Австро-Венгрия присоединилась к мировой войне, имея сложную территориальную и институциональную конфигурацию, сложившуюся в результате многовековых событий, которые привели к разнообразной мозаике регионов, очень различных по политическим, социально-экономическим, культурным, языковым, религиозным устоям. Империя беспорядочно создавалась в результате серии захватов, победоносных войн и брачных соглашений. К первоначальным территориям семьи Габсбургов были добавлены в XIV в. Каринтия, Крайна (ныне занимающая большую часть территории Словении), Тироль, Триест и Истрия. В 1438 г. Габсбургам досталась корона Священной Римской империи, которую они почти без перерывов сохраняли до 1804 г., после того, как их титул императора мог относиться исключительно к их непосредственным владениям. В 1526–1527 гг., благодаря успешным брачным комбинациям, Габсбурги унаследовали короны Богемии и Венгрии, подчинив себе также Моравию, Силезию, Хорватию, Славонию.

Эти приобретения стали решающим и поворотным моментом в эволюции Габсбургской монархии. Если сначала ее территории несли по существу германский отпечаток, то с того момента их очертания стали чрезвычайно сложными и смешанными[5]. На новых землях говорили на иных языках, тут существовали иные формы правления и национальные культуры.

Габсбурги — перед лицом турецкой угрозы — собрали короны Венгрии, Хорватии и Чехии, географически смежных территорий с культурной и религиозной близостью, но с весьма разными судьбами, языками и социальными структурами. Вена установила крепкую власть на восточных территориях относительно поздно, после консолидации политической системы, определившейся через королевства, герцогства, маркграфства, с четкими границами[6]. Новые правители признали ранее существовавшие тут институты, придавшие форму пестрому государственному устройству, которому суждено было следовать по пути, отличному от путей наций-государств, в тот же период утверждавшихся в Западной Европе.

В начале XVIII в., в финале войны за испанское наследство, Габсбургская монархия также приобрела Миланское и Мантуанское герцогства и испанские Нидерланды, еще более обогатив разнообразие своих краев, к которым будут присоединены в 1770-е гг. Галиция и Буковина. В конце того же века, в противоположность тому, что происходило в Западной Европе, лингвистический и религиозный плюрализм империи стал еще более заметным. Мария-Терезия сначала, а затем, с еще большей силой, ее сын Иосиф II пытались придать значение централизованной административной власти, усилив бюрократический аппарат. Наиболее весомые мероприятия, направленные на модернизацию государства и на его компактную унификацию, были связаны с Иосифом II. Действия монарха, однако, вызвали сильное сопротивление со стороны элит различных территорий, что помешало централизованным усилиям Вены и вызвало блокировку почти всех реформаторских указов[7].

В попытках унифицировать державу Иосиф II придавал особое значение языку. Эффективная бюрократическая машина не могла функционировать, используя десятки языков империи, и поэтому немецкий язык был поднят до уровня официального, став универсальным средством коммуникации между администрациями центра и периферией. Это решение было вызвано насущной потребностью преодоления анахронистических ситуаций, например, в Венгрии, где латынь по-прежнему использовалась в качестве официального языка парламентской работы и для связи с венской администрацией[8]. На обвинения в намерении «германизировать» районы, где говорили на других языках, Иосиф II отвечал, что немецкий является единственным достаточно знакомым языком для правящих кругов и образованных классов населения, а также языком самой важной части его владений[9]. Фактически в его цели не входила «германизация» собственно империи, но «только» ее сложного государственного аппарата. Однако на территориях, более или менее отдаленных от Вены, где господствовали другие языки, введение в обиход немецкого, хоть и ограниченного использованием исключительно в учреждениях, неизбежно звучало как попытка центра притеснить окраины. Протесты, вызванные «лингвистическим» указом, приобрели характер национальной и культурной защиты, образовав сложный комплекс претензий, выдвигаемых отдельными общинами в противопоставление немецкому господству.

Эти аргументы стали оружием, которое применяла, в первую очередь, многоязычная и космополитическая аристократия, беспокоившаяся из-за вмешательства центра, ставившего под угрозу ее контроль над государственными службами, где еще порой действовала система наследования должностей. Обязательность знания немецкого языка для всех государственных служащих представляло для них неприемлемое вторжение в местные прерогативы. Сформировалась энергичная консервативная оппозиция, воодушевленная дворянско-феодальной элитой, носительницей локальных интересов, противящейся любой форме централизма. Поднимая вопрос о лингвистической проблеме и о более-менее укорененных местных отличиях, эта оппозиция оказалась способной объединить разные социальные слои и интересы под одним своим национальным знаменем, распространяя протест за пределы узких границ привилегированных классов и придавая значимость территориальным реалиям, которые часто имели старинные и хорошо сохранившиеся общественные механизмы. Это было преддверием следующего столетия, когда язык стал самой мощной подпиткой национального сознания[10].

Французская революция и наполеоновское землетрясение, бурление идей либерализма и национализма сильно повлияли на многоэтническую монархию. Империя Габсбургов вышла победительницей из военного столкновения и возросшей территориально благодаря приобретению после Венского конгресса земель, которые прежде составляли Венецианскую республику, а теперь стали частью нового Ломбардо-Венецианского королевства. Однако на самом деле с того момента империя должна была противостоять всё более нарастающей угрозе национальных притязаний, с одной стороны, и конституционных требований — с другой, что ставило вообще под вопрос абсолютную монархию. К этому добавлялись международные угрозы, прежде всего — Пруссии, претендовавшей на роль гегемона в обширном немецкоязычном пространстве. Революция 1848 г. серьезно пошатнула основание Габсбургского государства. Два главных очага революции вспыхнули в Венгрии и в итальянских владениях Австрии, но потрясена была вся империя, от Милана до Праги, от Будапешта до Венеции: баррикады доходили также до Вены. Национальные устремления переплетались с либеральными претензиями, наследием французского революционного духа.

Армия сыграла существенную роль в восстановлении порядка, усилив свою функцию в качестве опоры традиционного строя. Вокруг объединяющей фигуры императора, лояльность к которому должен был демонстрировать каждый подданный, сплотились армия, бюрократия и Церковь — центростремительные силы всё еще могли уравновесить альтернативные движения, связанные с энергичным развитием национального сознания. В течение следующих десятилетий ставка империи была именно на способность консервативных сил противодействовать дезинтегрирующему действию местных и региональных компонентов. Но это была попытка, ведущая к краху, поскольку она не могла разрешить национальные и политические проблемы, раздиравшие монархию. Эти проблемы внешне казались схожими, но на самом деле они отличались от одного региона к другому. Существовали народы, находившиеся под воздействием притяжения суверенных соседей (итальянцы, румыны), другие, которые жили полностью в границах империи, стремясь устроить свое собственное государство (чехи, словенцы), а также те, кто мечтал о национально-государственном объединении с единоплеменными подданными других держав (поляки, рутены[11], украинцы).

В 1866 г. Австрия потерпела острое и неожиданное поражение от Пруссии, которое определило окончательное превосходство Берлина над фрагментированными, но обширными германскими землями. Австрия вступила в военный конфликт, уверенная в собственном превосходстве и укрепленная союзами с рядом государств центральной и южной Германии, прежде всего с Саксонией и Баварией. Война закончилась всего через три недели, с поражением при Садове (Кёниггреце) в Богемии, которая горько рассеяла уверенность Вены и санкционировала явное военное господство Пруссии, коснувшееся в 1870 г. также Франции Наполеона III. Последующий Пражский мир привел к роспуску старого Германского союза и созданию нового Северогерманского союза-конфедерации, где доминировала Пруссия и куда Австрия не входила, теперь лишенная какого-либо влияния на центральную и северную Европу. Исключение из германского мира сопровождалось для Австрийской империи потерей итальянских территорий (Венето и провинция Мантуи), несмотря на ее военные победы над Италией, воспользовавшейся союзом с мощным прусским государством. Результатом стало глубокое изменение этнического профиля Австрии и ее геополитических перспектив. Она окончательно проиграла роль гегемона для германского и итальянского миров, которая ей определялась Венским конгрессом 1815 г., и была вынуждена перенести центр тяжести своих стратегических интересов в дунайско-балканский район.

Престиж и международный вес Габсбургской монархии были теперь значительно ослаблены военным поражением, которое высветило отсталость ее государственной машины. Возник образ Австрийской империи как «европейского Китая», т. е. страны, слишком обширной и страдавшей от неисправимого раздробления, с не жизнеспособной экономикой, с засильем аристократии над более динамичной буржуазией, с вездесущим и неэффективными бюрократами, подобными восточным мандаринам[12]. Внутри монархии росло понимание необходимости быстрого вмешательства в структуру управления ради усиления внутренней сплоченности и разрядки национальных разногласий. Только вступив на этот путь, можно было мечтать о реванше. Но с исключением из Германского союза Австрия перестала, даже формально, являться германским государством и оказалось вынужденной переопределить себя как многонациональную структуру с немецким компонентом, который должен был бы приспособиться к жизни в качестве одной из многих национальностей. Немцы, продолжая быть более сильными в экономическом и социальном плане, теперь соотносили себя с другими национальными группами, очевидными даже в численном выражении. Так, славян было в два раза больше, чем немцев, а их самих теперь было не больше чем, венгров. Реформа государства не могла состояться без уступок для славян или же для венгров[13].

Венгры представлялись единственными, кто предлагал прочную основу для государственного союза, учитывая раздробленность славянского мира, разделенного на чехов, словаков, поляков, рутенов, хорватов, словенцев, сербов. Соглашение, или компромисс (Ausgleich) 1867 г. признал особый статус венгров, приравненный к статусу немцев, и создал Двуединую монархию (Doppelmonarchie), институциональную структуру, остававшуюся почти неизменной до момента распада империи. Монархия теперь становилась Австро-Венгерской, основанной на союзе двух независимых государств с равными прерогативами, которыми правил один и тот же государь — император Австрийский и король Венгерский. Каждое государство имело свой собственный парламент и свое правительство и независимо осуществляло большинство своих полномочий, делегируя трем общим министерствам управление иностранными делами, обороной и общим налогообложением. В десятилетнем соглашении между двумя сторонами была установлена квота финансирования каждой из них для покрытия общих расходов[14]. Это породило сложную и оригинальную конституционную структуру, которую нельзя было назвать федерацией, потому что не существовало высшего органа для двух государств, как нельзя было назвать и конфедерацией, так как ее компоненты не имели суверенитета. В последующие десятилетия напряженность между Австрией и Венгрией не ослабевала из-за различных толкований Соглашения, но в целом оно гарантировало достаточную внутреннюю стабильность в последние полвека жизни империи, переименованной после 1867 г. в Австро-Венгрию.

Однако это не стало решением проблем национальных требований: был удовлетворен только венгерский вопрос, наиболее дестабилизировавший государство, что продемонстрировала революция сорок восьмого года. Положение других меньшинств не улучшалось, но, напротив, ухудшалось, будучи обусловленным немецким господством в Цислейтании (так официально назвали Австрию, имея ввиду территории к западу от реки Лейта) и венгерским господством в Транс-лейтании (т. е. Венгрии, территории, находившиеся к востоку от той же реки).

Две страны, будучи объединенными в добровольный союз, состояли из обширных территорий, где продолжало проявляться множество национальных трений[15]. В Венгрии только половина жителей говорила на мадьярском языке — остальные ее жители (хорваты, немцы, румыны, рутены, поляки, словаки, сербы, словенцы) помещались новой институциональной структурой в подчиненное состояние. В то время как Австрия провозгласила себя многонациональным государством, признавая языковые права своих подданных, Венгрия заявила себя государством национальным, не беря в расчет население, говорящее на других языках. В последующие десятилетия она повела агрессивную политику мадьяризации, обострившую национальные конфликты. Венгерский язык был введен в качестве обязательного в начальных школах, а институциональные и культурные пространства для выражения интересов других народов постепенно сокращались. Дуализм власти усиливал положение венгерского меньшинства, но в ущерб всем остальным. Это, впрочем, создавало относительно крепкий порядок, разрушившийся только из-за Первой мировой войны, но который основывался на немецком господстве в Цислейтании и на венгерском в Транслейтании, таким образом предотвращая превращение империи в действительно многонациональную институциональную реальность.

К середине XIX в. около пяти с половиной миллионов итальянцев составляли важную часть габсбургской мозаики. Это была значительная составляющая империи не только с количественной, но и с экономической и культурной точки зрения. Среди всех народов монархии австрийские немцы обнаруживали только среди итальянцев, кроме, разумеется, как в своей среде, настоящих представителей Kulturnation, т. е. нации с солидным историческим и культурным багажом. Но итальянское присутствие было вовсе не однородным, будучи распределенным по широкой территориальной полосе, которая извивалась с запада на восток, включая регионы с разными экономическими, социальными и демографическими характеристиками и судьбой.

Австро-Венгерская империя, 1867–1918 гг.

Исторические моменты, когда земли, населенные итальянским населением, стали частью многонациональной империи, были, в самом деле, разными. Австрийское Приморье с одной стороны, с Триестом, графством Торица и Градишкой и маркграфством Истрия, и регион Трентино с другой, на протяжении веков входили в зону влияния Габсбургов. Ломбардия же (Миланское и Мантуанское герцогства) перешла во владение Австрийского дома только в начале XVIII в. Этот переход произошел еще позднее для зоны Венето — упраздненной Венецианской республики — и для ее далматских владений, санкционированный только с Кампо-Формийским миром 1797 г. По этим причинам исторический опыт взаимодействия каждой итальянской земли с австрийской реальностью разнился, и разными были отношения, установившиеся между италоязычными окраинами и германским центром. Если в районах самой ранней принадлежности к империи установились прочные связи с Веной (не без напряженности, как мы увидим ниже), то этого нельзя было сказать о Венето, переданном Австрии как раз в тот момент, когда там усилилось итальянское национальное самосознание, а также и о Ломбардии, которая пережила, впрочем, золотой век реформ просвещенных монархов Марии-Терезии и Иосифа П[16].

Из пяти с половиной миллионов австрийских итальянцев пять миллионов проживали в Ломбардо-Венецианском королевстве, двуглавой институциональной реальности, порожденной в результате Венского конгресса с целью объединения под непосредственным контролем Габсбургов итальянских территорий с различными характеристиками[17]. Новое королевство простиралось на территории, представлявшей одну восьмую всех австрийских владений и имевшей преимущественно городской профиль: 12 из 19 крупнейших городов империи находились именно там. Ломбардия и Венето вместе с австрийскими герцогствами являлись единственными районами империи, где говорили только на одном лишь языке. Это был крупный остров лингвистического единообразия в большом многоэтническом море габсбургских владений. Но, исключая язык, различия между двумя районами были глубоки. Венето характеризовалось экономическим и политическим разрывом между роскошной Венецией и остальной, весьма бедной, территорией. Ломбардия, напротив, была одним из самых богатых регионов в империи, став поэтому объектом особого внимания со стороны австрийского правительства.

Увеличение налогового бремени, централизующие меры Вены, направленные на сокращение полномочий местного патрициата, и репрессивная политика, характерная для Реставрации — всё это вызывало недовольство у элиты Ломбардии и Венето. Австрия же сопротивлялась любым проявлениям, даже в сфере культуры, итальянского патриотизма. Политические волнения 1820–1821 гг. встретили репрессии Меттерниха и установление жесткого полицейского контроля: отныне любое намерение Вены придать прочное и широкое одобрение своему господству стало неосуществимым. 1848-й год и последующие репрессии австрийцев ознаменовали точку невозврата в процессе созревания национального самосознания итальянцев и либерально-конституционных требований — произошел окончательный разрыв между косной венской властью и передовым итальянским населением. Военно-политические события следующих пятнадцати лет привели к окончательной потере Ломбардии (в 1859 ^г, после войны Австрии против Пьемонта и Франции) и Венето (в 1866 г., после поражения от Пруссии и нового Итальянского королевства).

Другие земли, отмеченные итальянским присутствием и остававшиеся связанными с Веной даже после переломного момента 1866 г., имели различные исторические судьбы и государственные профили. Прежде всего, они не были полностью итальянскими территориями, а характеризовались типичным национальным многообразием Габсбургской монархии. Эти регионы имели более древние отношения с империей, непрерывно участвовали в ее политической и институциональной жизни, устанавливая также прочные связи в экономической и торговой сфере. Вновь созданное Ломбардо-Венецианское королевство управлялось непосредственно Веной в качестве провинции, лишенной форм самоуправления, в то время как земли, оставленные после 1866 г. Австрии, принадлежали автономным учреждениям различных королевств и земель (Lander) империи. Несмотря на централизующее давление после Венского конгресса, региональные автономии не отменились, даже на тех территориях, где проживало не говорящее по-немецки население. С помощью сеймов в Lander и связанных с ними политических представительств были выстроены отношения между периферией и столицей, часто противоречивые и неудовлетворительные, но всё же действующие в форме диалога и совместного управления общественными делами. Политические представители Трентино, восточного Фриули, Триеста и Истрии пребывали в русле политических и административных перипетий империи, участвуя в учредительных собраниях Франкфурта и Вены, в дискуссиях о реформах избирательной системы, об общей реорганизации институциональной структуры монархии и в целом в региональных и имперских парламентах. Напротив, ломбардцы и венецианцы никогда не разделяли с другими народами империи общий опыт парламентской жизни, и, когда в 1861 г. жители Венето получили возможность избрать своих представителей во вновь образованной Палате депутатов, они предпочли воздержаться, подчеркивая тем самым свое окончательное отделение от Вены.

В Австрийском Приморье и Трентино издавна существовало значительное привлечение местных представителей в административный аппарат габсбургского государства[18]. Большинство должностных лиц и государственных служащих, работавших в учреждениях на итальянских территориях, происходили из тех же регионов и зачастую даже не знали немецкого языка[19].

В учреждениях Трентино мы видим самое широкое использование итальянцев, в то время как в Триесте, а также во Фриули и Истрии работали представители и других коренных языковых групп. К ним следует присоединить руководителей учреждений, чиновников и должностных лиц полицейского аппарата, которые могли происходить из любого региона империи.

Всё это объясняет разное отношение итальянского населения к Вене и их разные взаимосвязи с Габсбургами. Для всех оставалось важным сохранить свой язык и культуру, но при этом у ломбардцев и венецианцев превалировало стремление к полной независимости, в то время как итальянские жители Трентино, Триеста, Фриули и Истрии требовали большей административной и законодательной автономии в рамках существовавшей государственности, не исключавшей совместного управления и национальных идентичностей.

Поворотный 1866-й год не закрыл итальянский вопрос, но глубоко изменил его условия. До этого итальянцы были одним из самых значительных компонентов империи, теперь же они стали самым маленьким из национальных меньшинств. Перепись 1910 г. отражает демографическое положение империи, давая представление о сложности огромного государства и предоставляя нам статистику об итальянцах. На территории в 675 тыс. кв. км проживало более 51 млн. жителей, принадлежавших к пяти религиозным конфессиям (католики, протестанты, православные, иудеи, мусульмане) и разделенных на двенадцать этнолингвистических групп. Две доминирующих группы — 23,9 % немцев и 20,2 % венгров — не достигали половины населения. Большинство, таким образом, составляла совокупность других народов — чехи (12,6 %), поляки (10 %), рутены (7,9 %), румыны (6,4 %), хорваты (5,3 %), сербы (3,8 %), словаки (3,8 %), словенцы (2,6 %), итальянцы (2 %), боснийские мусульмане (1,2 %). Все вместе славяне имели 47,2 % общего населения, самый высокий процент по сравнению с немцами и мадьярами вместе[20]. Примерно 780 тыс. итальянцев представляли часть, немного превышающую мусульман в Боснии-Герцеговине. В течение нескольких лет количество итальянцев в Австрии намного сократилось и они рассеялись в зарубежье, уже не населяя обширные зоны от Ломбардии до Истрии. После уступки региона Венето Итальянскому королевству территориальная связь Тренто и Триеста была нарушена: итальянцы теперь жили в двух отстраненных географических районах, которые они разделяли с неитальянским населением. Политический вес итальянцев в Вене практически сошел на нет, а глубокие различия между двумя районами их расселения затрудняли составление совместных национальных претензий.

В Италии, в течение пятидесяти лет, отделявших от освобождения Венето до начала Первой мировой войны, землям Трентино и австрийской Адриатики, которым ирредентистское движение тоже предвещало освобождение, приписали полную принадлежность, соответственно, к городам Тренто и Триесту. Теперь в национальном коллективном воображении два эти города стали единым, неделимым символом принадлежности к итальянской цивилизации, находящиеся в оковах и ожидающие своего освобождения — два города-«побратима», для многих — с расплывчатым и неопределенным географическим расположением, что помещало их вне реальных зон и зачастую рядом друг с другом. Социалист из Триеста, но также активно работавший в Тренто, Лайош Домокош, хорошо знавший это, иронично шутил по поводу широко распространенного в Италии неведения о «неосвобожденных» землях: «Наши дорогие братья из Счастливого королевства всерьез верят, что Триест и Тренто — это братья схожей судьбы, обычаев, традиций и истории; они верят, что, сделав четыре шага, мы попадем из Триеста в Тренто и наоборот»[21]. Но не только географическое расстояние между двумя городами не было должным образом воспринято в Италии, но также и «реальное, историческое, духовное расстояние», которое, по словам Шипиона Златапера, было еще более огромным, чем физическое, и которое привело другого жителя Триеста, социалиста Анджело Виванте, к утверждению, что это были «как нарочно созданные две принципиально разные вещи по историческому, этническому, экономическому развитию», ставшие «двумя сиамскими близнецами традиционной риторики»[22].

В отличие от тех, кто в Италии развевал ирредентистским флагом, у жителей этих регионов имелись четкие понятия о разнице не только между двумя городами-символами, но и в более общем плане — между Трентино с одной стороны и регионом северо-восточной Адриатики с другой. Различия, возвращаясь к словам А. Виванте, были основаны на истории, демографии, экономике, общественной, институциональной и политической реальности.

В Трентино наиболее важными городскими центрами были Тренто с населением чуть более 30 тыс. человек в 1910 г., Роверето с населением около 11 тыс. человек и Рива с населением 9200 человек. Остальные 360 тыс. жителей Трентино проживали в городках и селах, где в экономике доминировал сельскохозяйственный сектор: в нем были заняты 62 % населения с подавляющим преобладанием мелких фермеров[23]. Промышленный сектор подвергся несомненному развитию в течение первого десятилетия XX столетия, но в целом он всё еще имел полукустарный стиль, сосредоточенный на малых производствах, часто связанных с сельским хозяйством. Многие из недавно перебравшихся в город «крестьян-рабочих» сохранили крепкие отношения с селом. Поэтому в Трентино накануне войны переход к индустриализации еще не завершился, несмотря на многообещающую оживленность нескольких промышленных сфер и развитие производства гидроэлектроэнергии[24].

Совершенно иная ситуация сложилась в Австрийском Приморье, экономическая жизнь которого в значительной степени вращалась вокруг Триеста, важнейшего порта империи, а также ее третьего по величине города. Административный центр региона Джулия переживал тогда взрыв демографического роста: с 104 тыс. жителей в 1857 г. до 224 тыс. в 1909 г. Массовая урбанизации полностью изменила экономический, демографический, лингвистический профиль города, заложив основы национальных трений. Адриатический город, идеально интегрированный в экономическую, коммерческую и финансовую жизнь империи, стал одной из ее самых динамичных реальностей. Он представлял собой основной терминал для экспорта и импорта в обширные внутренние территории, занимая тысячи людей в обслуживании порта, на верфях, в строительстве[25].

Трентино представлял южную часть графства Тироль, административным центром которого являлся Инсбрук. Тироль был особенным случаем в мозаике Габсбургов, так как тут жили подданные, говорящие на разных языках: они, однако, занимали различные части зоны, к югу — итальянцы, к северу — немцы[26]. В других габсбургских регионах языковые группы смешивались в запутанном клубке, распределенные как пятна на шкуре леопарда, что делало невозможной разграничительную линию для их отделения. В Тироле, напротив, существовала лингвистическая граница, признанная таковой и немцами, и итальянцами. Она проходила близ Салорно, места, где долина Адидже, значительно сужаясь, имеет ширину всего чуть более двух километров. Это сужение заставляло многих верить, что именно тут находится рубеж между Италией и Австрией, как военно-стратегический, так и национальный[27]. К югу от этой долины лежал Трентино, как его стали называть итальянцы, отстаивая его отличие от остальной части графства и используя термин, никогда не принятый Австрией, которая называла эту землю Welschtirol (Итальянский Тироль) или Sudtirol (Южный Тироль)[28].

Данные последней австрийской переписи 1910 г. дают представление о Трентино как о лингвистически однородном крае: 393 111 человек говорило по-итальянски и по-ладински (перепись не делала различия между этими двумя языками); 13 893 по-немецки; 2666 на других языках; 9708 жителей-иностранцев, из которых 8412 — подданные королевства Италии[29]. Зеркальная языковая ситуация существовала в землях, расположенных непосредственно к северу от долины, между Салорно и перевалом Бреннеро, также присоединенных к Италии после Первой мировой войны и переименованных в Альто-Адидже (Верховья Адидже). Здесь немцы составляли подавляющее большинство: 215 345 жителей против лишь 22 516 говорящих на ладинском и итальянском языках[30]. Таким образом, из-за сложившейся ситуации итальянцы считались меньшинством во всем тирольском крае, но они почти полностью были сосредоточены в его южной части, отделенной от части немецкоязычной довольно четкой линией. Население Трентино, хотя и составляло парламентское меньшинство, не испытывало бытовых этнических столкновений с доминирующим немецкоязычным населением, что делало национальные трения менее существенными, чем в других зонах.

Ситуация на побережье Адриатического моря сложилась более разнообразной. В 1910 г. в Триесте и его окрестностях проживало 119 159 итальянцев, 56 916 словенцев, 2440 хорватов, 29 439 подданных Итальянского королевства, 12 тыс. немцев и почти 10 тыс. человек, говорящих на других языках. В Гориции и Фриули насчитывалось 154 564 словенцев, 90 151 итальянцев, 8947 подданных Итальянского королевства, 4 тыс. немцев. Если в городе Гориция италоговорящих было чуть больше других, а округи Градишка и Монфальконе имели явное итальянское большинство, то в Сезане и Толмине компактно проживали словенцы. Ситуация в Истрии — не менее сложна: 168 100 хорватов, 153 500 итальянцев (включая подданных королевства), 54 993 словенца, около 13 тыс. немцев и около 17 тыс. говорящих на других языках и с другим гражданством. Еще остается Фиуме[31], corpus separatum[32] венгерской короны, с 24 212 итальянцами, 12 946 хорватами, более чем 6 тыс. венграми и 2337 словенцами и, наконец, Далмация, где итальянцы представляли меньшинство со всего 3 % населения, из которых, однако, половина была сконцентрирована в столице Заре[33]: 9200 жителей против всего лишь 3500 «сербохорватов». Трудно представить более сложный этноязыковой контекст, состоящий из множества групп — их соотношения менялись при перемещении всего на несколько десятков километров. Ситуация, совершенно отличная от Трентино: в Австрии, вероятно, не было другого региона, способного предложить более благоприятные этнические условия для разрешения национальной напряженности, чем Тироль, и, наоборот, совсем немногие другие регионы империи обладали такими сложными условиями, как Австрийское Приморье[34].

Несмотря на глубокие различия, во второй половине XIX в. и с резким ускорением в течение десятилетий на рубеже XIX–XX вв. все районы с итальянским присутствием познали обострение национальных конфликтов — параллельно с тем, что происходило в других многоязычных регионах империи.

В течение десятилетий после исторического компромисса между Австрией и Венгрией националистическая буржуазия дуалистической монархии сосредоточила свои усилия на «изобретении» своих народов. На территориях, которые во многих случаях характеризовались билингвизмом и множеством идентичностей, строители наций пустили в ход символы и мифы о фундаментах и «отцах отечества» и, прежде всего, о языках. Язык, по аналогии с тем, что происходило в остальной Европе, стал первым элементом национальной идентификации[35]. Главный инструмент для распространения патриотических чувств, он оказался нагруженным беспрецедентной ценностью. Лингвистика, а также география и демография стали вспомогательными науками национализма, предоставляя аргументы и цифры тем, кто занялся вычерчиванием воображаемых границ, отделявших прежде неразрывно связанное.

Те же самые верхи двойственной монархии внесли решительный, хотя и невольный, вклад в придание языку роли идентификатора. Официально империя не признавала существование разных наций в пределах своих границ, но с 1870-х гг. она поручала проводимым раз в десять лет переписям населения собирать данные о «языке использования» ее жителей. Мера, введенная переписью 1880 г., первоначально предназначалась исключительно для статистических целей, будучи направленной на получение дополнительной информации по использованию языков в различных регионах. Несмотря на то, что органы по статистической отчетности поспешили указать, что определение языка, на коем говорит житель, не означает его нацию, становилось ясно, что результаты переписи будут восприниматься как картина процентной численности каждой национальной группы.

Особенно в западных регионах империи националисты определили язык в качестве основного показателя этнической принадлежности, и лингвистическая перепись теперь предоставила им возможность усилить и распространить эту интерпретацию. Вооруженные официальными данными по «использованию» языков, они могли обозначить на карте зону проживания своей национальной группы, изучая каждые десять лет ее, по результатам переписей, расширение или же, наоборот, вызывающее беспокойство сокращение[36]. Обязательство лингвистического декларирования стало мощным средством упрощения идентичности, заставляя всех подданных империи выбирать одну и только одну национальную принадлежность, что было нелегко в тех регионах, где переход от одного языка к другому шел незаметно. Тождество между языком и этнической идентичностью радикализировало оппозицию, превратив каждую перепись в решающий эпизод национальной битвы. С тех пор битва за нацию становилась всё более битвой за язык.

Однородность, продвигаемая националистами, не всегда имела ту очевидность, как это представляли их собственные повествования[37]. Долгое время и историография также находилась под влиянием интерпретации внутренней динамики империи Габсбургов исключительно через ключ национального прочтения: монолитные этнолингвистические группы якобы боролись друг с другом и еще более — с центральным правительством, вплоть до неизбежного рождения однородных национальных государств после Первой мировой войны. На самом деле, речь идет о территориях с очень отличными друг от друга историями и характеристиками, где продолжали сосуществовать множественные и многогранные идентичности, формы «национального гермафродитизма»[38], которые, например, обуславливали тот факт, что житель Богемии мог чувствовать себя чехом, но также и австрийцем, и славянином, и, наконец, богемцем, то есть полноценным гражданином двуязычной территории. Намного реальнее, чем некая нация, ожидавшая из своего кокона превращения в государство, являлся собственно национализм, способный изобрести эту нацию, избирательно опираясь на более или менее отдаленное прошлое. Суть в том, что в центре, как и на периферии, нараставшая в Австро-Венгрии политическая напряженность принимала вид национальной конфронтации, ставшей стержнем всех местных политико-институциональных кризисов на рубеже XIX–XX вв.

Возможно, наиболее ярким примером является Богемия, потрясаемая неизлечимым национальным конфликтом, который имел серьезные последствия для общей стабильности имперских институтов. В Богемии и Моравии на две трети населения, говорившего на чешском языке, приходилась треть говоривших на доминирующем в империи немецком, и округи с чешским большинством перемежались с округами с немецким большинством. Чехи, переживавшие экономический и социальный рост, утверждали, что по историческим причинам их язык должен стать единственным официальным языком на всей территории, немцы же просили предоставить такой статус доминирующему языку в каждом отдельном округе. В таком сложном контексте в апреле 1897 г. премьер-министр граф Казимир Бадени представил парламенту Вены два постановления, регулирующих использование языка в государственной администрации Богемии и Моравии и признававшие статус официального языка также и за чешским языком[39]. Это подразумевало обязанность государственных должностных лиц знать оба языка и правильно использовать их в отношениях с населением и другими ведомствами. В случае, если служащие не смогли бы общаться и на чешском и немецком языках спустя три года, они лишились бы должностей. Постановления Бадени могли бы взять на себя роль модели разрешения конфликтов для всех регионов империи, где сосуществовали народы, говорившие на разных языках. Однако он недооценил упрямство германского национализма, который, будучи не менее агрессивным, чем другие, посчитал проект о языках как карательный по отношению к немцам. Если немецкий язык, lingua franca (язык-посредник) империи, был хорошо известен чешским чиновникам, то этого нельзя было сказать о чешском языке для немцев, считавшим его языком низшим, имевшим местное значение и ограниченное использование. Для немецких националистов предложение учиться чешскому являлось провокацией — оспариванием их национального, лингвистического и культурного превосходства.

Результатом стал резкий парламентский обструкционизм, попытка правительства умиротворить националистов путем внесения поправок в постановления, дальнейшее ужесточение партийных позиций, столкновения в присутственных местах и на площадях разных городов, включая Вену. Эпилог оказался драматичным, с полицейским рейдом в парламент против двух десятков депутатов, насильно оттуда изгнанных[40]. «Гнусным и пугающим» был спектакль, который увидел Марк Твен, исключительный зритель тех событий из галереи для публики: десятки полицейских хватали «’’неприкосновенные личности’’ представителей нации, грубо волоча их за собой вниз по ступенькам и выставляя за дверь»[41]. Не менее устрашающим является отчет, представленный депутатом от Трентино Энрико Кончи, красочно описавшим парламентские столкновения с метанием стульев, драками и даже угрозами с ножом[42].

Бадени был вынужден уйти в отставку, его постановления были отозваны, лингвистическая проблема осталась нерешенной, а парламент прекратил работу. Оппозиционный обструкционизм помешал нормальному функционированию верхов, и с того момента вплоть до распада империи законодательная ее деятельность могла разворачиваться только через систематическое обращение к срочному изданию очередных указов. Австро-Венгрия не смогла приспособить свою политико-институциональную структуру к национальному плюрализму, обрекая парламентские институты на паралич[43].

И на территориях, населенных итальянцами, в десятилетия, предшествовавшие мировой войне, наблюдался драматический рост национальной конфронтации с различными характеристиками, в зависимости от географических районов.

В Трентино национальная борьба велась под знаком постоянного требования отдельной автономии для итальянской части Land Tirol (Земли Тироль), с обширными административными и политико-законодательными полномочиями. Ставилась цель придания для Трентино статуса Kronland (Коронной земли) империи, или же создания двух субавтономий внутри Земли Тироль, одной для немецкой части, другой для итальянской. Эта просьба, насколько постоянно, настолько и безрезультатно предъявлялась как в Инсбруке, так и в Вене, со второй половины XIX в. вплоть до мирового конфликта. Она повторялась в разных формах, с апелляциями и прошениями, а также с проектами реформ, которые регулярно отклонялись, и с практикой — как протест — систематического отсутствия в Landtag (Парламенте земли) Инсбрука[44]. В Вене идею блокировали из-за опасения, что предоставление отдельной автономии итальянцам Тироля могло бы вызвать опасные цепные реакции в других регионах империи. Одновременно, в Инсбруке преобладало убеждение, что для Трентино отдельная автономия служила лишь первым шагом к территориальному отделению.

Жалобы трентинцев на Инсбрук сочетали тему национальной борьбы с защитой конкретных экономических интересов. Столицу Land’a упрекали в том, что она не оказывала должной поддержки социально-экономическому росту Трентино, способствуя увеличению, а не сокращению разрыва между экономиками двух частей Тироля, немецкой и итальянской. Экономический конфликт, сильно приуменьшенный в историографии[45], был константой полемики накануне Первой мировой войны, основываясь на оценках, согласно которым Трентино платил налоги пропорционально больше, чем немецкий Тироль, получая при этом меньше взносов от государства. Естественно, убежденность в том, что экономический ущерб нанесен умышленно, подпитывалась мыслью, что в основе существовала общая этническая и национальная дискриминация.

Для итальянцев Австрийского Приморья национальными противниками являлись не немцы, а скорее славяне. Австрогерманский компонент имел свое центральное присутствие в административном аппарате, в вооруженных силах и полиции и, вне сомнения, имел и привилегии в отношениях с Веной, но с точки зрения численности он всегда оставался в явном меньшинстве. В соперничестве за национальное господство участвовали итальянцы с одной стороны, и словенцы и хорваты с другой. Первые преобладали в городах, но в целом по всему региону они немного уступали в численности по сравнению со вторыми. Итальянцы также имели явное превосходство в социально-экономическом отношении, но с последних десятилетий XIX в. им всё более угрожал социальный подъем широких слоев словенского и хорватского общества. Происходил процесс, общий для многих габсбургских владений, с постепенным, но радикальным пересмотром баланса сил и демаркационных линий между национальными группами[46].

На протяжении первой половины XIX в. в Австрии установилась система идентификации между конкретной лингвистической группой и конкретным социальным статусом. Например, итальянцы в Приморье, поляки в восточной Галиции, немцы в Богемии и Моравии (и во многих других краях) представляли социально-экономическую элиту с абсолютным превосходством в бюрократии, землевладении, коммерции, профессиях, образовании. Это были «доминирующие нации», говорившие на языке, отличном от языка большинства населения, но занимавшие верхние ступени социальной иерархии. Ниже стояли «крестьянские народы» — словенцы, рутены, словаки и т. д.; их наиболее одаренные представители стремились к восхождению по социальной лестнице, неизменно сопровождаемой быстрой лингвистической и культурной ассимиляцией. В таком контексте говорить на одном языке, а не на другом, было не столько показателем национальной принадлежности, сколько показателем социального статуса. Наличие переписных избирательных систем, которые благоприятствовали состоятельным классам, еще более укрепило превосходство «доминирующих наций», чрезмерно представленных в парламентских учреждениях.

Ситуация стала меняться во второй половине XIX в. Реформы неоабсолютизма и последующее, пусть и скромное, капиталистическое развитие поколебали традиционные национальные иерархии. Даже «крестьянские народы» познали формы социальной дифференциации с растущей долей собственных представителей, способных подняться вверх по социальной лестнице. Эти «бывшие крестьяне» всё меньше и меньше склонялись к тому, чтобы рассматривать свою денационализацию как естественный процесс, и быстро развивали собственное национальное самосознание.

Как это ни парадоксально, кризису способствовали нормативные вмешательства империи. Мы уже упоминали значение лингвистической переписи; не менее важной была роль австрийской конституции 1867 г., гарантировавшей всем народам Цислейтании право на свою национальную индивидуальность через использование собственного языка и через школьное преподавание. Это ускорило национализацию различных языковых сообществ, способствуя углублению разграничений. Возможности для конфронтации множились, и чувство национальной принадлежности стало более радикальным. Ко всему этому добавились последствия постепенного расширения права голоса в результате избирательных реформ 1880-х и 1890-х гг.: они привели в 1907 г. к принятию всеобщего избирательного права для мужчин, с разрешением голосовать и низшим классам, что затронуло интересы тех национальных компонентов, которые ранее осуществляли свое господство беспрепятственно[47].

Как показали серьезные региональные исследования, упор на этническую и национальную принадлежность определенных социальных секторов скрывал желание защищать или, наоборот, нападать на установившиеся позиции гегемонов. За всё более активными процессами национальной идентификации стояли проблемы различного характера и конкретных интересов, часто экономического характера. В большинстве случаев целью было не подвергать атаке габсбургское многонациональное государство с перспективой рождения национально-однородного отечества, а скорее укрепить власть в рамках ограниченных региональных реалий[48]. При этом национальная принадлежность на основе общего языка и культуры стала объективным инструментом ослабления габсбургского организма[49].

Триест и его территория являются типичным примером такой динамики. Населенный италоязычным большинством, портовый город имел значительную славянскую общину, происходившую в основном из сельской округи. На рубеже XIX–XX столетий в городе произошел быстрый рост населения, в первую очередь словенского, вследствие успешного экономического развития зоны. В предыдущие десятилетия Триест поглощал население словенского происхождения благодаря безболезненной ассимиляции. В основном это были семьи крестьянского происхождения, со слабой интеллектуальной составляющей: их интеграция в городскую среду и чаемое экономическое и социальное развитие неумолимо проходили при потере самобытности и при поглощении доминирующей нацией[50]. Ситуация изменилась, когда эта иммиграция стала количественно настолько важной, что перестала «усваиваться» италоязычным Триестом[51]. Это сопровождалось прогрессивным созреванием чувства принадлежности к словенскому народу, которое противилось неумолимой денационализации.

Экономическое, социальное и культурное развитие сделало всё остальное, придав общине словенцев в Триесте более рельефный характер, чем в прошлом: это были уже не крестьяне, а горожане, хорошо представленные в экономической и культурной жизни. Таким образом, в городе возникло своего рода «параллельное общество меньшинства»[52], с его собственным правящим классом, с его экономическими, социальными, культурными организациями, закладывающими основы для эскалации национального противостояния между двумя конкурирующими общинами. Словенцы оставались всё еще меньшинством, но явно растущим — они упрекали итальянцев за ассимиляцию предыдущих десятилетий, интерпретируя это как сознательный и преднамеренный процесс, направленный на ослабление славянского присутствия.

Итальянцы, всё еще превосходящие по численности и в социально-экономическом отношении, переживали новый вызов с беспокойством, интерпретируя его не как итог стихийного и автономного развития славянского компонента, а как следствие поддержки словенцев, которую, по их мнению, обеспечивали венские власти в антиитальянских целях. В итальянских кругах утверждалось, что увеличение словенской иммиграции являлось искусственным явлением, продвигаемым центральным правительством для усиления компонента, считающегося более лояльным к империи. Это было в большой степени необоснованное обвинение: не учитывалась роль экономического развития адриатического порта, привлекавшего окрестное население. При этом итальянцы продолжали считать словенцев народом без истории и самобытности, неспособными, без внешней поддержки, соперничать с культурно превосходящей их нацией[53].

В столице Джулии озабоченно наблюдали за небольшой итальянской общиной в соседней Далмации. В количественном отношении имевшая только около 3 % от общей численности населения, она, однако, играла ведущую роль в экономике и обществе[54]. Политически ее вес резко уменьшился после расширения избирательного права, которое вовсе отменило ее присутствие в парламенте Вены — вместо этого сохранялось слабое представительство в парламенте провинции и в муниципалитете Зары. В начале XX в. несомненное снижение роли итальянцев в Далмации было истолковано как предзнаменование того, что могло бы произойти и в Триесте, т. е. подавления итальянцев благодаря имперской поддержке славян. «Призрак далматизации»[55] был широко задействован в антисловенской пропаганде и в дискриминационной политике, проводимой «итальянизированной» городской администрацией.

Таким образом в Триесте возникла гораздо более высокая степень политико-национальной напряженности по сравнению с Тренто[56]. Итальянские либерально-национальные партии, твердо стоявшие у руля городской администрации, систематически отказывали в просьбах о национальном признании словенцев, об открытии словенских средних школ, переводя их начальные школы в пригороды и запрещая использование словенского языка в городских надписях и вывесках, даже на надгробиях. Подобной дискриминации потакала австрийская политическая система, делегировавшая широкие полномочия провинциальным парламентам, тем самым оставляя окраины империи в руках доминирующих национальностей, которые часто превращали государственные органы в инструмент притеснения меньшинств. Триест, по общественным институтам, был равнозначен провинции, а его городской совет — провинциального парламенту. Такова была награда городу за верность Вене во время революции 1848 г. Адриатический порт тогда не стал местом тех восстаний, затронувших, среди прочего, соседнюю Венецию. Вместо этого город поспешил отправить муниципальную делегацию в Инсбрук, дабы выразить свою верность императору Фердинанду I, который нашел там убежище, бежав из пылающей Вены. Последовавшее за этим предоставление городу титула Reichsunmittelbare Stadt[57] повысило его статус до уровня провинции, с широкими полномочиями городского совета Триеста — он их использовал для «сдерживания» славянского компонента[58].

