— У тебя Цеф неправильно написан, — вежливо сообщил я парню, стоявшему у пентаграммы призыва.

Парень помотал головой. Похоже, до его тугих мозгов новость ещё не дошла. Он преуспел! Вытянул кита там, где рассчитывал на кильку. Или что-то вроде того. Последний из моих хозяе… призывателей был рыбаком, пока не нашёл гримуар.

Я сказал хозяев? Какая чушь! У Великого высшего демона, Основателя Бездны, Сокрушителя Дворцов, Искателя Пропавших Сокровищ и… гхм… в общем, опустим остальные титулы… не может быть хозяев!

Но помочь пареньку не помешает. Я ведь, в конце концов, милостивый демон. В какой-то степени. Иногда. Наверное.

— Вот эта руна, Цеф, — сказал я, тыкнув в закорючку туманным отростком, — она неправильно начерчена. Слишком крупный хвостик, и нет кружочка под вон той завитушкой. Из-за этого всё построение насмарку. Даже младшего импа не удержит. Поправь, пока я не вышел из пентаграммы.

На секунду потянуло разоткровенничаться. По правде говоря, даже если демонолог перерисует Цеф, малая принуждающая пентаграмма меня не удержит.

Но, во-первых, такая небрежность слегка оскорбляла. Во-вторых, неожиданная воронка призыва посреди пустошей третьего слоя Эфирия пришлась как нельзя кстати. Я уже почти чувствовал на себе кислотное дыхание гончих. Даже если на деле не было кислоты. И дыхания. Да и гончих тоже. Но образ эффектный и, что важнее, опасный.

Что? Я попытался украсть вещь у намного более сильного демона и чуть не погиб, когда его слуги догнали меня? Какая чушь! Сильнее меня в Эфирии никого нет и быть не может. Я просто решил прогуляться — как принято у высших демонов, с ветерком.

— О дьявол, связанный обязательствами, прекрати источать лживые речи и внемли моему гласу! — наконец сказал парень, суматошно махая руками. Надо полагать, делал магические пассы. Интересно, кто такой дьявол? Новое оскорбление, придуманное смертными?

Я с любопытством разглядывал вызывателя. Одет цветасто, как попугай. Обычно демонологи предпочитают более тёмные одежды. Верят, что так проще слиться с толпой. Демонологов же, наверное, всё так же жгут? Воспоминания о плане смертных были не особо разборчивы. Сколько сотен лет всё-таки прошло…

— Внемлю, — ответил я и растёкся мглистой кляксой по пентаграмме. Богатая комнатушка: все эти золотые завитки на рамах картин, а столы и стулья будто выращены.

— Что можешь ты исполнить по моей команде?

— М-м-м… всё.

Парень озадаченно захлопал глазами.

— Что, правда всё?

— Сомневаюсь, что у тебя такие уж изысканные пожелания.

— Тогда… — он впал в ступор.

— Притащить тебе девиц? Дать силу обращать предметы в золото?

— Да нет, зачем мне золото… — Демонолог поскрёб затылок. От парня дохнуло стыдом, — Да и девицы не особо-то нужны. Вот что, предстань передо мной в каком-нибудь приличном облике.

— А этот чем тебе не нравится?

— Не знаю ни одного дьявола, который выглядел бы, как фиолетовое облако.

В Эфирии так выглядели все демоны — от самых низших до Повелителей Слоёв. Знаете ли, когда живёшь там, где практически нет реального, а пространство вокруг — коллективно воображаемое, особого смысла в другой оболочке нет.

Паршивый из парнишки специалист, чего уж там.

Нет, конечно, иногда демоны предпочитали брать облик древних чудовищ смертного плана или подражали разумным расам. Но ведь суть не менялась, и тела по-прежнему состояли из тумана Эфирия. Если только какой-нибудь особо проворный демон не захватывал живое тело.

Занимался ли этим ваш непокорный? Само собой! Преотличное ощущение, к слову. Собственно, что мешает мне заняться этим сейчас?

— Как пожелаешь, — сказал я и вытек за пределы пентаграммы. Охранное поле даже не попыталось меня остановить. Демонолог вскинул ладони.

— Замри, дьявол! — возопил он, а я деловито прильнул к нему. Преодолел скромную защиту ткани и втёк в него через крошечные поры. Тут же стало тесно, ощущение — будто на кончике иглы.

Был такой трюк, которым раньше развлекались демонологи. Призывали кучу народу из Эфирия и заставляли плясать на кончике иглы. Кто больше уместит, тот и победил.

Поступали ли так со мной? Конечно же, нет! Откуда знаю? Гм… рассказывали знакомые.

В Эфирии любят поболтать. Делать-то, по большому счёту, нечего. Болтать, и драться, и воровать вещи, и подчинять слои. Не особенно-то занятный быт. У смертных, по сути, всё то же самое, но возможностей получать удовольствие куда больше.

Я с наслаждением потянулся. Ощущение стянутости, сдавленности прошло. На смену ему явился непередаваемый букет чувств. Под коленкой чесалось, во рту пересохло, глаза давно не моргали, одна ступня, на которую приходился вес, устала.

Я встал на другую ногу и чуть не заплакал от восхищения. Так много всего происходило сразу! Билось сердце, вздымалась грудь, кровь бежала по венам.

А слёзы! Глаза защипало, задрожала челюсть… хм… а может быть, так реагировало тело. Я ведь выпнул его прошлого владельца на краешек сознания. Наверное, ему было жалко незадачливого дурака.

Я погладил себя по волосам, успокаивая тело, и пальцы наткнулись на препятствие. С возрастающим изумлением я ощупал ухо. Длинное. Остроконечное.

Эльф-демонолог! Я расхохотался, с наслаждением замечая, как выходит из глотки воздух. Глубоко вдохнул. Пахло цветами, и расплавленным воском, и ладаном, и прочими курительными смесями, необходимыми для ритуала. Разве что отсутствовал один компонент, самый важный… Но, может, просто выветрился. Его же используют перед тем, как приступить к подготовке формации.

Я почесал гладкий подбородок, ощупал губы, щёки, лоб — такие мягкие, такие податливые. Плоть великолепна! А плоть эльфа великолепна вдвойне.

Некоторые демонам больше по нраву были грубые народы, а я всегда восхищался утончённостью эльфов. Но обычно остроухим хватало сообразительности, чтобы держаться подальше от демонологии. Это искусство среди них глубоко порицалось.

С другой стороны, что мог я знать о теперешнем положении дел? С сородичами я не пересекался давно, за исключением недавнего… инцидента. Воронок тоже не попадалось.

В целом призыв удался на славу. Немного портил впечатление только идиот, который вопил в глубине головы. До конца выжимать его я не собирался.

Я милостивый демон. К тому же мне могли пригодиться его сведения. Ну и… кто сказал, что его страдания не веселили меня? Я же упоминал, что не терплю небрежности к себе.

Предупреждал ли я его? Он должен был понять и так! Я же не нянька, которая бегает за сопляками и вытирает им носы. А он вписался в дело, которое требует предельной осторожности. Пусть пожинает плоды своей глупости.

Если что и нарушало упоение моментом, так это одежда. У демонов одежда не особенно котируется, точнее, её попросту не существует. А чувствовать тряпки на голой коже новообретённого носителя — всё равно что вляпаться в горшок со смолой.

— Коже надо дышать! — воскликнул я и разделся догола.

Отпинал тряпки по углам и подпрыгнул. Голова чуть не достала до потолка. Кажется, от радости я слегка сжал воздух волей. Телу, обладающему отличными физическими показателями, этого хватило. Как и ожидалось от эльфа, пусть даже чудного!

Так я прыгал, кувыркался и носился по комнате, ломая мебель, пока не наткнулся на книжный шкаф и не повалил его. Во все стороны рассыпались книги. Посреди книжного хаоса стоял я, оглядывая свои владения и раздумывая, что бы такого устроить. Эйфория ещё не схлынула.

Я вёл себя, как неразумный ребёнок? Отмечу, что это очень важный и тонкий момент. Телу нужно привыкнуть к новому хозяину. Оно должно научиться подчиняться любому моему приказу, каким бы нелепым он ни был.

Имеет ли это отношение к тому, что впервые за сотни лет я обрёл смертную форму и поймал демоническое опьянение? Ни капли!

Дверь без скрипа отворилась, и на меня уставилась девушка. Потом обвела глазами учинённый мной разгром и поморщилась.

— Совсем сбрендил, братец?

Я прикидывал, стоит ли убить её за вторжение без приглашения, но подкупило то, что она назвала меня братцем. То есть мы с ней кровные родственники. Это всё меняло.

Дело в том, я обожаю наводить смуту. Ничего приятнее раздрая в душах смертных для меня нет. С этим не сравнится даже обретение тела. Знать, что смертный колеблется, прежде чем сломаться… Ох, это дарует настоящий экстаз! Подозрительность, неверие, презрение, негодование, отчаяние, тщеславие, ярость, ненависть, похоть, алчность, гордость — сладость этих эмоций кружила голову.

— Присоединяйся! День так хорош, незачем портить его сдержанностью.

Я подмигнул девушке. Я не был уверен, что этого хватит, потому добавил более прозрачный намёк:

— А затем мы можем продолжить на… — В комнате не было кровати, а если бы и была, я бы разломал её к тому моменту, — На полу! Он прохладный, но наша страсть согреет его.

Эльфийское общество полнится табу ещё более суровыми, чем людское или, например, гномье. А инцест осуждался даже у гоблинов, не говоря уже о более продвинутых расах. Никаких божественных запретов, причина проста — вырождение из-за кровосмесительства. Ничто не мешало парочкам заниматься сексом и не заводить детей.

Но так считал я, демон Эфирия, к которому вся половая тема никоим боком не относилась, пока я ходил без оболочки. А у смертных рас со временем появился пунктик на эту тему. Дразнить их было забавно, даже забавнее, чем нарушать табу. По крайней мере, пока смертные, с которыми я общался, не привыкали к шуточкам.

Я ожидал, что девушка вскинется, покраснеет, захлопнет дверь или начнёт осыпать меня ругательствами. В общем, займётся тем, чем должен заняться эльф, которому намекнули на инцест.

Вместо этого она закатила глаза. Мой голый облик ничуть её не озаботил. Сама она была, вероятно, симпатична. Проблема в том, что я, как демон, не особенно разбираюсь в красоте. Красота — это ведь глубоко смертная тема, так? В конце всё сводится к размножению.

В Эфирии размножаются не так, как смертные расы, следовательно, и в понятии красоты нет нужды. Я мог лишь описать сестрицу так, как видел приобретёнными глазами. Длинные, почти до пояса, золотые волосы, крупные зелёные глаза, в которых мелькала искорка издёвки. Фигуру плотно облегала рубаха без рукавов, оставляющая открытыми округлые плечи. Не менее плотно сидели штаны.

— Тебе обязательно надо было свихнуться окончательно, чтобы вспомнить о нашем положении, да?

Девушка скривила губы, заметив пентаграмму. Её частично прикрывали книги и обломки мебели, но недостаточно, чтобы спрятать целиком.

— Приберись тут и, Великого Древа ради, сотри эту дрянь. Понимаю, ты привык жить в свинарнике, но это становится совсем уж неприличным. Когда-нибудь ты весь особняк обрушишь бесам на потеху!

Сильных эмоций я не уловил. Так, тлевшее раздражение, которое не порадовало бы и мелкого импа, не говоря уж о высшем демоне.

— Серьёзно, не верю, как из нас двоих ты — старший близнец. Мозгов у тебя даже для человека маловато. Достались целиком мне. Как и красота, — добавила она, бесстыже изучив мой вид.

Я прикрываться и не подумал, разумеется. У меня-то откуда взяться стыду? К щекам, правда, прилила кровь. Видимо, прошлый владелец тела был не так свободен от общественных норм. Старые привычки изгнать нелегко.

— Что же до твоего предложения… Придумай чуть более романтическую обстановку. И завязывай с призывами наконец, от них тут воняет. Всё равно ничего у тебя не выходит, кроме того, что весь коридор пропах Запредельем.

О каком ещё Запределье она толкует? И почему вид единокровного голого брата, который предлагает ей переспать, её не смущает? Вообще-то, предполагалось, что при встрече со смертными замешательство испытают они, а не я.

Мне, Малдериту, высшему демону Эфирия, следовало бы раздавить её за проявленное непочтение. А ещё за то, что она разочаровала меня своей реакцией.

Но я простил её.

Слишком уж приятно пребывание в мире смертных. Оно сделало меня великодушным.

В разрезе на рубахе девушки виднелась грудь. Я протянул ладонь к ней. Разумеется, расстояние было слишком велико, чтобы ощупать её, прибегать к своим способностям я тоже не хотел, чтобы не выдавать себя.

Ну, больше, чем уже выдал.

Ладони у меня были не слишком большие, вполне себе точёные эльфийские ладони, изящные, с длинными пальцами. Пожалуй, грудь девушки в них легла бы идеально.

Мой прошлый призыв был у людей. Тогда у них были в почёте женщины с крупной грудью — настолько крупной, что в идеале она перевешивала голову. Мне это напоминало коров, но, по большому счёту, пристрастия людей меня не особенно волновали. Я наслаждался дарами физической формы независимо от того, какая мода ходила у смертных. Просто немалая часть удовольствия от обладания приходилась на зависть окружающих.

Ноги у девчушки были прямые, обувь напоминала свёрнутые листья. Первая деталь в её облике, которая напоминала об эльфийском происхождении. Ну, если не брать в расчёт уши. Я попробовал представить девушку голой. Тело отреагировало на это положительно, а остальное меня мало трогало. Приму за исходную позицию, что мне досталась красивая родственница. От неё и буду исходить при подборе гарема.

Как это — зачем мне гарем? Эльфы живут долго, и я точно намеревался выжать из тела всё, что оно способно предложить! Ведь ради чего ещё появляться среди смертных, если не в поисках развлечений?

На ближайшие несколько веков план был готов: любыми доступными способами получать удовольствие! А затем можно подумать и о возвращении домой.

Сестра покрутила у виска пальцем и погрозила кулаком. Меня это изрядно рассмешило: мне, высшему демону, угрожает какая-то мелюзга. Но я уже упоминал, что милостив.

Когда эльфийка закрыла за собой дверь, вид у неё был утомлённый. Возможно, похожие разговоры звучали между ней и её братом не один раз. Я склонен был поверить в это, ведь эльфы не особо поощряли демонологию. Настолько, что убивали представителей других рас, занимавшихся ей, а соплеменников сажали в тюрьмы на сотни лет. Там им промывали мозги. С течением времени нравы могли смягчиться, верно.

Однако время не должно было смягчить табу на инцест. Это глубоко мясная штука, как ни крути. Если эльфы где-то там, на задворках истории, не перекроили себя с нуля, кровосмешение для них по-прежнему было под запретом. Они ведь почитали себя совершенной расой и допустить рождения уродов никак не могли.

И что ещё за Запределье? Уж такая основа, как имя моей родины, не могла затеряться в веках. Любой, самый ничтожный демон знал, что он из Эфирия, и не преминул бы сообщить об этом призывателю.

Живот заурчал. Я похлопал по нему, успокаивая разбушевавшийся организм. С чего бы ему издавать такие странные звуки? Но с его поведением можно разобраться позднее.

Могли ли последовать за мной? Может быть, гончие, а то и сам Карниван, владелец злополучной вещи, затаились где-то поблизости. Осторожность не повредит даже такому могучему существу, как я. Едва ли у смертных найдётся что-то, что поможет развоплотить высшего демона.

Почему не изгнать в Эфирий, а именно развоплотить? Так вещь по-прежнему у него, а она мне приглянулась. Почему не могу сейчас, если я и без того самый сильный? Гм… просто хочу развоплотить его в одно мгновение. Да, вот так.

Короче, слабость смертного плана не значит, что поисками оружия или знаний следует пренебречь. Но — потом, всё потом.

Я вытащил глупца, вызвавшего меня, из задворков разума. Пора рассказывать, куда это меня занесло.

Разговор по душам (шутка случайна!) не задался. Едва я принялся за сопляка всерьёз, как он сломался. Ментальная истерика была такой громкой, что я всерьёз прикинул, не проще ли вовсе выкинуть его из головы. Однако кое-чем эльфийская размазня поделиться успела: унаследованное мной тело носило имя Атананиэль, а сестрицу звали Лютиэной.

Не слишком-то ценная информация. Мог бы поведать, куда меня занесло, например. Или почему в его книгах написана такая чушь.

Да, пока я пытался разговорить не шибко довольного новым положением Атананиэля-младшего (прозвище временное), я пролистал парочку книг. Они были изрядно помяты — почти как будто на них кто-то изрядно потоптался. Атананиэль-младший (прозвище временное) плохо заботился о своих сокровищах. Впрочем, было бы о чём заботиться!

Практически все символы напоминали уродливые подобия себя. Растянутые, потёкшие, они пучились лишними выступами или щеголяли срезами там, где должны находиться нужные части.

Я присмотрелся к формации призыва. Большая часть рун представляла собой помесь из знакомых начертаний и уродливого непотребства из книг. К тому же в этих глубоко ученических трактатах ни слова не было упомянуто о действительно важных вещах: о том, что нужно осуществить перед призывом, или как держаться рядом с демоном. Вместо этого там красовалась малопонятная классификация, поверх которой убористым почерком теснились нечитаемые заметки.

Ничего удивительного, что жизнь у парня — сплошной бардак. Не умеешь организовать пространство для изучения магии, изволь заплатить за это свободой. Мысль вернула мне хорошее настроение. Приятно ощущать себя частью великого равновесия вселенной!

Лучше только это равновесие возглавлять.

Тем не менее убогая писанина доморощенного демонолога грозила отравить чудом обретённое счастье. Я пошвырял подобранные книги в стену. Плохо скреплённые, они обернулись ураганом страничек, прежде чем упокоиться на полу.

Я задумался, что делать со странной болью в животе. Она что-то напоминала. Что-то зловещее, мрачное, нечто, что притаилось в глубине памяти, не желая всплывать…

Скрипнула позабытая дверь, и на пороге встала миниатюрная девушка в изощрённом чёрно-белом костюме. Примечателен был костюмчик тем, что при кажущейся скромности — ворот под горло, рукава лижут запястья, подол почти до пят — фигуру он облегал преизрядно.

Увидев меня, девушка смутилась. Увидев её, я заинтересовался.

— Дриада, полагаю? — пробормотал я, изучая её зеленоватые волосы и смоляные глаза, лишённые белков.

— Я не вовремя, мастер?

Служанка сделала попытку удалиться, но я остановил её взмахом руки. Прелестный румянец, запылавший на её щеках, захватил меня.

— Нет-нет, тут надо бы прибраться. Последний эксперимент, — я покрутил головой, озирая руины комнаты, — окончился огромным успехом, но за любой успех нужно платить.

От девушки всё ещё исходили потоки смущения, непонимания, опаски, но моя нелепая отговорка слегка успокоила её. Более того, ощутимо обрадовала. Довольна моими достижениями?

Она прошла вперёд, и я ухватил её за ладонь, притянул к себе и наклонился, чтобы прошептать на ухо:

— Такой чудесный день, прелестное дитя, а ты ходишь в одежде? Разве этим славятся дриады? Вы, чудесницы, что заманивают путников в ваши озёра нагими телами и топят глупцов — разве пристало носить вам эти тряпки?

От девушки слабо пахло цветочными духами и сильно — тревогой. Тонкая голубая жилка на её шее пульсировала беззащитно и притягательно. Имей я пристрастие к плоти разумных, не устоял бы перед искушением… но я милостивый демон и потерял интерес к таким развлечениям уже во время первого пребывания на плане смертных. И к тому же… живот забурчал, и я вспомнил.

Вспомнил, что означает боль там.

Еда.

Смертным нужна еда, чтобы жить.

Какое… убожество! Отвратительная дань природе! И если процесс насыщения ещё можно пережить, то вот то, что происходит после — попросту омерзительно!

Я едва не сбросил эльфа, когда нахлынули воспоминания. Неудивительно, что я засунул их в самые глубокие тайники памяти.

Дриада попыталась вырваться, но я держал крепко — в основном из принципа, поскольку потерял изрядную долю интереса к ней. Я горевал.

— Мастер, вы голодны? Скоро обед, мастер, прошу вас, переоденьт… оденьтесь и проследуйте в обеденную. Скоро подадут.

Её прерывистое дыхание вырвало меня из плена печали. Взвесь её эмоций — взволнованности, сочувствия, страха, пробуждающейся злобы и непонимания — наполнила бодростью.

Я приник к девушке, вдыхая лес после грозы, утро в туманных горах, вечер над мёрзлым озером. В волосах шумели кроны тысячелетних деревьев. Образы проникали в меня, пробуждали позабытое, подпитывали тягу остаться среди смертных.

Я прижал дриаду к себе, наслаждаясь теплом её тела сквозь униформу служанки. Вспомнить бы положение… одну ладонь на бедро, уютно-крутое, вторую… нет, кажется, на спину?.. что-то с застёжками. Быстрее бы вспомнить, как я управлялся с этим раньше!

Служанка продолжала лепетать:

— Вы ещё не совершеннолетний, вы не освободились… вы не можете, это опасно, помните? Вы обязаны помнить, не выбили же из вас эти занятия весь здравый смысл?

Концовка сбивчивой речи утонула в море чистого сомнения.

Интересно, у здешних эльфов принято позволять детям играться со слугами? А впрочем, какое мне дело…

Наивная дриада ещё говорила, полагая, что слова могут остановить меня. Но я, воодушевлённый пришедшими образами и податливостью её тела, пресёк возражения поцелуем.

Мрак её глаз притягивал. Сладость губ её нежных кружила голову. Тепло её рук, в какой-то момент переставших отталкивать меня, распалило желание.

Конечно, как бесполый демон, я отлично отдавал себе отчёт, как нелепо происходящее выглядит со стороны. Мной вела не глупая похоть, растущая из инстинкта размножения. Я следовал за огненным клубком эмоций, подпитывая его в дриаде, наслаждаясь им, и попутно пробуждал образы, затерянные под вековым прахом Эфирия.

Хорошо, вдобавок ко всему меня вела похоть. Я ведь всё-таки в смертном теле. Почему нет?

Каждое мгновение было подобно рождению россыпи звёзд. Зачем мне память эльфа-размазни, если я должен пробудить свою? Вспомнить, что знал о плане смертных, о том, как вести себя, о том, как…

Не хватало дыхания. Сердце устало сидеть взаперти и билось о грудную клетку: выпусти, выпусти! Служанка прикусила меня за нижнюю губу — восхитительная боль! Я вернул ей этот дар, и наша боль смешалась в общем рту, впитанная общим языком.

Рука на бедре потянула платье вверх. Вторая, заведённая за спину по забытой причине, скользнула по плечу к ключицам и поползла ниже. Но тут измотанные лёгкие объявили, что больше не могут, и магический момент был упущен. Я невольно разорвал связь, глотнул воздуха, и этого хватило, чтобы дриада опомнилась. С тихим воплем она отскочила от меня и прижалась к стене. Она жадно и часто дышала, прижав ладонь ко рту — не то хотела вытереться, не то удерживалась от крика.

— Вы!.. Ты!..

В её голосе звенела догадка, смешанная с ужасом. По коже пробежалось шелковистое касание невидимого пера. Что это, магия? Но магия так не работает! И это не походило на типичное для дриад очарование. Я напрягся, поняв, что меня, скорее всего, раскрыли и девушку придётся убить, а затем всех остальных обитателей особняка. Вряд ли они позволят мне уйти добровольно. Что ж, плата за импульсивность.

Но ужас сменился волной облегчения.

— Нет… вы, нет… вы не… вы просто сошли с ума, — наконец выдохнула она. А затем облегчение уступило ярости, — Что вы себе позволяете?! Вы! Вы извращенец!

— Что извращённого в том, чтобы поцеловать красивую девушку? — улыбнулся я. Её поведение было до того хаотичным и непредсказуемым, что начинало веселить, — Я-то полагал, что в какой-то момент это превратилось в обоюдное развлечение. Насколько я в курсе особенностей дриад, вы никогда не прочь…

— Замолчите! Немедленно! И надейтесь, что никто, — девушка многозначительно обвела комнату взглядом, — никто не расскажет мисс Лютиэне о том, что тут произошло.

А сестра-то тут при чём? Не думал, что весть о моей неудавшейся шутке доберётся до местных, да ещё так быстро. Более того, что они всерьёз начнут строить из нас парочку.

Служанка меж тем совершенно пришла в себя и теперь оглаживала платье. Сквозь плотную завесу злости и испуга пробивался тонкий лучик удовольствия, подкрашенный синеватой каймой разочарования с примесью, как ни странно, ответственности. Постижение смертных — особое искусство, и учиться ему придётся, по всей видимости, с нуля.

Хорошо, что это не мешает впитывать эмоции.

Дриада смело уставилась мне в грудь, ненароком перевела взгляд ниже и рывком подняла его, встретившись с моим взором.

— Оденьтесь, а я тут пока приберусь.

Я почесал затылок и с неохотой признал, что одежда в обществе смертных — необходимость. Не всегда меня будут окружать служанки-дриады и сумасшедшие эльфы, позволившие своему родичу заниматься демонологией.

— Что-то в голову дало, — сказал я, — мысли смешались. Немудрено, я едва не задохнулся… Напомни, где моя комната?

— Следующая дверь от кабинета. А кабинет здесь, — добавила она, для верности притопнув каблучком. На её лицо вновь набежала тень сомнения, — Говорите, временное помрачнение рассудка? Пожалуй, правдоподобно. Ваши занятия… и не до того могут довести. Но…

Она не закончила. Я направился к выходу, однако служанка окликнула меня.

— Где вы научились целоваться, мастер?

— Сплошное наитие, — запрокинув голову, сказал я.

— Вот как…

Я уже держался за дверную ручку, когда девушка вновь подала голос.

— А где же благодарность?

Я недоумённо моргнул и развернулся к ней.

— За что?

— За поцелуй! Можно без цветастых речей, хватит и простого спасибо.

Теперь она стояла, подбоченившись и вскинув подбородок, и в её антрацитовых глазах бурлил вызов.

Да что это с ней? Все дриады в этом месте такие или только эта? Требовать что-то от своего господина…

Наказывали ли тут нерадивых слуг плетями? Лишали жалованья? Убивали за непокорность? Откровенно говоря, искорка раздражения, зародившаяся в груди, требовала последнего.

Но я же милостивый демон.

Просто не любил говорить спасибо.

Да и какой демон в здравом уме станет благодарить за что-то, что он, по существу, взял силой?

Молчание накалялось. Губы безымянной дриады, мягкие, тёплые, вкусные губы, сомкнулись в требовательном ожидании. Её окружал тонкий ореол злости, но основной эмоцией была решимость — готовность к чему? Этого я не понимал.

На миг мне показалось, что она набросится на меня, если я не поблагодарю её.

Я бы справился с ней, но так не вовремя вспомнился Карниван… если он помчался за мной и оказался неподалёку, то ощутит, как ткань пространства меняется под действием воли. А иных способов перебить обитателей этого местечка я пока не видел.

К тому же зачем мне убивать кого бы то ни было? Дриада не нанесла урона моей гордости. Я вышел из нашей встречи обогатившимся, а значит, мог позволить себе снисходительность. И вообще, пора бы завязывать с мыслями об убийствах. Я же хотел влиться в общество. Я даже собирался одеться. Чего стоит простая благодарность?

Слово встало в горле тугим комом, и стоило больших усилий протолкнуть его наружу.

— Спасибо.

Напряжение покинуло служанку, и она улыбнулась — улыбка шла ей лучше хмурой физиономии.

— Вот и отлично!

Пока она не придумала ещё какой-нибудь глупости, я выскочил из комнаты. Само собой, сохраняя непоколебимый и благородный вид.

Моя личная комната хранила отпечаток необжитости. Одинокий шкаф, узкая кровать (и как парень помещался в ней со служанками?) да полупустой комод — вот и всё убранство. Голые стены удручали. От двери к постели на полу была прочерчена дорожка в пыли. Атананиэль-младший (прозвище временное) редко утруждал себя призывом слуг для уборки.

Видать, у парня была одна цель в жизни — стать демонологом. И шёл он к ней с упорством, заслуживавшим признания. Жаль, что при этом он был туп, как высушенная селёдочная голова.

С одеждой пришлось повозиться. Раньше я предпочитал свободные халаты, опоясывавшиеся шёлковыми лентами. Ничего похожего у эльфа не водилось. Куча камзолов с десятками пуговиц, брюки с хитрыми застёжками, туфли, державшиеся на причудливой системе шнуровки — я, как демон, испытывал к этим порождениям цивилизации глубочайшее презрение. С трудом получилось отыскать среди тряпья кое-что сносное: рубаху, штаны на подвязках да брюки. Потом, поразмыслив как следует, порылся и добавил к находкам нижнее бельё и носки.

Увы, некоторые места смертного тела нежнее прочих, и за свою долгую жизнь мне доводилось испытывать последствия… натирания.

Как кстати подвернулась дриада! Без неё процесс вспоминания запустился бы с куда большим трудом.

Само одевание заняло целую кучу времени. Спихивать с себя одежду куда быстрее, чем впервые за сотни лет вспоминать, в какой рукав и в каком порядке что совать.

Когда я вернулся обратно в кабинет, чтобы проведать, как справляется служанка и, возможно — только возможно! — продолжить изучать с ней возможности нового тела, то обнаружил, что мелкая дрянь уже смылась. Хуже того, она восприняла приказ приступить к уборке с ретивостью, которую от свободолюбивых созданий ожидать нельзя.

Кабинет был девственно чист. И я не о том, что в нём не было ни одной девы — хотя, проклятье, её присутствие облегчило бы боль.

Кабинет был пуст. На выскобленном полу — ни намёка на пентаграмму. На стенах ни следа копоти от воскуриваний. Ни единого листочка от книг, ни единой щепочки от переломанной мебели. Ничего.

Вот чему она радовалась! Позволению убраться — и, разумеется, уборка в логове демонолога для дриады означала его уничтожение.

Я почувствовал лёгкую злость. Конечно, ничего особо ценного в записях полудурка не содержалось. Он даже не сумел правильно нарисовать руны, в конце-то концов! Но ингредиенты и пентаграмма могли пригодиться впоследствии.

Но долго злиться — не в моих правилах. Когда я повстречаюсь с этой дриадой, то как-нибудь накажу её, а пока — прочь из головы. Пора приступить к следующему этапу только что сформированного плана. Иными словами — поглощение пищи для того, чтобы поддержать смертную тушку, и социализация с аборигенами.

Один коридор сменялся другим, лестница шла за лестницей, и конца-края этому зачарованному хаосу видно не было. Я совался во все двери, надеясь, что какая-нибудь выведет к обеденному залу или, на худой конец, на кухню, но надежды были тщетны. Слуги тоже не попадались. Это до щекотки напоминало родные просторы Эфирия: структуры, возведённые без смысла и цели, исчезающие, едва переводишь с них взгляд.

Когда я стал прикидывать, какое направление выбрать, чтобы начать выбивать дыры в стенах, очередной заворот вывел меня к неприметной дверце. Толкнув её, я понял, что за ней скрывался внешний мир.

Одуряюще пахло цветами. Тихо шелестела листва. Солнце, заслонённое кроной дерева, разбилось россыпью золотых осколков. Я шагнул наружу и потянулся.

Есть совсем расхотелось.

Можно стянуть мешающие ботинки и пройтись босиком по высокой траве, а затем отбросить эту сковывающую рубаху и!..

Я одёрнул себя. Незачем увлекаться и вечно идти на поводу у инстинктов.

И всё же полностью противиться манящему зову этого беспорядочного постоянства, что зовётся природой, оказалось невозможно. Следуя за трелями птиц, я удалился от особняка на приличное расстояние — кусты и деревья полностью закрыли его от меня.

А потом я услышал голоса. Они приближались.

Естественно, я и не подумал прятаться. Я на своей земле и в своём праве. Скорее всего. Наверное.

Это были гномы. Два гнома. Два пьяных гнома — хотя, пожалуй, последнее уточнение излишне. Эти коротышки рождаются со жбаном пива в толстых ручках.

Так вот, два гнома плелись, схватив друг друга за плечи и распевая осипшими голосами какую-то несуразицу. Я не люблю общаться с пьяными, когда трезв сам, поэтому решил оставить их продолжать своё нехитрое занятие. Однако, завидев меня, левый гном захихикал и ткнул правого в бок, отчего правого едва не вырвало.

— Это ж Полудурок. Глянь, Эбб, Полудурок выбрался подышать воздухом!

Правый с трудом сфокусировал разъезжающиеся глаза на мне.

— И впрямь, Абб. А хре-хре-хрен ли Полудурок тут забыл? Бесов ищет? — прохрипел он и загоготал.

Похоже, я ослышался. Надо прояснить ситуацию, пока моё заблуждение не привело к их смерти.

— Как вы, мешки рыбьих отбросов, забытые своими блудливыми мамашами на пирсе под полуденным солнцем, меня назвали?

— Ч-что?! — в унисон завопили оба гнома, мгновенно протрезвев.

А трезвели гномы только в одном случае — когда предстоял мордобой.

Лучшее, что можно сделать с гномами, которые бегут на тебя — это увернуться от них. В этом смысле гномы удивительно похожи на валуны, мчащиеся с горы под откос: никто в здравом уме не встанет на пути ни тех, ни других.

А вот что касается поощрительного пинка на удачу…

Эльфийское тело повиновалось с удивительной прытью. Видимо, тоже не хотело, чтобы его отметелили разъярённые карлики. Я отпрыгнул в сторону, позволив воинственной парочке промчаться мимо, — а затем приказал воздуху ускорить ногу, которой и пнул ближайшего коротышку. Кажется, это был Абб.

Результат превзошёл ожидания — не во всём в положительном ключе, к сожалению.

Во-первых, я сломал ногу.

Во всяком случае, я думаю, что сломал её. Она определённо издала хруст, который здоровые ноги издавать не должны. Воля на живые объекты не действует, укрепить с её помощью кости нельзя. Ну, по крайней мере, нельзя, если я хотел остаться при этом эльфом. А посему моя конечность попала между иносказательными молотом и наковальней — то бишь очутилась между спиной гнома и отвердевшим воздухом, придавшим ей импульс.

Боль была дикая, и я быстро передал ощущения Атананиэлю-младшему (прозвище временное). Если уж вознамерился провести столетия, похныкивая в моей голове, отныне у него хотя бы найдётся для этого причина.

Так вот, вернёмся к нашим подгорным баранам. Счастливчик, что получил пинка, так им воодушевился, что буквально окрылел. Гномам редко выпадает возможность полетать, и конкретно этот воспользовался предоставленным случаем сполна. Он преодолел добрых двадцать метров, прежде чем его лоб встретился с подвернувшимся деревом с громким БУМ!

Абб (ли? Всё же Эбб?) сполз к переплетенью корней очень тихим и очень сосредоточенным кулём. Я оценил его старания, немного похлопав в ладоши, а затем шагнул к его ещё хранящему вертикальное положение сородичу.

Это была ошибка. Не стоило наступать на сломанную ногу. Ступня подвернулась, и я чуть не вспахал носом землю, по чистой случайности устояв.

К счастью, пусть-будет-Эбб оказался так напуган, что ничего не заметил. Для него моё приближение выглядело так, будто сама смерть маршировала по его душу.

И не то чтобы он сильно ошибался.

Я решил постоять на месте. Нога одобрила решение и послала новый ослепительный укол боли, намекая, чтобы я убрал с неё вес. До меня он, впрочем, не дошёл, а значит, всё было в порядке.

— Извинись, и останешься жив, — сказал я беззлобно. Пусть я не смог бы догнать гнома, если бы тому вздумалось бежать, с помощью воли можно убить коротышку десятком способов, прежде чем он успел бы повернуться ко мне спиной.

Зачем я выбрал пинок? Признаюсь, во мне взыграла тяга к артистизму. Приятно почувствовать себя эдаким крушителем, хорошим парнем, который сгибает злодеев в бараний рог во славу самоопределённой справедливости. Ну и кроме того, у меня при себе не было вещи, а я уже почти постановил для себя, что до поры до времени не хочу убивать здешних. Без вещи сдержаться на паре мертвецов, когда вокруг пахнет кровью, трудновато даже для меня, высшего демона.

Пусть-будет-Эбб разжал кулаки и заплакал. В перерывах между всхлипами он причитал:

— Юный мастер, вы не так п-поняли наши намерения!.. Мы п-просто переборщили с выпивкой!.. Никто не хотел оскорбить вас, мы подумали… перепутали, знаете, тут ходит один идиот, вот его, про него мы говорили, а вовсе не про вас, светозарный мастер… опора Дома эт'Мениуа, великий господин!.. Мы глубоко уважаем вас и вашу семью и ни за что не стали бы!..

Коротышка даже упал на колени и пополз ко мне, намереваясь поцеловать ботинки, но я это пресёк. Сломанной конечности только лицемерных лобызаний и не хватало! Вообще, исходящие от пусть-будет-Эбба страх и ненависть в иной ситуации сошли бы за изысканный букет. К несчастью, эмоции гномов с детства отравляли алкогольные пары, а потому на вкус они были весьма посредственны. Словно уха, сваренная из одних лишь рыбьих глаз.

В общем, я потерял к ним интерес. Немного хотелось свернуть им шеи, но я никогда не выступал за убийства ради убийств, а в качестве жертв ради их чувств гномы подходили откровенно плохо.

— Ладно, так и быть, можешь уже заткнуться. Теперь его очередь, — сказал я, ткнув в лежащего без сознания пусть-будет-Абба.

— Но он ведь…

— Так приведи его в себя, — пожал плечами я, — А затем приведи ко мне. Нечего мне за вами бегать.

Опасливо оглядываясь на меня, пусть-будет-Эбб на карачках подполз к брату и стал расталкивать его. Шло время, но все попытки разбудить его пусть-будет-Абб сбрасывал с себя элегантным храпом и сладким причмокиванием губ. Не то в полёте, не то после поцелуя с деревом этот засранец умудрился заснуть! Под конец его небрежное отношение к собственной жизни вывело пусть-будет-Эбба из себя, и тот зарядил ему серию пощёчин. Их хлёсткий свист доносился даже до меня: братец не постеснялся прибегнуть к отчаянным мерам ради спасения родича.

Тот соизволил наконец распахнуть глаза, чтобы зарядить в нос надрывавшемуся ради него пусть-будет-Эббу. Некоторое время гномы ожесточённо лупили друг друга, пока я не напомнил о себе вежливым покашливанием. Тогда пусть-будет-Эбб объяснил брату, в каком положении тот очутился.

Пусть-будет-Абб прополз от своего дерева путь ко мне на коленях, и я осознал, что гномы окончательно мне надоели.

— Всё, проваливайте, — бросил я, и они убежали, сверкая голыми пятками. Я остался наедине с нытиком-эльфом и ногой, которой с каждым мгновением становилось всё хуже.

Я доковылял до крошечного пруда и с облегчением улёгся на его берегу. Надо было двигаться обратно к особняку, чтобы разыскать там необходимые инструменты для излечения. Но, по правде говоря, нога не так сильно меня беспокоила. Я всё равно поправлю её магией, когда достану всё нужное. Боль исправно поглощал Атананиэль-младший (прозвище временное). Можно и понежиться под ласковыми солнечными лучами…

Так я и валялся, ни о чём не думая, пока меня не накрыла тень. Я недовольно пошевелился, и тень подала голос:

— Ты в курсе, что скоро обед? Хотя нет, откуда тебе-то знать.

Рядом со мной плюхнулась Лютиэна, с наслаждением вытянула ступни к воде.

— Меня послали разыскать тебя, потому что ты, о чудо, выбрался из своего кабинета. Мама с папой надеются, что ты согласишься поесть с нами. Явление отшельника из пещеры — масштабное событие!

Я что-то неразборчиво проворчал. Может быть, у сестрицы найдутся магические инструменты, чтобы излечить меня?

— Что ты тут забыл, собственно?

— Убиваю время.

— Напрасно, — серьёзно сказала Лютиэна, — Время может обидеться и оставить тебя.

— Вот и славно, — ответил я, — лёгкий способ обрести бессмертие.

— Скорее, безвременье. Мгновение, растянутое на вечность. Один волшебник, по слухам, как-то добился чего-то похожего. В тот миг он пил чай вместе со странной компанией. В течение следующих столетий он рассказывал всем посетителям, как его тошнит от чаепитий.

— И чем всё кончилось?

— К нему перестали приходить, — сказала Лютиэна, — Он всех достал нытьём про чай.

Безвременье. Одна секунда, что никак не отличима от следующей. Идеальное описание Эфирия, где постоянна лишь одна сущность — непостоянство. И в этом своём непостоянстве Эфирий бывает удивительно утомителен. Недаром же демоны так любят смертный план. А вот смертные к нам в гости не заглядывают совсем.

Устав от праздных размышлений, я положил ладонь на колено Лютиэны и прошёлся пальцами по её бедру. Едва ощутимые прикосновения, но как ни крути, я лапал свою сестру — уж это-то должно выжать из неё вкусные эмоции.

От Лютиэны ко мне донеслось удивление, приправленное насмешкой, но главное было не оно. От сестры исходили тёплые, светлые эмоции, которые я не стал идентифицировать — от одного их наличия меня затошнило. Такую дрянь ни один уважающий себя демон не отважится поглотить. Я отдёрнул ментальный щуп и убрал руку, на что Лютиэна покачала головой.

— Мне опять пришло приглашение навестить замок от’Танов. Наследник точно положил на меня глаз. У него хороший вкус, — сказала она, излучая чистое ехидство. Я обвёл её глазами и признал:

— Действительно хороший.

После поцелуя дриады я начал ориентироваться в физической красоте смертных куда лучше. Вернее, ко мне вернулись воспоминания, на что смотреть. Большую часть, правда, пришлось выбросить за борт. Всё же вкусы у разных поколений разных видов смертных сильно отличаются друг от друга.

— Может, мне наконец согласиться… Хотя бы на шалости.

Я заморгал. К тому, что дразнить будут меня, я не был готов. Что ж, она сама нарывается. Я в своём праве наброситься на неё. Пусть жалеет о глупых инцестуальных предрассудках и всём таком!

Я подтянул ноги… и сломанная не послушалась меня. Я подрыгал ею — бесполезно. Всё равно что пытаться согнуть мачту голыми руками. Развязав пояс, я стащил штаны — Лютиэна наблюдала за мной с возраставшим недоумением. Но когда она увидела посиневшую, вздувшуюся ногу, на которой багровел шар колена, то громко охнула.

— Древо Великое, что с ней?!

— Я не лекарь, но, по-моему, она чуть-чуть сломана, — ответил я. Подумал немного и добавил, — А может, и вывихнута.

— И думать не желаю, что ты ею делал. Нашёл великана и попросил его постучать по ней валунами? Нет, не отвечай, не хочу знать, — бросила она, хотя я и не собирался. С чего бы мне перед ней отчитываться?

— У тебя есть трубка, чтобы исцелить её?

— Трубка? — непонимающе повторила она и раздражённо взмахнула ладонью, — Ложись на траву. Конечно, глупо ждать от тебя даже базовой исцеляющей магии… Но всё-таки, терпеть такое…

Я слабо понимал, что она собирается делать. Нет трубки — нет магии. По-другому Изнанку не призвать. Но в Лютиэне вскипела такая энергичность, что казалось само собой разумеющимся подыграть ей.

Я устроился на локтях, чтобы поглядеть за деятельностью сестры. Наложит компресс из трав? Она же эльфийка, они всегда тяготели к цветочным выкрутасам. Но нет — просто коснулась пальцами. Наложение рук? Встречалось у слабо развитых народов, которые верили, что способны вытянуть заразу. Они считали, что любая болезнь или травма вызвана соответствующим духом. Чушь полная, разумеется.

Лютиэна горячо зашептала. Шелестящие слова сливались в мелодию, вполне приятную для слуха. Я даже немного подирижировал указательными пальцами — и пропустил момент, когда из-под ладоней Лютиэны заструился зеленоватый свет. Поток боли, доводивший Атананиэля-младшего (прозвище временное) до мысленного визга, немедленно прервался. Синюшность отступила, прогоняемая светом.

Опухлость сперва уменьшилась, а затем исчезла вовсе. Нога приобрела такой же вид, что её соседка, за каких-то две минуты.

Лютиэна выдохнула и вытерла со лба пот.

— Ну, теперь ты мне должен.

Я пошевелил исцелённой конечностью. Для эльфийки смело заявлять такое, но я предпочёл проигнорировать её наглое утверждение. Увиденное меня здорово озадачило.

Никогда за все разы, что я побывал на Мундосе, мне не приходилось видеть ничего похожего. Демоны управляли пространством чистой волей, как привыкли поступать в Эфирии. Смертные были вынуждены прибегать к помощи Изнанки. Да и я сам освоил несколько магических трюков — просто на всякий случай.

Но вот так просто исцелить повреждение без воскуривания трубки… без платы Изнанке… это шло вразрез с основополагающими принципами мироздания Мундоса. И эти дурацкие руны в книгах неудачливого демонолога… Этот трёп про дьяволов… От догадки во рту стало кисло.

Не стоит делать далековедущих выводов. Я же говорил на их языке. Он слегка отличался от одного из языков смертных Мундоса, но незначительно. Изменения в языке легко списать на сотни лет его эволюции. Но вот эта таинственная магия — её не удастся объяснить новейшим изобретением.

Тысячи лет магическое искусство стагнировало, и ничто не указывало на то, что оно не продолжит стагнировать ещё тысячи лет. Если только…

Я с неохотой натянул брюки, вскочил на ноги, попрыгал немного, чтобы размяться. Куда бы меня ни занесло, воля по-прежнему исправно прогибала под себя мир, а следовательно, я всё ещё высший демон.

Раз тут есть чудесные исцеления, почему бы не найтись оружию, которое уничтожит Карнивана?

Я бы справился и без него, но так даже лучше!

— Рада видеть, что ты рвёшься на семейный обед.

Точно. Обед. Желудок обиженно квакнул, жалуясь на то, как его незаслуженно позабыли. Я погрузил ему кулаком: замолчи, не то выдерну! Желудок впечатлён не был и вновь завёл голодную шарманку.

Всё, чего я добился — это ухмылки и глубокомысленного покачивания головой от сестры. Тоже неплохо. У Лютиэны была красивая улыбка.

Обеденный зал представлял собой гигантскую комнату, в центре которой умастился весьма скромных размеров стол. Надо полагать, маленьким его сделали, чтобы семья могла ощущать близость, а не глазеть друг на друга с расстояния в полкилометра. Но даже такого стола хватало, чтобы раскинуть четырёх эльфов по разным сторонам. Никаких просьб передать соус ради укрепления семейных уз! Для того за плечом каждого члена нашего клана пристроился слуга.

Я уныло гонял крошечную помидоринку по тарелке, наполненной салатом, и вполуха слушал застольный щебет матушки. Ничего важного, на что можно было бы отвлечься и забыть на минуту о предстоявшей тягостной повинности — жевании.

— Нани, тебе нездоровится? — вдруг спросила матушка. Я не сразу сообразил, что речь обо мне.

— Что-то точно произошло, — поддержала её Лютиэна, — он позволил выбросить из своего кабинета весь хлам.

Ну, не сказать, что позволил… скорее, не подумал, что не стоило бы впускать дриаду. Теперь, когда я подозревал, что нахожусь не на Мундосе, знания, заключённые в книгах по демонологии, могли бы здорово прояснить ситуацию… хотя те страницы, что отпечатались в памяти, всё ещё несли в себе мало смысла.

— Может быть, взялся за ум…

— И даже потрогал меня за коленку, — со смехом прибавила сестра.

Отец, до этого просматривавший стопку бумаг и открывавший рот только для того, чтобы слуга сунул туда кусочек кабачка, оживился:

— Как здорово! Мальчик задумался о будущем!

— Ещё слово обо мне, как будто меня тут нет, и я переверну стол, — предупредил я.

Папаша заморгал, как большой взъерошенный филин, а мама торопливо вмешалась:

— Нани, не надо сердиться. Мы все очень рады, что ты завязал с чернокнижием и обратил внимание на то, что происходит вокруг тебя. Поверь, нет ничего радостнее для сердца матери, чем видеть, как её ребёнок взрослеет. А тебе с сестрой осталось до совершеннолетия каких-то семь лет! Подумать только, вам почти сто!

То есть сейчас этому телу девяносто три года? Я украдкой осмотрел его. Совсем молодой, живица на губах не обсохла. Почти ребёнок!

Нет даже ста лет… У эльфов, которые известны мне, совершеннолетие наступало в сто пятьдесят. Местные поистине выпускали в большой мир сущих младенцев.

— Но кое-что стоит прояснить. Гномы Абберд и Эбберд пожаловались мне, что ты ни с того ни с сего побил их, когда они проходили мимо, — в голосе матери появились стальные нотки.

— Они обозвали меня, и я их проучил.

— Гномы? В нашем поместье? Ах, вы про Ториуса? Чудесный парень, и такая густая борода, — вклинился папаша.

— Дорогой, мастер Ториус умер от старости пятьдесят лет назад, — сказала мать.

— Умер? Гм… какая жалость, — пожевав губу, сказал отец, — Я помню нашу встречу, как будто это было вчера… А кто такие Абберд и Эбберд? Что за незваные гости бродят по нашим землям?! — Отец распалился и грохнул по столу кулаком, — Нани, ты должен был убить их! Никто не смеет без спроса вторгаться к нам!

На мгновение сожаление кольнуло меня. И правда, может, стоило прихлопнуть их?

— Дорогой, — на этот раз железом в интонациях матери можно было рубить реи, — Абберд и Эбберд — дети мастера Ториуса, которые появились на свет в нашем поместье. И они мои гости, если на то пошло.

— Вот как? — сдал назад папаша, — Ну, пусть так. Так о чём мы говорили? Ах да, Нани, у тебя такой вид, словно тебя что-то тревожит. Поделишься с нами?

В общем-то, я уже долго думал о том, что делать дальше. С тех самых пор, как заподозрил, что этот мир не Мундос. Я пришёл к выводу, что тут никто не знал об Эфирии. Иначе бы они не вели себя с такой беспечностью. Рано или поздно мне придётся вернуться туда, а для этого необходимы познания в местной демонологии. От записей малолетнего придурка, чьё тело я захватил, избавились, а значит…

— Я хочу отправиться к людям.

Ответом мне стали вытаращенные в изумлении глаза.

Итак, последовавший разговор подтвердил догадки. Этот мир действительно не был Мундосом. Назывался он Землёй, и путь его развития сильно отличался от того, что считал само собой разумеющимся я.

Почти всю Землю населяли люди. К нелюдям (самоназвание: Ат'Эде) и особенно к эльфам они относились с едва скрываемым презрением, а то и открытой враждебностью — зависело от временного периода.

Не то чтобы эльфы были полностью невиновны. Около двух тысяч лет назад они распяли в местечке под названием Голгофа объявившегося Бога Человечества по имени Иешуа. Распяли ради самозащиты (божок пропагандировал уничтожение всех нелюдей), но идеи людского превосходства далеко разошлись в течение следующих столетий. Нечего было создавать мученика!

Лично я полностью поддерживал эльфов в их желании прикончить бога. Нельзя давать богам зазнаваться. А уж просить их о чём-то — всё равно что проделывать течь в днище лодки, чтобы напиться.

Из экскурса в историю я понял одно: эльфы в людском сообществе не показывались давно. И не столько из-за иешуанства, сколько потому, что эльфы и другие Ат'Эде решили отгородиться от опасных соседей в пространственном кармане около двух столетий назад.

Почему?

Нет, не потому что люди объявили против них новый крестовый поход. С Ат'Эде это никак не связано.

Около двух столетий между крупнейшими сверхдержавами того времени — Российской империей и Французской Республикой — разразилась война. Началась она в 1812 и закончилась тем, что эльфы пафосно обозвали Ночью Падающих Звёзд. А попросту — оба государства применили новейшее «атомное оружие». После чего Ат'Эде смекнули, что следующими в очереди на испытания могли стать они, и заблаговременно спрятались в карманной реальности за барьером — Пеленой.

По людскому календарю сейчас 2007, и эльфы всё ещё ждут развала государств, обладающих «атомным оружием». Надо понимать, интригуют в тени, чтобы оно поскорее забылось. С ним и связан запрет на посещение Земли: мол, слишком опасно привлекать людское внимание.

Как только я услышал об «атомном оружии», то загорелся энтузиазмом. Заполучить бы что-нибудь такое, зарядить в катапульту да зашвырнуть в Карнивана!

Но даже без столь заманчивых вкусностей мир людей манил демонологическими разработками. Ат'Эде смотрели на демонологию, как на гору гниющей требухи. Единственная причина, по которой меня не трогали — то, что папаша занимал видный пост в каком-то важном совете. А сам отец полагал, что рано или поздно мне надоест маяться всякой дурью.

Даже если люди преследовали за занятия демонологией, желающих погрузиться в неё всё равно куда больше. Больше данных — быстрее найду путь обратно в Эфирий.

Зачем мне в Эфирий? Демоны, которые примерно тысячу лет находятся вдали от родного плана, развоплощаются. Вот так просто. Когда-нибудь мне потребуется вернуться домой.

Но сначала я повеселюсь.

И первой ступенью на пути к веселью станет побег. Я не собирался ждать совершеннолетия, чтобы подавать заявку на посещение Земли! Тем более что её всё равно не одобрят, как заметил папаша.

Кое-как поклевав салата, я направился к свою комнату — готовиться к сегодняшней ночи. Затягивать я не намеревался.

Зайдя в комнату, я ощутил едва заметный флер чужого присутствия, но он быстро истаял. Видимо, кто-то захотел присмотреть за непутёвым эльфом, но удовлетворился поверхностным изучением.

После того как я собрал необходимые вещи (в основном сменную одежду; убегающим ведь нужно много одежды, чтобы пережить непогоду, ведь так?), остаток дня провёл, шатаясь по особняку и приставая к слугам с вопросами, где находится Пелена. Именно её мне необходимо было повредить или обойти, чтобы попасть на Землю.

Слуги бледнели, краснели и пыжились, но отчаянно молчали или давали уклончивые ответы. В конце концов я заключил, что они и сами-то не сильно представляют, как добраться до Пелены.

Мои дознания не остались незамеченными. Когда вечером я вернулся в комнату, чтобы дождаться глубокой ночи и слинять, то обнаружил возле дверей двух крепких заросших леших, нацепивших вывернутые наизнанку ливреи.

— Юный мастер, — смущённо сказал один из них, — ваша матушка наказала вас никуда не выпускать ночью. Говорит, у вас воображение разыгралось, как бы во сне не начали ходить… Вот мы и остережём, стал быть, покой.

Сильна, однако, наша семейка, раз лесные цари не гнушаются заниматься такими поручениями! Я пожал плечами, мол, поступайте как знаете. Меня парочка леших всё равно не остановит.

До заветного часа я провалялся на кровати с закрытыми глазами, позволяя телу поспать. Мне-то сон не требовался, но тело без него будет слабеть.

Не самое приятное состояние — плавать в кромешном мраке без малейшего контакта с окружающей реальностью. Неожиданно образовавшееся свободное время я потратил на то, чтобы погрузиться в воспоминания бывшего владельца тела. Я дал ему кличку Нани — на мой вкус, обращение чересчур слащавое, а вот ему сгодится в самый раз. Не частить же с (прозвище временное) всю оставшуюся ему жизнь?

На сей раз Нани оказался чуть более сговорчив и поведал, что его пособия по чернокнижию (так назывался местный аналог демонологии) уникальны для земель под Пеленой.

За семьдесят с лишним лет, что Нани потратил на это увлечение, он натаскал в своё логово всё, что отдалённо относилось к дьяволам. А дальше в нём взыграла гордость первооткрывателя, и он отошёл от учебников.

Вероятно, это и стало причиной, по которой тут появился я.

К сожалению, хорошей памятью Нани похвастаться не мог. Он не запоминал большей части того, что делает, доверяя мысли бумаге. Когда он узнал, что все его труды, скорее всего, пущены на удобрения, то разнылся, разбрызгивая фигуральные сопли, и я предоставил его самому себе.

Разомкнув глаза, я вскочил с кровати и скользнул к двери. Отдохнувшее тело повиновалось с охотой. Я мало сомневался, что и под окнами у меня дежурят доброхоты, которые готовы помочь страдающему лунатизмом юному мастеру. Так что выход через дверь был ничуть не лучше прочих.

Спрессованному кулю с одеждой я приказал держаться поблизости. У меня на него были особые планы.

