Мое детство и юность ничем особенным не отличались от судеб миллионов таких же бедняцких и батрацких мальчишек.

С восьми лет пришлось идти в пастухи к сельским кулакам. А случилось это вот почему.

Мой отец, Андрей Степанович Новобранец, работал слесарем в Николаеве на каком-то французском заводе. Не знаю уж по какому случаю, но отца с завода уволили и выслали из города по «волчьему билету». Молодым читателям поясню: «волчий билет» в Российской империи означал особый вид возмездия за политическое непокорство. Человек с «волчьим билетом» не имел права жить в губернских городах, в уездных городах разрешалось «волку» прожить месяц, а в волости — в зависимости от характера и настроения волостного старшины или земского начальника. «Волк» — это политический бродяга.

Случилось это с отцом в 1912 году. Из истории революционного движения в России мы знаем, что в этом году после Ленского расстрела боевой дух рабочего класса стал возрождаться и нарастать. Во многих городах, в том числе и в Николаеве, были крупные забастовки и столкновения с полицией. Могу только догадываться, что и мой отец принимал активное участие в этом движении, за что и попал в «волки».

Мне тогда исполнилось всего восемь лет. Моей матери Евдокии Андреевне с двумя сыновьями — мной и младшим Андреем — пришлось уехать в деревню Кононовка Сенчанской волости Полтавской губернии к моему деду по отцу, Степану. Дед-бедняк имел только хату-мазанку, традиционный вишневый садик и огород. Батрачил. Со снохой, моей матерью, дед из-за чего-то повздорил, и она ушла работать в сельскую «сборню» — хату, где происходили обычные сельские сходы. Работала мать сторожихой, за что получила право жить в сборне. Хлеб мать зарабатывала на уборке кулацких полей «за седьмой сноп». А я пошел к кулаку пастухом за пять пудов хлеба… за весь пастушеский сезон!

Кулаки, у которых довелось работать, за малейшую ошибку или мальчишеский недогляд чаще прибегали к кнуту, чем к словесному внушению.

В деревне была школа. В первый же год приезда в Кононовку я пошел учиться. Учительницей была поповна Вера Ивановна. По тем временам — неплохая учительница. Кроме обычной грамоты по программе она читала нам рассказы, стихи, чаще всего Тараса Шевченко. Насколько я сейчас вспоминаю, была наша учительница националисткой, за что ее и уволили.

Другим нашим учителем и воспитателем был дьякон.

Учился я хорошо и охотно, с жадностью читал каждую случайно попавшуюся книжку…

Года три мы об отце не получали никаких известий. Уже в начале Первой мировой войны мать как-то сказала мне и брату Андрею:

— Бегите до дида, батько приехав.

Побежали. В хате увидели: сидят батько с дедом. Выпивают.

— Здравствуй, тату, — говорю отцу… Отец пошел с нами гулять. На прогулке расспрашивал, как живем и учимся. Я сказал, что здешнюю школу уже кончил, а учиться еще хочется.

В волостном селе Сенча была министерская школа с пятилетним обучением. Учение было платное, и отец заплатил за меня.

Вскоре отец уехал. Уезжая, закопал в огороде железный ящик с книгами и наказал:

— Вырастешь — выкопай книги и прочитай.

И отец опять исчез. Вновь появился в 1917 году, в начале революции. С участием «волка» и по его наущению крестьяне разгромили ближайшего к нам помещика. «Громил» и я, тринадцатилетний мальчишка. С погрома принес… книги! Особенно запомнилась книга «Астрономические вечера» Фламмариона.

Запомнилась и внушительная демонстрация с красными флагами. Солдаты-фронтовики, и отец среди них, арестовали пристава, урядника, волостного старшину. Демонстранты пели песни, но запомнились всего две: «Заповит» Тараса Шевченко и другая, националистическая:

Песня особенно полюбилась кулацким сынкам. Но и мы, оборванцы батрацкие и бедняцкие, вслед за ними подхватывали:

В 1918 году, когда на Украину хлынули немецкие дивизии, отец ушел с полком красноармейцев. В Новочеркасске он попал в плен и был расстрелян белоказаками.

Предоставляю право самим читателям судить, как эта скупо изложенная биография отца могла повлиять на мальчишеское сердце и воображение, как она повлияла на всю дальнейшую жизнь мою.

О смерти отца я узнал летом 1919 года. Моя батрацкая жизнь за это время совершенно не изменилась. Все так же я пас кулацкий скот. Бродя по степи в обществе таких же мальчишек и рогатых друзей человека, я думал-мечтал, создавал десятки вариантов мести за отца, за свою нищую жизнь. Но кому и как? В моем мальчишеском мозгу думы и мечты не получали конкретных форм. Только крылатая розовая мечта без почвы и реального содержания.

Ответ на мои думы-вопросы подбросила сама жизнь. Однажды по шляху мимо меня шел большой обоз в сопровождении красноармейцев. Подошел я к ним.

— Дядька, — спрашиваю пожилого красноармейца с красной лентой на фуражке, — куда идете?

— А чуешь, хлопчик, гром гремит?

Я и до того обратил внимание на далекий гул. И дивился: небо ясное, только легкие барашки на нем, а где-то гром гремит.

— Чую, дядько, — отвечаю красноармейцу, — будто гром, а хмары не бачу.

— А то Деникин на нас идет, это и есть гадючья хмара.

— Дядько, а можно мне с вами?

— А что скажет твой батько?

— А моего тату расстреляли казаки.

Красноармеец аж крякнул от неожиданности, но все же сурово сказал:

— Ишь ты… тоже, значит, в красных был… но ты, хлопец, еще мал. Живи до времени, расти…

А я, забыв про кулацкий скот, иду с ним рядом, еще и еще прошу. Дрогнуло солдатское сердце:

— А ну, садись на воз… побалакаешь с командиром полка.

Полк шел через нашу деревню Кононовку и остановился в ней на ночлег.

Вечером я пошел к командиру. Усатый, в кожаной куртке, перепоясанный пулеметными лентами, суровый на вид командир выслушал меня и спросил:

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Вот и врешь. И дальше так будешь врать? Нет! Иди домой к матери… когда подрастешь и отучишься врать — приходи.

Заплакал я от досады — соврал неудачно. И от обиды: был я уже опытным пастухом, получал от кулаков, кроме пяти пудов хлеба, рубаху, чоботы и свитку, а ростом не вышел: в свои 15 лет я выглядел двенадцатилетним. Видимо, кулацкий хлеб не шел мне впрок.

Иду домой и умываюсь слезами. На улице увидел другой обоз. И около него знакомые дядьки — члены коммуны. Узнаю от них, что в связи с наступлением Деникина вся коммуна уходит. Побежал я к председателю коммуны. Тот знал моего батьку, знал всех нас и нашу батрацкую долю. Выслушал он меня, почесал затылок и разрешил идти с обозом коммунаров.

Пошел обоз коммунаров по тылам Деникина, отбиваясь от белых и желто-зеленых банд. В коммуне я стал разведчиком, получил коня, карабин и шашку. Шашка была мне до плеча, а на коня я мог сесть только с пенька или повозки.

И все же в боевых схватках с бандитами и в разведке я ни от кого не слышал слов упрека или насмешки. Из крупных боев запомнился бой с бандой Ангела. Растрепали мы эту банду весьма основательно, и сам он еле ноги от нас унес.

Так скитались мы всю зиму 1919 года. В начале 1920 года коммунары вернулись в свою деревню.

Началась та «мирная» жизнь, которая для молодой Советской власти была не менее тревожной, трудной и сложной, чем Гражданская война. В 1921 году в местечке Сейча организовалась комсомольская ячейка. Всего в ячейке было шесть парней и одна девушка. В деревне Кононовка я был один комсомолец.

Комсомольцы приняли активное участие в работе комбеда, в изъятии хлебных излишков, в заготовке продовольствия. Я был в составе продотряда.

Комбед улучшил наше материальное состояние. Мне выделили корову, пять овец и две десятины земли (на две мужские души — брата и меня). Дед помирился со снохой, моей матерью, и я стал хозяйничать уже вместе с ними. Пахал, сеял.

Но кратка и малопродуктивна была моя хозяйственная деятельность.

Для того чтобы пахать, нужно было иметь плуг, лошадь, различные сельскохозяйственные орудия. Ничего этого у меня не было. Пришлось сдавать землю в аренду кулакам. И снова кулаки были с хлебом, а я без хлеба. Кроме того, в селе разгорелась классовая борьба. Кулаки взялись за оружие. Кулацкие банды стали нападать на села, убивать коммунистов, комсомольцев, советских служащих. Пришлось больше воевать с бандами, чем пахать землю.

Однажды мы получили сообщение, что одна банда должна пройти через местечко Сейча. Волостная комячейка и комсомольцы организовали отряд. Банда нарвалась на нашу засаду. В короткой схватке мы разгромили ее, убив много бандитов и захватив одного в плен.

Пленного мы всенародно судили. На поляну, где проходил суд, собралось много крестьян. Бандиту дали полную свободу для защиты, для изложения своей программы. Бандит высказал свои националистические взгляды и свою кулацкую программу. Его выслушали внимательно, а потом стали выступать члены партии и коммуны. Кулацкая программа была теоретически разбита. Крестьяне аплодировали коммунистам. Бандит был вынужден признать свои «идейные» ошибки. Всенародный суд приговорил его к расстрелу. Приговор был тут же приведен в исполнение.

Беспокойная жизнь, воспоминания об отце, непрекращающийся бандитизм, продолжающаяся нищета привели меня к решению: надо идти в армию и учиться.

И удача улыбнулась мне: осенью 1922 года был объявлен набор в школу «Червоных старшин». Обсудили мы, комсомольцы, это известие и на своем собрании: все шесть парней подали заявление в школу.

Так с конца 1922 года и началась моя официальная военная биография.

И вот деревенский пастух из глухой полтавской деревеньки оказался в Харькове, столице Украины.

Сейчас и мне нелегко вспомнить и показать контраст между деревней 1922 года и Харьковом, по тому времени достаточно крупным городом.

Предшествующий 1921 год был годом страшного голода, охватившего двадцать центральных губерний. А 1922-й был годом не менее ужасных последствий двух войн и неурожая.

Трудновообразимый контраст!

Деревенские хаты из-за отсутствия керосина и ламповых стекол освещались сальными каганцами и коптилками. Из-за отсутствия угля и железа кузницы не работали. Не было простейших инструментов, ножей, топоров, не было необходимых в крестьянском обиходе тканей — ситца, сатина, бязи, «чертовой кожи», даже соль была остродефицитной.

Наша Полтавщина не пострадала от засухи, мы имели хлеб и овощи, но мимо нас брели тысячи людей из голодных губерний. На них страшно было глядеть.

И вот из деревни, утопающей в прямом и переносном смысле во тьме, переходящей на натуральное хозяйство «все свое в своем хозяйстве», на простейший товарообмен, деревенский батрак, пастух вдруг оказался в крупном городе, в тогдашней столице Украины.

Здесь — сверкающие витрины нэпмановских магазинов, барыни в мехах, лихачи на дутых шинах, пьяный разгул в трактирах и ресторанах, спекулятивные базары и толкучки, где можно было все продать и все купить: и кусок хлеба, и рубашку, и продовольственную карточку, и фунты-доллары…

Нэпман нагло захватил центральные улицы города, а рабочие окраины были все так же погружены в сумрак и все так же питались очень скупыми пайками по карточкам. И всюду — на улицах и площадях, на вокзалах и у подъездов учреждений — огромное количество нищих: стариков, инвалидов, женщин с детьми.

И беспризорники!

Многое из тех лет современная молодежь знает из книг, видели в кино и театрах. Но очень многое еще надо вспоминать и рассказывать. И показывать, но без всякой романтики!

С высоты последних десятилетий XX века лучше просматриваются и познаются минувшие события начала века.

В школе «Червоных старшин» имени ВУЦИК (Всеукраинский Центральный исполнительный комитет) встретили нас, молодых деревенских парней, очень хорошо. Я страшно боялся экзаменов, так как сознавал скудность своих познаний, полученных в сельской школе. Но «испытания» оказались простой формальностью.

Во-первых, мы были комсомольцами, а армия нуждалась в новых «красных» командирах; во-вторых, я был бедняком, пастухом и уже «понюхал» порох в Гражданскую войну; в-третьих, на один-единственный вопрос «Что такое РСФСР?» я ответил хотя и уверенно, но не совсем точно: «Российская советская федеративная республика», а вот что скрывалось за вторым «С», ответить не смог.

Члены приемочной комиссии, выслушав мою биографию и мой ответ на вопрос «из политграмоты», переглянулись, улыбнулись, и комиссар школы Кирпонос сказал:

— Ну иди… Принят!

На учебу я накинулся, как голодный на котелок добротной солдатской каши. Некоторые предметы мне давались трудно — математика, русский язык, но я брал их огромной усидчивостью. Даже в праздничные дни я редко выходил на прогулку по улицам Харькова.

Одновременно с преодолением учебной программы я стал азартно читать политическую литературу, и в первую очередь, конечно, сочинения Ленина. Многое воспринималось легковесно, многое ускользало от моего недостаточно зоркого политического зрения, но крепко и на всю жизнь укрепилось простое ленинское слово. Оно поразило меня ясностью, глубиной и общедоступностью. Казалось бы, очень сложные теории и философское учение в его изложении становились понятными даже для меня, сельского парня с образованием нынешней семилетки. Статьи и речи Ленина открывали и освещали мне пути в новый мир.

Большое, можно сказать, решающее значение для нашего политического роста имела партийно-комсомольская и общественная жизнь курсантов. Никогда и нигде я больше не встречал и не переживал столь бурной, страстной и просто увлекательной общественной и политической жизни, какую посчастливилось пережить в харьковской школе «Червоных старшин». Собрания по разному поводу проводились очень часто. Мы на них являлись в полном составе без каких-либо явных или тайных принудительных мер. Спор, дискуссия, критика, невзирая на лица и мундиры, были очень бурными. Говорили мы без шпаргалок, без тезисов, подсунутых до собрания каким-либо знатным дядюшкой. Говорили все, что на душе и на уме, не стесняясь корявости своего языка. И не помню я ни одного случая, чтобы нас кто-либо из старших грубо одергивал и осаживал. А бывало, конечно, в наших выступлениях немало всяких благоглупостей, рожденных молодостью, недостатком знаний и просто невоспитанностью.

Старшие товарищи коммунисты терпеливо, настойчиво и по-доброму нас наставляли, поправляли. Многих из них я запомнил до конца жизни и всегда буду вспоминать добрым словом.

Приходилось встречать, видеть и слышать видных деятелей нашей партии. Например, М.В. Фрунзе. Он был в те годы командующим Украинским военным округом. А для нас он был просто прославленным командармом, героем Перекопа, а также одним из лучших ленинских учеников. Фрунзе не раз бывал в нашей школе, но мы видели в нем не командарма, не генерала, а старшего товарища и друга. Он запросто садился среди нас, расспрашивал о житье-бытье, о наших интересах и нуждах. Мы задавали десятки вопросов. Он терпеливо и толково разъяснял нам сущность и сложность задач, стоявших перед нашей социалистической Родиной и перед мировой революцией. К сожалению, уже тогда он был тяжело болен. Мы видели, что приходил он утомленным, с усталыми глазами, и потому сами сокращали беседы с ним.

Чаще встречались мы с нашим Всеукраинским старостой Петровским Григорием Ивановичем.

Однажды нашим курсантам было доверено охранять поезд Петровского. Те годы на Украине были еще очень тревожными. Банды разных окрасок продолжали еще гулять по степям. Из Польши вылезали банды Скоропадского, Петлюры, Савинкова, «батьки Тютюника» (о последнем дальше еще помяну).

Однажды наши курсанты защищали поезд Петровского от напавшей банды. Курсант Базилевич лег за пулемет. Неожиданно к нему подбегает Петровский:

— В чем дело? Что случилось?

Петровский во время нападения банды спал. Проснувшись, выскочил из вагона и присоединился к курсантам. Базилевич взволнованно ответил:

— Банда напала, Григорий Иванович, уходите… Вам нельзя тут быть.

— Что значит нельзя? А где же мне быть? А ну, что тут у тебя… давай буду пулеметные ленты подавать.

Так весь бой Всеукраинский староста и провел у пулемета в качестве второго номера.

Очень хорошо запомнилась и моя беседа с ним.

Однажды довелось в качестве секретаря общешкольного комсомольского коллектива быть в президиуме совместного собрания с комсомольцами ВУЦИКа, нашими шефами. Уже во время собрания вижу: идет по просвету между рядов старичок с седенькой бородкой, с палочкой. По залу — шорох, шепот:

— Петровский! Григорий Иванович!

Взрыв аплодисментов. Зал встал. Долгие аплодисменты. Петровский прошел в президиум и сел рядом со мной. Мое комсомольское сердце трепетало и замирало. Я знал до того Петровского по портретам, а тут вот он — рядом, легонько покашливает, осматривается и вдруг тихонько спрашивает:

— Ну, как живете?

— Хорошо, Григорий Иванович, — отвечаю шепотом. — Видите, как нас обмундировали…

А обмундированы мы были действительно хорошо: малиновые галифе, английские прекрасные ботинки, хорошие обмотки и френчи. Правительство где-то разыскало обмундирование каких-то гвардейских полков «его величества» и передало нам. Мы гордились своим обмундированием. Я не выдержал, похвастался даже Г. И. Петровскому. Но добавил:

— Кушать вот маловато.

Григорий Иванович сочувственно покачал седенькой бородкой и зашептал, словно извиняясь и оправдываясь:

— Ну что же делать, трудно нам еще. Две войны одна за другой, а тут еще голод навалился. Но скоро мы станем богаче, друже, тогда будем еще лучше одеваться, сытно и вкусно кушать. А сейчас потерпите.

Меня буквально потрясла такая форма разъяснения наших трудностей главой правительства молодому солдату. Даже жарко мне стало.

— Григорий Иванович, — шепчу ему и мысленно сам себя ругаю, что так неудачно вспомнил о «шамовке». — Да мы не жалуемся… это я так, к слову пришлось. А мы от своего пайка даже выделяем долю в помощь голодающим.

В бородке Петровского ухмылочка, а глаза теплые, понимающие.

— Так-так… к слову, значит. Ну, это хорошо. А как у вас с дисциплиной и учебой?

— Хорошо, Григорий Иванович. Мы стараемся усвоить военную науку.

— Молодцы! За это хвалю. Старайтесь учиться. Нам сейчас очень нужны свои образованные командиры…

Не только мы, курсанты, а вообще украинцы очень любили Г. И. Петровского. Несмотря на свой большой государственный пост, он оставался все таким же простым, для всех доступным человеком. А мы, курсанты, всегда встречали его как заботливого отца и друга.

Когда в конце тридцатых годов я узнал о его аресте, то переживал это как личное несчастье. Я, конечно, не поверил в его какую-то преступную деятельность и был уверен, что произошла ошибка или же кто-то оклеветал нашего Григория Ивановича.

Наша общественная жизнь не ограничивалась только школой. Мы поддерживали тесную шефскую связь с канатной фабрикой, с заводом «Электросила» и со школой милиции.

У нас был очень хороший драматический кружок. Он часто ставил пьесы в школе, которые мы охотно посещали. Был у нас и литературный кружок, которым руководил писатель Копыленко. Мы часто выезжали на заводы, и к нам приезжали поэты и писатели: Павло Тычина, Остап Вишня и другие. Выступления Копыленко всегда сопровождались гомерическим хохотом, и очень жаль, что его репрессировали и он не выжил. По-видимому, кому-то из власть имущих сановников не понравилась его меткая сатира.

Из нашей среды тоже вышел писатель — Алексей Шиманский. Еще в школе он написал книгу «Зелена Брама».

У меня была почти болезненная страсть к чтению. Я буквально пожирал книги. Перечитал почти все книги школьной библиотеки. За любовь к книге, за страстное увлечение чтением меня премировали хорошей личной библиотекой.

Однако мы, и я в том числе, конечно, переболели многими болезнями века и своего роста. В частности, «детской болезнью левизны», «архиреволюционностью».

Среди наших преподавателей было немало старых офицеров. Даже нашим, как бы сказать, «дядькой-воспитателем» был офицер старой армии Бернасовский. Тактику преподавал генерал (фамилию, к сожалению, запамятовал). Тактику партизанской войны читал нам общеизвестный белобандит Тютюнник. Он выходил к кафедре под конвоем курсантов. Но однажды под обстрелом наших вопросов, особенно бывших участников Гражданской войны, «батько Тютюнник» вынужден был признаться:

— Но Котовский и мою партизанскую тактику превзошел. Он так прижал меня в одном месте, что я еле ноги унес, в одном белье убежал.

Некоторые курсанты хотели свести с ним кровавые счеты и расправиться самосудом. Спасала его от расправы охрана наших же курсантов.

Тактику преподавал нам старый, ворчливый и добродушный генерал, один из тех, о ком солдаты говорили: «Отец родной для солдат». Память он сохранил, сохранил способность толковой передачи своего большого опыта молодым парням из деревень и с заводов. Он нас всех «тыкал», всякого, неудачно решившего задачу, стучал пальцем по голове и ворчливо говорил:

— Садись, у тебя дырка в голове! Да-с, дырка! Слушай еще раз.

И терпеливо, подробно разъяснял нам тактику боя взвода, роты, разбирал наши ошибки при решении тактических задач. При этом не было в нем, не чувствовалось презрения и пренебрежения к «кухаркиным детям». Ворчливость генеральская, но не злая и оправдывалась тем, что нелегко было преодолеть наше «тугоумие».

Следует напомнить, что середина 20-х годов была тем временем, когда старая интеллигенция начала пересматривать свое отношение к Октябрьской революции. Даже Павел Иванович Милюков, вождь самой устойчивой контрреволюционной партии, стал «сменять вехи» своих взглядов на роль русской интеллигенции в революционной России. Значительная часть интеллигенции, оставшейся в стране, стала честно работать в советских организациях.

Одним из таких честных интеллигентов был и наш курсовой командир — старый офицер дворянин Бернасовский. Курсанты, в том числе и я, «комсомольский вожак», первое время встретили его назначение открыто враждебно. Как это так: дворянин, «голубая кровь и белая косточка», недобиток старорежимный, золотопогонник будет нас воспитывать и учить?! Как воспитывать, чему учить?! Меня, бедняка, комсомольца?!

Однако Бернасовский, как бы не замечая нашей враждебности, очень спокойно и настойчиво разъяснял и внедрял среди нас общие понятия о дисциплине в армии, и, конечно, особо в армии революционной. А я был одним из первых нарушителей этой дисциплины. Бернасовский смело пошел на конфликт со мной, секретарем комсомола. И победил. Победил не административным путем, а настойчивым разъяснением моих ошибок.

В частности, он заметил мою любовь к чтению и указал на ошибочность моего бессистемного чтения. Он дал совет, как читать и что читать. Для знакомства с русской литературой он дал мне подробный и последовательный список произведений русских классиков. В конце концов дворянин-офицер преодолел мои партизанские наклонности. А я лично с его помощью значительно улучшил и повысил свое общее образование.

Глубоко потрясла всех нас, курсантов, смерть Ленина. До сих пор во всей свежести хранится память о том собрании, на котором комиссар школы Кирпонос дрожащим голосом, со слезами на глазах произнес:

— Товарищи… Ленин умер.

И замолчал, низко склонив голову.

Выпуск школы «Червонных старшин», 1925 г. 2-й ряд сверху, третий слева — В.А. Новобранец

Мы несколько минут сидели будто парализованные. Потом послышались тяжелый вздох и плач. Один, другой… и вот плачет весь зал — пятьсот молодых парней из сел и городов Украины…

Комиссар медленно, с трудом подыскивая и произнося слова, сдерживая слезы, говорил о тяжелой утрате для партии, для всего народа, для всей мировой революции. «Но, — призывал комиссар, — революция не кончилась! Революция будет идти вширь и вглубь, и потому нельзя опускать руки, нельзя расслаблять свою волю, а надо еще более укреплять ряды партии и комсомола. Нужно гений Ленина хоть частично восполнить новым большим отрядом коммунистов».

Был объявлен массовый прием в партию за счет рабочих. И я записался.

Через три месяца я был принят кандидатом в члены партии.

В августе 1925 года я с отличием окончил школу и со званием командира взвода (один кубик на петлице) был направлен в территориальный 296-й стрелковый полк, стоявший в лагере под Черкассами. Принял взвод. Красноармейцы территориальных войск — бородатые и усатые дядьки. Во время занятий они обращались ко мне:

— Сынок, а як цей гак (крючок) называется?

Так началась моя служба в Красной армии.

Перед поступлением в Высшую Военно-теоретическую школу ВВС РККА, 1927 г. Средний ряд, второй справа — В А. Новобранец

После шестилетней работы в войсках на различных должностях: командира взвода, курсанта школы летчиков, слушателя военно-политических курсов им. С.Е. Каменева, командира и политрука роты — я в 1931 году поступил на учебу в Академию им. Фрунзе.

Попасть в Академию было заветной мечтой каждого офицера. Однако далеко не каждому это удавалось. К поступающим предъявлялись очень высокие требования по общеобразовательной, политической и военной подготовке. Все те курсы и школы, которые я проходил, фундаментальных знаний мне не давали. И я решил самостоятельно систематически готовиться по программе. Кроме того, в Киеве мне удалось посещать специальные курсы по подготовке в Академию при Доме Красной армии. Многолетний труд увенчался успехом. Весной 1931 года я выдержал экзамен при очень напряженном конкурсе (13 человек на одно место).

Среди слушателей я оказался самым молодым — мне было 27 лет при основном возрасте моих товарищей в 30–35 лет. Большинство слушателей были участниками Гражданской войны, например Рыбалко, Шедоренко, Баграмян, Конев. В Отечественной войне они стали маршалами.

Несмотря на этот, как говорят, трудный возраст для учебы, старшие товарищи прекрасно учились, и нам, молодым, приходилось здорово нажимать, чтобы от них не отстать. Особо выдающиеся способности в учебе показали упомянутые выше будущие маршалы.

Я «звезд с неба не срывал», но в общем академическую программу усваивал неплохо.

На одном курсе со мной учились Пилипенко, Ткаченко, Туловский, Разуваев, Аркуша, Жадов, Самохин, Чернигов, Эккель и др. (фамилии не помню). Пилипенко Антон Петрович был моим другом еще по школе «Червоных старшин». Вместе в одних частях мы служили, вместе на Курсах учились. Дружили семьями. В Отечественную он стал генерал-полковником. Разуваев и Жадов стали генералами армии. Жадов в Академии был по фамилии не Жадов, а Жидов. Вася Жидов — так мы его называли. В Отечественную он свою фамилию изменил. Приятно сознавать, что из нашего курса вышло много столь прославленных полководцев и военачальников. Другом моей молодости еще со школы «Червоных старшин» является Аркуша Александр Иванович, ныне генерал-майор в отставке, с которым я поддерживаю связь по сей день.

Преподавателями были в основном генералы старой русской армии, такие как Свечин, Кузнецов, Шварц, Вацетис и др. По программе мы изучали тактику частей и соединений (полка, дивизии, корпуса), а на третьем курсе мы знакомились с армейской операцией. Кроме того, мы изучали боевую технику и тактику специальных родов войск. В особенности нам полюбилось военно-инженерное дело, которое преподавал Дмитрий Михайлович Карбышев. Он так педагогически умело и интересно преподносил нам материал, что самое, казалось бы, сложное инженерное дело воспринималось нами очень легко и быстро. Помнится, Карбышев вел решительную борьбу со старыми генштабистами — Свечиным и Верховским — по вопросу о методике преподавания.

Карбышев отвергал одно только сухое педантичное чтение лекций и последующую долбежку учебников. Карбышев сопровождал свои лекции иллюстрированным материалом, историческими примерами, показом на экране расчетов и схем, активным собеседованием с аудиторией, показывал различные макеты сооружений. Фактически его лекции превращались в лабораторные занятия с активным участием всех слушателей.

Кроме изучения полка, дивизии, корпуса во всех видах боя и тактики специальных родов войск мы изучали историю Мировой войны 1914–1918 гг. и Гражданской войны.

Историки нам старательно внушали, что наиболее совершенным военным искусством было немецкое. Нам на все лады расхваливали Шарнгорста, Мольтке-старшего, Шлиффена. Книга Клаузевица «О войне» являлась нашей настольной книгой. Собственно советского военного искусства мы не изучали. Оно еще не было теоретически разработано. До сих пор помнятся споры и дискуссии на собраниях военно-научного общества Академии о советской военной доктрине.

Как известно, принципиальные основы советской военной доктрины были заложены еще В. И. Лениным в его учении о восстании, в указаниях фронтам по ведению военных действий в период Гражданской войны. Ленинские мысли по военным вопросам развил М. В. Фрунзе, который впервые сформулировал сущность советской военной доктрины с позиций марксизма-ленинизма. Таким образом, Фрунзе и надо считать основоположником советской военной науки. Его статью «Единая военная доктрина и Красная армия» мы фундаментально изучали и обсуждали на теоретических конференциях.

Кроме Фрунзе мы изучали труды Тухачевского и Триадафиллова. Тухачевский, продолжая дело Фрунзе, выступал в печати с целым рядом теоретических проблем. В своем докладе на тему «Нужно ли воевать за счет духа или за счет техники» он доказывал, что одним моральным состоянием противника победить нельзя. Нужна боевая современная техника.

Курсант-летчик В.А. Новобранец

Мы, молодые слушатели, с большим интересом прислушивались к выступлениям Тухачевского и читали его статьи. В своей статье «Вопросы современной стратегии» Тухачевский еще в 1926 году предугадал характер будущей войны и призывал к перевооружению армии на основе новой техники. Тухачевский дал также правильное направление в использовании специальных родов войск в интересах пехоты. Так, в статье «Маневр и артиллерия» он доказывал необходимость поддержки массовым артиллерийским огнем наступления пехоты на всю глубину обороны противника, а не стрелять по отдельным целям. В дальнейшем наша артиллерия об этих уроках Тухачевского забыла. Только военная необходимость и первые горькие уроки Отечественной войны заставили наших артиллеристов вспомнить его учение. Во время войны возродилось его «артиллерийское наступление», т. е. поддержка артиллерией атаки пехоты на всю глубину обороны противника. Однако это учение Тухачевского выдали за учение Сталина.

Таким образом, мы, слушатели Академии, по курсу советского военного искусства теоретически обогащались за счет трудов Фрунзе и Тухачевского.

Командирский состав 136-го стрелкового полка. Первый справа во втором ряду — В.А. Новобранец

Тухачевский после Фрунзе был самой светлой головой в нашей армии. Среди нас, молодых слушателей, он пользовался огромным авторитетом и как военный ученый, и как талантливый полководец. Никаких разговоров о «полководческом гении» Сталина в те годы мы не слышали. Ничего о его военных талантах мы и наши преподаватели не знали. Наоборот, по курсу изучения Гражданской войны выявилась одна очень неприглядная история. Нас очень интересовал один факт: почему провалилось блестяще начатое наступление Западного фронта в советско-польской войне в 1920 году под командованием Тухачевского?

Мы изучали этот факт с особо повышенным интересом, искали причины нашей неудачи под Варшавой. В то же время вышла книга Егорова «Львов — Варшава», было несколько выступлений Тухачевского, и вышла его книга «Поход на Вислу». Но авторы не раскрывали до конца всех фактов. Полностью мы этот эпизод не изучили, хотя между слушателями шли разговоры, что в этом походе отрицательную роль сыграл Сталин. И только сейчас благодаря статье «Об одной невыполненной директиве Главкома» («Военно-исторический журнал» № 2, 1962 г.) стало ясно, что вся ответственность за поражение под Варшавой лежит на Сталине.

Когда войска Западного фронта под командой Тухачевского уже находились под стенами Варшавы, Пилсудский сосредоточил крупную группировку в районе Демблина, угрожая левому флангу Западного фронта. В этой обстановке в порядке взаимодействия фронтов решающую помощь мог оказать Юго-Западный фронт, войска которого находились под Львовом. Тухачевский обратился с просьбой о помощи к Главкому С. С. Каменеву и Ленину. Директивой Главкома, одобренной Политбюро и Пленумом ЦК, в помощь Западному фронту выделялась 1-я Конная армия, 12-я и 14-я армии из Юго-Западного фронта. Первой Конной армии, которая уперлась в полевые укрепления под Львовом и бесцельно топталась на месте, было приказано сосредоточиться в районе Владимир-Волынский с целью наступления в тыл ударной группы Пилсудского. Но Сталин, являясь членом Военного совета Юго-Западного фронта, не выполнил приказа и постановления Политбюро и Пленума ЦК. Он отказался также передать Первую конную армию Западному фронту. Буденный и Ворошилов, дезориентированные Сталиным, также противились переброске 1-й Конной на помощь Западному фронту.

Пилсудский между тем, не теряя времени, нанес контрудар по левому флангу Западного фронта, и наши войска были вынуждены начать отход. Конечно, на отход войск Западного фронта от стен Варшавы повлияли и другие причины, перечисленные В. И. Лениным, например неблагоустроенный тыл. Но главная вина лежала на Сталине. Из-за личных карьеристских устремлений Сталина провалилась блестяще развивавшаяся операция войск Западного фронта. 1 сентября 1920 года Политбюро ЦК освободило Сталина от должности члена Военного совета Юго-Западного фронта, назначив на его место С. И. Гусева.

В Академии мы, кроме военных дисциплин, фундаментально изучали марксизм-ленинизм. Должен признаться, что мне вначале было очень трудно работать по первоисточникам. Иногда овладевали сомнения — а нужны ли философские работы научного марксизма-ленинизма военному? А потом, когда разобрался с помощью преподавателей в гениальных произведениях классиков марксизма-ленинизма, я понял, как необходима теоретическая подкованность в этой области на любой работе.

В.А. Новобранец с женой М.К. Одерий, 1930 г.

Подобные же сомнения владеют и сейчас некоторой частью нашей студенческой молодежи. Они полагают, что социально-политические дисциплины в программах вузов снижают технические знания. Такие рассуждения глубоко ошибочны. Советскому специалисту во всех областях деятельности марксистско-ленинская подготовка необходима, как свежий воздух, как постоянно действующий аккумулятор энергии. Подлинными учеными и высококвалифицированными специалистами могут быть только те, кто в совершенстве овладел марксистско-ленинской теорией.

Примером тому может служить сам В. И. Ленин. Он, не будучи физиком, только на основе марксистского диалектического метода предсказал и как бы открыл ворота для дальнейшего изучения сложной структуры атомного ядра. Эта же сила философского мышления помогала Ленину очень тонко разбираться в сложности военной обстановки и давать военным специалистам очень точные решения сложных военных задач.

Марксистско-ленинское мировоззрение повышает также идейную стойкость и гибкость мышления советских ученых и специалистов.

В то время вышла книга Сталина «Вопросы ленинизма». Она стала «классическим» трудом. Ее взяли за основу политического образования. Стали подчищать и корректировать историю партии. Сталина причислили к теоретикам марксизма-ленинизма. В гениальную тройку теоретиков марксизма Маркс — Энгельс — Ленин включился Сталин. Фигура Сталина росла и ширилась и скоро совсем заслонила Ленина.

К счастью, наш выпуск слушателей Академии обучению «сталинизмом» подвергся в малой дозе, а последующие наборы обрабатывались со всей силой пропагандистского аппарата.

Неизгладимое впечатление на всех нас произвела командировка летом 1933 года, когда слушатели Академии совместно с преподавателями по заданию Генштаба проводили рекогносцировку маршрутов на случай войны. Наш курс выезжал для решения этой задачи в пограничные западные районы Украины. Работа была очень интересная. На ней мы проверяли наши знания, полученные в Академии.

Однако эта командировка врезалась мне в память на всю жизнь не по характеру работы, а по другой причине. Мы приехали в большое районное село. В первый же день по приезде пошли его осматривать. И были поражены мрачным малолюдием и тишиной большого села. Большая часть домов была заколочена или полуразрушена. Не слышно криков петухов и лая собак, не курится дымок из труб. Редкие встречные явно сторонятся нас, группы военных.

Что за страшная пустота села? Или чумной вихрь промчался над селом, не так давно, видимо, очень многолюдным?

Когда мы изучили подробно состояние этого села, что требовалось по характеру работы, то оказалось, что оно на ³/₄ состава вымерло от голода. И не потому, что не было урожая, а просто весь хлеб забрали у колхозников путем выполнения «встречных» планов. Причем такое положение было не только в этом одном селе, а по всем селам Украины. 1933 год войдет в историю Украины как наиболее трагический, год массовой гибели людей от искусственно созданного голода. Когда мы по этим вопросам обращались за разъяснениями к районным руководителям, то они причину голода разъясняли нам стандартными, твердо заученными газетными фразами: «Кулаки и подкулачники саботируют, колхозники, прогульщики и лодыри, не желают работать, правотроцкистская пропаганда и диверсанты панской Польши ведут подрывную работу и т. д.». А в действительности это был результат неумной сталинской политики в области колхозного строительства.

Учебу в Академии им. Фрунзе я окончил в мае 1934 года и тотчас же был направлен к месту службы в Ленинградский военный округ (ЛВО).

Благодаря тому что командующим войсками ЛВО был Борис Михайлович Шапошников, служба в Ленинграде стала для меня как бы продолжением учебы.

Вначале меня назначили на должность начальника 5-го отдела 33-й стрелковой пулеметной бригады 7-го механизированного корпуса, а затем перевели в оперативный отдел штаба округа.

Считаю большой житейской удачей, что мне пришлось работать под руководством такого крупнейшего знатока военного дела, ученого и полководца, прекрасного педагога и человека большого личного обаяния, каким был Б. М. Шапошников.

Оперативный отдел штаба вел разработки на случай войны, руководил оперативной подготовкой высшего командного состава войск округа и их штабов, руководил боевой подготовкой войск, разрабатывал учебные материалы полевых поездок, учений и маневров. Часть этой работы пришлось выполнять и мне.

Для характеристики Шапошникова и иллюстрации методов его работы расскажу об одной военной игре, во время которой я близко познакомился с Шапошниковым и впервые услышал о Рокоссовском.

На меня, как на новичка, возложили разработку большой фронтовой игры, в которой участвовали два военных округа: Ленинградский и Уральский. Руководителем игры был Б.М. Шапошников.

Во время разработки игры мне часто приводилось посещать командующего. Первый же прием произвел на меня совершенно необычайное впечатление.

Когда я зашел к нему в кабинет, он поднялся из-за стола, пошел мне навстречу, поздоровался, проводил к столу, усадил в кресло. Потом сел сам и спросил:

— Ну, голубчик, я слушаю вас.

Я в то время был молодой капитан, а он — убеленный сединами видный ученый и полководец, Маршал Советского Союза. Такого отношения к себе я еще не встречал. Но это, как я потом убедился, был обычный стиль Шапошникова. Он с уважением относился ко всем людям, независимо от их ранга, общественного и служебного положения и никогда не унижал человеческого достоинства.

В следующий раз, когда у меня уже были некоторые наметки игры, после его неизменной фразы «Ну, голубчик, я вас слушаю» я сказал:

— Товарищ командующий, нужно уточнить замысел игры за «синюю» сторону. У меня намечается вот такой вариант… — и показываю на карте свой замысел.

Шапошников внимательно выслушал и говорит:

— Неплохой вариант, я с вами согласен. А что, голубчик, попробуйте обдумать еще и вот такой ход… — И показывает весьма отличный от моего вариант.

По натуре я упрямый хохол, люблю спорить, настаивать на своем.

— Нет, позвольте, товарищ командующий, — говорю я, совершенно забыв, с кем веду обсуждение. — Это может привести к совершенно нежелательной ситуации… это же приведет к победе «синих» (а тогда в играх всегда побеждали «красные»).

Разбираю вариант Шапошникова и отвергаю его. Шапошников спокойно выслушивает меня и короткими репликами подогревает мой критический пыл. Разгорелась горячая дискуссия, которая уже вышла за пределы варианта игры. Я забыл, что я только капитан без боевого опыта и со скромным военным кругозором, а он маршал, теоретик военного дела, автор книги «Мозг армии» и командующий. Я видел перед собой только своего теоретического противника. А он совершенно «на равных началах», без единой попытки показать свое маршальское величие и военный авторитет, спорил со мной, отвергал мои доводы. И вот произошло какое-то странное смещение в моих критических наскоках на командующего: его вариант я принял за свой и горячо отстаивал его.

Шапошников с еле приметной улыбкой, выслушав мои последние замечания, сказал:

— Так-так, голубчик, хорошо. Я согласен с вашим замыслом. Так и разрабатывайте.

Когда я выходил из кабинета, Шапошников тоже встал из-за стола, проводил меня до дверей и, прощаясь, повторял:

— Хорошо-хорошо, с вашим замыслом согласен… так и разрабатывайте…

Только выйдя из его кабинета, я понял, что автором замысла игры стал Шапошников, а я только воспринял его замысел за свой. Когда и как это произошло? Честно говоря, я до сих пор не понимаю.

Когда я рассказал это своим товарищам по отделу, мне ответили:

— Это не только тебя он так принимает, это такая привычка у него от школы старого Генерального штаба осталась.

И подумалось мне тогда, молодому капитану: не мешало бы некоторым нашим тогда новоиспеченным генералам усвоить такие привычки старых генштабистов. Чего греха таить — иные тогдашние генералы старались ввести особый «генеральский» стиль в обращении с подчиненными. Генеральский авторитет подавлял всякую живую мысль. «Так приказал генерал, так думает генерал» — эти формы заменили собой творческий обмен мыслями в вопросах чисто теоретических.

Во время разработки военной игры Шапошников, уточняя материалы, как-то сказал:

— Нужно будет предусмотреть за «синюю» сторону различные варианты действий, чтобы меньше было неожиданностей. Вот, например, на «синей» стороне Псковской оперативной группы командует командир 5-го кавалерийского корпуса Рокоссовский. Он воюет по-своему и не придерживается никаких наших шаблонов. Вы будете прикреплены от штаба руководства к Рокоссовскому и будете информировать меня о всех его действиях.

— Есть, товарищ командующий!

Так я впервые услышал о комдиве Рокоссовском, который «воюет по-своему». Меня заинтересовало, как может Рокоссовский сорвать наш тщательно разработанный план, в котором все действия уже были заранее расписаны для «синих» и для «красных». По нашему плану была заранее предрешена победа «красных».

Началась игра. Я, как представитель штаба руководства, направился к Рокоссовскому, чтобы своевременно информировать Шапошникова о его действиях. Прихожу в комнату, где, по нашему плану, должен был размещаться командующий «Псковской оперативной группой синих». По времени он должен был заслушивать справки-доклады и принимать решения. На это отводился по плану целый рабочий день. Захожу в комнату. Никого нет. Ну, думаю, началась война «по-своему», о чем предупреждал Шапошников. Сорвет, думаю, игру! Заслушивать справки, доклады — а командующего даже на месте застать нет возможности. Иду в оперативный отдел штаба «синих», чтобы узнать, где их командующий и что они вообще делают. Вхожу в большую комнату и вижу: на полу разостлана огромная карта, вокруг нее на животах лежат командующий, начальник штаба, все оперативные работники штаба. Все совместно изучают обстановку и здесь же производят расчеты. Командующий заслушивает справки, доклады. Ведется оживленный обмен мнениями. Спорят. Или, точнее, идет творческая работа, и сам командующий возглавляет ее. К моему немалому удивлению, Рокоссовский здесь же, лежа на животе, принял решение и отдал приказ.

А по нашему плану надлежало: заслушать начальника разведки, начальника оперативного отдела, начальников служб, начальника штаба, обдумать все эти доклады и сформулировать решение, а потом уже отдать приказ. На все это требовалось 5–6 часов, а Рокоссовский уложился в два часа, нарушив тем самым весь наш план игры.

Бегу к Шапошникову, взволнованно докладываю:

— Товарищ командующий, Рокоссовский играет не по плану. Он уже принял решение и отдал боевой приказ…

Рассказал все, что видел и слышал.

Шапошников чему-то радуется, потирает руки и говорит:

— Ага, голубчик, я же вам говорил… Знаете, Рокоссовскому надо дать ход, «успех».

— Товарищ командующий, — возражаю я, — но это же нарушит ход всей игры. У нас «успех» «синих» не предусмотрен. Рокоссовский будет бить «красных» по частям, во время выгрузки их из эшелонов. Придется перестроить весь план игры.

— А вы думаете, голубчик, война будет идти по нашим планам? Нет! Никогда ни одна война не шла и не будет идти по нашим планам. А потому не надо шаблонов, нужно воспитывать у командиров их творческие данные. Рокоссовский — молодец! Этот человек еще себя покажет! Давайте следующий ход. — Борис Михайлович как в воду глядел. Он тогда еще увидел в Рокоссовском будущего гениального полководца. Рокоссовский в Отечественной войне во всех его операциях побеждал врага с меньшими силами и малой кровью.

Пришлось нам дать «успех» Рокоссовскому. Он, опередив «красных» в развертывании на четыре часа, начал их «бить» сосредоточенными силами по частям, по мере выдвижения их соединений и частей к фронту.

Шапошников восхищался действиями Рокоссовского и давал ему «успех» за «успехом». Армия Рокоссовского вклинилась глубоко в расположение «красных». Для последних создалось весьма критическое положение, почти разгром. Все шло наоборот.

Шапошников радовался, поощрял Рокоссовского, а мы, офицеры штаба, ходили растерянными — игра нарушила наш план. И мы даже ругались — мне и Мише Тестову пришлось сидеть всю ночь над разработкой следующего хода. Мы ругались и в то же время восхищались Рокоссовским, который смело нарушил затасканные шаблоны.

Весь последующий ход игры шел вокруг действий Рокоссовского как основного стержня. Шапошников, обходя малоинтересные эпизоды, брал наиболее положительные образцы из действий играющих и самые отрицательные, давая им полное развитие. Неправильные решения сами собой проявляли свою нелепость. Играющие переживали свои неудачи почти как на войне, их бросало в жар и холод.

После игры Шапошников сделал такой разбор, который стоял на высоте академического научно-исследовательского доклада. Действиями Рокоссовского Шапошников восхищался. Очень хорошо он отзывался также на разборе и о действиях комбрига Толбухина, бывшего тогда начальником штаба 1-го стрелкового корпуса. Нужно сказать, что опытный военачальник может еще в мирное время определить военные способности своих подчиненных. Не ошибся Шапошников и в Толбухине, расхваливая его действия на игре и предугадывая его полководческие дарования, которые тоже оправдались в Великой Отечественной войне.

К сожалению, об этих тогда еще не известных всем будущих полководцах знали и наши враги, которые приняли свои меры, чтобы изъять их из армии. Рокоссовский и Толбухин были арестованы в 1937 году и посажены в концлагерь.

О годах моей работы в Ленинградском военном округе я вспоминал бы как о светлом периоде своей жизни, если бы они не были омрачены черными днями всей Красной армии — массовыми арестами и уничтожением лучших наших командиров. Но об этих событиях я буду говорить в особой главе.

В 1937 году Шапошникова назначили начальником Генерального штаба. Уезжая из Ленинграда, он рекомендовал мне, Новобранцу Василию Андреевичу, Мише Тестову и Василию Федулову продолжить учение в Академии Генштаба. По его ходатайству нас зачислили слушателями АГШ, и осенью 1937 года я выехал в Москву. Это было кстати. В Ленинграде в это время шли массовые аресты. Арестован был Якир, который не доехал до места назначения — Ленинграда. Назначенный на место Шапошникова, арестован был начальник штаба округа комдив Федотов, его заместитель комбриг Подшивалов, все командиры корпусов, дивизий, полков. Не знаю, что было бы со мной и с другими, если бы мы остались там. У нас не было никакой уверенности, что завтра будем на свободе.

Здесь я впервые узнал, что такое Академия Генштаба. В мире тогда было неспокойно, надвигалась война. Две капиталистические группировки — Германия, Италия и Япония, с одной стороны, Англия, Франция, США — с другой, — пытались разрешить свои противоречия за счет Советского Союза. Поэтому партия, предваряя это, создала Академию Генштаба. В нее отбирались самые лучшие офицеры из армии. Академия готовила офицеров, умеющих разбираться в сложных боевых условиях, организовывать работу штабов крупных соединений корпуса, армии, фронта и могущих командовать такими соединениями. В Отечественную войну себя показали слушатели 1-го курса маршалы Василевский А. М., Баграмян И.Х., Гречко А. А., Захаров М.В., генералы армии Ватутин Н.Ф., Антонов И. И. и др. Этот небольшой отряд принял на себя все тяготы Отечественной войны и довел ее до Победы.

Враги знали, что в Академии Генштаба учатся люди, могущие сыграть большую роль в войне. Последовал разгром 1-го курса. Из 150 слушателей осталось 40 человек. Сколько бы открылось талантов, если бы они дожили до войны, и сколько бы сохранилось жизней!

На наш 2-й выпуск Академии съехались офицеры со всех военных округов — всего около 120 человек. Были слушатели в звании капитанов, майоров, полковников, но все главным образом были работниками штабов корпусов и округов. Среди слушателей я встретил немало своих товарищей по Академии им. Фрунзе: Разуваева, Левина и др. Некоторые из них — Баграмян И.Х., Городецкий, Костин, Сандалов — уже были на втором курсе.

Нас, первокурсников, с первых же дней распределили по группам — человек по 15–20 в каждой. Моими товарищами по учебной группе были Шарохин (староста группы), Разуваев, Печененко, Левин, Абдулов, Пугачев, Сибирцев и др. Меня выбрали парторгом группы. Начальником группы вначале был генерал Шварц, а затем полковник Вейкин, а на второй группе — комбриг Шафалович. Начальником курса был комбриг Трубецкой.

Срок обучения был рассчитан на два года, из них полтора года отводилось на изучение программы и три месяца — на сдачу экзаменов. На первом курсе было три триместра, на втором — два. В первом триместре мы изучали тактику высших соединений (корпус во всех видах боя), во втором триместре — армейскую операцию (наступательную и оборонительную), в третьем (летнем) триместре проводилась армейская военная игра на местности со средствами связи. На втором курсе (в четвертом триместре) мы изучали фронтовую операцию, а на пятом — сдавали экзамены. В заключение всей учебы проводилась фронтовая военная игра. На экзаменах каждый разрабатывал армейскую операцию. В частности, я разрабатывал и сдавал армейскую оборонительную операцию. Мог ли я думать тогда, что через два года свою теоретическую разработку я буду еще проходить на практике на фронтах Великой Отечественной войны.

Академия Генштаба была укомплектована самыми лучшими кадрами преподавателей. Начальником кафедры оперативного искусства был комбриг Иссерсон Г. С. — после Тухачевского и Триадафиллова это был один из лучших военных теоретиков нашей армии. Его теоретические труды «Эволюция оперативного искусства» и «Глубокая операция» являлись непревзойденными теоретическими исследованиями, самыми передовыми в то время, по которым училась вся наша армия. И не только наша. «Глубокую операцию» Иссерсона, с ее эшелоном развития прорыва (ЭРП), использовали немцы, заменив только нашу конно-механизированную армию (КМГ фронта) танковой армией.

Начальником кафедры тактики высших соединений был комбриг Вакулич, а затем комдив Мордвинов. Последний не уставал напоминать нам о необходимости тщательного изучения уставов, в которых, как он утверждал, сосредоточена вся наша военная наука. Частенько он нам говорил:

— От сна восстав — читай устав! Ложася спать — читай опять!

Начальником кафедры организации и мобилизации был комкор Алафузо, кафедры военной истории — комбриг Меликов. Преподавателями оперативного искусства и начальниками учебных групп были уже знакомые нам по Академии им. Фрунзе комдивы Шварц, Паука, Сергеев, комбриги Шиловский, Кирпичников, Готовцев, комдив Свечин (профессор старой Академии Генштаба) и комбриг Верховский (тоже профессор старой Академии Генштаба и бывший военный министр правительства Керенского; почему-то Керенский очень невзлюбил его и отправил в отставку).

Преподавателями родов войск были: по артиллерии — комбриг Михайлов, по мотомех. войскам — комбриг Малевский, по хим. войскам — комбриг Шегур, по связи — комбриг Дратвин, по ВОСО — наш начальник курса Трубецкой и по военно-инженерному делу — наш общий любимец еще по Академии им. Фрунзе Д.М. Карбышев. Он и здесь был неугомонным новатором. Впервые в истории военного искусства он разработал основы организации (применения) оперативных заграждений во фронтовой операции. И так же умело и доходчиво преподносил нам курс применения крупных заграждений в армейской оборонительной операции.

Карбышев был большим специалистом военно-инженерного дела. До сих пор не могу понять, как могло наше военное руководство в первые дни войны послать такого специалиста, ученого с мировым именем проверить состояние наших укрепленных районов! Как будто министр обороны Тимошенко и начальник Генштаба Жуков не знали положения дел с укреплениями на границе и будто не было другого человека в Военно-инженерном управлении Министерства обороны. Пленение такого человека фашистами было большой потерей для нашей армии. Фашисты очень высоко ценили Карбышева как специалиста и хотели переманить его на свою сторону, но, встретив с его стороны железную стойкость и преданность партии, верность Родине, зверски замучили его. О Карбышеве я буду еще говорить подробно в главе «Во вражеском плену».

Принципиально новая и интересная для нас учебная программа, а также высокая квалификация наших преподавателей вызвали среди нас большое желание хорошо учиться. На учебу набросились мы жадно.

Первое время нас очень смущала наша форма: китель с черным бархатным воротником и темно-синие брюки с малиновыми лампасами. Сталин усиленно создавал и укреплял верхушку чиновничества и армейского комсостава. Простая и скромная форма двадцатых годов, скромные знаки различия заменялись все более пышными и цветистыми. Сбывался анекдот, появившийся тотчас же, когда на рукаве появились первые нашивки:

— Отсюда от первой нашивки до погон — рядом!

Наши лампасы были предвестниками генеральских лампасов и всего того яркого оперения, которым заменили суровую простоту формы времен Гражданской войны.

Когда мы появились в своих костюмах на улицах Москвы, мальчишки бежали за нами с криками:

— Смотри, смотри! Иностранный генерал!

Все, что мы изучали в Академии, весьма повышало нашу военную квалификацию. Однако необходимо указать и на те недочеты в нашей подготовке, которые выявились на войне.

Так, например, мы неправильно представляли себе начальный период войны. Нас учили, что в начале войны быстро образуется сплошной фронт и наступательную операцию придется начинать с прорыва. Как известно, война в первые месяцы нарушила все наши представления о сплошном фронте. Никакого сплошного фронта не было. Мы «гуляли» по тылам противника, а фашисты проникали в наши тылы, нежданно-негаданно атакуя даже штабы армий. О спокойной работе штаба «за стаканом чая» нечего было и думать. Частенько командующий армии вместо заслушивания докладов-справок для принятия решения вместе с офицерами штаба ходил в контратаку против напавшего на штаб врага.

И только лишь в дальнейшем ходе войны стали образовываться сплошные фронты, и наша теория глубокой операции нашла свое практическое применение.

Очень мало знаний получили мы также по курсу стратегии, а такие знания потребовались в первые же дни войны. Потребовалось умение организовывать фронтовые операции и операции группы фронтов. У нас таких знаний не было, мы не имели стратегической базы.

Мы, слушатели, чувствовали недостаток знаний по стратегии и спрашивали, почему у нас нет курса стратегии? Преподаватели смущенно и невразумительно отвечали:

— Видите ли, стратегия — больше искусство, чем наука. Искусство — удел полководческих гениев… — и намекали на Сталина.

От общей стратегии наше внимание переключали на армейские операции. Нам осталось только «верить» в полководческий гений Сталина, который раскроется во всей своей грозной красоте только во время войны.

Особо старательно и настойчиво восхвалял полководческий гений Сталина начальник кафедры истории комбриг Меликов. По его лекциям выходило, что Сталин возглавлял все фронты Гражданской войны. Организовывал оборону Царицына, разгром Колчака и Деникина… И поход на Варшаву прошел бы удачно, если бы разрешили Сталину ударить из-подо Львова. На что В. И. Ленин, как теперь стало известно, едко заметил: «Ну кто же ходит на Варшаву через Львов?» За неудачу под Варшавой Сталин обвинил Тухачевского.

Еще до ареста Тухачевский обратился с письмом к Сталину и указал на необоснованность этого обвинения, возводимого на него Меликовым. Сталин и на это письмо не ответил. Вскоре последовал арест Тухачевского. А после ареста его уже «с полным основанием» можно было «разоблачать» как «врага народа». Возвеличению Сталина и фальсификации истории помог и Ворошилов, написав подхалимскую книгу «Сталин и Красная армия». Эта книга незаслуженно восхваляла Сталина и приписывала ему все победы в Гражданской войне.

Нас такая «история» не удовлетворяла. Мы сомневались в правдивости многих фактов, так как среди нас было много непосредственных участников этих событий.

Один из слушателей первого набора, полковник Голубев, решил изучить «гениальный» план Сталина по разгрому Деникина по историческим документам. Этим планом в графической художественной форме в виде схем-плакатов были украшены все стены Академии и учебные кабинеты. Просидел он в архиве целый месяц и не нашел ни одного документа, принадлежащего Сталину. Но он нашел постановление Политбюро РКП (б) о нанесении удара через Харьков — Донбасс и на Ростов, вынесенное по рекомендации Ленина. Нашел также ряд документов, разработанных штабом Главкома и командующего Южным фронтом в развитие этого постановления.

Результаты своих поисков Голубев доложил на заседании военно-научного общества Академии и указал, что никакого плана Сталина по разгрому Деникина в природе нет и не было. Скандал! Значит, нужно теперь было сдирать со стен эти красивые схемы-плакаты!

Это сообщение Голубева было сенсацией. О ней заговорили не только в Академии, но и среди гражданского населения Москвы. Первые несколько дней в Академии все было спокойно. Видимо, политическое руководство растерялось и вырабатывало план защиты фальсифицированной исторической науки.

И вот начался разгром. Комиссар Академии Фурт мобилизовал весь политический и партийный аппарат и начал «разъяснять». Начались непрерывные заседания партбюро, партгрупп. На этих заседаниях усиленно прорабатывали Голубева. Когда цикл «теоретического» разоблачения закончился, начались «оргвыводы». Голубев исчез.

Но «бдительная» площадь Дзержинского знала, что «сомнениями» был заражен не один Голубев. Началась генеральная чистка Академии. Были арестованы лучшие преподаватели и военно-научные кадры: Свечин, Верховский, Вакулич, Алафузо, Малевский, Жигур, Михайлов и многие другие. Обезглавлены были все кафедры. Все теоретические разработки «врагов народа» были уничтожены. Учебный процесс был парализован. Новый начальник Академии комбриг Шлемин, назначенный вместо арестованного комкора Кучинского, делал героические усилия для восстановления нормального учебного процесса. Лучшие по успеваемости слушатели первого выпуска были назначены преподавателями. Это полковники Маландин, Ярчевский, Сухомлин, Курасов, Баграмян, Скоробогаткин, Протас, Костин, Шимонаев, Рухле, Бейкин, Гастилович, Корнеев. Полковник Вейкин был назначен начальником нашей учебной группы.

Дольше всех продержался в Академии начальник кафедры оперативного искусства Иссерсон, но вскоре и его постигла такая же трагическая судьба.

Иссерсон был человеком свободного творческого ума. Нигде в его трудах я не находил ссылок на полководческую гениальность Сталина. Как известно, невежество не терпит соседства светлых умов. Началась кампания против Иссерсона, затем и он попал в сонм «врагов народа».

Я был тогда парторгом учебной группы. Старостой был полковник Миша Шарохин. Комиссар Академии генерал-полковник Фурт созвал парторгов на совещание, и секретарь партбюро Академии (фамилии не помню) поставил перед нами вопрос об Иссерсоне как о человеке, который преподавал оперативное искусство с «чужих позиций». Нам предлагалось «повысить бдительность».

Мы недоумевали, переглядывались между собой. Как в детской игре в «телефон», шептали друг другу:

— Как повысить? Бдительность в какой области?

Мы знали, что книга Иссерсона «Глубокая операция» пользуется всемирной известностью, что наша теория оперативного искусства самая передовая в мире и выше, чем в буржуазных странах. Мы знали биографию Иссерсона. «Родственников за границей у него не было, и теща не принадлежала к буржуазному классу». Мы не знали конкретно, в какой части «поднимать бдительность», а тем паче «организовывать против него общественное мнение».

Но мы не могли и выступать за него. Все очень хорошо знали, что защищать человека, намеченного сверху как «враг народа», смертельно опасно. Защитники попадали в один лагерь с подзащитными. Поэтому мы пошли по линии наименьшего сопротивления: когда ставился вопрос об исключении из партии, мы подавляющим большинством голосовали против.

Двое суток комиссар Фурт и партийные «вожди» мучили нас на партийных собраниях. Но нужного им решения так и не добились.

Несмотря на молчаливое сопротивление широкой партийной общественности, Фурт решил расправиться с Иссерсоном на партбюро.

Я помню хорошо это постыдное заседание партбюро Академии с активом и до сих пор испытываю чувство стыда. «Штатные» докладчики якобы с позиций марксизма-ленинизма пытались найти в трудах Иссерсона порочащие его идеи. Но профессор Иссерсон был человеком эрудированным и одного за другим «патентованных марксистов» «сажал в галошу». Но невежды не смущались. Они переходили наличные оскорбления, на передергивание слов и фраз и на обычную клевету «по слухам». Этими нечестными приемами они довели Иссерсона до слез…

Мы, слушатели, не могли выдержать такого измывательства над человеком и ученым, которого уважали. Один за другим мы покинули заседание партбюро. Ушел и я. Не знаю уж, как голосовали за исключение, но факт тот, что Иссерсон исчез. Советской военной науке был нанесен еще один тяжелый удар.

Среди слушателей царило недоумение, а порой почти неприкрытое озлобление против партийно-политического руководства, в особенности против невежды Фурта, а потом и Гаврилова, организовавших и проводящих разгром преподавательских кадров Академии.

Вслед за первым туром арестов преподавателей последовал второй тур — арестов уже слушателей. Основной удар был направлен на ведущий второй курс. Он создавал общий протестующий тон. В результате «чистки» из 150 слушателей ко дню выпуска осталось всего 42 человека. Остальных или просто выгнали из Академии, или направили в концлагеря.

Наш второй курс каким-то чудом погрома избежал. В этом нужно отдать должное Мише Шарохину, члену партбюро Академии, и секретарю курсовой парторганизации Сафонову. Они на партбюро категорически отвергали все обвинения и грозились не поддержать их среди слушателей.

Попал под этот удар и наш начальник группы полковник Вейкин. Однажды я встретил его в штатской одежде в Академии и был очень удивлен этим маскарадом. «Что, думаю, за таинственное переодевание?»

Спрашиваю его, в чем, мол, дело? Он говорит, что его уволили из Академии и он где-то устроился заведующим гаражом.

Вейкин был тогда беспартийным. Со слезами на глазах он рассказал мне свою историю и попросил как парторга побеседовать со слушателями и дать ему отзыв о его работе в Академии. Может быть, наша характеристика облегчит его судьбу.

— Ведь меня, — говорит он, — вот-вот арестуют.

Я хотел немедленно идти к Фурту и Шлемину просить за Вейкина, но он предупредил:

— К ним не ходите, ничего от них не добьетесь, а вот ваша коллективная справка больше даст. Но имейте в виду, что и вам эта коллективная характеристика может принести неприятности.

Я все же пообещал Вейкину сделать все, что смогу. Поговорил со старостой группы Мишей Шарохиным (ныне генерал-полковником). Он также очень болезненно воспринял судьбу Вейкина. Все мы уважали Вейкина как человека высокой культуры, скромного, вежливого и грамотного в военном отношении. Он обладал большим оперативно-стратегическим кругозором и хорошими методическими навыками в преподавании. Заниматься с ним было одно удовольствие. В свободной товарищеской обстановке мы глубоко изучали большие вопросы военного искусства.

И вот с этим человеком такое несчастье!

Мы с Шарохиным созвали буквально нелегальное собрание нашей группы. Обсудили не только судьбу Вейкина, но и некоторые действия руководства Академии. Решили написать положительную характеристику на Вейкина с требованием восстановления его в армии.

Собрание проходило на редкость активно и страстно. Все выступавшие были едины в своем мнении. Блестящую характеристику полковнику Вейкину подписали все двадцать человек слушателей — коммунистов.

Когда я передавал документ, подписанный двадцатью членами партии, Вейкин, очень тронутый, сказал:

— Теперь мне не важно, что обо мне думают всесильные мира сего. Мне важно, что думает обо мне народ.

Не знаю, какую роль в его судьбе сыграла наша характеристика, но уже после войны я узнал, что Вейкин, во-первых, жив и здоров и, во-вторых, имеет звание генерала. Как уже говорилось выше, и в этом вопросе большую роль сыграл Миша Шарохин, бывший член партийной комиссии Академии. Он всячески старался отклонить необоснованные обвинения и многих товарищей спас, в том числе Маландина и Курасова, намеченных было к изгнанию из армии.

Мы ожидали, что наше нелегальное собрание раскроется и нас с соответствующей проработкой вышвырнут из Академии. Но все обошлось благополучно. Никто из нашей группы не проболтался, и, следовательно, не было среди нас тех, кого народ очень метко назвал «стукачами».

Также без всяких конкретных обвинений был изгнан из Академии и уволен из армии полковник Баграмян И.Х. (ныне маршал). Случай показательный, и о нем следует рассказать особо.

Однажды в Москве, когда я уже работал в Разведупре Генштаба, встретил на улице полковника Баграмяна. Я знал его еще по Академии им. Фрунзе. Мы были однокашниками по выпуску, и между нами были приятельские отношения. Увидев его, стал приветствовать:

— A-а, Иван Христофорович! Здорово! Ну как живешь? Где работаешь?

Однако улыбка Баграмяна была очень кислая. Пожимая мне руку, он со вздохом покачал головой:

— Плохо, брат. Выгнали меня из Академии и демобилизовали из армии.

Меня будто кто обухом по голове хватил. Стою, молчу и смотрю на товарища, с которым учился в двух Академиях. Знал, как себя, как самого способного среди всех слушателей. Он еще в 1931–1934 годах прекрасно разбирался в оперативно-стратегических вопросах, имел хорошее общее образование. Частенько мы бегали к нему за помощью при решении какой-либо сложной задачи. И он никогда не отказывал товарищам. Когда в преподавательских кадрах Академии Генштаба по вине Сталина образовался большой провал, Баграмяна как лучшего слушателя оставили при Академии преподавателем.

И вот изгнали! Легко сказать!

Чем же, думаю, помочь ему? Когда выручали Вейкина, у нас была целая группа дружных ребят. А сейчас я в Разведупре один и в опале и ни в чем конкретном помочь Баграмяну не могу.

Стою, думаю, переживаю…

Баграмян сказал, что собирается уехать из Москвы домой, на Кавказ, в Армению.

Ну тут уж я полностью воспротивился его намерению и сказал:

— Если ты уедешь из Москвы, считай, что ты для армии пропал окончательно. Нет! Тебе нужно сидеть в Москве и бороться, пока есть возможность, пока тебя не упрятали за решетку. Но даже и за решеткой нужно бороться. Советую тебе сделать вот что: пиши во все советские, партийные, гражданские и военные организации. Даже в профсоюзы, в ВЦСПС. Описывай подробно, как они с тобой расправились, требуя расследования всего дела и восстановления в армии. Не жалей бумаги, чернил и труда. Пиши! Главное, пусть побольше людей узнает, как с тобой расправились. Ведь с тобой расправилась так мерзко какая-то кучка подлых людей. Так вот ты о них и говори, пускай их имена станут известны многим.

Баграмян со мной согласился и, по-видимому, своими письмами охватил широкий круг партийных и советских организаций. Примерно через месяц я опять встретился с ним на улице.

— Ну как, — спрашиваю, — дела, Иван Христофорович?

Он весело смеется:

— У-у, брат, тут такая каша заварилась! На днях вызывали меня в Управление кадров к самому генералу армии Щаденко. Пришел я к нему. Он выскочил из-за стола, бегает по кабинету, машет кулаками и кричит: «Ты что, так тебя растак… — помянул всю мою родню и кое-кого из богов. — Что ты, — кричит, — всем пишешь, что тебя обидели? Даже в ВЦСПС написал! Ты что, член профсоюза? Какого? — Долго ругался. Когда задохнулся — утихомирился и говорит: — Ладно, восстановим тебя в армии!» И вот! — Баграмян провел руками по кителю: — Вот, вернулся в армию. Получил выпуск из Академии и все, что положено. Еду сейчас начальником оперативного отдела Киевского военного округа».

Я искренне поздравил Ивана Христофоровича, а сейчас рад вдвойне, что наша армия не потеряла видного полководца, сыгравшего большую роль в Отечественной войне.

Вновь мы встретились уже на фронте в первые дни войны. Но об этом позже.

Вот в такой ядовитой политической атмосфере мы учились в Академии Генштаба. Много очень одаренных слушателей или погибли в лагерях, или не смогли закончить своего военного образования, и тем самым армия лишилась хороших командиров.

В конце июня 1939 года наш курс сдавал экзамены «оперативные разработки» и дипломные работы. Я работал над темой «Оборонительная операция армии». И будто в воду глядел: в первые же дни Великой Отечественной войны мне пришлось участвовать в оборонительной операции армии. Только характер обороны был иной, совсем не такой, как мы изучали. Но об этом ниже.

Выполнив работу — последнюю перед выпуском, — уже вечером с чувством большого облегчения я пошел домой. Вот и снят с плеч тяжелый груз, окончен еще один этап в моем военном образовании. Надо полагать, мои настроения и думы напоминали думы и мечтания всех студентов, окончивших экзамены: как бы и где бы лучше отдохнуть. Вспоминались разные бездумные летние развлечения вроде рыбалки на берегу пустынного озера, ночлега у костра. Поесть бы ухи с дымком или печеной картошки с угольком вместо осточертевших бутербродов в буфете Академии. К этим мечтаниям располагали длинные горячие летние дни. Можно, конечно, и с семьей поехать куда-либо на юг или к себе на родину, в Полтавщину. Хорошо бы также отдохнуть у родственников жены под Киевом.

О будущей работе не думалось. Среди нас, военных, устойчиво держалось фаталистическое убеждение: «Начальству видней, куда послать!» У нас были поговорки: «Дальше Кушки не пошлют!» и «Меньше взвода не дадут!»

И вдруг звонок телефона:

— Немедленно явитесь в штаб Академии.

И тотчас же подумалось: «Ну вот и решение моей судьбы».

В штабе разговор был предельно краток:

— Завтра в 12 часов дня явитесь в Генеральный штаб и выезжайте в распоряжение Забайкальского военного округа, где организуется штаб фронтовой группы.

В Генеральном штабе нам кратко сообщили, что в районе Халхин-Гола назревают большие события, могущие перерасти в серьезный военный конфликт, а возможно, и в войну. В Чите организуется штаб фронтовой группы как филиал Генерального штаба. Мой друг полковник Миша Тестов получил назначение на должность начальника оперативного отдела штаба 1-й армейской группы к комкору Жукову. Я был назначен в оперативный отдел штаба фронтовой группы.

На следующий день после разговора в Генштабе одна группа генштабистов, в том числе и мой друг Миша Тестов, вылетела самолетом, а другая — Григоренко, Ломов, Печененко и я — выехала поездом в Читу.

До Читы поезд шел свыше шести суток. Я уже вышел из того возраста, когда даже малая поездка в незнакомый край вызывает повышенный интерес. Мне уже пришлось повидать немалую часть Родины: Полтавщину, Киевщину, Харьковщину, Ленинград и Северо-Западную область. Многое в этих областях радовало, многими картинами любовался, но только в эту поездку в Читу я со всей глубиной почувствовал — проник в смысл слов известной песни Лебедева-Кумача — «Широка страна моя родная!».

День и ночь шестеро суток поезд с небольшими остановками мчался на Восток. Бежали за окном, как кадры чудесной кинокартины, горы, степи, леса, грохотали тоннели и мосты над невиданно широкими реками, мелькали города, поселки, хутора, на станциях встречались люди незнакомого обличия, в странной одежде и со странным говором.

И все это был Советский Союз, советский народ!

Удивляла и радовала нас также неповторимая красота многих мест. Но буквально потрясла величественная в своей недоступности красота Байкала. Как только поезд остановился на станции Байкал, мы, солидные генштабисты, майоры, как юнцы-комсомольцы, в одних трусах выскочили из вагона и побежали купаться. Удивительно прозрачная вода обожгла нас почти ледяным холодом, но это только дополнило и усилило наше восторженное преклонение перед могучей красотой Байкала. После купания мы, настроившись на романтический лад, запели:

— Славное море, священный Байкал…

Мы так восторженно пели, что не заметили, как тронулся поезд. Пришлось в одних трусах бегом по шпалам догонять последний вагон. И хорошо, что догнали, а если бы не догнали? Представляете себе наше положение?!

Основываясь на личном опыте, могу посоветовать тем молодым людям, которые едут на Восток: «Ездите поездом, а не летайте самолетом. На самолете вы увидите только облака и пустое небо, а из окна вагона без книг и лекций познаете всю красоту, величие и мощь Советской страны и ее народа».

Именно эти чувства волновали меня во время поездки до Читы и укрепляли горделивую уверенность, что такую страну, такой народ не победить и не покорить ни одному, даже самому могучему врагу. А враги, сильные и злобные, хитрые и коварные, есть. На Западе — фашисты Германии, на Востоке — самураи Японии. Ось Берлин — Токио уже вращается, набирает скорость. Не исключено, что события на границе Монголии и будут началом величайшего столкновения мирового фашизма с молодым социалистическим государством.

К нашему приезду в Читу на монголо-маньчжурской границе пограничные инциденты уже разрослись до столкновения крупных воинских частей. В Чите уже царила прифронтовая атмосфера. С Запада подходили поезда с вооружением и продовольствием, в Забайкальском и Дальневосточном округах шла мобилизация запасных. Уже полностью был сформирован штаб фронтовой группы. Командующим был назначен генерал армии Штерн, начальником штаба — генерал-майор Кузнецов. Корпус, стоявший в районе Халхин-Гола, был переформирован в Первую армейскую группу, усиленную тремя авиаполками, двумя танковыми бригадами и несколькими артполками. Командующим всей группой был назначен Георгий Константинович Жуков.

Мне поручили очень ответственную и, по условиям Забайкалья и Монголии, весьма нелегкую задачу по организации снабжения действующей армии вооружением, боеприпасами, горючим и продовольствием, т. е. организовать армейский фронтовой тыл. А условия такие: от наших основных баз в Забайкалье на станциях «Соловьевское» и «79-й разъезд» железных и шоссейных дорог в общепринятом понимании не было. Была степь, в которой неопытный шофер мог заблудиться так же легко, как в глухой нехоженой тайге. Были «обо» — песчаные холмы, похожие друг на друга, как в Москве стандартные дома. А по степи можно ехать куда хочешь на любой скорости, только не теряй курса и не перепутай одни «обо» с другими.

Фронт от наших баз находился на расстоянии 1100 км. Вот и снабжай целую армию и организуй ее тыл!

Дорожное строительство благодаря характеру монгольской степи можно было сократить до минимума. Необходимо было только продумать и реально помочь шоферам преодолевать огромные расстояния в условиях почти тропического зноя летом и жутких морозов зимой, ветров и пыльных бурь. Нужны были ориентиры. В помощь водителям мы организовали пункты отдыха (этапы) для шоферов с заправкой горючим и текущим ремонтом.

В моем распоряжении было 12 автобатальонов. О своей работе в должности начальника тылового отделения оперативного отдела штаба фронта группы по материальному снабжению войск полагаю ограничиться одной фразой: ни разу за время боев ни одна часть не испытывала недостатка в вооружении, боеприпасах, горючем и продовольствии, а я, как начальник тылового отделения фронта, не получил ни одного замечания от командования и был награжден медалью «За боевые заслуги».

Должен сказать, что мне пришлось поломать все догмы и представления о фронтовом и армейском тыле. Из-за отсутствия железной дороги станции снабжения пришлось организовывать на грунте, и вместо военной дороги были только грунтовые участки длиной в 1000 км от распределительной станции «Соловьевское» («79-й разъезд») до самых войск. Планировать подвоз запасов приходилось на несколько дней вперед. Причем выгружать их приходилось прямо из железнодорожных вагонов, движущихся в Читу из глубины страны, ибо никаких запасов на месте уже не было. Снабжение войск висело на ниточке. Достаточно было японской авиации разбомбить одну-две станции на транссибирской магистрали, и наши войска в Монголии остались бы без горючего и боеприпасов. В этой связи хочется сказать, какое огромное оборонное значение имеет строительство БАМа.

События на Халхин-Голе имели для нашей страны и армии очень важное значение: они явились проверкой нашей готовности к большой войне. Экзамен был тем более серьезный и важный, что в нем принимали участие все роды войск. Высшие командиры и штабы показали свои знания, свое оперативное искусство и воинскую культуру. Младший комсостав и рядовые бойцы показали свое мужество, дисциплинированность, умение владеть новыми видами оружия.

И надо сейчас со всей откровенностью и правдивостью признать, что в этих событиях только красноармейцы и младшие командиры оказались на высоте своего положения, проявили понимание серьезности событий и готовности выполнить воинский приказ. Несмотря на отдаленность событий от жизненно важных областей Советского Союза, красноармейцы понимали, что именно сейчас и в данном месте надо отбить охоту у японцев «испытывать» стойкость солдат Красной армии.

Но действия командования 1-й армейской группы во главе с генералом Жуковым оказались не на высоте, не отвечали требованиям военной науки. Точнее говоря, мы победили японцев огромным преимуществом в живой силе и технике, а не военным искусством. «Шапками закидали». Отсюда огромные, ничем не оправданные потери. Две недели мы громили японскую дивизию в обороне и ежедневно продвигались вперед на 80—100 метров, не более. Наступали мы многочисленными отрядами, распыляли силы и средства, били врага «растопыренными пальцами». Не было взаимодействия родов войск — все они действовали самостоятельно, придерживаясь оперативного плана только в общих чертах. Например, танки прорывались в глубокий тыл противника, громили там склады горючего, а в это время пехота оставалась без их поддержки и гибла под жестоким огнем японцев. Самолеты также большей частью атаковали тылы противника и не поддерживали пехоту на поле боя. Артиллерия не взаимодействовала с пехотой, не оказывала ей эффективной поддержки в наступлении. И уж совершенно скверно показала себя техническая связь. Радио, уже широко вошедшее в быт советских людей, не было использовано для связи с войсками, что лишило штаб основного средства управления боем. Штаб Жукова в дни сражений напоминал штаб Наполеона: здесь всегда были толпы офицеров-делегатов связи от частей. Командарм Жуков игнорировал технические средства связи и использовал для этой цели только офицеров, как это делал в свое время Наполеон. Поэтому мы и прозвали его тогда «Бонапартом». Но, в отличие от наполеоновских времен, офицеры не «скакали» на конях, а ехали на автомашинах. Делегаты связи, возвращаясь к месту боев, плутали по бескрайним степям, петляя вокруг песчаных «обо», или погибали под огнем японцев. Приказы командующего или не доходили до командиров частей, или безнадежно опаздывали, когда обстановка требовала уже другого решения. Бывали случаи, когда делегатов связи от частей не хватало, и тогда Жуков рассылал по фронту офицеров своего штаба. Иногда в штабе оставался только командующий со своим начальником штаба.

То, что мы победили не умением, а численным превосходством, подтверждается в 10-м томе Малой Советской энциклопедии (3-е издание), где на стр. 10–11 можно прочитать о Халхин-Голе краткую, но весьма показательную справку. Из нее (и приложенной карты боев) следует, что победа досталась нам при таком соотношении сил: восемь наших дивизий против двух неполных японских, или, округленно, четыре к одному в нашу пользу, а в танках и артиллерии у нас было подавляющее превосходство. По потерям у нас было также печальное «преимущество». Было огромное количество убитых и раненых, Чита была переполнена ранеными, многих из-за недостатка мест пришлось срочно эвакуировать в Иркутск и дальше на Запад по всем городам Сибири, а затем в европейскую часть СССР, на курорты Крыма и Кавказа.

Победа, о которой мы прокричали на весь мир, была пирровой победой. Не нужно было кричать о победе на весь мир, не надо было обманывать советский народ, а нужно было сделать серьезные выводы из трагического халхин-гольского опыта.

Для всех нас, начиная от командования и кончая солдатами, было ясно, что Халхин-Гол явился прелюдией близкой военной грозы. Несомненно, немецкий и японский генштабы прощупывали нашу боеспособность. И вот, подводя итоги событий, большинству командиров стало очевидно, что мы к большой войне не готовы. Командующий Штерн во время событий неоднократно пытался «вразумить» Жукова, однако без всякого результата, а вернее, с трагическим для себя результатом. Дело в том, что и Жуков, и Штерн имели прямой провод к Сталину. Честная и правдивая информация Штерна тотчас же искажалась Жуковым в выгодном для себя свете. В 1940 году Штерн исчез с нашего горизонта, и о его дальнейшей судьбе нам ничего не было известно.

Вместе с тем необходимо сказать, что только благодаря Штерну мы одержали победу над японцами. Командующий Штерн, которому подчинялся Жуков, радикально вмешивался в управление войсками и исправлял грубые ошибки Жукова. На этой почве и возникали трения, которые привели к опале Штерна и его гибели.

Накануне большой войны наша армия лишилась еще одного талантливого полководца с большим оперативно-стратегическим кругозором, человека высокой культуры. Во время Гражданской войны в Испании Штерн был военным советником республиканской армии и проявил там хорошие полководческие способности. В те времена он находился в личной переписке со Сталиным, лично ему сообщал о ходе военных действий и о своих планах. По возвращении из Испании Штерн был награжден званием Героя Советского Союза.

Но у Штерна был большой «недостаток» — он обладал независимым складом ума, смелостью суждений. Для расследования событий на месте Сталин направил в Забайкалье комиссию во главе с Мехлисом, который и «помог» Штерну «исчезнуть».

Позднее стало известно, что на судьбу Штерна повлияло не только его вмешательство в действия Жукова, но и попытка объективно изучить этот горький опыт войны. Он приказал группе офицеров-генштабистов изучить только что полученный боевой опыт, вскрыть все ошибки командования и все недочеты в подготовке армии. И обо всем этом написать книгу. Предполагалось доложить ее высшему начальству, затем издать в секретном порядке и разослать в армию. Этого требовал и Генеральный штаб. Все командиры должны учиться на опыте Халхин-Гола. Таков был замысел.

В состав комиссии были включены следующие генштабисты:

Печененко Савва Дмитриевич — начальник отдела боевой подготовки фронта, он неоднократно лично наблюдал боевые действия армии и действия Жукова;

Ломов Николай Андреевич — начальник мобилизационного отдела фронта, он лично сопровождал прибывающие части на фронт и передавал их Жукову;

полковник Тестов, начальник оперативного отдела штаба армейской группы;

Новобранец Василий Андреевич — ответственный за снабжение войск и другие (фамилий не помню).

Возглавлял редакционную коллегию начальник оперативного отдела фронта полковник Клестов.

Члены комиссии, конечно, были в курсе всех дел, являлись свидетелями и очевидцами событий. Однако мы не ограничились штабными документами и личными впечатлениями. Пришлось опросить многие десятки участников боев, начиная от рядовых солдат, танкистов, летчиков и до командиров разных частей и соединений. Опрашивали их непосредственно на местах боевых действий, выясняли детали событий на местности и, как говорится, «по горячим следам», на второй день после окончания боев.

Беседовали мы и с командующим 1-й армейской группой генералом Жуковым. Однако откровенной полезной беседы не получилось. Жуков расценил наши расспросы по-своему, почему-то обиделся и больше с нами не встречался.

Наша работа была сугубо документальная. Большую помощь оказал нам начальник оперативного отдела штаба Первой армии полковник Тестов М. Г., который предоставил нам всю документацию по разработке и проведению операции. Его свидетельство было особо ценно, так как он ежедневно наблюдал боевые действия войск и действия Жукова. На основании всех материалов мы составили обстоятельный обзор с правдивым освещением всех событий, с полным раскрытием всех недостатков в боевой подготовке армии и допущенных ошибок, промахов и просчетов командования.

Командующий фронтом генерал армии Штерн, ознакомившись с нашим обзором, одобрил его и приказал подготовить для печати. Однако наш труд света не увидел, горький опыт Халхин-Гола армией не был изучен и учтен. Не буду детально рассказывать, как «двигалась» рукопись. Ограничусь последним этапом.

Полковник Шевченко, начальник Восточного отдела Оперативного отдела Генштаба, получив рукопись из Читы, нашел ее ценной и совершенно необходимой для изучения командирами Красной армии. Он попросил разрешения у начальника Генерального штаба генерала армии Мерецкова напечатать ее. Мерецков согласился. Но произошла смена кабинета — Жуков был назначен начальником Генштаба. Шевченко не учел очень важного обстоятельства, что Жуков уже выпустил о событиях на Халхин-Голе свою книжку, заполненную самовосхвалением. Ничего ценного в ней не было. И вот полковник Шевченко дал автору упомянутой книжки на утверждение правдивое описание событий. Жуков просмотрел рукопись, вызвал Шевченко и по-фельдфебельски обругал его, а рукопись похоронил в своем сейфе. Судьба ее неизвестна. Не мешало бы ради истории разыскать ее и опубликовать. Даже в наше время этот труд будет интересным и поучительным.

Вскоре после событий на Халхин-Голе, как известно, началась война с Финляндией. На этот раз уже фашистская Германия проверяла нашу боеспособность. И в этой кампании мы опозорились на весь мир. Наши дивизии гибли в окружении точно по тем же причинам, которые выявились на Халхин-Голе. Дополнительным бедствием явились жестокие морозы. Мы, в общем-то наполовину северная страна, опозорились даже в том, что не обеспечили войска зимним обмундированием, лыжами и пр. Полгода мы стояли перед «линией Маннергейма» и не могли ее прорвать. Наконец прорвали и финнов победили, но обошлась нам эта победа очень дорого — по крайней мере, втрое больше потеряли людей, чем финны. Было огромное количество убитых, раненых и обмороженных. Часть раненых попала в плен, и их судьба неизвестна. В результате Ворошилов был освобожден от должности наркома обороны и на его место назначен Тимошенко, который начал по-настоящему учить армию воевать. Но, к сожалению, история отвела нам очень мало времени для более глубокого изучения опыта войн на Халхин-Голе и в Финляндии, чтобы хорошо подготовить армию к большой войне, за что дорого расплатились в 1941 году.

С этого места начинается повествование о крутом и резком переломе в моей личной и служебной биографии.

С юношеских лет, когда я еще ходил с пастушеским кнутом, мечталось быть в Красной армии, стоять на страже наших границ. Служба в армии представлялась в качестве командира, для чего надо было учиться и учиться. Служба мыслилась в обычных войсках: в пехоте, артиллерии, коннице, с развитием техники — может быть, в механизированных войсках или в авиации. Но никогда в своих думах о будущем не предполагал работать в разведке. Больше того, работать в разведке я просто не желал и старался быть от нее подальше. О разведке среди офицеров закрепилась «плохая репутация». Нам было известно, что там никакого продвижения по службе не бывает. А никто из нас, молодых офицеров, не был лишен некоторой доли честолюбия и стремления к росту.

Доходили до нас также слухи, что в разведке люди «исчезают» таинственно, быстро и без следа. Например, в 1937 году исчез начальник Разведотдела штаба Ленинградского военного округа полковник Гродис. Лишь недавно я узнал, что он сидел в концлагере, а ныне реабилитирован. «Пропали без вести» один за другим начальники Разведуправления Берзин Ян, Урицкий, зам. начальника Розведупра Никонов и многие другие. Что ж удивительного в том, что молодые офицеры чурались разведки как «черт ладана».

Это была, так сказать, субъективная причина, почему я не хотел даже думать о работе в разведке. Но были серьезные и совершенно объективные причины.

Мои представления о стратегической разведке, о ее организации и характере работы были весьма примитивны. Специального курса по этой части ни в Академии им. Фрунзе, ни в Академии Генштаба тогда не было. Мои познания о разведке пополнялись главным образом из приключенческой литературы типа «Маты Хари» и разных брошюр «о коварных методах». За период учебы в двух академиях мне запомнились только два факта из истории разведки. Один о том, как разведка царской армии купила за крупную сумму золотом «план развертывания японской армии», оказавшийся обычным НЕ СЕКРЕТНЫМ полевым уставом. Другой факт о том, как русская разведка путем шантажа заставила начальника австрийской разведки полковника Редля выдать план развертывания австрийской армии. Однако Редль был своевременно разоблачен австрийской контрразведкой, а план переделан. В результате русская армия на театре войны в 1914 году встретила уже совершенно другую группировку австрийской армии и ударила по «пустым местам».

Все же то, что касалось советской разведки, было для нас «тайной за семью печатями». О ней не положено было даже говорить. Много мы слышали о «коварных методах» других разведок, но о нашей, советской, все молчали, будто ее вообще не существовало. Только потом я узнал, что советская военная разведка уже в то время являлась самой лучшей и самой сильной разведкой в мире.

Мне до сих пор непонятно, почему в учебных планах Академий не преподавали будущим работникам крупных штабов хотя бы сокращенных знаний по службе разведки. Пробелы знаний в этой части я особо остро почувствовал в первые дни работы в Разведуправлении Генштаба. Мне удалось за сравнительно короткий срок усвоить новую для меня работу, вероятно, благодаря оперативно-стратегическому кругозору, полученному в период работы в штабе ЛВО под руководством Б.М. Шапошникова.

«Сосватали» меня в разведку не совсем обычным образом.

После боев на Халхин-Голе командующий фронтовой группой командарм 1-го ранга Штерн, член Военного совета фронта Бирюков и я — по должности зам. начальника оперативного отдела в звании майора — приехали в Москву с докладом Политбюро ВКП (б) плана развертывания войск Дальневосточного фронта на 1940 год. Моя роль, конечно, была очень скромной: я хранил оперативные разработки в Генштабе и по мере надобности выдавал их командарму — Штерну.

Командование Дальневосточного фронта считало, что халхин-гольская авантюра — только пробный шар японской военщины. В будущем следует ожидать более крупных военных действий, возможно, даже большой войны. Для этого нам следует «держать порох сухим», то есть сверх имеющихся оборонительных сил на границах надо создать дополнительно несколько фронтовых управлений, свыше десяти полевых армий по несколько десятков дивизий в каждой и несколько механизированных корпусов.

Утверждение этого, казалось бы, очень необходимого плана на Политбюро проходило в очень крупных и жарких схватках главным образом со Сталиным и Ворошиловым. Они были основными противниками плана Штерна. Командарм с этих совещаний приезжал очень возбужденный и по-армейски круто и крепко выражал свои чувства. Все же Штерн в конце концов добился своего — план был утвержден Политбюро, и все войска к концу 1940 года были развернуты.

Сейчас, оценивая этот факт уже в аспекте истории, можно сказать, что еще зимой 1939/1940 года были заложены основы нашей декабрьской победы под Москвой в 1941 году. Эту заслугу надо приписать командарму Штерну, а также бывшему начальнику ОргМоб отдела фронта полковнику Ломову, ныне генерал-полковнику, непосредственно разработавшему план развертывания этих сил. Сам же Штерн, как уже отмечалось ранее, при «неизвестных обстоятельствах» исчез. По-видимому, трения с Жуковым во время событий на Халхин-Голе и острая дискуссия со Сталиным и Ворошиловым стали роковыми для талантливого полководца.

Трудно себе представить, как бы развернулся ход сражений под Москвой, если бы на Дальнем Востоке не было готовых к бою дивизий и если бы они не были переброшены под Москву.

Здесь уместно вспомнить уже известное читателям донесение Зорге о том, что Япония не выступит против СССР. Есть мнение, что это донесение позволило снять войска и тем самым спасти Москву от фашистского наступления. Такое толкование донесения Зорге мне кажется легковесным. Получается, что наша победа под Москвой — дело случая. Об этом говорят и зарубежные историки. Но мы, большевики, в случайности не верим. Эта победа была закономерна и подготовлена материально. Не будь готовых к бою дивизий на Дальнем Востоке и в Сибири — и донесение Зорге не имело бы решающего значения…

Я не отрицаю значения подвига Зорге. Его донесение придало нашему командованию больше спокойствия и уверенности, что в то время, учитывая обстановку всеобщей нервозности, имело колоссальное значение. О роли Зорге и его судьбе я еще буду говорить, так как в силу своего служебного положения мне довелось иметь к нему некоторое отношение.

Во время пребывания в Москве я встретился с товарищем по учебе в Академии Генштаба полковником Пугачевым Григорием Петровичем. Я рассказал ему о событиях на Халхин-Голе и о цели нашего приезда в Москву. На мой вопрос, где он работает, Пугачев ответил что-то очень невнятное. Пообещав еще встретиться, он сел в машину и уехал.

Через несколько дней в Генштабе ко мне подошел незнакомый офицер и спросил:

— Вы майор Новобранец?

— Да, я.

— С вами хочет побеседовать начальник Разведывательного управления Генштаба генерал-лейтенант Проскуров. Зайдите к нему вот по этому адресу.

Признаюсь, очень неприятный холодок сжал мое сердце. Чего ради моей персоной заинтересовалась разведка? Больше всего я опасался за мои служебные перспективы. Командарм Штерн хорошо ко мне относился, ценил меня и уже предназначил на должность начальника штаба армии. А разведка в те времена на основании Постановления ЦК ВКП (б) имела право брать к себе на службу из армии любого офицера и генерала. Мне очень не хотелось идти на беседу с генералом Проскуровым. Но, подумал я, в личной беседе докажу ему свою непригодность для работы в разведке.

Прибыв по указанному адресу, я доложил дежурному офицеру о цели визита. Мне немедленно выписали пропуск, и так же немедленно меня принял начальник Разведупра Генштаба генерал-лейтенант Проскуров.

В небольшом, хорошо обставленном кабинете я увидел молодого генерал-лейтенанта авиации — среднего роста, плечистого, со светлыми глазами блондина. Встретил он меня тепло и, улыбаясь, стал расспрашивать о службе. Не успевал я ответить на один вопрос, как следовал другой, третий. На некоторые вопросы он сам же и отвечал. Было ясно, что мою биографию он уже хорошо изучил. Когда закончилось беглое знакомство с моей биографией, Проскуров прямо поставил вопрос:

— А не хотите ли, майор, пойти на службу в разведку?

Я в тот же час ответил:

— Нет, товарищ генерал, не желаю!

— А почему? Я не собираюсь посылать вас за границу. Будете работать здесь, у меня. По характеру работа будет чисто штабная, а по масштабам большая, интересная.

— Нет, товарищ генерал, прошу оставить меня в штабе фронтовой группы. Работу там я уже знаю, люди все известны, в Чите мне уже и квартиру выделили. Уходить с этой работы очень не хочется. А вашей работы я не знаю, специальной подготовки не имею и вряд ли буду полноценным работником. Прошу меня отпустить.

— Ничего! Новую работу вы освоите, — успокаивает меня Проскуров. — У вас хороший оперативно-стратегический кругозор, большой опыт оперативной работы в крупных штабах. Подумайте и завтра дайте ответ.

Вышел я от Проскурова в очень скверном настроении. Конечно, ни завтра, ни послезавтра я к нему не пошел и никакого ответа не давал. А Штерну дня через два рассказал о встрече с Проскуровым.

— Эх, напрасно вы туда ходили, — с явной досадой сказал он. — Я вас выдвинул на должность начальника штаба армии, а теперь, чего доброго, заберут вас в разведку.

Вскоре мы выехали в Читу, и я продолжал работать в штабе фронтовой группы. В феврале или начале марта 1940 года пришла шифровка, и Штерн показал ее мне: «Откомандировать майора Новобранца в распоряжение Управления кадров. Щаденко».

Я взмолился:

— Товарищ командарм, помогите! Не хочу служить в разведке!

— Нет, майор, теперь уже ничего нельзя сделать.

Я знал, что Штерн был в хороших отношениях со Сталиным. По рассказам Штерна, он переписывался с ним, когда был в Испании. После Испании был на даче Сталина. Рассказывал, как хорошо Сталин к нему относился. Я намекнул командарму:

— Но вы можете помочь, вас же Сталин знает!

— Эх, майор, он знает, да плохо понимает. Меня самого вот-вот отзовут. Нет, ничем вам помочь не могу. Придется ехать. Желаю вам успехов на новой работе.

Я понял, что к Штерну отношение Сталина и наркома обороны Ворошилова резко изменилось. Вспоминались его трения с Жуковым на Халхин-Голе, обостренные взаимоотношения с Мехлисом, который выполнял роль сталинской дубинки. Резкие и смелые дискуссии на Политбюро не прошли для него бесследно. Моя догадка оправдалась. Вскоре Штерна действительно отозвали из фронтовой группы и назначили начальником ПВО страны, а вскоре он и совсем исчез, как исчезали до него многие другие.

В апреле 1940 года я явился к начальнику Разведупра. Генерал Проскуров принял меня в своем кабинете, встретил смехом и шуткой:

— Ну и долго же ты думал, майор! Вижу: огорчен. Но ничего, не отчаивайся. Скоро сам увидишь, что работа у нас большая и очень интересная, это работа оперативно-стратегическая. Вам предстоит разгадывать планы войны против нас наших вероятных противников.

Назначили меня заместителем начальника информационного отдела по Востоку. Начальником отдела был Пугачев. Пользуясь приятельскими отношениями, я набросился на него за то, что он «сосватал» меня в разведку. Но он клялся и божился, что неповинен в этом. Это, мол, сделал начальник отдела кадров разведки полковник Кондратов.

Так я попал в разведку. Не буду говорить о разведывательном управлении в целом. В этом нет нужды, и, кроме того, об организации разведки и ее методах и людях не все можно сказать, несмотря на сорокалетнюю давность. Да это и не имеет прямого отношения к моей работе в Информационном отделе. Я буду говорить только то, что имеет отношение ко мне и о чем можно сказать.

Характер работы в Информотделе таков: поступающая информация из-за рубежа накапливалась на определенных направлениях. Ее нужно было критически оценить, сопоставить с имеющимися данными, отсеять недостоверные факты и вскрыть возможную дезинформацию («дезу»). Периодически накопленные данные группировались по определенным вопросам и освещались в различных информационных документах, разведсводках, справочниках, описаниях и пр.

Мне пришлось начать работу с «азов». Целыми днями до позднего вечера просиживал я в управлении, присматривался к людям и изучал технику работы. Моими товарищами по работе были: заместитель начальника информотдела по Западу полковник (ныне генерал-лейтенант) Онянов, мой подчиненный по работе майор (ныне генерал) Воронцов, майор (ныне генерал) Скрынников, майор Лукманов, капитан (ныне полковник) Горценштейн, полковник Дьяков и целая группа товарищей, фамилии которых уже запамятовал.

Все товарищи были хорошо подготовленными и культурными офицерами, и с ними было легко работать. Они хорошо знали свое дело, но, как это часто случается, у них установились некие шаблоны и традиции, мешавшие гибкости информационной работы. Я, будучи свежим человеком, довольно быстро отметил некоторые недостатки этой работы. Все сведения находились в распыленном состоянии по отдельным вопросам. Не было сводных документов, отвечающих, например, на такие вопросы: сколько дивизий может выставить против нас та или иная страна, как они могут быть вооружены, в какой группировке и на каких оперативных направлениях развернуты. Это очень важно было знать оперативным работникам Генштаба. Я знал это по собственному опыту оперативных разработок в штабе Ленинградского военного округа. Чтобы определить, сколько войск может выставить противник, нужно сделать фундаментальную разработку, надо на основании точных данных рассчитать военно-экономический потенциал страны; на основании численности населения определить людские военные ресурсы; в результате анализа военно-производственной мощности определить возможное количество производимого вооружения. В итоге определяется возможное количество развернутых дивизий. Исходя из характеристики театра войны и его подготовки определяются основные операционные направления и возможная группировка войск на каждом направлении.

И я засел за разработку таких обобщенных документов по каждой стране. Эти документы получили название «Мобилизационные записки». Мы практически точно определяли масштабы развертывания. Так, по Японии мы определили возможность развертывания в 100 дивизий. Эти данные подтвердились во время войны. В «Записке» по Германии масштабы развертывания на случай блицкрига определялись в 220 дивизий, из них 20 танковых. Война подтвердила нашу разработку: Германия выставила против нас 214 дивизий, из них 21 танковую. Свой метод расчета военно-экономического потенциала страны я видел уже после войны в Академии им. Фрунзе в качестве учебного пособия, но автор, увы, был другой — генерал-лейтенант Онянов. Ну что же — я не предъявил никаких претензий, лишь бы шло нам на пользу.

Особо надо остановиться на одной очень важной детали в работе разведчика-информатора: как не попасть в сети дезинформации противника. Между разведками идет непрерывная война и в мирное, и в военное время. Все разведки стараются обмануть друг друга и засылают по самым различным каналам дезинформационный материал («дезу»). «Деза» изготовляется очень тонко и коварно. В этом участвуют все видные государственные деятели, вплоть до глав государств. Дезинформационный материал обязательно состоит из части совершенно правдивых данных, но, конечно, только тех, которые уже известны противной стороне. Это и подкупает неопытного разведчика. Установив правдивость части данных, он считает весь материал подлинным и таким образом делает ошибочные выводы. Классическим примером такой «дезы» может служить наш горький опыт, когда Советскому правительству перед самым началом войны германская разведка подсунула дезинформацию. Но об этом ниже, а сейчас расскажу, как я чуть было не попал в сети дезинформации японской разведки. Это случилось в самом начале моей деятельности в Разведупре.

Однажды, когда я с головой ушел в составление «мобзаписок», один офицер приносит мне кипу документов — примерно семь томов по 300–400 машинописных страниц — и радостно сообщает:

— Товарищ майор, «соседи» достали мобилизационный план Квантунской армии. Вот он!

Мое сердце радостно затрепетало. Молодцы «соседи», думаю.

Под «соседями» мы понимали зарубежную агентуру НКВД, которая часто направляла нам свои материалы. По «традиции» эти материалы без критики считались ДОСТОВЕРНЫМИ. На этом основании и офицер, доставивший мне документы, был в восторге, он не сомневался в их подлинности.

Но я был «новичок» и не знал здешних традиций. После первой волны радости я весьма критически отнесся к этой горе «томов». А при беглом осмотре документов мне вдруг вспомнилась давняя история, когда разведка царской армии уже купила однажды за золото японский «мобилизационный план», оказавшийся обыкновенным несекретным полевым уставом. Это воспоминание меня и насторожило.

Взял я присланные материалы и начал сличать с имеющимися данными, искать, что нового по японской армии дают эти документы. Оказалось, что ничего нового и важного в них нет. Были указаны давно известные номера пехотных дивизий, и ничего больше. Зато философских рассуждений о возможных вариантах отмобилизации и развертывания очень много. Причем направления возможных главных ударов указываются неправдоподобные, на не подготовленном тогда театре войны, где нет дорог, складов, средств связи.

Эти рассуждения мог написать любой грамотный штабист, глядя на карту будущих военных действий. Поломав голову несколько дней над присланными материалами, я понял, что «соседи» прислали нам обыкновенную «дезу», к тому же не очень умно сделанную.

Взял я весь ворох документов и отнес полковнику Пугачеву. Положил на стол и сказал:

— Возьми себе, это обыкновенная «деза».

Он подивился моей дерзости — нарушил «традицию».

— Ты будь осторожен в такой оценке! Это — документ «соседей». Мы привыкли считать их достоверными.

— Чьи это документы, — отвечаю, — мне не важно. Для нас важно то, что они ничего нового не дают. Это «липа», сплошная вода…

И я показал ему свои выборки и таблицы.

— Нет, этого не может быть! Ты, наверное, ошибся. Нужно еще раз проверить и дать положительный отзыв, — настаивал Пугачев.

— Мы его тщательно изучили, угробили на это две недели. Больше заниматься этой «дезой» не буду. У меня есть дела поважнее.

— Черт возьми, — недоумевал Пугачев, — что же делать? Ведь нужно дать ответ «соседям». Там уверены, что документ важный. За него заплачено много золота. Ты составь какой-нибудь туманный, обтекаемый, «дипломатический» отзыв.

Пользуясь дружескими отношениями, я ответил несколько грубовато:

— Пошел ты к чертям! Бери себе эту «дезу» и составляй на нее сам хоть хвалебную оду!

Полковник Пугачев (ныне умерший) был культурным офицером с хорошим оперативно-стратегическим кругозором, но по специальности авиатором. Мобилизационно-оперативных разработок по общевойсковым частям и соединениям никогда не делал и поэтому не знал, как они выглядят и какие сведения содержат. Естественно, он не мог правильно оценить документ «соседей». Однако, приняв на веру мнение своих сотрудников, у него хватило мужества заявить «соседям», что они подсунули нам «дезу». Разразился скандал. Пугачева с должности начальника отдела сняли и на его место назначили генерал-майора Дубинина. Пугачев потом с обидой говорил мне, что это я ему «удружил», но вообще дружба наша не нарушилась.

Привел я этот факт для того, чтобы показать, как тяжело и даже опасно было в нашей стране бороться с происками вражеской разведки и с ее дезинформацией. Пугачев в данном случае отделался «легким испугом». А многие разведчики, как, например, Берзин, Проскуров и другие, поплатились за это жизнью. И что особенно трагично — они были уничтожены собственным правительством.

Как глубоко проникла вражеская разведка в наши государственные органы, я покажу дальше на многих примерах.

Вскоре в Разведупре произошла «смена кабинета». Генерал-лейтенант Проскуров был снят, и на его место назначили генерал-лейтенанта (ныне маршала) Голикова. Проскуров же был не только снят, но и уничтожен — для нас, конечно, по неизвестным причинам.