Таким образом, если с институциональной точки зрения Трентино чувствовал свою слабость по сравнению с централизмом Инсбрука, то в городе-провинции Триест и в других провинциях Австрийского Приморья, численность, а также социальный и экономический вес итальянцев позволяли им защищать, если не навязывать, свои интересы в региональных парламентах[59]. В обоих случаях, однако, с конца XIX столетия национальные трения переживали тревожное обострение. Вена испытывала всё большие трудности в управлении своими территориями, теряя позиции на окраинах империи.

Национальная битва в Трентино, как и в области Джулия, велась на нескольких фронтах. Сооружение памятников, топонимика, публичные торжества, мероприятия лингвистического, культурного, школьного, а также спортивного и альпинистского характера стали очагами конфликтов, теми публичными пространствами, где можно было инсценировать противостоящие национальные фронты[60]. В 1889 г. в Больцано установили памятник Вальтеру фон дер Фогельвейде, средневековому трубадуру, символу единства германского мира. Водружение его статуи на главной площади самого южного немецкоязычного города империи означало закладку прочного бастиона германской нации против возможных угроз с Юга[61]. В Тренто сразу же ответили таким же символическим действием — установлением в 1896 г. статуи Данте Алигьери. Изваяния в камне двух выдающихся представителей итальянской и немецкой культур и языков стали символом двух противостоящих групп населения. Если Вальтер, глядя на Юг, провозглашал типично немецкий характер Больцано, то Данте, поднятой рукой указывавший на Север, утверждал языковую и культурную принадлежность жителей Трентино к итальянскому миру.

Подобное произошло и в Триесте, где по инициативе представителей про-итальянской либерально-национальной партии установили в 1901 г. памятник Доменико Россетти, юристу и ученому из Триеста, который с большой натяжкой был прославлен как предшественник джулианского ирредентизма[62]. С другой стороны, горожане, верные Австрии, решили отпраздновать 500-летие господства Габсбургов на территории Джулии соответствующим памятником. Им стала женская фигура, символизирующая Триест, с гордостью стоявшая у подножия обелиска, представлявшего власть Габсбургов (памятник снесен по окончанию Первой мировой войны). Сильное представительство либерально-национальной партии в муниципалитете Триеста вскоре переместило баланс в свою пользу, благодаря ответному созданию в 1906 г. статуи в честь Джузеппе Верди, величайшего музыкального интерпретатора итальянского Рисорджименто.

Общественное пространство не было представлено только лишь площадями — подмостками, призванными размещать народные символы. Школы служили, возможно, даже более важными траншеями национального противостояния, призванными формировать идентичность молодых поколений[63]. В них молодым людям внушали, что есть одна и только одна национальность, возможно, дистанцируя их от своего собственного семейного багажа. 19-я статья Конституции 1867 г. гарантировала всем национальностям право на сохранение своей культуры и языка, в то время как последующие правовые нормы регулировали способ обучения языка в каждой отдельной государственной школе. Однако существовала возможность для учреждения частных школ в замену государственных, когда муниципалитеты не имели достаточных средств, или же когда действовали бойкоты тех администраций, где доминировала одна национальность. Таким образом, в многоязычных областях возникла борьба за школу, с ростом, начиная с 1880-х гг., ассоциаций, занимавшихся устройством детских садов и школ на своих соответствующих языках. Они позиционировали себя как ассоциации защиты от риска денационализации со стороны конкурирующих общин, в то время как с другого фронта их клеймили как инструмент проникновения на спорные территории.

Первыми возникли немецкоязычные ассоциации, поддерживаемые как австрийскими, так и германскими финансистами. Среди них, к примеру, — организация «Deutscher Schulverein» («Ассоциация немецких школ»), родившаяся в Вене в 1880 г. для поддержки немецких школ в трентинской Валь-ди-Нон и позже расширившая свою деятельность до других районов Трентино, а также и в Приморье, и особенно в Чехии, Моравии и Силезии[64]. Если в Трентино существовали ограниченные немецкоязычные анклавы, то в Приморье речь шла, по сути, о поддержке австро-германских землячеств, особенно в Триесте и Гориции. В последующие годы ответ итальянской стороны пришел с рождением в 1885 г. ассоциации Pro Patria, распущенной в 1890 г., но преобразованной в Национальную лигу. Словено-хорватская община в Триесте в 1885 г. дала жизнь Обществу святых Кирилла и Мефодия.

В течение нескольких лет профиль организации «Deutscher Schulverein» заметно изменился, особенно в Трентино. Если первоначально она занималась школами на территориях вдоль языковой границы и на так называемых немецкоязычных лингвистических островках, то вскоре она проявила инициативы по расширению своего присутствия и в остальной части Трентино, представленного как изначально немецкая территория и только недавно итальянизированная. Она приступила к покупке земельных участков и к созданию немецких детских садов уже за лингвистическими границами. В действительности, конкретные результаты «Deutscher Schulverein» были скромными, не в последнюю очередь из-за отсутствия государственной поддержки со стороны Вены и Инсбрука. Однако ее деятельности помогали ассоциации Германского рейха, гораздо более агрессивные в сфере трансформации этнолингвистического характера Трентино. Эти инициативы стали вызывать растущую обеспокоенность со стороны италоязычных активистов, которые стали говорить о риске денационализации итальянского Южного Тироля: они усилили свои ассоциации, в первую очередь Национальную лигу, организованную в двух секциях, Адриатической и Тридентинской, с 45 тыс. членами и разветвленной сетью филиалов, работавших в самых разных социальных областях[65].

Борьба национальных ассоциаций внесла решающий вклад в ухудшение отношений между языковыми группами и в превращение национальной конфронтации из феномена городских элит в далеко идущую проблему, способную вовлекать всё большую часть сельского населения. Национальный ассоциационизм постепенно расширял сферы своего влияния, не ограничиваясь лингвокультурным сектором и охватывая широкую палитру социальных и развлекательных мероприятий. Секции по занятиям гимнастикой, альпинизмом, велосипедным спортом[66], литературные клубы, театральная самодеятельность превращали любую социальную активность в возможность выражения национальных чувств, что позволяло зримым образом маркировать спорные территории. Итальянским учреждениям противостояли подобные славянские в Приморье и немецкие в Трентино. Именно так в 1907 г. велосипедная экскурсия по границам Трентино смогла стать поводом для столкновений, на этот раз не в переносном смысле, между членами немецкой спортивной ассоциации и гимнастами-итальянцами из Трентино. Первые организовали спортивное мероприятие с провокационным лозунгом «окончательно установить границы будущей Великой Германии», вызвав ответную реакцию Союза гимнастики Тренто. История завершилась судебным процессом над десятками активистов Трентино, которые теперь стали считаться истинными итальянскими патриотами[67].

Переход к новому веку ознаменовался обострением национальных конфликтов также из-за нерешенного вопроса об итальянском университете, о необходимости создания которого вовсю говорили в Джулии и Трентино. После отпадения Венето от империи итальянцы Австрии не могли более посещать университеты Венеции и Падуи, где они ранее обучались. Требования об учреждении итальянского университета в Триесте были решительно поддержаны всеми итальянскими партиями. Социалисты в Трентино присоединились к кличу Чезаре Баттисти[68] «или Триест, или ничего», в то время как местные либералы и католики проявили себя более гибко, выступая с идеей основания итальянского университета в Тренто или Роверето. Однако опасение, что университет в Триесте станет опасным инкубатором ирредентизма, подтолкнуло Вену отклонить это требование, что, в свою очередь, возбудило итальянских активистов, принципиально осудивших попрание права на образование на различных языках[69].

Вопрос тянулся в течение нескольких лет, пока не нашел временное решение в 1904 г. с созданием итальянского юридического факультета в Инсбруке. Но по случаю его инаугурации вспыхнули ожесточенные столкновения между итальянскими и немецкими студентами: власти сочли необходимым вмешательство армии, что привело к аресту и ранению многих демонстрантов и гибели одного человека. Дело закончилось разрушительным рейдом на итальянский факультет. События в Инсбруке вызвали международный резонанс, показав Европе крайнюю степень ожесточения между разными национальностями в Австро-Венгерской империи[70].

Ужесточение национального столкновения на рубеже XIX–XX вв. представляется явлением, которое легко обнаружить и на австрийских территориях, населенных итальянцами. Это не значит, что в данной борьбе активно участвует всё население. Главными героями противостояния были буржуазные классы, которых крестьянские массы в основном поддерживали как заинтересованные зрители. Но прежде всего следует подчеркнуть, что «проповедничество принадлежности к итальянской нации», осуществляемое сетью ассоциаций, с центром в Национальной лиге, направлялось на укрепление лингвокультурного сознания итальянской нации на конкретной территории, а не обязательно на перестройку государственных границ. Было бы неправильно рассматривать любую деятельность, направленную на стимулирование принадлежности к итальянской национальности, как проявление ирредентизма, ведущего к территориальному отделению. Это была ошибка, часто совершаемая австрийскими властями, которая всё более обостряла конфликты, и ставшая навязчивой идеей во время войны. На самом деле ирредентистские настроения далеко не доминировали в различных сферах и социальных слоях и у их соответствующих политических представителей. Миф о «неосвобожденных землях», жаждущих воссоединения с Родиной, был, по сути, всего лишь мифом, во многих случаях обреченным на опровержение. Агиография ирредентизма долгое время давала схематическое и манихейское изображение итальянцев Австрии, четко разделенных на патриотов и «австрофилов», на радетелей принадлежности к итальянской нации и на верных слуг Габсбургов. Это мешало в правильном свете видеть множество промежуточных позиций, далеких от крайностей активистов, и отвечающих позициям большинства населения.

Собственно ирредентизм — это категория, применимая только к тем, кто надеялся и планировал отделение итальянских земель от империи и, следовательно, смену суверенитета с Австрии на Италию, что в конечном итоге позволило бы завершить Рисорджименто. Это движение зародилось сначала в Италии, а не на землях, подчиняющихся Австрии, и питалось, как желанием приветствовать в лоне нации «неосвобожденные земли», «ирреденту» — определение, придуманное в 1877 г. неаполитанцем Ренато Маттео Имбриани[71], — так и резкой критикой в адрес национального правящего класса из-за отсутствия интереса к этим регионам, оставленным австрийским узурпаторам из-за слабости и по политическим расчетам. Дата рождения ирредентизма совпадает с переломным моментом 1866 г., когда приобретение Венето оставило вопрос о зарубежных территориях, населенных итальянцами, открытым и нерешенным: их получение могло произойти только после дипломатических соглашений или новой войны в Европе, которую предвещали некоторые. Уже в этих первых ирредентистских ассоциациях активными были также и жители Тренто, и Джулии, с более многочисленным и ярким присутствием последних. Но это было с самого начала движением, где участвовало не так уж много активистов, как внутри, так и за пределами границ Итальянского королевства.

Постепенно «освобождение» всех итальянцев от «австрийского ига» стало темой национальных публичных дебатов, периодически возбуждаемых силами, которые ссылались на процесс Рисорджименто, и которые во имя завершения национального объединения проповедовали продолжение борьбы с «наследственным врагом»[72]. Для Джузеппе Мадзини[73], среди прочих, новая война с Австрией казалась неизбежной. В его планах это являлось широкой освободительной войной — она должна была заинтересовать все народы, подчиняющиеся империи, окончательный роспуск которой всё предвещало. Только исчезновение габсбургской монархии гарантировало бы торжество прав угнетенных национальностей. Это не мешало Мадзини взывать к завоеванию территорий с населением, говорящим на других языках, которые, по его мнению, должны были принадлежать Италии по географическим, экономическим причинам, а также ради вящей военной обороны. Истрию следовало понимать как «Италийские врата на Адриатике», так же, как и Южный Тироль — в северных Альпах. Здесь, по словам Мадзини, даже природа, климат и посевы говорили по-итальянски, а жители «тевтонского племени» казались «не сплоченными и легко подвергающимися итальянизации»[74]. Тема «освобождения» итальянцев в Австрии поднималась с агрессивным напором и антиавстрийским духом решительного ирредентистского меньшинства, но этот вопрос в итоге стал близким также и для умеренного большинства, проникнутого духом Рисорджименто. Национальное объединение было достигнуто путем борьбы с Австрией, и для большинства итальянцев Вена продолжала представлять собою национального врага, так же как освобождение последних очагов итальянской нации представляло собой моральный долг, который рано или поздно должен был бы быть выполнен[75].

Призыв не забывать итальянцев, проживающих за границей, питало также опасение, что против них предпринималась преднамеренная политика денационализации. Рождение королевства Италии и последующая передача ему Венето заставили Вену занять обеспокоенную и воинственную позицию по отношению к притязаниям италоязычных активистов. Всем было очевидно, что существование итальянского национального государства вблизи границ сыграет свою роль в привлечении к нему италоязычных общин, и это могло бы вновь привести южные края империи к кризису. По этой причине, в ноябре 1866 г., по горячим следам проигранной войны, совет министров Австрии обсудил «меры против итальянского компонента в ряде регионах Империи» лично с императором, приказавшим «стремиться к германизации или славянизации, в зависимости от обстоятельств, областей, о которых идет речь, со всей энергией и без всякого пиетета»[76]. Однако в свете конкретной политики, проводимой в Трентино, Приморье и Далмации, намерения Франца-Иосифа следует рассматривать скорее как эмоциональную реакцию на потерю Венето, а не как последовательный проект интервенции. В следующем году конституционный закон о правах граждан также гарантировал итальянцам полное уважение их прерогатив в плане языка и образования, так что угрозы, выдвинутые в совете министров, не были реализованы ни в действиях, ни в положениях закона[77].

Несмотря на широко распространенную предрасположенность к антиавстрийским настроениям, немалая часть правящего класса Италии, однако, считала более плодотворным обозначить проблему неосвобождённых земель на дипломатическом уровне, полагая, что она может получить будущую территориальную компенсацию в обмен на расширение сферы австро-венгерского влияния на Балканах. Для других было просто более полезным и разумным развивать дружбу с Австрией, чем продолжать провозглашать зажигательные ирредентистские цели. По словам Сиднея Соннино, будущего министра иностранных дел во время мирового конфликта, Трентино, безусловно, был итальянской территорией, но носителем для Италии «слишком малых интересов по сравнению с теми, что представлены нашей искренней дружбой с Австрией», в то время как притязания Триеста, смешанного города, представляло собой «натяжку принципа национальности»[78]. Также на основании этих соображений возникло соглашение Тройственного союза в 1882 г., которое в последующие годы, особенно при правительствах Франческо Криспи, привело к ослаблению ирредентистской страсти у итальянских политиков[79].

Для Криспи приоритетной была перспектива колониальной экспансии, возможная только при прочной позиции на шахматной доске международных альянсов. За это он осуждал ирредентизм как «самую губительную ошибку в Италии»[80], ведущую к национальной изоляции и, следовательно, к неспособности проводить наступательную внешнюю политику. Поэтому Италии нужно было думать не столько о Тренто и Триесте, сколько об Африке. Но даже частично скрытая, ирредентистская традиция все-таки сохранилась в залах заседаний парламента и за их пределами, готовая к тому, чтобы в конце XIX в. закрепиться на новой карте итальянского национализма, который, забыв унижение, перенесенное в Адуа[81], предвещал новую славу стране благодаря грядущим завоеваниям[82].

Если в королевстве жажда «неосвобожденных земель» не может быть определена как единодушная и неоспоримая, то среди политических сил итальянцев в Австрии, ирредентистская перспектива оказалась далека от преобладания. Доминировали более реалистичные взгляды, которые развивались в двух взаимодополняющих направлениях. С культурной стороны усилия были направлены на укрепление национальных особенностей итальянских территорий посредством развития культурных объединений, защиты итальянских школ, поддержки патриотических объединений. Требования на политико-институциональном фронте также были направлены на национальную консолидацию и, учитывая разнообразие контекстов, принимали разные черты между Тренто и Триестом. Лишь немногие активисты действовали, имея в качестве своей единственной цели общую программу смены суверенитета, в то время как для большинства ирредентистский вариант понимался как утверждение принципа, более идеального, чем реальная политическая перспектива: ирредентизма следовало придерживаться путем укрепления своего языкового сообщества.

Для правящего класса Трентино борьба с централизмом Инсбрука не влекла за собой механического принятия перспективы территориального отделения. В последние десятилетия XIX в. об этом думала только часть национал-либералов, убежденных сторонников необходимости полного и абсолютного совпадения государства и нации. Позиция католиков была совершенно иной, в соответствии с которой представлялось возможным адекватно защищать национальные особенности жителей Трентино через широкие формы необходимой автономии. Альчиде Дегаспери[83], крупный представитель католиков Трентино, назвал это «позитивным национальным сознанием», — отношением, которое уклонялось от крайних позиций и вело к тому, чтобы посвятить себя культурной, но также экономической и социальной защите итальянцев, не ставя под сомнение принадлежность к Австро-Венгерской империи[84].

Такой способ понимания национальной принадлежности делал акцент на усилении итальянского самосознания народа, не предлагая столкновение, оппозицию, войну. Приоритетом оставалась религиозная сфера, где Австро-Венгерская империя давала большие гарантии, чем светская и либеральная Италия, не желая дестабилизацию через раздражение национальных чувств. По словам Дегаспери, нужно было быть «сначала католиками, а затем итальянцами, а итальянцами — только там, где заканчивается католицизм»[85]. Схожие позиции населения Приморья, сильные в сельской местности и почти отсутствующие в Триесте, свидетельствовали о консервативных и лояльных чувствах по отношению к империи, а также о центральной роли в ту эпоху Церкви и религии[86].

Такие заявления, какие делал Дегаспери, вызвали возмущенную реакцию либеральных ирредентистских кругов Трентино, считавших клерикалов «австрофилами», чуждыми национальному духу. Этот дух однако выказали социалисты Трентино, по национальному вопросу выстроившие отношения сотрудничества с либералами. Под руководством Чезаре Баттисти, чувствительного к призывам Рисорджименто, Социалистическая партия Трентино поддерживала требования об автономии с отделением от Тироля, проявляя растущие национальные устремления. Отсталая экономическая структура Трентино не стимулировала политический подход, ориентированный на классовую борьбу, а невыгодное положение италоязычных тирольцев вело к патриотическим призывам. Таким образом, трентинский социализм отвечал потребностям рабочего и ремесленного классов, чувствительных к темам противостояния между итальянцами и немцами в Тироле[87]. На рубеже XIX–XX вв. при обострении национального столкновения, вдохновленного Баттисти, социалисты из Трентино всё чаще оказывались бок о бок с либералами, чтобы с полемической энергией обновить лозунги ирредентизма, питаемые мадзинистскими и антигабсбургскими идеями.

Пока избирательная система оставалась привязанной к высокому уровню избирательного ценза, либеральная партия полностью выражала политическое представительство Трентино, покоряя все избирательные округа, не только городские округа Тренто и Роверето, но и сельские. Избирательная реформа 1896 г. положила конец этому политическому превосходству, оставив либералам господство в городах и открыв путь к полной гегемонии католиков в сельской местности и в альпийских муниципалитетах. Распространялось кооперативное и «белое»[88] профсоюзное движение, способное вовлекать всё более широкие сельские массы. Всеобщее избирательное право для мужчин, введенное по случаю политических выборов 1907 г., окончательно прояснило реальные отношения власти с населением: власть при этих обстоятельствах получила 70 % голосов, остальное оставив либералам и социалистам, которые соперничали за голоса в городах без успеха в подрыве католического господства в сельских избирательных округах.

На политической сцене Приморья разделение либералов и социалистов было гораздо более жестким: не находя основ для сближения, они выражали непримиримые позиции и по национальному вопросу. Столкнувшись с агрессивными либеральными позициями, защищавшими итальянский дух Триеста, социалисты стали носителями прав всех национальностей в городе, требуя соблюдения прав словенского компонента. Адриатические социалисты гораздо больше, чем Баттисти и чем жители Тренто, участвовали в жизни австрийского социализма и в его усилиях по примирению интернациональной доктрины и национальных прав, разделяя перспективу сохранения многонационального государства и его реформирования в федералистском смысле. Они ставили классовый конфликт выше национального, который, по их мнению, можно было разрешить, гарантируя всем национальностям уважение основных языковых и культурных прав[89].

Отвергая ирредентистскую перспективу, социалистические лидеры Триеста Валентино Питтони и Анджело Виванте подчеркивали также экономические связи Триеста с Австрией. Интересы города и его рабочих были бы скомпрометированы изменением суверенитета, которое превратило бы крупнейший порт обширной империи в маргинала[90]. Эти соображения были аналогичны рассуждениям трентинцев-крестьян, считавших, что для сельскохозяйственной продукции Трентино австрийский рынок являлся гораздо более восприимчивым, чем итальянский.

Если мы оставим границы официальных позиций отдельных партий, чтобы задаться вопросом о национальных чувствах населения в целом накануне войны, мы рискуем вступить на трудную и лишь частично изученную почву. Нет недостатка в признаках экспансии итальянского национализма за пределы элиты[91], но по-прежнему сложно сформулировать общее суждение об успехе национальных призывов в широких слоях населения. Более энергичные процессы национализации имели место там, где носители итальянского языка ежедневно соперничали и сталкивались с другими этносами, прежде всего, в Приморье, где, кроме антиавстрийских настроений, были сильны и антиславянские. Но и в широких слоях трентинского населения не было недостатка в оппозиции, способной обострить и национальную чувствительность. Представим себе студентов университетов, которые стали жертвами дискриминации в австрийских городах, а также самых бедных иммигрантов к северу от Бреннеро, изгоев, часто высмеиваемых из-за того, что они говорили на другом языке, из-за их плохого знания немецкого. Они, возможно, уезжали из своего края, чувствуя себя тирольцами, а возвращались туда, напротив, обретя понимание того, что они итальянцы, потому что так они были определены за пределами Трентино[92].

Тем не менее, всё еще трудно установить, какими были национальные чувства низших классов до 1914 г., особенно из-за отсутствия адекватных источников. Только после войны вышло огромное количество автобиографических сочинений, которые могли предоставить нам информацию о национальном настроении народных масс[93], отсутствовавшую в предыдущий период. Безусловно, четкий и абсолютный контраст между «австрофилами» и ирредентистами весьма схематичен. Ирредентист из Трентино Джованни Педротти в конце 1914 г. провел опрос общественного мнения трентинцев по национальному вопросу, который он затем передал Генеральному штабу итальянской армии. По его мнению, жителям Трентино, «думающим по-итальянски» вместе со «всем культурным элементом, всеми ремесленниками, большим количеством служащих», противостояла масса сельского населения, «бедных, грубых и невежественных людей», которые «под влиянием священников продолжали быть преданными [австрийскому] правительству»[94]. Согласно Педротти, с одной стороны, были «чистые» итальянцы, с другой — «австрофилы», разделенные четкой демаркационной линией, определяемой классовой принадлежностью. Однако этот портрет крестьянских масс представляется упрощенным: они изображаются как суеверные, узколобые и фанатично преданные Австрии. За этой симпатией к Вене в действительности были спрятаны убеждения более сложные, мотивированные различными импульсами. Во многих случаях лояльность Габсбургам среди крестьянских масс представляла собой форму реакции на растущую проитальянскую активность буржуазных классов, на враждебность этих классов по отношению к народным организационным формам, таким как «белый» католический кооперативизм, а также в целом к религиозным традициям[95]. Контраст между ирредентистской буржуазией и сельскими лоялистами питался экономическими, культурными и политическими причинами, где объединение за или против Австрии было просто лакмусовой бумажкой. Национальный элемент при этом не всегда вырисовывался и не стоял бесспорно в центре столкновения.

Интерпретация, подобная, как у Педротти, была не способна уловить другие виды сигналов, указывающие на существование среди народных масс широко распространенного безразличия к национальной проблеме: будучи приправленным укоренившимся уважением к установленному порядку, это безразличие было легко заменить на имперский патриотизм. Отнюдь не все ставили во главу угла национальную проблему, несмотря на активность «проповедников нации» (и вытекающую из этого озабоченность имперских властей). В течение долгого времени также и историография изучала развитие габсбургского государства исключительно сквозь национальную лупу, и, таким образом, не могла охватить альтернативные и не единственно возможные формы идентификации: по классу, полу, поколению, а также по стране, региону и т. д.[96] Региональные исследования теперь выявили силу форм идентификации, чуждых идее нации, которые часто сосуществовали в тесном переплетении. Что касается говорящих по-итальянски групп населения Трентино и Приморья, то у них ощущалось сильное восприятие себя как австрийских итальянцев, как неотъемлемой части Габсбургской монархии, пусть со своими особенностями, связанными с языком, а также с конкретной местной культурой. Таким образом, можно было одновременно органично чувствовать себя частью разных образований, таких как империя, Австрия, регион, провинция, долина и т. д., преодолев узкие места прямолинейной двойной схемы, основанной на необходимом контрасте между национальным патриотизмом и патриотизмом габсбургским. Чувство принадлежности, связанное с географическим происхождением, соперничало по важности с языком употребления, часто сочетаясь с горделивой и искренней верностью императору. Национализм, региональная идентичность и лояльность к государству и монархии не обязательно служили элементами противопоставления.

Для итальянцев в Австрии война неожиданно обнажила сложные узлы этнической идентичности. Итальянцы ли они, австрийцы ли — пришло время определения, и первыми, кто осознал необходимость обновления своей идентичности, стали солдаты, испытавшие новый национальный опыт в окопах Галиции и в русских лагерях для военнопленных под зорким и участливым взглядом учреждений Вены и Рима.

Вооруженные силы империи отражали институциональную структуру, определяемую компромиссом 1867 г., который породил Двуединую монархию или союз двух практически независимых государств, объединенных одним сувереном, — с титулами императора в Австрии и короля в Венгрии. Фактически существовало три отдельных военных учреждения, управляемых тремя различными министерствами. Общими вооруженными силами являлись k.u.k.[97] gemeinsames Heer (совместная армия) и k.u.k. Kriegsmarine (военно-морские силы), подчиняющиеся общему Военному министерству — k.u.k. Kriegsministerium. Акроним[98]k.u.k., с союзом und для соединения двух прилагательных kaiserlich и koniglich, указывал, что учреждение принадлежало как к Австрийской империи, так и к королевству Венгрии. К общей армии были добавлены две отдельные национальные армии: австрийская (k.k. — kaiserlich-konigliche-Landwehr), набранная на территориях Цислейтании и подчинявшаяся австрийскому Министерству обороны, и ее венгерский эквивалент во главе с Министерством обороны в Будапеште (k.u. — koniglich ungarische-Landwehr, в Венгрии называемый Honved). К этому присоединялись два подразделения всеобщего ополчения, называемые Landsturm в Австрии и Nepfolkelok в Венгрии, т. е. резервные формирования, только на случай войны. Как можно себе представить, тройное разделение армии, являющееся результатом внутриполитического развития, во время войны имело нежелательные последствия для оперативных возможностей и координации вооруженных сил.

Накануне войны австро-венгерская армия оказалась слабее, чем у других великих европейских держав. Сравнение размеров различных вооруженных сил в 1912 г. не оставляло сомнений: 1,33 миллиона человек в России, 646 тыс. в Германии, 611 тыс. во Франции и только 391 тыс. в Австро-Венгрии. Также и с точки зрения экономических ресурсов для военных расходов империя не была на уровне своих соперников. В абсолютных цифрах только Италия тратила меньше на армию, в то время как на душу населения лишь огромная Россия вкладывала меньше в вооружения[99]^[100]. По сравнению с другими крупными европейскими странами военный корпус Австро-Венгрии был меньшим по количеству дивизий, по огневой мощи, по материальной части, по ресурсам военной промышленности[101]. Всё это, однако, не влияло на престиж вооруженных сил и на положение в социальной и культурной жизни монархии военной касты, ее символы, ее ценности[102]. Во второй половине XIX в. армия приобрела центральную роль в институциональном балансе Габсбургского государства, в частности, благодаря тому важному вкладу, который внесла в разгром революций 1848–1849 гг. Именно тогда император Франц-Иосиф принял на себя роль верховного главнокомандующего армией; с тех пор он регулярно появлялся в форме, модифицируя придворные церемонии и визуально устанавливая тесную связь с вооруженными силами[103]. Речь шла не только об усилении карательного потенциала вооруженных сил, но и о расширении участия населения в жизни военных учреждений и, прежде всего, о попытках сделать армию многоэтнической базой империи, тем «местом», где можно было бы погасить разногласия и национальную напряженность[104]. Введение обязательной военной службы в 1868 г. оказалось функциональным для подобных намерений, но, однако, имело противоречивые результаты.

Отчасти вооруженные силы фактически стали средством идентификации в империи, способствуя преодолению различий языка и регионального происхождения и поддерживая лояльность по отношению к монарху и государству. В первую очередь это происходило в офицерском корпусе, но есть много свидетельств о росте привязанности к общественным устройствам после военной службы, даже со стороны простых новобранцев[105].

В то же время, однако, военный институт действовал в прямо противоположном направлении, содействуя применению этнических категорий, и, следовательно, способствуя укреплению чувства принадлежности к отдельным национальностям. Признание статуса официального языка одиннадцати местным наречиям укрепило имидж национальных языков. В зависимости от своего языка каждый новобранец считался принадлежащим к одной из признанных национальностей, что помогало идентифицировать людей, которые во многих случаях говорили на нескольких языках или которые не соотносили используемый ими язык с принадлежностью к этносу. Кроме того, в глазах солдат, а также гражданского населения и самих военных властей сообщества, состоящие в основном из носителей одного и того же языка, в конечном итоге приобрели характер национальных формирований, наделенных национальными флагами и символами, песнями и гимнами на определенном языке[106].

Та же армейская верхушка рассуждала на основе жесткого этнического видения, которое перешло от предположения о существовании наций в империи к четким и неизменным характеристикам и границам, которые вооруженные силы должны были знать, ими управлять и должным образом контролировать. Для борьбы с сепаратистскими тенденциями разные народы объединялись в большие многоязычные подразделения: избегались, насколько это возможно, образования мононациональных военных организаций[107]. Летом 1914 г. существовало, однако, 142 крупных фактически моноязычных соединений (самостоятельные полки и батальоны). К ним добавлялось 162 соединения, где говорили на двух языках, 24 — с тремя языками и ряд других даже с четырьмя[108].

Языковое и национальное многообразие базы имперской армии не отражалось на ее высшем руководстве, которое имело сильный немецкий отпечаток. В 1911 г. из 98 генералов и 17 811 офицеров общей армии 76,1 % были немцами, тогда как в общей численности населения империи они составляли лишь около 24 %. Это непропорциональное германское присутствие сопровождалось ю,7 % венгерских офицеров, 5,2 % чехов и несущественным присутствием хорватов, словаков, рутенов, поляков, румын, словенцев, сербов и итальянцев[109]. Вполне вероятно, что определенное количество тех, кто объявил себя немцами, являлись на самом деле двуязычными, решив отождествить себя с доминирующим языком в армии, который должен был знать каждый офицер[110]. Тем не менее, преобладание немецкого компонента среди офицеров и в целом в армии было неоспоримым. Немецкий оставался официальным языком общей армии и в австрийском Landwehr, в то время как в Honved в большинстве полков в качестве служебного языка использовался венгерский, а в ряде случаев — хорватский.

Однако всем офицерам требовалось знание языков, на которых говорили их солдаты. Только 80 % основных военных приказов отдавалось на немецком языке, в то время как остальная часть общения между офицерами и унтер-офицерами, с одной стороны, и войсками, с другой, происходила на одном из так называемых полковых языков, определяемых, если на них говорили по меньшей мере 20 % простых солдат данного подразделения. Официально унтер-офицеры должны были продемонстрировать, что они имели достаточное знание языка (или языков) своего полка, сдав специальные экзамены — они в реальности очень редко становились настоящим препятствием. На самом деле, многие из кадровых офицеров и, тем более, офицеров запаса, испытывали ежедневно проблемы из-за своих скудных языковых навыков[111].

Как мы увидим, во время войны границы общения между офицерским составом и военнослужащими зачастую проявлялись драматически, определяя поведение солдат, поспешно интерпретируемое военным руководством как проявление пораженчества или нелояльности. Трудности связи в пределах командных линий в сочетании с оперативными ограничениями армии, тактическими и стратегическими ошибками, отсутствием подготовки солдат, нехваткой техники и оружия в первые недели войны повлекли за собой на Русском фронте тяжелые поражения австро-венгерской армии, едва избежавшей полного краха. Верховное командование оказалось неспособным к рациональному анализу причин начальной катастрофы, возложив всю ответственность на нехватку жертвенности, если не на «предательство» солдат, принадлежащих к народам, традиционно считавшимся «неверными»: на них уже готовились возложить и ответственность за возможное окончательное поражение[112].

Задолго до войны в верхах австро-венгерского военного аппарата возникло намерение составить некую классификацию политической надежности разных национальностей империи и, следовательно, ее солдат. Во главе иерархии стояли, конечно, немцы и венгры — за ними следовали другие народы в произвольном порядке, которые, кто больше, кто меньше подозревались в нежелании сражаться за Двуединую монархию. Хорваты, словенцы и словаки считались преимущественно «надежными», в то время как основную озабоченность вызывали чехи, рутены и сербы[113], особенно чувствительные к российско-сербской пропаганде, призывавшей к объединению всех славянских народов. Было закономерно беспокоиться, как они будут вести себя в случае войны против России или Сербии. Оставалась еще живой память о мятежах чешских солдат, дислоцированных на границе с Сербией во время первой Балканской войны[114]. Аналогичные подозрения возникали относительно итальянцев и румын, обвиняемых в чувствительности к призывам соответствующих национальных государств, расположенных у границ империи.

Что касается итальянцев, то тут сильно сказалось общее ухудшение отношений между Римом и Веной, обострившихся особенно в начале XX в.[115] Память о событиях Рисорджименто была еще свежа и не могла сблизить две страны. В Австрии существовала немалая обида на итальянцев: несмотря на неоднократные победы Австрии на полях сражений, итальянцам удалось вырвать у нее Ломбардию, Тоскану и Венето, благодаря помощи Франции и Пруссии. И, если это являлось историческим «бременем», то итальянские устремления были действительно опасны для Австрии. Ее замкнутость перед лицом требований административной и культурной автономии для австрийских итальянцев и амбиций Итальянского королевства на адриатической шахматной доске осложнила отношения между Римом и Веной[116].

В обеих странах Тройственный союз, или тридцатилетний договор между Австрией, Италией и Германией, рассматривался скорее как необходимое соглашение, являющееся результатом отсутствия альтернатив, а не прочной и искренней дружбы[117]. Начальник штаба армии Франц Конрад фон Хётцендорф полагал, что рано или поздно столкновение с «враждебным союзником» будет неизбежным, и для этого он способствовал созданию пояса фортов вдоль границы с Италией, против которой несколько раз разрабатывал планы превентивной войны[118]. По его мнению, было важно предвидеть итальянские ходы и выбирать наиболее выгодный момент; для этого, к примеру, он предложил внезапное нападение на южного соседа, воспользовавшись чрезвычайной ситуацией после ужасного землетрясения в Мессине и Реджоди-Калабрии в декабре 1908 г. Идея войны с Италией мерцала, конечно, не только у Ф. Конрада фон Хётцендорфа. Той же линии придерживался преемник трона эрцгерцог Франц-Фердинанд, за которым следовала значительная часть армейской элиты, считавшая, что победа над Италией могла быть относительно легкой и особенно полезной для имперских устремлений на Балканах, не говоря уже о том, что способствовала бы реваншу после событий 1859 и 1866 гг.[119]

Годы, предшествовавшие мировой войне, стали свидетелями обострения борьбы с ирредентизмом, которая велась в резких тонах и с обобщенными обвинениями, усугубляющими реальную опасность для империи. На переднем крае этой борьбы стояли именно военные институты: они постепенно радикализировали свое невнятное недоверие к меньшинствам, считавшимся наиболее ирредентистским, и претендовали теперь на центральную роль в борьбе с реальными или предполагаемыми антигосударственными тенденциями. Задолго до 1914 г. в империи возникла напряженность между гражданскими и военными властями, причем первые призывали к умеренности и сбалансированности в отношении италоязычного компонента, а вторые обвиняли гражданских лиц в том, что они слишком снисходительны и поэтому несут ответственность за риски сепаратизма. Для военных любое заявление о лингвистических и культурных гарантиях или территориальной автономии поспешно считалось выражением ирредентизма, который должен быть без промедления подавлен. Гражданские власти, с другой стороны, выражали оценки, более близкие к реальности, менее схематичные, без выпячивания политического значения какого-либо проявления принадлежности к итальянской нации.

Примером этого является анализ ситуации в Трентино, подготовленный в сентябре 1912 г. наместником Тироля и Форарльберга бароном Маркусом фон Шпигельфельдом, который критиковал действия «национальной обороны», проводимой в Трентино пангерманистской ассоциацией «Tiroler Volksbund», а также действия военных властей и их планы вмешательства, направленные на ликвидацию «ирредентистской опасности» путем установления полицейского режима[120]. Фон Шпигельфельд отмечал, что общие обвинения в ирредентизме в конечном итоге ухудшили политический климат, что привело к контрпродуктивным последствиям. По его мнению, вместо этого «предоставление итальянцу возможности спокойно обозначать свою национальность закрывает для ирредентизма один из основных, а возможно, и основной канал, которым он питается»[121]. Война ликвидировала пространство для разумной сдержанности важных секторов гражданской власти. Установилась бескомпромиссная строгость вооруженных сил, укрепленная общим положением, отмеченным быстрой передачей гражданских и административных полномочий к военным командованиям и последующим установлением диктаторского режима[122].

31 июля 1914 г. император Австрии Франц-Иосиф отдал приказ о всеобщей мобилизации и ополчении: в армию было зачислено чуть более 2,7 миллиона мужчин в возрасте от 21 до 42 лет, из которых полтора миллиона распределились по фронтам, остальные — в тылу и районах, не затронутых сражениями[123]. В последующие годы потребности войны привели к дальнейшему расширению упомянутых категорий с зачислением в армию всех трудоспособных мужчин в возрасте от 18 до 50 лет; в конце войны общее число людей, мобилизованных Австро-Венгрией в течение всего конфликта, составило 9 миллионов из 52,6 миллионов жителей страны.

Во время мобилизации итальянцы Австрии были включены в формирования, куда их традиционно зачисляли. Для трентинцев это были в основном четыре полка Общей армии (Kaiserjager) и три горных полка (Landesschiitzen, переименованные в Kaiserschutzen в 1917 г.) австрийской армии, а также два тирольских полка австрийского территориального ополчения (Tiroler Landsturm), зачисленные во всеобщее ополчение. Это были основные воинские части, куда вербовались трудоспособные мужчины из графства Тироль с долей солдат, говорящих на итальянском и ладинском языках, которые в каждом полку составляли около 40 %. Можно предположить, что на момент начала войны общее число новобранцев в Трентино составляло около 27 тыс. человек, а в течение всего конфликта их число возросло до 55 тыс. человек[124].

Мужчины из Приморья, итальянцы, словенцы и хорваты, были зачислены в несколько пехотных полков общей армии (такие как 97-й и 20-й, куда призывали по всему Приморью и частично в Крайне), в полки австрийского Landwehr’a (такие, как 27-й, призывавший на всей территории Крайны и в графстве Горица и Градишка, и 5-й, который призывал в Триесте и Истрии), а также на флот[125]. На первом этапе войны в Триесте и на его территории было призвано в армию около 32 500 солдат — к ним необходимо добавить 30 тыс. из австрийского Фриули[126]. Трудно понять, сколько из них можно считать итальянцами и сколько принадлежащими к другим языковым сообществам региона. Согласно приблизительным подсчетам, в период с 1914 по 1918 г. в Приморье было мобилизовано более 50 тыс. итальянцев. Если в полках призванных из Трентино присутствовали немцы и итальянцы, то завербованные в Приморье имели более пестрый состав, с итальянцами, словенцами и хорватами, к которым в ряде формирований добавилась значительная доля немцев. Процент итальянцев в 20-м и 97-м полках составил 31 % и 20 % соответственно[127].

Несмотря на изначальное недоверие к итальянцам, они обстоятельно и послушно отреагировали на мобилизацию. В целом, призыв солдат и резервистов беспрепятственно прошел по всей империи, несмотря на опасения властей, которые сами удивлялись проявленной лояльности. Габсбургская военная машина неторопливо пришла в ход — без ожидавшихся эпизодов политического или национального сопротивления. Также не было недостатка в выражении энтузиазма или, возможно, — истерии и коллективного возбуждения в ряде крупных городов, от Вены до Праги, от Будапешта да Загреба. Даже на итальянских территориях не сообщалось о значительных случаях неподчинения призыву или демонстраций против войны.

В Триесте позиция верности Габсбургам наглядно показала себя уже 2 июля 1914 г., когда город отдал почести останкам эрцгерцога Франца-Фердинанда и его супруги. В адриатический порт наследник трона прибыл 24 июня, чтобы достичь Боснии, где он должен был следить за большими военными маневрами, но, как известно, нашел свою смерть в Сараево. В тот же Триест 1 июля вернулось его тело, снова на борту линкора «Viribus Unitis», во время последнего траурного маршрута обратно в Вену. Похоронная процессия из сотен тысяч людей сопровождала от гавани до железнодорожного вокзала гробы эрцгерцога и его супруги[128]. Массовая приверженность этому трауру была подчеркнута градоначальником Триеста: он назвал его «чрезвычайно достойной и поучительной похоронной процессией, в которой приняло участие всё население города»[129]. В начале войны ситуация обнадеживала власти, как в Триесте, так и в Тренто — отовсюду приходили сообщения, где подчеркивалась лояльность населения, даже в кругах, стоявших на позициях национализма, и готовность граждан добровольно предлагать свои помощь властям[130].

Дневники италоязычных солдат помогают понять дух, с которым они уходили сражаться за Австрию. Каждый переживал тот момент, очевидно, по-своему, но проявляются повторяющиеся элементы, а также существенные различия в зависимости от региона происхождения. В записях о первых массовых отправлениях на фронт в дневниках простых солдат Трентино мы не встречаем ту экзальтацию, которую находим во многих мемуарах образованных людей, или же, например, у Э. Дж. Лида, описавшего «августовскую общность»[131]. Более того, сегодня образ Европы, якобы реагировавшей на начало войны волной народного энтузиазма, всё чаще подвергается сомнению теми, кто рассматривал различные региональные и национальные сферы[132]. В дневниках и автобиографиях солдат-трентинцев чаще встречается смятение перед будущим, которое виделось неопределенным и пугающим, боль за насильственное отделение от семьи и родных мест. Вместо энтузиазма — смирение и отчаяние. Марио Раффаэлли, каменщик из Волано, недалеко от Роверето, воссоздал драматические моменты отъезда 1 августа 1914 г., вспоминая слезы родственников, болезненные прощания: «нам все желали скорейшего возвращения, кто плакал, кто кричал, кто столбенел от того, что видел столь пугающую картину»[133]. Еще более впечатляющей является рассказ его земляка Эзекиеле Мардзари, 49-летнего отца семерых детей, ушедшего на фронт 21 мая 1915 г., когда солдатам уже был знакомы ужасы войны: «я упал на землю, почти без сознания, в моей голове возникло огромное зеркало, где я увидел всю мою жизнь», «я больше не жил»[134].

И в Приморье преобладало скорбное чувство. Национал-либеральный писатель Сильвио Бенко оставил нам повествование об отправке из Триеста и августа 1914 г. 4300 солдат 97-го полка, свидетелем чего он был, находясь в толпе: «Отряд шумел, топчась на месте с отбывающими на фронт, которые выстраивались в колонну. Но не все. Кто-то не мог оторваться от плачущих на его груди детей, цеплявшихся за него; кто-то — от женщины, схватившей его руку с судорожной силой от избытка чувств. Толпу теснили вновь прибывающие. Фатальность гасила боль. <…> Таким образом происходило „праздничное“ отправление 97-го полка»[135].

