В предлагаемых повестях — не только событийность пережитого, не только материал крестьянской мысли давних лет, но и героизм терпимости православного человека, его духовная и нравственная высота, его извечное неприятие всякого зла и насилия.
1.0 — создание файла
Всякая правда помянется.
Крестьянская память на всё долга.
По-своему мудрый Яков Иванович Владимиров, любивший раскованное, а почасту и острое словцо, в самом начале мая победного сорок пятого принялся говорить неожиданное для меня. Мы шли с ним подсохшей дорогой — местами Обь уже поднялась вровень с высоким яром и с оплывающих краев льдин, вытолкнутых на бровку берега, падала на землю искристая на солнце капель. Кой-где на пригреве поднимался заметный парок с легким запахом весенней прели.
Солнце, знать, расслабило Якова Ивановича, мужик теплел голосом и уже знакомо, с тихой грустью помечтал, что вот кабы в отцовском-то краю он бы уже о севе думал. Потом разом мой попутчик перевел разговор на другое:
— Вот, парнишечка, кончается и третья наша беда…
Я не тотчас понял своего соседа по барачному жилью — загляделся на широченную реку, дышащую студенью ледохода, на рыжее луговое раздолье за поселком сплавщиков, на темные таловые леса за белыми еще панцирями озер. Вот-вот очнутся ветлы от зимнего забытья и закурятся нежной зеленой дымкой…
— Какие первые?! — Владимиров пятерней зацеписто ухватился за мое плечо и жестко выпалил: — А раскулачивание там, до-ома, а довоенные десять годков, кои скоро нас проредили и состарили…
Я насторожился: с чего это он ко мне, мальчишке, с этим разговором, но тут же вспомнил, что с окончанием войны ссыльные «кулаки» в покорной надежде очень ждут решения своей участи — дети их, а кое-кто и из отцов сражались и гибли на всех фронтах Великой Отечественной… Да, в тесном кружке сплавщиков, а то и среди работяг нашего шпалозавода уже частенько приходилось слышать скорбную память бывших хлеборобов о своих муках на причулымских гарях и болотах, а также в пропастных местах Нарыма на Обском севере. Кончилась долгая испуганная немотность оставшихся ссыльных!
Первая беда, обозначенная Яковом Ивановичем[1]… Скоро я наслушался о ней: работал-то на сплавном рейде и уж невольно западали в меня разговоры старших. Сергей Петрович Власов, ставший на лесоповале Карегода калекой еще почти мальчишкой, хорошо помнил, как выгоняли обреченных из родных гнезд:
— Что получше, то и утащили активисты из родительского дома, свели со двора скотину — растащили по себе все, что потным трудом нажили отец с матерью. Шестова июня тридцать первого года, уже на этапе, за поскотиной села, налетели «бедняки» и обобрали обоз несчастных. А ведь у отца нас семеро — чем кормить малых?
— Как же так…
— А вот так! Была бумага сверху: разрешать ссылаемым запастись продуктами, одеждой, даже мелким инвентарем, но на местах-то иные из тех же активистов как поняли: хапай, грабь «кулачье». Как цепные собаки накидывались[2]…
Никита Григорьевич Шевяков добровольно поехал в ссылку со своими стариками — исполнял обязанности секретаря комсомольской ячейки в родной деревне Новая Сакса… Родители вскоре померли от голода, а сам он был уж занесен в списки «лишенцев» — сломанной оказалась жизнь недавнего вожака молодежи. Невысокого роста, красивый смолоду, Никита Григорьевич тяжело прикладывал слово к слову:
— В Тегульдетские болота нас, назаровских, повезли. На тот раз обоз собрали из разных районов Красноярского края до семисот подвод. Доехали до Чулыма, охранники кричат: скидай с телег что тяжелей — после привезем, скорей переправляться надо!
Качал головой, тяжело вздыхал бывший комсомолец, в светлых его глазах посверкивали нехорошие огоньки.
— До сих пор везут наше добро — пятнадцать уж годков… Ведь кабы вещи-то с нами — меняли бы после на хлеб, на картошку у старожилов, сколько бы людей, ребяток выжило[3]…
Так и началось мое хождение по вешкам болевой памяти ссыльных. После-то охотно, доверчиво делились поселковые своим плачем о крутых изломах выпавшей судьбы.
Страшные рассказы довелось услышать о второй беде, которую определил для меня Яков Иванович Владимиров.
Открылась однажды Марина Андреевна Нефедова, что объявлена мной в повести «Пятая мата». Сколько лет отломилось, а не отходила от старой женщины все еще живая, обидчивая память:
— В Тегульдетском районе загнали нас на Ураганную гарь. Двенадцать верст от правого берега Чулыма гать по болоту мужики настилали. Жилья на горельнике не было, ютились сперва в балаганах, потом уж бараки поставили. Голод сразу прижал. Начально двести грамм на ребенка муки и четыреста на взрослого — хватит, разве, без приварка… Какое там огородное — лето уж стояло, поздно садить и откуда семена, а потом кинули на песок нерожалый. Больше половины семей нашей партии вымерло от голода и болезней: тиф косил, малярия забивала, брюшные хвори… Старший сын мой, Михаил — парень уж, юбку надевал материнску, в рубаху-то свою не влазил, вот как опухал! Мы, бабы, крадучись, пошли без спросу обменять манатки по деревням. Комендант Лучинин догнал и меня раза четыре плетью огрел, всех баб излупил. Местные чулымцы мало за вещи давали. За богатую кашемировую юбку — булку хлеба, а за полотенце — вилок капусты с листочками. То и пели:
Сперва на Урагане семей двести гарь обживало. Куда загнали заботники: воды питьевой не оказалось. Бежал рядом ручей — болотина рыжая, негодная. Вырыли колодец: ведро жестяное за неделю в том колодце ржа съедала… На погибель людей загнали![4]
О второй беде, прикладом, поведал тот же Никита Григорьевич Шевяков:
— Сусловским трактом гнали, а потом для нашей партии определили дальнюю Киселевку в Тегульдетской тайге за Чулымом. Шло в глухомань по гати больше шестисот лошадей, а дошла половина — остальные сгибли, попереломали ноги. А голод-то на Киселевке! Знакомый мне Поушок Павел Павлович… Семерых детей привез в ссылку-милку — все поумирали за лето от голода. Кто еще находил силов — бежал…
Третья — жестокая, небывалая еще беда навалилась на всю страну. Военное лихолетье я и сам хорошо помню. Бывшие пахотники, все еще жившие вековой мирской мудростью отцов и дедов, в начале войны повздыхали-повздыхали, да и сказали себе: что людям, то и нам!
Ссыльные русские крестьяне не были врагами своего Отечества, в красном углу их памяти хранилась неизменная любовь к родной земле. Не были они в большей массе врагами Советской власти: и после революции угодий сибирякам хватало, многие из них в годы гражданской войны воевали на стороне «красных», до самого конца исправно платили государству положенные налоги, мирские сборы, а потом, будучи православными, помнили, принимали, что всякая власть от Бога… И потому молодежь жертвенно пошла на фронт, а оставшиеся в тылу, на тяжелой лесной работе Приобья и Причулымья, на полях и фермах неуставных колхозов отдавали все свои силы на алтарь Победы.
Четыре года ярилась война. Снова «спецпереселенцы» претерпели все меры человеческого горя, теперь во имя Родины.
Сознаемся, не обходилось, конечно, и без особой, мучительной горечи. Ну как же! С каким чувством получали иные родители похоронки на тех своих сынков, которых им чудом удалось спасти в мужицкий мор начала тридцатых. Ведь только перемоглись, отдышались: с тридцать пятого вольный уж хлебушко пошел… Но вот окликнула война — повестку в руки, годен, арш исполнять свой гражданский долг! Это тогда в поселке услышал я дерзкую по тем годам девью частушку:
Уже после фронта Иван Андреевич Инюхин с улицы Чулымской поселка нашего охотно припоминал:
— В тридцать девятом-сорок первом кочегаром локомобиля на нашем шпалозаводе работал. Последнее-то время уж и слесарил. Как-то вызывает поселковый комендант, дает бумагу, что я восстановлен в правах голоса, и говорит с ухмылкой: «Что не радуешься?» Помощник коменданта рядом. Толкует: «Теперь и на фронт тебе можно…» «Смотри-ка, — думаю, — оружие мне „кулаку“ решили доверить, что же раньше-то в таком черном теле держали?» Горячо поговорил я тогда по дороге в свой барак с теми служивыми…
Кончилась война… Опять в «кулацких» семьях урон. Из двух наших близкососедствующих спецпоселков Базы и Лугового, что гнездились на узком треуголье заливной земли на самом устье Чулыма, не вернулось более восьмидесяти крестьянских сынков. А к тому, голод и болезни истощенных людей обрывали жизнь иных отцов и матерей далеко-далеко от фронта.
После войны пришел конец страшной крестьянской ссылке. Но не вдруг, не сразу.
Иван Андреевич Инюхин, а Победа застала его в далекой Венгрии, заканчивал свой рассказ такими словами:[5]
— Нас, луговских, в сорок седьмом стали освобождать из-под комендатуры. В клубе давали справки на волю, уже по снегу. И вот ведь что: вольными объявили — паспорт получай, но с работы не увольняли, а зашумишь…
Только отмена в 1956 году Указа от 26 июня 1940 года, воспрещавшего прогулы и самовольный уход рабочих и служащих с предприятий и учреждений, позволила каждому желающему вылезти, наконец-то, из «нарымской ямы». Но и тогда бывшие ссыльные далеко не все и не сразу кинулись из лесных поселков. Одни «вырабатывали» стаж для пенсии, других удерживали «северные», а потом куда было ехать? В родных селах и деревнях никто не ждал: домов и возврата отобранного имущества не обещали, да и входить в сельхозартель, конечно, недавний «враг колхозной жизни» все еще не решался. И вот чаще «вольные» мужички, уже без былой силушки — выжатые, вымороченные, оседали где-нибудь на окраинах городов, рабочих поселков, родственно лепились друг к другу, а иные, по бедности, по нездоровью так и остались доживать в леспромхозах и лесосплавных участках[6]…
Тот русский хлебороб — рачительный «сеятель и хранитель», на которого пала трагическая сторона коллективизации, уже оправдан самим ходом отечественной истории.
В предлагаемых повестях — не только событийность пережитого, не только материал крестьянской мысли давних лет, но и героизм терпимости православного человека, его духовная и нравственная высота, его извечное неприятие всякого зла и насилия.
Повести эти написаны в шестидесятых-восьмидесятых годах. В том, что они приходят к читателю только теперь, авторской вины нет. Правда не стареет, для нее не определено срока давности.
В работе над повестями меня неизменно ободряли слова известного критика Виктора Чалмаева: «История родной страны — священное достояние художника. И есть события, мгновения даже, героические или трагические, которые подлинно народный художник не вправе „пропустить“, не заметить».[7]
Вторые сутки дурным голосом кричала старая Лешачиха. И такой это был страшный крик, что и на улице его слышали.
Досужих да любопытных баб разбирала охота взглянуть на старуху, подсмотреть ее смертный час, только боязно было преступить порог умирающей. У деревенской лавки сбились плотнее бабы, тешили одна другую дружным согласием:
— А знатка́ была Домна…
— Шибко знатка́! То и не примат Бог душу.
— Ведунам кончаться не просто. Порчи у старухи на совести.
— Геенна огненна уготована Домне…
Вечером — уже красно-дымный закат в тайгу оплывал, сына Лешачихи Павла перехватил в заулке Силан Шатров. Парень из лесу шел, елань там докашивал.
Потоптался Силан на слабых стариковских ногах, мятой бородой припал к плечу парня.
— Ты навроде табашничашь?
— Вроде балуюсь.
— Ну, дак пойдем. Сядем-ко…
Присели на сухую колодину у огородного прясла, закурили. По глубоким морщинам Силанова лица растекалась мягкая вечерняя сумеречь.
— Что, сынок, ладна ли ноне трава?
Павел кивнул.
— Хороша, укосиста трава. Литовку не продерешь!
— Дак, жалкуешь, поди, что мать-то сёгоды не в помощницах?
— Где ей! Прибраться никак не может…
Силан закашлялся: крепеньким, забористым самосадом угостил парень! Потушил цигарку, сунул окурок в нагрудный карман холщовой рубахи и не заговорил, а зашептал с той опаской, будто кто мог услышать их разговор:
— Ты, Павлуха, единый в доме мужик — тебе похороны править. Вот чего делать надо. Перво-наперво выдерни материну кровать из угла, а тожно… потолочину, значит, шибани. Отмучается, помрет она…
И страх, и улыбка облегчения промелькнули по простодушному лицу Павла.
— Ладно, деданька. Сполню!
Парень встал, качнулся в благодарности и мглистым вечерним проулком машисто зашагал к своему двору.
Вроде никогда не боялся матери Павел, а тут оторопь нашла, и спину холодок опоясывал. Силан, конечно, слова попусту не скажет. Выходит, в самом деле мать якшалась с нечистой силой. А что? Зря, что ли, к ней девки да бабы бегали. Водилось, водилось за матерью неладное!
Уже на крыльце Павел широко перекрестился, в сенях ощупкой нашарил и дернул липкую скобу избяной двери. Из сырой темени пахнуло затхлой, застойной вонью, хлестнул в лицо истошный материнский крик.
Едва унял противную дрожь в больших руках. Впотьмах поймал толстое изножье деревянной кровати, натужась, рванул на себя. А потом, словно в каком-то беспамятстве, вскочил на шаткий стол и поднятым углом широкого плеча ударил в низкий потолок. Обдало сухой землей, грохнули доски о лавку, по спине садануло…
Между сгнивших тесин крыши дыра светилась ровным синим лоскутом. Как раз посередке его одинокая звездочка зависла.
Как земля с вышки сыпаться перестала, Фенечка и увидела ту одинокую звездочку. Что убежавший братка наделал — о том мало думалось. Видно, спьяну. На покосе пластался, когда он успел? Ну, спьяну братка дурашливый, озорничает и в дому, и на улице.
С полатей глядеть — небушко рядом. И звездочка — рыбья икринка розовая — вот она, пальцем упрешься. Смотрела, смотрела Фенечка и не сразу услышала, что мать замолчала, не кричит больше. С полатей, где лежала, на холодную, нетопленную печь скакнула, оттуда на цыпочках по сухим каменьям земли пробежалась в горницу и лампешку там зажгла.
Молчит мать, отлегло, наверное. Так-то исхудала, сквозь одеялишко еле-еле означается тело. Совсем без лица лежит, глаза черные еще больше стали, светятся диковато, кажется, собралась в них вся остатняя жизнь. Насилу подняла восковую ладонь, тонкие ссохшиеся пальцы будто пряжу сучат. Рада, знать, что подошла дочка. Тянет руку, совсем непонятное шепчет:
— Учила… Помнишь ли чему учила? В нужде семейной, ежели… Все хлеб, прокорм от людей…
— Помню, помню, матушка, — глотая слезу, кивала головой Фенечка.
— Так, передаю. Возьми, возьми…
Чего это она? Протянула Фенечка ладошку, а в руке матери пусто. Видно, заговариваться опять стала. Не обидела хворую родительницу отказом.
— Взяла, матушка!
Утром — вся деревня видела, запряг сын Лешачихи своего коня и погнал его в соседнее село Колбино.
Померла, наконец, страшная старуха.
…Кроме отца Владимира с причтом, Павла, Фенечки да придурковатого Степушки Воронца, никто из деревенских не пришел на кладбище. Петровки стояли — сенокос, и некогда. А старухам, что обычно до поминальных обедов всегда были охочи — тем, оказывается, занемоглось в одночасье, дома кто чем маялись…
После, может, неделя прошла со дня похорон, допытали бабы у Фенечки:
— Что мать-то баяла, как помирала?
В простодушье своем, не таясь вовсе, рассказала Фенечка. Не смекнула, не могла по малости лет догадаться, чем после обернуться для нее слова признания.
Бабы тотчас языки прикусили — и врассыпную.
И пополз по дворам слушок:
— Передала Лешачиха свое ведовство дочери.
— Из рук в руки кинула. Созналась Фенька!
…Давно это было, до переворота, до революции.
Состарилась Федосья, уже и у нее жизнь пошла под уклон. И опять шептались в деревне по заугольям:
— Как-то Лешачиха помирать будет. Знатка́, ой, знатка́…
День был воскресный — день для себя, и натакал Кузьма Андреевич дочь идти в лес. Обговорили это еще с вечера, а теперь настраивалось утро, и пора было собираться.
Сборы коротки: легкие бродни, смазанные дегтем, обула, стянула широким отцовским ремнем короткую шубейку, мешок на лямках за плечи закинула — готово!
Когда наладился на промысел, то улицей не ходи, не надо, чтобы кто видел. Взяла из дровенника короткое удилище и стылой еще огородиной на зады вышла.
Бор стоял рядом, высокий, плотный, едва просыпался после долгой зимней поры. Местами в буреломных ямах еще бугрились засинелые сугробы, а в низинках мерзлая земля держала чистые талые воды. Солнце поднялось светлое, снопы лучей косо пробивались сквозь серебристую бахрому сосновых вершин, зажигали голубоватым светом моховые ковры, и ярко рдели на этих коврах красные россыпи прошлогодней брусники.
Аннушка не оборачивалась — тоже нельзя. Пошел, так тянись глазом и сердцем вперед, не вороти головы назад. А станешь оглядываться, покажешь тоску по оставленному дому — не будет тебе удачи.
По-весеннему сыро и знобко в бору с утра. В Сохатином логу и там, и тут еще лежал, источенный теплом, мездроватый снег. Густо усыпанный палой хвоей, он был похож на зажелтевшие спутанные кружева. Шла и жадно приглядывалась, хотела увидеть зеленую новину. Нет, рано, рано… Только береза почкой проклюнулась, не скоро еще брызнет она нежным первым листом. И птицы не распелись, еще не обмякли их зимние голоса. Одни глухари забывчиво трубят на токовищах свои свадебные зори. Вчера утром посчастливилось, двух сняла. Отец хвалил за твердость руки, а только не было у Аннушки радости прежних охот. Что-то щемило сердце, и томилась ее угрызенная совесть.
Солнце полегчало, выпуталось из сосновых вершин, поднималось все выше, пора было брать бурундука.
Она отыскала знакомую сосну. Давно упавшее дерево так и не прилегло к земле, все еще держалось на весу на толстых сучьях. Достала из кармана шубейки короткую волосяную петлю, привязала ее к удилищу и встала так, чтобы петля как раз нависала над сосновым стволом. Можно было начинать.
Манок издал тонкий веселый посвист.
Считанные минуты прошли, и ожил Сохатиный лог. Шорохи, возня и писк разбудили маленькую лесную чистовину.
Аннушка стояла неподвижно, манок в ее губах все призывал и призывал. На этот ложный зов самки там и здесь страстно отозвались самцы. Темными живыми ручьями они стекались в логовину и тут начинали с того, с чего начинают все влюбленные.
Десятки маленьких живых столбиков качались на земле у сосны. Короткими передними лапками бурундуки быстро умывались, приглаживали свои растрепанные в беге манишки, с яростью набрасывались на соперников, побеждали и охорашивались снова. И опять в жгучей надежде застывали потешными столбиками, тянули вверх свои легкие головки — где та, которая звала и которая ждет…
Ослепленные зовом, зверьки не видели, не чувствовали Аннушку, один за другим бежали по наклонному стволу сосны с победным блеском в черных бусинках глаз. Распустив пушистый хвост, большой самец почти летел к петле… Где-то выше по стволу, наверное, в желтой сухой хвое затаилась та, которая и есть его весеннее счастье. Передними лапками самец ловко раздвинул гибкий, податливый волос петли, просунул головку и — за тобой очередь, Анна. Дергай!
Только то и делов, что дернуть. Как на рыбалке, вскинь удилище, и зверек повиснет в затянувшейся петле. Еще взмах, а потом удар по сосне, и разом оборвется весна любви…
Разбегутся остальные бурундуки, увидят, наконец, человека.
А не беда. Снова сладко позовет манок, и опять серо-желтые спинки зверьков потекут в лог, опять замелькают в своем горячем поиске. Поистине слепа любовь!
Аннушка опустила удилище, отвела петлю, не оборвала жизни. Громко рассмеялась, благодарная сама себе.
Тонкие желтые молнии брызнули в темной зелени брусничника и пропали.
…Она посвистывала в манок, и по-прежнему, в слепой доверчивости, кидались на поиски желанной подруги зверьки. И снова Аннушка смеялась чистым детским смехом, обращая в забаву добычливый промысел. Наконец, она отошла от сосны, присела на валежину и сняла с удилища петлю. Вот так, тятенька… Не будет тебе сегодня пушнины, не радуйся загодя.
Не в силах нынче убивать Аннушка, не могла она обрывать весенние песни любви.
Надо было уходить из Сохатиного лога. Придет кто-то из деревенских — не пропускают звероловы бурундучиного гона, и смешки услышишь: блажит девка, мешок-от пустой! А потом она не выдержит смотреть на то, что начнется здесь…
Аннушка хорошо знала бор, пошла, не выбирая тропы. Где-то на бугринке упала спиной на сухую мягкость беломошника и загляделась в ликующее голубое небо.
И сами собой запелись веселые духовные стихиры:
А дома, разуваясь, морщила брови, опускала серые глаза, чужим голосом жаловалась отцу:
— Дак что, тятенька… Снег, ямку-то не видно. Поднялась, а приступить на ногу не могу, подвернула! Ладно, что рядом сук валялся. Кой-как из сосняку выбралась, кой-как доплелась.
Отец хмурился, кивал головой: дочь всегда говорила правду.
— А, ладно… С кем не быват!
Нарочито припадая на правую ногу, Аннушка утянулась к лежанке. Отвернулась к стене, притворно постанывала.
А сердце было полно счастья.
Любила Аннушка!
В Сосновке, а в ней едва ли полсотни дворов наберется, перемены за переменой. Так уж повелось с семнадцатого года, что жизнь забирала круто, и пускай со скрипом, с потягом, а и в глухой Чулымской стороне разная новь брала свое.
Из главных та перемена, что в запрошлом годе сбили мужиков, как они не упирались, в промысловую артель. В других-то местах, где пооглядистей, где повыше, где на теплой земле хлебушко родит — там, слышно, зачались колхозы, а тут деревня таежная, пашня скудная — тут скорей разживешься промыслом. Вот и гнали теперь сосновцы деготь, собирали живицу, зверя били, бондарничали — да в тайге работы всегда невпроворот. Только не ленись, только засучай рукава повыше.
Среди прочих, та еще новина в Сосновке, что противу бывалошного парни с девками и по теплу начали сходиться на вечерки. Артельщики еще не обстроились, нардомом не обзавелись, так что для своих утех молодые откупали избенку у Агашки Полозовой. Баба жила бобылкой и принимала охотно.
У Агашки условия вот какие: полпуда хлеба за вечер, да чтобы девки полы мыли. А керосин, а лампа семилинейная — Агашкины. Лампа пускай хоть всю ночь пластат!
Вечерки у чулымских чалдонов — шумные, веселые.
Аннушке дорога к Полозовой запретна, давно ее страшными словами застолбил отец. Ты — старой, истинно праведной веры и бесовского верчения должна чураться! Долго, помнится, началил, увещевал родитель и слово взял, что забудет дочь про мирские игрища.
Постель у Аннушки в горнице. Не спится сегодня. А и не думала спать. Глядит на лунную ночь за окошком, на светлое оголовье лавки у стола, слушает знакомую тишину дома и распаляет себя разными соблазнами.
Господи! Какая же сила таится в том слове, что дала отцу.
И так, и сяк думается. То страх охватит, то какое-то безотчетное, ознобное ликование. Будто кто толкает на худое, так и манит нарушить слово. А что… Сладостно переступить через немогу. За тем запретным словом открывается воля-волюшка. И сразу обретаются крылья.
Все так, только куда понесут те крылья, крепки ли они? А как ожгутся, сгорят скоро… И — падешь ты тяжко на землю греха. Еще ладно, как искупишь тот грех на земле, а как и на том свете взыщется?!
Слышно, захрапел отец в своей боковушке. Спит он крепко и редко когда встает до утра по нужде.
Вспомнилось: дверь в сени открыта. Только осмелиться, не услышит тятенька, что ушла.
А, была не была! Грех-то покаянием очистится! Сдернула Аннушка с жердочки давно накатанное выходное платье, надела, схватила в руки ботинки и неслышной тенью за дверь упала.
Стояло вёдро, был конец июня, и хмелевая теплынь тайги переходила днями в жару. А нынче и ночью морная духота, иди и платочком вытирайся. А, может, от волнения она вспотела? Вдруг донесется до отца, объявится ее самовольство. Ну, да что теперь, когда уж приняла половину греха. Эх, Алеша Иванцев! Знал бы ты, что из-за тебя это встала на дорогу родительского ослушания Аннушка…
Вечерками всегда правил Егорша Черемшин — белобрысый глазастый парень, косая сажень в плечах. Он же в Сосновке комсомолом правит.
Вечерка начиналась с того, что каждый парень девку себе выбирал. Выбиралась, понятно, близкая сердцу, так что сразу и рассаживались на лавках с умыслом.
Видно, тому быть… Слева от Алексея открылось местечко, и Аннушка, забыв про стыд, кинулась в передний угол. Впрочем, еще толкались с веселым гомоном у стен парни, и этого ее порыва никто не заметил.
А Алексей углядел. Нагрудился, в карих глазах удивление.
— Аненка! И ты к нам… Неужто отпустил тятька? Давай, это хорошо, хватит дома сидеть букушкой. Ты слушай… если обидит кто — скажи. Ага, мы в ячейку вызовем, скоро одернем!
«Только один ты обидеть можешь меня, любимый…» — с острой тоской подумала Аннушка, глядя на четкий профиль парня, он уже разговаривал с другой соседкой, Любашкой Показаньевой.
Душно в избе, тесновато. Лампа под потолком мигает, исходит дымным чадом, боковина стекла косо задергивается сажей. Мало света, а зачем он ярче? Потемочки молодым никак не помеха…
Она сидела сама не своя. Что-то дальше будет?
Егорша выступил на круг. Тряхнул жиденьким чубчиком и — нарядный, красная рубаха на нем горела, медленно, манерным шагом заходил вдоль лавок, громко, с легкой издевочкой спрашивал у парней:
— Люба соседка? Ах, нет… Позвольте, какая же мила?
Алексей дернул левым плечом.
— Эта мила!
Егорша ловко, играючи, приподнял за талию Любашку и усадил ее на колени Иванцева.
Аннушка опустила голову, покусывала губы. Никому она не приглянулась, никто ее не выбрал — это как, неуж хужей других?
Начали «ходить по горнице».
На хождение всегда назывались песельники. Брался парень с девкой за руки, и чинно начинали выхаживать по кругу. За первой шла вторая, третья пара…
Парни с девками меняются, сходят с круга… Едва Алексей с Любашкой присели на лавку, как взметнулась Аннушка, забрала ее ревность, уязвленное самолюбие. Степенно поклонилась.
— Алексей Николаевич, а со мной не желаете…
И подала парню тонкую загорелую ладонь.
Приглашает «ходить по горнице» девушка и отказать ей — значит почти опозорить, обидеть. Такое делалось редко, разве что с нехорошим умыслом.
Опять удивленный этой решительной смелостью соседки, Алексей готовно встал и по заведенному порядку поцеловал Аннушку легким благодарным поцелуем.
Ничего, решительно ничего в этом поцелуе и не было, а как же он поднял Аннушку. Впервые целовал ее парень! Ухватилась за сильную руку Алексея и еле-еле шевелила губами песню. И горела вся, не видела никого от нахлынувшего счастья. Как в густом таежном тумане донеслось до нее.
— Благодарствую!
…Егорша с Алексеем, уже вдвоем только, ходили по избе и высоко, протяжно пели:
Аннушка во все глаза на рослых парней смотрела. Какие там сюртучки, какие манишки… Ничего такого у ребят сроду и не было. Ну, Егорша-то отцовское носит, а на Алеше все свое, армейское. Гимнастерка застиранная и штаны без сниму — трудно еще с товаром в лавке. Да ладно, что там одежа! У молодого все к лицу, все хорошо. Алешиным голосом заслушаться можно, а глянет, а тряхнет темным чубом — сердце так и обливается горячим.
Давно Аннушка углядела парня. Сказать без утайки — парнишечкой еще бегал по улице, а она уж тянулась к нему глазами. Поди ты обскажи, что да почему. Приглянулся и все тут, и выделять стала. Ах, сердце… Горячит оно молодую кровушку, к жару другого сердца гонит…
Пришел час Володьки Шумилова.
Гармонь почти всех подняла с лавок. Танцевали «восьмерку», подгорную в шесть человек, а потом краковяк. Краковяк Алексей из армии принес, до прошлого года этот танец в Сосновке не знали.
Никто к Аннушке не подходил, не приглашал танцевать. Да она и не умела, ей бы самой приглядеться что к чему. Ну, не умеет она вертеться, так обернулся бы с круга, хотя бы мимолетно взглянул… Не в догад ему, Алеше. С Любашкой, с кем угодно кружит и забыл, забыл, как неделю назад надежду подал, когда из лесу с работы шли. Цветок он подарил, а потом и слова всякие… Значит, без значенья все, шутил только!
Собирали фанты, взяла она десятый номер — а вдруг вызовет. Так бы лётом и кинулась к нему на колени, и не достал бы ее спину Егоршин ремень.
Алексей вызвал Любашку, и тут уж не вытерпела Аннушка и бросилась за дверь.
На улице привалилась к подворотнему столбу и замерла от обиды. А в доме Агашки пели прощального «Дрему». Сидел там на табурете Егорша, корчил смешную рожу, а девки ходили вокруг парня и надрывали голоса:
Она уже за щеколду калитки взялась, как услышала быстрый перестук каблуков по крыльцу. Обернулась в последней надежде… К воротам в красном раздувном сарафане бежала Любашка.
Одна… Значит, не крепкая веревочка между ними. Кто знает, кто знает…
Разгоряченная, потная, Любашка кидалась злыми словами:
— Ты чо пришла… Ты, кулугурка умоленная, зачем приперлась? Знаю зачем! Сразу говорю: не наступай на Алешку, не мостись к нему, а то косы начисто выдеру! Дак, ты знашь… — Любашка дико хохотнула в лицо Аннушке. — Я спала с ним!
Повальным ударом хватила Показаньева, больней этого не бьют. Закусила губы Аннушка и побрела росной уличной травой в другой конец деревни.
Луна светила ярко, и все открывалось далеко-далеко.
Черный неровный брод тянулся следом за Аннушкой…
Сосновка двумя порядками, двумя серыми крыльями из домов тайгу рассторонила. Правый от Чулыма порядок — староверческий, он же кулугурский или еще кержацкий. В нем по ровному косогору одиннадцать дворов счетом.
Домовая «стая» староверов приметна и отличима сразу. Легкие крыши домов вознесены высоко, но как-то мягко оседают они на кружевное опоясье глухой резьбы. Затейливая резьба обегает и наличники окон, тихо струится по широким угольным тесинам. Дома накрепко схватывают добротные заплоты из колотых надвое бревен, толстые полотна крытых ворот с тяжелыми запиральными слегами неприступны, изнутри отзываются чужому человеку надсадным собачьим лаем. И всю эту видимую крепость строений тянут ввысь темные островерхие ели, что тесно стоят у маленьких дремотных палисадов.
Двор Кузьмы Секачева несколько на отшибе, у самого Чулыма. Сразу же за огородом — красный бор и нахоженные промысловые тропы в тайгу.
Кривые росчерки троп глубоки, топтаны веками.
За степной Барабой, за каменным Уральским поясом, за землей вятской — за Волгой, в сказочных Керженских лесах заросло, затянулось травой забвения их давнее начало. Двести лет назад, во времена Питиримова[8] озлобления, бежали в дальнюю томскую тайгу ревнители древлеотеческого благочестия. Бежало нижегородцев много, пришло мало. Прозывались раньше керженцами, а в Сибири стали кержаками…
Отряхнули беды тайных убеглых путей, притерпелись к лютому таежному гнусу, видят, река Чулым рыбой обильна, тайга зверьем и другими Божьими дарами полна, а коренной ясашный народец незлобив и бесхитростен, на дружбу отзывчив. И до томских воевод далеко. Ну, а местные, ближние приказные падки на пушное данье — это знакомо, жить можно!
Позже к староверам-беспоповцам один по одному пристал другой набеглый люд. Из тех, кто в царских «узах»[9] сидел, кто был на поселение ввергнут или просто человеческие вольности искал. Тут, в колдовской таежной глуши, в мясной и рыбной сытости, скоро стихали боренья неуемных прежде сердец и тихо, безмятежно жила Сосновка.
Беспокойство налетело в деревню с красным флагом, с горячими словами, с колчаковцами и партизанами… Память староверов хранила многое, длинный счет утеснений и обид велся еще от Никона-патриарха… Теперь, похоже, добавлять к тем обидам. Вон Шатров, что с красной звездой на шеломе ходит… Объявил, что новая власть начисто церковь от себя отринула. Как же так, что власть без Божественного начала? Тяжело вздыхали староверы, затаенно ждали, что же будет-станется…
Они часто тайком — огородами, задами сходились к Секачеву. Общая моленная-то в доме Ефимьи Семеновой, а только Кузьма Андреевич — уставщик, и на учительные беседы сходились чаще к нему.
…Аннушке лесная работа по сбору живицы не в тягость. Пораньше уйдет утром в бор, а к полудню уже и дома. Теперь вот картошку к ужину у печки чистит. Кончит и на Чулым сбегает. Давеча, буднюю перемену стирала, так сполоснуть белье надо.
Дверь отцовской боковушки приоткрыта, и слышен весь разговор. На беседе Ефимья со внукой, старик Сафонтий Шарпанов с женой да молодых Узольцевых сразу трое.
Аннушка прислушивалась к взволнованному голосу отца и радовалась тому, как он говорит.
Умел наставлять Секачев. Еще дед с бережью передал ему мягкую красоту и глагольную силу мудрого старославянского языка. И сколько раз — помнит Аннушка, вскочит, бывало, родитель из-за святой книги, вскинет руку и чуть не кричит взахлеб: слышать, чувствовать высокое слово-то надо! Любил отец на этих вот собраниях излагать Божье возвышенно, празднично — очень откликались на него сердца староверов в своем духовном горении.
Сегодня читает родитель свой любимый стих из «Цветника».
Жаль, что голос у тятеньки стуженый, с перехватом.
«Идет старец из пустыни, черноризец из вертепа. Он идет, слезно плачет и рыдает. Навстречу старцу сам Господь Бог.
— Что ты, старец, слезно плачешь? Черноризец, почто рыдаешь? Азь — Господь Бог.
— Как мне не плакать и не рыдать! Молодешенек я постригся, черным схимном приоблекся. Молодая совесть убивает, из пустыни меня выгоняет. Потерял я себе путь спасения, потерял я Книгу Святую. Опустил я ключи в море от святой соборной Церкви.
Рече старцу сам Господь Бог:
— Воротися, старец, в пустыню, воротися и затворися, и Богу помолися. Молись Богу со слезами, возмути море слезами. Опять найдешь себе путь спасения, опять найдешь Книгу Святую. Опять найдешь ключи в море от святой соборной Церкви».
— Выплывать, выгребаться, значит, нам из моря житейского? — робко подает голос Шарпанов. — Так ли уразумел?
— Истинно так! — захваченная чтением, Ефимья стучит кулаком по лавке. — Ограждать души от падших, от антихристов надо, а Кузёмушка?
— Надо, надо!
Молчат в боковушке, долго молчат. Наконец, отец встает с лавки. Сейчас он к внучке Семеновой приступит. Детей к нему часто водят и не бездельны эти приводы.
— Что же, Ефимья… Учила внука урочное, что списал ей?
— Как же, Куземушка, как же! Маня, встань, однако…
Аннушка даже про картошку забыла. Ну-ка, Маняша, отвечай тятеньке, что такое церковь?
Детский голосок за дверью звонок и весел.
— Церковь есть не стены и покров, но вера и житие, по сказанию святого Златоуста, «Маргарит», слово первое…
Крякнул от довольства отец.
— Почему ты называешься староверцей?
— По содержанию древних догматов, уставов, деданька.
— Откуда ты прияла на себе крест изображать двумя персты?
— Апостольское это предание, по объявлению старопечатных книг.
— Ладно…
Угодила Маняша отцу. Сейчас он боковушку шагами тяжело меряет, слышно, как половицы скрипят. Поди, щиплет седатую бороду. И в прищуре свой острый зеленоватый глаз на Маняшу скосил. Это у него в привычке.
— А скажи, чадо… В том сложении какие тайны?
Смешалась — ай, ай, Маняша… Ужели забыла? Как же такое из Катехизиса забыть можно… Аннушка, было, с лавки вскинулась, так бы и подсказала.
— В двух перстах показуется тайна самого Господа нашего Иисуса Христа, аже есть сотворен Бог и совершен человек: средний великий перст мало преклонити — исповедуется тайна, аже есть сын Божий преклон небеса и сойде на землю и бысть человек нашего ради спасения.
Умница, Маняша. Таки вспомнила!
— Славно, славно… — Отец медленно вышагивает, ласково посмеивается. — Ступай-ка сюда, чадо, на-ка орешков каленых…
И опять молчание там, за дверью, а потом снова простудный, с хрипотцой голос родителя. В последнее время часто заводит он этот разговор:
— Поднимаются ростками семена наши, и каждый день полив им надобен. Помним, не теряем попусту время. Но торопятся к детям и другие с ведрами… Слышал, собираются ребят в школу в Колбино возить. Говорить ли, какие будут поливальщики там из этих казенных учителей-безбожников. Так вот, щитом веры прикрывайте головы, сердца и души чад ваших, чтобы не растеряли они золотых ключей своих в море житейском. Тех самых ключей, о которых черноризец рыдал…
— Как прикрывать… — Шарпанов, знает Аннушка, всегда осторожен в словах, всегда тятеньку шевелит половинным вопросом.
Отец торжественно поднимает голос:
— Крепче в праведной вере нашей утверждайте! Утвердите, тогда чужой полив да не коснется души. Божье верх возьмет! Радейте о вере и помните, что взыщется с нас за детей на небесах — какими в мир пустили, с кем оставили?! И потому сами взыскивайте строго. Твои, Сафонтий, все старый слог разумеют?
— Внуки-то? А то как же… Кольша, Анфиса, Евдокия Псалтырь читают чисто.
— Добро, добро. У тебя как?
Старший Узольцев виновато опускает глаза, сознается:
— Не одолел еще…
— Ко мне посылай. Ныне дни долги, поставлю и чтение, и письмо. Мальчонка твой смышленый, знаю. Но, ежели заленится — приструню, до уха дотянусь.
— Да какая беда, учи и лаской, и таской. Абы на пользу вящую.
— Ну, тогда аминь и по дворам. Гостюйте почаще!
— И вы любите-жалуйте!
Не прежние дни весенние, не весело, не радостно Аннушке.
Болью, тоской едучей, обидою горькою вошли в нее Любашкины слова. Похудела, и потому отец пристал с расспросами: уж не больна ли, может какая хвороба к ней навязалась?
Больна Аннушка. Той болезнью мается, какой все мучаются в хорошие двадцать лет.
Теперь, правда, полегчало. Нежданно-негаданно засветилась опять надежда.
Случайно от людей узнала, что зрятину наговорила на себя Показаньева. Алеша с ней так-сяк, безо всякого серьеза, а Любашка вон чево… Тогда в ограде Агашкиного дома, в тени у заплота кто-то курил из парней, услышал Любашкину похвальбу и после разнес по деревне… Да понятно! Отпугнуть девок хотела от парня. Только обернулось все это стыдом для всех Показаньевых.
Алеша-то ничего, парням с этим легче, с них как с гуся вода. Ходит по лесу, отворяет для живицы сосны и поет свои песни. Из армии он их принес. Есть и жалостливые. Как упал боец на траву возле ног у коня и закрыл свои карие очи. И вороной конек один тосковать остался…
День слабел солнцем, жара заметно спадала, потянулась в бор. Темнело, синью подергивалось небо, тяжелела, выравнивалась в красках тайга. Вода в реке тихая, и все в нее смотрится: и небо с легкой дыминкой, и теплое пушистое облако, и другой, луговой берег, его старые лохматые ветлы.
Любила Чулым Аннушка. Река всю тайгу желанно веселит. Загляделась сейчас на светлую чистовину воды и про белье забыла.
Очень молодеет и куролесит по весне Чулым. Ширится, разбегается по низинным лугам, рушит своей буйной силой глинистые берега, легким перышком несет вниз на сплавные рейды длинные маты строевого леса. В начале мая выбегает на большую воду маленький пароходик «Тоболяк» — пристает к берегу за дровами и разным грузом. Все на пароходике в диковинку. Начищенная медь сигнального колокола, белизна крашеных кают, матросы в грубых широченных штанах и полосатых рубахах в обтяжку. Работают они весело, споро, дочерна загорелые, скалят белые зубы — девок приглядывают, а здоровый капитан в черном дымит большой трубкой с накладным серебром на своем мостике и строго покрикивает в рупор.
Вся деревня сходится на берег, когда причалит старенький — купеческий прежде, «Тоболяк». И встретит, и проводит восторженно редкого гостя. Только Аннушке бывает невесело. Ловит себя на том, что хочется ей уплыть куда-то, а куда она и сама не знает. Наверное, в город. Говорят, там дома каменные, магазины с громадными стеклами, машины разные, народу неоглядно, а девчонки ходят в красных косынках и называют себя комсомол…
Вся жизнь от малых лет живой плотью реки перевита. Рыбалка с отцом — на Чулыме, сено косить — по Чулыму, за смородиной время пришло — за Чулым плыви. Заметила Аннушка, что добреют на воде люди. Поплывут, бывало, на лодке, и лица родителей светлы, и разговоры их самые душевные. Такое, порой, заведут, о чем в дому никогда не услышишь.
Наконец, сошла Аннушка под яр, на подмости. Выложила белье на чистые плашки, а не полоскается, нет. Опять думается о своем наболевшем, что занозой в девичьем сердце.
Вчера греховное пришло на ум: раз уж Любашка пустила намолвку на свою дурную голову, раз уж не припал к ней Алеша — откроется парню Аннушка. Очень это просто в лесу, только захотеть.
Нет и нет. Не положено это девке, как можно в такое унижение… А вдруг посмеется — на всю жизнь покор!
Ну, положим, все по ее мысли, по желанию пойдет, и приклонится парень. Значит, замуж… Выходит, отцу заранее признаться. Сказать-то скажет, да тятенька на дыбы встанет. Не захочет он родниться с трехперстниками, был как-то об этом сторонний, правда, разговор. Да… И так нехорошо, и так неладно. Кабы матушка жива была, она пособила бы, посоветовала дельное. Что это… Весь день покойная родительница в памяти. А зачем забытое вспоминается?
…Как-то плавали за смородиной. За Чулымом в тальниках, где ягодник, ведра набрали скоро. Духота держалась, присели отдохнуть. Пожевали хлеба, Аннушка и прикорнула на траве. Когда проснулась, мать чему-то тихо смеялась. Видно, такой уж вышел с отцом разговор.
— Ты меня, Кузя, все обегал поначалу. Уж признаюсь теперь, грешная. Как изнемогла, как извелась до последнего, так к Лешачихе и кинулась летом. Ну, та вроде пособила…
Отец тоже рассыпал мелкий смешок.
— Я, Таиса, точно, сперва к тебе никакого чувствования не имел, хоша и наслышан был, что жалуешь вниманием. А после не знаю. Не знаю, что сделалось со мной. В одночасье запала ты в сердце и не отнять. Вижу, шабаш, судьба! Отец хотел женить на Настене Степановой, помнишь ты Настену — видная из себя, а работяшша… Бухнулся родителю в ноги: не погуби, тятя! Один я сын у родителя… Отходил он меня вожжами по спине, да и смиловался.
Отзвучали родительские голоса. Ах, батюшки-матушки! Темнеть стало, а белье-то лежит.
Уже заканчивала полосканье, как опять в мыслях к своему вернулась. Вспомнилось давнее неспроста. Погоди, погоди… Да не указует ли это матушка, однако, совет долгожданный подает дочушке…
Ой, боязно, страшно идти к знахарке. Противное это Богу дело. Но и так посудить: не беду, не порчу на кого-то другого кликать станет Аннушка, попросит только для себя. А, может, и нет ничего греховного в том приворотном слове. Верно, не присоветует дурного мать. Сама она бегала к Лешачихе…
Решилась Аннушка. А как решилась, так сразу ей и легко стало, не заметила, как покончила с бельем. В подъем на лобовину яра с тяжелой корзиной почти летела. И опять веселое, игривое пелось:
В конце Сосновки, у повертки дороги в Колбино, горбятся низкими крышами из драни старые, купеческие еще, лабазы. Два длинных амбара с поднавесами стоят на толстенных лиственных чураках, друг против друга. В лабазах по три низких двери с внутренними и навесными замками, крохотные окна зарешечены.
Рядом почти впритык к одному из складов поставлены два небольших дома, обшитых тесом. В одном из них, где до революции купец по летам живал, теперь правление промысловой артели, а в другом — сельская лавка. И лавка, и лабазы с артельным добром на охране. Ночами в прихожей правления сидит с заряженной берданой сторож Федосья Иванцева.
Завечерело. Густели горячие закатные сумерки, огнястая заря ярилась над черной щетиной молчаливого бора, и пылали, плавились в тревожном огне легкие верхи старых таежных сосен.
Скоро тускнело золотое закатное небо, на другой, синей стороне его робко проступала розоватая с вечера луна. Опять всю ночь купаться ей в бегучих водах Чулыма, зажигать свет в бесчисленных безымянных луговых и таежных озерах. И опять разливать над лесами, над понизовыми луговинами бледную сумеречь своего холодного сияния, своих призрачных теней.
Федосья сидит без огня — зачем ей лампа! То, что видит в себе, что поднимает она из памяти, вовсе не требует света.
Вот и пришел очередной день рождения сына…
Было, погрелась с утра той мыслью, что есть он, Алеша. И теперь бы, в этот бессонный час, потешить себя горделивой материнской радостью, а только давит опять непрошенная тоска. Тяжела эта давняя тоска для старого человека, но желанна сейчас потому, что несет она дорогие воспоминания.
С малых лет одинока Федосья. Вначале ребятня отринула, по матери Лешачихой назвала, после на выросте обошли подруженьем девки и не нашлось парня, который бы осмелился жениться, прикрыть дурную фамильную славу.
Проклятой, самой разнесчастной считала себя Федосья. Замкнулась сердцем, одной только надеждой и жила, что прилепится к жене брата, к его ребятишкам и этим скрасит свое горькое одиночество. Обрезалась мечта. Холостым взяли Павла на японскую войну, и не пришел он домой.
Дичала одна в холодном сиротском доме Федосья.
Однако сжалилась судьба над девкой-перестаркой и навела на нее Николая.
Это уже после пятого года объявился в Сосновке ссыльный поселенец. Помнится, определили его на постой к Шатровым. К слову сказать, тогда Силаныч-то и набрался «политики» от Николая. Теперь вона на какую просеку вышел: партейный и в артели председателем…
А смешным на погляд Коленька-то был… Заявился в шляпенке, в ботиночках, легкое, ветром подбитое пальтишечко с бархатным воротничком… Сундучок с книжками да платок с бельишком — вот и все нажитое. И жалок он был, грудью, бедняга, маялся. Ему бы возле доктора выправляться, да чулымские версты долги, до уезда не ближний свет. Ну, так вышло… Показали Шатровы, пришел Николай и раз, и два, и три за травяным лечебным наставом, а после перебрался к лекарке насовсем. У Шатровых — детва шумная, малые, неразумные, книжки наладились рвать…
Выходила она своего постояльца, подняла его больную грудь. Алеша радостью родился — заглянуло светлое солнышко и в Федосьино окно!
Только недолго пожили с Николаем. Знала, чувствовала, что не удержит, что нельзя держать возле себя такого человека. Был ему уготован другой путь, а семейная их дорога только до первого поворота.
Провожала в побег ночью. Помнится, глухая загустела ночь в августе. Вдруг мелкий дождик стал накрапывать, а в бору, под соснами, такая теплая тишина… В ноги она упала тогда Николаю, благодарила за счастье встречи.
Писал после Николай от чужой фамилии, как же! Все о сыне спрашивал, обещал обязательно приехать, непременно увезти обоих в Россию. Скоро сорванным цветком увяла мечта. Последнее письмо из тюрьмы было, а затем и казенное повещение: помер такой-то.
И опять осталась одна.
Конечно, не забывали ее деревенские, приходили даже и из других дальних мест. Хвороба-то как подожмет, так к кому угодно побежишь за надеждой. Помогала как могла, совсем-то уж не отвыкала от миру. Тем только и тешила себя, что нужна людям.
Пригодилась она, Федосья, и теперь. Шатров, большак-от, как пришел с гражданской, первый руку подал. Однажды на сходке о Николае вспомнил, объявил, кто именно в Сосновке спас жизнь честному страдальцу за народ. Уважил Силаныч, спасибо ему! Алексея к себе приблизил и ее поднял, вровень с другими поставил. Вот на сторожбу определил, на должность…
Старше стал сынок на год. Его-то конь вперед мчит, а материнский назад, к черной ночи скачет. Хоть бы женился скорей Алеша. Привел бы в дом жену и теплым живым мостиком стала бы она для Федосьи к сердцам своих, деревенских. Умереть бы без худой прилипчивой славы!
…Задами, кружным путем подкралась Аннушка к правлению и затихла за домовым углом. Дальше ноги не шли. Отяжелели от страха и едва-едва держали. Пришла… Только поднимись по приступкам, открой дверь и вот она, Федосья — дочь той самой Лешачихи, к которой некогда бегала матушка. Эта тоже знахарка, сказывают, тоже всякое ладить может. Ну, широка позади улица, а пятиться некуда.
Луна осторожно глядит в окно, высвечивает острое горбоносое лицо. Твердые губы Федосьи сжаты и над черным провалом больших глазниц плотно сдвинуты широкие мужские брови. Лешачиха сидит без платка, серебристой дымкой округляются ее редкие седые волосы.
Кажется, на весь мир заскрипела входная дверь. Привалилась плечом к косяку Аннушка и немо застыла на пороге.
Ждала голоса страшного — никогда прежде не говорили они, не доводилось.
Пошевелилась Федосья на лавке и вот дивье-то — мягко, словно подруга задушевная, обласкала словом:
— А… Евина дочка… Ты как ко мне?
— А я украдочью…
Не утруждала себя Федосья мыслями о поздней гостейке — известно зачем ходят по знахаркам девки и бабы. Ей стало жаль Аннушку: сирота, в затворе вечерами сидит, на улицу, на гулянья не пускает отец. А нынче времена пошли другие. Теперь иная девка норовит на выбежку перед парнем, на шею сама вешаться готова. Вон, Любка-то Показаньевых, как она уронила себя перед людьми…
— Что же ты… Нарачи́, ведь, пришла. Садись. Разговор у тебя с языка просится и знаю какой…
Откуда ей знать?!
Так и похолодела Аннушка от этих участливых слов. Во, все-то она наперед знает! Присела на лавку, почти не слышала от волнения своего срывающегося голоса.
— Пособи, как в силах, тетенька. Твоя мать моей подмогнула, с тятей свела.
— Ну-ну… Эка ты памятлива!
Федосье льстила людская память о матери. Вот и теперь еще говорят о ней…
Долгое молчание привело трепетную Аннушку в отчаяние. Только забота о своей судьбе и удержала в конторе.
— А ведь я тебе, однако, услужу… — тихо, раздельно пообещала Федосья.
Будто читала Лешачиха все то, что накопилось в душе Аннушки. Растянутая певучесть заботливых, каких-то старых песенных слов обволакивала особым теплом, матерински баюкала, и рушилась, таяла та настороженность, с которой пришла к Федосье.
— Жила ты безмятежно, не торопила дней, да всякому цветку в свое время цвести. Открыла и ты створы души… Люб тебе парень один, а признаться, прилепиться не смеешь. Так ли?
— Так, так, тетенька!
Федосья верила в себя, в силу своих заговорных слов. Главное, укрепить девку в любви. Пусть зацветет цветком лазоревым чистое ее чувство. Замечена будет красота молодого чувства и не отринута…
Будто и не Федосьин это голос звучал. Одно за другим падали в сознание странные, сказочно-красивые слова, и крепко сжимала их цепкая девичья память.
Кончила Лешачиха.
Они сидели и еще долго молчали, разделенные и связанные этой темнотой, этой тишиной, этой их теперешней тайной. Наконец, Федосья заговорила. Медленно падали слова наставления:
— Ты, слышь-ка… Истопи баню, когда жарко станет, возьми чистую тряпицу, сотри пот от сердца и выжми его на пряник, скажем. Пряники, кажись, есть в лавке, а то испеки… Когда станешь пот выжимать, наговор-то и прочти трижды. Уразумела? Ну, теперь ступай. Да помни: завязывается время днями, а любовь делами — смекай! Не робь, девка!
Пустел дом Кузьмы Секачева…
В одночасье померла жена в запрошлом годе, замужние старшие дочери живут в Колбине. Теперь хозяйство ведут с младшей. Да какое нынче хозяйство после того, как эту коллективизацию Шатров со своей громкой ватагой провел. Собрались, одним разом навалились на зажиточных, описали добро, скот со двора свели, хлеб повыгребали, а иных мужиков на обские низа, в болота утартали… Коровенка, свинья да две овченки с приплодом, а боле держать опасно. Опять же причтут к кулачеству, назовут классом, а тому классу — хана!
…После молитвы за ранним завтраком Кузьма Андреевич опять надсадно бухал в хлебово кашлем, оминал костистыми пальцами худую шею — привязчивая простуда мучила уже третий день.
Аннушка жалела отца. Уманил ее на Карасное озеро, а на Карасном — известно, вода всегда холодная. Остерегала, так нет — айда и айда. Вот и заложило грудь, и дерет горло нехороший кашель.
Ели молча. Не терпел Кузьма Андреевич праздных разговоров за столом, не оскорблял пустословием преломленного хлеба.
Хотя и не хотелось нарушать установленный порядок сторонним разговором, Аннушка таки насмелилась.
— Я, тятенька, баню нынче налажу, не то — неровен час, расхвораетесь совсем.
Кузьма Андреевич открыл под усами быструю улыбку.
— Баско! А я как раз дров сухоньких на истопле наколол. Ага, сам хотел тебя надоумить на баню. Ишь грудь как харчит. Да, дочка… баня — лечит, баня — правит, баня все поправит. Топи, жварь каменку!
Лето стояло жаркое, сосны отдавали живицы много, и беготни хватало Аннушке на участке. Постаралась сегодня, кончила пораньше и в лавку успела.
Увидев на столе покупные пряники — гляди, откуда их привезли! Отец отложил сапог, на который латку ставил и мягко попенял:
— Ты, Анна, помене бы на казенные романеи тратилась. С них сыт не будешь, баловство одно. А что еще в лавку привезли?
Аннушка опустила глаза, засовестилась.
— Да в кои веки… Не удержалась.
— Ладно, ладно… — Кузьма Андреевич обмяк сердцем. И то: пусть редким побалуется дочь. По лесу каждый день до устали носится — добытчица для дома! У самого-то силов на большую работу уж нет… — Ты редьку к ужину не забудь. Слышь, Анна. Со сметаной спроворь.
Аннушка суетилась у стола.
— Натру, тятенька, редьки. А к чаю варенья малинового выставлю. Пропотеть вам надо.
Кузьма Андреевич ходил в баню всегда первым.
Вернулся, сбросил шубенку, остался в одной нательной рубахе из холста. Волосы, спутанные концы окладистой бороды, румяные после пара щеки — все сияло довольством, а зеленые глаза с ласковым подсветом. Прибавил в лампе огня и благодушествовал на лавке.
— Ну, мила дочь, ублажила ты меня. Славно я веничком помахал, полный вышел прогрев! Я тут охолону, а ты ступай да не мешкай — чайничать жду. Ох, хорошо сердечушко чаем окатить. Само разлюбезное дело!
Банька у Секачевых стоит в дальнем углу большого огорода, поближе к воде, к Чулыму.
В плотной знойной жаре крепкий березовый дух мешался с горячительным чадом лесных трав, которые подбрасывал отец на каленую каменку. Остро пахло сырым деревом новая шайка. Первым делом Аннушка заткнула снятой кофтой малюсенькое оконце, лампешку переставила пониже, на лавку. Пар не оседал на нее и красный язычок пламени горел ровно, не колеблясь.
…Стучит, убыстряет ход горячее сердце и торопит. И еще кто-то торопит: давай, давай, девка!
И опять, как поначалу у Федосьи, сжал Аннушку жуткий страх. К нечистой силе слова ее… Однако встала с лавки, решительно зачерпнула ковшом кипяток из чугуна, что в подтопке стоял, отступила на шаг и плеснула на каменку. Тотчас, шипя, взвились к закопченному потолку белые змеи, свернулись там клубками и, быстро вытянувшись, обожгли. И тотчас разом вспотевшее тело привычно запросило веника и погнало на полок.
Обессиленная, легкая сидела на низкой лавке и пот лил с нее ручьями. Придирчиво оглядела себя, свое распаренное, красное сейчас тело и осталась довольна. Все у нее в аккурате, чем не взяла!
Распущенные косы желтой влажной волной закрывали всю спину. Встряхнулась: забыла, что ли?!
Этот чужой, чей-то нетерпеливый голос в ней беззастенчиво подгонял, торопил. Белье рядышком. Вытащила из льняного полотенца чистую белую тряпицу, развернула ее, взяла в ладонь вздутый кругляш ссохшегося магазинного пряника.
Под грудью, где сердце, собрала тряпкой пот. Просила прощенья, губы сами шептали: «Я чистая, чистая, Алеша…»
А наговор-то, наговор… Вдруг ужаснулась Аннушка, почти поверив, что она не знает, забыла его.
Напряглась вся, закрыла глаза и тут ей явственно увиделась лунная бель в окне, черный, горбоносый профиль Федосьи, ее твердый напорный голос, каким она вселяла наговор.
Вспомнила, все разом вспомнила Аннушка и уже повторяла вслед за тем странным голосом, который страстно просил для нее:
«На море, на окияне, на острове Буяне, стояло древо, на том древе сидело семьдесят, как одна, птица, эти птицы щипали вети, эти вети бросали на землю, эти вети подбирали беси, а приносили к Сатане Сатановичу. Уж ты худ бес! И кланяюсь я тебе и поклоняюсь — сослужи ты мне службу, сделай дружбу: зажги сердце Алексея по мне, Анне, и зажги все печенки и его легкие, и все суставы по мне, Анне. Будь мое слово крепко, крепче всех булатов во веки!»
Мылась ли Аннушка — этого она и потом не помнила. Лишь знает, что вдруг затрясло ее. Перепуганная, кой-как накинула на себя рубаху и кинулась в дверь.
Если бы днем, при свете — чучело возле грядки с горохом. А тут начисто забыла про него. Бежала, задела и помстилось, что это мягкая, противная нежить, сам баннушка хватает ее. В дом влетела с дикими глазами.
Частый топот по деревянному настилу ограды, по крыльцу встревожил Кузьму Андреевича. Он расставлял на столе чистые чашки.
— Ты чево? Или лешак за тобой гнался…
Аннушка стояла с белым лицом, еле переводила дух.
— Упарилась… — догадливо успокоила она отца и косо, едва не падая, осела на лавку.
За чаем то страшное рассеялось, и совсем легко стало Аннушке. Уж коли заговорили в ней Федосьины слова — исполнится заветное. Быть желанной перемене, быть!
Секачев вечерами никогда не засиживался, а после бани и вовсе рано уходил на покой — сердце слабело.
Боковушка у Кузьмы Андреевича порядочная, случается, что на лавки садится и до полутора десятка человек. Это когда на уставные беседы староверы сходятся.
Вход в боковушку из кутийного запечья. За легкой тесовой дверью, налево по стене — деревянная кровать на толстых ножках, над нею, над медвежьей шкурой, сушеные травы для духовитости. Напротив двери — стена оконная, пустая. А под окном крепкий стол с древними книгами. Книги все тяжелые, деревянные переплеты обтянуты давно посохшей кожей. По обрезу тех книг медные фигурные застежки. Направо от окна в переднем, красном углу деревянная божница с двумя рядами икон. К нижнему ряду их подвешены белые пелены с восьмиконечными крестами. Тут же, на полу, коврик-подручник — Анна работала. Как-то посидела вечерами и угодила отцу.
Перед сном Кузьма Андреевич долго молился, обращаясь к лику Христа. Перед иконой старого, дониконовского письма, горел мягкий огонек негасимой лампады.
Обычно молитвы приносили успокоение и благость душе. А нынче того не было, что-то смутное неосознанно беспокоило даже и перед иконами. Только после, уже в постели понял Кузьма Андреевич, что беспокойство в нем давнее, пожалуй. И беспокоила его Анна.
Все маленькой ее считал, а тут пригляделся и понял в одночасье, что вошла она уже в девичью пору и, припомнить ежели, так с самой весны ходит с шалыми глазами. Ага, того и гляди замуж попросится. Вот те и на! Выходит, и к ней бес в голову влез… Поладить бы голову Анне, есть за что! Без спроса бегала на мирскую вечёрку. Когда передали — нутром закипел, за косу оттаскать хотел, чтоб не повадно было самовольничать. Ладно, первая вина прощена и виду не подал, смолчал кротко. А поглядывать, куда дочь дальше оглобли повернет — это надо!
Вздыхал Секачев на кровати и все говорил и говорил с собой. Как не вздыхать родителю, до любого доведись. Ростишь, ростишь дите, души может не чаешь в нем, а придет незнаемый прежде чужак, и отрывай от сердца дорогое, родное. Ладно еще, как добрый человек подвернется. А если пустой, заполошный какой… Нет, если уж невтерпеж — за своего, старой веры, ступай. Свои потишей, покамест соблюдают себя. А, впрочем, зряшное дело сейчас толковать об этом. Не перестарка Анна, собой пригожа, не обойдут ее женихи. Да и как можно родителя бросать одного. А хозяйство… Нет уж послужи-ка ты, Анна. Послужи отцу!
По солнцу в просветах между сосен, по теням, что пятнали усыпанную сухими иглами землю, по тем своим особым приметам Аннушка увидела, что наступил самый полдень.
До балагана было недалеко.[10] Пройти гарь, знакомый Сохатиный лог, а там Беличьей гривой до озера.
В лесу на подсочке их работало четверо. На первом участке вздымщиком Алексей, а на другом открывал сосны дружок его, Егорша Черемшин. На вечерках ребят не разлей водой и тут, в бору, они вместе.
Сборщиц живицы тоже двое. Следом за Алексеем Аннушка ходит, а Егоршины деревья на досмотре у Агашки Полозовой.
Чистый, без подроста, бор открывался далеко, размываясь в теплой недвижной дымке. Желтизна ровных сосновых стволов стремительно уходила вверх и где-то там, в синеве неба, гордо держала густую зелень вершинной хвои. Внизу тихо и душно, остро пахло смолью и дурманом близкого багульника.
Она устала. Ее тяготила одежда, та плотная одежда, что спасала от комаров. В Чулым бы сейчас, так бы и не вылазила из ласковой его воды…
Сегодня на обед Агашка картошку варит. Попеременно это у них с Аннушкой. То одна, то другая приходит к балагану пораньше. А готовят они не каждый день. Это уж когда до вечера в лесу, когда живицы много. В другие дни работу кончают пораньше и горячее только дома.
Никому не знать, как ждала Аннушка этого дня! Пряник-то все у нее, уж неделю с собой носит. А все случая такого не было, чтобы добраться до кошеля Алеши. Открыто отдать… А если откажется? Не водится в Сосновке того, чтобы девка с угощением навязывалась. Сегодня, кажется, тот самый день… Только скорей, только до ребят успеть к балагану!
Аннушка добрала второе ведро. Воронка-подстава была полной, опорожнить ее недолго. Она невольно залюбовалась ровностью боковых желобов на толстом стволе сосны. По ним в широкий продольный желоб медленно сочилась прозрачная живица — такая пахучая, что кружилась голова.
Вот, во всем он, Алеша, от других разнится. Все-то у него выходит красиво. Здесь, в работе, песню ли с Егоршей запоют. А как на вечерке пляску повел, которая краковяк… Да что говорить!
У таежников свои мерки к человеку. В тайге каждый открывает себя скоро. И скоро верную оценку получит. Во многом себя показал парень. В деревне он на славе, а в бору как работает! И чист душой Алеша. Доведись с таким жизнь мерять — не страшно.
Балаган у озера — старая замшелая избушка с односкатной крышей. Рядом артельщики поставили навес на шести столбиках. Под навесом просторно, продувно. Лежат там про запас пустые кадки для живицы, желтеет полененка дров на случай непогоды, поближе к избушке стоит грубый стол из колотых деревин.
Картошка варилась, котел на тагане уже попыхивал паром. Агашка в широких мужских штанах сидела на корточках возле костерка и ровняла палкой огонь.
Аннушка еле перевела дух. Лицо разъедал горячий пот, болели от коромысла руки и плечи. Она сбросила накомарник, платок, скинула легкие бродни и осталась в шерстяных носках. Спустилась к черной дегтярной воде озера и долго охолаживала комариный зуд в руках.
Агашка встретила у костра весело. Оглядела с ног до головы.
— А ты, яблочко сосновенькое, похудела и красивше стала. Приглядная… Загорела-то как!
Аннушка отвела разговор.
— Кипит?
— Картоха бурьянит!
Женщина тоже сбросила платок, у нее были красивые с рыжинкой волосы, и они очень молодили вдову.
— Силаныч должен приехать. А вот я к чему… Просить товар буду, а ты поддакивай.
Аннушка насторожилась.
— Он что, сам за живицей?
— Дак, кому боле! На покосе все, траву нынче валят.
Ужарится Шатров на солнце, а вдруг охолонуть пойдет в балаган… Аннушка теперь подгоняла себя. Шевелись, девка, шевелись… И нечего ханькать. Перешла через страшное, в бане-то пострашней было!
В закопченной избушке зеленый лесной полумрак, пахло сухой лежалой пылью. Обеденные кошели парней висели у входа, на деревянных спицах. Сорвала тот, что из крашеной холстины, дернула стягивающий его шнурок. Руки слушались плохо, путались. Вот так недобрые дела крадучись и делаются со стыдом… Хлеб, все другое, мать, конечно, Алексею кладет, и невдогад ему будет, что чужой пряник…
Подъехал Шатров — высокий костистый мужик с худощавым, чисто бритым лицом и белыми выгоревшими бровями. Старая гимнастерка на его плечах была черной от пота. Снял фуражку военного покроя и вытер с залысин испарину.
— А здорово были, девоньки! Живицы-то, гляжу… Много накопили, молодцы! Ну, за труд и денежка. — Одной рукой Силаныч проворно распряг лошадь и пустил ее к озеру, к пояску яркой зеленой травы.
Агашка повеселела — вдова всегда менялась в кругу мужиков, как-то молодела. Подошла к Шатрову — он сидел на колодине, и напросилась:
— Силаныч, давай цигарку заверну?
— Заверни, спробуй! — сверкнул светлыми глазами председатель.
— Одна рука и та бедна калека… В пальцы тычет, к погоде, однако.
Аннушка знала, что это с гражданской Шатров пришел без руки. Его мужики над собой еще и потому поставили, что в тяжелом не работник. А распоряжаться можно и без руки. В артели каждый знал свое дело, каждый получал с выработки, и строгого досмотра не требовалось. Люди старого закалу, еще не порченные уравниловкой, знали, крепко держались старого: работать так работать!
— На-ка, Силаныч, держи свой дымокур! — Агашка так и увивалась возле председателя. — Теперь о нужде поплачусь. Товару давай, ободрались мы в тайге. Одежина в лесу, как на огне горит! Хоть бы ситочки на кофтенку…
Видно, не раз уж Полозова с этим приступала к председателю. Шатров помрачнел.
— Погоди, нету товара, Агафья. Посулами живем.
Агашка уперла кулаки в свои крутые бока.
— Э-эх… Купец-от, бывалоче… И чево только у нево не было. Приплывет весной с товарами, за полу каждого тащит — купи! Денег нет — в долг бери, пожалте! А теперь и мыши в лавке перевелись, шаром покати — пусто!
— Ты, Агафья, таки вражески речи мне не говори! — вскинулся, было, Шатров и тут же обмяк. — Сама знашь какие разрухи пережили. Вот наладимся в пятилетке, в шелках ходить будешь, ей-бо, Агафья!
Полозова катала в руках вытащенную из котла картофелину, обжигала ладони, накалялась в словах:
— Надо же… как только правду скажешь — так и враг! Нашел врага… Долго, долго ваших посулов ждем — заждались! Ты что пойми, Силаныч. Бабий век короток… Пофорсить охота. Мы с Аненкой у тебя как робим… Мы на красной доске в артели, а ты нам годи да годи. Девка замуж соберется, своя сряда нужна, а она вот материно донашиват…
— Поеду в район, на горло начальству наступлю, а добуду, вырву товар! — пообещал Шатров.
Егорша и Алексей подошли к балагану вместе, будто сговорилось, хотя и работали в разных местах.
Обедали под навесом.
Шатров от картошки отказался, не посмел объедать голодных парней. Присел в конце стола на скамью и снова закурил.
Аннушка что-то пугалась председателя. Было у нее то предчувствие, что знает Силаныч про ее любовь. Чево он так уставился на нее. И на Алешу поглядывает не просто так.
А не ошиблась Аннушка. В деревне на работе каждый на виду, а Шатров мужик доглядистый… Мусолил цигарку в толстых губах и думал: «Весна, лето жаркое — парни и девки, как хмельные ходят. Каждый вечер у Чулыма песни. Вон и глазастый Егорка невесту себе высмотрел… А Секачева зарится на Алешку, не иначе. Глазами-то как парня ласкает! Такое брызжет из них, хоть ладони подставляй да пей за милую душу… Что ж, хотя и порознь они к одной сосне ходят, а — придет время, спрямят, спрямят тропу!»
Управились с картошкой, разлили по берестяным кружкам брусничный чай. У Алексея оказались шаньги. Одну Егорше отдал — поделился по-братски.
Сейчас, сейчас кошель отложит. Маленький пряник, не подвернулся ему под руку… Замерла Аннушка, даже глаза закрыла. Все, пропала ее затея…
Когда она снова посмотрела на ребят, то сердце так и запрыгало от радости. Чему-то улыбаясь, Алексей как раз надкусил ее пряник!
Она больше не могла сидеть за столом. Отодвинула кружку с чаем и, счастливая, побежала вниз, к озеру.
Шатров смотрел ей вслед и улыбался.
…На черном зеркале воды весело горели ярко-желтые огоньки цветущих кубышек. Глядела на них Аннушка как на самый добрый знак и все больше укреплялась в своей наивной вере: мой теперь Алеша. Мой!
Как и всегда в день с горячим обедом Алексей пришел в деревню поздно. Не заходя в дом, сходил на колодец за водой, вычистил летний загон для коровы, а потом долго и старательно умывался.
За ужином за чаем, оглаживая большими ладонями горячий стакан, свел на переносье прямые материнские брови и с напускной обидой сказал:
— А ты, мать, пожалела сыну пряников, один, как подразнить, дала. Давно не жевал пряников, со службы. В охотку, с ба-альшим удовольствием съел! Где достала, неужели в лавку привезли?
— Какой такой пряник… — удивленная, спросила Федосья и тут же осеклась, вспомнила Аннушку. — А, вон ты о каком… Дак, продавщица раздобрилась. Я ее ребенка правила, поносил весной…
Окончили ужинать. Алексей прибавил в лампе огня и устроился с книжкой поближе к свету. Мать принялась неспешно мыть посуду.
Улицей неподалеку шумно прошли девки. Любашкин голос озорно, с вызовом, выкрикивал частушку:
Федосья гремела посудой у настенного шкафчика, радовала себя хорошими мыслями. Наконец-то и в твой дом деваха просится…
О Показаньевой как-то мало думалось. Вертлявая девка! Погулять-то с ней, может, и весело парню, а какая будет в дому? У таких часто все летит через пень-колоду, такая хозяйка не соберет, а и последнее из дома растрясет… Секачева — эта другого характера. Из себя ладная, в работе искательная и головой твердая. Ведь это сколько ей стоило, кержачке-то, к знахарке прийти, тот же пряник подложить сыну в кошель… Истинная, коренная у нее любовь!
— Не пойдешь на улицу, а, сынок?
Алексей дернул плечом.
— Да нет, мам. И устал, и ей-ей не хочется.
— Все дома последнее время сидишь, все за книжками… — притворно вздохнула Федосья и поджала губы. — Ничево там для меня не вычитал?
— Ты что-о… — поднял лохматую голову удивленный Алексей.
— Все думаю, сынок, когда мне счастье придет. Мне теперь немного надо, понянчить бы внуков. Стара, одним только полозом по жизни кой-как тащусь. Женись, Алеша, пора!
— Да невесты никак не присмотрю! — отшутился Алексей и шумно закрыл книгу.
Федосья уже решилась. Все она скажет, чего там!
— А, хошь знать, Алеша, есть у меня на примете девка. Такая, скажу, девка, что не думая перед ней шапку снять можно. У меня глаз на людей наметанный… Приняла бы я ее в дом и радовалась.
— Это кто же такая расхорошая… — с веселым вызовом насторожился Алексей.
— А скажу, не потаю! — тоже повеселела Федосья и присела рядом с сыном.
— Уж не Любка ли? Только не Любка! — Алексей поднял обе руки и скрестил их на груди. — Себя на всю деревню с дуру опозорила и меня в придачу ославила — на весь наш комсомол пятно!
— Секачеву дочку бери — самая подходявая.
Алексей не отозвался. Сгреб с конца стола кисет с табаком и ринулся на улицу.
В ограде на лавочке, успокоенный тишиной позднего вечера, согласился с матерью. И то! Пора уважить старую. Конечно, трудно ей, сколько уж можно те же чугуны, ведра ворочать, стирать, по полу с тряпкой елозить. А за коровой ходить! Аннушка, она и вправду хорошая…
Небо густело теплыми летними звездами. В темную улицу от Чулыма вползал густой туман. Алексей докурил, но не торопился уходить в дом. Он вспомнил, что знал о Секачевой. Он все о ней знал и… ничего.
Но настанет завтра. И в этом завтра они опять будут в лесу рядышком. На работе всегда надежно с Аннушкой…
Давным-давно такое примечено: начался сенокос — жди ненастья. Потому-то, как просохла кошенина, Шатров всех артельщиков на луга послал.
Лугов у сосновцев много, даже с избытком. И за Чулымом, на заливной стороне, и по этому, правому, берегу.
Грести поехали на Салтаковскую гриву.
Аннушка любила сенокос.
Где как, а по Сибири в старые годы чуть ли не за грех считалось прийти на луг в первый день сенокоса, как на буднюю работу. Накануне уж обязательно мылись в бане, а назавтра мужик обряжался в чистую белую рубаху и с тихой благостью в душе шагал за околицу.
Каждая травина налилась к сроку и сверкала драгоценными алмазами тяжелой ночной росы. И не работа начиналась поутру, а веселый годовой праздник! Мало ли у крестьянина разных дел, но только луг да жатвенное поле поднимают у него то радостное, то высокое состояние, когда сердце на взлете, когда труд в подлинную, осознанную радость. И по-особому просветлен, добр и красив сельский человек в эти горячие денечки.
…Не работа это начинается, а некое торжественное поклонение человека земле, ее пышному цветочному покрову. Вскинута коса… Вся осиянная солнцем замерла трава. И первым, припадая на правую ногу, кланяется человек. Звенит коса… С легким шелестом — ответно, кланяется косарю высокое разнотравье. Удивительно, но в этом мягком падении его нет печали умирания. Все исполняет свое назначение на земле, и после, как грести начнут, трава по-прежнему живая, пахучая, будет весело шуметь под граблями, пока не уляжется в высокий причесанный стог. И на весь год останется она в памяти человека теплым воспоминанием о прекрасной поре сенокоса…
День опять выпал жарким. Недвижно висят в синеве неба редкие белые облака, но легкие, желанные тени от них — все где-то там, на залитых зноем вершинах таежных сосен.
Аннушка и сегодня со своими. Копнили Алексей и Черемшин, а валки складывала она, Агашка Полозова да невеста Егорши.
Как и в прошлом году, девушка опять полна радостного изумления, снова удивлялась тому, как много могут делать люди, когда они вместе, когда захвачены одним добрым порывом.
Хорошо с артельщиками!
А тятенька ругал артель, пустой затеей ее называл — людей портит! Один поехал пахать, а другой руками махать… Много ли так наробят, а сладенький кусок каждому подавай!
Работают, сегодня все работают, даже председатель, однорукий Шатров, копны возит.
С самого утра счастлива Аннушка. Потому она счастлива, что Алексей рядом. То и дело украдкой поглядывала на него. Без рубахи, сильный своим загорелым телом, он шагал с навильником сена так легко, что нельзя было не любоваться парнем.
А потом загрустилось. Шутил Алексей с Агашкой, поддевал веселым словом Егоршу и его невесту, коротко перекликался с другими девками, только ее, кажется, не замечал. «Не нравлюсь… И наговор тот без силы. Может, посмеялась тетка Федосья…» — пугалась Аннушка, и грабли выпадали у нее из рук.
На лугу там и тут сверкали белые молнии вил. Споро, ухватисто работали сосновцы, и на ровном берегу старицы уже поднимались голубые шапки сметанных стогов.
Подъехал шумный Шатров, взбодрил шуткой:
— Славно девки пляшут. Семеро, все подряд! Может, пошамать, жару переждать? Шаба-аш!
Пообедали.
В тени стога хорошо дремалось. Алексея поднял Силаныч.
— Некогда вылеживаться, паря. Бери-ка топор да веслаков наруби.[11]
И тут же Аннушке наряд от председателя вышел.
— Посиди пока, а после поможешь Алексею.
…Будто волна какая несет ее от покосного стана к тому зеленому колку, и девушка, ликующе, отдается этой волне.
Все ближе и ближе тенькает топор.
Алексей отозвался сразу, едва Аннушка окликнула его. Выглянул из ивняковой гущи и на разгоряченном лице удивление.
— Ты чево, хорошая?
— А Силаныч за веслаками послал.
— Вот спасибо ему. Давай, помоги!
Колок, где рубил Алексей ивняк, в болотце, на бугринке. Пройти к нему можно и сухой ногой, но это в обход, далековато. Увидела, что парень напрямки шел, и сама смело шагнула в болотную жижу. Таскала нарубленное тоже болотцем.
— Кончай, Алеша-а!
И как это у нее вырвалось… Первый раз ласкательно назвала. Раньше, если и приходилось перекинуться словом, все Алексей да Алексей. Без конца готова была Аннушка шептать сейчас дорогое ей имя.
В своем счастье не слышит, ничего не слышит Аннушка.
— Иди же сюда — ягода!
Она еще не ходила нынче за смородиной и как не попробовать новины!
Внизу под тальниками прохладно, укромно. Загорелое лицо Алексея смеялось, было совсем ребячьим.
— Ань, гляди — ря́сная…
Пьянея от близости любимого, Аннушка тоже смеется.
— Ря-ясная, а сладкая какая!
— А пахнет…
Не скоро вспомнили о наказе Шатрова, а он торопил.
— Пойдем, Алеша…
Она произнесла его имя с таким мягким придыханием и столько вложила в него тихой ласки, что Алексей разом забыл о смородине.
Они были уже на другой стороне колка. Два десятка шагов и не болотцем, а сухой ногой с веслаками пройдешь на скошенный луг. Назад, конечно, не повернули.
У последнего талового куста в высокой поясной траве проглянули резные с желтинкой листья.
— Еще ягода!
Легко шагнул Иванцев к смородине, да назад отшагнулось ему тяжело.
— Ты че-ево…
Выпрямился — лицо чужое, искаженное болью.
— Змея, должно…
Ноги в ботинках, а штанины давеча закатал, не хотел грязнить их в болотце…
Разом померкнуло для Аннушки солнце, разом исчезли все радости сегодняшнего дня. Стояла растерянная, жалкая.
Извернувшись, в наклоне Алексей давил тело вокруг укуса, но кровь что-то не выходила. Лицо парня заметно бледнело, покрывалось нехорошей испариной.
— Н-не получается… — он виновато улыбнулся. — Идти надо.
— Может, не та змея? — наконец, нашлась Аннушка.
— Да нет, две ранки… — Алексей дернулся. — Пошли!
— Погоди! — Аннушка приходила в себя.
Неожиданно в ней проснулась женщина, что-то матерински властное. Бывает, там где раскисает мужчина, женщина часто берет себя в руки и решительно действует. И прекрасна она в этом своем жертвенном действии.
Алексей и возразить не успел, как Аннушка почти силой усадила его, перетянула платком ногу в сгибе колена и впилась в то место, где виднелся змеиный укус. Она знала — для нее это не страшно.
Она с силой вбирала в рот все то, что было чужим, губительным под этой мертвеющей уже кожей парня.
Будто впервые Алексей видел Аннушку — эти плавные линии ее полуобнаженного сейчас плеча, красивый изгиб высокой девичьей шеи, худощавое с гладкой кожей лицо, на котором резко выступали высокие брови и длинные ресницы, опущенные на большие серые глаза. Вот, оказывается, она какая… И — смелая! Выбеленная солнцем, светлая коса девушки лежала на его ноге, он осторожно взял ее и это легкое, первое прикосновение к ней было таким новым для парня, что он на какое-то мгновение забылся.
— А теперь скорей домой!
— Пить хочу.
— Знаю, Алеша! Тебе сейчас пить и пить надо, жар унимать.
Они шли лугом так быстро, как только могли. Алексей крепился, ему было стыдно за эту неожиданную свою слабость перед Аннушкой, той Аннушкой, которая теперь так много для него значила.
— Веслаки где?! — зашумел на Алексея вынырнувший из-за стога Шатров. — Бесстыдники! На глазах у всех в обнимку ходят…
— Змея его укусила… — тихо сказала Аннушка, поддерживая Алексея.
— Как так…
— Типнула и — все!
Сбежались женщины, заохали, замахали руками.
Между тем Егорша Черемшин запряг лошадь.
— Бабы, кидай сено! — торопил Шатров. — Аненка, бери вожжи, чево стоишь!
Егорша уже подсадил дружка на телегу. Алексей прилег, поднял голову, в мутнеющих глазах его мелькнула слабая улыбка.
— Ничево, не впервой, мать сладит. Пить еще дайте.
— Трогай, трогай! — торопил председатель.
Аннушка вскочила в передок телеги, хлестнула вожжами по потному крупу лошади.
— Н-но!
Бабы тревожно галдели… А Шатров стоял в сторонке и улыбался своими светлыми глазами. Это он с умыслом послал Анну за веслаками, а теперь с тем же умыслом и на телегу посадил. Когда рядком, так и поговорят ладком…
Телега отъезжала все дальше. Видно было, как Секачева через плечо что-то говорила Иванцеву.
Шатров по-прежнему улыбался.
Нашла птичка свою ветку…
Никогда, никогда не было у Аннушки столь счастливого дня!
Ну, Алешино… Да это дело двух-трех дней. Деревенские, с кем такая-то вот расплошность случится, всегда Федосью зовут, и всех она поднимает заговором и каким-то отваром.
А на своем дворе столько ласковых слов наговорила тетка Федосья. Доченькой назвала. И Алеша очень уж признательно смотрел…
Едва Аннушка за калитку — Федосья приступила к сыну.
— Пока то да се… Не вот сразу травы разберу, пока-то настав напарится… Прими защитное слово.
Федосья уложила сына на кровать, присела рядом, воззрилась на какую-то мертвенную припухлость ноги. Алексей, было, поморщился, руку в отмашке поднял, но укротила его мать. С таким нездешним лицом над ним поднялась, что сын покорно сник.
Шептала мать-заботница:
«На море, на окияне, на камне сидит кущ-зелья, на том куще-зелье сидит гадюка шкорупела, а ты Ева, гадюка, шкорупела не распускай своего войска, ибо пойду до Бога, возьму ключи, замкну щеки твои и войско твое. От всякой желтой кости, от красной крови, от бела тела Алексея подговариваю и укрощаю гадюку».
…Вечером, после долгого неторопливого ужина Секачев выговаривал дочери. Ходил по дому легкий, разом вздернутый злом.
— На вечерку самоволкой бегала? Не запирайся, знаю, что бегала. Смолчал, а кричало сердце. Дожил, нате вам… Родима дочь обманывать начала. А седни… наслышан, повестили уже. Что, больше некому было привезти домой этово комсомола. Сама напросилась?
Голос отца прожигал правдой. И верно, таиться начала, секреты завелись, теперь всякий раз выкручиваться…
— Шатров послал, тятенька.
— Вот-те и большак… Сводничать начал. Потако-овник! У нево едина заботушка: всех одной веревкой повязать, в одно бездумное стадо сбить, да и погонять самому. Послал… Отказалась бы! Ну, гляди, дочь отецкая. Видит Бог — люблю, но и спрошу строго. Не доводи меня, старова, до судного греха, не преступай запретных граней!
Как крылом, смахнул отец все радости дня.
Торгует в Сосновской лавке толстая Наталья Показаньева, мать отчаянной девки Любашки. Когда-то отец Натальи служил в приказчиках у купца и вожделенно вперед заглядывал. Обучил дочь и грамоте, и счетному делу, только не довелось ей наживать легкую денежку в той отцовской лавке, о которой когда-то заветно мечталось Показаньевым. В другой уже системе пришлось Наталье стоять за торговым прилавком.
Торговли почти нет, и одно скрашивало пустые дни продавщицы: бабы ее не забывали, и она привечала их. Беда с этими бабами! Засидятся иной раз праздно, а уж вечер: самое время домашней управы. И бежит мужик к хозяйке с крепким словом: такая ты сякая, незагонная… Корова пришла, ребятишки ись просят, сам не емши…
Кучились, как и всегда, бабы у широкого окошка лавки, и Агашка Полозова, которая сама себе сама, свеженькое рассказывала:
— Ой, бабоньки, неладно с Гуляевой! Соседское дело: захожу вчера — сидит Марфа, как на вылюдье разодетая, и стол у нее всякими заедками уставлен. Ну, поздоровалась, а она и ухом не ведет, безо всякого внимания! Глаза какие-то отрешенные, говорит не разбери что. Слышу, мужика своево помершева потчевать собралась. Марфа, Марфа, говорю, Бога ты побойся, Марфинька! Или ты забыла, что Степан твой уж полмесяца как схоронен. Очнулась, накинулась на меня с побранкой и выгонят, помешала я ей… А потом отошла, заплакала, так-то запричитала, что жалость одна…
Бабы зачиркали по полу пустыми тарными ящиками, придвинулись к Агашке, задышали громче.
Ефимья Семенова — платок на ней по-староверски в роспуск — ожила своим плоским желтым лицом, заговорила первой:
— А ведь это нечистый в обличье Степана повадился к Марфе с обольщением…
— А то кто ж!
Агашка оминала шершавые, искусанные таежным комарьем руки. Покачала головой.
— Вдовье дело! Да, тоскует Марфа. Она же очень полюбовно со Степаном жила.
Из-за прилавка подала резкий мужской голос Показаньева:
— Знаю, сердцем Марфа слабая. Беды бы не вышло…
По крыльцу лавки раздались тяжелые шаги. Ефимья припала лицом к мутному оконному стеклу и тут же, откинувшись назад, мелко закрестилась, скорым шепотом кинула по кругу:
— Лёгок на помине, тот кто в овчине…
В магазин вошла Федосья Иванцева. Большая, грузная, вся в черном, кивнула открытой седой головой, уплатила за спички, за соль и также молча вышла.
Женщины замерли, всех смутили слова Ефимьи.
— А что, бабоньки, — наконец заговорила Агашка. — Грех нам без помоги Марфу оставить. Вон в Колбине и фершал есть, да что фершал! Марфино ему не по зубам, они, фершала-то, и видимое мало что лечат. А тут дело-то какое…
Ефимья воздела руки вверх, строго, приговорно объявила:
— Божьим словом оградить от лукавого Марфу надо!
— А кто умудрен у нас?
— Федосья, сказывают, пользует, — напомнила Агашка.
— Дура ты безкалошная, право! — замахала на Агашку Ефимья. — Забыла, что ли, к кому ходил Федьша Черемшин, кому кланялся, ково просил, чтобы промежная кила у него извелась. Одно слово — Лешачиха, от нечистова войска. Это она, язва, по злу Федыне килу посадила!
— Ну, не скажи, Семенова… — вмешалась в разговор Показаньева. — Черемшин — достоверно, от жадности надорвался, вот и объявилось то выпадение. Помните, когда строился… Феденьке бы приплатить, да двоем, втроем, а он один надрывался, такие лесины подымал. Да вот у меня было — давно, а правда. Напал на мою Любочку этот… полуношник! Кричит и кричит до петухов доча, никакова сна. Повезла ее к фельдшеру. Учено объясняет в том понятии, что это, мол, ваши нервы передались… Понимаю, конешно, задаются там дети в дедушку, в бабушку, в соседа — бывает! Какие такие нервности у дитя? Извелась я без сна, а потом и пошла к Федосье. И вот пошептала она трижды на зорях над Любочкой, посмывала ей личико водой наговоренной, травной настав приготовила. И ведь сразу наладился мой ребенчишко, куда с добром спала Любочка…
Испыток не убыток, а за спрос деньги не платят…
Расходились по домам бабы и порешили так, что без Федосьи, похоже, не обойтись. Кто бы она там ни была, а Бог, по крайности, не попустит, оградит убогую…
Показаньева напутствовала Агашку Полозову:
— Ты, Агафья, у нас по дворам расхожая, попроси Федосью. А наперед Марфу попроведай. Скажи ей, как придет-де Федосья, чтобы приняла и в слова ее без сомнения уверовала. Слышишь?
Рада была услужить продавщице Агашка.
— Все сполню!
…Уже темнело, когда позаоконьем дома Иванцевых показалась Полозова. Агашка лужайкой, тропочкой пробежалась туда-сюда, да и сбавила резвую прыть.
Не то, чтобы страх бабу захватил, а так неловкость взяла. Знали в Сосновке, что не любит Лешачиха праздного любопытства, в дом свой редко кого пускает, а и зайдешь, так стой у порога. Стояли, многие стояли у дверного косяка…
Федосья сразу увидела Агашку, и гадать не надо было, что толчется баба у окон неспроста. Вышла на улицу, остановилась за воротцами.
— Агафья, а ты ведь ко мне.
Полозова ужалась от резкого голоса, переминалась с ноги на ногу.
— Уж и не знаю…
— Ступай сюда! Нужда у тебя…
— Ох, нужда, видит Бог!
— Ну, так подходи поближе со своей нуждой.
— Счас! — обрадовалась Агашка и боком, с невольной опаской, начала подвигаться к ограде.
— Эка-а… ноги-то у тебя каки деревянны… — дружелюбно поворчала Федосья. — Что так?
— Боюсь я, тетенька… — плаксиво созналась Агашка.
Федосья нахмурила широкие брови.
— Ты не меня бойся, бойся кнута своих грехов. Эк, ты вдова-попрыгуха, хоромина непокрытая… Опять мужика присмотрела?! Присушить, что ли? Вот что тебе скажу: о чужих мужиках забывай. Не буду ладить, нечево рушить семьи-то. Сама ты сиротой росла, понимать бы должна. Мужа, мужа подыскивай!
Полозова подошла наконец-то вплотную, загорюнилась.
— Ох, тетка Федосья… Без мужика-то, как подсоченная сосна маюсь… А только я ныне с мирской заботой. Беда-то какая, страх!
Федосья выслушала сбивчивый рассказ Полозовой и не сразу отозвалась. Никогда сразу она не соглашалась помочь. Еще мать учила, что надо помолчать для начала. Люди есть люди, поймут по-своему и иные дадут за лечбу больше. А потом, пускай и то в толк возьмут, что не просто у знахарки дела делаются. Теперь, когда Алексей работал, когда сама — спасибо Шатрову, работала, Федосья рукой махнула на всякие там поборы. Брала разве, чтобы не обидеть кого. А, случалось, сильно иные деревенские обижались. Не взяла за труды — значит без охоты ладит Федосья… Случай выпал особый. Знала Иванцева — сильна любовь. Тело мужа Марфы в могиле, но живой душе его еще сорок дней незримо пребывать на земле…
Но не дремлет Зло. Не может не делать зла. Принимает нечистый облик усопшего и норовит соблазнить тоскующую вдову, сгубить ее душу.
— Ступай, Агафья. Попозже схожу к Марфе.
Домок Федосьи в стороне от других — обошли его сосновцы близким соседством. С давних времен взгорок у Черного болота считался нечистым местом, а кто, каким случаем первым из Иванцевых поселился на нем, теперь уже никто и не упомнит.
Не похотели в старину деревенские гнездиться бок о бок с матерью Федосьи — потому Лешачиха не торопилась с этим по той же причине и теперь. Да и то понять надо, что старались мужики осесть двором поближе к воде, к Чулыму. А у Черного болота к тому же земля для огородины сырая, холодная.
Устала Федосья за долгий день. С утра с берестяной торбой ходила по тайге, по луговым гривкам, кой-чего лечебного нарвала. Потом неспешно разбирала травы, определяла стебли, цветы и коренья на высокие сушильные места. Так вот незаметно и день прошел.
Алексей опять покосничал, сон сморил его рано, только лег, и книжка из рук выпала. Федосья прибралась на столе, сегодня она свободна от сторожбы — вот сидит у окна, провожает уходящий день.
В долгой одинокой жизни Иванцева давно взяла власть над своим телом, в эти поздние часы умела забывать о нем и, победно поднимаясь над старой плотью, давала полную свободу чистому девственному уму, счастливо избежавшему тех наносных, чужих знаний, которые следовало бы принимать слепо, на веру.
Случалось, что женщина выходила на завалину, но чаще — прямая, неподвижная сидела у окна и ее освещали то лучи заходящего солнца, то неверный мертвенно-серый свет ранней луны.
Эти ее вечерние бдения пугали сосновцев. С удивлением и суеверным страхом глядя на неподвижную черную фигуру в бледной раме оконного наличника, они сочиняли разные небылицы, вроде той, что это вовсе и не Федосья сидит, а только ее обличье, одна видимость, а где она сама — то знает только нечистый.
Блекло, сгорало в багровом пламени зари закатное солнце. Полыхала заря, красными огненными ручьями растекалась между черными стволами сосен — буйно жила свой короткий вечерний срок и по-особому тревожила.
Любит Федосья влажную сумеречь поздних вечеров, любит таинства летней таежной ночи и тот глубокий предрассветный покой, те удивительные, начальные минуты нового, едва зарождающегося дня. Всякий раз старая восторженно радуется суточным переменам — они давно для нее тайные символы, и она говорит с ними торжественно-певуче: славен ты на высокости, Светило…
Золотая пластинка солнца упала в черную тайгу, и мягкие сиреневые тени затягивали затихающую деревню. На Причулымье медленно и властно сходила ночь.
А напрасно пугались сосновцы — вся она, Иванцева, была здесь, на земле. И только неуемные мысли ее бежали в самые дальние дали.
Долгие годы старалась Федосья понять все и вся, понять мир и хоть как-то объяснить жизнь в ее бесчисленных видимых и невидимых проявлениях.
Многое уразумела Федосья.
Может быть, в тоске по теплу человеческих сердец она давно утвердилась в мысли об извечном наличии двух великих начал, которым дано имя Добра и Зла. И всюду — это тоже давно-давно уразумела Федосья, по-своему и во всем проявляются, действуют эти извечные силы. Даже в слове, в этом символе, заложено изначально то великое, что движет людьми. Слово тоже безмерная мера Добра и Зла.
В окне — пожар. Каждый вечер этого жаркого лета огневая ярость в окне. А потом — лунный свет на полу, и в его светлой скошенной полосе скошенная черная крестовина оконной рамы.
Федосья на лавке, черный кот на лунном пятне. Волнуясь, женщина зачарованно глядит на зарю, а кот жмурится на плоский овал луны, монотонно урчит, и не понять, о чем это у него долгий разговор с ней.
Кот поверяет себя луне, Федосья зашедшему солнцу и этой яркой таежной заре. И опять торжественно и распевно звучит величальное в женщине: матушка, утренняя заря — Марья, вечерняя — Маремьяна…
Две главные силы в мире, а все остальное — полем их действа… Высоко взнялись эти силы, не могут они ужиться — они слишком разные, и потому вековечно борются. И борьба эта, проходя через умы и сердца людей, становится судьбой всех и каждого.
Что для Федосьи эти силы?
Когда-то все люди стояли ближе к первородному. Они лучше видели, помнили все начала, глубже понимали и больше брали от первородного. Из седых старин через мать дошли до Федосьи многие тайны зеленого листа, корня и плода, а в словах магических заговоров и наговоров открыта ей целебная или губительная сила Добра и Зла.
Много узнано, испытано самой Федосьей. С каким-то мистическим страхом, но и с радостным изумлением давно почувствовала она, что живет в ней особый дар, особая сила врачевания людских недугов. И, гордая этой обретенной, этой таинственной силой, а она редко кому дается, часто видит Федосья униженно просящих об исцелении. Ей обидно за слабость человеческого тела, за ту униженность знакомых и незнакомых людей, и, забывшись подчас, она высмеивает слабых духом и естеством. Потому-то, наверное, и не любят Иванцеву. И страшно одинока она в этой таежной Чулымской глухомани.
Гуляева не на запоре.
В тесной избе с широкой, расплывшейся печью и в просторной горнице едва освещено. Хозяйка — полная, молодая еще, с подурневшим лицом, не поднимаясь с лавки, взглянула с испугом.
— Здорово ли живешь, Андреевна? И тебя не обошло горе… Смерть, она без дела не сидит, она из дома в дом ходит и никаких выходных-проходных не знает…
Слова Марфы осторожны, с холодком.
— Садись, раз уж пришла.
— Так, сказывал многоумный царь Соломон: благо ходити в дом плача, нежели пира.[12]
Марфа, видно, не поняла сказанного, втянула голову в плечи, будто пощады просила.
— Не во гнев будь сказано. Страшна ты, Федосья. Ходит давно намолвка…
— Говорят — зря не скажут… Наслышана я про твое, помочь пришла.
— Кто вернет мово Степушку-у… — запричитала Марфа, как девчонка, размазывая кулаками по щекам слезы. — Не чаяла я…
— Она не чаяла… — Федосья подняла голос. — А кто знает, когда родится, когда от жизни отойдет?! В этом-то вся и тайна великая. Все под вышним ходим и роптать не смей. Все там будем, только в разно время. Одному путь уготован долог, а другому короток… Ха! Дикость какая ныне утверждается: никто не хочет думать, помнить о смерти, никто не хочет готовиться к ней, принять ее, а она же не за горами, за плечами у каждого!
Совсем рядом сидят на лавке. Позади на беленой стене густые тени женщин. Не видит Федосья, как осторожно поднялась рука Марфы, как дрожащие пальцы вонзили в тень ее, Федосьиной, головы булавочное острие. Жмет до сгиба, давит на булавку Марфа, как Агашка учила… А Федосья ушла в себя, и не видно ожидаемой боли на ее лице, не беснуется — как должно быть, в ней уязвленная нечистая сила. Марфа светлеет лицом. Выходит, враки про старуху разносят, что с нежитью, как и ее мать, спуталась.
Случайно таки скосила на стену глаз Федосья, все же увидела старания Марфы, и взыграла в ней давнишняя обида. Эх, люди-люди… Нищие вы духом и верой… То в ноги падают, то в спину плюют!
А Марфа, успокоенная и пристыженная, готова была прощения просить за то страшное подозрение, за ту булавку. Однако промолчала, спросила о другом:
— Тебя бабы послали? Это Агашка им про меня сказала.
Федосья присела ближе к столу, заставленному давно не тронутой едой, заглянула Марфе в смущенные, заплаканные глаза и уже больше не отрывалась от них. Ровным, гипнотическим голосом заговорила:
— Гляди, как кастрюля блестит, гляди…
Марфу беспокоил тяжелый пронизывающий взгляд черных Федосьиных глаз, вдове сделалось как-то не по себе, почувствовала она, будто кто-то чужой вошел в нее и смял волю.
— Говори…
Нажимистые слова Федосьи падали в замутненное сознание медленно, тихий голос все требовал и требовал ответа.
— Говори, ходит он. Ходит, а? Говори правду!
Трудно, очень трудно отвечать Марфе. Как во сне, тихо и монотонно роняет она откуда-то берущиеся слова:
— Ходит. Придет, а у меня уж стол собран — с дороги же хозяин. Хорошо нам. Степан так-то заботно о хозяйстве начнет радеть. Сена бы подкосить еще, зима-то долга… Смеется, ластится… А к утру вдруг заторопится, сорвется с лавки, как оглашенный, да в дверь с присвистом. А тут и петух с побудкой.
— Слушай, Марфа, слушай! Не Степан это, не Степан! Не попускай нечистому, не верь лукавому. Отринь сразу!
Лицо Федосьи желтым сухим пятном, как бы в тумане. Не сразу пришла в себя Марфа, чувствуя в себе страшную расслабленность и тяжесть в голове.
— Встань и молись!
Ласковый, теперь живой Федосьин голос поднял Марфу с лавки, и она покорно опустилась на колени.
Покрытая платком голова женщины все стучала в затоптанные половицы пола, горячий шепот долго мешался в углу под божницей. Встала Марфа с просветленным лицом, а когда присела, Федосья опять заговорила ласково и растяжно.
— У тебя, вижу, вода на угольнике под божницей стоит… Прилетит незримо жаждущая душа Степана и напьется с благодарностью. Душа! Но чтобы сам он плотью… Нет, не дано! Не умножай, Марфинька, своих грехов, не привечай сатану — соблазнит окончательно и погибнешь. И не встанешь для другой жизни в царстве праведных…
— Что ж я наделала… — засокрушалась Марфа.
— Ты знай, баба, происки лукавого хитроумны, в иной раз слаще меда и сота… — голос Федосьи убеждал, настаивал. — Молись усердно, и даст тебе Бог силы на все времена. Теперь так… Сказывали стары люди: как явится он в образе Степана, как прийти нечистому… сядь на порог, ноги-то чтобы в избу. А до этого маком вокруг себя густо посыпь и чеши голову гребнем. Ну, объявится в полночь, увидит тебя на пути своем, закричит зло, страшно: «Что делаешь?!» А ты не вставай, сцепи зубы — и молчи. Он опять к тебе с ярым допросом — молчи! И, как в третий раз-то закричит, отвечай: «Когда мак по маковине соберешь, тогда и до меня придешь». Смотри, не убойся тут, Марфа. Поднимется ветер, громовая стукотня в сенях и на дворе. А ты молитву читай. И — все! И больше не покажется черный гость. Видел, не собрать ему, как человеку-то, до первых петухов те маковые зерна…
— Спасибо за совет. А выдюжу?
— С Богом все выдюжишь. Прояви твердость, все сделай, как сказано. А сейчас убери все это со стола, вонять уж стало. Стыдись, ково ты хлебом-солью привечаешь!
Марфа покорно убрала со стола застоявшуюся еду, перемыла посуду, перекрестила ее. Потом женщины пили чай и Федосья советовала:
— Одна ты теперь… Ты старуху Терентьиху на житье позови. Сама себя возле живого обогреешь, человека одинокого приветишь — хорошо!
Кивала головой Марфа, соглашалась со всем, и в маленьких заплывших глазках ее плавала благодарность.
— Я тебе настоенной травки принесу, спать будешь… Только повторно говорю: твердостью, молитвой поборись с нечистым!
Уходила Федосья от Гуляевой поздно. И уходила с тревогой. Совсем уж размякла, рассолодела Марфа. Выдержит ли она страшное испытание?
Привез Шатров товар, сдержал слово. Немного, а выдрал у своего прижимистого начальства. Начал в районе с кавалерийской атаки и до высоких тонов дошло. Стучал по столу единственным своим кулаком и кричал: «Пушнину — мягкое золото сдаем, понимать надо! А живица? Тоже голимое золото!»
Теперь председатель сидел в конторе, грыз карандаш и мараковал над списком — кому, чего и сколько.
Невольно вздыхалось. Боле десяти лет Советской власти… Неоглядно сколь фабричного народу там, в городах, а все-то разные промышленные нехватки. Доколе это будет продолжаться? Тут вечером случайно услышал частушку: «При царе, при Николашке, носил я ситцеву рубашку. А теперь Советска влась, и холщова порвалась». Вскипело сердце, хотел было кинуться к Чулыму — кто это там забылся, вражески слова выкинул… Скрипнул зубами, а потом и ужался, притих — все оно так и есть. Всего мало, все дорого, в кабинетах говорят о ножницах цен, о товарном голоде…
Опять на всех артельщиков метража не хватит! Заворчат обойденные, обделенные, бабы — эти особенно. Бабоньки родненькие, рад бы я всех в шелка убрать… А жена первая шум устроит: снова Ивану да Петровану, а себе, а ребятишкам?! У парнишонков на рубахах по сорок образков висит, а у тебя это самое скоро наружу вывалит… Ничево, потерпит и еще актив. Комсомольцев шестеро… Комсомольцам бы надо, шибко надо. Из прошлой бедноты все, хужей других парней и девок одеты комсомольцы. Алешка Иванцев в бору совсем ободрался.
Морочало с утра. Позатянуло хмарью небо и дождиком запахло.
Шатров растер ладонью складки морщин на лбу и опять вздохнул. Вот хитрая штука: правой руки нет, нет ее! А к погоде ноет. Эх рука-рученька… Где-то за Красноярском сплоховал, и оттяпал тебя колчаковец. Казак-выучка! Ах, любо-дорого рубал. А конек под ним — зверь вихревой, а не конек. Погнали колчаковцев, и хотел, было, дружок Пашка Арефьев достать пулей того казака, да где! На скаку метнулся за круп коня и утек в лес — поймай удальца…
В кабинете председателя артели сумрачно, тихо. За окном прожаренные летним солнцем лабазы и сосны плотной стеной.
Привыкать стал Шатров к кабинету. Иногда наедине так сладко, горделиво думалось: был ты домок купецкий, а теперь Шатров вот хозяином… Да-с, из грязи мы да в князи.
А кабинет купеческий любому районному начальнику впору. Хорошо помнит Силаныч деревенского торгаша. Из городских, тихий, обходительный. Но в свой час рвал добро из Причулымья ухватисто. По летам семейно в Сосновке жил. А что тут не жить! Охота, на Чулыме, на озерьях рыбу черпай сколь хошь, опять же и грибы, ягоды… Жену имел хворую, поправлялась она в сосновом бору. Для нее и дом поставил. Хоромину срубил невеликую, да изукрасил резьбой наружной так, что ахали по-первости сосновские мужики, хотя и они считались отменными топорниками. Вот, взять хоша бы и кабинет… Картины в тяжелых золоченых рамах, а диван, стол, стулья, зеркало — все это в таких резаных завитушках, что любуйся и руками разводи. Все-то под темным лаком, жаль мухи засидели, табашный дым зажелтил полотна…
За цигаркой Шатрову невольно вспомнилось, как после германской, после революции, он дом и эту мебель спасал.
Еще побаивались мужики купеческое громить, а уж кто-то сторонне науськивал… Отрекся царь Николай Александрович — это верно, но кто знает, как оно обернется. А уж как комиссар от большевиков приехал — все наше! И потащили, кто что успел, потому как грабь награбленное!
Тот комиссар Шатрова в Сосновке главным утвердил. Один ты коммунист — кому ж боле в деревне командовать?
Укатило начальство в уезд, Силаныч сходку собрал.
Мужики галдели, говорить не давали.
— Так, купецко было, сам талдычишь: сплутатор! Где он ноне? Нетука!
— Было купеческо, а теперь наше, наше достояние… Культурный очаг откроем, а на чем сидеть, на чем читать — вертай все обратно!
Ну, мелочишку разную: посуду, одежу, кровати — это Шатров роздал кому победней, а мебель, а книги — все из домов на место водворил. С книгами-то заварился особый скандал. Тоже покричал на мужиков:
— Читать ни бельмеса не смыслите, ведь на раскурку, на ружейные пыжи порвете. А через чево детву к культуре приобщать — об этом вы думаете?!
Книг в артели сейчас много — два шкафа. Председатель держит их под замком, читать выдает под личную роспись. При случае сам себя втихомолку хвалит: уходил на гражданскую и догадался хорошему человеку библиотеку доверить — сохранились книжки!
Шатров склонился над списком.
Под девятым номером значилась Секачева Анна. Анне сатинету на платье да платок на голову. Платок-то рисунчатый. Напечатки хорошие: заводы, фабрики, трудящиеся ходят с флагами… Родитель Анны бондарит по силе возможности — ему ситцу на рубаху. А, слышно, ругает артель, двуперстник… Надо упредить кулугура, чтоб языком хулы на Советску власть не расточал, поносное на артель не трепал. Окрепла Сэсээрия, она теперь скоро укоротит длинный язык!
По крыльцу, по прихожей мягкие шаги.
Шатров рад оторваться от списка, который уже вымучил его.
— Здорово, коли не шутишь… За тобой, как свят дух слетал! Ага, только о тебе думал. Да, погоди ты с книжкой. Совет дай, комсомол… Если мы лозунгом ударим, а?!
Иванцев поднял прямые брови, в карих глазах мальчишеское удивление: скор Силаныч на придумки…
— Кого ударим, по какой причине?
— А товар-то выдаем… Пушнина, живица… На это же как посмотреть. Тоже, брат, как и хлебушек — политика! Бери-ка стару газету, изрежь, а на ленте напиши аршинами: «Ты — советской артели! Советская артель — тебе!» Вразумительно, а? Текущий момент… Действуй, Иванцев!
Только вынес Алексей плакат на крыльцо, а тут Аннушка. Окликнул.
— Ты в магазин? Иди сюда, помоги прибить.
Аннушка не то что в лесу — принаряжена. Белый платочек, кофточка кубового[13] цвета с длинным рукавом, а по кофточке от шеи и до юбки — ровный ручеек из сплошных белых пуговиц. И ботинки с высокой шнуровкой — все из материнского сундука, все давнее, а красиво смотрится на девушке.
Она ласково смеялась глазами.
— Ты правильные слова написал!
Лестница, молоток, гвоздочки — все появилось быстро. Аннушка маленьких квадратиков из бумаги намяла. Это под гвозди, чтобы крепче держался плакат…
Молоток прыгал, бил по пальцам.
— Ты глаза-то на сторону не продавай, Алеша. Будто и не видел никогда.
А он все глядел и глядел на девушку. По-новому глядел. Как на близкую сердцу.
— Что вечером у вас. Какие такие мероприятия…
— А вечером у нас так… Сядем к окошечку, кулачок под румяну щечку и будем ждать молодого царевича на белом коне…
— Так уж и на белом. А если тот царевич пешочком. С веником для отгона комаров…
— Сойдет по нашим местам!
За улыбками, за пустыми словечками они прятали то большое, о чем не говорят влюбленные сразу.
— Приходи сегодня к Чулыму, Аннушка.
Она прикрыла длинными ресницами свои счастливые глаза. И еще по улыбке на губах Алексей понял: она согласна.
— Точно придешь?
— Я не Любка Показаньева, словом-то попусту не кидаюсь…
Уже успокоенный, довольный, Алексей быстро прибил плакат и спрыгнул с лестницы на землю, готовый хоть сейчас сказать девушке все то, чего еще никому не говорил.
Он не успел. Между ним и Аннушкой — уж точно как из-под земли вырос Кузьма Секачев.
— Таки спелись… Уж и днем у них сбеганья, уж и засветло не разлей их водой…
Заросшее плотной бородой лицо Кузьмы Андреевича мелко тряслось. Старик горячо, с перехватами задышал в лицо Аннушке.
— А ну, вертай домой!
— Дядя Кузьма, зачем вы так?!
— Не встревай… Цыц, ведьмино отродье!
Костистый, стянутый синими набрякшими жилами кулак старика взмыл над Алексеем.
Секачев сдержался. Так, постращать только руку поднял, себя перед дочерью утвердить… Разжал побелевшие пальцы, цепко схватил ими Аннушку, толкнул.
— Да-амой!
Дом справа, дом слева…
А у тех домов окна-глаза. Черные, жадные — долгие годы глядят они на улицу, на мир, глядят по-разному…
Это Ефимья Семенова, у ней гостевал Секачев, углядела возле конторы Алексея с Аннушкой. Увидела из окошка и тотчас смекнула, что разговор у молодых, по лицам было видно, близкий, наверное, любовный…
Вот уж не думала раньше Аннушка, что такой длинный он, староверческий порядок… Темными елями отгородился от другой стороны деревни… Чуть из окон не выпадают свои — любопытствуют, и глаза у всех злые. Кричит где-то позади отец…
Лицо горело от стыда. Как в горячечном бреду бежала Аннушка к концу порядка, к Чулыму. И горькое стучало в голове: «Вот и ославилась, всей деревне на посмех выставлена. И кем?! Родным отцом…»
Звякнуло железное кольцо, раскрылась, тяжело захлопнулась позади калитка. Наконец-то не шарят по ней злорадные глаза.
Раньше — мало ли что случалось, пряталась в дровеннике и там пережидала, пока утихнет правый или неправый отцовский гнев. Сегодня нет прежнего страха. А не маленька — работает, хватит ей по заугольям сидеть. Ну, чего, чего такого случилось? С парнем поговорила, помогла ему…
По старой памяти Секачев в дровенник кинулся — нет дочери! Это сбило с толку, взвинтило старика. Вот как… Выросла! Уже и без боязни перед родителем!