Это был молодой, мужественный и честный генерал, осмелившийся вступать в пререкания со Сталиным. Не всегда тайна остается тайной. Как бы властители мира сего «совершенно секретно» ни совершали свои черные дела, дела эти рано или поздно становились явными. По невидимым, но многочисленным каналам правда проникает в народ. Узнали и мы, как и на чем «погорел» генерал Проскуров. Об этом мне рассказал Пугачев.

Проскуров в прошлом был летчиком-истребителем и служил в авиаполку, где начальником штаба полка был Пугачев. Они дружили в полку и продолжали дружить в Разведупре. После войны в Испании старший лейтенант Проскуров получил сразу звания Героя Советского Союза и генерал-лейтенанта и был назначен начальником Разведупра. Уже одно это назначение говорит о многом. Разве можно было назначать молодого летчика, хотя и отличившегося в небе Испании, со средним, по существу, авиационно-техническим образованием на должность начальника Разведывательного управления Генштаба?! ЧТО понимали эти люди в стратегической разведке, когда назначали этого хотя и прославленного летчика на штабную должность?! По складу характера это был человек скромный, общительный, честный, принципиальный, смелый в суждениях и прямолинейный. Мы его очень любили и помогали в работе, как могли. Возможно, со временем, имея хорошие личные способности, он и освоил бы не свойственную для него работу, но случилась беда.

На одном заседании Политбюро обсуждались итоги советско-финской войны 1939–1940 годов. Неподготовленность нашей армии, огромные потери, двухмесячное позорное топтание перед «линией Маннергейма» и многие другие «болячки», выявленные еще на Халхин-Голе, стали известны всему народу. Об этом в полный голос заговорили за рубежом.

Сталину и его приближенным надо было «спасать свое лицо». Этому и было посвящено одно заседание Политбюро. После бурных прений «великие и мудрые» решили, что причиной всех наших бед в советско-финской войне является плохая работа разведки. Это мнение всякими способами внедрялось и в армии. Сваливать все на разведку — не очень оригинальный прием. Никогда еще ни одно правительство, ни один министр обороны или командующий не признавал за собой вину за поражение. Ищут виновных среди «стрелочников», в первую очередь валят на разведку, потом на всякие климатические и географические причины, но отнюдь не на бездарность и невежество правительства и его полководцев. Сталин и в этом не был оригинален. Он тоже решил отыграться на разведке и лично на Проскурове.

Проскуров не выдержал возведенной на разведку напраслины. Он знал, что все необходимые данные о «линии Маннергейма» в войсках имелись и что причина неудач кроется в другом. Он смело вступил в пререкания со Сталиным и назвал все действительные причины неудач, за что поплатился жизнью.

Недавно я прочитал воспоминания маршала Рокоссовского о том, как ему прошлось отстаивать перед Сталиным намеченную им операцию, принесшую крупную победу. Сталинские пособники — Молотов, Маленков и другие — обрабатывали Рокоссовского, ужасались крамольному поступку непокорного полководца:

— Это же Сталин! Что вы делаете?

Надо было быть очень честным и мужественным человеком, чтобы в тех условиях отстаивать свое мнение. Маршал Рокоссовский был только что выпущен из концлагеря. Он знал, чем может кончиться его несогласие с мнением «вождя». И все же он не отступил, отстоял свое решение. И Белорусская операция была выиграна.

А теперь позволю себе как свидетелю и участнику многих событий восстановить историческую правду о разведке и о ее мнимых грехах в Финской войне.

В дни, когда я работал в оперативном отделе штаба Ленинградского военного округа, мне довелось участвовать в разработке оперативного плана на случай войны. Офицеры оперативных отделов приграничных округов и Генштаба знают, что это за документ и как серьезно он разрабатывался. Хорошо помню, что все мы, работники оперативного отдела, пользовались так называемым «черным альбомом». В нем были все исчерпывающие данные по финским укреплениям на Карельском перешейке («линия Маннергейма»). В альбоме были фотоснимки каждого ДОТа и его характеристики: толщина стенок, наката, вооружение и т. д.

Позднее, уже на работе в Разведупре, я опять-таки видел этот альбом. Этот «черный альбом» был и в штабах действующих войск на Карельском перешейке. Как же смели руководители правительства утверждать, что таких данных не было? Вина в неуспешных начальных действиях войск была не разведки, а самого правительства, и в первую очередь наркома обороны Ворошилова и лично Сталина.

А при каких условиях вспыхнула эта никому не нужная и очень непопулярная в народе война?

Первое и самое главное — война с финнами не была объективной необходимостью. Это был личный каприз Сталина, порожденный пока неясными причинами.

Второе, и тоже очень важное, обстоятельство — война была объявлена при участии Ворошилова так поспешно, что даже начальник Генштаба В. К. Шапошников об этом не знал. Он в это время был в отпуске. Узнав о начале войны, Шапошников немедленно прервал отпуск и прибыл в Москву. Здесь он узнал все подробности. Потрясенный, он схватился за голову, бегал по кабинету и с болью в голосе восклицал:

— Боже! Что наделали! Ай-яй-яй! Осрамились на весь мир! Почему же меня не предупредили?!

Да, Борису Михайловичу Шапошникову, военному ученому, написавшему научное исследование о службе Генштаба «Мозг армии», было чему ужасаться и удивляться. Высокопоставленные невежды начали войну, даже не предупредив своего начальника Генштаба. Невежды и головотяпы из щедринского «города Глупова» забыли об элементарных правилах: прежде чем начать войну, надо к ней хорошо подготовиться, и в первую очередь хорошо изучить противника и подготовить армию.

Невежественное военное руководство ничего этого не сделало. Мы вели зимнюю войну в летнем обмундировании. «Гениальные» полководцы Сталин и Ворошилов уже с первых дней войны обрекли Красную армию на поражение. Я уже не говорю о том, что боеспособность нашей армии была очень низкой, как показал недавний опыт Халхин-Гола.

Обо всем этом и напомнил «завоевателям» генерал Проскуров. Он как бы чувствовал, что за свое выступление погибнет, поэтому, вернувшись с заседания Военного совета, вызвал к себе своего друга полковника Пугачева и рассказал ему все о заседании совета и о грозящей ему опасности. На следующий день Проскурова не стало. Когда я пришел в Разведуправление и спросил, где Проскуров, Пугачев по-дружески рассказал мне всю эту историю. Так тайное стало явным.

Итогом этого заседания Политбюро и Военного совета было то, что маршала Ворошилова назначили председателем Комитета обороны, а маршала Тимошенко — наркомом обороны. Таким образом, Ворошилову теперь стали подчиняться не только нарком обороны, но и нарком Военно-морского флота и все наркомы оборонной промышленности. О результатах «оборонной» деятельности маршала Ворошилова можно судить по тому, в каком состоянии наша армия встретила врага на границе в 1941 году…

Новый начальник Разведупра генерал Голиков был по счету за два года четвертым. Уже одна такая частая смена руководителей разведки абсолютно недопустима и вредна для государства. Грамотные в военном отношении люди знают, например, что для подготовки нового командира дивизии нужно не менее 6–8 лет. А снять начальника разведки и подготовить нового — дело еще более сложное. Частые смены даже рядовых работников разведки не могут пройти без ущерба для дела. Характер службы в центральных разведывательных органах требует систематического скрупулезного накапливания разведданных, систематизации и запоминания их в логической последовательности. Многое ассоциируется только в одной голове. Приход второй головы означает разрыв логической связи между разведданными. Новый человек практически всегда начинает с новых (для него!) исходных данных, а все ранее накопленное лично для него в значительной степени теряется. Если старый работник получал дезинформационный материал, он, не прибегая к анализу старых данных, на память мог сразу сказать (или заподозрить!), что это дезинформация. Новый работник, получив «дезу», не может в ней сразу разобраться. Он вынужден тратить на нее много времени, и часто безрезультатно. «Деза» может быть принята за достоверный документ или достоверный за «дезу». В том и другом случае результаты будут вредные, а порой и трагические для страны. Поэтому умный государственный деятель любовно выращивает кадры разведчиков, создает все условия для их плодотворной и длительной работы, а Сталин менял начальников Разведуправления по четыре раза в год, что полностью парализовало работу разведки. Сталин и его приближенные разгромили собственную разведку. К руководству разведкой пришли люди, не способные разобраться в коварных методах вражеской дезинформации. Разгромив разведку, Сталин «подрубил сук, на котором сам сидел», и стал жертвой дезинформации немецкой разведки. Подробнее об этом ниже.

Вновь назначенный начальником Разведупра генерал-лейтенант Голиков прибыл к нам из Львова, где он командовал 6-й армией. Как он командовал армией — не знаю, но начальником Разведупра он был плохим. В Разведупре он был единственным человеком, который попал в сети дезинформации немецкой разведки и до самого начала войны верил, что войны с Германией не будет. Как это произошло — далее расскажу подробнее, но сначала о самом Голикове как человеке и руководителе.

Близко соприкасаясь по работе, почти ежедневно бывая на докладе, я изучал нового начальника Разведупра. И у меня сложилось тогда о нем определенное мнение. Человек он был среднего роста, круглолицый блондин, вернее, лысый блондин со светлыми глазами. На лице всегда дежурная улыбка, и не знаешь — то ли потому, что хорошо доложил, то ли потому, что доложил плохо. Я не заметил у него проявлений определенного своего мнения. Давая указания, он говорил: «Сделайте так или можно так…» Уходя, я так и не знал, как же сделать. Если я делал по своей инициативе или по его указанию, но неудачно, он всегда подчеркивал: «Я вам таких указаний не давал» или «Вы меня неправильно поняли». За такое руководство мы его не уважали. Поступал он так потому, что просто не знал, какие дать указания. Он часто ходил на доклад к Сталину, после чего вызывал меня и ориентировал в том, как думает «хозяин», и очень боялся, чтобы наша информация не разошлась с мнением Сталина.

Зимой 1940 года вместо Пугачева начальником информотдела был назначен генерал-майор Дубинин. Пугачев, как уже упоминалось, был снят с должности за то, что отказался санкционировать семь томов «дезы», добытой «соседями». Однако Дубинин в силу ряда причин, из коих не последнее место занимали военные приготовления на границе отнюдь не в духе мирного договора, заболел и слег в психиатрическую лечебницу. Голиков назначил ВРИО начальника информотдела меня. Я в это время закончил мобилизационные записки по восточным странам. Все они Голиковым были утверждены и отправлены в Генштаб.

Новая работа в таких огромных масштабах, как информотдел, меня пугала. Так как по штату заместителем по Западу был полковник Онянов, я пытался вместо себя выдвинуть его, тем более что он был по званию выше меня. Однако Голикову почему-то захотелось на должность начальника информотдела посадить именно меня, и он настоял на своем.

Приступив к работе на новой должности, я первым делом стал изучать материал по Западу. В это время немецкая армия совершала свой триумфальный марш по странам Европы. Главным событием в это время являлась недавно закончившаяся франко-германская война. Для нас было очень важно изучить опыт этой войны. Всех удивляли и поражали легкие победы фашистов. Все разведки, естественно и наша, стремились разгадать «секрет» немецких успехов, выявить новое в военном искусстве. Были даны задания всей нашей агентуре. Вскоре поступил на редкость ценный документ из Франции: «Официальный отчет французского Генерального штаба о франко-германской войне 1939–1940 гг.». Отчет этот лично вручил начальник Генштаба французской армии генерал Гамелен нашему военному атташе. Вручая документ, он сказал:

— Возьмите, изучайте и смотрите, чтобы и вас не постигла такая же судьба.

Ознакомившись с отчетом, я пришел в восторг. Это уж был не «японский мобплан», в котором, кроме воды, ничего не было. Здесь была показана вся немецкая армия до каждой дивизии и части — больше сотни дивизий: их состав, вооружение, нумерация и группировка. На схеме был показан весь ход боевых действий с первого до последнего дня войны.

Естественно, мы накинулись на этот документ, как голодные на пищу. Все указанные дивизии поставили на учет, после чего было легко следить за их переброской к нашим границам. Ход боевых действий мы нанесли на карту. Нанесли группировки сил и средств на каждой стороне. Начали изучать соотношение сил в ходе боя по направлениям и искали, что же нового в оперативном искусстве дали немцы, где и в чем их секрет молниеносной победы. Почему такая крупная страна, как Франция, была разгромлена в течение одного месяца?

Над изучением опыта этой войны у нас работала целая группа офицеров, и вскоре этот труд был закончен в виде доклада начальнику Генерального штаба генералу Жукову «О франко-немецкой войне 1939–1940 гг.».

Что же нового и поучительного мы нашли у немцев?

В оперативном искусстве — ничего нового. Наше оперативное искусство стояло тогда выше немецкого. Метод ведения армейских и фронтовых операций с концентрическими ударами и последующим окружением у нас изучали еще в 1937 году, и даже раньше. Средством развития тактического прорыва в оперативный у нас являлась конно=механизированная группа (КМГ), а у них — танковая армия (4–5 танковых дивизий и 3–4 мотодивизий).

Новым было появление танковой армии — большого оперативно-стратегического танкового объединения. У нас же высшей единицей был механизированный корпус (две танковые бригады и одна стрелково-пулеметная), но накануне войны мехкорпуса были расформированы. Это была крупная ошибка, если не предательство, происки немецкой разведки. Это немецкие танковые армии пронзили Францию на всю ее глубину от границы до границы. Им не было противопоставлено никакого сопротивления.

Во французской армии не было оперативных инженерно-саперных заграждений, крупных противотанковых артиллерийских соединений и не было больших танковых соединений. Новым в тактике немцев были строго согласованные действия авиации, танков и артиллерии с пехотой. Авиация, танки и артиллерия сопровождали наступление пехоты и обеспечивали успех боя. Вот как описывал в отчете один офицер характер боя: «Впереди против нас двигаются с грохотом тысячи танков, а сверху над нами ревут и воют тысячи самолетов и обрушивают на наши головы тысячи бомб, которые, разрываясь, сотрясают землю. Войска прижались к земле и лежат, как парализованные, не могут даже пошевелиться и поднять головы, не говоря уже о противотанковых пушках, которые бездействовали».

Забегая несколько вперед, скажу, что точно такая же картина получилась и у нас в первые дни войны. Мы на своих спинах испытали эту новую немецкую тактику. Разница была только в том, что мы не все время лежали, прижавшись к земле. Когда немецкая пехота подходила близко, мы бросались на нее в штыки.

Мы, тогда молодые офицеры разведки, очень тщательно изучили этот опыт войны, составили доклад и направили его в адрес начальника Генштаба. Мы полагали, что стоящие во главе нашего правительства и наркомата обороны умные люди изучат этот опыт войны и примут все меры к тому, чтобы у нас не случилось того, о чем писалось в отчете. Мы надеялись, что у нас в армии будут созданы такие же или даже более сильные танковые армии, которые, схлестнувшись с немецкими, не позволят им безнаказанно совершать прогулки по всей нашей стране.

Мы также надеялись, что будут созданы крупные артиллерийские противотанковые соединения, а также теоретически разработанные Карбышевым Д. М. еще в 1937 году оперативные инженерно-саперные заграждения, будут созданы инженерно-саперные бригады, корпуса. Мы надеялись, что против «висящих» над головами самолетов будут созданы дивизии зенитной артиллерии.

Все свои предложения и надежды мы изложили в этом труде. Доклад послали в адрес начальника Генштаба. Ответ получили такой, что о нем стыдно писать. На нашем докладе коряво и безграмотно была начертана резолюция за подписью Жукова: «Мне это не нужно. Сообщите, сколько израсходовано заправок горючего на одну колесную машину». Прочитав эту резолюцию, офицеры информотдела пожимали плечами и молча смотрели друг на друга и на меня. Я тоже молчал. Ну как я мог объяснить им, что произошло?!

Перехожу к описанию событий, начинавшихся на наших западных границах. Нас интересовал вопрос, куда будет перебрасываться немецкая армия из Франции. Если Гитлер примет решение нанести удар по Англии, форсировать Ламанш, то немецкая армия не уйдет из Франции, а будет группироваться во Фландрии. Если же начнется переброска в Восточную Германию и Польшу, то нам следует быть начеку.

Осенью 1940 года наша разведка зафиксировала тщательно скрытые перевозки немецких войск в Чехословакию, Польшу и Восточную Пруссию. Военнослужащие были переодеты в гражданскую одежду, а военные грузы маскировались под сельскохозяйственные. Уже один факт этой маскировки говорил о многом. Однако высказывать какие-либо подозрения и опасения было рискованно, так как начал действовать заключенный с Германией в августе 1939 года пакт о ненападении и договор о дружбе. Для его подписания Риббентроп прилетел в Москву, и ему была выстлана ковровая дорожка от самолета до аэровокзала. Что и как говорили дипломаты, нам неизвестно, но совершенно очевидно, что Гитлеру удалось убедить Сталина и Молотова в своих «честных» намерениях по отношению к Советскому Союзу. «Штатные докладчики» и все газетные обозреватели на все лады расхваливали пакт и «гениальную мудрость» Сталина.

Как расценивало наше правительство заключение пакта о ненападении и договора о дружбе с Германией, видно из доклада Молотова на заседании Верховного Совета СССР. Доклад этот настолько любопытный документ, что я приведу его полностью.

«Доклад В. М. Молотова, председателя Совнаркома и Наркома иностранных дел, на заседании Верховного Совета СССР 31 октября 1939 г. (журнал «Большевик» № 20, октябрь 1939 г.).

…Во-первых, надо указать на изменения, происшедшие в отношениях между Советским Союзом и Германией. Со времени заключения 23 августа советско-германского договора о ненападении был положен конец ненормальным отношениям, существовавшим в течение ряда лет между Советским Союзом и Германией. На смену вражды, всячески подогревавшейся со стороны некоторых европейских держав, пришло сближение и установление дружественных отношений между СССР и Германией. Дальнейшее улучшение этих новых хороших отношений нашло свое выражение в германо-советском договоре о дружбе и границе между СССР и Германией, подписанном 28 сентября в Москве… За последние несколько месяцев такие понятия, как «агрессор», «агрессия», получили новое конкретное содержание, приобрели новый смысл. Не трудно догадаться, что теперь мы не можем пользоваться этими же понятиями в том же смысле, как, скажем, 3–4 месяца назад. Теперь, если говорить о великих державах Европы, Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру, а Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира. Роли, как видите, меняются…

…Теперь наши отношения с Германским государством построены на базе дружественных отношений, на готовности поддержать стремление Германии к миру, вместе с тем на желании всемерно содействовать развитию советско-германских отношений к взаимной выгоде обоих государств. Последние хозяйственные переговоры Германской делегации в Москве и происходящие в данный момент переговоры Советской хозяйственной делегации в Германии подготовляют широкую базу для развития товарооборота между Советским Союзом и Германией».

За этой плотной завесой дружеских славословий Молотова нарастали тревожные события на наших западных границах. Немецкие войска, сосредоточенные ранее во Франции, начали постепенно перебрасываться в Польшу и подтягиваться к нашим границам. Вот что об этом говорил немецкий генерал фон Бутлер: «Уже в июле 1940 года на Восток был переброшен штаб группы армий фельдмаршала фон Бока, а также штабы 4, 12 и 18-й армий. Тогда же сюда было переведено около 30 немецких дивизий. Так были сделаны первые шаги к стратегическому разворачиванию сил, которое заняло довольно продолжительный период времени» (Мировая война 1939–1945 гг.). Эти переброски были точно установлены нашей разведкой.

Чтобы дезинформировать наше правительство, Гитлер выступил с заявлением, что немецкая армия перебрасывается в Восточную Германию и Польшу с целью улучшения условий расквартирования и отдыха после войны во Франции. Но сосредоточие войск в непосредственной близости от наших границ в густонаселенных местах только ухудшало условия расквартирования.

Наша агентура все время докладывала о нарастании численности войск у наших границ. Открытых перевозок как будто нет. Едут только «гражданские» туристы, а количество дивизий растет и растет. Они вылезают из земли, как грибы. Мы заметили также, что много «туристов» едет из Германии в Финляндию. Туда едут, а обратно не возвращаются. Послали туда под видом железнодорожного кондуктора нашего офицера-разведчика. После нескольких рейсов «кондуктор» доложил, что это не туристы, а немецкие солдаты и офицеры сосредоточиваются в северной части Финляндии. Было установлено, что там уже сосредоточено около 35 тысяч человек.

Это было примерно в декабре 1940 года. Мы фиксировали эти данные, брали на учет каждую дивизию. Делали это очень доброкачественно. Мы регистрировали не только номера дивизий, ее организацию, вооруженный состав, но и знали, кто ею командует. Мы знали старших офицеров дивизий, их характеры, вкусы.

Знали, кто любит вино, кто карты, кто женщин, а кто и весь «букет» офицерских развлечений. Я рассказываю это для того, чтобы показать, насколько достоверны были наши данные. Все накопленные сведения мы включали в разведывательные сводки.

Система информации в нашем отделе была такова. Регулярно раз в месяц выпускались разведсводки, которые составлялись и переписывались начальником информотдела, а утверждались начальником Разведупра. Разведсводки рассылались правительству, всем членам Политбюро, в Генеральный штаб, центральным военным учреждениям, штабам военных округов и войскам до штаба корпуса включительно.

Кроме сводок мы выпускали различные справочники, описания, наставления. В последнее время по моей инициативе начали составлять доклады о военно-экономическом потенциале страны и о возможном масштабе развертывания армий. Эти документы, как уже упоминалось выше, назывались «мобилизационными записками».

Был у нас еще один вид информации под грифом «Совершенно секретно». Это «спецсообщения». В них включали особо важные данные и за подписью начальника Разведупра направляли по особому списку, установленному самим Сталиным. Список был таков: Сталин, Молотов, Маленков, Берия, Ворошилов, Тимошенко, Мерецков и Жуков.

Кроме этой документальной информации существовал еще один вид информации визитера Генерального штаба — это «живая связь». Офицер разведки Оперативного управления регулярно, не менее одного раза в неделю, посещал Информационный отдел Разведупра, получал все поступившие новые данные, наносил их на карту и докладывал начальнику Генерального штаба, а затем делал сообщение и всем офицерам Оперативного управления. Таким офицером разведки от Оперативного управления являлся подполковник Гунеев. Такие же делегаты связи направлялись в Разведуправление из других управлений. Так, например, от Бронетанкового управления нас регулярно посещал подполковник Шклярук. Я до сего времени помню его последний визит. Когда он нанес на свою карту 70 немецких дивизий (это было в конце 1940-го либо в начале 1941-го), он воскликнул: «Война!» — «Да, — говорю, — война!» — «Я побегу сейчас к Федоренко». — И выбежал из кабинета. Позднее мне звонил Федоренко и наводил справки: спрашивал, правильно ли то, что принес Шклярук. Я ответил, что правильно. Об этом эпизоде мы вспоминали уже после войны, когда оба были в отставке.

По телефону часто наводили справки начальник Академии Генштаба комдив Мордвинов и начальник Оперативного управления Генштаба генерал Ватутин.

В результате анализа всех данных разведки для меня стало очевидным, что Германия готовится факел войны перебросить с Запада на Восток, напасть на СССР. Поэтому стал сам спешно готовить «мобзаписку» по Германии. Данных для «записки» у меня было вполне достаточно.

О положении дел на наших границах я регулярно докладывал генералу Голикову. Он внимательно меня выслушивал, но первое время своего мнения не высказывал. Я объяснял это тем, что он в разведке человек новый и не успел еще во всем разобраться. Правда, однажды он проявил особый интерес к группировке немецких войск в Румынии. Мы называли ее тогда «группой Бласковица». Наличие ее в Румынии также красноречиво свидетельствовало о намерениях Германии.

Знаменательные сообщения приходили из Болгарии. В одном сообщении рассказывалось, как на Государственном совете царь Борис, схватившись за голову, бегая по кабинету, с отчаянием и страхом кричал:

— Боже мой, боже мой! Что же нам делать? С Запада Гитлер, с Востока Сталин. Куда же нам, грешным, податься? Пожалуй, лучше все же к Гитлеру, чем к большевикам.

И вскоре наша разведка зафиксировала прибытие в Болгарию немецких «инструкторов» и «туристов».

Очень запомнилось еще очень интересное письмо из-за рубежа. Оно определило наши отношения с Голиковым. Он дал мне его на очередном докладе и приказал доложить свое мнение.

Я внимательно изучил это интересное письмо. Оно было написано мелким убористым почерком на 6–8 листах ученической тетради.

С первых же строк письма мне стало ясно, что автор его — весьма грамотный в политическом и военном отношении человек, хорошо разбирается в сложных международных событиях. Автор писал о неизбежном нападении Германии на СССР. Он утверждал, что наше правительство совершило крупную ошибку, прервав переговоры с англо-французскими представителями и заключив пакт о ненападении с Германией. По мнению автора письма, этот пакт со стороны Германии — лживый дипломатический шаг. Не успели еще высохнуть чернила на подписи Риббентропа, как Гитлер распорядился о переброске войск из Франции к границам СССР. Автор советовал Советскому правительству готовить свои вооруженные силы к большой войне, чтобы не получилось так, как во Франции. Он писал, что промедление с этим вопросом смертельно опасно не только для Советского Союза, но и для всех порабощенных народов Европы. Автор предупреждал, что фашистская чума грозит всем народам мира и что им не на кого больше надеяться, как на СССР. Подпись была «Ваш друг».

На следующий день генерал Голиков спросил меня, что я думаю о письме и его авторе. Я ответил, что полностью разделяю мнение автора и что все его соображения подтверждаются нашими данными. Я посоветовал отправить это письмо правительству в «спецсообщении».

Голиков посмотрел на меня с явным недовольством:

— Да вы что? Вы понимаете, что вы говорите? Ведь он же хочет столкнуть нас лбами с Германией. Скорей всего, немцы будут наносить удар по Англии, форсировать Ла-Манш. Если сделать так, как пишет этот «друг», то мы своими военными приготовлениями можем спровоцировать немцев против нас. Так думает и наш «хозяин».

Мне стало ясно, что письмо побывало у Сталина, что Голиков выражает его точку зрения. Я ничего не возразил. Но внутренне я попал в полосу мучительного душевного разлада. Фактические данные противоречили умонастроениям моего непосредственного начальства и всего правительства. Я был на стороне фактов, но пока не мог найти формы защиты своей ПОЗИЦИИ.

Закончив «мобзаписку» по Германии, я понес ее Голикову. В «записке» мы определяли масштабы развертывания немецкой армии в двух вариантах: для молниеносной войны (блицкрига) и для длительной. Для молниеносной войны мы определяли количество дивизий около 220, для длительной — 230. И приложили карту-схему, на которой были показаны существующие группировки немецких войск на наших границах и возможные варианты направления их действий.

Меня удивляет заявление Жукова, что он, «будучи начальником Генштаба, не предусматривал внезапного перехода в наступление в таких масштабах, причем сразу всеми имеющимися и заранее развернутыми на важнейших стратегических направлениях силами» (Воспоминания и размышления, стр. 263.). А ведь в «Мобилизационных записках по Германии» Разведупра только об этом и толковалось. Что Германия может применить блицкриг (молниеносную войну), суть которой и заключается в том, чтобы сокрушить противника в одном первом ударе, для чего и применяются все силы. И мы указали, что для этого немцы могут ввести 220 дивизий. Как же начальник Генерального штаба мог об этом не знать?! Это могло случиться, только если Голиков эту записку в Генштаб не послал. Тогда какова же роль Голикова?! И Жуков в этом случае прав, назвав его «дезинформатором»!

После небольшого вышеприведенного отступления возвращаюсь к своему повествованию. Начальник Разведупра долго с видимым интересом рассматривал схему. Наши мнения с ним во многом разошлись. Он считал, что на первом этапе войны главный удар будет нанесен по Украине в направлении Киева, а на схеме главный удар был показан, исходя из группировки, — на Москву.

Просмотрев «записку» и схему, Голиков сказал:

— Ваши соображения верны, но это только ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ! Реально этих группировок нет.

— Как нет, товарищ генерал?! — пораженный таким итогом нашей беседы, воскликнул я. — Эти группировки не мой вымысел, они вполне реальны. Каждая дивизия нами точно установлена. Не только установлена ее дислокация, состав, организация. Мы даже знаем, кто командует каждой дивизией. Как можно сомневаться в таких точных сведениях?!

Генерал молча взял мою «мобзаписку», положил в сейф и сухо сказал:

— Можете идти, вы свободны.

Много позже, уже после войны, мне стало известно, что эта «мобзаписка» пролежала у него без движения до самого начала войны, хотя другие «мобзаписки» быстро утверждались и немедленно отсылались в Генштаб. После этого между мною — вернее, между Информотделом — и генералом Голиковым установились весьма странные отношения. На каждом докладе генерал «срезал» у меня по нескольку дивизий, снимая их с учета, как пешки с шахматной доски. Никакие мои возражения на него не действовали. Мне стало неприятно ходить к нему на доклад. Для докладов я стал посылать начальника немецкого отделения полковника Гусева. Они старые сослуживцы, и я полагал, что Гусеву удастся убедить Голикова в реальности немецких дивизий, в реальности непрерывно нарастающей угрозы. Расхождения в оценке положения у меня с Гусевым не было.

Однако и Гусеву не повезло. У него Голиков «срезал» еще больше дивизий, чем у меня. Я не выдержал и пошел к Голикову.

— Товарищ генерал, — заявил я ему, — я не согласен с вашей практикой «срезать» количество дивизий, которые мы указываем. Уже подошло время выпускать очередную сводку по Германии, а я не могу ее выпустить в искаженном виде.

Голиков молча извлек из сейфа лист александрийской бумаги, развернул на столе и сказал:

— Вот действительное положение на наших границах. Здесь показано 35–40 дивизий, а у вас сто десять.

Я посмотрел на схему. Там действительно синим карандашом были показаны немецкие дивизии вдоль наших границ.

— Что это за документ? Откуда?

— Это дал нам югославский атташе полковник Путник. Эти же данные подтвердил и наш агент из немецкого посольства в Москве. Этим же данным верит и наш «хозяин», — пояснил Голиков и уже тоном приказа сказал: — Поэтому не будем спорить, выпускайте сводку по этим данным.

Я ответил, что без проверки по этим данным выпускать сводку не могу, и попросил схему в отдел для анализа.

При изучении схемы Путника прежде всего бросалось в глаза резко сниженное количество дивизий, причем они были разбросаны вдоль нашей границы равномерно и бессистемно. В их расположении не было замысла никакой идеи. Нумерация дивизий совпадала с теми нашими данными, которые имелись уже в нашей старой сводке. Для всех нас стало ясно, что перед нами обыкновенная немецкая «деза». Стало ясно и другое — что наши сводки попадают в немецкую разведку. Не знаю, был ли полковник Путник немецким агентом, но совершенно очевидно, что он подсунул нам немецкую дезинформацию. Мы подозревали, что наш агент из немецкого посольства тоже явный дезинформатор. Немецкое посольство в Москве широко и умело развернуло дезинформационную работу и ловко направляло свою «продукцию» в каналы нашей разведки и в правительство. Причем очень характерно, что дезинформационный материал попадал к нам не из наших источников, а «сверху». Наметились и каналы проникновения дезинформации. Сначала она попадала к «соседям», в агентурную сеть НКВД или в контрразведку. Потом, конечно, с помощью Берии дезинформация докладывалась Сталину. И уже от Сталина — в Разведуправление Генштаба и по другим каналам.

Надо отдать должное немецкой разведке — ее дезинформация сумела ловко обмануть наше правительство, скрыть от него военные приготовления против нас.

Мы, работники Разведупра, главную борьбу против дезинформации сосредоточили вокруг количества вражеских дивизий, развернутых на наших границах. Мы показывали их истинное количество, а немецкая разведка всячески пыталась скрыть или уменьшить их количество, и, кроме того, нас уверяли, что Германия будет наносить удар по Англии. И в этой борьбе немецкая разведка нас победила. Советское правительство и наше военное руководство верили вражеской дезинформации, а не собственной разведке. Даже сам начальник Разведупра не верил данным собственной разведки и систематически «срезал» количество немецких дивизий с каждой неделей все больше и больше, подгоняя наши разведданные под сообщение Путника. В конечном итоге эта дезинформация Путника была внедрена в Генштабе и правительстве и так осталась до сего времени неразоблаченной.

В воспоминаниях бывшего начальника Генерального штаба маршала Жукова сказано: «…на 4 апреля 1941 года, по данным Генштаба, против СССР находилось 72–73 дивизии» (Воспоминания и размышления, стр. 226). Вот это и есть данные Путника.

Советская военная разведка еще в декабре 1940 года докладывала в разведсводке № 8, что против СССР сосредоточено 110 дивизий, из них 11 танковых. Как же получилось, что по состоянию на апрель 1941 года их было 73?! Уменьшилось на 38 дивизий?!!

Это уже работа начальника Разведуправления генерала Голикова. Он просто «снял» 38 дивизий с учета и подсунул Генштабу «дезу» Путника. А если проанализировать схему расположения немецких войск на наших границах (стр. 225), то она не имеет идейного содержания. Не показаны группировки и направления главных ударов. В разведсводке № 8 и в «Мобилизационной записке» по Германии это показано на основании документальных данных. В схеме же, приведенной маршалом Жуковым, я узнаю схему Путника.

Конечно, далеко не все в Генштабе думали так, как Сталин, Голиков и др. Были люди, которые очень трезво оценивали положение дел на наших границах. Об этом скажу ниже.

Изучив схему Путника и сняв с нее копию, я вернул ее генералу Голикову. Доложил твердо и по форме вполне официально, что схема Путника — дезинформация.

Голиков пытался убедить меня, что в ней все весьма правдоподобно и логично. Главные силы Германии, по мнению Голикова, находятся во Франции и готовятся нанести решающий удар по Англии. Доказательство тому — усиленная бомбардировка Лондона и подготовка к форсированию Ла-Манша. Сам Голиков придерживался этого мнения и дал мне понять, что и Сталин так думает.

Мы, работники Разведупра, в эту версию никогда не верили и предполагали, что возня немцев около Ла-Манша — особая форма дезинформации. Теперь уже стало известно, что эта дезинформация была капитально разработана как операция против Англии и носила название «Морской лев», а позднее «Хайфин». Были даже посланы разведывательные группы в сторону Британских островов, которые погибли.

Отдав в жертву этой дезинформации десяток своих солдат, Гитлер все же всучил ее Сталину и его «любимым ученикам».

До сего времени бывший тогда военно-морской министр адмирал Кузнецов верит, что операция «Морской лев» была действительной, а не дезинформационной. Об этом он пишет в своих мемуарах и подтверждает, что в это верили Жданов и Молотов (см. журнал «Октябрь» № 11). Вся трагедия в том и заключается, что все партийные, советские и военные руководители верили в то, что Гитлер будет наносить удар по Англии, а не по СССР. Все наше руководство находилось в плену немецкой дезинформации. А что собой представляет операция «Морской лев», красноречиво рассказывает в своих воспоминаниях немецкий генерал Циммерман:

«В начале июня в Ставку Главного Командования немецкими войсками Запада прибыл порученец начальника Генерального штаба сухопутных войск и сообщил собравшимся офицерам, что все проделанные подготовительные работы являются просто мероприятием, необходимым для введения противника в заблуждение, и что теперь их можно прекратить… Все эти приготовления проводились только в целях маскировки готовящейся Восточной кампании, которая в ту пору являлась для Верховного Главнокомандующего уже решенным делом» (Мировая война 1939–1945 гг., стр. 56).

Эту дезинформацию путем несложных расчетов мы разоблачили. Дело в том, что у немцев не хватало десантных перевозочных средств, и фактически операция не могла быть осуществлена. После Дюнкерка в Англию возвратилась трехсоттысячная армия. На ее базе англичане сформировали около 40 дивизий, из них 5 танковых, и была построена мощная береговая оборона. Для преодоления сопротивления английской армии нужно было перебросить не менее 60 немецких дивизий, из них 8—10 танковых. Для этого требовалось много десантных средств. Я уже не помню чисел, полученных при наших расчетах, но, по подсчетам самих немцев, для переброски в первом эшелоне 30 дивизий требовалось 145 пароходов, 1800 барж, 400 буксиров, 900 катеров, 100 парусных судов, не считая флота для прикрытия и поддержки операции. Таких судов у немцев не было. Поэтому Гитлер никогда и не помышлял о вторжении на Британские острова. У него были другие планы: склонить Англию к миру, отсюда и миссия Гесса, и напасть на Советский Союз. Эту дезинформацию мог также легко разоблачить военно-морской министр с его штабом и доказать Сталину ее неосуществимость. К сожалению, этого не было сделано. Все верили в нападение Гитлера на Англию и проявили беспечность в отношении своих границ.

Гитлер же и не ставил своей военно-политической целью разгромить Англию. Вот что он об этом писал: «Если мы разгромим Англию в военном отношении, то Британская империя распадется, однако Германия от этого ничего не выиграет; разгром Англии будет достигнут ценой немецкой крови, а пожинать плоды будут Япония, Америка и другие».

Я подчеркиваю, что большой поток дезинформации шел от «соседей». Однажды ко мне из другого отдела пришел офицер и предложил:

— Есть возможность на основе взаимности послать разведчика на машине из Москвы в Берлин и обратно. Укажите маршрут, по которому вы хотели бы, чтобы разведчик поехал.

Для меня это был совершенно новый, оригинальный способ взаимной разведки. Я знал, что немцы, узнав маршрут, по которому будет ехать наш разведчик, примут все меры к маскировке имеющихся дивизий. То же самое, конечно, будет с нашей стороны. Но все же я дал маршрут через главную группировку немецких войск на Минском направлении. Я полагал, что 50–60 тысяч войск не иголка и спрятать их нельзя. Опытный разведчик по многим признакам может определить, обычный ли здесь гарнизон или большое сосредоточие войск.

Каково же было мое удивление, когда через некоторое время по внутреннему телефону сообщили, что наш разведчик ничего не увидел.

Удивленный и возмущенный, я воскликнул:

— Значит, он — шляпа!

— Да, — ответили мне, — согласны — шляпа, но шляпа не наша, а «соседей»!

— Черт возьми! Опять «соседи»!

Нас усиленно успокаивали, отводили в сторону наше внимание, но тревожные сообщения нарастали. Было получено сообщение, что в ноябре 1940 года генерал-фельдмаршал Браухич проводил полевую поездку с высшими генералами в Польше и в Восточной Пруссии, изучал возможные варианты военных действий против СССР. К донесению была приложена стенограмма его выступлений на разборе поездки. Несомненно, уже осенью 1940 года на местности разыгрывались элементы «плана Барбароссы». Эта стенограмма была направлена Сталину.

Подходило время выпускать сводку по Германии, а у нас еще продолжались долгие и мучительные дискуссии о том, сколько же немецких дивизий на наших границах и куда Гитлер нацеливает удар — на Англию или на СССР?

Однажды полковник Гусев после очередного доклада Голикову врывается ко мне в кабинет красный от ярости. Размахивая бумагами и картой, матерно ругаясь, кричит:

— Опять срезал!

— Сколько?

— Пятнадцать дивизий!

Я понял, что настал критический момент. Дальше медлить и терпеть было нельзя. Необходимо принимать какое-то твердое решение.

А какое? В угоду начальству дать сведения Путника?

Нет! Это будет предательством Родины! От одной мысли о таком выходе из «пикового положения» меня бросало в жар и холод. А если дать достоверные сведения — значит, пойти на острый конфликт с начальством и официальным курсом, т. е. в конечном счете пойти против мнения Сталина. Значит, пойти на риск «исчезнуть при неизвестных обстоятельствах», как это произошло с генералом Проскуровым. Прямо как в сказке: «Пойдешь направо — медведь задерет, налево — волки съедят». Для тяжких дум было много оснований. Были и трусливые мыслишки: «Не лучше ли сделать, как начальство приказывает?!»

К счастью, победили те думы и чувства, которые получили свое начало в моем пастушеском кнуте, в моем комсомольском прошлом. Гнездилась также надежда, что Сталин ничего не знает об истинном положении, что его обманывают. И я наметил свой обходный путь.

Приказал полковнику Гусеву заготовить материал для сводки по нашим данным. Гусев взялся с радостью за составление сводки. Через день она уже была готова. Это была сводка № 8 за декабрь 1940 года. Несомненно, она хранится в архиве. Историки могут ее прочитать, А если ее в архиве нет, изъяли, то это уже будет явное предательство. Повторяю: Разведывательная сводка № 8, официальный документ, изданный Разведупром.

Общее резюме в сводке было такое (цитирую по памяти, так как сам составлял):

«За последнее время отмечаются массовые переброски немецких войск к нашим границам. Эти переброски тщательно скрываются. По состоянию на декабрь 1940 года на наших границах сосредоточено около ста десяти дивизий, из них одиннадцать танковых, группировки войск».

В схеме мы показали все немецкие войска до дивизии и отдельной части включительно. В выводах я писал: «Это огромное количество войск сосредоточено не для улучшения условий расквартирования, как об этом заявил Гитлер, а для войны против СССР. Поэтому наши войска должны быть бдительны и готовы к отражению военного нападения Германии».

Подпись была такой: ВРИО начальника Информационного отдела Разведывательного управления Генштаба подполковник Новобранец.

Сводка готова. Теперь надо обдумать, как ее довести до Сталина и войск. Голиков легко может мне помешать. Во время этих раздумий вдруг открывается дверь и ко мне входит генерал-майор Рыбалко. Он работал в нашей системе и часто заходил ко мне. Мы были с ним товарищами по выпуску из Академии им. Фрунзе. Хорошие отношения между нами сохранились. Каждый раз при встрече мы делились сокровенными думами. Рыбалко был старым коммунистом, комиссаром времен Гражданской войны. Он успешно окончил Академию им. Фрунзе, обладал большим политическим и военным кругозором. Был он человеком прямым, смелым, честным и объективным. В Академии им. Фрунзе он был старостой нашего курса и пользовался среди нас большим авторитетом.

Поэтому я с радостью поделился с Рыбалко горечью своих раздумий. Показал ему нашу сводку и схему. Показал и копию схемы югославского полковника Путника.

— Ну, что, по-твоему, мне делать? — спросил я старого друга.

— Д-да, — говорит он, внимательно изучив схему, — положение твое, как говорили в старину, хуже губернаторского. Советовать тебе сделать подлость и поместить в сводку данные Путника не могу. А за правдивую информацию, имей в виду, могут голову снести. Сталин тебе не поверит и заставит Берию тебя «проверить»!

И потом Рыбалко высказал такие мысли, которые и мне приходили на ум, но которых я сам же боялся.

— Черт знает что у нас происходит! — говорил Рыбалко. — Самые лучшие командиры армии уничтожены, самых лучших членов партии сажают. Армия, можно это считать как факт, обезглавлена, небоеспособна. На Халхин-Голе и в Финляндии мы опозорились на весь мир. Армией командуют неграмотные люди: командиры эскадронов, вахмистры без образования и опыта. Чтобы далеко не ходить, вот тебе пример: командующий 6-й армией генерал Музыченко. Я знаю его по Гражданской войне. Хороший боевой командир эскадрона, но полком командовать не может. А ему доверили современную армию! И в то же время сотни образованных офицеров, окончивших Академию, сидят в штабах на второстепенных должностях. Держат их в «черном теле». Почему, спрашивается? Будто нарочно делается так, чтобы проиграть будущую войну…

А в конце Рыбалко высказал совсем уж страшные предположения:

— Действует у нас какая-то вражеская сила, а врагов ищут не там, где надо. Говорят о «пятой колонне» и корни ее ищут среди старых членов партии. А я думаю, что действует какая-то иная колонна фашистского типа. Слыхал, что было на 17-м съезде партии? Некоторые делегаты подняли вопрос о незаконном осуждении, о расстрелах ни в чем не повинных людей. Была создана комиссия по расследованию этих дел. Часть дел разобрали, некоторых даже освободили. А потом и комиссию ликвидировали, и почти всех делегатов съезда и всех членов ЦК арестовали… Это будет похуже, чем твоя сводка. Чтобы не стать подлецом, советую дать правдивую сводку и попытаться направить ее в войска помимо начальства. Пусть хоть армия и народ знают, что их ожидает. Если уж умирать, так за правое дело!

Этот разговор с Рыбалко окончательно убедил меня, что над страной нависла грозная опасность. Уже без колебаний я принял решение довести сводку до войск.

Но как сделать, чтобы мне не помешали?

У нас была такая практика: все информационные документы, в том числе и сводки, составлялись и подписывались начальником Информотдела. Но перед рассылкой их в войска сигнальный экземпляр докладывался начальнику Разведупра. Только после его утверждения весь тираж рассылался по адресам. Разведсводки рассылались в части до корпуса (иногда дивизии) включительно, во все штабы округов, в Генштаб, Академиям, в Центральные военные управления Наркомата обороны. Правительству по особому списку: Сталину, Молотову. Ворошилову, Маленкову, Тимошенко, Берия, Мерецкову, Жукову.

Я решил отправить сводку без ведома начальника Разведупра, т. е. нелегально. Случай беспрецедентный, но иного выхода не было. Я вызвал начальника типографии полковника Серебрякова, вручил ему сводку и приказал срочно отпечатать, а сигнальный экземпляр доставить мне для доклада генералу Голикову. Полковник Серебряков просмотрел материал, понял всю его серьезность и, организовав круглосуточную работу в типографии, через два дня доложил, что сводка готова.

— Передай, — говорю ему, — в экспедицию для рассылки.

— А как же сигнальный экземпляр? Будем докладывать Голикову перед рассылкой? — спрашивает он.

— Да, конечно. Принеси сигнал мне, я сам доложу, а тираж отсылай в экспедицию,

Серебряков принес сигнал и сообщил, что весь тираж сдан в экспедицию. Я положил сигнальный экземпляр в сейф, позвонил начальнику экспедиции и попросил возможно быстрей направить сводку в войска. Для Москвы рекомендовал отправить в последнюю очередь. Здесь, говорю, всегда успеют ее получить.

Через три-четыре дня из округов поступили сообщения, что сводка ими получена.

Вот только теперь мне и предстояло выдержать «бой» с генералом Голиковым и пережить немало скверных минут. Решил: при всех обстоятельствах буду сохранять спокойствие и достоинство члена партии и офицера.

Взяв сигнальный экземпляр, пошел на доклад к Голикову. Молча зашел в кабинет, молча положил перед генералом сводку. Голиков стал ее листать, посмотрел схему.

Я стою молча и внимательно изучаю его лицо. Сначала увидел на нем удивление, потом недоумение и, наконец… грозу! И вот из грозовой тучи ударила молния:

— Вы что-о? Вы хотите спровоцировать нас на войну с Германией? Да вы… да я ваа… и что мне с вами делать, упрямый вы хохол?

Генерал выскочил из-за стола, пробежался по кабинету.

— Не-ет! — пищал генеральский визгливый голос. — Я не утверждаю эту сводку! Запрещаю ее рассылать в войска! Приказываю уничтожить весь тираж!

Спокойным ровным голосом говорю:

— Товарищ генерал, это невозможно сделать. Сводка уже в войсках.

Голиков оцепенел. Я думал, что из багрового лица брызнет кровь. С минуту он не мог говорить. И вот опять взорвался:

— Ка-ак? Вы… вы отправили сводку без моего разрешения?

— Да, товарищ генерал, отправил. Я считаю это дело очень серьезным, всякое промедление в данном случае — преступление.

Генерал задыхался. Трудно, с хрипом выдавил:

— Да как вы смели? Да вы с ума сошли… я вас…

И дальше прорвалось такое, чего бумага уже не терпит. Не вытерпел и я. Послушал я генеральский визг, нашпигованный матерщиной, и все так же спокойно заявил:

— Товарищ генерал, вы на меня не кричите, я вам не холуй. Я начальник Информационного отдела. Я подписываю сводку и отвечаю за нее головой. Положение на западной границе весьма серьезное, и молчать об этом нельзя. А так как наши взгляды на положение дел разошлись, прошу вас устроить мне личный доклад начальнику Генштаба. Если же вы мне это не устроите, буду искать другие пути.

На раскаленного генерала будто водой плеснуло. Мигом остыл. Сел за стол, удивленно посмотрел на меня и стал вдруг сверх меры корректен:

— Хорошо, товарищ подполковник, я устрою вам личный доклад начальнику Генерального штаба! — В тоне голоса слышалась скрытая угроза. — Можете идти. Вы свободны.

Пошел я в свой отдел и стал спешно готовиться к докладу. Доклад написал очень обстоятельный и убедительный. Кроме того, заготовил спецсообщение Сталину, Молотову, Маленкову, Ворошилову, Тимошенко и Берия, в котором изложил основную суть сводки и доклада с общим выводом о реально нависшей угрозе со стороны Германии, и приложил сводку № 8.

Через несколько дней после рассылки сводки последовал весьма показательный отклик. Позвонил начальник Академии Генштаба генерал-лейтенант Мордвинов и на эзоповом языке спрашивает:

— Слушайте, товарищ подполковник, я получил вашу последнюю продукцию. Действительно ли положение так серьезно, как указано у вас?

— Да, товарищ генерал, еще серьезней, чем написано.

— Да как же так? Ко мне в Академию ездят разные докладчики и говорят совершенно другое.

В то время был заключен пакт о дружбе с Германией и договор, о чем я уже говорил. Я был в хороших отношениях с Мордвиновым и поэтому позволил себе шутливый ответ:

— Гоните их в шею ко всем чертям, товарищ генерал. Они все врут.

Мордвинов засмеялся:

— Шеи у них толстые, не прошибешь… Ну ладно, будем разбираться.

А вот как реагировали слушатели Академии Генштаба на этот договор о дружбе и на разведсводки Генштаба. В своих воспоминаниях бывший слушатель Академии Генштаба полковник Плиев пишет: «Вспоминаю, как после провала англо-франко-советских переговоров о выработке совместных мер противодействия фашистской агрессии и заключения договора о ненападении с Германией в Академию стали часто наведываться различные лекторы, на все лады убеждавшие слушателей, что мир теперь обеспечен, что непосредственная угроза войны наконец-то миновала. Мы, слушатели, не разделяли их оптимизма. Никто из нас не строил иллюзий относительно характера этого соглашения с фашистской Германией. Вернувшись после лекций в свой учебный класс, мы доставали карту, брали разведывательные сводки и наносили районы сосредоточения немецко-фашистских войск, немецкие аэродромы, склады боеприпасов, которые приближались и приближались к нашим западным границам. Карта наглядно показывала сосредоточение больших группировок войск вдоль границы с Советским Союзом» («25 лет военной ордена Суворова I степени Академии Генерального штаба Вооруженных сил СССР». Сборник воспоминаний. С. 29). Да простят меня читатели за эту длинную выдержку, но я не могу ее не привести. Она отражает мнение не только слушателей Академии Генштаба о договоре с Германией, но и мнение всего народа. Все говорили о надвигавшейся войне с Германией, не верили в это только Сталин и его окружение. Народ был дальновиднее своего правительства, а партия дальновиднее своего ЦК. До народа дошло высказывание Гитлера об этом договоре. Вот что говорил о договоре, о ненападении Гитлер: «Я гарантирую все границы. Я заключу все пакты о ненападении и дружбе, которые от меня потребуют. Было бы с моей стороны ребячеством не пользоваться этим средством на том основании, что я когда-нибудь должен буду нарушить мои обязательства, в том числе и наиболее торжественные из них… Почему я сегодня не должен подписывать соглашения и спокойно отказываться от них завтра». И еще: «Если мы хотим создать нашу великую германскую империю, мы должны прежде всего вытеснить и истребить славянские народы: русских, поляков, чехов, болгар, украинцев, белорусов. Нет никаких причин не делать этого».

Возвращаюсь к своему повествованию.

…А мне было не до смеха. Мне стало ясно, что «докладчики» обрабатывают генштабистов по указанию свыше.

Через несколько дней (примерно в конце декабря) часа в два ночи (был такой дикий обычай работать по ночам!) раздался звонок телефона. Поднимаю трубку. Голос Голикова:

— Вас ожидает для доклада начальник Генерального штаба.

— Товарищ генерал, — возражаю я, — да как же так можно? Надо же было предупредить меня, чтобы я подготовил доклад.

— Ничего не знаю. Вас ожидает начальник Генштаба! — с подчеркнутой резкостью сказал Голиков и бросил трубку.

Я порадовался своей предусмотрительности. «Ну, — думаю, — подвел бы ты меня, товарищ генерал, если бы я не предусмотрел такого подвоха заранее и не подготовил материал».

Забрал уже готовый материал и бегом в Генеральный штаб. Был я, конечно, очень взволнован: ведь стоял вопрос не только о моей личной судьбе как разведчика, но и о судьбе Родины.

Вбегаю в кабинет запыхавшись. Вижу — у стола стоят начальник Генштаба генерал армии Мерецков и его заместитель генерал Василевский. Василевский тотчас же пошел ко мне навстречу.

— Что с тобой? Что у тебя? — берет и осматривает мою левую руку.

Из пальца брызжет кровь. Когда и где я рассадил руку — не заметил.

— Ну-ка сюда, к аптечке! — говорит Василевский. Залил йодом палец, быстро и ловко забинтовал. — Ну вот, а теперь докладывай, что у тебя накипело…

На большом столе я разложил карту и весь свой материал. Докладываю. Меня внимательно слушают, не прерывают. Закончил доклад часа в три ночи.

Мерецков и Василевский «ползали» по моей карте, внимательно изучая группировки немецких войск. Прикидывали, в каком направлении могут быть введены главные силы фашистов. В конце доклада Мерецков спрашивает меня:

— Когда, по вашему мнению, можно ожидать перехода немцев в наступление?

— Немцы, — отвечаю, — боятся наших весенних дорог, распутицы. Как только подсохнут дороги, в конце мая — начале июня можно ждать удара.

— Да, пожалуй, вы правы. — Мерецков и Василевский начали накоротке обмениваться между собой мыслями, прикидывать необходимое время для развертывания армии и приведения страны в боевую готовность. Хотя они говорили между собой тихо, но мое ухо уловило: Василевский называл срок — шесть месяцев. Я понял, что уже не хватало времени для переведения страны и армии на военное положение.

— Да, времени у нас в обрез, — сказал Мерецков. — Надо немедленно будить Тимошенко, принимать решения и докладывать Сталину.

— Товарищ генерал! — обрадованный удачным исходом доклада, воскликнул я. — Если вы думаете изложить ему этот доклад, то он у него будет через два часа. Я направил ему такой же доклад фельдъегерской связью. В шесть часов утра он его получит, а два часа погоды не сделают и ничего не изменят.

— Ах так! Вы уже направили ему доклад?

— Да, конечно. И не только ему. Доклад и сводки посланы Сталину, Ворошилову, Маленкову, Берии и другим, — начал перечислять.

— Значит, к утру все будут знать о положении дел на границе?

— Конечно.

— Очень хорошо! Спасибо! — Мерецков пожал мне руку. — Вы свободны. Идите отдыхайте.

Из Генштаба я не шел, а летел на крыльях. Вот хорошо, думаю, не все такие твердолобые, как Голиков, есть в Генштабе светлые головы. Хрустел и звенел под ногами подмороженный асфальт. Утренний морозец охлаждал разгоряченное лицо, и моя фантазия разыгралась. Сегодня утром, думаю, Мерецков и Василевский доложат Тимошенко, а затем Сталину о положении дел на границе. Будет, конечно, созвано экстренное заседание Политбюро, и будут приняты важные решения о скрытой мобилизации, о развертывании армии и перестройке промышленности. Опыт войны во Франции будет изучен и будут приняты решительные меры по повышению боевой подготовки армии, по оснащению ее большим количеством артиллерии, противотанковыми и противовоздушными средствами. Будут созданы танковые армии. Эти армии, схлестнувшись с немецкой танковой армией, должны разбить ее наголову. Мечтал я и о том, что учение Д.М. Карбышева о применении оперативных инженерно-саперных заграждений типа «саперная армия» против танковых масс найдет свое отражение в армии. Теперь, думаю, господа Браухичи и Рундштедты, вы получите по зубам. Это вам не Франция! Получите и вы, фашисты, «блицкриг». Наша армия стоит на границе, и, схлестнувшись с ней, немцы покатятся назад.

Мечтам моим не было границ. Но увы! Им не суждено было осуществиться даже в малой доле.

Через несколько дней после моего доклада сняли с должности начальника Генштаба Мерецкова. Теперь уже стало известно, за что был снят Мерецков. На совещании Главного военного совета совместно с членами Политбюро он заявил, что война с Германией неизбежна, что нужно переводить на военное положение армию и страну. Нужно укрепление границ. Его посчитали «паникером войны» и отстранили от должности начальника Генерального штаба, назначив вместо него генерала Жукова. Не знаю, каким чудом уцелел Василевский, ведь он придерживался таких же взглядов, как и Мерецков и многие другие. Это просто счастье, что Василевского не арестовали! Неизвестно, как сложился бы ход войны, если бы не было Василевского. В этот период он сильно заболел, что, возможно, и спасло его от расправы.

Новый начальник Генштаба повел совершенно отчетливую и твердую линию «мирного сосуществования» с фашистами и дружбы с ними в духе доклада Молотова. Он начал борьбу с «провокаторами» и «паникерами войны». Эта борьба коснулась и моего отдела.

В Информационном отделе было заведено круглосуточное дежурство. Дежурный офицер получал ночную зарубежную информацию. Это было важно для немедленной фиксации всех передвижений немецких частей и тыловых учреждений. Например, подвижных полевых госпиталей. Такая, казалось бы, «мелочь», как прибытие полевых передвижных госпиталей, могла служить сигналом готовности немецкой армии к наступлению. Подвижные госпитали в мирное время не развертываются. Потребность армии удовлетворяется стационарными госпиталями, а при подготовке к наступлению они развертываются, готовятся к маршу, выходят в исходное положение. Важно было зарегистрировать этот момент выдвижения. Поэтому мы и следили за немцами круглые сутки.

Начальник Разведупра Голиков вызвал меня к себе и в грубой, резкой форме приказал отменить дежурства:

— Довольно мне здесь воевать и разводить панику.

Новый начальник Генштаба генерал Жуков, осуществляя, по-видимому, дружеские взаимоотношения, организовал для нас просмотр немецких военных фильмов. Например, о разгроме Варшавы. Там устрашающе было показано действие немецкой авиации при варварской бомбардировке польской столицы. Я смотрел фильм и думал: «Зачем все это нам?»

Невольно напрашивался вывод, что кто-то хочет запугать нас могуществом немецкого оружия. Во всяком случае, ничего поучительного для нас в этих фильмах не было. Можно было бы их совсем не показывать. А если уж показывать, то после просмотра необходимо было дать критический комментарий. Ничего подобного не было. Просто нас «попугали» и отпустили. Точно такую же демонстрацию этого кинофильма немцы устроили для норвежского Генерального штаба перед нападением на Норвегию. Не правда ли, знаменательно?!

Для нас, офицеров Генштаба, и для всей армии было бы полезней изучить опыт франко-немецкой войны 1939–1940 годов. Однако новый начальник Генштаба считал, что в этой войне ничего поучительного для нас не было. Это стало для нас ясным, когда мы получили от него ответ на наш доклад «Опыт франко-немецкой войны 1939–1940 годов», о котором я уже говорил. Такое отрицательное отношение к нашему документу огромной значимости потрясло нас. Выходит, что все наши труды пропали даром?! Однако согласиться и примириться с таким мнением начальника Генштаба мы не могли. Если документ не нужен Жукову, то, несомненно, будет нужен армии. Тогда мы секретный официальный отчет о франко-германской войне рассекретили, размножили в типографии и, опять же, нелегально разослали войскам: пусть хотя бы армия изучает этот опыт…

Между тем сообщения о новых перебросках немецких войск на наши западные рубежи продолжали поступать. Наша тревога усиливалась. Не выдержав, я решил проверить, что же делается для обороны страны.

В оперативном управлении Генштаба работало несколько моих товарищей по Академии Генштаба. Начальником Среднеазиатского отдела работал полковник Шарохин, Западного — генерал-майор Кокарев, по тылу — полковник Костин.

Полковник Шарохин на мой вопрос, что делается на наших западных границах, ответил:

— Знаю, что положение опасное, но что предпринимается с нашей стороны — не знаю. Может быть, я не в курсе. Зайди к Кокареву.

Зашел к Кокареву.

— А-а! — весело и радушно встретил меня Кокарев. — Разведка пришла. Здорово! Честь и место. А теперь скажи, что ты нас своими сводками пугаешь?

— Не я пугаю, а немцы. И не только пугают, а скоро бить нас будут.

Веселая мина с лица Кокарева слетела. Уже вполне серьезно сказал:

— Да, ты прав. Весной немцы ударят, а мы, как страусы, сунули головы в вороха бумаг, в пакт о ненападении и прочие немецкие «мирные заверения»… и кричим о мире. А кто против — так те «паникеры» и «провокаторы войны». Новое начальство таких выгоняет. На границе у нас ничего нет. Наберется, может быть, 40 дивизий, да и те занимаются не тем, чем следовало бы…

— Для первого случая, — говорю я, — нужно не меньше ста дивизий.

— Что ты! Попробовали заикнуться еще при Мерецкове, но нам ответили, что для перемены дислокации только одной дивизии потребуются миллионы рублей. Ворошилов запретил даже разговаривать об этом.

Удрученный, ушел я от него. По дороге неожиданно встретил начальника Дальневосточного отделения полковника Шевченко. Он остановил меня:

— Стой! Вот ты мне и попался. Сейчас я с тобой рассчитаюсь. Ну и подвел же ты меня!

— Как? Чем?

— А помнишь книгу о Халхин-Голе? Ты как-то еще о гонораре договаривался.

— Ну еще бы не помнить! Очень нужная книга. Давай гонорар, я тоже ее писал.

— Тебе не гонорар нужно дать, а по шее накостылять. Меня на днях Жуков выгнал из кабинета, и вот ожидаю решения своей судьбы.

И полковник Шевченко рассказал мне о совершенно диком случае.

Дальневосточный отдел Генштаба подготовил наш коллективный труд опыта войны на Халхин-Голе к печати и передал ее на утверждение Мерецкову. Тот не успел сдать ее в печать, и книга попала в руки Жукова. Новый начальник Генштаба вызвал Шевченко и спрашивает:

— Ты что это сочинил? Ты там был?

— Нет, не был. Но книгу прислал штаб фронта. Они подробно изучали опыт войны на месте. Я считаю их выводы правильными.

— Правильными?! — закричал Жуков. — Ты хочешь подорвать мой авторитет?! Да я тебя в бараний рог согну! Раздавлю, и мокрого места не останется! Вон (к такой-то матери)!!!

Шевченко пулей вылетел из кабинета и вот сам не свой ожидает своей участи.

Такая же судьба постигла позднее и меня, и всех членов авторского коллектива, посмевшего критически оценить действия наших войск в этой книге. Однако у меня была еще и другая статья «преступлений»: «паникер», «провокатор войны».

Приход Жукова в Генштаб ознаменовался крутой расправой со всеми «паникерами» и «провокаторами войны», которые указывали на возможность военного нападения Германии. Расправа коснулась и разведки. Начали вызывать из-за рубежа всех «провинившихся».

Из Берлина вызвали помощника военного атташе по авиации полковника Скорнякова, дали ему основательную «нахлобучку». Отозвали и другого помощника военного атташе по бронетанковому делу, полковника Бажанова. Тоже дали нахлобучку и демобилизовали. От нервного потрясения Бажанов умер.

По одному работнику из Японии мне пришлось отводить удар. Мы считали этот источник информации очень хорошим. Он тоже давал сигналы о неизбежности войны с Германией. Однажды мы получили из Японии сообщение, что Гитлер уже подписал приказ о плане войны против СССР.

Наше начальство оценило эту информацию как «паникерскую» и решило автора отозвать «для проработки». Борьбу с «врагами народа» и «паникерами» в нашем управлении возглавлял зам. начальника Разведупра генерал-майор Ильичев И. И. Он не умел и не хотел сам думать и слепо шел по пути, который указывал Сталин: раз классовая борьба обостряется, то проще всего в каждом работнике видеть потенциального «врага народа», шпиона. Особенно на данном этапе (начало 1941 года) были вредны и опасны «паникеры», которые кричали о близкой и неизбежной войне с фашистами.

Однажды ко мне пришел, кажется, майор Мельников (не решаюсь утверждать это с полной уверенностью) и говорит:

— Ильичев требует дать отрицательную характеристику на источник «Рамзай» и подобрать на него материал. Он будет отозван.

— А почему отрицательную? Вы лично уверены, что источник «Рамзай» дезинформатор?

— Нет, наоборот. Мы считаем его самым лучшим источником. Его надо всеми силами оберегать. Если мы его угробим — все наше хозяйство по этой стране развалится. Я прошу вас дать о его сообщениях совершенно объективный отзыв.

Я проверил все донесения «Рамзая» и убедился в их правдивости. Особенно убедительным было его сообщение об одном нашем полковнике, перешедшем на службу в японскую армию. В донесении сообщались все подробности перехода и о деятельности этого перебежчика в качестве советника японской армии.

Фамилия перебежчика была Фронт. Я знал его лично — учился с ним на одном курсе в Академии им. Фрунзе. После окончания Академии он попал советником в Монгольскую народную армию. Из Монголии он перебежал к японцам.

Откуда источник «Рамзай» мог знать о Фронте? Ясно, что информация источника «Рамзай» была правдивой и точной. В этом духе я и дал свой отзыв с таким выводом: «Нет никаких оснований подозревать источник «Рамзай» в дезинформации».

Не знаю, сыграло ли мое заключение какую-либо роль, но Зорге (Рамзай) не был отозван. С ним расправились по-другому. Я глубоко убежден в том, что сталинское правительство через Берию выдало Зорге японской контрразведке. Ведь до сего времени неизвестны причины провала Зорге. И, кроме того, правительство не приняло никаких мер к его спасению. Три года после провала Зорге просидел в тюрьме. За это время правительство могло принять меры к его спасению: обменять на японского агента или помочь каким-нибудь иным дипломатическим путем. Но этого не было сделано. Зачем? Чтобы иметь живого свидетеля своего преступления? А история с награждением?! Только через 20 лет после смерти Зорге наградили — присвоили звание Героя Советского Союза, и то только лишь потому, что его подвиг был вскрыт американцами. Заговорил весь мир. А ведь о подвиге Зорге сталинскому правительству было известно давно. Нет, не хотел Сталин награждать Зорге! Гораздо проще уничтожить такого важного свидетеля своей несостоятельности, подкинуть в японскую контрразведку анонимное сообщение о его деятельности. Таких случаев, когда правительство выдавало своих неугодных разведчиков врагу, в истории было много…

Помню еще о двух товарищах, которым угрожала расправа. Однажды Ильичев по телефону дал мне такое распоряжение: — К вам сейчас зайдет полковник Савченко. Поговорите с ним и сообщите, имеет ли он какую-либо ценность для разведки. Предупреждаю, мы его считаем человеком неблагонадежным. Есть указание из армии его демобилизовать.

— Хорошо, товарищ генерал, — отвечаю, — поговорю, выясню.

Через несколько минут заходит полковник Савченко. После взаимных приветствий усаживаю его в кресло. Закурили. Молча изучаю его. Внешне — очень симпатичный человек. В глазах — усталость и тревога. И почему он «неблагонадежный»? Слово-то какое гнусное, старорежимное. Первым нарушил молчание Савченко:

— Я к вам «наниматься», — и улыбнулся. Улыбка горькая, вымученная. Я решил поддержать эту горькую шутку.

— Хорошо, — говорю тоже с улыбкой, — а какая же ваша специальность и квалификация?

— Бывший военный атташе в Афганистане.

— Хорошая работа. А что же вам там не понравилось, почему оттуда ушли?

— Не я ушел, а меня «ушли».

Краснея и бледнея, вздрагивающим голосом рассказал свою беду. А беда оказалась в том, что один из агентов ведомства Берии написал на него донос, что он якобы живет не по средствам, и высказал подозрение, что он шпион. Подозрение ни на чем не основанное, а излишество выразилось в том, что Савченко купил себе хороший радиоприемник и зарабатывал хорошо (жена его тоже работала).

В те времена отвести удар «стукача», доказать, что «ты не верблюд», было очень трудно, почти невозможно. Не смог этого сделать и Савченко. За это его сняли с работы и представили к демобилизации. Искренность, взволнованность Савченко, его умные усталые глаза убедили меня, что передо мной очередная жертва нашей «бдительности». Честных, преданных партии и Родине людей я как-то умел по интуиции угадывать. И решил ему помочь. Позвонил Ильичеву и доложил, что Савченко хорошо знает афганский язык (фарси), знает Восток, что он из золотого фонда наших кадров и увольнять его из армии нельзя. Я заявил, что беру Савченко в свой отдел.

Ильичев возразил, что делать этого нельзя, что Савченко политически ненадежен. Я взял на себя всю ответственность. Тогда в разведке существовал такой порядок, что можно было брать на работу в информотдел любого офицера с любой политически отрицательной характеристикой, данной органами, но тогда я отвечал головой за этого офицера, и, где нужно было, я этим правом пользовался.

— Ну-ну, смотрите, — сказал Ильичев и положил трубку.

Я не ошибся в Савченко. Он работал в информотделе до войны. Потом был на фронте, хорошо воевал. Сейчас он генерал-майор и продолжает работать. Последнее время был начальником военной кафедры в Дипакадемии. Возможно, он до сих пор не знает, как с ним хотели расправиться Ильичев и Голиков.

Еще в более тяжелом положении оказался полковник Тагиев. Работник он был хороший, но не каждому везет. Тагиев «провалился», как и Зорге, но ему удалось избежать ареста и скрыться. Потеряв связь с Центром, без средств, он был вынужден длительное время под видом дервиша странствовать по странам Востока. В одной стране ему удалось связаться с нашими работниками, которые и помогли ему возвратиться в СССР.

А на Родине его встретили как врага. Квартиру у него еще раньше забрали, вещи разграбили, а теперь представили его к демобилизации. И опять этот лицемер Ильичев направил его ко мне для выяснения его деловых качеств.

Тагиев от волнения, обиды, от тяжких переживаний во время скитаний и на Родине первое время не мог даже говорить со мной. Сильный, мужественный человек, опытный разведчик… плакал! Выслушав его трагическую историю, я был возмущен, мне было горько и стыдно за наше руководство, так бездушно относящееся к своим работникам. Полковник Тагиев прекрасно знал восточные языки, почти все восточные предполагаемые театры военных действий прошел собственными ногами. Его наблюдения были чрезвычайно ценными.

И опять я стал «отбивать» хорошего работника у Ильичева. Он возражал, предупреждал меня, говорил о «бдительности». Но я настоял на своем. Выразил свое возмущение и генералу Голикову. Надо в данном случае отдать ему справедливость. Он дал согласие на работу Тагиева в информотделе, помог ему вернуть квартиру и возместил потерю имущества.

Тагиев работал в информотделе над рядом военно-географических описаний восточных стран и доказал свою ценность как работник.

После ряда таких столкновений со своим руководством, продолжая отстаивать свою «паникерскую» позицию насчет надвигающейся войны, я почувствовал, что надо мной собираются грозовые тучи. Со дня на день я ждал и гадал: когда и какая будет разрядка, насмерть убьет или только «оглушит»? И вот в начале мая 1941 года — первая «гроза». Заходит ко мне незнакомый генерал. Встаю и жду, что он скажет.

— Я новый начальник информотдела генерал-майор Дронов, — представился он. — Кажется, это для вас неожиданность?

— Да, — отвечаю, пытаясь скрыть свое волнение, — приказа об этом я не читал, меня даже устно не предупредили. Разрешите позвонить генералу Голикову?

— Пожалуйста.

Звоню:

— Товарищ генерал, когда прикажете сдавать дела генерал-майору Дронову?

— Сдавайте сейчас же.

— Есть сдавать сейчас же.

Передал я Дронову бумаги, книги, сейф и вышел из кабинета.

«Ну вот, — думаю, — теперь началось… Чем же дальше угощать будут?»

Ждать долго не пришлось. Вызвали в отдел кадров.

— Не желаете ли поехать в отпуск? — спросил меня начальник отдела кадров полковник Кондратов.

— Но я же был в отпуске в этом году… По закону два отпуска в год не полагается.

— Ничего, — успокаивает меня Кондратов, — в нашей системе полагается. Начальство… — с нажимом на это слово сказал он, — начальство предлагает вам выехать в Одессу в Дом отдыха Разведупра.

Если начальство так обо мне «заботится», как можно возражать?

В начале июня я выехал в Одессу. С каким чувством и в ожидании каких «благ» — можете сами догадаться…

Я жил в период начала и полного расцвета культа личности Сталина и являюсь живым свидетелем последствий этого культа. При мне произошли массовые аресты и физическое уничтожение неугодных Сталину и его клике ни в чем не повинных людей, в первую очередь офицерских кадров. Я был маленький человек, незаметный разведчик-подполковник, но по долгу службы в Разведупре много знал государственных тайн и имел некоторое представление о действиях центрального партийного, советского и военного руководства.

Кроме того, числился «паникером» и «провокатором войны», к тому же непокорным, осмелившимся вопреки мнению Сталина «свое суждение иметь».

Для меня было совершенно ясно, что со мной поступят так же, как поступали до меня со многими погибшими разведчиками.

Как сложилась моя дальнейшая судьба — расскажу ниже.

На всю жизнь запомнят граждане Советского Союза начало войны. И особенно те, кто первым принял ее удары. Каждый ее встретил по-своему.

В июне по воле начальства я отдыхал в Одессе.

Одесса! Одно это слово воскрешает в памяти песенные слова и мелодии о морских просторах, о дальних неведомых странах, о чем-то ярком и многоцветном. И верно — всех приезжающих в Одессу радуют и голубая даль моря, и горячее солнце, и всегда будто праздничные улицы, и одесситы — подвижные, говорливые, чуточку насмешливые и озорные.

Наш Дом отдыха закрытого типа, куда меня «сослали» до поры до времени, был расположен в живописном месте на прибрежном крутояре и утопал в густом чудесном парке. Дом был полупустым. Отдыхающие — разведчики из-за рубежа, но большинство — члены семей. Все условия для отдыха были выше всякой придирчивой и капризной критики. Но я приехал с тяжелым грузом тревог и сомнений и не был расположен к бездумным развлечениям. Меня не влекли ни море, ни тенистые аллеи парка. Я находился под впечатлением столкновений с начальством, был подавлен, переживал за судьбу Родины, за нависшую над ней опасность. В глубине души тревожил меня червячок сомнений: а вдруг я ошибся?! Однако сколько и как, можно сказать «с пристрастием», я ни проверял самого себя и свои поступки, все и всегда сходилось к одному: нет, я не ошибся и, как член партии и гражданин Советского Союза, не мог и не имел права поступить иначе.

Тревожила меня мысль о том, что мы не успеем развернуться и последует сокрушительный внезапный удар. Настроение немного поднялось, когда я встретился с начальником разведотдела Одесского военного округа полковником Гаевым. Он приехал навестить жену.

Полковник Гаев — мой товарищ по Академии им. Фрунзе, и, кроме того, мы работали в одной системе. Он так же, как и я, расценивал положение на границе. Мне он рассказал, что войска Одесского военного округа под видом учебы развернуты на границе и взяли с собой боеприпасы. Ну, думаю, если все округа так поступили, то это хоть в малой степени предупредит сокрушающий внезапный удар фашистов. Мне стало легче на душе. В этом одесском Доме отдыха Разведупра были собраны «на отдых» все «провокаторы войны», которые слишком назойливо писали о неизбежности войны с Германией. Их собрали сюда, по-видимому, чтобы они здесь «подумали» и раскаялись в своих «заблуждениях». И мне была представлена такая возможность — подумать и покаяться, — а если «нет», то исчезнуть навсегда. Здесь я встретился с одним нашим резидентом — жил с ним в одной комнате. Он прибыл «на отдых» из-за рубежа также принудительно. Полностью раскрываться нашим разведчикам не полагалось, и потому я мог только догадываться, что работал он резидентом в Германии.

Очень нелегко далась ему эта работа резидента. По годам он был почти моим ровесником, но выглядел хилым стариком — худой, морщинистый, руки дрожат. Объяснялось это, по мнению врачей, истощением нервной системы. Его вызвали из Германии и послали «отдыхать» за то, что слишком настойчиво и активно доказывал он скорое нападение фашистов на Советский Союз. Начальник Разведупра Голиков сделал ему строгое внушение «за паникерство» и отправил сюда «отдыхать».

Как резидент, он имел хорошую «крышу» ремонтного автотранспортного предприятия, в котором был «директором фирмы». Так вот этот «директор фирмы» со многими дополнениями повторял те сведения, которые мне уже были известны. Я не раскрывал своего бывшего служебного положения и того, что тоже отнесен к категории «паникеров». «Директор фирмы» очень возмущался близорукостью начальства и страстно уверял меня в неизбежности войны с Германией. Сетовал он и на то, что за правдивую и очень точную информацию, за многолетнюю, без провалов службу, от которой он стал преждевременно инвалидом, получал в награду одни оскорбления. Я сочувствовал ему, соглашался. Мне было ясно, что нелегальная работа за рубежом пожирает все физические силы разведчика.

Вспоминая сейчас этого «директора фирмы» и некоторых других, я прихожу к убеждению, что нет большего подвига на благо Родины, чем труд разведчика. И в то же время должен констатировать, что ни к кому не было более неблагодарным наше сталинское правительство, как к разведчикам. Такое открытое признание героизма Зорге и награждение хотя бы посмертно — первый случай в нашей истории, и, по-видимому, только потому, что о нем заговорила мировая общественность.

Было немного смешно, что «директор фирмы» всерьез возмущался нераспорядительностью начальства, которое вызвало его в Москву и не позаботилось о передаче фирмы какому-либо преемнику.

— У меня же «крыша» может развалиться! — возмущался он. — Я же директор фирмы. У меня рабочие и служащие. Дело я вел без убытков, были даже доходы. Надо было так ликвидировать дело, чтобы не понести убытков. Зачем же пропадать государственному добру?

Деловой и финансовый развал «фирмы» его огорчал не меньше, чем политическая близорукость начальства. Делами «фирмы» он морочил мне голову вплоть до начала войны.

14 июня я сидел в палате в глубоком раздумье. Что же, думал я, произойдет? Как будут развиваться военные события? И вдруг получаю газету «Правда» и читаю сообщение ТАСС, где черным по белому было напечатано: «Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз… Слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы».

Прочитав это сообщение, я остолбенел. Что это такое? Немецкая дезинформация совсем ослепила сталинское правительство. И как теперь сложится моя судьба как паникера и провокатора войны? (Уже без кавычек.) Расстреляют! Долго сидел я в раздумье. Вдруг открывается дверь и входит мой сосед по палате, «директор фирмы». Тычу ему газету и говорю:

— Вот ты предупреждал о неизбежности войны с Германией… На, читай! ТАСС — никакой войны не будет!

Он прочитал, вытаращил на меня глаза и говорит:

— Дураки они, эти работники ТАСС… Да нет — говори… дураки повыше!

— Ага, значит, и ты согласен, что война неизбежна. Еще раньше тебя согласился — и вот за это сюда попал… Что же нас ожидает после этого заявления? Поживем — увидим! Пошли купаться!

Пошли. Больше к разговору о заявлении ТАСС мы не возвращались.

И утром 22 июня мы пошли на пляж. Погода стояла чудесная. Солнечная, тихая. Море ласково шевелило прибрежную гальку.

На пляже было уже много отдыхающих. Я люблю купаться, люблю делать дальние заплывы в море. А мой спутник, «директор фирмы», моря не любил и плавать не умел. Уходя в море, я дал ему наказ:

— Загорай и стереги мою одежду.

И ушел далеко в море. Заплыл даже за скалистый мысок, где в полное свое удовольствие наслаждался морской волной и солнцем. Плавал, вероятно, часа два. Когда же повернул обратно, увидел, что берег, с утра яркий от зонтиков и женских костюмов, совершенно опустел. На берегу сиротливо лежала только моя одежда.

Недоумевая, с неясной тревогой в душе и предчувствием какой-то беды, я быстро подплыл к берегу, оделся и побежал к Дому отдыха. У ворот в наш двор меня встретил «директор фирмы». Он бежал навстречу и кричал:

— Василий Андреевич! Война! Выступал Молотов. Немецкая авиация бомбила наши города. Вот тебе и ТАСС!!!

Вид у «директора фирмы» был и торжествующий, и растерянный. Выпалив новость, он смотрел, какое впечатление она произвела на меня.

Не знаю и не могу сказать, какой вид был у меня, но признаюсь, что эта новость ударила и меня, как дубиной по голове. Психологически я был готов к этому событию, но где-то в глубине души теплилась надежда на ТАСС: а может быть, правительство больше знает и «минует нас чаша сия»? Вопреки фактам хотелось верить в это как в некое чудо. И вот погасли последние искорки надежды. Пытаясь самому себе придать бодрости, сказал:

— Ну что же, «директор», теперь нас уже не расстреляют как провокаторов войны, а если что и пропало, так это твоя «фирма». Списывай все убытки на войну. Пошли обедать.

Время было обеденное. Только мы уселись за стол, директор Дома отдыха принес мне «на закуску» радиограмму — приказ из Москвы, из Разведупра:

«Немедленно выехать к месту новой службы город Львов начальником Разведотдела 6-й армии. Кондратов».

Вот и разрешилась моя судьба: прямо с одесского пляжа — на фронт.

По закону в случае войны я должен возвратиться в Разведуправление, но мне не разрешили даже на короткое время поехать в Москву для сдачи старой должности и получения документа по новой. Так я и выехал на фронт с удостоверением заместителя начальника Информотдела Разведуправления. Из-за него мне в последующем пришлось пережить немало жутких моментов. Пострадала и моя семья. Я не мог ей оставить денежного аттестата.

После обеда, распрощавшись со знакомыми и с «директором фирмы», я с легковесным чемоданом поехал на железнодорожную станцию Одесса. В помещении военного коменданта толпилось много военных, главным образом офицеров. Это возвращались отпускники из различных частей Киевского военного округа (Юго-Западного фронта).

Комендант станции в первый же день войны проявил высокую мобильность и распорядительность. Без крика и суеты он отправлял военных по их направлениям. Особая группа в 40 человек набралась в направлении Жмеринка — Тарнополь — Львов. Комендант предоставил нам целый вагон. Первые два часа пути все офицеры молчали, подавленные внезапностью событий. Думали, конечно, об оставленных семьях. У некоторых семьи были в Одессе, но у большинства — на границе, в районе боевых действий.

Существует давно известное международное правило: в случае военной опасности отпуска офицерам не разрешаются, а их семьи и гражданское население заблаговременно эвакуируются из района возможных боевых действий. Но сталинское правительство не позаботилось о семьях военнослужащих. Семьи офицеров пограничных войск попали под внезапный удар фашистов, и в большинстве своем женщины, старики и дети погибли в военных городках от бомбежки фашистской авиации. Вывозить семьи самим офицерам было категорически запрещено. Как теперь стало известно, на Прибалтийском фронте за день до начала войны решением командования фронта семьи военнослужащих были вывезены из военных городков, но Сталин, узнав об этом, завернул их по дороге обратно. Этим он хотел показать Гитлеру свои мирные намерения. Семьи, возвращенные обратно в военные городки, попали утром 22 июня под бомбежку. Женщины, старики и дети погибли, не успев доказать Гитлеру сталинские мирные намерения.

Разговоры с этого «семейного» вопроса и начались. Большинство возмущалось, почему высокое начальство не предупредило о предварительной эвакуации семей в глубокий тыл. В эту часть разговора я не вмешивался. Я хорошо знал, почему семьи пограничников первыми попали под гусеницы фашистских танков, почему для всех военных, даже для пограничников, нападение оказалось неожиданным.

От семейных разговоров перешли к комментированию заявления ТАСС, речи Молотова и к оценке событий. Некоторые удивлялись, почему первым не выступил Сталин, но потом «по привычке» сами для себя объяснили его молчаливость «гениальной» придумкой, которая несомненно скажется на ходе военных событий.

Оживленная беседа завязалась вокруг вопроса о продолжительности войны. О конечном исходе войны сомнений не было: наши войска, конечно, достойно встретят врага на границе и немедленно погонят его в глубь Германии.

Наша армия была заражена «шапкозакидательскими» настроениями. Сказалась историческая преемственность от старой русской армии. Мы «шапками закидали» японцев в 1904–1905 годах. Потом «шапками закидали» немцев в 1914–1918 годах, потом японцев на Халхин-Голе, потом финнов. Эта слепая самоуверенность владела и всем нашим командованием сверху донизу. Почти двадцать лет Ворошилов и все его бездарное окружение воспитывали нас в твердом убеждении: «воевать будем на чужой территории», «ни одной пяди своей земли не отдадим никому», «на удар ответим двойным и тройным ударом»!

Такие настроения царили и в нашем вагоне. У всех было сверх меры воинственное, «шапкозакидательское» настроение.

Первое время я сидел, слушал и молчал. Но в душе радовался: какие же у нас командиры! Нет и намека на панику, нет трусливых глаз. Все готовы мужественно схватиться с врагом. Если бы этому народу да умное дальновидное правительство!

Не было у нас тогда такого правительства! Новый начальник Генштаба генерал Жуков разделял мнение Сталина, что фашисты будут честно выполнять договор о ненападении. Вместо того чтобы приводить в боевую готовность армию и страну, начальник Генштаба начал борьбу с «паникерами» и «провокаторами войны».

Но все же «нелегальная» разведсводка № 8 и другие разведсообщения, по-видимому, были приняты всерьез. Военные округа за неделю до войны под видом «командно-штабных учений» начали развертывать фронтовые и армейские управления.

Начало войны мне представлялось в очень мрачном виде. Вспоминались наши «победы» на Халхин-Голе и в Финляндии. Прислушиваясь к разговорам офицеров, я подумал о том разочаровании, которое их охватит, когда они столкнутся с действительностью. И решил внести немного трезвости в боевой пыл своих спутников, осторожно заметив:

— Сомнений, конечно, нет, победа будет за нами. Но мне кажется, что некоторые товарищи ошибаются, полагая закончить войну в два-три месяца. Враг силен, он захватил всю Европу и опьянен успехом. К его услугам вся промышленность Европы. Поэтому война может затянуться на многие годы, и в борьбе с врагом возможны отдельные неудачи и даже поражения.

Мои замечания вызвали бурное негодование. Посыпались злые и колкие реплики о том, что, мол, есть в армии паникеры, люди с пораженческим настроением. Таким людям, особенно с офицерским званием, не место, мол, в армии. Сидевший рядом со мной полковник, кажется начальник политотдела 6-й армии, человек умный и дальновидный, потянул меня за рукав и шепнул: «Вы что, хотите, чтобы вас выбросили в окно? Не спорьте».

Я подумал: действительно, эти возбужденные люди могут выбросить меня в окно. Их годами воспитывали в том духе, что «лучше русского кваса напитка нет», что «пуля дура, а штык молодец», что «воевать будем только на чужой территории», что гений Сталина как полководца уже проявил себя во время Гражданской войны, проявит и сейчас. Нелегко будет им, мужественным офицерам, потом «на собственной шкуре» проверить цену такой выучки и воспитания. Кроме того, у многих из них под огнем жены и дети. Неудивительно, что они хотят победы в первый же день войны, хотят немедленно выдать желаемое за действительность. Черт меня дернул ни к месту и не ко времени заговорить о затяжной войне и о возможности частичных поражений. Почесал я затылок и с улыбкой простачка пробормотал:

— Да что вы, ребята? Какого черта на меня накинулись? Что ж, по-вашему, я не хочу победы? Я только напомнил, что Первая мировая война длилась четыре года. Весьма возможно, что и эта война затянется.

Какой-то бравый полковник-артиллерист с черными усами презрительно сказал:

— Тоже мне — сравнил ворону с ястребом! Старая царская армия и наша Красная! Ни черта не понимаешь, а лезешь спорить.

— Ну извините, товарищ полковник, я, конечно, ошибся…

Так с легким конфузом я вышел из беседы и сидел с мрачными думами. За окном проносилась чудесная панорама украинского лета, а в голове клубились мрачные мысли о судьбе Родины и своей личной.

Особенно обидно было переживать внезапность удара. Думалось, как бы мы сокрушительно ответили фашистам, если бы полгода назад сталинское правительство и Генштаб прислушались к тревожному голосу своей разведки и приняли меры по укреплению границы, перевели армию и страну на военное положение. А сейчас положение на фронте рисовалось мне в мрачных красках. Забегая вперед, скажу, что фронтовая действительность, с которой вскоре встретился, оказалась еще более ужасной, чем я предполагал. Но об этом ниже.

Утром 23 июня наш поезд прибыл на станцию Жмеринка и дальше не пошел. Комендант станции сообщил, что путь впереди разрушен. Нам было предложено или переждать восстановления пути, или же пробираться на фронт какими-либо другими средствами.

Мы, конечно, тотчас же стали искать «иные» средства.

В Жмеринке уже чувствовалось пламя войны. На окраине города торопливо трещали зенитки. По направлению к Тарнополю клубы черного дыма застилали горизонт. На улицах, на станции, на путях железной дороги толпились беженцы из разбитых немецкой авиацией эшелонов. Это были преимущественно семьи военнослужащих — старики, женщины, дети. Многие матери во время бомбежки потеряли своих детей и теперь бегали, плакали и звали их по именам. Потерянные дети бегали по улицам с криками: «Мама, мама…» Истерические стоны, крики женщин, плач детей наполнили наши сердца злобой и ненавистью к фашистам.

На улице около какого-то дома мы увидели грузовую машину — директор местного промкомбината загружал ее своим барахлом. Мы выставили его из машины. Около полусотни офицеров с трудом втиснулись в кузов и помчались на фронт.

В первой же половине дня мы прибыли в Тарнополь, где каждый из нас пошел по своим служебным делам. Я направился в штаб Юго-Западного фронта. Он располагался в городском парке.

Тарнопольский парк был большой, почти как лес, и содержался в превосходном состоянии. Много красивых аллей, обрамленных деревьями, преимущественно липами, разрезали парк в разных направлениях. Ароматная прохлада от массы цветов освежала усталое потное тело. Но от всей этой красоты чувство злобы стало нарастать еще больше. Тут же, рядом, в смертельных муках корчились раненые и контуженные. Зияли развалины домов, по кустам и кронам деревьев тянулся смрад пожаров. Я шел и думал: кто породил такое противоестественное явление в жизни человеческого общества, как война? И будет ли когда-нибудь конец этой дикости?

Разыскал я Разведотдел штаба фронта и явился «по начальству».

Начальником Разведотдела штаба фронта оказался мой старый знакомый — полковник Бондарев. Он часто приезжал в Москву и заходил в Информотдел Разведуправления. Уже накануне войны я читал разведсводку Киевского военного округа. Она правильно показывала группировку немецких войск перед Юго-Западным фронтом. Расхождений в оценке положения у меня с Бондаревым не было. Так же, как и с начальником Разведотдела Западного фронта полковником Блохиным. Кстати, позднее я узнал, что Блохина Сталин приказал расстрелять за неточную информацию о войсках противника перед Западным фронтом вместе с Павловым и Климовских. А ведь эта группировка немецких войск была дана в разведсводке округа и разведсводке Генштаба № 8 еще за полгода до войны. И эти данные все время подтверждались и уточнялись…

Наша встреча была по-приятельски простой и искренней. Тот факт, что я попал в подчинение Бондарева, ничего в наших отношениях не изменил. После первого обмена приветствиями и вопросами — что, как и почему — он развернул передо мной карту, и мы стали анализировать положение дел на фронте. Мне с первого взгляда на карту стало ясно, что положение наших войск на Западном и Юго-Западном фронтах катастрофическое.

На Западном фронте немцы начали наступление с той группировкой сил, которую мы установили еще за полгода до войны. В Польше пришли в движение все 35 пехотных дивизий, 9 танковых и 6 моторизованных дивизий под командованием генерал-фельдмаршала Бокка. Они буквально раздавили нашу оборону и уже углубились на 120 км. Главный удар был нацелен на направление Минск — Смоленск — Москва.

Не лучше было положение на Юго-Западном фронте. Здесь в наступление перешла группа войск, ранее установленная нами в Юго-Восточной Польше, — 40 пехотных, 5 танковых и 4 моторизованные дивизии под командованием генерал-фельдмаршала Руденштедта. Танковые и моторизованные дивизии составляли танковую армию Клейста.

Наши войска вели тяжелые оборонительные бои. На правом крыле фронта танковая армия Клейста прорвала нашу оборону и углубилась на 50–60 км. Немцы нанесли здесь главный удар на Ровно — Житомир — Киев. В таблице Бондарева я увидел соотношение сил — тяжело было анализировать эти цифры. В первый же день войны фашисты нанесли сокрушительный удар по нашим аэродромам и уничтожили почти все находившиеся там самолеты. Разрушены были также узлы связи, и тем самым было дезорганизовано управление войсками.

Полковник Бондарев сказал, что у него нет связи ни с одной армией. Что сейчас творится на фронте — он не знает. Он просил меня по приезде в армию немедленно восстановить связь и срочно доложить обстановку.

После беседы и полного обмена мнениями о положении дел на фронтах Бондарев направил меня в агентурное отделение, где необходимо было получить указания по специальной работе. Посоветовал зайти в оперативный отдел к полковнику Баграмяну.

Мне было очень приятно узнать, что в штабе фронта работает мой товарищ по Академии им. Фрунзе и Академии Генштаба Баграмян Иван Христофорович.

В агентурном отделении меня ознакомили с последними указаниями по организации разведки и партизанских отрядов.

После беседы с начальником агентурно-партизанского отделения фронта я поспешил увидеться с Баграмяном, чтобы в дружеской беседе получить более полную информацию о положении дел на фронте.

В оперативном отделе я попросил дежурного доложить обо мне полковнику Баграмяну. Через некоторое время в приемную с картой в руках выбегает Баграмян:

— Ну, кому я тут нужен?

— Мне, Иван Христофорович.

— Ты здесь?! Как ты сюда попал? Здорово… Вот не ожидал — из Москвы прямо к нам.

— Еду в 6-ю армию на должность начальника Разведотдела, зашел к тебе узнать, как наши дела на фронте. Надо же будет доложить командующему 6-й армией.

— Ага, очень хорошо. Хотя у меня времени в обрез, но с тобой идем поговорим.

В кабинете Баграмян со всей откровенностью рассказал мне о той катастрофе, которая нависла над всем фронтом.

— Буду краток. Первое и главное — война развертывается совсем не так, как нас учили в академиях. Нас учили, что в начале войны неизбежно образуется сплошной фронт и боевые действия начнутся с прорыва, а сплошного фронта нет. Противник уже прорвался в глубину нашего расположения. Только второй день войны, а мы уже не имеем связи ни с одной армией. Нет связи даже с собственными резервами. Технические средства связи почти все уничтожены. Вынуждены прибегать к средствам связи времен Наполеона и Кутузова — к живой связи. Послали несколько человек, но пока никто не вернулся. Где наши войска, где противник — неизвестно. Не исключено, что скоро немцы появятся около штаба фронта… Вот оно как!

Сообщив с некоторыми дополнительными деталями то же, что я уже слышал от полковника Бондарева, Баграмян поделился своими планами на ближайшее будущее:

— Военный совет решил нанести контрудар по группе Клейста всеми мехкорпусами фронта в районе Ровно — Дубно — Радехов. От этого удара зависела судьба всего нашего фронта. Нужно выиграть время, нужно задержать противника во что бы то ни стало. Передай командующему 6-й армией генералу Музыченко держаться за каждую пядь земли, сковать противника активными действиями, притягивать к себе и не дать развивать успех, сдерживать его движение в глубь страны. Понимаешь, в чем задача? Если немцы будут быстро двигаться вперед, они не позволят нам организовать контрудар, все полетит к черту! Главное — выиграть время! Полагаю, тебе все ясно?

— Ясно, Иван Христофорович, все передам командующему.

— Подожди минутку. Я тебя представлю начальнику штаба фронта генерал-лейтенанту Цуркаеву.

Баграмян прошел в кабинет Цуркаева, и через несколько минут оба вышли. Я представился. Доложил, что еду на фронт.

— Очень хорошо, — сказал Цуркаев. — Ну, вам полковник Баграмян уже говорил, что сейчас требуется от войск. Передайте генералу Музыченко приказ командующего фронтом: «Ни шагу назад!» Без приказа не отходить. Цепляться за каждую высоту, за каждый рубеж. Нужно остановить или хотя бы замедлить движение врага, пока мы не организуем контрудар по Клейсту.

Генерал Цуркаев произвел на меня очень хорошее впечатление. Было очевидно, что это культурный, образованный генерал, с большим оперативно-стратегическим кругозором, и, помимо этого, он был просто обаятельный человек. Задача, которую ставило командование фронта 6-й армии, была мне совершенно ясна и была правильной в данной обстановке.

Во второй половине дня 23 июня я выехал в армию…

На дорогах от Тарнополя до Львова я насмотрелся трагических картин войны.

Встретилась большая колонна — около тысячи человек — военнопленных польских офицеров. Они содержались около Львова с войны 1939 года. Конвой был очень небольшой — всего человек семь солдат и один лейтенант из конвойных войск НКВД.

Невольно подумалось: «Для чего, с какой целью содержались эти офицеры в заключении в непосредственной близости от границы?»

Я остановил машину и спросил лейтенанта, откуда и куда направляют офицеров. Он ответил, что эвакуируют лагерь военнопленных в глубь страны.

Все офицеры одеты в польскую форму. Вид у всех угрюмый и явно недоброжелательный. Мне кажется, что они с большим удовольствием, получив оружие, повернули бы его на Запад против немцев.

— А почему у вас такая маленькая охрана?

— А зачем большая? — ответил лейтенант. — Они никуда не убегут. Наоборот, все они боятся попасть к немцам в плен.

Вслед за колонной военнопленных потянулись бесконечные толпы беженцев. Шли старики, женщины, дети. Часть из них ехали на грузовиках, на подводах.

Все дороги были так забиты беженцами, что даже легковая машина не могла пробиться вперед. Я приказал шоферу свернуть с шоссе и ехать по окольным поселковым дорогам. Эта вынужденная задержка, возможно, спасла меня. На полдороге ко Львову на колонны беженцев налетела немецкая авиация, начала бомбить и расстреливать их. Я в стороне от шоссе был в относительной безопасности и мог воочию убедиться, какими методами фашисты стремились покорить наш народ.

На шоссе творилось нечто ужасное. Фашистские стервятники, проносясь группами по 12–15 самолетов, сбрасывали воющие бомбы. Ужасающий вой бомб, взрывы. Земля, щебень и камни шоссе взлетали в воздух. Вместе с ними летели обломки машин и повозок, разорванные тела людей и лошадей. Люди разбегались по сторонам, но их настигали пули фашистов.

Большой участок дороги в несколько минут был разрушен и покрылся облаком горящих машин и пыли.

Неожиданно вой и грохот прекратились. Стало тихо. И странно — именно от этой внезапной тишины над трупами сотен людей было особенно страшно. Потом тишина наполнилась криками, стоном, плачем…

Много ужасных картин пришлось мне повидать за эту войну, но эта, первая, запомнилась особенно отчетливо…

Оторвавшись от шоссе, я стал пробираться поселками. Недалеко от Львова догнал артиллерийскую колонну. Двигались два артполка из учебного лагеря в район сосредоточения своей дивизии. В это время над колонной появилась «рама» — разведчик «Фокке-Вульф». Я передал старшему по колонне, чтобы машины рассредоточились и как можно быстрей втянулись в ближайший лес.

Увы! Колонна не успела рассредоточиться. Налетело около 30 самолетов. Я на своей машине рванулся в лес, но тоже не успел. Раздался вой бомб. Я и шофер выпрыгнули из машины и упали на землю. Грохот взрывов, дым, пыль. Проселок покрылся десятками фонтанов земли. Горели машины, валялись опрокинутые орудия, лежали убитые и раненые.

Когда первая атакующая волна прошла, я погнал машину в лес, потом выехал на проселочную дорогу. Отъехал всего с километр, как началась повторная бомбежка артиллерийской колонны…

Было совершенно очевидно, что командир дивизии эти два артполка может вычеркнуть из состава дивизии. Таков в данном случае был результат выполнения приказа наркома, отданного в 00 часов 22 июня 1941 года о продвижении к фронту днем.

Поздним вечером мы въехали в город Львов.

Незадолго до нашего приезда немцы подвергли город основательной бомбардировке с воздуха. Многие дома горели, вокзал был разрушен. Улицы исковерканы обломками домов и воронками.

Около часа мы ездили по городу в поисках штаба 6-й армии. Военных, у кого можно было бы навести справку, не было. Я уже начал опасаться неожиданной встречи с фашистами. И наконец около одного дома увидел офицера.

— Где штаб армии? — спрашиваю у него.

— Не знаю, — отвечает офицер, — но в городе его нет.

А сам подозрительно осматривает меня. Видно, для проверки моей личности он предложил:

— Пройдемте-ка со мной… Вот здесь вы все узнаете…

Он провел меня в какой-то подвал, и мы начали путешествовать по длинным кривым лабиринтам. Прошли не менее 500 метров и наконец очутились в большой и хорошо освещенной меблированной комнате. С первого взгляда я понял, что очутился в какой-то секретной точке. Комната была оборудована новейшей радиоаппаратурой. Ко мне подошел полковник и спросил:

— Кто вы? Ваш документ.

Представляюсь:

— Вновь назначенный начальник Разведотдела 6-й армии. С кем имею честь разговаривать?

— Я начальник пограничного разведпункта (ПРП) полковник Тутыгин. Вы появились, как волшебник в сказке: я только что получил приказ о переходе в ваше подчинение.

О пограничном разведывательном пункте (ПРП), о его составе я имел уже некоторое представление еще в Москве, в Разведупре. Я знал, что здесь много хорошо подобранных квалифицированных работников разведки, что ПРП имеет хорошее техническое оборудование. Разведчики владеют многими иностранными языками, технически грамотны. Сейчас я воочию убедился, что в подвале находится огромная ценность. Вся эта аппаратура и эти люди во время войны будут и должны играть весьма важную роль. Кроме того, здесь же была школа агентурной разведки.

Значение разведпункта для меня было ясно. Но также было ясно, что он здесь не нужен, что ему надлежало быть в штабе Юго-Западного фронта. Непонятно было, зачем мне подчинили такой ценный и сложный механизм, который в данных условиях легко может стать добычей врага.

Я сказал полковнику Турыгину, что не представляю себе, как можно использовать все его хозяйство.

— Мне кажется, — говорю ему, — будет целесообразней отправить вас со всем хозяйством подальше в тыл.

— Это верно, — согласился полковник. — Так вот, жду ваших указаний.

— Они будут очень краткими: немедленно эвакуируйтесь.

— И свернуть всю аппаратуру?

— Да, немедленно свертывайтесь и выезжайте, пока вас не накрыли фашисты. Нам сейчас больше потребуется простая войсковая разведка, чем агентурная и техническая. А ваше дело развернете в тылу. Свертывайтесь и сосредоточьтесь около штаба армии.

Турыгин сейчас же отдал приказ о свертывании своего хозяйства.

— Кстати, где штаб армии?

— Ночью ехать не рекомендую, — посоветовал Турыгин. — В нашем тылу рыщут немецкие диверсанты. Можно легко на них наскочить.

Пришлось ночевать в подвале. Офицеры ПРП угостили меня хорошим ужином и дали койку. Я уснул тотчас же, как только уронил голову на подушку. А через три часа подскочил от страшного грохота. Подвал дрожал, с потолка сыпалась штукатурка. «Ну, — думаю, — завалит в этой железобетонной могиле, и пропадешь ни за грош». Привел себя в порядок и пошел было к выходу, но офицер ПРП удержал:

— Товарищ подполковник, нельзя. Город бомбят… Не так страшны бомбы, как камни и всякие обломки. Здешние дома от бомб разлетаются во все стороны и сметают все живое на улицах…

Вынужден был выждать конца бомбежки и наступления рассвета. Когда бомбежка прекратилась и рассвело, мы с Турыгиным выбрались на поверхность. Даже Турыгин не узнал своего дома и своей улицы, — полдома рассыпалось, разлетелось во все стороны. Обломки дымились. Горели и окрестные кварталы. Дым застилал все улицы Львова. С большим трудом мы разыскали машины и с еще большим трудом выбрались из горящих обломков.

Штаб 6-й армии расположился в лесном поселке Виники километрах в 20 восточнее Львова. Когда мы подъехали к домику разведотдела, я, повинуясь какому-то неясному чувству, посмотрел на часы — было ровно шесть часов — и в уме еще повторил: «Шесть ноль-ноль 24 июня».

Зашли в хату. За столом сидела группа офицеров. Один из них пошел нам навстречу и представился:

— Капитан Ободовский.

Это был заместитель начальника разведотдела армии по войсковой разведке. Подаю ему руку:

— Здравствуйте, товарищ капитан. Я вновь назначенный начальник разведотдела армии… — и назвал свою фамилию.

— Я хорошо вас знаю по документам Разведупра, — сказал Ободовский. — Вы были начальником Информотдела Разведупра. Ваши сводки мне хорошо известны. Но приказа о вашем назначении к нам я не видел…

— Ну что же, капитан, приказа ждать не будем. А воевать нужно. Познакомьте меня с обстановкой на фронте.

Общую группировку немецких войск на фронте я уже знал. В штабе Юго-Западного фронта изучил группировку, действующую против нас. Мне было известно, что здесь действуют 6-я и 17-я полевые армии и 1-я танковая армия Клейста, которая прорвалась на стыке между 5-й и 6-й армиями в глубь нашей территории. Сейчас хотелось получить подтверждение того, что мне было известно, и узнать общее положение дел на фронте нашей армии.