Увидев солдат, идущих в украшенных цветами кепках, которые носили главным образом словенские мужики из сельской местности, одна женщина произнесла свое мрачное предзнаменование: «Они уже несут на себе венки мертвых; мы никогда не увидим их снова!»[136]

Однако в записках солдат из Венеции-Джулии, Фриули и Истрии отражается не только отчаяние тех, кто был оторван от своих близких и сталкивался с риском смерти. Среди солдат, что уходили первыми, иногда встречается даже восторг: у тех, кто садясь в военные составы, проклинал «кузенов» хорватов и словенцев — сербского врага и его русского союзника, с которыми на протяжении десятилетий происходили национальные столкновения Габсбургской монархии[137]. Становившимся глобальным конфликт переплетался с региональной напряженностью, заимствуя там силы. В течение нескольких часов после объявления войны с Сербией через Триест проходило шествие ликующих людей. Патриотические демонстрации сразу же обратились против местных славян: произошло много нападений на словенские учреждения и лавки[138]. Даже представители рабочего класса присоединились к маршам в поддержку Австрии, выступая против словенцев. Национал-либералы и про-итальянские ирредентисты также вышли на площади, ошибочно убежденные, что скоро Италия также встанет на сторону империи и что они, наконец, рассчитаются с сербским врагом[139]. Ненависть и антиславянский расизм собирали воедино различные политические позиции, придавая особый смысл войне этих итальянцев в Австрии. Заметим, что совершенно аналогичный, но зеркальный энтузиазм проявился у словенских солдат австрийского Приморья, призванных сражаться против Италии после мая 1915 г.: в ненависти к итальянцам (чающим словенские территории) они находили лучшую мотивацию для военной борьбы[140].

Дух, с которым уходили на фронт, не был одинаков: даже дневники солдат, призванных с первой общей мобилизацией, выражают, прежде всего, страх неизвестности, лишь частично облегченный (напрасным) ожиданием того, что война скоро закончится. При этом, австрийские итальянцы все-таки проявили усердие, откликнувшись на всеобщую мобилизацию в июле 1914 г. У них превалировали чувство долга, воспитание в повиновении органам власти, подчинение приказу, который не обсуждался, страх перед последствиями акта неподчинения, надежды на скорую победу, а для иных — даже убеждение, что они идут бороться за правое дело защиты Родины[141]. Мотивы были разными, и поэтому, по-видимому, противоречивыми, но в действительности они могли сосуществовать, что отражено в словах Джакомо Соммавиллы, который при отправке на фронт плакал вместе со своими ближайшими родственниками, внутренне борясь с «жестокой бурей»: «Любовь и долг сталкивались. Один голос говорил мне не оставлять в такие критические моменты жену, родителей, дела; другой — о том, что обязанность защищать находящуюся под угрозой Родину требовала от меня немедленного вмешательства»[142].

Несмотря на позитивные сигналы, поступавшие от новобранцев и населения в целом, реакция властей подчеркнула недоверие к «ненадежным» народностям. Именно страх перед их возможными антигосударственными действиями привел, по крайней мере, в австрийской части Двуединой монархии, к немедленному установлению диктаторского режима войны, не имевшего аналогов с другими вовлеченными в конфликт странами. В период с 25 июля 1914 г., даты частичной мобилизации против Сербии, и 1 августа, император подписал примерно тридцать указов, ознаменовавших приостановление основных гражданских прав (свободы прессы и убеждений, свободы ассоциаций и собраний, неприкосновенности места жительства и т. д.), а также перерыв деятельности парламента и всех провинциальных сеймов[143]. К этому добавилось расширение военной юрисдикции, которой гражданские лица также подчинялись за преступления «против военного потенциала государства» и за политические преступления[144].

Для надзора за милитаризацией и контроля над тылом в Военном министерстве был создан секретный (и не имеющий правовой основы) орган под названием Бюро по наблюдению за войной (Kriegsuberwachungsamt). Его обязанности были обширны и варьировались от контроля за осуществлением специальных мер до контроля за частными коммуникациями и прессой, от интернирования подозреваемых до размещения беженцев и т. д.[145] С передачей обширных исполнительных функций к военной власти гражданская администрация перешла в подчиненное положение. Военные теперь взяли под контроль общественную жизнь и использовали ее в пику гражданским органам, которые считались неспособными решить в корне национальные проблемы. Этническая напряженность стала обычным делом, но, прежде всего, под давлением военных мер дистанция между институтами и негерманским населением империи еще больше увеличилось, даже в сельских местностях, где население на самом деле было не чувствительно к ирредентистским призывам. Политические действия военачальников оказались совершенно контрпродуктивными, представляя элемент разрыва политической и национальной структуры монархии и, таким образом, внося значительный вклад в ее окончательный распад[146].

Дискриминационные действия против «ненадежных» меньшинств и конфликты между военными и гражданскими лицами сразу же возникли и на территориях, населенных итальянцами. В этом случае повлиял также выбор нейтралитета, сделанный королевством Италии, который австрийские круги посчитали предательством. Для будущего командующего тирольской территориальной обороной Виктора Данкля итальянский нейтралитет был «позорным поведением», что и неудивительно, поскольку от этого «подлого сброда больше нечего было ожидать»[147].

Последующие торги, начатые Антонио Саландрой и Сиднеем Соннино с Антантой, с одной стороны, и с Тройственным союзом, с другой, с целью извлечения территориальных преимуществ, конечно же, не помогли и без того отрицательному образу, которым Италия обладала в Австрии. Отношения между двумя союзниками становились всё более напряженными и отмеченными взаимным недоверием.

Помимо прочего, Австрия считала, что Италия несет серьезную ответственность за значительное увеличение потока молодых джулианцев и трентинцев, которые незаконно покидали империю, дабы избежать призыва в имперскую армию или открыто осуществлять свою ирредентистскую деятельность на территории Италии. Во главе агитаторов, немедленно развязавших яростную пропаганду против Австрии, чтобы подтолкнуть Италию к конфликту, встали именно ирредентисты. Интенсивная общественная деятельность этих итальянцев, укрывающихся в королевстве, дала идеальное оправдание для возможного вмешательства в войну, целью которого, по правде говоря, правительство считало не столько «освобождение» итальянцев от «австрийского ига», сколько обеспечение стране достойного места среди великих европейских держав-победительниц[148]. В глазах Австрии было очевидно, что действия беглецов могли только подтвердить радикальный характер антигосударственных тенденций италоязычных общин. Италия оказалась на скамье «подсудимых» как из-за слишком большого медийного пространства, предоставленного наиболее необузданным антиавстрийским голосам, так и из-за тайной поддержки (по мнению венских властей) молодым людям, решившим бежать из империи.

В апреле 1915 г. один молодой человек с итальянским паспортом был задержан на итало-австрийской границе в Понтеббе на поезде, направляющемся в Италию. Из последующих расследований выяснилось, что им оказался молодой трентинец, которого только что призвали в армию и который пытался незаконно покинуть страну. Согласно австрийским властям, у этого человека находился не поддельный документ, а оригинал с не существующим именем, незаконно выданный итальянскими учреждениями: в этом, как и в других случаях, они казались вовлеченными в бегство молодых австрийских подданных с намерением уклониться от военной службы[149]. Итальянских властей обвинили также и в потворстве дезертирству моряков с кораблей, шедших из Триеста в Венецию[150]. Со своей стороны, в октябре 1914 г. правительство Италии пожаловалось послу Австрии на текст песни, которую якобы рассылали призывникам из Трентино. Это были, действительно, весьма антитальянские стихи — через красноречивые рифмованные строфы хоронился альянс, формально всё еще действующий: «И если однажды разразится ⁄ война с Италией ⁄ этой большой каналье ⁄ мы хорошо поддадим! <…> Мы завоюем Рим, логово масонов, пальбой из пушек ⁄ разрушим их запоры»[151]. Будь то истина или нет, подобные перекрестные обвинения наводят на мысль о возникшей атмосфере взаимного недоверия между двумя союзниками.

В то же время в Вене усилилась одержимость ирредентистской опасностью. Война стала возможностью для военных раз и навсегда свести счеты с итальянским ирредентизмом, на который она отвечала «железным кулаком», в том числе путем увольнения государственных служащих, считавшихся ненадежными, часто поспешным интернированием подозреваемых, роспуском итальянских ассоциаций. Шла германизация топонимов и общественных и частных вывесок, был введен немецкий язык как государственный на всей территории Австрии, ограничено экономическое присутствие королевства Италии и т. д.

Последствия нового климата не заставили себя ждать даже для мужчин, подлежащих мобилизации. Осенью 1914 г. Министерство обороны рекомендовало специальным постановлением не продлевать лицензии на проведение сельскохозяйственных работ лицам, которые считались политически подозрительными. Военное командование Инсбрука по-своему истолковало эту норму, исключив в большинстве случаев из предоставления лицензий всех лиц итальянской национальности, призванных к оружию и расквартированных в Тироле, поскольку они считались склонными к дезертирству. В октябре 1914 г. в Трентино прошла незаконная мобилизация молодых людей, уже освобожденных от военной службы, а также больных, и тех, для которых призыв не предусматривался[152]. Это были настоящие карательные вербовки, вызывавшие возмущение среди населения, а также атаки журналистов итальянской прессы: она сначала говорила о «чрезмерном количестве» объявленных дееспособными и, как следствие, «обескровливании населения», а затем описала незаконные призывы в Трентино как самые настоящие аресты[153].

Австрийские военные власти однако опасались, что в административном центре Трентино по-прежнему будет слишком много молодежи, и что это может привести к антиправительственным демонстрациям. Они даже приступили к составлению так называемого Kaffeehausliste, списка юношей, посещавших кафе вечерами в Тренто, число которых считалось чрезмерным и потенциально опасным. Начальник полиции Тренто выступил против таких мер, подчеркнув «прекрасный и проходящий без каких-либо осложнений» ход мобилизации, а также абсолютное отсутствие признаков, предвещающих негативные действия со стороны населения[154]. Поддержал его позицию также наместник, осудивший карательную политику военных, способных лишь усиливать отстраненность итальянцев от учреждений и пропаганду ирредентизма: он обратился к Министерству внутренних дел с просьбой «вмешаться в соответствующих местах, чтобы предотвратить установление такого режима в Тренто, который может привести к непредсказуемым последствиям»[155]. Также и в Министерстве внутренних дел желали избежать незаконной мобилизации, чтобы не вызывать недовольство и не провоцировать антиавстрийские кампании в прессе в Италии — это рекомендовал и посол Австрии в Риме барон Карл фон Маккьо[156]. Последний участвовал в трудных переговорах, направленных на блокировку вступления Италии в войну на стороне Антанты, и был заинтересован в отсутствии трений между двумя странами.

В январе 1915 г. Верховное командование (Armeeoberkom-mando) было вынуждено обратиться к различным военным штабам, призывая их действовать ради подъема духа италоязычных солдат, с должным учетом их национальных чувств — не рекомендовались те карательные меры, которые были предприняты не из-за индивидуальных недостатков, а из-за национальной принадлежности солдат, что говорило об известности происходившего в ряде формирований[157]. Однако преследования по национальному признаку являлись результатом указаний и положений, разработанных самим Верховным командованием: оно, как и в других случаях, демонстрировало противоречивые и колеблющиеся реакции, определяемые обстоятельствами или различными позициями военачальников. В данном случае мотивы были, вероятно, военного характера, — обеспокоенность тем, что неоправданно жестокое обращение может негативно повлиять на внутренний фронт, и, вероятно, также намерение не ухудшать и без того сложные отношения с южным союзником.

Итальянское вмешательство в войну в мае 1915 г. ликвидировало любую щепетильность и призывы к умеренности. С военным походом на вражеский Рим опасливые рекомендации по поводу жестокого обращения с носителями итальянского языка полностью утратили свое значение.

С первых недель конфликта итальянцы Приморья и Трентино оказались вовлеченными в военные сценарии в Галиции и Сербии, где они были совершенно иными, нежели на Западном фронте, характеризующемся позиционной войной, борьбой на износ в ограниченных пространствах и минимальными сдвигами со стороны враждебных армий. Привычный образ Первой мировой войны создан, по существу, копированием типичных элементов франко-германского фронта с его бесконечными окопами, с клаустрофобным опытом солдат, регулярно бросавшихся в бессмысленные атаки на пулеметы противника. На самом деле война велась разными методами по многим сценариям, и историки долгое время не уделяли должного внимания этому многообразию[158]. С военной точки зрения конфликт на Восточном фронте был не менее важным, чем конфликт на западе, и, несомненно, — более разрушительным, вызвав большее число жертв и пленных[159]. В частности, тут шла долгая маневренная война, с быстрыми бросками вперед, обширными оккупациями территорий противника и поспешными отступлениями, сильно отличавшаяся от той, что велась на западе, но при этом не менее страшная и драматическая, с тяжелыми последствиями для гражданского населения.

Русско-галицийский фронт поглотил среди погибших и пленных десятки тысяч итальянских солдат и в целом несколько миллионов человек из двух армий. Галиция, с ее юго-восточным придатком Буковиной, была самым большим, самым населенным и отдаленным регионом империи, приобретенным Марией-Терезией в 1772 г. по случаю раздела Польши между Австрией, Пруссией и Россией. Расположенная на северной и восточной оконечности территории Габсбургов, она ограничивалась на юге королевства Венгрии длинной цепью Карпат, в то время как на севере линия по равнинным рубежам отделяла ее от Российской и Германской империй. Это был бедный регион, экономика которого основывалась главным образом на сельскохозяйственном секторе с примитивными методами обработки. Подавляющее большинство населения проживало в небольших и изолированных селениях — к ним добавлялись только два важных города, Краков и Львов.

Экономическая отсталость и чрезмерная раздробленность земельной собственности привели в период между XIX и началом XX в. к мощным миграционным волнам, особенно за рубеж. Галиция также представляла сложную и противоречивую национальную динамику. Здесь самыми многочисленными группами населения были 3,6 млн поляков и 3,3 млн рутенов, к которым добавлялось значительная еврейская община, насчитывающая около 900 тыс.[160] Роль господствующей нации играла польская, с большинством в западной части региона, но выполнявшая заметную социальную роль повсеместно. Национальное разделение переплеталось и пересекалось с социальным, в результате чего польское дворянство управляло своими крупными земельными владениями на основе феодальных обычаев и обязательств в ущерб дешевой сельскохозяйственной рабочей силе, в основном, состоящей из рутенов. Поляки владели большей частью земли, населяли города, преобладали в интеллектуальных профессиях и развили гораздо более широкую социальную структуру, чем рутенское население, главным образом, крестьянское[161]. Однако даже оно в десятилетия, предшествовавшие мировой войне, получило определенное развитие своих интеллектуальных слоев и национального чувства. Примечательно, что именно в те же годы, когда австрийские итальянцы боролись за собственный университет в империи, то же делали и рутены, столкнувшиеся с жесткой оппозицией поляков Кракова и Львова. В 1906–1910 гг. университетская польско-рутенская ссора вызвала беспорядки и столкновения во Львове, не слишком отличавшиеся от произошедших несколькими годами ранее в Инсбруке между немецкой и итальянской молодежью.

В польско-рутенском столкновении евреи участвовали мало, в том числе из-за того, что Австрия не давала им полного статуса подданства. Численно они уступали двум другим общинам, но в процентном отношении не существовало другого региона империи с большим присутствием еврейских жителей. Они были сосредоточены, прежде всего, в городах и крупных селах, где порой даже представляли большинство населения, помогая укрепить широко распространенный образ Галиции как земли с еврейским обликом, «более еврейским регионом, чем Палестина и любая другая страна», как было написано в путеводителе, опубликованном в Варшаве в 1892 г.[162]

Польское господство проявлялось во всех сферах, социальной, культурной, политической и институциональной. Польский служил языком школ, государственных учреждений, судов. Польская аристократия доминировала в региональном сейме и государственном управлении и, как правило, ее представители занимали должность вице-короля или представителя императора в Галиции. В Вене мощный патруль ее депутатов лояльно поддерживал национальное правительство, зарабатывая признание и должности. В отличие от того, что произошло на польских территориях, принадлежащих Российской и Германской империям, в Галиции поляки полнокровно правили своими землями, хвастаясь признанием языка и культурной самобытности. По этой причине именно Галиция взяла на себя роль инкубатора польских национальных настроений, того двигателя объединения, который после 1918 г. привел к рождению независимой Польши, причем неслучайно, что основополагающую роль в этом процессе сыграл наиболее подготовленный и осведомленный галицийский правящий класс. Это заставило польского историка Юзефа Бушко говорить о Галиции как о «польском Пьемонте»[163].

Однако в воображении австрийцев Галиция оставалась отдаленной, бедной, негостеприимной землей, с «безграничной болотной пустотой», как писал Джозеф Рот в своем романе о распаде империи[164], — этакий «край света», пережиток Средневековья. Но это был также фундаментальный регион для военной организации империи. Восточное ответвление Галиции являлось той буферной зоной, которая перед цепью Карпатских гор защищала сердце Австро-Венгрии от возможного русского наступления, и одновременно — плацдармом для наступательных действий в самые западные регионы царской империи. По этой причине его пересекали железнодорожные линии, которые по сравнению с потребностями для гражданских целей имели большую пропускную способность, связывая две столицы монархии с такими городами, как Львов, Краков, Перемышль (польск. Пшемысль). В этих городах, как и в других, размещались десятки тысяч солдат, расквартированных в огромных казармах, военных крепостях, оборонительных сооружениях, укрепленных лагерях. Самой впечатляющей цитаделью, одной из крупнейших в Европе, был Перемышль, с оборонительным кольцом в 45 километров и десятками фортов, где можно было разместить более 30 батальонов[165]. Оборона этого города-крепости стала одним из самых значительных и драматических моментов начала войны на Восточном фронте, и немало солдат, говорящих по-итальянски, участвовали в ней.

В эту далекую и неизвестную страну прибыла значительная часть италоговорящих солдат, переброшенных от одной границы империи к другой. Они прибыли туда после долгого путешествия на поезде, проехав через огромные территории, что для многих, кто никогда не покидал свои долины и деревушки, должно было уже казаться великим приключением, о котором почти всегда сообщалось в дневниках. Момент душераздирающих прощаний, отъездов с переполненных народом станций в битком набитых поездах, различные остановки в городах и поселках, где их торжественно встречали местные власти и медсестры Красного Креста, снабжавшие едой и сигаретами, панорама бесконечной и плодородной венгерской равнины, пристально изучаемой знающими и любопытными глазами солдат-крестьян и всё более скромный прием, получаемый на станциях восточных территорий, прибытие в новый мир Галиции с шокирующей встречей с военной реальностью, — всё это повторяется в записках и в письмах солдат[166].

Первый контакт с галицийской средой и ее населением обычно описывался в пренебрежительных тонах и суждениях: грязные улицы, бедные деревни, дома с ненадежными соломенными крышами, в то время как люди выглядели нецивилизованными, целые семьи проживали в нездоровой среде, где конюшня, кухня и спальни казались неотделимыми друг от друга. Описание деревни в центральной Галиции, сделанное Джованни Педерцолли, плотником из Сакко, близ Роверето, объединяет целый ряд мотивов, которые мы находим во многих других представлениях галицийской сельской среды: «поздней ночью <…> мы вошли в грязную лачугу и попросили немного хлеба с намерением заплатить за него. Но здесь я должен остановиться и сделать небольшое описание этого места. В единственной комнате (если это можно назвать комнатой) бодрствовала женщина, еще молодая, на вид ей было около 30 лет, но из-за перепачканного лица она выглядела скорее как звереныш, чем женщина. В одном углу на полу спало несколько детей, вповалку, как овцы. Курицы, утки, гуси, все вместе заселяли заднюю часть комнаты-конюшни. В другом углу лежала даже хрюкающая свинья. У меня почти перехватило дыхание от адской вони и тошноты. <…> Думаю, что в центральной Африке не могло быть больше грязи. Полуголые женщины в лохмотьях, грязные и босые; мужчины в таком же виде, а дети больше похожие на обезьян, чем на Божьих существ. Голые, как при своем рождении, перепачканные неопределенного цвета грязью, в общем, стыд»[167].

Существует много описаний, похожих на это: все они направлены на то, чтобы подчеркнуть презрительным тоном недопустимую степень отсталости и отметить дистанцию между галицийскими землями и родными деревнями[168]. Были и те, кто задавался вопросом, не являлось ли одичание населения, по крайней мере, частично, следствием происходящих потрясений: «Возможно, война довела их до этого состояния», — предполагает молодой триестинец Эмилио Станта, столкнувшись с видом грязных и вшивых мужчин и женщин[169].

Однако самые презрительные и жестокие суждения были о евреях. Джакомо Соммавилла описал их одетыми в грязные «длинные и черные рясы <…>, в широкополые шляпы, с двумя пейсами, спускающимися им на щеки, однако, грязными были и пейсы». Это были владельцы домов, больших, чем у крестьян-славян, «куда вы не сможете зайти без кошелька в руках; себялюбие и скупость — вот их сущность»[170]. Галицийские евреи изображались «свиньями», которые везде, даже в разбитых войной местах, продавали голодным военным любые товары — продукты питания, сладости, имущество; «по сильно завышенным ценам, заманивая покупателей с назойливой настойчивостью»[171]. «Ebreorum[172] в большом количестве, — писал Родольфо Больнер в своем дневнике, описывая город Жешув[173] в центральной Галиции, — я никогда не видел таких грязных и вшивых людей, как они; их „гетто“ оскорбляет человеческое достоинство в двадцатом веке»[174]. Для Гверрино Боттери, родом из Триеста, учителя начальной школы, ставшего после войны заведующим учебной частью, евреи, «елейные, лицемерно плачущие перед теми, кто отдает приказы, становятся хищниками для тех, кто честно хочет платить, и — гиенами для их должников»; они «готовы продавать даже своих дочерей, чтобы заработать денег; они — удавка для поляков, которым остается напиваться и их убивать»[175]. В отношении евреейского населения зачастую совершалось мародерство и насилие, о чем рассказывал сам триестинец Антонио Даниэлис — со своими боевыми товарищами он напал и ограбил еврейские лавки с мамалыгой[176]. Судя и по вспоминаниям словенца Леопольда Вадняла, дома евреев часто грабили, полагая, что те прятали у себя всё лучшее, чтобы затем накормить русских победителей[177]. Грубый антисемитизм возникал не на пустом месте: триестинцы видели в своем порту толпы неопрятных чужаков, ожидавших пароходы в Америку; трентинцы читали об иудеях ужасные описания в католической прессе Трентино[178]. Теперь антисемитизму потакал и опыт войны[179].

На галицийском фронте в конце августа начались боевые действия австро-венгерской армии, которая успешно прорвала линию обороны противника, проникнув на Волынь. Российская контратака в сочетании с серьезными тактическими ошибками австрийцев вскоре изменила ситуацию, приведя их к повальному бегству и к оккупации русскими Львова, столицы Галиции. Австрийские войска, вынужденные отступить, попытались реорганизоваться и совершить контратаки, чтобы вернуть Львов. 7 сентября, примерно в пятидесяти километрах к северо-западу от города, началась битва при Раве-Русской, закончившаяся, после четырех дней жестоких сражений, новым поражением австрийцев и гибелью десятков тысяч человек. Записки итальянских солдат говорят о том событии как о бойне, от воспоминания о которой и через много месяцев спустя буквально бросало в дрожь[180].

Затем последовало новое отступление на запад, провал попытки создать линию обороны вдоль реки Сан, начало долгой русской осады крепости Перемышль: с тысячью пушек и более, чем со стотысячным гарнизоном она сопротивлялась в течение пяти месяцев, пока не сдалась 21 марта 1915 г., исчерпав все запасы продовольствия[181]. Во время панического отступления австро-венгерские солдаты, одержимые идеей предательства и шпионажа галичан на благо русских, предавались неслыханному насилию против рутенов и евреев. На Восточном и Балканском фронтах насилие против гражданского населения проявилось в беспрецедентных формах, причем — в отношении других подданных всё той же империи[182].

В конце 1914 г. Австро-Венгрия потеряла Буковину и почти всю Галицию, которую теперь она контролировала только в ее западной части, где «забаррикадировались» войска. Но, прежде всего, она потеряла устрашающее количество людей, почти миллион погибших, раненых и пленных, что было несколько ниже российских потерь. На Балканском фронте итоги оказались не лучше, а потери не менее серьезны: 273 тыс. из общего числа около 450 тыс. солдат[183]. Сценарий военных событий на разных театрах был похож: после первоначальных успехов контрнаступление противника заставило австро-венгров унизительно отступать перед врагом, чьи боевые возможности оказались недооценены[184]. Второе наступление австрийцев привело к взятию Белграда в декабре 1914 г., но сербы вновь продемонстрировали неожиданную способность к отпору, сумев вытеснить захватчиков. Особенно во время августовских операций австрийцы оказались виновны в насилиях над сербами: их вдохновляли карательные настроения по отношению к нации, которая привела к июльскому предвоенному кризису и которую считали полудикой[185].

Восточный фронт

В целом, за пять месяцев, прошедших между началом войны и концом 1914 г., империя лишилась около 1268 тыс. человек, т. е. почти половины довоенного контингента солдат и целых двух третей кадровых офицеров — кровавая жертва, от которой армия практически никогда не оправилась[186]. Начиная с 1915 г., войну вела уже другая армия, лишенная большинства опытных солдат и профессиональных офицеров — первых заменили юные новобранцы и пожилые резервисты, ранее считавшиеся непригодными, а последних — наскоро обученные гражданские лица, теперь одетые в мундиры[187]. Офицерам-новичкам не хватало не только военно-технических навыков, но и лингвистических знаний, которые, даже с учетом вышеупомянутых изъянов, имели-таки прежние офицеры. Таким образом, после первых месяцев войны снизились требования к эффективному межнациональному общению внутри армии с обострением структурных недостатков в плане средств, организации и подготовки.

«Итальянские» полки не избежали кровопролитий. 97-й пехотный полк достиг фронта как раз вовремя, чтобы быть сметенным русским наступлением под Львовом, с последующим отступлением, приведшим к полному хаосу под огнем вражеской артиллерии. Это стало драматическим «крещением огнем», за которым последовали акты неповиновения, подавленные массовыми казнями со стороны собственных офицеров[188]. Даже тирольские полки Kaiserjdger и Landesschiitzen понесли очень тяжелые потери в попытках противостоять наступлениям русских. Катастрофические сражения, недостатки австрийской военной организации, жесткость офицеров, шок перед лицом разрушительной технологической войны — всё это повторяющиеся темы в дневниках солдат.

Сразу по прибытию в Галицию, они были вынуждены совершить марш-бросок к российской границе (что вскоре сменилось поспешными отступлениями), идя в поход на восток, который казался им бессмысленными, подвергаясь угрозам начальства и самым суровым наказаниям за малейшие промахи. Всё это зачастую без провианта (кухни не успевали за войсками) и в атмосфере беспорядка и растерянности[189]. Джузеппе Скараццини писал о походе как о настоящей муке, чувствуя себя как «Иисус Христос, когда он совершал свой скорбный голгофский путь и падал под тяжестью креста», и жалея, что «не умер еще в младенчестве»[190]. И воспоминания Гверрино Боттери, прибывшего в Галицию в октябре 1914 г., свидетельствовали о чрезвычайной трудности похода — солдаты испытывали голод, жажду, валились с ног от недосыпания, называемыми за то, что были итальянцами, «трусливыми смердящими псами». «Один из моих спутников молится о том, чтобы его убили: он не хочет, не может продолжать: он измотан телом и духом»[191]. Они страдали, конечно, не только за итальянское происхождение — без различия по национальному признаку страдали все солдаты, оказавшиеся на бессмысленной и катастрофической войне во власти зачастую бесчеловечной системы командования.

Уже во время мобилизации, а затем и в Галиции, итальянцы подвергались презрительному и жестокому обращению своих командиров, — это было началом того, что более систематическим и радикальным образом происходило после вхождения Италии в войну. Трентинец из Kaiserjdger Эутимио Гуттерер, фермер из Грумеса в долине Чембра, писал об этом как об опыте, переживаемом с первых дней военной жизни, которая началась для него в октябре 1914 г. в казармах Тренто, где Гуттерер проходил первую подготовку: «Самыми добрыми словами, обращенными к нам, были: итальянская свинья! Именно после этого мы поклялись отомстить немцам»[192]. Оказавшись в Галиции, итальянцы, как и их сослуживцы, были отправлены на бойню в безрассудные атаки на русские пулеметы, что буквально уничтожило их корпус в течение нескольких месяцев, в то время как первоначальные надежды на краткую войну окончательно развеялись. Всё это подвергло суровой проверке на лояльность Габсбургам, первоначально проявленной солдатами и гражданскими лицами во время мобилизации. Галицийская травма и преследования, понесенные на фронте (а также преследование их семей, зачастую депортированных в другие регионы империи) определили глубокое разочарование и последующее отдаление от прежней верноподданной самоидентификации.

Жестокое обращение с итальянцами в первые недели войны особенно возмутило тех, кто искренне отождествлял себя с Австрией и ее институтами и, следовательно, испытывал дискриминацию как совершенно незаслуженную несправедливость. Это касалось, к примеру, Джакомо Соммавиллу, мобилизованного в начале войны и сразу же отправленного в поход на восток: он столкнулся с дискриминацией командира, который зарезервировал именно итальянцев для первых, гибельных атак. Тем не менее, у Соммавиллы не возникало никаких сомнений и колебаний: «священный долг» требовал ухода на войну и подчинения любому приказу начальства, «чтобы бороться с врагом, вторгающимся в наши земли». Соммавилла, в возрасте 36-ти лет, перенес первые очень тяжелые походы в Галиции, голод, жару, невыносимую жажду. Однажды, измученный, он упал на землю и подвергся, как итальянец, насмешкам и «грубым эпитетам» офицеров, которые заставили его плакать от негодования[193].

После неудач начальных месяцев войны Австрия попыталась реорганизоваться с целью восстановления утраченной Галиции. Карпаты, оборонительный оплот перед венгерскими равнинами, стали ареной столкновений первых месяцев 1915 г., которые драматически осложнялись обстановкой, обусловленной горной средой и очень низкими зимними температурами. После череды неудач только с помощью Германии австрийцам удалось сначала стабилизировать фронт, а затем достичь и победы, в итоге гигантского наступления, проведенного вместе с союзником. Благодаря беспрецедентному развертыванию сил противника, в мае 1915 г. русские потерпели сокрушительное поражение в Горлицах и Тарнуве, в центральной Галиции, где прошло одно из главных сражений всего театра. В последующие месяцы был отбит у русских не только весь регион: центральные державы вышли далеко за пределы своих границ, проникнув вглубь Российской империи. Три миллиона мирных жителей были вынуждены покинуть территории, потерянные царской армией, намереваясь оставить врагу лишь выжженную землю. Осенью 1915 г. фронт стабилизировался вдоль почти прямой линии, шедшей от Балтийского моря, к западу от Риги, до реки Днестр: он оставался практически неизменным до нового наступления России в июне 1916 г. Между тем, объявление войны со стороны Итальянского королевства осложнило военное положение империи, заставив ее сражаться на двух фронтах. Это также усугубило положение солдат из Джулии, Трентино, Фриули и Истрии, язык которых заставил считать их «пятой колонной» бывшего союзника, ставшего «предателем».

«Король Италии объявил мне войну. Преступление, равного которому история не знает, было совершено королевством Италия по отношению к двум своим союзникам». Именно этими словами в прокламации «К моим народам!» от 23 мая 1915 г. император Франц-Иосиф осудил выход из альянса, заключенного прежде Римом. «Предательство», подтвердившее антиитальянские предрассудки и взорвавшее негодование против бывшего союзника, легло тяжелым бременем на плечи итальянцев Австрии.

С открытием Южного фронта Трентино и Побережье стали зонами боевых действий. Для содействия военным операциям на территориях, пересекаемых новым фронтом, императорский указ (изданный в тот же день, когда Италия объявила войну) передал широкий круг полномочий от гражданской администрации к военным властям. Это завершило подчинение гражданской власти военной[194]. Одной из первых и наиболее важных мер, принятых к исполнению военными командованиями, была полная или частичная эвакуация из селений, расположенных вблизи линии Южного фронта, а также из укрепленных городских центров, игравших особую стратегическую роль. Цифры впечатляют: 75–80 тыс. жителей Трентино и около 160 тыс. жителей Побережья (из них 90–100 тыс. словенцев и хорватов и 60–70 тыс. итальянцев), депортированных в другие регионы империи[195]. В основе этой гигантской операции лежал ряд военных причин, прежде всего — невозможность оставить гражданское население на линии фронта, необходимость размещения войск и обеспечения их свободного передвижения в тылу, намерение избежать напряженности, связанной с ожидаемой нехваткой продовольствия. Однако существовали и политические и национальные причины — результат подозрительности по отношению к италоязычному населению, что заставляло власти постоянно опасаться саботажа и шпионажа — тот же самый страх, который привел к жестким действиям против населения в Галиции и Сербии, где даже подданные Габсбургов подозревались в сговоре с врагом. «Исход», «via crucis»[196] — так определяли эвакуацию многие беженцы в своих воспоминаниях, написанных во время и после войны. Она представляла собой драматический разрыв местных обществ, уже лишенных мужчин, отправленных на фронт, а теперь буквально рассеянных на огромном австро-венгерском пространстве, где распались вековые семейные и сельские связи[197]. Разбросанные группами или отправленные в лагеря, где условия жизни были невыносимыми, а контроль осуществлялся военным путем, депортированные сталкивались с недоверием и враждебностью по отношению к ним со стороны властей и местного населения. Эвакуированные говорили на языке врага, поэтому к ним относились с подозрением и неодобрением, считая потенциальными шпионами и предателями. Неудивительно, что тирольский наместник, граф Фридрих Тоггенбург, советовал не принимать беженцев из Трентино в Северный Тироль, поскольку тут ожидалось, что после вступления Италии в войну немецкоязычное население испытает «взрывы всеобщего негодования и во многом фанатичной ненависти ко всему итальянскому»[198].

За депортацией на север вскоре последовали три последовательные волны высылки в Италию итальянского населения империи: еще около 80 тыс. человек (35 тыс. из Трентино и 45 тыс. из Побережья; из низ 20 тыс. были «regnicoli», т. е. подданными королевства, постоянно проживающими на австрийской территории) вынужденно покинули свои дома, чтобы быть перераспределенными в более чем 300 итальянских муниципалитетах, от севера до юга страны[199]. Они попали преимущественно в условия глубокого дискомфорта, чувствуя себя униженными за то, что их лишили всего имущества, осознавая, что многие считают их не только нежелательными гостями, наживающимися на местных ресурсах, но и потенциально опасными гражданами вражеского государства. Таким образом, высланные люди первыми испытали на себе двойную враждебность: они представлялись «слишком итальянскими» для одних и «мало итальянскими» для других — опыт, который потом переживали и италоязычные солдаты.

Если таковой оказалась судьба десятков тысяч переселенцев, ставших жертвами национальных предрассудков, то каково было тем, кто остался на Побережье и в Трентино, день за днем переживая дальнейшее обострение борьбы властей с ирредентизмом: в итоге она приобрела черты более общей борьбы с итальянским компонентом, часто с пароксизмами. Примером тому может служить приказ командующего Юго-западным фронтом эрцгерцога Евгения, касающийся часов, установленных на общественных зданиях в Трентино. Убедившись, что во многих случаях часы, установленные на церковных колокольнях и других зданиях, воспроизводят цифры от 1 до 24, как это обычно делается в Италии, он приказал убрать цифры от 13 до 24: их наличие было определено как «признак ирредентизма, нарушающего государственное устройство»[200].

В Трентино преследования не пощадили даже важных общественных деятелей институционального мира. Политические выразители ирредентистской веры, прежде всего Чезаре Баттисти, уже давно перебрались в Италию, поэтому военные выступили теперь против более умеренных, оставшихся на австрийской территории. Либерального депутата Валериано Мальфатти интернировали в лагерь Каценау, католических депутатов Энрико Кончи и Гвидо де Джентили заключили в Линце и Зальцбурге соответственно, мэра Тренто Витторио Циппеля сначала отстранили от должности, затем бросили в тюрьму, приговорив военным трибуналом к восьми годам каторжных работ за государственную измену на основании сделанных еще до войны ирредентистских действий и заявлений, пусть и без реального осуществления каких-либо подрывных намерений с его стороны[201]. Даже епископа Тренто, Челестино Эндричи, интернировали в Хайлигенкройц под Веной, в результате напряженных и противоречивых переговоров с центральными и региональными политическими органами, а также с военными, в которых он занимал весьма умеренную позицию[202].

В Триесте новый наместник барон Альфред Фриз-Скене, назначенный в феврале 1915 г.[203] показал себя полностью соответствующим жестким позициям военного командования. Сразу же после вступления Италии в войну он принял ряд репрессивных мер, чем заслужил полное одобрение начальника Генерального штаба Конрада фон Хётцендорфа: он распустил муниципальные администрации Триеста и Гориции, которые долгое время находились в руках итальянских либералов; отменил униформу муниципальных служащих, выполненную в итальянском стиле, предусмотрев ее замену на униформу, аналогичную униформе муниципальных служащих Вены; запретил «приветствие по итальянскому обычаю»; подготовил переименования топонимов со ссылкой на итальянский ирредентизм; выдвинул предложение о введении государственного контроля над городскими средними школами и его усилении над начальными школами, т. к. «обе были известными рассадниками ирредентизма»; предложил «тщательную чистку школьного персонала от всех ненадежных элементов»; распустил многочисленные итальянские ассоциации. Конрад фон Хётцендорф представил меры наместника Триеста как пример того, что следовало сделать во всех землях, где существовали «неблагоприятные и часто опасные для государства условия», то есть в Богемии, Далмации, Тироле и на Побережье. Он настаивал при этом на центральной роли военных властей в определении всех мер, касающихся управления общественной жизнью, которая, казалось бы, была далека от войны, но «в действительности имела огромное значение для обороноспособности монархии»[204].

Пагубные последствия сурового отношения армии к национальным меньшинствам ясно осознавал премьер-министр граф Карл Штюргох — в конце 1915 г. он говорил о «тревожной тенденции к ошибочным обобщениям, которая <…> может нанести значительный ущерб, поскольку грозит отчуждением государства от значительных слоев населения»[205]. Под давлением военных империя, казалось, встала на путь невозврата в отношениях со своими меньшинствами. Согласно отчету информационной службы XVII корпуса, размещенного в Вальсугане, «ни один италоговорящий житель Южного Тироля не может считаться абсолютно надежным»[206], и это утверждение можно было легко распространить на всех итальянцев в Австрии. Для них, как в гражданской, так и в военной жизни, становилось всё труднее сохранять или развивать искренний габсбургский патриотизм. Ежедневное отторжение от институтов непоправимо отвращало их от любой формы идентификации с империей.

Еще более переломным для жизни солдат итальянской национальности стало вхождение Италии в войну на стороне Антанты. Их без разбора теперь считали «политически ненадежными» и немедленно удаляли с нового Юго-западного фронта, где они оказались бы в опасном контакте с армией королевства Италия и в еще более опасной близости от италоязычного населения, с которым могли бы легко брататься и от которого могли бы получить поддержку в случае дезертирства. 6 августа 1915 г. Верховное командование разослало командирам этого фронта общие правила для обращения с итальянцами, прибывающими как из Трентино, так и с Побережья, «чтобы не ставить под угрозу успех целых армейских корпусов и репутацию войск признанной ценности из-за использования ненадежных людей на Юго-западном театре войны»[207].

Указания были простыми и радикальными. На Итальянском фронте маршевые роты должны были быть сформированы из «чисто немецких элементов», даже если это привело бы к сокращению общей численности войск: лучше иметь полки, состоящие только из двух батальонов, чем из трех, «загрязненных» ненадежными солдатами. Сразу же стало ясно, что немцев не хватило бы, чтобы восполнить все пробелы, образовавшиеся в результате перемещения итальянцев, и тогда было разрешено прибегнуть к славянским элементам[208]. Все итальянцы должны были быть откомандированы на Северо-восточный фронт, разделены на небольшие группы для перераспределения по многочисленным другим военным формированиям, «порезаны», как писали солдаты в своих дневниках. Их нужно было контролировать с особым вниманием, отделяя от немцев еще на предварительном этапе. В качестве альтернативы отправке на Русский фронт предлагалось формировать из них рабочие отряды, которые, однако, должны были использоваться исключительно на самых первых линиях фронта, без уклона от опасности, с жестким контролем[209]. Ранее уже вышли распоряжения о выводе итальянцев из тирольских формирований — их следовало отправлять к новому месту назначения без оружия, штыков и боеприпасов, под тщательным наблюдением и в сопровождении офицеров и унтер-офицеров (последние не должны были говорить по-итальянски)[210]. Распоряжение было аналогично тому, что предусмотривалось для других «ненадежных» национальностей, также удаленных с фронтов, где они могли оказаться в опасном контакте с врагами, говорящими на том же языке.

После вступления Италии в войну произошло своего рода «переселение народов» на фронтах: чехи, рутены, сербы и румыны перешли на Итальянский фронт, а итальянцы — на Русский и Румынский фронты. В то же время в армии осуществлялось массовое смешение национальностей, чтобы противостоять тенденциям дезинтеграции[211]. В действительности, в последующие месяцы и годы не всегда удавалось соблюдать абсолютный запрет на использование италоязычных солдат на Юго-западном фронте. Это вызывало гневную реакцию со стороны компетентных территориальных командований и новые вмешательства Верховного командования[212]. В октябре 1917 г., к примеру, поступили жалобы на то, что в группе армий «Конрад» (Heeresgruppe Conrad) служило шесть офицеров и 5441 солдат «итальянской национальности», среди которых наблюдались случаи дезертирства. В ответ подчеркивалось, что на итало-австрийском фронте следует держать только немногие итальянские элементы, отличавшиеся надежностью, а всех остальных надлежало перевести в другие районы боевых действий[213].

Итальянцы более не имели своих традиционных образований, где в прошлом они видели признание и принятие своей национальной принадлежности: они, будучи под подозрением, «растворялись» небольшими группками в составе подразделений, говорящих на других языках, изолированные и неспособные общаться между собой. Показательны данные по итальянскому присутствию в четырех тирольских полках кайзеръегерских войск: если в начале войны оно составляло около 40 %, то весной 1918 г. снизилось до нуля в 4-м полку и до 6 % во 2-м. В трех кайзершютценских полках доля итальянцев колебалась между 3 и 4 %[214]. После мая 1915 г. тирольскую альпийскую пехоту перевели на новый южный военный театр, но итальянские солдаты остались на Восточном фронте, куда также были направлены земляки-новобранцы следующего поколения[215].

Большинство солдат из Трентино оказались в восьми новых формированиях под названием Sudwestbataillone, но более известных как Italienerbataillone, созданных только для патрулирования в тылу и классифицированных как PU-Einheiten, подразделения, инициалы которых (PU, politische Unzuver-lassigkeit, «политическая ненадежность») позволяли хорошо понять их положение[216]. Итальянские пехотинцы с Побережья испытывали меньший разброс: так в мае 1918 г. в 5-м полку Landwehr’a всё еще был 61 % итальянцев, тогда как в 97-м пехотном полку общей армии этот процент составлял уже около 20 %. Но многие джулианцы оказались в других многочисленных традиционно неитальянских подразделениях, где они составляли малую долю от общего числа. В целом, с открытием итало-австрийского фронта немецкоязычные тирольцы и словено- и хорватоязычные жители Побережья были направлены на защиту своих земель от риска вторжения бывшего союзника, первые — в Альпы, вторые — к северо-западной Адриатике.

Италоязычные солдаты, напротив, были позиционированы далеко, на Восточном фронте, и теперь реорганизованы в дополнительные батальоны. После подписания перемирия с Россией в конце 1917 г. и последующего Брест-Литовского мира, Австро-Венгрия и Германия, победившие на Восточном фронте, заняли многие российские территории. Многие войска, действовавшие на этой территории, были переброшены в другие районы, но значительная часть итальянских контингентов осталась охранять обширные оккупированные земли[217]. Однако в последний год войны имперской армии после понесенных огромных потерь становилось всё труднее проводить последовательную политику в отношении национальностей в различных военных формированиях. Замены производились только исходя из непосредственных потребностей, с использованием имеющихся солдат, независимо от их языка или географического происхождения[218].