— Так ты здесь барыней сидишь… Какая ране стыдная девка росла…
Аннушка блеснула глазами, принялась нарочито медленно снимать платок.
— А что мне прятаться…
— Вот как заговорила. Уже и сами с усами…
— Это как хотите, так и понимайте, тятенька.
Дерзкие слова дочери ударили в самое сердце. Старость твою, Кузьма, дочь увидела. «Да нет! — кричало все в Секачеве. — Нет! Кобенится это в ней чужое. Тово, ведьминого сыночка слова…»
Багровея лицом, Секачев метался по горнице. В ярком солнечном свете рукава белой холщовой рубахи его вспыхивали, как крылья испуганной птицы.
— По добру говорил. Учил. Остерегал! Нет, ей неймется, ей все резоны впронос. Радуешь, дочь, неча сказать. Лукавый это тебя крутить начал. Уже и днем на глазах у людей начала разводить ты шашни…
Все, все поднималось сегодня в Аннушке противу отца. Потому, наверное, что поняла: отозвался Алеша на ее любовь.
— Я, тятя, ни в чем не грешна.
— Так идешь ко греху, и я, как родитель, сказать об этом должон!
Думала, скоро кончит началить отец. Но не утишился он и разом все потаенное, все светлое, что с весны носила, грубо обнажил и забросал злом.
— Ведьма его в ступе высидела — не держи и в уме этого блудного выродка! Тогда, на покосе… Спасать она кинулась… Гад гада бы не извел! Загодя знай: пока жив, не быть тебе за ним. Не дам благословения! А пойдешь замуж — прокляну. Под домовину лягу и тогда не смей — взыщу!
— Злой вы, тятя.
— Гляди-и ты на нее… Дурья башка! Мое зло свято, отцовское потому. Пойми, никово, как тебя, от веры святой ведьма оторвать метит и в дом залучить работницей. Сын-то таковский — душа на ветру, ничево не признает, так тебе, знать, решила передать науку дьявола. Передаст, и погинешь. До сестры, проклятая, добралась, Марфу от ума отвернула. Не пяль глаза, сходи полюбуйся, какова в помраченьи тетка стала, как раз от нее иду. Ну, погоди, гнездо змеевое…
Аннушка махнула рукой.
— Да, тятя… Марфа всегда была с простинкой. А уж как умер дядя Степан — да ее сразу повело!
Лицо Секачева опять занялось красными злыми пятнами.
— Молчи! Все говорят, что была, была эта ведьма у Марфы. А зачем? Утешать… Как бы не так!
Аннушка не знала, что и сказать теперь.
И Кузьма Андреевич молчал. Устал кричать. Шаркнулся на лавку, уперся бородой в оконный косяк — голову разламывало.
И зачем он так раскричался… Да, ладно! Не каждый день учительные разговоры ведет с дочерью. Пусть знает, что не вышла еще из-под воли отца и потачки ей ни в чем не будет.
Поднял уставшие с прозеленью глаза Секачев, поскоблил желтыми зубами мосластый кулак свой — нервный зуд унял и подумал с щемящей горечью: вот и это уготовано родителям старым: ругать детей, но и просить, просить слезно…
— Одумайся, Анна! Я от мира не ограждаю тебя напрочь. Захотела ты — отпустил в артель. Работай, как без куска хлеба! Не послабей только в нашей древлеотеческой вере, держись своих уставов, после-то, как в лета войдешь, поумнеешь — спасибо скажешь. Я что ругаюсь — ты еще не умом живешь, зудом телесным. А как не сладишь с собой?!
— За что обижаешь, тятенька…
— Эка ты обидчива стала! В твоих годах каждый этим живет. Ну, если уж приспичило замуж идти — ступай! Да ты и мне этим угодишь, мне первому семейно устроить тебя охота. Есть у меня на примете парень в Колбине. Помолчи, не дерзи. Ни в чем он тебя не хужей. Справим свадьбу, и живите без разладицы. Ну, будет об этом. Стол уряди, обедать пора!
Пошла, было, в бор на работу, да вдруг неудержимо потянуло ее туда, на староверческое кладбище, где древние кедры и мудрая вековечная тишина.
Восьмиконечные кресты с иконками давно отбелены солнцем и дождями, давно потеряли свою начальную строгость — наклонно грустят над размытыми холмиками земли.
Часто ходит на кладбище Аннушка, не может она без поклонения матери и тем, кто двести лет тянет на берегу Чулыма длинную родовую нить. Грех жалеть умерших, убиваться по ним, да никак не пересилить себя. Жили дедичи — работали, радовались миру, что открывался глазам и чувствам, любили, страдали… И вот их нет, будто и не было!
Знает Аннушка, что тленно тело, что есть он, могильный червь, а только мнится ей, что лежат усопшие целыми в узких гробах, что все они слышат и видят, только подняться не могут и нет у них сил разомкнуть уста, чтобы обласкать все понимающей улыбкой. Живые они для нее! И это им повседневным приветом посаженные ею полевые ромашки. Белые, пышно цветут, тянутся чистотой к голубому небу и теряется Аннушка — может, это сама мамонька питает их своей красотой…
Могильные холмики умерших родичей обложены бревнышками, а на прибитых к слегам досках славянская вязь надписей. Матери она сама доску готовила. Резаные буквы на иных досках давно потрескались, сечены колючими зимними снегами, многие слова и не понять, да знает Аннушка, что все Секачевы уставщики от Божьих законов, все брали на себя нелегкое бремя учителей жизни. Намекал как-то родитель, что и ей предназначено…
Присела на песок у могилы матери, и сами потекли горькие сиротские слезы. Мамонька, мамонька… Отошла ты от земной суеты сует, а дочка твоя мается в тенетах жизни, уже и белый свет ей в тягость. Конечно, грешно роптать на родителя, перечить ему, да как сердце молодое сразу уймешь?
Все поднимала и поднимала в себе тоску Аннушка, так выходило, что горше ее судьбины и нет. Теперь каждый встречный-поперечный пальцем станет вслед тыкать и смеяться — про то, уличное, разносить. От одного стыда впору кинуться в Чулым. А что… Плакать, убиваться никто не станет по сироте…
В бору уже за полдень оказалась у балагана, спустилась к озеру сполоснуть потное лицо.
Озеро в низинке, по крутому склону густел молодой сосновый подрост.
Засиделась у воды, загорюнилась Аннушка — так сильно мучит безысходность и укрепляется, захватывает уже неотвязная мысль.
Озеро примет… Дно у него ильное, мягкое. Вместо той, гробовой подушки — гибкие озерные травы. И холодная безголосая тишина воды. Оно и ладно! Только рыб боится Аннушка. Она всегда их почему-то боится. Вертлявые, скользкие, они пахнут тиной и у них твердые, шершавые рты. Приплывут, оглядят круглыми любопытными глазами, обтычут мертвое тело, запутаются в роспуске ее косы…
«Примет, вместит озеро…»
Аннушка тут же испугалась этих своих слов. Господи, какое затмение на нее нашло!
А черная вода мягко набегала на влажное ободье прибрежного песка, игриво толкалась в ободранные носки сапог, приятно холодила затомленные ноги. Потом торопливо, зазывно откатывалась назад и снова просительно тянулась к песку, припадала к ногам Аннушки. И шепот, сатанински-ласковый, зовущий шепот слышался в накате живой озерной воды…
Вчера вроде на дождь налаживалось, а нынче опять разгулялось вовсю. Дул ветер, глухо шумели вверху сосны — шумели, сыпали на моховые ковры сухой игольный дождь.
Работа вздымщика простая, а не давалась как-то сегодня. Алексей опустил с плеча хак — свой нехитрый ножевой инструмент на длинном черенке, присел на валежину и закурил.
Все не выходил из головы тяжелый утренний разговор с Егоршей. Шли в бор, и пугал Черемшин. Ему что, белобрысому! В открытую гуляет со своей Кланькой, свадьба у них скоро.
Пугал Егорша и пугал-то, может, не зря. Шагал рядом, заглядывал в лицо и чуть не кричал:
— Беды бы не вышло… Анка, она с виду только тихоня. Эти кержачки знаешь… У них завсегда крайности!
Из слов Егорши следовало, что надо досмотреть за Аннушкой. Неровен час… Было, руки накладывали на себя староверки в таких-то вот случаях…
Сосновые шишки летели из-под сапог Егорши — разошелся в слове, торопился парень и в шаге.
— Ну кулугуры, ну кулугуры… Припугнуть, поприжать их надо, вот что! Да нет, Силаныч не будет против. С нево ж в районе спрос и за эту, за атеизму. А ты знаешь, что в Колбине церковь сгорела. Деревянненькая, так скоренько занялась и тю-тю к небесам…
— Что-то, как послышишь, церкви стали гореть в селах, да священники исчезать с концом. Это когда же в Колбине?
— Неделю назад. В аккурат в ночь на пятницу…
— Постой, а зачем тебя носило в Колбино, на пятницу же…
— Сельсовет вызывал, на нову работенку сватают — избачом! А ты чево губу прикусил? Там четверых подкулачников заарестовали!
— Конечно, подкулачников… Зажиточных-то уже спровадили на обские низа… — Алексей помрачнел, замедлил шаг. — Не пойму, какой резон мужикам свою церковь поджигать — знают, что большие срока им сейчас врежут.
— Так, вражеска вылазка! Норовят богомольных раззудить. Чтобы разная там темнота на Советску власть злобилась — происки!
— Скор ты, однако, на громкие слова. Как заученное бубнишь.
Черемшин покривил сухие заветренные губы. Сухо посоветовал:
— Не заговаривайся, Алешка, и не зырь на меня такими глазами. А если у тебя с Аненкой любовь вяжется, так ты ее в боевом порядке тяни в комсомол. За ней и другие наши девки вступят. Моя Клашка согласная, сагитировал холеру! Вот беда — косынки красной для нее нет. А что коса… Долой пережиток, обрежет Клашка косу завтра же!
…В разные часы приходят к одной и той же сосне вздымщик и сборщик живицы. Даже в разные дни… Но хорошо знают они дневные тропы друг друга. Алексей прикинул, где сейчас могла быть Аннушка. Сегодня ей начинать обход от Сохатиного лога, от той сосны, которая с развилиной… Парень затягивался самокруткой, мысленно шел за девушкой. Теперь от Беличьей гривы она к балагану пойдет, ведра полные…
Он торопился, он чуть не бежал. С утра надо бы увидеть девчонку. И как в голову не пришло! На свиданье к Чулыму она, конечно, не явилась вчера. Мучается, батюшка ей такого наговорил… А как и вправду на что худое решится…
Ведра у балагана стояли полные, коромысло брошено — дурной знак! И накомарник валяется… Алексей кинулся в балаган. Оконце малое, пыльное и застойный полумрак по закопченным углам избушки. Пусто на лавках, на широких нарах только рыжеет травная подстилка — нет Аннушки. Может, под навесом за бочками присела. Нет и за бочками!
Он боялся спуститься к озеру.
Там, за сосновым подростом, плескалась вода, прохаживался ветер, раскачивал старые сосны, что росли по бровке высокого берега.
В глаза ударило синее. Алексей тяжело осел на землю, хотел и никак не мог проглотить подступивший к горлу комок. Старенький, до боли знакомый платок Аннушки… Синий с крохотными белыми крапинками… Сам с плеч упал, сбросила?! Ей было уже все равно…
Он опустил голову, устремился взглядом вниз. Чашу озера закрывала яркая зелень молодых сосенок, и только у корневищ проглядывала узкая полоска воды. Алексей медленно перевел взгляд влево, в просвет и вдруг увидел ее, Аннушку — живую Аннушку!
Вскочил, чтобы броситься к ней, но тут же и остановил себя. Не надо, пусть побудет одна, ей надо подольше побыть тут одной. Плачет… Как же он устал, и как хорошо ему! Вон и бурундуку хорошо. Стоит себе легким столбиком на нижней ветке сосны, блестит глазенками и насвистывает. Ну, весельчак!
Она плакала.
Но это были уже благодатные слезы умиротворения.
Неразумная! И помышлять-то о смерти насильственной — грех тяжкий. Ну, зло отцовское, воля его непреклонная… Крут характером тятенька, но пройдет ослепление, все рассудится, все со временем образуется. Алеша на свиданье к Чулыму звал. Когда плакат прибивали — глаза у него были самые чистые, без обману глаза…
А какая кругом красота! Солнце, голубень неба. И такое вековечное торжество жизни во всем. В соснах только молиться чистой душой. Весь бор в солнце, в птичьем звоне и веселых посвистах, в единой песне о великой любви ко всему сущему…
Девушку мучила совесть. О матери забыла… Разве бы она позволила своему дитю с жизнью кончать! С той жизнью, что под сердцем выношена, что в родовых муках явлена. Не без того, для каждого рано или поздно выпадают черные дни, так ведь преходящи они! Недаром же наставляла родительница:
«Аще внидешь в некое прегрешенье, то есть тому разрешенье: духовная аптека исцеляет грехи всякова человека. Возьми цвет чистоты, изотри в горшке безмолвия, просей ситом рассуждения, всыпли в котел добрых дел, положи дров послушания, подлей воды от слез молитвенных, подожги огнем божественной любви, перемешай веслом братолюбия, дай покипеть усердием к Богу, разливай целомудрием, простужай милостынею, вкушай со страхом Божиим и будешь одарен Всевышнего милосердием и тако исцелеши. Аминь».
Ободрили слова матери, и совсем легко стало Аннушке, надежно. И все отцовское умалилось и отступило. Ничего, тятенька, что Алеша из мирских, что в комсомоле… Главное, сердца бы слились, а там сама жизнь все на свои места поставит, как сказал Шатров. Увидеть бы сейчас Алешу, припасть бы к нему и замереть от счастья. А потом говорить и говорить — влюбленное сердце говорит долго…
Аннушка решительно встала, вся потянулась своим тонким девичьим телом к голубому небу, к солнцу, к соснам, что шумели сейчас так ровно и величаво.
И опять в надежде, в этой яркой радуге души, сами собой пелись простые слова, слова той единственной песни о любви, которую она знала:
Хранила память сосновцев и то, что не прост он был, Секачев, вовсе не из темных людей.
Долгое время Кузьма Андреевич служил лесником, бывал в кругу прежнего уездного начальства, не раз плавал и ездил до Томска к своим единоверцам за разными установлениями, а были среди них и первостатейные купцы — народ грамотный, в вере крепкий.
Помнится, так хорошо подняла его, как и всех старообрядцев России — кончилось для них тяжкое духовное безвременье, дарованная царем 17 апреля 1905 года свобода исповедания старой веры.
…Заметно сдал за последние дни старик. Еще больше осунулся, заострился бледным лицом, даже зачес высоких седых волос и широкая расправа бороды как-то усохли и болезненно опали. Одни лишь зеленоватые глаза его по-прежнему ярко горели под лохматыми бровями.
Секачев никогда не любил свое легкое, сухонькое тело, часто изнурял его разной работой, а теперь вот само все валилось из рук, все теряло ближний и дальний смысл. Часами сидел в ограде и с тихой печалью смотрел туда, за огород, на синий кедровник, который укрывал родные могилы.
Живым все давным-давно выговорено и все услышано от них. Это свои, усопшие, еще ждут его слов, многих отчетных слов… Раньше, занятый суетней жизни, он не успевал с этим отчетом, хотя помнил, всегда помнил о своей нерасторжимости, о сыновьей подчиненности тем, кто ушел и лежал на погосте в торжественной тишине вечного покоя.
Он не показывался в деревне — зачем? Все, что было там, за его двором, за улицей, за бором, за тайгой — все разом отодвинулось, измельчало, потускнело и стало еще больше далеким и ненужным. И все чаще, после разговоров с самим собой, приходили мысли о ненужности и собственной жизни. Что мог из земного — отдал людям, жене, детям, что давали — брал, а давали мало, неохотно, да и то сказать — довольствовался немногим, всегда больше думал о достоянии духовном.
Секачев понимал, что его захватывает стариковская тоска, предчувствие, быть может, близкой смерти. Сон вещий видел: церковь достроить — жизнь достроить, кончить. Плохо она заканчивается. Грешно отдаваться унынию, этой страшной тоске — он давно готовил себя к смерти, но вот трудно усмирить собственную слабость даже и тем посохом жизни, каким всегда являлась для него молитва.
Сухотился, в больших скорбях страдал Кузьма Андреевич. И хорошо знал — это дочь причина его теперешних страданий.
Захваченная, ослепленная любовью, она жила уже отдельной жизнью от отца, уже навсегда отделилась от него, всем своим существом тянулась к другому человеку. Будь это свой, из староверов, парень… Она уходила в тот ненавистный ему дом у Черного болота. Оскорбленная гордость отца и верующего человека никак не мирились с этим.
Так много ждал от Анны! Самая смышленая из трех дочерей, любимый последышек… Всегда думал, надеялся, что ей передаст святые книги для учительства других, уставщицей, блюстительницей после себя хотел оставить в родном кругу староверов, заступницей перед Богом за себя, за отцов, дедов и прадедов.
Теперь, когда Секачев ощутил всю тяжесть прожитых лет, когда терял опору в жизни, в нем поднималось и другое, что много добавляло к его мучениям и духовным слезам.
Падала у людей вера в Бога.
Трудно вершить духовный подвиг, жить по заповедям Божьим. А теперь разрешено властью и вовсе забыть о них, совсем отрешиться, как от дурмана… Не сегодня и не вчера зачалось, конечно, неверие. Но и то правда, что с каждым годом многим становится некогда думать о Боге, о заповеданном свыше. В прихотях, коим и числа нет, увязают алчные люди, тонеют душой. Рабы страстей своих, они все больше поклоняются теперь ими же сработанному, многоликому и сменному миру вещей, самодовольно освящая его не более, как холодным понятием об этих мертвых вещах. Все больше работается вещей, все больше открывается всяких балаганных и прочих увеселений… Все крепче — крепче всяких цепей привязывается с наклонной головой человек к машинам, к железу и прочему, что точно облегчает, вроде бы скрашивает земное бытие, но никогда не может дать самозванному хозяину жизни того единственно высшего счастья, которое приносит радость веры в Бога. Той истинной веры, которая — живая сила на все времена и какая одухотворяет все и вся, возвышает человека над каждым добрым делом, очищает от грязи и лжи скоротечного бытия и ведет к самой главной его мечте — вечности.
…Звякнуло и раз, и два железное кольцо на калитке. Кузьма Андреевич тяжело встал с крыльца, где сидел, и пошел открывать. Он знал, догадывался — пришла Ефимья Семенова.
Ефимья была не одна, следом за ней в ограду ввалился Сафонтий Шарпанов — высокий могучий старик с пронзительными черными глазами. Пришел он с мешком — давно вызвался заново обрядить в крепкие кожи святые книги и вот, видно, решился, наконец, сделать доброе дело.
В доме гости трижды совершили крестные метания в иконный угол и молча сели на лавку. По тому, как сели, по затянувшемуся молчанию Секачев сразу понял, с чем пришли к нему эти люди, которых он всегда тепло привечал. Чувствуя себя виноватым, Кузьма Андреевич неожиданно потерялся, краснел лицом и суетился с нехорошей стариковской угодливостью.
Не сразу, а все же соблазнил пришедших чаем. Ефимья отнекивалась, но Секачев так просил выпить по единой чашечке травного, что Шарпанов боднул лохматой головой — ставь! — и сам достал лучины для разогрева самовара.
Уже за столом, шмыгая острым носом на желтом плоском лице, Ефимья, наконец-то, начала ожидаемый разговор.
— Тоска тебя гложет, исхудал ты совсем… — сложив губы дудочкой, старуха дула в глубокое блюдце и косовато посматривала на Кузьму Андреевича ленивыми распаренными глазами. — А ведь и нас тоже твое гнетет. И в горести, но и в надежде обретаемся.
Секачев винился лицом, давая смелость в разговоре всегда осторожному Шарпанову. Ровно гудел Сафонтий:
— Ползут по дворам слухи, что Анна твоя с комсомолом вяжется. Это что жа, значит, без наученья она растет-поднимается, а?! Думал ты, Кузьма, куда дочь твоя загинат…
Кузьма Андреевич скорбно покачал головой.
— Как не думал! И разговор у нас был не единожды. Это, знаете, чужу беду руками разведу, а своей-то толку не дам…
— Оно, конешно… — согласилась Ефимья. — Только должон помнить, кто ты такой есть, Куземушка. Не токо осталец святого благочестия, молитвенник наш, заступник! Через это на высоком нашем почете. На тебя, на дочь твою другие постоянно глядят-озираются. Распустишь девку, какой же с других спрос! А нонче тако само время, что отпускать вожжи молодым никак нельзя.
Ефимья медленно отодвинула пустую чашку, вытерла чистым платочком темные губы, улыбнулась до блеска начищенному самовару, но тут же и отяжелела раскрасневшимся лицом. — Знаю, Кузьма! То-то и оно, что много потачек теперь желторотым от властей дадено. Вот и пошли дети на родителев. Сегодня у деток баловство, а завтра — гляди, воровство. Приглядишься, ан детки-то уж и не отцовски. Покуда кормишь сопливых, покуда поднимаешь на ноги — твои, а выросли — не спросят куда и зачем потянут. Охо-хо, до каких времен мы дожили…
Секачев опять засуетился, кинулся с мешком Сафонтия в свою боковушку, сложил книги, едва вынес поклажу.
— Вот, уладь заново, у коих листы подклеить. Клей-то добрый есть ли? Ну, ладно.
Семенова торопливо встала из-за стола, холодно зашуршала длинными черными юбками. Поднялся с места и Шарпанов.
— Успокой нас — раскачай себя и поучи дочь! Ага, не все словом кротости, пройдись палкой по кости… — Ефимья остановилась у двери и опять потрясла крепко сжатым кулачком. — Перед Богом за нее ответ держать будешь, сам ты сказывал. Или забыл?!
Сафонтий осторожно поддакнул:
— По мяса́м… Ничево ей не станется. Верно, палка нема, да даст ума…
Июльский день тянулся долго. Белое палючее солнце недвижимо висело над разморенной от жары тайгой.
В стареньких, подшитых пимах Кузьма Андреевич опять сидел в тени на крылечке и снова думал о своем.
Права Ефимья. Нельзя попускать отцовскому чувству! Надо вразумить дочь, надо. А напрасно накричал на Анну у конторы. Огласка вышла, нехорошо. Зло тогда пенной струей взыграло. Да повстречай он на ту пору Лешачиху, кажется, башку бы ей свернул. От Марфы шел — родного брата едва узнала. Тихая теперь сестра… Ладно, что женатый сын тут живет — объютил, в дом к себе взял. В район хочет везти мать. Эх, племяш. Не лечат больничные порчу, не лечат. Клин-то клином вышибают!
Секачев засиделся на крылечке, забыл, что дело его кричало. Собрал в дровеннике снесенные курицами яйца, отнес решето в сени, а когда вернулся во двор, то уже утвердился в той мысли, что следует сходить к Лешачихе, добром просить ее и о сестре, и о дочери. Пусть не корыстится, отведет свои заговоры от Марфы да сына откачнет от Анны. Что толковать! Не во сласть оно, унижение. А что делать? Подопрет вот так, и заплачешь, да побежишь, как тот бычок на веревочке. Ничто! Не переломится его спина от поклона. Только полегче, полегче, Кузьма! Дерганым стал ты в последние дни. А будешь и дерганый, и какой угодно. Свалится вот такая беда, и поневоле дурить начнешь.
Не на худое дело вроде бы шел Кузьма Андреевич, а шел с опаской. Стыдобушка мучила: кому кланяться идет… К Лешачихе, пропади она пропадом! И еще тревожило: не заметил бы кто, что к Федосье ходил, не разнес бы после по деревне. Узнается опять, поймут, зачем это он ходил и — позор, позор!
Был вечер, в окне правления артели горел свет. С крыльца увиделось, что Иванцева что-то вязала — далеко отставляла спицы и шепотом вела счет легким шерстяным петлям.
Он стоял у порога весь с порывом вперед, только руки прижимал к бокам, одергивал раздражение: тихо, тихо, Кузьма. Просителем ты, униженным просителем…
Федосья справилась с собой, подавила нахлынувшее враз смятение, а кроме того, и страх подступил — знала, придет Секачев и придет гневный. Ну, как ему не прийти — Марфа умом тронулась и дочь из-под воли родительской вышла… Подобралась на лавке, смерила вошедшего долгим взглядом и, улыбнувшись одними глазами, уколола легкой нарочитой насмешкой:
— Эким ты на меня петушком, Кузьма. Опусти-ка крылышки да мостись на жердочку, не стой воротным столбом. Садись, батюшка, коли пожаловал!
Секачев осторожно утвердился на шатком табурете возле самой двери и с вызовом вздернул бороду. Ему тоже хотелось как-то уколоть Лешачиху, да она опять опередила его.
— Догадываюсь, сколько ты зла подкопил, гостенек.
— А ты думала на огонек я заглянул…
— Давно потухли огоньки наши, — вздохнула Иванцева, вздохнула тяжело, по-женски, так что у Кузьмы Андреевича что-то тронулось в груди, и он невольно подумал: «Баба, как есть баба!»
Федосья неторопливо перебирала в руках вязанье, поглядывала на плохо освещенный стол.
— А знаешь ли, Кузьма, когда-то часто ждала я тебя на огонек… Мы с тобой жизнь прожили, впервой встречаемся один на один, и я уж откроюсь. Все равно старое уже закопано и слезами закапано… Женился ты, а я все-то на глаза тебе показывалась, ждала, что догадаешься и придешь. После присушить хотела, да опомнилась, семью, бабу твою пожалела, а доведись — утопила бы в своей любви. Ты смолоду-то соколом летал, лестно было залучить такова…
Дивные слова слушал Секачев. Маслило сердце признанье, размягчало… Но поднималась и настороженность: улещает, улещает ведьма, ишь что талдычит!
— За Марфу прошу!
— За сестру?
— Ты, Федосья, тово… — дрогнул голосом Кузьма Андреевич. — Зачем ты ее изурочила, а? И дочь в сетя затягиваешь. Фамилию зоришь пошто?
Иванцева опять вздохнула за столом.
— Эх, Кузьма… Считала, что куда больше мудрости у тебя в бороде. Так я думала, что крепок в Боге. Да-а… маловер и суеверен! И не дерево ты крепкое, не прутовье куста гибкова, а травина слабая. Остынь, не дичай глазами-то. Да и я хороша. Тут давеча подумала: травы мы с тобой сохлые, разметные, Куземушка…
Сразу был понят Секачевым обличительный намек. Он заерзал на табурете.
— Бес-от силен!
— Силен, силен князюшка тьмы — это я знаю. А только тебе-то помнить бы надо, что с невинной головы и волос не упадет, если Бог не попустит… Теперь касательно Марфы… Не причинна я в слабости твоей сестры. Она мне дороги не переступала, зачем ее трогать? Прислали бабы Агашку, просили помочь. Ежели не знаешь, так скажу. Степан стал ночами являться к Марфе. Сам смекни: в обличье мужа от того черного князя посол приходил. Вот я и остерегла, научила, как именем Божьим отвадить непрошенного гостя. Скажу, дело это страшное, да не моей волей всякие помощи для человека установлены. Видно, не выдержала Марфа испытания и моя ли тут вина! А, может, без того сама по себе она тронулась, голова-то у ней слабкая, ты же знаешь! Ну, ждала ежедневно Марфа тьмы ночной, в темноту и сошла…
Подпирало, наружу рвалось зло Кузьмы Андреевича. Куда хватила, пакость! К суеверным его причислила. Заюлила, как черт на колу завертелась, когда о Марфе понесла околесную…
Секачев, однако, и на этот раз сдержался. Только и выдавил из себя:
— Ты не крути веревки, ты прямо скажи — отведешь от Марфы затмение или нет?!
Федосья подняла тяжелые веки, в черных провалах под широкими бровями блеснули ее глаза усталые, печальные. Кузьма Андреевич опять увидел в Лешачихе то понятное ему, бабье, и тоскливо упали в тишину дома его просительные слова:
— Отпусти от себя Анну. Одна утешеньем осталась…
И опять уклонилась, не отозвалась на вопрос Федосья.
— Правду скажу, Кузьма Андреевич. Дочь твоя давно мне приглянулась за добрый постав души. Кабы иной какой случай, не стала бы я ее открывать перед тобой, да ты на меня вона с каким напором… Знай, Анна первая показала, что люб ей мой парень. Знать, на ево долю она произросла. Не думай, не укоряю девку. Сердце молодое не жар печной — заслонкой не сдержишь. Могу и то сказать, что Алешка хоть завтра женится. Ты, Кузьма Андреевич, то поимей в виду. Сын у меня — все знают, не из бросовых. И собой взял, и поведеньем, и в работе он не отлыня. Конешно, на образа не крестится… Что ж, пришел из армии, я уж его не неволила. Не раз думала… Теперь другие колокола льют, а звонарем на них Шатров-большак. Это его звоны нас с тобой к земле клонят и разметают…
Слушал Секачев, но переводил-то все на свое, семейное. Это что же творится у него за спиной?! Да у них сговор, Анна-то уж полностью в чужих руках… Ну, погоди, дочь отецкая!
Клокотало зло, губы под жесткой щетиной усов сушило. Едва разжал их, прохрипел:
— Доберусь…
Прыгал, открытой издевкой подкатился к порогу короткий смешок Федосьи.
— Давай, мордуй девку… Только не выйдет по-твоему, Кузьма. Помяни мое слово, не выйдет!
Ярость сбросила Кузьму Андреевича с табурета, никогда еще не терпел он такого насмешества, такого поношения. Срываясь на крик, ринулся к столу.
— Языком ботвишь… Не мори душу, выправь Марфу, честью прошу!!!
— И рада бы, да не в силах я, Кузьма.
— Не хошь…
— Не могу!
Грохнул об стол натекший дикой тяжестью мосластый кулак, испуганно замигала лампа, кинулись под лавку моток ниток и звонкие вязальные спицы.
— Погиблая твоя душа…
Страшный, ослепленный яростью, Секачев бы ударил. Ударил уже бы потому только, что увидел перекошенное от ужаса лицо Федосьи, увидел, как раскинув руки, она черной растрепанной птицей метнулась к двери.
Дверь правления распахнулась прежде, чем успела Иванцева толкнуться в нее.
Шатров сразу все понял.
Неловко, боком сидела на лавке Федосья с бледным до синевы лицом. Непокрытая ее голова искрилась на свету снеговой белизной. Секачев все еще стоял посредине комнаты и, набычась, громко сопел.
Левой рукой Шатров оправил свою старенькую гимнастерку. Усмехнулся, в светлых глазах его засверкали хитрые огоньки.
— Славно девки пляшут! Семеро, все подряд… Раз только сошлись, да то чуть не подрались. Эх, ма… Что я резюмирую: вы, граждане-сотолковники, решили свою темноту делить на свету… Некрасиво! Вы, Секачев, зачем тут? Негоже, Иванцева на работе, при исполнении… артельное сторожит, а вы на нее с кулаками… Уголовщиной пахнет, вражеской вылазкой! Давай, ходи отсюда да поскорей… Бессонницей маюсь, разгуляться вышел. Может, пройдемся под ручку? Ага, провожу тебя, Секачев, до самого дому.
Кузьма Андреевич слышал и не слышал последние слова председателя. Уже в дверях обернулся, бросил через плечо Федосье:
— Найдется и на тебя управа!
Сбежал Секачев с крыльца и тут бы ему поутихнуть в благословенном ночном покое, снять с себя напряжение, да он уж сильно распалил себя, уже не мог унять расходившуюся в нем ярость.
Ну ладно, пусть бы оно с глазу на глаз случилось. Нет! Самого Шатрова черт нанес! Повестит, уж точно что повестит артельщик деревню и загоргочут по дворам…
А больше того Кузьма Андреевич на дочь негодовал. Так низко пасть… И перед кем?! Да никогда секачевская родова не навязывалась родней в чужие дома!
Подстегивая себя выпиравшей злостью, не шел, а почти бежал домой старик в тени старых черных елей. Луна уже висела над Чулымом, и стало довольно светло.
В избе, в горнице Анны не оказалось. Поозирался Кузьма Андреевич: увидел, что ведра с пойлом в углу нет — догадался, где дочь.
Фонарь на полу стоял, и кинулись в глаза ошарпанные сапоги дочери, блеклое прошлогоднее сено, желтая боковина деревянного ведра на дощатом настиле коровника.
Аннушка отшатнулась, но стиснутый кулак достал ее, и она разом сломалась в поясе.
— Тятя… За что, тятенька?!
— Так-то себя блюдешь…
Как в конторе артели ожесточил тот животный ужас в глазах Федосьи, так и теперь испуганный крик дочери мгновенно захлестнул тем исступлением, в котором Секачев уже не помнил себя, подчиненный единственному, неукротимому желанию бить, бить и бить. И он, ухватившись левой рукой за витой жгут косы, все бил обмякшее тело дочери, пока она не перестала кричать и пока старик не услышал другой, не человеческий рев.
Секачев не сразу, но опомнился — слишком уж страшен был этот густой рев коровы. Он швырнул дочь на скользкий пол, шагнул к корове, поглаживая, успокоил ее, потом взял фонарь и медленно вышел из стайки, старательно прикрыв за собой широкую дверь.
…Очнувшись, Аннушка долго не открывала глаз. Какое-то время она не понимала, где находится и что с ней, пока не услышала глубокий утробный вздох. Его нельзя было не узнать — так тяжело вздыхать могла только корова. И тотчас все вспомнила Аннушка. И разом в ней закричали все раздиравшие ее тело боли, все накопленные обиды.
Что у нее с головой? Звон и жгет ее, как огнем…
Она лежала неловко, на боку. Собранной волей подтянула правую, будто перебитую руку и тут же нащупала возле лица какой-то холодный и шершавый выступ. Вон оно что… О коровий лизунец она головой ударилась… Пальцы двигались дальше, ощупали горячее затекшее веко глаза и замерли возле виска в липкой, еще сочащейся крови.
Рана у нее там, пролом, может… Подавляя боль и слабость — недаром же она была дочерью своего упрямого отца, девушка встала. Ей надо что-то делать. Скорее всего добраться до постели.
В ограде под низкими звездами Аннушка опустилась на сырое от росы крыльцо и опять, как вчера, как все эти дни попыталась понять свою прошлую жизнь и это страшное, что произошло сегодня.
Путались, мешались тяжелые мысли и возвращали к боли. И одно только девушка поняла и утвердила в себе: кончилось для нее прежнее, отныне оно всегда будет этой незаслуженной болью.
Внезапно Аннушке пришло в голову, девушка решила, что она не пойдет в дом отца. А куда она пойдет? К своим, староверам? Примут, да от них-то дорога опять же к отцу, к прежнему.
Где-то в соседях, робко, словно пробуя со сна голос, хриповато прокричал первую побудку петух. И тотчас отозвались ему другие деревенские стражи скоротечного времени — возвестили об исходе короткой августовской ночи.
Она шла к Агашке Полозовой.
Баба в дому одна, глазеть больше некому. Работают вместе и, хотя годами сильно разнятся, а во многом сердца открыли друг другу. Агашка сиротой выросла, после и мужа лишилась — понимает она чужое горе.
Спала еще Сосновка, и то успокаивало, что никто не встретился на улице, а уж сильно посветлело, уже проступила над тайгой чистая утренняя заря.
Аннушка едва не падала, когда постучала в низкое окно. С легким звоном стекла откинулась створка, заспанное лицо Агашки дернулось в испуге.
— Мама ро-одная… Ты ли это, девка?!
В изнеможении Аннушка опустилась на завалину, привалилась спиной к холодным бревнам дома и молчала, ей трудно было говорить.
— Счас, я счас! — заметалась по избе Агашка.
А на крыльце Аннушка открыла глаза, благодарно взглянула на вдову.
— Оставь, тут посижу.
И — застонала. Из головы ее все сочилась и сочилась темная кровь.
— Ну папаша, ну тихоня… — Агашка чуть не плакала. — Аненка, в больницу бы тебе, кровя-то как бегут!
Сквозь шум в голове услышала Полозову Аннушка.
— Не сказывай никому, тетка Аганя. Тятеньку еще притеснят. Сходи к Алеше, обскажи. Его мать справится…
— А и верно! — хлопнула себя по коленке Агашка. — Сичас бегу. А ты потерпи. Эх, Аненка… За любовь-то и пострадать сладко. Гляжу на тебя, и прям хорошие завидки берут!
Пришел Алексей, поднял, закрыл собой все заревое небо. Кивнул Полозовой.
— Вы уж извините нас.
И — понес. Большой, крепкий зашагал улицей, не страшась ничьих окон.
Аннушке стало легче от того только, что ее держали сильные руки Алексея. Она уже знала, что любима парнем. В тот день, когда совсем, было, отчаялась, встретились они там, у озера, и вместе одной тропой пошли от сосны к сосне…
Она затихла, не стонала больше. Уже в ограде дома Алексей взглянул в лицо Аннушки, ободрил:
— Вот мы и у себя!
Федосья была на ногах, увидев Аннушку, невольно всплеснула руками.
— Зверь, что ж ты наделал! Так девку раскровянил…
Аннушку уложили на широкую лавку. Поправляя подушку, Федосья ласково уговаривала:
— Потерпи, дочка. Обойдется, все обойдется…
Рана на голове, однако, встревожила Иванцеву, она подозревала пролом черепа. Однако и вида не подала, проворно поставила на плиту чугун с водой, вытащила чистые тряпицы.
Воде надо было закипеть. В ожидании Федосья увела Алексея в горницу.
Их разделял маленький простеночный стол.
— Посидим, что-то ноги совсем не держат. Ну, Алеша, мало я к тебе с советами приступала, а теперь послушай. Говорили мы с тобой, и опять я на том стою: бери Анну женой. Девка что надо, во всем она без изъяну. Только смотри у меня… Непрощенный грех сироту обижать — понял?! Ну, если по мечте моей сладится у вас — спокойно умру. Скоро уж мне, Алеша, туда. Жаль, внуков не понянчу…
— Зачем вы это, мама!
Федосья опустила голову, седая прядь жестких волос упала на ее бледное, засинелое лицо.
— Говорю, что знаю, сынок. Всю жизнь я лекарила и пригляделась к человеку, поняла кой-чево. Сердце давно выслужило свое. Сегодня ночью уж куда лучше оно меня повестило, до последнего надсадил его в конторе Секачев…
Алексей подошел, улыбнулся — ему надо было улыбнуться матери, хоть как-то ободрить и ее.
— Поживешь еще, мама! Как же я без тебя, а?! Сама говорила: плохо, если старого человека в доме, в семье нет. Живи, мама, всегда живи!
Ясными глазами Федосья благодарно взглянула на сына, мягко отстранила его от себя. Ни в себе, ни в Алексее не хотела видеть какую-либо слабость. И хотя зыбнуло сердце старой и слезы подступали, заговорила твердо, почти сурово:
— Спасибо за почтенье, сынок. Нам, матерям, не много от детей надо. Доброе слово охотит к жизни и лучшей за все отдачей. Уйду я и в памяти у тебя останусь… Детям своим привет передашь, скажи, любила их бабка. А коли и на тебя моя дурная слава перейдет — прости.
— Да что ты, мама! — встревожился Алексей. — Такое говоришь, будто и вправду…
Федосья встала, решительно заходила по горнице, но вдруг затруднилась в дыхании, опять присела к столу.
— Верные приметы народ накопил… Да что я! Прости, сынок, что радость тебе порчу. — Федосья встала, говорила с трудом. — Теперь так… Промою рану, думаю, не заразится кровь. Ты беги к Шатрову — он с вечера в конторе, за меня остался. Проси лошадь и к фершалу, в Колбино вези девку. У нее кожа сшива требует… И пускай полежит в больнице, отдохнет. Тут Анне спокойной не быть. Из берегов батюшка вышел и опасен. Да, вот что… Может, рано вернешься, ты меня не буди. Я травки выпью и долго спать буду. Сон-то лечит…
Федосья пошла в избу, но Алексей остановил мать. Ему хотелось порадовать ее и порадовать именно сейчас.
— А мы, мама, распишемся с Аннушкой, она согласна…
— Слава Богу! — просияла Федосья и заторопилась в избу. Вода там, на плите, уже закипала.
Алексей кинулся на улицу.
У Шатрова недомогала жена, и за водой он ходил в последние дни сам.
Над бором поднималось солнце. Широкий рыхлый пласт тумана над Чулымом теплел, становился легче и уползал в понизовые луга.
Силаныч зачерпнул воды и уже подниматься бы ему на бровку яра, да сверху, по узким приступкам в глинистом срезе берега, спускался Секачев.
«Славно девки пляшут… На ловца-то и зверь бежит… — усмехнувшись, подумал председатель и отложил коромысло. — С тобой-то мне и надо покалякать, гражданин хороший…»
Шатров уже решил, что сходит он к старику и сходит сразу же после завтрака. По рассказу Иванцева — два часа назад Алешка сам не свой прибежал в контору — сильно избил Секачев дочь и оставить без внимания это никак нельзя. И откладывать разговор нельзя. Завтра в район ехать с отчетом по артели, зайдет он в РИК с хорошей строкой и в отчете по избе-читальне. Да, борьба с религией ведется наступательно: уставщику Секачеву сделано последнее предупреждение…
Кузьму Андреевича тоже нужда на реку погнала.
Обычно по утрам его будила Аннушка. Еще лежа в постели в том легком конечном сне, он слышал, как умывалась дочь, как, позвякивая ведром, торопилась она во двор, чтобы подоить там корову и выгнать ее в стадо. Старик и сегодня проснулся рано, но проснулся в необычной тишине и как-то сразу ощутил, что он один, совсем один в доме. Тревожась, Кузьма Андреевич заглянул в горницу, потом в стайку, в дровенник, даже до бани добежал — Анны нигде не было… Оглушенный случившимся, он долго потерянно стоял во дворе, пока не затрубила, не позвала хозяев на дойку корова. Еще не случалось того, чтобы старик принимался за дела с неумытым лицом. А в рукомойнике, а в кадушке оказалось сухо. Вот так и пришлось идти на Чулым.
Шатров стоял у воды, широко расставив длинные ноги в больших порыжелых сапогах. На его мятом от бессонной ночи лице трепетали теплые отсветы раннего утра. И молодо светлели насмешливые глаза председателя.
— Ну, ну, Секачев… Где-то ты смел, а тут такой осторожный, — громко язвил снизу Шатров. — Отпустил я тебя вчера из конторы с миром, а ты вона чево учинил — это как?!
«Откуда знает про Анну? — мучился Кузьма Андреевич, замедляя шаг. — Ужели кто мимо ограды проходил и все слышал. Да, но когда успел, кто успел передать?»
Они присели на сухое днище опрокинутой лодки, однако Шатров тут же вскочил на ноги. Под сапогами у него жестко, сердито заскрипел мокрый песок.
— Слушай, Секачев… Кто я такой в Сосновке тебе известно. Хошь ты или не хошь, а Шатров — председатель артели и сельсоветчик. Вот и выходит, что за все я тут главный ответчик. А раз уж ответчик, то вправе спросить: в тюрьму ты захотел? Зачем дочь изурочил? Что же, мать твою так, получается… Сегодня ты избил, завтра, на тебя, уставщика-то, глядя, другие ваши дичать начнут — это какой уголовный факт обрисуется? Да-а… когда мы вашу дикость изведем… А вскорости! Раскуем человека и возведем царство ума и свободы!
Теперь, когда открылся уход Анны из дома, когда пришло осознание, что дочь уже не вернется под отчий кров, Кузьма Андреевич ненавидел, кажется, всех и вся. А Шатрова особенно: с него вся жизнь в деревне наизворот пошла. И, ежели издалека начать — это артельщик Анну со двора к блудному выродку, к Алешке, свел!
Зуд нетерпения, было, захватил Секачева. Кричать и кричать бы в лицо большака всякие хульные поношения, но сдержался: много ли криком-то возьмешь…
— Садись, Шатров, раз уж мы сбежались. За дочь ругаешь — ругай! Не трогал я преж детей своих — знаешь, а вот пришлось, выпало бедой и это. Да, ярился вчера, а душа-то скорбела, правду говорю. Ах, Шатров, горячая ты головушка. Мысленно часто я с тобой в беседах. С чужого голоса толмишь на собраниях: Бога-де нет. Но по науке-то вашей голое отрицание — это ж ни в какие ворота. Не доказательно!
Шатров медленно завертывал цигарку. Спасительно вспомнил слова районного лектора и облегченно вздохнул.
— Природа… Ее вековая выработка!
Кузьма Андреевич победно расправил бороду, смерил председателя насмешливым взглядом.
— Это, землячок, не ответ! Природа… Она ж по твоей вере сама-то по себе, без ума, без разума. Но отчево все так благолепо устроено на земле, во всем большом и малом, в тайном и явном, почему такая разумность? Да потому что все и вся от произволения Божьева…
Под яр заглянуло солнце. С чистой зелени прибрежных тальников на розовую воду падала сверкающая росная капель. Чулым светлел, разбуженный солнцем, ожил, громче, веселей заплескался у яров и на перекатах.
Шатров весело дымил самокруткой, поигрывал по сторонам глазами — очень утро веселое.
— Поднаторел ты в разговорах со мной, Секачев. Мудрено кладешь. Бог вездесущий, всемогущий… Нет, не завидую! Все у вас на страхе да на поклоне замешано…
Кузьма Андреевич заторопился, замотал головой.
— Э, н-нет, дорогой. На страхе далеко не уедешь. Безо всякого страху на крест свой Христос шел, без страху служили Господу и гибли за него святые апостолы, подвижники веры. А про нашева Аввакума ты слыхал? Унизил ли себя малодушием, боязнью, когда на костер мук своих восходил… Ну, а тебя, Шатров, держал страх, когда ты в гражданску скакал на пули за ту мировую революцию, за царство свободы… Не утеснял бы ты нас, председатель, в этом своем царстве. Есть же и узаконение… молитесь-де беспрепятственно. В Колбине церковь у трехперстников сожгли — чую, не случайно. Да-а… С умом кой у ково туговато. У нас, староверцев, недаром сказано: церковь не в бревнах, а в ребрах!
Шатров заерзал на лодке, пожал плечами.
— Как там вышло — эт-то не знаю.
— Тогда зачем попа, дьякона, мужиков забарабали?! Сельсоветчик… Как же ты в людских глазах свою Советску власть уронил…
— Ты этова не трожь! — озлился Шатров. — Ну, молились темные — хватит, откланялись старому!
— Ну да… Теперь гнуть спину перед новым! А что церкви касаемо — из храма люди умиротворенными выходят. Это с твоих собраний бегут со злом, кто на власть, кто на тебя самово, а кто и на соседа: борьбу опять начали, друг на дружку мужиков науськиваете. Не хватит ли зла? В гражданскую сколь народа покрошили, еще ведь не высохли слезы тех вдов и сирот, а вы опять врагов увидели, на справного мужика, на кормильца накинулись, а заодно и на нас вот…
Шатров встал с лодки, ходил по кромке мокрого песка у воды, зло поглядывал на Секачева.
— Скоблить он меня взялся… Я тож для тебя горячих угольков припас. Ты, уставщик, сам-от как знаешь, а детей к себе не приваживай, не пой сопливым про Бога. Несмышленыши, а он им то рай сулит, то адом стращает…
— Это что, запрет?
— Догадался.
Кузьма Андреевич затвердел голосом.
— Слушай, товарищ Шатров… Опять переведу на Колбино. Вон и в газетке читал, хвастает учительша: в новом, Марксовом, духе она ребяток воспитывает. Что же… выходит, ей сопливых воспитывать можно, а мне запретно. Ну и ну! Вот ты, Шатров, вижу, стараешься блюсти свои партейные уставы. А мне как быть? Тоже и мне надлежит исполнить свой долг. Я — верующий, и уж в силу этова обязан нести слово Божие в людское общежительство. Да ведь без дела-то любая вера мертва. Сам-то, повторяю, не сидишь сиднем на печи.
— Да, Кузьма… — Шатров отбросил окурок, крепко встал против Секачева. — С виду мягонький ты весь, а жальце есть. Опасный ты человек для Советской власти. Пожалел я тебя, старика, в прошлый раз, когда мы тут кулачье выкорчевывали…
Кузьма Андреевич взял в руки коромысло, тоскливо посмотрел на Чулым.
— Я, товарищ председатель, для дураков опасный, а не для Советской власти. Тебе бы понять здравым мужицким умом… Порвете безрассудно корни вековечного домостроения, после каяться бы не пришлось. Все трандишь об узде религии… А ну-ка выбей из молодого сознание греха — иной сразу одичает! Раз греха никакова нет — что хочу, то и ворочу, делай что хошь, абы за руку не схватили. Уж и сейчас взыграло всякое непотребство в народе, а что впереди?! Дурну я детей и кои постарше не учу, не толкаю их к воровству, к сквернословию, к пьянству, к блуду… Несовершен еще человек, еще сидит в нем зверь, то и дело кажет свои рога и копыта — нужна, каждому из нас нужна духовная узда! Последнее. Говорил я своим и говорю: Богу — Богово, а кесарю — кесарево, понял? И не стращай ты меня, председатель. Мы ведь давно, от самого Никона пуганы…
Шатров потянул рот в ребячьей улыбке.
— От, славно девки пляшут… откозырялись! Он же меня и отчитал. Ладно, упреждаю наперед и серьезно: не дури больше. Случится что недоброе — дадим укорот, загремишь ты у нас куда подальше. Ну, бери ведры, поднимайся!
Шел домой председатель, гнулся под большими деревянными бадейками с водой, хотел остыть от громкого разговора с Секачевым, да сразу-то не получалось.
Это даже странно: часто у него разладица с деревенскими. Ну, темнота чалдонская! Всякой новине она кукиш кажет. Станешь агитировать, чуть не с пеной у рта доказывать — слова как об стенку горох! Конечно, не живым он глаголом… разную трескотню райначальства тут трясет. А мужик нутром чует, где, в чем правда, а где подсадная кривда. Вот Секачев… Хоть матом ты его крой, хоть в Васюганские[14] болота утартай — прав же старикан! Да, отделили церковь от государства, а что происходит? В двадцатых годах — наскок, и сейчас старые книги отбирают, церкви рушат, попов в злейшие враги перевели. Да, часом, стыдно людям в глаза глядеть… И в таком он положении: выполняй, что сверху спускают…
Шатров сказал это про себя и грустно удивился: ужели стыдобушка еще осталась. Значит, не совсем пропащий ты человек, Силаныч!
Он подоил корову и согнал ее со двора.
И что бы ни делал потом, с молоком ли убирался, кур ли кормил — в его глазах все время мельтешил один красный цвет — цвет крови его дочери. Там, на коровьем лизунце, она еще не почернела, еще кричала на отца, и крик этот слышал Секачев.
И он потерялся в доме.
Что-то сдвинулось, что-то непонятное случилось в его голове. Серым снегосеем падали бессвязные мысли в какую-то черную пустоту, не вызывая ни желаний, ни разговоров — ничего!
Где-то к полудню в замутненном сознании Кузьмы Андреевича возникло тяжелое мучительное беспокойство, предчувствие того, что должно случиться нечто неотвратимое, что завершится страшным исходом.
…А в большом доме сияла чистая желтизна бревенчатых стен, солнце раскидало длинные прямые половики слепящего света, и на этом ярком свету на окнах странным прозрачным огнем горели широкие шапки красных гераней.
Били часы в доме… Но для Секачева не существовало больше времени, и только песня на улице вернула его к течению суток, старик с трудом вспомнил, что нынче Ильин день, праздник.
Праздник позвал, всегда, бывало, сиживал на подворотней лавочке и смотрел на бесхитростное людское веселье. Но остановился на крыльце, испугался — что все красное?
Красный кровяной круг солнца висел над деревней.
Малиново заливалась гармошка у Чулыма.
Красные герани на подоконниках…
Кузьма Андреевич вертел головой — что это с небом? Жаркая белесая наволочь затягивала бор, заречное понизовье и редкие облака над тайгой.
Вон оно что — где-то недалече леса горят…
На калитке и раз, и два звякнуло кольцо. Секачев услышал этот знакомый звук как сквозь сон, как отдаленное, тихое бряканье конского ботала в синих вечерних лугах. Безучастный сейчас ко всему, что относилось к деревне, к людям, он машинально отодвинул засов, дернул на себя тяжелое полотно калитки и невольно отшатнулся в страхе — в глаза ударило красное.
Он не сразу увидел, не тотчас сообразил, что это такое.
А Маняша в своем праздничном кумачовом сарафане стояла и улыбалась, и круглые тугие щеки ее полыхали красными маками.
— Бабинька Ефимья смородинового варенья послала, кланяться велела!
Стеклянная банка, вся просвеченная солнцем, сверкала красной, запекшейся в сахаре, кровью…
Кузьма Андреевич медленно приходил в себя. Растроганно, чуть ли не со слезами смотрел на девочку, в ее чистые васильковые глаза. Только ребенок, только эта детская чистота и поддержала сейчас стариковские силы, его помраченный рассудок.
— Спасибо, детонька, спасибо. Обожди, гостинцев вынесу.
И Секачев почти бегом ринулся в свою боковушку.
— На-ка, пощелкай орешки! Я что тебя попрошу, девонька… Вот ты какую службу мне сослужи. Анна ушла, побеги к дому Лешачихи и вызнай… Сама увидишь, передашь ли. Отец, мол, в неможах, тотчас обратно велел. Пусть Анна вертается без боязни. И пальцем не трону.
Девочка плохо поняла сказанное, только про боязнь и осталось у нее.
— Страшно к баушке Лешачихе…
— Да что же страшнова. Пойди с Божьим именем. Спаси тя Христос!
Маняша просияла круглым лицом.
— Бегу!
Она вернулась не скоро. Кузьма Андреевич сидел на крыльце с опущенной головой в бездумном дремотном состоянии.
— Ты где, потеряша, так долго?
Девочка пожала худенькими плечиками.
— Я искала, деда. Никто про Аннушку ничево не слыхал. А у Лешачихи окны занавешены. У магазина, сказывали, что она вчера вино брала…
«Вино брала-а… Выходит, загодя сговорились. — Страшная догадка пронзила Секачева. — Запойное дело, значит, затеяли нынче…»
Маняша стояла босоногой на теплых досках оградного настила и было ей непонятно — что это нынче с дедушкой? Глаза закрыл, плачет он, что ли?
— Деда?
— Ась?
Кузьма Андреевич поднял тяжелую седую голову. Перед ним опять ярился кумач сарафана, вызывая мучительное беспокойство.
— А, ты тут… Постой-ка, голубонька.
Как и давеча, Секачев молодо упорхнул в дом.
— Вот, азбука. Помнишь, смотрела, листала… Азъ, буки, веди…
Маняша весело подхватила:
— Глагол, добро, есть, живите…
— Какая ты у меня прыткая! Бери, учись. И дедушку помни. Будешь ты помнить?
Девочка сияла васильковыми глазами.
— Я Богу за вас помолюсь!
— Ах, ты чадо милое… Утешила! Молись, молись, твоя чистая молитва доходна всевышнему. Беги, Ефимье-то кланяйся.
Взметнулась красным маком Маняша, сухо хлопнул ветер широким подолом ее сарафана, и опять душная, горьковатая тишина на дворе Секачева.
Он встал и уходил в дом просветленным.
Маняша подняла старика. Хорошо ему думалось:
«Не прейдет святая вера, покуда есть на белом свете дети и старики. Не избудется, нет!»
Ободрила Маняша, и вспомнил Кузьма Андреевич, наконец, что не завтракал, а давно уж и обеденное время наступило.
Можно было всухомятку пожевать что придется, да опять-таки вспомнилось, что есть вчерашняя картошка в сковороде и подогреть ее — минутное дело.
На широком шестке русской печи, где два кирпича на ребрах стояли, наложил щепы, да забылся, медлил зажигать.
…Любил Секачев вызывать к жизни огонь. И не было для него лучших минут, когда сидел он возле горячего друга. Бесчисленное число раз жег лесник костры на своих рабочих и промысловых тропах, умел отличать, видеть то особенное в утреннем, полуденном, вечернем и, наконец, в ночном костре. Всегда радуя, огонь согревал, кормил, отгонял ночную пугающую темень с ее чувством затерянности и одиночества, но и терпеливо слушал, догорая, говорил тихим языком воспоминаний, умиротворял, мудро советовал и как никто иной вызывал и хранил сокровенные признания. За многое, многое был благодарен Кузьма Андреевич надежному спутнику жизни. И, почитая огонь за некую святость, воздавая в душе достойное поклонение этой святости, всегда чувствовал себя данником перед ним.
Старик вяло жевал за столом, а в оконное стекло переливами гармошки и обрывками песен бился с улицы веселый деревенский праздник, вызывая тоску и злость. Да, шумные застолья сейчас на другой стороне улицы, душа там на полный распах, пьяная близость…
У Лешачихи тоже застолье.
Там, в логове над Черным болотом его дочь. Побил он се… Плоть укрощал! Когда в лета войдет, освободится от жаркой похоти тела, заматереет умом — поймет Анна Кузьмовна, что только в заботе о чистоте жизни родитель на нее руку поднял. И простит она, ибо сказано: «Аще дщерь твоя в руце твоей, паки чадо неразумное, и мучь ее и плачь. Не сотвори беды в единоправстве веры, да не погибнешь во зле». Знает и вспомнит эти слова Анна. И примирят они ее с грешным отцом.
Запойное дело правит сейчас Федосья. Среди бела дня грабиловку устроила. Разить, разить проклятую Лешачиху! Не дать ей торжества над ним…
Придумка, как разить, не объявлялась. Но уже неотвязными становились мысли о мщении, и Секачев уже не сдерживал их.
И не сиделось в доме. Он вышел на крыльцо и опять, глядя на засинелые дали, пожалел, что где-то горят леса. Дождя бы заливного. А быть-стать ему — Ильин день…
С крыльца, поверх бревенчатого заплота виднелась дальняя сторона деревни и старенькая избенка Иванцевой. Маленькая, легкая, она казалась отсюда, от Чулыма, игрушечной — толкни и разом свалится в рыжую хлябь узкого Черного болота. Эта кажущаяся игрушечность жилья Лешачихи почему-то сейчас разом подтолкнула к поиску немедленного мщения.
Это еще надвое та бабка сказала, кто нынче веселиться будет!
Кузьма Андреевич почти прокричал эти слова, когда грохнул сапогом по крыльцу. Внизу что-то стукнуло, он опустил голову, и в глаза кинулся кричаще красный цвет. Старик наклонился, взял банку с вареньем и вспомнил, что он еще не пил чаю.
Опять засветился на шестке огонек, он тотчас стал похож на маленького шаловливого ребенка — разом заявил о себе коротким сухим потрескиванием, потянулся здороваться гибкими желтыми ладошками, еще слабенький, ласково оглаживал ими белизну мелкой щепы, потом окрепнул, бойко вскочил на нее, радостный рос и ширился, заупирался в широкое днище медного чайника.
Завороженно смотрел Секачев на огонь, и с лица его спадало угрюмое выражение.
Багровое солнце, красные герани, кумач сарафана — все слилось в чистой святости огня.
Теперь их двое…
Почти не заметил, как выпил кружку травного чая.
Когда старик отошел от стола, он уже знал, что ему надо делать. Он не торопился, не испытывал особого волнения, каких-то совестливых мыслей, которые бы останавливали, противились его внезапному решению. Оказывается, где-то в глубине себя, он уже успел оправдать задуманное, уже утвердился в том, что все сделанное противу Лешачихи — хорошо, что дано ему на это некое разрешительное слово и дело, и сам он не подлежит людскому осуждению.
Багровое солнце падало в тайгу. Дымная хмарь затягивала небо. Тревожный надвигался вечер, как и всегда в пору больших лесных пожаров.
Пакля, которой весной конопатил лодку и которая про запас осталась — в кладовке в мешке. Керосин стоял в сенях, а спички всегда при себе носил.
Руки слушались плохо, керосин плескался на пол, когда Секачев мочил им сухую костристую куделю. Ему показалось мало ее, он наполнил керосином две бутылки и упрятал их в глубокие карманы штанов.
Огородом, задами зашел в бор и зашагал ко двору Иванцовых кромкой Черного болота через густые тальники.
Огня в доме Федосьи не было.
Это вызвало дикую ревность за дочь. Будто над ним самим, над Секачевым, совершил самое унизительное насилие чужой, ненавистный ему человек.
Чавкала под ногами болотная жижа, хлестали в лицо гибкие таловые сучья — почти бежал Секачев и в этом своем помрачении все бормотал, все выговаривал накопленное зло.
Утушили, значит, огонь… Раненько поторопились. А не по-людски так-то делать, зятюшка самочинный. Ну-ка, тестюшка, ну-ка, отец осмеянный, собери ты народ да покажи, как худые дела-то делаются и какое наказанье за них бывает! Эй, почто свадьбу втихую править начали? Без отца невесты, без дружков жениховых, без подруг молодой хозяйки. Неладно! Не из тех Анна Кузьмовна, чтобы молчком, воровски уводить ее из родительского дома. Что ж, не поздно поправить оплошку… Ну, сватья, не прогневайся — много гостей сейчас набежит. Не просторны твои хоромы, а не тужи. Столов уряжать не надо, нынче и без того сыты и многие пьяны. Вот от веселья никто не откажется. Неповоротно в дому — на дворе разноплясы устроим. Темновато… И это разрешим. Разрешим! Эй, молодые! Выходите, гнитесь в поясе, встречайте народ гостевой. Ну, сватья, тряхни стариной, выбегай первая с выплясом… Попляшешь ты сегодня, ох и покрутишься… Эка вы там неповоротливы в доме! Сейчас, сейчас разбудит вас петух-побудчик. Давай, милачок, стукни горячим крылом по окнам, по дверям запертым!
Тепло, радостно вздохнул очутившийся на свободе огонь и робкий еще, то приседая, то вскакивая, торопко побежал от пакли в поленницу дров, что горбилась у дощатых сеней.
Еще можно было остановить этот начальный бег огня, но не остановил его Секачев. Никогда насильственно не тушил он своих костров, они догорали сами… Швырнул в оконце сеней горящую паклю, поплескал туда и сюда керосином, снова зачиркал спичками…
И опять теперь с диким смешком бежал старик тальниками у Черного болота, а потом пустился неровной кромкой шумящего бора.
Ветер рвал темноту о сучья сосняка, швырял в лицо сухие колючие иглы. Кузьма Андреевич ободрал где-то щеку, почти ничего не видя, дважды падал в какие-то захламленные ямы, но эти его падения и ушибы только подгоняли его в быстром запальном беге.
Ударила молния, высветила согнутую ветром березку, сквозь зеленую зыбь листвы увидел старик крышу своего дома и, наконец, стал приходить в себя.
Он медленно, опустив голову, поднялся на крыльцо.
В темноте над Черным болотом красный петух легко расправлял свои легкие огненные крылья.
Пожилые уже по дворам разошлись, а молодежь-то еще гуляла у Чулыма.
Тут, под старыми ветлами, и надрывалась в руках Володьки Шумилова его голосистая гармошка.
Потная, душная теснота в толчее парней и девок.
На кругу, еще днем отбившись от бабки, топтался низенький растрепанный старик. Славно, с ухарским посвистом выкаблучивал старый. Наскакивал, бодал плотное кольцо молодых своей рыжей бородой, дико махался длинными руками и блажно орал:
— Не пужай, не пужай ты меня! — с деланным испугом в лице кричала пьяненькая Агашка Полозова и отчаянно трясла своей высокой грудью перед красным лицом старика.
— Гори-им!
Задергались из стороны в сторону растрепанные чубы, заломленные фуражки, сбившиеся платки. Тревожные крики смяли визгливый голос гармошки.
Вскинули, вытянули головы — верно, в темных копнах ветельной листвы метались частые ярко-желтые прострелы.
— Ро-обя, мужики-и…
Раскачался плясовой круг, растянулся живыми клубками, а потом один хрипящий людской косяк под всполошный собачий брех нацеленно рванулся на другой конец деревни. Там, в самом конце ее, у дороги на Колбино подсвечивало низкие связи туч светлое огневое зарево…
Слепо, с разбега толкнула обрастающая толпа край нажимистого света и тотчас отшатнулась от его густой теплой мякоти.
Но не столько жаровая волна осадила сосновцев, как страшный раскат грома. И тут же полыхнула над головами слепящая синь молнии.
Никто не помнил, в первый ли раз ударила молния.
Знать, не первый — горят же Иванцевы… И потому схватил за сердца слабых той суеверной жутью чей-то плачущий, заклинающий крик:
— Илья святой знает, ково карает! Не мешай огню, не самочинничай!
— На Лешачиху кара!
— А, может, подожгли?!
— Не водится это в нашей деревне, что ты!
Перед толпой черной птицей металась Ефимья Семенова.
— За гре-ехи наказуемся!
— Хозявы, хозявы где?!
Кто-то ответил, что видели утром у дома Иванцевых запряженную лошадь и погнал ее Алешка по Колбинской дороге. На сене мать лежала, кто же окромя…
Откуда-то из темноты налетел на праздно стоящую толпу Шатров.
— Любуетесь, рты раззявили… Чево стоим, ждем чево?! Ведра, ведра давай!
Пристыженные мужики, парни и девки бросились опять в улицу, загремели там ведрами и колодезной цепью. Кто-то кинулся в Черное болото — сухо, безводно оказалось там в это жаркое лето.
Прибежали с водой посланцы, но что там ведра — огонь уже весь дом почти охватил.
…Таяли в ревущем пламени дощатые сени, огонь перекинулся на чердак, и уже между тесин старой крыши побежали красные живые ручьи…
Пожарной машины в Сосновке не было. Воду в двух ближних колодцах вычерпали скоро, и пустые ведра сиротливо валялись в стороне от толпы.
— Пустяшное дело тушить! — радостно кричала Ефимья, потрясая кулаками.
Старики и бабы возле нее подхватили:
— Чево тутотка голоруком сделашь!
— А, пущай! Да-авно огонь-батюшка у нас не гостил…
— Прочь, воронье! — взвился возле старух озлобленный Шатров. Он никак не мог понять — где же Иванцева? Алешка, Анна — эти в Колбине, а Федосья, Федосья где?! Ужели с молодыми уехала…
У толпы с хмельной жалостью кричала Агашка:
— Обрадовались кулугуры… Забыли, как по нужде-то бегали. А кому, кому хоть раз отказала Федосья? Всех она пользовала, всех!
И снова, пристыженные, смолкли сосновцы. И, наверное, каждый в себе пожалел Федосью.
Легкие языки пламени перекинулись на лицевую сторону дома, теперь задымилось и засверкало в глубоких пазах у наличников окон.
Вроде рано было еще лопаться стеклам, а брызнуло голубым правое стекло.
Толпа испуганно ахнула, не давая себе отчета, двинулась на приступ дома — там, в окне, сквозь клубы красноватого дыма отчетливо проступило что-то большое, белое.
Поняли, догадались — в доме Лешачиха!
Шатров первым в себя пришел. Одним прыжком перемахнул через низкий прутяной плетешек палисадника и, пригнувшись, ринулся к окну.
А нет, не суждено было отличиться председателю артели. Сверху, едва ли не на плечи Силаныча, упала карнизная тесина и, хваченный огнем, Шатров отшатнулся, ломая плетень, отпрянул назад.
— Федо-осья! — дико, зовуще взвыла толпа в стекольный пролом.
Не отозвалась Иванцева, и усомнились сосновцы — помстилось только, видимость одна была. Да, ежели бы дома… Спятила старуха, огонь-то уж и внутри взыграл.
Но не помстилось, не показалось. Снова зазвенело и брызнуло голубым разбитое стекло другого теперь окна, и неожиданно вслед за осколками, кувыркаясь, с диким воплем полетел к толпе большой черный кот.
Суеверные отпрянули в ужасе. Ефимья размашисто открещивалась от кота: свят, свят, свят!
— Федосья, мать твою… Прыгай! — сиплым голосом кричал скачущий у окна Шатров и барабанил своей единственной рукой по сухому наличнику. — Сго-оришь!
— С чево взял, батюшка… — густо, с ленцой в голосе спросила Иванцева, распахивая над председателем уже пустые, без стекол, створки окна. Перекинувшись через подоконник, она высоко подняла седую голову и с веселой тоской кинула в разинутые рты:
— Дождались… Что мне огонь — я же ведьма!
И леденяще тихо приказала Шатрову:
— Отойди.
В длинной белой ночной рубахе с удивительным достоинством Федосья спустилась вниз на землю и босая остановилась перед сосновцами. Прямой, полный розового света открывался перед ней коридор в расступающейся толпе. Женщина молча шагала по этому коридору с большим красным цветком на белизне рубахи, и он, колыхаясь на груди, сверкал по краям тончайшим раскаленным золотом…
Только и хватило сил у гордой Федосьи на эти слова, на несколько считанных шагов, на ту тихую улыбку, с которой она глядела куда-то далеко поверх людских голов.
Ее подхватил Шатров.
Над Федосьей сгрудились, притушили горящую рубаху, все разом зашумели, вспомнили о фельдшере.
— В Колбино надо!
— Еще чево — коня гонять… — оборвала разговоры Иванцева и попыталась встать на ноги. — Сама оклемаюсь.
И затем, уже совсем обессиленная, тихо сказала Шатрову:
— Ты только… К тебе.
…В ограде Шатровых, куда бережно внесли Федосью, женщина снова попросила председателя:
— Жена, знаю, у тебя хворая, детва в доме, да и душно. В сени, в холодок положи. И пусть все уходят, нечево им…
Женщину положили на пол на раскинутую шубу. Шатров куда-то заторопился, принес темную бутыль, при свете фонаря залил ожоги густой маслянистой жидкостью, а потом накинул на женщину легкое одеяло.
— Ты что же, спала, что ли?
— Напилась травки, крепко спала.
— Как же это загорелось?
— Поди, теперь узнай. С улицы огонь пошел. От молнии, должно.
Тронутая заботой, Федосья тихо и горячо благодарила:
— Спасибо, уважил ты меня, Силаныч. Только напрасно озаботился — кончусь я нынче. Ты уж после похлопочи, помоги Алексею меня убрать… И прости, коли чево… Скажешь потом, у всех, мол, прощения просила. И за себя, и за мать, ежели кто давне недовольство противу нее таит. Иди, праздник я людям испортила. Потуши, пора уж мне привыкать к ночи…
Шатров задул фонарь, однако не уходил. Закурил и маялся случившимся.
Видно, забылась Иванцева и, только когда закашлялся от махорки Шатров, дала о себе знать. Говорила между стонами, голос ее совсем ослаб.
— Сидишь, томишься…
— Да что ты! Воды еще дать?
— Раз уж ты тут, скажу последнее. Немного мне доводилось говорить и с тобой… Знаю, что думаешь. Народ душой-от добрый и таких, как я, давно себе разрешил. Ты уразумей: в каждом человеке сто скорбей, сто болестей, да и сто к здоровью путей. Знала я многие людские скорби и хворости. Вот и лечила своим разумением. Ну, как и что — мои помоги в двух словах не раскрыть. Тем и хороша тайность, что не каждому дадена. Многие мне смерть материнскую, страшную прочили. А не порадую старух! Видишь, не хуже других умираю. Тебе, Шатров, поверят… Передашь потом, как человек, мол, умирала. Передай.
— Передам.
— Ну, успокоил ты меня.
— Да ты отлежишься! — взволнованно уверял Шатров. — Я за фельдшером, за Алешкой послал. Да мы артелью дом вам новый поставим, как еще заживешь!
— Нет уж… — Федосья тяжело роняла слова. — Одна жизнь мне была дадена и дом один. Другой жизни не начинать… Слушай, Силаныч… У тебя — знаю, карточка моего Николая есть. Отдай Алеше, пусть отца помнит. И не обойди сына да Анну заботой. Скажешь Алеше, что все мои советы давно ему сказаны. А коли нужда будет, то и в заре мать увидит, и в тихом дождике услышит, и по моим ладоням в лесу и по лугу пройдет… Теперь ступай, такой час настает, что одной побыть надо, к отходу приготовиться. Иди, добра тебе, Шатров.
Федосья хотела умереть.
И она умерла в эту ночь.
Мягко наступая на носки сапог, Кузьма Андреевич прошелся по темной избе, по горнице и хотя чувствовал, знал, что пусто в доме, однако еще затаенно надеялся, а вдруг Анна не у Лешачихи, вдруг да вернулась…
Да нет, нет! Дали бы знать ему о дочери хоть свои, хоть с другой стороны улицы. Пожалели бы старика. А сама над собой она, конечно, ничего худого не сделает — все узлы завязала с Иванцевым, не оторвать ее от выродка.
Всю эту сумятицу мыслей только с тем и распускал в себе Секачев, чтобы хоть минутно забыться и не думать о другом, самом страшном.
Уже после того, как пробежал кромку Черного болота и в сосняке укрылся, поддался соблазну — оглянулся. С пригорка, где стоял, увидел то, что сбило с толку, что вовсе не ожидал увидеть. Не явились к Лешачихе те гости… Дом, стоявший на отшибе, полыхал вовсю — так казалось, но близ него на луговине никого не было!
Он бы увидел бежавших от Чулыма, если бы чуть постоял на том же взгорке. Позже не услышал и людских голосов — сильный ветер относил их, а бежали-то парни и девки другой стороной широкой улицы.
Перегорело вроде бы в Кузьме Андреевиче зло. Сколько можно — сутки ярился и изводил себя. Зло уходило, но занозило другое, о чем и думать было непереносно.
«Значит, я пожег их сонных. Дочь пожег! А и прибегут люди — поздно!» — утверждался в ужасной догадке старик, и руки его рвали тугой воротник белой холщовой рубахи.
Секачев света зажигать не стал, не хотел глядеть на неубранный стол с обеда, не хотел видеть себя, а главное ему нужен был совсем другой свет, свет для души его, которая страдала сейчас, как никогда.
Вспыхивали за окном грозовые зарницы… Вспыхивали, кидались по струганым бревенчатым стенам, по широкой лицевине русской печи и тут же гасли в холодной сырости дома, которой дышала высокая пасть распахнутой в сени избяной двери.
Неподвижно сидел на лавке и одно-единственное сознавал: не избыть ему, не заглушить того внутреннего обличительного голоса, той крепнущей уверенности, что совершил он великое злодеяние — во зле собственную дочь жизни лишил!
Как все обернулось… Гордо думал уже, уверился почти, что его-то старость не будет знать злобы. И вот наказан за человеческую гордыню. Такой бедой испытуется!
Принята была вина, и тут же началось бичевальное раскаяние и возмездное судилище.
Кузьма Андреевич никогда не боялся мирского суда. Разве могли вершить над ним суд такие же грешные, кто правопорядчиком только по званию, по наложению на них таковских обязанностей, а не по чистоте душ своих. Не имели права карать его люди, судящие не по духовной совести, а по казенному закону.
Другому, высшему, праведному суду отдается он, Секачев. Перед ним ничего не утайно, перед ним только склонит покорно голову и от него только примет все, что будет определено ему.
Чем больше размывал и терзал старика этот мучительный разговор с самим собой, тем больше он ощущал в себе властный позыв к молению: к тому единственному, что все разрешало и переводило на его земной и загробный путь.
Надо было совершить это моление.
Кузьма Андреевич встал с лавки, прошел в запечье, умылся там, пригладил ладонями концы спутанных седин, потом наглухо застегнул рубаху и только теперь вспомнил, решил, что ему надо много свечей, много света перед иконами.
Он знал, где лежали свечи. Приходила на днях Ефимья и принесла. Он за каким-то делом на крыльце сидел, Семенова там и отдала сверток. В моленную тогда не пошел — разговор мять не хотел — встал и второпях положил свечи в сенях.
Широкая лавка завалена и заставлена всякой всячиной, и не раз, не два пошарил старик в темноте, но никак не мог найти, что искал теперь. Досадуя, достал спичку, чиркнул, но огонь был уже без надобности — где-то рядом с домом вслед за громовым раскатом саданула скошенная прямизна молнии.
В сенях оконце… Ослепленный до резевой боли, увидел-таки свечи, глаза открыл только в моленной, когда уже захлопнул за собой легкую дверь.
Обычно Кузьме Андреевичу всегда хватало заученных в детстве молитв. Помня о греховности суесловия, он редко дерзал привносить к ним собственное. Но сейчас, едва ли не вторым случаем после смерти жены, ему показалось мало тех молитвенных слов, ибо хотелось полного очищения души от всего грязного, полного раскрытия себя перед тем, для кого все открыто в книге человеческих судеб. Да, была потребность в исповеди, пришло время скорбного покаяния за большие и малые, давние и близкие прегрешения.
Грехи были, как не быть им у живого человека! А что до Анны и иже с ней… Не помышлял делать того, что случилось. Не думал усекать жизней, выгоном Иванцевых из дома хотел лишь дочь, еще не павшую может, под отцовскую крышу вернуть.
Он встал на молитву и положил начал.
Ровно горели и тихо оплывали желтые свечи, ярко выступали светлые оклады старинных икон под расшитыми воздухами. Сильно жаждал измученный душой Секачев очищения и потому, что всегда верил в святость молитвы, всегда уповал на милость Божию — полнился он тем особым возвышенным состоянием, тем приближением к Богу, которое иногда испытывал и которое всегда почитал за особую милость, за ниспосланную свыше благость.
А темные аскетические лики святых смотрели из угла неприступно сурово, но давно уяснил себе старик, что это была лишь сухая внешность иконного письма. Озаренные теплым светом свечей святые дышали спокойной вдохновенной мудростью, большие, полные печали глаза Спасителя видели его насквозь, понимали и печаловались за него. И, стоя на коленях, вознося небу благодарения и горячие мольбы свои, Кузьма Андреевич пребывал в том захватывающем молитвенном экстазе, в том отрешении от всего низменного, что не воспринимал уже от земного.
И не слышал он, что за дверью его боковушки уже вольготно разгуливал жадный, ненасытный огонь — та зажженная второпях и брошенная с забывчивым небрежением спичка в сенях, те неубранные клочки пакли на залитом керосином полу — они охотно и бездумно выполняли свое назначение — это страшное сейчас дело…
Все тяжелей дышалось, свет свечей хилел, смутная, еще не осознанная тревога все больше беспокоила Секачева, пальцы его все ленивей перебирали лестовку, и вознесенное двуперстие невольно зависало над мокрым от пота лицом.
И, когда дышать стало совсем трудно, когда поневоле Кузьма Андреевич начал сбиваться в своем исступленном молении, он услышал, понял, что в доме его происходит что-то неладное.
Он скосил глаза вправо и поначалу не поверил тому, что увидел.
Светло-красные живые змейки, лениво извиваясь, медленно ползли к нему из-под дверной щели по крашеному гладкому настилу пола. Не понял, не принял сразу тех змей. Но дошло, тут же дошло, и в считанные мгновенья соединил все и вся старовер. Соединил и возликовал.
Он не размышлял, откуда этот огонь. От молнии или от той спички. Теперь это для него уже не имело никакого значения.
Услышан, услышан покаянный глас его!
Вот уж не думал никогда, что все так кончится…
Неисповедимы пути Господни! Не случай — вершится то, что давно определено ему…
Лучше этот земной скоротечный огонь, чем вечный, адовый!
Радость святого безумия захватила Кузьму Андреевича и рвалась словами: «Правь дело свое, послужи в последний раз, друже веселый, жаркий! Много раз ты моими дровишками кормился… Старался, угождал в любую погоду. Теперь вот и себя отдаю доброхотной жертвой. Бери, прекрати жизнь земную, чтобы воспарить в неземные пределы… Краше солнца красная смерть!»
Страх питает смерть.
Видел Секачев, как умирали, хоронил сам, не раз было так, что той смерти подлинно что в глаза смотрел, подмятый медведем…
Нет, не потеряется он, твердо войдет в огненную купель, презреет тот болевой крик жалкого тела и очистится, искупит все свои вины, все грехи предков и детей своих. Подлинно: как сгорел, так от всего ушел! Кто сожжется, тот и спасется, — говорили когда-то прадеды. Вот и достроил церковь свою… И еще жену во сне, Таисию, видел, и звала она его… Без печали и без зла на людей оставляет он землю.
Старик мог бы еще спастись. Стоило только вышибить единственное, завешенное черным, окно моленной.
Ему послышались сквозь шум огня встревоженные людские голоса, стук в ворота и зовущие крики. Они только подстегнули, укрепили в решении уйти из мира, который уже ничего не обещал, кроме немощи и болезней, сознания своей обузы для других, кроме ожидания смерти — всего того, что обычно уготовано старикам.
Он хрипло рассмеялся.
Уличная, далекая от него суета сосновцев, их забота о нем уже ничего не значили для него, уже были ненужными, ему надо готовиться одолеть тот постыдный человеческий страх, эту глупую боязнь смерти и шагнуть туда, куда всегда рвалось его внутреннее существо — к великой надежде…
Все еще коленопреклонненный, Кузьма Андреевич поднял отяжелевшую от нехватки воздуха седую голову. Он был красив, величественен и страшен сейчас в этом горячечном полубреду.
Опять раздались призывные голоса, теперь ближе, явственней.
И вдруг осенило: «Что же молчит он? Надо подать голос. Вина не пил, дурного осуждения не будет… Но должно сказать прощальное, напутное слово, укрепить своих в праведной вере…»
Теряя свет в глазах, подошел к окну, сдернул занавеску.
Там, в огороде, в свете пожара — черные провалы кричащих старушечьих ртов.
Он постоял в свете свечей в тихой молитвенной позе. Собрал последние силы, откинул форточку, хлебнул воздуха и, пьянея от него, крикнул:
— Молитесь!
Ефимья Семенова металась у самого окна, и слова ее разобрал старик:
— Не уходи-и, Кузьма! Жива, жи-ива Анна!
Секачев, чувствуя подступающий жар за спиной, закрыл глаза, его наполняло счастье. Дочушка… Все, все грехи твои искупит отец. В великой славе уходит он от тебя. И на тебя перейдет его слава, и примешь ты ее с тем, чтобы наставлять других.
За окном моленной все сыпался и сыпался сверху дождь красных искр, падали вниз горящие тесины.
Свечи чадили и гасли.
Все убыстряла свой бег, все стучала молотками в виски задыхающаяся кровь, а сердце, набатно стучавшее сердце полнилось поющей радостью.
И открылось внезапно Кузьме Андреевичу… Вдруг услышал он в себе чьи-то бесконечно далекие, стройно поющие голоса. Он ощутил тем большую радость, когда понял, что это были голоса тех, кто задолго до него горел в скитах темных заволжских лесов, но не давался на поруганье слугам царя-антихриста.
Стоя на коленях, он напрягся, глубинная память донесла слышанное и запавшее в детстве, и страстный голос его взлетел и слился с торжественным предсмертным гимном предков:
Буйно и широко хозяйничал огонь: разноголосо шумел, что-то обрушивал в быстро горящем доме и, будто зная, какая готовится ему жертва, гневался, высказывал нетерпение, когда толкался в запертую дверь моленной.
Пора было отворить высокому гостю…
Задыхающийся Секачев поднялся с колен, теряя сознание, топча тех красных разбухших змей на полу, дошел и рванул на себя уже подрагивающую от напора пламени горячую дверь.
Вечное солнце — красная смерть!
Как бы удивленный, огонь помедлил, потоптался у открытого проема двери, затем осторожно, примериваясь, столбом покачался на кипящей краске пола и вдруг сплошным белым валом кинулся на Кузьму Андреевича, подмял его корчившееся тело и рванулся к открытому окну на желанную свободу.
Двумя часами позже на месте дома Секачевых остались одни черные головни. Они едва курились сытым смолистым дымком.
Но еще долго в одной из них то угасал, то вспыхивал во тьме ночи страшный огненный зрак.
Его загасил только дождь. Он пошел поздно, под самое утро.
1965–1970 г.г.
День-то какой разгулялся!
Все шли обложные дожди, перепадали тоскливые дождики, дымчатые мороси скрывали дальние отроги Саян — дышали сырым холодом в овальную чашу долины на хлебные зеленя, на редкие березняки по склонам ближних увалов, на деревню, что вытянулась двумя рядами домов у пологого ската травянистой Горушки.
Разъяснило только вчера, долина теперь полнилась теплом парящей земли, жаркое солнце все добавляло и добавляло к этому истомному парному теплу.
У каждой поры года свои избранные краски. Сейчас, в начале лета, окрестные увалы как бы затянуты ярко-зеленым, еще не вылинявшим сукном, только изредка испятнанным наплывами текучего голубого марева да белыми строчками березовых перелесков.
Отсюда, с Горушки — огляд широкий. Хорошо видится светлая накать дороги и рядышком с ней голубой поясок речки Бежанки, что делят долину почти на две ровные половины. Старая дорога открыта вся, а речка в некоторых местах перехвачена белесыми ветлами, издали похожими на стога только что сметанного, еще не почерневшего сена.
Горушка она и есть Горушка, настоящей-то горой когда-то не вышла. Это оплечье того же увала и даже не все оплечье, а нижняя, подошвенная часть его с березовой рощей, молодым подростом и травяной поляной, кой-где меченной невысокими выступами старых замшелых камней.
В июне, пока еще не усохнет, не выгорит на палючем солнце разнотравье — красиво, утешно на круговой поляне у веселых берез. Каких цветов тут только и нет! Зеленый ворс раскидистого ковра размашисто, крупно расцвечивают ярко-оранжевые жарки, особым, сказочным таинством в этом ковре разбросаны густо-фиолетовые лепестки кукушкиных слезок, и так нежны на темной зелени голубенькие прошвы вероники дубровной, скромных медуниц.
Эту лужайку на Горушке прежде никогда не косили — корысти мало, а потом давно-давно еще прадедами установлено: молодым тут праздничать, сызмалу набираться красот от родной земли. Краса живая приемка человеческим глазом, хорошо западала в души. Вон девки — они же все в деревне завидные вышивальщицы. А и парни — форсистыми их считали в округе. Это правильно размышляли деды: возьмут исподволь молодые в себя красоту и обретут надежный оберег чистоте душ своих, да не подвергнется порче оных чистота духовная.
С вечера, да еще и утром нынче надеялась Варя, что придут сегодня девки и парни на Горушку. Прежде-то уж обязательно приходили, блюли стародавний обычай, ждали светлый Троицын день, готовились к нему. Как готовились. Накануне никто не работал — все убирались по дому, по двору и мылись в бане. В субботу, кто помоложе, привезут березок, нароют ямок в ограде, противу дома на улице «посадят» те березки в ямки, польют хорошо водой и после всю-то неделю стоят дерева живыми — вся деревня в зеленом цвету. К этому, березовыми ветками украшали наличники окон, ворота, калитки, а какая же радость объявлялась ребятне, когда в доме набрасывали на пол душистую, только что скошенную траву: катайся, кувыркайся вволюшку!
Ну, а раньше, на неделе, в Семик — это в четверг, девки приходили вот сюда же, в рощу, заламывали вети и трепетно завечали: если к воскресенью, к Троице, завянет ветка заломленная — замуж выйдешь в этом году!
Девки платья надевали на Троицу только однотонные: из розовых, малиновых, желтых, голубых, синих материй. И вот к полудню собирались на Горушке, смотрели заломленные березки, рвали цветы и завивали венки. А парни, бывало, пообчистят скородельную трость из той же березы, навздевают на нее, кто венки, кто цветами увьет-обвяжет и после с девками с общей песней сойдут с горы в деревню — красиво, любо смотреть! У парней-то цветы не только на тросточках, а и за ремешком околыша фуражки, в петлях рубах… Остановятся на мосту через Бежанку, а тут уж и стар, и млад.
Поют молодые:
А после этак манерно пойдут девки хороводными кругами по деревенской улице. Ребята, конечно, следом. И тоже поют:
Что только в Троицу из хорошего, веселого не объявлялось для всех! В этот день уж обязательно в каждом доме и блины, и яичница. Ставили ее в печь в нескольких хлебальных чашках или глубоких семейных сковородах. Одну-то посудину кто-нибудь с улицы украдет. Даже радовались старшие, что украдут, нарочно до обеда уйдут из дому к тому же мосту, а двери-то оставят полы. Чашку там или сковородку после парни притащат, поставят на завалину, окликнут хозяйку, потешатся смехом: «Тетка Авдотья, вроде сковородка-то ваша, чевой-то она лежит на улке…» Все это, конечно, делалось не из наглого озорства, а по давнему, заведенному обычаю. Ну, а дале, как вернутся семейные от моста, от Бежанки, в которую девки венки бросали, смеху-то в доме! За обедом праздничным детки «строжатся» над старыми домовниками, выговаривают: как так, что яишенку не укараулили, не упредили кражу?!
Сама душа несла прежде молодых на Горушку. Душой-то, наверняка, многие девки с парнями и сейчас тут, а не явились они впервые сюда потому, что начальствующий «актив» загодя оповестил: березняк, он колхозный и частным образом ломать его, рубить, а равно и вытаптывать сенную поляну категорически воспрещается, как опять же угодье есть артельная неприкосновенная собственность и посягательство на нее будет караться установленным порядком. Постановлением же был заклеймен и «религиозный дурман». А Троицын день «актив» объявил рабочим. Всем наличным мужикам и парням надлежало нынче ставить скотный двор для общественного животноводства.
Варе бы наперед подумать, вспомнить о том строгом начальственном предписании и уж не ходить на Горушку, тем более, что она дочь председателя сельсовета! И что ее качнуло… Надела береженое кубовое платье, уложила на голове свою русую косу и, не таясь вовсе, явилась вот сюда. А была надежда, что придут девки, не все же страхом придавлены. Тонька Савельева обещала быть, Аришка Стогова.
Ах, тятя-тятенька… Украли вы вековечный праздник у молодежи, подняли у парней и девок обиды. Перво, гармошку запретили. Объявили ее кулацким инструментом, а тех, кто частушки пел — кулацкими подпевалами. Конечно, под запрет поставили не девичьи «страдания», а те выклики, в которых про жизнь пелось, как в деревне-то все идет-едет. Ну, скажем, такое вот:
Это о председателе колхоза.
Одно украли у молодых, другое дали. В работе: обойдя старших, верховодить — пожалуйста. Темноту отсталых, конечно, родителей долбать можно и нужно, а если там что-то классовое — доложи, комсомолец, обязан! Ну и старый быт пусть будет молодыми забыт — топчи его хлестким словом воинствующего безбожника!
Варя сидела на теплом нагретом камне, поглядывала вниз на деревню — теперь точно что никто из подружек не придет, время-то уж к обеду. Тонька, Тонька… И Аришка хороша. И вас страх опоясал накрепко. А что такого! Вон, на что уж мужики, а и они рты позажимали, отдали самих себя чужой воле. Теперь своевольничать не моги, не ослушайся — тотчас определят «подкулачником» и после оправдывайся, доказывай, что ты есть тот самый тупой сибирский пим, что ты недопонял, не уловил «текущий момент». И ладно ежели примут во внимание твое оправдательное слово, а то скоро сошлют куда подале: позагинайся-ка, умненький, в тех болотах…
Привел Варю на Горушку не только этот ее порыв противления — она уж не впервой отцу по разным таким причинам перечила и до ругни у них доходило. Пришла и с тем, чтобы тут, на луговом украсе, посидеть расслабленно да предаться сладким воспоминаниям. Это здесь в недавнем тридцатом году увидела она Митю как парня, как уже возможную свою судьбу. Это тогда на Горушке родились в ней вот эти памятные и сейчас слова:
В прошлом, в тридцать первом, весной — как раз отсеялись, уже не в шумном девичьем кругу, а наедине сквозь горечь еще теплилась надежда в складном слове:
А нынче вот плачется душа: не приедет ее Митя! В далекой ссылке парень, а оттуда, как видно, возврата нет.
Стань она, Варя, перечислять сейчас… Где лучшая песельница Ольга, где хохотушка Аннушка, где Зинка-плясунья… А где те парни, те первые верховоды, заводилы всяких уличных затей. Где первый гармонист Миша Табунин… Всех лучших нет, осиротела деревня, отняли у нее задорную, певучую, игривую молодь. Помнят ли там, в ссылке, парни и девки о Троице? Да живы ли они в Нарымских-то болотах?!
У власти — у сласти…
С осудом, с открытым укором выложил как-то в присутствии сына эти слова дед Савелий. Так, походя обронил старую поговорку, а запомнилась она, особо обеспокоила Варю, заставила задуматься.
Случайно на улице подслушала от чужих людей и другое: «Ему что, Синягину. Не сеет, не жнет, а сытней других живет».
Все это вспомнилось сейчас, когда наставляла на стол. К ужину пришел Ганюшка, принес литр самогона, и вот плотно засели старшие возле бутыли.
А зачастил соседушко к отцу, да все больше вечерами, вроде бы на огонек. Давно сметила Варя, что же вяжет отца с мужиком. Ганюшка-то кладовщиком в колхозе, возле съестного, теперь шибко дорогого. Ходит он к отцу все задами, крадучись. И не с пустыми, конечно, руками. Потому-то нынче, скажем, мать печет пироги, завтра — шаньги, послезавтра блины или оладьи. Прежде в доме Синягиных мяско только в мясоеды, а теперь кажин день щи с душистой баранинкой…
Не раз удивлялась Варя, мучилась, жалела родителя: отец и все прочие близкие к нему там, в сельсовете, в колхозной конторе — они громки на словах, во всем правы и чисты перед деревенским миром. Но вот дома, в семье — заглазно от людей, жалки в большом и малом, в словах и поступках. В компании сейчас бы и председателю колхоза сидеть, да он где-то на культстане. Тоже у родителя частый гость — давние друзья, первые активисты, теперь вот началят в деревне. Как все разом изменилось! Раньше чуть не в лицо дружков лентяями звали, а нынче — любо не любо, каждого навеличивай, а нужда какая — проси, кланяйся и по мелочам.
Позавчера дед Савелий будто угадал Варины мысли, взял, да и бухнул сыну тоже давно известное:
— Сколь веревочке не виться, но будет ей конец. Загребут Ганюшку за воровство, строго спросят и с тебя, Иван.
Отец понял, о чем это родитель, в сердцах бросил ложку на стол. Выскочил из-за стола, зло забросался словами:
— Хватит, пожил я, когда каждый кусочек с приглядкой ел! Вы… Когда жрете похлебку с мясом — хвалите, а оближете ложку и нос воротите, рассуждать смеете, иждивенцы!
Слово новое, страшное… Теперь много налетело каких-то чужих страшных слов — откуда они только и взялись!
Подавала еду Варя сегодня потому, что мать опять приболела и закрылась в горнице. А может снова меж родителями пробежала та черная кошка, опять затяжные нелады. Прежде матери не медово жилось с муженьком «активистом», а сейчас, когда он желанную власть получил и вовсе домой-то является только на обед, да на короткую ночь. Все-то он в беготне, в каких-то делах, на всяких там собраниях, кричит до хрипоты. А то укатит в район. Да не один, а с милашкой Глашкой, что правит в Совете всякую счетную часть. Ладно, что дед Савелий еще в силах, управляет по дому и по двору всякую мужскую работу. Не будь Савелия, не знай бы и что.
…Синягин встал из-за стола, выкрутил фитиль в большой десятилинейной лампе — лампа досадно коптила. Поторопил дочь:
— Самогонь налита, а закусочки-то нема. Да хлеб-то я сам порушу!
Варя засуетилась возле печи: подала горячих щей, выставила на стол жареную картошку с мясом, сбегала в погреб за солеными огурцами. Не забыла положить перьев зеленого лука.
Стаканы из застекленного настенного шкафчика Синягин доставал сам. То ли поторопился, то ли неловко руку отдернул — створка по казанкам ладони пристукнула.
— А-а, мать ее!
Варя увидела, как морщится от боли отец. Давняя догадка опять заговорила в ней. В чужом доме, хоть и просторен он, а все как-то неповоротно, тесно, что ли… Дом этот не отцов — Фроловых. Вот уж год как далеконько их упрятали и попривыкнуть бы дому к новым хозяевам, ан нет, не принимает он чужих насельников и вот досаждает исподтишка. Варя чувствует, дед Савелий знает, что все еще незримо живет — теперь мается и злобится домовой Фроловых. Да-а, когда-то еще смирится он, а пока вот не терпит непрошенных. Вон, у матери — у нее то и дело падают на ноги сковородник, ухваты, а то печь хлебы портит, или из питьевой кадки вода побежит ни с того, ни с сего. Все это фроловское, несмирившееся бесит мать. Вчера — как уж так вышло, селенка с полки пала ей на голову, так мать, озлясь, хряпнула корытце об пол, а потом обе половинки и кинула в горящую печь. Как радостно полыхнуло дерево, как взыграло жарким огнем, как проворно кинулось в трубу на волю! Стань Варя считать, что и как не дается в руки, что противится во фроловском доме новым хозяевам — не перечислить. Глядите, люди: та же висячая лампа с жестевским абажуром и она дымит, каждый вечер морит чадным угаром — с чего бы это? А на днях кошка сбежала со двора: кормильцы, да не те. И последнее: уж куда как пышна перина Фроловых, а и она не мирит родителей…
Поставила Варя, что нашлось, на стол, присела на лавку у окна — улица дымилась сумерками, дальние увалы потемнели и отодвинулись.
Пока Ганюшка вытаскивал тряпичную затычку из горлышка бутылки, пока осторожно разливал самогон, Синягин косо поглядывал на свою дочь, уже расслабленный ожидаемой выпивкой, в родительском раскаянии пожалел ее. Надо бы поругать — запрет же нарушила, на Горушку бегала. Председатель колхоза даве пальцем в окно сельсовета тыкал, по плечу похлопывал, посмеивался: «Вань, глянь чьяй-то девка одна-одинешенька на Горушке нонче мается». Да, дать бы дочери накачку — ладно и сам вот слабину оказал, Ганюшку опять с самогонкой кликнул.
— Ты бы, Варь, к Тоньке Савельевой сбегала, а может других наших девок на улке встрела. Беседу бы провела, поагитировала — тебя девки слушают.
— Откачнулись они от меня, — коротко вздохнула Варя.
— Что так?
— Праздника вы нас лишили. Тебя те же девки костерят, а и мне сбоку заодно достается.
— Скажи, кто это там рот разеват — быстро захлопнем зевало!
— Ну, вот… Все-то на окрике, на запрете — застращали всех!
Синягин нахмурился, махнул рукой.
— Ступай, Варвара. Классовой позиции у тебя нет!
Варя ушла в сени. Там, на нарах в летнее время ее постель под пологом из реденького ситчика. По зимам-то она спит с младшим братиком на полатях — тепло там, вольготно.
Не спалось. Слышала, как отец задергивал шторки на окнах, мало ли кто может подсмотреть, как председатель сельсовета праздничат, а какой нынче день… Отец дошел до двери, раскрыл ее — мать совсем не терпит в последнее время табаку. Едкий махорочный дым набивается даже в горницу — трое сейчас засмолят.
Не расслабляла себя для сна, ждала дедовых слов. Как выпьет он, так особо рьяно и принимается шпынять сына, выговаривает ему то самое, что носит в душе и Варя. А ему только вот в такие застолья и выложить напрямки наболевшее, в другие-то разы председателю сельсовета некогда с отцом калякать.
Мужики наконец выпили, похрустели, кто луковицей, кто ядреным огурцом, дружно похлебали щей и снова выпили. После лениво заскребли ложками чугунное дно сковородки.
Не ждала Варя что-либо интересного от Ганюшки — чаще смиренно поддакивал начальству, а тут такое выложил, что она разом навострила уши.
— Елена моя сказывала ноне, а узнала от ково-то из баб… Сандаловых сын, Васька, сбежал из ссылки и ночевал тут, у своей тетки. Вроде подался он теперь на золотые прииски, на Саралу.
Варя насторожилась: это ей в интерес, может, что скажет Ганюшка и о Париловых. Ждала, что отец первым отзовется, но тот, слышно, обгладывал кость.
Дед Савелий теплел голосом:
— Хоть на Сарале́ принимают беглых.[15] Они ж там встают за ту же комендатуру и золото моют.
Варя даже откинула край полога, прислушалась. Вот отец небрежно бросил кость на стол, откашлялся и заговорил:
— Значит, сбежал вражина! Последнее время перед ссылкой, как и батя, волком глядел на нас…
— Ты ж его определил на погибель! Он что, кланяться тебе должен, выражать благодарствия…
— Отец! Все решал исполком, актив…
Дед Савелий не отмолчался.
— Сказал бы я про ваш исполком-дуролом! Вы с чево начали, вы жизнь свою сластить начали. Ага, лучшие дома в деревне себе позахватывали, на чужих перинах теперь спите, в чужих полушубках ходите — по-волчьи рвали чужое в прошлом годе. Победный праздник себе устроили…
Отцу бы обидеться, а он захохотал.
— Так, я еще до коллективизации говорил тому же Фролову: что ты на плуг налегашь? Все ваше вот-вот станет наше. Не поверил, дурачина! Все еще верил Советской власти: нэп надолго, нэп серьезно.[16]
Ганюшка всегда примирял отца с дедом.
— Ты, Савел, понимай. Тут была борьба: класс на класс. Тут кто ково!
Дед Савелий опять взорвался:
— Брехло пустое! Каким сопливым ты это говори, Ганька. Три двора у нас было точно богатых в деревне, так их вовремя кто-то упредил — распродались и сбежали невесть куда. А Фроловы, Сандаловы и другие — не кулаки они, а дураки! Обобрали вы их за полдня, потом собрали в одночасье, как тех котят, в лукошко и кинули в гиблы места. Вот вся и борьба в селе нашем.
— Кричишь ты нехорошо, батя! — сухо отозвался отец. — Конечно, загибали, но указание же было сверху: давай, Синягин, гони процент коллективизации! А еще и шептали на ушко: грабь награбленное…
— Это кто, Фроловы, Сандаловы, Париловы грабители… Да они ж первые трудники, у них все своим горбом было нажито! Властью ты пьян, Ванька. Просил тебя и не раз: не суй голову в этот председательский хомут, скоро он тебе шею намылит. Сколько же ты грехов разных на себя в последне время насдевал. Перессорили вы всю деревню, все-то ищете врагов… Враги давно в болотах загинаются, а дела-то в колхозе никудышни. Скот отобранный поморили, посеяли ноне кой-как. Ферму поставить не можете, а людей-то на работу гонять вам приходится, в рельсу по утрам звоните — когда это было, чтобы мужик сам себя на труды рельсой подгонял. До-о-жили!
Ганюшка вздыхал.
— Суетимся кажин день.
— А ваша сутолочь — ваша бестолочь. За ушко бы вас да на солнышко, таких хозяев! Душу деревни вы покалечили, каких работяг извели…
Притихли мужики. Лениво звякнули в тишине стаканы.
Заговорил опять Ганюшка:
— Так, я о Сандалове. Сказывал тут Васька: жутко как мрут от голода там наши лишенцы. Почему их так плохо снабжают? Когда тут мы их облегчали, доводили до пролетарьята, думали — ништо, обрастут, заживут и там. А оно вона чево…
Варя ждала, что ответит отец.
У отца, оказывается, о другом заботушка:
— Напишу на Саралу, в органы, напомню, кто он такой, Сандалов.
Слышно, дед Савелий постучал ребровиной ладони по столешнице.
— Гляди-и, Ванька, еще одну могилу хошь добавить, а?!
Ганюшка опять глубоко вздохнул.
— Рассказывал Васька, как отец умирал в тайге. Такой кряж здесь ходил. Мы с ним вместях в Красной Армии служили. Не было лучше в полку запевалы. Как затянет эту… Ты, конек вороной, передай, дорогой, что я честно погиб за рабочих! Ага, плакали бойцы, так уж красиво, так жалобно пел Сандалов.
Гудел Савелий:
— Эх-хе-хе… В бедности, в безвестье были вы мужики как мужики. Пошто сейчас-то в свободе, в сытости так озлобились на своих же деревенских, так изгалялись над ними — спросите-ка себя по совести! Умом вы зашлись, активисты, какой непрощеный взяли грех на душу — такова на деревенских памятях не было. Ну, там кои постарше… А старики, а дети-то в чем перед вами, властями, повинны, их-то вы за что на погибель. Нет, будет всему вашему делу и оборот, так вам не сойдет, попомните мои слова, есть он Бог! Эх, кабы вам своим умом жить, а не чужой подсказкой…
… Слушала Варя, ворочалась на постели, терзалась страшно: жив ли там, в этом трижды клятом Нарыме, ее Митенька?!
Опять вовремя корова не пришла: беги, лазай по кустам у Бежанки — твое это дело, Варя.
Замучились Синягины с коровой. То она переходница, то нынче ялова, не обгулялась. А к тому такая шатучая, что поискать. Днем-то она в стаде. Но теперь не прежне время — стадо пастух пригоняет рано, подоят бабы своих кормилиц и пускают их на волю. У других хозяев, как темнеть начнет, вертаются коровки, ложатся в улице у дома на плотный гусятник. А у Синягиных — летай вот по задворьям, ищи эту незагонную блудню.
Корова-коровушка… Давно ли первая мамкина заботушка. А теперь… Вот и не доится, еще долго будет ходить безмолочной, а молоко, а сметанка в дому, считай, без переводу. Несут матери, кто из подхалимства — теперь у двух председателей Совета и колхоза все и вся в кулаке, кто по старой памяти, по доброте душевной. Ну, а потом и Ганюшка помнит о Синягиных, носит доброхотные дани. Притащит масла, шутовски перед матерью согнется: «Облегчи, Галинушка!»
Как вот вспомнит об этом Варя, так и дыбнет у нее совесть. По новым-то уставам надо бы родителя, того же председателя колхоза и Ганюшку на чистую воду вывести, да вот не поворачивается язык у такой-сякой комсомолки. Ну, как восстать на родителя. Суды теперь стали строги: скинут мужиков с должностей, а то и посадят — запросто. И кто же будет в накладе? Только не мать, не дед Савелий, не малый братик Вовка, да и ей, Варваре, после всю жизнь носить в себе непрощеную вину: мила доченька-то отца родного за решетку упрятала!
… Там, выше увалов, небо еще светлое, трепетное, а тут, в мягкой чаше долины уже густели и сырели зеленые сумерки, лишь местами вода в Бежанке, ловя отсветы высоких перистых облаков, горячо посверкивала на галечных перекатах. Но вот тихо погасла речка, светлая лента дороги, легкий белесый туман потянулся, все ширясь, все поднимаясь по речному понизовью, и странно, пугающе гляделись сейчас над этой пеленой черные верхи старых ветел.
Утишилась деревня, замер дол, только дергач одиноко, натужно скрипел у болотных мочажин.
Варя шла родной деревней с той строгой приглядкой, с которой она ходила теперь по ней. Вот их старый дом, да не дом вовсе — избеночка с заметным поклоном на улицу. Окошки смотрятся черными пустыми глазницами — умирает без хозяев жилье…Хотели его увезти на скотный двор колхоза, да недостроен еще тот двор. А тут, у старой черемухи, стоял домина Париловых — Митино родовое гнездо. Там вон, на взгорке, высились дома Табуниных и Сандаловых. На этом, правом же порядке, подряд четырех построев братьев Егоровых нет — свезены, как и амбары, на ферму. И место Глебовых пусто, их-то дом сволокли в МТС. Как же безжалостно выщерблена улица, как выкрошилась деревня! Самое крепкое, самое красивое сломали, развезли, и вот разом сиротски стихла, обредела она. Кой-кто из мужиков горько посмеивается, качает головой в тесном кружке: «Скоро, как дожгем кулацки заплоты и амбары, начнем тесать на щепу уж и свои домики. С бань, однако, начнем». Это мужики вот о чем: все вокруг стало колхозное, все нашенское — тащи, что безнадзорно стоит-лежит. Прошлую зиму топились таким вот способом, а что дальше палить в печах — дрова далеко, в хребте Саянском. Раньше как: у каждого две-три, а то и четыре запряжных лошади. Выписал ты дровишек в лесном ведомстве и вози, и нажваривай печь, плиту, железку ли… А теперь? А теперь-то своих коньков нет, колхозны же клячи всегда заняты и когда-то там председатель сжалится, даст подводу. Много ли на одной-то привезешь…
Варя свернула в переулок, шлепая по мягкой дорожной пыли, пошла к Бежанке. Тут, у моста, частенько ночевали телята и незагонные коровы. «Где-нибудь здесь наша красавица, — бодрила она себя. — В кустах, где же еще!» Но сколь ни кружилась вокруг лозняков, сколь ни бегала росной травой туда-сюда — коровы нет и нет. «А, шут с тобой! — подосадовала Варя. — Не доится, придет — ладно, а не придет — холера ее дери!»
Прошла на мост, где-то на середине его остановилась, пригляделась к воде. Тихо-тихо перекатывалась вода по каменишнику. Звезд на небе не было, но невидимо струилось сверху легкое, неуловимое свечение и вот пятнало-таки черный бархат тихой вечерней воды. Тут, на мосту, слышался запах донной тины и осоки, от толстых деревянных перил отдавало дневным теплом.
«Иди-ка ты к маме родненькой!» — гнала себя домой Варя, однако задерживая шаг по деревянному настилу. Вглядывалась, вспоминала — вон она Лобная поляна у деревенского края моста. Теперь-то чаще ее телята с вечера копытят и грязнят, ночлежку свою облюбовали. А прежде, по летам, любимое тут место у девок и парней. Пожалуй, до самой страды каждый вечер веселье у речки.
В последний год до колхоза успела и она покрасоваться с Митей на этой поляне. Ах, как плясали «полечку», а после так слитно стояли они на мосту в обнимочку, как сладко мечталось здесь о том будущем, в котором они навсегда рядом…
Учились вместе, в одном колодце воду брали, подростками частенько на улице в играх встречались, а не думали не гадали, что сведет их та самая судьба, от которой, похоже, и впрямь никуда не деться.
Стали постарше — запохаживали на рождественские вечерки к Бузаихе и там-то потянуло их к друг другу. Однажды нехитрую, но шумную игру в фанты затеяли. Тот же Васенька Сандалов верховодил на кругу. Выпало, определил Васенька целоваться с Митей. Все это бывало и прежде с другими парнями, но всегда случалось как-то невинно — игра же, не боле того! А тут Митя так поцеловал, что у нее и дух захватило. Пунцово вспыхнула она и ладно, что в висячей лампе-семилинейке керосин догорал — чадила, мало давала свету. Убежала тогда Варя в куть, просила воды у Бузаихи, долго пила и все соглашалась внутренне с тем, что не из озорства целовал ее Митя, а со значением. Уже расходились с вечерки — парни подавали девкам пальто и шубейки, когда Митя коротко предложил проводить, и она, смятенная, опять залилась краской стыда, молча кивнула ему головой. Ничего такого — никакого объяснения в тот вечер не произошло. Ну проводил, ну поглядели друг на друга под звездами. Попрощался Митя и ушел — крепкий, плечистый парень: чернявое лицо, брови в сильном разбросе, тугой черный чуб из-под белой бараньей папахи.
И дальше так-сяк у них на вечерках.
Об этих вечерках. Прежде-то они проводились в строгих числах, только рождественские, а тут мало-помалу ломаться стало старое, продлевали уже веселые вечера.
Как-то вяло приближал к себе Митя. И уж такое ей в голову пало: «На попятную свернет, он же богатых родителей, а я-то…» В каком-то испуге, пожалуй, крепко втемяшилось это в голову и потому однажды пропела в плясовом кругу:
Но и это Митю вроде не тронуло, все-то он медлил с признанием. Вот тогда и кинулась Варя к зеркалу, впервые она к себе с придирчивым вопросом: может не пригожа, неладна собой, нет ли во мне видимого изъяну? Да нет — круглолица, кожей бела, вроде фигуриста — чего еще ему надо… Не дура, не полудурья какая и силушка есть: ни вилы, ни литовка, ни топор-колун из рук не выпадет!
Скоро сказала себе Варя, что люб ей Митя, что он ее суженый. Она, да и вся-то ровня ее из девок в те двадцатые годы еще не метались в чувствах, не меняли парней по налетной прихоти. Сошлись — полюбились и засылай-ка ты, соколик дорогой, сватов к моим родителям, готовь веселую свадьбу.
Не робость удерживала Дмитрия Парилова от жданного объяснения. Какое время-то шло-накатывалось. А такое, что красноярские мужики — наверное, не только красноярские, называли его коротко: безголовье. Начиналось, уже гремело победное «наступление социализма по всему фронту». Вот и озирались те, кто позажиточней, уже чувствовали, ждали разора, беды. Собирались вечерами пахари, круто дымили цигарками, вздыхали: дорого обойдется это безголовье народу, как это можно крепкого хозяина, главного хлебороба зорить?! Да, кто-то там и в стороне, а мужик всегда в бороне…
И вот Митино положение: как смущать девку обещаниями, связывать ее словом, когда и за свою судьбу уж никакого ручательства нет.
Все же забылся на какое-то время Митя — опьянила и его первая безрассудная любовь. Только решился поговорить с родителями о свадьбе, как хлынул и в Сибирь девятый вал коллективизации.
Под расстрел в деревне никто не попал — успели убраться богатенькие, на шахты в Кузнецк сколько-то зажиточных мужиков угнали, а в ссылку по роковой очереди «активисты» определили многих.
Наивные, поистине темные сибиряки, наслышанные, знавшие о прежних политических ссыльных, которые очень безбедно отбывали свой срок в богатых охотничьих и рыбных угодьях, думали, что с приходом Советской власти все это будет изжито, а тут вона что: снова да ладом! И не вот уголовников, «политиков», а простых мужиков-работяг зачли в «заклятые враги» и гонят туда, куда и верно Макар телят не гонял… Это как так, это неслыханно в сибирском миру!
Последний раз встретились уже перед увозом семей из деревни. Вечером тропкой по-над речкой пошли они и не могли наглядеться друг на друга, наговориться, нацеловаться. Они еще не знали, что такое будет эта ссылка для обреченных, для Мити, как она оборвет их любовь.
