить мне точку зрения скептиков.

Авторский термин, восходящий к работам классика английской геополитики Х. Макиндера, который рассуждал об этом суперконтиненте как о «Всемирном острове». Вообще следует отметить, что автор достаточно активно использует в данной работе геополитическую терминологию (см. ниже «хартленд» и др.). – Здесь и далее примеч. пер.

Национальные государства (англ. nation state) в строгом понимании этого определения начали формироваться в Европе после Вестфальского мира, то есть в XVIII столетии.

Имеется в виду «Сага об Эйрике». Фрейдис – дочь знаменитого мореплавателя Эйрика Рыжего.

Английское слово «slave» действительно происходит от средневекового латинского «sclavus», которое, в свою очередь, обозначало плененного славянина, обращенного в рабство.

Разумеется, в своем выборе князь руководствовался не столько архитектурными красотами, сколько политическими соображениями, которые автор достаточно подробно раскрывает в главе 4.

Манихейство представляло собой систему гностических воззрений с элементами зороастризма и буддизма, что дает основания ученым причислять его не к мировым религиям, а к «мировой ереси». Манихеи подвергались преследованиям и в христианском Риме, и в зороастрийском Иране, вследствие чего многие бежали в Центральную Азию, где в VIII веке манихейство даже стало на короткий срок государственной религией уйгурского каганата. Разрозненные общины манихеев существовали на территории Туркестана и Китая вплоть до XIV столетия.

Так у автора – очевидно, из тех соображений, что к 1276 г. большая часть владений династии Сун оказалась под контролем монголов. Но обычно указывается 1279 г., когда монголы окончательно разбили сунские силы и потопили флот.

В классической геополитике (Х. Макиндер, К. Хаусхофер) хартленд – «ключевая» географическая область Евразии, «внутреннее» жизненное пространство материка. В расширенном значении это важнейшая (с экономической, ресурсной и политической точек зрения) внутренняя часть любого государства, его «ядро».

Не совсем корректно отождествлять письменность с системой счета: зарубки-«палочки» на дереве или камне вряд ли можно сопоставлять с повествовательными клинописными или иероглифическими, допустим, текстами. Хотя, конечно, именно такие зарубки являлись первым этапом в эволюции письменности. К слову, и утверждение относительно аграрных империй как «источников» письменности видится не слишком корректным: палочки гонцов в Австралии, индейские вампумы, древнегерманские бирки – все это примеры ранней письменности из регионов, где аграрных империй не было.

Сын правителя провинции Табаристан, Ибн Хордадбех возглавлял почтовую службу области Джабал (Северо-Западный Иран), а впоследствии сделался начальником почты всего халифата.

Британский моряк, географ и историк-любитель, печально известный в профессиональной среде своими псевдоисторическими теориями о достижениях китайской цивилизации (открытие Америки, первое кругосветное плавание, стимулирование европейского Возрождения) и существовании «цивилизации атлантов» на пространстве от атлантического побережья Америки до Индии.

Лас Касас Б де. Дневник первого путешествия Христофора Колумба. М.: Географгиз, 1956. Перевод Я. Света.

Одна из наиболее известных и престижных мировых регат, проводится с 1851 года в формате матчевых гонок, старейшее в современном мире международное спортивное состязание.

Иначе Уманаарссуаак; в англоязычных географических справочниках и картах обозначается как «Фэйрвелл».

Сага о гренландцах. Перевод М. Стеблин-Каменского.

Собственно секстант как навигационный прибор был изобретен в 1730 году. Мусульманские мореходы, по всей вероятности, пользовались квадрантами и астролябиями.

Так у автора. По тексту поэмы Беовульф – воин из древнегерманского племени гетов, которые позднее вместо со свеями «создали» шведов.

Наручами назывались в том числе разнообразные ручные украшения (браслеты и пр.); в русском переводе поэмы «Беовульф» в качестве наручей фигурируют то кольца, то браслеты, то ободья, но всегда подразумеваются именно украшения и знаки отличия, надеваемые на руку.