Из того, что я узнал, вырисовывалась очень неприглядная картина. 6-я армия, если исходить из наименований соединений, состояла из 5 стрелковых (6, 49, 4, 159 и 36-й) корпусов и 4 мехкорпусов. Формально 6-я армия по составу была очень сильной, хорошо оснащенной техникой ударной армией. Но это внушительно и красиво выглядело только на бумаге. В действительности все это были только номера. Все соединения армии, в том числе даже штаб армии, находились в стадии формирования и имели недокомплект до 50 % в личном составе и в вооружении. 4-й мехкорпус состоял из двух танковых дивизий и одной мотострелковой дивизии, но, опять-таки, с большим недокомплектом в личном составе и материальной части. На вооружении были старые танки ВТ-5, БТ-7, Т-26. И только несколько единиц Т-34 и КВ.

Соотношение сил на всем фронте 6-й армии было примерно таково: на правом фланге нашим войскам противостояла 1-я танковая армия Клейста: 150 тыс. человек, 1254 танка, 5630 орудий и минометов; в центре в направлении на Львов — 17-я армия в составе более 300 тыс. человек, 4,5 тыс. орудий и минометов; в стыке между ними наступала 6-я армия — свыше 250 тыс. человек, 4,5 тыс. орудий и минометов. Всего против нас наступало 750 тыс. человек, 1254 танка, 10 563 орудия и миномета. У нас же в обороне было около 100 тыс. человек, 209 танков, 512 орудий и минометов. Превосходство немцев было в живой силе в 7,5 раз, в артиллерии — в 3,5 раза, в танках — в 5,5 раз. Еще большее превосходство было в огневой мощи. Наш солдат был вооружен одной винтовкой и мог выпустить в немца 5 пуль в минуту, а немецкий солдат выпускал в нашего 150 пуль в минуту. В воздухе также было абсолютное превосходство врага. Авиация противника подавляла на земле все живое — нельзя было голову поднять, а тем более совершать какие-либо передвижения.

И вот эта армия, не закончившая формирования, должна была оборонять фронт протяженностью более 300 км, в среднем 40–50 км на ослабленную дивизию, содержавшуюся в штатах мирного времени. Положение армии осложнялось и тем, что войска занимали оборону, с ходу выдвигаясь из глубины.

Войска армии по примеру всех округов находились в учебных лагерях в 60—100 км от границы. В первый же день войны дивизии всех корпусов, поднявшись по тревоге, без артиллерии, спецподразделений и средств связи (последние, как я уже говорил, были в других спецлагерях) начали выдвигаться к границам на свои оборонительные полосы. На марше немецкая авиация подвергала их жестокой бомбардировке. Войска несли тяжелые потери, но продолжали движение в свои районы. В бой они вступали прямо с хода. Вот что писал об этом бывший министр обороны маршал Малиновский: «Войска продолжали учиться по-мирному — артиллерия стрелковых дивизий была в артиллерийских лагерях и на полигонах, зенитные средства — на зенитных полигонах, саперные части — в инженерных лагерях, а «голые» стрелковые полки дивизий — отдельно в своих лагерях. При надвигавшейся угрозе войны эти грубейшие ошибки граничили с преступлением» (Военно-исторический журнал. 1966 г. № 6).

В первые дни войны большую неоценимую роль сыграли пограничные войска. Они приняли на себя первый удар и относительно длительное время сдерживали врага. Люди, охранявшие наши границы, были неповторимого мужества, небывалого героизма. Почти все они погибли. Ценой своей жизни они выиграли необходимое время для подхода, развертывания и вступления в бой частей и соединений 6-й армии. Они же дали понять фашистам, что война на Востоке обойдется им значительно дороже, чем война на Западе.

Так же мужественно вступали в бой и войска 6-й армии. Они буквально штыками отбросили немцев за границу и заняли свои позиции. Но, несмотря на массовый героизм войск, армия оказалась в тяжелом положении вследствие подавляющего превосходства сил врага.

Танковая армия Клейста, прорвав фронт на стыке с 5-й армией, смяла один наш стрелковый корпус. В первый же день танки фашистов углубились на 20 км и угрожали правому флангу 6-й армии. Связь с правофланговым стрелковым корпусом была потеряна.

Перед фронтом 6-й армии непосредственно на Львовском направлении наступала 17-я немецкая армия. Правее перед фронтом 5-й армии действовала 6-я немецкая армия. Перед фронтом нашего соседа слева — 12-й армии — противник активности не проявлял.

В первый же день войны немцы ворвались в Кристонополь. Но выдвигающаяся к фронту 124-я стрелковая дивизия с ходу контратаковала немцев и выбила их из Кристонополя. Так действовали почти все дивизии 6-й армии. Выдвигаясь с тыла, они с ходу вступали в бой и буквально штыками выбивали врага с советской земли. Все корпуса, за исключением правофлангового корпуса, выбили немцев и успели занять свои оборонительные рубежи на границе.

В течение 23 и 24 июня немцы произвели перегруппировку своих сил и при поддержке большого количества авиации и танков снова перешли в наступление. Повсюду они имели подавляющее превосходство сил. Например, против нашей 97-й стрелковой дивизии, оборонявшейся в промежутке Рава-Русская и Перемышль, на фронте в 30 км наступал 49-й армейский корпус такого же состава.

Такое же подавляющее превосходство в силах было перед фронтом каждой нашей дивизии. И, несмотря на это, фронт обороны прочно удерживался. 99-я дивизия, оборонявшая Перемышленский укрепленный район, отражала в день по нескольку атак. Только во второй половине дня 24 июня противнику ценой больших потерь удалось вклиниться в оборону 97-й дивизии. На помощь ей была брошена 159-я стрелковая дивизия, не успевшая еще закончить формирование. Однако ее контратака была безуспешной. Противнику удалось вклиниться в направлении на Немиров.

Таким образом, в день моего прибытия 24 июня 6-я армия уже находилась в тяжелом положении. На правом фланге ее обходила танковая армия Клейста, в центре, в направлении на Немиров, глубоко вклинился 49-й немецкий корпус.

И в это время штаб армии получил приказ наркома обороны, чтобы 5-й и 6-й армиям совместными действиями окружить и уничтожить противостоящего врага и к исходу 24 июня овладеть городом Люблин на территории Польши. Это означало: пятнадцатью слабыми дивизиями в штатах мирного времени остановить сорок три пехотных, пять танковых и четыре моторизованных немецких дивизии и продвинуться в Польшу на глубину до 150 км. И все это по приказу надо было сделать за два дня.

Это было бы смешно, если бы не было так трагично! У нас не хватало сил для обороны, а нам приказывали наступать и громить врага в десять раз сильнейшего. Этот приказ свидетельствовал только о том, что нарком обороны и начальник Генштаба не имели никакого представления о действительном положении дел на фронте.

Командующий фронтом Кирпонос немного подправил нелепую директиву, приказав разгромить вклинившегося в оборону противника и восстановить положение. С этой целью и подготовлялся фронтом контрудар мехкорпусов по району Броды — Ровно — Дубно — Луцк — Радехов. Командующий 6-й армией с этой же целью в направлении на Немиров вводил 4-й мехкорпус. Однако атака 4-го мехкорпуса не удалась. Он завяз в болоте и целый день 23 июня вытаскивал из болота свои танки. Противник 24 июня овладел Немировым.

Такова была обстановка на фронте 6-й армии в день моего приезда.

Ознакомившись с обстановкой, я поспешил с докладом к командующему армией генералу Музыченко. Это была моя первая встреча с командующим. Он внимательно выслушал мой доклад, мои соображения о группировках противника и о его замыслах. По моему убеждению, немцы стремились окружить всю 6-ю армию и уничтожить ее в первые же дни войны.

В этих условиях, докладывал я, единственным выходом из создавшегося положения являлись активные боевые действия и высокая маневренность армии. Я предлагал перейти к подвижной обороне и наносить короткие непрерывные контрудары по охватывающим нас «клещам» противника и последовательно под прикрытием арьергардов выводить соединения на очередной рубеж. Для этого нужно создавать сильные резервы и особо беречь мехкорпус. Передал я также Музыченко приказ командующего фронтом о задержке противника с целью выигрыша времени для организации контрудара по армии Клейста.

Генерал Музыченко согласился с моей оценкой положения и с предложенным методом ведения боевых действий.

Благодаря активной подвижной обороне 6-я армия ускользала из-под охватывающих ударов противника или же удачно прорывала намечавшиеся окружения. Но арьергардные части мы теряли безвозвратно, так как они не могли отрываться от противника. Многие из стоявших насмерть ранеными попадали в плен.

Боевые действия армии, и особенно работа штаба и тыловых учреждений, чрезвычайно осложнялись действиями парашютно-диверсионных групп противника и бандами украинских националистов. Нередко ночью, а иногда и днем вблизи штаба раздавались автоматные очереди. Приходилось прерывать работу и организовывать контратаки на парашютистов.

Однажды после обеда мы вышли из столовой и направились к штабу армии. Неожиданно из окна небольшого домика диверсанты открыли по нам автоматный огонь. Несколько офицеров были ранены. Мы оцепили хатенку и вытащили оттуда двух человек в гражданской одежде. Они уверяли нас, что они сапожники. Но в этой сапожной мастерской мы обнаружили стреляные гильзы, а их руки были в оружейном масле. Я приказал доставить их в особый отдел контрразведки, но озлобленные офицеры по пути их расстреляли.

Диверсанты из буржуазно-националистических элементов Западной Украины часто обстреливали нас из-за угла. Стреляли с чердаков, из подвалов, окон и колоколен костелов.

В штабе армии к моему приезду еще не было начальника штаба. За несколько дней до начала войны начальника штаба арестовали как «врага народа». Офицеры штаба утверждали, что арестовали его за то, что он осмелился докладывать Сталину и наркому обороны о неизбежности войны с Германией и требовал приведения армии в боевую готовность.

Обязанности начальника штаба армии выполнял по совместительству начальник оперативного отдела полковник Вялко. Это был культурный, образованный офицер, с высоким оперативно-тактическим кругозором, выдержанный и тактичный. Он никогда ни на кого не повышал голоса, не проявлял никакой нервозности. Всегда спокойно отдавал необходимые распоряжения. Я с ним «сработался» с первой встречи. Обстановку на фронте мы сами оценивали всегда одинаково и рекомендации командующему давали одинаковые. Штаб работал сплоченно, дружно. В составе оперативного отдела, помню, работали: зам. начальника оперативного отдела полковник Андрюшенко, только что прибывший в штаб после окончания Академии Генштаба; пом. нач. отдела подполковник Скумский, мой однокашник по военному училищу (школе «Червоных старшин»); подполковник Шушкин (шифровальщик) и другие. При отходе на рубеж старой границы полковник Вялко был убит. Налетел немецкий стервятник — «мессер» — и прошил его машину очередью из пулемета. Пуля угодила прямо в голову. Недели через две на место Вялко прибыл полковник Миандров. О зловещей роли этого человека в моей жизни подробно скажу ниже, в следующей главе. А сейчас лишь коротко: это тот Миандров, который работал в штабе изменника генерала Власова и который был осужден Военным трибуналом в Москве вместе со своим шефом, Власовым, и начальником штаба Власова — генералом Трухиным.

Противник, перегруппировав свои силы, с утра 25 июня возобновил наступление. Ему удалось потеснить 159-ю стрелковую дивизию. Разрыв между 41-й и 159-й дивизиями увеличился до 45 км. Создалось очень опасное положение для всей армии, и особенно для Рава-Русского укрепрайона, попавшего в окружение. Однако гарнизоны укрепрайона продолжали героически обороняться. Они бились до конца июня. Когда боеприпасы кончились, гарнизоны взорвали ДОТы и себя вместе с атакующими немцами.

Героическая защита Рава-Русского укрепрайона еще ждет своего исследователя.

Необходимо указать еще на одну особенность начального периода войны. Сплошного фронта в первые дни войны нигде не было. Зачастую противник находился в нашем тылу, а наши отдельные части и соединения действовали в тылу противника. Поэтому часто было трудно разобраться в истинном положении дел на фронте. Из-за этого мы, офицеры штаба, нередко попадали в тяжелое положение. Так было однажды и со мной.

В штабе армии не было сведений о положении на фронте западнее Львова. Командующий приказал мне выехать на танке в район Янов и выяснить истинное положение. На танке «БТ-7» я выехал из Львова на запад. Ехал с открытым люком. Не проехал и пяти километров, как увидел трагическую картину. Все шоссе было усеяно трупами людей и лошадей, загромождено разбитыми и сожженными машинами. Вдоль шоссе — перевернутые кухни, ящики с консервами, мешки муки, крупы и пр. Свежие воронки авиабомб, тлеющие обломки, горечь стелющегося дыма. Все свидетельствовало о том, что разгром нашей колонны был учинен авиацией недавно.

Однако никаких войск я не встречал. Неожиданно справа увидел танк. Он мчался наперерез моего курса. На всякий случай мы развернули башню к бою и взяли танк на прицел. Присмотревшись, я увидел, что это наш танк «БТ-7». Но он мчится на нас с нацеленным орудием. Кто же в танке — враг или друг? Дело в том, что немцы применяли против нас захваченные наши же танки. Боясь, что нас свои же примут за немцев и расстреляют, я высунулся из люка и погрозил мчавшемуся танку кулаком. Это сразу подействовало. Танк затормозил и остановился. Из люка танка высунулся старшина-пограничник.

— Вы что, старшина, хотели меня вместо немца подбить? — спрашиваю его.

— Так точно, товарищ подполковник, — не смущаясь, отвечает старшина. — Если бы вы не погрозили кулаком, я бы того… ударил. Здесь кругом немцы, мы еле прорвались. Они используют наши танки…

— А откуда вы едете?

— Из Рава-Русской. Еле прорвался. Рава-Русская занята немцами. Укрепрайон окружен. Некоторые ДОТы взрывают себя вместе с немцами.

Расспросил о подробностях. Сомнений не было. Когда немцы окружали ДОТы и предлагали сдаться, наши гарнизоны из-за недостатка боеприпасов взрывали себя и немцев. Это сообщение старшины-пограничника меня глубоко потрясло.

Приказав старшине пристроиться мне в кильватер, я тронулся дальше к Янову. Местность холмистая, покрытая мелким кустарником. Из открытого люка просматриваю местность. Вдруг раздается трескучий разрыв снаряда под днищем танка, а над головой просвистели пули. Приказал водителю развернуться обратно. Выполняя приказ, водитель от волнения пережал газ, и мотор захлебнулся. И мы встали. Правее шоссе, на высотке в двухстах метрах, я увидел немецкую противотанковую пушку, а левее из кустарников появилась цепь немцев.

Ничего более отвратительного в жизни я не испытывал, как стоять неподвижно в роли мишени. Мы открыли огонь по пушке и пехоте. Дуэль продолжалась не более минуты, а показалась мне чуть ли не вечностью. Но вот мотор заработал, и мы рванулись обратно ко Львову. Отскочив от высотки на 1,5–2 км, я оглянулся и увидел, что второй мой танк горит. Экипаж успел выскочить и по кювету пробирался к нам. Беглым огнем мы задержали цепь немцев, посадили экипаж второго танка десантом и помчались во Львов.

Вот таким путем нам, офицерам штаба, нередко приходилось узнавать, что происходит на разных участках нашего фронта. Но в данном случае я мало что узнал. Только впоследствии стали известны подробности гибели 159-й стрелковой дивизии. Когда она под давлением противника стала отходить ко Львову, то подверглась сильным ударам с воздуха. Дивизия рассеялась по пшеничному полю. Разрозненные группы бойцов мы обнаружили уже на окраине Львова. Мне посчастливилось встретить начальника оперативного отдела дивизии и совместными усилиями создать оборону окраины Львова.

Командующий Музыченко для обороны Львова направил 4-й мехкорпус и некоторые другие части. Мне же приказал организовать заградительные кордоны на дорогах восточнее Львова, задерживать всех беглецов, формировать отряды и посылать на фронт. Было приказано также из способных носить оружие и гражданских лиц создавать команды и направлять обратно на оборону города. В случае неповиновения мне давалось право применять оружие и расстреливать дезертиров на месте.

Эта кратковременная роль полевого жандарма дала мне возможность познакомиться с нашим тылом, узнать и проверить организованность партийно-советских учреждений, мужество их руководителей.

Хлопот с разрозненными воинскими подразделениями, деморализованными главным образом из-за огромных потерь в офицерском составе, было относительно немного. Стоило их задержать, дать командира или выделить из их же среды, и они тотчас поворачивались на запад. И мужественно дрались. Мне даже не приходилось угрожать оружием.

К сожалению, нельзя то же сказать о некоторых работниках НКВД и партийно-советского аппарата. Расскажу только об одном случае.

В массовом потоке беженцев из Львова я заметил целую колонну машин, загруженных домашними вещами: диванами, креслами, зеркалами, ореховыми шкафами — с находившимися в них военными в форме НКВД. Впереди этой колонны шла легковая машина. Я приказал задержать всю колонну, а всем военным выйти из машин. Легковая машина проскочила, грузовые остановились. Военные — все в фуражках цвета бордо — приказ сойти с машин не выполнили. Больше того — на меня посыпались угрозы и густая ругань. Не вступая в пререкания, я приказал своему взводу разведчиков с ручными пулеметами приготовиться к бою. Солдаты нацелили пулеметы на машины. Повторил приказ с предупреждением: если они не подчинятся, то открою огонь.

Увидев, что их петлицы и угрозы на меня не действуют, что я очень далек от шуток, они начали выпрыгивать из машин. Набралось 45 человек офицеров в звании старших лейтенантов и капитанов, а один в звании подполковника. Приказал им построиться. На этот раз возражений не последовало, и все быстро выполнили приказ. Я подошел к строю и сказал:

— Кто имеет оружие — поднимите руки.

Подняли руки все.

— Кто коммунист?

Тоже подняли руки все.

В моей груди закипел гнев. Было даже желание расстрелять всех без долгих разговоров. Но, конечно, хорошо, что сдержался и не поддался чувству гнева.

— Как же это так, товарищи коммунисты-офицеры? — сказал я. — Все вы здоровые люди, с оружием, в звании офицеров, а удираете в тыл, как дезертиры? Беспартийные красноармейцы бьются с врагом до последнего вздоха, а вы? Вы знаете, что я имею право сейчас всех вас за дезертирство расстрелять?

Подполковник подошел ко мне и попросил разрешения дать объяснение. Он сказал, что они из войск НКВД, что в этих машинах имущество областного управления НКВД и архивы областных организаций. Кроме того, они охраняют секретаря обкома партии Грищука.

Это объяснение меня еще больше взорвало:

— Вы понимаете, что говорите? Родина в смертельной опасности, враг ломится в глубь страны, а вы охраняете вот эти кресла, зеркала и еще одного вельможу? Как вам не стыдно? Вот приказ командующего армией генерала Музыченко: все вы немедленно отправляетесь на фронт. Если не выполните приказ — расстреляю!

Возражений не было. Все по моему виду и тону поняли, что я немедленно выполню угрозу. И я действительно был очень недалек от того, чтобы выполнить приказ командующего: расстрелять эту группу дезертиров. Вспомнились мне рассказы моих товарищей, переживших застенки НКВД…

Подполковнику я приказал принять командование над большой группой задержанных солдат, влить в них своих офицеров и выступить на фронт. Во время формирования отряда ко мне подошел сам секретарь Львовского обкома партии товарищ Грищук. Он находился в легковой машине, которой удалось проскочить, и возглавлял всю колонну машин с домашними вещами.

— Что здесь происходит? — с привычной высокомерностью спрашивал он меня. — Я секретарь обкома партии Грищук. Почему вы задерживаете мои машины?

— Товарищ Грищук! — не сдерживая злости, отвечаю ему. — По приказу командующего 6-й армии я задерживаю дезертиров, паникеров и направляю их на фронт.

— Позвольте, — возмутился Грищук, — разве мои люди дезертиры?

— Да, дезертиры! Они офицеры, коммунисты, имеют оружие и вместо того, чтобы защищать Родину, под благовидным предлогом удирают в тыл.

— Это мои люди, они выполняют государственное задание… здесь архивы…

— Какое государственное задание? Возить и охранять вот эти шкафы, кресла, зеркала и охранять вашу персону? И для этого вам нужна чуть ли ни целая рота офицеров? Сейчас самое важное государственное задание — защищать Родину, а не драпать в тыл. И для вас тоже. Дальнейшее пререкание считаю излишним. Все ваши люди отправятся на фронт. Вас лично я тоже задерживаю и под конвоем отправлю в штаб армии. Все машины конфискую для нужд армии.

Подозвал двоих своих разведчиков и приказал:

— Отправьте этого гражданина в штаб армии.

Грищук смущенно молчал, только попросил разрешения взять свои вещи из машины.

Всех офицеров отправил на фронт. Списки этой «особой команды» я долго хранил в разведотделе и периодически проверял, не удрал ли кто с фронта. Мне передавали, что все они неплохо воевали.

Вообще, я хочу, чтобы меня правильно поняли. Я ведь не против НКВД и их войск, они нужны. Все дело в том, все ли они честно служили Родине при Берии?! Ведь министерство это было очень засорено врагами нашей Родины. Их руками был уничтожен 36 761 человек офицеров накануне войны. Вот в такие критические периоды истории, когда над страной нависает смертельная опасность, и выявляются подлинные патриоты Родины. Одни воюют, стоят насмерть, защищая Родину, как пограничные войска НКВД, покрывая себя неувядаемой славой, а работники НКВД Львовской области решили удрать в тыл.

Отправив команду на фронт, я стал соображать, что же мне делать с шестью грузовыми машинами. Легковую я отправил в лес, решив, что она будет обслуживать разведотдел. А что делать с целым караваном машин, загруженных барахлом?

Мои сомнения легко разрешила немецкая авиация. Налетели на этот участок дороги немецкие бомбардировщики и начали обрабатывать его. Это была ужасная бомбардировка! По моим подсчетам, на шоссе, на беженцев, на машины было сброшено около пятисот бомб. Многие из них были крупного калибра. На протяжении пяти километров на восток от Львова все шоссе было перекопано взрывами. Высокие фонтаны щебня, песка вместе с людьми, обломками машин, повозок и сотнями бумажных папок взлетали вверх. Шоссе покрылось густым облаком дыма и пыли.

Одним взрывом подбросило и меня. На несколько минут я потерял сознание. Когда пришел в себя, над шоссе стояла тишина. Помог мне подняться и укрыться в лесу мой помощник старший лейтенант Матюшенко. Он же сообщил, что в нашей команде убитых нет. Есть только несколько раненых и контуженых.

Среди беженцев оказались два врача — муж и жена. Они отделались только испугом. Я предложил им оказывать помощь раненым. С помощью беженцев, сохранивших мужество, мне удалось навести некоторый порядок на шоссе и эвакуировать раненых.

А машины с грузом барахла были все разбиты и сгорели.

К вечеру мне сообщили, что Львов прочно удерживается нашими силами. Поток дезертиров прекратился, и я счел свою задачу выполненной.

Некоторые пишут, что Львов был захвачен немцами в первый день войны. Это явная ложь! Львов мы удерживали до 30 июня включительно. За 6 дней обороны города наши войска положили здесь много немцев и ночью 30 июня планомерно отошли на новый рубеж.

В штабе армии меня ожидал очень неприятный сюрприз. Вхожу к командующему и докладываю о выполнении данной мне задачи. И вдруг из соседней комнаты выходит… Грищук в генеральской форме.

— Ага, вот, кстати, — говорит Музыченко, — знакомьтесь, это наш новый член Военного совета Грищук.

Признаюсь, я был ошарашен и подумал: «Вот здорово, из дезертиров и прямо в генералы… Теперь мне несдобровать».

Но я ошибся. Он подошел ко мне, подал руку и тут же при командующем сказал, что мои действия были правильными.

— У нас, у гражданских, перестройка психологии на военный лад идет туго, — добавил он с легкой улыбкой.

Я к этим словам отнесся с большим недоверием. Это, думаю, красивые слова, а потом он подведет меня под расстрел. В то время были даны указания Сталина, что генералам и членам Военных советов разрешалось расстреливать подчиненных офицеров по своему личному усмотрению без суда и следствия. Некоторые генералы-самодуры довольно широко использовали это право.

Много погибло офицеров от таких генералов. Особенно широко использовал это право некий самодур-генерал Артеменко, расстрелявший ни за что несколько подчиненных ему офицеров, а сам потом добровольно сдавшийся немцам в плен.

Надо отдать справедливость товарищу Грищуку — он никогда и ничем не напоминал «львовский инцидент» и даже свою личную машину, отобранную мной, оставил в разведотделе. Сам Грищук неоднократно бывал на передовой и выказал большую личную храбрость…

6-я армия под давлением превосходящих сил противника и в связи с резким ухудшением положения на фронте была вынуждена отходить на восток. Отходили мы с непрерывными боями ночью, а днем обороняли рубежи. Отходили в надежде основательно закрепиться на старой границе, где предполагалось занять старые укрепленные районы. Мы были уверены, что, опираясь на железобетонные укрепления, задержим врага.

Отход наш был всегда вынужденным, по приказу, и планомерным. Не было ни одного случая панического бегства, как это утверждают некоторые писаки. Однако Верховной Ставке казалось, что мы отходим слишком быстро. Чтобы задержать нас, Ставка приняла смехотворное с точки зрения тактики решение — нам запретили перемещать штаб армии без ведома и разрешения штаба фронта, а чаще всего самой Ставки. Из-за этого мы нередко попадали в самое нелепое положение. Штаб армии занимал указанное свыше место вплоть до того момента, когда по нам открывали огонь наступающие немецкие автоматчики. В таких случаях штаб перемещался уже не по плану, а по тревоге. Из-за этого надолго терялось управление войсками, работа штаба нарушалась. Не надо быть военным, чтобы понять, как это отрицательно отражалось на боевых действиях войск. Бывало, что мы попадали в положение, из которого выходили почти чудом.

Однажды в Тарнополе часов в пять утра в июле я вышел в парк подышать свежим воздухом. С этой же целью вышел и генерал Музыченко. Мы встретились и пошли вместе по аллее. Было так тихо и свежо, что забылись все фронтовые тревоги.

Вдруг на западной окраине Тарнополя раздалась пулеметная стрельба. Мы остановились и удивленно посмотрели друг на друга.

— Что это? — спрашивает Музыченко.

— Не знаю, товарищ командующий, — говорю, но полагаю, что наши отошли, а немцы подошли.

— Что у нас под рукой?

— Рота разведчиков, 72 человека, и 24 ручных пулемета.

— Немедленно посадить всех на машины и задержать немцев любой ценой, пока не снимется штаб… а потом я вышлю вам батальон охраны.

Поднимаю роту по тревоге и на трех машинах выезжаю на западную окраину Тарнополя.

Туманная дымка раннего утра еще не рассеялась и скрывала волнистую местность, покрытую мелким кустарником. На западной окраине Тарнополя наших войск не было. Не было и немцев. Звуки автоматных очередей слышались где-то за ближайшими холмами. Непонятно было, кто и в кого стрелял.

Остановив машины на окраине города, я развернул свою роту и бегом направил ее на гребень высоты. С нее мы увидели довольно густые цепи немцев. Их наступало не меньше батальона (около тысячи человек). Немцы были в рубашках цвета хаки, рукава у всех засучены по локоть. Они были без головных уборов, автоматы прижаты к животу. Идут и стреляют «в белый свет как в копеечку». Нас они еще не заметили, поэтому я мог спокойно разместить свои ручные пулеметы. Когда цепи подошли на 150–200 метров, разведрота по моему сигналу открыла огонь из всех 24 ручных пулеметов и двух станковых «максим».

Нагло-самоуверенный шаг немецкого батальона был сразу скомкан. Первую цепь мы буквально скосили. За ней, уже вперебежку, пошла в атаку вторая цепь. И ее мы свалили.

После этого наступление остановилось. Только со стороны скошенных цепей слышались стоны и крики о помощи. С нашей стороны даже раненых не было. С полчаса мы упивались своей победой. За это время немцы подтянули артиллерию и минометы и начали обрабатывать нашу позицию. Обработка была очень основательная, так что, когда немцы вновь пошли в атаку, наш огонь стал ощутимо слабее. Все же мы опять свалили много немцев и заставили их опять залечь. Но и наши потери были очень большие: из 72 человек и 24 пулеметов осталось всего 27 человек и 9 пулеметов.

Когда началась третья, наиболее мощная, атака, мы уже не расчитывали остаться в живых. Но тут нам повезло в самый критический момент боя — прибыл батальон охраны штаба армии (500–600 человек) и пять танков командования (так называли танки, выделенные для перевозки Военного совета). Батальон при поддержке танков с ходу перешел в контратаку, и мы совместно уничтожили почти всех наступающих немцев.

Подобрав раненых и погрузив их на машины, мы спокойно отошли, и я с остатком разведроты десантом на танках поехал отыскивать свой штаб армии. На досуге по пути подводил итоги этого боя. Вывод был неутешительный: если бы немцы при подходе к Тарнополю соблюдали тишину, они спокойно могли бы захватить весь штаб армии. Вот до чего доводит невежественное командование сверху! Войска справа и слева от штаба армии отошли, а нам пришлось выдержать одним удар немцев в качестве арьергарда. Хорошо, что кончилось все благополучно. Мы задержали немцев почти на шесть часов. Но могло быть и иначе — погиб бы штаб армии.

Вообще, начальный период войны отличался многими острыми неожиданностями, на которые мы не могли и не умели быстро реагировать. Очень многие решения принимались необдуманно.

Вот, например, приказы для 4-го мехкорпуса за первые четыре дня войны:

22.6 — 4-й мехкорпус по ПРИКАЗУ НАРКОМА ОБОРОНЫ должен был участвовать в контрударе для восстановления положения между 5-й и 6-й армиями;

23.6 — 4-й мехкорпус по ПРИКАЗУ НАРКОМА ОБОРОНЫ должен был выступить на Люблин и к исходу 24.6 овладеть Люблиным (это уже 2-е, совершенно другое, направление);

23.6 — 4-й мехкорпус по ПРИКАЗУ ЮГО-ЗАПАДНОГО ФРОНТА должен был контратаковать в направлении Радехов — Соколь (это уже 3-е направление);

24.6 — 4-й мехкорпус по ПРИКАЗУ КОМАНДУЮЩЕГО 6-й АРМИЕЙ должен был контратаковать в направлении на Немиров (это уже 4-е направление!);

25.6 — 4-й мехкорпус по ПРИКАЗУ ЮГО-ЗАПАДНОГО ФРОНТА должен был оборонять Львов (это уже пятое направление!!!). Эти суматошные приказы свидетельствовали только о том, что в верхах царили паника и сумятица, что нами командовали невежды в военном деле.

Не меньшим военным невежеством «блистал» и наш командарм 6-й армии генерал Музыченко. Вот один из примеров его «мудрого» командования.

Как-то он поручил мне передать приказ одной дивизии — занять для обороны рубеж в тылу врага. Намечался отход.

Дивизия выполнила приказ и заняла оборону.

Часа через три Музыченко посылает меня в ту же дивизию с приказом сняться с обороны и сосредоточиться в таком-то районе в качестве резерва армии.

Прибыл я опять к этому же командиру дивизии и передал новый приказ. Командир дивизии пожал плечами и с явной миной недовольства сказал:

— Я только что был в резерве. Получив приказ на оборону, мы начали окапываться. А теперь что… снова сниматься?! Вы понимаете, чем это грозит? Двигаться надо днем, но меня же разбомбят с воздуха. Вы что, смеетесь, что ли?! Никуда я днем не пойду!

Ну что я мог ему ответить? Вместе с ним ругать Музыченко? Этого нельзя было делать.

— Дело ваше, — говорю, — товарищ полковник. Но, по-видимому, обстановка изменилась и заставила изменить приказ. Как же прикажете доложить командующему? Выполняете его приказ или нет?

А про себя подумал: «А если он откажется выполнять приказ? Как я об этом доложу командарму? Он же по горячке и по директиве Сталина может тут же у себя в кабинете пристрелить меня?!»

Поэтому стал убеждать командира дивизии:

— Приказ есть приказ, товарищ полковник. Не нам с вами его обсуждать…

Полковник не хуже меня понимал эту формулу военной дисциплины. Подумав, видимо, о том же, о чем и я, он сказал:

— Хорошо, передайте командующему, что приказ будет выполнен.

Уехал я от него с черной тяжестью на душе. Приехал в штаб и доложил Музыченко, что дивизия приступила к выполнению его приказа.

Пришел я в свой отдел. Мне надо было срочно разобраться с новыми данными о противнике. Кроме того, у меня не ладилась организация партизанских отрядов. Не хватало оружия и взрывчатки. Я намеревался достать все это у начальника артиллерии армии генерала Федорова.

Прошло не более трех-четырех часов, как снова вызывают к командующему. Прихожу.

— Вот что, товарищ подполковник, — говорит Музыченко, — садитесь в мой танк — и быстро к командиру Н-ской дивизии. Передайте приказ — занять ту же оборону, которую они оставили.

Я был так потрясен, что потерял дар речи. Стою и смотрю на командующего. По-видимому, я выглядел так необычно, что Музыченко крикнул:

— Ну что вы стоите, что вам не ясно?!

— Товарищ командующий, — наконец приобрел я дар речи, — в течение этого дня вы отдаете этой дивизии три взаимоисключающих друг друга приказа. Кроме того, я ведь не работник оперативного отдела. У меня есть своя специфика работы по разведотделу.

— Молчать! — рявкнул генерал и схватился за пистолет.

Ну, думаю, ухлопает ни за что ни про что… Прав был Рыбалко, что это не командарм, а вахмистр по уму…

Никогда в жизни мне не приходилось выполнять такой трудной и позорной задачи. Было стыдно и за наше командование, и за себя. Как я буду опять смотреть в глаза командиру этой дивизии?

Но приказ есть приказ! Поехал в район расположения дивизии. И то, что увидел по дороге, не поддается описанию. На дорогах и по всему полю валялись трупы людей и лошадей, разбитые и обгорелые машины, искореженное разное военное имущество, рассыпанные крупы, макароны. От тревоги и смятения меня буквально затрясло, как в лихорадке. В саду около одинокого дома заметил группу офицеров. Подъезжаю. Узнаю командира дивизии и офицеров его штаба.

Вылезаю из танка, подхожу и передаю этот третий приказ:

— Товарищ командир дивизии, командующий 6-й армией приказал дивизии занять прежнюю оборону.

Полковник молча и как-то оцепенело посмотрел на меня. Мне показалось, что его поразил столбняк. И вдруг он взорвался самой площадной бранью с матерщиной и на командующего, и на штаб армии, и на меня, а из глаз неожиданно брызнули слезы:

— Да что вы, мать вашу так и этак, издеваетесь над нами, что ли? Кто таких идиотов насажал на нашу голову? Чем я теперь буду обороняться (нецензурно)? Где моя дивизия, я вас спрашиваю? Где, я вас спрашиваю? Вон она лежит… трупами! — И снова… (нецензурно). Дрожит и плачет…

Когда благодаря свободно излившемуся гневу немного успокоился, рассказал: вышла дивизия из окопов, построилась в колонны и начала марш, как было приказано командующим. На марше налетела немецкая авиация и разбомбила дивизию. Эта дивизия еще до этого в боях потеряла три четверти своего состава, а теперь была совсем разбита.

Закончив рассказ, комдив опять взорвался матерщиной:

— Что вы думаете?.. Что вы там в штабе армии делаете?

Я жалел только об одном — что в это время здесь не было Музыченко, вахмистра по уму и знаниям, но в звании генерала, что он не видел «плодов своего полководческого искусства».

Возвратился я в штаб армии и доложил командующему, что дивизия на марше разгромлена и обороняться некому.

Генерал молча выслушал мой доклад, недовольно, как тюлень, фыркнул и ушел, как будто речь шла о мелком фронтовом эпизоде.

Возможно, эти записки увидят те, кто остался жив из этой злополучной дивизии. Так пусть же знают теперь истинную причину гибели их дивизии!

Это не единственный случай такого неграмотного управления войсками.

Однажды, когда я работал над очередной сводкой, мой заместитель капитан Ободовский сказал мне:

— Товарищ подполковник, говорят, в Терновке сосредоточилась немецкая танковая дивизия, стоит без горючего. Командующий сейчас направляет туда мехкорпус.

Меня точно хлыстом ударило. Терновка была в нашем тылу за 60 км. По нашим данным, в Терновке противника не было. За ночь танковая дивизия незамеченной пройти туда не могла. Кроме того, в Терновке была моя разведгруппа старшего лейтенанта Матюшенко, которая обязательно сообщила бы о появлении немцев.

Твердо убежденный, что мехкорпус ударит по пустому месту и зря израсходует свои последние моторессурсы, я решил во что бы то ни стало задержать выполнение этого нелепого приказа. Здесь необходимо отметить, что наш мехкорпус «задергали» все командующие, начиная от Москвы и кончая нашим. Его моторессурсы были на исходе. Намечаемый удар на Терновку его окончательно доконает, а судьба всей нашей армии в большой степени зависела от его работоспособности.

Очень возбужденный, вбегаю в кабинет командующего и докладываю:

— Товарищ командующий! В Терновке никакого противника нет. Отмените решение о контратаке мехкорпусом по Терновке. Вы бьете по пустому месту. Мехкорпус израсходует последние моторесурсы, и нам нечем будет бить по действительному противнику.

Генерал Музыченко от неожиданности вытаращил на меня глаза и некоторое время стоял молча. Рядом с ним стояли член Военного совета Грищук и начальник штаба армии комбриг Иванов, недавно прибывший в армию.

Вдруг Музыченко ожил, шагнул ко мне и закричал:

— Вы что, подполковник, приехали сюда учить меня воевать? Вон отсюда… к такой-то матери, — и схватился за кобуру пистолета.

Под градом его матерщины я вылетел из кабинета, так как не забыл директиву Сталина о расстреле на месте. Выскочив из хаты, остановился, раздумывая, что же делать дальше… Погибнет мехкорпус, а за ним и вся армия, а выправить это никак нельзя. Этот самодур из-за личного престижа никого не послушает. Новый начальник штаба армии стоит рядом молча и никак не реагирует. Молчит и Грищук. Второй член Военного совета Попов неизвестно где. Связи со штабом фронта нет, да и не успеешь. Уже заготовлен приказ. Стою, раздумываю. Вдруг подъезжает к штабу на мотоцикле мой помощник старший лейтенант Матюшенко, который был с разведгруппой в Терновке. Подбегаю к нему, спрашиваю, есть ли противник в Терновке. Он отвечает, что никого нет. Ну, думаю, сделаю последнюю попытку. Вытащил его чуть не за шиворот из мотоцикла и бегом к командующему. Влетели мы оба в хату. Не обращая внимания на грозный вид командующего, спокойным тоном докладываю:

— Можете расстрелять меня, товарищ командующий, но прошу раньше выслушать моего помощника старшего лейтенанта Матюшенко. Докладывайте командующему, что вы видели в Терновке.

Матюшенко рапортует:

— Товарищ командующий, я только что прибыл из Терновки. Противника не обнаружил.

Минуты две длилась неприятная для Музыченко пауза, как в заключительной сцене гоголевского «Ревизора». Наконец он буркнул:

— Ладно, можете идти оба. Передайте Миандрову, что приказ мехкорпуса на контратаку я отменяю.

Несколько слов о Миандрове. Это поучительный пример того, как враг может использовать наше невежество. Иду в оперативный отдел, захожу к Миандрову и спрашиваю:

— Это вы доложили командующему, что в Терновке находится немецкая танковая дивизия без горючего?

— Да, я, а в чем дело?

— И вы посоветовали нанести контрудар 4-м мехкорпусом по Терновке?

— Да, я. А в чем дело? Сейчас мы направляем приказ командиру корпуса.

— Приказ задержите. Контратака отменяется. Противника в Терновке нет. И вообще, откуда вы взяли, что в Терновке танковая дивизия, да еще стоит без горючего?

— Как откуда? Мне сообщили местные жители Терновки.

— Хороша же ваша разведка! А если на проводе этот «местный» был немецким шпионом-диверсантом?

У нас в тылу в то время было много переодетых в нашу форму диверсантов. Все они хорошо знали украинский и русский языки. Появляется такая группа в сельсовете и заявляет населению:

— Здравствуйте, громадяне! Ну вот у вас уже и Гитлер! Хайль Гитлер!

И никто им не оказывал сопротивления, так как органов Советской власти в ближайшем тылу фактически уже не существовало и отрядов самообороны тоже не было. И начинает эта группа звонить по телефонам и сообщать на фронт и в тыл «самые точные» сведения о противнике и даже передавать ложные приказы. Возможно, и на этот раз какой-нибудь немецкий диверсант совершил эту диверсию с танковой дивизией, но, скорее всего, эту диверсию совершил сам шпион Миандров, перебежавший вскоре к врагу.

Забегая несколько вперед, скажу, что полковник Миандров добровольно сдался в плен. В плену он являлся одним из основных организаторов армии Власова (РОА). Он же организовал русскую фашистскую партию, так называемую «трудовую партию», и был ее ответственным секретарем. Несомненно, и на фронте он работал на немцев.

Сейчас прошло время для «удивлений» — как могли шпионы и предатели так легко устраиваться на самые ответственные посты в армии. Сейчас надо со следовательской дотошностью раскрывать эти загадки, а виновных привлекать к ответственности. В этих делах не может и не должно быть юридической давности, так же как и в розыске фашистских палачей.

Какая «рука» устраивала Миандрова в наш штаб, за какие такие заслуги? И почему на должность начальника оперативного отдела 6-й армии не назначили бывшего ранее заместителем начальника оперативного отдела полковника Андриенко, окончившего Академию Генштаба? Это был человек высокой культуры, с широким оперативно-стратегическим кругозором, смелый, энергичный, волевой офицер. Однако вместо Андриенко кто-то из каких-то тайников вытащил плюгавенького, с лисьей мордочкой, безграмотного в военном отношении старичка и посадил его на должность начальника оперативного отдела армии. Кто в этом повинен? Возможно, по этому вопросу что-то было известно командующему армией генералу Музыченко. Не без его же ведома сажали на должность начальника оперативного отдела изменника Родины Миандрова? Перечитывая эти строки, я вспомнил, что Музыченко недавно умер, — так назначение Миандрова и осталось тайной…

Пришлось мне выдержать также ряд неприятных разговоров и с начальником штаба армии комбригом Ивановым. Однажды при докладе ему о противнике я сказал, что нельзя руководствоваться сведениями, полученными от местных жителей, и напомнил контратаку на Терновку. Я просил руководствоваться только данными, полученными от разведотдела армии. Вместо того чтобы согласиться с моим простым и очевидным предложением, начальник штаба распек меня за то, что я без его ведома «бегаю» к командарму. Формально он был прав: мне не следовало обходить начальника штаба. Но в этом деле я попал между двух огней: Музыченко требовал, чтобы я в первую очередь лично и в любое время суток докладывал ему, а начальник штаба требовал, чтобы я прекратил «бегать» к командарму. Я понимал командующего армией и начштаба: командующий уже привык заслушивать мои сообщения о противнике и предложения, вытекающие из обстановки, а начштаба вполне законно считал, что докладывать предложения, исходя из обстановки, — это его функции.

Так вместо дружной творческой работы штаба шла борьба за субординацию. Комбриг Иванов свой личный престиж расценивал выше интересов дела, а я не мог и не хотел считаться с неуместными требованиями о субординации и действовал по обстановке. Мне пришлось неоднократно убеждаться, что бюрократический аппарат штаба армии, и особенно оперативный отдел, где сидел предатель Миандров, чрезвычайно медленно реагировал на изменения обстановки на фронте. Поэтому я продолжал «бегать» к командарму, а после доклада ему уже шел к начальнику штаба, считая, что так будет лучше. Если бы я выполнил требование начштаба и доложил ему, то 4-й мехкорпус действительно ударил бы по Терновке — по «пустому месту» — и израсходовал бы все свои моторессурсы.

Следует отметить, что подобные взаимоотношения начальника разведотдела с командующим армией и начштаба я не считал правильными. Они сложились так в связи с тем, что у нас долго не было штатного начштаба армии. С первых дней войны командующий привык выслушивать мой доклад о противнике и всегда требовал мои соображения о методах действия армии в сложившейся обстановке, то есть я докладывал ему идею решения, минуя две инстанции — начштаба и начоперотдела. Быстро меняющаяся обстановка требовала экономить время на выработку решения. А я все-таки имел два высших военных образования и аттестован Академией Генштаба на должность начальника штаба армии. Поэтому я делился своими знаниями с командующим. У нас сложилось было уже сотрудничество с командующим, против которого выступил новый начальник штаба армии.

Между тем обстановка на фронте с каждым днем ухудшалась и обострялась. Прорыв на стыке с 5-й армией все увеличивался. По состоянию на 27 июня этот прорыв уже достиг 80 км. Немцам удалось также расширить прорыв в центре армии в направлении на Немиров.

Огромное танковое сражение четырех наших мехкорпусов с танковой армией Клейста в районе Ровно — Дубно — Броды закончилось для нас неудачно. Это танковое «побоище» определило судьбу всего Юго-Западного фронта и нашей 6-й армии. Мы вынуждены были 27 июня начать отход сначала на промежуточный рубеж Краснов — Рогатин, а затем на старую государственную границу Новгород-Волынский — Шепетовка — Староконстантинов — Хмельницкий (Проскуров) с надеждой на укрепленные районы.

В конце июня мы узнали о военной катастрофе, постигшей Западный фронт, и узнали не от своих, не из Москвы и не из штаба армии, а от врага.

В бою под Оратово нам удалось захватить в плен немецкого подполковника из Ставки Гитлера. Он ехал к командующему группой «Юг» генерал-фельдмаршалу Руденштедту с каким-то приказом, который успел уничтожить. Но карту с обстановкой и разные секретные справочники мы успели у него отобрать. Это был такой богатый «улов» для разведки, что я немедленно вызвал из штаба фронта специальный самолет «СБ» для доставки подполковника и документов в штаб Юго-Западного фронта. Для себя мы сняли копию с его карты.

На карте было показано положение немецких и советских войск на всех фронтах по состоянию на 15 июля 1941 года. Это был, несомненно, очень достоверный источник.

Мы узнали, что Западный фронт фактически перестал существовать. Западнее Минска были показаны в окружении три армии (3-я, 10-я и 4-я). Какие-то войска в окружении были показаны в Могилеве. Немецкие войска вышли на рубеж Витебск — Могилев — Гомель и дальше по Днепру на юг почти до Киева. Армия Клейста, прорвавшаяся на стыке с 5-й армией, была показана уже на реке Ирпень под Киевом.

Плохо было и на юге. 11-я немецкая армия и две румынские потеснили войска Южного фронта на восток. Наша 6-я армия стратегически оказывалась в мешке.

По обстановке на карте и показаниям пленного подполковника положение наших войск было такое тяжелое, что многие офицеры отказывались этому верить и утверждали, что нам подсунули «дезу». Но у меня был уже неплохой опыт по раскрытию дезинформирующих документов. Тщательно сверив показания пленного, карту и свои данные, я пришел к твердому убеждению, что дезинформации нет и все достоверно.

В связи с резким ухудшением обстановки на фронте наша 6-я армия начала по приказу отходить с промежуточного рубежа Красное — Рогатин на старую государственную границу на рубеж Новгород-Волынский — Шепетовка — Староконстантинов — Хмельницкий (Проскуров). Вся наша надежда была на укрепленные районы. Мы считали, что укрепрайоны уже заняты гарнизонами, которые, пропустив нас, достойно встретят немцев. А мы, отдохнув и получив подкрепление, перейдем в контрнаступление. Войска уже не выносили слова «отойти». Даже рядовые солдаты требовали прекратить отход и перейти в наступление. А мы, штабные, уповали на укрепрайоны.

Надежда, что непрерывное отступление прекратится, что оно будет вестись только до старой границы, откуда мы перейдем в контрнаступление, поднимало моральный дух войск. Наши войсковые запасы снарядов и патронов были уже на исходе, а подвоза с тыла не было, так как тыл был полностью парализован действием авиации противника. Кроме того, местные артиллерийские склады не выдавали снарядов, ссылаясь на запрещение Москвы. Атаки немцев войска стали отражать преимущественно штыками в рукопашном бою.

Немцы же вели наступление при поддержке авиации, артиллерии и танков. Сначала наши позиции обрабатывала авиация. Бойцы лежали в окопах, не двигаясь. Когда авиация заканчивала бомбежку, начиналась артиллерийская подготовка, потом появлялись танки. А от танков далеко не уйдешь, за ними шла пехота. Таким образом, наши войска были все время прижаты к земле до подхода немецкой пехоты. Когда немцы были в непосредственной близости от окопов, наши бойцы бросались в штыки, и немцы в ужасе разбегались.

Вскоре немцы разгадали наш метод ведения боя (вряд ли догадываясь, что он вынужденный) и тоже изменили свою тактику: они до тех пор обрабатывали авиацией, артиллерией и танками наши позиции, пока не уничтожали все живое.

На каждом рубеже мы теряли много людей. И не только убитыми, но и тяжело раненными. Раненых мы не могли эвакуировать, и они попадали в плен.

В этих условиях мы особо остро чувствовали необходимость в ДОТах и в заблаговременно подготовленной оборонительной полосе. Перед отходом на старую границу командарм приказал мне осмотреть Староконстантиновский укрепленный район, дать оценку старой укрепленной полосе и ее готовности к обороне. Предлагалось также выбрать места, где лучше расположить отходящие войска.

На машине я проехал Волочийск, Подволочийск, Староконстантинов. Еду, еду, внимательно осматриваю местность. И недоумеваю, досадую на себя, на свое неумение обнаружить ДОТы. Хорош, думаю, разведчик-генштабист! Потеряв надежду найти укрепрайоны, спрашиваю одного старика:

— Дед, скажи, где живут здесь военные прямо в поле, в земле?

— A-а! Це ж вы пытаете о ДОТах? А их уже давно нема. Усе зруйновано та передано в колгоспы. Зараз мы там соленую капусту та огирки (огурцы) держимо.

Я решил, что дед мне голову морочит. Посадил его в машину и повез в Староконстантинов к председателю колхоза. Однако председатель уже успел эвакуироваться. Нашли заместителя. Спрашиваю его:

— Это верно, что все оборонительные сооружения вы взяли под овощехранилища?

— Так точно, товарищ командир, — отвечает он, — часть их подорвали, а часть передали нам. В них мы храним овощи.

— Поедем со мной, покажи, где эти ДОТы.

Часа два мы ездили по оборонительной полосе. Осмотрел многие ДОТы, то есть бывшие ДОТы. Некоторые действительно были сровнены с землей, в других хранились колхозные овощи.

Я остолбенел. Оборонительной полосы не было. Рухнули наши надежды на возможность передышки, на подкрепление вооружением и живой силой.

Можете себе представить, с какими думами и настроением я осматривал бывшие укрепления. А рядом со мной ходил хозяйственный мужичок-колхозник, толково и дельно рассказывал, как разрушали укрепления, как некоторые точки передавали колхозам и совхозам. Рассказывал и сочувствовал — не хуже меня понимал, какое огромное и страшное государственное преступление здесь совершилось. И даже этот простой колхозный работник думал об этом как об измене.

А какими еще словами определить такое: не построив новых ДОТов на новой границе, разрушить старые… накануне ВОЙНЫ!!!?

Маршал Жуков в своих воспоминаниях утверждает, что старые укрепрайоны не разрушали, а только законсервировали, с них только было снято вооружение. И были якобы даны указания о приведении их в боевую готовность. Возможно, такое и было, но только по приказу. На деле же в ДОТах вместо пулеметов и орудий находились колхозная кислая капуста и соленые огурцы.

Приехал я в штаб и докладываю командующему, что видел и что узнал. Генерал Музыченко уставился на меня и долго удивленно молчал.

— О чем вы, подполковник, говорите?

Я повторяю:

— Товарищ генерал, на старой границе никаких укрепленных районов нет. Все разрушено. Обороняться придется на голой местности. Все наши ДОТы отданы колхозникам под овощехранилища или разрушены.

— Этого быть не может! — закричал он. — Вы что-то напутали, подполковник. Вот здесь вы были? — и показывает мне район Староконстантинова.

— И здесь, и в Волочийске был, и в Подволочийске… и в других пунктах. И ездил с заместителем председателя колхоза, который показал мне колхозную картошку и капусту в наших ДОТах.

— А ну вас… идите, отдыхайте! — махнул он на меня рукой, как на душевнобольного. Я ушел к себе.

Не поверив мне, командарм послал туда целую группу офицеров. Они увидели то же, что и я.

А положение наше с каждым днем ухудшалось. Силы армии убывали. К 8 июля мы подошли к старой границе, и войска убедились, что никаких укреплений здесь нет. Моральный дух войск резко понизился. Непрерывное отступление с боями вконец измотало силы солдат и офицеров. Начали появляться случаи, когда некоторые подразделения в порыве безнадежности бросали фронт и без приказа отходили. Появились неожиданные бреши в нашей обороне.

Одно такое острое критическое положение создалось в направлении на Староконстантинов. Штаб армии в это время расположился в Хмельнике.

Из Староконстантинова небольшие группы войск начали отходить без приказа. Нужно отдать должное генералу Музыченко — личной храбрости у него не отобрать. Он не растерялся, собрал в штабе все, что мог: всех офицеров, батальон охраны, — и помчался на фронт, чтобы закрыть образовавшуюся брешь. Вместе с ним были я и член Военного совета Грищук.

Подъехали мы к западной окраине Староконстантинова. Навстречу нам бегут солдаты, а за ними немецкие цепи. Музыченко выскочил из машины, и по полю замелькали его красные лампасы.

— Сто-ой! Сто-ой! — кричит. — Мать вашу! Вы куда? Кто разрешил отступать? Где ваши командиры? За мной! Вперед!!

Мы бежим вслед за командармом и тоже кричим:

— Вперед! Ура-а!

И свершилось чудо: солдаты увидели генерала, остановились и с криком «Ура!» повернули обратно на немцев. К этому времени подоспел наш батальон охраны. И тоже перешел в контратаку.

Положение восстановили. Можно было возвращаться в штаб, чтобы руководить армией. Ведь напряженное положение было везде.

Но наш генерал увлекся боем. Вышел он на высотку, организовал нечто вроде командного пункта и начал управлять… по существу, батальоном. Смешно и горько было смотреть на генерала, который увлекся боем батальона и забыл об армии. Офицеры армии и член Военного совета Грищук уговаривали командарма приступить к исполнению своих прямых обязанностей. Но Музыченко пришел в азарт, никакие доводы на него не действовали.

— Если вы боитесь, — кричал он нам, — уходите, а я с этой высоты не уйду!

— Дело не в личной храбрости, а в бессмысленности гибели командарма. У вас не батальон, а целая армия… и к тому же в тяжелом положении.

Мы так долго пререкались с командующим, что немцы успели бросить на нас целую эскадрилью самолетов. За несколько минут до налета нам удалось оттянуть командующего на сотню метров от высотки. Только благодаря этому остались живы. От высотки полетели вихри земли, а мы еле ноги унесли в ближайшую рощу, где стояли наши машины. Обошлась нам эта игра командарма сравнительно дешево: среди нас был только один убитый. Опоздай мы на 5—10 минут — и от нас и командующего не осталось бы и «мокрого места».

Но и в роще Музыченко не успокоился. Усевшись на пенек, он стал рассказывать анекдоты. Один, другой, третий… Они сыпались из него как из рога изобилия. И все «густо соленые», и сам же первый и веселей всех хохотал.

Мы уговариваем:

— Пора в штаб! Необходимо быть в штабе!

— Сейчас… вот еще один…

Только к исходу дня мы вернулись в штаб армии. А утром 10 июля мы получили сведения, что и на юге от нас дела обстоят плохо. 12-я армия быстро катилась на восток. Сильные бои шли в районе Каменец-Подольский. Над нами нависла совершенно реальная угроза обхода нас и с левого фланга.

Несмотря на героические усилия наших войск, мы не смогли удержаться на старой границе и 10 июля начали отход на восток.

Нас настойчиво и напористо преследовали 17-я немецкая армия и танковая армия Клейста. Танки противника далеко вошли в наш тыл и неожиданно заняли Бердичев и Житомир. Наш путь на восток был отрезан. Нам снова пришлось выходить из окружения, но для этого нам нужно было расчистить тылы. Нужно было выбить противника из Житомира и Бердичева. В нашем тылу закипели тяжелые кровавые бои за Бердичев и Житомир. Эти города по нескольку раз переходили из рук в руки. Ударом на Житомир нам помогла и 5-я армия. Здесь танковая армия Клейста попала в тяжелое положение. Эта армия была почти разгромлена и остановлена. Прорвался на восток только 48-й мотокорпус танковой армии Клейста и его передовые отряды. 15 июля вышли на реку Ирпень, но они были отрезаны от своих главных сил и местами начали отход. Очень жаль, что нам не хватило сил! Если бы нам фронт подбросил одну-две армии, мы здесь закрыли бы прорыв и дальше немцев не пустили. Но, увы, немцы подвели свежие резервы 6-й армии, и нам пришлось отходить.

В Бердичеве скопилось много наших тыловых учреждений. Начальник тыла 6-й армии генерал Ткачев наводил там порядок. Неожиданно на западную окраину города ворвались немецкие мотоциклисты. Генерал Ткачев не растерялся — собрал все тыловые части, местный истребительный батальон и выбил из города мотоциклистов. Одновременно он донес в штаб армии и в Москву, что к Бердичеву подошли части 11-й немецкой танковой дивизии из армии Клейста.

Музыченко решил контратаковать танковую дивизию своими силами, а из Москвы пришло распоряжение Сталина: «Генералу Ткачеву оставаться в Бердичеве и предстать перед судом Военного трибунала за ложную информацию». Москва продолжала воевать с «паникерами». Допустив из-за своего ротозейства, деспотического самодурства разгром наших войск от Балтики до Черного моря, Сталин пытался спасти свой «священный» авторитет новыми расстрелами.

Ткачев, выполняя приказ Сталина, задержался в Бердичеве и отразил еще одну атаку немцев. Мужественный гарнизон Бердичева, наспех составленный из тыловиков, нанес немцам серьезный ущерб, захватил 11 мотоциклов и пленных.

Вскоре на самолете в Бердичев прибыли Военный трибунал и несколько человек военюристов. Разыскали они генерала Ткачева на позиции и сообщили о цели своего прибытия: судить за «ложную информацию». В это время начался сильный артиллерийский и минометный обстрел Бердичева, и немцы начали очередную атаку. «Трибунал» пытался убежать к самолету, но Ткачев всех задержал, приказал всем взять винтовки и обороняться.

— Для вас это будет лучшим доказательством моей преступности… и лучшей проверкой моей «ложной информации», — заявил он своим судьям.

На этот раз атака немцев была столь сильной, что всей обороне, в том числе и судейским, угрожали или плен, или смерть. К счастью, вовремя последовала контратака наших армейских резервов. Мы наголову разбили 11-ю танковую дивизию, захватили штаб, штабные документы, денежный ящик и ящик с Железными крестами. Большая часть офицеров штаба 11-й танковой дивизии была убита, часть застрелилась, и только некоторым удалось скрыться.

Трибунальцы с большим конфузом вылетели из Бердичева в Москву. К сожалению, нам осталось неизвестным, что они докладывали Сталину, но Ткачева к суду больше не привлекали.

Немцы, обозленные нашим сопротивлением и разгромом своей дивизии, бросили против нас на Бердичев свежие крупные силы и начали обход нашего правого фланга в направлении Сквыра — Володарка. Нам приказано было отойти от Бердичева на рубеж Белая Церковь — Сквыра — Тетуев. Штаб армии переместился в Монастырище (северо-восточнее Умани).

Здесь на нас кроме немцев навалилась стихия: с 20 по 30 июля десять дней шел непрерывный дождь. Все дороги развезло. Колесный транспорт утопал в грязи. Каждую машину вытаскивали на руках.

Мы безнадежно теряли темп отхода. Немцы опережали нас. Они двигались по шоссейным дорогам на восток, обходя нас на флангах.

Десять дней мы ползли по грязным топям на новый рубеж обороны. Мы все время стремились на восток, пытаясь вырваться из-под охватывающих ударов немцев и соединиться с 26-й армией. Но нам это так и не удалось сделать. Только мы вышли на рубеж Белая Церковь — Сквыра — Тетуев, не успев даже на нем закрепиться, как последовал приказ от 25 июля, что 6-я армия передается в состав Южного фронта. В Монастырище прилетел делегат Южного фронта для изучения положения дел на фронте и организации взаимодействия.

Не знаю, какой стратегический смысл был в этой передаче. Мое глубокое убеждение: этот приказ был очередной ошибкой Ставки. Он не соответствовал обстановке. Повернув на юг, мы не получали никаких оперативных перспектив. Войска Южного фронта в отходе на восток опередили нас и находились от нас очень далеко, гораздо дальше, чем войска, ведущие бои на рубеже реки Днепр. Мы фактически сами полезли в немецкие тылы, в мешок окружения.

Самое же скверное заключалось в том, что наше отступление на юг открывало немцам ворота для удара на Киев с целью движения в глубь нашей страны. Будущим историкам еще предстоит раскрыть, чей «полководческий гений» в Ставке задумал такую трагическую для 6-й армии операцию. Ведь мы вынуждены были совершать фланговый марш на 120 километров на юг, имея с востока, запада и севера превосходящего в силах противника. Танковая группа Клейста тоже повернула на юг и перешла к параллельному преследованию с востока, отрезая нас от 26-й армии.

Но приказ есть приказ! И мы начали отход на Умань.

Началась самая мрачная глава повести о трагической гибели 6-й армии. Моральное состояние командиров и солдат было мрачно-озлобленное. Бились с немцами уже с чувством безнадежного отчаяния и обреченности: «Эх, семи смертям не бывать, одной не миновать! Умирать, так с музыкой!»

Боеприпасы почти совсем кончились. Прорывались штыковыми атаками.

Самая крупная ночная штыковая атака на прорыв была проведена корпусом комбрига Злобина под Оратово. С вечера войска сосредоточились на участке прорыва. В час ночи без выстрелов и криков «Ура!» войска рванулись в штыковую атаку. Враг ничего не подозревал, вернее, немцы и мысли не могли допустить, что русские еще способны на такое мужество.

Это было страшное побоище. Чтобы не спутать во тьме своих с немцами, все наши имели белые повязки на рукавах. Я приехал в этот корпус на рассвете с приказом командующего. То, что увидел на поле боя, привело в содрогание даже меня, уже достаточно повидавшего кровавых сцен. На поле боя примерно в два километра по ширине и до трех в глубину лежали тысячи немецких трупов, офицеров и солдат, с распоротыми животами и размозженными черепами. Некоторые немецкие солдаты и офицеры, обезумев, с дикими глазами еще утром бегали среди трупов и бормотали:

— Гитлер капут! Гитлер капут!

Эта атака убедила меня в том, что наши солдаты, несмотря на изнурительные переходы и ежедневные бои, на чрезвычайно тяжелое и общее почти безнадежное положение армии, способны были еще выйти из окружения, если бы ими умело руководили.

Да, мы еще были боеспособны против немцев, но были бессильны против путаных, невежественных приказов сверху.

6-я армия, выполняя приказ Ставки, повернула на ЮГ и, отражая фланговые контратаки противника и заслоны окружения, вышла в район Умани. Штаб армии расположился в Умани. В непрерывных боях, начиная с границы, войска понесли большие потери. Правофланговый корпус, попавший под удар танковой армии Клейста, перестал существовать. Из 12 дивизий в армии осталось 8 с численностью 2,5–3 тыс. человек каждая. Роты состояли в среднем из 30–40 человек, полков почти не было. В 4-м мехкорпусе осталось 5–6 танков на дивизию. В войсках не было боеприпасов, горючего и продовольствия. Артиллеристы имели только по 2–3 снаряда на орудие для самообороны. Немцы ежедневно накапливали силы и все плотнее сжимали нас со всех сторон. Мы понимали, что наши дни сочтены, но каждый решил сражаться до последнего вздоха. Обидно было, что «сверху» не принималось никаких мер к нашему спасению, даже подбросить нам припасов по воздуху ночью — и в этом было отказано. Но зато командовали нами активно. Приказов поступало много один за другим, и все были путаные, невежественные, не отвечали обстановке. Нас буквально задергали противоречивыми приказами: то прорываться на восток, то отходить на юг, то снова прорываться на восток, то снова на юг, на Первомайск, на якобы подготовленный контрудар из Первомайска, а Первомайск уже три дня назад был занят противником, и никакого нашего контрудара оттуда не могло быть.

В Умани мы продержались всего неделю. Под давлением немцев 2 августа отошли в район Подвысокое. Вернее будет сказать, немцы прижали нас к реке Синюха, восточнее и юго-восточнее Умани. Сюда же немцы совершенно неожиданно для нас отбросили с юга 12-ю армию генерала Понеделина. В этот же котел пробились остатки некоторых других частей с юга и запада.

Всю эту массу разрозненных войск, примерно 45–50 тыс. человек, немцы окружили в районе Подвысокое — Покотилово — Копенковать — Новоархангельск — Тальное. Бои в полном окружении мы вели с начала августа.

Штаб 6-й армии размещался в Подвысоком, штаб 12-й — в Покотилове.

Свою последнюю разведывательную сводку я выпустил 3 августа. В ней устанавливалось, что против нас действуют 17-я и 11-я немецкие армии и танковая армия Клейста (3-й, 14-й и 48-й мотокорпуса). Это было почти втрое больше того, что имелось в усталых остатках 6-й и 12-й армий.

Первое время обе армии, оказавшиеся в одном котле, не имели даже единого командования. Только 5 августа было создано общее командование — всей группой окруженных войск стал командовать командующий 12-й армией генерал-майор Понеделин.

На основании анализа сложившийся обстановки генерал Понеделин решил прорываться на восток. Разведотделам обеих армий было приказано уточнить группировку немецких войск по обводу окружения и выявить наиболее слабые места в обороне противника.

Результаты разведки были неутешительные: везде было слишком большое превосходство противника. Все же в результате уточненных и проверенных данных мы заявили, что наиболее слабое место у немцев было в направлении на Новоархангельск. Переправа через речку Синюха в этом направлении была в наших руках. Был и соответствующий плацдарм на левом берегу для сосредоточения сил.

Прорываться нужно было на Новоархангельск.

Так думали разведотделы двух армий. Так подсказывал здравый смысл — через Новоархангельск мы находились ближе к своим главным силам, к «большой земле».

Так думал и командующий генерал Понеделин. Но не так думали в Москве, в Кремле, в Ставке.

Москва подтвердила ранее отданную директиву прорываться на юг, на Первомайск. Понеделину ничего не оставалось делать, как принимать решение прорываться на Первомайск, несмотря на то что Первомайск был уже давно занят противником.

В район Первомайска еще 3 августа вышли 17-я и 11-я немецкие армии, две румынские и танковая армия Клейста. Мы сами лезли в мешок окружения.

Генерал Понеделин решение на прорыв принял в ночь с 4 на 5 августа. Прорыв наметили в ночь с 5 на 6 августа. Решили прорываться без артподготовки, а впереди вместо танков пустить тракторы и тягачи. Я узнал об этом решении вечером 5 августа. Будучи уверен, что это решение приведет нас к катастрофе, я побежал к командующему 6-й армией генералу Музыченко.

— Товарищ командующий, — говорю, — решение прорыва на юг — неправильное. На этом направлении мы из окружения не выйдем и все погибнем. Смотрите сюда, смотрите на карту. Вот, в направлении на Первомайск находится самая сильная группировка немцев. Здесь уже танковая армия Клейста. Если даже мы прорвемся к Первомайску, то окажемся еще дальше от своих, завязнем в тылу немецких и румынских армий, и танки Клейста здесь нас уничтожат. Это самоубийство! О чем вы думали, когда принимали такое решение?

Музыченко лежал на кровати. С каким-то безразличием ко всему он выслушал меня и неторопливо сказал:

— Мы выполняем директиву Ставки. Войска сосредоточиваются к месту прорыва… Если изменим решение, нужно делать новую перегруппировку… а немцы в это время перейдут в атаку и сомнут нас. Кроме того, товарищ подполковник, я уже не командующий. Командующий всей группой — генерал Понеделин.

Что и говорить — производить перегруппировку для прорыва на восток через Новоархангельск уже поздно. Но я был удовлетворен тем, что командовать группой из 6-й и 12-й армий будет Понеделин. Это был человек общей высокой культуры, с надлежащим оперативным и тактическим кругозором, волевой и решительный. Я с ним был знаком лично еще до войны.

От Музыченко я пошел к начальнику штаба армии комбригу Иванову. Доложил ему свои соображения. Он небрежно выслушал меня и вместо ответа по существу с издевкой произнес:

— Сейчас ко мне все бегают и предлагают свои стратегические планы… Вот и вы…

Я вскипел и резко сказал:

— Товарищ комбриг, я вам не «все»! Я начальник Разведотдела армии. Следовало бы прежде, чем принять решение, выслушать разведчиков. Почему вы не вызвали меня на совещание? Разве вы сами не видите, что прорыв на юг приведет нас к гибели? Вы не возражали против этого решения на Военном совете, значит, вы согласны с ним?

Но и после этих слов комбриг по существу мне не ответил. Только посоветовал:

— Поздно об этом говорить. А лучше всего обратитесь к командующему группой генералу Понеделину.

Я попытался переговорить по телефону с Понеделиным. Но Понеделина не оказалось в штабе армии, и к телефону подошел полковник Левин, начальник оперативного отдела армии. Мы были однокашниками по Академии им. Фрунзе и Академии Генштаба, т. е. дважды учились в одной группе в обеих Академиях. Накануне я был у него вместе с начальником Разведотдела 12-й армии полковником Тимофеевым. Втроем, изучив обстановку и сверив разведданные, мы выбрали место прорыва — Новоархангельск. И вдруг такое изменение?!

Услышав в трубке голос Левина, кричу:

— Слушай, Паша, какого черта вы все переменили? Мы же вчера все наметили, а вы вдруг все решили по-другому? Какой черт вас гонит прямо в пасть зверя?

Левин отвечает тихо, приглушенным голосом и будто извиняясь:

— Понимаю тебя, дружище, но я здесь ни при чем. Обо всем я доложил генералу Понеделину. Он разговаривал с Москвой, и «хозяин»… ты понимаешь?! «Хозяин» подтвердил директиву и приказал по-другому.

— Но пойми же, из Москвы сюда не видно! Как можно такую операцию назначать из Москвы?

— Все понятно, Вася, но мы ничего не можем сделать. Сам понимаешь: если «хозяин» приказал — значит, все!

Это сообщение разозлило меня еще больше.

— Ну, Паша, — кричу Левину, — если так, то до свидания на том свете!

— Да ты не отчаивайся, может, еще прорвемся к своим. Оттуда нам обещали встречный удар.

— Пошел ты к черту! Там, куда рвемся, своих уже нет, и никакого встречного быть не может.

Бросил трубку и вышел из штаба. Что же делать? Ругаться? С кем? С Москвой? Да знает ли Москва наше положение?

Встречаю члена Военного совета Грищука. В последнее время мы с ним подружились. Нашу первую встречу если и вспоминали, то с улыбкой или шуткой.

Грищук первым спросил меня:

— Как ты оцениваешь обстановку?

— Все летит к черту, товарищ Грищук. Понеделин решил прорываться на юг. А это приведет нас к гибели.

— Но нам же обещают помочь.

— Кто и чем нам поможет? Помните, нам обещали выслать по воздуху боеприпасы? А что мы получили? Шиш с маслом!

Перейдя на официальный тон, я сказал:

— Товарищ член Военсовета, в успех прорыва я не верю. Поэтому считаю целесообразным все секретные дела и всю ценную материальную артиллерийскую часть уничтожить.

— Неужели вы так серьезно оцениваете положение?

— Да, я считаю прорыв безнадежным. Надо подумать и о вашей личной судьбе. Я лично, если останусь живым, буду партизанить. И готовлю своих разведчиков к этому.

— Хорошо, — сказал Грищук, — кстати, о партизанах. Хотите, я вас познакомлю со связной молодежного партизанского отряда Львовской области? Этот отряд по моему указанию находится здесь, в лесу у Подвысокова, а связная сейчас у меня в кабинете. Какое ваше мнение, что нам делать дальше?

— Эх, товарищ Грищук, об этом надо было раньше советоваться. Зачем вы привели отряд сюда? Ведь лес в Подвысоком тоже окружен, и немцы обязательно будут его прочесывать. И погибнет ваш отряд, погибнет! Расселите его по хатам окрестных сел и поселков. Когда бои здесь закончатся, отряд сможет выйти в тыл немцев. А связную вашу я посмотрю, авось понадобится встретиться. Только она не должна знать, что я начальник разведотдела армии.

Зашел я в хату и вижу — на лавке сидит молодая девушка лет двадцати. Увидев нас, она поднялась, стоит и улыбается…

Эх, девушка, думаю, тебе бы впору сейчас на свидания бегать, а ты взвалила на свои хрупкие плечи тяжелый груз смертельной опасности по защите Родины…

Посмотрел я на нее внимательно, попрощался с Грищуком и ушел. Не знаю, какая судьба постигла ее и весь Львовский партизанский отряд.

Должен здесь сказать, что я лично противник участия женщин в войне. Особенно с оружием в руках на передовой. По-моему, это противоестественная функция для женщин. Я видел много женщин в первые дни войны на фронте, видел их и в плену. Их мучения не сравнимы с испытаниями мужчин. Предвижу, что многие женщины будут возражать мне и доказывать обратное. Впрочем, они уже доказали — в большинстве своем они сами лезли в пекло войны добровольно. Они хотели доказать и (признаю!) доказали свое право бороться и умирать за Родину наравне с мужчинами. И все же дальше армейских госпиталей и пунктов армейской связи я бы их не пускал…

О своем решении партизанить я сказал некоторым офицерам Оперативного и Разведотдела. Все офицеры обоих отделов решили партизанить. Мной тут же была создана партизанская группа в составе Матюшенко, Нежданова, Андреенко, Скульского, Шишкина, командира 72-й разведроты Усинюка и некоторых других товарищей.

Район окружения сжимался с каждым днем. Немцы уже простреливали нас артиллерийским огнем во всех направлениях. Засыпали нас листовками с предложением сдаваться. Днем и ночью грохотали их громкоговорители. Но листовки и громкие слова вызывали в наших рядах совершенно обратное действие. Мы готовились как можно дороже продать свою жизнь.

Перед прорывом по войскам был отдан приказ об уничтожении машин, орудий и всего ценного имущества. Приказано было сжигать секретные документы.

5 августа днем мы, разведчики, приступили к уничтожению секретных документов.

Ох, и тоскливо же было на душе во время этого занятия!

Сидел я у печки, листал дела, кое-что перечитывал, вспоминал записанные детали, обстановку, людей, которых уже не было в живых. Я думал о своей судьбе. Что меня ожидает? Удастся ли вырваться из окружения и перейти на партизанское положение? А если я раненым попаду в плен?

О-о! Более страшной перспективы нельзя было предположить. Начальник Информотдела Разведупра Генштаба, начальник Разведотдела армии, организатор партизанских отрядов, организатор диверсий в немецком тылу! Такой пленный в руках Гестапо — находка большая! Уж они постараются выжать из меня все, что я знаю и не знаю. Я не сомневался, что выдержу все фашистские допросы, но такая смерть, в длительных мучениях?! Не лучше ли покончить с собой, застрелиться?

Примеров самоубийства вокруг нас было немало. Началась буквально эпидемия самоубийств. Стрелялись политработники, работники особых отделов, командиры соединений. Не могу утверждать, но мне говорили о таком, например, массовом самоуничтожении: начальник Особого отдела 6-й или 12-й армии выстроил своих подчиненных и, по взаимной договоренности, расстрелял их всех из автомата, а потом и себе пустил пулю в лоб.

Должен отметить, что самоубийства считались тогда признаком мужества, благородства и хорошего воинского тона.

Откуда это шло? Оказывается, тоже из нашего политического «верха». «Сверху» нам внушали, что в критическую минуту лучше пустить себе пулю в лоб, чем попасть в плен. По возвращении из плена мне ставилось в вину, почему я не застрелился. И не только мне. В этом обвиняли всех членов партии, попавших в плен.

Я и тогда, и теперь придерживаюсь на этот счет другого взгляда. В любой критической ситуации боя нужно бороться до последнего вздоха, до последнего патрона. Лучше быть убитым в бою, чем самому себя уничтожить, не видя врага. Ведь некоторые офицеры штаба стреляли себя, сидя за столом, даже не увидев врага в лицо.

Некоторые мои товарищи по разведке тоже колебались, как лучше поступить. Начальник Разведотдела 12-й армии спросил меня, как я думаю распорядиться своей судьбой. Я ответил, что немцы только того и ждут, чтобы мы сами себя уничтожали, как скорпионы. Только скорпион, попав в огненное кольцо, убивает сам себя. А я коммунист, я — солдат, я должен и буду драться до последнего вздоха. Умирая, я должен возможно больше уничтожить фашистов. Если же вырвусь из окружения, то буду партизанить, и опять-таки насмерть.

Без ложной скромности скажу, что за период этих боев я собственной рукой заслал на тот свет двадцать семь фашистов, а если бы застрелился, сколько бы они убили наших? Кроме того, ведя партизанские бои, мы угробили превеликое множество фашистов, полка два. Так что хорошо поступил, не поддавшись указанию «сверху» стреляться!

Начальник Разведотдела 12-й армии полковник Тимофеев, спросивший меня об этом, согласился со мной и дрался до последнего вздоха.

Он погиб в последнем бою в Под высоком.

Уничтожая документы папка за папкой, я натолкнулся на подшивку протоколов допроса немецких военнопленных офицеров. Протоколов было около сотни. Было у меня намерение оставить эти протоколы Гитлеру: из них он бы узнал, что о нем думают его же офицеры. Во многих протоколах допроса были проклятия в адрес Гитлера, клятвенные заверения в том, что они осознали свои заблуждения и готовы доказать делом свои новые убеждения. Но были, конечно, и отдельные заядлые фашисты, которые вызывающе угрожали нам репрессиями в случае их победы. Из унтер-офицеров и солдат многие выступали против фашистов и соглашались служить нам.

Мы провели опыт, разрешив некоторым гитлеровским унтер-офицерам и солдатам служить нам. И они оправдали наше доверие. Однажды мы захватили крупнокалиберный зенитный пулемет и большой запас патронов к нему, у нас таких пулеметов еще не было. Один немецкий унтер-офицер и два солдата заявили о своем желании работать на нем. Командующий армией генерал Музыченко разрешил. Пулемет был поставлен для охраны штаба армии. Немецкая команда очень добросовестно несла свою службу и сбила немало своих самолетов.

Однажды вражеский самолет, налетев на штаб, пролетел очень низко. Немецкая команда зенитчиков всадила ему в хвост большую очередь, и он свалился в болото. Мы извлекли труп итальянского летчика, награжденного итальянским Железным боевым крестом.

Полистал я папку протоколов, вспомнил этих пленных и сунул документы в печку, решив не подвергать их семьи мстительному зверству фашистов.

С тяжелыми мыслями сидел я около печки за этим очень невеселым занятием. Вдруг раздался сильный взрыв, и наша хата заходила ходуном, с потолка посыпались побелка и доски. На дворе крики:

— Горим!

Выскочил я из хаты. Действительно, крыша дымится, а вокруг рвутся мины и снаряды. Попрыгали мы в щель. Обстрел усиливался. Вижу, член Военного совета дивизионный комиссар Попов с открытой головой и бледно-сизым лицом, с расширенными бессмысленными глазами лезет прямо под разрывы мин и снарядов. Он сам искал смерти. И ни один осколок его не коснулся.

Вскоре обстрел прекратился, пожар затушили. Вылез я из щели и пошел посмотреть, откуда немцы обстреливали наш штаб. Залез на чердак полуразрушенного дома без крыши и осмотрел кругом местность в бинокль, и — о ужас! Прямо у нас под носом, в трехстах метрах, на бугре развевается красный фашистский флаг со свастикой. Побежал я к штабу и наткнулся на трактор со 152-мм пушкой. Рядом с пушкой — старшина-артиллерист.

— Стой, старшина. Куда тянешь пушку?

— Как куда, товарищ подполковник? Я тяну ее с самой границы. Это все, что осталось от нашего артполка.

— А разве ты не знаешь приказ — взрывать все орудия?

— Слыхал о таком… но это же вредительство. Новую пушку взрывать?!

— Да понимаю тебя, но пушку все же придется взорвать.

— Не могу я этого сделать. Пушка моя, я за нее в ответе, товарищ подполковник.

Понимаю чувства старшины. Не могу действовать просто приказом. Дружеским тоном говорю:

— Слушай, друже, и пойми. Мы в окружении. Неизвестно, что будет с нами. Возможно, все мы здесь погибнем. Зачем же пушку врагу оставлять? Понимаю, жалко взрывать, но придется, старшина. Пойми меня правильно.

В глазах старшины тоска и боль.

— Товарищ подполковник, понимаю… а вот на всякий случай держу один снаряд. Куда бы его?

— Вот это хорошо! Сейчас я тебе покажу хорошую цель. Пошли свой подарок Гитлеру.

Вывел его на бугорок и показал фашистский флаг:

— Видишь красный флаг?

— Вижу… но это же красный флаг.

— Да, но видишь на нем черную свастику? Вот и ударь по этому черному пауку.

Повеселел старшина. Вдвоем с ефрейтором он развернул пушку, долго прицеливался, даже через ствол старшина заглядывал. Потом крикнул мне:

— Готово!

Я махнул рукой. Грохнул выстрел. Бугор вместе с разорванными трупами и фашистским флагом фонтаном взлетел вверх.

— Молодец, старшина! Ну, а теперь вынимай замок и бросай в колодец… и приходи в штаб армии…

В штабе я доложил начальнику штаба комбригу Иванову, что немцы уже вблизи нас. Он приказал всем быть готовыми к контратаке. А я вновь присел к печке просматривать и жечь документы.

Попалась мне в руки подшивка разведсводок. В это время в хату заходит начальник ВВС 6-й армии полковник Лозовой-Шевченко и спрашивает:

— Есть у тебя что-нибудь для передачи в Ставку? С наступлением темноты по приказу командующего улетаю.

— Вот это новость! — удивился я. — У тебя есть на чем лететь?

— Есть, спрятал в кустах один «У-2». Если немцы не успеют захватить, улечу.

— Желаю успеха. И вот возьми две последние сводки, оперативную и разведывательную. В случае неудачи сожги их.

Попрощались мы с ним по-братски, будто перед смертью. Но судьбе было угодно подарить ему жизнь. Он удачно перелетел фронт, но весь его «кукурузник» был изрешечен пулями. Наши самые последние, оперативная и разведывательная, сводки были доставлены в Ставку.

После войны мне пришлось увидеться с ним в Академии им. Фрунзе в 1946 году, где он работал преподавателем, а я учился там второй раз, изучал опыт войны. Мы дружески обнялись и вспомнили минувшие дела. От него я узнал, что последнюю оперативную разведывательную сводку он доставил в штаб Юго-Западного направления маршалу С. М. Буденному.

Возвращаюсь к своему повествованию. В ворохе документов я обнаружил несколько справочников Разведуправления Генштаба. Раскрыл я один и прочитал: «Военно-географическое описание Афганистана». Были такие же справочники по Ирану, Восточной Анатолии, Дальневосточному театру военных действий. Догадался, почему они ко мне попали: мои товарищи по Разведуправлению прислали посмотреть выполненные ими работы. Все они были задуманы и начаты мной еще зимой 1940 года. Работали над ними товарищи Савченко, Тагиев, Лукманов, Воронцов и другие. Просматривал я эти документы уже под минометным огнем. Очень не хотелось расставаться с ними, но пришлось и их бросить в огонь.

За этим занятием застала меня боевая тревога. Немцы подошли уже близко к штабу и открыли автоматный огонь. Человек 25 офицеров штаба и 60 разведчиков бросились в контратаку в штыки. Немцев было не меньше батальона — свыше трехсот человек. Но, видимо, наш вид, наше «Ура!» и штыки были так грозны, что немцы, не принимая боя, разбежались в разные стороны. Около сотни их трупов остались лежать на месте схватки.

Значительные потери были и у нас. От разведроты штаба мало что осталось. Из Оперативного отдела погиб полковник Андриевский, майор Скульский и шифровальщик подполковник Шишкин. Кто-то видел «убитым» и меня. О моей смерти сообщили в Разведуправление Генштаба. Моя семья получила «похоронную» и пенсию.

После контратаки увидел я в штабе Евгения Долматовского. Он был ранен. Попрощались мы с ним с чувством обреченности, не думали, что выживем. Я был глубоко уверен в том, что он погиб в Подвысоком. Но вот случилось невероятное — мы с ним встретились в 1946 году в Москве, у меня на квартире. Он сам меня и разыскал. Об этом он пишет в своей документальной легенде «Зеленая брама».

В штабе 6-й армии после контратаки уже никого из начальства не осталось. Командующий армией генерал Музыченко сел в танк и уехал в неизвестном направлении. Исчезли и оба члена Военного совета Грищук и Попов. Уехал в танке начальник штаба армии комбриг Иванов и начальник Оперативного отдела полковник Миандров. В общем, штаба не существовало.

Пришли ко мне со слезами на глазах наши женщины-машинистки. Их у нас было семь человек. Спрашивают, что же им делать.

Увидел я их и ахнул: все они были в военной форме. Немцы вот-вот нагрянут, захватят их в плен, а это для них хуже смерти. Стыдно мне стало — забыли о наших женщинах!

— Вот что, девушки, — говорю им, — немедленно переодевайтесь в гражданское платье, скрывайтесь по хатам у населения. Окончатся бои — можете пробираться на восток к нашим. Пусть каждая придумает для себя какую-нибудь легенду: кто она и почему здесь оказалась. Военную форму и документы уничтожьте. Боритесь сами за свою жизнь. Штаба армии уже нет — и заботиться о вас некому. — Они ушли, и вскоре я увидел, как из штаба поодиночке и парами уходили женщины в гражданском платье.

Много горечи принесли мне два врача: спрашивают, что делать с ранеными. У них скопилось раненых шесть армейских полевых госпиталей по двести коек в каждом. Всего раненых было около 1500 человек. Ну что я мог посоветовать? Вывезти раненых из окружения было невозможно — санитарной авиации у нас не было.

Я мог дать врачам только один совет: первое и главное — всем раненым сказать правду об истинном положении армии, кто способен драться, пусть запасается оружием и бьются с немцами там, где кто может; тяжелораненых попытаться разместить у населения.

Вечером 5 августа в 22 часа появился наш начальник штаба комбриг Иванов. Он созвал всех оставшихся офицеров и объявил решение командования идти на прорыв: ударная группа сосредоточивалась в лесу, юго-западнее Подвысокого. В час ночи без артподготовки она должна перейти в наступление вдоль реки Синюха на юг, на Первомайск. Впереди наступающей пехоты вместо танков пойдут тракторы и тягачи, за ними машины с пехотой и, наконец, остальные части.

Всем офицерам предлагалось передать это решение командирам соединений. Мне, в частности, было приказано передать это решение генералу Огурцову и поставить перед ним задачу: обеспечить с запада ударную группу.

В 23.00 я со своей группой разведчиков прибыл на западную окраину Подвысокого к генералу Огурцову. Его части только что штыковой контратакой отбросили немцев и заняли позиции, утерянные днем. О генерале Огурцове я слышал много хороших отзывов еще раньше, первая моя встреча с ним подтвердила их.

Генерал Огурцов был человеком смелым, мужественным во всем значении этого слова. Солдаты его любили за простое и дружеское к ним отношение, за очень тонкое и умное понимание солдатских дум и настроений. В военном отношении Огурцов был высокообразованным человеком и талантливым командиром. Когда я доложил ему о решении командования, он схватился за голову:

— Что они делают? Я же говорил Музыченко, что нельзя рваться на юг. Мы только Тюленеву поможем отвести войска на восток, а сами погибнем. Где же это видано, чтобы две армии обеспечивали отход одной армии Тюленева?! Лучше бы Тюленеву ударить из Первомайска и тем самым помочь нам прорваться на восток. О чем думает Ставка?

Я рассказал Огурцову, как два дня добивался изменения этого решения, предлагая прорываться через Новоархангельск.

— И ничего не мог добиться, все ссылаются на приказ Сталина.

— A-а, приказ Сталина! — воскликнул генерал. — А что он видит из своего Кремля? Нужно бы разъяснить ему, да некому: холуи и трусы не могут доказать нелепость его приказа. Из-за них мы все погибнем.

— А нельзя ли, товарищ генерал, хотя бы частью сил прорваться на Новоархангельск?

— Поздно, сейчас мы уже обречены. Вынесем все, что выпало на нашу долю. Передайте Музыченко, что мы здесь умрем, но задачу выполним.

Уехали мы от Огурцова в полночь. Начало прорыва было назначено на 01.006 августа по сигналу красных ракет. Но войска с перегруппировкой опоздали, и прорыв начался в 2.30 6 августа.

По сигналу красных ракет взревели тракторы и тягачи… и двинулись в атаку. Их было около сотни. Мужественные трактористы, подлинные герои, шли на верную гибель и первыми подставляли себя под огонь фашистов. Трактористы подняли такой треск, гул и лязг, что немцы перепугались мощного «танкового» удара и стали быстро отходить. Пехотные части без препятствий двинулись за тракторами и тягачами…

А что же танки? Неужели не было ни одного?

Были. Хотя и немного: в 6-й армии было пять танков командования. Это последние танки, вместо того чтобы принять участие в прорыве, в этот решающий момент увозили командование 6-й армии. Укатил в танке командующий генерал Музыченко, захватив моего помощника капитана Ободовского, начальник штаба армии комбриг Иванов, прихватили два танка члены Военного совета Грищук и Попов и даже изменнику Миандрову достался один танк.

Эти танки увозили своих «пассажиров», пытаясь вырваться из окружения в другом направлении.

Командующий 6-й армией на своем танке очутился на реке Ятрань в 40 км северо-западнее от места прорыва, где его танк был подбит. Начальник Оперативного отдела полковник Миандров на танке укатил прямо к немцам в плен. Неизвестно, куда ушли остальные танки.

…Снимем же шапки и почтим память мужественных героев-трактористов, павших в этом бою! Но надо в это же время вспомнить дезертиров, бросивших свои войска и лишивших их последних боевых средств.

Психический удар по фашистам действовал недолго. Как только начался рассвет, немцы увидели, что их атакуют тракторы, и начали их расстреливать. Из Первомайска развернулись и перешли в атаку немецкие танковые дивизии. Немецкие танки начали расстреливать нашу пехоту и тракторы. Движение застопорилось. С рассветом налетела немецкая авиация и начала бомбить наши войска.

Наша колонна растянулась километров на 12–15. Это в основном была колонна машин 12-й армии, а в 6-й армии все машины за день до прорыва были уничтожены. Войска 6-й армии к месту прорыва выдвигались в походных колоннах, и только часть их вошла в прорыв, главные силы не успели даже выступить из своих оборонительных районов, как ударная группа прорыва была уничтожена. Многим частям и подразделениям пришлось снова обороняться в своих районах.

Поле боя и дорога на всем протяжении были буквально сплошь вспаханы бомбами и снарядами.

Тракторы и машины начали гореть и разлетаться вдребезги. Часть войск стихийно рванулась на восток через Синюху. Здесь их встретили танки огнем с места и автоматчики. Река заполнилась трупами наших солдат и офицеров. По свидетельству местных жителей, река была красной от крови. Целый месяц после боя по ней плыли трупы павших бойцов.

Таким образом, из Первомайска действительно последовал контрудар, только не наших войск, как было обещано Ставкой, а немецких танковых дивизий. Они развернулись широким фронтом и начали давить и расстреливать наши части в упор. Всю нашу ударную группу танки буквально «перемололи», рассекли наши войска во всех направлениях.

Несмотря на совершенно безнадежное положение, на очевидный разгром, наши войска продолжали оказывать жестокое упорное сопротивление. Все поле сражения, несколько десятков квадратных километров, распалось на десятки разрозненных боевых очагов. Никакого централизованного управления уже не было, и каждая группа вела бой самостоятельно в собственном окружении.

Как я уже упомянул раньше, командующий 6-й армией Музыченко при попытке вырваться из окружения в танке был взят в плен, о чем мне стало известно значительно позже. Командующий 12-й армией Понеделин тоже был подбит в танке и взят в плен. Попали в плен также многие тяжело раненные офицеры обоих штабов. Но многие подразделения обеих армий бились еще около 4–5 суток (до 10 августа включительно), а отдельные группы даже до 13 августа.

Как протекала борьба в окружении в отдельных группах, подробно рассказать не могу, но со слов участников знаю, что все окруженные группы дрались до последнего вздоха. Немцы неоднократно предлагали окруженным сдаться. На это наши отвечали или огнем, или штыковой контратакой. Немцы, как правило, не принимали штыкового удара и убегали. После этого появлялись авиация, артиллерия, танки и подавляли оборону жесточайшим огнем. Борьба продолжалась до тех пор, пока не были физически уничтожены все окруженные группы. Некоторые же группы, в том числе моя, все же вырвались из окружения. Как протекала борьба в окружении в отдельных группах и как происходил прорыв, расскажу на примере своей группы, которой мне волей судьбы пришлось командовать.

Забегая вперед, хочу отметить, что эта победа досталась фашистам очень дорого. Они в этой жестокой схватке потеряли больше, чем было наших в окружении: наших было около 45 тысяч, а немцы потеряли, по моим подсчетам, одними убитыми не менее 50 тыс. человек.

6 августа, в день отчаянной и безнадежной попытки прорваться из окружения, выйти в голову ударной колонны мне не удалось. Пока я передавал приказ генералу Огурцову, пока продвигался к участку прорыва, трагедия в основном уже завершилась.

Недалеко от места прорыва по грохоту артиллерии, шуму моторов, лязгу гусениц, треску ружейно-пулеметного огня, по плотной завесе дыма и пыли я понял, что прорыв не удался. И все же со слабой надеждой «авось прорвемся» я со своей группой продолжал двигаться вперед. На окраине деревни Покотилово мы увидели, как под ударами немецких танков распадались последние порядки наших войск. Ужасающий вой звуков боя и пыльно-дымная туча быстро накатывались на нас. Рассеченные части наших войск продолжали отбиваться гранатами, штыками и бутылками с горючей смесью. Многие немецкие танки горели. От авиабомб колебалась и трескалась земля. Над нами завихрились осколки, комья земли и пыли. Из сизой мглы прямо на нас стройной и грозной лавиной двигались семь танков. Они вели непрерывный пулеметный и артиллерийский огонь. Мы упустили какой-то кратчайший миг — и половина нашей группы, человек шесть, была скошена пулеметами танков. Остальные успели укрыться за домом на шлакобетонном фундаменте. Под домом оказался хороший полуподвал — почти ДОТ с двумя окнами. Мы скатились вниз. В полуподвале уже находилось человек 15 солдат и офицеров. Все приготовились к бою. Танки проскочили мимо. За ними шагах в 500 катилась цепь пехоты. Непосредственно на наш дом двигалось человек 40 под командой одного офицера. Мы подпустили их почти вплотную и огнем срезали наступавших. Подвал наполнился пороховыми газами.

Прекратив стрельбу, я начал осматриваться и выяснять, из кого же состоит гарнизон нашей случайной крепости. Кроме моей группы в 6 человек я насчитал еще 15. Все они были из различных частей, в основном из группы генерала Огурцова. Среди них оказался капитан-артиллерист и батальонный комиссар, работник какой-то газеты.

Старшим по званию оказался я. Капитан-артиллерист, высокий, стройный, с веселыми хмельными глазами, козырнув и щелкнув каблуками по всем правилам, представился и с улыбкой протянул мне флягу:

— Не хотите ли, товарищ подполковник, прополоскать горло от этих пороховых газов? Это немецкий шнапс, дрянь, конечно, но промочить горло можно. Прошу!

— Спасибо, — отвечаю, — но в бою я не пью и вам не советую. Вы лучше вот что сделайте: распределите наш гарнизон так, чтобы около каждого окна было равное количество людей и оружия. Правым окном будете командовать вы, а левым — я.

— Есть, товарищ подполковник! — бодро и весело ответил капитан и пошел выполнять приказ.

А рядом со мной стоял комиссар с пепельно-серым лицом. Хриплым вздрагивающим голосом он спрашивал меня:

— Товарищ подполковник, что будем делать? Ведь мы здесь все погибнем.

Трудно было сдержаться, чтобы не «обложить» его крепким словом. Нечего сказать — поддержал боевой дух солдат. Я уважаю комиссаров и сам был в свое время политработником. Комиссар — это представитель партии и Советской власти, и его единственная привилегия — это, ведя людей в бой, подавать личный пример храбрости и преданности Родине. Спрашивается, какой личный пример подавал подчиненным такой комиссар и что он мог требовать от людей в бою?..

Но я сдержался и ответил ему:

— Драться будем, товарищ комиссар! Драться! Вот, становитесь сюда к окну. И если погибнем, так недаром.

Усиленная перестрелка возобновилась. Немецкие цепи развернулись правее и левее нас и открыли огонь по хатам и буграм впереди нас.

Капитан доложил, что у него имеется 17 винтовок, 3 автомата и 7 пистолетов. Патронов немного, но бутылок с горючей смесью достаточно.

Два часа дня. Вокруг нас кипел напряженный бой, а мы оказались в его центре. Ревели моторы, лязгали гусеницы танков, рвались снаряды и мины. В воздухе выли авиабомбы и разрывами сотрясали землю.

Из окон нашего полуподвала с одной стороны открывалась большая площадь села, из другой — холмистое поле. Вблизи села метались группы наших и немецких солдат. Трудно было разобраться, где наши и где немцы. Все смешалось в дикой, орущей и стреляющей куче. Иногда группы сходились и расстреливали друг друга в упор. Немецкие танки гонялись за нашей пехотой, расстреливали ее и давили, а пехота сжигала немецкие танки бутылками с горючей смесью.

Картина жесточайшей схватки быстро менялась, и я затруднялся в выборе правильного решения для нашего маленького гарнизона.

Но вот бушующая волна боя снова приблизилась к нам. Справа и слева пронеслись танки, устремились на холмы, пытаясь добить нашу пехоту. И получили ответный удар: многие танки загорелись, остальные повернули обратно. Один танк, по-видимому командирский, остановился вблизи нашего окна и с места открыл огонь из орудия. Мы бутылками подожгли его — он закружился на месте и чуть было не свалился к нам в полуподвал. Затем рванулся в сторону и врезался в сарай на противоположной стороне улицы. Сарай рухнул, солома задымилась. Из танка стали выпрыгивать немецкие офицеры. Мы их всех уложили из автоматов и тотчас же сами попали под ответный пулеметный огонь. Капитан-артиллерист был убит, несколько человек ранено. Мы мощным огнем пытались удержать немцев на расстоянии, но они все же подобрались к нам, стали кричать:

— Рус, сдавайся!

И будто в ответ на голоса немцев рядом со мной раздался глухой выстрел. Я оглянулся и увидел, как комиссар грузно осел на колени и повалился на пол. Пистолет выпал из его рук, а по полу начала растекаться лужа крови. На мгновение я оцепенел, не ожидал от комиссара такого поступка. Пришел в себя под напряженным взором солдат.

Посмотрел я на комиссара и говорю:

— Товарищи, лучше погибнуть в бою, чем так дезертировать!

И бросился к окну… Точно подтверждая мои слова, недалеко от нас вдруг раздалось могучее русское «Ура!». Мы прильнули к окнам и увидели, как из-за холмов наша пехота гонит немцев.

Нас подхватила какая-то могучая сила. Все рванулись из полуподвала. Человек тридцать немцев, которые блокировали нас, тоже побежали. Мы настигли их и всех уничтожили. Присоединились к атакующей цепи. Всего шло в атаку человек шестьсот. В одной лощине наступавшие настигли танк. Солдаты окружили его, некоторые на него залезли, стреляли в щели и кричали:

— Фриц, вылазь!

Но в танке молчали. Когда в щели стали лить горючую жидкость, крышка люка открылась, и оттуда вылез полковник войск СС. Мне еще не приходилось видеть живого полковника СС. Очень хотелось допросить его и выяснить обстановку. Но не успел. Солдаты подхватили его на штыки. Вслед за ним вытащили еще одного офицера СС. Его тоже закололи. Третий не хотел вылезать, и его залили горючей смесью. Так велика была ненависть к фашистским захватчикам. В этот момент моя власть подполковника не могла остановить возмездия над злейшими нашими врагами.

Пробежали мы по полю не более 300–400 метров, как попали под массированный огонь автоматов и залегли. Немцы приближаться к нам опасались. Так пролежали мы до темноты. В сумерки по цепи кто-то передал приказ: «Отойти назад в село».

Я спросил у солдат, кто командует этой группой войск. Мне ответили, что какой-то старшина. Я послал солдата к старшине с приказом приостановить отход. Для меня еще не была ясна обстановка, и потому отход я считал преждевременным. Солдат скоро вернулся с весьма выразительным ответом:

— Товарищ подполковник, старшина приказал узнать, какой это хрен мешает ему управлять боем. И погрозился вас расстрелять.

Несмотря на трагичность нашего положения, я рассмеялся и говорю солдату:

— Ну что же, друг, веди меня к старшине на расстрел.

Старшину мы нашли в саду на окраине села среди группы солдат. Это был высокий худощавый парень в пилотке и в шинели с черными артиллерийскими петлицами. Подошел я к нему и говорю:

— Здравствуйте, товарищ старшина! Я тот самый хрен, который мешал вам управлять боем. Можете расстрелять.

Старшина без лишней субординации козырнул и засмеялся:

— Что вы, товарищ подполковник, я же не знал, что это вы.

— Вы и сейчас меня не знаете, товарищ старшина.

— Ну как же! Знаю. Это вы меня не узнали. Помните, по вашему приказу я последним снарядом взорвал немецкий КП, а потом замок орудия бросил в колодец. Так это вы?

— Конечно, я! — Я узнал старшину. — Вот оно что! Ну, рассказывайте, как дела, кем командуете?

— А это остатки различных подразделений, в основном из группы генерала Огурцова. Но есть и из других частей, и даже из 12-й армии. Огурцов прорвался, а нас отжали немецкие танки. Мы сегодня уже шесть раз переходили в контратаку. Было нас около тысячи. Командовал майор, а теперь он убит, а нас осталось около пятисот человек. Вот отойдем в село и подсчитаем.

— А зачем оттягивать силы туда? Может, выгоднее отвести в другое место?

— В селе траншеи, а здесь голое место. На голом месте мы обороняться не сможем. Немцы передавят нас танками, как тараканов. Все равно, товарищ подполковник, отсюда нам не вырваться, а обороняться лучше в глубоких траншеях: там нас легко не возьмешь, а мы там больше похороним фрицев.

Вот это, думаю, старшина! Ему бы командовать полком, а не орудием. Потом я узнал, что старшина взят из запаса, работал в каком-то институте. Долго держалась в памяти его фамилия, но потом выпала.

Заканчивая разговор, старшина опять вспомнил:

— Вот человек был наш майор! Жаль, что его убили. Он бы нас вывел…

Старшина подвел меня к убитому майору. Я поднял плащ-палатку. Майор молодой, лет 27. Он лежал, как живой, даже улыбка не погасла на красивом чистом бритом лице. На груди орден Красного Знамени. Я вытащил из кармана гимнастерки документы: партийный билет и удостоверение личности. Пытался запомнить фамилию — увы, она в памяти не сохранилась. Из другого кармана гимнастерки извлек письмо и фотографию молодой красивой женщины с ребенком. Письмо было залито кровью.

На письме я красным карандашом написал: «Убит 6 августа 1941 г. в д. Покотилово». Все документы отдал старшине.

— Постарайтесь сохранить. Будем живы — перешлем семье.

Осмотрев сад и увидев высокую грушу, сказал:

— А вот под этой грушей похороним майора.

Вырыли яму. Я накрыл майора плащом, взял под козырек. Грянули выстрелы салюта. Минуту молча постояли. Стоял я, пока его зарывали, и думал: «Боевой майор не прорвался. Теперь мой черед, и меня ждет такая же участь».

— Ну, старшина, — говорю, — теперь будем воевать вместе. Будете у меня начальником штаба, а на подразделения назначим моих офицеров.

Реакция старшины была для меня очень неожиданной.

— Вы остаетесь с нами? Вот хорошо, вот не ожидал! — очень обрадованно воскликнул он.

— А чему вы удивляетесь?

Он смутился, но ответил откровенно:

— Извините, товарищ подполковник, но, видите ли, много старших офицеров убежало. Мы воюем одни… Извините, но солдаты не очень лестно стали говорить об офицерах.

— А ваш майор?

— Так это же майор… это такой…

Я не стал настаивать на уточнении ответа. Я знал — в словах старшины было много горькой правды. В подразделениях не было офицеров. Младшие офицеры, командиры рот и батальонов, были в первые же дни войны перебиты, а старшие погибли в штабах позднее. Надо было хоть как-то поднять авторитет офицеров. Я молча вынул свой партбилет, показал старшине и сказал:

— Вот смотрите, старшина, у меня такая же книжечка, как у вашего майора. Я от вас никуда не уйду. Будем воевать вместе. И напрасно вы думаете, что офицеры убежали. Они все перебиты в первые же дни войны. Неправильно оцениваете наше положение. Мы должны прорваться и прорвемся.

Говорил нарочито громко, чтобы окружающие нас солдаты слышали.

— А сейчас, старшина, — уже тоном приказа говорю ему, — вам необходимо учесть людей, оружие и боеприпасы. Займитесь этим, а я осмотрю оборону.

При обходе занятого нами района я обнаружил большое количество раненых. Они лежали в обороне в больничных халатах, а некоторые — в одном нижнем белье.

— Откуда вы, ребята, в такой форме?

Один, повернув голову ко мне, ответил:

— Из госпиталей. А оборону заняли по тревоге. Было нас человек двести, а вот немцы разбомбили.

