<?xml version="1.0" encoding="utf-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink">
 <description>
  <title-info>
   <genre>prose_history</genre>
   <author>
    <first-name>Антония</first-name>
    <middle-name>Сьюзен</middle-name>
    <last-name>Байетт</last-name>
   </author>
   <book-title>Живая вещь</book-title>
   <annotation>
    <p>«Живая вещь» — это второй роман «Квартета Фредерики», считающегося, пожалуй, главным произведением кавалерственной дамы ордена Британской империи Антонии Сьюзен Байетт. Тетралогия писалась в течение четверти века, и сюжет ее также имеет четвертьвековой охват, причем первые два романа вышли еще до удостоенного Букеровской премии международного бестселлера «Обладать», а третий и четвертый — после. Итак, Фредерика Поттер начинает учиться в Кембридже, неистово жадная до знаний, до самостоятельной, взрослой жизни, до любви, — ровно в тот момент истории, когда традиционно изолированная Британия получает массированную прививку европейской культуры и начинает необратимо меняться. Пока ее старшая сестра Стефани жертвует учебой и научной карьерой ради семьи, а младший брат Маркус оправляется от нервного срыва, Фредерика, в противовес Моне и Малларме, настаивавшим на «счастье постепенного угадывания предмета», предпочитает называть вещи своими именами. И ни Фредерика, ни Стефани, ни Маркус не догадываются, какая в будущем их всех ждет трагедия…</p>
    <p><emphasis>Впервые на русском!</emphasis></p>
   </annotation>
   <keywords>психологическая проза, семейная сага, философская проза, английская литература, исторические романы, интеллектуальная проза, взросление, портрет эпохи, история Англии</keywords>
   <date>1985</date>
   <coverpage>
    <image l:href="#cover.jpg"/></coverpage>
   <lang>ru</lang>
   <src-lang>en</src-lang>
   <translator>
    <first-name>Дмитрий</first-name>
    <middle-name>Владимирович</middle-name>
    <last-name>Псурцев</last-name>
   </translator>
   <translator>
    <first-name>Дарья</first-name>
    <middle-name>О.</middle-name>
    <last-name>Устинова</last-name>
   </translator>
   <sequence name="Квартет Фредерики" number="2"/>
  </title-info>
  <src-title-info>
   <genre>prose_history</genre>
   <author>
    <first-name>Antonia</first-name>
    <middle-name>Susan</middle-name>
    <last-name>Byatt</last-name>
   </author>
   <book-title>Still Life</book-title>
   <date>1985</date>
   <lang>en</lang>
  </src-title-info>
  <document-info>
   <author>
    <nickname>cleed</nickname>
   </author>
   <program-used>OOoFBTools-2.37 (ExportToFB21), FictionBook Editor Release 2.6.6</program-used>
   <date value="2022-03-04">04.03.2022</date>
   <src-url>http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67256822</src-url>
   <src-ocr>indd предоставлен правообладателем</src-ocr>
   <id>03f63338-9a1f-11ec-876c-0cc47af30fe4</id>
   <version>1.1</version>
   <history>
    <p>v 1.0 — создание fb2 — cleed</p>
    <p>v 1.1 — скрипты</p>
   </history>
  </document-info>
  <publish-info>
   <book-name>Байетт А.С. Живая вещь</book-name>
   <publisher>Иностранка, Азбука-Аттикус</publisher>
   <city>Москва</city>
   <year>2022</year>
   <isbn>978-5-389-20976-3</isbn>
   <sequence name="Большой роман"/>
  </publish-info>
  <custom-info info-type="udc">821.111</custom-info>
  <custom-info info-type="bbk">84(4Вел)-44</custom-info>
  <custom-info info-type="target-audience age-min">16</custom-info>
 </description>
 <body>
  <title>
   <p>А. С. Байетт</p>
   <p>Живая вещь</p>
  </title>
  <section>
   <p><strong>A. S. Byatt</strong></p>
   <p><strong>Still Life</strong></p>
   <empty-line/>
   <p>Copyright © 1985 by A. S. Byatt</p>
   <p>All rights reserved</p>
   <p>Перевод с английского Дмитрия Псурцева, Дарьи Устиновой</p>
   <p>Оформление обложки Виктории Манацковой</p>
   <p>Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».</p>
   <empty-line/>
   <image l:href="#i_001.png"/>
   <p>Серия «Большой роман»</p>
   <empty-line/>
   <p>© Д. В. Псурцев, Д. О. Устинова, перевод, 2022</p>
   <p>© Издание на русском языке, оформление.</p>
   <p>ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022</p>
   <p>Издательство ИНОСТРАНКА®</p>
   <subtitle>* * *</subtitle>
  </section>
  <section>
   <empty-line/>
   <image l:href="#i_002.jpg"/>
  </section>
  <section>
   <cite>
    <p>Нечасто приходится видеть, чтобы британский писатель осмелился продолжить с того места, на котором остановилась Вирджиния Вулф, и госпожа Байетт с её «Живой вещью» — отрадное исключение.</p>
    <text-author>New York Times</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Антония Байетт английская достопримечательность, как Тэтчер, Тауэр и файф-о-клок.</p>
    <text-author>TimeOut</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>«Живая вещь» — невероятное и притом непрерывное удовольствие.</p>
    <text-author>Анита Брукнер (автор «Отеля „У озера“», лауреат Букеровской премии)</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Роман густой, сложный, с большим замахом, до отказа наполненный совершенно особой энергией… Выдающееся достижение.</p>
    <text-author>Айрис Мердок</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Байетт препарирует своих персонажей решительной рукой, но бережно: как добрый хирург — скальпелем.</p>
    <text-author>Тони Моррисон (лауреат Нобелевской премии по литературе)</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Байетт не умеет писать скупо. «Квартет Фредерики» — богатейшее полотно, где каждый найдёт что пожелает: подлинный драматизм, пёстрые капризы истории, идеи, над которыми стоит поломать голову… Едкий юмор, крепкий сюжет, персонажи, которым сочувствуешь, и, конечно, великолепный язык.</p>
    <text-author>The Times</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>В её историях дышит тайна, живёт страсть, пульсирует древняя магия.</p>
    <text-author>Marie Claire</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Интеллект и кругозор Байетт поражают.</p>
    <text-author>Times Literary Supplement</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Только у Байетт обсуждение сложных философских вопросов может звучать так человечно, тепло и жизненно важно.</p>
    <text-author>Scotsman</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Роман дискурсивный и аналитичный и в то же время — полный удивительных наблюдений и языковых красот, а в основе всего — поразительная внимательность к вещам и людям.</p>
    <text-author>London Review of Books</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Антония Байетт — один из лучших наших писателей, умеющих насытить и ум и душу.</p>
    <text-author>Daily Telegraph</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Байетт принадлежит к редким сегодня авторам, для которых мир идей не менее важен, чем мир страстей человеческих… Байетт населяет свои книги думающими людьми.</p>
    <text-author>The New York Times Book Review</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>В лучших книгах Байетт груз интеллектуальных вопросов кажется почти невесомым благодаря изящно закрученному сюжету и сложным, неоднозначным, бесконечно близким читателю персонажам.</p>
    <text-author>The Baltimore Sun</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Один из героев «Живой вещи» замечает, что «Фрейд… наделяет функциями света — Эрос». Так и сама Байетт, подобно Эросу («он же свет»), «вдыхает жизнь в застывший, неорганический мир» и побуждает нас влюбляться в язык снова и снова.</p>
    <text-author>The Independent</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Перед вами — портрет Англии второй половины XX века. Причём один из самых точных. Немногим из ныне живущих удаётся так щедро наполнить роман жизнью.</p>
    <text-author>The Boston Globe</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Байетт — Мэри Поппинс эпохи постмодерна. Чего только нет в её волшебном саквояже! Пёстрые россыпи идей: от Шекспира до Дарвина, от святого Августина до Фрейда и Виттгенштейна. Яркие, живые характеры. И конечно, головокружительная смесь тем, загадок и языковых уловок.</p>
    <text-author>Elle</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Байетт, как никто, умеет высветить эпоху до мельчайших деталей. Мастерски используя всё богатство английского языка, она являет нам надежды и сомнения, поражения и победы героев, которые надолго запомнятся читателю.</p>
    <text-author>Denver Post</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>«Квартет Фредерики» — современный эпос сродни искусно сотканному, богатому ковру. Герои Байетт задают главные вопросы своего времени. Их голоса звучат искренне, порой сбиваясь, порой достигая удивительной красоты.</p>
    <text-author>Entertainment Weekly</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Байетт — несравненная рассказчица. Она сама знает, о чём и как говорить, а нам остаётся лишь, затаив дыхание, следить за хитросплетениями судеб в её романах.</p>
    <text-author>Newsday</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Литература для Байетт — удовольствие чувственное. Её бунтари, чудаки и монстры абсолютно достоверны.</p>
    <text-author>Town &amp; Country</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>От богатства повествования подчас захватывает дух. Байетт — это безупречный интеллект, беспощадная наблюдательность, чёткие и правдивые портреты героев.</p>
    <text-author>Orlando Sentinel</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Мало кто сравнится с Байетт в мудрой зоркости к жизни.</p>
    <text-author>Hartford Courant</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Герои Байетт останутся с вами ещё долго после того, как вы перевернёте последнюю страницу.</p>
    <text-author>New York Times</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Чтение русских писателей многое сообщает о том, что такое роман. Русская классика поражает, и если ты читаешь её в молодости, кажется, что тебе ничего похожего не написать. Вот почему нельзя её не читать — она открывает иные горизонты… Я пишу ради языка и ещё — ради сюжета.</p>
    <text-author>А. С. Байетт</text-author>
   </cite>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>Слова благодарности</p>
   </title>
   <p>Появлению этой книги способствовала стипендия Художественного совета, за которую я весьма благодарна. Я также признательна Монике Диккенс за одну подсказку по поводу сюжета, о которой она знает. Роман не мог бы осуществиться без подспорья Лондонской библиотеки и Дугласа Мэттьюза, её библиотекаря. Помощь и поощрение со стороны моих издателей, «Чатто энд Уиндус», превосходили пределы договорных отношений и простой вежливости. Благодарю Уилла Вона и Джона Хауса за разговоры со мной о живописи; Джеки Браун — за точное печатание рукописи с невероятной скоростью; Майкла Уортона — за некоторые полезные французские выражения, но в ещё большей степени — за эстетическое понимание и общую поддержку.</p>
   <p>Признательна издательству «Теймз энд Хадсон лимитед» за разрешение цитировать «Полное собрание писем Винсента Ван Гога».</p>
  </section>
  <section>
   <epigraph>
    <p>Посвящается Дженни Флауэрдью</p>
    <p>4 мая 1936 г. — 11 октября 1978 г.</p>
   </epigraph>
   <epigraph>
    <p>Talis, inquiens, mihi videtur, rex, vita hominum praesens in terris, ad conparationem eius, quod nobis incertum est, temporis, quale cum te residente ad caenam cum ducibus ac ministris tuis tempore brumali… adveniens unus passerum domum citissime pervolaverit; qui cum per unum ostium ingrediens, mox per aliud exierit… Mox de hieme in hiemem regrediens, tuis oculis elabitur.</p>
    <text-author>Bede. Historia Ecclesiastica Gentis Anglorum</text-author>
   </epigraph>
   <epigraph>
    <p>«Таковою, — сказал он, — о Король, представляется мне нынешняя жизнь людей на земле, в сравнении с тем временем, которое нам неведомо: как если бы, в пору пирования твоего с приближёнными и советниками зимним вечером, влетел вдруг проворно в залу единственный воробей, попав в одну дверь и в другую вскоре вылетев. Так же, из зимы переходя обратно в зиму, из глаз теряется»<a l:href="#n_1" type="note">[1]</a>.</p>
   </epigraph>
   <empty-line/>
  </section>
  <section>
   <cite>
    <p>О вещах слова шлют нам ясное, обыденное представление, наподобие тех картинок, что развешены на стенах классной комнаты, чтобы дать детям пример того, что́ есть <emphasis>верстак, птица, муравейник</emphasis>, — чтобы воспринимались сходственно и вещи, относящиеся к одному понятию.</p>
    <text-author>М. Пруст. По направлению к Свану</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>…я пытался отыскать красоту там, где прежде и не думал найти, — в вещах самых обыденных, в глубине жизни «натюрмортов».</p>
    <text-author>М. Пруст. Под сенью девушек в цвету</text-author>
   </cite>
   <cite>
    <p>Вещества мёртвые, — говорил Кювье, — доставляются в тела живые и, занявши там некое место, совершают действие сообразно природе тех сочетаний, в какие вступили, покуда однажды не приходит им срок выбраться из этих сочетаний и вернуться под власть законов натуры мёртвой.</p>
    <text-author>Ж. Кювье, цит. Мишелем Фуко. Слова и вещи</text-author>
   </cite>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>Пролог</p>
    <p>Выставка постимпрессионистов</p>
    <p>Королевская академия художеств</p>
    <p>Лондон, 1980</p>
   </title>
   <p>В «Книге друзей Королевской академии» он, согласно заведённым здесь правилам, сделал запись своим изящным почерком: «Александр Уэддерберн, 22 января 1980 г.».</p>
   <p>Когда договаривались о походе на выставку, она — как всегда, не терпящим возражений тоном — промолвила: «Меня не дожидайтесь, ступайте прямиком в Зал III, где и устроено это собрание чудес». И вот уже он, известный общественник и тоже своего рода художник, послушно, будто мальчик, сам немного своей послушливости удивляясь, проходит насквозь Зал I («Французская живопись 1880–1890»), затем, также не задерживаясь, — Зал II («Британская живопись 1880–1900») и вступает в Зал III. За окнами свинцово-серое утро; стены в этом зале тоже серые, но серые бледно; не слышны пока под лепными сводами голоса посетителей… зато лампы ярко светят, ликующе отдаются от красок на полотнах… и фраза о «чудесах» начинает казаться едва ли не правдивой.</p>
   <p>По одной длинной стене, в ряд, — холсты Ван Гога, среди них написанный в Арле «Сад поэтов», одна из четырёх картин под таким названием, живьём раньше видеть не доводилось, но узнал по маленьким фото, вспомнил по истовым рассказам в письмах самого художника. Присел на банкетку и вгляделся. Парковая дорожка раздваивается и, словно тихо кипя на первом плане от белёсо-золотистого зноя, обтекает островок с большой пихтой, чьи зелёно-чёрно-синие лапы нацелены вниз, но стремятся ввысь и в стороны, так что кажется, взмыла бы пихта всем своим раздольным шатром, когда бы не мешала ей рама. Чинно, рука об руку, вступают под густой, чутко нависший хвойный полог — двое. На заднем плане — другой зелёный островок, весь в кровавых пятнах цветков герани…</p>
   <p>Александра не беспокоило, появится ли Фредерика вовремя. Она утратила привычку опаздывать, жизнь её научила обращаться с временем точно и уж наверняка считаться с чужими минутами. Сам же он, в свои шестьдесят два года, полагал, хотя и без полной уверенности, что уже слишком стар и степенен, чтоб она, или кто-нибудь ещё, могла вывести его из душевного равновесия. Она где-то должна быть на подходе, так он думал, с теплотой. В стародавние времена в его жизни господствовал круговорот, слишком явное повторение событий, отношений, и во всё это ей совершенно невозможно было встроиться. Надоедой, угрозой, пыткой — вот кем она была в те поры для него; а теперь стала почти родственной душой. И сама предложила сходить вместе посмотреть Ван Гога, учреждая — намеренно, хитроумно, эстетски! — совсем новый мотив отношений. Его пьеса «Соломенный стул» первый раз поставлена в 1957 году; но не хочется отчего-то теперь вспоминать эту пьесу слишком пристально, как, впрочем, и любые свои старые произведения. Он воззрился на другой, безмятежный, но страстный сад: из круговых жёлтых мазков вылеплено небо, пастозна изумрудная зелень травы на первом плане, яростно и густо воздеты сине-зелёные перья древесных крон на среднем, кое-где прокинулись и повисли в листве тонкие, резкие закорючки чёрных теней и с болезненной ясностью проступают потёки и брызги оранжево-красного на стволе плакучей ивы, на макушке чуть отдалённого левого дерева… Подобрать язык, передающий одержимость Ван Гога материальным, но как бы дивно подсвеченным изнутри миром, — оказалось чрезвычайно трудно. Ограничиться внешней, привычному сознанию доступной драмой? Вот, мол, ссорятся, мечут стрелы гнева и раздражения друг в друга два великих художника в жёлтом общежительском доме в Арле, между тем как далёкий незаменимый брат Тео шлёт Винсенту свою любовь — и тюбики краски; вот забрезжило отрезанное ухо и отправилось к проститутке в бордель; и страх, страх в душе перед больницей для умалишённых… Ограничиться только всем этим — было б ложью!.. Поначалу Александр думал, что возможно написать обыденным, точным стихом, без использования переносных значений: чтобы жёлтый соломенный стул был бы самой вещью, то есть просто соломенным стулом, золотистое круглое яблоко — просто яблоком, а подсолнух — подсолнухом. До сих пор ему иногда удавалось увидеть эти чуткие мазки — просто мазками, в обнажающей оптике, так что невольно спадала прочь более мудрёная, метафорическая мысль об этом саде, не мерещились в чёрным прописанных закоулках листвы — будущие чёрные крылья, от изображений гераней отмывалось пошловатое их сравнение с пятнами крови. Но, увы, подобное словесное предприятие оказалось невозможным. Ведь, во-первых, мешает сам язык. В имени подсолнуха лежит, калачиком свернулась метафора: подсолнух не только повёрнут к солнцу, но и подобен солнцу, источнику света.</p>
   <p>Во-вторых, мешает представление Ван Гога о вещах. Соломенный стул, помимо того, что он — мазки и краски, и помимо своей соломенности как таковой, — входит ещё и в набор из двенадцати таких стульев, приобретённый Ван Гогом для артели вольных художников, которой предстояло населить Жёлтый дом, чьим белым стенам предстояло озариться подсолнухами, наподобие того, как окна готических соборов озарены переплётчатым светом витражей. Здесь не только метафора, но и — культурный мотив, имманентность религии, веры и храма. Всякая вещь непременно связана с другими вещами. Так и «Сад поэтов», изначально предназначенный к украшению спальни «поэта Гогена», собою являет нечто большее.</p>
   <cite>
    <p><emphasis>Арль, 1888 г.</emphasis></p>
    <p>Некоторое время назад я прочёл статью о Данте, Петрарке, Боккаччо и Боттичелли. Боже мой, какое же сильное впечатление произвели на меня письма этих людей. И Петрарка жил совсем неподалёку отсюда, в Авиньоне, и я вижу те же кипарисы и олеандры…</p>
    <p>Есть, и весьма немало, древнегреческого по духу в этом забавном краю Тартарена и Домье<a l:href="#n_2" type="note">[2]</a>, где здешний добрый народ имеет особенный выговор, ну ты знаешь какой. Здесь есть своя Венера Арльская наряду с Венерой Лесбосской, и, несмотря ни на что, легко можно ощутить во всём этом некую вечную младость…<a l:href="#n_3" type="note">[3]</a></p>
    <p>Не правда ли, что в этом саду чувствуется какой-то странный, необычный стиль, позволяющий вообразить здесь поэтов Возрождения, как они выступают среди этих кустов по траве, покрытой цветами?..<a l:href="#n_4" type="note">[4]</a></p>
   </cite>
   <p>Что есть вечная младость? — спросил себя Александр. Сочиняя свою пьесу, он ощущал усталость от мира. А Ван Гог спустя два года после этого письма, в июле 1890 года, несуразно выстрелил себе в пах и умер медленной смертью, в возрасте тридцати семи лет. В 1954 году Александр, как всегда бродя мыслью вокруг дат, прочёл выпущенное к столетию художника собрание писем. Самому ему вскоре тоже должно было исполниться тридцать семь; когда же была поставлена пьеса, он уже благополучно миновал этот возраст, «пережил» Ван Гога; точно так же, как в 1940-е годы миновал возраст Джона Китса и почувствовал, пусть и кратко, свою силу, оттого что выжил, вознёсся над временем. Вот ведь чушь: вечная младость Прованса… Сразу вспомнились ему жаркие и блестящие, точно намасленные, автомобильные дороги этого края. Нет уж, лучше видеть вознесённые навсегда над временем оливковые деревья и поля пшеницы на холстах Винсента…</p>
   <p>Между тем она начала подниматься вверх по ступеням палладианской<a l:href="#n_5" type="note">[5]</a> мраморной лестницы. Какой-то знакомый художник подлетел, поцелуем клюнул в щёку; помахал рукой на ходу журналист. Бойко, чуть ли не вприпрыжку, в сопровождении некой мелкой особы в большеватой куртке зеленохвойного цвета, напоминавшей палатку, сбежал по ступеням Джон Хаус, организатор выставки. Он также чмокнул Фредерику в щёку и представил их друг дружке, неразборчиво промямлив: «Коллега мнм…», «Фредерика… — замялся, добавил находчиво: — Простите, не знаю, под какой вы выступаете фамилией, нынче женщины многолики, как Протей». Фредерика даже не стала пытаться уточнить имя дамы, ибо утратила давно интерес к побочным людям, от которых ни жарко ни холодно. Лишь предположила (ошибочно), что она тоже историк искусств, раз «коллега». «Коллега» рассеянно-внимательно скользнула взглядом по Фредерике. Джон Хаус принялся рассказывать, какой это был труд, из многих стран собрать и развесить полотна, приходилось бороться то с внезапной пустотой (Иаков — с ангелом?), то со светом, который бьёт слишком ярко, портит впечатление. Фредерика сосредоточенно слушала. Затем отдрейфовала к книге посетителей, записалась: <emphasis>Фредерика Поттер, Форум критиков, Радио 3</emphasis>. Выговорила себе бесплатный каталог. После чего непоспешно направилась в сторону того зала, где её должен ждать Александр…</p>
   <p>Пожилая посетительница, вооружённая аудиогидом, возбуждённо дёргала подругу за рукав: «Эй, смотри-ка, эту картину написал сам Уинстон Черчилль<a l:href="#n_6" type="note">[6]</a>, называется… — Тщательно, по слогам: — Кап-д’Ан-тиб. Да, так и называется».</p>
   <p>Фредерика изумлённо-проворно метнула взгляд сбоку: <emphasis>Claude Monet. Au Cap d’Antibes par vent de mistral</emphasis><a l:href="#n_7" type="note">[7]</a>. Вихрь синих и розовых тонов, бесформенные тугие формы воды и ветра. Сразу вспомнился прустовский вымышленный художник Эльстир — «не писать вещи такими, какими их знаешь». Писать свет и воздух между глазом и предметами.</p>
   <p>«Вот я и говорю, моя дорогая, что Уинстона Черчилля… — (Вторая старушка между тем кое-как освободила от цепких пальцев рукав.) — Черчилля не годится ставить в один ряд с этим… как его…» — переводя нервно взгляд с Фредерики на крупную подпись художника в левом нижнем углу.</p>
   <p>Сияло и танцевало море, заключённое в раму. В каталоге Джон Хаус приводил слова Моне о том, как написанный вокруг стогов свет окутывает их словно вуалью. Цитировался и Малларме: «Я полагаю, что следует… действовать лишь намёком. <emphasis>Назвать</emphasis> предмет — значит уничтожить на три четверти наслаждение стихами, которое заключается в счастье постепенного угадывания предмета. <emphasis>Внушить</emphasis> мысль о нём исподволь — вот мечта»<a l:href="#n_8" type="note">[8]</a>. Нельзя сказать, чтобы Фредерике подобная философия была по нраву; она предпочитала называть вещи своими именами. Но потупилась всё же на миг перед зыбким, нежным, но тщательно выделанным ослепительно-красочным руном; розово-голубые завихрения ветра над морем, призматического покроя облачные нимбы вкруг таинственных чертогов… Накорябала какие-то слова, заметки на полях каталога…</p>
   <p>Дэниел приобрёл билет и — с неведомой целью — каталог напрокат. Пришёл он сюда, кажется, затем, чтобы обсудить с Фредерикой некое дело. При этом он догадывался, что она хочет одарить его встречей с искусством. Под мышкой у него была сложенная газета с сегодняшним главным заголовком: «Мирная мать найдена мёртвой». С годами он всё острее чувствовал свою беззащитность перед плохими новостями, от них прямо-таки саднило на душе, хотя давно пора бы закалиться. Он смотрел на полотна — и не мог их взять в толк. Вот край пшеничного поля с маками, которое почему-то сразу напоминает маленькие или большие, выцветшие почти до призрачности, репродукции картины Ван Гога «Жатва», украшающие бесчисленные коридоры и приёмные покои больниц, директорские кабинеты школ. Эти изобильные поля, так же как и геометрические зелёно-коричневые кустарники Поля Сезанна, наблюдал он не в одном фойе учреждений для душевнобольных. Ну не странно ли, учитывая, что сам Ван Гог скончался в безумии и отчаянии в подобной же обстановке? В полях этих нет безмятежности; напротив, в них лихорадочное возбуждение. Терпение Дэниела с нервнобольными за последние годы изрядно поистощилось. Будучи на четырнадцать лет моложе Александра, Дэниел, однако, тоже привык думать о себе как о пережившем своё время человеке, которого жизнь обветрила и потрепала.</p>
   <p>Александр заметил приближение Фредерики. Чуть поодаль стайка старших школьниц прилежно заполняла какую-то рукописную, размноженную на ксероксе анкету, где отвечать полагалось не многими словами; Александр, закоренелый знаток моды, немедленно сравнил наряды девушек с нарядом Фредерики и сделал интересное наблюдение. Мода теперешних юных созданий — неумелое подражание пятидесятым годам, годам юности Фредерики; ну а Фредерика даёт им остроумный и тонкий ответ, отсылая к оригиналу и вместе с тем прибавляя ещё что-то, весьма изысканное. На ней чопорно-традиционный костюм — жакет из тонкой шерстяной ткани, неброской, с приглушённым геометрическим узором, в тёмно-зелёных и не вполне обычных коричнево-соломенных тонах, перехваченный поясом в талии — по-прежнему чрезвычайно тонкой, — отчего возникает эффект фижмы; юбка же — длинная и прямая, до колена. У блузки — в меру лихой, но гофрированный воротник. На голове — маленькая бархатная шляпка, из тех, к которым можно прикреплять вуалетку (впрочем, вуалетки нет). Бледные рыжие волосы собраны на затылке пучком-восьмёркой, наподобие шиньона, сразу вспоминаются обитательницы парижских кафе на утончённых рисунках Тулуз-Лотрека. Да, пятидесятые <emphasis>плюс</emphasis> постимпрессионизм — тут же соединилось в сознании Александра. Фредерика подошла и поцеловала его. Он высказал свою мысль о юных модницах. Она с готовностью подхватила:</p>
   <p>— О да. Посмотреть только на их юбки-карандаш, свитеры «летучая мышь», лодочки на сверхкаблуках, таких чтоб специально ходить вот так, цокая и оттопыривая стройные попки… Ну и тонны яркой, красной помады. Кстати, я ведь помню, был момент, когда я думала — всё, конец вообще помаде, прощай мечта о губном экспрессионизме. Прощайте платья из тафты… Все мы, девы, тогда в Кембридже разом перешли на сатин. Помнишь такое событие?</p>
   <p>— Ну ещё бы.</p>
   <p>— А эклектичные шестидесятые? Помнишь, приходим в Национальную портретную галерею, а публика как только не разодета, от индийских пиджаков-шервани до мундиров с эполетами и ливрей. А нынешние девушки… они истово и неловко подражают какому-то одному образцу и становятся одинаковыми. И я не могу отделаться от мысли, что образец — <emphasis>я</emphasis>. Ну разве это не возмутительно?</p>
   <p>— Подражание — это оскорбление вашего величества! А ты? Почему ты заново пришла к моде пятидесятых?</p>
   <p>— Ну, это же моя природная стихия. В пятидесятых я как рыба в воде. Сороковые — тут я пас, все эти подкладные плечики, крепдешин, будь он неладен, причёски под пажа — это, кстати, была чистой воды эдиповщина. В общем, сороковые, конец сороковых, — это <emphasis>родительский</emphasis> гардеробчик, из него я рвалась на волю. А теперь вот настали мои лучшие годы.</p>
   <p>— Истинно так.</p>
   <p>— И денежки у меня завелись.</p>
   <p>— В наше новоаскетичное время ты роскошествуешь?</p>
   <p>— В наше аскетичное время я уже большая и могу распоряжаться суммами.</p>