В записях солдат часто встречаются упоминания об ухудшении ситуации после 24 мая 1915 г. Уже упомянутый Марио Раффаэлли в своих записках назвал вступление Италии в войну «огромным камнем преткновения». «Италия стала для нас погибелью, с нами обращались как с животными», — таков был синтез новой ситуации[219]. Еще более откровенен в своих воспоминаниях Альфонсо Томази, подчеркнувший ухудшение отношения к италоязычным солдатам, которое и раньше было дискриминационным: «Австрийцы всегда относились к нам с презрением, но в те дни это выглядело как яростная ненависть. И почему? Италия объявила войну Австрии и мы оказались виноватыми. <…> „Тьфу“, означая „плевок“, было самым частым словом, которое они бросали нам»[220].

Знаменательна также история Эутимио Гуттерера, раненного на галицийском фронте как раз в тот момент, когда Италия вступила в войну. В конце мая 1915 г. он находился в больнице в Вене, где его оскорбила одна монахиня. Причина была столь же проста, сколь и горька для солдата, честно выполнявшего свой долг: «Итальянцы пошли против нас, и поэтому будьте вы прокляты!». «Я горько смеялся, — комментирует Гуттерер, — видя эту святую женщину с огромным распятием, висящим у нее на шее, и кричавшие эти слова усталому, голодному, израненному существу!»[221]

На страницах своей автобиографии Джузеппе Мазера, фермер из Безенелло, реконструировал типичную судьбу австрийского итальянца, отправленного на Восточный фронт после вхождения Италии в войну. Мазеру ранили на Итальянском фронте уже в июле 1915 г. и после нескольких месяцев пребывания в госпитале и реабилитации перевели на восток. Во время поездки сразу стало очевидным деспотичное отношение офицеров к итальянцам. Лейтенант называл их «свиньями или животными», на них смотрели как на «мятежных и недисциплинированных», держа под строгим контролем других вооруженных солдат, которых Мазера иронично назвал «ангелами-хранителями со штыками»[222]. Удаление с Итальянского фронта переживалась как унижение, что сказывалось не только на моральном состоянии солдат, но и на настроении в тылу. Сельское население (его те же австрийские власти всё еще считали относительно лояльным) было поражено такими новостями и уязвлено осознанием того, что все их земляки считаются, без исключения, предателями[223].

Перераспределенные небольшими группками в многочисленных полках, италоязычные солдаты оказывались всё более изолированными и разделенными. В их дневниках часто встречаются упоминания об этом состоянии растущей изоляции и о душевном дискомфорте, который возникал после того, как к плохому обращению и явному презрению добавлялась невозможность адекватного ежедневного общения с земляками. Таким образом, условия становились неблагоприятными для психологической и моральной устойчивости солдат, неспособных выстроить минимальные пространства социальности и развить связи с товарищами, необходимые для военной деятельности. Анджело Раффаэлли оказался в схожем состоянии изоляции в военном госпитале в Шопроне (Венгрия), где после пережитого на фронте он, наконец, «хорошо устроился с питанием и хорошо спал, но чувствовал себя ужасно, так как все вокруг говорили только по-немецки и по-венгерски»[224].

Изоляция сопровождалась преследованиями. Под датой 6 августа 1915 г. Эзекиеле Мардзари записал о многочасовом марше, привале, а затем — разделении батальона: «одна половина остается на отдых, а мы, бедняги, высунув языки, уходим в окопы»[225]. По рассказам многих солдат, итальянцев отправляли на самые обременительные и опасные службы, заставляли работать в любых погодных и рискованных условиях, наказывали за любую мелкую оплошность, дискриминировали при предоставлении отпуска: «Оскорбления — обиды — презрение — и даже разные придирки заставляют вас понять, что это — чистая ненависть к нации», — писал Джованни Бона[226]. Также и Эмилио Фузари, госпитализированный недалеко от Вены, в августе 1915 г. испытал на себе враждебное поведение австрийских монахинь, «которые смертельно ненавидели нас, итальянцев. <…> Была так очевидна рознь между нами и немцами, я даже получал от них оскорбления, после того, как проливал кровь за этих немецких тупиц и дикарей, и не имея теперь возможности ответить им из-за моего языка»[227].

Если перейти от свидетельств отдельных людей к отчетам военных учреждений, как итальянских, так и австрийских, то картина полностью подтверждается. В конфиденциальном докладе информационного отдела итальянского военно-морского флота говорилось об «очень тяжелом, суровом» состоянии солдат итальянской национальности в австро-венгерской армии, «подвергавшихся варварскому обращению». В Италии прекрасно знали о практике распределения этих солдат небольшими группками внутри других формирований и содержания их вместе только на этапе начальной подготовки, а также о резком ухудшении условий для этих «несчастных» после вступления Италии в войну[228]. Подобное дискриминационное обращение было осуждено депутатами-католиками из Фриули и Тренто как в посланиях, адресованных центральным властям, так и после возобновления работы парламента в Вене весной 1917 г., в публичных выступлениях. Католики пытались выразить свою лояльность габсбургским институтам, что стоило им жестоких обвинений в «австрийское™» со стороны либералов и националистов.

В феврале 1916 г. Джузеппе Бугатто из Фриули обратился к военному министру в Вене с просьбой о вмешательстве по поводу несправедливого отношения к италоязычным солдатам в имперской армии. При этом он процитировал текст письма, написанного на немецком языке солдатом из Фриули, награжденным за действия в войне на Южном фронте, который жаловался на отсутствие доверия, на постоянное отдаление от линии фронта, на ненависть к Италии, бессмысленно распространяемую на всех, кто говорил по-итальянски[229]. В октябре 1917 г. капитан графства Гориции Луиджи Файдутти написал то же самое в послании на имя премьер-министра, но и ему также не суждено было получить конкретного ответа[230]. Трентинец Энрико Кончи осудил преследования в пламенной парламентской речи 17 июля 1918 г.[231], но к тому времени всё зашло слишком далеко, чтобы восстановить в империи доверие между народами.

История самого Кончи и вместе с ним других католиков из Трентино является в этом смысле поучительной. В начале военного конфликта они не ставили под сомнение свою лояльность империи и были категорически против любой гипотезы об изменении суверенитета своего края. Однако на последнем этапе войны они пошли на болезненный разрыв с католическими лидерами Гориции, которые по-прежнему отождествляли себя с Габсбургским государством[232]. Арест Кончи и преследование других политиков Трентино действовало так же, как и репрессивное обращение с солдатами и гражданскими лицами, создавая всё более глубокий разрыв между широкими слоями итальянского населения и габсбургскими институтами.

По окончании войны и после распада империи новая Австрия задавалась вопросом о только что закончившейся драме, о поражении и его причинах. На народном уровне раздавалось много критических голосов против ведения войны и против «касты» офицеров, которых обвиняли в жестоком и бесчеловечном поведении и считали виновными в катастрофе. Офицерский корпус отреагировал на потерю социального престижа, сумев монополизировать общественный дискурс о войне через поток мемуаров и военно-исторических публикаций, где Первая мировая война будет канонично рассказываться в Австрии еще долгое время, отчасти и в академической историографии. Так называемая «офицерская историография»[233] навязала ряд устойчивых мифов, которые в значительной степени были обусловлены оправдательными мотивами. В центре встала легенда об «ударе в спину», нанесенном из тыла в непобедимую на полях сражений армию. Виновными в подрыве основ империи и в ее поражении оказались те, кто остался дома, — пособники врага, диверсанты и, прежде всего, национальные агитаторы. Армия и ее руководство выказывались преданными внутренним врагом, а не потерпевшими разгром от внешнего врага. Такая интерпретация позволяла военным снять с себя всю ответственность за поражение: в 1920 г. один из таких «офицеров-историков» даже пришел к выводу, что в войне «немцев, единственную надежную опору государства и армии, бросили на произвол судьбы»[234]. Победы приписывались немцам, в поражениях были виновны все остальные.

Отношение австрийских властей и мемуарно-историческая реконструкция тех лет в итоге совпали, усадив на скамью подсудимых «вероломные» национальности, которые в рядах армии проявили себя как нерасположенные к самопожертвованию и склонные к уклонению от исполнения своих обязанностей. Одним из доказательств этого представлялось большое количество дезертиров — в данной интерпретации они выглядели в первую очередь мотивированными национально-политическими причинами. В частности, чехи, итальянцы, румыны и рутены якобы добровольно и массово сдавались врагу: все они желали распада империи в пользу рождения или расширения своих соответствующих национальных государств. Еще несколько десятилетий назад историография Первой мировой войны продолжала отводить абсолютно центральную роль в дезертирстве национальной мотивации. Находясь под влиянием предвзятых источников, она рабски следовала оценкам, навязчиво высказываемым военными властями в своих отчетах и мемуарах. Более поздние исследования, однако, сильно ограничили значение национально-политических причин, отводя значительную роль составному ряду факторов, прежде всего индивидуального характера и тесно связанных с травматическим опытом войны, с потребностью его избежать[235]. Именно фронтовой ужас, инстинкт выживания, мысли об оставленной семье и родном крае, притеснения со стороны начальства толкали солдат, не особенно чувствительных к вопросам национальной идентичности, к бегству с фронта.

Таким образом, во многих случаях, поспешно обозначенных как дезертирство, существовали мотивы совершенно иного характера, которые не имели ничего общего с добровольной сдачей в плен врагу. Передвижная линия Восточного фронта, с быстрыми наступлениями и с еще более стремительными отступлениями, часто приводила к тому, что не только отдельные солдаты, но и целые дивизии оказывались внезапно изолированными за линией фронта противника, с последующим пленением. Число пленных в первые месяцы войны было очень велико, что являлось результатом особенностей войны на Русском фронте. За этим первым, огромным контингентом пленных последовали другие. В марте 1915 г. в результате захвата, после многомесячной осады, крепости Перемышль в плен попало около 120 тыс. австро-венгерских солдат[236]. В июне 1916 г., после длительного затишья, генерал Алексей Брусилов начал успешное наступление в центрально-южном секторе фронта с целью отвоевать территории в Буковине, Галиции и Волыни. Воспользовавшись отправкой нескольких австрийских дивизий на Итальянский фронт, русские прорвали фронтовую линию, заставив противника отступить на сто километров на запад и взяв в плен около 400 тыс. человек, включая многих итальянцев[237].

Из примерно 8,5 миллионов пленных, взятых на всех фронтах войны, около 6 миллионов были захвачены именно на Восточном фронте; большинство из них принадлежали к русской и австро-венгерской армиям. Гигантские цифры с обеих сторон объясняемы скорее особым контекстом войны на этом фронте, чем дезертирством[238].

Австрийские власти считали чешских солдат самыми ненадежными из всех, симпатизирующими русским во имя славянского братства и стремления к созданию независимого государства. На них возлагалась ответственностью за любую военную неудачу. Особенно печально известным стал случай с 28-м и 36-м пехотными полками Общей армии, разбитыми русскими весной 1915 г. (после нескольких месяцев примерного поведения на фронте). В обоих случаях поражение было обусловлено превосходством противника, некомпетентностью офицеров и использованием на передовой наспех обученных резервистов, но тот факт, что полки были почти полностью состояли из чехов, заставил Верховное командование обвинить их в массовом дезертирстве[239]. Этот миф получил широкое распространение уже во время войны, а историографически закрепился в последующие десятилетия. Он также был использован чешскими националистами в изгнании, представившими союзным державам предполагаемые случаи дезертирства как массовые восстания против «тюрьмы народов», стремящихся к независимости[240]. Изображение австро-венгерской армии как организма, распадающегося из-за национальных противоречий, стало функциональным как для австро-германской интерпретации, которая клеймила предательство других, превознося собственный героизм, так и для националистов различных меньшинств, строивших на образе солдата-дезертира один из основополагающих мифов своих национальных государств, возникших в конце мировой войны[241].

Случай с итальянцами очень схож на случай с чехами. Клеймо трусости, ненадежности и готовности к предательству было немедленно наложено и на них, клеймо, которое, вместо реальных данных, питалось давним скептицизмом, а также закоренелыми предрассудками о ненадежности и лени южных народов. То, что порицалось представителями имперской власти, превозносилось итальянскими националистами — во время войны и после нее. Для них участие итальянцев Австрии в войне за империю представлялось навязанным в противоречии с их глубочайшими национальными чувствами, что вызывало стремление, освободившись от ига угнетателей, присоединиться к родине. По словам Аннибале Молиньони, попавшего в русский плен и ставшего одним из самых активных пропагандистов итальянскости среди своих товарищей по несчастью, в момент призыва в армию жители Трентино плакали, «и плакали тем более горько, что война, куда их призвали, была не их войной.

O, душераздирающее моральное терзание народа, вынужденного воевать в чужих краях и по чужой прихоти, против собственных интересов!»[242]

Из этого, естественно, следовало, что «подавляющее большинство ирредентистов <…>, насильно одетых в серый австрийский мундир, конечно, не сражались с энтузиазмом за Австрию, напротив, большинство из них ждали благоприятный момент, чтобы отдаться в руки русских»[243]. Подобным образом Вирджинио Гайда — корреспондент «La Stampa» в России во время войны — писал в 1930-х гг. о том, что итальянцы «дезертировали, насколько могли, с австрийских позиций, не из трусости, а из верности делу Италии и союзных народов», таким образом, похваляясь заслугой быть «даже во время войны первыми, кто способствовал распаду Австрии»[244]. Эта патриотическая мифология вскоре создала славу 97-го пехотного полка, состоявшего в основном из джулианцев и фриуланцев, якобы склонившихся к «патриотическому» дезертирству[245]. Перипетии этого формирования были переосмыслены через ирредентистский фильтр, при игнорировании провальных военных операций, вызванных грубыми ошибками австрийского командования[246].

В таких представлениях дезертирства как национального жеста риск, присущий дезертирству, сознательно скрывался. Однако отдавать себя в руки врага было нелегко. Если товарищи или начальство узнавали о намерениях потенциального дезертира, последствия для него оказывались крайне серьезными. Но даже враг не всегда хорошо относился к тем, кто сдавался. Многочисленные свидетельства рассказывают о том, как итальянских дезертиров русские встречали объятиями, дарили им папиросы[247]. Однако в иных случаях попытка сдаться русским, бросив винтовку и побежав на врага с поднятыми руками, заканчивалась не столь счастливым образом — немедленным убийством перебежчика[248]. Не помогал дезертирству и тот образ, который сложился в Европе о русских — и о казаках в частности — как о жестоких и бесчеловечных людях. Именно так их изображала австрийская военная пропаганда, и это, конечно, не побуждало к бегству[249].

Вне сомнения, что у итальянцев, как и среди других национальных групп, бывали случаи убежденного и сознательного дезертирства по национально-политическим причинам. Джузеппе Пассерини сухо отметил в своем дневнике, что «игры с Австрией закончились»: 15 июня 1916 г. во время боя, вместо того, чтобы отступать вместе с товарищами, он остался в окопе, чтобы дождаться прихода русских и им сдаться. Окончание его «игр» с Австрией ознаменовало первый шаг добровольного пути к Италии, продолженного во время его плена в России[250].

Не было недостатка и в тех, кто уже с момента ухода на фронт поставил своей целью бегство. Таков случай Эудженио Лауренчича из Триеста, католика, выступавшего против войны, который в январе 1915 г. уезжая с люблянского вокзала в Карпаты, объявил своим знакомым, «что у него нет задатков воина и что при первой возможности он сбежит». Он также заставил жену и сестру отдать ему все их сбережения, сказав, что они понадобятся ему при побеге. Уже на третий день пребывания на фронте он воспользовался отправкой в патруль, чтобы сдаться русским вместе с небольшой группой однополчан[251]. Его решение было принято до того, как он пережил военный опыт, но чаще в основе намерения сдаться лежала травма войны, стремление избежать страдания, причины которых не были поняты или приняты командирами. Так, Альфонсо Каццолли уже в первую ночь, проведенную в окопах под непрекращающимся огнем противника, решил покончить жизнь самоубийством: но затем «при мысли о моих близких, я бросился на колени и, запустив руки в волосы, пролил потоки слез»[252].

Неоправданное дурное обращение со стороны начальства также способствовало отчуждению от армии и империи, и даже выбору дезертирства. У многих солдат это вело к антинемецкому настрою, возврату к национальной идентификации, которая позже интерпретировалась как форма чистого ирредентизма. К примеру, Аугусто Гаддо из Трентино приветствовал итальянские самолеты, патрулировавшие фронт, как братьев, и писал, что «наша ненависть направлена против немцев, придите на бой, вас сметут с лица земли не итальянцы, а мы, уродливые звери»[253]. Подобная реакция, вызванная в совершенно другом контексте, была у Аделии Паризи Брузегини, работницы из Трентино, высланной в Инсбрук, вынужденной противостоять антиитальянским предрассудкам и бороться с учреждениями, чтобы обеспечить необходимый минимум для своих шестерых детей: «Вы, подлецы, хотите драться со мной, и я смогу драться, я буду драться изо всех сил! С этими бессердечными, бездушными, безбожными людьми <…>! Ха! Мы — велыпи[254]! Мы лжецы, воры <…>. Подходите ближе, вы найдете не женщину, а тигрицу, мы — велыпи, мы не можем говорить, но я покажу вам свои клыки»[255].

Как на фронте, так и среди беженцев, болезненный опыт дискриминации обострил чувство различия, увеличил дистанцию по отношению к институтам и их представителям, обострил чувство инаковости у итальянцев Австрии. Это становилось определением идентичностей и ценностей — способным ставить под вопрос Родину и императора (иногда даже веру), но не создание новых, прочных и глубоких связей во имя итальянскости[256]. Это был отход от Австро-Венгерской империи, но не обязательно движение в сторону Итальянского королевства.

Наряду с тем, кто пережил разочарование, переосмысление и бегство из армии, были и те, кто подтвердил свою лояльность, сожалея по поводу «предательства» своих соотечественников. Челесте Паоли назвал бежавших итальянцев «зверями», назвав, впрочем, причиной «предательства» плохое обращение к ним командиров-австрийцев[257]. Для многих дезертирство стало невыносимым позором, который укреплял антиитальянские предрассудки и приводил к негативным последствиям даже для тех, кто продолжал исповедовать свою лояльность. Таков случай Джованни Бона, назвавший дезертирство дюжины солдат своего батальона «бесчестьем для нашей национальности <…>, оскорблением для нашей армии, ужасным примером». Бона подчеркивал, что среди «предателей» были не «наши тирольцы», а солдаты из Триеста и Побережья, хотя в итоге их побег имел серьезные последствия для всех итальянцев, которых немедленно перераспределили в другие полки[258].

В иных случаях происходило постепенное отдаление от империи, но это не обязательно приводило к дезертирству. Записки Эмилио Фузари, написанные предположительно в январе 1917 г. в госпитале в Вене, представляют собой «крещендо» оскорблений в адрес «немецких дураков», то есть офицеров — «невежественных диких идиотов», «слепых и жестоких» людей, которых Фузари проклинал вместе со всей «немецкой расой»[259]. Однако на обвинения в свой адрес он демонстрирует фатализм и покорность: «Ничего страшного!», «Терпение!»[260], и готовность подчиниться властям. Как только Фузари прибыл в Галицию, в августе 1914 г., он получил ранение — после первоначального лечения это позволило ему вернуться домой на три недели для полного выздоровления. Накануне возвращения на фронт он всерьез задумался о том, чтобы не возвращаться в казарму: «Единственной моей мыслью было убраться подальше за эти горы, не из-за страха, что снова придется участвовать в опасностях, а больше: чтобы не слышать, как эти бессердечные варвары боготворят свой невежественный патриотизм, и не видеть, что они делают с нами, итальянцами». Однако он отказался от планов дезертировать. Фузари сел на поезд, который из родного города, Мори, доставлял его в Тренто, где, как только он вышел на станции, увидел «великого Данте, второго отца нашей нации[261] — ради него я пошел бы на жертвы и даже отдал бы жизнь, но не ради этих негодяев, считающих нас не защитниками, а предателями…»[262].

После первых месяцев войны и последующего сокращения числа кадровых офицеров драматический характер приобрела языковая проблема. С годами ситуация еще более ухудшилась, когда растущие трудности с заполнением огромных потерь в различных военных формированиях привели к дальнейшему смешению национальностей. В результате количество языков, на которых говорили в одном полку, увеличилось, и в одной роте можно было встретить восемь различных идиом — неуправляемая ситуация для любого офицера[263]. Наличие разных языков при офицерах, не способных адекватно понимать своих подчиненных, приводило к ситуациям существенной некоммуникабельности с катастрофическими результатами с военной точки зрения. Свидетельства офицеров и солдат дают нам картины, отмеченные вавилонским хаосом в телефонной или радиосвязи, а также во время операций, о чем свидетельствует, в частности, лейтенант, по словам которого в его подразделении в пылу боя люди сумбурно переговаривались друг с другом на хорватском, немецком, венгерском и «венском» языках, что затрудняло согласованные действия. При таких условиях эпизоды «дружественного огня» становились всё более вероятными. В ряде случаев возникали гротескные ситуации. Так, в 29-й пехотной бригаде лишь немногие офицеры владели венгерским и словацким языками, двумя полковыми языками, поэтому немецкоговорящий капитан общался со своими солдатами на английском, пользуясь миграционным прошлым тех, кто до войны работал в США[264].

Трудности понимания и общения также часто отмечены в записках итальянцев. Эрмете Бонапаче, служивший в тирольском батальоне фельдъегерей, писал в своем дневнике, как даже в присутствии и немецких, и итальянских солдат офицеры говорили исключительно по-немецки[265]. Идентичен опыт Джузеппе Скараццини, который присутствовал на выступлении полковника полностью на немецком языке, не понимая ни слова[266]. Его свидетельство обогащено еще одним мотивом — рассказом об отношениях италоязычных солдат с капелланом полка, важной фигурой для поддержания морального духа солдат, в значительной степени преданных вере: капеллан, не зная итальянского языка, исповедовал их с помощью словаря[267].

Помимо негативных оперативных последствий, отсутствие должной связи не позволяло офицерам оказывать моральное влияние на солдат для поднятия их духа и мотивации. Практика «сокращения» итальянских дивизий, распределение солдат по множеству формирований, говорящих на других языках, усугубила проблему непонимания. Изолирование итальянцев, атмосфера подозрительности, невозможность чувствовать себя частью группы, сплоченной и единой общины становились наилучшими условиями для роста дезертирства[268]. В таких условиях невозможно было развить «эмоциональную связь» между солдатами и офицерами и наполнить органичным содержанием «окопную семью» — а это элементы, которые Агостино Джемелли[269] в своем известном очерке по «психологии окопа» считал решающими в обеспечении сопротивления боевой группы. Даже генерал Конрад фон Хётцендорф в отчете о дезертирстве в Тироле в сентябре 1917 г. отмечал ухудшение морального состояния, что неизбежно сказывалось на солдатах, размещенных в отрядах, где говорили на чужом для них языке, и, возможно, отдавали под командование офицера, вовсе не знавшего их языка[270]. Тем не менее, и он не учитывал это для итальянцев, намеренно направленных в подразделения других национальностей, и продолжал навязчиво объяснять рост дезертирства отсутствием у них патриотизма.

Всё же существовали конкретные случаи, показавшие, как можно положительно влиять на боевой дух войск. В апреле 1916 г. Адольф фон Боог, командир 25-й пехотной дивизии, дислоцированной в Галиции, решил собрать итальянцев, которые были распределены по группкам в его дивизии, и создал специальное подразделение, 4-й пехотный полк. Эту инициативу Боог предпринял совершенно автономно, без запроса каких-либо разрешений в Верховном командовании, учтя небольшое число задействованных солдат (около 70), прибывших на фронт в основном из Триеста и с Побережья. Вновь сформированному итальянскому подразделению дали «систематическое нравоучение», особенно по теме ирредентизма и отношения к Италии, сопровождаемое такими «штрихами», как «ежедневная порция мамалыги, которую они так любят». Результаты не заставили себя ждать, и в боях в июне 1916 г. у Сопанова, во время Брусиловского прорыва, их поведение было необычайно стойким и принесло нескольким из них награды[271].

Адольф фон Боог готовился, согласно его отчету, провести такую же работу с примерно тысячей итальянских кайзеръегеров, которые должны были прибыть на фронт в ближайшее время. Неизвестно, разрешили ли ему это, учитывая принципиальные указания Верховного командования и большое количество новых солдат. Несомненно то, что эксперимент фон Боога показал, как можно добиться положительных результатов с помощью простых действий, основанных на уважении, а не на карательной маргинализации итальянцев как национальной группы.

Плен стал характерным опытом Великой войны. Европейское явление, затронувшее все воюющие армии и страны, впервые в истории приняло гигантские масштабы. Около 8,5 миллионов человек, почти седьмая часть всех мобилизованных солдат, подверглись пленению, которое для многих продлилось намного дольше окончания конфликта: гигантское число, чуть меньше 9–10 миллионов солдат, погибших во время конфликта[272]. Условия жизни в плену были самыми разнообразными, часто отмеченными тяжелыми лишениями и жестоким обращением, голодом, отсутствием одежды и лекарств, эпидемиями тифа и других инфекционных заболеваний. Это был тяжелый опыт, во многих случаях трагический: пленные оказались оторванными от своей страны, но также и отторгнутыми от военного сообщества, к которому, несмотря ни на что, продолжали принадлежать, часто становясь жертвами репрессий со стороны нации, державшей их в плену[273]. Ко всему этому добавлялось чувство стыда и унижения вкупе с ощущением, что о них забыли на Родине.

Несмотря на важность этого явления, пленение долгое время страдало от маргинализации как в коллективной памяти, так и в историографии[274]. Когда война закончилась, бывшим пленным нечего было рассказать о себе героического. Даже если они сражались на стороне победителей, их личная история оказалась под знаком поражения. Иные возвращались домой спустя годы после окончания войны, к глубоко изменившимся реалиям, возможно, обретая личину граждан новых государств, рожденных в результате распада великих многоэтнических держав. Дезориентированные и разочарованные, они редко встречали тот теплый прием, которого так ждали. Гораздо чаще они ощущали отстраненное раздражение тех, кто хотел навсегда забыть о войне и кого насильно возвращали вспять из-за этих поздних возвращений.

В последующие десятилетия в коллективной памяти оказалось достаточно места для превознесения павших соотечественников, но не для признания страданий тех, кто пребывал вдали от фронта и кого многие считали своего рода предателями. Клеймо труса или возможного дезертира было отпечатано на образе пленника еще во время войны. Итальянские военнопленные в Австрии и Германии не получали никакой поддержки со стороны военных и политических властей Рима, которые отказывались посылать им необходимую продовольственную помощь. Таков был способ наказать тех, кто, возможно, добровольно уклонился от войны, но, прежде всего, способ воспрепятствовать дезертирству в будущем, показав солдатам, что альтернативой жертвам в бою является смерть от лишений в лагере для военнопленных[275].

Феномен плена содержал в себе многие элементы тотальной войны. Пленение не исчерпывалось печальным индивидуальным опытом людей, но приобретало важное военное, экономическое, социальное значение — для внутренней безопасности, внешней политики и национального вопроса[276]. Для воющих стран, в первую очередь Австро-Венгрии, пленение солдат приняло такие масштабы, что представляло собой серьезную военную проблему. Почти треть всех мужчин, мобилизованных империей, попала в руки врага, всего около 2,77 миллиона солдат[277]. Лишь Россия потеряла большее количество пленных (3,4 миллиона), но это, учитывая огромное население, находившееся в распоряжении царского правительства, составляло «только» пятую часть от общего числа призванных. В условиях повсеместной острой нехватки людей военнопленные вскоре стали рассматриваться как ценный резерв рабочей силы, который можно было использовать в разных секторах экономики.

В то же время они представляли собой совершенно неожиданную организационную и управленческую проблему, к которой правительства обеих коалиций оказались неподготовленными. Они были вынуждены создать обширную сеть лагерей, чтобы обеспечить военнопленным обращение, предусмотренное Гаагской конвенцией 1907 г., подписанное почти всеми странами, вовлеченными в конфликт. Система содержания пленных сопровождалась сложной организацией контроля и изоляции, отделявшей их от местного населения. На международном уровне пленные становились заложниками в руках врага, используемыми как орудие давления и шантажа. Если нация считала обращение со своими солдатами, захваченными врагом, неадекватным, она обычно реагировала, принимая ответные меры против пленных этой страны, с эскалацией репрессий, что приводило к резкому ухудшению условий жизни всех пленников.

Крайний случай — это немецкие и австро-венгерские военнопленные, которых в большом числе использовали русские при строительстве стратегической Мурманской железнодорожной линии. В экстремальных условиях окружающей среды и труда 25 тыс. пленников умерли, а 70 % из 45 тыс. выживших имели серьезные заболевания. Несколько десятков италоязычных австрийцев провели часть своего заключения на принудительных работах на Кольском полуострове, оставив нам драматические описания[278]. Германия отреагировала на первые сообщения очевидцев суровыми репрессиями в отношении российских военнопленных, вызвав в лагерях беспорядки, которые прекратились благодаря посредничеству Красного Креста Швеции и Дании[279].

Но еще более значительной была роль пленных как инструмента национальной политики. Все воюющие страны пытались использовать внутреннюю напряженность во вражеских государствах в своих интересах, особенно в тех, где сосуществовали разные этносы, в первую очередь в трех великих империях, воевавших на востоке. Россия быстро применила «национальное оружие», чтобы подорвать прочность габсбургского противника. В июле 1914 г., еще до того, как Россия была вовлечена в войну, министр иностранных дел С. Д. Сазонов подготовил манифест для поляков, обещавший объединение всех их земель (в том числе находящихся в руках Германии и Австро-Венгрии) в рамках царской империи с одновременным предоставлением широкой административной автономии. Через несколько дней последовала аналогичная инициатива, направленная к рутенам Австро-Венгрии, а в сентябре на девяти языках был распространен манифест в 100 тыс. экземпляров, адресованный всем «народам Австро-Венгрии».

Эта инициатива совпала с энергичным наступлением царских войск на австрийскую территорию: населению империи Габсбургов предлагалось дружественно встретить армию России, боровшуюся «за освобождение народов от чужеземного ига»[280].

Манифест предназначался всему населению Габсбургской державы, с упором на воинов. Теперь в случае попадания в плен солдаты славянского происхождения знали, что могут пользоваться более благоприятным обращением со стороны российских властей, которые собирают добровольные воинские формирования против общего врага.

Сортировка пленников по языку и дифференцированное обращение с ними не были исключительной практикой русских. Австрийцы сделали нечто подобное с пленными рутенами и поляками из русской армии: их отделяли от других, уделяя повышенное внимание политического толка. Немцы поступали так же с пленными рутенами, а кроме того — с мусульманами из французской и британской армий, с фламандцами, а прежде всего — с русскими немцами[281].

Цели подобной политики были ясны: обострить национальную напряженность, от которой противник страдал как в тылу, так и в боевых частях, и спровоцировать солдат из числа меньшинств на дезертирство. Перипетии пленных австрийских итальянцев в России точно вписываются в эту динамику. На Восточном фронте, где было захвачено около двух третей всех военнопленных Первой мировой войны, значительная масса солдат попала в руки противника уже в первые недели войны, когда Россия сделала первые большие успехи, за которыми последовало столь же внезапное отступление. Во время этих событий для сотен тысяч людей война сразу закончилась, продлившись всего несколько недель, заточение же продолжалось затем несколько лет… Среди пленных оказалось также много итальянцев из Австрии — им тоже суждено было стать объектом царской национальной политики.

Для всех пленных, попавших в руки русских, начался один и тот же подготовительный процесс к переводу в место интернирования. За более или менее трудным маршем от фронта к тылу следовал долгий переезд на поезде к пунктам сбора, где пленных официально регистрировали российские власти — на основании информации, которую они сами о себе сообщали. В первые месяцы войны многочисленные места сбора и опознания возникали в беспорядке, главным образом в прифронтовых районах. В результате стремительного роста численности пленников, особенно после сдачи крепости Перемышль в марте 1915 г., эти первые сортировочные пункты переполнились, что привело к созданию крупных централизованных пунктов сбора в Дарнице, недалеко от Киева, и в Угреше, недалеко от Москвы[282]. С весны 1915 г. все пленные австро-венгерские солдаты проходили через эти места, сообщая свои личные данные, звания и состав полка — информация, позволявшая русским составлять списки имен, отправляемых через Международный Красный Крест в Вену.

Это была на первый взгляд простая процедура, но она предполагала наличие логистики, которую Россия имела лишь частично. Описания самого важного лагеря сбора пленных, в Дарнице, дают картину не только полной дезорганизации, но и драматической скученности пленных внутри совершенно неадекватных структур. В первые месяцы деятельности лагерь представлял собой огороженную рощу без хижин и служб, кишащую тысячами мужчин, ночевавших под открытым небом, часто больных тифом и холерой. Только в конце 1915 г. началось строительство десятков бараков, но условия содержания пленных улучшились лишь частично. Согласно рассказу Эмилио Станты из Триеста раздача пайков длилась порой целый день: голодная толпа, «толкая несчастных к деревьям, давила их. То и дело раздавались крики тех, кто падал на землю без сознания, а затем был растоптан своими же товарищами. Только при вмешательстве штыков пикета их спасали и доставляли в лазарет. Эти сцены повторялись ежедневно, в результате чего некоторые погибли раздавленными»[283]. Внутренняя организация лагеря и контроль оставляли желать лучшего. Пленные могли покинуть лагерь, чтобы поработать с местными крестьянами или спрятаться, избегая погрузки в поезда, а затем снова объявиться, притворившись вновь прибывшими, но также могли и просто сбежать в попытке вернуться на Родину[284].

С первых месяцев войны русские начали классифицировать пленников по национальному признаку, чтобы обеспечить лучшее обращение в первую очередь со славянами (они составляли около половины пленных австро-венгерских солдат)[285], но также и с эльзасцами, итальянцами и румынами. Им гарантировали лучшие условия проживания, одежду и питание в лагерях в европейской России в ущерб немцам и венграм, которым суждено было подвергнуться более суровому обращению в морозных сибирских местностях или в засушливых и малярийных регионах Туркестана. Более того, до мая 1916 г. этим категориям было отказано в возможности работать за пределами лагерей, поэтому они не могли пополнить причитающиеся им скудные деньги и избежать нездоровой и монотонной повседневной жизни в переполненных местах заключения[286]. Верно то, что из-за огромного числа пленных и неэффективности административного аппарата, который ими управлял, правила, предусматривающие различное обращение с лицами разных национальностей, не всегда применялись в полной мере и последовательно. Тем не менее, самим захваченным в плен солдатам становилось ясно, что, в принципе, провозглашение своей принадлежности к одной национальности, а не к иной, существенно влияло на шансы на выживание.

Этническое определение пленных происходило в лагерях в условиях крайней неразберихи при отсутствии последовательной и единой системы классификации[287]. Время от времени применялись разные критерии и разный уровень точности, без заранее определенного списка признанных национальностей. Российские власти с самого начала интересовало, по сути, различие между «славянами» (без каких-либо уточнений, — чехов, поляков, далматов, хорватоязычных истрийцев) и всех остальных. Позже внимание обратили на итальянцев, эльзасцев, румын и др. Среди множества упрощений не было ничего необычного в том, что и австрийцы, и германцы регистрировались просто как «немцы».

Свою этническую принадлежность выражали сами пленники, используя разные критерии, часто путая национальность с подданством: словаки или румыны называли себя «венграми» или «мадьярами», так как все они принадлежали Венгерскому королевству; словенцы использовали расплывчатое понятие «австрийцы»; поляки из Восточной Пруссии именовались «немцами», как и немецкоязычные жители Германии и Австрии. В ряде случаях разнообразие и неточность определений, вероятно, были признаком неопределенности национальной идентичности самих пленных, отнюдь не развившимся чувством этнической принадлежности на основе их собственного языка. Однако чаще всего это становилось результатом фундаментального непонимания того, что следует понимать под национальностью.

Таким образом, система определения национальности пленных была совсем не последовательной и стандартизированной, предоставляя им достаточную свободу. Например, они могли объявить себя «евреями», что не практиковалось в Габсбургской империи во время переписей. Они, при возможности, учитывали российскую политику поддержки славянских народов, при ненависти к немцам и венграм. Они также могли изменить свои заявления после перемен в общей ситуации. Всё это позволяет понять, что признание себя принадлежащим к одной национальности, а не к другой, являлось результатом сложных и меняющихся оценок и условий.

Два офицера, один родом из Триеста, другой из Меццо-короны близ Тренто, 5 августа 1915 г. с некоторым смущением написали из лагеря для военнопленных генеральному консулу Италии в Москве, объясняя свое особое положение. В момент пленения, будучи ранеными, они сочли за лучшее объявить себя славянами, зная, что для остальных целью будет Сибирь. После мая 1915 г., рассматривая возможность отправки в Италию, они решили исправить свою «совершенную простительную ошибку». При этом страх прослыть предателями среди своих товарищей заставил их обратиться к итальянским властям конфиденциально, учитывая, что письма проходили через разные руки, прежде чем попадали в Москву[288].

Нечто подобное испросил Франческо Лангер из Триеста, который жаловался, что был ошибочно зарегистрирован как «польский израильтянин» и что теперь не может быть признан итальянцем — как раз в момент, когда это позволило бы ему освободиться[289]. Один капитан из Праги сначала объявил себя чехом, чтобы воспользоваться преимуществами славян, а после отступления русских из Галиции превратился в ревностного немца[290]. Исправления ошибок, сомнения, оппортунистические действия или, возможно, даже результаты подлинных процессов созревания национальных чувств, и как следствие изменение этнической принадлежности были далеко не редкостью, согласно документам австрийских и российских военных архивов[291].

Благодаря непосредственному вмешательству разных государств лагеря для военнопленных вскоре стали местами «национального соревнования», а военнопленные — объектом противостоящей пропаганды, понуждавшей их принять чью-то сторону. Уже во время первых регистраций в сортировочных лагерях эмиссары различных держав старались убедить узников спорных территорий встать на ту или иную сторону. В Дарнице, к примеру, столкнулись капитан из Триеста и лейтенант из Сербии, каждый из которых был вовлечен в переманивание на свою сторону истрийских и далматинских пленных[292]. Итальянские власти несколько раз жаловались российскому правительству и сербскому послу на активность этого сербского офицера, подталкивавшего итальянцев из Трентино и Фриули объявить себя сербами[293].

Сербы тогда встали в центр всех южных славян с целью объединиться в единое государство под их собственным руководством. Это привело к «изъятию» большей части пленников из Далмации и Восточной Истрии в ущерб интересам Италии, что вызвало жесткую конфронтацию между двумя странами по вопросу о будущей судьбе адриатических территорий. По словам итальянского офицера, сообщившего о проблеме с сербским коллегой, тот факт, что эти пленные говорили на славянских языках, не имел никакого значения с точки зрения их «реальной» национальной принадлежности: с учетом их происхождения с территорий, на которые претендовала Италия, они могли быть только итальянцами.

На более позднем этапе специальные военные миссии, в т. ч. итальянская, также приняли меры по отбору и, при необходимости, «перевоспитанию» пленных с целью приписки их к соответствующей нации. Однако лишь ограниченная часть пленных попала в сферу действий этих миссий, не сумевших охватить огромные пространства России. Для значительного числа солдат переход на чью-либо сторону всё же стал неизбежным, даже для тех, кто привык естественно перемещаться между разными языками и культурами: понятно, что многие сделали это ради главного приоритета — выживания и возвращения домой.

23 октября 1914 г. посол России в Риме А. Н. Крупенский отправился к премьер-министру Антонио Саландре, который в те дни, после смерти Антонино ди Сан-Джулиано, временно занимал пост министра иностранных дел, и представил ему предложение от имени царя. Россия заявляла, что готова освободить всех италоязычных австрийских военнопленных, захваченных в Галиции, если Италия возьмет на себя обязательство содержать их на время войны, чтобы они не могли снова вступить в ряды австро-венгерской армии. Саландра оставил за собой право проанализировать предложение, но сразу же пояснил, что, «оценивая благожелательные намерения Его Величества Царя», он все-таки не считал их приемлемыми, прежде всего «из-за выполнения обязанностей нейтралитета», но также и из-за невозможности исключить перспективу, что эти солдаты, доставленные в Италию и ставшие свободными людьми, репатриируются и снова присоединятся к армии Габсбургов[294].

Однако российское посольство, не дожидаясь официального ответа и не проинформировав итальянское правительство, сообщило содержание своего предложения журналистам, и поэтому на следующий день газета «II Messaggero» — яростно интервентистская[295] — открылась с заголовком на всю страницу, излагая постановку вопроса в заведомо искаженном виде и заставляя правительство сделать официальное заявление[296]. Для римской ежедневной газеты условия России заключались в обязательстве Италии не передавать пленных Австро-Венгрии, в то время как на самом деле русские требовали, чтобы их насильно держали на итальянской земле. Так интервентистская пресса и Россия попытались подтолкнуть правительство к принятию предложения, которое фактически вывело бы Италию из состояния нейтралитета. «Случай корыстной щедрости», — определил Саландра тот русский жест в своих мемуарах[297].

Саландра был раздражен маневром российского посла[298], но он официально выразил благодарность за щедрость царя, хотя при этом по сути отклонил предложение, не дав реального официального ответа (Россия и не настаивала)[299]. Согласно Саландре российская инициатива была «уловкой, чтобы как можно сильнее прижать нас к стене и вынудить принять решение, которое в то время мы принимать не собирались»[300]. Русские, в самом деле, хотели привлечь Италию в союзники, предложив ей взамен формальное признание права Рима на италоязычное австрийское население и, следовательно, на территории, где они проживали. Это было подчеркнуто несколькими наблюдателями и самим послом России в интервью «Corriere della sera»[301]. Видный политик Витторио-Эмануэле Орландо с удовлетворением отметил, что величайшая славянская держава не сделала различий между Трентино, с одной стороны, и Триестом, Истрией и Далмацией, с другой, безоговорочно признавая их итальянский характер[302]. Это означало поддержку притязаний Италии на север Адриатического моря, даже вопреки конкурирующим славянским устремлениям.

Российская инициатива вызвала ажиотаж в итальянских ирредентистских кругах. Вечером 24 октября около пятидесяти человек из Трентино с радостью отправились к российскому консульству в Милане, устроив демонстрацию с возгласами «Да здравствует Россия!». Местное отделение Ассоциации «Тренто и Триест» поспешило послать Саландре телеграмму с просьбой немедленно принять предложение царя[303]. Чезаре Баттисти в речи в Риме 25 октября также превозносил жест царя[304], а в последующие дни мэр Мантуи и муниципальный совет Специи официально обратились к Саландре, заявив, что готовы принять «братьев ирредентистских земель, взятых в плен в России»[305]. Миланский «Circolo Trentino» («Трентинский клуб»), явно ссылаясь на традицию Рисорджименто в антиавстрийском ключе, написал благодарственное письмо городу «мучеников Бельфиоре»[306] за благородное предложение[307], в то время как совместная делегация Трентино, Триеста, Истрии, Фиуме[308] и далматинцев отправила послание с благодарностью российскому послу в Риме, к которому прибавилась мемориальная табличка, посвященная царю, от римской Ассоциации «Тренто и Триест»[309]. Внимание к италоязычным пленным в России на этом раннем этапе войны вспыхнуло в считанные дни — под пристальным наблюдением австрийских консульских властей. Затем это внимание ослабело, и вопрос официально остался нерешенным, поскольку итальянская сторона не дала формального ответа.