Дверь никто не запирал, и открылась она без скрипа. Откровенно скучавшие лешие встретили меня с открытыми ртами. Деревяшки точно не думали, что у меня хватит духу высунуться из своего лежбища, пока такие бравые парни, как они, несут службу.

— Юный мастер, пожалуйста, вернитесь… — Договорить леший не успел: я с треском закрыл его рот кулаком.

Было непонятно, кто пострадал сильнее: рот, моя рука, которая словно в пень врезалась, или гордость лешего. Я надеялся на последнее. Обиженные враги имеют особенность терять голову в схватке, сперва метафорически, а затем и буквально. Кроме того, они — наиболее приятная еда.

Леший фыркнул — скорее с обидой, чем от боли — и вытянул руки, пытаясь меня поймать. Я с лёгкостью увернулся и на отходе двинул между ног второму стражу. Это его мало поколебало, а вот моя голень отозвалась вспышкой боли. Её я скормил Нани.

Пусть эльфы не самые сильные бойцы на свете, они неоспоримо одни из самых быстрых. Я метался из стороны в сторону, делал подсечки, уворачивался как в танце от придурков, которые безнадёжно отставали от меня, и изрядно веселился.

Непонимание и опаска у этих парней быстро сменились азартом, который смыла злоба от безуспешных попыток. Я не имел привычки поддаваться, а без этого лешим нечего было и думать о том, чтобы поймать меня. Как и мне — о том, чтобы вырубить их. Мутузить вековой дуб голыми кулаками и то эффективнее, чем царей леса.

Под конец крошечные глазки леших налились кровью. Они бурлили чистой яростью, и я едва не захлебнулся в ней, впитывая такой её напор, что вынужден был остановиться. От удовольствия заплетались ноги. Тут меня и схватили. С искажённым от гнева лицо леший поднял кулак, и я осознал, что сейчас меня будут лупить.

Тогда и пригодился куль с одеждой. С бешеной скоростью он врезался прямиком в затылок стража и пробил-таки его толстенную защиту. Красные глаза лешего закатились, и он рухнул мне под ноги. Я горделиво поставил ступню на его темечко, как охотник, позировавший с пойманной дичью.

Сородич павшего стражника сцены не оценил и бросился на меня. Его куль с одеждой уговорил прилечь прямой наводкой в лоб. Что-то треснуло в шее лешего, но когда он упал, то ещё дышал. Наверное, крякнула какая-то деревяшка.

Всё-таки до чего приятная способность — воля! Можно приказывать предметам не только разгоняться до невообразимых скоростей, но и при необходимости увеличивать их вес. У смертных нет ни одного шанса против высшего демона.

Напрасно я поддался желанию и поиграл с ними перед тем, как устранить. Они могли бы позвать на помощь, и тогда мне пришлось бы пробиваться через всё население особняка. К счастью, обида застила им способность соображать. К тому же лешие никогда не славились избытком мудрости.

Без особой спешки я двинулся по коридору. В светильниках, развешанных по стенам, горели приглушённые синеватые огоньки. От них по зеркальному полу растекались причудливые тени. Особняк дышал покоем и умиротворением. Тихо шуршала под ботинками бархатная дорожка.

Очередной поворот поменял всё. В одно мгновение мир встал с ног на голову. Тишь сонного царства сохранилась, но умиротворение исчезло безвозвратно.

Потому что в конце коридора таинственно поблёскивало фиолетовое облачко. Оно растеклось от стены к стене и медленно текло вперёд, словно что-то — или кого-то — искало. Искорки в глубине облачка перемигивались во внешне безобидном хаосе вспышек.

В особняке хозяйничала гончая Карнивана.

Едва осознание этого обрушилось на меня, как пространство передо мной зарябило. Прозрачные волны помчались ко мне, вспарывая реальность.

— Стой! — приказал я, вскинув ладонь, и безудержная волна развалилась надвое, огибая меня. Вокруг бушевала смерть.

Хватило короткого взгляда вниз, чтобы понять: неприятности не заканчиваются на убийственном воздухе. Плитка под ногами плавилась, готовилась разойтись, открывая бездонную пропасть. Усилием воли я остановил её, стабилизировал кусочек пространства вокруг себя и контратаковал.

Лезвия ветра, рождённого моей волей, рассекли гончую на тысячи частиц, однако частицы эти тут же склеились как ни в чём не бывало.

В воздухе сконденсировалась влага — гончая пыталась соорудить нечто из воды. Я пресёк её выпад, подчинив себе огонь из светильников, выжег всю воду — и закашлялся. Мою истинную сущность сдавила хватка боли. Командование реальностью в плане смертных требовало платы. А если делать это из смертного тела, последствия становились многократно хуже.

Гончая Карнивана в истинном облике представляла… определённую опасность, пока я был в теле эльфа. А значит, всего-то и нужно было, что на время покинуть его, чтобы обрушиться на неё всей своей мощью.

Я попробовал. Снова и снова. Рвался из смертного тела, как заточённая в клетке птица, и попытки мои были столь же тщетны.

Я не мог вернуть себе истинный облик.

Я не мог!

Не мог! Не мог! Не мог!

Потрясение было столь сильно, что гончая отхватила у меня часть огненного аспекта. Раздула его в бурю и обрушила на меня вихри истинного огня.

И я побежал — помчался, не чувствуя ног, а в спину мне дышала пламенная погибель. Мысли путались, как морской узел у молодого юнги.

Я что, заперт в смертном теле?

Это было плохо. Невероятно плохо. Развоплотить демона, пока он находился в ловушке телесного, было легче лёгкого. Убей носителя, и суть демона рассыплется без надежды на восстановление.

Показалась дверь моей комнаты. Лешие всё ещё валялись без чувств. Мой свёрток здорово их приложил.

К этому моменту самообладание вернулось ко мне. Я был, вне всякого сомнения, в проигрышной позиции. И тем не менее мне, могущественному высшему демону Малдериту, противостояла жалкая гончая. Будь их штуки три-четыре… Нет, я бы справился с ними! Сильнее меня нет никого!

Презрительная ухмылка сама собой наползла на губы. Я развернулся к преследовавшей меня гончей и обрушил на неё град ударов. В основном я использовал воздух — как облако, гончая была особенно уязвима к выпадам против своей среды.

Раз — и гончую разорвало на сотни лоскутов. Два — и она, едва собравшая себя из обрывков, отступает под ударом воздушного кулака. Три — и пламя поджигает её пузо, заставляя перемигиваться искорками от боли.

Попутно я проверял реальность вокруг себя. Гончая не переставала стараться перехватить пространство, чтобы рассечь меня одним ловким выпадом. Я не допускал этого — и не подпускал подстилку Карнивана к себе, не позволяя увеличить контроль над моим личным кусочком бытия.

Воля сталкивалась с волей, противостояние затягивалось. Мы зашли в тупик. Я не был способен окончательно развоплотить гончую, пока меня сдерживали путы эльфийского тела. Гончей не хватало силёнок, чтобы прогнуть контролируемый мной кусочек реальности.

И всё же я медленно отступал. Гончей сильно не хватало материального тела, чтобы воздух перестал сносить её мощными порывами. Она, должно быть, поняла это и удвоила натиск, прорываясь к лешим. Я отходил, она подходила.

И вот момент истины — гончая вцепилась в лешего, втекла в него без остатка. Мой последний выпад воздуха не поколебал её, как прошлые. Напротив, новоявленный одержимый даже не дрогнул под напором ветра.

Всё, что ей оставалось, это подскочить ко мне и перехватить контроль над реальностью неподалёку от меня, чтобы превратить эльфийское тело в прах.

И тут я вскинул обе руки, повелевая огню подчиниться. Синеватые огоньки слетелись на мой зов, приникли к лешему, образовав вокруг того буйный полог истинного пламени.

Гончая поступила так, как в подобной ситуации поступил бы я сам. Попробовала вырваться из тела. Сама по себе атака не могла существенно навредить ей в первоначальном облике. Да, ей не удалось подобраться ко мне — подумаешь! Но она не проиграла.

Не проиграла бы, если бы сумела скинуть оболочку.

Потрескивало дерево, пожираемое огнём. За каких-то пару мгновений всё было кончено. От гончей и её носителя не осталось даже пепла — истинное пламя пожрало всё.

Я расслабился, позволяя контролю над стихией уплыть, и огоньки вернулись в светильники. Их добродушное перемигивание ничем не давало понять, что секунду назад они являли собой воплощённую ярость стихии.

Ни на полу, ни на стенах не красовалось и следа недавнего буйства. Реальность, оскорблённая насилием над ней, залечивала раны стремительно и безошибочно.

Дыхание с хрипом вырывалось через рот. Физически я не устал, нет — эльфийская часть чувствовала себя превосходно. Но моя истинная форма… пребывала в замешательства. И агонизировала от боли.

Я перенапрягся.

Хуже того, неприятный сюрприз — невозможность покинуть тело — добавлял поводов для тревоги. И кроме того, меня разыскала одна ищейка. А значит, при желании отыщут и остальные. Карниван действительно последовал за мной в воронку. До чего настырный ублюдок!

Я должен убраться из поместья и затеряться в людском мире. Отыскать меня там будет значительно труднее.

Взгляд намертво приклеился к лежавшему без сознания лешему. Мне нужна была подпитка… разбудить его и пытками вызвать необходимые эмоции? Жаркое дыхание вырывалось из груди. А потом… уничтожить весь особняк. Увидеть лица, исполненные страха, отчаяния, боли…

Я моргнул. У меня нет на это времени. Я пригладил ладонью волосы, успокаивая себя. Мне срочно нужна была вещь — или подходящий заменитель вещи. Иначе я мог где-нибудь сорваться. А я ведь всё-таки милостивый демон.

Тело наполнила истома, натянула его, словно струну. Истома эта исходила не от демонической природы — её зудящая сладость исходила от эльфийской части. Но разбираться с этой загадкой я не стал. Пусть подождёт более подходящих времён.

Я поднял валявшийся куль с одеждой и…

— Чем это ты тут занимаешься?!

Повернувшись на голос, я расслабился. Передо мной на расстоянии чуть дальше вытянутой руки парила пикси. Одетая, между прочим, куда фривольнее среднестатистической феи. Короткая юбка едва прикрывала длинные (по меркам пикси!) ноги, кусок ткани небрежно опоясывал грудь.

Из глубины сознания донеслось тихое «Дженни», вероятно, должное означать имя. Похоже, в кои-то веки Нани соблаговолил поделиться сведениями без того, чтобы его душу предварительно распотрошили.

Я решил побыть вежливым и ответил на вопрос:

— Нагуливаю хороший сон.

Дженни упёрла кулаки в бока и по-хозяйски оглядела коридор. Эти существа вечно считали нужным совать нос не в свои дела — и зачастую у них даже успешно получалось. Я подозревал, что это как-то связано с их уникальной живучестью, позволявшей пережить несколько выстрелов из пушки в упор.

В конце концов существам, разозлённым на вторжение в их жизнь, просто надоедало пытаться убить пикси.

— Тут должно быть два леших, — с сомнением сказала Дженни, — Отлично помню, что, когда улетала, их было два.

— Разве сторож я стражу моему? — откликнулся я. Ни к чему ей знать, что одного я стёр из мироздания, — Видимо, отошёл по своим лешачьим надобностям.

— Аргумент принят, — кивнула пикси, трепеща полупрозрачными крылышками. Она вела себя довольно спокойно, из чего я заключил, что мою битву с гончей — и уж тем более её окончание — она не застала.

Это всё было расчудесно, однако я впустую тратил время. Если поблизости отирался Карниван или его гончие, они могли почуять вторжение в ткань пространства.

Я подхватил тюк с одеждой и направился дальше по коридору. Меня догнал возмущённый вопль:

— Стоять! Ты всё-таки собрался смыться из дома, так и знала!

— В маленьком теле — гигантская проницательность.

— Кого это ты назвал маленькой… а ну постой! Стой, кому говорят!

Пикси догнала меня и выставила перед собой ладони, словно и впрямь рассчитывала сдержать, если попру на неё. Несмотря на короткие волосы, чёлка у пикси была длинная, отчего локоны то и дело залезали ей на глаза. Это придавало Дженни томный вид.

— Ты ведь понятия не имеешь, как пройти через Пелену! Даже не в курсе, где её искать! И уж тем более — что делать на той стороне, когда все поймут, что ты эльф, — с видом победителя заявила она.

— Зато ты, похоже, владеешь ответами на все вопросы.

— Ну, не на все. Я знаю только то, что знаю, — слегка потеряла в самоуверенности крошечная фея.

— Так поделись со мной крупицами своей безграничной мудрости.

Таков был план А. Пикси любили лесть. С её помощью из них можно выудить куда больше, чем насилием. Удивительные всё-таки существа!

Щёки Дженни налились краской, уголки рта затрепетали в плохо скрываемой улыбке. Тем не менее пикси справилась с поглаживанием собственной важности и вскинула голову.

— Как твой фамилиар, я должна действовать в твоих наилучших интересах, — заявила она, — А значит, тебе нельзя покидать пределов поместья как минимум до наступления совершеннолетия.

Вот как? Где-то по дороге я обзавёлся фамилиаром, ни сном ни духом о том не ведая. Но зачем пикси понадобилась Нани? Фамилиары — это старомодно, и к тому же социальному отщепенцу вроде прошлого владельца моего тела не требовались соратники… или собеседники.

— Мои интересы не помешали объявиться тебе только сейчас.

— От тебя воняло Запредельем! И сейчас попахивает, — презрительно наморщила носик Дженни, — С твоей стороны высшая наглость — требовать от меня находиться поблизости без крайней нужды! К счастью, ты никогда не просил… И, по-моему, полностью меня игнорировал.

На последних словах пикси надула губки. Она всё больше напоминала мне симпатичную куклу с напрочь испорченным характером.

— Когда я соглашалась на контракт, никто не предупреждал меня, что… — пробурчала Дженни скорее про себя.

Конец предложения утонул в сдавленном вопле. Пока пикси отвлеклась на свои, ни капли мне не интересные горести, я подобрался поближе и стремительным рывком поймал её в сложенные ладони.

Терпения уговаривать своенравную фею помочь у меня не хватило бы, даже если бы на хвосте не висели Карниван с гончими. А к ним вполне могла прибавиться эльфийская семейка, твёрдо вознамерившаяся не пускать блудного сына своего к людям.

Следовательно, настало время плана Б. Он нравился мне куда больше.

— И что ты собрался делать? Открутишь мне голову?

Дженни быстро пришла в себя и теперь ухмылялась во все тридцать с чем-то острейших зубов, показывая, что угрозы ей нипочём. Попутно она умудрялась дрыгаться и пинаться, что вредило несильно, но хорошо работало на образ. Неукротимая пикси, которая не теряет духа перед лицом будущих мучений… или что-то в этом роде.

Ответом я себя утруждать не стал. Перекатил сопротивляющуюся фею в одну ладонь, крепко сжал, зафиксировав руки пикси в поднятом положении. С ногами пришлось повозиться подольше, но и их удалось обезвредить с помощью мизинца и безымянного пальца. Дженни осталось лишь крутить головой да ругаться. Тщетно напрягались упругие мышцы беззащитного животика — освободиться не получалось.

— Ну и чего ты добился? Думаешь, я боюсь? Что сделаешь теперь, извращенец? Будешь меня резать? Ломать конечности? Я не подчинюсь, так и знай!

Вряд ли я смог бы сломать что-то пикси без применения воли, а её использовать не стоило. Мало ли кто из незваных гостей заглянет на огонёк?

— Не надо выставлять меня хуже, чем я есть.

Указательный палец аккуратно дотронулся до кожи чуть выше пупка Дженни. Двинулся верх, чуть не дойдя до импровизированного лифчика. Я прикинул силу нажатия, слегка поменял угол, с которым давил, — так, чтобы большая часть контакта приходилась на ноготь.

— Нет… нет-нет-нет… Ты не посмее…

Враз потерявшая готовность сражаться Дженни смотрела на меня круглыми от страха глазами. Но было поздно. Отточенный практикой механизм пришёл в движение.

Сперва пикси держалась. Немного подрагивали плечи, надувались в жалкой попытки скрыть истинные чувства щёки. Дженни награждала меня испепеляющими взглядами, из всех сил вертелась на месте, выгибала грудь, рывками стараясь сбросить пальцы. Хотела дотянуться до одного и укусить, но я был не так прост.

Мне и раньше доводилось убеждать в своей правоте пикси. А упрямства в одном таком тельце хватило бы на парочку горных великанов, да ещё на тролля осталось бы.

Первая победа — сдавленный смешок покинул губы Дженни. Я удвоил усилия, добавил остальные пальцы свободной руки. Ротик феи приоткрылся, в углу натянулась ниточка слюны. Остекленевший взгляд блуждал по потолку. Крохотным молоточком стучало её сердце, его биения сотрясали Дженни.

— Ха… х-ха… ха-ха… Ха-ха-ха! Ха! Ха! Ха!

Она сломалась прежде, чем я предполагал. Спазмы смеха скрутили пикси, и она захохотала с такой силой, что я на мгновение остановился. Вдруг перебудит весь дом?

Слёзы блестели в глазах Дженни. Мельчайшие капельки пота покрыли её кожу, и мой палец размазывал их по её телу. Кончик ногтя виртуозно следовал за изгибами феи, побывал в её подмышках, навестил её живот и бёдра, пристроился к пяткам…

Щекотка. Пикси не боялись насилия, но щекотка — совсем другое дело. От неё не спасает магическая защита. Щекотку можно побороть только выдающейся силой воли, и вот её у пикси, как правило, не наблюдалось.

— Хва… вах… хватит! Тит-тит-тит! Стой! Ска-скажу! Всё! Скажу! Отпу… сти! — между выдохами надрывалась Дженни.

От неё исходил вкуснейший стыд. Он причудливо смешивался со злостью на себя за то, что поддалась, и ненавистью ко мне. То, что нужно, чтобы пополнить силы после схватки с гончей.

— Слово фамилиара?

— Ч-что? Ах ты!.. Ты! Ты! У-y-y! Ха-ха! Согл… соглас… на! На-на-на! — застучала зубами пикси. Её терзали конвульсии.

— Что-что?

— Согласна я! — собравшись с силами, выпалила она.

Мои пальцы замерли. Бережно поправили подобие одежды на Дженни — тряпки безнадёжно съехали, открывая то, что, как предполагалось, должны были беречь от постороннего взора.

Унижение, испытанное Дженни, обернулось для меня изысканным лакомством.

Я приподнял пальцы, позволяя измочаленной пикси выбраться. Пару секунд она лежала без движения, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Затем вытерла лицо и села. Кое-как встала на ноги — её ощутимо пошатывало. Зашелестели помятые крылья, на глазах приобретая первозданный облик.

Регенеративные способности фей давали о себе знать.

Недоверчиво Дженни притопнула голой пяткой — и бросилась к моему большому пальцу. Блеснули острые зубки, и я ощутил укол боли. В следующий миг пикси взвилась к потолку, злорадно хихикая. Её лицо было выпачкано в моей крови. Дженни облизалась, посматривая на меня с видом победителя.

— Так тебе!

— Разве так должна вести себя дочь природы? — скорбно покачал головой я.

— Разве положено хозяину мучить своего фамилиара?!

— Который дал слово. Выкладывай всё, что тебе известно.

Соскребая с щёк кровь, пикси начала:

— Добраться до Пелены легче лёгкого. Она везде! От тебя всего-то требуется идти в одном направлении минут десять, думая о ней, и бац — перед тобой возникнет портал. Желательно проделывать это подальше от чужих глаз. Большое количество наблюдателей вносит всякие помехи.

— Звучит легко.

— Ага, но ты не знаешь главного! — Серые глаза феи засияли мстительным светом, — Чтобы открыть портал, нужен ключ. Нет ключа — нет прохода. А ключ лежит в охраняемой сокровищнице, куда никто просто так не проберётся. Я пробовала, и…

Она осеклась.

— Хотела что-то украсть в родовой сокровищнице, — констатировал я.

— Любопытство не порок! — огрызнулась Джении, — И вообще, какое тебе дело? Ты собираешься провернуть то же самое! Но у тебя не получится. Когда я сообразила, что ты планируешь удрать, то предупредила юную госпожу. Она наверняка убедила ваших родителей перепрятать ключ и кольца перевоплощения. А без них тебе некуда деваться. Придётся остаться тут.

Она выпятила грудь, очевидно, крайне довольная собой. А я обнаружил в себе желание выяснить, насколько крепки феи этого мира. Оторвать ей голову — трудная задачка, но всё возможно, если в кармане прорва времени.

Жаль, что у меня нет не то что прорвы — скромной лужицы этого самого времени.

Я задумался, что делать дальше, и тут сзади вежливо кашлянули. Я взвился от неожиданности. Не слишком-то приличествующее высшему демону поведение, однако подкрасться ко мне незамеченным — тот ещё подвиг! Опасаясь увидеть серьёзного противника, я бросился вперёд и резко повернулся…

На меня с невинным видом посматривала Лютиэна. Одета она была по-дорожному. С плеч свисал плащ, кожаная куртка подчёркивала приятные взгляду достоинства тела.

— Юная госпожа! — с нескрываемым ехидством воскликнула Дженни, — Он знает, что ему не добраться до ключа! Я предотвратила побег!

— Спасибо, Дженни, — произнесла сестрица, — Ты большая умница. Полагаю, ключ — это вот этот камень.

Она сунула ладонь в ворот и вытащила огранённый самоцвет на серебряной цепочке.

— Никогда его не видела, но он наилучшим образом подходит под описание, так что…

На секунду пикси лишилась дара речи. Из её рта выходили странные булькающие звуки. Затем она справилась с собой.

— Но зачем? И как?! — В последнем вопросе звучала неприкрытая зависть.

Игнорируя фею, сестра приблизилась ко мне. Я понял, что выгляжу глуповато в боевой стойке, и расслабился. Меня обдало цветочным запахом — не то шампуня, не то духов. Золотые волосы Лютиэны выглядели невероятно притягательно. Почти забытая истома проснулась, приказала дотронуться до них… прижать к себе эльфийку… утонуть в её бездонных глазах… Я отогнал невпопад возникшие эмоции.

Лютиэна взяла меня за руку и надела на палец тусклое бронзовое кольцо. Тотчас я почувствовал, что что-то изменилось. Провёл по причёске — и не ощутил уже знакомого сопротивления ушей.

— Выглядишь ещё хуже, чем в эльфийской форме.

Сестра от меня не отстала и надела такое же кольцо на средний палец. Её облик задрожал, как мираж в пустыне, и вот вместо привлекательной молодой эльфийки передо мной стояла чуть менее привлекательная человеческая женщина.

Пожалуй, я был предвзят. По людским меркам она была красива. Но какой человек сравнится в красоте с эльфом? Даже если он — иллюзия, призванная эльфа скрыть.

— А вот твоё очарование пробивается сквозь любую иллюзию.

Лютиэна фыркнула, отвергая комплимент, но я почувствовал, что ей приятно.

— Но почему?! — продолжала стенать Дженни. На этот раз сестра снизошла до ответа.

— Если брату что-то втемяшится в его пустую башку, то он в лепёшку разобьётся, но выполнит задуманное. Вспомни его увлечение чернокнижием. Семьдесят лет убил на эту дрянь! Так зачем ему мешать, когда можно присоединиться? Мне и самой любопытно посмотреть на то, как живут люди.

На том и закончилось выяснение мотивации.

Ночной лес пах по-особенному. Недавно прошёл дождь, и от земли поднимался дух эфирных масел.

Ни я, ни Лютиэна проблем с темнотой не испытывали. У эльфов на этот случай было припасено ночное зрение.

Что припасла Дженни, я не знал, да и мне было всё равно. Периодически пикси врезалась в низкую ветку и начинала тихо ругаться.

Да, она увязалась за нами. Не можешь победить — возглавь. Пикси припомнила, что она вообще-то мой фамилиар и обязана быть на моей стороне. Присутствие же Лютиэны окончательно убедило фею поменять команды.

Мы вышли на полянку, посреди которой высилась простая каменная арка. На ней не было ни украшений, ни цепочки рун, но каким-то образом становилось понятно — именно её мы и искали.

Лютиэна завертелась вокруг арки, соображая, как использовать ключ. Я хотел отобрать его и быстро решить загадку — такие мелочи я щёлкал как орешки. Увы, нашлось занятие поважнее.

По всей видимости, мои драки или концерт Дженни всё-таки разбудили того, кого будить не стоило.

Из-за деревьев показалась цепочка существ. Возглавляла её матушка. За ней семенил отец. Даже сейчас у него под мышкой выступала папка с документами.

— От Нани я всего ожидала, но ты, Люти!

Она скорбно покачала головой и зашептала. Тотчас из земли вырвались корни, устремившиеся к нам. Я едва перехватил их уплотнившимся воздухом. Это поразило моих родителей настолько, что они оцепенели. Оцепенели и слуги, которых я спеленал так, что они моргнуть не могли. Я воспользовался передышкой, чтобы оценить прогресс Лютиэны.

В арке загорелся портал перехода — какой-то неправильный портал, твердил мне многотысячелетний опыт. Тонкая радужная плёнка прогибалась туда-сюда, грозила вот-вот лопнуть, угрожающе выбрасывала вокруг себя тонкие щупальца молний.

— Слишком много народу поблизости! — пискнула Дженни.

— Он готов? — спросил я у Лютиэны. Она покосилась на меня и с сомнением потёрла подбородок.

— Ну, что-то совершенно точно готово. Но поручиться за то, что это именно портал, я не могу. А уж куда он ведёт…

— Вот и выясним!

— Может, всё-таки одумаетесь? — воззвала к гласу разума фея, но мой разум сильно отличался от примитивных смертных сознаний. Добрый совет прошёл мимо.

Я увернулся от жадных молний, сковал льдом новую порцию корней, в этот раз нацелившихся на арку, и смело шагнул в портал.

Меня обволокла тьма. Сначала я подумал, что отказало зрение, но быстро сообразил: тело отключилось. Я остался наедине с самим собой.

Сколько это продолжалось, выяснить мне не удалось. Но когда тело наконец очнулось и разлепило глаза, то встретила меня отнюдь не пасторальная идиллия.

Я был в каком-то подвале.

Я был прикован к ржавой трубе.

У меня во рту обосновался чей-то грязный носок.

Я был абсолютно голым.

И напротив меня стоял, скабрезно улыбаясь и хрустя пальцами, какой-то толстяк.

Признаюсь, такого развития событий я не ожидал.

Одинокий шарообразный светильник, свисавший с потолка, причудливым наложением полутеней придавал обстановке интимный настрой. Нагромождение ящиков отъедало пространство, сводя меня с толстяком на крохотном пятачке незанятой земли.

Мой внезапный визави такому положению дел радовался неимоверно: щербатая ухмылка говорила мне всё без слов. Источаемые им эмоции служили лишь дополнительным подтверждением.

— Как удачно… Как волшебно… — бормотал толстяк, поглаживая штаны, — Свалились с небес, чудесный подарок на день рождения. Обычно я не праздную, но тут — ох, но тут!..

Он стал расстегивать ремень, а я задумался над тем, что делать дальше.

Новизна определённо присутствовала. За мою многотысячелетнюю жизнь меня ни разу не пытались изнасиловать — иными словами, я впервые испытывал такой букет ощущений. Это чего-то да стоило.

Мелькнула мысль: а не поплыть ли по течению? Пройти через муки ради новых вершин удовольствия — это ли не подходящий путь для того, кто стремится прочувствовать все аспекты жизни смертного? Ведь, как ни крути, быть смертным означает страдать. Смерть для смертных и есть избавление от страданий, жизнь же — череда мучений, перемежаемых погоней за иллюзорным счастьем.

И тут я вспомнил, что покинуть тело эльфа пока что не в состоянии. У меня не будет второго шанса, не будет удобной лазейки — выбраться из умирающего носителя и перебраться в нового. Пусть временно (я решу эту загадку!), но неведомый закон уравнял меня со смертными.

А играть по правилам, которые нельзя переписать или отбросить, я не любил.

Носок сидел глубоко во рту. Видимо, толстяк опасался, что я могу что-нибудь намагичить. Вся виденная мной магия на Земле шла рука об руку с вербальным сопровождением.

Иными словами, похотливый козёл решил, что, связав мне руки и лишив возможности разговаривать, он обрёл надо мной абсолютную власть.

Эта ошибка будет стоить ему жизни.

Для начала я приказал воздуху в его рту отвердеть. Мне не хотелось, чтобы ублюдок привлёк внимание подельников и обернул наказание в скучнейшую резню.

Толстяк осёкся, дико завращал глазами. Его ладони перестали теребить пряжку ремня и устремились к губам. Волей я сковал его одежду. Несостоявшийся насильник затрепыхался, как пронзённая гарпуном рыбёшка, наблюдая, как носок вылетает из моего рта, а путы, должные надёжно удерживать меня, расплетаются сами собой.

Привкус у носка был премерзкий. Я отплевался — в основном слюна летела на толстяка. Он кривился, силясь хотя бы замычать, но всё, что ему оставалось — это негодующе пыхтеть. Своим пыхтением он слегка напоминал сердитого ежа.

Я прошёлся по подвалу и нашёл мою одежду, сложенную аккуратной кучкой на кривоватом стуле. Венчало этот ворох простое бронзовое колечко. Я нацепил его и вновь обрёл человеческий облик.

Покрой одежды толстяка отличался от эльфийского. Это было ожидаемо — он всё-таки был человеком, а мода у людей и эльфов никогда не совпадала. Ушастых вечно тянуло на зелёно-листовую тематику.

Следовательно, лучше разжиться одеждой у местных бандитов. Я не был уверен до конца, что это именно бандиты, но почёл за лучшее считать их именно преступниками.

Стражи закона в такой ситуации применили бы смекалку и притащили бы целый ворох пыточных инструментов. Простое изнасилование не отвечает интересам общества так, как старая добрая дыба или раскалённый прут для клеймения. И, конечно, перед пытками представители власти обычно рассказывают, в чём провинился неудачник, загремевший к ним.

Затем я заставил ботинки бандита провернуться вокруг своей оси. Результатом стал воодушевляющий хруст — ступни толстяка провернулись вместе с обувью. Отчаяние и боль жертвы обдали меня тёплой волной.

Я перешёл к пальцам рук. Хрусть-хрясь-кряк, пели кости, и я подпевал им, насвистывая музыкальный мотивчик. В какой-то миг человек перестал радовать меня. Его голова безвольно повисла — потерял сознание, паршивец!

Тут я сообразил, что перед тем как мучить толстяка, его стоило допросить. Где я, как меня поймали, куда делись мои спутники — естественные вопросы, о которых я как-то позабыл.

Пожурив себя за легкомыслие, я свернул толстяку шею. Обшарив напоследок его карманы, я вытащил второе кольцо перевоплощения. Значит, сестра неподалёку.

К счастью, у бандита нашлись подельники. Когда я выбрался из подвала, навстречу попалась парочка громил с донельзя противными харями. Они изумлённо таращились на меня, по-прежнему голого, но уже не такого ушастого, пока я не располовинил их лезвиями воздуха.

Запахло кровью.

Предсмертные муки мордоворотов опьянили не хуже выдержанного бренди. Забилось быстрее сердце, отвечая на воодушевление моей демонической сущности. Я стоял над бандитами, впитывая их увядающие эмоции, пока тела не перестали сотрясать судороги.

Я провёл по лицу. Оно было покрыто кровавыми крапинками.

В ногах появилась особенная лёгкость. Перешагнув через лужу крови, я двинулся по коридору.

Железистый запах преследовал меня по пятам.

Следующее помещение оказалось большим залом. Под потолком клубился табачный дым. В центре обосновалась пара облезлых диванов. У них пристроился стол, на котором штабелями высились початые бутылки. Меж ними лежали карты и горки фишек.

Люди были повсюду. Кто-то пил, кто-то резался в карты, кто-то листал журнал, на обложке которого умастилась полуголая улыбчивая девица.

Когда я вошёл, наступила тишина. Удивление, недоумение, растерянность, страх и злость — универсальный коктейль, который испытывают люди, когда видят нагого сородича, покрытого кровью. Я улыбнулся им и раскинул руки, приветствуя идущих на смерть.

Комнату заполонили голоса. Первым закричал картёжник, в которого прилетела оторванная голова соседа. Закричал неожиданно тонко, почти по-женски.

Сладостное ощущение вседозволенности охватило меня. О, они пытались сопротивляться — эти жалкие букашки, посмевшие встать на моём пути! Одни бросались на меня с ножами. Другие вытащили затасканные миниатюрные арбалеты.

Их всех ждала одна участь — послужить моим развлечением. И они справились с этой ролью.

Периодически в зал вбегали новые жертвы — вероятно, привлечённые шумом. Их стремление к гибели позабавило меня, и я засмеялся, увернувшись от очередного медленного удара. Перехватил занесённую надо мной руку и сломал её, отчего бандит завопил. У людей такие хрупкие кости! С гномами такой фокус ни за что не прошёл бы.

Иногда кто-то одумывался и давал дёру. Таких я отлавливал и старался подарить им особенную агонию. Сперва ломал колени, а затем танцевал на их телах под аккомпанемент криков и проминавшихся рёбер.

Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Когда поблизости не осталось живых, я остановился.

Дыхание сбилось, блаженство разливалось по венам жгучим зельем. Голова пухла от восторга. Ещё, ещё, ещё, требовала демоническая суть. Ещё эмоций, ещё лакомства, щедро разбрызгиваемого смертными!

Но воцарилась тишина.

Накатило сожаление. Слишком быстро всё кончилось. Если бы я знал, то оставил бы парочку людей, чтобы растянуть удовольствие. Может быть, снял бы с них кожу, а затем…

Ах да, припомнил я. Мне требовалась информация.

Волей я собрал с себя кровь и запульнул получившийся шар в мертвеца, который повис на стене, продырявленный обломком стола.

Наверное, я перестарался. Нет, без вещи или её аналога в мире смертных делать нечего. Слишком легко утратить контроль в погоне за лёгким удовольствием!

Вещь мне добыть неоткуда. Они рождались лишь в Эфирии — осколки объективного в безбрежном океане субъективности. Но всегда можно обмануть себя: объявить вещью нечто, что ею на деле не является. От этого подделка не приобретёт свойств вещи, но её хватит, чтобы удержать меня от поспешных решений.

Знакомая истома пронзила меня. Я приоткрыл рот, облизал враз пересохшие губы. Что-то происходило с телом, что-то незнакомое, но несомненно сулившее наслаждение. Добраться бы до первопричины этого странного чувства… У организма, от которого зависело моё существование, не должно быть загадок от меня.

Некоторые трупы могли похвастаться целой одеждой. Я раздел их и перемерил целую груду брюк и тонких рубах без завязок у горла, прежде чем подобрал те, что были в пору. Для Лютиэны я тоже кое-что отложил. Шляться по человеческим городам в эльфийском тряпье было бы глупо, верно?

Ещё по карманам обормотов были распиханы монетки и всякие бумажки. Бумажки я думал выбросить, но потом прочёл, что на них написано то же слово, что на монетах. Рубли. Местная валюта?

Наивные людишки думали, что собьют меня с толку, если начнут обмениваться бумагой вместо полновесного золота! Но не тут-то было.

Также у некоторых бандитов были при себе книжечки, на лицевой стороне которых красовались тиснёные буквы. «Паспорт подданного Российской империи». Я пролистал парочку и сообразил, что это дорожные документы.

Разумеется, для бандитов глупо иметь при себе настоящие грамоты, так что они, скорее всего, поддельные. Но я не был привередлив и подобрал паспорт с наиболее похожей на меня картиной на первом развороте. Для этого пришлось перебрать добрых два десятка книжек, постоянно сверяясь с зеркалом, которое чудом уцелело в недавнем переполохе.

Выбранная картина не то чтобы напоминала меня, но я не отчаивался. Напротив графы имя значилось Родион. Что ж, побуду Родионом.

Отобранные богатства без проблем влезли в сумку, которую я подобрал у стола.

Ни ножей, ни кастетов, в изобилии водившихся у бандитов, я не взял. Зачем мне оружие? Я и сам отлично справлялся.

Я вышел из зала и аккуратно прикрыл за собой дверь. Лютиэне не стоило видеть, что он превратился в лавку мясника-энтузиаста. Отвечать на глупые вопросы у меня не было настроения.

Лютиэна! При мысли о ней в сердце всколыхнулось томление, раздулось до пожара, охватило конечности. В кончиках пальцев будто поселились живые молнии. Засуетились под кожей, сталкиваясь, грозя вырваться из-под ногтей снопом искр. В висках забурлила кровь.

Вскоре я нашёл путь наружу. Вверх тянулась лестница с выщербленными ступенями. Но я ещё не закончил со всеми делами в вертепе.

Обследование оставшихся комнат, разочаровывающе пустых, не заняло много времени. Наконец я остановился возле основательной двери, обитой железом. Возле неё на гвоздике символом ленивой небрежности висел ключ.

Я отпер замок и вошёл внутрь.

В отличие от меня, Лютиэне предоставили настоящую камеру. Её-то не вынудили ютиться в кладовке, забитой хламом! Нет, даже выделили сноп сена в качестве подстилки.

Сестра выглядела невредимой. Ей оставили одежду, за исключенеим плаща, и облик её был куда приличнее моего в момент пробуждения. Ей тоже связали руки, но вместо носка кляпом служила полоса добротной ткани. Её-то и старалась развязать Джении, когда я вошёл.

Мгновение мы играли в гляделки. Я смотрел на Лютиэну, Лютиэна и Дженни уставились на меня. Не знаю, о чём думали они; я же думал о том, как прекрасна сестра. Натянутая струна в теле со звоном лопнула. Меня бросило в жар.

Её зелёные, чуть раскосые глаза напомнили мне о лесе возле родового поместья. Белоснежная кожа словно светилась в темноте, водопад золотых волос струился по хрупким плечам. Подбородок был поднят в безмолвном вызове; прелестная ямочка на нём просила поцелуя.

Я замер — и не потому что хотел этого. Доселе уступчивое тело отказывалось подчиняться. Его терзала буря — на сей раз я сумел распознать её. Это было желание, настолько мощное, что противостоять ему я смог, только прикусив до крови губу.

Я боролся с охватившими меня порывами не потому, что считал их неуместными или противоестественными. Но в округе ещё могли шнырять недобитые враги.

Лютиэна подняла связанные руки, умудрившись вложить в простой жест столько сексуальности, что я чуть не задохнулся. А скорее, весь эротический подтекст попросту привиделся слетевшему с катушек телу.

Я перехватил контроль над голосовыми связками и сказал:

— Неужели я такой плохой хозяин, что тебе и в голову не пришло начать с меня, Дженни?

— Большие мальчики должны позаботиться о себе сами, — фыркнула пикси, — Особенно большие мальчики, которые и затащили нас в эту передрягу.

Я присел у Лютиэны, стянул с неё кляп.

— Опасность миновала? — хрипло проговорила она.

— В подвале никого нет, но я не поднимался наверх.

Я занялся узлами на её руках. Пальцы одеревенели и плохо слушались. Впрочем, чудо, что они вовсе выполняли команды! Всплески страсти всё ещё обжигали затылок жаркими волнами.

Лютиэна молчала. Тепло, исходившее от неё, грозило испепелить меня. Её учащённое дыхание охватило мои мысли.

Когда я закончил с её ногами, то отдал кольцо, которое Лютиэна тут же надела.

— Я приготовил для тебя одежду. Людскую.

Эльфийка потеребила верхнюю пуговицу куртки, словно прикидывала, не раздеться ли прямо сейчас. С неохотой отпустила её и выбралась из камеры.

Сумятица физической близости всегда изрядно веселила моё демоническое естество. Как бесполое создание, я относился к механической части процесса с известным пренебрежением. Если отвлечься от эмоциональной связи, что есть секс? Бестолковое трение двух организмов ради мимолётного наслаждения, инициируемое животными инстинктами.

Но разве не для того демоны стремятся к смертным, чтобы познать их нехитрые радости?

Продолжая целоваться, мы избавлялись от одежды. Я заметил, что Лютиэна не потеряла голову от страсти, как можно было бы ожидать от опьянённой загадочным порывом эльфийки. Она даже выделила время на то, чтобы постелить кое-что на землю.

Я мысленно похвалил её прагматичность. Елозить голыми задницами в траве — не слишком воодушевляющее занятие.

Прикосновение к идеальной коже сестры сводило с ума. Её рука прошлась по моему животу, скользнула ниже. Горячее тело жалось к моей груди. В изумрудных глазах Лютиэны я видел отражение охватившего меня безумия. Я склонился над ней для последнего поцелуя — того, что станет финальным аккордом стремительной прелюдии. Странно, но меня грыз червячок неправильности — рождённый не сущностью Малдерита, но эльфийским телом.

На её лицо нашла тень. Указательным пальцем свободной руки Лютиэна надавила на мой нос, останавливая меня.

— По-моему, мы кое-что забыли.

Ах да, это ведь инцест. Отношение к нему смертных было мне известно. Я мельком подумал, что можно и не останавливаться из-за несогласия сестры; а можно разыграть карту стыда и чувства вины. Запретные чувства — изысканный банкет для меня.

— Сними кольцо, — продолжала Лютиэна, не зная, какие мысли крутятся в моей голове, — Ты и без того достаточно неказистый, братец… нечего ухудшать личико человеческим обликом.

Я моргнул, стянул артефакт с пальца. Так же поступила сестра.

И червячок, забравшийся во внутренности и мешавший полностью отдаться моменту, испарился.

Эльфы вечно задирали носы, когда речь заходила о других расах. Но я и подумать не мог, что на Земле их чувство превосходство находило выход и в постели.

Что ж, следовало признать: в истинном облике Лютиэна действительно была намного, намного лучше.

По крайней мере, так утверждало тело. В таких вещах на его пристрастия можно было смело положиться.

Наши сердца забились в унисон.

Жар двух тел, слитых воедино, её стоны, дрейф по волнам блаженства. Стремительный взлёт к пику, её блестящие, зовущие глаза.

Так прошло время.

Умиротворённый, я разглядывал небо, в котором неспешным косяком плавали облака, и размышлял. По всей видимости, сестре вряд ли взбредёт в голову в скором времени уйти от меня. А раз так, она была отличным кандидатом на то, чтобы стать моим заменителем вещи.

Вообще-то, создавать вещь из живого существа — не очень-то распространённая практика. Вещь обладала над своим хозяином определённой властью. К примеру, владелец вещи не мог существенно ей навредить. Не то чтобы я собирался в будущем убить сестру; она обещала стать отличным развлечением. Но любые ограничения вызывали у меня ментальную тошноту.

С другой стороны, что есть смертный, как не клубок ограничений, слабостей и уязвимостей? Сейчас моё положение мало чем отличалось от положения обыкновенного эльфа — и так продлится, пока я не найду способ покидать тело по желанию. Так почему бы не броситься в этот омут с головой?

Осознание, что я могу умереть, открывало передо мной новые грани удовольствия. Любые события ощущались… объёмнее, живее, вкуснее. Когда разменяешь первую тысячу лет, к новизне начинаешь относиться с особой теплотой.

Я повернулся к лежащей Лютиэне. Эльфийка, такая же голая, как и я, выставила перед собой руку и шевелила пальцами, перебирая солнечных зайчиков, что мельтешили в листве.

Я решился и положил руку ей на живот, тёплый, упругий, скрывавший под этой упругостью неожиданную твёрдость. Отныне ты — моя вещь, подумал я, закрепляя за собой право владения. Теперь меня не занесёт, как с теми бандитами, пока она будет околачиваться поблизости. Она станет якорем, который не даст ветрам своеволия сбить меня с пути.

Покосившись на мою ладонь, Лютиэна фыркнула:

— Да уж, романтичнее не придумаешь. Ни ужина при свечах, ни сбивчивых, горячих клятв — суматошный первый раз. Ну, по крайней мере больше не нужно думать о проклятии.

— Проклятии?

Сестра вздохнула и спихнула ладонь. Села, убрала волосы вперёд и потянулась, выставляя напоказ соблазнительный изгиб шеи. К её лопатке пристал помятый листик.

— Так я и знала. У тебя всё-таки получилось, верно?

— Получилось что?

Лютиэна потянулась за спину и стряхнула лист.

— Призвать архидьявола. Ну, или какого ты там дьявола хотел призвать. Ты заключил с ним договор, да? Дриопа рассказывала, что ты ведёшь себя как одержимый. Но она не нашла следов внешнего влияния, и к тому же ты смог сказать спасибо. Значит, ты не одержим.

Я поскрёб затылок. Дебри земной логики поставили меня в тупик.

— Не одержим, так не одержим, — согласился я.

— Но это не мешало тебе задавать глупые вопросы и вести себя так, будто ты ничего не помнишь. А потом эта драка у портала… Ты заключил договор с дьяволом и отдал память в обмен на силу! — заключила Лютиэна.

Выглядела она крайне самодовольно. Я не стал портить ей праздник.

— Возможно. Но я этого не помню.

— Ещё бы! Только такому сумасброду, как ты, взбрело бы в голову подписывать контракт с Запредельем. Но, впрочем, это пошло тебе на пользу. Немножко. По крайней мере, ты перестал носиться с этими дурацкими пентаграммами.

Вообще-то, я собирался вскорости плотно засесть за изучение чернокнижия. Нужно было просто подыскать подходящую школу.

— Всё это расчудесно, но вернёмся к проклятию. Что оно собой представляет?

— Уже ничего, — пожала плечами сестра, — Мама с папой путешествовали по Земле — давно, ещё до Ночи Падающих Звёзд. Ну и чем-то обидели одну бабку-колдунью. Она их прокляла: объявила, что у них родится двойня, и если «брат не возлежит с сестрой своей или они возлежат с кем-то другим до совершеннолетия, то оба погибнут страшной смертию». Родители не обратили на неё внимания, а потом мама забеременела и родила двойню. Все, конечно, страшно обрадовались. У нас и один ребёнок — целый праздник, а тут сразу два. Папа помчался разыскивать колдунью, хотел притащить к нам, чтобы она прокляла всех знакомых, однако карга уже померла от старости. Вот и вся история.

— Так вот зачем ты за мной увязалась! — догадался я, — А я-то думал, что вдруг стал совершенно неотразим.

— Ну, оставалось всего всего ничего. За семь лет ты бы забился так глубоко, что я бы тебя ни за что не отыскала, если бы отпустила одного.

Лютиэна вдруг подёргала меня за ухо.

— Так что не зазнавайся, братец! Из нас двоих неотразима только я.

— Верю. Так это чувство, получается, было вызвано проклятием?

— Ты о возбуждении? Да нет, обычная эльфийская повадка. Такое случается после пережитого стресса, если дело касается жизни и смерти.

Видимо, природа позаботилась, чтобы низкую эльфийскую фертильность скомпенсировало большое количество попыток. Недавнее приключение с бандитами запустило в наших телах механизм, который приказал нам плодиться и размножаться.

— Не очень продуманная система, — отметил я, — мы же родственники.

— Ну и что? Маат'Лаэде вся эта ерунда с проблемами из-за кровосмешения не касается. И вообще, чем ближе по фамильному древу, тем чаще рождаются дети. Папа с мамой — двоюродные брат и сестра.

Это объясняло отсутствие какого-либо отторжения к инцесту у Лютиэны. Тем не менее кое-что следовало прояснить.

— Так, получается, ты со мной переспала, только чтобы избавиться от проклятия?

Щекотливое положение выходило. Если она заявит, что собирается обратно за Пелену, мне придётся её где-нибудь запереть. Она стала моей вещью, и терять её из-за того, что у вещи внезапно проснулась своя воля, я не собирался.

— Ну, тут вроде как весело. Повидать Землю — отличное приключение, как по мне. И если уж так совпало, что рядом будет вертеться непутёвый братец… так тому и быть, — В глазах Лютиэны заплясали смешинки.

Хоть она и была остра на язычок, исходящие от неё эмоции выдавали истинное положение дел. Ей нравилось быть со мной. Что двигало сестрой, меня не заботило, однако клетка для строптивой вещи откладывалась на неопределённый срок.

Приятно видеть, что и в другом мире у эльфов сильны родственные узы.

Эльфийка поднялась, ни капли не стесняясь наготы, наклонилась, чтобы подобрать расстеленную одежду.

— Дженни, можешь не прятаться! — крикнула она и стала одеваться в земные тряпки.

Мужская одежда выглядела на ней странно, но привлекательно. Рубаха оказалась слегка велика и натянулась на груди. Из-за этого даже после того, как она нацепила брюки, узкая полоска живота внизу осталась открытой. Лютиэна подёргала подол рубахи, но это ничего кардинально не изменило, и эльфийка смирилась.

С ветви спланировала пикси. Глаза она прикрывала ладонями. Стыдливость её жеста умалялась тем, что пальцы она расставила широко — и не дала себе труда зажмуриться.

Я поскрёб макушку, вспоминая, куда зашвырнул исподнее. Увидел его на верхушке ближайшего кустарника и, вытянувшись, подцепил кончиком указательного пальца. К счастью, не порвалось.

— Если вы думали, что я просидела рядом всё время, то вы сильно ошибаетесь! Я выяснила, куда нас занесло. Если идти в ту сторону, — пикси махнула рукой, — то выйдем к шоссе. Возле него баннер с картой. Мы возле Петергофа!

Мне название ничего не говорило, а Лютиэна задумчиво зашлёпала губами, повторяя:

— Петергоф, Петергоф, Петергоф… Это в честь Петрограда?

— Это возле Петрограда, — сказала Дженни. В её голосе играла снисходительность, доступная лишь тем, кто изучил карту, к которой остальные доступа не имели, — Если идти по Петроградскому шоссе, то попадём в столицу. И если вы в настроении пробежаться, то можно успеть туда ещё до заката, вот так.

— Мы в России? Да ещё возле Петрограда? Отлично! Нас не выбросило на окраину цивилизации, куда-нибудь в американские прерии или в Африку, — объяснила мне сестра.

Я поверил ей на слово. Разбираться в географии Земли меня пока совершенно не тянуло.

Я отыскал в траве кольца перевоплощения, и мы с Лютиэной вновь натянули людские личины.

— Ну, побежали, — сказал я, — Постарайся не отстать слишком сильно.

— И вновь ты переоцениваешь себя, братец. Пока ты сидел затворником в своей лаборатории, я времени зря не теряла.

Я предпочёл доказать свои способности делом вместо пустой болтовни. Подхватил сумку с пожитками и рванул туда, куда показала Дженни.

В конечном счёте сестру я обогнал. Не потому что обладал выдающейся физической формой. Тело и впрямь нуждалось в тренировках.

Просто я мог не заботиться об усталости. Я гнал вперёд, невзирая на хрипящий протест лёгких. Игнорировал стоны мышц и скрип костей, готовых выпрыгнуть из мясного мешка. Все неприятные ощущения принял на себя Нани, а я наслаждался ветром в лицо и доселе невиданными пейзажами.

Земля была продвинутее Мундоса, это я понял сразу. Высились громадные коробки домов; тянулись к горизонту ровные полосы широких дорог, по которым мчались железные безлошадные повозки. А когда показалась плотная застройка Петрограда, я окончательно убедился в том, что людей тут живёт настоящая армада.

Я остановился у большой таблички с надписью «Петроград». Наш забег привлёк внимание, но не слишком большое. Прохожие спешили по своим делам, и им не было дела до двух подростков.

Всю дорогу Лютиэна дышала мне в спину. Когда я остановился, она едва не врезалась в меня. По лицу сестры градом катил пот. Да и я был мокрым, как выброшенный за борт моряк.

— Совсем забыл, мы спорили на что-то?

— Ага, на что спорили? — встряла фея.

Она с лёгкостью обогнала меня и сидела на табличке, блаженно щурясь. Её гонка ничуть не утомила. Помимо чудовищной выносливости, у пикси были крылья. Для неё наше состязание было детской забавой.

— Никаких споров. У нас дружная семья, — заключил я.

Сестра наконец отдышалась.

— Нужно искать ночлег. Спать на улице я не собираюсь.

С предложением трудно было поспорить.

Был жаркий, насквозь синий день. Вчера, когда мы прибыли в Петроград, не было и намёка на зной. Сегодня даже дышалось с трудом.

В настежь распахнутые окна залетал назойливый столичный гул. Но альтернативой было свариться заживо в душной квартире. Из двух зол мы выбрали меньшее.

Как оказалось, в столице было полно постоялых дворов. Их здесь, правда, называли доходными домами, но сути это не меняло. Мы остановились у премилой старушки, которая по совместительству занималась ростовщичеством. То ли в силу природной боязливости, то ли потому, что долгая жизнь в мире заёмных денег требовала осторожности, старушка всюду таскала с собой топор.

Как и в случае с эльфийским языком, русский имел на Мундосе практически неотличимого близнеца, так что проблем с коммуникацией не возникло.

Я представился Родионом, Лютиэна назвалась Софьей. Быстрый взгляд на паспорт бандита убедил хозяйку, что мы люди порядочные, а подкрепила это впечатление стопка бумажных рублей, которую я достал при расчёте.

Так мы поселились в крошечной квартирке. Из мебели в ней были кровать, тумбочка, на которой поблёскивали кольца перевоплощения, да кресло-качалка. На постели, уткнувшейся в стену, валялся я, а кресло облюбовала Лютиэна. Она читала газету и периодически глубокомысленно хмыкала.

По негласной договорённости мы были раздеты донага. Дженни ещё вчера заявила, что ей в душной конуре делать нечего, и улетела, вероятно, подыскивать приличное дерево, в листве которого можно обосноваться.

Мы же с Лютиэной посвятили остаток вечера тому, чему обычно посвящают время подростки, оставшиеся без присмотра в компании друг друга. Вскоре к двери нашей квартиры выстроилась цепочка из жалобщиков-соседей. Лютиэна не имела привычки сдерживаться и перебудила половину дома.

Лично я не придал нытью людей особого значения, однако сестра была слеплена из другого теста и впоследствии затыкала рот первым, что подвернётся.

К сожалению, в основном подворачивался я.

Она могла бы хотя бы излечить ранки. Но отчего-то ей доставляло искреннее удовольствие видеть цепочку укусов, тянувшуюся по моей руке к плечу.

— Есть что-нибудь интересное?

Лютиэна посмотрела на меня поверх газеты. Увидела, куда направлен мой взгляд, и закрылась разворотом. Её внезапно проснувшаяся скромность меня раззадорила.

— Есть объявление про предварительный отбор на экзамены в Петроградскую Императорскую магическую академию. Завтра последний день.

Название звучало солидно. Если там не преподавали чернокнижие, то вряд ли в России ему можно было научиться.

Я похлопал рядом с собой.

— Покажи.

— Ты потный и грязный, не хочу к тебе, — высунула она язык.

Я вжался в стену, показывая, что освободил для неё местечко. Поколебавшись, сестра перебралась на постель. Протянула газету, пальцем отчеркнула нужную колонку.

— Видишь, не так далеко отборочный пункт. На двадцать второй линии Васильевского.

Я мазнул глазами по тексту. Текст меня не заинтересовал. Вместо того чтобы вчитываться в него, я погладил колено Лютиэны. Пальцы поползли ниже, к таинственному завороту внутренней поверхности бедра.

— Так и знала, что ты что-то замышляешь.

Со страдальческим видом эльфийка начала обмахиваться сложенной газетой. Мою ладонь она сбросила на кровать.

— Мыслить — свойство всех разумных существ. Ничего не могу с этим поделать, — отозвался я. Приподнялся и поцеловал Лютиэну в плечо. От эльфийки пахло цветами и тем непередаваемым девичьим ароматом, что заставляет мужское сердце биться быстрее.

— Обманщик.

— Ах, обмануть тебя не трудно, — сказал я, — Ты и сама обманываться рада!

— Разрываюсь между двумя желаниями. Первое — шлёпнуть тебя газетой.

От плеча я перешёл к изящной ключице. Соблазнительная грудь Лютиэны вздымалась заметно быстрее, чем пару мгновений назад. Я приобнял эльфийку, ощущая, как колотится её сердце. Желания эльфйского тела наслаивались на позывы демонической сущности держать вещь поближе к себе. Выходил недурный союз.

— А второе?

Свёрнутая газета прилетела мне по лбу.

А потом наши губы встретились.

К следующему дню погода поутихла. Лето подходило к концу и, видимо, изо всех сил старалось показать — что-то ещё может! Да вот только запала у него хватило ненадолго.

От съёмной квартирки на Столярном переулке до двадцать второй линии Васильевского острова, где располагался приёмный пункт отборочного этапа, идти было не так уж долго. Старушка-ростовщица сказала, что не больше часа — с её-то шагом! Мы бы добрались куда быстрее.