   <p>Оба заметили, что к ним шагает Дэниел.</p>
   <p>— Дэниел, по-моему, вообще не меняется, — сказал Александр.</p>
   <p>— Вот уж кому не мешало бы… — отозвалась Фредерика.</p>
   <p>Дэниел и впрямь нисколько не изменился. На нём были такие же чёрные вещи, в которых он проходил все шестидесятые и семидесятые: мешковатые вельветовые брюки, толстый свитер, рабочая куртка. Как и у многих других власатых мужчин, волосы у него немного поредели на макушке, там, где раньше были гуще и жёстче всего; зато имелась крепкая, аспидно-чёрная борода; телом он был не то чтобы слишком обширен, но очень плотен, увесист. В окружении картинной галереи кто-то мог принять его за художника. Он приветствовал Фредерику и Александра взмахом сложенной газеты и посетовал на холодный день. Фредерика поцеловала его в щёку, подумав, что одет он как человек, от которого не должно приятно пахнуть, но нет — от Дэниела пахло чисто, хорошо: старинным одеколоном и ещё как будто хлебной корочкой из тостера. В гладко причёсанных избура-чёрных волосах кое-где пробилась, мерцала серебристо проседь.</p>
   <p>— Есть разговор… — начал Дэниел.</p>
   <p>— Прежде ты посмотришь картины. Отвлечёшься от дел хоть немного.</p>
   <p>— Я только и делаю, что отвлекаюсь. Был на службе в Королевском колледже в Кембридже, слушал рождественские песнопения.</p>
   <p>— Молодец. — Фредерика взглянула на него лукаво. — Ну а теперь <emphasis>займёмся картинами</emphasis>.</p>
   <p>Перед ними был гогеновский «Мужчина с топором».</p>
   <p>— Кстати, вот, прошу любить и жаловать, — обратилась Фредерика к Александру, мельком считывая пояснения с таблички. — Андрогин. Так утверждает Джон Хаус. Нет, сам Поль Гоген вроде это сказал. А твоё мнение?</p>
   <p>Александр поизучал декоративное золотистое тело, повторяющее мотив с фриза Парфенона. Тёмно-синяя набедренная повязка, плоские груди. Пурпурное море с плоским, накидным узором кораллов. Цвета богатые и непривычные, но почему-то совсем не трогает. Фредерике он сказал, что предпочитает у этого живописца не столь явные, более замаскированные андрогинные формы, лишь <emphasis>внушающие</emphasis> смутную мысль об андрогинности. И привлёк её внимание к другой картине Гогена, под названием «Натюрморт. Именины Глоанек. 1888». Неодушевлённые предметы — в том числе две крупные спелые груши, тугой пучок цветов — как бы плывут по красно-оранжевой поверхности столика с тёмной эллиптической каймой. Картина подписана именем Мадлен Бернар, Гоген всерьёз ухаживал за этой юной особой (стал рассказывать Фредерике Александр), и Гоген воображал Мадлен, в соответствии с модой того времени, как женщину, обладающую желанным и недостижимым андрогинным совершенством, безмерно чувственную и глубоко самодостаточную. Фредерика, заглянув в каталог, сообщила, что растительная часть натюрморта, скорее всего, являет собой шутливый иносказательный портрет Мадлен: груши — это её груди, а пучок цветов в бумажном «чепце» — её волосы.</p>
   <p>— Но возможно ведь и другое толкование, — сразу оживился Александр. — Груши — сами по себе андрогинны, с таким же успехом это и мужская часть.</p>
   <p>— Да и волосы растут не обязательно на голове, — громко заявила Фредерика, шокируя нескольких посетителей и ещё у нескольких вызывая улыбку. — Однако тебя посещают очень свежие, оригинальные образы, почему бы это?</p>
   <p>— Сказывается возраст, — мирно, хотя и несколько лицемерно, отозвался Александр.</p>
   <p>К ним — словно к экскурсии — уже начала понемногу примагничиваться публика.</p>
   <p>Они переместились к «Сборщикам олив» Ван Гога. Душа Дэниела, однако, странствовала далеко. Он представлял, как некогда, в часовне Королевского колледжа, золотая груда рыжих волос, более золотых, чем рыжелисые волосы Фредерики, понемногу освобождаясь от стеснявших её заколок, медленно ложилась на воротник белой блузки. И веснушки, множество чудесных, сплошных веснушчатых пятен, тёплые пятна на упрямых скулах, на лбу… Взвиваются в холодную высь бесполые голоса: «Народился Божий Сын… Ирод, гневом обуян…»<a l:href="#n_9" type="note">[9]</a> Голоса, словно играя, обпевают смерть невинных детей, сопрано и дискант гоняются по лесенке нот друг за дружкой; а она склоняет голову, не смеет попадать в эти ноты…</p>
   <p>Оливы написаны были, когда Винсент находился в психиатрическом отделении монастырской больницы в Сен-Реми, в 1889 году.</p>
   <cite>
    <p>Что же до меня, то признаюсь Вам по-дружески: перед подобной натурой я чувствую себя бессильным, мой северный мозг охвачен в этих мирных краях кошмаром, что надо быть лучшим, чтобы справиться с задачей. Конечно, я не хотел вовсе отказываться от дела, не сделав ни малейшей попытки, но она ограничилась лишь двумя вещами — кипарисами да оливами, — пусть другие, более сильные и умелые, чем я, истолкуют их символический язык…</p>
    <p>Видите ли, мне на ум приходит ещё один вопрос. Что за люди в настоящее время живут в этих оливковых, апельсиновых, лимонных садах?<a l:href="#n_10" type="note">[10]</a></p>
   </cite>
   <p>Фредерика с Александром завели беседу о натуральном супернатурализме<a l:href="#n_11" type="note">[11]</a>. А Дэниел смотрел на жёлто-розовое небо, корявые стволы, серебристо-зелёную листву, землю, смётанную из ритмичных мазков жёлтой охры, розового, и бледно-голубого, и коричнево-красного… Оливы, согласилась Фредерика с Александром, не могли не быть связаны — для Ван Гога, пасторского сына, проповедника без духовного сана! — с мыслью о Масличной горе, о Гефсиманском саде. Тогда как кипарисы, хоть и всякий раз по-разному, символизируют смерть. Дэниел спросил, больше из вежливости, поддержать разговор: а в чём, собственно, было сумасшествие Ван Гога, это не просто одержимость? Не исключено, отвечал Александр, что это была форма эпилепсии, усугублённая возмущениями атмосферного электричества в пору, когда в Провансе дует мистраль или стоит зной. Но можно, впрочем, дать и фрейдистское объяснение, продолжал Александр: Винсент терзался виной по отношению к брату, первенцу, который умер, не прожив и дня, и чьё имя ему досталось. Винсент родился, как известно, 30 марта 1853 года. А брат — тоже Винсент и тоже Ван Гог — 30 марта 1852 года. Винсент бежал от семьи, от своего мёртвого альтер эго, от неопределённости личностного самоопределения. «Надеюсь, что ты не „Ван Гог“, — писал он брату Теодорусу, Тео. — Я всегда смотрел на тебя как на „Тео“. Я ведь и сам, в сущности, не „Ван Гог“»<a l:href="#n_12" type="note">[12]</a>. Дэниел сказал, что не видит в оливах той боли, которая там присутствует (по мнению Фредерики). Александр, словно лекцию читая, объяснил, что Винсент возражал против отвлечённо-обобщённых изображений Христа в Гефсиманском саду Эмилем Бернаром и другими глашатаями символизма, свою попытку в подобном роде уничтожил и в трактовке темы предпочёл обойтись одними оливами. Есть ещё одно страшное полотно, созданное в Сен-Реми, продолжал Александр, спалённое молнией дерево, чёрные контуры ствола, так называемая «чёрно-красная гамма», «нуар-руж»… Дэниел ответил: да, но почему этими, с позволения сказать, садами теперь украшают стены психиатрических клиник, разве можно ими кого-то развеселить или утешить?..</p>
   <p>Деревья стояли под своими розово-зелёными нимбами: то была всего лишь краска, затвердевшие её мазки, но мазками, взмахами кисти руководили лёгкие, скачкообразные движенья обоих глаз при внимательном разглядывании души предметов…</p>
   <cite>
    <p><emphasis>Эмилю Бернару, Сен-Реми, 26 ноября 1889 г.</emphasis></p>
    <p>Вот описание холста, который в эту минуту передо мной. Вид парка при лечебнице, где я нахожусь: справа — невзрачного тона терраса и боковая стена дома, несколько кустов полуотцветших роз, а слева — участок парка, красная охра, земля, выжженная солнцем и устланная опавшими сосновыми иглами. Эта парковая кромка засажена большими соснами, их стволы и сучья — красная охра, а кроны — зелёные, с редкой чёрной примесью-грустинкой. Эти высокие деревья выделяются на вечернем небе, жёлтом его фоне с фиолетовыми бороздами, но повыше желтизна переходит в розовую зелень. Дальний план загорожен стенкой, тоже красно-охристой, и поверх виднеется одна только макушка холма, фиолетового и жёлто-охристого. Ближняя к нам сосна имеет исполинский главный ствол, который, однако же, спалило молнией, и его пришлось отпилить. Впрочем, оставшийся боковой сук вздымается довольно высоко, ниспадая тёмной зеленохвойной лавиной. Этот угрюмый великан — подобно побеждённому гордецу — даёт перекличку, если продолжить сравнение с живыми существами, с бледной улыбкой последней розы на увядающем перед ним кусте…</p>
    <p>Как ты понимаешь, это сочетание красной охры, зелени с грустной примесью серого, и чёрной обводки контуров само по себе вызывает ощущение той тоски, от которой часто страдают некоторые из моих здешних товарищей по несчастью, тоску эту называют «красным зрением»…<a l:href="#n_13" type="note">[13]</a></p>
    <p>Я пишу [об этом] затем, чтоб тебе напомнить: можно найти способ создать впечатление той самой мучительной тоски и без прямой оглядки на исторический Гефсиманский сад…</p>
   </cite>
   <p>Дэниел задумался между тем о погибшей Энн Магуайр, которая, как и супруга голландского пастора Анна ваг Гог, назвала своего нового ребёнка, с которым связывала новую надежду, именем ребёнка умершего. (Впрочем, в случае Ван Гога имена Теодорус, Винсент, Винсент, Теодорус появлялись вновь и вновь из поколения в поколение, составляя культурную параллель к некоторым повторяющимся чертам семейной физиономии — массивному лбу, ярко-голубым глазам, выпирающим скулам, хрящеватому носу.) На кладбище при церкви в его последнем приходе ему попалась одна старинная английская семья, которая в 70-е годы XIX века трижды пыталась назвать сына Уолтером Корнелиусом Бриттаном и схоронила трёх сыновей под этим сложным именем — в возрасте пяти лет, трёх лет и одного месяца, — а в промежутках ещё и трёх дочерей, но уже с разными именами — Дженет, Мариан, Ева.</p>
   <p>…В августе 1976 года автомобиль, за рулём которого находился боевик Ирландской республиканской армии, к этому мгновению, скорее всего, уже убитый английскими солдатами, вылетел на тротуар и задавил трёх детей миссис Магуайр — Джоанну восьми лет, Джона двух лет, Эндрю шести недель от роду, — в живых остался лишь семилетний Марк. Как всегда в подобных случаях, множество людей были буквально сражены количеством жертв в одной семье, равно как и бессмысленностью смерти! Сестра миссис Магуайр вместе с подругой основали фонд под названием «Мирные люди», о смелой первоначальной деятельности и грустном конце которого здесь говорить не стоит. Энн Магуайр перебралась в Новую Зеландию, где родила ещё одну Джоанну, однако вскоре, не выдержав пересадки на новую почву, вернулась в Англию. Хотя в газетах её полюбили называть «Мирной матерью», в работе фонда она фактически не участвовала. Она подала иск на денежную компенсацию в связи с гибелью детей и своими страданиями, редко высказывалась публично, первую предложенную ей сумму компенсации назвала «мизерной». В день слушаний по повторному иску Энн Магуайр была найдена мёртвой. Дэниел восстановил для себя суть происшедшего из сообщений по радио: «раны на горле… следов преступления не обнаружено» — да из газет, каждая давала свою версию орудия самоубийства: «большие садовые ножницы», «нож для разделки мяса», «электрический нож для разделки мяса, найден поблизости». Мотивы покойной, заключил следователь-коронер, «представляются не вполне ясными». Дэниелу, которого жизнь давно сделала знатоком злых ударов судьбы, подумалось, что неясного здесь не так уж много.</p>
   <p>Он не стал молиться за Энн Магуайр. Не был он благостным священником.</p>
   <p>Лишь яростно — но, увы, бессильно — воздел метафорический кулак, погрозил вражескому злому полю и продолжил работу, свою работу.</p>
   <empty-line/>
   <p>Вслед за Фредерикой и Александром он прошёл в сумеречный отдел выставки, где располагались Нижние земли, Нидерланды. Здесь подымались и одновременно спускались по холодновато-серой лестнице монахини в крылатых чепцах<a l:href="#n_14" type="note">[14]</a>. Пасмурно сиял Лорьерграхт, канал Лавров, в Амстердаме. «Вечер» Пита Мондриана<a l:href="#n_15" type="note">[15]</a> был облачно-мрачноват. Эти полотна пришлись Дэниелу по душе. У него были «северные мозги», как и у Винсента (хотя Дэниел не знал об этой мысли Винсента), — именно поэтому и биологически и духовно он отзывался на тона чёрные, коричневато-серые, вообще различные серые, на смутную белизну, проступающую во мраке. «…Одна из самых прекрасных вещей, что удались художникам в нашем веке, — это темнота, которая всё же является светом»<a l:href="#n_16" type="note">[16]</a>, — писал Винсент из Голландии. Про работы Меллери, автора монахинь, в каталоге было сказано: «Они создают свет, который является в некотором роде отрицанием нашего непосредственного зрительного восприятия вещей; это скорее внутренний свет сознания, души». К такому языку Дэниел был привычен — если не каждодневная, то еженедельная словесная пища. Он прекрасно знал, что такое свет, сквозящий из темноты, и давно научился — по причинам, совершенно отличным от Александра, во всём ищущего точности понятий, — не доверять языку переносных смыслов. Он никогда не основывал своих проповедей на метафоре, не проводил отвлечённых аналогий; учил исключительно на жизненных примерах, живых поступках. Но тёмные эти голландские полотна ему понравились, с этими художниками он, если так можно выразиться, на одной длине волны.</p>
   <empty-line/>
   <p>Дэниел наконец отошёл в сторонку с Фредерикой.</p>
   <p>— Ты сказала, у тебя есть новости об Уильяме.</p>
   <p>— Да, получила от него открытку.</p>
   <p>— Откуда на сей раз?</p>
   <p>— Из Кении. Направляется, кажется, в Уганду, где голод.</p>
   <p>— Хипповские штучки, — чуть поморщился Дэниел.</p>
   <p>— Хочет кому-то помочь, принести пользу.</p>
   <p>— Какая… может быть польза-то?.. От человека без медицинской… вообще без подготовки… Лишний рот в голодной стране. Что за нелепая причуда.</p>
   <p>— Мне кажется, он порой помогает людям <emphasis>по-своему</emphasis>. Ты судишь его слишком строго.</p>
   <p>— Он тоже меня судит. Судить других — это у нас семейная черта.</p>
   <p>— Да уж.</p>
   <p>— Однажды, — сказал Дэниел, — я был в больнице Чаринг-Кросс. У дочери одной моей прихожанки случилась передозировка, чаще всего их откачивают, дело прямо на конвейер поставлено, но эта девочка умерла, печень не выдержала… И вот, значит, иду я по этому бесконечному коридору, думаю, что же теперь с матерью-то делать… а мать винит во всём себя — и, кстати, не без оснований, — такая, знаешь, <emphasis>ведьма</emphasis>, из тех, что незаметно пьют энергию, в данном случае от этого только хуже… Иду я, а рядом со мной санитары толкают тележку с телом покойной девушки, лицо у неё закрыто простынёй, как положено… санитары в таких мягких музейных тапочках, шапочки у них вроде купальных… я чуть в сторону отступил, они какую-то дверь открывают… и вдруг один из них поворачивается ко мне, и что ты думаешь — на меня из-под этой дурацкой шапочки смотрит моё собственное изображение! В первый миг я даже глазам не поверил. А у него все волосы подпиханы под шапочку-то… с волосами он не очень на меня похож, а тут — полное портретное. «Добрый день, — говорит. — Ну что, ты, как обычно, у отца на побегушках?» Я его спрашиваю: «Ты-то здесь какими судьбами? Где был всё это время?» — «Скитался по земле и обошёл её всю»<a l:href="#n_17" type="note">[17]</a>, — отвечает он мне. И начинает завозить тележку туда, в помещение. Я за ним, а мать покойной уже начинает вопить и стенать. Уильям мне и говорит: «Ну, я, пожалуй, пойду, это уже по твоей части». — «А что ты вообще делать собираешься?» — «Наверно, ещё по земле поскитаюсь». С тех пор я Уильяма и не видел…</p>
   <p>В нескончаемом прохладном молчании монахини подымались по ступеням.</p>
   <p>— Писание цитирует себе на потребу… — вздохнул Дэниел.</p>
   <p>— А мне показалось, остроумно, — не согласилась Фредерика.</p>
   <p>— А в открытке не было… про возвращение?</p>
   <p>— Нет.</p>
   <p>Иногда ей хотелось, чтобы Уильям ей вообще не писал, раз уж с Дэниелом связи не поддерживает. Но может быть, эти открытки или письма-каракули на тетрадных листках — и есть послания Дэниелу? С другой стороны, возражала она себе, никогда не следует пренебрегать очевидным толкованием в пользу чего-то подразумеваемого — эти чёртовы письма и открытки предназначены ей, Фредерике!</p>
   <p>— Такие вот дела… — сказала Фредерика.</p>
   <p>— Ладно, справимся, — сказал Дэниел. — Ну, я потопал. Ещё увидимся.</p>
   <p>— Ты не посмотрел <emphasis>картины</emphasis>.</p>
   <p>— Не то настроение.</p>
   <p>— Мы собирались выпить кофе в «Фортнуме и Мейсоне»…<a l:href="#n_18" type="note">[18]</a></p>
   <p>— Сейчас нет, но всё равно спасибо.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>1</p>
    <p>Предродовое: декабрь 1953</p>
   </title>
   <subtitle>(I)</subtitle>
   <p>Над входом в краснокирпичный корпус, золотыми буквами на лаково-лиловой вывеске: «Гинекология и акушерство». Внутри арки знак перста, первый из многих последующих, указует на большую табличку. «Предродовое отделение — первое направо». Под сводами арки темно.</p>
   <p>Подъехав, она пристегнула велосипед цепью к высоким перилам. Она была на шестом месяце. Под тяжестью корзинки переднее крыло аж немного прогнулось. Из корзинки она достала верёвочную сумку, в которой был бумажный пакет с вязаньем, завёрнутая в пергаментную бумагу бутылка с лимонадом и две тяжёлые книги. Толкнула дверь и оказалась внутри.</p>
   <p>Пол в центральном фойе выложен красновато-бурой плиткой, стены — чуть ли не до потолка — тоже в кафеле, цвета запёкшейся крови; окна же находятся гораздо выше глаза. Старшая медсестра, в ярчайше-синем медицинском халате и высоченном, точно башня, белом плоёном чепце, важно восседала за конторским столом. К ней стояла очередь из женщин. Двенадцать, тут же сосчитала Стефани. Взглянула на часы: ровно 10:30. Кажется, сегодня быстро не отделаешься. Она угнездила верёвочную сумку между ног на полу, достала книгу, подняла страницу к тусклому свету…</p>
   <p>В распашную двустворчатую дверь вошла четырнадцатая женщина и, словом не обмолвившись с тринадцатью, обратилась напрямую к сестре:</p>
   <p>— Моя фамилия Оуэн. Миссис Фрэнсис Оуэн. Мне назначено.</p>
   <p>— Всем остальным тоже, — отвечала сестра.</p>
   <p>— На десять тридцать, к доктору Каммингсу!</p>
   <p>— Всем остальным тоже.</p>
   <p>— А я вообще на десять пятнадцать, — послышался из очереди робкий голос, а может, и не один.</p>
   <p>— Но ведь…</p>
   <p>— Пожалуйста, встаньте в очередь, ждите спокойно.</p>
   <p>— Я… — начала было миссис Оуэн, но сама уже пристроилась за Стефани.</p>
   <p>Опустив книгу, Стефани принялась шёпотом объяснять:</p>
   <p>— Люди записываются оптом. Некоторые сёстры не особенно толковые, всё перепутают, сложат в кучу записки, и последние у них оказываются первыми. Тут нужно тонко рассчитать, что́ выгоднее — явиться совсем рано или уже под конец. Лучше всего опередить всех. Попасть на девять тридцать. Правда, доктора тоже часто опаздывают.</p>
   <p>— Я в первый раз.</p>
   <p>— Ну, значит, быстро не получится, сестра станет всё подробно записывать в вашу карточку. А очередь мимо вас…</p>
   <p>— Сколько же это займёт?</p>
   <p>— Лучше не рассчитывать на определённое время.</p>
   <p>— Понимаете, у меня…</p>
   <p>Стефани читала Уильяма Вордсворта. Какое-то время назад она решила, что в этих очередях прочтёт все его стихи, медленно и вдумчиво. Но было три загвоздки: книга очень тяжёлая; на каждом этапе обследования всё меньше на тебе одежды, к поэзии не располагает; да и сосредоточиться всё труднее, болят ноги, беременная усталь не даёт понимать, заканчивать мысль, свою ли, Вордсворта ли, миссис ли Фрэнсис Оуэн. Которая пока что примолкла.</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Мой дух оделся странным сном…<a l:href="#n_19" type="note">[19]</a></v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Книга легко открывалась на этом месте.</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>И, страхов вовсе чужд людских…</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Слова не столь уж необычные, лишь составлены вместе необычным образом. Но как узнаём мы эту необычность?.. Потихоньку перекантовывая верёвочную сумку своими удобными, без каблука, туфлями, она постепенно, в свой черёд, дошаркала до сестры. Та извлекла из левой стопки папку с надписью «Ортон, Стефани Джейн, ПДР 13.04.54» и переложила в другую, правую от себя стопку, после чего Стефани обрела возможность — ещё на полчаса — расположиться поблизости на стуле, трубчато-каркасно-металлическом, с коричневым брезентовым сиденьем.</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Её я видел существом</v>
     <v>Вне обращенья лет земных.</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Ну да, конечно, <emphasis>вне</emphasis>. Стефани посмотрела на женщин. Шляпки, платки, громоздкие куртки и пальто, ноги с варикозными венами, сумки, корзинки, бутылочки…</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>И, страхов вовсе чужд людских…</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Прежде сердце у неё радостно подпрыгнуло бы от одного ритма этой строчки. Но теперь оно само бьётся не слишком ритмично, порою вяло. Внутри у неё, никому больше неведомый, порхает другой сердечный ритм, похоже, в унисон. Она погружалась в дремоту с открытыми глазами, уставленными в скудные оконца. «Погрязла в биологии… — произнесла она про себя, фраза показалась ей удачной, и она ещё раз повторила: — Именно, погрязла в биологии». Это не было жалобой. Биология — интересная штука. Ни за что бы раньше Стефани не подумала, что биологическое сжирает так много времени и внимания. Медленно повела глазами по строкам:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Движенье, силу, зренье, слух</v>
     <v>Утратив, сделалась она…</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Ну, <emphasis>движенья</emphasis> и <emphasis>силы</emphasis> в ней, напротив, заметно прибавилось, правда не её собственных… Её выкликнули по фамилии. Она тут же вышла в коридор с деятельной поспешностью, словно не знала прекрасно, что её просто пересаживают на другой стул, в следующую очередь, и что срочность этих окликов мало связана с чьим-либо — во всяком случае, с её собственным — приближением к минутам осмотра.</p>
   <p>Сзади раздался голос миссис Оуэн:</p>
   <p>— У меня ужасно разболелась спина…</p>
   <p>— Это всё от стояния и от этих стульев, — отозвалась Стефани. — Хуже бы придумать стулья, да некуда…</p>
   <p>В собственном голосе ей вдруг услышалась типичная нотка, с какой говорят жёны священников, выдавая очередную порцию бодрого, слегка фальшивого участия. Лучше бы так никогда не говорить! В церкви целый сонм неискренних голосов. Беседовать Стефани не хотелось. Очереди в предродовом отделении стали единственным прибежищем её частной жизни (если не считать ребёнка внутри, который шевелится, выгибается).</p>
   <p>— Может быть, кого-нибудь позвать из персонала? — спросила Стефани.</p>
   <p>— Нет-нет, не надо, — поспешно сказала миссис Оуэн, успевшая усвоить, что врачей с сёстрами нельзя донимать напрасно. — Ничего страшного.</p>
   <p>Стефани вновь подняла к глазам тяжёлую книгу.</p>
   <p>Собственно предродовое отделение — куда вход был через красный зев арки и узкую шейку фойе — было, как и всё родовое крыло, частью военного госпиталя, пристроенного к основному зданию наспех в начале Второй мировой, в расчёте на множество так сюда и не явившихся раненых солдат. Отделение имело временные внутренние перегородки и располагалось на одном первом этаже; по двум его длинным сторонам симметрично, как ножки буквы «Н», шли два коридора, переходы были с уклоном и выкрашены в ярко-голубой, но какой-то безотрадный цвет. Стефани и миссис Оуэн, не выпуская из рук своих медицинских карточек, а также бутылок с водой, вязанья, Вордсворта, повернули сначала налево, потом направо и там были встречены толстой медсестрой. Она поместила их бутылки на поднос, где уже стояли баночки джема в целлофановых рюшечках, флаконы с какими-то лекарствами, бутылка джина и плошка с кетчупом. Их провели затем в кабинки с горе-шторками, где полагалось полностью раздеться и облачиться в чистый банный халат. Халат, доставшийся Стефани, был жизнерадостно-пляжного вида, в оранжево-голубую полоску, напоминая расцветкой не то пижаму, не то палубный шезлонг. В длину доходил ей лишь до половины бедра, никак не желал сходиться на выпирающем животе, подпояска отсутствовала. К подобному бесправию Стефани привыкла, хоть и не до конца с ним смирилась. Вновь вооружилась Вордсвортом и верёвочной сумкой. Тем временем по соседству сурово отчитывали миссис Оуэн: зачем, мол, повернула налево и направо, а не направо и налево; коли она в первый раз, то ей не сюда, а в гематологию! Говорили с ней так, словно она из тех, кто не вникает, отворачивается от собеседника, — ребёнок-неслух, недееспособная старуха?</p>
   <p>— У меня очень болит спина, — говорила миссис Оуэн. — Просто невмо…</p>
   <p>Медленно, но верно её увлекли в гематологию.</p>
   <p>В одном из углов этого выгороженного помещения находились весы, к которым выстроилась новая длинная очередь. И всего два стула на всех этих женщин — а их никак не меньше дюжины, причём на большинстве ни корсета, ни бандажа (одни казённые халаты).</p>
   <p>На весовой площадке стояла женщина настолько огромная, с таким непомерным множеством свисающих и выступающих жировых холмиков, складок, что невозможно понять, где же у неё плод, высоко или низко, — живота не разглядеть. Медсёстры суетились вокруг, перекладывали грузики на коромысле весов, она же, как свойственно некоторым толстушкам, похохатывала. У неё был диабет, медикам впору забеспокоиться. Сёстрам импонировала её отвага да и сама серьёзность положения. Да, среди обилия всей этой плоти, различной плоти, Вордсворт воспринимался по-другому.</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Движенье, силу, зренье, слух</v>
     <v>Утратив, сделалась она…</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Вордсворт был «человек, говорящий с людьми». Так он сам определил себя, своё звание поэта. Нужно будет докопаться до некоторых вещей, до технической их сути, понять, что это вообще за речь такая, поэзия, почему и как работает ритм, как подбираются существительные, как располагаются относительно друг друга. Только тогда и сможешь объяснить, отчего это под силу ему, Вордсворту, облекать мысль в слова с такой окончательностью, что ничьими другими словами её лучше не выразить, что в каждом слове живёт простая истина. Моё образование не успело ещё толком начаться… — так думала Стефани.</p>
   <p>Воротилась миссис Оуэн: бледное, совершенно бескровное лицо над аккуратно запахнутым коротеньким халатом… И почему-то у неё по внутренней стороне ноги стекала струйка крови.</p>
   <p>— Что это у вас, миссис Оуэн? — тут же спросила Стефани.</p>
   <p>Миссис Оуэн склонилась — нелепо качнув высокой, тщательно уложенной причёской — к своей нагой худобе.</p>
   <p>— Как неловко, какой ужас… Я их спрашивала… — затараторила она, — спрашивала, нет ли беды… у меня небольшое кровотечение… болит спина… но с медсестрой поговорить не получилось… кровотечение, правда, совсем <emphasis>малюсенькое</emphasis>…</p>
   <p>Она сделала преуменьшительный, извиняющийся жест — и вдруг, коротко вскрикнув, повалилась навзничь. Из-под халата, словно каким-то толчком, разом вышло изрядное количество крови, растеклось по чистому кафелю пола.</p>
   <p>— Сёстры, на помощь! — воззвала Стефани.</p>
   <p>Почти мгновенно: слитный шум множества резиновых подошв по кафелю, тележка, груда полотенец, марлевых тампонов. Из матово-стеклянной клетушки за весами — доктор. Белую как мел, недвижную миссис Оуэн увезли на тележке за перегородку. Приглушённый гомон других беременных. Ещё ряд ног прошуршал по кафелю. Стефани между тем повели прочь и, совлёкши халат, усадили на высокое жёсткое сиденье под ажурным трикотажным одеяльцем. Но даже и здесь, знала Стефани, ожидание может быть долгим. Она осторожно оперла Вордсворта о твёрдый край живота.</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Движенье, силу, зренье, слух</v>