В «Саге о гренландцах» говорится, что Фрейдис взяла в товарищи двух командиров других отрядов, но впоследствии велела убить их самих и их спутников, чтобы единолично владеть новыми землями.

Сага объясняет, что один из спутников Лейва («южанин») случайно отыскал в американских лесах виноградную лозу и ягоды, а потому Лейв и назвал новые земли Винландом, то есть Виноградной страной.

Любопытная авторская интерпретация иерархии отношений в скандинавском пантеоне: все-таки верховным божеством у скандинавов был не Тор, а Один (отец Тора, между прочим). Вероятно, в этой интерпретации автор следует средневековому хронисту Адаму Бременскому, который называл Тора «могущественнейшим из богов».

Местность в канадской провинции Ньюфаундленд и Лабрадор, название можно перевести как «Луговая бухта».

Как считается, первым это слово употребил Ари Торгильссон в своей «Книге об исландцах» (XII в.). В языке скандинавских поселенцев в Гренландии это слово имело значение «дикарь, чужак», от него произошло датское слово со значением «слабак». Относительно исходного значения слова имеется ряд гипотез, в том числе та, которая возводит это слово к skra, буквально «сушеная шкура» (якобы скандинавы назвали так аборигенов из-за того, что те носили одежды из шкур).

По тексту «Саги о гренландцах», был убит один индеец.

Здесь и далее перевод И. Дьяконова.

В русском переводе саги – просто Озерко.

В русском переводе саги эпизод с выбрасыванием древесины отсутствует; ср. «Лейв нашел несколько человек на обломках корабля, взял их всех к себе домой и приютил на зиму. Он проявил большое великодушие и доброту тем, что ввел в стране христианство и спас этих людей».

Каменная плита с рунической надписью была обнаружена в 1898 году недалеко от города Кенсингтон в американском штате Миннесота. Достаточно долго она считалась доказательством того, что еще до Колумба скандинавы добирались до срединной части Северной Америки. Позднейшие лингвистические и археологические исследования позволили установить, что текст на плите высекли, а саму плиту закопали в землю, скорее всего, незадолго до ее «обнаружения».

О причинах ухода скандинавов из Америки и Гренландии см. известную работу Дж. Даймонда «Коллапс».

Имеется в виду палыгорскит – минерал, водный алюмосиликат магния, обладающий характерной структурой, из-за которой он и получил свое название.

В доколумбовой истории Северной Америки Вудленд – исторический период приблизительно с 1000 года до нашей эры по 1000 год нашей эры. Характеризуется постепенным развитием каменных и костяных орудий и других изделий; основным технологическим достижением этого периода считается широкое распространение керамики с усложнением форм и узоров.

М. Льюис – американский первопроходец, в 1804 году вместе с У. Кларком предпринял экспедицию из Сент-Луиса к тихоокеанскому побережью (на Дикий Запад).

Нелишним будет напомнить, что это лишь одна из гипотез относительно причин вымирания динозавров; имеются и другие, достаточно обоснованные предположения.

Диего де Ланда. Сообщения о делах в Юкатане. Перевод Ю. Кнорозова.

Точнее, с 1502 года, когда случились первые стычки майя с испанцами, по 1696 год, когда пал майянский город Нойпетен в Гватемале.

В 1880-х годах удалось расшифровать календарь майя, а в первой половине XX века предпринимались настойчивые попытки создать каталог майянских письменных знаков. Фонетическую расшифровку письменности майя вел известный американский лингвист Б. Уорф, а в конце 1940-х годов этой темой заинтересовался советский ученый Ю. В. Кнорозов, который позднее, в 1975 году, опубликовал перевод сохранившихся кодексов майя. В 1970-х годах метод Кнорозова был принят на Западе, и начались перевод и реконструкция исторических сведений со стел и надписей во дворцах и храмах майя. В общих чертах письменность майя сегодня дешифрована, возможно прочесть около 90 % имеющихся текстов, но об окончательной расшифровке текстов майя пока говорить не приходится.