— Ждать буду! — клялась Варя.
Им обоим наивно мнилось, что ссылка — это временное, это же простой переезд — пусть и под конвоем, на новое место жительства. Они вспоминали рассказы о ссыльных царских времен — ничего же страшного!
— Письма — это обязательно! — твердо обещал Митя.
— Пиши Бузаихе. У нее племянника толкают с вами же. Его именем и подписывайся на конверте, а то мой крутой тятя тебе известен.
Прощались уже на свету. Нежно розовело небо над увалами, мягко зеленели их круглые шапки — этот последний день на родине — день Николы вешнего[17] выдался на редкость хорошим: земля в легком весеннем дыхании тепло прощалась со своими пахарями. Их свозили в Ужур на железнодорожную станцию.
Отец вначале накричал, не пускал на проводы ссылаемых, но Варя со многими другими деревенскими пошла за телегами. Иван Синягин с высокого крыльца сельсовета глядел на растянувшийся по улице обоз, потирал руки, злорадничал, думал о дочери: «С глаз долой Митька — из сердца вон».
Шли рядом, держались за руки. За околицей, где великий плач и стон стоял, целовались в последний раз. Варя плакала.
Месяц спустя тот же Ганюшка, охранявший этап «кулачья», привез точный адрес гибельного места: Западно-Сибирский край, Сусловский район, спецпоселок Дальняя гарь. Это за Чулымом!
Варя тут же написала Мите. Закончила письмо такими, ходившими в ту пору словами-заклинаниями: «Лети письмо, взвивайся, чужому в руки не давайся, а дайся тому, кто люб сердцу моему». И в заключение: «Жду ответа, как соловей лета». Горячее послание отдала своему бывшему учителю. Поедет он в Ужур и там бросит конверт в ящик почтового поезда — тогда этим ящикам только и доверяли: не попадет Варино письмо местным властям.
…Вернулась Варя домой, хотела уж виниться перед матерью — глядь, а коровушка-то ялова лежит у самого дома и вздыхает этак глубоко, притворно. Так и захотелось вытянуть ее хворостиной по гладкой спине, да ладно уж, какой спрос со скотины-животины!
Ах, Тонька Савельева! Увела вот сюда, на Горушку, пала на траву-мураву и плачет взахлеб.
Умер ее Толя в ссылке. От голода, понятно, сгинул. А какой ходил здоровенный, сильный парень. Сколько бы он смог наработать за свою жизнь тут, в хозяйстве, сколько детей бы народил…
Печальную весть, оказывается, принес тот сбежавший с берегов Чулыма Васенька Сандалов.
Шли сюда, на Горушку, и Тонька рассказывала:
— Дядя мой с Саралинского прииска прислал письмо. Пишет: не хотел он извещать, да Толя — это уж перед смертью велел через Васю передать последний поклон.
— Как уж так… — вздохнула Варя. — Не верится!
— Вот так, Варенька. Ведь мы, как и вы с Митей, тоже сговорились о свадьбе. Только повенчался мой Толя с чужой холодной болотиной…
Варя слушала, горевала: до чего дожили! Что радость, что слезы — все теперь прячь от людей. Горушка-то вот, радость-то прежняя уж и слезами девичьими поливается.
Осторожно тронула подругу за плечо.
— Ну, будет, поднимайся, присядь рядышком. Такая уж нам доля выпала, Тонечка. Мой Митя там же, в неволе, и что ему выпадет, жив ли — тоже вот мучаюсь.
Тонька села, как маленькая, растерла кулаками слезы по щекам, отвердела голосом.
— Мало мы мучаемся, однако, Варенька. Не знаю, как ты, а я за своего Толю скажу. Да попади я прежде в какую беду, так Толенька, не знай бы что. Он бы себя не пожалел, вызволил! А мы с тобой… Мясы только наедам на дармовых харчах. Ты вот скоро красну косынку на голову накинешь и аля-улю в Ачинск на детсадовски курсы — худо ли! А там, глядишь, за какого-нибудь учителя замуж выскочишь и забывайся ты, Митька, не маячь и памятью на светлой дороге…
Варя поникла, огляделась. Солнышко светит, круглые шапки зеленых увалов теплом нежит, Бежанка внизу поблескивает, у ног цветочки еще не отцвели, красуются. А Толи-то нет, и никогда этого прекрасного мира он боле не увидит, не вкусит и не сделает свою Тоню счастливой. А что ей, Варе, сулит катючее время? Как оно Митей-то распорядится?!
Тонька сидела уже с сухими глазами, конопушки на ее незагарном лице потемнели.
— А ты знаешь, подруга, что Васю Сандалова заарестовали на Сарале́.
— Откуда мне знать!
— Заарестовали. Дядя же написал. Говорит, донос чей-то пришел к тамошней власти. Откуда-то бумагу получили, а в бумаге и сказано было, кто он такой, Васенька…
У Вари разом защемило сердце — вспомнила: отец же грозился написать на Саралу. Это в тот вечер троицыного дня, когда Ганюшка с самогоном заявился. Ну, тятенька, ты и в этом повинен… Отец Васи сгиб в ссылке по твоей вине, теперь вот сын по доносу попал в мордоворот.
Тонька принялась, было, рассказывать, как дружила она с милым, да Варя не слушала. «Нет уж, никакого мне учителя не надо! — вдруг все закричало в ней. — И никаких курсов!» Может быть, она и не хотела, да как-то само из нее вырвалось:
— Решусь я… — тихо, как бы для себя, сказала Варя, еще не думая о чем таком она говорит.
Тонька тряхнула рыжей головой, округлила свои голубенькие глазки.
— Да ты в уме ли, Варька? Ты что надумала-то?
— Не знаю, не знаю…
Варя встала, выпрямилась и озорно, крикливо забросала вниз на деревню бойкие слова ходячей частушки:
— Так-то, Тонечка!
…Бабушке бы легче свое душевное, потаенное выложить — добра была бабушка, да недолгой оказалась ее старость. Жаль, нельзя довериться и матери — мать давно молчком живет, давно унизили ее разлады с отцом. Да, не станет она и слушать, побоится принять Варино — где уж ей помочь! А про отца и подавно говорить не приходится. Один дедушка Савелий всегда с понятием, потому-то душой к нему и припала. Вон он на бывшем широком кулацком дворе мается в своих бесконечных разговорах с самим собой.
Савелий сидел на ступенях маленького амбарчика, неспешно покуривал. Рядом лежала куцая, ошарпанная метла: вздумал мести ограду, да вот засиделся, распустил в себе близкую лень. Ага, она всегда рядышком и так-то скоренько слабит рученьки-ноженьки. Эту бы лень да за плетень! Но вот не лежит сердце ко всякой такой работе в чужих пределах. Ой, не надо в старые года селиться в новый, а боле того — чужой дом. Свой-то поставил еще смолоду и так хотелось дожить в нем близком, теплом, дорогом каждым-то углышком. А и в ограде… Невелика была, а ласкал ее метелкой чуть не кажин божий день. Как восставал перед сыном: жили, живем и зачем же идти в чужой! Но уперся Иван: председатель он сельсовета… командировочные бесперечь из района, каждого же надо напоить-накормить, да и спать уложить — где же в старой избе, там самим было неповоротно. «Ставил бы новый, свой!» — вскипел тогда Савелий. Сын усмехнулся: «Мне теперь чужих, готовеньких хором хватит! Фроловский дом — да в нем хоть катайся. И брось ты, старый, об этом. Члены Совета решили-постановили, не сам я нахрапом сюда влез». Савелий не отмолчался, уязвил: «Те члены и себя хорошими решеньями не обошли. Ну да, впрочем одна же только курица от себя гребет…»
Жалковал Савелий: будь жива старуха, ни в коем разе не ушли бы они из родных стен. Одному-то как остаться в старом гнезде — бобылем не прожить, все уж из рук часом валится.
Понимал Савелий мудрым мужицким умом, что фроловский дом так никогда и не станет для них своим, что рано или поздно Иван тоже поймет это и возненавидит чужое жилье, или уж в равнодушии махнет на все тут рукой. Да махнул он сразу. Вон любуйтесь — прорехи в ограде: нет большого амбара, да и прежние скотные дворы свезли для скорых колхозных нужд…
Савелий наконец увидел Варю на крыльце. Стоит, глядит внука из-под руки на речное понизовье, в серых глазах видимая тоска. Разлука с парнем гнетет — понять деваху можно. В прошлом еще годе частушку-печаль сложила. Шли втроем с сенокоса — третьей шагала Тонька. Он, Савелий, приотстал, а девки впереди по дороге пылили. Прорвалось тогда у Варюхи:
Тонька отозвалась. Громко, с надрывом выкрикивала свою боль:
Щурясь от солнца, Варя подошла, присела на ступеньку ниже Савелия, начала разговор сразу — она уже решилась, она и всегда-то к деду без боязни.
Савелий, глядя на внуку сверху, на ее полные литые плечи, на тяжесть косы, узнавал в ней фамильное, бабкино. Тоже девонька задалась, выдобрела, округлилась рано. Красоты особой, броской нет, но сбитым телом, руками — какая бы работница в мужнином дому при единоличной жизни! Да, жалко, пойдет теперь по какой-нибудь конторской части — соблазнит отец, да уже и соблазнил, вот посылает на курсы. Значит, еще одной хорошей работницей будет на земле, в деревне меньше.
Варя расправила на коленях легкое ситцевое платье — белый горошек по синему полю, оглядела залитую солнцем ограду, ближние дома, томящиеся в жаре.
— Деда, а я ведь к тебе за благословением. Митю-то поискать надо. Я тебе говорила о нем, признавалась. Пишу, пишу ему письма, а ответов нет и нет — почему?
Савелий охотно отозвался, покивал лохматой головой.
— Знаю, сухотишься. Да неуж в самом деле Митьку на жизнь выбрала — сшалела ты, девка! Раскинь головушкой: эт-то ж в тартарары своей охотой.
Варя смелела в разговоре:
— В школе-то — в седьмом классе училась, читала тебе о декабристах. Ну, которые против царя там, против строя. Тоже их сослали, а ихние жены и невесты за ними сюда, во глубину сибирских руд… Да помнишь, ты слушал и одобрял.
Савелий развел руками.
— Что равняшь, что ты равняшь! Те барыньки в шубах-соболях, на троечках, с сундуками и, поди-ка, с челядью-обслугой к тому же Нерчинскому острогу подкатывали. Поди-ка, дежурный офицер честь отдавал ихнему дерзкому поступку. Ну, а ты… Ну, докатишь, довезет тебя чугунка до станции Сусловой, а дальше? А дальше своим ходом-бродом по тайге незнамо с кем и как. И то помни, что тиф там народ косит, не подхватила бы смертную заразу. Ну, положим ладно, добралась ты через рогатки всякие и, как живой он, Митька, качнешь дружочка к побегу. А какие у нево виды-бумаги на жительство в другом месте, на какой риск ты ево поманишь. Это ладно еще как поймают, да завернут парня назад в болото, а ежели упрячут куда пострашней — крест ставь на парне!
Варя поникла.
— Мне сон был — зовет Митя, ждет…
Савелий завздыхал. Положил тяжелую стариковскую ладонь на плечо внуки…
— Чем уж он так, Митька, тебя взял, какой лаской приголубил, а? Все ж лучше бы откачнуться. Постой, да у вас все ли ладно — девка сосуд скудельный…
Варя не обиделась на деда: вправе и спросить. Она заглянула в строгие глаза Савелия.
— Все у нас было по-хорошему.
— Ну-ну. Я ведь и не против. Париловы — народ хороший, народ во всем надежный, лестно бы любой девке в иху семью войти. А Митька и собой взял. Я ведь о чем. Без бумажки теперь никуда не сунься, на каждом шагу за родным селом служаки рычат: документы, документы!
Варя не сдавалась.
— Сибирь велика, сам сказывал, да я и по карте знаю. Твой дед с бабкой в Сибирь бежал от барина — откуда, из каких мест?
— Дак, мы нижегородской земли уроженцы. Тогда что-о, тогда, мила внука, золотые времена еще текли. Что ты баешь! В те поры в каждом человеке еще воля жила, легки были люди на ногу, на побеги. Фотокарточек еще не знали, сыскных собак в полициях не держали, и служивых чинов ходило реденько… Собрался иной обиженный — лапти на себя да связку их за спину и айда лесочком-борочком слушать пташек-соловушков. Да давно ли — на моих памятях… Тысчи и тысчи шастало по нашей Сибири разных там перехожих. Ладно, я что, я за тя… Родитель твой вызверится, как узнает.
— А я поеду как бы в Ачинск, по вызову. Вызов-то на курсы пришел.
— Да, знаю.
— Деда, — поластилась Варя к Савелию. — Помню, ты и такое говорил да подмигивал: иногда, дескать, и ложь во спасение.
— Сказывал, поймала… — поворчал Савелий и встал. — Не знаю. А случись что с тобой в дороге — после же не прощу себе никовда. Ты ж моя единственная заступа в дому. Прознает отец про наш сговор — заклюет меня. Эх, человече… Ты и впрямь — борение страстей и томление духа, как говорил мне когда-то мой офицер на японской…
Варя встала, потопталась у амбарчика.
— Озаботила я тебя, деда. Ты уж прости. — И вдруг резко повернулась к Савелию, горячо зашептала ему в лицо: — Найду я Митю, найду!
И вот последнюю неделю ходила сама не своя: на что же решиться? Вон, дедушка и тот умом расступился.
Иван Синягин, несмотря на свою всегдашнюю занятость в Совете, все же заметил, что дочь как-то присмирела, обеспокоена чем-то. Скоро решил, что тяготится его Варюха скорой разлукой со своими, с родной деревней. Пожалел чадо, зашел даже в огород, где Варя полола морковь. Присел, дернул одну травину, другую. Потом потянулся, нащипал луку к ужину и встал на утоптанной дорожке — крепкий, кремовая рубашка в роспуск, хромовые сапоги с блеском. Заговорил нарочито веселым голосом:
— Ты, Варюх, поработала бы над собой: почитай какие нужные книжки, небось, сгодится на курсах. И вот что, как у тебя со справой? С товаром в лавке плохо, но велю продавцу достать. Сшей ново платье, кофту, чтоб не хужей других ты в Ачинске. Туфли я тебе справил. Так что беги к портнихе, сговаривайся насчет шитва. Что там ни говори, дева, а встречают-то человека, пока по одежке… — Иван Синягин обмяк сердцем, пошутил весело: — Может, женишка в Ачинске встренешь, так покрепче зааркань его, не упусти своего, Варюха!
Варя встрепенулась. Хорошее словцо сказал тятя. Ее густо-серые глаза под тонкими дужками бровей заблестели. Она выпрямилась над морковной грядкой и твердо пообещала отцу:
— Не упущу я своего. Нет!
Кто знает, может, и не поднимала бы себя Варя на эту отвагу, если б не принесли ей из Ачинска вызов, а в нем краткое повещение: курсы работников дошкольного воспитания открываются тогда-то, просим прибыть к такому-то числу по указанному адресу.
Это отец еще в мае среди разных казенных бумаг из района получил уведомление о создании курсов по подготовке работников сельских детсадов и ясель. Пришел домой, потряс перед носом Вари машинописным листом, прочитал и, не дав ей и слова сказать, зачастил:
— А что, Варюх… В тепле и сухе работать, к тому и в чистоте — горшки-то нянечки в ясельках убирают. А завы всегда в беленьком халате, сытехоньки, при продуктах питания…
— Уж и не знаю, — тихо отозвалась тогда Варя.
После семилетки, а она в школе на годок задержалась, болела в пятом классе, не раз подумывала уехать куда-нибудь на сторону. Как-то ничего не веселило в дому. Всегда мать с постным лицом, всегда отец и с родными грубовато шумный как на собраниях, всегда он с Савелием в ссоре. Все изменил Митя Парилов. Разом какой-то захватывающей волной пала на Варю радость первых свиданий, радость их ожиданий, а после и душевный трепет от тех слов милого, которые накрепко определяли все раз и навсегда между ними. Только тепло помечталось о скором замужестве… Нынче тридцать второй год, она давно не девчонка, как говорит отец, пора уже прибиваться к какому-то берегу.
К Чулымскому — вот какому!
Определила Варя берег и бодрила, подталкивала себя к нему. У нее-то с документом будет все в порядке — даст сельсовет справку, кто она такая.[19] Ну, принесет родитель ей бумагу для Ачинска, а Мите-то как, чем намерена его-то вырвать из тайги? Главное — потом. Где-то пристать, устроиться надо и всюду подай справку со штампом и печатью… Едва назвались эти два последних слова, так сразу и сработало внутри: украсть! Нет, не зазрила совесть Варю. Ей ли не знать, сколь развелось в колхозе всяких воришек — она их в стенной газете прежде не раз «продергивала». А потом и сама-то живет отчасти ворованным, Ганюшка-то ходит, ходит вечерами…
С печатью легче. Сейфа в сельсовете нет, и отец постоянно носит ее с собой в кожаном мешочке с крепким шнурком. А уезжает когда — оставляет печать дома. Со штампом посложней. Хранится он у секретаря Совета, и надо улучить момент, скажем, когда служивая бабенка уйдет домой на обед.
Синягин опять уехал в соседнюю деревушку по делам, естественно, с утра Варя сама не своя. Мать уж присматриваться начала: чевой-то девка как настеганна, избегалась туда-сюда.
Варя ждала обеденного перерыва в сельсовете. Ну, наконец-то! Вот она, курящая Стешка-секретарша вывалила и проплыла домой. Говорят, что перед отцом трясет мягкими местами. Передают об этом матери, травят ее, бедную.
Ну, за дело, Варвара!
Сельсовет рядышком, в бывшем доме кулака Спиридонова Марка Алексеевича. Дом большой, в горнице теперь кабинет председателя, а в большой избе — русскую печь и полати выломали, сидят секретарь и прочие.
Штамп сельсовета — не печать, не шибко-то прячется, и давно знала Варя, что лежит он обычно или в столе секретарши, или в шкафу с бумагами. А знала потому, что частенько отец просил или плакат написать, или стенную газету выпустить — лучшего-то рисовальщика, кроме дочки Синягина, в деревне нет.
В сельсовете днями дежурили разные люди, предназначались они для посыла за тем да другим. Сейчас сидела в зальце Кланька Меркина — скучала, глядела в окно, считала, кто пройдет-проедет по сонной улице.
— Ты чево, Варь?
— Да я, теть Клава… Мне бумажки. Собралась письма написать — хватилась, а в доме и клока нет. Я возьму у секретаря.
— Да мне-то што — бери!
Открыла Варя стол — не запирался, нет штапма. Скрипнула дверцей шкафа — вот пухлые «дела», вот стопа чистой бумаги, а вот и желанный штамп на жирной штемпельной подушке. Зашуршала папками: левая рука шум вздымала, а правой и раз, и два, и три крепенько даванула штампом на чистых листах.
— Ну вот и хватит мне, пошла я, теть Клава! Ты уж не говори секретарше, что я у ней несколько листиков увела, — зафырчит, она такая.
— Да мне-то што! — не глядя на Варю, опять лениво отозвалась Меркина, по-прежнему глядя в окно. — Я в ети дела не вхожая, и не сплетница какая. Отец-от ноне не приедет?
— Слышала, обещал приехать.
А дома прыг-скок в горницу, а на угольнике, что белой салфеточкой всегда покрывала, красивая берестяная кубышечка — в ней-то отец и прячет печать. Достала, жарко подышала на черный кругляш и снова раз-два-три — готовы подлоги! И опять, как и в сельсовете, не устыдилась нисколечко. Даже порадовалась, язык перед зеркалом высунула: шишечка от кедра недалеко падат!
Варя ликовала: отступать некуда! Теперь к деду — пришпорить старого конягу. Будто играючи все делала. Заговорщически шептала:
— Туда ж не с пустыми руками — голодуют!
— Дак, и самой кормиться надо, — напомнил Савелий. — Что же… Ганюшка-воренок натаскал муки. Снесу-ка я пудовочку троюродной своей Бузаихе, пусть втихаря сгоношит нам сухарей. Ну, а дома, как отправляться, проси у матери прочего поболе. Масла топленого, в кладовке висит стегно вяленого мяса. Хлебушка буханки три проси. А если отец денег с сотенну отвалит — лишни не будут.
— Мешок бы крепкий с лямками.
— Выберу — моя забота.
— Тетке скажи, чтоб не разносила про сухари.
— Упрежу, упрежу. Я что, однако. Попрошу ее, пусть сухарь выйдет не постным, а молостным. Пожирней-то не хужей, а?!
Варя не удержалась — открылась деду и в том, зачем она бегала в сельсовет. Савелий помрачнел.
— И себя, и родителя под закон поставила, не дай Бог… Придумай, на всякий случай, как эти листы оказались у тебя, чистыми же повезешь, после уж нарисуешь…
— А будто для писем бумагу брала, не доглядела под чистыми страницами — прихватила нечаянно!
— Дожили, едрена-матрена! Все-то теперь надо начинать с жульства, с обману. А пошто? Много всяких шор на человека объявлено. Да, печать… Сколько эти печати теперь зла дьявольского творят — шлеп да шлеп по человеческим судьбам. Ну что ж… Ежели отцова печать хоть одну живую душу спасет — все давай сюда!
— С той самой овцы хоть шерсти клок… Потому и решилась.
Зашушукались они по заугольям, тишком захлопотал Савелий, тем и другим озаботился. Сапоги добрые девке надо — надо. Летня пора: комар там в таежине, мошкара — в штанах выйдет способней. Приготовил свои выходные штаны, потайной карман внутри пришил с двумя пуговицами — сгодится. И еще: мало ли какой крайний случай, а вдруг шалый ширмач с наскоком на девку — свой старый нож, что с японской принес, наточил и в ножнах прицепил к брючному ремню. Наденет внука жакет, дождевик ли — закроются ножны.
Всю мужскую справу Савелий заранее сложил в мешок, не забыл положить в кожаный кисет и серянок. Мешок загодя припрятал на сеновале — сноха и сын туда не лазали.
И тоже не утерпел старый, признался:
— Деньги свои я клеенкой обернул, положил в штаны, в непотно место. Преж мужики собирали на храм, да не дали нам новы власти поставить церкву. А еще оставлял на собственные похороны. Теперь вот думаю: помру — хотят не хотят, а закопают, не оставят на земле. А памятника Георгиевскому кавалеру все одно не вознесут. Пусть помогут тебе с Митрием мои рубли — вам для жизни надо.
— После поминать будем! — Варя в порыве благодарности прижалась к деду. — Век не забуду твою доброту!
— Доброта живе-ет, доброта добро творит… — согласился Савелий.
Сходила Варя на Лобную поляну, что у моста через Бежанку. Не хотелось уезжать втихую: девчонки осудят, скажут прямо — нос задрала председателева дочка, уехала не простившись, будто и не жила в деревне.
Жиденько парней и девок на поляне… Оглядывая колготившуюся молодежь, с горечью поняла Варя, что как угнали в ссылку Митю, других ребят и девчат — не та вот живость в кругу, не столько песен и плясу, да и вместо гармошки-то певучей какая-то задерганная балалайка. Да, ушло из молодого круга что-то такое, главное… Не тот ли заведенный чин и порядок во всем, не та ли обязательная, искренняя уважительность, особый близкий интерес друг к другу… За последнее-то время уж и нахальство распоясалось на Лобной поляне. Вон, подлетел к Тоньке Савельевой ухарь и сразу чуть не за груди хватает. Сконфузилась, оглядывается Тоня, краской вся залилась, ищет глазами, кто бы оградил… Тонечка-а, нет для тебя заступы, нет боле рядышком твоего Толечки — канул навечно…
Разбитно тренькала балалайка. Комсомолки надрывно пели:
С какой-то незнаемой прежде ленцой потопталась Варя на кругу с Тонькой, а на большее-то ее не хватило. С кем хотелось проститься — простилась непринужденно, шла домой грустная: доведется ли когда прийти на эту Лобную поляну — тут начиналась ее несчастная любовь…
Снаряжала сундучок в дорогу сама, мать приготовила увесистый кошель с едой. Отвозил в Ужур Варю Савелий — Ивану Синягину оказалось недосужно, дела, очередная кампания опять захватила.
Перед Ужуром на горе Генералихе, там где прежде ежегодно шумела Петровская именинница,[20] в березняке Савелий остановил лошадь и объявил:
— Иди, сымай платье, надевай штаны и кофту. В поезде-то там где же переоденешься — люди. И открывай ящичек.
Варя переоделась, переложила из сундучка вещи в мешок, стянула верх заплечными лямками. Тяжела вышла поклажа, а еще и кошель с сдой.
Савелий придирчиво оглядел внуку.
— Не беспокойся, нож в ножнах сидит крепко. Вот так, под жакетом и не видно. Да, на-ка веревочку — сгодится, сгодится в пути веревочка, мало ли что!
Уже на станции в ожидании поезда оба они приуныли. Билет был куплен, сидели рядышком на грядке телеги, Савелий жадно курил — дымил свою окладистую бороду, жаловался вслух:
— Старый я потаковник! Мне бы тебя остепенить — в таки дали снарядил девку… А, слушай-ка, в прошлом-то годе — такое неслыханное насильство… Согнали мужиков, коих в ссылку, вот сюда, на солонец. Всю луговину людом заполнили — тысчи, однако, тут маялись. Ребятня ревет, бабки плачут — что тут деялось. Ну, тебя не силком гонят, не сокрушайся, налаживайся душой на труды. Извести после что и как.
— Я сюда, в Ужур, напишу Нюрочке Фатеевой. Была я раз у нее тут, улицу и дом помню.
— Это с которой в школе училась? Жаль, сам-то Фатеев отошел от земли, успел сбежать от плуга…
— Что бы там ни было, а через месяц напишу.
— Найду я тут Фатеевых…
Наконец объявили посадку. Старик донес до вагона мешок. У подножки Варя крепко обняла деда, ткнулась лицом в его теплую седую бороду, нашла жесткие губы, поцеловала. Савелий торопливо промаргивал скорые стариковские слезы.
— Свидимся ли… Помни: береженого Бог бережет.
Поезд медленно набирал ход. Новый кирпичный вокзал стоял далеко от села у края большого солончакового болота. Поплыла мимо жесткая, остролистая трава-пикулька, жиденькие таловые кусты, черным загибом увиделось старое село Ужур с белой церковью, плавно разворачивалась и отдалялась мягкая в линиях гора Генералиха.
Варя стояла у вагонного окна и все махала и махала платком деду Савелию.
Впервые Варя ехала в поезде, в общем вагоне.
Вначале-то ею владело простое любопытство — захватила обычная дорожная оглядка на все и вся. Занимал качающийся вагон, грубые деревянные лавки и полки, еще растерянные попутчики, а за окном убегающие куда-то назад теплые августовские поля, густо-синее всеобнимающее небо.
Потом любопытство сменилось тихим раздумьем о тех, кто ехал, а ехали все больше деревенские — куда они, бедные, со своим жалким скарбом, с детьми и стариками? И вот, соединяя видимое с тем, что слышала прежде от своих деревенских, от отца, тех же налетных командировочных, что ночевали в дому, Варя невольно начала осознавать, что же происходит в миру. Уже четвертый год под незваной охраной и добровольно мечутся огромные массы людей по стране, по родной Сибири. И это ежедневное, ежечасное, ежеминутное движение надо понимать как расползание, разрастание небывалой еще беды. Теперь вот и она, Варя, втолкана сегодня в живой людской поток. И ее судьба, если смотреть глубже, испытуется чьей-то злой волей.
… Старый деревянный вагон дергало, кренило, болтало то вправо, то влево, резко лязгали буфера. Где-то впереди тревожно гукал паровоз, кидал в мутные стекла окон едкий дым и угольную изгарь, беговая мощь его пугала, подминала сознание, и не заметила Варя, как перестук колес начал ясно выговаривать для нее: «В болото!», «В болото!», «В болото!». Она же едет в болото! — тоскливо вспомнилось девушке. А потом также отчетливо услышалось совсем уж страшное: «Мити нет!», «Мити нет!», «Мити нет!».
Она сидела на нижней полке, сбитой из узкой и густо закрашенной вагонки, напротив какого-то светленького старичка со слезливыми светлыми глазками. Он и одет-то был в некрашеное холстовье. Старичок мучился в спертой духоте, тихонько жалобился Варе в ответ на ее щедрость: дала попутчику большой картовный пирог.
— Вот так, ластовица моя. Всю деревню нашу перебуторили, семьи рушат, уж и не народ мы, не сельское общество, а стадо одичалое. — Старик неторопливо, ласково прилагал слово к слову, доверительно шептал свои обдуманные, знать, слова. — Стронулась вся наша Сибирия. А за грехи нас Бог испытует. Знает он, за что карает. Царя-батюшку отдали на растерзание. Ох и пометут беды землю нашу за сей великий грех. Как же мы не поняли, а ведь писано было: придут многие и многих совратят… Гляди, не с устройства начали, а с развалу всево и вся. И что же даст разруха? Вот уже и пожинаем, что сеяли…
Старик поплакался: сына, сноху и внучат малых сослали на Енисей, на Маковку — все там скончали дни своя от голоду. А его самого и старуху оставили доживать, переселили из собственного-то дома в чью-то баню. Старуха там и простыла — схоронил недавно, а сам вот подался в Мариинск к замужней дочери. Примут ли с зятем, какой угол определят. А чем кормиться? Дожил! До старости хлеб ростил, людей кормил, а себе, выходит, и не заработал на последние дни. Что и было нажитком — все отобрали!
За узким окном вагона так и этак поворачивались мягко очерченные увалы, желтые полосы хлебов, щетинистое жнитво, затяжелевшие августовские леса. За Ачинском потянулись разгонистые скучные бугрины, буреющие колки берез, редкие деревеньки казались вымершими, безлюдными.
Варя прошлась по вагону и невольно озаботилась: вот они, мужики и бабы мучаются в дороге, а им бы сейчас хлеб жать! Отчего, куда бегут?! И спасительно вспомнились слова старших. Давненько дед Савелий знается со старым учителем, в последнее время зачастили они друг к другу, все-то «по душам» говорят. И слышала как-то весной Варя — грелись на солнышке в воскресный день приятели, толковали: обезличка… несвободный труд… своим распорядиться не дают… уничтожение рыночных отношений… Так, куда же бегут мужики и те, кто прежде своим промыслом жил… На саралинские золотые прииски, в душные копи Кузнецка, в Новосибирск, многие забиваются в глухоманные енисейские таежины. Вон, дядя по матери. Посадил ребятню на телегу и погнал Сивуху на рудник Шипилинск. Отец и останавливал, должность обещал, только Степан отмахнулся: «В бригадиры колхоза… Погонялкой, на людей орать — извини-подвинься. Подале, подале от судного греха!»
Дорогой дядя… И тебя, и всех-то других, как сказывал учитель, кто побежал не от земли, а от новых порядков — ждет повсюду одно и тож: работа по гудку, по звонку, а насчет заработка — нигде-то и малых лишков не дадут. Соглашался и с этими словами доброго, умного знакомца дед Савелий и так замыкал беседу: кидается ноне человек… Из огня да в полымя кидается!
Варя вернулась к окну, к столику. Вона, слева сидят старухи. Уткнулись в подолы друг другу и шепчут, явно жалуются. Присмотреться — весь вагон, весь поезд битком набит этими жалобщиками. И сколько сегодня повсюду жалобщиков — не счесть! Кольнула боль: кто услышит бесконечные мужицкие стоны. Только Бог, если он есть.
Так жадно глазами и так осторожно рукой взял старик поданный ему пирог. Он, недавний пахарь, всегда-то к насущному с почтением, а теперь особенно — вон и по вагону шепчутся: бесхлебица в Сибири… Наслышана об этом Варя, знает, что не случайно взвилась и полетела по миру горькая частушечка, которая сразу запомнилась:
Старик старательно жевал пирог, ласково посматривал, все благодарил, все желал доброго здоровья… Варе стало стыдно: что голод-то делает с человеком, как унижает его!
Дергались, грохотали вагоны, косые ливни солнца, смягченные вагонной пылью, мотались по крашеным стенам и полкам, высвечивали то озабоченное лицо мужика, то сжатое болью раздумий лицо бабы над малым своим дитем, то далекую отрешенность стариковских глаз — бедные люди!
После еды, после того, как запила пироги теплой несвежей водой из бачка, стало чуть спокойней на сердце: все едут с какой-то, пусть и с малой надеждой, чего же ей-то падать духом. Путеводная звездочка и для нее светит, а потом рядышком полный-полный мешок с сухарями. Так что кати, Варюха, дальше и помни, что многим и многим, даже и в этом вагоне, куда хужей и сегодня, и завтра.
Ночью в кислой духоте вагона спалось плохо. Варя положила мешок поперек лавки, головой привалилась к нему, но сон не шел. Впервые она лежала на голых досках — какой уж тут сон!
Фонарь горел в конце вагона — темно между полками. Может быть среди ночи, а скорее ближе к утру, проснулась оттого, что услышала сухой треск сухарей. Прислушалась: точно, так нож чиркает по сухой корочке. «Вор, вор!» — закричало все в Варе. Она затаилась, напряглась — донесся близкий запах пота чужого человека, скорее почувствовала, что чужак этот рядом.
Наконец открыла глаза — уже совсем посветлело за окном, и тотчас увидела смутно белевшую под столиком почти до локтя оголенную руку. Тонкие пальцы этой руки шарили по мешку, ухватились за вылезший из прорези сухарь. И тут Варя, еще не зная, кто этот вор, ухватила кисть чужой руки — будь что будет!
В каком бы другом укромном месте, где один на один… А тут целый вагон простых людей — вступятся! Да, все эти пожилые люди из того старого времени — знают, что такое «караул!» Отзывчивы они на всполошный крик, отзывчивы как на беду не одного, а всех… Варя сжала ладонь еще сильней — раздался слабый вскрик, и рука воришки обмякла…
Он не выдержал, тихо взмолился из-под лавки:
— Хватит уж масло-то жать. Дяденька, отпусти!
Варя ослабила руку — чужой кулак мертво выскользнул из ее ладони, глухо упал на пол. Она рассмеялась про себя: эти слова из мальчишеских забав помнила еще по школе. Зашептала:
— А я не дяденька. Я — тетенька. Ты кто?
— Кольша.
— А дальше?
— Рожоны мы Осиповы…
— Ну а мы рожоны Варвары Синягины.
— Варюха, значит.
— Для ково как… Вылазь, варнак, к Варваре на расправу. Ишь, пристроился, мешки он полосует!
Воришка под лавкой завозился, сухо корябнули пол носки сапог. Подросток — скорей уж паренек, сел на пол у столика, поправлял фуражку на голове.
Варя тоже села. Протянула руку, опять сердито зашептала:
— Отдай нож! И встань, не собирай грязь на себя.
Кольша встал, безропотно подал складень.
Варя смерила взглядом его темную фигуру, отметила про себя: парнишечка только не намного пониже ее, на малость разве. Она-то впрочем не дылда какая.
Поезд проходил освещенным местом, мимо каких-то складов, белый свет коротко, широко плеснул в окна вагона, и этого было достаточно, Варя увидела паренька всего: черненький, худенький, жалкий насквозь в своем униженном сейчас положении.
— Садись рядом. Далеко ты катишь, воренок. Зайцем, а?
Кольша присел на краешек лавки, повинно клонил голову. Отвечал тихо, трудно:
— До Сусловой.[22]
— Да-а ну! Живешь там?
— Нет.
— Чево же гонит?
— Дядя посоветовал.
— Какой еще дядя?
— А который на Божьем озере — село так называется.
— Слышала, за Ужуром. А откуда родом?
Кольша помялся, назвал.
— Не выдашь?
— Была нужда! Так, обожди, обожди… Выходит, деревни-то наши одна дороженька вяжет, рядышком гнездимся — земляки-и…
Только теперь Кольша вытащил из кармана пиджака стащенный сухарь и молча положил его на столик.
Варя поворчала:
— Мешок ты у меня разрезал — ма-астак! Ухватистый — зашивай дыру!
— Три дня не ел…
Варя спохватилась, вспомнила, пожалела: сытый голодного не разумеет.
— Ты возьми этот сухарь, пожуй. А на верхосытку я тебе пирог дам. Ну, чево ты из себя гнешь? Дают — бери, бьют — беги, долго я навяливать не буду!
Он быстро заскоблил молодыми зубами твердь сухаря, размачивал его слюной, жадно сглатывал эту слюну, уже приправленную особым вкусом жирного хлеба.
Варя подала второй сухарь.
— Хрумкай!
И опять, теперь уже с интересом, спросила:
— А ты чево в Суслово-то?
— Дальше мне надо по Сусловскому тракту — своих искать.
— Сосланы?
— Сосланы.
— Ты как от них отбился. Или с этапа сбежал?
— С братом Митей волю искали…
— Нашел ты ее?
— Нашел — едва ушел…
— Да-а… Сошлись мы с тобой, землячок. Ты добровольно бежишь в несвободу, и я тороплюсь к ней. Такая наша получается смычка… Украденный-то хлеб слаще, а? Вот и тебя нужда заставила сухарики вместо мягких кулацких калачиков грызть…
— А то ты прежде на одних сухарях росла. Вона какая выдобрела! — не принял укора Кольша.
— Ершистый какой… От станции куда, бродяжня ты безбумажная.
Кольша не ответил на задир Вари. Доверялся мягко:
— Там, как сказывали, одна дорога — в Тегульдет. В Сусловский район упрятали родителей. Старший-то брат Иван в Кузнецк, в шахты забратый от семьи.
— Будешь, значит, со своими кровными маяться.
— Придется.
Варю захватила осторожная пока радость. Вот ей и попутчик, связчик! С живой-то душой рядом все легче. Только не спортился ли парнишка. А если он уж по той преступной, по воровской дорожке побег…
— Кольша, хорошо, что ты подгодился. Вот и вышло: свой своему поневоле друг. Пойдем-ка мы вместе, а?
— Найдем двести…
— Хорошая мечта! Поделим пополам. Я ведь тоже в Сусловский район. Так по рукам?
— Родню проведать?
— Родню.
Кольша тож заметался в скорых радостных мыслях.
— А то чо — пойдем. Только как же… Выходит, я у тебя нахлебником. У меня ж ничего. Я ж из кепезухи бежал…
— Да ты варнак настоящий!
Кольша волновался. На весь мир готов он был кричать о своем недавнем.
— Пойми — оголодал, не стерпел…
Варя согласилась. Она уже и по разговору поняла — не блатняк перед ней, а просто голодный.
— Вижу: кожа да кости — затощал. И издерганный весь…
…В вагоне заметно посветлело. Варя пригляделась к Кольше: красивенький парнишечка, глаза-то темно-карие, белки-то голубенькие… Только задичал, загрязнел, а отмыть да одеть-обуть в хромовые сапожки — поищи другого такого!
Билеты, на радость Кольше, не проверяли, робко ступили они на утоптанный перрон станции и, чтобы не бросаться в глаза дежурному милиционеру, отошли в сторонку, в тень дощатого барака.
Варя огляделась. Маленькое деревянное здание вокзала, выкрашенное в неопределенно-темный цвет, мирно дремало под теплым августовским солнцем. К востоку от него высилась коренастая водонапорная башня: низ выложен из камня-дикушника, а верх — из кирпича. Неподалеку стояло несколько станционных домишек, а за ними виднелась окраина райцентра.
Солнышко, тишина, голубой блеск накатанных рельс…
Значит, это и есть станция Суслово? О Маковке на Енисее да о Сусловой хорошо стало известно красноярцам, скоро разнеслась о них жуткая слава. Отсюда вот и начинается неминучий, часто для многих смертный удел…
Варя еще дома наслушалась о людских горестях. Кулаков-то своей деревни гнали до места поселения вооруженные «активисты», отец их назначал. Тот же Ганюшка, как вернулся в деревню, за столом такого порассказывал, что и верить не верилось.
Отец тогда много курил. Видно, забываясь, даже и негодовал:
— Что я слыхал. Назаровских мужиков как еще ограбили! В селах-то потрясли — само собой. Довезли их до Чулыма, заставили на берегу сгрузить вещички. Пообещали: после барахло ваше привезем. Ну, приехали бедняги в тайгу в рубашечках, а манатки ихние везут до сих пор…
Варя пригляделась: вон из этого переулка, как Ганюшка рассказывал, деревенских и погнали в тайгу. Мужики шли у телег с вожжами в руках, тащились по грязи старики, орали малые дети, привязанные на возах — кричали от испуга, дорога-то яма на яме, а потом и комар заедал. Бабы несли на полотенцах грудных и выбивались из сил… И Митенька пошагал отсюда на свои муки…
Народу сошло на станции мало — молодой мужик и три бабы с ребятишками. Они тотчас утянулись в село, и потому, наверное, сразу увиделся этот маленький мужичок с куцей бородкой в грязном холщовом дождевике с большим башлыком за плечами. Он поправлял сбрую на запряженной лошадке, которая бесперечь дергала костлявой головой и обмахивалась грязным хвостом от наседавших комаров.
Наудачу Варя направилась к старику. Он оказался худеньким, востроносым, с юркими серыми глазками. Радостно закивал:
— Обратный я, обратный! Аха, в Тегульдет. Вот, привозил тут кой-чево в Суслово — сдал, а теперь в обрат, ждал поезда, приглядывал попутчика, а ты, девка, сама встречь. Одна?
Варя обретала все большую уверенность в общении с людьми, пробовала показать себя разбитной, бывалой девахой. Дед Савелий учил «на дорожку»: «Показывай там себя хожалой. Такую иной уважит, а иной и побоится». Она многое уже переняла от отца: нажимистость в разговоре, в подборе громких, иногда убойных слов из нового политического словаря «активистов», к которому еще не привык простой народ и которых он, с полным основанием, побаивался.
Отозвалась Варя легко, весело:
— С братаном. Мешок у нас. Брата, как устанет — на облучок. Запросишь-то много?
— А сойдемся в цене, сойдемся, — пообещал мужичок обратный. — Дорога дальняя, успеем, сговоримся. Неси поклажу. Зовут меня Арефием — так вот нарекли.
Арефий долго расправлял вожжи, потом долго усаживался в передке телеги, прежде чем распонукал свою дремотную лошаденку.
— Давай ходи, утроба!
С грядки телеги, ощупывая глазами широкий мешок, мужичок угадал:
— Сухарники![23] К своим… А «рыковки», случаем, нету?
— Случаем, водку не пьем, дядя, — сухо отозвалась Варя, шагая дорожной бровкой.
— Конешно, конешно, — торопливо согласился мужичок. — Это я так, для разговору.
— А для разговору ежели, то сколько нам до Чулыма?
— Дак, две-три ночевки. До Тегульдета сто сорок верст. Оно бы и ничево, да дорожка-то бита-перебита, да и выбита. То-то и оно, что не поскачешь.
… Тайга сразу окружила и захватила их. Варя зорко приглядывалась ко всему, что открывалось ее глазам. Мало прежде знала она о лесе. О таком глухоманном она и не слышала. Что там, в родных-то местах: березовые рощи на увалах — продувно в них, иди куда хошь сухой ногой. Что под деревами: цветочки, красная россыпь клубники, а к осени крепенькие груздочки… Ни сырых низин, ни болотных трясин. Тайга — это, как сказывали, далеко от деревни, это уже в «хребте», в Саянах.
Темные еловые стены, вздымавшиеся справа и слева от широкого тракта, дышали какой-то тяжелой густой сырью… Вонюче несло от зазеленевшей, закисшей воды в придорожных канавах. Все время надо было с оглядкой смотреть вниз, искать место для постава ноги — недавно прошел дождь, и дорогу подсушило только местами.
Лесные завали, непроходимая чащоба из черемушника, краснотала, молодого осинника, высоченная трава-дурнина с медвежьей дудкой, болотные мари, припрятанные под тальниками маленькие озерки с черной болотной водой — все это готовно покажется нашим путникам за долгие дни пешеходной дороги. А комары, мошка, мокрец, жалящие слепни, парная духота, пот, вода в раскисших сапогах — и это придется покорно принять как неизбежность, как вынужденную плату для всех тех, кто вольно или невольно вошел в тайгу.
… Сусловский тракт все еще наживал свою историю, свою печальную, надолго известную славу.
А добром начиналась история. Дорогу проложили в 1913–1915 годах инициативой Томского переселенческого управления. Для будущих насельников из России — добровольных переселенцев, таким образом, открывался доступ ко многим богатствам Кето-Чулымского края. Основной рукав тракта начинался от уездного города Мариинска Томской губернии и тянулся до села Тегульдета на Чулыме.
На первых порах дорога содержалась в относительном порядке. Это уж потом, после революции, она оказалась безнадзорной, а к концу двадцатых годов в летнюю пору по ней стало трудно ездить: обветшали мосты, затянуло грязью кюветы, осыпалось, оплывало и осаживалось проезжее полотно. Этапы ссыльных крестьян окончательно разбили дорогу, и теперь это было бесконечное корыто с тухлой водой и липкой грязью. Ладно еще, что те же «кулаки» набросали в глубокие выбоины рубленой березы, осины и всякого прутовья — местами выровняли проезжую часть.
Угнеталась Варя, темнел лицом Кольша — там и сям еще виднелись следы прогона ссыльных по тракту. Вот прошли мимо остатков телеги, что мокла в кювете, а тут раскисали остатки большого сундука с накладной полосной жестью… Трогало, наводило тоску видимое, а сверни бы наши путники в кромку придорожного леса, они и в этот, первый день своей дороги, не один раз увидели бы светлые затеси на сосновых стволах с вырубкой на них коротких крестов — кресты эти еще не успела затянуть янтарная живица, и зеленая трава на могилах еще не совсем покрыла взрытый целик таежного перегноя.
Телега тащилась впереди, Варя помнила о мешке, приглядывала за ним, а свою тощую заплечную котомку Кольша нес на себе. Они пожевали на ходу — доели пироги, попили воды из Вариной баклажки, и Кольша повеселел, поигрывал темно-карими глазами. Он снял фуражку, у него оказались прямые черные волосы, скобкой спадавшие на невысокий чистый лоб. Варя отметила: прямой нос паренька слишком уж женственен, а заметная щелка между двух верхних передних зубов делала его смех каким-то особо веселым, задорным. Кольшу портило его одеяние: черный затасканный пиджачок, синяя испятнанная потом рубаха лоснилась на вороту, ошарпанные сапоги.
— Ну-с, — заговорила Варя, вспомнив манеру говорить и отдельные слова своего старого учителя. — Ну-с, дорогой, поведай нам свое бытованье…
— Какую еще холеру! — обиделся Кольша, не понимая последнего слова Вари.
— Ну-ну, не вредничай!
— Ишь ты — ученая! А меня из школы выгнали, как сына лишенца. Закрыли мне дорогу в люди, велено быть рабочим скотом. А, хошь знать, я под расстрелом был! — тихо сознался Кольша.
— Иди ты!
— Серьезно. Жили мы справно.[24] Отца посадили, в Ачинской тюрьме сидел — это еще до высылки. За что… За старо зашло: хлеба уж нет, все повыгребли, и знают хорошо об этом «активисты», а вези еще и еще. Ах, нету… «Саботажник, в тюрьму вражину!»
Варя знала о жестком «сибирском методе хлебозаготовок» — от отца слышала не раз, и поверила Кольше.
— Я и сама насмотрелась — расскажи как вас зорили.
— Да уж зорили… Павел Симонов — «активист», подпоясался чужим полотенцем, тулуп на нем дубленый, тоже с чужих плеч. Шарился, шарился у нас по двору, натолкал за пазуху яиц, сала, идет, жрет сало, как будто не евши. Яйца у него за пазухой лопнули, течет из-под тулупа… Лошади у нас хорошие, отец любил лошадей. Повели жеребца со двора, ухватился я за ево гриву, заплакал, кто-то отодрал меня — не помню. Вскорости загнали коня «активисты» — чужого разве жалко!
— Как вы после?
— Напросились к Степану Сырому. Что «активисты» делали. Послали ребятню — заткнули, дурачки малые, печную трубу снаружи, чтобы дым не шел. Это Степана предупреждали, чтобы «кулаков» не привечал. Бойкот объявили: на день ведро воды давали, выживали из деревни. После вывезли вместе с другими за село, бросили под пеньки — ройте землянки, загибайтесь! Мама все плакала — пятеро внучат, как, чем жить? Весной всех в Ужур. Согнали туда тысячи людей. Из нашей-то деревни сорок две фамилии вывезли. Мы с младшим Дмитрием убежали на Божье Озеро к дяде по отцу, Николаю Федоровичу. Братишка мой тут прижился, а меня потащило по кочкам, по ямам. Пришел в сельсовет, прошу дать работы. Какая работа — документов у тебя нет! И вот колесо: на работу не принимают потому, что нет справки, а справку не дают потому, что знают — «из кулацкого отродья». Ушел я в село Фарпус, там жил Егор Руфонов, прежде наш деревенский. Прошу дядю Егора устроить на работу. Кой-как взяли в контору совхоза учеником. Ладно. Раз Алешка — сын Егора, просит помочь заколоть лошадь. Помог, закололи, Алешка тут же увез мясо продавать на Саралу. А меня схватили. А вот за что. Оказывается, Алешка резать-то привел совхозного коня. Не знал я, в голову даже не пало, что казенный — разве бы согласился!
— Ну, дальше!
— А дальше — забарабали, суд, срок как соучастнику. Поревел… Ну, тюрьмы сейчас все забиты, люди из сел бегут — определили временно на совхозные работы. Работал под охраной вместе с другими осужденными. Затосковал — такой срок мне маяться, вся молодость под ружьем… Бежать надумал, а куда без денег, опять же воровать. Однажды улучил я момент, залез в совхозную кассу и украл более пяти тысяч рублей. Сколько схватил в кошеле — не считал, после уж узнал, только в суде. Утром побежал, меня тут же поймали, под замок и скорым судом приговорили к расстрелу — вторая судимость за кражу! Это уж по недавнему постановлению…[25]
— Обожди, тебе сколько же лет? Ты ж с виду совсем птенчик.
— Исхудал совсем, сам себя не узнаю. А годов мне восемнадцать сполнилось весной. Родился я на Николу вешнего…
— А мне двадцать первый пошел… — как-то невольно призналась Варя. — Да-а, попал ты в переплет, прокудник.
Кольша стянул с головы фуражку, верхом ее вытер влажное лицо, поправил опавшие на лоб волосы.
— Как хошь, Варь, осуждай — отчаялся! Привели меня из суда… А начальником милиции — кепезуха при ней, оказался хорошо знакомый моему отцу, учитель прежде. Его родитель когда-то у нас в деревне клепал ведра, рукомойники, чайники. Привели, значит… глянул, очками блеснул. Посмотрел бумаги, да и говорит: «Что я могу сделать, Коля. Тут все железно». Но он сделал! Понимал, кто мне горькую участь уготовил. Жить парнишка хотел, голод же довел меня до последнего. Желудком я тогда маялся, питался-то хуже уж некуда, редко. Подперло, прошусь в уборную. Тут начальник будто что-то вспомнил, до-олго так посмотрел на меня. Вышел, а в кабинет тут же вошел охранник. Приходит бывший наш учитель, велит охраннику: «Веди его в нужник». А кепезовка — обыкновенная, районная, уборна в углышке ограды за деревами. Зашел я, а конвоир близко не подходит, носик свой бережет. Стал поодаль и курит. Гляжу, доску оторвать можно. Будто кто шепнул мне об этом — можно! Тронул одну, а она, считай, уж оторвана — поработал учитель! «Ну, — думаю, — так и так мне пуля». Проскользнул в дыру, взвился над забором — побежал улками-переулками. Забился в чью-то поленницу дров — поздненько уж было, темняло…
— Гнались?
— Как же! Ночью выскочил из села, три дня лежал в каком-то болоте, в камышах. После кружился, кружился, опять пришел к дяде Николаю на Божье Озеро. Тут он мне сразу и наказал: «Ступай, Кольша, в Нарым к своим, застукают тут тебя и канешь».
— Дал дядя денег?
— Сам кой-как перебивается, старик. Маленько дал, я во их где спрятал, под подкладкой!
Кольша вскинул фуражку, ловко поймал ее на лету.
— Повезли наших в Нарым вроде бесплатно, а мне зачем тратиться на билет в ссылку… Сгодятся еще рублики. Без денег везде худенек!
— Ты, парняга, тот еще ухарь!
Где-то за полдень — усталые, остановились у озерка, мужик варил свою картошку. Хлеба у Арефия не оказалось, и Варе пришлось достать сухарей на троих.
— Тягота ноне с хлебом — что деется, что деется! — вздыхал мужичок и, осмелев, попросил еще сухарь. Долго мочил его в кипятке, сладко жамкал в плохоньких редких зубах. Когда Варя положила мешок на телегу, он как-то радостно вспомнил:
— Уговор дороже денег. Плати, девка, за поклажу — загодя договорились.
Варя пошла в кусты, достала из-под лифа носовой платок с деньгами, отсчитала рубли.
— Ну во-от… — выпевал мужичок, — нам и вам поспокойней. Поехали, н-но, Чалка!
Арефий хорошо знал дорогу, на ночлег опять остановились возле воды. Он и тут сварил картошки на троих — по две на душу, снова пришлось Варе развязать свой мешок. Пока ели картошку, напарился чай из белоголовника, долго пили пахучую зеленоватую воду.[26]
Мужичок наконец встал, отпустил лошадь на длину волосяных вожжей, один конец их привязал к телеге и полез под ель спать. Он давно, надо думать, знал это место как ночлежное: лужайка сочной травы для лошади, озерко воды за молодым осинником и эта вот огромная ель на открытом месте. Ель сразу росла свободно, концы длинных густых ветвей ее почти касались земли, и когда Варя залезла под них, она оказалась в низком, но довольно просторном шатре, сквозь зеленый верх которого еще кой-где пробивался красноватый закатный свет. Тепло, сухо и мягко оказалось лежать на палой хвое под сенью плотного лапника.
С другой стороны ствола ели мужичок тихо советовал:
— Дымарь маленький разведите — хужей не будет.
— Ну вот нам и келья под елью… Кольша, неси травы! — весело командовала Варя, радуясь тому, что в эту-то ночь она сможет поспать.
Они лежали с Кольшей рядом, горка сухих прутиков, еловых иголок и травы лениво оседала, выпуская под лапник тепловатый дым, и комары изнемогали в своем гудении где-то там, за елью, на поляне.
— Дядя Арефий, сказку, а? — попросила Варя.
— Али не намаялись за день-то! — сонно поворчал мужичок. — У меня и язык не шевелится.
— Хошь сказку про белого бычка?! — толкнул в бок Варю Кольша.
Они замолчали и больше не разговаривали. Слышно было, как захрапел Арефий, как сладко запосапывал сытый Кольша.
Он лежал близкий, горячий и неожиданно волновал, странно будоражил. Варя не сразу догадалась, вспомнила: это Митя разбудил в ней то женское, что прежде так долго подспудно дремало в ней, девчонке. Тут уж, перед тем, как выселять мужиков… Каждый вечер у нее с Митей жаркое свидание — объятия, поцелуи и то сладостное расслабленное состояние, когда она забывалась в изнеможении и готова была отдаться парню. Но Дмитрий Парилов — крестьянский сын, не преступил грани: обесчестить девку в угоду минутной прихоти — не было этого в сознании парня. Да и помнил, знал уже, что судьба его вот-вот повернется круто. Только раз и нахлынуло на него злорадное наваждение: спортить дочку председателя сельсовета! Ага, не все горе нам, надо и вам… Тут же подавил в себе налетный соблазн — не Ивану же Синягину после страдать всю жизнь, а дочери, что доверилась в юности, отозвалась однажды любовью. Да, непрощеный грех обернуть жизнь Варе бедой, если возьмет ее после замуж человек придирчивый, не в меру ревнивый. Два года в ожидании любимого… Митю она сейчас рукой обнимала и холодела от страшной мысли, а вдруг уж нет его в живых… Столько написала ему писем — почему нет ответа?!
Что-то разбудило Варю и разбудило разом, толчком. Какая-то тревога полнила ее, она подняла голову и прислушалась.
Звон уздечки, топанье спутанной лошади, тихое уговаривание ее. Поначалу Варя порадовалась, что Арефий так заботлив о своей кобылке и ночью. Она опять пыталась уснуть, но тут-то и услышала скрип отъезжающей телеги, поняла, что старик бросил их. «Мешок-от с хлебом!!!» — мгновенно вспомнила Варя, дернула за плечо Кольшу.
Кольша вскочил, сразу понял, пробил собой жесткий еловый лапник и кинулся вслед за телегой в размытую уже начальным рассветом ночную сумеречь. Варя рванулась за ним. Мужик сразу заметил погоню, принялся хлестать лошаденку, но телега повалилась в выбоину вначале правыми колесами, потом левыми, кобылка поубавила прыть, и Кольша с разбегу вскочил на подводу, ухватил мужика за плечи, начал давить его. Запаленная лошаденка — вожжи рвали ей губы, встала. Подбежала Варя.
— Кольша, отпусти! Кольша-а… — закричала она.
Кольша услышал, опомнился, отпустил мужика — тот икал, судорожно хватал ртом воздух, взмахивал руками.
— Падла-а! — выдохнула Варя в темное лицо Арефия. — Там люди с голоду мрут, торопимся хоть немного хлеба донесть… У ково украсть вздумал…
— Бес попутал, простите, ребяты, — хриплым голосом каялся мужик. — И нас ноне бесхлебица мучит…
— Да уж, конешно, бес, а не разум, — сплюнула Варя и коротко попросила Кольшу подкинуть мешок за плечи.
Мужик уехал.
Они вернулись к ели тихие, какие-то опустошенные. Заметно светало, небо поднялось над тайгой, похолодало. Варя оглянулась: мужика уже не было видно. Черный коридор дорожной просеки дышал тишиной и сыростью густого тумана. Вверху четко означались неровные зубья высоченных елей.
Донимал комар, Кольша остервенело чесал шею. Залезли под ель, Варя сгребла в кучу палую хвою, подожгла ее, набросала сверху сырой, еще с вечера припасенной травы, и дымокур ожил, парной горьковатый дымок принялся расползаться над головой. Она привалилась к толстенному стволу ели, хватила себя кулаком по коленке, вслух вспомнила:
— Краснояры — сердцем яры, знай наших! А ты, Кольша, прыткий. Я думала задушишь, беднягу. Да, сколько же во всех нас зла…
— Голод делает человека злым, — задумчиво отозвался Кольша. — Я прежде и муху убить робел. А на этово… Только страху нагнал, а не мешало бы ему и по мысалам покрепче съездить!
— Так, голод поджал…
— Лошаденка у нево своя, сам сказывал. Как это можно голодовать, когда конь на дворе. Он в Суслово-то не задаром, конешно, ездил. Да что говорить — варнак дорожный!
— Ладно, давай, Кольша, соснем, а то какие мы будем завтра ходоки. А я ведь как догадалась, услышала, что шараборится наш обратный… Думалось — спала-то плохо, почему он заранее деньги с меня взял…
Кольша опять скоро засопел, потом заволновался во сне, что-то невнятно кричал. Варя вытащила дедов нож из деревянных ножен и положила рядом с собой. Боялась: «Вряд ли мужичок вернется, а все же…»
Засыпала Варя с навязчивой догадкой, откуда она только и взялась. Кольша — парнишечка, однако, еще нецелованный. Вспомнилась вдруг та же Кланька Меркина, что частенько дежурит в сельсовете… Так вот эта самая Кланька как-то объясняла случившимся на сельсоветском дворе девкам, а среди тех девок оказалась случайно и Варя. Сидела Кланька на крылечке, посмеивалась: «Знам мы нецелованных… Они же что малы телята: мыкают, тычутся руками туда сюда — отселева доселева. Да их подталкивать к селеву-то надо. Это после они наладятся, навострятся, во вкус войдут…»
Утренники уже держались холодными, Варя опять прижалась к Кольше, к его спине, и опять горячая волна прошлась по ней и особо взбудоражила.
Ах, ты грешное естество человечье!
Проснувшись, Варя долго рассматривала низкий испод темно-зеленого шатра над собой. Сверху жаркое уже солнце прогревало зеленую толщу тайги, а тут, внизу под елью, было прохладно, держался запах потухшего дымокура. Сквозь густую навесь тяжелых лап трепетали большие, малые и совсем уж крошечные оконца света, иссеченные сохлыми прутиками и желтыми иглами хвои, они создавали затейливый кружевной убор, и стоило только чуть прикрыть глаза, как это кружево становилось невесомым радужным сияньем.
В Варе вдруг проснулся ребячий интерес и тихий восторг от всего видимого под деревом. И будили воображение светлые натеки давно застывшей смолы на ровном стволе старой ели, смешил большой рыжий муравей, так деловито бегавший по теплому, даже красноватому ветяному сплетению, завораживало серебряное плетево давней паутины и семейка желтых рыжиков, прикорнувших под еловой лапой. Все это было для Вари радостным открытием все той же, неведомой еще недавно тайги и полнило, входило в нее хорошим молодым настроем. «Нет, нигде не одиноко — везде своя жизнь, кто-то всегда рядом, и нет места для боязни в этой глуши», — открыла для себя Варя и снова порадовалась.
Оглядела себя: грязные сапоги, грязные же штаны, а Кольша вон и того больше заляпан подсохшими плюхами — он-то бежал за разбойным мужиком не разбирая, где сухо, где грязно.
Ласково позвала паренька — проснулся сразу, утром он спал спокойно, может быть, впервые за долгие-долгие дни жизни травленного зайца.
— Вставай, увалень… Поднимайся, лиходей! — грубовато тормошила она голосом Кольшу.
После смелого броска своего связчика за мешком с хлебом Варя впервые оценила его, увидела в нем поднимающуюся взрослость, но она и не подумала уступить верховодство или поставить Кольшу в ряд с собой — давно, еще в кругу школьной ребятни Синягина утвердила себя неоспоримым вожаком…
А Кольша охотно подчинялся Варе, он-то привык подчиняться и доверяться старшим в семье — так было легче, беззаботней и спасительней. Он ведь потому отчасти и натворил недавних бед, что лишился опоры старших, что был одинок, некстати отдался предательскому отчаянию.
Они вылезли из-под ели, обмяли налипшую грязь на штанах, замыли пятна, умылись в крохотном озерке под осинником, скипятили в баклажке воду, в кружках заварили белые метелки белоголовника. Варя полезла в мешок, достала сухарей и вяленое мясо. Отрезала по ломтику, подала Кольше.
— Это тебе наградное — лихо ты с мужичком управился. А чево кричал во сне. На Арефия?
— Кабы другой дядя, покрепче — не знай… А во сне… Все милиционеры гоняются за мной…
Кольша рвал крепкими белыми зубами полузасохшее мясо, жмурился от удовольствия.
— У нас тятенька всегда к сенокосу мясо вялил — работа ж тяжелая. Я вовсю метал сено. У нас так… Старший брат, сестра отошли уже от дома, остались я да младшая Нюрашка, и рано, лет с двенадцати, пахать начал. Уставал за плугом так, что ноги опухали. Сейчас бы с радостью походил по борозде…
— Скоро ты мужиком…
Теперь, на свободе, будучи сытым, Кольша обретал себя. Как и приказывала Варя, скипятил на костерке еще баклажку воды, завинтил горлышко — про запас водичка, и попросил Варю подкинуть мешок.
— Мы теперь по переменке, — Кольша улыбнулся. — Весело было нам, все делили пополам!
— Спину прямей держи, не забывай, что с девкой рядом идешь.
Уже готовый пойти, Кольша вскинул голову, с притопом, дурашливо пропел:
Варя смеялась. И ее захватило веселое ребячье настроение.
— Вот, все свои тайны разом и выложил! Ну, жиган! А еще-то что за голяшкой?
— Ложка леме́нева — вот! — и Кольша, было, наклонился.
— Да верю, верю…
Варя удлинила лямки легкой котомки связчика, закинула её за плечи. Вдруг закричало песенное и в ней — Кольша из памяти вызвал. Помнится, это Аришка Стогова на кругу, на Лобной поляне, когда-то пела:
Кольша по-мальчишески зарделся, топтался на месте, не знал, что и ответить.
— Подманку ты мне спела…
Варя посмотрела на него с особой приглядкой, призналась вслух:
— А ты парнишечка баской…
Кольше бы опять смутиться как красной девице, а он засмеялся довольным смехом, вспомнил:
— Знаешь, Варюха. К нам мужик один из Большого Имыша частенько заезжал. Тут в последнее время и говорит тятеньке: «Ну, Осип Федорович, тебе с твоим Кольшей нигде отказу не будет — любая невеста ваша!»
Варя покачала головой, поглядела укоризненно.
— Оказывается, ко всему ты еще и хвастун. А я-то думала — смиренник. Вот что, однако… Давай-ка оружимся, дед мне наказывал. Четыре у нас руки, две орясины — да нам и медведь не страшен!
За елью в кустах нашлась увесистая сушина, разломили ее пополам, большим ножом Вари Кольша обрезал неровный разлом.
— Ну, едем на своих двоих с березонькой! Так-то надежней, веселей.
Кольша шел затравеневшей кромкой тракта и, может быть, не желая показать, что заплечный мешок режет лямками плечи и набивает поясницу — запел. Но, может, хотел он полнее раскрыться перед Варей.
Варя шла и переживала за судьбу Кольши, школьный учитель правду ей говорил: какое время — такие и песни. Подумать, с чего началась судьба чистого крестьянского парнишки. Ладно, что выкрутился из опасной беды. Как не сгинет от голода, в ссылке будет ему лучше: в этой таежине соблазнов меньше, чем где-то на житейском бою, в чужих-то людях. Да, долго ли одинокому пропасть без догляду.
Едва Варя произнесла про себя это слово, как тут же непрошенное, ревнивое шевельнулось в ней: «А ведь за Кольшу ухватится любая девка!» Такое пришло, наверное, в голову еще и потому, что с грустью подумалось: «Узнают, где и зачем была, да если вернусь одна — парни не шибко-то кинутся. Обязательно привяжется липкая сплетня, и станут чураться женишки. Живет еще в них стародавнее: девка должна быть у всех деревенских на виду. А если куда-то там скрылась она — какая вернулась. А как тронутая…»
— Кольша, приметочек мой, да ты и поешь хорошо — прям, соловушка!
И опять они пошли дальше, теперь светлым дневным коридором через тайгу. В конце этого нескончаемого коридора курилась манящая зеленоватая дымка, и порой мнилось, что там, впереди ждет их нечто сказочное, прекрасное. Но жалило лютое комарье — обмахивались ветками, но заливал лицо и шею едкий пот, горели в сапогах уставшие, затомленные ноги, заплечный мешок не становился легче, а Сусловский тракт суше и ровней. И не хотелось думать, что именно там, за этим легким голубовато-зеленым таинством миража. Варя уже твердо знала: там — болота, голод, страдания и могилы.
Они порядочно-таки отошли от места ночлега, как вдруг дорога раздвоилась. Справа показалась просека с накатанным тележным следом в молодом частом сосняке. Варя постояла у развилки, присвистнула.
— Так вот почему поторопился дедуня мешок-от хапнуть! Домчал бы сюда покражу, свернул куда ему надо, погнал, а мы после стой тут и гадай, по какой же дорожке бежать-ловить…
— Повезло нам, — глухо согласился Кольша, облизывая пересохшие губы. — Устал я что-то.
— Снимай мешок, посидим в тенечке.
Они присели под открытой сосной, на обдуве. Комаров тут оказалось поменьше, но дерево так густо дышало полуденным жаром, что Кольша ушел в соснячок. Он тут же вернулся взволнованный, растерянный даже.
— Ты чево?
— Крест там…
Варя тихо отозвалась:
— Мертвых бояться не надо, как говорил мне дед Савелий. Это от живых жди любой пакости. Ладно, подкинь мешок, а ты со своим. А немного ты добра-то нажил…
— Сумка-котомка, что в тебе тонко… — Кольша опал голосом. — Тятенькин старый азямишко да мелочь всякая. Скитался… Была подушка, кожанка — проел.
Жар опадал — день кончался. В тишине, где-то рядом у дороги посвистывали рябчики. Краски тайги густели и сливались в темное. Ярче вспыхнула красная уже листва краснотала, что вырос у самой дороги.
Варя думала о ночлеге. Даже не столько о ночлеге — увидеть бы озерцо или болотце, чтобы набрать и скипятить воды. Баклажка ее уже давно опустела. Только она заботно подумала о воде, о тихом ночлеге с Кольшей у дымокура, как слева из березового подроста вышли трое мужиков — кто в чем одет, один с ружьем.
Тишину вечера смял хриплый голос:
— Сто-ой!
Кричал тот, кто был поменьше других ростом и постарше видом. Сбитая на затылок фуражка, высокая белая залысина лба. Он перебросил ружье с руки на руку.
— Кто такие?!
— А вы кто такие…
— Она ишшо говорит! Счас узнаешь кто…
Варя, конечно, боялась разбойного люда — немало варнаков развелось в эти трудные годы, замерла, но услышав «документы давай» — обрадовалась: это мужики от властей, а бумаги у нее в порядке. О том, что Кольша без документов в эти первые минуты встречи с незнакомцами как-то забылось. Это уж потом она себя укорила: во-от, своя рубашечка ближе к телу…
Мужики преградили дорогу, стояли, широко расставив ноги, по-хозяйски. Маленький взял ружье наперевес.
— Охотники за скальпами?! — подвернулись Варе словца из прочитанной книжки, что недавно давал ей прочесть старый учитель. — А эту берданочку-то убери, а то испугаюсь…
— Че-ево?! — длинный, заросший черной щетиной, подошел и ухватил Варю за лацкан жакета. — Стоять! Не темни, мы ить на службе. Сказано русским языком: подавай документ!
Варе окончательно стало ясно, кто это перед ней: ловцы беглых мужиков! Комендатура нарядом послала сторожить на дорогу. Она уже слышала и о таком «активе» комендантов Причулымья от того же Ганюшки, который побывал тут, на Сусловском, конвойным своих деревенских.
Заговорила нарочито по-свойски, с улыбкой.
— Вы что так грубо, ребята? Идем проведать своих ссыльных, выполняем задание сельсовета. Возьмем характеристики, кой-кого вернем домой… А документ есть, вот справка, неуж без справки!
Длинный согнулся, заглянул в бумагу, которую Варя из рук не выпускала. Бойко доложил своим:
— Печать зна́тка, буквы четкие…
Старший, с ружьем, дотошничал, жадными глазами шарил по мешку.
— В сидоре что?
— Мы — сухарники. Но, мужики… Там, за Чулымом, говорят, не шибко-то. Уж извините!
Ловцы поскучнели лицами. Длинный шагнул к Кольше.
— А ты чево, руки отсохли. Какая у тя бумага?!
Кольша побледнел, сникла, было, и Варя. Заторопилась со словами:
— Братан со мной идет. Справка его в мешке.
Мужик с ружьем хихикнул.
— У тебя в кармане, а у нево в мешочке и, конешно, на самом донышке в портмонэ — знаем, слыхали! Ну-ка арш вперед обои, там разберемся!
Шли долго. Охранники месили грязь следом, разговаривали громко, не выбирая слов. Длинный рассказывал, Варя невольно прислушалась — что-то разом заржали служаки.
— Сбежал он со своей черноокой раз — поймали, второй раз тайгой попер, в третий раз попал на мушку. Привели, комендант и спрашиват:
— Ты что все бегашь из ссылки?!
А он, цыганска морда, скалит зубы и отвечат:
— А-а-а, гражданин начальник… Ты вспомни, дорогой. Батюшка Сталин вон сколь разов из ссылки бегал, да каким большим человеком стал![27]
Варя поулыбалась — чего только не наслушаешься в дороге, на что только не насмотришься. И сама себе такого наговоришь, о таком передумаешь, что после диву даешься. Она принялась ругать себя: дать бы сразу по сухарю этим мужичкам, авось заткнулись бы и отпустили. А лучше того сунуть на бутылку «рыковки». Конечно, страшного ничего нет — справка у нее из сельсовета в полном порядке. С Кольшей хуже. Да, чистый бланк есть в заначке в том непотном месте, да ведь где же тут, на тракте, сейчас вот чернил и ручку достанешь. Что может быть… Вдруг начнут выяснять личность парнишки, вдруг разослана из Красноярского края та судебная бумага с приговором… А пока — посадят в кепезовку, не то погонят прямиком отсюда на принудработы… Тащиться дальше одной — не хочется! Да и как бросить Кольшу — пропадет! И навсегда висеть ему на ее совести…
— Шагай, шагай! — торопили сзади конвоиры.
Эта деревенька на тракте оказалась крохотной.
Их завели через тяжелую тесовую калитку в ограду большого дома. Варя взглянула на Кольшу — тот явно струхнул, лицо его побледнело и напряглось. Она положила ему руку на плечо, ободрила шепотом:
— Обойдется!
Подошел тот, что ходил с ружьем, сухо блеснул злыми глазами.
— Приедет старшой — выяснит. А счас под замок! Мешок тут оставь!
Варя выпрямилась. Она решила опять показать себя той бывалой девахой.
— Ты свои жандармские замашки брось! У тебя что, ордер прокурора на обыск, а?! Не на ту наскочил. Да я в Суслово в суд на тебя подам. Какая там статья за превышение полномочий, а?!
Охранник опешил. Вспомнил: документы у девки в порядке, говорила, что комсомолка… Да, эта может и насолить по первое число. Неловко отшутился:
— Уж и попугать нельзя, какие мы гордые…
— Пугай Машу да не нашу! Как ф-фамилия?!
Конвойный огрызнулся:
— Не шибко-то страшшай…
Захлопнулись крепкие двери амбарчика, загремел большой замок. Они не сразу огляделись с улицы — маленькое зарешеченное окошко давало совсем мало света.
Амбарчик оказался пустым, сусеки в нем были убраны, в правом углу стояли на козлах дощатые нары с легкой, излежалой трухой из соломы. Присели на скамейку у окошка, Варя обняла Кольшу за шею, опять успокаивала:
— Кольша, миленький, где твое не пропадало! Радуйся и минутному: поспим на досках, комаров тут вроде нет, разве что клопов нанесло… — Она нагнулась к уху. — Тебя та-ам не фотографировали?
— Кто бы стал тратиться на меня — кто я такой! За две минуты статью нашли и тут же объявили приговор. Сейчас судейским чикаться некогда: по той статье — десять лет! расстрел! десять лет!..
— Ладно, ежели что — назовись моей фамилией, пошел, мол, сестренку охранять. А на счет справки… Отец не отпускал, потому и не дал документа. Родителя моего Иваном Савельевичем звать. Фамилию, деревню знаешь…
Кольша, как маленький, в благодарности припал к Варе.
— Век не забуду!
Он ободрился, заходил по амбарчику, принюхался — нет, не пахнет уж хлебом! Грустное подумалось: «Опоганили хлебный амбар — кепезуху в нем устроили…» Кольша медленно подошел к окошечку, оно оказалось окосяченным, толстые доски даже выструганы. На подоконнике лежали табачные окурки, в щели увидел две воткнутых спички и боковинку коробка — кто-то подумал о тех, кому еще сидеть в старых амбарных стенах. Пригляделся — сбоку темнели какие-то надписи.
— Эх, милашка-каталажка… Не тут бы мне, а в отцовом дому высоком! Варя, а нам пишут… Мы здесь не первые…
— И не последние. Читай!
Кольша с трудом, но разобрал:
«Все умерли от голода и тифа — остался один. Убегу еще». «Нас из деревни Лопатки поймали — погибаем!» «Вера, люблю, люблю и не забуду. Василий из Ужура».
Варя подошла, через плечо Кольши прочитала крики ссыльных еще раз.
— Запоминай, братец…
— Я свое и чужое уже не забуду до самой смерти, — тихо отозвался Кольша. — Тот суд каждую ночь снится…
Заметно темнело в оконце, услышалось, как вернулись из лесу коровы — трубили, звали хозяек на дойку.
Измученные за день ходьбой, Варя с Кольшей уже хотели ложиться на нары, как в ограде заскрипели створы ворог, облегченно заржала лошадь, раздались веселые мужские голоса.
Варя не ошиблась — приехал «старшой». Загремел замок, и мужик с ружьем приказал выходить. Она замешкалась, вытаскивала из-под лифа узелок с деньгами. Отсчитала три червонца и положила их в карман жакета.
Кольша недоуменно глядел на нее.
Варя подмигнула.
— Это я на предвиденные расходы, как говорит мой тятя, напоминаю еще раз: Иван Синягин! Деньги не боги, но большие помоги. Это уж деда Савелия слова. Советовал при случае посорить рубликами. Вот только как подладиться к дяденьке. А может, брать его на храпо́к…
Опорным пунктом комендатурской заставы в деревеньке служила горница большого, прежде «кулацкого», дома. Вход в горницу прорубили прямо из ограды, приставив к ней высокое крыльцо.
— По одному. Ты-ы!
Охранник бесцеремонно ухватил Варю за плечо.
— Ты мне не тыкай! — надвинулась на него Варя. — Привык тут хамить всем подряд! Братан, смотри за мешком!
В кабинете по стенам — голо. Стол из горницы — когда-то гостевой, густо залит чернилами, местами неосторожно изрезан, столешница с правой стороны избита, со вмятинами. Варя вспомнила, как в родной деревне уполномоченный из района стучал рукоятью нагана по служебному столу отца в сельсовете — выколачивал из «кулаков» хлеб. Как вышло… Очень уж долго тятеньки родимого к ужину не было, мать послала Варю — скажи, все же остынет… Прибежала в сельсовет, а мужички-«активисты» за трудной работой… У внутренней стены дома стояло два широких и тяжелых табурета, а на другой, на уличной — широкая лавка. Варя и села на нее. Большое окно слева гудело мухами.
За столом по-хозяйски развалисто сидел неопределенных лет человек и лениво покуривал пахучую папиросу, благодушествовал. Сдал он куда надо очередных беглецов, сутки прожил в Тегульдете возле молодой жены, перед отъездом из села хорошо выпил с тестем, привез мужикам и себе продуктов — все сполнил, теперь бы вот завалиться спать после тряской дороги.
— Ну что… Явились в Нарым болота считать! Много тут всяких-яких околачивается. Я позавчера уж намекаю одному борзому, а у него борода лопатой и глаза нездешние — старовер! Говорю откровенно: беда нам с вами, а вам с нами. Отвечает вражина: «Не мы эту беду подняли, на нас, хресьян-христиан, бочку покатили…» Ладно, сказали мне, что у вас-то документ имеется, в порядке. Естественный вопрос: зачем пожаловали в наши невеселые края?
Варя поднялась с лавки с серьезным лицом. Она и заговорила сухо, отчетно:
— Вот мой комсомольский, если хотите… Мы — сухарники, но не только. Идем посмотреть, как тут работает молодежь из нашей деревни. Будем просить характеристики у коменданта, наверное, кой-ково сельсовет восстановит в правах голоса, вернет ребят к социалистическому труду. Такое вот у нас задание, — напропалую врала Варя.
Комендатурский насторожился, покивал большой, коротко стриженой головой.
Варя одного боялась: вопросов о Кольше. Надо было говорить и говорить. Вспомнила, как играла роль в пьеске — накануне праздника ставили в клубе. Подошла к столу, подняла голову, уставилась в мутные глаза хозяина кабинета.
— Как это понимать, товарищ… Эти ваши… Идут следом за нами по дороге и такое на всю тайгу кричат. Ну, была бы я одна, а то нас двое свидетелей… Нет, не могу молчать!
— Вы это об чем, чево мои кричали… — еще больше насторожился служивый.
— Если б вы слышали — прекратили б немедля! — Варя рассчитанно отпрянула от стола, выдержала паузу, а потом едва не закричала.
— В стране идет борьба за коллективизацию, идет величайшее переустройство деревни. Большевистская дисциплина и порядок, надо помнить значение момента! А тут, на фоне общественной кипучей жизни…
— Мы по-омним о моменте… — опешил комендатурский и принялся застегивать на гимнастерке тусклые пуговицы.
— Не верю! — кричала Варя. — Эти ваши… Имя товарища Сталина треплют походя… И это в присутствии меня, комсомолки! Они же у вас правые уклонисты, да они любых кулаков пострашней! И кто их тут, в глуши, укрывает… Да я в Сусловский райком явлюсь, я там спрошу кой-ково, а то заметку в «Советскую Сибирь»! Меня, комсомолку, под замок — по какому праву?! Что это — недомыслие или вражья вылазка…
Краем глаза видела Варя: то бледнел, то краснел перед ней явно недалекий мужик. Он что-то хотел сказать, но сорвался со стула и кинулся в дверь. Уже там, на крыльце, взорвался перед своими подчиненными.
— Опять вы про цыгана… Хотите, чтоб вам языки укоротили, туды вашу…
Варя похохатывала в кулак, а мужикам-то на крыльце было, знать, не до смеху.
Вернувшись, служивый мягко подошел к Варе, чуть склонил голову.
— Простите, как вас… забыл…
— Синягина.
— Товарищ Синягина, поймите… Медвежий угол… Я этого так не оставлю, мы тут поставим вопрос ребром! Товарищ Сталин — творец колхозов… Добрый вам путь…
Варя смягчилась, пожала плечами.
— Какой уж тут путь — ночь на носу…
— Коне-ешно, куда вы на ночь глядя! — Хозяин кабинета стоял с озабоченным лицом. — Медведи в тайге обнаглели. Вон, за стеной бабка пускает за кусок хлеба — стучитесь к ней. Свободны, свободны, товарищ Синягина. Счастливо, и не надо там, в Суслове. Поймите, у товарищей могут возникнуть неправильные мнения… Обещаю, завтра я этих дураков прочешу, я им мозги прожарю…
Крестьянский двор в Сибири всегда обширен, всегда он в прошлом был густо заселен разной живностью. Таковым до недавнего времени содержался и двор бабки Анастасии, который и открылся глазам наших сухарников. Теперь двор запустел, зарос, и первое, что подумала Варя, глядя на поднявшуюся всюду траву, на бабку возле своей пузатой коровки: одиноко, тоскливо хозяйке, тоскливо и ее кормилице — сошла прежняя шумная жизнь со двора…
— Одна, как перст одна, — охотно отозвалась Анастасия. — Заходите, с народом-то как-то теплей, веселей. Ись-то будете, так налью парнова.
В доме она быстро процедила молоко, поставила присядистую кринку на стол. Варя подала рубль, достала сухарей.
— Не знаю здешних цен на молоко. Хватит? Ну и хорошо. Садитесь с нами, вот вам еще сухарь.
Бабка маленькая, круглая, с тугими детскими щечками обрадовалась хлебу, пообещала утром сварить картошки.
В настое дневного тепла тихого крестьянского дома Кольша отходил, забывал недавно пережитой страх. Варя успела, шепнула ему: легко их отпустил тот, из-за стенки… Кольша поднял благодарные глаза.
— Отбойная ты девка, Варюха. Воструха! От любого отбояришься. Вот и севодня.
Варя ужалась в плечах. Ухмыльнулась.
— Я от отца родимова нахваталась, а потом разные заезжие из району…
Надо было говорить с хозяйкой — неуважительно это пришедшему в дом сидеть и молчать.
— Как, баушка. Вижу, шатнулась и ваша жизнь…
Анастасия огладила морщинистой ладонью рот, потянулась через стол.
— Ты про жизню? Дак это чо тако делатся! Это преж мы жили, а счас же маемся. Скольких мужиков от земли отбили… Старик-то у меня на слово остер. В революцию что кричали комиссары: слобода! Вот за слободно слово и пострадал мой сердешной. Мы — рассейски. Приехали, правда, до переворота еще. Только тут, в Сибири, хлебушка и чернова, и белова наелись, обжились — кричат: кончай кулак единоличну жись. А мой, старый, и закусил удила: сам я, своим горбом тут все корчевал, работников знать не знал. Ну, стали грабить амбар, он и начал с верхней полки матюгаться, в запале-то и наговорил лишков. Правда глаза колет… Увели под ружьем, нету мово дружечки, нет от нево ни слуху, ни духу, вот и улеваюсь слезами. Плохой я сон видела… Вот уж не вспомнил бы, да вспоминается. Колчаковцы, слыхала… Ну, кто там перед ними в провинке — погреют спину плеточкой, да и отпустят, не губят душу. И сам жив остался, жена не вдова и дети не сироты. А эти нонешни… Ни приговору, ни договору. Уведут человека и с концом, а спросишь у каких ближних начальников: не знам, не ведам. Ведь уж как нет моево — объявили бы, я бы панихиду заказала, а так, без уверенья-то как же…
— На то и расчет: надейся, жди бабка, веди себя смирно. Пусть и детки не рыпаются… Дети-то есть?
— Как без деток! Были да сплыли. Один на германской погиб, второй на гражданской. Третий в отдел ушел, в Сусловой где-то, поди, мается теперь. Дочь замужем, в Тегульдете — тяжко мне одной.
Варя вздохнула, спросила еще:
— Бегут из ссылки?
— Набедовались за Чулымом хуже некуда — бегут! Как же так допущено, за что же мужик-от так страдает… Со стороны наслушалась всякова, а и тут слышу, что в моем-то прежде горничном покое вытворятся. Дверь-то хоша и забили, а через подполье все мне слышно.
Комендатурский, а с ним и ловцы утянулись в соседний дом на ночлег — видела Варя. Бабка однако побаивалась, говорила едва ли не шепотом:
— Главный-то ихний… Ко всему он еще и блудом мается. Как-то беглу девку так застращал, что легла с ним. А эти, помощнички-то. Распоясались дале некуда: обирают встречных и поперечных. И как все это Бог терпит. Ну, пусть праздничают до времени. У Господа каждая слезинка невиннова зачетна…
— А нас на дороге чуть мужик не ограбил, чуть мешок с сухарями не увез. Ладно, что услыхали ночью.
— Это кто же… Я тут многих обозников знаю.
— А такой маленький с рыжей бороденкой. Помял его Кольша.
— Так это Ганичев — старый гужеед.[28] Да он сыздавна дикует на дороге, мой старик его, бывало, и на порог не пускал. Каков, никак не уймется. Ну, встретит своево, намнут ему бока или шею свернут, и — поделом! Кидайтесь, ребятки, на полати — там шуба послана, а подушка только одна. Спите, на полу-то у меня блошливо…
Дверь в сени оставили открытой, и темная таежная ночь задышала в дом сырой прохладой.
Варя снова успокаивала Кольшу. Ей показалось, что он все еще не выровнялся настроением.
— За столом молчал — что ты так?
Она поворошила ему волосы, прижалась к его плечу. Тихим шепотом спросила:
— Слушай, а женился бы ты на мне?
Кольша коротко буркнул:
— Женилка еще не выросла.
Варя отвалилась, залилась смехом.
— Да тебе, оказывается, пальчик в роток не клади. Недолго думал!
— От парней слышал, — смущенно сознался Кольша, чувствуя, что сгрубил. — Ты со мной, Варвара, не заигрывай, ты своего Дмитрия любишь, а я ведь для тебя так, сбоку припеку, забавой только. Мы с тобой до первой росстани.
— Рассудительный какой! Ладно, бабаинькай. Во сне-то, говорят, растет все у человека…
Кольша тут же уснул — он слишком уж устал за этот день.
Варя придвинулась к нему, знакомо приняла жар его молодого тела — жар волнующий, наполняющий ее женское существо сладкой истомой. Уже в полусне в ее сознание нахлынуло стыдливое: «Не распаляйся, девка. Тут, где-то близко, Митя страдает, а ты своим бабьим кипишь. Ох, Варька, не буди ты в себе зверя…»
Утром бабка Анастасия провожала, говорила напутное:
— Как же, натака́ю на дорогу. Теперь уж вам осталось месить грязь до станка, до Четь-конторки. Дойдете, и дорога раздвоится. Идите на леву руку. Остерегайтесь, там тоже ребятки на заставах дежурят, тоже не промахи на чужое. Ну, спасай вас Бог! Э, да что я… Погодьте!
И бабка трусцой убежала в дом. Она тут же вернулась с большой чашкой зеленых огурцов.
— Даве подоила корову и нарвала… На дорожку вам. Берите, пить-то скоро захочется. — Анастасия вскинула руку: обождать просила, и опять убежала в дом. Вернулась с темным пузырьком.
— Комар в тайге заедат! Вот деготь — мажьтесь…
— Ну, спасибо!
Тракт становился суше: менялась тайга, чаще стали обступать дорогу сосны, а потом пошли старые жаровые боры, и далеко они открывались, завораживали какими-то огнястыми стволами, даже теплым сиянием самого воздуха под высокими плотными зонтами верховой хвои.
…Трактовый станок — это всегда большой дом для заезжих, это конюшня для обозных лошадей, стая для хозяйского скота, это баня, амбар, погреб, изба для шорных и иных работ, а также длинные поленницы сухих дров и, наконец, зароды сена для лошадей.
Станок стоял в сосновом бору на берегу неширокой таежной речки Чети. Рядом с жильем горбился деревянный мост на высоких толстенных сваях.
Они осторожничали, подошли к дому сбоку, спрятались за густым кустом боярки. Окна в доме закрыты ставнями, на крыльце спал огромный цепной пес. На двери чернел замок, но еще долго Варя и Кольша не обнаруживали себя — а вдруг те же ловцы где-нибудь в ограде. Набуздырились, скажем, квасу и дремлют в холодке.
Кольша не выдержал, подкрался к конюшне, бросил к крыльцу палку. Тотчас взвился на крыльце пес, загремел цепью, забился в яростном лае.
Но и после этого никто не оказал себя в ограде станка — можно было выходить из засады, спуститься с крутого обрыва к речке и наконец-то напиться — у моста оказалась удобная сходня к воде.
Да, на станке пустовало. Наши сухарники не знали, конечно, что хозяева покосничали, в прошлую-то неделю все шли дожди и дожди. А комендатурские дяди ушли в Тегульдет за хлебным пайком.
Тегульдет обошли, он остался где-то справа. От Чети до него считали тридцать пять километров. Где-то справа же остались село Туталы и деревенька Байгалы.
В сырых местах — едва сверни в сторону, стало попадаться много грибов. Кольша только руками разводил: хоть литовкой коси! Где-то у озерка наелись переспелой смородины, а в боровой кромке крупной спеющей брусники.
К вечеру стал угадываться Чулым. О реке вначале возвестили крикливые чайки, а потом и мерный, отчетливый стук мотора речного катера.
…Эта старая деревенька на берегу понравилась какой-то своей укромностью, собранностью построек. Крепкие заплоты из колотых деревин, будто крепостные стены, стягивали высокие, островерхие крестовые дома старожилов. Единственная широкая улица с севера обрезалась рекой, а со стороны тайги подпиралась кедровой рощицей. Остановились в ней, загляделись на иссиня-темные шишки, что качались на густой, голубоватой хвое старых деревьев с их мощными литыми стволами.
Надо было присмотреться к деревне. И тут ведь жди: выйдет неслышной тенью из-за дерева этакий крупный дяденька и властно поманит: ходите-ка сюда граждане… Далеконько ли путь держите, по какой такой надобности в спецрайон припожаловали — документы-ы!!! Ходют тут всякие, ходют…
Только Варя подумала об этом, как из ближнего густого чепыжника[29] кто-то закричал блажно:
— Руки вверх… Документы!
Варя сидела в таком напряжении, что, не помня себя, вскочила, выкинула руки. Прижался к кедру Кольша.
— Ты кто — лишенка, беженка?!
Только теперь, наконец-то, услыхав, чей это был голос, девушка пришла в себя, приняла игру:
— Как же я в карман, если руки-то вверх…
Ей бы рассмеяться, а она помрачнела: вот они какие игры у нынешних ребяток в спецрайоне… Враг, винтовка, руки вверх, шагом арш — азартно! Эх, Варвара… Ну да стреляна ворона каждого куста боится…
— Выходи, где ты там, боец молодой… Хвалю за пролетарскую бдительность!
Мальчишка лет десяти — худенький, в старом вылинявшем шлеме с шишаком и суконной звездой вышел из-за крайнего кедра с большим сучком в руках.
— Это у тебя наган?
— Кулачье бежит, дядь комендант велит перехватывать, туды их…
Варя продолжила игру. Взглянула на парнишку строго.
— Доложись!
— Федотка я… — парнишка разом приостыл, замялся, зашмыгал курносым носом. — А вы чьи?
— А ты чей?
— Мамкин. Она сено копнит с браткой.
— А тятька?
— Нетука! В Томск уехал, связался там с городской сучкой, а нас бросил на произвол судьбы. Так мамка сказыват…
Варя умышленно начала выводить парнишку из игры.
— Шишек бы сбил, а Федот?
— Неможно! Дедка говорит, что еще не время — рано. У нево все по срокам: ягоды, шишки, когда за черемшой идти.[30] Шишковать — это после, разом всей деревней.
— Смотри-ка, хорошо с этим у вас. Ладно. А ты нынче в какой класс? Прекрасно, что мать на ликбез ходила…
— Грифелем буквы писала чисто. Софья Павловна научила.
— А она дома, учительница?
— Вы к Софье Павловне?
— Обязательно к ней. Она и говорила, да я забыла, у ково живет…
— Она поселена при школе. А счас рыбу на пропитанье удит, вон та-ам…
Варя дружески похлопала Федотку по плечу.
— Веди-ка, боец молодой! Хорошо ты все говоришь…
Для парнишки игра была кончена.
— Федот я…
Оказывается, Чулым бежал рядышком, за дымчатыми ветлами.
Большая, спокойная к осени река голубела в глубоких земляных ярах, только слева, на излуке застекленевшей воды виднелась белесая песчаная коса.
Другой берег Чулыма тоже густо оторочен седатыми тальниками, и лишь где-то далеко за ними проглядывала темная кромка соснового бора.
Под яром на приплеске стояла у воды тоненькая голенастая девушка в выгоревшем голубеньком платьице, в белом платке, повязанном так, что он плотно обертывал всю шею.
«Это она от комаров», — догадалась Варя, с интересом разглядывая платок учительницы — такой она видела впервые: черные напечатки изображали заводы, фабрики с дымящими трубами, какие-то здания, людей с флагами…
Девушка услышала шаги, обернулась, вскинула удивленные глаза. Они были зеленоватые, широко распахнутые в мир. Игривая челка светлых волос и вовсе молодила девушку.
— Просили — привел вот… — сконфузился Федотка перед учительницей.
— Спасибо, Федот! А ты что бросил рыбачить? Мы же с тобой соревновались… Ладно, ступай.
Кольша что-то застеснялся, кивнул девушке, отошел к лодочному причалу. Он никогда не видел большой, с виду такой вот ласковой реки под голубым-голубым небом. Хотелось искупаться, но побоялся, глядя как рядом, в заводи, сильно и разбежисто кружило воду, как скоро в эту струистую круговерть затянуло сохлый ветельный лист. Он сполоснул лицо, помочил голову, попил из ладошек и старательно расчесал свои жесткие черные волосы.
О чем говорили девушки — этого Кольша не слышал, видел только, что Варя показывала учительнице свои бумаги. Что-то быстро у них наступило понимание, что-то сразу их сблизило — молодость, конечно. Девушки в чем-то признавались, перебивая друг друга, соглашались в чем-то и даже залились смехом.
Варя подошла к Кольше довольнехонькая.
— Ну, пристяжной мой, мешок на плечи и — айда! Соня нас к себе приглашает.
Подошла Соня — босоногая, легкая. На веревочной сниске у нее висело до двух десятков небольших окуней, ершей и чебаков.
— Вот, опять надергала на ушицу. Мне уж рассказала Варя о тебе. Зову в свой дом, Коля!
Старую школу, а стояла она несколько поодаль от деревенской улицы, густо обступали насаженные ели, сосны и разросшаяся желтая акация. Четыре больших классных комнаты, учительская со старинными шкафами и боевыми часами, квартира для заведующего, а во дворе — игровая и спортивная площадка, огород, ягодник… Да, была же в этих старых, всегда высокопоставленных земских школах какая-то непреходящая торжественная значимость, какая-то интимность, особенно вот в такие тихие летние вечера. А и снежной зимой в окружении строгих, вечнозеленых елей и сосен тут думалось о чем-то высоком, чистом. Потому, знать, и были столь преданы своему просветительскому долгу, деревенскому люду прежние земские учителя — истинные русские подвижники.
Как ни устали наши сухарники, шумная Соня, то и дело откидывая со своего загорелого лица два крылышка светлых волос, не дала отдохнуть им.
— Нет, давайте начнем жить по моему уставу: время есть, дров хватает: в тайге живем — топите баню! И благодарите Федота, что свел со мной. Тут, Варенька, так: одно, что деревенских комендант запугал, а другое… Да потому и не пускают в дома чалдоны, что боятся сторонних, а вдруг занесут тиф! Поймите, опаска вовсе не лишняя. Коля! Колодец в ограде — ты видел, ведра вон на скамеечке у крыльца. Давай, раззудись плечо, разойдись рука. Варюша, дрова и растопку найдешь у бани. Осторожничай, там на днях медведь в мой малинник вломился, едва собаки отогнали. Ну, вот… Нельзя уж и попугать тайгой… За дело, краснояры! А я ушицу буду снаряжать. Вы только подумайте, в каком таком ресторане вам ее подадут нынче, а? Из ершиков-то! Да, Варенька, спасает меня с самой весны рыбка, без нее уж и не знаю, на одной-то тощей паечке было бы скушновато. Еще огородик кормит — перебиваюсь!
Кольшу отправили мыться первым.
Варя шагала рядом — баня стояла в дальнем углу школьного двора, и заботно наказывала:
— Все верхнее тоже на прожарку! Там жердочка висит — оботри ее сперва и повесишь одежу. Вот, халат тебе Соня дала. Ну-ну… Не криви ты губ, у тебя ж никакой сменки.
Дома в деревне Кольша прежде парился и не парился — та-ак… А тут — почти месяц он веника не брал в руки, не мылся, с таким мужским остервенением исхлестал тело, что ему стало дурно. Обжог себя холодной водой, отдышался, открыл дверь — банная горечь скопилась, и принялся оттирать бока мочалкой. Мылом-то тронул только голову — жалел чужого, хотя и дали ему целую печатку черного. Начисто облился теплой водой и, обтянутый тесным байковым халатиком, вышел на улицу. Коросты соли, потной грязи — все сорвал березовый веник, от всего наносного облегчил — ах, русская банька!
Разошлась и Варя, кричала стенам, высокой каменке с чугунным котлом для воды, маленькому низкому оконцу, жгучему пару, что больно сушил ноздри:
— Давай, Варька, прокались до пупа!
Истинный восторг, праздник тела, блаженство освобождения — все это и Варя пережила будто впервые, когда гасила вспыхнувший зуд здорового тела. Да, измучила и ее тем же соленым потом и грязью недельная дорога.
Потом она торопливо стирала свое и Кольшино.
Давно наступил вечер. Над школой, над тайгой, что подступала к самой деревеньке, источался поздний закат, дымчатая сумеречь копилась тут, у баньки под высоченной сосной.
Варя зажгла коптилку, поставила ее повыше, на полок. Заглянула в кадку у двери — не хватит холодной водички для полоскания. Ее, облегченную баней, вдруг захватило веселое, даже игривое настроение. Захотелось поддразнить Кольшу, может, испытать… Вон он, субчик-голубчик, сидит себе на лавочке под елью, обмахивается веточкой от мошки и, наверное, сам себя стыдится в этом розовом халатике. Вот она его сейчас малость качнет…
Именно розовый халат на Кольше как-то поджигал Варю.
У нее не было брата старше или брата близкого по возрасту. Будь эти братья, она давно бы ко многому мужскому исподволь присмотрелась и, наверное, не объявлялось бы в ней это жадное любопытство. Может быть, всплыла в ней глубинная намеренность, дерзкое желание узнать о своем женском воздействии на парня…
Она стирала раздетой. В банной жаре не надевать же чистую рубаху из мешка. Это уже после работы, как сполоснется водичкой напоследок.
Варя позвала Кольшу, крикнула принести воды.
Он тотчас принес два ведра, поставил их на щелястый пол предбанника. Она услышала, как коротко звякнули дужки ведер, как Кольша облегченно вздохнул.
— Дверь-то от комаров закрыла — заходи!
Он толкнул плечом дверь, но вспомнил, что она открывается на улицу, в предбанник… В своей простоте Кольша и не подумал, что Варя может предстать перед ним совершенно голой. Вырос в деревне, где раздетость детей, подростков на речке летним днем или в своей семье перед сном не будили ни постыдных мыслей, ни похотливых желаний. Кольша сжился за эти дни с Варей, она стала для него товарищем, не вызывала почти ничего, кроме сердечной благодарности.
Увидел не костлявую, скучную телом девчонку, в которой едва только еще угадывается соблазнительное будущее, а женщину — все женское так и выпирало перед ним. Кольша стоял какой-то не свой, оглушенный наготой. Он не догадался сразу уйти, медленно еще раз оглядел огненное после пара тело Вари, наконец-то уяснил, кто перед ним, хотел выскочить из бани, но тут уж она властно привлекла его, растерянного, к себе.
— Стой-постой, молодец баской. Я тут расхабарилась…
Кольша почувствовал жаркую влажность, впервые особо взволновался своим телом, напрягся в мелкой внутренней дрожи.
Будто ледяной колодезной водой облила его Варя.
— Остынь, жеребеночек… — И мягко оттолкнула от себя Кольшу. — Ты ж говорил, что у тебя еще женилка не выросла…
Уже явно оскорбленный, Кольша спросил глухо:
— Еще воды?
Варя медленно приходила в себя, коротко засмеялась, глядя, как он торопливо запахивает внизу полы халатика.
— Дурашка-а… Ты на что подумал — не надо! — И заботно спросила: — Как уха у хозяйки?
— Дак, тебя ждем! — спасительно ухватился Кольша за слова Вари и тотчас ушел, чтобы в тиши и одиночестве пережить это первое свое мужское волнение — такое странное, разом обессилившее его.
«Ишь ты-ы, разголилась… — ругнула себя Варя. — Росомаха ты толстомясая… А как бы совратила парнишечку. Сама налилась похотью и его, однако, растравила. Плетью бы тебя, Варька, гнать от самой Сусловой. Ага, выбить бы из тебя эту дурь!»
Ужинали уже при лампе.
Кухонный столик едва вмещал наставленное. Дымилась в тарелках уха, сваренная рыба горкой белела на медном подносе. Перья зеленого лука, тугие малосольные огурцы, жареная картошка — Кольша давно не видел такого обилия еды. Зажмурился, вдохнул запахи, что плавали в кухне — ему показалось на мгновенье, что сидит он сейчас за домашним столом и это ласковые, такие родные руки матери заботливо обносят каждого из семьи той дразнящей ухой, подкладывают ему «леменеву» ложку.
Пока Соня размачивала сухари, а потом слегка подсушивала их на сковородке, Варя вытащила литровую бутыль с топленым маслом.
— Это с картошечкой — хуже не будет?
— Да вроде бы не будет! — улыбчиво соглашалась Соня.
Как ни голоден был Кольша, но хлебал и разбирал он рыбу с оглядкой, чтобы не оказать жадности, чтобы не больше других… После смородинового чая его неудержимо потянуло в сон, и учительница отвела паренька в классную комнату. Там на школьном зимнем тулупе он и уснул глубоким молодым сном.
Соня и Варя еще пили чай, еще разговаривали, когда в оконную раму кто-то легонько постучал.
Учительница успокоила, зашептала:
— Я уж по стуку знаю… Это сосед, Никита Николаевич, административно-ссыльный. Да, есть в наших местах и такие. Кажется, пошел против линии, из бухаринцев. На разор деревни не соглашался.
Вошел невысокого роста человек, еще не старый, с заметной сединой в волосах, стриженных бобриком. Он носил небольшую бородку клинышком, круглые очки в металлической оправе, назвался Варе Ананьевым. С приглядкой сел на предложенный стул, от чая решительно отказался.
— Смотрю, у соседки банька затопилась не в банный день… Эва! — сказали мы с супружницей, — дальние гости у Софьи Павловны. Подумалось, что это опять инспекторша РОНО — просил ее книг из библиотеки привезти. Вот и зашел, узнал: гости, да не те…
— Мы с Никитой Николаевичем дружимся, — открылась Соня. — Пойми, Варя, один-единственный интересный человек на всю деревню. Да не будь Николаевича, возможно бы, и сбежала.
— От народа ли бежать! — Ананьев задумчиво тер то впалые виски широкого лба, то впалые, чисто бритые щеки. — Нам бы постоянно учиться у него житейской мудрости, а мы ворвались в деревню со своим экстремизмом, маховик классовой борьбы раскрутили… Так какая нужда занесла к нам?
— Мы — сухарники, — созналась Варя.
— Да, да, наслышан. Испугались коменданты этого ада… Не все из них твердокаменные, кое-кто, наконец-то, одумался, разрешил хоть сухарников. Вы уж извините, с вами такой симпатичный молодой человек — я не ошибся…
— Спит, сморило его. Своих ищет в ссылке, нет ему воли на воле, — охотно ответила Варя. — Ужурских, своих деревенских, знаем, согнали в одно место, и вот идем, не ведая ково встретим, а ково уж нет…
— Вы позволите трубочку?
— Да, извольте, Николаевич! Не угодно ли «Стамболи»? — игриво подхватила Соня.
— Нет уж, я подымлю махорочкой Дунаева! — рассмеялся Ананьев. — Ты где о «Стамболи» вычитала?
— Это в городе, когда я училась. Один молодой человек усердно меня просвещал и совращал курить, да я закуражилась.
— Вспоминается: прежние адвокаты курили «Стамболи», — Никита Николаевич весело поблескивал своими очочками. — Эсеры тянули крепчайший «Осмоловский», а кадеты все больше дымили смесью.
Ананьев неспешно набил трубку деревенским самосадом, неторопливо раскурил ее, присел к окну, к открытой форточке, поглядывал на раскрасневшуюся после бани Варю, отвечал ей:
— Да, Варенька, мы тут нагляделись, навздыхались. Через нашу деревню гнали мно-огих. Самая становая крестьянская сила шла в ссылку. Казалось бы, безызносные люди, а посыпались сразу. Что украинцы повалились — понятно: непривычны к сибирскому морозу, да и тайга, голод смяли.[31] А сибиряки — красноярские, алтайские, бывшей Томской губернии… Сколько их покосило тифом, малярией, поносами — голод само-собой. Порассуждаем: мужик всегда много работал, много и ел, а тут… Страшно подумать, однако невольно напрашивается мысль, что иных-то бросили на явную погибель. Ведь загнали в такие места, где и работы никакой. Да что работы — воды хорошей нет. Какая медицина! На весь наш Тутало-Чулымский край один врачебно-амбулаторный пункт в Тегульдете, а при нем палата всего-то на пять коек. А ко всему и безысходность. Уголовник, тот знает срок своей отсидки, живет надеждой. Хлебороб — кормилец народа извечно гордился своим назначением на земле, а мы его обухом по сознанию: враг, враг, враг! Многие в своей гордости не приняли этого, но кой-кто пал духом, опустил руки и гибнет…[32]
— А вы ведь тоже сюда не сами по себе… — робко спросила Варя.
— Тоже попал под борону, она теперь широкого захвата… — Никита Николаевич говорил о себе неохотно, как-то стеснительно. — Нехорошо живу, как в яме. Ни газет, ни книг… Ладно еще, что жена ко мне без укора, все понимает.
— Да, вам тяжело…
— А мне не впервой, — рассмеялся Ананьев. — Я теперь вторым заходом. Еще до революции в Архангельской губернии отбывал ссылку. Вспоминаю: какая разница! Тогда у меня на столе любая литература для самообразования, любые газеты, журналы, а продукты в деревне дешевле уж некуда. И полицейский чин ко мне только на «вы». Парадокс… За что боролся, на то и напоролся. Хотя… Совсем на другое! Ну, о моем, как говорят, долго баять. Давно ли у меня служебный кабинет, портфель, а ныне вот сапожный верстак — живу ремеслом давнего революционера. И как у тех мужиков — нет у меня пока никаких надежд… Нет-нет, я в Нарыме душу не выстудил!
— Про наших тут не слыхали?
— Теперь, повторяю, здесь всяких натолкано.
— Беда к беде, — Соня тихонько мыла посуду. — Перевезли тут одну партию за Чулым, наметили спецпоселок за болотом, на дальней гари. Погнали мужиков гатить то болото. Потом детей, стариков на телеги — везите! А вещи как?! А вещи оставьте у Чулыма, после съездите, заберете. Когда вернулись — пусты сундуки и узлов нет.[33]
— А сторожа?
— Выделил комендант сторожа, да что тот старик! Все, кому не лень из тегульдетских, из наших деревенских приезжали и грабили. Ну, а после — голодный паек ссыльным, выживай как хошь. Да будь вещи, спецы сколько-то бы продержались. Менять на еду нечево — такое началось зимой… Как в насмешку, ликбез решили организовать. Страшно, когда я с букварем в поселок приезжала. Прости, Варя, я тебе весь настрой испортила…
— А картошку не садили разве в прошлом годе?
— Какая картошка! Это кто же семена-то тут для врагов приготовил, в каких таких складах хранил! Привезли ваших на гарь в июле, к Петрову дню. Какой уж огород — поздно! А потом земля-то какая там: песок, зола, а лето стояло жаркое, пожар случился…
Никита Николаевич встал, откашлялся и еще раз попросил извинения за столь позднее вторжение. Пока он выбивал трубку в консервную банку — она давно служила ему пепельницей в квартире учительницы, Варя о чем-то быстро пошепталась с Соней.
— Николаевич! — Соня мягко остановила соседа уже в дверях. — Надеюсь, супруга ваша не приревнует… Пожалуйста, сюда, к столу, к свету лампы. Вы однажды хвастали, что начинали свою бурную деятельность в городской управе письмоводителем…
— Было на заре туманной юности! А кончил службу, так сказать, столоначальником уже в советском учреждении.
— А посему… — ласкалась Соня к Ананьеву, — вам и перо в руки. Сейчас я принесу ручку, свежих чернил, и мы примемся составлять казенную бумагу — очень нужна!
Глаза Никиты Николаевича задорно блеснули за толстыми стеклами очков.
— Зело любопытно. Какая надобность в той бумаге? — спросил он, не понимая о чем это просит его учительница.
— Варя к вам с просьбой. Говори, Варенька! А-а, стыд обуял… В общем, так… — Соня быстренько принесла чернила с ручкой и присела к столу. — Сухари сухарями, а Варвара наша явилась в тайгу со спецзаданием: жениха Митеньку ей из поселка надо выручить и увести, а куда — она еще и сама не знает. Так вот, эта девица заранее заполучила бланк с сельсоветским штампом и печатью…
Варя не вытерпела многословия Сони, перебила ее:
— Написать бы, что Митя нашего Совету, деревни нашей, что рожден он в десятом году… Написать, что полагается. Чтобы после, где остановимся, паспорт ему получить. У меня-то справка есть, я-то с документом…
— Все ясней ясного!
— Отец председателем в сельсовете… — оправдывалась Варя. — Митю, его родителей сюда загнал, а я не согласна! Я и распишусь за отца — давно научилась, в сельсовете и отличить не могут!
— Воровство, подлог, конешно, не похвальны, но… — тут Ананьев хитро прищурился. — Руководствуясь статьями о браке, семье и опеке… Давайте, Варя, бланк! Случалось уж тут, в деревне, писать мне вольные мужикам — где они, такие-сякие, бланки доставали?..
Через Чулым ходил паром, однако на пароме переправляться Никита Николаевич не посоветовал. Еще вечером, уходя домой, насторожил:
— Паромщик у коменданта, несомненно, человек свой, а вы с Николаем заметны. Без надобности вам какие-либо осложнения. И потом: раз уж вы за своим женихом пришли, то спросите о нем в поселке окольно, не у коменданта. А то он сразу после сообразит, кто увел Парилова.
Утром, раным-рано, Ананьев опять пришел к Соне, объявил Варе, что хотел бы поговорить с Николаем.
Кольша еще спал.
Варя доглаживала выстиранное вчера. Она пошла в класс, принесла Кольше одежу, разбудила паренька. Поднявшийся стыд за вчерашнее, за этот и для себя неожиданный порыв, она спрятала за веселые слова:
— Приснилась невеста на новом месте?
Кольша лежал отдохнувший, весь какой-то чистый лицом. Варя невольно залюбовалась на темно-карие, мерцавшие счастливым светом глаза. «Выдобреет парень и уж невольно начнет жечь девок», — с легкой завистью подумала она и ласково попросила встать. Коротко рассказала об Ананьеве.
Никита Николаевич вошел в класс осторожно, одернул маленький клинышек своей бородки, бочком сел за старую парту, молодым голосом спросил для начала:
— А ты, Коля, сколько классов кончил?
— Выгнали из школы… — Кольша не любил, когда его спрашивали об учебе. — Тятю в лишонцы записали, а меня по шее из класса. Вот и судите. Не только нашим родителям жизнь сломали, а и нам — выучиться я хотел.
— Это несправедливо по отношению к вам, таким вот детям. У Владимира Ильича Ленина брат погиб — казнен за принадлежность к террористам. А вот семью Ульяновых, того же Володю не утесняли, университет он окончил, стал адвокатом…
— Мой дядя, что на Божьем озере, рассказывал о Ленине. Николай Федорович долго по Енисею ходил на пароходе — давно это было.
Ананьев прошелся по классу — стекла высоких окон школы выглядели белыми — на улице держался столь плотный туман, что и соседний дом не просматривался.