Тем не менее, российские власти продолжали работу по перегруппировке итальянских пленных, которые по замыслу царя должны были быть собраны в одном лагере для военнопленных, облегчая их положение за счет привилегированного обращения[310]. Это происходило преимущественно на бумаге, поскольку изъяны гигантского аппарата контроля и управления пленными означали, что общие указания, исходящие из центра, лишь частично согласованно собирались и применялись на бесконечной периферии. Нередко условия жизни в сибирских лагерях, предназначенных для немцев и венгров, были лучше, чем в лагерях в европейской части России для славян, и поэтому и итальянцы мало выиграли от первых неопределенных и обрывочных указаний в их пользу[311]. Также и работа по сосредоточению итальянцев проводилась лишь частично из-за невозможности полностью контролировать огромную массу захваченных солдат противника.

Ситуация оставалась практически неизменной, пока Италия не вступила в войну вместе с державами Антанты. Внезапно возникло новое положение, которое также проявилось в общем предоставлении итальянским пленным разрешения на работу, — привилегии, дававшей ограниченное, но принципиально важное преимущество: до того момента предпочтения отдавались только пленным, считающимся славянами[312]. Премьер-министр Саландра теперь посчитал, что старое предложение царя более не может быть отклонено, пусть и с учетом обозримых трудностей с транспортировкой тысяч людей в Италию. Российские власти ускорили концентрацию итальянцев[313]. В частности, в Омске, на юго-западе Сибири, в начале июня было собрано несколько тысяч человек из десятков лагерей, разбросанных по всей России[314].

В то же время началась тесная переписка между Министерством иностранных дел и посольствами Италии в России, Сербии, Румынии, Болгарии и Греции с целью оценки осуществимости проекта и определения наиболее благоприятного маршрута, по которому будут вести солдат в Италию, и, прежде всего, для проверки готовность балканских стран разрешить транзит через их территории[315]. Соннино плотно занимался этим вопросом; Саландра, по сути, не интересовался им, принимая предложения министра иностранных дел, особо не вникая. Русские, заявив, что они полностью привержены идее собирания итальянских пленных и что могут сразу отправить 102 офицера и 6 тыс. солдат, предложили два возможных маршрута[316]. Первый, от которого сразу отказался посол Андреа Карлотти в Петрограде, заключался в том, чтобы отправить их по Северной Двине к Архангельску, откуда они могли совершить плавание по протяженному морскому пути — у берегов Скандинавского полуострова и Англии с тем, чтобы после трехнедельного путешествия, наконец, добраться до Италии. Балканский путь казался короче и, видимо, проще: пленных доставляли до российско-румынской границы, а затем отправляли через Румынию, Болгарию и Грецию в Салоники, где их брали бы на борт итальянских кораблей. Но эта намерение оказалось мало осуществимым из-за трудного положения, в котором оказались бы нейтральные балканские страны: они должны были бы открыть свои границы, подвергнувшись давлению со стороны Центральных держав с одной стороны и Антанты с другой.

Действия Вены в равной мере противостояли Риму: через своих представителей в Афинах, Софии и Бухаресте австрийцы заявили, что считают возможный транзит пленных актом нарушения нейтралитета. Австро-Венгрия прекрасно знала об итальянских маневрах: о них итальянские газеты щедро предоставляли массу точной и достоверной информации, чаще всего распространяемой газетой «II Giornale d’Italia», действовавшей почти как пресс-секретариат Министерства иностранных дел[317]. Сопоставляя переписку балканских стран с Австро-Венгрией, с одной стороны, и с Италией, с другой, мы видим всю сложность их положения в попытке не рассердить вовлеченные стороны[318]. Премьер-министр Румынии Йон Брэтиану заявил, что пропустит только небольшие группы до двадцати человек в гражданской одежде и с итальянскими документами, и вскоре афинское правительство последовало этой позиции[319]. Для Румынии было предпочтительнее, чтобы транспортировка осуществлялась по Дунаю: бывших пленных грузили бы в Рени[320], на территории России, и отправляли в сербский речной порт Прахово, где они должны были затем пересесть на поезд в Салоники. Таким образом румыны полагали, что смогут избежать обвинений со стороны Австро-Венгрии. Это означало вовлечение Сербии в операцию, что, с одной стороны, могло способствовать предприятию, так как она уже находилась в состоянии войны с Австро-Венгрией, с другой — усложняло всё из-за хаотической военной ситуации на Балканах, но также и из-за противоречий Белграда и Рима: оба государства стремились покорить многоязычное адриатическое пространство.

Правительство Сербии заявило, что готово приветствовать пленных в Прахово, но предвидит их длительный пеший переход до границы с Грецией, поскольку перегруженные железнодорожные пути зарезервированы для военного транспорта[321]. Спустя несколько дней новое сообщение сербов показалось Италии еще менее приемлемым, поскольку в нем указывалось, что «если среди пленных будут обнаружены словенские и хорватские сербы, которые захотят остаться в Сербии, сербское правительство не сможет заставить их отправиться в Италию» [322]. Это означало подвергнуть сомнению итальянский характер всех 6 тыс. солдат, предоставленных Россией: среди них явно окажутся славянские жители Побережья и Далмации. Интересовала при этом не столько судьба пленных, сколько судьба территорий, откуда они были родом. Рассмотрение их всех без исключения как итальянцев могло было быть истолковано как признание итальянского характера всех регионов их происхождения, с чем Сербия заранее не могла согласиться.

Однако несколькими днями ранее Соннино уже решил отказаться от идеи перевозки пленных в Италию, сославшись на причину «материальных трудностей, которые, с одной или другой стороны, мы обнаруживаем на пути этих пленных». На самом деле, это были не логистические трудности, вполне преодолимые, ни сербский интерес к солдатам славянского происхождения (он проявился уже после того, как Соннино принял решение). Настоящую причину можно найти в неприятных новостях из России, согласно которым многие из 6 тыс. итальянских пленных уже заявили, что не желают брать в руки оружие по прибытии в Италию. Посол Карлотти сообщил Соннино, что только часть офицеров и несколько сотен солдат заявили о своем желании влиться в итальянскую армию, в то время как остальные, «в основном крестьяне», предпочли бы быть освобожденными от нужды «идти на войну». Эту ситуацию также подтвердило российское правительство: по собственной инициативе при сборе пленных оно ясно дало понять, что они должны будут надеть итальянскую форму для борьбы против Австро-Венгрии, часто отмечая отнюдь не восторженную реакцию[323]. Соннино пришел к выводу, что тех, кто решительно настроен на войну с австрийцами, следует проинформировать о том, что их стремления будут удовлетворены способами и в пределах, установленных военными властями, и что им будет отдан приоритет по прибытию в Италию. Что касается других, то их желание не поднимать оружие против Австрии могло бы быть принято во внимание, но без «ускорения их прибытия в Италию». Премьер-министр Саландра поддержал предложение Соннино[324].

Таким образом, торможение перевода пленных было сознательным выбором итальянского правительства, которое решило тщательно их отбирать для въезда на национальную территорию, отсеивая тех, кто не желал вновь воевать. С точки зрения правительства, увезти всех в Италию означало бы обрести потенциальных предателей и шпионов у себя дома, а также понести огромные расходы. Однако, по словам пленных, истолковавших предварительную операцию по перегруппировке итальянцев как начало пути к новой родине, резкий обрыв процесса был вызван исключительно объявлением войны Болгарией державам Антанты в октябре 1915 г., что сделало балканский маршрут неосуществимым[325]. Такова была и официальная версия, прошедшая через национальную прессу и широко подтвержденная послевоенной мемуарной литературой.

Однако ради должного внимания к «августейшему донатору» Соннино решил организовать перевод по крайней мере сотни офицеров, резко сократив масштабы операции, которая теперь становилась просто символическим актом признательности за благорасположение царя[326]. Начался тщательный отбор пленных для отправки в Италию: выбирались только те, кого можно было считать заслуживающими доверия на национальной основе. Рим сумел найти поддержку русских властей в предотвращении сербской «дискриминации, отражающей происхождение пленных (Трентино, Истрия, Далмация и т. д.)»[327]. Соннино заявил, что не желает отбора пленных Сербией (с предсказуемым изъятием итальянцев из Далмации) после того, как он уже был проведен Россией: «Во избежании адаптации к требованиям [Сербии], мы дадим понять правительству России, что предпочтем отказаться от предложения Его Величества Царя, чем создать опасный прецендент и признать, что сербское правительство может на данный момент осуществить акт суверенитета над далматинцами»[328].

В итоге намерения сербов были преодолены благодаря тому, что подавляющее большинство пленных, подлежащих переводу, составляли выходцы из Трентино, а не из Далмации. Совсем неслучайно, что на протяжении всего обсуждения передача пленных по балканскому маршруту, Соннино регулярно их определял как «трентинцев», а не как «итальянцев», избегая любых упоминаний о выходцах из Побережья и Далмации[329]. Солдаты из Трентино были, в самом деле, более многочисленны, но очевидно, что не одни: позиция Соннино демонстрирует намерение представить абсолютно итальянский характер пленных, которое могло бы быть подвергнутым сомнению, если бы разговор зашел об этнически смешанных районах. Трения с Белградом из-за национальной принадлежности далматинских пленных привели к тому, что вопрос о возможном обмене пленными между двумя союзными странами, которые в боях против Австро-Венгрии брали в плен солдат всех народностей империи, даже не ставился. Соннино твердо призвал представителя итальянской миссии в Сербии никогда не обсуждать этот вопрос (после того, как сербы по собственной инициативе хотели провести по нему конфиденциальные переговоры)[330].

Очевидно, только офицеры, готовые влиться в итальянскую армию, считались достойными государственного вмешательства[331]. Это была горстка людей — по сравнению с шестью тысячами солдат, предоставленных русскими. Но и в отношении этих нескольких десятков человек Соннино потребовал тщательного отбора, даже ценой значительного увеличения времени переезда. Он попросил посла Карлотти передать «список имен направляемых в Италию итальянских офицеров из Трентино и прислать самую обширную информацию, особенно об их чувстве итальянских корней»[332]. В ответ на эту просьбу посол направил члена итальянской военной миссии, аккредитованного при Генеральном штабе России, для встречи с офицерами, кандидатами на отправку в Италию, дабы избежать «серьезных осложнений», которые могут возникнуть в результате «прибытия в Италию людей без должного кредита»[333].

Речь шла не только о сотне человек, отобранных для отсылки в Италию. Постановление правительства позволяло всем итальянским пленным в офицерском звании въезжать в королевство, но с дорожными расходами, полностью покрытыми самими «репатриантами»[334]. Итальянские консульские власти облегчали их освобождение из плена, выдавая им документы, но затем освобожденный должен был сам выбрать маршрут и сам купить необходимые проездные билеты. В следующие месяцы неустановленное количество освобожденных прибыло в Италию разными маршрутами, — через Балканы, а также Швецию и Англию, без какой-либо координации. На это пожаловалось итальянское посольство в Лондоне, которое совершенно неожиданно оказалось вынуждено предоставить деньги нескольким офицерам, приплывшим из России в Ньюкасл (у них полностью закончились средства на поездку)[335].

Только офицеры могли позволить себе необходимые расходы на путешествие: Гаагская конвенция предоставила им целый ряд привилегий, включая получение ежемесячного жалования, равного жалованию, получаемому при равном ранге в стране, где они находилась (без обязанности трудиться)[336]. Но прежде всего играли роль социальные условия происхождения офицеров и, следовательно, возможность получения денег от семьей — простые солдаты этого себе позволить не могли. Однако собрать нужные суммы было непросто, и бывшие пленные офицеры безуспешно просили правительство авансировать хотя бы 500–600 лир, с обязательством возврата[337].

Разрешение только офицерам на прибытие в Италию оказалось негативным для массы солдат — на разных уровнях. С одной стороны, это свидетельствовало о незаинтересованности в них со стороны итальянских учреждений, дававших понять, что они рассчитывают на больший патриотический энтузиазм у офицерской элиты, чем у массы солдат-крестьян. Как писал трентинец Гаэтано Баццани, офицер королевской армии, член Итальянской военной миссии в России, о которой еще пойдет речь впереди, масса пленных состояла из «людей, не знавших Италию, пока австрийские власти не обрисовали ее для них. <…> Это были люди скромные, с медленным политическим восприятием»[338]. С другой стороны, отъезд значительного числа офицеров лишил итальянских пленных важных ориентиров, а также основополагающего элемента общения и посредничества с российскими властями. У простого солдата не было возможности представить свои нужды, кроме как через офицеров, единственных, к кому прислушивались в лагерях. Более того, во многих случаях офицеры предоставляли свои финансовые ресурсы для облегчения невыносимых условий содержания рядовых, например, покупая для них лекарства и продукты питания. Лишение таких возможностей еще больше ослабило положение рядовых солдат.

Тщательного отбора, проведенного в России, оказалось недостаточно, чтобы гарантировать освобожденным офицерам бесконфликтное прибытие в Италию. Несмотря на их признанный итальянский характер и готовность быть немедленно зачисленными в королевскую армию, как только они касались «национальной земли», их обычно подвергали тщательному наблюдению. Показателен случай с тремя офицерами, двумя из Триеста и одним из Зары, которые высадились 25 сентября 1915 г. с парохода в Сиракузах после того, как добрались по суше в Салоники с документом, выданным итальянской миссией в Бухаресте. Двое из них были освобождены из русского плена благодаря вмешательству министра по освобожденным землям триестинца Сальваторе Барцилаи, третий — благодаря участию одного флорентийского преподавателя; все они просились зачисления в итальянскую армию. Тем не менее, Комиссия по военнопленным при Военном министерстве распорядилась немедленно интернировать их в замке Урсино в Катании с соблюдением условий обращения как с пленными офицерами[339]. Их протесты и вмешательство правительства привели к быстрому освобождению, но не к их зачислению в армию: военный министр посчитал это неуместным, в том числе в свете общего решения, действительного для всех ирредентистов, согласно которому австрийские офицеры не подлежали призыву[340].

Итальянские власти отмечали готовность со стороны пленных взять снова винтовку, но рассматривали это скорее как лакмусовую бумажку для проверки патриотизма, а не как первый шаг к действительной военной службе. По этому поводу правительство и Верховное командование долгое время занимали запутанную и более или менее сознательно двусмысленную позицию. Что произойдет с пленными по прибытию в Италию? Пойдут ли они в итальянскую армию? Все или только патриоты-добровольцы? И, если их мобилизуют, можно ли их посылать на передовую против прежних соратников? Эти и другие вопросы одержимо задавали италоязычным пленным, но они в течение многих месяцев давали уклончивые и противоречивые ответы.

И всё же собирать сведения было нужно. Можно ли верить, что солдаты, по своей воле или невольно избежавшие ужасов войны, могли с энтузиазмом относиться к перспективе вернуться в окопы и стрелять по вчерашним товарищам? Могут ли они пойти самым радикальным путем против своих соотечественников, против страны, где оставили свои семьи и имущество? Австрийская контрпропаганда сразу же заявила о последствиях такого выбора: для «предателей», захваченных на поле боя, ничего не остается, кроме виселицы и конфискации имущества.

Напрасно пленные обращались к итальянским властям в России за точной информацией. Начиная с июня 1915 г., они направили поток писем консулу в Москве Адельки Гаццурелли, дающих полный спектр позиций тех, кто выбрал Италию или же склонялся к этому, а также социокультурное разнообразие авторов посланий. Четыре трентинца, трое из которых были офицерами, литературным языком объявили себя «истинными итальянцами» и «дезертирами по убеждению», попросив дать им немедленно итальянское подданство, дабы «выполнять свой долг с винтовкой в руке»[341]. Не взяв на себя такого обременительного обязательства и используя совершенно другой лингвистический регистр, фриулец и истриец, заявившие о себе как «желающие итальянского подданства», заявили о своей давней мечте «освободиться от оков австрияков»[342]. Многие в принципе не сомневались в своем выборе, но всё же просили дополнительную информацию, «не желая легкомысленно сделать первые шаги, которые могут навредить»[343]. Один пленный интересовался, будет ли он «в Италии полностью свободен, или же будет зачислен в войско против Австрии, принужденный снова воевать» (чего он не хотел). Автор письма просил некую «гарантию, не желая пожалеть о том, что сделал»[344]. Консул на этом письме поставил три восклицательных знака и пометку «не заслуживает ответа», что недвусмысленно свидетельствует о неодобрении утилитарного тона поставленных вопросов. Но даже и тем, кто более деликатно обратился с вопросом, будет ли зачисление в итальянскую армию обязательным или нет, 22 июня Гаццурелли был вынужден ответить, что окончательное решение по существу еще не принято[345].

В последующие недели у правительства и военных, казалось, возникло общее мнение: использовать этих пленных в качестве боевой силы неуместно. Военный министр первым заявил, что итальянские пленники, переведенные из России в Италию, «не только не должны быть обязаны сражаться против Австро-Венгрии, они даже не должны получать на это разрешение» [346]. Такое решение, думается, было мотивировано скорее желанием избежать возможных казней перебежчиков, при попадании в австрийский плен, чем недоверием к ним. Саландра обратил это в «дело чести»: на просьбу взятого в плен итальянцами младшего лейтенанта итало-австрийского происхождения о зачислении в Королевскую армию, он заявил, что не считает «морально допустимым, чтобы итальянец сражался сначала в одной армии, а потом в другой»[347]. И прежде Военное министерство отклоняло аналогичные заявления как дезертиров, так и пленных офицеров, освобожденных русскими[348].

Позиции продолжали быть расплывчатыми, и, следовательно, сообщения пленным тоже были противоречивы: многие долгое время считали, что в Италии их обязательно отправят на фронт. На туманность своей судьбы жаловались сами пленные[349], но также и ирредентисты (такие как Риккардо Дзанелла, бывший мэр Фиуме, освобожденный из русского плена в конце 1915 г.[350]) и даже заместитель начальника штаба армии Карло Порро[351].

Пока несколько сотен офицеров перебирались в Италию, для массы пленных наступил долгий период неопределенности, отмеченный исчезновением иллюзий насчет скорого освобождения. После «балканских осложнений» русские вновь выдвинули гипотезу морского пути из Архангельска, но итальянское правительство тянуло время, оправдываясь отсутствием гарантий в военно-морском сопровождении и необходимостью провести «тщательный и осмотрительный отбор лиц, подлежащих освобождению» [352]. Русским союзникам разъяснили, что предварительным этапом любого плана переброски должна стать концентрация всех итальянцев, чтобы знать, сколько их всего и сколько именно желает уехать в Италию[353].

Работа по полному сбору итальянцев продолжалась по самым разным критериям, в зависимости от решений местных командиров русской армии: некоторые собирали исключительно добровольцев для фронта, другие — тех, кто хотел отправиться в Италию в статусе пленников, а третьи — всех италоговорящих без различия, в том числе верных австрийскому трону. Дневники и воспоминания солдат часто сообщают о явной неразберихе: собравшись на очередной митинг, они чувствовали, что не уверены, хотят ли они ехать в Италию или нет. Однако этот вопрос все-таки задавали им русские офицеры, а также и в хозяйствах, где работали пленные. При этом возникали трудности с переводом, как и невозможность понять, при каких условиях можно было «выбрать Италию». В лагерях, формально зарезервированных для тех, кто ожидал отправки в Италию, эти пленные оказывались нередко вместе с «сверхитальянскими» и «лояльно австрийскими» соузниками. Сосуществование становилось драматическим из-за словесных и физических столкновений, а также из-за попыток повлиять на мнение товарищей, угроз и выражения презрения к тем, кто сделал «неправильный» выбор.

Джузеппе Де Манинкор из Трентино рассказал о переброске из Дарницы в Тамбов нескольких сотен убежденных «ирредентистов», решивших записаться в королевскую армию. Их поместили в городской театр, служивший лагерем для военнопленных: отсюда около двухсот добровольцев уже отбыли в Кирсанов, главный пункт для «ирредентистов», так что в Тамбове остались две тысячи итальянцев, но «австрийцев в душе». Новоприбывшие решили заночевать во дворе, но утром сочли за лучшее поднять итальянский флаг, что вызвало гневную реакцию «старожилов» и их возгласы за Австрию и против Италии: «В сердце союзной нам России они кричали нам в лицо, что разорвут наш флаг на куски и пошлют наши имена правительству Австрии. <…> главарь их банды, <…> использовав угрозы, лесть, ложь, вырвал из наших рядов слабаков. <…> У австрофилов отличный рацион, мясо и суп, такие, как мы, волонтеры, до сих пор даже не видели во сне. <…> Мы пересчитались: сорок из нас четырехсот ушло из-за пропаганды, которая длилась всего несколько часов. <…> идиоты — они не едут в Италию, потому что боятся потерять двенадцать крон пенсии Tapferkeitsmedaille[354]!»[355] Выражая свое презрение к «австрофилам» ирредентист Де Манинкор показывает радикальность столкновения италоязычных подданных Австро-Венгрии, спровоцированного вмешательством и конкурирующим давлением со стороны австрийских, итальянских и русских властей.

В конце сентября 1915 г. русские изолировали 6194 солдат и 120 офицеров итальянской национальности, из которых только 1633 из первых и 48 из последних выразили желание быть отправленными в Италию[356]. Согласно договоренностям между двумя странами, они должны были перебраться в лагерь Кирсанов в Тамбовской губернии, примерно в 600 км к юго-востоку от Москвы. Здесь во время якобы недолгого ожидания отправки в Италию им следовало пользоваться разными привилегиями.

Однако всё вышло иначе. Итальянцы оказались рассредоточены по множеству других лагерей, таких как в Полтаве и Орлове[357], но их также распределяли небольшими группами на огромных русских пространствах, где они часто и не подозревали о новой ситуации, возникшей с вступлением Италии в войну. Ожидание оказалось намного дольше, а условия жизни в Кирсанове и других местах интернирования продолжали оставаться крайне тяжелыми. Австрийские итальянцы заплатили за дезорганизацию российских властей, с одной стороны, но также за колебания и недоверие итальянских властей, с другой. Всё это время они подвергались строгому контролю со стороны австрийцев с использованием почтовой цензуры и попыток патриотического воспитания — со стороны Италии.

Условия жизни в лагерях были самыми разнообразными. Многое зависело от уровня скученности, природной и климатической ситуации, но также и от позиции русских командиров: в ряде случаев они продолжали считать пленниками даже тех итальянцев, которые теперь отказались от Австрии, и не обеспечивали им льготы. Часто переезд в большой лагерь сбора приводил к значительному ухудшению условий жизни. После того, как пленные работали в сельском хозяйстве и жили в крестьянских семьях, имея возможность нормально питаться и зарабатывать, они внезапно оказывались запертыми в неадекватных и переполненных бараках, часто с недостаточным питанием, с высоким риском заражения инфекционными заболеваниями и отсутствием возможности найти работу (учитывая высокую концентрацию мужчин, в ней заинтересованных). В письме, адресованном итальянскому консулу в Москве, группа военнопленных, содержащихся в Орлове, описала в таких драматических тонах ухудшение их состояния после сбора в этом лагере: предыдущая ситуация казалась им почти райской: «За редкими исключениями, итальянцу-пленнику, рассредоточенному среди славянских пленников, жилось хорошо. Жившему с гражданскими лицами, которые во многих случаях относились к нему как к сыну или как к брату, ему не о чем было беспокоиться, и иногда он занимался спортом и даже охотой; нанятый по своей профессии в мастерские, на железную дорогу или в деревню, он также имел честный доход; поселившись в городе, имел пищу, наслаждался относительной свободой, мог свободно гулять в течение дня по городу и его окрестностям <…> Всего этого у нас больше нет!»[358]

Парадоксально, но именно соглашения между Италией и Россией, направленные на улучшение условий содержания италоязычных пленников, положили конец прежней идиллии. Места сбора, возникшие в связи с перспективой скорого отправления в Италию, превратились в лагеря, предназначенные для содержания тысяч человек на неопределенный срок и во всё более тяжелых условиях. Это в первую очередь произошло с лагерем в Кирсанове, выбранном для сбора итальянцев в связи с их грядущей отправкой на Апеннины. Неизбежно возникало глубокое недовольство, выраженное в многочисленных письмах и петициях к итальянским властям. «Бесполезно отрицать: после тысячи надежд меня страшит нынешнее глубокое несчастье», — писал из Полтавы трентинец Джузеппе Анджелини, жалуясь на драматическую ситуацию в ожидании отъезда, который казался всё более отдаленным[359].

Ему вторил из Омска Романо Пини, прося помощи в письме, отправленном к Чезаре Баттисти. Пини с горькой иронией рассказывал о том, как итальянцев в спешке собирали после того, как Рим объявил войну, «как будто мы опаздываем на поезд в Италию». После этого сбора началась фаза моральных и физических страданий, унижений со стороны пленных, остававшихся верными Австрии, молчания со стороны итальянских и российских властей: «поезд в Италию» теперь казался фикцией[360]. То же писали из других мест заключения, из городов европейской России и Сибири: пленники жаловались на дурное обращение, недостаточное питание, неадекватную одежду для зимовки, болезни, грязь и т. д.[361]

Две петиции, отправленных из Кирсанова от имени сотен офицеров и солдат, привели к конкретным результатам и к изменению линии итальянского правительства. Первая, подписанная 35-ю офицерами от имени полутысячи солдат, обращала внимание на сложное сосуществование между пленными, которые выбрали Италию, и другими, которые, хотя и говорили по-итальянски, но оставались верными Австро-Венгрии. Однако прежде всего она обращала внимание властей на ужасные условия и «унизительное отношение, как с рабами, не раз доходившее до избиений». Они по-прежнему тут считались вражескими военнопленными, возможно, из-за незнания командованием этого лагеря соглашений между Италией и Россией[362]. Не исключено, что российские власти, полагая, что итальянцы в Кирсанове скоро отбудут в Италию, не позаботились об условиях их жизни[363].

Вскоре появилось новое обращение в том же тоне: пленные заявили, что готовы на всё ради их отправки в Италию, обратив внимание на тот факт, что сербские и французские делегаты регулярно посещают пленников их национальности, и призвав Италию сделать то же самое. Затем они объявили, что начнут активную пропагандистскую кампанию в итальянской прессе при посредничестве видных деятелей, в первую очередь министра Сальваторе Барцилаи[364]. В ответ Министерство иностранных дел отправило из Москвы консула к местам заключения, чтобы проверить состояние пленных и оказать им помощь. Гаццурелли совершил четыре отдельных инспекционных поездки: в Кирсанов, Орлов и Омск в период с ноября по декабрь 1915 г. и в Туркестан в мае 1916 г., составив длинные отчеты об условиях жизни пленных, часто раздираемых трудным выбором между Австрией и Италией[365].

Как только Гаццурелли вернулся из Кирсанова, он поспешил проинформировать министерство, «что с нашими ирредентистскими офицерами и солдатами обращаются не как с пленниками союзной нации, а „хуже, чем с врагом“, „как с обычными преступниками“»[366]. В отчете консул перечислил меры, которые ему уже удалось принять во время посещения лагеря и которые несколько облегчили положение военнопленных: им разрешили покидать лагерь на несколько часов в день, улучшили их питание и т. д. Он предложил посольству список официальных запросов российским властям — в случае их принятия условия содержания в лагерях могли бы существенно улучшиться. Среди них было предложение сменить командира лагеря, обвиненного в том, что он обращался с итальянцами хуже, чем с австро-германцами, явно считая первых «предателями» (очевидно, для этого офицера «моральный облик» пленного солдата, готового «сменить мундир», был важнее указаний собственного начальства).

Помимо меморандума о печальных условиях содержания пленных, Гаццурелли составил список, содержащий имена всех 1267 итальянцев, разделенных им на три группы. В первую он включил тех, «кто с первого дня проявил себя горячими патриотами, ирредентистами, полными поэзии, отваги и героизма: они жаждут вернуться на итальянский фронт и сражаться со своими братьями за славу и величие Италии». В этом списке оказалось 303 человека, в том числе 37 офицеров, и они были готовы открыто выступить, мобилизовать прессу и даже опубликовать свои имена, не беспокоясь о репрессиях со стороны Австрии, жертвами которых они сами и их семьи, несомненно, стали бы. Затем шла самая многочисленная группа, 895 человек, тоже «одухотворенные патриотизмом», но более осторожные и не желающие огласки. Наконец, было 66 «австрофилов», зараженных антиитальянской пропагандой.

Впервые итальянские пленники были каталогизированы на основе их предполагаемых национальных чувств, что положило начало практике, в последующие годы ставшей в центре «репатриаций». Элита первой («самой итальянской») группы предоставила информацию, необходимую для составления трех списков, тем самым получив официальное признание своей роли лидера в данной сфере. Цифры указали на Кирсанов как на место с наибольшей концентрацией «добросовестных» итальянцев, с предприимчивым товариществом офицеров, не имевшим себе равных в других местах.

В Орлове Гаццурелли насчитал 1484 пленных, выявленных по лингвистическому признаку, причем немалая часть была с сильными проавстрийскими настроениями. 929 пленных попросили, чтобы их отправили в Италию, и 71 из них высказались быть готовыми вновь пойти на фронт. Риторическая проза консула сконцентрировалась на последней группе: «В этих смелых молодых людях трепещет сильная любовь к стране, делая их великими и красивыми <…>. В их черных, живых глазах читается героизм, и они переживают больше других свое заточение в то время, когда их братья сражаются, поливая кровью родную землю». Однако из 18-ти офицеров «ни один не осмелился объявить себя гласно „итальянцем“», а некоторые активно распространяли ложные сведения, чтобы убедить солдат остаться на стороне Австрии. Таким образом, тут отсутствовала движущая организационная сила, сопоставимая с той, что была в Кирсанове, где, по всей видимости, среди солдат сработала именно пропаганда офицеров в пользу Италии. В Орлове же те, кто выбирал Италию, продолжали считаться вражескими пленными, и по этой причине они становились жертвами репрессий, от которых страдали все остальные австрийские военнопленные. Например, их рационы питания были сокращены в ответ на такое же обращение с русскими пленниками в Австро-Венгрии.

Иная ситуация возникла в Омске, в Сибири, где местные власти распорядились, чтобы с приверженцами итальянского дела обращались так же, как с русскими солдатами, с заметным улучшением условий жизни. Следовательно, указания из центра, применялись (или не применялись) с большой свободой в различных местах заключения, при этом главную роль играли наклонности отдельных командиров. Однако даже в Омске ни один офицер не оказался на стороне Италии, и статистика была еще хуже: только 83 из 609 заявили о себе открыто «итальянцами». Еще более неблагоприятными оказались данные, собранные в различных областях Туркестана: только 70 из 699 желали быть отправленными в Италию.

Эти цифры вызвали недоверие в Риме, о чем свидетельствуют подчеркивания и восклицательные знаки, поставленные на отчетах в Министерство иностранных дел и в Генеральный штаб[367]. Гаццурелли пытался объяснить, как могло случиться, что только ничтожные ю% пленных приняли итальянское предложение, излагая сомнения, «переполнявшие их сердца, в которых происходила жестокая борьба чувств, настоящие трагедии души».

Вне сомнения, пленных тревожило положение семей, оставшихся в Австрии, и угроза конфискации имущества. При этом большую роль играла неопределенность в войне: Тренто и Триест были очень далеки от присоединения. Выбор в пользу Италии казался рискованным, с трагическими последствиями в случае поражения, когда «выбравшие Рим» больше не смогут вернуться в свои дома, к своей работе, не смогут воссоединиться со своими семьями. Представлялось менее рискованным ждать окончательного исхода войны, поскольку возможная победа Италии всё равно сделала бы их подданными короля. Это были совершенно рациональные причины, которые не имели ничего общего с национальными чувствами: сами пленные признавали, что, если бы итальянское предложение поступило в предыдущем году — во время великого русского наступления в Галиции, когда казалось, что до краха Австрии всего один шаг — они сразу бы сделали выбор в пользу Италии.

В своих отчетах Гаццурелли обрисовал облик итальянских пленных, который, в конце концов, был обнадеживающим с национальной точки зрения. Его суждения разбирали в первую очередь позиции тех, кто не желал выбирать Италию. За исключением тех, кого он определил как «гадюк, уже перед войной шпионивших против Италии»[368], остальные были простыми людьми, крестьянами и рабочими — даже будучи пленными, они оставались под влиянием своих офицеров, «настойчиво, день за днем внушавших этим невежественным умам абсолютную и математически верную уверенность в австрийской победе»[369]. Эти люди знали Италию только через негативный образ, передаваемый им за долгие годы венской пропагандой, но, по словам консула, в глубине души они желали «страстно стать итальянцами» и призывали к победе Рима и освобождению от австрийского ига. Такая интерпретация вскоре заполнила национальную прессу, умело задействованную группой «патриотических» пленных в Кирсанове.

Сам Гаццурелли составил краткий отчет о своих командировках в ноябре-декабре 1915 г. на страницах «Domenica del Corriere», повторно предложив поучительные эпизоды, свидетелем которых был (и которые мы находим в его официальных отчетах): иллюстрированный журнал представил их читателям как «убедительные доказательства высокого, неугасимого патриотизма, воодушевляющего, несмотря на страдания плена, наших братьев: австрийская тирания заставляла их сражаться под ненавистным флагом перед лицом противника, к которому они отнюдь не питали ненависти»[370].

Вмешательство консула помогло улучшить ситуацию в посещенных им лагерях (особенно в Кирсанове), при этом пленные интерпретировали это как сигнал об их скором отбытии, но в последующие недели, к их огромному разочарованию, ничего существенного не произошло.

Прочитав первый отчет Гаццурелли, Соннино подтвердил свою выжидательную позицию и желание добиться, чтобы русские собрали всех пленных для их спокойного отбора[371]. В отсутствие каких-либо признаков правительственных действий пленные самостоятельно занялись обработкой общественного мнения. Их способность мобилизовать средства массовой информации удивительна, особенно если принять во внимание, что они находились в заключении за тысячи километров от Италии и, более того, прежде носили австрийские мундиры. Из документации учреждений, переписки между правительством и ирредентистскими ассоциациями, газет и общественных дебатов удивительным образом выявляется сеть между Италией и Россией, представлявшая интересы итальянских пленных. Можно говорить о сложном разветвленном военном сообществе, которое переходило государственные границы и которое быстро реагировало на различные воздействия, не только от учреждений, но и от изолированного дальнего лагеря для военнопленных.

Тема пленных «ирредентистов» и их страданий полностью соответствовала целям буржуазной прессы, приверженной поддержке национальных интересов в войне. Выпячивание «мученичества» итальянцев за границей и необходимости помочь им сделало возможным облагородить вступление Италии в войну: по этой причине призывы пленников нашли широкий резонанс на страницах газет. Стали широко публиковаться письма и обращения пленных из России, подчеркивающие их искренний итальянский дух и желание сражаться в мундире Итальянского королевства. Одним из примеров является письмо, критическое по отношению к безрезультатным действиям правительства, отправленное 30 марта 1916 г. в газету «LTdea Nazionale» группой пленных из Кирсанова. Оно звучало как суровое обвинение итальянским властям, их ложным обещаниям, их задержкам для офицеров, готовым даже заплатить за свою дорогу в Италию[372].

Подобные случаи вызвали возмущенную реакцию ирредентистских ассоциаций в Италии, организованных переселенцами из Австрии. Они также вызвали интерес самой национальной прессы, которая начала отправлять своих корреспондентов в Россию для посещения лагерей, публикуя репортажи в драматических тонах[373]. На этой ниве выделился Вирджинио Гайда из «La Stampa», автор, в частности, двух пространных статей в апреле 1916 г. о поездке в Кирсанов.

Гайда был не обычным журналистом, а давним пропагандистом ирредентизма. В 1911 г. его отправили в качестве иностранного корреспондента в Вену, где он особенно заинтересовался судьбой итальянцев в Австрии и борьбой, которую те вели против наступательного славянского элемента. На эту тему он написал накануне войны успешную книгу[374]. Его командировка в Россию была связана не только исключительно с «La Stampa», но также и с ассоциациями адриатических ирредентистов, в частности, с ассоциацией «Pro Dalmazia», искавшей поддержки адриатическим устремлениям Италии[375]. Гайда отправил через «Общество Данте Алигьери» доклад министру Соннино, где рекомендовал проводить больше пропагандистской работы в России в пику сербам и в пользу Рима, военные усилия которого были тут неизвестны и обесцененны[376].

Тесная связь Гайды с влиятельным миром адриатического ирредентизма, его динамичность и профессиональные навыки позволили ему занять официальную должность офицера итальянской пропаганды в России[377]. Неудивительно, что он сразу же увлекся проблемой италоязычных австрийских солдат, живым доказательством прав Рима на приграничные территории. В его очерках эти люди были армией беженцев от хищного орла Габсбургов, теперь только и стремившихся присоединиться к братьям из королевства, дабы сразиться в последней баталии против империи. После своего визита в Кирсанов в феврале 1916 г. он описал их как солдат, которые после более чем года пребывания в плену не носили ничего, кроме лохмотьев своей старой униформы. Среди глубокого снега многие ходили почти босиком, обутые в «небольшие соломенные корзинки». «Забытые пленники, эти несчастные итальянцы из Австрии в последнем изгнании всё еще думают об Италии»[378]. На самом деле очень немногие из них видели воочию Италию, но послание, обошедшее национальную прессу, было ясным: нельзя игнорировать этих братьев в беде, особенно после того, как вступление страны в войну мотивировалось стремлением освободить их и их земли от австрийского владычества.

Описание офицеров становилось еще более патриотичным. Их идентифицировали как действующих лиц национальной студенческой борьбы в Вене и Инсбруке, готовых стать «пламенными гражданами Италии» после войны[379]. Общий образ, выписанный Гайдой, представлял их людьми «чистой итальянской веры», ожидавшими освобождения в атмосфере, полной разочарований. Безоговорочная поддержка италоязычных пленников содержала скрытую критику правительства, его задержек и колебаний, что в других газетах было выражено неожиданно откровенно. В этом смысле интересна полемика в феврале 1916 г. между газетами «II Giornale d’Italia», связанной с Министерством иностранных дел, и «II Messaggero». Первая посвятила достаточно места (на первой странице) пленным ирредентистам со статьей своего корреспондента из России Армандо Дзанетти, который подчеркивал их бедственную ситуацию и объективные трудности, препятствовавшие их переводу в Италию, без критики действий итальянского правительства. Дзанетти завершил свой очерк предложением публичной подписки «в помощь нашим братьям»[380].

Римская газета «II Messaggero» ответила немедленно и резко, упомянув статью Дзанетти и его попытки «оправдать необъяснимые препятствия и невероятные задержки», которые помешали Италии воспользоваться предложением царя, и отвергли предложения о публичной подписке, направленная на облегчение страданий пленных: «Прежде всего необходимы заботливые и быстрые действия правительства»[381]. «II Messaggero» завершила свой выпад яркими цитатами из другого периодического издания «L’Iniziativa», согласно которому моральная и финансовая помощь пленным является обязанностью правительства, сделавшему позорный выбор разрешения на «репатриацию» исключительно для тех, кто может оплатить свое путешествие.

В итоге среди италоязычных пленных возникло представление об итальянском государстве, как об учреждении неэффективном и мало интересующемся их судьбой, — чувство, подобное тому, что испытывали многие их соотечественники, уже попавшие на территорию королевства. Всё это могло в будущем оказать негативное влияние на сложный процесс интеграции «новых провинций» в послевоенной Италии.

Отрицательный имидж государственных институтов сопровождался мифологизацией отдельных личностей, которые были гораздо более заботливы к пленникам. При реконструкции событий, в основном на базе мемуаров, опубликованных после войны и способных влиять на общественное мнение и даже на историографию, создавались «иконы» патриотизма, противопоставляемые неадекватным государственным чиновникам. К вышеупомянутому Гайде прибавлялся Виджилио Чеккато, эмигрант из Трентино скромного происхождения, который разбогател в Москве и мобилизовал итальянскую общину в России на поддержку пленных, раздавая им небольшие суммы денег, помогая в сношениях с учреждениями и часто действуя как переводчик для сотрудников посольства, посещавших лагеря.

Примечательно, что итальянцы не всегда ценили его действия. Находились те, кто обвинял его в том, что он торгаш, интересующийся только собственной прибылью, и в том, что он оставался в России на протяжении десятилетий, но так и не стал итальянцем, отказавшись от австрийского паспорта лишь тогда, когда «его у него отобрали»[382]. Чеккато, в самом деле, поспешил подать заявление на получение итальянского подданства в начале войны между Австро-Венгрией и Россией, чтобы избежать интернирования и экономического разорения[383]. Много говорилось о маркизе Джемме Герриери Гонзага, тоже из Трентино, с русскими корнями[384], вдове итальянского офицера: она выполняла ценную работу по оказанию помощи и налаживанию связей между пленными, семьями и ирредентистскими ассоциациями, а также помогала многим бывшим пленным в поисках работы после переезда в Италию[385]. Вот как Гаэтано Баццани описал работу этого трио: «Вирджинио Гайда, маркиза Гонзага и Чеккато заслуживают похвал за первый луч итальянского солнца, согревший сердца трентинцев и джулианцев, плененных в России; эти трое возродили дремлющую мечту как можно скорее попасть в Италию»[386].

Схожие мнения выражены в воспоминаниях двух бывших пленных, Аннибале Молиньони и Джузеппе Де Манинкора[387]. Выпячивая роль, которую сыграли три благотворителя, они подчеркивали скудность государственного вмешательства.

Внимание отечественной прессы, и в частности репортера Гайды, с благодарностью встретили узники в Кирсанове[388]. Вместе с тем и итальянские власти стали отдавать себе отчет об ухудшения положения в лагерях. В феврале 1916 г. посол Карлотти сигнализировал об нетерпении пленных, об увеличении количества их писем, в частности из Кирсанова, о раздражении по поводу привилегий, предоставленных только офицерам, владевшим средствами на дорогу в Италию. Многие уже раскаивались в своем «преждевременном признании итальянского происхождения». Карлотти, отметив усиление «беспокойства у наших будущих сограждан, которое не может длиться долго без ущерба для них и для нашего престижа», предложил правительству срочно найти решение проблемы. Его предложение состояло в том, чтобы дождаться открытия порта в Архангельске после таяния льда и организовать переброску по морю нескольких тысяч итальянских пленных[389].

Настораживала растущая напряженность в лагерях для пленных: число итальянцев продолжало расти, условия их жизни ухудшались — одновременно с уменьшающимися шансами найти хоть какую-то минимально оплачиваемую работу[390]. Ситуация в лагерях вскоре представилась неуправляемой. Учитывая внимание средств массовой информации, новости о любом бедствии «ирредентистов» имели бы тяжелые негативные последствия для правительства. Именно в итоге этих соображений весной 1916 г. государство изменило курс, заняв позицию в пользу массовых репатриаций, больше не ограничиваясь несколькими офицерами, способными заплатить за поездку.

Инициатива снова принадлежала Соннино, предложившему Саландре следующее: «Передача Италии военнопленных ирредентистов из России — это вопрос, который теперь созрел для решения. Критерии, применяемые до сих пор в каждом конкретном случае, уже не могут быть принятыми без того, чтобы не вызвать недовольства и протестов, не лишенных определенной основы. Любая новая медлительность в преддверии короткого благоприятного для транспортировки сезона, не соответствующая потребностям момента, будет расценена как доказательство незаинтересованности королевского правительства в вопросе, затрагивающем многочисленные интересы и, несомненно, имеющем политические последствия»[391].

В заключение Соннино предложил организовать переброску по морю, даже не упомянув о проблеме, которая раньше казалась фатальной, а именно — об отсутствии военно-морского сопровождения. Правительство опасалось, что его могут осудить из-за того, что оно недостаточно интересовалось положением этих людей, и считало, что более не может проявлять осторожную медлительность. Новый курс, взятый весной-летом 1916 г., не положил конец прежнему недоверию, а в некоторых отношениях сделал его даже более явным — при проявлении противоположных позиций в высших государственных, гражданских и военных ведомствах, а также при внедрении (по крайней мере, на начальном этапе) метода отбора среди пленников.