     <v>Утратив, сделалась она</v>
     <v>Камням, дубам причастна, в круг</v>
     <v>Земной диурны включена.</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Описать всё земное, всё, что за сутки обращается вокруг земной оси, с помощью двух существительных, какую же надо иметь власть над словом. И как слитно они поданы ритмически, с ударением на созвучных окончаниях — камня́м, дуба́м. Вещь, названная отдельно, становится частью целого. Среди простых слов — одно затейливое, латинское, <emphasis>диурна</emphasis>.</p>
   <p>Появился молодой врач. Пощупал её твёрдые, неподатливые бока своими сильными, но чуткими пальцами. Приткнув стетоскоп к чреву, послушал. В глаза Стефани не смотрел, по обыкновению этих врачей.</p>
   <p>— Ну-с, миссис Ортон, как у нас дела?</p>
   <p>Ответить она не сумела. Слёзы бежали из глаз ручьём.</p>
   <p>— В ночной моче сахарок. Вы уверены, что взяли анализ с утра натощак? Миссис Ортон, да что такое с вами?</p>
   <p>— Наша чёртова… английская… <emphasis>вежливость</emphasis>. Часами… часами… мы стоим… без бандажа… в холодном помещении на сквозняке. Эта женщина… эта… миссис Оуэн. Она потеряла ребёнка… я знаю… потому… потому что ей не позволили рассказать!.. Я сама не позволила… Здесь все такие…</p>
   <p>— Прекратите истерику. Это плохо для ребёнка. Для вашего ребёнка.</p>
   <p>Стефани продолжала всхлипывать.</p>
   <p>— Всё равно почти наверняка она бы его потеряла, — сказал врач таким тоном, словно отдавал ей очко в некой игре.</p>
   <p>— Но не таким же <emphasis>глупым</emphasis> образом.</p>
   <p>Этот слегка необычный речевой оборот заставил его впервые, кажется, заинтересоваться. Он выпрямился, уставился в лицо. Во всё ещё всхлипывающее лицо.</p>
   <p>— Почему это вас так особенно расстроило?</p>
   <p>— Я её не слушала! Никто её не слушал. Мы только учили её стоять в очереди как паинька.</p>
   <p>— В таком состоянии у любого человека должно хватить элементарной сообразительности нарушить очередь.</p>
   <p>— Очень сомневаюсь. Очередь здесь главный закон. Как только ты сюда вошла, изволь занять за кем-то. Потом стоишь — <emphasis>часами</emphasis>, на ногах, без бандажа! Потому что многие записываются про запас, а стульев на всех беременных — две штуки. <emphasis>Заболит всё на свете</emphasis>. Здесь становишься другой. Я сама ей велела стоять, не думать. Врачей нельзя беспокоить, у них мало времени.</p>
   <p>При упоминании времени он машинально взглянул на часы. Верно, в обрез. Стефани у него не впервые, один раз точно была. Смутно: блондинка, умеренно-округлые формы, настроение спокойное, жалоб нет… с книгой почему-то не расстаётся даже на приёме, кладёт себе на живот — в этом как будто есть что-то странное, неподобающее; хотя что здесь такого?..</p>
   <p>— Ваш ребёнок, — сказал он, — чувствует себя прекрасно. Сердцебиение хорошее, отчётливое. Положение правильное. Всё идёт отлично. Избытка веса у вас нет, чувствуете себя хорошо. Перестаньте плакать. Это вам ни к чему. Беременность у некоторых мам ведёт к повышению тревожности. Для блага ребёнка лучше быть поспокойнее. Учтите, пожалуйста. Послушайте… если вы расстроены, поговорите с нашим соцработником, она опытный…</p>
   <p>— Не хочу я ни с кем разговаривать. Я сама почти… соцработница. Без оплаты. У меня муж священник. Я просто пыталась немного отдохнуть. Читать Вордсворта, забыть про эту идиотскую очередь.</p>
   <p>— Ну хорошо. Спускайте, пожалуйста, ноги…</p>
   <p>Стефани подумала, не извиниться ли? Нет, не стану. Она не испытывала к нему злости; нетрудно вообразить, как это непросто для него: одна, вторая, третья, четвёртая… все одинаковые, все разные, какая-нибудь порой да и разрыдается, от страха, скуки, боли, отчаяния, унижения… Как он вообще может всё это принимать на себя, с частотой в десять минут, <emphasis>неисцелимое</emphasis>? Совсем молодой человек. Может докторски заглянуть ей зеркальцем во влагалище, но встречаясь глазами с её глазами — краснеет. И однако ж, она не стала просить прощения за свою вспышку, за слёзы. Мог, по крайней мере, несмотря на личную неприступность, обещать разобраться с недостаточным количеством стульев…</p>
   <p>Тут она его, впрочем, сильно недооценила. Стулья он признал частью своей ответственности. В её следующий визит было шесть дополнительных стульев.</p>
   <subtitle>(II)</subtitle>
   <p>На открытом воздухе она снова, пускай и частично, почувствовала себя собой. По-деловому проворно, без апатии и уже без слезливости, взобралась на велосипед. Спину держа подчёркнуто прямо. Плоду или ребёночку велосипед, кажется, был по нраву; как только начинала жать на педали, дитя переставало ёрзать внутри, делалось — чувствовала она — вполне счастливо. Дороги вокруг Блесфорда, как и в стародавние времена, представляли собой деревенские просёлки, с глубокими канавами и нагими терновыми изгородями по бокам; и только-только стали появляться редкие самостоятельные домишки в один этаж, с их небольшими земельными участками, на концах совсем уж тоненьких капилляров-дорожек, отходивших от просёлка. Она вспомнила свою езду здесь же летом, как цвели по обочинам своими зонтиками бу́тени и пахло нагретой солнцем листвой, но собственного своего лёгкого телесного движения не припомнить. <emphasis>Придёт в упадок стройность девы</emphasis>, пишет доктор Спок, словно завзятый поэт. И конечно, Спок прав.</p>
   <p>Стефани притормозила, чтоб разминуться со встречным ездоком, это был её собственный муж Дэниел, чёрный и увесистый, чуть лязгающий на ходу, оттого что цепь у него тёрлась о щиток. Они мирно покатили бок о бок, оба увесистые, сноровисто крутя педали.</p>
   <p>— Как там дела?</p>
   <p>— Нормально. Просто дольше обычного. А у тебя как день сложился?</p>
   <p>Дэниел совершал обряд на похоронах.</p>
   <p>— Не слишком весело. Старушки-товарки из дома престарелых. Дочка с тремя или четырьмя детками паровозиком. Сначала крематорий. Потом грусть-печаль, заупокойная молитва. Старые птички в кружок на пятачке зелёной травы на задворках, который им на пару часов выделили… посерёдке табличка, вроде садовой, воткнута в землю — «миссис Эдна Моррисон». Хризантемы рядками разложены. Того и гляди ветер унесёт этих старушенций. Но они собой довольны, пока ещё на своих ногах, в вечность не отчалили. Слава Богу, что потом не было чаепития. Дому престарелых откуда ж деньги взять. А дочке только поскорее с детьми убраться домой, в Сандерлэнд.</p>
   <p>— У нас сегодня в очереди одна потеряла ребёнка. В отделении. Прямо на полу. Никто и охнуть не успел.</p>
   <p>Вообще-то, она не собиралась сообщать Дэниелу о происшествии. Дэниел гораздо больше неё подвержен мыслям о гинекологических и биологических ужасах близящихся родов. Велосипед его, немного вильнув, снова пошёл ровно.</p>
   <p>— Значит, это часто… бывает?</p>
   <p>— Нет, конечно. Но у меня тяжёлое чувство. Она мне пыталась рассказать, как ей плохо, а я читала книжку…</p>
   <p>Дэниел мрачно сдвинул свои густые чёрные брови.</p>
   <empty-line/>
   <p>Когда они вошли в свой маленький дом, он был пуст. Ощущение непривычное. Стефани поставила чайник, развела огонь. Дэниел нарезал хлеб для тостов, достал масло, мёд, чашки. Обхватил большими руками её толстое тело:</p>
   <p>— Я тебя люблю.</p>
   <p>— Знаю.</p>
   <p>Они уселись рядом на коврике перед камином. Огонь разгорелся; Дэниел прислонил тостерную вилку к каминной решётке, и запах жареного хлеба начал мешаться со смутным запахом краски (крепко поселившимся в доме вследствие попыток сделать его более обжитым).</p>
   <p>— А где же Маркус? — спросил Дэниел.</p>
   <p>— В больнице, в своей очереди. Ездит на автобусе.</p>
   <p>— Раз в неделю по полчаса у психиатра — никому ещё не было пользы от такого «лечения». Я так считаю. А что ему в самом деле <emphasis>надо</emphasis>, я бы, конечно, сказал…</p>
   <p>— Дэниел, — Стефани положила руку на колено мужа, — не заводись, пожалуйста. Давай будем лучше с тобой пить чай.</p>
   <p>— Ты не подумай, я не жалуюсь.</p>
   <p>— Конечно нет.</p>
   <empty-line/>
   <p>Маркус Поттер, младший брат Стефани, жил вместе с ними, и его отъезда пока не предвиделось. Летом 1953 года у Маркуса случился нервный срыв, или кризис, который был вызван (по одной версии) или усугублён (по другой, более основательной) его странными отношениями с Лукасом Симмонсом, учителем биологии в школе Блесфорд-Райд (где преподавал отец Маркуса и Фредерики). В этом деле имелась некая религиозная подоплёка, вернее, блажь, а ещё — возможно — склонение к гомосексуальным отношениям. Решено было, что Маркус прервёт на один год занятия в школе, чтоб психологически восстановиться, и что ему не следует оставаться под одной крышей с отцом, человеком капризного нрава, к нему Маркус испытывает чрезвычайный, необъяснимый ужас. Никто, однако ж, не определил, чем Маркусу заполнять досуг. В результате он, судя по всему, ничего или почти ничего не делал, говорил по минимуму и всё с большей неохотой покидал дом и даже спальню. Не определили, и сколь долго пребывать ему на жительстве у сестры. Дэниел, по природе своей любивший деятельно искать и находить решения, изо всех сил старался сдержать свой порыв — хорошенько встряхнуть Маркуса, разъяснить ему губительность этой апатии. Время от времени в Дэниеле пробуждалась по отношению к Маркусу ярость, которую приходилось подавлять. Хватит того, что отец мальчика, Билл Поттер, отличается необузданностью характера.</p>
   <empty-line/>
   <p>Тут же Стефани увидела в окошко, как Маркус — словно призванный их разговорами и мыслями — возвращается домой. Испытывая какие-то странные, непонятные трудности. Шагнув было в садовую калитку, он тут же запятился, словно оттолкнуло его неведомым полем, встретило злым порывом ветра, который, впрочем, никак не отразился на ветвях деревьев и вечнозелёных кустарников в садиках перед соседними домами. Свои тонкие длинные руки он несёт перед собой чуть впереди, скрещёнными, как будто от чего-то себя оберегает. Голова, с тускло-соломенными волосами, в круглых очках, понурена. Вот он медленно, то ли пришаркивая ногами, то ли приплясывая, два шага вперёд, один шаг назад, протащился чуть ли не по самой кромке мощёной дорожки. Стефани захотелось защитить его; словно что-то угрожающее висело в воздухе. Дэниел заметил, как тень заботы легла на её лицо.</p>
   <p>Какое-то время за дверью слышалось неясное звяканье — Маркус сражался с ключом. Дэниел легко победил желание встать и открыть дверь. Повернул вместо этого тосты. Маркус явился из-за двери, тревожный, насторожённый, точно слепой на мгновение пристывая пальцами к кромкам, поверхностям на пути через гостиную. Сюда-то, в гостиную, и вела входная дверь, но он почему-то оказался в замешательстве, увидев здесь сестру и её мужа.</p>
   <p>— Чаю с тостом, Маркус, — предложила Стефани уже знакомым для себя тоном, которым недавно разговаривала с миссис Оуэн.</p>
   <p>К этому тону, ей самой довольно неприятному, она тем не менее прибегала всё чаще. Разговоры с Маркусом становились односложными, что мало помогало успеху общения.</p>
   <p>— Нет, — ответил Маркус блёкло и совсем уж только губами прошевелил: — Спасибо.</p>
   <p>И начал медленно «красться» (так Дэниел называл в мыслях его походку) к ступеням лестницы, ведущей наверх, в его спальню.</p>
   <p>Гостиная — тусклая, с маленькими окнами — была наполовину лишь обставлена и покрашена тоже наполовину. Кресла, маленький обеденный стол, старинный, хорошего красного дерева письменный стол Стефани — стояли на не покрытых ковром половицах, здесь и там забрызганных краской. Перед камином лежал большой ковёр, вязанный крючком из разноцветных тряпиц, в других частях комнаты была ещё парочка циновок из кокосового волокна. Стены оклеены обоями с узором крупных голубых роз в окружении сизоватых, с серебристыми прожилками листьев. Примерно половина стен была частично прогрунтована белой краской. У Дэниела не хватало времени — да, честно говоря, и воли — довести покраску стен до конца. Он давно приучил себя не замечать обстановки, в которой находится. Стефани попробовала красить самолично, но от паров краски её начинало тошнить, да и ребёнку, полагала она, это, наверное, вредно. Дэниелу, зоркому к вещам глубинным, истинным, невдомёк было, как раздражает Стефани неоконченность и неопрятность этого жилища. В том, что́ в жизни главное и не главное, она бы с ним большей частью согласилась, но этот хаос её попросту угнетал.</p>
   <p>Перед тем как начать подниматься по лестнице, Маркус зыбко оглянулся назад. Потом, уже не таким бочком, пошёл вверх по ступеням; вскоре они услышали, как открылась и затворилась дверь спальни. И больше ни звука. Дэниел снял тост с вилки.</p>
   <p>Верхняя тишина словно поселилась и внизу. Стефани смотрела на Дэниела, ей хотелось защитить его от Маркуса.</p>
   <p>— Давай поговорим друг с другом, — сказала она. — Какие у тебя ещё были сегодня дела?</p>
   <p>Ну, Поттеры, ну говорильщики, подумал Дэниел. Даже мирная Стефани. Слова помогают им справиться с жизнью. А его «дела» лучше оставить как они есть, не подкрашивать ни брюзжаньем, ни шуткой, не превращать в трепещущий рассказ. Уже описанные похороны. Потом двое пьяных бродяг. Очередное длинное внушение викария о том, что не следует вмешиваться в семейные раздоры прихожан. Он посмотрел на свою жену, золотисто-бледную, сложившую руки на животе. И молвил только:</p>
   <p>— Хлеб.</p>
   <p>И протянул ей в меру поджаренный, тёплый, пахучий, в золотистом масле, намазанный мерцающим мёдом — ломтик.</p>
   <p>Погрязла в биологии, снова подумала она, вслушиваясь чутко, нет ли наверху шагов, стонов, вслушиваясь в мягкое шевеление у себя в животе, облизывая пальчики от масла. Фраза хорошая, всё объясняет, но Дэниелу лучше её не скажу…</p>
   <empty-line/>
   <p>Напрягая ухо к звукам наверху, Стефани услыхала другой звук, снаружи, — резкий тормоз велосипедных шин по гравию. То была Фредерика. Вбежала, нет — влетела она, рухнув картинно на колени перед камином, рядом с сестрой. Вскричала: «Смотри!»</p>
   <p>В руках у неё — два светло-коричневых бумажных свитка, уклеенных белыми полосками.</p>
   <cite>
    <p>ПРЕДЛАГАЕМ СТИПЕНДИЮ МЕНЬШИНСТВ<a l:href="#n_20" type="note">[20]</a> ТЧК НЬЮНЭМ ТЧК ДИРЕКТОР ТЧК</p>
    <p>ПРЕДЛАГАЕМ СТИПЕНДИЮ СОМЕРВИЛЛ ТЧК ПОЗДРАВЛЯЕМ ТЧК ДИРЕКТОР ТЧК</p>
   </cite>
   <p>— Ну вот видишь, — сказала Стефани. — Всё у тебя получилось.</p>
   <p>В 1948 году она получила такие же телеграммы, почти слово в слово. Что она тогда почувствовала?.. Почувствовала, что с души спало, хотя бы ненадолго, бремя отцовских неумолимых ожиданий?.. Какой тяжкой была эта ноша, она поняла, лишь когда ноша исчезла. Настоящая же радость появилась потом, а гордость и довольство собой пришли ещё позднее, накануне отъезда из родительского дома… Стефани протянула телеграммы Дэниелу.</p>
   <p>— Значит, это удача? — спросил Дэниел, не вполне разумея значимость той или иной стипендии. — Вроде бы чин чином предлагают.</p>
   <p>— Выиграла, ура, я выиграла! — ликующе завопила Фредерика. — В Оксфорде я вообще устный держала, одна перед всеми преподавателями в парадных облачениях и мантиях на меху! Я стояла у доски, шуровала мелом, объясняла про английские и латинские слова у Мильтона. Ни разу в жизни не говорила я так много, они меня слушали, увлечённо слушали! Про что я там только не ввернула — про «Британика», про «Разбитое сердце», про «Генриха Восьмого» и «Зимнюю сказку»…<a l:href="#n_21" type="note">[21]</a> про женские окончания строк. И они говорят, продолжайте, продолжайте, очень интересно… и я выдала им про речь Сатаны к Еве в райском саду…<a l:href="#n_22" type="note">[22]</a> я сама была как в раю… славный, упоительный миг!</p>
   <p>Стефани кивала, слушая этот отчёт; Дэниел за нею наблюдал. Какие-то события её прошлой жизни известны ему лишь как факт, без настоящих подробностей. Однажды она тоже получила такие же телеграммы; но вот кричала ли в таком же непритворном восторге про <emphasis>славный, упоительный миг</emphasis>, он не знал, тут у него закрадывалось сомнение. Учительствовать, скорее всего, она продолжит, это сродни его пасторскому порыву — заботиться, помогать, — в этом она с ним едина. В их домике раньше нередко гостями бывали неприкаянные школьники, которым нужно доброе наставление, человеческое тепло. Раньше — до того, как здесь поселился Маркус и распугал их всех своим невидящим, но таким упорным взглядом. Дэниел ждал теперь, что Стефани вспомнит про свой устный экзамен в Оксфорде, заполнит ему белое пятно, но Стефани молчала. Зато Фредерика, словно отзываясь на его мысли, сообщила:</p>
   <p>— Они все тебя вспомнили, Стеф. Преподаватели в Ньюнэме спросили, чем ты сейчас занимаешься. И в Сомервилле тоже тебя помнят. В Ньюнэме одна тётка сказала, что всегда надеялась, что ты вернёшься за докторской степенью. Ну, я ей, конечно, объяснила, ты вся в домашних заботах, ждёшь ребёнка, и всё такое прочее. А она — да, мол, сейчас очень многие хорошие студентки выбирают в жизни этот путь…</p>
   <p>— А тебе ведь тоже дорога в Ньюнэм… — определила Стефани.</p>
   <p>— Да. Несмотря на чудесный устный в Оксфорде. Как ты догадалась?</p>
   <p>— Что ж здесь трудного. Такова воля <emphasis>батюшки</emphasis>.</p>
   <p>— Вообще-то, я могла взбунтоваться.</p>
   <p>— Могла. Но у тебя скорее кембриджская голова. Высокие моральные принципы врощены в тебя с детства. Так что прощай оксфордское краснобайство, филологические разговорчики.</p>
   <p>— Они сказали, что ждут меня в Оксфорде через три года — писать докторскую диссертацию. <emphasis>Представляешь?</emphasis> Спросили, про кого я хотела бы написать. Я говорю, про Джона Форда. Это был мучительный момент. Они как заржут, до самого конца собеседования не могли остановиться. Кстати, до сих пор не пойму, что здесь смешного. Ну да не суть. Я сдала, сдала вступительные! Стипендия у меня в кармане!</p>
   <p>— Мы это уже поняли, — сказал Дэниел.</p>
   <p>— Ладно, не буду вам надоедать. Я не нарочно, просто не могу остановиться… Я заговорила всех девушек за утренним кофе, битых полчаса толковала им про китайскую вазу из «Квартетов» Элиота, как она постоянно движется в своей неподвижности. Это было ужасно забавно: вижу, что они думают, <emphasis>когда же ты, чёрт побери, заткнёшься?!</emphasis> Но ничего не могу с собой поделать. Прости меня, Дэниел. Мне нужно выпустить пар. До меня только сейчас доходит, постепенно. Получается, я могу теперь ехать на все четыре стороны? Подальше от дома, от <emphasis>них</emphasis>? Свобода!</p>
   <p>— Как они там вообще? — спросила Стефани.</p>
   <p>— Плоховато. Всё никак не могут оправиться после Маркуса, после всей этой истории. Это как будто разрушило их представление о себе как о хороших родителях. Хороших, несмотря ни на что. И образ дома, Дома с большой буквы, у них в голове поломался. Отец часами сидит без дела, что-то себе под нос бормочет, а мать тоже <emphasis>ушла в себя</emphasis> — не начинает первая разговор, ни о чём таком не спрашивает… казалось бы, я у них осталась последний ребёнок, им впору волноваться, у меня экзамены и всё такое… может, они и беспокоятся, но выражают это как-то странно. Отец как будто себя нарочно взвинтил по поводу экзаменов — завалил мне весь стол всякими вторичными источниками… ну не готова я пока читать всякую литературную критику, нет у меня на неё времени… думаю, почти уверена, что он не душит своих умненьких мальчиков в школе этими статьями да книжками. Моя подготовка — это <emphasis>моя собственная подготовка</emphasis>, мои мысли — <emphasis>мои мысли</emphasis>, пусть бы оставил меня в покое!.. Как пришли все эти телеграммы, я побежала вниз, открыла дверь почтальону и сразу показала их матери. Она начала было за здравие: «Как чудесно, моя дорогая, у тебя сегодня праздник». А потом вдруг давай рыдать и заперлась у себя в комнате. Не очень-то празднично. Но теперь я ведь могу уехать? Могу, да?</p>
   <p>Повисло молчание.</p>
   <p>— А как там Маркус?</p>
   <p>Дэниел и Стефани молча, разом показали на потолок.</p>
   <p>— Ему там пришла куча писем. Вернее, три штуки. От того человека. Отец разрезает их на тонкие полоски — <emphasis>опасной бритвой</emphasis>, я сама видела, — а потом сжигает. Он звонил в больницу, орал по телефону как припадочный… наверное, во всех окрестных домах было слышно: «Сделайте так, чтобы тот человек никогда не слал больше писем!» Я уже думаю, может быть, таинственному психиатру в больнице поработать заодно и с ним?..</p>
   <p>— А мама как?</p>
   <p>— Я же говорю, из комнаты редко выходит. Правда, поручила мне узнать у вас по поводу Рождества, как встречать будем?</p>
   <p>— Могла бы сама зайти поговорить, — заметил Дэниел.</p>
   <p>— Разучилась она наносить нам визиты, — сказала Стефани.</p>
   <p>В первое время после помещения — для покоя ли, для спокойного ли течения болезни? — Маркуса в семью дочери Уинифред заглядывала постоянно; Билл не приходил, отчасти потому, что «Маркуса не велели беспокоить», отчасти же оттого, что ему глубоко претили — Дэниел, англиканская церковь, христианство, обступившие Стефани стеной, заточившие в плен её талант. Его либерально-атеистическое отношение ко всем этим вещам окрасилось в тона, больше напоминавшие религиозный фанатизм семнадцатого века, чем терпимость агностика. В некотором смысле Стефани была для него потеряна так же, как и Маркус.</p>
   <p>Уинифред в свои визиты сиживала в этой гостиной на софе, рядом с Маркусом, который старался отодвинуться от матери подальше, и, словно пародийно исполняя обет неведомого религиозного послушания, подражала его коротким ответам и долгим молчаниям, в результате чего и сама усвоила подобную манеру общения. «Нет ему от меня пользы», — сказала она дочери в конце концов. «Кто это определил?» — спросила Стефани. «Я», — отвечала Уинифред.</p>
   <p>Уинифред в чём-то походила на Маркуса. Или Маркус походил на неё. Дух поражения успешно сообщается, передаётся от одного человека к другому. В отличие от эйфории, подумала Стефани, глядя на Фредерику. Странно, что упоением, торжеством — не заразишь. Когда-нибудь Фредерика это поймёт; пока же она всё никак не налюбуется на свои телеграммы, разглаживает, складывает.</p>
   <p>— К Рождеству ведь ещё приедет моя мама, — сказал Дэниел воодушевлённо, с некоторым напором. — Отпразднуем в лучшем виде.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>2</p>
    <p>Дела домашние</p>
   </title>
   <p>Начала, концы, фазы, сроки… Моя личная жизнь, думала Стефани, в <emphasis>этой</emphasis> фазе перестанет быть интимной; ей не приходило в голову, что интимность, быть может, покинула её навсегда. Её знание о мире, интеллектуальное и биологическое, знание молодой женщины с молодым телом, сопряжено было с циклами — менструальными, семейными, учебными; со сроками смены плоти и крови; с временем обрядов и экзаменов. Беременность была одним из жизненных отрезков, который имеет начало и конец, но сам составлен из частей.</p>
   <p>В декабре подошло к концу её учительство в Блесфордской женской школе. На последнем актовом собрании (где Фредерика, как некогда и сама Стефани, получила Приз попечителей за отличные успехи в учёбе) Стефани вручили памятные подарки от коллег и учениц. Выйдя с мрачновато-серьёзным видом к сцене, Фредерика стала обладательницей двух солидных оксфордских справочников, по английской и по классической литературе. Подарки Стефани отличались многообразием и полезностью: электрическая заварная машинка с будильником, набор огнеупорных стеклянных лотков «Пайрекс» с подогревом, а также вручную изготовленный, от седьмого и восьмого классов, комплект приданого для новорождённого (крошечные вышитые фланелевые ночные сорочки, вязанные крючком поярковые распашонки, вязаные чепчики и ботиночки, миленькие пушистые одеялки, игрушечная овечка с чёрными стежками глаз и слегка изогнутой шеей, свисающая на алой ленте). Директриса произнесла длинную и совершенно правдивую речь о том, как школе будет не хватать Стефани, и коротенькую речь о выдающемся и прекрасном будущем Фредерики. Затем все хором запели гимн «Господи, благослови нас…». У Стефани слёзы навернулись на глаза, не от любви к школе, а от осознания завершения некоего жизненного этапа.</p>
   <p>Выводя в последний раз (официально!) велосипед со школьного двора, она увидела идущую впереди — обходящую до сих пор не заделанную воронку от бомбы — изрядно навьюченную Фредерику. Кроме портфеля, у младшей сестры какой-то большой свёрток, два мешочка с обувью, бумажный пакет с ручками.</p>
   <p>— Эй, не хочешь загрузить что-нибудь ко мне на борт? — окликнула её Стефани.</p>
   <p>Фредерика, подпрыгнув от неожиданности, поворотилась. Волосы Фредерики уже разметались по плечам вольно и запретно, хотя кое-где и хранили следы тугих школьных лент.</p>
   <p>— Не стоит тебе ездить на велике. Наделаешь ещё беды себе и своему потомству.</p>
   <p>— Чушь. Мы очень степенны и прекрасно умеем держать равновесие. Давай-ка сюда пакет.</p>
   <p>Некоторое время шли рядом молча.</p>
   <p>— А ты вообще куда, Фредерика?</p>
   <p>— В Ним. Это такой город.</p>
   <p>— Что-что?</p>
   <p>— Директриса нашла для меня местечко. «Французская семья ищет помощницу по хозяйству, благовоспитанную английскую девушку-гувернантку к своим дочерям». Так что после Рождества только вы меня и видели. Хорошо, что надо будет говорить по-французски. Хорошо, что можно улизнуть отсюда. Насчёт дочек пока не знаю.</p>
   <p>— Я, собственно, спрашивала, куда ты направляешься сейчас.</p>
   <p>— Да так, хочу исполнить один обряд. Тебе он может прийтись не по нраву. Но если хочешь, можешь поучаствовать. Если, конечно, не свалишься с велика.</p>
   <p>— Что за обряд?</p>
   <p>— Вроде искупительной жертвы. В жертву будут принесены некие атрибуты. — Фредерика распахнула свой непромокаемый плащ: на ней был чёрный в облипку свитер, длинный, подпоясанный широким эластичным поясом, и длинная серая юбка-карандаш. — Атрибуты отправятся на дно Блесфордского канала. Ты пойдёшь со мной?</p>
   <p>— Что ты хочешь выбросить?</p>
   <p>— Я же говорю, атрибуты. Женской школы. Блузку, галстук, берет, юбку, длинные носки, спортивную форму. Жалко, плащ нельзя. Он у меня единственный. Для надёжности я утяжелила свёрток…</p>
   <p>— И чем же? — подозрительно спросила Стефани, опасаясь за судьбу двух оксфордских справочников по литературе.</p>
   <p>— Камнями, идиотка. Книжки топить я никогда б не стала. Как ты могла подумать.</p>
   <p>— Топить тёплую хорошую одежду… это ужасно <emphasis>небережливо</emphasis>. Какая-нибудь бедная девочка…</p>
   <p>— Я же говорила, не хочешь — не участвуй. Особенно если ты уже с головы до пят превратилась в жёнушку священника. Как можно добровольно взять на себя эту роль, я вообще не понимаю. Вот скажи, Стеф, тебе нужна была эта уродливая электрическая заварная машинка, ты о ней <emphasis>мечтала</emphasis>? Неужто ты и правда хочешь спасти этот ужасный школьный наряд, символ косности и убожества? Чтоб Дэниел отдал какой-нибудь бродяжке? Даже и слушать противно. Пойдём, поможешь. Это делается один раз.</p>
   <empty-line/>
   <p>В Блесфордском канале не было ровным счётом ничего примечательного. Он изрядно подзарос тиной и с каждым годом зарастал пуще. В тёмных водах его жили странные растения, которые поводили тонкими длинными чёрными листами, точно щупальцами из сажи. На поверхности кое-где цвела тускловатая ряска. Берега, сложенные из шатких, щербатых кирпичей, во многих местах осыпались в воду. Случалось, в этом канале тонул какой-нибудь маленький мальчик. Сёстры взошли на узкий мост, в окрестностях которого также не имелось ничего занятного, если не считать газового резервуара да замусоленного рекламного щита табачных изделий «Кэпстан». Стефани прислонила велосипед к парапету. Фредерика взгромоздила бумажный куль на перила.</p>