Слово «Россия» представляет собой греческое наименование Руси. Это эллинизированное название закрепилось XV–XVI веках за той частью русских земель, во главе которых стояло Московское княжество.

Прибалт. – фин. Ruotsi – гребцы, древнесканд. Rōþ – гребля.

По одной из версий, русами или русью называли социальную группу, которая позднее составила сословную верхушку Киевской Руси.

Так у автора. Очевидно, что автор путает два так называемых Рюриковых городища – на Волхове у Старой Ладоги и близ Великого Новгорода (но тоже на Волхове, а не на Ловати).

Тж. Ибн-Даста (устар.). Книга драгоценных сокровищ. Перевод А. Гаркави. Цит. по: Гаркави А. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. СПб., 1870.

Перевод Н. Велихановой.

Корсунь – древнерусское название византийского Херсона, который существовал на месте античного полиса Херсонес Таврический. Сегодня это часть Гагаринского района г. Севастополь.

Здесь и далее перевод А. Ковалевского.

Переведено по английскому тексту. В русском переводе сочинения Ибн Фадлана упоминается «старуха-богатырка, здоровенная, мрачная».

Так у автора. Ибн Фадлан говорит о бревне, на котором вырезано человеческое лицо.

Саманидское государство со столицей в Бухаре существовало в Средней Азии в 875–999 годах. В него входили территории, прежде считавшиеся восточными провинциями империи Сасанидов.

После вторжения викингов юного Эдуарда увезли в Нормандию, где он оставался в безопасности и мог номинально считаться английским (англосаксонским) королем в изгнании. Наследник и сын Кнуда Великого Хардекнуд не имел детей, а потому провозгласил преемником Эдуарда, своего единоутробного брата. В 1042 году жители Лондона объявили Эдуарда королем Англии.

Имеется в виду, что при поступлении на службу императору скандинавы-наемники приносили особую присягу.

Сегодня считается, что как отдельный самостоятельный текст Повесть не сохранилась. Ее основные списки содержатся в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях. По гипотезе академика А. А. Шахматова, позднее поддержанной Д. С. Лихачевым, первый летописный свод, названный «Древнейшим», был составлен при митрополичьей кафедре в Киеве (сама кафедра основана в 1037 году). Древнейший свод продолжил и дополнил в 1073 монах Никон, один из создателей Киевского Печерского монастыря. В 1093 году игумен Киево-Печерского монастыря создал «Начальный свод» с использованием новгородских записей и греческих источников. Монах Нестор, известный как «автор» ПВЛ, переработал Начальный свод и включил русскую историю в рамки традиционной христианской историографии, а также дополнил летопись текстами договоров Руси с Византией и различными преданиями, бытовавшими в устной традиции.

Здесь и далее перевод Д. Лихачева.

Лиутпранд Кремонский. Книга Лиутпранда «Антаподосеос». Перевод И. Дьяконова.

Разделение церквей, или Великая схизма, после которой единая христианская церковь распалась на римско-католическую западную с центром в Риме и православную восточную с центром в Константинополе, состоялся в 1054 году. Этому событию предшествовали два с половиной столетия идеологических конфликтов.

Буквально «Синий зуб» (англ.). Прозвище Харальда по-английски передается именно так.

Отсылка к современному политическому мему – 1 % населения США, который, согласно заявлениям движения «Оккупируй Уолл-стрит», составляет число наиболее богатых людей страны.

Бузург ибн Шахрияр – предположительный автор «Книги о чудесах Индии», текст которой содержит множество разнообразных историко-географических сведений. Русский перевод: Бузург ибн Шахрияр. Книга о чудесах Индии. М.: Главная редакция восточной литературы, 1959.

Здесь и далее перевод Р. Эрлиха.

Скорее тут следует говорить о запрете в хадисах и иных толкованиях исламского канона.

Имеется в виду теория диетического питания.

Имеется в виду аль-Бакри, автор «Книги путей и стран».