— В таком случае прогуляемся по городу, — сказал я, — Надо бы обвыкнуться.

Сестра согласилась. Эльфы и другие Ат'Эде пристально следили за человеческим развитием, так что все новости доходили до Пелены едва ли не быстрее, чем разлетались по Земле. Тем не менее лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Народу по улицам бродила целая орда. Царила толкотня, над прохожими витал неизбывный пивной дух, а с каналов, скованных гранитными набережными, несло тиной. Но хуже всего были ускоглазые зеваки, без видимой цели бродившие по тротуарам шумными компаниями. Они то и дело тыкали в какой-нибудь памятник (а памятники тут обосновались на каждом углу) и возбуждённо переговаривались.

Я пробовал понять, что их так будоражило. В Петрограде, конечно, было на что поглядеть. Симпатичные, будто пряничные домики толкались друг с дружкой карнизными плечами. Величественные статуи неведомых людей вперяли бронзовые взгляды вдаль, кованые заборы обнимали ухоженные парки, на входах в которые стояли хмурые солдаты.

То и дело попадались строительные леса, с которых летели пыль и известка. У людей, одетых поприличнее, повсеместно на головах обретались широкополые шляпы. Кое-кто щеголял ножнами, венчаемых вычурными рукоятями мечей.

Вооружённые производили впечатление уже издалека. Читалась в них манера держаться, которая позволяла с лёгкостью выделить их из толпы — дворяне, не простолюдины. Но благородных особ по улицам бродило мало. Я подозревал, что они считали ниже своего достоинства опускаться до черни.

По улицам разъезжали повозки, которые Лютиэна называла автомобилями. Они вносили свою лепту в окружающий шум и гам, постоянно сигналя друг дружке или нерадивому пешеходу, что пробегал перед ними.

Зазывалы бесчисленных распивочных хватали меня под локоть, норовя увлечь в тёмный подвал, откуда нестерпимо воняло прокисшим пивом. Я отбивался, сперва в рамках приличий, а после, когда надоело, стал бить морды. Судя по тому, что стражники в фуражках и мундирах посматривали на происходящее со смесью скуки и уважения, такое обращение с зазывалами было в порядке вещей.

— Кстати, вот мне что непонятно, — припомнил я, — Мы тут уже давно, да и ел я ещё дома. А в туалет совершенно не хочется. Почему так?

Сестра положила мне руку на лоб.

— Кажется, температуры нет, — заключила она через минуту, — Просто приступ идиотских шуток. А, или ты правда забыл? Зачем бы дьяволу забирать и это воспоминание? Не суть. Видишь ли, мы — первые среди избранных народов. Позволять несовершенству природы диктовать наш уклад — как-то неправильно, согласись.

— Полностью поддерживаю!

— И потому при рождении на каждого эльфа накладывается заклинание, которое избавляет от… отходов без необходимости уподобляться низшим расам.

Я покачал головой, дивясь тому, что может здешнее волшебство. То есть в теории магия Мундоса способна на нечто подобное… но цена, которую пришлось бы уплатить за вмешательство, настолько высока, что желающих попробовать не было.

Когда нам надоело гулять, мы вышли на мост с витыми перилами. Тут гулял ветерок, щекотал беспокойную ленту реки.

— Город контрастов, — сказала Лютиэна, — грязный, и шумный, и какой-то спёртый. Но местами, — она огляделась, росчерком обвела в воздухе купол далёкого храма, — местами как жемчужина, которую наконец-то вытащили из неказистой раковины.

Эльфийка по-прежнему носила мужскую одежду, и на неё оглядывались. Куда чаще с одобрением, чем с негодованием. В меня летели тонкие шпильки зависти. Я походя собирал их — капля в море, но приятно.

Поддавшись порыву, я приобнял Лютиэну и чмокнул в щёку. Цветочный аромат, ворвавшийся в ноздри, перебил петроградское амбре. Невинный жест даже по меркам отъявленных пуритан, но эльфийка вскинулась и залепила мне щелбан. На людях Лютиэна разводить нежности не любила.

После моста мы выбрались к аллее, и идти стало куда приятнее. Возле деревьев устроились скамеечки, обычно забитые людьми. У конца аллеи я остановился. За аркой, что вела во дворы, ощущалось буйство эмоций. Ужас, боль, насмешка и предвкушение — это сочетание буквально потащило меня под арку. Я надёжно заглотил наживку.

— Ты куда? — озадачилась Лютиэна, но я не намеревался отчитываться перед вещью. Зашёл под арку, которая гулко подхватила шаги. Грубые голоса, что доносились из двора, смолкли на мгновение. Я осторожно выглянул.

Дома, подпиравшие один другой, образовывали подобие колодца, откуда был один выход — через арку. Здесь лежало царство затхлого воздуха, плесени на стенах и вечной полутени. Я поразился, как велик был контраст между солнечными мостовыми и неказистой изнанкой. Но, впрочем, редко когда задняя дверь могла похвастаться хотя бы половиной внимания, которое доставалось парадной.

В колодце было тесновато от набившихся туда оборванцев. Их предводитель, самый грязный и самоуверенный из всей компании, оскалился, показав подпорченные зубы.

— Жить надоело, парень?

Почему-то отморозки всегда выбирают в вожаки наиболее мерзких среди своих. Но даже с самыми примитивными жизненными формами стоило попробовать договориться. Хотя его следовало осадить: я не любил, когда мне грубили.

— Да вы продолжайте, я не мешать пришёл, — дружелюбно заверил я, — Только без угроз, а то я тебе твои же пальцы скормлю и выблевать заставлю.

Рожа хмыря скривилась, словно я уже приступил к исполнению обещания.

— Ну всё, каюк тебе.

Его комнатные собачонки подобрались, собираясь напасть, — но тут атмосферу разрядила подоспевшая Лютиэна. Точнее, подонки остановились, когда увидели шарик огня над её ладонью. Я вновь подивился тому, как магия работает на Земле. Мундос такой эффектностью похвастаться не мог. Потому, в общем-то, нас и призывали особо отчаявшиеся. На разрешённую магию Мундоса никакого здоровья смертным не напастись.

— Маг! — пискнул кто-то в задних рядах, и банду будто приморозило к месту.

— Как люди относятся к убийствам преступников? — спросил я у сестры.

— Правопорядком в Российской империи занимается сыскная служба, и она не любит, когда убивают не её сотрудники.

— А, значит, как и везде.

Государственная монополия на насилие — скучнейшее изобретение смертных.

Я посторонился, махнув рукой.

— Проваливайте, что с вас взять…

Я и не думал их спугивать, просто хотел оказаться поближе к источнику вкусных эмоций. Но тупость рода людского разрушила и их развлечение, и мои планы.

Первым пожелал смыться предводитель шайки. Когда он проходил мимо меня, то прошипел:

— Ты ещё пожалеешь…

Я глубоко вздохнул.

Я милостивый демон, в этом не могло быть сомнений.

Но какой демон спустит угрозы в свой адрес?

Мой кулак прилетел в подбородок главаря со смачным хрустом. Придурка отбросило к стене. Не давая ему прийти в себя, я врезал в живот, а когда дурак согнулся, то добавил по спине. Со свистящим хлюпаньем предводитель шпаны рухнул мне под ноги, и я немного попинал его. Пара ударов по лицу, пара по рёбрам — ничего серьёзного.

Что ж, я получил хоть какое-то удовольствие от клубящегося среди придурков страха. Слабая надежда замерцала в груди: может быть, кто-то решит вступиться за главного, присовокупит к страху злость или, может быть, решимость отомстить. Но, похоже, местная фауна была не в состоянии родить что-то достойное теперь, когда с неё сбили спесь.

— Заберите его и валите.

Шпана засуетилась, самые верные приспешники подхватили изувеченного главаря под руки и потащили к выходу из арки. Я повернулся к Лютиэне.

— Ты меня не остановила.

— Это же всего лишь человек, — отозвалась эльфийка, — Сколько там люди живут, шестьдесят лет? Немногим дольше мух. Убивать его ты не стал бы, а проучить — почему нет?

Ещё одно приятное отличие от Мундоса. Там эльфы считали себя защитниками всех рас и вечно лезли учить других, как им надо жить. Высокомерные остроухие, не видевшие ценности ни в ком, кроме сородичей, были отличным изменением.

— Спасибо… за помощь.

К нам приблизилась девушка в простой одежде. Судя по тому, что она улыбалась, ответ Лютиэны до неё не донёсся.

— Я шла на отбор, а тут эти ребята… я растерялась и не знала, что делать… — прошептала она.

Вообще-то, хоть она и вела себя как тихоня, фигура у неё была замечательной — для человека. В меру очерченная грудь, большие голубые глаза, коротко подстриженные русые волосы… Я прикинул, подходит ли она, и решил, что да.

— Без проблем. Если считаешь себя в долгу, можем рассчитаться прямо тут. Раздевайся.

Нижняя челюсть девушки задрожала. В уголках глаз собрались слёзы. К ней подскочила Лютиэна.

— Мой брат пошутил! Он ничего такого не имел в виду. Просто он глуповат и не умеет обходиться с женщинами, — Во взгляде, которым сестра окатила меня, причудливо смешались ревность и недоумение.

Неужели она считала, что я принадлежу ей? Всё было наоборот. Лютиэна — моя вещь. Это не означало, что я должен ею и ограничиться.

— Правда? Я просто не поняла… извините. Меня зовут Кана.

— Я Софья, а этот дурак — Родион. Мы… — Тут Лютиэна остановилась, — Ты шла на отбор? Двадцать вторая линия?

Кана кивнула, вытерла слёзы.

— Ты маг?

— Ну, меня кое-чему учили… но это так, ничего особенного. Я же простолюдинка. Ничего толком не умею. А вы?..

— Мы тоже, — быстро сказала сестра.

— О, — оживилась Кана, — Пойдёмте вместе! Вы уже подавались в академию раньше?

— Нет.

— Тогда лучше не говорить им, что вы простолюдины. В академии, конечно, любят поговорить о равенстве магов, но нас туда редко пускают, если не называться инкогнито. Тогда, скорее всего, тоже выяснят происхождение, но до основных экзаменов допустят.

— Почему так? — поинтересовался я.

— Иногда инкогнито представляются незаконные дети знатных родов, чтобы не породить фамилию. Таких принято пускать. Ну, я так слышала.

Это были ценные сведения. Они с лихвой окупали присутствие новой спутницы. Мы двинулись вместе.

— Так ты, получается, не можешь создать огненный шар? — уточнила Лютиэна.

— Могу, если постараюсь… Но я просто… испугалась, и всё было так быстро…

Кана застенчиво улыбнулась. Пробормотала себе под нос что-то скороговоркой, и над кончиками её пальцев заплясали языки пламени. Движением ладони она развеяла огонь.

Наверное, она рассчитывала на похвалу, однако для меня её уровень был немногим лучше фокусов.

— Очень даже неплохо, — подбодрила девушку Лютиэна, и та расцвела.

До пункта добрались вместе. Я хотел войти в здание через главный вход, к которому вела гранитная лестница с мраморными колоннами, но меня не пустили. Всех соискателей принимали дальше. Простая деревянная дверь внушала куда меньше уважения, чем роскошь главного входа, но я не стал зацикливаться на внешнем.

Внутри была приёмная с несколькими окнами. Желающих податься в академию не было, так что я прошёл к ближайшему окну. Томящийся от безделья чиновник поднял голову, показав мёртвые глаза. Высокая стойка закрывала содержимое его стола.

— Простолюдин?

— Инкогнито.

— Ну-ну, — Раздалось механическое постукивание, — А имя у инкогнито есть?

— Родион.

Паспорт я доставать не собирался. Он же наверняка поддельный, поэтому им лучше не махать перед представителями власти.

— Два испытания, если пройдёшь — допустят на экзамен в основной корпус академии третьего сентября.

Я промолчал, и чиновник ткнул в неприметную дверь слева от меня.

— Зайдёшь, там всё объяснят.

Следующая комната больше напоминала зал. Ко мне подскочил прыщавый паренёк, сунул в руку деревянный меч и сказал:

— Продержишься против меня минуту — сдал. Понял?

— А если выиграю?

Во взоре прыщавого парня намертво поселилась скука. Он не ответил, встал в боевую стойку и жестом пригласил меня. Прозвенел невидимый колокольчик, возвещая о начале боя. Экзаменатор рванул ко мне; я уклонился от его выпада и поставил ему подножку. Недотёпа с шумом грохнулся на пол, а я приставил к его горлу лезвие и сказал:

— Здесь всё?

Экзаменатор нахмурился, вставая.

— Инкогнито?

— Верно.

— Сказал бы раньше… — Он махнул, — Иди дальше, сдал.

Парень сел за стол и вперился взглядом в какую-то коробку. Запорхали пальцы над доской с кнопками. Скорее всего, артефакт.

Вторая комната была куда меньше. В ней было два стола. За одним сидел мрачный старик, перед которым стояла такая же коробка, как в первой комнате. Но вдобавок к ней на столе разместилась прямоугольная табличка с инструктированными в неё самоцветами. Рядом был пустой стакан.

— Садись, — показал старик и, дождавшись, пока я устроюсь, набрал воды в стакан из прозрачной бутылки, стоявшей под столом. Шумно глотнул и поставил воду передо мной.

— Твоя задача — вскипятить наполовину полный стакан.

Мой ответ ему, по всей видимости, не требовался. Он уселся обратно за свой стол и вперился взглядом в прямоугольник с камнями.

— Он наполовину пуст, — сказал я, — а не наполовину полон.

Кустистые брови старика соединились в явном раздражении.

— Какая разница?

— Разница интуитивно понятна для любого мага, который чувствует мироздание. Для определения пустоты или наполненности стакан нужно смотреть на его роль. Он был полон, из них отпили. Следовательно, его роль — роль отдающего, он — символ Упадка, Исхода. Если бы его набрали наполовину, то его роль была бы ролью Прибытия, Насыщения. Он был бы наполовину полон.

— Хватит молоть языком. Сдавай тест или выметайся.

— Да я, в общем-то, закончил, — заметил я. Я и завёл этот разговор, чтобы скоротать время, пока нагреется стекло. Если бы я приказал вскипеть воде сразу, то стакан мог бы лопнуть из-за перепада температур.

Старик вытаращился на стакан, словно впервые увидел его. Склонился над своими самоцветами.

— Но как? Не было сигналов… — Он перевёл взгляд на коробку и спросил:

— А, инкогнито?

— Родион.

— Мой тебе совет, мальчик: не используй магию рода впустую там, где можно обойтись общей. Сдать-то ты сдал… но тяга к эффектам однажды может аукнуться. А пока — на выход.

Я слабо представлял, что такое магия рода. По-другому эту проверку было не пройти. Земной магией я не владел совершенно.

После прохождения кабинетов я вернулся в приёмную и получил бумагу, которая подтверждала моё право на посещение экзамена. На ней были отпечатаны моё имя, дата экзамена и три пустых квадрата. Выйдя на улицу, я дождался Лютиэну.

— Люди совершенно деградировали, — сходу заявила она, — Смехотворные требования.

— А ты ведь в людской магии разбираешься, да? Научи меня паре приёмов.

— Ты прошёл тест без знания людской магии? Но как?! — изумилась сестра, — Ах да, твои силы из Запределья… Будь с ними осторожнее. Кто знает, как на них могут отреагировать продвинутые детекторы, а не здешнее барахло.

Тут дверь открылась, и к нам присоединилась Кана.

— Я сдала! Никогда бы не подумала, что смогу чего-то добиться, — воодушевлённым шёпотом сообщила она. Вероятно, для неё это был аналог радостного крика. Девушка увидела бумажки у нас в руках и добавила:

— Поздравляю. Можем теперь встретиться на экзамене.

Перспектива повидаться с ней вновь была заманчивой, и я радушно с ней попрощался. Когда Кана скрылась из виду, мне на ухо тихонько прошептали:

— Если будешь волочиться за каждой юбкой в округе, я тоже заведу себе пару десятков поклонников. Ты меня услышал?

Неслыханная дерзость! Лютиэна — моя вещь. От мысли о том, что моей вещью будут пользоваться другие, тем более смертные, я здорово разозлился. Однако её присутствие поблизости не позволило чувствам взять верх.

Видимо, на моём лице отразился отголосок внутреннего возмущения, потому что сестра хихикнула и с удовлетворением произнесла:

— Вот и славно.

В глубине души я знал, что делать Лютиэну вещью было чревато проблемами. С другой стороны… прежде мне не приходилось скрывать измены. Это открывало новые горизонты. Новые эмоции, новые ситуации — я был готов ко всему.

Кроме, разумеется, того, чтобы отдать Лютиэну. Она была моей и только моей.

Понедельник, третий день осени, выдался прохладным, но весь холод Земли не мог погасить моего негодования. Я кипятился от возмущения, по-особому сгибая пальцы и повторяя замысловатые слова заклинания.

Ничего не получалось.

Сочувственно надувались шторы распахнутых настежь окон. Их поддержка не помогала.

Когда Лютиэна принялась объяснять мне особенности людской магии, я сперва не поверил. Местная система была выстроена на редкость убогим образом. Она не требовала от мага ни понимания природы сущего, ни платы за использование, — что это за таинство, что за толк от подчинения природы, если не соблюдён закон равновесия?

М? Демоническая воля плевать хотела на равновесие? Ну так это совершенно естественно. Мы, жители Эфирия, создаём личные законы, плетём свою реальность в собственном мире силой голого воображения. Для людей подобное совершенно немыслимо.

Но у землян получилось нечто похожее. Нет, совершенно противоположное! Механическим перебором они отыскали ключ к формуле мироздания, путём бесчисленных попыток создали проверенные способы её менять. Тем и ограничились. Любой маг из Мундоса разбирался в плетении реальности куда лучше, без этого не удастся заинтересовать обитателей Изнанки.

Тут же… безвкусица! Пошлость! Они препарировали самую суть магии, в извечной своей манере разбили слепленных гомункулов на круги: от нуля до девяти. Такой подход к изучению волшебства выводил из себя.

Это напоминало дурную шутку. Такое могло нравиться лишь полнейшим извращенцам — иными словами, людям Земли. Они определили силу каждого заклинания, заботливо поместили его на соответствующий круг и придумали магические ранги. Чем выше круг заклинания, тем лучше это показывало силу мага и давало ему повод перейти на следующий ранг.

Знаю, сущая нелепица. Такое звучало как насмешка над самой природой магии. Любой с каплей самоуважения осознавал искусственность этой лестницы, её хитрую манеру подталкивать к механической зубрёжке. Ох, как, должно быть, радовались местные, когда этот рукотворный монстр одарял их повышением!

Я заскрипел зубами и вновь протараторил бессмысленный речитатив. Предполагалось, что он вызовет поток воздуха, который перенесёт листок с одного стола на другой. На деле — пшик.

Следившие за моими потугами экзаменаторы делали безжалостные пометки в плетёных блокнотах и молчали.

Вся система насквозь прогнила! И это на Земле называли магией? Лютиэна верно подметила, здесь пристанище дегенератов! А впрочем, эльфы не лучше. У них наверняка припасена похожая пакость.

Искренне горюя о том, как люди извратили суть магии, я предпринял очередную попытку. На сей раз — поджечь злополучный листок. Он затрепетал белоснежными уголками и отлетел — единственная реакция на мои усилия. Скорее всего, вызванная тем, что я кричал прямо в него.

— Достаточно, — сказал один из проверяющих.

Я мог бы применить волю и спалить аудиторию дотла вместе со всеми жалкими отбросами, собравшимися здесь. Однако было понятно, что местные не смотрели на результат. Им нужна была реакция от табличек с самоцветами. В лучшем случае они бы сочли учинённое мной результатом магии рода и отправили бы меня обратно к несуществующим предкам. Чтобы, значит, осваивал тайное искусство под присмотром.

А в академии нужны были результаты общей магии. Родовой тут не учили по определению. Хуже того, если раскопали, что я никакой не ублюдок местного дворянина, возникли бы вопросы: а откуда простолюдин имеет доступ к неизвестным силам? Хотя, наверное, старик из приёмного пункта уже всё растрепал.

Тем не менее гордость помешала мне принять поражение.

— Дайте мне трубку с магопием, и я вам покажу истинную магию! — объявил я.

Если эти примитивные аборигены знали о существовании Изнанки, они должны были оценить мой уровень. Прямо сейчас я готов был пообщаться с её жителями, пусть даже плата на Земле была выше, чем на Мундосе. Это, кстати, стоило проверить.

Глаза экзаменаторов нехорошо остекленели.

С другой стороны, если тут не подозревали о том, что у реальности есть оборотная сторона, моё требование могло выглядеть немного… подозрительным. Всё-таки магопий — крайне опасный наркотик. Чтобы не прибегать к нему, некоторые маги и шли на риск призыва демонов из Эфирия.

А ведь, хоть по мне такого не заметишь, демоны — непредсказуемый и опасный народец.

Главный преподаватель, заведующий этой частью поступления, кашлянул в кулак, разряжая обстановку.

— Ваши практические навыки, юноша, мы уже оценили. Давайте к аппарату, и закончим здесь.

Юноша! Это я-то — юноша! Этот хрыч с клубками волос возле ушей и сморщенной лысиной прожил от силы лет семьдесят! Даже моё эльфийское тело было старше него. А если припомнить, что я — великий Малдерит, то все эти тупоголовые смертные были лишь крупинкой соли в океане моего необъятного опыта.

И нет, я не был обижен на то, что даже с наставничеством Лютиэны простейшие заклинания работали через раз. Я был выше этого.

Хотелось кого-нибудь убить.

Лютиэну определили в другую группу испытуемых. Увы, моей очаровательной вещи рядом не было, а это хорошего настроения не добавляло. Демонам не рекомендовалось надолго разлучаться с вещами в мире смертных. Для благополучия этих самых смертных рекомендовалось.

Я приблизился к постаменту с табличкой и возложил на него руку. Тотчас меня окружил рой перемигивающихся огней. Самоцветы ослепительно засияли, и от постамента повеяло жаром. От кучки испытуемых донеслись вздохи, а от ряда преподавателей — ругань.

— Убери, дурень этакий, ладонь! — проскрипел главный старик. После того, как пальцы перестали касаться постамента, всё пришло в норму. Вновь заскрипели карандаши по блокнотам, на сей раз куда оживлённее. До меня долетели обрывки тихих переговоров преподавателей:

— …такой потенциал!..

— Но совсем ничего не умеет, даже на уровне интуиции…

— Простолюдин? Скорее всего. Любой род развил бы…

— Проходи на площадку, — сказал старик, задумчиво почёсывая впалую щёку карандашом, — Допущен дальше.

Он вернул мне бланк, который забрал в начале испытания. Теперь в одном из квадратов сияла зелёная галка.

Вздохи со стороны группы испытуемых стали отчётливее. Почти все среди них были дворянами — это легко угадывалось по богатым одеждам, а висевшие на поясах мечи проясняли всё для самых тупых. Черни оружие не полагалось. Я улыбнулся им, улавливая кисловатую зависть.

Академический комплекс, располагавшийся на северо-востоке Петрограда, был поистине огромен. Здания, в которых тестировали склонность к местной так называемой магии, жались друг к другу. Выхода из них было два. Один — назад к главным воротам, второй — к гравийным дорожкам, которые обрамлялись полосами манерно подстриженных кустарников. Дорожки эти вели прямиком к большой тренировочной площадке, которую защищала от любопытных взоров живая изгородь.

Из-за кустов, скрывавших другие мини-арены, доносились звуки сражения — крики, кличи, лязг стали о сталь и прочие развлечения слабых духом. Ибо кем надо быть, чтобы полагаться на мечи, а не на магию, если ситуация приобретает опасный поворот?

На площадке собралось порядочно кандидатов, прошедших первый этап. В основном они поделились на группки. Вне компаний оказались только дворяне-изгои, простое облачение которых выдавало их низкий социальный статус, да немногочисленные простолюдины.

Лютиэны на горизонте не виднелось. Я почувствовал укол сожаления — после испытанной неудачи мне хотелось прикоснуться к вещи. Может быть, обнять. Или даже поцеловать. Душевное равновесие было нарушено, и лучший способ это исправить — очутиться вблизи от неё.

Но у любой бури есть глаз, где царит штиль. Возможно, настало благоприятное время для того, чтобы расширить гарем? Или хотя бы заронить семена в плодородную почву, чтобы позже пожать сердечную интрижку.

На краю сознания билось нежелание. Я так и не понял, моё оно или Нани вдруг осмелился подать голос. Да, сестра была до одури красива, и ни одна человеческая девушка с ней не сравнится… Так что ж теперь, позволить оборваться алой нити распутства? Нет, это тоже оставалось в пределах допустимого. Новые впечатления — верность, порядочность и прочие абстрактные понятия.

Собственно, из-за того, что Лютиэна стала моей вещью, её привлекательность для меня увеличилась в разы. Поищите демона, которому не нравится обладать вещью. Подсказка: такого не существует. И пусть сестра была подделкой, но самоубеждение — великая сила.

Я выбросил пустые размышления из головы и обозрел толпу. Тотчас глаз зацепился за крайне привлекательную особу в мундире, нещадно подчёркивавшем её грудь. Она убедительно доказывала, что соблазнительность форм лежит не в объёме, а в правильной презентации.

А может быть, я так привык к Лютиэне как к стандарту, что напрочь потерял интерес к внушительным размерам?

Что, если у меня развился сестринский комплекс?

Пожалуй, поздновато об этом задумываться.

Особу окружали громилы, представлявшие не то почётную свиту, не то охрану. Судя по тому, что были молоды — скорее всего, прихлебатели.

Я приблизился к двум дворянам, которые по виду были достаточно бедны, чтобы не чураться простолюдина. Первый имел внушительную комплекцию — хоть ставь его, хоть клади, всё едино. Но в глазах у него застыло нерешительное, малость виноватое выражение, как у пёсика, который вернулся с улицы с грязными лапами и натоптал на полу. Второй аристократ гордо задирал подбородок; это плохо ему шло. У него и без того ярко проявлялись феминные черты, а в выбранной позе тонкие черты лица и пушистые ресницы выделялись ещё сильнее.

— Добрый день, — сказал я, припоминая основы местного этикета, — Позвольте представиться, Родион.

Похожий на девицу парень отвернулся вместо ответа, а вот здоровяк ответил:

— Пётр Белавин, беспоместный, к вашим услугам.

Как я и предполагал, он был достаточно мягким человеком, чтобы не отвергнуть простолюдина с порога. Я припомнил формы титулования, которые Лютиэна вбивала в меня все дни до экзамена.

— Ваше Благородие, а вон та девица кто такая?

— Девица? — растерянно заморгал мой собеседник и понизил голос. Помогло мало — он всё ещё рокотал над площадкой тихим гулом.

— Это великая княжна Ольга Трубецкая. Дочь могущественного рода. Не знаю, что вы задумали, но если это касается её, то советую отступиться. Её отец крайне щепетильно относится к кругу знакомых Ольги, а она сама… Не мне судить, но поговаривают, что княжна — не самый приятный в общении человек.

— Обязательно учту.

Я отвернулся от Петра и направился к княжне. В конечном счёте, если не выгорит со знакомством, я хотя бы впитаю сопутствующие эмоции.

Прежде чем громилы опомнились, я проскочил мимо них и оказался перед княжной. Она приоткрыла в изумлении рот, отстранилась было, но я успел раньше — поймал тёплую, сухую ладонь и приложился к ней губами.

Куртуазность требует скорости.

Как там у смертных заведено начинать светскую беседу? Что-то о погоде, о самочувствии?

— Отличная погода для экзамена, — сказал я, — Ни облачка. А вы выглядите просто потрясающе, Ваше Сиятельство. Разрешите представиться, Родион. Как насчёт провести сегодняшний вечер в более интимной обстановке?

Свита Ольги от такого поворота остолбенела. Я отчётливо чувствовал их замешательство, готовое взорваться гневным вулканом. Чувствовал — и наслаждался. Сама же княжна вырвала ладонь из моих пальцев, скривила ротик, словно увидела таракана на своём безупречном мундире. Ей брезгливость совершенно не шла, портила личико. Льдистая ярость в её глазах заморозила бы кишки любого смертного. Я же стряхнул недовольство Ольги небрежным движением плеч.

Вряд ли мы с ней подружимся или хотя бы переспим, заключил я. Но возмущение, которое оно излучала, тоже сошло за награду.

Правда… от княжны исходила гадковатая аура. Дурной запах, но в ментальном плане, если так можно выразиться. Он кое-что напомнил мне, но вместе с тем отличался от привычного следа. Я попытался ухватить ауру за краешек, однако её белёсая муть при контакте с мысленным щупом развеялась. Мгновенно, словно бы и не было никакой ауры.

Прихлебатели Её Сиятельства опомнились и стали демонстративно закатывать рукава. Если я вотру их в песок площадки, будет ли это считаться за сдачу экзамена?

— Вижу, кое в ком энтузиазм кипит так, что он готов начать раньше времени!

Рядом с нами объявилось новое действующее лицо. С лёгкой усмешкой на приготовления свиты Ольги смотрел мужчина средних лет, с крупным носом и зализанной назад причёской, в которой пробивалась седина. Высушенное тело его напоминало прут — гибкий, быстрый и хлёсткий.

В руках мужчина держал два затупленных учебных клинка. Он переглянулся с княжной, и та едва заметно кивнула.

— Я наставник Берий. Сегодня в мои обязанность входит определить, кто знает, за какой конец браться за меч, а кто прошёл отборочный пункт, потому что проверяющих хватил удар от жалости. И я полагаю, этот юноша не откажется выступить первым кандидатом на зачисление.

С этими словами Берий бросил мне один из мечей. Я поймал его и покачал в руке, делая вид, что проверяю баланс.

Разумеется, я не умел драться на мечах. С чего бы мне уметь? Я прогибал реальность волей, и у меня никогда не возникало нужды прорубать путь к власти железом. Так что за тысячелетия жизни и десятки визитов в Мундос я овладел лишь базовыми навыками фехтования. В остальном оставалось полагаться на эльфийскую скорость и ловкость.

Экзаменатор вошёл в круг, расчерченный в центре площадки. Я последовал за ним.

— А какие условия победы?

— Впечатлить меня, — ответил Берий и рванул вперёд. Я едва успел выставить блок — и это с моей-то реакцией! Мужчина не остановился на одном ударе; за первым выпадом последовали десятки других.

Довольно скоро я сообразил, что имеют место две вероятности.

Первая — Берий сражался так со всеми испытуемыми, и ежегодный приём в академию составлял от силы пару человек.

Вторая — княжна велела ему меня проучить.

Ни одна из гипотез ощутимой пользы не принесла.

Звенели, сталкиваясь, мечи. Рука дрожала от напряжения, каждый удар отзывался в ней болью. Её я переправлял Нани, но долго так продолжаться не могло. Если я переломаю кости, то махать этой проклятой железкой не смогу. Ноги скользили по песку, ресницы слипались от пота. Лёгкие подозрительно захрипели — такой темп они поддерживать отказывались.

Предатели! Это же сущая ерунда по сравнению с бегом наперегонки с Лютиэной.

Я бросился в сторону, пропуская клинок. Но обратном движении он помчался к моему неприкрытому боку. Я буквально поцеловал землю, чтобы избежать его. Вскочил, ударил сам — Берий с лёгкостью отразил неловкое нападение.

Без воли этого смертного не победить. Понимание этого разожгло во мне азарт, и я вновь приник к земле. Набрал пригоршню песка и швырнул в лицо экзаменатору. Тот рассмеялся, с изяществом прикрывая глаза.

Я набросился на него, но мгновенная передышка ничего мне не дала. Берий дрался, как зверь, превосходя меня в мастерстве многократно.

— Всё ради победы, не так ли?

Проблема была не в том, что я выдыхался. Благодаря тому, что я обладал полным контролем над своей тушкой, я мог сражаться, даже пребывая на грани смерти. Если мне, конечно, не сломают позвоночник и не перережут сухожилия.

Проблема была в том, что не уставал и мой противник. Он не дал себе труда даже вспотеть — вопиющее непочтение к моим стараниям!

Однако и Берий проявлял признаки нетерпения. Ему так и не удавалось достать меня. Я вертелся, как уж на сковородке, выписывал кульбиты, избегал клинка в последний момент. Дуновения воздуха, возникавшие, когда клинок проходил на расстоянии с волосок от моей кожи, могли вскоре одарить меня простудой.

Выход один: применить волю. Но как это сделать, чтобы Берий не заметил? Вмешательство должно быть минимальным. Настолько незначительным, чтобы у экзаменатора не появилась права отказать мне в победе.

Я собрался, поднажал. С издевательской ловкостью Берий парировал мои удары или показательно избегал их. Таким образом, чтобы дать понять — он сознательно ходит по краю, а не просто реагирует на мои действия.

Это его и сгубило. Выбросив руку в очередном выпаде, я приказал пространству схлопнуться — совсем чуть-чуть, может, сантиметр или два. Волна злорадной радости обдала меня, но ненадолго. По рёбрам прилетел сокрушительный удар, выдавивший из груди весь воздух.

Захлёбываясь, я отскочил. Ну, конечно, стоило на мгновение отвлечься — и Берий воспользовался промашкой. Я слишком заигрался.

Экзаменатор опустил клинок. Разлепил тонкие губы, чтобы объявить итог… и с тихим шелестом с него свалились штаны.

Пожалуй, я перестарался. Мечи были затуплены. У самого наивного зрителя наверняка возникнет вопрос — как это тупым лезвием можно перерезать ремень?

К чести Берия, он не превратил свой позор в сцену. Недоверчиво посмотрел вниз, подхватил брюки, изучая рассечённый ремень, и подтянул их. Воля не оставляла остаточного следа, который мог бы ощутить человек. Какие бы подозрения ни клубились в мозгу преподавателя, он их не выдал.

Что не помешало ему недобро покоситься на меня.

— Очень интересно. Ты сдал… пусть я не вполне понимаю, каким именно образом.

Распутывать загадки для людей не входило в список моих любимых времяпрепровождений. Я пожал плечами, почёсывая саднящие рёбра. Я не передал боль от последнего удара Нани, ибо она служила доказательством моей победы.

Вытащил из кармана бланк и убедился, что во втором квадрате появилась зелёная метка.

Оставался последний тест.

Самый сложный.

Теория и история.

То есть предметы, которые я показательно не стал изучать. Забивать голову всякой чепухой было ниже моего достоинства. Я привык творить историю, а не учить её.

И к тому же у меня был план, как сжульничать.

Настроение повысилось. Я обернулся к остальным испытуемым. От них исходило незамутнённое изумление — почему-то мои пляски с Берием их ошеломили. Я подмигнул Ольге и с лёгким сердцем двинулся к последнему рубежу, отделявшему меня от сертифицированного чернокнижия Российской империи.

В аудитории Лютиэны не оказалось. То ли не успела пройти предыдущие испытания, то ли у разных групп они чередовались по-своему. Унывать я не стал и устроился за последним столом — подальше от преподавательской кафедры, поближе к открытому окну. На каждом столе лежал автоматический карандаш… кажется, их называли ручками?

Комната наполнялась людьми, медленно нарастал гомон. Болтливые детишки хвастались успехами перед друзьями из своих кругов, а я молча ждал.

Наконец мне на плечо приземлилась лёгкая фигурка.

— Ты не торопилась, — на грани слышимости прошептал я. Привлекать внимание разговорами с самим собой показалось не лучшей идеей.

— Знаешь, сколько тут аудиторий? Откуда мне знать, в какой ты окажешься?

— Можно было проследить за мной с самого начала.

— Мы же изначально обговаривали, что отвод глаз в таких условиях может перестать работать, — пробурчала пикси.

Среди многочисленных достоинств фей, которые позволяли буйно цвести их недостаткам, значилась способность становиться незаметными. Работал морок не идеально, однако вряд ли кто-то станет присматриваться к юркой тени, что порхает возле штор. Порхает, внимательно изучает содержимое листов испытуемых и возвращается ко мне со всеми нужными сведениями.

В кои-то веки непутёвый фамилиар на что-то сгодится! А то ведь смылась из квартирки и больше в ней не появлялась. С трудом отыскал вчера. Свила себе гамак из листьев, повесила на ветку раскидистого дуба и дремала, покачиваясь в нём. Как её кошки не достали, непонятно.

Хотя кошке потребуется поистине стальной желудок, чтобы переварить пикси.

В аудиторию вошло знакомое лицо. Увидев меня, Кана застенчиво улыбнулась и приблизилась, чтобы поздороваться. От неё доносилась слабая опасливость. Моё легкомысленное предложение так до конца и не выветрилось из её головы.

— Сколько этапов прошла?

— Оба, — Кана махнула бланком. На нём пульсировала зелёная метка в магическом квадрате и жёлтая — в боевом. Значит, метки, означающие сдачу, разнились?

Не так уж плохи те хрычи. Не поскупились на высшую отметку.

— Как и я, — сказал я, показывая свои успехи.

— Ух ты, зелёный в фехтовании! Ты точно не из дворян?

Я покачал головой. Понятия смертных о благородстве и знатности рода ничего для меня не значили. Возня крыс в трюме, не более.

Начало последнего этапа возвестила жгучая брюнетка, которая прошествовала к кафедре, обосновавшейся на возвышении, со стопкой листов. В отличие от девушек, что пришли на испытания (знатные — в мундирах, простолюдинки — в рубашках и брюках), на ней было откровенное чёрное платье, подчёркивавшее и округлости зада, и внушительность груди, которая, казалось, намеревалась выпрыгнуть из низкого декольте, буде подвернётся случай. Непослушный локон падал на её лицо, закрывая один глаз. Томность взгляда, которым преподавательница обвела зал, служила отличным дополнением к образу роковой женщины.

Кана на прощание пожелала удачи и скользнула к своему столу.

Женщина уселась за кафедру и объявила:

— Я наставница Кристина. В мои сегодняшние задачи входит присматривать за вами, чтобы вы не усердствовали, заглядывая в записи соседа. Теоретическая часть должна быть сдана ровно через час после того, как вы заберёте листы. И не забудьте, что только на одной стороне содержатся вопросы. На обороте — список предметов, из которых вам нужно выбрать интересующие вас… и те, на которые хватит денег. Приступайте.

К Кристине потянулась цепочка людей. Я подошёл последним, забрал оставшийся листок из её пальцев. Ногти на них походили на когти и ядовито краснели.

— Желаю удачи в твоём предприятии, — тонко улыбнулась экзаменаторша. Я напрягся: неужели она разглядела Дженни? Но если так, то почему не сказала сразу? Её и посадили сюда, чтобы отлавливать тех, кто не хотел играть по правилам.

Я вернулся на своё место, понаблюдал за Кристиной, но она, казалось, потеряла ко мне интерес. Смотрела в мою сторону не чаще, чем на других, по крайней мере.

Я отослал Дженни подсматривать ответы — крошечная молния поколебала шторы. Порыв ветра, только и всего.

Сам я изучил список предметов. Некоторые из них были помечены как обязательные, в графе цена напротив них стоял прочерк. Что ж, по крайней мере, за принудительную учёбу академия денег не брала.

В обязательных значились теоретические основы магии; магическая подготовка до третьего круга включительно (увидев слово круг, я скривился); история России (никоим боком не касавшаяся магии, но, похоже, без минимальной порции патриотизма, впихнутого в глотку, магом тут не стать); боевая подготовка; и невесть каким образом затесавшееся сюда зельеварение.

В этой, смешно сказать, академии готовили деревенских травников? Я горестно вздохнул и перешёл к списку факультативов. Он был куда объёмнее, но напротив практически каждого висела сумма, для простолюдина неподъёмная.

— Все животные равны, но некоторые равнее, — хмыкнул я, изучая список. Ритуалистика, астрономия и астрология, артефакторика (сумма для обучения едва влезла в отведённое для неё место), расширенная магическая подготовка, стихиалистика, алхимия (чем-то отличавшаяся от зельеварения, в первую очередь — ценой), менталистика, рунописание, куча теорий, стихосложение… Пункты следовали одним за другим, однако ничего, что подпадало бы под изучения Изнанки, я не нашёл. В самом конце скромно пристроилось чернокнижие. Оно едва пропечаталось на бумаге, а в графе цены круглел одинокий нолик.

Похоже, здешняя демонология была настолько непопулярной дисциплиной, что на неё заманивали всеми силами, в том числе привлекательной для черни стоимостью. А может, были и другие причины, мне неведомые.

Я отметил демонологию единственным факультативным предметом. И потому, что остальные меня не интересовали, и потому, что на них не было денег. Вряд ли и Лютиэна собралась по-настоящему здесь учиться, поскольку бандитскими деньгами расшвыривалась с потрясающей беспечностью. Я не препятствовал: умеренность была одним из немногих пороков, которые я терпеть не мог. Пусть сестра ни в чём себе не отказывает.

Вернулась Дженни, склонилась над бланком. При виде отмеченного чернокнижия она нахмурилась, возмущённо пискнула:

— Опять ты за своё?!

— Рад, что зрение тебя не подводит. И буду вдвойне счастлив, если ты поделишься со мной тем, что добыла с помощью этого самого зрения, — ответил я, переворачивая бланк. Вопросов было не так много. Складывалось впечатление, что это не приём в академию, а опросник в приходской школе.

Раздражение било из тщедушного тельца пикси ярким потоком. С недовольным видом она уселась на мою ляжку и нехотя забормотала ответы. Я записывал всё, что она говорила, кроме ругани в свой адрес.

— Да, я в курсе, как я прекрасен, — прервал я особенно затянувшийся пассаж Дженни, — Но если ты будешь чуть меньше говорить обо мне и чуть больше — о деле, может быть, вечером получишь воды с сахаром.

— Думаешь, меня можно купить?!

— Ты и так моя по контракту.

Дженни запыхтела, но признала очевидное. Правда, особо не повеселела, что странно: феи обожали сладкое.

Чтобы вернуть ей присутствие духа, я осторожно почесал Дженни между лопатками. Наполовину я ждал, что она снова укусит меня, но обошлось. Хоть пикси ни за что бы не призналась, ласку она любила, как и любое живое существо.

Дописав под диктовку (на фею периодически нападало веселье, источник которого не читался), я посидел немного, наблюдая, как сдают другие. Один за другим будущие студиозы подходили к Кристине. Она принимала их ответы, небрежно просматривала и кивала либо отрицательно качала головой. Кивала куда чаще, причём и простолюдинам. Вот и ответ: последняя часть экзамена — пустая формальность.

Поднявшись с места, я поднялся к кафедре. Протянул ответы. Едва взглянув на записи, Кристина поперхнулась. Подняла лицо к потолку — и громогласно, от души расхохоталась. В уголках глаз у неё навернулись слёзы.

— Золото, чистое золото!

Не та реакция, на которую я рассчитывал.

Отсмеявшись, Кристина перевернула лист и хмыкнула:

— Чернокнижие, получается? Мы с тобой — будущие коллеги, — подмигнула она, — Я ведь веду его. Подозреваю, что ты окажешься единственным студентом на занятиях. Предрассудки сильны в людях… В чём-то они правы: благословенный Николай Третий вывел чернокнижие из подпольной сферы. Но кто знает, что сделает его сын, когда взойдёт на престол?

Она положила мои ответы на стол.

— Теоретическую часть, юноша, ты завалил. С треском, да каким! Подумать только, последняя русско-японская война — и в водах Чёрного моря! Да ещё нашими силами командовал адмирал Эрнест Джозеф Кинг… Такое случайно не написать, только нарочно.

Тянуло обернуться к Дженни. Подставила меня, предательница! Я вытащил бланк. Напротив теоретической части красовался уродливый красный крест.

— Выше нос, у тебя две зелёные метки, — утешила меня Кристина, — этот экзамен — для того, чтобы убедиться, что человек хотя бы умеет внятно писать. Хотя в твоём случае… хм… Ну, история России у нас неспроста есть. Талантливых бойцов и магов никто гнать не будет, даже если они прибыли к нам из медвежьего угла.

Она наклонилась вперёд, и голос её опустился до доверительного шёпота. Из вежливости я приблизился к ней, хотя так и подмывало сообщить, чтобы чуть приподнялась. Всё-таки декольте было и впрямь низковато. Я видел вообще всё.

— Добрый совет от будущей наставницы. Намекни своей американской подружке, что шастать, полагаясь на полог, по коридорам не стоит. У нас достаточно преподавателей, которые в состоянии распознать её. А дальше… У нас тут просвещённый век, и император заставил церковь поумерить амбиции, верно. Но встречаться с инквизиторами ни ты, ни она всё равно не захотите.

— Если видела её, отчего не прогнала за жульничество?

— Я уже упоминала, что эта часть — фикция. К тому же я не люблю поспешных решений. Если бы подняла шум, то потеряла бы драгоценного ученика — первого за историю преподавания чернокнижия. Этого я бы себе не простила.

Кристина вернулась в изначальное положение и произнесла с лёгкой укоризной:

— И я преподаватель. Особого пиетета питать к себе не прошу, но вы — это самый минимальный минимум уважения, на который я согласна.

Ох, где мои манеры… но обращаться к той, что так бесстыже выставляла себя напоказ, было выше моих сил. И всё же я отыскал в глубине своего естества чуточку вежливости.

— К слову, не отужинаете сегодня со мной?

Хоть дамочка была старше собравшихся тут лет на десять, выглядела она привлекательно. И к тому же не напоминала хрупкую, воздушную Лютиэну. Я счёл это достаточным основанием, чтобы разнообразить рацион.

— Похоже, рано я заговорила о минимуме, — фыркнула Кристина, — Сама виновата. Не опаздывай на урок… — быстрый взгляд на листок, — Родион. Буду ждать вводного занятия.

На сей ноте я и отклонялся.

Когда я покинул аудиторию, Дженни последовала за мной, держась на порядочном расстоянии.

— Ну? — обернулся я к ней, — Рассказывай.

Повторить один трюк дважды не получилось бы: фея была настороже. И я всё ещё поступил, несмотря на её козни. Так что я был спокоен.

Конечно, если бы Дженни зазевалась, то мигом оказалась бы в тюрьме моих ладоней. А дальше — нещадная, без отдыха и перерывов, щекотка.

А может быть, я всё же попробовал бы откусить ей голову.

Но фантазии оставались нереализованным фантомом. Дженни нутром чуяла, что ей грозит.

— Как твой фамилиар, я действую в наилучших твоих интересах, — начала она, — И то, что ты намереваешься опять заняться чернокнижием, на пользу тебе не пойдёт.

Но её настоящие эмоции были для меня как на ладони.

— А если серьёзно?

— Серьёзно? Ты… ты ужасный хозяин! Сначала не замечал меня, потом щекотал, потом затащил на Землю…

— Ты сама пошла за нами, — вклинился я.

— Потом выставил меня из квартиры!

— Ты сама улетела, потому что тебе было жарко.

— Но ты меня не отговаривал! И к тому же вы бы целыми днями не давали мне спать! А потом ты заявился ко мне и потребовал — потребовал! — помочь, будто я твоя ручная собачонка.

Дженни обиженно надула губы и выпятила грудь колесом, довольная собой.

Признаться, я был в замешательстве. В том, что она сейчас наговорила, крупица правды плавала в озере лжи и перевранных фактов. Если бы я не ценил своё время, то разбил бы доводы феи в пух и прах. Однако это не поменяло бы ровным счётом ничего, поскольку пикси мало заботил здравый смысл. Он в их тельца попросту не помещался.

Посему я поднял руки и сказал:

— Блюдце сладкой воды ты получишь, а дальше пусть тебя терзает совесть.

Проку от обиженной пикси ни капли. Лучше завоевать её доверие, чтобы использовать в дальнейшем без сюрпризов.

Дженни склонила голову к плечу и спросила:

— Что? Правда? — и в предвкушении облизнулась, — Ладно, так и быть, я прощу тебя… если пообещаешь не щекотать.

— Сейчас не буду, но если заслужишь…

Угроза фею не поколебала. Она мигом закопалась в мои волосы.

— Ты слышала предупреждение?

— Той Крисы? Да-да, буду избегать взрослых. И в твоей комнате ночевать тоже не стану. Не больно-то и хотелось!

— Почему она назвала тебя американкой?

В интонации Дженни прокралось пренебрежение:

— А, это она про отщепенцев, которые в американских прериях выживают… Ну, лучше пусть так думает, чем про гостей из-за Пелены.

Административные формальности заняли не так уж много времени. Паспорт я так и не показал, из-за чего чиновница, занимавшаяся моим устройством, вслух предположила, что я из беглых крепостных. Однако это ни на что не повлияло. Империи образованные маги нужны были куда больше, чем рабы. Я получил свою карточку студиоза вместе с номером комнаты в мужском общежитии, куда меня определили.

Общежитие было целым кварталом пятиэтажных зданий. Из болтовни с Каной, которую тоже зачислили и которая попалась мне у окошка выдачи документов, я выяснил, что женское располагалось на противоположном конце комплекса — за парком, учебными зданиями, аренами и служебными домами.

В отведённой комнате меня ждало неприятное откровение: рассчитана она была на троих. Но хотя бы соседи были известны. Безымянный феминный аристократик и Пётр Белавин. В ходе короткой беседы выяснилось, что женственный парень — старший брат Петра, звали его Виктором. Несмотря на то, что я теперь был официальным студентом императорской академии и на время обучения имел те же права, что дворяне (а вернее, это дворяне поражались в правах; к примеру, им нельзя было носить мечи), общался со мной Виктор нехотя и словно через силу. Быстро раскидав свои вещи по шкафу и прикроватной тумбе, он покинул нас.

По его тонкому, почти женскому голоску я не скучал.

А вот Пётр говорил со мной так, точно и не было разницы в социальном статусе.

— Вот что, — сказал я, валяясь на постели и наблюдая, как Пётр старается побороть косой стол; одна его ножка была обломана, — Раз нам учиться вместе, считаю, что никаких вы быть не должно.

— Соглашусь.

Пётр перестал мучить инвалида и зарылся в своём чемодане. Наши пожитки, которые мы оставили на входе, предусмотрительно занесли слуги. Они же оставили фирменный академический пиджак и брюки.

На полку облезлого шкафа отправилась курительная трубка красного дерева, с благородной изогнутостью мундштука.

— Любишь подымить?

— Так, раз в пару недель балуюсь.

Трубку я отметил на будущее. Может пригодиться при воззвании к Изнанке, если забуду купить прибор под себя.

Возня продолжилась. Наконец с торжествующим кряхтением сосед извлёк из внутренностей чемодана увесистую книгу. С нежностью погладил её.

— Знал, что пригодится. Кто б беспоместным и простолюдинам хорошую комнату выделил…

На красной обложке книги золотым тиснением было отпечатано название «Первая истинная история 1812 года». На корешке значился автор — Порфирий Назарович Сенков. Пётр наклонился и запихнул книгу под изувеченную ножку. Для уверенности прихлопнул по крышке стола — тот не дрогнул.

— Могучая штука! В хозяйстве не раз пригодилась.

— А как содержание?

— Да я не открывал, — отмахнулся Пётр, — там, говорят, пропихивается утверждение, что французы в Отечественной войне победили. А это же полная чушь. И как издали? Но как подпорка — вещь бесценная.

И к слову о вещах… Бурление эмоций я почувствовал за несколько секунд до того, как с грохотом распахнулась дверь. На пороге стояла Лютиэна, и глаза её метали молнии.

— Что ты наговорил Ольге?!

Появление эльфийки, пусть и такое громогласное, меня обрадовало. Я соскучился по ощущению вещи поблизости.

— Это моя сестра Софья, — объяснил я Петру, озадаченно вскинувшему брови, — хоть она временами и любит нагнать драмы и порисоваться, на самом деле она очень милая девушка. Особенно в постели, когда никто не видит.

Я предполагал, что покраснеет сестра; но она побелела, испуская такую ярость, что грозила вот-вот испепелить всех собравшихся в комнате. А вот Петра бросило в краску. Дворянин зашлёпал по-детски губами, переводя растерянный взгляд с меня на Лютиэну и обратно — маятник его недоверия раскачивался всё сильнее.

— Ты! И! Твои! Тупые! Шутки! — Несмотря на то, что лицо Лютиэны скуксилось, словно она готовилась заплакать, я чувствовал её истинные эмоции. Она мгновенно сориентировалась в обстановке и выбрала правильный курс действий. А состоял он в том, чтобы выставить меня чудаком с паршивым юморком.

Чего я не рассчитал, так это того, что Лютиэна подлетит к кровати, схватит подушку и примется колотить меня по голове. Во все стороны полетели перья и пух.

Изловчившись, я перехватил ладони эльфийки. Она вырвалась и выбежала из комнаты, едва сдерживая слёзы.

Ставший свидетелем неприглядной сцены Пётр покачал головой.

— Не знаю, что у вас за нравы в вашей…

— Деревне, — подсказал я. Мы с сестрой заранее условились изображать сельские дарования.

— В вашей деревне, — продолжил младший Белавин, — однако шутить так — это не просто глупо… но и опасно. А что, если кто-то поверит? В столице с такими вещами не заигрывают. У вас век просвещённый, но и под светский суд попасть за… кровный разврат… можно легко.

До чего скучные порядки! Я допил взвесь чувств Петра, взбудораженного представлением, и подумал, что не так уж плохо получилось. Но впоследствии, пожалуй, стоит придержать отношения с сестрицей при себе. Разбираться с целым государством, указывавшим смертным, с кем и как им спать, я не намеревался. Сами виноваты, что взрастили этакого монстра.

— Да, признаю, перебрал, — сказал я, — пойду извинюсь.

— Доброе дело.

Я вышел из комнаты и аккуратно прикрыл за собой дверь. Миновал коридор, повернул за угол — и столкнулся нос к носу с поджидавшей меня Лютиэной. Ни следа недавней истерики у сестры было не найти. Ожидаемо, ведь она её разыграла.

А вот чего она не разыгрывала, так это недовольства по поводу княжны Ольги.

— Никаких больше шуточек о нас с тобой, — твёрдо начала эльфийка, — После заключения контракта ты сильно изменился. Иногда я подозреваю, что из твоей головы выскребли все представления о приличиях вместе с инстинктом самосохранения и вместо этого набили протухшими яйцами.

— Признаю, перегнул. Но ты видела его рожу? Такая прелесть…

Уголок рта Лютиэны нервно дёрнулся, и я закатил глаза.

— Хорошо-хорошо.

Имей я возможность покидать тело и обратиться к истинному своему могуществу, меня вряд ли сдержали бы зыбкие понятия о поведенческих нормах. Увы, хоть я и был на голову сильнее смертных, но стая рыб-зубаток загрызёт и кита…

Пораженческие мысли? Какая глупость! Я всё ещё оставался лучшим среди лучших, высшим демоном! Просто… просто подыгрывал.

Лютиэна вновь заговорила, но я не слушал. Даже в гневе и людской форме сестра оставалась красива, и я невольно залюбовался ей.

Когда эльфийка поняла, что её слова пропускают мимо ушей, в бок мне прилетел острый локоток, и я соизволил послушать её. Ради приличия даже поохал, почёсывая рёбра. Смерив меня усталым взглядом, Лютиэна начала сначала:

— Ты наговорил глупостей княжне, и она кипит от злости. Если бы ты провалил экзамены, то она бы точно приказала тебя отловить и выпороть, а может, и повесить где-нибудь в лесу. К счастью, хоть ты и дурак, но не идиот. Всё же влияние семьи сказывается, так что уж людские стандарты ты проходишь. На время обучения социальный статус ничего не значит, и разбираться с тобой она будет в стенах академии.

— Она всего лишь человек, — отмахнулся я, — что она может мне сделать? Натравить своих дуболомов, чтобы подстерегли в укромном местечке?

— Может быть, а может быть, что-нибудь похуже. Даже люди иногда способны вызвать головную боль.

Лютиэна легко постучала костяшками пальцев мне по лбу.

— Не будь таким беспечным. Ты хотел повидать Землю, а не настроить её против себя.

— Хорошо, что ты беспокоишься за меня.

И я не кривил душой: моя вещь заботилась обо мне, и это доставляло истинное удовольствие.

— Кому-то же из нас двоих нужно работать мозгами, — ухмыльнулась сестра. И вдруг её настроение рвануло вниз, — И уж будь уверен, я в курсе того, о чём ты с ней разговаривал. Слухи уже расползаются! Что я тебе говорила о том, чтобы таскаться за другими девушками? Да ещё за людьми?

Должно быть, последнее для эльфийки стало особенно сильным ударом по самолюбию. Рассчитывать на то, что найдётся человек, который может сравниться по красоте с остроухими, не приходилось.