   <p>— Обряд простой. Никаких высоких слов, никаких особых ритуальных танцев. Я взрослая женщина. Но я хочу, чтоб хотя бы одна живая душа услышала, что всё это — вся эта гимназическая <emphasis>фанаберия</emphasis> с самого начала и до самого конца была для меня обузой, и ничем, кроме обузы! Я ни капли не жалею, что покидаю эту гимназию, и никогда — слышите, никогда! — не переступлю больше её порога, не будь я Фредерика Поттер! Никогда больше я не буду жить <emphasis>коллективной</emphasis> жизнью. Не буду принадлежать к никакой артели. Только <emphasis>самой себе!</emphasis> Ты мне <emphasis>пособишь</emphasis>?..</p>
   <p>Стефани подумала про славное, мягонькое и, в общем-то, так тщательно изготовленное приданое для младенца. Вспомнила Фелисити Уэллс, заместительницу директрисы, горячую поклонницу стихов Джорджа Герберта<a l:href="#n_23" type="note">[23]</a> и англокатоличества<a l:href="#n_24" type="note">[24]</a>, как она всю жизнь посвятила тому, чтобы искушать девочек этого мокрого и грязного городка вещами прекрасными и высокими. Подумала о Джоне Китсе, который жил в лондонском районе Хэмпстед, а скончался в Риме, читают же его и в Кембридже, и здесь, в Блесфордской женской школе. Подумала о почерневшем красном кирпиче школьного здания, о меловой пыли, о металлических рундучках с обувью, о высоких холщовых сапожках на шнуровке, для игры в девичий хоккей на траве, заляпанных грязью, о запахе всего того, чем пахнет девичий класс…</p>
   <p>— Эх, ладно, давай.</p>
   <p>— Вот и отлично. Раз-два-три, готово. За борт!</p>
   <p>Свёрток тяжело плюхнулся в воду, вздохнул — и ушёл ко дну, оставив за собой густую, словно склеенную, цепочку ленивых пузырьков.</p>
   <p>— Что ещё положено делать во время этой службы? — чуть богохульственно осведомилась Стефани.</p>
   <p>— Ничего. Я же тебе сказала. Это просто мой личный поступок, и значит он только то, что значит. А теперь… ты не могла бы меня угостить чаем… если я зайду сейчас к вам в гости? Ну пожалуйста. Что-то мне домой пока не хочется, хочется не очень.</p>
   <empty-line/>
   <p>Наконец приехала мать Дэниела. Её уже и не ждали — так долго, в течение многих месяцев, откладывала она свой приезд.</p>
   <p>Из муниципальной квартиры, в своё время выбранной Дэниелом в качестве жилья, они переехали в этот частично отремонтированный, маленький и простенький двухэтажный коттедж, затем чтобы она тоже смогла с ними разместиться (как только вполне оправится от падения и перелома шейки бедра). Третью маленькую спальню они отремонтировали и подготовили для неё прежде своей собственной, наклеили обои с узором в виде веточек, а обстановку Дэниел доставил из покинутого дома в Шеффилде — и пузатое кресло, и туалетный столик со стеклянной крышкой, и настольную лампу с бахромой, и атласное покрывало… Навестив мать в больнице, Дэниел сделался насупленно-молчалив, Стефани, конечно, заметила это, но спрашивать ни о чём не стала. Дэниел в конце концов обмолвился, что, скорее всего, привёз не самые правильные вещи из старой обстановки, разве что туалетный столик хорош, сам по себе довольно уникальный. Пятьдесят процентов вероятности, что мать объявит: слишком много всего для маленькой комнатки, человеку негде дышать. Впрочем, такие речи слыхивал он и прежде.</p>
   <p>В день приезда свекрови Стефани поднялась наверх и поставила на туалетный столик цветы — цикламен в горшочке, почти коричневый в своей тёмно-красной лиловости, и ещё букет астр — фиолетовых, вишнёво-розовых, розовых, как губа раковины, — в хрустальной вазе (ваза была некогда подарена им на свадьбу). Храбрые, изящные цветы. Когда Дэниел уже отправился на станцию встречать мать, Стефани вдруг вспомнила, что лампа вроде бы довольно неприятно мигает. Ещё раз проверила — да, так и есть. Спустилась вниз за отвёрткой и запасным предохранителем. Отметила, что подъёмы по лестнице стали для неё утомительны. Согнулась над лампой, меняя плавкий предохранитель, а в это время ручка или ножка, твёрденькая, толкнулась под кожей пониже рёбер. Послышались звуки у входа, она хотела вскочить и поспешить вниз, но не смогла из-за этих внутренних буйств. А ведь собиралась открыть дверь, встретить приветливо.</p>
   <p>Голос свекрови проник под своды гостиной, негромкий, унывный, но бесперебойный и на удивление хорошо разносившийся:</p>
   <p>— …ещё раз когда-нибудь куда-нибудь поехала на поезде Британских железных дорог. Прежде пусть вынесут меня отсюда вперёд ногами…</p>
   <p>Стефани сошла вниз. Миссис Ортон уже расположилась, расстегнув пальто, в кресле Дэниела, как горка пухлых подушек. Её одежда, лицо, руки, полные ноги в глянцевитых чулках составляли множество разных оттенков того цвета, который Фредерика позже научилась от неё называть «грустненько-лиловеньким», этот цвет не напоминал — но почему-то диким образом напоминал! — невинные яркие астры и цикламен, а в воображении Стефани он ассоциировался с кровоизлияниями на теле. На миссис Ортон была литая овальная фетровая шляпа, с подчёркнуто лихим заломом на макушке. Из-под этой шляпы выбивались многочисленные овечьи кудельки, серо-стальные, с сиреневатым отливом, который, возможно, происходил от близкого соседства с изобилием сверкающего искусственного, в лиловых цветочных узорах, шёлка её наряда. Стефани, задев ребёнком о ручку кресла, склонилась и поцеловала круглый, как яблочко, и оттого какой-то отдельный, алый румянец щеки.</p>
   <p>— Может быть, выпьете чаю с дороги?</p>
   <p>— Спасибо, душечка, не надо. Я как раз вот рассказывала нашему Дэниелу, каким пакостным чаем — словно и не чаем вовсе — нынче на железной дороге пытаются людей потчевать. Не полез он в меня, ну никак. Так что от чая покуда воздержусь. Надеюсь, ты не вздумала никакую такую еду особенную для меня готовить, я ведь теперь и не ем почитай что ничего, после больницы-то, какой может быть аппетит после еды-то тамошней: не тощая добрая говядина у них, а всё субпродукт, жирные куски подсердечника, салаты с половинкой яйца, а яйца-то старые, двухнедельные, ещё положат на край тарелки листок-другой салата отдельно да варёной свёклы ломтик — такое не только что сварить в желудке не под силу, но и проглотить! А что, у нас многие и не прикасались к их еде-то. На завтрак, бывало, дадут яйцо, редко когда оно свежее, чаще прямо от какой-то курицы подземной адовой, не яйцо, а вонь в скорлупке, но разве ж уговоришь сестру-хозяйку понюхать да другое взамен принести? Даже не знаю, что бы я и делала, когда б не старушка на соседней кровати, у ней дочка в Йорке на шоколадном производстве работает, и у них там тоже брак всякий приключается. Ну так вот, она чего сама не осилит съесть-то… а она, странное дело, хоть на шоколаде служит на этом, не любит всякую такую сладость, ей солёненького хочется, за арахисными орешками солёными то и дело бегает в лавку «Смит»… и носит она шоколадные отходы к матери в больницу, целые такие пакеты. Ну, мать-то старушка её тоже не очень могла шоколады есть, у неё и так было высокое сахарное содержание, мне вот и перепадало, от этих шоколадных щедрот. Да, хорошо мне жилось, до самой её, старушки, можно сказать, кончины, а кончина её две недели как произошла… И ведь когда Дэниел меня проведать-то явился в колоратке своей, в собачьем ошейнике, то все и подумали, что я тоже скоро концы отдам… в больнице ошейник собачий просто так к тебе не жалует, кроме как для соборования…</p>
   <p>Через полчаса, избавившись наконец от пальто и шляпы, сложив значительную часть привезённых вещей стопкой у кровати Стефани (в её собственную спальню они никак не помещались), она сказала:</p>
   <p>— А нельзя ли, душечка, у вас где-то попить хорошего чайку?</p>
   <p>Лишь через некоторое время Стефани осознала: миссис Ортон всегда отказывается от любого угощения в тот момент, когда оно предложено. Почему она это делала — из превратного ли представления о воспитанности, из строптивости ли, — Стефани так толком и не поняла.</p>
   <p>Когда спустя пару часов явился к ужину Маркус, свекровь по-прежнему беседовала — со Стефани, которая то входила на кухню, то выходила (готовя мясо, подливку, овощи, накрывая на стол), и с сыном, который время от времени осторожно перемещал свой вес на кухонном стуле и всё более мрачнел, наморщивал лоб. За всё это время она не сказала ни слова ни о Дэниеле, ни о Стефани, ни о будущем их ребёнке; её разговор был — таковым, в общем-то, останется он и впредь — исключительно, до забвения самой себя, описательным. Стефани узнала страшно много: о железнодорожной поездке, о стоянке в Дарлингтоне, о распорядке Шеффилдской городской больницы, о двух или трёх больничных подругах, дорогих миссис Ортон до пристального умопомрачения, и ещё о полудюжине более отдалённых знакомых, описанных схематично, несколькими штрихами. Что же представляет собой сама миссис Ортон, понять оказалось крайне сложно. На Стефани навалилась страшная усталость…</p>
   <p>Всего-то разок-другой — день выпал не слишком тяжёлый — попятившись-откачнувшись от им же самим открываемой двери, Маркус, по обыкновению, проворно вступил в гостиную. И застыл в дверях, перед огромным и несомненным фактом присутствия матери Дэниела.</p>
   <p>— А этот молодой человек кто таков будет? — осведомилась она.</p>
   <p>— Мой брат Маркус. Он живёт с нами, — объяснила Стефани.</p>
   <p>Маркус воззрился на миссис Ортон с идиотическим видом.</p>
   <p>— Это мать Дэниела, Маркус. Она теперь тоже будет с нами жить.</p>
   <p>Ни Маркус, ни миссис Ортон не говорили друг другу ни слова. Дэниел подумал: кажется, ни один из них до этого мгновения не удосужился осознать, что теперь они под одной крышей (хотя и той и другому всё было заранее тщательным образом объяснено). Стефани поставила на стол еду: ростбиф, йоркширский пудинг, жареный картофель, цветную капусту. Хорошее мясо оказалось страшно дорогим. (Стефани и Дэниел старались питаться по средствам: сельдь, говяжьи голяшки, ньокки, пирог с луком.) Миссис Ортон, туго втиснувшись в кресло Дэниела, пытливо наблюдала за каждым движением невестки. Маркус причудливо скрутил руки. Миссис Ортон наконец удостоила его вниманием:</p>
   <p>— Молодой человек, не суетись.</p>
   <p>Он поспешно сунул руки в карманы и, склонив голову, окольно пробрался к своему месту за столом.</p>
   <p>Дэниел стал нарезать ростбиф, звенящим голосом выражая восторг от столь редкого мяса. Миссис Ортон не сказала ничего. От своих кусочков она отреза́ла боковую коричневую кромку и поедала, на краю тарелки росла горка красных, израненных говяжьих серединок. Жевала равномерно и громко. Маркус поперхнулся и отодвинул почти не тронутое блюдо. Миссис Ортон принялась рассказывать Стефани, как в их-то время пекли такие правильные большие йоркширские пирожки, коричневые, и подавали отдельно, не жалея к ним подливы, чтоб мяса-то есть поменьше, мясо — оно дорогое, в те дни приходилось скряжничать… Не отказалась ещё от одной порции мяса и ещё от одной, только попросила сына отрезать ей от краешков, мол, от кровяного-то ростбифа у неё всегда тошнота и рвота, у всех ведь вкусы разные или нет? Тут же выговорила Маркусу:</p>
   <p>— Гляжу, ничегошеньки ты не ешь, дружок такой-сякой. И вид у тебя болезный, подкрепиться б не мешало. — Она громко засмеялась. — Ну-ка, жуй да глотай.</p>
   <p>Маркус, побледнев, уставился в тарелку.</p>
   <p>— Я смотрю, какой-то он у вас неразговорчивый. Мы вот в детстве не знали фокусничать, перед нами поставят, мы носа не отворачиваем. А чем ты вообще, молодой человек, в жизни занимаешься?</p>
   <p>Маркус молча потыкал вилкой в скатерть. Стефани объяснила свекрови, что брат был серьёзно болен, а теперь выздоравливает. (Собственно, всё это сообщено было ещё в Шеффилде Дэниелом.) Тут миссис Ортон вдруг проявила к Маркусу невиданный интерес, которого ни Дэниел, ни Стефани не удостоились, сразу же задала ему несколько резких вопросов: в чём же болезнь и как его лечат? Маркус не отвечал. Миссис Ортон начала высказывать разные предположения, почему тот молчит, и всё более возбуждённо обсуждать его нездоровье с Дэниелом и Стефани, как будто самого Маркуса рядом и не было. Дэниел подумал: в каком-то смысле это и есть состояние, к которому, возможно, стремится Маркус, — присутствовать и одновременно отсутствовать, быть вроде вещи, непринимаемой в расчёт. В последующие дни миссис Ортон довела свойский разговор о Маркусе (при Маркусе) до неприличного, бесцеремонного совершенства.</p>
   <p>Поздним вечером, по пути в спальню, Стефани споткнулась о цикламен, выставленный на лестничную площадку. Тяжело рухнула, разом замызгав ночную рубашку землёй, глиняными чешуйками горшка, тёмными потёками воды из-под разлетевшихся астр. Дэниел так и застал её — на четвереньках, по лицу текут слёзы. За дверями комнат все замерли, слушают чутко?.. Дэниел, недолго думая, обхватил её рукой за огромную талию, молча поставил на ноги и потянул в спальню. Стефани упиралась — гневно и немо указывая на воду, грязь, лепестки на линолеумном полу. Дрожала, плакала беззвучно.</p>
   <p>— Ну, милая, ну не надо… — приговаривал он, а сам уже искал у неё в комоде чистую ночную рубашку.</p>
   <p>— Ты перепутаешь все мои вещи!</p>
   <p>— Ладно тебе. Когда я вообще лазил в твои вещи.</p>
   <p>Он осторожно потащил её испятнанную рубашку вверх, через покорные плечи, через голову, и на мгновение она осталась нагой: налитые груди, странно приподнятый пупок; руки же и ноги — хрупкие и невещественные по отношению к весомой середине. Дэниел тихонько погладил её по спине и одел в новую рубашку, она продолжала плакать. Хрипло прошептал:</p>
   <p>— Ложись в постель. Милая, ну пожалуйста!..</p>
   <p>— Мне нужно там прибраться. Я же просто хотела встретить её цветами, порадовать. Даже оттенки правильно подобрала, чтоб сочетались…</p>
   <p>— Послушай… — сказал он. — Это не то, что ты подумала. Ей понравилось! Но понимаешь, она считает, что цветы выделяют углекислый газ — вообще-то, так оно и есть, — поэтому, мол, на ночь их нужно выставлять. Она всегда так делает. С тех пор, как в больнице, когда папа умирал, нянечки цветы из палаты на ночь выкатывали. Цветочные подставки на колёсиках. Она это переняла.</p>
   <p>— Ну зачем же так далеко выставила, прямо под ноги? — спросила Стефани с детской обидой.</p>
   <p>— Она не нарочно. Устала, спина у неё плохо гнётся. Все мы устали, каждый по-своему. Ты ложись, а я там приберусь.</p>
   <p>Стефани легла, накрылась одеялом. Прислушалась. Заметает в совок… прошёл по коридору на цыпочках к задней двери, вышел… Наверняка прикапывает клубень цикламена. Исправный, аккуратный Дэниел… Вот тихонько поднимается обратно по лестнице на второй этаж, тихо звякнул блюдцем из-под цикламена о хрустальную вазу… Когда он наконец тоже улёгся в постель, они прильнули друг к другу, чистые, холодные, прильнули молча, ведь даже эти тихие копошения будут услышаны. Мышцы её медленно, понемногу расслабились, и ребёнок тут же начал выгибаться и сновать как дельфинчик. День и ночь он различает, но активнее почему-то ночью… Дэниел, при всём неистовом обожании тела жены, даже и брюхатого, не был мужчиной, который способен проникнуться любопытством к невидимой пока маленькой жизни. Чем сильнее вертелся ребёнок, тем дальше отодвигался Дэниел. Даже в постели нельзя быть только вдвоём… А вот Вордсворт, подумала она, уже погружаясь в сон, а вот Вордсворт… ещё одна неоконченная, лишь чреватая чем-то фраза… Ей снилось, как ещё не один раз будет сниться, будто ребёночек выбрался на свет прежде времени, как зародыш кенгуру, и, беленький, слепенький, маленький, карабкается вверх по колышущимся складкам лилового жабо миссис Ортон, а та всё говорит, говорит, шевелит своими брыжами, так что того и гляди в какой-нибудь складке зародыш завязнет, нечаянно задохнётся…</p>
   <empty-line/>
   <p>Маркус посматривал на психиатра, психиатр посматривал на Маркуса. Фамилия психиатра была Ройс, он был, как время от времени вспоминалось Маркусу, среднего роста, с волосами умеренно-коричневого цвета и с умеренно-высоким тенористым голосом (впрочем, раздавался этот голос нечасто). Иногда он виделся Маркусу в очках, а иногда с голым, без очков, лицом. Его кабинет, располагавшийся в ряду множества таких же одинаковых в больнице общего профиля в Калверли, был в умеренно-коричневых и умеренно-серых тонах, с зеленоватыми стенами. Там стояла коричневая кожистая кушетка, два стула, тоже кожистых, на металлическом каркасе, дубовый стол. Ещё был шкаф для документов и шкаф-гардероб, оба металлические, серо-голубого военно-морского цвета. На стене над столом — репродукция картины Мунка «Крик». На другой стене — потрёпанный календарь с цветными репродукциями великих полотен, в этом месяце выставлявший яблоки Сезанна на клетчатой скатерти. На окошке — жалюзи, чаще всего опущенные, но со светом сквозь ребра пластинок. Жалюзи загораживали вид на трубы водопровода, пожарный выход, кусок чёрного от сажи кирпичного дворового колодца… Маркус не лежал на кушетке. Он сидел на стуле напротив стола, но взгляд его редко касался психиатра, гораздо чаще, с наклоном головы, уходил по касательной, ловя в жалюзийном окне расслоённый тонко угол здания, весь причудливо-полосатый узор отражённого света.</p>
   <p>Он не верил, что психиатр Ройс способен ему «помочь». Не верил, возможно, потому, что «помощь» он определял для себя как некоторое исправление чего-то, что пошло неправильно, как восстановление более раннего, хорошего или «нормального» состояния, — а вот в том, что такое состояние когда-либо существовало или вообще достижимо, он склонен был сомневаться. Люди время от времени называли нормальными какие-то из своих поступков и привязанностей — опыт же подсказывал ему, что говоримое людьми об этих вещах мало соответствует вещам реальным. Билл Поттер, его отец, бывало, <emphasis>рассказывал</emphasis> об отношениях отцов и сыновей, сестёр и братьев, мальчиков и девочек, а потом начинал в запальчивости городить <emphasis>определения</emphasis>, которые не соответствовали рассказанному. «Хороший товарищ», «добрый малый», «талантливый парнишка» — все эти понятия, применяемые к его одноклассникам, тоже выглядели до нелепости приблизительными. Нормальность представлялась Маркусу наподобие сложной, из многих частей, головоломки; кое-как срастив части головоломки, можно начертить на кальке её отражение, график, с пиками и скруглениями, но если попробовать наложить этот идеальный график на подлинные скопления точек жизненного сумбура, то идеальный график едет, плывёт, получается такая головоломка, что её уже не решить. Привлекательность Лукаса Симмонса заключалась в том, что тот сумел создать крепкую, несомненную, неодолимую, счастливую видимость «нормальности» — отличный товарищ, добрый малый, надёжный вожатый, талантливый человек, это впечатление подкреплялось всем его обликом, от спортивных брюк и спортивного пиджака до улыбающегося лица. «Нормальным» же он сумел представиться потому, что на самом деле был ненормальным, был безумным посторонним, но зато желал нормальности, ухватив сверхзрением её истинную идеальную суть.</p>
   <p>Маркус не рискнул бы высказать что-нибудь из этих мыслей психиатру Ройсу. Он этого не делал отчасти по скрытности, отчасти же оттого, что, будучи наделён своей особой толикой поттеровского самомнения, полагал, что Ройс попросту не сумеет оценить всей значимости его размышлений. Но была и третья причина: как предполагал Маркус, психиатра Ройса больше всего интересовали вопросы пола. Судя по некоторым признакам, психиатр вознамерился выяснить, «является» ли он (Маркус) гомосексуалистом. Это Маркусу и самому было любопытно; но, хотя он вспоминал единственный откровенно сексуальный момент своих отношений с Лукасом с дрожью и отвращением, он совершенно не хотел пускаться с психиатром в разговоры об этом. Он имел глубокое, чётко осознанное и сформулированное желание остаться вообще вне половых влечений, но выскажи он это Ройсу, тот, скорее всего, не поверит. Всякого рода предположения психиатра он вежливо отвергал, паузы становились всё длиннее, по маленькому кабинету шла как бы долгая и тихая рябь тишины, по мере того как камень слов погружался всё глубже и глубже в тину. Психиатр Ройс обращался к нему так, словно был он меньше своих лет — простым, совсем не башковитым пареньком. Это облегчало ему задачу казаться младше, проще, бездумнее. Он подумал, что они с психиатром Ройсом изрядно уже наскучили друг другу. Но между ними словно существует какой-то тайный сговор, сидеть, разговаривать по инерции.</p>
   <empty-line/>
   <p>На этой неделе психиатр Ройс попытался выяснить (на самом деле его подтолкнуло к этому письмо Билла, аргументированное и весьма обеспокоенное), не подумывает ли Маркус о возвращении домой, и если уж вспомнить о доме, то какие у него мысли. Маркус ответил, что возвращаться не хотел бы, хотя, конечно, придётся, наверное, когда-нибудь. А почему не хотел бы? — спросил психиатр Ройс. Маркус ответил: не знаю, пугает мысль об этом, там будешь как в ловушке, там страшно шумно, ну просто вот не хотел бы. А <emphasis>что именно</emphasis> тебе там не нравится? — спросил Ройс, Маркус сказал потерянно: всё, всё не нравится, особенно шум, но, вообще-то, всё.</p>
   <p>В действительности же при слове «дом» в голове у него — покуда они обменивались этими вымученными фразами — возник образ, который он ни за что бы не рискнул описать психиатру Ройсу.</p>
   <p>Маркусу представился некий дом или даже конкретный, наподобие тех, что ребёнок рисует в детском саду: четыре оконца, труба, дверь, садовая дорожка, цветы, как будто вышитые петельками, на квадратных клумбах, только этот дом к тому же был трёхмерный, чем-то напоминал лёгонькую картонную коробку, и в нём сидело, едва помещалось что-то очень большое и очень живое, покрытое тёмно-рыжей шубой, так что в каждое оконце начинал выползать наружу этот мех, отчего оконца выпучивались и трещали; вот на одном из подоконников мелькнул коготь, вот где-то в глубине мышца взбугрилась под рыжей шкурой. И это непонятное существо, обитавшее в доме, в центре собственной слепой борьбы, рычало и ярилось само на себя.</p>
   <p>Разговор на несколько мгновений замер: слишком тяжело, неравно отвесилась вниз качель, на которой был Маркус, охваченный страхом перед гневом Билла. Он всегда в гневе, сказал наконец Маркус. Ты всегда этого и боялся? — осведомился психиатр. Да, да, ответил Маркус. Расскажи мне, как ты боялся в детстве, когда был маленький, попросил Ройс.</p>
   <p>— Однажды я увидел медведя, — сказал Маркус беззащитно, и вправду вспомнив.</p>
   <p>— Какого медведя?</p>
   <p>— Ненастоящего. Я сидел за софой, играл с молоковозом, у меня была такая машинка. Меня стали старшие звать, я вылез и вдруг вижу: между мной и мамой огромный медведь сидит, ну знаете, как они обычно сидят, такой высокий, башкой достаёт до люстры. Он мне показался совершенно настоящим. То есть я был уверен, что он настоящий. И я не мог по ковру прийти к маме. Подошли, взяли меня на руки, отругали как следует…</p>
   <p>— А с чем у тебя медведи ассоциируются?</p>
   <p>— С «Тремя медведями», конечно же. Мне всегда рассказывали эту сказку.</p>
   <p>Психиатр Ройс оживился:</p>
   <p>— Какие же чувства были у тебя по поводу этой сказки?</p>
   <p>— Ну… вообще-то, я плохо помню.</p>
   <p>— Было ли тебе страшно?</p>
   <p>— Вы имеете в виду, когда медведи стали рваться в погоню, кричать из окошек и девочка бежала в страхе и ужасе? Да, конечно, мне было страшно.</p>
   <empty-line/>
   <p>Трудная это сказка. В ней слишком много требуется для всех сочувствия. Ребёнок потерялся в лесу, заглядывает в окошки домика, стучится в дверь, кое-как пролезает внутрь, потому что хочет найти там что-нибудь подходящее для себя — пригодную еду, пригодный стул, пригодную постель. Прежде всего следует посочувствовать медведям. Они аккуратно накрыли на стол, поставили себе тёплый завтрак, а ребёнок без спроса повозил ложкой в трёх тарелках, нахально посидел на трёх стульях, а потом дерзко смял три медвежьи постели. Но ведь ребёнок — маленькая девочка, бледненькая, измождённая, с лучами бледно-золотых волос, такой он обычно её представлял — тоже нуждается в сочувствии. Она хоть и хитрая привереда, и сломала стульчик маленького медведя, но когда они все начинают кричать, гневаться на неё и она из тёплого гневного нутра медвежьего домика должна выскользнуть обратно в холод, наружу…</p>
   <p>— А стульчик маленького медведя эта девочка разломала на части… Мне было очень жалко.</p>
   <p>— Жалко кого? Девочку или маленького медведя?</p>
   <p>— Не знаю. Наверное, обоих. Маленького медведя, ведь это был его стульчик. И девочку жалко, когда они все стали на неё гневаться, кричать… — В тоне Маркуса сквозило отвращение к дальнейшим расспросам на эту тему.</p>
   <empty-line/>
   <p>Психиатр Ройс спросил, какие мысли приходят Маркусу в голову, когда тот думает о доме. Нынешние мысли Маркуса не были яркими и подробными. В своё время и он, и Стефани брали верх над другими в «шпионской игре»: на поднос клали разные вещицы, смотрели, убирали, а дальше нужно было вспоминать, что здесь лежало. Но если Стефани побеждала благодаря памяти на сами предметы со всеми их мельчайшими свойствами (обозначала их у себя в голове какими-то особыми словами и словечками), то он вызывал вещицы из памяти с помощью воображаемой карты их точного пространственного расположения относительно друг друга. Дом для него в детстве был сетью отношений, линий, пролёгших между стульями, продолговатыми фигурами окон, вереницей ступеней на треугольничках, прилепленных к боковинам лестницы; тогда как Стефани помнила каждый пропущенный стежок на обмётке скатерти, каждую щербинку на эмалированных кувшинах, каждое сточенное место на столовых мясных ножах. Сейчас Маркус не убеждён был в постоянстве мест, вещей, да и людей. Например, туалет в больнице Калверли ни разу не показался ему <emphasis>конкретным</emphasis>, тем же самым, в который он заходил неделю назад, месяц назад, год назад, а всегда представлялся некоторым туалетом <emphasis>вообще</emphasis>. Точно так же он не сознавал, что ест знакомой ложкой со знакомой тарелки. Он не догадывался о том, что к нему на остановку может прийти знакомый автобус, со знакомой крупной штопкой на кресле. Маршрутные линии автобусов образовывали в его сознании подобие карты, по которой один за другим шли неиссякаемо новые автобусы. Всё носило отпечаток новизны. А вот родительский дом для Маркуса до сих пор являлся местом пребывания странных, опасных в своём постоянстве предметов, являвшихся продолжением людей: пепельница и трубка Билла, резиновые перчатки матери, его собственная кровать в спальне, с моделькой истребителя «спитфайр» на полочке… Ничего этого психиатру Ройсу он не поведал, лишь сказал вяленько, что, кажется, немного скучает по своей спальне. Психиатру захотелось взять его за плечи и встряхнуть хорошенько, но, увы, профессионалу так делать не годилось. Позёвывая, Ройс спросил Маркуса, какие у него вообще сегодня планы, взглянул на часы…</p>
   <empty-line/>
   <p>Этой ночью, в доме у Стефани, Маркусу приснилось, будто он вернулся домой и Билл в честь его возвращения нарезает ножом мясное блюдо. Мясо было цилиндрическим и кровавым, с неснятой мохнатою кожей. Да и подушечки имелись с когтями на одном из его концов… Одной из расплат за разговоры, а вернее, за упрямую неразговорчивость на приёмах у психиатра Ройса были сны, последующие странные сны. Итак, они сидят за столом, у матери на голове шляпа, напоминающая шлем. Отец нарезает кровавую лапу, никакой другой пищи не предлагая. Нарезает, а эта лапа, по всему судя, ещё живая и болезненно сокращается.</p>
   <p>Психиатр Ройс — получи он доступ к этой благодатной метафоре, вступи он в её кущи, опознай он её корни, уходившие в фольклор, в детскую культуру, в бред, в сновидения, — может быть, сумел бы, или не сумел бы, понять о Маркусе что-то, чего ещё не понял. И тогда ему, может быть, удалось бы, или б не удалось, предложить, исходя из своего понимания, Маркусу помощь или совет. Маркус же только отметил про себя, что в этот сон замешались медведи. Поразмыслив, он пришёл к выводу: нет в этом сне ничего, чего бы уже он не знал; право, не стоит докладывать психиатру. Медведи — воображаемые, разве в них суть дела?</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>3</p>