— Что я к тебе, Коля… Не стану бередить предположениями, однако все же заглянем в завтра. Предлагаю учиться сапожному ремеслу. Обожди! Ну, встретишь завтра-послезавтра своих, и что ждет добра молодца? Тут же пошлют пока сучкорубом в бор, а это зимой каждый день по пояс в снегу. Сразу вопрос: теплая одежда, валенки у тебя запасены? То-то и оно… Для повала леса, для вывозки — ты слаб. Беда-то в чем: велики нормы выработки в лесу. Кто не выполняет дневную норму — хлебную пайку срезают, а это гибель! У меня же ты в тепле, никаких норм и всегда мы с тобой на хлеб-соль настучим молотками. И то знай: никакого окрика, никто над твоей душой не стоит! Это до революции… Я специально сапожным делом овладел — знал, что в любой тюрьме, на ссылке ли не пропадет сапожник! И то помни: ремесло за плечами не носить!
— Я должен в комендатуру поселка явиться. — Кольша криво улыбнулся. — Хватит, хлебнул воли…
— Я встречусь с комендантом, договорюсь. — Никита Николаевич подошел, положил Кольше руки на плечи. — Подумай хорошенько. Будешь ты у меня, родители твои рядом — помогать сможешь, это сейчас главное. Выжить надо!
— Одних племянников старшего брата Ивана тут пятеро.
— Вот и спасай!
— Все же я дойду с Варей до поселка, вызнаю.
— Конешно, сходи. Только там, в поселке, на глаза коменданту не лезь, не торопись с этим. Ну, до встречи!
Ананьев быстро вышел. Кольша так напомнил ему когда-то умершего сына. Еще вчера заглянул через забор к учительнице — чуть не обомлел — Евгений виденьем… Того же возраста, только сын-то был сутуловат, а этот… крестьян сутулых не бывает!
Еще и стадо не трубило в деревне, еще туман не рассеялся, как Соня повела их на берег Чулыма. Она подошла к маленькой, опрокинутой вверх дном лодочке, перевернула ее, спустила на воду и постращала:
— Вот в этой утлой пироге Харон и перевезет вас на берег скорби…
— Перевезет ли…
Варя испугалась. Она никогда не плавала на лодках, а тут легкая долбленая скорлупка. И на такой плавают?!
— Это так называемый остяцкий обласок.[34] Да вы не бойтесь, ребята. Я на Оби выросла, с пяти лет на этих обласках. Только сидеть тихо, за борты не хватайтесь. Да вы у меня, как в гнездышке!
Они плыли в тумане — густая прежде пелена его редела, беззвучно опадала, сеялась в тяжелую утреннюю воду сырой моросью. Постукивало легкое весло о борт обласка, бегуче журчала вода за неширокой кормой… Варя в страхе не знала, сколько они и плыли. И только когда нос обласка с легким шорохом коснулся песка, она наконец-то облегченно вздохнула, с ее лица спала напряженность.
Над ними нависло крутоярье, глинистый, как ножом срезанный берег был тут часто изрыт черными норками стрижей. Кольша очнулся от оцепенения первым — сидел в носу обласка, вскочил на песок, вытащил Варин мешок, свою котомку, подал Варе руку. Опираясь на весло, сошла на сырой приплесок Соня, подтянула посудину повыше.
Поднялись наверх к густому тальнику. Солнце уже продиралось сквозь туман, на берегу он почти рассеялся, и росная трава радужно сверкала, искристо осыпалась под яр.
Оказывается, загруженный обласок сильно снесло течением, Соня вела Варю и Кольшу береговой тропкой к взвозу, откуда и начиналась дорога на гарь.
У взвоза на четырех кольях держался небольшой навес от дождя из скошенного, давно почерневшего сена. Тут остановились, присели «на дорожку», и Соня тихо советовала:
— Договорились, Варенька: мои двери всегда для тебя открыты. Как же не помочь, жениха ради терпишь. Ну, как в хорошем романе! Выстрадала ты своего Митю. И, как сойдетесь — свейте гнездышко где-нибудь в тихом углу. Сейчас, какое ни есть счастье, прятать надо. Похоже, не любят у нас счастливых… Ладно, Коля вон застоялся. Я вам котелок с картошкой в мешок положила — сгодится тебе с Митей посудина — дороги ваши еще долги.
— Век забыть не смогу! — Варя прильнула к худенькому плечику Сони. — Есть же добрые люди на свете.
— Добром мир держится! — улыбнулась Соня и опять смахнула с лица светлое крылышко волос. — Ну-ну… Не смотри так, это вековечные мудрости!
Шли страшным местом.
Лишь назавтра узнается, что за долгий еще световой день они прошли только двенадцать-пятнадцать километров. Но какие это были километры! На этих километрах, как расскажут после, сходили с ума. Признаемся — это те, кто уже был изможден голодом, потрясен потерей близких, кем овладело черное, беспросветное отчаяние.
Огромная палевая пелена неба почти скрывала солнце, и парная духота тяжело держалась над со́грой — сосновой болотиной. Тайга иссиня-черной полосой угадывалась лишь где-то далеко впереди.
Они шли гатью — бревенчатым настилом, уложенным на зыбкий кочкарник.
Сколько ушло тут бревен в вековую топь, кто считал! Дармовые мужицкие руки работали — платить не надо… Обошлись начальники вначале без расчетов производственных затрат, а после и победных рапортов в печати…
Не знали Варя и Кольша, сколько тут пересчитали конские копыта вертящегося долготья, сколько пало здесь коняг со сломанными ногами, сколько телег разбилось и, наконец, сколько горьких слез выплакали на каждом километре изъеденные неотгонным гнусом на трясучих возах перепуганные дети и немощные старики. И уже никогда не узнать, сколько проклятий летело отсюда в разные нечулымские адреса… Да, многих и многих граф учета не хватало в конце двадцатых и в первой половине тридцатых годов в отчетных формах пяти тегульдетских комендатур.
Наши сухарники много позже узнают о полноте бед спецпереселенцев. Не все же сгибли, нельзя же каждому заткнуть рот. Память у ссыльных крестьян оказалась долгой, как глубоки и долги были их горестные переживания. Для них ведь выпали еще и сороковые годы, когда оставшихся детей пришлось провожать на фронт.
…Четыре метра шириной уложенная гать.
Чуть не на каждом километре вздыбленные бревна — этот вот здесь, а тот там ушел тяжелым комлем в податливую пучину болота. Уже не раз пилы прошлись по этим взметнувшимся вершинным концам. Местами сосны избиты копытами лошадей чуть ли не в щепу. Очень скоро края гати обросли всяким хламом, и чего только тут не оказалось. Прошли мимо чьей-то, изорванной вконец, некогда вышитой рубахи, мимо разбитого ботинка, брошеной бочки… А дальше на обрези бревен белел конский череп, видели и целый скелет лошади — лежал он, частью, на рыжих космах застарелой осоки…
Впервые для Вари и Кольши открылось настоящее болото — мир никому неведомый в его глубинах, извечно вселяющий в человека страх, какую-то особую гнетущую тоску.
— Это ладно, что разведрило, а если б зарядили дожди — не знай, как бы мы… — бодрила Варя не то себя, не то своего связчика.
— У меня сапожнишкам конец. Истаскались не сказались, износились не спросились, — сознался Кольша, попытался улыбнуться, но ничего не вышло у него с этим.
Серая, пупырчатая накипь над непролазной трясиной… И бездонные «окна» между островков сросшихся кочек с мелким сучкастым сосняком и чахлым березником. Эти слабые для ноги островки манили то синеватыми россыпями голубики, то лиловыми всплесками болотной синюги, то ласковым ковриком какой-то мелкой ярко-зеленой травки. И там и тут омрачали взгляд кривые скелеты сухостоя — первый видимый признак этих погибельных мест.
Только теперь, впервые, Варя вспомнила Бога, поблагодарила за ниспосланного попутчика — сочла, что не выдержала бы одна своей затерянности в этой Чулымской таежине.
Власть болота забирала все больше, мутила сознание, сердце сжимал давящий, удушливый страх. Варя в каком-то полуболезненном состоянии вдруг испугалась узости гати, ее предательской ограниченности в болотном пространстве, а та видимая бесконечность дороги вперед и назад никак не осаживала, не снимала того удушающего страха. Девушка уцепилась взглядом за Кольшу — только он, только его человечья близость и удержали сейчас ее в каком-то равновесии. А Кольша и не подозревал о состоянии старшей спутницы. Он просто устал. Год прожил голодом, в потрясениях — какие, откуда силы! Варя догадалась, взяла паренька за руку, жар его твердых пальцев передался ей и ободрил.
Себе, Кольше ли принялась рассказывать Варя:
— Спать легли, Соня и вспомнила. Только эту гать наслали, мужики еще в силах… За чем-то старика Аршуляка комендант послал в деревню. Идет Аршуляк, значит, этой сланью и видит — впереди медведь вперевалочку. Бежать некуда — справа и слева болото, кинься назад — догонит. Все ближе друг к другу — разбежаться ни тот, ни другой так и не догадались… Аршуляк роста гренадерского, в плечах верная косая сажень… Схватил с гати добрую слегу, поднял над собой и ждет. У зверя глаза кровяные, засопел, встал на задние лапы и попер. Хлесь Аршуляк орясиной — мимо, увернулся медведь! Все ж по плечу, видно, малость достал — взвыл косолапый и опять на дыбы. Тут Аршуляк перехватил стяжок, вытянул его на руках впереди себя и кинулся. И так он в грудь медведя саданул, что тот не устоял, назад отпрянул, да и шлеп с гати в трясину! Успел-таки, уцепился лапами за концы бревен, вылазит… Но тут уж Аршуляк слегой так хряснул косолапого, что тот и башку повалил… После рассказывал старик: испугаться не успел, а заныло уж тогда, когда зверь начал в болото опадать — столько мяса канет! Вот тут и поднатужился, попотел, пока выволок на бревна. После неделю медвежатину в поселке ели. Мясо, конешно, на любителя, но голод не тетка…
— Живой Аршуляк?
— Где-то в поселках — живой, говорят.
Если прежде Кольша смотрел на болото без страха, то после рассказа Вари зорко запоглядывал вперед, в глазах его замелькала заметная опаска. «Думала ободрить парнишку, а теперь ему медведь мерещится», — догадалась девушка и заметалась памятью: что бы такое подкинуть спутнику.
— Слушай, Кольша, мы с тобой вчера шли?
— Шли.
— Башлык нашли?
— Нашли.
— Ты его взял?
Только после этих слов Вари Кольша расплылся в улыбке, понял, что это словесная игра. Он догадался спросить:
— Ково?
— Да башлык! Мы ж с тобой шли…
Кольша посмеивался.
— Купила ты меня, Варюха! Я ведь какой… много слов-то не знаю…
— Это и хорошо, что мусора в тебе немного. Еще налипнет…
Наконец-то кончилась гать. Береговая твердь встретила вырубкой — тут валили деревья для настила. Прошли вырубку, к дороге подступил негустой сосняк, сквозь который проглядывали березы и осины со своей легкой подвижной листвой.
Кольша взмолился об отдыхе. Варя бодрила голос, хотя сама едва не падала от усталости:
— Ты человек хожалый, куда хошь пожалуй. Сейчас лето — каждый кустик ночевать пустит. Скидай котомку!
Сумерки скоро заполнили тайгу, смазывали ее краски. Только наверху, на вершинной желтизне сосен, еще долго держалась светлая дымка грустной, тихой памятью о прошедшем дне.
Они и варить не стали — лениво пожевали сухарей. Под сосной привалились к мешку и полулежали, слушая, как гудят затомленные ноги, как затихает лес.
Варя утешала Кольшу:
— Хорошего помаленьку, а горького не до слез. Вчера попировали у Сони — хватит с нас!
— Пито-едено… Малость накормились и — ладно, — торопливо соглашался Кольша, помня чьи сухари он ест всю дорогу. — Мешок-от легчат…
Он вытащил из своей котомки отцовский азямишко, начал укрываться от комаров, хотел уснуть, но Варя опять попыталась разговорить своего связчика. Вот он уснет, и останется одна наедине со своим вяжущим страхом. Молча она молила его: не засыпай, миленький, говори, что хошь говори, только не умолкай.
А вслух, как бы невзначай, спросила:
— Что ты утром Ананьеву ответил?
Кольша сбросил наплывавшую дрему.
— Зовет сапожничать. Ремесло, говорит, пить-есть не просит, а питает. А что-о… Стал бы шить сапоги, дамское — плохо ли! Я бы и тебе, Варюха, сшил — бесплатно! Видел туфельки на одной мадаме — шик с отлетом! С ремешком…
— Сочиняй… Стал бы мастером и позабыл… — Намеренно поддразнивала Варя Кольшу, абы он говорил. — Другие девки бы обступили, не хуже меня. Ты не спи, Коля. Клади голову ко мне на колени, укрою я тебя, вот так.
Кольша в своем простодушии, скоро признался:
— Мягко! И какая ты теплая.
— Живая…
Кольша был уже привычно счастлив от того, что Варя так дразняще ласково относится к нему. Эта постоянная близость девушки — она и скрашивала все его последние дни, все тяготы трудной дороги. Затерянные, во многом беспомощные перед тайгой, перед людьми, они потому по-детски и жались, тянулись друг к другу.
Варя понимала Кольшу, его состояние: чем-то немалым и он наполнял ее. Одного она пугалась, готова была и вслух сказать: «Прости, Коля, я, наверное, обеспокоила тебя в бане, не начала ли мучить своим бабьим — грех на мне!»
— Ладно уж, Коленька, спи. Милей сна, точно, ничево нет.
Он покорно завернулся в свой азямчик, скоро, уже во сне, шумно задышал.
«А комаров-то стало много меньше, да и мошка не так уж липнет — конец же августа!» — вспомнила Варя, чувствуя тяжелую, холодную сырость близкого болота.
Вытащила из мешка свой легкий короткий дождевик, надела его, прилегла, но сна не было: опять и опять думалось о Мите. Вдруг стало стыдно за то, что она многое с него переносила в дороге на Кольшу, в котором ей так ревниво хотелось увидеть своего любимого.
Уже привычно от своего личного мысли потянулись дальше к тому, что постоянно полнило ее и мучило. Открывая на хлябях Сусловского тракта, на этой вот гати себя, Кольшу, Митю с его покорной жертвенностью ссылке, опять и опять соединяя увиденное и услышанное, Варя теперь куда мучительнее переживала всю дикость прошедшего раскулачивания, все больше жалела тех ослепленных, кто проводил его в родной деревне, навсегда не принимала эту моровую ссылку знакомых мужиков, да и всех-то других несчастных. Великий грех насильства, бездумная поруха деревень и сел — скоро ли это будет покаянно осознано?!
Где-то к утру проснулась — спина замлела, и опять охватило девушку безотчетное пугливое смятение. Обостренным слухом слушала она всегда тревожную таежную ночь. Варе казалось, что тайга, чей-то зловещий зрак выжидающе, недобро смотрит на нее, на Кольшу, и потому пугалась шума каждого падающего сучка сосен, каждого и малого шороха в кустах близкого багульника, в гуще тяжелого брусничника. Явственно слышалось ей, что кто-то мягкими неслышными шагами все ходит и ходит вокруг места их ночлега, мягко, слепо тычется в твердые стволы деревьев и потому-то сыплется сверху сухим дождем колючая хвоя. Кто-то приглушенно, насмешливо посвистывал в глубине тайги — тонкий звук то возникал, то замирал в застойной сырости, вот в отдалении тяжело ухнула стоялая сушина и уж совсем близко, явственно что-то тяжелое осело в болото, издало глубокий утробный звук.
В этом непроходящем, необъяснимом страхе, вконец измученная им, Варя и забылась, чтобы мучиться еще и в кошмарном полусне. Это уже назавтра, днем, она вспомнит и упрекнет себя: «Всю ночь ты дедов нож в руке продержала…Страх-то в тебе самой, Варька…»
Кольша, огражденный от всех и вся защитным старшинством Вари, проспал ночь крепким мальчишеским сном. Его спасало от страха еще живущее в нем любопытствующее детство. Это от людей уже натерпелся и смертного страху, а природа-то, как он понял, милостива к нему. Она и сейчас спасала его и от недобрых людей, и от кошмарных представлений. Наконец паренька просто свалила усталость, он не успел отдаться буйству нездорового воображения. Встал легко, однако принял наступающий день без улыбки: предстояло опять идти, парить в сапогах ноги, терпеть комаров, обливаться потом, чувствовать, как врезаются в плечи лямки мешка, но главное — мучительно думать, а живы ли родные, мать-то еще до ссылки стала прихварывать…
Кажется, никогда так не радовалась утру Варя. Ночь у болота настоялась холодной, почти не приставали комары.
Как разнится восприятие дня и ночи в тайге! Там, в городах и селах, на равнинах, суточные перемены принимаются бестрепетно. Но как же и бывалый таежник, проводящий ночь у костра под пологом леса, ждет утра, света, солнца, чтобы вместе с тающей темнотой сбросить с себя то особое беспокойство, чувство томящего одиночества. Что же говорить о случайных людях в тайге, которые едва вступили в нее и еще не огляделись в ней. И впервые Варя просила Бога о заступничестве, просила его как силу добрую, защитную.
Развидняло. Проступил бор, на болоте еще кучился туман, белая полоса его растянулась по гати на все долгие двенадцать километров. Страх, так мучивший с вечера, а потом и во сне, отходил, оборачивался укорным стыдом. Теперь, на свету, слышимые ночью шорохи оказывались росной капелью с молодых березок, таинственное свечение в темноте связывалось со старым трухлявым пнем, а легкие сучки и острую хвою сбрасывал с вершин сосен, конечно же, неслышный верховой ветер.
Едва Варя отошла за сучьями для костра, чуткую тишину утра расколол отдаленный звон металла, и она сразу узнала его: так звонят по утрам у колхозной конторы в железное било. «Выгоняют на работу, или часы бьют?» — спросила она себя и тут же до нее дошло: поселок-то рядом, рядышком!
Солнце быстро смяло туман на гати, било косыми светлыми полотенцами сквозь вершинную хвою — желто вспыхнули стволы сосен, взыграл ярко-зеленый брусничник, патиной старого серебра засветились на высоких местах сухие мхи. Опахнула прохладу шумная белобокая сорока, громко зацокала где-то наверху невидимая белка.
Этот недальний звон, размягченный сыростью утренней тайги, расслабил Варю: дошли, наконец-то можно уже и не спешить, идет-то она к страшной людской беде. Только ли к людской, а ежели и к своей…
Стала часто попадаться спелая брусника, Варя обожгла ночную сухость во рту густым кисловатым соком. Хотелось этого сока еще и еще, и она все бросала и бросала горсти ягод в платок, концы которого заткнула за брючный ремень. Радовалась: сварят картоху, а потом кипяченую болотную воду сдобрят вот этой брусникой — славный морс выйдет!
Она собирала, «доила» упругие брусничные кустики в наклоне и потому видела лишь то, что оказывалось у ее ног. В какое-то мгновение пронзило страхом: внизу, в поле зрения, надвинулся ветхий, одерганный мужской сапог. Варя едва заставила себя выпрямиться и тут же обмерла в ужасе. У сосны к толстому стволу ее согнуто припадал человеческий скелет…
Варя переболела страхом еще ночью. Она тут же пришла в себя, не убежала — только отступила, вспомнив спасительные слова деда Савелия: мертвых бояться неча. Пугал лишь череп, все еще державший полуистлевшую фуражку, из-под которой торчал клок черных волос. Пугал и непривычный, невиданно-широкий оскал зубов, а еще черные провалы глазниц. На выпиравших ребрах висели клочья синей рубахи, а куски штанов держались на поясном ремне. Белоснежно белели большие коленные чашечки…
«Прости ему, Господи, прими его душу, возьми раба твоего во дворы своя», — вспомнила Варя слова матери, впервые торопливо перекрестилась и только после этого пошла обратно. Вспомнился рассказ бабки Анастасии, у которой ночевали перед Четь-конторкой: много белеет по тайге человеческих костей. От голода падают заблудившиеся, иных комар заживо заедает, а после сбегаются дружные муравьи и живенько пообчистят косточки…
Варя не помнила, как и растеряла из платка ягоду, ее ознобно трясло.
— Пойдем, Кольша, по холодку… Вставай, подкинь мешок!
Кольша недоумевал: хотели же картошку варить, какой это комар Варюху укусил. Хоть бы сухарик подкинула.
На всю остатнюю жизнь запомнила Варя этот день.
До спецпоселка ей выпало и еще одно потрясение.
Вдруг обозначило себя сыростью, кустами ивы, черемошника, осины низкое место близ дороги, и Варя быстро соединила: поселок-то уж, конечно, поставлен возле озера или речки, без воды-то как же!
Она свернула с дороги, повела Кольшу налево, скоро и впрямь увиделась крохотная речушка, заботливо припрятанная в заросший травой кочкарник. Проглянул светлый кружок песчаного дна, над ним тихо колыхались, показывая течение, яркие подводные травы…
Закричали жажда и голод.
— Кольша, варим картоху! — решительно махнула рукой Варя и начала снимать с себя мешок.
Ели без сухарей — опять же хорошего помаленьку…
Кончали завтракать, и Варя, вовсе не забывшись, в первый раз назвала своего связчика ласкательно:
— Нам с тобой, Коленька, коменданта или его причиндала не миновать. Еще раз прошу: шибко не выпяливайся, больше помалкивай — я буду калякать за двоих. И с вопросами о своих тоже первым не лезь — узнаю. Молчи и про Дмитрия Парилова. А теперь, дорогуша, отдохни, мне надо переодеться.
Варя вытащила из мешка розовую кофту, черную суконную юбку и чулки.
Ей не хотелось прогонять Кольшу от костерка, от мешка и она пошла по речке вверх — захватило желание вымыться до пояса где-то в укромном месте. Варя не заметила, как потеряла речку в высокой осоке. Пошли мочажины, вода текла где-то под мхами. Она едва не угодила в «окно» между кочками. Раздвинула осоку — трава уже по-осеннему побурела, стала квелой, в глаза бросилось что-то белое. Тотчас хлестнуло воспоминание о скелете. Осторожно открыла глаза — нет, береста палая. А вроде и не береста. Вон что это… На дне мочажинки лежала бумага. «Батюшки, — зыбнуло сердце у Вари, — да это же письма!» Ну вот, недаром дед Савелий печаловался: увезли мужиков и как в воду они канули. Были и не были. Никаких вестей родне.
Присмотрелась: так и есть! Треугольники из тетрадных листов уже пораскисли, на некоторых, правда, еще можно было разобрать надписи химическим карандашом.
Варя встряхнула головой, разные мысли полнили голову. Захватывала тоска: это же почта, как она тут оказалась? Погиб почтальон, но дорога-то рядом, нашли бы человека, нашли бы и письма… И вдруг, как ударом, память вынесла слова Ананьева. Варя пожаловалась Соне на Митю: писала ему, писала, а от него ни ответа, ни привета. Никита Николаевич — он еще не ушел домой, грустно просветил: он доподлинно знает, что письма из мест ссылки не пропускают. Почему… Не надо, чтобы неслись из Нарыма, из этого вот Причулымья вопли гибнущих с голоду людей — зачем?! Классовый враг рассылает дезинформацию, клевещет: пресечь немедля!
Варя вернулась немного назад, положила одежду, выломала палку и осторожно выловила из воды вялые треугольники, присела на кочку и стала перебирать их, искать фамилии отправителей, кому адресовались письма. Треугольник Мити оказался предпоследним. С трудом разобрала Варя фамилию Бузаихи, что сухари-то сготовила. Да, именно Бузаихе и должен писать Митя — так сговорились когда-то. Варя развернула распадавшийся листок и сумела прочитать лишь несколько слов и дату написания: «5 мая 1932 года».
Жив, жив Митя!
Но тут же сгасла радость, и уже навязчивая, мучительная опаска заслонила ее: май, июнь, июль, теперь август, считай, прошел — дотянул ли Митя, жив ли? Пугалась Варя, металась в разбежливых мыслях: храни его, Боже…
Ее вывел из оцепенения крик Кольши. Она пошла на крик.
— Ты что, заблудилась?
— Вот и заблудилась. Искала, где побольше воды, где она почище. Закружилась… Хорошего места не нашла — везде топко, болотина такая, что и не подступись. Ты ступай к дороге, а я скоренько.
Она вымылась там, где брали воду для картошки, где сполоснулся Кольша. Неспешно переоделась и предстала принаряженной, главное в юбке. Только теперь Кольша особо выделил толстую Варину косу, увидел выпиравшую из-под кофточки грудь, заметил игривый завиток русых волос на нежной коже виска. Она повернулась, задорно блеснула глазами, огладила ладонями полные бедра.
— Ну как девка…
— Дак, обрядная — красивая… Хороша!
Кольша смотрел на Варю открыто влюбленными глазами.
Варя махнула рукой.
— По-ошли!
Лес впереди стал как бы опадать, редеть, шире и выше открывалось небо, а дорога поднималась, высвечивалась крупным желтоватым песком.
— Ну вот… — Варя остановилась. — Вот и край дороги нашей, и край людской беды. Дошли! Чуток охолонем.
Поселок показался разом. На большой круговой поляне, в синем опоясье тайги, там и тут меченной черными обгорелыми деревьями, они увидели несколько рубленых бараков с необрезанными углами, поставленными некогда в спешке, в охряпку. Что-то и позже не хватило насельникам времени или охоты обрезать длинные выходы бревен — сейчас на них, на досягаемой высоте болтались изорванные пальто, штаны, рубахи и какое-то другое, уже неузнаваемое тряпье.
Бросилось в глаза то, что бараки не крыты, концы скрюченной бересты и желтые чахлые травы, будто карнизы свешивались с верхних венцов. Среди этой травы чернели закопченные железные ведра вместо труб. Два или три барака оказались заколоченными, страшили черные провалы окон с серыми скелетами скошенных и изломанных рам.
— Вот это и есть спецпоселок Гарь, и встречают нас, Коленька, первыми кресты…
Кольша повернул голову — справа в жидкой бледной траве, что нехотя поднялась из песка, кучно толпились большие и малые, но одинаково плохо тесаные, а то и вовсе не тесаные кресты и крестики.
Левее, ближе к дороге, возвышался на бугорке барак с высоким крыльцом и дверью с длинной железной накладкой. Рядом притулилась не то банешка, не то амбарчик с маленьким низким оконцем без стекла, за ним виднелся колодец с двускатной крышей над срубом и, наконец, здесь же, на пятачке, стоял невысокий глаголь с куском рельсы, звон которой поутру и слышала Варя.
Ни людей, ни скота не было видно в этом странном поселке и, если бы не дым над одним из бараков, его следовало считать вымершим. Но он еще не вымер — он вымирал.
Едва подошли к этому первому бараку, как вскинулся от крыльца черный кобель, оскалив зубы, угрожающе зарычал. Тотчас вышел высокий в форме молодой человек в фуражке со звездой. Начальственно-строго спросил:
— Кто такие, документы!
«Вот тоже и тут: вынь да положь документы», — с тоскливой злостью подумалось Варе, но ответила-то она готовно весело:
— Документ у нас во-о, на большой! Вы — стрелок, помощник? Мне и говорили фамилию, да я забыла…
— Ужаков.
— Точно, Ужаков! А коменданта Легостаева нет?
— Товарищ Легостаев выехали за пределы поселка. Да вы кто, зачем? — сытое, широкое лицо здоровенного стрелка мучилось недоумением. Он даже глазами заморгал — напориста девка. — Заходите, пожалте…
Поднялись на крыльцо. Варя твердо приказала Кольше:
— Вы, товарищ Николай, посидите тут, на крылечке, в комнате, наверное, душно.
— Нажарило за день, — коротко согласился Ужаков.
Поселковая комендатура занимала довольно большую часть жилого барака. От жилья ее отделяла рубленая стена. Внутри служебное помещение перегораживала почти надвое тесовая заборка. Дверь в заборке отсутствовала, проем завешивался черной занавеской, но сейчас она была откинута, и в глубине маленькой комнатки виднелся обеденный стол с закопченным чугуном и деревянной хлебальной чашкой. Там же стоял закопченный чайник. Варя пригляделась, увидела и спинки двух низких солдатских кроватей, застланных тощими казенными одеялами.
Неприглядным оказалось и служебное помещение. Две лавки по стенам да простой стол, накрытый серым шинельным сукном. В углу стоял окованный железными полосами шкаф, к нему жалась винтовка со старым истертым ремнем.
В глаза Варе бросился плакат на стене. На газетных склеенных полосах красными чернилами было старательно написано кистью: «Вся история есть не что иное, как образование человека человеческим трудом. — К. Маркс».
Ужаков рывком, неловко — чуть не сшиб висящую на проволоке керосиновую лампу под широким жестяным абажуром, сел за стол, выложил на сукно свои большие, костлявые ладони. Хозяйски осмотрел чернилку-непроливашку, ручку, зажелтевшие бумажки на столе, какую-то толстую затрепанную книгу и, наконец, напрягся лицом.
— Слушаю, как вас…
Варя неторопливо расстегнула жакет, достала справку и подала.
Стрелок внимательно поглядел на бумагу, что-то пожевал сухими заветренными губами, удовлетворенно хмыкнул и вернул лист.
— Все в порядке, документ на двоих… Он откинулся на спинку стула и уже по-свойски спросил:
— Как вы нашу дорогу одолели?
— Это в болоте? Все ноги на гати поизвертели!
— Да, в Нарыме все версты долги… Но вот побеждаем природу, осилили и болотные хляби.
Варя поняла, что у стрелка спала служебная подозрительность, и заговорила с ним будто старая знакомая.
— Вы, конешно, знаете, информированы… Многие сельсоветы серьезно озабочены состоянием ссыльных крестьян. Поймите, у руководителей колхозов нет чувства мести… Вот мы и посланы узнать, каково нашим сельчанам. Ну и немного принесли сухарей.
— Родственникам?
— В деревне, стань разбираться, все друг дружке ближняя или дальняя родня. Как здесь Филатовы, Фроловы, Сандаловы… А Замковы, парень у них кудрявый…
Ужаков напрягся, вспоминал:
— Как комсомолке, скажу с глазу на глаз. Фроловы давно уж удобрением на кладбище. Там же двое Сандаловых. У Филатовых поредело — старичье убралось.
Варя назвала фамилию Кольши.
Ужаков не сразу, но вспомнил:
— Этих нет. За Тегульдет, в леспромхоз угнали. Да еще недавно были живы. А вот про Замковых не слыхал, у нас по спискам не значились. Сочувствую, но…
— Ладно, ладно!
Варя намеренно Замковых напоследок оставила — придумала она эту фамилию. О Париловых промолчала, чтоб после не подумал, не понял Ужаков, к кому именно она приходила в эту таежину.
Стрелок вкрадчиво допрашивал:
— Надолго к нам? Тиф еще не прошел. Мы тифозников держим в карантинном бараке, с лекарствами плохо, что таить. Ну так выкладывайте сухари, вечером раздадим.
— Спасибо! — заторопилась Варя с ответом. — У вас — работа, вам, понятно, некогда, а нам уж все равно заглядывать в бараки. Не подумайте лишнего, но своя-то рубашка ближе к телу — отнесу своим деревенским, всех-то не накормишь!
Ужаков почерствел голосом.
— Ваши, ужурские, в четвертом бараке. Там Филатиха лежит, а кто поздоровше — дерут мох в бору. Вообще… Вас бы задержать до товарища Легостаева, пусть бы распорядился он. Ну, только ради тебя, Варвара… Разрешаю побывать только в четвертом. Да пойми, во всех одна и та же картина. И держи в уме: не надо дразнить кулачье волей. В бараках невесело, да не мы с Легостаевым тому виной, сами на пайке, не вот жрем в три горла. А вернешься домой — поменьше болтай языком, попадешь в те самые шептуны, не пожалела бы…
— В лес-то отпускаете одних?
— Как можно! Старший поселка за мукой отправлен, десятковые увели на работу.
— Бегут?
— А то! — Ужаков широко развел руками, мелко рассмеялся. — Знаешь, Варенька, сети у советской власти часты, где-нибудь да попадется беговой кулак. Некоторых уж обратно пригнали, а иных завели за проволоку…
Варя встала, улыбнулась, кокетливо тронула свою пышную косу, уложенную на голове короной.
— Пора, пойдем выполнять поручение в рамках одного барака, как и предписано… А ребятишек увидим, есть живые-то?
— Осталось на развод рабсилы… — Ужаков сказал необдуманное, сконфузился и даже покраснел. — У нас еще ничево. Подвозим муку, даем селедку… Молодых, кто посильней, отправили в Тегульдетский леспромхоз. Приезжал тут купец, вербовал. Да у нас терпимо! Зимой ликбез организовали, собрания собираем регулярно, агитацию ведем — перевоспитываем будь-будь!
— Ликбез, агитация — это ж хорошо! Вот бы самодеятельность, песни бы хором «Вы жертвою пали» или «Замучен тяжелой неволей»… У нас в клубе поют…
Ужаков встал, заглянул в окно, сделал вид, что не понял последних слов Вари. Так, не оборочиваясь, бросил через плечо:
— Иди, Варвара.
Она вышла на крыльцо и зажмурилась от яркого света. Духота не спадала, вся таежная гарь с ее темными, обожженными солнцем бараками, чащобами розового кипрея, светлой полоской тальников у речки, с черными высокими горельниками, кажется, еще больше налилась этим белым полуденным зноем.
Кольша сидел под сосной и дремал. Бледное лицо его обметал мелкий пот. Увидел, вытянул шею, весь устремился к Варе глазами.
— Ну что-о…
Варя присела на корточки, облизала сухие губы.
— Коленька, твоих тут нет. Что ты, что ты… Живы они, только теперь в леспромхозе. Да нет, не близко. Ужаков говорит, что надо вернуться к Тегульдету… Вот что: посиди здесь, не болтайся попусту — тиф в поселке, понял?! Мешок оставляю тебе — жди!
— А ты, Варя, не боишься, — Кольша испуганно взглянул на молчаливые бараки. — А как подхватишь заразу?
Разом так близок стал Кольша. Варя ласково успокоила:
— Ты видишь — я как сбитая! А потом… Сама явилась сюда за судьбой…
Она набрала в платок побольше сухарей, связала концы узелком.
— Ну, пойду любоваться на барачное житье-бытье! Не переживай, Коленька!
Она опять оглядела поселок.
Улицы в нем не было, бараки ставились почему-то вразброску. У всех высокие земляные завалины, забранные легкими бревнышками, что держались в пазах высоких стояков. Кое-где виднелись обрушенные, уже затравеневшие землянки, кто-то начально жил в них. Еще стояло между бараков и поодаль до десятка избушек, в окошке одной из них виднелась даже белая занавеска.
«На этом песке, в этой золе и картошка-то не вырастет», — обеспокоенно подумала Варя, и тут же ее остановили ссыльные дети. Они бледными тенями выходили откуда-то из-за землянок, из зарослей высоченного кипрея, из-за черных скелетов обгоревших деревьев — этих страшных стражей лесной и людской беды. Худенькие бледные личики, по-стариковски запавшие, вопрошающие глаза с их голодным болезненным блеском… Варя позвала ребятишек поближе, вытаскивала из кошеля по большому сухарю и раздавала. Мальчишки и девчонки расцветали глазами, но не благодарили, один по одному опять куда-то бесшумно исчезали — инстинкт заставлял их прятаться, остаться наедине с этим желанным куском хлеба.
… Барак оказался длинным, с нештукатуренными стенами. Венцы его клали на мох, клали торопливо — закопченные хлопья этого мха свисали из каждого глубокого паза. Но где-то с середины сруба и до пола пазы оказались старательно выщипанными за зиму — мужики обдергали мох на курево.
Кинулся в глаза закопченный потолок барака, весь расписанный замысловатыми бурыми разводьями. Осенние дожди проливали потолочную землю, просачивались между листов бересты и вольными подтеками покрывали потолочные матки, доски, вода капала на нары, на людей… И так до зимы, пока не кончались холодные затяжные осенние дожди.
Света в бараках хватало. Строились они, наверняка, под известным девизом послереволюционных лет: больше света и воздуха вышедшим из хозяйских подвалов рабочим! Божьего света в поселке, в бараках хватало, а вот с пиленым тесом на крыши, со стеклом вышел недочет. То и смотрелись оконные звенья то фанерой, а чаще изветшалым тряпьем. Одно из них выпучивалось бросовым детским пальтишком.
Где-то с середины окон — чуть повыше, в простенках между ними, висела на деревянных спицах зимняя одежонка — то, что осталось от дубленых полушубков, пальто, азямов, шабуров и жакеток. Серые полосы пыли на одежде смягчали ее цвета, сливали с темнотой барачных стен. Всю ширину барака от спицы к спице перетягивали веревки — зимой тут сушили и белье, и верхнее.
Справа и слева, где сплошняком, где уже и вразбивку, проходной пустотой — постоянно меньшала кулацкая численность, переселялась на кладбище, стояли на деревянных козлах высокие нары. Поневоле они обращали на себя внимание. Кое-где виднелись затертые донельзя холщовые верхи перин, а чаще вылазила из-под домотканых половиков и выцветших одеял сухая трава… Постелью служили изношенные и порванные полушубки, шубы, пальто… Под нарами тоже не пустовало. Стояли тут какие-то ящики, мешки со всяким скарбом и зимней обувью — был бы человек, а уж всякий хлам сыщется!
Большой очаг возвышался у противоположной торцовой стены. Виднелся выдвижной железный штырь для насадки ведер и котлов для варева. Очаг Варя оценила, вспомнила: в родной деревне на пашнях у зажиточных мужиков уж обязательно на заимке бывал очаг из камней и глины: у открытого огня можно было скоро обогреться, высушить мокрую одежду, сварить что надо. А потом очаг давал и свет…
Ближе к двери весь правый угол занимала большая битая печь. Тут же стояли большой грубый стол и длинные скамьи, большая кадка с водой. Слева от двери, в углу, на деревянной поперечине висел почти ведерный рукомойник над широкой деревянной лоханью.
Что хорошо удивило Варю, так это икона Богоматери в переднем углу барака. «Кто-то же привез, освятил это мужицкое страшное общежитие», — порадовалась она и как-то ободрилась.
Когда вошла, от нар поднялись две-три растрепанных стариковских головы. Не признав вошедшую, они опять, обессиленные голодом, привалились к подушкам или к тому, что было у них изголовьем.
Варя подошла к одной из женщин — в глазах лежавшей всплыло живое любопытство. Пригляделась — мама родная, бровь левая сильно рассечена — это ж Марья Филатова, своя, деревенска!
— Марья Петровна!
Филатова осторожно приподнялась на локте, пристально посмотрела.
— Ты, как ангел с неба. Лицом справна, чиста…
Варя обеспокоилась: в уме ли баба?
— Марья Петровна, взгляни, узнай — Синягина я!
Женщина открыла глаза пошире. По желтому худому лицу ее как бы пробежала судорога.
— Этова дьявола тоже сослали сюда?! Его, Ваньку-дуролома, в первую бы очередь кинуть в тайгу — душегуб, скольких невинных загубил! Узнала, ты ж его помета — Варька…
Филатова опустилась на подушку, седая прядь слипшихся волос упала на ее восковое лицо с напухшими белыми подглазьями.
Варя не отозвалась на злые слова женщины, она их невольно наслушалась еще дома. Что делать: любого начальствующего костерят за его спиной, всегда он виноват не перед тем, так перед другим. Но отец-то подлинно виновен…
— Я сюда своей волей, одна.
Филатова, ее, знать, обессилело зло, лежала прямо, говорила с трудом:
— В Нарым вроде своей волей не ходят.
Варя покамест осторожничала:
— Разузнать пришла, принесла немного сухарей, ребятишкам раздала. А ты что же, Марья Петровна, ай заболела?
— Простуда мает. А ты не бойся, не вот я какая заразная. Ужо оклемаюсь, ноне уж легче стало.
Марья закашлялась, долго горстью отирала свой осевший рот. Темные губы ее запеклись в жару.
Слово за слово начала Варя свои расспросы. Филатова разговорилась:
— Как живем… Живем — комаров кормим. Голова на кочке, а ноги в болоте на отмочке… Коих наших в другие места отвезли — все тасуют. Мужик мой помер — опухал так, что в рубаху не влазил. А сынок в леспромхозе, за Тегульдетом. Обнадежил, говорит, что заберет меня по первопутку.
— А другие-то наши деревенские?
— Стариков Фроловых тиф замел, под домовиной лежат. Из Сандаловых половина осталась. Ребяток в детдом забрали. Ну, кто еще…
— Париловы как?
— Ты что о них, вроде не сродственники…
Варя, тронутая бедой земляков, призналась:
— Гуляла я с Митей, собралась замуж, да его сюда вот утартали.
Марья опять проворно приподнялась на локтях.
— Гляди-ко… Поддержи, девка!
Варя помогла женщине сесть, опереться спиной на стену барака.
— Дак ты, дева, ради парня явилась в эту адову… — Марья посветлела лицом. — Наградил тебя Бог — живой Митрей. Ох и зауважат тебя парень!
— А родители его живы? Сестра же была!
— Дуню-то какой-то вольный, тегульдетский замуж взял, хотя и не разрешали. Как-то добился, записал на себя.[35] А отца-матерь заноси, дева, в поминальник — тиф свалил. Он, тиф-то есть брюшной, а есть и головной. Головной страшен — большим жаром человека мучит, выдерживают не все. Мать-то Митрея тут уж, к лету на кладбище снесли.
— Как он, Митя?
— А ничево, держится. Теперь в Тегульдет за мукой угнан с мужиками. Дак, когда приедут… Они уж не первый раз… Если ниче-во-то не случится, так послезавтра имя тут быть. А ты, тяни, тяни его из неволи. Он родителей бросать не хотел, до убегу ли парню!
— Где его нары?
— Да вон и нары, через подушку.
Варя подошла, пригляделась: матрац из половиков набит травой, подушка с ветхой наволочкой, на стене, над изголовьем вышорканный полушубок. Под нарами пылился фанерный с округлыми боками чемодан без замка. Открыла, перебрала то, что лежало: вышитое полотенце с кистями, две сатиновые рубахи, застиранное, залатанное белье… На обратной стороне крышки чемодана хлебным мякишем наклеены две фотографии. На первой сидят отец с матерью, а Митя стоит в центре, опирается на родительские колена… Вон что, в Ужуре снимались… Вторая фотография маленькая — она, Варя! Сорвала фотографии, бережно положила во внутренний карман жакета. Взяла белье, рубахи, полотенце, подошла к Марье с разговором, а у самой-то на уме памятные слова со своей фотографии: «Люблю сердечно — дарю навечно». В последнюю встречу там, дома, подарила Мите — хранил вот…
Марья увидела одежду в руках Вари, одобрительно кивнула.
Варя наклонилась, зашептала:
— В деревне за Чулымом я его встрену… Вы уж никому ни слова. А полушубок — все зимнее заберите, сгодится вашему сыну. А если кто что и скажет — оставил, мол, загодя. Девка, что в углу сидит, не выдаст, что Митино взяла?
— Эта не выдаст — умом тронулась.
— Да ну-у…
— Схоронила отца с матерью, переживала шибко. Теперь сидит, кажется ей, что больную мать баюкат.
— Определить бы ее в больницу.
— Да куда уж ее в мир-то обузой. Тут потихоньку от голода и замрет. Приберет Бог, оно и лучше.
Варя поднялась, прошла в угол, подала девке сухарь. Та даже не взглянула, схватила хлеб, бережно положила его в тряпье на подушке и продолжала мычать что-то свое.
Варя завязала Митины вещи в пустой платок, повздыхала возле Марьи.
— Вот уж не думала, что так вы бедствуете…
Марья подхватила:
— Вначале, как привезли, ничево не давали — доедали домашнее. Кто вещи сумел провезти — меняли на еду в деревнях, и их мало по Чулыму. А уж как начали помирать, тут власти вроде одумались. Сперва по восемь кило муки давали на взрослого в месяц, а на ребенка шесть. После, как поредело в поселке, по шестнадцать старшим положили. Ведь кабы приварок какой. Гнилушки, труху древесну в квашни зимой добавляли — посыпались малые детки… Тот же хлеб сразу-то печь было негде. Затируху варили.[36]
— А еще-то что дают?
— Когда гнилой селедки привезут, крупы по кружечке насыплют. Ягоды, грибы, черемуха подспорьем, так ведь дары-то Божьи не круглый год. Счас вот варят молоды кедровы орехи в ведрах. Антихристы! Кинули нас сюда, а тут и воды доброй нет!
— Стайку видела — коров держат?
— Предлагали на две семьи корову. Но вот опять же безголовье. Травы-то в тайге нет — тут боровина сухая. Расписки требуют, чтоб не кололи скотину. Потому и не берут, опасаются тюрьмы. Твердят на сборище: за умышленный убой скота сразу судебна статья. Все ж, кто в силе еще, взяли коров. Сено ноне косили аж у самого Чулыма — эка даль!
— Теперь разрешили сухарников…
— От каких это колхозных достатков! Говорят и на родине голодно.
— Трудно и там.
— Какие хозяева — такие и закрома… Сказать, у нас тут так-сяк. А вот твой же Митрий сказывал, что в Киселевке — это за Тегульдетом, там зимой столько поумирало… А остатние так ослабли, что уж и не хоронили, долбить мерзлу землю не могли. Складывали поленницей у бараков, а медведи приходили и глодали…
Варя опомнилась. Столь сухарей раздала, а о Филатихе-то и забыла. Сходила к кадке с водой, зачерпнула ковшом, вернулась к Марье.
— Кружка есть? Ладно, налью в чашку, — она вытащила из кармана последние сухари. — Вот, что уж осталось.
Марья тихо заплакала, заутирала темные глаза.
— Ребятишек, меня вот кормишь, а самой в обрат, да еще и Митрей…
Варя торопливо полезла за пазуху, вытащила носовой платочек с деньгами, развязала, вытащила червонец, положила на подушку.
— Может, молочка купишь, на поправу ты пошла… И вот что, тетя Марья. Не говори барачным, что я за Митей. Была, мол, какая-то, сухари ребятне раздала, да и к Ужакову. Я и стрелку не сказала, что к Мите. Как они, комендатурские?
— Спасибо, Варенька, уважила: все ты раздала.
— Ой, нет: стыжусь, что не все. Есть деньги, но это на первое нам обзаведенье, да и где, когда пристанем — вопрос! Так сильно утесняют эти?..
Филатова вздохнула.
— Подневольны мы, как хотят, так и мирволят. К собачьей работе приставлены, вот и гайкают. Ну, да за пайку, за легкую работу как не служить. Там — мимо ты проходила, пятеро баб сидят под замком в амбарушке. Лешак этот, Ужаков, посадил.
— Что, тюрьма тут у вас?
— Камера, холодная, каталажка ли — все тюрьма! Только нас сюда загнали… Легостаев ходит, плеточкой по сапогам постегивает, кричит: мужики, баньку, а? Запотели вы за дорогу, завонялись… Тут же мужики срубили баню, а он тем же часом замок на нее навешал, с той поры и садит за всяку провинку.
— Сейчас я нажму на Ужакова, — пообещала Варя. — Ну, Марья Петровна: была я не была — повидалась. Простите, прощайте — пошла. Становитесь на ноги!
Филатова улыбнулась, бодрила:
— Ты о нас, дева, не заботься, для нас, горемышных, само небо распахнуто. Идите с Богом!
Кольша сидел по-прежнему под сосной, дремал. Лениво встал, вскинул на плечо лямки почти пустого мешка, вопросительно взглянул.
— Пойдем к Ужакову. Ты, Коля, и еще посиди на крылечке, мне с ним один на один потолковать, вызволить баб из-под замка. А ты че-во такой… Радуйся, радуйся, что живы твои!..
— А как Дмитрий?
— Тоже жив-здоров, Коленька! Потом, потом расскажу…
В комендантской нагрето солнцем, жужжала мухота.
Ужаков читал какую-то книжку. Отложил ее на край стола. Взглянул настороженно.
— Провела обследование четвертого?
— Нехитрое дело. Раздала сухари ребятишкам, Марью Филатову повидала. А теперь не знаю как и быть. Идти в обрат — поздно, не перейдем слань.
— Какая такая нужда — ночуйте тут! Вон, за загородкой две койки, а я на полу, на шинелке.
— Тебе бы лучше нас во-он туда, где бабы мучаются. Спокойней бы тебе…
Ужакова не смутил колкий намек. Он спокойно отозвался:
— Порадею хорошей девке. Смелая ты, Варвара, ты мне сразу пришлась по нутру. Ага, вон куда явилась, не каждый и парень рискнет. Что советую: не якшайся ты больше с этими, барачными. Одно, что наболтают лишков, а потом ты от тифа ведь не застрахована…
— Пугаешь…
— Это как хошь понимай. Ладно, день проходит, а ты ж не емши.
У меня картошечка есть и чай настоящий, кирпичный. Давай похлопочи — поужинаем вместе. А парень-то твой где?
— На воздухе, на крыльце. Голова у ново — затомился… Пусть подышит. Ужин нам очень нужен… — Варя улыбалась, про себя прикидывала: нахрапом начать разговор о женщинах — этим служаку не возьмешь. Помнит о своих обязанностях, о своем легком хлебе — качнуть его другим. — Все, купил ты меня, Леня, ужином — все нутро кричит от голода. Где картошка — покажь!
Ужаков повел Варю за загородку, там, в тесноте у плиты, как бы невзначай, она прижалась к нему — лучину поднимала…
Ужаков расслабился. Проворно сбегал за дровами, за водой и все-то не умолкал, говорил о себе: недавно отслужил в армии, холостует, а надо бы уже и о семействе подумать… Когда парень грохнул об пол полными ведрами воды, Варя дружески ухватила его за ремень гимнастерки.
— Леня, а баб-то выпустить надо. Наказал, они все осознали…
Ужаков вскинул глаза со злым прищуром.
— Уже наплели шептуны колодные — кто?!
— Ребятишки плакались о матерях…
— А я уж думал — Филатиха. Понимаешь, мужики в разгоне, кто отправлен на лесозаготовки, кто на сплав, угнали и на сенокос колхозу, а мох-то драть, а пни-то корчевать нужно! Повели десятковые этих баб на мох, а они чуть пощипали, да и упороли за брусникой.
— Надеюсь, у тебя и брусника есть к чаю? — весело, наугад спросила Варя.
Ужаков заржал.
— Конфисковал полведра! А что-о… Приказ коменданта Легостаева нарушили. Мне товарищ Легостаев строго-настрого наказал: «Нормочку, нормочку по мху выжимай!»
— Леня, бери нож и помогай чистить картошку — пригляжусь какой ты в кухонном деле… Слушай, сутки держишь женщин взаперти. Они ж и так еле держатся — хватит!
— Так саботаж! Я же им толковал: не буди лихо, пока оно тихо… Помучаются — научатся. Да они бабы таковски, покрепче мужиков.
— Они — матери, Ленечка. И не надо ломать через колено. А если кто из них умрет взаперти, а как после жалоба прорвется к краевому начальству в Новосибирске… Будут кой-кому хорошие нагоняи, достанется и Легостаеву на орехи.
— Вот этого, Варвара, не надо! — весело хохотнул Ужаков. — Тут действует закон — тайга, а медведь — хозяин. Здесь наша воля — кулацка доля! — стрелок бросил очищенную картошку в ведро с водой и едва ли не в ухо зашептал Варе: — Ты знаешь, что может комендатура, на что права ей даны… Тут особый район и права нам даны особые… Ха! Кому из начальства какая печаль из-за бабы, что в ящик сыграет. Сердце у нее оказалось слабым — свалилась, и кто виноват… А, ладно, черте бей! Уговорила, заступница. Только ради твоих завлекательных глаз, от избытка сердца…
Варя захлопала в ладоши.
— Целую в щечку!
— Сейчас же, бесповоротно! — взревел Ужаков и кинулся к девушке.
Едва он вышел, Варя бросилась к окну.
Женщины выходили из амбарчика изможденные, жадно хватали посыревший вечерний воздух, рукавами вытирали пот. Тут же к дверям тихо подошли дети, хватались за юбки матерей, тихо плакали…
«Да что же это делается! — хотелось закричать Варе на весь мир — отчаяние захватило ее. — Да за какие такие уж непрошеные вины страдают все эти люди — простые деревенские мужики, бабы и старики. А молодежь, а дети?!»
Победно веселым объявился на пороге комендатуры Ужаков. Привел он сморенного жарой за день Кольшу, усадил его на лавку, сунул в руки книжку с картинками, что давеча читал сам. Подошел к Варе улыбчивый, какой-то домашний.
— Как на плите?
— Закипает. Масла у тебя нет?
— Спрашивашь! Какое масло… Теперь картоха языком маслится!
— А у меня дорожный запас! Вот, Ленечка, сделал ты доброе дело и весь сразу засветился. Всем бы нам так: за одним добром — второе, третье… И врагов было бы поменьше…
Ужаков вздохнул, поерошил свои теплые рыжеватые волосы.
— Ты, Варвара, не думай, что я распоследний дурак. И во мне мужицкая кровушка и, часом, оглянусь, вижу, что на дню-то пять раз злу дал волю. Вижу, что мучаю людей. И уйти бы, да уж привязан к колесу. А потом ку-уда уйти — грамоты нет, а на лесоповал — обленился вконец.
— Уж лучше бы, Леня, на лесоповал. Совесть навсегда бы чиста, лицо бы добром светилось… — Варя удивилась, как кстати ей вспомнились слова своего школьного учителя про совесть. — Ну, чем ты еще богат, кроме картошки…
Ужаков вытащил из деревянного ведра три селедки, развернул полотенце с хлебом. Варя выставила бутылку из мешка, лучиной надоставала топленого коровьего масла.
Ужин задался. После чая Ужаков первым поднялся из-за стола, веселая сытость не умолкала в нем.
— Да-ак хорошо, когда брюхо большо!
… Предыдущую ночь под сосной Варя почти не спала и в эту с вечера долго ворочалась на узкой солдатской койке, на тощем, залеженном матраце.
Форточка кухонного окна была затянута марлей, и потому хорошо слышалось, как пришли бабы и девки из тайги, как варили они на глиняных печурах и таганках мучную затируху — доносился запах разварной порченой муки… Кто-то ужинал на улице, кто-то тихо плакал, едва ли не у самого крыльца комендатуры. А когда, казалось, уж совсем замер поселок, вначале тихо родилась, а после осмелела и набрала силу грустная-грустная песня. Пели ее девки на знакомый мотив «По диким горам Забайкалья», и поняла Варя, что поселковые узнали о ее приходе, пели для нее «вольной» особым укором…
Хорошо, что Ужаков уснул. А, может, притворился, что уснул. Варя пугалась, что стрелок услышит песню, кинется на улицу, заставит девок замолчать. Взволнованная, готовая чуть ли не плакать, она невольно вспоминала своих деревенских, кто уже сгинул тут, в Чулымской тайге. И невольно вспомнилось об отце: ну, тятенька родной… Наделал ты с дружками делов. Как ведь крикнулось, так и аукнется — долго недобром будет помнить вас мир…
Долго думалось и о Мите, как все у них будет. Вернутся они с Кольшей, переберутся на пароме в деревню… Никита Николаевич, конечно, знает, где постоянно ночлежничают поселковые возчики продуктов, попросит она его известить Митю… А куда уходить? Конечно же, к железной дороге, тем же Сусловским трактом. Да, положим, справочки, документы у них в порядке, но лучше огибать ловчие заставы — теперь она знает, где эти заставы… А как же с Кольшей?!
Чай пили рано утром. Ужаков взял винтовку, провожал. Довел почти до гати, пропустил Кольшу вперед, взял Варю за руки, просительно заглянул в глаза.
— Может, продолжим знакомство, Варвара? Я — большой, а смирный… Винтовка, должность — говорил вчера. Обещали взять в Сусловский отдел милиции. Квартиру вырешат — заживем! Ты напиши на нашу комендатуру.
Варя отстранилась, освободила свои руки.
— А почему не сюда, в поселок?
Ужаков потупился, размышлял: знает ли она о почте…
— Да так верней!
И что на Варю нахлынуло… Ей вдруг стало жаль этого большого, крепко повязанного казенной инструкцией парня. Она медленно поглаживала ремень винтовки, что опоясывала широкую грудь стрелка, и тихо наказывала:
— Я напишу, напишу. А ты, Ленечка, размышляй, умней. Ты помни, что здесь, в поселке — люди перед тобой. Да, никакие они не враги!
— А ведь и моево отца хотели с чулымской кочки переселить на Васюганскую, — признался Ужаков. — Какой там богатей! Процента кулаков не хватило в деревне, вот в одночасье и приписали батю к врагам. Ладно, что командир моей воинской части вступился, написал бумагу в райком.
— Вот видишь… Ведь тут большинство каких мужиков. Кто в колхоз не пошел, кто сомневался, тянул… Так ведь и ты в родном колхозе после армии не остался и в леспромхоз не пошел. Ты-то имел право выбора, а этим людям возможности распорядиться собой не дали. Размышляй, размышляй, Ленечка! Голова нужна не только для приказов…
Ужаков протянул руку, простился коротко:
— Спасибо, Варвара!
Всё так и вышло.
Поздно вечером — нашлось заделье, пришел Ананьев в дом, где постоянно останавливались поселковые обозники с мукой.
Синие-синие сумерки густели над тревожно притихшей тайгой, где-то севернее, в Кетских местах, горели вековечные леса. Чулым опять густо укрывался туманом. На темном небе едва угадывались далекие летние звезды. Волглая тишина нависла над сибирской землей.
Вызванный во двор Дмитрий Парилов насторожился.
— Простите, с кем говорю?
— А я здешний ссыльный Ананьев. Не слыхали?
— Да нет, а в чем дело?
— Вы тут, наверное, не в первый раз, школу знаете…
— Это под елями. Просил как-то у учительницы бумагу для писем.
— Так бегите к школе радоваться. Нет-нет, никакой провокации, Парилов.
— Все же не понимаю…
— Там у калитки невеста ждет — Варя!
— Дошли мои письма…
— Слова, мольбы твои долетели…
Митя побежал, узнал, раскинул руки.
Варя разрыдалась, припала на грудь. Сдавленно шептала:
— Сутки жду, измучилась…
— Задержали нас в Тегульдете, не вот сразу.
…Прощались с Соней, Ананьевым и Кольшей на рассвете.
Варя подала руку старшим, еще раз поблагодарила за все, подошла наконец к Кольше, обняла его.
— Сухарник ты мой… Спасибо, что скрасил дорогу, что оберегал. Теперь я за тебя, парень, спокойна: в хорошие руки передаю, ремесло примешь…[39]
Кольша был тих, серьёзен.
— Помогу тут родителям, племянникам выжить.
Учитель наставлял Дмитрия:
— Маловато, конешно, но собрали мы вам с Соней, что могли. Не бойтесь таежины, она добрее многих людей. Пойдете — смотри на деревьях затеси, идите по зарубкам. Много их нынче в Нарыме.
…Тайга расступилась охотно, густой утренний туман заботливо укрыл молодых.
1988–1989 г.г.
Памяти моей матери Ксении Иосифовны
Метель и для этих северных мест была на редкость с лютым морозом. Пятеро суток подряд ошалело диковал ветер, хлестал ледяными ливнями таежное Причулымье и ослаб только вчера. Но сегодня еще пуржило, выравнивало в широких улицах поселка кривые наносы плотных сугробов.
День кончался. Густой, низкий рев заводского гудка захлебывался в снежной заверти над белым рукавом реки, сердито толкался в двери бараков и обледенелые окна, властно требовал выхода на работу второй смены — это был еще первый гудок…
К третьему управились, сбросили с вагонетки тяжелый мерзлый горбыль. Здесь, в конце лесобиржи, на высоко поднятой эстакаде из плах было особенно продувно зимой.
Мария Прудникова молча сидела на штабеле сосновой обрези, что поднималась уже вровень с эстакадой.
Александра встревожилась, пригляделась к напарнице.
— Ты что, Марья? Третий же гудел, пошли!
Женщина в шубе, в платках, вся осыпанная снегом, не отозвалась.
— Ты ладна ли? Не захворала?
Из-под густой наморози бровей блеснули уставшие, со слезинкой глаза.
— Кой-как отдышалась, а возняться не могу. Ну, ухряпалась. Дай-ка руку, Саня. Господи, когда только отмучаемся. Ведь сказать, Саня, страшно. То у меня давнишно желание: полежать бы в больнице. А что… Тепло в палате, никакой тебе работы и как-никак кормят. Воспрянули бы малость мои рученьки-ноженьки. Да нет, в земле, однако, только и отдохну…
Александра помогла встать женщине. Жесткой зимней рукавицей похлопала ее по покатым плечам, сбила снег.
— Ты тоску-то не нагоняй на себя, Марья. Военную лямку тянем, кому она легка? А дождемся Победы — поживе-ем!
Вагонетку для сменщиков следовало толкать к цеху распила. Александра подхватила Прудникову и почти бросила ее на низкую платформу.
— Держись, напарница! С ветерком я тебя, с музыкой!
Рельсы узкоколейки опять перемело, и жесткий снег тонко визжал под чугунными колесами. Прудникова склонилась над головой Александры и с веселым удивлением кричала под скрежет колес:
— Шаркунцов поддужных не хватает… Запалишься на ходу, не беги, Саня!
У открытого зева широкого дощатого цеха женщина, поднявшись с вагонетки, вздохнула:
— Распустила ты меня, Санечка. Ноги-то… Упасть бы счас и лежать пропастиной…
В сумерках они медленно шли к воротам шпалозавода, и Прудникова вспомнила их давешний разговор:
— Ты, Саня, зайди, зайди к Васиньчуку. Стахановка, мужик на фронте. А вдруг да проймешь, а как сжалится.
— Так, дважды за этот месяц подавала заявление. В ногах валяться, что ли? Или он думает: приду и столешницу у него в кабинете стану лизать в слезах. Нет уж, перебьется без этова!
— Не изувечит же он тебя словом-то, — вскинула руки Прудникова. — Иди, бабонька. Да не торопись, не успеваю я за тобой. Экая ты у нас, Санечка… Как ни робишь, а все свежа. И за меня вагонетку толкашь, как совсем-то ослабну. Без устали вроде живешь, ништо тебя не ломит.
Александра укоротила шаг, с какой-то затаенной тоской отозвалась:
— Всякое бывает, Марья. Иное дерево уж и скрипит, и давно бы падать ему, да стоит! А другое, на погляд здоровое, а разом рухнет. Держусь пока…
— Ты это к чему? — встревожилась Прудникова. — Ты беду не кличь, Саня, она отзывчива… Ты у нас для всех баб светом в окошке…
— Скажешь тоже! — усмехнулась Александра и свернула с дороги.
Контора шпалозавода — высокий домик из потемневшего бруса, встретила разморным теплом не остывших еще печей и устоявшейся тишиной. Рабочий день кончился, и в проходной комнате бухгалтерии сейчас пустовало.
В кабинете директора горел яркий до синевы свет. Васиньчук, низко навалившись на стол, что-то писал. Поднял полное, с краснотой лицо и открыто поморщился.
— Ты, Лучинина, или на выстойку пришла — садись! За ково опять просишь? Смотри-и, наконец, она и о себе вспомнила.
— Третий раз уж захожу, и все с одним…
Александра так и стояла у дверей, мяла в руках большие, уже вышорканные лохмашки.[40] На непривычно ярком свету она стыдилась за свою плохонькую одежду. Старенький, залатанный полушубок под пестрой опояской, черная заношенная шаль на голове, большие, изломанные в голяшках пимы — рослая, она казалась себе непомерно толстой в этой задубелой коросте тяжелых зимних одежд.
Высокие сдвоенные окна конторы все зримее подпирала снаружи ветреная темнота, талые квадраты стекол налетно, со скользом лизали белые языки утихающей метели. Александра то поглядывала на окна, то на Васиньчука. Раскачивая широкими плечами полувоенного кителя, он развалисто ходил по кабинету, вскидывал свою ладно посаженную голову и почти кричал:
— Две пилорамы у нас… Суточная норма — семьсот шпал! А сколько не работали, сколько в курилке просидели из-за пурги — неделю. И это в конце месяца! Ты сама подумай, как перед сплавконторой отчитываться буду? Ну, сорвалась подача леса к пилам… А начальству-то что? Верхним товарищам шпалу гони без перерыву — фронт требует! И вот сейчас, когда эта шпала пошла — коня ей поставь. Да нет у меня ни единой свободной клячи. Не-ет!
От Александры отходил холод, она сладко вздрагивала в густой теплоте кабинета. Говорила с тихой болью в голосе:
— Корова в изморе ревмя ревет. Второй день мерзлую подстилку гложет, а ей же телиться днями…
Васиньчук сощурился, скрыл эту свою постоянную растерянность перед красотой Александры. Вот так поведет, будто рисованной бровью, блеснет белизной зубов, а как черные глазищи вскинет — невольно и в радости, и в тоске подумаешь: «Да какая ж это мама тебя такой на свет родила. Приодеть только, а там ставь на все четыре стороны света чулымскую чалдонку — любота-а…»
Директор, затянутый в зеленый китель, все также по-хозяйски уверенно ходил по кабинету, его новые белые бурки с заворотами мягко поскрипывали желтой, еще блестящей кожей.
«Люди кой-как одеваются, а он, гляди, форсит! — по-женски злобилась Александра, глядя на разбитые носки своих пимов. — И чего кожилится, кого корчит из себя. Добро бы какой чужой, залетный. Сам недавно тянулся на прямых работах, в одной же бригаде с моим Матвеем грузили баржи. Вот оно как — из грязи да в князи — заелся!»
В углу кабинета Васиньчук резко повернулся, осторожно пригладил на лбу тугую скобку русых волос.
— Слушай ты, дорогуша Лучинина… К чему разводить бодягу? Ну, сколько списочного тягла на заводе? Раз-два и вся считалочка. Пойми, не хватает на домашнюю нужду лошадей, не выделено нам. Да ты знаешь!
Как не знать Александре. Осенью с завода пятерых лучших лошадей увели в трудармию, после в зиму троих взяли на лесозаготовки — трест приказал… Все так, а только рамщики, кои шпалу пилят, машинисты и кочегары из машинного цеха ухитряются, берут же подводы. Да что там рамщики! А Галька Яткина из столовой… Галька два дня сено из-за Чулыма возила. Тоже и Верка Спирина. Ну, Верке как не дать, когда она сама добренькая…
Директор стоял теперь у окна, почти рядом с Александрой и осторожно, с мягкой твердостью выговаривал ей:
— Ты какая, Лучинина. Вот ты просишь понять умом и сердцем. А представь, может, и другие нуждаются в твоем понятии. Не лишне бы и тебе сердцем отозваться…
Вот из-за этого и не хотела она идти в контору. Знала, что опять Васиньчук примется за старое, опять станет намекать на грязное. Ну, ни стыда, ни совести! А что ему: полновластным царем он в поселке. Теперь, в войну, хошь не хошь, любо не любо, но кланяйся заводскому начальству на каждом шагу. Все в руках директора: хлеб, деньги, промтовар, дрова, каждый выходной рабочего… С мужиками он еще так-сяк, а из бабьей нужды закатывает себе и сладкие праздники. Только нет, не отломится, не из тех она дешевых сучек! Ишь, уставился своими желтыми глазами, как кот на сало…
Васиньчук и вправду смотрел с таким жадным прищуром, что Александре стало неловко. И грохнуть бы дверью, да сдерживала себя, а вдруг подобреет напоследок. И еще вот что удерживало: он, видимо, страдал сейчас, директор. Глядит на нее, горячит себя похотью и по-мужски мучится. Хорошо, давай давись той слюной. Хоть такое пусть тебя поточит!
— Значит, нет мне лошади?
— Пока, значит, нет. Пока-а…
Она хлопнула дверью, как только могла.
На дворе еще вьюжило, снег резанул разгоряченное в тепле кабинета лицо и неожиданно сразу снял, утишил злость. Александра оглянулась на ярко освещенное окно конторы, ей показалось, ей подумалось, что Васиньчук плачет. Он стоял теперь у стола с согнутой спиной, и опущенные плечи его похоже вздрагивали.
«Ну и тюха… Из-за бабы мается, дурачок!» — Александре вдруг стало отчего-то жаль директора. «А ведь он давно мается», — вспомнила она и подставила лицо секущему снегу.
Поселок Лоскутова Грива был поставлен волею высокого начальства в середине тридцатых годов в низкое, затопляемое по веснам место на самом устье Чулыма, и доведись посмотреть на него сверху, четко означился бы он буквой «Т». Шпалозавод — это балиндер — механическая бревнотаска для забора круглого леса из Оби, машинное отделение с локомобилем, пилоцех, высокие табора кругляка и «белая биржа» готовых пиломатериалов — все в основании той буквы.
Сразу же от нехитрых заводских строений пролегала улица Проходная, поперечная в конце ее называлась Чулымской. Тут, на задах, за огородами и обрезал, и валил свои крутые глинистые берега строптивый братец Оби бегучими водами от далеких Саян.
Александра жила на Чулымской. За бараком начиналась уже выгонная луговина, а за нею тянулось узкое и длинное озеро — Че́бор по-остяцки.[41] Теперь, зимой, луга с черными ветлами и озеро в заносе, и приглядного на краю поселка мало. С весны только красиво — зелено тут и, куда ни глянь, все смотрится тихой радостью для глаза и сердца.
Снег бы убрать от крыльца, опять набило полнехоньку ограду. Ладно, не убежит, дождется своего часа снег. Вон, Милка не ждет, услышала, что хозяйка пришла, и зовет, давится надсадным голодным мыком.
С коровами у Александры незаладилось давно. Поначалу после родительской Жданки купили Галку. Ничего, удойная и спокойная, да не долго радовала. Объелась сеянного клевера, вспучило ее страшно, и прокол брюшины не помог — прирезали. Купила — это уж без Матвея, нетель, и опять беда. Не огулялась в стаде Ветка, безмолочная переходница, а налог-то за нее плати! Мясо, масло, — такой налог, что язык сказать не поворачивается. Трудно теперь с коровой, слов нет. Сена возов двенадцать накосить надо, — зима-то долга… Ладно, накосил, насшибал в кочках, поставил это сено, а на чем его вывезти? Тоже ловчись, как хошь. Тяжело стало с коровой, но только не прожить без нее. Ребятишек двое, их на одной картошке ростить тоскливо, заботно. Иное дело с кормилицей. То стакан молока нальешь, то простокваши поедят, а где и сметанки ложка перепадет — это и держит ребят. Ну, продала неплодную Ветку, подзаняла деньжат и вот нынче на Милку вся надежда. Эк, надрывается, рвет хозяйкино сердце!
В бараке темно, керосин выдавался скупо, и бездельно лампу никогда не жгли. Сережка с Бориской сидели близ порога возле открытой дверцы плиты и завороженно глядели на затихающий, уже синеватый огонь.
— Варил ты, Серьга?
— Все, мам, управил. Воды привез, стайку почистил, суп, поди-ка, упрел… А рыбьева жира совсем мало осталось, в литре отстой один…
— Ничево, мужики. Молочка скоро дождемся! — повеселела Александра при виде сыновей. Она все чаще то хорошее завтра-послезавтра им расписывала. — А ну снимайте с меня вериги! Не заколели, нет?
Ребята кинулись к матери, потянули за рукава стылую тяжесть широкого полушубка.
— Севодня-то теплей, — опять бойко отозвался старший. Был он не по годам высок, худ, и сразу виделось, что недоедал.
Александра надернула легкую фуфайку, которую «за вся» носила, переобулась в другие, теплые с печи, пимы.
— Так наставляйте на стол, а я покормлю Милку. Я — скоро!
Денные ополоски со стола, картофельные очистки, а потом в теплую воду мороженой капусты кинула — набралось ведерко!
В стайке — стайка особняком на огороде стояла, плотный куржак и, кабы днем, при ярком свете — сказочная серебряная бахрома со стен и низкого потолка. Тяжелое деревянное ведро держала руками. От голода Милка так бросилась к пойлу, что едва с ног не сбила.
Нетель жадно вылизала со дна остатки и благодарно потянулась к рукам. Александра ласково потрепала ее по жесткому загривку, припала головой к шее.
— Потерпи, Милушка. Добуду я тебе сенца, добуду. Да все у нас наладиться, вот увидишь!
Позже, за столом, когда хлебали жиденький, заправленный рыбьим жиром, супчик, Александра и Сережке с Бориской наговорила самого-самого бодрого. А что? На ночь посулы — хорошо. Спать сыновья пойдут, а уж сонного-то голод не мучит…
— Ну, мужики, животишки чуть не лопаются — несите вы сытость с бережью… Марш на полати! Может, завтра за сеном сбегаем, Серьга?
— Завтра воскресенье. Не учимся — можно, — спокойно согласился старший. — Я одежу припасу.
— Постарайся для себя!
Александра вышла на улицу, а зачем и сама не знала. Вроде бы снег убрать. Взяла деревянную лопату, покидала, а потом привалилась к низким воротцам ограды и глядела в ветреную сумеречь длинной пустой улицы.
И во дворе, и в бараке — худо-бедно она всех накормила и ласковым словом обнесла. А кто ее тем же словом поднимет? Да ладно, чего уж там! О Милке, только о ней думать надо.
Что же… Иди к Прудниковой — даст Марья еще вязанку объедьев. И у Верки можно расстараться сена. Поворчит Спирина, как водится, а все ж не откажет, нет. Ладно, дальше-то как? Долго ли прокормишь двумя подачками нетель? Эх, кабы Милка не стельная, не в последних днях — что за печаль! Захомутал «мудва» и погоняй не стой. Привезла бы копешку-две, и жуй, милая. А там еще и еще.
Ветер стихал, снег сеялся совсем редко, густую синеву неба там и тут пробивали холодные льдинки звезд. Александра не заметила, как вышла из ограды. Оказывается, что бы она ни делала, о чем бы ни думала — она все время уговаривала себя сходить к Бояркину.
Ладно, попытай последнее. Васиньчук отказал, а Ефимчик? Да ведь и он тоже ждет, когда на постельное позовет соседка… Ну, ухари, ну, варнаки!
…Вот, как хошь суди-ряди, а есть судьба! И как она людишками играет — это ж никакому уму непостижимо. Хотя бы и в поселке… Кто еще недавно в чести был, кого девки, а после жены любили — те полегли в боях. На хромоногого Бояркина, а его с детства все жалостливо Ефимчиком звали, и смотреть-то никто не смотрел… Поднялся теперь он, можно сказать, до предела, до самых первых. Как же! Вначале многие вспомнили, что Ефимчик рабочего быка держит, а кой-кто и до другого додумался: ладно, хром, да не на ту же самую ногу… мужская сила-то вся при нем! Короче, потянулись отдельные солдатки со своей нуждой. Скажем, лошадь нужна за сеном. За лошадью — это хоть до кого довелись, набегаешься к директору завода и еще неизвестно, получишь ли коня. А Бояркин точно, что никому не откажет и пусть не тотчас, не сегодня, но обязательно привезет, что надо. Конечно, за деньги, конечно, за картошку, может, за мясо, а то и за грешную любовь: сговорчивы теперь стали иные вдовушки. А что, как их винить? Хоть на всю Чулымскую сторону голоси, не поднять мужей из безвестных солдатских могил, не воротить домой. Выплаканы страшные слезы, ждать некого, а молодое тело, часом, кричит…
Бояркины жили неподалеку, почти рядом. Встретила мать Ефимчика — старая, всегда угрюмая женщина с темным рябым лицом. Коротко взглянула из-под черного платка и прибавила огня в лампе.
— Нету Ефима, в стайке он прибиратся. А ты чево, Александра, ты, поди-кось, за быком? Вижу, что у тебя ни травины на дворе, слышу ревет твоя жданка…
— Тетка Софья, выручайте по-соседски — я не останусь в долгу. Деньгами, однако, не возьмете… Обещали на заводе матерьялу метра три выписать — отдам, сошьете себе кофту.
— Куда мне! — махнула рукой Софья. — Мне свово не износить, сколько житья-то осталось. Валяюсь больше, чем хожу. Да и натаскал сынок уж всякого товару. Довоенными отрезами дают: зарабатыват бычишко. Ефим и себе все справил, сшил и костюм. Да, подсоблят бычок, но опять же и налог. Дивно казна берет.[42] А кормежка? Одним сеном не обойтись, вот и ворочаю ведерны чугуны кажин день. — Софья вздохнула. — Все бы ладно, да портится мой сынок. Волю большу взял, совсем вышел из-под руки матери. По бабам шастать навадился. — Старуха вдруг резко поднялась из-за кухонного стола, и Александра не узнала ее злорадного теперь лица. — А, сказать, я ево и не держу. Давно ли все от сына рожи воротили. Калека, а девкам же красивых подавай, чтоб во всем без изъяну. Посуди, каково ему было, бедному. Ведь он кажну ночь, однако, со слезой спать ложился, а я, на нево-то глядючи, еще боле мучилась. Что ж, сами привечают, мокрохвостки. А только жениться бы счас Ефиму само время. Теперь добру вдову взять можно, да пойдет какая-никакая и девка. «Женись!» — советую. Куда там! Спесивый стал, ржет в глаза, а смех-от бесовской, страшной…
Вошел с припадом на левую ногу Ефимчик. Длинное лицо его было красным с мороза. Сбросил на лавку черную баранью шапку, обмел рукавицами носки пимов, сухо, с приглядкой поздоровался. И тут же от порога, не дав Александре и слова сказать, выпалил:
— Бычок есть, да не про вашу честь, Лучинина. Вот так, что слышали.
— Ефим! — робко поднялась с лавки старуха. — Ты губы-то не выворачивай… Неладно говоришь, не по-соседски!
— Мамаша… — поднял руку Ефимчик. Дунул в холодные еще ладони и снова обшарил глазами Александру. — С быком что-то неладно. Пойло сейчас даю, а он и морды до ведра не донес. Завтра выстойку дам: заездил бычишку…
— После-то не откажи, сосед.
Ефимчик притворно широко зевнул.
— Но! Какой ишшо разговор…
«Врет он, врет! — кричало все в Александре, когда она вышла на улицу. — Кабы не ел бык, ты, Ефимчик, пойло-то принес бы обратно — пойло не вода, его запросто не выплеснешь на улке. Да и пустым ведром в сенях гремел. Мать правду сказала: испохабился вконец. Ведь сыт, сыт теми бабами, а и еще потешить себя хочет. Вот, мол, добрался и до Лучининой!»
За те несколько шагов до своей ограды горькое подумала о себе Александра. С шестнадцати лет шепчутся у нее за спиной: красивая. Ну, то бегала девчонкой… Но и теперь мужики на нее оглядываются жадными глазами. Кому ж не лестно спелую ягодку сорвать у дороги!
Впервые Александра пожалела, что красивая. Господи, простому человеку и красота-то оборачивается бедой…
В теплой темноте барака расслабилась. И опять захотелось кому-то жаловаться, захотелось чьих-то ласковых тихих слов. «Что же стою, не раздеваюсь? — наконец вспомнила она и тут же поняла, что не придется ей сегодня ложиться в постель. Где! Скажет сейчас большаку, что уходит на завод, в ночную смену. Давай торопись, дуй не стой, где там рабочие вериги? Вот так получается… На дядю надейся, да и сам не плошай!»
На дворе затянула покрепче шаль, опять взглянула вдоль улицы. Свет горел только у Васиньчука и Ефимчика — у них-то керосина хватает!
— Обложили вы меня, аспиды… — Александра до рези в легких вдохнула в себя ледяного воздуха и крикнула в морозную звень: — Не дамся, дьяволы!
И побежала она заснеженной уличной дорогой, побежала с плачем в душе, и собаки мерзлыми, тоскливыми голосами подвывали ей вслед.
Темно, по-зимнему поздно уже в поселке. А вечерами лоскутовцы долго не засиживались: керосина не хватало, да и усталость морила людей.
Тут, у завода, оглядистей: горят электрические лампочки. Слева, у высоких табаров круглого леса, глухо вздыхало машинное отделение, шипел паром возле высокой железной трубы клапан заводского гудка, из пилоцеха неслись то натужливые в работе, то легкие песенно веселые в холостом разбеге визги и звоны дисковых пил.
Завод не огорожен, ворота у конторы были без надобности, толстые столбы вверху связывали с обеих сторон длинные струганные тесины. На той из них, что была обращена к поселку, читались слова самого главного тылового лозунга: «Все для фронта, все для Победы!» На тесине, видимой от завода, тоже краснели буквы призыва: дать Родине в феврале 1943 года двадцать две тысячи добротных чулымских шпал.
Вагонетчиков в цехе распила не оказалось, Александра заторопилась узкоколейкой на «белую биржу», где укладывалась готовая шпала и горбыль — обрезь от той шпалы. Дорогу освещали редкие фонари под большими жестяными колпаками, и круги яркого света чередовались с плотной теменью. В одном из кругов в неподвижной серой фигуре узнала немку Ляуб. Немка убирала снег с полотна дороги, а теперь отдыхала.
— Эрна, бабы где? На первой, на второй линии?
— У склат, у склат! — поспешила с ответом Эрна, вся увязанная каким-то тряпьем вместо платков. На бескровном лице ее мученически горели темные глубокие глаза.
— В курилку беги, погрейся! — затормошила Александра немку.
— Вэрка, Вэрка нато мной нашальник — снек мноко!
— Я пришла, я — начальник. Иди!
Эрна улыбнулась мерзлыми синими губами и медленно, трудно стала склоняться.
— Не смей! — подняла свой здоровенный в рукавице кулак Александра. — Я тебе кто… Равные мы тут с тобой, одна рабсила! Эх, ты фрау из Лоскутовой Гривы…
Эрна прямыми, негнущимися ногами поплелась к курилке, а Александра зашагала в другую сторону, к самому берегу Оби, к тарному складу.
Невольно опять поднялась жалость к немке. Тут свои коренные, ко всему вроде притерпевшиеся, из сил выбиваются, а этим, саратовским, и вовсе худо. Мужиков нет, одни бабы, подростки и старики — да что говорить… У Эрны дети малые…
Женщины заканчивали складывать горбыль в новый штабель.
— Фу ты ну ты брови гнуты… — уперла в бока руки Верка Спирина. — Те же и первая краса Чулыма… Ты, Шурья, чево по ночам рыскаешь? Соскучилась или за коротьем на дровишки? А знаешь ли ты, как по закону военного времени жалуют за наше, народное… Ладно, бери, в смене Баюшева это можно. Илья не из дураков, помнит, что печи-то топить надо…
Присели в затишке у стены склада. Верка — маленькая, круглая, в мужской шапке и ватных штанах сыпала смехом: два дня не видела соседку, а тут на тебе, сама притопала!
Она сняла шапку, вытерла распаренное лицо и уже серьезно спросила:
— Правда, ты зачем, Шурья?
— К Спириной на поклон.
— Ты поклонишься, жди…
— Ступай домой, а утром за меня заступишь. За сеном завтра махну.
— Работать вторую смену кряду… Да ты, баба, сшалела! А на ком за сеном-то. Одра дадут, выпросила?
— Догонят да еще дадут…
— Значит, на своих-двоих… И будет это для тебя третья смена подряд. Ну, Шурья… Ладно, молчу, бегу посыпохивать. Мой обед в курилке, у самой двери. Сумка брезентова, знаешь. Хлеб после отдашь. Дружба дружбой, а кусочек-то врозь. — Верка встала, поддернула узкие, в обтяжку, штаны. — Значит, не дал тебе Васиньчук конягу. Говорила я тебе: прижми сопатку у гордости, как-нибудь придакни ему. Ты что, или забыла: губа толще — брюхо тоньше. На гордых да на спесивых знаешь чево возят…
Александра глухо рассмеялась.
— И сено, Верочка, возят. Спасибо тебе, что отозвалась.
Со Спириной в паре работала Аксинья Карпушева — подстать Александре рослая, еще не старая женщина. До недавнего тоже ходила в той силе, что любому мужику на зависть. А с зимы начала сдавать Аксинья. Уже поздней осенью — шугу по Оби несло, работала на реке, лес с плашкоута подводила к стальным шипам бревнотаски. Вырвался как-то багор, и ухнула баба в ледяную воду. Вытащили ее, пока до дому бежала — оледенела вся на ветру. Вот с тех пор и не выправилась еще Аксинья. Ей бы работу, которая в тепле, да где такая работа? А дома трое сыновей у вдовы, муж еще до войны помер…
Показалась луна, высветила высокую стену сарая и женщин. Лицо Карпушевой было схоже с лицом немки — такое же страшное от усталости. И так же темные, страдальческие глаза смотрели на мягкий свет дальних фонарей, будто видели в нем что-то свое, особенное.
Александре стало жалко и Аксинью.
— Сын пишет? — спросила она, хотя знала, что Карпушева получила недавно письмо от старшего. Спросила так, чтобы радостью погреть женщину.
Карпушева оживилась лицом.
— На Ленинградском Сашка, связным у командира, живой! А ведь скоро и второго, Ваню, мне провожать. Двадцать шестой год возьмут — дети совсем! Ванюшка только в сапожной пригрелся… Ты на меня не обижайся, Лучинина. Не та я теперь, совсем не та! А горбыль вишь какой мерзлый, в комле-то каменный…
Александра встала.
— Есть в тебе еще силушка, тетя Аксинья, ты ж из хорошева роду. Знаю, тоже упираешься будь-будь.
— А теперь как иначе? Ведь я и перед сыном-бойцом стою, а он там, на фронте, спрашивает…
Александра уперлась руками в вагонетку и, чувствуя ее подвижку, рассекла морозную тишину ночи блажным криком:
— Вперед… Наше дело правое-е!
Ветер подбил, выровнял низкие провесы облаков и к рассвету ослабел. Небо вызвездило, на синем своде его луна светила так ярко, что на холодной искрометности снегов четко виделись тонкие тени ветельных сучьев. Поселок спал, и здесь, вдалеке от завода, в ломкой тишине одни бараки гулко ухали своими промерзшими углами.
Она шла с ночной смены медленно, тело было до отказа налито усталостью, и такое жило в Александре ощущение, будто ее безжалостно измяло чем-то тяжелым. И мучила сонливость. Но спать ей никак нельзя. Ложиться на час-два не стоило, только разломает себя. Лучше уж сразу, не мешкая, уйти за сеном.
В жилье выстыло, вода в кадке у дверей подернулась корочкой темного льда, Александра долго пила ее густую, ломящую зубы. Так и хотелось присесть на лавку, привалиться к простенку да закрыть глаза. Но и этой малости она не разрешила себе. Затопила плиту, поджарила картошки — это был уже редкий случай с января, чтобы нажарить целую сковородку. Обычно-то перебивались жиденьким супчиком или щами. Выхлебаешь чашку и хоть час да чувствуешь в желудке ту желанную тяжесть, ту ложную сытость. Но сегодня за сеном, сегодня надрываться и можно разрешить себе жареную картошку. Александра стояла у раскаленной плиты, вдыхала ее сухой, знойный жар и улыбалась: то-то обрадуется Сережка!
Она, наконец, разбудила сына. Он встал сразу, по-взрослому безропотно. Босой, полураздетый, мягко скользнул с полатей на холодный пол, накинул на плечи шубейку и юркнул на улицу по своей нужде. Вернулся с клубами мороза, ладошкой погнал их в переднюю половину барака. Глядя на старшего, Александра покачала головой: в четвертом классе Серьга, мало еще дело-то!
Когда позавтракали и уже оделись, сын, наконец, заговорил, обеспокоился:
— Бориска один остается. Проснется, а нас нет…
Александра закрывала трубу у плиты.
— Тетя Вера Спирина уведет к себе — договорилась. На-ка хлебца, все после пожуешь. На, прячь за пазуху!
Морозить весь день старшего, вести сына в заснеженные луга Александре не хотелось, только вдвоем-то все привезут побольше, теперь же каждый навильник сена дорог. Да и веселей с парнишкой, хорошо, когда детская душа рядом, будто идешь с самой верной заступой.
Утро зачиналось по-зимнему медленно, его и дружные петушиные голоса не подгоняли. Долго густела и наконец яростно вспыхнула красным заря, нехотя зависло над черной щетиной леса тусклое солнце, и трепетное розовое сиянье побежало по дальним и ближним снегам.
Солнце легчало, забирало все выше, и зримо проступали разбеги широких луговин, а за березовыми колками, за одинокими ветлами, в кривых разводьях низких логов опять улеглись дневные синие тени.
Им повезло: дорогу в луга промяли. Видно, еще до свету за сеном утянулся санный обоз из заводских лошадей.
Александра любила ходить. Не праздно бить ноги — на это у нее с замужества времени никогда не было, хождение всегда обязательно являлось частью какой-то работы или уж той желанной передышкой от нее, когда можно оглядеться, о чем угодно думать, неспешно говорить с собой.
Вроде бы умяли лошади снег, а дорога-то была убродной, и шагалось тяжело. К тому натягивала руку веревка больших санок с вилами, топором и деревянной лопатой. Александру вначале позлила эта ее усталось, а потом, уже жалеючи себя, она принялась жаловаться далекому сейчас мужу.
Давно она ему жалуется. Два уж года учится вот так, наедине, говорить сама с собой, а чаще с Матвеем. И теперь вот продолжался все тот же нескончаемый уже разговор с близким ей человеком.
Мало, совсем мало осталось сена в лугах…
По заведенному порядку осенью хозяйские стога стаскивались или подвозились с кошенины к Чулыму или Оби и артельно приплавлялись к поселку на спаренных лодках. Ну, а уж с домашнего-то берега к дворам сено перебиралось как-то само собой.
Так бы случилось и в этот раз, да Васиньчук все переиначил.
В сентябре вместе с другими отправил ее по Чулыму скатывать лес в воду, что обсыхал с весны на ярах и речных плесах. Очень просил директор поехать, приказывать он не мог: дети у нее малые. Ну, когда отправлял Васиньчук, конечно, обнадежил: даст после лошадь, без сена она не останется зимой. Ладно! Раз в людях нехватка, если позарез надо — оставила на досмотр Верке ребят, Милку, котомку за плечи — ждите! Вернулась через полмесяца. Настудилась в холодной осенней воде, оборвалась, последние сапоги сгноила… Пришла в контору: товарищ директор, дай коня, скоро полетят белые мухи, а сена на дворе ни клока… Сочувственно покивал головой Васиньчук, пальцами похрустел: не могу, подожди… А занемог он и надолго вот отчего. Когда на Чулыме была, явился зачем-то в поселок Чугойгу и с известным намерением, приставать начал. Он, может, и приезжал-то больше из-за нее, так думал, что в тайге, где любопытных глаз поменьше, сговорчивей будет Александра. Не уговорил… И вот теперь ходи Лучинина, кланяйся попусту. Ну, зимка выпала! Ладно, что от прошлого года в соседях было сено — взаем давала. Вернули, кормила, последние дни выкручивалась подачками. А теперь вот сама в упряжке и Сережку морозит.
Едва свернули с дороги, снег мягко, охотно по самый пояс принял. Александра в ватных брюках, а их плотно голяшки пимов облегали, потянула брод к стогу.
Нахохлившись, склонив голову, Сережка стоял на дороге. Был он смешон и жалок в большой отцовской шапке, из-под которой выглядывал серый полушалок, закрывающий лоб, уши и подбородок.
Александра оглянулась, ее кольнула забота о коленках сына. Шубейка короткая, все трое штанов надел, да что байковы штанишонки — мороз-то нос перехватывает и сушит. Ой, не ознобил бы ноги!
— Погрейся, сынок, хватай лопату. И пусть тебе Валет подсоблят. Эй, Валет!
Желтая лайка с загнутым хвостом умно поглядывала на молодого хозяина, будто и в самом деле готовилась помочь.
Сережка сбросил шубенки,[43] непослушными пальцами отвязал от санок лопату и медленно пошел следом за матерью. Потом он окапывал стог, а мать рубила палки в березовом колке — колок стоял рядом.
Они разогрелись, у Сережки даже пот проступил на носу. Вся в снегу Александра привязала палки вдоль и поперек санок, теперь на решетку можно было накладывать сено.
— Как же мы вытянем?
— А очень просто, сынок. Обозлимся и вывезем. Я по волоку еще пройдусь лопатой, а ты берись за вилы.
Четыре раза частями подтягивали они к дороге сено и только после этого окончательно уложили его на санки.
— Может, закусишь, а Серьга? — напомнила Александра сыну.
Он повеселел, вытащил из кармана ломоть и принялся грызть его, радуясь особенному вкусу побелевшего, мороженого хлеба.
Пожадничала Александра — малой меры она ни в чем не знала, возок становился все тяжелей, и все чаще приходилось перекидывать веревку с плеча на плечо.
«Только бы не зашлись у него коленки», — опять испугалась она, заметив, что влажные прежде штаны Сережки над голяшками пимов замерзли и вздулись пузырями: забыл снег-то смахивать, когда возился у стога.
— Отец мой, — вспомнила и подала голос Александра, — бывало, к каждому делу выложит присловье, сейчас бы сказал: «Вперед — вымчато, да назад-то за́мчато». Уловил?
Сережка выдохнул паром, поднял на мать голову. Вот, всегда она так. Раз, и подкинет веселое словечко. Он разлепил сведенные холодом губы, почти рассмеялся: ему надо было догадаться, понять эти старые слова деда-прадеда.
— Ничево, ма-ам… Пока, вы́-ымчато, легко!
Похрупывал под ногами снег, жалобно выпевали полозья санок — Александра старалась не думать ни о плечах, уже немеющих от веревки, ни о ноющей пояснице, ни о голоде, который давно подступал к горлу острой сосущей тошнотой. Согнувшись, почти падая вперед, она шла и тихо радовалась тому, что слепящая белизна снегов потускнела, что солнце уже снизилось к черной кромке Понимайковского бора, что мягко вечерело окрест — теперь уж скоро, теперь доползут!
— Серега! Так вы́мчато или за́мчато?
Сын все чаще приваливался к широкому боку матери, чаще путался в шаге, все заметнее ослаблял веревку и все больше мерз. Шапка надо лбом, брови, длинные материнские ресницы, наконец, полушалок на подбородке — все было хвачено плотным куржаком. Он понимал мать, Сережка. Понимал больше, чем она думала об этом, и сам бодрил ее, едва разжимая побелевшие губы.
— Вымчато!
— Щеки пошоркай! Пробират мороз, пробират…
Он тер лицо задубевшей шубенкой, а сам думал о тех же коленках, он уже почти не чувствовал их.
Александра шла и ругала себя: Сережку морозит, сама вот совсем ослабла… Она не помнила того, что напрягается без сна и отдыха уже целые сутки и зло укоряла свои никудышные якобы руки и ноги… наивно, с детским простодушием упрашивала их не терять остатней силушки-мочи: Милка-то без сена стоит!
У придорожных тальников, что торчали из снега серебряными хвостиками, они остановились снова. Навалясь спиной на сено, боясь предательски заснуть, почти плакала над Сережкой.
— Потерпи малость, сынок. Ты вспомни, каково отцу-то на фронте. А мы что-о… Не на пули идем — домо-ой!
— Вымчато, мам… Терплю. — Сережка привалился к матери, к ее леденящему полушубку, силился улыбнуться, но ничего не получалось у него с этим.
Повизгивал от холода или жалости к парнишке умный Валет, жался к его пимам. Александра пошутила:
— Опять ты, Валетка, свои штаны в снегу вывозил!
Наконец у Оби в своей предвечерней стыни проступила черная труба завода, и поднялись над кривой линией сугробов колья огородных прясел.
А Сережка уже едва держался за веревку.
— Вот что… Беги-ка ты, паря, домой. Слышь?
Сережка обиделся. Он столько прошел, столько напрягался, думая с гордостью об отце.
Александра знала, уже поняла, если сын еще и не отморозил, то отморозит коленки, нельзя ему оставаться с ней. Ишь ты, упрямый какой. Чужим, сиплым от холода голосом, она гнала его от себя.
— Я кому сказала! Только лётом давай. А дома снегом, снегом… Да ты не слушаешь? Не вынуждай, Серьга!
Сережка затаился в себе, так и не выпускал веревки.
— Ах ты сопляк!
Он пластом рухнул от толчка на дорогу, упал неловко и Александра порадовалась: больно упал! Хорошо, боль да зло — они поднимут любого… Теперь побежит, стриганет…
И Сережка, легко ранимый Сережка побежал. Его вскинула с дороги не боль, а обида. А мать, мать глядела вслед и едва сдерживала слезы. Сынок, сынок… Как обморозил ты коленки — кротовое сало надо искать — пользует оно обмороженные места…
Она все труднее тянула сено — большую копну, которая вряд ли кому была бы под силу из поселковых женщин. Все чаще наплывами темнело в глазах, по-прежнему ее не покидала дурнота голода и все также сохло во рту. Она хватала с рукавицы снег, но он только на мгновенье обжигал небо и язык плотным холодом и тут же таял, чтобы опять смениться горькой тошнотой. Теперь, когда Сережки рядом не было, Александра говорила вслух. Хриплым чужим голосом говорила она в лицо Матвея — она уже научилась вызывать в себе образ мужа, четко видеть его перед собой.
— Я, Мотя, ничево, управлюсь. У меня ж не смертное. Ты там выстой, ты, родной, выдюжи!
Матвей с молодым крепким лицом улыбался, что-то говорил. За ним отсветами пожара расплывались какие-то тревожные красные всполохи…
Сразу растворилось оно, исчезло лицо мужа: по видению хлестнул отрывистый, низкий рык. «Это ж гудок…» — обрадовалась Александра, открыла глаза и выпрямилась: заревое вечернее небо плескалось над темными уже снегами.
Дома-а, теперь-то, считай, дома. Скорей бы в тепло, ничего, ничего не надо ей, кроме тепла. Только погоди, баба, померзни-ка еще малость. Сейчас рабочие со смены идут. Нет, не увидят они ее такой уставшей, такой измученной…
Что-то непонятное, что-то смешное, жалкое, нелепое выделывала черная человеческая фигура на синеве вечернего снега. И уж совсем дикое, звериное виделось в тех резких бросках и отскоках, в том изломанном верчении и тоскливом вое собаки… Кто из них кого ободрял в немыслимо диком танце холода? Пролетела мимо запоздавшая на ночлег сорока, увидела беснующихся человека и собаку и с испуганным стрекотаньем шарахнулась прочь. А большая в толстых одеждах женщина все раскачивалась, все приседала, все колотила себя руками в налитых ледяной стужей сумерках и все терла и терла лицо своими большими лохматыми рукавицами.
— Вперед вымчато, Валетка… Да назад-то замчато. Грейся, душа собачья!..
Собрав самые последние силы, она втянула в ограду сани, не ослабляя веревок, надергала охапку сена и, едва передвигая ногами, пошла в стайку.
В теплой, кислой темноте Милка с торжествующим ревом кинулась навстречу. Александра не устояла и грузно, плашмя, рухнула на застывшие котяхи навоза.
Нетель все рвала и рвала из-под нее сухое, легкое сено, ожесточенно перемалывала его и не видела, и не слышала, как обливалась слезами радости ее хозяйка.
Милка опять ударила в бок, требовала отдать сено. Александра с трудом поднялась, держась за стену, вышла из стайки. Небо сияло крупными низкими звездами, и тишина, студеная тишина все густела над огромным заснеженным Причулымьем.
Кончился февраль-метельник.
Где-то в самых первых числах марта распахнулось, наконец, небо, и увидели все, что оно голубое, торжественно высокое. Не просто высокое и голубое, а и теплое.
В полдники начало робко пригревать. Легкой прелью отдавали стены жилых бараков и крутые спуски тесовых крыш, кой-где проглядывали черные земляные завалины, потела дорога, и выпрямлялись, свежели отзывчивые на вешнее тепло вершинки молодых ветел.
На шпалозаводе весна объявлялась зримее, ярче. Вдруг разом тронулись пригретые кучи опилок и закурились острым сосновым запахом, зажелтела на солнце уложенная в клетки шпала, сбросили с себя остатки снега деревянные настилы эстакад и бирюзово вспыхнули на них ровные нити накатанных стальных рельс. Даже заводской гудок стал мягче, степлилась, опала его стуженая зимняя злость.
Разнесся вначале слух, а после и прямо заговорили, что восьмого числа праздновать.
Выходные на заводе обыкновенно не давали. Одиночно отпускали рабочих управить лишь самые неотложные домовые дела. Скажем, посадить и выбрать картошку, урвать у непогоды скошенное сено, погулять денек, если кто с фронта из своих приходил, или уж прокричать скорбный плач, когда почтарка, пряча глаза, приносила похоронную из военкомата.
В пересменку у пилоцеха собралось их человек тридцать — почти все прежнего мужицкого корня, насильно оторванные от земли в начале тридцатых годов. Лоскутовский завод небольшой, в войну молодых мужиков на нем осталось мало, разве что на самых тяжелых работах: на бревнотаске, на табаровке вытащенного из воды леса, на обтеске и укладке шпал, да у станков, на распиле. Мужики были еще в машинном цехе, но все в годах, что машинисты, что кочегары. Содержалось два или три пилоправа, так пилоправы и вовсе из пожилых.
Сидели на шпалах, кому где ловчей сиделось, и ждали Васиньчука с рамщиком Канареевым. Меняли как раз пилы, и что-то там, в цеху, незаладилось.
Александра оглядела собравшихся. Вон, опустив голову, всегда какой-то тихий, сидит здоровенный Григорий Ковалев, занятый укладкой шпал, а рядом с ним Нестер Криворотов. Этот давно уж вяжет тарные пучки. За спинами мужиков дымит крепчайшей махрой шпалотес Данила Мазалев. Он черен волосом, солнце облило его крепкую бороду, и она, аккуратно подстриженная, красиво поблескивает. Ближе к Александре сидели женщины — они всегда на собраниях рядом: Афанасия Лютова, Ксения Карпушева, Мария Прудникова, Верка Спирина, говорливая, с лицом, тронутым оспой, Федосья Захожих, девки: Катя Нефедова, Глафира Криволапова, Вера Белкина и Елена Рец.
Пересменка — это перед вечером, солнце еще светило вовсю. Так оно ярко, по-мартовски светило, хоть глаза закрывай.
Опускали, похоже, головы еще и потому, что стеснялись смотреть друг на друга: наряды-то на них, а батюшки-светы! Да, разом вот так открылось то, как плохо все одеты. А зимой это замечалось мало. Приходили и уходили с завода затемно, работа уличная — нынче метет, завтра пуржит… Правда, днями обедали в столовой, но в полутемной столовой когда приглядываться? Выхлебал скоренько, что плеснут-кинут, и чеши ты скорей на свое место, дружочек-от у заводской трубы вот-вот хрипатый голос подаст. К заводскому гудку прикладывали лоскутовцы свое, устоявшееся. Утром, как первый раз подаст он голос, в бараках ворчали: «Ох, злодей, змей ты подколодный, заорал…» А уж как со смены уходить, после третьего рева: «Ох, ты миленький, загудел!»
Все, все обнажила весна… И рвань, и заплаты, и голодные белые тени в подглазьях: уже недоедают многие, подбирается картошка в подпольях.
Негоже бы прошлое поминать лихом, а только дорога она, правда. Промтовары давались далеко не каждому — тем, у кого дело потяжельше, впрочем работа у всех лесная, быстро горит и верхнее, и нижнее. Был, лежал у многих на черный день довоенный еще запасец одежи и матерьялов, да день-то этот тянулся уже почти два года. Вот и опустело в сундуках и ящиках: одни на муку, на картошку добро у колхозников обменяли, другие себе и детишкам справу пошили, а что получше из зимнего имелось, то ушло подарками на фронт. Вот тоже и тут правда: самим-то ладно, сами абы как, пусть там солдаты не знают в теплом нужды!
Александра сидела чуть поодаль от других. С весной, с солнцем многое женское в ней проснулось. Потому с тоской и оглядывала себя. Полушубочек-то… Так затаскан, что и глядеть бы не глядела. Ага, хуже бы надо да некуда. Был другой, Мотин, да отнесла его подарком. Хотела и этот отдать — ладно еще выглядел, да Баюшев остановил: сама-то в чем, а? Война кончится не днем, не месяцем… В своей наивности Александра во какие глаза на мастера завода подняла. Как так, что не скоро кончится? Начальник-то из району лекцию читал… Покачал головой Баюшев и так горько усмехнулся, что она задумалась, тем глубинным сознанием поняла, что война и вправду надолго. Ладно, завтра фуфайку наденет, фуфайка у нее еще ничего, с осени стираная…
Сидела невсселая Александра и одно ее по-женски утешало: глянется она людям и такая, в чем есть. Канареев, он что на той неделе сказал: во всех, дескать, ты, душенька, нарядах хороша… Понравились, запомнились слова, а Верка их остудила: Васька не свое ляпнул, это ж из школьной книжки, у девчонки своей подслушал! А что, пусть из книжки. Все равно к душе прилегло, как то свежее масло к ломтю хлеба. Эх, горбушечку бы сейчас, живот совсем подвело.
Наконец появились Васиньчук и Канареев, а Баюшев — маленький, какой-то усохший, в неизменной фуфайке и валеных сапогах с галошами подошел раньше и молча курил в сторонке.
На людях директор намеренно прост: помнил, что еще недавно люди знали его рабочим. Умел говорить, сказывалось, что жил с учительницей. Злоупотреблял он, правда, высокой фразой, но в тридцатые-сороковые годы кто же из руководящего состава не грешил этим! Никто не требовал, но ссылка на высокие авторитеты для многих была как бы и обязательной.
— У нас не собрание, никаких протоколов, вопрос один… Мы с мастерами, а затем и в сплавконторе согласовали, так что скажу полномочно… Товарищ Сталин точно сказал, что женщина — большая сила, товарищи! У нас, на заводе, сила — это женщина! И не простая женщина, а женщина-стахановка, уважаемый человек, как, к примеру, Афанасия Лютова… Но вот… поскольку восьмое марта по календарю — женский праздник, решаемся дать всем выходной. Как?..
Рабочие на шпалах зашевелились, к солнцу добавилось тепло их улыбок. Прудникова не выдержала:
— Как из рукава вынул, директор! Спасибо!
Васиньчук хотел еще что-то сказать, но его смутил насмешливый взгляд Лучининой. Он кивнул Баюшеву и прикрыл тяжелые желтоватые глаза.
Мастер погладил плотные, зажелтевшие от табака усы. Ему не хотелось гасить улыбки женщин, но такой уж он был человек, что мысли о заводе, кажется, ни на час не оставляли его. Говорил Илья Афанасьевич тихим, глуховатым голосом.
— Я вот о чем… За праздничный день шпалу-то выдать надо обязательно. Февральский план непогода у нас сорвала, а в марте замыкается квартал. Сказать ли… Директору выговор повесили за февраль, да не в том дело. Война спрашивает строго, и мы, товарищи, обязаны квартал кончить с перевалом за сто процентов. Вот и предлагаю: трое суток до праздника работнуть с полным выкладом!
Уж как повелось, первым из рабочих всегда выступал Канареев. Крепкий, с жарким девичьим румянцем на лице, Василий и говорил горячо.
— Мы, рамщики, работаем давай-давай! А лес-то подают с перебоями, и молчат наши пилы. Вот эта, последняя неделя. За последнюю неделю само мало шесть часов загорали — много! Второе — машинный цех. Почему старшева машиниста Севастьянова здесь не вижу? Я ему сейчас кинул бы словечко с пылу-жару. Как подается ток… То потухнет, то погаснет. Кинешь на стол лесину потолще, пустил пилу, а она не пилит — жует деревину, куда годно?! Не знаю, что там в машинном… Смазать бы нашим машинистам и кочегарам кой-какие места, авось, завертелись бы попроворней. Сырью локомобиль топят, неуж сушняка нет? Да и поломки у них часто. Пора бы уж и знать свой котелок, все его винтики-болтики. А скажешь, так у Севастьянова Паши причина на причину и причиной погоняет. Кончать с этим! Мотофлот же рядом — там ребята любую штуковину смастерят к локомобилю…
Васиньчук заметно нервничал, машинный цех у него всегда первой заботой. Сцепив руки, густо бросил через плечо Баюшеву:
— Севастьянова, кочегаров — всех завтра в контору! Ты, Лучинина, вроде намерилась говорить — давай!
Она встала, оглядела женщин. Они ласково бодрили ее глазами. Карпушева кивала на вагонетку, что стояла рядом, Александра поняла: об отвозке горбыля и собралась сказать…
— Я, перво, приложу к словам Василия, — тихо призналась Александра, стараясь равнять дыхание, говорить спокойно. Она вдруг вспомнила, с чего начал Васиньчук, и совсем мягко поблагодарила:
— За праздник — спасибо! За зиму и вымотались мы, и выстудились. А ты, Вася, знаю, на нас не в обиде: горбыль отвозим сразу, завала в цехе нет. Ну, теперь чуток полегче, теперь рельса чистая, колеса веселей бегут, и понукать нас и вовсе незачем. А за восьмое число работу сделаем! — Она сдернула рукавицы, что-то стало жарко рукам. — Я и в другие разы не молчала и опять скажу: товарищ Васиньчук, хватит трезвонить о нас в большие колокола. Спроси бы вас товарищ Сталин: что ты сделал для женщин завода? Очень любишь слова кидать на ветер — чево же легче! Уж сколько раз слышим от директора: славные женщины, ударницы и стахановки… Не знаю, или нас директор за маленьких считает, или уж за глупышек. Да не словами лизать надо, а помнить, что мы и вправду женщины. Я о чем… До войны по-дурацки эстакады сделали, и вот до сих пор горбыль нам спины и руки калечит. Шпалу на лошадях от цеха отвозят, а горбыль — стахановки. Все знают: летом из этого горбыля едва вода не течет, а зимой он мерзлый. Толкаешь вагонетку, а в глазах зеленые метляки летают…
Из-за плеча Александры вывернулась Верка Спирина. Сорвала с головы шапку, бросила и ее на полотно узкоколейки.
— В скотину заезженную баб превратили. Женщина — большая сила… Обрадовались и валите на нас дуром!
— Тебя, Вера, не спрашивают и ты помалкивай! — осадила Александра Спирину. — Товарищ Васиньчук, опять и опять просим: мозгуйте! Тепло наступает — переделывайте вторую линию. И чтобы лошадь в конце эстакады запросто туда-сюда разворачивала вагонетку. А то и правда надолго нас не хватит. Вон, что Аксинья, что Прудникова — они ж из последнева упираются…
…Домой Александра шла рядом с Баюшевым. Еще у завода мастера встретила дочка: белокурая, с голубыми весенними огоньками в больших распахнутых глазах. Вскинула голову в легкой вязаной шапочке, объявила:
— А у вас, тетя Шура, нос загорел — красиво!
— Спасибо, Машенька! Ты потише беги, мы ж с отцом как-никак с работы.
Александра говорила Баюшеву, признавалась:
— Я к директору с этим завтра хотела, да ты, Афанасьевич, поймешь скорее, ты обходительный… Четыре немки у нас, на бирже, сам видишь: подкормить их надо. Верка уж на что крепкая сердцем, а вчера и она принесла Эрне картошки. У меня в этот раз дать неча, самой скоро на базар топать.
Баюшев поглядывал на торопливую дочку, хотел закурить, да сунул кисет в карман фуфайки. Снизу почти сердито поглядел Александре в лицо.
— Ты что, Лучинина, всегда ходоком за других, а?
— Так, кому-то надо, Афанасьич. Немки — народ, сам знаешь, робкий…
Баюшев все же закурил, задышал табаком.
— Какую задачу ты задаешь! Ладно, дать… Дать — не хитро дело, только из каких таких бездонных погребов? Порции-то в столовой все жиже и жиже, сама знаешь. А потом, дай одним — это дай и другим. Не знаю, как мы дотянем до новой картошки. Расширять бы сплавной конторе подсобное хозяйство надо, да не мы наверху началим…
— Давно пора! — поддакнула Александра. — Афанасьич… А за немок после совесть спросит особо. Помни, ребятни-то у них сколько. Да им, немцам нашим, продержаться бы до июня. А там киндеры рыбешку ловить станут, всякая зеленуха пойдет — там обыгаются, повеселеют. Ты, уж, Афанасьевич, упроси Васиньчука, пусть вырешит бабам картошки.
Баюшев жил недалеко от завода, на Проходной. Сворачивая к калитке, пошвыркал носом и вздохнул.
— Попытаю уговорить директора. Попробую!
— Он обязательно попробует, теть Шура! — пообещала Машенька и на прощанье помахала своей цветной варежкой.
Широкая улица поселка полна слепящего света, окна бараков на солнечной стороне оттаяли, сверкали совсем по-весеннему. Весело падала с крыш в ледяные лунки тяжелая густая капель.
Солнце пригревало спину, ласково разленило Александру, она шла не торопясь и с улыбкой думала: «Фуфайку завтра надену и варежки. Фуфайка с осени стираная, совсем чистая и заплат нет.»
К сенной двери с улицы палка приставлена: нет сыновей дома. Еще это означало, что Сережка с Бориской протопили плиту, поужинали, и сидят они сейчас у Веркиной Таиски да балакают, конечно же, о лете.
Растревожило, разбудило поселковую ребятню солнце, первое обманное тепло. И уже видится им шумный ледоход на Оби и Чулыме, косяки уставших журавлей в светлом небе, первая зелень на бугринах и желтое пышное цветенье вербы на речных берегах.
Минется, избудется весна, на низинных сора́х рано вымахает в густом разнотравье сочный луговой лук, а там загорят тихие рыбацкие зори, позже поманит в тальники красная и черная смородина — летом не так голодно, почти не голодно, хотя и убавляют иждивенцам хлеб, вместо зимних четырехсот граммов дают только двести.
Бараки в поселке двухквартирные, поставлены на высокие обожженные стояки — часто в половодье затопляет Лоскутову Гриву. Жилье размером невелико: шесть на пять метров, а семьи у некоторых большие. Внутри стены не штукатурены — поскупилась сплавконтора, к которой шпалозавод приписан, на расходы, глиной замазаны только пазы, а выступы круглых бревен едва лишь тронуты обмазкой. Два окна по уличной стороне вырублены широко и, как не утыкай тряпьем рамы осенью, как не заклеивай их бумажными лентами — выдувает ветер тепло, и холодно зимой в поселковых бараках.