Я положил сестре руки на плечи, доверительно наклонился.

— Если до тебя доходили слухи, то ты должна знать примерное содержание разговора. А раз так, ты, конечно, сообразила, что не так очаровывают девушек. Я просто веселился над ней. Ничего серьёзного, ничего долгоиграющего — просто она стояла такая самодовольная, что захотелось сбить с неё спесь.

И только договорив, я призадумался. А сколько в моей речи притаилось лжи? Собирался ли я действительно в ближайшее время организовать гарем? Если так, то я определённо делал что-то не так. Не подходил к вопросу серьёзно, для начала. Но… моя рука поднялась, палец скользнул по гладкой щеке Лютиэны. Я ни разу не делал вещью живое существо. Могло ли это повлиять на моё восприятие?

Могло ли естественное увлечение демона своей вещью со стороны восприниматься как любовь? Мы не были способны на любовь, она обжигала нас, вредила нашей сути, как, к примеру, сострадание или светлое счастье. Но, возможно, комбинация обстоятельств породила нечто, что невежественный ум назвал бы влюблённостью?

В таком случае любой демон был влюблён в свои вещи. Но это не имело ничего общего с тем, что под любовью подразумевали смертные. Нас приводила в восторг объективность, рождавшаяся из объектности, служила наркотиком для нашего восприятия. Не более.

Эльфийка отстранилась, сложила руки на груди. Где-то внутри, под слоями напускного, в ней горели те тёплые, воздушные чувства, что я никогда не сумею поглотить. Но впитать её ревность я мог.

— Хитрые оправдания, но ты просто не умеешь обращаться с женщинами. Если бы не я, сидел бы один, пока мхом бы не зарос.

— Раскаиваюсь, — солгал я, — к слову, выходит, что девушек пускают в мужские корпуса.

— Меняешь тему, — проворчала Лютиэна, но смилостивилась, — Да, а вот парням нечего делать у девушек. Женское общежитие даже забором обнесли. Поговаривают, что и псов по ночам выпускают, но не верится. Глупость какая-то.

— Учту, — мягко улыбнулся я и наклонился к ней, но она выскользнула из намечавшихся объятий. Показала язык.

— Устроил романтику на проходном дворе! И я всё ещё обижена. Продолжишь шутить — и я пошучу. А мои шутки тебе не понравятся.

— Будешь угрожать — отшлёпаю, как ребёнка, — сказал я.

И был при этом полностью серьёзен. Вредить вещи я не мог, но показательно унизить, приравняв её выходки к детским шалостям… почему нет?

На секунду в Лютиэне забурлил фонтан чувств, которые я не успел расшифровать. Затем внезапный всплеск пропал.

Громко хмыкнув, Лютиэна развернулась и затопала прочь, всем своим видом выражая крайне невысокое мнение обо мне.

Я вернулся в свою комнату. Стянул ботинки, улёгся на постель, заложив руки за голову. Пётр уже разложил вещи и, судя по виду, куда-то собирался.

— Простила?

— Женская душа — потёмки.

— Да, нелегко с сёстрами…

— У тебя есть?

Пётр отчего-то смутился.

— Нет, только Виктор, старший мой. Я так… разговор поддержать.

Врать бедолага совершенно не умел, и его нехитрое смущение позабавило меня. Вдаваться в подробности не стал — чутьё подсказало, что ничего интересного всё равно не откроется. Вместо этого затронул другую тему.

— Я думал, все дворяне относятся к черни как к грязи, но тебя моё происхождение, похоже, совсем не волнует.

— Так какие из нас дворяне? Отец еле-еле выскреб наследуемое, поместья нет и не предвидится. Хорошо, что в академию попали, а то б горбатиться на чиновничьих хлебах. А мне такого счастья даром не надо. Цифры эти… Путаюсь в них вечно.

Кто бы мог подумать! Оживший шкаф — и не больно-то умён. Но я снисходительно простил глуповатость Петра. Ходили по свету недостатки куда хуже.

— Пойду пройдусь до кухни, пригляжусь, чем потчевать нас будут, — в пустоту сказал он и прибавил, — Не присоединишься? До вступительной церемонии делать всё одно нечего.

За те дни, что я провёл в эльфийском теле, смириться с необходимостью поглощать пищу так и не удалось. Приятно, что хоть не приходилось её затем исторгать, но тем не менее ограничения смертной оболочки навевали тоску. Я отказался, попросив его принести кусочек сахара.

— Зачем? — удивился Пётр.

— Ублажить местных духов, конечно же.

Отнёсся к этой идее Белавин-младший крайне скептически, но согласился. Скрипнула дверь, выпуская соседа, и я остался один.

Теперь по вселенскому закону плотности происшествий стоило ждать посланцев от мстительной княжны. Но мерно тикали настенные часы, отсчитывая пустые, бестолковые промежутки. Устав ждать развлечений, я позволил телу скользнуть в объятия короткого полуденного сна.

Главный зал императорской академии был битком набит. Как-то так получилось, что мы с Лютиэной стали центром маленькой компании. Радостно помахав, к нам пробилась Кана, а чуть позже присоединились Пётр с Виктором, старательно делавшим вид, что он не с нами. От Белавина-старшего тянулась ниточка обиды на себя и злости на других — где-то он умудрился оплошать.

Периодически он вытаскивал из внутреннего кармана пиджака стопку засаленных карт, начинал перебирать их, всматриваясь в каждую отдельную суровым взглядом дознавателя, ищущего преступника. А сударь у нас картёжник, оказывается.

Дождались новоявленные студиозы цепочки преподавателей, которые выстроились на сцене позади ректора — молодого франта, отчаянно напускавшего на себя серьёзность. Получалось из рук вон плохо: то и дело он сверкал улыбкой, забывая о необходимости вести себя степенно. Одет он был во всё красное, и венчала его огненную натуру копна рыжих-прерыжих волос.

— За какие это заслуги его поставили главным? — тихо спросил я у Петра.

— Это же Аркарис. На всю империю таких, как он, магов девятого ранга по пальцам можно пересчитать.

Привычно подавив раздражение, поднимавшееся, едва речь заходила о рангах, я сказал:

— Он и правда такой молодой или продлевал себе жизнь?

Виктор с отчётливым презрением хмыкнул — как же, деревенская выскочка демонстрировала невежество. А вот Пётр объяснил:

— Ему сто с лишним лет. Ещё Николая Второго видел.

Во мне пробудилось уважение к ректору. Для людей сто лет — огромный срок. Не утратить за это время непосредственности было достижением.

Всё-таки разум смертных был заточен на смерть. И чем меньше был отведённый их виду срок, тем скорее преображалось восприятие мира.

Скучнейшая церемония сопровождалась патриотическими речами и громогласными аплодисментами. Отгремев приветственной скороговоркой, Аркарис представил преподавателей и расписал студенческий быт на ближайшие годы. Я слушал вполуха. Моё внимание привлёк странный силуэт, что прятался за учителями.

Это было живое существо. И хотя я находился на порядочном расстоянии от платформы, если поднапрячься, до меня долетали обрывки чувств собравшихся на ней людей.

Всех, кроме таинственной фигуры.

За всю мою долгую жизнь я не встречал ничего подобного. Даже боги испытывали эмоции.

— Я бы хотел сделать ещё одно объявление! — завёл новую шарманку ректор, — Пресвятая церковь питает живой интерес к достижениям нашего славного заведения, равно как и к обучающимся в её стенах дарованиям. И в этом году в знак добрых намерений она прислала к нам посланца, который будет учиться здесь наравне с вами. Его императорское величество даровал своё высочайшее позволение на то, чтобы викарий Хайман прошёл с вами от начала до конца, познал радости и горести студенческого бытия и помог вам не свернуть с истинного пути — пути верующего иешуанца!

Несмотря на воодушевление в голосе Аркариса, источал он неохоту, сомнение и возмущение. Однако это никак не отражалось на его поведении, из чего я заключил, что он и в самом деле был не так прост, как казался.

Силуэт скользнул меж учителей. Доля мига — и вот рядом с ректором возник хрупкий юноша. Его бледность отчётливо проступала под светом сотен ламп. Длинные заострённые уши бросали вызов потолку.

Хайман широко улыбнулся, демонстрируя ровные жемчужные зубы. Среди них выступали два длинных, острых клыка.

Несмотря на видимое радушие, викарий не испускал эмоций. Никаких. На его месте могла бы стоять табуретка, и ничего бы не изменилось.

— Благодарю за оказанную честь, ректор Аркарис, — сказал Хайман. Он с рассеянной благосклонностью оглядывал собравшихся студентов, — И хоть я здесь на правах простого ученика, сейчас мне бы хотелось затронуть свои обязанности духовного наставника. Я смиренно прошу всех присутствующих поддержать мою молитву к Господу нашему Иешуа.

— В таком не отказывают, — коротко кивнул ректор.

Хайман воздел руки и заговорил. Без особой охоты его слова подхватили студенты:

— Боже яростный, дай нам силы не простить врагам нашим…

А я, присмотревшись к пустым, рептильным глазам викария, немало озадачился. В них не сверкал проблеск интеллекта, свойственный разумным видам. И Хайман не излучал эмоций. Странная аберрация, не встречавшаяся на Мундосе.

Похоже, что Лютиэне викарий не нравился. От сестры исходило явственное отвращение. Я успокаивающе коснулся её ладони, сжал на мгновение, напоминая, что я рядом.

У меня появилось предчувствие, что в будущем викарий доставит немало хлопот.

Когда молитва кончилась, Пётр вполголоса произнёс:

— Надо же, живой вампир. И чего им у себя в Москве не сидится… Мерзкие они.

Но что для Белавина-младшего вполголоса, то для нормального человека — разговор во всю мощь лёгких.

— Ты бы поднапрягся, Петя, а то дальние ряды не расслышали, — одёрнул брата Виктор. Тот виновато замолчал.

Закончился вечер без происшествий. Вампир, убедившись, что новые ученики проявили достаточно религиозного пыла, чтобы не замёрзнуть в летнюю ночь, сошёл с платформы и растворился в толпе. С его скоростью — лёгкий подвиг. Я прикинул, что он как минимум не уступал эльфийским показателям, а то и превосходил их.

После окончания церемонии ученики разошлись. Я пожелал доброй ночи Кане, улыбнулся сестре — та не ответила. Ещё дулась.

В общей комнате кровати стояли в ряд. Виктор выбрал ту, что подальше от моей; Пётр оказался меж нами. Белавин-младший обещание сдержал и отдал мне сахар. Я закинул его в блюдце с водой и поставил его у открытого окна. Сойдёт вместо цветочного нектара для Дженни: пора было приручить своевольного фамилиара.

Виктор на мои приготовления неодобрительно покосился.

— Деревня…

И хотя Пётр извинился за поведение брата, было заметно, что и он не одобряет всех этих заигрываний с духами, домовыми и прочей нечистью. Я тоже не одобрял, сказать по правде. Чем склонять мелкую сошку к сотрудничеству, проще было её принудить.

Жаль, что с пикси это золотое правило не работало.

Погасили огни. Я лежал в постели и слушал, как раздеваются соседи. Не то от большой скромности, не то по велению приличий дворянчики не пожелали обнажаться при свете.

Или не захотел один Виктор? Уж больно часто косился на него Пётр, ожидая подтверждения, прежде чем действовать.

Какие бы секреты ни окружали двух аристократов, рано или поздно они выплывут наружу. Такова была суть тайного — становиться явным.

А пока я позволил телу уплыть в царство сна.

Из которого его грубо выдернули, начав топтаться по лицу.

Несмотря на присущее мне милосердие, я оставался демоном. Ни один демон не позволил бы устроить на своём лице танцы, в этом можете быть уверены!

Посему, едва меня выдернуло из безбрежной черноты, я спихнул назойливого плясуна — применив при этом, может быть, капельку больше силы, чем требовалось.

Раздался громкий шлепок, с которым чьё-то тельце встретилось с твёрдым препятствием.

Я открыл глаза и посмотрел на Дженни, которую размазало по стене. Видок у феи был тот ещё: раскинув конечности в разные стороны, с трепещущими крыльями, она напоминала раздавленного жука.

Очень злого раздавленного жука.

Кое-как отлепившись от стены, пикси погрозила мне кулачком. Слова пузырились в ней, рвались вперёд очереди — и застряли у горла. В итоге получилось что-то вроде:

— Увалень! Драка! Псих!

Это ещё нужно расставить.

— Чего дерёшься, увалень?! С ума сошёл, что ли? — наконец выплюнула Дженни.

— Кое-кто обещал, что не будет привлекать внимание. Это плохо вяжется с твоими воплями… или танцами.

Я обернулся взглянуть на блюдце. Предполагалось, что у пикси окажется достаточно ума, чтобы не выпивать его зараз. Но нет, оно пустовало. Результат был закономерен.

Раскрасневшаяся Дженни на замечала, как опасно низко сползла тряпка с её груди. По правде говоря, ткань уже не скрывала ничего, что стоило бы скрыть, чтобы не выходить за рамки приличий.

Когда я щекотал Дженни, то мельком подумал, что пропорции у неё весьма достойны — для её низкого роста, разумеется. К тому же природа наградила всех пикси подтянутыми телами — видимо, чтобы уставшие от их выходок разумные могли хотя бы полюбоваться на прекрасные формы.

— Я рискую жизнью, чтобы доставить хозяину ценнейшие сведения, а он… а он преспокойно игнорирует меня, притворяясь, что спит! Даже когда я поорала тебе в ухо! Даже когда я… — Тут фея запнулась, пунцовея в лунном свете, — Кто виноват, что тебя не добудишься, пока не потопчешься на твоём носу как следует?

Я прислушался, подозревая, что демарш Дженни мог разбудить тех, кому слушать и видеть её не полагалось. Однако всё, что удалось расслышать, кроме затруднённого, сбившегося дыхания феи, был богатырский храп Петра. Видимо, потому не пробудился и Виктор, привычный к руладам младшего брата.

— Однако никакой риск для жизни не помешал тебе остановиться, чтобы выхлебать всю воду.

— Я перенервничала! Вот и решила, что надо бы успокоиться, прежде чем будить тебя…

Я приподнялся на локтях, согнул горкой колени — пикси юркнула к ним. Улеглась, опершись спиной о вздыбленное одеяло, вытянула ко мне изящные ножки, демонстрируя голые пятки. Поправить повязку на груди она и не удосужилась, и один её край доставал до пупка.

Ещё бы.

Она же была мертвецки пьяна.

Поймав мой взгляд, Дженни захихикала и накрыла ладонью обе округлости. На стыдливость походило мало — больше смахивало на кокетство. Хотя бы потому, что самое главное по-прежнему выступало меж расставленных пальцев. И, кажется, она поглаживала себя.

— Что, я красивая? Да, я красивая! И только попробуй отрицать…

Мысли у феи явно потекли не в том направлении.

— Будь ты раз в пятнадцать больше, я бы согласился, — признал я, — Но сейчас ты как изящная статуэтка. Смотреть можно, но к делу не приспособить.

— Да, я изящная… — Пикси выпятила грудь, позабыв обо всех приличиях. Лукаво пригладила волосы, разметавшиеся после удара об стену. Потом нахмурилась

— Приспособить к делу? Неужели ты… хочешь изменить юной госпоже?!

— Боюсь, если бы ты могла увеличивать свой рост, это ты бросилась бы на меня сейчас. Не наоборот, — вздохнул я.

— Я? С тобой? Ха! Трижды ха! Даже вот так: ха-ха-ха! Много о себе возомнил, мальчик, — вскинулась фея.

Но её затуманенный взор продолжал изучать моё лицо. Дженни облизнула нижнюю губу. Даже через одеяло я чувствовал жар, исходивший от пикси. Она здорово перегрелась.

— Нет, по своей воле я бы никогда… — прошептала она, опуская ладонь с груди на живот призывным движением, — Но если бы, если бы мой хозяин приказал… приказал бы мне, мне бы не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться… Против воли, терзаясь виной к юной госпоже… повиноваться, ублажая хозяина…

Я был более чем уверен, что если бы дошло до такого, то Дженни нашла бы сотню поводов отказаться — для моих наилучших интересов, разумеется. Но пьяная пикси контролировала природные позывы ещё хуже, чем трезвая.

Ладонь Дженни скользнула под набедренную повязку. Пикси бесстыже выставила крутое бедро, томно свела колени. На упругом животике поблёскивали крошечные капли пота.

— Сними кольцо, — попросила она, — которое перевоплощения. Да, так будет… лучше. Эльфийский облик идёт тебе куда больше…

Её глаза затянуло поволокой. Она завертелась, устраиваясь поудобнее; похоти, что клубилась у её крошечного тельца, хватило бы на пару взрослых людей. Впитывая её, я почувствовал, что вскоре сам поддамся моменту. Но как ни горько было признавать, Джении слабо подходила на роль партнёра.

В голове крутилась пара сценариев, как приспособить малый рост пикси под меня, но ни один не выглядел по-настоящему привлекательным. Посему я отбросил эти размышления и слегка пихнул Дженни в спину коленом.

Позволять ей развлекаться за мой счёт без возможности самому поучаствовать в утехах я не намеревался.

Фея негодующе зашипела. Вытащила ладонь из-под набедренной повязки и безо всякого смущения вытерла об одеяло. Я обхватил её за талию и стал припоминать, где стоит бутылка с водой. Вроде бы… под столом, рядом с книжкой-подпоркой.

Я наклонился, не обращая внимания на сдавленные ругательства Дженни. Она пару раз укусила меня, но это была мелочь. Алкоголь ослабил пикси, и прокусить кожу она не сумела. Я достиг своей цели: достал бутыль и щедро облил разъярённую пикси.

Последовавший поток ругательств сделал бы честь седому морскому волку, завалившемуся в трёхгрошовый бордель.

Когда я счёл, что Дженни пришла в себя в достаточной мере, то отпустил её, и фея отлетела от меня. Похоже, испугалась, что буду мстить за укусы. Похоть, окружавшая её, сменилась растерянностью и стыдом.

Теперь, вымокшая, Дженни мало напоминала недавнюю обольстительницу. Вид у неё был глубоко несчастный. Когда пикси поняла, что я не собираюсь наказывать её, то опустилась на мою постель, поддерживая мокрую повязку на груди.

Толку от этого было мало. Она облепляла все изгибы.

— Отвернись, — хмуро сказала Дженни.

— Я чего-то ещё не видел?

Она вздохнула и, раздевшись (в её случае — стянув обе тряпки), отжала воду с края кровати. Полностью обнажённая, подсвеченная любопытной луной, фея демонстрировала практически идеальное тело. Будь она побольше…

— Ты говорила, что рисковала жизнью, — напомнил я, — Что ты имела в виду?

Натягивая тряпки обратно, Дженни пустилась в объяснения.

— Мне не спалось, и я захотела побольше разузнать об этом местечке. Ну, об академии. Подслушала пару разговоров, залетала на пару этажей, куда студентам хода нет — в общем, ничего особенного. А ведь ходили слухи, что где-то в петроградской императорской академии спрятаны мощные артефакты. Целый этаж в качестве сокровищницы!

— Кажется, я нашёл причину твоей бессонницы.

— Я не воровка! Это чисто спортивный интерес!

— Конечно, — согласился я, — Нет ничего приятнее, чем оказаться там, где тебе запрещено быть.

— Вот, ты меня понимаешь… — тут Дженни осеклась, подозревая, что я над ней издевался. Но я был серьёзен. Запреты созданы, чтобы их нарушать. Исключение — мои запреты.

— Так вот, — продолжила она, — я летала, скрываясь ото всех, пока не опустели коридоры. Хотя я изучала все переходы очень внимательно, обнаружить скрытый этаж у меня не получилось. Негде ему тут быть. Но дело не в нём. На одном из студенческих ярусов в наткнулась на фигуру в сером плаще. Завернулась она в плащ так, что лица не разглядеть, да даже руки спрятала в перчатки!

— Кто-то крался на интрижку и очень хотел остаться неузнанным, — предположил я.

— Ага, как же! От этой фигуры… нехорошее чувство какое-то появлялось при взгляде на неё. Я решила проследить. Соблюдая наивысшую осторожность, потащилась за ней к аудиториям… Возле одной, исторической, памятной или что-то в этом духе, подозрительный типчик остановился — и как развернётся ко мне. Я пикнуть не успела, а в меня полетели две молнии. Бах-бах! И обе в цель. Еле убралась оттуда. Очень больно, я едва не погибла!

Бессмысленно было бы упоминать, что на Дженни не осталось и царапины. Что такое две молнии для существа, которое пережило бы падение в жерло вулкана?

— Потрясающе, — кивнул я, — но я-то тут при чём?

— Ты мой хозяин! Отомсти за меня!

— Что-нибудь ещё?

Пикси на секунду задумалась.

— Помоги найти сокровищницу! Мне-то оттуда ничего не нужно, а там можно жутко мощные штуковины найти. Вроде как даже божественный артефакт есть. От Иешуа ещё.

Божественный артефакт… вещь с частицей бога внутри. Омерзительная безделушка, часть порочной системы, на которую ни один разумный, сохранивший разум при себе, не станет полагаться.

Потому что ни один разумный с каплей работающих мозгов не будет полагаться на богов.

С удовольствием уничтожил бы этот артефакт. Истреблять божественные игрушки — что может быть веселее? Разве что убить бога.

Ах да, и попутно можно разжиться магическими предметами для развоплощения Карнивана. Нет, я не точно не забыл про него — просто отодвинул на второй план. Мне что, постоянно помнить про всяких мелких сошек?

— Второе звучит интересно.

— А первое?!

— Что-нибудь придумаю. Наверное. А сейчас, раз уж ты оделась и более не выглядишь как шлюха у клиента…

— Что?!

— А лишь как шлюха в поисках такового, — закончил я, — дай мне поспать. Если снова наткнёшься на серого плаща, вход в сокровищницу или найдёшь способ вырасти, лети ко мне.

Оскорблённая до глубины души, фея вспорхнула к окну.

— Какой же дрянной у меня хозяин!

— На дне блюдца есть немного сахара. Доешь?

Злобный писк Дженни, устремившейся в ночь, был музыкой для моих ушей.

Следующее утро началось суматошно. Я чуть не проспал первое в своей долгой жизни занятие — основы физического развития. Поднял меня Пётр, причём в буквальном смысле. Схватил в охапку и потащил умываться в крошечную душевую. Вдоволь наглотавшись воды, я окончательно проснулся и твёрдо встал на ноги.

Уже в дверях Белавин-младший вновь задержал меня.

— На занятия пускают только в униформе, — сказал он и прибавил, прищурившись, — в твоём случае неплохо было бы нацепить хоть какую-то одежду.

Я собрался идти на урок в одних трусах? Не смешите меня! Я совершенно точно не забыл о том, что смертным нужна одежда.

Если одна старушка, всюду таскающая за собой топор, поведает вам, что порой встречала меня совершенно нагим на лестничной площадке, не верьте ей. Ростовщица врёт: все знают, что люди, дающие в долг под проценты, лгут так же легко, как дышат.

В первый раз она, верно, подумала, что я собирался убить её, так выпучила глаза.

— А воду с сахаром выпил ты? — сведя кустистые брови, спросил Пётр, когда мы топали по коридору на занятие. Виктор нас не подождал и умчался загодя.

— Она же для духов. У меня совсем другие вкусы.

— Да какие духи в самом сердце империи? — сердито загудел Белавин-младший.

— Маленькие, сердитые и временами очень пошлые.

— Пересказываешь сон?

Снов у меня быть не могло ввиду демонического происхождения, однако такие подробности соседу было знать ни к чему.

Хоть физическая подготовка значилась в списке обязательных предметов, большая часть дворян присутствовать на ней сочла ниже своего достоинства. К таковым относилась, например, княжна Ольга. А вот три её ручных гориллы заявились и недобро стреляли в меня налитыми злобой глазами. Пальцы их усеивали перстни, на могучих шеях висели амулеты. И зачем обвешались безделушками?

Я на них не распылялся. Слушал себе Берия, который прохаживался по центру огромной арены, куда больше вчерашней. От преподавателя исходило нетерпение, возраставшее с каждой секундой. Пиджаки, которые ученики повесили на специальные перекладины, раздувались от ветра. Их рукава махали нам: мы — ваша команда поддержки, безмолвно кричали они.

До чего воспитанная одежда.

После краткой вводной последовала разминка: пробежка, отжимания, пресс — ничего такого, с чем бы не справилось молодое эльфийское тело. Я даже не вспотел.

Дальнейшее явно выбивалось из положенного регламента.

— Мне надо отойти на учительское совещание, так что разбейтесь на пары и потренируйтесь в схватках. Не усердствуйте особенно, до медицинского блока тащиться с ушибами никому не посоветую, — сказал Берий.

Три гориллы радостно потянулись ко мне. Одна воскликнула:

— Наставник Берий, раз этот новенький, Родион, так долго держался против вас, не будете возражать, если мы встанем против него втроём?

Уже стоявший в дверях мужчина обернулся. Слабо ухмыльнулся; я так и не понял, относился краткий импульс злорадства ко мне или тем неудачникам, которые осмеливались бросить вызов.

С одной стороны, я при всех стянул с Берия штаны. С другой — громилы были до того потешны в их наивной уверенности, что преподадут мне урок… ни один умный человек не пожелал бы оказаться на их стороне. Сбивать спесь с учеников, чтобы прекратили выделываться и начали усердно учиться — таков долг хорошего преподавателя!

Может быть, во мне всегда дремал талант к обучению молодых дарований?

— Как-то это неправильно, — загудел Пётр. Лютиэна, которая тоже посетила занятие, отмолчалась. В ней гордость за эльфа, который не мог проиграть человеку, боролась с желанием меня проучить.

— Если Родион не возражает…

— Нет, конечно, — я пожал плечами и взялся за учебный клинок, — кто я такой, чтобы отказывать девушкам, предлагающим потанцевать?

Надо отдать должное гориллам — они не разъярились, услышав оскорбление. А может, не поняли его. Но я ставил на первое. Всё-таки здесь собрался цвет нации, а аристократам полагалось уметь сдерживать эмоции.

Итак, Берий убежал по своим делам. Вокруг зазвенели клинки. Я прошёл подальше, чтобы не влезть к другим сражавшимся парам, пока буду учить уму-разуму горилл.

Их предводитель, самый высокий, самый наглый, самый крепкий, встал в стойку — одна нога назад, ступня слегка наискось, меч острием вниз. Я не разбирался в этих премудростях, однако чтобы набить морды зарвавшимся детям, они и не требовались.

— Готовься к боли, дерьмо. И запомни моё имя — Николай Вединский. Его ты будешь скулить, пока не закончатся зубы, — оскалился главарь, и вся шайка рванула в мою сторону.

Рванула куда быстрее, чем я рассчитывал.

Вот оно что, сообразил я, едва увернувшись от глыбовидного кулака, который раздробил бы мне челюсть. Побрякушки-то не простые, а заряженные, артефактные.

То есть прямо сейчас мне противостоят три кабанчика, заряженные не на учебную схватку, а на потасовку армейского размаха, если измерять в понятиях Мундоса. Вероятно, Берий бы сдюжил против этих троих — техника наставника позволила бы ему выйти победителем. А вот я, который полагался на эльфийскую ловкость и скорость, можно сказать, эти преимущества потерял.

Проклятые обманщики! В чём смысл жульничать?! Не можешь победить честно — старайся, пробуй снова и снова, расти. Только честные побеждают в этом мире!

М? Прозвучало лицемерно? Не понимаю, что вы имеете в виду. Я всегда выступал за соблюдение правил. Правила — вот базис, на котором зиждется порядок.

Ура правилам! Ура порядку!

А парни взялись за меня всерьёз. Они почти не махали мечами — с их-то усиленными способностями даже затупленный меч рассёк бы меня пополам. Они били голыми руками. Один удар, промазав по мне, угодил в стену арены; она пошла трещинами. Жуть какая!

Двое громил выступали загонщиками. Работая в паре, они пригоняли меня к третьему кабану, который готовился продемонстрировать на мне коронный финт. Я видел в его глазах готовность отколошматить меня до кровавого фарша.

Конечно же, в обычных условиях мне бы и в голову не пришло воспользоваться волей. Как я уже упоминал (и не уставал утверждать до этого!), трудно найти разумного, более приверженного порядку, чем я. Но гориллы сами нарвались. Они вздумали проучить меня, используя нечестные методы. А раз так, у меня были развязаны руки. Я имел право вбить в их безмозглые черепушки каплю здравомыслия.

Урок первый и последний: не связывайтесь с демонами Эфирия.

Ладно, чересчур общие слова.

Не связывайтесь со мной, великим Малдеритом.

Воздух вокруг руки первой гориллы затвердел. Всего на мгновение, однако мне хватило. С размаха я двинул клинком по локтю. Раздался омерзительный хруст, парень взвыл диким голосом. А мгновение спустя его нос превратился в лепёшку: я вмазал по нему обратным движением. Брызнула кровь, и меня обдало волной неуверенности, исходившей от кабанчиков.

И конечно же, сладкая боль, которую источал первый, стала приятным дополнением.

Однако этого было мало. Воля вынесла меня к изувеченному противнику, и я въехал ему в рёбра двумя ногами. Бедолагу вдавило в стену, из его рта полилась кровь. А я, не останавливаясь, вскочил и треснул по коленным чашечкам — сперва по одной, затем по другой. Вдруг он встанет и схватит меня в самый ответственный момент?

Да-да, не стоило недооценивать артефакты. Они способны заставить сражаться полутрупы.

Вся возня заняла не более пары секунд. Я повернулся к двум оставшимся. Мои руки были выпачканы в крови — к счастью, не моей. Чтобы усилить их страх, я облизнул одну ладонь.

Ну и дрянь! Никогда не понимал тяги некоторых сородичей пить кровь. Железистая субстанция с не слишком приятным запахом и паршивым привкусом. Эмоции смертных куда лучше.

Но, впрочем, на них и был расчёт. Смертные ведь боятся безумцев, которые пьют кровь врагов. И точно — невнятный страх горилл, ошеломлённых быстрой расправой, сменился сладостным ужасом.

Ужас испытывали не только они. Остальные ученики отнеслись к моей выходке не очень позитивно. Даже Пётр, который фехтовал с братом и остановился, чтобы понаблюдать за схваткой, поморщился.

А Лютиэна… смотрела на меня с укоризной.

Признаю, заигрался.

Как я могу быть кровожадным убийцей, когда моя очаровательная вещь смотрит на меня так?

Здорово, что она не пропустила урок. Кто знает, в какую сторону меня понесли бы ветра свободы?..

Я отплевался и взмахнул мечом, подражая увиденному когда-то давно жесту вызова.

— Неужели вашу решимость так легко поколебать? И это нынешние дворяне, наша защита и опора?

Бить по родовой гордости — вот их уязвимая точка. Смертные чересчур всерьёз воспринимают игрища с кланами и фамилиями. Они не сознают простой истины. Либо ты бессмертное существо, что воспринимает мир как площадку для развлечений… либо ты игрушка таких существ. Каким бы статусом ни обладал среди других игрушек.

Объясняется ли моя нелюбовь к богам тем, что они куда лучше умеют играть со смертными? Какая чушь! Никто не может быть способнее меня, высшего демона Малдерита!

Гориллы взревели и помчались ко мне. Меня едва не задело яростным выпадом. Если бы воздух, сгустившийся до плотности стали, не отразил удар, я бы не досчитался одного плеча. А их у меня всего два. Потерять половину столь ценного ресурса в драке с дуболомами! И из-за чего — всего-то оскорбил честь их королевы, когда отнёсся к ней как к простой женщине. Я бы никогда себя не простил.

Зрачки гориллы в изумлении расширились. Пропустить такое надругательство над реальностью с его-то ускоренной реакцией он не мог. Пора бы отвлечь его от раздумий. Ведь раздумья в бою могут стать причиной смерти солдата.

Мои навыки учителя крепли с каждым мгновением.

Преисполненный пухнущими амбициями, я замечтался и пропустил удар. Он пришёл на излёте — сущая мелочь в обычной ситуации.

Но не когда твои враги раздуты от заёмной силы артефактов.

Практически дружеское поглаживание, но кисть мгновенно онемела. Я сбросил боль Нани, отчего он привычно завопил.

«Приятель, постарайся не шуметь», — обратился к нему я, — «Мы в середине боя. Если я проиграю из-за того, что ты меня отвлёк, тебе предстоит взбучка, равной которой ты ещё не испытывал».

Глупый эльф гласу разума не внял и продолжил кричать. И чего я ждал, общаясь с дураком?

Несмотря на досадные случайности, я наслаждался схваткой. Она даровала столько поводов для чувств! Пылкая ненависть громил, их страх проиграть, вкрадчивая неуверенность, изумление и опасения толпы — не пора ли вмешаться, остановить бой… Это было настоящее пиршество.

Если бы не печальный факт, что я был заперт в эльфийском теле, я мог бы поддаться моменту и проиграть. Какую бурю эмоций это бы вызвало! И, наверное, Лютиэна перестала бы дуться.

Увы, безжалостное мироздание бросало меня от одной победы к другой.

Я подсёк второго громилу-загонщика и впаял ему рукоять клинка в грудную клетку. Глаза парня закатились, и он потерял сознание — не то от боли, не то от осознания, что его поколотил простолюдин. Списывать со счетов дворянскую гордость никак нельзя!

— Хочу идти на вас! — театрально провозгласил я, указывая на последнего громилу. В расшифровке же послание звучало так: ты следующий, козья морда.

И козья морда не подвела. Похоже, соображалка у бедняги полностью отключилась, заменившись на слепую ненависть. Я против ненависти ничего не имел — отличная эмоция, как раз по мне. Однако в бою ждать от неё помощи глуповато, если ты не берсеркер, способный сражаться без рук и ног, цепляясь за лодыжки врагов зубами.

Громила подхватил меч павшего соратника, закрутил мельницу, устремившись на меня. А что я — дал ему пройти, только и всего. Да ещё пихнул в напутствие, чтобы бежалось к стене быстрее.

Памятуя о том, чем закончились применение воли в свалке с гномами, я не усилил пинок. Но и родной силы эльфа, помноженной на вектор ускорения гориллы, с лихвой хватило, чтобы противник запутался в ногах.

«Бум!» — сказало его лицо, встретившись со стеной. Я надеялся, что дворянчик усвоит урок, но не тут-то было — он застонал и начал подниматься. Пришлось помочь ему улечься: раз — пинок под рёбра, два — удар по хребту мечом, три — усесться на тушке и как следует отбить ей уши кулаками.

Вскоре последний из громил затих. Я одобрительно похлопал его по макушке, поощряя тихий час, проверил слабый пульс болвана и вскочил. Шлёпнулся на песок бесполезный меч.

— Какой же ты тряпкой оказался, Николай.

От перенапряжения слегка шатало. Ноги жутко ныли; ещё бы, поскачи обезумевшим кузнечиком, уклоняясь от этаких медведей! Почему-то ныла грудь, а кисть поскрипывала при вращении. Хоть удар пришёлся вскользь, последствия его оказались не столь легкомысленными. А ещё защекотало знакомое желание. Забилось в груди вторым сердцем — особенно мучительным порыв становился, когда я видел Лютиэну.

После боя с Берием истома не приходила. Означало ли это, что организм не верил, будто тот бой может стать по-настоящему опасным для жизни?

Словно спал невидимый барьер, ограждавший меня от благодарной публики. Ученики подбежали к нам. Не все решились засвидетельствовать своё почтение с глазу на глаз, но Пётр, Кана и Лютиэна подошли ко мне. Остальные окружили обезьян, разлёгшихся в слегка неестественных позах.

Как поза может быть слегка неестественной? Очень просто. Достаточно взглянуть на парней, и всё становилось на свои места.

— Они живы, — успокоил я свой круг приближённых, — Отлежатся в больничной постели и будут как огурчики.

— Я видел твою схватку с Берием, но и не подозревал, что один юноша может справиться с тремя бойцами с дорогими артефактами, — сказал Пётр.

— Говоришь, артефакты дорогие? Тогда надо бы прихватить парочку — для возмещения морального вреда, — задумался я.

— Плохая идея. Они наверняка заявят о пропаже, и найдут их вещи у тебя, — тихо заметила Кана.

— Верно, — поддержал её Белавин-младший, — почти все присутствующие здесь дворяне укажут на тебя. Идея того, что простолюдин может отметелить лучших из лучших, будущую надежду отечества, им пришлась не по вкусу. Артефакты отыщут, а тебя исключат за воровство.

— Интересно, донесли бы на этих ребяток за то, что они использовали зачарованные бирюльки, чтобы избить одного человека?

— Это же тренировочный бой. Травмы случаются, — пожал плечами сосед.

— Верно, травмы! Кисть ноет, — пожаловался я, покосившись на Лютиэну. Пусть поймёт намёк и излечит меня.

— Тебе только в медпункт дорога, — сказал Пётр, — магию исцеления знает лишь местная медсестра. Вряд ли в академии найдётся ещё один такой талант.

— Талант? Что в исцелении такого?

Вроде бы хотелось похвастаться сестрой — вот же она, владеющая редким даром. Но плотно сжатые губы Лютиэны намекали, что этой тайной она делиться не готова.

— Ты этого не знаешь? — заморгал Пётр, — Странные нынче стандарты обучения у безродных… Драться учат, а базовым знаниям нет.

— И много бы проку мне было от знаний, если бы эти аристократики раскатали меня тонким слоем?

— Тоже верно. В общем, магией исцеления владеют лишь те, у кого в роду есть капля эльфийской крови. А таких очень мало. Эльфы с людьми редко… пересекаются. А уж после того как большая часть уехала за Пелену, и подавно.

Большая часть? Я-то полагал, что за ней сидят все Ат'Эде. А тут выясняется, что даже эльфы не все сбежали. Что там Кристина говорила про Америку? Что Дженни оттуда?

Следующий урок — история мира, возможно, там и прояснятся детали. А пока что…

— Ну, в таком случае я в медпункт. Заодно скажу медсестре, чтобы забежала сюда подлатать этих героев.

— Им не поможет, — тряхнул плечами Пётр, — больно знатно ты их обработал.

— Значит, полежат на лечении и подумают о своём поведении. Подарил им бесплатные каникулы. Благодарности, так и быть, не жду.

— Всё чуть сложнее, — вмешалась Кана, — По правилам академии получить больничный могут только студенты, которые пришли в медпункт и заполнили соответствующее заявление.

— Так, и в чём трудности? Очухаются и напишут. Или кто-нибудь за них под диктовку.

— А другое правило гласит, что для того, чтобы тебе подтвердили направление, нужно пребывать в коме или другом состоянии, которое характеризуется потерей сознания, — дополнил девушку сосед.

Я задумался.

— То есть… чтобы иметь возможности не ходить на занятия, нужно валяться овощем, но без заполнения бумажки больничный не одобрят? И заполнять обязаны сами овощи?

— Всё так, — подтвердил Пётр, — если же студент в состоянии написать бумагу, значит, у него есть сознание. В таком случае в больничном ему отказывают.

— Вот же уловка! — восхитился я.

— Ещё какая, — сказал Пётр, — студент Петроградской академии или ходит на занятия, или мёртв. Уважительное отсутствие не вариант.

Он похлопал меня по плечу.

— Рад, что у тебя всё в порядке. Ну, почти. А мне пора к Виктору. Будем отрабатывать двадцать вторую стойку.

Он ушёл к брату. Кана, поймав взгляд Лютиэны, последовала его примеру, давая пространство для семейного разговора.

— Догадываюсь, что ты сейчас испытываешь, — сказала сестрица, — Пусть это служит тебе наказанием. Когда я говорила об осторожности, то не имела в виду, чтобы ты избивал подхалимов Ольги!

— С каждым днём ты всё сердитее и сердитее.

— Ну, не думала, что ты снова воспылаешь страстью к чернокнижию. У тебя не голова, а сборище дурных идей. Ещё эти глупые заигрывания с людьми…

Лютиэна скрестила руки, окатив меня обвиняющим взором.

— Может быть, тебе и весело, а я…

От эльфийки всполохом донеслись истинные эмоции.

— Ты волновалась? — шепнул я. Подмигнул ей, — Не бойся, я же твой брат! И хоть ты не устаёшь повторять, что я хуже тебя, в глубине души ты веришь: мы выше всех вокруг. Так что не беспокойся и дай мне уладить все проблемы. Я не дам себя в обиду.

— Хотелось бы верить, — пробурчала Лютиэна, слегка успокоившись, — Но ещё семьдесят лет твоего затворничества я не вынесу, так и знай. Вернусь домой и не оглянусь напоследок.

— Этого не случится. Я умерил свои аппетиты.

Лютиэна вдруг показалась мне крайне уязвимой; маленькая, хрупкая девушка, в прекрасных глазах которой так легко утонуть… Обнять, прижать, защитить — как такты в танце. Эльфийка потянула меня за щёку, и наваждение исчезло.

— Терпи, Нани, скоро пройдёт. У нас тут учёба, а не медовый месяц.

Я стряхнул с себя любовное наваждение. То ли я учился с ним бороться, то ли три хряка — недостаточная сила, чтобы пробудить инстинкт в полной мере, но совладать с его пленом было относительно просто.

Я помахал сестре и, разузнав дорогу к медпункту у Каны (она уже выучила карту академии, подумать только!), отправился в дорогу.

Коридоры пустовали, и по ним далеко разлетались гулкие шаги. Студенты прилежно учились, никто не прогуливал — скучнейшее повиновение правилам! Я не уставал повторять, что лишь нарушение порядка — это путь к прогрессу.

По пути в медпункт мне пришла в голову замечательная мысль. Что, если в нём окажется магопий? В качестве обезболивающего, например. Я твёрдо намеревался проверить здешнюю Изнанку на прочность, и для этого наркотик был необходим.

Несмотря на то, что расписание на двери медпункта указывало на его доступность, дверь была заперта. Я подёргал за ручку. Не поддалась.

Пойдём иным путём. Раз никого в кабинете не будет, кто помешает мне обзавестись магопием? Правильно, никто.

Повинуясь воле, щёлкнул замок. Я приоткрыл дверь — смазанные петли и не подумали скрипнуть — и скользнул внутрь.

Пахло лекарствами и стерильностью. В прихожей никого не было, а вот в основной кабинете… Я остановился. Судя по эмоциям, там находились два человека. Два человека, занятые крайне прелюбопытным делом.

Со всей возможной осторожностью я нажал на ручку и слегка подтолкнул. Получилась щель, через которую просматривалась большая часть комнаты.

Я приник к проёму.

Зрелище стоило затраченных усилий.

На кушетке устроился мужчина, в котором без труда узнавался Берий. Похоже, на собрании учителей или куда он там торопился… в общем, дражайшему преподавателю резко поплохело. Судя по позе, его укусила змея. И кто только притащил гадюку на совещание?

Бравая медсестра, склонившись над пахом Берия, трудилась над ранкой — высасывала яд. Точнее сказать нельзя: самое интересное закрывала её причёска. Но по положению легко угадывался контекст, а разве это не самое важное?

Берий постанывал. Влажное причмокивание разлеталось по кабинету. Видимо, яд проник глубоко, и несчастной медсестричке приходилось из кожи вон лезть, чтобы спасти учителя. Голова, устроившаяся между его ногами, двигалась взад-вперёд, и её труды срывали с губ Берия приглушённые стоны.

М? Какой ещё яд? Какая змея? Известно какая, но называть вслух — шокировать детей, которые учатся со мной. А такие слухи расползаются быстро… Даже у стен есть уши. Одна случайная обмолвка, и на следующий день весть разлетится по всему высочайшему заведению.

Прерывать сладкую парочку мне не хотелось. Их эмоции меня устраивали и так, а мастерство и её отдача девушки вызывали неподдельное уважение. К тому же она приспустила халатик, оголив плечи и стянув лямки бюстгальтера. Видимо, вид роскошных достоинств медсестры — единственное, что ещё удерживало Берия среди живых.

С ядом гадюк не шутят!

Нехитрые забавы учительского состава академии пробудили во мне желание научить Лютиэну стараться столь же самозабвенно. Возможно, если я аккуратно перемещусь так, чтобы взять ракурс получше и исследовать технику медсестры, её получится преподать эльфийке.

Лучше всего было бы взять урок прямо сейчас, но, скорее всего, начнутся скучные разборки. Смертные не могли отдаваться моменту без оглядки — вероятнее всего, потому что внутри них засел неизбывный экзистенциальный страх. Слишком многое стояло на кону их мимолётных жизней, чтобы позволить себе развлечься без преград.

По правде говоря, я чересчур размяк на Земле. Ходить путями смертных не означало уподобляться им. Я беру их развлечения, но не их скрепы. А значит…

Я распахнул дверь и шагнул в кабинет. Простёр руки в стороны и объявил:

— У вас тут не заперто…

Наглая ложь.

— …а у меня болит кисть. Надо бы подлечить. И, пожалуй, с тем же сервисом, что у многоуважаемого наставника Берия.

Бедняжка чуть не подавилась. Учителю повезло, что её испуг не шёл бок о бок с укусом!

Ох, как они засуетились. Медсестра поспешно вскочила, едва не врезав по челюсти Берию. Развернулась, продемонстрировав миловидное личико, которое слегка портила ниточка слюны в уголке рта. Она утёрлась; осознала, что перед её распахнут в вызывающей манере, запахнулась, запуталась в полах халата и едва не рухнула мне в ноги. Бюстгальтер, чьи лямки призывно свисали с плеч, соблазнительно подпирал открытую грудь.

Паника едва не свела девчушку с ума. Я впитывал её растерянность, её страх, остатки возбуждения, что не успели раствориться из-за крутой смены перспективы, и ощущал себя поистине волшебно.

Вскоре девушка вернула себе относительный порядок. По крайней мере, больше походила на работницу академии, чем на припортовую путану.

Берий же порадовал куда меньше. С трудом натянул штаны — и что за вражда у него с этими двуногими тряпками! — и соскользнул с кушетки. Он тоже боялся, но значительно слабее — огромную часть его естества занимала злость.

Бей или беги! Ты любишь бить, дражайший инструктор. Иначе с чего бы тебе идти дорогой меча?

А как у тебя с переговорами?

— Я… Мы не… Мы… наставник Берий жаловался на… и…

Я поднял руку, всё ещё покрытую кровью одного из громил. Я не слизал всю — она же невкусная. Как и любая физическая пища. У медсестрички сработал профессиональный переключатель, и она засуетилась по иной причине.

— Что с ней? Сломана? Глубокий порез?

— Кровь не моя, а вот с ушибом надо что-то сделать, — ответил я.

— Умывальник в углу.

Тут я приметил крошечную раковину, что стояла напротив входа. До того в кабинете находились предметы, на которые глазеть было интереснее.

— Дверь была заперта, — сказал Берий. Он не сдвинулся со своей позиции у кушетки, напряжённый, готовый к бою — в форме разговора или драки, неважно.

— Я не эксперт по дверям, но раз я вошёл, не так уж она была и заперта. Если хотите, проверьте замок. Он цел.

— Допустим. Чего ты хочешь?

Воспользовавшись раковиной, я протянул кисть к медсестре. Она подскочила, горячо зашептала слова заклятия, и из-под её пальцев заструился зеленоватый свет. Минуту спустя тупая боль в руке исчезла.

М-да… не идёт ни в какое сравнение с навыками Лютиэны. Скорость совсем не та. Я покрутил кистью, убедился, что с ней всё в порядке, и кивнул. Девушка, на лице которой выступила испарина от усердия, с облегчением выдохнула. Вкрапление эльфийского наследия явственно проступали в её облике: изящные скулы, чуть раскосые глаза, вздёрнутый носик. Увы, немного портила впечатление штукатурка готического толка на её мордашке.

— Как тебя зовут, дорогая?

— Лада… — выдохнула она, затем, сообразив, как я её назвал, приготовилась отчитать меня. Наткнувшись же на мой скептический взгляд, подавилась словами и уставилась в пол.

— Лада, на арене валяются три прилично отделанные туши. Скорее всего, жизни их ничего не угрожает, но если не поспешить, то они могут стать инвалидами. Так что двигайся в темпе! Это же твоя работа.

Медсестра с недоумением посмотрела на Берия.

— Вторая восточная, — процедил он, и Лада убежала. Наверное, она и сама не сумела бы ответить, что гнало её сильнее: ответственность за учеников или жгучий стыд.

Атмосфера в медпункте ощутимо сгустилась. Лично я не особо переживал на тему того, что увидел, однако того же нельзя было сказать о Берии.

— Так чего ты хочешь? — прервал молчание он, когда стало ясно, что я не заговорю первым.

— Для начала — неплохо сработано. Если бы тем гориллам удалось меня отделать, то это сошло бы за достойную месть за унижение. А если бы победил я, то в тех придурках бы зажглась страсть к обучению и реваншу. А такое учителя всегда поощряют. Я только надеюсь, что им хватит ума не заниматься кровной местью или чем там привыкли занимать досуг аристократы?

— Кровная месть простолюдину — абсурдная вещь. Обычно такие конфликты решаются парой наёмников, и дальше — тело, найденное плавающим возле доков, раздутое от воды, за пределами возможности опознания… И прочие штампы протокола. Но в твоём случае…

Он покачал головой.

— Не думаю, что за них официально вступятся их кланы. Это было бы сверх того внимания, на которое может рассчитывать чернь, а ресурсов на твоё исчезновение ушло бы непозволительно много. К тому же — в стенах академии все равны. Формально нет повода. Ты нажил врагов, но пока что все они — среди учеников.

— Среди учеников, — повторил я и улыбнулся, — звучит не так уж страшно.

— Чего ты хочешь?

— Вообще-то, я хотел разжиться магопием… Он тут есть? — Я огляделся, изучая ряды шкафчиков, заставленных баночками, — Не хочется тратить всё утро на поиски. Особенно если его здесь нет.

На мгновение маска невозмутимости слетела с Берия. Похоже, его здорово ошарашил мой скромный запрос. Ладно, забудем про Изнанку, но неужели магопий не в ходу у местной молодёжи?

Хотя вещь сама по себе жутко вредная, разумеется. Но люди — существа подчас непредсказуемые и способны употреблять опасные субстанции не по назначению.

— Тебе нужен магопий?

— Ага. И, по всей видимости, в кабинете им не разжиться. В таком случае, полагаю, вы не откажетесь заняться поисками для меня.

— Я… Я не… — Он приблизился ко мне и отчеканил, — Тогда ты будешь молчать?

Его намерения были для меня открытой книгой. С его точки зрения, он действовал разумно. Припугнуть зарвавшегося ученика, установив доминирование над социальной дистанцией, было верной стратегией.

Беда в том, что людские трюки не слишком хорошо работали даже на эльфийском теле, в подкорку мозга которого было зашито пренебрежение к людям. А уж о том, чтобы смутить меня этим лепетом, не шло и речи.

— Вы счастливый человек, если ваши упражнения ведутся по обоюдному согласию. Лада — симпатичная девчушка, и у меня нет намерений вредить ей. Она и без того достаточно развлекла меня. И у меня нет претензий к вам, наставник. Заметьте — всё ещё на вы. Это хороший знак. Пусть так и продолжается. Так что найдите мне магопий, и будем считать, что мы в расчёте. Чем быстрее, тем лучше.

Моё беззаботное отношение к тому, что Берий нависает надо мной, убедило мужчину, что заниматься угрожающими плясками бесполезно. Он отступил.

— Принято. Но если ты…

Я замахал ладонью, прерывая его.

— Я в курсе, что у вас на уме. Пока я не сделал ничего дурного. Пошутил над вами пару раз, что с того? Это не заслуживает решительных мер, таких как убийство. Но, скажем, я зарвусь. Не отстану от вас и Лады, буду продолжать шантажировать… угрожать… требовать большего. Начну пугать тем, что обращусь к ректору или в какой-нибудь комитет нравственности, если его здесь придумали. Тогда в вашей груди зародится чувство, что так не может продолжаться. Вы поймёте, что единственный выход — устранить опасность раз и навсегда. И одной безлунной ночью вы, сжимая в руке рукоять клинка…

Я расхохотался. Знал бы Берий, сколько раз этот сценарий претворялся в жизнь — и я всё ещё стою тут, невредимый. Признаться, наскучило.

— Такой вздор! Я — человек слова. Обещаю, что не расскажу никому о том, что здесь произошло.

И хоть я не был человеком, слово намеревался сдержать. Скорее всего. Может быть.

Берий долго рассматривал меня, внутренне колеблясь и не позволяя колебаниям проступить наружу. Наконец он протянул ладонь.

— Договорились.

И состоялось рукопожатие — твёрдое и сухое, как положено порядочным мужчинам. Ведь, как ни крути, порядочнее нас едва ли кто сыщется в округе.

Следующее и последнее занятие на сегодня было историей России. Последним оно было лишь для меня и других обделённых заметными богатствами ребят. У дворянчиков, готовых платить за уроки, расписание тянулось дальше, нагруженное, как рыбацкая лодка к полудню.

Поскольку из всего спектра предметов меня интересовало лишь чернокнижие, я не огорчался. Более того, думал прогулять и историю. В памяти и без того теснились истории тысяч стран и народов, сгинувших в безжалостных песках времени.

Зачем запоминать очередные байки? Как непосредственный участник множества событий эпического масштаба, уверяю — официальные версии грешат неточностями и предвзятостью. Особенно они любят опускать влияние демонов.

От прогула удержали два момента.

Во-первых, кто-то обмолвился, что преподавать будет Кристина. Она вела несколько предметов, поскольку до меня желающих заняться общением с дьяволами не было — и, соответственно, не было зарплаты за направление.

Я решил понаблюдать за ней, чтобы составить впечатление заранее. Если она покажет себя компетентной, то с её советами можно будет считаться. Если нет — что ж, вряд ли чернокнижие сложнее демонологии, легко справлюсь и один. Главное — оборудованный кабинет и книги.

Во-вторых, на решение повлиял ночной щебет Дженни.

У двери в кабинет висела отполированная табличка «Аудитория истории и памяти». Знакомо? Знакомо!

Если таинственная фигура в сером плаще наследила поблизости, вполне вероятно, что я обнаружу что-нибудь интересное. С Изнанкой и магопием вышло бы куда проще, но и без магии я был способен кое-что ощутить.

Ко звонку прибежала запыхавшаяся Кристина, впустила студиозов. И где её носило? Неужели все здешние преподаватели считали своим долгом вляпаться в рабочий роман? Было бы весело.

Сама аудитория удивила. Вместо столов и кафедры вдаль тянулись ряды причудливых, будто оплавленных рам. Взглядом проследить за их изгибами не получалось. На середине терялся фокус, глаза цеплялись за малоприметную деталь, и волей-неволей я отвлекался.

Любой простак угадает, что эти предметы — артефакты, причём сложные.

Но не любой простак способен почувствовать едва заметный остаточный след чей-то ауры. Практически знакомой по структуре — и всё же не той.

Я сосредоточился, проверяя догадку. Нет, с воспоминаниями не совпадает. И замечательно — в текущей форме встреча с кем-то подобным обернулась бы сплошными проблемами. Даже для меня, великого Малдерита.

И всё же нечто странное ощущалось в зале. Некая неправильность, предопределённость. Бытие этого клочка земли изменили. Но как? И кто?

Второй вариант — работа с Изнанкой. И вновь не вполне подходит, да и не было в этом мире техники по общению с её обитателями. Если только сюда не заявился Карниван.

Что сомнительно. Земля большая, я видел глобус. Пусть ищет меня до скончания отмеренного тысячелетия!

— Поскольку вы все обладаете базовыми знаниями по истории, — начала Кристина, встав перед передним рядом артефактов; увидела меня и кашлянула, — Почти все, по крайней мере… Так вот, большая часть наших занятий будет проходить не за скучными лекциями, а за изучением застывших воспоминаний. Эти арки — не что иное, как проходы в закольцованные пространственно-временные карманы, в которых реконструированы важнейшие события для нашей империи. И прежде чем кто-нибудь спросит — это абсолютно безопасно. Вы останетесь наблюдателем, которого никто не увидит и не услышит. Но даже если бы вас видели, это бы ничего не изменило. В карманах нет людей, в них находятся лишь относительно примитивные магические конструкции, которым придали человеческий облик. В их программу не входит реакция на гостей из внешней среды. Поскольку сегодня вводное занятие, разбейтесь по парам и пройдите к любой арке на свой вкус.

Поблизости оказался Пётр. Я против его компании ничего не имел. Он против моей тоже.

Мы встали перед аркой, по которой вились слова: «Первый Земский Собор».

Кристина дала простые инструкции. Дотронуться до камешка на раме, отдать мысленную команду… Следовало отдать должное местным: с их примитивной магической системой они создали изощрённые инструменты.