Положение раненых было трагически безнадежным и мучительно тяжелым. Медперсонала, медикаментов, перевязочных материалов у нас не было. Врачей и медсестер тоже не было. Все врачи взяли винтовки в руки и пошли на прорыв. И, наверное, погибли. Наступала прохладная ночь, а раненые раздеты. От вида страдающих мужественных людей, от невозможности им помочь я растерялся. Что-то невнятно промычал:

— Эх, ребятушки, ребятушки!

Один бородач успокоил меня:

— Ничего, товарищ подполковник, не отчаивайтесь. Все одно нам конец, ну а фрицев мы еще много похороним.

Я все же попытался как-либо облегчить их страдания. Организовали перевязки из простынок и белья, взятого в хатах, собрали с убитых шинели и укрыли ими раненых. Нужно отдать должное населению, особенно женщинам: они ухаживали за нашими ранеными, делали им перевязки и кормили. Нужно сказать большое спасибо населению тех сел и деревень, в которых проходили бои в окружении. Эти люди помогали нашим воинам прямо в бою, а затем укрывали раненых после боя.

Нашу оборону я разбил на участки, распределил людей, назначил командиров. Старшина подсчитал, что было нас всего 470 человек, из них почти половина раненых. В центре обороны расположил резерв — около роты из вполне боеспособных людей под командованием моего помощника старшего лейтенанта Матюшенко. Второй мой помощник, капитан-танкист, возглавлял оборону на переднем крае.

Немцы окружили нас, но к активным действиям не приступали. Ночь обещала быть спокойной. Только в небе непрерывно взлетали ракеты, освещая ту часть села, которую занимали мы. Приметил я несколько ракетных освещений невдалеке от нас — может быть, километрах в 2–3 в различных направлениях. Значит, и там кто-то из наших бьется насмерть. Таких очагов обороны было много, но объединиться с ними было нельзя. Между нами располагались крупные силы немцев, и прорвать их оборону было невозможно. Кроме того, между нами не было связи. Кто и где оборонялся, было неизвестно. Радиостанций не было. Каждая группа была обречена на самостоятельную оборону, вести бой в собственном окружении. Как выглядела оборона остатков двух армий, трудно описать и нельзя с достаточной полнотой показать на схеме, так как неизвестно, кто и где оборонялся…

Организовав оборону, мы стали думать о питании людей. Днем в бою было не до еды. А сейчас голод основательно напомнил о себе.

Запасов у нас, конечно, не было. Одна надежда на местных жителей. И еще на колосья пшеницы, початки кукурузы и картошку. Все это мы собирали и варили.

Мы занимали только часть села, примерно половину. Другую часть занимали немцы. Во время боя село казалось вымершим, не было видно ни людей, ни скота. А вечером село вдруг ожило. Повылезали люди из погребов и щелей, замычали коровы, захрюкали свиньи, закричали куры и петухи. Все были голодны.

Население охотно делилось с нами своими запасами. Одна старушка принесла нам своего последнего петуха:

— Нате, детки, вечеряйте, що б клятым немцям не достался. Но что нам один петух, когда нас сотни голодных людей.

В первую очередь мы накормили раненых, чем могли.

В другой половине села немцы тоже занялись заготовкой. Мы слышали, как там отчаянно кудахтали куры, кричали утки, визжали свиньи. Слышали крики и плач женщин и детей.

Нам стало обидно, что немцы пожирают наши продукты. Несколько наших смельчаков-разведчиков решили испортить немцам аппетит. Огородами подобрались к немецкой обороне и вышли в тыл. Немцы жарили и варили добычу, а часть их выстроилась в очередь у кухни с термосами. Разведчики открыли огонь из автоматов по очереди около кухни и по остальным «кулинарам». Многим пища больше не потребовалась. Разведчики забрали наполненные пищей термосы, недоваренных и недожаренных кур, гусей, уток и свиней, а главное — много автоматов и патронов к ним. На вылазку ходило 26 человек, и каждый кроме продуктов принес по 2–3 автомата. Не забыли, конечно, о «шнапсе» и сигаретах.

Раздраженные немцы открыли по нашим позициям артиллерийский и минометный огонь. Я это предвидел и вовремя приказал всем залезть в щели. От огня немцев наши потери были небольшие.

Продовольственную проблему мы решили неплохо, но с боеприпасами дело обстояло очень плохо. Мы имели 17 ручных пулеметов, больше 250 винтовок, больше 200 трофейных автоматов, но патронов ко всему этому было очень мало. Был дан приказ стрелять только наверняка. Но зато у нас было очень много бутылок с горючей смесью.

В этом районе наша 6-я армия своими силами изготовляла этот вид противотанкового оружия. И как раз в этих селах мы обнаружили большие запасы бутылок «СК». В первый период войны бутылки являлись почти единственным, но очень эффективным средством борьбы с танками. Достаточно было попасть бутылкой в танк — и он загорался. Правда, в пылу боя на открытой местности попасть в танк было нелегко. Немало людей при метании бутылок погибали раньше, чем бутылки долетали до танков, но мы все же заставили немцев «уважать» солдат с бутылками. Особенно эффективны они были в обороне. Солдат в щели был почти недоступен для танка и мог поражать стального врага.

Подумали мы и о завтрашнем дне. Что нам делать? Решили прорываться за генералом Огурцовым на Новоархангельск. Для прорыва создали ударную группу в 200 человек. Остальным, главным образом раненым, была поставлена задача прикрывать наш прорыв. Раненые понимали, что остаются здесь на гибель. Но и они требовали прорваться и рассказать своим об их героической гибели. На раненых составили список и записали их адреса.

7 августа в 03.30 с криком «Ура!» ринулись на немецкие позиции, но встретили организованный сильный огонь. Немцы, по-видимому, тоже готовились здесь к наступлению и подвели свежие силы. Мы продвинулись всего метров на 100 и залегли. Огонь был настолько плотным, что мы не могли оторваться от земли. Отползли обратно в свои траншеи. Из 200 человек вернулось лишь 150. Был убит и мой начальник штаба старшина-артиллерист. Дорого обошлась нам эта попытка прорыва. Было одно утешение: мы боем выяснили, откуда немцы поведут на нас наступление. Для отражения предстоящей атаки мы на этом участке сосредоточили почти все свои огневые средства.

Часов в 12 дня немцы пошли в атаку: впереди десятка два танков с пехотой десантом, за ними — пехота.

Жутко было смотреть на эту стальную ревущую громаду. Больше всего я боялся, что у людей не выдержат нервы. Не побегут ли в панике? Если побегут — все пропало.

Танки стали приближаться к первой линии обороны, к переднему краю, где командовал капитан-танкист. Вот танки почти рядом, а огня нашего все нет. Неужели наши побежали по ходам сообщения в тыл? Даю команду к встрече на моей второй линии обороны. И вдруг сердце радостно затрепетало: на первой линии ударили автоматы и полетели бутылки с горючей смесью. Десанты будто ветром снесло. Несколько танков загорелось, остальные повернули обратно. Три танка все же прорвались через первую линию и горели около нас. Экипажи стали выпрыгивать, и мы их в упор расстреляли.

Наступающая за танками пехота вначале залегла, а потом поднялась и бросилась в атаку. Мы встретили ее автоматным огнем, но значительная часть немцев все же прорвалась в нашу оборону. Со мной в окопе было всего четыре человека, а на нас бежало около двадцати. Часть их мы уложили последними патронами и изготовились для рукопашной. И в этот момент мы услышали спасительное русское «Ура!». Старший лейтенант Матюшенко с резервной ротой перешел в контратаку.

Трудно описать и вообще трудно понять, что дальше произошло. Это был какой-то взрыв ярости и ненависти к врагам. Немцев было значительно больше, но жажда мести у людей, порыв злобы почти на грани безумия морально подавили фашистов. Солдаты кололи их штыками, били прикладами, душили руками. Некоторые, уже в предсмертной агонии, хватали немцев за ноги, валили и душили за горло.

Уже после боя, когда стали убирать своих, руки одного нашего убитого солдата мы с трудом оторвали от шеи немецкого офицера. Сам же солдат имел шесть смертельных пулевых ранений. Некоторые, уже прошитые пулеметной очередью, умирая, успевали всадить штык в фашиста.

Такой лютости в бою я еще не видел. Это было что-то совершенно невероятное, неописуемое.

Немцы в панике бежали. Свыше 150 немецких трупов осталось лежать в нашей обороне.

На смену душившей нас злобы пришла радость победы. Матюшенко чуть не задушил меня в объятиях:

— Товарищ подполковник, вы живы? Не ранены? О-о, вспомнят гады вкус русского штыка!

— Жив-жив! — кричу я, смеясь.

Но времени на лирику не было. Немцы ввели в бой свежие резервы и снова атаковали. Трофейных автоматов и патронов к ним у нас на этот раз оказалось вполне достаточно. Мы встретили немцев таким огнем из их же автоматов, что цепи их быстро таяли и валились на землю.

Дорого заплатили немцы за нашу утреннюю неудачу. После боя перед линией нашей обороны мы насчитали до двухсот убитых, да на территории нашей обороны лежало до 150 немецких трупов. На нашей территории горели 3 немецких танка — подожгли больше, но остальные сумели удрать.

За счет немцев мы очень хорошо вооружились: автоматы, пистолеты, гранаты, патроны. Всего стало вволю! Добыли также индивидуальные перевязочные пакеты и фляги со «шнапсом». За последним мы охотились не столько для выпивки, сколько для обработки ран. Это было наше единственное дезинфицирующее средство.

Много неприятностей доставили нам убитые. Сотни трупов в жару быстро разлагались. Тошнотворный запах был невыносим, кусок хлеба застревал в горле, а убрать трупы мы не могли: было некому, так как все здоровые бойцы находились на позиции.

На фронте установилось подозрительное затишье. Стало ясно — скоро будет буря. Я приказал всем залезть в щели и быть в полной боевой готовности. Мои опасения оправдались.

В 14.00 из-за леса у села Подвысокое появилась стая самолетов. Летели тройками. Одна за другой они начали пикировать на нас и сбрасывать воющие бомбы. Душераздирающий вой, грохот взрывов, визг осколков, фонтаны земли вместе с клочьями человеческих тел. Земля дрожала, окопы разваливались и засыпали нас. Горели дома.

Больше всего пострадали раненые. Многие из них не могли укрыться в щелях, а лежали в маленьких неглубоких окопах. Взрывные волны разрывали раненых на части и разбрасывали по сторонам. Над всем участком нашей обороны нависла сплошная густая завеса пыли и дыма. Несло запахом жареного человеческого мяса.

И вдруг мертвая тишина. Первые несколько минут она действовала еще более угнетающе, чем бомбардировка… Через несколько минут наш небольшой отряд стал приходить в себя, отряхиваться от пыли и готовиться к отражению немецкой атаки.

Но атаки не последовало.

Подсчитали мы свои потери и удивились: несмотря на такую мощную бомбардировку, потери были ничтожно малые..

Часа через два над нами опять появилась «рама» и разбросала листовки. «Листопад» был обильный. Одна листовка залетела прямо ко мне в окоп. В ней была указана линия немецких войск на реке Днепр и вокруг Киева. В тексте говорилось примерно следующее: «Солдаты и офицеры! Прекратите бессмысленное сопротивление. Советская армия разбита. Немецкие войска перешли Днепр и захватили Киев. Вы окружены и будете уничтожены. Сдавайтесь в плен, и мы сохраним вам жизнь. Эта листовка является пропуском: берите ее и переходите к нам».

Многие солдаты читали листовки. Я не препятствовал. Считал и считаю, что бессмысленно и глупо запрещать в бою их читать. Ведь за каждым глазом не уследишь. А у нас за это расстреливали. Мы не верили своему народу. Мы забыли ленинские заветы, в том числе полное доверие народу. В данном случае коллективная читка листовок и комментарий к ним являлись лучшей формой агитации против врага.

Солдаты читали их, и скоро послышались никем не подсказанные реплики:

— Вот брешут, гады!

— Ничего, пригодится на закурку!

— Бумага толстовата, лучше для туалета!

— Ну и Фриц, думает, что мы тут лопухи!

— Наткнулся на штык и думает взять брехней…

А в одной группе тотчас же дали ответ: на большом листе фанеры нарисовали углем кукиш — огромный, яркий — и на высоком шесте подняли над окопом. Смех и ругань в немецком окопе, а затем автоматная очередь по фанере показали, что солдатский ответ получен и понят фашистами правильно.

Но было и другое. Недалеко от себя я услышал вначале ругань, а затем выстрел. Громко спросил, в чем дело. Через несколько минут доложили, что один боец стал уговаривать товарищей:

— Ходимо, хлопцы, до нимцив, нам нема за що погибать… — Вылез из траншеи и пытался бежать к немцам. Его же боевые товарищи вынесли ему суровый приговор и здесь же привели его в исполнение.

После листовок нас начали обрабатывать через громкоговорители. Репродукторы орали: «Сдавайтесь! Всех уничтожим!»

Но и эта форма агитации не имела успеха. А вернее, дала обратный результат: все мы поняли, что острой костью застряли в горле фашистов, что очень расстроили их планы. Значит, не напрасно бьемся, не напрасно отдаем наши жизни. Злость солдат выражалась или руганью, или стрельбой в сторону репродукторов. А из одного отдаленного окопа в вечерние сумерки вдруг полилось:

Реве та стогне Днипр широкий, Сердитый витер завива…

Немецкий агитатор вдруг поперхнулся и замолчал.

Вечером проверяли свои силы и думали, что же делать? Силы таяли. На 8 августа здоровых людей оставалось не более сотни. Но самое страшное в том, что весь участок нашей обороны был завален трупами убитых. Зловоние становилось нестерпимым. Да и обороняться уже было некому, а главное, в бою мы своим сопротивлением подставляли под огонь артиллерии и минометов своих беззащитных раненых. Они не могли спрятаться в глубине траншеи и гибли от вражеского огня совершенно бессмысленно. На милость для них, на гуманность фашистов мы не рассчитывали, но и сами не хотели быть их косвенными убийцами.

Решено было еще сделать попытку прорваться.

В часы затишья по звукам, а ночью по ракетам мы установили, что где-то недалеко наши товарищи продолжают еще упорно биться с врагом. По ракетам казалось, что до наших рукой подать. Но мы знали, что вся округа наводнена немецкими войсками. Прорыв будет нелегким, но иного выхода не было: или погибнем в бою, или часть из нас все же пробьется к своим.

Самым трудным для нас был вопрос о раненых. Большинство их было согласно прикрывать наш отход. Кто же будет ими командовать? Из офицеров у меня оставалось только двое: старший лейтенант Матюшенко и лейтенант Нежданов. Мне не хотелось назначать начальника обороны приказом: в этих условиях приказ был равносилен смертному приговору. Поэтому спросил:

— Кто желает остаться добровольно?

Старший лейтенант Матюшенко, не задумываясь, ответил:

— Я остаюсь.

Я ожидал этого и боялся. Он несколько недель был моим лучшим помощником, мы вместе проделали большую работу, испытывали все горести нашего поражения. Он стал для меня не подчиненным офицером, а другом и братом.

Обнял его, крепко пожал руку:

— Спасибо! Иди, готовь оборону, а я займусь нашей ударной группой.

Я оставлял друга и помощника на верную смерть, но сейчас счастлив сообщить, что он тогда не погиб. Мы встретились в плену во Владимир-Волынском лагере весной 1942 года, а затем в лагере Хамменбург. В последнем лагере нас фашисты разлучили, послали в разные места на каторгу. Мы попрощались, будучи уверены, что больше не увидимся, что фашистского плена не переживем, погибнем. И вот снова встретились спустя 40 лет. Мы считали друг друга погибшими, но «Зеленая Брама» Долматовского нас «воскресила». Узнав адреса друг друга, мы встретились у меня в Москве. У меня не хватает слов описать, сколько радости доставила обоим эта встреча…

К прорыву мы хорошо подготовились, имели достаточно автоматов, патронов, гранат и своих бутылок с горючей смесью. На рассвете 8 августа мы сосредоточились для прорыва. Я уже готов был дать команду о начале атаки, как вдруг в предрассветной тишине услышал тяжелый гул моторов в воздухе. И вот из светлой прозрачной синевы над верхушками деревьев рощи у с. Подвысокое показались немецкие пикирующие бомбардировщики. Их было очень много, так что не смогли пересчитать. Попрыгали мы обратно в щели и стали ждать повторения вчерашнего удара.

Наблюдаю. Идут девятками. И показалось мне, что вошли они в пике слишком рано. Дивлюсь и боюсь радоваться: пикируют фашистские летчики на район, занятый своими же войсками.

И началась вчерашняя история в удвоенном масштабе, но только над немецкими позициями: самолеты девятка за девяткой каруселью начали обработку своих окопов. И встала над ними туча дыма и пыли. Клочья человеческих тел, обломки деревьев, пулеметов и автоматов, комья земли взвивались вверх и даже долетали до нас.

А мы сидели, открыв рты от удивления, и радовались: хорошо работают немцы! По ходу вчерашнего боя мы примерно определили, что нас окружали полтора-два полка пехоты и около полка танков. Я потирал руки от радости: после такой «обработки» мало что от них осталось, и мы могли надеяться на успех нашего прорыва.

Когда немецкая авиация закончила свою «работу», мы без крика и выстрелов рванулись вперед. Шли по искореженной земле, видели разгромленные и горящие танки, машины, сотни убитых и раненых немцев. Пелена дыма и пыли была так густа, что мы теряли из вида друг друга. Не применяя оружия, мы прошли почти километр. Заметили нас немцы только тогда, когда мы вышли из пыльной тучи и из их боевых порядков. Завязался бой с их резервами.

Наша решимость прорваться или умереть была такой, что уже ничто не могло нас остановить. Мы начали прокладывать себе дорогу огнем и врукопашную.

Не могу уже сказать, сколько мы потеряли людей, сколько осталось в живых. В горячке боя мы распались на мелкие группы, и каждая выходила самостоятельно.

Вместе со мной прорвались делопроизводитель Разведотдела армии, чертежник лейтенант Нежданов и два красноармейца. Нежданов в последний момент боя был ранен в ступню ноги и ходить не мог. Мы перевязали его и оставили у одной старушки в ближайшей деревне. Делопроизводитель Разведотдела был легко ранен в руку. Я был легко ранен в левую ногу. Оба солдата остались невредимыми.

Так закончились бои в Подвысоком применительно к моей группе. Но другие группы еще дрались до 13 августа включительно. Только 14 августа уже не раздалось ни одного выстрела из обороны. Победителями на поле сражения остались немецкие фашисты. Но вряд ли Гитлер радовался этой победе. Немцы потеряли в этих боях в три раза больше, чем нас было в обороне, одними убитыми около ста тысяч человек. Половина танков группы Клейста (не менее 400 машин) была сожжена. Но главное — немцы потеряли время. 88 суток, начиная с границы, они двигались до рубежа Умани. В боях у Подвысокого они потеряли месяц времени. По плану молниеносной войны (блицкриг) они в начале августа уже должны были быть в Москве. Для них это была пиррова победа, равносильная поражению. Мы за эти два месяца успели эвакуировать много ценного, в том числе главную военную промышленность, с рубежа реки Днепр на восток. В конце 1941 года военная промышленность уже начала работать для фронта на новых местах.

Без Подвысокого не было бы ни победы под Москвой, ни под Сталинградом!

До сих пор поражаюсь, как я мог пройти через все «мясорубки» и остаться живым, даже не получить серьезного ранения. Должен без ложной скромности сказать, что в боях я не особенно дорожил жизнью, не уклонялся от рукопашной. Мне, бывшему работнику Разведупра, нельзя было попадать немцам в плен, а в критической ситуации полагалось искать смерти в бою…

Оторвавшись от немцев и передохнув в глубине кукурузного поля, мы двинулись на запад, в глубокий немецкий тыл. К вечеру 8 августа дошли до какого-то села и, не входя в него, завалились спать в высокой и густой конопле. Спали всю ночь и весь следующий день. Спали бы и еще, да дождь разбудил. Подошли мы к первой же хате и узнали, что немцев нет. Хозяева собирались обедать и пригласили нас за стол.

Запомнилось на всю жизнь — подали пшенную кашу с молоком. Ох и вкусная же каша была!

Нашими гостеприимными хозяевами оказались оседлые цыгане. За столом сидела вся семья: уже пожилой хозяин, его сын лет двадцати, дочка лет семнадцати и хозяйка. Парень очень настойчиво просил взять его в партизанский отряд, но я воздержался. Однако дал ему винтовку и поручил самому вербовать группу из знакомых ребят. Условились также, что он будет принимать в отряд или помогать каждому, кто придет от «дяди Васи». Ему я дал кличку «Черный».

Изба цыгана была крайней и недалеко от дороги. Начал было я разрабатывать маршрут нашего дальнейшего ночного похода, как вдруг послышался треск мотоциклов и мимо окон промчался отряд мотоциклистов. Вслед за ними пошла колонна румынских войск. Почти три часа мы были вынуждены наблюдать из окон походный марш одного из полков румынской дивизии.

Любопытные это были войска. Офицеры шли рядом с колонной по обочине дороги с палками в руках. И их палки почти непрерывно гуляли по спинам усталых измученных солдат. Солдаты шли по четыре в ряд. Колонна тянулась очень медленно. Свою артиллерию румыны тащили на волах.

Переждав движение румынских войск, мы поздно вечером выбрались из избы цыгана. Вылезли через окно в сад и тронулись в полной темноте по намеченному маршруту.

Начались наши партизанские действия. Но, прежде чем говорить о них, я должен рассказать о том, как зарождалось партизанское движение на Правобережной Украине в тылу Юго-Западного фронта. О его первых шагах. Всем известно, какую огромную роль сыграли партизаны в Великой Отечественной войне. Это был наш второй фронт. В 1944 году на этом фронте воевало 250 тыс. человек. О героических делах партизан уже много написано, и я не буду повторяться. Но совсем не так обстояли дела в самом начале. Как известно, указания о развертывании партизанской войны были даны в директиве ЦК ВКП (б) и СНК СССР 29 июня 1941 года, через 7 дней после начала войны. Более подробные указания были даны 18 июля 1941 года. Обе эти директивы для Правобережной Украины опоздали.

29 июня, в день издания директивы об организации партизанской войны, немцы в некоторых местах вышли к берегам Днепра. Среди населения Украины, и в первую очередь среди партийного и советского руководства, началась паника. Многие областные и районные партийные и советские руководители уже успели эвакуироваться в тыл. Вслед за ними эвакуировались директора заводов, банков, магазинов и председатели колхозов. Власти на местах не осталось, и некому было организовывать партизанские отряды. Остались на местах только рядовые коммунисты и комсомольцы. Организовывать партизанские отряды пришлось нам, военным, под руководством члена Военного совета Юго-Западного фронта тов. Бурмистенко.

Товарищ Бурмистенко, не ожидая директивы сверху, по своей инициативе в первый же день войны дал указания об организации партизанских отрядов и диверсионных групп в тылу врага. Лично я получил такие указания еще 23 июня в штабе Юго-Западного фронта в Тарнополе. В указаниях говорилось, что нужно сделать все, чтобы земля горела под ногами немецких оккупантов.

Организация партизанских отрядов проводилась по линии Разведотделов штаба фронта и армий — 5-й, 6-й, 12-й и 26-й. Каждая армия организовывала партизанские отряды в своей полосе в пределах оперативных и тыловых границ. Большую роль в этом деле сыграл начальник Разведотдела ЮЗФ (Юго-Западного фронта) полковник Бондарев и его заместитель по агентурно-партизанской работе. В Разведотделе каждой армии партизанской работой занимались специальные отделения с целой группой офицеров-разведчиков.

В Разведотделе 6-й армии организовывал партизанские отряды начальник 2-го отделения Разведотдела армии капитан Васильев. В его распоряжении находились старший лейтенант Матюшенко и еще несколько офицеров-разведчиков. Лично я этой работе не мог уделять много времени. Сложившаяся обстановка на фронте не позволяла мне отлучаться в тыл. А капитан Васильев со своими товарищами работал только в тылу. За его работой я внимательно следил, всячески помогал и поэтому был в курсе всей работы.

Из общей обстановки на фронте нам всегда было известно, какие районы нам придется оставить. Вот в эти районы и направлялись работники 2-го отделения. Обычно выезжали 3–4 человека во главе с капитаном Васильевым. В их распоряжение выделялись машины, которые загружались винтовками, трофейными автоматами, пистолетами, гранатами, взрывчаткой. Под большим секретом разведчики приезжали к зданиям райкомов партии или райисполкомов, отделам МГБ или милиции. В первую очередь разыскивали секретаря райкома партии или председателя райисполкома. Как правило, их на месте уже не было. В зданиях были раскрыты окна и двери, по комнатам гулял ветер и ворошил вороха бумаг. С помощью населения, главным образом комсомольцев, разыскивались оставшиеся члены партии. Почти все они — рядовые! — оставались на местах. Им было приказано ждать особых указаний «сверху». На переезд через Днепр нужен был специальный пропуск. Коммунистам и советскому активу было обещано выдать такие пропуска. И они ждали их до… прихода немцев. Потом немцы вылавливали оставшихся коммунистов и расстреливали их. Немало коммунистов погибло только по одной этой причине, из-за головотяпства руководства.

Инициативу первого организационного партийного собрания отряда приходилось брать на себя нам, военным. Мы разъясняли обстановку на фронте, директиву ЦК и СНК СССР, объясняли и подчеркивали, что коммунистам жить легально на оккупированной территории нельзя, что они погибнут на виселицах или под расстрелом. Как правило, все коммунисты вступали в партизанские отряды. Здесь же, на собрании, выбирались командиры и комиссары отрядов. Мы выдавали отрядам оружие и боеприпасы. Давались указания о создании продовольственных баз, методах боевых действий и связи с армией. Намечались явочные квартиры, пароли, отзывы и т. д. Боевые действия мы рекомендовали начинать только тогда, когда район останется в глубоком тылу. До этого мы рекомендовали тихо и молча отстраивать базы, склады и лагеря. Разрабатывались планы завоза продовольствия. Для этого были использованы все оставшиеся запасы продмагов, колхозов и наших военных баз. Нужды в продовольствии не было. Хуже было с оружием. Армия сама в нем нуждалась. Не хватало винтовок даже для прибывающего пополнения. Но для партизан мы оружие все же добывали, хотя и приходилось часто ругаться с генералом Федоровым, начальником артиллерии армии. Он был очень ворчливый старик, но оружие давал. В заключение на каждый отряд мы заполняли карточку с вопросами и ответами: название отряда, фамилия (кличка) командования, количество людей, место базирования, адреса нелегальных квартир, пароль и отзыв. Паролем для всех отрядов 6-й армии для связи с армией было «к дяде Васе» или «я от дяди Васи». Это было моя личная кличка, установленная Разведотделом фронта.

Учетные картинки хранились в Разведотделе армии в особом сейфе, под особой охраной. Когда создалась угроза окружения, я с капитаном Васильевым и его офицерами заблаговременно отправил документы в тыл. Не знаю, какая судьба постигла капитана Васильева и эти документы, но полагаю, что ему удалось доставить документы в штаб фронта или уничтожить. В случае опасной ситуации для уничтожения документов должны были быть использованы гранаты и бутылки с горючей жидкостью.

В первое время никаких подпольных райкомов и обкомов на местах не было. Ведь войны же мы не ожидали, об этом было ясно сказано в сообщении ТАСС от 14 июня 1941 года, поэтому никто и не готовился к подпольной партизанской работе. Подпольные организации состояли главным образом из комсомольцев и действовали самостоятельно без всякого партийного руководства. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в романе «Молодая гвардия» Фадеев не нашел партийного руководства и не показал его в первом варианте книги. А во втором варианте он его «нашел», показал хорошо, но это уже был авторский вымысел.

Комсомольцы в тех условиях в первые дни войны являлись самой реальной и активной силой антифашистского подполья. И в том, что они действовали самостоятельно, нет никакого порока, а наоборот, это показатель того, какую хорошую молодежь вырастила наша партия. Уточняю, что я пишу только о положении, сложившемся в тылу Юго-Западного фронта в первый месяц войны. О других районах Украины я не говорю, так как об этом ничего не знаю.

Позднее, когда закончились бои в окружениях, подпольные организации стали пополняться командирами и политработниками, выходившими из окружения и по разным причинам оставшимися в тылу. Это хорошо показано в статье «Полесская быль» («Правда» от 16 октября 1965 года).

По окончании боев начали также появляться и «дикие» партизанские отряды из людей, вырвавшихся из окружения. В них были опытные командиры. Эти отряды были хорошо вооружены, имели боеприпасы. Они сразу же вступали в боевые действия с немцами.

Одним из таких «диких» отрядов пришлось командовать и мне. Как это произошло и к каким действиям мы прибегали, расскажу подробнее.

В первую ночь по выходе из хаты цыгана мы прошли около 20 километров. Идти по полям без дорог было очень трудно. Мы измучились, преодолевая во тьме препятствия в виде ручьев, оврагов, рощ. Но зато у нас не было ни одной встречи с немцами.

На рассвете, совершенно обессиленные, мы подошли к какому-то селу. Несколько на отшибе стоял двор, возможно колхозный. Во дворе был сарай с сеном. Мы бесшумно залезли на сеновал и крепко заснули.

В полдень я проснулся от голода. Мои спутники еще спали. Разбудив одного и приказав вести наблюдение, я сам пошел в хату. Вошел в сени, постучал в дверь. Слышу женский голос:

— Войдите.

Открываю дверь и вхожу. Молодая женщина что-то рогачом вынимает из печи.

— Здравствуйте, — говорю громко и оглядываюсь: пахнет чем-то очень аппетитным.

— Ой, лышенько! — воскликнула женщина и выронила на пол горшок борща.

По хате распространился такой аромат украинского борща, что от многодневной голодухи и этого одуряющего запаха я чуть не упал в обморок. Обалдело смотрю на женщину. Чего, думаю, она так испугалась? Правда, на мне военная форма, на ремне пистолет, на шее автомат. Но едва ли это так испугало хозяйку.

— Ай-ай, хозяйка, чего так испугалась? Пропал такой борщ!

— A-а, чего там борщ! — вскричала она и прижала руки к груди, будто защищаясь от удара. — Немцы в селе!

— Где ж они? Я что-то не видел.

— Ночью у нас во дворе были, а сейчас поехали в центр села.

— Здорово, значит, мы ночевали с немцами в одном дворе! Ничего, — успокаиваю хозяйку, — нехай они в центре, а мы тут, с краю. Дай нам чего-нибудь поесть, и мы уйдем.

— Сколько же вас?

— Четверо на сеновале.

— Ой, боже! Во дворе было две машины с немцами.

И долго еще, приготовляя нам обед, она все время охала да ахала. А я сел к столу и стал по карте разрабатывать дальнейший маршрут следования. Вдруг скрипнула дверь, и из другой комнаты высунулась голова девушки лет семнадцати.

— Ой, у нас гости? А я знаю, кто вы.

— Ну и кто же?

— Советский разведчик.

— Не угадала. Мы выходим из окружения.

— Оля, — говорит старшая, — возьми ведро и накопай картошки.

— Да, Оля, — говорю и я, — помоги сестре приготовить нам обед, да никому не говори, что у вас такие гости.

Оля поклялась молчать, а минут через двадцать в хату зашла соседка, тоже молодая женщина. Мои товарищи все проснулись и перебрались в хату. Познакомились с хозяйкой. Оказалось, что мы попали в хату заместителя председателя колхоза. А эти две девушки — его дочери. Старшая — медичка, приехала из Киева к отцу в отпуск, а младшая — десятиклассница.

Девушки наперебой жаловались на войну, которая разрушила их мечты и надежды на будущее. Мы предупредили их, что фашистское рабство грозит им, девушкам, особо большими бедствиями. Конечно, война началась неудачно, но это не поражение. Фашистов мы разобьем, хотя борьба будет долгой и тяжелой. Но посоветовать девушкам что-либо конкретное мы не могли. Дали только один совет: прятать свою красоту, не привлекать внимания немцев, ходить как можно более чумазыми и плохо одетыми.

Старшая сестра просилась к нам в отряд. Доводы ее были убедительными: она студентка пятого курса, то есть почти врач, и в отряде может быть очень полезной, младшая утверждала, что из нее получится хорошая разведчица. К ним присоединилась соседка, уверявшая, что она хорошая повариха.

Все эти просьбы я отклонил. Отряда и базы у нас не было. Сами мы ежедневно рискуем жизнью, но нам так положено, а подвергать опасности молодых женщин мы не имеем права. Я посоветовал им создать подпольную комсомольскую организацию, бороться с предателями и разъяснять людям неизбежность поражения фашистов. Если мы создадим отряд и базу — я обещал прислать к ним связного. Старшей сестре я дал свой пароль: «от дяди Васи».

Когда мы уже дружно работали ложками, неожиданно вошел сам хозяин хаты. Он встал у дверей и застыл, будто его хватил столбняк. Стоит, а в глазах страх и недоумение. Старшая дочь, Надя, подбежала к нему:

— Тато, это красноармейцы, они выходят из окружения.

Он мнет шапку и продолжает молчать.

Подошел я к нему:

— Вы, кажется, не очень рады таким гостям? Не беспокойтесь, мы покушаем и уйдем.

— Выйдем-ка в сенцы, потолкуем, — наконец обрел хозяин голос.

В сенцах он овладел своими встревоженными чувствами:

— Дорогой товарищ, таким гостям мы очень даже рады, но в селе же немцы! Они могли бы заглянуть сюда, что тогда?

— Да, верно, — отвечаю, — мы действовали необдуманно.

— Ну, ладно об этом, — говорит хозяин, — теперь, товарищ командир, что нам делать с колхозным добром? У нас большое стадо скота: коровы, свиньи, не успели угнать. Урожай тоже добрый. В колхозных коморах немало всякого добра. Все власти и наш председатель уехали и ничего мне не сказали. Что же делать? Немцы же все заберут.

Я дал такой совет: урожай убирать, и так, чтобы он весь остался у людей — все зерно пусть прячут в ямы, весь скот и свиней раздать по дворам, все фонды, продукты из комор, ульи из колхозной пасеки тоже раздать по дворам. Короче говоря, посоветовал «раскулачить» колхоз. Зампредседателя со мной полностью согласился и тотчас же ушел, чтобы сделать необходимые распоряжения.

После обеда я хотел отдохнуть, набраться сил для дальнейшего похода, но в дверях хаты неожиданно встал лейтенант в полной форме. И с ним соседка-молодка. Оба стоят в дверях и конфузливо улыбаются.

— Ну, в чем дело?

— Да вот, товарищ командир, привела вам своего партизана, — говорит соседка.

— Правильно сделали. Вы откуда, товарищ лейтенант?

— Я выходил из окружения и вот здесь осел. Хочу теперь с вами. Со мной есть еще один товарищ. Имеем два ручных пулемета.

— Хорошо, приводите и своего товарища. Мы скоро выступаем.

Под вечер пришли оба лейтенанта. Пришли с двумя ручными пулеметами и большим запасом патронов.

Лучшего подкрепления для будущего отряда трудно было желать. В сумерки во двор вошла подвода, и молодой паренек громко доложил:

— Товарищ командир, голова колгоспу прислал продукты.

Подарок был весьма обилен: сало, масло, мед, сахар, соль, хлеб. И даже махорка. Да столько, что забрать всего в вещмешки мы не смогли. Пришлось все забрать с подводой.

По визгу свиней, мычанью коров, по общей суете всех сельчан мы поняли — «раскулачивание» колхоза идет полным ходом.

А наш небольшой отряд двинулся дальше по намеченному маршруту. Шли стороной от больших дорог, по местности будто глухой и безлюдной. А на самом деле ночная тьма и тишина были полны осторожных, еле слышных шагов, шороха, приглушенных голосов. Это по два-три человека, редко — большими группами шли «окруженцы».

Мы часто, услышав тихий говор и поняв, что это русские, окликали:

— Стой, кто идет?

— Свои, а вы кто?

— Тоже свои… наверное, такие же, как вы. Подходите сюда.

— Нет, идите вы к нам.

Иногда приходилось обмениваться делегатами. Таким образом знакомились, иногда объединялись — а иногда расходились, и каждая группа шла своим путем.

В первую же ночь мы встретили трех человек: батальонного комиссара из легкопереправочного парка, дислоцированного перед войной в Умани, по национальности армянина; солдата москвича и женщину — медсестру. Все трое в военной форме. У солдата — винтовка, у комиссара — пистолет. Женщина (медсестра) с первого же дня стала нашей разведчицей. Мы переодели ее в сельскую одежду и первой засылали в села. Разведчица из нее вышла очень толковая. Она смело через огороды входила в село, занятое немцами, несколько часов «гуляла» в их расположении, точно устанавливала численность, вооружение и даже места размещения (кто в школе, хате и т. д.). Все сведения брала «на память». Я самым решительным образом запретил ей что-либо записывать. Она же устанавливала контакт с населением и с оставшимися руководителями колхоза.

В села мы не заходили, а располагались где-либо поблизости. Через разведчицу мы приглашали к себе руководителя колхоза и рекомендовали ему «раскулачивать» колхозы, как это сделали в первом селе, а также пополняли свои запасы.

Численность нашего отряда возрастала каждую ночь. В середине августа мы уже имели более сотни человек. На вооружении у нас было шесть ручных пулеметов, около ста автоматов и десятка два винтовок. Имелись гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Пополняли вооружение главным образом на полях недавних сражений. Здесь мы находили все, что было необходимо отряду. У населения наводили справки о прошедших боях. В селах было много осевших раненых. Некоторые из них, способные ходить, присоединялись к нам.

Пора было подумать об оформлении отряда. Но мы еще плохо знали сами себя. Каждый что-то утаивал от других. Например, были крупные политработники, работники НКГБ, НКВД, переодетые в солдатскую форму. Они не раскрывали себя, и это было понятно: если попадут к немцам — их ждал расстрел. Я и сам не раскрывал своей работы в армии. Но для меня достаточно было того, что я не снял своей формы и, как подполковник, был старшим группы. На одном из привалов я объявил отряду, что пора переходить к активным действиям. Комиссаром я назначил батальонного комиссара из Умани. Отряду сообщил, что идем в Полесье, где создадим свою базу и начнем боевые действия. Но так как партизанские действия чреваты особыми опасностями, то я предложил тем, у кого другие планы, сейчас же оставить отряд и уходить по своим маршрутам.

Как я и ожидал, далеко не все согласились партизанить. Отказалось примерно человек сорок. Они заявили, что будут выходить из окружения. Оружие мы у них отобрали и посоветовали небольшими группами пробираться на восток.

В отряде осталось человек восемьдесят. Но это уже были отборные бойцы, добровольцы.

В районе станции Помошная мы провели первую боевую операцию. Наша разведчица установила, что в селе разместилось около полка немцев. Их штаб расположился в школе, машины разместились на площади. Мы залегли в кустарнике недалеко от села. Когда разведчица сообщила обстановку, я отослал ее обратно в село с приказом заночевать там и выйти к нам в условное место на следующий день к вечеру.

Ночью огородами мы вошли в село. Несколько штурмовых групп подобрались к школе и другим помещениям, остальные подошли к машинам. Я с группой расположился в центре так, чтобы расстреливать немцев перекрестным огнем.

Ровно в час ночи мы забросали немецкий штаб, хаты и машины гранатами и бутылками с горючей смесью. Начался пожар. Немцы панически заметались по селу и попали под огонь наших пулеметов и автоматов. Потом, опамятовавшись, открыли беспорядочный огонь по воображаемому противнику, вернее, просто стреляли сами по себе, так как мы быстро и без потерь вышли из села и, уже удалившись на 2–3 километра, слышали, как немцы «вели бой», перестреливаясь между собой.

На рассвете километрах в 12 от села мы залегли в кукурузе на отдых. Вечером пришла в условное место наша разведчица и сообщила, что на село был налет советской конницы и что немцы понесли большие потери: целый день возили гробы на кладбище.

Окрыленные первой удачей, мы начали совершать такие налеты часто. Во многих селах мы заставили немцев устраивать подобные похороны. От успехов у нас закружилась голова. Мы ослабили разведку и бдительность. А между тем по дерзости налетов немцы решили, что в их тылу действует советская кавалерийская дивизия. Для борьбы с ней немцы бросили в этот район две кавалерийские венгерские дивизии.

Вот эта венгерская конница и бросилась по нашим следам. В районе станции Добровеличковна они нас настигли. Серьезного отпора дать им мы не могли и вынуждены были использовать последний партизанский метод — рассыпаться. Эту меру я всегда предусматривал на случай неудачи и поэтому заранее указал место сбора. Однако в указанный район пришли очень немногие: я, комиссар, делопроизводитель разведотряда и около тридцати красноармейцев. Остальные либо погибли, либо отказались партизанить.

Начали мы вновь, продвигаясь от села к селу, пополнять свой отряд. В селах по-прежнему «раскулачивали» колхозы, организовывали комсомольское подполье. Но обстановка ухудшалась с каждым днем. В степной части Украины не было укрытий — лесов, рощ, даже кустарников. Мы были вынуждены искать укрытия вблизи деревень, укрываться в огородах, кукурузе, конопле. Урожай огородных культур был хороший. Картофель был по грудь человека. Высокая была конопля, а кукуруза… это был лес высотой около трех метров. Но осенью, в сентябре, все эти культуры были убраны, укрытий не стало. Да и в селах произошли изменения. Появились старосты и полицаи. Первое время мы не особенно с ними считались. На переговоры вызывали старосту и начальника полиции. Два-три полицая со старыми винтовками не представляли для нас серьезной опасности, а сами они стояли перед нами смертельно напуганные. Эта первая администрация была немцами поставлена принудительно. Многие из них с большой охотой выполняли наши приказы по «раскулачиванию» колхозов. Только один староста попросил связать его и запереть в комору для отвода глаз, что мы охотно и сделали.

Но в селах появились предатели. Как только мы выходили из села, нас начинала преследовать венгерская конница или немецкая пехота на машинах.

Однажды в роще мы остановились на отдых. Отряд уже вырос до пятидесяти человек. После ряда бессонных ночей и переходов люди от усталости валились с ног. Устал и я. Обычно я сам организовывал охрану привала и проверял посты. А на этот раз поручил это сделать комиссару. Не знаю, что случилось: или он плохо организовал охрану, или сами сторожевые посты заснули, но ночью налетела венгерская конница и начала нас сонных рубить и расстреливать. Комиссар разбудил меня толчками и криком:

— Конница! Конница!

Первые секунды я не мог сообразить, кто и о чем кричит. Когда же рядом делопроизводитель Разведотдела застрочил из автомата, я понял — катастрофа!

Только вскочил — и вот из кустов прямо на меня пролезает лошадиная морда. Я и комиссар открыли огонь из пистолетов. Первые два кавалериста свалились, а за ними показались другие. Мы, отстреливаясь, начали отходить. В горячке боя я не уследил и разрядил последний патрон. Щелк-щелк, а выстрела нет. Ну, думаю, пропал! Швырнул пистолет и побежал. Местность была более удобной для пешего, чем для конного. Быстро оторвался я от кавалеристов. Рядом бежит комиссар. С разбега вскочили мы в болото, поросшее камышом. Провалились по пояс. Но медленно двигались вброд подальше от берега. Уже стало светло.

Бредем с комиссаром от кочки до кочки, проваливаясь иногда по шею. Сзади слышатся одиночные выстрелы и крики, а мы ползем по болоту, потеряв всякую ориентировку. Лазили почти весь день. Только к вечеру выбрались на твердый сухой берег. В сумерки набрели на какую-то избушку. Постучали.

— Кто там? — послышался мужской голос.

— Свои, откройте.

Дверь открылась, и нас встретил бородатый старик. Осмотрел, покачал головой:

— Хороши! Где это вы так вывалялись?

— Только что вылезли из вашего болота.

— Счастливо отделались. Топкое оно у нас, могло и затянуть. Вы, поди, с того берега, где стреляли?

— Оттуда, дед. Нет ли у вас во что переодеться?

Наша военная форма выглядела весьма жалко — какие-то клочья с комами грязи.

— Что мне с вами делать? — ворчал старик. — Какая у меня одежда? Вот бросили тут трактористы свою спецовку — штаны и куртки… — А нас именно такое обмундирование и устраивало, это было то, что требовалось. Мы переоделись. Свою рвань утопили в болоте. Пришлось выбросить отчетные карты и сводки — они совершенно размокли и пропали. Удалось сохранить только партбилет и удостоверение личности. Эти документы мы несли в зубах, завернув в носовые платки.

На другой день, немного отдохнув, мы ушли от старика. Чтобы меньше привлекать к себе внимание, я нес на плече косу, а комиссар шел с ведром.

Утро выдалось на редкость светлое, теплое. Осенние краски радовали глаз, а на душе было мерзко и тягостно. Я презирал себя и за потерю отряда, и за потерю формы, оружия, за то, что не смог последний патрон приберечь для себя. И своему спутнику — комиссару — высказал все, что я о нем думал. Я считал его виновником разгрома и излил на него всю свою злость. Но его убитый, жалкий вид охладил мой гнев. Осенние краски рощ и полей, теплое голубое небо, веселые пушистые облачка примирили и меня с собой. В конце концов, я жив, следовательно, могу и буду еще бороться. Надо только снова браться за организацию отряда. Но сделать теперь это уже было очень трудно. Когда мы были в форме и с оружием в руках, нам везде оказывали помощь, мы в каждом доме обрастали людьми, желающими драться с немцами. А теперь мы имели такой жалкий вид. Кто мог пойти к нам в отряд? К этим двум неизвестным людям в засаленных куртках трактористов? Пришлось временно отказаться от партизанских планов и выходить из окружения, не привлекая к себе внимания немцев. На востоке фронт уже отодвинулся далеко за Днепр. Ближайшим к нам пунктом была Одесса. По рассказам населения, она еще держалась. Мы и повернули на Одессу.

Шли открыто, по дорогам. Немцы не обращали на нас никакого внимания. Я, по профессиональной привычке, наблюдал за войсками всех родов. Наблюдения были очень ценными. Эх, если бы передать их в Центр! Но связи не было, а разведчик без связи с Центром — это не разведчик, а пустое место!

Мы шли как простые беженцы. Беседы с населением вели очень осторожно, так как немцы уже научились отбирать старост и полицаев из верных им людей. Это были уже прямые враги Советской власти.

На одном переходе мы столкнулись с группой беженцев, с которой ночевали в одном дворе. В группе было два парня, Борис и Наум, и две женщины. Парням было одному 19, другому лет 22–25. Все они шли в Березовку. Сами они были из Березовки, там был их дом. Парни поделились с нами своей мечтой: из Березовки подземным ходом пробраться в одесские катакомбы. Они уверяли, что знают все выходы из одесских катакомб.

Эти сведения мне показались интересными и укрепили наше желание пробраться в Одессу. Говорят, «утопающий за соломинку хватается». Так и мы ухватились за эти катакомбы, а пробраться к ним было невозможно. Ведь Одесса была блокирована румынскими пехотными войсками. Но желание скорее пробраться к своим притупило чувство осторожности. Мы решили идти с парнями. Да иного выхода мы и не видели. Выходить на восток уже было нельзя, фронт катился все дальше, и догнать его уже было невозможно.

А Одесса еще держалась и была гораздо ближе.

И мы пошли в свою трагическую неизвестность за своей смертью. Интуитивно предчувствуя смертельную опасность, я принял некоторые возможные меры. По дороге я разработал для себя легенду. Фамилию взял материнскую девичью — Даренко Василий Андреевич, рабочий Кировоградского завода сельскохозяйственных машин. Сидел в тюрьме за агитацию против займов. При подходе немцев меня выпустили. А сейчас иду в Одессу, где надеюсь получить работу в порту. Сведения о Кировоградском заводе я почерпнул от своих же спутников. Сам же в Кировограде я никогда не был и до сего времени не знаю, был ли в то время там завод сельскохозяйственных машин.

Комиссару я посоветовал тоже разработать для себя легенду и хорошо ее выучить. Он вначале отмахнулся, посчитав мой совет чуть ли не мальчишеством. Тогда я просто приказал создать легенду, в которой должно быть указано, что мы познакомились с ним случайно вот в этой беженской группе. Он обещал легенду придумать и мне сообщить. Но так и не сообщил, а я забыл проверить.

К Березовке мы подошли в пасмурный сентябрьский день. Городок расположен в низине. С холма было видно, что он забит немцами. Что-то заныло у меня под сердцем. Я человек не суеверный, но какое-то предчувствие шептало мне: «Не ходи в Березовку! Смертельно! Опасно!» Поддавшись этому чувству, я предложил своим спутникам:

— Свернем с дороги вон на ту сторону. Пройдем через огороды.

Все дружно запротестовали — если, мол, идти стороной, то скорее вызовем подозрение. Решительнее всего настаивал на прямой дороге комиссар — бедняга не знал, что сам лезет в могилу.

Настаивать я не хотел, и откалываться было нельзя: дорогу в катакомбы знали парни, значит, и я должен был идти с ними.

Шли по центральной улице. Во дворах и на площади располагались немецкие войска. Солдаты ходили полуодетые, умывались около колодцев. А какой-то генерал мылся в чем мать родила прямо на площади в пластмассовой ванне на виду у населения и солдат. Денщики подносили воду и старательно обмывали обрюзгшее генеральское тело.

Вдоль домов медленно шла машина. На ее подножке стоял солдат. Около каждого дома машина останавливалась, и солдат требовал у хозяев:

— Яйки! Млеко! Сало!

Жители торопливо выносили. А те, которые разводили руками и говорили «нет», получали удары плетью по лицу, по голове.

Я шел и прикидывал в уме: здесь около двух полков; будь у меня сейчас полтораста прежних боевых ребят, я бы им ночью устроил «сабантуй», многим бы не потребовалось ни млека, ни сала. Но увы! Это были только бесплодные мечты!

Вышли в центр городка. Наши спутники предложили сесть на скамейку около какого-то дома и передохнуть. Парни Борис и Наум и одна из женщин с детьми пошли проверить, что у них творится дома. На скамейке остались вторая женщина и я с комиссаром. Мы сидели и перебрасывались пустяковыми репликами. Комиссар вдруг встал и пошел во двор. Был там примерно полчаса. Через полчаса со двора вышел высокий худой и чуть сутуловатый мужчина в белой рубашке. Он подозрительно осмотрел нас и пошел через площадь. Вернулся и комиссар, сел около нас, стал лузгать семечки. Я спросил, зачем он ходил в хату.

— Ходил напиться.

Вдруг вижу — через площадь к нам направляется группа автоматчиков, и с ними два гражданских. Один — хозяин дома, около которого мы лясы точим. Сердце дрогнуло.

— Ты в хате ни с кем не болтал? — спрашиваю комиссара.

— Нет, ни с кем.

Может, не к нам автоматчики идут? Нет — к нам. В это же время из-за угла вышли к нам Борис и Наум. Женщина с детьми осталась дома, а парни пришли за нами. Машинально опускаю в корзинку женщины свои документы, завернутые в носовой платок. Автоматчики подошли и через переводчика потребовали документы.

— У меня документов нет, — отвечает комиссар, — я рабочий, беженец. Мой дом разрушен, ищу работу.

— А вы кто?

— Я рабочий Даренко, выпущен из Кировоградской тюрьмы. Иду в Одессу искать работу.

— А вы? — спрашивает переводчик Бориса и Наума.

— Мы местные жители. Живем (называют улицу).

— Юде? — спрашивает старший автоматчик.

— Это жиды, — подтверждает хозяин дома, — я их знаю.

— Ком! — махнул рукой автоматчик парням и нам.

— Женщина остается, — сказал переводчик, — мужчины пошли.

Привели нас в школу. Дежурный офицер спросил хозяина дома:

— Кто заходил к вам в дом и о чем говорил?

— Вот этот тоже, видно, жид, — указывает хозяин на комиссара. — Попросил воды, а потом начал говорить, что скоро красные придут и немецкая армия будет разбита. Как я такое услышал, так и побежал к вам.

Я слушал показания предателя и обливался холодным потом. Комиссар отрицал показания хозяина, но мне было ясно — этот болтун погубил нас всех.

При дальнейшем опросе комиссар стал путать свою легенду и вызвал еще большее подозрение немцев. Борис и Наум сразу же признались, что они евреи.

Из школы нас отвели в тюрьму. По пути в каменном заборе тюрьмы я приметил большую брешь. По-видимому, она образовалась от разрыва артиллерийского снаряда или авиабомбы. Подмывало меня сигануть в эту брешь. Но подумал: ведь еще ничего не доказано, а сам факт побега — это улика. Эх, думаю, умирать никогда не поздно, подождем!

В тюрьме меня посадили в одну камеру с комиссаром, Наума и Бориса — в другую. Как только за нами захлопнулась дверь, я дал полную волю своему негодованию, крестил комиссара вдоль и поперек:

— Как можно вести пропаганду так глупо в самом логове врага? И перед кем? Перед озлобленным кулаком, перед петлюровцем. Вот и погубил всех нас. — Так и хотелось залепить ему пощечину, но этим положение не поправишь!

Успокоившись, стал вместе с ним отрабатывать его легенду. Создали такую: он армянин (хотя немцы подозревают в нем еврея), рабочий-нефтяник из Баку, был в Умани в отпуске у родственников, где и застала его война. Сейчас перебирается в Одессу. Надеется выехать морем в Батум и вернуться этим путем в Баку. Если не удастся выехать, будет работать грузчиком. Меня он не знает и познакомился только в пути в беженской группе.

Казалось, вызубрил он свою легенду хорошо. Проверил опросом. Не ошибался.

У комиссара при себе оказался партбилет. Он повертел его в руках и спросил:

— Что же мне с ним делать?

Я посоветовал сунуть его в щель пола.

— Когда для ремонта взломают пол, найдут твой билет и узнают, где ты погиб.

Должен сказать несколько слов об этом чувстве «неизвестности при гибели». Оно мучило меня в эту и следующую ночь. Для людей, не переживших подобной предсмертной ситуации, оно не понятно, а для меня и, полагаю, для всех обреченных разведчиков оно мучительно. Очень тяжело умирать в неизвестности. Хочется сказать о себе, сообщить на Родину, за что и где умираешь. Когда человек умирает во имя благородной идеи и знает, что об этом станет известно народу, принимать смерть становится легче. Но умирать в неизвестности — это непереносимое мучение. Вот такие чувства и мысли меня одолевали в камере смертников. И быстро вся жизнь пронеслась, как на киноленте. Спать, конечно, не пришлось…

Комиссар полистал билет, вздохнул, поцеловал его и сунул в щель.

Не знаю, нашли ли этот партбилет в березовской тюрьме и узнали ли, кто был там расстрелян. Я об этом сообщил своевременно по возвращении на Родину.

Утром нас снова всех повели на допрос. В коридоре школы сидели вместе, а на допрос вызывали поодиночке. На этот раз допрашивала целая группа офицеров и каких-то штатских. Переводчик вчерашний.

На все вопросы я так же, как и вчера, бойко повторил свою легенду. Для «правдивости» рассказал несколько курьезов из практики распространения наших займов. С беженцами встретился случайно, кто они — не знаю.

После меня вызвали комиссара. Вернулся он чрезвычайно удрученный. Сел молча на скамью и опустил голову. Меня снова вызвали.

— Вы нас обманули! — прокричал немецкий офицер. — Вы сказали, что он армянин, а он «юде» — еврей. И он утверждает, что вместе с вами сидел в тюрьме и в одной камере. И вместе с вами вышел из тюрьмы.

У меня чуть ноги не подкосились. Этот трус и путаник начал плести новую легенду. Что ответить немцам? Сказать «да»? А если спросят, в какой камере сидели? Я скажу, «в пятой», а этот оболтус уже сказал — «в первой»?!

Решил отстаивать свою легенду:

— Нет, со мной он не сидел. Может быть, в другой камере, но познакомился я с ним в пути. Кто он — армянин или еврей, — не знаю. По внешности можно принять и так, и так.

Отвели меня на нашу скамью в коридор. Сел я рядом с комиссаром и говорю:

— Опять ты напутал со своей легендой…

И получил от автоматчика такой сильный удар, что свалился без сознания. Когда очнулся, увидел, как комиссар готовится к переходу в иной мир. Снял с руки часы и отдает автоматчику:

— На, возьми, мне они теперь не нужны.

Бориса и Наума спрашивали очень коротко — еврей или нет? Ответили «да». И все.

Вскоре вывели нас во двор школы, выстроили шеренгой. Немецкий офицер прочитал по-немецки какую-то бумагу. Я языка тогда не знал, а Борис знал. Он заплакал, как ребенок:

— За что расстреливают… я и на свете еще не жил…

Наум, более твердый и мужественный, обнял его, стал успокаивать. Меня тоже холодный пот прошиб. Но нашел силы сказать комиссару:

— Вот и доболтался! Всех погубил!

Он сник, обмяк и обратно в тюрьму еле шел. Опять я видел эту полуразрушенную кирпичную стену, и опять меня подмывало сделать бросок через забор, но подумал: рисковать не буду. Нет, думаю, подожду бежать, еще успею.

Рассадили нас уже в одиночку по разным камерам. Я попал в камеру № 1, где раньше уже сидел с комиссаром.

Неописуемо мучительна ночь перед расстрелом. Прежде всего, тоска и злость: как глупо погибаю! Без единой царапины прошел через жестокие и кровавые схватки, а погибну от расстрела. Вспомнил и перебрал в памяти все дни нашего позорного разгрома на фронте. Я был еще далек от мысли обвинять Сталина. Его образ еще не помутнел. Думал, что виновных в поражении надо искать среди тех дураков и предателей, которые его окружали. Думал много о семье, о детях. И обидно было умирать безвестным бродягой, умирать с протоколом, в котором записано, что я беглец из советской тюрьмы. Умирать не в военной форме, а в засаленной рваной куртке.

Вплоть до рассвета тревожили и мучили горькие думы. Но твердо решил, что умирать буду или в драке, или при побеге.

На рассвете щелкнул замок в дверях. На пороге появился немецкий офицер с револьвером в руке. Машет пистолетом: выходи! Иду, еле-еле переставляя одеревенелые ноги, а мысль с быстротой молнии отрабатывает план: когда идти в последний бой за свою жизнь.

Когда вывели в коридор, увидел, как выводят других смертников. Они кричали, плакали, отбивались руками и ногами, кусались зубами. Их волокли по полу, били ногами и прикладами. На тюремном пороге я на момент задержался и подумал: может, и мне вцепиться в глотку фашисту? Но тут меня больно толкнули в спину дулом пистолета. Эсэсовец кивнул головой: иди, мол, не задерживайся.

Было раннее утро. Густой туман полностью закрывал двор, застилал даль. Даже стена дома плохо просматривалась. В 3–5 шагах я увидел темный прямоугольник открытого задника дверей машины. От порога тюрьмы до машины стояли две шеренги автоматчиков. Я медленно двинулся к машине с твердым намерением именно сейчас бежать или погибнуть. Дошел до машины с широко открытой задней дверью. У двери справа и слева стояли два автоматчика. На одного из них я и нацелился. Сейчас, думаю, сомну, вырву автомат и с оружием буду отходить к пролому в заборе. И в тот момент, когда я уже хотел броситься на автоматчика, он повернул голову от меня в сторону крыльца, а затем побежал помогать тащить очередного сопротивляющегося смертника. Второй автоматчик тоже бросился ему помогать. Путь открыт! Я сиганул к забору. Немного пробежал вдоль него, нашел пролом. Его край был на высоте двух метров. Не помню уж, где у меня набралось сил, чтобы взять такой барьер. Будто на крыльях взлетел на стену и махнул на улицу. В последний момент слышал, что около машины еще шла свалка со смертниками.

Перемахнув стену, я тотчас же взял себя в руки. Спокойно! Не бежать. Не вызывать подозрений. Вышел на дорогу. Мимо на подводе проезжала какая-то женщина. Я прыгнул к ней на подводу. Она заволновалась: «Ой, лышенько!» — кричит. Я успокоил ее:

— Не беспокойтесь, тетка, я не грабитель. Вы куда едете?

— На базар,

— Ну и я с вами, а там я от вас уйду.

На базаре я с деловым видом приценивался к капусте, огурцам и кавунам, прислушивался, нет ли какой тревоги, разговоров о побеге. И обдумывал, что делать дальше.

Из разговоров с женщинами-беженками я знал, что они живут где-то около бани. Когда базар стал расходиться и разъезжаться, я сравнительно легко нашел баню. У одной миловидной старушки спросил:

— Вчера я с двумя женщинами пришел в Березовку. Одна с двумя детьми. Не знаете ли, где она живет? Говорила, что где-то около бани.

Старушка оказалась догадливой, но и осторожной. Только после моих убедительных просьб она согласилась показать. Но сказала:

— Вы идите за мной на отдалении и зайдите после меня в тот же двор, куда и я.

И вот я в комнате той, которой подсунул свои документы. Выслушал немало горьких и обидных слов:

— Как вы могли ходить с такими документами? Вы же подвергали себя страшной опасности, да и меня могли поставить в гибельное положение.

Выслушав и признав правильными ее упреки, сказал:

— Вы правы. Оправдываться не могу, не хочу. Прошу вернуть мне документы.

— Нет их у меня, я их сожгла.

— Как это так?

— А вот так! И не жалейте. Ходить с такими документами в тылу немцев — значит носить собственную смерть за спиной. Вы лучше меня должны знать и понимать это.

Да, эта простая женщина давала очень хороший урок подполковнику-разведчику. И не только мне, но и моему начальству — начальнику Разведупра Генштаба, который так спешил отправить меня на фронт, что не пустил даже на день в Москву, чтобы сдать должность и документы.

Когда упреки прекратились, меня спросили, что сталось с другими арестованными. Сказать правду я не мог — поднялись бы слезы и крики. А мне надо отсюда тихо выбраться. Ответил:

— Ничего особенного. Меня выпустили. Вероятно, и их выпустят.

Женщины обрадовались, и одна тут же метнулась из комнаты:

— Побегу узнавать.

Поторопился уйти и я.

День кончался. Солнце садилось. На улице в центре села, у забора, увидел группу граждан. Подошел к ним, прислушался. Читали объявление о расстреле жидов и коммунистов за пропаганду против вермахта. В списке на первом месте прочитал фамилию «Даренко В.А.».

Прочитал, вздохнул и пошел дальше.

Итак, царство тебе небесное, Даренко Василий Андреевич! Ну а ты, Новобранец Василий Андреевич, должен жить и продолжать борьбу!

Иду и думаю, как же все это могло произойти? Почему же немец в самый последний момент повернул голову от меня и (как мне стало казаться) будто даже моргнул мне: беги, мол. А как же меня расстреляли, если меня там не было?..

Ночью я выбрался из Березовки и пошел по направлению к Киеву. Шел и ломал голову, что же мне теперь делать? Документов нет, значит, даже свои не поверят, что именно я тот «дядя Вася» из штаба 6-й армии, от которого многие получали инструкции.

Обдумал для себя и новую легенду. Даренко Василий Андреевич расстрелян — значит, так тому и быть. Решил стать Одерием (фамилия жены) Василием Андреевичем, майором, начальником продотдела 6-й армии. В боях не участвовал. Эту легенду взял потому, что в вопросах продовольствия я неплохо разбирался, так как изучил военные пайки еще в ЛВО и на Халхин-Голе.

Но мои «бытовые» дела с каждым днем ухудшались. Начались прохладные ночи. Ночевать на лоне природы стало очень холодно. Проситься на ночлег опасно, так как всюду были развешаны объявления: за помощь советским офицерам и солдатам виновные будут караться смертью. Старосты, полицаи и коменданты с каждым днем становились все более злыми и подозрительными. Однажды в селе по пути в Новую Одессу меня угостили завтраком — съел кусок слабо просоленного сала. Начались понос и резкие боли в животе. Истощенный от недоедания, измученный болезнью, всем пережитым, усталый от длительного перехода, я упал без сознания на улице поселка Новая Одесса. Очнулся в какой-то чисто побеленной комнате на кровати. В голове звенящая пустота, в руках и ногах — полное бессилие.

Из кухни вышла симпатичная миловидная старушка.

— Очнулся? Здравствуй, как себя чувствуешь?

— Здравствуйте, мамаша, а где я нахожусь?

— Лежите, лежите. Вы у своих. Я вас выдала за своего сына.

Она достала из ящика стола членский билет сельского кооператива на имя Ивана Рахуба.

Старушка — Домаха Рахуба — рассказала: ее сына, ответственного партийного работника, в 1937 году арестовали и неизвестно куда увезли. Писем от него не получала. Есть слух, что он расстрелян. Но вот сейчас его документ мне может пригодиться. Рассказала Домаха, что я упал на улице в горячке, что-то кричал, командовал. Народ собрался, и все порешили перенести меня к ней, к этой одинокой старушке.

Час от часу не легче. Значит, многие видели и слышали мою бредовую команду. Значит, не могу я быть сыном этой добрейшей старушки. Уходить надо немедленно. Но моя попытка подняться кончилась неудачно — голова закружилась, и я сполз на пол.

И начала Домаха Рахуба отхаживать меня всеми народными средствами: травами, медом с липовым цветом, куриным бульоном, сырыми яйцами.

Пролежал я у Домахи около двух недель. Подняла меня старушка на ноги. Помогали ей и другие жители Новой Одессы. Старушка об этом не говорила, все делалось секретно и скрытно, но я приметил, что соседи частенько приносили ей продукты. И молчали, когда в селе появлялись немцы. За время болезни два раза заходили румынские солдаты и немцы. Но когда старушка говорила, что я ее сын и болен тифом, они тотчас же уходили из хаты:

— Тифус! Тифус!

Все шло неплохо, но ставить старушку под удар я не мог. Хоть и слаб был, но решил уходить. Рахуба Домаха убеждала меня еще полежать, но я не согласился. Убедил я старушку только тем, что, мол, позорно мне, офицеру, сидеть без дела, нужно идти воевать. Только поэтому она меня и отпустила, даже перекрестила на дорогу, благословила на ратные дела. Снабдила меня старушка кое-чем из одежды и продуктами. И я двинулся навстречу неизвестной мне судьбе. На этот раз решил пробираться к своим через село Вязовок Городищенского района Черкасской области. Это была родина моей жены. Ее мать, моя теща, имела там свой дом. Большое культурное село Вязовок я хорошо знал еще до войны. В селе было две школы, два колхоза, сельский клуб, большая партийная и комсомольская организации. Немало людей были мне знакомы лично.

Подошел я к Вязовку в конце октября днем. Бродил вокруг по полям и рощам до вечера. Вошел в село, когда стемнело, чтобы никто не увидел.

На мой стук в окно откликнулись:

— Кто там?

— Пустите переночевать. Иду из окружения.

После короткого разговора мне открыли дверь. Вошел я в хату и как бы со стороны оглядел себя. В засаленной брезентовой робе тракториста, с котомкой и с седой бородой. Эта седина — памятка березовской тюрьмы и ночи перед расстрелом.

В хате, кроме тещи, увидел сестру жены Анну Щасливую, учительницу из соседнего села, троих ее детей и соседку. Последняя оказалась наиболее любопытной, засыпала меня вопросами (долго ли будет война, кто победит и т. д.). А я еле ворочал языком от усталости и общей слабости.

Когда она ушла, я спросил тещу и свояченицу:

— Неужели я так плох, что вы меня не узнали?

Только после этого на меня обрушилась лавина родственного внимания, слез и рыданий.

В этот же вечер я привел себя в порядок: побрился, помылся и дал строжайший наказ — устроить меня в нежилой части дома и считать, что меня в Вязовке нет. Полагал, что начну организацию партизанского отряда сразу после прихода, а вышло наоборот. Болезнь свалила меня окончательно. К желудочному заболеванию прибавилась еще ангина с нарывом в горле. Болел очень тяжело. Даже как-то дал указание родным: если умру, то похоронить секретно ночью в саду, в яме, где с осени закапывали картошку. Был в селе врач, но политические отзывы о нем были отрицательные, и поэтому я отказался от его помощи.

В дни, когда стал чувствовать себя относительно бодрым, начал изучать обстановку в селе. Моей помощницей стала свояченица Анна Щастливая. До войны она с мужем учительствовала в школе села Дырдино. Муж Анны, Арсен Щасливый, по слухам, успел эвакуироваться, а ей с детьми пришлось переехать к матери.

Через Анну Кирилловну я узнал о мрачной обстановке, сложившейся в селе. Большинство населения, в том числе учителя всех школ, были настроены враждебно к фашистам. Но были группы населения, главным образом потомки кулаков, которые встретили немцев хлебом-солью. Человек двадцать переменников призывного возраста уклонились от мобилизации, прячась на чердаках домов, а когда немцы вошли в село, вступили в местную полицию. В районном центре Городище немцы организовали военную комендатуру и районное полицейское управление.

В Вязовке и в других селах появились приказы, угрожающие смертной казнью тем, кто будет укрывать советских офицеров, и были обещаны премии за их выдачу.

Полиция вместе с немцами начала вылавливать и расстреливать офицеров, коммунистов и евреев. Особенно усиленно шла охота за евреями. Их расстреливали тут же, при аресте, а иногда группами около противотанковых рвов. Антисемитизм был чужд нашим советским людям, в том числе и сельским жителям. Евреи наряду со всеми гражданами работали в колхозах и кустарных артелях. Общение с евреями было настолько тесным, что многие украинцы женились на еврейках, а еврейские парни женились на украинках. Сотни лет укоренялись бытовые связи между евреями и украинцами. Поэтому поголовное уничтожение евреев вызвало среди трудового населения всеобщее возмущение.

Из полицаев особо усердными палачами были некие Мирошник, Поссесор, Деркач и другие. Была и среди учителей одна доносчица — учительница-немка. Она донесла немцам, что в одном сарае укрылись красноармейцы. Немцы оцепили сарай, выволокли красноармейцев и расстреляли. Она присутствовала при их расстреле. Я дал себе клятву при первой же возможности повесить эту зверюгу на воротах. Но старая ведьма догадалась сама умереть.

С приходом немцев в селе появились бывшие кулаки, гетмановцы, петлюровцы и просто бандиты всех мастей. Кулаки начали забирать свои хаты и выбрасывать на улицу тех, кто в них поселился. В церквах усилились разные моления и богослужения, попы стали крестить детей и даже тех взрослых, которые за время советской власти не догадались пройти эту церковную процедуру.

Но больше всего меня поразил тот факт, что все местные коммунисты жили легально. По приказу комендатуры они зарегистрировались в районной полиции, считай, гестапо, и жили на свободе. Первое время я не знал, как себя держать с такими коммунистами. Разрешил Анне поддерживать в порядке простого знакомства контакт только с коммунисткой Марией Богач. Но и с ней запретил вести какие-либо политические разговоры и говорить что-либо обо мне.

Дело было не в политическом недоверии. Я понимал, что коммунисты попали в беду по вине партийного руководства Украины, а точнее, Хрущева, запретившего эвакуироваться без особого распоряжения. Им обещали выдать пропуска для переезда через Днепр, но до прихода немцев их не прислали. Не были даны также указания о вступлении в партизанские отряды. Ниже я расскажу, как обстояло дело с организацией партизанского отряда в Городищенском районе Черкасской области. Сейчас только замечу, что коммунисты с. Вязовок сами проявили большую беспечность. Нужно было проявить инициативу и уходить в леса, а не становиться на учет в немецкой комендатуре. При мне были арестованы, а позднее я узнал, что и погибли, коммунисты Мария Богач, Евдокия Самула, Кондратий Самула, Федот Харанко, Анна Шер, Валентина Поренова, Оксана Земенко, Анна Шаповал, Мария Козуб. Погиб и председатель колхоза Таврило Одерий и некоторые другие.

В контакт с коммунистами села я не вступал по конспиративным соображениям. За всеми, несомненно, была установлена слежка. Кроме того, их в любой момент могли арестовать, а при зверском допросе в гестапо кто-либо из них мог провалить всю организацию. Некоторые ставят мне в вину, что я их не объединил и не включил в свой формируемый партизанский отряд. Но так могут говорить только наивные люди, ничего не понимающие в конспирации. Где гарантия того, что кто-нибудь из них при регистрации в Городищенской немецкой комендатуре не дал согласия работать агентом? Тогда пропала бы вся организация коммунистов с. Вязовок. Я имел их в поле своего зрения, но вступать с ними в контакт решил только по выходе партизанского отряда из села в лес. Я предусматривал в своем плане разгромить и разоружить полицию и забрать коммунистов в лес, а до этого им своих планов не раскрывать.

Должен сказать, что моя осторожность в этом деле себя оправдала. В результате провала из моего партизанского отряда арестовано было только трое нас — руководителей. Остальные 25 человек остались на свободе и продолжали работать в подполье до прихода нашей армии, а затем пошли на фронт.

Больше всего надежд я возлагал на комсомольцев. Они у гестапо вызывали меньше подозрений, а их активность, патриотизм и верность идеям коммунизма были несомненными. Через Анну Щасливую я связался с секретарем комсомола средней школы Гришей Одерием. Он произвел на меня хорошее впечатление. Парень горел желанием как можно скорее от разговоров перейти к делу, к боевым действиям. Кое-что он уже сделал по собственной инициативе: установил радиоприемник, изредка собирал наиболее верных ребят. Радио ребята установили в хате деда Лебединца Петра. Дежурили у радио Иван Лебединец, Гриша Одерий и его сестра Надя. Радиопередачи обсуждались на комсомольских собраниях. На полях прежних сражений ребята нашли оружие: ручной пулемет, винтовку, автомат, пистолет и патроны. Оружие было в полной исправности.

Комсомольская организация была для меня счастливой находкой. Грише я поручил создавать партизанскую группу из комсомольцев старшего возраста.

Моей связной стала Надя Одерий. Она как бы по домашним делам на несколько минут заходила к Анне в хату, передавала сводку Информбюро и другие новости.

Огромное счастье я испытал, получив сводку о разгроме немцев под Москвой. Я смеялся и плакал. Вот, думал я, началось возмездие! Народ поднялся во всю свою мощь и первым богатырским ударом разгромил немцев под Москвой. Внезапность немецкого удара ликвидирована, теперь окончательный разгром фашистов — дело времени. Борьба будет длительной, тяжелой, но победа будет за нами.

Удар под Москвой тотчас же отразился на всем Правобережье Украины. Военные коменданты были охвачены паникой. Немцы готовились от Москвы бежать до своих границ. Две недели они поднимали сотни людей в селах для очистки дорог от снега. Усилились репрессии за распространение «ложных» слухов.

Однажды Анна сообщила мне, что в село вернулся учитель-коммунист Федор Олейник. Он работал в другом месте, а сейчас вернулся в дом родителей. Я решил связаться с ним. Он рассказал, что в начале войны командовал истребительным батальоном. В бою с парашютистами батальон был разбит, остатки его рассеялись кто куда, а он пришел на родину к отцу. Здесь, в Вязовке, он знал группу учителей, которые регулярно слушают радио, обсуждают сводки, и вообще, народ боевой и верный.

Таким образом стала создаваться вторая партизанская группа — учительская. Оружие в ней тоже имелось. О своих связях с комсомольцами я, конечно, умолчал.

В начале января 1942 года в отряде уже насчитывалось 25 человек, готовых в любой момент уйти в лес. В день ухода, как я уже говорил, мы намечали захватить с собой и всех сельских коммунистов, человек 15, и отряд увеличился бы до 50 человек.

Выход в лес наметили весной, когда поднимается растительность и будет где укрыться.

Неожиданно домой явился муж Анны — Арсен Щасливый. Это было и хорошо, и плохо. Над конспиративной квартирой нависла опасность провала, так как все знали, что он коммунист.

Арсен рассказал очень скверную историю о партизанских руководителях. Он, как и многие коммунисты Городищенского района, вступил в партизанский отряд. Командиром отряда, согласно партийным указаниям свыше, был назначен председатель райисполкома Одерий, а комиссаром — секретарь райкома. Эти руководители, типичные обкомовские «номенклатурные» чинуши, явились на организационное собрание партизан вдребезги пьяные. Ни одного толкового слова от них партизаны добиться не смогли. Только наметили место и время сбора в Черкасском лесу.

А дальше произошло такое, что надо квалифицировать как предательство.

Партизаны в условленное время в условленном месте собрались в лесу. Стали ждать командира и комиссара. Для их встречи на дороге выставили «маяк» из трех человек. Вскоре появилась легковая машина, за ней грузовая. В легковой машине — пьяные в стельку — ехали председатель райисполкома и секретарь райкома, на грузовой — мешки и ящики с продуктами, вином и несколько женщин. Партизаны остановили машины, предполагая указать дорогу к отряду. В ответ услышали нецензурную брань и требование освободить дорогу. Машины с дезертирами укатили в тыл, а отряд остался без руководства.

Партизаны возмущались, ругались, но все же решили не расходиться. Избрали командира и комиссара и начали боевые действия. Но, не имея боевого опыта, опытных командиров, отряд в борьбе с парашютистами потерпел поражение и рассеялся. Арсен Щасливый и его друг Прохор, рабочий Городищенского сахарного завода, спрятав оружие, вернулись домой. Арсену я поручил собрать остатки Городищенского партизанского отряда и вывести его в лес около деревни Товста, где на опушке леса жила его мать.

Я решил ускорить выход в лес всего отряда, не дожидаясь весны, так как в ближайших селах немцы уже начали вылавливать и арестовывать коммунистов и осевших раненых окруженцев. Вскоре Арсен сообщил, что установил связь с Прохором, у которого было еще семь человек, готовых в любое время выйти в лес. В итоге к концу января в отряде уже было более 50 человек. Маловато было оружия, но я рассчитывал взять его у местной полиции, которую мы решили разгромить при выходе в лес. Всем командирам групп я дал задание готовить лыжи, так как зима была снежной. Снег был около 1,5–2 метров глубиной. Три десятка лыж мы достали и спрятали на чердаке школы. Выход в лес наметили в феврале 1942 года. Все шло как будто хорошо — и вдруг провал! Нашелся провокатор, который выдал нас немцам. Это был полицай Деркач, с ним Гриша Одерий поддерживал хорошие отношения, собирался его забрать в свою группу. Деркач умело маскировался под советского человека, патриота. Я, конечно, об этом ничего не знал. Уже после войны я проанализировал факты и причины провала. Гришу Одерия как знающего немецкий язык полиция мобилизовала для работы в канцелярии по изготовлению паспортов для населения. Уклониться он не мог. При одной из встреч он мне об этом сказал и спросил, нужны ли нам паспорта. Я, говорит, могу их выписать несколько штук. Договорились, что он выпишет один паспорт на недавно умершего. Немецкие паспорта нам были очень нужны. Я его строго предупредил, чтобы работа была выполнена чисто, секретно, чтобы не было подозрений, но этого не получилось.

Полицай Деркач все обнаружил и потребовал рассказать, для кого он готовил паспорт. По молодости и излишней доверчивости Гриша все рассказал своему «другу», а меня в известность не поставил. Знал бы я об этом заранее — мы с Арсеном ушли бы в лес. Весь февраль все было спокойно. Мы готовились к выходу. Я уже отдал в ремонт свои валенки.

И вдруг в ночь на 23 февраля 1942 года нагрянула районная полиция и схватила меня и Арсена. Прямо в постели. Меня повезли на санях в местную полицию и посадили в камеру. В ней я сидел часа три, пока не закончился арест всех коммунистов села. Большим санным обозом всех арестованных повезли в район, в Городище. Меня везли на первых санях с одной женщиной-коммунисткой. Уже после войны я узнал, что это была Мария Богач.

В Городище, в канцелярии тюрьмы, при опросе я записался как майор Красной армии Одерий-Новобранец. Эту фамилию я избрал для себя по следующим соображениям. Я допускал, что в немецкой разведке фамилии офицеров записывались и брались на учет так же, как у нас — по алфавиту. Был уверен, что генштабиста Одерия в наших войсках нет и уж, во всяком случае, такого не было в Разведупре. Скрыть же в Вязовке свою подлинную фамилию Новобранец я не мог, так как в селе меня многие знали. Поэтому я взял двойную фамилию — жены и свою.

В тюрьме меня втолкнули в камеру, битком набитую арестованными. Они так густо сидели и лежали, что мне пришлось шагать по ногам и рукам. Арестованные кричали и ругались, толкали меня все дальше и дальше, и я неожиданно очутился около параши. Разнюхав, куда я попал, начал пробиваться обратно к двери. Здесь я выискал для себя местечко.

Стал присматриваться и прислушиваться, что за люди и откуда. Услышал много горьких слов в адрес всех руководителей, вплоть до Москвы. Были глупцы, которые возлагали какие-то надежды на «культурных» немцев. Вспоминали договор о дружбе с немцами, речь Молотова на сессии Верховного Совета и пр.

Неудивительно — в таком положении что угодно взбредет в голову!

Для выяснения обстановки утром я попросился выйти по естественной надобности. В коридоре из одной камеры меня окликнул Арсен. Я прошептал ему:

— Меня обвиняют как партизана. Это неверно — я скрывался от плена. А ты жил легально — какие же мы партизаны?

Арсен в ответ шепнул:

— Видел Гришу. Вели по коридору.

За эти переговоры я получил сильный удар прикладом в спину:

— Марш! Я те поговорю!

Разведка, в общем-то, кое-что дала. Не было никаких признаков большого провала. Пока были арестованы только мы, три человека. Значит, Гриша и Арсен на допросе держались хорошо.

Ближе к вечеру в камеру, будто от сильного толчка, влетел паренек лет двадцати. Полицай, толкнувший его, прорычал:

— Тоже мне — партизан!

Парень упал на людей. Его так же, как раньше меня, стали перебрасывать к параше. Что-то во всей этой сцене показалось мне наигранным. Я сразу подумал, не подбросили ли «наседку»?

Присматриваюсь к пареньку и почему-то решаю, что он обязательно будет пробираться ко мне. Закрываю глаза, будто заснул.

Парень, освоившись и осмотревшись в камере, стал пробираться ко мне. Скоро устроился рядом. Мое неясное ощущение вполне определилось: эту «наседку» подбросили ко мне.

Открываю глаза, смотрю на него. У него глаза пугливые и суетливые. Доверительным шепотом говорит мне:

— Ну и народ! Прямо к параше подсунули.

— Таков уж закон камеры: каждого новичка знакомят с самой главной «мебелью» — понюхаешь и сразу поймешь, где ты. Вас когда арестовали?

— Вчера. Можно у вас спросить?

— Спрашивай. О чем разговор?

— Как мне быть? У меня нашли пять винтовок и ящик патронов. Мой друг Гриша Одерий попросил спрятать. Я спрятал, да плохо. Забрали меня и Гришу. Что вы посоветуете говорить?

Ну, думаю, ты совсем еще щенок, если так грубо работаешь. Количество винтовок по группам я знал хорошо. Ящика патронов у нас совсем не было. Ладно, думаю, мы сейчас с тобой добре побалакаем.

— А зачем тебе эти винтовки?

— Как зачем? Мы хотели с ребятами идти в лес партизанить.

— Дурак! — нарочно громко говорю я. — С пятью винтовками ты хотел победить Германию?! Вот из-за таких сопляков и страдают честные люди.

И тут же со всех сторон послышались вопросы:

— Что такое? В чем дело?

— Да вот, — говорю уже всей камере и подмаргиваю, — этот сопляк говорит, что он партизан. Спрятал несколько винтовок, а теперь из-за него таскают людей, в тюрьму сажают, и еще спрашивает совета, что ему отвечать на допросе.

Арестованные загудели:

— Верно, из-за таких молокососов люди пропадают! Дурак! Подлец!

Кто-то дал ему подзатыльник, другой повторил и передал третьему. А тот уже въехал по скуле, четвертый наотмашь расквасил нос и губы.

Провокатор плакал и кричал, а тычки кулаками и ногами продолжались. Он взвыл диким голосом и застучал в дверь:

— Спасите! Убивают!

Загремел затвор, дверь распахнулась, и «партизан» вывалился в коридор.

— В чем дело? — закричал полицай.

— А это мы партизана поучили. Он спрятал винтовки, а люди из-за него страдают! — хором ответила камера.

Неудачный провокатор плевался кровью, плакал и кричал:

— Это коммунисты! Сволочи! Вас всех, гадов, расстрелять надо!

Вечером меня вызвали на допрос. Допрашивали начальник Городищенской полиции и следователь по фамилии Барабаш. Ничего нового они мне предъявить не могли. Я понял, что аресты ничего не раскрыли в подготовке нашего партизанского отряда.

Ночью было слышно, что привезли новую партию арестованных. Утром меня вызвали на свидание. Анна привезла мне продукты и сапоги. Во время передачи сообщила, что в селе арестовали всех зарегистрированных коммунистов. Учитель, командир партизан, здесь. Федор передавал привет. Это хорошо. Значит, провал только частичный.

Допрашивала меня и Городищенская немецкая комендатура. Предъявляли новое обвинение, будто я был заброшен сюда из Москвы на парашюте. Однако и в комендатуре не было никаких данных обо мне. Привезли в какой-то штаб, по-видимому, по борьбе с партизанами. Там долго сличали меня с многочисленными фото в альбомах. Затем объявили, что я ночую у них, и отвезли в тюрьму.

После бесплодных допросов меня отправили в Корсунь. Я все время повторял свою легенду. Что я Одерий-Новобранец, майор, помощник начальника продотдела 6-й армии. Дома лежал, болел, не успел зарегистрироваться. О коммунистах и партизанах в селе ничего не знаю. В Корсуньской тюрьме я сидел в камере смертников. Начитался в ней предсмертных записей на стенах. Гвоздем, карандашом, углем, кирпичом было начертано: «Прощайте, товарищи, умираю за Родину!», «Уничтожайте провокаторов!», «Прощай, мама! Прощайте, товарищи! Да здравствует коммунизм!», «Прощайте, товарищи! Погибаю напрасно. Не умел бороться». А одна запись поразила меня предсмертным юмором: «Прощайте, товарищи! Умираю из-за оплошности: кобылу украв, а Лошя забув».

Ясно. Главное сделал, а на мелочи засыпался. Это мне урок!

После тюрьмы была инсценировка расстрела на кладбище. Расскажу об этом подробнее. Это, по-видимому, гестапо сыграло со мной злую шутку. Едем в санях на железнодорожную станцию Корсунь-Шевченковский. Сопровождает меня фельдфебель. В стороне, на кладбище, вижу свежевырытую яму, черную землю. Подводит меня фельдфебель к яме. Дает сигарету и снимает с шеи автомат. Закурил. Ну, думаю, конец. Тру эту сигарету и думаю, что же делать. Если я задушу этого фельдфебеля, то на козлах второй немец — автоматчик. Бежать некуда. Да еще кругом глубокий снег. Пристрелят при попытке к бегству. А может быть, это провокация? Хотят спровоцировать побег и прикончить меня. Нет, думаю, пусть что будет, то и будет. Сигарета уже обжигает губы. Время кончилось. Ожидаю автоматную очередь. Но что это? Фельдфебель вешает автомат на шею. Головой кивает на сани — «ком». Я пошел к саням. Сели и поехали дальше.

Из тюрьмы после инсценировки расстрела на кладбище отвезли меня на вокзал и передали какому-то немецкому офицеру. Офицер оказался на редкость вежливым и отзывчивым. Первым делом он отвел меня в буфет и накормил. Это была первая горячая пища за последние пять дней. Я набросился на нее, как голодный волк. Офицер оказался словаком. Древнеславянскими словами и частично немецкими он дал мне понять, чтобы я на допросе отрицал свою причастность к партизанам.

— Нике партизан! — часто повторял он.

Он объяснил, что едем в Белую Церковь, где предстоит еще один, самый главный, допрос. Ехали мы в офицерском вагоне в отдельном купе. Он угощал меня сигаретами и часто с улыбкой повторял:

— Шпрехен эн — нике партизан! Никс партизан!

В Белой Церкви офицер-словак отвел меня в какое-то здание и передал охране. Охрана, ни слова не говоря, отвела меня в подвал с небольшим окном под потолком. Было еще рано, и я решил хорошенько выспаться перед неизвестными мне испытаниями. Лег на нары, стал уже дремать и вдруг почувствовал боль в пальце. И что-то по мне бегает. Я проснулся и понял, что вокруг меня и на мне суетятся, бегают и пищат крысы. Десятки крыс. Они атаковали меня. Одна дрянь вцепилась в палец. Я с омерзеньем брякнул ее о нары. Спать уже не пришлось. Спрыгнул с нар и стал бегать за крысами и давить их. Но крысы меня не боялись. Они шныряли между ног, пытались даже вцепиться в сапоги. Я давил их, но всех передавить было невозможно. От усталости и ужаса заболело сердце, и я сел на нары. Сколько же времени я могу выдержать эту неравную борьбу с полчищами голодных и злых крыс, подумал я, и мороз пошел по коже. Так и просидел я до рассвета, отбиваясь ногами от крыс.

Когда в узкое окно проник свет раннего утра, я заглянул под нары и увидел там еще одно страшное преступление фашистов. Под нарами лежал обглоданный человеческий скелет со связанными руками и ногами. Так вот что ожидает меня?! И впервые в жизни испытал обостренное чувство страха. Я участвовал во многих боях, был под бомбежками, участвовал в рукопашных схватках, там тоже был страх, но такого чувства страха я еще не испытывал. А здесь представил себе, как меня, связанного, будут грызть крысы, отрывая мелкие куски мяса. У меня волосы стали дыбом. Так вот что такое фашизм, подумал я, какая звериная идеология!

Часов в девять утра дверь подвала распахнулась. На пороге появился унтер-офицер. Осветив карманным фонарем пол и увидев десятки задушенных крыс, воскликнул: «Рус, гут!» — и махнул мне рукой: «Выходи!» Вышел я из подвала как пьяный. Ночь не спал, ослабел от борьбы с крысами. И мне еще предстоял последний допрос, где решится моя судьба. Привел меня унтер-офицер к большому зданию, ввел внутрь, открыл двери и впихнул меня в большой зал. Вижу, за многими столами, поставленными буквой «П», сидит много офицеров, человек 12–15. Два фельдфебеля стали по сторонам от меня. Один из старших офицеров на русском языке предупредил меня: «Отвечайте на вопросы быстро, точно, правдиво. Если вы солжете — будете строго наказаны». А как — вы, мол, уже знаете. Намек на подвал с крысами был весьма красноречив. На этом допросе меня пытались запутать различными вопросами. Но я твердо придерживался своей легенды.

Вообще, между следователем и обвиняемым всегда происходит жестокая борьба — кто кого. Мне предстояло бороться с фашистским следователем, и я мобилизовал все свои силы. Вот какой перечень вопросов мне задавали:

— Когда вы были сброшены с парашютом?

— Я никогда не сбрасывался с парашютом.

— Вы партизан и были сброшены для организации партизанских отрядов. Говорите правду. Нам все о вас известно.

— Я не партизан. На фронте я был помначпродотдела 6-й армии и после боев ушел домой, а не в лес партизанить. Ведь это все можно и проверить.

— Почему вы не зарегистрировались в районной полиции?

— Для этого я должен был быть способным ходить, а я лежал почти полгода, болел, не мог ходить, а до района 8 километров.

— Кого вы лично знаете из коммунистов села и с кем поддерживали связь?

— Никого не знаю и ни с кем не поддерживал никакой связи (а про себя подумал, как хорошо, что я действительно ни с кем не вошел в контакт, иначе все это вскрылось бы и мой конец был бы в подвале с крысами).

— Куда вы дели свое личное оружие?

— Я его совсем не имел. Прибыл на фронт с курорта из Одессы и не успел его получить (у меня так и было в действительности).

— Какую должность вы занимали до войны?

— Я был на Дальнем Востоке, участвовал в боях на Халхин-Голе, организовывал тыл 1-й армейской группы. После боев приехал в отпуск в Москву и уехал на курорт в Одессу.

И тут посыпались вопросы по тылу. Один офицер, смотря в справочник, задает мне вопросы: «Какой фронтовой паек для вашего солдата? Какой госпитальный паек? Какой суточный паек для лошади овса и сена? Какой паек для военнопленного?» На все вопросы я отвечал быстро и точно, так как еще в 1937 году в штабе Ленинградского военного округа производил расчеты продовольствия и фуража для армии на первый месяц войны, и все эти нормы я знал на память. Не знал только пайка для военнопленного и назвал наугад, фронтовой паек для солдата я угадал. Но если бы я засыпался по тылу, значит, тоже конец.

— Вы знаете, что вас ожидает? — спрашивает уже другой офицер.

— Да, знаю — расстрел.

— Что вы?! Немецкая армия — культурная армия. Мы офицеров не расстреливаем. Вы будете находиться у нас в плену, в лагерях в курортных местах, будете совершать прогулки, будете гулять — шпацирен, — подчеркнул он.

Ну, насчет прогулок на курорте — в это я сразу не поверил, а то, что меня уже определили в лагерь военнопленных, было для меня легче, лучше, чем идти обратно в подвал к крысам.

Мне пришлось испытать немецкие «курорты» в лагерях военнопленных. О них я расскажу в следующей главе «В фашистском плену».

После допроса меня повели уже в другое здание. Это оказалась тюрьма. Посадили в отдельную камеру смертников. Здесь тоже начитался разных надписей на стенах.

Переводчик Иван Иванович, уходя, положил на стол лист бумаги и карандаш — пишите на имя фюрера просьбу о помиловании. Позвольте! Разве я приговорен к смерти?

— А вы что, не видите, где сидите?

— Но я ведь ни в чем не виновен.

Переводчик ушел, а я задумался, сидя над листом бумаги. Что это значит? Опять провокация… Если я напишу просьбу о помиловании, значит, я в чем-то виновен. Дать им документ о несуществующей вине?! Нет, на такую провокацию я не поддамся!

Вскоре принесли мне котелок супа, кусок хлеба и ложку. Я давно уже ничего не ел и набросился на этот суп. Взял в рот и выплюнул. Горько-соленый вкус. Как будто эта баланда была сварена из морской воды. Нельзя было есть.

Через унтер-офицера передал, что такую гадость есть не буду. Что дают? Такое у нас даже свинья не будет есть. Прошу передать это начальнику гарнизона.

Часа через полтора пришел полковник, а с ним переводчик Иван Иванович.

— Почему вы отказались от пищи? В немецкой армии это считается большим преступлением.

— Господин полковник, я не служу в немецкой армии. Я военнопленный офицер и желаю получить нормальную пищу. У нас военнопленных кормят хорошо. Им выдают фронтовой солдатский паек. Ваш суп свиньи не будут есть, а вы им кормите людей.

Полковник вскипел:

— Ну знаете, Советский Союз не подписал конвенцию о военнопленных. Кушайте то, что вам дают.

— Господин полковник! Вы назвали меня военнопленным, а держите меня в тюрьме, как уголовного преступника. Прошу направить меня к нашим военнопленным офицерам.

Полковник передал распоряжение переводчику и унтер-офицеру, чтобы меня перевели в лагерную тюрьму.

Позднее я узнал, что в Белой Церкви был лагерь военнопленных для рядового состава, а офицеров содержали в тюрьме.

Полковник ушел, а переводчик подошел к столу, схватил бумажку и с большим разочарованием посмотрел на меня:

— Вы ничего не написали?

— Нет! Я не преступник. Никаких преступлений я не совершал, и писать просьбу о помиловании нет оснований.

— Жаль! Жаль!

Схватил бумажку и карандаш и вылетел из камеры. Раздался звонок — на прогулку. Унтер-офицер открыл двери и выпустил меня во двор, где уже гуляли наши офицеры.

Итак, я — военнопленный. Я в плену у фашистов.

А что это такое, фашистский плен?

От станции Владимир-Волынск колонна пленных бредет через весь городок. В груди — сумятица взбаламученных дум и чувств. Впереди и за мной, слева и справа такие же усталые люди с безнадежно опущенными плечами. Это — недавние бойцы и командиры Красной армии. Мы волочим ноги по центральной улице Владимира-Волынска, маленького городка Западной Украины. По выработанной военной привычке стараемся идти в ногу. Вижу, как передо мной неровно, толчками качается измятая офицерская фуражка. Это — лейтенант артиллерии. Он загребает левой ногой, видимо, раненый, пытается держать равновесие, а голову — высоко и прямо. Но вижу, чувствую и понимаю, как ему мучительно трудно сохранять офицерское достоинство. Слева от меня — капитан с повязкой на голове. Он идет будто в бреду, что-то бормочет, и лишь изредка улавливаю гневный вскрик, в котором и мольба, и матерщина. Слева за ним следуют лейтенанты-пограничники. У одного на перевязи правая рука, у другого — рана на груди. Его китель разорван, под ним — кровавый бинт. Но лица обоих скованы, не выдают мучительных дум и боли ран.

Мои болезненно обостренные чувства машинально, по выработанной за много лет привычке, засекают и врубают в память все увиденное и услышанное, все, чем богата и радостна и так мучительно желанна жизнь. Жить надо, жить хочется, жить, чтобы бороться… пусть даже жить мучительно, стиснув зубы, но жить и бороться. Но как? Кому довериться? Ведь один в поле не воин.

В центре городка несколько десятков двух- и трехэтажных домов, остальные — одноэтажные. Около каждого — садик и палисадник. Улицы — сплошные аллеи тополей, черемухи, акаций. Сквозь робкую, светлую и будто стыдливую зелень видны окна домов. За занавесками, за цветами в горшках чудятся, а порой мелькают чьи-то испуганные лица. Хочется верить, что там, за белыми занавесками, за первой весенней зеленью, сердца обливаются кровью за нас, за поверженных бойцов Страны Советов.

Мы — военнопленные. Еще с мальчишеских лет я усвоил, а за годы учебы и военной службы твердо закрепил древнерусское правило: лежачего не бьют. По всем международным правовым нормам, разработанным многими соглашениями, мы имеем право на гуманное отношение к себе. Однако на собственном опыте мы успели убедиться, что для фашистов нет правовых норм, как нет и обычной человеческой морали. Они порвали и растоптали грязными окровавленными сапогами все законы и все обычаи человеческого общества.

Словарь Даля слово «пленник» раскрывает так: «Взятый в плен при войне, в набегах или дикими грабителями в рабство, взятый в неволю разбоем, грабежом; раб, холоп, невольник».

Но это разъяснение не раскрывает полной сущности фашистского плена. Даже плен у людоедов не сравним с фашистским. Людоеды взятого в плен просто убивали и съедали, в этом была своя целесообразность: для племени людоедов пленник был просто дичью, такой же, как олень, заяц, дикий гусь.

Фашисты не просто убивали. Они разрабатывали целую систему морального подавления и физического уничтожения целых народов. И проводили эту систему с таким же холодным расчетом, как, скажем, агрономы проводят мероприятия по уничтожению саранчи или сусликов.

Так что же делать? Неужели молчаливо и покорно умирать? Неужели фашисты меня сломают? Неужели потеряю свое коммунистическое и просто человеческое достоинство? Неужели стану рабом, холопом?

Вспоминаю пастушечье детство, вспоминаю учителей, руководителей в школе «Червоных старшин», в Академии имени Фрунзе, в Академии Генерального штаба. Неужели все то, что дала мне партия, мой народ, старшие товарищи, — неужели все это раздавит во мне фашистская машина истребления?

У меня по сравнению с моими товарищами по несчастью была еще одна дополнительная опасность. Я не просто офицер Красной армии, я — разведчик. И не просто разведчик, а бывший начальник Информотдела Разведуправления Генштаба, бывший начальник Разведотдела 6-й армии. Для фашистов такой пленный очень дорог. Для такого «дорогого гостя» они изобретут самые совершенные формы и способы «развязывания языка». А я иду в лагерь, где содержатся военнопленные офицеры 6-й армии. Несомненно, встречу знакомых! Кто они и как держатся в плену? Не выдадут ли меня?

Оттого так тревожно метались мои чувства и мысли, оттого холодная лапа тоски так больно сжимала сердце…

Большая аллея — улица из тополей и акаций — маленького городка выходила на окраину к казармам кавалерийского полка бывшего Войска Польского. После летних боев 1941 года фашисты сосредоточили здесь советских военнопленных офицеров из разгромленных армий Юго-Западного фронта. Потом сюда же были доставлены некоторые офицеры Южного и Западного фронтов.

Лагерь охвачен несколькими рядами колючей проволоки. Я по достоинству оценил ограждение — оно технически сделано очень грамотно. И предположил: кроме проволоки есть, несомненно, мины. После узнал, что догадка была верной.

По сторонам почти правильного квадрата 800 х 800 м — пулеметные вышки, с которых можно простреливать весь лагерь. Однако и этих мер фашистам показалось недостаточно — вокруг лагеря ходили подвижные патрули с собаками.

Справа от ворот — комендатура. Внутри лагеря — несколько больших и малых казарм. В трех трехэтажных казармах разместились два русских и один украинский полки. Для роты старшего начсостава и различных внутрилагерных учреждений отвели в центре П-образное здание, бывший клуб. В различных других помещениях размещались лагерный лазарет, группа генералов и полковников (около 100 человек) и в отдельном помещении — человек 50 военнопленных женщин: медсестры, машинистки, связистки и просто жены офицеров, не успевшие эвакуироваться. В особом помещении находилась еврейская рота с переменным составом в 100 человек.

Организационно лагерь состоял из трех полков численностью до четырех тысяч каждый. Во главе лагеря немцы поставили комендантом некоего полковника Недальносяна. В лагере о нем говорили, что он был начальником штаба дивизии. В критический момент боя перебежал к врагам и теперь добросовестно им служил.

Организационная структура и внутрилагерное управление Владимир-Волынского лагеря создались несколько необычно. Это был один из первых лагерей, и фашисты еще не выработали окончательно их организации. Наши старшие командиры — генералы и полковники — вначале отказались возглавить лагерь и создать в нем свое самоуправление. Свой отказ они объясняли нежеланием служить врагу. Но в данном, конкретном случае это было ошибкой. Нельзя смешивать общелагерную комендатуру (внешнюю) с внутрилагерной организацией. Русские коменданты лагерей действительно назначались немцами из наиболее преданных им людей, обычно из перешедших к ним на службу изменников Родины, а внутрилагерная организация (командиры рот, батальонов, полков) обычно избиралась самими военнопленными. Внутрилагерная организация была не службой врагу, а службой своему народу. Во время раздачи пищи, например, кухню атаковали многотысячные голодные толпы. Каждый стремился получить свою порцию баланды. Сильные и более нахальные и наглые получали по несколько раз, а слабые погибали от голода. Немцы требовали от наших генералов навести порядок среди своих людей. Когда они отказались, немцы во время раздачи пищи стали наводить порядок автоматами. В результате бессмысленно гибли сотни людей.

Помимо ненужных жертв, эта ошибка усилила деморализацию среди пленных, еще больше подорвала их моральную устойчивость. Положение улучшилось, когда за наведение порядка взялись коммунисты из бывшей партийной организации бывшего штаба 6-й армии. Они попали в плен вместе со своим бывшим секретарем подполковником Трофименко и работали в подполье. Некоторым полковникам — членам партии — было предложено возглавить полки и батальоны. Для наблюдения за порядком во время раздачи пищи создали команду «регулировщиков» из наиболее выдержанных и морально устойчивых коммунистов. Позднее немцы ее укомплектовали новым «отборным» составом из перебежчиков и назвали полицией, из-за этого некоторые «регулировщики» при возвращении на Родину незаслуженно пострадали. Наши органы всех огулом посчитали полицаями, а эти «регулировщики» фактически выполняли поручение нашего подполья. Так, например, пострадал майор Говоров, активный антифашист, который получил 10 лет именно за участие в команде «регулировщиков». Он восстановил свое честное имя только после отбытия наказания по моему заявлению. В Военной коллегии Верховного суда СССР дело майора Говорова было пересмотрено, и он был реабилитирован.

Стремясь разжечь национальную рознь между советскими военнопленными, фашисты создавали полки и команды по национальному признаку. Было создано два полка русских и один украинский. Командиром украинского полка назначили националиста майора Усатюка. Создали также казацкую роту и роту кавказских нацменьшинств. Однако нарушить советскую дружбу наций фашистам не удалось. Русские, украинцы, казаки, кавказцы — все продолжали поддерживать между собой тесные дружеские отношения.

Распорядок в лагере был такой: подъем в 6.00, утренняя поверка — от 7.00 до 9.00. Во время поверки все пленные выстраивались на плацу и стояли около двух часов раздетые, босые, больные и раненые, несмотря на осеннюю и зимнюю непогодь. А полковник Недальносян неторопливо и придирчиво проверял каждый полк, каждую часть — не сбежал ли кто. Его большой нос на темно-бронзовом лице казался мне клювом большой, злой и трусливой птицы. Наблюдая, как идет подсчет по порядку номеров — первый, второй, третий… — Недальносян часто оглядывался на плюгавенького унтер-офицера, который, стоя в центре лагеря и медленно вращаясь вокруг собственной оси, пытался изображать монумент Тевтона-победителя. Недальносян, рослый и плечистый, докладывая унтер-офицеру результаты подсчета, явно уменьшался в росте, широкая и сильная спина холопски пригибалась. Да-да, можно было посочувствовать этому предателю. Нелегко ему доставался кусок жалкого благополучия за предательство и низкопоклонство. И хотя бы перед офицером лакействовал! Но офицеры в лагере почти не появлялись — среди нас свирепствовал тиф и прочие виды инфекций. Зачем офицерам рисковать?!

В 9.00 — условный завтрак: кипяток. В 12.00 — выдача хлеба. Команды по 6—10 человек от каждой роты получали хлеб из расчета одну двухкилограммовую буханку на 10 человек или килограммовую — на 5 человек. Хлеб приносили в роту, и начиналось священнодействие — деление хлеба. В каждой десятке выбирался раздатчик. Он разрезал буханку на 10 кусков, на самодельных весах взвешивал пайки с точностью, которой мог бы позавидовать аптекарь. За работой раздатчика следили 10 пар голодных глаз. Когда пайки были уравнены, раздавалось знаменитое во всех русских тюрьмах и лагерях «Кому?». Решающий и завершающий момент дележки хлеба: один отворачивался, а другой, указывая пальцем на пайку, спрашивал: «Кому?» И тот, отвернувшись, называл фамилию.

Такой способ дележа обеспечивал полную и нелицеприятную справедливость.