У Александры в жилье, как и у всех. Широкая лавка вдоль оконной стены разделена в простенке кухонным столом. На передней стене, что разделяет барак на две половины, рамки с фотографиями, ходики с картинкой: над циферблатом, на жестянке, выкрашенной в голубой цвет, изображена сельская школа, в которую неспешно идут чистенько одетые крестьянские дети, разумеется, в сапогах… Рядом с часами висит большое зеркало с зажелтевшим стеклом. Оно в темной раме с нехитрыми вырезами. Под зеркалом второй стол, покрыт он подсиненной филейной скатертью, а слева от стола за высоким сундуком — широкая деревянная кровать. За ней в боковину русской печи упирается невысокий ящик с нехитрыми же пожитками. Ну, а в запечье, под полатями, частые спицы для одежды, тут же и жестяной рукомойник над деревянной лоханью. И, наконец, на правой стороне от двери — настенный шкаф с ситцевой занавеской, под ним широкая тумбочка, а рядом высокая кадка с водой. Пол в бараке не красится, скоблится и только накануне праздников устилается яркими половиками. Ткать половики Александра мастерица, да теперь ниток для основы нет, а то бы охотно посидела за кроснами.
Дома Александра не та, что на улице.
Сбросила рабочее, выпросталась из тяжелых одежд, надела старенькое тесное платье и тотчас стала иной. Мягкий разворот полных плеч, высокая грудь, широкие бедра — все разом заявило о себе тем открытым вызовом, от которого приглядчивые мужики невольно теряют голову. И только бы взбить сейчас Александре густые черные волосы, да засветить улыбку на полных вишневых губах — не оторвать бы глаз от нее!
Разом обступили и закричали домашние дела и заботы, только отмахнулась от них: дайте вы хозяйке поужинать!
Теперь Александра постоянно испытывала голод. Желание есть уже никогда не покидало, и она подчас ненавидела себя, ненавидела свое здоровье, ненасытное, кажется, тело, которое с такой настойчивостью требовало хоть какой-нибудь, да еды.
Появилась у нее привычка побольше присаливать сваренное: охотней хлебался тот же пустой суп, который она налила сейчас в большую деревянную чашку.
В настенном посудном шкафу хлеб всегда лежал на средней полке, за хлебом в магазин ежедневно ходил Сережка. Теперь, в войну, хорошо — толкаться в очередях не надо, паечку-то твою никто не возьмет. Это в сороковом году мучились лоскутовцы. Вроде вольная еще держалась торговля, еще не по карточкам, не по талонам, а за буханкой хлеба очередь занимали с вечера. И, как бывало, достанется тебе утром та буханка — радуйся. Поругивались частенько тогда мужики в сторонке от начальства, да что толку: убавила пекарня хлебную выпечку и не самовольно убавила. А почему? Поговаривали втихаря: немцу хлебец-то пошел…
Уже наметанным взглядом определила, что от дневной ее пайки, от восьмиста граммов, отрезано. Опять сыночки соблазнились на материнское… У Александры сжалось сердце. И картошку тайком Сережка с Бориской иногда варят, а картошки в подполье остается совсем мало. Опять весной глазки садить, а что вырастет из тех глазков — мелкота! Ругать бы старшего за самовольство, косицы бы ему надрать, только и то понять надо, что голод-то свыше его, ребячьего, терпежу. Страшен голод, часто он теперь роняет, что больших, что малых. Прощала Александра сыновьям, это летом она не могла попустить Серьге, когда он, голодный тоже, чужих огурцов нарвал. Узналось в улице про огурцы — стыд, хоть глаза не поднимай перед соседями. Остервенела и так отхлестала ремнем большака, что тот дня два садиться остерегался. Помнится, сын воет от боли и мать захлебывается от обиды: не водилось в родове Александры, чтобы кто и на малое чужое позарился. Дожила-а!
В суп обычно добавляли урак — мелкую, сушеную летом рыбешку. Сегодня этой добавки не было — кончилась, видно, рыба.
Александра встала из-за стола полуголодной, сполоснула чашку, стакан и не знала за что же первое приняться: опять поднялись и молча закричали изо всех углов барака всякие неотложные дела и заботы.
Дел и вправду накопилось невпроворот. У Борискиной рубашки крыльцы на спине светятся, у Сережки опять прохудились варежки. Надо бы и постирать, да кончилось мыло. Вчера Карпушева тоже жаловалась: «Стирала — не устала и выстирала не узнала.»
Ничего домашнего делать не стала Александра — руки не поднимались. Одно мучило ее сегодня: с Милкой что-то неладно деется, а потом от Матвея давным-давно письма нет.
… Отпустило на дворе, потеплело и опал белый блескучий куржак в стайке. Александра повесила фонарь на гвоздь, с тревогой подошла к нетели. Та едва притронулась к теплому пойлу, обрадованная приходом хозяйки, начала жаловаться: так тоскливо замычала, с такими болевыми глазами подняла голову, что и глядеть на них страшно.
— Только не скажешь… А вижу, как маешься, вроде нутро у тебя выворачивает, — шептала Александра, припадая к голове Милки.
На улице в синих мартовских сумерках грустилось особенно охотно и глубоко. Закрутился Валет у ног, мягкой дужкой хвоста игриво помахал, да тут же и ужался — понял настроение хозяйки.
До вчерашнего дня теплилась еще надежда. А пришел ветфельдшер из сплавконторы, ощупал Милку и махнул рукой: ножичком уж лечить пора… Что-то с пойлом проглотила, не иначе!
Прирезать… Долго ли! Только на что же другую купить кормилицу, да и у кого? Ладно, продаст она мясо, так мало же будет тех денег. В долги опять влазить? Но к кому бежать за рублевой расставкой, чем отдавать после? А к тому и налог. Будет не будет у нее корова: отдай ты за Милку обложенье. Хитро положено! С лета комиссия сельсовета ходит по баракам. «Корова, нетель, овцы, свинья, куры есть?» «Есть». Вот и прими извещение на сдачу масла, мяса, шкуры, яиц и поспешай, в сроки гони продукты. А случись, падет вот так корова — нет ее, ты не шуми: плати и не дожидайся, когда строгий разговор пойдет, когда, может, и последнее барахло опишут. Ну, Саня, фартит тебе в войну с животиной. Знай, что такое не везет!
Вернулась Александра в барак, привалилась к печи — своей теплой доверенной, и тут бы заплакать ей, облегчить душеньку, а она так страшно скрипнула зубами, что скулу свело.
Опомнилась, когда увидела, что стоит у расхлябанной калитки Веркиной ограды. Ветер баловал калиткой, и она легонько пристукивала в мерзлом притворе.
Видно, разжилась Верка где-то керосином… Яркие полосы света игриво выгибались на высоком сугробе под окнами, весело высвечивали густые ветви утонувшей в снегу черемухи.
«Да я ж к Верке и собралась! — вспомнила Александра. — На картах погадает, заодно и ребятишек прогоню домой.»
В жилье у Спириной сверху и донизу настоящая теплынь, остро пахло горячительным самогонным чадом.
Сережка с Бориской играли в углу, у кровати, втихомолку строили из грязных деревянных бакулок какую-то замысловатую крепость. Шестилетняя дочь Верки сидела на высоком сундуке и тонюсеньким голоском баюкала большую тряпичную куклу.
— Вас никак суседко дома не любит, все-то вы в людях, — накинулась Александра на Сережку с Бориской.[44] — Мигом домой и спать, спать!
Сыновья молча, покорно собрались и ушли.
— Ты с какой цепи сорвалась?
Верка — маленькая, с красным потным лицом, возилась у плиты. Было заметно, что она уже попробовала своего хмельного варева. С ленцой откинула со лба легонькие светлые волосы и покачала головой.
— Шурья, ты мне не ндры… Не нравишься, вон и рот у тебя коромыслом. А глаза каким ветром накраснило? Задеревенела, молчишь ты все, Шурья… Молчать хужей. Разболокайся, вались на лавку, распутай свой клубок!
Тронутая участием соседки, Александра сняла фуфайку, шаль и присела на гостевой конец лавки. Сдержанно отозвалась:
— Только один клубок распустишь, а горе-то опять веревочкой завивается. Милка у меня падает.
Спирина вздохнула у плиты.
— Знаю. Говорила ты, что плошат нетель. А был ветеринар?
— Прирезать велел.
— И заколешь, раз тако дело! Ой, прижмет тебя голодуха, Шурья. За сынов бойся. Таиска, спать счас же! Смотрите, люди добрые, она и головы не воротит и ухом не ведет… Таиска, я тебе попку подрумяню быстро!
Девочка спустилась с сундука — спустилась неловко и, трудно переступая слабыми ножками, прошла в куть.
— Подыми, мам.
Верка вскинула на руках легонькое тельце дочери и посадила ее на русскую печь.
— Вот и спи, Таечка, на печи, где горячи кирпичи… Давай ба-баюшки, моя ласкова.
— И часто ты самогонку гонишь?
— Ково часто! Из чево это теперь гнать-то? — удивилась Спирина. — Вот, перевожу последнее добро. Ну, кончила, кажись. И бежала струйка, да иссякла… Технику я опосля уберу, давай, товарочка, расхрабримся да усидим по рюмашке!
Александра к спиртному никогда не тянулась, но вот так, при случае, не отказывалась принять налитое.
— Плесни, пожалуй. Ты это к восьмому?
— К восьмому дорогому…
Верка как была в легком пестром сарафанишке, так и выскочила в сени. Вернулась она с большим куском мороженого сала. Потом на столе появилась едва початая буханка хлеба и соленые огурцы.
— Шурья, да у нас намечается пир горой! Только редечки с постным маслом и не хватает… — по-детски радовалась Спирина, проворно нарезая хлеб и сало. — Да ладно, чересчур будет! Ну-ка, соседушка, перваку. Горлышко обдерет, от тоски отведет, по кругу закружит тово, кто тужит…
— Хватит лить, Верочка-а… — вскинула в отмашке руку Александра, радуясь не выпивке, а этому нежданному, этому повторному, лучшему ужину.
Они долго занюхивали самогон тяжелым кислым хлебом.
Спирина вывернула фитиль, лампа на пристенной полочке загорела веселей, перестала потрескивать.
— Из свеклы, слышно, самогонка. Ты где, ты как ее расстаралась?
— А за два взгляда, за два вздоха… — хохотнула Верка и вытерла полотенцем свои яркие изнивные губы… — У меня ж титьки по пуду, я работать не буду… На подсобное хозяйство сплавконторы осенью сбегала и разжилась. Ты знаешь, увидел сторож, что я с мешком, и зашумел: крадешь, докладную напишу директору! Что ты ляжешь будешь делать… Подлетела я к старому хрену и жму ево грудями к шалашу: что ты блажишь понапрасну… Да, Шурья… Песок давно сыплется из тово сторожа, давно он в неможах. Оттово и слезу едва не пустил, старичок: хоть, грудя, — говорит, — пошшупаю… Смеюсь в глаза: а пошшупай, пошшупай, не усохнут! Вот так задешево и принесла я домой два мешка свеколки…
— А хлеба у тебя откуда столько? Вижу, вторая буханка в шкафе лежит. Оборотиста ты, Верка…
— Все оттуда же, Шурочка, из мангазеи! Нет-нет, да и подкинет один дяденька хлебных талончиков. Я — добрая, не отказываюсь. Я этому дяде так и сказала: любишь любиться — люби и хлебушко носить. Он догадливый: к хлебу-то иной раз и другова чево-нибудь приложит. Сахару, сала вот…
— О-ох, Верочка… — вздохнула в пустой стакан Александра. — Опустила ты себя, вот что!
Спирина выпятила и без того высокую грудь, рассмеялась легко и беспечно. Но слышалась в этом смехе затаенная горечь.
— Что мне, Шурья? Мужика моево убили на фронте, о замужестве теперь и мечтать не мечтай — девкам и тем женихов не хватит… Я Тимкой своим была набалована, совсем-то уж не остужаю себя… Только без пряничка со мной не заигрывай, на голодный-то желудок не потягиват на любовь.
Верка вскинула свою легкую голову и, уцепившись грубыми рабочими ладонями за ребровину столешницы, застучала подшитыми пимишками об пол.
— Не расходись, Верочка…
— Таиску напужаешь, холера! — испугалась Александра.
— Да не-е… — Верка уже лениво разглядывала свои оголенные до плеч руки. — Моя ласкова спит крепко. — Она громко, с потягом тела, зевнула, сцепила над головой ладони. — Эх, мужичка бы счас… Да, Шурья… Эта война вдовушку так испохабила. Не могу я выше себя прыгнуть, не дано мне таких силов. Вот и развязала Верка все узлы…
— А Бога ты не боишься, Верочка?
— Ты, Лучинина, не дотошничай, не подводи меня к этому! — зло вскинула кулаки Спирина и тут же выровнялась голосом. — Знали некие высокие товарищи, что много греховного себе разрешили. Потому и объявили, что Бога нет. А нет Бога — нет совести, а нет совести, то и греха нет, и вытворяйте народы что там хошь…Ну, не будем ходить в лес за дровами… Поважать гостейку питьем боле не стану, да и сама обойдусь таком. Давай-ка, солдатка, лучше в твое заглянем, ты ж погадать, однако, прибежала.
Спирина медленно тасовала истрепанные карты, сочувственно поглядывала на соседку.
— Странная ты баба, Шурья. На людях — царица неприступная, а дома-то, наедине с собой… по мужу вся извелась. Брось! Матвей твой живой, сама здоровехонька, два сына бока подпирают — радуйся! Про себя скажу. У меня куда хужей, а молчу или уж за веселое слово прячусь. Три года мы в соседях, а много ты слышала моих жалоб. А услышала б, так слезой облилась. Впрочем чужие слезы глаз не едят. По Чулыму жили, за Зырянкой. Ага, туда родителей с Алтая сослали. Только малость попривыкли, кинули сюда с мужиком. У меня там, по Чулыму, мать, отец и сын схоронены.
— Так, ты и до Таечки рожала?
— Говорю, парнишка был.
— Болел?
— Голод, тиф в тридцать первом… Я с мужиком тоже бы окачурилась, да нас, молодых, увезли гарь расчищать, все лето мы в отдельности от поселковых и не ухватили тиф. Да, сколько уж годов прошло, а разве такую беду вытравишь из сердца. Одна у меня Таечка теперь, да и та хворая. Да-а… Беда наша и в детях наших не изживется — долго об этом балакать… Вот говорят, что Верка распутная… Ты за стенкой живешь, все слышишь: часто ли я мужиков привечаю? То-то! Ходит один из сплавконторы. Знаешь, из тех у ково седина в бороду, а бес в ребро. Мне мальчонку родить хочется, чтобы к старости сыночек-то подсобным костылем… Только не понесу, однако, от этова начальничка, расплескал он свое… А кто помоложе — спробуй затащи! Боится, затылок чешет, как бы после ево отцом, кормильцем не объявили.
Верка наконец закончила раскладывать карты, допила остатки самогона в своем стакане и, откинув назад голову, диким, плачущим голосом закричала частушку:
Спирина помолчала, долгим взглядом посмотрела на Александру.
— Значит, письма долго нет от Матвея… А сердце ничево не вещало? Тут одна знакомая из деревни Игрековой приходила и рассказывала. Ни с тово, ни с сево, вдруг стакан у ней лопнул в шкафу. «Сижу, — говорит, — одинова разу, о мужике своем трепетно думаю, а уж сильно на вечер. С утра я тот стакан в руки не брала. И вот тамотка он и тенькнул. Подошла — глико, двумя половинками раскинут. Ну, думаю, во-она к чему… Известия мне никакова, а после и приносят похоронную».
Они склонились над столом: Александра сосредоточенная, полная ожидания, что скажут карты, а Спирина с намерением угодить потаенным желаниям соседки.
Каким-то чужим, распевным голосом, почти не глядя на стол, Верка говорила то, что вещала уже многим:
— Для дома, для семьи… чем сердце успокоится… Так, Александра. Видишь ты, что показывают карты? Гляди — живой твой Матвей! Живой, но что-то вроде нехорошо, не ладно что-то с ним. Может, в госпитале?
Именно это, желанное в войну слово и вывело Александру из ее тревожной заботы о муже. Она выпрямилась на лавке, наконец, почувствовала спиной, что из окна дует, опять увидела старенькую, смытую клеенку стола, цветные пятна спутанных уже карт и тугой завиток желтых волос на восковом виске Спириной.
Жив Мотя, жив!
Александре хотелось скорее остаться наедине со своей радостью и она схватила фуфайку.
— Засиделась я, побегу. Спасибо на добром слове, Верочка!
— Каки таки благодарности! — Спирина легко вскочила с табуретки, раскинула руки. — Приходи, кума, косоротиться!
Барак полон лунного света и полон своей жизни, какой всегда живет по ночам старый, давно обжитой дом.
В прохладной тишине размеренно чиркал сверчок за печью, где-то у порога невнятно скреблись мыши, приглушенно постукивали от налетного ветра печная заслонка в трубе и размороженная оконная рама. Наконец как-то обособленно от всего гремели жестяным маятником ходики на стене. Александра не любила часы. Они постоянно напоминали ей об уходящей жизни, в холодную зимнюю рань, в осенний суточный дождь и поколенную грязь, в любую ночь-полночь торопили ее на завод — всегда, сколько она себя помнит, гнали что-то работать, что-то делать. А как предательски ускоряли они бег своих черных стрелок, когда выпадал для нее редкий час отдыха, час того желанного безделья!
Это в другие вечера она старалась заснуть сразу, чтобы не слышать в себе мучительно-тоскливых приступов голода. Сейчас Александра лежала удоволенной: хмельная сытость празднично горела в ней, и она сознательно гнала сон, чтобы удержать в себе то радостное состояние, с каким выбежала она из Веркиной половины.
Хорошо думалось в согретой постели, легко вспоминалось о Матвее, а привычно вспоминалось только о нем.
… Васиньчук, Васиньчук за ней ударял! Однако, уж больше года он ее обхаживал. Год по тем довоенным временам — это совсем не много. Парней в ту пору хватало, и девки выбирали их в мужья обстоятельно, не торопясь. У Александры от женихов отбоя не было: всем взяла, а потом славилась и отцовская фамилия. Сох от любви тот же Матвей, да она попусту не подавала ему надежды.
А завидным парнем считался когда-то нынешний директор. Из себя что надо, работал здорово, и гулялось с ним как-то безоглядно весело. В клуб, бывало, ходил в хорошей синей парочке, так тогда говорили о костюме. И — танцевал, чего многие поселковые парни не умели. Ну, уверял Васиньчук в чувствах, а после разом и вильнул в сторону. Конечно, узналось, тут же и открылось, зачастил в соседний поселок сплавщиков, к новой учительнице…
Тяжело переживала Александра измену, и только девичья гордость вытравила из сердца обманщика. Что ж, беги, раз такой побежливый. Уж коли ты в парнях вертлявый, а что будет, как женишься? Шурка, беда от тебя откачнулась — радуйся!
Сенокос, Петровки жарой маяли.
Отец в тот день не сразу пришел в луга: отсыпался в воскресенье после ранней рыбалки. Сгребла она кошенину по Пожильдовской дороге, сложила в копны и в ожидании родителя задремала в тени.
Откуда Матвей появился, тоже, наверное, убирал греблю — этого Александра не видела и потому страшно испугалась, когда почувствовала, что кто-то жаркий и тяжелый льнет к ней.
Силы у девки хватало… Напружинилась, одним рывком оттолкнула от себя сопевшего парня. В тонком безрукавном платьишке она сидела у копны с красиво загоревшим лицом, вся пропахшая сеном.
— Обрадовался… С разбегу под телегу, смаху под рубаху — та-ак?! — Александра покривила в усмешке спекшиеся на жаре губы. — Эх ты, тюха-матюха. Я тебе что, шалашовка какая… Тебе что, солнце в голову ударило? Давай труси своей дорогой, на чужой каравай рот не разевай, слабак!
Он не понял ее последнего слова, счел его за вызов и снова потянулся к ней, начал заламывать руки.
— Да отстань ты, репей. Я тебе в ухо заеду, не распаляйся, Мотька!
Парень щерил белые зубы, мутными от желания глазами смотрел на нее.
— Женюсь, Шурка-а…
Александра вырвала руки, вскочила и метнулась в сторону, а Матвей неловко, смешно сунулся головой в копну. И она не выдержала, расхохоталась.
— А ты — ловкий…
Он терял рассудок, снова с раскинутыми руками, изогнуто надвигался на нее.
— Только ступи, еще раз ступи… Граблями ожгу!
Он не поверил. Напряженный, страшно надвигался на нее.
И она, уже плохо помня себя, не глядя, ударила.
Когда открыла глаза, из головы Матвея сочилась кровь, а левая рука мертво свисала до самого колена. Парень медленно, со стоном выпрямился и спокойными, уже осевшими глазами посмотрел на нее. Сказал хрипло:
— Эк, ты меня осадила…
Вот тут и появился из-за тех же тальников отец. Большой, медлительный, он наверняка все видел со стороны и потому обронил с досадой:
— Зачем ты ево деревиной, неладно! Или у тебя из кулака отцовская сила вышла — обижаешь родителя, дочь. Смотри, учись как бить надо!
Был и не был на ногах Матвей.
Отец дал подняться парню, а потом достал его своим кулаком еще раз.
Пошатываясь, Матвей прислонился к талине и силился улыбнуться разбитыми губами.
— Я тебе санки не выбил из гнезда? — спокойно спросил отец и медленно опустился у копны. — Садись, паря, закуривай. А ты, Александра, голову ему платком завяжи. Повторять не буду!
Они долго молчали, пока опять не заговорил отец.
— Что тропу ты к моему дому любовно пробил — вижу, Мотька, я не слепой. Пойдешь за нево, Александра?
Она весь этот день мучительно переживала измену Васиньчука. И, не думая, скорее потянувшись за словами отца, ответила:
— Пойду.
— Ну и сошлись на этом! — тихо просиял отец. — Ты, Матвей, кадык-то коленом не выгинай… Когда сам, когда собственну дочь вырастишь — тогда поймешь, почему я кулак поднял. И запомни: владей, люби и взыскивай. Второе: перекинешь зло на мою дочь, галиться начнешь — застрелю, как собаку. Срок заработаю, но и тебе не жить! А ты, Александра, блюди себя перед совестью и мужем. А сойдешь с пути — волен будет муж во всем! Поняла?! Вот и ладно.
После ни разу укором не вспомнил Матвей того, что произошло в лугах, ни разу и после внезапной смерти отца не ударил ее, а случалось быть ему и пьяным, и злым. «Может, грабли не забывал… Да нет, просто душевным оказался Мотенька,» — полнилась сейчас радостью Александра.
… Все лился пронзительный лунный свет в барак. Сквозь талые стекла открытых окон виднелись сине-зеленые сосули, что держались за черную ребровину крыши, заиндевевшая березка в палисаднике сверкала алмазным, трепещущим на легком ветерке фонтаном.
Хорошо лежалось Александре на широкой кровати под ватным одеялом, хорошо думалось о Матвее, о своих ребятишках, что посапывали на полатях. И она забыла, совсем забыла о Милке, которая тоже не спала и жестоко мучилась.
Вечером Александра подтирала пол в бараке, когда залился лаем на дворе Валет и тут же в барак ввалились Сережка с Бориской.
— Дядя Бояркин сено привез!
У нее и тряпка из рук выпала. Весна, что ли, отогрела сердце соседу. Не иначе…
— Да нам ли сено привез?
— Нам, нам! — притопнул тяжелым сырым валенком Бориска. — Снег откидать велит.
— Дверь полу оставил, Серега… Иду.
Ефимчик стоял в ограде у крыльца с толстым ременным бичом. В длиннополой фуфайке он казался высоким, его черная баранья шапка была лихо сдвинута на правое ухо.
— Здорово, хозяйка! — весело, с вызовом заговорил Бояркин, растирая красные щеки. — Не думала ты, не гадала… Принимай! Сено-то у тебя листок к листку, убрала в самое время.
— Ты мое ли привез?
— У березника брал. Стог-от почат?
— Почат.
— Забыла! Траву-то вместе летом делили. Тебе по жеребью седьмой номер выпал?
— Седьмой.
— Ну вот! Да там только твое и осталось.
Александра вздохнула, потускнела глазами. Видно, не жевать уж Милке зелененького… Ну, что теперь! Привез и привез. Не пропадать же корму. Может, телку она купит, телке тож кормиться.
Ефимчик ушел домой пить. Александра разобрала прясло, с ребятишками откидала в ограде снег и провела быка с возом. Сено она сложит покамест у денника, а на стайку скидает после. И вешней водой его не замочит, и не будет соблазна для чужой шатучей скотины.
Пришел Бояркин, отвел быка на выстойку и тут же вернулся, качнувшись на левую ногу, заговорил о сене:
— Это зачем такое добро крошить! Давай уж сразу наверх смечем.
— Пожалуй, что так… — снимая рукавицы, согласилась Александра. В ней шевельнулось чувство благодарности к Ефимчику за его хозяйскую заботу, за твердую мужскую распорядительность.
Сено — зеленое, шумяшее, еще хранившее свой летний аромат, быстро поднималось на стайке. Хорошо, широкими пластами клал его Бояркин.
С детства любила Александра крестьянскую работу и когда-то, после смерти матери, долго жалела, что отец переехал на завод, в рабочий поселок. Все, все в деревне с живым связывалось. Коровы на ферме — живые они, а когда хлеб в полях поднимается — бесконечно говори с ним и есть о чем. Ну а в лугах и вовсе как-то весело, празднично: травы, цветы — всегда они отзывчивы, как и голубое небо. Да, все в деревне таит свою особую жизнь, и смысл этой жизни всегда крепит человека, всегда он добр и надежен…
Сенная труха сыпалась на лицо, на фуфайку, пятнала тускнеющую белизну снега. Зеленые космы больших навильников взлетали над низкой стайкой, и теплело на сердце у Александры: легко, азартно кидалось рядом с мужиком. Она любила работать бок о бок с сильным человеком, рядом с ним поднималось в ней гордое желание не уронить себя как женщину. Потаенно всегда торжествовала в таких вот случаях: ворочаю, и чем хуже?!
Смеркалось.
В свете желтоватых поселковых огней приглушенно мерцала мелкими блестками синь вечерних снегов, на зеленоватом небе проклюнулись и ярко загорели низкие оперенные звезды. В безветрии высоко, столбами стояли над бараками легкие сизые дымы.
Вершил легкими граблями Сережа, делал он это неумело, суетно, связывал старших, и они, опершись на черенки вил, переговаривались.
— У тебя там еще воза два осталось. Однако соберусь и выдерну завтра…
— Конешно, вывези! Заодно уж мне платить. Всю зиму маята с этим сеном.
— А я тоже… Пообещал тогда, и вот на посуле-то, как на долговом стуле…
Совсем забылась Александра. Опахнуло ее сено своим летним дурманом, а потом Ефимчик работал споро и говорил заботно… Открылась она, а как метать перестали, едва не упрашивала:
— Заходи, чай поставлю.
Сказать правду, Бояркин не ожидал этого приглашения, помнил, как в феврале встретил у себя соседку, как грубо отказал ей. Скрывая радость, с ленцой в голосе согласился:
— После разве… Бычишка, перво, напою.
Сахар, хотя его и не всегда регулярно по карточкам выдавали — сахар у нее комковой. И заварка есть — выставит она чай. А еще-то что?
В бараке Сережа с Бориской сидели на своем обычном в этот час месте — у раскрытой дверцы топившейся плиты, и старший читал младшему.
— Серьга, зажги лампу! Бориска, лезь за картошкой. Ну, какой тебе бука в подполье… Да я ж ево прогнала давно. Ага, веничком, веничком по худым коленечкам. А так и постегала, хошь покажу? Ну то-то… Лезь!
«На чем жарить картошку? — испугалась Александра. — На воде-водице… Не привышен к сухой картошке сосед. А ежели выпросить у соседки сала?»
Верка читала книжку. Широко раскрылатилась над низким столом, светлые волосы в роспуск — сидела маленькая, приглядная.
Александра всегда втайне завидовала Спириной: девчонка на руках хворая, корову держит, тоже и убор по дому, а вот находит же время на эти книжки! Видно, уж страсть такая необоримая в человеке…
— Едрена шиш! Шурья, а ты Ефимчика костерила по всем швам… Вот он, Бояркин, каков! И правда, ково только не выручал. Ну, а что цену дерет: потереби-ка сенцо из стога слежалова, померзни-ка день на улке. Бык-от шагает, не торопится… Бери сало, удоволь мужика. Верно, такой уж дедов порядок, что сам хозяин не съешь, а работника накорми. У меня отец — это до колхозов. Бывало, наймет хлебушко молотить — всех три раза в день до отвала накормит. Сам потчует и приговаривает: «Чтоб все наелись, чтоб и завтра руки-ноги вертелись!» А я ведь, Шурья, к тебе соберусь — Ефимчик мне во как надо!
— Чево он тебе?
— А у нево сестра-то столовска крыса…
— Ну и чо?
— Узнаешь чо.
… Так вкусно зашкворчало, заговорило на большой чугунной сковородке сало, такой он горячий, жирный дух потянулся по бараку, что не выдержали Сережка с Бориской и, кажется, намертво прилипли к большой обтертой плите. Стояли, тянули свои худенькие шеи к сковородке ребятишки, сглатывали тягучую голодную слюну, и молча кричали их лица о желании есть, рвать зубами это недоступное им сало, чтобы ощутить его дурманящий вкус и ту желанную, ту редкую теперь сытость.
Александра сама, глотая нарастающую течь слюны, положила сыновьям по ложке-полторы поджаренного картофеля, строго досмотрела, чтобы и тому и другому попало ровно по две глызки темного, источенного жаром, сала.
— Брысь по углам!
Давнее недоедание уже приучило ребятишек прятаться с такой вот случайной, не застольной, едой. Они разошлись бы и сами, без материнских слов. Сережка устроился за кроватью на ящике, а Бориска скользнул в передний угол, под божницу.
— Ему так с опупком наложила…
— А я тебе, большак, добавить могу… — тихо пригрозила от плиты Александра, ворочая ножом картошку. Это тоже был признак военного времени: постращать сыновей, чтобы осадить их постоянный и неутолимый аппетит. Всякая жалость со стороны матери — она только увеличила бы ребячьи жалобы на голодуху.
Едва разделся Ефимчик и, прихрамывая, прошел к столу, как в барак влетела восторженная Верка.
— А я к тебе хозяйкой, Шурья!
И Спирина вскинула над головой зеленоватую бутылку с бумажной затычкой.
— Раз уж с бутылкой — хозяйка! — раскинул над столом длинные руки Бояркин. Он повеселел, задергал плечами.
— Угощай, коли так… — поджала губы Александра и испуганно покосилась на Сережку: тот старательно вылизывал блюдце.
Верка перехватила взгляд Лучининой, поняла его. Ишь ты… Уже и оглядывается на старшего. А то что ж! Поди-ка, мал-мала маракует парнишечка… Да, пришло время, уже и перед сыном совесть матери держит ответ. Серьга-то как бы доглядом от отца…
Спирина сбросила пальтишко и легкой кошечкой шмыгнула за печь к ящику.
— Сереженька, а Таечка-то ждет-пождет… Какую куклу я ей сшила, ты посмотри только. И вот что… До меня не уходить, забоится одна Таечка. А чуть что — стучите в стену, приду.
— Ступайте! — вроде бы и неохотно разрешила Александра сыновьям и подмигнула Сережке, ласково успокоила: остатки сладки! Все, все будет ваше…
Вот уж не думала Александра, что доведется ей выпивать за одним столом с Бояркиным да еще в своем бараке. Что сено привез, что на стайку покидали вместе — видели, конечно, соседи и это ничего, это неосудимо. Считай, каждый день Ефимчик толкается на чужих дворах. Накормить, напоить чаем мужика с морозу — тоже дело обязательное. А вот застолье с выпивкой, да в этот поздний час… Ладно, никто вроде не видел, что сосед зашел в барак. А потом, из той она фамилии, к которой никогда грязь не лепилась — гордо погрела себя в мыслях Александра и уже весело ставила на стол хлебольную чашку погребной капусты.
Верка налила толстые высокие рюмки, взбодрила ложкой осевшую, было, в сковородке картошку и быстро нарезала хлеб. Хлеб она тоже принесла от себя.
— Ну лоскутовцы… Кто в рай, кто в ад, а мы фокстротиться в горсад!
— Со скорым женским днем, что ли… — с робкой улыбкой напомнил Бояркин. — Я уж вас загодя величаю.
— Дак, кто праздничку-то рад… — развела руками Спирина. — Пей, не отставай, Шурья!
Степенно, стеснительно даже вел себя за столом Ефимчик и это удивляло Александру. Не спеша, манерно выпил самогон, помял уголки рта толстыми пальцами и ел медленно, не жадничал возле чужого. Широкое лицо мужика раскраснелось, обмякло в тепле, лучилось глазами. И Верку он слушал внимательно, с низким наклоном лохматой головы.
— Ты поднаумь сеструхе… — тянулась маленькая Спирина к Бояркину. — С начальником ОРСа я сойдусь — мужик он не боле тово.[45] Но пусть и сестра кинет ему словечко: нужен на кухне человек! Ой, соседи, одна у меня счас мечта: в столовку попасть. Да хоть и гнилу картошку чистить, пускай, полы мыть. Все бы по зимам на морозе не колела, а потом и надсады такой нет на кухне. И работа дневная, Таечка-то все больше у тебя, Шурья, спит, как в ночную я смену… Ты не суди меня, соседка. Ну, какая я супротив тебя, ты глянь. Грыжу вот-вот наживу, свалит меня этот горбыль. Десять уж лет тайга станову хребтину гнет — сколько можно?!
Верка допила рюмку и отчаянно-веселым голосом рванула горького содержания частушку:
Ровно горела над столом семилинейная лампа, что висела на гвоздике в простенке между окон, сыто, с храпом похохатывал Бояркин — Спирина все что-то нашептывала, все тянулась к нему своей высокой грудью.
После второй рюмки захмелела Александра, да и как не захмелеть. Ефимчику выпитое, что слону дробина, Верка само собой поужинать успела, а она-то с обеда и крошки во рту не держала. Конечно, вот она, рядышком жареная картовочка, да рука-то тянется к ней лениво. Играют сейчас ребятишки с Таечкой, а сами мучаются: останется ли что для них в сковородке?
— Шурья, а ты чево опустила крылья? Так не пойдет, не было такова уговору. Гулять так гулять, солдатка!
Спирина выбежала из-за стола и со спины легонько сжала широкие, полуоткрытые плечи Александры.
— Уж ты… Ты как литая. Тебя, однако, не ущипнешь. Брось тоску разводить!
— Корова с ума нейдет, — нашлась Александра и стряхнула с плеч легкие руки Верки.
— Дак, сказал же тебе фершал: кончай! Чуда ждешь? Шурья, милая… Для нас, бедных, чудес не бывает, видно не заслужили. Подохнет Милка, после в яму падалью добро кинешь. Бояркин, ты ж мужик на все сто… Решайся, Шурья, дай соседу нож!
Давно Ефимчик с жаркими мыслями на соседку поглядывал, давно случая ждал, когда явится она к нему с нуждой. В тот первый ее приход гонор свой поднял с умыслом: загляни-ка ты, Лучинина, с поклоном еще раз, поубавь-ка гордыню… Ефимчик не знал, что запропадала Милка у Александры. Нет, такой беде соседки он не радовался, как можно! Однако минутно все же опахнула его вроде бы и радость. Сено привез, завтра за остатним быка погонит, теперь вот забьет нетель. Поди, зачтется все это, хоть в мыслях подобреет к нему Лучинина. Ну, дале-боле, а вдруг откроется для него и дверь…
Мягким согласьем отозвался Бояркин, поглядывая на свои здоровенные, со взбухшими жилами ладони.
— Фельдшер зря не скажут. В работниках я у тебя нонче, соседка, приказывай!
Александра не раз колола скотину и не испытывала при этом какой-то особой жалости к ней. Все определено на земле с покон веков… На свою потребу кормит человек животное и чего тревожиться, терзаться. Бездушная она, корова, в пролитии крови ее греха никакого нет. Но зарезать Милку — не поднялась бы у нее рука. Очень уж трудно выхожена, слишком уж много связывалось с ней надежд. И полная незнаемой прежде жалости к нетели, она все же решилась:
— Давай, сосед… Посуда какая нужна — вся в сенях, там и фонарь. А нож свой направь.
Бояркин ушел, погремел за дверью тазом и ведрами, слышно было, как тяжелыми шагами хромого человека спустился с крыльца, как хрустко уминался под ним подстывший снег в ограде.
На щербатой желтизне скобленого стола темнели пятна пролитого самогона, теплели крутые бока деревянных ложек, посверкивала круглая ребровина черной сковороды — грустно признавалась себе Александра, как не повезло ей в войну с коровами, непереносно думать, что устроилось это застолье с выпивкой именно сегодня, будто празднует она конец своей несчастной Милки.
Вернулся взволнованный, с запахом крови и парного мяса Бояркин, опять по-хозяйски начал распоряжаться, куда девать кожу, а куда все нутряное.
Не поднимая головы, Александра потерянно сидела на лавке и почти не видела, как управлялись Ефимчик с Веркой. А управлялись они быстро, с каким-то своим веселым полушепотом и полусмехом. Потом Спирина убежала на улицу, вернулась хваченная морозным румянцем на круглых щеках.
— Вхожу я в барак, а они, милые мои, дрыхают. Забрались на постель и спят втроем! Пусть спят, Шурья. Я после на лечь лягу, а счас мяса нажарю. Не жмись, с тебя причитается, соседка!
Торопясь, оттого и заметно прихрамывая, ушел Бояркин. Александра, опять полная каких-то нехороших предчувствий, кинулась закрыть на заложку сенную дверь, да Верка остановила ее.
— Он же придет!
— А на кой? Спать надо.
— Ефимчик за выпивкой потопал.
— Вы что, сговорились? Нет, пора и чур знать, соседи дорогие.
— Шурья, осади! — потянулась от плиты Спирина. — Дай мне хоть раз дармово выпить! И не зли ты, бабонька, Бояркина. Про сено не забывай: два воза у тебя в лугах. Осердится мужик и пропадет сенцо. Ну, соседка, думала я, что ты сильная. А ты ж на себя не надеешься, Шурья…
— Чево мелешь! — выпрямилась Александра, слова Верки больно задели ее.
Женщины, возможно, взялись бы препираться, да тут вошел Бояркин с такой открытой, простодушной улыбкой, что Александра засовестилась своих набеглых, тревожных мыслей.
Ефимчик стоял у двери, в его правой, оттопыренной руке мягко желтел большой берестяной туес.
— Бражка — мала чашка… Собственново заводу без переводу! Позвольте к столу?
В своем легком розовом сарафанишке Спирина заюлила перед мужиком.
— Сымай фуфайку, разболокайся, сосед. Мясишко я меленько покрошила, счас сжарится. Ну, лоскутовцы, гуди-им!
… Хорошо, плотно они сидели за столом, локоть в локоть сидели. После второго стакана почувствовала Александра, что повело ее, что погружается она в то блаженное состояние, когда все нипочем, когда хочется смеяться каждому чужому слову, когда забыт весь мир за окошком и забыто все собственное, когда человек радуется только вот этому мгновенью, этой песенной или плясовой минуте.
А Бояркин все подливал, все торопил выпить еще: домой уж ему надо, да и Верочке бай-бай пора… Угодничал, такие льстивые слова говорил Ефимчик, что Александра все отпивала и отпивала из очередного стакана.
Праздник, какой праздник выпал Бояркину!
Высоко вознесла его людская нужда, а нужда та всегда с просительным, льстивым словом. Кружила лесть голову, поднимала смелость. Распаренный теплом барака, больше хмелеющий от близости женщин, чем от выпитого, Ефимчик в мыслях восторженно поднимал себя. После будет что вспомнить, победно потешить себя: какая белорыбица в руках побывала… И навсегда ходить тебе, гордая соседка, мимо Бояркина, опустя голову. Так-то, первая краса-недотрога, ронилась и ты перед хромым соседом. Да уж: быть и этой кобыле в водиле…
Спирина с каким-то отчаянием, с каким-то внутренним плачем тянула старую, еще времен первой германской войны песню:
Допели они эту грустную песню? Когда ушла Верка? А как она оказалась в постели — всего этого Александра не вспомнила и потом.
Память сквозь густой, застойный хмель забрезжила поздно, должно быть, глубокой ночью. Совершенно безвольная, без сил противления, без чувств она отдалась Бояркину и тут же забылась в тяжелом провальном сне.
Под утро, кажется, уже петух где-то кричал, Ефимчик опять приступил к ней так осторожно, с такой расслабляющей лаской, что Александра и теперь не нашла сил, чтобы прогнать его. Снова безвольная, она только удивилась тому, как скоро ее тело отозвалось Бояркину, разом вскинулось и забилось, затрепетало в каком-то неистовом восторге…
Кажется, второй раз в жизни она так сильно напрягалась.
В довоенный год — все говорили что не к добру, уродилось необорно черемухи, и они с Матвеем поплыли за реку. Помнится, набрали ведер шесть в берестяные торбы и только к вечеру пришли к обласку. А на Оби взыграл такой силы ветер и такая шалая поднялась волна, что и глядеть боязно. И заночевать бы на берегу под тем обласком, да дом-то, считай, на виду. А главное Матвею в ночную смену заступать: баржу как раз грузили и опаздывать ему никак нельзя. Тогда за опоздание, за прогул уже статью закона подводили.
«Поплывем?» «С Божьей помощью, Мотя!» Взялись за весла, а обласок перегружен, запаса тонких его бортов всего-то пальца на три…
После не любила Александра вспоминать о той переправе. С ягодой днем намучились, а тут надо было грести так веслами, что и вправду глаза лезли на лоб. После, как самой смерти нагляделись в лицо, как пристали к берегу, она пальцев не могла разжать сразу — так они прикипели к веслу. Но стоило выложиться тогда: сама жизнь была наградой.
И вот сейчас то же самое, только эта изнурительная работа растянулась на три долгих дня. Александра приходила с завода будто с переломанной спиной. Вчера кинулась снять с полатей Бориску, а не поднялись руки, и до глубокой ночи мышцы кричали той болью, словно кто-то безжалостно растягивал и ожесточенно рвал их.
Но впереди заслуженной наградой выходной день!
Теперь-то кажется странным это изнурение ради одного дня. А если в войну об этом дне мечталось два-три месяца? А что до усталости: каждый на заводе сознавал, что праздник-то заслужить надо. Там, на фронте, воюют и умирают без выходных…
В пилоцехе или в «корпусе», как его обычно называли, рамщики Канареев и Кисляцский соблазняли ее сегодня едва ли не в третий раз.
— Ты только скажи, скажи!
С распиловочного стола в своей обнаженной парной белизне тяжело падала на перинную мякоть опилок здоровенная, «первого типа», шпала. Зажимистый стон пилы стихал, и над острозубой ее округлостью плавились чистой синевой молодые, жаркие от работы глаза Кисляцского.
— Я серьезно, Александра!
— Упрямая, вся в тятю родимова… Уговоришь ее, как же! — качал красными яблоками щек Канареев и махал рукой.
Александра давно знала, что значили слова Кисляцского. Согласись она с Николаем, только кивни головой, и рамщики тотчас остановят распиловку. Причину, причину они найдут, и мастер Марценюк — этот зануда, не придерется. Скажем, крепление подвижной рамы пилы поджать надо, да и метелкой помахать самая пора — гляди, опять завалились опилками. Короче, передых для Лучининой и Прудниковой: шпалы нет и горбыля нет!
Александра прикрывала рукой лицо, нарочно весело через тугие опилочные струи кидала Канарееву ходячие в те годы словечки:
— Женщина в колхозе — большая сила! Жми на басы, Вася, деревня близко!
На вагонетку, по ее углам ровными тонкими свечами торчали четыре высокие слеги, они грузили сегодня горбыля больше обычного. Больше пилили шпалы рамщики, а потом на «черной бирже» мужики распочали табарок сухонького, вешней выкатки леса, и вот третий день горбыль идет облегченный — красота! Да, помнят о женском дне табаровщики, помнят про Александру с Прудниковой, про Аксинью Карпушеву, Верку Спирину и Афанасию Лютову — выполнится норма за восьмое марта!
Выкатили из цеха вагонетку, ударила в лицо слепящая голубизна неба и битое крошево солнца, что разбросалось в лужице у эстакады. У переводной стрелки узкоколейки стояла Эрна Ляуб и широко улыбалась, тянула сухоту желтой кожи по остро выпиравшим костям лица.
— Фрилинг, Эрна!!
Немка поймала веселый взгляд Александры, поняла-таки искаженное в произношении слово, радостно закивала:
— Вэсна-а…
Вагонетка тяжело завихляла, запостукивала на стыках рельс. В напряжении, припадая к вагонетке, Прудникова кричала Александре:
— Че язык-то по чужому ломаешь?
— Серьга слово из школы принес, а мне втемяшилось. Вместе робим, может, приятно Эрне свое-то от нас услышать. Хоть следочек от радости, а и тем баба погрелась.
— Так, так! — охотно согласилась Прудникова, удивляясь мыслям Александры и жалея напарницу. У самой душа донельзя утеснена: письма от мужика нет, а немку ей веселить надо.
В конце смены, когда они разгружали последнюю вагонетку в конце «белой биржи», неожиданно объявился Баюшев. В своей поношенной черной фуфайке и смазанных сапогах вывернул он откуда-то из-за высоких, плотно уложенных клеток шпал, по развалу горбыля поднялся на эстакаду и весело поздравил с наступающим праздником.
— Садись-ка, Мария, отдохни, дай мне малость размяться. Ага, отдышись.
Прудникова с теплой благодарностью посмотрела на мастера.
— Верно, Афанасьевич, задышалась совсем. Ну, наше дело таковско: вой не вой, а погоняй не стой!
Баюшев работал неспешно, но горбыль держал цепко и кидал его в штабель расчетливо: ровно тот прилегал один к одному.
К цеху пустую вагонетку толкала одна Прудникова.
Александра и мастер шагали по эстакаде следом, Баюшев с устатку сильно горбатил спину.
— Где сразу, что ты, Лучинина! Только с третьева захода и умаслил Васиньчука. — Илья Афанасьевич подергал желтыми усами и выпрямился. — Посулился, выпишет он немкам и картох, и капусты. А кончите севодня работу — шпарьте прямиком в контору. А затем, что получите дополнительные талоны на хлеб. Да, только женщинам к празднику. Сколько… Дневную норму — восемьсот грамм. Хватит?
— Хватит не хватит — хватит! Спасибо!
— И вот что, Лучинина. Скажи ты женщинам, поуговаривай: махните вы завтра на все домашнее и отдохните. Просто отдохните!
— Как это бездельно-то день просидеть? — растерялась Александра. — Не привышны мы к этому, не набалованы. Ладно, передам. Ну, кто как, а я попробую, ничевошеньки делать не буду.
— Вот-вот! Вся и хитрость. Ну, прощевай. Вон, дочушка за мной бежит, моя белобрысенька. Тут я, Машенька!
Дочурка Баюшева с сияющим лицом бежала навстречу по эстакаде.
— Ужинать мамка ждет!
Александра не выдержала:
— Любит она тебя, Афанасьевич.
— А как же! — горделиво выпрямился Баюшев и вдруг сразу закаменел лицом.
Александра поняла: двое сыновей у мастера на фронте и тоже вот писем нет…
Был день получки, выдали отвозчицам горбыля за полмесяца рублей по семьдесят с небольшим.
В пересмену — это уж в пятом часу дня, женщины сидели на солнышке, на развале горбыля у эстакады и долго тяжело молчали. И пилоцех молчал. В тишине лишь на крыше машинного зала мягко шипел паром маленький стоячок заводского гудка.
Первой вздохнула Прудникова, потом Карпушева, а разразилась-то словами Спирина. Была она в коротенькой, немыслимого фасона куртке, сшитой из пестрого армейского брезента. Короткая юбчонка, грубые шерстяные чулки домашней вязки — смешно и как-то жалко выглядела сейчас Верка.
— Ни хрена себе! Ломаем, ломаем хряп, а как получать, так затылок чесать!
— Наобум Лазаря выписали…
— Марценюк наряды закрывал, зараза! — горячилась Спирина.
— А Баюшев что обещал… На этот раз сотни по полторы сулился выписать, — напомнила Аксинья Карпушева, подставляя теплому солнцу свое худощавое заветренное лицо с грустными карими глазами. — Мы ево за язык не тянули, сам объявил.
— Жалко, что захворал вчера Афанасьич.
Александра подошла последней: она застоялась в очереди за деньгами.
— Ну, кадра, как дела?
Верка вскочила с горбыля, перекосилась своим розовым лицом.
— Дела идут, контора пишет, рупь дадут, а два запишут!
— Записал, записал Марценюк! — тяжело завозилась на горбылях красивая своим полным лицом Афанасия Лютова. — Санечка, это што тако? Это ж будет грабиловка. В контору надоть. Мухлюют они там!
Спирина едва не бегала в своих обшарпанных сапожнишках по сухой, прогретой уже эстакаде. Косой тенью своей маленькой фигурки гасила голубой блеск накатанных рельс.
— Бабы, пошли в контору глотку драть!
С бурой горбины сосновой обрези тяжело поднялась Карпушева. Она все еще ходила в полушубке, из-за цветной опояски комом торчали ее толстые суконные рукавицы.
— А надо ли гамузом идти. А ежли начальство поглядит на это косо? А вдруг Марценюк в конторе? Все-то он, куда не надо, куда не просят, ухо свое тянет… За карандаш, за должность начальству угодничат!
— Уж кто бы… — Афанасия Лютова покачала головой. — Он же ссыльный!
Мария Прудникова усмехнулась.
— То и выслуживается! Да уж… Люди, они всяки-яки…
Здесь, у тарного склада, никого из посторонних не было, может, поэтому и отважилась Верка на веселую выходку. Вдруг высоко, громко потянула она не то песню, не то частушку, в которой и слов-то оказалось на два дыхания. Зато слова эти несли особый, злой смысл в адрес заводского начальства:
Спирина оборвала высокую ноту, перевела дух и решительно уперла руки в бока.
— Вы как хотите, а я, как знаю. Пойду качать права!
— Никак тебе нельзя, Вера… — осторожно сказала Александра.
— Эт-то пошто?!
— А по то. Тетя Аксинья правду сказала. Не тот он человек, Марценюк…
— Тю-ю… Опять забыла. Я же кулацка морда! — хлопнула себя по лбу Спирина. — Мое ж дело: нашел — молчи и потерял — молчи…
— Верочку побережем от всякова якова, — вмешалась Прудникова. — Тебе, Саня, ходоком, ты у нас вольная. Ступай!
— Ну дак уговорили… — Александра весело раскинула руки. — Бабоньки, все мы тут виноватые, однако. Афанасия Лютова — первая наша стахановка, Прудникова, Верка — все они кулацки морды, тетка Аксинья в Бога верует, Лучинина самая зевластая… Раз уж мир просит — иду к начальству. Ага, по шпалам, по шпалам… А вы, бабы, кто в смену заступает — норму, норму давай!
Мастера Марценюка в конторе не оказалось, а дело-то кричало и волей-неволей пришлось стучать к директору. Он сидел у себя, громко говорил с кем-то по телефону.
В кабинете нагрето и от света просторно. Стекла сдвоенных окон западной стороны, казалось, совсем растопились в напорном потоке солнечных лучей.
Васиньчук все в том же зеленом костюме военного покроя крутанул ручкой телефона — дал отбой, и долгим взглядом посмотрел на Лучинину.
— Каким это ветром? Гляжу, что-то обдуло тебя…
Она и вправду похудела за последний месяц. Резко означились у женщины крепкие скулы, еще больше выступил четкий рисунок ярких полных губ, только подбородок не опал, и ямочка на нем по-прежнему смотрелась весело. Главная перемена виделась в глазах Александры. В них навсегда, видно, поселилась и уже постоянно проступала та особенная грусть, которая, однако, делала взгляд женщины еще более значимым, еще более зовущим и привлекательным.
Она стояла у дверей совсем другая, нежели зимой. Васиньчук невольно вспомнил ее приход в феврале: длиннополый, задубевший от мороза полушубок, большие растоптанные пимы с кожаными запятниками, лохматые рукавицы из собачины и темные, с ознобной синевой щеки.
В тех редких их встречах на заводских путях, наедине директор держался с Александрой по-свойски, будто между ними все еще теплилась невинная близость их давней, давней дружбы. Странно, но и теперь Васиньчук чувствовал некую тайную зависимость, тайную власть Лучининой над ним, и потому старался говорить с ней откровенно — он ждал, что она оценит это.
— Садись! Что ты такая? Я ж не кусаюсь.
Неожиданно для себя Александра присела у дверей.
Высокий, плотный директор торопливо ходил за столом и жадно поглядывал на женщину: хороша, как хороша…
Она сидела вся облитая солнцем. Чистая, еще не заношенная фуфайка не уродовала ее. С лица Александры спала зимняя чернота и, уже тронутое легким весенним загаром оно выглядело особенно красивым. Васиньчук едва губ не кусал, вспоминая, как грубо когда-то оттолкнул он ее от себя, как оскорбил той, неожиданной для нее изменой.
— Опять меня костерить? Давай, выкладывай!
Она невольно улыбнулась: директор легонько мял правое ухо — давняя и знакомая его привычка.
— Рабочий всегда прав! — заговорила Александра и тут же испугалась этих своих слов, она не знала, откуда они взялись у нее. — Мы работаем сдельно… Так вот, рамщиков, да и нас просили поднажать. Мы за февральский простой план сделали, вытянули заводу цифру… Баюшев прямо говорил: каждой на руки по полторы сотни, а Марценюк взял, да и выписал, как в другие разы. По семьдесят за полмесяца — не согласны! Может, сделать так: горбыль лежит весь на виду, замерить ево — дело плевое. Ну и как-нибудь наряд сами выпишем, расценку мы знаем. А что! Грамотешка какая-никакая есть.
Васиньчук ерошил свои тусклые русые волосы, опять привычно щурил глаза.
— Так, вы что же, вы хотите получить наравне с рамщиками? Они как-никак бревна на распиловочных столах ворочают.
— Мы свое хотим получить.
— Слушай, тебя кто послал? Спирина! Любит горланить, лишенка…
— Верку не пристегивай… Уж если на то пошло, так загорбок у нее трещит, как и у всех. А в правах голоса она еще до войны восстановлена — это помни. И то помни, что муж ее, тоже лишенец, голову в боях сложил. И за вас с Марценюком тоже. — В Александре поднималось зло. — Совесть-то у вас есть? Да о чем я толкую! Зачем она вам, совесть, с ней же хлопотно…
Васиньчук подошел к столу, уперся пальцами в стопу бумаг.
— Ты что, Александра, несешь! Ни я, ни Марценюк ваших денег себе не взяли. Посидела бы ты на моем месте. Думаешь, тут легко?!
— Шибко трудно, а только опять в работяги ведь не пойдешь — изнежился вот в тепле, в достатках…
— Ты слушай! — поднял голос Васиньчук. — В обрез же дают заводу средства — война! Поглядишь — тут дыра, там прореха… И скрипи зубами, а своди сальдо с бульдой.
— Дак на то и поставлены, чтобы сводить концы с концами. Только не за счет тощего кармана рабочего! Ну, начальники… сплавконтора, завод — вы с весны сколько Госпароходству штрафа за простои барж платите… Мало тово, хлеб мешками, масло, а то и сахар шкиперам тащите, чтобы они часы простоев убавляли. От чьих пайков рвете?!
— Александра! — почти взмолился Васиньчук. — Ну, платим пароходству, платим… Людей же на баржи не хватает. Вон, сплавной рейд. Все лето круглый лес на баржи грузит. Рейд куда больше завода штрафуют.
— Вот-вот! Из одного кармана сплавконторы и валите тысячи. Тысячи! А откуда вы их берете? Да из зарплаты рабочих — это же ясно! Людей мало… Пришлют весной вербованных — они тут же и разбегаются, колхознички. Ни жилья им доброва, ни кормли хорошей, ни обутку. А у нас на заводе, вспомни-ка. За два последних лета семь мужиков надорвались на погрузке шпал — где они севодня — на подсобных работах! Вон и Прудникова собирается в больницу. Неуж придумать нельзя, чтобы не таскать на плечах шпалу на баржу. Да где-е! Отвозку горбыля лошадями наладить никак не соберетесь. Шесть человек бы освободилось разом!
— Ты ж у нас умница-разумница — придумай!
— Брось скалить зубы! Баюшев правду говорит: технорук сидит в сплавконторе — ево это дело шевелить мозгой. А то чье! Как говорится, конь за ново думать не будет… Так как же с деньгами?
Васиньчук подошел к окну, сощурился на солнце.
— Ладно, скажу Марценюку, кинет он вам еше по полусотке. Согласен, перестарался мужик. А что вы с ним не ладите?
— Пусть не орет на людей попусту, на каждом шагу у него мат. Вон, Баюшев… Ево и видеть-то в радость. Обходительный, душевный человек!
Александра встала.
— Посиди, ты же со смены, домой идешь…
Он просил, Васиньчук, почти умолял. В ней вдруг шевельнулось нечто вроде жалости. Говорят, несладко живется ему с учительшей… Она задержалась у порога кабинета, и это ободрило Васиньчука, голос его вздрогнул.
— Побудь немного. Мне бы сказать тебе…
— Давно ты опоздал с этим… Теперь уж ничему не поверю, да и мужняя я жена. А ты все бабничаешь?
Васиньчук с трудом выдавил из себя:
— Жизни в доме нет.
В Александре шевельнулось женское любопытство.
— Значит, не ту рыбку подцепил…
— Все кобенится, выставляет себя, а сама бездетная. Сколько лет прошло, а я все-то жалею, что проморгал свой кулич, что упустил тебя.
Васиньчук длинно и непритворно вздохнул.
И Александра, вовсе не желая, кажется, того, тоже вздохнула:
— Вперед — вымчато, да назад-то замчато… Так мой родитель говорил.
Директор криво улыбнулся и опять знакомо потянул себя за правое ухо.
— Простила бы ты меня, Александра…
Она полнилась удивлением: зачем это ему? Столько годков откачнулось… Неуж говорит правду, вроде как объясняется… Никто не объяснялся ей в любви. Одни не смели, Васиньчук, бывало, все такое за шуточку прятал, а Матвей не успел. После того случая в лугах расписались сразу, и уже не хватило мужа на слова…
Голос директора совсем смягчился.
— Слушай, Саша, переведу тебя отвозить шпалу. Работа с лошадью, все отдохнешь… А дальше у меня такой расклад: на бракера учиться пошлю. Карандаш да деревянная досочка для тычкования — не тяжело поднимать… Ага, не горбыль, рук не намозолят.
Александра насторожилась, быстро смекнула, что за словами Васиньчука. Мягко, обещально стелет…
— Под легкую лямочку ты меня — спасибо. Как же я напарниц оставлю, ту же Верку, Карпушеву… Не-ет, что всем, то и нам.
Намеренно медленно шла улицей Проходной, а потом и Чулымской… Неспешно перебирала слова Васиньчука, они поднимали приятное удивление: вот и теперь припекает директора старая любовь. Да, первая любовь, говорят, на всю жизнь занозой…
Потеплело, сильно на дворе обмякло, и уходила застойная остуда из барака, таяли белые зайцы куржака, только темная сырь по углам осталась. А было так: беремя три принесешь дров на истопле, калишь, калишь ту же плиту, однако стоит он, незримый холодок, в жилье и руки-ноги вяжет.
Вчера уперся Сережка и опять не взял в поселковую баню младшего: хлопотно, дескать, с Бориской. Раздевай, одевай, а еще и балуется в мойке, мужиков гневит. Вот и пришлось сегодня поднимать русскую печь да мыть младшего самой.
Лампа на полатях чуть сбоку стояла и светло, уютно тут, под самым потолком. Ровно дышат каленые кирпичи сухим жаром, сидит Бориска в большой деревянной лохани, хлюпается в свое удовольствие, а Александра, стоя на табуретке у печи, помогает малому.
Любила своих сыновей Александра. Не портила их пустым расслабляющим сюсюканьем, не потакала минутным детским капризам, не прощала им каких-либо осудительных выходок, скорее суровая в обиходном слове, любила ребят тайно, стыдясь открытости своих материнских чувств. Она и с Матвеем вот так же. Все как-то стеснялась мужа и даже наедине с ним в приливе чувств не покидал ее тот чистый, вечно целомудренный женский стыд.
Мыла в обрез, а давно ли начала печатку хозяйственного! Только голову и мылила Бориске, по тельцу же вехоточкой покрепче прошлась — оно и ладно, не летняя пора, откуда теперь грязь, какая потность…
От парного тепла, от запаха чистого детского тела разнежилась Александра и не выговаривала сынишке, а скорей выпевала:
Корпусом Бориска в отца сильно наметился, пристально оглядывала мальчика, и опять владело Александрой то особое чувство, о котором она и сказать-то не умела. Уж одно касание к голенькому сыну доставляло ей странную, волнительную радость, радость как бы чистого, невинного общения с мужем. Потянулась с ковшом воды к голове: Бориска уже стоял в лохани, невольно коснулась лбом низа его живота и, откинув назад голову, нарочито громко чихнула.
— Ой, паря, крепенький же у тебя табачок!
Сын, ублаженный купанием, кряхтел.
— Табачок-крепачок…
— Ну-ка, отыми руки от головы, вертись на все четыре стороны. Так, поливаем, всякую болесь сгоняем…
Обливала сына Александра и опять ласково выпевала не то слышанное от матери, не то самой придуманное:
«Из-за синего моря шла баушка Соломонида, несла в фартучке здоровье. Тому дала маленько, другому маленько, а Бориньке все отдала. Ну, храни тебя Бог, сына!»
Старенькое мягкое полотенце из холста облепило тоненькое тельце, высушило, и опять у Александры защемило сердце: худеют ее парни. Вишь, как крыльцы у Бориски выступили и на хребтике перечтешь все косточки. Сережка тоже тонеет, на бледном лице остались одни черные глаза. Ой, за что же детям-то такая маета?! Подкорми ребят, Александра, поддержи, а то заплошают совсем.
— Ну, оболокайся сам. Да сынок… Что они тебе, заплатки. Локотки не вылазят и — ладно. Пимишки надерни, слышь! Сухоньки, как не сухоньки.
После домашней «бани» пили чай. Принес Сережка из кладовки голубичную лепешку, и поплыл над столом тонкий, едва слышный аромат тайги…
Каждую осень Александра натаскивала из болота, что у озера Пожильда, ведер пять-шесть этой голубики. Кабы сахар, так варила бы варенье. Принесет ягоду, переберут ее на столе сыновья, выбросят всякие сорины, наложит она голубику на капустные листы и посадит в нежаркую печь. Хорошо подвянет, подсохнет на поду ягода и лежит без порчи до зимы, а уж зимой-то ее только дай. Хошь вот так, в чай клади, хошь сухомяткой — лучше иной конфеты!
— Хватит, однако, воду-то на ночь буздырить! — добродушно ворчала на сыновей Александра. — А то бесперечь к лохани бегать придется. Бориска, смотри не пусти под себя лыву…
Сережка защитил младшего:
— Когда это было… Все, кончаем, ша!
В свободное время вечерами Александра вязала «частушку». Есть у нее сетенки да плохоньки, сопрели сильно. Летом сдала в сельпо смородину и вот разжилась нитками. Дождаться бы весны, половодья, а там речной елец и чебак на луга, к свежей травке сыпанут — будут они с рыбой!
Иглица у Александры еще отцовская, сделана из кремлевой части дерева — гибкая, прочная, такая это иглица, будто сама ячеи плетет.
Вязала она сетевую дель и, все еще полная того материнского умиления, с каким мыла Бориску, посматривала на ребятишек. Они возились на полу — темновато, и потому подняли свои игрушки на широкую лавку. Играть сегодня на лавке можно: натоплено хорошо, а потом и ветер не задувал в окна.
Взгрустнулось матери, на сыновей глядя. Хоть бы одна покупная игрушка! Покупных не было, и не оттого, что денег на них не доставало. Не привозили те игрушки в поселковый магазин и до войны, а теперь уж какой спрос!
Почти все самоделки у ребят «речные». Оно и понятно: на берегах двух рек растут. Вырезал Сережка из балберы[46] лодки, обласки сколотил из разных бакулок катера, пароходы и баржи, даже «бревна» из прутьев нарезал. Само собой, что была у ребятишек и «шпала».
Скоро надоело братовьям пасти коров, и бабки отправились под лавку, на ночлег. Пасти бы можно и еще, да какой резон, когда Милки-то нет в стаде…
В тихом разговоре вспомнили ребята, что Обь скоро вскроется, что пароход сверху прибежит с баржой и опять старшим ходить на погрузку.
Игра началась в лицах, Сережка изображал мастера Марценюка. Подражая его голосу, надрывно, тонко кричал:
— А ну кончай перекур! Ровней ходи, Лучинина! Спирина, ты как стара корова по трапу ступашь!
— Дождь же прошел, скользко! — жаловался голосом Верки Бориска.
Вот тут с горькой усмешкой на губах и стала следить за игрой сыновей Александра. И услышала она такое, отчего даже дыхание затаила. Да, видно и вправду открывается детям то, что для взрослых за семью печатями. Так, так… А, может, они играли в эту игру раньше, да она не видела, не слышала. Когда же ей надзирать! Придешь домой и вертишься, как сорока на колу, одна управа, другая, третья…
— Выдохлась кадра… Отдышка, шаба-аш! — опять чужим голосом кричал Бориска.
— Слушай, — нашелся Сережка, — давай возить шпалу к барже, скореича дело пойдет.
— Хорошо бы… — вздохнул Бориска, заглядывая под лавку, где лежали бабки. — Коняшек у нас мало, на фронт взяты!
— Тогда давай покатим.
— Как это… На чем покатим?
— А на тюричках! Мы вот так их расставим до самой баржи и — гляди: кладу шпалу на тюрички, толкаю — пошла, пошла-а!
Сережка так быстро все это выпалил, будто кто ему подсказывал за спиной.
Смутно сознавая, что старший говорит дельное, то самое, что приложимо и на заводе, Александра насторожилась еще больше. Интересная игра…
Много у сыновей нитяных катушек. Скопились они еще в довоенную пору. Помнится, сама в детстве ими забавлялась, телеги все мастерила. Разрежешь тот тюричек надвое — вот тебе и два колеса. Вставляй ось, привяжи оглобли и передок готов. Катушки, а их редко кто в поселке выбрасывал, нанижут, бывало, на шпагатину да к стенке, и вешай, скажем, белье. Такие сниски, только с крашеными катушками, в ином бараке по бедности считались даже и за украшение.
«Шпала» из толстой лучины, невдолге одна за другой перекочевывала на «баржу».
«Как это Сережке пришло в голову? — опять недоумевала Александра, лениво вскидывая правую руку с иглицей. Постой, балиндер, эта бревнотаска — то на заводе, что по летам круглый лес из воды тянет… Бегут железные колесики по рельсам, а на толстой оси тех колесиков острые железные же шипы, шипы бревно держат»…
Медленно, осторожно подвигалась мыслью вперед Александра. Месяц остался… А там опять привязывай лоскутовцы через плечо узкую ватную подушку и — таскай, таскай, не задерживай!
Крутились катушки, споро шла у ребят работа. Глядела, глядела Александра на Сережку с Бориской, и все больше крепла в ней радостная мысль, что кончится на заводе та «плечевая» погрузка.
Вот, катушка… Срежь-ка боковые выступы, что держат нитки… Или так: круглое полено, конечно, ошкуренное. Пропусти через сердцевину железный прут, да так, чтобы концы-то прута выдавались и крутились бы в свободных гнездах деревянных боковин. А проще сказать — лестница! Только поперечины толстые, круглые и вертятся. Сбили, сколотили — клади вдвоем шпалу на катки-поперечины и толкай ее к барже. Тяжеловато? А уложи лесенки с наклоном к реке, к барже — нормальный ход!
Кончили ребятишки «погрузку». Честь честью составили со шкипером баржи акт: шпала сдана Госпароходству вовремя и штрафа с завода не причитается — ура-а-а!
— Ну, бригада «ух», что работает за двух, а ест за четырех… Подходи за премией!
Сережка с Бориской рты тотчас разинули: мать в игру ввязалась!
Александра метнулась к ящику, что стоял между кроватью и русской печью, откинула крышку.
— В очередь, в очередь! Кто первый?
— Бориска… — вздохнул Сережка и покорно встал за младшим братом, все еще не веря, что у матери серьезные намерения.
На самом дне ящика в заветном мешочке хранился «на всякий случай» комковой сахар.
Александра на этот раз была щедрой.
— Тебе, Борис Матвеевич, сколько? Кило хватит? Может, два кило?
— За глаза!
Даже запела Александра, она была счастлива.
— Тебе, большак?
— Дак, по блату-то, может, три кила кинешь, а продавец?
Ребятишки таращили на сахар глазенки так, будто видели его впервые. А когда ладошка накрепко зажала единственный, синеватый комочек, Бориска с таким радостным придыханием сказал «мама», что у Александры навернулись на глаза слезы.
— Нет, Серьга, а мы, родители, сахару не желаем, у нас зубы для сахара очень даже слабкие… Ты вот что, дай-ка мне листок бумаги. И карандаш дай.
«Поддразнил Васиньчук, посмеялся, а мы ему вот этот листок под нос… — тихо ликовала в душе Александра… — Так-то наши рукавам-то машут! Поглядим, кто будет смеяться последним».
— Парни, отбой… Арш на второй этаж!
Сыновья неохотно потянулись к полатям.
День, второй и третий прошел, однако не торопилась Александра выкладывать свою придумку заводскому начальству. С бережью носила она ее в мыслях, добавляла к ней и пугалась: вдруг все это пустое? Ну, огласит, а как выйдет по тем словам: поспешил — людей насмешил. Мало того, прозвище прилепят — это запросто!
Не доверяла Александра себе еще и потому, что думалось: если так просто, как вижу — отчего другим это не открылось? Ну, рабочие… с них-то, положим, взятки гладки. Почему тот же технорук в сплавконторе не догадался, он же ученый человек и его это забота, чтоб рабочим на производстве легчало.
«Ученых много, да умных мало».
Пословицу эту, конечно, помнила Александра, но слабо верила в нее, неясно угадывала тайный смысл очень уж прямых слов.
В своей наивности считала, что только грамотные начальники все могут, что только им и открываются вот такие тайности.
Однако затем и утверждается, и живет народная мудрость, что она и есть самая коренная правда. А вот тому и еще одно близкое свидетельство.
Едва ли не до конца пятидесятых годов на сплавных рейдах Обского бассейна грузили круглый лес на баржи лебедками «системы Мерзлякова». Высоким треугольником в длину баржи поднималась четырехсекционная ферма… Внизу ее на двух площадках понтонов шестерни с поворотными кулаками приводили в движение деревянные круглые валы с системой тросов. Погоняли, бывало, по кругу парнишки-коногоны лошадок, вертелись в вскинутом острие треугольной фермы длинные валы, опускались сверху в воду сдвоенные тросы, длинными баграми подводили на них девки бревна, а затем те же тросы поднимали лесины из воды на баржи, где их растаскивали и укладывали в клетки короткими крепкими баграми дюжие мужики.
И вот до этой первобытной, можно сказать, простоты технической не смогли додуматься инженеры треста «Запсиблеса». Лебедку предложил старый, малограмотный мельник, прибывший на обские берега не по своей охоте в самом начале тридцатых годов. Миллионы рублей прибыли, надо полагать, дали для государства эти простые наплавные лебедки из дерева за полтора десятилетия своей исправной службы. И тысячи работяг носили теплую благодарность Ивану Лупоновичу Мерзлякову за его рацпредложение, которое освободило их от тяжелейшей надрывной работы.[47] Позднее, кажется, в 1946 году лошадок и коногонов-мальчишек сменили моторы.
Начальства на шпалозаводе немного: директор, три сменных мастера да бригадиры или десятники… Недолго думала Александра кому довериться, кому рассказать о своей придумке. Она, эта придумка, уже не давала покоя, тяготила своей необъявленностью, рвалась наружу.
Конторка шпалозавода невелика, можно сказать, маленькая: тесный коридорчик, комнатка для бухгалтерии да кабинет директора. У мастеров была своя рабочая клетушка — это в заводской курилке. Там, за дощатой заборкой, на грубом столишке они и выписывали наряды на зарплату. В курилке и застала Баюшева Александра.
Илья Афанасьевич с дочкой слушал радио. Отец называл свою Машу «репейком» — как выучит уроки, так и бежит к отцу на завод, тут ей все в интерес, особенно в машинном корпусе.
Всегда он так, Баюшев. Поставит левую ногу на лавку, упрется локтем на согнутое колено, выставит ухо к черной тарелке репродуктора и шепчет за диктором слова военных сводок. Сводки в этот сорок третий год были уже и хорошими.
Два сына на фронте у мастера… А еще и потому регулярно слушал он передачи, что ждали рабочие его слов о войне. Радио и электричества в бараках не было — электроэнергии не хватало.
Баюшев нынче в добром настрое. Утихомирил бравурную музыку, что хлынула из репродуктора, потрепал дочурке пышные светлые волосы и наконец-то отозвался.
— Здравствуй! Садись и хвастай… Смена кончилась, болтаешься ты по заводу, а дома ребятишки не кормлены, не поены… Маша, ты иди вон к окну, почитай, а я тут с тетей…
Илья Афанасьевич закурил, присел на лавку и разом посерьезнел.
— Если ты опять насчет немок или со своим — ступай к директору. Да в том и дело, что не лажу я с Васиньчуком, выговаривает, что за других хлопочу.
— Он сам от себя людей отвадил. Пойди, выпроси снега зимой у нашего директора. Даст куму и свату за известную плату… Жалеем, что не ты верховодишь на заводе, Афанасьевич.[48]
— А хитра ты, Лучинина. Давай, гладь по головке — я разомлею… С каким таким неотложным — объявляй!
Она выложила на длинный замызганный стол курилки тетрадный лист. Не тот, первый, что Сережка дал, а, может, уже десятый из числа испорченных.
— Глянь-ка, Афанасьевич. Ты у нас умственный… Играли ребятишки, я углядела, помудровала и вот качнуло меня.
Мастер скособочил седеющую голову, нацеленно воззрился на бумагу и тут же отошел от стола. Устало присел на лавку, лицо его как бы перекосилось от боли.
«Ну вот, одного уже обрадовала…» — испугалась Александра за свое предложение.
Баюшев наконец поднялся, подергал свои светлые усы и виновато признался:
— Тоже мне, мастером называюсь… Устыдила ты меня, Лучинина, страшенно. Где ж моя-то смекалка была?!
— Да Афанасьич! — заторопилась успокоить Баюшева Александра. — С утра до ночи ты на ногах, мало ли у тебя забот. Вон, Марценюк в своей смене. Прибежит, накричится, наматерится, да и сюда, в курилку, в тепло. Выспится, у ново и сердце никогда не болит…
Мастер отмахнулся от похвал, подошел к столу, расправил короткой широкой ладонью тетрадный лист.
— У этих твоих лесенок… Обортовочку-то придется поднять повыше. Зачем… А чтобы по ходу шпала на ноги людям не падала. Ну что же, все мне видится. Ставь козлы опорой, клади на них лесенки и гони из любого конца биржи шпалу к барже. Да понятно, что лесенки с наклоном… А толкать руками — это негоже. Ты замешкалась у торца шпалы, я двинул посильней свою шпалину, и вот беги ты, Лучинина, за бюллетенем. Мы тычки наделаем. Вон, у Маши палка-то к лыжам, гвоздок-то на ее конце. Распили палку пополам, забей с одного конца по гвоздю — тычка! Наделаем и тычек, не хитро дело. Ну, слово словом, а начальству в таком случае бумагу подавай. Можно?
— Бери, бери, Афанасьевич!
Баюшев упрятал листок во внутренний карман фуфайки и просиял своим бровастым лицом.
— Так, Лучинина… Памятник бы тебе возвести на диком бреге… Спасибо и дай-ка я расцелую твою светлую голову…
— Сюда! — весело ткнула пальцем Александра в загорелую щеку и, смущенная, красивая, легко поднялась с лавки.
Маленький Баюшев проворно потянулся к ее лицу. Светлые усы его весело топорщились над жесткой мужицкой губой.
Круглолицая Машенька из клетушки мастеров грозила родителю своим нежным пальчиком…
Солнце пряталось за белые холсты высоких облаков, вечер оседал на Причулымье такой же белесой мягкой дымкой.
Александра легко шагала по сыроватому податливому снегу и улыбалась всему: радостное настроение Баюшева передалось ей и будоражило.
Она наварила полный чугун щей, а тот ее ломоть хлеба, что оставался на ужин — весь отдала ребятишкам. Сыновей бы и отчитать, опять они съели свою дневную пайку до ужина, да не попустила сегодня сердцу, уняла досаду. Чай пили снова с голубикой — это всегда праздничным знаком за столом.
— Набивайте свои барабаны! Вы ж у меня рацио-на-ли-за-то-ры! — едва выговорила Александра то мудреное слово, что услышала сегодня от Баюшева и которое она затвердила по дороге домой. — Учись, Серега, как следует! А после в Томск на инженера, слышь? Окончишь, приедешь домой и первая ты голова в поселке…
Вот и коровы уже не было, а все домовой крутеж без конца. За то, за другое ухватилась — в постель легла поздно, ребятишки на полатях уж посапывали носами.
Видно, недолго она спала, потому что сразу ее разбудил этот легкий стук в наличник окна. Полная недоразумения, отдернула задергушку и по лохматой бараньей шапке тотчас узнала Бояркина.
И разом все похолодело внутри Александры.
Вот и началось то, чего так боялась. Вот и принес черт тасканого-го. А как загрохочет да ребят разбудит? Сережка-то уже большенький, сразу смекнет что к чему. Открыть или не открыть… Ну, гадать ей не приходится. Разом, разом отвадить бабника!
Она кинулась в запечье, накинула на голые плечи полушубок и вышла в сени.
Их разделяла легкая дверь.
— Пустила бы, а соседка… — вкрадчивым голосом попросился Ефимчик. — Пусти, чево уж теперь, когда мы родня.
— Ага, родня от старова бродня.[49] — Александра полнилась злом. — Ты думаешь, где пообедал, там и ужин подадут… Проваливай! А не то выйду, так шурану, что и своих не найдешь. У меня силы хватит и на тебя.
— Не пустишь… Не х-хошь… — шипел на крыльце Бояркин. — Стучать буду, людей подыму!
— Уйди, башку раскрою топором! — рванула на себя дверь Александра. В ее руке и в самом деле блеснул колун.
Ефимчик шарахнулся с крыльца.
За его спиной в густой сырости мартовской ночи глохла тяжелая угроза:
— Погоди-и…
В полушубке поверх рубахи, босая, она сидела на лавке у окна и было ей не до сна.
Уже привычно и легко опять выступила навязчивая память, а потом пришло знакомое, навсегда уже мучительное осознание своей оплошности, своего греха. Осознание это усугублялось тем особенным стыдом, что вопреки желанию она уступила греховному позыву своего тела, которое запомнило ту ночь как свой праздник, как желанное утоление, как облегчение от того, что мучило ее особым голодом уже долгих полтора года.
Тяжело переживала Александра разлуку с мужем. Как ни убивала силы заводской работой и постоянным теперь недоеданием, ночами она все острее ощущала тоскующую молодость своего тела по мужу, которого отняла у нее эта проклятая война.
Страшно было открыть для себя человеческую раздвоенность, всю тяготу тела, заглянуть в те глубины своего существа, о которых раньше, в нормальной жизни, не подозревала. Так теперь томила и мучила эта ее раздвоенность. Ведь она, как казалось, уже утвердилась в крепости, в слитности духа и тела, думала, что простерты над ней два спасительных крыла чистоты: чистоты мужа и детей. И вот бесцеремонно, нагло грех отвернул те крылья защиты и сатанински зло посмеялся над солдаткой.
Разбудил тело Бояркин, такое похотливое, постыдное взыграло в нем.
Александра, конечно, давно пригляделась к своему телу, но только теперь поняла, что оно, здоровое, и есть самая слабая часть ее существа. И в долгие часы без сна она опасалась теперь коснуться своих грудей, своих бедер, низа живота — всего того, что кричало о желании, что отзывалось на прикосновение мучительно-сладким томлением, что ожидало других, мужских жадных рук. Даже во сне тело ярилось и мучило. Все чаще являлось одно и то же: суетные, жаркие сцены с Матвеем, которые всегда кончались досадным обрывом: кто-то обязательно спугивал, мешал завершению их желанного сближения.
Она просыпалась в поту, скидывала пылающее тело с кровати, случалось, обливала лицо обжигающе холодной водой из кадки, выходила в сени босиком на ледяной пол и все ради одного: остудить себя, сбить напряженный ток горячей крови.
И как же завидовала теперь Александра Карпушевой. Аксинья, по рассказам, выдержала, истинно поднялась над собой, убила свою плоть, и вот теперь легко и радостно живется ей, верящей в Бога.
… Тихо сидела у окна Александра, невидящими глазами смотрела в темную наволочь ночи и все удивлялась тому, как далеко уводили ее сейчас гнетущие мысли.
Едва ли не впервые после своего падения особенно остро поняла она, что война — это не только смерть, разрушение там, где идут бои. И не только изнурительная работа для Победы, которую ждут и с тем обманным чувством, будто она, Победа, каждому вернет все то, что забрала и что заберет еще… Война — поняла Александра, и здесь, в далеком далеке от фронта, делает все тоже привычное ей дело: ломает и калечит судьбы людей, а то и навовсе губит того человека, который не выстоял в страшной борьбе и с самим собой.
«Грех-то тебя, гляди, как ловко одолел, и падать, падать ты начала, баба… — вдруг с испугом поняла свое состояние Александра, и смятение и страх опять захватили ее. — Держись! А сорвешься еще раз, то и подумать страшно, куда поведет тебя та кривая дорожка…»
Столовка в поселке большая, строилась когда-то с заглядом вперед. В обеденном зале с зажелтевшей побелкой потолка и стен квадратные столики стояли в три ряда, так что садилось за них сразу человек пятьдесят, как не больше.
В трех углах зала на щербатом полу чахли хваченные морозом фикусы в крашеных кадках, в простенках между заледенелыми окнами и над окошком раздачи темнели грязные летние пейзажи — их написал однажды за один присест некий заезжий художник.
Что скрашивало убожество обстановки столовой и бедноту обедов, так это официантки: валоватые, хорошо откормленные на дармовых харчах. В одинаковых серых платьях — начальник ОРСа любил форму, в белых фартучках и наколках, они будили воображение о каком-то ином, сказочном теперь, мире чистоты, красивых одежд и легкой сытой жизни. Нездешними, случайно попавшими сюда казались эти молодые румяные женщины среди почерневших от мороза лиц, среди грязной, залатанной, а то и рваной одежды, разбитых, вконец растоптанных пимов — обедали рабочие зимой во всем верхнем.
Талоны на обед буфетчица готовила загодя, зная всех заводских в лицо, в списки не глядела, и потому сбор денег не отнимал у нее много времени. А вот за столами-то приходилось иногда ждать подолгу. И сидели, и дразнили голодные работяги свой аппетит жирным кухонным чадом.
Спирина с завистью смотрела на разносчиц и не удержалась, объявила о своем давнем желании:
— Вот бы мне сюда… Не знаю бы что отдала! Я — быстрая, сломя голову носилась бы с подносом.
— Нет уж, поупирайся-ка ты на Победу, товарка! — грубо оборвала Веркины мечтания Александра. — Неуж изменишь бригаде. Смотри, уйдешь ты в столовку — я и чашку из твоих рук не приму.
Спирина опустила голову, тихо призналась:
— Да, свыклись мы на заводе. А здесь, слышно, угодничай поварихе, гляди в глаза буфетчице преданно, выстилайся перед заведующей. Да и воровать людское обыкнешь. Ишь зады-то налили, коровы! Мало тово, что сами кормятся тут — домой сумками тащат. Верно, Шурья, такое здесь место: стыд последний терять.
— Вот и подумай!
Официантка наконец принесла глиняные чашки со щами. Спирина оживилась, сбросила с головы мужскую шапку.
— Слава те… баланда приспела! Поданы щи — кишки полощи.
Постные щи робко курились сивым парком, сквозь мутную жижу проглядывали листки зеленой мороженой капусты. Картошки в варево клали мало, а сдабривалось оно, как и второе блюдо, пятью граммами постного масла. Мелкие жиринки желтым ободком предательски осаживались по краям чашки, на черенке ложки и поднимали досаду. С той же ложки слизнешь масло, а из чашки-то как?
Заводские торопились с обедом, каждому хотелось еще и посидеть до гудка в жаркой курилке, а потому со щами управлялись скоро: уркали жижу через край. На второе чаще подавалась тушеная, тоже мороженая капуста или брюквенная каша. На раздаче в бурой сладковато пахнущей размазне обязательно делалась вмятина и тут уж светлый глазок постного масла радовал своей доступной целостью.
Верка отлила из бутылки в суповую чашку Александры молока и вздохнула: опять Лучинина с едой тянет.
— Севодня, однако, Серьгин черед?
— Серьгин. И где он забежался, где ево лешаки носят!
То и дело с визгом открывалась стылая дверь столовой и, прорывая белый крутеж морозного пара, к столам обедающих серыми тенями шмыгали маленькие фигурки детей.
— Уж все вроде, объедалы пришли… — Спирина оглядела ровно гудящий зал. — Шурья, остынет у тебя баланда. Да он заигрался, может, Сережка.
… Мясо, какое было с начала зимы — давно съедено, сильно убыла у лоскутовцев всегда неурожайная на заливных землях картошка, подобрались огородная солонинка и всякие другие летние припасы. Вот и забегала ребятня к папке или мамке в заводскую столовку. Дети! У кого не обмякнет сердце, глядя на бледное, голодное личико ребенка? Потому и делилась с малыми баланда и та же брюквенная каша. Скормит вот так родитель половину обеда и пойдет полуголодный лес ворочать. Лес!
Александру тоже к весне поджало. Мясо продала, денежку припрятала — нетель она после купит, а то малое, что для себя от Милки осталось — съели, и вот уже неделю как Сережка с Бориской по очереди объедают в столовке мать.
Голодный, он стоял у дровяного сарайчика столовой — дальше ноги не шли.
Он давно продрог в своей старенькой шубейке, но не торопился к высокому крыльцу столовой, не решался войти в нее.
Обострила нужда и ум, и глаз парнишки. Стал Сережка много приглядчивей, вдруг увидел, как трудно живется матери. Работает, слышно, за двоих, а кормежка-то! Лицом опала, да и вообще стала какая-то непонятная. Писем от папки нет… Но и похоронки нет! Зачем же так изводиться. Придет с работы и все глаза прячет, ходит по бараку так, будто чего боится. А зачем карточку отца сняла со стены. Напугала нынче утром. На завод уж собралась, только и осталось, что подпоясаться. Подошла, уцепилась за его плечи и спрашивает чужим голосом:
— У тебя чьи глаза?
— Твои, говорят…
— У отца тоже черные. Помнишь?
— Твои! — весело успокоил он мать, однако она не улыбнулась той знакомой ее улыбкой. Затянула потуже опояску, надела лохмашки и тоскливо, задумчиво сказала куда-то в угол:
— Вот так, сыночек… Вперед оно вымчато, да назад-то замчато…
— Ничево, мам, вывезем! — догадливо ободрил он ее: вспомнив то, как тащили они в поселок сено.
Отвлек Сережку от невеселых мыслей подошедший тут Мишка Чупин.
Когда-то, в первом классе, начинали учиться вместе. Потом Мишка простыл, заболел головой, вроде как тронулся малость. Теперь парнишка уж не учится, а ходит по поселку, собирает доброхотную милостыню.
Ни болезнь, ни голод — Чупины точно голодовали, не утишили в Мишке ребячьей веселости. В рваном пальтишке с чужого плеча, в облезлой собачьей шапке, он дернул Сережку к большому окну столовой и хрипло, простуженным голосом запел:
— Ты, Мишка, много ли насобирал? — перебил песню Сережка.
— Подали малость ради Христа… — посерьезнел Мишка и вспомнил: — Побегу к своему Афанасью — опухат отец-то от голода… А в школе что? Учительша-то что нам назавтра учить велела: рабы не мы, мы не рабы…
Мишка вспомнил что-то свое и торопко зашаркал по ледяной дороге в своих латаных-перелатаных пимишках.
И Сережка свое вспомнил: сейчас же рабочие из столовки хлынут. Что же он стоит ни туда, ни сюда. Пойдут люди и надо будет здороваться, начнут торопить к матери: заждалась, супишка-то, однако, простыл…
Шаг, только шаг бы первый сделать, а там как головой в воду и стыда нет. «Объеда-ла-а!» — вдруг закричало все в парнишке, закричало зло, укорно. Еще какое-то мгновенье колебался Сережка, а потом, полный безмерной детской жалости к матери, кинулся бежать от столовой.
После той начальной оттепели опять приударил мороз, снова запосвистывал сиверко, и потянулись через грязноватую синь обледенелых дорог белые ручьистые поземки, закурились верхи высоких сугробов у огородных прясел, ужались, замерли ветлы за поселком: недаром говорится на сибирской сторонке, что марток — это надевай трое порток…
Пустынно на улице Проходной, только собаки хороводятся, да растрепанные воробьи с досадой кричат у мерзлых конских следов… Почти бежал Сережка мимо притихших бараков, и сумка, его фанерная сумка с книжками и тетрадками подгоняла, пристукивала по спине.
В центре поселка он присел на клубной завалине.
Из низких снежных облаков продралось греющее уже солнце, разом распустило Сережку, и оттого, что расслабило, в нем снова закричал неутоленный голод.
Он привычно уже заставил себя думать о другом, опять вспомнил утреннее.
Взявшись за дверную скобу, не оборачиваясь, мать спросила его странным, дрожащим голосом:
— Слушай, сынок… Ты ничево такова не чувствуешь, а?
Сережка не понял ее слов, не мог постичь их и грубовато, по-взрослому отозвался:
— Иди-ка ты на работу, второй уж ревел гудок.
Мать будто кто в спину толкнул. Ужалась она в плечах и ударила ногой в разбухшую дверь.
— Пошла.
— Иди, иди!
«Она — большая, ей же много еды надо! — оправдывал свое бегство от столовой Сережка, прижимаясь щекой к тепловатой бревенчатой стене клуба. — Пусть хоть сегодня полный обед управит, — радовался он и мучился: чуть не кричал утром на мать — зачем так?»
Здесь, в центре поселка, рядом, кружком, стояли клуб, начальная и семилетия школы, орсовский магазин.
Никто не входил и никто не выходил из магазина.
«Вся купля с утра, сейчас там пусто…» — тихо порадовался Сережка, еще не зная причины этой своей внезапной радости.
В магазин поселковая ребятня бегала часто. Очень напрашивались у старших за хлебом: все дорогой ущипнешь от буханки или съешь маленький довесок, а потом приходили просто так — очень уж хотелось побыть там, где хранилась и выдавалась казенная еда, где сладко вспоминалось о том, что водятся где-то в мире конфеты, рассыпчатое печенье и тот шоколад в красивых обертках, о котором читалось в разных хороших книжках.
«Дай мне, сколько же бы я хлеба съел? — возмечтал Сережка и тут же испугался этой мысленной возможности. — Буханку? Нет, пожалуй, две буханки бы умял, и за ушами не пикнуло! Кусочек, только маленький кусочек попросит он. Пойдет сейчас в магазин, Ия Александровна там одна, и никто не увидит, что даст она ему тонюсенький ломтик. Ломтик!»
Сережка глотал голодную слюну.
Уже не первый раз думал, спрашивал себя: даст ли Ия Александровна хлеба? В прошлом году, в третьем классе у нее сидел. Он на «отлично» учился, всегда поднимал в классе первым руку. И это она, Ия Александровна, говорила, что любит его. Как не любить, он же и стенгазету всегда выпускал в классе…
Осмелел Сережка, еще и потому осмелел, что точно знал: подкармливает Потапова своих да наших, все об этом говорят в поселке.
«А раз уж говорят — зря не скажут!» — объявила вчера тетка Вера, когда приходила к матери.
Парнишка решительно шагал к магазину и тоскливо думал: «Зачем она стала продавцом, Ия Александровна? Как бы хорошо в школе ей быть: целый класс ребят, и все так хорошо слушают. И не было бы тех плохих разговоров у людей. А тоже, знать, наголодовалась, — оправдывал свою бывшую учительницу Сережка. — Может, родные упросили уйти в магазин.»
В магазине запах свежего хлеба настолько оглушил парнишку и так взыграло ощущение голода, что у него мутнело в глазах.
Потапова в белом халате поверх пальто, стоя, читала какие-то бумаги. Подняла голову в теплом сером платке, выжидающе посмотрела.
Поздно пятиться к двери. Сережка уже не мог одолеть захватившего его желания. А попросил таким робким голосом, что и сам удивился.
На всю жизнь потом запомнил он эти считанные минуты своего стояния у прилавка, минуты своего унижения.
Парнишка выжидающе замер.
Круглое, розовое лицо Потаповой взглянуло на него тихими сытыми глазками.
— Нет, Сережа, не могу дать хлеба. Ты же получил на сегодня паек. Иди в класс. Уроки ты выучил?
Он весь как-то переломился в своей старенькой, залоснившейся шубейке, вскрикнул тонким сдавленным криком и, не помня себя, выбежал из магазина.
Уже в школе в темном углу большой раздевалки уткнулся в холодную промороженную стену и заплакал. Конечно, не обязана Ия Александровна давать ему хлеб. Так, поговорила бы о школе — мало ли о чем. Отказала, будто и не знает его! Многое в эти минуты поднялось в Сережке. Все накопленные за войну детские боли и обиды. Мать они с Бориской объедают, а работа у нее тяжеленная. Папка не пишет, может, убитый лежит на снегу, может, ветер и волки над ним…
Он плакал навзрыд, плакал безутешно, как могут плакать только дети. И не видел подошедшего директора школы.
Участливый голос Филиппа Васильевича Рыбалова только добавил слез.
— Ты что, Сереженька. Похоронная от отца?
Он не понял, спрашивал директор или уже утверждал беду. Вскочил и застучал своей фанерной сумкой о скамейку.
— Живой мой папка! Живой!
— Хорошо, хорошо-то как… — успокоил Рыбалов и по-отцовски мягко погладил парнишку по плечу. — Нельзя так, мы уже большие…
А Сережка, дергаясь от икоты, истерично кричал:
— Я, я… буду учителем. И не таки-им!
Директор видел из окна своего кабинета, как Лучинин выбегал из магазина, он догадался, что произошло там.
… После говорили, что Рыбалов два дня обивал пороги у директора Усть-Чулымской сплавной конторы, в чье ведение входил поселок. Вскоре на больших переменах школьникам стали выдавать по маленькой пышной булочке из хорошей белой муки. Помнится, весила она пятьдесят граммов.
Первую булочку Сережка отнес матери.
Она надкусила ее и заплакала.
Провожала Александра Матвея на фронт, и сказал он ей напоследок — это уж как совсем-то проститься. Весь натянутый, прижимисто обнял, бледным лицом надвинулся, в темных глазах мешались боль и стыд. И верхняя, влажная от поцелуя губа чуть вздрагивала.
— Ну, Саша, не в обиду говорю. Не сказывал я тебе преж, нужды не было… Знаешь, куда иду. Я свое исполню, знаю долг русского, а и ты тут не покривись.
Губа мужа и черная родинка над ней все вздрагивали в беспомощной, как бы и виноватой улыбке. Он снял свои руки с ее плеч и, отвернувшись, договорил:
— Помни, Саша… Что от мужа, что от людского глаза скрыть можно, то от себя не утаишь. Затем и дадены человеку совесть да память. А совесть у тебя есть, есть!
— Как не быть! — готовно согласилась она и молча укорила себя за то, что не плачет. А хорошо бы и поплакать, небось, угодно это мужикам. Вон, другие бабы ревмя ревут. Уж на что Верка твердая, а тож голосит, и млеет ее мужик от довольства.
… Ей стоило только напрячь себя, только сосредоточиться, и он тотчас возникал, Матвей.
Поначалу долго Александра заставляла себя видеть мужа в военном. Для того и на форму живых, на израненных, что приходили в поселок, жадно смотрела, и ни одной кинокартины о войне не пропускала — утвердился, наконец, Матвей в солдатском, и фронтовым, жутковатым пахнуло от него.
Не было раньше тревоги и сумятицы, стыда и раскаяния, когда муж вставал перед ней желанным видением. И ее бесконечные разговоры с ним — все были тем чистым откровением, которым она тихо гордилась наедине с собой.
… Надвигались большие темные глаза Матвея, выплескивали из глубин сердца застойную тоску, накопленную обиду — очужели они и уже открыто пугали. Потому робким, жалким оправданием звучали слова Александры, слова с новым теперь смыслом: «Не сомневайся, Мотя, все при мне. И память, и совесть.»
Впервые узнала Александра, какая неусыпная, какая неподкупная это у нее стража: память с совестью. Вот оно как… Не ведает муж, ничего не знают дети, поселковые, а что из того? От самой-то себя куда схоронишься?!
После той ночи — утром, места себе не находила: знает обо всем Верка или нет? Пошла к соседке и слово за слово потянула нить жиденького разговора о вчерашней выпивке.
Спирина скоренько самогонки налила, да Александра сделала отмашку рукой.
— Убери, чтоб и духу не было!
Соседка пожала плечами.
— Как хошь… Да, Шурья, какой, однако, наглый Ефимчик! Ты рассолодела вчера совсем, а он и рад, наладился лапать соседку. Взвилась я и шумлю: «Не мылься, сосед, гуляй дальше!» Уложила тебя в постель, да и поперла ево домой. Ну, довела до крыльца, стукнул он дверной заложкой, тут я и восвояси снег погребла. А что ребятишек твоих не отправила — только разоспались, будить было жалко. Залезла я на печь и бай-бай!
Вот так. Таким голосом Верка про вчерашнее напомнила, что и сомневаться не приходилось: знать она ничего не знает. Да… Зевка Бояркин не дал. Стукнул у себя в сенях заложкой, ушла Спирина, а он тем же следом к соседке, двери-то у нее не заперты: себя не помнила…
Бояркин ушел еще затемно, и тут же Сережка с Бориской прибежали: раненько подняла их вчерашняя забота о жареной картошке. Едва хлопнули дверью, не раздеваясь, ринулись к столу. Встали столбиками и ничего-то в их глазах не было, кроме жадного любопытства: осталось ли чего поесть?
Вот тогда, в ту минуту, когда сама Чистота человеческая в облике ее детей объявилась среди барака, впервые осознала Александра, что произошло, и, полная смятения, ужаснулась.
И заметалась она по тому бесконечному кругу страха и укора, укора и страха. Все больше, глубже полнилась она той тяжкой правдой, что ничего теперь не поправишь, ничего-то не изменишь.
Прервалась жизнь. Пошел отныне отсчет дням какой-то уже другой, не прежней ее, чистой, жизни. Теперь все разделилось на две части: до того случая и после того случая. И уже до конца, до могилы ходить ей с поминальной болью о тех днях, которые были до него, до Ефима Бояркина.
Что-то надломилось с того утра в Александре, что-то такое свернулось в ней. И ходит она теперь на завод с потухшими глазами, роняет голову вниз, и так со стороны кажется, что выглядывает нечто баба на уличной дороге.
Заметную перемену в Лучининой объяснили просто: туго солдатке с ребятишками без коровы, говорят, и картошка на исходе. А потом от хозяина вестей нет. Поневоле опустишь крылья.
Пристальней других пригляделась к Александре Аксинья Карпушева. Ну, мужик замолчал, конечно, и нехватки скрутят кого хошь… Однако угнетается баба чем-то и другим, видно же! Что же ее точит? Посидеть бы вместях, авось и объявится тот червь. А как в советном слове она нуждается — как не помочь!
Нашлась зацепочка для разговора. В обеденный перерыв, в столовой, Аксинья этаким легоньким голосом попросила:
— Мы с тобой, Шура, во вторую смену завтра. Не откажи, подмогни перебрать картошку. Да та и штука, что Ваня днем в сапожной, а малым — где им поднимать полны ведра! Я ж под кровать ссыпать буду.
Ну, подсобить так подсобить. Догадается, поди-ка, Аксинья, накладет той же картошки. Все не куплена, все давай сюда.
Карпушева жила, пожалуй, на особицу в поселке. Жила без мужа — до войны еще помер, четырех сынов поднимала, а вот завидовали же ей и замужние, и менее детные одинокие бабы.
Все делалось, все управлялось у Аксиньи как бы само собой. У нее и в огороде родится, и сено она накосит и смечет вовремя. До зимы успеет сухонькими дровишками запастись, ту же стайку обмажет глиной и тепло корове… Нет, никто со стороны Аксинье не помогал, все сама да ребятишки. Вот хотя бы и ребятишки… В мать пошли — ухватистые. Другие мальцы — поглядишь летом, шкуру на солнце днями жарят, а сироты то на Чулыме, то на озере Пожильде промышляют, и рыба в бараке у Карпушевой без переводу. Мало того, на зиму кошель-два впрок насушат и после, в супе, дорога она, рыбка. Опять же и ягод разных осенью натаскают. Кому-то дождик, кому-то холодно, а Аксиньины сыновья все по кустам лазят и одной только смородины в сельпо сдадут немало ведер. Сдадут, и бери-ка ты, мать, в том сельпе — ягода в госпитали шла — нитки, иголки, мыло, муку пшеничную, а то и ситочки на рубахи, как есть он, товар, в лавке.
Вот так и жила Аксинья — жила по давней дедовой мудрости: потопашь — полопашь! Ну и тем еще Карпушева на славе, что блюла себя. Овдовела в тридцать восемь лет и никаких там шалостей. Легко ли бабе гасить в себе естество женское, легко ли нести тот тяжкий крест верности мужу. А несла и дождалась награды. После уж, когда вошли в лета дети — второй, Иван, в сорок четвертом погиб под Ленинградом, да оглянулись, сказали с гордостью самое дорогое для матери: святая ты у нас, мама!
Она, Карпушева, тут же, на Чулымской жила, ее барак правую сторону улицы открывал. Это как от шпалозавода Проходной идти.
… В подполье с лампой полезла хозяйка, а принимала наверху и ссыпала картошку Александра. К внутренней стороне деревянных ножек кровати поставили на ребро две горбылины — так не рассыплется, не раскатится картошка по полу.
— Крупная она у тебя! Да ты на землю-то навозу кладешь, как постель стелешь…
— Как не кормить землицу — надо. Ты, Шура, устала, полезай сюда, отдохни.
С пустым ведром Александра проворно спустилась в подполье и огляделась. Вот и тут у Карпушевой все обихожено. Нутряные завалины с опилками забраны широко, продуха не кой-чем заткнуты, а замазаны — тепло в подполье. И ямка для картошки легкими горбыльками обнесена, приступочки покрыты досочками — все как следует сделано.
— С чево она мокнет у тебя?
— Дак осень-то была, помнишь? С костром копали и в ладони дули. Сырую засыпали. Да и летом мокреть долго стояла. То и портится.
— А все равно хватит вам до новины.
— Должно бы хватить…
На бровке ямы ровно горела лампа и мягко освещала женщин. Они были очень похожи друг на друга, Аксинья и Александра. Обе рослые, плечистые, с черными глазами. Даже лица их разнились мало. Женщины знали об этой похожести, которая негласно сближала, роднила их. И, может, потому они, как сестры, охотно делились всем. Их только то и разделяло, что младшая Александра звала Карпушеву тетей Синой.
— Ты что же ходишь сама не своя? Ты, дева, не убивайся, объявится твой Матвей. Вот мне планида выпала: то память мужа берегла, а теперь старший, Александр, в боях, осенью Ваню призовут… Детей горше, чем мужа хоронить, случись что — двоих мне оплакивать… И то помни, рук сейчас опускать никак нельзя. По нашим-то шпалам поезда идут на фронт… Ну, что я тебя шпыняю, ты на Победу боле моево кладешь. И во всем остальном без упреку. То и говорят: Лучинина, как та изюмина в черном хлебе… Только берегись, на сладкое да на чистое многие падки. Как доймет тебя бабье, да оступишься — после не то в горсть, в пригоршни плакать придется.
— Тетя Сина… — Александра качнулась назад, привалилась к завалине, спрятала лицо от света. — Не возноси меня, не стою тово. Это ты у нас в поселке ни в чем не повинна. Всю неделю к тебе собиралась. А ты сама сдогадалась, позвала, придумала для меня заделье. Прости греховодницу, я ж Матвею измени-ила-а…
Будто бичом кто опоясал плечи Карпушевой: сжалась она и даже голову куда-то в сторону удернула.
— Шуранька-а… Да ты меня как варом обдала!
И заплакала.
— Что ты, что ты, тетя Сина! — вскочила Александра. — Это мне слезами обливаться, головой об пол стучать…
Карпушева вытерла глаза.
— О бабьей доле нашей плачусь. Эх, Шурка, Шурка! Задрать бы тебе становину да хворостиной. И тебя одолел искус…
— Силом одолел! Никогда лишков не пила, а тут… Корову я решила, голодная весь день. Самогонка, бражка — не знаю, как и вышло. Прости ты меня, тетя Сина, за мать родну.
— Я-то прощу… Только не у меня тебе просить прощения, Шуранька, — голос Карпушевой все грустнел. — Казнись перед Богом, перед мужем. А я одно скажу: пала, так целуй мать сыру землю да становись на ноги! Люди с лихостью, Господь с милостью. Помни, к Богу и от греха идти можно. Покаешься твердо — будешь прощена. Только слезно покайся. Я по себе знаю, на многое меня укрепил Всевышний. Ну, поговорили, как меду наелись… Гляди у меня наперед!
Александра потянулась к Карпушевой, припала к ее широкой груди. Всхлипывала, благодарила.
— Хоть малость ты облегчила меня, тетя Сина. Доверилась я тебе…
— Меня упреждать не надо, Шура. Не затем было сказано, чтобы выдано, понимаю.
Они кончили с картошкой в середине дня. После обедали, долго пили чай с брусникой. А когда встали из-за стола, Аксинья принесла из кладовки чистый мешок.
— Нагребай три ведра. И накорми седни ребятишек картошкой досыта. Досыта! Чево стоишь, бери, бери, пока я добрая!
В марте один по одному потянулись лоскутовцы по деревням за картошкой. Кто покупал за деньги, кто за хранимый товар, а чаще выменивали чуть ли не за последнюю одежину.
Подошел и для Александры черед: нужда настояла, и она решилась пойти, если не в деревню, то на базар в райцентр — это верст за пятнадцать-двадцать.
Ну, решилась и чего бы проще: бери салазки, да и ступай с Богом.
А не вдруг-то разбежишься, не сам себе хозяин. Время твое — все оно в воле начальства.
Дважды ходила к Васиньчуку выпрашивать выходной, однако не тут-то было: тянул директор с разрешением. Короче, повторялось уже знакомое. Вот так же посулами отделывался он, когда просила лошадь за сеном.
А крепко надеялась Александра, что отказу ей не будет. Давно ли тот же Васиньчук принародно хвалил ее за придумку. Те «лесенки» с катками уже готовили на шпалозаводе, очень их одобрил и технорук сплавконторы.
Прямо-то опять же не отказал директор, но и не подписывал заявление на выходной день. Вчера тоже в контору пошла: «Нет самого». «Где?» «А по Чулыму уехал — сплавконтора отправила». Понятно. Навигация, лесосплав вскорости, вот «актив»-то и в разгоне по сплавным участкам — всякую там готовность на месте проверяют…
Уже на улице ругнулась Александра, в досаде хватила рукавицей по коленке, да делать неча: пошла к Баюшеву с обидой.
— Афанасьич! Это до каких пор он меня мытарить будет? И заступы мне ниоткуда нет. Моте бы в часть написать, да где он, мой Мотя… В сплавконтору с бумагой идти, так вишь какую зловредную моду наверху завели: Васиньчуку же и вернут жалобу для разбора…
Давно знал старый мастер, что кроется за теми отказами директора. Было, говорил с ним на полном серьезе, да и шутил с понятным намеком: «Вернется Лучинин с фронта — гляди-и… Мужик он здоровый, кабы ребра тебе в горячах не пересчитал».
В курилке, в клетушке для мастеров Баюшев сидел сумрачный, крепко тер пальцами морщинистый лоб.
— Ну как отпустить без директора? Не дано мне такова права!
Александра чуть не в слезы.
— Нужда ведь на базар гонит — это понять можно? Дорога падает, не седни-завтра забереги выступят на Оби. Не привезу сейчас картошки — чем жить? На ребятишек уж глядеть больно…
Илья Афанасьевич таких вот разговоров о детях не выдерживал. Махнул рукой, крякнул и отпустил.
Были у нее деньги: мясо как-никак продала и сумела сберечи вырученные рубли. Только деньги трогать не решилась, отложены они на куплю нетели. Завернула в полушалок суконный костюм Матвея: прости уж муженек, в котомку его и вот в третьем часу ночи вышла из поселка.
Тех ночных страхов, того чувства одиночества, тоскливой потерянности одаль человеческого жилья — этого ничего Александра и сызмалу не знала. Отец охотничал, рано начал брать ее с собой и вовремя отвел всякие пустые боязни. А потом не раз случалось, что и одна ночевала в промысловой тайге. Дорога в район знакома — дорога лугами, глазу открытая, какие страхи. Вон Валет впереди трусит, Валет кобель серьезный, хозяйку не даст в обиду.
А забереги уже выступили на Оби. Здесь, под пологим яром, мерцала неровная полоска черной воды, и кабы не плахи, перекинутые на ледяную твердь — заворачивай-ка ты, Александра, обратно, да и досыпай эту сырую апрельскую ночь.
Снега на прямом рукаве Оби уже подтаяли, теплые ветры прихотливо выдули их, и сейчас, в неверном лунном свете странное зрелище являла река. Казалось, что она вскрылась, что это не лед и снег, а мелкие голубоватые волны беззвучно плещутся между черными покатостями высоких берегов. И жутковато глядеть вдаль, неуверенно, с опаской шагалось по косому росчерку расквашенного зимника.
Глинистым, широким взвозом поднялась на противоположный берег. Все также впереди легкой желтой тенью бежал Валет. И хотя мир был полон звуков, каких-то тяжелых шорохов в кустах, кобель не ударялся по сторонам, он знал, что путь дальний, и своей ровной, мягкой побежкой как бы звал, тянул за собой хозяйку.
Зимник пролегал прибрежными лугами, справа размывчивую неясность ночных далей пятнали черные ветлы, и когда эти ветлы подходили к самой дороге, слышался запах их влажной коры и тот особенный запах молодых вершинных сучьев, которые уже очнулись от зимней дремы и теперь, наверное, набухали.
Прошла маленькую деревушку Федоровку, за ней на широких солнечных угревах корочка дороги сильно проседала под ногами, тревожила Александру: достанется ей завтра днем, ой хватит она мурцовки с этой картошкой!
«Ты, перво, купи ее, картошку-то, — торопливо оговаривала себя Александра. — Весна, у деревенских погреба тоже не бездонные. Если бы деньги в кармане… Возьмет ли кто костюм, кому теперь выряжаться! Вся надежда на случайного покупщика, а и подвернется какой — настоящей-то цены все равно не даст. Прости ты, Мотя, свою Сашу. Не себя ради, сынов твоих спасаю от голода. Потому задешево и придется уступить лопотину».
Вдруг на другое качнуло в мыслях Александру. Вдруг опять ее раскаяние захватило. У нее даже слезы на глазах выступили.
«И честь мужа задешево ты уступила…»
Не скорбела бы она, не мучилась, если бы хоть какая-то вина числилась за Матвеем. Да, уцепилась бы теперь за его промашку, за его бывший грешок — вот, вот… Есть оправдание своему падению, своему греху! На других баб Матвей не заглядывался, бить не бил и о домашнем, о ребятишках радел не хужей других. «Ну, что это за мужик, который ни разу, ни в чем не оступился!» — опять и опять злилась на Матвея Александра. Ни ревности в ней не поднял и не унизил перед другой женщиной. А, правда, жила бы она сейчас обидчивой памятью, кивала на шатость, на провинку мужа и по злобе-то оправдывалась легко: как аукнулось, так и откликнулось, Мотенька. Так-то, милой!
Да нет… Пускай измена, загляд в чужой огород… Неужели по тому судимому правилу жить в семье, когда око за око. Что же содеется? К одному злу другое добавь… Нет, ни в какие разумные ворота такое не лезет!
Может, в живых уже нет Матвея…
Господи, значит не кинуться ей в ноги мужа, не виниться перед ним в своей бабьей слабости. Не прощеным грех-то ее останется…
И невольно вспомнились слова Аксиньи Карпушевой: «Пал, так целуй мать сыру землю да становись на ноги!»
Так, так… Только упала-то тяжело, на кого бы опереться, на кого?! На Бога! Верно, только к нему и припади со слезой, с покаянной исповедью.
Теперь, в войну, когда каждый увидел очевидную ломкость многих личных своих надежд, когда каждый познал боль кровных утрат, когда о смертности, о беззащитности отдельного человека думалось ежедневно, когда горе было познано до его первородных глубин, когда, наконец, пришло отрезвление от наносной самонадеянности — многие, особенно женщины (они всегда принимают на себя большую часть людских бедствий), вспомнили, опять заново познали цену народных примет, дедовских поверий, поговорочной мудрости, а главное — инстинктивно многие потянулись к Богу за Отчим утешением, за духовной силой, за той мыслимой надеждой, без которой так трудно человеку.