За миг до того как ладонь коснулась камня, предчувствие взвыло дурным голосом, и я увидел. Мириады тончайших нитей, что сплетались в причудливую паутину; шрам на ткани мироздания, оставленный небрежной рукой. Увидел — и осознал, что первая догадка была верна. Или опасно близка к верной.

Потому что если это была не работа существ с Изнанки… Похожим образом обращаться с реальностью могли лишь боги. И хоть работа была грубовата, некто знакомый с божественным влиянием расставил на меня ловушку.

Именно на меня. Я выбрал эту арку, поскольку неведомый враг захотел, чтобы я её выбрал.

Пальцы коснулись камня. Не могли не коснуться — реальность подготовили так, чтобы этого нельзя было избежать.

А в следующее мгновение из арки вырвался столп пламени.

Огонь был наименьшей проблемой. Я приказал ему обойти меня, и он нехотя подчинился, обрушившись на соседние артефакты: божественные проделки привили ему дух непокорности. Но ни один идиот не построит столь сложную систему, ограничившись одним слоем. Да и каким — банальнейшей пламенной ловушкой!

Нет, неведомый враг ресурсами зря не разбрасывался.

Я ощутил, как меня тянет к арке. В её центре вспыхнула знакомая радужная плёнка, натянулась, устремившись ко мне. Мириады крошечных искр вспыхнули вокруг меня, побуждая, принуждая, направляя…

Ослепительный свет. Непроницаемая чернота. И — смена обстановки.

Гранитная плитка пола сменилась серой, мёртвой землёй. Стены исчезли — я стоял у подножия голого холма, на котором не росло ни травинки.

Передо мной лежали руины. Полуразрушенные стены, зиявшие дырами, очерчивали намётки улиц. Они были завалены обломками, сероватый налёт мелкого крошева покрывал окрестности ровным слоем.

В застоявшемся воздухе пахло пылью, заброшенностью и безвременьем.

Грязь и прах, прах и грязь. И безумно густая, пронизывающая мою демоническую часть вонь божественного повеления.

Кем бы ни был таинственный враг, не он сотворил это место. Характер силы был похож, очень похож — но не масштаб. Если бы на меня охотилась сущность, обладающая таким могуществом… даже у меня начались бы тяжёлые времена.

В выцветших небесах висели жирные свинцовые тучи. Я моргнул, уставившись на два солнца. Одно, маленькое, тусклое, кровавое, терялось в свете другого — куда более близкого. Второе солнце изливалось яростью, растеклось ею на половину небосвода. Его золотой всполох угрожающе нависал над руинами, словно готовился смести их в гибельном порыве.

Я сделал шаг. Под ногами захрустели осколки стекла и камня.

— Что происходит? Где мы? — раздался знакомый голос, и, вынырнув из развалин, ко мне приблизился Пётр.

Он ошалело озирался по сторонам и чесал затылок, которым, по видимости, приложился при перемещении. Исходившие от него слабые импульсы боли практически полностью заглушались растерянностью и страхом. По правде говоря, его ужас был так велик, что я изумился тому, как умело сосед держал в узде свои чувства. Лицо его выдавало лишь малую толику бушевавших в нём чувств.

Похоже, местных аристократов хорошо натаскивают не выказывать слабостей.

— Это похоже на Первый Земский Собор?

— Что? Нет-нет… Это… ни на что не похоже. Не понимаю. Нас будто в Запределье занесло.

Я не представлял с уверенностью, что такое Запределье, но сомневался, что место, в котором мы очутились — это оно.

Потому что нас не переносило между планами. Просто конкретно этот кусок Земли откололся от остальной её части, и замкнулся в себе. Вырванная плоть реальности, пространственный карман, где время застыло, как мушка, угодившая в смолу.

В прошлом мне доводилось встречаться с подобными явлениями. И хотя при помощи Изнанки сотворить карман было реально, он точно не оказался бы настолько большим и… извращённым.

Тут поработал могущественный бог.

Появились ли у меня догадки? Полно! Но, вообще-то, от них сейчас не было проку.

Надо было выбираться. Ничего хорошего мы тут не отыщем.

И тут на другом конце условной улицы показались люди, одетые одинаково — вероятно, какая-то форма. В руках они держали странные предметы, походившие на палки со множеством загогулин и отростков.

Люди стали приближаться к нам.

От них несло неприятностями. И не потому что ни один человек не остался бы в живых, если бы пробыл тут долгое время. И не потому что их неуверенная поступь намекала на то, что с ними что-то не так.

Пространство вокруг неизвестных рябило, реальность дрожала, натянутая, готовая прорваться. Сосредоточенные, вытянувшиеся от бессонницы лица с седыми от пыли бровями и потрескавшимися губами перетекали в голые черепа, лишённые челюстей. Глаза исчезали и появлялись вновь. Это походило на бросок монеты: какая сторона выпадет, тот оттиск и предстанет взору.

— Это же наша форма, — в интонациях Петра прорезалась паника, — старая. И откуда у них огнестрел? С ним сейчас почти не ходят…

— Значит, тебя только это настораживает?

Он прищурился, разглядывая далёкие фигурки, и я вспомнил, что моё зрение (да и слух) значительно острее, чем у людей.

Безумный круговорот жизни и смерти меж тем продолжался.

Живы.

Мертвы.

Живы.

Мертвы.

Жи…

Нас заметили.

— Контакт, на час, двое, триста! — выпалил один, и люди бросились врассыпную, а один поднял в нашу сторону предмет.

— Не стреляйте! — крикнул Пётр, а я повелел одежде незнакомцев сковать их движения и заставить их замереть.

Результат оказался неожиданным.

Воля коснулась диких, необузданных потоков реальности, что составляли это место, и мой приказ запутался в них. От моей демонической составляющей будто кусок оторвали. Я согнулся от боли, которую при всём желании не сумел бы передать Нани.

А людей разорвало на куски. Униформа сжалась, её края обрели бритвенную остроту и рассекли податливую плоть. Секунду спустя ткань вздулась, раскидывая куски мяса по останкам ближайших домов.

В Петре фонтаном били изумление, ужас и непонимание. Я приник к его эмоциям, вычерпывая их так жадно, что бедолага грохнулся на колени и зажал голову руками.

Наконец отпустило. Я разогнулся и подошёл к Петру. Меня встретил его помертвевший взгляд. Он едва разлепил губы:

— Что со мной?..

Без лишних слов я закинул его руку себе на плечо и поднял парня. Жестокое обращение сосед пережил, а значит, вскоре восстановится. Его всего лишь накрыло небольшим эмоциональным истощением. Ничего серьёзного.

В отличие от нашего положения.

Если любые попытки воспользоваться волей будут оканчиваться схожим образом, мне понадобится поблизости источник эмоций. Но, честно говоря, я бы предпочёл не прибегать к воле здесь. Если в начале у меня и был полуоформленный план — попробовать пробить в здешнем бешеном мироздании брешь и уйти назад через неё, то теперь от неё пришлось отказаться.

Наличие тела сковывало возможности. Даже если я вычерпаю Петра до конца, изувечу его, покрыв ранами каждый сантиметр тела дворянина, чтобы выжать больше эмоций… этого не хватит.

Следовательно, нужно всего-навсего отыскать парадный выход. Он обязательно есть. Такие карманы не устроить без нескольких условий, и наличие канала с внешним миром — одно из них.

Плёвая задача для меня, великого Малдерита.

Но вновь встречаться с трупами, которые фантазировали о том, что ещё живы, не тянуло совершенно.

Впрочем, я должен был удостовериться, что нам попались именно те, о ком я думал, и потому я потащил аристократа за собой. А поскольку размерами он походил больше на медведя, чем на человека, занятие оказалось не из простых.

К моему облегчению, душа Петра была устойчива, и спустя пару минут сосед перестал опираться на меня.

— Отпустило, кажется, — выдохнул он, — Не знаю, что это было, но… я думал, что вот сейчас лягу прямо в грязь и умру. Просто перестану дышать.

Он с шумом встряхнулся.

— Кошмар. И видел, и тебя задело. Ты едва не упал.

Я кивнул.

Без необходимости волочить за собой тушу Петра мы добрались до потенциальных мертвецов быстро. К тому времени они превратились в белёсый прах, кучками лежавший в ветхой ткани. Рядом валялись ржавые, трухлявые железки, в которых с трудом угадывались недавние палки.

— Что с ними случилось? Это ты их?.. — с подозрением начал Пётр.

— Какая-то сила убила их и едва не убила нас, — сказал я, — Если бы я владел такой мощью, зачем бы поступил в академию?

Он поверил. Люди вообще обожают верить тем, кого считают друзьями или добрыми знакомыми. Тролли, к примеру, в этом разительно отличаются от них. Они никогда не ведут сделок с роднёй, потому что у них надурить ближнего своего считается почётным поступком.

Поэтому-то они стремятся расселиться подальше друг от друга. В условиях всеобщего обмана у них быстро заканчивается даже еда.

— Это солдатская форма наших солдат, но ей двести с лишним лет. Фасон с тех пор сильно изменился, конечно. И, если не ошибаюсь, это винтовка… было винтовкой. Кто же ходит с винтовками сейчас, когда в мире полно зон Гюдена?

— Полагаю, те, кто не в курсе, что прошло двести лет, — сказал я.

Пётр поднял на меня ошалелый взгляд.

— Что это должно значить?

— Что урок истории будет проходить в интерактивном формате.

Вдалеке раздались странные звуки. Словно кто-то набрал в банку гороха и стал ей усердно трясти.

— Стреляют, — опознал сосед и свёл брови, задумавшись, — Но кто и в кого?

— Если тут есть наши, то есть и чужие. Вот чужие и стреляют в наших. И наоборот.

— Чушь какая-то, — затряс головой Пётр, — это же какая магия должна быть, чтобы всё это устроить? Девятого круга? Даже ей такое не под силу. Да и… Это что же получается, целый кусок реальности просто исчез?

При всех его достоинствах Белавин-младший продолжал доказывать, что смышлёность не входит в их число. Я не счёл нужным отвечать. Меня больше интересовало марево, окутавшее прах.

Постепенно из него стали проступать кости. Первая ниточка плоти обвила череп, в пустой глазнице которого закопошился зачаток глаза.

— Пойдём отсюда, — предложил я и, не дожидаясь реакции Петра, зашагал прочь. Белавин-младший прекратил изображать из себя мыслителя — заметил формирующиеся подле него человеческие очертания и потопал за мной.

Звуки пальбы то приближались, то удалялись. Приливы и отливы войны — так я окрестил прятки с людьми, что забыли о своей смерти.

Раскалённое пятно второго солнца выжигало из окружения тени. Было жарко и сухо, и вскоре я захотел пить. По лицу градом катился пот, у Петра дела обстояли не лучше.

— Что это за дьявольщина? — пробормотал сосед, взглянув вверх.

— Если этому карману двести лет, значит, двести лет назад на Земле было два солнца.

— Нет. То есть… вряд ли. Может быть, это бомба? Большая бомба, взорвавшаяся в небе? И… — Голос Белавина-младшего внезапно осип, — Атомная бомба? Так ведь излучение?.. Мы же скоро умрём, если не уберёмся отсюда!

Пристальное изучение пятна, пачкавшего ослепительный небосвод, ничего не дало. Может, и бомба, а может, нечто другое. Неужели люди додумались только до одного способа массово убивать себе подобных? Сомнительно.

Но если это то самое «атомное оружие», то Ночь Падающих Звёзд, как эльфы окрестили окончание войны, обретала не только поэтическое, но и вполне практическое значение. Разве что стоял день.

Блуждания вывели нас на центральную площадь городка. Посреди открытого пространства, заваленного обломками, стояла статуя — женская фигура с отломанной головой, держащая в руке весы.

На противоположной стороне площади расположилось внушительное здание с широкой каменной лестницей и рядом колонн. Некоторые из них даже остались целыми.

Меня при виде этого дома охватили недобрые предчувствия. Я решительно двинулся в обход площади. И вдруг в том направлении, куда я направлялся, раздались голоса — на грани слышимости даже моего чуткого слуха. Я застыл на месте, удостоившись недоумевающего взгляда от Петра.

Это не был русский. Я вообще не знал, какому земному языку соответствует этот. На Мундосе им пользовался ряд племён, обосновавшихся на обширных болотах и поклонявшихся Гигантской Лягушке.

Отличала от других дикарей этих конкретных страсть к промискуитету[1] и торговле, отчего они были, в сущности, и не дикарями вовсе. Ведь раскрепощённый секс и облапошивание ближнего своего — краеугольный камень любой порядочной цивилизации.

А доказывали это многочисленные дворцы, которыми полнились болота.

Несмотря на богатство нации, покидать топи дикари отказывались: Гигантская Лягушка была против.

Когда я встретился с ней, то понял почему. Невероятно консервативное создание даже для бога.

Но хватит о жабообразных, голоса приближались! И, в сущности, не было никакой разницы, кому они принадлежали. Вероятно, французам, раз уж русские воевали именно с ними.

В любом случае встреча с солдатами ничем хорошим окончиться не могла.

Возвращаться назад смысла не было. Перебежать площадь и укрыться на другой улице? Но проще спрятаться в здании и переждать, пока предполагаемые французы не уберутся.

— В дом, живее! Впереди враги.

Подчиняться у Белавина-младшего получалось лучше, чем осмысливать происходящее. Мы бросились к зданию, взбежали по лестнице. Резные двери лежали у входа, выбитые из петель.

Встретил нас огромный холл. Сквозь дыры на месте окон внутрь изливался лихорадочный свет.

Дурное предчувствие усилилось.

По шее бежали мурашки, густой едкий воздух раздражал лёгкие. На спину давила липкая лапа пота.

Не вполне те же ощущения, как в аудитории. Божественное присутствие увеличилось? Я бы не сказал. Может быть, оно изменилось? Стало слабее и… нежнее. И отчего-то здешняя атмосфера напоминала кладбищенскую.

Это уж совсем нелепо — весь этот карман сплошное кладбище!

Мы прошли глубже, миновали пару коридоров, изучили кабинеты, в которых царил сущий кавардак. В одном Пётр наклонился и подобрал сероватый листок с надписями на нём.

— Французский, — произнёс он и выкинул бумажку.

Зачем существовало это место? Уж явно не для того, чтобы запереть здесь меня. Божественное провидение божественным провидением, но подготовка за пару сотен лет до моего прибытия — это всё же чересчур.

Очередной коридор вывел нас к залу, где вокруг возвышения полукругом стояли ряды скамей.

Напряжение нарастало, и я сообразил, что мы находимся в центре загадки. Следовательно, я на верном пути.

Так почему же во мне растёт омерзение?

Я развернулся к Петру — и замер. А в следующий миг на французском прозвучало:

— Вы живы?! Какое счастье! Я так давно не видела здесь живых… Верите ли вы в свободу? Верите ли вы в меня?!

За спиной Петра стояла, светясь от счастья, миловидная девушка. В облике её причудливо сочетались утончённые и крупные, выразительные черты.

Широкоскулое лицо, но точёный подбородок. Глаза — искрящиеся, светло-серые, почти прозрачные, обрамлённые пушистыми тёмными ресницами.

Белоснежная кожа лба, на который наползал лихой зелёный беретик, и две безукоризненные черты бровей, что взлетали косо вверх — от переносицы к вискам.

Тонкое летнее платье обтягивало тонкую талию и аккуратный бюст, к которому вёл широкий неглубокий вырез. К груди девушка прижимала оголённые руки с маленькими кулачками.

Внутренности скрутило. От неё исходил знакомый терпкий аромат, что расставил всё на свои места.

Белавин-младший развернулся на звук и теперь таращился на незнакомку. Я вывел его из ступора, ухватив за ладонь и потащив к выходу.

— Я ничего не слышал. Ты ничего не слышал. Идём отсюда.

— Но… но как же?

— Мсье? Вы из России? — и она перешла на русский, звучавший в её исполнении скользко и неуверенно, — Не надо… не убегайте! Я столько лет была одна! Пожалуйста, не оставляйте меня! Я сделаю всё, что вы хотите, прошу, молю вас!

— Не оборачивайся, — прошипел я Петру и едва не наткнулся на девушку, которая в одно мгновение очутилась у нас на пути. Она моляще протянула к нам руки:

— Прошу вас, — прошептали прелестные губки, — не оставляйте меня одну. Мне так плохо тут…

— Да что происход… — начал Пётр и зашипел от боли, когда я наступил ему на ногу.

— Юный рыцарь, не бросайте даму в беде!

Девушка в мгновение ока оказалась у него, сложила молитвенно ладони. Затем, когда Пётр растерянно потряс головой, прибавила:

— Ах, кажется, я знаю, чего вам надо. Вы, мужчины, все одинаковы, однако в награду я готова… готова… — Её лицо залило румянцем, и она, наклонившись, схватила подол платья и подняла его.

Молча мы смотрели на представшее нашим взорам. На точёные голени, изящные колени, на манящие бёдра и — в испуге девчушка перестаралась — на ровную точку пупка, ниже которого междуножье облегали батистовые кружевные трусики.

Секунды длились мучительно долго. Лицо девушки было пунцовым; постепенно краской наливался и Пётр, продолжавший мужественно пялиться на сокровенное.

— Либо отвернитесь, либо перестаньте краснеть! — нарушила затянувшееся молчание незнакомка, — Я вас не понимаю.

— Она точно француженка, — сказал Белавин-младший, наконец отведя взгляд.

Эту битву было не выиграть. Паршивка добилась своего — заставила признать её присутствие. Дальнейшее игнорирование ни к чему не приведёт.

— Узнал фасон?

— Нет, но только француженке пришло бы в голову… — Он помассировал лоб.

Девушка опустила подол и торжествующе улыбнулась. Триумф её омрачался лишь тем, что её щёки продолжали пылать.

— Рада знакомству. Меня зовут Эллеферия.

— Взаимно. Я Пётр Белавин, беспоместный дворянин. А это…

— Родион, простолюдин.

— Человек? — с хитрым прищуром уточнила Эллеферия.

— От пяток до макушки, — развёл руками я.

Конечно, её мой маскарад не обманул. Ведь она…

— А кто вы, Эллеферия, и как оказались тут?

— Она сон мертвеца. Не уделяй ей много внимания. Она от этого становится сильнее, — встрял я, прежде чем девушка вымолвила хоть слово.

— Как грубо! Я — богиня! — гордо выпятила грудь Эллеферия.

— Мёртвая богиня. Воспоминание. Призрак. Воображение самой себя, свой собственный сон. Иначе говоря, бесполезный осколок былого.

— Как грубо! Не так уж сильно мы отличаемся. Вы же, господа, маги? А значит, вы — сон живущих. Все мы — сны. Разве наша схожесть не прекрасна?

— Не чувствую себя чьим-либо сном, — смущённо признался Белавин-младший.

— О, это дело перспективы, — небрежно отмахнулась Эллеферия, — Я ведь тоже, по внутренним ощущениям, жива. Но…

Она вытянула к нему тонкий пальчик, коснулась кожи — подушечка пальца беспрепятственно провалилась внутрь. Пёрт отпрянул.

— Странное чувство, — признался он, и девушка, что не была девушкой — да и попросту не была — хихикнула.

— Ах, как прекрасно поговорить с кем-то… — Её серые глаза вдруг замерли, словно она вспоминала что-то плохое.

— Но если вы богиня…

— Давайте на ты! Вы оба видели меня в тех обстоятельствах, после которых мужчины и женщины отбрасывают условности.

— Если ты богиня, — повторил Пётр, — то почему я о тебе не слышал?

— Не слышал?! — ужаснулась девушка, — Но мне посвящали стихи! Мной жили, мной дышали!

Она встала в позу и продекламировала:

Пётр нахмурился, напряжённо вспоминая; печально мотнул головой.

— Ничего не приходит на ум.

— Меня породила Великая революция! Я богиня перемен, свободы и равенства! — У бедняги задрожала нижняя губа, — Почему меня забыли… То есть я знала… я бы не оказалась в таком виде, если бы меня помнили… Но забыть совсем?

Спрятав лицо в ладонях, она всхлипнула.

— Если речь о французской революции, то её символом была простая женщина, Марианна. Зачинщики же почти поголовно были атеистами, — вымолвил озадаченный сосед. Такт ему, видимо, напрочь отшибло при рождении. Не то медведь куда-то наступил, не то уронили…

Рыдания Эллеферии усилились. Белавин-младший растерянно посмотрел на меня, и я закатил глаза.

— Любое событие, которое оставляет на обществе сильный эмоциональный отпечаток, выблёвывает с десяток богов. Большая часть затем благополучно растворяется без следа. То, что она удержалась, — я вздохнул, — свидетельствует о том, что она была довольно сильна. Вероятно, у неё даже были какие-то приверженцы. Были да погибли. Может быть, её культ обитал в одном этом городе и дальше распространиться не успел.

— Я хочу жить! — выпалила Эллеферия, — Хочу! Хочу! Хочу!

Она отняла лицо от ладоней и взглянула на нас. В её глазах появился лихорадочный блеск.

— Мсье, поверьте в меня, пожалуйста! Поверьте в перемены!

— Нет ничего, что люди жаждали бы с такой силой и приносили бы в жертву с такой лёгкостью, как перемены, — пожал плечами я, — Ты сделала плохую ставку.

Пётр меж тем колебался.

— Не знаю… Ты ведь француженка. Раньше мы воевали — и не в последнюю очередь из-за вашей революции…

Девушка перестала плакать, и уголки её рта потянулись вверх в неуверенной улыбке.

— А что, если… я освобожу вас?

— Если бы ты могла спастись, то сделала бы это давно, — возразил я.

— Одна я не могу! Я даже не знаю, как здесь оказалась и кто меня запер. Но с вами как последователями я могу найти путь к свободе, свершить перемену!

— Кем бы ты ни была раньше, сейчас ты мертва, — напомнил я.

— Что мертво, то в вечности пребудет, — заявила Эллеферия и вскочила на ноги, — Пусть я мертва, я — бессмертна!

В этом и заключалась проблема большей части богов. Они были сумасшедшими, как мартовские зайцы, и до кучи к тому же кипели от самоуверенности.

Однако она действительно могла оказаться ключом, что отпер бы замок этого плана. Теперь я был убеждён, что это по её вине кусок реальности откололся от Земли; мы попали в темницу, которую сотворил некто невообразимо могущественный.

И меня закинул сюда кто-то, кто знал о её существовании. Но не тот, кто построил — о, для сущности его уровня силы такие фокусы были бы чересчур мелкими.

— На меня можешь не рассчитывать, — сказал я, — мой максимум — признать твоё существование.

— Уже хорошо, — кивнула пришедшая в себя девушка и повернулась к Петру. Тот почесал затылок, похоже, слабо представляя, как оказался в такой ситуации.

— Я не особо религиозен, если честно, — признался он, — и в России не привечают богов, кроме Иешуа.

— Я не потребую ни ритуалов, ни молитв, — подступила к нему девушка, оказавшись в опасной близости.

Хоть вырез её не был глубок, благодаря тому, что Эллеферия была на пару голов ниже Петра и тот, в сущности, нависал над ней осадной башней, открывалось соседу многое. Он сглотнул и пробормотал:

— А что будет нужно?

— Помнить обо мне, — обольстительно улыбнулась богиня, — думать обо мне иногда. Знать, что я рядом. Чувствовать меня в той свободе, которой ты обладаешь, ощущать моё присутствие…

Голос её упал до мягкого шёпота, от которого по спине побежали мурашки даже у меня. У бедного Петра же не оставалось ни шанса.

— Х-хорошо. Я верю тебе… в тебя.

— Чудесно! — Эллеферия от избытка чувств подпрыгнула, и краешек её причёски на миг утонул в челюсти Белавина-младшего, — У меня целых два последователя!

Я кашлянул, но богиня не обратила на это внимания. Увы, как и все боги, она обладала поразительной избирательностью мышления. Без этого в их деле никак.

— Милый мой Пётр, справа от кафедры валяется брошка, подбери её и прикрепи к костюму, чтобы не потерять. Это очень ценная вещь!

Покопавшись немного, дворянин с сомнением воззрился на малахитовое украшение в форме треугольника. Закрепил на задней стороне обшлага, чтобы не бросалось в глаза.

Ах вот где она прячется. Теперь при желании я смогу избавиться от назойливой дурочки. Растоптать последнее пристанище — и дух её развоплотится, словно никогда его и не было.

Эллеферия поёжилась, словно угадала мои мысли; с подозрением покосилась на меня. Я послал ей обаятельную улыбку. Пока что её полезность определялась тем, способна ли она и вправду вытащить нас отсюда. Если да, можно будет оставить её в темнице, не убивая.

Само собой, тащить её на Землю я не собирался. От богов и без того сплошные неприятности. А от мёртвых богов, на убийство и пленение которых положила столько сил могущественная сущность, тем более!

— Злой рок, коий виноват в моей судьбе, будет повержен, я знаю!

На воодушевлённую богиню было приятно смотреть, в этом я мог себе признаться. Возможно, будь она во плоти, её ценность возросла бы многократно. Даже богам не чужды нехитрые радости плоти.

На этот раз Эллеферия косилась на меня куда дольше. Я подмигнул ей. Не оправдываться же мне за, в сущности, естественные порывы молодого тела?

— Кой, — сказал вдруг Пётр. Девушка вскинула брови.

— Что?

— Рок, кой виноват в твоей судьбе, — повторил Пётр, — Не прибегай к высокопарности в языке, которым не до конца владеешь.

Эллеферия обиженно надулась и скрестила руки на груди.

— Нельзя публично поправлять свою богиню! Сейчас мы одни, но перед паствой такое не должно повториться.

— Не волнуйся, наличие паствы тебе не грозит, — утешил я девушку, и она накинулась на меня с кулачками. К несчастью для неё, они оставались бесплотными.

А может, и к счастью. Я бы не постеснялся ответить. Или, к примеру, поцеловать её в качестве компенсации за ущерб.

На площадь ворвался густой туман, раскинулся хваткими щупальцами по улицам. Его языки облизывали развалины, отчего очертания их расползались вдалеке. Звуки наших шагов тонули в этой хмари, что утешало; но точно так же они могли скрадывать поступь наших врагов. И это беспокоило.

Вела нас Эллеферия, объяснив, что чувствует выход на вершине одного холма. Неужели того самого, с которого начался наш путь?

Лёгкость разгадки раздражала. Но справился бы я сам? Я не ощущал прохода в том направлении; я вообще ничего не ощущал, кроме тошнотворного божественного вмешательства, перекроившего здешнюю реальность.

По сравнению с этим запах, исходивший от Эллеферии, казался мягким и нежным. Смерть пошла ей на пользу.

Без приключений мы добрались до подножия холма, а вот забраться по нему без помех нам не дали.

Туманными призраками вынырнула из хмари пятёрка солдат. Пётр закричал заклятье, и из рук его вырвались огненные змеи, испепелили двоих, прежде чем они пошевелились. Затем, вырвавшись из-под контроля дворянина, они отрастили крылья и устремились прочь.

Я вжался в землю, над ухом испуганно завопила богиня. Свист мелких быстрых зарядов над головой, паника в голосах мертвецов.

— У них маг, повторяю…

Дотянувшись до говоруна, я слегка подтолкнул его волей. Ничего особенного — лёгкий порыв ветра. Но и мою цель, и его союзников подняло в воздух ураганом, швырнуло на землю.

Треск ломающихся костей. Вопли боли, которую я не мог выпить, ибо она была иллюзорна.

В этот раз я ограничился тончайшим вмешательством в бытие, и последствия были терпимы. Я поглотил всплеск эмоций Петра и на мгновение приник к богине, отчего она вздрогнула.

Её чувства слабо пахли надеждой, ликованием и товариществом; переварить их было трудно. А вот кровь, и безумие, и подозрительность, и упоение своими силами — эти ингредиенты в революционном супе пришлись мне по вкусу.

Конечно, она не испытывала ничего подобного. Сейчас она всего лишь боялась, что её билет наружу погибнет. Но природа её естества окрасила страх в то, что породило богиню.

Поднявшись, я отряхнулся.

— Интересный приём. Но где нам теперь ловить твоих драконов?

— Не хотел я никаких драконов. Я создавал простой огненный шар, и что-то пошло не так, — ответил Пётр, посмотрев вслед скрывшимся в тумане змеям.

— Что-то пошло не так — девиз сегодняшнего дня.

— И то верно. А ветром — это ты их? Не слышал заклинания.

— А я тихонько, про себя. Вот что, когда мы вернёмся… не рассказывай про наши приключения. Отговорись тем, что потерял память.

— Это ещё зачем?

Затем, что я желал самостоятельно найти виновного и убить его.

— Например, чтобы инквизиторы не заинтересовались твоей приверженностью французским богиням. А утаить часть с ней и при этом объяснить, как мы выбрались, будет сложно. Они из тебя всё вытащат, если позволишь узнать хоть что-то.

— Мы живём в цивилизованное время…

— Так не обращай цивилизацию против себя.

При желании мой аргумент наверняка можно было легко разбить в пух и прах, но Пётр, подумав, кивнул. Он и без того не отличался сообразительностью, а последние события его здорово обескуражили.

Наша троица продолжила подъём. Добравшись до ровной площадки, устроившейся на склоне, Эллеферия притопнула ножкой и заявила:

— Это здесь. А теперь уверуйте в меня, и я вытащу нас отсюда!

Белавин-младший честно уверовал. Я видел это по морщинам на его лбу и сведённым к носу глазам. Меня же больше интересовала практическая сторона процесса.

Нити реальности в этом кармане были переплетены столь причудливо, что я не сразу разобрал, чем занимается богиня. А разобрав — восхитился и ужаснулся.

В отличие от моей воли, которая приказывала пространству, девушка уговаривала его. Подчинялась потоку мироздания и, повинуясь его течению, направляла его. Её пальцы нежно касались нитей бытия, поглаживали их, формируя из них проход.

Приходилось Эллеферии туго. Веры Петра и моего признания явно недоставало, чтобы мёртвая богиня обрела истинную власть над реальностью.

Решившись, я направил волю ей на помощь. Мягко поддержал, слегка подстегнул, чтобы не сдавалась. Эллеферия подскочила и украдкой почесала ниже спины. Сейчас, когда наши сущности тесно соприкасались, я мог в некоторой мере воздействовать с богиней.

Она была так юна. Двести лет — что за возраст! Изучая её манеру ткать реальность, я опьянел от трогательной неопытности, неуверенности и решимости, бивших из богини. Безумие и надежда, что в равной мере составляли естество Эллеферии, манили своей противоречивостью.

Сладость и яд. Безумие и надежда.

Я влил в нити, из которых ткался проход, волю, приказав им ожить, наполниться силой, овеществиться. Эллеферия не озиралась, полностью сосредоточенная, но я знал, что она недоумевает. Она понимала, что ей помогали, но не понимала, кто именно.

Ведь на Земле демонов водилось не так уж много, а наши пути общения с реальностью весьма… специфичны.

Попутно я подправил точку назначения. Желания вновь оказаться неизвестно где у меня не было.

Особого удара по моей сущности приказ не нанёс. Трудами Эллеферии бытие стабилизировалось, и много сил работа с ним не отняла.

В воздухе появился узкий чёрный разрыв, расползся уродливой прорехой.

— Я закончила, — обернулась богиня, и совсем близко прозвучали выстрелы. Обитатели этого плана не оценили попытку побега.

— Скорее! — поторопил я Петра, шагнув к порталу. В отличие от меня, дворянин доверием к прорехе не проникся. Он же не видел, как она создавалась.

Но его сомнения развеяла новая порция пальбы.

У самого разрыва я остановил Белавина-младшего.

— Она сделала своё дело. Выброси брошь, она нам больше не нужна.

Он изумления сосед аж споткнулся.

— Что?! Но… мы не можем бросить Эллеферию здесь! Это же подлость. Она не заслуживает такого.

— Ах ты! — между тем не заслуживавшая предательства богиня попыталась меня пнуть, — Не слушай его, мой милый Пётр! Не оставляй меня здесь!

— Поверь, от богов одни неприятности. В будущем мы можем об этом пожалеть.

— Пожалеть о том, что не оставили девушку среди мертвецов? Никогда!

Новая очередь просвистела над нашими головами.

Отобрать у Петра брошь и раздавить её?

Я потянулся к рукаву соседа, и на ум пришло недавнее переживание. О сладости и горечи Эллеферии. О её юности. О том, что она была, в конце концов, красива — пусть я бы не стал сравнивать её и Лютиэну.

Боги и смертные манят по-разному.

Не то чтобы это будет первый раз, когда я решу связаться с богами. Просто раньше это всегда выходило боком.

Но ведь всё бывает впервые, не так ли?

Снаряды вспахали землю рядом с моим ботинком, и я решился. Толкнул Петра в портал, так и не сорвав с обшлага вместилище богини, и последовал за соседом.

Пока мы шлялись по внемирию, аудитория преобразилась. На потолке виднелись следы копоти, пара арок порядком обгорела. Но главным изменением стало исчезновение студентов и явление новых действующих лиц.

Конкретно — целой толпы неприметно одетых личностей, облик которых так и кричал: да, мы охрана! По какой-то причине униформа внутренней безопасности академии броскостью не блистала. А ведь зря: как же потрясти мускулами перед проверками и гостями из других королевств?

Неприметные личности оцепили большой круг у арки-телепорта, куда нас и выбросило. Точнее, только меня и Петра. Мёртвая богиня оценила обстановку в два счёта и решила, что ей нечего светиться перед толпой. Может быть, она не так непроходимо глупа, как я о ней думал.

Играя в растерянность, я с трудом поднялся на ноги (туннель перехода выплюнул нас весьма бесцеремонно), затряс головой, словно не понимал толком, что происходит.

В мгновение ока передо мной вырос ректор. Его огненная натура пробивалась сквозь маску спокойствия — яростно сверкали алые глаза, встрёпанная копна рыжих волос шевелилась, словно языки пламени. На всякий случай я завёл руки за спину, чтобы он не увидел кольцо перевоплощения. Мало ли…

— Что здесь произошло? Где вы были? Ты знаешь, кто это сделал? Вы с кем-то враждовали?

Мои бестолковые ответы (не знаю, не помню, не знаю, нет) его не удовлетворили, а вот его злость меня немало порадовала. Видимо, не слишком-то приятно было Аркарису узнать, что в стенах его загончика для аристократов творятся такие страсти — полноценное покушение на убийство вкупе с действующим порталом, что вёл неведомо куда.

И вишенкой на торте — он не был способен распознать, что тут произошло на самом деле. Увидеть суть божественных трюков было не дано человеку, если он сам не являлся аватаром бога или, на худой конец, его апостолом. Печальная ода неполноценности человеческой расы — увы и ах!

Впрочем, к эльфам это тоже относилось. Что взять со смертных?

Пережидая град вопросов, я покосился на Петра. Его обрабатывали столь же усердно, но вот личность допрашивающего меня удивила. Белавином-младшим занимался Хайман.

Несмотря на его заверения в день приёма, вампир присоединяться к студиозам не спешил. Не больно-то его интересовали тренировки и уроки истории. Хотя последние вдруг приобрели для него заметную значимость, раз уж он соизволил появиться тут.

Но хорошо, что соседа взял в оборот именно викарий. Пусть только попробует заикнуться о пространственном кармане, из которого мы вытащили богиню! Церкви, которая превозносила воплощение мести, это крайне понравится.

Наконец Аркарис отстал от меня — пищи для размышлений я ему так и не предоставил. Вместо этого он отправился донимать бедняг, которые пытались читать магический фон. Зачем этим занимались они, если ректор был самым сильным человеком в аудитории (а он ничего не раскопал), я не понял, но решил не вникать.

Хорошо, что земляне не придумали какой-нибудь ментальной магии или ещё какой-то гадости, позволявшей вламываться в сознание. А может, и придумали, но применять её к ученикам считалось неэтичным.

А может, посчитали, что уж нам-то, жертвам нападения, незачем врать.

Не то чтобы это помогло ректору в случае со мной, но вот Пётр мог бы выложить все наши приключения.

Ах да, в списке предметов стояла менталистика. Значит, несмотря на вспыльчивый внешний вид, Аркарис был тем ещё лапочкой внутри.

Тем временем, Хайман оставил Петра, который приобрёл выжатый вид и был бледен как полотно, и приблизился ко мне. В движениях вампира сквозила грация, а сочувственная улыбка, адресованная мне, располагала поверить викарию.

Но вот беда: телу эльфа вампир не нравился капитально. Совсем-совсем. Меня захлестнула волна отвращения — и эльфийского, и моего собственного.

Потому что, несмотря на внешнее проявление эмоций, внутри Хайман был пуст, как табуретка. Или ходячий труп.

— Я уже побеседовал с твоим напарником, и, полагаю, ты вряд ли сможешь добавить что-то к его рассказу. Так что я лишь заверю тебя, что церковь этого не оставит. Я не оставлю. Я приложу все усилия, чтобы получить результат и добиться успеха, уверяю. И, естественно, я поделюсь с вами результатами. Как мои товарищи, вы можете быть спокойны. Справедливость восторжествует.

В глубине зрачков Хаймана клубилось что-то смутно знакомое. Я присмотрелся, и дымка рассеялась без следа.

— Рад слышать.

Неожиданно вампир схватил мою ладонь. Его прикосновение было прохладным и мягким, как мох, растущий на надгробной плите. Я вырвался, и он слабо усмехнулся.

— Внешне вы оба здоровы, и это немало меня радует. Что бы вы ни пережили, Господь сохранил вас.

С этими словами он отвернулся и покинул оцеплённый участок. Мне, в общем-то, тоже здесь нечего было делать: всё, что можно было вынести из состояния этого места, я понял ещё перед тем, как угодить в пространственный карман.

Неприметные силовики меня не остановили, и я выбрался из оцепления, а затем и из аудитории.

Итак, что я вынес из этой прогулки?

Во-первых, тот, кто устроил ловушку, был причастен к тому, кто создал план-тюрьму.

Во-вторых, мой враг был относительно слаб и к тому же не производил впечатления настоящего бога. Как, кстати, и неизвестные строители. Их сила не производила ощущения вещи в себе, самодостаточной и полноценной. Та же Эллеферия была безусловной богиней, хоть и мёртвой. А вот мой противник в стенах академии — точно нет.

В-третьих, уровень могущества и мастерства врага выдавал в нём отнюдь не виртуоза. О, мне противостоял не полный профан, однако я бы не назвал бы его даже полубогом. Примитивность огненного слоя демонстрировала слишком сильную привязку к материальному плану. Аватар — допустимо, апостол — есть шанс, но для апостолов такой уровень контроля реальности великоват.

Аватар бога средней руки.

Опытный апостол могущественного бога.

А я и богов-то местных не знал, кроме Иешуа.

Предположим, в деле замешан именно он. На ум сразу пришёл Хайман. Но для апостола совершить божественное чудо такой мощи означало проваляться прикованным к постели пару недель.

Забудем про вампира.

Кому я навредил в последние дни? Да никому! Я был паинькой и даже никого не убил, подтверждая укоренившееся во мне милосердие. Жил себе в своё удовольствие.

Ну, ладно, Берий. Но не производил наставник впечатления человека, готового из-за пары пустячных шуточек призвать на помощь бога. К тому же мы с ним пришли к обоюдному согласию.

Княжна… вроде Ольга? Она не появлялась сегодня на занятиях и обладала у людей весомым статусом. Если не она сама, то по её приказу мог закрутиться водоворот событий, который затянул в себя причастного к какому-то богу.

Правдоподобно? Наверное. Отчасти. Если поймать таинственного сероплащника, ситуация прояснится.

Я горестно вздохнул, посылая проклятия на головы Иешуа, Эллеферии и остальным, пока неизвестным богам Земли. Досталось за компанию и мундосовским как коллегам по цеху.

Но довольно нытья. Пока что следует плотнее заняться сбором информации. Отловить Дженни и приказать искать нашего общего знакомого, который любит бросаться молниями. А ещё пора бы поплотнее изучить местную сокровищницу.

Поскольку я заперт в смертном теле, даже такой сильный демон, как я, не сможет на равных противостоять тому же полубогу. Следовательно, надо набрать разных побрякушек. Ну и желательно побыстрее отыскать путь к Эфирию. На родном плане я смогу стряхнуть с себя узы плоти без проблем.

Пораженчество? Трусливое желание убежать, поджав длинные уши? Нет, это разумное планирование!

Нельзя же прожить тысячи лет без каких-либо планов. Я видел, как некоторые пытались. Заканчивалось плохо.

Иногда даже для них.

Дальнейшие мои размышления смыло, когда на меня набросился тугой комок радости, тревоги и облегчения, известный под этими небесами как Лютиэна. Сестрица крепко, до хруста позвонков, обняла меня и прошептала:

— Какой же ты дурень. Знаешь, как я извелась? А уж когда этот бледный хмырь полез в аудиторию…

— И вот так ценность твоего непутёвого братца стремительно выросла всего за день, — сказал я тихо и погладил её по спине.

Приятное тепло прелестной вещи взбодрило меня, а её мягкость, нежданная податливость и хрупкость раздразнили воображение. Я прислонился лбом ко лбу сестры и потёрся носом о её нос. Лютиэна растерянно заморгала. Что? Всего-навсего милый обычай, почерпнутый у одного затерянного племени.

— Всё будет хорошо, — произнёс я, — Пойдём ко мне, я расскажу, где нас носило.

Верно, оставлять в неведении сестру я не собирался. Мне могли понадобиться сообразительные инструменты, и темнить, скрывая положение дел от Лютиэны, было сущей глупостью. Она должна быть настороже на случай, если сероплащник решит достать меня через неё, используя более традиционные способы, чем помощь бога.

От мысли о том, что кто-то хочет навредить моей вещи, я едва не потерял контроль над собой. Хорошо, что Лютиэна была рядом. Я вновь расслабился, вдыхая слабый яблочный аромат её волос.

— Надеюсь, ты не вздумал…

— Вздумал поговорить. Больше дразнить я соседей не стану, правда. Кстати, почему Хайман похож на эльфов?

Она отстранилась, удивлённо взглянула на меня, пока не вспомнила о мнимой сделке с Запредельем.

— Он же вампир. Они издревле охотились на нас, вот и выработали похожий облик. Удобнее подкрадываться к добыче, — Её передёрнуло от омерзения, — Ничего удивительного, что церковь их привечает. Они преследуют схожие цели: вампиры — убивать, чтобы поедать, церковь — убивать, чтобы мстить за своего бога.

Трогательную сцену воссоединения близнецов, которую моя рука, спускавшаяся всё ниже, грозила превратить в трагедию, прервала Кана. Осторожно приблизившись, она сказала:

— Я тоже рада, что вы… Родион и Пётр… остались живы. Уверена, в академии скоро разберутся с причинами. Если на вас кто-то покушался, это выяснят.

— Непременно, — кивнул я, прикидывая, посвящать ли её в детали. Нет, не стоит, она не выглядела такой уж полезной.

Засим я и распрощался с девушкой. Поймал отиравшуюся у аудитории Кристину и, честно стараясь не коситься на глубокий вырез платья (не мучить же Лютиэну сверх меры), заверил её, что пережитое сегодня меня не травмировало и на завтрашний урок чернокнижия я приду. Наставница, которая норовила заглянуть в кабинет, рассеянно кивнула.

— Вас выгнали оттуда?

— Да. Припёрлись эти дуболомы и выставили всех за порог. А ведь там творилось что-то невообразимое! Пламя, возникшее при ровном магическом фоне, ещё и почему-то не сожгло вас. Я видела, как оно отклонилось в последний момент.

Тут на её лицо наползло новое выражение, больше присущее хищнику, чем преподавателю. Она с жадным интересом воззрилась на меня, но прежде чем успела что-то сказать, я произнёс:

— Ничего не помню! Ничего не знаю. Точно был не я. Всего хорошего.

И заспешил по коридору. Быть подопытным кроликом Кристины я точно не хотел. По пути забрал растерянного Петра, который не соображал, что ему делать дальше. И у него, и у Виктора нашлись кое-какие деньги на занятия по дополнительным предметам, однако я слабо представлял, каким человеком надо быть, чтобы после такого путешествия оставались силы на учёбу.

Рассевшись по кроватям, мы приступили к объяснениям. Вернее, говорил в основном я, а Пётр поддакивал и вспоминал совершенно лишние подробности. Лютиэна слушала с открытыми от изумления глазами. За свою скромную сотню лет она и близко не переживала ничего похожего.

Естественно, часть про божественное вмешательство я опустил. Об этом им было знать не обязательно.

Закончив, я потребовал от Лютиэны быть осторожнее, а от Петра — помалкивать и не распространяться о пережитом Виктору. Я думал, что сосед заартачится, но он лишь кивнул:

— Мой брат… не самый надёжный человек.

К слову, мёртвая богиня так и не показалась.

На том и закончилось совещание. Проводив Лютиэну до выхода из общежития, я сказал:

— Ты наверняка в курсе, куда забилась Дженни. Пришли её ко мне.

После чего вкратце поведал о ночном визите пикси, опять опустив всё лишнее. Сестра кивнула, и я поощрительно чмокнул её в щёку.

Остаток дня я посвятил изучению академии. Конкретно — запоминал, где что расположено, а также прикидывал, где могли прятать сокровищницу. Подозрительных мест хватало, однако проводить углублённые исследования, пока охрана стоит на ушах, я посчитал плохой идеей.

Когда на комплекс опустились сумерки, я проведал и женское общежитие. Его действительно обнесли высоким кованым забором, а по внутренней территории бродили собаки. При моём приближении они залились визгливым лаем; на девушек пёсики так не реагировали.

Я в задумчивости поскрёб щёку. С этим тоже надо было что-то делать. Не убивать же псов! Вся безопасность на уши встанет.

Вернулся к себе я уже густой ночью. Из-за комендантского часа по комплексу ходили охранники, светя перед собой яркими фонарями; я избежал близкого знакомства с ними и забрался в свою комнату по сточной трубе.

Соседи спали. Посапывал Виктор; раскатисто храпел Пётр. А на моей кровати устроилась, как на своей собственной, Эллеферия, легкомысленно болтая ногами и напевая себе под нос.

При моём появлении она вскинулась. Очевидно, ей не хотелось, чтобы я застал её занимающейся всякими глупостями.

— Ты! — пискнула она, — Еретик и предатель!

— Отнюдь, — возразил я, начиная раздеваться, — У меня просто паршивое чувство юмора. Спроси у Петра, он подтвердит.

— Ты хотел выбросить мою брошку, я видела.

— Хотел бы — выбросил бы, — сказал я. Из одежды на мне осталось одно исподнее, и Эллеферия поморщилась:

— Хочешь смутить меня?! Меня, богиню?

Лунный свет наглядно помогал в демонстрации её румянца.

— Хочу лечь спать. И либо ты слезешь с постели, либо я пройду сквозь тебя, когда буду укладываться.

— Поскорее бы вернуть материальную форму и всласть тебя попинать, — мечтательно произнесла Эллеферия, поднимаясь с насиженного места. Я забрался под одеяло.

— Да, возвращай. Может быть, я даже примирюсь с твоим постоянным присутствием поблизости.

Сомнений не оставалось. Эллеферия либо читала мысли, касавшиеся ей самой, либо чувствовала их общее течение. Богиня взвилась, смотря на меня взбесившейся кошкой.

— Извращенец! Я ещё устрою тебе сладкую жизнь…

— Жду с нетерпением.

Когда она поняла свой неудачный выбор слов, то покраснела ещё гуще.

— Так что ты хотела?

Эллеферия посерьёзнела. Уселась рядом, посмотрела мне в глаза.

— Одна бы я не сумела открыть проход. Мне помогли.

— И кто бы это мог быть?

— Выбирать особо не из кого. Пётр — замечательный человек, но он открыт, как книга… я правильно говорю?.. и простоват. В отличие от эльфа, который притворяется человеком. И этот эльф к тому же владеет силами, с которыми я никогда не сталкивалась.

— Допустим, что тебе помог я. Немного эльфийской магии, вот и всё.

— Это не магия! — запальчиво фыркнула богиня, — Хоть я и провела большую часть жизни… существования… в клетке, но внутреннее чутьё подсказывает мне, что с тобой что-то не так.

— А чутьё подсказывает тебе, что со мной не надо враждовать?

— Враждовать? Ты спас меня… нас, — Эллеферия поморщилась, будто морской воды хлебнула, — За это я благодарю тебя. Но я не забуду, что ты не хотел брать меня. И не забуду, что твои силы находятся за гранью того, на что способны смертные.

Я протянул руку и коснулся ладони девушки. Кожа ощутила едва заметное сопротивление, легчайшее уплотнение воздуха — и только. Эллеферия бросила на меня подозрительный взгляд, но не отстранилась.

— Не обижайся. Может быть, я слегка поспешил тогда и неправильно оценил тебя. Я вижу, что ты не так уж плоха… для бога.

— Ты украл мои слова, не-такой-уж-плохой-эльф, — покачала головой Эллеферия.

— Лесть приятна, но зачем втираться в доверие так открыто? Неужели мой секрет стоит этого флирта?

Легчайшим воздушным порывом прилетела пощёчина.

— Нахал! Идиот и нахал!

Возмущённая Эллеферия погрозила напоследок кулачком и растворилась в воздухе.

О девушке теперь знали три сущности. Хватит ли этого, чтобы вернуть ей физическую оболочку? Пусть веры одного Петра не хватит, но если ему помочь, то рано или поздно Эллеферия примет материальную форму. Хороший улов.

В конце концов, даже молодая богиня может оказаться полезной против врага с божественными силами.

Дождавшись явления блудного фамилиара, я объяснил Дженни суть задания. Отнеслась она к нему двояко.

Патрулировать по ночам коридоры в поисках сероплащника, бросавшегося молниями в порядочную (не моё определение) и красивую (не моё определение; частично подтверждено мной) фею, она желанием не горела.

Особенно после того, как я сказал, что сероплащник куда опаснее, чем кажется, и предупредил, чтобы фея соблюдала порядочную дистанцию. Сомневаюсь, что в прошлый раз Дженни на самом деле старалась держаться незаметной. Нахваталась вредных привычек от Лютиэны; от кого же ещё можно научиться этому пренебрежению к людям?

А вот напоминание, чтобы меньше спала, зарывшись в листву, и усерднее искала вход в сокровищницу, Дженни вдохновило.

Её сугубо спортивный интерес к воровству распалил до не совсем спортивного энтузиазма сахар, вымоченный в воде. Его я заблаговременно прихватил в столовой во время дневных блужданий. Что мешало пикси украсть сахар самостоятельно, я не знал. Может быть, она понимала свои лимиты. Начни таскать — вынесла бы целый мешок и, умяв его в один присест, окончательно рассталась бы с тем куцым умишком, что ещё в ней теплился.

Дженни хватило и тех крох, что я ей вручил. Пока я инструктировал её, она вгрызалась в кристаллики, а под конец подлетела ко мне и смачно расцеловала в обе щеки. Её взведённость мне кое о чём напомнила.

— Ты ведь знаешь, в каком доме и на каком этаже живёт Лютиэна?

— Пятый номер, третий этаж, второе окно слева от первой парадной, — выдала пикси и спохватилась, — А тебе зачем?

Вместо ответа я указал ей на открытое окно. Впитанное сладострастие плохо сказывалось на душевном равновесии, если его не с кем было удовлетворить.

Вот с одной стороны, протяни руку — и нащупаешь Эллеферию. Но увы, не в том она пока состоянии. И, скорее всего, заигрывала она со мной лишь для того, чтобы я помог вернуть ей силы.

Ближе к утру отдых тела прервал оглушительный вой магической сирены. Он перебил даже храп Петра — достижение, которое, как я считал, под силу только высшим демонам и богам.

Суматошно вскочив, мы, полуодетые, высунулись в коридор, где встретили растерянных, сонных студиозов.

Вопило ближе к центру академгородка; спустя пару минут тревога смолкла так же внезапно, как наступила.

Никто не соизволил объяснить студентам, в чём причина шума. Объявили на завтраке, что это была учебная тревога и нам не о чем беспокоиться. Но слухи, расползавшиеся на утренней трапезе, твердили обратное.

Перегнувшись над столами, шептались ученики. Дворяне с дворянами, простолюдины с простолюдинами — как и положено устоями Российской империи.

Какой-то студент, увлекавшийся утренними пробежками, видел полностью снаряженных для боя охранников, которые спешили к административным зданиям.

Какой-то студент подслушал разговор двух безопасников: повреждена защита неких крайне важных объектов.

Какой-то студент видел, как в свои покои возвращался ректор, пламенея от ярости.

Этих кусочков пазла сплетникам хватило, чтобы сочинить правдоподобную байку: злоумышленник пытался ворваться в наиболее охраняемую часть академии. А что тут могли беречь сильнее, чем сокровищницу?

И когда один третьекурсник произнёс пугливо, что охотились не меньше чем за куском набедренной повязки Иешуа, обагрённой кровью Его во время распятия, над столом, где сидел я, повисла тишина.

А я задумался.

Неужели Дженни обнаружила вход и полезла туда, не доложив мне? Судя по недовольству Аркариса, взломщика не поймали. Значит, либо её стёрло в порошок, либо она ускользнула. Рано или поздно правда всплывёт.

Первым уроком сегодня было чернокнижие. Пришлось поблуждать в поисках кабинета.

Славной науке общения с дьяволами отвели запылённую коморку, которую как раз пыталась привести в надлежащий вид Кристина. Я встал в дверях, наблюдая за тем, как она оттирает пятно копоти с пола; конкретнее — меня заинтересовала её поза.

Аппетитно выпяченный зад — это всегда хорошо, пусть его появление вызвано такой приземлённой причиной, как уборка.

Но всё же тратить время на разглядывание женских прелестей в учебное время было ошибкой. Плоды познания достаются усердным!

С хозяйским видом я направился к столу, на котором кучей были свалены принадлежности для ритуалов. Зоркий глаз отметил, что качество компонентов было куда хуже, чем в лаборатории Нани. Всё-таки он посвятил себя делу целиком, без остатка.

Глупо требовать такой же отдачи от завхозов академии, ведь чернокнижие в империи было не в почёте.

Услышав, что она не одна, наставница разогнулась, вытерла набежавший на лицо пот.

— Кошмарное состояние у этого местечка, — отметил я.

— Кабинетом не пользовались уже очень давно, да и я, признаю, сюда не заглядывала. Чем тут занимались раньше, понятия не имею. Мне его списали, когда узнали, что у меня наконец появился личный ученик.

Личный ученик звучало как-то не так. С намёком звучало. А я не любил, когда ко мне относились по-собственнически.

— Ну, продолжайте убираться, а я тут пока кого-нибудь призову.

— Никаких призывов! Перед этим нужно изучить теорию. Разновидностей дьяволов тысячи, и всех их объединяет одно: неизбывное желание обмануть человека и овладеть им. Это тебе надо запомнить первее всего: никогда не доверяй дьяволу. Никогда не соглашайся на сделки с ними. Веди с ними беседу с позиции силы и не выказывай слабости.

Кристина попыталась принять учительскую позу, но замызганная одежда уборщицы портила всё впечатление. Похоже, она и сама сообразила, что так дело не пойдёт. Оглядев себя, наставница тяжко вздохнула и сказала:

— Мне надо переодеться. Пока почитай эту книжку, — вытащив из кучи хлама потрёпанный томик, она сунула его мне, — здесь рассказывается о классификации среди дьяволов. И не пробуй ничего сам! Это крайне опасно. Ты даже не представляешь, что может сделать с неподготовленным разумом выходец из Запределья.

Действительно, я не представлял. Однако едва ли дьяволы могли обскакать по выдумке высшего демона Эфирия.

Я прошёлся взглядом по случайному развороту. Да уж, предполагаемые сородичи и близко не напоминали благородных демонов Эфирия.

Прежде всего, у них были материальные тела. И какие! Сплошь шипастые, рогатые, покрытые пошло блестящей чешуёй. А уж эти пасти, забитые до отказа острейшими клыками!

Таким на Мундосе любили промышлять импы. Лепили из захваченной ими плоти причудливых монстриков. Никто из демонов и тем более высших не признался бы в том, что увлекался подобными занятиями. Полнейшая безвкусица.

Я перелистнул страницу и воззрился на изображение краснокожей девушки, призывно ухмылявшейся мне. Длинный узкий язык облизывал пухлые губы, стройную ногу обвивал тонкий хвост. Острые рожки и кожистые крылья довершали эффектный образ.

«Суккуб обыкновенный», — сообщала подпись под иллюстрацией, — «Любимое времяпрепровождение — соблазнение наивных смертных».