И вот двести граммов хлеба в твоих руках. Жалкий кусочек, источник жизни. По тому, как каждый съедал кусок хлеба, можно было судить о характере человека. Одни тут же, сделав полшага от раздатчика, торопливо и жадно проглатывали пайку, запивая водой. Другие медленно, смакуя, съедали половину или треть, а остаток прятали за пазуху. Третьи, завернув в тряпочку, сохраняли до обеда.

В 15.00 — обед. Мутная баланда, в которой можно было выловить несколько лепестков картофельных очисток или кусочков кормовой свеклы.

Режим и питание в фашистском лагере были рассчитаны на медленную голодную смерть. День за днем человек худел, будто высыхал. Первым делом терялась подвижность. Человек переставал ходить, двигаться и тихо умирал, не беспокоя даже соседей по нарам. Некоторые, наоборот, опухали, что тоже предвещало близкую смерть. Обессиленный организм не мог противостоять бесчисленным заболеваниям: тиф, дизентерия, бесконечное разнообразие желудочно-кишечных болезней и пр. А в результате получилось то, чего добивались фашисты, — ежедневно умирали сотни людей. Круглые сутки по лагерю скрипели двуколки с телами умерших. Лагерники прозвали эти двуколки «колесницами смерти». Трупы вывозились из лагеря на кладбище и сбрасывались в ямы. И никто никогда не узнает, сколько и кто там захоронен. По нашим приблизительным подсчетам, там захоронено с сентября 1941 года по апрель 1942 года около 12 тысяч человек.

Арифметика очень простая: из 17 тысяч пленных в сентябре к апрелю осталось всего 5 тысяч.

Фашисты стремились не только к физическому уничтожению пленных, но и к моральному подавлению их воли к борьбе и протесту. В центре городка круглые сутки громкоговоритель кричал о немецких победах, о новых и новых занятых городах, об окружении Ленинграда и Москвы. Распространялись и гестаповские газеты для русских и украинцев: «Заря» и «Лоба». Газетенки заполнялись гнусной, но очень примитивной клеветой на наш общественный строй. В лагерь фашисты заслали много шпиков и провокаторов, подселяли к офицерам уголовников. И все же, несмотря на мрачное, подавленное настроение, советские люди в основной массе были верны своей Родине.

Подпольная антифашистская организация лагеря проводила большую работу по поднятию морального состояния пленных, по раскрытию и разоблачению фашистской пропаганды. В этой борьбе погибло много замечательных и активных коммунистов. К несчастью, чаще всего гибли из-за неумения работать в условиях подполья, из-за излишней доверчивости. До войны мы много изучали историю партии со всякими исправлениями и дополнениями, главным образом биографии Сталина, но ни в одном из них не рассказывалось об опыте партийной работы в подполье. В фашистском плену мы и в этой части оказались безоружными, из-за чего теряли много хороших коммунистов…

Все вышесказанное я, конечно, узнал позже, а пока я шел в составе группы пленных в комендатуру лагеря. Шел и примечал, закреплял в памяти… на всякий случай!

Нас встретил полковник Матевосян, провел в помещение комендатуры и начал регистрацию. На каждого завели карточку: фамилия, имя, отчество, должность и пр. Я зарегистрировался по своей легенде: Одерий-Новобранец, майор, помощник начальника продотдела 6-й армии.

После регистрации меня направили во 2-й русский полк в 1-й батальон. Привели в казарму. Открыл я дверь и отшатнулся от густого липкого зловонья. Встал на пороге, осмотрелся.

Трехэтажные нары. Пленные лежат сплошняком на всех трех этажах, под нарами и в проходе на полу. С трудом разыскал свою роту, перешагивая через лежащих на полу людей — бледных, худых, изможденных до предела, что называется, «краше в гроб кладут». Многие одеты только в рваные окровавленные штаны и гимнастерки, на которых грязно-бурые марлевые повязки. Многие, сидя на нарах, что-то делали со своим обмундированием. Присмотревшись, понял — уничтожают вшей в складках.

На мое появление никто не обратил внимания, несмотря на то что я был новичком и в гражданской одежде.

Командир отделения, подполковник, указал мне место на цементном полу — небольшой промежуток в 15–20 см между лежащими в ряд людьми. Я осмотрел указанное место и спросил:

— Да разве здесь можно расположиться?

С полным равнодушием ко мне, он бесцветным голосом ответил:

— Ничего, можно. К вечеру вот этот умрет от тифа, будет свободней.

Меня охватили жар и холод. Неужели мне лежать рядом с тифозным?! Стою, осматриваюсь, не зная, что делать. А устал я чертовски, ноги от слабости дрожали и подкашивались. Подполковник же стоит рядом и все с тем же безразличием, будто по скучной обязанности, расспрашивает, из какой я части, когда попал в плен. Когда услышал мой ответ, что я попал в плен в 41-м году, он разочарованно махнул рукой:

— A-а, значит, старый, ничего нового не знаешь. Примак! «Примак». Так называли офицеров, выловленных в селах.

— Да, — отвечаю, — ничего нового не знаю.

У подполковника сразу же пропал интерес ко мне. А меня интересует больше «мое место» на полу. Слышу, что-то трещит под ногами. Будто конопляное семя. Нагнулся, всматриваюсь. Подполковник ответил на мой недоуменный вопрос:

— А это вши трещат. Они, когда человек умирает, начинают перебегать на другого… и вот… трещат…

Присмотрелся я к умирающему, и от ужаса меня качнуло: на его лице, на обнаженной груди — сплошная сетка вшей. Вши пожирали его живьем.

— Да что же это, товарищи? Надо же спасти человека.

— Его уже не спасешь. Этого зверья на каждом из нас миллионы, — спокойно ответил подполковник.

— Чего шумишь, примак? — С верхних полок нар свесилась чья-то борода. — Чего шумишь? Нужно было воевать лучше, не попадать сюда вшей кормить.

— А ты, борода, как воевал, что сюда попал? — злобно крикнул я и вышел из казармы.

Вышел во двор. Здесь воздух свежий, весенний. Он льется из садов, несмотря ни на какие фашистские оцепления. От воздуха слегка закружилась голова, но усталость, чувствую, вот-вот свалит меня с ног. Огибаю казарму и сталкиваюсь с полковником Дедовым, бывшим начальником автобронетанковых войск 6-й армии. Я несказанно обрадовался встрече и позабыл даже о том, что именно знакомые могут ненамеренно разоблачить мои звание и должность.

После первых взаимных приветствий и короткого обмена информацией — как? где? — он спросил:

— Новости какие-нибудь имеешь?

— Да, имею, и очень важные для всех. Но прежде всего нужно устроить свой быт. В этой вшивой казарме раньше погибнешь и не успеешь рассказать, что знаешь.

— Знаешь что, — говорит Дедов, — я старшина генеральского барака, живу в комнате один. Мой товарищ по комнате недавно умер. Поживешь пока у меня, а там видно будет. Пойди и скажи своему начальству по казарме, что встретил, мол, знакомого и временно будешь в генеральском бараке.

Я вернулся в казарму и доложил подполковнику об уходе в генеральский барак.

— Ну что же, поздравляю… там, конечно, жить лучше… дальше от смерти.

Осмотрел я трехэтажные нары с измученными людьми, взглянул на опухшее лицо подполковника, на угнетенно и скорбно опущенные плечи, и так стало больно, так всех жалко, что я не выдержал и нарушил конспирацию:

— Слушай, подполковник, идем-ка в сторонку, кое-что я хочу сказать…

И рассказал о разгроме немцев под Москвой и посоветовал ближайшим товарищам рассказать все, что услышал от меня, но не указывать, от кого именно.

И подполковник, будто как в сказке его опрыскали живой и мертвой водой, ожил, тусклые глаза его заблестели, плечи распрямились, в голосе зазвенели боевые струны:

— Спасибо… спасибо, друг… — не стесняясь, смахнул слезы с глаз, обнял меня и потерся своей щетиной об мою щетину на лице, и я чуть не разрыдался, вырвался от него на свежий воздух.

Дедов по дороге в генеральский барак сообщил, что в лагере находятся командующий 6-й армией генерал Музыченко, командующий 12-й генерал Понеделин, начальник связи 6-й полковник Кобзев, начальник инженерных войск 6-й полковник Бурячек, начальник административно-хозяйственной части — фамилию не помню, начальник топографической службы, он же секретарь парторганизации штаба, подполковник Трофименко и мой помощник ст. лейтенант Матюшенко. Короче говоря — почти весь штаб нашей 6-й армии. Мое положение с легендой чрезвычайно осложнялось. Надо было принимать срочные меры. Прежде всего рассказал Дедову и попросил его всем и всюду говорить, что я майор Одерий-Новобранец, а работал в продотделе армии.

— Ничего, как-нибудь обойдется, — успокоил меня Дедов. — А сейчас располагайся вот на этом топчане. Здесь спал мой друг, а вчера его свезли на кладбище. Сейчас время обеденное. Давай свой котелок, я и для тебя захвачу обед…

Я отдал котелок и свалился на топчан. Проснулся только под вечер. За столом сидел Дедов и пил чай.

— Ага! Проснулся? Здорово же ты дал храпака! Обед давно простыл, но он дрянь — что горячий, что холодный. Обедай и ужинай зараз. И давай свои новости. Ко мне уже несколько ребят заходили, просят новостей.

— Ты что же, считаешь, что я должен провести пресс-конференцию, что ли? С фотографами?

— Нет, конечно, но поговорить с ребятами надо.

— Верно, поговорить надо. Вот пойдем с тобой гулять и поговорим. А здесь нельзя: и стены имеют уши. А уж о каком-либо сборище и речи не должно быть. О нем фашисты обязательно узнают.

Пошли мы гулять по аллее. Рассказал я Дедову, что знал о декабрьском разгроме немцев под Москвой. Дедов буквально на глазах преображался — на глазах слезы, губы вздрагивают, правой рукой вцепился в мой рукав, будто боялся, что я сбегу и не докончу информации. И так же, как у подполковника в казарме, плечи распрямились — ни дать ни взять перед строем полка шагает.

Когда я кончил информацию, Дедов сказал:

— Ну, друг, спасибо за радостные вести. Прямо-таки ожил, ты мне будто свежей крови влил. Слушай, надо обо всем этом рассказать товарищам, оживить их. Здесь много коммунистов из нашей парторганизации. И секретарь Трофименко здесь. Мы иногда собираемся и кое-что делаем.

— Хорошо, — говорю, — вот на это самое место пришли завтра Трофименко. Мы с ним вот также погуляем и потолкуем. Но в казарме, в комнате очень прошу никаких бесед и разговоров об этом. Ко мне пусть тоже никто не ходит. И еще раз прошу: все, кто меня знают, пусть знают, что я — Одерий-Новобранец, и не подполковник, а майор, помощник начальника продотдела 6-й армии.

Дедов хорошо меня понял. Тот факт, что я как разведчик не провалился, лучшее свидетельство тому дружному «молчанию», которое царило среди офицеров.

Я преподал Дедову еще несколько уроков конспирации. Например, на случай, если фашисты будут интересоваться, откуда у нас сведения о декабрьском разгроме, надо отвечать примерно так: команда, которая ходила в лес за хвоей, встретила, мол, там какого-то поляка… или еще подать какую-нибудь выдумку.

На другой день на прогулке я встретился с Трофименко. Моя информация оживила и его. Он тут же загорелся немедленно сделать доклад на партийном собрании.

— Ты понимаешь, что хочешь сделать? — спрашиваю его.

— А что такого? У нас все хорошо организовано. Выставим посты. Не беспокойся — все будет шито-крыто.

— А ты уверен, что в составе парторганизации нет провокатора? Учти, что некоторые в таких условиях становятся изменниками. Неизвестно, где и как каждый из нас попал в плен, что говорил на допросе. Возможно, кто струсил и стал агентом гестапо. Учти, может быть, такой агент, наш бывший товарищ по партии, спит и ест рядом с тобой и доносит о всех неосторожных разговорах.

— Но ведь это же коммунисты!

Трофименко был явно огорошен неожиданной для него постановкой вопроса о конспирации.

— Да, они коммунисты. Но все ли они шли в партию по идейным побуждениям? А сколько шло из-за карьеры? А что стоит такому карьеристу стать агентом гестапо? Кроме того, поверь мне как разведчику: и стены имеют уши. Я уверен, что мой доклад будут слушать не только члены партии, но и агенты гестапо. А после доклада нас всех расстреляют.

— Ну, знаешь, волков бояться — в лес не ходить. По твоему рассуждению, так никакой работы не проведешь.

— А ты, может, и протоколы ведешь? И списки организации имеешь?

— Веду и списки имею, а как же иначе?

Меня взорвало. И все следующие слова были сдобрены доброй русской солью.

— Да ты партийный руководитель или идиот? Ты что, хочешь всех членов партии под расстрел подвести? Где ты находишься? Это же фашистский лагерь, а не санаторий на южном берегу Крыма. И, кроме того, это уже не парторганизация в старом, довоенном понятии, а просто антифашистская организация.

И дальше, не забывая пересыпать свои слова русской солью, я посоветовал ему построить работу по-новому:

— Немедленно прекратить всякие собрания, совещания и заседания. Все протоколы, списки и прочие записки с фамилиями людей уничтожить. Всю работу построить по принципу: один на один, с глазу на глаз. Беседуй максимум с двумя-тремя. Нужно уйти в глубокое подполье, нужна строжайшая конспирация, иначе все погибнем. Здесь дело не в трусости. Большинство из нас уже доказало, что мы для дела не дорожим жизнью. Конспирация нужна для дела, для борьбы с фашистами. С моим докладом можно ознакомить всех очень просто: я расскажу десятку-другому с глазу на глаз, а они в свою очередь тоже с глазу на глаз передадут каждый своему товарищу. Только не забывать о выдумке, откуда эта информация. На случай допроса надо все так исказить, чтобы спутать все следы. Ко мне присылать людей с таким паролем: «Я от Трофименко».

Маниловское благодушие Трофименко удалось сломить. Он согласился со мной и начал перестраивать работу. Первым от Трофименко пришел ко мне генерал Музыченко.

В первой книге я уже рассказывал о некоторых моих столкновениях с Музыченко. Рассказал далеко не все и не очень полно. В общем, я считал и считаю виновником многих наших неудач на фронте 6-й армии лично Музыченко. Если бы армией командовал другой, мы вышли бы из окружения. Считаю его не только малограмотным в военном деле, но и вообще бездарным человеком. Свое невежество в военном деле он восполнял высокомерием, заносчивостью, мощным голосом и угрозами расстрелять. Этих качеств у Музыченко хоть отбавляй! Я знал, что за малейшую ошибку, за неподчинение его глупым приказам Музыченко выпустил бы в меня пулю, что он однажды пытался сделать. Не мог я ему простить и бегства перед решающим боем на прорыв. Убежал он в одном из последних танков, который в какой-то степени оказал бы помощь наступающим солдатам. Он увез и моего помощника капитана Ободовского.

Когда я встретился с ним, был большой соблазн высказать ему свое мнение о нем как о человеке и командарме. Но вот увидел перед собой жалкого, опустившегося человека, похудевшего, небритого, в порванном костюме. И подумал я: «Лежачего не бьют». Он не виноват или мало виноват в том, что его скоропалительно выдвинули на такой пост, к которому не был подготовлен ни образованием, ни талантом. Причины наших поражений значительно глубже, и в них Музыченко не виноват. Ни одного слова упрека я ему не сказал.

Прошла беседа на совершенно иной основе. Для меня он уже был не командарм и не генерал. Мы оба — военнопленные. Беседу с ним я провел после предварительной проверки его морального состояния. Спросил, как он попал в плен. Он сказал, что пытался прорваться на танке. Вместе с ним был, мол, помощник капитан Ободовский. Танк подбили немцы, и беглецов сцапали. Ободовского кто-то предал как разведчика, и он был расстрелян в Уманской яме, а вот Музыченко доставили сюда.

Он не говорил мне, где, в каком месте подбили танк, но сейчас из повести Е. Долматовского «Зелена Брама» я узнал, что танк Музыченко был подбит в районе д. Ятрань, что в 20 км северо-западнее от места прорыва. Выходит, что в прорыве Музыченко не участвовал.

Очень мне было жаль Ободовского, молодого способного офицера. Я думал, что он погиб в бою в Подвысоком, а оказалось, что его без моего ведома захватил Музыченко.

Трудно было сдержаться от выражения своих чувств и не наговорить резкостей. Но не было смысла добивать уже поверженного громовержца. Но испытать, что в нем сохранилось, необходимо было. Поэтому на его вопрос, что нового, ответил:

— Ничего особенного. Немцы везде берут наши города, армия разбита.

Музыченко стал укорять меня:

— Эх, товарищ подполковник, вы зря в панику впадаете. Наше поражение еще не значит проигрыша войны. Настоящая война только начинается. Скоро наша армия оправится и перейдет в наступление. Не падайте духом.

Этот укор мне понравился. Значит, генерал Музыченко еще не совсем потерянный человек. Если он не обладает знаниями и талантом полководца, то человек, гражданин и коммунист в нем сохранился. И я рассказал, что произошло под Москвой. Информация подействовала на него так же, как и на предыдущих товарищей.

Следующая беседа состоялась с генералом Понеделиным, которого я знал еще до войны по Академии имени Фрунзе, где он был начальником курса. Кроме того, на последнем курсе Академии я был на стажировке в 51-й Перекопской дивизии, которой он командовал, и мы там ближе познакомились. Это был высокообразованный, культурный генерал, хорошо знал военное дело и был способным военачальником. И не его вина за поражение в Подвысоком. В беседе он затронул очень болезненную для него струну о том, что он объявлен Сталиным вне закона в приказе. Говорил, что там, в Москве, по-видимому, очень плохо знали, что происходило на фронте. Вернемся на Родину и во всем разберемся. Он рассказал мне, что немцы пытались склонять его на переход к ним на службу. Понеделин ответил так, как должен был ответить мужественный и честный советский гражданин и воин:

— То, что я объявлен вне закона, — это наше семейное дело. По окончании войны народ разберется, кто изменник. Я был верным сыном Родины и буду верен ей до конца.

Фашисты грозили:

— Так и этак, вы все равно погибнете: на Родине вас расстреляют, в плену вы тоже погибнете. Так не лучше ли служить нам?

— Нет, — отвечает генерал, — лучше смерть, чем измена!

Понеделин выдержал плен, был примером стойкости и мужества для всех пленных. Когда же вернулся на Родину, его арестовали. Вышел он из тюрьмы после XX съезда партии, но вскоре от многих испытаний заболел и умер.

Несколько дней я передавал информацию о разгроме немцев под Москвой товарищам, которых присылал ко мне Трофименко. И вскоре стали заметны результаты этой информации. Люди подняли головы, с лиц стала смываться печать обреченности. Оживились дискуссии, обмен мнениями по различным вопросам. Но проявился и усилился интерес к моей особе. Некоторые удивлялись, почему майор живет в генеральской казарме. Естественно, мог возникнуть вопрос: а может быть, он не майор?

Я, обменявшись мнениями с Дедовым, попросил устроить меня в роту старшего комсостава, которая располагалась в П-об-разном здании. Здесь также встретилось немало знакомых. Среди них надо особо отметить подполковника Семеса, с которым я учился еще в школе «Червоных старшин», а потом служил в стрелковой дивизии. На фронте он командовал артполком, занимал позицию в Голосиевском лесу под Киевом. Он рассказал о многочисленных эпизодах исключительного героизма солдат и офицеров при обороне Киева. На этом направлении наше командование сосредоточило массу артиллерии. Когда немецкие танковые дивизии попытались с ходу прорваться к Киеву, они натолкнулись на артиллерийский огонь прямой наводкой многочисленных орудий. После первой атаки немцы оставили на поле боя сотни пылающих костров из танков. Немцы обрушили на артиллеристов сильный удар с воздуха и повторили танковую атаку. И получили такой же отпор — запылали новые костры. Несколько раз немцы повторяли танковые удары. Артиллеристы наворочали буквально горы разгромленных и сожженных танков. Только после того, как все артиллеристы были убиты и ранены, немцы прорвались к Киеву. Семеса взяли в плен раненым, в бессознательном состоянии. В апреле, когда я его встретил, его рана еще не зажила и гноилась. Он носил на шее грязную марлевую повязку.

Встретил майора Костюка, с которым служил в 1930 году в 136-м стрелковом полку 46-й стрелковой дивизии. Я был политруком роты, он был у меня командиром взвода. На фронте он командовал батальоном и держал оборону на реке Ирпень. Его батальон стоял насмерть до последнего человека. Костюка взяли в плен также тяжело раненным, в бессознательном состоянии.

В роте старшего начсостава содержались офицеры, от майора до полковника включительно, — командиры батальонов, полков, начальники штабов. Все они были истощены и полураздеты. Рваные летние гимнастерки и шаровары простреляны, в бурых пятнах крови. На многих — марлевые повязки цвета грязи. От плохого питания раны долго не заживали, гноились и кровоточили.

В нашем помещении находилась группа полковников из похоронной команды. С раннего утра человек пять-шесть уже немолодых истощенных полковников впрягались в двуколку с трупами и вывозили их на кладбище. На двуколке — по 10–12 трупов. С хрипом и стоном, напрягая последние силы, тянули пленные двуколку. Рядом шел унтер и покрикивал:

— Лойе! Лойе!

Если кто-либо, обессиленный, падал замертво, унтер его пристреливал.

Мне рассказали, как создавалась эта команда.

Комендант выстроил всех полковников и заявил, что ему нужны две команды для вывозки фекалий и трупов.

— Кто желает?

Желающих не нашлось. Тогда он начал опрашивать всех по очереди. Первый опрошенный отказался. Комендант приказал дать ему двадцать палок. Два полицая потащили старого полковника на «кобылу» (скамейку), положили животом вниз, связали руки под скамьей, а ноги привязали к скамье. Стянули шаровары и очень старательно отсчитали двадцать ударов. Истязаемый не издал ни одного звука. В бессознательном состоянии, но еще живого, фашисты отправили его в морг.

Вызвали следующего. Тот тоже отказался.

— 25 палок! — крикнул комендант.

После экзекуции и этого отправили в морг.

Вызвали третьего — и этот отказался.

— Тридцать палок! — приказал комендант.

И третьего забили насмерть.

За истязанием наблюдала толпа пленных. Они загудели:

— Душегубы! Звери! Бей фашистскую сволочь!

Толпа рванулась на немцев, но в упор ударили автоматы. Сотни людей были убиты и ранены. Пленные разбегались по баракам, а вслед им строчили автоматы.

А рота полковников стояла.

— Что, будете еще отказываться работать?

Все молчали. Комендант отсчитал двадцать человек — десять для «колесницы смерти» и десять для вывозки фекалий. Протестовать дальше было бессмысленно, и полковники подчинились. С того времени две команды с шести утра до позднего вечера вывозили тела умерших и фекалии. Позднее фекалии стали вывозить специализированные обозы (бочки на конной тяге). Эти обозы мы потом использовали для побегов из плена. Они нам сослужили большую службу, но об этом позже.

«Колесница смерти» была предметом особого повышенного внимания всех пленных. Каждый, глядя на нее, услышав, как она со скрипом ползет по двору, невольно думал: «Скоро и мой черед придет прокатиться на «колеснице смерти».

Среди военнопленных был в это время поэт Ковалевский Иван Ефимович, старый коммунист. Он принимал активное участие в организации сопротивления. Его стихи сыграли немалую роль в укреплении и поднятии морального духа советских людей. До сих пор помнится мне его стихотворение, посвященное «колеснице смерти»:

Над лагерем полночь. И мне не спится, Странные мысли мне спать не дают. Я слышу цоканье колесницы — Это могильщики мертвых везут. Катится огненная колесница, Трупы, как бревна, трясутся на ней. Люди уснули, а мне не спится, — Гнев и смятенье в душе моей.

В дальнейшем своем повествовании я более подробно остановлюсь на роли и значении поэта Ковалевского в жизни военнопленных.

Моя информация, вызвав усиленный обмен мнений и впечатлений, улучшила взаимоотношения между пленными. В частности, стала размываться пустота около некоторых ни в чем не повинных командиров. Такая пустота была, например, около генерала Понеделина, когда стало известно, что Сталин объявил его изменником Родины. Люди перестали встречаться и говорить с ним. Я же пошел наперекор общему настроению и стал часто встречаться с ним на прогулке. Как-то на одной из прогулок он спросил меня:

— А вы не боитесь меня? Ведь меня Сталин назвал изменником.

Я ответил, что изменником его не считаю, что в тех условиях, в которых оказались армии Юго-Западного фронта, никто не мог бы спасти их от разгрома. Свое мнение я высказал и другим пленным. Мне отчасти удалось рассеять то недоверие, которое окружало генерала Понеделина. Его настроение улучшилось, и он принял участие во внутренней жизни лагеря. В частности, он добился разрешения у немцев на открытие бани и проведение санобработки, что спасло многим жизнь, так как в лагере свирепствовал тиф. Понеделину это нетрудно было сделать, так как немцы очень настойчиво добивались его перехода на их сторону и не отказывали ему в просьбе.

В лагере был еще один генерал — Артеменко. В плену он вел себя совсем по-другому. Он сразу же перешел на службу к врагу. По личным качествам генерал Артеменко отличался исключительными глупостью, тупостью, военным невежеством, бездарностью, самодурством и свирепостью. По рассказам товарищей, он на фронте командовал дивизией. Свое неумение командовать он восполнял грубостью и расстрелом ни в чем не повинных офицеров, сам лично расстрелял несколько офицеров. В лагере офицеры его дивизии намеревались свести с ним свои фронтовые счеты. Но Артеменко узнал, по-видимому, о готовящейся расправе и в лагере не показывался. Жил он в немецком городке. Немцы поручили ему формирование «украинской национально-освободительной армии». Предварительно в украинском полку началась усиленная пропаганда с призывом записываться в украинскую армию. Во главе полка немцы поставили ярого украинского националиста-подполковника Усатюка. Усатюк, как Семее и я, в 1925 году окончил школу «Червоных старшин». Товарищи по подполью предложили мне и Семесу перейти в украинский полк, чтобы проводить там работу, срывать вербовку в украинскую армию и держать в курсе подпольную организацию лагеря. Мы условились, что Семее будет проситься на должность командира роты, а я буду его ротным писарем.

Усатюк, выслушав нас, сказал:

— Добре, Панове, только у нас все будет на украинской мове. Може так буты, що почнем формировать украинскую армию. Генерал Артеменко уже хлопочет у немцев.

Прикинувшись простачком, я спросил:

— Неужели немцы нам отдадут Украину?

— Колы не виддадут, то мы сами визьмем. Нимцы и россияне побьют один другого, а сюды приедут американцы… мы тут и выступим.

Ого, думаю, программа с дальним прицелом!

Все было яснее ясного. Надо было принимать срочные меры, чтобы эти новоявленные «мазепинцы» — Артеменко и Усатюк — кого-нибудь не поймали на свою удочку.

Усатюк назначил Семеса командиром «Другой сотни», хотел и меня назначить на такую же должность, но я отговорился тем, что забыл строй, работал долгое время в продотделе армии.

— Ох, — говорит, — тыловая ты крыса. Будешь моим писарем, и приучайся командовать.

И назначал меня писарем «Другой сотни» — к Семесу.

Разместились мы с Семесом в канцелярии роты, где было два топчана, стол и печка. Пошел я по казарме посмотреть, как разместились люди, и поискать, нет ли знакомых.

Украинцы жили лучше, чем русские. На полу никто не лежал, трехэтажных нар хватало на всех. Но внешний вид был такой же, как и в других полках и командах. Решил я проверить настроение людей и спросил по-украински:

— Ну, хлопцы, як справа? Скоро пидемо воевать «за ридненьку Украину»?!

— Пошел ты к такой-то матери, дурак! — крикнул один.

— Петлюровская ты б…! Иди сам и воюй! — добавил другой.

И еще, и еще — дружный залп ругани сверху и с боков. Ответ получился убедительный. Хорошо, думаю. Настроение бодрое… Вряд ли Артеменко и Усатюк сделают здесь карьеру. Но надо подобрать и сколотить группу надежных людей, на кого можно было бы опереться в работе. Это удалось сделать довольно скоро. Была создана патриотическая группа в украинском полку. Наиболее активными в ней были майор Костюк, капитан Маковенко, майор Шаматрин и мой помощник ст. лейтенант Матюшенко.

Встреча с Матюшенко произошла неожиданно. Сижу однажды в канцелярии роты над составлением заявки на хлеб. Вдруг открывается дверь, и входит хилый старик с лысой головой. Сгорбившись у стола, он сказал:

— Здравствуйте, товарищ подполковник!

Я аж подскочил: кто же знает, что я подполковник?

— Кто вы? Я не подполковник, а майор.

— Разве вы меня не узнали, Василь Андреевич? Я — Матюшенко.

Кинулся к нему, схватил в объятия, смотрю в глаза. Неужели это тот самый Матюшенко, здоровый широкоплечий парень с шевелюрой на голове, красавец лет двадцати семи? Да, он — его глаза.

— Неужели ты? Эх, дорогой друг! Здорово же тебя покалечили. Ну, рассказывай, что было. Начинай с обороны, с того момента, когда мы пошли на прорыв.

— Ну что же сказать? Когда вы пошли на прорыв, немцы часа через два пошли на нас в атаку. Бросили против нас штук тридцать танков, пехоты батальона два. Ну, вы знаете, какие у меня были бойцы. Все раненые. Кто мог уйти — пошли с вами. Встретили мы немцев огнем… дальше все ясно. Подавили они нас, всех оставшихся в живых добивали. Я тоже был ранен в ноги и контужен. Хотели и меня пристрелить, но, узнав, что я один офицер на всю оборону, решили взять в плен… подлечили немного. И вот… попал сюда. Здесь переболел тифом… а узнал, что вы здесь, — к вам первым делом.

Поставили мы для него в канцелярии третий топчан, начали немного подкармливать. Матюшенко быстро освоился с обстановкой, молодой организм справился с болезнью, и в нашей группе появился опытный, способный подпольщик-антифашист.

Генерал Артеменко часто заходил к командиру полка майору Усатюку, вместе с ним разрабатывал какие-то планы, а мы, в свою очередь, вели работу среди людей. Вскоре немцы объявили, что открыта запись добровольцев в украинские легионы. Они ожидали, что запишется много добровольцев. По-видимому, генерал Артеменко и Усатюк их в этом уверяли. Однако желающих в добровольцы не нашлось. Никто не записался. Немцы и украинские националисты решили усилить агитацию. И вот явился к нам в роту агитатор: высокий, краснощекий детина в белой вышитой украинской рубахе.

— Здравствуйте, добродии!

Я посмотрел на него.

— Здорово! — отвечаю. — Что скажете?

— Я направлен в вашу роту на работу.

— На какую работу? — не понял я. — Мы же все военнопленные. Какая же здесь может быть работа?

Я говорил по-русски. Перешел на русский язык и он.

— Вот я и пришел работать среди военнопленных.

— Ну что же, — понял я наконец, что за птица к нам залетела. — Приступайте к работе. Идите в казарму. Будьте там поближе к людям. Разъясняйте им свою программу. А здесь размещаться негде.

Идти к вшивым, тифозным людям ему не хотелось. Но я решительно настоял на необходимости для успешной агитации жить именно с людьми и в их условиях.

Пошел агитатор в казарму, переночевал две ночи и заболел тифом. Мы отправили его в лазарет, и там он умер. Такая же участь постигла и еще некоторых агитаторов. Они, как свежие люди, сразу же заболевали тифом в тяжелой форме, направлялись в лазарет и там умирали.

В лагерном лазарете работала группа врачей 6-й армии. Там была крепкая подпольная группа, и судьбу каждого больного решала она. Если заболевал тифом какой-нибудь провокатор, изменник Родины, предатель, он от тифа умирал — совершал свой последний рейс на «колеснице». И наоборот — хороших людей, патриотов Родины они спасали. Врачи лазарета творили прямо чудеса: беглецов превращали в мертвецов до их побега. Если кому грозил расстрел — он в списках числился умершим.

Гестапо заподозрило какой-то подвох, проверяло работников лазарета, таскали на допрос Семеса, но никаких фактов «преступности» не обнаружило. Агитаторов к нам перестали присылать. Таким образом, «тиф» помогал нам избавиться от фашистской нечисти.

Матюшенко, по моим наблюдениям, стал слишком приметен своей активностью, за ним я заметил слежку и перевел его в роту старшего начсостава.

Как я уже говорил, в лагере была еврейская рота. Выявление евреев производилось на «строго научной» основе: были особые по этой части специалисты, они измеряли носы, уши и осматривали половые органы. Выявленных таким способом евреев направляли в еврейскую роту. Туда заодно под видом евреев направляли обнаруженных комиссаров и работников подполья. Когда рота укомплектовывалась до ста человек, ее выводили из

лагеря к противотанковому рву и расстреливали, эта процедура проводилась примерно раза два в месяц.

Однажды роту заполнили большим количеством подпольщиков. Среди них был один политработник, некий генерал Воробьев. По дороге к месту казни обреченные набросились на конвой и в кровавой схватке убили 30 фашистов. Наших, конечно, тоже перебили, но все же человек десять убежали.

Мы обсудили этот случай и приняли твердое решение — следовать этому примеру. «Если умирать — так с музыкой!» — это стало нашим лозунгом во всех лагерях. Нападения на конвои участились, и фашисты разработали специальную инструкцию по расстрелу русских. Выдержки из этой инструкции мне потом довелось прочитать. Но это уже было в Норвегии, о чем расскажу ниже.

С наступлением весны люди несколько окрепли и ожили, потому что неожиданно улучшилось питание за счет убитых на фронте лошадей. Немцы говорили, что это лошади разгромленного ими кавалерийского соединения во время рейда. Тухлые туши лошадей десятками доставлялись в лагерь. В котле появились, кроме картофельных очисток, куски мяса. Хоть оно и воняло, но все же было съедобным.

Физическое и моральное укрепление людей позволило поставить вопрос об организации одиночных и групповых побегов. Этим делом занималась общелагерная подпольная организация.

Несколько слов о структуре нашей общелагерной организации.

В каждом полку и бараке существовали подпольные группы. В генеральском корпусе, как я уже говорил, действовала подпольная боевая партийная организация 6-й армии. По отношению к другим группам она выступала как высший партийный орган. Поэтому побеги из лагеря подготавливались централизованно. Для этого привлекалось много людей, требовалось много продуктов, и были большие сложности. Бежать «в одиночку» было невозможно.

В группы подбирали наиболее активных, физически крепких людей и дефицитных специальностей, главным образом летчиков и танкистов. Маршрут намечался в основном в Брянские леса. Для беглецов накапливались продукты, заготовлялись карты, давались инструкции по ориентировке на местности и т. п. Несколько побегов организовали через дренажную трубу, которая начиналась недалеко от морга и выходила в поле. Из морга сделали подкоп к трубе. Беглецы по спискам умерших оставались в морге, прятались в штабелях трупов, а с наступлением темноты пролезали в трубу и выходили в поле.

Применяли и другой способ — с помощью ассенизационного обоза. В бочке с одной стороны раздвигались клепки. Намеченный к побегу товарищ подходил к бочке, раздвигал клепки и залезал вовнутрь. Клепки сдвигались, сверху бочку обдавали фекалиями, и она отправлялась к воротам. За работой ассенизаторов наблюдал унтер-офицер, но он, спасаясь от дурного запаха, стоял в отдалении и смотрел в другую сторону, а у бочки стоял «полицай» Говоров, наш подпольщик, и наблюдал за погрузкой беглецов. За день такая бочка с раздвижными клепками делала три-четыре рейса и вывозила три-четыре человека, а обоз состоял из трех бочек. Таким образом за день выезжало 9—12 человек.

Такие спецбочки для нас заготовляли на воле Владимир-Волынская парторганизация и удачно скрывшиеся беглецы. Связь с ними поддерживалась через передачи от «жен» «мужьям». Старый подпольный способ вербовки фиктивных жен. Возчики-ассенизаторы («золотари») тоже являлись членами местной подпольной организации. Много потребовалось усилий, чтобы наладить этот транспорт. На этом деле мы потеряли одного активного подпольщика, подполковника авиации, — фамилию не помню. Он имел слишком много «жен». Попал в поле зрения гестапо. В одной из передач от «жены» обнаружена была невинная (зашифрованная) записка — уверения в любви, верности и т. д. Но гестапо заподозрило в записке другой смысл — расшифровать записку они не смогли. Но «мужа» многих «жен» расстреляли.

Как я уже говорил, наши врачи как-то умудрялись беглецов заносить в список умерших от тифа, поэтому немцы побегов не замечали. Однако этот способ был малоэффективен. Желающих бежать было очень много, а пропускная способность малая.

Задумали мы сделать большой подкоп из бани. Подкоп делали ночью, землю выносили в карманах и сбрасывали в уборную. Если бы нам удалось закончить подкоп, из лагеря начали бы убегать ежедневно не единицы, а десятки пленных. Но случилось непредвиденное — весь лагерь в июне 1942 года неожиданно погрузили в вагоны и увезли в Германию. Подкоп остался незаконченным. Полагаю, что он сохранился до сих пор. Делала его группа полковников и подполковников из 6-й армии. В первую группу для побега через подкоп был включен генерал Музыченко и др. Я сказал об этом генералу Музыченко. Он с радостью согласился бежать. Но для этого я порекомендовал ему приобрести солдатское обмундирование, а генеральское снять. Он согласился. Но — увы! — нам не повезло. Пришлось полностью испить горькую чашу фашистского плена.

В мае произошло два события, которые очень тяжело отразились на нашем моральном состоянии.

Одно событие — то, о котором я предупреждал Трофименко. Гестапо нащупало нашу подпольную организацию и начало группами направлять на работу в еврейскую роту. Было решено организовать массовый побег и в группу включить тех, кому в первую очередь угрожал расстрел. Включили в нее и секретаря Трофименко. Побег решили совершить с работы в лесу. Из лагеря ежедневно направлялась команда в 30 человек в лес за хвоей, из которой делался антицинготный отвар. Команды посылались от каждого полка по роте — по очереди. Условились, что в день, когда надо будет идти на работу команде из моей второй роты, я уступлю очередь команде Трофименко. В назначенный день Трофименко с командой из старших офицеров-подпольщиков подошел к воротам раньше меня. Я подошел намеренно с опозданием и затеял с ним громкий спор об очереди. Поспорив и поругавшись для вида, я увел своих людей обратно, разъяснив, что очередь была не наша, а команда Трофименко ушла в лес. Конвойных было всего пять человек. В лесу их легко разоружили и связали. Группа подпольщиков разбежалась в разные стороны. Но в группе оказался предатель. Он развязал конвойных и вместе с ними вернулся в лагерь. За беглецами нарядили роту солдат с собаками. Почти всех беглецов поймали и после зверских пыток расстреляли. Тела их для устрашения привезли в лагерь, выложили в ряд и провели весь лагерь вокруг этой страшной выставки. Я с трудом узнал труп Трофименко. Немцы хотели этим зрелищем нас устрашить, но получили обратный результат. Мы шли вокруг тел погибших товарищей и из ряда в ряд шепотом передавали клятву мстить фашистам за их зверства.

Последним поймали майора Власева. Его подвели к П-об-разному зданию и приказали встать на колени. Он отказался, заявив, что советский офицер перед фашистами на колени не встанет. Ему хотели завязать глаза, он тоже отказался, заявив, что советский офицер может смело смотреть смерти в глаза.

Когда немецкие солдаты подняли винтовки, Власев крикнул:

— Да здравствует Родина! Да здравствует…

Раздался недружный залп. У немецких солдат дрожали руки. Немецкий офицер подошел к упавшему, но еще живому Власеву и выстрелил в затылок.

Предателя немцы накормили, переодели и куда-то увезли.

Гибель большой группы активных товарищей очень тяжело отразилась на моральном состоянии всего лагеря. Оставшаяся группа подпольщиков пыталась поднять настроение, призывая к бодрости и к мщению фашистам. И все же число «нищих духом» увеличилось. Они говорили, что бороться бессмысленно, необходимо безропотно нести свой тяжкий жребий. Эдакая христианская толстовская мораль непротивления злу!

Еще больший удар по нашей внутренней боеспособности был нанесен разгромом наших войск под Харьковом в мае 1942 года. Когда об этом нам сообщили немцы, мы им просто не поверили — обычная хвастливая пропаганда! Но вот в конце мая и в начале июня в лагерь прибыла группа «свеженьких» пленных — человек семьдесят. Из их рассказов мы убедились в правильности немецкой сводки.

Позднее, в плену, я познакомился с бывшим начальником Разведотдела 6-й армии (вторичного формирования) подполковником Деминым Иваном Фроловичем. 6-я (вторичная) армия также участвовала в прорыве на Харьков и была вместе с другими окружена и разгромлена. Демин причину нашего поражения объяснял так: три полевые армии и танковая армия Рыбалко прорвали фронт и устремились к Харькову, не имея достаточных сил на флангах. Демин докладывал своему командующему, а тот, в свою очередь, в Ставку, что в районе Барвенково на фланге прорыва сосредоточены крупные соединения немецких танков. Но Главное командование данным разведки не поверило. Немцы учли промах нашего командования, ударили по флангам и закрыли горловину прорыва. Все четыре армии оказались в мешке. Вышла из окружения только танковая армия Рыбалко, но с тяжелыми потерями.

(Одна дивизия, прикрывавшая отход армии, была уничтожена в обороне, а командир дивизии генерал-майор Зайцев, тяжело раненный, попал в плен. По ходу повествования я к товарищу Зайцеву еще вернусь.)

Вслед за «харьковской» группой пленных прибыли пленные из-под Керчи. Офицеры из этой группы в один голос проклинали Мехлиса, который тоже, якобы по заданию Сталина, вмешался в командование и провалил Керченскую операцию, а сам удрал.

Я знал Мехлиса еще по Халхин-Голу. Он тоже туда приезжал и пытался вмешаться в командование, но Штерн его осадил решительно и не особенно вежливо. Вполне возможно, что именно Мехлис сыграл грязную роль в трагической судьбе Штерна. Почему именно Мехлису, невежде и самодуру, было поручено контролировать эту операцию и вмешиваться в командование? Когда и с каких пор невежда в военном деле Мехлис стал числиться в полководцах?

Критические и просто гневные реплики в адрес нашего Верховного командования за неумение воевать стали раздаваться все чаще и чаще. Горечь и отчаяние терзали наши сердца…

Это был самый трудный период нашего плена. Подполье уменьшилось почти наполовину. Настроение было злое и скептическое. Но вера у людей в окончательную нашу победу не была поколеблена. Подпольная организация объясняла людям, что отдельные поражения в большой войне могут быть, но это не значит, что мы уже проиграли войну. Нас скептически слушали, но все-таки нам верили. Немцы хотели использовать морально подавленное состояние наших людей и широко развернули вербовку в добровольческие легионы. Но нам удалось сорвать запись в добровольческие легионы — украинские, русские, казацкие и кавказские. Не добившись успеха в вербовке, немцы решили направить нас на «перевоспитание» в особый лагерь в глубине Германии… в Южную Баварию, в Хаммельбург.

Генералов и полковников увезли от нас на месяц раньше, а в июне 1942 года увезли и нас.

Мне хочется рассказать о наших думах в этот тяжелый период плена, о нашей духовной жизни. Ох и тяжка, беспросветна, мрачна была жизнь в неволе, жизнь раба, житейская ценность которого была ниже старой иссохшей клячи. Особенно она была тяжка нам, в юности затвердившим азбучную истину: «Мы не рабы, рабы не мы».

Не только наш лагерный поэт Ковалевский тосковал, не смыкал очей по ночам. Стон и скрежет зубов слышатся в его стихотворении «Горе», написанном в эти дни:

… Хотя б день, хотя б час, хотя б мигНе глядеть на тебя, мое горе. Но ты властвуешь в мыслях моих, Расплескалось вокруг, словно море. Захлестнуло ты душу моюБеспросветной немою тоской. Почему я в последнем боюНе расстался с моей головой?

И все мы познали и пережили ту тоску, которая также со стоном вырвалась из груди Тараса Шевченко:

Думы мои, думы мои, Вы мои едини. Не кидайте хоч вы менеПри лихой години…

А наша «лихая година» была беспросветна и бесконечна, как бессонная ночь, и не только из-за фашистского истребительного режима. Больше всего мы страдали за судьбу Родины, за судьбы близких. При каждом поражении на фронтах наши сердца обливались кровью, и невольно возникали вопросы: почему наша Родина попала в такую беду? Почему мы, в первую очередь мы, военные, так опозорились перед своим народом и партией?

Эти проклятые вопросы всегда стояли перед нами и разъедали нашу душу. Мы все — от лейтенанта до генерала, от комвзвода до командарма — должны дать ответ не только народу, но и самим себе: как случилось, что мы потерпели такое огромное поражение, почему поверили фашистам и не подготовились к войне? Почему наша страна и армия были поставлены под внезапный удар фашистской Германии?

Как это случилось? Без конца каждый сам себе задавал эти вопросы и не находил ответа. А так уж издавна повелось: не знаешь ответа — спросишь у соседа. Так и среди нас тяжкие думы в бессонные ночи изливались или в тихие дружеские беседы, или вскипали бурными спорами… вплоть до драк или словесных оскорблений, невзирая на чины и звания.

Мы искали, мы мучительно хотели найти ответы на проклятый вопрос. Почему? С полной свободой от какого-либо давления или авторитетного влияния мы высказывали свои думы, оценивали свои думы, оценивали и переоценивали указы, приказы и декларации, свергали и воскрешали авторитеты.

В этой главе я попытаюсь, не называя имен, восстановить наши дискуссии и подвести их итоги.

Первой, самой близкой и острой темой для нас была, конечно, чисто военная. Мы были морально, а многие и физически, травмированы страшным разгромом наших армий. Мы были участниками и свидетелями мужества и небывалого героизма наших воинов. Большинство из нас также могли не краснеть, не прятать глаз перед судом истории. Мы честно выполнили свой гражданский долг перед Родиной. Сражались и умирали.

Мы могли и имели право издеваться над нашими же хвастливыми заверениями: «Воевать будем на чужой территории», «Ни пяди своей земли не отдадим», «На удар ответим двойным, тройным ударом». И вот результат нашего хвастовства — немцы за Харьковом, за Ростовом-на-Дону, под Москвой и Ленинградом. Не только пядь своей земли, а отдали почти половину европейской части СССР.

Кто же нас обманул?

Первым в списке обвиняемых все называли Ворошилова. Это он преподносил и внедрял среди нас хвастливые лозунги, это он подменил серьезное и глубокое изучение и овладение современной военной наукой и техникой стрельбой из нагана и старой русской винтовки, подготовкой «ворошиловских стрелков», а их в бою не оказалось. Трудно было в условиях отхода, контратаки, подвижной обороны, находясь под сильным огнем наземным, танковым и с воздуха, «плавно нажимать на спуск». Наши солдаты предпочитали автоматы и стреляли хотя и менее метко, зато кучно, плотно. Но своих автоматов не было. Их приходилось добывать у врага. Таким образом, наша стрелковая подготовка пошла насмарку. Фронт в «ворошиловских стрелках» не нуждался. Уже в первых боях потребовался не одиночный меткий огонь из винтовки, а массовый автоматный огонь. Мы шли по ложному пути, увлеклись стрелкачеством и забыли все другое, необходимое на войне. Солдаты, например, не умели и даже не хотели окапываться, ходили в атаку большими компактными группами и несли большие потери от огня немцев, а нужно было обучать их ходить в атаку цепями, применяться к местности. Мы не умели вести бой в окружении, были очень чутки к обходам фашистов и т. д.

Вторым называли нового наркома обороны Тимошенко, который подставил нас под внезапный удар фашистов, не снабдил необходимым вооружением. Это он дал приказ в первый же день войны не стрелять по фашистам!

А наш Генштаб и его начальник генерал Жуков? Он так же, как Ворошилов и Тимошенко, в первую голову отвечает за неподготовленность армии к войне. Генеральный штаб — «мозг армии»! Что же это за «мозг», если он допустил такой разгром?!

Многие из нас кричали, что в этом «мозгу» сидели или предатели, или совершенно безмозглые тупицы.

Некоторые говорили, что только предатели могли буквально за несколько дней до войны, при наличии многих сигналов о намерении фашистов броситься на нас, отвести войска на сотни километров в тыл и расформировать их по учебным лагерям.

Артиллеристы негодовали, что у них изъяли старую материальную часть, а новую не прислали. А некоторые присланные орудия оказались без прицельных приспособлений. Приходилось наводить «на глазок» или по каналу ствола. Имевшиеся на месте запасы снарядов по калибру не подходили к присланным новым орудиям. Некоторые уверяли, что можно было заблаговременно создать мощную ракетную артиллерию («катюши»). Этого не сделали, а главного изобретателя, товарища Костикова, посадили в тюрьму.

Танкисты уверяли, что то же самое произошло и с танком «Т-34». Этих прекрасных танков мы имели по несколько штук на армию. Разве не могли их раньше запустить в массовое производство?

Летчики возмущались тем, что их самолеты были уничтожены в первый же день войны на аэродромах. Только отдельные самолеты поднялись в воздух.

— Неужели Генштаб не мог нас предупредить хотя бы за несколько часов, и мы могли бы встретить врага в воздухе!

Рассказывали, что один летчик успел подняться в воздух в первый день войны и сбил фашиста. Но за это его отдали под суд военного трибунала, и только вмешательство комиссара и члена Военного совета спасло ему жизнь.

В последующих боях нашим летчикам пришлось драться одному против десяти-двенадцати немецких. Кроме того, наши самолеты уступали соответствующим немецким образцам, хотя в то время у нас уже были созданы такие истребители, как «Як-1», «ЛаГГ-3», «МИГ-3», штурмовики «Ил-2». Конструкторы создали эти самолеты, но они участвовали только на парадах. Почему же их не дали в серийное производство?

Почему не было противотанковых орудий и ружей?

Почему не было автоматов?

Куда делась 45-мм пушка?

Почему против танков мы вышли только с бутылками?

На многие страшные «почему» давался еще более страшный ответ: самые лучшие конструкторы и инженеры были посажены в тюрьму или физически уничтожены. Были уничтожены создатели ракетной техники: Тихомиров, Лангешак, Курчевский, Бекаури и многие другие. Не пощадили даже Туполева, и его не миновала «бдительная» рука палача Берии.

Особо едкой критике подвергалось командование всех степеней. Приводилось бесконечное количество анекдотических фактов неумения управлять войсками, растерянности, бездарности и просто трусливости некоторых генералов.

И тут же вспоминали прославленных полководцев Гражданской войны: Тухачевского, Уборевича, Якира, Егорова, Блюхера и многих-многих других. Где они? Почему их уничтожили или загнали в лагеря? Большинство из нас не верило, что они враги народа. Но кто же накануне войны обезглавил армию?

Здесь мы попадали уже в совершенно непроглядную тьму. Имя Сталина для нас еще по-старому было «священно и неприкосновенно». Всякое выступление против него мы расценивали как вражеское. Вне подозрений были и его ближайшие соратники: Молотов, Каганович, Маленков и др. Ответов на вопросы: кто и почему — не было. Мы заходили в полный тупик.

Много нареканий пришлось выслушать на нашу разведку. Армейцы рассуждали правильно:

— Как могло случиться, что на нашей западной границе было сосредоточено более сотни немецких дивизий, тысячи танков и самолетов, а разведка их не заметила? Почему разведчики (так их растак!) прозевали, не докладывали Сталину?

Я лежал на нарах и молча выслушивал нападки на разведку. Критика была злобной и угрожающей:

— Нужно перестрелять всех разведчиков! Мать их так и эдак.

Хорошо, что разведчики были скрыты под видом офицеров других специальностей, иначе нам бы пришлось плохо. Иногда хотелось выступить в защиту разведки, но разве мог я в тех условиях рассказать, скажем, о нашей сводке РУ № 8, которая еще за полгода до войны легла на столы всех ведущих военных, партийных и советских руководителей и всех членов правительства, в которой была раскрыта вся группировка немецкой армии и указано о неизбежности нападения. Тем более вынужден был молчать, что я сам не мог разъяснить, почему ни Сталин, ни кто-либо другой из членов правительства не поднял тревогу. Из воспоминаний Жукова теперь известно, что Тимошенко и Жуков такую тревогу подняли, но безрезультатно. Приказ приведения армии в боевую готовность был отдан только в ночь на 22 июня, за 4 часа до начала войны. Не мог я этого разъяснить, потому что не знал. А если бы рассказал пленным только о том, о чем лишь смутно догадывался, то это внесло бы еще большую сумятицу в наши ряды. Нет, лучше молчать, лишь бы сохранить веру в мудрость нашего руководства и тем самым сохранить и поддержать единство наших рядов.

Особо острой критике подвергся пакт о ненападении и договор о дружбе с фашистами. По поводу этих документов было высказано немало злых замечаний, рассказано немало анекдотов. В оценке этих документов все пленные были едины, все возмущались «дружбой» коммунистов с фашистами. У нас было единое мнение, что Гитлер очень ловко нас обманул.

Резкой и правильной критике подвергалась и наша военная наука.

Наши представления о войне и методах ведения боевых действий не отвечали требованиям времени. Наш полевой устав (ПУ-36) устарел. Нам его пришлось коренным образом переделывать уже в ходе войны. Не так, как требовал устав, пришлось наступать и обороняться; оборону стали строить не очаговую (по уставу), а траншейную, позиционную, а наступать не группами, а цепями.

Некоторые наши историки, захлебываясь от восторга, утверждают, что наша военная наука к началу войны была на высоте и полностью отвечала требованиям войны того времени. Это неправильно. Наша военная наука не полностью отвечала требованиям войны. Это уже потом, в ходе войны, она стала самой передовой военной наукой в мире.

Большие и грубые пробелы были и в оперативном искусстве. Мы неплохо разрабатывали глубокую операцию, но не создали сильные эшелоны развития прорыва (ЭРП). У нас эшелоны развития прорыва состояли из кавалерийских дивизий и танковых бригад (КМГ — конно-механизированная группа). Но в этой войне конница была легко уязвима. Нельзя было применять конницу против танков и автоматов.

У немцев для этого была создана танковая армия из 5–6 танковых и 4–5 моторизованных дивизий. А у нас высшей единицей была танковая бригада. Раньше были корпуса, но накануне войны их расформировали. Почему?! Нам нечего было противопоставить немецким танковым армиям.

Когда мы, разведчики Генштаба, изучив опыт войны во Франции, где немцы впервые применили танковую армию, предложили создать такие же армии и у нас, то получили от начальника Генштаба непонятный ответ. Танковые армии у нас появились уже после горького опыта войны на наших полях.

Неправильно мы представляли и начальный период войны. Мы полагали, что образуется сплошной фронт и что операции начнутся с прорыва. А в действительности в начале войны никакого сплошного фронта не было. Пришлось вести встречные сражения, подвижную оборону и бои в окружении целых армий, к чему теоретически мы были не подготовлены. В Академии Генштаба такие операции не изучались — ведь мы же собирались воевать на чужой территории и не предполагали вести бои в окружении целых армий и фронтов.

Наша военная наука — оперативное искусство и стратегия — после казни Тухачевского, Уборевича, Егорова и др. захирела, окоченела. Особенно обидно сознавать, что мы первые теоретически разработали глубокую операцию и проверили ее на учениях еще в 30-х годах на киевских маневрах. Мы разработали и проверили, а результатами воспользовались немцы против нас и на наших же полях военных действий. На войне появились новые методы ведения фронтовых операций. Такие, как операция группы фронтов, последовательные операции фронтов, хорошо описанные в воспоминаниях маршала Москаленко. Об этом до войны мы ничего не знали. Как же можно говорить, что наша военная наука полностью отвечала требованиям войны?! Такого в истории войны вообще никогда не бывало. Военная наука всегда подправлялась и развивалась на опыте войны, и частенько солдат учил генерала. Траншейную систему обороны и цепи в наступлении создал солдат.

Поднимались и обсуждались на наших дискуссиях также вопросы внутренней политики. Обсуждалась практика массовых репрессий. В лагере были офицеры, ранее репрессированные. Они честно и мужественно дрались на фронтах, в плен многих взяли ранеными. Но и здесь, в плену, они были среди самых стойких и мужественных людей. Казалось бы, что после тех гнусностей, которым они подвергались от «мастеров» Ежова и Берии, им прямая дорога была в армию Власова, а получилось наоборот — это были честные и мужественные офицеры, преданные делу Ленина, коммунисты. Уже там, в плену, мы убедились, что в 1937 году арестовывали у нас не тех, кого нужно было.

Встретил я в роте старшего начсостава своего друга Костюка Владимира Георгиевича. Он рассказал, как его арестовали за связь с «врагом народа» — командиром дивизии Головкиным. Головкина, своего командира полка, я хорошо знал. Это был старый большевик, комиссар Гражданской войны. В его преданности делу Ленина у меня не было никаких сомнений. И вдруг — «враг народа»!

Костюк и Головкин были женаты на родных сестрах. Этого оказалось достаточно для ареста и Костюка. В Лукьяновской тюрьме (Киев) Костяка подвергли глумительным допросам по «третьей степени», которая ничем не отличалась от гестаповских методов. Костюк выдержал все пытки, но не подписал протокола с клеветой на Головкина. Как известно, после смены Ежова Берия выступил с «либеральными» начинаниями. Он многих арестованных при Ежове освободил. Освободили и Костюка.

Вернулся он в Коростень к месту своей службы — и не нашел семьи: жену с детьми выбросили из квартиры прямо на улицу. Костюк с трудом нашел их в Киеве. Семью приютил у себя рабочий, старый большевик, герой Гражданской войны. Он при встрече сказал Костюку:

— Ничего, сынок, так долго не будет. Ленинская правда восторжествует.

Однажды шел Костюк с женой по Крещатику и столкнулся со своим следователем. Свет померк в глазах Костюка. Вспомнились все оскорбления, все пытки, издевательства. Отстранив слегка жену, он выхватил пистолет, догнал палача. «Гад, — говорит ему, — здравствуй! Мы с тобой не все договорили. Хочу теперь расписаться под протоколом, который ты сочинил на Головкина». И выпустил в него всю обойму. Костюка и убитого следователя тотчас же окружила толпа. Появился милиционер. Костюк отдал ему пистолет.

— Веди, — говорит, — в милицию — я убил следователя, который мучил меня на допросах.

Продержали его три дня под арестом, опросили… и выпустили, вновь направили в Коростень, где назначили командиром батальона. А вскоре началась война. В бою под Коростенем погиб весь батальон Костюка, а горстку раненых и его самого в бессознательном состоянии немцы захватили в плен.

Мы выслушали также мрачный рассказ Костюка о командире кавалерийского корпуса Криворучко, герое Гражданской войны, старом коммунисте. Костюк сидел с ним в одной камере.

Когда Криворучко пришел в камеру и услышал о тюремных порядках, он успокаивал товарищей:

— Хлопцы, це ошибка. Скоро узнает об этом Клим Ворошилов, и нас выпустят.

Вызвали Криворучко на допрос, а часа через три полуживым, как бревно, бросили в камеру — окровавленного, в ссадинах, в синяках. Дали ему воды, обмыли, уложили на нары. Когда Криворучко пришел в себя, он рассказал:

— Привели меня в камеру. За столом сидел какой-то молодой сопляк. Я сел на табуретку около стола, а сопляк на меня кричит: «Криворучко, встань, я тебе не разрешал садиться!» Ах ты, думаю, сопляк, на меня кричать! Обругал его молокососом и потребовал ответа: «Почему меня арестовали?» — «Ты враг народа! — кричит следователь. — Встань, когда тебе приказывают!» Схватил я табуретку и расшиб ее об голову следователя. Но он, по-видимому, успел нажать кнопку звонка. В камеру вбежали конвойные, и началась потасовка. Били меня, а я их. Ну, одному не по силам было справиться. Одолели, гады, и вот как разукрасили.

После выяснилось, что сломали Криворучко два ребра, отбили почки. Его вскоре освободили, однако он долго не прожил. Был он атлетического склада, а после побоев в тюрьме захирел и вскоре умер.

Вот таких трагических историй о нравах в наших следственных органах, о методах следствия мы наслышались немало. Слушали все офицеры. Раньше мы были уверены, что наши органы действительно очищают армию от врагов народа. И только здесь, уже в плену, вдруг узнали, кто такие враги. Вот они! На них такие же раны, они так же мужественно бились с фашистами, как и все другие.

Было над чем задуматься! А общий итог наших бесед был таков, что кто-то сознательно, очень продуманно уничтожал лучших людей страны, лучших соратников Ленина, лучших полководцев нашей армии. Но кто же?

На этот вопрос ответа не было. Никто не мог подумать, что всю эту зловещую политику возглавляет Сталин. Надо отдать ему справедливость — путь к самодержавной власти он расчищал жестоко, но очень хитро и продуманно.

Это хорошо отметил К. Симонов в своей книге «Каждый день длинный»: «Все фильмы тогда снимались в тяжелейших условиях бедности во всем. Но для съемки «Ивана Грозного» прямым приказом из Москвы были созданы все-таки сравнительно лучшие по тому времени условия. Я, конечно, не представлял себе тогда, почему Сталин так страстно интересуется фигурой Ивана Грозного, не догадывался, что он ищет в ней себе исторических параллелей и исторического оправдания. Мне, тогдашнему человеку с фронта, вообще казалось странным, зачем и для чего во время войны снимается эта картина».

Не только Симонову это казалось странным. Ясным и понятным это было только самому Сталину. Ему необходимо было внушить и вдолбить всему народу мысль, что и он такой же Иосиф Грозный, каким был Иван, и он тоже сыграл и играет для России такую же «прогрессивную» роль, как царь Иван. Какую подлинную роль сыграл Сталин в истории нашей Родины, я уже говорил в первой книге. Скажу и сейчас — Сталин принес нашему народу больше вреда, чем пользы. И постановление XX съезда партии о выносе его гроба из Мавзолея Ленина за совершенные им преступления — это еще мягкое наказание. Его нужно было символически исключить из партии.

Немало бесед мы провели и на темы искусства. Среди нас были поэты, писатели, артисты кино и театров. Они рассказывали о той душной атмосфере, в которой работали творческие работники. Рассказывали, как, вопреки замыслам и желаниям, их заставляли воспевать Сталина, обязательно упоминать «мудрого вождя, учителя, благодетеля». Рассказывали об арестах многих писателей и поэтов как «врагов народа».

Короче говоря, только в фашистском плену мы, граждане Советского Союза и многие члены партии, получили точную и правдивую информацию о нашей жизни. Мы поражались, удивлялись, возмущались, но нельзя было не верить фактам, которые сообщали очень уважаемые и авторитетные люди.

Были среди нас и такие, которые считали, что факты беззакония, нарушений ленинских принципов не могли пройти мимо Сталина. Он знает о них. А если знает и не поправляет, значит, делается с его согласия.

— Нет, не может быть! — кричали этим скептикам другие. — Его обманывают!

— А если он не видит и не знает, что творится в стране, значит, он лопух! Значит, такой человек не имеет права занимать первый и самый ответственный пост в государстве! — парировали те, которые открыто обвиняли Сталина.

Особенно активным критиком сталинской политики был некий полковник Кулик. Но он критиковал Сталина с других позиций. Лежа на верхних нарах, он во всеуслышание говорил:

— Мы создали строй хуже царского. Коммунистические идеалы для нашей крестьянской страны оказались нежизненными. Крестьяне не могут жить без частной собственности. Работать в колхозах они не будут!

Его не избили только потому, что был уже стар и, конечно, сильно ослабевший. Я спросил Семеса, что это за человек, откуда?

— Э-э, он не такой дурак, как кажется! — ответил Семее. — Это — полковой комиссар, член Военного совета армии.

— Вот это да! Так чего же он хочет?

— А черт его знает. Говорит — переменились взгляды.

Впрочем, Кулика постигла тяжелая трагедия. Немцы, несмотря на его антисоветские настроения, расстреляли его. Кто-то донес немцам, что он комиссар, член Военного совета армии.

Вспоминая сейчас разговоры Кулика, я все же сомневаюсь, что он был действительно антисоветски настроенным человеком. В плену некоторые политработники в качестве маскировки умышленно прибегали к таким антисоветским разговорам. Кажется мне, что и Кулик пытался использовать эту неумную и зловонную дымовую завесу и поплатился за это жизнью. Кто-то не мог простить ему антисоветских настроений.

Как я уже говорил выше, немцы направили нас на перевоспитание в образцовый лагерь — Хаммельбург.

Но об этом мы узнали позднее. Построили нас по тревоге, около пяти тысяч человек, и повели на вокзал.

Набили нас во Владимир-Волынске в вагоны по 50–60 человек и повезли. В вагонах не то что сидеть или лежать, даже стоять было трудно. От усталости и общей слабости мы валились в кучу. На ходу поезда нас утрясало, уминало, утрамбовывало и вытряхивало остатки жизни. Вагоны открывались не чаще двух раз в сутки для того, чтобы выбросить умерших и принять хлеб и воду, иногда какую-то мутную баланду. В узкие дверные щели мы видели, по звукам и случайным обрывкам разговора догадывались, что вначале нас везли по Польше, потом по Германии. Ехали (а часто подолгу стояли) несколько дней. Пытке этой, казалось, будет конец только после смерти.

И наконец приехали в Хаммельбург, в городок Южной Баварии. Здесь до войны был городок какой-то воинской части. Из пяти тысяч доехало едва ли три с половиной. Тела полутора тысяч советских офицеров рассеяны по неведомым промежуточным станциям Южной Баварии.

Хаммельбургский лагерь занимал большую площадь — примерно 800 на 800 метров. Он был разделен на несколько секторов, отгороженных друг от друга проволокой.

В секторе, куда я попал, находилось пять или шесть трехэтажных казарм на пятьсот человек каждая (по норме!). А фактически на трехэтажных нарах в каждой казарме размещалось около полутора тысяч человек. В отдельном двухэтажном здании расселили генералов и полковников. Одно большое здание называлось клубом, а в особых зданиях размещались полиция и библиотека. Немецкая комендатура была за пределами лагеря.

Нашей собственной внутрилагерной организации здесь уже не было. Командиров рот назначали сами немцы. На кухню немцы подбирали «придурков», тоже из наших предателей. По замыслу фашистов, в этом лагере после идеологической обработки должна была производиться вербовка командиров во власовскую армию или особые добровольческие легионы. Поэтому немцы здесь сосредоточили лучшие кадры гестаповцев, полиции и агентуры. Пропаганду вели на «научной основе»: среди пленных распространялись книги, брошюры, плакаты, в которых «ученые» фашисты с «научных позиций» пытались ревизовать марксизм-ленинизм. В этой области особенно отличался некий Альт Брехт. Мы прозвали его «старый брехун» — по игре слов: альт — старый, а «брехт» — производное от простого русского — брехло, брехать.

Я попал в сектор старших штабных офицеров — от майора до полковника. Младшие офицеры размещались в других секторах, по соседству с нами.

Разбили нас по ротам — по 250 человек в каждой. Меня зачислили во вторую роту, помещавшуюся недалеко от ворот. Когда нас подвели к казарме, на крыльцо вышел командир роты. Кто-то крикнул: «Смирно!» Однако никто этой команды не выполнил. Стояли вольно, переговаривались. Я присмотрелся к командиру и чуть было не ахнул — это был полковник Миандров, бывший начальник Оперотдела 6-й армии. Однако здесь он будто переродился. В штабе 6-й он выглядел опустившимся хилым старичком, вечно чем-то озабоченным, выполнявшим свои обязанности спустя рукава. Воздух фашизма ему, несомненно, пошел на пользу: одет он был в форму французского офицера цвета хаки, выбрит, чист, здоров и сыт. И рожа сияла самоуверенностью и самодовольством.

— Здравствуйте, господа офицеры! — крикнул Миандров, окидывая взором вновь прибывшее пополнение в его роту.

Но в строю полное и глухое молчание.

Миандров помолчал, криво и погано ухмыльнулся и сказал:

— Та-ак, в рот воды набрали?! Напрасно. Мы вас здесь научим отвечать на приветствия. А сейчас — командиры взводов! Переписать всех повзводно, по 50 человек во взводе.

В командире моего взвода я узнал знакомого офицера (фамилию, к сожалению, забыл). До войны в 1932 году он был помощником начальника штаба одного из полков 51-й стрелковой дивизии в Одессе, в которой я стажировался, будучи на втором курсе Академии им. Фрунзе. Он тоже меня узнал и очень обрадовался нашей встрече. Я попросил его рассказать о здешних порядках. С первых же слов комвзвода я оценил его разумную и необходимую конспиративность:

— Все расскажу, но только на прогулке, чтобы никто не подслушал.

На прогулке он рассказал, что в лагере действует ЦК «Трудовой партии», а попросту — русской фашистской партии. Секретарь ЦК — полковник Миандров. Основная задача ЦК — вербовка на службу к немцам. Кто уклоняется от записи, того «перевоспитывает» полиция резиновыми палками. Совершенно безнадежных куда-то отправляют.

Слово «товарищ» в лагере запрещено, нужно говорить «господин». Каждое утро после завтрака все обязаны присутствовать на «политчасе», то есть на часе антисоветской клеветы. Вечером обязательное посещение лекций, которые, по существу, являются продолжением «политчаса». Кто отказывается от посещения лекции и политчаса, того опять-таки «вразумляет» полиция. При вербовке в РОА или в добровольческий легион обещают повышение в чине, большое жалованье, а в будущем большой надел земли на Украине. Вся эта подлая работа ведется только русскими. Немцы ни во что не вмешиваются, а только «идейно» руководят всей деятельностью наших же изменников.

— Вот так-то, дружище! — сказал мой комвзвода, помянув Богоматерь и всех святых. — От своих предателей мы получаем больше горя, чем от немецких фашистов!

От его рассказа похолодело сердце и поползли мурашки по спине. Через несколько дней Миандров, несомненно, меня узнает, и кое-что вспомнит из наших встреч и бесед в штабе 6-й, и выдаст меня гестапо. Чую, над моей головой нависла смертельная опасность. Где же выход из этого ужасного положения? С кем посоветоваться?

Пошел к генералам. В первую очередь к Музыченко. Он жил в одной комнате с генералом Потаповым, бывшим командармом 5-й армии. Я обоим рассказал о своей беде. Музыченко подтвердил все, что сказал мой комвзвода, но ничего посоветовать не мог. Но пытался успокоить меня:

— Я слышал, что немцы разведчиков не расстреливают.

Хотелось откровенно высказать свое мнение о его эрудиции в этой части и напомнить ему судьбу Ободовского, но я промолчал, ограничился только вопросом:

— Как случилось, что предатель Миандров оказался начальником Оперотдела армии? Какая «рука» его продвигала по службе?

— На лбу у него не было написано, что он предатель, а в душу человеку не влезешь, — с унылой безнадежностью ответил Музыченко.

Было видно, что овладело им то состояние духа, которое все интересы и вопросы жизни в плену сводило к простейшим нуждам — поесть, сохранить свою жизнь, а до других нет дела.

Злой и удрученный, я вышел из комнаты. По дороге к своей казарме встретил генерала Шепетова, товарища по Академии им. Фрунзе. После первых приветствий и обмена новостями узнал от него, что здесь находится еще один наш товарищ по выпуску — генерал Ткаченко Семен Акимович и наш любимый преподаватель — профессор Академии Генштаба генерал Карбышев Дмитрий Михайлович. Ткаченко — тот самый, который в 1937 году спас нашего однокашника Гладкова.

Ткаченко и Шепетов жили в одной комнате. Я пошел к друзьям по Академии, а потом мы втроем вышли на прогулку. Было о чем переговорить, вспомнить, погоревать и посмеяться. Поведал я друзьям свою беду. Во время нашей беседы подошел генерал авиации Тхор. Ткаченко познакомил меня с ним и кратко изложил суть моей беды. Генерал Тхор спросил, сколько нас прибыло и есть ли среди прибывших смелые, надежные люди, чтобы вовлечь их в подпольную работу. Я ответил, что сюда прибыла вся наша подпольная организация, полностью сохранившая свою дееспособность. В частности, по украинскому полку прибыли товарищи Семее, Костюк, Матюшенко, Шаматрин, Хоролец и еще несколько товарищей, фамилии которых запамятовал. В русском полку были активные товарищи: капитаны Никифоров и Екименко — оба разведчика из штаба Юго-Западного фронта. Кроме того, активно включились в работу товарищи майского пленения: Глухов Алексей Васильевич, бывший секретарь дивизионной парткомиссии, и майор Ковалевский Иван Ефимович, старый коммунист, поэт.

От друзей я узнал, что существует и генеральская группа подпольщиков, которой руководит Карбышев. В нее входили генералы Шепетов, Ткаченко, Тхор, Зусманович, Мельников и другие.

Наметили мы план действий. Условились, что в первую очередь необходимо сразу же поломать все планы немцев по перевоспитанию. Вопрос стоит так: или мы их, или они нас. Из практических мер было намечено срывать «политчас» и лекции. Не ходить на них. Вместо «господин» настойчиво и повсюду укреплять наше советское обращение «товарищ». С изменниками типа Миандрова вести борьбу на смерть, уничтожать физически.

После обеда я сообщил решение генеральской группы всем членам нашего Владимир-волынского подполья.

На следующее утро после завтрака нам приказали остаться на «политчас». Пришел агитатор в форме добровольческого легиона. Он потребовал, чтобы мы спокойно сидели на местах, сейчас, мол, будет беседа. Но мы как один поднялись и стали выходить из казармы. Агитатор стал угрожать. В ответ ему раздались выкрики:

— Немецкий холуй! Уходи к чертям, пока мы тебя не повесили! Продажная шкура!

Он бросился в толпу, пытаясь схватить крикунов, — и тут пошла потасовка. Сжали этого агитатора со всех сторон и били кулаками, ногами. Он вначале что-то кричал, потом замычал… и замолк. Еле живого его выбросили из казармы, а сами пошли во двор.

Этого агитатора мы больше не встречали. Но и из нас была арестована группа товарищей, которая бесследно исчезла.

Точно так же прошел «политчас» и в других ротах. С первого же дня после приезда владимир-волынцев «политчас» и лекции были сорваны навсегда.

Секретаря ЦК «Трудовой партии» Миандрова нашли в уборной с проломленным черепом. Отлежавшись в госпитале, он, не показавшись в лагере, уехал в Берлин. При невыясненных обстоятельствах исчез и начальник лагерной полиции. Теперь могу сказать, что мы вынуждены были защищаться или погибнуть от своих же предателей. Поэтому перешли к физическому уничтожению этих выродков. Расправа была простая. Мы подкарауливали этих предателей около уборной. Ловили их, били камнем по голове и топили в фекалиях. Ямы с фекалиями были огромные. Можно было затопить в них целую роту. Занималась этим большая боевая группа, в основном разведчики.

В связи с этими событиями гестапо снова арестовало двенадцать человек и отправило их неизвестно куда. Но из нашего подполья никто не пострадал.

В лагере дышать стало значительно легче. Пропагандисты исчезли, а полиция боялась выходить из своего помещения.

Не теряя надежды на «улов» среди советских офицеров, гестапо выбросило еще один крючок с «наживкой»: объявили, что желающие могут заняться умственным трудом — писать историю своих частей или мемуары. «Писателям» в качестве гонорара обещали дополнительную пайку хлеба и литр баланды.

И что ж вы думаете? Нашлись простаки, а вернее, простофили-недоумки среди полковников и генералов, которые изъявили желание писать историю своих частей, вернее, клевету на Красную армию. Возглавил эту бригаду «историков» один комбриг, фамилию которого, к сожалению, забыл.

Некоторые «писатели» сочиняли всякую ерунду, но гестаповцы разгадали этот подвох и требовали совершенно серьезного и правдивого (главное — правдивого!) изложения истории частей. Один подполковник, начальник автобронетанковых войск дивизии генерала Шепетова, в своей писанине проболтался, что принимал танки с уральского завода. Его тотчас же вызвали в гестапо и предложили указать, где этот завод находится, какова его мощность и пр. Подполковник понял, что влип, как муха, завертелся, что-то обещал «вспомнить» и прибежал к генералу Шепетову за советом. Я присутствовал при этом разговоре, видел, как подполковник со слезами на глазах просил помочь ему.

Шепетов презрительно смотрел на жалкую физиономию подполковника, на его вздрагивающие губы.

— Что тебе делать? Что ему делать? — как бы советуясь со мной и Ткаченко, спрашивал Шепетов. — Во-первых, уважающий себя офицер из-за куска хлеба не стал бы что-то сочинять для фашистов… Унижаться из-за котелка баланды?! Во-вторых, если уж попался на крючок с жалкой наживкой, так надо молчать и с достоинством умереть. Но разве он, вот такой (!), разве он способен на подвиг? У него уже сейчас, вероятно, мокро и грязно в штанах.

Шепетов в конце концов посоветовал ему дать немцам лживую схему, указать завод в стороне на несколько сот километров, а производительность увеличить в десять раз.

Подполковник так и сделал, однако он уже был в сетях немецкой разведки. Мы также посоветовали ему, если уж придется выполнять поручения немецкой разведки, немедленно явиться в органы нашей контрразведки и выложить все «как попу на духу». Я не знаю, как поступил этот подполковник, больше он нам не попадался.

Подобные случаи были неоднократны. Помнится, и во Владимир-Волынском лагере мне пришлось давать одному офицеру такой же совет.

Для нас стало ясно, что «история» стала методом вербовки агентов для разведки. Мы решили этих «историков» разогнать.

Однажды вечером, когда «историки» усердно трудились над своими мемуарами в библиотеке на первом этаже, на них обрушился через окна каменный ливень. Комбрига — бригадира «историков» — тяжело ранило, и его отправили в лазарет. Основательно попало другим «историкам». Многим повредили руки, головы, и они уже были неработоспособны. На этом создание «истории» частей Красной армии закончилось. Правда, мы потеряли еще несколько человек, которых арестовали и неизвестно куда отправили. Вызывали на допрос и генерала Шепетова.

По его словам, в гестапо произошла следующая беседа.

— Садитесь, господин генерал, — предложил ему фашист.

Когда генерал сел, фашист сказал:

— Я представитель местного гестапо и пригласил вас для того, чтобы указать вам на недопустимость пропаганды, которую вы ведете среди пленных. Это может кончиться для вас очень плохо.

— Я командир дивизии, и здесь немало офицеров моей дивизии, — ответил Шепетов. — Они часто подходят ко мне, спрашивают совета, делятся своими невзгодами. Я не знал, что мне не разрешается разговаривать со своими же бывшими подчиненными.

— Беседовать вы можете, господин генерал. Но вы уверяете всех, что победа будет на стороне России, что Германия проиграет войну. А это уже пропаганда.

— А что же должен говорить своим подчиненным советский генерал? Да, я так думаю и говорю — войну мы выиграем. Не могу же я утверждать, что Германия выиграет войну.

— Советую вам, господин генерал, вообще избегать таких разговоров в лагере. Почему-то другие генералы сидят в своих комнатах и ни с кем не беседуют, а за вами всегда толпа пленных. Предупреждаю, второй раз мы будем беседовать с вами по-другому.

Мы потребовали от Шепетова максимально сократить встречи и беседы с пленными. Действительно, каждая его прогулка сопровождалась такими «беседами», которые больше походили на митинги.

С первого же дня прибытия в лагерь мне очень хотелось встретиться со своим учителем в двух Академиях генералом Карбышевым Дмитрием Михайловичем. Ткаченко и Шепетов эту встречу мне организовали.

Однажды на прогулке Ткаченко подвел меня к Шепетову. С ним был в простой солдатской шинели маленький, обрюзгший, морщинистый старик, в котором я с трудом узнал Карбышева. Он только что вышел из лазарета. Однако глаза выдавали, что в этом изможденном, усталом и больном человеке жив дух мужественного бойца.

— Дмитрий Михайлович, это тоже ваш ученик, — сказал Ткаченко, представив меня Карбышеву. — Мы все одного выпуска из Академии Фрунзе.

Карбышев присмотрелся ко мне и сказал:

— Лицо ваше мне знакомо, фамилию не помню.

— Где ж вам помнить всех ваших учеников. Их тысячи. — Назвав свою фамилию, я продолжил: — Но одного ученика вы должны хорошо помнить. Напомню вам своего друга — Леошеню.

С Леошеней мы одновременно поступали в Академию из Киевского военного округа. Он был военным инженером и после окончания Академии остался на кафедре Карбышева.

Карбышев оживился — Леошеня был его любимым учеником, — стал расспрашивать, где он. Потом с улыбкой сказал мне:

— Теперь я вспомнил и вас. Вы ведь учились в Академии Генштаба. Фамилия у вас оригинальная. Мы, преподаватели, шутили: вот, мол, «Новобранец», а уже слушатель Академии Генштаба! Как же вы сюда угодили?

— Эх, Дмитрий Михайлович, тяжело и долго рассказывать.

Кратко поведал я ему свою печальную историю. Карбышев, выслушав, сказал:

— Да, товарищи, не повезло нам всем. Но вы люди молодые, вы еще дождетесь победы, светлых дней, увидите Родину, а я уж не увижу. Начинаю сдавать, не по возрасту такие физические и моральные переживания. Но будем крепиться, будем бороться и не складывать оружия. Расскажите, что вы знаете о делах на фронте.

Рассказал, что знал: о победе под Москвой и поражениях под Харьковом и Керчью.

— Да, начальный период войны — это грустная и тяжелая история. Не умеем воевать. В Русско-японскую войну было примерно то же самое, но там войну проиграло самодержавие, насквозь гнилое и бездарное командование. А что случилось сейчас? Армия оказалась неподготовленной к войне. Меня, например, послали проверять состояние укреплений, которых уже не было. Их разрушили перед войной. Что это такое, товарищи? Когда вернетесь на Родину, обязательно раскройте эти проклятые загадки: по чьей вине мы потерпели поражение? Нельзя оставить безнаказанными виновников такого позора. Сколько раз я ставил перед Генштабом и Военно-инженерным управлением вопрос о создании крупных противотанковых военно-инженерных соединений с мощной техникой. Если бы они были созданы, мы преградили бы путь танковым армиям немцев. Но все же, друзья, я уверен, что наш народ преодолеет беду, осилит немцев. Это будет стоить большой крови, но немцев мы погоним обратно. Мы их уже начали гнать под Москвой! Теперь уже война пойдет по-другому. Германия проиграет и эту войну, как проиграла Первую мировую. Поэтому поддерживайте морально дух наших людей, не давайте им опускаться. Необходимо всеми силами и средствами мешать вербовке наших людей на службу к немцам. Нельзя допустить, чтобы немцы воевали против нас нашей же русской кровью, нашими руками. Нет, надо добиться того, чтобы они захлебнулись в собственной крови.

Я смотрел на Карбышева и восхищался его могучей моральной силой в усталом и больном теле. Передо мной стоял не только профессор, не только преподаватель, а идейный, смелый, страстный агитатор-большевик. Глаза его, молодые, живые, пылали огнем убежденного коммуниста, уверенностью, что нет в мире такой силы, которая могла бы подавить наш народ, вооруженный идеями Ленина.

Товарищи мне рассказывали, что гестаповцы неоднократно вызывали Карбышева, всячески пытались перетянуть его на свою сторону. И предупреждали, требовали, чтобы он прекратил антифашистскую агитацию. И каждый раз Карбышев с достоинством отвечал: «А вы, что же, думаете, я — советский генерал, и буду говорить о победах Германии? Я беседую с нашими людьми о судьбах нашей Родины. Беседую и буду беседовать».

Когда я еще был в Хаммельбургском лагере, Карбышева вызвали в комендатуру и сообщили, что немецкое командование хочет обменять его на какого-то немецкого генерала, попавшего в плен, но Сталин якобы не согласился на этот обмен. Карбышев об этом сообщил ближайшим товарищам: Ткаченко, Шепетову, Тхору — однако сам считал, что это очередная фашистская провокация. Расценивая этот факт в свете наших дней, я допускаю, что немцы действительно хотели произвести этот обмен. Но Сталину для его тиранической политики просто нежелательно было иметь в Академии и Генштабе такого беспокойного человека. Сталину якобы предлагали и сына его обменять на генерала. Не мешает историкам тщательно проверить и этот факт. Но и это предложение он отклонил.

Хочу сказать несколько слов и о сыне Сталина — Якове Джугашвили. Сталин осудил сына за плен, но он был настоящим патриотом своей Родины. Из сведений, полученных мной в плену, Яков Джугашвили — капитан, командир батареи, попал в плен в 1941 году, также будучи тяжело раненным. Он честно дрался на фронте и был стойким, мужественным патриотом в плену, преданным сыном Родины. Никакая агитация, вербовки, угрозы, пытки не сломили его стойкости и преданности Родине. За неделю до нашего приезда немцы увезли сына Сталина из Хаммельбургского лагеря. В этом лагере его водили гестаповцы перед строем военнопленных и говорили, что вот, мол, сын Сталина перешел к нам, следуйте его примеру. Яков Джугашвили, окруженный гестаповцами, умудрился швырнуть в строй свернутые шариком маленькие бумажки, в которых писал: «Не верьте фашистам, я был и остался верным сыном нашей Родины». Пленные эти бумажные катышки поднимали, разворачивали и читали. И, конечно, не поддавались никаким провокациям. Очень жаль, что Иосиф Сталин так плохо относился к своему сыну, этому мужественному бойцу-антифашисту, преданному партии, Родине офицеру, замученному в фашистской неволе. Правда, в последний год жизни Сталин якобы портрет своего сына Якова Джугашвили повесил на стенку. И изменил якобы и свое отношение к военнопленным. Но что из этого? Люди-то, ни в чем не повинные, погибли!

Из краткой беседы с Карбышевым и от других товарищей я узнал и понял, что он неплохо информирован о событиях на фронте. Он хорошо знал немецкий язык и как-то сумел установить связь с местной коммунистической организацией Хаммельбурга. От немецких товарищей он получал газеты, сводки Советского информбюро. Он же давал нам продуманные деловые советы по организации побегов. Основное направление для беглецов он указывал на Югославию и Чехословакию. Не рекомендовал бегать в Швейцарию, так как правительство этой страны выдавало беглецов обратно немцам.

Карбышев пользовался в лагере большим уважением, авторитетом и любовью. Когда он шел по лагерю, его приветствовали, стоя по команде «смирно». В то же время мы всячески презирали немецких офицеров, при встрече с ними мы поворачивались к ним спиной. За это многие поплатились жизнью, но немцам так и не удалось заставить нас приветствовать их офицеров.

Летом к генеральской группе подпольщиков прибавился еще один — генерал-майор Самохин. Я его хорошо знал по Академии им. Фрунзе — мы с ним были одного выпуска. Судьба этого человека так необычна, что я считаю необходимым рассказать о нем более подробно — все, что я от него узнал.

Перед войной генерал Самохин был военным атташе в одной из балканских стран, кажется, в Югославии. Это был умный и широкообразованный человек. Разведуправление Генштаба получало от него точные сообщения о готовящемся нападении Германии на Советский Союз, об экономическом и военно-политическом положении на Балканах. Когда началась война, он удачно избежал пленения и вернулся на Родину. Здесь его назначили в штаб Ставки Верховного командования. Ему поручили сделать сравнительный анализ военно-политического потенциала Германии и СССР. Свою работу он назвал так — «Постоянно действующие факторы войны».

В плен он попал так странно, что я считаю совершенно необходимым с максимальной точностью передать его рассказ.

Исследование военно-экономического потенциала Германии и нашей страны Самохин производил по личному заданию Сталина. Когда работа была закончена и передана Сталину, Самохин попросил Шапошникова направить его на фронт. Борис Михайлович обещал переговорить со Сталиным. И вот однажды, при очередном докладе, Сталин спросил Самохина:

— Вы, кажется, хотите на фронт, покомандовать?

— Да, товарищ Сталин, если позволите.

— Хорошо. Зайдите вечером часов в восемь.

В назначенное время Самохин был в приемной Сталина. Дежурный секретарь доложил о нем Сталину, и Самохин тотчас же был принят.

В кабинете Сталина сидел Берия. Самохин подошел к Сталину и доложил:

— Прибыл по вашему распоряжению.

— Так вот что, товарищ Самохин, — сказал Сталин, — мы решили назначить вас командующим энской армией (не помню уж какой). Вот вам директива. Самолет ждет вас на аэродроме. Сейчас же и вылетайте.

— Спасибо, товарищ Сталин, — обрадованно сказал Самохин. — Разрешите идти?

— Да, идите, желаю успеха. Бейте немцев!

— Постараюсь, товарищ Сталин.

Забежал к себе в кабинет, схватил маленький чемодан, в портфель сунул один экземпляр рукописи «О постоянно действующих факторах войны», выбежал из штаба, сел в машину и поехал на аэродром, где его уже действительно ждал самолет. Самохин спросил летчика:

— Знаешь ли маршрут и место аэродрома?

— Так точно, знаю, — ответил летчик.

— Из какой вы части?

— Из эскадрильи войск особого назначения НКВД.

Самохину показалось странным, что ему дали самолет НКВД, но потом сам себя успокоил предположением: фронтовая авиация занята выполнением боевых задач.

Устроился Самохин в самолете с возможными удобствами и полностью доверился летчику. Как-либо ориентироваться ночью было совершенно невозможно. На рассвете летчик пошел на снижение. Внизу какой-то аэродром. Пошли на посадку. Когда самолет коснулся земли, Самохин увидел, что со всех сторон к самолету бегут немцы. Крикнул летчику:

— Полный газ! Взлет!

— Горючего нет, — отвечает летчик.

Самохин выхватил из кармана директиву и поджег ее. Потом вспомнил, что в портфеле его секретная брошюра. Достал ее и поджег. А немцы уже рядом. Самохин стал стрелять в них, свалил двух, и в это время кто-то ударил его по голове. Самохин потерял сознание.

Очнулся в какой-то комнате на кровати. Сильно болела голова. За столом сидели два немецких офицера. Один из них по-русски спросил:

— Как себя чувствуете, господин генерал Самохин?

Самохин промолчал.

— Вам, конечно, неприятно оказаться у нас в гостях, но мы же вас не приглашали. Вы сами к нам прилетели.

— Это глупая случайность, мы заблудились.

— Возможно, очень возможно. Но обо всем этом вы расскажете в Ставке фюрера. Сейчас полетите туда. Желаем счастливого пути.

В сопровождении этих офицеров Самохина доставили в Лётцен, в какой-то штаб. Завели в комнату. За столом сидели несколько генералов и офицеров разных званий. Один генерал через переводчика приветствовал Самохина:

— Здравствуйте, господин генерал, пожалуйста, садитесь.

Самохин сел.

— Мы очень рады вас видеть, господин генерал Самохин, у себя.

— Возможно, так, — ответил Самохин, — но я не разделяю этой радости.

— Да, вы это уже доказали: вы убили двух солдат, за это заслуживаете строгого наказания.

— Я на войне, господин генерал. Ваши солдаты ведь тоже могли меня убить.

— Это не фронт. Вы сели в тылу и как диверсант открыли огонь по нашим солдатам. Мы и поступим с вами, как с диверсантом. Но у вас есть возможность спасти свою жизнь — это откровенно отвечать на все наши вопросы.

— Ни на какие вопросы отвечать не буду.

Немцы задавали вопрос за вопросом, причем по известной уже разгаданной схеме. Самохин молчал. Наконец один из генералов поднялся и сказал:

— Завтра утром вас расстреляем.

Самохина на машине привезли в тюрьму и втолкнули в камеру, где уже сидел какой-то генерал. Он почти радостно приветствовал Самохина:

— О-о, нашего полку прибыло. Здравствуйте. Где и как вы попали?

Самохин кратенько сказал, что летел на фронт, потерял ориентировку и сел в тылу противника.

— Эх, как вам не повезло! — сочувственно вздохнул генерал. — А я попал на Западном фронте в самом начале войны. Командовал дивизией. Был ранен, взяли прямо на поле боя. И вот до сих пор мучают, требуют, чтобы я давал показания. Я, конечно, молчу… Грозят расстрелом.

— Меня тоже обещают завтра расстрелять.

— Черт возьми, в такое время умирать! — говорит генерал. — Дожить бы до победы. А как там у нас дела? Обрадуйте чем-нибудь. Неужели мы так и погибнем, не дав врагу отпора?

— Почему погибнем? Нет, мы уже начали воевать по-настоящему, начинаем бить немцев.

— Да что вы? Расскажите, расскажите… Много еще у нас войск и техники? С наших заводов или американская?

Как услышал Самохин такой вопрос, его будто кто шилом кольнул: шпик! Но, не раскрывая своего подозрения, Самохин стал расспрашивать генерала, в какой армии он был, в каком корпусе, каких генералов знает по Западному фронту. Оказалось, что он не знает известных всем имен, спутал некоторые события. Самохину стало ясно, что этот «генерал» на обычном тюремном жаргоне называется «наседкой». Сославшись на головную боль, он прекратил разговор. Но мнимый генерал продолжал назойливо задавать вопросы. Самохин рассвирепел, подскочил к двери и застучал. Подошел дежурный офицер.

— Уберите от меня этого провокатора. — И, повернувшись к «генералу», угрожающе двинулся к нему с криком: — Вон отсюда, провокатор! Во-он, или я тебя задушу!

— Что вы… что вы… — засуетился «генерал». — Вы не поняли… вы оскорбляете…

Немцы все же «наседку» из камеры убрали.

А утром несколько человек эсэсовцев с автоматами ворвались в камеру, выволокли его и, усадив в машину, куда-то повезли. Ехали долго, минут сорок. Наконец остановились на опушке леса. Подвели Самохина к свежевырытой яме и приказали раздеться. Выстроились эсэсовцы в ряд и подняли автоматы. Офицер поднял руку и по-русски сказал:

— Господин генерал, в вашем распоряжении одна секунда. Будете отвечать на вопросы или нет?

— Нет! — закричал Самохин. — Стреляйте.

Рука офицера застыла на взмахе, автоматы нацелены. Несколько долгих, очень долгих секунд… но залпа не последовало. Ругаясь по-русски и по-немецки, эсэсовцы втолкнули Самохина обратно в машину и повезли обратно. Вместо генеральского костюма бросили ему солдатские окровавленные шаровары, гимнастерку и ботинки. В штабе ввели в ту же комнату, где Самохин был раньше. На этот раз за столом сидел генерал-фельдмаршал Кейтель.

— Вы генерал Самохин? — спросил он удивленно.

— Да, я… вот полюбуйтесь, как ваши люди ограбили меня… и инсценировали расстрел.

Фельдмаршал нажал кнопку и вошедшему адъютанту что-то приказал. Самохина вывели в другую комнату, куда минут через 30 принесли его обмундирование и чемоданчик. Самохин переоделся и заглянул в чемоданчик. Не хватало только бритвы.

Вошел офицер и спросил:

— Вы готовы, господин генерал?

— Да, готов.

— Вас приглашает фельдмаршал.

Самохин прошел в кабинет. Фельдмаршал пригласил его сесть. Весь разговор шел через офицера-переводчика.

— Господин генерал, я очень извиняюсь за то, что с вами произошло. Немецкая армия — культурная армия, и такого не должно было случиться. Но, как у вас говорят, «в семье не без урода». Вот нашлись уроды и у нас. Вы проверили ваши вещи? Все на месте?

— Да, проверил. Не хватает только бритвы.

— Хорошо, бритву я вам дам свою. Надеюсь, она будет не хуже вашей.

Через несколько минут Самохин получил фельдмаршальскую бритву «Золинген».

— Господин генерал, — говорил между тем фельдмаршал, — я ознакомился с вашим трудом по исследованию военно-экономического потенциала Германии…

«Значит, брошюра не успела сгореть!» — подумал Самохин.

— …Не скрою, — говорил фельдмаршал, — труд ваш оригинальный, и метод исследования правилен. Но я обнаружил в нем серьезные ошибки. Вы в своих расчетах указываете, что Германия, намереваясь окончить войну в кратчайшие сроки, использовала все свои людские ресурсы. Утверждаете также, что для народного хозяйства и для военного производства людей не осталось. Вы ошиблись. В рабочей силе мы не нуждаемся. У нас сейчас в стране 11 миллионов военнопленных разных стран, в том числе 5 миллионов русских. Все они работают и производят все, что нам требуется. Вы пишете, что у нас не хватит горючего и продовольствия. И это ошибка. В нашем распоряжении все продовольственные ресурсы Европы и нефть Румынии. Так что при всем уважении к вашим исследованиям не могу признать их полноценными в части Германии. Ну, а что касается ваших возможностей, то не берусь об этом судить. Но все же кажется мне, что вы свои возможности преувеличили. Ваши постоянно действующие факторы не так уж велики, как вы пишете.

— Не знаю, господин фельдмаршал, — ответил Самохин. — Не буду с вами спорить. Наш спор решит история.

И встал, дав понять, что разговаривать больше не желает. Встал и фельдмаршал:

— Правильно, оставим это на суд истории. А сейчас передаю вам просьбу вашего бывшего коллеги — он приглашает вас к себе на обед. Он, кажется, ваш должник.

В комнату входит полковник, бывший военный атташе в той же балканской стране, где служил Самохин. Незадолго до войны он по указанию из Москвы для закрепления дружбы с Германией пригласил к себе на обед вот этого полковника. Ответного обеда не было — началась война.

— Здравствуйте, господин генерал, — приветливо улыбаясь, обратился к Самохину полковник по-русски. — Никак не ожидал встретиться с вами при таких обстоятельствах. Но уж коли так произошло, я с разрешения нашего командования приглашаю вас к себе на обед. Ведь я же у вас в долгу. Помните?

— Да, помню, — угрюмо ответил Самохин. — Но мое положение так изменилось, что, честное слово, нет никакого желания вспоминать и выполнять разные дипломатические этикеты.

— Да что вы! Я буду на вас в обиде. Прошу вас.

«А почему бы в самом деле сытно и вкусно не пообедать?» — подумал Самохин и согласился.

Ехали с полковником опять минут сорок и очутились в такой же роще, в которой была инсценировка расстрела. Подъехали к уединенной даче. Провел полковник Самохина в комнату, в которой стоял полный разных яств и вин стол.

— Садитесь, господин генерал, — приглашает полковник. Налил в бокалы вино. — Давайте выпьем. Только за что же мы выпьем? Тогда пили за дружбу, а теперь?

— А теперь мне вообще не хочется пить, — отвечает Самохин.

— Да что вы? Выпьем за компромиссный тост — каждый за свою Родину.

Выпил Самохин, но в горло даже соблазнительная закуска плохо шла. А полковник основательно ел и пил. И говорил:

— Господин генерал, мы с вами оба разведчики. Конечно, вы ожидали, что я буду вас о чем-либо спрашивать или допрашивать. Не беспокойтесь, ничего подобного не будет. Наше командование уже знает, что вы за человек, знает и уже убедилось, что из вас никаких полезных сведений не выжмешь. И я не буду этого делать. Поверьте, я искренне хотел, чтобы наши страны жили в дружбе между собой. Я убежден, что эта война принесет обеим странам огромные бедствия, и ничего более. Эта война — роковая ошибка со стороны Германии. Это говорю вам я, ваш противник. Надеюсь, это между нами, и надеюсь, что вы меня не выдадите.

— Что вы, господин полковник, — ответил Самохин, — я вполне разделяю вашу точку зрения, но мы с вами бессильны что-либо изменить в трагическом развитии событий.

— Да, мы бессильны… Но вы ничего не едите и не пьете. Закусывайте, пейте. Ничего подобного вы долго не увидите.

— Благодарю. Но, знаете, ничего в рот не лезет.

— Понимаю. Очень жаль, что обед не удался. Сейчас мы поедем на аэродром, и вы полетите в Хаммельбург, в офицерский лагерь…

— И вот я здесь, — закончил свой рассказ Самохин.

Меня этот рассказ буквально ошеломил. Я засыпал его вопросами:

— Как же это произошло? Случайность или ошибка? Ведь тебя же завезли прямо в плен?!

Самохин разводил руками:

— Сам ума не приложу. Вначале я думал, что мы заблудились. Но кто-то меня стукнул по затылку. Да так, что чуть череп не лопнул. Кто? В самолете, кроме летчика, никого не было. Я, занятый уничтожением документов, не обращал внимания на летчика, не знаю, что он в это время делал. Он должен был тоже отстреливаться и поджечь самолет. Но этого не было. И вот думай теперь, как хочешь, гадай хоть на кофейной гуще, как такое могло случиться? Прямо-таки анекдот: командарм, не увидев своей армии, попал в плен!

Случай с Самохиным настолько темный, что им следовало бы заняться не только с исторических позиций. Ошибки у летчиков, конечно, бывали, но в данном случае она вызывает законное сомнение. Дело в том, что штабы армий только в первые месяцы войны находились в непосредственной близости к противнику. Обычно же они располагались в десяти — пятнадцати километрах от линии фронта, а аэродромы даже на расстоянии 20–30, а порой в полусотне километров. Значит, летчик в случае с Самохиным ошибся не менее чем на сотню километров. Странная ошибка! Еще при Сталине считалось, что Самохин заблудился. Но после раскрытия предательства Берии можно предположить, не умышленно ли завезли Самохина с секретной директивой и брошюрой о постоянно действующих факторах к немцам? Почему снарядили ему самолет НКВД?

Я ознакомил Самохина с обстановкой в лагере и провел его к своим друзьям.

Самохин поселился в генеральской казарме и включился в работу подпольной организации. Он сообщил немало радостных новостей. В частности, сделал доклад тесной группе лагерников о своей работе по заданию Сталина «О постоянно действующих факторах войны и о возможностях Германии и Советского Союза». Цифровыми выкладками, точными экономическими данными он доказывал неизбежность поражения Германии. Он сообщил нам о росте вооружения, о новых танках, самолетах, о развертывании новых армий. После его доклада наша вера в неизбежность нашей победы перешла в твердую, обоснованную уверенность.

Все свежие новости, которые передал нам Самохин, мы постарались довести до всех пленных.

Вскоре фашисты сделали очередную попытку провести среди нас вербовку с помощью наших же предателей.

Однажды утром всему лагерю приказали построиться. Мы выстроились и ждали, какой еще номер хотят выкинуть немцы. И вот с правого фланга появилась странная группа людей. Впереди шел генерал в красных лампасах, но форма нам была неизвестной. За ним — группа офицеров тоже в неизвестной нам форме. Раздалась команда:

— Смирно-о!

Но мы продолжали стоять «вольно» и говорить между собой: кого это еще черт принес по наши души?

Группа прошла вдоль всего строя. А по нашим цепям передавались вопросы — кто это? — и ответы знающих: «Генерал, бывший начальник политуправления Западного особого военного округа (фамилию запамятовал)». Ближайший в его хвосте — бывший командир дивизии полковник Боярский. Некоторых не опознали. Все они расцвечены, как петухи, в какой-то странной опереточной форме. Мне разъяснили, что это форма русских и украинских легионеров. Разницы в форме не было. Только у украинцев на левом рукаве был трезубец. Значение его я не знал и не понимал.

Генерал вышел на середину и крикнул:

— Здравствуйте, господа офицеры!

В ответ гробовая тишина. Генерал опешил, но через минуту все же начал говорить:

— Господа офицеры! Я приехал к вам помочь разобраться в той сложной обстановке, в которую попала наша страна. Наша армия разгромлена. Войну мы проиграли. Остались некоторые отряды, которые ведут лишь партизанскую войну. Но и с ними скоро будет покончено. Вы теперь все свободны от присяги и вправе сами решать свою судьбу. Наш советский строй не выдержал испытаний. Наш народ перенес много страданий от коммунистов, от ошибочной политики коммунистической партии. Я призываю вас перейти на службу к немцам. Они помогут нам установить порядок в нашей стране…

— Продажная шкура! — раздался крик из наших рядов.

— Вчера агитировал за Советскую власть, а сегодня против?!

— Немецкий холуй! Во-он! Изменник! Предатель!

Гневные выкрики хлестали генерала, как пощечины. Из аудитории в пять тысяч человек трудно было обнаружить крикунов. Гестаповцы бросились к нашему строю, выхватили несколько человек и увели.

Генерал молчал, дрожащей рукой вытирал пот платком со лба.

Вместо него выступил Боярский. Но он агитировать не стал. Он просто скомандовал:

— Кто желает помочь немцам установить новый порядок на нашей земле — три шага вперед!

Строй не шелохнулся. Из пяти тысяч человек, стоявших в строю, где-то на левом фланге вышло человек пять-шесть. По-видимому, заранее к нам подосланных, так как их никто не знал. Наверно, это были шпики-провокаторы, предназначенные показать пример. Их куда-то сразу же увели. Иначе их бы в лагере убили.

Эта сплоченность, несомненно, была достигнута благодаря деятельности подпольной организации, во главе которой стояли генералы Карбышев, Ткаченко, Самохин, Шепетов, Зусманович, Тхор, Мельников. Нам приходилось вести большую борьбу с немецкой пропагандой, разоблачать пропагандистскую литературу, которой нас буквально завалили. В книгах, брошюрах и журналах «ученые» профессора пытались «с научных позиций» опровергнуть учение Маркса — Энгельса — Ленина. Они доказывали, что в жизни общества появились такие факторы, которых не было при Марксе и Энгельсе, что «современный капитализм уже не капитализм, а особая форма социализма». В Германии, мол, уже нет хозяев как таковых. Бывшие хозяева, мол, теперь просто стали директорами заводов, монополий, концернов. Все они работают на государство. В Германии национальный социализм, который выше и целесообразней того, который установлен в Советском Союзе.

Лагерники, конечно, читали эту макулатуру. Нельзя было не читать хотя бы просто для того, чтобы дать работу мозгу. Мозг требует пищи, как и желудок. И вот тут-то мне весьма и пригодились те знания произведений Маркса — Энгельса — Ленина, которые дала мне академия. Без знания «Капитала», учения Ленина, — ленинской критики Бернштейна, Каутского и Гельфердинга — нельзя было вести пропаганду против этой мути, которой пытались одурманить головы военнопленных фашистские идеологи. Разоблачение фашистской брехни укрепляло моральную устойчивость наших людей… Вот почему я считаю, что и сейчас молодежи необходимо изучать классиков марксизма-ленинизма. Фашизм, разбитый на полях сражений, еще пытается удержаться на идеологических позициях, зловонием своих идей отравляет сознание людей.