Пришла к Богу и Александра. Впрочем она всегда помнила о Боге, и глубинная память о нем то затаенно, то открыто всегда жила в женщине.
Александра в своей душевной щедрости никогда не терпела внутреннего одиночества, ей всегда требовался не только равный себе, но и тот, кто был неизмеримо выше ее во всем. И перед его вселенской силой, — считала она, — перед его непорочной святостью надлежало смиренно преклоняться. Признавая, по-своему чувствуя Бога, Александра, однако, редко молилась, редко обращалась к нему, возможно потому, что не знала страха виноватого человека. Да и откуда быть страху, если живешь чисто?
Страх пришел недавно, после той ночи с Бояркиным. Теперь Александре предстояло упасть на колени, познать лик другого Бога — Бога гневного, наказующего. И женщина пугалась, медлила с открытым покаянием. В этот последний месяц она жила в смятении и растерянности.
Все осложнилось для Александры. Вдруг увиделось, с испугом узналось, что так недоступно высоко поднялся над ней, грешной, ее муж, что теперь она перед ним — живым или мертвым, только постыдной грязью.
… Она шла, не смея вызвать образ мужа перед собой, теперь он стал пугать ее. Ровным сильным шагом месила сапогами раскисшую дорогу и шептала слова, что пришли как приговор, как первое наказание из тех, которые надлежит принять ей: «Каждый бы час жить тебе с оглядкой на Матвея. Забывалась ты… Вот и ушел муж вперед, а тебя вишь какое путо держит. И не догнать, не поровняться…»
Бежал впереди Валет, по-прежнему шумели оседавшие снега, и с тем же тонким стеклянным звоном тихо журчали в логовинах ручьи — пожалуй, довольная подходила Александра к райцентру, наговорилась она с собой вдоволь.
Солнце встало, легко выписывало свою круговину по весенне-чистому голубому небу.
Воскресный базар уже начался. На небольшой покатой к Оби площади с обезглавленной каменной церковью медленно шевелилась грязно-серая толпа, шевелилась как-то вяло и почти молча.
Вспомнились Александре иные, довоенные базары, она не раз ходила на них и с отцом, и с Матвеем. Бывало, как бы по согласью приоденется пришлый народ. Бывало, весело шла торговля — держался еще на районном Торжке дух старых годовых ярмарок.
Видно, навсегда утратилось прежнее.
Возле наглухо заколоченного деревянного киоска — до войны медовуху в нем продавали, и Матвей уж никак не обходил киоск, торчала высокая грузная фигура милиционера в черном полушубке. И, помня о грозном блюстителе порядка, люди сдавленными голосами назначали цену, торопливо платили и прятали деньги, суетно перекладывали покупное и как-то воровато уходили с площади.
Сразу виделась, тотчас бросалась в глаза эта тихая, но нахальная жадность, которую подняла на базарах и толкучках война. Александра вздыхала: как теперь портится народ дешевым рублем, этой дороговизной…
— Почем молоко, баушка?
— Дак, поди-ка не знашь… Четвертна за литру.
— Ты, деда, за сколь муку продаешь?
— А четыреста целковых за пудовочку. Навяливать не буду, сама видишь, что мучка первый сорт… — гудел могучий старик у больших санок с мукой.
«Два месяца мне работать!» — ужаснулась Александра.
— Тетка, масло продажно?
— Что у людей продажно, то са-авсем не важно, а у меня всем маслам масло!
— Топленое…
— Но! — ловко подхватила чернявая бабенка явно из записных барыг. — Глянь, без отстоя, без пахты… Две сотенки, две сотенки за бутылку. Бери, после жалеть будешь, что не купила…
Она ходила без санок — санки у церкви сторожил Валет.
— Костюм, кому костюм…
Никто даже и не приглядывался к костюму — на левой руке носила, а картошку продавали деревенские только на деньги. Женщина, с которой разговорилась Александра, с оглядкой пожаловалась:
— Налоги ж душат, вот и просят рублики…
Базар заметно редел, и ее брало уже отчаяние. Сникла Александра, и тоскливый, плачущий крик рвался из груди: неуж такую даль понапрасну ноги била! Ребятки, милые, а как с пустыми руками приду, чем я вас поддержу?! А ну еще раз, на ваше счастье…
— Костюм! Суконный костю-юм…
Первый раз она разменивала счастье сыновей… И, по какому-то непонятному, неписанному закону в этот первый раз сыновье счастье явилось на страстный материнский зов.
… Стоял перед ней рослый парень в солдатской серой шинели, на серой же потертой шапке-ушанке красная звездочка. Лицо у парня почти мальчишеское с мягкими линиями светлых бровей и круглыми невинными глазами. Парень открыто, широко улыбался.
— Тебя-то я и ищу, землячка! Слышу, что по народу костюм носят, а где, а кто? Ну, показывай, хвали…
— Дак, гляди, будто на тебя шитый… — Александра заволновалась, она уже почувствовала, что перед ней настоящий покупатель. — Не надеваный почти. Воротник, ворот смотри… — С робкой надеждой, спросила: — Деньги-то есть?
— Есть и недалеко лезть! — ободрил мягким смехом парень. — А дорого заломишь?
— Да уж никак не дороже твоих денег! Прошу пятьсот. Да мне картошки надо. За пять пудов уступлю.
— От едрена копалка! — огорчился парень. У него даже лицо покривилось от досады. — Где ж ты была, я только-только расторговался.
— Да все деньги, деньги просят… А ты, слышала, даже и кричал о деньгах.
— Базар кончается, а я позже других подъехал…
Парень больше глядел на Александру, чем на костюм, и все его свежее мальчишеское лицо выражало сейчас тихий восторг перед этой красивой женщиной.
— Ты померяй, померяй! — уже наступала Александра.
У церкви у санок парень сбросил шинель и, смущаясь, густо краснея, стал надевать пиджак на гимнастерку. Над левым нагрудным карманом ее виднелась красно-желтая нашивка — особый знак ранения.
— Как влитой…
— То и говорила!
— Что же делать, едрена копалка…
— Глянь, одна подкладка чево стоит…
Кремовая шелковая подкладка пиджака, видно, окончательно сразила простодушного парня.
— Кустюм-от мужнин?
— Мужнин.
— Убитый?
— Пока не знаю. Замолчал…
— А как домой придет да спросит?
— Да я разве бы стала продавать, — опять заторопилась со словами Александра. — Ребятишки вот-вот с голоду пухнуть начнут.
— Беру! — разом потускнел парень лицом и своими серыми глазами. — Вот что, землячка. Деньги — деньги при мне, да картовочки-то на базаре уж нет. Слышь-ка, поехали со мной в деревню — тут рядом, считай. Насыплю тебе, что просишь, и обратно доселева довезу. Как? Точно оборочу!
— Загорелся…
— Имею ж я право хоть на собственной свадьбе приодетым быть…
— Раз уж свадьба — поехали! — обдала парня горячими благодарными глазами Александра, радуясь и тому, что все так хорошо складывается у нее.
Валет засиделся на санках, жалобно заскулил. Он больше на голод жаловался, Валет. Александра и сама очень хотела есть. Теперь, когда тревога и отчаяние улеглись, она особенно остро почувствовала давно знакомую, сосущую пустоту желудка.
Было у нее немного денег и могла бы она перехватить кой-чего. Еще когда с костюмом на руке толкалась, трижды притягивало ее к той зобастой старухе, что продавала горячие пироги с мясом. Запах-от какой шел от сковородки, что грелась на керосинке… Уж один запах с ума сводил. А не разрешила себе пирогов Александра. Как-то и до Лоскутовой Гривы дошел вот какой слух. Правда ли, неправда… Будто в городе вот также купил мужик пирог, разломил его, а в мясе-то человеческий ноготь…
За подводой по грязной снеговой мякоти волочились ее санки, за санками, опустив тяжелую лобастую голову, покорно тянулся Валет… Любила Александра лошадей, любила санные дороги и сейчас, когда забылось о всех тяготах и заботах будней, хорошо, бездумно лежалось ей на чистой желтизне хлебной соломы. Неторопливо, обласканные голубизной неба и солнцем, плыли мимо березы и подсиненные покровы водянистых снегов — звонкой весенней радостью жил этот яркий апрельский день.
Они полулежали в санях лицом к лицу, и тотчас углядела Александра страшные метки войны на парне. Кисть его левой руки отливала нездоровой синевой, а два пальца — гладкие, тонкие, безжизненно поджаты к нутру усохшей ладони. И шинель на попутчике там и тут усыпана маленькими круглыми заплатками.
Он увидел внимательный пригляд женщины и опять засмущался.
— Пулечками решетило… Навряд ли живым прежний хозяин шинелки вышел из боя. А мне ее в госпитале такую вот удружили. Не досмотрел сразу, а после-то, в вагоне, шуметь уж не с кем… Откуда будем, красавица?
Александра назвала свой поселок.
— Слышал про завод. Шпалу ширкаем?
— Шпалу.
— Из ссыльных спецов?
— Нет, я — вольная. Мы чалдоны местные.
Парень закурил самосаду, густо задышал табаком.
— У вас, на заводе, еще ладно. По норме, а все ж хлеб, жиры, сахар дают. Ну и товар…
— Товар — это больше на сплаве. А на заводе только рамщикам, кто на выкатке леса, в машинном. Правда, выпросишь иногда на ребятишек…
— Вот-вот. А у нас, возьми. Приехал я из госпиталя, пришел в колхозный клубик, а половина девок в холстах…
— Ты теперь у них первым парнем… Костюм-от поищи такой. Только не заносись перед девками.
— Да не успел, женюсь вот… — парень вздохнул. — У меня гонору не было и нет — откуда-а… Потому и уговорили бабы, руководь ими и все тут! Пришла соседка-председательша и чуть в ноги не падат: ослобони, Витенька, задергали меня вконец, а ведь семья… Каждую неделю не по разу вызывают в район. Севодня соседям подсоби, завтра займ распространяй, послезавтра доложи о вывозке навоза на колхозные поля, а там за молоко, за мясо спрос. Опять же совещанья, собранья, разнарядки ежедневно. Но главное — бабы! Без мужей дома во всем нехватки, похоронки — злые стали бабы. Которой слово скажешь, а она тебе горяченьких, два да три…
— Значит, принимаешь печать?
— Приходится! Раздумался: зачем мне такой хомут… Я уж и вслух в конторе говорил: ну, пробыл на фронте месяц, ну ранило… А председателем-то за что? У меня медали и той нет. «Все равно! — уговаривает соседка. — Ты молодой, грамотешка есть. А главное — фронтовик калеченый. Тебя кто постесняется, а кто и хвост подожмет, как по-мужски-то прикрикнешь». От, едрена копалка! Двух лет войны не прошло, а заметно деревня наша заплошала — пошто?
— Где слабко, там и рвется.
— Верно… Сидим вчера с матерью, едим картовочку, считай, без хлеба, она и загорюнилась: как так? Прежню германску взять… Целых три года замиренья не было, а потом и гражданска. У нас в деревне тоже многих мужиков и парней царь-батюшка на позиции взял, тоже во многих домах одни бабы да подростки остались. Тяжело, через велику силу, а вели мы свое хозяйство. Землю не запускали, скотину держали сытой. Были, конешно, и такие, кому туго приходилось, но уж без хлеба-то никто за стол не садился. А про хлебны эти карточки, про нонешнюю страшную дороговись и в городу не слыхивали. К примеру, у купца в волости. Да у нево и в войну лавка не пустовала…
— Что теперь на старое озираться! Тебе, Витенька, вперед смотреть. Душой не зачерствей, как колхозные дела-то примешь. Не обижай людей, особливо вдов…
— Постараюсь, — парень завозился в санях. — Ты, землячка, питалась ли севодня? Вот кошель, а в нем шаньги картовны — ешь! Н-но, Серуха-а…
Парень хлестнул лошадь бичом и закурил опять. В передок саней зашлепали тяжелые комья сырого снега.
«Валету хоть немного перепадет!» — радовалась Александра, развязывая жесткий солдатский мешок.
Руки ее дрожали.
Верка прибежала еще до первого заводского гудка. Александра только слезла с печи, только-только размялась у стола.
— Жива мешочница!
— Какая мешочница… Я не воровать ходила.
— Шурья, книжки читать надо. Были такие, которые голодающие. В двадцатых, после в тридцатых, теперь в сороковых, вот третьим заходом… Ну как ты, сухой ли ногой дошла?
Тихое утреннее солнце робко заглядывало в широкие окна барака.
— То и боялась, что обезножею. Еле доплелась вчера, портянки хоть выжми. Да вроде обошлось. Пропотела за ночь на кирпичах, голова не болит, и кости молчат. На заводе что?
— Глаза-то у тебя как ввалились… А на заводе все тож: труба дымит, гудок гудит, шпала идет, а Марценюк орет.
— Ты-то потише, Вера. Ребят разбудишь.
Спирина присела на лавку, понизила голос:
— На всю биржу базлал вчера Марценюк: прогул у Лучининой, докладную подам директору! Не выдержала, подошла — чево ты базлашь, к чему хай поднял? Я же в смену вышла, я за Шурью ишачила! Ну, обозвал меня кулацкой мордой и убежал в курилку.
— Дур-рак! И уши холодные…
— Пробу ставить негде! — Спирина комкала в руках полушалок, серые глаза ее подернулись грустной дымкой. — Слушай, Шурья… Что кулацкая дочь — этим меня начальство не унизит, не-ет! Я от родного отца не отрекаюсь, вся-то и вина ево была в том, что пашню любил да много работал. Бывало, уж большеньку посадит на колени, погладит, да и вздохнет: «Росточком ты у меня, Веруня, не вышла — жидковата для крестьянских делов… Старайся в школе, хочу видеть учительшой.» Не дали мне учиться, как из семьи лишенца. Вот в лесу надсажаться — это изволь! А мужику моему, тоже кулацкому-то сынку, и другое милостиво разрешили: голову сложить на фронте за любимую родину. За ту, которой лишили…
— Не расходись, Верочка. Не стоит Марценюк тово. У Васиньчука перенял манеру лаяться…
Спирина пожала плечами, вздохнула.
— Только забудешься, только в ряд с другими себя поставишь, а начальство обязательно сыпанет соли на рану незаживную, и опять ломай Верка башку: почем же пара гребешков…
Александра слила воду из чугуна, вывалила картошку прямо на стол.
— Спасибо, Вера, что подменила. И в феврале за сеном-то меня гоняло, ты же заступила в смену. Я летом тебе отработаю, покошу траву. Садись завтракать.
Заводской гудок еще не загудел, ели женщины не спеша.
Верка катала в ладонях горячую картофелину, дула на нее.
— Так где же ты запропадала, Шурья? Я вчера весь день сама не своя. А Прудникова — та чуть не в слезы: вдруг дезертир Санечку на дороге встренет? Смеюсь: какие у нас дезертиры! Да и встань-ка какой варнак поперек дороги — Шурья любому бока намнет…
— Я ж на улице ту ночь провела.
— Да ну-у…
— Правда, так вышло. Облюбовал солдатик костюм Матвея, а картощку-то уже продал. Своей нет и другие расторговались. На лошади он, зовет в свою деревню. Что делать — поехала. Только мы мешки насыпали, прибегает ихняя председательша колхоза. Так и так, веди, Витек, лошадь на конный, собирается там обоз. Нет и нет, видишь как на дворе-то распустило. Суханов лог топит водой, а у нас же все сено за тем логом. Не вывезем сегодня корма — поморим колхозную скотину.
— Вчера и здесь, в поселке, разом потекло…
— Да… Веревку на плечи и пошла я упираться… А когда пошла, не спросила, да и не знала, что парень зимником, напрямки меня вез. Вижу, по приметам райцентру бы скоро, а уж сильно-сильно завечерело. Вдруг обрывается дорога: лог, и лог тот залит снеговой водой. Мать ты моя… Сунулась с палкой, меряю — глубина, не перейти! Обратно в деревню шагать не ближний свет, чувствую, что не дойду — устала донельзя. Присела и успокаиваю себя: может, спадет за ночь вода, может, морозом ее схватит. Натаскала палок, прутняку — колок рядом стоял, легла на скородельну перину. В фуфайке продрогла, ноги сырые. Ладно, что Валет малость бока грел. Светать, наконец, стало. Гляжу, а воды еще больше в логу собралось…
— Попала ты в переплет…
— Как еще попала, Верочка! Чуть волосы на себе не рву: прогул же мне на заводе запишут, мне ж в смену с утра! Давно не распускала себя, а тут заплакала. Думаю: догадается, поди, Верочка там…
— Догадалась, подменила…
— Ну… Сколь глаза не мочи, а выбираться надо. Пошла берегом лога, где-то же он кончается… И вот верстах в двух гляжу — мосток и дорога! Верочка-а… Пуще я тут заревела. От досады и от радости. Кабы накануне я дошла до этова мостка — успела бы на работу! Что же… Опять веревку на плечо и потянула, а два же полных мешка, снег в низинке… У хряпалась так, что в глазах темнело, сто потов с меня, однако, скатилось. Но отдохнула на мосту, сырой картошки погрызла… А уж как от райцентра до поселка я вчера доплелась — это не спрашивай. В ограде у крыльца ни ног, ни рук не слышала. Кричу Сережке: «Топи, сына, жарче печь, я на кирпичи лягу». Свалилась и сразу как в провальну яму ухнула…
— Тоже везет тебе, солдатка…
— Не говори! Всю войну из огня да в полымя, из огня да в полымя… Вот и сейчас мучайся, а как ухватится за докладную Марценюка Васиньчук…
На заводе, это уже после обеда, сидели они вдвоем у тарного склада, и Спирина говорила, глядя на ровные клетки шпал, что загромождали берег Оби.
— Не-ет, на Баюшева много не надейся, он тебе и так частенько попускат… Подвела ты Илью прогулом. Не велено ему без директора народ на выходные отпускать. Да-а, Васиньчук тот еще сокол… Ну, скажем, так. Положим, захотел бы он и замять дело. А как ему замять, когда за укрывательство прогульщика тоже статья закона. Ты представь: сорвись кто другой с работы, да приступи к нему директор с тем же Указом. Сразу Иван-Петрован пальцем на тебя тыкать начнет: Лучининой можно? Ой, влипла ты, Шурья! Но вот что… Говорят, Васиньчук послезавтра приедет, а через неделю — ты знаешь, у меня день рожденья. Приглашу ево, ты невзначай, конешно, придешь — подъедем на кривой кобыле! Попросим, уговорим, укачаем в два голоса. Пусть объявит, что разрешал Лучининой взять два дня. От гадство-паразитство! Баюшев-то проговорился на людях, что не отпускал тебя Васиньчук… Ладно, захочет, так вывернется директор, не такие дела он проворачивает, и все ему с рук сходит!
— Придет ли он к тебе?
— Это уж моя заботушка. Баба, что бес: заведет мужика в лес…
— Ты гляди, Верка. Дурную славу я наживу…
Спирина вскочила со шпалы, на которой они сидели, и едва не забегала по эстакаде.
— Шурья, опять ты совестить себя готова… Не о славе своей думай, а о ребятишках! Полгода отсидки тебе улыбается. Заберут — второй же прогул у тебя!
… Не миловали в войну и работничков леса — тех, кто опаздывал да прогуливал волей-неволей. Незнаемые прежде строгости, как и везде, тяжело легли на сознание нарымчан.
Прогулял — это уж райсуд тебя повесточкой к себе пригласит. А за опоздание и заводское начальство хорошо постегивало. Попробуй, замешкайся разок, другой: хлебушко урежут, переведут на такую работу, где только на паечку и будешь работать, выходного не проси… Да мало ли как прижмет директор в своем должностном бдении о дисциплине крутого военного времени. Шире, размашистей наказывал провинившихся работяг директор сплавной конторы. Вчера ты ходил, работал дома по брони, а нынче ступай на фронт… Случалось, языкастых из одного поселка ссылал куда-нибудь на сплавучасток по Чулыму. Конечно, все это делалось приказным «переводом» во исполнение производственной надобности…
Боялись, не хотели заводские опаздывать, а случалось.
Сейчас растревоженная словами Верки Александра невольно вспомнила, как однажды рамщик Кисляцский на смену опаздывал. И чево он, Коля — синие глазки, замешкался в бараке. Глубокая осень, ледяная уже грязища до колена в улице… Вот-вот третий гудок… Торопится Николай, лица на нем нет. А потом сдернул сапожнишки да босиком, да бегом по той грязи… Вот так: гляди на Колю из окошка, гляди, смейся и плачь…
— Чево голову уронила, молчишь чево? Подладиться к директору надо!
Александра вспомнила, увидела Верку рядом и махнула рукой.
— А-а! Делай, как знаешь!
… День стоял солнечный, тихий. В теплом серебристом мареве млели расплывчатые заречные дали. В другой такой день радовалась бы Александра этому томящему очарованию весенней земли, но уже входило в нее предчувствие какой-то беды, и сейчас, отрешенная от всего, она ничего не видела вокруг себя.
— Шу-урья… Какое затменье на тебя пало? Кончай посиделки, рабсила!
Гудок с обеда был коротким. Здесь, на эстакаде, ему отозвался визгливый скрежет чугунных колес вагонетки.
— Давай, давай! — кричала Верка.
Голос бесстрастный, и впрямь пугающий голос:
— Судом установлено, что гражданка Лучинина… апреля тысяча девятьсот сорок третьева года не явилась на работу без уважительной причины… Суд отмечает, что это уже второй прогул…
У Александры сжалось сердце.
— Чем совершила преступление, предусмотренное второй частью статьи пятой Указа Президиума Верховного Совета СССР от двадцать шестого июня тысяча девятьсот сорокового года…
— Хва-атит!
— Суд, руководствующийся статьей… при-го-во-рил Лучинину…
— Конча-ай, — дико закричала Верка.
Васиньчук дурачился. Хватил кулаком по столу и желто сверкнул захмелевшими глазами.
— Приговорил: вы-пить до дна!
Александру колотил какой-то озноб, хотя в бараке у Спириной было жарко натоплено. Скорей всего эта дурацкая шутка директора, его монотонный, пронизывающий голос напугал. А потом своим воспаленным воображением она, как бы и вправду, увидела себя на скамье подсудимых.
— Раз уж я виновата… — Александра с тоской заглянула в свой стакан с разведенным спиртом, — и назначено мне — выпью я свое до дна…
Рядом пьяно, сломанно качнулась Верка. Привалилась растрепанной головой к косяку окна и в третий раз пыталась довести до конца начатую песню:
Песня и на этот раз оборвалась, Спирину подмывало на разговоры. Она косо метнула взгляд на Васиньчука, тот с бледным, напряженным лицом сидел слева от Александры.
— Что значит начальник, а! Помнит и статьи, и указы, шпарит как по писаному. Боже ж ты мой, сколько всяких законов развели на людей, и все нельзя, не моги… А кабы и такой, чтобы есть мне кажин день досыта, работать в меру, жить по-людски… Вот праздник — день мово рождения, пришли гости, а на стол и смотреть стыдно!
— Молчок на крючок, хозяйка!
Верка вроде и не слышала этих слов Александры, однако переменила разговор.
И опять он оказался неугодливым для начальства.
— Смотри, директор… — щурясь на яркий свет лампы, погрозила Верка Васиньчуку. — Как доведешь Шурью до суда — знай, что-нибудь и я выкину. Только по другой статье Спирину упекут туда… Я — отчаянная стала, я сделаю в узком переулке. Эх, кабы совесть у тебя была прямой, как шпала. Она ж у тебя то и дело курвится.
— Да что ты буробишь-то?! — не на шутку встревожилась Александра. — Одумайся, или тебе надоела свобода!
— Шурья, ты этова не поднимай! — сорвалась с лавки Спирина. — Какая у меня свобода — я ж на учете у поселкового коменданта…
И Верка лихо взмыла голосом:
— Опять ты за свое! Марценюка тут нет, никто тебя не обзывает… — Александра заботливо усадила Верку на лавку, убрала с ее глаз челку светлых волос.
Васиньчук, уже без кителя, в свежей белой рубашке, с затаенной опаской поглядывал на своего соседа. Рядом мешковато сидел инженер по технике безопасности из сплавной конторы — какой он нутром? Ну, Спирина, язва горячая, погоришь ты однажды со своим длинным языком. И на кой черт приперся сюда. Эх, Лучинина, кабы не ты…
Директор быстро нашелся, сбил разговор на другое.
— А ты вроде просить о чем-то хотела…
— Как же! — тотчас присмирела Верка и кинула свои маленькие ладошки на грудь. — В столовку бы мне, хоть младшим подметалой.
— Вер, мы ж говорили об этом, — удивилась Александра. — Как это бросить бригаду? Да сейчас все для фронта отдать надо!
— У нас завсегда отдай… С меня давно все взято! — потемнела лицом Спирина. — Одна, как перст, осталась в миру. Александра, не я, не я это, а сама боль во мне кричит… Двенадцать уж лет жилы на баланах вытягиваю для ударного фронта — мало?! Тяжело, тяжело мне! Дорогие начальники, ослабьте вожжу, дайте же передых…
Слезы так и брызнули из сереньких глаз Верки.
Над столом зависло неловкое молчание.
— Что тебе стоит, определи ее — тронул за локоть Васиньчука инженер с чистеньким рыхлым лицом.
— Решено! — директор вскинул над головой руки. — Быть Спириной младшим подметалой! — Он дурачился, Васиньчук. Сытно засмеялся. — Выпьем за нового столовскова причиндала, ура-а!
— Спасибо! — снова взвилась с лавки Верка. Те пьяненькие слезы разом высохли на ее розовом личике. Она быстро и весело принялась разливать спирт. В своем легком пестром сарафанишке с глубоким вырезом на груди, с оголенными руками — вся какая-то открытая, Спирина так и дразнилась этой своей вызывной открытостью.
— Друзья, Санечка… Выпьем!
— Вер, ты мне налила, как на каменку плеснула…
— Диво, Шурья… Севодня ты с припросом! Спирт не свой — лью с душой, хватит?
Спирт разом осушил горло, прервал дыхание. Александра едва отдышалась, заела випивку и теперь покусывала свои полные яркие губы. Верочка, вон, свое выплакала, а ей обещано и не обещано, так как-то… А что ему, Васиньчуку, торопиться с честным словом. Он тоже ждет, когда она его обнадежит…
Эта давняя, эта тайная женская власть над директором приятно утешала сейчас Александру. Вдруг стало жалко его, и она молча разрешила Васиньчуку прижаться к ней коленкой.
Спирт горячил, жаркая близость мужского тела расслабляла, запоздалое женское любопытство опять захватило Александру, и с радостным удивлением признавалась она себе: теплится еще в ней что-то от того чувства, которое и было некогда ее девичьей любовью.
Как-то спокойно, будто и о чужом, вспомнилось о Матвее. Нет, не перешла на мужа та, первая, любовь. Свел случай, поженились, жить стали…
Васиньчук все настойчивей, теперь и плечом то и дело касался ее… Александра весело говорила с Веркой, с болтливым инженером, но сама-то затаенно все больше прислушивалась к тому, как заново происходило это их узнавание друг друга. Часто, бывало, сиживали они у Оби или Чулыма вот так, бок о бок и согревались в прохладные майские вечера…
Да, значит, быть тому. Верно, судьба не пень придорожный, ее не обойдешь, не объедешь. Видно, и для этого, для последнего, повторно свела их жизнь.
«Александра! А ведь первая и вторая вина прощена!»
Чей-то голос, похоже, Веркин, все подкидывал и подкидывал те желанные сейчас, те успокоительные слова, и она готовно соглашалась с ними. Вот как… Оказывается, только это и нужно было: эти разрешительные слова. Будто тяжкий груз, будто глыба какая свалилась с Александры и тотчас стало ей удивительно легко и безответно. Она себя и тем еще подогрела, что подумала: «Да если я оттолкну его… Возьмет, да и бумагу подаст — прогул-то у меня второй…»
Васиньчук благодушествовал. По-хозяйски широко сидел он за небольшим столом, сытое лицо его лоснилось в открытой простодушной улыбке. Даже тяжелые желтоватые глаза директора были налиты хмельным довольством.
Взбодрила его Лучинина своим расположением. «Вот жмется он к ней, а она ничего — пожалуйста! Та-ак… Знать, натерла жизнь холку, запарилась баба и поубавила прыть», — радовался директор, уже открыто, самодовольно посматривая на Александру. Она была очень хороша сейчас в этой своей стыдливой растерянности, в легоньком обтяжном платье.
«Надо же… — удивлялся Васиньчук, — годы прошли, детей двое, работа изморная, а еще и красивше стала, в самую бабью сласть, однако, вошла».
И невольно взгрустнул директор, незванно горчинка на его сердце пала.
Сам свою личную жизнь испохабил! Одно-то ухватил, да другое, не главное ли, потерял. Сломя голову кинулся когда-то за приезжей учительницей. Как только не распинался перед ней, вспомнить стыдно! Нет, не чувства, а самый трезвый расчет был втереться в маленький круг поселковой интеллигенции, а тогда эта интеллигенция была в чести. Женился и опять намеренно рвал себя на работе, угодничал кому надо, на собраниях кричал нехитрые производственные агитки, и заметило, наконец, начальство. Жена — учительница, стахановец, радеет о производстве и понимает текущий момент… Вначале десятником, после мастером поставили, а теперь война и на директорское место посадила — худо ли? Все хорошо: бронь от фронта, здоров, план Васиньчук дает, жратвы хватает, а только той тёплой, желанной жизни-то и нет, нет!
Спирина опять, теперь уж без надрыва, порывалась петь. Она уже перебралась к своему инженеру, терлась о его плечо, он так и сиял своим жирным похотливым лицом.
— Мы провожаться пойдем! — внезапно объявила Верка. Пока ее инженер одевался в кути, она вполголоса оправдывалась у стола:
— Не дойдет один до дому мой бриллиантовый… Я ево потихоньку до калиточки доведу. А ты, Шурья, сама уж тут хозяйничай. Спирт есть, керосин не выгорел — беседуйте по душам…
— Бросаешь… Ну, мотай! — зло махнула рукой Александра и с болью в глазах прислонилась к русской печи.
Уже в дверях Верка хохотнула мелким бесовским смехом:
— Ну, не ругайтесь туточки!
Александра подошла к стене, что разъединяла барак на две половины, прислушалась. Конечно, спят давно ребятишки. И Веркина Таечка с ними. Ну, полати большие, с запасом мастерились… Она вернулась к печи, сложила на груди свои большие полные руки, недвижными глазами смотрела на осевший огонь в лампе и одно-единственное билось в ее расслабленной хмелем голове: «Хоть свою постель на этот раз не опоганю…»
Васиньчук сидел к ней спиной. На широких плечах его, на белой рубашке, на жидковатых, грязного цвета волосах лежали желтоватые блики света. Какое-то время он сидел за столом неподвижно или уж слишком спокойный, или до предела напряженный.
Она ждала, когда он поднимется.
Может, уйти надо, надо бы уйти…
Директор встал с табурета медленно, медленно повернулся, и ему сразу увиделась эта растерянность Александры, эта мелкая суета ее тревожных пальцев…
Открытая беззащитность женщины, ее молчаливая неловкость ободряла, придавала смелости. «Сейчас или уже никогда, пожалуй… — Васиньчук еще какое-то мгновенье колебался. — А! Не целину ей терять…»
Он тяжело шагнул к простенку, приставил ладонь к стеклу лампы и коротким выдохом погасил свет.
Уже в потемках странной, пугающей белизной вспыхнула в ее глазах рубаха директора. Показалось, что он ухмыльнулся там, у стола. Она с горечью успела подумать: «Был когда-то от него поклон, а теперь прет на рожон».
Сильным, коротким движением рук Васиньчук обхватил Александру за плечи, рванул от печи, а потом немую, бесчувственную грубо попятил к Веркиной кровати.
Потушенная лампа сильно воняла керосином.
Поселок Лоскутова Грива подпирался с западной стороны Обью, а с восточной — Чулымом, что заканчивался устьем у соседнего поселка сплавщиков — Базы.
На работу сегодня во вторую смену, с утра пошла она на Чулым — стояла самая пора рыбачить закидушкой.
Проще этой рыбалки весной нет, да и снасть для нее самая бесхитростная. На конце длинного легкого шеста, на тонкой поперечине крепится сачком кусок частой сетевой дели — вот и вся ловушка.
И чего она, рыба… Или по воздуху за зиму изголодалась, ледоходом ли пуганная, может, корм ищет — слепо кидается к ярам и тут-то ловят ее.
Мелконький, конечно, елец, а больше он попадает, но после долгого зимнего безрыбья свежинка особенно дорога. То и ходят лоскутовцы один за другим по берегам рек, бесперечь макают свои закидушки в воду — глядишь, опять и опять трепещет в сетевой мешковине живое яркое серебро.
Напросился на реку Сережка, и Александра охотно взяла сына. А пусть приглядывается парнишка к промыслу, придет время, и это ему сгодится. Старший пошел не с пустыми руками, прихватил два туеса да отцовский нож. Облюбует он пару берез, откроет дерева, и набежит в подставы сладкая соковица. Ранней весной лоскутовцы полными ведрами таскают березовку и пьют ее вволю.
Лед на Чулыме не прошел, по ходовой у поселкового берега еще густо тянуло грязные кособокие льдины. За мысами, в омутных заводях высокими пышными шапками кружила жёлтая ноздреватая пена. С реки несло сырым холодом, и не прогадала Александра, что надела фуфайку. Когда-то еще поднимется и обогреет солнце!
За долгую свою побежку от высоких Саян многие равнинные да таежные воды прихватывает себе Чулым, и в низовьях дик, неуёмен он по весне. Высоко, вровень с берегами поднимается младший брат полноводной Оби, нещадно долбит их литой крепостью льда, подрезает водяной стремниной, валит и валит в мутную пучину черные краюхи земли. А вместе с ними обреченные, прощально взмахнув голыми руками-сучьями, медленно съезжают в речные глуби старые ветлы. Осторожничай весной человек у воды, мало ли было скорбных случаев!
Помаленьку, вроде бы незаметно, а тяжелела берестяная торба за спиной Александры. Жарева на два, на три натаскала она рыбешки. Хватит: грех жадничать, да и солнце уже поднялось на полдень. Сейчас отдохнет, потом крикнет Сережку, двинут они в поселок и такой обед сготовят — всю зиму мечтали о таком обеде!
Опахнула, забрала весенняя истома Александру на этой маленькой береговой полянке. Вся она окружена желтым цветущим ивняком, а за ивами, на яркой синеве неба, густо дымились черным вершины высоких берез. Пригрело уже землю, пошла в рост трава, и таким нежным зеленым шелком отливала эта трава, что боязно ступить на нее.
Сережка не отозвался на крик, и уже Александра встала с валежины, чтобы пойти за ним — ушел-то недалеко, как вдруг затрещало рядом в кустах, кто-то тяжело продирался самым берегом Чулыма.
Перед ней, оседая на левый бок, топтался Бояркин. С грубоватоласковой насмешкой объявил:
— Рыбак рыбака видит издалека! Вот я тебя и скараулил, опять мы сошлись…
Разом погасла для нее вешняя красота земли. Нанесло лешего… Весь последный месяц донимал он ее, нигде не давал прохода. Не раз дожидался у проруби на Чулыме, ловил вечерами, когда она убиралась по двору. Все в барак на ночь просится. Грозить начал. И без этого душа ее мучается. Правда, а как распустит Ефимчик свой язык да брякнет кому… С него станется. И побежит по заугольям злоречие, худая слава о Лучининой, и всюду будут встречать ее судные взгляды — как жить с позором?!
Бояркин одет тоже в фуфайку, от его новых бродней горьковато несло свежим дегтем. Он был все в той же зимней шапке, из-под ее черной свалявшейся шерсти злорадно блестели настороженные глаза.
Александра отвердела лицом, вяло отозвалась:
— Как сошлись, так и разойдемся.
— Все-то ты хвост подымашь, соседка. Не подступись к тебе ни с какова боку…
— А ты не пасись рядом. Чево глаза пялить на чужие бока.
— Дак, вроде не чужие были, не разглядел только в темноте. Когда было рассматривать! А теперь бы и посмотрел на солнышке — землица просохла…
Александра бледнела лицом, в ней поднималась уже знакомая злость.
— А, может, я тебя закидушкой по окаянной башке, а?!
Ефимчик чуть отступил, обеими руками ухватился за свой шест.
— Она мне еще и грозит. Интересно-о…
— Обрадовался, что пьяная, недвижимая я тогда… Мерзавец ты последний, за такие дела по суду под расстрел ставят!
— Так меня, так! — Бояркин протяжно вздохнул. — Не хорош стал, да? Быстро же ты, Лучинина, шило на мыло сменяла. Конешно, кто такой Бояркин? Сено привезти — это еще туда-сюда, а вот прогул замазать — где-е уж нам… Натурой платишь за прогульчик!
— Чево несешь? Совсем обнаглел!
Ефимчик почти выплясывал перед Александрой. Но она видела только наглые, победные глаза мужика. Он уже не кричал, но этот его быстрый, с перепадами шепот был во сто крат хуже крика.
— У Спириной, у вертихвостки, собирались? Собирались! Гляжу, одна парочка вывалила на улицу, а другая лампешку погасила. А после и Васиньчук с крылечка по приступочкам… Я все видел, я вас скараулил! Последний раз… Да что ты такая, соседка. Пусти меня сёдни, а?
— Перебьешься… А станешь торкаться в барак, я встречу. Я последнюю ногу у тебя переломаю!
За больное задела Лучинина Бояркина… Ефимчик откачнулся назад, опять сорвался на крик:
— Ладно, кинули мы шапки о земь, соседка! Мужик на фронте, мужик жизни там, может, лишатся, а она тут курвится почём зря! Погоди-и… Как заявиться Мотька домой, я его тут же порадую…
Александра медленно наступала на Бояркина, ее колотила слепая ярость.
— Я думала: калека ты, с понятием… Охамел, только зло из тебя прет. Ты, Ефимчик, стра-ашен, ты, оказывается, урод-то душой… Гад ползучий! Мотай отсюда, а то так шарахну в Чулым — никто и не узнает, как ты сгинул. И жалеть о тебе никто не станет!
Она с таким перекошенным лицом, с такими дикими глазами бросилась к Бояркину, что тот испуганным козлом кинулся с поляны.
Пронзительный догонный свист резанул по кустам, достал Ефимчика в его кривом заячьем беге, а уж страшного хохота Александры он не слышал.
Едва она подавила этот странный, этот непонятный и для себя смех, как на поляне объявился Сережка. Он случайно подслушал разговор матери с Бояркиным, он только тот мстительный шёпот Ефимчика о Васиньчуке не разобрал.
Устало опустил на землю оба туеса, зачем-то расстегнул пиджачок и взглянул на мать грустными вопрошающими глазами. Потом неосторожно, с детской прямотой спросил:
— Как же ты теперь?
По растерянному, а больше по сердитому лицу сына Александра поняла, что он знает все или почти все. Она попыталась сбить его с толку, решила загородиться шуткой. Ничего не вышло у нее с этим, парнишка только насупился.
Он рос среди простых людей, Сережка, а у них многое на виду, многое открыто в тех же обиходных словах и разговорах. Он уже знал про особые отношения взрослых, про особую связь мужчины и женщины, которая, как видно, так много значит для них. Он давно уразумел, что мать нераздельно принадлежит отцу, отцу и никому другому.
Теперь она допустила до себя чужого мужчину, разрешила себе нечто постыдное, а главное недозволенное. В Сережке разом поднялось неприятие Бояркина, в нем яростно закричала бунтующая, скорее инстинктивная ревность за отца.
Александра пила березовку из туеса и опять наговаривала сыну что-то веселое о том, как выпрыгнул у нее елец из закидушки и как он потом резво кувыркался до воды…
Эта, явно ложная веселость матери и взорвала Сережку, раньше она никогда не обманывала его. Не помня себя, парнишка закричал ей в лицо те же слова Бояркина. Других он просто не знал, их не нашлось у него.
— Папка на фронте… А ты, ты курвишься!
Сережка почти задохнулся от этой своей слепой ревности. Пихнул мать куда-то в бок и метнулся с поляны.
В самое сердце сын ударил. Славно мать хлестнул — дождалась. Сереженька, дозор ты отцов… Да окажись ты в силах да с палкой — голову бы не отвернула. Господи, и побить-то ее некому…
А дома, едва о порог обопнулась, кинулся навстречу Бориска и закричал блажно:
— Мам, папка письмо прислал!
Еще не видя этого письма, Александра побледнела, похолодела нутром, она боялась опустить глаза на младшего, увидеть то, что у него в руке. Конверт или треугольник? Если конверт — из военкомата, похоронная! Их всегда в конвертах присылают в поселок.
Бориска торопил, толкался в колени.
— От папки письмо-о!
Не шумело в руках у парнишки, а конверт бы шумел. Не смялся бы, райцентр-то рядышком…
Маленький, затертый треугольник, рука явно Матвея, хотя и неверная рука. Чернилами писано — откуда чернила на фронте у солдата! Город Омск… В госпитале, значит!
Слава Богу, живой Мотенька!!! Милый…
Александра медлила, ждала пока уходится сердце.
Дрожащими пальцами растянула треугольник в лист тетрадной бумаги. В госпитале! Домой мужик-от скоро придет!
Она едва дошла до кровати. Большая, пластом упала поперек ее и так зарыдала, так зашлась в каком-то диком смехе, что Бориска опрометью кинулся в дверь.
Этот страшный материнский смех остановил Сережку в сенях. Прислушиваясь к рыданьям матери, он впервые понял, как тяжело страдает она, как обидел он ее грязным словом Бояркина. С радостью и без радости — Бориска рассказал о письме отца, Сережка обнял младшего брата и всё гладил и гладил его по круглой стриженой головёнке…
— А Карпушева где?
— В курилку пить ушла. Нужна она?
— Да я так, время-то рабочее…
Васиньчук без фуражки, на этот раз в светлом просторном пиджаке, в памятной белой рубахе открыто улыбался. А если он щурил свои желтоватые глаза, то скорей от солнца. Оно тихо плавилось на блеклом вечернем небе.
Александра не удивилась появлению директора в этот час на эстакаде. Сказать правду, жила в нём забота о заводе, он часом и по ночам появлялся то в машинном цехе, то возле рамщиков или уж здесь, на «белой бирже».
— Саша! Твое сегодня кончили… Завтра собираемся опробовать катки. А знаешь, сам директор сплавной конторы пожалует. Пошли, поглядим, придумка твоя уже в яви…
— Аксинья меня тут потеряет.
— Посидит, отдохнет…
Развалом еще не уложенного горбыля они спустились с эстакады и прямым узким проходом между клетками шпал пошли на берег Оби.
— Баржу скоро приведут?
— Передавали, что вверху Обь вот-вот очистится. Да теперь не заждемся! А, знаешь, Саша, я премию тебе за эти катки выпишу. И шевиоту на костюм — согласовано!
— Мне бы ребятишкам на штаны да на рубашонки… — забывшись, попросила Александра и тут же кольнуло ее: опять те саночки подкатывает директор. Ну, ухарь-купец!
Она с любопытством разглядывала свои «лесенки». Они, уже уложенные в стык на переносные козлы, наклонно тянулись от клеток шпал к широкому дощатому настилу погрузочного причала.
— Похоже, тут все по уму… — сияла лицом Александра.
— А ну, изобретатель Лучинина… — директор едва не раскланялся, — устроим-ка последнюю проверочку. И — взяли!
Они легко ухватились за концы шпалы, подняли и опустили ее на круглые катки-ролики, сжатые толстыми деревянными боковинами.
— Гуляй, родимая…
Александра залилась счастливым смехом.
— Катись — веселись!
Она широко шагала вдоль транспортера, легко подталкивала шпалу гвоздевым острием тычки и все оглядывалась и улыбалась.
Васиньчук глядел ей вслед, опять и опять вспоминал то, чем жил эти последние дни.
Раздосадованным, злым ушел он в ту ночь от Спириной, ушел без горделивой радости обладания.
Он на себя больше досадовал: «Не сумел, не разбудил в Александре ту женщину, которую ожидал узнать. Она же сидела согласная, еще за столом понял это! А после и один на один остались… — удивлялся директор, снова и снова припоминая ту жалкую свою победу над Александрой. Одно утешало, успокаивало его теперь: не все разом. Не из тех баба, чтобы вот так сразу и раскололась. Как закаменела тогда… Ладно, после войдет в искус и во вкус… А когда это после? Повторится ли тот вечер? Лучинин, мать его… объявился!»
Сильно подстегнуло Васиньчука письмо Матвея, о письме сразу же узнали в поселке, та же почтарка разнесла. В директоре тут же поднялась глухая, как бы и законная уже, ревность. Два месяца тем и грел себя, что все, нет в живых Лучинина. Да, только и осталось дождаться похоронки. Как добре складывалось! Тут, кстати этот прогул Александры, ее материнский страх перед судом…
Как никогда, кажется, хотелось директору повторной близости с Александрой. Смотрел он сейчас на нее и горячил себя мужским желанием: вон, стоит она у воды близкая и далекая… Красная вязаная кофта, юбка в обтяжку — красивая вся. Торопись, ухвати ее, а то грянет муж и облизнешься только.
Вроде как и затосковал Васиньчук. Вдруг неожиданным озарением открылось ему, что стал он совсем другим за последние годы. Ничего, ничего от того чистого парня не осталось, одна вот эта тоска. Это после женитьбы он стал всяким дерьмом обрастать. Ну, ладно, распусти нюни, покажи себя тем, далеким… А случись, на фронт отправят… Все, все кончится для тебя в этом мире, а другого-то мира нет! Э, да что ей сделается, если и переспит с чужим мужиком. Разве повздыхает после по-бабьи. Так, не монашеского звания, долго маяться не будет!
Они присели у воды. Уже темная к вечеру, она мягко шевелилась у носков сапог.
Александра глядела, как справа от нее, на самой бровке берега, сверкала на заходящем солнце толстая глыба льда. Будто огонь пылал внутри этой глыбы, просвечивал ее, топил своим жаром, и розовые тягучие капли мягко падали на яркую зелень молодой травки…
Васиньчук осторожно дотронулся до плеча Александры, а когда она обернулась, снова открыто улыбнулся ей.
— Довольна ты катками?
— Еще бы! Какие муки для работяг кончились, слава те, Господи!
— Люблю я тебя, Саша…
— Не надо! — почти взмолилась она, думая о директоре с затаенной благодарностью. Сколько дней с той ночи прошло, а он ни разу не напомнил о случившемся, не домогался до нее, как Бояркин. Может, и в самом деле любил все эти годы? Жену-то уж точно, что не любил. А зачем позвал сюда? Да, конечно, рад этим каткам, этой придумке. Видно, захотел и ее вот порадовать: гляди, все по слову твоему…
— Не надо. Поздно с этим, я говорила… — Александра часто-часто заморгала своими черными ресницами, перемогла себя и задумалась о том своем, что было недоступно Васиньчуку.
Он знал, помнил: умела она уйти в себя. Случалось, замолчит вот так же и попробуй верни ты ее к себе. Легким, веселым голосом Васиньчук сказал ту близкую, ту ходячую фразу:
— Лучше поздно, чем никогда. Я приду сегодня, а Саша…
Ее поразило то, о чем он, оказывается, думал, с чем пришел к ней. Неужели не понял, что ничего уже не воротишь прежнего, что не отзовется уже она ему ни душой, ни телом. Другой бы мужик, однако, гордость свою выказал, а этот… И ведь знает, что муж скоро явится… Сволочи они с Бояркиным! Чужую бабу торопятся считать своей, ждут, что она обязана расстилаться перед ними…
Какая-то обманная веселость вдруг поднялась в Александре. Наверное, та самая, с какой пришел сегодня к ней Васиньчук. Она спряталась за грубоватое добродушие:
— И не дурись! Слушай, ты же без меня голодным не ходишь!
Это задело его, но директор не решился возразить и, едва скрывая свое раздражение, сказал так, как сказал бы уже о том, с чем она согласилась.
— Стемнеет — приду.
Она порывисто поднялась.
— Поцелуешь пробой и пойдешь домой… Ну, меня у вагонетки Карпушева ждет.
Васиньчук тоже встал.
— Не примешь?..
— Но! О чем говорить!
И, уже с открытой издевкой, холодно и веско упало в тишину вечера:
— Прогул не забывай!
Александра резко обернулась и рассмеялась, почти захохотала тем же диковатым смехом, с каким она проводила с речной поляны Бояркина. Внезапно, оборвав смех, заговорила веселой скороговоркой:
— Как забыть! Это ребятишки… Жрать им подавай и подавай… Вот и прогуляла… А ты пиши, пиши бумагу, не давай прогульщице спуску — время военное…
Если бы Васиньчук заглянул в эту минуту Александре в глаза, он увидел бы в них нечто странное, пугающее.
— Ты чево разошлась? После будет не до смеху…
— Какой смех — тихая, тихая буду, ни звука… Не стращай. Главный-то судья над собой — это я сама да Бог…
— Гляди-и, тебе жить!
И не хотела Александра, да вырвалось из нее:
— А может и не жить!
И все же она произнесла эти слова таким тоном, будто и вправду жило в ней это как желание, как давно обдуманное уже решение.
Она уходила быстро. Узкий коридор между шпал все сжимал и сжимал ее, наконец, красное пятно кофты совсем растворилось в темнеющей, вечерней желтизне дерева…
Так уж заведено было в войну, что перед приводом первой баржи давался лоскутовцам выходной. Падал он то на самый канун Первомая, то на день праздника, а в этот год, кажется, только пятого числа густо обревел низкие обские берега буксир «Щетинкин» с его высокой, гордо посаженной трубой.
Многое завершалось к этому дню на шпалозаводе. Под всем зимним как бы подводилась хорошая раздельная черта. К открытию навигации кончался шпальник для распиловки, кончался и ремонт бревнотаски, успевали даже очистить черную биржу для табаровки нового, вытащенного из воды леса. И само собой выпадала эта наградная передышка для лоскутовцев. А еще разрешало начальство ее и потому, что в май да в июнь точно маяться людям. Одну за другой будут приводить огромные палубные баржи — давай, гни спинушки, заводские работяги! Только к осени, к зиме и забудут их плечи, что такое она, шпала, о которой сложилась в поселке невеселая, конечно, частушка:
Ведь они, похоже, не знали куда девать себя, лоскутовцы, в этот долгий бездельный день. В иное-то время каждому бы нашлась работа. А ныне огород копать рано, мелкая же будняя домашняя управа справлялась походя. Вот потерянно и мыкались туда-сюда мужики. Ходили «подровняться» к парикмахеру, дымили самокрутками на завалинах, спали всласть или уж «мешали» своим хозяйкам в бараках…
Весь день Александра за поселком у этих маленьких безымянных озер, что мягко растеклись между широких ровных луговин. Всегда разные эти озера. Открытые глазу весной и осенью, летом они обрастают густой зеленой осокой, покрываются глянцевитыми листьями кувшинок и ряской, а их сонный покой терпеливо сторожат старые раскидистые ветлы да робкие осины, что и в безветрии тревожатся за невидимые тайности безмятежных стоячих вод.
Безветренно, солнечно за поселком — настала та удивительная пора благорастворения, когда уже задышала теплом и начала парить земля, когда тронулись по деревам соки и когда сам воздух густо напоен могучей силой пробуждающейся жизни.
Ощущение той редкой, той особенной, почти детской свободы владело женщиной — этот день подлинно принадлежал ей. Памятные места легко воскрешали давнее, в котором она видела отца, мать, старшего брата, что не вернулся с финской, сестру, живущую теперь где-то по Чулыму, и наконец Матвея. Да, немало и с ним хожено по этим родным местам.
Ей многое надо было подсмотреть у весны, многое увидеть из прошлого. Начальная радость узнавания сменялась томительно-сладкой глубинной тоской по тому невозвратному, что было некогда ее жизнью и нехитрой жизнью близких. Вон там, у Пасеки, постоянно косили и метали с Матвеем сено, в детстве бегали с сестренкой в Понимайковский борик за грибами, у Чебора, в тальниках, брали с матерью смородину, а у этого озерка отец ругал ее, когда она убила свою первую утку. Обидно: бабой назвал. Нажала она на курок и глаза закрыла от страха, конечно…
Уже после полудня Александра заторопилась, вспомнила, наконец, что надо и пострелять. Не было такого случая, чтобы явилась домой с пустыми руками. Да и Валет измучился: что же это хозяйка? Полно уток, а молчит ее громобой…
Она стреляла только селезней.
Лежа, замерла у широкого корневища ветлы, светлая полоска воды поблескивала рядом за рыжим пояском мятой прошлогодней осоки. Кряковой шумно рыскал возле своей избранницы. То стремительно кидался к ней, то порывался назад, кружился и снова, подняв свою красивую, с изумрудным отливом, голову с вжикающим звуком плыл к своей скромнице в ее простеньком буроватом наряде.
Валет лежал рядом и осудительно, зло даже, косился на хозяйку: чего, чего она ждет?
Александра, наконец, подвела мушку ружья под птицу, и тотчас по глади воды ударил короткий плотный выстрел. Она промахнулась, селезень всплеснул воду и судорожным броском взмыл вверх. Но второй выстрел тут же догнал его. Та-ак, с почином, Саня! Валет…
Она всегда-то старалась меньше бить уток, а сегодня и вовсе запретила себе стрелять в них. Вдруг странным образом перенеслось ее, человечье, и на птицу. Вон, чирушечка… Ишь сколько селезней возле нее увивается, и все одного хотят… «Погодите, — Александра недобро улыбнулась, — сейчас остынет у вас горячка». И снова брошен жесткий выстрел. Селезень сразу же «потянул», стал запрокидываться на спину, упал в осоку ярким пестрым комком. Валет, не дожидаясь посыла, бросился за птицей.
День был уже на спаде, она торопилась, почти бегала от озера к озеру, пока не устала, пока не почувствовала, что битая дичь отяжелила ее.
— Кончаем, а Валет? — заговорила вслух Александра. — Глянь, все заряды сожгла. А эти нет — эти три патрона самово хозяина. Ужо придет домой и соберетесь в зиму на большую настоящую охоту. Моте бить шестова медведя.
В патронташе и верно осталось три патрона с пулями. Как было… Только наладился Матвей в тайгу, а тут повестка из военкомата, и меняй-ка ты, человече, охотничье ружьецо на боевую-фронтовую винтовочку… Потом в райцентре, когда провожали новобранцев на пароходе в Томск, муж вспомнил и об этих патронах, просил разрядить их. «Нет, пусть уж тебя дождутся!» — кончила она разговор и вот суеверно не вынимала их из боковых гнезд.
Уставшая, голодная, остановилась у Че́бора: узкое длинное озеро подходило к самому поселку.
Ей надо было отдохнуть, еще немного побыть наедине с собой, наедине со своим прошлым.
Распахнутая, видимая во всем красота обновления земли особо подняла Александру. И потому-то здесь, на бугрине, и навалились на нее это напряженное беспокойство, сознание того, что возвращается она из чистого весеннего мира, из безмятежного ее прошлого не просто в поселок, а к той своей личной жизни, которая уже стала непрерывной мукой.
…А в лугах у озер в окружении родных Матвей еще держался, щадил ее, вспоминался прежним, кротким. Но тут вот, близ людского жилья, подстерег совсем другим. Только закрыла глаза и в воспаленном воображении сразу предстал он с таким осудом, с таким видимым злом в черных запавших глазах, что забывшись, она откинула назад голову и больно ударилась о крепкий ствол той ветлы, у которой сидела.
Гневные слова бросал муж в лицо, и оно горело от стыда и боли.
«Вот так и будет… Приедет, узнает все и побьет, — решила Александра, радуясь впрочем тому, что может произойти после в действительности. Пусть, пусть поднимет свои крепкие солдатские руки! Пускай кровянит, месит ногами это похотливое, это ненавистное и самой тело, пускай закричит, изойдет болью каждая ее жила!»
Любят прокудливые бабы, когда их мужья лупцуют, умеют притворным криком отвести мужскую ярость. Безропотно, молча снесет она побои. Как противиться, когда виновна, когда родной отец дал Матвею всю власть над ней.
Так, так! Мне, другой, третьей бабе простить. И что же будет? Кто праздничать станет, кто величаться? Зло, все то же зло… Так, хоть в этом не попущу дьяволу!
Кабы только тем домашним боем кончилось все. Не-ет! Он же никогда не свыкнется, Матвей, не забудет ее измены. Это женщина по доброте ли, по безысходности ли скоро прощает, и навсегда останется жить в нем та мужская жгучая ревность. Не надейся, не склеится жизнь. Каждый же вечер перед сном непрощенно встанут перед мужем Бояркин и Васиньчук. Каким страшным местом станет для обоих супружеская постель, которой уже никак не вернуть прежнюю ее чистоту. Старайся, приступай к мужу с лаской, — не будет ей ответа и веры! И до конца унижайся ты, Александра, словом и телом — унижайся и не жди прощения. А не прощеный-то грех с годами растет…
Ладно, поделом ей страдать. А Матвею за что? За что его-то солдатской святости мучиться? Это ли заслужил, когда за нее, за детей, за все мыслимое добро ушел на фронт. Да… Не скоро кончится для мужа война и та еще война впридачу, которая живет в каждом человеке как непрестанное борение добра и зла.
Как это Верка пела?
Ой, Саня, как душа у тебя изливается, каким складным словом… Что же ты, баба, наделала! Как же ты был прав, родитель, когда говорил: «Вперед вымчато, да назад-то замчато».
Мучилась Александра и все больше уступала тому, о чем она думала уже с каким-то зовущим любопытством, что стало бы для нее желанным завершением всего.
Здесь, у поселка, тянулась черная полоса огородов подсобного хозяйства сплавконторы, на копани и встретила она немку Ляуб. Женщина ковыряла лопатой землю, искала прошлогоднюю картошку. Несколько черных раскисших комков уже лежало в ржавом жестяном ведре.
Эрна еще больше похудела к весне, платье и черный мужской пиджак на ней болтались, как на колу.
Снова невольная жалость кольнула Александру: чем только держатся эти немцы?
Помнятся саратовцы… Трудно обвыкали они на обских и чулымских берегах, трудно по-вековечному, вкоренившемуся, недоверию к европейцам принимали и сибиряки чужаков по крови, по вере и языку. Не сразу и Александра приняла незванных насельников, нужно было время, чтобы увидеть, понять, что этих несчастных война истязает куда безжалостней. Время, а потом и извечная русская отзывчивость сблизили разных людей.
Второй год они работали вместе, и Ляуб давно поняла Лучинину. Эта здоровая таежная красавица, немногословная, замкнутая даже, была, оказывается, сама доброта.
Доброта одинаково говорит на всех языках, доходит до любого сердца. Александра всегда улыбалась и заговаривала первой, ей всегда нужно было как-то ободрить немку.
— Здравствуй, Эрна! Вот так, по картовочке, по картовочке и наберешь… Киндеры как?
— Плёхо, плёхо…
— Потерпите малость. Скоро лук полевой на лугах вымахает, рыбачить ребятишки побегут…
— Ты на охот биль? — Ляуб не пересилила себя, не смогла скрыть зависти, которая мелькнула в ее тихих глазах.
Александра перехватила этот взгляд, смутилась, будто ее уличили в чем-то нехорошем. Суетно выдернула двух уток, огладила им перышки. Что ты, баба… Да с тем и подошла, чтобы дать!
— Держи, Эрна! Ребятишкам!
Немка отшатнулась, испугавшись такой щедрости, вскинула сухие морщинистые руки.
— Нэт, нэт!
Так и хотелось Александре спроста рявкнуть на Ляуб. Гляди-и, фрау еще и гордость свою показывает! Ведь от чистого сердца…
— Чево ты уставилась на меня, как гусыня на зарево… Возьми, у меня много, видишь! — почти просила Александра.
Женщина, видно, вспомнила, что перед ней тоже мать голодных детей. Дрожащими руками она медленно приняла селезней, и в ее страдальческих глазах открыто заблестели благодарные слезы.
— Ну, ты… Не надо, чево там… — готовая сама расплакаться, Александра ринулась с копани, радуясь за немку: славно накормит она сегодня свою ребятню!
Она подошла к бараку, в котором жила Карпушева, не входя в ограду, кликнула подругу.
Аксинья вышла на крыльцо.
— Дома я, дома. Сеть даве на крыльце с ребятишками перебирала, большую воду нынче сулят. Ваня вон обласок конопатит… Ну, спасибо за утицу. Какая ты у нас, Санечка. Чево добудешь на охоте — все по соседям…
— Так, не куплено, не плачено.
— Заходи, чаем напою!
— После, после…
Домой шла вяло, едва не спотыкалась. Вспомнилось: давно бы зайти к Аксинье, малым дитём припасть к ее груди и пожаловаться, поплакаться, опять душу измученную облегчить. «Все-то человек легкостей себе ищет!» — нашлась сейчас с укором Александра и неожиданно рассмеялась тем нехорошим смехом, который частенько теперь прорывался у нее. Как-то она заметила этот беспричинный, как бы чужой, смех и задумалась: «Может, не я, не во мне, может это тот черный, что всегда за левым плечом, похохатывает…»
Да, давно бы ей к Карпушевой. Умела та поднять в человеке душевное равновесие. Ну, пусть и беда, и не отвел ты ее… Так, прими со смирением привратность судьбы, не впадай в отчаяние, не распадайся нутром — грешно! Да ты благодари Бога, что эта беда не самая большая, не последняя… «Постой, да ведь ты намеренно обегала Аксинью в последние дни, — вспомнила Александра. — Такой уж грязной да падшей себя сочла, что и на глаза-то боялась показаться Карпушевой после той ночи с Васиньчуком… Потому все больше с Прудниковой и ходила в смену…»
Вдруг неудержимо потянуло к Верке. Так потянуло, что и в свою половину барака не зашла.
Александра не поссорилась со Спириной после того вечера, хотя на другой-то день и порывалась с ругней к соседке. Так и хотелось прокричать позднюю обиду: сводня такая! Это ты, ты ко греху подвела! Но вовремя остановила себя Александра. Ее ж никто силом не тащил к столу, а чего на дыбы не поднялась, когда Васиньчук загасил лампу. С пьяну, за ребятишек испугалась: одни останутся… А что! Второй это у нее прогул и очень даже могут отправить ее на полгода, как Васиньчук в суд подаст. Одну принудиловку она уже отработала. Двадцать пять процентов от месячных прибылей уже брали у нее полгода.
…Мотю провожала на фронт. Район большой, таежный — добирайся мужики и парни до военкомата на своих двоих, а в Томск-то призывников отправлять всех скопом. Заводские вовремя прибыли к комиссару. И отпросился Матвей — пока других ждали, у лейтенанта. А после сказал: нехорошо, конечно, прогул делать, а только и нас понять надо. Может, последний раз я с дорогой женой. Да, Саша, судом определят тебе вычеты из зарплаты. Не горюй! Много с тебя, жена, будет еще разных вычетов… Напросились они в райцентре к какой-то бабке в боковушку — это были их прощальные сутки…
Загнал ее в угол Васиньчук… Запросто: ей срок, а сыновей в детдом… А и пусть! Срок — это же в конце концов работа. А когда, какое и мужское дело ее пугало! Есть кое-что и пострашнее тюрьмы…
Верка сидела у окна и читала. Бросила на стол книжку и только теперь, кажется, увидела, что соседка с хорошей добычей.
— Мяса-то сколько-о… С ружьем ты свою ограду пробежала, неуж так соскучилась? Падай на лавку!
В бараке у Спириной бедно и чисто. Александра медленно, будто впервые, оглядела высокие беленые стены, не кухонный, а другой пристенный стол, покрытый красной филейной скатертью, угольник с бумажными цветами, довоенный плакат кинорекламы на передней стене, высокую кровать, застеленную теплым чистым одеялом с пестрым лоскутным верхом…
Дарила дружбой Александра Верку за ее простую открытую душу, за веселый нрав, за скорую отзывчивость во всем житейском. А с недавних-то пор и благодарно зауважала: ни намеком, ни даже взглядом не напомнила соседка о том вечере, о застолье с начальствующими мужиками — щадила Александру, так как давно, видно, поняла и приняла женскую судьбину: как порой ни убегай от мужчины-ловца, он все равно рано или поздно настигнет и возьмет свое, разбередит жарким обладанием. На счастье, на горе ли — это уж другой вопрос.
— Ты все ума набираешься?
— Надо, Шурья, надо! — рассеянно улыбнулась Спирина, встряхивая своей маленькой светлой головкой. — Людей на земле много, живут по-разному — интересно все ж знать.
— Что тебе чужая жизнь? Ее ведь не дадут нам заемно, особливо хорошую.
— А для прикидки…
— Прикидывай не прикидывай, а мы с тобой списочный состав — рабсила, так значимся на заводе? Душу только травить книжками. Читала я преж, да бросила.
— Про душу — это ты верно, Шурья. Ох, душа, душа, каким ты счастьем, каким ты горем… Я тут недавно. Да меня как вилами поддело. Библиотекарша в клубе взялась потихоньку перевоспитывать кулацку дочь… Все порываюсь сказать этой Липочке Жилиной: мила ты моя… твое слово, оно, конешно, хорошо, а только проза-то жизни куда как скорее к уму добавляет, а как живу — очень даже знаешь. Ну, подкладывает мне разные книжки с умыслом, с особым разговором. Как-то давала про Павлика Морозова, а вчера я отнесла другую, а в ней, как колхозная житуха на Дону начиналась.
Александра больше прислушивалась к звукам голоса Верки, к ее горькой смешинке, с какой она произносила свои слова.
— Вернула я книжку и кидаю этой Липочке ласковый невинный вопросик для затравки. «Продолженье есть?» «Нету». «Как так? Про коллективизацию, про бойкое раскулачивание уж так-то политично написал — насмелился, а вот что дальше-то было с теми зажиточными казаками, коих туда, в студеные места определили — про это самое пошто нет». Посмотрела Липочка своими умными болотными глазками — наконец-то раскусила она меня, да и говорит на полном серьезе умное: «Память народная не умирает!» «Ах, да-а… — тяну своим стуженым голоском. — Память, растуды ее, точно колом не выбьешь. Помнится, все помнится!»
Спирина помолчала, погладила на столе пухлую книжку, уперлась в Александру своими напряженными глазами.
— Теперь, конешно, война и неколи тому писателю по тайге, по болотам блукать, героев своих проведать. А довелись свидеться, хошь бы и я поведала ему свою планиду: зачем, за что меня-то в такую страшную нарымскую беду кинули? Чем я-то, девчонка, виновата была перед сельсоветчиками, за что мне такое выпало?! Ах, ты жизнь моя — чежель…
«Трудно тебе, Верочка, — с болью за соседку подумала Александра. — И уж не полегчает тебе, никогда не полегчает. У твоей памяти — и правда — концы долги».
Все же надо было как-то ободрить соседку.
— Верочка, просияет и ваша правда — придет время, уверуй ты в это. Я что зашла. Бери дичину-то. Не куплено, не плачено…
— Смотрю, одних селезней нахряпала — ну-ну… Давай, побалуй Таечку свежинкой. Врач говорит в санаторию бы ее, чтоб ножки укрепить. Какие нам санатории, да и война. У нас, на родине, на Алтае, соленые озерья по степи — вот бы куда свозить дочу, пользуются на озерьях люди. Да, подруга дней моих суровых… Что я сказать-то еще хотела… А-а! Мою вчера полы в столовке, и вдруг вваливаются Васиньчук с Бояркиным. Заведующая сразу завертелась тертой сучкой, увела их в свой кабинет, сама закуску, спирт им носит. «Что, — думаю, — они вместе, вроде никогда не водились». У дверей кабинета я уже вымыла, а вызнать-то охота: чево горгочут? Заведующая уплыла в тепло, на кухню — дневную выручку там считает, а я к двери кабинета, будто следы подтираю… Как знала! Слышу, Ефимчик хихикает, а Васиньчук кипятится: «Ах, так… Засужу, завтра же в район бумагу подам!» Это о тебе, Шурья! Я бы, конешно, и еще у двери-то послушала, да тут меня заведушша на кухню позвала. Скажи, Саня, кой черт Васиньчука с Ефимчиком свел? Ума не приложу…
— Все тот же, все тот же самый, Верочка… — задумчиво, тихо проговорила Александра и медленно, тяжело поднялась. Лицо ее побледнело, глаза горели сухим, странным огнем.
— Значит, так… Вера, ты досмотри за моими…
Спирина не поняла, даже тоненькую чистую шейку вытянула. Тоже встала, какая-то тревога коснулась и насторожила ее.
— Ты о чем?! За ребятишками она доглядеть просит… Мало ли я в разных сменах на заводе ишачила. Да Таечка-то больше у тебя днюет и ночует, Сережка-то твой давно за няньку. Догляжу, а ты далеко ли нацелилась, солдатка, время-то уж на вечер…
— Да уж нацелилась. Спасибо за все, Верочка.
Загадочно, недоступно замолчала Александра.
Верка коротко пожала плечами.
— До завтра! Тебе завтра, кажется, в первую — не проспи!
— А вот возьму, да и просплю. Я так засну… Прощай!
Она торопилась. Хорошо, что сыновей нет в бараке — играйте, играйте на воле, ребятки… Быстро ощипала и сварила двух селезней: давненько Сережка с Бориской мяска не пробовали, дня на два хватит им супа…
Сама есть не стала, теперь это было уже незачем.
У стола остановилась, напряглась что-то вспомнить. Вот-вот, нельзя, чтобы дом без хозяина. Быстро достала из ящика резную рамку с фотографией и повесила ее на старое место. Взглянуть на мужа она не посмела, боялась его.
Почему-то сбоку ударил слепящий блеск зеркала. В наклонном желтоватом стекле двумя черными проранами проступили незнакомые, странно отрешенные глаза. Широким взмахом руки Александра перечеркнула то, что теплело в зеркале как человеческое лицо — кончено!
Гляди-и… Как знала, все, все домашнее заведомо управила! Бельишко свое и ребячье выстирано и накатано, побелила еще к маю, пол вчера даже выскоблила. Завтра тут деньги будут нужны. Есть деньги, в ящике лежат, Сережка знает. А хорошо она взяла за Милкино мясо. Подкопить бы еще маленько и опять покупай нетель…
Отсюда, с высокого крыльца, все широко открывалось, все далеко виделось. И луговое раздолье между светлых, рваных пятен озер, и неровная синева сосновых лесов на излуке Чулыма, и мягко тронутое зарей небо у горизонта… Коротко вспомнился прошедший день, и вдруг с тихим удивлением узналось, что ходила она сегодня также и прощаться за поселок. Много там чистых свидетелей ее жизни, и всем, всем отданы были нынче благодарные поклоны. Знакомым луговым полянам, озерам и старым деревьям у их берегов…
И с подругами она попрощалась — хорошо!
В огород, к стайке и маленькому сарайчику, что прилепился к ней, ходили через узенькую калитку из ограды. Внизу штакетин калитки поперечиной досочка ребром на земле стояла — одно лето соседские куры навадились к огуречным грядкам…
Только на какое-то мгновенье прервалась ее решимость здесь, у калитки. Будто кто-то окликнул ее, будто и не один голос позвал ее куда-то назад. Она перешагнула ту избитую носками сапог досочку, переступила ту грань, за которой человек уже, кажется, не принадлежит себе, когда он весь отдастся во власть черной неодолимой силы, она и влечет его к страшному завершению.
Матвей часто в этом сарайчике занимался своим, мужским. По летам столярничал, обувку чинил, к той же охоте готовил ружейный припас.
Он хороший, спокойный, Мотя. Живой, по-живому и сделает. Такому вдоветь долго не дадут солдатки. Только бы новая жена оказалась жалостливой, не обижала мужниных детей…
Будут ли помнить ее Сережка с Бориской? Старший уж большенький, на вырасте, считай. Наголодовался, сердцем отзывчив, после поймет и простит мать.
Ну, что же… Поди, не посмеют после… Бояркин и Васиньчук трепать языками ее имя и не коснется Матвея позор жены. Разом и навсегда она освободит его от грязи своих грехов. И на сыновей не перейдет эта грязь. Нет больше ее, порочной, для мужа, для детей, для всех женщин поселка, и нет, наконец, для самой Жизни. Нет Жизни без чистоты, все нечистое в ней только до срока, до отведенной грани. Обозначилась ее черта.
Торопит, торопит та черная сила…
Знакомо было Александре в сарайчике, памятно. Верстак, широкая лавка под низким оконцем, а дощатый пол она и тут вымыть успела.
Зачем пришла сюда? Почистить ружье надо после охоты. Патронташ, гильзы — это к окошку, в деревянный ящичек. Шомпол, масло… Пробочку от флакона бы не потерять… А ведь и они, люди, будут думать, как же это у нее патрон с пулей в ружье оказался. Ничего странного: голодные медведи поднялись из берлог и вольно шастают. В прошлом-то году весной же у самого поселка корову задрали. Шла с охоты и на всякий случай заложила пулечку. А уж все остальное — да и не заряженное ружье по поверью раз в десять лет стреляет. Нет, не должны ее заподозрить, никому и в голову не придет, что решила себя намеренно. С чего бы ей? На славе Лучинина в поселке — катки придумала, мужа из госпиталя ждет. Гляди, вот — вот он нагрянет с пассажирским пароходом. Матвей, вот и для твоей Александры война отлила пулю…
Она уже взвела курок, уже ружье дулом на себя потянула, как вдруг качнулся мир глухой, казалось, тишины, и сквозь тяжелую черную наволочь помраченного сознания прорвался к ней громкий ищущий крик:
— Ма-ма-а!!!
Словно огневым ожогом обдал мать этот сыновий зов, и тотчас ответно спасительным ужасом, все закричало в ней: как могла, на что решилась! Оставить детей сиротами?! Грех-от какой, Господи-и…
Разом обессилевшие руки опустили такое тяжелое, оказывается, ружье на верстак, Александра медленно, затая дыхание, словно боясь спугнуть в себе нечто очень малое, хрупкое, но самое дорогое теперь для нее, вышла из сарайчика. И, еще полная смятения и той особой радости возвращения к жизни, кинулась к жилью. С крыльца Бориска звал руками, кричал такое знакомое, очень важное сейчас и для нее:
— Мам, ись хочу!
— Сейчас, сынонька, сварено, сварено!
Она не помнила, как оказалась на крыльце, порывисто схватила Бориску и прижалась к нему.
— Ангел чистый, спаситель ты мой…
И — заплакала.
Бориска едва вырвался из крепких материнских рук, метнулся в дверь недоуменный, растерянный. Александра выпрямилась в дверном проеме сеней, уже несколько успокоенная оглядела неяркий закат над Понимайковским бором и затихающий к ночи поселок. Взгляд ее упал на барак, в котором жил Бояркин. Опять знакомо ужалила жестокая память, но не горечь раскаяния, а другое пока, злорадное вскинулось в Александре: на легкое все свое хотела перевести ты, Шуранька… Не-ет, тут вот, на земле-матушке пострадай, помучайся покаянно. Хотя бы только детей ради снеси все живые муки, все мыслимые боли. Так-то Шурья-грешница!
…Она входила в барак с твердым взглядом, с расправленными плечами — собранная, как и всегда перед трудной работой.
Александра уже приняла жизнь, все предбудущее как некое высшее веление, как свою осознанную решимость, как желанное очищение от страшного, еще беснующегося там и здесь зла войны.
1975–1977 г.г.
Памяти старшего брата Александра, фронтовика.
Забываться стало, многие ли помнят теперь продуктовые базарчики — эту беду и выручку военной поры!
Мало кому осталось и помнить их…
Вот что и сейчас живо видится: открытая, наглая сытость тех, кто гордо, по-хозяйски стоял за грязными, избитыми прилавками, кто не по нужде продавал.
А еще видится тоже открытый, уж невольно показной голод тех, кто торопился с теплой надеждой к заветным прилавкам.
Надо ли говорить, что на базарчиках бегал, ходил, толкался, а то и еле-еле ноги волочил в жалком человеческом обличье самый-то разный по времени голод.
Тогда, помнится, и так считали: этот вот, с легкой грустинкой — голод одного дня, а там вон, притихший, сонный — голод недельный, месячный. И совсем уж жалким оказывал себя голод годовой, двухгодичный, а то и большей давности с меловыми мешками давно отечных потухших глаз.
Шел сорок пятый — это значит долго, очень долго уже бедовал простой люд. Ведь на него, на простолюдье, пали все тяжкие той прошлой, той страшной войны.
Андрей помнит, насмотрелся уже на всякие базарчики и толкучки. И там, на освобожденной от немцев земле, и на Урале, где он первый раз лежал в госпитале. И, конечно, на свои, сибирские, купли-продажи он тоже насмотрелся. По этим, своим-то, мыкался с матерью еще и до фронта. Бывало, зимой… клятая холодина, а ты тащись с санками за многие версты в райцентр. И ладно, как привезешь оттуда мешок картошки или пудовочку муки. Никогда не забыть одну такую ходку: ознобился, после целых две недели с черным, коростенным лицом от людей прятался…
Он почти не сходил с поезда, не хотел излишне трудить раненую ногу. А тут стоянку проводник объявил долгой, да и осточертело уж томиться в спертой духоте битком набитого вагона. Так что не удержался, осторожно вывалил на перрон.
Тишина и вешняя благость была разлита над этой маленькой станцией. Шли еще срединные дни апреля, еще снег там и тут лежал, но уже заметно подвинулась с юга весна и точила, и рушила белые зимние тверди.
Вечерело. Деревянный, крашенный в желтое вокзальчик, беленый пакгауз и круглая, обшитая тесом водокачка — все затягивалось влажной розовой сумеречью. Сосновый подрост за железнодорожной линией и частый ельник за станционным поселком просыпались от зимней дремы — густо, свежо зеленели и робко, но уже отдавали миру свое пахучее дневное тепло.
В мятой шапке, в короткой, не по росту шинели, в тяжелых растоптанных сапогах, припадая на калеченую ногу, Андрей подбился к базарчику — базарчик шумел сразу же за вокзалом, их только и разделяла узкая аллея из молоденьких стройных тополей.
Солдаты, что после остановки поезда ринулись раскупать съестное, уже отхлынули, теперь у прилавков народу толкалось мало, и Андрей сразу увидел тощего лицом старика с пухлым мешком самосада.
— Не хвалишь зелье, отец…
Старик как-то разом выступил из своего широкого коробового тулупа с высоким стоячим воротом. Отозвался почти весело:
— А ты, служивый, спробуй. Поглянется — тожно и кумекай: брать не брать. Вот и газеточка, завертывай!
Андрей наклонился над мешком, в нос крепко и волнительно шибануло. Он взял щепоть теплого табака, быстро скрутил цигарку и сладостно затянулся.
— Я, конешно, не куряшшай… — тянул слова старик, — а другие мужики одобряют даже очень. Хоша, что сказать: обыкновенный у меня самосад-самодур-самокроша…
— На зажигалку махнем, а? Сыпани! Гляди, немецкая, с набором. И камушек запасной отдам. Два, три камушка!
— Дейсвоват? — Старик деловито через мешок потянулся к Андрею.
— А то-о! Да ей только бензин в нутро — смотри!
Старик пожевал темными губами, легонько покивал синюшному язычку огня и, похоже, обрадованно забрал зажигалку. Повертел на ладони, сдвинул на затылок мохнатую баранью шапку.
— Скажи ты на милость… Что за немец такой! Мастеровой — этова не отнять. Тут, надысь, один солдатик же кардион продавал — весь блескучий! Дивовался я, дивовался — дотронуться аж страшно. Вот и зажигалочка-мигалочка. Хошь не хошь, а кидатся в глаза.
— Ты бы, отец, финку у меня посмотрел… — забывшись, по-мальчишески похвастал Андрей. — Глянешь на ручку — закачайся!
— Значит, дивидентов у тебя нету-ка… — мягко вздохнул старик. — Ладно уж! Со спичками в деревне худо, чуть што и бежишь к соседу за горячим угольком. Давай кремешки запасом, а бензин племянница достанет, она баба пробивна на всякую горючку. Ты, парень, домой?
— Домой с третьей ногой…
— Счастливая твоя матерь! — старик улыбнулся и подобрел. — Да сыпь ты боле, не из тех я барыг, чтобы гайкать из-за щепотки табаку. Ково что, а меня нужда, нехватки семейны гонят сюда, за прилавок.
Андрей не жалел зажигалки. Был бы табак, а курачей с огнем в вагоне полным-полно. Прихрамывая, отошел от старика, привалился к тополю, облегчил раненую ногу. И так стоять, курить бы ему неспешно да глазеть на тех же шустрых весенних воробьев… Но тут высокий, визгливый женский крик откачнул его от тополя.
Что-то такое схватил и сжал внутри до боли этот женский протяжный крик в сознании парня. Метнулся взглядом Андрей к прилавку — суматошно, гамузно там, под навесом. Толстая баба с красным разъяренным лицом уже обегала гомонивших торговцев, а впереди ее, сгорбившись, криво вскидывая ногами, саженял какой-то оборванный, грязный мужик.
— Держи-и! — размахивая руками, вопила баба.
Мужичонка заметался. Над разбитыми грубыми ботинками последнего размера под его короткими суконными штанами болтались грязные вязки длинных кальсон. Правой рукой он хватался за пазуху, что-то он там поддерживал…
— Карау-у-ул!
Ослепленный страхом, бедолага мчался к поезду.
Андрей со смешанным чувством любопытства и жалости глядел на него и не сразу увидел, откуда тут, в тополевой аллее, появился армейский старшина. Одним прыжком старшина перехватил вора, в мгновенье привалил его к стене заколоченного киоска и замолотил головой по доскам. Пойманный взвыл тонким жалобным криком.
— Га-адина ты такая… Су-ука траченая!!!
Старшина задыхался от злобы, свирепел. Крепкие пальцы рук его сжимались вокруг синюшной шеи мужика. Тот еще дергался, еще вскидывал большим темным кадыком…
Андрей не выдержал. Что-то глубинное, возмущенное подхватило его к киоску, и, не давая себе отчета, он рванул старшину за плечи. Тот явно не ожидал нападения, видно, ослабил руки, мужик вырвался и травленым зайцем метнулся за вокзал. Дикие, побелевшие глаза полоснули по лицу Андрея.
— Свои-их… Погоны рвать…
Старшина хакнул и мгновенно вскинул руки.
Вовсе не удар в скулу, а боль в правой ноге обожгла, разом оглушила Андрея. Теряя сознание от этой боли, он подкошенно повалился на грязную корочку льда — льдисто, скользко было тут, за киоском.
Что-то большое, черное взметнулось над Андреем. И отдаленно, глухо услышал он чей-то встревоженный и ласковый голос:
— Да вы что, ребятушки. Да рази так-то можно, а?!
Сознание вернулось. Андрея осторожно поднимал пожилой железнодорожник в длиннополой черной шинели.
Старшина стоял у киоска со страшным, перекошенным лицом, верхнее веко его правого глаза часто дергалось в нервном тике. Он был почему-то без шапки, и Андрей тотчас увидел ранение драчливого фронтовика: довольно широкий шрам, что начинался от виска, опоясывал его голову, кажется, до самого затылка. Черные волосы старшины еще не отросли, шрам сейчас резко взбугрился и пугал своей темной краснотой.
А железнодорожник добрым, почти плачущим голосом, выговаривал:
— Мало вам на фронте досталось — свой своего… И не стыдно, а?
Андрей виновато заморгал, железнодорожник утишился, совсем уж жалобил:
— Битый битово… Ну, робя, пороть вас некому и мне некогда… Родимые, как же вас война-то поизвертела!
Он подал палку Андрею и взвился голосом:
— А ну, марш по вагонам! Отходит, отходит ваш. Помоги, чево ты застыл! — почти взревел высокий железнодорожник над головой старшины.
От приказного крика, что ли, тот разом встряхнулся, пришел в себя. Надел шапку, сверкнул черными глазами, не тая драчливой ярости, дико выругался, но подхватил Андрея под другую руку.
Они успели на поезд. У подножки вагона сверху кто-то услужливо поднял Андрея, кто-то подал руку и старшине, кто-то торопливо захлопнул промерзшую дверь.
Поехали.
Видно, не перекипело в них недавнее, очевидно, еще страшны были их лица, и потому те, кто стоял в тамбуре, тишком, бочком утянулись в вагон.
Старшина стоял у противоположной двери — стоял спиной, но именно по спине, по окату плеч, по наклону головы Андрей чувствовал, что тот не остыл и потому опасен. Бешеный какой-то! Его бы в госпитале держать да держать и на улицу не показывать. Андрей придвинулся поближе к той двери, что вела внутрь вагона. Что это он, сам-то… Тут не на базаре, не лед, здесь и на одной ноге выстоять можно. Только вот удобней на стену опереться да оглоушить психа ловчей. А то! Научился ж кой-чему в разведке. А лучше, конечно, заговорить первому, ровненько так выпустить пар из заполошного. И где это он, на каком толчке ухватил такие хорошие сапоги? Переда-то неизносные…
Хромовые сапоги ласково мерцали под грубыми полами шинели старшины и, странное дело, успокаивали. Может быть потому снимали напряжение, что помнились из далекой довоенной поры. В родном поселке только один бухгалтер сплавучастка на зависть всем парням и щеголял в такой вот завидной обувке. Андрей примерился взглядом: ростом пониже, да и замесом родительским старшина пожиже… Медленно, однако в Андрея уже возвращалось чувство спокойной уверенности в себе. Ну, конечно, заговорить сейчас, и расколется он, сам же первый, чертяка, начал!
— Ты чево душить мужичонку начал. Душить-то зачем! Вообще, какое твое дело…
— А чье это дело, сержа-ант! — почти взвыл старшина и резко повернулся. — Да таких гадов, которые чужим, которые живут ворованным — их давить и спуску не давать. Ага, топтать и фамилии не спрашивать!
— Да какой он там вор… Настоящие воры нахалом с прилавков не тянут. Поди не жрал суток двое-трое — вот и одичал, и хапнул пирог у бабы. Он с поезда. Я же видел: по вагонам ходил бледной немочью.
— А ты зачем встрял? Не знаешь, что третий — лишний, что третьему морду за такое квасят! Хошь еще по мысалам…
Андрей уловил, пора было и виниться. Так-то лучше, чудило меченый. Он пожал плечами, спокойно, примирительно сказал:
— Черт ево знает… Вижу, силен старшина, вижу, задушит. Тормоза у меня отказали — пойми.
— Вот и у меня в башке сорвалось с крючка. Не своротил санки?
Андрей потрогал нижнюю челюсть, слабо улыбнулся.
— Да нет! Сибирская кость держится…
Старшина почти дружелюбно посмотрел Андрею в лицо. Его, знать, тоже угнетала эта их короткая жесткая драчка. Как-никак, а ударил-то парня в лицо.
— Курево есть? Не успел я до базара, а за махрой пошел. Чево проспал… В госпитале набаловался. Да это криношник, воришка меня застопорил!
— Держи кисет! — Андрей заторопился. Рванул из кармана шинели мятый газетный обрывок. — Спичек вот только нет.
— Запал у меня найдется.
И старшина потянулся за кисетом. Пальцы его рук мелко-мелко дрожали.
Закурили, густо зачадили, расслабились. Вагон сильно качало, сбились поближе.
— Степан я — держи лапу! — старшина уже чуть-чуть и заискивал. — Верно, что это мы поднялись друг на дружку?
— Было бы из-за чево…
— Чокнулись, однако!
— Чокнулись! — с грустью согласился Андрей.
— Только не здесь, а та-ам…
— А то где ж!
Степан встряхнулся, с напускным весельем спросил:
— Ты нах хаузе?
— К маме фарую…
Старшина открыто пригляделся к Андрею и вдруг удивил несколькими немецкими фразами, они были явно из русско-немецкого военного разговорника. Андрей насторожился.
— Разведчик?
— Ну, раз бляйбаю! Два года в полковой разведке. Тыли — наши, языки — наши… Дошел до восточной Пруссии. Только мы речку Дайму перешли — на тебе — шлепнуло! А мечтал до Берлина дойти.
— Немецкий знаешь?
— Так, своей охотой. А потом в школе у нас, в райцентре, хороший учитель по немецкому — увлекся…
Андрей торопился сказать и свое.
— Я ведь тоже из полковой. Тоже — мины, мосты, языки… Малость и с арийцами балакал, приходилось накоротке. Тоже жалею, что не дотянул до логова, до Берлина. Как не сторожились, а наскочили на мину. Так уж вышло. Там же — сам знаешь, где-то и найдешь, а где-то обязательно потеряешь…
Теперь они стояли плечом к плечу — крепкие сибирские парни — и полнились дружеским, почти братским чувством друг к другу.
— Ты тоже комиссован? — спросил Андрей. — Та-ак, а откуда родом?
Степан охотно отозвался. Частил шутливо, давно заученно:
— А есть такая болотная благодать — Нарым, а в Нарыме — Чулым! Там остячки, там кержачки, там комары и мошки, лохматые мишки да кедровые шишки… Ты ведь тоже туда. В Томск или в район. В какой район?
Затаился Андрей, на вопрос не ответил, с вызывным весельем спросил:
— Значит, чулымский… А точные координаты?
Степан докурил цигарку, затер ее сапогом.
— Не совсем, чтоб на Чулыме. — И назвал район.
— Хо-о, так, земляки! — вскипел радостью Андрей. — Я ж из Согры. На самом берегу Чулыма.
— Одесса-мама… — широко раскинул руки Степан, в его черных глазах мелькнула братская теплота. — Ты из каких? Из вольных, или… спецура…
— А вольный, вольный, — заторопился с ответом Андрей. — Мы перед войной в Согру переехали.
От волнения Степан ловил руки Андрея.
— Рядом же Согра, а не бывал. Вот не бывал и все! Да я все больше в районе — кончал там десятилетку. Только хорошую бумагу получил в школе и — повестка. Слушай, Андрюха, ты в каком вагоне двигаешь к мирной жизни?
— В десятом.
— А я в седьмом. Ком мит мир! Посидим, побалакаем.
— Пойдем! Только потише, ногу ты у меня разбередил. Налилась вот…
— Ну, извиняй. Да ты ее вытянешь у меня… — ласково шумел Степан. — Я на нижней полке — мир-рово!
В седьмом вагоне, кажется, было посвободней, а в купе, где обитал Степан, и вовсе никого не оказалось.
— Да ты едешь — кум королю и сват министру! — присаживаясь, удивился Андрей.
— Полно и здесь. Мужики в карты играть ушли. Слышь, дуются у соседей. Ну, разгалделись. Хочешь ты есть?
— Быка сожру.
— В госпитале кормили?
— Да так себе. Не санаторий, понятно. Кто потяжелей лежал — тех ладно кормили. Терпимо было, на фронте разами приходилось хужей.
— Там получалось всяко. Помнишь старый анекдот? «Солдаты, наелись?» «Нет». «Кто сказал?!» «Наелись!»
Степан возился в вещмешке, торопливо, шумно выкладывал на столик хлеб, банку консервов, еще что-то.
— Тебя вроде рано выписали…
Андрей расстегнул шинель, сбросил шапку.
— Затянулась рана… Сам попросился домой. С врачом не сладилась дружба. Не дал пилить ногу, ага. Я ему чуть руку не выдернул.
— Одесса-мама… Вот это по-нашенски! Узнаю разведчика! — Степан вскрывал ножом банку с тушёнкой. — Им что… Солдатиков много — все госпитали забиты… Знаю я, нагляделся. Этим коновалам только бы резать. Отхватил, зашил — лежи! Жить будешь — радуйся. А думают, рвут они свои сердца — как, к примеру, мне в тайге без ноги… Куда, на что я годен. На пеньке-то всю жизнь сидеть…
— То я и заартачился, — вздохнул Андрей.
Фонарь в вагоне горел не рядом, горел слабо, столик едва освещался. Впрочем солдат это смущало мало.
— Нич-чево! — веселил молодым голосом Степан. — Мимо рта не пронесем, не-ет…
Пару луковиц и банку американской тушёнки с хлебом — это они умяли скоро. Степан сходил к проводнику, принес котелок кипятка. Запили съеденное, и закурить потянуло. Закурили тут же, в вагоне. Андрей прилег, Степан сидел за столиком, поигрывал, гремел спичечным коробком.
— Ты, Андрюха, думал, как попадать домой? На днях Обь тронется, а там и Чулым к ней потянется — это ж на полторы недели ледоход-то.
— Как не думал. До Асино — это за Томском, проездной выписан. Пережду ледоход, а там, из Асино, на какой-нибудь первой посудине. Не знаю, что теперь ходит по Чулыму, когда-то однобокий «Тоболяк» шлепал… Да катера-то ходят!
— Знакомые в Асино есть?
— Откуда…
— Слу-ушай… — Степан присел к Андрею. — Я ногу твою не задел, нет? Слушай, а что если ты ко мне… Давай, так. Давай, сойдем за Мариинском. Это ж ближе к дому! Правда, там посложней добираться — где машиной, где подводой по старому тракту. Обожди! Ну, зачем тебе в Томске, в Асино маяться, а после на пароходе или на катерах… Отдохнешь у нас — у бати жратвы навалом. Знаешь, мясо ест, а салом заедат.
— Председатель колхоза?
— Не-е… В лесу, как барсук, жирует. Он у меня всем начальникам начальник и мочалам командир…
После хорошей еды, после кипяточка с сахаром Андрей повеселел.
— Он кто?
— А дед пихто! Лесник! А лесник и сейчас, сам понимаешь, не голодует. Есть где коровке попастись, есть где запастись сенцом, и огородик не мерян. Ну, а потом сохатый под окнами ходит, только ружье сними. Я телеграмму отбил, батя, конечно, нагонит самогоночки. Соглашайся, соглашайся, Андрюха. От нас до твоей Согры недалеко. Поживешь с недельку, а как Чулым сгонит лед в Обь — махнешь прямиком домой. Что тебе там и сям проедаться!
Андрей задумался. Телеграммы он матери не посылал из госпиталя, счел, что пошлет из Томска. Значит, в тепле и в сытости у Степана — подходит!
— Пожалуй… — решился Андрей.
— Замётано! — вскочил с лежака Степан и начал соблазнять еще. — Мать, братьев объедать — это ты успеешь. Твои ж сидят на пайке. А у нас… Да я тебе после и домой подкину харчей!
— Уговорил, старшина, — Андрей начал осторожно вставать. — Пойду, на боковую пора. Видерзейн!
И тычков наполучал, и крепких словечек наслушался Андрей, пока добрался до своего вагона, до своей обжитой уже полки. Ехавший народ как раз засыпал, ругались солдаты — Андрей шагал неповоротно, там и тут задевал вытянутые ноги. Гражданские, правда, помалкивали. Так и сяк придавленные войной, довольные уж тем, что едут, что не мучаются где-нибудь на вокзале, голосу не подавали, особенно старики и бабенки.
Ночью похолодало — чуть освежилось в вагоне, дышалось куда свободней. Андрей снял шинелку, накинул ее поверх тоненького казенного одеяльца — пригрелся, лежал почти счастливым. Нога затихла, в животе тяжелела горячая сытость — что больше солдату надо?!
Яркая луна бежала за узким окном по заледенелым снегам, величаво проплывали на фиолетовом небосводе далекие россыпи звезд, бесконечной полосой тянулся недальний лес… Паровоз тянул хорошо, все железное под низом вагона скрипело и визжало, гулко лязгали тормоза. Андрей поглядывал в окно, видел, как простреливал сумеречь ночи красный свет светофоров, как желтели огоньки маленьких станций, как ласково зазывали красноватым светом оттаявших окон теплые гнездышки деревень и сел.
Было, днем сладко храпанул Андрей, и вот не спалось, а счастливо ликовалось. Все вышло хорошо — зер гут! Днем на сахар не соблазнился и не дотронулся до заветного кулька, после выменял табачку, а сейчас плотно пошамал у Степана. А ко всему вот и ноги вытянул — ой, хорошо!
То главное душу маслило, что не пустой едет к матери. Сухим пайком в госпитале взял, всю дорогу сдерживал себя, и вот полнехонький он, солдатский сидорок. Что в нем? А в сидорке три банки тушёнки, того же сахара килограмма два. Стань бы кому рассказывать, как с сахаром-то вышло… По кусочку в госпитале копил — не доедал да в матрац прятал — набралось! Везет Андрей и крупки. Повар оказался бывшим томичом и вот порадел земляку. В большом кошеле с крупой немецкая финка спрятана. Теперь о хлебе… С хлебом стало полегче в госпиталях, везет он четыре буханки. Ну и еще кой-что лежит в вещмешке. Смена белья и верхнего, всякие памятные мелочи, вплоть до осколка мины, которой ногу разворотило. Медсестра после операции припрятала и принесла в палату.
Мотались тени по вагону, в углах его сухо, деревянно поскрипывало и потрескивало, кто-то ласково бормотал во сне, кто-то из солдат тяжело возился на полке, тонко, по-ребячьи, постанывал…
Андрей улыбался, тепло вспоминал Степана. Легко раскошелился старшина! Целую банку тушёнки грохнул на стол, не пожалел и хлеба. А что ему, Степану, не быть щедрым, ежели у него отец мясо ест, а салом заедат… Не жаден вовсе Андрей, его давняя забота о продуктах понятна. Сейчас, в войну, что лучшим гостинцем близкому человеку — еда! Мать, конечно, не писала — нельзя в письмах писать, военная цензура не пропустит, но знает Андрей: давненько уж голодуют свои. Когда на фронт брали, уже и тогда нехватки мучили семью, а теперь родные и подавно дошли до ручки. Тушёнка, хлеб, крупа, сахар — да это ж такое подспорье к пайку! Да ежели помаленьку-то тянуть — эва на сколько праздник в бараке. Возрадуется мать!
Паровоз лихо освистывал студеные бока поезда. Позвякивали, постукивали на стыках рельс колеса вагонов, лязгали, проносили свою жесткую судорогу по всему составу буфера, когда он натужно трогался от станции.
Не спалось Андрею, а все думалось о разном. Было о чем поразмыслить. Вот приедет, подзаживет нога… Все равно на тяжелые сплавные работы ему нельзя — куда прикажете деться, как, чем жить прикажете…
Вот и такие заботы, кроме многих других человечьих забот, терзали тех калеченых на фронте ребяток, кои возвращались в свой трудный, уже снискавший свою печальную славу Нарым.
Они сошли на маленькой тихой станции утром. Проводник услужливо помог Андрею встать на землю, подал вещевой мешок и, выпрямившись на подножке, сдержанно, грустно улыбнулся заплаканными глазами. Весь вагон знал, что старик недавно получил похоронку: дочка служила медсестрой, до Германии с медсанбатом дошла, и вот убило ее…
Андрей потоптался у вагона, попросил извинить, если что не так, и тоже грустно улыбнулся провожатому. От курева старик отказался и в своей тайной зависти, едва сдерживая слезы, почти убежал в свою служебку.
Они оба, пожалуй, растерялись, когда неспешно расположились в этом маленьком зальчике ожидания. Долго сидели на грубом деревянном диване молча. Диван много раз закрашивался, на высокой спинке виднелись толстые натеки бурой краски, но сиденья-то были вышорканы, и Андрей рассматривал вырезанные ножом слова. Некий Коля, уходя на фронт, клялся в любви Голубевой Лизе. Дата клятвы военной поры проглядывала совсем отчетливо. «Может, того Коли уж и нет давно, где-нибудь пал смертью храбрых… — разом загрустил Андрей. — А каково теперь той Лизе Голубевой, вдруг да и она любила».
Они не знали и не торопились узнать, как будут попадать на далекий лесной кордон. Долго молчали, притихшие и растерянные. Здесь, именно здесь, в этом особом молчании окончательно поняли солдаты, что кончился для них кошмар фронта, кончились нелегкие госпитальные дни, наконец, кончилось и то шумное солдатское окружение в поезде, которое составляло продолжение все той же, теперь уже вспоминаемой войны. Да, позади полная зависимость от жестких приказов командиров, от госпитальных врачей и лечебного режима, зависимость от службы железнодорожного пути — все, они свободны!!! Но именно эта, только что обретенная свобода, как раз она особо и угнетала. Теперь своя голова на плечах, теперь вы, мальчики, сами с усами. Отныне каждый раз в любом серьезном деле сообразуйтесь с собственным благоразумием, выверяйте необходимость поступков всеми там обстоятельствами мирной тыловой жизни.
Степан глядел в высокое станционное окно. На улице за низенькой штакетной оградой оживали под густым вешним солнцем старые сосны, сладко дремала поникшая у коновязи, запряженная в розвальни лошадь, ветер задирал в санях примятое золото ржаной соломы, рябил синеву воды в большой желтоватой луже, по краям которой прыгали шумные, наконец-то отогревшиеся воробьи.
Они пришли в себя, разом насторожились после того, как услышали близкий треск грузовика. В этом сильно знакомом треске было что-то от фронта, от разноголосого языка множества разных машин войны, и солдаты разом опомнились, обрели собранность, готовность действовать и подчиняться.
— Что, гвардии сержант… — Степан испытующе посмотрел на обретенного приятеля. — Возвращаемся, как говаривали в старину, в первобытное состояние. Да… Но нутром-то мы всегда будем солдаты — хорошие солдаты! Короче, Андрей, держись бодрей! Итак, вспомним для начала ту народную истину, что под лежачий камень вода не бежит… Степан порывисто встал, прищелкнул каблуками своих мягких хромовых сапог. — Ты сиди, сержант, понянчи свою ножку, а я в разведку. Вдруг да какая попутная!
Андрей едва успел свернуть цигарку, как приятель вернулся.
— Будто по заказу в нашу сторону драндулет! Сиди, сиди, Андрюха. Пока там разгрузят, пока нагрузят — подождать велено. А подождем, подождем, мы ж человеки негордые. Ты знаешь, я шоферу сахаришку пообещал — сходу мужик руки поднял!
— Везучий ты…
Они прождали около часа. Когда пришли к железнодорожному пакгаузу, молоденький шофер уже завел свою полуторку и теперь обходил машину, зло пинал сапогами лысые покрышки колес. Качая головой в промасленной шапке, ворчал:
— Не знаю, как моя тачка. Дорога ж совсем упала. А потом, упреждаю мужики: далеко-то я вас не прокачу. — И он назвал деревню.
— А вам дальше, небось?
Степан кивнул.
— Дальше.
— Эвона… Ну, как хотите. Лезьте в кузов, за ящиками места хватит. Я соломы побольше набросал — сойдет там! — Шофер пригляделся к Андрею. — Извини, браток, в кабине орсовский начальник. Совсем без ноги, тоже фронтовик.
— Сколь ни прокатимся, а все вперед, все ближе к дому! — бодро успокаивал Степан и сам себя, и Андрея, когда они тряслись по раскисшей дороге. — Выше нос, сержант! Пулечки над нами не свистят, мин на дороге нет — терпимо-о…
— Вполне! — ухмылялся Андрей.
В названную шофером деревеньку они приехали еще засветло. Степан отдал шоферу сахар, коротко поблагодарил и, вот что значит разведчик, повыспросил у того же шофера буквально обо всем: кто начальствует в деревне, ходят ли сейчас по тракту обозы, а если ходят, то где тут постой для ямщиков. После сахара шофер оказался разговорчивым, на все ответил самым обстоятельным образом.
— Дак, у бабки Соловьихи тут ночлежна. Вон там, елова лапа-то над воротами. Раз лапа — ночь в полночь заходи — примут!
Солдаты вызвали настоящий переполох в этой маленькой деревеньке, плотно окруженной зеленым сосняком. Вдруг будто бы по сговору, кажется, все наличные живые души высыпали на единственную улочку. Кучками и одиночно стояли у разбитых ворот, у распахнутых калиток старики, старухи, бабы, девки и, уж конечно, вездесущая ребятня. Удивление, радость, открытая тоска, мрачная зависть и невольные слезы — все мешалось в распахнутых людских глазах.
Медленно, повинно шагали Степан и Андрей в конец деревеньки. Вон они, девки, кой-как одетые, кой-как обутые, измученные тяжелой мужской работой. Стоят с жадными, пристальными глазами, шепчутся, силятся зазывно улыбаться. Да… Глазки-то строить за войну разучились…
Андрея вдруг захватила какая-то новая, глубинная боль. Ах вы, девочки-припевочки… Знать, много повыбивало женишков ваших. Как это девчонка в вагоне пела? Села — это уж за Омском, в поезд, оттаяла в кругу шумных солдат — чаем ее напоили, накормили досыта, словами заласкали… С плачем в глазах и голосе выкрикивала страшную частушку:
Уже у свертка к крайнему дому на дорогу выскочили двое мальчишек. Ухватились за полы серых шинелей, восхищенно заглядывали в глаза.
— Дяденьки, орденов много?
— Есть и знаем, где взять! — теплел черными глазами Степан.
— Покажь, а дядь.
Степан остановился, охотно распахнул верх шинели.
— Вот эт-та да-а… Блескучие какие!
К Андрею ласкался острыми глазенками совсем малыш. В большой шапке, в рваной шубейке поймался за руку, тянул вверх худенькую шею.
— Дядь, ты моево тятьку тама не видел? Пропал наш тятька, ни слуху ни духу нету, а мамонька все плачет…
К горлу Андрея подкатил плотный, щемящий комок. Он весь замер от жалости к парнишке, едва остановил подступившие слезы, едва поднял до бодрости какой-то чужой, ломающийся голос:
— Придет твой тятька, обязательно вернется. Я тоже терялся без вести, а потом нашелся. Вот, домой топаю!
Андрей сунул в руки счастливо-оторопелого мальчишки складной ножик.
— На-ка, возьми — сгодится!
— Это мне-е…
— Тебе, тебе! Фронтовой, ты береги…
Мальчишка, кажется, задохнулся от радости. Легким зайчиком отлетел, засверкал кожаными запятниками больших пимишек. Уже от своей калитки вспомнил, обернулся и закричал:
— Спасибо, дядя-я…
Еловая лапа на воротном столбе уже пожелтела, побурела на вешнем солнце. В большой пустынной ограде и в старом покосившемся доме — всюду видимое запущение, то самое запущение во всем, которое сразу говорит об отсутствии заботного хозяина.
Внутри дом сразу захватил какой-то недоброй глухой тишиной. Хозяйка не отозвалась, когда Степан и Андрей перешагнули через высокий порог. Молча свесила худые босые ноги с печи, скособочила седую непокрытую голову, потом неловко, боком, спустилась на пол. Черная кофта и длиннополая юбка болтались на ее исхудавшем теле.
— Ково Бог принес, сердешные? — Соловьиха, наконец, пригляделась, коротко ойкнула. — Ребятушки-и… Да вы чьи, знать-то, чужедальни?
— Дальние, баушка, — отозвался Степан, снял котомку с Андрея, с себя и присел у окна на лавку. — На ночлег пустишь?
— Соколики… Сразу двух Бог послал!
Соловьиха, будто заведенная, заходила, зашаркала большими босыми ступнями по избе. На просьбу так и не ответила, охала, выкладывала свое:
— А мои, мои-то кровные… — вскидывая худые руки, старуха наступала на Степана. — Охти мне! Старик помер, всему двору поруха. Дожила до стыдобы — кормлюсь ноне постоем. Пошли, пошли, мила-ай…
И она потащила Степана в передний угол.
В окна дома дуло, штукатуренные стены были давно не белены, в углах висели опавшие нити паутины, щелявый, затоптанный, давно не мытый пол лоснился.
Сбросив шапку, Андрей сидел у порога и с грустью присматривался к Соловьихе. Вот уж и верно, что старость не в радость. Особенно вот такая, одинокая. Да не тронулась, не задичала ли хозяйка от этого одиночества? А что — постояльцев тут не густо, кто приехал, переспал ночь и дальше…
С какой-то горячечной поспешностью Соловьиха наговаривала Степану:
— Вот карточка, давня, довоенна — тут они ребятишечки еще. Все трое там, на брани. Двух-то соколиков уж нет — прострелены, пали… Письмо давеча от Петюшки принесли. Читала суседка, да память-то у меня дырява. Чти-ка сызнова, не обманула ли старуху суседка, может, что не так. Чти, как писано!
Степан стал услужливо читать. Петр писал «дорогой маме», что все у него хорошо, что получил новый орден, что присвоено ему звание капитана и что скоро, скоро домой…
— Так и заявлят, что домой? — дотошничала Соловьиха.
— Так и пишет, ей-ей! — твердо ответил Степан и бережно вернул мятый фронтовой треугольник.
— Дай-то Бог, дай-то Бог! — широко закрестилась старуха в передний угол, где висела большая темная икона. Потом она долго стояла в каком-то оцепенении и, наконец, вспомнила: — Вас бригадир, однако, послал, Евдокимыч. Ночуйте, плошшадей у меня хватат — большая семья размешшалась.
Степан, конечно, помнил о дороге, спросил, нет ли кого с тракта в деревне.
— Погоди-ка, — Соловьиха вскинула персты к темени. — Да как нет! Частенько у нас съезжи-переезжи. Постой, а какой нынче день? Гли-ко… Я ж совсем забываться стала. Дак, сёдни не у меня, а у Трубиных какие-то чулымски ночевали — так суседка сказывала. Сказывала, что в обрат собираются, подсохнет к вечеру дорога и поворотят. Беги-ка ты, паря, к Трубиным, сам и вызнай. А вон лисвенка-то в ограде высокая, к лисвенке правь!
Степан уже нахлобучивал шапку. Сверкнул глазами, ухватился за дверную скобу.
— Промедленье — смерти подобно!
Он прибежал скоро и блажно закричал с порога:
— Едем! Везучий я, Андрей, а?! Ну, Одесса-мама…
«Что-то очень уж ты везучий… — суеверно, почти испуганно подумал Андрей. — Чур-чур!»
Они, однако, еще успели выпить чаю. Скоренько подогрели самовар, пригласили Соловьиху к столу и накормили ее. Собравшись уходить, Степан выложил на стол остатнюю у него в вещмешке еду.
Соловьиха заплакала.
— Соколик, сердешной… да куда мне столько… Сам-от, сам-от как же?
— А я завтра дома! — радостно ширкал ладонями Степан.
— Гляди-и… — покачала головой старуха. — А как отец-мать голодные?
— Мои сыты-сытехоньки! — махнул рукой Степан.
Едва парни закурили, как с улицы громко постучали в наличник окна.
— Сержант, на вылет! — вскричал Степан и подхватил вещмешок Андрея. — Экой ты расторопный… Включай, включай скорость!
У ворот старенький, ветхий старичок пошумел на ребят:
— Давайте, давайте, служивые. Лошади застоялись.
На дороге у лошадей Степан едва не присел от смеха.
— Вот это иноходцы! И верно, застоялись аргамаки… Удила рвут! Ну, Андрюха, полетим по столбовой!
Худущие, вислозадые лошади стояли, опустив головы, так безучастно, так понуро, что и Андрей махнул рукой.
Старичок, видимо, осерчал, обиделся.
— Нам овса-то сколько дают. Хрен да еще маленько! Вы, благородья, на первую цельтесь. Вторая, Пятилетка, с грузом, а я уж на последнем коньке.
Солдаты не заметили, откуда появилась эта девушка возле лошадей. Наверное, из дома, что напротив. Она была в новом черненом полушубке, в узких ватных штанах под грубой синей юбкой, валенки на ней тоже новые, с галошами.
Невысокая, легкая, она придирчиво оглядела парней, не смутилась, сбивши на бок мужскую шапку, спросила с вызывным озорством:
— Прогоны платим, а?
— Горячей любовью! — тотчас нашелся Степан и тут же укоризненно потянул слова. — Это с защитников-то Отечества, с кавалеров войны, с победителей… Стыдно, фроляйнен!
— Ладно уж, садитесь, победители! — милостиво разрешила девушка и опустила густо опушенные ресницами зеленоватые глаза.
— Ты чо там, Стеша, ты чо мешкашь?! — подал тонкий свой голосок старик с третьих саней. — Трогай!
Стеша ловко вскочила в передок саней. Свист бича опоясал тронувшуюся лошадь.
— Буланка! Давай по-стахановски-и…
— Махом, махом к мирной жизни-и! — блажно, с хохотом подхватил Степан и поддержал стоявшую Стешу.
Они неплохо устроились, парни. Сена хватало, лежали себе на отводинах широких саней, покуривали, поначалу помалкивали.
Сразу же за деревней тайга подступила к самой дороге. Где-то сверху, под густым сплетением черных сучьев, над темной зеленью сосен и островерхими елями румянился тихий вечерний закат. Зимник еще малость держался. К ночи подмораживало и полозья саней повизгивали на бугринах, а копыта лошадей звонко вспарывали тонкий ледок в подмерзших лужах.
Наладился разговор. Степан назвал себя и Андрея. Вспомнил фронтовой анекдот и тут же высоким играющим голосом спросил напрямик:
— Ну, а кто вы есть, Стешенька, в плане-то социального происхождения. Из столбовых дворян? А, может, из именитого купечества, из томских миллионщиков Второвых? Или просто Дуня с трудоднями…
Стеша не сдержала смешинки.
— А я пролетарочка!
— Пролетарочка — веселая шмарочка… — фыркнул Степан. — Ну да! Мы же при валеных сапогах и при галошах. И при часах, конешно…
— А я часы дома на рояли оставила… — опять вспыхнула легким смешком Стеша и покачала головой. — Веселые вы у меня попутчики — смехачи!
— Мы шибко веселые, — быстро согласился Степан и полушутя, полусерьезно заявил: — Долго еще дурной смех-от из нас будет сыпаться. Ты, Стешенька, нас побаивайся.
— Это почему? — удивилась девушка. Она не знала, как принимать эти слова.
Степан говорил уже всерьез:
— Ты какими глазами на нас смотришь?
— Хорошими!