    <p>Рождество</p>
   </title>
   <p>В прежние годы семья Поттеров, ядерная её часть, имела обыкновение справлять британский семейный рождественский обряд в некой его ослабленной и бесцельной форме. Сосредоточиваться на вещах, которые мрачновато воспел Диккенс, — определённых обильных кушаньях и напитках, желанных и нежелательных подарках, собрании друзей и родственников — у них недоставало духу. Не существовало и большой родни, с которой бы они общались постоянно; конечно, были родственники-Поттеры, разбросанно обитавшие по Северному Йоркширу, но с тех пор, как родители Билла, закоренелые конгрегационалисты<a l:href="#n_25" type="note">[25]</a>, изгнали его за безбожие, связь с теми Поттерами прервалась. Уинифред была единственным ребёнком у своих родителей, те давно умерли. Таким образом, Билл и Уинифред не унаследовали, а сами создали домашних божков — смирных, почти бесплотных. Скромность празднования была связана — если рассуждать в диккенсовской традиции — с неопределённостью правил хорошего тона в условиях сословного роста. У них имелись представления о том, как приличествует устраивать рождественский стол, хотя как интеллектуалы они презирали то, чего сами были не чужды как едоки. Отец Дэниела, машинист паровоза, при жизни своей на Рождество напивался, вначале в пивной, а потом ещё и дома; за это время в нём друг друга сменяли — задор, веселье, дремливость и, наконец, грусть-тоска. Билл Поттер выпивал стаканчик хереса и разливал по бокалам шампанское. Соседи не наведывались к ним на огонёк, и они не посещали соседей. К праздничному вождению в пьяном виде они были непричастны, даже более чем обычно замыкались на это время в своём мирке, благо что все магазины были закрыты, единственным занятием оставалось «весёлое времяпрепровождение», да ещё — как часто отмечала Фредерика — бесконечное мытьё посуды.</p>
   <p>В еде они были воздержанны; за время войны научились довольствоваться простым, использовать все остатки, а что-то и по нескольку раз. Уинифред не обладала выраженным эстетическим чувством. Подобно тому как она не умела наряжаться (лишь порой осенял её смутный страх, что какое-нибудь платье или шляпка, которые она готовится надеть, возможно, безвкусны), так и не было у неё понятия о том, как, в каком стиле можно украсить дом, или хотя бы стол, на Рождество. Незадачу с гардеробом она решала с помощью неукоснительной непритязательности и похожим образом — хотя и с гораздо меньшим успехом — подходила к рождественским затеям. Когда дети были малы, в доме делали бумажные цепочки, а также нанизывали на бечеву нарядные картонные крышечки от молочных бутылок и всем этим увешивали зеркала. (Длины их никогда не хватало, чтоб эффектно подвесить под потолком поперёк комнаты.) И ставилась искусственная ёлочка, под которую дети клали в сочельник украшенные носки для подарков. Ни Билл, ни Уинифред не могли себя заставить солгать детям о происхождении этих даров. И дело здесь было даже не в принципиальной правдивости, а в том, что жил в супругах внутренний запрет на выдумку, фантазию. Рассказывать какие-то байки — это казалось им признаком легкомыслия. Фредерика, чья вера в рождественское волшебство оказалась разрушенной в самом раннем возрасте, отыгралась на одноклассницах, безжалостно лишив и их подобной веры. Впрочем, ни счастья, ни дружбы ей это не прибавило.</p>
   <p>В семье не пели на Рождество, так как не умели петь. Не играли в игры, отчасти от незнания игр, отчасти же потому, что все пятеро если и были в чём-то едины, так это во мнении о костях, картах, шарадах как о пустой трате времени. Вскоре после раскрытия подарков они начинали скучать, поглядывали искоса друг на друга и ждали, когда же каникулы закончатся и можно будет вернуться к напряжённым трудам и занятиям, каждому к своим собственным.</p>
   <empty-line/>
   <p>Для Стефани этот год отличался от прежних. Церковь, которую она помогла украсить остролистом, омелой, вечной зеленью… Приходские рождественские вечера… И теперь у неё две семьи. Поразмыслив, она попросила мать доставить остальных Поттеров — Билла и Фредерику — на рождественский ужин в коттедж. Благодаря этому семейному сбору, говорила она, создастся, может быть, новый мостик между Маркусом и родителями. Уинифред выразила по этому поводу сомнение; казалось, она уже не уповала, что жизнью можно управлять и даже направлять события в нужную сторону. Стефани также поговорила — в резковатом для себя тоне — с Маркусом: мол, визит родителей — дело решённое, она рассчитывает на его помощь, на доброе поведение. И в нём как будто бы что-то отозвалось, и, к её радостному, облегчённому удивлению, он вдруг стал, впервые за полгода, участвовать в семейном событии — в приготовлениях к празднику.</p>
   <p>Ей хотелось придать дому праздничный вид, в основном ради Дэниела. Она потратила деньги — лишнего! — на можжевеловые веночки, но главное — купила на блесфордском рынке большую настоящую ёлку. Доставили ёлку упелёнатой в рафию, сквозь которую покусывались тёмненькие иголки. Развернув осторожно этот конический кокон, Стефани разгладила и расправила колючие стержни веток, потом, не жалея времени и сил, пристроила дерево в ведро с землёй, для равновесия добавив гири от кухонных весов. Ёлка стояла, дыша отдельной густохвойной жизнью: сине-зелёная, угрюмая, смолистая, лесная. Миссис Ортон, все дни сиднем сидевшая в тесном кресле Дэниела, воззрилась на Стефани, предостерегла, как бы та не причинила себе вреда, — но помощи не предложила. Маркус бледной тенью просквозил мимо, лишь соизволил — по просьбе Стефани — ровно подержать ствол, покуда Стефани возилась, трамбовала землю, обвязывала страховочной бельевой верёвкой ствол и ветви. Впрочем, заметил тонкоголосо, что запах хвои в доме приятен. Миссис Ортон возразила, что одно беспокойство от этих иголок, «потом их век не вывезешь».</p>
   <p>Стефани воображалась эта ёлка увешанной золотыми и серебряными плодами, с ярко горящими свечками. Имея простую поттеровскую натуру, ей хотелось, чтобы и плоды были <emphasis>простые</emphasis>, а не покрытые аляповатым узором глазури, не расписанные по трафарету цветочками пуансеттии, символа Рождества. Из игрушек в Блесфорде можно было найти лишь гномов и гномистого же обличья Дедов Морозов да уродливые «под старину» фонарики в виде рождественской звезды. В один прекрасный день ей захотелось попробовать прошить картонные пробки от молочных бутылок золотой и серебряной канителью и, хитро сплетя и разбросив нити, получить лучистые созвездия. Маркус немало поразил её, сказав: почему, мол, тогда не из проволоки? — и ещё сильнее поразил, тут же изготовив из серебристой и золотистой проволоки целую серию звёзд, шестиугольников, каких-то наполовину полых, вдавленных звёздных шаров, сложных многогранников, — абстрактные эти звёздо-плоды ярко сверкали, вплетая нити света в тёмное хвоистое тканьё.</p>
   <p>Она предпочитала Рождество всем другим христианским праздникам, оттого что за ним стояло волшебное предание, славящее рождение, обиходное чудо. Билл, сколько она себя помнила, всегда был привержен антипроповеди. Словно какой-нибудь Давид Штраус или Эрнест Ренан, он истово указывал детям на неосуществимость непорочного зачатия, на хрупкость доказательств того, что вообще были — пастухи, звезда, хлев; можно подумать, что доказуемая историческая истина являлась свободой, которой он желал для своих чад. Возможно, его <emphasis>правда</emphasis>, его <emphasis>свобода</emphasis> были бы, могли бы стать желанней, будь его ораторский стиль менее устрашающ, сух, предлагай он взамен голосов, астральных и ангельских, какие-то свои краски, свет, теплоту…</p>
   <p>Вдруг возникла незадача: Дэниел не велел ей приходить в больницу, где он должен был предстать перед детским отделением в образе Деда Мороза.</p>
   <p>— Но я хочу на тебя полюбоваться.</p>
   <p>— Не там же.</p>
   <p>— Ты стесняешься?</p>
   <p>— Моя работа — не для стеснительных. Просто… понимаешь, я думаю, что…</p>
   <p>Он не сказал, что думает: ей впору бояться этой больницы. Как он сам боится.</p>
   <p>Она, однако, пришла.</p>
   <empty-line/>
   <p>Чем дальше от входа в отделение располагалась кровать, тем хуже дела того или иного пациента; в тихом тупиковом конце, с глаз подальше, были так называемые «боксы». Сразу при входе стояла искусственная ёлка из белого гигиеничного материала. Всех детей, которых только можно отпустить на праздник домой, отпустили. Самых тяжёлых на каталках отвезли во временно освободившиеся палаты, где днями раньше находились дети по поводу простых переломов и удаления миндалин. Стефани часто бывала в этом отделении; с постоянными его обитателями знакома.</p>
   <p>Два мальчика-подростка, Нил и Саймон, с мышечной дистрофией, без надежды когда-либо обрести подвижность: лежат бок о бок, слегка раскинув ручки-прутики по чистым простыням, обтянутые умненькие лица с открытыми ртами — подвздёрнуты под странным углом среди подушек. Тринадцатилетняя Роза страдает анорексией (вес тридцать два килограмма): беззащитные глаза закрыты от мира, который она не хочет знать, белые ручки сложены как у монахини, под остреньким подбородком, нет, даже, кажется, на груди. Гарри, выбритый, с раздувшимся черепом, тяжёлыми выкаченными глазами, имеет вид суровый и ужасный, в костях его цветёт смерть. В нижнем подвижном ярусе здешнего населения — переполох, бегут трусцой, заплетающимися ножками, кто-то в больничных халатиках, словно гномы из «Белоснежки», кто-то в собственном праздничном наряде. Чарли, восьми лет, с раком тазобедренного сустава, лихо катит, примостясь полулёжа на шасси детской коляски, гребя руками-ластами: оливковое огромное лицо — у них у всех слишком большие лица — мимолётно, чуть ли не пренебрежительно ухмыльнулось, в тот момент как умело объехал он ноги Стефани (появлению его предшествовало лёгкое зловоние, и следом за ним тоже повис запах гнили, с примесью хлорки). Вот на деревянных колодках, пристёгнутых к культяпкам бёдер, проковылял безногий Майк, чья единственная сморщенная рука длинным конусом сходит на нет. Вот Мэри в прелестном розовом платье, из которого торчат жёлтые ручки-клешни и голова с лицом, сотворённым пластическими хирургами из присаженных лоскутков кожи, оттенками от желтовато-пергаментного до виноградно-лилового. У Мэри нет ресниц, бровей, губ, волос, лишь развевается над левым ухом одна белокурая прядь, свежевымытая. Мэри больше раза падала в открытый огонь, возможно не без чьей-то злой помощи. Мэри никогда никто не навещал в больнице. Отправляясь же изредка домой, она вскоре поступала обратно с новым шрамом от падения или с мокнущим лоскутком кожи.</p>
   <p>Стефани подхватила Мэри на руки — девочке это нравилось — и, усадив на бедро, путешествовала с ней от кровати к кровати. Между Мэри и не рождённым пока ребёнком — защитная оболочка из растянутых мышц, эластичный, герметично запечатанный бочонок с околоплодной жидкостью, в которой покоится, нежится, поворачивается дитя, поводит ещё не вполне сформировавшейся ручкой или ножкой…</p>
   <p>За распашными дверями — младенцы после операции по исправлению заячьей губы или же крошечные создания, которым — из-за какого-то сбоя в работе клеток, ДНК, — во время вынашивания не досталось пищевода, или заднего прохода, или раздельных пальчиков, так что теперь это всё восполняют им доктора-мастера. В инкубаторе лежит младенчик, нагой, золотисто-коричневый, совершенно прекрасный, если не считать того, что обе ножки, сломанные в процессе родов, у него на вытяжке, под колпаком из органического стекла нашлось место для шкивного механизма с грузиками…</p>
   <p>Граммофон затрещал, загремел и выдал гимн: «В хлеву под звездою Младенец лежал…» Медсёстры с теми немногочисленными мамами, кому удалось вырваться сюда в канун Рождества, запели неровно и громко. Стефани пела со всеми. Мэри мычала, Чарли, визгливо что-то ворча, пронёсся мимо на своих низких колёсах. Граммофон ещё раз громко засвиристел и заиграл Чайковского. Младшие девочки из Блесфордской балетной школы мисс Мэрилин исполнили «Вальс снежных хлопьев», затем младшие мальчики, меньшим составом, — танец тающих снеговиков, и таяли они, надо сказать, очень убедительно. Из граммофона исторгся «Рудольф, красноносый олень»<a l:href="#n_26" type="note">[26]</a>. Зазвенели незримые колокольцы. <emphasis>Ребята, кто бы это мог быть?!</emphasis> — с волнением спросила старшая медсестра. Появился Дэниел на больничной каталке, задрапированной под сани с помощью ярко-красных одеял и нескольких бумажных серебристых скатёрок-дорожек. Каталку влекли санитары, наряженные белыми медведями. Набежали балетные, раздавать пациентам подарки: брали у Деда Мороза, передавали медсёстрам, а те уж — своим подопечным.</p>
   <p>Что-то не так с этим Дедом Морозом, подумала его жена. Доктор-гинеколог, которому обычно доверяли эту роль и этот костюм, был постройнее Дэниела. Чёрное пасторское одеяние проглядывало, то в одном месте, то в другом, сквозь раздавшийся красный наряд, словно чёрные уголья сквозь пламя камина. Свой белый собачий ошейник-колоратку Дэниел припрятал, но утрачивал постепенно и клочья белых лохматых бровей, накладных усов, бороды — предательски проступала неуёмная, пружинистая, чёрно-синяя щетина на щеках, подбородке. Он бродил неуклюже по отделению, спрашивая, все ль довольны, всем ли весело, и лишь изредка получая ответ. Сам же был нехорош и невесел. Пытался приветствовать одного-другого ребёнка, из тех, что поздоровее, но дети лишь отшатывались с криком, в испуге. Он тогда и сам отступал от них в сторону безропотно, словно не ждал иного. От жены он держался в стороне.</p>
   <p>Большинство игрушек, розданных балетными детьми больничным детям, были плюшевые — розовые, синие, белые — кролики, утки, мишки. Ни один ребёнок, по наблюдениям Стефани, не полюбит случайную плюшевую игрушку, в которую не вложено жизни, особинки. Лучше бы дарили (но не дарят же!), думала Стефани, разные штуки для творчества — металлические конструкторы, пластилин, — даже пусть их легко потерять или ими испачкать больничные простыни. Вот одна в надувной белой пачке снежинка, отвернув прочь лицо, попыталась вручить Стефани, для Мэри, мохнатого медвежонка. Мэри же, уткнувшись лицом в живот Стефани, замычала. Тут же рядом возник Дэниел, в дед-морозовских сапогах, красной шубе, несуразный, но источавший чёрную ярость:</p>
   <p>— Оставь этого ребёнка. Себе сделаешь худо.</p>
   <p>— Почему? Ей так нравится.</p>
   <p>— Мне не нравится.</p>
   <p>Он ужасно осклабился на Мэри через свой покосившийся белый кудлатый намордник. Та мгновенно съёжилась, заскулила.</p>
   <p>— Вот ведь… — сказал Дэниел. — Пойдём отсюда, Стеф. Наш долг исполнен.</p>
   <p>— Да что с тобой такое сегодня?</p>
   <p>У него не хватило духу сказать, но он знал прекрасно, в чём дело: ему было бы лучше, сподручнее обойтись здесь без Стефани. Видя, как бесформенная Мэри оседлала беременную Стефани, точно гоблин, он желал, чтобы Стефани с его ребёнком удалились отсюда как можно скорее, чтобы им не стать уязвимой мишенью для непредсказуемых, разрушительных деяний природы. Однако Стефани как ни в чём не бывало, спокойная и здоровая, молвила, что останется ещё ненадолго, поговорить с миссис Мэриотт.</p>
   <p>Миссис Мэриотт была средоточьем беды и уныния. Дни и ночи она проводила в боксе, подле кроватки сына. Это был чудесный бледненький мальчик, родившийся с аномалией печени и некоторым повреждением почек. С этим пробовали бороться хирургически, теперь — с помощью особой диеты. Большую часть времени ребёнок находился в глубоком сне. Мать, от природы и так не слишком спокойная, сновала по тесному боксу, переставляя с места на место детскую присыпку, кувшин с водой, перекладывая подгузники. За четыре недели она похудела на двадцать пять килограммов. Увидев Дэниела в его красных доспехах, роняющего белый пух, она тут же затараторила, что боится потерять маленького Стивена, что страшнее всего надежда, лучше вовсе не надеяться, тогда будет легче; ну а что ещё делать, сидя здесь, продолжала она, как не надеяться, хоть и чувствуешь полную свою беспомощность?.. Дэниел не знал, как на это ответить, не мог собраться с мыслями: сорвал с себя глупую бороду, начал фразу о покорности Божьей воле, но слова застряли в горле. Он понимал, что излучает неверные вещи — волнение, раздражение, ярость, упадок духа, — вскоре миссис Мэриотт начала безнадёжно, лицом зарывшись в гору чистых муслиновых пелёнок, рыдать. Дэниел увидел, что его жена направляется сюда, чтоб утешить безутешную, и замахал руками, и увёл Стефани прочь, оставляя позади плачущую миссис Мэриотт и даже не облегчая свою совесть рассуждением о том, что плакать — для неё благо; разве можно знать об этом наверняка, разве может кто-то влезть в душу другого человека?..</p>
   <empty-line/>
   <p>Позже была семейная служба в храме Святого Варфоломея. В неё входило традиционное рождественское представление, которого Стефани ждала, кажется, с радостным нетерпением. Она увлечённо помогала шить костюмы: для Марии изготовила отличное длинное платье из васильковой тафты с небольшим шлейфом, для чего ловко распорола по швам своё кембриджское бальное платье. Наиболее яркие части платья — пояс и орнаменты — пошли на украшение одеяний трёх волхвов, один из которых имел на голове тюрбан со страусовыми перьями, сделанный из переливчато-синего шёлкового палантина, который был на ней вместе с платьем в день майского бала.</p>
   <empty-line/>
   <p>Заиграл орган. Дети вошли в храм полумаршем-полувприскочку, не слишком уверенно попадая в ногу. Один мальчик и одна девочка, постарше, лет двенадцати, стояли за аналоем (девочка сутулилась от смущения) и читали попеременно коротенькие, напоминавшие сказку отрывки из Матфея и Луки. Три волхва с Востока, шедшая перед ними звезда (Матфей), ясли, бык, осёл, пастухи, поющие ангелы (Лука)… Дети-актёры с серьёзным видом, хотя и скованно, совершали мимическое представление этих событий. Белокурая, с лицом «датчанки»<a l:href="#n_27" type="note">[27]</a> Мария восседала торжественно на ступенях алтаря с Иосифом, который был меньше её ростом, облачён в полосатый банный халат и тюрбан из полотенца, примотанный к голове толстой шерстяной пряжей. Делать ему было особенно нечего, он и сам это знал, лишь взмётывал над веснушчатым лицом время от времени руки, поправляя свой убор. Крошечный хозяин гостиницы подымал плоские недосформированные ладошки, чтобы показать, что в гостинице нет мест. Раздавался — в этом году, как и в любом другом, — оживлённый щебет совсем маленьких гостей и глуховатых бабушек, словно множество скворцов разом уселось на телеграфные провода; неотложные, бесцельные реплики: вон она, наша Джанет! посмотрите только на Рона, какой радостный, важный, забавный, чудесный…</p>
   <p>«И родила Сына Своего первенца, и спеленала Его, и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостинице»<a l:href="#n_28" type="note">[28]</a>.</p>
   <p>Эта самая существенная часть представления была неловкой из года в год. Вот и сейчас Мария, спиною к скамьям зрителей, попою кверху, покопавшись в старинной деревянной колыбели миссис Элленби, извлекла оттуда свою самую лучшую и большую куклу — целлулоидную, улыбающуюся, с выпяченными губками, с твёрдыми глазами на едином металлическом стержне, которые со щелчком открывались и закрывались, открывались и закрывались, оттого что девочка Мария как-то неуверенно то подымала, то наклоняла куклу-младенца, наконец показала её лицо на миг всем прихожанам и, с какой-то виноватостью, вновь поспешно затолкала в колыбель. Благодаря постоянному, неменяющемуся изгибу целлулоидных конечностей спеленать эту куклу было невозможно, пришлось закутать в чью-то симпатичную крестильную шаль. Овечки, коровы и ослики, в бумажных масках этих животных, привалили гурьбой и встали на колени, придерживая свои уши и рожки. Явились трое миниатюрных волхвов, неся масляную лампу из меди и стекла, высокую серебряную сахарницу с носиком, китайскую лакированную сигаретницу миссис Элленби, и отдали поклон, и, словно немного поколебавшись, преклонили колена. Между тем в нефе собрались гурьбой маленькие пастухи. В проходе возник белокурый мальчик-хорист, чей чистенький голосок ещё только начинал ломаться, в одеянии из простыни, с хитроумно пристроенным нимбом, в сопровождении весьма немногочисленного сонма других ангелов. И на земле мир, в человеках благоволение!<a l:href="#n_29" type="note">[29]</a> Родители детей были тронуты — сами не слишком умея разобраться в своём порыве. Тронуты были тем, как их собственная плоть и кровь разыгрывает действо рождения и родительства — с той же смесью неловкости, неведения, серьёзности и подражания, какой отмечены такие же неизбежные игры настоящих матерей и отцов. Сильно трогает душу детскость самих Марии и Иосифа, а не целлулоидный пупс, который всегда словно лишний в этом странном стечении чувств. Родители взволнованы, потому что детство их чад — быстротечно, на глазах исчезает. Ещё, может быть, подсознательно, темно взволнованы они тем, что закон смены плоти и крови таит личную угрозу для них самих. Эти маленькие создания — будущее и играют сейчас свою будущую жизнь. Исчезает не только детство: мужчины и женщины, передав свои гены, также делаются избыточны. Наблюдать за игрою этих актёров — означает мимоходом оказаться меж двух времён, между двух ролей. Мария взглядывает с заботой на куклу, и мать смотрит, с заботой, волнением, на детское тело Марии, на нежное её личико. А время бежит.</p>
   <p>На амвоне появился Ирод — как всегда, самый лучший актёр, — притопнул ножкой, тряхнул деспотически локоном и, поправив бумажную корону, отрядил через алтарную часть храма своё символическое воинство. Избиение младенцев совершилось за сценой. Большой мальчик стал читать с аналоя про слёзы Рахили: Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет<a l:href="#n_30" type="note">[30]</a>.</p>
   <p>В прошлые годы Стефани радовалась этой сказочной бывальщине; в этом же году, из-за собственной тяжести, из-за страха настоящих родов, — радости не получилось.</p>
   <p>В приходском флигеле устроено было прекрасное чаепитие с «рождественским поленом», покрытым глазурью, — миссис Элленби проявила себя кондитерской мастерицей. Подобно добрым детям, которые сами не получают подарков, зато дарят другим, они красиво упаковали множество пожертвованных (подержанных) машинок и паровозиков, мягких игрушек — для отправки в благотворительную организацию «Доктор Барнардо». Дэниел стал рассказывать собравшимся: давным-давно, в эту же пору, Бог так возлюбил мир, что послал своего единственного Сына, чтобы дать миру жизнь; этот Сын рождён был как человек, чтобы Бог мог прожить жизнь людей и люди через Сына Божия могли бы к Богу приблизиться. Следовательно, жизнь Бога и жизнь людей — едины, заключил Дэниел<a l:href="#n_31" type="note">[31]</a>. Стефани подумала, что, наверное, сумела бы объяснить всё это лучше, не потому, что верила хотя бы чуточку, а просто благодаря педагогическим способностям.</p>
   <p>Что же делает мир столь живым?.. Сам ли Дэниел, с беспокойством его и нетерпением? Ломкая ли нотка в голосе мальчика-ангела? Её собственный грузный живой живот. Тёмные деревья. Чарли, Гарри, Мэри. Тот, кто агнца сотворил, не тебя ли в мир пустил?<a l:href="#n_32" type="note">[32]</a> — спросило её тёмное подсознание, и на миг ей никто и ничто стало в мире не мило. Потом, улыбаясь как положено, она стала разливать молоко по чашкам, угощать всех шоколадными глазированными конфетками йоркской фабрики, разноцветными, похожими на волшебные бобы.</p>
   <empty-line/>
   <p>Настроение враждебной отчуждённости продолжилось в ней и на протяжении всенощной, несмотря на присутствие старых друзей, мисс Уэллс и четы Тоунов. Миссис Тоун пела громко и отчётливо те йоркширские гимны, которые так по сердцу йоркширцам. Здешние жители воспевают Мессию не упоённо и страстно-витиевато, как валлийцы, а трезво, зычно и увесисто, выделяя ритмические доли. Люди и пришли в храм отчасти ради пения. Они исполнили мрачноватый гимн «Приди, приди, Эммануил». Потом уже свои, старинные местные — «Проснитесь во Христе» и «Придите, возрадуйтесь». Их пение соединяло в себе трезвую мощь и благоприличие с абсолютной самозабвенностью — этот музыкальный шум всегда повергал Стефани в смятение, ей мерещилось в нём коллективное подавление личности, а также опасная неизрасходованная энергия. Они стояли в храме тёмными рядами, неподвижные, при шляпах. Как же отвратительны англичане, уже не впервые подумалось Стефани. Преобладали физиономии средних лет, одутловатые, нездорово-бледные, с сизоватым, пеплистым оттенком. Эти лица не говорили о здоровом физическом труде на свежем воздухе. Это были трудные лица, запечатанные застарелой терпеливостью, осторожностью, подозрительностью. Но при этом не выражавшие страдания. Лица людей, которых больше всего на свете заботило, что другие думают об их поведении, собственности, общественном положении и что они сами думают о поведении, собственности, общественном положении — других. По сравнению со своими родителями они были куда менее уверены во всех этих вещах. Они представляли собой поколение, которому пришлось расхрабриться, а теперь оно не знает, как вновь успокоиться, присмиреть. Знакомые воинственные строки мелькнули в голове у Стефани: «Зрите, христиане: по земле святой — мадианитяне хищною толпой»<a l:href="#n_33" type="note">[33]</a>. Одежда этих людей — неизящна, неказиста, славит лишь добротность и прочность ткани, это броня какая-то; скучная, бордовая, зелёная толпа оттенков, с редкими всплесками ярко-синего. Стефани подумала о призыве Д. Г. Лоуренса мужчинам носить обтягивающие яркие брюки, наподобие лосин<a l:href="#n_34" type="note">[34]</a>: большинство здешних бесформенных персон в таком наряде явно бы проиграло. Куда уж им сидеть под красивыми итальянскими деревьями среди красивых итальянских крестьян (как сиживал Лоуренс) или дерзко поносить английских шахтёров и добропорядочных матрон. Уместнее вспомнить страницы «Мельницы на Флоссе»<a l:href="#n_35" type="note">[35]</a>, этого беспощадного очерка английской религиозности, помещающего истинный центр религиозного чувства в лары и пенаты, в густое средоточие вещей и общественных сущностей: кто ты таков, в каких отношениях состоишь с людьми и вещами, с узорчатой дамастной тканью, с рельефным фарфором; по какой одёжке как тебе протягивать ножки; какую коллекцию шляпок собирать, не для ношенья, а для поклонения. Всё это имело — в понимании Джордж Элиот — мало или скорее ничего общего с теми заветами, которые Христос оставил своим последователям, и уж, разумеется, — совершенно ничего общего с Вочеловечением, которое восславлялось в храме сейчас, вот в эту минуту. Прихожане затянули «Народился Божий Сын…», меж тем как Дэниел у задрапированного белым алтаря, накрытого любовно вышитой белой алтарной скатертью, вместе с мистером Элленби стоял над хлебом и вином. Джордж Элиот, подумала Стефани, умела ненавидеть. Элиот долго и умно всматривалась в <emphasis>ненавидимое</emphasis>, ей любопытно было в точности познать его сущность, она умела, притом в необходимой степени, отстраниться, чтобы <emphasis>вообразить</emphasis> предмет ненависти изнутри и снаружи, и эти два разных образа питали особое знание, которое было не чем иным, как любовью. Джордж Элиот любила шляпки и рельефный фарфор, ибо знала их отменно, и положить их чернилами на бумагу — не значило ли обрести над ними власть, нежно и щедро распорядиться их смыслом? Стефани попыталась соотнести эту свою новую занятную мысль — о <emphasis>вещественной</emphasis> подкладке религиозной добродетели тётушек Додсон из романа Элиот! — с поучениями матери Дэниела о том, как готовить рождественский пудинг, — но ничего из подобной попытки у неё не получилось…</p>