Город Фустат в дельте Нила, основанный в 541 году, был столицей Египта при Омейядах и Аббасидах. Позднее был сожжен, но при Саладине возродился – уже как пригород Каира, основанного в 969 году. Сегодняшний Фустат – тот городской район, который принято называть Старым Каиром.

Вероятно, имеется в виду Хоршед (Хуршед), правитель города и области Казерун.

См.: Аль-Масуди. Золотые россыпи / Древние и средневековые источники по этнографии и истории Африки южнее Сахары. Т. 1. Арабские источники VII–X вв. М.-Л.: АН СССР, 1960.

Аль-Омари. Пути взоров по государствам с крупными городами // История Африки в древних и средневековых источниках. Перевод Л. Куббеля.

Аль-Омари. Пути взоров по государствам с крупными городами // Древние и средневековые источники по этнографии и истории Африки южнее Сахары. Т. 4. Арабские источники XIII–XIV вв. Перевод М. Толмачевой.

Цит. по: Фернандиш В. Описание побережья Африки // История Африки в древних и средневековых источниках. Перевод Л. Куббеля.

Основателем рода считается некий Саман-худат, по утверждению аль-Бируни – потомок персидского шахиншаха Бахрама Чубина. Внуков этого Самана халиф аль-Мамун назначил правителями Самарканда, Ферганы и еще двух центральноазиатских городов; именно с внуков Самана фактически началась династия Саманидов.

Полное название – «Границы мира с востока на запад», сочинение неизвестного автора, древнейший сохранившийся географический трактат на персидском языке. На русском имеется неполный перевод этого сочинения (главы, посвященные славянам и Восточной Европе).

По преданиям, сирийцы-христиане бежали в Индию в IV столетии, спасаясь от преследований персов. Позднее к ним примкнули другие беженцы, еретики-манихеи. Так или иначе, христианская община в Керале (Южная Индия) существовала вплоть до прибытия португальцев в XV столетии.

М. Ходжсон считается в США признанным авторитетом в области изучения исламского мира благодаря своему трехтомному труду «Свершения ислама: помыслы и история мировой цивилизации» (1974).

Соответственно – по именам основоположников конкретных учений, – это маликитский, шафиитский, ханафитский и ханбалитский правовые каноны (мазхабы).

Вообще султан – верховный светский правитель, в отличие от имама – правителя духовного. Считается, что первым этот титул применительно к конкретному представителю власти употребил арабский историк ат-Табари в IX столетии.

Так у автора; вероятно, имеется в виду древнетурецкий язык.

Букв. «люди договора», то есть немусульманское население тех областей, где действовали законы шариата. На практике «людей договора» нередко отождествляли с «людьми книги» (или Писания), то есть с теми, кто исповедовал христианство, иудаизм или (возможно) зороастризм. Обе группы были обязаны выплачивать особый государственный налог (джизью) за право сохранять свои верования.

В существующем русском переводе трактата аль-Бируни «Индия» (1961) этот фрагмент опущен.

Стихи Махмуда аль-Кашгари. Перевод М. Девлеткамова.

Вероятно, стоит напомнить, что находка Розеттского камня, на котором надписи на древнеегипетском соседствовали с древнегреческими, позволила европейским лингвистам расшифровать египетскую иероглифическую письменность.

Имеется в виду исторический период «мира и спокойствия» (хэйан) в Японии с 794 по 1185 год, эпоха расцвета культуры – и появления самураев.

В русском переводе (1995) отрывков из труда аль-Марвази «Естественные свойства животных» это определение не употребляется, там сказано лишь, что «русы (=славяне) живут на острове в море».

Этот будда (или бодхисатва) носит имя Майтрея; считается, что, когда он сойдет к людям с небес, в мире наступят блаженство и процветание.

В русском переводе (1932) речь о золотых дел мастере. Фонтан должен был извергать кобылье молоко, вино и рисовое пиво. См. Рубрук Г. де. Путешествие в восточные страны. Гл. 41.

Ранее также использовалось обозначение «мальгашский», язык австронезийской семьи, ближайшими «родственниками» которого являются языки коренных обитателей индонезийского острова Калимантан.