— Вот она — душа чистая… Спасибо! А ведь мы в крови по самую макушку. Ты знаешь, чем на фронте заняты? Там одним живешь, как бы половчей убить, как бы побольше убить!
Стеша, опустив вожжи, сидела в задке саней с погасшим, растерянным лицом. Попыталась улыбнуться.
— Я понимаю, ребята… Но вы же врагов разили! Они ж нас, русских, уничтожить хотели, открыто писали. Уж который раз на нас всякие с Запада прут. Две войны подряд от ворот Германии. Мой родитель прямо говорит: и эта война с немцами может не последняя. Драх нах остен! — лозунг-то у немцев старый…
Степан удивленно вскинул брови.
— Ты гляди-и… Девка-то подкована…
— Раз уж мы победители — значит не лыком шиты! — гордо отозвалась Стеша. — Живем в тайге, а газеты читаем, понимаем что к чему. Да это каждый школьник у нас знает — про битву Александра Невского, про другие бои…
— Все так… — Степан поднял воротник шинели и вдруг затосковал голосом. — Не знаю, как вон Андрей, а я после фронта в госпитале как-то вспомнил, что и у врагов те же глаза, руки, ноги и что каждый немец человек же! И каждого убитого мной жена, мать или там девчонка ждала. Помню, весна, вербы уж распушились, такой тихий час выдался. А окопы немецкие рядышком. И вот на губной гармошке немец заиграл. Что бы, казалось, та гармошка, а ведь душу, стервец, рвал и нашим солдатам. Помню, больно вспомнилось тогда о жизни, и впервые я смерти испугался. Так жить захотелось, жить как-то долго, чисто…
— Я понимаю… — тихо, робко повторилась Стеша. — И мягко посоветовала: — Ты, солдатик, голову-то шибко не забивай этим, не трави себя.
— Слышишь, Андрей! — Степан торопливо свертывал цигарку, искоса поглядывал на Стешу. — Вот случись — и другие с таким же благим советом! А скорей всево ласковой ручкой по плечу: победитель, ура победителю. За ордена, за медали будут хвалить взахлеб. А мне бы забытье в душу, не помнить бы ту кровь на себе, она, оказывается, липкая чужая-то кровушка. Не мучиться бы мне! Да не-ет… И в чулымской тайге не спрятаться… Знать, долго, поди-ка всю жизнь будем мы о войне, о пролитой крови говорить…
Андрей лежал затаившись. Слова Степана жгли голову. «Зачем он со всем этим к первой попавшейся девке. Значит, кричит это в нем — кричит и мучит взаправду. Вона, как, оказывается, войной-то потрясен. До чего додумался в госпитале — башковитый чалдон! — с испугом удивлялся Андрей. — Мне-то этим пока в голову не ударило. А и пронеси мимо, буревая!»
Вслух же Андрей сказал. Сказал нарочито легко, беззаботно:
— Давайте-ка свернем в разговоре в сторонку. Вечер, красота-то какая…
Степан опомнился. Правда, куда его повело. Не надо это девчонке. Он пригляделся к Стеше, в сумерках ее задумчивое лицо стало каким-то особенно мягким, теплым. Едва он подумал об этом, как снова на него накатило то прежнее безотчетное веселье.
— Вы, Стеша, в каких будете видах?
— Как это?
Степан подмигнул Андрею, они лежали лицом к лицу.
— Я хотел спросить, выяснить… девица вы или уже в замужестве законном? Вопрос вопросов: какой линии мне держаться?
— А девка я, девка! Да зачем это тебе?
— Одесса-мама…
— Вы в Одессе воевали? — опять посерьёзнела Стеша.
— Нет, не довелось нам в Одессах, — вздохнул Степан. — Это была такая скорая поговорочка моего лейтенанта. Очень культурный товарищ: стихи в армейскую газету писал, о литературе мне говорил — просвещал при случае. Где он теперь, лейтенант Иван Белов… Ладно! Что касается вас, Стеша, беру на заметку. Вдруг да клинья подбивать начну. Я, может, из тех самых: пришел, увидел, полюбил. Посватаю, пойдешь замуж?
Лицо Стеши озадачилось. Она игриво помахала варежкой.
— Ну, прибаутник! А что, ужель приглянулась?
— А всеми статями! И по ладам, и по розвязи, как говорил великий Антон Чехов. Андрей, где так сказал Чехов?
Андрей охотно втягивался в эту словесную игру Степана.
— А в пьеске, у нас в госпитале студенты ставили. В этой, как ее… Ну, приехал он свататься, а сам заспорил о собаках!
— Точно, Андрюшенька. Садись, четкое отлично по литературе. Стеша, а аргамаки-то еле-еле…
Стеша дернула вожжами, но бича не подняла.
— Пристали кони, корма-то теперь… Кабы овса вдоволь, только на погляд овес дают. А потом тяжело сюда везли.
Степан спросил:
— Чево возили? Или военная тайна?
— Орех кедровый. Сельсовет опять меня нарядил в обоз. Мы, девки, теперь везде затычкой.
— Дорога дальняя, не боишься ты?
— Дедушка со мной, все жива душа. Два ружья дают. Да тихо у нас. Варнаки на тракте — это когда было!
— Работаешь в леспромхозе?
— Ага, куда пошлют.
— Сколько тебе?
— Годов-то. А уж двадцать набежало. Застарею скоро.
— Мало ребят в поселке?
— Какие ребята! Двадцать седьмой год забирают. Последних…
— Да-а… — Степан опять закурил. — Подмела война мужеский пол. Задумайтесь-ка… Ведь у большинства убитых дети бы со временем поднялись. А у тех детей — свои дети, а у внуков — правнуки… Вон куда, Андрюшенька, загибает простая арифметика. Женишься, сержант — плоди, плоди поболе ребят, с нас теперь и за это спрос. Значит, Стешенька, плохо с женихами?
Стеша помрачнела лицом,
— У нас в соседях четыре девки — добры девки, без червоточинки! Все их парни, все их годки повыбиты — вековать Елисеевым. Ой, беда-беда нашему брату. И на работе замотали дальше некуда. Все теперь на бабах, считай, держится. Вот я — третий год в лесосеке. И сучки жгла, и обрубала те сучки. Потом возила лес. Посылают и на повал. Всю зиму, с ноября, по пояс в снегу купаемся, а летом мошкара заедат. Да вы здешни, что я вам напеваю… Норма теперь особо давит. Не выполнишь — хлеб обрежут, а выполнить — это тянись из последнего. Выдыхаться начали все. И девахи тоже. Уж они так… Переспит иная с кем попадя, принесет сураза в подоле и рада, что отвязалась от лесосеки. Детных-то не хомутают…
— А ты держишься? — с суровой грустью спросил Степан.
— Сама держусь, да и батюшка у меня строгий. В нашей родове такого не было, чтобы девка брюхатела. Мы Высоковы пишемся!
— Большая семья?
— Нет, пятеро всех-то. Я — старшая из детей. Младшие — крепенькие ребята, лобаны.
Степан выпрямился, встал на колени, потом присел на отводину поближе к Стеше. Что-то тише и тише заговорили они, может, сочли, что Андрей задремал, а то и уснул.
Андрей подремывал. Хорошо, покойно лежалось ему на мягком сене. Он отвернулся от попутчиков, поглядывал на темнеющий лес, на густое низкое небо, слушал ленивый визг полозьев, слушал, как идет лошадь, как она живая, потная всхрапывает, мотает тяжелой головой, как ставит крепкую ногу в слабую, уже податливую твердь дороги. Так давно он не слышал всего этого, такого понятного и мирного. Как давно не ощущал векового покоя родной тайги в такую вот теплую апрельскую ночь. Да, подлинно надо в рубашке родиться, чтобы выйти живым из пекла войны и ехать домой, ехать именно в санях и слушать согласный шепот молодых о своем скором счастье…
На трактовый станок они приехали поздней ночью.
Тут, в старом сосняке, еще лежали почти свежие снега и сейчас мягко светились под луной.
Рванули тишину хриплые басы собак, вскоре в ставнях приземистого дома означились нити желтого света, глухо ухнула тяжелая набухшая дверь.
— Кого Бог даст?
— Да это я, Стеша! Я ночевала у вас, дядя Игнат.
Сенная дверь распахнулась, и на широкое крыльцо вышел здоровенный мужик с фонарем. Он скоро унял собак, загнал их куда-то и подошел к лошадям.
— Каково упарились, бедные… Коней, Степанида, сама во двор заводи, ставь на старое место. Попоны там же, в углу лежат. Эй, Трифон-обозник, уснул ты, старый! А это кто таковы? — полюбопытствовал Игнат, увидев поднявшихся с дровен парней. Он поднял фонарь над головой. — Ба-атюшки-светы… Здорово, здорово, братцы! Две новых радости на Чулым — слава те Богу.
— Вот, женишков везу… — Стеша вытирала мокрые бока Буланки жгутом сена. — Навалялись в госпиталях — хватит, пора их и в работы определять, в лесную кадру. Верно, дядя Игнат?
— Верней некуда! — весело согласился хозяин станка.
Завели лошадей в конюшню, сбрую снимали втроем. Игнат терпеливо светил, показывал куда повесить хомуты.
— А я тебя раньше ждал, Степанида.
— Так, дорога-то, дядя Игнат. То и поехали в ночь. Хоть немного, а все подморозило. Дедушку у меня растрясло совсем.
— Тоже мне, нашли ково послать. Ему ли в обозники! Трифон, ты там не все еще углы обошел… Гляди, я с тобой в прятышки играть не буду. Ну, пошли, Степанида, до тепла. Братцы, поворачивай к крыльцу!
Андрей и Степан, однако, задержались на улице.
Андрей попросил:
— Занеси мой сидор. Я малость разомнусь, похожу. Нога что-то занемела.
— А в избе? Да хоть до утра на всех трех маршируй.
— Не денное время, хозяев и так среди ночи подняли. Ты иди, иди. Вон и Трифон, наконец.
Андрей медленно обошел круговую поляну, где стоял станок, на задворье потоптался у поленницы сухих обветренных дров, у длинной придорожной коновязи и не сразу понял, что так беспокойно, что так тревожно ему. Его взгляд упал в сумеречь лунного света — туда, куда уходила дорога, где виднелась голубоватая, какая-то призрачная стылость ночных снегов, куда им предстояло ехать завтра.
Мост, что ли… Речка!
Деревянный мост горбатился довольно круто, он уже обтаял, попахивал прелью. Андрей подошел поближе, у крепких толстых перил остановился. Снежный рукав речки был здесь прям, просматривался далеко и это как-то пугало — он слишком уж открыто стоял у пасти черной ночной тайги, что неслышно дышала на него талой хвоей.
Опять вынырнула из-за бегущих облаков луна, осветила крутой скат крыши станка.
Вон куда он попал! Мама родная… Как же, помнит, к сожалению, помнит…
В эту ночь на станке долго не ложились спать. После выстойки поили лошадей, задали им корма. Ужинать, чай пить проезжие не стали — все это оставили назавтра.
Хозяин станка затопил железную печку и каждому указал место сна. Степан залез на полати, старый Трифон, кряхтя, забрался на топленую русскую печь. Стешу Игнат увел к хозяйке в горницу. Андрей попросил постелить ему на полу у железки: ежели что, вставать легче, чем с полатей…
В старом теплом доме сразу водворилась глубокая, уже предутренняя тишина. Только железка постанывала, стягивала свои остывающие бока, да резво всхрапывал на просторных полатях Степан.
Андрей не спал, не мог уснуть. Мозжила кость в раненой ноге, а потом мост и та деревянная резная голова лошади на коньке крыши станка мучили, гнали сон. Да, мост, как же далеко перекидывался он сейчас…
Восемь лет ему, Андрюшке. Память уже давно проснулась в нем и жадно, без устали вбирала все, что открывалось для парнишки в этом огромном, еще незнаемом мире.
Конец жаркого мая тридцать первого года — про год он узнает после, как и про то, что тогда ему еще не дано было знать.
И открывалось его детским глазам: огромный обоз, начала его и конца не видно, лениво тянется по лесной дороге. Сырая тайга держит парное, застойное удушье в узкой просеке. Старый тракт разбит — яма на яме, выбоина на раскатной выбоине, местами колеса телег увязают в грязи по самую трубицу. Храпят, дико ржут задыхающиеся в хомутах, взмыленные, одичавшие от натуги, от бичей и от гнуса измотанные лошади. Стоны стариков, надсадный рев ребятишек над возами…
Их гонят, как говорит отец, в ссылку.
Они — враги? Этого Андрюшка еще не понимает и, перебирая отцовские слова, мучится своим малым умишком: что это такое — враг?
Отец устало шагает самой бровкой дороги, натянуто держит вожжи, лицо его в испарине, он то униженно просит мерина шагать побыстрей, то вскидывает руку с ременным бичом — стоять нельзя, сзади напирает другая лошадь, другая груженая стариками и ребятишками телега.
Измученная мать с открытым, хватающим воздух ртом идет позади отца. На сапоги, на длинную юбку ее налипла грязь, в грязи и сверток с маленьким годовалым братишкой. Потом — много позже, узнает Андрей, что мать пронесет на руках мальчонку около ста верст! И другие женщины тащат детей. Несут в связанных через плечо полотенцах, несут за спинами, несут просто в руках. И много малых детей, привязанных веревками, изъеденных комарьем, болтаются поверх возов. Они еще живы, но скоро, скоро начнут умирать. Да, дети и старики первыми осветят могилами этот скорбный путь в пропастные чулымские таежины.
Он, Андрюшка, торопится, топочет за матерью, а рядом с ним семенит младший Толька. Лицо Тольки изъедено комарьем — распухло, братишка обревелся и едва-едва хрипит.
И у него, Андрюшки, разнесло лицо, страшный зуд жгет лоб и шею, да и руки тоже. Он содрал платок, которым был повязан до самых глаз, ибо дышать нечем. Во рту соль пота, пот застилает глаза.
Скрипят телеги, надрываются лошади, тяжело бредут взрослые, и над всем этим стонущим и плачущим обозом — густые голоса охранников. Они едут верхами то обочиной дороги, если там сухо, то въезжают на бровку тракта и опять кричат на мужиков и баб, торопят:
— Не растягиваться… Стопчу, твою мать…
Эта ругня, эта открытая злоба людей с винтовками была непонятна Андрюшке. Не мог он знать тогда, что некоторые из этих людей, часто из тех же самых сел и деревень, что и ссыльные «кулаки», исполняли приказ, чужую волю и страшно мучились, переживая унизительную для них роль стражников. Оторванные от дома, от семьи, полуголодные в этапных условиях, усталые, тоже изъеденные комарьем, — они кляли все и вся и нарочито торопили, подгоняли обозы: скорей бы уж кончился этот кошмар для всех, скорей бы уж до места, а там и в обрат. Много позже узнает, поймет все это Андрей. Этот мост, эта речка…
Долго поили тут лошадей, жадно пили и люди, запасали воду в какие-то посудины — впереди опять болота и болота с той же ржавой, тухлой водой. Уже маются некоторые неосторожные животами от придорожной тухлятины — не выдерживают в жару, пьют то, что нельзя пить, что обернется брюшным расстройством, может, и смертельным исходом.
…Хоронили в сосняке старуху, это тут же, у станка. Без гроба, без обряда спустили в могилу на жаркую зелень хвои. Прикрыли той же хвоей, кто-то сколотил крест из бросовой жердины, кто-то дико кричал по своей «родной мамоньке» во влажной духоте старого бора.
Он, Андрюшка, не помнит, как тогда на мосту очутился. Здесь впервые увидел и почувствовал высоту. Нагретый солнцем настил толстых плах, крепкие перила из пиленых брусьев… И далеко внизу — яркие просверки солнца на черной бегучей воде таежной речки. Высоко — страшно, дух замирает. И кажется, что голубое майское небо и белые круглые облака — они совсем близко, рукой их достанешь.
Андрей осторожно приоткрыл дверцу железной печки и закурил — теперь ему не уснуть, нет. Слишком уж он растравил себя тем горьким прошлым.
Так, почему же в вагоне соврал Степану, не сознался, что из спецпереселенцев, из ссыльных? Тоже мне фронтовик, победитель.
Да не испугался вовсе. После передовой, после пережитого все такие испуги кончились и кончились навсегда. Соврал не потому, что мог Степан покоситься, не пригласить к отцу на кордон — тут другое. Ведь обязательно завязался бы у них затяжной, очень не легкий разговор и уж невольно пришлось бы Андрею кончать его памятными словами матери: какая наша вина, в чем?! Сызмалу без выходных, без отпусков — от зари до зари в поле, на лугу, возле скота работали. Сами себя кормили, питали безбедно того же рабочего, совслужа, солдата, все советски подати исправно платили — неуж такая работа, такая потная жизнь и есть вражество?!
Так вот, принял бы эти слова Степан или нет? Не жил он в деревне, не знает прежнего. Он ничего такого не знает. Ну, что для него, «вольного», та же «ликвидация кулака как класса»? Слова из книжки, не боле того. А в жизни реальной… Еще вчера зажиточного мужика называли «культурным хозяином», призывали со всех трибун не мельчить хозяйство, работать всей фамилией, всячески поощряли его: давали кредит, землю в аренду, машины купи… А потом разом обвинили хлебороба во всех смертных грехах, стали потрошить непосильным «индивидуалом». Потом дочиста выгребли у хозяина хлеб из сусеков, отобрали машины, пошли аресты, расстрелы «контрреволюционных элементов», раскулачивание… А видел Степан, как везли мужиков по этому вот тракту, как умирали они от страшного голода и болезней в своих спецпоселках на таежных гарях… Что же знает Степан? А только ту книжечку про Павлика Морозова, как убили пионера одичавшие от отчаяния «кулаки». И слова школьных учителей, обязанных говорить, что «кулак — это злобный враг». Да, сперва, наверное, надо научиться «вольному» и «спецпереселенцу» слушать и понимать друг друга. Откуда придет к Степану это понимание непреходящей мужицкой беды, поднимется ли он над собой, чтобы осознать весь ужас порухи старой деревни, чтобы понять, отчего сейчас голодует народ.
Андрей ворочается на душной овчинной шубе, на вялой подушке, которая вся пропитана чужими незнакомыми запахами — разве уснешь. Тяжело, грустно ему, память все поднимает и поднимает старые обиды. Свои обиды, обиды и боли покойного отца, матери, горькую горечь других ссыльных его поселка. И этих обид и болей, оказывается, не счесть.
Ты послушай, Степан, не храпи там, на полатях. Вот, хотя бы и такой случай.
Это уж война, и через год или полтора ему, Андрею, на фронт. Товар, мануфактуру продавали в поселковом ларьке. Ее продавали по особым справкам, что выписывались в конторе сплавного участка. Ну, есть та справка, заработал ее, и положен тебе метраж, скажем, на штаны или рубаху. Но все как-то не хватало товару — начальство расхватывало, и очередь, давка в ларьке.
С ночи они стояли с дружком возле орсовского магазина — дружок тоже мечтал о рубахе…
Известно: ждать да догонять хуже всего — медленно подвигается очередь, а уж на смену надо, опаздывать на работу, прогуливать нельзя, за это строго наказывал тот специальный Указ… Стучат ходики на стене ларька, с каждой минутой стучат все громче и громче: на работу, на работу! Но и очередь уже подходит, человека четыре только до продавца.
Вдруг стихает людской гомон в ларьке, на пороге вырастает прямая фигура поселкового коменданта — этого главного надзирателя за ссыльными. Его лицо, как и всегда брезгливо вытянуто, в нем ничего обыденного, человеческого. Никогда не здоровается комендант с поселковыми, никто из ссыльных даже и не смеет кивнуть ему головой. Впрочем работяги не хотят этого делать, они стараются не замечать служивого. Холодные начальственные глаза шарят по людям, по плотной очереди. Как ни ужимался Андрей в бок рядом стоящей женщины, комендант узрел, нацеленно кинулся к прилавку — знает, что подросткам на работу. Затрещала фуфайчонка на плече, выхваченный рывком из очереди, Андрей чуть не упал. Он не помнил, как от стыда и обиды бежал к двери. А в спину подросткам толкался знакомый шипящий крик: «Марш на работу, кулачье! Да я вас…»
Пропала в тот раз справка на отоваривание. Шел на работу Андрей едва ли не со слезами. Так мечтал, что мать рубаху сошьет. Обнове той особое назначение выпадало, хотел понравиться одной девчонке — что плохого?
Интересно, в поселке ли еще тот комендант? Как не взят на фронт, как прокантовался он в тылу — бронь таких вот от смерти надежно спасала, подойти бы к нему в укромном уголке в орденах и медалях да мазнуть пятерней по сытой, по глупой морде. Помнишь ли ты тот день в ларьке?! И откуда вас, таких зверных, собрали и напустили на наши головы… Да, кончились твои издевки надо мной!
Постой… Положим, ты, Андрей, теперь тоже «вольный» — кровью свободу обрел. А мать, а меньшие братовья в каком будут сейчас положении. Ужели его братья все еще «кулацкое отродье»?
И еще одно воспоминание. До войны, после первых выборов тридцать шестого года, ринулись они с отцом в сельсовет — это в другой поселок. Писал отец заявление, чтобы получить паспорт на себя и на мать. Работал родитель хорошо, никакой провинки перед властями за ним никогда не значилось, таких должны были вроде отпускать на свободу согласно какой-то там столичной бумаге — узнали об этом ссыльные. Как бы не так! В правах голоса вчерашних «лишенцев» восстановили, а из тайги, из болотины выбраться не смей. Сделали вольными, да только без права выезда. Вольные… А комендант-то остался! Так как же мать теперь, она-то в каком состоянии? Увезти бы всех куда посуше, увезти от этой надрывной лесной работы, выучить бы младших братьев…
Вот и такие заботы многих и многих победителей из Нарыма мучили в победном сорок пятом, когда они возвращались в свои спецпоселки. А главная та, на первых порах заботушка, как бы прокормиться с семьей, с голоду бы не опухнуть. Помнить должно, что карточки-то отменили только ведь в конце сорок седьмого…
Андрей все ворочался у холодной уже боковины железной печки, все вздыхал. А когда уснул и не заметил.
…Тонкоголосо, распевно прокричал во дворе петух.
Зашуршал снег позаоконьем — Игнат открывал ставни, в потные стекла окон уже весело, солнечно гляделось новое апрельское утро.
— Здорово ночевали! — закричал с полатей Степан. Он свесил голову, поймал взгляд Андрея. — Ну, солдатик, что снилось на новом месте? Невеста… Законно, хор-рошо!
Дорога портилась.
Проталины расползались, разъедали ранние утренние наледи, глубокие развалистые вмятины за полозьями саней тотчас наполнялись прозрачной голубоватой водой. Местами дровни пошаркивали уже и по голой земле. У болотных мочажин, на солнцегреве тронулась отзывчивая на тепло верба, из коричневых створ почек выглядывало тусклое, приглаженное серебро цветочных шишек. Сосны стояли все осиянные солнцем и весело шумели под напорными южными ветрами. Одни ели еще не сбросили зимнюю дрему, вздымались в светлых березняках угрюмо, настороженно, веря и не веря в тепло. Они, ели, всегда так — они встряхнутся не сразу. Вот умоются живительной благодатью тепла, сбросят с себя долгое оцепенение, выбросят свои бледные комочки цветения, а там и расправят примятые тяжестью слежалых снегов длинные лапы, и зелень этих облегченных лап станет светлой, зазывной…
Степан и Стеша шли пешком — давали Буланому отдых. То уходили вперед, то отставали, неспешно шагали за конем старого Трифона. В каком-то молодом жару все говорили и говорили: торопились узнать друг друга.
Андрей нет-нет да и приглядывался к молодым. А! Пускай голубятся. В Степане появилась этакая молодецкая, пожалуй, и жениховская уверенность. Вон, идет — шинелка нараспашку, шапка набекрень — хорошо! Ну, шапка лихо заломлена — понятно, это прикрывает рану на виске. Ничего, Стеша, отрастут волосы у Степана, закудрявятся и прикроют тот страшный рубец войны. А он вроде с какой-то дичинкой, Степан. Да все-то фронтовики с этой дичинкой, совсем уж не те парнишки, что сходились когда-то на призывные пункты. Отойдет, выправится парень! Тут, в глухомани, тайга быстро забирает и выравнивает человека — тут Закутина дом… А сапожки-то хромовые жаль. Режет убродный снег переда, белью уже попятнались, блеск скинули и раскисли — не сыра ли нога у Степана?
И Стеша неожиданно хороша сейчас. Остренький, чуть вздернутый носик уже облекся в молодой загар, и тем нежнее кажутся веки, чуть притененные густыми черными ресницами. Зеленоватые глаза под сплошной, ровной линией бровей сияют то белизной таежных снегов, то голубизной неба, то видимой чистотой души. Черненый полушубок, еще не обмятый, не затасканный, тоже распахнут, мужская шапка на затылке, а легкие волосы вразброс и поблескивают теплой рыжинкой. И идет-то Стеша по дорожной розвязи легко и даже с каким-то уверенным кокетством, что ли… На взлете девка! И откуда что берется у этих чулымских чалдонок.
Андрей радовался за приятеля, заглядывал вперед. Выходит, зачалил Стешу Степан. Ну, как говорится, дай-то Бог! Оба в лесу выросли, любая здешняя работа им не в тягость, а к дурному по юности лет не навыкли — пара!
Андрей жевал травину. Попался ему в передке саней белоголовник — сухая, желтоватая метелка крошечных соцветий пахла тонко, медово, а вот подняла-то она недобрую горечь. Нет у него зазнобушки, да и не было.
Одно, что все-то считал себя мальчишкой, все робел перед девчонками. А потом — война, и зачем уж было какой-то там Кате кружить голову, связывать ее со своим именем. Свяжешь, а как убьют, и тогда другие парни почему-то суеверно обходят такую девчонку. А если к тому чей-то злой язык навет пустит — намучается та Катя. Ага, кричи, доказывай, что ты честная деваха.
И еще, конечно, бедность от любви сторонила.
Молодость же нарядиться любит. Ни костюма, ни доброй рубахи, ни сапог хромовых так и не износил до фронта. Мать, двое меньших братьев — какие уж там достатки при малых-то заработках, да при больших налогах на огород, на корову. Кабы отец был жив… А то ведь ты — большак, ты абы как, о других братовьях больше думай.
А ко всему этому и работа. И она становилась рогатиной на пути к девичьему кругу, когда бесцеремонно забирала время, когда предательски осаживала молодые желания.
Вот, начать с весны… Конечно, кто-то и сиживал у Чулыма в обнимочку, не без того. Только не Андрей. Пятнадцать соток огорода ты вскопай, посади, прополи не раз, вначале подбей, а потом и огреби тяпкой картошку. Выходных с весны не давали, работали на сплаве часто весь световой день и потому разная домашняя управа — это рано утром, это вечерами дотемна, уж после того, как наломаешься на казенном лесу. А поливка огородной мелочи! Сколько воды за лето из реки, бывало, вытаскаешь на коромысле — не счесть. Только укрепил все саженое, подобрался, а тут и сенокос подоспел. И опять как заводной. Пришел ты с работы — поел-не поел и едва не бегом в луга, а они не вот рядом. До темноты — уж и комар отзвенит, осядет — машешь литовкой, до седьмого пота бьешься в кочках. Управился с косьбой и снова да ладом: сгреби кошенину, поставь сено. Ну и дальше. Дальше тоже до самого снега без роздыху. Летами, до спелой огородины — голодно. Это значит рыбу промышляй, грибов и ягод припаси — осень, зима все подберут. Тут картошка подошла — вырой, в подполье стаскай, а еще дров прорву напилить на зиму, да как-то сено на осеннюю распутицу выдернуть из тех же болотных кочек. Нет, шибко-то не поманывало на улицу. А кого она из молодых каждодневно забирала — все, считай, так вот в поселке жили.
Теперь зимой… Казалось бы, все летние управы позади. Стеша вчера правду говорила: угонят зимой молодежь на плотбище, там и вовсе. Ухряпаешься за день, так в снегу набродишься, так намокнешь, так настынешь… Придешь в барак, еле-то еле душа в теле… Сглотнешь, какую ни есть еду, а ее всегда не хватало, да и на нары, где клопы — какая тут, Андрюшенька, любовь… Иной раз, сказать без утайки, до того все осточертеет, что лихорадки ждешь — часто болели в начале войны лихорадкой. Наглотаешься того зеленого или желтого акрихина, отпустит малость трясучка — отдохнешь, полежишь расслабленно с недельку, на работу не надо… Короче, кого как, а Андрея не часто завлекали девки. Да и девки себя по той же причине замыкали, а замыкая плакались: скоротечны молодые-то годочки…
Степана захватывало сладкое томление. Проехали деревню Трактовую, и начал он узнавать свои — уже свои! родные места. Поглядывал направо и налево, тихо вспоминал, радовался. Однажды с матерью выбрались из тайги вон к той огромной сосне. Бруснику у Рябиновой поляны собирали, как-то забылись и заплутали в тот пасмурный день. И как же после радовались, что счастливо вышли почти к самому кордону! И вот это местечко давно-давно знакомо. Летом тут, на вырубке, поднимается кипрей высоко-высоко. Вся рёлка в розовом цвету и запах такой, что спирает дух и кружится голова. На чай ломать кипрей мать посылала — любил ходить за душистой травой Степан.
Стеша заметила, поняла это радостное возбужденное состояние Степана и примолкла. Вдруг поднялась в ней девичья тревога и разом затмила весь сладкий дурман слышанных от парня слов. Значат ли что они, эти его слова, жарко он шептал их. А как все они только дорожные шуточки?
Степан схватил горсть мокрого снега, намял, с обочины дороги запустил тяжелым комком в Андрея — попал!
— Сержант! Тормози иноходца. Станция березай, кому надо — вылезай!
Остановились у свертка. Видно, давненько не ездили по нему — неутоптанный снег зимника истекал последними ручьями, в рукаве выбитой тропы между желтых прошлогодних травин подсыхали старые ржавые листья. Запах проталины тут слышался явственно и по-особому волновал.
Крупы уставших лошадей парили. Степан подошел, шлепнул Буланку по впалой холке.
— Спасибо, коняга, послужил!
Андрей встал с саней нехотя — хорошо было ехать ему в этом размерном тепле, так бы вот ехал и ехал до самого Чулыма.
— Что, родненьким назьмом запахло?
Степан не мог унять свою радость.
— Вон, за соснячком — там и есть батина вотчина. Андрюха, давай твой сидорок. Ну, Одесса-мама… Неужели я вернулся домой?! Верю и не верю…
Стеша стояла с погасшими глазами, она готова была разделить с этими парнями самую длинную дорогу. Только сдружились, только Степан ее обласкал разными словами.
Степан заметил девичью грусть, ее пугливое смятенье, легонько обнял за плечи, обдал лаской своих черных глаз.
— Это кто хвастался ружьем, сознавайся… Оркестра нет — залп в честь возвращения воинов-победителей!
Стеша просияла, кинулась ко вторым саням, к поклаже, выдернула из-под рогож двустволку. Достала из кармана полушубка заряженные патроны.
— Кто будет палить?
— Она еще и спрашивает! Кто ково тут встречает, а, граждане Чулыма?! Заряжающий… товсь…
Стеша поняла, уверенно загнала патроны в патронники, вскинула ружье.
— Пли-и!
— А-а-ах!!!
Шваркнул огонь, звук выстрела хлестко ударил по лесу, заметался по сырой весенней тайге.
Степан успокаивал Буланку, Стеша вывела дымящиеся гильзы, еще теплые, подбросила на ладони, подняла торжественное лицо.
— Что же, ребята. Теперь вас уже и поздравить можно, войне-то подходит ко-онец. Спасибо за Победу!
Степан и Андрей как-то не ожидали, что Стеша заговорит так взволнованно, так горячо. Умаслила, всколыхнула девка сердца вчерашних солдат, загорелись они глазами. Постояли, помолчали, каждый думая о своем. Наконец Степан решился, заговорил просяще.
— Ну, Стеша… А, может, с разбегу к нам махнем. На смотрины…
Стеша, было, потянула губы в манящей улыбке, но тут же посерьезнела лицом. Поправила на голове шапку, уняла захватившее ее волнение.
— Нет, Степа. Сам знаешь, не водится так по нашей сторонке. Поживи дома, отдохни, обдумай, отцу-матери объяви. А уж тогда — тогда и милости просим к моему батюшке. Пойми, как же я так, чтобы родителей не уважить. Верно, Андрей?
— Все честь-честью должно быть.
— Вот, золотые слова и вовремя сказаны! — Степан картинно приподнялся на носки сапог, еще раз примерился к девушке глазами и хакнул сильным выдохом.
— Обидно, досадно, да ладно! Жди, Стеша. Живы будем, не помрем — мы вас к себе заберем. И скоро заберем!
Стеша ответила ему долгим зазывным взглядом.
Уже из сосняка они обернулись. Лошади ушли недалеко. На передних санях стояла Стеша и все еще махала своей черной варежкой.
И Трифон тоже, оказывается, махал парням слабой стариковской рукой.
Две крупные лайки желтыми тенями метнулись по водянистому снегу, и не сразу грозный мужской окрик остановил их, не сразу утишил грозное ворчание.
— Назад! На место, дьяволы!
От глухой калитки большого пятистенного дома к солдатам кинулись двое. Андрей едва успел разглядеть рослого, широкого мужика с короткой черной бородой и слезные глаза дрожащей от волнения женщины.
— Степша-а, ёканый бабай!!! — восторженно взревел мужик. Он по-медвежьи обхватил сына и ткнулся крепкой бородой в его лицо.
Мать терпеливо дожидалась, когда отец отпустит сына, молодо вспыхивала светлыми глазами. Наконец и она упала на грудь Степана, затряслась в радостном, причетном плаче.
— Возвернулся, довел Господь. Да кровинушка ты моя родная, да ненаглядный ты мо-ой…
— Будя, будя, — загудел мужик. — Ревешь, как по покойнику!
Степан не сразу вспомнил про Андрея. Обернулся, заторопился со словом.
— Извини, батя. Это вот Андрей. Наш, чулымский, тоже правит до дому. Не предупредил я вас… Да так уж вышло. Сперва подрались, а после, как видишь, и сошлись. Мама, да ты раздета! Пошли, пошли в дом.
— Лукьян я, а по уваженью к родителю — Константинович, — уже возле калитки лесник коротко, дружески прижал к себе Андрея. — Помахались кулаками, значит… Гоже, гоже! Для начала оно и лучше, что пошшупали друг дружку, характер показали. Так-то крепче сцепится дружба. Заходи Андрей — палаты у меня просторные, хватит местов и сидячих, и лежачих…
Зашли в ограду — просторную, чисто прибранную. В широких сенях тоже оказалось прибрано, хозяйская управа виделась и в избе с большой русской печью в правом углу от дверей.
— А я слышу, выстрелы ударили… — обивая шапкой снег с сапог, шумел Лукьян. — Ково, думаю, несет, Половникова разве. Кинулся к окну — ба-ба-ба-а… Спасибо, сынок, за телеграмму. На отшибе мы тут, не сразу, но известились, через третьи руки, да получили стафет…
— Подфартило, мы с обозниками. Дня я не указал, когда приеду. Попадать-то сюда — не вот трамвай подкатил.
Лукьян махнул рукой.
— Н-но! Выехал, сообщил и — хорош! Та-ак, сымайте, сымайте шинелки. Прасковья, привечай гостя!
Пока солдаты раздевались, мать Степана успела достать с печи две пары старых валенок.
— Наденьте, ребятки, в теплых катанках-то ноге угодно, радостно.
— Прасковья! А вода в рукомойнике есть? — шумно носился по избе Лукьян. — Давай, давай, ребяты, мойтесь, эка вы употели. Да и то — убродиной шли.
Подавая полотенце, Прасковья опять припала к сыну, оглядела и осторожно дотронулась до твердого ската виска, до заметного шрама.
— Степонька, какая на тебе приметина. Как опояской тебя опоясало. Только не тех, не веселых цветов опоясочка… Как нежить перстом волосы вычикнула. И веко подергиват…
— Волнуюсь немножко, — застеснялся Степан и мягко отстранился от матери. Веком — врач сказал — пройдет, совсем пройдет!
— Да хватит тебе парня глазами есть, — уже ворчал Лукьян.
— С фронта да без изъяну. Глаза, руки-ноги целы, и радуйся мать! И на стол, на стол наставляй поболе — голодны, небось, ребяты.
Веселое солнце лилось на большущий обеденный стол в избе. Горячие щи из печи, картошка с мясом, боровая и огородная солонинка — как давно парни не ели домашнего! Второго приглашения не ждали, сели за стол прочно. Подавал самогон Лукьян с присловьем:
— Вонючий, горючий, однако злючий… За горничным столом посидим после. А сейчас так: сейчас только червячка заморим, только кровушку взбодрим. Ну, защитники, с возвращением. За ваши боевы награды, за нашу Победу!
Выпили, и ждал Лукьян, ждала Прасковья веселого взрыва парней. Но не последовало этого взрыва. Андрей, как гость, намеренно помалкивал, а к Степану некстати подступила та особая тоска-оглядка — опять начал войну памятью мерять. Он-то вот пьет-ест, а павшие друзья-товарищи… Не сядут рядом, не поднимут стаканов, не посмотрят друг на друга счастливыми глазами… Да, видно, вот с этого, первого домашнего стола жизнь начинает счет дням уже без тех ребят. А на фронте, да и в госпитале, когда уж очень трудно приходилось, друзья те павшие как бы рядом стояли. Прощайте же, други. Теперь уж прощайте навсегда… Мир праху вашему!
Степан, кажется, устал от этих слов — он их много раз уже про себя проговорил. Повертел в руках стакан, поглядел в окно так, будто кого-то там видел.
— Кому умирать выпало, а кому за мертвых получать награды. Вначале-то отступали и какие уж там ордена-медали. Это когда уж на Запад пошли — тут да, тут начались раздачи… В сорок первом, в сорок втором настоящие-то герои полегли, все удары на себя приняли.
Закутин понял и не понял эту тоску сына, поторопился отвести ее.
— Так и вам навешали, поди-ка, тож не зря…
Степан слабо улыбнулся.
— Да уж это само собой!
Лукьян едва притронулся к еде. Старательно вытер полотенцем губы и встал.
— Вы тут, ребята, как хошь гужуйтесь, а я пойду жварить баньку — отмывать, отмывать вас надо. Заросли, небось, за дорогу. Животины никакой не привезли, не подцепили в вагоне? Мы преж на германской, на позициях… В окопах сидели — бывала она, кусучая радость. То и разгулялся после тиф…
— Однако, добрый у вас царь Николай Александрович был. А вот товарищ Сталин — этот отсиживаться в окопах не дает, — с грустью заметил Степан. — Марш, марш вперед, назад ни шагу! Никакой попятной, никакой отсидки тебе, боец, нет!
— Так, потому и победили! — надевая шапку, весело отозвался Лукьян.
— Да, но какой ценой, ты бы видел, батя… — покачал головой Степан. — Потому и горчит питье-то на празднике. Верно, сержант?
— Верно!
Лукьян задержался у дверей в сени.
— Эт-то, ребятушки, и я вижу. Бываю в районе, в поселках, деревнях — большой недочет сказывается в мужском ряду. Стань бы считать все похоронки — волосы дыбом.
Прасковья робко вмешалась в разговор.
— А помню, после германской, после гражданской — мужиков в деревнях было полно. Все еще девки женихов выбирали. Ешь, Степа — стынет же в тарелке. Андрюшенька-гостенек, доставай, доставай!
После стола Андрей не засиделся в доме — потянуло его на солнышко. К тому объявил, что поможет Лукьяну топить баню — любил он до фронта такое домашнее занятие…
Степан не возражал. Он и сам подышать выйдет, вечер-то собирается какой хороший.
Он еще не успел оглядеться в доме. Это ведь надо остаться наедине с ним, чтобы хорошими, сыновьими глазами осмотреть все и вся, особо поздравствоваться. Пусть вспомнят его, молодого, все пороги, все углы, все бревнышки, все половицы, все матицы… И он, Степан, все памятные связи с родным гнездом в душе поднимет, чтобы опять зажить теми связями…
Кажется, все в доме стояло, висело и держалось на старых местах, но все сейчас открывалось как-то по-новому. Про многое, оказывается, запамятовал — почему? Может потому, что только летами и бывал на кордоне, зимы-то жил в райцентре, учился там в школе. Десять лет в чужих людях… А в каникулы хорошо сживался с домом, хотя много охотился, рыбачил, да и спал частенько на сеновале.
Да-а… Обстановочка-то в горнице — откуда же она такая у простого лесника. Большой стол в левом переднем углу — ножки искусно точеные, под черным лаком. И кровать в правом углу тоже очень и очень вдохновляющая. Ножки, спинные поперечины опять же точеные и как-то вроде жеманятся — с умом мастер-от был… Лаком бы освежить двуспальную — взыграла бы! Само собой бросается в глаза и десятилинейная лампа. Пузатый абажур матового стекла висит на трех медных цепочках, цепочки перехвачены гранеными хрустальными шариками — тремя яркими солнышками горит сейчас чистый хрусталь. Всегда как-то таинственно волновала в детстве Степана и старинная конторка красного дерева. Накладная бронза, выдвижные ящички, откидная доска с зеленым сукном для письма… По бокам конторки стояли два хрупких на вид стула с яркой, линялой, правда, обивкой сиденья и гнутыми спинками — пользоваться прежде ими отец никогда не разрешал. Наконец, часы над конторкой. Белая тарелка циферблата с черными римскими цифрами вся обвита затейливой резной листвой — сто лет, однако, этим часам, а идут! Даже в райцентре Степан прежде не видел такой вот домовой обстановки, а бывал он там у многих школьных своих дружков. Схожие часы, правда, видел. У директора школы в кабинете. Как-то, уже в девятом классе, набедокурил, директор отчитывал, а он стоял у двери и все глядел на часы — долгонько тогда глядеть пришлось…
Малая часть большой горницы дома Закутиных была отгорожена деревянной заборкой. Заборка до самого потолка и с легкой филенчатой дверью. Степан открыл дверь, но не вошел в свою боковушку, а только прислонился к узкому косяку. Застланный столик с большой чернильницей зеленого стекла и бронзовым колпачком, слева — простая железная кровать под ярким лоскутным одеялом, над кроватью под косачиными хвостами ружье: отец когда-то подарил… Взволновался Степан, глядя и на сундучок с книгами, на портфель, что висел на гвозде. Да, все на своих местах стояло, лежало и висело — мать доглядывала. Интересно, а что он в портфель напихал перед уходом на фронт, как пузатится… А-а, там его дневники и письма Ленки Мануйленко из десятого «б». Помнится, завалила она его теми письмами. После и на фронт писала, и он уж всерьез о ней подумывать начал, да потом… Потом отец уведомил: замуж Ленка за демобилизованного младшего лейтенанта вышла, на погоны польстилась. Ленка, она такая. Ее уже в девятом классе, однако, тот зуд донимал…
А хорошо бы на книги, на учебники взглянуть. Стоит только подойти да крышку сундучка откинуть. Ладно, после, после он до всего в своей келье дотронется. Жаль, что врач в госпитале просил пока позабыть про учебу. Вот любопытно, куда бы ты махнул, Степан. В техникум, в институт? Ах, голова-головушка, что так разболелась? И выпил-то давеча так себе, больше же пустым стаканом играл…
Наутро проснулся Степан разбитым, в висках поламывало, нутро жгло и мутило. Что-то заторопился он, только и надел ладные офицерские бриджи да тесные шерстяные носки материнской вязки. Ходил по горнице тихо, настороженно присматривался ко всему.
В окнах ярилось солнце, легко тянуло с подоконников теплые светлые полосы по темной желтизне крашеного пола. За окнами на влажном кусту черемухи возились и кричали воробьи, где-то рядом, в соснячке, заботливо часто верещала сорока.
Андрей спал на полу. Разметался парень, одеяло сбил в ноги, видно, и его ночью мучила вчерашняя выпивка. Он тоже пил самогонку осторожно, Андрей. Понятно, до фронта наверняка и рта не поганил хмельным — трезвый народ живет по Чулыму, особенно сосланные. Ну, а на фронте — там солдату спиртное перепадало не часто. Там пьянели от людской крови, от смрада трупов, от дыма и огня, от железной гари… До страшного, случалось, доходило. До истерики, до блевотины, до разных слез, до отчаяния, до помрачения рассудка. И все это рядом с геройством, с обмысленным хладнокровием. Всякое бывало, особенно с необстрелянными желторотиками, коих сходу в бои бросали. Вспомнить, к примеру, сорок пятый год. Ох, и досталось ребяткам в том последнем победном рывке на запад.
Будить-не будить Андрея? А хватит ему военными снами маяться! Успеет наваляться, надрыхаться в постели, ему еще сидеть да сидеть дома.
Андрей поднялся лениво, с кряхтеньем. Весь он был розовый, чистый со сна, русые волосы вразброску, только голубые глаза слиняли — мучился ночью парень.
Степан торопил:
— Стол заскучал без хозяев… Беги на кухню, ополоснись!
Они еще и гимнастерок надеть не успели, как в избе зашумел Лукьян. Раскрасневшийся с улицы, с веселым хмелем в глазах, уперся руками в косяки низкой горничной двери, плясово запритопывал сапогами.
— Эх, мать моя мать, пошла полоскать… Ребяты, сивуха выдыхатся — в бой! Ну-у… ёканый бабай, сиди дома не гуляй… Рубах они не натянули. Да у нас что — благородное собранье, обед с дамами и кувертами… Садись за стол так, теплынь же в доме!
В горнице Лукьян закружил возле неубранного стола, лихо разлил самогон. Поднял стакан и повинился перед сыном:
— Ты прости, Степша, водочку, спирт ли — это Половников не сёдни-завтра привезёт.
— Он все в милиции служит?
— Служит не тужит! Его из милиции теперь уж не выдрать — старая кадра. Наказал я, чтоб поскорей приезжал, да ведь не вот вознялся да полетел. Не сам по себе, не кажин день погулять вырвешься к Лукьяну Закутину. Ништо, Половников не упустит, возьмет свое!
Лукьян выпил залпом, шумно зажевал соленым огурцом и укоризненно покачал лохматой головой.
— Тоже мне, губы только мочите… Да ешьте вы, едой силу не убьешь!
Степан тихо, с расстановкой сказал:
— Мне, батя, остерегаться велели. Пока много нельзя. Ты не смотри на меня, ты — пей!
Лукьян потеплел взглядом.
— Родителя, Степша, не осуждай. Я сегодня редкий праздник гуляю. Сын, можно сказать, с того света возвернулся, орденов и медалей у него целый иконостас — молодца, ой, молодца…
Андрей сидел за столом грустным, прятал припухшие со сна глаза. Выпил, и повеселеть бы ему, но не веселится — сиротинушкой вырос. Вот приедет в Согру, в свой поселок, а не встретит у порога родной отец, не ждать крепких мужских объятий, и не вспыхнет за столом отцовской гордостью родитель за своего старшего…
— Ты-то чево скис? — толкнул локтем Андрея Степан. — Поддержи наступление на левом фланге, приказываю, сержант!
Андрей опомнился. В самом деле, что он праздник людям портит!
— Налей, дядя Лукьян.
— Во, это по-нашенски! — вскочил с лавки Лукьян. — А то сидим, друг на дружку глядим… Та-ак, прокатилось у гостя, а у хозяина пролетело легкой пташечкой. Груздем, груздем ее задраивай, самогонь! Ох, и борза, стерва!
Он скоро еще себе налил, Лукьян, и все больше возбуждался, все больше хорошел лицом, как часто это бывает со здоровыми людьми в их начальном опьянении. В плотном ободье черных волос и коротко подстриженной черной же бороде, на щеках Закутина полыхал яркий малиновый румянец. Черные глаза его под широкими дугами бровей блестели молодо и свежо.
Ему, видно, не сиделось, Лукьяну. Опять встал, уперся руками в стол и поднял голос почти до крика:
— Та-ак, вчера вы орденами и медалями вот тут гремели, а мы — глядели… Нынче хвастать мой черед. А ну, худы питухи, выматывайтесь из-за стола и ходу, ходу за мной! Ну, во-от, рубах они не надели… Накиньте шинелки и — хорош. Тепло ныне на дворе, припекат!
Лукьян без шапки, как был в просторной шелковой рубахе пунцового цвета молодецки рванулся из горницы. Степан с Андреем малость задержались, все-таки накинули на себя шапки и шинели. В сенях Степан ухватил Андрея за плечо, заглянул в его повеселевшие глаза.
— Ты уж не криви губ. Видишь, взыграло нутро хозяйчика — самогон его распирает. Да, любит похвальбишку, такой вот кураж. Да пусть ево потешится. Только-то и делов!
— Да ты что, Лукьян? Да ты сшалел — простынешь! — закричала Прасковья, глядя на раздетого мужа. Она приставила к стене амбарчика деревянную лопату — убирала снег, и подошла. — Смотри, вешне тепло обманчиво…
— Каркай, старая, больше! — грубо отмахнулся Лукьян от жены и потащил парней в конюшню.
В полутемной конюшне Степан удивился.
— Батя, да у тебя лошадей… Откуда столько?
— Одна моя — мне положено, как леснику. А эти две на постое. Сена у Закутина довольно, а у лесхоза ево всегда нехватка. Вот, навязали лесхозовские… Конешно, не за даром кормятся. Приплачивают за сено, а за уход дали Прасковье хлебную карточку. Сынок, глянь, а признала тебя Ластовка. Ах, ты голуба, голос даже подала…
Из конюшни Лукьян повел парней к амбару. Скоренько открыл тяжелый винтовой замок, толкнул крепкую дверь. Жалобно подали свой голос промерзшие петли. Звенышко зарешеченного оконца света пропускало мало, но и то, что увиделось — удивило Андрея. И было чему удивляться. На деревянных спицах и вешалах висели стяги лосины, свинины и баранины. У двери на крышке большого ларя лежали три мерзлых глухаря. В боковом сусеке мягко желтело настывшее за зиму зерно. В отдельном сусеке темнели кедровые орехи, через весь амбар тянулись гроздья калины и рябины.
— Одесса-мама… Хлеб-от откуда? — не выдержал Степан.
— Из лесу, вестимо… Помнишь, в школе ты стишок учил.
— Как из лесу? — не понял Степан.
— А, распашу ль я, распашу ль я па-ашенку-у… — дико заревел песенную строку Лукьян, подхватил под руки парней и почти вытолкал их из амбара. На дворе, на солнце хитровато сощурил свои развеселые глаза. — Вот так, Степша. Родитель твой к соседу за припасом не ходит. Жить — это, сынок, ум-меть надо!
В доме, в горнице, довольный показом своего справного хозяйства, Лукьян опять выпил и уж окончательно опьянел. Ему вдруг кинулись в глаза белые нательные рубахи парней. Он снова с хитрецой взглянул на сына, на гостя, а потом хватил себя ладонью по коленке.
— Ребяты, ёканый бабай… А ведь я вас обряжу, я так вас сейчас обряжу, что к зеркалу прилепитесь на целый день!
Он как-то торжественно, развалисто заходил, запокашливал возле двух больших сундуков, что стояли тут же, в горнице, у тесовой заборки. Сундуки были добротные, старинные, обитые желтой полосной жестью. Нутряные замки их отозвались на повороты ключа тонким мелодичным звоном.
— А ну, разложи товар, купец!
Как-то по-хозяйски старательно, неторопливо, любуясь и радуясь, выкладывал Лукьян на убранную кровать, на широкую лавку, а потом и на цветные половики лежалые праздничные наряды.
Андрей замер от волнения, он еще не видел ничего подобного. Грустный восторг захватил его. Вот это да-а…
А в горнице над сундуками в полосах солнечного света взвивались, вспыхивали и таинственно гасли самые-то разноцветные радуги: желтые, зеленые, голубые, кремовые, палевые, красные шелка мужских рубах и женских кофт, потом запестрели ярчайшие платки, полушалки, кашемировые шали и расшитые полотенца, извивно распластывались гарусные опояски, с тихим свечением опадало вниз слежалое, зажелтевшее кружево постельных подзоров, наволочек и дамских шарфов… Наконец, слабым крылом большой птицы припала к самой ножке стола ажурное плетево черной шелковой файшонки.
Лукьян разлохматился, раскинув руки, плясовым шагом завышагивал по горнице. Глаза его горели.
— Ах, ты яблочко кедровенькое, растако-сяко смолевинькое… Ну, как товарец, каковы рубашенции?… Налетай, еканый бабай!
Лицо Степана то краснело, то бледнело, его угнетал еще не осознанный стыд перед Андреем. Парня вдруг потянуло в даль прошлых годов. Отец всегда ходил в этих праздничных рубахах — удивлял. Да и сам он их постоянно нашивал, только ему, школьнику, всегда перешивали из этого вот сундука. А не задумывался ведь ты, Степа, гордился даже, что лучше всех в классе одевался — заботный отец, вона сколь добра справил! Можно, конечно, и справить, но не столько же! Погоди, погоди… Кинется, бывало, батя примерять рубаху, а она и ему то мала, то велика. Это что может означать — одежка-то, выходит, с чужого плеча. Одесса-мама, а бабай, кажется, и вправду ёканый…
— Что стоим?! — задорил ребят Лукьян и весело, сочно смеялся. Выбирай, покуда я добрый. А то шмык-шмык и сундук закрыт. Андрей батькович — бери. Починай!
Андрея спас Степан. Медленно прошелся по горнице и начал выбирать рубаху. Он скоро приглядел кремовую, с яркой вышивкой по подолу и вороту. Выпрямился и горько усмехнулся, вспомнил, как с нехорошим намеком дразнили его еще в шестом классе: «Степашка, вечно ты с обновкой…»
Андрей надевал рубаху как-то неловко. Показалось ему, что все упирался упругий еще шелк, никак не хотел он сразу свыкнуться, прилегать к чужому телу…
Степан к столу не вернулся, потоптался у сундука, как бы невзначай спросил отца:
— А что, батя, в придельчике?
— А всево помаленьку. Иголки, булавки, пуговки — мелочевка всякая. Что, Степша, глаза разгорелись, все тебе высмотреть захотелось — смотри!
Лукьян отбросил с глаз потные волосы и припал к узкому, шириной в ладонь, ящичку с крышкой, что был приделан к внутреннему верхнему краю сундука. Почти с ловкостью фокусника выхватил оттуда серебряный кругляш карманных часов с толстой серебряной же цепочкой и довольно большим брелком в виде слона.
— Что, сыне, засвербило в глазу? Мозер! Дарю, дарю тебе, Степша! — загорелся щедростью Лукьян. — У тебя ж давно была мечта об этих часах. Владей!
— Там еще было… — замялся Степан, не зная, что именно еще хранил отец в придельчикс сундука.
— Хитер ты у меня, парень. На понт берешь, — по-своему понял Лукьян сына и повернулся к нему. — Что было, то не сплыло. Есть и еще серебришко, да оно тебе ни к чему. Так, на погляд разве. Во, крестики!
Старые офицерские награды, а бант был не полный, неожиданно сверкнули на солнце ярко, дерзко.
— Нагляделись? Ну и хватит!
Лукьян небрежно кинул кресты в придельчик и тут же начал складывать в сундук выложенное добро.
Сели за стол, лениво жевали. Степан исподлобья поглядывал на отца. И опять, как бы невзначай, задал ему тот самый вопрос, который уже, оказывается, мучил, не давал покоя:
— Батя, а откуда у тебя эти кресты? Не помню, не рассказывал, что награжден.
Лукьян вскинул дугастые брови, охотно признался:
— У меня, сынок, соображалка работала. Царю я так-сяк служил. В ту германску ухитрился попасть в санитарну команду. Чего не было, того не было: Георгиев не получал, кавалером не имел чести быть. И — хорошо, после радовался. Знаешь, потом-то этих кавалеров шибко не жаловали у нас…
Степан едва дослушал отца.
— Царя ты мусолишь… Ладно, царю ты так-сяк. А почему Отечеству как следует не послужил? Совесть тебя не скребла, санитар. Так, откуда ж кресты?
Андрей удивлялся, что это со Степаном? Ни с того, ни с сего на отца попёр. Он заторопился перевести разговор на другое.
— А за что, дядя Лукьян, кавалеров не жаловали. Патриотов этих…
Закутин, оказывается, не настолько был уж и пьян, чтобы начинать ругню. Однако и ронять себя перед сыном не захотел.
— Ты вот, Степша, говоришь, что за родину кричал — хорошо! Только маловато ты кричал. А вот твой отец, за Советску-то власть целых десять лет ор поднимал, надрывал глотку. Да, именно этим и похвалюсь! Время какое шло? А такое времечко ворохалось, что преданные глотки да всякие там санитары, что на подхвате, о-очень были нужны. Да, сгодился Лукьян Закутин, что в двадцатые, что в тридцатые годы… Гражданская кончилась, а недобитки из белопогонников да кавалеры эти самые еще оставались. Как санитар-то, я и извел одного вражину, и не каюсь. А что-о… Так-то спокойней для нашей власти. Хотите, расскажу случай?
— Все-то власти — любые власти хотят для себя покоя… — усмехнулся Степан. Он налил себе стопку самогона, легко выпил и расслабился.
— Давай, батя, выкладывай уж до кучи, исповедуйся. А враги были — точно, это тридцать седьмой год показал. Троцкисты подняли головы, нам объясняли политработники…
Лукьян мелкими шажками походил по горнице, утвердился на высоком сундуке, расплылся в улыбке.
— Никому не хвастал, не хвалился, но вы ж меня доняли, вынудили, черти болотные! Эт-то летом тридцать второго года, одним случаем… Помню, с мясишком у меня в дому вышел перебой. Далековато ушагал к Чулыму. Убить ничево не убил, окромя ног, — не довелось, иду на кордон не весел. Тут-то и свела меня тропочка с кавалером, и не разбежались мы. Сидит он под сосной сонной тетерей — одежа-обужа прирваны, лицо комарьем изъедено — глядеть страшно. А уж худой, до последнего дошел — закружался явно в тайге.
— И как же ты в нем офицера распознал? — поторопился с вопросом Степан. — Тридцать второй год, не в форме, не в погонах же он был…
Лукьян согласно покивал головой.
— Конешно, не в погонах. И на лбу не написано. Гимнастерка на нем старая, офицерская — ну да это… У меня, Степша, да-авно и глаз, и нюх на всякую контру наметанный.
— Такой талант в тайге пропадает! Тебе бы только в органы!
Лукьян вроде и не уловил насмешки в словах сына — напротив, подхватил его слова.
— А что, Стспонька… Я бы в органах не хужей других развернулся, я бы не последней спицей в колесе… Ладно, тут же я тогда смекнул, что за субчик-голубчик встрелся. Из кулачья — враг лютый! «Откуда?!» А уж он еле-еле языком ворочат, скорей уж хрипит: «Оттуда, где голодом морят.» И толкует, что семью всю схоронил, что как перст один остался. Поднялось тут во мне: «Ты что, паразит, Советску власть порочишь. Ты почему из ссылки побег. Да тебя к сосне пришить! Встать, арш в комендатуру!» Вскинул я ружье, а уж успел, вложил в него пулевой патрончик. Поднялся он кой-как, зыркнул глазами и хрипит, стервоза: «Не могу идти, стреляй-де в русского офицера — на германской пулям не кланялся». «Моей поклонишься!» Зашептал что-то, выдернул этот наградной бант из кармана гимнастерки, прижал к груди и блажит из последнего: «Стреляй, русский офицер умирать умеет!» Торопит, грязно обозвал меня… Ну, тут я и взорвался: Закутина, активиста… Хлестанул собаку без промаха. Да он все равно лишенец, вне закону. Вражина был и какая там жалость! Подошел к сосне, вижу затих, откинул коньки… Кресты отлетели — взял, а чево серебру в тайге киснуть!
Андрей еле сидел за столом — страдал, думал мучительное: это ж какое-то затмение, как говорила мать, на всех нас нашло с того семнадцатого… И все по чужой подсказке: сосед на соседа, православный на православного, а то и брат на брата… Да какой же враг тот офицер, если он и после гражданской — столько лет выжил! Да его сто раз до ссылки органы проверяли. Выходит, из крестьян был тот офицер. Отец рассказывал, что к концу первой мировой много служило офицеров уже и из мужиков. Из тех, кто был пограмотней. Терзался Андрей, раскаивался сейчас, что не поехал в Томск. Как-то нехорошо у Закутиных. К тому еще Лукьяну угодил… Век бы с ним за одним столом не сидеть и этих вот слов его не слушать.
Как бы угадывая мысли Андрея, Степан вздохнул за столом и потер виски.
— Все-то у нас враги и враги. Не слишком ли много этих врагов. Мой лейтенант из Одессы, Ваня Белов, меня просвещал потихоньку, говорил: с семнадцатого года все крушим и крушим всяких негодников — откуда берутся, кто их плодит?! Да, батя, врага — это ж нажить надо, это надо сделать человека врагом! И не разом, не часом. Я вот на что согласен: после побега мог бы тот офицер обернуться и врагом. Ты смотри, как его усердно подталкивали к вражескому стану: раскулачили — отобрали все, что горбом нажил, обобрали дочиста и в ссылку. Всю семью голодом поморили — что же ликовать ему и славить власти, «ура» активисту Закутину кричать. Да выпади тебе его судьба, ты, батя, со своим-то характером точно стал бы злючим врагом советской власти. Стал бы!
Лукьян не усидел, вскочил с сундука. Его взорвало вовсе не то, что говорил сын, а то, что Степан почти повторил слова своей матери. Было, Прасковья в горячах такое же выложила.
— Ты не туда сани поворотил, Степша. Звонишь не ладно. Ты эти слова мне не смей. Молод еще дела-то старших разбирать!
Степан громко рассмеялся.
— Сразу и не смей… А умирать на фронте молод я был?! Нет уж, батя, теперь ты меня из круга не выставляй. Сравняла нас война и сказать тебе, спросить с тебя — смею! Пролитой кровью я это право заслужил! Да ты раскинь мозгой… Офицера из народа, героя войны, защитника Родины ты бандитски расстрелял. За что, собственно? За слова. За то, что жить хотел, бежал от голодной смерти… А, кстати, по чьей вине голод в тайге выкосил тысячи людей, дети-то, старики за что гибли? Да по вине и таких вот местных активистов, как ты. Вы тут вовремя продуктов в болотину не завезли, жилья не дали… Э-э, молчал бы уж, дорогой родитель. Похоронил ты офицера?
Лукьян наливал в стакан самогон. Коротко, зло взглянул на сына.
— Издалека ты, Степша, начал… Вам хорошо, вы немцев, чужаков, кои с оружием, крушили. А нам другое досталось. Жалобил ты меня, да не разжалобил. Души я не рвал из-за этого офицера, не думай. Он все равно через день-два бы сдохнул от голодухи, и обглодали бы его мураши. Так бы вышло: вчера ты воротил нос, а нынче и сам навоз…
Степан еще что-то хотел сказать, но тут вошла с улицы Прасковья, весело объявила:
— Мужики, щей сейчас принесу!
— Давай, мать! — с деланным весельем закричал Лукьян. — Потребно пропустить и горячинькова. Э-эх, глухарька б сейчас из чугуна потаскать кусменью — люблю-ю!
Парни хлебали с аппетитом, а Лукьян забывался, подолгу парил деревянную ложку над своей тарелкой. Этот разговор с сыном — разговор неожиданный, вызвал особенное, вовсе не родительское зло. И дернул же леший, зачем кресты показал, кто неволил… Хорош ты, Степша… Ты какой-то странный пришел с фронта, какой-то чужой… Родителя с ходу отчитывать вздумал. Нет, шалишь, парень. Мы, старшие, тоже в свое время были победителями, а уж победителей не судят! Лукьян повеселел от этой удачной, от этой спасительной мысли. Широко улыбнулся парням.
— Ну, ребяты, чем заниматься думаем, какая такая у вас программа. Вы как насчет огневого боя… Последние глухариные зорьки сейчас, поняли?
Степан тоже хотел подавить в себе то свое раздражение, что подняла в нем пьяная прямота отца, его беснование у сундуков, его циничный рассказ про убийство офицера.
— А что, Андрей… Батя толковый совет дает, сделаем вылазку, сверим прицелы. Держал ты в руках ружье? Ну и прекрасно.
Андрей радовался. Ему сейчас абы куда, только бы не сидеть в доме Лукьяна Закутина.
— На охоту, так на охоту. Я — за!
— Замётано!
Лукьян первым встал из-за стола, его борола пьяная сонливость. Не сдержал зевоты, слабо улыбнулся.
— Ну, солдаты, кислая муниция… Вы уж как хотите, а я поспать намерен. Как и вправду надумаете в лес — припасы к ружьям в кути, на полке. Ружье твое, Степша, наготове, я тут за ним доглядывал, недавно смазал. И вот что: пулевые заряды отдельно лежат — слева, в ящичке. Возьмите и с пулечками патроны, мало ли что! Медведи поднялись, голодные они сейчас, злые…
Вовремя — еще в окнах и светать не думало, подняла ребят Прасковья. Она знала сколько ходьбы до токовища, умно прикинула сколько шагать хромому Андрею до Рябиновой поляны.
Петух уже пропел, ночь была на перевале.
На дворе задувал ветер, по-апрельски шальной, порывистый. Небо, однако, оказалось чистым, вспыхивало звездами, рассеивало стылую, шумную темноту леса, и Степан уверенно вел приятеля то открытыми полянами, то знакомой ему тропой — прямил путь, обходя и заслоны кустарников, и буреломные завалы.
Тайга и ночью дразнилась, будоражила весной. Мягко сплетались на ветру оттаявшие вершинные сучья берез, в чащобах с протяжным шуханьем оседали последние снега с наклонного сухостоя, отовсюду несло запахом хвои, мягкой сыростью ивняков, прелью старых, обогретых уже пней и трухлявых валежин.
Андрей по-мальчишески волновался. Он никогда не охотился на глухарей, скорая возможность снять царственно-большую, с детства таинственную птицу и сейчас казалась ему несбыточной, отдаленной.
Он был в фуфайке, приятно ощущал прилегшую тяжесть ружья к спине, с радостью ловил и различал полузабытые ночные звуки тайги, но из сердца-то не уходила памятная и обидная горчинка: одна-единственная охота на его счету. А потому одна, что не разрешалось иметь спецпереселенцам охотничьи ружья. Только перед уходом на фронт Андрей впервые взял в руки старую переломку, которую доверил ему старый чулымский чалдон. Тогда, в августе, он убил трех уток и был опьянен счастьем охотничьего азарта, сознанием того, что принес матери такую редкую пищу, которая освятила голодные дни настоящим праздником.
Вчера Андрей признался Степану, что впервые идет на глухариный ток. Тот сразу принялся наставлять приятеля:
— Ничево, лиха беда начало. Ружья у нас пристреляны, заряды лучше не надо, как раз для глухарьков. Дойдем до места — там осторожничай, там напрягись. Запел глухарь, зауркал — шагни, а затих он, и ты замри.
Наконец Степан остановился. На сухом, уже обдутом выворотне посидели, наскоро покурили и тут же встали. Старательно гася окурок, Степан заботливо спросил:
— Не натрудил ногу?
— Терпимо.
— Терпи, Андрюшенька. Теперь тихо, н-ничево такова. Поглядывай! Ток тут небольшой — увидишь две сосны, сразу кидай на них глаза, наши. Ну, двигай. Я заберу влево и стреляю первым, первым!
У Рябиновой поляны их и застало утро. Небо все больше занималось знобким рассветом, ярче прорезывались наверху стволы деревьев, а черные кроны сосен наливались холодной влажной синью.
Андрей засунул за ремень госпитальную палку. Заметно припадая, шел с той сосредоточенностью, когда надо чувствовать и сторожить каждый постав нетерпеливой ноги. Он не сразу услышал глухариное токование, не сразу понял, что сухое, вроде бы и не живое пощелкивание, этот своеобразный деревянный перестук, это странное шипенье и есть зоревая песнь его сказочной птицы детства.
Слева серой тенью проступил в рябиннике Степан и замер у высокой ели. Остановился и Андрей — две огромные сосны вздымались перед ним чем-то мощным, недоступно высоким.
Неизведанное, странное состояние переживал Андрей. Вдруг ему захотелось раствориться, стать невидимым, обрести невесомость, мягким пластом белесого тумана легко подняться до широкого разброса огромных сучьев сосны и там, невидимому, разглядеть ликующую в своей страсти птицу: близко заглянуть в ее живые, огненные кольца глаз, коснуться ее твердых, трепетных крыльев, забыть, что подкрался убить, что решился оборвать эту страстную песню…
Но опять таинственной, настороженной тенью выступил из-за ели Степан и напомнил о ружье, о том, зачем они пришли сюда.
Не сразу также Андрей увидел и «своего» глухаря. Сосновый сук с темной шапкой хвои вдруг явственно изогнулся, отделился от ствола, принял четкое очертание большой птицы с распущенным хвостом и стал желанным как добыча, как венец охоты, как исполненное перед товарищем слово.
Андрей тихо и мягко ставил ступню с пятки на носок. Все больше притягивала правая сосна, все сильнее тянуло его к себе это приглушенное, страстно зовущее пенье. Он встряхнул головой, отогнал странное забытье, эту странную связь с глухарем и разом увидел, осознал, что подошел к дереву на ружейный выстрел, что хорошо укрыт, что прогал до кроны сосны чист и стрелять очень удобно.
У него начала ныть, а затем и неметь раненая нога. Он испугался, что от напряжения могут ослабнуть и руки. Осторожно положил ружье на развилку рябинового куста и сосредоточился, унял взволнованное биение сердца. Степан что-то медлил — чего ж он там?! Андрей вначале увидел жаркий огневой луч и только после этого услышал треск выстрела, который тут же сглотнула плотная сырость апрельской тайги.
Где-то наверху качнулось, что-то с нарастанием зашуршало, запотрескивало и тяжело осело внизу. Разжиженный снег охотно, мягко принял грузную поверженную птицу.
Обидное, даже злое стукнуло в грудь Андрея. Все, распугал, распугал Степан певунов! Сейчас кинется из рябинника, треск пойдет… Но Степан ничем не выдал себя и, смущенный, пристыженный, бесконечно благодарный приятелю, Андрей опять потянулся к «своему» глухарю. Тот — какое счастье, сидел на месте, по-прежнему тянул к заре свою мощную шею с твердым клочком бороды и пел, пел!
На какое-то мгновенье Андрей опять поддался власти неистовства любви… Но тут же вспомнил о Степане, вспомнил, что теперь-то ждет уж приятель. Андрей медленно приподнял дуло ружья, вдавил приклад в плечо, соединил мушку с черным пятном птицы, а палец сам нащупал холодный изгиб крючкового спуска…
Он, наверное, долго, слишком уж долго напрягал себя… Глухарь еще ломал нижние сухие сучья сосны, еще падал, а уж из нутра Андрея рванулось что-то дикое, восторженное, победное… Забыв о раненой ноге, незадачливый охотник бросился за добычей.
Подошел Степан, небрежно бросил к ногам Андрея своего глухаря, сердито выговорил:
— Тонка же у тебя кишка, разведчик… Ну, чево ты заорал, чево так заблажил? Всю охоту спортил. Вон, и пели пташки, да слетели. Беда с тобой!
Андрей уже пришел в себя, огорченный, каялся:
— Ты уж извини. Это госпиталь меня распустил, распоясал… И как так вышло?
— Вот и любуйся, куда дышло вышло… Эх, ты, Андрюха-тюха.
Степан вынул из кармана полушубка бечевку, связал за ноги убитых птиц, перекинул их через плечо, взглянул на поникшего приятеля.
— Андрей, держись бодрей! Пошли покурим, что ли…
…Утро выдалось теплое. Тяжелую ночную сырость тайги как-то быстро выдуло ветром и в сосняках было сухо, угревно и легко. Тепло распустило парней, они не спешили на кордон, на проталинах часто и подолгу отдыхали. Больше-то сидел Андрей. Нежил покоем раненую ногу, снова и снова приглядывался к «своему» глухарю, удивлялся мощности его лап со скрюченными когтями, крепости большого изогнутого клюва, синеватому отливу грудных перьев… Что ни говори, Степонька, а парочку петушков сняли, да каких!
Большой рыжий муравей деловито бегал по крутому спаду тихого крыла… Показалось, что сильные лапы птицы все еще напряжены, готовы высоко, гордо держать трепетное весеннее тело… Андрей не заметил, когда на гордом изгибе беловатого клюва появилась эта капля прозрачной красной крови. Немой укор, чувство вины и раскаяния наполнили душу Андрея, и понял он, что этот первый его глухарь уже никогда не уйдет из памяти и еще долго-долго ему носить в себе саднящее чувство вины перед всем сущим в этой родной таежной стороне.
Андрей недоумевал: что со Степаном? Безобразит парень! То за белкой гоняется — вокруг сосны выплясывает, то за бурундуком. А теперь вот сороку принес — зачем вся эта пальба в живое?! Степан бросил окровавленную сороку на пень и присел рядом. Андрей не выдержал.
— Дорвался… Ну, бурундучишки — это ладно, они в поре, а белки-то на кой хрен. Да мех-то у них сейчас — одни лохмоты! Чево разошелся, и какой дробью ты лупишь?!
Степан отмахнулся — думал о своем. Тот выстрел в глухаря нисколько не утолил в нем прежнего охотника.
— На бурундука-то бы с манком, с петелькой — самый сейчас гон! Он сам, зверушка, в петлю прет. Может, сходим? А белок и бурундуков я собакам снесу — сожрут свежачка!
— Приходилось однажды… Не люблю я на бурундуков с петлей, — отвернул лицо Андрей. — Не охота, а самый-то настоящий, какой-то жестокий убой!
Степан диковато хохотнул.
— А глухарь — это не убой? А ты, однако, жалостливый, разведчик…
Они помолчали, а потом Степан тихо признался:
— Лешак его знает, что со мной. Ударил в глухаря и чую, поднялся во мне тот зуд. Стрелял бы и стрелял. Абы в ково, абы в живьё.
— Это война в тебе все еще стреляет.
Степан кивнул.
— Пожалуй. Слушай, тебе немцы снятся? Ну те, которых ты сам…
— Снился один, — тяжело вспомнил Андрей, удивляясь вопросу Степана. — В разведке финкой пришил. Сам знаешь, как оно в разведке. Такой случай: или ты его, или он тебя. Кто первый успеет…
— Ну, а теперь снится?
— После госпиталя нет. Может, наши заслонили… Всякого в палатах насмотрелся и наслушался. Отпустил меня немец. Но тут, может, и вот что. Это еще до ранения… Старый служака у нас был. Советовал: ты, говорит, рассказывай, рассказывай про своего немчика. Так и выговоришь, и выпустишь ево из себя. Выпустил!
Степан любовно поглаживал дуло ружья.
— А мне все еще снится наш лейтенант. Я его, Андрюха, зачеркнул из автомата.
— Ка-ак… В бою, в спину?
— И не в бою, и не в спину
— Сдурел ты, что ли!
Степан покачал головой, стянул с себя шапку, подкладкой старательно вытер потное лицо, напряг скулы.
— А кто из нас, честно-то признаться, не дурел, не зверел… Мы что, цветочки лазоревые там собирали?!
— Эт-то верно…
— Два полных года я в разведке… Каждые сутки на нервах, на пределе. Конешно, как сказала бы моя учительница литературы: лейтенант — не типичный случай… А война что, типичное явление?! Да доводись, я б тово лейтенанта и во второй раз шпокнул!
— Выпускай и ты своего лейтенанта…
— Зашли мы в Германию… Дороги — асфальт и яблонями обсажены. Лесочки — в них только под ручку гулять в новых штиблетах. Богатые имения и такая в них приторная чистота, такой всюду порядок, что уж одно это коробило и подмывало. Порядок, чистоту, вишь, любят, а что у нас делали? А потом чистота, порядок — это ж все руками наших рабов, коих угоняли. Тут что еще… Каждый из нас в логово-то фашизма ворвался с горькой памятью… Ну и все было: чиркали из автоматов по зеркалам, по мебелям… Что еще ошарашило: всюду разного барахла навалом.
— Так всю Европу ограбили!
— Н-но. Велик ли солдатский сидор! И, знаешь, когда наш брат на ходу, на бегу какую-то мелочевку хватал — это не так судимо. Кой-кто повыше в чинах ударился за дармовым добром. Вот раз и свело меня с лейтенантом. Пятерых он солдат в имении задержал, под немецкий снаряд подставил, а они ему уж полный джип шмуток набросали. Я с заданья возвращался, все как есть видел. Не стерпел, с наскоку давай тово лейтенанта чихвостить: мародер, таких ты ребят угробил… Он и взвился: старшего по званию оскорблять?! Орет, аж глаза выпучил и за пистолет схватился. Дур-рак! Где ж ему, штабнику, разведчика опередить…
— Один ты был?
— Двое нас на мотоцикле… Врубил мой сержант газку, вырвались мы из имения, горело уж все. Нет, чтобы разведчик разведчика предал…
— Не помню такова.
— Ладно. Видишь ты, Андрюха, дятла. Во-он на сушину сел. Дайка патрончик.
— Я те дам! — Андрей рванулся с валежины. — Лечили тебя, да, кажется, недолечили…
— Но ты-ы… — в черных глазах Степана вспыхнули нехорошие огоньки. — Ты меня, Андрей, не зуди. Я, знаешь… Я сам себя иногда боюсь. На вокзале-то. Ладно, что железнодорожник меж нами встал, дал мне опомниться. Я б и до твоего горла дотянулся.
— А я бы руки растопырил — да? — обиделся Андрей. — Нашел дурака! Ну ладно, вспомнили и забыли, и на замок. Пошли! Пожуем дома — подобреем. А выпьем — песенку споем. Мать подтянет?
— Если старинную — подтянет! — повеселел лицом Степан. Он легко поднялся, закинул через плечо связанных глухарей.
— Дай-ка мне твое ружье, — решительно сказал Андрей. — А то ты опять по сторонам кидаться начнешь. Нам бы о детях, о внуках помнить. Чтобы и им всякой боровины хватило.
Степан понял намек, улыбнулся, заботно спросил:
— Как нога?
— Мне ее растаптывать надо, врач советовал.
— Только и забот… Ну, давай, давай, растаптывай!
Шли медленно. Степан про себя вспоминал свои прежние охоты, осторожно вживался в тайгу, в этот с детства знакомый ее окраек. Лес принимал его в этот солнечный теплый день шумно, празднично, не прятал своих таинств, открывался далеко во все стороны.
И Андрей вспоминал тайгу. Она выступала для него из памяти совсем иной, нежели для праздного в прошлом приятеля.
В лесосеках, на лесовозных дорогах, на сплаве Андрей пережил холод и голод, всякого рода унижения, но и понимание того, что вместе с другими подневольными он совершал безжалостный разор тайги, отдавал этому свои силы и здоровье.
Только раз праздно он и зашел в бор, лента которого окружала поселок. Назавтра вместе с другими сверстниками ему уж в райвоенкомат по повестке, а там и на фронт. Дали матери отгул, она и позвала за брусникой. Пошли, ходили недалеко, по оборышам и, загодя бы знать, набрали так себе, по нескольку горсточек. Впрочем Андрей сразу понял, что не за брусникой сманила его мать. Только повестка догадала ее: сын-то взрослый. Вот возьмут его, уйдет и может навсегда… И заторопилась она выговориться, сказать, о чем давно думала, что наболело. Жалобилась за свою поруганную жизнь, за безвременную смерть мужа, за постылую вдовью долю, за сиротство горькое своих детей. И всяких советов мать надавала, не ведая, что за чертой поселка, в том жестоком мире войны — там иные правят законы, нежели исписанные истины старого деревенского мира.
Где-то сидели на поваленной сушине, и мать плакала, жаловалась:
— Вчера ты, Андрюшенька, был кулаком, врагом, а завтра годен и на фронт. Это как же так, что врагу винтовку доверяют?! Жить нам по-людски не дали, а вот умирать — пожалуйста! Как же так?!
Андрей отмолчался. Никаким «врагом» он себя не чувствовал, как и его отец, ибо не знал за собой какой-то общественной вины, не отделял себя от тех «вольных», которых знал.
Тут уж, как повестку получил… Думал о своей судьбе особо, доходил в мыслях и до разных крайностей. Лениво перебирая в корзине бруснику, с испугом ждал, что мать кончит намеком: ежели что — помни, что родина-то тебе объявилась злой мачехой… Но мать не перешла грани. Андрей не знал, не догадывался, что в крестьянском сознании родительницы жило то вековечное, святое, что впиталось в нее с молоком предков: храни свою землю от ворогов, храни для себя, для детей и внуков, для всего православного мира…
У кордона встретили и весело облаяли парней собаки. Степан выхватил из-за пазухи белок и швырнул псам смятые тушки.
— Заскулили, заюлили… Привыкайте, псины, к молодому хозяину. Скоро вместе на охоту пойдем, гусей перехватим…
Шумно зашли в ограду, приставили к сеням ружья.
— Батя!
На крик вышла Прасковья. Жмурясь на солнце, всплеснула руками.
— Вот это добытчики, каких красавцев принесли!
Степан снял с плеча глухарей.
— Принимай, мать, трофеи. Как видишь, стрелять не разучились, могём… Этова, матерова, Андрей уронил. Меткач он у нас, меткач… Не дал я, а то бы гостёнек всех глухарей сегодня на Рябиновой перещелкал. Так или не так было дело, Андрей?
Андрей махнул рукой.
— Мели емеля…
В доме Прасковья засуетилась, вытянула из печи чугун с варевом, выхватила сковородником большую сковороду с круглой зарумянившейся картошкой.
В избе, как и в горнице, обеденный стол стоял в левом углу под образами. Степан сел под образа благодушный, улыбчивый. Разлил самогон.
— Бати, значит, нет?
Прасковья нарезала хлеб, отозвалась:
— Ловушки пошел собрать. Их давно бы снять, да все-то недосужно Лукьяну. А тут телеграмма твоя, самогон начал курить. Приму, приму стопочку. С вами, сыночки, и выпить в радость. Дак, за удачну охоту. Как говорится: до ста лет вам с тайгой дружить и не с пустыми руками из нее выходить. До ста лет стрелять и промаху не знать!
Андрей сидел за столом скромней скромного, Степан тоже что-то не порывался петь обещанные песни. Нет-нет, да и посматривал украдкой на мать. Его сейчас умиляли и ее светлые глаза, и густые еще волосы, и ровные молодые зубы, умиляло даже и то, как она держала деревянную ложку. А все-таки постарела, вон в волосах уже белые просверки… Степан вдруг заметил, что мать сегодня что-то очень уж смущена, старается не поднимать лица от чашки. И села-то к нему как-то боком… Он торопливо отвел глаза — он уже увидел ту заметную просинь, что явственно проступала сквозь желтоватую, дряблую кожу подглазья. Ушиблась? А не хитрое дело! То подвору убирается, то в избе челноком снует, да и в подполье каждый день надо за картошкой. Всюду косяки, всюду углы и двери, лазы да перелазы — синяк посадить это запросто!
Сразу же после завтрака Андрей залез на топленую печь и тотчас заснул. Прасковья вымыла посуду и засобиралась на двор. Степан увязался за матерью. Помочь ей хотелось, а потом и поговорить как-то особенно. Третий день у родителей, а того задушевного слова так и не сказали они друг другу. Все дай да принеси, спасибо да пожалуйста… Противно даже!
По широкой ограде бродили и кудахтали ошалевшие от тепла куры, долбили оттаивающую землю, косили круглые глаза на темные от навоза лужицы. Желто-огненный петух горделивым хозяйским взглядом присматривал за наседками, тряс своим тяжелым алым гребнем и кричал славу щедрому весеннему солнцу.
В деннике на сенной обьяди дурашливо метался на толстых детских ножках белолобый теленок, вскидывал легкий хвост с пушистой метелкой и тоже вымыкивал солнцу свою легкую телячью радость. Полная корова с довольной ленцой посматривала на своего прыткого сына, не замечая, кажется, того, что из ее широкой спины драли слабую весеннюю шерсть нахальные воробьи.
Степана растрогала старая Ластовка — опять узнала, тихо и радостно заржала в теплом полумраке конюшни. Он заглянул в большие влажные глаза лошади и, взволнованный ее стойкой памятью, на полнился давней ребячьей нежностью — ах ты, коняшка, коняшка… И тотчас вспомнились давние сенокосы, те жаркие летние дни, когда комарья и всякого другого гнуса полным-полно в тайге. Отвезут они копну к начатому стогу и тут, бывало, Ластовка сунется шершавыми губами в слабое мальчишеское плечо Степана — сгони, сгони ты моих мучителей! Он хватает горсть сухого жесткого сена и давит, давит серые треугольнички кусучих слепней и паутов, лошадь передернется потной нервной кожей и не заржет — нет, а издаст какой-то тихий нутряной звук, только некий подступ к ржанью, благодарно посмотрит на молодого хозяина и, наконец, вздохнет облегченно: спасибо, мол, Степушка…
Степан зашел и в денник к корове, и до нее дотронулся с лаской. Зорька повернула тяжелую голову, радостно засопела, когда ее погладила хозяйская рука. Самое бы время начесать сейчас коровьей шерсти-линьки да скатать с мылом тот мячик. А потом в лапту — поляна за оградой совсем просохла. Помнится, по теплу, когда он из райцентра попадал домой — играли с матерью в лапту. Забудется она, раскраснеется и носится быстрой девчонкой за мячиком… Да и в бабки играла ловко. Р-раз битком и нет «коровок» полкона… Конечно, тогда Степану больше хотелось играть с отцом, да тот чаще отмахивался, ссылался на дела, а то на бражонку или на самогоночку нажимал в первомайский праздник. А уж как Половников являлся — вовсе не подступись к родителю.
Они скоро вдвоем управились: почистили во дворах, скидали навоз в кучу, напоили скот и вот теперь сидели возле колодца на широкой лавочке для постава ведер.
Степан опять пригляделся к матери, сочувственно пожалел: постарела-таки заметно. Да и отец не помолодел, хотя ходит по-прежнему шумный, какой-то взрывной.
— Делов-то у тебя… И по дому, и подвору. Где так стукнулась?
— Заметный синяк?
— Но. Фонарем уж светит…
Прасковья грубыми морщинистыми пальцами коснулась подглазья и вздохнула.
— Да не стукнулась я. Батя руку приложил.
— Он что, сдурел?!
— А то ты, сынок, не знаешь отцова характера…
Степан осторожно прижался к плечу матери, а потом также осторожно смахнул с ее фуфайки сенную труху. И Прасковья, растроганная этим порывом, этим участием взрослого сына, увлажнила глаза слезами. Она заторопилась, вдруг испугалась, как бы Степан не встал, не ушел… Много лет ждала женщина повзросления своего единственного, ждала вот этой минуты, этой их интимности, что распахнула бы сердца, дала возможность высказать все наболевшее. Самое время открыться!
— Степа, стань я говорить… Да мое и на подводу не складешь. Спрашиваешь, как живем. На погляд — справно живем, дом-то полной чашей. Война войной, а мы голоду не знаем.
Степан тоскливо курил.
— Я, мама, и до фронта многое видел, чувствовал. Как-то нескладно у нас!
Прасковья опять затяжно вздохнула.
— С самова начала вкривь и вкось пошло-поехало. В девках еще была, и говорил мне родитель, упреждал: не с тем ты, доча, судьбу вязать задумала. Что же… Молодо-зелено! Не послушалась отца и вот мучаюсь через своевольство. Застил мне свет Лукьян, все на нем сошлось. Пришел с германской — веселый, звонкий парень. Выбрала я красивого да речистого себе на беду — быстро он спортился.
— Что так?
— А после перевороту, сынок, открылись ведь всякие вольности для молодых. Отвык за войну парень от крестьянской работы, а заново к ней так и не пристал. Ну, охота ли на пашне потеть, из-под отцовской руки выглядывать? Сам себе сам. Перестал слушать родителей — стары уж были, прилип к сельсовету и закрутился! А что… Знай дери горло на собраньях да новы советски подати выколачивай. Кормля, она дармова, мужичья. Так вот и присосался к власти. Ага, на виду у всех, перво место за красным столом…
— В сельсовете сидел?
— А как же! Тут вскоре беда на мужиков поперла. Коих в колхозы сбивать стали, коих определили в ссылку. Карандаш за ухом — героем бегал по селу мой Лукьян. А после так: ты, Закутин, самый актив — принимай колхоз, руководь!
— С ево-то грамотой… — удивился Степан.
Прасковья пожала плечами.
— Дак, в ту пору как смотрели: кто громче орал — тот и грамотный. Трудно ли кричать с бумаги чужие указы! Ну, принял Лукьян артель… А что, Степа… Власть-то никому еще вроде в тягость не была. Как поглядишь-послышишь — никто печать из рук не выпускат добровольно, никто не отказыватся от хлебного места. Только не пошло дело у Лукьяна, да и не мудрено. Настоящих-то хлеборобов в селе уж нет, в болота спроважены, многие другие, кои с умом, побежали от земли на все четыре стороны, а остатние не шибко рвались на работу. А сверху поджимают и поджимают. Это не прежня коммуна, у нас ее богадельной звали… Колхоз! Хлеб, другие продуктишки сдай и сдай родному государству вовремя! Что же… Видит мой Лукьян, что худо, могут и замести, а тогда уж круто с председателей спрашивали, все стращали какой-то тихой сапой… Скрепя сердце, сдал муженек дела, а его тем же часом в бригадиры. Тоже и тут не пошло. Да, кончились его победные годики… Кой- как отвертелся от бригадирства да в лесхоз. Ну, перевез сюда поповский дом со всей обставой — завил гнездо…
— Не любил он тебя, мама? — несмело спросил Степан.
Прасковья потомила сына молчанием, она не ожидала этого вопроса.
— Сперва ничево жили, но скоро я ему разонравилась. Жена с утра до ночи в работе, всегда усталая, редко прибранная, а муженек начальствующий форсит в чистых рубахах, в красном галифе и хромовых сапогах. Что своя баба, когда рядом активистки курдюками трясут… А ни одна из них не захотела в тайгу после прятаться, комарье-то кормить, всяку работу ломить. Это я по доброму старому закону: куда иголка, туда и нитка. Ну, перебрались сюда, и думала, что остынет муженек, зауважат меня. Нет уж, набалованному трудно повернуться лицом к родной жене. Вот теперешне время… Видишь, какое развел хозяйство. Это бы и ничево, да сам-то к нему с прохладцей. Все ты, ты, Прасковья, ворочай — ты свышная. А сам… нальет того же самогону, наложит мяса, сала, да и по деревням, к полюбовкам на лошади. А мне все врет: в район я, в район. Счас, сам знаешь, мужиков-то повыбило, решаются иные бабы и на грех. А приедет домой, так Прасковья и пикнуть не смей, и ходи по одной половице. Хоть бы за труды мои когда спасибо сказал. Где там! Разжарил вот его опять самогон и ударил даже…
— Да за что-о?
— А за пустое. Пьяная дурь, она найдет за что.
— Ну, батя, — сплюнул Степан. — Кончится все это для тебя, кончится! — Он с грустью оглядел дом, мирно дремавший в ярком солнечном тепле, и вывел мысли наружу. Спросил:
— Давно, мам, узнать хотел — откуда у нас столько добра в сундуках. А помню еще и в кладовке лежало.
Прасковья махнула рукой.
— А можно сказать: награблено! Только меня-то в этом, Степа, не вини. Я к чужому касательства не имела и не нашивала ничево из сундуков. В них каждая рубаха, каждая кофта горькими слезами закапана, и не отмывны те слезы.
— То и ходишь вот в стареньком, латаном…
— Старое, латаное, да зато милое — свое! Я по летам, по осеням ягоденки в сельпо снесу на товар — вот и прикрылась.
— Ссыльных добро — так я понимаю.
— А то чье же. Не магазинное же! Это как вывозить мужиков в тайгу — забегали всякие Лукьяны по дворам. И это ты, вражина, оставь, и это, кулацка морда, не бери. Ну, скот на колхозный двор свели морить, а лопотину, что получше, по себе растянули. Иной бедный и нуждался, и надо бы ему, так совестился нахалом-то брать чужое. А Лукьян мой в ту пору и в селе нахапал и тут, на дороге, урвал.
— Как так? — Степан верил и не верил. — Мам, не с ружьем же он выходил на тракт. Поди, под охраной мужиков везли.
Прасковья кышкнула на горластого петуха.
— Конешно, под охраной, как без охраны! В тридцать первом году что тут на глазах моих было — вспомнить страшно. Гнали людей — горячего нет, мука лишь затирухой да сухари. А дети у всех, у иных совсем крошешны, грудны даже. Отчаялись бабы, иная за бутылку молока, за свежу горбушку хлеба отдавала новое полотенце или рубаху ненадевану. Провезли бедняг, разбросали по тайге — мор начался. А мы в тот год картошки много накопали. Что же… Был бы лес, будет и леший…. Нагребет, помню, Лукьян четыре-пять мешков картошки и везет голодающим, а обратно те же мешки с добром… Нет, Степа, кои ссыльные ухитрились, кой-что привезли из дома в тайгу. И то сказать, не везде же хозяйничали в селах Лукьяны. Были в сельсоветах и такие, что сострадали, совсем-то уж дочиста не обирали мужиков. Повезло, пофартило моему Закутину в те годы. Особо он распоясался, как свел дружбу с Половниковым. С той самой поры и водой их не разольешь.
— Слышал, ждет его батя.
Прасковья усмехнулась.
— Этот примчит, только свистни. Явится тебя повидать. Знает, что у Лукьяна попить-погулять вольно, и начальственнова догляду тут нет.
Степан опять закурил.
— Что же милицейского-то с батей свело?
— Дак, что свело… Что людей сводит. Либо святое, либо лихое. Знаешь, как молвится в народе: нужда свой закон пишет. Она, нужда, и прямится, и горбится. Еще в тридцать первом служил Половников поселковым комендантом за Чулымом. Приехал однажды, так и так: ты в лесу, Закутин, обязан, как недавний актив, помогать. А помогать — это ловить беглых ссыльных. Да, побежали тогда люди от голодовки из болотин. Мой и рад! Поймает ково в тайге, а с ружьем же, оберет до нитки, да и отпустит: встречались не встречались, было не было! До чево доходил… Настигнет в тайге семью, ведет под ружьем на свой покос — работайте кулачье для трудового народа! Люди голодны, чуть с ног не падают, а копошатся. Муженек же сидит на пеньке, а на коленях ружье. Поесть — это как сказать. Ладно, что я украдочью хлеба бабе суну, ладно как ребятишкам молока дам. Увидит Лукьян, заорет на меня: контру ублажашь! Господи, никак такие вот Лукьяны не могут жить без врагов!..
Степан мучился. Оказывается, он совсем не знал отца. А что вообще он знал о родителях? Когда же было узнавать! Десять зим из восемнадцати провел за стенами родного дома, в райцентре. Со школьной скамьи и на фронт! В Степане минутно поднялось зло на мать.
— Ты так батю распахнула, что я и не знаю… Ну там раньше, давно… А теперь-то что отца с Половниковым вяжет?
Прасковья понимающе, скорбно улыбнулась.
— Сына… Ну, кто таков Половников, чтобы ему не покривиться? Снова скажу: нужда, свой расчет гонят его к Закутину. А моему Лукьяну, на кордон-то судьбой кинутому, лестно, что вокруг нево хоть малое, да начальство кружит. Сказывала: давно они спелись и спились. Голод же в начале тридцатых, а у коменданта четверо детей и родители были еще живы. Ну-ка накорми, напои, обуй, одень такую семейку! И рад бы, да зарплатишка-то коменданта мала. Теперешне время взять… Хвалится Половников, что две старши девки учатся в городе. Прикинь, легко ли их сейчас содержать отдельно от родителсв, если ведро картошки на базаре неукупное, а за кирпичик хлеба там дерут до ста рублей. Вот с давних годов и ездит Половников к Закутину с верной дружбой. Я ведь, Степонька, да-авно работаю на два дома… А еще к тому же Половникову и из сундуков Лукьяна немало перешло. Конешно, где-то, в чем-то и Половников Лукьяну служит. Ты не задумывался, почему твой родной батя на фронт не попал?
Степан вытянулся лицом.
— А, правда, почему? Помню, была же и повестка. Его год, знаю, воевал. Да и в трудармию брали…
Прасковья усмехнулась.
— Степонька-а… Кому ж охота безо времени-то на тот свет… Это разве самый уж последний горемыка на свои земные дни махнет рукой. А мой Лукьян не живет, а праздничат. Половников через врача оставил дома. Неспособный, вишь, Лукьян… Вот так. Устала я, сынок. Верчусь, как белка в колесе, никакова мне роздыху с этим хозяйством. Одно, что работа, а потом и о тебе заботушка состарила. Ушел ты на фронт, так я утром и вечером на колени перед иконами падала, молила Бога оставить тебя живым…
— Все так и веруешь, мама?
— Тем и жива, сынок! Чем, как же жить без веры?! Сколько я боев со своим Лукьяном из одних только икон выдержала. Из горницы в избу перенесла, а через порог — этова не жди!
Степан полнился теплой жалостью к матери. Тихо, с холодной угрозой в голосе заверил:
— Я покалякаю по душам с батей. Не тронет он больше тебя, не да-ам!
Прасковья с робкой надеждой взглянула на сына.
— Хорошо, как оборвал бы ты предел горя моево, моих долгих слез. Но, Степа, разом-то не наступай на отца. Ево не укротишь наскоком, сразу-то не проймешь словом — много грешен и перед Богом, и перед людьми. Не знаю, простится ли ему… Ох, трудно будет Лукьяну домовину приподнять для вечной жизни, ой трудно. И тово я, жена мужняя, боюсь давно. Бог долго терпит, да больно бьет!
Вчера плакалась сыну Прасковья, а нынче в небольших километрах от кордона Закутина открывалась перед всем мыслимым миром другая женщина.
Что странного! В ту горевую пору во всех-то пределах отчей земли ежедневно, ежечасно жалобились миллионы матерей и жен. В гнетущем страхе, в слепящем отчаянии, в светлой надежде и мудром раздумье открывали они глубины своих душ, кто Богу, кто смятенному разуму, кто своему ближнему или просто отзывчивому встречному. Жалобились, слезно просили и выговаривали самое потаенное, самое сокровенное, самое болевое — искали у всех добрых сил понимания и заступы от того зла, от той страшной напасти, что зовется в миру войной.
Это верно, что для всех людей земли уготованы одни радости и одни беды. Но также верно и то, что каждому отдельному человеку, назначенной личной судьбой с ее великим таинством неповторности, выпадает только его скорбь, только его личное счастье. Свое невеселое выговаривала Дарья Гавриловна.
Порадоваться она уже успела. Как же, сын, сын с фронта идет!
Однажды в этой самой дорогой для матери радости размечталась даже: прогонит лед на Чулыме и вот он явится, ее Андрюша. Как всегда к первому судну, что открывает навигацию, сойдется весь поселок, и смотрите, любуйтесь, добрые люди: стоит он, сынонька, на палубе белого парохода молодой, красивый, да еще и яркие ордена на груди…
Не гостят подолгу радости у бедных людей. Тут же за зыбким, сладким виденьем толкнулась в сердце и тяжесть хозяйской заботы, а чем она встретит Андрюшу, что на стол выставит?!
В деревне выросла Дарья Гавриловна, а какой распоряд спокон веку бытовал в сибирском доме? А такой, что праздник — будь это для всех праздник, или свой, фамильный, одним двором он не вздымался. Всякая ярь-радость обязательно делилась с родней, с соседом, а то и со стороны зваными. И уж на этом празднике не осрамись хозяин, выложись достатком, на стол мечи, что есть в печи.
Сибирский крестьянин, а тем более коренной чалдон постоянно жил с хлебом, да и скота у него хватало, так что было чем мужику потчевать дорогих гостей. От одного только стряпанного ломились большие семейные столы.
Ушло, видно, навсегда избылось старое, только ведь помнится оно, и вот по-старому хорошему хотелось встретить сыночка, людей-то хлебосольно принять.
А ни мяса, ни горсточки муки, да и картовочка на исходе в подполье, только семенная мелочь, считай, не тронута. Ну, а о разных там романеях — о них и говорить не приходится. Правда, капуста есть, ведро мороженой брусники наберется, да еще молота черемуха в кошеле…
Заметалась в мыслях Дарья Гавриловна, так озаботилась, что и радость ожидания сына слиняла. Бедность, она ведь все, все как есть омрачит на свете!
Ну, побегала по ближним баракам и успокоилась малость: народ свой, зависти, жадности не подвержен — первый стол, как Андрюша-то приедет, соберется миром. С выпивкой проще. Спирт, хоть и по дорогой, коммерческой цене стоит на ларечной полке. Ладно, отведет она званый вечер, а потом-то жить чем? Сын раненый, поди, слабкий еще, надо поддержать парня. Конечно, дадут ему паечку, не без того, да ведь с тех граммов не очень-то пойдешь на поправу, приварок нужен. Короче, добывай-ка ты, Дарья, картовочки. Хотя бы на первое время.
Вот эта забота и озаботила.
Денежки есть малость в заначке. Как говорится, скопила по рублику, к тому расстаралась и у соседей, заняла сотенку. Но к кому пойти с рублем? Ведь не ведерко, а хоша бы с мешишко той картошки прикупить надо.
Нет у поселковых лишних запасов, уже все глядят в подполья с тоской, и просить о продаже — это ставить любого хозяина в особую неловкость. Тут то в уме держать: она ж, Дарья, к радости своей припрашивать станет, к счастливому возвращению сына… Каково сознавать это самое людям — сердца же рвать, похоронки-то редкий барак обошли. А и еще останавливало: взяла ты взаймы, положим… Допустим, дали картошки. Вскорости-то не вернешь должок. А уж когда осенью нарастет у всех новина, то какая цена твоей отдаче! Короче, идти по поселку — это и для себя, и для соседа нож острый.
Однажды подумала Дарья Гавриловна, а не собраться ли ей в деревни? Но вот тоже, как туда ноги бить… Три деревни и недальни, да артельщики-то живут не лучше поселковых. Мужики все на фронте, а бабы до того вымотались за войну, до того оскудели, что разводи руками.
При случае с высоты прошлой ладной крестьянской жизни недоумевала Дарья Гавриловна, даже и поругивала местных чалдонов. Ну, чулымцы! Они, как рассказывают, всегда жили беззаботно и незапасливо. Хлебов на стылой земле у болот сеяли мало. Скота держать можно бы и много — лугов по Чулыму хватает, да в соблазнах всяких извертелись старожильцы. Давно с остяками перемешались и вот вечно у них борения в крови: то туда, то сюда их гнет и клонит. Летом сено без устали косить надо, они же кинуться ловить рыбу, а по осени, по зиме ударятся в боровые и прочие промыслы. Хватаются вроде и за многое, а нахватанного в руках мало…
Быстро сгасла охота идти в деревни. Еще и потому сгасла, что с того тридцать первого года держалась в Дарье Гавриловне обида на старожильческих. Та горькая частушечка, что спецпереселенцы на капустные листки меняли полотенцы — она крепко помнилась. Да… Поразъело губу когда-то у чулымцев. До ссыльных-то кой-как одевались, годами же в магазинах полки пустовали, а тут разом зафорсили в чужом. Да еще и смеялись, бывало, в лицо:
Конечно, не все тогда из местных ожадобели, не всех нужда уязвила, принизила. Немало было и таких, кто чуть не последнее отдавал, а подкармливал сосланных. Видели, понимали люди, что кинули в тайгу не каких-то там бездельников, а самых коренных трудников земли. И как таким не порадеть в лютой их беде!
…Здесь, на высоком оплечье материкового «горного» берега Дарья Гавриловна остановила кобылку и, наконец, оглянулась. Пойменная ширь внизу, под кручей, была щедро залита солнцем и рыхлые снега на открытых луговинах отливали чуть подсиненной серебряной пеленой. Зимний покров реки таял медленней, косой рукав Чулыма еще сверкал холодной неприглушенной белизной, и эту белизну резко подчеркивал иссиня-черный шубняк тайги, что вздымался сразу же за противоположным речным яром. А над всем этим открывался такой необъятный, такой слепящий простор голубого неба, что Дарья Гавриловна зажмурила глаза, будто перед ней разверзлось нечто такое, на что грешному человеку и смотреть-то не должно.
Сколько же у Бога повсюду чистой назидательной красоты, свято, едва ли не со слезой удивилась Дарья Гавриловна, и тут же в ней поднялись тревожные мысли: что бы людям жить с оглядкой на красоту, искать ее да равнять свою жизнь по ней. Она ведь, красота, не немая, она говорливая. Нет! Не становится человек мягче, а давным-давно он живет на земле и глаза ему дадены с добрым умыслом… Вот зачем эта война, это смертоубийство миллионов — зачем?! А и без войны… Все равно в своих-то пределах поедом едят друг друга, якобы ради какого-то уж шибко светлого будущего. Нищие умом слепцы… Одно высшим дано человеку на веки вечные: красота вот этого мира да доброта всепобедная…
Восторг перед открывшейся весенней красотой так сильно, так глубоко захватил простодушную Дарью Гавриловну, что ей захотелось тотчас поделиться с кем-нибудь этим радостным своим состоянием. Женщина поискала глазами поселок. Отсюда, с кручи, его не было видно, бараки Согры плотно укрыла заречная тайга, только длинный конный двор приглушенно поблескивал среди черных ветел своей новой тесовой крышей.
Весенний день долог, но и дорога не ближняя. Опомнилась Дарья Гавриловна, пустила кобылку и, мягко покачиваясь в седле, поехала дальше.
И опять ее захватили все те же мысли о сыне, о своих последних заботах.
Значит, были у ней припрятанные деньжонки, заняла — все ж маловато. И вспомнилось: есть же рубаха!
Рубаха мужнина не простая — особенная рубаха. Это сладкая память о девичестве, о дне свадьбы, о хороших деревенских праздниках старой поры… Всю зиму когда-то просидела она за трудной вышивкой. После, как уж откусила последнюю нитку да раскинула на столе конченую работу — ахнула от сотворенной красоты и в великой гордости все пальцы перецеловала, как так смогла, да неуж это ее рук дело! Счастлив, довольнехонек остался жених, когда принимал невестин дар. А после-то, как мужем стал, сказал однажды:
— Да ты сама, Дашенька, не знаешь, какую красоту на свет явила. Да уж за одно это, за рукоделье, тебя любить надо. Где такие цветы срисовала?
— Мало ли у Бога в миру живой красоты на лугах! — удивилась она этому вопросу и с гордостью закончила разговор. — Чистая душа красоту всюду видит, чистой душе все дается.
Очень дорожил муж дареной рубахой. Когда из родного дома в ссылку погнали, испугался: не отобрали бы активисты! Взял, да и поддел под исподнее — так-то вот и сберег красоту от жадных рук. И тут, в ссылке… Все, что сумели привезти, все, все на харчи обменяли, а эту рубаху не трогали. Не сказать, что нова была, а все-то береглась свято.
Это, видно, радость, о которой сын известил, так сильно вскружила голову Дарье Гавриловне, что затмилось у нее все прошлое и надумала-таки она вынести из барака дорогую вещь, обменять ее на муку у Закутина. Впрочем твердой-то надежды на это не было и женщина тешила себя тем, что обратно привезет она рубаху мужа и лежать ей дальше памятью о прошлых невозвратных днях.
Дарья Гавриловна давно знала Лукьяна. Когда в июне тридцать первого на ссылку гнали, муж за самосадный табак отдал леснику крепкую еще кожаную фуражку. Стоял Закутин у тракта, ноги нараскорячку, сытое брюхо за ремень вывалило, посмеивался…
Третий раз нынче судьба с Лукьяном сведет. А второй-то раз совсем недавно вязались разговором. Он еще до войны в Согру наведывался, Закутин, да наезжает и теперь. А что ему! Лошадь в своих руках — запрягай и кати, куда вздумал. Свое прямое начальство далеко, в районе, зимой никаких делов в лесу нет. Дружит, понятно, в поселке с начальником сплавучастка, а ночует у гулящей Кутаихи. Баба эта из старожильческих, к поселку ссыльных прибилась лет пять назад. Третий год конюшит и вовсю грешит.
Скажи, как вышло. Вроде и по душам поговорили с Лукьяном. Прикатил он в поселок уж вечером, вошел в контору, а она как раз полы мыла. Все одно к одному: уборщица заболела и по-соседски управиться попросила. Сбросил Закутин с себя тулуп, присел у жаркой печки, начальника сплавучастка ждет, а тот на конном дворе что-то задерживался.
Не сразу Дарья Гавриловна опомнилась, доглядела за собой. Юбка у ней подоткнута была, в длинной-то возить тряпку по полу неспособно. Туманился вороватыми глазами Лукьян и осторожно так, а хвастал, что всего у него вдосталь: блины каждую неделю. Объявил, что сын вот — вот возвращается из госпиталя. Тут и Дарья Гавриловна не сдержалась.
— У меня тож парень домой сулится, да вот встретить-то чем? Слыхала стороной, что торгашишь ты, Лукьян Константиныч, может, продашь картошки? А кабы мучки немного — не знай бы и что. Да у меня мужска рубаха с вышивкой лежит — хорошей цены рубаха!
Масляными глазами запоглядывал на Дарью Гавриловну Закутин, но она виду не подала, хотя и уловила эту его особую приглядку. Больше того, даже лицо в улыбке распустила, когда услышала от Закутина:
— Коли товар полюбится, так и ум расступится… Пожалуй, продам картошки. А о муке — это подумать.
После-то призабылся, отодвинулся их разговор, да тут последнее письмо Андрюшино, горькие мысли о своих нехватках — невольно лесник вспомнился.
Вот так все и повернулось, и едет она на кордон. То, что Лукьян на нее жадными глазами зыркал — это пусть, этого не воспретишь любому мужику. Сейчас не лето, сейчас распутица, хозяйка кордона наверняка дома, не в отлучке. Да зачем уж она так о Закутине… А главное блюдет себя, вдовью-то честь еще ни разу не роняла.
Хорошо… И с кобылкой вот этой тоже разрешилось благополучно. Редко кому даст начальник сплавучастка лошадей: мало их, а потом задерганы на работе. Но сжалился, зазрила совесть, обязан же помогать матерям красноармейцев! К этому еще и то вслух высказал начальник: бракера на участке нет, мастера менять надо — только дай сейчас фронтовиков!
Возликовала Дарья Гавриловна, как с лошадыо-то пособилась. Тут же боковины двух мешков соединила широкой крепкой расставкой — перекидывай через хребтину коня сумы и было бы что насыпать! А ежели она и мучки расстарается у Закутина, так для муки заплечный кошель с лямками прихватила — изготовилась!
Дорога шла чистой, давно прореженной боровиной, и далеко виделась комлевая чернота и срединная желтизна сосен, вольный разброс их восковых сучьев и дымчато-зеленые навеси густой хвои. Где-то в вышине разгонисто летал ветер, и бор полнился ровным верховым шумом.
Здесь, в бору, на угреве снег растаял почти весь, на подсыхающей прямоезжей дороге, на белесых мхах и яркой глянцевитой зелени брусничника лежали густые пятна солнечного света, солнце угодливо подогревало спину, и Дарье Гавриловне было жалко подгонять гнедую кобылку, а тем более беспокоить ее хворостиной.
А впрочем и без того кобылка шла резво, видно, радовалась, что вырвалась из застойной сырости зимней конюшни, что дышит она легким хвойным теплом, что обоч дороги попадается сухая прошлогодняя травка и только сумей изловчиться — урвешь ты лакомое сенцо.
Этот красный жаровой бор, пожалуй, можно назвать и заповедным. Радостно в нем как-то, подъемно. А вообще-то Дарья Гавриловна не любила тайгу. Любить ведь можно то, что не приносит горя. Чулымская тайга — черная, болотная, она уже четырнадцать долгих лет страшным горем-злосчастьем. Вот хотя бы и так понимать при оглядке. Будто подрядилось все здешнее помогать тем, кто пригнал крестьян в нарымскую ссылку. В первые три года тайга особенно мучила, убивала, так что и вспоминать-то сейчас тошней тошного. Да что ты, баба, опомнись, опомнись! Что божье-то хулишь! — испугалась Дарья Гавриловна. — В тягость ли была таежина местным старожилам в давние годы. Да вековечно для них хорошо в родных местах. Ну, да это когда они хозяйствовали еще единолично. В те поры как жили все: когда ты лег-встал, куда пошел-поехал, чем нынче-завтра занят, сколько будней-праздников себе разрешил — кому какое дело: сам себе сам! Ни тебе гудка, ни звонка, ни окрику стороннего — свободен!
….Бор жил своей шумной весенней жизнью. Как-то боком, вертляво метались от сосны к сосне крикливые сороки-белобоки, посверкивал красными пятнами на сером своем одеянии дятел на ближней сухостоине, цокали, пересмеивались в густой хвое сосен невидимые белки, внизу, у самой дороги, с веселым апрельским посвистом шмыгали проворные бурундуки. Высоко-высоко над головой с торжественным трубным криком проплыл большой гусиный караван, в сырой ложбине, куда спускалась дорога, пробежал тощий нескладный лось…
Подъемное, молитвенное состояние захватило Дарью Гавриловну, и она, верная внутреннему позыву, сошла с кобылки и принялась молиться. Обычное это было для нее дело — в тайге молиться. Тут вот, как чистыми-то глазами присмотреться — везде оно, Божье произволение. И пусть ссыльных лишили счастия хождения в рукотворную церковь, но ведь храм Божий — это весь мир и вездесущий Господь ее слова и тут, конечно, услышит…
Всякий раз вынесенная молитва в лес заключала прошение главного: «Господи, помяни рабов твоих во царствии твоем…»
А к тому страстно просила Дарья Гавриловна призреть, «взять во дворы своя» всех тех крестьян-христиан, кто волею злых людей кончили безвременно дни своя в этой бескрайней нарымской тайге…
И думалось сейчас, как много раз уже думалось.