Потеряв всякие надежды на наше перевоспитание, немцы начали расформировывать нас по различным другим лагерям. Первым делом отправили генералов и полковников в Нюрнберг, а оттуда по различным лагерям смерти. Как теперь стало известно, Карбышева замучили в Маутхаузене, генерала Ткаченко расстреляли, Шепетова, Тхора и Зусмановича сожгли заживо. Из подпольной генеральской группы Хаммельбурского лагеря фашистский плен пережили только генералы Самохин и Мельников Иван Иванович.

Самохин по возвращении на Родину пережил еще более ужасную трагедию, чем в фашистском плену. Его таскали по многим тюрьмам и концлагерям как «изменника Родины». Мы, пережившие это, знаем, каких физических и моральных мучений это стоило. Самохин тяжело заболел. В конце концов его реабилитировали и прямо из тюрьмы направили в госпиталь. Однако организм был так подорван, что Самохин, несмотря на квалифицированную медицинскую помощь, умер в госпитале.

Хлебнул «сталинского внимания к людям» и генерал Мельников. Но он выдержал и это испытание. После реабилитации он некоторое время работал начальником военной кафедры в сельскохозяйственной Академии им. Тимирязева.

Нас же, старших офицеров, от капитана до подполковника, в количестве 250 человек направили в г. Вюрстбург. Остальных офицеров разбросали по другим лагерям. В другой лагерь уехал и мой помощник — старший лейтенант Матюшенко. С этого времени я о его судьбе ничего не знал. И вот только 1 февраля 1982 года, через 40 лет после боев в Подвысоком 1941 года, я получил от него, воскресшего из мертвых, письмо. Большое спасибо Евгению Долматовскому за его «Зелену Браму» — по ней Матюшенко нашел след ко мне.

Вюрстбург — маленький городок, весь утопающий в зелени. Декоративные вьющиеся растения украшают все дома, тянутся от земли до верхних этажей каждого дома, покрывая кирпичные стены зеленым цветущим ковром. Это город-сад.

Вокруг города на холмах — большие виноградные плантации.

В городе не было больших промышленных предприятий. Здесь немцы сосредоточили продовольственные склады общегосударственного значения. Лагерь военнопленных находился на окраине города, а мы предназначались для использования на складах, станциях и пристанях.

Вся наша команда разместилась в железобетонном здании наподобие огромного гаража. Внутри здания вдоль стен и посредине были трехэтажные нары. Вокруг лагеря обычное «оцепление» — проволочные заграждения в несколько рядов, мины, охрана с собаками.

Комендантом лагеря был унтер-офицер — садист, фашист с нежной фамилией Лотос. Он не скупился на всяческие издевательства. Например, чтобы затруднить побеги, этот Лотос ввел издевательскую систему хранения нашего обмундирования. На ночь верхнее платье мы сдавали в особое помещение. Утром при подъеме мы в одном белье бежали по снегу или под дождем за обмундированием в другое помещение. Конечно, около кладовки образовывалась очередь. Мы стояли, щелкали зубами и проклинали и Лотоса, и Германию, и свою горестную судьбу.

Лагерный распорядок был такой: 5.45 — подъем; 6.00 — завтрак: 200 грамм эрзац-хлеба и кружка эрзац-кофе; 7.30 — выезд на работу. За опоздание по любому случаю — палки.

В состав нашей команды попало немало товарищей из владимир-волынского подполья. Это товарищи Якименко, Костюк, Говоров, Хоролец, Шаматрин, Никифоров. Кроме того, наша группа пополнилась пленными из майского пленения 1942 года: Глухов, Рогоза, Демин, Биндюрин и Ковалевский.

Задача нашей подпольной организации определилась самим видом нашего труда. От грузчиков, как известно, очень многое зависит. Но, чтобы иметь свободу действий, нам нужно было в первую очередь упорядочить свое отношение к русским предателям, вошедшим в так называемую «Русскую трудовую партию» и добровольческий легион. Ведь они могли все видеть и все выдать.

В составе русской фашистской партии состояли: майор Канашевич — секретарь по кличке «Рыжий», майор Евдокимов, майор Шекотько, подполковник Иваненко, инженер-майор Скляров, ветфельдшер Калиниченко. В группе добровольцев состояли: наш старший команды майор Королев, подполковник Гордеев и еще два или три человека, фамилий не помню.

Обе эти группы развернули весьма активную агитацию против коммунизма и Советского Союза и призывали на службу к немцам.

Мы со своей стороны вели агитацию против фашизма, за идеи марксизма-ленинизма, доказывали неизбежность поражения Германии в войне. В частности, боролись против вербовки, пропагандировали учение о постоянно действующих факторах войны в том изложении, в каком я слышал от генерала Самохина. Мне приходилось читать даже лекции на эту тему. На каждой такой лекции обычно присутствовало человек 20–30 (рабочая бригада). Наше подполье с каждым днем росло и укреплялось.

Лучшим свидетельством и оценкой нашей деятельности может служить следующая выдержка из книги В. Ульбрихта «К истории новейшего времени».

«В конце 1943 г., — пишет Ульбрихт, — когда деятельность АДЕФ и БСВ достигла наибольшего успеха, военнопленные советские офицеры располагали разветвленной организацией сопротивления в Южной Германии на огромной территории — от Карлсруэ до Вены, насчитывающей в своем составе несколько тысяч человек, объединенных в боевые подразделения и частично вооруженных».

Так оно и было. Не могу, конечно, говорить о всей организации БСВ, так как не был в ее руководстве, но мне точно известно, что наша лагерная организация была связана с местной немецкой парторганизацией и с организацией БСВ. С последней мы поддерживали связь через военный госпиталь для военнопленных, где лежали больные со всех лагерей Германии. Мы тоже направляли туда своих «больных» за информацией и указаниями.

С местной партийной организацией связался майор Говоров Алексей Леонтьевич. Произошло это так. Однажды в складе из-за штабеля ящиков его поманил к себе немецкий рабочий. Вынув из-за голенища партбилет и показав его Говорову, он на ломаном немецко-русском языке сказал, что по заданию местной коммунистической организации должен установить связь с парторганизацией лагеря русских пленных.

После работы Говоров рассказал мне об этой встрече, спросил совета: как быть? Что делать?

Я не считал себя руководителем нашего подполья. Никаких выборов у нас не было. Об этом даже и речи не было. Но за советами по разным случаям и по многим вопросам люди почему-то часто обращались ко мне. И как-то так само собой установилось, что я стал связующим звеном между отдельными группами. В конце концов многие товарищи стали смотреть на меня как на руководителя, хотя таковым я себя не считал.

На вопросы Говорова по столь важному делу, как связь с местной коммунистической организацией, я не счел себя вправе давать ответы самолично. Только после совета с товарищами было решено: во избежание провокации не говорить, что у нас есть подпольная организация, а просто просить немецких рабочих снабжать нас информацией о положении дел на фронте.

С этого времени мы стали регулярно получать сводки Совинформбюро. По характеру материалов, получаемых от немецких рабочих, мы убедились, что опасаться провокации нет оснований. Наши связи окрепли. По одному каналу связь поддерживал Говоров, по другому — майор Валяев. Он познакомился с мастером-коммунистом на мучном складе. Для нас только одно было странно — этот мастер в прошлом был социал-демократом, потом стал коммунистом и одновременно состоял в фашистской партии. В моем сознании это не укладывалось, но приходилось считаться с условиями подпольной работы в фашистской Германии.

Сводки Совинформбюро мы доводили до сведения всего народа. Несмотря на строжайший запрет, мы регулярно получали и немецкие газеты. С газетами работали капитан Никифоров и майор Рогоза. Они знали немецкий язык и, читая газеты, соответственно, комментировали их. Это была опасная работа. Малейшая неаккуратность, оплошность, и под удар могла попасть вся наша организация. Поэтому каждую читку газеты обставляли самой надежной охраной.

Однажды Валяев принес мне листовку на английском языке, в которой сообщалось о разгроме немцев под Сталинградом. На листовке была схема обстановки в двух красках: красной обозначены наши войска, а синей — немецкие в окружении. Эта листовка стала для нас величайшим сокровищем. В ней сообщалось много фактов и цифровых данных о Сталинградской операции. Она требовала более тщательного изучения, а обстановка в казарме не позволяла этого сделать. Пришлось пойти в уборную. Я зашел в кабину, а Валяев стал около нее якобы в очередь. Я читал и запоминал факты, цифры и, по-видимому, слишком увлекся, долго задержался. Около кабины образовалась очередь, а я не мог оторваться от листовки, забыл о времени и месте, с увлечением читал, перечитывал, буквально зазубривал на память… Только громкий стук в дверь и крепкая ругань привели меня в чувство. С большим сожалением порвал я эту листовку и спустил обрывки в унитаз. Вышел из кабины, как пьяный. На меня накинулись чуть не с кулаками:

— Черт бы тебя взял! Ты что, спать сюда пришел?!

— Простите, товарищи… Живот заболел…

— Живот?! С чего бы это, не мог же ты обожраться?

А я уж мчался в казарму, вслед за мной бежал Валяев и на ходу требовал:

— Да скажи, что там? Как дела? Да говори же, черт тебя дери!

— Подожди… подожди… — говорю, а сам задыхаюсь. — Дай чуточку успокоиться, дай передохну.

Залезли мы с ним на самые верхние нары, и там я передал ему содержание листовки. Валяев слушал, и его стала бить нервная лихорадка. В общем, в листовке были все те факты, которые сейчас известны всем. Не знаю, как она попала в Германию, но нам ее передали немецкие коммунисты. Разгром немцев под Сталинградом явился для нас настоящим праздником. Мы торжествовали, мы плясали и плакали от счастья, у нас чесались кулаки…

Не прошло и часа, как вся наша команда знала о великой победе под Сталинградом. Листовка же сообщила имена новых, ранее неизвестных в армии полководцев: Чуйков, Рокоссовский, Воронов, Василевский. Лично меня особенно порадовало появление фамилии Рокоссовского. О его трагической судьбе я знал еще по Ленинградскому округу. А вот он — командующий фронтом! Зная его полководческие способности, я радовался, что наша партия и наш народ спасли Рокоссовского, поставили во главе войск. Очень радостно я воспринял и появление в руководстве Василевского. Все мы, работники оперативных отделов штабов округов, еще до войны хорошо знали Василевского как крупного оператора-стратега, хорошо знающего методы ведения войны. А я его знал по Академии Генштаба, которую он окончил с нашим курсом. Известие о том, что он стал начальником Генерального штаба и работал непосредственно в Ставке, вызвало у меня и некоторых других товарищей слезы радости. Мы теперь уверены были, что кончились поражения и начнутся победы. Огромное, решающее значение на войне имеет Верховное руководство. Какая бы ни была морально-устойчивая и технически оснащенная армия, но если ею управляет верховный дурак — война будет проиграна. Теперь мы уверены были, что во главе армии находится человек, знающий дело, гениальный полководец, и во главе фронтов появились новые талантливые военачальники. Теперь мы ожидали больших побед на фронтах войны. Как мог, рассказывал я товарищам о новых полководцах, об их личных и военных качествах.

Известие о Сталинградской победе очень подняло наше моральное состояние. Повысилась и наша активность в борьбе с фашистами.

Основное направление нашей борьбы — это была порча продуктов, которые в то время для Германии были дороже золота. Уничтожение продуктов — весьма ощутимый удар по тылу, по боеспособности армии, по ее моральному состоянию.

Склады, конечно, очень строго охранялись. Но разве можно охранить склады от грузчиков?!

Мы нашли немало способов, которые приносили немцам огромный ущерб и в то же время были безопасны для нас. Основным методом борьбы были диверсии.

Акты диверсии были самые различные. Многие очень простые, безопасные для нас и очень действенные. Так, например, во время погрузки мы делились на две группы: одна группа находилась в вагоне, другая на тележках подвозила ящики с консервами. В вагоне мы были полными хозяевами — наблюдающие офицеры, как правило, в вагоны не заходили, — и вот здесь-то и разворачивалась вся наша выдумка и энергия. В порчу продуктов мы вкладывали немалую изобретательность. Наиболее распространенным способом была порча консервов. Каждый имел в кармане остро заточенный гвоздь (шило) и старался как можно больше проткнуть банок. А от одной испорченной банки портились десятки других. Можете себе представить, сколько можно испортить банок консервов, если 250 человек ежедневно будут протыкать по сотне банок в день, работая с напряжением с утра до позднего вечера и в течение года?! По-видимому, очень много.

Особо ощутимый вред мы принесли расхищением муки. При разгрузке эшелона с мукой мы, как правило, оставляли в каждом вагоне в углу один или два мешка, по 100 кг каждый, слегка прикрыв его соломой или обрывками бумаги. Проверяющий офицер заглядывал в выгруженный вагон только для формы и отходил. Каждый эшелон из 20–25 вагонов увозил из склада не менее 40 мешков муки, по 100 кг каждый мешок, т. е. около 4 тонн. А таких эшелонов мы за день разгружали по три-пять. Итого, склад ежедневно не досчитывал 12–20 тонн муки. Эта операция особенно понравилась железнодорожникам. Машинисты открыто благодарили нас за щедрые подарки.

Однажды немецкая военная комиссия на мучном складе и складе сыров обнаружила каких-то опасных вредителей. Зараженную муку стали куда-то вывозить, а сыр вывозили на свалку за складом. Мы же часть этой муки и сыра вернули обратно на те же склады. Таким способом испортили всю муку и весь сыр. Но самым излюбленным и распространенным способом диверсии являлась засыпка песка в буксы вагонов. Благо песка на складах около пожарных ящиков было много. Каждый набирал полные карманы песка и, работая у вагона, подбирал удобный момент, когда наблюдающий офицер уходил смотреть другой вагон, высыпал песок в буксы вагона. Такой вагон с песком в буксах проходил не более 30—100 км и загорался.

Вагоны мы использовали и для пропаганды. На их стенках писали мелом, углем и просто гвоздем целые прокламации, сообщали о наших успехах на фронте, призывали к диверсии и саботажу. Эти вагоны совершали большой круг почти по всей Европе, по Германии, по нашей стране и по всем оккупированным странам. На стенках вагонов мы получали даже вести с Родины. Таким способом мы получили известие о разгроме немцев на Курской дуге. Наш моральный дух еще больше повысился, а диверсионный азарт еще более усилился. Порадовали нас также имена новых (для меня уже знакомых) полководцев: Баграмяна, Ватутина, Толбухина.

В это же лето 1943 года изменник Власов попытался еще раз провести среди нас вербовку добровольцев. В газетах «Заря» и «Доба» он поместил статью с описанием своих скитаний по лесам и болотам Ленинградской области в осеннюю непогодь. У него получилось, что под влиянием плохих климатических условий у него созрела идея начать борьбу против Советской власти с оружием в руках. Излив потоки грязи на свою Родину, он призывал нас вступать в его армию. Немецкие и наши фашисты эту статью старательно подсовывали нам. Мы решили дать Власову достойный ответ. Переговорили с Ковалевским, попросили его написать Власову письмо по образцу письма запорожцев турецкому султану.

Ковалевский — кадровый военный, майор, артиллерист, по происхождению рабочий-котельщик, член партии с 1920 года. На войне он с первых дней на фронте. В неудачной майской операции под Харьковом в 1942 году его, контуженного, немцы забрали в плен на его же батарее, расстрелявшей все снаряды. До войны Ковалевский увлекался поэзией, печатался. В плену он с первых же дней принял активное участие в антифашистской борьбе. Для нас его поэтическое дарование было как бодрящий напиток, как звук горна, призывающий к боям, к борьбе. Его стихи являлись могучим оружием в борьбе с фашистами, мы заучивали их наизусть и распространяли среди пленных. Тотчас по прибытии во Владимир-Волынский лагерь Ковалевский написал и распространил среди нас стихотворение «Горе».

Мать отчизна! Слышишь ли ты, Как я плачу глухими ночами? Враг взорвал между нами мосты, Пропасть плена легла между нами. Но я верю: железной рукоюТы построишь мосты эти сноваИ над волчьей врага головоюПриговор прочитаешь суровый.

Я — не критик, не литературовед, не берусь судить, насколько технически совершенны эти стихи. Но они созданы под дулами фашистских пулеметов за колючей проволокой и волнуют меня до сих пор. Они очень точно выражали наши мысли и чувства. Я утверждаю, что в тех условиях стихи Ковалевского были для пленных дороже, понятней, чем самые технически правильные и совершенные стихи современных поэтов. Ковалевский написал немало стихов. Писал нелегально на бумаге из-под цементных мешков или оберточной бумаге. Хранить стихи было нельзя, поэтому мы заучивали их наизусть.

После войны советский народ узнал замечательные стихи Мусы Джалиля, свидетельствующие о духовном величии этого поэта и скромного человека. Героическая поэзия Мусы Джалиля правильно была удостоена Ленинской премии за величайшее мужество.

Но Муса Джалиль писал по-татарски. Его стихи в фашистских застенках были доступны малому количеству читателей-военнопленных.

Стихи же Ковалевского с нашей помощью стали достоянием многих тысяч пленных, многим они вселяли веру в победу и вооружили на борьбу с фашизмом…

К сожалению, Ковалевскому, как и многим из нас, пришлось полностью испить горькую чашу унижений и оскорблений. Ему, кадровому военному, ветерану армии, старому коммунисту, долго не хотели выплачивать пенсию. Трудно было ему и печататься. Спасибо, и здесь помог Е. Долматовский, направивший его стихи в Ростовское издательство со своей статьей. И только тогда «лед тронулся». В 1959 году он несказанно обрадовал меня, прислав мне сборник стихов «Рождение песни», изданный Ростовским издательством. Сборник вышел с очень теплым предисловием Евг. Долматовского.

Так вот, этому нашему поэту-бойцу мы и поручили написать ответ Власову. Он это задание выполнил. Это не только поэтический документ, но и политический, он был дан от имени всех советских военнопленных, и поэтому привожу его полностью, как документ:

Ответ изменнику Власову К нам в лагеря дошла молваИ, словно дым, исчезла скоро, Что вы вербуете РОАИз уголовников и воров. Что сорок дней шел мелкий дождь, И от беременной стихииНа свет родился новый «вождь», «Спаситель страждущей России». Шипите, что большевикиВаших трудов не оценили, Зато германские шпикиВас очень дешево купили. В газету темную «Зарю» Заходите по-генеральски. Программу пишете свою, Вернее — бредовые сказки. Нам ваши сказки не нужны. Нам пострашней известны были. Не зря вы с немцами дружны: Они ведь вас в «вожди» рядили. Они сжигали городаИ грабили селенья наши, А вы, презренный негодяй, Выносите у них параши. В крестовый собрались поход! Пора бы бредни вам оставить, — Ведь вы же круглый идиот, А лезете Россией править. Мы прямо отвечаем вам, — Предателю с высоким званьем — Не вам грозить большевикам, Не с вашей головой бараньей. Большевики — это народВеликой ленинской державы. А власовцы — шакалов сбродИ никогда не будут львами. По лагерям идет молва: Дадим отпор бандитам дружно: Долой вербовщиков РОА — Вонючих жаб зловонной лужи!

Так как в эти же дни зловонная власовская газетка «Заря» объявила конкурс на лучшее художественное произведение, мы и решили послать «Ответ» на «конкурс». Я передал стихи товарищу Лепехову из Тулы, владевшему граверным искусством. Он написал их печатным русским шрифтом, а я опустил «Ответ» в почтовый ящик.

Через несколько дней в газете «Заря» появилась передовая статья — «Ответ анониму», в которой редакция истерично ругала нас и грозилась уничтожить «большевистское гнездо» в центре Германии.

По доносу газеты гестапо стало нас особо тщательно «изучать», принюхиваться, прислушиваться к разговорам и присматриваться к нашим делам. В лагере появился какой-то «английский переводчик». Он пытался с нами разговаривать, но получал всегда и ото всех один ответ: «нике ферштейн» (не понимаю).

Однажды утром немцы выстроили весь лагерь, и этот переводчик обратился к нам с речью на ломаном русско-немецком языке. Из его слов мы поняли, что все мы — «русские свиньи, большевики, что никто не позволит держать гнездо саботажников и диверсантов в центре Германии». Затем стал вызывать по номерам некоторых товарищей. Вызвал Валяева, Шаматрина, Айропетова (по плену называли его Мамедовым)… Это все были наши подпольщики. У меня заныло сердце: неужели провал и предстоит очередная расправа? Но вдруг стали вызывать других, не членов организации подпольщиков. Арестовали семь человек. Мы думали, что их немедленно расстреляют, но теперь стало известно, что их направили в лагеря смерти для уничтожения. Все они, за исключением Валяева и Айропетова (Мамедова), погибли.

Всю нашу команду на другой день погрузили в вагоны, и мы вновь поехали, как неисправимые саботажники, в неведомое…

Первая остановка у нас была в Германии, в городе Хаммерштайне, где формировался транспорт из таких же саботажников и неблагонадежных, как и наша команда. Собралось около полутора тысяч человек. Всех переодели в особое обмундирование: синие куртки и шаровары времен еще Фридриха Второго. Обмундирование было такое ветхое, что оно не защищало нас ни от ветра, ни от холода. На ноги выдали деревянные колодки. На каждого составили новые личные карточки с фотографией и оттисками пальцев. Здесь я в третий раз переменил свою фамилию. Записался уже не Одерий, а просто Новобранец. Взял свою подлинную фамилию. Почему я менял фамилии? Как разведчик я знаю, что разведка любого Генерального штаба изучает офицерский состав Генштаба вероятного противника и заносит все данные в алфавитном порядке в картотеки. Так, например, мы имели данные на весь высший офицерский состав Генерального штаба немецкой армии. Я допускал, что и нас также изучала немецкая разведка, и весьма возможно, что и моя фамилия была занесена в какую-то карточку в алфавитном порядке. Нужно было менять фамилию. Первая моя фамилия при первом аресте была Даренко Вадим Андреевич — это была девичья фамилия моей матери; когда я вторично попал к немцам, фамилия моя была Одерий-Новобранец. Это была фамилия моей жены. Я думал, что на букву «Д» и «О» ничего не было записано в немецкой картотеке. В 1943 году я взял свою подлинную фамилию, потому что в это время у немецкой разведки уже пропал интерес к военнопленным 1941 года, и никто не стал бы проверять нас по картотеке. Кроме того, мы ехали в неизвестность, и, возможно, это была последняя наша поездка на тот свет. Я не хотел умирать под чужой фамилией. Получили мы здесь и свои «паспорта» — личные знаки. Затем снова на станцию и — в вагоны. Набили нас в вагоны по 50 человек. Стояли вплотную так, что ни сесть, ни лечь не могли. Путешествовали по Германии двое суток. Остановки были редкие и только для того, чтобы убрать трупы. На одной станции, кажется, под Берлином, попали под бомбежку союзной авиации. Охрана разбежалась, а мы стояли мишенью, ждали — вот-вот ахнет в нас бомба и полетят от нас одни клочья. Было жутко и все же радостно, что союзники устроили немцам такой «сабантуй». Бомбежка была грандиозной.

Наконец нас доставили в порт Штеттин, где мы из вагонов переселились в трюм огромного парохода «Европа». Его чрево было так велико, что мы разместились прямо-таки роскошно. Оставалось даже место для прогулок.

Предстояло морское путешествие. Значит, был шанс получить авиабомбу или торпеду и утонуть. Перспектива вполне реальная, в чем мы вскоре убедились. В середине дня, когда мы уже находились в проливе Скагеррак, раздался вой сирены. На палубе заработали крупнокалиберные пулеметы. Вблизи слышались разрывы бомб. Если бы одна из них ударила по пароходу, мы потонули бы все, так как трюмы немцы «догадливо» наглухо задраили и закрыли на замок. Но нам посчастливилось и на этот раз. Но странно создан человек — за то, что союзники в нас не попали, мы крепко их ругали.

По окончании тревоги люк открылся, и к нам спустилось несколько немецких офицеров и переводчик по фамилии Лагамайер. За уродливо длинное лицо, заостренное к подбородку, мы прозвали его «Лошадиной головой». Вслед за ними спустилось человек 250 пленных, одетых так же, как и мы. «Лошадиная голова» объявил, что к нам вливается пополнение из Сербии. Мы тотчас же окружили наших гостей. Началось братание, дружеские объятия, посыпались вопросы: откуда? как? когда?

Это были партизаны-сербы. Они попали в горах Югославии в окружение и были взяты в плен. Почти все они были ранены. От них мы узнали, какими зверскими расправами сопровождалось пленение раненых югославских партизан. Из многих в живых осталось только 250 человек.

Мы разобрали сербов по группам — примерно одного серба на пять-шесть наших — и по-братски разделили с ними наши скудные запасы продовольствия и табака. Уже через час-другой в общей массе нельзя было отличить русских от сербов. Понимали мы их хорошо, особенно пленных старшего возраста, которые изучали древний церковно-славянский язык в школе еще до революции.

На другой день опять группа офицеров и переводчик спустились к нам в трюм и потребовали, чтобы все сербы поднялись на палубу. Предчувствуя что-то недоброе, сербы отказались выполнить приказ, а нас просили их не выдавать. Мы ответили «Лошадиной голове», что не знаем, кто среди нас серб: «Ищите сами».

Переводчик ходил среди нас и писклявым голосом испуганно просил:

— Выдайте сербов… выдайте сербов.

Один офицер стал кричать, что он расстреляет каждого десятого, если мы не выдадим сербов. Какое-то злобное упорство овладело всеми нами. Мы решили погибнуть, но не выдавать сербов. Лагамайер хватал каждого за руку:

— Ты серб!

— Да нет, что ты — я русский.

— Откуда?

— Из Курска.

— Из Киева.

— Из Москвы.

Ничего не добившись, офицеры и переводчик поднялись на палубу, а через час вернулись с группой автоматчиков. Снова нам предложили выдать сербов, а если откажемся, каждый десятый сейчас же будет расстрелян.

Мы, стиснув зубы, молчали. Из полутора тысяч человек не нашлось ни одного предателя и труса. Немцы стали выхватывать каждого десятого, но мы все — все десятые! — продолжали молчать. Молчание было страшным, жутким. Что-то в каждом из нас и во всей массе напрягалось, натягивалось… вот-вот взорвется. Мы чуть было не набросились на фашистов, тогда бы погибли все: мы, сербы и фашисты.

И вдруг из наших рядов вышел пожилой серб и обратился к своим на своем родном языке с предложением выйти и не подвергать русских «братушек» опасности массового расстрела. Все сербы, как один, вышли на середину трюма. Им приказали подняться на палубу. А мы после их ухода еще долго молчали, снимая с души страшное напряжение, которое чуть было не вылилось в стихийный взрыв. Прямо здесь, в трюме, произошла бы кровавая свалка…

О дальнейшей судьбе сербов я узнал лишь недавно, просмотрев фильм «Кровавая дорога». Почти все наши «братушки» погибли на фашистской каторге в Норвегии.

В Осло с нашего парохода вывели пятьсот человек, а остальных повезли в Ларвик и Ставерн.

В Ставерне нас разместили в старинной крепости в деревянных бараках для сушки рыбы. Крепость, конечно, была обнесена проволокой в несколько рядов и обложена минами. По углам — вышки с пулеметами.

Бараки — двухэтажные. Из окон второго этажа просматривалась окружавшая нас местность. Недалеко от крепости шумно плескалось море. Берег скалистый, изрезанный узкими глубокими фьордами. Вдоль побережья наши военные глаза определили, что мы находимся в оборонительной зоне так называемого «Атлантического вала», о непреодолимости которого фашисты кричали на весь мир. Приметили также какое-то строительство и казармы военных гарнизонов.

Не стоило большого труда тотчас правильно определить, что привезли нас сюда для дальнейшего строительства укрепления. Так как все такие работы проводятся в строгой тайне, следовательно, нас после окончания строительства уничтожат. О таких случаях мы уже кое-что знали.

Что же делать? Неужели помочь врагу укрепиться, а затем погибнуть? Так не лучше ли погибнуть сначала, не сделав ни одного полезного движения для врага, без лишних физических и моральных мучений? Обменялись мнениями. Споров больших не было. Решили — отказываться от работы, вплоть до расстрела.

На следующий день на поверке о нашем решении мы сообщили немцам. Конечно, делегации не выделяли, а просто стали кричать из строя:

— Работать не будем!

Немцы были ошеломлены и встревожены. Тотчас же нас оцепили автоматчики и загнали обратно в бараки. Потребовали выдать зачинщиков. Таковых не нашлось. Не было и предателей. Правда, предательство мы предупредили. Всех бывших легионеров и членов «Русской Трудовой партии» собрали в кучу, окружили плотным кольцом и начали кулаками футболить каждого. Помяв им основательно бока, предупредили, что все они будут уничтожены, если кто-либо из нас по их вине будет расстрелян.

Не добившись результатов, немцы наказали третью роту, так как первые крики раздались из ее рядов, — лишили ее хлеба на несколько дней. Все эти дни остальные роты выделяли для штрафников хлеб из своих скудных пайков. Урезать из 300 граммов хлеба, единственного источника жизни, 25 грамм в пользу товарищей являлось большим подвигом. Это свидетельствовало о большой сплоченности советских офицеров, готовых с риском для собственной жизни спасти товарищей. В каждом из нас жил суворовский приказ: «Сам погибай, а товарища выручай». Это говорило также и о том, что наша подпольная организация тоже была на высоте и умело проводила работу. Несколько дней нас не тревожили. Комендант лагеря выжидал. Когда наказание, по его мнению, возымело должное действие, он сделал первую попытку заставить нас работать. Выделили из нашей роты 30 человек и вывели на военный объект. Все 30 человек отказались взять лопаты. Немцы выстроили нас и объявили: «Кто не хочет работать, выходи под расстрел». Эффект получился противоположный ожидаемому. Все тридцать шагнули вперед. Залпа не последовало. После демонстрации расстрела всю группу привели обратно. В этой группе кроме меня было еще несколько человек из нашей подпольной организации. Помню, были Водолазкин, Шелагин, Шевралев (и еще несколько человек, фамилии которых не помню). Это уже был мой второй расстрел, из-под которого бежать было некуда. Приходилось стоять и ожидать залпа. О первом расстреле, из-под которого мне удалось бежать, я рассказал в первой книге. Был и третий расстрел, о котором скажу ниже.

Немцы на этом не успокоились. Они продолжали нас устрашать. Примерно в час ночи раздался дикий грохот. Спросонья, не понимая, что происходит, люди, как безумные, вскочили с нар. В некоторых местах раздались стоны. Послышались крики: «Ложись! Стреляют!» Фашисты ночью открыли огонь по нашим баракам. Бараки тонкие, фанерные. Пули легко пробивали стены. Много было раненых. Капитан Сорокин был убит. Фашисты стреляли минут пятнадцать. Потом ворвались в бараки и начали обыск. Эти дни мы жили в чрезвычайно напряженном, нервозном состоянии под впечатлением ночной пальбы. Многие с отчаяния решили лучше погибнуть при побеге, чем быть убитым ночью в бараках. Гибель при побеге тоже была очевидна для всех. Кругом проволока, мины, дальше скалы, море, сильная охрана со специально обученными собаками. Я убеждал товарищей не делать этого, не бежать на тот свет, умереть никогда не поздно. И все же ночью 6 июля 1943 года пленные сделали в проволоке дыру. Желающих бежать оказалось так много, что создалась целая очередь. Один за другим смельчаки пролезали в дыру. Шесть пролезли, а седьмой в спешке зацепился за проволоку. Ни взад, ни вперед. Поднялся шум. Часовой обнаружил скопление людей и поднял тревогу. С вышек хлестнули пулеметные очереди. Все бросились в бараки. Успело убежать только 7 человек, но их тотчас же выловили и подвергли страшным пыткам: поломали руки и ноги, разрезали животы и потом расстреляли. Их истерзанные тела привезли в лагерь. Среди них были два члена нашего подполья: майор Лепехов и подполковник Чаганов.

Надо отдать должное исключительному их мужеству. Они многое знали, особенно майор Лепехов, о нашей организации и, несмотря на нечеловеческие муки, никого не выдали. На майоре Лепехове мы насчитали 36 ран, огнестрельных и колотых. На его груди лежал самодельный нож. По-видимому, его же ножом немцы его и пытали.

Мужественная смерть наших товарищей, наша общая стойкость убедили фашистов, что заставить нас работать они не смогут ни уговорами, ни голодом, ни силой. Они решили убрать нас с этого «Атлантического вала».

Рано утром нас под усиленным конвоем повели на железнодорожную станцию Ларвик. Вели нас по пустынным улицам города Ларвика. Норвежцы смотрели на нас из окон. При их попытке показаться у окна по ним раздавались автоматные очереди. Со звоном летели осколки стекол, куски кирпича.

Мы поняли — за окнами наши друзья. Уже только одна эта мысль подействовала на нас ободряюще. Но мы видели больше: норвежцы показывали в окна два растопыренных пальца — указательный и средний. В нашей колонне быстро догадались — это латинская буква V, первая буква слова «виктория» — победа. Значит, жители Ларвика или поздравляли нас с победой, или же поддерживали веру в победу. Было от чего подняться нашему настроению. Впрочем, мы и чувствовали себя победителями. Так фашисты не смогли заставить нас работать на военном объекте.

Знак победы на пальцах в последующем стал общенорвежским знаком дружелюбия к военнопленным. Однако даже за эту букву фашисты хватали норвежцев и тащили в гестапо на допрос.

Из Ларвика нас перевезли в Центральную Норвегию, в лагерь военнопленных Лиллехаммер, где без всякого дела продержали нас две недели. В Лиллехаммере мы установили связь с местной подпольной организацией лагеря. От них мы получали информацию о положении дел на фронтах. Нам было известно, что в лиллехаммерской организации есть радио и они регулярно принимали передачи из Москвы. Нам стало известно, что подпольем руководит наш военный врач. Позднее я узнал его фамилию — Посс. Он был прекрасный хирург и многим нашим военнопленным спас жизнь. Он вернулся на Родину, и мы с ним виделись в Москве. Отсюда нас повезли в Берген, посадили на суда и отправили на остров Фиэль вблизи Бергена. Этот остров малонаселенный, почти пустынный, кругом мрачный гранит. Его плоские горы, глубокие ущелья были покрыты чахлой растительностью. С одного взгляда на окрестность тоскливо заныло сердце — привезли в каменную могилу.

И все же по островку было разбросано несколько небольших рыбацких поселков и домиков.

Наш лагерь был расположен в большом ущелье — несколько бараков из фанеры были поставлены на гранитных площадках на разных высотах. Я попал в барак на самой высокой площадке, где старшим был майор Белов.

На острове нас заставили работать в каменоломнях и на строительстве шоссейных дорог.

Технология работы была такова: вначале бурильщики сверлили в скалах шурфы, подрывники (немцы) вставляли в них динамитные патроны и взрывали, затем мы гранитные глыбы разбивали на мелкие куски, грузили их в вагонетки и отвозили в камнедробилку. Полученную щебенку куда-то отвозили на строительство дорог.

Несмотря на видимую простоту, работа требовала не только физического здоровья, но и особой сноровки. Если неумело махать молотом, можно за целый день не разбить ни одного камня, а умело — можно колоть гранит, как дрова. А еще большее искусство требовалось от бурильщиков. Можно одним буром сделать за день десяток шурфов, а неумелый испортит десяток буров и не сделает ни одного шурфа.

Хотя на острове и не было «Атлантического вала», мы понимали, что косвенно и эта работа военного характера. Дороги на войне имеют большое значение.

Так что же делать? После событий в Ларвике наши люди еще более сплотились. Мы могли снова отказаться от работы. Но мы решили без особой нужды не дразнить немцев, не идти на открытый отказ. Тем более это не являлось военным объектом. Решили достигнуть цели другим путем и не рисковать жизнью: дела не делать и от дела не бегать. Объявили итальянскую забастовку и развернули диверсии. Нашим лозунгом было: «Ни одного полезного движения для врага» и «Вредить как можно больше».

С утра мы получали молоты, кирки, ломы, лопаты и выходили на работы. Руководили работами немецкие мастера, члены фашистской организации ТОДТ. Но были среди мастеров поляки, датчане и голландцы. Мастера с помощью конвойных заставляли нас работать. Мы шевелились еле-еле, для виду. Целый день каждый из нас стучал по одному и тому же камню, и практических результатов — ноль.

Особенно «хорошо» работали бурильщики. Они быстро усвоили одну способность этой работы — даже от незначительного перекоса бур застревал в граните, и вытащить его оттуда уже нельзя было. Искусству намертво загонять буры научил нас один польский мастер. Был он низенький, худой, щуплый и очень молчаливый. Ходил в зеленой английской шинели, говорил на ломаном польско-русско-немецком языке.

Майор Голубев как-то пытался овладеть искусством навечно загонять бур в гранит. Раз за разом попытка не удавалась. Мастер-поляк наблюдал за ним со стороны. Заметив бесплодные попытки Голубева, он подошел и показал, как надо это делать. Загнав бур глубоко в гранит и загубив его, мастер на чистом русском языке сказал:

— Вот так надо работать!

Майор Голубев быстро и хорошо усвоил эту науку. Буры стал загонять «умело», а главное, подружился с мастером, который стал снабжать нас свежей информацией. Когда немцы убедились, что мы «не умеем бурить», они стали поручать эту работу мастерам. Они же взрывали и шурфы. Нам оставалось только разбивать камни и подвозить к камнедробилке.

Выводить камнедробилку из строя оказалось значительно легче, чем загонять буры в гранит. Стоило ввалить в нее «орешек» килограммов на 70—100, и готово: раздавался сильный треск, грохот, скрежет железа и… наступала тишина. Дробилка останавливалась. Вверх поднималось облако пыли, прибегало начальство, ругалось — «доннер-ветер, руссиш швайн», — а мы как ни в чем не бывало молча стучим да стучим молотами по камням. Начальство, взбешенное поломкой камнедробилки, бегало среди нас, хватало каждого за грудки и кричало: «Ду саботаж».

Саботаж! Саботаж!

А у нас был один ответ: «Никс ферштейн».

На бурении наша «работа» еще долго сказывалась. В кузнице, где наваривались коронки на буры, работал член нашей организации капитан Никифоров. Он так «умело» наваривал эти коронки, что они отлетали от бура после двух-трех оборотов.

В связи с тем что работа плохо подвигалась, немцы усиливали репрессии, угрожали расстрелом. Однажды один солдат заметил не слишком усердную работу военнопленного, подбежал к нему и ударил его прикладом. Наш товарищ развернулся и огрел немца по голове лопатой, так что тот свалился. Когда же немец очнулся, он выпустил в нашего товарища всю обойму из автомата. Раненого мы отнесли в лазарет. Немцы его вылечили, а потом расстреляли. В этой связи я вспомнил один стих Долматовского о фашистской гуманности:

Сначала вылечат ангину, Потом на горло гильотину.

Так оно в действительности и было. Однако после этого случая немецкие солдаты подходить к нам близко опасались, и побои на работе прекратились.

Саботаж продолжался. На работе мы занимались чем угодно: рассказывали друг другу анекдоты, пересказывали прочитанные книги, а некоторые товарищи читали лекции на различные темы. Мне тоже приходилось читать лекции на темы: «Что такое фашизм» (в основном я пересказывал книгу «Гитлер над Европой». Очень хорошая книга. Я ее прочитал еще в 1936 г.), «Марксистско-ленинское учение о построении социализма», «О постоянно действующих факторах войны», «Методы ведения современных операций (армия, фронт, группа фронтов)». И должен сказать, что у меня никогда до этого не было такой примерной аудитории. Так мы проводили весь «рабочий день». И только редко, для вида, по особой просьбе мастеров, кое-что делали, особенно в ожидании большого начальства.

Однажды два наших товарища, Носов и Хоперский, члены нашей молодежной организации, несмотря на мое предупреждение о возможной слежке, снова свалили большой камень в дробилку. Их тотчас же схватили. Как говорится, на месте преступления. Суд краток и прост — расстрел.

Однако и такие репрессии нас не остановили. Более того, наше сопротивление все нарастало, наш коллектив все более и более укреплялся. Этому способствовали наши успехи на фронтах. Наша армия уже громила фашистов на их территории. О положении дел на фронтах мы знали из норвежских, шведских, английских и немецких газет и листовок Хаймат-фронта. Эту «почту» доставляли нам норвежцы. Мы чувствовали себя крепкими и монолитными, как норвежский гранит. Саботаж продолжался. Наша подрывная деятельность так широко развернулась, что немецкий комендант лагеря наконец вышел из себя и решил на нас повлиять. Он попытался воздействовать на нас весьма оригинальным способом.

Он был в чине капитана, являлся старым армейским служакой еще со времен Первой мировой войны. Его продвижению по службе, по-видимому, мешало большое увлечение шнапсом. Трезвым мы его никогда не видели. Он всегда был под градусом и ходил красный, как рак. За это мы прозвали его «красный капитан». Мы видели и понимали, что ему было в высшей степени наплевать на Гитлера и на весь Третий рейх. Главное для него было — избежать отправки на Восточный фронт. А наш саботаж мог вызвать нежелательный для него приказ свыше. Поэтому он пошел на весьма откровенный разговор с нами.

Выстроил он нас в центре лагеря, встал, раскорячив ноги перед строем, и, еле ворочая языком, начал говорить через переводчика:

— Я знаю, что все вы саботажники, вредители и не хотите работать. Но нужно это делать умело. Зачем вам открыто показывать свой саботаж? Зачем рисковать своими головами, а я из-за вас, проклятые русские свиньи, могу пострадать. Меня из-за вас могут угнать на русский фронт, а вам пришлют еще худшего коменданта. Не стойте вы целый день без движения. Шевелитесь хоть немного, делайте вид, что работаете. Ну, а если у вас что-то не получается, объясняйте мастеру, что вы не умеете, что вы офицеры, а не рабочие. А за неумение кто же вас будет расстреливать?!

Мы слушали «багрового капитана», буквально разинув рты. Переводчик Лагамайер («Лошадиная голова») переводил и от удивления сам качал головой. А в конце его речи Лагамайер от себя добавил:

— Вот это капитан! Такого мы с вами еще не встречали.

Совет капитана мы сочли благоразумным и стали выполнять его. Внешне на работе мы как будто стали веселей шевелиться, но дело подвигалось вперед такими же темпами.

Об этой речи капитана, видимо, донесли в гестапо (скорей всего, тот же переводчик!), и его вскоре сняли. Возможно, что его действительно послали на русский фронт. Вместо него прислали другого, и, как и предупреждал нас «красный капитан», значительно худшего. К нам прибыл палач Кох. По всей вероятности, он прибыл с инструкцией уничтожить нас.

В сентябре 1944 года в один из воскресных дней рано утром весь наш лагерь под усиленным конвоем повели в горы. Признаки были очень скверные — конвой автоматчиков в 200 человек значительно был усилен солдатами с ручными пулеметами и целой стаей собак. Наш путь в пустынную часть острова тоже говорил о том, что немцы задумали что-то очень скверное. Впереди и сзади ехали грузовики с тяжелыми пулеметами. По краям дороги тянулись автоматчики. Многие из них качали в отчаянии головами, давая понять, что нам угрожает смерть. Еще раньше мы условились в случае попытки массового расстрела «умирать с музыкой», то есть нападать на конвой и погибать в борьбе, уводя за собой в могилу и фашистов. Выбирать момент для нападения на конвой группа товарищей поручила мне.

Это было очень ответственное поручение. Какой момент самый удобный для смертников, приготовившихся умирать с боем? Честно говорю, меня охватывал страх не за себя, а за товарищей, которые доверили мне столь ответственное задание. Попробуй угадай! Поспешишь — погибли, отстанешь — погибли. Помог всем и мне как командиру выбрать правильную тактику неизвестный нам унтер-офицер, писарь гестапо.

Фашисты, в связи с изменившейся обстановкой на фронте и боясь ответственности за свои преступления (о чем уже было предупреждение трех глав правительств), массовые расстрелы стали проводить путем провокаций. Убедившись на неоднократных случаях, что советские пленные в случаях угрозы расстрела нападают на конвой, фашисты и стали провоцировать эти выступления. В таком случае, мол, конвой действовал в порядке самозащиты. Об этих методах расстрела была разработана подробная инструкция.

Примерно за месяц до этого события, о котором веду речь, товарищ Строеньев передал мне записку на немецком языке, которую ему сунул какой-то унтер-офицер — писарь гестапо. К этому времени я неплохо уже изучил немецкий язык и мог свободно читать. В записке была выдержка из инструкций по проведению массовых экзекуций. В ней прямо указывалось на необходимость провоцировать русских на выступления, а потом уже действовать со всей беспощадностью.

И вот, когда колонна шла в ущелье, я подумал, а не хотят ли фашисты спровоцировать нас на выступление. И чем больше я думал над этим вопросом, тем больше приходил к убеждению, что фашисты основательно подготовились к массовому истреблению: вокруг нас шла цепочка автоматчиков, впереди и сзади машины с пулеметами; в стороне от дороги продвигались группы солдат с пулеметами и собаками. Было ясно, что, если даже мы сомнем первую цепочку автоматчиков, нас уничтожат пулеметы внешнего оцепления.

Напряжение в колонне нарастало, а у меня еще больше. Я ломал голову над тем, как удержать людей от преждевременного выступления. А вдруг у кого-нибудь нервы не выдержат и кто-нибудь в отчаянии крикнет: «Бей фашистов!» Ведь это же все равно что бросить в огонь бочку с порохом. Все бы ринулись, не задумываясь, в бой, и мы все бы погибли. Конечно, много бы погибло и фашистов, солдат. Но в этих случаях эсэсовцы сознательно шли на жертвы — потерю своих солдат. Об этом с циничной откровенностью было сказано в инструкции. Все спасение наше было в выдержке и высокой дисциплине. Некоторые горячие головы уже предлагали мне начинать, но я передал по колонне приказ: «Выдержка! Не поддаваться на провокацию». Я хотел дать понять людям, что это провокация.

Немцы завели нас в глухое ущелье и поставили под огромной скалой. Кругом горы. Мы стоим в чаше с гранитными бортами. Впоследствии мы и назвали это событие «ямой». Выход из нее закрыли немцы. Они залегли на выходе и направили на нас стволы пулеметов и автоматов. Лучшего места для уничтожения массы людей трудно было выбрать.

Передал приказ: «Бросаться в атаку с первым выстрелом!»

А нервное напряжение достигло предела. Некоторых уже трясла нервная лихорадка, какая бывает перед расстрелом. Многие теряли чувство самоконтроля. Я видел, что такое же напряжение переживают и немецкие солдаты. А что, если кто не выдержит из них и нажмет спусковой крючок? Фашисты, конечно, знали, что вся эта полуторатысячная масса обреченных людей бросится на них, как раненый дикий зверь. Некоторые мои товарищи начали прощаться, обниматься и целоваться, готовились умирать. Нечего сказать, веселая была картина. Нужно было принимать срочные меры к разрядке нервного напряжения. А какие? Внезапно пришла мне в голову идея — разводить костры. Устроить вид будничной, бивачной обстановки. Я вызвал к себе товарищей и приказал разводить костры и греться. Здесь уже было не до совещания. Отдал приказ, и все. И что меня порадовало — приказ был быстро выполнен. Задымились десятки костров, а у костров стояли люди и грелись. Создалась обычная обстановка, как на привале, туристском походе. Послышались шутки, смех. Нервное напряжение спало. Разрядить это напряжение мне помогали члены нашей подпольной организации: Никифоров, Демин, Глухов, Морозов, Андреев, Корнилов, Шевралев, Биндюрин. Пять часов немцы держали нас под расстрелом. Не добившись выступления с нашей стороны, они повели нас обратно в лагерь. После этой «ямы» у многих из нас поседели головы. Этот мой третий по счету расстрел был самый тяжелый. Умирать одному гораздо легче, чем умирать с чувством ответственности за гибель других.

Мы в этом событии победили не только благодаря стойкости, мужеству и сознанию своего морального превосходства перед фашистами. Нет! Наша стойкость подкреплялась победами нашей армии на фронтах, а немецкие солдаты и офицеры видели уже гибель своего Третьего рейха. Укреплял наше моральное состояние и норвежский народ своим сочувствием и помощью. Не сказать о помощи норвежского народа и его организации Хаймат-фронт я не могу. Несмотря на незначительность населения на острове, мы, выходя на работу, часто находили меж камней и кустов свертки с продуктами.

Лично мне удалось установить связь с норвежской организацией Сопротивления, так называемым Хаймат-фронтом.

Было это так. Однажды я работал в группе пленных на переборке картофеля для нашей кухни в ямах городского сквера в г. Берген. Метрах в двадцати от нас норвежцы рыли котлован для убежища. Конвойных было всего два человека. Среди солдат было немало таких, которые сочувствовали нам и сквозь пальцы смотрели на некоторые нарушения порядка. Эти оба солдата были именно такие. Очень важным нарушением для нас был товарообмен с норвежцами. Мы якобы продавали, а норвежцы покупали у нас за хлеб и табак некоторые наши незатейливые поделки — трубки, шкатулки, куклы-матрешки. Солдаты «товарообмену» не мешали. А это была скрытая помощь нам норвежского населения, Красного Креста и Хаймат-фронта. Ведь наши поделки не стоили и куска хлеба, а нам за шкатулку давали по 5—10 буханок хлеба. Немцы удивлялись, что так много нам норвежцы платят, и говорили на них «фильдум» — дураки, но дураками-то оказались фашисты. Во время этого товарообмена я на английском попросил сообщить фронтовые новости, прислать газеты. Норвежцы сообщили, что наши войска взяли Курск, Киев. Пообещали завтра положить в уборной газеты.

На следующий день я нашел в уборной газеты и листовки. Конвойные в уборную не заходили, и я мог свободно скрыть газеты. В яме, где мы перебирали картофель, я под прикрытием товарищей просмотрел газеты: норвежские, немецкие и шведские, главным образом сводки, сообщения, новости. Но для более глубокого изучения газеты необходимо было доставить в лагерь. Способ доставки мы быстро нашли. Нам привозили обед в большом термосе, а по окончании работы мы несли его в лагерь. Немцы при входе заглядывали вовнутрь термоса, но не осматривали его днище. Путем остроумного приспособления мы в углублении днища палочками крест-накрест прикрепляли газеты и листовки Хаймат-фронта. В 1944 году мы благодаря этим газетам и листовкам располагали такой широкой информацией, что могли делать очень обстоятельные доклады о положении дел на фронтах. Обычно доклады делали, кроме меня, Глухов, Демин, Никифоров, Рогоза и др. Доклад делался в темноте и не в своем бараке. По окончании сообщения докладчик под бурные аплодисменты исчезал, и никто его в лицо не видел и не знал.

Гестапо стало известно, что в лагерь проникают сведения о положении на фронтах, и о докладах в бараках. Участились обыски, слежки, но и мы тоже приспособились к ним, стали хитрее и умнее работать. Провалов не было. Да и агентура гестапо стала работать хуже. Зная о положении на фронтах, гестаповские шпики боялись возмездия, всячески перед нами заискивали и проявляли активность уже в другом направлении. Помню, мы начали обживаться на острове Фиэль, налаживать связи, подумывали о мирном транспорте для организации побегов, как вдруг, буквально внезапно, нас перевезли в другой лагерь. У фашистов это было правилом — часто менять личный состав лагерей, чтобы исключить связи с внешним миром и приготовления к побегам.

В мае или июне 1944 года нас под усиленным конвоем повели к пристани, погрузили на пароход и направили в г. Берген. Здесь пересадили в вагоны и перебросили в г. Тонсберг. Они, как правило, больше года ни один лагерь на одном месте не держали.

Во время этой переброски мы по-настоящему посмотрели Норвегию и норвежцев. Около Бергена мы увидели живописные берега с глубокими фьордами, богатую растительность, красивые поселки и отдельные виллы, сады, поля. И увидели норвежцев, убедились, что они очень сочувственно к нам относятся. Повсюду мы видели знак приветствия — букву V пальцами и международный антифашистский знак «рот фронт» — поднятая и согнутая в кулак рука. Мы видели улыбки и дружелюбные взгляды. Мы поняли: норвежский народ нам друг в борьбе с фашистами, у него мы найдем поддержку.

Из Тонсберга нас переправили на остров Нерро, в 20–25 км к югу от города. Здесь лагерь был расположен в долине, недалеко от поселка Берген. В лагере нас поселили в фанерных бараках с обычным окружением: проволока, мины, пулеметы, бункеры и с усиленной охраной в 250 автоматчиков, вероятно, потому, что поблизости был норвежский населенный пункт.

В первый же день комендант лагеря капитан Свобода, высокий откормленный немец, объявил нам, что здесь мы будем получать 300 граммов хлеба, а работать опять-таки в каменоломнях. Русским комендантом назначили майора Белова. Не смогу сказать, почему немцы оказали ему такое доверие. У нас он особым доверием не пользовался, но не было и особых подозрений. Так, ни рыба ни мясо, фигура, не имеющая лица.

На другой день на большой горе мы стали расчищать площадку. Снова буры, молоты, взрывы и пр. Потом начали пробивать в горе тоннель. Мы поняли, что и эта работа имеет какое-то военное значение. Решили действовать по установленному ранее принципу: ни одного полезного движения для врага. Здесь тоже работой руководили немецкие мастера из организации ТОДТ, но репрессий они к нам не применяли. Мастера и конвой как будто бы не замечали нашего саботажа и диверсий. Они уже охладели к этим работам. Поражения на фронтах заставляли их больше думать уже о своей судьбе, чем об этих работах. Многие мастера и солдаты стали удивительно к нам лояльны. Мы уж сами внесли предложение работать поурочно, чтобы не торчать весь день в каменоломне и не глотать вредную каменную пыль. Нам установили норму — две вагонетки в день на человека.

Учетчиками были наши же товарищи, а мастера обычно куда-то уходили, тоже, по-видимому, умышленно, чтобы не мешать нам «работать» как нам вздумается. И вот началась интересная работа. Бригада, допустим, получала задание вывезти 20 вагонеток камня и грунта в день, а мы вывозили 2–3 вагонетки. Часам к 12 дня приходил мастер и справлялся, сколько вагонеток вывезено.

— Двадцать, господин мастер, — бойко лгал учетчик.

— Гут… нах хаузен (хорошо, домой), — командовал мастер, и мы шли отдыхать после «напряженного» труда.

Многие из нас работали на пристани на разгрузке пароходов, прибывших из Германии. Обычно на них доставлялись детали артиллерийского вооружения и оптика… Здесь наши люди работали тоже неплохо: много ящиков с деталями летело за борт.

Однажды мне тоже довелось быть участником такой выгрузки. Пароход разгружался с помощью кранов. Площадка, подвешенная на тросах, опускалась в трюм, там наши товарищи грузили на нее ящики. По сигналу площадка поднималась наверх, и крановщик поворачивал ее на берег. В трюме, как правило, находились только пленные. Немцы туда спускаться не решались. Наши товарищи получали полную свободу действий — вскрывали ящики и смотрели, что к чему. Наиболее ответственные детали вынимали и выбрасывали в море через иллюминаторы. А что значит, если из комплекта выбросить какую-либо деталь? Это значит, что собрать и привести в действие пушку или какую-либо аппаратуру нельзя.

Во время разгрузки кран часто заедало. Там, наверху, на кране тоже сидел наш друг норвежец. Он хотел помочь великой Германии так же, как и мы. Поэтому и кран его часто «заедало». Пока исправлялся кран, нас заставляли производить разгрузку вручную. Одни подавали ящики из трюма, другие выносили их на пристань. Времени, конечно, для такой разгрузки требовалось в десять раз больше. Возле рубки стоял капитан-норвежец, курил и наблюдал за работой. Как только наблюдающий за работой немец уходил на пристань посмотреть, как идет ремонт крана, капитан судна манил пальцем грузчика с поклажей к себе за рубку и жестом показывал: «За борт!» И ящик летел в море. Меня он тоже пригласил за рубку, и я с величайшим удовольствием «разгрузился за борт». Так и шло — ящик на пристань, два в море.

В конце разгрузки мы получили от капитана премию за «хорошую работу» — несколько буханок хлеба и копченую рыбу.

Этот капитан пользовался у нас хорошей репутацией, но, к сожалению, я запамятовал его фамилию.

Самым активным «грузчиком» на пристани среди нас был член нашего подполья Костя Водопьянов. Он работал бригадиром, и так активно, что я иногда удерживал его, чтобы не подвести всю бригаду — 30 человек — под расстрел.

На западное побережье Норвегии немцы завозили не только прицельные приспособления, но и крупные орудия. Выгружали их где-то на пристани, а затем на специальных тележках тракторами вытягивали на гору. Одну из таких пушек калибра 380 мм, снятую, по слухам, с поврежденного линкора «Тирпиц», два трактора тащили в гору мимо нашего лагеря. На крутом подъеме и на закруглении тракторы застряли. В это время с работы возвращалась бригада Строеньева — 30 человек. Трактористы что-то крикнули конвойным. Наша бригада поняла это как просьбу о помощи. Ухватились наши ребята за тело орудия и стали «помогать» тракторам, да так ловко, что пушка, слегка продвинувшись, еще более накренилась и… загремела в ущелье, увлекая за собой тракторы и трактористов. Конвоиры растерялись, не зная, что делать. Строеньев им посоветовал: «Шнель нах хаус» (скорей домой). Конвоиры поняли его команду и погнали бригаду в лагерь бегом, приказав никому ничего не говорить.

В тот же вечер Строеньев пришел ко мне и рассказал, как они «помогли» тащить пушку. Но сам был напуган:

— Что же теперь будет, товарищ майор?

Я с нарочитой строгостью ответил:

— Когда ты пушку валил в ущелье, ты спрашивал меня? А теперь умей сам отвечать за свои действия.

— Товарищ майор, ей-богу, мы не виноваты. Она сама, дура, туда свалилась.

Я засмеялся.

— Ну хорошо, — говорю, — я тебе верю, а как гестапо?!

Я посоветовал то же самое, что и конвойные, — молчать.

В ту ночь я почти не спал, прислушивался, что делается на дороге и в немецком городке. Всю ночь там слышался гул машин и раздавались голоса немецких солдат, но нас не потревожили. Утром при выходе на работу мы видели: внизу, в ущелье, лежало тело орудия, зарывшись казенной частью глубоко в землю. Майор Шевченко, шедший со мной рядом, хитрый хохол, умеющий тонко пошутить и сохранять при этом очень серьезный вид, толкнул меня локтем и спросил:

— А как ты думаешь, зачем эта дура туда угодила?

— А черт ее знает. Может, немцы на парашюте ее туда сбросили?

— Ты очумел, майор. Тысячу пудов на парашюте?

Я промолчал.

Пушка валялась на дне ущелья около двух месяцев. Для ее подъема немцы привезли несколько подъемных кранов, домкратов и с большим трудом выволокли ее оттуда. Но стрелять из нее так и не пришлось — кончилась война.

В этом лагере мы также чувствовали дружескую руку норвежского народа. Можно прямо сказать, что норвежцы спасли нас от голодной смерти. Сами испытывая острый недостаток продовольствия, они систематически оказывали нам весьма существенную помощь продовольствием. Причем оказывали помощь с опасностью для своей жизни — фашисты ведь за это расстреливали.

Методы передачи продуктов были такими же, как и на острове Фиэль. На месте работ мы находили пакеты с продуктами (хлеб, картошка, рыба). Особо широко развернулся здесь «товарообмен». Наши нехитрые поделки мы меняли на продукты. К месту работ подходили женщины и дети, просили совершить «обмен», обещая при этом некоторую долю солдатам. Солдаты охотно разрешали, но и здесь весьма удивлялись, как это норвежцы за плохонькую шкатулку отдавали две-три буханки хлеба, и опять говорили: «Фильдум!» (дурак).

Хаймат-фронт и здесь систематически поддерживал с нами связь, пересылал нам свои нелегальные листовки и газеты. В Тонсберге эту связь поддерживал товарищ Водопьянов — морской офицер, человек широкообразованный, мужественный и хорошо знающий английский язык. Он, как я уже говорил, работал на пристани, вошел там в контакт с моряками. От них получал газеты и листовки. Листовки он проносил в своих деревянных колодках: для этого в каблуках выдолбил дыры, засовывал туда листовки, затыкал деревянными пробками. Однажды он принес мне карту Европы, на которой я потом регулярно отмечал

фронтовую обстановку. Время от времени я по этой карте делал сообщение о положении на фронте. Эта карта пережила много обысков, но я все же сумел доставить ее в Москву. Сейчас эта карта и образцы листовок Хаймат-фронта находятся в моем партийном деле в архиве МГК КПСС. Когда уже была написана эта работа, я узнал при повторном разборе моего партийного дела, что эта карта пропала.

Хаймат-фронт в листовках призывал норвежцев помогать русским пленным продовольствием и организацией побегов.

Хаймат-фронт — это общенародная антифашистская организация. Ее участники — это подлинные патриоты, смелые и самоотверженные люди. Немцы беспощадно расправлялись с ними. Но Хаймат-фронт тоже не оставался в долгу. Бесследно исчезали крупные фашистские офицеры и чиновники, на улицах находили убитых офицеров, взрывались и горели склады, мосты. Даже дом гестапо в центре Осло был взорван. Немцы чувствовали себя в этой якобы покоренной стране очень неуютно, хотя хвалились, что они завоевали ее и отсюда не уйдут.

Хаймат-фронт имел также свои партизанские отряды. Они производили налеты на немецкие отряды и гарнизоны. Основной костяк отрядов был из остатков норвежской армии. Часть армии успела эвакуироваться в Англию, а часть рассеялась по стране, начав партизанскую борьбу с оккупантами. Были в отрядах и наши пленные, бежавшие из лагерей.

Одной из задач Хаймат-фронта была организация помощи русским пленным. В Хаймат-фронт входил Красный Крест Норвегии, который существовал также нелегально.

Красный Крест под носом немцев организовал централизованное снабжение пленных хлебом. Муку собирали у населения, получали от Красного Креста Швеции и даже из немецких складов. Выпеченный хлеб поступал в булочные. Через специальных людей хлеб доставляли в лагеря. Нам удавалось иногда самим получать хлеб прямо из булочной целыми мешками. Так было в Бергене и Тонсберге. Хлеб обычно, поделив между собой, мы съедали по дороге в лагерь.

В Хаймат-фронт входили все партии Норвегии, но основной и самой мощной была Рабочая партия. Но туда входили коммунисты, они являлись самой активной частью Хаймат-фронта и несли самые большие потери. В Хаймат-фронт входили также предприниматели, домовладельцы, торговцы и многие представители интеллигенции.

Хаймат-фронт в борьбе с фашистами сыграл очень большую роль, а мы, военнопленные, благодарны ему хотя бы просто за то, что с его помощью мы были спасены от голодной смерти. Нужно сказать, что борьбой Хаймат-фронта идейно руководил сам король Норвегии Хокон. Он часто выступал по радио в Лондоне и давал указания по борьбе. Его выступления принимались по подпольному радио, печатались в листовках, а листовки распространялись среди населения, а некоторые попадали к нам. Выступления короля Хокона по радио были патриотичны и дружелюбны к нам. Я не могу не привести отдельные выдержки из попавшей к нам листовки. Это выступление короля Хокона в октябре 1944 года актуально и до сегодняшнего дня в отношении поджигателей войны, которые под предлогом борьбы с «русской угрозой» готовят термоядерную войну. Вот одна из выдержек:

«Русская угроза — явление не новое, мы знаем миф о русских «лаптях» в царское время, новое, что пришло после русской революции, — «большевистская угроза». Сейчас нет никаких доказательств, что Россия имела по отношению к Норвегии какие-либо агрессивные планы. Наоборот, нет недостатка в доказательствах того, что страх перед русскими и большевиками систематически возбуждается государствами и кругами, имеющими агрессивные планы против России. В истории начиная с 1918 года имеется более чем достаточно тому примеров. Представители реакционных кругов пытались посеять этот страх и в норвежском народе. Эти круги заинтересованы в том, чтобы норвежское население поддерживало войну Гитлера против Советского Союза. И эти люди хотят прийти к власти в Норвегии после войны. Советский Союз был и остается решающим фактором в борьбе демократических сил против гитлеровского варварства. В нашей национальной борьбе норвежские коммунисты стояли в первых рядах мобилизации боевых сил народа против угнетателей и против тех, кто не стремится к развитию Норвегии на основе Конституции. Путь к свободной, независимой демократической Норвегии — путь лояльного и честного сотрудничества со всеми объединенными нациями, в том числе и с Советским Союзом. Этот путь — честное сотрудничество всех подлинно патриотических сил норвежского народа, и коммунистов в том числе. У нас есть много доказательств того, что Советское правительство и советский народ относятся к нам дружественно, их симпатии на нашей стороне. Сегодня мы с восхищением и восторгом следим за героической и победоносной борьбой Советского Союза против общего врага. Долг каждого норвежца оказывать советским союзникам самую большую поддержку.

Король Норвегии Хокон. 26 октября 1944 г.»

(Немецкая листовка «Русская угроза»).

Мы были благодарны королю Хокону и симпатизировали ему.

В начале 1945 г., когда Советская армия громила немцев за пределами своих границ, к нам в лагерь опять пожаловали власовские вербовщики в сопровождении немецких офицеров и агентов гестапо. Во главе вербовщиков был полковник Зверев, бывший командир одной из дивизий 6-й армии, и старший лейтенант Краснов.

Капитан Свобода на поверке объявил нам, что приехало «наше начальство», и что оно намерено провести набор в армию Власова, и что мы обязаны с должным вниманием отнестись к их призывам и предложениям. После поверки мы разошлись по баракам с тяжелыми думами. Все ругались: опять эти ублюдки приехали по наши души. Грозились: ну, мы им покажем власовскую армию. Действительно, уже 1945 год. Гибла немецкая армия под ударами советских войск, а эти прохвосты приехали нас вербовать, чтобы мы спасли от разгрома фашистов на фронте нашими руками. Какими же нужно было быть идиотами, чтобы заниматься среди нас вербовкой. Актив нашего подполья, обсудив положение, решил всеми мерами срывать власовскую вербовку. Мы рекомендовали — на беседы добровольно не ходить. План «встречи» нашего «начальства» был обсужден также с руководителями групп: Котельниковым, Строньевым, Берниковским, Глуховым и др. Особенно даровит на разные выдумки был старший лейтенант Берниковский. Он пообещал «лицом в грязь не ударить».

На другой день после вечерней поверки явился к нам старший лейтенант Краснов. С повышенным театральным пафосом он начал речь о целях власовского движения. Вдруг кто-то из строя его прерывает:

— Господин старший лейтенант, можно вопрос, чтобы не забыть?

Краснов с вершин наигранного пафоса упал на землю. Недовольно спросил:

— Ну, в чем дело?

— Господин лейтенант, можно узнать, за сколько вы продались немцам?

Краснов побагровел, задохнулся. И вдруг, взорвавшись криком: «Кто? Кто это сказал?» — рванулся в толпу, стал хватать пленных за руки, за грудки. Вокруг него сжалось кольцо.

— Ну, ты, гнида, потише. Проститутка! Фашистский ублюдок!

Краснов завертелся, растерялся, а вокруг злые лица пленных, готовых сейчас же растерзать его. Помог предателю немецкий офицер, который пробился к нему через толпу. С опущенной головой, как побитая собака, Краснов поплелся за ним в немецкие казармы.

На следующий день к нам в барак пожаловал сам полковник Зверев. Его сопровождали немецкий офицер и чин из гестапо. Мы в это время ужинали. Зверев обратился к нам:

— Господа офицеры, я хочу с вами побеседовать. Настало время решать вам свою судьбу. Возможно, я чем-либо вам помогу. У меня есть полномочия нашего правительства.

Крик из угла:

— Какого правительства?

— Нашего, власовского, — ответил Зверев.

— Пошел ты… (нецензурно) со своим правительством! — раздался тот же голос.

Зверев делает вид, что не слышал крика, и продолжает речь. Тогда Берниковский Борис, ужинавший у дверей недалеко от Зверева, громко обращается к нему:

— Господин полковник, разрешите выйти в уборную, рези в животе.

Зверев поморщился:

— Неужели не можете десять минут выдержать?

— Не могу, господин полковник, живот пучит, пища плохая.

— Хорошо, идите, не мешайте нам. У кого еще рези? — пытался съязвить власовец. — Выходите молча.

И тотчас же все двинулись к двери. Через минуту барак опустел. Зверев с офицером гестапо вышли из барака последними.

А в уборной в это время шел митинг. Уборная была большая — это огромный ров с длинной деревянной перекладиной посередине, стены и крыша фанерные. Усевшись ласточками на этом бревне, люди обсуждали «текущие события». Члены подпольной организации призывали дать отпор изменникам, предателям Родины. А Ковалевский на стенке уже выступил с известными стихами на злобу дня. Люди стояли и читали:

По лагерям идет молва: Дадим отпор бандитам дружно. Долой вербовщиков РОА — Вонючих жаб зловонной лужи!

На следующий день Зверев пытался провести беседу во втором бараке. Но там поступили еще более решительно: без всяких объяснений все встали и вышли из барака.

Зверев озверел. Приказал приводить к нему пленных на беседу под конвоем, группами по 5–6 человек. Но и этот метод провалился. Зайдет конвой в барак и вызывает по списку людей, но никто не отзывается.

— Где люди? — спрашивает унтер-офицер.

— Не знаю, наверное, в уборной.

Постоит конвой минут десять, а потом начинает хватать первых попавшихся и отводить их на беседу к Звереву.

Попал таким образом на беседу один старшина-украинец, бывший председатель колхоза. Он, можно сказать, «словчился» попасть в наш лагерь, так как офицером не был. Он полагал, что здесь будут лучше кормить, чем в обычном, а оказалось наоборот. Явившись к Звереву, он четко ему отрапортовал. Зверев разрешил ему сесть, угостил сигареткой и начал разъяснять цели власовского движения. Старшина слушал и курил. Зверев убеждает его в необходимости записаться в РОА, агитирует его уже 10–15 минут. Старшина слушает, молчит и курит, а потом говорит:

— Господин полковник, разрешите еще закурить и подумать.

Зверев разрешил:

— Курите и думайте.

Старшина курил и «думал» еще 10 минут, выкурил почти всю пачку сигарет.

— Ну, как? Надумал?

— Никак нет, господин полковник. Разрешите еще закурить и подумать?

Ожидавшие своей очереди для беседы со Зверевым в соседней комнате услышали в кабинете оглушительную ругань, глухой удар, и в следующий момент дверь распахнулась: в коридор вылетел старшина и распластался на полу. За ним в дверях показался разъяренный Зверев:

— Вон отсюда, большевистская сволочь!

Все, ожидавшие своей очереди, быстро поднялись и убежали, так и не попробовав сигарет полковника. А старшина потом бахвалился: я, говорит, выкурил у Зверева пачку сигарет.

Комендант лагеря капитан Свобода пытался помочь вербовщикам. Он угрожал нам расстрелом, если мы не пойдем в армию Власова. В эти очень тяжелые для нас дни мы мобилизовали все силы и все средства пропаганды. Здесь я должен еще раз с благодарностью вспомнить нашего поэта Ковалевского. Каждый раз в беседах с пленными мы напоминали строчки его стихов и писали их на стенах в уборной. Например:

На шкурников сытых гляжу я, А ненависть в сердце горит: Нет, с голоду лучше умру я, Чем подлым изменником быть!

Чтобы повлиять на нас, офицеров, Зверев прибег еще к такому трюку: к нам в лагерь завезли красноармейскую команду, которая якобы согласилась записаться в РОА. Этим примером Зверев думал поколебать наше упорство. Мы направили в барак к красноармейцам Берниковского Бориса. Офицерам туда заходить не разрешалось, но Берниковский обменялся с красноармейцем костюмом и проник в барак.

— Товарищи! Советская армия изгнала фашистов с советской земли, добивает их на территории Германии, а вы решили идти на фронт помогать им воевать против ваших отцов, братьев, сынов.

— Нет! — кричат все. — Нас куда-то записали. Мы сами не знаем куда.

— Так вот знайте, вас записали в РОА, во власовскую армию, и скоро вас повезут на фронт. Мы, офицеры, все отказались записываться в РОА, а вас обманули.

— Никуда мы не поедем! Пошли они к… матери. Помогите нам!

Все красноармейцы отказались записаться в армию Власова и не пускали в свой барак Зверева и его сопровождающих. Фашисты грозились разнести барак, но мы предупредили коменданта, что поможем солдатам, и фашисты побоялись пойти на массовые репрессии. Обстановка уже была другая.

Во всех описываемых мной событиях из жизни и борьбы наших людей в фашистских концлагерях нужно видеть организующую роль подпольных антифашистских организаций, состоящих в основном из коммунистов. Без ее руководства просто немыслимо было бы наше выживание. Поэтому я хочу сказать несколько слов о нашем подполье.

Считаю необходимым более подробно раскрыть систему нашей подпольной организации. Я уже говорил о подполье во Владимир-Волынске, Хаммельбурге, сейчас расскажу о подполье в Норвегии.

По прибытии в Норвегию в лагере было несколько групп, созданных раньше в различных командах и лагерях. Вначале эти группы между собой не были связаны. Затем сама жизнь подсказала нам необходимость объединения и централизованной координации действий (работы). Надо было, следовательно, создать какую-то форму централизованного руководства. Но как? Сделать это путем выборов было невозможно.

Объединение всех групп и централизация руководства произошли тем путем, который подсказала нам сама жизнь.

Режим офицерского лагеря был зверским. Нам не разрешалось собираться в группы больше трех человек, ходить в барак друг к другу, иметь бумагу и вести какие-либо записи, читать газеты. Ежедневно нас два раза обыскивали (при выходе на работу и при возвращении). Два раза в неделю в бараках производился внезапный ночной обыск.

И, конечно же, фашисты создали разветвленную сеть провокаторов. Это были наши самые опасные и злейшие враги. По их доносам очень много погибло наших лучших товарищей. Кроме того, фашисты заслали к нам в лагерь воров, бандитов, которые всячески пытались дезорганизовать наш быт. Нам не разрешалось разговаривать с немецкими солдатами, офицерами и норвежцами. За нарушение лагерных правил существовало только одно наказание — расстрел.

И в дополнение ко всему этому мы выполняли тяжелую физическую работу с 8 часов утра до 20 часов вечера ежедневно, кроме воскресенья. При плохом питании и такой физической нагрузке фашисты обрекли нас на медленное умирание.

Условия режима определяли и методы работы нашего подполья. В организационном отношении подполье строилось в основном по принципу параллельного существования многих маленьких групп (3–5 человек), которые между собой не были связаны и часто даже не знали о существовании друг друга. Обычно эти группы возникали сами собой в бараках, командах и ротах в силу прежних знакомств по армии или по землячеству. В группе естественным путем по званию, по развитию выделялся групповой организатор.

Во главе каждого барака (команды) обычно выделялся кто-нибудь один из более активных и авторитетных товарищей, который брал на себя функции организатора (парторга). Он имел контакт только с групповыми организаторами, рядовые подпольщики о его роли ничего не знали.

Парторги, в свою очередь, имели контакт с лагерным организатором и встречались с ним в одиночку, не зная о существовании других парторгов. Вся работа строилась на принципе личного общения в «одиночку», «один на один», «с глазу на глаз», с таким расчетом, чтобы никто третий не видел и не знал.

Эта схема вырабатывалась самой жизнью в течение длительного времени. Если происходил провал одного звена, то остальные звенья могли уцелеть, остаться и вести работу самостоятельно.

Объединение всех групп в общелагерную организацию тоже определилось самой жизнью. Наша вюрстбургская организация являлась самой сильной и многочисленной — она и послужила основой объединения всех прочих групп. Объединение это произошло так.

Однажды на работе ко мне подошел товарищ Строньев и заявил, что он прибыл по поручению комитета с просьбой, чтобы я вошел в состав их комитета и взял над ними шефство. (Со всеми подробностями это сказано в коллективном письме, которое приложено к моему личному партийному делу и находится в архиве. К сожалению, и это письмо пропало вместе с картой.) В результате подробной беседы с товарищем Строньевым было решено его организацию разбить на группы по 3–5 человек во главе с членом комитета. Сам Строньев как парторг должен был поддерживать контакт только со мной и с каждым группоргом в отдельности. Договорились о моей кличке — «Высокий».

Потом ко мне подошел политрук Котельников, который знал меня еще до войны как секретаря парторганизации штаба 33-й стрелковой бригады (Петергоф). Он рассказал, что у него есть группа боевых друзей. Мы с ним договорились в том же духе, как и с тов. Строньевым. Затем я сблизилися с группами Кривицкого, Водопьянова и Берниковского. Таким образом, как-то само собой получилось, что я стал связующим звеном между различными группами. Этому способствовал и тот факт, что в этот период я держал в своих руках все нити нелегальной связи с Хаймат-фронтом, регулярно получал газеты и листовки, вел карту обстановки на фронтах. Я снабжал всех информацией, встречаясь поодиночке с парторгами бараков и давая советы по разным конкретным делам и вопросам.

Мы стремились к тому, чтобы о существовании подпольной организации знало бы как можно меньше людей. Понимая это, товарищи и не стремились все знать. Если же кто проявлял повышенную любознательность, его тотчас же брали под подозрение как возможного провокатора. Например, я сознательно не интересовался пофамильным составом организации и не вел никаких списков. Я вполне довольствовался только количеством людей в отдельных организациях. Много знать о подполье было опасно: попадешь на допрос в гестапо — скажешь все, что знаешь и не знаешь. Лучше было не знать.

Прежде чем дать какое-либо указание, совет, я сам советовался с группой близких, проверенных товарищей. Никаких мероприятий без предварительного обмена мнениями не проводилось. Как-то само собой выработалось постоянное руководящее ядро организации, которое состояло из следующих товарищей: Новобранец, Водопьянов, Глухов, Демин, Котельников, Кривицкий, Морозов, Рогоза, Строньев, Никифоров. Эту группу можно считать общелагерным комитетом, но мы избегали каких-либо названий и между собой также работали с глазу на глаз. Никогда мы не собирались всей группой и не проводили в подполье никаких собраний, совещаний и заседаний. Встречались в одиночку и группами не более трех человек, ходили по лагерю, прогуливались и обсуждали свои дела. Таким способом выявлялись мнения по разным вопросам. Я определял, к какому мнению склонялось большинство товарищей. В соответствии с этим и давал советы или указания парторгам бараков и команд. Общую информацию о положении на фронтах и внутри Норвегии я давал этим товарищам только в одиночку, у себя на нарах, организовав прежде всего хорошую охрану. Кругом меня по бокам и сверху надо мной располагались мои надежные товарищи. Когда я убеждался, что охрана на месте и есть наблюдение у дверей, я разрешал залезать ко мне на нары очередному визитеру, извлекал карту из тайника; карта была сложена в гармошку и засунута в щель между досками нар. По карте я докладывал обстановку на фронте. Никому не разрешал самостоятельно ко мне приходить, а только по приглашению. Этим я избегал очередей и неизбежного знакомства людей друг с другом. Никто не должен был знать друг о друге и связях со мной. Такая система позволяла иметь очень глубокую конспирацию, обеспечивала от слежки провокаторов. Никто полностью не знал всего подполья. Эта структура сыграла положительную роль в условиях фашистского лагеря, но создала нам большие трудности на Родине в части восстановления истории организации. Многие говорят о «семье», но никто толком ничего сказать о ней не может.

Первую попытку воссоздать организацию мы сделали после освобождения в мае 1945 года. Но, поскольку все руководящие товарищи (группорги, парторги и лагерные организаторы) выехали из лагеря на работу по репатриации, возглавили полки, тогда восстановить численный и списочный состав организации не удалось. Да и не было в этом большой нужды. И, кроме того, не было еще гарантий нашей полной безопасности. Мы, коммунисты, могли еще попасть в беду. В Норвегии находились союзники, а что от них можно ожидать? Поэтому мы договорились пока из подполья не выходить. Это решение нарушил Смирнов (по плену Доронин). Ему вдруг очень захотелось сделаться «вождем» подпольной борьбы с фашизмом — секретарем «семьи». Мы его не очень вежливо одернули (о чем расскажу ниже) и условились пока что именовать нашу организацию «СЕМЬЯ» и не раскрывать ее организации. Это наименование многие и сохранили в памяти, ничего не зная о ее структуре.

По возвращении на Родину Смирнов (Доронин) сделал еще одну неблаговидную попытку объявить себя «отцом семьи». Ему удалось ввести в заблуждение корреспондента газеты «Советская торговля» И. Ростроста, который опубликовал статью с восхвалением Смирнова, приписал ему роль «вождя» и «отца». Вся его статья «Непокоренные», о Смирнове, совсем не соответствует действительности.

Только лишь в результате длительной и кропотливой работы по восстановлению связей с товарищами на основе их воспоминаний и своего личного архива мне удалось восстановить списочный состав нашего подполья. Однако эту работу нельзя еще считать законченной.

Некоторые люди уже умерли и унесли с собой в могилу многие сведения.

Состав основных групп подполья был следующий:

1. ВЮРСТБУРГСКАЯ ГРУППА (ГЛУХОВА)

Глухов, Никифоров, Демин, Шувалов, Марченко, Шевченко, Говоров, Смирнов (Доронин), Лукачев, Андреев, Шуралев, Заикин, Хоролец, Горбатов, Регент, Голубев, Коротя, Рогоза, Ковалевский, Калиниченко, Костюк, Лысенко, Биндюрин, Коханов, Горбун, Водопьянов, Тищенко, Новобранец, Трофимов, Лепехов (расстрелян), Екименко.

2. ГРУППА СТРОНЬЕВА (Морозова)

Строньев, Корнилов, Волкодав, Цегельник, Лавриненко, Сидоров, Ищенко, Захаров, Гук, Чистоплюев, Меньших, Бондаренко, Ханин, Токарь, Носов (расстрелян на острове Фиэль), Тягун, Спиров, Попов, Барышев, Морозов, Газарян, Степанов, Хоперский (расстрелян на острове Фиэль).

3. ГРУППА КОТЕЛЬНИКОВА

Котельников, Пасынков, Ширяев, Мильчаков, Юмашев, Ярославский, Москвин, Доронин, Воронов, Гринцевич.

4. ГРУППА КРИВИЦКОГО

Кривицкий, Назин, Чернов, Есаков, Смушков, Москаленко, Леня (фамилию не помню), Пальцев, Гончаров, Чумак, Шкутько.

5. ГРУППА ВОДОПЬЯНОВА

(Состав по фамилиям не установлен из-за смерти Водопьянова.)

Всего в лагерной подпольной организации насчитывалось около восьмидесяти человек.

В отношении руководства подпольем следует сделать некоторые уточнения. Часто задают вопрос, кто был руководителем той или иной группы. Каждый из нас затрудняется дать точный ответ. Разными людьми называются разные люди. Каждый говорит о том человеке, с которым он был лично связан. Эти затруднения с выявлением руководителей закономерны, так как мы не имели ни выборных, ни назначенных руководителей.

Я указываю руководителей групп тоже по принципу моих личных связей, но это не значит, что в группах не было людей, более активных и авторитетных, чем указанные мною. Также не претендую я и на свою какую-то исключительную роль в руководстве. Такого вопроса в условиях подполья никто не ставил. Работали коллективно, дружно, сплоченно, и никто не пытался подчеркивать свою руководящую роль. Больше того, активисты даже всячески затушевывали свою роль. Повышенный интерес к твоему имени мог навести на тебя ищеек гестапо, и тогда такого руководителя ожидал только расстрел. После освобождения, правда, появились некоторые охотники присвоить себе руководящую роль в подполье. Особую активность в этом, как я уже говорил, проявил Смирнов (Доронин).

Необходимо кратко рассказать и о нашей духовной жизни.

Так уж создан человек, что как бы ни была тяжка и мрачна его жизнь, а он находит время для раздумий, для душевных бесед с друзьями, для песен, мечтаний, рассказов.

Все это было и среди нас. По существу, мы все были смертниками, а духом не падали, не сдавались. Мы черпали новые и новые силы в беседах, лекциях, в пересказах классических произведений русской литературы.

Стоим, бывало, где-либо на стройплощадке целый день, опершись на лопаты и кирки. И вот кто-нибудь из бригады по собственному почину или по просьбе товарищей начинает лекцию, пересказ произведения, собственную бывальщину. Нередко проводились лекции на очень серьезные темы. Мне, например, приходилось читать лекции на следующие темы: «Что такое фашизм», «Основы марксистско-ленинского мировоззрения», «Метод ведения современной наступательной операции», «Почему мы победим». Часто приходилось делать обзор военных событий на фронтах.

Вспоминая сейчас свои лекции, я должен сказать, что у меня ни раньше, ни позже не было такой внимательной, чуткой аудитории, которая была в фашистском плену. Докладчика, как правило, слушали не прерывая, давали ему полную свободу во времени. Регламента не существовало. В нашем распоряжении был целый рабочий день (12 часов). После доклада (лекции) задавались вопросы, а потом начиналась дискуссия. Иногда на какую-либо тему мы не уставали беседовать по несколько дней, с равной пользой как для докладчика, так и для слушателей. Помню, майор Слябиев читал нам курс радиотехники. На что уж сухая и узкая тема, но и она вызвала широкий обмен мнений. Поэт Ковалевский часто читал нам свои стихи. Была одна неиссякаемая и увлекательная тема — кулинария. Лекции на эти темы читали специалисты. О-о, здесь мы, голодные и истощенные, были и неутомимые слушатели, и собеседники! У каждого был по этой части свой опыт и познания. Мы серьезно обсуждали все способы и методы приготовления всех блюд, кондитерских изделий и вин. И я думаю, что нет более подготовленного по этой части человека, чем бывший военнопленный.

В воскресные дни, дни отдыха, мы пели песни не потому, что нам было весело. Песня поддерживала наше моральное состояние. Для песен у немцев не было запрета. Больше того, очень многие из наших звероподобных стражей почему-то очень любили слушать русские песни, в особенности «Из-за острова на стрежень» (о Степане Разине). Очень любили мы песню Дунаевского «О родине». Пели «Москва моя, ты самая любимая», «Тачанку», «Катюшу». Немцы, слушая, слов не понимали, а наш переводчик «Лошадиная голова» помалкивал. Ему, по-видимому, тоже песни нравились.

В дни общесоюзных праздников, в особенности в Дни Красной армии, мы делали доклады в бараках политического характера. Все это делалось, конечно, особыми методами, с особыми предосторожностями.

Докладчик обычно забирался в самый темный угол барака. Выключался свет. И вдруг! В затихающем перед сном помещении раздавался громкий возглас:

— Товарищи! Сегодня исполнилась 26-я годовщина Красной армии!

В бараке воцарялась мертвая тишина. Если же кто пытался помешать, в сумерках получал предупреждение кулаками, а докладчик давал краткий обзор по истории организации Красной армии и сообщал последние новости с фронтов. Закончив доклад под аплодисменты, докладчик в окружении надежных товарищей исчезал из барака. Никто не знал этого докладчика в лицо, а голос забывается.

И надо отметить, провалов не было. (Этот доклад я сам делал в бараке Белова.)

Весной 1945 года, когда остатки фашистской армии добивались уже под Берлином, а в Финляндии и Северной Норвегии были уничтожены их группировки, моральное состояние немецких войск в Средней и Южной Норвегии упало до нуля. Начались паника и деморализация. Старшие офицеры и крупные чиновники-эсэсовцы прихватывали все, что можно было унести с собой из награбленного в Норвегии добра, начали, попросту говоря, смываться в Швецию.

В эти дни созрела возможность и для нашего освобождения. Однако пришлось провести немалую борьбу, чтобы возможность превратить в действительность.

Несмотря на общий развал немецкой армии, мы все же сидели за проволокой и под усиленной охраной, обложенные штабелями снарядов и мин, подготовленных для взрыва. Буквально — мы сидели на пороховой бочке. Особенно наше напряженное состояние усилилось, когда прошел слух, что во главе Германии стал Гиммлер и что он якобы намерен бежать в Норвегию и здесь продолжать войну. Чувствуя себя обреченными, мы внимательно следили за развитием событий и готовились к борьбе за свою жизнь.

Однажды в лагерь ворвались немецкие солдаты и начали снимать и рвать портреты Гитлера. Многие из них просили у нас справки о том, что они хорошо к нам относились. Мы отвечали, что справки будем давать после своего освобождения.

6 мая на утренней поверке комендант лагеря капитан Свобода объявил, что есть приказ о передаче всех лагерей с русскими пленными англичанам. Мы поняли, что настал час для решительных действий, иначе из одного плена мы попадем в другой. Наша основная руководящая группа решила созвать совещание всего актива подполья под видом «совещания старшего начсостава». Это было первое совещание за все время нашего подполья. На совещании присутствовали следующие товарищи: Глухов, Демин, Никифоров, Водопьянов, Биндюрин, Кривицкий, Рогоза, Котельников, Строеньев, Берниковский, Морозов, Корнилов, Лысенко, Смирнов (Доронин). Некоторые имена я запамятовал. Я выступил с сообщением о создавшейся обстановке и предложил действовать: сменить руководство лагерем (снять Белова), переформировать лагерь в офицерский полк, разоружить охрану, а дальше действовать по обстановке.

Мое предложение было принято. Мне поручили формирование полка. Но увы, не обошлось без неприятного инцидента. Когда решение уже было принято, на собрание без приглашения явился подполковник Гогин. Он выступил с требованием передать командование лагеря ему как старшему по должности. Он возмущался, что какой-то майор Новобранец будет командовать, хотя в лагере есть люди старше его по званию. Формально Гогин был прав (я же скрыл свое звание подполковника!), но в данной ситуации дело было не в формальной стороне. Гогин не пользовался авторитетом и даже был у нас на подозрении. Мы заметили, что он часто выходил за проволоку для каких-то таинственных бесед с немцами, о которых нам ничего не сообщал. Подполковник Демин резко и решительно отклонил домогательства Гогина, поддержав мою кандидатуру на должность командира полка. Выступление Демина поддержали Никифоров, Строеньев и все остальные товарищи. Вынужден был и я выступить с сообщением, что мое звание — подполковник и что я бывший работник Генштаба и начальник Разведотдела 6-й армии. Скрыл же свое звание и должность по причинам, которые ясны всем без пояснений. Собрание единогласно отвергло притязания Гогина. Несколько позже его разоблачили как провокатора и предателя. Об этом я скажу ниже.

Обстановка требовала решительных и немедленных действий. Я с группой товарищей пошел к Белову и предложил ему немедленно выстроить весь лагерь. Он стал было отказываться, но мы ему пригрозили, что за невыполнение приказа он будет строго наказан. Белов трусливо забегал, и через несколько минут все пленные высыпали из бараков и построились на центральной площадке.

Впервые после четырех лет плена я выступил открыто перед всеми пленными. Рассказал о положении на фронтах в Германии и Норвегии, предложил сформировать полк и, не дожидаясь англичан, самим освободиться из-за проволоки, а потом организованно пробиваться на Родину. Объявил решение старшего начсостава о назначении меня командиром полка. Но сказал: «Мне надо знать мнение всех пленных. Плен есть плен, и не каждый его с честью выдержал. Может быть, есть и мне отводы. Прошу высказаться и голосовать». Проголосовали. Весь лагерь, 1350 человек офицеров, дружно, без прений, поднял за меня руки.

Получив одобрение всего лагеря, я тотчас же объявил свой первый приказ: назначил командиров рот и батальонов. Этот устный приказ потом был занесен в книгу приказов по полку, которая регулярно велась с первого же дня и до отъезда на Родину. В данное время эта книга, надо полагать, находится в архиве Управления по репатриации.

Не более чем через два часа все подразделения полка — батальоны, роты и различные команды — были сформированы. Было сформировано десять рот и комендантская команда. Своими заместителями я назначил тт. Демина, Никифорова, Глухова и Смирнова (Доронина); начальником штаба — майора Костюка, переводчиком и адъютантом — Петю Чернова (лейтенанта), молодого офицера, но активного боевого члена подпольной организации, хорошо знающего немецкий язык.

В этот же день после формирования полка мы провели митинг. С речью выступили многие товарищи. Я предупредил товарищей, что успокаиваться еще рано, что наша свобода далеко не полная. Мы находимся под охраной немцев; мы на территории чужого государства; вот-вот должны появиться англичане и американцы, а мы не знаем, что ожидать от этой встречи. Глухов и другие товарищи призывали к соблюдению железной дисциплины. Тем, кто записывался в добровольческие легионы и в русскую фашистскую партию, мы заявили, что никаких самосудов мы не допустим. Решение всех вопросов и дел будет происходить на Родине. Если же кто попытается изменить Родине и бежать из полка, тому пощады не будет. Должен тут же отметить, что все эти «бывшие» вернулись на Родину и никто из них не пытался бежать.

Выступал и наш поэт Ковалевский Иван Ефимович. После горячей речи с призывом организованно вернуться на Родину он прочитал свое стихотворение «Освобождение».

Сегодня мученьям нашим конец, К тебе, наша Родина, взор наш направлен. Тебе, наша партия, — славы венец, Чьим именем век наш двадцатый прославлен…

И только здесь, на митинге, пленные впервые увидели своего подпольного трубадура, стихи которого все уже знали в устной передаче.

Последние строчки этого стихотворения стали для всех как бы мечтой, близкой и достижимой:

Навеки любимая Родина-мать, К тебе мы летим, словно птицы весною, Чтоб землю, нам с детства родную, обнятьИ вновь упиваться твоей красотою.

На митинге мы приняли резолюцию и послали ее в адрес Сталина. В резолюции благодарили Советское правительство и наш народ за разгром фашистов и наше освобождение. Просили также указать, что нам делать дальше. Резолюцию направили в Москву через шведское посольство в Норвегии.

Во время митинга ко мне подошли товарищи Морозов и Юмашев и спросили:

— Можно поднять флаг?

Я опешил и спросил:

— Какой флаг?

Юмашев объяснил: пока шел митинг, кое-кто из ребят уже сделал из простыни советский красный флаг. Я, конечно, с радостью дал команду: «Поднять флаг!» И вот грянуло могучее русское «ура!». Под громкие крики «Да здравствует Советская Родина!» над крышей одного из центральных бараков взвился огромный красный флаг.

Наши восторженные крики услышали жители окрестных поселений поселка Берген, увидели наш флаг и стали салютовать нам криками и своими национальными флажками с крыш и из окон домов.

Произошло невиданное и необычное: в одном лагере, только в разных городках, развевались два флага — фашистский и советский.

Однако мы еще митинговали за фашистской проволокой, а за проволокой — мины, штабеля снарядов и немецкая охрана с собаками. Правда, охрана вела себя тоже необычно. Во время нашего митинга солдаты высыпали из бараков, окружили лагерь и направили на нас дула пулеметов и автоматов. Так они и стояли, наблюдая за нашими действиями. А мы митинговали, формировали подразделения полка, принимали резолюцию. Только после митинга в лагерь приехал капитан Свобода и потребовал не нарушать порядок, а то его команда волнуется и могут произойти нежелательные эксцессы.

С помощью Чернова, своего адъютанта, я объяснил капитану, что здесь уже нет лагеря русских пленных, а есть «Первый Советский офицерский полк» и я — командир полка. Посоветовал коменданту держать в руках свою команду. В случае, если будет сделан с их стороны неразумный шаг, я не ручаюсь за жизнь его солдат и его самого. И добавил:

— Война кончилась, господин капитан, и нам нет смысла рисковать своей жизнью и жизнью наших людей. Я старший по званию, и вы должны выполнять мои приказания. А сейчас идите и разъясните своей команде все, что я вам сказал.

Фашистский капитан вытянулся передо мной по команде «смирно», щелкнул каблуками, крикнул «Яволь!» и побежал выполнять мое распоряжение.

Так бескровно произошло наше восстание. Но победа была еще не полной. Надо было разоружить немецкую охрану.

Не знаю, беседовал ли капитан Свобода со своими людьми, но, как я после узнал, он после беседы со мной с перепугу уехал в г. Тонсберг, в организацию Красного Креста.

Профессор, доктор медицины Антон Гервель в своем письме ко мне так вспоминает об этом:

«Капитан лагеря, мне кажется, фамилия его была Свобода, пришел ко мне 6 мая, так как я возглавлял местную организацию Красного Креста, прося меня посетить лагерь. Он боялся наказания со стороны пленных в день капитуляции. И там я встретил вас…»

Да, действительно, во второй половине 6 мая в лагерь прибыла делегация Норвежского Красного Креста во главе с доктором Гервелем. В составе делегации были доктор Шрайнере и Валентина Абрагамсен, фамилии других забыл. После осмотра лагеря я попросил доктора Гервеля помочь нам с помощью Хаймат-фронта разоружить немецкую охрану, так как дальше быть на положении узников мы не можем. И заявил, что будем ждать до 12.00 завтрашнего дня. Если помощи не будет, мы сами начнем разоружать немцев независимо от последствий. Доктор Гервель обещал мою просьбу передать местной организации Хаймат-фронта.

На другой день, 7 мая, мы подготовились к разоружению немцев — выделили группу нападения на караульное помещение и один батальон для прорыва в ворота. Ровно в 12.00 я вывел группу за ворота по пропускам, которые изготовил сам же капитан Свобода, выполняя мой приказ.

Группа подошла к караульному помещению, откуда я должен был дать сигнал к действиям. Вдруг я увидел, что на двух машинах к лагерю подъезжают вооруженные люди. Рядом со мной стоял капитан Свобода. Ко мне подошел старший из приехавших и представился: «Я из военной организации Хаймат-фронт! Моя подпольная кличка — «Фосс». Прибыл к вам на помощь для разоружения немцев. Но прошу вас не допускать расправ, так как соседние гарнизоны могут всех нас здесь перебить. У меня же всего горсточка людей — 18 человек. В Норвегии, учтите, немцев 300 тысяч… и нам еще неизвестна их позиция».

Я заверил Фосса, что никаких эксцессов не будет, и приказал капитану Свободе в течение пяти минут построить весь гарнизон и сложить оружие. Немец побледнел, позеленел, облился потом, засуетился, не зная, на что решиться. Он действительно очень боялся расправы с нашей стороны. Я его заверил, что при добровольной сдаче оружия он может не беспокоиться за жизнь своих людей. Но если не выполнит приказа, тогда я ни за что не ручаюсь. Показал на часы Фосса и сказал:

— В вашем распоряжении пять минут.

Он попросил разрешения позвонить своему начальству. Я разрешил, но сказал, что его начальство, вероятно, уже в Швеции. Он побежал к телефону и через минуту прибежал обратно бледно-зеленый, трясущийся. Я спокойно и твердо сказал:

— Капитан, в вашем распоряжении осталось три минуты.

И вдруг капитана будто подменили. Подтянулся, лицо приняло нормальный оттенок. Четко и быстро стал отдавать команды. Из бараков стали выбегать немцы и строиться в две шеренги. Я отдал приказ капитану:

— Первая шеренга, два шага вперед.

Капитан повторил команду по-немецки. Шеренга выполнила приказ.

— Всем положить оружие.

Капитан повторил по-немецки. Немцы, все до единого, четко выполнили команду.

— Направо! По машинам шагом марш!

Ни одного протеста, ни одной заминки — немцы точно ждали этой минуты и очень охотно, даже весело, побежали к машинам. Под конвоем Хаймат-фронта их отправили в г. Тонсберг. Остался только заведующий складами для передачи имущества и продовольствия и переводчик Лагамайер, с которым предстояла особая беседа наших особистов.

И только теперь мы вздохнули полной грудью. Мы на свободе! В наших руках оружие! Вокруг лагеря уже своя охрана. Капитан Свобода даже свой пистолет передал мне вместе с поясом. И сказал:

— Поздравляю вас, господин подполковник, с окончанием войны. Вы можете теперь надеяться попасть на Родину, увидите свою семью, а мне предстоит неизвестный плен… У меня нет Родины. Она уничтожена.

— Ошибаетесь, — ответил я. — Будет уничтожен немецкий фашизм, а немецкий народ, немецкое государство останется. И вы увидите еще и свою Родину, и свою семью. А плен? Будьте покойны, он хуже немецкого не будет.

Капитан Свобода попросил, чтобы я ходатайствовал перед союзным и своим командованием о смягчении его участи, так как он хорошо относился к военнопленным и не выполнил приказ Гиммлера — отравить наш лагерь. Я сообщил о его просьбе, но не ходатайствовал, потому что этот комендант был такой же палач, как и все другие.

С Лагамайером был особый разговор в тот же вечер. Он напрашивался ко мне переводчиком, но я сказал, что его судьбу мы решим только после разговора с «некоторыми» моими товарищами. И передал его нашим особистам тт. Коротя, Барышеву и Юмашеву. На допросе Лагамайер «раскололся» с первых же вопросов и выдал всю сеть агентов гестапо. Их было пять человек, и один из них — подполковник Гогин. Только после этого я понял, какой беды избежал лагерь, отклонив домогательства Гогина о назначении его командиром полка.

Позднее нам довелось ознакомиться с лагерем в Рюге, где в руководстве стояли такие же провокаторы, как Гогин. Они так терроризировали наших людей, что они даже в присутствии советской миссии отказывались вернуться на Родину. Когда их убрали, наши люди со слезами рассказывали, каким издевательствам их подвергали, как заставляли давать подписку о невозвращении на Родину. Несомненно, Гогин повел бы такую же политику, и, возможно, мы не увидели бы своей Родины, ведь превратили же такие предатели наши некоторые лагеря в лагеря для перемещенных лиц, и до сего времени наши люди мыкаются на чужбине. На Родине этого провокатора судили, и он получил по заслугам.

Мое первое побуждение, порыв был такой: немедленно своим судом судить провокаторов. Но потом благоразумие взяло вверх. Все же это был бы самосуд. Если бы мы узнали об их предательстве до освобождения, тогда другое дело, а сейчас совершенно необходимо доставить их на Родину и судить там. Так это и было сделано.

Утром 8 мая наш лагерь полностью преобразился в военный городок Красной Армии. Проволоку порезали, вышки поломали. Над бараками взвились красные флаги. Теперь уж не было в мире таких сил, которые смогли бы загнать нас обратно за проволоку. Мы погибли бы все до единого, но не стали бы вновь военнопленными.

Среди имущества, взятого у немцев, были радиоприемники. Мы установили среди нашего городка мощные репродукторы. После четырех лет неволи мы с радостным трепетом сердец слушали голос Москвы, бой кремлевских курантов, последние известия, нашу музыку и наши песни. Это была самая лучшая музыка для наших изболевшихся душ. Всей тысячной толпой мы неподвижно, замерев, затаив дыхание, стояли у репродукторов, с жадностью ловили каждое слово, каждый звук, поздравляли друг друга, обнимались и, не стесняясь, плакали от радости. А потом всю ночь пели песни, плясали, вспоминали эпизоды минувших бед, делились мечтами о будущем. Всю ночь и весь следующий день, 9 мая, мы не ложились спать, мы жили единой жизнью с Родиной, наши сердца бились в унисон с нашим большим сердцем Родины, имя которому — МОСКВА.

Восьмого же мая к нам в гости пришли норвежцы. Шли целыми толпами. Они выражали свою признательность советскому народу за разгром фашизма, за освобождение их Родины от оккупантов.

Мы, в свою очередь, благодарили их за спасение нас от голодной смерти, за дружеские чувства, за помощь в борьбе с фашистами.

Трудно передать, что творилось в эти дни в нашем городке и в наших бараках. Более недели у нас и норвежцев был сплошной праздник. В немецких складах оказался хороший запас продовольствия: мука, крупа, бекон, колбасы, сыры, масло, мясные и рыбные консервы, сигары и сигареты, различные вина. В подсобном хозяйстве было несколько коров и несколько десятков свиней. Коров мы передали норвежцам, свиней стали резать для своего котла.

9 мая мы организовали массовый банкет в честь Победы. В центр городка из всех бараков стащили столы и завалили их всеми видами продуктов, которые имелись в немецких складах. С утра стали подходить норвежцы. Мы усаживали их за столы и угощали со всем нашим русским размахом. Особо отблагодарили тех, кто «забывал» свои завтраки в местах нашей работы. Помнится, на одном строительстве с нашими работал норвежец-плотник, старик. Он систематически «забывал» свой обед, а мы его аккуратно подбирали. Я примечал, что старик целыми днями махал топором на голодный желудок, подкрепляясь только кофе. Нам стало стыдно брать его обед, отказывались, а он все же продолжал «забывать».

В дни нашего праздника я специально поставил у ворот «караул» для встречи этого старика. Он пришел в первой половине дня 9 мая. Мы всей рабочей бригадой, с которой он работал, окружили старика, подняли на руки, покачали, расцеловали все по очереди и затем на руках же отнесли к столам. Некоторые, не знавшие о старике, спрашивали:

— Кого качаете?

— Норвегию качаем! — смеялись мы и кричали «ура».

Усадили старика на самое почетное место, и я всем присутствующим рассказал, почему он пользуется у нас таким почетом. За столом — гром аплодисментов. Все встали, приветствуя скромного норвежского героя, а он говорил, что ничего, мол, особенного не сделал. Одарили мы его таким количеством продуктов, что он их еле унес. Долго помнилась его фамилия, но — увы! — память подвела. Помню только, что он житель поселка Берген.

Праздник продолжался несколько дней. За это время у нас перебывали сотни гостей — мужчин и женщин, стариков и детей.

Познакомились мы также с нашими товарищами по подполью, с членами Хаймат-фронта. Среди них были руководитель окружной организации Харальдсен (кличка «Мартин»); руководитель организации г. Тонсберга Карл Бернер (кличка «Фосс»); руководитель Красного Креста, профессор, доктор медицины Антон Гервель; члены Красного Креста и Хаймат-фронта доктор Шрайнере и Валентина Абрагамсен.