Решение о массовой репатриации открыло новый этап в решении сложной проблемы италоязычных пленных в России. Вопрос о критериях при выборе национальности оставался открытым. И снова Соннино позаботился прежде всего о том, чтобы избежать обобщенной эвакуации. «Отбор» — таков лейтмотив, навязчиво повторяемый министром иностранных дел, который по предложению посла Карлотти организовал «итальянскую акцию», имитируя то, что французы уже сделали с эльзасскими пленными. Французские действия тогда, в самом деле, приводились в качестве примера для подражания.

Эльзасские и лотарингские солдаты немецкой армии, взятые в плен русскими, оказались в ситуации, очень похожей на ситуацию итальянцев в Австрии: они также были предложены «исторической родине». Уже летом 1915 г. французское правительство поручило своей военной миссии в России отправиться в лагеря и подвергнуть каждого франкоговорящего пленного «специальным допросам», на основании которых будет определено, кто достоин репатриации. Это привело к сильной задержке отправлений. Италия, тем не менее, предпочла сделать то же самое, используя Итальянскую военную миссию, аккредитованную при Верховном командовании России[392]. В начале августа офицер военной миссии капитан Оскар Тонелли был отправлен в Кирсанов и Тамбов для проведения первых допросов по спискам, уже подготовленным консулом Гаццурелли[393]. В Кирсанове ему помогал старший офицер из «выбравших Италию», трентинец подполковник Эрнесто Де Варда[394]. Тем временем в Италии создали специальную военную миссию для военнопленных в России во главе с полковником Акилле Бассиньяно, который прибыл в Россию в августе для завершения отбора. Также в миссию включили несколько офицеров-ирредентистов королевской армии, считавшихся полезными для «выяснения, есть ли среди репатриантов кто-то, кто пытается воспользоваться облегчением возвращения в Италию в целях, противоречащих нашей военной обороне»[395].

По-прежнему следуя французскому примеру, члены миссии разделили бывших пленных на группы в военном отношении и отправили их по суше из Кирсанова в Архангельск, а затем по морю в Англию, затем во Францию и, наконец, в Италию. Таким образом, за три эвакуации, совершенных с сентября по ноябрь 1916 г., 4051 человек покинули Россию и прибыли в Италию[396]. Французская модель также сыграла важную роль в принятии окончательного решения держать подальше от фронта бывших пленных, записавшихся в королевскую армию[397].

Поведение Парижа полностью соответствовало благоразумной линии Соннино: он изменил предыдущую пассивную политику, но не хотел предоставлять слишком многого в пользу пленных. Верховное командование безуспешно выступало против его осторожного подхода, который осуществлялся через Генеральный секретариат по гражданским делам, созданный в 1915 г. в качестве руководящего органа для бывших австрийских территорий, занятых итальянской армией[398]. Ориентацию этого бюро демонстрировал его начальник Агостино ДАдамо, но еще более — Карло Порро, заместитель начальника Главного штаба, под эгидой которого пребывал Генеральный секретариат. По мнению Порро, частичная репатриация пленных могла иметь последствия, противоречащие национальным интересам: если публично станет известно, что только часть, а не большинство этих пленных «пожелали быть с нами при любом риске и при любых последствиях», Австрия могла бы утверждать, что отнюдь не все ее итальянцы выбрали Италию, лишив тем самым легитимности территориальные претензии королевства. «Если половина пленных предпочтет заключение в России свободе в Италии, то может последовать искусственная девальвация целей нашей войны, что само по себе прискорбно и, возможно, приобретет последствия для наших будущих дипломатических действий»[399].

По словам Порро, сортировка, навязанная Соннино, вызвала бы глубокое недовольство среди населения отвоеванных стран, «отчуждая их души» — при отказе от тех «огромных моральных благ», которые могли бы быть получены при общей репатриации. Представлялось более выгодно принять всех, применяя один-единственный критерий «принадлежности к территориям, входящим в пределы наших национальных притязаний, дав затем реальную свободу в Италии тем, кто достоин ее по своим национальным чувствам»[400]. Это было радикальное изменение точки зрения, значительно расширившее границы для тех, кого среди пленных следовало считать «итальянцами» и, следовательно, отправлять в королевство.

Все, кто происходил из земель, на которые претендовала Италия, должны были быть вызволены из русского плена и взяты под контроль Рима. Принять их как единое целое означало бы фактически завоевать те города и местности, откуда они родом, независимо от языка солдат. Не делать этого означало согласиться с тем, что многие в конечном итоге будут зарегистрированы русскими как словенцы и хорваты, и будут переданы сербам, что нанесет очевидный ущерб Италии: на международном уровне она постоянно представляла «ирредентные» земли как чисто итальянские. И поэтому всех, родом с территорий, на которые претендует Италия, следует считать итальянцами, а не только тех, кто был готов сделать заявление об итальянской принадлежности, как предлагал Соннино. Воля пленных, как положительная, так и отрицательная должна считаться неуместной, и поэтому даже те, кто выступает против передачи, не считая себя итальянцами, должны будут просто подчиниться[401]. Это не означало исключения идеи отбора, который полагалось сделать позднее в Италии, когда будут выявляться заслуживающие полной свободы[402].

Порро выразил видение, сильно отличавшееся от более традиционного взгляда Соннино. Возможно, под влиянием Д’Адамо, который позднее играл важную роль в управлении «новыми провинциями» в период с 1918 по 1919 гг.[403], заместитель начальника штаба, казалось, уже думал о том послевоенном этапе, когда словенцы и хорваты неизбежно станут итальянскими гражданами. Чем конкретнее становилась перспектива окончания войны, тем ближе подходил момент официальной аннексии и превращения всех жителей «новых провинций» в подданных короля. Их нынешняя дискриминация, позволяющая прозябать в русских лагерях для военнопленных, не способствовала бы их последующей интеграции в одну нацию.

Стоит отметить, что в дискуссиях часто упоминались приморские славяне и «сербское притязание», но не тема немецкоязычных жителей Южного Тироля, которым также суждено было стать итальянскими подданными с принятием итальянских претензий на национальной границы вплоть до Бреннеро. О них не говорилось вовсе, понимая, что по окончании войны самые большие проблемы будут исходить от восточного рубежа, где двум победителям, Италии и Сербии, придется сопоставить свои территориальные устремления. На северном рубеже Италия не предвидела особых трудностей в получении преимуществ против побежденного австрийского врага. К этому добавлялось видение приморских славян как народов с неопределенным, слабым национальным сознанием, естественно влекомых к «высшей итальянской цивилизации». Тот факт, что эти славяне говорили на другом языке и что на них претендовали сербы, не делал их по-настоящему иностранцами для Италии, а лишь — «беспорядочным» и спорным компонентом, который можно было легко обратить на итальянский манер. Совершенно иным было мнение о тирольцах, архетипе наиболее упорных немцев, питаемых отвращением к Италии: на счет их легкой итальянизации иллюзий не существовало и к ним не применялись расистские взгляды, присущие по отношению к южным славянам, считавшимся народами без истории и без культуры, неспособными противостоять влиянию высшего языка и цивилизации.

На соображения Порро Соннино ответил, что, да, по политическим причинам было выгодно привезти в Италию как можно больше «ирредентистов», но при этом «не забывая, что мы не можем создавать опасность для себя в Италии», как это могло бы случиться при прибытии людей с «тенденцией возвращаться в Австро-Венгрию и <…> помогать делу врага» [404]. В итоге возобладало опасение ввести в дом врага, шпиона, саботажника, и, как следствие, — необходимость тщательного изучения каждого кандидата на перевод в Италию.

Между тем среди узников в Кирсанове группа самых ярых патриотов начала «апостолат итальянства», дав жизнь целому ряду инициатив в повседневной жизни лагеря. С одной стороны, речь шла о заполнении длинных праздных дней для людей, раздражение которых опасно росло, с другой стороны, патриоты намеревались проводить сознательную работу по национальному просвещению. С февраля по июнь 1916 г. тут выходила газета «La nostra fede»[405], под девизом Данте «Non sbigottir, ch’io vincerd la prova»[406]. Ее редактировали два профессора, Клементе Марасси из Фиуме и Сильвио Вьеццоли из Триеста, три студента из Трентино, Аннибале Молиньони, Луиджи Морген, Артуро Пецци и скульптор Эрмете Бонапаче, также из Трентино. Газета старалась поднять моральный дух своих читателей, противодействуя враждебной пропаганде, с педагогической жилкой посвятив себя прославлению истории Италии, с особым пристрастием к событиям Рисорджименто и ирредентизма. Она разъясняла причины и закономерность вхождения Италии в войну против «австрияков», способствуя осознанию пленниками их итальянской принадлежности. Это иллюстрирует сочиненный Вьеццоли парафраз (терцинами на старо-итальянском) Первой песни «Ада» — Данте посещает Кирсанов в сопровождении Вергилия: «Они в узилище ⁄ и не австрийцы и не итальянцы. ⁄ Они не солдаты и не штатские ⁄ Профаны называют их австрияками ⁄ Так как они всё еще носят серые мундиры ⁄ Но в душе они римляне»[407].

Патриотическая грамотность также проводилась через национальную символику. Благодаря сбору средств, организованному среди самих пленных, из японского шелка был изготовлен «итальянский триколор с вырезанными на дубовой коре гербами шести ирредентистских провинций»[408]. На торжественном мероприятии, посвященном освящению флага, оркестр и хор пленных исполнили Королевский марш и гимн Гарибальди. Периодические лекции по итальянской истории и современности, конкурс на выбор «нашего гимна», сооружение надгробного памятника товарищам, умершим в Кирсанове, сделали возможным организацию повседневной жизни солдат в национальном смысле, обеспечив им патриотическую аккультуризацию. Заметки пленных, появившиеся в газете «La nostra fede», прочувствованные сообщения о патриотических обрядах, возрождение националистической риторики демонстрируют эффективность национальной педагогики в Кирсанове[409]. Основную работу по итальянизации в Кирсанове вела элита «настоящих итальянцев», при периодической поддержке сверху государственных институтов Италии и России, снизу, ирредентистской социальной сетью. Итальянские дипломаты в России радостно откликнулись на мероприятия, организованные в лагере; Чеккато передал туда средства от своего имени и от имени итальянской общины в России; Министерство иностранных дел приобрело подписку на десяток итальянских газет и журналов, а итальянские библиотеки организовали сбор и отправку сотен книг (545 экземпляров книги «Мои темницы» Сильвио Пеллико послал муниципалитет Милана в марте 1916 г.)[410].

Несмотря на воспитательные успехи, газета «La nostra fede» отметила сохранение разделительных линий внутри лагеря: «Теперь вредно, антипатриотично продолжать эти мелкие споры. Теперь мы уже не трентинцы, мы больше не с Адриатики, а только чисто итальянцы»[411]. Но несмотря на продолжающиеся усилия по итальянизации, многие солдаты продолжали больше придерживаться местных и региональных форм идентификации, формируя спонтанные землячества. В своих мемуарах Иджинио Дельмарко, из кайзеръегерского корпуса, подчеркнул, что в Кирсанове небольшая группа, к которой он принадлежал, «естественно, <…> в основном происходила из Фьямацци», то есть трентинской долины Валь-ди-Фьемме[412]. Расстояние между Адриатикой и Трентино ощущалось сильно и в Кирсанове: эти миры представлялись далекими, не сочетаемыми, в противовес риторике об «ирредентистских провинциях».

Примеров оказалось много. Даниэле Бернарди, жалуясь, что остался единственным трентинцем «среди триестинцев, истрийцев, словенцев и хорватов», относил своих италоязычных «кузенов» к представителям других национальностей Австро-Венгрии[413]. Изидоро Симонетти назвал триестинцев, живших в его бараке, ворами, которые ежедневно крали вещи у других несчастных: «раньше, когда мы жили с тирольцами, <…> никаких краж не было»[414].

Примечательно, что эти два главные компонента — Тренто и Триест — часто оставались далекими и после переброски солдат в Италию, даже в составе королевской армии. Трентинцы жаловались на комплекс неполноценности по отношению к триестинцам, которые казались более политически активными и влиятельными, а также более интегрированными в римские институциональные круги. Сам Чезари Баттисти был суров к Сальваторе Барцилаи из Триеста, назначенному министром ирредентных земель: по словам Баттисти, тот питал «настоящую фобию к народу Трентино», проявляя интерес только к Венеции-Джулии[415].

Напомним, что и до начала мировой войны отношения между политическими представителями Трентино и Адриатики были далеко не идиллическими. В начале XX в. молодой трентинец Дегаспери сильно конфликтовал с представителями студентов Побережья, которые настаивали на открытии итальянского университета в Австрии исключительно в Триесте и категорически протестовали против любого другого «итальянского» места (Тренто или Роверето). Будущий лидер итальянских католиков (уже с фамилией Де Гаспери) пренебрежительно назвал адриатических студентов «мореплавателями», сектантами, страдающими якобинством, неспособными по-настоящему представлять потребности австрийских итальянцев[416]. Нежелание джулианцев искать компромисс по университетскому вопросу привело Дегаспери к отказу от вхождения в группировку итальянских депутатов в Вене, которую он назвал «адриатической мафией»[417].

По замыслу Соннино, военная миссия должна была продолжить строгий и тщательный отбор тех, кто заслуживает «репатриации». Миссия, прибывшая в Россию только в августе 1916 г., оказалась вынужденной выполнять свои обязанности в большой спешке, чтобы воспользоваться несколькими месяцами, остававшимися до ледостава в порту Архангельска. Кроме того, число итальянских военнопленных тогда значительно увеличилось после наступления Брусилова, когда в июне русские прорвали австрийские позиции в Галиции. В августе захват Гориции итальянской армией подтолкнул к «выбору Италии» многих пленных, прежде колебавшихся. Если первоначальные планы предусматривали транспортировку около з тыс. пленных, то в октябре Бассиньяно полагал, что эта цифра удвоится[418].

При таком количестве пленников миссии невозможно было провести подробные допросы и тщательную сортировку. Фактически она ограничилась тем, что, исключив тех пленников-«австрофилов», которые «отказались от Италии»[419], составила перечни подписавших формальную ей лояльность. При этом становилось ясно, что бедственное лагерное положение никак не способствует возникновению национальных чувств у пленных. В своих отчетах Тонелли и Де Варда подчеркивали сложность отбора, упомянув опасность того, что исключения из списков на репатриацию будут происходить на основании инсинуаций и клеветы других пленных. Во время собеседований, действительно, среди них находились и те, кто движимые личной обидой, выдвигали необоснованные обвинения в адрес своих товарищей по несчастью. Эрнесто Де Варда, в частности, призвал не исключать из «репатриации» шесть офицеров и 71 солдата, подозреваемых в «австрофилии» из-за противоречивых и злонамеренных обвинений в их адрес, предлагая их тоже доставить в Италию, а затем уже подвергнуть «тщательному допросу как военнопленных»[420].

На момент отъезда приоритет отдавался элите. Неслучайно редакция газеты «La nostra fede» почти целиком вошла в состав первого конвоя, вышедшего из Архангельска в сентябре 1916 г.[421] Среди них находился и Аннибале Молиньони, писавший о своих патриотических подвигах в России еще долгое время после войны. Его рассказы свидетельствуют о том, как трудно было дать оценку национальным чувствам пленных. Хотя он сам был одним из организаторов патриотического движения итальянцев в Кирсанове, имя Молиньони фигурировало в списке подозреваемых, за которыми следовало следить по их прибытии в Италию. В этой компании фигурировало несколько десятков его соузников, подозреваемых в самых разных проступках: кто-то оказался оппортунистом, или же вором, антимилитаристом, славянофилом, кто-то в прошлом служил австрийским жандармом и «обидел Италию», кто-то в прошлом вел подозрительную жизнь в Вене или же просто плохо говорил по-итальянски[422].

Молиньони оказался замешанным в неприятном эпизоде, произошедшем во время первой фазы его заключения, и в июне 1916 г. ему пришлось оправдываться перед своими коллегами по редакции «La nostra fede». Произошло следующее. В конце 1914 г. Молиньони попал в лагерь на севере России, в барак, где пребывало около ста немцев и славян и тринадцать итальянцев. 2 декабря 1914 г., в годовщину коронации Франца-Иосифа, Молиньони по настоянию одного австрийского офицера, произнес речь в честь императора Австрии, завершившуюся приглашением других итальянских пленных спеть австрийский гимн. Как только в редакции «La nostra fede» стало известно об этом эпизоде, ее члены допросили Молиньони: заверив о своем глубоком чувстве итальянскости, тот признал, что действительно позволил эту «легкомысленность», но только из опасения подвергнуться репрессиям со стороны немецких офицеров[423]. Его коллеги, осознавая важную патриотическую роль, которую сыграл Молиньони в Кирсанове, решили замолчать этот случай, но исключили его из редакции газеты. Его отставка была представлена в очередном выпуске «La nostra fede» как добровольный выбор, мотивированный собственным желанием Молиньони придать газете более политически определенное направление[424]. Вакантную должность тихо ушедшего трентинца Молиньони в редакции занял триестинец Ферруччо Спаццали.

Так кем же был Молиньони? «Австрофилом»? Оппортунистом? Трусом? Сторонником итальянского духа? И имеет ли смысл разбирать проблему национальной идентичности, чтобы объяснить ее повороты? Или, как и в случае с другими тысячами пленных, переживших такой же опыт, более разумно рассмотреть драматический контекст плена?

«В 1916 году я получил 81 открытку и письма, в основном от семьи. В среднем я получаю одну открытку каждые 5 дней. Если в этом году будет так же, я полностью доволен»[425]. Так писал Габриэле Дзамбелли в своем дневнике, когда находился в плену в Новгороде-Северском, в канун Нового 1917 года. Характерен точный учет переписки с близкими, что позволяет понять ее важность для солдат, будь то на фронте или в плену. Потоки писем во всех направлениях бурлили по Европе в 1914–1918 гг., и их написание и чтение занимало значительную часть свободного времени у солдат[426]. Для Италии общее количество корреспонденции во время войны, как входящей, так и исходящей, оценили почти в 4 миллиарда, причем явное большинство писем было отправлено именно солдатами[427]. Цифры для других стран еще выше: 10 миллиардов писем для Франции, 30 для Германии и т. д.[428] Переписка сопровождалась не менее впечатляющим составлением дневников, заметок, автобиографических воспоминаний, хроник, особенно распространенных среди итальянцев из империи, уровень грамотности которых намного превосходил уровень итальянцев из королевства[429].

Великая война превратила эпистолярную практику в массовое явление, охватывающее все социальные слои, независимо от степени грамотности. Для солдат письмо представляло собой важный момент переосмысления собственного трагического опыта, момент рационализации, придавший смысл событиям, которые ознаменовали явный разрыв с предыдущей жизнью. Написание письма и чтение новостей из дома позволяло не терять связи со своими близкими, возвращало разум в норму, к той оборванной нити, которую солдаты надеялись вскоре восстановить. По этой причине пленные, находящиеся за тысячи километров от дома, с тревогой спрашивали своих жен и родителей о климате, сезоне, качестве урожая, ходе дел[430]. Корреспонденция представляла убежище от повседневных ужасов войны, служила средством самосохранения — с ее помощью солдаты пытались восстановить порядок в кризисной ситуации[431].

Однако во время войны письма были не только частным делом. Переписка, входившая и выходившая из лагерей, подвергалась тщательному анализу цензуры. Со стороны России и Австрии шла двойная проверка (и со стороны Италии — для тех пленных, которые общались с родственниками или знакомыми, находившимися в королевстве, возможно, из-за того, что были туда эвакуированы). Русские ограничивались выборочной проверкой, особенно интересуясь почтой родственников пленных, с возможной ценной информацией о тыле вражеской страны. Проверка проводилась и среди посланий военнопленных, которые должны были быть сдержанными, не окрашивая жизнь в слишком мрачные тона[432]. Австрийская цензура действовала более систематически: изучалась, в принципе, вся корреспонденция, как входящая, так и исходящая. Трудно сказать, в какой степени эта цель была достигнута, так же как трудно понять, в какой степени пленные знали об уровне контроля над ними.

В Австрии аппаратом цензуры руководило Бюро наблюдения за войной, уже описанное в его действиях по надзору за тылом и его милитаризацией. В идеальном стиле Габсбургов служба имела весьма сложную структуру с пятью секциями; одна была отведена цензуре, в свою очередь будучи разделенной на три части, каждая из которых отвечала за определенную область: контроль над прессой, почта и телеграммы. Почтовая цензура делилась на четыре отдела, среди которых наиболее важным был отдел по переписке военнопленных[433]. В 1916 г. аппарат почтового контроля реорганизовали ради вящей цензуры военнопленных, включив в него более 1150 цензоров, разделенных на 15 лингвистических групп, способных читать примерно на 35-ти языках[434].

Первоначально цели цензуры носили в основном защитный характер, то есть были направлены на предотвращение распространения в интересах противника конфиденциальной информации военного характера, потенциально опасной для интересов государства или же критических суждений, высказываемых в отношении институтов и общего ведения войны и способных поставить под угрозу прочность тыла. Позднее на цензуру переписки возложили новые задачи «познавательного» характера. Это произошло прежде всего с почтой военнопленных, как австро-венгров, которые находились в руках врага и обменивались письмами и открытками с родными, так и иностранцев, содержавшихся в лагерях империи, которые вели переписку со своими государствами. Письма и открытки изнутри страны и приходящие из-за границы стали восприниматься как источники сведений, полезных для военных действий. Тщательный анализ всей почты пленных становился мощным инструментом для получения военной, политической и экономической информации о силе и местонахождении вражеской армии, о ресурсах, общественном духе и др.

Военных властей особенно интересовало, как обычно, отношение различных национальных групп к войне, степень их лояльности к государственным институтам. На основе частной переписки австро-венгерских военнопленных с их семьями готовились периодические отчеты о поведении представителей различных этносов империи. Они должны были дать обоснованные суждения о настроении военнопленных, а также о моральном состоянии гражданского населения. Иногда эти анализы сводились в сравнительную картину, как в июне 1915 г., когда на основе изучения 7 миллионов писем цензурная секция почтовой переписки военнопленных подготовила подробный отчет о чувствах пленных по национальностям, — прекрасный пример использования цензуры как информационного инструмента, а не только как форму контроля и возможного блокирования конфиденциальной информации[435].

Анализ писем дал ценные сведения о плохом состоянии российской армии и тяжелом экономическом положении России, а также позволил проследить профиль двенадцати этнолингвистических групп империи. Информация, которая считалась полезной, извлекалась из писем, а затем переработалась национальным мерилом. Например, были выявлены статистические данные о проценте раненых от общего числа пленных каждой этнической группы: это использовалось для оценки соответствующей степени лояльности. Попадание в руки врага оправдывалось только для раненых, и поэтому слишком высокий процент здоровых пленных интерпретировался как признак массового дезертирства[436]. В результате анализа этих и других данных чехи были отнесены к худшим элементам, у сербов обнажилась якобы патологическая склонность ко лжи и двуличности, а жители альпийских зон, в первую очередь, тирольцы, удостоились лавр верности империи.

Среди самых закоренелых клише о разных национальностях можно было бы ожидать отрицательного суждения также и об итальянцах, но тут ситуация представилась иной. Из корреспонденций выяснилось, что среди итальянцев Австрии ирредентистские настроения проявлялись исключительно в городских центрах, в то время как «душа» сельского населения посчиталась «здоровой», верной императору. В отчете подчеркивалось, что среди итальянцев не встречалось случаев массового дезертирства, и с убеждением предполагалось, что возможный референдум на приграничных территориях, на которые претендует Италия, дал бы подавляющий результат в пользу Австрии. Суждение цензоров о поведении италоязычных солдат было однозначно положительным, но тут, как и в других случаях, военные лидеры проигнорировали это мнение, которое противоречило их предубеждениям относительно различных национальностей[437].

Именно цензурный аппарат посвятил себя слежке за италоязычным контингентом в русских лагерях — этот интерес рос вместе с развитием соглашений между Италией и Россией о его освобождении. Вена прекрасно знала о процессе прежде всего благодаря итальянской печати, трубившей о соглашениях между Римом и Петроградом, о сборе итальянских военнопленных и о прибытии в Италию их первых конвоев. Таким образом, австрийцы быстро выявили Кирсанов как наиболее важное место сбора, при этом в августе-сентябре 1915 г. их цензура насчитала 269 мест интернирования, откуда шли письма итальянских пленных[438]. Австрийское Верховное командование приказало цензорам осуществлять особый контроль за перепиской этой категории пленных и выявить их имена[439]. В последующие месяцы была создана обширная база данных с именами италоязычных пленных в России, которая постоянно обновлялась на основе перехваченной корреспонденции. В то же время австрийские власти продолжали собирать подробную информацию о деятельности итальянского правительства, об отправке эмиссаров в русские лагеря с целью национальной пропаганды, о реакции на это среди пленных и т. д. В итоге появился тщательный отчет, составленный в виде книги (57 страниц, с указателем имен), отправленной в разные службы, занимающиеся делами итальянцев[440].

Работа по анализу корреспонденции в первую очередь предназначалась как способ найти и идентифицировать «предателей», собрать доказательства, необходимые военным судам для процессов по обвинению в государственной измене и дезертирстве. Досье на каждого так называемого кирсановца (Kirsanover) после войны предполагалось использовать в качестве инструмента против «возвращения в Австрию политически ненадежных элементов»[441], раз и навсегда искоренив ирредентизм. Уже и во время войны проводились судебные процессы, где заочно осуждали десятки таких солдат (часть их была освобождена и переведена в Италию, в то время как большинство всё еще оставались в плену в России). Свидетельства против них брались именно из переписки, при этом решающую роль играла интерпретационная работа цензуры. Пленному достаточно было быть отправленным в Кирсанов, чтобы признать его виновным в свободном «выборе Италии»; за антиастрийские намеки конфисковали в пользу империи движимое и недвижимое имущество[442]. Австрийские газеты в целях устрашения регулярно публиковали списки дезертиров, чье имущество было конфисковано[443].

Документация, подготовленная службой, отвечающей за цензуру италоязычных солдат, особенно интересна, прежде всего потому, что показывает систематичность, почти одержимость, с которой она собирала подозрительные намеки в письмах, отправленных или полученных пленниками. Служба постоянно составляла и переводила на немецкий язык сборники цитат из корреспонденции, содержащих мотивы ирредентизма. Женщина из Денно (Трентино), написала вполне безобидную фразу своему пленному брату: «Может, ты слышал об Оресте. Он сделал ошибку». Австрийцы бросались выяснять, кто такой Орест, раз его ошибка, скорей всего, состояла в том, что он «выбрал Италию» и, возможно, уже отправлен туда с одним из конвоев, организованных итальянскими властями. В другом случае пленный в письме своему брату, эвакуированному под Вену, сообщал об общем друге, который навещал свою тетю в Турине. Поскольку столица Пьемонта являлась основным местом сбора освобожденных «кирсановцев», сочли необходимым выяснить, кем был тот друг и не объявился ли он в Турине, будучи доставленным из России[444].

Внимание к переписке было чрезвычайным: практически невозможно было ускользнуть любой значимой информации. Но при этом психоз по поводу предательства приводил к неправильному пониманию незначительных сообщений и присвоению им ошибочного значения.

Однако эта документация крайне важна, потому что она возвращает нам, пусть в выборочном виде и в переводе на немецкий язык, тот ценный источник, который, к сожалению, более не существует в его первоначальном виде. Подчеркнем, что перед нами — фрагменты текстов, взятые из бесчисленного множества писем и открыток: поскольку аппарат контроля посчитал их особо важными, они были переписаны и сохранены, став частью периодических отчетов цензуры. В них мы находим явные антиавстрийские заявления, намерения придерживаться итальянского предложения, ссылки на тех, кто уже сделал этот выбор, и на тех, кто отказался от него, положительные или отрицательные оценки «смены мундира», комментарии, высказанные в этом отношении в семейным кругах. Безусловно, это ограниченный и частичный источник. Ограниченный, потому что представляет собой лишь фрагмент огромной переписки пленных, говорящих по-итальянски: несколько сотен отрывков из неисчислимого количества посланий. Частичный, потому что шел поиск виновных, и в собранных цитатах дистанцирование от Австрии преобладает над демонстрацией лояльности, и, кроме того, полностью исключены письма, где политико-национальные мотивы отсутствуют. В этих сборниках мы находим наиболее компрометирующие цитаты — при полном отсутствии примеров существенного безразличия к национальной теме, которое, вне сомнения, преобладало. Было бы ошибочным рассматривать эти выдержки как репрезентативные для всей переписки, поскольку это означало бы придать вопросам лояльности несуществующую центральную роль[445].

Тем не менее частичный и избирательный характер этих цитат все-таки полезен и для наших целей. Пусть они не могут сообщить нам весь сложный военный опыт, они показывают, как пленные реагировали на предложение Италии и на возражения противников «смены мундира». Тщательность австрийских властей при отборе отрывков убеждает нас в репрезентативности данных сборников для целей, для которых они создавались, а значит, и для наших. Кроме того, цитаты корреспонденции, выбранные австрийской цензурой, не представляют собой какой-либо случайный источник, а базу, по которой власти вырабатывали свое общее суждение о поведении итальянских пленных, степени их лояльности и причинах того или иного выбора. Сравнивая цитаты с итоговыми отчетами цензуры, теперь мы можем оценить степень обоснованности ее выводов.

Что же эти пленные итальянцы писали в отношении возможности освободиться и отправиться в долгое путешествие в Италию? Прежде всего, такую компрометирующую тему они обычно пытались скрыть между строк, казалось бы, невинного разговора. Пленные знали о том, что их переписка тщательно изучалась, и поэтому, говоря о своих намерениях или о друзьях и родственниках, которые уже уехали в Италию или намеревались это сделать, они избегали даже произносить название вражеской страны, используя весьма наивные фразы (забавно, что они считали этого достаточным, чтобы ввести цензуров в заблуждение). Для Италии давались такие формулы: «куда течет наша прекрасная река[446]», «где климат лучше», «где больше солнца», «в более теплые и красивые места», «где едят зеленый салат», «где лукоеды», «где мамалыжники[447]»[448].

Что касается перспективы отправления в Италию и того, как судить о тех, кто туда решительно собрался, в письмах пленных выражался весь спектр возможных позиций. С одной стороны, выражались открытые подтверждения итальянской принадлежности и глубокое чувство ненависти к Австрии и всему немецкому («Мы пойдем вместе, единые, полные чувства итальянское™, чтобы отомстить этим варварам»)[449]. Но таких было немного — явное меньшинство, которое, возможно, сформировалось благодаря итальянской пропаганде в Кирсанове, где в результате патриотического воспитания развивалось полное чувство принадлежности к Италии. Гораздо чаще встречались оценки, не имевшие ничего общего со сферой национальной принадлежности: «Дела у него наладятся. Лучше ему быть живым, чем мертвым, несмотря на бесчестье»[450], — писала пленному его сестра, комментируя отбытие в Италию знакомого: она демонстрировала внимание к аспекту верности мундиру, при убеждении, что главный приоритет — спасение жизни. «Я не останусь еще на одну зиму в России. Я тоже, наверное, отправлюсь в Италию, на нашу родину, потому что очень устал от России. Зимой тут слишком холодно», — вторил один «кирсановец», раскрывая настоящую причину «выбора Италии». Именно тяжелые лагерные условия жизни и в первую очередь невыносимый холод толкали людей к «смене мундира».

Но это редко бывало легким решением: часто выражалась трудность выбора, попытка предсказать последствия, нерешительность, которую пленный пытался преодолеть советом близких. Омский пленный, возможно, сожалея, что не уехал с остальными, писал: «Ах, если бы я только знал! Сколько мыслей мучает меня. <…> О, если бы я мог заглянуть в будущее!»[451] Другой просил своего брата посоветовать ему, что делать; еще один признавался отцу, что только и думает о возможности отправки[452]. Многие выражали обеспокоенность по поводу последствий для их семей («Я только что узнал, что должны пострадать семьи тех, кто уехал в Италию»)[453].

Часто решительно вмешивалась сама семья, чтобы помешать родственнику принять необдуманное решение. Обычно это были жены, которые открыто предупреждали своих мужей не «менять мундир». Женщина лет тридцати писала своему мужу в Кирсанов, спрашивая, знал ли он, что произошло после того, как их родственник или знакомый уехал в Италию — у его семьи всё отняли: «Не поддавайся искушению <…>, потому что это будет твоя и наша гибель»[454]. Одна триестинка обращалась к мужу в Омске, критикуя выбор его брата, резко заявляя: «Не отправляйся туда, где сейчас Бруно, иначе у меня отнимут все деньги. Не забудь, мне нужно кормить наших четверых детей»[455]. Конфискация всех средств, которую в Австрии можно было реализовать быстро, даже без решения суда[456], немедленная отмена любой финансовой поддержки семей солдат и другие меры возмездия эффективно помогали сдерживать соблазны антиавстрийского характера. Пресса часто напоминала, что «самый теплый прием, оказанный дезертиру в Италии, никогда не компенсирует ему страданий семьи, лишенной всех прав. Он рискует жизнью за измену или же его ждет вечная разлука с Родиной»[457].

Зачастую выбор становился результатом обсуждения с близкими, результатом тщательной оценки последствий для всех членов семьи, а не только для пленного. Поражает способность реагирования семейной сети, несмотря на войну. Члены семей, разбросанные за тысячи километров между лагерями в России и родными краями вместе принимали важнейшие решения, влияя друг на друга. Несмотря на обрывы, социальная ткань оставалась живой, немедленно реагируя на драматические вопросы. При этом порой сквозит ощутимое напряжение между родственниками, имевшими сложно совмещаемую проблематику. Один трентинец написал от имени своей семьи своему брату, который находился в лагере в местечке Лихая, что родные в Австрии получили его последние три открытки и что они хорошо понимают, как ему тяжело. Но их вывод был безапелляционным и, вероятно, разочаровывающим для пленного: «Оставайся на месте и не уезжай туда, куда уехал Челесте»[458].

Многочисленные предупреждения не «совершать ложные шаги»[459] сопровождались противоположными заявлениями: пленным советовали сделать важный шаг или даже упрекали их за то, что они еще этого не сделали, как другие («Если бы ты тоже вел себя как они, теперь мы были бы вместе»)[460]. Важными указаниями для понимания причин противоречивых указаний, исходивших от родных, являются места, откуда они писали. Те, кто старался отклонить «выбор Италии», жили в городах, которые продолжали находиться под контролем Австрии или же были эвакуированы в другие, внутренние регионы империи. Их судьба зависела от Габсбургов, и они знали, что станут жертвами их репрессий. Напротив, подталкивали к отъезду в королевство те родственники, которые, добровольно или нет, но больше не подпадали под австрийское правление. Иные писали из итальянских городов, будучи в беженстве или эвакуации из зон боевых действий, или же продолжали жить в своих краях, однако, уже занятых итальянской армией. Эти категории больше не опасались австрийской мести, несмотря на неясность окончательного исхода войны[461]. Это вновь показывает, что в большинстве случаев выбор Италии или Австрии имел мало общего с национальными настроениями (одержимо изучаемыми администрациями двух противоборствовавших государств).

Но это и не исключало твердых мнений в пользу Австро-Венгрии, свидетельствующих о духе послушания и идентификации с изначальным государством, а не о страхе последствий возможного предательства. Встречаются следующие утверждения: не «хочу нарушить присягу», «хочу умереть там, где родился», «под желто-черным флагом» империи; тех, кто отправился в Италию, называли «несчастными предателями» или «пропащими людьми»[462]. Чтобы отдалиться от подданных Итальянского королевства, им давали оскорбительные прозвища диалектного происхождения: «бальзабини», «папареле», «дзиголери»[463].

В других случаях проявлялось давнее презрение к Италии. Житель Соны (Трентино), советовал другу остаться на месте, в плену в России, и даже не думать о том, чтобы поступить, как те их знакомые, что уехали в ту страну, «которую мы правильно называем жалкой»[464].

«Великая» Италия, прославляемая ирредентистами, контрастировала с имиджем, жившим в воображении большинства австрийских итальянцев, подверженных местным предрассудкам. В частности, в Трентино итальянцев отождествляли с бедными южанами-мигрантами, готовыми работать за гроши [465]. Таков был для них образ Италии, в противовес которому они развили для себя самих автономную идентичность совсем «иных» итальянцев. Однако в целом в перехваченных письмах голоса, выражавшие возмущение выбором в пользу Италии, мотивировались преимущественно не идейными причинами, а грядущими последствиями в ущерб семье.

Из анализа цитат вырисовывается картина массы солдат, которые в крайне тяжелых условиях разделились между приверженцами Австрии и «репатриантами» в Италию по причинам, лишь частично связанным с национальной идентичностью. В большинстве случаев решение определяли не идеология, а вполне конкретные соображения, касающиеся выживания солдат и их семей. Уезжали преимущественно не ради любви к Италии, а из-за невыносимых условиях плена, из-за желания снова обнять близких, из-за ненависти к Австрии и притеснений ее офицеров. Другие оставались не ради привязанности к Австрии, а из-за страха репрессий к членам семьи, из-за риска конфискации имущества, а иногда все-таки из-за чувства военного долга.

Как же австрийские учреждения интерпретировали все эти заявления? Оценки не были однозначными, но в них преобладала репрессивная линия. В двух ясных отчетах, составленных в период с июня по июль 1917 г., консул фон Штиассни[466] из венского бюро цензуры предложил общую оценку итальянских пленных в России. В первом отчете, в преамбуле, он критиковал отношение, которое в Австро-Венгрии навязали ко всему итальянскому меньшинству после «предательства» римского правительства. Этому способствовала общая атмосфера недоверия — с ней, по мнению консула, необходимо было решительно бороться. «Итальянская проблема» не должна вечно рассматриваться как вопрос общественного порядка. Война рано или поздно окончится, итальянцы продолжат быть подданными империи, ради их чувства принадлежности к Австрии, нельзя создавать впечатление, что государство — против них. Фон Штиассни четко заявил, что следует «отдать должное итальянцам, несмотря на широко распространенные против них предубеждения».

Это было долгосрочное видение, которое предполагало лояльную роль итальянцев даже после войны и критиковало контрпродуктивные последствия политики, основанной на подозрительности по национальному признаку. Переходя к теме выбора «кирсановцев», референт не соглашался «с преобладающим мнением о том, что австро-венгерские военнопленные итальянской национальности, эвакуированные из России в Италию, должны квалифицироваться без исключения как ирредентисты и государственные изменники». Большинство из них были «простыми и необразованными людьми, на которых легко повлиять»: им заявили, что Италия отвоевала все «ирредентистские» земли и они теперь просто стремились воссоединиться со своими семьями.

Во втором отчете фон Штиассни подробно обрисовал пропагандистские усилия, предпринятые Италией для убеждения пленных, вмешательство дипломатов, командировку специальной военной миссии, распределение помощи и средств.

Когда этого оказалось недостаточно, в игру вступили давление и жестокое обращение в отношении непокорных со стороны российских властей. Таким образом, существовала «спланированная и сознательная пропагандистская и подрывная деятельность», осуществлявшаяся Италией совместно с Россией[467]. Соблазны и угрозы, возникшие в чрезвычайно трудном положении, заставили многих пленных принять итальянское предложение, но, как заключил фон Штиассни, в основе их решения в большинстве случаев не существовало ирредентистских и антиавстрийских причин. Наконец, консул заметил, что среди проанализированных цензурой писем содержалось немало трогательных заявлений о патриотизме.

Анализ, проведенный в те же дни чиновником того же офиса, к которому принадлежал фон Штиассни, был полностью противоположным и, похоже, полемически парировал выводы последнего. Исходя из наблюдения, что соглашение между Италией и Россией не предусматривало принудительное и групповое перемещение всех италоязычных солдат, а только тех, кто присоединился добровольно, был сделан вывод, что те, кто «сменил мундир» должны рассматриваться как «государственные изменники». Многочисленные конфискации имущества, имевшие место исключительно на основе перехваченной переписки, позволяют предположить, что власти предпочитали жесткую линию альтернативого отчета.

Предложения фон Штиассни — доброжелательные по отношению к италоязычным австрийцам и, возможно, даже немного наивные в контексте войны — были направлены на преодоление репрессивной политики, с проекцией в мирное время, когда неизбежно придется восстанавливать доверительные отношения между центром и обширной периферией. Для этого нужно было ценить многочисленные примеры лояльности как солдат на фронте, так и мирных жителей империи. С другой стороны, возникал и образ скомпроментированных отношений, обострившихся именно из-за «измены» тысяч пленных в России.

Путешествие, которое привело более 4 тыс. пленных из Кирсанова в Италию осенью 1916 г., по понятным причинам является одним из эпизодов, наиболее ярко представленных в дневниках тех, кто пережил этот опыт. Раймондо Кастеллан из Фриули, уехавший с первым из трех конвоев, точно перечислил моменты и места длинного маршрута. Шесть дней поездки на поезде через Тамбов, Москву, Вологду с прибытием в Архангельск; посадка на английский пароход и десять дней плавания, в тревоге от мин вдоль побережья, а также со снегом, холодом и «дурным морем», заставлявшим пассажиров сильно страдать; высадка в Глазго с последующим новым путешествием на поезде в Саутгемптон; ночной транзит через Ла-Манш с погашенным освещением и прибытие во французский Шербур, где сразу после высадки Кастеллан смог наконец-то сбросить свою старую австрийскую шинель; последняя перевозка по железной дороге в удобных вагонах второго класса (пленные получили одеяла, мясо и табак); пересечение Франции, где на каждой станции им дарили цветы, вино, кофе, открытки и, наконец, прибытие в Турин утром 9 октября 1916 г.[468] Прием на вокзале в пьемонтской столице был особенно торжественным. «Братьев по несчастью, прибывших из далекой России», с «нотами самого высокого и трогательного энтузиазма» приветствовал министр Убальдо Командини, а также префект, представители государственных и городских властей, союзников и, прежде всего, восторженная толпа, которая сопровождала солдат по улицам города к местам их размещения[469]. «Здесь вас по-матерински приветствует сама Родина!», — провозгласил министр Командини, ознаменовав начало новой главы в жизни этих людей.

Прибытие в Италию формально положило конец их статусу пленных. Во время поездки они считались всё еще находящимися в плену, поэтому их сопровождали вооруженные конвоиры. Это предложил глава военной миссии Акилле Бассиньяно — дабы в случае необходимости «военная дисциплина военного времени была применена со всей строгостью»[470]. Итальянцы прекрасно знали о международном внимании к этой операции, и по этой причине позаботились о том, чтобы на протяжении всего пути «ирредентисты» не покидали конвой, чтобы им обеспечили дисциплину и гигиену, особенно в странах транзита, Англии и Франции, избегая «эпизодов и неувязок, способных нанести урон нашей стране и в любом случае снижающих политический эффект от этой репатриации, в том числе с учетом оценки, которую союзники должны будут сделать в отношении чувств ирредентного населения»[471]. Нужно было создать образ дисциплинированных воинов, послушных итальянским властям и жаждущих вернуться на Родину, тем самым обеспечивая моральную легитимность итальянских территориальных претензий. Это означало также, что 4 тыс. итальянских солдат не могли продолжаться считаться пленными после прибытия в Италию. В июне 1916 г. глава отдела по политическим вопросам Министерства иностранных дел предложил Соннино четко высказаться по данному вопросу, чтобы избежать «неувязок, которые уже имели место», когда эти солдаты, номинально пленные, окажутся в тюрьме или под угрозой отправки на Сардинию[472]. Такой вопрос означает, что на тот момент четкое решение по этому вопросу еще не приняли, и подтверждает, что в прошлом часть пленных, покинувших досрочно Россию, была в Италии интернирована[473].