Кабы вознесться вверх над этими соснами, над бором, над тайгой нарымской, да кабы отверзлась земля и могилы открылись — много, ой много мест скорби увиделось бы из поднебесной. Жаль, все, наверное, кто опущен в болотину, все схоронены без пастырского прощального слова, без отпущения грехов, без приобщения Святых Тайн… Но ты простишь своим православным, Господи, неповинны они в этом, отбили от них священство, а народ следовал советам наставников, старался жить по святым заповедям.
Опять ехала Дарья Гавриловна… Где-то подснежник увидела, где-то другой ранний цветик ей улыбнулся. В блаженном упоении радовалась этой открытости земной красоты. И опять мнилось непорочной детской душе: вот скоро проснется прогретая солнцем земля, задышит густым теплом, в зеленые покровы оденется… И потянутся ввысь, к солнцу, разные красоты особенные — цветы этой северной тайги. Где, в каких таких местах они загорят? Да там, куда горючая слеза обиженного или молитвенного человека пала, куда глаза он опустил с упованием на Всевышнего, где страдал ссыльный, где схоронен и лежит тленным прахом. Много, много в нарымской тайге ярких цветов. Не счесть их всех, не оглядеть…
Хорошо ехала Дарья Гавриловна с непорочностью своей души и помыслов. Торжественным, многоголосым хоралом шумел вокруг красный сосновый бор. И в этом хорале для нее стройно звучали тысячи голосов тех, кто еще недавно жил и кто теперь каждую весну объявлял о себе таинством живой красоты дивных таежных цветов.
И вовсе не думалось женщине, что да как будет у Закутина. Не знала она, не ведала, что ждет ее на кордоне. Это там у старого, печальной памяти тракта.
В этот же день Прасковья стряпать закончила поздно, однако уже в десятом часу. Оно бы и не стряпать так много — великий пост, да не признавал муж постов, а потом и Степан любимых капустных пирогов попросил. А, главное — надо было выпечь хлебы.
С завтраком припозднились, и потому поворчал Лукьян:
— Позавтракали и пообедали заодномя — сэкономили!
Он выпил самогона, подниматься из-за стола не торопился, сытыми глазами оглядел худенькую фигурку жены. Ласково дул на чай в глубоком блюдце, деловито ворчал:
— Бодлива ты мать… Значит, опять бросашь. Трех мужиков оставлят, не коробит тебя? Добро бы гнала нужда!
— Больше, чем нужда! — твердо отозвалась от печи Прасковья. — Неуж сами себя не накормите. Хлебов напекла, на целую неделю хватит.
— Езжай, езжай! — охотно согласился Степан. — Отдохни малость от рабочей каторги. — Он допил чай, отодвинул от себя чашку с блюдцем и решительно встал с лавки. — Вот это мы поднаелись, Одесса-мама… Ты как, Андрюха, обруча не надо на брюхо?
— Ремнем обойдусь…
— Хватит наливаться чаем! Нам с тобой завтрак-то надо отработать. Мы, мама, быстренько нагребем картошки. И телегу смажем. Батя, а деготь где?
— У амбара лагушка.
…Каждый год весной Прасковья уезжала в райцентр к старшей сестре. Это она давно, еще до войны, выговорила у Лукьяна, чтобы в последнюю неделю перед Пасхой и первые два-три дня праздника пожить у сестры. Одно, что не хотелось греховодничать — мужу мясное варить, но главное — выпадало счастье помолиться в Страстную неделю. Церкви в райцентре, конечно, не было — порушили еще в начале тридцатых годов, верующие собирались у знакомой солдатки — дом у нее большой, а живет одна-одинешенька. Службу правил чудом уцелевший монах. Вообще это было радостно гостить у сестры. Наговорится вволю Прасковья со знакомыми бабами, а уж с сестрой и подавно. Все-то, все вспомнят и осторожно переберут. Как девчонками росли, как невестились, как подруги замуж выходили, и по каким таким свычаям-обычаям жилось прежде в родном краю.
Картошку парни поднимали из уличной ямы, что находилась под крытым навесом в деннике для скота. Надо было откидать снег, открыть верхнее творило, да выбрать тугую сенную набивь над нижней западней.
Прасковья в амбар бегала, подошла к парням, достала из мешка чуть влажную картофелину.
— А, едреная… Вроде хорошо зимовала. Гнилых нет?
— Не попадало, — порадовал Степан.
— Сразу и на еду корзину унесите. А ту картошку, что в дому, в подполье, будешь, сынок, варить свинье. Поизросла она вся.
Прасковья спешила. Забегала между домом и телегой, несла то туес сметаны, то горшок топленого масла, то муку… С картошкой, с печеным хлебом, а к тому еще и сена на кормлю Ластовке добавили — хороший возок увязал Степан.
Выехали со двора не мешкая. Степан провожал мать. По тракту на седьмом километре от кордона маленький мосток осенью нарушился, бревнышки заговорили. Вот он, Степан, и понадобится с топором да с железными скобами. Доедет до того мостка, закрепит разболтанный настил и в обрат пешочком.
Дорога подсыхала еще только местами, колеса вязли, но выдобревшая за зиму Ластовка тянула телегу хорошо. Мать с сыном сидели на сене, спина к спине, Степан держал вожжи.
Покидывало от переднего колеса грязь на сапоги, на юбку Прасковье, да она того и не замечала. Хорошо было разом снять с себя все заботы о доме, о хозяйстве и вот просто так посматривать по сторонам — все вокруг дышало весной, теплой радостной новью. Сын перебил праздные мысли матери:
— Ты, мам, очень-то не задерживайся у тетки, — попросил Степан. — Мне в военкомат надо, да и еще одну поездку намечаю.
— Это далеко ли?
— А в тридевятое царство за невестой-красой! — весело объявил Степан. И тут же, не давая матери и слова сказать, осторожно спросил: — Позволишь жениться?
— Да серьезно ли ты? — потянула шею Прасковья, ей захотелось заглянуть в лицо сына. — Ково же брать надумал? Неуж привезешь с чужой стороны. Ой, сынок, кто знает, какая она с ветру…
— Девка из наших, чулымских! — поторопился успокоить мать Степан и тут же рассказал о Стеше.
— Ишь ты… — радостно удивилась Прасковья. — Таки, выездила девка жениха. Что же… Фамилия Высоковых по Чулыму давно известная. Обозники, держались за ямщину еще в царево время. А перед революцией отец Степаниды уже имел и выездных лошадей, почту возил. Тогда ведь наймовали почту гонять. Помню, как не помнить… Жеребцы, что огонь, сбруя наборная — жаром горит, как проскачут по улице. Дак, знаю-ведаю я Степаниду. А как знаю: прошлой зимой ночевала у нас. Какая нужда? Буран в феврале взвихрил, а шло семь лошадей. Помню, девка со Степанидой напарницей… Что же сказать — я не против. Да за такой бабой, как за каменной горой: работящая, ништо из рук у нее не выпадет, ни женско, ни мужско. На славе, на славе девка! Оно и лучше, как оженишься. Холостым-то кидаться по сторонам начнешь, захватит всякое баловство… Ну и мне, сынок, помогу приведешь в дом. Хоть ты пожалей меня. Да вдвоем-то со Степанидой мы играючи будем управляться. И внуков бы я понянчила в радость. Да, сынок, пока не забыла. Накануне Пасхи зажги лампаду перед иконами — масло там налито. Все иконам теплей праздник встречать.
— Сделаю, мам, зажгу! — твердо пообещал Степан.
Со смешанным чувством недоверия к словам Лукьяна, но и с надеждой подъезжала Дарья Гавриловна к кордону Закутина. «Да нет, нет, зачем же ему обманывать меня? — успокаивала она себя. — Тверезый был, а потом и понять должен, что казенную лошадь я выпросила, сама с работы отпросилась. Да человек же он, не злодей последний.»
Закутин остался один в доме и пребывал он в нем сейчас в добром, легком настрое. Каждый раз вот так, перед отъездом жены в район ворчал показно, как бы от души выговаривал жене: двор бросает, у ней, видно, и заботушки-то о скотине нет… Но съезжала со двора Прасковья и довольнехоньким ходил Лукьян по избе, по горнице: баба с возу — коню легче! Верно, доглядчивого глаза жены нет и никто покором не обнесет его за выпивку. Скорей бы друг Половников приезжал — весело за столом со своим человеком. А боле с кем тут, на Чулыме? Начальник соседнего сплавучастка в Согре пьет мало, а с кулачьем высланным — да это ни в жизнь! Впрочем пожелай они, а не на что пить, не балуют их денежками, да и спирт-то ноне кусучий, по коммерческой цене.
Кто-то закричал на дворе. В горнице Закутин отодвинул от себя недопитый стакан и выглянул в окно — ну и ну! Так-так-так… Да это вон какая баба, баба эта из Согры, видел ее в конторке сплавучастка. Хохохонюшки-хохо… Юбку долго, такая-сякая, не одергивала. И все с улыбочкой, как мучку-то просила. Погоди, а не обещальная ли та улыбочка была?..
Не надевая шапки, Лукьян вышел на крыльцо и, чувствуя в себе знакомое, горячительное волнение, торопливо выдернул из воротных скоб запиральную слегу.
— Здравствуй, здравствуй! — радушно поздоровался Закутин и тут же по-хозяйски распорядился: — Вон туда, к сену кобылу ставь. И заходи, заходи!
Ободренная хозяйской заботой о лошади, Дарья Гавриловна вошла в дом совсем уж успокоенной.
— Садись, садись, гостейкой будешь… — чуть не выпевал Лукьян. — Ты как так… А я думал, что разъело уже лед. Забереги на Чулыме есть?
Дарью Гавриловну охватила усталость, сухое хлебное тепло дома сразу обессилило ее.
— Проездно пока.
— Так-так… — Закутин мягко выхаживал по избе, вспыхивал черными глазами и добрел. — От поселка-то не ближний свет… Слышь-ка, Дарья-сударья, может, чаю с дороги? Мясно-то не потреблять?
— Я постую, Лукьян Константиныч. Нет уж, лишне меня не держи, некогда. Сам говоришь, что не ближний свет, а мне до темноты крайне надо поспеть к Чулыму — забереги выступать начали. Вот, водицы бы испила.
— Ну, извиняй. Так ты, значит, за картошкой? Помню, и мучки просила. Есть малость и мучки — уступлю уж для такова разу. Сына ведь ждешь?
— То-то и оно! — вскинулась с лавки Дарья Гавриловна. Она сняла с себя заплечный мешок, вынула из него рубаху. — Смотри, и желтиночки под мышками нету!
— Баска, баска рубашечка… Такую, правду сказать, не скоро сыщешь, да и найдешь ли? — сиял широким лоснящимся лицом Закутин. — Мы, конешно, не обносились, мы парню своему… Не жалко выпускать из рук?
Дарья Гавриловна потупилась. У слышалась ей в голосе Лукьяна давно знакомая усмешка над ссыльным человеком, и она начала гордо:
— Наше дело жалеть… Не то потеряно! Вся жизнь потеряна. Жалко, да нужда приперла к стене. Я сына ради. Твой-то вот к сытости придет, а мой? Лишне, однако, болтаю. Нет, это не укором тебе, Лукьян Константиныч. Один продает, другой покупает — все как следует быть!
Женщина расстегнула полушубок, вытащила из-за пазухи платочек с деньгами, развязала, на столе выровняла мятые бумажки.
— Считано! Тут за пять ведер по базарной цене. А за рубаху — это сколь отвесишь, сколь совесть положит за красоту.
И Дарья Гавриловна мягко улыбнулась.
Эта ее улыбка как бы подхлестнула Закутина.
— А положим, положим — не обижу! Ты, вот что, Дарья-сударья… Ты тут сиди, а я в амбар. Так, может, хоть капустки с хлебом перехватишь? Вон капусточка, в кути на окне, в деревянной чашке. А хлеб на лавке под полотенцами.
Он спешил, Лукьян. Только в одном пиджачишке и выскочил во двор. Лихорадочно прикидывал: Андрюшка в березняк уволокся и ему там задержка выйдет, да и на трех ногах — этот прикандыляет не скоро… А Степше скоро уж и обратно к дому править пора. Ладно, тоже и сын не вот пташечкой прилетит — есть еще времечко! Ну, ёканый бабай… Бабочка-то все с улыбочкой, бабочка-то вроде податлива. В тот раз, в конторе участка, тоже и с глазками добрыми, и с задранной юбкой. Стыда, знать, в ней не очень-то-очень…
Дарья Гавриловна была, понятно, голодной, но хлеба отняла от буханки лишь румяную боковинку. Она давно разучилась резать хлеб большими крестьянскими ломтями, она просто не смогла бы отрезать больше того, что оказалось у нее в руке. Но капусты поела побольше — капуста не в том значенье и не в той цене, что хлебушко военной поры.
Хорошо насыпал муки Лукьян и в желании угодить даже завязал мешочек чистой веревочкой. Вернулся домой шумно-веселым.
— Подзаправилась, вижу… Капуста нынче у моей Прасковьи и не кисла, и едрёна.
— Капуста куда с добром! — готовно согласилась Дарья Гавриловна и спросила: — Она где, хозяйка-то?
— Так, ёканый бабай… У вас, баб, вечно причуды… — игриво пожал плечами Закутин. Он боялся насторожить женщину правдивым ответом и потому сказал, что подвернулось на язык.
Разомлевшая от тепла, от еды, от того, что и с куплей, и с обменом все устроилось, Дарья Гавриловна была очень хороша сейчас. Ее, еще не старую годами, особенно молодили открытые свежие глаза. Такая открытая, детская невинность в них голубилась!
Лукьян терял голову, торопился.
— Сёдни как раз яму открыли, так я тебе погребной, свеженькой картошечки насыплю. Айда на улку!
Дарья Гавриловна засуетилась, сунула узел муки в заплечный кошель и подхватила его.
Закутин скривился лицом.
— Оставила бы, опосля заберешь!
— Да уж заодномя. На крыльце брошу.
Денник для скота, частью крытый давно слежалым сеном, стоял по черте ограды кордона и только тут вот, в теплой укромности, вдруг забеспокоилась Дарья Гавриловна: в доме хозяйки не видела и здесь, у скота ее не видно, не слышно… Ей тут же стало стыдно за свои тревоги. Что такая пужливая стала? Пошто так плохо о мужике думает. Вон он какой уступчивый, с понятием. И не жадный вовсе.
Закутин принес ведро, открыл творило.
— Я в погребушку залезу, а ты принимай ведра! Так-то быстрей управимся, а Дарья-сударья?
Увесистое с картошкой ведро — дужкой сближало, соединяло их… Раз или два Лукьян касался пальцев Дарьи Гавриловны, в мужской руке чувствовалась большая тревожная сила, но женщина как бы и не замечала этого, та внутренняя настороженность, кажется, совсем покинула ее.
Закутин выпрямился в яме и сверху Дарья Гавриловна увидела его веселые диковатые глаза.
— А давай и шестое нагребем! — задорно крикнул он ей. — Кидай посудину!
— За шестое платить нечем… — упала голосом Дарья Гавриловна.
И все-таки она приняла это последнее ведро. Лошадь стояла тут же — высыпала картошку в мешок, мешки уже хорошо вздулись по бокам кобылки. «Ну вот, Ударнице вполне посильно будет, а уж сама-то я и пешочком пройдусь», — радовалась женщина.
Лукьян вылез наверх, старательно вымыл снегом свои большие ладони, вытер их о подол рубахи и весело, с прицелом, поглядывал на кучу того волглого еще сена, что парни подняли с нижней западни погреба.
— В поселке нашем бываешь — я заплачу за шестое ведро, — пообещала Дарья Гавриловна.
— А, может, сейчас, натурой… — в голосе Закутина слышалась осторожная, почти шутливая просьба. Он осторожно подвигался к женщине, тянул губы в широкой улыбке. — Я с полным на то удовольствием…
— Ты это к чему?
— А к тому, что на ярмарке у каждого свой расчет…
В простоте своей Дарья Гавриловна не сразу поняла эти слова Лукьяна, а когда до нее дошел их страшный смысл, она разом сникла, болезненно дрогнула и, оскорбленная наглым притязанием, успела сообразить, что молчать нельзя, надо что-то говорить, как-то отвести грязные мужские желания.
Молчаливый укор и даже сострадание к себе увидел Закутин в глубине чистых женских глаз.
— Скорый ты на слово, Константиныч…
— А ты опасливая…
— Я ведь не грешу этим, и ты не раззужай себя.
Её пугливое смятение только раззадоривало его.
— Зарок дала?
— Да нет, просто так.
Отказ женщины ничего не значил для Закутина. «Все-то они недотроги… — затаенно злорадничал он. — Да кабы девочка нецелованная — чем после ей доказать? И кто это поверит, что ссильничал. За руку не тянул, сама приперлась на кордон. Пришла, денежек маловато — сама подвалилась! Нет, никуда она жаловаться не побежит, не станет срам о себе разносить по поселку. Тем более, что сын вертается с фронта».
Такой притягательной, такой соблазнительной оказалась эта открытая, эта красивая женская чистота.
«Вот мы и распочнем кулацку-то недотрогу», — опять позлорадничал Лукьян и ему, в этом замутненном своем сознании, уже надо было поскорей смять в женщине то, что сияло на ее лице детской улыбкой, что поднимало Дарью Гавриловну над ним. На нее надвигалось искаженное похотью лицо Закутина.
— Бес тебя помутил, опомнись… Я закричу!
Лукьян помнил: Степка, Степка ворочается домой… Злое, пьяное нетерпение завладело им.
— Закричу-у… А кому? Медведушке-батюшке… Разжарила ты меня, баба… — сопел он в плотную скобу своей черной бороды. Его пальцы уже цеплялись за пуговицы полушубка женщины. — Ну, чево ты так глазами налилась… Вались сваха от страха! Кто ко мне попадется — не сорвется…
— Отыми руки!
— Слушай, у меня всево полно — озолочу. Да я тебе кофту, платье… Рубаху верну!
Не говорить бы Закутину о рубахе…
Будто чья-то сильная, свойская рука разом выдернула из ледяной воды страха слабеющую женщину. Ее захватило зло. «Чужим, нахватанным добром хвастаешь!» Уже собранная вся, Дарья Гавриловна вырвалась из рук Лукьяна и в великой надежде высоко, проссительно закричала — закричала о спасении ко всему доброму в этом прекрасном весеннем мире.
И мир услышал оскорбленную Женщину.
Отступая к забору, Дарья Гавриловна запнулась, она уже падала… И тут с ясного неба ударил близкий оглушающий гром.
И зло сверзлось.
Первое, что кинулось в глаза Степану от калитки — это белый кошель с заплечными лямками на крыльце. На ходу он коснулся его и удивился: куда это батя собрался, неужто в соседнюю деревню? А что, жена съехала со двора и вольный он теперь казак. За домом, за скотом сын досмотрит — можно пробежаться до сударушки, а мучка, конечно, не помешает…
Парень шел быстро, очень захотел пить и потому не взглянул в сторону ограды, не увидел ни чужой лошади, ни отца с чужой женщиной. Впрочем отсюда, от крыльца, была видна лишь боковина скотного двора, а лошадь-то Дарья Гавриловна увела в денник, к картофельной яме.
В доме чуть выстудилось и в сырой тишине остро пахло свежевыпеченным хлебом.
«А ведь он дрыхнет! — с досадой решил Степан у кадки с питьевой водой, что стояла у самого порога. — Да, поневоле вспомнишь: живет кошка, живет и собака… Вот, напился, нажрался — дави подушечку, пускай себе пузыри… А вылежится и одна заботушка: к сударушке на огонек. Ну, пора отваживать кота от масленицы. — Степан сдержал себя, а так и подмывало рубануть сапогами по горнице да растолкать отца на кровати, да ухватить его за грудки. Это молодая слепящая ярость гнала парня к кордону от самого мостика. Пожаловалась в дороге мать: что такова, деревянные вилы вчера нечаянно сломала. А Лукьян опять налетел и с матюгами, и с тычками в грудь. Подумать, сколько же зла злючего в одном человеке сошлось и никакова прижима этому бесовскому злу!»
Еще там, на тракте, проводив мать, негодовал Степан: да, батя, давно ты вызверел. И в этом скором зле грубо, необдуманно равнял: на фронте чужое зло громили, а тут мать от своего мучится долгими годами. Ну, фашизм в прямом бою одолели, а со своим-то злом как же? Жаль, не поумнел ты с годами, отец. Вот встанешь с постели и надо потрясти тебя за крутые плечики: сколько же можно глумиться над матерью!
Все же порастряслась за пробежку до кордона та ярость и не заглянул Степан в горницу, не поднял отца с постели. Здесь, в избе, жадно попил холодной воды и только поставил ковш на крышку кадки, как раздался тот первый, тот призывный женский крик. «Откуда у нас в эту распутицу чужая баба? — заметался в мыслях Степан. — Из деревни Трактовой разве… Может, батина сударушка прилетела по сговору. Видно, знала, что хозяйки на кордоне не будет… Да не медведь ли ее перехватил на подходе к кордону, надрывается-то где-то у самой ограды…»
Только вчера Закутин рассказывал за ужином, что не раз уж ломились до его скота и шатуны по зимам, и те голодные медведи, что поднимались из берлог весной. Оно понятно: охотников в войну в Причулымье сильно поубавилось, а зверье-то плодилось, забывало страх.
Степан помнил: двустволка отца всегда висит в кути за печью — мало ли какой случай. И припасы тут же, на глазах. Пулевые патроны лежат в ящичке слева, всегда слева.
На крыльце он тотчас определил, откуда рвался женский крик — этот высокий зов о помощи, о защите.
Э, да она по нужде в денник забралась! — догадался Степан. — Вот уж не ожидала, что медведь ее там встретит. А в деннике же корова, теленок… Ужели задраны, молчат!
Напружиненный, с твердой рукой Степан в считанные секунды оказался у амбара — оттуда и только оттуда открывался денник для скота. Он сразу все увидел, сразу все понял, лицо его отяжелело, как-то странно застыло, и только глаза загорелись сухим диковатым огнем.
Нет, это не сударушка отцова объявилась на кордоне — зачем бы сударушке так блажить! Да-а… ко всему ты, Лукьян Закутин, еще и насильник, — с каким-то радостным ожогом сознания успел подумать Степан, и вдруг его пронзило, потрясло удивленье: война-то для тебя, оказывается, еще не кончилась. Вот где выпал последний выстрел…
Доводилось и не раз видеть во фронтовой полосе весь ужас надругательства над женщиной. Лютел он с товарищами в бою и страшным было солдатское возмездие. Разом забыл Степан, что перед ним отец, что он в тайге, на родном кордоне. Та правая, давно утвердившаяся в нем мысль, что зло насилия должно быть повержено, привычно, безотказно сработала и тут.
Громко, властно вскрикнул Степан и не ошибся: Лукьян обернулся. Бешеный взгляд, хищный оскал зубов, да еще и вскинутый грозящий кулак — знакомое зло в зверином обличье бесновалось в деннике. Именно такое, всюду схожее зло солдат и разил на передовой. Он весь был сейчас грозным возмездием, Степан. Ружью передалось состояние солдата, они стали одним слитным целым: приклад, дуло — все как бы сделалось живым продолжением человека, такое ружье уже не могло промахнуться. И немедля сработал автоматизм нажатия пальца на спуск курка. Прицельно в яркой огневой оправе рванулся убойный свинец…
Жуткая тишина тайги отозвалась на этот громкий выстрел, больно ударила по сознанию: как, разве бой уже кончился?!
И тотчас яркий свет дня, сомлевший на солнце кордон, поверженный отец, мать, незнакомая женщина, Андрей — все страшной тяжестью навалилось на Степана.
Но он остался сильным, он не дал страху подмять себя — он только что вышел из боя… Спокойно прислонил ружье к стене амбара, пошел в денник. Его чуть не сшибла ошалевшая от грома выстрела кобылка с кошелями картошки по бокам седла. Дико била копытом и косила испуганными глазами комолая корова в углу денника. Только глупый теленок ничего не понял, спокойно стоял на толстых, раскоряченных ножках там, где он только что лежал возле теплого бока своей матери.
Степан заставил себя взглянуть на мертвого отца. «Хоть глаза успел закрыть… — успокоенно подумал он и вспомнил оправдательные слова: „Пуля шельму метит“. И недавнее материнское: „Бог долго терпит, да зато больно бьет…“ Все так и случилось по мудрости. Тому и быть!»
У него неуемно дергалось правое веко. И черным, чугунным блеском отливал широкий шрам над ухом. В глазах Дарьи Гавриловны опять вскинулся ужас, когда Степан подошел к ней. Она уже стояла у забора с опавшими плечами, с побелевшим, омертвелым лицом — сын на отца руку поднял, от такого что угодно жди…
— Не надо. Бога ради, не надо… — просительно шептала она застывшими губами. Руки и ноги ее дрожали то ли от первого, то ли от этого, второго, испуга. Не зная, не предполагая, с чем подходит к ней этот парень со своей странной, пугающей улыбкой, она инстинктивно вскинула в защите руки: — Пожалей…
Степан понял состояние женщины, торопливо, неловко успокоил ее и вывел из денника. Сухо рассмеялся.
— Натерпелась ты страху…
— Н-нет, — не веря этому своему возражению, тихо отозвалась Дарья Гавриловна. Парень усадил женщину на лавочку возле колодца, принес из дому воды в ковше, напоил ее и сел рядом.
— Ты, тетка, откуда?
— От-туда…
— Хороший ответ. Я знаю, что не отсюда!
Дарья Гавриловна уже несколько успокоилась, уже убирала волосы под клетчатый полушалок.
— Из-за Чулыма.
Степану вдруг стала противна эта женщина с ее слабостью, с ее слезливой икотой, с мелкой дрожью ее плоских рабочих пальцев. Уж чего-чего, а слез-то он сейчас видеть не хотел. Рванулся с лавки, замахал руками.
— Ну и убирайся за свой Чулым! Чтоб духу твоего здесь не было! Из-за тебя я отца решил… Ты за картошкой приходила. А мука, это твоя мука на крыльце?
— Я заплатила-а…
— Заплатила так заплатила, — Степан утишил себя, пригляделся к женщине. — Постой, так ты, значит, из-за Чулыма… Проезжа еще дорога?
Дарья Гавриловна пожала плечами.
— Ничо дорога, проехала.
Он тяжело подошел, думая о чем-то, цепко ухватил женщину за концы воротника полушубка, заглянул ей в глаза. Заговорил отрывисто, зло.
— Слушай, на тебя никто не подумает… Ты, тетенька, зажмись с языком намертво, поняла? Ты ничево этово не видела. Запомни: купила, заплатила и укатила — все!!! А проболтаешься какой душе — пеняй на себя. Ага, я тебя тогда скоро достану, бью я без промаха — видела!
На тихую, покорную Дарью Гавриловну Степан накинул лямки кошеля с мукой, подвел кобылку, подал женщине повод, а потом открыл ворота.
— Давай, дорогая, топай отсюда поскорей!
…Он сидел на крыльце дома, с жадностью докуривал вторую цигарку подряд, ждал Андрея.
Не собачий лай, а тонкий плачущий скулеж донесся до его слуха, и Степан подумал с раздражением: «Бабу спровадил и этого придется гнать со двора. Теперь чужие на кордоне без надобности».
Андрей ушел в тайгу сразу, как только Степан и Прасковья съехали со двора.
Это вчера парням в голову березовка пала. Это от безделья они вспомнили о ней. Да почему от безделья… Каждую весну у чулымцев березовый сок на столе, многие семьи ведрами носят его из тайги. Рядом с кордоном берез не было. Стояли, правда, кой-где у тракта, но там, на солнце, на обдуве — сухо, там выйдет явная осечка. Куда пойти Андрею подсказала Прасковья: надо попытать у озера. У озера — сыро, земля там просыпается раньше, берез хватает и не так уж далеко.
Андрей с собаками, с ружьем за плечами — мало ли что, скоро нашел небольшое озеро, часто обставленное белизной ровных берез. Сделать надрез на коре да воткнуть в тот надрез прутик — дело пустяковое. Капало в туес плохо. Парень подсочил еще дерево, но и оно отдавало сок лениво — пожалуй, поспешили они с соковицей. А не хотелось уходить с пустыми руками, угостить-то Степана новиной надо. Что ж, только и делов, что посидеть, подождать. Андрей присел, привалился к березе и задремал на солнышке.
Этот выстрел сразу насторожил: охоты в эту пору в тайге нет и кому вздумалось за так себе шастать, да еще у проезжего тракта. Что сразу собаки обеспокоились? Странно, они бежали за ним к озеру неохотно, все-то назад, назад воротили головы…
Собаки враз взвыли и тотчас бросились наутек в сторону кордона. Тонкий холодок какого-то нехорошего предчувствия обдал Андрея. Он встал, взял туес с березовкой — набралось-таки немало, и зашагал обратно. Уже на ходу успокоил себя: собаки — да мало ли! Не иначе как Степан стрелял: обратно зовет. Скоро же он соскучился без матери. А чего бы и скучать, отец же дома!
…Степан едва остановил собак, палкой загнал их под крыльцо, закрыл дверцу на вертушку. Андрея он встретил у калитки. Стоял внешне спокойным, только лицо его выглядело усталым, серым, но Андрей, кажется, не заметил этого.
— Ты стрелял. Меня звал, что ли?
Степан подхватил поданный туес и что-то долго, неутоленно пил березовку.
— Тебя, ково же!
— А что случилось. Я хотел еще посидеть, туес-то большой.
— Ты сейчас уедешь!
— Гонишь…
— Гоню. Домой, в Согру!
— Но, как же…
— А вот так же! Садись на конягу и вонзай шпоры. Поздновато, конешно, но успеешь сегодня с мамой чайком побаловаться.
— Да ты шутишь!
Степана захватила безудержная веселость: как хорошо все складывается у Андрюшки!
— Я — серьезно. Батя от безделья пошел знакомого мужика трактом проводить — в район тот едет. Так вот, мужик тот из-за Чулыма, чуешь? Вполне еще можно проехать рекой. Андрей вспыхнул лицом.
— Дак, какова рожна я тут проклажаюсь… Да ты не врешь ли, Степа?!
Степан хлопнул приятеля по плечу.
— Иди, собирай свое, а я заседлаю аргамака. Брось-ка ты… Согласовано, батя разрешил. Но уговор: лошадь доставишь с первым паромом. С первым!
Андрей, донельзя взволнованный, торопко забухал сапогами по крыльцу, он торопился.
Вывести коня да заседлать — минутным делом обернулся Степан. И тут же рванулся к амбару — та радость за Андрея подхлестывала, возбуждала его. Чистые, стиранные мешки лежали в углу на скамье. Рядом, в старом ящике, хранился разный железный хлам. Выбрал две гайки побольше, сунул в углы пустого мешка, сверху перехватил концами крепкой бечевки, завязал — готов заплечный мешок! Затем сдернул с крюка стегно мяса — добро, поправляйся Андрюха, хлебай шти с лосятинкой… А это глухарь — он твой, сам ты его снял с сосны. Жаль, что общипан, такую бы красотищу привез на погляд матери и братовьям.
Андрей в избу не входил, возился со своим солдатским вещмешком в сенях. Перебрал добро, поплотнее уложил, посокрушался над одним: хлеб разморозился, не зацвел ли внутри… Позвал Степан — он стоял у крыльца. Пихай сюда свой сидор! Андрей заглянул в широкий куль.
— Да куда ты столько…
— У нас не куплено. И не последнее. А глухарь законно твой. Обожди! Обернулся Степан с двумя буханками хлеба.
— Не возьму…
— Сержант! — рявкнул Степан. — Кто из нас старшой?! — и ласково заглянул Андрею в глаза. — Бери, от лишков даю, знаешь. Голодуют же твои… Давай, затягивай мешок и на лошаку. Да, а посошок-то налить надо?
— Ой, надо! — весело согласился Андрей.
Четверть самогона стояла в кути. Степан налил по полному стакану.
— А вот и капустка, давай ее сюда!
Андрей торжественно поднял стакан. Парни стояли лицом к лицу. И вдруг Степан, глядя на расстегнутую гимнастерку приятеля, на целлулоидный подворотничок, вспомнил:
— Ты дареную отцом рубаху-то взял?
— Забыл! В горнице она, на спинке стула висит.
— Забирай! А я тебе бутылку самогони домой налью…
Андрей вышел из горницы бледный, потрясенный. На вытянутых руках он держал две рубахи.
— А эта у вас откуда?
Степан обернулся, скривил лицо.
— Тебе что за дело… Взял свою и — радуйся! Ты ж видел сколько их у бати. Наверное, из другого сундука достал. Да ты чево, чево-о…
Андрей бросил на лавку рубахи и, наконец, перевел дух.
— Эта вот — отцова рубаха! Вот и пятнышко на ней. Надел, как на фронт уходить. Так берегся, а посадил пятнышко за столом…
Степан прикусил губу, приглядывался к голубому шелку рубахи, к высокой вышивке на подоле — красотища…
Андрей переминался у лавки, мучился догадками. Степан прозрел сразу, сразу соединил все и вся: мука на крыльце, рубаха в горнице, а вон, на подоконнике, смятые деньги — это ж мать Андрея была! Конечно, и глаза у них одинаковые, с голубинкой…
Андрея давила тоска. Теперь он почти ненавидел дом Лукьяна и это свое житье у Закутиных. Ему, Андрею, тоже не надо было много думать, чтобы понять, как отцова рубаха оказалась на кордоне. Выходит, плохи дела у матери с кормежкой, если она вынесла из барака самое последнее, самое дорогое, когда же она приходила сюда — год, два назад?
А может и нынче, недавно…
— Слушай, Степан, — Андрей почти взмолился. — Давай так: эту вот дареную оставлю, а родителеву заберу. Ты пойми — па-амять…
— Хороший, видно, был у тебя отец… — с глухой тоской в голосе отозвался Степан.
— Работал мастером на сплаве. Все-то на воде, на лодках. Боны весной ставили, а Чулым же в мае бешеный — двое враз утонули — тросом сдернуло с лодки. Ох, и поревела мать…
— Бери ту и другую… — медленно, раздельно сказал Степан. — Одну отец мой подарил, а другую… да бери же ты!
Андрей замялся.
— А отец-то твой…
— Теперь он добрый, еканый бабай… — хохотнул Степан и потянулся к стакану с самогоном. — Ну, Одесса-мама… За Победу мы с тобой, Андрюша, пили… Давай-ка еще раз за тех, кто домой не придет. Давай помянем. Ты встань, встань!
Они медленно, с грустными глазами выпили, помолчали и молча вышли на улицу. Солнце стояло еще высоко над Причулымьем, до вечера и в тайге было еще далеко. Степан подвел коня к крыльцу, помог Андрею взобраться в седло и накинул на его плечи лямки куля. Уже за оградой объяснил, как выехать на дорогу к Чулыму.
— Ну, Андрей — держись бодрей! Не забывай, во фронтовых гимнастерках мы встретились…
— На свадьбу-то пригласишь?! — ободрил Андрей приятеля.
Степан махнул рукой, согласно головой закивал и отвернулся.
Собаки все скулили под крыльцом. Степан накормил их, а потом сидел на лавочке возле калитки, смотрел, как увядает день, как густеет, замирает в тайге вечер, и с любопытством прислушивался к тому внутреннему своему голосу, который становился все назойливей.
Ты гляди… Мать и сын тут, на кордоне. Начнется допрос и расколется баба, объявит, что ссильничать хотел Лукьян. Пусть, пусть расписывает! А ты, Закутин? Мать уехал проводить, мостик на тракте ремонтировал. Работа налицо, какие сомнения! Так, кто убил старого активиста? Андрей! Он кстати явился из березняка, увидел, что именно грозило матери, вот и пальнул со зла. И неспроста Андрей угнал казенную лошадь в Согру…
«Одесса-мама… — хмыкнул Степан. — Все сходится! И одно остается: вскакивай ты на последнюю лошаденку в конюшне и лети в раймилицию с наветом. А там ребятки хваткие, там дружок отцов. Порадеет Половников за убитого приятеля, быстро даст ход делу…»
Не вскочил на коня Степан, тотчас не помчался в район. Подоил корову, процедил молоко, разлил его по кринкам, поужинал и лег спать в своей боковушке. Ее окно выходило на денник… но вчерашний солдат давно знал, что мертвый тих навечно и уж ничем не грозит…
Он спал крепко, может, потому что за ужинам выпил самогону. Пить не хотелось, но вечер мог показаться долгим и какой был бы этот вечер Степан не знал, и побаивался его.
Утром тихий, сосредоточенный, кровь убитого отца покамест не мучила, опять старательно подоил корову, напоил теленка, набросал в стайке в ясли побольше сена, до краев залил деревянную колоду водой — хватит на сутки корма и питья. Напоил он и остатнюю лошадь. С прощальной грустью оглядел дворы и кинулся в дом, надо было собираться в район.
Взгрустнулось: думал, что солдатский вещмешок долго не потребуется, а вот опять бери его в руки. Насыпал в кошель и кисет рубленого самосада, принес из кути буханку хлеба, вспомнил о воинских документах. Отец, оказывается, уже положил их в один из ящичков той конторки, что стояла под часами. Впервые позабыв обо всем, с мальчишеским любопытством открывал Степан маленьким крепким ключиком небольшие выдвижные ящички. Пахнуло изнутри особым теплом старого благородного дерева, услышался какой-то неведомый запах. А вот и бумаги отца: разные справки, квитанции за уплату налогов, облигации военного займа, старые облигации Осовиахима…
Он собирался тщательно потому, что решил объявить в районной милиции всю правду.
Такое особенное было сегодня утро… Ночью прошел первый дождь и омытые, чистые деревья за оградой радужно сверкали на солнце, неслышно сыпали на яркую зелень брусничника, на белесые боровые мхи цветные россыпи дождевых капель. Под кронами, под синими наплывами легкой хвои высоко, мягко светились золотым литьем прямые стволы сосен, веселое, безудержное щебетанье синиц будто обносило кордон, что нежился в густом солнечном обливе.
Он стоял чистым, помолодевшим на бугринке, старый кордон. Тесовая крыша, красный от многолетних загаров сруб, крытые ворота, крепкая дощатая ограда — все курилось в ласке утреннего тепла нежным светящимся парком…
Степана невольно захватило какое-то неиспытанное, возвышенное удивление, какой-то детский, умиленный восторг перед этой первородной красотой своего родного угла. И разом прошло смятение, стало стыдно за свои грешные вчерашние мысли — он и сегодня, было, встал с ними. И легко, просто явилось верное решение. Вот оно зло-то прокудливое… Оно всегда тут как тут, торопится услужить, нашептать свое. Да, это к добру человеку самому дойти надо, самому перешагнуть через всякие колдобины. Ну, как же ты жить начнешь, Степан, предавши фронтовика. Мать его утопить в слезах, младших братьев осиротить второй раз…
Нарочито высокими словами выговаривал себе Степан — они, оказывается, были все от той же чистоты, от великолепия утра и поддерживали сейчас его в этом внезапном решении.
Он затянул петлей вещмешок, бросил его к порогу.
Ужели забыл, как на фронте и за тебя друзья-товарищи падали. Нет уж, не вали ты свою вину на других!
В ворота стучали…
Степан неохотно выглянул в окно, увидел над черной линией дощатого заплота шапку со звездой — хо, Половников!
Жданный гость! Радостно вздохнулось: хоть немного да побудет еще дома. Собрался-то надолго, может, навсегда покинет родные стены. В гимнастерке, без шапки выбежал в ограду, распахнул ворота.
— Здорово, служба-а! — орал, спешившись с коня, Половников.
— Это ж Степка, герой наш… Принимай, приехал обнять тебя!
Он крепко прихватил к себе вялого, безответного Степана и долго не отпускал от себя. Наконец, отпрянул, обежал вокруг и всплеснул руками.
— Мужи-ик… Эк ты раздался! А где старши? Где Прасковьюшка, где друже мой закадычный, Лукьян Константиныч, пошто он не встречает…
— Проходите, проходите в дом, — засмущался и неловко засуетился Степан.
Он привязал лошадь к коновязи, бросил немного сенца и мучился, поднимаясь на крыльцо: испортил ты праздник матери. Весь год ждет она Пасху. Ей так хотелось и в этот раз помолиться, отдохнуть душой возле сестры. Теперь ей обратно, на похороны…
Половников уже разделся, топтался по горнице, скрипели под ним старые крашеные половицы. Был он во многом похож на Закутина: плечистый, волосом черен, только усы и бороду брил. На слова не скупился, голосом, интонацией владел — сказывалась она, говорливая служба!
— Так, где твои старики. В тайге отец?
Степан ужался, опять не насмелился сказать правду.
— Ждал вас батя и не ждал. На сосновые посадки рано ушел. А мать уехала в район.
— Опять с крашеными яичками…
— С крашеными. К сестре.
— Ладненько… — Половников пригляделся к лавке, присел к столу. Шумно потянул крупным мясистым носом. — Свежим хлебом у вас шибает… Кормить меня будешь? Сам-то завтракал? Так, давай хоть на скору руку!
Степан собрал на стол, принес самогон. Пить он не хотел — голова со вчерашнего болела, но Половников никаких резонов не слушал, налил в два стакана.
— Я бутылочку спирта привез, мы после втроем ее распочнем, — похвалился милицейский и весело сознался: — Я что так рано… В Трактовой работал — у ваших соседей. Кончил вчера поздно, сегодня по холодку-то и махнул сюда.
Оттягивал свое признание Степан. Так хорошо было сейчас сидеть за столам, бездумно слушать и не нарушать радостного настроя гостя.
— Что вы там, в Трактовой?
— А ты чево завыкал? — поймал Степана на слове Половников. — Не надо, мы ж не чужие, да и не на людях!
Гость ел шумно, с завидным аппетитом и рассказывал:
— Что в Трактовой… корову колхозную прирезали да съели. Вот, ехал уж сюда, на кордон, и ум нараскоряку. Наличия злостного убоя нет. Протокол заседания правления колхоза оформлен, мясо роздано голодающим семьям красноармеек по надлежащей ведомости… По-житейски судить — все ладно. Но ведь закон есть закон. Тут на общественное замах, а уж за это больно бьем по рукам!
— Так ведь, Одесса-мама… Колхозная демократия сработала: все наше, нам и распоряжаться…
— Ишь ты! Если мы все-то отдадим на откуп такой демократии, то до чего дойдем — прирежут весь скот! Писать не писать бумагу — думай вот Половников. Хитрованы в Трактовой… Справкой ветфельдшера прикрылись: корова-де не дойная, подлежит выбраковке. Все бы ничево, да колхозик-то, сам знаешь, кулацкий.[50] А потом, дело уже заведено, его ж умно закрыть надо. Нас тоже сверху проверяют.
— Кинь ты это дело в печку!
— Что, кулачья жалко? Это сыну Лукьяна Закутина…
— Да при чем тут жалость! Давно бы уж и поумнеть. Ведь как выходит: в глаза ты им «товарищи колхозники», да еще и «дорогие», а как сойдешь с трибуны, в спину-то — кулачьё — с плевком… Я тут с батей поцапался из-за этова самова. Тоже со старой азбукой политграмоты никак расстаться не хочет. Ко всему говорю: что нос-то дерешь, давай-ка по правде. Из той же Трактовой мужики, парни жизни отдают на фронте и в трудармии надсажаются, а ты, активист тридцатых годов? Ты — вольный, ты же самый преданный Советской власти, а защищать ее не схотел, увильнул от фронта. Сидишь на кордоне, самогон тянешь, картовочкой, тем-сем спекулируешь, над женой кобенишься всяко разно — кто ж ты после всево этово есть?!
— От фронта я Лукьяна поберег! — без тени смущения, даже и с похвальбой признался Половников.
Степан намеренно дерзил: все равно ему в тюрьму! А потом поднималось в нем опять то, что принес он с фронта: резкую прямоту суждений. Ежели правда на твоей стороне — прямой автоматной очередью говори!
— Тебя, дядя Алексей, уж за одно это бы в штрафную. Ага, вместе с батей!
Половников закинул крупную, коротко стриженую голову назад, хлебнул самогона и замахал легкой ладонью перед распахнутым ртом. Перевел дух и весело подмигнул хитроватым глазом.
— И как эту самогонь беспартейные пьют!
Он встал, поглядел на часы, смахнул с верха конторки пыль, походя пристукнул по матовому стеклу абажура висячей лампы и широко заходил по горнице. Оглаживая ладонями ремень на темной гимнастерке, засверкал быстрыми глазами.
— Не пойму я чтой-то… Вы, фронтовики, как с цепи сорвались. Вон, в районе. Приходят и чуть что кулаками по столам в учреждениях: тут не так, здесь не эдак, вынь да положи! Вот и в Трактовой вчера сынок-то председателя. Шинелку рванул, костылем машет: права мне качать начал. «Ах, ты, стервец, думаю… Да пять-шесть лет назад, я б тебя в комендатуру, да ты бы у меня шелковым оттуда вылетел, а после за версту всякое начальство обегал.» А теперь как мне с ним? Паспорт получил — вольный, собака! Смотри, Степка… Мы ершистых видывали много. Быстро рога-то ломали. Короче, не наступай на батю. Я соображаю: на пули ты на фронте лез, догадываюсь, что не остыл еще. Пойми, таких, как твой отец, и поберечь не грех: опора здесь наша. Ты одно прими: мы тоже верно советской власти послужили, нам тоже хватало врагов. И враги эти наши были всех мастей, изо всех волостей. Помню, тут однажды в тайге. Как ни хороши были ребятки, да легли под еловые лапки… Вот так: ты напрямки, и я напрямки.
— С ссыльными воевать было хорошо, рассказывал батя, — усмехнулся Степан. — Погеройствовал он много. А заодно и мать мучил долгих пятнадцать лет. Но теперь-то все-е, кончилось это для родителя!
— Открыто на отца пойдешь… Гляди, по щекам не нахлестан! — басисто расхохотался Половников. Он опять откинул голову и пухлая складка двойного подбородка широко опоясала запылавшее в смехе лицо.
— Поднял уже руку…
— Ври с короба три! Бредни несешь…
— Пристрелил я его в горячах. Наповал!
Несколько мгновений Половников оторопело таращил на Степана свои заплывшие жиром глазки — мелькнуло у служивого, захватил, было, его момент неверия. Он прохрипел:
— Гад ты такой! Подлюга…
Степан дико захохотал — увидел, что рука Половникова потянулась к поясному ремню и далее к кобуре. Он укоризненно покачал головой, предупредил:
— За пушечку не надо… Ага, а то рассержусь — я быстрый в руке и ноге. И моргнуть не успеешь, как обезоружу, в разведке же служил. Никуда я не сбегу. С батей кончил вчера и сбежал бы, мог бы! Ружья, припасы есть, жратвы не занимать, по тайге ходить умею, снег почти сошел, овчарок у вас нет — канул бы я бесследно за Чулымом. Ага, ищи после иголку в стоге сена!
Половников приходил в себя. Конечно, раз вчера с испугу не смотался, теперь не уйдет!
— Выкладывай!! — сглатывая слюну, зло покосился милицейский и тяжело сел за стол.
Степан опять не мог унять тик правого глаза. С веселым отчаянием коротко рассказал о случившемся и закурил.
Половников чуть не взвыл.
— Из-за бабы! Дур-рак! Набитый дурак…
— Из-за женщины! — взревел Степан и грохнул кулаком по столу.
Половников малость смягчил лицо.
— Да она, может, сама ждала той минуты…
— Закричала на всю тайгу!
Половников, качая головой, вздохнул.
— Дуралей ты, Степка. Молодой и очень-очень глупый. Ну, минутно и поревела бы баба, а после-то спасибо сказала, у них, у бабочек, сердца отходчивы… Лукьян, знаю, в полной мужской силе, любили его зазнобушки… Да в эти дела как встревать. Они, бабы, всегда для виду глаза помочат в таких-то случаях: я — хорошая, я — ни-ни. Знаем мы их вдоль и поперек!
— Привыкли вы тут, в тайге… Своя рука владыка, что хочу, то и ворочу…
— Степка! — хрустнул пальцами Половников и пригрозил. — Перебор! Да ты в уме ли? Слушай, у тебя тот градус в башке на месте? У тебя ж крыша поехала… Глаз, вон, дергат, шрам над ухом, гляди, черной кровью брызнет… Да ты не спятил ли?!
Теперь Степан заморгал глазами. Вот это удар под самый дых… А в самом деле, ладно ли у него с головой? Вспомнить, в справке-то о ранении… Что-то там и о расстройстве психики. Ну, штаб-лекарь, ну ты и подсиропил со зла… Было, смазал Степан меж глаз кладовщику, или как его там — за ясное дело врезал. Сосед по госпитальной палате выписывался домой… Тыловая крыса, змей тот кладовщик! В такую гниль парня обрядил — стыдно было глядеть на хэбэ. А хорошо звезданул тогда очкарику вот с таким носом. Прибежали медсестры, какие-то складные мужички: укол в энное место Закутину, и спекся он… Но как было не психануть, в списанную срамотину же парня одели!
Степан нервно курил. Крепкий самосад спасательно успокаивал его, сушил горло.
— У меня все дома, и ничево я не спятил. А ежели и спятил, так на фронте, на передовой! Там, кстати, такие спяченные очень годились. Абы ты пулял, абы убивал почаще. Гляди, как поставлено… За идею в свое время вы, старшие, убивали — хорошо! За Родину мы, младшие, убиваем — зер гут! А тут вот лицом к лицу сошелся со своим доморощенным злом — распоясалось оно, расшеперилось… Понимай, дядя Алексей, так: это еще война моими руками зло разила. Она, война, из меня еще не вышла… И не меня, а войну всем миром клятую ты суди!
— Война-то война… — грустно вздохнул Половников и тяжело встал. — А только третьева ордена Славы тебе за отца, Степонька, не дадут. Где он?
— На улице. В деннике.
— Пошли!
Так солнечно, тихо, умиротворенно было в тайге в этот ранний еще час дня, что даже и Половникову не верилось, что на кордоне могло произойти столь страшное. Со вздохом он отбросил сено, наметанным глазом оглядел рану, без шапки постоял над трупом и, резко повернувшись, пошел к крыльцу. В горнице то садился, то вскакивал и все коротко поглядывал на Степана, буравил его своими маленькими черными глазками.
— В самое сердце… Смотри, как угадало. Подлец ты, Степка, последний мерзавец. Судить подлеца!
Степан вздохнул. Что-то вдруг всех стало жалко. И родителей, и себя, и даже Половникова. И сомнение забирало: а хотел ли он убивать отца, помнил ли, когда поднимал ружье, что это отец перед ним. Вначале-то, может, только попугать решил. Выходит, палец сам сработал, сам на спуск ружья нажал. Да, это сама война вчера ружье вскинула. На фронте все такое делалось как бы само собой. Только, бывало, схватишь автомат, а он уже и харкает огнем! Так, что же кричал вчера отцу, когда тот начал терзать бабу — наглухо заклинило память! Степан медленно, согласно кивнул головой.
— Что ж, по факту-то… Судить так судить! То и собрался в район. Вон, сидор свой приготовил.
Половников, видимо, усомнился, подошел к затянутому солдатскому вещмешку, дотошно перерыл все, что лежало в нем: точно, если бы в тайгу бежать — многим и другим мешишко набить следовало.
— А скоро тебя совесть зазрила… Значит, позарез тебе в милицию, под суд ты готов… Что ж, и на этом спасибо!
Половников осторожно утвердился на стуле и опять приглядчиво посмотрел на Степана.
— Задал ты мне задачку, Степка. Та-ак… свидетелем только одна баба, и пригрозил ты ей. Поймет! Уж если сын отца решил, то и ей может не поздоровиться. Вот старый похотливец! Надо ж так, на глазах у сына… Ах, Лукьян, Лукьян…
Степана взбодрили эти слова Половникова.
— Давно мой батя разбойником на тракте. Вон они сундуки слез людских… Еще легко кончил. Его бы к сосне вывести да приговор на всю тайгу прокричать, чтоб все слышали!
Половников смягчился глазами и голосом. Охотно поддакивал:
— Родитель твой был размашист во всем. Слышал, облегчал кулаков Закутин — это конешно…
Половников снова оглядел с головы до ног Степана, выпячивая толстую нижнюю губу, как бы примерялся к нему. Потом встал, подошел к столу, налил самогону, но пить почему-то не стал, только принюхался, поморщил широкий нос.
— Все, давай больше так не будем вспоминать о Лукьяне. Ты в трубе! Схватишь срок и долгонько придется в лагере «гоп со смыком» петь… Да мать одна-то слезами изойдет, да и уживется ли тут. А сам-то выдержишь? Подумай, недаром рвались зэки из лагерей в шрафные роты… У тебя какие планы были: учиться, жениться? Ах, запретили пока садиться за парту… Значит, и жену вычеркивай, и деток своих. Вот сколько ты, Степочка, теряешь, как только явишься в район с повинной-то головушкой. Слушай, не пойдешь ты с этим в райотдел!
Степан завертел головой: ослышался он?
— Не пойму. Говорит такое сама милиция…
— А только милиция и может сказать такое, — победно ухмыльнулся Половников. Он присел рядом, неожиданно обнял за плечи. — Сколько годов радел Лукьяну, а теперь вот евонному Степану… Что сделано, то сделано, батю мы не поднимем. Я, конечно, не по должности, пойми… В лагерях и без тебя обойдутся, там всяких-яких хватает под завязку. Тут, в тайге живи и работай. От вольного проку больше! Мать докормишь, девку какую-то осчастливишь, детей наплодишь — всем польза! Слушай-ка, а может ты к нам, в милицию? Десять классов у тебя, знаю, что начитан, в разведке служил — примем такова за милую душу! Честно скажу, может, это и лучше, что ты с таким завихрением на правду-матку… Да ты бы меж нами той чистой свечечкой…
Степан снял с плеч жаркую руку Половникова и усмехнулся.
— А ты, дядя Алексей, не так уж и прост…
— Не совсем дурак — это хотел сказать? — Половников сочно, с храпом хохотнул, пришлепнул ладонями по коленкам. — А ты думал! Пятнадцать лет как-никак в органах. За эти годы много винных и невинных стояло и выкладывалось передо мной. Наслушался всякова, кой-чево нахватался. А потом и сам, иногда, размышлял…
— По закону-то я виновен! — с вызовом поднял голос Степан.
— По закону… По закону твой родитель много раз повинен. — Половников вскочил и опять заходил по горнице. — С каких это пор ты стал вспоминать о законе. Да тебя вот такова только поставь с дурной-то башкой перед судьями. На этот процесс весь бы райцентр сбежался. Ты ж, как вошел бы в раж, вот об этих сундуках вспомнил, старова активиста Закутина в грязь втоптал. Ты б и Половникова лягнул — ты на многое бы замахнулся. Нет уж, нам такова суда не надо, чтоб звон на весь район и повыше. Похерим мы это убийство. Не было! Перегрузился на радостях Лукьян Закутин самогоном, сердечушко не выдержало: давно он его надсажал хмельным…
Степан недоумевал: куда клонит Половников? Признаться готов, и чево крутить мне шарики! Да, побаивается, что на открытом суде разбегусь словом по древу… А хорошо бы и разбежаться… Ну, чмырь!
А Половников, распалясь, все наговаривал и наговаривал.
— Вот намекнул ты, Степа, что за батю сидеть в тюряге не хочется: родитель такой-сякой…
Степан робко спросил:
— Ну, ладно, объявим, что опился батя. А как это дело обставить? Документ же составлять, тут врач, понятые нужны.
Половников вскинул руки.
— Вот это уже дельный разговор! Врач, понятые, их бумага — это будет! Давай сговоримся так. Сейчас махну в район. Трактовую объеду стороной — там я не докладывал, что тороплюсь к Закутину, не было моей ноги на кордоне! А ты следом шпарь. Ордена свои нацепи обязательно! Приедешь в милицию, чтоб лицо скорбное и сразу торкайся к начальнику. А потом я, случайно, зайду в кабинет и напрошусь исполнить товарищеский долг: смолоду дружил с активистом Закутиным… Все остальное проще. Прихвачу врача, а он давно в доску свой. Понятых привезем из Трактовой, стариков, конешно, зачем же молодых отрывать от труда… Глянут они на Закутина — готов и подпишут нужную бумагу. На дорожку мы им нальем по стопарику самогоночки — вещественное доказательство! Война все спишет… Степонька-а, да никому и в голову не придет, что ты отца укокошил. С чево бы? Какие распри, если сын только-только вернулся с фронта. Скажу тебе больше: многие в райцентре облегченно вздохнут, когда узнают, что Закутин скончал дни своя. Он, твой родитель, похвалялся, что кой-ково из райначальства на крючке держит, тетрадь на греховодников завел… Не скажи, ну кто теперь без греха? Одни незаконно лосей тут бьют, другие бывали у Лукьяна с зазнобами, в райцентре-то все на виду… Кто-то где-то болтал лишнего…
— Вот уж этово я не знал…
Половников только развел руками.
— Теперь, Степа, о той бабе… Она, баба, будет молчать, ты ее хорошо пугнул. А сынок, как приведет лошадь — объявишь о нечаянной смерти отца: опился, бывает… На худой конец поймет парень, что и ему лучше молчать.
— Да если мать даже и расскажет Андрюшке — нет, он в это дело влазить не будет!
— Во-во! Ему лучше помалкивать. Тут вот что предстоит, — вздохнул Половников. — Надо навести кой-какой порядок. Пиджак, рубахи с Лукьяна снять, прикрыть рану другой одежей — это для понятых. Сено с кровью сжечь тоже немедля. Так вот!
— Как-то все очень уж просто… — засомневался Степан.
Половников возвел руки к потолку горницы.
— А чево тут сложного? Горят с вина люди — горят! Радуйся, Степонька, что имеем мы жительство в Нарыме. Тут и не такие концы прятались. Тайга уж столько и в наше время людских грехов сокрыла — не счесть! Итак, итожим: бумага сажает, бумага и выручает — бумага все спишет! В наше время, Степа, нет же ничево дешевле человеческой крови! Ты, надеюсь, понял это на фронте… Ну а перед матерью выкручивайся сам. Забирай ее от сестры — обмыть же мужа надо. Не говори ей правды, она ее не вынесет, изведется в переживаньях. Лукьян по пьянке, нечаянно, конешно, пульнул в себя сам. Не доглядел ты, как он зарядил пулькой ружье, после забыл о заряде, кинулся чистить ствол…
Степан тискал ладонью подбородок.
— На счет матери — это ты верно, дядя Алексей…
— Постарайся, убеди ее и намекни: пусть не тешит любопытных. А потом и мы с врачом ей наговорим три короба, мы тут задержимся, подомовничаем… Последнее: мы с твоим отцом всегда и во всем хорошо контачили многие годы… Думаю, что продолжим фамильную дружбу — хужей не будет! После, как уж уезжать буду, подкинешь мяска. Лукьян хвастал, что лоська забил. Обещал оставить стегно. Ну, а доктору — это как хошь…
Степан чуть губ не кусал, думал с яростью: «Так, вот оно… Не зря он меня оставляет на кордоне. Сегодня с мяска началось, после картошечки насыпь мешок… И будет курвиться Закутин Степан, станет хорошим… Ладно, будь по-твоему, Половников. Только это в первый и последний раз! Прикроешь меня, а уж после-то ничего не сделаешь с лесником новоиспеченным. Сам вдовушке: преступника, убийцу от суда отвел. Все, больше мать работать на тебя не будет!»
Степан с натугой выдавил из себя улыбку, пожал плечами.
— Раз батя обещал мяса — дам, конешно. Висит в амбаре стегно.
— Давай нижнюю рубаху для отца, какой-нибудь пиджак.
Степан собрал одежду, как во сне поплелся следом за Половниковым. Трупы — не его это было дело на фронте…
Над кордоном слепило, осиянное солнцем, высокое небо. Было оно голубое, голубое. И первозданно чистой выглядела тайга. Чистыми звонкими голосами пели птицы. Что-то весеннее, радостное.
1978—80 г.г.
В таежное Причулымье наконец-то хлынуло запоздалое тепло — солнце припекало едва ли не по-летнему. В глубоких распадках, под густой навесью темных еловых лап, источались остатние лоскутья слежалого снега, сосновые боры разом задышали пахучей прелью, подсыхали не залитые весноводьем луговые чистовины и прорезывалась первая травка на дневном угреве лесных еланей. Только что пронесло вспученный, изможденный лед на Чулыме — вода сильно поднялась, топила низкие лога, ярая стрежина подрезала, валила лесистые яры, а в широких заводях, в круговых завертях игриво хороводились высокие шапки желтоватой пены и всякий речной мусор. На другой, заливной стороне реки зацветали вербы, вздымались высокими светло-желтыми стогами. Оттуда, из заречья, теперь, в тихой теплыни, густо несло сладковатым и таким волнующим запахом цветения…
Их трое сидело на обдутом, уже сухом бережке под старой надбережной ветлой, что склонилась над лодочным причалом.
Иван Касьянович не то чтобы волновался, но вот поднимал и поднимал голосом упрямое несогласие. Забывчиво теребил в руках изношенную кепку, скорей сам себе жалобился:
— Мне ж нонче без году семьдесят. Только малость отдышался, только в старики себя перевел. Мужики, че так, сколько уж можно, а?! С двенадцати годков потел на отцовской земле, потом в ссылке загинался в лесосеке. А и тут, на реке, как тот невольник к лодочным уключинам был надолго прикован — вечером зажигал, а утром гасил бакана — вконец изробился. А теперь — на-ка, снова мне в упрягу, в оглобли…
На широкой лавочке вполне хватало места всем, но директор совхоза порывисто поднялся, стоял сейчас у ветлы, нервно мял в пальцах незажженную сигарету. Ему едва перевалило за сорок, держался он по-свойски — давно знались, когда-то жили в одном поселке. Опять до красноты напрягаясь своим сытым веснущатым лицом, ломая светлые брови, Николаев прямо-таки наседал:
— Цену себе набиваете, что ли… Еще в марте я к вам с поклоном, хорошо тогда поговорили. Мозгуй, решайся, Серега! Серьезно, принимайте мужики семейный подряд: совхозу это вот как надо! Ну, а почему я к вам — не хитра догадка. У нас-то возле поселка да-авно все выпаса повытоптаны, а тут, на Антошкином хару,[51] травушка летами встает по пояс. И за догляд мне беспокоиться не надо. — Директор смягчил слова широкой улыбкой, вспыхнул синевой глаз.
— Иван Касьяныч, ладный ты к труду чулымец. Тряхни стариной, твои отцы, надо думать, славно скотничали у Саян…
Иван Касьянович настороженно покосился на гостя. В голове заворошилось сердитое: эва куда оборотил словом! Конечно, от своего отца Николаев сведал про Саяны. У отца-то, прежде, все было в бумагах сказано о Фроловых.
— Да, держали мы скот в ранешно время умеючи. А и здесь… Сколько нас, прежних лишонцев, ни мордовали, кто выжил в нарымской пагубе, нашева, мужицкова, не растерял! Взять телятишек на откорм не хитро. Ты, помолчи, сынок, не пори скору горячку. Когда тебе, паря, проворничать? Завтра-послезавтра поплывешь бакана на реке ставить. А как вешню рыбку упустить, сейчас ведь только не зевай. Там — огородня управка, сенокос, ягоды поспеют. И тово не забывай, что пчелины колодки под моим присмотром…
— Настя же за моей спиной! — торопливо напомнил Сергей.
— Ха, На-астя! У твоей Насти — детва, дом, огород, да и своя скотинка впридачу. Вот и выйдет, что сразу хватайся ты, старичок хороший, за бич и носись по луговым гривам вприскочку. Это же не коровы — это молодняк дикошарый, а у меня ходова — ноги стали слабки, часом, так замозжат, хоть матушку репку пой. А потом, эт-то когда тебе, Серьга, деньги губу разъели, ты ж у меня не корыстник.
Сын — весь в отца, тоже рослый, легкий телом, сидел в тихом согласье, глядел куда-то далеко в голубые зачулымские дали. Да, это старший браток и сестрица за длинным рублем на обские низа, на нефтепромыслы утянулись. А он пришел из армии, леспромхоз и направлял на хорошие курсы, да не поехал. Рассудил так: однова живем — поживем без гудков, без звонков и команд! Принял от бати участок на реке… Конечно, обязанности строгой службы, но хватает времечка и с ружьем побродить по родной таежине и на рыбалку съездить — все угодья рядышком. А по зимам вообще свободен. Короче, тут, на чулымском яру, верный причал! И родитель удоволен, живется ему здесь несуетно, не маятно, как тем старым, кто в города за детьми утянулся. Несчастные! Сиди там на пятых-десятых этажах и кукуй, гляди на толкотню чужих людей, жди, когда харчи из магазина притащат…
Николаев — грузноватый, как-то разом ссутулился, тяжело заходил по крепкой дернине берега, говорил уже просительно:
— Скажу, Фроловы, коротко, бодягу разводить не стану. Живете вы запасливо, знаю. Все же хорошие деньги лишними не будут: трое детей у тебя, Серега. Ну, потрите умные лбы, подумайте. Агитирую, так сказать, исходя из народных нужд. И — здравого смысла!
Что-то вдруг нашло на Ивана Касьяновича, не сдержался он, зачастил словами:
— Из-за этова здравова смысла мой родитель по этапу в пропастны места угодил. Все правды держался… пришел в сельсовет, да и выложил напрямки активистам: зачем дикуете, пошто деревню зорить метите, самолучших хлеборобов ссылать вознамерились? За горячее слово и замели отца. Мать, брата, сестру схоронили мы в чулымской таежине — от голода сгасли, мне жизнь спортили, а теперь вот нижайшая просьбица: поднимай себя Ваня до тово хорошево старова смысла… А скотинка — да, большой смысл жизни даст, это верно! Она кормит, одевает и обувает, и нет в ней зла людскова, кое мы тут до донышка выхлебали…
— Понимаю, старую обиду я разбередил, а только поднимай себя, Касьяныч, — тихо, почти молебно, попросил Николаев и подошел к Сергею. — Ты в марте вроде обещал. Соглашайся, дело же доброе!
Сергей нехотя встал славочки, тоже закурил.
— Не хотелось вообще-то батю запрягать в эту работу…
— На попятную… Не ожидал! — директор устало вздохнул и начал спускаться к своей дюральке. На корме лодки уже взялся за заводной шнур.
Сергей подошел, тихо пообещал:
— Ладно, ладно. Меня-то сосватал. Не суди батю, я ево потихоньку укачаю.
Телят привезли на паузке,[52] когда леса споро одевались листвой, а на Антошкином хару свежо и ярко зазеленели первые травы.
С утра Иван Касьянович ходил понурым, обиженно молчал, копил в себе укорное, почти злое на Сергея. Вчера сын, налаживаясь на реку, походя, объявил, что зоотехник совхоза явится с телятами завтра. И — все. Хоть бы коротким словом или там взглядом повинился за самовольство, за сговор с Николаевым — не-ет, отец-то уж, видно, не указ, и советное слово его без надобности…
Но скоро поприжал свою обиду старик: надо было раньше заворачивать сыночка, пока он телячий загончик не начинал.
… Живая толчея стада быстро рассыпалась по лугу. С разноголосым ревом, взбрыкивая, размашисто вскидывая ножками, бычки и телочки разбежались по мягкому шелку разнотравья, сперва ели мало — ошалели от полной, еще незнаемой свободы. Бросалось в глаза, как они отощали, как ввалились их бока, как круто выпирали коленные чашечки. Иван Касьянович, ловя глазами крайние пятна черно-белых телят, тревожно озаботился: нельзя сразу надолго выгонять малых на зелень. Нахватаются с голодушки сырой травы — прохватит понос, и ведь не каждый справится, может и пасть.
— Эй, прибылые боденушки, ястри вас… Каки ухватисты! Хорошева помаленьку, а горькова не до слез. Остепенитесь же, хватит! — старик обегал стадо, едва ли не по-мальчишески кричал, хлестко щелкая бичом. — А ну в стойло, блудни вы незагонны!
Собрать телят в жердяной загончик помог Сергей.
Иван Касьянович не удержался, поворчал:
— Ну, че? Значит, с меня и началась управа. Вот она судьбинушка стариковска: перечить деткам не смей…
Сын ужался в плечах, сказать было нечего: отец, как и всегда, прав.
Хорошо, что Сергей допрежь догадался покрыть загончик пластами старого залежалого сена. Обвально пал с неба шумный весенний дождь. Телята сбились в кучу, испуганно озирались на незнакомое стойловое место. Сгребая ладонью дождевые капли с усов и короткой бороды, старик успел похвалить сына и за сколоченное из досок длинное корыто для питьевой воды: тоже вот и это надо, и вовремя сделано Серегой…
Хваченный косым налетным потоком дождя, широко вскидывая руками, Сергей убежал в дом, а старик остался: зашел в загончик под сенной навес и притулился к угловому столбу. Одно, что мокнуть попусту не хотел, а потом Иван Касьянович, с памятной детской поры любил этот первый весенний дождь, первый майский гром, первую радугу в синем грозовом небе…
Дождь мало-помалу стихал. Тонкие, остатние нити его мешались с солнечными лучами, и сверкающее золотое плетево просвеченной воды легко опадало на яркую зелень омытой травы.
Наконец синяя тучка посветлела, степлилась, истаяла окрайками, а потом и вовсе сгасла, растворилась в жарком голубом небе. Дождь перестал окончательно, и на берегу Чулыма настала такая тишина, какая только и может быть в этом глухоманном таежном краю.
Старик вышел из загончика — широкая луговина перед ним курилась легким зеленоватым парком, густо несло еще тяжелой сыростью земли и сладковатой прелью потревоженных дождем болотин.
… Это зимой в высоких снежных заносах заиндевелый дом бакенщика и весь другой хозяйский построй, что лепится к нему, кажется маленьким, сиротским. Теперь же, когда согнало снега, хорошо прогретый пятистенок как бы полегчал, приподнялся и задорно глядел своими четырьмя окнами на солнечный юг. Литая крепость ровных венцов его, круто хваченных летними загарами, мягкая серость скотовых стаек, небольшая банька, черный шубняк огородной копани и, наконец, зажелтевшая полененка веснодельных дров — все смотрелось сейчас, после дождя, ярко, зазывно и полнило грудь особым хозяйским довольством.
Сразу за домом и одаль реки — место оглядистое, привольное. Слева, за огородом — он тянется вдоль Чулыма, — за плотными синеватыми стогами старых приземистых ветел, прячется старица, а справа луговой разбег обрезается низинным рыжим болотом с чахлым березником и легкими султанами темной осоки на высоких кочкарниках. За болотом на взгорье вздымается дымчато-красный сосняк, ближе к самому Чулыму жмется густой черный ельник.
Настя позвала на обед. Иван Касьянович, размягченный этим налетным дождем, этим шумным и ярким весенним деньком — благодарение Богу дожил до тепла, готовно отозвался, удивляясь тому, что утренняя досада на сына незаметно прошла. В ограде, со скользом пошаркивая по дымящемуся испариной дощатому настилу, усмехнулся и нашелся в слове: работа тебе, старче, предстоит — только-то! А когда сидел без дела — не упомнит. Конечно, эта управка для более молодого, легкого на ногу — что ж. Сказывал родитель при случае, бывало, бодрил: глаза боятся, а руки делают!
После обеда без особой надобности старик попроведывал телят, а потом какая-то неотступная тревога подняла и сходил к ним еще в вечерний час, когда об эту пору трепетная, колдовская сумеречь долго-долго держится над притихшим северным краем.
Телята в загончике мирно отдувались, тихо посапывали — ложились на ночь. В их больших бархатных глазах таинственно мерцали теплые пятна вечернего заката. Кто-то из телят коротко мыкнул, тотчас сочным баском отозвался другой. Иван Касьянович не смолчал, готовно откликнулся, ласково успокоил:
— Ну-ну… Обыкайте, тут вам самая благодать. А ночью Урман надежным сторожем — чево еще, каку таку холеру!
Какая-то влажная по-весеннему заря за высоким сосняком держалась долго, и высоко-высоко в небе теплилось редкое прядево легких перистых облаков. В доме маняще зажегся свет — ярким зеленым костром вспыхнул под окном смородиновый куст. В комнате сына тихо попискивал радиоприемник. Из открытой форточки слышался рассыпчатый смех Насти: игривое, женское что-то наговаривала она мужу.
Старик спать ложился обыкновенно рано. В своей боковушке перекрестился на темный лик в переднем углу, неспешно разделся и последнее о чем подумалось ему в теплой домашней темноте перед сном: день-то для него оказался ноне хорошим!
Наутро после короткого завтрака Иван Касьянович вышел к телятам с тревогой: не запоносил ли кто?
День занимался каким-то благостным — тихим, погожим. Будто впервые старик оглядывал Антошкин хар и радовался. Наконец-то прошел благодатный дождь, корешок каждой травки желанно омылся, двинулись вверх к солнцу добрые земные соки, и теперь безудержно потянется в рост все луговое.
Давненько он живет тут, на чулымском берегу, косит сено, всегда за глаза этой кошенины, но вот сейчас озаботился: хозяйски думай, сколь намечать в недельный пай, сколь скотина — и своя тоже, будет поедать, вытаптывать за месяц, сколько и где для косьбы оставить. Да, шибко-то воли молоди давать нельзя, стравливать назначенные загонки надо строго очередями, чтобы хватило на лето. После сенокоса поднимается отава — не скормить новины до самого ледостава!
Телята ждали человека. Одни тревожно помыкивали, другие дружно ревели.
Иван Касьянович знал от старых годин, что утром пораньше мужик обязательно подавал голос домашней скотине — успокаивается она во дворах: скоро придут хозяева и ласково удоволят. Коровушек подоят, всем зададут корма или выгонят на траву.
Голос подать не в тягость. Старик вспомнил, что он всегда испрашивал Божьего благословения на всякое большое дело. И сейчас, подходя к загончику, молебно произнес напутные слова стаду. Их говаривала еще мать, когда по весне выгоняла свою скотину в деревенское стадо:
— Егорий, батюшка, победи, святой Власий, наблюди!
Сухими, заветренными губами Иван Касьянович произнес эти слова памятные, и на него тотчас снизошло тихое успокоение, стало легко и надежно за телят.
Все же с опаской откинул воротца, ласково насмешничал:
— Что, телятишки… Заскучали и закричали с утра пораньше. Знаю, распробовали вчера травку и опять хочется на заправку. Коли так — ходи веселей! Ужо погодьте, сживемся-слюбимся…
Телята, давясь и крича, кинулись в створ жердяного прясла.
Отсюда, от дома, луговина открывалась далеко. Чулымский яр на зимнем обдуве промерзал крепко и трава тут пока задерживалась в росте. Потому и погнал телят к старице. Вода в ней поднялась высоко, кой-где затопила низинные спады берега, и на пригретом мелководье телята могли легко напиться.
Это хорошо, что позвал с собой Урмана. Умный пес помогал не только на охоте в тайге, нередко в летние вечера пригонял домашнюю скотину. Та же коровушка на вольном-то выпасе забывалась, почасту блудила допоздна, не торопилась с отдачей молока…
Все же старик набегался, накричался до устали — опять взыграли телята на свободе, не сразу и несговорчиво принялись щипать траву. Иных выгонял из лозняков щелканьем бича — Урман долго приглядывался и прислушивался к тому, как длинный черный конец его ворочался и шуршал в палой, еще не перегнившей, прошлогодней траве.
Наконец уходились телята. Не окрепшие после зимы, они скоро устали и, хотя паслись вразброд, не терялись из виду.
Иван Касьянович беспричинно поохал, поворчал: угомону на них нет, и присел на упавшую сушину в тени плакучей березы. И сидеть отрешенно, дремать бы старому в тенечке, а вот не дремалось — те же телята подвели к воспоминаниям.
…Он уж ведь большеньким по деревне бегал. Жили-то еще там, на родине, у Саян.
Весной в первый раз выгоняли скот на пастбище необыденно.
Образа приносили из соседнего села почтенные боголюбивые старики и молебен свершали как раз у ближнего к поскотине дома отца.
На столе, покрытом чистой льняной скатертью, мягко светилась водосвятая чаша, тихо потрескивали горящие свечи.
Дьякон в скромном облачении легко просительно вскидывал над собой большие руки и мягко басил:
— Ми-иро-ом Господу помо-о-лимся…
Те, кто стоял близ священника и давно знал порядок службы благословения стада, уверенно начинали молитву:
— Владыка, Господи Боже наш, имеющий власть над каждым творением…
Толпа разноголосо, готовно подхватывала слова, дружным усердием просила оградить мирское стадо от власти диавола, нападения и расхищения, от губительных болезней, удалить от него всякую зависть, искушение, колдовство, ведовство…
Полный осанистый священник в сияющей золотом ризе, все выше забирая голосом, возглашал:
— Святителю Флоре и Лавре, молите Бо-о-га о на-ас!
И затем умиленно:
— Великомученике Власий, моли Бо-о-га о на-ас!
И, наконец, торжественно взмахивая широкими крыльями фелони:
— Благослови, Господи, достояние тво-о-ое!
Не торопясь, погружал в водосвятую чашу золоченый крест, благословлял нетерпеливое, уже ревущее стадо, пастуха и народ. Вскидывалось над головами большое кропило, густые брызги освященной воды летели во все стороны…
Ваня с дружками стоял возле пастуха — крепкого бородатого мужика с широким оспенным лицом, застывшим в строгой торжественности. Длинный бич в несколько рядов тяжело свисал с его левого плеча. Серый поношенный шабур стягивал широкий кожаный ремень с набором крупных медных бляшек, на ремне в деревянных ножнах, обшитых кожей, висел нож, а в руке мужик держал свою верную жалейку.
Кончалась недолгая служба, пастуха плотно окружали бабы, ласково просили: ты уж, Костюша, надежда наша, наблюди, пригляди… Тут же его одаривали пирогами, шаньгами, вареными яйцами, молоком…
Наконец, пастух облегченно встряхивался, несуетно, размашисто крестился, кланялся народу, медленно разматывал моченый в дегте бич и к радости всей ребятни лихо щелкал им. Тут же вскинутая жалейка зовуще заявляла о себе и странно — коровы с видимой охотой шагали за мужиком.
Бабы с благостными лицами крестили вслед уходящее стадо, а мать Вани — это он явственно слышал, заботно наговаривала, чтобы у ее коровушек был ладен живот и плод, и случение, чтобы святой Власий сохранил всю скотину от жадного зверя, злого человека, от наносного поветрия, лютого падежа и всякого недоброго призора…
Сейчас, через долгие годы, когда многое из прежнего почти избылось, старик особенно остро, глубинно понимал и принимал тот молебен из прошлого, те верящие слова жаркой мирской молитвы: точно была нужда у озабоченных крестьян в обряде, в том сердечном напутном слове. Верили деды и прадеды в святость, в силу молитвы, в желанную заступу Всевышнего за скот-кормилец. Да, истинно-истинно: всяческое чистое просьбенное слово непременно оборачивается желанным добром.
Едва отдохнули телята, шумно прибежали званые еще утром внуки.
Иван Касьянович с протягом хлестал бичом, поднимал свой крик, задорил:
— Веселе-ей… Кольша-парняга, во-он той телушке укорот дай, вороти ее назад! Забегай, забегай… Вовка, Наташенька, стерегись, этот быня так и норовит боднуть. Боданет и фамилии не спросит. Скажи, какую набаловку кажет: задком кидает и хвост трубой… Геть, геть!
Вчетвером телят водворили в загончик скоро.
Старик отпустил ребят, плотно поел — промялся-таки здорово, и пошел в конец огорода на пчельник: тоже и пчелы постоянно ждали хозяйского надзора.
Славно на пчельнике в легкий солнечный день. Дружные пчелы-трудяги всегда особо поднимали Ивана Касьяновича своей умной работой и совместной жизнью. Вспоминая уходящий день, подивился, что прошел он наполненно, как-то скоро. Да, конечно, упарился, так что! Таковска уж долюшка пастушья. Короче, живем — значит, робим! Согрела внезапная прострельная мысль: старый умудренный человек в хозяйстве никогда прежде лишним не был. Старик в прежние годы не зря гордился: во все дыры годился! Даже если только дельный совет давал — плохо ли?!
За этим горделивым, давно устоявшемся в нем, Иван Касьянович с неожиданным удивлением признался себе: оказывается, он уже принял уход за телятами как первое теперь дело. И пусть они не свои — да какая в том разница, елошна-палошна!
Берег налетно обдало высоким нудящим ревом мотора, с заливистым лаем заметался по лобовине яра Урман. Иван Касьянович заторопился к причалу, не ошибся: директор совхоза примчал. Зачихал, заглох мотор, крутая накатная волна набежала на песчаную отмель, устало откатилась обратно, и опять объяла Антошкин хар тишина, приправленная теперь теплой и горьковатой бензиновой гарью.
Николаев по-летнему легко и чистенько одет в тесный джинсовый костюм, кинулось в глаза, что он побывал в парикмахерской. Знакомая шапка рыжеватых волос укорочена.
— Из району?
— Здравствуй, Касьяныч! Угадал. Коровник перекрыть надо да полы перебрать. Шифер с горем пополам достал, а пиленого леса нет. Вот и кланялся, и уговаривал директора шпалозавода. Ну, как пастушишь, ладно ли молодняк летует?
— Скотинке, ей что — бока наедат!
— Сергей дома?
— Дома, дома. Карасей чистит.
— Хорошо я успел!
— Милости просим, гостюйте!
Пока Настя жарила карасей в сметане, прошлись луговиной — в свой черед, за телятами в этот предвечерний час доглядывали внуки. Два дымокура лениво курились под ветлами, к ним поближе жались бычки и телочки. Отмахиваясь от наседавшей мошкары, директор придирчиво осмотрел молодняк.
— А что-о, упитанность самая-самая… Падежа нет — совсем хорошо!
За столом в просторной летней кухне — особняком она на ограде стояла, после густой забористой медовухи и жирных карасей Николаев заметно рассолодел, скоро распустил язык.
Дымил дорогой сигаретой, лаской торопливого голоса объявлял:
— Значит так, мужики… Опять живет хороший старый лозунг: обогащайся, хапай поживу! Так ведь твоего батька во времена оны бухаринцы агитировали, а Касьяныч? — И директор лихо подмигнул старику. С глуховатым нетрезвым хохотком напомнил: — Кулак папашка-то был?
— Точно! — выпалил Сергей и тут же, взглянув на отца, догадливо осекся.
— Верно, трудовым потом за десять лет нажили добрый достаток. Сторонних людей не наймовали, семеро нас на поле жать выходило — бригада! Это ведь один горюет, а семья воюет. Да, ребятки… Худо вам историю в школах подносили. Уж не знаю, как там где, а в нашей Енисейской губернии по закону 1896 года земельки царевы власти определили по пятнадцать десятин на наличную душу. Уж на что мы, Фроловы, в силе, а и половины не пахали тово, что имели право пахать. Так что по нашей местности…
— Ну, а бедняки… — посерьезнел Николаев.
Иван Касьянович порадовался заинтересованности директора в разговоре.
— При такой-то даче земли… Не совру, как же без бедняков. Кто уж особо лень распускал, тот, точно, выбивался в бедные. В соседнем селе, скажем… А у нас в деревне четыре двора слабых помню. Рядышком с домом отца проживал Кеша однорукий, на другом конце улицы Анисим безногий — оба первой мировой калеки. Молодая солдатка, одна как перст, долго затруднялась, пока старший сынок не подрос. А еще бездетные старики Угловы так-сяк век свой доживали. Вот и все недостаточные — бедняки по судьбе! Но и эти без хлеба не сидели: помогали всем сельским миром. Той же солдатке помочами домок переставили… Короче сказать, каждый в старину из сибирцев братался с землей, со скотом по охоте рабочей, по силе-возможности. Так и жил.
Иван Касьянович тяжело замолчал. Его худощавое лицо в ободье седатой бороды разом потускнело, в глубоко запавших карих глазах застыла видимая тоска.
Николаев заметил состояние старого хозяина Антошкина хара. Мягко огладил покатые плечи старика — рядом сидели, повинно заглянул в его глаза.
— Да-аем! У Фили пили, да Филю ж и побили! Касьяныч, лишнее выдал, каюсь. Поверь, не в обиду сказано — медовуха у вас разговорчива. А вообще-то… пора уж кой-что и забывать из начальных тридцатых. Это же все при Иосифе Виссарионовиче…
В Иване Касьяновиче еще держался позыв к разговору.
— Наше горе до конца с нами. Мы, ссыльные крестьяне, властями еще и памятью наказаны. Лютым зверем она, память, нас и по сей час гложет. И рад бы забыть, да не забывается! А что касаемо оклика «кулак» — ништо, мы привыкшие, мы этова довольно наслышаны…
Директор поспал часок, да и умчал на своей легкой лодке дюральке.
Иван Касьянович, внутренне взбудораженный, остался у причала, устало присел на лавочку. Он часто сиживал тут, всегда желанно вспоминая, что бегут-то к нему чулымские воды ласковым приветом оттуда, от далеких родных Саян.
…Мягко похлопывали короткие набеги тихих вечерних волн о борт лодки сына, осторожно отступали и опять вкрадчиво наплывали на влажную косину прибрежного песка. Старик, живший с пятнадцати лет в тайге, любил Чулым. Он любил его той особой устойчивой любовью, которая складывается из долгой и нелегкой жизни на большой реке. Но то ведь и дорого, то и ценимо, что обрелось трудно, что выпало судьбою, жестким житейским испытанием.
Провожая начальствующего гостя, Иван Касьянович, было, приказно утишил себя, а сейчас вот опять расходился нутром. В нем знакомо поднималась обидчивая память. Не свое — отцовское треплет Николаев. Проступило-таки и в сыне. Это когда ж перенял от родителя, каким случаем? Да не в этом суть! Тавро-то тридцатых годов власти с наших фамилий еще так и не сняли… У сынка, конечно, всего лишь шутовской манер в разговоре. А вот отец его, поселковый комендант, тот шуток знать не знал, тот смолоду в скрипучу кожу был вшит, ремнями затянут и чуть не кажин день, при случае, родителя «кулацкой мордой» обзывал.
…Тридцать первый год. В Причулымскую таежину пригнали, печальной памяти, Сусловским трактом к Петрову дню. Что-то сеять, картошку садить — поздно, да и откуда, какие семена?! В тайге — только в небо дыра, а кругом непролазная болотина. Надрывались — корчевали гарь под жилье и хлебное поле. Да какое там поле на песке! Комар, мошка заедали… Скоро доели лишенцы то малое, что разрешили взять из дома шустрые активисты, а тут казенной мучки давали ниже всякой нужной нормы. Ни молока детям, ни овощей. Начали добавлять в квашню толченую кору, мох — повалились старики и дети… А зимой тиф начал косить… В августе ягода подходила. Однажды бабы не выдержали и не на корчевку пошли, а утянулись за брусникой. Пришли вечером, комендант тут же «заводил» под замок в амбарчик запер и стрелка с винтовкой поставил. Зашумели в тесном кружке мужики, родителя выделили: иди, Касьян, к коменданту, проси, кланяйся — ребятня ревмя ревет по матерям. Пошел отец. Ему бы и точно покланяться, да горденек был — краснояры сердцем яры, голос возвысил, обличать начал, совестить, укорил служивого в ненужной жесточи…
Николаев и взвился, за наган ухватился. «Ты знаешь, кулацка морда… Мы тут не любезничать к вам приставлены, нам ба-альшие права дадены. Да я тебя за антисоветску пропаганду… Слыхал, были недалече хорошие ребятки, да легли под еловые лапки».
Кой-как обошлось, не сгинул Касьян, но с тех пор никакого ему спуску. Самая тяжелая работа на лесозаготовке — Фролову. По веснам — есть одежа-обужа, нет ли, на сплав леса подальше от семьи, опять же первым торопись Касьян и не пикни.
Случалось с умыслом, намеренно искал комендант к чему бы придраться, походя мстительно унизить. Не пересказать, что выпало на родителя, на каком только шагу не прижимали его. Не потому ли и сошел до времени в могилу…
После отца и на сына перешло. Мальчишкой пришлось пойти работать Ивану. Заработок маленький — долгое время рублем ссыльных не баловали, обувки, одежки путной нет, а Николаев зимой гонит на другой лесоучасток. Не поехал и тут же услышал в кабинете грозного дяди: «Кулацкий выродок, морда ты кулацка, саботажничать вздумал?! Ну, погоди…»
Это уж как с фронта по ранению в поселок вернулся, не дал коменданту распоясаться с глазу на глаз. Застал мать в слезах: сельхозналог платить нечем, налоговый агент с комендантом грозят описать коровенку — хана же без нее! Вечером — служивый дядя чаще вечерами с тем же агентом трудился, днем-то поселковые в лесосеке, пошел в известный домик с решеточками на окнах и поднял голос: как это можно корову забирать, не жить без нее! Керосиновая лампа только стол, считай, освещала. Комендант не узнал, закричал по привычке… Тут фронтовой разведчик несуетно изловчился и потряс за грудки Николаева. «Там, на передовой… а ты тут за бронь спрятался! Бугай, брюхо нажирашь, над несчастными бабенками всяко разно кобенишься… А почему мать красноармейца, фронтовика все еще под комендатурой держишь, есть же бумага — освобождать. Уж если отец не дожил, так матери дай умереть свободной!»
Комендант, припертый к стене, не то чтобы испугался, стоял скорее удивленный — впервые за двенадцать лет службы с ним так-то… С трудом выдавил из себя:
— Да ты кто-о-о…
— Фролов! — коротко пальнул выкриком Иван.
…Возвращались из госпиталей прежние ссыльные парни. Хваченные ужасами войны, многие уже с освобожденным сознанием, с медалями и орденами на гимнастерках, глаз при встрече с разного рода начальством не опускали, где надо частенько поднимали голос.
И разом поутих Николаев, дошло до медного лба: кончилась его власть над фронтовиками и их близкими, это теперь ему осторожничать надо…
Ой, с неохотой, трудно по своей политической зашоренности, по недомыслию, коменданты нарымского края — не только коменданты, а и всякая другая начальственная «кобылка» — меняли с середины сороковых годов слово «кулак» на «товарища».
Слово сменить не хитро, а вот как стряхнуть многие свои вины перед ссыльными…
Иван Касьянович усмехнулся, оглядел темную ленту Чулыма, засветившиеся бакены, спустился к воде, без нужды помыл руки, встряхнулся и пошел в дом. У калитки встретил Урман, мягко ткнулся влажным носом в руку. Тут и подумалось вдруг: таких, как старший Николаев, совесть, однако, не мучила и перед смертью. А в сыночке, оказывается, держится то страшное прошлое и при случае пусть и за дурашливым смешком страшные рога кажет. Охо-хо-хо…
Коротко сибирское лето…
Давно ли май облачал таежину в зеленые шумные одежды… Вовремя пришел теплый гость — июнь — конец пролетья. Порадовал жаркими деньками июль-светозарник. Всегда он был волнующим праздником для Ивана Касьяновича. Сенокос — единственное, пожалуй, что осталось для него от тех давних-давних годин, когда родитель еще свято крестьянствовал на родной присаянской земле.
И вот заосеняло. Первыми как-то незаметно слиняли метелки тощих болотных березок, закраснелся у старицы черемушник, печально бурели и сохли листвой ближние ветлы, по утрам над Антошкиным харом подолгу застаивались плотные сырые туманы и после долго не высыхала на отаве тяжелая и холодная роса.
Быстро летит для старого и без того скоротечное времечко. И оглянуться не успеешь, как заладят затяжные нудные дожди, знобящая морось зависнет над высветленным к осени Чулымом, будет скрывать и луговое заречье, и дальние сосняки, и черное полукружье близкого болота. А потом, как всегда, в один из последних погожих дней трубно падут с высокого голубого неба прощальные клики отлетающих журавлей. Осень, осень… Ко всему ты и время стариковской грусти, особых стариковских прозрений…
Он впервые пригнал молодняк сюда, в самый носок Антошкиного хара, что упирался в топкое, подковообразное тут болото. Все было по тому хозяйскому расчету, который еще с весны разделил луговину на месячные и недельные кормовые загонки.
За лето бычки и телочки попривыкли к своему хозяину, уже не дичали на воле, а теперь, когда овод и комар спал, и вовсе пастушить стало много легче.
Телята мирно паслись, а Иван Касьянович сидел у тихого костерка — чай кипятил да поглядывал на ржавую накипь близких топей, на синие сосняки — там, за ягодными местами, когда-то обживался лесоучасток, в котором и проработал долгие годы. Что в том поселке: низкие жилые бараки, отдельные домишки, контора, магазин, семилетняя школа, «хитрый закут» коменданта, мехмастерская, конюшни конобоза, заваленный корьем нижний склад для заготовленной древесины и лесовозные дороги в тайгу.
Теперь поселка нет — скоро повыхлестали бензопилами спелую сосну, и вот густым подростом зарастают трухлявые остатки жалкого жилья и кладбище, где давно уж лежат родители, малые брат с сестренкой, что померли от голода в горестном тридцать втором году. Старик знал Чулым от устья его до далекого Тегульдета вверх: приходилось гонять плоты, а студеной осенней порой скатывать обсохший по весне лес с низких берегов и песчаных отмелей. Наслушался, да и сам повидал грустные обиталища бывших крестьян. И вот сейчас особенно болево защемило сердце: немало их, заброшенных ныне рабочих поселков и деревень в низовьях Оби и в Причулымье, немало затянула уже тайга оставленных кладбищ и одиноких могил с бедными крестьянскими косточками… Каждый год на Троицу плавает Иван Касьянович на поклон родительским могилам, всякий раз просит прощения у младших брата с сестренками: он-то вот и до седого волоса дожил… Деткам-то за что же такую судьбу уготовили в тех начальных тридцатых? В чем была малых-то вина перед колхозными активистами?!
— Дедушка-а…
Как хорошо, что прибежали внуки и сняли боль со старого сердца. Старик накануне не окончил рассказывать побаски про Ивана-расторопу да Фоку-лежебоку… И вот теперь, пока смешил ребяток, пока угощал их крутым настоем шиповника — э, други моя, время-то уж цело беремя… Пора, пора телятишек поднимать и гнать лежебок восвояси, в стойло…
Опоясав левое плечо бичом, шел неспешной походкой уставшего человека. Нет, не ходьба умаяла — знаменитый сибирский лесок давненько уж все жилы повытянул и навсегда притомил.
Не торопясь, уже умеючи, внуки направляли молодняк к дому. Иван Касьянович радовался доброхотной ребячьей помощи, опять и опять возвращался к давешним мыслям. Он — хозяйничает над телятами, а телята над ним. Так вот извечно у крестьянина с землей, с той же скотиной-кормилицей и вообще со всем живым — навсегда крепкая добрая повязка!
Телята особо повязывали и с внуками. Теперь ребятишки ни на шаг от него. Все трое, вместе с Урманом, помогая ему, просят рассказывать о разном, и каждый день в распахнутых детских глазах чистый свет ответной, благородной любви к старому человеку, который оказывается столь много сохранил в себе от далеких хлебных долин Красноярья.
И упокаивался старик: тут, на Антошкином хару, на приволье, в этой чистой таежине возле всякой домашней живности здоровыми поднимутся внуки телом и душой, а это и есть по нынешним временам настоящее счастье, основа предбудущего их крепкого стояния в море житейском…
В ограде дома бакенщика, застланной досками, светло, нагрето солнцем. У летней кухни Настя в свежем белом платке и выгоревшем синеньком халате снимала прожаренные за день крынки с деревянных спиц, готовилась к дойке, хотя корова еще не пришла.
Сергей чинил деревянной иглицей развешанный на заборе бредень — неводили вчера с отцом в старице и подцепили топляк, порвали дель.
Внуки — они дочерна загорели за лето — наперебой рассказывали матери о строптивом бычке. Он еще и бодается, он чуть Вовку рогами не поддел…
Старшая Наташка-подлиза хвастала матери:
— Деда говорит, что мы хорошие помощнички…
— Да вы подпаски хоть куда, на сто сот с присыпочкой… — просияла Настя, протирая подойник.
Сергей обернулся, подмигнул жене.
— И как же вам придется платить?
— Мы на семейном подряде, нам по конечному результату! — со смехом выпалил Кольша, вспомнив слова директора совхоза. Младший Вовка обидчиво жался к дверному косяку кухни, покусывал губы — его никто ни о чем не спрашивал.
Настя увидела состояние парнишки, обласкала его взглядом.
— Ну, а как телятки кормятся?
Вовка просиял васильковыми материнскими глазами.
— Деда говорит: наели бока, издоволились на хорошей траве…
— Ну-ну… — хмыкнул довольный Сергей и вдруг, будучи в добром настрое, хвастливо объявил: — А вот что… Подрастает моя детва — семейну ферму заведем. Да тут, на хару, не трава, а молоко готовое. И сенокосов хватит. Сенокосилку купим, грабли конные. А перво — лошадь. Без лошади в хозяйстве ни шагу!
Иван Касьянович сидел на приступке крыльца, низкое вечернее солнце мягко облило розовым его спокойное, красивое сейчас лицо. Он плел из старого вервия Вовке бичик. Живо откликнулся, согласился с сыном.
— Это, паря, хороший замах. Тут только развернись.
Так легко родитель за слова сына ухватился, так скоро, оказывается, принял его мечту. И сидеть бы старику с довольством в душе — только наваристой ухи нахлебались, да опять предательски ударила давняя горечь: кабы прежние его годочки, кабы та силушка молодецкая — уж он-то, Иван, поработал бы на своей земельке, покрестьянствовал в ба-альшую охотку. Не дали ему в жизни крестьянствовать. Не дали!!!
Потом вспоминали: этот день в конце августа выдался на редкость теплым, солнечным.
Иван Касьянович, опять же по недельной чреде, пас в конце луговины у самого болота. Пас один. Сергей с Настей, ребятишками уплыли в бор за брусникой, сманили за собой Урмана — в тайге пес нужнее, с ним и веселей, и надежней. Будь слань — проход по болоту, бор бы рядышком, а так-то, водой, до него один песок, два яра да Марьина заводь впридачу.
Где-то к обеду, когда телята наелись и прилегли, он призабылся в сладкой дреме у стога сена, а потом, разомлевший от тепла, и вовсе уснул под тихий стрекот уставших за лето кузнечиков.
Приснился ему Николаев — шумный, заботный. Не раз уж за лето объявлялся директор совхоза ночами и начальственно беспокоил разным. В этом коротком и ясном сне старик опять показывал молодняк. Николаев почему-то заглядывал бычкам в зубы, крепко шлепал своей мясистой ладонью по спинам телят и широко лыбился, щурил свои жаркие глаза — хор-рошие привесы нагуляли… И тут из-за широкой спины сына надвинулся, затянутый в кожу, Николаев-старший, задышал в лицо табачным перегаром. Ласково тоже жмурясь, как и сын, весело выпевал:
— Напихашь в карманы р-рабоче-крестьянски червонцы и лик-ви-ди-ру-ем!!!
Угадывая гаденькое желание коменданта поселка унизить его, Иван Касьянович — с чего это вдруг — дурашливо кланялся и частил:
— Кулацку морду, кулацку морду!
— Ха-а-а… — зашелся в громком смехе довольный служака.
Проснулся потому, что все существо запальчиво восстало: никогда так не унижался перед комендантом!
А еще разбудил старика непонятный поначалу, какой-то всполошный дикий рев.
Открыл глаза и тут же узнал, и успокоился: отъелись бынюшки за лето, прорезались, окрепли у них рожки и вот молодо чешутся… Все же заботно оглядел мягкий спад луговины к болоту — почти все телята лежали на солнечном пригреве и сыто, сонно жевали свою жвачку.
Опять протянулся протяжный рев — исходил он откуда-то справа, почти из-за стога. Иван Касьянович вскочил, оглянулся и похолодел: как оказался этот бычишка в болоте?!
— Ты эвонде, дурашка…
Он сразу-то и не встревожился, не подумал, что может произойти. И не вспомнил того, что три-четыре года назад сгинул в этом болоте — тут, совсем неподалеку, загнанный собаками лось.
Кричал ласково — успокаивал, звал бычка:
— Варнак ты такой, брюшина ненажорна… Куда ж, утробина, свою башку завернул, куда шары свои вылупил, за какой такой медовой травиной тебя, жадобина, нелегкая понесла. Ступай, выбирайся обратно!
Окажись рядом Урман — тому только крикни — мигом бы понял и во время отжал от топи, выгнал дурачину из болотины.
А место вроде и не гиблое. У бережка редкие кочки с шапками мятой порыжелой осоки, а за ними такой гладенький, такой зеленый коврик низенькой шелковистой травки — вона на что соблазнился, обманная та плавучая травка!
Теленок услышал человеческий зов, силился, хотел повернуть назад, но болотная крепь не отпускала, и громкий призывный крик его сменился другим — утробным ревом страха. Совсем же рядом с бережком… Старик кинулся на призыв к болоту без всякого осознания опасности для себя. А ему ли не знать о коварстве болот… У кочек поозирался: ни палки крепкой, ни завалящей жердины.
Откуда, тут кошенина, тот случайный дровяной хлам давным-давно он убрал. Бежать на другую сторону хара к старице, к ветлам — далеко, а потом выломишь большой сук не минутным делом.
Бычок бился в бурой болотной жиже.
Петлей бича захлеснуть бы шею, опоясать ее, но голова уже западала в хлябь и лишь крестец, хвост еще наверху. И того Иван Касьянович опять же не вспомнил, что перед ним казенная скотинка, что телок еще в малой цене, что директор совхоза тут же списал бы его — теперь в хозяйстве такое запросто. Это прежде за каждую списанную, за каждую павшую животину взыскивали строже некуда и судили за сомнительные оправдательные документы… Такое родное, всегда близкое, всегда рядом живущее существо в надежде громко кричало о помощи, взывало к главному — к человеку, и вот извечное, крестьянское милосердие отозвалось ближнему.
Не думал старик о смерти в спешке, в чаянии спасения теленка.
А тот заметно сползал вглубь болота, все более оседал вниз. Сбоку увидел предсмертные, зовущие глаза, широко шагнул в трясину и ухватился за вскинутый хвост. Бычок взревел от боли, весь напрягся, извернулся в еще податливой жиже и вдруг своей навальной тяжестью резко потеснил Ивана Касьяновича. «Как же это я не успел увернуться?» — удивился старик и тут же его обдало холодом страха: ноги стали терять спасительную прибрежную твердь, и тело медленно, неудержимо потянуло куда-то в провал. Теперь только разом уразумел, что станется с ним. Словно после долгого запального бега загоркло в груди, перехватило дыхание, и уже в предсмертной тоске обожгла страшная запоздалая мысль, всполошно вскричала душа: Господи, роковое сыспотиха скараулило, это же довременная смерть!
Знакомо предательски сводило холодом стуженные-перестуженные смолоду ноги. Рывками дергал вверх правую, но сапог не снимался — с хорошей портянкой, плотно обувался пастух, чтобы не стереть ступни при ходьбе. Грудь сжимало, облепленные вязкой грязью, вконец обессиленные руки опадали — черный саван болота мягко, но тесно обволакивал, властно и скоро забирал человека.
Теленок еще содрогался и все давил в ледяную толщу. Уже в удушье, в своем последнем глубинном сознании Иван Касьянович припал к его теплому боку и затих.
…Всю ночь над болотом тоскливо выл верный Урман, и телята в загончике испуганно жались друг к другу.
1992 г.
Владимиров Яков Иванович. Сослан в 1931 году из д. Старая Кузурба Ужурского района Красноярского края.
Таежное низовое Причулымье в 30–40 годах до образования Томской области в августе 1944 года входило в состав Нарымского края.
Власов Сергей Петрович. Выслан с родителями из с. Пестерево Гурьевского района Кемеровской области весной 1931 года.
К рассказу С. П. Власова:
«Нередко экспроприировалось все, вплоть до портянок. Кулаку и его семье оставалось только то, что было на них надето. Варенье, сметану, масло частью съедали на месте, остальное забирали с собой. Не брезговали мылом, сахаром, самоварами и подушками». (Это те, кто выгонял зажиточных, определенных в ссылку — П.Е.)
«…должностные лица нередко прихватывали часть конфискованного кулацкого имущества. В документах зафиксированы факты воровства добра».
Пункты разгрузки спецпереселенцев из Красноярского, Алтайского краев, Новосибирской и Кемеровской областей: Томск, Мариинск, станция Суслово. Отсюда ссыльных этапировали и развозили на баржах по Оби и Чулыму.
«…по сторонам (Сусловского — П.Е.) тракта в то время были утоптаны тропы, их проложили беженцы. К лету 1931 года сбежало и умерло почти пятьдесят процентов ссыльных. Было указание ловить убегающих спецпереселенцев и отправлять в лагеря».
Шевяков Никита Григорьевич. Родители высланы из д. Новая Сакса Назаровского района Красноярского края весной 1931 года.
К рассказу Н. Г. Шевякова:
«Несмотря на разрешение брать с собой в дорогу съестные припасы на 2 месяца, сельсоветы нередко „уполовинивали“ мясо, сало, сухари. Отбирали рыболовные сети, отрезы мануфактуры, гармошки, иконы и зеркала».
«Можно вполне определенно сказать, что в северные края, в районы, которые входят ныне в Томскую область за 1930–1935 годы было сослано около 350 тысяч человек, в основном состоятельных крестьян из Западной, частью Восточной Сибири, с Украины и других краев страны».
Нефедова Марина Андреевна. Сосланы с мужем и детьми из с. Тяжино-Вершинка Тяжинского района Кемеровской области весной 1931 года.
К рассказу М. А. Нефедовой:
«Низшее звено в аппарате насилия — комендатуры и их персонал были безразличны не только к вопросам целесообразности хозяйственного освоения своей „зоны“, но и к гибели людей от холода, голода и непосильного труда. Они действовали как идеологически оболваненные функционеры, отученные воспринимать как людей тех, кого система объявила своими врагами».
«Комендатуры расселяли ссыльных, отводили земли, руководили всеми работами, выдавали пропуска на передвижение (для того, чтобы сходить в припоселковый кедрач или за ягодой, нужен был пропуск). Комендатуры сами арестовывали, сами судили и сами расстреливали. Все население делилось на две категории. Местное было правовым, ссыльные именовались неправовым населением, что предельно точно определяло их фактическое положение вне закона».
Инюхин Иван Андреевич. Сослан с родителями весной 1931 года из д. Ракитки Ужурского района Красноярского края.
«Практически ни одного населенного пункта, созданного (например, в Тегульдетском районе — П.Е.) в связи с „ликвидацией кулачества как класса“ не осталось к концу восьмидесятых годов. А их было сорок четыре!»
Виктор Чалмаев. Солнечная книга Александра Неверова. В кн.: Александр Неверов. Избранное. — М., 1977, с. 6.
Питирим — Нижегородский епископ при Петре I. Проводил жесткую борьбу с раскольниками.
В узах — т. е. в остроге, тюрьме.
Балаган — избушка в тайге, шалаш.
Веслаки — ветки тальника, березы, черемухи для закрепления верхушки стога сена от налетного ветра.
Екклезиаст, 7, 3.
Кубовый (устар.) — синий, насыщенно-синий, от названия растения куб (оно же — индиго).
Васюганские болота — Васюгано-Абинское болото на севере Томской области 400 км в длину и до 100 км в ширину. В весеннее время превращается в Васюганское море.
Одно время, когда руководство Саралинских золотых приисков нуждалось в рабочих руках, оно принимало на работу сбежавших ссыльных из Нарыма. Последние «вставали за комендатуру», подпадали под ее власть. Знать, велика была тоска красноярцев по своей «родине»… Вскоре условия ужесточились. Газета «Советская Сибирь» уже 22 мая 1930 года сообщала, что «кулаки, бежавшие из ссылки, будут водворяться в лагеря особого назначения». «Сибирские огни», 1989, № 12, с. 103.
Перефраз слов В. И. Ленина «Всерьез и надолго».
Никола вешний — 9 мая по-старому стилю.
Нарым — название восходит к селькупскому «нерым», что означает болото. В народе — «чертово болото», «Бог создал рай, а черт Нарымский край».
Нарымский край с 1944 года вошел в состав Томской области.
Паспортной системы в сельской местности еще не было. Выдавались уезжающим справки, удостоверяющие личность.
Ярмарка, приуроченная к празднику св. Петра и Павла 29 июня по-старому, 12 июля по-новому.
Жабрей — полевой сорняк.
Печально известная железнодорожная станция близ Мариинска — пункт рузгрузки спецпереселенцев. С этой станции Сусловским трактом и этапировали ссыльных в Причулымские места расселения.
В какой-то мере обеспокоенные большой смертностью от голода и болезней «кулаков», власти разрешили в 1932 году родичам ссыльных оказывать продуктовую помощь бедствующим. Так, по рассказам, и появились в спецпоселках редкие, конечно, сухарники. Редкие потому, что немногие отваживались добираться до ссыльных мест, а потом и в колхозах-то в ту пору было трудное положение с продовольствием, местами артельщики жили впроголодь.
«Сибирское крестьянство выделялось своей зажиточностью. Оно было лучше обеспечено землей, скотом и сельскохозяйственными машинами по сравнению с крестьянством центральных губерний. При высоком удельном весе кулачества среди сибирского крестьянства была шире середняцкая прослойка и уже — бедняцкая». В. И. Ленин характеризовал Сибирь как край «крестьян сытых, крепких и не склонных к социализму». «История социалистической экономики СССР». Т. 1. М. 1976, с. 78.
Речь идет о суровом Постановлении ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной социалистической собственности».
Белоголовник — лабазник, таволга.
Большую партию цыган привезли в Причулымье. Поселили сперва на Борисовой горе против нынешнего города Асино Томской области.
Гужеед — прозвище томского ломовика.
Чепыжник — густые, часто непролазные кусты ивняка, краснотала, шиповника и т. д.
Черемша — дикий лесной лук с чесночным запахом и вкусом.
Во второй половине 1930 года в Нарым привезли 1500 семей «кулаков» из Бердичевского, Коростышевского, Апостоловского, Слаутского, Михайловского, Чудновского, Анапольского районов Украины. 2500 человек, из них 1666 детей направили в Причулымье, везли их зимой Сусловским трактом…
В пяти комендатурах (тридцати трех поселках) Причулымья к концу тридцать первого года осталось около двадцати тысяч человек. «Сибирские огни», 1989, № 12, с. 113.
Этот второй, не санкционированный, конечно, сверху грабеж попавших в беду крестьян наверняка был диким самоуправством местных властей, начальством конвойных отрядов, безответственностью начальников железнодорожных эшелонов. Именно этот второй грабеж, оставивший многих спецпереселенцев без теплой одежды, обуви, продуктов и стал для многих и многих причиной страшного голода и гибели ссыльных.
Обласок с языка хантов — маленькая долбленка-лодочка из того же тополя.
Есть подтверждение тому, что браки между представителями этих двух групп населения (местных правовых и неправовых ссыльных — П.Е.) некоторыми комендатурами запрещались. Это было уже «творческой» инициативой самих комендантов. Малков А. Восстание. «Красное знамя». Томск, 1990, 31 марта — 1 апреля.
Затируха — заваренная кипятком мука.
Имеется в виду лишил прав голоса.
Песня опубликована в Томской газете «Красное знамя» 30 июня 1990 года.
Судьба Николая Иосифовича Карпушева известна.
Он скоро выучился сапожному ремеслу у ссыльного Ананьева, со временем стал отличным мастером.
С родными Николай соединился только в 1936 году на Усть-Чулыме. В годы Отечественной войны, уже заведуя сапожной мастерской в поселке Луговом, Карпушев добровольно ушел на фронт, солдатскую страду минометчик закончил в Венгрии. Награжден.
Упоминаемый в повести младший брат Николая — Дмитрий, будучи офицером, погиб в 1945 году в Польше.
Когда Карпушеву напоминали о его трудной судьбе, он неизменно отвечал:
— Да, униженные и оскорбленные шли на фронт под пули. Но мы твердо знали, что сражались за русскую землю, за Отечество.
До конца дней своих Николай Иосифович обувал лесосплавщиков и речников Чулыма и Оби, рабочих шпалозавода в поселках Могочино, Базе, Луговом и Нарге.
Лохмашки — рукавицы из собачины, мехом наружу. Надевались поверх «испоток».
Ханты и селькупы — коренные народности северного Приобья. Остяки — прежнее народное название хантов.
Дивно — в смысле много.
Шубенки — рукавицы из овчины мехом вовнутрь.
Суседко — добрый домовой, хранитель дома, двора.
ОРС — отдел рабочего снабжения.
Балбера — толстая плотная кора сибирского тополя теплого коричневого цвета. Обычно употреблялась на поплавки сетей, неводов, удочек.
Иван Лупонович Мерзляков жил и работал в поселке сплавщиков База на устье Чулыма. Его фамилия вошла в историю лесосплава Сибири не только как автора лесопогрузочных лебедок, но и Васильянова колеса для вождения плотов, и других эффективных приспособлений.
После Баюшев стал директором шпалозавода. Сыновья его погибли на фронте.
Бродни — легкие сапоги, шились без колодки и без толстого каблука.
К концу 1934 года немалая часть ссыльных «кулаков» Нарыма была объединена в неуставные сельскохозяйственные артели, в которых также руководили и коменданты. В сентябре 1938 года Совнарком СССР принял решение о переводе «переселенческих» (по терминологии историка И. Я. Трифонова), т. е. «кулацких» колхозов на устав обычной сельхозартели. Трифонов И. Я. Ликвидация эксплуататорских классов в СССР. М. 1975, с. 380.
Хар — с хантыйского: луговая грива по-над старицей реки.
Паузок — тип маленькой баржи для мелководных рек.