А каковы же тогда суккубы необыкновенные?

Изучив оглавление, я открыл нужную страницу. Выдохнул и закрыл книжку.

Необыкновенные (языком трактата: иррегулярные) суккубы были ужасно уродливы.

— И вот ещё что, — продолжила Кристина. Оказывается, она не ушла, — Вчера я видела, как на вас налетел огонь, но в последний момент обогнул место, где вы стояли. И при этом ни ты, ни Пётр не применяли магии. Что ты…

— Родовая магия Белавиных. Наверняка она, — со значением покивал я, — Пётр — не только силач, но и способный маг.

— Его род едва получил потомственное дворянство, где там зародиться технике! — отмахнулась наставница, — А вот насчёт тебя документы темнят. Написано, что ты инкогнито с подозрением на простолюдина. Но ни один простолюдин не показал бы ничего подобного на вступительных экзаменах… и после них. И даже внутренней службе академии не удалось выяснить ничего конкретного. Первое появление тебя и сестры заметили в окрестностях Петергофа. Там, к слову, кто-то вырезал половину местной банды…

Половину? Новость расстроила меня. Я не любил бросать дела на полпути.

А ещё меня расстроило, что под нас копали. Но, если так посмотреть, это же ожидаемо. Кто пустит в престижное заведение тёмную лошадку, о которой ничего неизвестно?

Ладно, ответ ясен: Аркарис и остальное руководство академии. Меня же приняли. Крайне небрежная работа с их стороны. Может, для того и затевались уроки России, чтобы промыть мозги мутным типам и сделать их послушными солдатиками империи?

Что-то я замечтался.

— Клянусь внутренним светом и своим благочестием, что никак не связан с этими убийствами. Вы собираетесь переодеваться?

Кристина с сомнений тряхнула волосами, однако ушла. Я остался один.

В горе хлама завалялась коробочка мелков, и я приступил к начертанию рун.

Знания по демонологии тут не помогали: у меня всё равно не было при себе магопия, чтобы построить полноценную пентаграмму изгна… возвращения. Но я должен был понять, на чём вообще строится земное чернокнижие.

Использующиеся в нём формации отличались от мундосовских — где-то слабо, а кое-где значительно. Особой системы в различиях не проступало. Это стало понятно ещё на этапе сопоставления рун из записей Нани с демонологическими.

Стоявшие передо мной задачи следовало обозначить так:

1. Работала ли демонология на Земле? Временно не проверить.

2. Как использовать чернокнижие для связи с Эфирием? Следовало разобраться, как оно работает.

Кое-какие руны в начертании Нани я помнил — в частности, злосчастный оберег Цеф. Остальное можно было восстановить, используя местные учебники.

Я проглядел парочку. Руны в каждом трактате отличались не только от шедевров эльфа, но и от рун, начертанных в соседнем томике.

Полная неразбериха! Демонологи на Мундосе давали сто очков форы земным чернокнижникам по части систематизации знаний.

Что ж, первый шаг, он трудный самый. Надо просто призвать кого-нибудь и оценить результат изнутри. Прочувствовать сам процесс.

Очередная книга оказалась кратким каталогом низших бесов, доступных для призыва начинающим.

Спасибо, книжка. Как раз сгодится для первого раза.

Я отыскал в кабинете участок посуше и принялся чертить пентаграмму. Мел противился влажному полу и крошился в руках. Вот уж действительно дрянь подсунули складские крысы… между прочим, кривое построение могло стоить жизни вызывающему!

Какие травы нужны для воскуривания, я не знал, но решил, что можно обойтись и без них. Всё равно они в основном служили для усиления призывной функции.

На всякий случай я начертил все защитные руны, какие смог отыскать в книге, а затем добавил к ним демонологические. Я хотел быть уверен в том, что эксперимент не выйдет из-под контроля. И, пожалуй, парочку для усиления зова…

Вышел шедевр. Я никогда не видел столько охранных формаций сразу, а ведь меня, бывало, призывали сведущие люди.

Выбранный бес был дретом, слабым дьяволом подсказок. Его силы были ничтожны даже по меркам низших бесов. Его использовали, чтобы узнать, куда запропастилось обручальное кольцо или кто съел пирог, предназначенный для всей семьи.

А поскольку запрет с чернокнижия сняли совсем недавно и в бытовых целях его не применяли, дретам наверняка было дико скучно. Вот и поболтаем.

Я зачитал положенное заклинание. Ничего не произошло.

Не впадая в уныние, повторил снова. И снова. А вот теперь можно и уныть.

Зря, наверное, смешал разные техники.

Я поскрёб кончик носа корешком книжонки и чихнул. Пыльная.

А ведь скоро вернётся Кристина. Прибраться, что ли?

Внезапно кабинет тряхнуло. Над кругом внутри пентаграммы обозначилась прореха в реальности, из которой пахнуло жаром.

Из неё выволокло худого безобразного мужчину. Был он крылат и насыщенно краснокож. На левую руку его была намотана мёртвая змея — и для чего она ему, собственно? Обедал, что ли?

Другой одежды на нём не было.

Я сверился с иллюстрацией. Иллюстрация безбожно врала.

— Жалкий смертный, как посмел ты потревожить мой покой? — раскатисто возгласил странный дрет, вернув себе равновесие. Изо рта у него ужасно воняло.

А гонору-то парню не занимать. Не то что я — я всегда был тактичен и вежлив с призывателями. Даже если собирался их убить.

— Ну и как тебя зовут, дрет?

Мужчина озадаченно моргнул — и взревел:

— Дрет?! Я — дрет?! Я — великий герцог, дьявол познания Астарот! Мои армии исчисляются миллионами, мои владения в Запределье больше всей вашей вшивой планетки!

Подняв руку со змеёй, он обрушил её на невидимое охранное поле, ограждавшее его от внешнего мира. Тот даже не шелохнулся. Чертил я на совесть.

— Мне нужен был дрет, — сказал я, слегка расстроившись.

Проблема в том, что, понадеявшись на то, что низший бес не будет артачиться, я почти не использовал рун подчинения. А вот для целого Астарота, кем бы он ни представлялся, их оказалось маловато.

Разумеется, я ему не поверил. Демоны тоже могут наплести с три короба тому, кто их вызывает! Нельзя верить демонам.

Кроме меня.

Но как-то выпутываться из ситуации было надо. Рун изгнания было всего три. Если этот придурок начнёт выпендриваться, их не хватит, чтобы выпнуть чудика обратно в его разлюбимое Запределье.

— Как ты посмел! Где тысячи жертв?! Где кровавые оргии в течение семи дней и семи ночей?! Ты ответишь за это унижение, смертный!

— Унижение, да? — нахмурился я, — Тебя когда-нибудь призывали, чтобы приставить к котлу в качестве перегородки, которая отделяет холодные частицы газа от горячих?

Само собой, со мной такого не происходило. Об этом случае мне рассказал один болтливый знакомый.

— Что? — опешил Астарот.

— Ничего… Проваливай обратно.

Первое знакомство с дьяволами меня порядком разочаровало. Они действительно носили материальную оболочку. Как можно считать истинно бессмертным того, кто заперт в одном теле?

Астарот продолжал бесноваться, молотя руками и ногами по барьеру. Постепенно тот начал проминаться, а вот пальцы зловредный бес не отбивал. Видимо, всё-таки был покрепче обычного разумного.

*Бум! Бум! Бум!* — стучал барабан насилия, а я забеспокоился. Если этот придурок вырвется, как мне его затаскивать обратно?

Ситуацию разрешила вошедшая Кристина.

Вернее, сперва она с отвисшей челюстью уставилась на Астарота. Перевела взгляд на меня — я помахал книжкой.

— Как вернуть этого дрета обратно?

— Дрет?! Я не дрет, ты… — вновь завёлся Астарот.

— Что ж, если мы ещё живы, поле ты возвёл отличное, — сказала наставница, когда пришла в себя.

Поскольку стараниями Астарота в аудитории жутко воняло, она повязала на лицо тряпку и лишь затем подступила к построению. Быстро переписала построение пентаграммы под аккомпанемент ударов: Астарот изрядно оживился, увидев Кристину. Та вздрагивала после каждого бума. Охранное поле потихоньку шло трещинами. Я тем временем изучал все прелести, которые могло предложить обтягивающее платье учительницы.

Закончив с копированием, Кристина вытерла выступивший на лбу пот и задумалась.

— Так, как там было… Вот уж не подозревала, что мне придётся воспользоваться этой формулой… — пробормотала Критина и обратилась к Астароту, — Великий герцог, что я за человек?

Тот замер.

— Человек, — ответил он нехотя, словно слово из него тянули клещами.

— На каких языках я говорю?

— На моём.

— Что я знаю?

— Пустоту.

— Какую страну я считаю своей родиной?

— Никакую и все.

— Кто мой бог?

— Бог.

— Как зовёшь ты меня?

— Безумцем.

— Как, повтори, ты зовёшь меня?

— Мудрецом.

— Кто же я в таком случае?

— Душа.

Тотчас Астарота словно вытерло из бытия. А вот тошнотворный запах, к сожалению, он оставил в качестве прощального подарка.

— Почему он исчез?

— У меня вопрос получше. Почему и, главное, как ты призвал сюда великого герцога Запределья? — взвилась Кристина.

— Ну, я хотел начать с дрета и решил перестраховаться с защитой.

— Не только с защитой, как я вижу… — сказала Кристина, изучив наброски, — Хорошо, что барьер был столь совершенен, что школьная тревога не сработала. Иначе у тебя были бы неприятности…

Вконец устав бороться с вонью, она вышла из кабинета. Я последовал за ней.

— Нет, не так. Если бы защита оказалась не такой прочной, от академии камня на камне не осталось бы, — дополнила после паузы наставница.

Использовали ли дьяволы волю так же, как мы? Нет, будь так, мои способности не вызывали бы такого удивления. Но, вероятно, высокопоставленные дьяволы имели пару трюков в рукаве. Будь я в истинной форме, то, может, и счёл бы его достойным сразиться со мной. Но я сейчас не в лучшей форме.

Получается, я рисковал.

Страх? Нет, никакого страха! Боятся только слабые. Но и об осторожности забывать нельзя. До этого момента я был предельно осторожен — и вот расплата за то, что ослабил бдительность.

Под расплатой я подразумевал, естественно, последовавшую гневную тираду Кристины.

Когда она устала распекать меня за легкомыслие на грани с помешательством, то взяла суровую клятву впредь заниматься чернокнижием лишь с ней. Я с лёгкостью поклялся: плох тот демон, кто исполняет обещания.

— Рассказывать об этом инциденте я не буду, — наконец сказала Кристина, — Иначе тебя исключат, и, скорее всего, ты окажешься в тюрьме на острове Врангеля.

Я имел на этот счёт иное мнение, но делиться с ним не стал. Вообще-то, если бы наставница пошла на меня доносить, я бы убил её. Но это вызвало бы целый ряд сложностей.

Хорошо, что всё обошлось.

— И хоть твои… открытия… крайне любопытны, не распространяйся о них. Ученик-первогодка, сотворивший подобное, быстро перестанет принадлежать себе.

— Вы о рунах? Можете забирать права первооткрывательницы, я не против.

От изумления Кристина даже убрала локон, скрывавший один глаз. Так сподручнее было пялиться на меня.

— Но… эта пентаграмма, возможно, перевернёт все представления о чернокнижии. Вызвать великого герцога без затяжных ритуалов — раньше это было немыслимо!

И пусть его вызывают почаще. Нечего на меня орать.

— И вот ещё что, — добавила наставница, когда я уже собрался идти на следующее занятие, — у тебя не было ни одной руны скрытия. Нам сильно повезло, что никто из ангелов не заметил.

А что за звери эти ваши ангелы?

Кристина будто услышала мои мысли. Вот это учительская хватка!

— Хоть ангелы и воплощают единственную мысль, один порыв нашего Господа, но мнение имеют по всем вопросам, даже если никто их не спрашивает. И им крайне не нравится, когда кто-то заигрывается с Запредельем. А призыв самого Астарота — это не заигрывание, это настоящее святотатство.

Это ж как земляне раскормили Иешуа, что у него мысли обрели собственную волю? На Мундосе баланс сил сохранялся очень легко: когда бог обретал чересчур много власти, к нему наведывались божественные соседи. Иногда к ним присоединялись скучающие демоны.

Но такое… Я, разумеется, очень могущественный, однако ссориться с Иешуа не с руки и мне. Всё же смертное тело здорово ограничивало возможности.

— Так всё же, почему дьявол исчез, когда вы с ним поговорили? — вспомнил я.

— Поскольку Астарот — дьявол познания, в его природе отвечать на вопросы. Произнесённая формула — это своего рода обман правил, по которым он, как практически всезнающая сущность, привык играть. Когда-то давно было открыто, что он не может не ответить на эту последовательность, а ответив — вынужден убраться в Запределье. Вот и всё.

Сильно смахивало на то, что земляне случайно обнаружили прямой способ воздействия на мироздание. Без понимания того, как и почему схема работает, они тем не менее пользовались ею.

Попрощавшись с Кристиной и очистив одежду от вони волей, я направился на следующее занятие. Зельеварение обещало стать отдыхом после чернокнижия.

Наш поток собрался возле аудитории — опять не в полном составе. Княжна Ольга по-прежнему избегала занятий, и к её демаршу присоединилась парочка горилл из тех, которых я вздул вчера. Их предводитель, впрочем, отирался поблизости, метал в меня злобные взгляды, прятал многочисленные повязки и стыдливо отворачивал вздутое лицо от одноклассников.

От дворян ко мне тянулась ничем не замутнённая ненависть. Как же, выскочка, чернь! Но они соблюдали приличную дистанцию. Во-первых, я был силён. Во-вторых, вчера меня кто-то пытался прожарить до костей. Хороший такой звоночек, чтобы не стоять рядом.

От простолюдинов же исходила слабая зависть, подкреплённая неизбывным страхом. Такова уж участь безродных в феодальных системах — бояться всего и вся. Ну и то, что на мою жизнь покушался кто-то могущественный, явно не добавляло им смелости подойти познакомиться.

Выделялись из этого стада лишь Кана, взиравшая на меня с восхищением и каплей подозрительности, да Пётр.

Лениво собирая эмоции, я повернулся, чтобы поприветствовать подходившую Лютиэну.

Передо мной, на расстоянии вытянутой руки, стоял Хайман.

Признаться, его появление меня немного напрягало. Увы, отслеживать вампира было трудно. Эмоциональный фон наравне с табуреткой и потрясающая ловкость, не уступающая эльфийской — Хайман был тем ещё фруктом.

— Доброе, милостью Бога нашего, утро, — произнёс он.

Я кивнул. Желания разговаривать с ним у меня не было. Особенно после того, как он испортил мне настроение упоминанием богов.

— Увы, обнадёжить нечем: пока расследование в тупике.

— Ценю, что ты пришёл сюда, чтобы сообщить об этом.

— Нет-нет, — с фирменной добродушной полуулыбкой сказал вампир, — я здесь на правах такого же ученика, как и ты. Просто подумал, что тебе будет интересны подробности дела, касающегося твоей жизни.

Хайман раздражал меня. Я задумался, есть ли в империи правило насчёт дуэлей до смерти. Надо бы справиться на этот счёт. Уж больно подозрительный он тип — и этот вчерашний туман в его зрачках…

Пока я двигался навстречу Лютиэне, взгляд вампира чесал мне лопатки.

Явился преподаватель — низенький и пузатый, бородатый и лысый, как заведено у мундосовских шарлатанов, притворяющихся магами. Настоящие-то волшебники там поголовно высушенные, на грани истощения.

На плече у учителя сидел пятнистый хомяк, причём устроился он так основательно, что и подскакивающая поступь хозяина не сдвигала его с места.

— Я наставник Тоден, — объявил коротышка, когда ученики расселись за столы. На каждом лежала исписанная страница. Я мельком просмотрел свою: рецепт притирания от синяков.

Возле столов разместились небольшие котлы, над которыми клубился пар, несмотря на то что под ними не было огня. Перед кафедрой, за которой устроился Тоден, высилась каменная тумба. На ней в великом множестве были навалены травы, корешки и клубни.

Пахло свежескошенной травой.

— А это лемминг, — сказал учитель так, будто это всё объясняло.

Но это не объясняло ничего.

Учитель погладил хомяка. Тот на ласку не отозвался, продолжив буравить студентов чёрными глазами-бусинками. От зверька веяло символизмом.

— Итак, прежде чем вы приметесь грызть стебли науки, задам важный вопрос: что вам известно о ереси гностицизма[2]?

— Она не относится к зельеварению, — подал голос я.

Наставник заморгал, повернул голову к леммингу. Секундная пауза, будто общался с ним. Вернулся к нам.

— Плоский взгляд на проблему, но сойдёт. Сегодня вводное занятие, и потому оно в большей степени будет касаться вашего знания трав. От вас требуется набрать необходимые ингредиенты и, если останется время, сварить зелье. Это покажет ваш начальный уровень знаний. И, кстати, если преуспеете, зелье можете забрать с собой, — с этими словами он подмигнул изувеченному громиле, — Можете приступать.

И, потеряв к ученикам всякий интерес, Тоден достал из ящика кафедры толстую тетрадь. Заскрипела о бумагу ручка. Периодически учитель касался ухом лемминга, будто тот ему что-то нашёптывал.

Сущность зверушки меня озадачила, но не сильно. Мало ли на свете шастает духов…

Топтаться с одноклассниками не пришлось. Они сами расступились, когда я подошёл. Забавная репутация складывается. Не так уж часто я влипаю в передряги, чтобы шарахаться от меня!

Разбираться в зельях я считал ниже своего достоинства и, естественно, список необходимых ингредиентов тут же выкинул из памяти. К тумбе же приблизился для единственной цели — спросить кое-что у Лютиэны.

— Есть тут что-нибудь снотворное?

Эльфийка обозрела наваленную груду и помотала головой:

— Не вижу. Плохо спишь после вчерашнего?

— Можно и так сказать, — уклончиво ответил я и набрал в охапку первых попавшихся корней. Ножи и разделочные доски лежали в конце кабинета; я забрал их и приступил к приготовлению своего шедевра.

Вслед за порубленной травой в котёл отправились нарезанные ломтиками клубни — готов поклясться, что картофеля. Ещё немного корешков, вытянутый овощ, напоминавший морковку… Я кидал в котёл всё, что подвернулось под руку.

Зачем?

Не варить же дурацкое зелье от синяков!

Особо за аудиторию я не переживал: вряд ли на вводное занятие студентам подсунут что-нибудь, что разнесёт весь класс. А значит, можно с чистой совестью делать что вздумается.

Я бы, пожалуй, пропустил урок вовсе, если бы мне не требовалось найти снотворное.

Занятие походило к концу. Тоден спустился к ученикам с длинной ложкой в ладони и оценивал, что у них получилось. Забавно, но простолюдины показали себя наравне с аристократами. Вот что значит близость к сохе!

Когда наставник подошёл к моему котлу, я отступил на шаг в сторону. На мой взгляд, пахло зелье вполне себе удовлетворительно, а большего я требовать не мог. Вполне же могла бы и бурда выйти. Оценил аромат и Тоден: на губы его тотчас наползла ухмылка.

— И что это у вас тут?

— Зелье мгновенного исцеления, — отрапортовал я.

— Аплодирую вашему энтузиазму, юноша, но ничего подобного из приготовленных трав не сделать. Исцеление — штука дорогая. Но вот попробовать плоды ваших трудов, пожалуй, попробую.

С этими словами наставник зачерпнул немного жижи и капнул себе на палец. Постоял так немного и аккуратно стряхнул зелье.

— Что ж, кожу не разъедает…

С этими словами он отхлебнул и сплюнул. Полминуты молчания и одобрительный кивок.

— Яда не чувствуется…

И он от души поскрёб в котле. Без опаски закинул варево в рот и причмокнул.

— Чудесный у вас супчик получился. Немного приправ добавить — и самое то будет.

Тут я почувствовал себя уязвлённым. Вообще-то, варить супы я не намеревался и к тому же не умел. Эльфийские инстинкты вмешались, что ли?

— Молодой человек, присоединяйтесь, — подозвал тем временем Тоден побитую гориллу. Я вспомнил: парня звали Николай, — Этот юноша утверждает, что сварил зелье исцеления. Опробуйте продукт его мастерства. Может, лицо он вам не поправит, но попытаться стоит, не так ли?

Подступивший громила дохнул едва сдерживаемой злобой в мою сторону и глотнул супчика. Я понадеялся, что он у него в горле встанет, но не срослось.

Вместо этого многочисленные синяки и ссадины, испещрявшие лик Николая, стали рассасываться.

Он охнул и набрал ещё зелья. Жадно проглотил его и выдохнул. Увечья слезали с него, как старая кожа со змеи.

Воцарилась тишина. Студенты смотрели на меня. Тоден смотрел на котёл. Николай смотрел на ложку. А я смотрел в пустоту и старался не захохотать.

Хороший трюк выкинуло эльфийское подсознание. Недаром остроухие любили землю; земля любила их в ответ.

Изумление растекалось по аудитории густой патокой.

— Юноша… э-э-э… Родион, верно? Вы помните, как делали зелье?

— Гений творит по наитию, наставник, — скромно сообщил я, подмигнув дворянчику.

Тот явно не понимал, как себя вести. Да, его отметелил простолюдин. Но, чтоб его, этот же простолюдин его и исцелил, притом сделав то, что считал невозможным учитель!

— Нет-нет, так нельзя, вы должны вспомнить. Точный состав, как мешали, когда клали ингредиенты — это всё очень важно, — засуетился Тоден.

— Говорю же, не помню. Хотите — изучайте образец, его тут предостаточно.

— Да, пожалуй, вы правы… — Учитель схватил котелок и потащил на кафедру. Затем, развернувшись, махнул рукой, — Урок окончен, можете идти!

— Не думай, что я всё забыл, — напоследок прошипел Николай.

Я бы на его месте тоже не забыл. Его же отделали, как грушу для битья! Если он забудет, то непременно придумает какую-нибудь глупость. Захочет отомстить, например.

— Ну ты выдал, братец, — шепнула мне Лютиэна, перед тем как выйти из аудитории, — не думала, что ты разбираешься в травознании. Ты ж сиднем сидел у пентаграммы призыва. Или это тебе тоже дьявол поведал?

— Частица твоих талантов и засияла во мне.

Скептически смерив меня взглядом, эльфийка была вынуждена признать:

— Ну, раз таланты мои… Но ты снова привлекаешь к себе внимание.

— В этот раз меня хоть не засасывает в темницу мёртвого бога, — пожал плечами я, и сестра, щёлкнув меня по носу напоследок (Не зазнавайся!) вышла. В аудитории остались только я да Тоден.

— Наставник, — позвал я коротышку, увлечённо корпевшего над зельем, — Не знаю, в курсе ли вы, но вчера на меня напали. Честно говоря, от волнения я потерял всякий сон. Если у вас есть в запасе немного снотворного, чтобы облегчить мои муки…

— Что? А, вы… Конечно, Родион. Разумеется. Снотворное. Никаких проблем.

Он шагнул к одному из запертых на ключ шкафов, подпиравших стены. Отпер и, покопавшись на полках, вручил мне пакетик с ломкой сухой травой.

— Заваривайте вместе с чаем, и сон не замедлит прийти.

— А если есть траву целиком?

— Я бы не рекомендовал…

— Опасно для жизни?

— Вы когда-нибудь ели сено? Оно невкусное, уверяю, — Лемминг неодобрительно подёргал носом, и Тоден спохватился, — И, конечно, эффект возрастёт многократно.

Я поблагодарил наставника и выбрался из аудитории. Очередной план вот-вот претворится в жизнь. Чудесно!

А уж вид Берия, околачивавшегося возле аудитории, и вовсе вознёс моё настроение на недосягаемую высоту. Мастер меча нервничал, что, само собой, никак не проявлялось внешне.

— Всё, что смог достать, — сунул он мне в ладонь крошечный свёрток. Преступно мало! А скорее, мало, но преступно. В Российской Империи магопий не жаловали.

— Мы в расчёте, — процедил Берий и, развернувшись, пошёл прочь. Я помахал ему вслед, держа свёрток между пальцев. Затем он отправился во внутренний карман.

Хватит на одно применение. Можно попробовать для начертания пентаграммы изгнан… возвращения, однако вряд ли Кристина будет в восторге от моего эксперимента. И, что хуже, трубкой я так и не обзавёлся.

Да и брали сомнения, что на Земле сработает классический ритуал демонологии.

Но всё же жаль, что Берий не отдал мне магопий перед первым уроком. Я что-нибудь придумал бы.

Как бы то ни было, на сегодня остаток дня свободен. Потрясающая в своей вольности программа академии для нищих оставляла немало времени для побочных изысканий.

После обеда, запасшись как следует колбасными ломтиками, я пошатался по территории академии. Тлела надежда встретить Дженни, но пикси как сквозь землю провалилась. Осознав, что проку от моих бродилок нет, я вернулся в свою комнату, спрятал магопий. Вовремя — в дверях возникли Пётр и Виктор.

Тут же явилась идея.

— А не сыграть ли нам в карты?

— Не советую, — мрачно сказал Пётр, — мой брат жутко мухлюет.

Уголок рта Белавина-старшего дёрнулся.

— Мне доводилось играть с шулерами, — утешил я соседей, — Почему бы не раскинуть партийку на интерес?

— Жутко мухлюет брат в буквальном смысле, — раскрыл мысль Пётр, — Вечно проигрывает, хотя и жульничает. Вот так ему не везёт. И при таких-то вводных он — тот ещё лудоман[3].

В Викторе между тем боролись два начала. Первое твердило, что перед ним простолюдин, а он обязан выказывать черни всяческое презрение, раз уж сам недалеко от неё ушёл. И все мои заслуги не могли его переубедить.

А вторая хотела нагреть меня, перебив вкус извечных поражений.

Победила эта, тёмная сила.

Правил земных игр я не знал, но схватил на лету условия в двадцать одно. За сотни лет пребывания на смертном плане мне покорилась не одна картёжная хитрость, и новизна игры не стала препятствием для овладения вершинами мастерства.

Так, за раздачами, в которых я из милосердия проигрывал Виктору достаточно, чтобы он чересчур не разозлился и не бросил развлекать меня, прошёл вечер.

Убедившись, что мои соседи заснули, я выскользнул из постели.

Настало время приключений.

После недавней тревоги патрулирование усилили, но какое мне до этого дело? Я выбрался через окно, проехался по сточной трубе и минуту спустя уже вовсю нёсся к цели.

Порой, разумеется, приходилось останавливаться, прятаться в кустах или за памятниками, ожидая, пока неторопливые безопасники пройдут мимо. Однако удовольствия от пробежки это не умаляло, напротив — добавляло особую перчинку.

Воздух пах свободой и свежестью. Мельком подумалось: а никак Эллеферия принялась наводить тут свои порядки? Тогда люди, живущие здесь, вскоре почувствуют зуд перемен, захотят бороться, не понимая против чего, искать счастья в новизне. Так бывает с местами, где поселяются боги.

На редкость неуютными эти места становятся.

Но нет, Эллеферия ведь мертва; не стоит валить моё воодушевление на неё. У бедной богини не хватит силёнок, чтобы прогнуть академию под себя. А если бы силы нашлись, ей бы доходчиво объяснили, насколько она неправа, многочисленные приверженцы Иешуа…

Мир бессмертных сущностей временами сильно походил на банку с пауками. Хотелось бы сравнить с косяком пираний, но нет. В реальности рыбки эти очень тактичны и пугливы, и до наглости отдельных разумных им далеко.

Вскоре показалась живая изгородь. Я крадучись пошёл вдоль неё, и кустарники вывели меня к внушительному забору, что ограждал женское общежитие. А точнее, к дремучей его части, куда не забредали охранники.

По территории бродили собаки, да какие! Парочка была мне по грудь. Сплошь зубастые, с огнём в крохотным глазках и слюной, что текла из приоткрытых пастей.

Памятуя о том, как пёсики любили гавкать, к забору я не приблизился. Вместо этого достал припасённую колбасу и (из другого кармана) пакетик со снотворной травой. Много времени работа не заняла: разве сложно втереть ломкие листики в мясо?

— Ловкость рук и никакого мошенничества, — сказал я, гордо оценив результат своих трудов.

Волей я заставил колбасу проплыть от своего укрытия к территории за забором. Собачки немало раззадорились, но пока лишь поскуливали, посматривая на колбасу.

Если бы академией заправляли серьёзные люди, они бы удостоверились в том, что псы берут еду лишь из рук проверенных егерей — нет, здесь их звали кинологами. В таком случае мой план бы провалился, а сам бы я горестно возопил в небеса.

Но, по счастью, целомудрие своих студенток академия ценила не слишком высоко. Скажем, в той мере, чтобы позволить сметливому ученику обойти защиту и найти в том повод для гордости. А если б тот не смог, то приналёг бы на занятия, чтобы поскорее дорваться до запретного плода.

Обучение через награды — я всецело поддерживал этот метод воспитания. Он всегда давал отличные результаты.

В общем, собачки проглотили наживку. Радостно поскуливая, они набросились на угощение. К ним прибежали их четвероногие коллеги, и я всерьёз забеспокоился, что колбасы может не хватить для всех.

Но травка действовала быстро и мощно, как и предупреждал Тоден. Не успевали псы доесть свою порцию, как их забирал сон. Другие собаки нисколько не смущённые сонливостью родичей, хомячили остатки и тоже валились с ног.

Не прошло и десяти минут, как дорога передо мной была открыта. И пусть её усеивали сопящие тела, дёргавшие со сне задними лапами, я не жаловался.

Перемахнув через забор, я нашёл на стене ближайшего здания номер. Двойка. Слева стыдливым углом выступал дом, отмеченный единицей. Следовательно, если я пойду направо, то вскоре выйду к цели.

Вот по чему я так скучал — приятная прогулка под полной луной! Тихо шумели деревья, оглаживаемые ветерком. Накатило вдохновение, и я насвистел себе под нос маленький стишок, который, впрочем, был так плох, что я стёр его из памяти, едва закончив.

Из серебристой ночи выплыл номер пять.

Дома в Российской империи строили из маленьких блоков, называемых кирпичами. Карабкаться по кирпичным стенам было и вполовину не так удобно, как по обычным, сложенным из камня. Однако ничего такого, с чем бы не справилось эльфийское тело, которое вёл демонический дух!

С крупицей воли я добрался до окна, которое вело в комнату Лютиэны.

Сперва нужно разведать обстановку. Неловко получится, если соседки эльфийки засиделись допоздна и я прерву их девичник.

Горел единственный ночник. Комнаты у девушек были куда лучше, чем у парней, это я подметил сразу: всего две кровати, приличная мебель, обои в ненавязчивый зеленоватый цветочек. И повсюду живые цветы в горшках.

На одной постели спали; вторая манила приветливо откинутым уголком одеяла. У неё стояла Лютиэна, практически раздетая, с влажными после мытья волосами и обёрнутым вокруг тела полотенцем.

Зашевелились губы, произнося заклинание, и волосы вмиг высохли. Выходило ли это за рамки того, что должен знать студент-первогодка?

Сестра достала из тумбочки расчёску и принялась приводить причёску в порядок.

Я не стал мешать. Пусть многие назвали бы мою тактичность лицемерием, однако вмешиваться в таинство призыва красоты посмел бы лишь отъявленный варвар.

Так я и висел, наблюдая за сестрой, и было мне хорошо. Упоение, рождённое близостью к вещи, билось в груди вторым сердцем.

Закончив с волосами, Лютиэна стянула полотенце и предстала передо мной во всём своём великолепии. Её подтянутая фигура, выгодно очерченная ночником, её изящный профиль, её нежный абрис ключиц напомнили мне о цели, и я постучал в окно.

Эльфийка подскочила, развернулась ко мне, готовясь закричать — и замерла, когда узнала меня. Вскинутые в добродетельном порыве руки опустились, не дойдя до груди. Лицо Лютиэны накрыло знакомой тучкой притворного недовольства. Она подошла, осторожно открыла окно — вдруг заскрипит рама — и воззрилась на меня:

— И что ты тут забыл?

— Бегал, чтобы лучше спалось, и вдруг вспомнил, что надо бы проведать тебя.

— Уже комендантский час. На улице кишмя кишат охранники.

— От них и убегал. Заодно и разогрелся. Но, здесь, на высоте, холодновато, и я бы предпочёл оказаться в домашнем тепле.

Мгновение эльфийка смотрела поверх моей головы, затем, вздохнув, отступила. Я шустро вскарабкался.

— Только не ногами по подоконнику! — прошипела сестра.

Поздно — ботинок оставил след. Я стёр его краем футболки, за что удостоился выразительного хмыканья.

— Между прочим, если бы тебя поймали, то тут же исключили бы. Наверное, стоило поболеть за охрану.

— Так я, выходит, злостный нарушитель и преступник? — спросил я, усевшись на постель.

— Выходит, что так. А ещё ты забрался в женское общежитие, и это тоже проступок.

— Верно, дорога мне одна — на рудники! — горестно заключил я, — Последуешь ли ты за мной, милая Софья, пока не искуплю я свои грехи? Будешь ли ждать, пока совесть моя не станет чиста?

— Если истинно ты раскаиваешься, дорогой Родион, то, пожалуй, буду тебя ждать, — подумав, признала Лютиэна. Затем прекратила дурачиться и осведомилась:

— И всё же, что именно тебе нужно?

Она потянулась было к трусикам, приготовленным на одеяле, но я перехватил её руку. Поцеловал предплечье.

— Может, они подождут?

Лютиэна легонько стукнула меня по лбу, однако не отстранилась.

— Балбес ты, братец. Я, между прочим, всё ещё обижена.

— На что? — поинтересовался я, подарив ей второй поцелуй.

— Уже не помню. Но наверняка что-то важное. Я ведь не могла расстроиться просто так?

Лютиэна всё ещё стояла, и целовать её было неудобно. Поэтому я мягко привлёк её к себе, посадил на колени. От неё пахло свежестью и молодостью, пониманием и доброй насмешкой.

Увы, Малдерит, сегодня без подпитки эмоциями. Но утро ещё далеко, и кто знает, что проснётся в этой невинной эльфийке?

— А нам рано вставать, — напомнила она, старательно игнорируя и мои пальцы, что ласкали её, и мои поцелуи, становившиеся всё длиннее. Но вжиться в роль до конца не смогла: слегка наклонила голову, чтобы мне было удобнее целовать шею.

Лютиэна заелозила, устраиваясь удобнее на коленях, и меня бросило в жар.

— Тогда лучше не ложиться.

— И потом опять мыться…

— Жизнь — череда вызовов, от которых никуда не уйти.

По спине меж тем побежал пот. Я потянул вверх футболку — тихо смеясь, Лютиэна дёрнула её вниз, отчего я на пару секунд запутался. И пока я разбирался с предательством одежды, сестра поднялась с насиженного места. Прозвучала тихая скороговорка заклинания.

Наконец поборов футболку, я увидел, что сестра склонилась над соседкой. Теперь, с другого ракурса, я узнал в ней Кану.

— У неё чуткий сон, — ответила Лютиэна на невысказанный вопрос, — И даже с моей помощью она проснётся, если мы будем шуметь.

— А мы разве будем?

Скептически вздёрнутая бровь эльфийки сказала мне всё, что она думает на этот счёт.

— Так что никаких игр, — продолжила Лютиэна, увернувшись от моих ищущих рук.

— Как, — возвёл очи горе я, — разве напрасно проделал я весь этот путь? Где привал, положенный страннику?

Лютиэна времени зря не теряла. Накинула футболку, натянула трусики — и отчего-то, полуодетая, полуприкрытая, стала ещё соблазнительнее. Пушистые тапочки, извлечённые из-под кровати, стали заключительным мазком этой картины.

— Ну, совсем без награды оставлять тебя будет глупостью. Ты потеряешь аппетит и зачахнешь, — сказала она с задумчивым видом. Её глаза блестели ехидством, — Если хочешь, проведу для тебя экскурсию по общежитию. У парней такие пустые коридоры, а тут — на каждом шагу редкие растения, а ещё есть диванчики у окон.

— А скрипят ли диванчики?

— Если на них не прыгать, то не должны.

Смирившись с тяжкой своею судьбой, я, побеждённый, согласился на экскурсию. У двери Лютиэна меня остановила — стянула с пальца кольцо перевоплощения. Сама она уже приняла истинный облик.

А я вновь поразился тому пожару, что вызывает смесь эльфийского возбуждения и демонической радости при виде вещи.

Диванчики практически не скрипели, а сама Лютиэна вела себя на редкость молчаливо. Увы, обошлось мне это в несколько укусов и яркое пятно засоса на шее, однако я не жаловался.

А вот когда мы перебрались на подоконник и в порыве страсти эльфийка чересчур сильно сжала его деревянный выступ, то прозвучавший треск, казалось, всколыхнул коридоры. Мы замерли, вдыхая друг друга, разгорячённые, влажные и, несмотря на лёгкий мандраж, совершенно счастливые.

Никто не выбрался из своей комнаты, чтобы узнать, что случилось. Экскурсия продолжилась, пока не завершилась — её острый конец я чувствовал в царапинах на спине.

Охваченный волной неги, я едва не забыл кольцо перевоплощения. Его сестра всучила мне, когда я собирался слезать по стене. Я поцеловал припухшие губы, услышал сонные пожелания доброй дороги — и взглянул на кромку неба. Её тронуло красным.

Скоро рассвет.

Может быть, удастся выкроить полчасика сна для тела.

Собачки пока не проснулись. Осторожно, чтобы не наступить на какую-нибудь псинку, я вышел к забору и перебрался через него.

Невольно задумаешься: зачем нужно другие смертные, когда моя очаровательная вещь способна подарить столько блаженства?

Это не означало, что я отказывался от той же Эллеферии. Связь с ней будет лежать в совсем иной плоскости, больше ментальной, чем физической. И к тому же зачем было спасать её, если не ради этого?

Но вот другие люди… Нет, эльфийской половине не доставят удовольствия люди. Демонической же… положим, можно пленить Ольгу и всласть поизмываться над ней. Опыт ничем не хуже прочих.

Выкрасть княжну из общежития и провести с ней ночь, применяя лёгкие пытки? Заодно удалось бы выяснить, является ли она апостолом.

Но нужно подготовиться. Скрыть лицо, натренировать голос звучать по-другому…

Столько возни.

А сейчас тянуло расслабиться. Я скинул ботинки и пошёл по мокрой от росы траве, размахивая ими.

Тут меня и настигла суровая реальность в виде суматошной пикси, приземлившейся на макушку. Вредная фея не извинилась за своё непочтение, напротив — рванула волосы, захлёбываясь голосом:

— Там-там-там! Та…там такое! Такое!

— А ты, выходит, жива, — заключил я, прикидывая, не зашвырнуть ли Дженни в кусты. По всему выходило, что отодрать её от себя удастся лишь с изрядным клоком волос.

— Жива-жива! И я только что видела сероплащника! С ним были другие!

А вот это было серьёзнее.

— Веди, — приказал я, обуваясь, и Дженни взлетела, указывая направление. Попутно она рассказала, что совсем не виновата в переполохе и, хоть усердно следила всю ночь, ничего подозрительного тогда не заметила. А вот сейчас…

Главный корпус академии встретил нас тишиной. Хорошо смазанные петли входной двери не скрипнули.

Надо же, открыто. Очень неаккуратно — забыть запереть за собой. А если охрана подёргает за ручку?

В холле я махнул Дженни: уйди, не мешай. Она бы лишь отвлекала меня.

Вверх по витой лестнице, второй этаж, третий… И ни следа бравых вояк из безопасности. Не то мертвы, не то махнули на свои обязанности.

А впрочем, я поспешил с выводами.

На третьем этаже, возле ниши, которую образовывали две статуи сфинксов, стояли четыре человека. Всё как и говорила пикси.

Я приник к постаменту, на котором устроилась гигантская ваза. С этой точки открывался хороший вид на то, что происходило впереди.

А происходило с точки зрения смертного не так уж много. Два мужчины в форме охраны прислонились к стене. На первый взгляд, собрались вздремнуть. Но эти поникшие лица, эти безвольно брошенные руки — кто-то их обработал.

И гадать, кто виновник, долго не пришлось. По-хозяйски сунув руки в карманы, рядом с ними прохаживался Хайман. Всё ещё пустой эмоционально, внешне он демонстрировал нетерпение:

— Надо уходить. Светает, да и придурки скоро очнутся, а кусать их снова, чтобы не запомнили нас… — Его передёрнуло, — Человеческая кровь такая дрянь.

Сероплащник, замерший у сфинксов с воздетыми руками, не ответил. Он был занят, подчиняя пространство. Я видел, как перебирает нити реальности — не врождённое наитие бога, но и не грубое вмешательство демона.

— Сколько провозишься с поиском входа?

— Столько, сколько потребуется, — снизошёл до ответа сероплащник. Вру: снизошла. Женский голос, привыкший повелевать, сомнений не оставил.

Я прикинул шансы. Напасть сейчас? Но таинственная девушка владела силами, которые неподвластны простому смертному. Плюс к этому с ней был вампир, неизвестная величина в этом неравенстве.

Всё, чего я добьюсь, — привлеку внимание. Открыть вход в сокровищницу они не успели, а значит, мне туда хода нет.

Зачем беспокоить охрану академии, если я ничего от этого не выиграю?

Утвердившись в мысли, что нужно убираться, я начал отползать от постамента.

И Хайман заметил меня. Проклятый ублюдок!

— Тут кто-то есть! — бросил он. Сероплащница опустила руки:

— Убей его!

Я побежал. В мгновение ока добрался до лестницы и прыгнул вниз. Зацепился за перила — в кисти отдало. Прыгнул снова, с грохотом приземлился на полу, чудом не разбив паркет.

Тончайшим касанием воли я собрал влагу вокруг себя и соорудил полог. Теперь ни Хайман, ни охранники, если они попадутся по дороге, не смогут узнать меня по внешности.

Я рванул, петляя как заяц. Грохотало сердце, дыхание мгновенно сбилось. Пару раз я поскользнулся и едва не упал, но сохранил равновесие.

Добравшись до женского общежития, я помчался к тренировочным площадкам, а от них — к лабиринту из зарослей.

Мелькнула мысль принять бой, однако это лишило бы меня преимущества. Пока что я знал, что на стороне врагов Хайман. Он про меня не знал ничего. Если мы встретимся и ему удастся спастись, то викарь найдёт рычаги влияния, чтобы попортить мне крови.

Выдать их? Но тогда я сам должен буду искать вход. И к тому же у руководства академии возникнет резонный вопрос: почему я шлялся по ней в неурочный час?

Так я добежал до мужского комплекса. Телу мучительно хотелось согнуться, горящие лёгкие изнывали от недостатка воздуха, но я отбросил их жалобы.

Примерившись к сточной трубе, я обхватил её — и за спиной заговорили:

— Тоже хочешь добраться до артефакта, родич?

До омерзения знакомый голос.

Хайман.

Хорошая новость состояла в том, что вампир не воспользовался преимуществом и не напал сзади. Плохая — его мотивации я не понимал.

Как он вообще меня выследил? Возможности Хаймана вызывали невольное уважение.

Я развернулся и постучал по зубам.

— Как видишь, зрение тебя подвело.

Викарий назвал меня родичем. Означало ли это, что он мог смотреть сквозь иллюзию кольца и принял меня за кровососа? Они с эльфами сильно смахивали друг на друга.

Хайман приподнял руку. Меж его пальцев голубоватой змейкой скользнула струйка воды, свернулась в крошечный шар — и испарилась.

Не нужно быть гением, чтобы распознать вмешательство воли в материю мироздания. Достаточно быть демоном.

Хотя в моём случае понятия ходили рука об руку.

— Карниван?

— Его… друг, Сазевул.

Ах, гончая. Но какова дерзость — друг! Карниван разбаловал своих лизоблюдов. А впрочем, ни одна ищейка не посмела бы ляпнуть нечто подобное, если бы поблизости отирался её хозяин. Значит, либо это ловкая засада и меня хотят ввести в заблуждение, либо мы одни.

Первый вариант маловероятен. Разумеется, я бы успел среагировать, почувствовав проявление воли, однако позиция у меня была проигрышная. А если бы Хайман-Сазевул набросился без использования трюков, мне бы пришлось ещё хуже.

— Занятное ты выбрал тело, — сказал я.

— У меня было… жёсткое прибытие. Выбора не оставалось. Но да, у вампиров много неприятных особенностей.

Ещё бы. Эмоции — наиболее близкая к материи Эфирия субстанция, порождённая смертными. Очутиться в тушке, которая эмоций не производит совсем, должно быть, неприятно.

— И что же, он совсем ничего не чувствует?

— Не уверен, что у вампиров вообще есть самосознание в привычном нам виде. Высокий интеллект, а вот сознание… Они копируют всё, что видят, не понимая предпосылок, формирующих поведенческие реакции. Едва ли Хайман сообразил, что его захватили. Но мы отклонились от темы, — заметил Сазевул, — Скоро начнут просыпаться ученики.

— Положим, я действительно заинтересован в содержимом сокровищницы. Делает ли это нас врагами?

Само собой. Когда демоны встречались на смертном плане, они крайне редко делили между собой игрушки без боя. Я, например, не мог припомнить ни одного случая.

— Врагами? Нет, конечно, нет, — улыбнулся Сазевул, и я понял, что он понимает ситуацию так же хорошо, как и я. Одному из нас предстояло развоплотиться: ловушка земного тела не оставляла шансов на иной исход.

— Более того, я надеюсь, что мы станем союзниками. Видишь ли, когда я подчинил Хаймана, мне открылись обрывки его… назовём это воспоминаниями, хоть это и грубое упрощение. Итак, викарий направлялся в академию, чтобы помочь выкрасть невероятно могущественный артефакт, принадлежащий Иешуа. Зачем девчонке понадобилась тряпка с кровью бога и каковы мотивы Хаймана способствовать ей в краже — этого я не знаю. Но, к счастью, она не задавала вопросов. По видимости, договорилась обо всём заранее.

— Кто она?

Ответ лежал на поверхности, но мне хотелось, чтобы Сазевул считал меня идиотом. И действительно — в его ухмылке появился презрительный изгиб.

— Княжна Ольга. Разве сложно догадаться?

— Апостол?

— Ты сам видел её возможности. И сегодня, и в классе истории. Вероятно, она аватар — не слишком выдающийся, но всё же опасный.

Теперь мотивация гончей лежала передо мной как на ладони.

— Чересчур опасный, чтобы напасть на неё в одиночку, когда она откроет сокровищницу?

— Определённый риск присутствует.

— Всегда можно поменять носителя, если разразится буря.

Внешне Сазевул ничем не выразил удивления, но крошечная заминка перед следующими его словами выдала гончую с головой:

— Хоть это тело обладает определёнными недостатками, его статус перекрывает их.

Проглотил наживку! Пусть считает, что лишь у него не получается покинуть оболочку из-за странностей вампирского организма. Нельзя давать ему ни крупицы правдивой информации. Знания — сила.

Если он поверил, то в будущем не будет размениваться на лёгкие выпады и выложится на полную. А скрыть приготовления такого масштаба крайне тяжело.

— Считаешь, артефакт поможет нам вернуться в Эфирий? — спросил я.

— Он совсем рядом — чуть поднапрячься, и сам упадёт в руки. Зачем лишаться такого шанса? И даже если с его помощью не проложить дорогу домой, владеть им будет приятно.

Вспомнилось недавнее предупреждение об ангелах. Хоть Сазевул и владел церковным викарием, опасность, исходящую от слуг Иешуа, он точно недооценивал.

— Готов разбираться лично с Иешуа, если он решит вернуть свою безделушку?

— Он был мёртв так долго, что прочно закрепился в сознании верующих как мертвец. Это играет против него: Иешуа не сможет ожить. Мешают собственные почитатели, формирующие его природу. Да он и так отлично устроился, подмяв под себя половину мира. К чему баламутить смертное болотце новым пришествием?

— То есть его мести ты не боишься.

— Ну, если он вдруг отмотает время, чтобы воскреснуть… — тихо засмеялся Сазевул. Его смех поддержал и я.

Мы прекрасно понимали, как дорого обходятся игры со временем. Я — из личного опыта, он, быть может, тоже.

Когда-то давно один мундосовский маг потерял семью. Обыденное событие — рок всех смертных. Но маг не смирился с гибелью дорогих ему людей и задумал повернуть время вспять, чтобы спасти их.

Кривая дорожка вывела его к демонологии, а та связала наши пути. Я видел, к чему привела его жгучая мечта: десятилетия упорного труда вылились в резню, охватившую несколько королевств. Смертные умирали сотнями тысяч, пустели города — всё ради заветной цели. И когда маг напитал силой бесчисленных убийств построенный им механизм, всё, чего он добился, — сдвига времени на несколько секунд назад.

Всех разумных на Земле не хватит, чтобы отменить две тысячи лет.

Этот эпизод… мог привести к запрету демонологии. Мы сыграли в кровавом событии немалую роль, в конце концов.

— Значит, Иешуа не вмешивается в дела смертных.

— Ходит слух, что он приходит к новоназначенным Великим инквизиторам для разговора. Но даже тогда он молчит, говорит лишь Великий — кается, оправдывается или клянётся в верности, того не знаю.

— Странный бог.

— Когда это боги не были странными?

— Тоже верно, — сказал я и прибавил, — Значит, предлагаешь союз. А как будем делить тряпку и другие артефакты?

— Договоримся, — сверкнул глазами Сазевул, — Мы ведь родичи, разве не придём мы к согласию?

Ублюдок даже не пытался делать вид, что хрупкий альянс не будет разрушен, как только Ольга перестанет дышать. Меня это вполне устраивало.

— Допустим.

— От тебя потребуется прийти, когда я сообщу, что проход открыт. Ничего более. Тихо зайдём, тихо вынесем, тихо уйдём.

— Забыл «тихо убьём аватара».

— Как получится. Они любят наводить шум, но против нас двоих у Ольги не будет шансов.

Что Сазевул знал обо мне? Подозревал ли, что Лютиэна — мой суррогат вещи? Если да, это ставило меня в опасное положение.

Но не более опасное, чем удар в спину, которого пока не произошло.

Про себя я решил, что не стану пользоваться набедренной повязкой. Несмотря на уверения гончей, от всего, что было связано с Иешуа, пахло неприятностями.

Лучше уничтожить артефакт. Это, по крайней мере, принесёт удовольствие.

И я ни капли не завидовал могуществу Иешуа! Это обычное правило этикета — ослаблять зарвавшихся божков.

— А если вы снова поднимете тревогу и набедренную повязку перевезут?

— Гордость Аркариса не позволит ему признать поражение. И к тому же покушения на хранилище случались и ранее. Не думаю, что он всерьёз рассматривает возможность взлома. На свете мало мест, которые безопаснее, чем сокровищница, запечатанная силой двенадцати ангелов из воинства Иешуа. Так что?

Ладонь для рукопожатия я не протянул, но произнёс:

— Договорились.

Гончая молча кивнула. Иного она не ожидала.

— Ольга знает, что я?..

— Демон? Нет, иначе вычислила бы и меня. Эльф? Думаю, да. Нельзя недооценивать аватара. Пусть её, в отличие от меня, не тянет вцепиться в глотку первому встречному эльфу.

Викарий взглянул на занимавшийся рассвет и проронил:

— Зря ты обидел её. Она почувствовала, что ты можешь быть опасен для её планов. Или попросту пожелала отыграться за унижение.

— Ловушка такого уровня в ответ на невинную шутку?

— Она всё ещё человек. Сколько ей лет? В её возрасте неоткуда взяться мозгам. Хотя наличие мозгов у людей — это в целом вопрос веры. Они чересчур быстро умирают, чтобы обзавестись умом.

Он улыбнулся, обнажив острые клыки.

— Вот, пожалуй, и всё, что я хотел обсудить. До встречи, Малдерит.

По крайней мере, Карниван относился ко мне с достаточным уважением, чтобы сообщить моё имя ищейкам. Вероятно, чтобы они поиздевались надо мной, пока рвут на куски мою сущность.

В чём сволочи не откажешь, так это в вежливости. А какие у него хранились вещи…

Безо всякой опаски Сазевул (нет, лучше думать о нём как о Хаймане, чтобы ненароком не проговориться) развернулся ко мне спиной и двинулся к кустарникам. Пара мгновений, и он растворился в листве.

Аудиенция окончена, коалиция сформирована, пора демонстрировать доверие. Дешёвый трюк — он отлично знает, что мне невыгодно убивать его сейчас. Это спугнёт Ольгу, а исчезновение викария поднимет на уши академию. Понаедут церковные дознаватели, шпики… К чему наводить смуту раньше времени?

Приказав грязи отлипнуть от тела, я забрался по трубе в комнату. Вовремя — у братьев сработал первый будильник. Лениво завозился Пётр, шаря ладонью по тумбочке. Виктор продолжал дрыхнуть.

Я смилостивился над Белавиным-младшим и отключил звонок. Пусть полежит ещё.

До чего приятно быть милосердным!

Начало занятия (сегодня первым уроком вновь стояла физическая подготовка) они проспали. На разминке появились под конец, заслужив неодобрительные взгляды от меня и Берия. Как и наставник, я считал, что пунктуальность — это одна из высших добродетелей.

Правда, я бы не явился на урок вовсе, если бы мне не было любопытно посмотреть, как будет вести себя Николай. А вёл себя тот как лапочка: на меня не бросался, но подносил чудесные плоды своей ненависти. За эту ненависть я простил его глупое поведение ранее.

Дурачок плясал под дудку аватара, и не было его вины в том, что он — всего лишь смертная мошка.

А Ольга так и не объявилась. Восстанавливалась после бессонной ночи, проведённой за изменением бытия? Хайман тоже не осчастливил поток своим присутствием. А вот ручные гориллы Николая вернулись в мир живых и куксили морды, едва взор их падал на меня.

Улучив момент, я спросил у Петра, что грозит за непосещение занятий.

— Исключат, — коротко сказал он. Моя помощь с будильником задела его тонкую натуру.

— Даже аристократа? Даже княжну?

— Ну, её — заметно позже, чем простолюдина.

Невысказанное «вроде тебя» осталось за скобками. Соседу вздумалось, что я намеревался пропускать уроки. А ведь я ещё не затронул и самых основ чернокнижия! Нет, для меня, как образцового студиоза, полная посещаемость была непреложной обязанностью.

Берий сообщил, чтобы мы разбились на пары для учебных боёв, и убежал. Интересно, выше ли вероятность обнаружить его на учительском совещании, чем на приёме у медсестрички? Но я не имел права осуждать чужую похоть.

Ко мне не подходили; боялись. После того как я отделал трёх здоровяков, увешанных артефактами, стало мучительно ясно, что развиваться с одноклассниками не для меня. Вообще-то, это была обязанность Берия как наставника — показывать приёмы, учить стойкам и делать прочие фехтовальные штуки! И он справлялся с ней препаршиво.

А точнее, напрямую игнорировал своё призвание. Аристократов положение устраивало: их натаскали родовые бойцы, для дальнейшего обучения имелись отдельные предметы. Там-то их развивали — за внушительную плату.

Простолюдинов же в расчёт никто не брал. Их и было-то не так много, да и польза от них, как считалось, сугубо магическая. В армию офицерами их бы всё равно не взяли.

Всё это я выяснил, разговорившись с безымянным простолюдином, который в схватки не лез, поскольку боялся боли. А вот меня почти не боялся — делить нам было нечего.

За болтовнёй я упустил момент, когда Николай, нашедший уверенность в банде своих ручных горилл, начал зажимать Кану. Он настойчиво требовал её для следующего спарринга. Понятия не имею, чего добивался парень, унижая девушку. Думал, что, раз я периодически пересекался с ней, то он испортит мне настроение? Спровоцирует меня на что-нибудь?

Я же тянул его злобную радость вперемешку с её отчаянием и продолжал беседу. Наконец, нервы бывшего главаря горилл не выдержали.

— Грязь, прекрати выделываться и дерись! — воскликнул он и, судя по смачному звуку, залепил девчушке пощёчину.

А может, вмешаться? Разыграть рыцаря, что приходит на помощь даме, естественно, вовсе не рассчитывая на награду?

Но получится ли правильно обставить дело? Ведь на занятии присутствовала и Лютиэна, а её ревность, хоть и умиляла, грозила обернуться разного рода проблемами.

Тем временем Николай вновь ударил Кану. Заплаканная, она пыталась защититься, но разные весовые категории и уровни подготовки оставляли ей мало пространства для манёвра. Я устремился к ним — и краем глаза уловил, что сюда заспешил и Пётр.