   <p>Стефани надеялась, что семейный рождественский ужин сумеет каким-то образом восстановить, хотя бы отчасти, хрупкую ткань приличий и воспитанного поведения, повреждённую вспышками отца и всей сложной историей с братом. Миссис Ортон, каким бы странным это ни казалось, являлась той наблюдательницей, чьё присутствие, возможно, придаст членам семьи вежливости, помешает вспыхнуть отцовской ярости <emphasis>прилюдно</emphasis>.</p>
   <p>В прежние времена рассчитывать на подобное было нельзя: Билл, словно получая от этого удовольствие, нарушал обычные ожидания окружающих, вспыливал по поводу и без повода — обожал «поднимать бучу», как сказала бы миссис Ортон. Стефани с содроганием вспомнила его эскапады в день свадьбы. Однако «тираны», повергающие своими выходками окружающих в ужас, сами немало страшатся и смущаются тех, кто от жестокости или отчаяния, вольно или невольно способны сильнее их накалить обстановку. Маркус, сам того не желая, привёл Билла в смятение — причинил ему боль, судя по всему превосходящую действие любых проказ самого Билла. Сколько Стефани могла понять сама, а также из рассказов Фредерики, Билл, по крайней мере на какое-то время, изрядно скис. И всё же она не могла представить, что из простого и очевидного расположения к ней Билл захочет укротить свои порывы. Одно она знала наверняка: ему вообще не по душе Дэниел, её замужество.</p>
   <p>Она задалась целью принять гостей по хорошему разряду. Приготовила к индейке камберлендский соус в плошечках, полупрозрачный, ярко-красный, с чудесными тонкими золотистыми полосками шкурки апельсина и лимона. Не пожалев времени, очистила отваренные каштаны и равномерно поместила среди традиционной брюссельской капусты. Натёрла на тёрке заранее запасённый чёрствый хлеб, перемешала со специями и добавила бульон, приготовив таким образом начинку для индейки. Устроила на блюдцах небольшие холмики орехов, изюма, мандаринов. Разложила на столе яркие алые салфетки. Разожгла добрый дровяной огонь в камине. Винные бокалы на столе были из хрусталя. Хрусталь Стефани не любила: она принадлежала к поколению, открывшему простую, гладкую, функциональную посуду, финскую, или фирмы «Дартингтон». Но полоски света чудесно играли на резных хрустальных цветах и славно, ярко объединялись в одно зыбкое, подвижное целое с круглыми мандаринами на блюдцах, расставленных двумя треугольниками, с крестом, выложенным из оранжевых полосок апельсиновой кожи, с серебристыми-золотистыми многогранниками Маркуса на ёлке, с самим зыблющимся светом пламени в очаге.</p>
   <p>Как только они пришли, она поняла, что Билл не собирается «поднимать бучу». Она открыла им дверь, раскрасневшаяся, запыхавшаяся от работы с индейкой, которую она начинила и теперь зашивала крупными стежками; мясницкий фартук с трудом прикрывал её раздувшееся квакерски-серое платье. Билл стоял на пороге между Уинифред и Фредерикой и казался настолько незначительнее своих высоких спутниц, что Стефани даже почудилось, будто он уменьшился в размерах. В руках у него было несколько свёртков и коробка с бутылками. «Мой вклад!» — проговорил он тревожно и взволнованно, обращаясь к дочери, а та всё никак не могла дотянуться, чтобы чмокнуть его в щёку, — мешали свёртки у него в руках и собственный её живот. Когда она попыталась взять у него подарки, он тут же призвал, с оттенком былой властной раздражительности, Фредерику: «Ну-ка, помогай живо!» Поттеры втиснулись в дверь и мужественно ждали встречи с Маркусом, но увидали мать Дэниела, всем телом и всеми одеждами глубоко угнездившуюся в кресле; складки подбородка у неё смыкались со складками шеи. Маркуса пока не было. Гости уселись на стулья, довольно тесным полукружком, как того требовало изящество маленького пространства. Стефани предложила всем хереса. Раздался голос:</p>
   <p>— Вы уж меня простите, что я не встаю. По правде сказать, мне и не подняться без помощи. Я как утром засяду в это кресло, так и застряну в нём, покуда кто-нибудь руку не подаст, не выдернет меня, значит. А им это, судя по всему, трудно, правда, милочка?</p>
   <p>— Ну почему же, мне вполне по силам! — слишком даже жизнерадостно отозвалась Стефани.</p>
   <p>— Как поживаете, миссис Поттер? Держитесь, несмотря на невзгоды? Я всегда говорю, главное ведь в нашем возрасте — здоровье сохранить…</p>
   <p>Уинифред ответила, что дела у неё неплохо, и осмотрела Стефани, сидевшую рядом с дверью на кухню. Стефани, кажется, выглядит не слишком хорошо. Всё тело раздалось вширь. Блеск сошёл с её рыжевато-белокурых волос, лицо заострилось, щёки, впрочем, слишком сильно румянятся. Вокруг островатого носа залегли резкие чёрточки, глаза обвело тёмно-синей тенью. Губы совсем бескровны.</p>
   <p>— Как дела?.. — осторожно спросила она у дочери.</p>
   <p>— О, лучше некуда, — отвечала миссис Ортон. — Нынешние-то молодые хоть куда. Вот помню, когда я носила Дэна, я целыми днями не могла подняться с постели, щиколки у меня раздуло да ещё приступы головокружения, знаете ли. Это были не шуточки. А она, я смотрю, гоняет на велосипеде как оглашенная. Ты не сделала б себе беды, я ей говорю, а она разве ж меня слушает? Не было ещё дня, чтоб она куда-нибудь за тридевять земель на нём, на велосипеде этом, не отправилась. О прошлой неделе раз было дело, нам пришлось самим себе обед сооружать. Нам — это мне да вот вашему молодчику, парень-то он умный, всё видит, всё слышит, только сказать не умеет… сидит там у себя наверху в опочивальне… Я давай его кричать, звать, чтоб вызволил меня из кресла. А то б нам так и сидеть без крошки и без маковой росинки с рассвета и до заката. Ну, он спустился да и сделал гренки по-валлийски с сыром, пришлось его, конечно, поупрашивать… Вообще, должна я вам заметить, не так он непутёв, как кажется…</p>
   <p>Несколько времени Поттеры не могли вымолвить ни слова. К счастью, в этот момент, продолжая напевать под нос, явился с утренней службы Дэниел и спас положение. Он тут же по-пасторски оглушительно поздравил всех с Рождеством и прошёлся по гостиной, так что в ней сразу сделалось тесно. Дэниел отметил мгновенно, что Маркуса нет, и отправился за ним наверх. И вот уже бледный подросток стоял на нижней ступеньке лестницы. Билл поднялся со стула (не обращая внимания на громкий шёпот миссис Ортон: «Ни за что, сударь, не вставайте!»), сделал пару шагов навстречу сыну и церемонно протянул руку. Маркус, с некоторой неуклюжестью, но, впрочем, добросовестно, подержал руку Билла в своей руке, затем поворотился к матери и, подойдя, без жара коснулся щекой её щеки. В голове у Стефани мелькнул образ огромной прорехи, в парусине или другом подобном материале, зашиваемой поспешно, крупными, неловкими, заметными стежками, но зашиваемой. Дальше полагалось вручать друг другу подарки, что она и предложила.</p>
   <p>Подарки оказались на удивление однообразны. Маркус получил несколько безымянных рубашек и носков. Дэниел — тоже некие предметы одежды, часть которых он сможет носить, а часть нет, — носки, шарф, галстук, причём всё это было не чёрного цвета, а как будто нарочно предназначенное к тому, чтобы распотешить. Стефани достались различные кухонные штуки и постельное бельё, ни единой книжки; а вот Фредерике — книжки сплошь, включая талончик от миссис Ортон на получение книжки в магазине. Биллу подарили книги, табак, от Маркуса ему был книжный талон с изображением «Переписи в Вифлееме» Брейгеля, Билл несколько раз талон перевернул, словно на обороте ожидал увидеть какие-то особые слова, но там было лишь дежурное, по пунктиру аккуратно написанное «Счастливого Рождества! Маркус». Стефани удалилась на кухню, готовиться к подаче на стол главного блюда. Дэниел умело, хотя и слишком явно, перевёл воспоминание миссис Ортон о том, как она некогда запекала на Рождество свиную корейку, в воспоминания всех собравшихся о прежних праздниках. Повспоминали о том, как довольствовались малым на рождественском столе во время войны. Поговорили о недавно возникших индюшачьих фермах. Билл попросил у хозяев штопор и открыл принесённые им бутылки бужоле. Одна бессмысленная фраза за другой растворялись в воздухе, но каким-то чудом удерживали праздничный сход вместе.</p>
   <p>На кухне в это время Стефани сражалась с индейкой, которая источала жир и скользко ворочалась на блюде. Лицо Стефани от жары и от усилий покрылось бисеринками пота. Но более всего она страдала от своего воображения, от непомерного груза его точности. Во всех членах семьи, собравшихся в гостиной, у каждого из них, в душе жила своя форма ярости, раздражения на предписанные нормы поведения. В первую очередь это, конечно, относилось к Биллу. Если уж медики вынесли заключение о том, что отец неблагоприятно воздействует на психику сына, то при их встрече после перерыва неминуемо должна присутствовать неловкость, трёпка нервов. С другой стороны, существует ведь и бесконечная английская способность сглаживать тяжёлые события, не видеть дурного, притворяться, что всё ладно. Нельзя сказать, чтобы Билл в последнее время совсем не выказывал умения не замечать неприятную правду, особенно в части, касавшейся Маркуса.</p>
   <p>Была ещё и Уинифред, которая долгое время пыталась передать сыну собственный опыт пассивного сопротивления вспышкам Билла, но в итоге лишь — как, наверное, ей теперь самой кажется! — предала его маньяку-мужеложцу, религиозному соблазнителю. Однажды она призналась Стефани (а Стефани она доверяла, хотя в принципе неохотно делала дочерей конфидентками), что чувствует страшное физическое отвращение, вплоть до наваждения, к Лукасу Симмонсу и к тому, что он мог делать с её сыном, — что́ именно, не уточняла. «Это тошнотворно, тошнотворно! — сказала она, содрогнувшись. — Меня вырвало, <emphasis>по-настоящему</emphasis>». Стефани могла только догадываться, не распространяется ли это отвращение также и на самого Маркуса. Маркус целые области мира считал для себя неприкасаемыми; Уинифред с трудом заставляла себя соприкоснуться с определёнными вещами.</p>
   <p>Что касается Фредерики, Стефани чувствовала: Фредерика относится ко всему происходящему терпимо, но с некоторым сторонним нахальством, зная, что скоро уедет…</p>
   <p>Миссис Ортон желала, чтоб её замечали, желала понравиться, но достигала противоположной цели…</p>
   <p>И наконец, был Дэниел, который недоволен, может быть, даже сердит, а вот почему, Стефани невдомёк. Слышно, как он по-священнически бодрячествует, выставляя в глупом виде и себя, и свой сан. Это верный знак того, что на душе у него неладно…</p>
   <p>В себе же Стефани чувствовала ту особенную ярость, какую испытывает всякая хозяйка, когда еда готова, а гостей за стол никак не засадить. И вместе она чувствовала в себе раздражительность, плаксивость; кажется, никому до неё по-настоящему нет дела. Она внесла в гостиную брюссельскую капусту, отварные картофелины и улыбалась, улыбалась во все стороны, как положено.</p>
   <empty-line/>
   <p>И начался праздничный ужин. Рты сделались заняты едой, а не разговорами. Дэниел резал ломтиками пухлую индюшачью грудь, вытаскивал жилы из отрезанных ног, добывал для всех начинку длинной ложкой. Маркус вызвал небольшой переполох, отказавшись от мяса. Он ничего не сказал, лишь посмотрел, и стало ясно: от вида мяса его воротит. Мягкая Стефани на миг страшно рассердилась, оттого что небрегут её вкусной подливкой, работой по зашиванию индейки, всеми поварскими стараниями. Миссис Ортон сочла за долг выговорить Маркусу (наблюдая, как тот без аппетита ковыряет маленькую кучку брюссельских кочанчиков и каштанов): «Не оттого ли ты, дружочек, такой худой да болезный, что в еде очень уж переборлив?» Фредерика пришла на выручку, заявив: «А что, каштаны — отличный источник белка» — и наложила себе ещё одну порцию.</p>
   <p>Гости разгорячились, раскраснелись, лица рассиялись, залоснились… Когда миссис Ортон предложила всем послушать по телевизору рождественское обращение её величества, единственный протест, на который оказался способен Билл, был достать из принесённого «погребка» и откупорить бутылочку бренди. После чего Билл свернул сигаретку из подарочного табака, откинулся на спинку стула и открыл одну из подаренных ему книг, время от времени, впрочем, украдкой поглядывая на сына. Который присутствовал, сидел на своём стуле, но с закрытыми глазами на лишённом всякого выражения лице… Ладно, подумала Стефани позднее, это не больше и не меньше того, на что можно было рассчитывать: уместная и разумная встреча близких людей, которые, возможно, не стали бы встречаться охотно, по доброй воле. Тем не менее от первого бокала хереса до мгновенного голубого пламени, облизнувшего пудинг, вечер прошёл — по её меркам — вполне <emphasis>цивилизованно</emphasis>. Вели себя хорошо.</p>
   <empty-line/>
   <p>Дэниел не был доволен, не был счастлив. Стефани не могла понять этого его несчастья: как ни преуспела она в улавливании его отношения к церковным старостам, рубашечным перламутровым пуговицам, яростным вспышкам Билла, ленивому природному снобизму четы Элленби, она не способна была понять, как он воспринимает эмоционально в тот или иной момент её саму или себя вместе с ней. С обидой, даже какой-то заносчивостью она думала, что он не в состоянии вообразить всю её физическую битву с индейкой, её гнев — и стыд от собственного гнева — на Маркуса, с его вегетарианской причудой. Однако в действительности Дэниел как раз-то и представлял всё это вполне живо и, конечно, почувствовал её радость и облегчение оттого, что разговоры о том о сём, а после и застолье шли своим чередом. Он знал не понаслышке, как преуспели англичане в искусстве «не разговаривать друг с другом». У него в приходе была не одна супружеская пара, взявшая за правило годами общаться между собой записками или через соседей. Но помимо таких супругов, были ведь ещё единоутробные братья или сёстры, родители и дети, которые заморозили своё словесное общение навсегда, кто из страха или мести, а кто от безнадёжности или просто из мелкого закостенелого упрямства. Он знал, каково это для Маркуса — оставаться в гостиной, терпя на протяжении трёх часов кряду дежурнейшие, ни капли не занятные рассуждения отца.</p>
   <p>Но Дэниел не был радостен. Он думал о том, как желал заполучить Стефани. Заполучить её одну, а не целый её дом. И право ж, не стоило дарить ей сегодня эту прекрасную, эту дивную ночную рубашку, кремовую, с изящными сборками: он видел, какой завистливый взгляд бросила она на книжки Фредерики; понял он теперь и то, что лишь наполовину почувствовал давеча — при сцене любования телеграммами: в Стефани живёт ощущение утраты, поражения. А он и сам невесть какой победитель: один в своём мрачном стоянии, один в своей работе в безымянных домах и гостиных.</p>
   <p>Он ещё раз оценил всех присутствующих, включая себя. Три разные группы людей. Бледные, словно готовые иссякнуть из глаз, из памяти Поттеры: Уинифред, Стефани, Маркус. Огненные Поттеры: Билл с Фредерикой; нынче их переговорила мать самого Дэниела, но им по плечу бесконечно метать эгоцентричные речи-стрелы — параболы, сравнения. И наконец, он сам и его мать, увесистые создания из плоти и крови. Мать, разумеется, ужасная, зловредная надоеда. И обжора. Все сегодня видели, как она метёт всё подряд со стола, и бледные, никаковские птички-Поттеры, и огненно-речистые Поттеры, и отдельный в деле еды, щепетильный Маркус, который теребит, ломает вилкой зелёные шарики, чтоб их отвергнуть. А его, Дэниела, ребёнок, который ещё только должен родиться, уже отягощён грузом всех этих людей. Если не суждено ему родиться больничной Мэри, то уж суждено наверняка, генетически, походить на миссис Ортон, или на Маркуса, или на эту ужасную Фредерику. Ведь он плоть от их плоти, кровь от их крови.</p>
   <p>Насторожённо, почти суеверно смотрел он на матерей за столом. Собственная его мать, в приторном настроении, плела какую-то небывальщину про его детство (а в действительности только и было, что он день за днём, как проголодается, без лишних слов наворачивал сардины вилкой из консервной банки, а она спала с утра до вечера). Уинифред, истончившаяся, расточившаяся от самоуничтожения своей жизни, от многолетнего подчинения своего «я» этим прожорливым бледным или огненным сущностям. Стефани, двойная, сама в себе заключённая, как яйцо, настолько ненарушимая, что ни Чарли не устрашит её, ни Мэри не поколеблет её спокойной уверенности… Что же получится из этого ребёнка, его ребёнка, мальчика или девочки? Он вдруг почувствовал, что матери, вообще все члены семьи — таят угрозу (как раньше, в больнице, ощущал угрозу от больничных детей).</p>
   <p>Он шепнул Стефани расслабиться, посидеть спокойно, а сам отправился на кухню, поразмыслить в одиночестве, а заодно с пользой — помыть посуду. Однако одному пришлось быть недолго, на помощь явилась Фредерика. Вот уж кого ему меньше всего хотелось видеть, тем более что и быстрое вытирание тарелок не относилось к её способностям. Получив в руки полотенце, Фредерика первым делом обмахнулась им от жары. Потом сказала:</p>
   <p>— Ну что, вроде нормально прошло?</p>
   <p>— Ага.</p>
   <p>— Тут всё же попрохладнее, хоть какой-то воздух есть. Не могу находиться среди засыпающей публики.</p>
   <p>Ему и самому, если честно, надоело сидеть за столом, клевать носом. Хотя, сказал он уже вслух, воздуха что в гостиной, что в кухне мало, с самого рассвета печёт плита. Протянул Фредерике чистую мокрую тарелку.</p>
   <p>— Правильно, мне надо тренироваться. Я ведь уезжаю через неделю-другую. Буду помощницей. Во французской семье. Ну и заодно <emphasis>gouvernante</emphasis>. Зато смогу <emphasis>parler Français</emphasis>.</p>
   <p>— Что ж, неплохо.</p>
   <p>— Я думала, правильно ли мне оставить маму одну. Она в угнетённом состоянии. Но она не видит во мне пользы. Все невзгоды поверяет Стефани. Я сбоку припёка. Может, оно и к лучшему. Пора мне отсюда двигать, верно?</p>
   <p>— Очень может быть.</p>
   <p>— Ты меня не очень-то жалуешь. До меня это только недавно дошло. Я всё решала, нравишься ли ты мне. Поняла, что да. Но вижу, что без взаимности.</p>
   <p>Дэниел вручил ей ещё одну тарелку и ответил:</p>
   <p>— Не в моих правилах много раздумывать, что нравится, а что нет.</p>
   <p>— Знаю. Но раздумывать и не обязательно. Оно ведь само проявляется. Я надеюсь, что тебе понравлюсь, постепенно. Мы же теперь, можно сказать, родственники на всю оставшуюся жизнь… Эх, лучше не надо каждый раз устраивать это семейное Рождество. Я мечтаю проводить время с людьми, которых <emphasis>сама выберу</emphasis>. А ты не боишься потерпеть поражение?</p>
   <p>— Чего-чего?</p>
   <p>— Ну… я смотрю… ты прёшь вперёд как бульдозер — как я. Ты не боишься, что на самом деле ты из другой категории людей… людей, которые останавливаются, оглядываются и страдают?</p>
   <p>— Все так делают.</p>
   <p>— Нет. Некоторые люди не знают <emphasis>поражения</emphasis>. А некоторые — пораженцы. Посмотри на людей за столом. Ты — не такой.</p>
   <p>— Разве? — переспросил Дэниел, передавая очередную тарелку, и тут же пожалел о вырвавшемся слове.</p>
   <p>— Выходит, Дэниел, ты тоже чувствуешь, как тебя… пригнетает?</p>
   <p>— Ничего такого особенного. Это неизбежно. И сладить с этим нетрудно. Ты просто молодая, излишне драматично воспринимаешь.</p>
   <p>— Тоже мне мудрец, сколько тебе самому лет-то?</p>
   <p>Дэниел засмеялся. Ему было двадцать четыре.</p>
   <p>— И знаешь ещё что, лучше убери Маркуса из своего дома, — прибавила Фредерика, лязгнув пучком вилок и ложек.</p>
   <p>— Зачем, он же никому не мешает.</p>
   <p>— Ты уверен? Мне так не показалось. Он поглощает энергию. Как автомобильный амортизатор… ну или как там его… антивещество.</p>
   <p>С этим Дэниел в душе был согласен, поэтому вынужденно промолчал. Фредерика изучающе смотрела, как Дэниел отскребает, отмывает противни. Его торс и живот нависают над раковиной, рукава рубашки закатаны, виднеются чёрные волосатые руки; густая грива чёрных волос от усилий взъерошилась. Большой мужчина на маленькой кухне, в невыгодном ракурсе, вид полусзади. Жаль, так и не подружились. А впрочем, не столь важно. Её сердце уже полно предвкушением будущего, это какое-то яркое, бескрайнее, залитое солнцем пространство, которое она пролетает, рассекает проворно трассами своих собственных, сияющих дорог. Отныне в жизни Фредерики Поттер останется совсем немного места для этой кучки людей, не слишком милых, но своих, сгрудившихся на стульях в тесной гостиной. Для Дэниела оно может быть и хорошо: смысл его жизни так или иначе вертится вокруг внутреннего преобразования, всех этих преображений, трансфигураций, консекраций, ему всё это ведомо и на простом языке, и на мудрёном. А ей оно незачем. Она уронила и разбила один из фужеров, подаренных на свадьбу Стефани. Дэниел замёл осколки.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>4</p>
    <p>Юг</p>
   </title>
   <p>Отправляясь в Ним, Фредерика не имела настоящего понятия о том, что такое юг. Знала, что Ним — провинциальный город, и была этим несколько разочарована, «провинциальность» воображалась ею в духе английских романов девятнадцатого века, и совсем не в роде римской <emphasis>провинции</emphasis>, Прованса. Как и всё её поколение тяготея к городам, она думала о Париже, ярких огнях. Из Парижа у неё было заказано отдельное купе — не из-за расстояния («Хотя путь на юг, наверное, долгий»), а из-за времени суток («Не сидеть же всю ночь перед окошком!»). Когда она садилась в свой спальный вагон, у неё состоялись прения с проводником, весьма приятные, на чистом французском: можно было пощеголять сюбжонктивом и условным наклонением и в нужный момент, в ответ на отрицательный вопрос, ввернуть правильную форму «да» (<emphasis>si</emphasis> вместо <emphasis>oui</emphasis>). Однако в споре победить не удалось: на её английском билете проводник упорно читал 7 как французскую цифру 1. Фредерика попыталась объяснить: во Франции 7 пишется с поперечным хвостиком, но в агентстве Томаса Кука (что в Калверли, в Северном Йоркшире) об этом не знают. Проводник молвил: в купе номер 1 уже раздевается некий пассажир. На вопрос по поводу купе numéro sept проводник ничего не сказал, зато разрешил постоять у окошка в проходе, а вагон уже плавно побежал вдоль перрона. Замелькал — под лязг вагонных сцеплений, сквозь узловатые сети проводов — Париж, с его чужестранными, в воздухе висящими сотами крошечных светящихся оконец. Какой-то невысокий человечек, по-компанейски прислонясь локтем к её локтю на перилах вагонного окна, услужливо предложил ей французскую сигарету «Голуаз». Верная своему обыкновению не отказываться от подарков, она взяла сигарету и, всё ещё ликуя от звуков своего французского голоса, что французы её понимают, отвечают ей, — сообщила попутчику, что направляется в Ним погостить в одной семье. Наверное, она с радостью рассказала бы ему гораздо больше, всякое-разное и даже не совсем подобающее, лишь бы слышать, как известное ей, старое, перевыражается в словах нового языка. Ей очень повезло, сказал попутчик, она увидит юг весной, а уж как пахнет маккия!<a l:href="#n_36" type="note">[36]</a> Тут воображение Фредерики впервые по-настоящему встрепенулось о юге. Сам-то он едет в Сен-Рафаэль, продолжал попутчик: путешествуем, продаём ликёры, в основном гостиницам. Готов предложить мадемуазель отведать «Куантро», «Гран-Марнье», шартрез, если у мадемуазель негде приклонить голову в этом вагоне.</p>
   <p>Фредерика ответила живо, что это славная мысль. Хотя и видела — собеседник слишком волнуется о том, как разрешится предложенная им увертюра. Подобное волнение — отталкивает, а не привлекает, Фредерику не тянуло оказаться запертой на ночь в купе с этим <emphasis>беспокойным</emphasis> человеком. С другой стороны, не хотелось до рассвета стоять в проходе, нанизывая французские слова. Вернулся проводник и объявил, что по счастливому стечению обстоятельств у него имеется свободное купе, пассажир почему-то не явился. Он впустил Фредерику в купе и стоял за порожком, возможно ожидая чаевых, но Фредерике благодарить его было не с руки, в её распоряжении имелись лишь крупные купюры. В результате она с некоторой поспешностью затворила дверь, оставив снаружи и проводника, и разъезжего торговца ликёрами. Одиночество купе просто восхитительно, разъезжий торговец тут же был благополучно забыт.</p>
   <p>Частично раздевшись, она зашлёпала по твёрдому, убегающему полу — в чулках, поясе для чулок, комбинации и лифчике. Поизучала кольца-вешалки для полотенец, раковину умывальника под крышкой, оплетённую бутыль с водой. Попыталась что-то разглядеть сквозь смотровое отверстие в опущенной шторе, когда станция с грохотом миновала так быстро, что ни названия не прочесть, ни разобрать узоров чугунных парапетов. Чёрные массы кустов, или каких-то камышовых зарослей, или осок мгновенно, под вой припустившего локомотива, вытянулись неразличимо и продолговато. Ей всё это очень нравилось! Нравилось находиться одной в этой тёплой, освещённой коробочке, а тёмный мир пусть стремится себе мимо. Она свернулась на кушетке, полюбовалась своими длинными ногами, подумала о <emphasis>влечении</emphasis> (разумеется, не к торговцу ликёрами), почитала немножко «Мадам Бовари», немножко «Цветы зла» Бодлера, а потом вдруг проглотила целиком роман Марджери Шарп<a l:href="#n_37" type="note">[37]</a>, который, повинуясь безотчётному порыву, купила на вокзале в Лионе… За окошком стал заниматься рассвет, и она подняла штору. Перед ней на необозримом, бледно-лимонно-сером пространстве — ряды каких-то странных древесных созданий, грубых и сильных, но почему-то с плоско, ровно срезанными макушками. Ряды эти не проносились мимо, потому что не имели конца, стояли бесконечными ровными шпалерами. Она даже не сразу и поняла… Лоза в её представлении вилась по решёткам, свешивалась по беседкам, карабкалась вверх. Эти же виноградники, узловатые, корявые, точно корни, принадлежали самой земле, которая, покуда ещё холодная, вот-вот должна была прямо на глазах нагреться от неистово яркого солнца, готового выглянуть из-за горизонта.</p>
   <p>Она стала одеваться; наряд был продуманным. Приталенный зелёный твидовый пиджак, в ёлочку. Юбка-тюльпан. Туфли-лодочки на каблуке, очень простые. Бархатная шляпка с вуалеткой (ещё дома укоротила ножницами). Немного загадочный вид имело лицо: стрелки, наведённые карандашиком, смазались, то ли от постоянного качанья вагона, то ли ещё отчего. Она полагала, что можно одеваться дёшево и <emphasis>изящно</emphasis>, если создать скупую благородную линию. Иногда это ей удавалось, иногда же вид получался как у особы лёгкого поведения или же, напротив, слишком постно-унылый. В это утро, спускаясь боком по стальной лесенке — в юбке-тюльпан, на пятисантиметровых каблуках — в песчано-жёлтый Ним, она соединяла в себе, пожалуй, все три впечатления.</p>
   <p>Семья Гримо в своём письме сообщила, что встретят её на синем «корвете». О семье она начала думать только сейчас, до сих пор они были лишь средством для достижения заветной цели, побега Фредерики Поттер из Блесфорда и Йоркшира. На другом конце перрона появился крупный мужчина с мальчиком. Фредерика заковыляла к ним на каблуках, волоча за собой тяжёлый чемодан. Встречавшие представились: месье Гримо, Поль-Мари. На Поле-Мари были шорты (каких в Англии не носят), с длинными белыми носками; ноги загорелые до коричнево-оливкового цвета. Фредерика не удостоила его большим вниманием. Гримо-отец с улыбкой подхватил её поклажу. Был он широк в поясе, с седым ёжиком на голове; лицо загорелое, с морщинами от улыбки вокруг рта; на руке кольцо с печаткой, золотая змейка обвилась вокруг халцедончика. Вальяжный, раскрепощённый человек. Спросил Фредерику, как ей доехалось. Она рассказала, уже садясь рядом с ним в автомобиль, по-прежнему радуясь от звука своего французского, про курьёз с проводником. Месье Гримо рассмеялся. Ловко развернувшись от вокзала, он быстро повёл машину по улицам Нима, выбрался на окраину и покатил прочь от города, по прямой дороге, обсаженной платанами; справа и слева шли прекрасно-дикие, но явно возделанные поля. Гримо непринуждённо, с воодушевлением принялся рассказывать и объяснять всё про здешний край и природу. В этом была своя особая просветительская французская и провансальская страсть, которую Фредерика, не имея культурного опыта и не отсортировав ещё впечатлений, не могла взять в толк. Они ехали и ехали по дороге, а чудесный небесный свет разгорался всё ярче.</p>