Окончательным решением стало считать их «fuorusciti»[474], то есть итальянцами из «ирредентных» земель, добровольно приехавшими в Италию. Это ввело их в юрисдикцию Министерства внутренних дел, которое было призвано помочь в поиске жилья и работы. Лишь немногие вернулись на фронт в соответствии с циркуляром Верховного командования от 15 августа 1916 г.: после пленения и казни сначала Дамиано Кьезы, а затем Чезаре Баттисти и Фабио Фильци, он предписывал удаление ирредентистов-добровольцев из районов военных операций[475]. Запрет не толковался жестко, поэтому часть наиболее мотивированных добровольцев оставались на передовой линии, включая ряд бывших пленных, прибывших из России. Таков случай, например, с Джузеппе Анджелини из Трентино, дезертировавшим в Галиции и переправленным в Италию осенью 1916 г.: его зачислили в королевскую армию в октябре 1917 г. и в июле 1918 г. отправили на Австрийский фронт (умер от туберкулеза в конце войны)[476]. Однако подавляющее большинство репатриантов в итоге не надело итальянский мундир, устраиваясь на гражданскую работу и, по возможности, воссоединяясь со своими семьями.

После того, как было установлено, что их следует считать не пленными, а переселенцами, оставался вопрос о том, какие пределы свободы предоставить им в выборе места жительства. Министерство внутренних дел, возглавляемое премьер-министром Саландрой, в предыдущих, ограниченных случаях приема пленных из России в королевство, всегда требовало, чтобы они определяли свое место жительства за пределами зоны боевых действий[477]. Также и теперь по этому поводу оно считало, что не следует менять установки, и, напротив, относиться к ним так же, как к тем, кто был вывезен из зоны боевых действий и интернирован в королевстве по приказу военных властей, предусматривая «особое наблюдение» со стороны органов общественной безопасности[478].

Следует отметить, что объявленная зона боевых действий включала не только край, затронутый боевыми действиями (определяемый как зона операций), но и обширную территорию от венецианских провинций до Мантуи, Феррары, Болоньи, Равенны, Форли — после разгрома при Капоретто[479] зона распространялась практически на всю северную Италию, в дополнение к южным провинциям Реджоди-Калабрия и Мессины[480]. Это была огромная территория, которая, к тому же, включила в себя австрийские территории, оккупированные Италией. Именно туда многие из бывших пленных и просились вернуться, в одиночку или со своими ранее перемещенными семьями, мечтая о возобновлении своих довоенных занятий, в первую очередь фермерства.

Верховное командование стремилось противостоять этому ограничительному подходу Министерства внутренних дел, который ставил под угрозу ожидаемые политические выгоды от всей операции. По мнению Верховного командования, после того, как пленных признали достойными свободы и, соответственно, репатриировали, было бы бессмысленно и контрпродуктивно подвергать их обращению, предусмотренному для подозреваемых. Они становились компонентами, которые могли бы оказать положительное влияние на отвоеванных территориях, и по этой причине должны быть немедленно отправлены к своим семьям и возвращены в свои края, если они уже «освобождены» итальянскими войсками[481]. В этом случае Верховное командование подошло к вопросу о пленных с большей политической дальновидностью, чем правительственные кабинеты: «репатриация» должна была использоваться не только на международной арене, но и на внутреннем уровне, как элемент, способный приблизить «ирредентное» население к Родине. После обсуждения было достигнуто компромиссное решение, которое вновь предусматривало применение критерия «от случая к случаю», то есть разрешение для бывших пленных селиться на отвоеванных территориях после тщательного изучения их национальных чувств[482].

Тот же принцип уже применялся к другим австрийским солдатам итальянского происхождения, взятым в плен королевской армией, и к дезертирам, сдавшимся Италии. Первоначально, на основании циркуляра Комиссии по делам военнопленных Военного министерства от 8 сентября 1915 г., они могли ходатайствовать об условной свободе, а затем определять свое место жительства, обязательно вдали от зоны боевых действий. Последующий циркуляр от 6 марта 1916 г. смягчил этот запрет, предусматривая для пленных и дезертиров, которые «имели безупречные итальянские чувства и не представляли опасности», возможный перевод в «зону боевых действий», если на то были особые семейные или деловые причины[483]. Окончательное решение, однако, оставалось за командованием соответствующего района, которое часто проявляло к этим категориям предвзятую недоверчивость. Именно так поступило командование Третьей армии, недвусмысленно выразив необходимость быть очень осторожным «при согласии на репатриацию данных пленных, поскольку их возвращение в зону боевых действий, даже если они будут находится в тылу, может оказаться очень вредным <…>, поскольку пленных ирредентистов или дезертиров, действительно отличающихся итальянскими чувствами, как известно, весьма мало»[484].

Пленные, прибывшие из России, оказались почти в такой же ситуации. Их судьба также зависела от местных командований, имевших разные установки. Командование Второй армии, действовавшее на фронте Изонцо, применяло очень жесткие критерии, настолько жесткие, что ему было официально предложено стать более благожелательным со стороны Генерального секретариата по гражданским делам, который отметил, в частности, практически полный отказ в просьбах о репатриации в селение Кормонс, недалеко от Гориции. Причинами отказов были либо сомнительное политическое поведение бывших пленных до войны, либо тот факт, что у них во вражеской армии находились родственники. В отношении первого Генеральный секретариат отметил, что эти люди уже были отобраны военной миссией в России, а в отношении второго — что наличие родственников, зачисленных в австрийские вооруженные силы, является вынужденно распространенным явлением для всех жителей из этих районов. Секретариат также обратил внимание на политическую цель их перевозки в Италию, которая заключалась в «возвращении их в свои семьи, чтобы, помимо моральной и материальной помощи, явить среди них доказательство интереса, проявленного к ним итальянским правительством»[485].

Увещевания Генерального секретариата не изменили поведения этого командования, о чем свидетельствует история Каллисто Тирела. Этот бывший пленный, проживавший в Турине после плена в России, в феврале 1917 г. испросил разрешение вернуться в Кормонс, но военное командование выступило против, поставив под сомнение прошлую деятельность его отца и брата в ассоциации «Giovane Friuli» («Молодой Фриули»), с прогасбургской (католическоой) ориентацией. В мае того же года Тирел снова подал свою просьбу, и Комитет по эмиграции Венеции-Джулии, и гражданский комиссар района Градиска высказались в его пользу, подтвердив при этом прежнюю клерикальную воинственность семьи, которая, однако, никогда не касалась заявителя. Получив предложение секретариата пересмотреть свою позицию, командование Второй армии подтвердило свое абсолютное несогласие с переездом Тирела в родное селение[486].

Таким образом отдельные представители учреждений вновь заявили об общем недоверии к солдатам во вражеском мундире, даже если они оказались в Италии. Нередко подобное отношение проявлялось и со стороны населения их принимавших городов и поселков. Бывшие комбатанты в России попали в ту же ситуацию, что и около 30 тыс. гражданских лиц, проживавших прежде на отвоеванных армией землях и теперь эвакуированных в королевство по военным и политическим причинам. Они часто жаловались на неприязнь со стороны местного населения, обвинявшего переселенцев в нежелании работать и в нечестности. Завидуя материальной помощи, которую им оказывали, и обвиняя в постоянно растущей нехватке продовольствия, коренные жители оказывались в плену темных предрассудков национально-политического толка[487]. Эвакуированных часто обвиняли в том, что они «шпионы» и «паразиты», и это также иногда распространялось на бывших пленных.

Ирредентистские ассоциации в Джулии критиковали обращение с бывшими пленными в Турине, которые после провозглашения властями «отвоеванными сынами отчизны» подвергались «преследованиям, клевете, угрозам», обвинялись в предательстве, шпионаже и австрийскости[488]. Когда префект Турина был запрошен по этому делу, он решительно отверг обвинения, подтвердив, однако, наличие сложных отношений с населением и выразив также свое личное негативное мнение об этих людях. Он признался, что жители города относились к ним с подозрением, опасаясь, что среди них скрываются «дурные люди». Многие из них стали трудиться на фабриках, но, по мнению префекта, не предоставили «доказательств чрезмерной привязанности к работе». Иногда они объявляли себя «нетрудоспособными», полагаясь на субсидии итальянского государства. Рабочие, освобожденные от призыва, опасались новичков, так как те могли заменить их на производстве, что вызвало бы мобилизацию на войну коренных туринцев. Ходили тяжелые слухи об актах саботажа…[489] Ответ префекта тем любопытнее, что по сути подтвердил многие обвинения в адрес властей относительно приема бывших пленных.

Как уточнил префект Турина, ветеранам из России разрешалось работать только на тех предприятиях, которые не были задействованы в военном производстве. В недрах Верховного командования, на самом деле, раздавалось много голосов против идеи их использования в военном секторе[490]. Это ограничение вызывало у многих бывших пленных чувство разочарования, иногда сочетавшееся с разочарованием от того, что они не могли служить своей стране на фронте. Микеле Кандутти, выросший в мадзинистской среде в Гориции, выразил свою горечь в письме, написанном в Турине в декабре 1916 г. после возвращения из плена: «Я любил Италию с тех пор, как у меня появился разум… теперь я не знаю… Я записался добровольцем на фронт: меня не хотят… даже на заводах. Я хотел бы сделать что-то для этой Италии, которая спасла нас сначала от Австрии, потом от тифа и цинги»[491].

Чувства двух друзей из Рива-дель-Гарда, Джузеппе Брешиани и Умберто Артела, вернувшихся из русского плена и ставших искренними ирредентистами задолго до начала войны, были схожи. Уныние первого вызывалось невозможностью довести до конца решение, пришедшее в плену в России, сражаться на фронте в итальянском мундире, «очиститься в огне битвы», служа избранной стране «в долгожданный час <…> освобождения». Ему вторил второй, который рассматривал запрет на призыв в армию как дополнение к невозможности для бывших пленников работать «на военных учреждениях». Его вывод был категоричен: «Мы им не нужны, как и австриякам»[492]. Это были чрезмерные обвинения, результат чрезмерной идеализации Италии и повышенных ожиданий у политизированных в национальном смысле (не многих) пленных. Но таково было и общее чувство тех, кто, прибыв из России, воспринимал в учреждениях и среди населения отстраненное, холодное и подозрительное отношение, что резко отличалось от пропагандируемого образа Родины, которая как «любящая мать ждет своих детей». Интеграция новых граждан только начиналась, но сразу же оказалась сложной.

После отбытия 4 тыс. «ирредентистов» осенью 1916 г. Кирсановский лагерь продолжал оставаться — по словам лейтенанта итальянской военной миссии Гаэтано Баццани — «оазисом итальянское™ в сердце России, вожделенной целью соотечественников, рассеянных по всей огромной империи, маяком надежды и первой ступенью ирредентизма»[493]. Лагерь продолжал служить местом сбора старых и новых пленных с различных участков фронта и изо всех регионов России.

В марте посол Карлотти сообщил из Петрограда, что только за февраль месяц военная миссия получила 857 просьб о репатриации от италоговорящих пленных: ежедневно поступали сведения о новых группах пленных, с которыми старались связаться, чтобы прояснить их намерения и чувства[494]. В Кирсанове число пленных снова начало расти, и в начале 1917 г. майор Косма Манера был направлен для реорганизации управления лагерем, а двум другим офицерам, Ичилио Баччичу и Гаэтано Баццани, было поручено искать других итальянцев на западе России[495]. Военная миссия продолжала действовать, хотя в ее состав входило всего четыре человека, среди которых — возглавлявший ее полковник Бассиньяно. Манера возродил в Кирсанове патриотическую деятельность, характерную для лагерной жизни до отбытия освобожденных пленных: исполнялись патриотические гимны, торжественное отмечались национальные праздники, выходила новая пропагандистская газета. К этому добавилась беспрецедентная военная структура, с созданием рот по 200 человек и с ежедневным проведением учений[496]. Цель заключалась в поддержке морального духа пленников, которые годами надеялись на освобождение, а в ожидании лета и навигации из Архангельска у миссии было достаточно времени для разных мероприятий.

Однако всё произошло иначе, и лишь горстка военных сумела уйти по стопам 4 тыс. «ирредентистов», отправившихся в Италию в предыдущем году. Главную роль в окончании отправок в Италию, несомненно, сыграла сложная внутриполитическая ситуация в России. Февральская революция со свержением царя, началом противоречивого демократического эксперимента и парализующим разделением полномочий между Временным правительством и Советами усложнила работу Итальянской военной миссии, не имевшей теперь привычных точек соприкосновений с русскими учреждениями. Баццани, главный герой и «историк» военной миссии, объяснил причину провала новых планов отправок исключительно сложной политической ситуацией в России, предоставив реконструкцию событий, которая будет бесчисленное количество раз использована в мемуарах и историографии[497]. Однако свою отрицательную роль сыграли также внутренние разногласия в итальянском правительстве, отсутствие однозначной и решительной позиции в пользу быстрой и всеобщей репатриации и, как следствие, отсутствие каких-либо обязательств по организации отправок бывших пленных.

В июне 1917 г. заместитель начальника штаба Порро сообщил премьер-министру Паоло Бозелли о приближении благоприятного сезона для транспорта из России. Он не упустил возможности перечислить политические преимущества для Италии от приема бывших пленных: она могла бы дать на отвоеванных территориях «ощутимый и несомненный знак внимательной заботы итальянского правительства об воссоединенном населении, способствуя укреплению даже среди наименее образованных классов того чувства национальной солидарности, против коего в прошлом так яростно велась антиитальянская пропаганда»[498]. Поэтому Порро призвал к новому этапу — «репатриации» всех итальянцев, независимо от их политических убеждений и даже от их воли. Это была линия, против которой Соннино уже решительно выступал в прошлом, но которая, однако, благодаря действиям военной миссии, частично уже была задействована во время отправок в конце 1916 г.

Противодействие министра иностранных дел проявилось в его негативном отношении к увеличению числа офицеров в военной миссии, запрошенному Военным министерством для более эффективного проведения операций, и, прежде всего, в его предложении отложить перевод пленных и отозвать миссию Бассиньяно в Италию[499]. Это предложение Соннино предпочел не формулировать в письменном виде, предоставив его Военному министерству только устно. Обосновывая отзыв миссии, Соннино ссылался на организационные трудности и риски перевозки (ничем не отличающиеся от 1916 г.), а также на «последствия в пользу освобождения у нас находящихся славянских пленных». Другими словами, министр опасался, что в результате новых отправок пленных в Италию правительство окажется в затруднительном положении, отказываясь от освобождения славяноязычных австрийских пленных: на них претендовала Сербия, против чего Соннино был категорически против. Так, в январе 1917 г. он решительно отверг предложение Кадорны[500]и Порро разрешить увеличить поредевший состав союзной сербской армии за счет пленных, попавших в руки Антанты[501].

Русские власти уже официально жаловались на отношение Италии к освобождению славянских пленных и на запрет вести среди них активную пропагандистскую работу ради совместной борьбы против Австрии. Но Соннино решительно отверг давление России, категорически отказавшись допустить сербский вербовочный комитет в итальянские лагеря для пленных и не признав сербское правительство как представителя в целом югославов[502].

Соннино уже выступал против такой идеи в 1916 г., заявив, что от Италии нельзя ожидать освобождения «людей, которые не только воевали против нас с оружием в руках в прошлом, но и будут продолжать бороться против нас в будущем, всеми возможными средствами»[503]. В очередной раз соперничество с Сербией и перспектива роста напряженности с ней по окончании войны пересеклись с вопросом об «ирредентных» пленных в России, негативно повлияв на их освобождение. Проблематика итальянско-сербских отношений сочеталась у Соннино с подозрительностью к Итальянской военной миссии, которая находилась вне его прямого контроля и пыталась действовать согласно намерениям Верховного командования по глобальной репатриации.

Конечный печальный исход всего дела представляется скорее плодом слабой заинтересованности итальянского правительства, нежели следствием сложной политической ситуации в России. Безусловно, революционный хаос в России сыграл свою роль в препятствиях к сбору пленных, но решающим фактором тут стала недостаточная поддержка правительства в поиске необходимого транспорта. Военная миссия собрала большое число людей и, казалось, была вполне способна организовать железнодорожный путь до Архангельска. Единственной причиной провала всей операции стало отсутствие парохода, который мог бы доставить их из Архангельска в Англию[504].

Из многочисленных телеграмм, отправленных Бассиньяно в Рим весной 1917 г., узнаем, что, несмотря на трудности, работа военной миссии шла полным ходом. Всё большее число пленных (из 60 различных губерний) подали заявки на репатриацию, и, несмотря на сопротивление русских хозяев, которые не хотели лишаться почти бесплатной рабочей силы, три итальянских офицера регулярно перевозили их в Кирсанов при содействии российских военных властей. Бассиньяно ожидал, что сбор закончится в августе, а сама отправка произойдет в конце того же месяца[505]. Однако он безрезультатно запрашивал новости о транспорте. Министерство иностранных дел откликнулось крайне запоздало, получив от Англии отказ предоставить пароход. Имея более 3 тыс. просьб о репатриации и 1900 человек, уже собранных в Кирсанове, 1 сентября Бассиньяно предупредил правительство, что после всех обещаний, учитывая тяжкие условия жизни пленных, было бы «крайне вредно во всех отношениях не осуществить перевозку, которую отчаянно ждут и здесь, и в Италии»[506]. Но у Англии и Франции не оказалось свободных кораблей, а на просьбу Бассиньяно прислать итальянские пароходы, военное и иностранное министерства сошлись во мнении, что это противоречит «ситуации и реальным и неотложным потребностям нашего судоходства»[507].

Последующий ледостав на Белом море окончательно закрыл дискуссии. В то же время катастрофа в Капоретто сделала итальянские власти еще менее внимательными по отношению к далекой проблеме пленных в России. В конце ноября число пленных, собранных в Кирсанове, возросло до 2400 человек[508]. Это были люди, которых с перспективой скорой отправки в Италию оторвали от прежних занятий и от приемлемых условий жизни: теперь они оказались в драматической ситуации, без зимней одежды и без денежных средств. По свидетельству триестинца Франческо Маркио и других товарищей, именно сам Манера посоветовал им побыстрее потратить все скопленные рубли, «потому что в Италии они стоят очень мало, тем более что через несколько дней будет отправка»[509].

В конце октября Бассиньяно докладывал о драматическом материальном и моральном состоянии, в котором оказались пленные, и о растущем страхе «стать жертвами расправ русской солдатни», вышедшей из-под контроля. Он настаивал на необходимости срочной отправки в Италию, поскольку пленные физически не могли перенести еще одну зиму, не говоря уже о том, что их невозвращение усилило бы австрийскую пропаганду, непоправимо разрушив всё, что было сделано прежде ради завоевания симпатий населения ирредентных земель[510].

В последующие недели драматический тон сообщений усилился в связи с ситуацией, сложившейся в результате захвата власти большевиками. Пленные оказались предоставлены сами себе, продовольствия для них более не предоставляли, росла враждебность к ним местного населения. Итальянское правительство больше всего беспокоило, что они попадут в руки австрийцев. Впечатляющие победы Брусилова над австро-венграми летом 1916 г. оказались последними, эфемерными успехами русской армии, которая несколько месяцев спустя оказалась на грани распада, с сотнями тысяч дезертиров. Временное правительство, пришедшее к власти в марте 1917 г. после падения царя, было настроено на продолжение военных действий, в то время как в стране росла поддержка большевикам, требовавшим немедленного и безоговорочного мира. В сентябре 1917 г. немцы взяли Ригу; вскоре после этого Октябрьская революция и захват власти большевиками привели к переговорам о перемирии с Центральными державами[511]. Существовал вполне реальный риск того, что крах России приведет к захвату огромных территорий немецкой и австро-венгерской армиями, в том числе и тех мест, где содержались италоговорящие пленные. Даже подписание мирного договора могло привести к драматическим последствиям, таким как обмен пленными и передача всех итальянцев Вене: они больше не были защищены соглашениями, заключенными Римом с царским правительством. Для тех, кто скомпрометировал себя, полагаясь на Италию, возможность оказаться в руках Австрии предвещала трагические результаты[512].

Из тупика вывело предложение офицера Итальянской военной миссии, находившегося в Кирсанове, Космы Манеры, который без ведома главы миссии Бассиньяно, находившегося в Петрограде, отправил лаконичную телеграмму в Рим, в Комиссию по помощи беженцам с Адриатики и из Трентино: «Никакая другая зимовка невозможна нет транспортных судов надо везти ирредентистов в Японию откуда репатриировать»[513]. Действия Манеры, немедленно вызвавшие нарекания со стороны Военного министерства[514], были совершенно нетрадиционными: он не только проигнорировал субординацию, но и обратился напрямую к ассоциации беженцев, зная, что в случае необходимости она могла бы предать всё это огласке, поставив правительство в затруднительное положение.

Сначала Соннино оценил предложение организовать отправку на восток как нецелесообразное и неосуществимое дело, «из-за трудностей с транспортом и огромных расходов на поездку»[515]. Всё более драматичные новости, поступавшие из России, и соображения самого Бассиньяно заставили его передумать: он признал, что теперь это было единственным решением во имя спасения пленных и что любые расходы по их переезду будут меньше, чем те, которые необходимы для их пропитания в Кирсанове, где они почти ничего не получали от русских[516]. «Спасение от австрийской виселицы» стало приоритетом правительства, осознававшего катастрофические последствия для имиджа и интересов Италии в результате возможного захвата ирредентистов врагом[517].

Бассиньяно выделили 300 тыс. рублей для «абсолютно убежденных ирредентистов», как будто в таких условиях можно было провести новые и точные экспертизы итальянскости[518]. Каждому из них выдали в итоге небольшую сумму денег и «подорожную» от итальянского посольства, действительную в течение трех месяцев, что должно было облегчить их путешествие. Поскольку оказалось невозможным организовать большую единую пересылку, решили разделить людей на небольшие группы по несколько десятков человек, чтобы посадить их на три ежедневных поезда, которые шли по Транссибирской магистрали на Дальний Восток. Первые группы отправились перед Рождеством из Вологды, где находилось около 600 пленных, покинувших Кирсанов несколькими месяцами ранее при неудачной попытке отправиться из Архангельска[519]. Затем постепенно посылали остальных.

В последующие недели около 2600 человек отправились в путь протяженностью более 9 тыс. км, пересекая опустошенную революцией Россию в зимние холода. «Отчаянное сибирское путешествие», — так определил его Анджело Дзени в своем дневнике[520]. Многие повторили долгий путь, проделанный ими в предыдущие месяцы из своих лагерей плена в Кирсанов. В переполненных вагонах и вперемешку с деморализованными русскими солдатами, возвращавшимися в свои края, они в третий раз пересекли гигантский российский континент. Так произошло с Фиораванте Готтарди, который мельком взглянул с поезда на лагерь под Читой, где он находился 18 месяцев, и на холм, где были похоронены сотни пленных, включая его личных товарищей[521].

В дневниках солдат говорится в основном о морозах: «такого холода я не испытывал никогда в жизни», писал Артуро Деллаи, хлебопек из Перджине. Многие отправились в путь практически в летней одежде, при температуре 40 градусов ниже нуля. На каждой станции они должны были достать дрова, необходимые для топки печей, расположенных в центре вагонов, и купить продовольствие. Тяготы путешествия усугублял абсолютный беспорядок в России: территории, контролируемые большевиками, чередовались с другими, находящимися в руках контрреволюционных сил, и с третьими — безо всякой власти или же во власти банд мародеров. Особо опасная ситуация сложилась для иностранцев, которых легко отождествляли как вчерашних врагов: по свидетельству Адольфо Гальваньи, бывшие пленные попеременно выдавали себя за итальянских рабочих, румынских беженцев, австрийских пленников и регулировали свое поведение в зависимости от пересекаемой территории: «Приходилось быть большевиками, республиканцами, умеренными, милитаристами, империалистами и так далее»[522].

Маршрут освобожденных италоязычных пленных из европейской части России к Тихому океану и затем к Италии

К февралю переброска была завершена, и на Дальний Восток прибыло 2350 человек. Неизвестное число пленных рассеялось в пути, погибло или решило покинуть конвои, которые многим казались бессмысленными[523]. Первоначальные планы предусматривали перевозку пленных во Владивосток, а затем в Японию. Однако сразу же выяснилось, что обустроить лагерь и обеспечить продовольствие в городе было крайне сложно, а надежда найти корабли для путешествия в Японию оказалась иллюзорной[524]. Сначала «ирредентистов» разместили в Харбине — городе в китайской Маньчжурии у Транссибирской магистрали — а затем после Пекина перевели в Тяньцзинь, где у Италии, как и других европейских стран, существовала своя военная концессия, полученная в 1902 г. после интервенции против повстанцев в ходе Боксерского восстания[525].

О том, в каком состоянии они прибыли после нескольких лишений в лагерях и трудного путешествия, можно судить по словам посланника Италии в Китае Карло Альберто Алиотти, который вместе с вице-консулом Даниэле Варе заботился об их размещении[526]. Оборванные, в ужасных санитарно-гигиенических условиях, многие несли на себе следы, вызванные болезнями, холодом, недоеданием. Однако после первого лечения, отдыха и нормального питания бывшие пленные быстро восстановили свои силы: «Их благодарность в отношении Италии — искренняя и явная», — писал дипломат[527]. Это подтверждали и сами итальянцы. «Пора! Да, мы страдали, но теперь всё прошло, и теперь для нас начинается новая жизнь!», — с удовлетворением восклицал Фиораванте Готтарди после прибытия в Тяньцзинь, где его встретил стол с дымящимся блюдом, комната, где стояли кровати с белыми простынями: ему выдали двойное белье и мыло, отобрав грязное тряпье, полное блох. О «земном рае» говорил Эутимио Гуттерер, вспоминая тарелку лапши, которой его и его попутчиков встретили в Пекине: «Представьте себе горячую еду после голодных месяцев!!!»[528] Еще более восторженным был Джузеппе Пассерини, хлебопек из Мори — в письме к своей семье в феврале 1918 г. он так проиллюстрировал свое возрождение в Тяньцзине: «Теперь я могу дышать; я чувствую, что наконец-то снова стал человеком, я прекратил быть рабом, рабочей машиной, нежеланным существом. <…> Здесь мы среди своих людей; удобно размещенные, хорошо накормленные, с заботливым отношением мы ожидаем нашего отъезда в Италию»[529].

Должная благодарность пленных к Италии, сначала вырвавшей их из русского плена, а затем принявшей на Дальнем Востоке, стала тем моментом, на который рассчитывали военные учреждения. Однако временный этап на пути быстрого возвращения в Европу превратился в очередной военный опыт. 3 марта 1918 г. в Брест-Литовске большевистская Россия подписала мирный договор с Центральными державами, окончательно выйдя из европейского конфликта и прекратив свое участие в Антанте. Договор повлек для страны тяжелые территориальные потери, в то время как власть большевиков была под вопросом во многих областях бывшей империи, с рождением нескольких государств, провозгласивших независимость. В этом контексте Антанта быстро выработала намерение осуществить военную интервенцию в Россию для поддержки контрреволюционных сил.

Она сделала это еще до подписания Брест-Литовского договора, изначально предусмотрев использование «ирредентистов». Уже в январе, по настоянию Франции, была проведена ограниченная их акция в Иркутске, когда в результате стычек были убиты несколько французских офицеров. Акция, внешне скромная, однако, имела амбициозную цель — заложить основы для обеспечения контроля над Транссибирской магистралью, чтобы сохранить связь с югом России, бывшим под контролем антибольшевистских сил[530]. Сразу же итальянский посол в Пекине предложил использовать для этой цели «группу ожидаемых из России убежденных ирредентистов», а через несколько дней французский посол сделал то же самое предложение и к Соннино. Таким образом, переброска «ирредентистов» из Кирсанова и Вологды еще не была завершена, а план их использования в военных целях уже вырисовывался[531]. Неопределенная ситуация, возникшая после сепаратного мира между советской Россией и Центральными державами, оставила проект в подвешенном состоянии, но вскоре он возобновился в более широкой форме.

Поводом для интервенции послужило восстание Чехословацкого легиона, состоявшего из 40–70 тысяч бывших пленных австро-венгерской армии, которые в предыдущие годы сражались вместе с русской армией с целью способствовать распаду империи Габсбургов и созданию собственного национального государства. Намереваясь продолжать борьбу и после окончания войны на Восточном фронте, они также решились на длительное путешествие по Транссибирской магистрали, чтобы добраться до Владивостока, откуда их перебросили бы на Французский фронт. Первоначальное соглашение, заключенное в этом смысле с большевиками, распалось после череды перестрелок между чехословаками, удрученными медлительностью транспортировки, и частями Красной Армии, которые были обеспокоены присутствием на своей территории боеспособной иностранной армии и требовали ее разоружения[532].

После упорных боев чехословаки, взяв под контроль протяженные участки Транссибирской магистрали и сам город Владивосток, стали активной частью жестокой Гражданской войны, к тому времени охватившей всю Россию. Летом и Антанта решила вмешаться, маскируя причины своей антибольшевистской акции и поддержки контрреволюционных сил необходимостью оказать помощь союзникам-чехословакам. Для итальянского правительства официально существовали только якобы «соображения справедливости и гуманности», без какого-либо намерения вмешиваться во внутренние дела России[533].

По политическим и военным причинам Италия придерживалась инициатив Антанты как в Сибири, так и в Мурманском крае, куда был направлен еще один экспедиционный корпус, состоящий из английских, французских, американских и итальянских войск с целью контроля над стратегическими портами Мурманска и Архангельска в пику Германии[534]. Италия считала, что ей необходимо присутствовать в таких деликатных и важных инициативах, «чтобы сохранить свое законное место в сфере защиты собственных интересов», как подчеркнул поверенный в делах Италии в Москве[535]. Однако ее людские резервы и обязательства на европейском театре войны не позволяли осуществить значительную переброску войск, поэтому идея использовать в далекой Сибири горстку несчастных пленников, вырванных из русских лагерей, набирала силу. В марте 1918 г. военный и военно-морской министры согласились с предложением Соннино приостановить репатриацию бывших итальянских пленных «в ожидании вероятного сотрудничества Италии в возможных действиях Антанты в Азиатской России»[536].

Из-за отсутствия возможности для отправки целой экспедиции из Италии, решили отобрать с тысячу «ирредентистов» для объединения с отрядом стрелков, пулеметчиков и артиллеристов из Италии, в сопровождении амуниции и персонала, необходимых для боевой переподготовки бывших пленных[537]. Было также решено, что «для обеспечения моральной согласованности частей и во избежание неувязок» целесообразно формировать части «только из ирредентистов, которые в нужный момент и после соответствующей выучки изъявили бы желание воевать в России»[538].

В Риме осозновали, что будет нелегко получить достаточное число добровольцев из массы мужчин, чьим главным стремлением после долгих лет плена в России было как можно быстрее вернуться в родные края: требовалась сложная работа по убеждению и демонстрация благосклонного отношения Родины к италоязычным солдатам. Как писал Баццани, один из вдохновителей этой работы по убеждению, «необходимо дать ирредентистам время на отдых и размышление, и, прежде всего, создать среди них ощущение, что они могут распоряжаться собой как свободные итальянские граждане: короче говоря, ввести среди них радикальное изменение жизни, укрепить их тело и восстановить их дух»[539]. Результаты не заставили себя ждать: около тысячи человек предложили себя для мобилизации, из них 10 офицеров и 843 солдата были признаны годными к военной службе[540]. К ним вскоре добавился контингент, отправленный Италией, состоявший из 636 человек — их большинство были сицилийцами и сардинцами, принадлежавшими к королевским войскам, прежде размещенным в Эритрее и собранных ради путешествия в Китай, куда они прибыли 30 августа 1918 г. Все вместе они дали жизнь Итальянскому экспедиционному корпусу на Дальнем Востоке, который также получил название Черные батальоны (Battaglioni neri) из-за цвета знаков отличия, напоминавших знаки отличия корпуса «отважных» (arditi)[541].

Как могло случиться, что около тысячи бывших пленных, которые уже давно хотели избавиться от многолетних страданий, приняли предложение Манеры присоединиться к военной экспедиции в зимнюю Сибирь, с перспективой вновь сражаться, к тому же за тысячи километров от своих краев? Для Манеры не существовало сомнений, что таков был абсолютно добровольный выбор, сделанный «сердцем, полным энтузиазма и патриотической любви, с самым горячим желанием сражаться на нашем фронте против векового врага и с непоколебимой верой в судьбу Италии»[542].

Благодарность Италии (и Манере) за то, что их освободили из плена, доставили в безопасные места и отнеслись к ним благожелательно, несомненно, сыграла важную роль. То же самое можно сказать и об абсолютной зависимости, которая теперь связывала «ирредентистов» с итальянским военным командованием. В России они пребывали в плену, подчинявшего их властям той страны, в Китае же единственной властью над ними была власть королевской армии. В Тяньцзине их превратили из пленных обратно в солдат, заставив вести казарменную жизнь с маршами, учениями и военным обучением. 200 винтовок, предоставленных французским гарнизоном, позволили вооружить еще столько же человек, официально объявленных бойцами «Отряда ирредентистов» («Distaccamento Irredenti»)[543].

Мобилизация происходила в аномальном контексте: подданные Австро-Венгерской империи вооружались Италией и подчинялись ее власти. В этой акции умело сочетались патриотические призывы, напоминания о долге благодарности, обещания льгот для добровольцев и туманные, но все-таки угрозы по отношению к тем, кто отказывался. Чтение дневников собранных в Тяньцзине солдат наводит на мысль, что всё это сопровождалось неопределенными, если не сказать ложными заявлениями, намекающими на скорую отправку в Италию тех, кто заявит о своей готовности поступить на королевскую службу. Джулио Гарбари из Тренто сообщал, что именно это так и прозвучало однажды вечером в июне 1918 г., когда Манера и Баццани пришли в казармы в Тяньцзине. Манера туманно заявил, что добровольцы должны были служить «здесь, в Италии или где-либо еще» (Сибирь при этом не упоминалась, хотя он сам прекрасно знал, куда они направляются). Баццани, в свою очередь, завершил свою пламенную патриотическую речь не очень обнадеживающей фразой: «Мы еще посмотрим, кто здесь хорошие итальянцы, а кто австрофилы». Этот эпилог — Гарбари саркастически назвал его «трогательным» — возымел свое действие, убедив гораздо большее число солдат, чем ожидалось, немедленно записаться в итальянскую армию[544].

В сборниках песен, сочиненных итальянскими солдатами, есть текст, иронически повествующий об истинных причинах «выбора Италии», который не обошелся без ложных обещаний на счет скорого возвращения: «У тех, кто скоро станет солдатами, ⁄ будет питание намного лучше, /ив дополнение к пяти долларам дадут еще два ⁄ тем, кто из Китая. // Потом в Италию пошлют ⁄ тех, кто станет солдатом, ⁄ и это единственный способ уплыть, ⁄ тут уж ничего не поделаешь. // <…> Тех, кто не захотел стать солдатами, ⁄ вскоре отправили в Италию, ⁄ А нас, бедных пташек, забрали, ⁄ мы остались среди китайцев. // Через месяц нас отправили в Тяньцзинь ⁄ и присоединили к другим солдатам ⁄ И отправили в Сибирь ⁄ Черт побери!»[545]

Дневники и прочие свидетельства указывают на широко распространенную неосведомленность, с которой происходил призыв: во многих случаях бывшие пленные осознали в последний момент, после формальной присяги, обязывающей их к послушанию, что они должны были отправиться в Сибирь, а не в Италию[546]. Среди них — записки Артуро Деллаи, узнавшего от своего военного начальства только в конце октября 1918 г., когда уже находился в Харбине, на пути в Красноярск, что его посылают на помощь «белым» против «красных»: «Черт возьми, мы снова едем по Транссибирской магистрали в Сибирь в самые холодные месяцы года, это совсем непохоже на возвращение в Италию. Нас приняли за идиотов». Кульминация разочарования его и его товарищей наступила по прибытии в Красноярск, где они узнали, что война в Европе закончилась и что Тренто и Триест теперь находятся в руках итальянцев, в то время как для них всё продолжается. Его комментарий снова предельно ясен: «Жалею, что подписал ту проклятую бумагу, которая обещала нам возвращение в Италию, море и горы. Похоже, Италия нас бросила — я не знаю, что мы делаем здесь, в Сибири, так далеко от Италии»[547].

Черные батальоны, под командованием подполковника Эдоардо Фассини-Камосси, выражали вклад Италии в международную борьбу с большевизмом. Их реальное участие в Гражданской войне в России оказалось незначительным: роль батальонов ограничивалась, в основном, охраной тюрем и других важных объектов в Красноярске, в центральной Сибири, а также охраной ряда участков Транссибирской магистрали. Итальянский контингент участвовал в перестрелках и в ограниченных военных операциях вместе с чехословацкими подразделениями — чтобы понять их незначительность, достаточно сказать, что за десять месяцев, в течение которых он оставался в Сибири, случилось только три потери во время военных действий: двое солдат утонуло при переправе через реку, а третий — в результате случайного взрыва ручной гранаты в его собственном снаряжении[548].

Следуя примеру американцев, французов и британцев, Италия вскоре вывела свой контингент из России, осознав, что не может оказать значительного влияния на ее внутренние дела. Как только Франческо Саверио Нитти был назначен премьер-министром, 14 июля 1919 г. он объявил в парламенте о своем решении вывести все итальянские войска с российской территории. Это был явный сигнал об обращении правительства к серьезным внутренним проблемам, что неизбежно означало отказ от той военной роли, которую страна больше не могла себе позволить[549]. Но это была также реакция на сведения от командований миссий в Мурманском крае и Сибири о крайне низком духе итальянских войск, об опасности «большевистской заразы» и о необходимости, если Италия действительно хочет остаться в России, заменить контингенты хорошо оплачиваемыми добровольцами[550]. Удрученность солдат, вызванная участием в экспедиции после того, как война уже давно закончилась, проявлялось в настоящих актах неповиновения, о чем свидетельствует Джузеппе Оробелло, один из сицилийских пехотинцев, отправленных в Сибирь из Италии[551].

В августе 1919 г. Экспедиционный корпус покинул Сибирь и вернулся в Тяньцзинь, ожидая окончательного отправления в Европу, которое, однако, затянулось еще на несколько месяцев. Уставшие и обескураженные, «ирредентисты» были вынуждены праздновать в Китае годовщину окончания войны и вступления итальянских войск в Тренто и Триест. Наконец, в конце ноября пароход «Nippon» прибыл, чтобы забрать их домой, и высадил их в Триесте в феврале 1920 г. Поскольку мест на пароходе для всех не хватило, отобрали только около тысячи человек, старших по возрасту. Эта новость вызвала волнение среди остальных, устроивших акцию протеста: они отказались получать своё ежемесячное жалование. Под угрозой предания суду или ссылки в Эритрею бунтовщики смирились[552]. Однако не все, о чем сообщается в Журнале Экспедиционного корпуса: в начале декабря 1919 г. было зафиксировано дезертирство пяти солдат, четверо из которых оказались «ирредентистами»[553]. Оставшиеся, чуть менее 500 человек, уплыли только в феврале 1920 г. на пароходе «French Маги», доставивший их в Неаполь в апреле[554].

Парадоксально, но задолго до них в Италию добрались те, кто отказался от предложения воевать или был признан негодным: их признали бесполезным «грузом», от которого нужно было быстро избавиться[555]. В итоге первыми Азию покинули сто самых пожилых и больных мужчин: в апреле 1918 г. их посадили на пароход, идущий в Сан-Франциско, а затем отправили в путешествие по Соединенным Штатам к западному побережью, откуда в конце июня они отплыли в Геную. Когда за несколько лет до этого они уходили из своих краев на фронт в австрийском мундире, они, конечно, не представляли, что вернутся итальянскими подданными, буквально объехав весь мир.

Поездка через Соединенные Штаты — еще один аспект использования бывших пленных итальянскими властями. Идея переправить их через океан принадлежала, опять же, итальянскому послу в Китае Алиотти, который предложил использовать их в пропагандистских целях на международной арене как «живые документы наших прав на Адриатику». С этой целью Алиотти поручил вице-консулу Варе написать статью на английском языке (под псевдонимом), отправленную в несколько американских газет. По его мнению, путешествие «ирредентистов» по Соединенным Штатам могло произвести сильное впечатление на «англосаксонскую публику», дав возможность лучше проинформировать ее о «наших этнографических правах в Австро-Венгрии». Как искусный коммуникатор, посол предложил организовать «интервью, приключенческие рассказы об австро-русских сражениях, протесты против поведения наших врагов, подходящим образом составленные для возбуждения эмоций у читателей»[556].

Американская поездка «ирредентистов» действительно имела медийный резонанс: демонстрации интереса и симпатии со стороны населения, теплый прием представителей итальянской диаспоры, встреча с международной звездой певцом Энрико Карузо[557]. Учитывая успех операции, в июне через США был отправлен новый контингент из 370 бывших пленных, 10 сентября — на борту парохода «Roma», который несколькими днями ранее высадил солдат, предназначенных для формирования Экспедиционных сил, — еще 725 «непригодных» для интервенции в Сибири отправились по маршруту, который, с небольшими вариациями, будет применен всеми последующими конвоями бывших пленных, доставленных в Неаполь после плавания вдоль побережья Китая и Индокитая, через Индийский океан, Красное море и Средиземное море[558].

Российские потрясения 1917 г. оказали глубокое влияние на жизнь военнопленных. Февральская революция с последующим падением монархии и установлением республиканского строя вызвала сильное волнение в стране и среди пленников, надеявшихся теперь на скорое окончание войны и возвращение домой. Однако в то время как большевики и другие левые партии решительно требовали выхода России из войны, умеренные силы были настроены на ее продолжение. Несмотря на революцию, условия содержания пленников поначалу казались улучшенными. По мере того как в стране нарастал хаос, устанавливалась свобода их передвижения, ослаблялся контроль внутри лагерей, повышалась зарплата, вводился восьмичасовой рабочий день. Однако общая дезорганизация вскоре привела к ухудшению положения: нехватка продовольствия и предметов первой необходимости сопровождалась растущей девальвацией рубля, которая делала и без того скудные заработки пленных нищенскими. Отношение гражданского населения по отношению к ним стало агрессивным: их всё чаще считали ответственными за голод и прочие неурядицы[559].

Февральская революция имела еще одно важное последствие, а именно — инициирование форм участия пленных в политической жизни России. Они участвовали в дискуссиях, организованных на рабочих местах, становились объектом партийной пропаганды и самоорганизовывались, придерживаясь преимущественно революционных и антивоенных лозунгов. В ряде случаев они принимали участие в первомайских демонстрациях, о чем свидетельствуют многие италоязычные пленники[560]. Среди них — офицер Оскар Ферлан из Фиуме, находившийся в Кирсанове во время революционных событий, охвативших город в марте 1917 г. После падения старого режима 28 апреля офицерское собрание приняло решение «сочувствовать новому правительству». На первое мая оно даже решило вывесить красный флаг и участвовать в «социалистическом шествии» вместе с солдатами[561].

Другие солдаты отмечали свое активное участие в социалистических демонстрациях, высоко оценивая улучшение условий труда, вызванное революцией. Триестинец Базилио Вайц (его фамилия при фашизме была итальянизирована в Бианки) рассказывает в своем дневнике об участии итальянцев на демонстрации в Юзовке, где среди многочисленных красных флагов развевался и триестский, красный с белой алебардой посередине, что вызвало любопытство у русских[562]. Для многих последствия Февральской революции ознаменовали начало беспрецедентного процесса политизации, с глубоким разрывом с предыдущим опытом заключения[563].

Октябрьская революция коренным образом изменила положение пленных. Большевики освободили солдат, но не «буржуазных офицеров». Если раньше последние жили в привилегированном положении по сравнению с простыми солдатами, то теперь они становились «врагами народа», жертвами насилия и репрессий, по-прежнему пленниками, получавшими обесцененные деньги, недостаточные даже на основные нужды. При этом свобода, завоеванная солдатами, имела и негативные последствия. Став свободными гражданами, они больше не имели права на содержание от российского правительства, и были вынуждены искать работу, что становилось всё труднее в условиях краха экономической системы и возвращения с фронтов, к своим прежним занятиям, миллионов российских солдат.