В его душе ярко горело негодование. Доблестный защитник униженных и оскорблённых — до чего прелестная позиция! Особенно когда подпитывает её истинность чувств.

— Мой добрый друг Коля, — с улыбкой начал я, — не желаешь ли ты вновь скрестить клинки? Зачем искать боя с заведомо слабым противником, когда можно поучиться у сильнейшего?

Гориллы Вединского, которым досталось целительного супчика, услышали мои слова и отчаянно сделали вид, что к ним они не относились. Кое-какую мудрость они почерпнули, раз не стали влезать.

Боль — прекрасный учитель! Чудесным образом учит жалости к себе.

— К реваншу я пока не готов, — ответил Николай, проявив изрядную живость ума. Даже не выказал, как сильно его задело фамильярное обращение, хотя внутри вскипел от злости.

— А как насчёт боя со мной? — осведомился Пётр, встав рядом. Кана взглянула на него с горячей благодарностью. Мне же достались от девушки жалкие её крохи.

Всё верно, ведь в моём вызове доблести было мало, а вот Белавин-младший — птица невысокого полёта. Такую решимость надо вознаградить.

Николай согласился на схватку, и бойцы встали в позицию. По отмашке устремились одним к другому, и зазвенели клинки.

Пётр резко взмахнул мечом, но Николай был проворнее и с похвальной ловкостью двинул Белавину-младшему рукоятью меча в рот. Пётр закинул голову и зашатался, однако ему достало сил уйти из-под следующего удара.

Тот пришёлся вскользь и плашмя, однако Пётр зашипел от боли. Тяжеловесно затопал на врага, махая мечом, как дубиной. От знакомства губ с рукоятью из головы бедолаги вывалились все заученные стойки.

Опять — стук и лязг, мерзкий скрежет, торжествующие вопли Коли и тяжёлое, сбившееся дыхание соседа. Он-то полагал, что его благородный порыв будет замечен удачей и та улыбнётся ему. Но надеяться на удачу, когда противостоишь сильному врагу — дело гиблое.

Пётр проиграет. Я видел это отчётливо. Его нараставшая паника, торжество в оскале Николая. Сосед отступал, пропуская выпады, закрывшись в глухой, но дырявой обороне.

Обычно я не беру на себя роль судьбы. Но когда я представил, как корёжит Колю, как он скулит, потеряв легчайшую победу, то зажмурился от предвкушения.

Мягкое касание воли, и усиленный меч Петра ломает клинок Вединского. Не останавливаясь, влетает тому в бок. Коля захрипел, согнувшись пополам.

Треснули ли рёбра? Нет, атака прошла ниже.

— Поздравляю, — Я хлопнул по плечу Петра, в недоумении пялившегося на свою железку. Подскочила Кана, обняла Белавина-младшего и тут же отпрянула, словно обожглась. Её смущение почти обжигало.

Ликование простолюдинов, которые нашли в лице Петра защитника своего положения, прервало лишь возвращение Берия. Он возвестил о конце урока.

И всё это время я впитывал эмоции, которые щедро расплёскивал униженный Николай.

Как приятно делать добрые дела!

Следующее занятие, история России, прошло без заметных событий. К аркам учеников больше не подпускали, заменив интерактивное обучение на лекции.

Я развлекался тем, что глазел на аппетитный, подчёркнутый обтягивающим платьем зад Кристины, расхаживавшей между столами. Наставница рассказывала о зарождении русской идентичности, которая позволила империи стать сильнейшим государством на Земле, я же раздумывал о составе будущего гарема.

По всему выходило, что эльфийское тело к людям относилось без энтузиазма. Мне же, по сути, разницы не было, да и в целом гарем — это больше статусная вещь, чем реальная необходимость. Забить его эльфийками и разбавить остроухое сообщество одной богиней? Или всё-таки найти способ увеличивать Дженни…

В конечном счёте все эти размышления и вправду были не более чем средством скоротать полтора часа. Потребности тела с лихвой закрывала Лютиэна. То же, что она не могла дать ввиду присущей всем смертным неполноценности, можно получить от Эллеферии. Даже воспоминание о поцелуе дриады не приносило заметного возбуждения. Он был продиктован радостью от обретения тела, но она давно ушла.

После окончания занятия я подошёл к Кристине и заявил, что мне нужны учебники по чернокнижию для факультативных исследований. Наставница с подозрением прищурилась, однако не отказала. И хоть все книги, выданные ею, были сугубо теоретическими справочниками и классификациями, я не расстроился.

Базу знаний по Запределью с их помощью я получу, чтобы больше не путать дретей с великим герцогами, а большего мне не нужно. Я ведь искал путь домой, а подчинение дьяволов шло приятным бонусом.

По пути к своей берлоге меня перехватила Дженни. Оказывается, ночью пикси изрядно поволновалась, потеряв меня из виду. Когда она догадалась проведать мою комнату, я уже ушёл оттуда.

Внезапно проснувшаяся в фамилиаре преданность порадовала меня. Я даже погладил её по голове, заслужив тем самым возмущённый писк.

В кармане штанов завалялась парочка кристалликов сахара, их я вручил Дженни с наказом не увлекаться. И заодно приказал ей следить за Ольгой — крайне осторожно и избегая Хаймана.

Когда фея узнала, что сероплащником была княжна, у которой в союзниках ходил вампир, она заметно помрачнела. Однако перспектива на спинах других забраться в хранилище пришлась ей по вкусу, и она не сильно возражала против поручения.

В комнате общежития меня ждал сюрприз. У Петра выдалось свободное окно между уроками, и он счёл за лучшее провести неожиданную перемену в общении с Эллеферией.

Мотивацию богини я понимал прекрасно. Чем больше внимания ей уделяют, тем крепче она становится. А уж если этим занимается кто-то вроде Белавина-младшего, то эффект заметно усиливается.

А всё потому, что глупого соседа угораздило влюбиться в призрака.

Его чувства не были секретом ни для меня, ни, тем более, для Эллеферии. Она воспользовалась свалившимся на голову шансом на полную катушку. Хихикала над неловкими шуточками Петра, внимательно смотрела ему в глаза — и впитывала его привязанность.

На что-то большее бедняге рассчитывать не стоило. В отличие от нас, демонов, боги относились к смертным как к пешкам и ходячим источникам энергии. Связи между богами и людьми происходили крайне редко и ничем хорошим обычно не заканчивались.

Да и о чём такой сущности, как бог, разговаривать со слепым и глухим существом, которое не в состоянии оценить всю прелесть мироздания?

М?.. Я считаю смертных своими игрушками и ничуть не лучше богов? Ложь и провокация!

Боги в своём высокомерии предпочитали избегать присутствия на материальном плане, а мы обожали бродить по земле и ввязываться во всевозможные переделки.

В общем, я почитывал выбранный на сегодня фолиант, периодически поглядывая на Эллеферию. Она заметила внимание к своей персоне и показательно хмыкнула. Отвернулась от меня и принялась с удвоенной силой обрабатывать Петра, от такого обращения разве что не растаявшего.

Беда богини была в том, что я представлял для неё загадку. Смертный, не находящийся под божественным влиянием, но способный управлять мирозданием? Любопытная Эллеферия непременно пожелает распутать эту мистерию.

Так, шаг за шагом, рано или поздно мы сблизимся. Юная и мёртвая богиня не представляет для меня опасности, а значит можно стать её учителем. С моей помощью она познает некоторые тонкости своей бессмертной природы куда быстрее, чем одна.

А пока стоит сосредоточиться на более насущных вопросах.

Чем больше я читал о дьяволах, тем сильнее подозревал, что они — чья-то неудачная шутка. Во-первых, все дьяволы имели материальные тела. Одна эта привязанность вызывала к ним презрение, а уж то, что тут называли одержимостью — гомерический хохот.

Поскольку дьяволы не могли вселяться в тела жертв, они управляли ими издалека. Простейшее кукловодство, вот чем была их хвалёная одержимость!

Я уж молчу о том, что они действительно не могли благодарить. Даже через жертв, которыми управляли.

А вот что было интересно, так это то, что по предположениям учёных Запределье во множество раз превышало размеры Земли. Более того, согласно рассказам дьяволов, оно представляло собой один из множества перекрёстков, на котором сходились различные измерения.

Означало ли это, что через Запределье реально вернуться в Эфирий? И раз так, выходило, что Мундос был заштатным мирком, оторванным от глобального многомерного сообщества.

С другой стороны, кто в здравом уме поверит дьяволу? Земляне не посещали Запределья, а точнее, никто оттуда ещё не возвращался.

И ни одного упоминания Изнанки. Я думал, что, возможно, её посчитали запретной областью знания и запихнули в один раздел с чернокнижием. Но нет — земляне просто не были в курсе её существования.

Дальше шла классификация дьяволов, даты открытия различных видов, описание контактов с ними, объяснение исходившей от них опасности — ничего особенного.

С гордостью заявляю, что демоны куда изобретательнее. Хотя лично я, в силу присущего исключительно мне милосердия, злодействами не увлекаюсь.

Наконец сладкая парочка освободила помещение. Пётр потопал на занятие, а Эллеферия, закреплённая за брошью, последовала за ним. Но надолго остаться одному мне было не суждено.

В дверь слабо, на грани слышимости постучались.

— Войдите! — крикнул я, продолжая лениво листать страницы.

В комнату, застенчиво озираясь, прокралась Кана. Девчонке и в лучшие времена не хватало уверенности в себе, а сейчас она выглядела так, будто вот-вот грохнется в обморок. Когда же Кана увидела, что здесь никого, кроме меня, нет, к страху её добавилось разочарование.

— Пришла поблагодарить меня за то, что вступился перед Николаем? Раскрыть давно сдерживаемые чувства?

Кана заморгала. Встала посреди комнаты, не понимая, куда приткнуться, затем уселась на краешек кровати Петра.

— Нет… то есть… ты — хороший парень, и спасибо тебе, но…

Её взгляд упорно не сходил с крошечной пентаграммы, начерченной на корешке моей книги. Мои нестандартные увлечения и, чего уж там, предельная серьёзность, с которой я когда-то предложил расплатиться ей телом, пугали бедняжку.

Хотя её вообще много что пугало.

— Ах, моё разбитое сердце… Прихватила бы совок и веник, чтобы убрать с пола осколки.

— Какие осколки? — не поняла Кана; затем, распознав шутку, вежливо улыбнулась, — Если уж говорить о разбитых сердцах… обрати внимание на Софью. Мне кажется, она… иногда она на тебя странно смотрит. Не так, как сестра должна смотреть на брата. И словно бы ревнует… — Тут девушка залилась румянцем, — То есть я, конечно, ничего не предполагаю, однако… может быть, то, что она испытывает к тебе… Если я права… — Она замолчала. Спустя пару вздохов закончила, — Это не моё дело. Извини. Наверное, ты лучше меня знаешь, о чём она думает.

— Не переживай, я не дам её в обиду. А смотрит она на меня так, потому что понимает — лучше брата на всей планете не сыскать. Вот и завёлся у неё комплекс старшего брата, хоть я и младше её на несколько минут.

— Надеюсь, у вас всё будет хорошо.

А меня этот разговор заставил заскучать по своей очаровательной вещи. Как ни крути, когда вещь живая и передвигается самостоятельно, держать её при себе всё время не получается.

Интересно, что заставляет Лютиэну отираться рядом со мной? Сомнительно, чтобы её покорил эльф-недоумок, который семьдесят лет копался в пентаграммах.

Скорее всего, дело в родственных связях. Эльфы и на Мундосе всегда принимают сторону сородичей. А уж на Земле, где сама природа подталкивает к кровосмешению, это принимает совсем уж абсурдные формы.

Опять же, трудно не сжиться с кем-то, с кем провёл бок о бок почти век.

— Я бы хотела кое о чём попросить.

В смущении Кана затеребила край одеяла. Её голос, и без того не слишком-то громкий, упал почти до шёпота.

— Я бы хотела поближе познакомиться с Петром… Если ты не против… Мне сложно приблизиться к нему одной, — выдохнула девушка и закрыла лицо руками. Бушевавший в ней стыд окатил меня сладостной волной.

Сегодняшнее рыцарство оставило в душе робкой серой мышки отчётливый след.

Я мечтательно улыбнулся, представляя, какая драма вскоре развернётся в нашей компании. Страдающий от неразделённой любви Пётр проигнорирует Кану, а та, в свою очередь, будет таскаться за ним, не понимая причин, по которым её отвергают. Может быть, в конце для них всё сложится хорошо; может быть — нет. Но в любом случае я получу причитающиеся мне эмоции.

— Ах вот оно что, — понимающим тоном сказал я, и Кана дёрнулась как от удара.

Её слишком легко выбить из душевного равновесия.

— Разумеется, я помогу тебе, — продолжил я и отложил фолиант. Взял тёплые ладони Каны в свои и с воодушевлением сжал их, — Но моя помощь мало что даст, если ты бросишь попытки, почуяв неудачу. Ты должна стараться, добиваться своего, даже если считаешь, что шансов на победу нет. Понимаешь меня?

Густо покраснев, девушка кивнула. Я ободряюще похлопал её по плечу.

— Не переживай. Дорогу осилит идущий.

— Спасибо… — прошептала она, — Ты и правда… хороший человек.

Кану сильно растрогали мои слова. Она даже зашмыгала носом. Горячая её благодарность мной не усваивалась, и я отстранился, позволяя ей купаться в светлых мечтах.

Вскоре она ушла, лучась наивным счастьем.

День перетекал в вечер. Явился Виктор, и мы с ним скоротали часок за картами. Играл парень ещё хуже обычного, и по обрывочным его фразам я догадался, что он сегодня проигрался в пух и прах. Оттого он нервничал, а это вело к новым поражениям.

— Если с таким настроем сядешь играть с серьёзными людьми, от тебя даже косточек не оставят, — заметил я.

— К дьяволам настрой! И твои советы туда же! — внезапно взорвался Виктор. В его голосе прорезались истеричные нотки. Он забрал колоду и убрался из комнаты.

К его вспышке я отнёсся благосклонно. Смертные — поразительные создания. С ними никогда не заскучаешь.

Дотянувшись до последних крох ярости, что витали в помещении, я вернулся к книге и закончил с ней уже за полночь.

Пятница была целиком посвящена магии. Сперва нас долго потчевали магической теорией. Занудный сухопарый мужчина, назвавшийся Эммануилом, вещал, как важно глубинное понимание процессов, творившихся при произнесении заклинания.

При каждом шаге наставника буйная грива его волос похлопывала по плечам, щедро осыпая их перхотью. Лошадиные черты лица учителя тоже не располагали к доверию, а его исключительная уверенность в собственных словах немало раздражала.

Особенно меня, как демона, который понимал в истинной магии куда больше него.

Зато получила объяснение нелепая система, сложившаяся на Земле. Местные разумные расщепляли бытие на мельчайшие клочки, притом уделяя внимание сугубо механической составляющей процесса.

Проще всего разобрать на примере.

Что требуется мне для того, чтобы получить огонь?

Наименее трудозатратный способ — забрать эссенцию из источника пламени, тех же светильников.

Вторая возможность — воспользоваться латентным флогистоном в местах повышенного его скопления.

Наконец, я мог изменить суть явления, сплести нити реальности так, как угодно мне, и получить огонь — не из пустоты, но чего-то, что совершенно к нему не относилось.

В то же время землян куда больше интересовала материальная сторона вопроса. Они не знали о существовании флогистона и не видели ткани мироздания. Вместо этого они брали тот огонь, который был им доступен, и изучали его. Без помощи Изнанки других источников знания у них не было.

Потому нас потчевали тем, как воздействовать заклинаниями на воздушные газы, запускать физико-алхимические процессы внефизическими методами и прочей дрянью.

С такими вводными неудивительно было, что магия превратилась в иерархическую лестницу со всеми её рангами и кругами.

После теории последовала практика. Здесь бесплатное образование академии раскрылось во всей красе. Если другие занятия проходили за полтора часа, то в совокупности на теорию и практику ушло практически девять. Причём некоторые моменты для себя узнавали и аристократы, которые, казалось бы, давно изучили основы.

К слову, уроки почтила своим присутствием княжна Ольга. Причём она частенько посматривала на меня с подозрительностью и даже открытой враждебностью, но ничего не предпринимала.

Хайман раскрыл меня? Нет, вряд ли. Скорее, она просто расстроилась, что ей не удалось меня запереть среди мертвецов.

После затянувшихся уроков чувствовал я себя препаршиво. Не потому что устал (устало тело, а демоническая сущность могла бы выдержать куда больше), а потому что сильно раздражала вся эта глупость. Да и Эммануил симпатий не вызвал.

Лёг спать пораньше, компенсируя пропущенный вчера сон. Организм заслужил, тем более что завтра суббота — никаких уроков. Целый день на личные дела.

Но кое у кого были другие планы.

Утром меня выдернули из безбрежной черноты, а тело — из постели. В буквальном смысле — вытащили из-под одеяла за ногу и уронили на пол.

Приземление вышло жестковатым. Затылком я чувствительно приложился о пол, отчего в глазах заплясали разноцветные мушки.

Может быть, в академии на тело наложили проклятие, чтобы не дать ему выспаться.

Пока я промаргивался, прикидывая, как покалечить шутника-самоубийцу, над ухом пропели:

— Как замечательно, что ты проснулся! И, главное, очень вовремя. Давай поедем в город? Хочу прогуляться по музеям.

Надо мной стояла, улыбаясь беззаботно и невинно, Лютиэна. Вырядилась она преотлично: воздушное светлое платье, купленное на бандитские деньги, подчёркивало изящество фигуры. На палец эльфийка наматывала локон золотых волос. Ни дать ни взять примерная сестричка, которая ждёт согласия брата проводить её, чтобы с ней ничего не случилось.

Я поднялся, потирая затылок. Виктора в комнате не было; похоже, умотал спозаранку на очередную картёжную авантюру. А вот Пётр валялся в кровати с книгой. Его растерянная физиономия показывала, что он как-то не привык к таким фокусам от родственников.

Повезло тебе, парень!

Что же до меня… Сперва я рассердился, но Лютиэна выглядела так красиво, что у меня почти пропало желание отомстить.

Почти.

Бросившись к сестре, я повалил её. Эльфийка отчаянно заколотила меня кулачками — и несмотря на неожиданность нападения, удары её часто попадали в цель.

Справиться с сестрой было тяжело. Мы оба были эльфами, и наши физические возможности находились примерно на одном уровне. Нани ведь не занимался тренировками, предпочитая затворническую жизнь.

Пришлось изрядно повозиться, пока я наконец не поймал обе руки Лютиэны. Эльфийка осыпала меня проклятиями и изворачивалась, чтобы лягнуть, но решимость моя лишь окрепла.

Конечно, если бы не маленькое воздействие воли на воздух вокруг сестры, она бы непременно вырвалась. Но кто же заметит небольшое уплотнение? Правильно, никто. А если она и заметит, то не станет об этом болтать сейчас.

Наверное.

Её больше увлекли попытки засадить мне головой в живот.

Петра наши игрища изрядно напрягли. Белавин-младший не понимал, следовало ли ему вмешаться. С его точки зрения, происходило что-то крайне странное. Я послал ему солнечную улыбку, показывая, что всё хорошо. Он поверил и откинулся на подушке, притворившись, что вернулся к чтению.

Итак, приготовления были окончены. Лютиэна лежала животом у меня на коленях. Я завёл ей руки за спину, удерживая их своей пятернёй. Вторая рука держала ремень, поспешно вытащенный из штанов.

Настало время наказания.

Первый удар эльфийка выдержала стоически. Всего лишь обмякла, перестав сопротивляться. Да и, по правде говоря, я бил слабо, не желая навредить вещи. Тем не менее меня заинтересовала её внутренняя реакция.

По Лютиэне промчалась волна сплетённых тугим комком эмоций, которые я не сумел распознать. Значит, нужно попробовать снова.

Я ударил снова, чуть сильнее. Она дёрнулась и пискнула — скорее, выдохнула.

К концу экзекуции я разобрался в том, что творилось в душе сестры. И, надо признать, был немало удивлён.

Лучше всего проявлял себя стыд. Это было естественно: как-никак, её пороли перед человеком. Вторили стыду злоба и унижение с примесью обиды. Подумать только, она обиделась на меня, хотя напала сама!

А вот красные искры удовольствия, разрядами пронзавшие её от каждого удара, я не предугадал.

Что ж, каждый развлекается как может.

Честно говоря, растущее в ней возбуждение увлекло и меня. Как долго Лютиэна продержится, прежде чем опять броситься на меня — и отнюдь не с кулаками? Но эксперименту помешал наблюдатель в виде Белавина-младшего.

И к тому же тогда воспитательный эффект пропал бы втуне.

Да, в общем-то, его и сейчас не было видно. Выдохи Лютиэны всё сильнее напоминали сексуальные постанывания. Дыхание её участилось, жар, исходивший от её тела, передавался и мне. Она перебирала ногами, раскачиваясь, отчего иногда касалась меня грудью. Сестра чувствовала окрепшесть своего плацдарма, а я чувствовал, что и она взведена, как тугая пружина.

Сосед с напряженным лицом листал книгу, но алые кончики его ушей выдавали, куда на самом деле обращено его внимание.

Кончики ушей — и то, что книгу он держал вверх тормашками.

Может быть, если я поцелую её в конце… ничего особого, братский поцелуй в щёку, чтобы показать, что простил её.

Это начинало напоминать наказание для меня самого.

Я отложил ремень и ослабил хватку на Лютиэне.

Она очень старалась подавить разочарование, но у неё не получилось.

— Конечно, я пойду с тобой в город, — сказал я, — Можешь подождать в коридоре или посидеть здесь, пока я не умоюсь.

Лютиэна поднялась, огладила платье, чтобы скрыть, как у неё дрожат колени. Прядь волос прилипла к щеке; сестра зло сдула её. Бросила на меня яростный взгляд — и он был бы куда эффектнее, если бы глаза не подёрнулись поволокой похоти. Без единого слова она вышла из комнаты, напоследок с силой хлопнув дверью.

— У вас в семье… всегда так? — осведомился Пётр. Жалость к эльфийке в нём боролась с желанием расхохотаться и неловкостью, словно он подсмотрел постельную сцену.

— Обычно она не пользуется моей головой вместо молотка, — объяснил ему, вытирая пот со лба.

— Странные у вас порядки. Слушай, мне показалось… — Пётр замялся, — Нет, ерунда.

Ерунда так ерунда. Я примерно представлял курс его мыслей. Пусть подозревает, мне же лучше.

Посидел немного, чтобы организм успокоился после случившегося.

Когда убедился, что он не выдаст меня, пошёл совершать утренние процедуры.

В душе меня и поймала Лютиэна. Она пылала праведным гневом, совершенно позабыв, кто виноват в произошедшем. Разразилась целой речью, согласно которой я — худший эльф, которого она когда-либо знала. Грубый, несносный и совершенно извращённый контактом с Запредельем.

Почему у неё, замечательной девушки с блестящим будущим, такой безмозглый братец? Что бы сказали мама с папой, если бы увидели, как он её бьёт?

Я любовался ею, не особо вникая в то, что она говорит, и потому сестра завелась ещё сильнее.

Но мы помирились. К счастью, в дверь душевой был врезан замок, и касанием воли я запер его. Определённый риск оставался, но возвращение душевного равновесия Лютиэне того стоило.

После душа собрались в Петроград. Завтракать решили там, и хоть кошелёк показывал дно, я не унывал. Деньги липнут к умным и сильным.

От академии к центру города шла электричка — занимательное изобретение смертных. Настоящий железный червь, мчавшийся быстрее любой лошади.

Мы разместились в вагоне, и Лютиэна положила голову мне на плечо. Я приобнял эльфийку, вдыхая слабый яблочный запах её волос. Губы ещё хранили фантомный оттиск губ девушки.

День начинался не так уж плохо.

Прибыв на вокзал, отыскали рядом харчевню, которую местные называли кафе. Цены в ней были запредельные, и после завтрака у меня не осталось денег не то что на билеты в музеи, но и на обратную дорогу. Это известие напрягло Лютиэну, но я успокоил её, заявив, что что-нибудь придумаю.

А пока мы просто гуляли по городу. Заходили в храмы, любовались фасадами, ругались на толпы иностранцев и ушлых петроградцев, которые этих иностранцев беззастенчиво дурили.

— Всё же жаль, что в музеи не попасть, — вздохнула Лютиэна, — Любопытно поглядеть, почему Петроград зовут культурной столицей мира. То есть он, разумеется, не идёт ни в какое сравнение с Градом у Великого Древа, но… для людей построить такой город — великое достижение.

Она брезгливо отдёрнулась от очередного зазывалы, который подскочил к ней, предлагая экскурсию.

— Было бы тут ещё поменьше всяких отщепенцев.

А моё внимание меж тем привлекла знакомая фигура. Секунду я вспоминал, где встречал этого вертлявого, похожего на хорька парня. Ах да, в подворотне, где он с компанией друзей издевался над Каной.

Вместе с воспоминанием пришла полузабытая горечь. Он разрушил намечавшееся развлечение, а следовательно, был виновен передо мной.

Но я был милостивым демоном, и хорёк мог загладить вину простым пожертвованием. Конечно, деньги для меня ничего не значили, однако важнее намерение, а не действие. Не правда ли?

Ускорившись, я поравнялся с главарём шайки и дружески пихнул его в живот кулаком. Парень согнулся от боли и закашлялся. На звуки обернулась парочка прохожих.

— Тебе плохо? — сочувственно спросил я, — Человеку плохо! Дайте пройти, ему надо отдохнуть.

Подставлять плечо ему не стал — всё-таки парень совершенно не заботился о гигиене. Улыбнулся ему и показал направление к ближайшей арке, что вела во двор-колодец.

Парень понял ситуацию правильно. Его зрачки расширились от страха, в горле булькнуло. Не то подавил крик о помощи, не то хотел квакнуть угрозу, но вовремя вспомнил, кто перед ним.

Так, подгоняя жертву поощрительными тычками, я зашёл в подворотню. За мной последовала сестра, которая происходящее не одобряла.

— Грабежи — это низко, — недовольно сказала Лютиэна, — На суде я сделаю вид, что мы не родственники.

— А ты не помнишь парня? Благодаря ему мы познакомились с Каной. Уверяю, он заслужил.

Сестра промычала что-то невнятно-утвердительное. Очевидно, пренебрежение к людям вымывало из её памяти подобные эпизоды. К чему держать в голове всякий мусор?

У меня был ответ на этот вопрос.

К деньгам.

Парень стрельнул глазами в сторону выхода, но на пути к спасению стояла Лютиэна, а уж он-то точно помнил её. У простого человека против магов маловато шансов.

Я подступил к бандиту, заставляя того прижаться к стене.

— Чего тебе? — выдавил он, стараясь сохранить самообладание. Получалось отвратительно: голос дрожал, а виски блестели от пота.

— Разве так встречают старых знакомых? — расстроился я, — Нет в тебе благодарности. А ведь я мог и руку тебе оторвать.

По моему тону парень сообразил, что я не шучу, и совсем струхнул. Поднял ладони в защитном жесте, затем, переосмыслив угрозу, спрятал их за спину.

— Может, договоримся? Я… Что тебе нужно?

— Стыдно признавать, но мы поиздержались. Если у тебя есть пара сотен рублей, чтобы помочь нуждающимся…

На хорька обрушилось облегчение — и его тут же сменила новая порция страха. На сей раз она граничила с ужасом. Подбородок парня затрясся, и ему стоило немалого труда овладеть собой.

— Ч-что? Да-да, конечно. Деньги. Вот, вот, держи.

Он вывернул карманы и всучил мне мятые купюры. Не так уж много у него при себе было, с огорчением признал я, перечитывая рубли.

Паника в хорьке нарастала. Бледный и жалкий, он растекался по стене грязной масляной лужей.

— Так, с этим всё. А теперь давай остальное, — сказал я, отдав деньги Лютиэне. Она брезгливо наморщила носик, но приняла подарок. Желание покутить пересилило в ней отвращение к хорьку.

— К-к-какое остальное, — клацая зубами, пискнул парень.

— Которое ты прячешь. Не выставляй меня идиотом, друг, — объяснил я и прописал своей живой кубышке пару тяжеловесных затрещин, чтобы быстрее соображала.

— Нельзя, — выпалил безымянный главарь, которому моё лечение и правда помогло, — это же Нагиба! Он меня распотрошит, если узнает, что я дань за август кому-то отдал. И так задержали.

— То есть потрошить тебя нужно мне?

— Н-н-нет… Ты не понимаешь! Под Нагибом весь юг! Он и нас на счётчик поставил, к центру лезет. Если покажет слабину, даст уйти, когда узнает, что я бабло профукал, потеряет авторитет. Не убьёшь ты, убьёт он. А он падла зверская.

— Поверь, я хуже, — утешил его я и ласково потрепал хорька по щеке. Бедолага аж расплакался от избытка чувств. Теперь на его лице смешались грязь, пот и слёзы — подходящие краски для художников особого толка.

Медленным, безжизненным движением бандит вытащил из скрытого кармана куртки толстый конверт. Я вскрыл его, и тугая пачка купюр едва не выпрыгнула мне навстречу.

— В Петрограде даже разбойники культурные, — сказал я Лютиэне, распихивая по карманам бумажки, — помогают гостям города просвещаться в музеях.

Сестра с сомнением взглянула на хорька. Тот сполз по стенке и, спрятав лицо в ладонях, беззастенчиво рыдал.

— А если этот Нагиб полезет к нам?

— Всё будет хорошо! — отмахнулся я, — Ещё бы я боялся всякой шпаны. И нам в любом случае нужны деньги. Или ты хочешь устроиться на подработку?

Сестре мысль не понравилась. Ещё бы, она же из знатного эльфийского рода. Привыкла ни в чём себе не отказывать и получать то, что хочет, без заботы о цене.

Ограбленный главарь не сдвинулся с места, когда мы пошли к выходу из подворотни. У арки я повернулся к хорьку и жизнерадостно заверил его:

— Не переживай, разберусь я с твоим Нагибом! А ты лучше куда-нибудь спрячься. Скоро всё кончится.

Он мне не поверил. Да я бы и сам себе не поверил, поскольку на предводителя бандитов всего юга мне было откровенно наплевать. Начнёт мешать — убью его, только и всего.

Остаток дня прошёл в роскоши. Мы ходили по выставкам, пока Лютиэна не пожаловалась, что голодна. Отобедали в первом попавшемся ресторане, в котором, судя по убранству, столовались исключительно дворяне. Нас даже хотели прогнать, пока я не показал деньги и не подтвердил, что мы учимся в Петроградской академии.

Одежда на нас была простая, а вот заказывали мы без меры — самое дорогое, самое вкусное (здесь я доверял мнению Лютиэны). Оттого многие посетители украдкой посматривали на нас, а кое-кто откровенное пялился. Я не возражал, впитывая эмоции, витавшие в зале.

После еды Лютиэна потащила меня по магазинам — накупила кучу тряпок, без меры жалуясь на то, что их качество не идёт ни в какое сравнение с эльфийским. Затем настал черёд разной дребедени. Мне от сестры досталась расписная ваза с цветком, свежесть которого сохраняла магия.

— Поставишь на тумбочку, — потребовала она, — а то комната у вас совсем необжитая. И вообще, без растений поблизости мы чахнем.

Мы — это она про эльфов.

Меня медленно, но верно погребало под горой всё новых и новых пакетов. Потом я догадался нанять двух носильщиков, предупредив, что, если они попробуют сбежать с покупками, ноги я им переломаю. Предупредил — и потряс стопкой рублей.

Что произвело больше впечатления, я не знал, но носильщики с поклажей не сбежали.

Увенчала поездку короткая экскурсия по каналам Петрограда. Лютиэна вращала головой, разглядывая достопримечательности с нового ракурса, экскурсовод хрипел скучными фактами, а я был доволен жизнью.

Уже на вокзале Лютиэна нырнула в чахлого вида аптеку и вскоре вернулась с пачкой таблеток. Её и протянула мне.

— Заметила, у тебя от недосыпа появились круги под глазами. Хороший сон — залог здоровья! Это самое сильное снотворное, что у них было, — сказала она с каменным лицом. Сама серьёзность!

Я рассмеялся и привлёк её к себе, но она увернулась от объятий и кинула упаковку в меня. Я перехватил её и бросил к остальным сумкам.

И почему сестра так любит эти танцы недомолвок? Но, впрочем, я не возражал. Как-нибудь устрою пёсикам, охраняющим женское общежитие, ещё один пир.

За всеми этими повседневными хлопотами я и думать забыл о Нагибе. Но вскоре он напомнил о себе.

В субботу Виктор так и не вернулся в академию. Я не придал этому значения. Загулял парень, что с того? С развлечениями в нашем учебном заведении не густо, а так хоть покутит в городе. Правда, Пётр моего мнения не разделял и всё тряс похожей на раскрытую раковину штуковиной.

Заметив мой заинтересованный взгляд, сосед спросил:

— Что, никогда раскладушку не видел? Бюджетная модель, ничего особенного.

— А зачем она нужна-то?

Белавин-младший поглядел на меня так, будто я спросил, зачем людям ноги.

— Ты ведь деревенский? — наконец выдал он. Я пожал плечами. Инкогнито!

— Чтобы звонить. Разговаривать с людьми на расстоянии. Нажал на кнопки, звонок пошёл. Трубку сняли, ответили.

— Ага, — отозвался я, соображая.

Ничего особенного, обычный передающий голос артефакт. А может, и не артефакт вовсе. Земляне не чурались наук и вполне могли собрать что-то подобное на чистой механике. Наверное, стоит купить раскладушку для себя и Лютиэны, чтобы держать связь.

— А как такой штукой обзавестись?

— Простолюдинам мобильники не положены, лишь дворянам и слугам рода. Или ты хочешь стать слугой Белавиных?

На секунду в нём вспыхнула жадность. Всё-таки я был далеко не обычной чернью. Мне идея показалась смехотворной: чтобы я по своей воле служил смертному? Я не отказал себе в удовольствии посмеяться вслух. Повисла тишина, которая, впрочем, долго не продлилась.

— Не отвечает, зараза этакая, — пожаловался Пётр, — Виктор давно уже должен быть здесь.

— Завтра явится, — рассеянно ответил я. Судьба Белавина-старшего меня не заботила.

Развитие диалог получил на следующий день. Виктор так и не пришёл и на звонки по-прежнему не отвечал. Пётр отправился, вероятно, искать его, а потому сейчас в комнате нас было всего трое.

Поимённо: я, Лютиэна и цветок в вазе на тумбочке.

Между прочим, он действительно украсил пространство. Живее тут стало, уютнее. Ещё один балл в пользу эльфов, а точнее, их девушек: читают такие моменты они прекрасно.

Итак, я сидел, подоткнув под голову подушку, и читал новый фолиант чернокнижия. В нём описывались инструменты, пригодные для призывов. И хотя в списке значились такие варварские предметы, как клок волос девственницы, смоченный в крови младенца, или внутренняя ткань желудка висельника, магопия в нём не оказалось.

Причём книги все были старые и, судя по страницам, из чьей-то кожи. Они явно не в типографиях печатались, а значит, дело было не в цензуре. А ведь достать магопий даже в эти суровые времена было всё ещё проще, чем отыскать всамделишную деву.

Периодически мне становилось скучно, и я начинал поглаживать бедро Лютиэны пальцами ноги. Сестра устроилась на моей постели, но поперёк и в отдалении от меня.

Покушения на нравственность она переживала стоически, не отрывая взгляда от собственной книги. Лишь спихивала ногу, когда та совсем наглела, что случалось всё чаще и чаще. Это было настоящее противостояние: её терпение против моей настойчивости.

Присмотревшись к её учебнику, я фыркнул:

— У тебя книга перевёрнута.

— Тренируюсь, — отстранённо сказала эльфийка.

Улучив момент, нога вновь пошла в атаку, однако Лютиэна мастерски отразила её: перехватив книгу в другую руку, она стала меня щекотать.

Пришлось отступить. В теории можно было передать эти ощущения Нани, но он не заслуживал такого подарка от своей сестры.

— Ты и это забыл? — продолжила она, когда убедилась, что моя армия с позором убралась восвояси, — Некоторые магические труды защищены шифрами и особыми условиями, затрудняющими их прочтение. Самое распространённое условие — необходимость читать вверх ногами.

— Бессмыслица какая-то. Если маг хочет, чтобы его знания были защищены, то он зачаровывает их так, чтобы никто, кроме него и тех, кому он даст ключ, не прочёл лишнего. А научиться читать вверх тормашками не так уж сложно, и к тому же, раз этому учатся, подобная защита бессмысленна в принципе.

— Поделись этой мудростью с каждым недоумком, который собирается применить такие чары, и весь мир скажет тебе спасибо.

Наш ленивый трёп прервала гора мускулов и отчаяния, ворвавшаяся в комнату. У горы было имя, и имя это было Пётр. Сосед тряс сложенной раскладушкой и силился что-то сказать, но изо рта у него выходило лишь неразборчивое рычание.

— Родион! — выдавил он, когда бурный фонтан эмоций стал иссекать, — Помоги мне! Пожалуйста! С меня шкуру сдерут, если с ней что-то случится! Да я и сам себя не прошу, она же… она же всё-таки моя…

Положение спасла явившаяся Эллеферия. В отличие от пребывавшего в шоковом состоянии Петра, она способность выражаться внятно не выменяла на застывшие в глазах слёзы.

— Ему позвонили похитители, который заявили, что его сестра у них. Если Пётр до вечера не наберёт нужную сумму и не передаст её специальному человеку на Думской, девушку… — Она остановилась, припоминая, — Расчленят, изнасилуют и отправят по кускам в имение Беллавиных? Нет, сперва изнасилуют, запишут это, а потом расчленят. Или запишут, как расчленяют? Он так быстро тараторил, что я не разобрала. Да ещё и его русский хуже, чем мой.

Тут она заметила Лютиэну. Их взгляды скрестились, и между девушками словно молния промчалась. Похоже, они обе не остались в восторге друг от друга.

А значит, они не смогли выяснить, кто из них красивее. Ох… неужели в будущем меня ждёт настоящая любовная война? Сделай выбор, будут молить красотки, не сознавая, что я приму их обеих… Однако опыт общения с богами подсказывал, что Эллеферия не меньшая собственница, чем Лютиэна.

Почему я рассуждал о своей предстоящей любовной жизни, когда совсем рядом сосед прогибался под тяжестью сурового кризиса? Ну, если честно, для меня мой вопрос был важнее.

— У меня нет денег на выкуп. И у всей семьи их не хватит, чтобы спасти Вику… — надрывался Пётр.

Ах вот оно что. Сестра, Вика, пропавший Виктор. Сложить кусочки пазла не так уж сложно, если дать себе труд задуматься над ним. Взять хотя бы её феминные черты и горячее желание раздеваться, когда все остальные уже лежали в кроватях.

— Правильно ли я понимаю, что твоя сестра Вика притворялась Виктором и поступила сюда как парень?

Белавин-младший потерянно кивнул. Я вздохнул, понимая, что надо задать вопрос, задавать который не очень-то хотелось.

— А зачем?

— Отец так долго ждал первенца, чтобы подать заявку на потомственное дворянство, что поседеть успел. И вот когда рождается ребёнок… Девушки не могут быть наследницами рода. Ну, её и оформили как мальчика. А там всё закрутилось, и в итоге проще было поддерживать игру, чем признаться.

— Ладно, с этим всё. Кто её похитил?

— Она села кидать карты не с той компанией. Проигралась в пух и прах, в долг её не выпустили — поколотили и, похоже, в процессе поняли, кого бьют. Теперь деньги требуют за то, чтобы вернуть её живой, а за отдельную сумму идёт её невинность. Мне сказали, чтоб и не думал соваться в сыскную службу: люди Нагиба есть везде. Так мне и сказали. Да и если бы я обратился туда… Это всё равно что признаться в том, что первенец рода — женщина.

Я переглянулся с сестрой. Нагиб всплыл там, где его совсем не ждали! А впрочем, это ли не повод выполнить обещание, данное хорьку?

И, что важнее, если я смогу поговорить с этим Нагибом, сумеет ли он наладить мне поставки магопия? Сам бы я, может, и не стал возиться, но когда случай подкидывает такую возможность, то глупо ей не воспользоваться.

Естественно, я не собирался убивать местного босса преступности. Зачем, если можно воспользоваться им для своих целей?

— Денег у меня можешь не занимать, — предупредил я.

— Да и я не хотел… — Пётр замялся, — Просто… мы же друзья?.. И с твоими способностями придумать выход — раз плюнуть. Я готов на что угодно, лишь бы спасти её.

С друзьями он, конечно, загнул. Демонической природе это слово не просто чуждо; оно лежит в иной плоскости. Но свои мотивы влезть в заварушку у меня имелись, а разве нужно нечто большее?

— На что угодно? Посмотрим, что можно сделать. Ты уже над чем-то думал?

Лицо Петра просветлело, и он бросился меня обнимать — что при разнице в наших габаритах могло вылиться в непредвиденное членовредительство. Отпихнув его счастливую рожу, я дождался, пока сосед придёт в себя.

— На Думскую Вику не приведут, это наверняка. Зачем им привлекать внимание властей столпотворением? Человек проверит чемодан, увидит, что денег нет или они фальшивые, сделает знак — и Вику… — Он приостановился, — Её нужно разыскать до времени встречи. Но как это сделать и где её могут держать, я не представляю.

— То есть задача — отыскать человека, который изрядно здесь наследил?

— Ну… она же чистоплотная. Никаких, э-э-э… кровавых следов…

Паруса мысли Петра надул не тот ветер. Взмахом руки я прервал его путаную чушь.

Поставленная Белавиным-младшим задача была элементарной по форме. Ментальных остатков Виктории в комнате с лихвой хватит для того, чтобы отследить её перемещения. А вот что касается содержания… Я ухмыльнулся. Похоже, кусочек припасённого магопия пригодится прямо сейчас.

— Дай мне свою трубку и табак, — скомандовал я.

Пока Петр удивлённо хлопал ресницами, недоумевая, зачем они могли мне понадобиться, я приподнял матрас и извлёк заначку. Развернул свёрток и в нос ударил резкий, тошнотворный запах.

— Это ещё что? — вскинулась Лютиэна, да остальные отреагировали так, будто я на их глазах собрался прыгать с водопада.

— Это то, что вернёт Вику, — отрезал я и отобрал у Петра трубку и табак. Сосед нахмурился.

— Как ты додумался до идеи, что курение этой гадости чем-то поможет?

— Элементарно, Пётр, — ответил я, забивая чашечку.

Магопий ушёл весь.

Меня, разумеется, отговаривали. Заявляли, что я сошёл с ума и просто убиваю себя. В их словах содержалась доля правды: от этой дряни действительно умирали. Не зря волшебники Мундоса жили так мало.

Закончив приготовления, раскурил трубку (сосед косился на неё с нескрываемой брезгливостью) и выдохнул сизый, маслянистый клуб дыма. Зажмурился. Мысленно потянулся вглубь себя. Сконцентрировался.

Это не походило на отточенные, фальшивые, мёртвые заклинания Земли. Это не походило на манипулирование реальностью, поскольку обращаться приходилось к силам, что живут за ней.

Сияние бесчисленных холодных звёзд. Пульсация незримых сердец. И бездонная, непроглядная чернота, что подступает всё ближе.

Тихо зашипела материя, расползаясь, раздвигаясь, обращаясь в ничто. Кислый привкус на губах исчез, стёртый из реальности вместе с самой реальностью. Шероховатость трубки в руке остро вспыхнула и пропала — материальное уступало пустоте.

Приближавшееся рокотание заглушило взволнованные голоса.

Я открыл глаза, но в то же время держал их закрытыми. Бытие подверглось сомнению. Я был. Я не был. Я видел. Я не видел.

Клубилась тьма, и погасила она свет.

Слепил свет, и выжег он тьму.

Все предметы обрели потайное, прибавочное значение. Постели больше не были постелями, не были нитями мироздания. Они были тенями, оттисками пустоты в пустоте.

Я сделал неуверенный, деревянный шаг к кровати той, кто… Чьей? Человека.

Кто такие люди?

Чужие мысли, ползучие, коварные.

Комочки света в чернильной темноте; призраки под палящим солнцем.

Люди. Разумные. Те, кто уверен в том, что мироздание не сон.

Что принёс ты нам?

Кто я?

Кто ты?

Меня обступили.

Окружили.

Связи несвязуемого, единство противоречий.

Тонкая радужная плёнка облепила пространство. Она очертила туманные фигуры, приникшие ко мне, жаждавшие меня.

Ткачи шептали, и голоса их сливались в один.

— Какова цена? Назови цену. Не медли, младший.

Время замедлилось, и я увидел, как из пустоты возникает рука с трубкой. Я глубоко вдохнул, и лёгкие растворились во мраке.

— Суть мимолётного касания, — прошептал я.

— Мало. Слишком мало. Мы возьмём больше. Мы забираем своё.

Так не должно быть. Ткачи не могут утверждать сделки, не могут брать то, что им не предложили…

Колючий, ломкий смех взорвался в голове.

— Отпечаток. Будет отпечаток.

Цена за такой пустяк слишком велика.

Я сосредоточился. Какой пустяк? Зачем я пришёл?

В белоснежной черноте расцвела оттенками серого комната. Недвижимыми статуями замерли Пётр, Лютиэна и Эллеферия. Моя вещь… В груди заболело.

Мой путь обратно.

Это неправильно. Изнанка на Земле слишком сильна.

— Будущее… — выдохнули в ухо.

Предметы дрожат, готовые испариться. Ваза с цветком слетает с места, долетает до мнимого пола, разлетается на куски. И взрыв эмоций. Сбивает с толку, не даёт сосредоточиться. В Изнанку втекает реальность. Нельзя.

Я протягиваю прозрачную ладонь к вазе, и её тень оживает, преображается, растёт на столе.

Реальность изгнана.

— Прошлое… — облизнулись в другое ухо.

Передо мной развернулся Петроград. Вспышками, взрывами, кляксами был проторен путь от академии до юго-западной части города.

Приближение.

Корабли и портовые доки. Металл мутных волн.

Приближение.

Лес. Рассекающая его дорога. Пристройка за особняком.

— Два действия. Отпечаток, — захохотали вокруг, и плечо пронзила безумная боль. Не только плечо. Ткачи добрались до демонической сути.

— Пойдём с нами, младший, — забурлил круговорот. Мельтешение фигур, что улыбались, показывая пустые лица, — Время пришло.

Младший. На Мундосе Ткачи тоже звали меня младшим. Изнанка едина?

Я захлёбываюсь воплем и тянусь к Лютиэне.

Сквозь их смех, минуя их ловушки.

Свет меркнет. Чернота наливается светом. Серый уходит.

Я упал на колени, отбросив трубку, которая разметала пепел. Голова раскалывалась, в горле стоял ком. С трудом откашлявшись, я увидел на полу кровь.

Ко мне бросилась Лютиэна, обняла, приготовившись исцелять.

— Не сейчас. Подожди, — пробормотал я и с её помощью поднялся. Рана на плече дико болела, но хуже была рана на моей сущности. Боль от неё я не мог переправить к Нани.

К счастью, вокруг было достаточно смертных, чьи эмоции можно впитать.

— Я выяснил, где она.

Пётр вскинулся.

— Правда? Ты просто стоял посреди комнаты и дымил этой дрянью, а потом вдруг грохнулся. Что именно произошло?

Во мне поднялась ярость. Я подарил Ткачам отпечаток в обмен на сведения о его паршивой сестре, а этот кусок рыбьих потрохов смеет сомневаться!

Посмотрев мне в глаза, Пётр вздрогнул и шагнул назад — влетел в тумбочку.

Покачнувшись, ваза с цветком завалилась на бок и покатилась к краю. Подскочила у самой пропасти и бросилась вниз — чтобы разлететься множеством осколков.

Смещение.

Ваза, целая и невредимая, застыла у самого пола, где упокоились её останки. На ней проступил сероватый налёт, и она замерцала, исчезая из реальности и возвращаясь в неё. Вокруг неё засияла чернота.

Смещение.

Ваза стояла на тумбочке, устойчивая, и позабытым воспоминанием пульсировали уходящие осколки. Налёт стал белёсым и истаял.

Комната погрузилась в молчание.

— Что… это было? — выдавил Пётр, первым нарушив тишину.

— Магия. Истинная магия.

— Не знаю, что ты сделал, но так делать нельзя, — сказала Эллеферия, и выглядела она изрядно напуганной, — Я просто… чувствую. Нельзя пользоваться этой силой.

Боги всегда опасались Изнанки. Они не были над ней властны.

Да и кто был?

Хотел ли я вновь прибегать к её услугам в этом мире? Я закусил губу, задумавшись, потом тряхнул головой.

Запас карман не тянет. Буду следовать старому плану. Но теперь я знаю, что Изнанку надо призывать лишь в крайнем случае. На Земле она… голодна.

— Дайте мне немного отдохнуть, и мы пойдём за Викой, — кинул я выразительный взгляд на Петра. Он затоптался на месте, но богиня, уловив намёк, сказала, что тут отвратительно воняет и она была бы рада, если бы Белавин-младший составил ей компанию в коридоре.

Они вышли. Лютиэна открыла окно и впустила свежий воздух в пропахшую магопием комнату.

Когда я стянул футболку и показал ей плечо, она побелела.

— Что там? — спросил я, догадываясь об ответе.

— Выжженный до мяса след… как от множества ладоней.

И без сбивчивых утешений сестры было понятно, что останется гигантский шрам. Он меня не заботил — всего лишь след на очередном теле, мелочь, которая лет через триста надёжно позабудется.

А вот что останется навсегда, так это отпечаток на демонической сути. И это выводило из себя. Обитатели Изнанки зарвались; пусть их не призывали и они изголодались по подношениям, они не имели права себя так вести.

Но как отомстить им? Как нанести удар по временным миражам, через которых вещает сама Изнанка? Этого я не знал, как не знал никто, включая самых могущественных богов. Но рано или поздно Ткачи ответят за то, что оскорбили меня.

Наконец Лютиэна отстранилась. На её лицо легла печать усталости; под глазами залегли тени. Она правда старалась выжать из целительского дара наибольшее, однако тягаться с Ткачами была не способна.

Я натянул футболку, накинул поверх кофту. Жар в области раны сменился тянущим холодом. С Изнанкой всегда так. Любит она поиграть противоположностями, ибо представляет собой стык бытия и пустоты — ту самую грань, на которую обычно не приземляется монета.

Но если знать пару трюков, монетка может встать на ребро, а разумный — пообщаться с Изнанкой.

— Позови Дженни. Когда я приглашу её, она должна явиться, — сказал я сестре, ни капли не сомневаясь, что у неё есть секретный способ связи. Знакомые близко женщины или враждуют между собой, или объединяются в союз покрепче кровного.

Последнее, естественно, тоже не мешает им воевать.

В коридоре у комнаты околачивался Пётр, бормотал под нос всякие глупости — общался с Эллеферией, вернувшейся в брошку. Судя по его взволнованному виду, он опять накрутил себя, а богиня отговаривала его от опрометчивых действий. Ей терять единственного последователя было не с руки.

— Я помогу тебе при условии, что ты вскоре поддержишь меня, — сказал я ему.

Сосед ожидаемо захлопал ресницами.

— В чём? Это что-то сомнительное? Мне нужны подробно…

Он остановился, облизал губы. Решительно встряхнул головой.

— Я помогу тебе.

— Не беспокойся, нас ждёт праведное дело.

Всего-навсего ворваться в академическую сокровищницу, чтобы похитить оттуда артефакты, убить зарвавшегося аватара и вампира, которым овладела гончая. Ничего такого, что осудила бы здешняя мораль.

Идея вызревала с тех пор, как Хайман предложил союз. Выступать в одиночку будет означать подвергать себя риску, которого легко избежать. В идеале ограничить круг участников, но и с одной Лютиэной я отправляться в хранилище не мог. Использование вещи в качестве щита ударит по мне куда сильнее, чем геройство в одиночку.

То есть следовало раздобыть немного пушечного мяса на случай непредвиденных обстоятельств. Заслужить лояльность Петра спасением его сестры виделось теперь наилучшим решением.

У выхода из академии я заметил знакомую фигурку. Помахал ей, крикнул, заставив ту встрепенуться и развернуться к нам:

— Привет, Кана! Иди сюда!

С ней число вовлечённых будет, пожалуй, достаточным. Её ниточка ко мне будет самой слабой, через Петра, но и сама она не блистала особыми достоинствами. Для вторжения в хранилище подойдёт вполне, надо лишь навязывать ей ощущение причастности, показать, что мы отныне — команда.

— А она нам зачем? — выпучил глаза Пётр.

— Пригодится.

И попутно, естественно, Кана получит шанс втереться в доверие к Белавину-младшему. Поддержав его в трудный момент, она получит над ним преимущество и заставит его обратить на себя внимание.

По крайней мере, так бы действовал я. Люди обожали портить хорошие задумки душевными метаниями.

Пока что Кану ни во что особо не посвятили, лишь предложили поехать с нами. Как человек слабовольный, она согласилась.

В электричке нашёлся пустой вагон, и мы заняли скамейки. Тут-то я и решил выложить карты на стол — частично, само собой.

Если конкретнее, то объявить о существовании Эллеферии и Дженни тем, кто ещё этого не знал.

И так развернулся крошечный спектакль. Кана не подозревала ни об Эллеферии, ни о пикси, а для Петра тайной была лишь фея. Они оба получили свою порцию откровений, когда я объяснил, что Эллеферия — мёртвая богиня, а Дженни — мой фамилиар. О том, что мы с сестрой принадлежим к эльфийской расе, я распространяться не стал. Это было не так уж важно.

— То есть на выручку Вике спешат француженка и американка? — наморщил лоб сосед, — Напоминает начало паршивого анекдота.

— Как вы… как ты и Дженни познакомились? — тихо спросила Кана.

— Она украла весь сахар из нашей деревни, и я поймал её. Пригрозил, что если мы не заключим контракт, то я посажу её в банку и закопаю под ближайшей берёзой лет так на тридцать.

Услышав эту легенду, фея пнула меня в ухо, но мне было не до неё. Отпечаток, вплетённый Ткачами в демоническую часть, продолжал раздражать меня своим навязчивым присутствием. Он уже почти не болел, однако вместо боли на первый план выступила горечь поражения.

— И как пикси добралась до вашей деревни? — прищурился Пётр.

— Не интересовался, — пожал плечами я и, перехватив в очередной раз занесённую ногу Дженни, почесал той пятку.

Фея пискнула и, едва вырвавшись, спряталась в волосах Лютиэны.

Эллеферия же сверлила взглядом бедную Кану, и мне не нужно было читать её мысли, чтобы понять: богиня видела в девчушке новую последовательницу. Кане не достанет силы воли, чтобы не признать Эллеферию, как своё божество.

Иногда я сам себе поражался. Как только у меня получалось творить столько добрых дел сразу?

От вокзала взяли такси. По понятным причинам адреса я не знал, но водитель понял цель по ориентирам. Побледнев, он попробовал отказаться, но стопка купюр перед его носом и заверения, что до самого особняка мы не доедем, изменили его настрой.

В машине меня потряхивало. Тело переносило последствия общения с Изнанкой не многим лучше души. Сидевшая на заднем сидении со мной Лютиэна поглаживала мою ладонь, и молчаливая поддержка вещи облегчала страдания.

У очередного поворота такси остановилось. Мы выбрались наружу, и машина взвизгнула шинами, спеша убраться подальше.

Здесь я и объяснил свой план.

Он был прост.

Я устраиваю суматоху у главных ворот, продвигаюсь дальше, а остальная компания тем временем пробирается через лес и крадётся в обход, чтобы освободить Викторию.

Естественно, как план спасения он был никчёмен.

— Да в лесу наверняка тревожки натыканы! — возмущался Пётр.

— Им будет не до того.

— Ты один против целой толпы? — беспокоилась сестра.

— Я не планирую лезть на рожон. Лишь повожу их за нос. Когда вытащите Викторию, ждите меня здесь. Не надо идти мне на выручку, я справлюсь.

Дженни молчала, вероятно, не возражая против моей смерти. Эллеферия молчала, потому что видела ранее проблеск моей силы. Кана высказаться не решалась.

Нет, я не собирался умирать. Мне всего-то требовалось правильно поставить себя, чтобы выбить аудиенцию с Нагибом. После этого он согласится на мои условия. Он ведь не идиот, чтобы драться со мной, после того как я раскидал его лакеев?