   <p>Эти поля, говорил Гримо, — о, это лавандовые поля, получение лавандового масла — важнейший, исконный промысел провансальцев! Но вообще-то, она попала в Лангедок, что не следует путать с Ланг д’ойль (это уже название средневековых диалектов центральной и северной Франции!). И он принялся рассказывать о трубадурах и сеньорах и тут же самым естественным образом запел, ничуть не смущаясь, перемежая одну песню другой, про лаванду, про миндальное дерево в цвету, про любовь, и всё это пелось на непонятном ей провансальском наречии. Фредерика смотрела на уходящие к горизонту гребни пыльно-зелёно-серых кустов лаванды и воображала, как вскоре вспыхнут они густым сине-алым. Земля лежала ничем не затенённая в этом жёлтом свете; вот ещё виноградники, вот в поле ещё какие-то молодые зелёные побеги (кукурузу она не узнала). Позднее, когда она поедет сюда, на юг, уже тридцатилетней, а потом и сорокалетней, поедет прицельно, располагая благоприобретёнными сведениями о разных занятных местечках, в которых стоит побывать, о местной кухне и винах, о лучших кафе из справочника «Рутье», о давно исчезнувших песчаных дюнах, — она попытается вспомнить свои самые первые впечатления, своё свежее удивление от этого края, которое она пережила в тот первый день на самом деле вполсилы, оттого что её зрение ещё не созрело. Всё тогда пало на её новые, неподготовленные, грубые чувства — неразборчиво-грубым и новым, пыльным и ярким. Лишь запахи, начально-весенние запахи юга, легче ощутимые и застревающие в памяти, и вспоминались впоследствии. Пахучие растения среди камней, можжевельник, розмарин и тимьян (она знала названия, хотя не была уверена, как они выглядят), орегано (даже имени не знала). К propriété, поместью, они подъехали по длинной аллее <emphasis>tilleuls</emphasis>, это слово (липа) она знала, оно жило в её французском словаре, но только сейчас внезапно связалось с формой дерева и волнами запаха. Гримо в этот миг рассказывал, как делают из сушёных цветков липы <emphasis>tisanes</emphasis>, и упомянул как-то неопределённо Марселя Пруста. <emphasis>Tisane</emphasis> (настой), как и <emphasis>tilleul</emphasis>, был в лексиконе Фредерики, но лишь как слово, название, а не как вещь, и пройдёт какое-то время, прежде чем она поймёт эту связь с Прустом, который вошёл в её сознание благодаря кошмарному сну перед вступительным экзаменом в Оксфорд. Этот сон она и вспомнила под рассказ Гримо под плывущими мимо душистыми ветвями.</p>
   <p>Ей снилось, будто её заперли в школьной библиотеке, на столе лист чистой бумаги, и нужно письменно ответить на один-единственный вопрос: «Сравните метод повествования в Прусте и „Томе Джонсе“». Ни о том, ни о другом (в этом сне) она понятия не имеет и горько плачет от стыда и бессилия. Когда же она проснулась, то была раздосадована тем, что во сне спутала две разные категории — человека и книгу, — а ведь эта логическая ошибка уже частично и даёт ответ на престранный вопрос. «Пруст» — метонимическое обозначение книг, написанных Прустом, тогда как «Том Джонс» — герой одноимённого романа, которого не писал. Долгие годы, вспоминая случайно этот сон, она не могла отделаться от тех эмоций, стыда и раздражения, — даже после того, как в 1969 году на вечеринке некий психолог доложил ей, что такие сны весьма часто снятся тем, кто в жизни с успехом сдаёт настоящие экзамены любой трудности. Тогда же, в 1954 году, Фредерика мрачно задумалась о том, какое фиаско потерпела в сновидном странном испытании, а машина уже въезжала под арку — если не средневекового, то ренессансного обличья — во внутренний двор. Будет идти время, десять лет, двадцать лет, тридцать лет, и с годами первое впечатление от поместья Нозьер обретёт совершенство и, как ни странно, первородность (подобно тому как наше сознание, лишь очистившись вдруг от потока повседневных занятий, планов, ожиданий, способно воспринять смерть как чистую правду, и вся наша жизнь прорисовывается, стягивается, как из будущего, так и из прошлого, к этой единой точке осознания). Двор огорожен был стеной золотистого камня в пятнах лишайника, чистейшая пыль лежала на этой стене. Кудахтали, бегая по двору, куры.</p>
   <p>Мадам Гримо, с собранными наверх гладкими чёрными волосами, коротенькая и подбористая, с нерасплывшейся талией, плотными бёдрами, стояла на крыльце; при ней были две дочери подросткового возраста, нескладные и нахмуренные, с ними-то и предстояло заниматься Фредерике. За этой группой маячили, перемещались фигуры в чёрных платьях — первые средиземноморские прислужницы в чёрных платьях, которых она увидела. Начались многочисленные вежливые приветственные рукопожатия, Фредерика, движимая отчасти природой самого языка, выдала несколько французских фраз, изящно выражавших благодарность. Затем, уже в доме, в столовой под каменными сводами (стены были темны, пол выложен из плитняка), за огромным дубовым столом, ей предложили чашку горячего шоколада, огромный кусок французского багета с хрустящей корочкой, несолёное сливочное масло (опять-таки первое в её жизни!), а также <emphasis>конфитюр о сериз</emphasis>, конфитюр с кусочками вишен. По лестнице с каменными ступенями и перилами кованого чугуна её провели наверх в её огромную комнату, стены которой выкрашены в густо-тёмно-голубой цвет. Он напомнил ей открытку с картиной Ван Гога «Звёздная ночь» и даже ещё сильнее — афишу фильма Лоуренса Оливье «Генрих V», её фон с геральдическими лилиями. Эта порошистая синяя темнота её изумила: в Англии никому б не пришло в голову красить комнату в такой цвет, чем-то даже напоминавший бельевую синьку. Пол выложен плиткой, блёкло-голубой и тёмно-желтой. Кровать высокая, к тому же с пологом, застелена хлопчатобумажным, крючком вязанным покрывалом с шишечками и кружевными просветами. Имелся умывальный столик с рукомоем, фарфоровой раковиной, ведром для грязной водицы. Эта комната размерами вдвое превосходила гостиную в домиках на двух хозяев в Учительской улочке в Блесфорде. Ни большого, ни маленького письменного стола в комнате Фредерики не было, зато присутствовал, как и полагается в спальне, целый набор мебели — гардероб, комод, шифоньер (тяжёлые, в жёлтый тон выкрашенные). Всё тут чужеземное. И это чрезвычайно занятно. Столько непривычных <emphasis>вещей</emphasis>! Вместе с тем Фредерика чувствовала себя совершенно опустошённой. И к собственному ужасу, испытала мимолётную тоску по коврам, книжным шкафам, маленьким распашным оконцам, рукотворным отопительным устройствам — по всему английскому, хорошо знакомому.</p>
   <empty-line/>
   <p>Позднее, по крайней мере на протяжении целого ряда лет, она не была способна представить это время в Провансе как часть своей жизни, поэтому вряд ли стоит сейчас рассказывать о нём читателю излишне подробно. Воспоминания Фредерики об увиденном были куда менее подсознательными и непреложными, чем у Стефани или даже у Маркуса. Её голова, в отличие от их голов, была замкнута сама на себя, отталкивала всё внешнее и постороннее — что-то <emphasis>не</emphasis>личное туда впускалось лишь ради решения какой-нибудь неотложной интеллектуальной задачи. В 70-е годы, когда в культурном слое открылись ей прожилки воззрений Эзры Паунда на живые и отживающие культуры, воззрений, во многом связанных с Провансом, она задним числом поняла, что лёгкие, непринуждённые лекции Гримо о родном крае, фольклоре, языке (в гуще которого она очутилась) и были признаком живой энергии в провансальской общине, тогда как у неё на родине, в английском Йоркшире, исторический праздник культуры уже отцвёл, остались лишь жалкие потуги, эрзац-энергия. Билл Поттер как йоркширский почвенник мог кое-чем гордиться: его слушатели-вечерники — общим жаром сравнявшись с членами социалистического фабианского общества — собирали местные слова, описывали характерные примеры общественного поведения, семейных взаимоотношений. Однако подопечные Билла не обладали ни солнечной живостью натуры Гримо, ни его ясным пониманием, что́ именно из наследия надо хранить, чем делиться с миром.</p>
   <p>Эта семья не была её собственной, более того — её собственную, отсутствующую и размётанную, заставила резко отступить в тень. Эта семья оказалась к ней очень добра. Гримо был капитаном судна, ходившего между Марселем и Тунисом. Его не бывало дома по неделям; он возвращался, тяжело гружённый алжирскими <emphasis>gigots</emphasis> (задними ножками барана), канистрами оливкового масла, мешками бобов. Поместьем управляла мадам, оно было большим, но не «требующим больших трудозатрат» (это выражение, впрочем, обогатит лексикон Фредерики лишь примерно в 1960 году). Поместье включало гектары виноградников (сколько именно, она так и не узнала), а также персиковые и вишнёвые сады, гряды с дынями, огород. Здесь был избыток итальянских работников, сезонных в саду, и постоянных служанок в доме, так что «помощницей по хозяйству» в подлинном смысле ей быть не пришлось.</p>
   <p>Два или три новых, необычных, хозяйственных навыка она, впрочем, приобрела (это притом, что собственную кровать ей застилать было незачем). Она научилась ежедневно срезать спаржу на широких, валками устроенных, даже горбатых каких-то грядах, за золотистыми стенами двора. Выглядывала вновь проклёвывавшиеся лиловые головки и острым, но туго раскладывающимся от земли и песчинок ножом ловко срезывала их чуть под землёй. Она также научилась помогать в приготовлении блюд, которые сама в 1954 году, как ей тогда казалось, не жаловала. Соус айоли, говядина на пару́, козлёнок, тушённый с вином, помидорами и чесноком, суп из овощей, прокрученных через ручную мясорубку, затейливо заправленные салаты из незнакомых ей листьев и веточек, розово-лиловых, кремово-белых, тёмно-шпинатовых, кудряво-бледно-зелёных. Она была при вертеле, на котором запекались алжирские бараньи ножки, нашпигованные чесноком и анчоусами; нужно было находиться в своеобразной овальной клетке металлических прутьев перед огромным очагом, где пылал жаркий огонь из обрубков виноградной лозы. Она сидела на скамеечке в этой оградке и время от времени приводила в движение вертлюг да поливала барашка маслом и собственным его соком с помощью дьявольского вида длинной ложки.</p>
   <p>Её единственное явное достоинство, хороший французский, оказалось на поверку недостатком. Мари-Клер и Моника не преуспели с ней в английском, потому что были напуганы ею, а она — ими. Она добросовестно переписывала их домашние работы на добропорядочном английском, но беда заключалась в том, что она — по крайней мере в те годы — ещё не почувствовала в себе наследственно-семейного учительского призвания, не умела объяснять принципов, согласно которым исправляла у них в тетрадях грамматику и строение фраз. И хотя их отметки улучшились, знания английского не прибавлялось. Лишь намного позднее ей пришло в голову, что виновата была она сама, самодостаточная в учёбе и эгоцентричная: угрюмое невежество сестёр казалось ей неисправимой чертой их натуры. Мадам Гримо наблюдала за всем с бодрым благодушием, а однажды заметила, что, по крайней мере, Фредерика оказывает на детей нравственное влияние. Фредерике эти слова показались признаком чудовищной непроницательности. Однако позднее, уже в Англии, она подумала, что это ведь могло быть произнесено и с иронией, — впрочем, к тому моменту она уже забыла — по какому поводу и с какой интонацией? — только помнила, что было это в Ниме, на ступенях Мезон Карре, древнеримского храма, на жутком припёке, где в каменном сиянье носился жаркий воздух.</p>
   <p>Они постоянно предпринимали благожелательные попытки её развлечь. На второй день ей, интеллектуальной акуле, выдали резиновый мячик на резиновом шнуре, закреплённом в деревянном ящичке с противовесом, и деревянную ракетку, чтобы отбивать этот мячик. Она стояла во внутреннем дворе, честно и торжественно пытаясь играть в эту игру, джокари, но игра не ладилась. В свои семнадцать она испытывала скованность мышц, и не голод движений, а девичий голод. Все служанки, вместе с мадам Гримо, делая свои обычные домашние дела, наблюдали за ней из дверей и окон. Фредерике это напомнило — <emphasis>mutatis mutandis</emphasis>, с необходимыми поправками, прежде всего в части намерений, — но тем не менее напомнило «Большие надежды», как мисс Хэвишем наняла мальчика Пипа, чтоб приходил к ней играть, и там был двор заброшенной пивоварни, где происходит первая встреча Пипа с Гербертом Покетом (Фредерика всегда испытывала досаду оттого, что не могла этот диккенсовский двор наглядно вообразить).</p>
   <p>Её брали с собой повсюду. На рассвете на крытый рыбный рынок, выбирать рыбу для знаменитой марсельской ухи буйабес (что не внушило ей никакой романтики: ещё не были прочитаны ни описание великой ухи в каланках у Форда Мэдокса Форда<a l:href="#n_38" type="note">[38]</a>, ни описание видов и причудливых цветов рыбы на прилавках в кулинарной книге Элизабет Дэвид). Вместе с мадам Гримо она посетила её портниху, в ателье имелся коренастый, регулируемый манекен французских форм мадам Гримо, без головы, на металлической ноге. На каждом шагу были знакомые, все то и дело останавливались друг с другом поболтать. В ателье, помнится, были попугаи-неразлучники, а также чёрный кофе с печеньем <emphasis>langues de chat</emphasis>, кошачьи язычки. Неразлучники, впрочем, в её воображении почему-то вскоре превратились в одного-единственного большого сторожевого попугая, на металлической ноге. Она посещала соседние propriétés, отхлёбывала из бокала маленькими глоточками аперитив (а наливался бокал из бутылки, не имевшей этикетки), отведывала белый портвейн — на верандах, в беседках, увитых глицинией, под акациями. В двух из этих семей были молодые люди мужского пола, сыновья и наследники, которым предстояло унаследовать землю предков: серьёзный молчун Мишель, шумный Дани, который знал одно английское слово — «блуджинсы»; а ещё была девушка Дани, раздражительная и темпераментная Ламбретта, взбивавшая мыском туфельки бледную, чистую пыль. Сыновья её <emphasis>заинтересовали</emphasis>, особенно Мишель, но она сразу поняла, что для них незрима, не вполне реальна, как — часто, практически всегда! — бывает нереальна любая няня-иностранка, помощница по хозяйству. Она много говорила при них, они оборачивались, удивлялись её французскому, но говорили об этом промеж себя, к ней не обращаясь; она подумала, что представляет собой для них что-то вроде шарманки, ей же хотелось не только мужской близости, но и восхищения.</p>
   <p>Когда был дома месье Гримо, предпринимались более осмысленные культурные вылазки. Однажды они отправились в нимский (древнеримский) амфитеатр, залитый светом прожекторов, где смотрели оперу «Мирей». На этой же арене в другой день происходил бой быков. Она честно желала познать эстетический восторг этого действа, увидеть и понять «момент истины», пускай даже зрелище её оттолкнёт. Но увидела лишь медленный, малоизобретательный, мешкотный и надсадный убой, от которого её (с её типично английской любовью к животным) в прямом смысле замутило. Что немало огорчило Гримо, ведь он был <emphasis>aficionado</emphasis> и ещё накануне ей рассказывал о происхождении этого испанского слова, означающего ярого любителя корриды, от латинского <emphasis>affectio</emphasis>, тяга, склонность, любовь. Амфитеатр с его ареной вдруг как будто дохнул ей прямо в ухо и ноздри — своим столетним запахом кровопускания, — однако даже и это не могло её взволновать — может быть, потому, что нимцы не рычали, требуя крови, в отличие от римлян, но пеклись себе приятно на солнышке, оживлённо обсуждая тонкости работы с плащом. В какое-то мгновение, правда, Фредерика почувствовала: они взметнулись, словно в каком-то припадке, зашипели, заулюлюкали, — но Гримо тут же объяснил ей, что это они стихийно выражают своё неодобрение художнику Пикассо. Вон там, на противоположной трибуне, его можно с трудом разглядеть — коричневое личико в чёрном берете. Толпа, объяснил Гримо, считает его искусство шарлатанским! Фредерика тщетно попыталась вообразить английских футбольных болельщиков на трибунах, столь же истово и коллективно ополчившихся на какого бы то ни было современного художника… и вдруг вспомнила репродукции Пикассо на стенах кабинета Александра Уэддерберна в школе Блесфорд-Райд. Она была тогда влюблена в Александра. Сейчас, находясь вдали от дома с его неразберихой, она была уверена, что по-прежнему Александра любит. Хотя, надо сказать, в Блесфорде этой своей любовью она распорядилась дурацким образом. Вряд ли Александр обрадуется, получив от неё весточку, поди, и думать-то про неё не захочет. Картины Пикассо у Александра на стене относились к «голубому» или «розовому» периоду, все эти арлекины, комедианты-<emphasis>салтимбанки́</emphasis>, необыкновенный «Мальчик с трубкой», в венке из цветов. Странно было сидеть здесь, далеко от Блесфорда, среди солнца и криков, — и видеть в отдалении как бы двоящиеся маленькие кружочки — светлый и тёмный, — лицо и берет художника, который создал все эти произведения. Его линии очень экономны, молвила Фредерика своему спутнику, а тот, с какой-то даже тревогой взглянув на неё, принялся презрительно рассуждать о женщинах с тремя грудями, об одноглазости, о том, что эти, с позволения сказать, картины — куда более инфантильны, чем работы художников кроманьонского периода. Более того, сердито проговорил Гримо, он, видите ли, «открыл» традиционную керамику Валлори́са — лучше б он этого не делал! — по его вине сей промысел, некогда высокохудожественный, выродился в изготовление отвратительных пепельниц с изображениями искажённых быков и примитивных голубок. Пикассо полюбил местную традицию — и погубил её! — с презрением воскликнул Гримо. Фредерика подумала, что подобный взгляд отдаёт мещанством, и лишь позднее поняла, что Гримо был просто правдивый человек. А вот его рисунки корриды, продолжал Гримо, и впрямь обладают определённой художественной ценностью. Фредерика промолчала: этих рисунков Пикассо она не знала, да и про корриду уже невыносимо разговаривать.</p>
   <p>В тот же день в витринах мясных лавок появились кровавые отбивные из мяса убитых на корриде быков, они свисали с крючьев или лежали веером на белых блюдах. Семья Гримо купила и зажарила целый ряд этих отбивных — Фредерике объяснили, что такова местная традиция. Увидев у себя на тарелке эту отбивную, Фредерика невольно поднесла руку ко рту, её замутило при свежем воспоминании о том, как повалилась, дёргая ногами, чёрная туша, как из раны от пики растеклась по лопатке густая кровь, как чертили по песку и опилкам рога, когда тушу волокли с арены. Позднее она узнает, что некто Ж. Оливье, уроженец Прованса, полагал, что самоизувечение Ван Гога в Арле связано с тамошним ритуалом боя быков. Победитель-матадор, пишет Оливье, в качестве награды получает отрезанное ухо поверженного быка. Матадор обходит с ним арену, показывая всем, после чего вручает заветный приз «даме своего сердца или какой-нибудь зрительнице, удостоенной его внимания». (В тот достопамятный день ушами никого не награждали!) Итак, утверждает Оливье, Ван Гог, после перепалки с Гогеном, чувствуя себя одновременно и побеждённым и победителем, отрезал собственное ухо и вручил, в свою честь, даме своего сердца, арльской проститутке<a l:href="#n_39" type="note">[39]</a>.</p>
   <empty-line/>
   <p>Виноградник Гримо давал неплохое <emphasis>vin rosé</emphasis>, розовое вино, которым Фредерика запивала ранний обед, словно водой, но, в отличие от Мари-Клер, Моники и Поля-Мари, водой не разбавляла, полагая, что это как-то по-детски, да и эстетически сомнительно — разводить доброе вино. В результате у неё развились жгучие головные боли, головокружения и устойчивая вялость, которые Гримо, со свойственной им благожелательностью, относили на счёт мистраля, жары, непривычного питания. Возможно, они были даже рады, что после полудня — становясь в этот час смурной и несколько раздражительной — она погружалась на время в глубокий сон.</p>
   <p>Книг в семье водилось мало. Месье Гримо рассказал ей об основании Нима римскими ветеранами, которые приняли участие в победоносном походе Октавиана против Антония и Клеопатры и получили тут в награду земли. Имена этих почтенных легионеров дошли до наших дней — Антонин, Нума, Флавий, Адриан, равно как и эмблема победы над змеем старого Нила — вездесущий, прикованный на цепочку нимский крокодил. Гримо свозил её в Юзéс, куда некогда явился к своему дяде-священнику молодой Расин, и жил здесь на лоне природы, и искал церковного бенефиция, и начал писать пьесы. Юзес, расположенный на холме, представляющем собой пологий конус, всегда был и остаётся тёмно-охристым городком словно бы из других веков, с жёлтыми, точно грибные шляпки, друг из-под друга выглядывающими геометрическими крышами. Таким был он, должно быть, ещё в те времена, когда Шекспир писал «Антония и Клеопатру». Фредерика попыталась разговорить Гримо на тему Расина, но моряк, хоть и знал на память несколько отрывков из монологов героев, если чем-то интересовался, то перипетиями судьбы драматурга и его посмертной славой, а никак не сочинениями и мыслями. У Гримо было по томику Расина, Мольера, Шатобриана. Нашёлся Хемингуэй в переводе на французский, опять про корриду, а ещё про то, как «земля качнулась»<a l:href="#n_40" type="note">[40]</a> и стало только тоскливее, голоднее, захотелось жизни, любви, дела. К тому же, как оказалось, она соскучилась по родному языку. Мадам Гримо отвела её в библиотеку города Нима, длинное здание сумрачного вида, с высокими ставнями за декоративными металлическими решётками; старые пыльные книги в кожаных переплётах хранились на полках под самым потолком. Английский ассортимент был так небогат, что ничего лучше полного собрания сочинений Тобиаса Смоллетта не нашлось, его-то она и унесла с собой. Конечно, не такие бы книги ей хотелось класть под подушку, но он был англичанин и о чём-то повествовал. Повествование — не оно ли дурманит и баюкает? А длины романам Смоллетта не занимать.</p>
   <p>Потом мадам Гримо осенило — велосипед!</p>
   <p>Усевшись в седло, Фредерика пустилась обследовать удивительно неразнообразные, плоские, знойные окрестности. Она тряслась по колеям между рядами виноградных листьев в кобальтово-синих крапинках от опрыскивания. Слушала цикад и вдыхала всепроникающий аромат лакрицы, которую выращивали здесь в больших количествах и перерабатывали на фабрике близ Нимской дороги. Порою она лениво соскальзывала с велосипеда и, усевшись прямо в дорожную пыль в этой классической французской колее, под бледно-ярким небом, разморённая вином и жарою, принималась клевать носом. Она решила, что будет писательницей. Принимая во внимание, что письменное слово в семействе Поттер безмерно уважали и что Фредерика с огромным удовольствием и завидным мастерством писала школьные сочинения, — этот порыв был неминуем. Кроме того, как известно, пребывание на чужбине пробуждает писательское начало в людях, и менее помешанных на слове, чем Фредерика Поттер. Я не думаю, что порыв писать о новом для тебя чужом крае можно хоть в какой-то степени сравнить с чувственным восторгом, который охватывает живописца, когда он соприкасается с новым освещением, новыми формами, новыми цветами; так, Моне увидел свой мыс, Кап д’Антиб, в голубом и розовом, Тёрнер узрел яркий водянистый венецианский свет в Венеции, Гоген всё обрёл на Таити. Красочный пигмент — это пигмент, а свет — это свет, в любой культуре. Но слова, медленно приобретаемые человеком на его веку, — часть совершенно иного восприятия мира, они растут вместе с нами, они определяют и ограничивают, что́ мы видим и как видим. Это я пытаюсь объяснить вам парадокс: почему столь многочисленные литературные описания чего-то чужого, диковинного, нового — столь <emphasis>схожи</emphasis>? На примере Фредерики я постараюсь показать трудности письма о чужом.</p>
   <p>Ей захотелось переложить в слова южный пейзаж. Традиция взгляда на пейзаж, к которой она принадлежала, была глубоко вордсвортовской (хотя сердце подсказывало, что Вордсворт предназначал свой язык лишь для своего времени и места). В Озёрном краю Фредерика могла бы увидеть озеро среди холмов, и припомнить, каким характерным местным словом называет такое озеро поэт, и вообще описать его в вордсвортовских словах и выражениях, а поскольку эти выражения известны, опробованы, обдуманы, то можно, внося в них маленькие изменения, сдвиги, добавить какой-то дополнительный нюанс, поэтом не замеченный, создавая тем самым собственную точку зрения на предмет. В Андах есть пастухи, у которых для выражения оттенков коричневого в шкуре овцы более шестидесяти слов. Ну так на то они и пастухи в Андах. У Фредерики имелись точные слова, выражающие оттенки поведения во время коллективного чаепития, а также тонкости магазинных повадок йоркширских матрон. Было у неё и некоторое множество (пополняемое) разнообразных слов для описания устройства шекспировского сюжета и шекспировских метафор. Новое, как ни парадоксально, она находила в старых клише. Тот же Вордсворт, осмеянный за подобную склонность, полагал, что воротился к невинному зрению. Он сообщил нам, что трава — зелёная, а вода — влажная; через внешнюю привычность обозначений вышел к первородному изумлению, изумлению перед тем, что вещи — именно таковы, а не иные; и, словно в мифе, стал давать вещам имена, находить имена для вещей, а не просто слова повторять. Так в своё время и Дэниелу, гулявшему со Стефани по песчаному берегу в Файли, вдруг открылось — открылось его метафорическому зрению, столь же телесному, как дыхание, — почему любовь зовут «сладкой», и сразу же, с толчком крови: отчего любимую называют «сердечком» и «конфеткой». Фредерика же впервые теперь увидела, что свет — золотой, оливки — тёпло-чёрные, а деревья, на которых они растут, — точно присыпаны серым порошком; что лаванда — как лиловый туман. Но когда она написала все эти слова на бумаге, они показались ей — да и были! — затасканными, сотню раз кем-то сказанными, вторичными.</p>
   <p>Фредерика также была в достаточной мере дитя своего времени, чтобы сразу задуматься о романе. «Роман — ярчайшая книга жизни», — учительно молвил Д. Г. Лоуренс. Ему вторил Билл Поттер: «Роман — наивысшая форма выражения, достигнутая человеком». Спроси кто-нибудь Фредерику, верит ли она в это, она бы стала отбрыкиваться. Тем не менее — несмотря на вордсвортовские корни — писательский порыв в 50-е годы принял у неё лоуренсовскую форму. О сюжете она не имела понятия. Или скажем так: не умела распознать те начатки сюжета, которые водились в голове. Да и фантазией в те дни не отличалась.</p>
   <p>В качестве персонажей она попробовала использовать Дани с его Ламбреттой и молчуна Мишеля, но получилась какая-то дичь. Тогда она обратилась к Александру и безуспешно попыталась превратить этого очень английского поэта в божество здешних оливковых рощ. Результат оказался плачевным: её девичий голод, до этого тихий, сделался болезненным, а сам Александр в её сознании — отвратительно ненастоящим. Она попробовала прибегнуть к форме дневника, но в дневниковом письме подспудно и скучно проступало, что Фредерика Поттер скучает и, к собственному стыду, тоскует по дому. Она не могла сообразить, как встроить в повествование Мари-Клер и Монику, Поля-Мари и мадам Гримо, не говоря уже о местном винодельческом кооперативе, магазине лакричных конфеток или о протестантской общине города Нима. Фредерика, несмотря на эгоцентричность, была хорошим критиком и признала — горестно, но быстро, — что писательство не её удел.</p>
   <p>И вот, сдавшись, она сидела между рядами винограда на жарком солнце, то задрёмывая, то снова пробираясь сквозь пыльные томики романа Смоллетта «Приключения Перигрина Пикля», переплетённые в тёмно-красную, с золотым тиснением кожу. Настоящие книжные черви встревоженно выползали из своих тёмных закоулков на знойный свет, переползая по шедевральным сценам, где престарелые леди бесконечно долго удерживают мочу, чтоб можно было потушить мнимый пожар, или подслащают своё зловонное дыхание фиолетовыми пастилками, дабы обмануть желанных молодых любовников. Фредерика не задавалась целью понять, с какими побуждениями создавался сюжет, складывались слова, она принимала всё на веру, как ребёнок в детстве — сказку.</p>