Большевики сразу поняли, как важно иметь на своей стороне тысячи этих бывших пленных, и активно пропагандировали их, организуя в специальные пролетарские советы, в рамках которых формировали лидеров, сыгравших впоследствии решающую роль в развитии коммунистического движения в своих собственных странах (венгр Бела Кун; австрийцы Карл Томан и Иоганн Коплениг и др.). Большевистские организации занимались «политическим воспитанием» солдат, а с началом Гражданской войны способствовали их призыву в Красную Армию. Это произошло на территориях, контролируемых большевиками, то есть в первую очередь на западе России, но не в тех областях, где образовались республики различной политической ориентации, избежавшие центрального контроля. В частности, в обширных зонах Сибири — на основном театре Гражданской войны заключительного этапа — осуществлялась власть Экспедиционного корпуса Антанты и, прежде всего, «белых». Они отказали пленным в свободе, отправив их обратно в лагеря и положив конец репатриации, предусмотренной Брест-Литовским миром[564].

Значительное число пленных было лишь частично вовлечены в братоубийственный конфликт: они не желали и не были вынуждены принимать чью-либо сторону. В основном их заботил отъезд из России — иногда им удавалось сделать это совершенно самостоятельно, а иногда — в акциях по обмену пленными[565]. Другие, однако, не смогли избежать событий Гражданской войны, а оказались в схватке конфликтовавших станов. Их действия лишь отчасти были результатом свободного политического и идеологического выбора: чаще это были вынужденные решения, навязанные событиями. Многие записались в Красную Армию, потому что видели в хорошем жаловании единственный способ выжить, другие — чтобы избежать насилий чехословацких легионов над австро-венгерскими, пусть и италоязычными пленными, в которых всё еще видели старых врагов в борьбе за национальное самоопределение. Не обошлось без давления и фактически принудительного призыва. Иногда пленные меняли свой стан по мере изменения военной ситуации с тем, чтобы быть на стороне тех, кто мог разрешить их репатриацию, демонстрируя безразличие к противоборствующим идеологиям. Это не отменяет того факта, что для определенного числа солдат, трудно поддающегося оценке, существовала искренняя идентификация с воюющими сторонами, особенно с участниками большевистской революции, о чем также есть след в записках нескольких итальянцев.

Адриано Олива — потом он станет одним из основателей филиала Коммунистической партии в Триесте — активно участвовал в Русской революции, предоставив свои профессиональные навыки печатника для издания первой большевистской газеты в Шацке, в центральной России, и принимая непосредственное участие в борьбе с «белыми»[566]. Похожие истории случались и с трентинцами, например, с Виджилио Девиджили, который, став коммунистом, записался в Красную Армию и сражался с другими итальянцами, немцами, венграми в интернациональных отрядах, «теперь на другой стороне, на правой»[567]. Трудно сказать, сколько итальянцев сражались за революцию и сколько из них были ирредентистами[568].

О других войнах в Европе и, в частности, о том, что произойдет почти двадцать лет спустя в Испании, в Гвадалахаре, напоминает отрывок из отчета командования Итальянского экспедиционного корпуса в Сибири: реконструируя военные действия в мае 1919 г. оно отметило присутствие в рядах «красных» многочисленных бывших пленных, оскорблявших «наших итальянских солдат на итальянском языке»[569].

Риск «большевистской заразы» вскоре стал одной из самых наболевших проблем воюющих стран. Австро-Венгрия с тревогой восприняла возвращение освобожденных пленных после заключения мира с Россией. Тысячи бывших узников самостоятельно отправились из европейской части России на запад, пытаясь добраться до своих стран — Германии и Австро-Венгрии. Прием для них оказался далеко не таким, как ожидалось. Измученные войной, они попали на Родине в ситуацию хронической нехватки продовольствия, которая усугубилась после их возвращения. Но главное — они теперь находились под двойным подозрением: в том, что они дезертиры, добровольно сдавшиеся в плен врагу, и в том, что они обратились в большевистских агитаторов. В Австро-Венгрии был создан специальный аппарат проверки и контроля репатриированных пленных. После «оправдания» своего пленения и доказательства своей политической и национальной надежности, бывших пленных перевоспитывали с дисциплинарной и военной точки зрения, а затем включали в резервные части, а иногда даже повторно посылали на фронт. Освобожденные в России с уверенностью, что война для них наконец-то закончилась, они неожиданно оказывались вновь вовлеченными в военные действия империи. Тяжелая атмосфера подозрительности, суровые условия жизни в лагерях приема и повторный призыв в армию вызывали широкое недовольство среди этих солдат, ставших даже участниками мятежей. В отчетах военных и полицейских властей часто подчеркивалась центральная роль вернувшихся из России солдат в бунтах, потрясших австро-венгерскую армию в последние месяцы войны.

Самый серьезный из них вспыхнул в июне 1918 г. в сербском городе Крагуевац, где квартировались батальоны резерва, состоявшие в основном из словацких солдат, с присутствием 2400 человек, вернувшихся из России. В ходе восстания прозвучали лозунги, напоминающие о революционном опыте (но также националистические и антисемитские призывы). Репрессии оказались очень суровыми и привели к казни 44 солдат, почти всех — после русского плена[570]. В мае 1918 г. в Радкерсбурге[571], в южной Штирии, в мятеже участвовали итало- и словеноязычные солдаты 97-го пехотного полка. Разграбив склады и избив офицеров, участники беспорядков прошли по улицам города, размахивая красными и трехцветными национальными флагами, славя революцию и призывая к окончанию войны. В этом случае восстание, вызванное преимущественно грубым обращением с нижними чинами и голодом, также закончилось кровопролитием: были расстреляны пятнадцать унтер-офицеров и солдат[572]. Эти мятежи были проявлением глубокого кризиса империи Габсбургов и лишь в незначительной степени мотивировались политико-идеологическими причинами. Однако на том этапе европейские правящие классы панически боялись распространения большевистской революции, и в трактовке этих мятежей акцент делался в основном на идеологии.

Подобная озабоченность вскоре стала главной чертой отношения итальянских властей к бывшим пленным в России. Речь шла не только об ирредентистах, но и о тех солдатах королевской армии, которые были взяты в плен на Итальянском фронте австрийцами и переведены в восточные регионы империи для использования в качестве рабочей силы в тылу. После Брест-Литовского мира многие из них оказались в Галиции и в бывшей русской Польше, откуда теперь им удалось бежать и направиться на восток. Здесь их собрала Итальянская военная миссия в России во главе с генералом Джованни Ромеи Лонгена, который после отъезда итальянского посла в марте 1918 г. оставался единственным представителем правительства Рима при большевистском правительстве, но в августе тоже репатриировался. Ромеи Лонгена высказал очень резкие суждения об итальянских солдатах, бежавших из австрийского плена. По его словам, это были люди, «отказавшиеся от военной дисциплины» и охваченные революционными идеями[573]. Он даже выразил подозрение, что им позволили добровольно бежать из Австрии, дабы «позволить элементам, зараженным австрийской и максималистской пропагандой, проникнуть в Италию»[574].

Возможная опасность от этих людей заставила Верховное командование предложить отправить в Ливию итальянских подданных в России, подлежащих призыву, и пленных, бежавших от австрийцев. Итальянское правительство согласилось. Все они, без разбора, за один только факт «длительного общения с русскими революционными элементами» могли представить в Италии «серьезную угрозу для духа армии и народа»[575]. Для военного министра лучшим решением было бы вообще прекратить репатриацию итальянских подданных, гражданских лиц и солдат, прибывающих из России и Румынии, «используя такие обоснованные причины, как низкий тоннаж поездов и т. д.». Лишь несколько человек из тех, кто уже вернулся, оказались действительно опасными агитаторами, но, по словам министра, вполне вероятно, что у очень многих «революционная идея» пробила себе дорогу[576].

Соннино и Орландо отвергли отправку в Ливию, названную генералом Витторио Дзупелли «радикальной мерой предосторожности», при этом премьер-министр заявил, что мотивирование задержек транспортными трудностями — это «средство, которое следует использовать, но не злоупотреблять им, в том смысле, что оно должно сопровождаться эффективным препятствием»[577]. Это напоминало прежнюю ситуацию с маложелаемой репатриацией «ирредентных» пленных. Теперь прибавилось подозрение к пленным из королевской армии, попавшим в Россию после сепаратного мира[578].

С такой же озабоченностью власти относились к «ирредентистам», пребывавшим в России после первого этапа репатриации и ставшими свидетелями революционных потрясений. Снова к делу привлекли майора Манеру, который, проследив за итальянцами, ушедшими из Кирсанова на Дальний Восток, и завербовав нескольких в Экспедиционный корпус, был поставлен во главе Итальянской военной миссии по поиску итальянских пленных в Сибири. Вместе со своими людьми Манера обследовал многочисленные сибирские лагеря для военнопленных в поисках «пропавших ирредентистов» — тех, кто никогда не вступал в контакт с представителями итальянских учреждений или не хотел принимать их предложения. В инструкциях, данных своим офицерам, Манера обрисовал людей, к которым нужно было найти подход и убедить их «выбрать Италию». Это были измученные, разочарованные и недоверчивые солдаты, ставшие свидетелями эксцессов революции, усугубившей «моральный распад»: «они боролись с нищетой и голодом, они часто видели вблизи себя смерть, <…> несправедливость и драматические события расшатали их нервную систему, зародив в их душах отвращение к человечеству и особенно к властям»[579]. Будучи уже объектом попыток вербовки со стороны царских офицеров, а затем большевиков, чехов и сербов, они с подозрением относились к итальянской пропаганде. Согласно Манере, их следовало убедить, что Италия хочет лишь спасти их из плена ради воссоединения со своими семьями, не ожидая ничего взамен. Как только пленные соглашались перейти под защиту итальянской миссии, их переводили в лагерь сбора во Владивостоке, где в конце 1919 г. оказалось 2500 человек[580].

Но эта последняя, большая группа «ирредентистов» была оценена итальянскими властями как низкопробная и поэтому не подлежащая скорой транспортировке в Италию. Сам Манера подчеркивал глубокую разницу между пленными, собранными в Кирсанове в 1915 г., и теми, кто был рассеян по Сибири: одни праздно сидели в лагерях, другие были заняты на различных работах, а третьи блуждали по сибирским просторам без ориентиров и целей. В Кирсанове они «обратились к нам, полные энтузиазма и веры в судьбу Италии, когда судьба войны казалось еще неясной; <…> во имя Италии они шли на любые жертвы и на любой риск; <…> они плакали вместе с нами над несчастьем Капоретто, но всегда сохраняли свою веру», а затем предпочли сражаться в Черных батальонах. Подавляющее же большинство тех, кто оказался в Сибири с 1918 г., были совсем другими, особенно те, кто проявился после окончания мировой войны и кого Манера определил как «толпу боязливых и равнодушных людей, которым к этому времени уже нечего было надеяться от Австрии или ее бояться, и которые, обращаясь теперь за защитой к Италии, посчитали, это им будет во благо, как раньше они во благо себе упорно оставались под защитой Австрии. <…> Эти люди обратились к нам без веры и без энтузиазма, с зародышами бунтарства, недисциплинированности, беспорядка и порока, занесенными из хаоса русской революции»[581].

Эти категории считались неблагонадежными с национальной, моральной и политической точек зрения и поэтому содержались в своего рода длительном сибирском карантине, став объектом трудного процесса «перевоспитания». Манера подготовил списки солдат, собранных в Сибири, разделив их на несколько «лучших элементов», подлежащих немедленной отправке в Италию, и большинство, состоящее из «тех, для кого дальнейшее пребывание здесь необходимо для завершения работы по моральному возрождению, которую эта миссия ведет ради их пользы»[582]. Таким образом, снова обещание скорой репатриации без каких-либо условий сменилось на принудительную мобилизацию.

Манере было поручено организовать пленных в военном отношении и сформировать Легион ирредентистов, с туманной перспективой использовать их для поддержки Экспедиционного корпуса в Красноярске. В действительности на это новорожденное формирование были возложены только задачи по охране военных сооружений и железнодорожных линий. Легион ирредентистов организовали в восемь рот, к которым добавили подразделение под названием «Военнопленные», куда включили тех, кто по-прежнему не желал подавать заявление на получение итальянского подданства из-за страха вернуться на войну, из-за неверия в то, что она действительно закончилась и что их родные края перешли к Италии, или из-за того, что они всё еще чувствовали себя связанными старой присягой Австро-Венгрии.

Большинство ирредентистов, а точнее тех, кто подал заявление на получение итальянского подданства не желали возвращаться в армию. Манера пытался-таки их вербовать, обещая лучшее обращение и скорейшую репатриацию. В самом деле ряд легионеров-ирредентистов смогли уехать домой уже летом 1919 г., а остальные 2200 человек были отправлены в Италию в феврале 1920 г., одновременно с отправкой Экспедиционного корпуса, окончившего операции на Дальнем Востоке[583]. В конце работы по «моральному возрождению» Манера также вернулся в Италию, предоставив результаты своей миссии в пафосных выражениях. Он писал, что в душах этих «плохих элементов» сохранились — «пусть даже в латентном состоянии» — «великолепные достоинства нашей расы», и это позволило ему вернуть на родину людей, способных в конце концов привнести «в гражданскую жизнь нашей страны чувство дисциплины, привязанность к труду и любовь к новой Родине», составив тем самым «не последний компонент порядка»[584].

Из всех итальянцев, участвовавших в войне, «ирредентисты», оказавшиеся на Дальнем Востоке и полагавшиеся на военных, присланных из Рима, вернулись в свои края последними — весной 1920 г. Пленные королевской армии, находившиеся в лагерях Австро-Венгрии в конце мировой войны, были немедленно освобождены и уже в ноябре 1918 г. заполонили пограничные пункты с Италией. Тем, кто содержался в лагерях Германии и на Балканах, пришлось ждать на несколько месяцев дольше[585]. Тысячи солдат, носивших австрийский мундир и попавших в вихрь Русской революции, смогли воспользоваться соглашениями между Австро-Венгрией и большевиками после Брест-Литовского мирного договора об обмене пленными, и также вернулись раньше. Другие, до начала Гражданской войны, репатриировались благодаря усилиям Красного Креста. Было также много тех, кто самостоятельно прокладывал себе путь на запад, возвращаясь домой без какого-либо институционального вмешательства. Трудно сказать, сколько италоязычных военных вернулось по суше на запад, используя организованный транспорт или передвигаясь в одиночку и небольшими группами. Однако они были, несомненно, более многочисленны, чем те несколько тысяч, которые вернулись в конце мировой войны благодаря транспорту, предоставленному Итальянской военной миссией. В первые месяцы после перемирия от 4 ноября 1918 г. Италия не играла никакой роли в их репатриации.

После отбытия из России бывшие пленные не получили ни продовольственной, ни денежной помощи, поскольку, в отличие от других стран, Италия не выделила никаких государственных средств на их содержание[586]. Впоследствии правительство договорилось с Международным Красным Крестом о возмещении части расходов на перевозку тех, кого теперь можно было считать итальянцами, поскольку они прибыли с территорий, отошедших к королевству по Сен-Жерменскому договору в сентябре 1919 г.[587] В конце долгого путешествия по Центральной и Восточной Европе они обычно прибывали в Пассау или Штеттин (совр. польский Щецин), где их долгое время не принимали итальянские чиновники, в отличие от бывших пленных австрийцев, которым тут же оказывали помощь[588]. Таким образом, пленные из так называемых «новых провинций» оказались «в унизительном состоянии неполноценности перед остальными», имея «неприятное впечатление, что они как будто отторгнуты своей новой родиной». Только в октябре 1921 г. в Штеттине было создано специальное бюро для сбора пленных из России, как из гуманитарных соображений, так и «из соображений национального достоинства и политической целесообразности»[589].

Такое же чувство оставленности испытывали пленные Королевской армии, вернувшиеся из Австрии и Германии и не нашедшие на итальянской границе никакой материальной помощи, только моральное унижение, которому подвергались те, кого открыто считали дезертирами. Все они — «старые» и «новые» итальянцы — были заключены в специальные лагеря, где их подвергали допросам с целью выяснения их позиций, изолируя лиц, считавшихся подозрительными. Пленные итальянской армии, прибывшие на Родину в ноябре 1918 г., покинули лагеря к первой половине января 1919 г.[590], в то время как прибывшие позже ирредентисты во многих случаях подверглись более длительному задержанию. Особенно это касалось состоявших прежде на австрийской службе кадровых офицеров и унтер-офицеров, бывших жандармов и, конечно же, «подозреваемых»[591]. Тот факт, что люди прибыли из революционной России, сам по себе был отягчающим обстоятельством, не только для италоговорящих австрийцев.

В январе 1919 г. Витторио Дзупелли, теперь в чине военного министра, уточнил, что италоязычные солдаты, прибывшие из России, «все без исключения сосредоточены, в целях политической целесообразности, на Азинаре[592]», и что та же участь постигнет 700 «ирредентных» пленных, только что прибывших в Анкону из Одессы. В каком бы мундире они ни воевали, все, кто вступал в контакт с «большевистским вирусом», нуждались в специальных мерах изоляции[593]. Суровое карательное отношение применялось для солдат с воссоединенных территорий, говоривших на другом языке — словенцев и хорватов из Венеции-Джулии и Далмации и немцев из Альто-Адидже — которые подозревались в предубеждении против итальянской нации. Предусматривая возможность предоставления неограниченного отпуска ради сельскохозяйственных работ солдатам, прежде служившим в австро-венгерской армии (это позволяло им вернуться домой), циркулярное письмо Верховного командования предлагало проявить эту льготу «для элементов итальянской национальности, сохраняя при этом твердое отношение к элементам других национальностей»[594].

С приходом к власти правительства Нитти в июне 1919 г., наконец, началась решительная демобилизация военных и передача политическим органам многих полномочий, которые до сих пор находились в ведении вооруженных сил. В этом контексте циркулярное письмо, подписанное премьер-министром в августе 1919 г., предлагало гражданским властям содействовать возвращению всех лиц, задержанных в первые дни занятия «новых провинций», которым не предъявлялись особо серьезные обвинения. Во многих случаях гражданские генеральные комиссары, временно управлявшие «новыми провинциями», не знали о причинах интернирования, поскольку не имели доступа к соответствующим документам, первоначально подготовленным военными[595]. Эта мера, затрагивающая гражданское население, сопровождалась более благосклонным отношением к бывшим австрийским солдатам, что постепенно привело к их окончательному освобождению.

После возвращения Манеры и его помощников в апреле 1920 г. общее число пленных, доставленных в Италию с момента первых отправок в 1916 г., составило около 10 тыс. человек[596]. Однако в Риме понимали, что не все италоязычные пленники были доставлены домой. В частности, из региона Трентино в адрес правительства прозвучали обвинения в недостаточных усилиях по поиску пропавших земляков. Ассоциации комбатантов, также критикующие обращение с ветеранами, решительно и без обиняков требовали организовать и направить в Россию новую миссию. Провинциальное управление по оказанию помощи комбатантам в Тренто решило, что не следует поручать эту миссию снова военным, чьи действия в прошлом подвергались критике. Последних обвинили в том, что они задерживали возврат из-за их собственных некомпетентных действий, а не, «как утверждается, из-за форс-мажорных обстоятельств». По мнению этого Управления, «миссия, которая действительно хотела бы работать, могла бы вернуть гораздо большее число ирредентистов в Италию в течение нескольких месяцев после своего прибытия в Россию, в то время как Военная миссия просто тянула время, ставя под угрозу жизнь многих наших пленников, находившихся там»[597]. Это резюме отразило часть правды, опровергнув героические повествования Манеры и его предшественника Бассиньяно (впоследствии их версия будет пользоваться в Италии успехом). Однако, как говорилось выше, ущербность действий миссии была обусловлена не столько ее военным характером, сколько подходом к проблеме самого правительства. В любом случае, выбор снова сделали в пользу военных и, в частности, Манеры, единственного, кто считался способным найти сотни «ирредентистов», всё еще остававшихся в России и «часто доведенных почти до дикого состояния»[598].

Так, Манера и семь офицеров отправились в октябре 1920 г. в Тбилиси, где националисты и меньшевики образовали автономное от Москвы государство. Дальнейшей их целью стало проникновение в Туркестан, где новая миссия должна была сосредоточить свой поиск — после сообщений о том, что в этом регионе находилось еще около 4 тыс. итальянцев[599]. В конфиденциальном порядке Министерство иностранных дел поручило Манере передавать всю военно-политическую информацию, которую он собирал в посещаемых местах, выполняя таким образом параллельное задание информационного характера — именно то, чего опасались в «красной» Москве, а Рим официально отрицал[600]. Манера не уклонялся от этой разведовательной задачи, направляя в Министерство иностранных дел отчеты, где советовал щедрую поддержку с итальянской стороны для антибольшевистских сил, которых считал близкими к победе, а также для командировки своих людей по всему Кавказскому региону для выполнения филантропической работы в национальных интересах «под предлогом помощи военнопленным»[601]. Как мы видим, снова судьба военнопленных и планы по их репатриации переплелись с гораздо более широкой проблематикой.

Не менее тысячи пленных являлись немецкоговорящими жителями Южного Тироля, которые теперь становились итальянскими подданными — после того, как Сен-Жерменский договор окончательно закрепил новую границу между Италией и Австрией на перевале Бреннеро. Многие из них не были осведомлены о новой ситуации и о том, что Сен-Жерменский договор автоматически превратил их в итальянских подданных. К ним нужно было найти подход, объяснив им, что Италия перестала быть врагом, против которого они прежде упорно сражались. Возвращение их в родные края стало бы крупным пропагандистским успехом, приблизив население, решительно выступавшее против смены суверенитета, к итальянскому правительству. Тот факт, что многие из них вернулись домой благодаря действиям австрийских властей, ослабил образ итальянского государства среди «нового населения», активизировав пангерманистскую пропаганду к югу от перевала Бреннеро[602].

Однако миссия Манеры мало что могла сделать. Остановленный на границе Туркестана, он не получил разрешения от властей на пересечение границы и вернулся домой в марте 1921 г., после того как ему удалось переправить в Италию только 161 итальянца и после того, как Красная Армия вторглась в Грузию, положив конец ее независимости[603].

Неудача экспедиции вызвала критику и просьбы о направлении гражданской миссии, организованной Ассоциацией комбатантов и Итальянским Красным Крестом, Всё это долго обсуждались в 1921–1922 гг., но не реализовалось из-за сложных дипломатических отношений между Италией и советской Россией, а также из-за отказа казначейства финансировать это мероприятие «в нынешних чрезвычайно серьезных бюджетных условиях»[604] и нежелания Министерства иностранных дел признать официальный характер миссии, управляемой частными организациями[605]. В ноябре 1922 г. новый премьер-министр Бенито Муссолини положил конец переговорам, посчитав неоправданными расходы на миссию по репатриации пленных, число которых, по его словам, не превышало нескольких сотен[606]. Но в те же дни, когда будущий дуче закрывал возможность новой миссии, пресса наполнилась новостями об итальянцах, только что вернувшихся из России, где, как они сообщали, всё еще находились тысячи соотечественников, вынужденных терпеть тяжелейшие лишения, голодающих, болеющих холерой и тифом. Среди прочих, Алессандро Колман из Фиуме, вернувшийся в Триест в 1922 г. из Донской области, сообщил, что в России проживало не менее 20 тыс. итальянцев[607], находившихся в состоянии полной заброшенности от остального мира и что итальянские военные миссии не знали об их существовании, будучи нарочно введеными в заблуждение советскими властями.

Эта новость, категорически отрицаемая в Риме[608], возродила надежду семей пропавших без вести, которые отказывались верить, что те погибли. В первые послевоенные годы и «новые», и «старые» провинции получили множество обращений от комитетов, ассоциаций и отдельных родственников с просьбой провести дальнейший поиск. Когда из далеких российских земель неожиданно вновь возвращался солдат, считавшийся погибшим, горячие просьбы о новом поиске вновь умножались.

Среди таких выживших был Ансельмо Фьямоцци из Меццокороны близ Тренто, семья которого не имела о нем никаких известий с 1917 г. и который в 1924 г. неожиданно написал домой, умоляя родных помочь ему вернуться. Он попал в плен к русским, а затем, после освобождения, жил крестьянином в селении Пахатный Угол, в Тамбовской губернии. Итальянское посольство в Москве заверило, что его здоровье отличное и что он хорошо одет; сам он сообщил родным, что не испытывал лишений или даже ограничений свободы и что обращение с ним со стороны «хозяина» было хорошим[609]. Он писал: «Я в плену уже 10 лет», взывая к посольству в надежде получить необходимые средства и поддержку для репатриации[610]. В середине 1925 г., благодаря итальянским дипломатам, он выехал поездом на Родину, по маршруту Варшава-Вена-Бреннеро.

Возвращение Фьямоцци и других бывших пленников происходило на фоне почти дружественных дипломатических отношений между Советской Россией и Италией, которая продолжала политику открытости Нитти по отношению к Москве. В 1923 г. произошло официальное признание нового государства, что повлекло за собой возобновление работы итальянской консульской сети в СССР[611]. Советские власти проявили готовность к сотрудничеству, облегчив бюрократические процедуры, необходимые для экспатриации этих солдат, ставших итальянцами. Хорошие отношения между двумя странами позволили Италии в мае 1925 г. вернуть в Триест бывшего солдата 97-го полка из Идрии (совр. Словения) Джузеппе Хорвата, которого приговорили к смертной казни через расстрел в 1919 г. за участие в боях на стороне «белых». Тогда он бежал и был снова схвачен в 1923–1924 гг., когда уже считался итальянским подданным. Несмотря на подтверждение смертного приговора, Хорват в тайне был доставлен на борт парохода триестинской компании «Lloyd» и отправлен в Италию[612].

Необоснованные слухи о присутствии тысяч итальянцев в советской Азии периодически продолжали накалять общественное мнение, которое и без того подогревалось ярым антикоммунизмом. 1 января 1925 г. газета «Piccolo» из Триеста сообщила о «сенсационных откровениях» одного бывшего пленного: вернувшись на Родину, он рассказал о 50 тыс. австро-венгерских военнопленных, проданных русскими в Маньчжурию китайцам в качестве рабов, привязанных к плугу, как тягловая скотина, — новых крепостных, вынужденных терпеть невыразимые лишения «под тиранией желтой расы»[613]. Еще более показательным для истерического возбуждения общественного мнения и прессы по поводу пропавших без вести является другая сенсация, два месяца спустя, согласно которой двенадцать пленных из провинции Удине после многолетнего пребывания в Сибири прибыли в Италию в таком жалком виде, что их пришлось немедленно поместить в приют. На самом деле это были душевнобольные из Гориции, эвакуированные во время мировой войны и теперь возвращенные в свой регион[614].

Несколько раз посольство Италии в Москве опровергало беспочвенные слухи о тысячах итальянцев в России, которые якобы всё еще находятся в плену или не могут вернуться домой. Оно заявляло о готовности к поиску, а также о лояльном сотрудничестве со стороны советских властей. Правда заключалась в том, что бывшие пленные не всегда так уж охотно возвращаются в свои края. Иногда случалось так, что их отслеживали или они сами обращались в итальянские учреждения, а затем, после нескольких контактов и обмена корреспонденцией, исчезали, не оставив о себе никаких известий. Это происходило «по личным причинам, которые иногда заслоняют даже их семейные обязанности [в Италии], а также их обязанности по отношению к своей Родине»[615]. По словам посла, к тому времени те, кто действительно хотел вернуться в Италию, уже нашли способ сделать это: «Итальянец, затерянный в русской деревне, игнорирующий свою Родину и возможное возвращение, является выдумкой, за исключением очень редких единичных случаев, граничащих с психическими заболеваниями»[616].

Чтобы положить конец неконтролируемым слухам и давлению — особенно со стороны Тренто — с целью организации новой поисковой экспедиции, Министерство иностранных дел поддержало и придало официальный статус специальной миссии, организованной Ассоциацией «российских» ветеранов (Associazione reduci dalla Russia) в Тренто. Миссию возглавил бывший пленный Аттилио Арланк, совершивший две поездки в 1925–1926 гг., первую — к юго-востоку от Москвы (в район, где находился Кирсановский лагерь), вторую — на Урал и в Сибирь[617]. В своих отчетах во время и по окончании миссии Арланк опровергал слухи о тысячах пленных, которые якобы всё еще разбросаны по России, не могут вернуться или даже находятся в заключении. Никого из бывших пленных не заставляли заниматься насильно тяжелым трудом, все они сами стремились получить занятие — часто свое довоенное — и все пользовались теми же правами и несли те же обязанности, что и советские граждане. Арланк убедительно доказал, что многие «пропавшие» итальянские пленники, вероятно, умерли от эпидемий в лагерях еще до революции и были похоронены в братских могилах без каких-либо записей. Другие, столь же многочисленные, гибли от несчастных случаев, голода и болезней во время отчаянных попыток уйти на Запад или же в водовороте Гражданской войны, возможно, надев униформу одной из враждующих сторон. Однако ни на кладбищах, ни в реестрах смертей о них не было найдено никаких следов, что все-таки вселяло надежду в их семьи.

В фантастическом изложении Арланка, к тому же, бывшие пленники предстают как существенная реальность советского общества; по его подсчетам, на Урале и в Сибири их якобы насчитывалось до 55 тыс. человек: «Бывших военнопленных можно найти повсюду. Их можно встретить везде: в городах, на фабриках, заводах, в государственных учреждениях и социальных учреждениях всех видов, на железных дорогах, в станционных конторах, в поездах, или занимающихся независимым ремеслом, в деревнях вблизи и вдали от городских центров, в сельском хозяйстве, на шахтах»[618].

Их, конечно, было мало, но они, действительно, были. Некоторые создали в России новые семьи и теперь не знали, как поступить. Другие не торопились, говоря, что хотят завершить свои дела перед отъездом, или же избегали контактов с итальянской миссией, боясь, что их подвергнут неизвестно каким обязанностям. Иные казались напуганными идеей возвращения в неведомую реальность, как, например, пленный, который, хотя и жил в тяжелых условиях, отказался от предложения Арланка: «Для него возвращение в Италию после 10 лет в Сибири кажется слишком рискованным шагом»[619]. Несколько бывших пленных все-таки приняли приглашение миссии и вернулись в Италию, но своими отчетами Арланк в итоге нанес серьезный удар по надеждам семей пропавших без вести.

Однако в последующие годы и почти вплоть до кануна Второй мировой войны время от времени объявлялись бывшие пленные, которые считались без вести пропавшими, или которых разыскивали итальянские консульские службы. Антонио Подгорник из Гориции был идентифицирован и репатриирован в 1926 г. итальянскими властями из Сибири, где прожил много лет, не зная, что война закончилась[620]. Джузеппе Джельбманн вернулся из Омской области в Мальборгетто, недалеко от Удине, уже в 1931 г.: пришлось удалить свое имя с надгробия павших воинов на сельском кладбище[621]. Но многие итальянцы, оставшиеся в России, не собирались возвращаться домой и делали всё возможное, чтобы избежать розысков итальянского посольства в Москве. Причины перечислил сам посол: «они создали семью, забыли родной язык, ассимилировались с русским бытом и приняли большевистские политические идеи»[622].

Были и те, кто неплохо устроился в России, например, Франц (итальянизированный теперь во Франческо) Вейротер из Южного Тироля, о котором семья не получала никаких известий с момента его пленения в Карпатах в 1914 г. Все считали его мертвым, пока почти двенадцать лет спустя он не написал своим уже покойным родителям письмо, где сообщал, что живет в Сибири с женой и детьми, владеет землей и скотом[623]. В других случаях мы встречаем истории людей, которые разрывались между возвращением и жизнью в России, или для которых перспектива отъезда на Родину казалась скорее необходимостью, чем выбором, крайней попыткой спастись от невыносимых условий жизни.

Похоже, так случилось и с Анджело Госсом, родившимся в 1897 г. в Аквилее (Фриули): он переписывался со своей семьей до 1922 г., после чего о нем больше ничего не было слышно. Четыре года спустя Госс снова написал домой, выразив желание вернуться. Через муниципалитет Аквилеи новость передали в посольство Италии в Москве, которое обратилось к нему с письмом, предлагая свою поддержку. Госс тут же ответил, что уже десять лет живет в деревне Ивановка на Рязанщине (совр. Сасов-ский район) «в очень бедной крестьянской семье, и я тоже очень беден»[624]. Несмотря на поддержку посольства, попросившего его заполнить анкеты и прислать свою фотографию, а также фотографию своей «возможной семьи», всё оказалось не так просто, как ожидалось. Госс с трудом разбирался в бюрократическом итальянском языке, на котором его просили заполнить анкеты для получения паспорта; он жил с вдовой, не будучи на ней женатым, с двумя своими детьми и другими детьми жены от первого брака, кроме того, он получил советское гражданство и не мог платить налог за «вид на жительство», требуемый для иностранцев. У него даже не оказалось денег и одежды для поездки в Москву, и поэтому, после бесплодной корреспонденции, ситуация оставалась неизменной в течение нескольких лет, пока Госс не объявился, один, в московском посольстве в феврале 1930 г., предположительно, в последней попытке репатриироваться. Картина, которую дали сотрудники посольства, была мрачной: «Физический и моральный облик Госса более чем печален: сразу видно, что он сильно страдал от бедности. Кожа и кости, лохмотья настоящего мужика[625]»[626].

Неизвестно, удалось ли Госсу когда-нибудь вернуться в Италию, но нескольким бывшим пленным, находившимся в схожих условиях, удалось-таки репатриироваться. В 1933 г. объявился Бортоло Полла из Кальдонаццо, пребывавший в Ташкенте и более десяти лет тому назад прекративший всякую переписку со своей семьей в Трентино. Он женился, имел двоих детей и поначалу вел достойную жизнь. Затем ситуация резко изменилась, его дети умерли, сам он заразился малярией и оказался в бедственном положении, что заставило его обратиться за помощью в итальянское посольство. В 1934 г. ему было разрешено отправиться на корабле в Италию за государственный счет, но только после подписания декларации, в которой он обязался вернуть долг казне, при этом ему запретили покидать страну до полного погашения задолженности[627].

В 1934 г. бывший солдат королевской армии Серафино Милани из провинции Ровиго также объявился в надежде вернуться на Родину. Взятый в плен в июле 1916 г., он был помещен в лагерь Маутхаузен в Австрии, откуда ему удалось бежать на восток. Он осел в одной деревне в 200 километрах от Одессы, где 17 лет проработал в сельском хозяйстве. Когда Милани явился в консульство в Одессе, говоря почти исключительно по-русски, у дипломатов создалось впечатление, что он почти полностью потерял память, став «неполноценным, несомненно, из-за перенесенных лишений»[628]. В результате идентификации и признания его семьей, пораженной новостью, Серафини репатриировался в ноябре 1935 г. (после пребывания в итальянском консульстве он, по словам дипломатов, пришел в нормальное психическое состояние).

Во многих случаях для бывших итальянских пленных перспектива возможного возвращения домой должна была соотнестись с их семейным положением: они женились в России, заимели потомство. Были и те, кто, будучи уже женатым в Италии, создал тут новую семью и теперь находился в затруднении. Невозможно узнать, сколько таких людей осталось в России, забыв Италию: следовательно, их истории не оставили следов в итальянских архивах.

Оресте Томмазини, родом из Денно в провинции Тренто, после долгого молчания написал своей жене в феврале 1925 г. письмо, где сообщил о своем намерении вернуться в Италию. Он жил на Украине, работая плотником. О себе он говорил, что живет хорошо, «как у себя дома, работая по своей профессии и живя по соседству с доброй семьей, здоровый и крепкий, несмотря на старость»[629]. Итальянское консульство в Одессе немедленно связалось с ним для оформления необходимых документов. Началась длительная переписка, продолжавшаяся четыре года: Томмазини чередовал заявления, подтверждающие его желание вернуться домой, с долгим молчанием и утверждениями, что хочет остаться в России еще на несколько месяцев. Это раздражало итальянские власти и его жену, которая оказалась в нищете после того, как у нее отобрали пенсию солдатской вдовы, т. к. муж был жив. Жена спрашивала у дипломатов, нельзя ли заставить его вернуться домой принудительно, и тщетно пыталась повлиять на супруга, поручив их сыну написать трогательное письмо. Для сотрудников консульства в Одессе было очевидно, что Томмазини «разрывался между чувствами к своей старой семье и чувствами к семье, которая у него теперь появилась в СССР»[630]. В начале 1929 г. контакты полностью оборвались: Томмазини, вероятно, остался в Советском Союзе.

Родольфо Пеццатти из городка Ала в Трентино, имевший в Италии жену и теперь живший в селе Вольное, под Армавиром, с сожительницей и сыном, сделал другой выбор. Он писал в консульство, что «устал и измучен трудом в этих краях», что не хочет оставаться в России «даже мертвым, а не просто живым», что ему не терпится вернуться в Италию, т. к. у него нет работы, и он готов сделать это «без своей русской жены, чтобы избежать публичного скандала»[631]. В действительности его намерения оказались совершенно иными: он все-таки предполагал вернуться домой, но вместе со своей новой спутницей и сыном. Комиссар префектуры муниципалитета городка, где он хотел поселиться, однако заявил, что его намерения вызывают у него «отвращение и удивление», раз у него всё еще есть жена в Италии, и наказал ему или вернуться одному, или оставаться в России вместе[632]. В итоге Пеццатти заявил, что не женат на женщине, с которой жил в России, и что ребенок не его. Ночью он ушел из дома, бросив свою спутницу и ребенка, «как это делают русские»[633]. Он отправился сначала в Тбилиси, а затем в Батуми, откуда в конце марта 1926 г. отплыл в Венецию.

Однако в нескольких случаях, когда не существовало подобных осложнений, итальянские солдаты, желавшие вернуться в Италию, смогли-таки сделать это вместе с семьей, созданной в России. Такова, например, судьба Джованни Видзина, уроженца провинции Гориции — обосновавшись под Одессой, где работал рабочим на железных дорогах, он, «получая мизерную зарплату, вел очень скудную жизнь»[634]. Видзин женился на вдове, у которой уже было двое детей и от которой у него родилось еще двое. Решив вернуться в Италию, он столкнулся с рядом трудностей со стороны советских властей, создавших проблемы с экспатриацией одной из дочерей от первого брака его жены — пара хотела забрать ее с собой в Италию. Факт остается фактом: в мае 1934 г. Джованни Видзин получил все документы, чтобы уехать вместе со своей женой Надеждой, двумя сыновьями Валентином и Мирославом, а также Евгенией, дочерью от первого брака жены. В отличие от супругов и их сыновей, получивших итальянские паспорта, Евгения продолжала оставаться советской гражданкой, но в конечном итоге это не оказалось непреодолимым препятствием для ее экспатриации. Можно только удивляться, что эти переезды происходили между сталинской Россией и муссолиниевской Италией.

Новости о таких возвращениях иногда появлялись в прессе, как в случае с Джузеппе Фонцаром, который вернулся в Кавенцано во Фриули в январе 1935 г. в сопровождении жены и пятерых детей[635]. Газета сообщила, что Фонцар дезертировал из австро-венгерской армии в 1915 г., когда находился в Карпатах. Русские отправили его в Симбирск. С 1920 г. он поселился в Москве, где в следующем году женился на Анне Симискиной[636]. Спустя 14 лет условия их жизни, должно быть, оказались не самыми лучшими, если они решились на трудный шаг — бросить всё и уехать с пятью детьми в страну, которая, вероятно, даже и для Фонцара представлялась уже почти чужой.

История Джованни Гасперата похожа: с начала 1920-х гг. он вел нерегулярную переписку со своими родителями в Чембре (Трентино), и с итальянским консульством сначала в Одессе, а затем в Харькове. Гасперат подумывал о возвращении в Италию, но всё время сомневался и откладывал, пока не решил-таки уехать в 1935 г., забрав с собой русскую жену и четырех маленьких дочерей[637].

Эти поздние возвращения, примерно в середине 1930-х гг., вероятно, также можно объяснить сложившейся драматической ситуацией в Советском Союзе. В 1929–1932 гг. советский режим вел принудительную коллективизацию, раскулачивание и изъятие в деревнях продовольствия, что привело к ужасающему голоду на Украине, Северном Кавказе и других регионах[638]. В последующие годы голод затронул и другие районы Советского Союза, заставив сотни тысяч людей оставлять родные места. Так и несколько бывших пленных, носивших некогда австро-венгерскую униформу, попыталось тогда репатриироваться, объявившись итальянским консульским властям. В феврале 1930 г. один из них прибыл в посольство в Москве и сообщил, что бежал из Рязани после участия в жестоко подавленном крестьянском восстании. Два года спустя другой итальянец, бывший подданный Австро-Венгрии, поселившийся в Сибири на границе с Монголией, вместе со своей просьбой о репатриации привез в посольство образец единственной пищи в тех краях — кусок хлеба из бересты, отрубей и лишайника, продававшийся по 25 рублей за килограмм[639].

На протяжении 1930-х гг. из России продолжали поступать самые невероятные новости о бывших пленных. Казалось, что эти последствия войны в этих далеких землях никогда не закончатся. В июне 1931 г. в грузе древесины, прибывшем из России и предназначенном для бумажной фабрики в Венето, было найдено бревно с вырезанной на нем просьбой о помощи: «Тревизан Луиджи, военнопленный в Сибири, пришлите помощь». Итальянские власти немедленно приступили к установлению личности автора сообщения и его местонахождения, связавшись с Наркоминделом. Установили порт, откуда отправился груз, — Ленинград, но не точное происхождение древесины; составили список пятнадцати Луиджи Тревизанов, пропавших без вести в плену, и других восьми, в плену умерших. Однако это были солдаты итальянской армии, попавшие к австрийцам, а не итальянцы из Австро-Венгрии, а таинственный узник принадлежал к последним, а не к первым. Провели даже каллиграфическую экспертизу для сравнения послания на бревне с почерком двух пропавших Тревизанов, с отрицательным результатом. Несмотря на кропотливое расследование, ничего обнаружить не удалось, и дело зашло в тупик[640].

Удивительно упорство Министерств иностранных и внутренних дел к практически невозможному розыску, основанному на крайне скудной информации. Представляется, что чиновники стремились закрыть тему существования многочисленных бывших пленных, оставшихся в России и отчаянно ищущих способ вернуться в свои дома. При этом в те же месяцы, когда проводилось расследование загадочного послания о помощи, авторитетная ежедневная газета «Corriere della Sera» сообщила о неожиданном возвращении солдата из Трентино, которого считали погибшим и который поведал о «многих пленниках, всё еще пропадающих безызвестными в морозной Сибири, мечтая о возвращении на Родину»[641]. По этому случаю власти провели тщательное расследование, выявившее крайнее душевное смятение солдата, сделавшего эти откровения, вероятно, безосновательные: он даже не помнил собственной фамилии и, прибыв в Вену, отправился пешком в Италию[642]. Таков один из многих трагических случаев, когда опыт войны, плена и, кто знает, каких других потрясений привел к глубокому психическому расстройству.

Тревожный образ страшной и далекой Сибири, тюрьмы для неизвестно скольких итальянцев, всё время присутствовал в коллективном воображении, как незаживающая рана. В то же время смутное и почти фантастическое представление о России с ее неизмеримыми расстояниями в сочетании с историями поздних и неожиданных возвращений бывших пленных питало надежды тех, кто не мог смириться с утратой своих детей или мужей. Поэтому в 1938 г. Аннунциата Модена, пожилая жительница Мори (Трентино), написала в итальянское посольство в Москве, умоляя сделать всё возможное, чтобы найти сына Джачинто — ровно через двадцать лет после того, как она узнала, что он находился в Кирсанове[643].

Через несколько лет новая война вновь приведет итальянцев в Россию…