Особую заботу о нас проявили доктор Гервель и доктор Шрайнере. Они ежедневно приезжали к нам в лагерь, осматривали нас, оказывали помощь больным, организовали специальную молочную диету. Мы в течение ряда лет питались ненормально, забыли, что такое жиры. Поэтому изобилие продуктов на некоторых из нас отразилось тяжело. Мне пришлось даже издать специальной приказ об организации специального питания. Только благодаря своевременно принятым мерам норвежских врачей, главным образом доктора Гервеля, мы избежали массовых тяжелых заболеваний. После длительной голодовки наши желудки почти атрофировались. Они в течение четырех лет не принимали мяса и жиров. И если бы мы в первый день освобождения набросились на немецкие продукты, наелись досыта мяса, копченостей, жиров, то, по уверению доктора Гервеля, никто бы из нас не увидел своей Родины. Все мы бы умерли от дизентерии. Здесь мне пришлось проводить жесткую линию и проявить большую твердость. Некоторые люди роптали, требовали, чтобы я давал им мясо, а не молоко, иные угрожали: сместим с поста. Но на помощь мне пришла подпольная партийная организация. Народу было разъяснено, что этот режим питания был организован в их же интересах. Простой народ выдержал режим и выполнил приказ, а вот отдельные руководители, например мой заместитель Смирнов (по плену Доронин), «отец семьи», не выполнили его. Воспользовавшись своим правом, он пошел на склад, отрезал себе кусок бекона, набрал хлеба, вина и сам стал угощаться. На второй день заболел «кровавым поносом». Лежал три дня, не хотел ехать в город в госпиталь. Я насильно его уложил в машину и отвез в больницу в г. Тонсберг, и там норвежские врачи его еле спасли. Но провалялся он почти около месяца.

По требованию же врачей мы ввели физкультуру и различные строевые занятия. В результате этих мер мы довольно скоро пришли в норму.

За эти же дни мы усилили и улучшили политико-культурную деятельность, в чем нам очень хорошо помогла Валентина Абрагамсен. По происхождению это русская женщина, вышла замуж за норвежца еще до революции. Норвежская и русская патриотка, член подпольной организации Хаймат-фронта, она систематически доставляла нам газеты и держала нас в курсе всех событий.

Первые дни мы, естественно, были заняты сами собой, но вскоре перед нами во весь рост встали такие вопросы, которые выходили далеко за рамки нашей полковой жизни.

Во-первых, мы узнали, что в Норвегии кроме нашего лагеря есть много других лагерей русских пленных.

Во-вторых, особо серьезного внимания требовала общая военно-политическая обстановка во всей Норвегии.

Советская армия, разгромив фашистов в районе Киркинес, дальше на юг не пошла. Закончив операцию, наши части возвратились в пределы своих границ. Американских и английских войск в Норвегии еще не было. Норвежское правительство также находилось еще в Лондоне. В то же время соединения немецких войск, принявшие условия капитуляции, сосредоточивались в указанных им районах. А русские лагеря все еще находились за проволокой, охраняли их те же немцы.

Такого положения мы не могли допустить. Судьба наших соотечественников для нас не была безразлична. Волновал нас также вопрос о взаимоотношении с союзниками. Было совсем неясно, как они к нам отнесутся. Было немало оснований предполагать, что они попытаются задержать наше возвращение на Родину. Мы не исключали и такую возможность, что нам придется пробираться на Родину с оружием в руках. Поэтому мы решили еще до прихода союзников освободить все лагеря, переформировать их в воинские части под единым командованием.

На расширенном заседании нашего актива мы приняли это решение, и мне поручено было сообщить норвежскому правительству о нашем намерении объединить все лагеря Южной Норвегии под одним общим командованием. А так как правительства фактически еще не было, а временно его функции выполнял Хаймат-фронт, то я обратился к представителю местного отделения Хаймат-фронта Карлу Бернеру (Фоссу). Через два дня к нам прибыла делегация Хаймат-фронта в составе окружного руководителя Харальдсена (Мартина), Бернера, доктора Эрвеля и Валентины Абрагамсен. Они передали мне следующее (дословно): «Норвежское правительство предлагает вам объединить под своим командованием все русские лагеря в Норвегии, и оно окажет вам свое содействие. Желательно, чтобы штаб ваш размещался в г. Тонсберге. Связь с правительством будете поддерживать через господина Бернера (Фосса), который и будет при вашем штабе постоянным представителем». Я принял это предложение и на следующий же день приступил к формированию штаба командующего русскими лагерями в Норвегии. Начальником штаба я назначил майора Костюка, заместителями — тт. Демина и Никифорова. При штабе организовали политотдел, начальником политотдела назначил товарища Кривицкого. Командиром 1-го Советского офицерского полка я назначил Смирнова (Доронина). К сожалению, я не знал, что он не строевой офицер, а прокурор. Это впоследствии отрицательно сказалось на состоянии всего полка.

В тот же день штаб выехал в г. Тонсберг. Норвежцы под штаб отвели лучшую гостиницу. Помещение было великолепное для быта, но не для штабной работы. Не было помещения для отделов, не было узла связи, помещения для охраны.

А для личного быта условия были великолепные. Но не для нас. Оказалось, что после многолетнего лежания на голых досках к пуховым матрацам надо было привыкнуть. Первую же ночь в роскошном номере я мучился на пуховиках. Нырнул в них глубоко и часа два лежал, не мог уснуть. Уснул только тогда, когда сбросил одеяло прямо на пол и устроился на нем.

Первые дни у нас ушли на прием разных делегаций с дружескими пожеланиями и подыскание другого помещения для штаба. Вскоре мы нашли то, что требовалось. Это был городок бывшего полка СС. Там сохранилось все оборудование штаба и узел связи. Недалеко размещался еще один лагерь младших офицеров. На базе этого лагеря мы сформировали 2-й Советский офицерский полк, командиром я назначил майора Регента. В его полку размещался и штаб командующего.

Первой важной работой штаба было выяснение местонахождения русских лагерей. Через Карла Бернера мы обратились к норвежскому населению с просьбой сообщить места, где находятся лагеря русских пленных. Для помощи нам Хаймат-фронт выделил адъютанта Людвига. Он осуществлял связь нашего штаба с населением и Хаймат-фронтом. Через два-три дня я уже имел полную карту дислокации всех лагерей в Южной и Средней Норвегии, и мы приступили к действию.

Связавшись по телефону с лагерем, я вызывал первого попавшегося советского военнопленного и через него передавал распоряжение всему лагерю: «Немедленно избрать нового коменданта лагеря с помощью местного Хаймат-фронта, разоружить охрану и сформировать полк или батальон в зависимости от количества людей. Выслать в штаб связного в г. Тонсберг». Передавал и подпись под приказом: «Командующий лагерями, бывший военнопленный подполковник Новобранец».

Людвиг то же самое передавал местным организациям Хаймат-фронта. На следующий день после передачи приказа в штаб начинали прибывать связные и новые командиры батальонов и полков. В те лагеря, где немецкая охрана упорствовала, я выезжал сам с группой Хаймат-фронта, разоружал немцев и устанавливал новое лагерное руководство.

Вскоре все лагеря Норвегии были переформированы в полки и батальоны. Во главе крупных формирований я ставил старших офицеров из 1-го офицерского полка — активных подпольщиков. Было сформировано два офицерских полка. Один — на острове Нерро во главе с подполковником Лысенко. Смирнова (Доронина) пришлось снять как не справившегося с работой. Второй полк, во главе с майором Регентом, был в г. Тонсберге. В остальных полках и батальонах был рядовой состав русских солдат. Из них два полка были в Бергене, один в Боде, один в Тронхейме, остальные — запамятовал. На базе лагеря Лиллехаммер — в Средней Норвегии — была сформирована целая дивизия в составе трех полков во главе с подполковником Гуриным.

Всего этими формированиями мы охватили около ста тысяч человек.

При выявлении лагерей был вскрыт ряд чудовищных преступлений фашистов. Мы обнаружили несколько лагерей смерти, в которых без пищи и медицинской помощи были оставлены тысячи людей. Один из таких лагерей был на острове Магеро. Я послал туда своего заместителя Демина, и он увидел там кошмарную картину.

Фашисты завезли на остров около 300 больных русских пленных и бросили там на произвол судьбы без пищи и присмотра. Я попросил доктора Гервеля помочь нам эвакуировать лагерь в Тонсберг и разместить по больницам. Почти все больничные койки были полностью загружены нашими военнопленными. Нужно было увеличить число больничных коек. С помощью доктора Гервеля удалось выявить двух немецких военных врачей, полковников СС. У них в мобзапасе оказалось два госпиталя, по 200 коек каждый. Я предложил этим врачам развернуть два госпиталя в помещении 2-го офицерского полка. За невыполнение приказа пригрозил расстрелять.

Подействовало: ровно в 20.00 часов мне доложили, что госпитали развернуты. Мы начали свозить туда больных из лагеря смерти. Большую самоотверженную помощь в этом деле оказали норвежские доктора Гервель, Шрайнере и переводчица Валентина Абрагамсен, которая неоднократно ездила в лагерь смерти с группой Красного Креста.

Очень активно помогало нам и местное население. Немцы упрятали этот лагерь в горное ущелье, куда вела труднопроходимая тропа. Больных мы выносили по этой тропе на руках. Большую часть этой работы выполнили местные женщины, так как мужчин было мало. Женщины брали больных на руки и выносили их по тропе на катер, как детей. Можно представить себе, сколько весил взрослый мужчина, если женщина несла его на руках, как ребенка!

Об этом злодеянии фашистов мы составили акт, который направили нашему правительству.

С помощью норвежцев мы выявили лагеря русских военнопленных и в Северной Норвегии. Из них создали целую армию, способную действовать организованно, и если потребуется, то и силой пробиваться на Родину. Если бы не норвежцы и не наши меры, то многие лагеря автоматически перешли бы под управление американцев и англичан и, следовательно, многие тысячи наших людей влачили бы жалкое существование в лагерях так называемых «перемещенных лиц».

А такая опасность была вполне реальной. Союзники появились в Норвегии значительно раньше, чем советская миссия. К нашему счастью, союзники опоздали, к моменту их появления объединение всех лагерей под единым командованием уже произошло.

Первыми в Норвегии появились парашютисты-офицеры норвежской и английской армий. Они посетили некоторые наши лагеря, но увидели не пленных, а организованные воинские части. Озадаченные, они явились ко мне за информацией.

Я ответил им, что ничего особенного вообще-то не произошло. Просто я сделал то, что обязан был сделать по уставу Советской армии: старший командир, где бы это ни происходило, должен возглавить войска. Это я и сделал. На этом официальная часть беседы и кончалась. В большинстве своем офицеры-парашютисты были славными ребятами. Они радовались нашим успехам, поздравляли с победой и освобождением из плена, угощали превосходным английским табаком и незаметно исчезали.

Потом появились офицеры союзного штаба.

В один из наших лагерей явился майор Макдональд и потребовал, чтобы выстроили для него весь лагерь. Командир полка подполковник Калиниченко, встретивший англичанина, сообщил ему, что это не лагерь, а советский полк, а он — командир полка и подчиняется только командующему всеми лагерями, штаб которого находится в г. Тонсберге. Майор Макдональд был чрезвычайно удивлен, но все же, поздравив Калиниченко с Победой, уехал в Осло. Оттуда он позвонил мне. Норвежский адъютант Людвиг доложил мне, что меня просит к телефону майор Макдональд. Я взял трубку и представился:

— У телефона командующий русскими лагерями военнопленных в Норвегии подполковник Новобранец.

Макдональд поздравил меня с победой и попросил приехать в Осло для переговоров по делам пленных. Я поехал на эту первую «дипломатическую» встречу со своим адъютантом т. Черновым. Мы понимали, что наше положение еще неопределенное, так как до сих пор нет никаких известий с Родины, от правительства и командования, но духом мы не падали — держались уверенно.

Макдональд встретил нас у подъезда, сам открыл дверцу машины и провел в здание. Он поздравил меня с победой и освобождением. В простой, непринужденной беседе он расспрашивал меня, как произошло освобождение и объединение всех лагерей. Спросил также, в чем мы нуждаемся, обещал наладить централизованное снабжение. Макдональд произвел на меня очень хорошее впечатление как человек выдержанный, культурный, тактичный и деловой.

Но с приездом штаба союзных войск появились первые трения. Штаб союзников потребовал от меня, чтобы я прекратил доступ норвежцев в наши лагеря. Я отказался выполнить это требование, заявив, что норвежцы — наши друзья, а перед друзьями дверей не закрывают. Тогда союзники на дорогах к нашим лагерям выставили свои патрули и прекратили к нам доступ норвежского населения.

Вслед за союзными штабными работниками в г. Тонсберг и другие города стали прибывать «дельцы» союзных разведок. Они начали «обработку» наших солдат и офицеров. Заманивали наших людей к себе в ресторан, хорошо угощали и приглашали к себе на службу. Уговаривали не возвращаться на Родину, так как там, мол, всех пленных ждут тюрьма и концлагеря, так как пленных, уверяли они, в России считают изменниками Родины, приглашали наших людей в любой уголок земного шара — в Южную Америку, в Англию, в Канаду и т. д. Обещали хорошую работу и высокие заработки.

Пришлось нам принимать соответствующие меры. Через Карла Бернера (Фосса) я заявил протест норвежскому правительству. А он мне вежливо ответил, что по норвежской конституции каждый норвежский гражданин имеет право получать дипломатический паспорт любой страны и защищать ее интересы на правах консула.

Тогда я решил несколько превысить свои права. Я также заявил, что уполномочен своим правительством защищать права своих граждан и поэтому требую прекратить эту агитацию и вербовку. «Если же, — заявил я, — наши люди кого-либо помнут из этих агитаторов, то я не несу за это никакой ответственности». Карл Бернер передал мое заявление норвежскому правительству, и после этого открытая вербовка прекратилась.

Очень нас волновало отсутствие связи с нашим правительством. Без связи с Родиной наша свобода казалась неполной, какой-то призрачной. Ведь без связи с Родиной союзники могут попытаться опять упрятать нас за проволоку или увести куда-нибудь. Правда, мы выросли во внушительную воинскую силу, но армия союзников сильнее. Что нас ожидает, мы не знали.

Знает ли о нас наше правительство? Принимает ли какие-либо меры хотя бы для связи с нами? А может быть, ничего не знает?

Прошло уже более двух недель, как мы освободились из-за проволоки. Мы знали, что наши войска находятся в Северной Норвегии, но ни одного представителя нашей страны мы еще не видели. Я неоднократно просил норвежских друзей помочь мне установить связь с нашим правительством и каждый раз получал ответ:

— Ваша телеграмма направлена Сталину через шведское посольство в Осло, но ответа пока нет.

Мы ожидали представителя из Советского Союза. Для связи с ними я послал в Осло капитана Никифорова.

Особенно трудно было по этому вопросу говорить с нашими людьми. Мы не могли им объяснить, почему в Норвегии могут находиться английские и американские офицеры, а советских офицеров нет. Наши люди волновались и грозились в одиночку бежать и пробираться на Родину. Я убеждал, что этого делать нельзя, одиночек будут ловить и сажать в тюрьму и никто об этом не узнает. Я настаивал на одном: если придется пробиваться на Родину, то пойдем организованно, всей армией, и тогда, в случае военного конфликта, наше правительство узнает о нас. У нас был план мобилизовать весь подвижной железнодорожный состав, морской транспорт и пробиваться на север на соединение с нашей армией.

Особенно тревожно было в нашем 1-м Советском офицерском полку. Там уже открыто обсуждался вопрос о побеге на Родину. Я поехал в полк, собрал актив подпольной организации и выяснил, что это настроение создал сам командир полка Смирнов (Доронин). Он, вопреки постановлению подпольной организации не легализоваться, стал создавать новую легальную парторганизацию полка, о чем я уже говорил выше. Но поскольку он не знал всех работников подполья, записывал в организацию всех желающих, а таких желающих подпольщиков после освобождения оказалось гораздо больше, чем их было в подполье до освобождения, а главный актив истинных подпольщиков он вообще не включил в организацию, так как их уже в полку не было. Они были посланы возглавить вновь сформированные полки и дивизии. Этими неразумными действиями он вызвал недовольство самого стойкого актива подпольщиков, и многие не хотели оставаться в полку и доверять Смирнову свою судьбу. Я снял Смирнова (Доронина) с должности и назначил командиром полка подполковника Лысенко. После этого в полку установилась дисциплина, поднялось настроение.

Однажды Валентина Абрагамсен указала на заметку в норвежской газете, в которой сообщалось, что в Осло прибыла Советская миссия. Я немедленно на машину и мчусь в Осло. Адреса в газете не указывалось, но мне помогли в полицай-президиуме, указали адрес. Я прибыл в гостиницу, где размещалась миссия, тогда, когда ее работники только начали распаковывать свои чемоданы. Советскую миссию тогда возглавлял товарищ Гневашев, его заместителем был тов. Ананьев. Я доложил Гневашеву о проделанной работе, о встрече с майором Макдональдом. Гневашев одобрил нашу работу. На прощание он снабдил меня советской литературой, в том числе дал книгу Сталина «Об Отечественной войне Советского Союза». Естественно, что я схватил эту книгу, как голодный — кусок ржаного хлеба. Ведь эта была первая советская книга, которую я взял в руки после четырех лет плана, — да еще Сталина. Сел в машину, поехал и всю дорогу до Тонсберга читал, вернее глотал. В книге было помещено много приказов Ставки и, кроме того, теоретические исследования. Сталин оправдывал и защищал пакт с Германией и договор о дружбе, он утверждал, что этим пактом мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора лет и возможность подготовки своих сил для отпора, что заключенный пакт был выигрышем для нас и проигрышем для Германии. Такая оценка пакта была для меня неожиданной. Все мы, военнопленные, осуждали этот пакт, считали, что Гитлер ловко обманул Сталина, избегал войны на два фронта, а мы эту мирную передышку не использовали, даже не привели в боевую готовность армию и страну. Кто от этого больше всего выиграл, мы, военнопленные, участники первого месяца войны, лучше знали. Мы на своих спинах испытали нашу неподготовленность к войне. Нечем было воевать.

Оригинально Сталин объяснял и причину внезапности нападения на нас. Он создал теорию о том, что агрессивные страны всегда вынашивают планы войны, и поэтому их боевая готовность выше, чем у стран миролюбивых, таким образом, внезапность удара по нам Сталин возводил в закономерность и таким способом снимал с себя ответственность за неподготовленность к войне. А в действительности разве мы не могли подготовиться к отражению первого удара, хотя мы и миролюбивая страна?

Конечно, могли. Сталин знал, что немцы подвели к нашим границам сотни дивизий еще за полгода до войны. Ведь разведсводка № 8 Разведывательного управления Генштаба легла на стол Сталина еще в декабре 1940 года. Значит, можно было принять необходимые меры. Но они не были приняты. Это был просчет Сталина и Генштаба. Кроме того, теория эта насчет отсутствия боевой готовности у миролюбивых стран порочна в своей основе. Можно быть и миролюбивой страной и не поддаться на обман. Мы и сейчас миролюбивая страна, но наша боевая готовность не ниже, чем у таких агрессивных стран, как США или ФРГ. В книге изложена и теория насчет постоянно действующих факторов войны. Только непонятно, ведь генерал Самохин излагал эту теорию еще в плену, в лагере Хаммельбург, гораздо раньше, чем вышла эта книга. Кто же автор этой теории? Немало и других сомнений и недоумений вызвала эта книга. Но все они перекрылись чувством радости победы и освобождения из плена.

По прибытии в Тонсберг я сообщил всем лагерям (частям) радостную весть о прибытии в Норвегию Советской миссии и об установлении связи с Родиной. Но это еще не была та миссия, которая должна была заняться репатриацией нас на Родину. Для этого предназначалась другая миссия — военная — которая прибыла позднее. Памятуя указания Гневашева, мы направили в Северную Норвегию 130 старших офицеров на должности командиров полков и батальонов. Как правило, все лагеря принимали наших представителей и поступали в подчинение общего командования. Но в одном лагере, недалеко от Осло, в населенном пункте Рюге, моих представителей не приняли. Им заявили, что здесь, мол, Советской власти не признают и на Родину возвращаться не собираются.

Это был первый случай отказов, поэтому мы восприняли его как гром среди ясного неба. Что это за лагерь? Что там за люди? Неужели наши, советские?

Для изучения обстановки я послал туда Смирнова (Доронина), бывшего незадачливого командира полка. Он быстро вернулся обратно в очень жалком виде. Из его доклада я понял, что его оттуда выгнали, и не особенно вежливо. Я крепко выругал его за то, что он спасовал перед первыми трудностями, уступил врагу. Убедившись, что бывший прокурор совершенно не умеет работать с людьми, я послал туда группу молодых, энергичных ребят из молодежной подпольной организации во главе со старшим лейтенантом Юмашевым.

Группу Юмашева встретили тоже недружелюбно, не дали им места в бараке, пытались бойкотировать их. Но ребята не смутились — поселились в канцелярии на столах и каждый день ходили по лагерю, по баракам, вступали в одиночные беседы, раздавали советские брошюры и газеты. Получил я и первое донесение о том, что в руководство лагерем пробрались власовцы и бывшие полицаи, которые терроризируют лагерь. По приезде в лагерь наши люди первым делом вывесили красный флаг. Ночью власовцы его сорвали. Старший лейтенант Юмашев, подготовив часть людей из лагеря и заручившись их поддержкой, объявил, что он назначен комендантом лагеря. Прежнее руководство в виде протеста подбило людей на голодовку. Никто не хотел идти на кухню за обедом. Когда мне доложили об этом, я сказал, что черт с ними, пускай поголодают. Дал распоряжение — сварить хороший борщ и в термосах отнести в бараки. Я был убежден, что военнопленные после многолетней голодовки не выдержат и будут есть. Кроме того, я был уверен, что не весь лагерь антисоветский и голодовка эта — результат запугивания. Так и получилось: вкусный, хорошо пахнущий борщ сделал свое дело! Люди плюнули на всякие запреты и стали есть. Голодовка быстро прекратилась. А группа Юмашева между тем продолжала проводить беседы и в конце концов выяснила обстановку. Подтвердилось, что руководство лагерем захватили такие же власовцы, которые и к нам приезжали, наподобие Краснова, Зверева. В лагере было много гражданского населения — мужчины и женщины. Они были принудительно вывезены с Украины в Норвегию еще в начале войны. Все были запуганы власовцами. Их вынудили дать подписи о невозвращении на Родину. Власовское руководство этого лагеря было связано с американцами, которые находились в лагере в качестве конвоя над немцами, занимавшимися разминированием фьорда. Внешнюю же охрану лагеря несли норвежские члены Хаймат-фронта. Положение здесь создалось настолько острое, что вести дальнейшую борьбу за наших людей, спасать их от власовской банды, пришлось нам в штабе Советской военной миссии, о чем я расскажу ниже.

Военная миссия прибыла в Осло вскоре после прибытия Гневашева. Ее возглавлял генерал Ратов — мой однокашник по Академии Генштаба. Он приказал мне со всем штабом переехать из Тонсберга в Осло и организовать там штаб Советской военной миссии. Я был назначен начальником штаба миссии.

Наши норвежские друзья в Тонсберге организовали нам торжественный прощальный обед на квартире профессора Антона Гервеля. Кроме меня на обеде присутствовали тт. Чернов, Регент, Горбатов и др. В конце обеда норвежцы подарили нам серебряные юбилейные медали в память освобождения из фашистского плена (9 мая 1945 года). Эту медаль я храню до сих пор как самую дорогую для меня реликвию.

Основной задачей штаба являлась репатриация наших людей на Родину. С первых же дней нам пришлось столкнуться с большими трудностями, и в первую очередь во взаимоотношениях со штабом союзных войск. Мне порой казалось, что наши союзники основной своей целью считали не помощь нам в деле репатриации, а создание нам всяческих преград с целью затормозить или вообще прекратить вывоз наших людей на Родину. Если бы не помощь короля Норвегии Хокона и норвежцев, вряд ли штаб нашей миссии мог бы плодотворно работать.

Офицеры нашей военной миссии, в особенности подполковник Коптев, ориентировали нас на необходимость все вопросы — от малых до больших — решать через штаб союзных войск. А мы раньше работали только с помощью норвежцев. Имея уже немалый опыт совместной работы с норвежцами, я решил и в новой должности держать самый тесный контакт с нашими проверенными друзьями-норвежцами и заручиться их помощью. Из Тонсберга я взял с собой норвежского адъютанта Людвига. Он являлся у меня связующим звеном с Хаймат-фронтом.

Нашему штабу потребовалось несколько помещений. Подполковник Коптев с нашей заявкой поехал к союзникам. Они заломили с него баснословную цену золотом. Свое требование они мотивировали тем, что здесь, мол, не социализм, здесь — частная собственность, поэтому владельцам домов надо платить. Впрочем, союзники дали нам право самим договариваться с домовладельцами.

Я присутствовал при беседе Коптева с одним норвежским домовладельцем. Было стыдно за Коптева, видя, как он буквально попрошайничал и умолял снизить цены. Коптев указывал на заслуги нашей армии в борьбе с фашистами в освобождении Норвегии и т. д. и т. п. Но этот домовладелец только посмеивался. Я не вмешивался в переговоры, но про себя решил, что впредь буду действовать через Хаймат-фронт — обращусь к норвежскому народу от имени русских военнопленных. Я не дипломат, я солдат, и всякие дипломатические условности для меня необязательны.

На другой день через Людвига я обратился к Хаймат-фронту с этой же просьбой — о помещении для штаба миссии. И к вечеру вопрос был решен: мы получили лучшую гостиницу в Осло, лучшее помещение в центре города для штаба миссии, столовую, кухню. И все это — бесплатно!

С этого времени в штабе установилось как бы два стиля работы. Официальный состав штаба тратил время на бесплодные разговоры с союзниками, а мы, неофициальная часть штаба (бывшие военнопленные), продолжали действовать через своих друзей — норвежцев.

Нам, например, нужны были легковые машины для связи с нашими лагерями. Попросили у союзников. Отказали. Я обратился к норвежцам — и мы тотчас же получили одиннадцать машин.

Мы, бывшие военнопленные, продвигались по стране бесплатно. Достаточно было иметь на себе форму пленного — синяя куртка и шаровары, а на спине SU, — и нам на всех видах транспорта (автобусы, трамваи, катера, поезда) предоставлялись лучшие места — бесплатно.

А союзники предоставляли нам билеты за высокую плату валютой. Причем продажу билетов они обставили такими бюрократическими препятствиями, что их нельзя было своевременно получить. Как-то я для товарища, командируемого в Берген, запросил билет через союзный штаб, но дожидаться билета не стал, так как дело было срочное. Товарищ просто переоделся в форму военнопленного, уехал по делу — через неделю вернулся. И только тогда союзники доставили для него билет в штаб.

Карту дислокации наших лагерей немцы передали союзникам. Мы запросили карту, но, несмотря на неоднократные напоминания, так и не получили ее. Мы пользовались собственной картой, которую составили еще в Тонсберге с помощью норвежцев. Потом в Москве и даже сейчас иногда некоторые товарищи уверяют меня, что карту дислокации привезли работники миссии с собой. Я, как бывший начальник штаба военной миссии, утверждаю, что, кроме моей карты, у нас иной карты не было. Только перед отъездом на Родину, когда союзники убедились, что у нас есть о лагерях все данные, они прислали нам немецкую карту дислокаций лагерей. Однако в ней штаб уже не нуждался.

А вот в комиссии по отправке людей на Родину союзники принимали не в меру активное участие. Они педантично, строго, настойчиво спрашивали и переспрашивали каждого, действительно ли он хочет возвращаться на Родину, не под давлением ли он дал согласие на возвращение и действительно ли он русский. Однако, к большому их огорчению, отказчиков не было. Даже лагерь в Рюге согласился ехать на Родину. Однако с ним много пришлось поработать. Как я уже говорил ранее, положение с этим лагерем было сложное. Лагерь по-прежнему не принимал советских представителей. Офицерам миссии не давали говорить, прерывали их, забрасывали грязью, тухлыми яйцами, камнями. Решился поехать в лагерь сам генерал Ратов — его тоже не приняли, забросали тухлыми яйцами. Генерал рассвирепел, вызвал меня и приказал какими угодно средствами сделать лагерь советским. Сел на самолет и улетел в Данию. Легко приказать, а как этот приказ выполнить? Внешнюю и внутреннюю охрану лагеря нес норвежский Хаймат-фронт. Внутри лагеря находились английские и американские солдаты. Нужно было арестовать власовское руководство лагеря. Но сделать это было трудно. Мы сделали одну попытку вызвать всех их в штаб. Первого пришедшего сразу же схватили. Он — кричать. Прибежала охрана — пришлось отпустить. Больше эта банда в штаб не показывалась — работали в бараках среди людей.

Что делать? Разработали мы с особистами план операции — сменить охрану лагеря, заменить ее нашей и втихую арестовать головку, изъять ее поодиночке из бараков, усадить в машину и увезти. Охрану сменить удалось. У нас была вооруженная группа из семи человек хайматфронтовцев, бывших партизан, бежавших из лагерей. Через Людвига я договорился с начальником штаба Хаймат-фронта Норвегии заменить его охрану нашей, тем более форма была одинаковая. Смену охраны совершили так, что союзники не заметили. Осталось главное — изъять эту банду. И здесь начались осложнения. Наша оперативная группа приехала в лагерь еще вечером, имея в виду провести арест ночью, чтобы не наделать шума. Но и эти бандиты были начеку. Никого из них ночью нельзя было найти. Пришлось разыскивать их по одному на рассвете. Предвидя свой конец, они подняли тревогу. Поднялся народ. Во дворе окружили наших оперативников, и неизвестно было, кто кого арестовывает. Звонок. Беру трубку, слышу: «Товарищ подполковник, докладывает Юмашев: положение критическое, толпа не расходится, а эта банда уже чуть ли не хватает нас за грудки». — «Так какого же ты черта ждешь! — кричу я ему. — Хочешь, чтобы они тебя арестовали? Передай мои приказ начальнику охраны: стрелять в упор по этой банде, бейте, — кричу, — по ногам!» Когда наши автоматчики открыли огонь по этой власовской банде и некоторые из них упали на землю ранеными и начали корчиться и стонать, толпа сникла и разбежалась по баракам. Приказал я Юмашеву подобрать всех раненых и вместе с другими арестованными доставить в штаб. Здесь уже здоровых и раненых бандитов-власовцев мы направили под арест в лагерь, майора Голубева и раненых — в больницу, где их также держали под охраной. Вся операция была проведена утром на рассвете, еще до прихода американских солдат. Как удивлены были разведчики из союзного штаба, узнав, что их подопечные уже сидят у нас за решеткой. Ожидал, что союзники поднимут скандал и потребуют их возвращения. Я уже приготовился дать им отпор, но обошлось тихо и спокойно. Звонил только начальник полицай-президиума г. Осло — спрашивал, что это за стрельба в лагере Роге. Я ответил, что там укрылись русские фашисты, «квислинги», и что мы их оттуда изымаем, а они отстреливаются. Когда он услышал, что это мы добиваем русских «квислингов», он сразу же успокоился, говорит: «Хорошо». Норвежцы ненавидели не только своего предателя Квислинга, но и «квислингов» других стран.

После этой операции лагерь Рюге вывесил красный флаг окончательно и бесповоротно. А до этого было так: мы днем вывешивали свой красный флаг, а власовцы ночью его срывали и поднимали американский. Мы опять срывали американский и вешали свой, а ночью они опять срывали наш. И так мы играли в «кошки и мышки», пока эту банду власовцев не изъяли.

Когда из Дании прилетел генерал Ратов, я доложил ему, что лагерь Рюге стал советским. Сейчас на Родине находится много людей из бывшего лагеря Рюге. Они не знают, какая шла борьба за их души. Я уверен, что они будут благодарны Советской военной миссии, что она их вырвала из лап врагов. Но зато они находятся на Родине и не мыкаются, как другие, на чужбине. Этот лагерь Рюге и его бывшее власовское руководство я сам доставил на Родину. Но об этом в следующей книге.

Норвежский народ везде и всегда всячески выражал нам свои самые лучшие дружеские чувства. Особенно показательно это было выражено на параде в честь норвежского национального праздника — Дня независимости.

На парад были выведены три полка: английский, американский и наш — 1-й офицерский под командованием подполковника Лысенко. К королевскому дворцу первыми шли англичане, за ними — американцы и затем уже наши. По сторонам дороги стояли многотысячные толпы норвежцев с букетами цветов. Первые два полка были встречены с прохладной любезностью, а когда показались наши с красным знаменем, то началась буквально буря восторженных криков, полетели в наши ряды букеты цветов. Через несколько минут воинская часть стала похожа на подвижную оранжерею, долго гремели площади и прилегающие улицы криками славы, поздравлений, аплодисментов.

Так норвежцы продемонстрировали свои чувства к русским на глазах своего короля и союзников.

Должен добрым словом вспомнить и короля Норвегии Хокона. Он так же, как и его народ, проявлял к нам симпатию и оказывал лично сам нам помощь в ряде наших нужд. Я передавал ему наши просьбы через его адъютанта.

Большое впечатление произвел на норвежцев наш ансамбль песни и пляски. Мы организовали его тут же после освобождения из лагеря.

Среди пленных офицеров было немало бывших артистов, певцов, музыкантов, танцоров. По предложению Пети Чернова мы собрали их со всех лагерей и сосредоточили в г. Тонсберге, а потом в Осло. Набралось их свыше 60 человек. Организацию и общее руководство ансамблем поручили Михаилу Терновскому. Хором руководил украинец — баритон Чумак. Был у нас хороший тенор — Иван Петров, бывший артист Большого театра; ему аккомпанировал Костя Любич, окончивший Одесскую консерваторию. В ансамбле были профессиональные музыканты. Часть инструментов мы взяли у немцев, помогли и норвежцы. На баяне хорошо играл Петя Чернов. Была группа танцоров.

В программе концертов были: «Песня о Родине» Дунаевского, «Вечер на рейде» Соловьева-Седого, «Скажи-ка, дядя, ведь недаром», «Катюша», «Так будьте здоровы, живите богато». Танцоры исполняли «Яблочко», Петя Чернов на баяне исполнял попурри из фильма «Искатели счастья», «Тачанку», «Чардаш». Программу начинали с норвежского гимна на норвежском языке. Потом — советский гимн. Позднее в Осло англичане и американцы попросили, чтобы исполнили и их гимны. Так как у нас не было нот, их срочно доставили из Англии.

Ансамбль объезжал города Норвегии, произвел огромное впечатление на норвежский народ. Наших артистов засыпали цветами. После окончания концерта на сцену врывалась толпа, хватала их в объятия, целовала, качала. Буквально вся Норвегия была в восторге от нашего ансамбля. Норвежцы удивлялись, как это недавно умиравшие от истощения люди смогли в такое короткое время воспрянуть телом и духом, создать такую удивительную программу концерта.

Однажды ко мне в штаб военной миссии явился молодой человек и представился как переводчик Его Величества короля Хокона. Он сказал, что король желает послушать наш ансамбль. Для выступления ансамбля предлагалось использовать Королевский театр.

Переводчик говорил на русском языке очень хорошо, без малейшего акцента. Заявив, что мы готовы в любое время показать королю свое искусство, я спросил:

— Скажите, где же вы так хорошо изучили русский язык?

— А я ведь русский, комсомолец, — охотно ответил он. — Я принимал участие в советско-финской войне.

Я запнулся от удивления, но не счел возможным продолжать разговор на эту тему. Я знал, что часть наших пленных в этой войне не вернулась на Родину. Возможно, подумал я, что и этот молодой человек — бывший военнопленный. Касаться такой щекотливой темы я не стал, так как могла возникнуть острая дискуссия, нежелательная в данный момент.

Ансамбль я вызвал в Осло и дал указание готовиться к концерту в Королевском театре. Через несколько дней вновь пришел переводчик с пачкой билетов, отпечатанных на прекрасной слоновой бумаге.

— Вот билеты, — сказал он, — распродайте, а часть оставьте для короля.

Я оказался в затруднительном положении. Связь с королем была частью дипломатической работы, а все ответственные работники миссии были в разъезде. Был только военный атташе, но и он только что куда-то уехал. А как-то надо было со всеми дипломатическими церемониями пригласить короля. А как это сделать? Этому я в своих двух академиях не обучался.

Начистоту переговорил с переводчиком. Сказал ему о своей дипломатической неграмотности. Я не дипломат, я офицер. Как приглашать королей и их придворных, я не знаю. Я попросил его билеты для короля и членов правительства распределить самому и одновременно передать королю просьбу военнопленных — посодействовать быстрейшей отправке нас на Родину. Переводчик согласился мои просьбы выполнить, но приглашение королю мы должны сделать сами. Через день переводчик передал мне, что король дал приказ правительству как можно скорей отправить всех русских на Родину.

Я попросил переводчика передать королю наше солдатское спасибо, но приглашать его на концерт не поехал — отправил своего заместителя капитана Водопьянова как хорошо владевшего английским языком. Водопьянов вернулся и доложил, как он прибыл во дворец. Как его встретил какой-то большой чин, гофмаршал дворца, провел к королю. Водопьянов вручил королю и его двору билеты и пригласил на концерт. Король поблагодарил и изъявил желание, чтобы я или кто-нибудь из нас, бывших военнопленных, его встретил у входа в театр. Почему он так пожелал — не знаю. Может быть, и в этом скрывалась какая-нибудь дипломатия. О дне концерта и приезде короля нам обещали сообщить дополнительно. Через некоторое время в одну из суббот нам было сообщено, что в воскресенье вечером даем концерт. А уже в театре ко мне подошел адъютант короля и сообщил время, когда и где я должен был лично встретить короля Хокона.

В назначенное для приезда короля время я уже «караулил» у подъезда театра. Но короля по дороге задержали союзники, пригласив его послушать их джаз-оркестр. По рассказам товарищей, король из вежливости остановился у англичан и американцев на несколько минут, а затем поехал в Королевский театр. По мнению товарищей и наших друзей-норвежцев, союзники намеревались сорвать выезд короля на наш концерт. У входа в театр я увидел группу подъезжающих машин. Из одной вышел король Хокон. Он был высокого роста, в адмиральской форме. Я сразу его узнал, так как еще до этой встречи видел его несколько раз на балконе дворца, куда он выходил для встречи со своим народом. Около дворца всегда была большая толпа норвежцев, которая вызывала короля. Я подошел к нему, представился: «Ваше Величество, от имени всех бывших русских военнопленных приглашаю Вас на наш концерт». Переводчик ему все перевел. Король Хокон ответил по-русски: «Спасибо», пожал мне руку и направился в моем сопровождении в театр. В театре его встретил наш военный атташе.

До какой низости доходили союзники, чтоб сорвать или помешать нашей встрече с королем Хоконом! У нашего военного атташе украли фуражку, и он не мог без головного убора встретить короля у входа в театр. По окончании концерта фуражку подбросили.

Так-то вот нежданно-негаданно мне довелось вблизи увидеть короля Норвегии. Я слыхал о королях в сказках, знал по разным учебникам, что есть короли в Англии и Норвегии, знал, что это то же, что и царь, и пр. и пр. Но здесь, в Норвегии, этот высокий, худощавый, одетый в морскую адмиральскую форму человек воспринимался не как монарх, а как символ всего норвежского народа. Норвежцы его очень любили, отзывались о нем всегда очень хорошо. Уверяли, что это умный, мудрый и добрый человек. То, что я о нем слышал, что видел и наблюдал, как маленькая Норвегия с достоинством вела и отстаивала свою самостоятельную национальную политику, заставило и меня создать о нем положительное мнение. Этому еще способствовало и то, что король Хокон боролся с фашизмом, руководил Хаймат-фронтом. Его речи мы читали в норвежских листовках.

Концерт прошел с большим успехом. Король и норвежцы бурно аплодировали участникам ансамбля, стоя устроили овацию…

Король выполнил свое обещание и принял ряд мер по скорейшей отправке русских пленных на Родину — в частности, предоставил морской транспорт, в чем союзники нам отказали.

Норвежцы повсеместно организовывали нам хорошие проводы на Родину. Проводы вылились в массовые демонстрации дружбы. В особенности бурные демонстрации проходили на железнодорожных станциях Осло. Тысячные толпы людей с флагами и лозунгами дружбы приходили провожать эшелоны русских пленных.

Хочется сказать, что, хотя мы и пережили ужасные испытания в немецко-фашистских концлагерях, о Норвегии у меня сохранились самые лучшие воспоминания, о норвежском народе, о нашем верном друге, который в годину тяжелой неволи пришел к нам на помощь, спас нас от голодной смерти, помог открыть ворота фашистских концлагерей и сделал все возможное, чтобы наше пребывание в Норвегии после освобождения было приятным. Но русская пословица говорит: «Как ни хорошо в гостях, а дома лучше». Мы стремились домой, на Родину. Мы долгие годы томились в неволе, мечтали о Родине, своих родных и близких, и мы спешили встретиться с ними.

Настало время и для меня отправиться домой, но о том, как мы ехали и как нас встретили дома, расскажу в следующей книге — «Возвращение», — а сейчас в заключение мне хочется сказать несколько слов о современном фашизме. Ведь историю мы пишем (изучаем) не для истории, а для выводов на будущее. Что же нас ожидает в будущем?

Эти воспоминания о пережитом в фашистских концлагерях можно было бы забыть, как кошмарный сон. Но оказывается, нет! Нельзя это забывать. Нужно все вспоминать и рассказывать людям, чтобы этого не произошло вновь.

Мы разбили фашистов на фронтах Второй мировой войны, нанесли им тяжелый удар на идеологическом фронте на Нюрнбергском процессе. Но фашизм еще не уничтожен. Он возрождается, и, если мы не будем с ним бороться, он еще принесет людям большие несчастья. Почти во всех капиталистических странах появились фашистские организации. Существует фашистский интернационал, который руководит работой этих организаций. В рассылаемых директивах указана и цель этого движения: «Создать всемирную арийскую организацию, основывающуюся на бессмертных идеях Адольфа Гитлера». На идеологическом фронте идет полным ходом реабилитация фашизма. Отвергаются фашистские преступления и приукрашивается моральный облик фашистских преступников. Появилось превеликое множество фашистских адвокатов, которые по радио, телевидению и в литературе занимаются восхвалением фашизма. Приведу несколько примеров.

Парижский еженедельник «Ривероль» назвал сказкой сообщения о гибели миллионов людей в гитлеровских лагерях. В парижском журнале «Экспресс» появилось интервью некоего Дарквье де Пеллепуа, в котором этот бывший гестаповец утверждает, что газовых камер для умерщвления заключенных в гитлеровских лагерях не было, что там газ применялся лишь для дезинфекции одежды заключенных. «Убивали только вшей», — говорит он.

Этот фашист даже не знает, что вшей убивали не газом, а высокой температурой, и не в газовых, а в дезинфекционных камерах, а газ применяли только для убийства людей.

Профессор Лионского университета Робер Фориссон заявил, что массовое убийство людей в гитлеровских лагерях — «изобретение пропаганды» и что газовые камеры «никогда не существовали». Этот неофашист — фальсификатор истории — «забыл» показания эсэсовца Гневука на судебном процессе в Нюрнберге, который там заявил, что он вместе со своим начальником обер-штурмбанфюрером СС Германом Рауффом удушил в газовых камерах 90 тысяч заключенных. Появился еще один неофашист из США, некий «профессор» Ноама Чомеки. Он заявил, что хотел бы написать предисловие к книге Гитлера «Майн кампф». Книга эта, по его мнению, не имела никакого влияния на развитие нацизма. Этот липовый профессор не знает, что «Майн кампф» являлась библией фашизма и что в ней излагалась фашистская программа убийств и грабежей. Ныне во многих капиталистических странах на многих языках продолжают издавать эту преступную книжонку.

В Англии некий «профессор» из Кэмбриджского университета, Норман Стоун, выпустил книгу под названием «Гитлер». В ней он призывает «отреставрировать портрет великого человека», соскоблить с него «нюрнбергские наслоения».

По мнению автора, «Гитлер укрепил демократию в Германии, не хотел войны, скорее, был пророком, нежели гангстером». Неужели профессор Стоун не знает, что Гитлер вообще не признавал никакой демократии и об этом открыто заявлял сам: «Мы, национал-социалисты, отвергли демократию. И я заявляю, что наше движение антипарламентское, и если мы хотим участвовать в деятельности парламента, то лишь для разрушения учреждения, которое мы считаем одним из величайших заблуждений человечества» (выступление в 1928 году в Нюрнберге).

С приходом к власти Гитлер уничтожил демократию и установил жестокую кровавую диктатуру. Неужели «профессору» Стоуну не известны эти исторические факты? Вряд ли, иначе какой же он профессор? «Гитлер не хотел войны», — утверждает профессор. Это было бы смешно, если бы книгу Стоуна читали только знающие жизнь люди, но она-то предназначена для английского студенчества, лишенного объективной информации. Гитлер войну как средство захвата чужих земель провозгласил еще в 1928 году: «Нам тесно, мы народ без пространства, мы должны его добыть, и не за морем, а здесь, в Европе. На Востоке необозримые пространства земли, занятые низшими, неполноценными расами… У России мы отнимем эти земли и сделаем их немецкими… Мы сознательно переходим к политике завоевания новых земель в Европе».

В 1939 году Гитлер оккупировал Чехословакию, напал на Польшу, в 1940 году оккупировал Бельгию, Голландию, Данию, Норвегию и часть Франции, в апреле 1941 года захватил Югославию и затем напал на Советский Союз. Правда, здесь ему не повезло, он ухватился за русскую землю, потянул, но не хватило сил — надорвался и изошел кровью. Как можно после всех этих всемирно известных фактов Гитлера называть миролюбивым?

Стоун изображает Гитлера этаким невинным пророком. Можно подумать, что он изрекал какие-нибудь невинные проповеди. Хотелось бы напомнить некоторые из его «проповедей»: «Если мы хотим создать нашу великую германскую империю, мы должны прежде всего вытеснить и истребить славянские народы — русских, поляков, чехов, словаков, болгар, украинцев… Нет никаких причин не сделать этого».

Будучи уже Верховным Главнокомандующим, Гитлер поучал своих солдат: «Убивай всякого русского, советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик. Убивай! Этим ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее твоей семьи и прославишься навеки!» Такого кровавого «пророка» история еще не знала. Его указания фашистские головорезы выполняли точно. На оккупированной советской территории было замучено и убито фашистами 6074857 человек мирных жителей — стариков, женщин, детей…

Вот еще одна гитлеровская «проповедь» — приказ по лагерям военнопленных: «Всякое снисхождение, человечность по отношению к военнопленным строго преследуется… убивай всякого русского… Снабжение питанием местных жителей и военнопленных является ненужной гуманностью… Уничтожать асоциальные враждебные элементы и тщательно маскировать следы уничтожения… ни один заключенный не должен остаться в живых…»

Эту директиву фашистские палачи тщательно выполняли.

В концлагере «Маутхаузен» эсэсовцы убивали по тысяче узников в день. При освобождении лагеря смерти «Бухенвальд» было обнаружено восемьдесят вагонов трупов.

За весь период фашистской диктатуры в концлагеря было заключено 18 миллионов человек, из них 11 миллионов было злодейски умерщвлено.

Позволительно спросить всех вышеназванных фашистских адвокатов-лжецов, утверждающих, что в концлагерях не было массовых убийств и что сообщения об этом — просто сказки, что же это такое — 11 миллионов убитых? Так себе — мелкий эпизод?!

Массовые убийства и грабежи ни в чем не повинных людей являлись государственной политикой гитлеровского Третьего рейха.

Убивали и грабили все — солдаты, генералы, офицеры, фельдмаршалы, крупные фашистские бонзы, мелкие чиновники. Фельдмаршал Геринг кричал на весь мир: «Я намерен грабить, и грабить эффективно!» И действительно, грабили они эффективно. Только за первые четыре года войны гитлеровцы награбили ценностей на сумму 80 миллиардов немецких марок. Золота было награблено 277 тонн. В одних только концлагерях за 1942 год было изъято у заключенных ценностей в виде бриллиантов, золотых часов, оправ для очков, золотых зубов и коронок, колец и тому подобного на сумму 1 184 345 059 германских марок. За счет награбленного сказочно обогатились имперские фюреры. Так, Гитлер, Геринг, Геббельс, Лей, Гиммлер и Риббентроп имели вклады в разных странах на общую сумму 14882162 доллара, 465000 фунтов стерлингов. И, кроме того, имели акции на сумму 600000 фунтов стерлингов. Свои жизни они застраховали на сумму 16509500 долларов. Кроме того, Геббельс под именем «Герр Дейч» имел личный вклад в банках Буэнос-Айреса на сумму 1850000 долларов, Гиммлер свою личную собственность держал в банках Южной Америки на сумму около 2 миллионов долларов1.

Вот что собой представлял созданный Гитлером Третий рейх и каковы были его руководители.

Нужно заметить, что Гитлер был еще и фальшивомонетчиком. Он организовал в государственном масштабе производство фальшивых денег. В конце войны союзные войска обнаружили на территории концлагеря «Заксенхаузен» предприятие по изготовлению фальшивых денег, документов и печатей. Там уже было отпечатано 200 миллионов фальшивых английских фунтов и налажен выпуск 600 тысяч долларов в неделю. Таков моральный облик главного фашистского идеолога Гитлера.

И вот этого убийцу, палача, грабителя, садиста, мародера, фальшивомонетчика Норман Стоун считает «великим человеком», желает соскоблить с него «нюрнбергские наслоения». В Австрии из Гитлера уже создали великого человека. В городе Браунау, где он родился, муниципалитет города организовал музей, в котором сосредоточены «памятные вещи» времен гитлеровского рейха. Неофашисты со всего мира приезжают сюда посмотреть эти «памятные вещи».

Наряду с обелением морального облика фашистских палачей неофашисты отрицают совершенные ими преступления, в особенности преступления против военнопленных.

Они хотели бы игнорировать документы и свидетельские показания Нюрнбергского процесса. Но мы, бывшие военнопленные, еще живы и можем рассказать, что творилось в фашистских лагерях смерти.

Крупные лагеря имели газовые камеры, автомобили-душегубки, крематории, специально оборудованные места для расстрелов. Так, в лагере «Заксенхаузен» для расстрелов был оборудован специальный железобетонный двор в виде прямоугольника. Партию военнопленных из 45–50 человек загоняли в этот двор, под-

1 Юлиус Мадер. Сокровища Черного ордена. Госполитиздат, 1965. водили к бетонной стене, а с другой, противоположной, стены через бойницы по ним открывали огонь из пулеметов и автоматов. Потом трупы убирались со двора и отвозились в крематорий.

В Маутхаузене и Бухенвальде для расстрела применялся так называемый «медосмотр». Партию военнопленных, примерно 50 человек, приводили в лагерный лазарет. «Врачи» (эсэсовцы) приказывали всем раздеться догола, осматривали каждого и затем по одному направляли в отдельную комнату на «взвешивание». Ничего не подозревающий заключенный входил в комнату и становился на весы. В этот момент через отверстие в стене ему стреляли в затылок. Убитый падал в автоматически раскрывающийся люк, прямо в подвал. Оттуда трупы вывозились в крематорий. Как уничтожались советские военнопленные в Норвегии в фашистских лагерях, я уже говорил. Фашисты не случайно избрали Норвегию местом для размещения лагерей смерти. Норвегия — страна маленькая, а на ее территории было расположено более ста лагерей. Причем все они размещались на берегу моря и многих фьордов. Основное соображение фашистов здесь было: «…тщательно маскировать следы уничтожения…» В Норвегии это можно было сделать лучше всего. На материке — в Германии и на оккупированных территориях — труднее, так как трупы или пепел сожженных закапывали. Любая квалифицированная комиссия могла установить места захоронений и количество жертв. В Норвегии же можно было в буквальном смысле этого слова «прятать концы в воду». Наш лагерь — 1500 человек советских офицеров — фашисты не расстреляли. 4 часа продержали под расстрелом и отвезли в лагерь. Но дело здесь не в гуманности. Нет! Резко изменилась обстановка на фронте. Фашистская армия была разбита. Фашистским головорезам пришлось думать, не придется ли отвечать за это преступление? Кроме того, было сделано заявление четырех глав Правительств об ответственности всех комендантов лагерей, работников гестапо и эсэсовцев, об индивидуальной ответственности за преступления в лагерях военнопленных. Мы случайно остались живы. Но мы были выведены на место казни, на так называемое «лобное место». За четыре часа стояния под скалой мы там обнаружили следы массовых казней. Видели большие лужи высохшей крови, засохшие бурые пятна крови видны были на стенах скал, камнях. На земле валялись клочки от разорванного обмундирования, такого же, как было на нас. Валялись пуговицы, вырванные с мясом. На земле перед скалой валялось много деформированных, расплющенных пуль. Трупы, по нашим предположениям, сбрасывались с грузом в море. «Концы в воду». Неизвестно, сколько погибло наших людей в фашистских лагерях в Норвегии. Официально установлено пока 10 тысяч могил. А всего, по данным Генерального прокурора Р. Руденко, на территории СССР замучено фашистами 3912283 военнопленных. Английский писатель Александр Верт в книге «Россия в войне 1941–1945 гг.» пишет, что на территории Германии в концлагерях было замучено три миллиона советских военнопленных. Итого — погибло 6912283 человека, не считая тех, что были убиты в Дании, Польше, Венгрии, Франции, Италии, Чехословакии, Норвегии; и вот находятся фашистские оборотни, в наукообразных писульках утверждающие, что массовых убийств военнопленных в фашистских лагерях не было, «что это сказки».

Фальсификаторы истории заслуживают того, чтобы их самих судили, как фашистских преступников.

Современная молодежь на Западе не знает истинного лица фашизма. Недоступны ей и материалы Нюрнбергского процесса. Но статьи упоминавшихся мною «профессоров» доступны вполне, и молодежь пополняет фашистские организации.

Фашизм возрождается в США, где существует крупная национал-социалистическая партия, профашистская организация АФТ-КПП; в Англии число членов «Национального фронта» уже перевалило за 20 тысяч человек; в Испании действует крупная организация «Новая сила»; в Италии так называемые «Красные бригады» постоянно терроризируют население.

А в ФРГ, вопреки урокам истории, по результатам изучения политических взглядов народа, 13 % населения, т. е. 5,5 миллиона человек, придерживаются фашистских взглядов. Влияние фашистов распространяется не только на население капиталистических стран, но и на население стран социалистических. Не следует забывать недавние события в Польше. Сейчас уже доказано, что это фашистская организация КОС-КОР, взаимодействующая с ЦРУ США, создала контрреволюционную организацию «Солидарность», которая чуть было не взорвала изнутри социалистическое государство Польшу и не превратила ее в Польшу буржуазную. Хорошо, что поляки сами справились с этими фашистскими ублюдками, введя военное положение. Но мог быть и другой исход. Польша из социалистической стала бы Польшей капиталистической, натовской. А это значит — война. Там, где фашизм пробирается к государственной власти, там обязательно вспыхивает война. Фашизм и война неразделимы. Нет войны без фашизма, и нет фашизма без войны. Но современная война неизбежно станет термоядерной.

Неофашисты могут ввергнуть весь мир в пучину термоядерной войны. А что такое термоядерная война?

На проходившем недавно конгрессе «Врачи мира за предотвращение ядерной войны» ученые объяснили, какие последствия наступили бы в результате такой войны: «С самого начала в этой катастрофе погибли бы десятки и сотни миллионов людей, а большая часть оставшихся в живых — раненых и обожженных, подвергшихся атомной радиации, — будучи лишенными эффективной медицинской помощи и даже пригодных к употреблению воды и пищи, остались бы обреченными на медленное умирание… — и далее: — Ядерный конфликт поразит жизнь на Земле».

Чтобы этого не случилось, необходимо прежде всего разгромить нарождающийся заново фашизм (неофашизм).

Необходимо повсеместно запретить фашистские организации, а главных фашистских лидеров изолировать от общества как особо опасных уголовных преступников.

Нельзя забывать предупреждения чехословацкого писателя Юлиуса Фучика, погибшего в застенках гестапо: «Люди, я любил вас, будьте бдительны!»

Люди Земли должны бороться за осуществление программы мира, разработанной на XXVI съезде КПСС, в этом — спасение всего человечества. Вспоминайте, что было в Ливане и Бейруте. Это новый фашизм.

Я уже говорил, в какое празднество вылился наш отъезд на Родину. Это была массовая манифестация дружбы двух народов. Тысячные толпы норвежцев с флагами, лозунгами, десятками оркестров приходили на железнодорожную станцию Осло провожать отъезжающих. Дружеские объятия, поцелуи, слезы радости и счастья — у одних. И грусти, страдания — у других. У тех, кто уже успел жениться на норвежских девушках, и вот приходится расставаться. Сталинское правительство не разрешало норвежским женам следовать за своими мужьями. Было строго запрещено кому бы то ни было из иностранцев приезжать к нам. Эти слезы прощания мужей и жен были просто непереносимы. По долгу службы я, как начальник штаба Советской миссии, провожал почти каждый эшелон и насмотрелся на многие трогательные и трагические сцены, в особенности с женами. Некоторые из них уже были беременными, теряли сознание, падали без чувств, некоторые офицеры-мужья плакали. Не знаю, почему Сталин позволил такую ничем не объяснимую жестокость? И до сего времени не понимаю: какой вред могли принести нам эти женщины?

Провожая других, я думал и о себе. Когда же я поеду на Родину? Мне уже было известно, что моя семья уцелела, проживает по старому адресу, что мое письмо уже жена получила. То, которое я ей писал вскоре после освобождения. Жена и трое детей меня ожидали. Я рвался к ним. Конечно, я мог попросить своего товарища по Академии Генштаба генерала Ратова отпустить меня домой раньше. Но я не мог воспользоваться хорошим отношением, считал, что мой долг отправить домой всех, а потом и самому уехать последним. Такой уж мой характер. Но все обернулось по-другому. Улыбнулось и мне счастье — уехать домой раньше.

Однажды, в середине 1945 года, генерал Ратов пригласил меня к себе на обед. Жили мы в одной гостинице, наши номера находились в одном общем коридоре. Зашел я к нему. Вижу: посреди комнаты стоит большой сервированный многими различными закусками и винами стол. Стою в недоумении. А генерал Ратов говорит: «Садись, мы с тобой сегодня попируем, а то вряд ли когда еще встретимся. У нас ведь много общего». Я сел. Он наливает в стопку коньяк. «Ну, давай выпьем за нашу победу и твое освобождение!» Выпили, закусили. «А теперь, — говорит генерал, — выпьем за наших однокашников — живых и мертвых». И начался у нас задушевный разговор. Он спрашивал меня о том, где я попал в плен, как это случилось. И я рассказал ему подробно об обстоятельствах моего пленения. Говорил о первых месяцах войны, разгроме 6-й и 12-й армий. О боях в Подвысоком, о партизанщине, о работе в подполье, о провале. О пережитом в тюрьмах, о следствиях и заключении в концлагерь Владимиро-Волынский, а затем о других лагерях в Германии. Рассказал я и о лагере в Норвегии. «Да, — говорит Ратов, — тяжелая выпала для тебя доля! Ну, здесь уж ничего не поделаешь, не ты, так я. Хорошо, что вы выстояли в 1941 году; если бы не устояли, а быстро откатились назад, неизвестно, что еще было бы с Москвой и Сталинградом. Вы совершили большой подвиг. К сожалению, не все это понимают. И по-разному оценивают военнопленных 1941 года. Некоторые утверждают, что вы открыли фронт врагу, что ты должен быть к этому готов. На Родине всем вам, и тебе в частности, придется пережить большие испытания. Но, я думаю, все закончится к лучшему. Но в армии тебе уже не служить: есть указ Президиума Верховного Совета о демобилизации всех военнопленных. Тебе нужно будет искать другую работу. И чем раньше, тем лучше. Лучше всего устраиваться на работу летом. Если хочешь — можешь выехать хоть сейчас». Я пришел в замешательство от того, что он мне сказал. Как сейчас? Ведь нужно же сначала людей отправить, а потом уж и самому уезжать. «Ничего, — говорит Ратов, — дело ты уже наладил хорошо. Теперь все пойдет по графику. Так что можешь уезжать. Твоя семья — жена и дети — тебя уже ждут. Твое письмо я передал им. Живут они там же, где жили до войны, — на 2-й Извозной. А может быть, ты не хочешь уезжать на Родину? Может быть, ты уже здесь женился и заимел вторую семью?» Я расценил это как оскорбление и возмутился. Тогда Петр Ратов стал извиняться, объяснять, что пошутил неудачно. «Хороши шутки! Не поехать на Родину? Стать невозвращенцем? Это ведь измена Родине! Разве я могу совершить это? Ты хорошо меня знаешь по Академии Генштаба, ты хорошо меня изучил здесь, в Норвегии. Знаешь уже обо всем, что я здесь сделал. Не забывай, что сто тысяч освобожденных военнопленных — это дело рук самих военнопленных! Мы сами разоружили немецкую охрану и освободились от фашистских концлагерей еще задолго до приезда сюда англичан и американцев. А твоя военная миссия приехала самой последней, застала все лагеря переформированными в советские воинские части и соединения, объединенные под моим командованием. А ведь произошло это не случайно. По-видимому, и я лично сыграл здесь какую-то положительную роль. Я ведь тебе об этом уже рассказывали. И теперь добавлю, что лагерь Рюге, который не хотел ехать на Родину и где тебя во время выступления забросали гнилыми яйцами, стал советским и едет на Родину. Ты тогда рассвирепел и улетел в Данию, а мне приказал сделать лагерь Рюге советским. Ничего нет легче, чем отдать приказ и улететь. А как выполнить этот приказ? Я это сделал. А каких трудов это стоило мне и моим товарищам, ты не знаешь. Пришлось применить оружие, арестовать все лагерное руководство, всю эту банду власовцев и полицаев. И мы сделали это так, что союзники ничего об этом не знали. Они увидели над лагерем красный советский флаг и никак не могли понять, как это произошло. А ты говоришь мне такие обидные слова, допускаешь, что я могу не поехать на Родину! Ты не понимаешь, как у нас обострено чувство любви к Родине. Это бывает, по-видимому, только у тех, кто терял Родину! В неволе чувство любви к Родине вырастает в тяжелую непереносимую тоску по родным местам, где родился, вырос и жил, по людям, родному языку, культуре». — «Молодец, Василий Андреевич, — говорит Ратов, — ты остался таким, каким я тебя знал до войны. Я рад этому. Моя вера в тебя непоколеблена. Скажу теперь тебе по секрету, что не все в штабе миссии так думают о тебе, как я. Ко мне поступает устная и письменная информация о тебе, что ты вновь неблагонадежен и что якобы сам говорил, что уедешь в Англию.

Информация поступила от некоторых офицеров штаба миссии и от твоих друзей, которых ты сам пригрел в штабе. Хорошо ли ты знаешь капитана Никифорова, майора Смирнова (Доронина) и Коротю?! Я читал их доклад в ЦК, в котором они нелестно о тебе отзываются. А что у тебя произошло в столовой? Ты учинил там целую баталию с работниками миссии. И ничего мне об этом не сказал. Я информирован однобоко, а хотел бы знать точно, что произошло. Может быть, ты мне об этом расскажешь?» — «Да, — говорю я, — вопросов много, я на все эти вопросы дам ответ, но предупреждаю, что говорить буду долго и обстоятельно. Это нужно не только тебе и мне. Но прежде всего я должен сказать, что вся та информация обо мне, которая к тебе поступила, — это пасквиль. Начну с последнего вопроса. Тебе, конечно, известно, что большая часть состава миссии — это офицеры другого ведомства и никакого отношения они к репатриации не имеют. Это полковник Донцов, подполковник Коптев и Ананьев. Эти люди занимаются своими делами. Они разъезжают по лагерям и составляют компрометирующие материалы на военнопленных. В помощь себе они привлекли военнопленных: бывших особистов, прокуроров, следователей. По лагерям развернута следственная работа. Образовались никем не установленные комиссии. Вызывают людей на допросы. Допрашивают с пристрастием и угрозами. Спрашивают о том, где и как попал в плен, работал ли агентом гестапо и т. д. Составляются соответствующие протоколы с личными домыслами их авторов. Все это печатается в нашем машинописном бюро, кем-то подписывается, запечатывается в пакеты, и эти пакеты с каждым эшелоном следуют на Родину. Для этой работы мобилизованы 11 легковых машин и все машинистки машинописного бюро. Работа штаба по репатриации полностью парализована. А в лагерях создалось у людей нездоровое морально-политическое настроение. Некоторые группы офицеров начали из лагерей бежать. Одну группу офицеров по моему заданию задержал подполковник Рогоза, они были уже на одной железнодорожной станции по пути в Швецию. Можешь себе представить, что было бы, если бы все наши лагеря начали бы разбегаться? Я считаю, что это вражеская работа. Проверить людей можно и дома, и не нужно срывать нам репатриацию.

Нужно было прекратить это безобразие. Но как? Доложить тебе? Нельзя! Приказать не делать этого ты не мог. Иначе сам бы пострадал. И я избрал другой путь: отобрать у них машины.

Ездить другими видами транспорта они не могли — за это нужно было платить валютой. Кроме того, надо было оформлять билеты через штаб союзников, а там был такой бюрократизм, что билет не скоро получишь — не наездишься. Если помнишь, я тебе о машинах докладывал. Ты приказал заготовить такой приказ, чтобы ни одна машина без разрешения начальника штаба миссии не могла выехать из штаба. Такой приказ ты подписал, и я его скрупулезно выполнял. Ни один работник из этого ведомства по компрометирующим делам не мог уже выезжать ни в один лагерь. Как они ни просили у меня машину для поездки в лагеря, я не давал ее под тем предлогом, что в штабе неизвестно, куда и зачем они едут, а машина нужна для дела. Все машины использовал по прямому назначению. А в лагерях я запретил производить ведение следственных дел.

Приказ мой везде был выполнен, за исключением 1-го офицерского полка, где командиром был Смирнов (Доронин), бывший прокурор. Ему это дело было по душе, он продолжал вызывать людей на допросы. Из полка ко мне приехал подполковник Демин Иван Фролович и доложил, что Доронин не выполняет приказ и продолжает следствие. Ему помогают Коротя, Орел и Никифоров. Пришлось мне самому выехать в полк.

Я построил 1-й полк — 1,5 тысячи офицеров. И сообщил им, что скоро они поедут на Родину, а предварительно полк будет переведен в Осло. Я сказал им, что командира полка Смирнова я забираю с собой для работы в штабе миссии, а командиром полка назначил подполковника Лысенко.

Увез я Смирнова, а за ним потянулись его дружки, Никифоров и Коротя. Ну, думаю, черт с ними, пускай будут здесь, у меня перед глазами, здесь меньше они вреда принесут, чем в полку. Вот так они и пригрелись в штабе миссии. Со Смирновым я объяснился сразу же по приезде в Осло. Я прямо сказал ему, что снял его с командования полком за то, что он занимался не теми делами и что он мне в штабе совсем не нужен. Естественно, он затаил на меня большую злобу. В штабе миссии против меня образовался блок недовольства. Причем могущественный блок, учитывая людей другого ведомства.

В штабе столовой это было выступление этого блока против меня. Пришел я в столовую, вижу: за столом сидят почти все офицеры штаба миссии. Уже пообедали, я пришел последним. Не успел я сесть за стол и попробовать первое, как вдруг подполковник Лаптев бросает реплику: «И как это получается? Неизвестный нам человек, не служащий в нашей армии, отобрал у нас, офицеров миссии, машины?!» Поднялся другой подполковник и говорит: «Да! Неизвестно кто срывает нам работу. Почему мы должны подчиняться этому неизвестному и враждебному нам человеку?» Здесь же сидел Гневашев, работник советского посольства в Швеции. Он хотел что-то сказать в мою защиту, но на него так налетели, что он замолчал. За столом поднялась сплошная ругань по моему адресу: что я подозрительный, враждебный тип, что на Родине они со мной рассчитаются. Я долго молчал, слушал и кушал. Пообедав, поднялся и сказал: «Как вам не стыдно! Вы некультурные, бестактные люди, а кичитесь офицерским званием. Не дали мне пообедать, напали на меня с обвинениями и угрозами из-за машин. Ведь не я отобрал у вас машины, а генерал Ратов. Все вы читали приказ и расписались на нем. Вы назвали меня «враждебным типом, не пользующимся политическим доверием», угрожаете мне расправой на Родине. А что вы обо мне знаете? Вы, товарищ Коптев, больше всех меня ругали за отобранную у вас машину. А как вы ее использовали? Вы ведь не на работу ездили, а по злачным местам в Осло. Целую ночь гуляли, пьянствовали, а шофер — наш военнопленный офицер — сидел целую ночь в машине голодный, ожидая вас. И только на рассвете вы ввалились в машину пьяный. «Ну, пошел домой!» — кричали вы ему, как раньше кричал барин кучеру. (Этот шофер приходил ко мне и жаловался, что весь день вчера голодал, не обедал и не ужинал, так как возил подполковника Коптева из одного бардака в другой.)».

«Неужели все это было?! — спросил Ратов. — Почему же ты мне не доложил? Я бы его, сукиного сына, выгнал бы из штаба миссии». — «Ну и что потом? — говорю я, — нажил бы себе врагов в их ведомстве.

А насчет политического недоверия и расправы надо мной на Родине я заметил: «Это свидетельствует о вашей низкой служебной квалификации как контрразведчиков. Ведь вы забыли, где находитесь. Это не Советский Союз, а капиталистическая страна — Норвегия, и здесь ваши угрозы, к которым вы прибегаете, могут вызвать обратные действия. Я, перепугавшись, поеду в Берген, сяду на пароход и высажусь в Лондоне». После этого за столом воцарилось молчание. Выступил еще один подполковник в мою защиту: «Что вы на него напали? За свои машины адресуйтесь к генералу Ратову, а он честно выполняет свой долг». Уходя, я сказал: «Не дождетесь, ублюдки, чтобы я из-за ваших козней бежал за границу. Несмотря на ваши угрозы, я еду на Родину».

А теперь отдельно скажу о Коптеве. Это бездарный, глупый, невежественный разведчик. Я не знаю, зачем такого дурака послали за границу. Он хотел у меня в номере украсть «компрометирующие» меня документы. И я поймал его с поличным. Это было примерно за неделю до всех этих событий с машинами и в столовой.

Прихожу однажды домой, вставляю свой ключ в дверь, а он не вставляется. «Что за черт?» — думаю. Нагнулся и смотрю в замочную скважину, а там ключ вставлен с внутренней стороны. Стучу в дверь, кричу: «Эй, кто там? Открывай!» Молчание. «Открывай, а то сейчас полицию вызову». Подошла уборщица гостиницы. Спрашивает: «В чем дело?» — «Вор залез в мой номер, — отвечаю. — В дверях ключ». Она посмотрела и в ужасе развела руками: «Я никому ключ не давала. Нужно вызвать полицию». Я говорю: «В последний раз предупреждаю, открывай, а то полицию вызову!» Наконец из комнаты слышу приглушенный голос: «Не нужно полицию — выхожу». В дверях появился в растрепанном виде, в мокром кителе Коптев и говорит: «Я мылся в твоей ванне, у меня нет ванны, прости». — «Как, — спрашиваю, — в одежде купался? И ванна у тебя есть точно такая же, как у меня». Но он не стал объясняться и убежал. Для меня ясно было, с какой целью он ко мне забрался. А он так растерялся от неудачи, что забыл, в каком виде нужно лезть в ванну, облил свою одежду водой.

Я начал смотреть, что же он у меня украл. Исчез мой конспект по немецкому языку. В лагере я изучил немецкий язык в такой степени, что мог читать немецкие сводки «о выравнивании фронта». Мне это нужно было для дела. Исчезли десятка два норвежских визитных карточек. Когда я возглавлял все лагеря в Норвегии, приходилось заводить знакомства со многими работниками местной администрации. А в Норвегии так принято, что каждый, кому понравился человек, дает ему свою визитную карточку. Вот у меня их и накопилась целая куча. Все это украл подполковник Коптев. Он, по-видимому, в немецком языке был слаб и конспект по изучению языка посчитал шпионскими записками, а визитные карточки — связь со шпионами. Все эти документы, по-видимому, попали в пакет компрометирующих меня материалов и вместе со мной поедут на Родину.

Обо всем об этом я рассказал генералу Ратову. «Да, много же ты мне рассказал нового, — сказал он. — Теперь давай думать, что нам делать дальше». — «Что делать? Я еду на Родину завтра же, — сказал я. — Утром пойду на комиссию и вечером уезжаю». — «Нет, — говорит генерал Ратов, — тебе не успеть. Я ведь решил дать тебе ответственное задание: повезешь на Родину лагерь Рюге, и в отдельном вагоне, под арестом, всех преступников из лагерного руководства, всю эту банду власовцев и полицаев. Мне некому это дело поручить, а у тебя есть надежные люди — подпольщики, антифашисты. Бери, кого хочешь и сколько хочешь, можешь взять половину автоматчиков из охраны штаба. И смотри: если лагерь разбежится где-нибудь по дороге в Швецию, нам с тобой — трибунал! Не исключено, что может быть и нападение на эшелон с целью освобождения. Нужна хорошо организованная охрана. Ну, так как? Повезешь?» — «Хорошо, повезу». — «Сколько тебе нужно времени на приготовления?» — «Давай денька два». — «Ладно, 15 июня назначаю комиссию. Подбирай своих людей, на каждый вагон планируй сорок человек, в том числе пять твоих подпольщиков. В отдельном вагоне будешь ехать ты и новое руководство лагеря. Кого ты хочешь взять начальником штаба эшелона и его помощником?» — «Начальником штаба эшелона поедет подполковник Калиниченко, а его помощником — подполковник Заикин. Комиссаром эшелона нужно назначить Глухова», — сказал я, подумав. «Хорошо! Два дня тебе на подготовку, утром 15-го — комиссия, а вечером — отъезд. Разрабатывай план и отдавай распоряжения за моей подписью», — сказал Ратов. Он пожелал мне полного благополучия на Родине, обещал мне полную поддержку и даже представление к правительственной награде за все сделанное мною в Норвегии.

Забегая вперед, скажу, что с генералом Ратовом я встретился в Москве в обществе СССР — Норвегия, и мы вспоминали с ним минувшие дни. Он спросил, получил ли я какую-нибудь награду. «Да, — говорю, — получил: полгода сталинских концлагерей!» — «Ай, какие подлые люди есть на свете; все-таки на тебя накапали!» — «Да нет, — говорю, — здесь дело не только во мне лично. Это политика уничтожения всех военнопленных 1941 года. Сталину и его приспешникам не нужны были живые свидетели его позора в начальный период войны. Но об этом долго рассказывать». — «Знаешь что, — говорит Ратов, — вот мой адрес, приезжай ко мне, и мы снова с тобой посидим и поговорим по старой памяти». Я собирался к нему заехать, но всегда была непогода. Он несколько раз приглашал меня, а я все откладывал встречу, а потом узнал, что он умер, мне было очень жаль своего друга.

Однако я забежал далеко вперед, мне нужно возвратиться к отъезду из Норвегии и к последующим событиям.

Через два дня, как было намечено, наш эшелон был готов к отъезду.

Подобрал я себе команду для сопровождения лагеря, взял самых лучших активистов-подпольщиков. Комиссаром эшелона я назначил батальонного комиссара Глухова Алексея Васильевича. Начальником штаба эшелона был назначен подполковник Калиниченко Иван Иванович. В составе команды были: подполковник Заикин, старший лейтенант Берниковский и многие другие. Для бывшего власовского руководства лагеря был выделен товарный вагон с охраной из бывших наших партизан в Норвегии. Все это было организовано, уже были комиссии по отправке на Родину.

В состав комиссии входили генерал Ратов, бригадир от США, английский агент, две переводчицы-женщины и один переводчик-мужчина. Комиссия заседала в одной большой комнате при союзном штабе. В другой комнате, отдельно, находилась группа союзных солдат-автоматчиков.

Прибывшие на комиссию подходили по одному к столу. Их просили назвать имя, фамилию, национальность, адрес на Родине и т. д. И последний вопрос: желаете ли ехать на Родину? Если ответ был положительный, военнопленного заносили в списки эшелона. При отрицательном ответе «Нет, не желаю» вызывался конвой — два автоматчика, — и этот человек под охраной направлялся в лагерь для перемещенных лиц. В этот лагерь можно было попасть любому военнопленному без всякой комиссии. Явиться к коменданту и заявить, что ехать на Родину не желает. И тогда он для руководства лагеря будет желанным гостем. Для того чтобы никто из наших людей не попал в этот лагерь для перемещенных лиц случайно или по ошибке и не отказался от поездки на Родину, нашему подполью нужно было проводить большую разъяснительную работу. Наши агитаторы сновали из лагеря в лагерь и проводили беседы. Кроме того, все лагеря в Норвегии возглавлялись старшими офицерами — активистами-подпольщиками из нашего офицерского лагеря. Они выходили в город группами по два-три человека. Благодаря этим людям отказа ехать на Родину не было. Было только несколько случаев побега из лагеря бывших полицаев и власовцев, таких как лейтенант РОА Краснов, полковник Зверев. Но мы их всех переловили и препроводили на Родину. В этом нам оказывала помощь норвежская полиция. Подавляющая масса норвежских полицейских являлась патриотами своей Родины. Они, как и весь норвежский народ, ненавидели гитлеровского холуя, правителя Норвегии Квислинга. Достаточно было нам сообщить, что наши беглецы — русские квислинговцы, как норвежская полиция с помощью норвежского народа их вылавливала и препровождала под конвоем к нам в штаб.

На комиссию я явился первым. Весь состав комиссии меня хорошо знал. Но тем не менее строго официально спрашивали: «Фамилия?» — «Новобранец Василий Андреевич». — «Звание?» — «Подполковник!» — «Национальность?» — «Украинец!» — «Домашний адрес?» — «Москва!» — «Желаете ли ехать на Родину?» — «Да, конечно, очень желаю! И прошу занести меня в списки эшелона». Им ничего не оставалось делать, как записать. Вслед за мной пошла и вся моя бригада, а затем и все люди из лагеря Рюге.

Весь мой эшелон состоял из 500 человек. Он весь прошел комиссию благополучно. Отказов от поездки на Родину не было. Всем были даны указания, к какому часу прибыть на вокзал в Осло. Вечером все прибыли на вокзал. Арестованных власовцев мы доставили на станцию раньше и посадили в товарный вагон под охраной автоматчиков. Это тоже нужно было сделать умело, чтобы не видели союзники.

Нас провожала толпа норвежского народа. Гремели оркестры. Люди преподносили нам цветы, обнимали нас, а некоторые почему-то плакали. По-видимому, не верили, что нам на Родине будет хорошо. А нас они воспринимали как своих родных, которых они спасли от неизбежной голодной смерти в немецком концлагере. Мы тоже им платили добром за добро, и у нас завязалась прочная, близкая дружба. Поэтому норвежцы отпускали нас со слезами. Просили нас писать, давали свои адреса. В новом лагере эти адреса у нас отобрали, и мы не могли никому писать, но мне удалось сохранить адреса и восстановить позднее переписку со своими норвежскими друзьями.

Настало время отправляться. Мы сели в хорошие вагоны. Каждый из нас получил от норвежцев пакеты с продуктами: хлебом, колбасой, конфетами, шоколадом и сигаретами. Мне как начальнику эшелона вручили пакет со списками и «компрометирующими материалами». Мне очень хотелось эту гадость выбросить вон, но меня предупредили, что за сохранность пакета я отвечаю головой. Противно было держать эти документы в руках, и я передал их начальнику эшелона подполковнику Калиниченко Ивану Ивановичу.

Поезд тихо тронулся. Колеса мерно постукивали и заглушали отдаляющуюся музыку оркестров. Мы были предоставлены сами себе. Мы ехали на Родину. Я уже говорил, что в слове «Родина» скрыто большое содержание — словами его не передать. Во имя Родины мы вели неравную борьбу в первые дни войны. Во имя Родины мы умирали, преграждая своими телами путь фашистским танкам. Во имя Родины мы вынесли небывалые мучения в фашистском плену, борясь и отстаивая ее честь и величие. На чужбине мы долгие годы переживали самые сильные человеческие страдания — тоску по Родине. Многие поэты и писатели во все века считали и считают сейчас, что самым сильным человеческим чувством является любовь к женщине. Ей в основном они посвящали все свое творчество. Но я считаю, что самым сильным чувством является любовь к Родине, тоска по Родине. Любовь к женщине со временем может утихать, а тоска по Родине преследует человека, как ноющая зубная боль, до последнего вздоха. И совсем диким для меня кажется отступничество от Родины. Побеги за границу, невозвращенчество. Пройдет немного времени, и эти люди, покинувшие свою Родину, поймут, какую они совершили роковую, трагическую ошибку.

Немного отвлекусь и расскажу о встрече в Норвегии, уже после освобождения, с одним старым русским генералом царской армии. Он уехал в Норвегию еще до революции. Женился на норвежке. Этот генерал встретил меня и Демина на улице в г. Осло и пригласил вечером к себе. Он нас хорошо угостил. В разговорах он все время восхищался победами Советской армии. «Я горжусь ее победами, — говорил он, — потому что это русская армия, армия моего народа, она разбила фашистов. Нам не удалось победить Германию в Первой мировой войне, так теперь вы за нас ее разгромили. И она уже теперь никогда не будет нападать на Россию. Я горжусь своей русской армией, своей Родиной, Россией! Я уже полвека в Норвегии. Нажил большое состояние, имею несколько особняков. Но мое богатство меня не радует. Я всю жизнь тоскую по Родине, России. Все бы оставил и уехал в Петроград. Но куда теперь мне ехать? Кому я, старик, теперь нужен? Скоро отправляюсь вслед за женой. Она у меня умерла три года назад. Но вам, молодые люди, наказ: никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за какие блага не покидайте свою Родину. Человек без Родины — это не жилец на свете, хотя он может быть хорошо обеспечен. Ничего его не радует. За то, чтобы послушать песню русского соловья, я отдал бы все свое богатство».

Этот наказ старого русского генерала гармонировал с нашим настроением, и я его запомнил на всю жизнь.

Расположились мы в купе мягкого вагона комфортабельно. Я, Глухов, Калиниченко и Заикин мерно покачивались на мягких постелях; лежали молча — каждый со своими думами. Оказалось, не я один думал, что нас ожидает на Родине, а все.

Прошло немного времени, и ко мне начали подходить мои товарищи, завязывать беседу. «Василий Андреевич, как ты думаешь, что нас ожидает на Родине? Может быть, какие-либо репрессии?» — «Вот те раз, — отвечаю, — вы многие годы боролись с фашистской пропагандой, отвергали всякую брехню об ожидаемых нас бедах на Родине, убеждали людей не слушать фашистскую брехню, призывали смело ехать на Родину, а теперь что?! Закрались сомнения? Поздно одумались, мы уже едем на Родину. А что нас ожидает на Родине — увидим. Я участвовал в боях на Халхин-Голе. И там были наши пленные; японцы нам их возвратили, но куда они делись, я не знаю, и никто не знает.

Были наши пленные и в советско-финской войне — куда они делись, тоже неизвестно. Но то были одиночки, мелкая группа, а нас миллионы. А миллионы не могут быть в чем-либо виноваты, и их нельзя осудить. Мы честно выполнили свой долг перед Родиной и народом. Возможно, что нас встретят сурово. Ну что же, мы и это перенесем. Но в конечном итоге правда восторжествует, и мы свободно будем жить на Родине. В это я твердо верю. Это гораздо лучше, чем из-за непреодолимого страха покинуть Родину и скитаться рабом по разным странам. Так что, хлопцы, не падайте духом, давайте лучше выпьем за наше возвращение на Родину».

Мое предложение было принято с большим энтузиазмом. Вина и закуски у нас было достаточно, и мы дружно отметили наш отъезд. Все страхи остались позади, и мы больше к этому вопросу не возвращались. Поезд уже шел по территории Швеции.

Из окон поезда мы наблюдали природу этой страны. Пейзаж был похож на пейзаж нашей северной части страны. Но дома были другие. Они не были похожи на наши. Каждый дом у них построен в своем стиле, и дома не похожи друг на друга. Не так, как у нас, в большинстве своем дома-близнецы, похожие на бани, так и хочется сказать: с легким паром! Поезд мчался быстро, пейзажи мелькали. Нельзя было вдоволь полюбоваться водоемами, природой. Остановок было очень мало, так как нам дана была «зеленая улица». На одной из остановок мы пытались выйти из вагонов на перрон, но, увы, в тамбурах стояли по два полицейских — огромные детины, каждый мог бы справиться с медведем. Только мы приоткрыли дверь — машут головами: нельзя! Пришлось ретироваться.

Днем наш поезд прибыл в Стокгольм. Нам очень хотелось выйти на перрон и посмотреть хоть частичку столицы Швеции, но в тамбуре стояли откормленные, как боровы, полицаи с круглыми, как огромный арбуз, мордами, с белыми дубинками в руках. Они строго запретили нам выходить из вагонов. К поезду подошло много народа — шведов, мужчин и женщин. Все они с улыбками радости встречали нас. Отношение народа к нам было дружелюбное. Но мы заметили и разницу между народом Швеции и Норвегии. Здесь приветствия выражались в каких-то ограничительных рамках — по-видимому, людям не разрешалось проявлять к нам особую симпатию. В отношениях с норвежцами у нас была большая искренняя дружба. Нас объединяла общая трагическая судьба — война, зверства фашистов и совместная борьба против них. После освобождения норвежский народ выражал нам, как родным, свои доброжелательные чувства. Здесь было совсем другое. Да и по внешнему виду шведы отличались от норвежцев. Было хорошо видно, что их не коснулась своим крылом война. У норвежского народа были изможденные лица и скромные одежды, а здесь во всем виделось изобилие и сытость. В особенности эти сытость и откормленность заметны были на лицах полицейских, которые сновали вдоль эшелона и отгоняли шведов от окон вагонов. Полицейские запрещали народу с нами разговаривать. Стоял я у окна и думал: да, это другая страна, здесь иной мир. Здесь основой государства, как и в Германии, является полицейская дубинка. Бежавшие сюда из Норвегии фашистские преступники найдут здесь гораздо лучший прием, чем мы. Интересно, думал я, знает ли шведский народ, что все военные и гражданские преступники, набив чемоданы золотом и норвежскими кронами, бежали сюда и уже обосновались здесь. Благо граница между Швецией и Норвегией была открыта. Позднее я внимательно следил за сообщениями в газетах из Швеции. И не было ни одного сообщения о том, что шведское правительство обнаружило бежавших из Норвегии в их страну фашистских преступников и привлекло их к суду. А ведь их бежали сюда тысячи. Немецких солдат направили в Берген, а затем морем перевезли в Англию, в лагеря военнопленных. А видные фашистские генералы, эсэсовцы и крупные чиновники, ограбив норвежские банки, бежали в Швецию. Даже мы, военнопленные, об этом знали, а шведское правительство, выходит, не знало? Мои раздумья были прерваны небольшим событием.

К дверям каждого вагона подошли группы мужчин и женщин с красными крестами на рукавах. За ними носильщики катили какие-то тележки, загруженные пакетами — продуктами. Часть шведов поднялась в тамбур и начала раздавать нам эти пакеты, строго по количеству едущих в вагоне. Оказывается, они уже заранее знали, сколько едет людей в каждом вагоне. Предупредили нас, что каждому по пакету. Пакеты эти были очень богатые как по количеству, так и по качеству. Здесь были банки мясных и рыбных консервов, большие куски копченой колбасы, куски сыра, банки паштета, шоколад, конфеты, сигареты, буханки белого хлеба. В общем, подарки шведского Красного Креста были богатые, и мы им были очень благодарны.

Раздался свисток, звонок, и наш поезд тронулся. Все мы молча начали потрошить пакеты, а потом раздались восклицания: «Ого, вот спасибо шведам! Да, видать, шведы живут хорошо! Война им известна только понаслышке!»

На следующий день прибыли мы на берег Ботнического залива в порт Евле. Здесь нас погрузили на пароход и переправили в Финляндию в порт Раума. Здесь снова выгрузка. Построились мы в колонну и пошагали в какой-то городок.

Разместили нас в каком-то сарае, не совсем комфортабельно. Обед тоже был более чем скромный. Стало ясно, что мы прибыли в края, где была война. После обеда мы уже колонной по команде «шагом марш» шагали по финской земле. Прибыли мы на железнодорожную станцию, нас погрузили теперь уже в товарные вагоны, и двинулись мы дальше в путь, на Родину.

На следующий день, часов в 12 дня, мы пересекли советско-финскую границу в районе г. Выборга, здесь эшелон был остановлен. Подошли пограничники и сразу же потребовали сдать оружие. Сдали мы пистолеты, у кого были. Я с неохотой отдал свой «Вальтер», который отдал мне комендант лагеря капитан Свобода, когда мы разоружали охрану лагеря. Мне очень хотелось оставить его себе на память об этом нашем бескровном восстании. Ну, ничего не поделаешь — пришлось отдать.

Во второй половине дня наш эшелон прибыл в Выборг. Это был город, представляющий собой развалины после недавно отгремевшей войны. В районе железнодорожной станции я не увидел ни одного целого здания. Подошли мы с Калиниченко к вагону с арестованными. Ищем, кому же доложить о прибытии эшелона, передать документы и арестованных. Видим: вдоль эшелона стоит уже оцепление из солдат войск НКВД. На перроне ходят офицеры из войск НКВД. Группа офицеров подходит к вагону. «Это что за арестованные? — спрашивают они. — А ну-ка выходите из вагонов». Услыхав это, я обратился к одному из офицеров, к подполковнику: «Я начальник эшелона, мне нужно сдать людей по счету, документы и арестованных. Это власовцы, гестаповцы и полицаи. Кому я должен их передать?» Подполковник сказал: «Давайте сюда документы». Калиниченко протянул ему пакет со списками и компрометирующими документами. Раздалась команда: «Всем арестованным выйти из вагонов! Конвою передать винтовки! Всем идти в казарму! Солдаты вас поведут!»

Выстроились мы в шеренгу и под конвоем пошли в казарму. Эти фашистские преступники шли рядом с нами, обедали, спали рядом с нами. С чувством омерзения приходилось отодвигаться от такого соседа по нарам. Лежал я и думал: что здесь произошло? Почему нам устроили такое братание с этими фашистскими ублюдками? Долго думал, но ничего не придумал. Не мог объяснить этого факта. Получалось так, что нас с ними уравняли тоже как преступников. Допускаю, что и сейчас эти преступники где-то живут, затаясь.

В Выборге мы жили три дня. Сюда прибывали новые эшелоны из Норвегии. Ехал весь наш 1-й офицерский полк. Никто нас не беспокоил. Кормили нас хорошо. Мы получали солдатский фронтовой паек. Набросились мы на солдатские щи, борщ, гречневую кашу с мясом, черный хлеб показался нам пирожным. Ведь в Норвегии англичане нас кормили белым хлебом, и он нам до чертиков надоел. И мы поняли, что нет ничего вкуснее русского ржаного черного хлеба.

На четвертый день начали нас вызывать в контрразведку, где заполнялись на нас анкеты: имя, фамилия, звание, должность на фронте, место жительства до войны. На меня анкету заполнял капитан контрразведки. Заполнив анкету, он сказал: «Да, был такой Новобранец, но, по нашим данным, вы были убиты в бою в Подвысоком, как же вы умудрились воскреснуть?» Оказывается, моя жена получила в 1941 году на меня «похоронку» и единовременное пособие. Но я уже успел сообщить жене, что «воскрес из мертвых» и еду домой… «Ваши сомнения, — сказал я капитану, — можно легко рассеять. Организуйте мне встречу с бывшим начальником Разведывательного управления Генерального штаба генералом Голиковым. До войны я работал под его началом и из разведцентра уехал на фронт. Кроме него меня знают многие товарищи в Москве». — «Хорошо, — сказал капитан, — раз «воскресли» — поезжайте домой. Завтра утром в 10 часов отправляется эшелон».

На следующий день нас выстроили и повели на железнодорожную станцию Выборг. Отъезжающие были из разных лагерей, но подавляющее большинство было из нашего офицерского лагеря. Но почти все — военнопленные 1941 года. Погрузили нас всех в товарные вагоны и набили так плотно, что мы еле вместились на полу и на нарах. В один вагон со мной попали подполковник Калиниченко, подполковник Заикин, старший батальонный комиссар Глухов и др.

Поезд тронулся, а мы поехали дальше в глубь страны. Охраны никакой не было, и мы могли свободно на каждой станции выходить. С большим любопытством мы рассматривали населенные пункты, разрушенные войной, худых, изможденных, плохо одетых женщин, стариков, детей, инвалидов. Надолго это запечатлелось в каждом из нас. Какая разительная перемена по сравнению с недавно оставленной Швецией!

На каком-то из перегонов, на остановке, мы вдруг увидели прогуливающихся вдоль перрона около нашего эшелона солдат с автоматами и офицеров из войск НКВД. Откуда они взялись? И что это все значит? Как потом оказалось, это наш конвой, и подсел он к нам в эшелон неизвестно когда и где.

Мы приближались к Москве. На одной из пригородных станций Перово (тогда это был пригород Москвы) наш эшелон надолго остановился. Было около 12 часов дня. И здесь произошла наша первая встреча на родной земле с родным народом. Впечатления от этой первой встречи остались в памяти на всю жизнь. Как только эшелон остановился, нас сразу же окружила многотысячная толпа людей — главным образом женщины, старики, дети, рабочие. У нас создалось такое впечатление, что люди знали о прибытии нашего эшелона, о том, что везут пленных. Они подбегали к дверям каждого вагона, вытаскивали нас из вагонов. Мы были одеты в форму немецких концлагерей, которые мы недавно оставили, но это не смущало людей. Они нас обнимали, целовали, плакали и спрашивали нас, как это мы уцелели. Расспрашивали о своих — не встречали ли их в плену. А были отдельные трогательные встречи с родными: отец встретил сына, жена — мужа. Произошла и моя встреча с женой. Тоже очень трогательная. Жена сказала: «Я не верила, что ты убит, вот ты и воскрес».

Дома у меня оказалось все в порядке, дети живы и здоровы. Правительство хорошо помогало семье, жена получила приличную пенсию, пособие за убитого мужа. Но много наших близких — родных жены и моих — погибло на войне. Погибли мой и ее братья, погибли Арсений Щасливый и Григорий Одерий. После ареста они уже не вернулись домой. От Арсения пришла брошенная им в дороге записка, где он сообщил, что их везут из Белой Церкви в Киев, где они должны получить суровую кару. Следовало понимать, что в Киеве их расстреляют. По-видимому, они расстреляны в Бабьем Яру.

Часа четыре проходило наше братание с москвичами. После слез заиграли баяны, начались танцы, запели песни. Молодежь перезнакомилась, и девушки наших парней никуда не отпускали, тянули их к себе в гости, и навсегда. Приглашали их и старики-рабочие к себе домой, уговаривали быть у них вместо погибшего сына. А моя жена вцепилась в меня и заявила, что никуда меня не отпустит. «Едем домой, — говорит, — и все». Вокруг дети — две дочери, уже школьницы, и третья — еще маленькая. Ну что я мог сказать? Нам строго-настрого было приказано от эшелона никому не отлучаться. Я объяснил жене о создавшейся ситуации, сказал и людям, что едем на государственную проверку и никто не может здесь остаться. «На какую проверку? — возмущались люди. — Ведь вы уже давно проверены; то, что вы пережили, это самая лучшая была для вас проверка! Поезжайте домой к родным!» — «Нельзя, — утверждали мы, — нас нужно проверить политически: кто как в плен попал, как вел себя в плену». — «Не нужна вам никакая проверка! — кричит народ. — Знаем, что вы голыми руками отбивались от немцев, и знаем, как в плен попали. Ведь вы же никуда не ушли, а вернулись на Родину, какая же еще проверка нужна?» Пришло время отправляться эшелону, а народ нас не пускает в вагоны, ухватили несколько человек за руки и держат. Конвоиры бегают, приказывают садиться в вагоны, а мы не можем сдвинуться с места. Прошло около часа, и вдруг раздается голос: «Все на митинг». Пошли и мы. Видим: в центре на возвышении, на бочке, стоит женщина в военной форме, хорошей, упитанной комплекции, вся грудь в орденах. Помню, она отрекомендовалась, что прибыла из Политуправления Московского военного округа. Начала она речь: «Товарищи! Отпустите военнопленных, пусть едут на госпроверку, мы еще не знаем, кто к нам приехал. Их всех нужно проверить. Как они сдались в плен?!» Эх, что тут началось! Взорвалась буря негодования, трудно было разобрать, кто что кричал! На эту бедную женщину посыпались тысячи грубейших оскорблений. «Кого проверять? — кричали люди. — Ты сама себя проверь, ордена свои выставила, знаем, как ты их заработала, долой!» Схватили ее за руки, за ноги и стащили с бочки. Прибежал конвой — солдаты. «Разойдись, — кричат, — будем стрелять!» Толпа не шелохнулась, и нас не пускают. Раздалась автоматная очередь поверх голов. Никакого впечатления. Все стоят не дрогнув. Вижу я, дело плохо. Может дойти до кровавой расправы. Во имя чего будут гибнуть люди? Залез я на эту же бочку, на которой выступал предыдущий оратор, и говорю: «Дорогие товарищи! Мы очень рады, что вы нас так сердечно, горячо приняли в первый день нашего появления на Родине. До последних дней нашей жизни мы будем помнить ваше гостеприимство. А сейчас я прошу вас отпустить нас по вагонам. Нам нужно ехать на госпроверку. Этого не избежать. Задержка эшелона может плохо кончиться для вас и для нас. Прощайте, дорогие друзья! Спасибо вам за все, но нам нужно ехать». Мою просьбу подхватили и все военнопленные. И только после этого мы двинулись к вагонам. Мое сердце еще больше заныло от плохого предчувствия. «Почему, — думал я, — никого не было из представителей властей? Ведь мы были первая партией военнопленных, вернувшихся на Родину. Значит, нас действительно считают преступниками?» Это были горькие раздумья.

Эшелон тронулся. Люди посылали прощальные приветы; махали руками, шапками, платками. На одной из остановок меня пригласил к себе в вагон начальник эшелона, капитан войск НКВД. Поблагодарил меня за помощь в отправке эшелона и пригласил к столу. На столе было много различной снеди. Но в рот мне ничего не лезло. Я никак не мог понять, как он смог отдать приказ стрелять по народу?

Капитан пытался вызвать меня на искренний задушевный разговор. Он убеждал меня, что в 1941 году, в начале войны, мы сделали большое дело, задержали врага, и что все это будет учтено, и что нам всем в связи с Победой будет дана амнистия. «Какая амнистия? — спросил я. — За какие преступления?» Он засмеялся и застенчиво пролепетал: «Ну, знаете, ведь сдача в плен — это уже преступление…» — «Товарищ капитан, — сказал я, — вы везете в эшелоне около двух тысяч человек военнопленных, и среди них нет ни одного человека, который бы добровольно сдался в плен. Все эти люди захвачены врагом на поле боя ранеными, контужеными, уже не способными держать оружие в руках». — «Да, — говорит капитан, — мы об этом ничего не знаем. А нам говорят, что вы сами добровольно сдались в плен и открыли фронт врагу». — «Товарищ капитан, это все ложь! Если бы мы не дрались и открыли, как вы говорите, фронт врагу, то немцы заняли бы Москву в первые месяцы войны. А они топали почти полгода до Киева, и полмиллиона немцев было убито». — «Кто же это сделал? — спросил капитан. — Тогда зачем к вам применять такие строгие меры? Поверьте, мне совсем не хочется возглавлять этот ваш эшелон. Эту вашу правду я предчувствовал, но доподлинно ничего не знал. Давайте выпьем за ваше праведное дело, за благополучный исход его». Подняли мы стаканы с водкой, но я ничего не выпил. «Спасибо, товарищ капитан, — сказал я, — но я ничего не могу ни есть, ни пить. Меня тошнит, я заболел. Разрешите, я уйду в свой вагон. Мне нездоровится». — «Пожалуйста, — сказал капитан, — только не обижайтесь на меня, я выполнял приказ».

В это время эшелон остановился, и я побежал к своему вагону. Ребята протянули мне руки, помогли мне залезть в вагон. «Мы уже думали, что ты к нам не вернешься, — говорят ребята, — так и будешь ехать в классном вагоне с начальством. Ну, рассказывай, что узнал. Куда нас везут? Почему стреляли?» Что я мог им ответить? Сердце мое как будто клещами сдавило. Настроение было невыносимо плохое. Я действительно узнал новое, что нас, военнопленных, считают изменниками Родины, открывшими фронт врагу. Но разве я мог им об этом сказать? А вдруг кто-нибудь смалодушничает и побежит? Что тогда? Чтобы прервать вопросы, говорю: «Едем на госпроверку, а куда — сам начальник ничего еще не знает. Я, ребята, не в форме, полезу спать».

Но спать не пришлось. Наш поезд остановился под Ленинградом. Время было еще раннее, но здесь уже собралось много народу. И снова мы очутились в объятиях людей, и снова слезы горечи и радости. Ленинградцы выглядели очень худыми, бледными, измотанными, болезненными. Ужасные вещи рассказывали они о блокаде. Говорили о том, как были уничтожены Бадаевские склады со всеми запасами продовольствия для города. Когда склады горели, сливочное масло растаяло и текло ручьями по тротуарам. Горели горы сахара, запасы муки, крупы. Люди ничего не могли спасти из этих единственных запасов для города. И настали годы голода. Было съедено все живое: голуби, кошки, собаки, мыши, крысы. Съедена была вся кожа, где она попадалась, — ремни, кожа на обуви и на других различных изделиях. На замерзших грядках, где можно было, выдалбливали обледенелые картофелины, корни капусты. С берез сдирали молодую кору и варили из нее суп. Варили также суп из костяного клея.

Ленинградцы гибли не только от голода, но и от холода. Зима была суровая, а дома не отапливались — не было топлива. Городское отопление было разрушено бомбежками и морозами. В ход пошли «буржуйки» времен Гражданской войны. Но ведь и для этих печек нужны были дрова, уголь. Ничего этого не было. Пришлось сжигать мебель, книги, картины. В довершение ко всем этим бедам не стало воды. Водопровод был разрушен. Воду добывали из рек Невы и Невки. Но это могли делать только те из жителей, кто близко жил около этих рек. А жители, жившие отдаленно от этих районов, добывали воду с большим трудом. Ее нужно было везти на санях в специальной таре (бидонах), а везти было некому, так как от голода все лежали, а не ходили. Комсомольские организации оказывали некоторую помощь, но молодежи было так мало, что их помощь была каплей в море. Живые не успевали отвозить и хоронить мертвых. Когда мы услышали о голодной смерти почти всего населения города, об артиллерийских обстрелах и бомбежках, обо всех жутких лишениях, выпавших на долю ленинградцев, то у нас, у людей, уже видавших виды и много переживших в фашистских концлагерях, леденела кровь.

Я поразился, как это мы очутились в Ленинграде, мимо которого недавно проехали. Выходило, что из Москвы мы поехали обратно. Складывалось впечатление, что наш эшелон петлял в разных направлениях и правительство не знало, куда нас приткнуть. Невольно вспомнился мне штаб в Ленинграде, где я работал в 1936–1937 годах над планом войны и хорошо помнил, как стоял тогда вопрос о Бадаевских складах. В мои обязанности входило материальное обеспечение 5-й армии, формируемой в Ленинградском округе на случай войны. Приходилось рассчитывать продовольствие для фронта, для госпиталей, для тыла, а также горючее и боеприпасы. Причем все расчетные данные не оставались только на бумаге, а все необходимые запасы накапливались на складах, и систематически проверялось их наличие и условия хранения. Место хранения этих запасов определялось Москвой, Генштабом. Однажды на наш запрос, где хранить продовольствие для 5-й армии, нам ответили: на Бадаевских складах. У нас, офицеров Оперативного отдела, возник вопрос: а если противник с финских аэродромов нанесет удар по Бадаевским складам и уничтожит продовольственные запасы двух армий? (Тогда в Ленинградском военном округе формировались две армии — 5-я и 7-я.) Как тогда жить? Мы доложили командующему войсками Ленинграда Б.М. Шапошникову. Командующий округа указал, что эта проблема не только наша — военная, — но и городская. Ведь продовольственные запасы тоже нельзя сосредоточить в одном месте. «Заготовьте бумажку от моего имени Жданову», — сказал он. Бумага (запрос) была послана примерно такого содержания: «Получены указания Генштаба хранить продовольственные запасы для 5-й и 7-й армий на случай войны в Бадаевских складах. В этих же складах хранятся и продовольственные запасы для города. Не опасно ли сосредоточивать такие огромные запасы в одном пункте? Не лучше ли их рассредоточить? Командующий Ленинградским военным округом Шапошников».

Долго мы ждали ответа из Москвы от Жданова. Но ничего не дождались. А оперативный план на случай войны нужно было заканчивать. Тогда мы послали отдельный запрос в Москву с просьбой рассредоточить места хранения продовольственных запасов для 5-й и 7-й армий. Наконец разрешение было получено. Для 5-й армии разрешено было хранить запасы в Новгороде, Пскове и в других пунктах. Для 7-й армии запасы хранились на Карельском перешейке и севернее Ленинграда. На Карельском перешейке даже было построено несколько складов под видом овощехранилищ. Так мы избавились от хранения военных и продовольственных запасов на Бадаевских складах. И только лишь благодаря этому армии Ленинградского фронта имели продовольствие на первый месяц войны. Но ведь можно было рассредоточить и городские продовольственные запасы, и это бы смягчило продовольственные трудности города во время блокады. Жданов же или Политбюро ничего не сделали для этого. Они пренебрегли предупреждением Шапошникова, и вот к чему это привело.