Я не убедил своих спутников, но в конечном счёте им пришлось подчиниться. Треск ломаемых Петром ветвей болезненно царапнул эльфийский мозг, но подавить маленький бунт, учинённый инстинктом защищать природу, было легко.

Дорога вела к будке, около которой дорогу перегородила полосатая палка. Парочка скучающих на посту стражников уставилась на меня. Нагиб ценил свою безопасность и вышколил холуев: один громко свистнул, и из будки вывалились ещё несколько мордоворотов.

Я давал им время свыкнуться с моим появлением и потому двигался прогулочным шагом. Навстречу отправили парламентёра — чтобы предупредить, что мне тут не место, и подкрепить эту мысль добрым пинком.

Мужчина был усат, мускулист и, как всякий порядочный переговорщик, совершенно лишён искры интеллекта. На всякий случай соткав вокруг себя воздушный полог, чтобы в меня не могли швырнуться каким-нибудь технологическим сюрпризом, я приступил к переговорам.

То есть заставил усача упасть на колени и сломал ему обе руки.

Вот в чём проблема одежды. С ней так легко сотворить что-то мерзкое при помощи воли. А ведь некоторые искренне считали нелюбовь демонов к тряпкам признаком повального эксгибиционизма.

Ожидаемо охранник заорал, и в меня со стороны поста полетели магические подарки — в основном огненные стрелы. Их я развеивал в воздухе, продолжая идти. Достиг пойманного детины и похлопал его по щеке. Ужас, струившийся от него, с лихвой компенсировал усилия на отражение детских нападок.

— Код жёлтый! — верещал предводитель стражников в чёрную коробочку. Видимо, какой-то телефон, — Здесь огненный не ниже пятого. Идёт… нет, прорывается!

Признаться, я слегка озадачился, когда меня припечатали непонятной кличкой. Если я бы я дал себе труд вникнуть в местную систему, то понимал бы лучше, как тут строится иерархия силы.

Но…

Разбираться в рангах? Серьёзно?

Младенческий рык какого-нибудь тролля и то был бы интереснее.

— Водой его, сучьи дети! Водой глушите!

Вперёд выступил здоровенный детина — плечи шире шкафа в моей комнате, косая челюсть будто вырублена из камня.

Его предплечья обвили водные хлысты. Бешеный блеск глаз добавлял лихорадочному шёпоту его заклятий оттенок безумия.

Торжествующая ухмылка помеси орка с мебелью заставила меня приостановиться. Я чувствовал, что ещё чуть-чуть…

— Сдохни! — завопил он, и в мою сторону устремилась гибкая водная змея. За секунду преодолев разделявшее нас расстояние, она со свистом врезалась в мой живот.

Или нет. Струя рассыпалась на мириады капель в паре миллиметров от меня. Так уж вышло, что приказы мощнее заклятий.

Я чувствовал, что ещё чуть-чуть, и тупость охранников выльется в нечто нехорошее. Для них.

Меня всё ещё злила встреча с Ткачами. И поблизости не было Лютиэны.

Я ведь просто хотел Нагиба. Ну… побеседовать с ним по душам.

Не буду срываться. Просто преподам им маленький урок.

Водяные хлысты детины обернулись белым пламенем. В мгновение ока оно перекинулось на его тело. Бедолага завопил, пожираемый заживо эссенцией огня. Его напарники отпрянули от живого факела, который очень быстро перестал быть живым — и, в общем-то, перестал быть, поскольку пепла от стражника не осталось.

А я внутренне взвыл. Маленький фокус обернулся серьёзной отдачей. Приказывать элементам одной стихии преобразиться в элемент противоположной — это не просто наглость, это насмешка над материальным планом. Такие фокусы забирали много сил, а я был серьёзно ограничен в возможностях эльфийской тушкой и недавним общением с Ткачами. И если бы я подумал обо всём этом раньше…

И нет, я не просто хотел порисоваться! Им надо было продемонстрировать, что со мной не стоит связываться!

Тело не пострадало, а вот сущность мою раздирало от боли. Я потянулся к ближайшему охраннику, и его беззащитный, ограниченный разум, подточенный непониманием и страхом, отдал мне всего себя. Парня затрясло, и он рухнул подрубленной мачтой.

Стало полегче.

Расплата за невинную шалость была велика, но мой трюк окончательно выбил из придурков волю к сражению. Они, наверное, никогда не видели ничего подобного.

— Сдаюсь!

— Пощады!

— Не убивайте, господин!

— Боже, защити…

Цепные собачки Нагиба поспешно срывали с себя артефактные игрушки и бросали на землю дубинки.

Я дошёл до полосатой палки и с треском переломил её.

Меня окружал пьянящий страх. Бугаи, ещё недавно уверенные в лёгкой победе, падали ниц и тряслись, вымаливая себе жизнь. А по дороге, ведущей от будки до особняка, ко мне мчались машины.

Я рассмеялся, предвкушая ещё одно развлечение. Склонился над мужчиной, который громко читал молитву Иешуа, и похлопал его по лысой макушке.

— Возрадуйтесь, вам больше не нужно взывать к вашему богу, — сказал я, — потому что он уже здесь, перед вами. И у него закончилось милосердие.

Наверное, присутствие Лютиэны напомнило бы мне кое-что.

Я бы вспомнил, что я милостивый демон.

Я бы вспомнил, что пришёл сюда договориться о сотрудничестве.

Но так уж вышло, что вещи рядом не было, а я ещё чувствовал зуд досады, оставшийся после погружения в Изнанку.

Не позавидовал бы никому, кого угораздило оказаться рядом с раздосадованным демоном.

Удивительное дело, но жилища ублюдков были до ужаса однообразны. И то, что дело происходило на Земле, а не на Мундосе, картины не меняло. Как пчёлы, что рождались с одним шаблоном в крошечном мозгу, бандиты строили жемчужины своих империй вызывающе безвкусными и напичканными ловушками.

Понатыканные тут и там следящие артефакты взрывались при моём приближении. Знал бы, что этим закончится, убил бы таксиста. У сыскной службы наверняка возникнут вопросы к тому, что сегодня произошло.

Мои шаги гулко расходились по огромному холлу, посреди которого расползлась палладианская лестница[4]. На её перилах краснел росчерк, которым обозначил свою смерть очередной охранник. Он подумал, что у него выйдет то, что не вышло у десятков его коллег!

Воистину, в бандиты шли те, у кого ума не хватало даже на то, чтобы устроиться всего на ступеньку повыше — банкиром.

Мелькнула тень мысли: вытащили ли Викторию? Если да, мои спутники могут решить, что мне пригодилась бы помощь.

Я обернулся и оценил след из трупов и разрушений, тянувшийся за мной. Боюсь, моя репутация может пострадать.

А впрочем, сестра поймёт. Это же всего лишь люди.

Образ Лютиэны вызвал улыбку. Всё же я погорячился, устроив тут натуральный погром. Пора найти Нагиба и поговорить с ним, как взрослые люди. В том, что мы придём к согласию, я не сомневался.

Чем гнуснее преступник, тем больше ценит он силу, а стать главой кучки выродков, если ты не самый паскудный выродок, нельзя.

Появление хозяина особняка меня изрядно обрадовало. Хорошо, что не пришлось носиться за ним по всем закоулкам.

Он остановился на площадке, к которой сходились лестничные плечи.

Из-за навешанных на него артефактов Нагиб светился, как маяк в гавани, но сам внушительностью похвастать не мог. Обрюзглое лицо говорило, что он не чужд пожрать (решительно осуждаю). Пухлые руки, унизанные перстнями, напоминали сосиски. Толстые щёки, низкий лоб, ниточки бровей — всё кричало о том, что мой будущий партнёр был той ещё мразью.

К тому же он кое-кого напоминал.

— А не родственник ли ты одному жирдяю, банду которого я вырезал в Петергофе? — поинтересовался я. Сходство у них определённо имелось.

Нагиб окаменел.

— Так это ты убил Прогиба! — завопил он, и рожа у него в этот момент здорово походила на свиную.

— Матушка ваша ни фантазией, ни разнообразием заготовок не отличалась, — заметил я. В следующий миг вокруг меня разразилась ледяная буря. Тонкие иглы стремились прорваться ко мне, но я отводил их от себя закрученными потоками воздуха.

В очередной раз глас разума был заглушен жаждой мести. История старая, как сам мир.

Я раскалил побрякушки на Нагибе докрасна. Он тонко завизжал, упав и скатившись по лестнице мне под ноги. От роскошного ковра потянулись первые дымные завитки.

Я присел около вопящей туши, которая пыталась сорвать с себя артефакты. К несчастью, они успели прикипеть к плоти и снимались только с кусками кожи.

Волей я заставил воздух сдавить его челюсть. Нагиб протестующе замычал, но орать больше не мог — и правильно.

Когда человек кричит, боль немного притупляется. Разве заслуживал Нагиб снисхождения? Разве не был я героем за то, что остановил его злодейства?

Люди, подобные Нагибу, не появляются из ниоткуда. Их толкает желание возвыситься, почувствовать власть над другими. Само общество, формируя социальную иерархию, порождает Нагибов. Обезьяний цикл превосходства за счёт чужих унижений создал бесчисленные цивилизации смертных.

Кто-то должен страдать, чтобы другой чувствовал себя лучше.

Так почему бы не пострадать Нагибу, чтобы себя почувствовал лучше я?

Владелец особняка забился в предсмертных муках. На губах его выступила пена, глаза закатились. Один лишь раскалённый металл такого эффекта бы не дал. Тут постаралась воздушная удавка, сдавившая толстяку шею.

Мерзкий запах палёной плоти смешался с вонью дерьма. Нагиб обделался.

— Поживу, пожалуй, без магопия, — задумчиво произнёс я, собирая эмоции толстяка, — Неохота вести дела с засранцами.

Виктория будет спасена.

В мире станет чуть меньше плохих людей.

Я восстановлюсь от последствий обмана Ткачей.

Во имя этих целей и умер Нагиб.

Обратно я возвращался в приподнятом настроении. Отпечаток Ткачей практически перестал беспокоить меня — я говорю, естественно, о ментальной его части, которая повредила демоническую сущность. Порча эльфийской шкурки относилась к покушению на имущество и не была столь тяжким преступлением, как нападение на мою суть.

Тем не менее Изнанка заплатит и за это. Как — я пока не знал. Но когда-нибудь её обитатели ответят за свои фокусы.

Добравшись до будки, я заметил валявшуюся в траве отрубленную кисть. Её очертания напомнили о крабах — как давно я не видел живого краба! Их нитевидные глазки, непропорциональные клешни, привычка пятиться боком — всё это напоминало о нелепости смертного плана и произрастающих из неё возможностях.

Если эволюция допустила появление крабов, пути её воистину безграничны и беспорядочны. Но беспорядочность эта устойчива и стремится к самоподдерживаемости, в отличие от первозданного хаоса Эфирия, где любой намёк на устойчивость тает, едва перестаёшь поддерживать её.

Разве этот мир не прекрасен?

Кисть вспыхнула, сгорая без следа за считанные мгновения. Я взял на себя труд прибраться и вычистил из особняка и прилегающих к нему земель последствия своего визита. Всё верно, господин судья: банда Нагиба в полном составе отправилась в отпуск на другой конец земного шара!

Встретила меня сестра. На лице её были написаны недовольство и подозрительность, но куда сильнее от неё исходило облегчение. Ему она, впрочем, выхода не давала.

— Они живы? Хоть кто-то?

Я пожал плечами, не вдаваясь в подробности, кого именно она имела в виду. Я видел, как по лужайке пробегал заяц. Это считалось?

— Так я и думала, — выдохнула она и покачала головой, — Память ведь не единственная плата? Тебе надо убивать, чтобы расплачиваться за… новые способности? Запределье не выпустит тебя из своей хватки, пока не сломает. Оно будет требовать больше и больше. Пойми это.

Её слова заставили меня задуматься. Как можно преподнести случившееся с наибольшей выгодой для себя? Брат-дурак, который отдаёт память в обмен на могущество — это одно, но брат-маньяк, который крошит толпы разумных (пусть это всего лишь люди) — это величина совсем другого уровня. Хотел ли я, чтобы Лютиэна боялась меня? Что мне это даст? Стоило ли душевное равновесие эрзац-вещи отказа от таких прогулок?

Ведь я, в общем-то, не желал, чтобы всё закончилось именно так. Если бы не обман Ткачей, заставивших меня спасти вазу, я бы не разозлился. А если бы Лютиэна была рядом со мной, я бы сохранил самообладание, которым всегда гордился. Ведь, в отличие от других демонов, я ратовал за милосердие и не разбрасывался жизнями смертных зря.

— У меня был определённый долг, — сказал я и шагнул к Лютиэне. Она скрестила руки на груди, хоть и не отстранилась — верный знак сомнений и тревожности. Пусть она рада, что я жив и здоров, долго ли это продлится, если я продолжу выставлять себя зверем? — Но я выплатил его. Я контролирую себя и выбрал те… цели, горевать по которым не будет никто.

На этот счёт имелись сомнения. Даже у конченых выродков могли быть любящие семьи и хорошие друзья. Но порой недомолвки были настоящим золотом.

— Я не стал монстром и не стану, поверь. Всё закончилось тут. И уж тем более ни один паршивый дьявол не прикажет мне навредить кому-то значимому для меня. Я никогда не наврежу тебе, Люти. Правда. Я не смогу.

Проще заставить меня отгрызть себе предплечье, чем по-настоящему навредить вещи. А ведь для первого нужно быть акробатом.

— Это были всего лишь люди. Плохие люди. Они получили по заслугам, а я освободился от долга.

— Хорошо, если так, — слабо улыбнулась эльфийка.

В ней ещё тлело сомнение, и, не сдержавшись, я впитал его. Коснулся ладони сестры, и она не отдёрнула её. Слегка сжал, ощущая тёплую нежность её кожи. Сестра позволила касанию прожить немного и убрала руку.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Разумеется. А где остальные?

— Прячутся в лесу. Я убедила их, что выходить всем разом на дорогу может быть небезопасно. Но раз ты здесь, время подавать сигнал.

Эльфийка прижала пальцы к губам и засвистела, весьма убедительно подражая какой-то птице.

— А они поймут, что это именно ты, а не простое чириканье?

— Чириканье? Это призывная песнь бурой дроздовой тимелии. Они не водятся в этих краях. Я заранее предупредила, что ждать надо именно её трели.

Казалось, сестру слегка обидело неверие в её силы.

— Дроздовая тимелия, — глубокомысленно повторил я, соображая, кто из моих спутников мог разбираться в тонкостях птичьего языка. По всем прикидкам выходило, что никто, кроме Лютиэны. Наверное, Пётр ошарашенно дёрнул головой, когда сестра сказала про тимелию, а та приняла это за согласие.

Спустя пару минут раздражённого топтания на месте эльфийка повторила сигнал. Ему вторили шелест листьев на ветру и настоящие птичьи песни в отдалении, но долгожданного топота всё не было. Щёки Лютиэны окрасились слабым румянцем.

— Не понимаю, — пробормотала она, — я перепутала бурую и бронзовую? Да нет. Почему они не идут?

Скорее всего, сестра всё делала верно. И, скорее всего, ни Пётр, ни остальные не могли отличить щебет бурой дроздовой тимелии от воробьиного чириканья, которым полнился лес.

Я сложил ладони рупором и заорал во всю мощь лёгких:

— Выходите!!! Всё закончилось!!!

Этот призыв оказался куда эффективнее прошлых попыток. Послышался хруст сминаемых веток, с деревьев снялась крупная стая птиц. Первым показался Пётр, державший в руках Викторию; девушка была без сознания. За Белавин-младшим хвостиком тащилась Кана. Ей путь по пересечённой местности давался куда проще, потому что Пётр оставлял позади себя настоящую просеку.

Внешне Виктория была в порядке. Не считать же за существенный ущерб подбитую губу с коркой засохшей крови и несколько синяков? По крайней мере, грудь девушки вздымалась.

Последней явилась Дженни, которая, судя по встрёпанности, не то где-то заснула, не то подралась с птицами. Вполне вероятно, что она решила занять чьё-то гнездо и закономерно поплатилась за это. Фея уселась на плечо к Лютиэне.

С одной стороны, это неправильно: она же всё-таки мой фамилиар. С другой… кто знает, каких паразитов подцепила пикси?

Вернуться академию было куда сложнее, чем приехать в гости к Нагибу. Попутные машины не хотели подбирать подозрительную компанию, а такси мимо не проезжали. Наконец, я принял волевое решение ловить на живца, которым стала Кана. Её безобидный облик и присущий девушке флер жертвы быстро выманили водителя грузовика, а дальше в ход вступила жадность — устоять против хрустящих купюр он не смог.

В кузове грузовика перевозили мебель (только не сломайте ничего!), так что устроились мы с относительным комфортом. Тогда же очнулась Виктория.

На беднягу свалилась целое цунами информации. Во-первых, она пришла в себя в пахнущей железом и пылью коробке, которую ощутимо потряхивало. Во-вторых, её вызволили из лап похитителей. В-третьих, перед её лицом зависла настоящая пикси, которая помахала ей рукой. В-четвёртых, около её брата стояла девушка, небрежно обмахиваясь зелёным беретом, и периодически он проходил внутрь Петра.

Когда закончилось выяснение формальностей (нет, с Викой не успели ничего сделать, разве что поколотили; нет, у неё нет сотрясения; да нет же, её точно не насиловали) и знакомство с Дженни и Эллеферией, наступило время рассчитываться по долгам. Когда я объявил об этом, Пётр в замешательстве захлопал ресницами. Не может быть, чтобы он забыл, что наговорил мне!

— Что ты хочешь? — спросила Виктория, поправляя повязки, скрывавшие и без того маленькую грудь, и все уставились на меня с каменными лицами.

Не собирался я требовать, чтобы она переспала со мной! Неужели та шутка с Каной до сих пор аукалась мне? И вообще, Виктория не была особо привлекательной даже по человеческим меркам, недаром с лёгкостью сошла за парня. К тому же рядом сидела Лютиэна, а её угрозу завести свой гарем я ещё помнил.

— Пётр, ты говорил, что пойдёшь на всё, лишь бы выручить сестру. Верно?

Белавин-младший посрёб подбородок, вспоминая. Кивнул.

— Надеюсь, ты не собираешься просить ничего, что порочило бы честь дворянина? Я, безусловно, выплачу долг, но…

— А ты, Виктория, согласна с тем, что обязана мне жизнью? — более не обращая внимания на сбившегося в невнятное мямленье соседа, спросил я у его сестры.

Она поморщилась, однако нашла в себе мужество признать, что без меня её бы не спасли.

— Прекрасно, — хлопнул в ладоши я, — мне понадобится ваше… участие в одном деле.

Вертевшееся на языке слово «помощь» вызывало горечь во рту. Я не нуждался в помощи смертных! Никогда и ни в чём! Но численное преимущество не помешает, если твои враги — другой демон и аватар. По крайней мере, они заслонят меня и Лютиэну от удара.

— В то же время Кана ничего мне не должна и, естественно, вольна отказаться. Сразу скажу: предприятие будет рискованным и даже опасным. После того как я оглашу подробности, пойти на попятный уже не выйдет. Более того, я потребую от остальных безоговорочного подчинения. Это снизит некоторые риски. И нет, Пётр, я не планирую ограбления или тайного убийства, цель наша будет благородной и, возможно, предотвратит крупную катастрофу, — добавил я, увидев, как вытянулось лицо дворянина. Да и другие заметно напряглись.

Кана бросила взгляд на Петра. В её душе сплетались страх, неуверенность и непривычная для неё решимость — похоже, заметно сблизиться со своим любимым она не успела. Да и когда бы? Парня целиком подчинил страх потерять Вику. Но теперь непосредственная угроза исчезла, и можно попробовать навести мосты ещё разок. А что может укрепить связь лучше, чем совместно пережитое смертельно опасное приключение? Только два таких приключения!

— Я верю тебе, Родион, — хрипло произнесла девушка, — ты не раз доказывал, что ты, в сущности, добрый человек и тобой движут правильные мотивы.

Улыбнувшись, я откинулся на кожаном кресле и закинул ноги на стоявшую рядом тумбочку.

— Чудесно. А теперь вкратце о нашей цели: я хочу остановить взлом хранилища академии. А если точнее, поймать с поличным княжну Ольгу и помогающего ей викария Хаймана. Они долго готовились проникнуть в сокровищницу, чтобы украсть из неё набедренную повязку Иешуа, в которой его распяли… и, может быть, что-нибудь ещё.

Хотел бы сказать, что настала драматичная тишина, однако мы по-прежнему ехали в грузовике: шум колёс, далёкие гудки недовольных водителей, дребезжание запоров на дверях… Меня устроило и то неверящее изумление, которое прочно устроилось на физиономиях моих спутников. Даже моя очаровательная вещь ошарашенно приоткрыла рот.

Первым в себя пришёл Пётр. Этого здоровяка сложно было надолго выбить из равновесия.

— Что-что ты сказал? Откуда ты… Но это же… Ольга Трубецкая! И хранилище?.. Оно же…

— Хранилище защищено могущественнейшей магией, — подхватила эстафету Вика, — Его не взломал бы сам ректор, если бы потерял ключ.

— Сил Ольге не занимать. Можете оценить сами: именно она, обидевшись на мою непочтительность, устроила на меня покушение в аудитории с арками. И на её след по-прежнему не вышли все безопасники, которых бросили на расследование.

— Откуда ты узнал всё это? — спросила Лютиэна, в задумчивости пощипывая мочку уха.

— Мне рассказал Хайман после того, как я застал их за взломом.

Если раньше мне казалось, что сильнее удивиться они уже не могли, то сейчас я всерьёз испугался, как бы выпученные в потрясении глаза не выпали из глазниц. К счастью, Лютиэна от столь низкого проявления эмоций воздержалась: эльфийское воспитание дало о себе знать. Но и она закусила губу, без сомнения, застигнутая врасплох тем, что я, эльф, нашёл общий язык с вампиром.

— Я сбежал, прежде чем Ольга смогла увидеть меня, но Хайман оказался проворнее. Он догнал меня и предложил сделку. Я получу часть награбленного, если помогу ему расправиться с княжной после того, как она закончит снимать защитные чары. По всей видимости, Ольга частично связана с теми силами, что помогали возводить печати. Это заставило викария искать союзников, поскольку, похоже, он не так уж дружен с княжной.

— Мы должны сообщить обо всём господину Аркарису, — предложила Кана, — Он усилит охрану и начнёт проверку…

— Проверку чего? — хмыкнула Вика, — Заявления парочки простолюдинов и мелких аристократов, что дочь одного из самых могущественных людей в стране готовится проникнуть в хранилище, само существование которого — обычный слух? Повезёт, если он не донесёт на нас князю.

Девушка не испытывала радости от того, что ей будет распоряжаться простолюдин, пусть и на время. Однако выработанный азартными играми инстинкт рисковать подогревал ей кровь, заставляя идти ва-банк ради призрачного шанса оказаться в числе спасителей реликвии.

— Господин Аркарис не такой… — пробормотала Кана, — Его не заботит знатность и древность рода, он справедлив…

— И потому получил ректорское кресло Петроградской академии, — фыркнула Виктория, — За свою неподкупность и нелицеприятность, а вовсе не потому, что поднаторел в политике не хуже, чем в магии.

Кана сконфуженно умолкла, предоставив остальным возможность обменяться мнениями. Пётр выступал за то, чтобы выступить открыто и честно, вывалив обвинения Ольге при свидетелях. Виктория склонялась к тому, чтобы поймать воров с поличным. Дженни, обиженная на княжну за молнии, предлагала тихо придушить Ольгу подушкой. Эллеферия в задумчивости смотрела на меня, о чём-то размышляя. Наконец она спросила:

— Если она отправила Родиона в мою темницу, то она должна быть связана с теми, кто сковал меня двести лет назад. Верно?

— Вполне вероятно, — признал я.

— И она снимает печати, наложенные…

— Говорят, их ставили ангелы, спустившиеся с небес, — вставила Вика.

— Из чего можно заключить, что наш враг — некто очень могущественный. Возможно, он приближен к Иешуа. Возможно, именно бог приказал забрать свою реликвию из хранилища. Иначе с чего бы викарию помогать ей, пусть он и задумал предательство?

— Будь это так, посланник Иешуа явился бы открыто. Никто не отказал бы проводнику воли Господа! — вспыльчиво воскликнул Пётр и, увидев кислую гримасу Эллеферии, смущённо прокашлялся. Он иногда забывал, что должен поклоняться именно ей.

— Я не знаю, что движет Ольгой, но она — сильный противник, этого нельзя отрицать. Для того, чтобы не противостоять ей в одиночку, я и посвятил вас в детали. Неизвестно, что предпримет Аркарис, если ему сообщить, что облечённая божественной властью дочь Трубецких желает забрать повязку из хранилища. Но раз делает она это тайно, я остановлю её и поставлю ректора перед фактом. Я не хочу, чтобы дело замяли. Не после того, как она чуть не убила меня… и Петра.

По мне мазнул ироничный взгляд Лютиэны. Она явно не верила в то, что я собирался на эту авантюру из чистого желания насолить княжне. И, естественно, ни о каком патриотизме или религиозном рвении не могли идти и речи. Пока остальные бурно обсуждали мои откровения, она перебралась на подлокотник облюбованного мной кресла и склонилась к моему уху:

— Если ты украдёшь что-то оттуда, скорее всего, придётся бежать.

— Поживём — увидим. Меня устроит и смерть Хаймана, — тихо сказал я, вдыхая аромат её кожи и борясь с желанием поцеловать эльфийку. Прядь волос сестры упала мне на щёку и щекотала её.

— Да, убить вампира — хорошее дело, — согласилась Лютиэна..

— Но лучше ли, чем уничтожение иешуанской реликвии?

Мгновение Лютиэна изучала моё лицо, словно прикидывала, не шучу ли я.

— Так вот что ты задумал… Не то чтобы я была против того, чтобы навредить Иешуа… Но если нас заподозрят в том, что мы осквернили повязку, если раскроют, кто мы такие — сбежать не удастся.

Беспокойство сестры взбодрило меня. Я убрал непослушный локон, щекотавший меня, за ухо Лютиэне.

— Не переживай. Всё получится.

В конце концов, вставлять палки в колёса богам — это отличное хобби, и за тысячи лет жизни я немало поднаторел в нём. Спасти реликвию Иешуа от похищения, чтобы уничтожить её? Звучало как отличное развлечение.

А ещё я развоплощу одну из гончих и верну любезность Ольге, посмевшей расставить на меня капкан.

Что может пойти не так?

В сущности, поводов для беспокойства не было. Скорее всего, рано или поздно правда о банде Нагиба всплывёт наружу, а значит, придётся покинуть Россию — или найти компромисс с местными властями. С учётом того, что я собирался уничтожить священную реликвию главенствующего здесь бога, переговоры вряд ли пройдут удачно, но я не отчаивался.

По сути, академия дала мне всё, что я хотел получить от неё: сведения о чернокнижии. Базовые книги о видах дьяволах, рунах и травах, используемых в ритуалах, я заблаговременно позаимствовал у Кристины. Эксперименты же можно проводить вдали от альма-матер, которая кишела безопасниками и занудами, выступающими против призыва каких-то там герцогов.

Потому, когда в понедельник Хайман подобрался ко мне во время урока фехтования (в кои-то веки Берий соблаговолил провести его лично) и свистящим шёпотом сообщил, что печати практически сняты, я отнёсся к новости с энтузиазмом. Конечно, неплохо было бы подтянуть подготовку моих спутников, но ведь чем раньше я закончу вставлять палки в колёса планам Иешуа, тем раньше смогу заняться своими личными делами.

А помешать богу — это вещь принципиальная. Иные дураки пускали на самотёк ситуации, в которых боги к чему-то готовились, и потом горько об этом жалели.

После того как вампир сообщил детали и, улыбаясь благодушно и слегка рассеянно, отошёл, я собрал своих малочисленных последователей и поведал им, что ночью их ожидает прогулка. Конкретно — после часа ночи мы должны попасть в административное здание на этаж со сфинксами.

— Сейчас? Уже? — встрепенулась Кана, привычно пугаясь.

— Чем раньше закончим с этим, тем лучше. Тем более что Аркарис уехал на какой-то преподавательский симпозиум. Если он действительно выступил бы на стороне Ольги, это значительно осложнило бы задачу, не так ли?

— Вряд ли он знает, что она готовится проникнуть в хранилище, — заметила Лютиэна, — ведь будь так, он бы остался тут, чтобы подстраховать княжну.

Я бросил на неё недовольный взгляд. Сестрица, на моей ли ты стороне? В то, что Аркарис мог быть в сговоре со взломщиками, я не верил ни секунды, но надо же лишний раз подчеркнуть, что донос — это не выход.

— Как раз напротив, его отсутствие — отличное алиби, чтобы показать, что он тут ни при чём. Или вы думаете, что он не вычислил бы взломщиков, которые почти каждую ночь отираются возле секретного входа?

Сам-то в компетентность ректора не особо верил. Он же всего-навсего человек, разменявший жалкую сотню лет. Несомненно, возможные ловушки и детекторы, расставленные им, не стали препятствием для Ольги и Хаймана. Человеческий же патруль… вспомнились безвольные лица. Что за тварь подчинил Сазевул? В моём личном рейтинге существ, от которых по возможности лучше избавляться, вампиры разместились не сильно ниже богов.

Вечер принёс новый вызов. Как протащить мимо патрулей далеко не маленького Петра? Пришлось разрабатывать особенный маршрут, который подразумевал порядочный крюк. Заодно на скорую руку состряпали симбиоз моей воли и заклинания, известного Вике, чтобы приглушить шаги и сделать фигуру незаметной.

При желании я мог бы полностью убрать звуки и заставить свет огибать Белавина-младшего. К сожалению, это потребовало бы существенных усилий (смертное тело всё ещё сковывало меня); лишило бы Петра зрения на время действия (истинным взором он, как и подобает человеку, не владел); и к тому же предупредило бы Хаймана о нашем появлении. А может быть, не только его, но и Ольгу. Я предпочёл отнестись к ней как к сильному сопернику, чтобы не прогадать.

Несчастная сточная труба протестующе скрипнула, когда по ней стал спускаться Пётр, а под конец ощутимо выгнулась. Но ничего непоправимого не произошло, и я счёл это добрым знаком.

Шутка. Мне довелось лично пообщаться с мелкой богиней знаков и пророчеств, и после этого я зарёкся обращать внимание на предсказания. Всё время вспоминалось, как эта дура катается по полу и рвёт на себе волосы, после того как я поздоровался с ней на пороге. Настоящая паникёрша, истеричка и мистификаторша.

Наша компания успешно прокралась к зданию. Дождалась ухода патрулей и скользнула внутрь, где нас встретили Лютиэна и Кана с Дженни. От женского общежития добираться сюда ближе, и к тому же перед ними не стояло цели спрятать слона в посудной лавке.

Настенные часы в холле показывали половину второго.

Поднявшись на нужный этаж, я заметил кое-какие изменения в его убранстве. Во-первых, ниша между сфинксами перестала быть нишей: меж статуями бурлил белёсый кисельный водоворот, искрящийся золотыми вспышками. Он целиком покрыл стену.

Вторым изменением стали тела охранников. Их было шесть, и, в отличие от прошлых, бедолаги не изображали из себя болванчиков. Они просто валялись на полу, мертвенно-бледные, неподвижные — и, странное дело, всё ещё живые.

Вообще-то, официально здесь не располагалось ничего, что заслуживало бы внушительной охраны. Видимо, перед отъездом Аркарис решил перестраховаться — не больно-то помогло. Зато, если парни переживут эту ночь, точно кому-нибудь проболтаются, что здесь и находится вход в сокровищницу.

Наконец, радужки сфинксов светились зловещим красным сиянием.

У границы перехода появилась Эллеферия. Её облик подрагивал под напором потоков силы. Лихо сдвинутый беретик сдувало, и она придерживала его, внимательно вглядываясь в портал.

— Я ощущаю… родство тех, кто заточил меня, тех, кто создал врата, и той, кто распахнул их.

Её светлые глаза впились в меня.

— Враг сильнее, чем я думала. Я хочу отомстить, но… мы можем не справиться.

На моральный дух моих спутников её заявление повлияло плохо. Собственно, что с них взять? Они обычные разумные, взятые сюда ради того, чтобы служить щитом — кроме Лютиэны. В своей вещи я черпал уверенность, что у меня всё получится.

— Не переживайте! — приободрил я всех, — Главное — не подставляйтесь под молнии. Позвольте Дженни впитать их.

Пикси протестующе запищала, однако, как ни крути, она более других подходила на роль громоотвода. Без колебаний я шагнул в кисель. На мгновение всё тело окутала неприятная едкая плёнка, но ощущение быстро исчезло.

Я очутился в тайной сокровищнице Петроградской академии.

Помещение без начала и конца. От пола тянулась сероватая дымка, полностью скрывавшая его. Потолка не было — он терялся в вышине, скрытый клубящимися облаками. Рассеянный свет поглаживал ряды пьедесталов, на которых лежали различные предметы.

И запах. Отвратительная, всепроникающая, сшибающая с ног вонь божественной мощи.

Это было в рамках ожидаемого.

А вот чего я не ожидал, так это Николая и его банду прикормленных горилл. А впрочем, они же были подхалимами Ольги. Почему бы не использовать их как разменные монеты?

Правда, на лице предводителя громил я не увидел того же блаженно-идиотского счастья, что застыло на рожах его подчинённых. Николаю было страшно. Наше прибытие он воспринял со смесью удивления, испуга и нелепой в этих обстоятельствах надежды. Мы же были врагами?

Вторым в списке вещей, которых я не ожидал, значилось обезглавленное тело, вокруг которого вихрился туман. Крови было на удивление мало, но её капли протянулись от мертвеца до возвышения, на котором стояла княжна Ольга Трубецкая. В руке она держала отсечённую голову Сазевула — или правильнее было бы продолжать звать его Хайманом?

В любом случае гончая Карнивана была развоплощена. Я остался наедине с опасностью, которую, несмотря на все предосторожности, недооценил.

Ну, почти наедине. На стороне Ольги были громилы во главе с Николаем. Меня же поддерживали эльфийка, два человека, пикси и мёртвая богиня. Один за другим они материализовались в воздухе позади меня.

По правде говоря, их явно недоставало, чтобы прикончить тварь, обезглавившую вампира, которым владел демон.

Ольга не обратила внимания на наше появление. Она окропила кровью, сочившейся из среза шеи Хаймана, каменный постамент, на котором кое-где виднелись полустёртые временем барельефы.

Закончив со своим занятием, Ольга обернулась к нам и заговорила:

— А вот и вы. Я ждала вас. Последний ключ — смесь крови вампира и эльфа — отопрёт замок к величию Отца.

У неё был жёсткий, требовательный голос человека, привыкшего повелевать. Но взволновало меня вовсе не это.

Фигуру Ольги охватило сияние, и свет этот сконцентрировался особым образом вокруг княжны. Он обернул её в несколько колец, вращавшихся вокруг неё.

Эту часть могли разглядеть и люди. А вот я увидел куда более пикантные подробности.

Начать с того, что внешнюю часть колец покрывали бесчисленные глаза, живые, моргающие, ищущие. Они изучали нас — без интереса и желания, скользили по нам колкими взглядами, от которых внутренности тела смёрзлись в твёрдый ком. В груди же Ольги поселилось гигантское глазное яблоко — его голубая радужка напоминала о ясном безоблачном небе. Исходившее от этой твари ликование обжигало.

— Рад, что ты всё-таки заговорила со мной, — прокашлялся я, — я уж думал, ты на меня обиделась.

Ольга склонила голову набок, и кольца вокруг неё завращались с сумасшедшей скоростью, отчего сотни глаз слились в единую муть белков.

— Ты неправильный. Как он, — сказала она и потрясла головой Хаймана, — но это не имеет значения. Его глупые схемы привели тебя сюда. Я думала, что можно использовать медсестру, но её кровь так слаба… Ты лучше. Ты или она.

Ольга небрежно мотнула подбородком в сторону Лютиэны.

— Боже яростный, — прошептал Пётр, — это же ангел. Мы обречены!

А я ощутил, как меня наполняет злость. Грозить навредить моей вещи недопустимо — неважно, ангел она или аватар. Я убью эту тварь.

— Почему бы тебе не показаться во всей красе? — произнёс я, шагнув к ней, — Продемонстрировать всем свой истинный облик. Показать, какова ты на деле.

— Мысль без действия — ничто, — ответила Ольга. То есть сущность, захватившая тело Ольги. Уж в вопросах одержимости я был настоящим экспертом.

Ангелы — мысли Иешуа. В таком случае он был безумно силён. Создание, управлявшее княжной, с лёгкостью расправилось с Сазевулом.

Но я-то не Сазевул. Я предупреждён. Я справлюсь…

Удар по пространству волей обернулся россыпью крошечных вспышек — ангел уговорил реальность вокруг себя подчиниться ему. Ольга уронила голову вампира и рванула ко мне. Это послужило сигналом к началу схватки всем остальным.

Вернее, хотел бы я, чтобы так произошло. Что бы ни сделал ангел с телом Ольги, княжна была стремительнее и ловчее эльфийского тела. И заметно сильнее. Это проявилось, когда она, отражая мои попытки убить её волей, оторвала мне кисть левой руки.

Мерзкое, чавкающее хлюпание разрываемой плоти. Сухой хруст ломающейся кости.

Боль огненным шаром промчалась от конечности к спине — и по позвоночнику ворвалась в мозг, застилая зрение. Я направил её Нани и сосредоточился на более важных вещах. То есть запер кровь в ране, не давая себе ослабеть от кровопотери, и отпрыгнул от ангела. Её же моя тушка перестала заботить.

Ольга вернулась к постаменту и швырнула на него кисть. Тёмная, почти чёрная кровь вампира смешалась с моей алой — и из алтаря вверх ударил поток невообразимой силы. Хранилище тряхнуло, и я чудом устоял на ногах. Ругательства и стоны позади свидетельствовали о том, что так повезло не всем.

А потом из ниоткуда над постаментом проступил старый, потёртый кусок ткани. Как и всякая великая вещь, он не нуждался в эффектном виде, чтобы заявить о себе. За него это делали вихри силы, что проминали реальность сокровищницы.

Кое-где на тряпке виднелись буроватые, выцветшие пятна. Кровь Иешуа. Кровь бога.

Символ и доказательство его смерти.

Ольга коснулась реликвии. Кровь слилась с мыслью, и безумный поток энергии, который бесчинствовал в сокровищнице до этого, вдруг показался мне тонким ручейком, засыхающим под полуденным солнцем.

Потому что перед такой силой не выстоял бы никто.

Проклятые земляне! Как посмели они так запустить свою планету?! Как допустили появление столь могущественного бога?!

— Наконец я верну тебя, Отец, — пробормотала Ольга, но я слышал её так же отчётливо, как если бы стоял рядом. Потоки силы деформировали пространство, превращали его в тягучую патоку.

— Вернёшь? Он мёртв! И люди не позволят вернуть его. Он навсегда погиб для них, — прохрипел я.

С обрубка кисти сорвалась капля крови. Воздушная затычка была не идеальна.

Ангел обернулся ко мне. Его сияние стало почти нестерпимым. Духовная суть его прорвалась в материальный мир, и теперь даже люди могли наблюдать истинный облик многоглазого чудовища. Бугаи, по всей видимости, промытые до полного отказа мозгов, радостно завопили. Николай же, бледный и трясущийся, упал на колени, закрыв лицо руками.

— Отец мёртв для этих людей. Я оберну время вспять и исправлю ошибку, которую нельзя было допустить. В этом моё предназначение.

— Даже если ты убьёшь всех на Земле, ты не откатишь время на две тысячи лет!

— Откатить? Нет, неправильный эльф, я не планирую отката. Для него не хватит всех душ смертных. Я уничтожу человечество, чтобы переместить планету, и единство пространственно-временной ткани само сделает всю работу. Я долго подбирала, — в голос ангела закралась мечтательна задумчивость, — так долго подбирала подходящую систему. Систему, в которой всё будет иначе. В которой Земля не будет одинока. Представь себе — я нашла звезду, которая почти не отличается от солнца. Земля не будет единственной планетой, нет — станет третьей. И всё будет иначе — всё, кроме существования Отца. Я исправлю ошибку. Я! Я! Я! — вдруг завопила Ольга, — Они изгнали меня! Трусливое стадо! Они выбрали путь по течению, беспомощные, жалкие мысли! Но я, я — истинная мечта Отца! Я была избрана Им, чтобы нести Его волю!

Какая нелепость!

Кто может быть опаснее отвергнутой женщины?

Отвергнутая мысль.

Та самая послеполуденная дрёма, ленивое «а что, если», мимолётная фантазия — они воплотились в этом ангеле, в дикое, животное желание уничтожить всё и вся, чтобы угодить Иешуа.

Потому-то нельзя допускать появления могущественных богов. Даже их мысли обретают возможность уничтожить весь мир.

Я почувствовал, как содрогнулись столпы мироздания, когда Ольга обхватила и направила поток энергии вовне. Что-то происходило там, за пределами хранилища — нечто чудовищное и невообразимо прекрасное, ибо в каждом апокалипсисе кроется безупречная завершенность.

Но вообще-то, я не собирался умирать лишь из-за того, что какая-то мысль треклятого божка решила обнулить всё живое на планете. Хорошо ещё, что Ольга не воспользовалась силой артефакта, чтобы разнести нас — скорее всего, она давно забыла о нашем существовании. Её целиком охватила жажда приблизить счастливое хилиазмическое[5] будущее. Или прошлое?

Я слабо представлял, как может работать перемещение во времени путём перемещения в пространстве, но узнавать это на практике желания не было. Вместе с тем следовало здраво оценить собственные возможности.

Я был заперт в смертном теле.

Вокруг бушевала божественная сила.

Я медленно умирал от кровопотери.

В таких условиях воля практически ничего не давала. Бессмысленно опираться на внутренние ресурсы. Но для того-то я и запасся инструментами, которые сейчас могли пригодиться.

— Эллеферия! — закричал я, преодолевая слабость тела. Перед глазами плыли кровавые мушки. Кожу щипало от концентрированного божественного духа, — Я признаю тебя! Ты — наш путь к перемене! Ты — наше спасение, наша свобода!

Я обернулся к своим спутникам, отмахнулся от недоверчивого изумления на лицах Петра и Виктории. Отчего-то моя тушка вызывала в них чуть ли не столько же подозрительности, сколько творящееся повсюду безумие.

— Молитесь ей! — заорал я, и язык обожгло нестерпимым жаром. Давление на кожу и глаза усилилось. Вскоре нас растворит в потоке энергии, если мы не остановим ангела.

— Для меня не придумали молитв, — в панике пискнула мёртвая богиня.

— Что-то же должно было пробудить тебя?!

— Песни! Я помню, как отозвалась на песни!

— Так пой, пой что помнишь! Только ты можешь спасти нас!

Там, где концентрация божественного слишком сильна, даже такой сильный демон, как я, мало что может. Но почему бы не воспользоваться узким проходом между скалами? Овладеть пространством не как демон, но как бог — в этом крылся наш шанс.

И Эллеферия запела. Запела дрожащим, ломающимся голосом — крошечная тень самой себя, новорождённая богиня, убитая в собственной колыбели.

Русский по-прежнему не давался Эллеферии; переводя на ходу, она запиналась и подбирала правильные слова, но вскоре это прошло. Повторяя за ней, я ощутил, как богиню окутывает знакомая сладкая горечь.

Надежда и разочарование. Победа и опустошение. Мечты и их несовершенное воплощение.

— Кровь — вино революции! — закричал я, поддаваясь наитию. Воздушная подушка, формируемая волей, перестала сдерживать кровь, и она хлынула из обрубка.

Самопожертвование во имя великой цели — демоническую суть обожгло болью, но это придало сил Эллеферии.

Закрыв глаза, пела Лютиэна. Пели Пётр и Вика, обхватив друг друга, будто объятия были способны отвратить их от гибели. Пела Дженни, и по личику её стекали слёзы.

Голос Эллеферии окреп, раздался вширь, и фигуру богини охватило слабое изумрудное сияние.

«Уверуйте!» — молил я, и они уверовали, — «Цепляйтесь за хлипкий канат надежды, карабкайтесь по нему прочь из бездны отчаяния! Это единственное, что способно спасти нас всех».

Эллеферия декламировала торжествующе и проникновенно, упиваясь властью, что рождалась из нашей веры.

Этого было недостаточно. Цель была близко, я чуял это — ещё немного, и накопленной силы мне хватит, чтобы ударить по Ольге. Но близость эта была обманчивой.

Ноги подломились, однако я заставил себя подняться. Упрямо, на одной злости приковылял к Николаю, который уставился на меня взглядом, в котором плавало сумасшествие.

— Ты-ты-ты… что… зачем?!

Я врезал ему по лицу. Из сломанного носа хлынула кровь, закапала на туманный пол.

— Тебе нужно отдельное приглашение? Она — богиня, — ткнул я обрубком в сторону Эллеферии, — и она спасёт нас. Спасёт, если будешь молиться ей. Проси у неё перемен. Проси свободы. И пой, помесь ишака с гиббоном, пой!

Пару мгновений Николай переводил одуревшие глаза с меня на богиню, затем неуверенно затянул куплет, повторяя за ней. Не сразу, но жажда жизни овладела им, а вместе с ней — робкая надежда, что перемены настанут.

Жуткий треск и грохот схлопывающегося пространства.

Я зажмурился, касаясь потоков силы, обвивавших Эллеферию. Сущие крохи по сравнению с неразборчивой щедростью Иешуа, но если ими правильно воспользоваться, то хватит и их. Я прикоснулся к резервуару богини, и она вздрогнула, инстинктивно закрылась.

Мысленно я обхватил её, давая время опознать, и она робко открылась мне, разрешая овладеть ей. Я впитал накопленную мощь веры и взвыл от боли.

Яд и сладость.

Все светлые чувства, что когда-либо возникали в революционных порывах, разрушали мою суть. Все тёмные, глубинные порывы животной природы смертных лечили мою изношенную сущность. С каждой секундой свет всё больше превозмогал тьму и я растворялся в палящей надежде.

Дикая, перемалывающая боль охватила меня всего без остатка, и лишь присутствие Лютиэны позволило сдержаться. Эллеферия подхватила ускользающие нити реальности из моей духовной хватки, поддержала, чтобы я устоял.

Я отчётливо сознавал, что надолго меня не хватит. Чужеродная сила пропитала мою суть насквозь. Кровь падала на ботинки, её редкая капель показывала, что и тело находится на грани смерти.

Ольга отвлеклась от своего занятия — впервые с того момента, как приступила к выкачиванию энергии из реликвии.

— Кажется, я вспоминаю тебя, — бесстрастно сказала она, смотря на Эллеферию, — Ты то ничтожество, что покусилось на власть Отца. Мои родичи… мои когда-то родичи заперли тебя в наказание за твои грехи. Ты смеешь поднимать голову сейчас? Тогда умри — окончательно умри.

От неё промчалась огненная рябь, выжигая туман.

Я вытянул руку, и в ней появился узкий призрачный клинок, по кромке которого скользил зеленоватый отлив. Иронично — презирать мечи, чтобы в конечном счёте положиться на них. Я вскинул руку, отражая волну первородного пламени.

— Терпеть не могу богов, — пробормотал я, сплюнув красную слюну. Напитал всего себя заёмным духом — и ощутил прилив сил. Он будет кратковременным, и за ним последует жестокая расплата, однако теперь это было личным.

Я должен был убить паскудную мысль передо мной.

Ольга перевела взгляд на меня. Гигантский глаз, обитавший в её груди, насмешливо изучал моё оружие. Мешанина колец вращалась суматошно и гипнотически.

Затем в ладони княжны появился столп жидкого пламени. С него срывались языки огня, падали в туман, и тот с тихим шипением исчезал.

Славно. Она не использовала против меня артефакт. Более того, не восприняла всерьёз угрозу и задействовала лишь часть своего потенциала.

— Займитесь другими, — бросила княжна оболваненным громилам и рванула ко мне.

Я успел понадеяться, что у моих инструментов всё будет хорошо. Не могли же они проиграть каким-то придуркам! А в следующее мгновение стало не до забот о спутниках.

Ольга обрушила на меня град ударов. Усиленный Эллеферией, я не смог увернуться лишь однажды — принял выпад на клинок и едва не сломал руку от отдачи.

Фехтовала княжна лучше меня. Если бы я умел спать, то подумал бы, что мне снится кошмар: судьба Земли и, что куда важнее, моего существования зависит от того, смогу ли я переиграть чью-то мысль на мечах!

Её странное оружие извивалось, как кнут, как змея.

Бешено колотилось сердце, каждый удар пульса вгонял очередной гвоздь в крышку моего гроба. Вскоре истекающее кровью тело предаст меня. Вскоре заёмная сила разрушит мою суть.

Я отказывался принимать поражение!

Надежда на перемены — правильную ли ставку я сделал, доверившись Эллеферии? По крайней мере, я пока держал темп.

Глухая защита не спасёт, нужно рисковать. И я рискнул.

Отразив очередной взмах, я бросился к Ольге. Невзирая на то, как вокруг неё искажалась реальность, невзирая на нестерпимый жар, я ушёл в сторону от её финта — и на развороте вонзил духовный меч в гигантский зрачок ангела.

Сердце времени пропустило удар. На губах Ольги показалась кровь. А затем я почувствовал, как тело пронзили конвульсии. Хуже того, вся демоническая часть обратилась в источник неимоверных страданий. Левый бок будто обернулся сплошным клубком обнажённых нервов, и все они орали о боли.

Я опустил голову и увидел, что столп пламени превратил мой живот в горящее месиво. И вместе с телом сгорала моя истинная сущность.

Огненный меч выпал из руки Ольги, но боль лишь усилилась. Кусочек пламени остался во мне, зашевелился, как живое существо, проникая всё глубже.

Я отступил от княжны, и она рухнула в туман. Не было ни прощальной речи, ни угроз вернуться и отомстить.

Мысль ушла — была насильно забыта.

Тряхнуло.

Невероятный столп силы, оставшийся без направляющей его руки, расползался, как небрежно наложенный шов. Я почувствовал, как потоки сырой божественной мощи стирают сокровщницу из реальности.

Передо мной стояло возвышение. Я забрался на него и проковылял к постаменту.

Воли ангела, управлявшего реликвией, больше не было. Сверху сыпалась сероватая пыль — всё, что осталось от потолка. Внутрь кармана реальности потихоньку втекало ничто. Поток энергии, учуяв ваккум силы, встрепенулся, потянулся к нему, желая встречи и грандиозного взрыва. Я поднёс пальцы к набедренной повязке, дотронулся до неё, приказав силе восстановить оболочку кармана. И крупинки той мощи хватило, чтобы на лбу у меня выступил кровавый пот. Тело не выдерживало близкого соседства с набердренной повязкой Иешуа.

Кончики пальцев осыпались прахом.

А затем я обратил поток силы обратно в артефакт. Он вспыхнул ослепительным светом — и истаял, мгновенно уничтожив себя. Бесконтрольные потоки силы пронеслись по сокровищнице, слизывая пьедесталы с лежащими на них вещами. После чего, лишившись точки фокуса, энергия утихла, растворившись в окружающем фоне, от которого кожа пошла пузырями.

Я обернулся — скелет со скрипом подчинился, увлекая за собой мясо. Оно следовало за ним неохотно; я подозревал, что оно подумывает отделиться от костей.

По лицу бежала солоноватая влага, попадала на растрескавшиеся губы, отчего их невыносимо щипало. Кровь или пот? Скорее всего, смесь. Я распадался на составные части.

Лютиэна стояла на коленях, сваленная недавним штормом, и откашливалась кровью. Остальные валялись на полу, шевелясь медленно и неохотно, изредка постанывали. Я ждал, потому что больше мне ничего не оставалось. Любое неловкое движение могло убить меня. Потому я выбрал медленную смерть от бездействия.

Постепенно они пришли в себя. Пётр, сестра, Вика, Дженни и даже каким-то чудом переживший соседство с ними Николай — все они копошились в обломках, в крови, в месиве, оставшемся от громил — тем не повезло.

Наконец на меня обратили внимание.

В очередной раз время замедлило свой бег. Все смотрели на меня, а я содрогался от боли. Не телесной — нет, распадалась моя сущность. Впрочем, и тело было готово сдаться.

Почему люди уставились на мою причёску? Неверным движением (протестующе взвизгнули сухожилия) я пригладил чудом сохранившиеся волосы и почувствовал сопротивление. Длинные вытянутые уши.

Вот в чём беда кольца перевоплощения. Его так легко снять вместе с кистью.

Обрубок согласно отозвался режущей болью — точно его разделывали тупым тесаком.

Интересно, как случившееся выглядело со стороны человечества? Эльф проник в тщательно охраняемую сокровищницу, чтобы уничтожить бесценную реликвию?

Близко к правде.

Пространство вращалось всё быстрее и быстрее, и не сразу я осознал, что проблема кроется в моей голове. Меня засасывало в воронку тьмы. В глазах взрывались звёзды, и вспышки их раскалывали череп.

— Полагаюсь на тебя, сестричка, — сказал я отсыхающим языком, — Не допусти эльфицида.

И пришла темнота.

Промискуитет (лат. prōmiscuus «без разбора», «общий») — беспорядочная, ничем и никем не ограниченная половая связь со многими партнёрами. Термин применяется в двух различных значениях: для описания предполагаемой формы половых отношений в первобытном человеческом обществе до образования семей и для описания беспорядочных половых связей индивида.

Гностицизм (др. — греч. γνωστικός, «обладающий знанием») — это собрание религиозных идей и систем, возникших в конце I века нашей эры среди еврейских и ранних христианских сект. Последователи гностицизма ставили личное духовное знание (гнозис) выше ортодоксальных учений, традиций и авторитета традиционных религиозных институтов. Считая материальное существование порочным или злым, гностическая космогония считает главным элементом спасения прямое познание верховной божественности в форме мистического или эзотерического постижения. Согласно Зосиму Панополийскому, алхимическому апологету четвертого столетия, «сыны Бога» кратко упоминались в книге Бытия, и там говорилось о том, что они обучают искусству алхимии своих любовников среди земных людей в благодарность за секс с ними. Тертулиан, отец ранней Церкви, соглашался с этим и полагал, что эти «падшие ангелы», или Нифелимы, имеют злое намерение обольстить земных женщин радостями «мирских удовольствий».

Лудомания (лат. ludo — играю + др. — греч. μανία — безумие, влечение) — это очень распространенный вид зависимости, характерный патологическим влечением больного к азартным и компьютерным играм. Это значит, что игроман постоянно вовлечен в игровой процесс, независимо от окружающих факторов и происходящих в жизни событий.

Палладианская лестница — стилевое решение раннего классицизма, выросшее из идей итальянского архитектора Андреа Палладио (1508–1580), сначала прямой подъем по широкому маршу, затем широкая площадка, стоя на которой, хозяева, будучи в выгодной господствующей позиции, встречали гостей, наконец — «плечи» новых лестничных маршей, расходящиеся на обе стороны под прямым углом к главной оси. Красота ткани, словно струящейся по такой лестнице, существенно повлияла на долгую карьеру длинного шлейфа парадных дамских платьев.

Хилиазм (от греч. χῑλιάς «тысяча»), или милленниаризм (от лат. mille «тысяча» + лат. annus «год») — богословское понятие (теория), представления в рамках христианской эсхатологии о «периоде торжества правды Божьей на земле», в котором Иисус Христос и христиане будут править миром на протяжении тысячи лет.

«Ah! ça ira» (также «Ça ira»; рус. Ах, [дело] пойдёт!» или Ах, пойдут дела на лад!»; название традиционно передаётся в транслитерации: «Ах, са-ира́!») — одна из самых знаменитых песен Великой французской революции; до появления «Марсельезы» — неофициальный гимн революционной Франции. Возникла летом 1790 года в дни подготовки к празднику, посвящённому годовщине взятия Бастилии.

«Марсельеза» (фр. La Marseillaise) — патриотическая песня времён Французской революции, принятая Французской республикой в качестве государственного гимна: в первый раз Конвентом на девять лет с 14 июля 1795 года до провозглашения Первой Империи в 1804 году, во второй раз 14 февраля 1879 года при Третьей республике; остаётся государственным гимном Франции до настоящего времени.

«Карманьола» (фр. Carmagnole) — анонимная, но очень популярная песня времен Великой французской революции, сочинённая в 1792 году. Название, вероятно, происходит от имени итальянского города Карманьола, где большую часть населения составляла рабочая беднота.