Потерпевший крушение старинный корабль, найденный в 2003 году поблизости от индонезийского города Чиребон на острове Ява.

Так у автора. В географической литературе чаще употребляется обозначение «Полинезийский треугольник»: подразумевается условный треугольник, вершинами которого выступают Гавайи, остров Пасхи и новозеландский остров Аотеароа.

Имеется в виду официальная историческая хроника династии Сун из состава «Двадцати четырех китайских хроник», составленная при дворе императора династии Юань в 1343 году. Содержание хроники составляют жизнеописания сунских императоров, сведения о важнейших исторических событиях и отдельные подробности свершений политиков, философов и военачальников.

Цит. по: Тюрин В. История Малайзии. М.: Наука, 1980. Глава 2. Великая морская империя (VIII–XIV вв.).

Имеется в виду сеть морских торговых маршрутов, которые связывали Китай с указанными регионами; название предложено по аналогии со знаменитым сухопутным Великим шелковым путем.

Словом «ват» обозначали храмовый комплекс, где имелись монастырь, собственно храм, отдельное помещение для статуи Будды и помещение для обучения. В Камбодже, впрочем, ватами стали называть все без исключения буддистские места поклонения.

Под властью китайского императора Вьетнам (с перерывами) находился с конца II столетия до нашей эры. В 1010 году у власти во Вьетнаме (государство Дайковьет или Дайвьет) утвердилась самостоятельная династия Поздних Ли, которая правила на протяжении свыше 200 лет.

Имеется в виду военачальник Хо Куи Ли, который в 1400 году сверг последнего императора династии Чан.

Здесь это титул, а не обращение.

Ср.: «От тела юноши исходил чудный, неизъяснимый аромат, который при каждом его движении каким-то непостижимым образом распространялся вокруг. Пожалуй, даже знаменитые курения «За сто шагов» не могли с ним сравниться. Люди, занимающие высокое положение в мире, не склонны пренебрегать своей наружностью. Напротив, каждый старается сделать все возможное, дабы затмить остальных. Казалось бы, столь редкая особенность должна была радовать сына Третьей принцессы, но, увы… В самом деле, он никуда не мог пробраться незамеченным, ибо аромат сразу же выдавал его. Он не имел обыкновения пропитывать свои платья благовониями, но стоило ткани коснуться его кожи, как самые неуловимые ароматы вроде тех, что таятся в глубине китайских ларцов, приобретали вдруг необычайную силу. Когда же он, проходя, задевал рукавом ветку цветущей сливы, многие рады были подставить платье под падающую вниз росу» («Повесть о Гэндзи», перевод Т. Соколовой-Делюсиной).

«Различные заметки из пещеры в горах Ю-Ян», перевод А. Вельгуса.

Один из вождей крестьянского восстания (или вожак крупной криминальной группировки), сумевший на короткий срок захватить китайский императорский престол.

Тяжелая дистрофия вследствие недостатка белков в пищевом рационе; название заболевания происходит от слова из языка населения Ганы, означающего ребенка, которого отлучили от груди из-за появления в семье новорожденного. Впервые квашиоркор научно описали в 1935 году.

Первый император династии Южная Сун.

Кут, растение сассаурея (Saussurea costus), в традиционной медицине широко использовались эфирные масла из его корня.

В новейшем русском переводе М. Ульянова – «Описание иноземных стран» (М.: Наука, 2019).

Здесь и далее перевод по английскому изданию.

Здесь и далее перевод И. Минаева.

Перевод В. Малявина.

Так у автора; вообще Кейптаун (Капстад) был основан значительно позднее – в 1652 году, когда у мыса Доброй Надежды высадилась голландская экспедиция Я. ван Рибека.

Перевод А. Старостина.

Так у автора; все же, не оспаривая очевидное превосходство британского флота над российским, особенно в паровых кораблях, следует отметить, что флотские операции сыграли далеко не главную роль в исходе Крымской войны – в отличие от китайских «опиумных войн», после которых во многие языки мира вошло устойчивое выражение «дипломатия канонерок».