Стояли мы под Ленинградом целый день. Много было слез, но больше всего радости. Наши молодые офицеры и здесь перезнакомились с ленинградскими девушками, завязали с ними переписку, а потом на них переженились. И здесь, под Ленинградом, мы не видели представителей официальных властей. Все свидетельствовало о том, что нас так горячо встречает только народ, а власти придерживаются другого курса. В общем, мы ехали в неизвестность. Странно вел себя и конвой. Автоматчики из вагонов не выходили. По-видимому, боялись вызвать на себя гнев народа, как это было в Москве. Единственное, что делал начальник эшелона, это высылал трубачей трубить «сбор» на посадку, когда нужно было ехать. Здесь, под Ленинградом, нас уже жители не задерживали. Учитывая опыт Москвы, мы уже заранее разъясняли народу, что ехать нам на госпроверку нужно, хотя и слышали в ответ много возражений. Многие приглашали нас оставаться в Ленинграде, а девушки, те просто не пускали своих новых знакомых-женихов. Некоторые из женихов успели побывать даже дома у своих невест, но все они возвратились в эшелон. Вообще, за всю поездку не было ни одного случая побега.

Эшелон наш на этот раз тронулся в путь без всяких происшествий. Ехали мы в неизвестность уже с короткими остановками. Однажды утром прибыли на станцию Йошкар-Ола. Раздалась команда: «Выходи с вещами строиться!» Вещи приказали погрузить на машины. В лагере обещали вернуть. Пожитки у военнопленных были скромные: небольшие чемоданчики, вещевые мешки с костюмами, парой белья. В Норвегии нам были даны указания: никаких вещей у норвежцев не брать — не ронять своей гордости и достоинства. Все нам на Родине будет выдано в избытке. Люди поверили и барахлом не запаслись. На Родине мы не получили ничего. Подавляющее число ходило в том же обмундировании, что было в немецких концлагерях. Некоторые имели английское обмундирование. Часть людей (из запасливых) привезли с собой штатские костюмы, полученные в дар от норвежцев. Все эти вещи поехали на машинах в лагерь, и больше мы их не видели, никто не получил свои вещи обратно.

Колонна тронулась. Впереди оркестр заиграл марш. Шли мы по дороге, идущей через густой лес. Как только длинная колонна выбралась на опушку леса, вышли автоматчики, густо оцепили нашу колонну по бокам. Это невиданное было зрелище! Впереди музыка «наяривает» марш, мы «держим ногу», а по бокам шагают колонны автоматчиков с автоматами на изготовку. В колонне раздались возмущенные голоса: «Вот это настоящая встреча! Не то что в Москве! Здравствуй, Родина!» Чувствую я, что атмосфера накаляется. Может случиться неожиданное. Я крикнул: «Товарищи, спокойствие, выдержка!» Так и пошло по колонне: спокойствие, выдержка! Молча мы брели, повесив голову, уже не в ногу и подавленные.

Прошли мы около трех часов; наконец колонна остановилась. Видим: прямо перед нами огромные ворота, обитые колючей проволокой. С одной стороны ворот — будка с часовым. Вправо и влево от ворот — забор из колючей проволоки в несколько рядов. По углам вдалеке виднелись высокие вышки с пулеметами. Раздались возгласы: «Товарищи, куда же нас привели? Мы ведь недавно такой же лагерь оставили в Норвегии! Копия нашего, даже вышка такая же. Все содрали у немцев».

Раскрылись ворота, и колонна тронулась в лагерь, на новое местожительство. Подошли к бараку-землянке. «Здесь будете жить», — сказал старший лейтенант. «А надолго ли?» — раздались голоса. «Там будет видно, размещайте роту!» Вызвал я к себе командиров взводов и пошел с ними в казарму. «Ну, я пошел, — сказал старший лейтенант, — вот мой дом. — И показал на отдельный хороший домик, находящийся не в лагере. — Когда разместите роту, заходите ко мне поговорить».

Вошли мы в казарму, в угрюмое, темное, полуподвальное сырое помещение. Через маленькие окна еле-еле пробивался свет. Посередине — широкий проход. По сторонам — трехэтажные деревянные нары на толстых прочных столбах со ступенями, хорошо отполированными. Видно, много по ним лазило людей, чтобы отполировать их до такого блеска. Нары покрыты матрацами, набитыми соломой. На матрацы положены одеяла, подушки, простыни. Распределил я эту жилплощадь между всеми. Сам я выбрал себе и политруку место вблизи окна. Подал команду: «Занять помещение!» В барак ввалилась толпа людей — шум, гвалт, люди занимают места, и снова ехидные реплики и ругань: «Здесь и нары такие же, как и там были!» — «А ты что думал, тебе гостиницу предоставят с мягкой кроватью и пуховым одеялом?» — «Я хочу спать в человеческих условиях, мы ведь приехали на Родину, к матери-Родине! А разве мать встречает так своих сыновей?» «Эх, — думаю я, — дети вы несмышленые! Подождите, то ли еще будет!» В этот момент подходит ко мне офицер в форме войск НКВД и, обращаясь ко мне, заявляет: «Прекратить разговоры! Выделите мне двух человек для мытья пола в каптерке». Я опешил, на какой-то момент даже потерял дар речи: такой наглый, самоуверенный и издевательский тон и такое пренебрежительное отношение к людям и ко мне, командиру роты! Мне захотелось без всяких разговоров ударить его в откормленную красную физиономию, но я с огромным усилием воли сдержался, не поддался на провокацию, которая могла повлечь за собой кровавую расправу. Я подошел к нему и говорю: «Во-первых, товарищ старшина, я старше вас по возрасту и по званию, и, кроме того, я командир роты, а вы — только старшина этой роты и подчиняетесь мне. И если я разговариваю с людьми, то вы не должны меня перебивать и вмешиваться в разговор. Во-вторых, пол мыть в вашей каптерке будете вы сами. И запомните: здесь располагаются офицеры Советской армии — фронтовики, а по званию — подполковники, майоры, капитаны, старшие лейтенанты. И по возрасту они в два раза старше вас. И вы хотите, чтобы они мыли пол в вашей каптерке? Пока я командир роты, этого никогда не будет. А теперь встаньте «Смирно!». Старшина нехотя стал выравниваться, но, увидев, что каждое его движение сопровождается злобными взглядами людей, быстро встал по стойке «Смирно!». «Вы свободны, товарищ старшина, идите в свою каптерку и мойте пол! Вечером проверю!» — «Есть», — сказал он и убежал.

Я сразу определил, что здесь постоянный состав от младших командиров до офицеров привык к особому обращению с людьми. Оно напоминало обращение с рабами. Позднее я узнал, что раньше здесь был лагерь ссыльных кулаков.

Разместил я роту и пошел к настоящему командиру роты. Себя я таковым не считал. Пришел к нему и докладываю: «Роту разместил, произошла стычка со старшиной». И рассказал подробно об этой стычке. И добавил: «В таких условиях командовать ротой не могу. Либо мы живем как военная организация по уставу Советской армии, либо мы просто заключенные, и тогда пусть командуют заключенными другие люди!» — «Здесь готовятся запасные кадры для армии, — сказал командир роты, — и вы должны это понять. И завтра же организуйте занятия в роте. Составьте расписание на неделю». После разговора с командиром роты я уже был твердо убежден, что все эти запасные полки и дивизии — «крыша», как говорят разведчики. Здесь был огромный лагерь для ссыльных, а теперь заняли его мы.

Ночью в моей роте произошло нечто непредвиденное. Нас чуть было не сожрали живьем клопы. Ни один человек не уснул ни на одну минуту. Миллионы клопов набросились на нас и начали поедать нас живьем. Как мы ни закутывались в одеяла и простыни, ничего не помогало. Эти звери были какой-то особой породы — крупные, черные. Они прокусывали даже простыни, добирались до тела. Люди сидели на нарах всю ночь и что есть силы давили этих гадов. Но разве передавишь на себе миллионы клопов? И снова реплики и ругань: «Эх, братва, мы так и до утра не доживем! Сожрут нас клопы! Будем кормить клопов, пока не подохнем!» «И действительно, — подумал я, — ведь есть такой особый вид смертной казни. Надо дожить до утра, а завтра — никаких занятий! Все усилия направим на борьбу с клопами!»

Утром все клопиные полчища забрались в свои щели. Я побежал к командиру роты и от имени всех военнопленных потребовал принять меры против клопов. «Безнадежное дело, — ответил командир роты, — до вас еще многие пытались уничтожить клопов, но ничего не вышло. Их тут десятки миллионов, кругом ведь дерево. Нужно всю казарму сжечь! А где будем жить зимой?» — «Но ведь с клопами мы и до зимы не доживем, погибнем. Нужно несколько баллонов хлора выпустить в казарму, есть ли хлор?» — «Нет!» — «Эх, может быть, сера есть? Или другая какая жидкость?» — «Нет, ничего нет». — «Тогда будем ошпаривать клопов кипятком. И пока не покончим с клопами, никаких занятий в роте быть не может!» — «Ладно, действуйте», — сказал начальник роты.

На утренней поверке я объяснил людям сложившуюся ситуацию и потребовал от всех включиться в борьбу с клопами. На кухне, которая располагалась рядом с казармой, забрали мы все ведра, ржавые котлы, кастрюли, черпаки, пошли в ход и свои котелки и ложки. Все кипятили воду, благо дров и воды было много. Кипяток мы несли в казарму и обливали нары и столбы. Работали напряженно с утра до обеда. Много уничтожили этой твари. Выгребали и выносили из казармы обваренных клопов целыми ведрами. «Ну, — думали, — теперь им конец, уснем спокойно». Я сшил себе мешок из одеяла и простыни, залез в него и сразу уснул. Но ночью я вскочил как ужаленный. Опять на мне целая армия клопов! Пришлось вылезать из мешка и снова работать руками — давить их. Утром начали опять проводить ту же операцию. И так весь день, ночью — опять тот же результат. Нами овладело отчаянье. Справимся ли мы с этой поганью? И только на третью ночь мы уснули спокойно. Затем мы вели с ними такую же борьбу один раз в неделю. И только так мы их выжили. Нашему примеру последовали и многие другие казармы.

На 4-й день в роте начались регулярные занятия. Было составлено ротное расписание, изучали уставы, занимались строевой подготовкой, изучали винтовку. Распорядок дня был такой: подъем в 6 часов, зарядка и туалет — с 6 до 7 ч, завтрак — с 7 до 8 ч. С 8 до 14 ч — занятия. Обед — в 15 часов. После обеда никаких занятий не проводилось. Это время отводилось для госпроверки.

В 16 часов в барак приходили солдаты с винтовками, вызывали по списку нужных людей и уводили из лагеря. За чертой лагеря в лесу было построено много отдельных домиков. В этих домиках жили молодые офицеры контрразведки в звании в основном капитанов, майоров и подполковников. К ним приводили на беседу военнопленных по очереди.

Первым задавался вопрос: «Почему ты сдался в плен?» — «Я не сдавался, — отвечал военнопленный, — меня захватили немцы раненым, я не мог держать в руках оружие, да и патронов не было». — «Врешь, скотина!» — «Я прошу меня не оскорблять и на меня не кричать. Я старше вас по званию и по возрасту!» — «Ты сдался в плен добровольно и открыл фронт врагу, ты изменник Родины! А еще говоришь о каких-то правах!» — «Я изменник Родины? Ах ты, ублюдок! Сопляк! Ты еще пешком под стол ходил, а я уже своей грудью преграждал путь фашистам в нашу страну! На, смотри, сволочь, как исполосовали меня фашистские руки!» И, разорвав на себе рубашку, показал изуродованную грудь. «Ну, ты потише, — кричит следователь, — а то я тебя быстро отправлю на тот свет». И хватается за пистолет. «На, стреляй, сволочь, меня фашисты в бою не добили, в плену не дострелили, так убивай, подлец, на Родине!» Человек теряет сознание, истерика, крики. Его отливают водой, «Ну, иди в казарму, — говорит следователь, — скоро снова встретимся, ты еще не рассказал, как ты служил в гестапо. Скольких людей ты выдал? Об этом поговорим в следующий раз».

И такой вопрос задается человеку, которого я знал с первого и до последнего дня плена — старому коммунисту, организатору подпольной группы, которая занималась саботажем в лагере и организацией побегов из лагеря. Ну как можно вынести такое глумление?

Из первых же допросов выявилось то самое худшее, что мы ожидали: обвинение в измене Родине. К военнопленным и обращались так: «Эй ты, изменник Родины!» Никто из кадровиков ни разу не назвал нас словом «товарищ». После допросов люди приходили настолько измученные, как будто бы прошли 50 километров, и никто из них не хотел с нами разговаривать. Оказывается, они были предупреждены, чтобы никто о беседах у следователей ничего не рассказывал, иначе грозили им тяжелыми карами. Но эти люди, прошедшие через все муки фашистского лагеря, уже ничего не боялись. И, отдохнув, они все нам рассказали.

Да, здесь каторга была мучительней фашистской. Там были враги, фашисты, и от них ничего нельзя было ждать человеческого, а здесь, на Родине, за какие грехи мы должны были это все выносить? Для меня уже было ясно, что здесь придется нам либо умереть, либо отстоять свое честное имя. Для себя лично я уже решил: если кто назовет меня изменником Родины, буду бить по физиономии чем попало и в кого попало, невзирая на людей. Но все-таки предварительно с этим вопросом я пошел к нашему командиру роты. Вошел. Докладываю: «В роте назревает большая трагедия. Нас обвиняют в измене Родине. Такого обвинения никто не вынесет. Все офицеры честно дрались, и добровольно в плен никто не сдавался. Люди настроены так, что лучше погибнуть, чем носить кличку «изменник Родины». Вы не можете мне объяснить, что происходит в лагере?» — «Значит, вам уже все рассказали? Они нарушили закон. Кто это вам рассказал?» — спросил командир роты. «Неужели вы допускаете, — говорю я, — что я начну вам выдавать тех, кто рассказал? Глубоко ошибаетесь. Исправлять положение нужно не с этого. Что делать людям в такой ситуации?» — «Эх, что делать, — развел руками командир роты, — нужно с этим смириться. Ведь есть общая установка: сам факт пребывания в плену — позор для советского офицера. Нужно удерживать людей от эксцессов. Может быть, по случаю Победы вам будет дана амнистия. И вы должны проводить в роте линию, которую я вам указал. И не вздумайте настраивать людей на другой лад. Как вы лично будете реагировать, если вас назовут изменником Родины?» — «Я всегда на этот случай ношу в кармане оружие пролетариата — камень; и если кто назовет меня изменником Родины, я проломлю ему камнем голову, — сказал я. — Для меня лучше смерть, чем носить такую позорную кличку. И я уверен, что так будет поступать каждый из нас. Смотрите, вы толкаете людей на смерть. Не доживут они до амнистии». — «Ну, мы говорим с вами на разных языках. Идите», — сказал командир роты.

Госприемка продолжалась. Каждый день из роты выводили 15–20 человек и держали их до 23–24 часов. И все одно и то же, схема вопросов одинакова: почему не застрелился, почему не бежал? Как будто военнопленный мог бежать, но не хотел. Найдется ли хотя бы один такой? Все хотели бежать, так как смерть была благом в сравнении с муками плена. А вопрос «почему не застрелился?» свидетельствовал о том, что следователи только понаслышке знали, что такое бой. А ведь в бою бывает и так, что раненый боец не может двинуть рукой, чтобы поднять автомат и нажать на спуск. Или вообще приходит в сознание в одном из немецких госпиталей. А вопрос «работал ли с гестапо и кого выдал?» свидетельствовал об отсутствии квалификации со стороны контрразведки. Так как если человек уже встал на такой путь, то таким вопросом его не расколешь, нужны достоверные улики. Со стороны следователей это была грубая работа, и такая госприемка была не нужна. Нужно было установить личность, выдать документы и распустить всех по домам, а офицеров направить в ГУК для дальнейшего прохождения службы.

Но, по-видимому, здесь была поставлена другая задача: уничтожить всех военнопленных 1941 года как живых свидетелей поражения Сталина и его клики в начале войны. Мы решили бороться за свою жизнь и свое честное имя. Но как? Писать нам не разрешалось. Но мы нашли способ предать гласности то, что администрация лагеря хотела сохранить в тайне. Мы прибегли к старому, применявшемуся еще во Владимиро-Волынском лагере способу: передаче наших писем, записок народу. Там мы просили женщин заочно выйти за нас замуж и носить нам передачи, спасти нас от голодной смерти. Записки адресовались народу и были такого содержания: «Дорогие граждане! Спасайте нас! Возьмите эту записку, вложите в конверт и направьте по адресу: Москва, ЦК ВКП (б), тов. Сталину». А в записке было написано:

«Дорогой тов. Сталин! Мы, бывшие военнопленные, честно дрались за Родину. Ранеными попали в фашистский плен. Пережили все ужасы этого плена, ничем не запятнав своего честного имени. Возвратились на Родину. Но здесь, в лагере 47-й стрелковой дивизии, следователи контрразведки угрозами и побоями принуждают нас признаться в добровольной сдаче в плен и в измене Родине. Для нас лучше смерть, чем носить кличку «изменник Родины». Спасите нас, иначе мы все здесь погибнем в правой борьбе за свое честное имя».

Мимо лагеря проходила большая проселочная дорога. По ней ездило много колхозников, женщин, детей, стариков. Мы оборачивали наши письма в несколько слоев газетной бумаги, прочно привязывали к небольшим камням и швыряли эту почту за проволоку прямо на дорогу в тот момент, когда по ней шли люди. Наши камешки люди поднимали, читали письма и направляли их по указанному адресу. Я не знаю, сколько этих писем поступило в ЦК ВКП (б), но забросили мы этих записок очень много. Каждый бросал по 2–3 записки, а это уже несколько тысяч штук.

Допросы продолжались в том же духе. По-прежнему. Уже зафиксировано было несколько десятков случаев драки на допросах. Больше всего пострадали от ударов прикладами винтовок и штыковых ран военнопленные. Их прямо с допросов эвакуировали в дивизионный госпиталь. Но выбывали понемногу из строя и наши мучители-следователи. Вскоре следователей совсем стало мало. Не знаю, куда они девались, заболели, что ли? Допросы стали реже. Мы целыми днями ничего не делали. Выходили на занятия за черту лагеря. Это делать разрешалось, так как побеги все равно были невозможны. За чертой лагеря, в лесу, было второе проволочное заграждение, еще более мощное, с патрулями и собаками. Все это знали, и никто не пытался бежать. Я облюбовал место для занятий около небольшой речки. Мы там с утра до обеда купались и загорали, собирали грибы и ягоды — землянику, голубику. К обеду возвращались домой. После обеда ожидали: по чью душу сегодня придут. Такое напряженное состояние было невыносимо, люди изнервничались. Откуда-то в лагерь была занесена весть, что на Камчатке один такой же полк, как наш, восстал, перебил всю охрану и пошел гулять по тайге. Некоторые «горячие головы» по старой памяти о норвежском лагере предлагали мне и здесь возглавить то же восстание. «Все равно нас всех уничтожат, — говорили они, — так не лучше ли хоть несколько месяцев и нам погулять по тайге? А тайга здесь большая, — уговаривали знатоки, — зверей, орехов, ягод, грибов много, прожить можно». Зная, что говорят это не враги, а свои, доведенные до отчаяния советские люди, патриоты своей Родины, я решил сразу же пресечь эти разговоры: «Хорошо, допустим, мы восстали. Перебили всех, забрали оружие — и в тайгу. А что потом? Как мы будем выглядеть перед Советской властью? Нас всех переловят, и будет судить нас военный трибунал. И никакие оправдания уже нам не помогут. Все получим высшую меру. Погибнем как враги Советской власти. А что же будет с нашими родными, с нашими семьями? Они станут семьями врагов Советской власти, а наши дети будут расплачиваться за наши преступления. Вот чем кончится наше восстание. И кто нам это предлагает? Не тот ли наш враг, который сидит здесь в лагере и чинит над нами расправу? Нет, друзья, давайте лучше мы вытерпим все до конца, и если суждено умереть, то лучше уж умереть честными людьми, патриотами своей Родины».

После подобных успокоительных бесед охотников участвовать в восстании не стало. А что касается восстания в лагере советских военнопленных на Камчатке, позднее, уже в Москве, мне стало известно, что лагерь действительно там восстал против подобной «госпроверки», перебил всю администрацию и ушел в тайгу. Но все участники восстания были пойманы и уничтожены. Значит, кто-то сознательно толкал нас на подобную провокацию, хотел нашей гибели.

Госпроверки продолжались, но уже с меньшими темпами. Вскоре вызвали на допрос моего политрука роты, батальонного комиссара. Он спал рядом со мной. Это был очень хороший человек, высокого роста, стройный, кареглазый, круглолицый, с вьющимися волосами, умный, обаятельный. Все офицеры роты его очень любили. Я с ним тоже подружился. С нетерпением я ждал его после допроса. Пришел он очень поздно, весь измученный и в плохом настроении. Я не стал его сразу спрашивать, дал ему время успокоиться. Позже он рассказал мне, что он еврей, что советские люди не выдали его национальность в плену, спасибо им. На фронте он был комиссаром полка. В плен попал в бессознательном состоянии. Но его беда была в том, что он успел снять свою гимнастерку с комиссарскими знаками и надеть гимнастерку с убитого. В этом было его «преступление» — так сказал следователь ему на госпроверке. «Ты трус, — говорил следователь, — ты готовился сдаться в плен, вместо того чтобы застрелиться! Я тебя уничтожу». Рассказывал он мне все это и плакал. «Что делать? — спрашивал он меня. — Нет выхода, хоть в петлю лезь! Получилось так, что мне с помощью чужой формы удалось сохранить жизнь и долго еще бороться против фашизма в подпольной организации, а это называют преступлением!»

Я старался морально поддержать его, я сказал ему, что не для того мы выжили в бою и в плену, чтобы здесь погибнуть. Нужно бороться за свою жизнь здесь, нужно проявить выдержку, не поддаваться на провокацию. Все скоро переменится. «Если бы было так, — сказал он, — очень хочется увидеть жену, сына; в 1941 году сын пошел в 1-й класс, а я на войну. Каким он стал сейчас?»

Положение его было тяжелое. Он сделал то, что позднее было сделано законным путем. Всем комиссарам установили такую же форму, как и офицерам. Зачем подставлять людей сразу же под расстрел? Но так как он это сделал раньше, чем додумались наверху, он должен был отвечать. Вот с такими думами и разговорами мы с ним провели почти всю ночь. Забылся я во сне на какие-нибудь 2–3 часа уже перед рассветом.

Вдруг утром, часов в 6, меня кто-то дергает за ногу и кричит: «Товарищ подполковник! Вставайте! В роте ЧП! Политрук повесился!» Я не поверил, провел рукой по его постели: пусто! Я пулей свалился с нар. «Где?» — кричу. «В уборной», — отвечает дневальный. Я бегу в одном белье и босиком в уборную. На дворе холод, слякоть, но я ничего не чувствую. Влетел в помещение, вижу: висит на ремешке в одном белье мой товарищ. Рядом валяется опрокинутая табуретка. Я хватаю его за руку — кажется, еще теплая, значит, есть надежда. Приподнял я его за ноги и кричу дневальному: «Режь ремень!» Дневальный ремень перерезал. Положили мы его на пол — никаких признаков жизни. Приказал я дневальному накрыть его шинелью, а сам — бегом в казарму. Быстро оделся и побежал к командиру роты, стучу в дверь. «Кто там?» — «Это я, подполковник Новобранец». — «В чем дело?» — «В роте ЧП — повесился политрук». Пошли мы в казарму. По пути я рассказал ему, что явилось причиной самоубийства — допрос у следователя. Вошли в помещение. Командир роты приказал доставить его в лазарет. А мне он сказал: «Вы говорите, что после допроса он очень переживал, а вот не пережил, значит, было за ним что-то такое, что нельзя было пережить. И не нужно кивать на следователя. Лучше всего вам, подполковник Новобранец, молчать».

С этим нельзя было не согласиться. Шум здесь не помог бы. На мертвого можно составить любой протокол допроса с любыми обвинениями и даже подделать его подписи в признании. Ведь эти органы НКВД тогда никем не контролировались. Я объявил роте о чрезвычайном происшествии и заявил, что «подобный метод собственной реабилитации неправильный. Он приносит обратный результат. А нам нужно выжить». В этом направлении проводилась большая разъяснительная работа. Но избежать самоубийств не удалось. Допросы продолжались, и самоубийства продолжались. Люди бросались под машины, под железнодорожные эшелоны, узкоколейки, вскрывали себе вены ночью и засыпали навечно. А следователи объясняли это тем, что у них было рыльце в пушку. Умирали, дескать, грешники, не пожелавшие предстать перед судом; но люди в подобные басни не верили и очень были озлоблены на всех офицеров НКВД и не упускали случаев и поводов, чтобы свести с ними счеты. В лагере уже стало законом, что на всякое обвинение нас в измене Родине следовало избиение следователей. Дело иногда доходило до кровавых расправ. Люди погибали, отстаивая свое человеческое достоинство и честь. Мы не оставляли ни одного случая гибели нашего товарища неизвестным. Об этом мы сообщали на волю в своих записках (камешках) и по другим каналам почты, приобретенным уже в лагере. Не все в лагере были нашими врагами. Позднее многие стали нашими друзьями. Темп госпроверки резко упал. Вскоре прибыли офицеры контрразведки из частей на смену тем, кто лежал в лазаретах и госпиталях. Работа оживилась. Грубостей при допросах стало меньше.

На втором месяце нашего пребывания в лагере мы почувствовали, что слова «изменник Родины» в обращении стали употребляться меньше. В то время уже шла война на Дальнем Востоке с Японией. Однажды ко мне в роту прибыл офицер штаба полка и принес целую кипу листовок. Приказал, чтобы каждый заполнил листовку и подписал ее, а вечером в 18 часов он придет и их заберет. Начинаю я рассматривать, что же это за грамота. Оказалось, типографским способом отпечатаны готовые бланки-заявления следующего содержания: «Прошу направить меня на Дальневосточный фронт, чтобы кровью искупить свою вину перед Родиной за добровольную сдачу в плен фашистам в 1941 году. (Подпись)».

Я прочитал эту листовку, всю лицевую сторону перечеркнул чернильным карандашом, а на обратной стороне написал: «Прошу направить меня на Дальневосточный фронт. Новобранец».

Затем я вызвал к себе командиров взводов и вручил каждому эти заявления по количеству человек во взводе. Раздал и молчу, прислушиваюсь: какая будет реакция? Читают — и вдруг реплика: «В чем дело? Что это такое? Кто из нас добровольно сдался в плен? Что вы нам подсунули?» — «Это не я подсунул, это недавно принесли из штаба полка, приказали сегодня до 18 часов заполнить и подписать».

Подошли еще люди, читают. И тут началась такая пресс-конференция с уклоном в русский нецензурный язык! «Что они, за дураков нас принимают? Побоями и запугиваниями не взяли, так перешли теперь на обман, на жульничество? Как отвечать?» — спрашивают. Я отвечаю: «А как вообще мы решаем, нам лучше идти на фронт или остаться в лагере?» — «Конечно, на фронт», — раздались голоса. «Тогда пишите так, как я написал». В роте закипела работа; все листовки на лицевой стороне были перечеркнуты жирным чернильным карандашом, а на обратной стороне написаны новые заявления: «Прошу направить меня на Дальневосточный фронт. Подпись».

Наш опыт быстро распространился по всему лагерю. Вечером офицер штаба пришел за листовками. И началась ругань: «Вы испортили нам заявления, значит, не хотите на фронт!» — «Не кричите, — говорю я ему, — посмотрите на обороте». Он прочел, пожал плечами: «Все равно это самоуправство. Форменные заявления нам прислали из штаба дивизии, а вы их испортили. Не может же штаб полка направить в дивизию испорченные бланки!» — «Они не испорчены, а исправлены. Такие и подавайте в штаб дивизии, а другого ответа не ждите. Забирайте заявления и доложите командиру полка, что все мы желаем ехать на фронт, но не искупать вину за плен, как сказано в заявлении, а драться за Родину».

Взял он заявления, потоптался и ушел. Я ожидал, что после этого будет большая буря. Но ничего, обошлось. Как будто бы ничего и не было.

Через несколько дней командир полка предпринял еще одно странное мероприятие: собрал митинг полка. В президиуме появились командир полка и хорошо нам знакомый по плену подполковник Гуляев. Расскажу кратко об этом типе. Это был морально неустойчивый, опустившийся человек. Он всегда вертелся около солдат-охранников и караулил, кто из них выплюнет окурок сигареты. Он его подхватывал и прямо совал себе в рот. К немцам относился весьма уважительно и подобострастно. На работе всегда стремился быть за главного, никакими политическими событиями и положением дел на фронте не интересовался. Вел себя так, будто бы не его страна сражалась с немцами, а какая-то другая. Никакого отношения к лагерному подполью не имел, как попал в плен — никому не рассказывал. Мы его подозревали в том, что он провокатор. Но так как прямых улик не было, от расправы с ним мы воздерживались, но его остерегались.

И вот теперь этот человек в новом обмундировании, в опрятном виде сидит за столом. Никем не избранный председатель собрания. Выступает командир полка и говорит: «Я созвал вас, чтобы обсудить вопрос о лесозаготовках. Страна нуждается в лесе. После войны много разрушений произошло, и нужно много строить. Надо заготавливать лес и отправлять. Сейчас надо принять резолюцию. Слово по этому поводу предоставляется вашему товарищу Гуляеву». И вот этот немецкий холуй берет в руки бумагу и, заглядывая в нее, нечленораздельно изрекает: «Товарищи! Все мы с вами грешны перед Родиной за нашу сдачу в плен. Нужно искупить нашу вину и добровольно поехать на лесозаготовки. Я согласен поехать и советую вам последовать моему примеру. Я выношу на голосование проект резолюции».

Мы, как это увидели и услышали, ахнули. Возмущению нашему не было границ. В моей голове с быстротой молнии промелькнули все последствия этого предательства. Я крикнул: «Такую резолюцию принимать не будем! Мы ни в чем не виноваты перед Родиной! Кто тебя уполномочил говорить за нас? Если ты виноват, то иди и искупай свою вину». — «Холуй, стукач! — понеслось со всех сторон. — Вон его с трибуны, дурака!» Помял он эту бумагу двумя руками, а потом засунул ее в карман и сбежал с трибуны. Куда он потом девался, мы так и не узнали. Но в лагере его не оказалось. Его долго разыскивали, и если бы нашли, то убили бы, наверное. А командир полка злобно крикнул нам: «Ну, мы еще с вами встретимся, а сейчас — разойдись!»

Почему народ так остро реагировал на предложение о лесозаготовках? А вот почему. С лесозаготовками мы уже имели дело. Нужно было заготавливать дрова для лагеря на кухню. Выезжали туда бригадами по 15–20 человек на 2–3 дня, заготавливали дрова и привозили их в лагерь. На смену одной бригаде приезжала другая. И так по нескольку раз. Наши люди встречались там с другими заготовителями леса, с зэками (заключенными), которые были осуждены на несколько лет за совершенные ими преступления и отбывали наказание за эти преступления на лесозаготовках. И если бы мы последовали призыву этого дурака Гуляева, приняли бы его резолюцию, то это означало бы, что мы добровольно несколько лет заготавливали лес как заключенные. А за какие преступления? Мы с радостью вернулись на Родину в надежде увидеть свои семьи, родных, а нам сулили лесозаготовки. Было над чем задуматься людям. Много было причин для такой острой реакции. После этих листовок я ожидал массовых репрессий, а для меня — в особенности. Но ничего не произошло. По-видимому, в «верхах» поняли, что обстановка накалена до предела, что играть с нами в такие игры опасно. Озлобленность людей на руководство и кадровых офицеров-следователей лагеря была большая. Мы чувствовали, что они нам всячески хотят пришить дело об измене Родине. И мы проявляли к ним свое отношение на каждом шагу. Если нам полагалось приветствовать офицеров лагеря, то мы при встрече с ними поворачивались к ним спиной и проходили мимо. В ответ следовало: «А вы почему не приветствуете меня?» — «Потому, что вы старший лейтенант, а я майор!» — «Никакой вы не майор, вы еще подследственный!» — изрекал офицер лагеря. «А кто вам дал право лишать меня звания? Суда надо мной еще не было, и звания я по суду не лишен!»

А иногда дело доходило до драк с кровавым исходом. Кадровые офицеры лагеря отличались еще, помимо высокомерия, и моральной нечистоплотностью, были нечисты на руку. В лагере нас обворовывали. Личные вещи, которые мы погрузили на машины после выгрузки из эшелона, нам не возвратили, так они и пропали. А ведь 2,5 тысячи чемоданов не могли незаметно испариться. И, конечно, не прошли мимо внимания администрации лагеря. Но крали еще и продукты с нашей кухни. Многие офицеры НКВД заходили на кухню с объемистыми портфелями и сумками, загружали эту тару мясом, салом, крупой и прочей снедью и уходили. Полковая кухня размещалась в отдалении от нашей роты, и мне приходилось часто назначать наряд рабочих по 10–12 человек и дежурного по кухне. После смены они всегда докладывали мне об этом воровстве. По-человечески их можно было понять: продовольственный паек для офицеров тыла был скудный, вот они и решили поживиться за наш счет. Но ведь и наше питание было плохое. Нельзя было допускать разворовывания нашего пайка. При очередном инструктаже дежурных я указывал им строго следить за продуктами, получать их точно по разнарядке и контролировать их закладку в котел. Встречая воров-офицеров контрразведки, отбирать у них продукты, несмотря на лица. А при сопротивлении применять меры воздействия. Несколько воров-офицеров контрразведки были пойманы на месте преступления, дежурные приказали им выложить продукты.

Но один высокосановный вор, помощник командира полка по хозяйственной части, не подчинился требованиям дежурных выложить продукты (он украл 5–6 кг муки), разорался, назвал всех изменниками Родины, выхватил пистолет и грозился всех перестрелять. Конечно, ему не дали выстрелить — поленами дров сбили его с ног и начали вымещать на нем всю накопившуюся злобу. Люди били его ногами, дровами, кулаками и избили так, что он уже был полуживой труп. Ко мне примчался дежурный по кухне и доложил о происшествии.

Прибежал я на кухню, а его еще колотят десятка два людей, кто чем может. Я крикнул: «Что вы делаете? Дураки! Пойдете под суд Военного трибунала! Вас расстреляют! Убегайте домой, и ни слова о том, что было на кухне!»

Толпа разбежалась во все стороны. «Ну, — думаю, — влипли». Как теперь выкарабкиваться, не знаю. Ведь народ-то из моей роты. Хотя в расправе принимали участие и люди из других рот. Вызвал я поваров, дежурных по кухне и рабочих, спрашиваю: «Как дело было?» Два повара рассказали, что подполковник N потребовал дать ему баранью ногу (6 кг мяса). «И вы отдали? — спросил я. — Какое вы имели право?» — «А что мы могли сделать, он ведь начальник!» Я записал их показания и всех заставил подписаться под ними. После этого я приказал дежурному по кухне доложить командиру полка. Пришел командир полка, я ему представился. «Что здесь произошло?» — спрашивает он. «Да вот, люди поймали вора. Хотел украсть мясо. — И показываю на огромный кусок баранины, лежащий на столе. — А вор стал кричать, обзывать всех изменниками Родины, грозился всех расстрелять. Но ему люди не дали выстрелить, свалили его и избили. Вот об этом я составил акт». — И протянул ему бумагу. Пробежал он глазами акт и кричит: «Этого не может быть, где он?» — «А вон лежит, ему нездоровится!» Подошел он к «живому трупу», вздрогнул и сказал: «Что с тобой? Ты заболел?» Тот говорить уже не мог, что-то промычал. Тогда командир полка повернулся ко мне и говорит: «Подполковник заболел, понимаете? ЗАБОЛЕЛ!!! И никаких актов!» — и на моих глазах взял акт и порвал его… — «Немедленно подполковника в лазарет!» Повезли этого вора в лазарет. Не знаю, вышел ли он, ничего о нем не было известно. Вот таков был моральный облик этих офицеров. Да, ведомство Берии было бедно честными людьми. Эти офицеры комплектовались, по-видимому, из уголовного мира, из людей без совести и чести. Они ничем не отличались от тех русских уголовников, которые были засланы в лагеря военнопленных для морального разложения наших людей. Те уголовники проигрывали в карты живых людей — евреев, разведчиков и других. За каждую предоставленную в гестапо душу они получали 1 кг хлеба. Мы с ними жестоко расправлялись. Почти всех уничтожили.

Ничем не лучше поступали и эти кадры. Ведь они за каждого невинно осужденного получали ордена в зависимости от перевыполнения плана. Такую мразь человеческую тоже надо было уничтожать, как клопов и тараканов. Но сделать это в лагере мы не могли. У них была очень мощная «крыша» — Советская власть. Всякое выступление против нее строго каралось. Пришло, конечно, время и для них после XX съезда, в особенности после ареста Берии. А до этого мы должны были сносить все издевательства.

Но терпение людей тоже было не беспредельно, снова появились разговоры о восстании. Мы их в корне пресекали. Но я знал, что эти смелые, мужественные люди не покорятся, сломить их никто не сможет. Они поквитаются со своими мучителями. И все это выльется в восстание против Советской власти.

Мы собрали наше прежнее подполье еще по фашистским концлагерям и начали обсуждать создавшееся в лагере положение. Мы снова написали письмо Сталину. О создавшемся положении в лагере, о том, что мы честно выполняли свой долг, а нас здесь называют изменниками Родины, просили Сталина в этом разобраться. Не знали мы тогда еще, кому пишем. Ведь это он, Сталин, и его клика организовали нам такую встречу на Родине. Это Сталин засадил нас в концлагеря под видом госпроверки с целью полного уничтожения. Но тогда мы этого не знали и письмо наше отправили в Москву, отвез его наш друг, офицер контрразведки.

Прошло около трех недель, и положение в лагере стало меняться к лучшему. Стали прибывать в лагерь офицеры контрразведки — фронтовики из различных частей. Прибыли новые следователи. Они отличались от прежних. Никто из них не пытался в чем-либо обвинить человека. В протокол записывали только то, что говорил подследственный. Давали прочитать и требовали подписаться под каждым листом. Это уже было что-то новое, невероятное. Все мои товарищи отзывались о следователях очень хорошо. И каждый стремился попасть на допрос к новому следователю. Были и такие, кто, дав одни показания старым следователям под давлением и угрозами, побежал к новым следователям, обо всем рассказывал и давал новые показания.

Однажды в середине августа нас созвали на митинг в помещение кинотеатра. Из-за стола поднялся полковник и обратился к нам с краткой речью: «Товарищи!» Это обращение поразило нас, мы были в шоке, для нас это было как гром среди ясного неба! В этом лагере с первого дня нашего приезда и до этого дня никто не называл нас «товарищи». Вначале называли «изменник Родины!», а потом, когда за это получали возмездие, называли просто по фамилии. И вдруг — «товарищ!» Большое значение имело это слово. Полковник сказал, что он прибыл из Управления кадров Советской армии и Управления репатриации советских граждан на Родину по поручению генерала Голикова, возглавлявшего тогда оба эти управления. Прибыл для того, чтобы объяснить нам, почему мы здесь находимся. Он сказал, что поступает много корреспонденции во все советские органы с жалобой на госпроверку. Но госпроверка нужна для того, чтобы установить личность каждого и выдать ему документы. «Без документов вас везде задержат. Нам стало известно, что здесь, в лагере, «перегнули палку». Положение будет исправлено. Никакие вы не преступники. Вы — советские граждане. Вы — офицеры и должны получить подтверждение из ГУКа о вашем воинском звании. И в соответствии с этим званием и выслугой лет уволены из армии. Но на все это потребуется время. Нужно разыскать на вас послужные списки, а это не просто. Ведь многие из вас числятся погибшими, и послужные списки могли уничтожить.

Значит, нужно составлять послужной список со слов. Есть указание закончить госпроверку к зиме».

Е[роисшедшие изменения к лучшему в лагере не были актами милосердия Сталина. Это была наша победа. Мы ее вырвали сами своей сплоченностью и активной борьбой за свою правду. В этой борьбе нам помог собственный народ. Кроме того, оказало свое влияние и международное общественное мнение. В зарубежной печати Норвегии, Англии, США появились статьи об уничтожении русских военнопленных, репатриированных на Родину. Под давлением всех этих фактов Сталин и его клика решили изменить режим в лагере, закончить госпроверку и распустить нас по домам. Но эти изменения касались только лагеря. А дома, вне лагеря, положение осталось прежним, мы считались преступниками. Об этом мы узнали еще в лагере, но не верили в это и удостоверились в этом на практике уже после лагеря.

После этого собрания мы разошлись уже в приподнятом настроении. Мы возвратились снова к жизни, на сей раз — к политически-правовой, а она оказалась не менее важной, чем физическая. Жизнь в лагере пошла по-другому. Нам разрешили переписку с родными. Беседы у следователей оканчивались быстро и без всяких эксцессов. Вскоре мы начали получать письма из дома. В уцелевших семьях тоже не все было благополучно. Родные сообщали о гибели на войне отцов, братьев, сестер, о разрушенных селах, городах, о трудностях послевоенной жизни. Отцы, матери радовались, что их сын остался жив, но жаль, не всегда сообщали приятные новости. В иных письмах было и много неприятного.

И вот здесь случилось нечто неожиданное, что можно расценить как предательский удар в спину, нанесенный нам Сталиным, партийным и государственным руководством, бериевским ведомством. Забегая вперед, расскажу об этом подробнее. В то время, когда мы проходили госпроверку, соответственно, проводилась и политическая обработка населения; давались указания, как относиться к бывшим военнопленным. Разъяснялось, что бывшие военнопленные достойны всяческого осуждения за сдачу в плен и не могут быть приняты в семьи. Члены партии из родных вызывались в партийные органы, где их предупреждали, что за восстановление родственных связей с военнопленными они рискуют расстаться с партийным билетом. При подобных беседах происходили трагические сцены. Расскажу об одном случае, о котором мне стало известно позднее, после «госпроверки». Жена моего друга майора Водолазкина, коммунистка, была вызвана в городской комитет партии. И там ей разъяснили, что если она примет своего мужа в семью, то лишится партийного билета. «Выбирай, — сказали ей, — или муж, или партийный билет!» — «Я буду счастлива, — сказала она, — если мой муж возвратится домой. Он отец моих двух дочерей, и мы с радостью его примем. А партийный билет я вам тоже не отдам, он мне дорог», — ответила она своему грозному партийному начальству и выбежала из кабинета. Товарища Водолазкина я хорошо знал. Он насмерть дрался с фашистами в бою. Тяжелораненым был захвачен в плен. В плену он продолжал бороться с фашизмом, участвовал в диверсиях и в организации побегов. Он был первым из числа тридцати человек, которые вышли из строя на расстрел за отказ от работы. И вот этого человека местные руководители хотели лишить семьи, жены, детей.

По линии государственных органов через отделы кадров были даны указания воздерживаться от приема на работу бывших военнопленных. Разрешалось использовать их на лесозаготовках, на сельскохозяйственных работах.

Среди беспартийных родных тоже проводилась разъяснительная работа, но без угроз. Мою жену тоже обрабатывала «общественность дома», усиленно ей разъясняли, что если она примет меня в семью, то ей грозит опасность выселения из Москвы. Усиленно рекомендовали ехать куда-нибудь на лесозаготовки или в совхоз. Одна из активисток, член партии, приходила уже выбирать себе мою квартиру!

Вот такая беда обрушилась на наши головы, на наши семьи еще задолго до нашего возвращения домой. Как же реагировал народ на подобную пропаганду, в особенности наши семьи? В массе своей отрицательно. Надуманное государственное и партийное обвинение против нас народом было отвергнуто. Но были отдельные случаи трагического характера и у нас. Люди в лагере почти со страхом вскрывали письма от родных. Что принесут эти письма: счастье или несчастье? Мне, как командиру роты, пришлось много перечитать этих писем. У меня была хорошая дружба с людьми, и они спешили со мной поделиться своей радостью или несчастьем. Были письма, в которых жены сообщали о том, что они вышли замуж и образовали новые семьи, имеют даже детей. Были и такие письма, в которых жены просили не приезжать домой и не позорить семью, не лишать ее пенсии. В памяти моей осталось письмо секретаря одного из обкомов партии на Украине. Он писал своему сыну:

«Сын мой, я рад, что ты жив. Но поддерживать наши родственные отношения нам нельзя, так как ты был в плену, а этот факт позорит тебя и меня. Больше не пиши. Это может отрицательно сказаться на моей репутации. Я секретарь обкома партии, и это может мне навредить. Ведь факт пребывания в плену — это измена Родине».

Когда я ознакомился с этим письмом, оно вызвало у меня большое возмущение. Как это так: променять сына на свою карьеру! Я решил помочь лейтенанту составить ответ его вельможному папаше. Он согласился. Привлек я еще несколько товарищей, и мы коллективно составили ответное письмо примерно такого содержания:

«Здравствуй, мой вельможный отец!

С большой болью в сердце я прочитал твое письмо. Хотя мне и тяжело, но я и сам не хочу иметь тебя своим отцом. Ты назвал меня «изменником Родины». Этим ты нанес мне самое тяжелое оскорбление. А какие основания ты для этого имеешь? Ты знаешь обстоятельства моего пленения? Я командовал батареей и в тяжелом бою в лесу под Киевом подбил очень много фашистских танков, расстрелял все снаряды, но и сам был тяжело ранен. Пришел в сознание уже в немецком госпитале. Так в чем я виноват? Как я мог избежать этого позорного плена? Заранее дезертировать? Но разве я, твой сын, мог сделать это? Я, как и все мои товарищи, дрался до последнего, хотел пасть смертью храбрых в бою, но получилось другое — оказался в плену. Но у войны, вельможный папаша, есть свои законы. В каждом бою бывают потери, бывают убитые, раненые, пленные. И этих законов, при всем твоем желании, изменить нельзя. В плену я тоже вел себя достойно. На протяжении нескольких лет активно боролся с фашизмом, состоял членом подпольной антифашистской организации, выполнял ее задания. Как же ты можешь, не разобравшись, так меня оскорбить? Ты просишь, чтобы я тебе больше не писал и не компрометировал. Не беспокойся. Писать я тебе уже никогда не буду. Мне стыдно иметь такого отца, который готов пожертвовать своим сыном ради собственной карьеры. Ничего, придет время, и ты поймешь, что совершил подлый поступок, но изменить уже ничего будет нельзя. Я тебя презираю.

Твой бывший сын Юра».

Не могу не сказать и о другом случае противоположного содержания. В нашем лагере находился сын Котовского, знаменитого героя Гражданской войны. Его мать, полковник медицинской службы, приехала в лагерь на машине. Оставив машину в лесу, она пришла в лагерь, вызвала сына на свидание, вывела его в лес, посадила в машину и увезла. Командование лагеря обнаружило это только через несколько дней, когда Котовскому нужно было явиться к следователю. «Как это так, — возмущались они, — увезла без госпроверки», а мы отвечали: «Мать — это и есть семья — лучшая госпроверка!»

Для меня лично переписка с семьей не являлась проблемой. Это было продолжение разговоров с женой после первой встречи в Перове. У меня все было нормально, семья была на месте.

В результате переписки многие узнали адрес нашего пребывания, и вскоре к нам начали приезжать родственники из ближайших к нам мест. Приезжали отцы, матери, жены, сестры, братья и просто друзья. В лагерь их не пускали, но свидания с ними вне лагеря разрешались. Вокруг лагеря образовался настоящий «цыганский табор». И вот тут наши товарищи получили много различной информации. Нас интересовало о Родине все, но самое главное — это наша судьба. И здесь мы получили неприятные известия. На основании указаний сверху среди населения проводилась организованная пропаганда в том, что военнопленные достойны осуждения за сдачу в плен. Что они покрыли себя позором и потому не могут быть приняты в семьи. Были даны указания по линии отдела кадров не принимать на работу на ответственные должности бывших военнопленных, а использовать их на лесозаготовках и на сельхозработах. Мы еще находились на госпроверке, а на местах уже был организован должный прием!

Госпроверка продолжалась. Проводилась она быстрыми темпами — врагов и шпионов не обнаруживалось. На каждой утренней поверке зачитывался список тех офицеров, на которых пришел послужной список, где подтверждалось их военное звание. Таких офицеров быстро оформляли к демобилизации и отправляли домой. Все мы им завидовали.

Я долго ожидал подтверждения своего звания. Несмотря на то что меня лично знали хорошо еще до войны бывший начальник Разведывательного управления Генштаба начальник ГУК Советской армии и начальник управления по репатриации советских граждан на родину генерал Голиков, подтверждения моего звания долго не было. Не было и моего послужного списка — с ним произошла примечательная история. В 1939 году, после окончания Академии Генштаба, на меня, как и на всех выпускников, было составлено три послужных списка. Достоверно знаю, что, когда я уехал на фронт, все мои послужные списки находились в Москве. А вот теперь, в 1945 году, их не оказалось ни одного. Мне предложено было составить свой послужной список «со слов». Это уже был не документ, а «филькина грамота». Вскоре после составления послужного списка меня вызвали на первый допрос.

В назначенное время я явился в домик за чертой лагеря. Меня любезно принял подполковник в форме контрразведки, предложил сесть. Я сел на стул и молча жду, морально готовясь остро реагировать на всякие обвинения в измене Родине. Но ничего подобного не произошло. Подполковник любезно предложил мне рассказать как можно подробнее об обстоятельствах своего пленения. Я рассказал ему о тяжелых боях в окружении в Подвысоком, о прорыве и выходе из окружения, партизанщине, о березовской трагедии, о нелегальной работе в селе Вязовок и провале, о перенесенных следствиях и тюрьмах, о том, как из тюрьмы в г. Белая Церковь попал во Владимиро-Волынский лагерь. Он все с большим усердием и трудолюбием записывал. Получился очень объемистый протокол, страниц на тридцать. «Да, — говорит подполковник, взвесив на руке свое литературное произведение, — целая книга! В сложный переплет вы попали, но хорошо, что остались живы. Поздравляю! — и пожал мне руку. — А теперь подпишите каждый листок». Я прочитал и подписался.

«Вы свободны, желаю вам скорейшего возвращения домой», — сказал подполковник. «Спасибо», — ответил я и вышел.

Не прошло и недели, как меня сразу же после обеда вызвали и под конвоем автоматчика повели снова на допрос. На сей раз уже в другом направлении и в другой домик. По пути мне встретился мой командир роты. Я спросил его, почему меня водят под конвоем? «Вы не смущайтесь, — сказал он, — это у нас такой порядок». Привел меня конвоир к домику. Стучит — никого нет! «Я не знаю, товарищ подполковник, что с вами делать. Майора Хмельницкого нет». — «А я тоже не знаю, зачем вы меня сюда привели. Ведь я арестованный и должен вам подчиняться». — «Да! Но я не могу вас оставить!» И опять стал стучаться в дом. «Не бойтесь, старшина, я никуда не убегу, идите стучите!» В это время подошло к домику много людей из других рот. Наконец вышел из домика заспанный майор Хмельницкий. Я подошел к нему, представился: «Подполковник Новобранец! Я хочу знать, на каком основании вы привели меня под конвоем на допрос. С какого времени я стал преступником? На основании какого суда?» — «Тише, тише, не шумите! Вы что, против советских законов выступаете?!» — «Это не закон, а беззаконие! Я не лишен ни гражданства, ни военного звания, а вы меня конвоируете, как преступника! Кто вам дал такое право?» Я был в ярости и готов был дать ему по физиономии. Ко мне приближался народ, и я уверен, что достаточно было мне крикнуть о помощи, как от этого майора и мокрого места не осталось бы. Он быстро оценил обстановку, схватил меня за руку и потащил в кабинет. Зашли в кабинет, он сует мне стакан воды. «Успокойтесь, — говорит. — Я ведь ничего оскорбительного вам не сделал. Это не я, а какой-то дурак нарядил вам автоматчика. Когда успокоитесь, можете идти домой. Я лично ничего к вам не имею. И вообще у нас нет на вас никаких данных. Вы знаете Смирнова, Никифорова?» — «Да, знаю», — вспомнил я этих кляузников и их письма. «Что мне о них сказать, — думал я, — рассказать об их деятельности в лагере по сбору компрометирующих материалов на честных людей?» Но поймут ли меня? Ведь и здесь таким же путем добываются обвинительные данные. Решил ничего не говорить. Сказать только, что у меня на них нет никаких данных, интересующих госбезопасность. «Ну хорошо, можете идти домой», — сказал майор. Я вышел из кабинета. На этом мой допрос закончился.

В конце сентября вообще прекратились все допросы. Начали вызывать группами по 10–15 человек в штаб и выдавать справки о прохождении госпроверки. В моей справке было написано: «Новобранец Василий Андреевич прошел госпроверку при 47-й учебной дивизии по первой категории». Занятия в роте прекратились. Все мы с нетерпением ждали отправки домой. Наконец, на утренней поверке подполковник зачитал нам приказ о демобилизации из армии, и через несколько дней люди стали уезжать домой.

Ну вот настал и мой черед. В конце октября 1945 года на поверке объявили, что пришло подтверждение о моем воинском звании и что я демобилизован из армии. Я получил документы (послужной список был составлен со слов), бесплатный проезд, продуктовую карточку на месяц. Одет я был, как и большинство, в немецкое синее обмундирование. В таком виде я явился в Москву на 2-ю Извозную улицу, дом 28 (впоследствии — Студенческая ул., д. 31), нашел свою новую квартиру № 4. Прежнюю квартиру № 56 у меня отобрали. Мою семью, возвратившуюся из эвакуации, буквально выбросили на улицу, оставив без жилья. И моей жене, как я узнал из ее рассказов, пришлось трудно. Временно, на день-два, ее приютили мои друзья, живущие в этом доме, а постоянного места жительства не было. Хорошо, что в этом доме имел две комнаты в коммунальной квартире мой товарищ по работе в Оперативном отделе штаба Ленинградского военного округа еще до войны полковник Омелюхин Иван Антонович. Он работал в Военно-воздушной академии в Монино и жил там в гостинице. Он и поселил мою семью в свою квартиру, и Академии Генштаба ничего не оставалось, как выдать ордер. Если бы не Омелюхин, то моя семья осталась бы без жилья.

Добрался я до своего дома, нашел свою новую квартиру, остановился на площадке, стою, думаю: звонить или не звонить? Я уже писал, какие письма мы получали в лагере от семей. Сколько отреклось жен от «изменников Родины»! Может быть, и моя семья отречется от меня, и придется мне уезжать неизвестно куда и к кому? Ведь никого у меня из родных не было. Если судить по письмам, этого не должно было случиться. Но, может быть, уже проведена какая-нибудь дополнительная «разъяснительная» работа среди семей и меня не пустят домой? Наконец решился и нажал кнопку звонка. Открывается дверь. На пороге стоит жена! Непередаваемая сцена! Я как будто окаменел, онемел. Стою перед ней — высокий, худой, как Кащей Бессмертный, в лагерных лохмотьях и опорках на ногах. И без копейки в кармане. В горле — спазмы, не могу слова вымолвить. Наконец выдохнул: «Отвоевался! Принимаешь меня, такого героя?!» Она кидается в объятия, плача и смеясь, говорит: «Принимаю! Хорошо, что жив остался!» Тут сбежались дети, соседи. В общем, встреча была волнующая, и радости было много.

После войны вся моя семья уцелела. Это было редкое явление. Муж сестры жены — Арсений Одерий — и мой товарищ по подполью в селе Вязовок был расстрелян. Брат жены — Григорий — тяжело ранен, лежал в госпитале. Отец жены умер. От моего брата Андрея никаких вестей. В общем, кругом похороны. Эта война принесла нашему народу такие несчастья, которых он не переживал за всю историю своего существования. Из военных погибло много моих друзей и знакомых.

После первого потока информации началась санитарная обработка. Я переоделся в новый костюм. Хорошо, что я еще в дороге, под Москвой, передал жене свой чемодан, иначе бы не было во что переодеться. Так уволило нас из армии командование 47-й учебной дивизии.

На второй день пошли смотреть предпраздничную Москву. Буря радостных чувств поднялась во мне. Еще недавно я находился в фашистском концлагере с привычной мыслью о том, что погибну, спасенья нет! И вдруг — Москва! И я живой! Хожу по улицам! Трудно было из заведомо мертвых воскреснуть и приобщиться к жизни. Безграничное чувство благодарности к великому русскому народу наполнило мое сердце. К народу, который в трагические трудные времена, когда погибла уже Украина и Белоруссия, не растерялся, схватился за оружие, грудью встал на защиту Родины и перебил хребет фашистскому зверю!

После ноябрьских праздников начал я оформление в гражданстве, получил паспорт и прописался к семье. И вот здесь меня ожидал первый сюрприз. Пригласили меня зайти в районное отделение НКВД Киевского района. Пришел. Спрашивают: «Вы с какого времени живете в Москве?» Отвечаю: «С 1931 по 1934 год и с 1937-го по 1945-й!» — «Все по тому же адресу?» — «Нет, когда учился в Академии им. Фрунзе, жил на Горьковской, а с 1937 года — на 2-й Извозной, в кв. 56». — «Почему же теперь у вас кв. № 4?» — «А потому, что мою довоенную кв. № 56 Академия Генштаба забрала, а теперь дали мне квартиру № 4, в том же доме». — «Вы еще не работаете?» — «Нет! Оформляю гражданство, а потом буду искать работу». — «Вы должны будете к нам являться для отметки каждый день вечером к 18 часам». — «Позвольте, что это значит? — спросил я. — Я что, снова подследственный? Госпроверка продолжается? — Я вскипел: — Вы что, снова беззаконие творите? Тогда лучше сажайте меня в тюрьму! Зачем мне такая свобода? Это тоже тюрьма, только без решеток! Ходить к вам отмечаться не буду!»

Повернулся и ушел. И ни разу после этого не ходил отмечаться.

Когда я получил паспорт, я стал ходить наниматься на работу. В первую очередь искал работу военного характера. Пошел в МГУ на военную кафедру. Спрашиваю: «Нет ли места для преподавателя тактики? Я окончил Академию Фрунзе и Академию Генштаба», — и показываю диплом. «О, конечно, нам очень нужен такой преподаватель, приходите завтра». Я с радостью лечу домой. На следующий день прихожу, спрашиваю: «Ну, как мои дела?» — «Плохо! Извините, пожалуйста! На вакантное место уже нашли преподавателя». Меня это так поразило, будто меня ударили обухом по голове! «Как, — спрашиваю, — за одну ночь нашли преподавателя?» — «Да, у нашего декана был свой кандидат. Так что, пожалуйста, заберите обратно ваши заявление и анкету». Просматриваю анкету и вижу: графа «был в плену» подчеркнута жирным красным карандашом. Все стало ясно. Сбывается то, о чем нам говорили еще в лагере приезжающие к нам родственники.

На второй день иду в Киевский райвоенкомат и прошу устроить меня на работу. Беру направление на должность военрука в одну из школ. Приезжаю, показываю направление. «Хорошо, заполните анкету», — говорят. Заполнил. Опять в графе «Был ли в плену или на оккупированной территории?» пишу: «Был в плену». Подаю на просмотр анкету. «Были в плену? Нет, вы нам не подходите!»

И так я ездил по Москве три месяца (ноябрь, декабрь, январь 1946 года) и нигде не мог устроиться на работу из-за графы в анкете «Был ли в плену?». Я, конечно, мог скрыть это «преступление», но в силу своего характера, так как я не считал себя виновным за плен, считал пребывание в плену не позором, а несчастьем, я никогда этого не скрывал и очень за это страдал. На работу в Москве нанимались многие мои друзья по несчастью, и поступили только те, кто скрыл факт пребывания в плену. Так, подполковник Демин Иван Фролович, капитан Семенов, старший лейтенант Степанов и другие, скрыв факт пребывания в плену, быстро нашли работу. А с капитаном Никифоровым произошло что-то необычное и загадочное. Приехал он из Норвегии в Москву и, минуя всякие лагеря и госпроверки, сразу же устроился на работу преподавателем на военную кафедру Института кинематографии (ВГИК). Вскоре он там же оказался на должности секретаря партийного комитета института. На фронте и в плену он ничем себя не проявил, но активное сотрудничество с представителями бериевского ведомства в составлении пасквилей на советских людей в Норвегии сыграло свою роль. Ведомство Берии заботилось о своих кадрах. А я переживал одно тяжелое бедствие за другим. Из-за моей длительной безработицы у меня в семье сложилось очень тяжелое материальное положение. До моего приезда моя семья была окружена вниманием правительства и местных властей. За меня, «погибшего», жена получала пенсию, сама работала и получала еще четыре продуктовые карточки. В тех условиях, когда весь народ испытывал большие послевоенные трудности, моя семья была обеспечена хорошо. Но с моим приездом картина резко изменилась. Пенсия отпала, свою продуктовую карточку я использовал и стал в семье нахлебником. Одного заработка жены (200 руб.) на жизнь не хватало. Буханка черного хлеба в то время стоила на Дорогомиловском рынке 100 руб. Можете себе представить мои переживания, когда я видел голодающих жену и детей! И я ничем не мог им помочь! Попробовал я устроиться заместителем заведующего Дорогомиловского дровяного склада около Киевского вокзала. Но и там, прочтя анкету, отказали. Я уже был доведен до бешенства и крикнул заведующему: «Ты что, считаешь, что я могу устроить диверсию и сжечь дровяной склад?!» — «Да нет, — отвечает он, — я ничего не имею против тебя, но есть такая установка!» В общем, мы жили тогда не законами, а «установками». Достаточно было позвонить кому-либо сверху по телефону и дать «установку», и дело решалось. Без звонка сверху ничего нельзя было добиться.

Начал тогда я узнавать, кто из моих друзей забрался на «верхи» и может мне помочь. Узнал, что И.Х. Баграмян — уже маршал, находится где-то в Прибалтике и до него не добраться. П. С. Рыбалко — маршала бронетанковых войск — нет в Москве. Разуваев стал уже генералом армии и командующим Белорусским военным округом и находится в Минске, тоже далеко. Случайно встретил в Москве Мишу Шаронина, уже генерал-полковника, заместителя начальника Генштаба. «Здорово, Миша!» — окликнул его. Он обернулся, удивленно посмотрел на меня. «Здорово, Василь! — так он называл меня в Академии Генштаба. — Откуда ты, что с тобой?» — «Да вот, вернулся из плена, был в концлагере, демобилизован и безработный!» — предельно коротко ответил я ему. «Немедленно пиши письмо Сталину. Расскажи ему обо всем, что пережил, и проси восстановления в армии. А я тебе помогу. В Генштабе без этого ты ничего не добьешься». Распрощались мы, и я поехал домой, уже думая о письме Сталину. Приехал домой и начал трудиться над этим письмом. Жена тоже настаивала на том, чтобы я написал Сталину. В результате длительного труда я составил такое письмо:

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Я, бывший начальник Разведывательного отдела 6-й армии ЮЗФ, в результате тяжелых летних боев 1941 года попал в плен к фашистам. Я честно пережил плен. Не уронил своего достоинства советского офицера. Активно боролся с фашизмом в плену, состоял в антифашистской подпольной организации лагеря. Летом 1945 года вернулся из Норвегии на Родину, прошел госпроверку и приехал к семье в Москву. И вот здесь начались мои самые тяжелые страдания, неизвестно за что. Я окончил в 1934 году Академию Фрунзе, в 1939 году — Академию Генштаба. Два года не дослужил в армии до пенсии, и меня демобилизовали. А теперь из-за пребывания в плену меня нигде не берут на работу. Я не имею никаких средств к существованию и буквально голодаю вместе с семьей. Моя жена и трое маленьких детей ни в чем не повинны, и мне тяжело видеть себя причиной их несчастья.

Прошу Вас провести дополнительные расследования и, если я в чем-либо виноват, посадить меня в тюрьму. (Там меня хоть будут кормить, и я освобожу семью от голода.) А если я не виноват, то прошу Вас восстановить меня в армии.

С уважением, Новобранец».

Это письмо с грифом «секретно» я сам лично отвез в ЦК ВКП(б) и сдал в комендатуру.

Но до ответа на письмо было еще далеко, а жить и есть нужно было сегодня. Ежедневно я ездил по Москве в поисках работы, но везде меня ждал отказ. Поехал я на Киевский вокзал и начал работать носильщиком: разносил пассажирам чемоданы.

Должен сказать, что дело это было прибыльное. Ежедневно я зарабатывал около 100–120 рублей, на одну буханку хлеба хватало. Это уже был хороший заработок. Одну буханку хлеба я приносил, другую буханку мы получали по карточкам. Так можно было жить. Но вот случилась беда. Меня заприметили штатные носильщики вокзала. На груди они носили большие металлические бляхи. У меня такой бляхи не было. Окружили они меня однажды — а хлопцы все здоровые, откормленные — и учинили допрос: «Ты кто такой? Почему здесь работаешь, у нас хлеб отнимаешь? У тебя есть на это разрешение?» Оказывается, чтобы подносить пассажирам чемоданы, тоже нужно было иметь разрешение — начальника вокзала. «Товарищи, — взмолился я, — у меня семья, я безработный, не могу устроиться на работу и вынужден подрабатывать». — «У нас нет безработных, — кричали носильщики, — за длинным рублем погнался! А потом чемоданы начнешь домой таскать, а нам отвечать?» Рожи у всех свирепые, красные, кулаками размахивают. Я съежился, стою, молчу. Подходит старший носильщик. «Ладно, ребята, пусть уходит, — говорит он. — Но если ты еще раз появишься на вокзале, пеняй на себя! Понял?» — «Да, понял, простите, больше не буду», — ответил я. И до сего времени у меня осталось неприятное чувство к Киевскому вокзалу.

Пришел я домой, лег на диван и думаю: что делать? В голову лезут разные страшные мысли. Прихожу в такое отчаяние, что готов наложить на себя руки. Пережил фронт, фашистский концлагерь, бериевский концлагерь, а вот бериевскую «свободу» не переживу. Эта бериевская «свобода» оказалась хуже всех пережитых концлагерей. Этот выродок знал, что делал, когда организовал нам эту тюрьму без решеток. Позже мне стало известно, что многие мои товарищи по плену не пережили этой «свободы» и покончили с собой. В том числе покончил с собой мой друг, ленинградец Костя Водопьянов, активный антифашист, руководитель одной из подпольных групп в лагере в Норвегии. Я очень тяжело перенес это известие.

Однажды, в минуты подобного тяжелого раздумья, в феврале 1946 года, ко мне в комнату постучала соседка и спрашивает: «Василий Андреевич! Вы знаете генерала Мельникова?» — «Нет, — говорю, — не знаю». Я уже сделал несколько визитов к генералам, своим однокашникам по Академии Генштаба, живущим в этом же доме. Но мои бывшие друзья приняли меня так сухо и неприветливо, как бедного родственника, что я уже не хотел встречаться ни с каким генералом. Но соседка передает настойчиво приглашение генерала Мельникова зайти к нему в квартиру этажом выше. Поднимаюсь на этаж выше, звоню в указанную квартиру.

На пороге стоит молодая красивая женщина. Стоит и улыбается. «Здравствуйте! Я подполковник Новобранец, пришел по приглашению генерала Мельникова». — «Пожалуйста, проходите, я жена генерала Мельникова». Открылась дверь, и вышел генерал-майор. «Здравствуйте, Василий Андреевич! Вы, наверное, меня уже не помните? Мы с вами работали в Разведупре, я был тогда капитаном. Помните, как мы с вами отстаивали одно доброе имя нашего резидента по Японии?» — «А, так это были вы? — вспомнил я. — Поздравляю вас, за войну вы хорошо выросли! Ну а как же наш подопечный по Японии?» — «Плохо, — отвечает Мельников. — Зорге провалился, осужден, расстрелян. Думаю, что его умышленно продали здесь! Однако что же мы стоим? Прошу в комнату». Захожу. Из-за стола навстречу мне вышел незнакомый мне генерал-лейтенант. «Это мой друг, однокашник по Академии генерал…» — представил Мельников генерал-лейтенанта. Мы пожали друг другу руки. «Садитесь, Василий Андреевич, посидим, поболтаем, вспомним прошлое». Я сел за прекрасно накрытый стол, заставленный разнообразными закусками и винами. Я, голодный как волк, поглощал все в большом количестве. Такое хорошее человеческое отношение ко мне генералов я испытал впервые на Родине. Я им рассказал обо всем пережитом мною на фронте, в плену и на Родине. Генерал Мельников слушал и откровенно плакал. Его сын тоже пропал без вести. Оба они высказали предположение, что в связи с ныне существующей установкой в отношении бывших военнопленных вряд ли будет положительный ответ на мое письмо Сталину. «Мы вам тоже поможем, — сказал Мельников. — Нам стало известно, что вы друг маршала Рыбалко и вас лично знает маршал Баграмян! Мы уже были в Главном управлении кадров у Голикова, и о вас был разговор. О вас хлопочет целая группа, в том числе генералы Ломов, Разуваев и другие. Генерал-полковник Голиков удивился, почему это группа генералов ходит в Управление кадров и хлопочет о каком-то подполковнике Новобранце. Кто такой подполковник Новобранец?» Уж кто-кто, а Голиков хорошо знал, кто такой подполковник Новобранец! Это я преграждал ему все пути для дезинформации!

С этого времени у меня сложилась хорошая дружба с генералом Мельниковым. Я заходил к нему почти каждый вечер. Он работал на военной кафедре в Дипломатической академии. Там же часто читал лекции и маршал Рыбалко. И Мельников, и Рыбалко помогали мне не только морально, но и материально. Они делились со мной своим продовольственным пайком. Особо активную помощь мне оказывал маршал Рыбалко, так как он хорошо знал о моем положении в Разведывательном управлении накануне войны. Мое письмо очень долго «ходило» до Сталина, а я так же долго и безрезультатно ходил наниматься на работу.

Однажды мне повезло. В апреле 1946 года освободилась вакансия военрука в библиотечном техникуме. Я зашел к директору техникума с просьбой принять меня на эту должность. Директором техникума оказалась приятная пожилая женщина — фамилии не помню. Должен отметить, что в то время на предприятиях и в учреждениях работали в основном женщины, и они достойно заменяли мужчин. Из разговоров с ними я всегда улавливал глубокое сочувствие ко мне в связи с этими мытарствами в поисках работы. Но нарушать указания сверху они не могли. Но вот эта женщина — директор техникума — проявила особую чуткость и смелость. Когда я зашел к ней в кабинет, она меня вежливо встретила, усадила в кресло и спросила, что привело меня к ней. «Я узнал, что у вас освободилось место военрука, хочу работать у вас на этой должности». — «Хорошо! Какое у вас военное образование?» — «За мое военное образование не беспокойтесь. Я окончил Военную академию Фрунзе и Академию Генерального штаба в 1939 году». — И подаю ей диплом об окончании Академии Генштаба, чудом у меня сохранившийся. Почитала она, смотрит на меня удивленно. «Я не понимаю, что заставило вас с таким дипломом идти ко мне изучать винтовку?» И тут я решился, не ожидая заполнения анкеты, сразу же сказать: «Плен! Я был в плену, и меня никто не хочет брать на работу». — «Понятно. Мой муж тоже пропал без вести. Возможно, погиб в плену. Вас много погибло там?» — «Процентов девяносто погибло там, а оставшиеся погибли здесь с голоду». Поднимает она телефонную трубку и звонит куда-то в высшие инстанции — чуть ли не в отдел ЦК или горком партии. Докладывает, что к ней на работу нанимается бывший военнопленный подполковник Новобранец с дважды высшим военным образованием. Какие будут указания? Оттуда, по-видимому, дались указания «категорически не принимать». Потому что она логично ответила: «Указания указаниями, а мне нужен работник. Я беру его под свою ответственность», — и положила трубку. Затем вызвала делопроизводителя, дала задание ему заполнить на меня анкету, карточку и затем вместе со мной зайти к ней. Просмотрела она оформленные документы и на моем заявлении наложила резолюцию: «Принять! (Подпись)». Затем детально объяснила мне, какая будет у меня работа, нагрузка, зарплата. Получалось: 800 рублей — оклад, 400 руб. — за дополнительные часы, всего 1200 руб. и еще продовольственная карточка. Я был в восторге: наконец-то после шестимесячных странствий по Москве в поисках работы мне улыбнулось счастье! «Когда вы сможете приступить к работе?» — спросила директор. «Я очень нуждаюсь, поэтому приступлю к работе завтра». — «Хорошо! Я прикажу бухгалтерии выдать вам аванс 400 руб., получите завтра аванс и продовольственную карточку». Но это завтра не состоялось. На этот раз не по причине отказа в работе, а по весьма приятным причинам.

Рано утром, примерно в 6 часов утра, в квартире раздался звонок. Открываю дверь — на пороге стоит солдат. Стою и удивленно смотрю на него. «Вы подполковник Новобранец?» — «Да, я». — «Мне приказано передать вам, чтобы вы к 9 часам явились в Киевский райвоенкомат». — «Хорошо», — говорю. Спать я уже не мог, ходил, бегал по комнате и думал: что все это значит? Неужели ответ на письмо Сталину и перелом в моей судьбе? С нетерпением я дождался нужного времени и прибыл в Киевский райвоенкомат. Докладываю начальнику отделения: «Прибыл по вашему вызову», — и показываю паспорт. «Хорошо! Вот вам послужной список, составленный со слов. Выезжайте в Управление кадров Советской армии к генералу Голикову!»

Мною снова одолели тяжелые раздумья. По какому же вопросу меня вызывает Голиков: по вопросу репатриации или восстановления в армии? По любому вопросу я ничего хорошего от Голикова ожидать не мог. Я хорошо знал, что всесильные мира сего не прощают простым смертным, уличившим их в невежестве. В первой книге я уже говорил о той борьбе с начальником Разведывательного управления Голиковым, которую мне пришлось выдержать, и, естественно, я ожидал возмездия.

К Голикову сразу я, конечно, не попал. Меня водили из кабинета в кабинет этого огромного аппарата, и везде мне задавали один и тот же вопрос: где ваш послужной список? Мы не можем решать вопрос по списку, составленному со слов! Его приходится все время уточнять, разыскивать в архиве документы, приказы. Да разве мы можем это быстро сделать? На это же требуются годы! А нам приказано быстро заготовить на вас материал на государственную комиссию на предмет восстановления вас в армии! Что делать?

Ну что я мог на это ответить? «За хранение своего послужного описка я не отвечаю. Для меня это секретный документ. Он хранится у вас, и вы за него в ответе. Я достоверно знаю, что три экземпляра моего послужного списка остались в Москве. На фронт мой послужной список еще не успел поступить. Куда они делись — вам виднее». — «Ну вот что, пока мы будем разыскивать ваш послужной список, вот вам направление на прохождение медицинской комиссии в госпитале. Нужно определить годность к несению воинской службы».

Взял я направление и поехал в госпиталь. И вот начал я и здесь ходить из кабинета в кабинет. В случае какой заминки насчет здоровья я упрашивал врачей считать меня годным и откровенно говорил, что пережил фашистский плен и теперь хочу восстановиться в армии. Врачи шли мне навстречу, уверенно писали «годен» и желали мне удачи. Привез я в Управление кадров заключение медицинской комиссии, все удивились: «Как это так? Пережить фашистский плен и остаться здоровым?» Пожали плечами, на новый пересмотр не направили и приказали ждать нового вызова. Уезжая из Управления кадров, я случайно встретил в коридоре полковника Голденкова. Этот человек сыграл в моей жизни огромную роль. Благодаря именно ему я был восстановлен в армии. И считаю долгом сказать о нем несколько слов.

В 1934 году, после окончания Академии им. Фрунзе, я прибыл на место новой службы в 33-ю стрелковую бригаду 7-го механизированного корпуса, которым тогда командовал Бакши. Штаб бригады располагался в Старом Петергофе. Работал я на должности начальника 5-го отдела. Тов. Голденков работал в 1-м отделе. На работе мы с ним подружились. Позднее моя служба сложилась по-другому. Я уехал из Петергофа, но дружеские отношения у нас сохранились. И вот неожиданная встреча. Он уже стал полковником, а я остался в старом звании. Рассказал я ему кратко о пережитом и о пропавшем послужном списке. А он сказал, что окончил Академию им. Фрунзе и направлен сюда в Управление кадров. Голденков обещал мне помочь и найти мой послужной список.

«У нас валяется уже гора послужных списков погибших, и мы не успели их сжечь, — сказал он. — Заставлю все свое отделение рыться в этой горе и сам буду искать. Какого он цвета — красный или серый?» — «Красный, — говорю, — очень культурно оформлен». — «Поезжай домой и звони мне каждую среду от 14.00 до 15.00 часов».

Прошло две недели, я звонил почти через день и получал неизменный ответ: пока нет.

Ну вот однажды, в конце второй недели, на мой звонок Голденков отвечает: «Поздравляю, приезжай! Я выписал тебе пропуск». Мчусь в Управление кадров. С нетерпением ожидаю пропуск. «Влетаю» к полковнику Голденкову в кабинет. «Ну вот твой послужной список! Две недели рылись в бумажном хламе, пока не нашли. Еще день-два — и его бы сожгли». Беру дрожащими руками красивую, новенькую красную тетрадь, держу ее, как эликсир жизни. Список был изготовлен еще в Академии Генштаба в 1939 году и вдруг брошен в бумажный хлам для сожжения. «Как же так, — думаю, — ведь за каждым послужным списком — человеческая судьба?»

«Зачем сжигать послужные списки, — говорю я Голденкову. — Ведь кроме меня могут объявиться еще и другие офицеры? Ведь без послужных списков вообще жизнь пропала. В армии не восстановить, и пенсия пропала. Ведь для получения пенсии нужно документально доказать каждый месяц службы в Армии. Зачем же так обижать людей? Допустим, что человек погиб. Но ведь у него может быть семья, дети? Как же без послужного списка выхлопотать пенсию на детей?» — «Все это верно, — говорит Голденков. — Но мы руководствуемся приказом. Начальник Управления кадров Голиков приказал уничтожить послужные списки всех погибших. Ты ведь тоже числишься убитым».

Позднее я узнал, что у нас до сего времени хранятся послужные списки офицерского состава еще старой царской армии. А генерал Голиков хотел уничтожить послужные списки офицеров Советской армии. Здесь он проявил такое же невежество в понимании дела, как и в Разведупре. Я посоветовал Голденкову сохранить послужные списки, чего бы это ни стоило. Он со мной согласился. Затем мы дополнили мой послужной список до момента демобилизации из армии. И вдруг Голденков мне сказал, что демобилизован я из армии неправильно. Есть Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР, в котором написано: запрещается увольнять из армии офицеров, имеющих высшее военное или техническое образование. «В общем, будем ходатайствовать об отмене приказа о демобилизации, — сказал Голденков, — можешь надеяться на восстановление в армии. А сейчас иди домой и жди вызова».

Опять — жди. А разве можно спокойно ждать, когда решается твоя судьба? Я звонил Голденкову почти каждый день и справлялся о ходе дела.

Наконец через два дня, в конце апреля 1946 года, меня снова вызвали в Главное управление кадров. На этот раз меня направили только в один кабинет, но это был особый кабинет. Постучал я в дверь, услышал: «Войдите!» Захожу. За столом сидит незнакомый мне какой-то грузный, угрюмый генерал со злой гримасой на лице. «Садитесь», — показал он на стул. Я подошел, сел, ожидаю — о чем будет разговор.

«Скажите, Новобранец, вы не шпион?! Вас не завербовали?» Я опешил. Смотрю на него обалдело. И так мне хотелось тогда спросить его: «А вы, генерал, не дурак?» Но сдержался. Если бы этот разговор произошел в другом месте, то подобный обмен любезностями неизбежно произошел бы. Но здесь, где решалась моя судьба, я большим усилием воли сдержал свой порыв. Сижу, молчу, думаю: что сказать? Вижу, генерал изучает меня, говорит: «На вас никаких материалов нет, но ведь трудно их добыть, если разговор идет вдвоем в каком-нибудь кабинете? А вы в Норвегии встречались с разными людьми один на один». «Ого, — думаю, — выходит, что каждая встреча один на один с людьми другого государства — это уже вербовка в шпиона». Я не удержался и со злостью говорю: «Ну что же, товарищ генерал, если вы сожалеете, что у вас нет на меня никаких обвинительных материалов в шпионаже, то вы их просто состряпайте. Вам, по-видимому, не привыкать делать это? А помочь вам я ничем не могу. Я не шпион! Я четыре года находился в фашистском концлагере, где нас заставляли перейти на службу к фашистам, во власовскую армию или гестапо под угрозой массовых расстрелов и голода, но, как видите, все пережил и честным человеком вернулся на Родину. Кто же после этого мог бы меня завербовать? Норвежцы, англичане, американцы? За какие шиши? За кроны, фунты или доллары? Фашисты нам предлагали много марок, поместья на Украине, но и они не купили. Так почему же вы считаете, что другим повезло больше? Во имя чего стал бы я рисковать своей жизнью и жизнью своей семьи? Вы просто не понимаете, что говорите. И по вербовке у вас понятие примитивное, неквалифицированное. Я сам старый разведчик и знаю, что вербовка производится не так, как вы предполагаете, не за беседой в кабинете. Одной беседы в кабинете мало для поимки шпиона. Для этого нужно иметь много других данных — вещественных доказательств. Вообще, я поражен, что вы задаете мне этот вопрос!» — «Ну-ну, успокойтесь, идите, — говорит генерал, — все, беседа окончена. Идите к начальнику Главного управления кадров».

Пошел я по длинному коридору искать кабинет начальника Главного управления кадров, моего бывшего непосредственного начальника во время службы в Разведупре накануне войны Голикова. Шел я и думал: как-то он теперь меня примет? Нашел нужный мне кабинет, стучу в дверь. «Войдите!» — слышу. Открываю дверь и вхожу. В глубине огромной комнаты за столом сидит тот же знакомый маленький толстый человечек, только уже с обрюзгшим лицом и мешками под глазами, в погонах генерала армии. Рядом стоит генерал-лейтенант Городецкий, мой однокашник по Академии им. Фрунзе и Академии Генштаба. Подходит он ко мне навстречу, обнимает, спрашивает: «Ну, как здоровье, как семья?» Подводит к столу. Навстречу грузно поднимается Голиков. «Здоров! Ты чего же это ко мне раньше не заехал? Слышу, давно уже в Москве, а не заходишь?! Материально как?» В голове у меня промелькнуло: «Какое же лицемерие! Не ты ли меня сам сослал в лагерь на госпроверку, не ты ли меня демобилизовал? А теперь ты демонстрируешь дружеское ко мне отношение!» Я терялся в догадках: что это значит? Я все это связывал с моим письмом к Сталину. Может быть, ему указали на нарушение Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР о моей демобилизации? А может быть, он боялся моего второго письма Сталину? Все эти мысли мгновенно пронеслись у меня, на его вопрос я ответил: «Морально и материально живу очень тяжело. Я не знаю, за какие преступления я так тяжело наказан. Полгода сидел в концлагере как изменник Родины ни за что ни про что, демобилизован из армии, полгода ищу в Москве работу, а мне ее не дают. Голодаю вместе с детьми. Продал последние штаны. Больше продавать нечего. Может быть, вы знаете, за что на меня обрушились такие несчастья? Когда я сидел в фашистском концлагере и выносил нечеловеческие страдания, я знал, за что. Передо мной были мои злейшие враги — фашисты, и от них ничего другого я ожидать не мог. Ну а теперь, на Родине, среди своих, за что я терплю такие муки?» И дальше я уже не смог говорить, спазмы сжали мне горло, и слезы непроизвольно брызнули из глаз. Генерал Городецкий дает мне стакан с водой. «Выпей, — говорит, — и успокойся. Теперь все будет хорошо». Но я не мог даже удержать стакан в руке, так она дрожала, и вода выплескивалась. «Пойдем в коридор, там ты быстрее успокоишься», — сказал Городецкий и увел меня из кабинета в коридор. Там я долго ходил, пока успокоился. Снова зашел в кабинет. Голиков поднялся навстречу: «Ну что, успокоился? Постановлением Государственной Комиссии ты восстановлен в армии. Приказ о демобилизации отменен. Вот тебе предписание, и завтра же поезжай в Военно-Инженерную академию. Будешь там работать преподавателем тактики».

Схватил я это предписание и выбежал из кабинета, не помня себя от радости. И, кроме того, я не мог переносить общества Голикова: этот человек являлся причиной всех моих бед и несчастий. Я чувствовал безграничную злобу и ненависть к нему. Мне трудно было сдерживать себя. Я чувствовал, что могу не выдержать и вцепиться ему в горло. И дело здесь было не только в моих личных несчастьях, происшедших по его вине. Меня в бешенство приводила мысль: как этот человек, который обманывает правительство, этот дезинформатор, место которого на скамье подсудимых, снова в «верхах», руководит Управлением кадров Советской армии и снова решает мою судьбу!

В тот же день я примчался в Военно-Инженерную академию им. Куйбышева со своим послужным списком. Являюсь на кафедру тактики. Меня препровождает секретарь в кабинет начальника кафедры. Вхожу и вижу: за столом сидит генерал Леошеня, мой однокашник по Академии им. Фрунзе. Я от удивления запнулся. А он говорит: «Ну, здорово! Рад тебя видеть, с чем к нам?» Подаю я ему направление и послужной список. Он прочитал документы и говорит: «Жаль, послужной список прервался с первого дня войны». — «Да, — говорю, — пришлось записывать на полях сражений, но, к сожалению, неудачно». — «Ничего, не ты, так я. На то и война. Я беру тебя на кафедру с большим удовольствием на должность старшего преподавателя. Но мне надо все согласовать с начальником Академии. Ты посиди здесь, я побегу к нему». Через несколько минут он возвратился. «Пойдем, — говорит, — к начальнику Академии, он хочет тебя видеть. Я все ему доложил, и он согласен». Приходим мы в кабинет начальника Академии. Встретил он меня очень приветливо. «Вы, — говорит, — не смущайтесь тем, что с вами произошло. Чувствуйте себя уверенно. Вашего греха здесь нет. Но и рассказывать о плене не нужно. Мало ли у нас дураков, которые могут все истолковать по-своему.

Завтра выходите на работу, а сегодня я издаю об этом приказ. Желаю успеха», — и пожал мне руку. Вылетел я оттуда на крыльях, но, к сожалению, недалеко улетел.

Утром на следующий день ко мне прибыл солдат-посыльный и вручил мне пакет с предписанием явиться в Академию им. Фрунзе. Я опешил! Куда же ехать — в Академию им. Фрунзе или в Военно-Инженерную академию? Поступил по уставу — выполняется последний приказ.

Утром, в 10.00, я уже был в кабинете зам. начальника Академии им. Фрунзе генерал-лейтенанта Сеньямина. Мы хорошо знали друг друга еще по Академии Генштаба. Он окончил ее годом раньше. «Ну, Василий Андреевич, знаешь, почему тебя вызвали к нам? При Академии создаются курсы усовершенствования командиров дивизии (к. д.), и ты будешь на этих курсах изучать опыт войны, а потом получишь назначение. На курсах будет учиться около 200 человек. Эта учебная группа будет сформирована из генералов, бывших в плену. Ты включен в эту группу. Думаю, что это правильно. Тебе трудно будет преподавать тактику, не зная опыта войны». — «Хорошо, — говорю, — когда и куда явиться?»— «Сейчас пойдешь к начальнику курсов и там все узнаешь».

Явился к начальнику курсов и на следующий день утром в 9.00 прибыл на занятия. В этой учебной группе были собраны все генералы, бывшие в плену и восстановленные в армии. Старшим группы был генерал Зайцев, слушатели — генералы Мельников, Романов и другие. Пришлось вторично в течение года кончать Академию им. Фрунзе. Нужно сказать, что Академия им. Фрунзе дала нам хорошие знания по истории Великой Отечественной войны, мы изучали все военные операции и на их примере изучали военное искусство и стратегию. Учебные программы предусматривали изучение общей тактики, службы штабов, основы марксизма-ленинизма. Изучались артиллерийские, бронетанковые и механизированные войска, Военно-воздушные силы, связь, инженерные войска, оружие и тактика мелких подразделений. Все это уже было опробировано войной, являлось сокровищницей военного искусства и сомнения не вызывало. Мы старательно изучали все новое, ранее нам не известное.

Но был у нас еще и курс истории Великой Отечественной войны. И здесь у меня и у многих других слушателей закралось сомнение в правдивости изложения событий и их оценки. В основу изучения этого курса была положена книга Сталина «Об Отечественной войне Советского Союза», в которой много было противоречивых моментов и полная фальсификация событий. Весь учебный процесс был подчинен роли Сталина в Великой Отечественной войне, его полководческому гению. Оказалось, что все новое в тактике и стратегии — это полководческое творчество Сталина. Вся история войны изучалась как «десять сталинских ударов». Ничего не говорилось о других полководцах и решающей роли народа в одержанной победе. Даже наш вынужденный отход и поражение в начале войны объяснялись так. Оказывается, внезапный удар немцев был закономерен и неизбежен потому, что фашистская Германия являлась агрессивной страной и всегда была готовой к нападению, а мы были мирной страной и посему неготовой к отражению этого нападения. Следовательно, все было закономерно, и вины за поражение в 1941 году за правительством не было. Мало того, политика Сталина представлялась «гениальным маневром», по примеру Кутузова в 1812 году, по заманиванию противника. По этому вопросу в Академии возникла негласная дискуссия. И преподаватель истории полковник Разин задал Сталину вопрос о причинах поражения в 1941 году. После этого последовал красноречивый ответ Сталина в печати, в котором он подводит теоретическую базу с целью снять с себя вину за поражение в 1941 году. Для этого он привлекает себе на помощь Кутузова, пытаясь представить поражение нашей армии как бы сознательным, как планомерный отход с целью завлечь более сильного противника в глубь страны для решительного его разгрома. Отсюда родилось «Сталинское учение об активной обороне». Бедный полковник Разин не рад был, что задал этот вопрос. После этого он исчез из Академии неизвестно куда. Убедились мы в фальсификации истории Великой Отечественной войны в особенности тогда, когда изучали начальный период войны, который вынесли на своих плечах. Выходит на кафедру этакий подтянутый стройный полковник и указкой на схемах показывает, как развивались операции на Западном и Юго-Западном фронтах. Скупо обрисовывает ход боевых действий и заключает: «Итак, немецко-фашистской армии не удалось разгромить в начале войны ни одного крупного соединения».

Сидим мы рядом с генералом Мельниковым и толкаем друг друга локтями: «Слышь, не удалось нас окружить! Как же ты в плен попал? Ты, начальник разведывательного отдела 6-й и 12-й армий? Да что там 6-я и 12-я армии, а вот куда исчез весь Юго-Западный фронт? 5-я, 21-я, 26-я, 37-я, 38-я и 40-я армии, штаб фронта вместе с командующим, начальником штаба фронта и Военным советом?» — спрашивает Мельников. — «А ты, — говорю, — задай этот вопрос лектору». — «Тогда я в два счета вылечу из Академии. Давай лучше не будем испытывать судьбу».

От участников этих боев, пополнивших число военнопленных во Владимиро-Волынском лагере, мы узнали, что непосредственным виновником этих поражений является сам Сталин. Он не разрешал отводить войска Юго-Западного фронта до тех пор, пока они не попали в окружение, и Харьковская, и Керченская операции провалились тоже по личному указанию Сталина и под его руководством. Следовательно, нельзя было говорить обо всем этом, не подмочив Сталинскую полководческую репутацию.

Вот так мы изучали историю Великой Отечественной войны — со страхом за инакомыслие.

Только на XX съезде КПСС в 1956 году и затем на Пленуме ЦК в постановлениях от 30 июня 1956 года указали на Сталина как главного виновника поражений 1941 года, и можно было говорить правду о поражениях.

Окончил я курсы командиров дивизии, т. е. вторично Академию им. Фрунзе, и надо было решать, где работать. Я попросил направить меня на заочный факультет Академии им. Фрунзе. В процессе работы я познакомился с преподавательским составом: с полковниками Вяземским, Дашкевичем, с генерал-майором Травниковым, бывшим одно время комендантом Вены. Все были хорошие люди, относились ко мне очень хорошо, каждый стремился помочь. Все были фронтовики и понимали, что такое плен и как туда попадают. Работа преподавателя мне понравилась. Я работал хорошо, проработал 2 года и получил две благодарности в приказе за хорошую подготовку слушателей.

В сентябре 1948 года меня вызывает к себе начальник факультета генерал-лейтенант Попов и говорит: «Я должен вас ознакомить с аттестацией. Садитесь и слушайте». И начинает читать: «Новобранец Василий Андреевич, 1904 года рождения, в армии с 1922 года, беспартийный, окончил Академию им. Фрунзе в 1934 году, Академию Генштаба в 1939 году. Участвовал в Отечественной войне в начальный период. С 20 июля по 6 августа 1941 года работал в должности начальника Разведотдела 6-й армии ОЗФ. СИ августа 1941 года по февраль 1942 года партизанил и работал в подполье. В феврале 1942 года арестован немцами и заключен в концлагерь военнопленных. В июне 1945 года возвратился на Родину, прошел госпроверку и в мае 1946 года восстановлен в армии. В 1946 году работает преподавателем тактики в Академии им. Фрунзе на заочном факультете. Общее и военное образование высшее, морально устойчив. Владеет высоким оперативно-тактическим кругозором. Обладает хорошими навыками преподавания. Произвел два выпуска слушателей из Академии с оценками «хорошо», за что дважды получил благодарность в приказе по Академии. Целесообразно оставить в Академии на должности преподавателя тактики. Начальник факультета генерал-лейтенант Попов».

Прочитал генерал-лейтенант Попов аттестацию и говорит: «Все правильно?» — «Да, — отвечаю я, — все! Очень благодарен за хорошую аттестацию!» — «А теперь слушайте вывод Высшей Аттестационной комиссии (ВАК) при Министерстве обороны: «Должности не соответствует».

Эти слова меня ударили как обухом по голове. Я не поверил своим ушам.

«Да, вывод именно таков, он не соответствует содержанию аттестации, но мы обсуждать его не будем, идите в отдел кадров Академии».

Прибежал я в отдел кадров. Спрашиваю: «Что я должен делать в связи с таким выводом ВАК?» — «Вы уже выведены за штат. Вот ваш послужной список, идите в Управление кадров Советской армии к генералу Голикову и там получите новое назначение».

Беру запечатанный послужной список и еду в Управление кадров Советской армии. Здесь уже Голиков меня не принял, я ходил по различным кабинетам полковников и генералов. Каждый со мной разговаривал, куда-то звонил, о чем-то справлялся и направлял в другой кабинет. В итоге мне выдали на руки опечатанный послужной список и предложили самому ездить по военным учреждениям и наниматься на работу. Это был первый беспрецедентный случай, когда офицеру Советской армии предлагалось самому наниматься на работу. Взял я свой список и думаю: куда же поехать? Естественно, нужно было ехать к друзьям, знакомым, которые меня хорошо знали. Вспомнил, что в Дипломатической Академии работает мой товарищ по работе в Разведупре Савченко Николай Петрович. В то время его хотел демобилизовать Голиков, но я, вопреки ему, оставил Савченко в первом отделе. Савченко, конечно, знал мою роль в этом деле, и я надеялся, что он поможет мне в трудную минуту. Но ничего не вышло. Савченко встретил меня приветливо, обещал все устроить, но на другой день, явившись к 11 часам к нему, я узнал, что начальник Академии сказал, что «соответствующие органы» не разрешают принимать меня на работу. Он звонил в ЦК, и оттуда ответили, что факт пребывания в плену — позор для коммуниста. Так вторично факт пребывания в плену сыграл со мной трагическую шутку. Что делать? Вспомнил я про своего друга Мишу Шарохина, бывшего старосту учебной группы в Академии Генштаба, где я был парторгом, и поехал к нему.

Шарохин хорошо меня принял, но, когда я заикнулся о своей просьбе работать у него в военно-научном Управлении, он встал, вытаращил на меня глаза и говорит: «Да ты что, в Генштабе? Ты знаешь, какая сейчас установка в отношении военнопленных? Если бы я начал за тебя ходатайствовать, то меня выгнали бы из Генштаба немедленно!» — «Но до войны я ведь работал в Генштабе в более секретном управлении, чем военно-историческое?» — «Нет, на этот счет есть строжайшие указания, и я не могу их нарушить».

Я понял, что для него личная карьера дороже судьбы друга, попавшего в беду. Невольно я вспомнил Ломова, тоже товарища по Академии Генштаба, тоже генерал-полковника. Он не отказал мне ни в одной просьбе, ходатайствовал перед Сталиным о восстановлении моем в армии, дважды спасал меня от демобилизации из армии и все брал под свою ответственность! Значит, разные бывают люди, разные друзья. Уехал я от Шарохина с большой горечью на душе.

Преподаватель тактики в Академии им. Фрунзе

На второй день я поехал в Академию Генштаба и узнал, что там недавно открылся военно-исторический факультет, который готовил преподавателей истории. Начальник факультета принял меня очень любезно, но, когда я заикнулся о плене, он сказал: «О, какая неприятность! К сожалению, вы нам по этой причине не подходите!»

После этого я решил больше уже никуда не ездить и не унижаться перед различными работодателями. Я хорошо понимал всю механику этого дела. Куда бы я ни поступал — окончательное оформление будет идти через Управление кадров, откуда будет последний звонок: «Не принимать». Поэтому на следующий день я поехал в Управление кадров и добился приема у комиссара Управления. Я прямо ему сказал, что за долголетнюю службу в армии я впервые встречаю такое положение, когда офицер должен сам ездить наниматься на работу. Мне везде отказывают из-за того, что я был в плену, а если где и соглашаются взять меня на работу, то отсюда раздается звонок — на работу не брать! Я больше не хочу принимать участие в такой жестокой и трагической для меня игре. Это просто бесчеловечно. Я прошу вас вмешаться в это дело и помочь мне. Страдаю не я один, но и моя семья, трое детей. Я не преступник, чтобы так со мною поступали. Больше я никуда не пойду терпеть эти издевательства, вот вам мой послужной список, — и подал ему список.

Комиссар Управления меня внимательно выслушал и говорит: «Да! Я вас понимаю. Вы во всем правы. Вы этого не заслуживаете. Этот «наем на работу» — наша вина, вина нашего Управления. Я, конечно, с этим не согласен. Но мои возможности крайне ограниченны. Не думайте, что комиссия ГУК все может. Вы не представляете себе, что сейчас творится в армии, и в особенности в Москве. Мой вам совет: берите послужной список и поезжайте в г. Солнечногорск на курсы «Выстрел». Там не хватает преподавателей. А я отсюда сегодня позвоню туда и дам соответствующую рекомендацию. Уверен, что вас там примут на должность преподавателя. Кроме того, вы не будете в Москве «мозолить глаза». На периферии условия несколько другие. А семья ваша останется в Москве, и дети будут учиться в школе так, как и учатся сейчас. Ну как, согласны?» — «Конечно, завтра же поеду! Спасибо!» Беру пакет с послужным списком и ухожу. По пути домой встречаю своего друга Дашкевича Адама Григорьевича, преподавателя тактики на том же курсе, где работал и я. Он тоже едет домой с пакетом. Я спросил его: «Ты что, тоже бегаешь с послужным списком?» — «Да, я выведен за штат». Я ему все рассказал, посоветовал ехать со мной на курсы «Выстрел». Он согласился. Я его спросил, почему его вывели за штат, ведь он не был в плену. «Не знаю, — сказал он, — есть у меня один недруг, может быть, он что-нибудь сделал». Уже позднее, на курсах «Выстрел», он мне рассказал ужасную историю о себе.

Адам Григорьевич ухаживал за сестрой одного высокопоставленного сталинского чиновника — генерала, работавшего в Политуправлении Советской армии. По каким-то причинам он ее оставил. Брат вступился за сестру и пригрозил: «Если не женишься на сестре, я тебе отомщу». Дашкевич не побоялся угроз и женился на другой женщине, у которой был от него сын. Все эти угрозы он уже забыл, но не забыл об этом этот вельможный генерал. Он затребовал себе его послужной список и в конце положительной аттестации сделал приписку: «Есть основания подозревать, что тов. Дашкевич Адам Григорьевич, будучи слушателем Академии им. Фрунзе в 1932 году, голосовал за троцкистскую резолюцию». В это время действительно троцкисты буквально атаковали Академию им. Фрунзе, стремясь заполучить своих сторонников в военной среде. На партийных собраниях шла упорная борьба. Некоторые слушатели поддались их агитации и проголосовали за их резолюцию. Но Дашкевич был на стороне большинства и голосовал против троцкистов. Но в Академии, вместо того чтобы проверить это обвинение, вывели его за штат. Вот что рассказал мне полковник Дашкевич, старый коммунист, через два года после того, когда мы прибыли с ним на курсы «Выстрел». Но сам Дашкевич об этом узнал в первый же день прибытия на курсы «Выстрел». Его вызвали в политотдел и прямо спросили, голосовал ли он за троцкистов. «Нет», — утверждал он. Показали ему эту приписку к аттестации. Он попросил начальника политотдела Горохова запросить архив ЦК. Прошло еще несколько лет, пока пришел ответ: Дашкевич голосовал против резолюции троцкистов. Правда восторжествовала, но очень дорогой ценой: Дашкевич пережил сильное нервное потрясение, заболел и умер.

Однако я забежал далеко вперед. Возвратимся к тем дням, когда мы с Дашкевичем приехали на курсы «Выстрел». В первой же беседе с начальником курсов «Выстрел», генерал-полковником, у меня сложилось очень хорошее впечатление. Это был умный, тактичный, обаятельный человек, с большим оперативно-тактическим кругозором. Он сожалел, что не может мне предоставить квартиру, без всяких колебаний зачислил меня на должность преподавателя. И началась моя служба на курсах «Выстрел».

Курсы «Выстрел» — это высшая военная школа, крайне необходимая для Советской армии. Здесь готовились офицерские кадры, командиры мелких подразделений, пехоты. Особенностью этих курсов являлось то, что занятия проводились в поле и в большинстве случаев с войсками на местности. Здесь по-настоящему, практически на местности, учили офицеров организовывать бой своих подразделений. Так, как это должно было быть в действительности. Не допускалось никаких условностей. Если нужно было рыть окоп — его рыли; если нужно было резать проволоку — ее резали. Надо было идти в атаку — шли в наступление. Недаром курсы «Выстрел» назывались Полевой Академией. Эти курсы не ограничивались только учебным процессом, они являлись еще и научно-исследовательским институтом в области тактического применения всех видов вооружения. Ведь вооружение армии не стоит на месте, а развивается. Появляются новые образцы оружия. Его нужно хорошо изучить и найти ему место в бою. Вырабатывались навыки его использования. Вот в такую Полевую Академию я и попал.

И сразу же почувствовал свое полное несоответствие должности преподавателя. Ведь прежде, чем учить слушателей, нужно было самому все это знать и уметь. С большой благодарностью я вспоминаю всех преподавателей, моих коллег, которые в короткое время передали мне свои знания и опыт. И, конечно, две Академии — Фрунзе и Генштаба — дали мне большое военное образование, и это существенно помогло мне окончить третью — Полевую Академию — и стать полноценным преподавателем.

В первый год меня назначили тактическим руководителем учебной группы чехословацких офицеров, затем — болгарских, потом — албанских. На курсах в то время был полный интернационал. Это требовало более высокого методического мастерства, так как знание русского языка у этих офицеров было невысокое. Кроме того, мне предложили читать лекции по обороне на всех курсах. Теоретические разработки этих лекций являлись длительное время учебным пособием. Они были направлены в войска и получили хороший отзыв. Работа на курсах «Выстрел» мне очень нравилась, и я бы работал там еще долго, если бы позволяло здоровье. Но, к сожалению, и здесь соответствующие органы пытались меня дискредитировать.

Курсы «Выстрел». Выпуск 1951 г.

Все свое внимание в работе я сосредоточил на слушателях. Работал с каждым индивидуально, и мои труды увенчались большим успехом. Вся моя группа (25 человек) на государственном экзамене получила оценку по тактике «отлично». Это был небывалый случай в истории курсов «Выстрел». Изменить оценки Управление боевой подготовки не могло, и тогда оно придумало «соломоново решение». Руководство Управления устроило расширенное совещание с участием всех офицеров учебного и научно-исследовательского отдела. На совещание вызвали меня и поставили вопрос ребром: как это получилось у вас, товарищ подполковник Новобранец, что все слушатели на экзамене по тактике получили оценку «отлично»? «Да, — говорю я, — случай редкий. Это значит, что я их хорошо подготовил. Не думаете же вы, что я украл эту задачу из сейфа Управления боевой подготовки и продал слушателям? По моральным, да и физическим причинам я не мог этого сделать. Я не мог им и подсказать, как решать задачу, так как в это время находился в Москве.

На занятиях тактических курсов «Выстрел»

Кроме того, ведь по устной тактике знания хранятся не в сейфе, а в голове, их ведь не купишь. Понимаете ли вы сами, за что меня здесь прорабатываете? Обычно прорабатывают за плохую подготовку слушателей, и впервые я встретился с таким фактом, когда за отличную подготовку устраивают судилище. Выходит, я должен хуже работать, чтобы у меня не было так много отличников? Выходит, я должен объявить выговор своим слушателям за отличные оценки, как это делаете вы мне?» Тогда начальник курсов говорит: «Действительно, что за чушь? Совещание закрывается, всем разойтись!» Вот так иногда бывает, когда хотят «съесть» человека, а нет оснований. Ведь и в Академии им. Фрунзе со мной поступили точно так же: за хорошую подготовку слушателей — одни благодарности, а в итоге — «не соответствует должности».

И только после XX съезда партии изменилось отношение к военнопленным. Мы, пребывавшие в опале, получили наконец, полные права гражданства. Годы, проведенные в плену, были засчитаны в стаж, который влиял на воинское звание, я был восстановлен в партии, как и состоял в ней с 1925 года.