   <empty-line/>
   <p>А что же Винсент Ван Гог? Прованс таков, каким он его написал. Созданные им образы стали визитной карточкой, по которой мы узнаём какие-то вещи, прежде всего кипарисы, оливы, какие-то сочетания каменистого пейзажа и растительности, линию Малых Альп на горизонте, долину Кро, узнаём самый свет Прованса.</p>
   <p>Голландец, в отличие от Фредерики, прибыл сюда с совершенно определёнными эстетическими ожиданиями. Он ожидал найти здесь «японские» сюжеты для картин, формы Сезанна и Ренуара, южный свет, возведённый Гогеном в чин мистической необходимости. И увидел всё это именно таким, каким хотел увидеть. Кроме того, он встретил здесь, под этим же горячим небом, кое-что и вполне голландское, например мосты, внешне ничем не отличающиеся от мостов в Делфте или Лейдене, разглядел в солнечном блеске цвета, напомнившие ему сильнее всего мягкие синие и жёлтые оттенки с полотен Вермеера. Ну и конечно, разглядел он одновременно и то, что никто до него не увидел, что принадлежит только ему. Подсолнухи, кипарисы, оливы…</p>
   <cite>
    <p>Дорогой Тео,</p>
    <p>нынче ранним утром я уже написал тебе письмо, а потом пошёл и продолжил работу над картиной, где освещённый солнцем сад. Потом я занёс картину в дом — и снова вышел, уже с чистым холстом, и с ним тоже закончил. И вот теперь у меня появилось настроение ещё для одного письмеца.</p>
    <p>Потому что никогда мне ещё так не везло: природа здесь чрезвычайно красива. Что ни возьми, где ни возьми. Небесный купол — чудесно синий, солнце имеет бледное зеленовато-жёлтое сияние, точно сера, вместе же это мягко и очаровательно, как сочетание небесно-голубого и жёлтого на полотнах Вермеера Делфтского. Я не умею работать красками столь красиво, но работа меня так захватывает, что я не держу себя на поводке, не следую никаким правилам…</p>
    <p>Здесь более сильное солнце: оказывается, Писсарро говорил мне сущую правду, да и Гоген в письме тоже. Простота, обесцвеченность, значительность великого действия солнца.</p>
    <p>На севере такого даже и не заподозришь<a l:href="#n_41" type="note">[41]</a>.</p>
   </cite>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>5</p>
    <p>Ма-Роз. Ма-Кабестань</p>
   </title>
   <subtitle><emphasis>Ма-Роз</emphasis></subtitle>
   <p>Ранним летом семья отправилась в своё летнее жилище, Ма-Роз, небольшой сельский домик с белёными стенами (побелка была розовой) на склоне холма в Нижних Альпах, в окрестностях горы Ванту. Свою бесполезную и колючую англичаночку они взяли с собой, желая подарить ей культуру, Лазурный берег, природный парк Камарг. Однажды её повезли в Авиньон, где тёплым вечером на открытых, ярко освещённых подмостках во дворе Папского дворца давали французскую постановку «Макбета». Это был спектакль Национального народного театра, в главных ролях — Жан Вилар, голенастый, худой и романтичный, больше похожий на про́клятого поэта-трубадура, чем на шотландского кровавого мясника, и Мария Казарес, изящно-белая, неистово-патетическая. Вот она смывает кровь с рук, в то время как с высоких зубчатых стен пронзительно вопят ангельские трубы. Пьеса буквально мчится галопом — не иначе как из-за языка. Не веский, степенный ямб — «И завтра, завтра, завтра», а нагая французская проза-скороговорка — «Demain et demain et demain».</p>
   <p>В антракте Фредерика неожиданно, в кои-то веки сделалась полезной. Стала декламировать утомлённым от скуки юным Гримо куски «Макбета» на память — оказалось, помнит довольно много, — настоящий, густой, недоступный Шекспир так и хлынул из уст. И сразу же её схватила острая тоска по дому — не по вересковым долам, а по речи людей, по летним вечерам, по долгим денькам прошлого лета, когда на ступенях елизаветинской террасы Лонг-Ройстон-Холла ставили пьесу Александра. Стих Александра — тугой, упругий, живой, точно бутон английской розы… Она декламировала ёрзающим Гримо про то, как меркнет свет, ворон летит в свой лес, все добрые дневные созданья заснули и вот-вот должны явиться злые слуги мрака<a l:href="#n_42" type="note">[42]</a>, — как вдруг откуда-то сверху, с галёрки, раздался голос:</p>
   <p>— О, эту актрису я знаю. Юная Фредерика Поттер! «Перед мечом я не смущусь, не дрогну…» Нет, не это. Вот это. «Ни капли моей крови не отдам!» Помните?</p>
   <p>Звук родного языка был отраден, но удар был ниже — сильно ниже — пояса! Да это же Эдмунд Уилки, талант и эрудит, которому в невозможно роскошном эдвардианском номере Гранд-отеля в Скарборо подарила она, пролив при этом моря крови, свою девственность!</p>
   <p>— Уилки, ты где? Не вижу в темноте. Что ты здесь делаешь? <emphasis>Excusez-moi, Madame, c’est un ami, un ami de mon pays…</emphasis><a l:href="#n_43" type="note">[43]</a></p>
   <p>Уилки втёрся на соседнее место. Здесь, в Папском дворце, как и в Лонг-Ройстон-Холле, публика сидела на грубо сколоченных сиденьях, устроенных ярусами. Они переместились немного вбок. На сцене был танец Граций, или королевских достоинств, о которых вещал Малькольм<a l:href="#n_44" type="note">[44]</a>. Уилки ничуть не изменился. Вкрадчивый, тёмный, по-звероватому пухленький, в огромных пучеглазых очках, типичный университетский учёный.</p>
   <p>— <emphasis>Monsieur Grimaud, Madame. Edmund Wilkie. Un ami, un étudiant de psychologie, un acteur</emphasis><a l:href="#n_45" type="note">[45]</a>. Уилки, откуда ты здесь вообще?</p>
   <p>— Уместнее, откуда здесь <emphasis>ты,</emphasis> Фредерика? Я-то в гостях у Мэттью Кроу, в Ма-Кабестань. Это французская штаб-квартира Кроу. Ужасно красивое поместье. Множество приятнейших людей. Ты загорела, как негр, и облезаешь кусочками, как платан. Как ты тут, не скучаешь?</p>
   <p>— Я помощница по хозяйству и гувернантка. У достойных, добрых людей. Наш здешний домик — в окрестностях Везон-ла-Ромен.</p>
   <p>— От нас недалеко. Можем как-нибудь встретиться. В Ма-Кабестань много старых приятелей. И приятельниц. Главная красотка Антея Уор… как там бишь её?..</p>
   <p>— Уорбертон.</p>
   <p>— Она самая. И Уэддерберн. Он теперь заважничал, такой весь из себя радиоведущий. Ты, наверное, знаешь про его новое занятие.</p>
   <p>— Да, мне рассказывали… — Фредерика скосилась вбок, прикусила губу. Целая скамейка Гримо ждёт от неё сейчас не этой болтовни, а <emphasis>Шекспира</emphasis>, извольте наконец работать за свои денежки, всё это неловко и мучительно. Спросила как можно безразличней: — Как у него вообще дела?</p>
   <p>— Вот глупая. Сама чего не спросишь? Он приехал ещё на прошлой неделе, специально чтоб увидеть эту постановку. Нам с Кэролайн сказал, идите сегодня. Но у Кэролайн жуткое похмелье, куда ей, бедняжке, в театр, и я привёз его самого сюда на мотоцикле, на заднем сиденье. Ему захотелось ещё разок посмотреть. Он там, наверху. — Уилки повёл рукой неопределённо вверх, в сторону галёрки.</p>
   <p>Пронзительно и ясно пропели трубы из-под высоких дворцовых сводов, возвещая наступление последнего акта.</p>
   <p>— <emphasis>Les anges,</emphasis> — сказал Уилки, — <emphasis>rayonnent toujours, bien que le plus radieux soit déchus</emphasis><a l:href="#n_46" type="note">[46]</a>. Правильно? Звучит забавно. Видишь его? Во-о-он там. Ладно, увидимся, я пошёл.</p>
   <p>И ловко, точно обезьяна, стал пробираться-карабкаться вверх по рядам сидений. Фредерика вытянула шею ему вслед. И правда, в свете, отражённом от башенного зубца: кто-то худощавый, длинный, сжавшийся в тесноте — чей-то белый распахнутый ворот рубашки, — и, совсем уже смутно, строгое, хмурое лицо… <emphasis>Александр?</emphasis>..</p>
   <empty-line/>
   <p>— Знаешь, кого я там сейчас встретил?</p>
   <p>Молчание.</p>
   <p>— Фредерику Поттер в роли гувернантки с выводком французских детей.</p>
   <p>— Боже.</p>
   <p>— Мне показалось, она прямо-таки мечтает тебя увидеть. Узнала, что ты здесь, прямо-таки встрепенулась.</p>
   <p>— Боже.</p>
   <p>— Она <emphasis>любит</emphasis> тебя, Александр.</p>
   <p>— Чепуха. Девушка-удав. Всегда такая была и будет. Отстань, не мешай смотреть спектакль.</p>
   <empty-line/>
   <p>Фредерика взволновалась. Вспомнила последнюю свою встречу с Александром… по-прежнему слегка затрудняясь дать объяснение собственному поступку. С величайшей тщательностью и осторожностью она вела подготовительную охоту, в нужное время атаковала Александра прямо в лоб, неотразимо, раздразнивая, оставалось лишь пожать плоды: возжелавший её Александр должен быть явиться к ней на ужин, во временно опустевший дом Поттеров. А она?.. А она вдруг вскочила на заднее сиденье мотоцикла Уилки и умчалась с ним в Скарборо. Александра она любила. Эдмунд же Уилки был просто приятель, с которым приятно поболтать. А любила она, всегда, одного только Александра. Но ей — как она теперь, кажется, наконец поняла! — было важно, чтобы эта <emphasis>инициация</emphasis> совершилась <emphasis>безлично</emphasis>, при полном её хладнокровии. И как же объяснить Александру, который, скорее всего, не захочет всего этого понимать?..</p>
   <p>«Elle aurait dû mourir ci-après. Un temps serait venu pour ce mot»<a l:href="#n_47" type="note">[47]</a>.</p>
   <p>То-то и оно… «Пристало б вести сей иное время».</p>
   <empty-line/>
   <p>Нынешние эмоции Александра были гораздо проще. Он не мог в точности припомнить, почему и насколько сильно желал тогда Фредерику. Облачко воспоминания имело ярлычок — временное безумие театрального деятеля. Ясно помнилось лишь одно: она выставила его чрезвычайным дураком. В ярости сшибал он ногами подсолнухи и ромашки в крошечном квадратном садике… Ему не хотелось заново пережить даже тень подобного.</p>
   <empty-line/>
   <p><emphasis>Tous nos hiers n’ont qu’a allumés, pour les sots, une voie vers la Mort poussiéreuse</emphasis><a l:href="#n_48" type="note">[48]</a>.</p>
   <empty-line/>
   <p>Тем не менее после спектакля две компании не могли не столкнуться в тёмном вестибюле дворца. Уилки ринулся к Фредерике, ярко тараща свои глазища обезьянки-галаго. Александр, наоборот, держался поодаль. Поскольку мотоцикл Уилки был хитроумно припаркован под самым крепостным валом, гораздо ближе, чем синий «корвет», Уилки удалось замедлить, даже обратить вспять шествие семейства Гримо, и Александру пришлось приблизиться к остальным. Уилки обожал такие моменты.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Привет, Александр.</p>
   <p>— Привет.</p>
   <p>— <emphasis>Monsieur Grimaud, Madame, Monsieur Alexander Wedderburn… un écrivain anglais… qui a écrit de belles pièces… très renommées… un amis… de mon père</emphasis><a l:href="#n_49" type="note">[49]</a>.</p>
   <p>Все раскланялись. Александр, говоривший по-французски не столь свободно, как Фредерика, спросил с неуклонной учтивостью, как Гримо нашли спектакль. Те стали отвечать. Фредерика вклинилась, заметив, что этот французский перевод Шекспира прозой странно ложится на английское ухо. Александр обратился в молчание. Уилки записал адрес Фредерики. Месье Гримо, заинтересовавшись новыми знакомцами и надеясь развлечь свою англичанку, нарисовал, с капитанскими ухватками, на конверте карту, изображавшую подъезды к Ма-Роз со стороны Везона и Ма-Кабестань. Тут же высказал предположение, что Ма-Кабестань, скорее всего, так назван в честь знаменитого трубадура, чья судьба — истинная провансальская судьба — была ужасна, трагична: куртуазная любовь, ревность, кровь… А в Ма-Роз нет газа, электричества, водопровода, но зато он на склоне холма, рядом бьёт ключ, воздух чист, и хорошо видна гора Ванту, Ветреная гора, 1912 метров над уровнем моря, прославленная восхождением на неё в 1336 году великого поэта Петрарки, певца Лауры. Приглашаю вас, месье Уилки, посетить нас в Ма-Роз, говорил Гримо, вас и, конечно же, месье Уэддерберна тоже. Александр смотрел на звёзды и переминался с ноги на ногу (раньше Уилки на мотоцикл ему не сесть). Фредерика, тоже глядя на мотоцикл, вновь вспомнила свою кровопролитную дефлорацию. Тихонько потянув Александра за рукав, она попыталась, без надежды на успех, воскресить хотя бы частичку былых ученическо-учительских отношений:</p>
   <p>— Александр, Александр. Я поступила в Кембридж.</p>
   <p>— Прекрасно.</p>
   <p>— И в Оксфорде тоже предлагают стипендию.</p>
   <p>— Прекрасно. Твой отец, должно быть, доволен.</p>
   <p>— Он слишком расстроен происшествием с Маркусом.</p>
   <p>— Понимаю.</p>
   <empty-line/>
   <p>Александр посмотрел на Уилки, который нарочно притворился, будто не замечает взгляда приятеля. Уилки спросил Фредерику, видела ли она уже Средиземное море, природный парк Камарг, город Оранж? Фредерика рассказала, нервно косясь на Александра, как гостила в Оранже у одного из бесчисленных кузенов месье Гримо, смотрела «Британика» Расина, а также одноимённый балет Жана Кокто в Античном театре города Оранжа. Ты только представь, говорила она, Арикия<a l:href="#n_50" type="note">[50]</a> в колготках цвета розового мороженого и Британик в ужасно странном золотом кудрявом парике и в лязгающей металлической мини-юбке. О, весьма в духе Кокто, живо отозвался Уилки; Александр же твёрдо, на кнопочку, замкнул свою голову в орфический шлем, разом приобретя полную глухоту к ярким высказываниям Фредерики и полную абсурдность внешнего вида. Его красивое, чистое, длинное, недосягаемое тело в светлой одежде увенчалось белым, герметично-безымянным шаром. Опустив забрало, Александр скрестил на груди руки.</p>
   <p>— Ну что же, — сказал Уилки, широко ухмыляясь. — Чрезвычайно рад был тебя встретить, Фредерика. Как-нибудь на днях заедем к вам в гости, даже не сомневайся. Ну а потом выберем вечерок, и все вместе отправимся на морское купание. Если тебя, конечно, отпустят.</p>
   <p>Он снял мотоцикл с подножки и уселся в седло, широко раскорячив ноги. Александр пристроился сзади, на прощание еле заметно склонив пузатый шар головы. После чего они медленно запетляли среди редкой театральной толпы, то чуть подскакивая, то осаживаясь в сёдлах как единое целое, и удалились прочь. Фредерика задумалась, не проболтался ли Уилки Александру про сцену кровопролития в Скарборо. Вероятность была и высокой и низкой одновременно. Если честно, она не надеялась их больше увидеть. Хотя, вернувшись в Ма-Роз, она в последующие дни нет-нет да и взглядывала на белую кремнистую дорогу, не катит ли в облачке пыли знакомый мотоцикл.</p>
   <subtitle><emphasis>Ма-Кабестань</emphasis></subtitle>
   <p>Фредерика хотела, но не осмелилась спросить Александра, как дела с писательством. Дела обстояли не очень хорошо. Жизнь в Ма-Кабестань была вроде бы нацелена на наслаждение искусством и на создание произведений оного. Кроу приобрёл этот дом — серый, в щербинах от пуль, полностью пришедший в упадок — за бесценок сразу после войны. За прошедшее время ему удалось и сам дом, и относящиеся к дому надворные постройки превратить в нечто непритязательно-шикарное и чрезвычайно удобное для хозяина и гостей. В главном доме имелась просторная гостиная с открытым очагом, столовая наподобие трапезной с деревянными столами и скамьями, маленькая библиотека, где принято соблюдать тишину. Амбары, конюшни и домики слуг переделаны были под монашеские — более или менее монашеские — кельи, в которых гости, художники или писатели, могли работать или отсыпаться после ночных излишеств, поодиночке или не поодиночке. Александру досталось отдельное стойло в конюшне. Белёные стены, узкая, но двустворчатая дверь, окно с зелёной ставенкой. Жёлтая деревянная кровать, коврик грубого тканья, письменный стол, два соломенных стула (в жёлтых пятнах, с прямой спинкой), книжная этажерка. Он проводил тут меньше времени, чем изначально рассчитывал: это была и впрямь <emphasis>келья</emphasis>, прохладная и изолированная от всех и вся, тогда как, сидя на передней веранде озарённого солнцем дома и потягивая винцо, можно было устремлять взгляд вниз, на далёкую долину Роны, на лавандовые поля, рощи олив и виноградники. На веранде, кроме того, царил дух культурных разговоров, обсуждались разные интересные вылазки и планы, — именно такого повседневного образа жизни для себя, творческого интеллектуала, и желал некогда в юности Александр, не чуя игр посерьёзнее (в этом был он схож с Фредерикой). Недавно Мэттью Кроу пришла в голову идея, что неплохо бы Александру сочинить пьесу, которую можно сыграть силами гостей. Это должна быть историческая пьеса о славном Кабестане, в честь которого Кроу и назвал резиденцию, показывая французам свою образованность и вместе некую тягу к утончённой жестокости.</p>
   <p>Трубадур Гильом, или Гильем Кабестаньский, он же Кабестань, или попросту Кабестан, жил в XII веке; он полюбил Соремонду, или Сермонду, или Маргариту, жену своего сеньора, графа Раймунда Руссильонского. В припадке дикой ревности граф подослал к трубадуру убийц, которые принесли графу сердце соперника, после чего граф приготовил сердце и подал в виде кушанья своей ничего не подозревающей супруге. Узнав, что́ именно она только что съела, благородная дама объявила, что менее драгоценная пища никогда более не войдёт в её уста, и не то уморила себя голодом до смерти, не то выбросилась из окна, и тогда — это её кровь навеки окрасила красной охрой скалы Руссильона! Эзра Паунд умело пронизывает одну из ранних Cantos этими охристыми жилками:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>«Было вам яством сердце Кабестана».</v>
     <v>«Было мне яством сердце Кабестана?</v>
     <v>Пусть тогда вкус непременным останется»<a l:href="#n_51" type="note">[51]</a>.</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Александр был восхищён стихом Паунда, текучим, драматичным и точным. И восхищён был трубадурами, певшими любовь, боль, служение с помощью бесконечно разнообразных, блистательных, пленительных метафор. Он полагал, что без особого труда сумеет навалять на заказ пьеску-пародию — изящную и одновременно эпатажную. Но всё оказалось не так-то просто.</p>
   <p>Отчасти потому, что его снедало беспокойство относительно его следующей, важной пьесы. Он принадлежал к малоусидчивым и вместе с тем чрезвычайно медлительным авторам, у которых живые, красивые слова долго заперты внутри; исподволь и тщательно возводил он в голове весь каркас литературного здания, — и лишь под конец, когда полностью готов фундамент, стены и крыша, и убраны леса, и даже нанесена штукатурка, в нём взмётывался художник, и в быстром, пленительном упоении он принимался играть, работать словом, писать словесными красками.</p>
   <p>Он не только был перфекционист во всём, что касалось формы произведений, он ещё имел убеждения, довольно жёсткие и обязывающие, в части сюжетов. Он полагал, например, что английская драматургия поднимется на новый уровень, если сознательно станет браться за большие темы, темы, обладающие общественной значимостью и философским весом. Разумеется, он не был предшественником так называемой «социально-ангажированной» драмы с её сиюминутными задачами — его волновало честолюбивое проникновение в неведомые пределы, битва больших смыслов. Слишком часто современное искусство вещало о самом себе, отдавало излишней интравертированностью, а то и нарциссизмом. К Александру внезапно стали относиться как к видному драматургу, эта мгновенная слава застала его врасплох, поколебала его привычки. Весь круг людей, с которыми он состоял в переписке, — литагенты, режиссёры, группы актёров, журналисты, студенты, преподаватели — воспринимали его как крупного автора и с нетерпением ждали, какова же будет его следующая вещь. Поскольку настроен он был самым серьёзным и нравственным образом, эти чужие ожидания лишь усугубляли его беспокойство по поводу будущего сюжета. Какое-то время он поиграл в уме с эпохой Мюнхенского договора, когда принимались — причём не всегда верно — решения, обусловившие сегодняшнюю жизнь в его мире. Однако ощутил, что, возможно, события 1938 года кажутся всё ещё слишком близкими, чтобы отчётливо их разглядеть, слишком крупными, злыми и сложными — чтоб нанести их художественным слоем. (Подобная точка зрения может показаться странной в более позднее время, когда Фолклендская война, не успев закончиться, становится материалом для телефильмов, когда вдова убиенного президента изображается — при жизни — в полную величину в эпической картине на большом экране.) У Александра сложился было и другой план — соорудить пьесу о ложносолнечном времени перед Первой мировой. Спародировать поэзию пасущихся коровок, идиллию зелёных лужаек перед домом приходского священника, восторг лисьей охоты и, наконец, любовную романтику. Процитировать стихи «окопных поэтов»<a l:href="#n_52" type="note">[52]</a>. Но и это намерение дало осечку, то ли вмешался долг гостя Ма-Кабестань перед трубадуром, то ли, от здешнего солнца и вина или просто от большого расстояния, английские лужайки уплыли куда-то в безвестную даль.</p>
   <p>И был у него ещё один, странный замысел, который поначалу подступил несмело (особых намерений или желания писать об этом у него не было), — но теперь всё более навязчиво завладевал всем его сознанием. Ему вдруг пришла блажь: облечь в ткань драматического действия размолвку между Полем Гогеном и Винсентом Ван Гогом, в стенах Жёлтого дома в Арле.</p>
   <p>Работа началась, подобно робким поползновениям Фредерики на прозу, со своего рода экскурсии. Он съездил в Арль, прошёлся по римскому некрополю Алискампу. Жёлтый дом не уцелел, его поглотила железная дорога, однако малопримечательная, неопределённая территория между железной дорогой XIX века и древнеримскими саркофагами в их «Елисейских полях» — сохранилась. Ван Гог поделил свою картину «Жёлтый дом» по диагонали мягкой, грязновато-коричневой линией — та же самая линия, глинистый валок отсутствующей канавы, до сих пор присутствовала в действительности. У Кроу было новое издание писем Ван Гога в переводе на английский, Александр одолжил эту книжку и почитывал её в постели. Нашёлся и экземпляр гогеновских записок «Avant et Après»<a l:href="#n_53" type="note">[53]</a>, где эпизод в Жёлтом доме изложен с точки зрения Гогена: попытка высокомерной снисходительности мешается у Гогена с каким-то тревожным заискиванием в будущем читателе, чтоб мир, чего доброго, не обманулся по поводу того, кто из двоих главнее, кто влиятельнее, кто великий художник.</p>
   <p>Порыв перенести эти события на сцену возник у Александра, когда он прочёл у Ван Гога описания «электрических» ссор между двумя живописцами. Они начали спорить об искусстве. Отправились в Монпелье и повздорили из-за картины Рембрандта. «Споры наши несут <emphasis>избыток электричества</emphasis>. Порой мы выходим из них с усталыми головами, подобно электрическому аккумулятору после разрядки»<a l:href="#n_54" type="note">[54]</a>. Взаимоотношения Ван Гога и Гогена и впрямь пронизаны электричеством, — кажется, что-то буквально потрескивает и сверкает, в мозгу и в теле Ван Гога. Гоген пишет Ван Гога, пишущего подсолнухи. Потом Ван Гог скажет об этом портрете: «Лицо моё с того времени посветлело, но всё-таки и тогда это был настоящий я, ужасно в ту пору усталый и заряженный электричеством»<a l:href="#n_55" type="note">[55]</a>.</p>
   <p>Гогену становилось не по себе. Иногда он просыпался ночью и видел, что Винсент стоит подле его кровати. «Между двоими, один из которых (он) — извергающийся вулкан, а другой (я) тоже кипит, но внутри, — в некотором роде готовилась борьба…» — поведает Гоген в воспоминаниях<a l:href="#n_56" type="note">[56]</a>. Наступает лавина рождественских событий: Ван Гог угрожает Гогену на улице бритвой, ухо отрезано, Гоген поспешно уезжает, Винсента заточают. В лечебнице для душевнобольных душа его вновь оказывается во власти некоего христианства, гнетущего толка. Беспокойство за Гогена, христианская о нём забота лежат на поверхности писем, которые он шлёт Тео, описывая бегство Гогена, слишком много внимания уделяя фехтовальным маскам и перчаткам Гогена, что остались в Жёлтом доме… Но в глубине писем — ярость и унижение. Винсент и сам страшится той неблагой религиозной истовости, которая нарастает в нём заодно с безумием:</p>
   <cite>
    <p>…Я, с моей нынешней душевной болезнью, часто думаю о множестве других художников, испытывающих страдания душевные, и говорю себе, что это не должно мешать исполнять звание художника, как если бы не было этой помехи.</p>
    <p>Когда я вижу, что мои приступы здесь склонны приобретать нелепый религиозный характер, я почти убеждаюсь в <emphasis>необходимости</emphasis> вернуться на север<a l:href="#n_57" type="note">[57]</a>.</p>
   </cite>
   <p>Он боялся, особенно в Рождество, что вновь придут к нему отчаяние и ужасные видения.</p>
   <p>Во всём этом была подлинная драма. Положение Винсента как козла отпущения или демона:</p>
   <cite>
    <p>Некоторое количество здешних жителей обратилось к мэру (зовут его, кажется, Тардье) с заявлением (более 80 подписей), где указано, что я — человек, недостойный жить на свободе, или что-то наподобие этого.</p>
    <p>После чего не то комиссар местной полиции, не то окружной комиссар распорядился вновь меня поместить в психиатрическую больницу.</p>
    <p>…Пишу тебе в полном присутствии духа, не как умалишённый, а как прекрасно тебе знакомый брат<a l:href="#n_58" type="note">[58]</a>.</p>
   </cite>
   <p>И злая обида, невольная, на судьбу, средь отчаянных попыток удержаться по безопасную сторону границы между разумом и безумием… В ответ на рассказ Тео о хитросплетениях брачного договора — считалась бы его невеста наследницей, если б он скончался до свадьбы, Винсент бросает — «отшпилил бы её заранее, да и дело с концом»<a l:href="#n_59" type="note">[59]</a>. Через полгода: «Я так рад, так рад, что, хотя здесь у меня порой в еде тараканы, дома у тебя жена и ребёнок»<a l:href="#n_60" type="note">[60]</a>. Вся эта надсада так очевидна, так объяснима…</p>
   <empty-line/>
   <p>Воображением Александра завладел соломенный стул с картины «Стул Ван Гога с его трубкой». Близкими родственниками, вернее, потомками, правда, неясно, в каком колене, ему доводились два стула в этой келье — такие же соломенные сиденья, та же прямая спинка, лишь жёлтый лак отдавал меньше в лимон, имел чуть красноватый оттенок.</p>
   <p>Как оказалось, портрет стула создан вскоре после панического бегства Гогена (в письмах с ним «рифмуются» — фехтовальные перчатки), в качестве пары к пустому креслу Поля («Кресло Гогена»). Пустое кресло, вполне себе импозантное, с подлокотниками, написано в темноте на фоне зелёной стены, ярко освещённой лампой (как любил говаривать Ван Гог, «ночной эффект», <emphasis>effet de nuit</emphasis>). «Это этюд его кресла, тёмного красно-коричневого дерева, сиденье же из зеленоватой соломы, а на месте отсутствующего — горящая свеча, да несколько современных романов»<a l:href="#n_61" type="note">[61]</a>. Романы, брошенные небрежно, для Ван Гога, как и для Генри Джеймса, содержали намёк на французские шалости. Для Ван Гога, кроме того, они ассоциировались с жизнью. Когда умер отец-пастор, Винсент написал его массивную Библию, написал сумеречно, с двумя погасшими свечами, не сразу и заметишь, что у подножия Писания приютилась тоненькая жёлтая книжица — роман Золя «Радость жизни». В Париже, учась цвету вместе с Тео, он создаёт прекрасный «Натюрморт с книгами», россыпь парижских романов в лёгких жёлтых обложках на ясном, сияюще-розовом фоне. (А за ними, в воображении — тяжёлые тома, тускло-пыльные, поеденные червями, с аллегорических натюрмортов голландских мастеров, напоминавшие о суетности, тщете человеческих желаний, о смерти.) «Кресло Гогена», осознал Александр, с его ночной палитрой красновато-коричневых и мрачно-зелёных оттенков, со всем его «ночным эффектом» освещения, напоминает непотребное «Ночное кафе» (и — косвенно — бордели, куда двое художников являлись столь часто за натурой, право, за чем же ещё? — бордели, бывшие сценой триумфов Гогена и неудач Винсента). В «Ночном кафе», говорит Винсент, «я попытался выразить посредством красного и зелёного ужасающие страсти человечества»<a l:href="#n_62" type="note">[62]</a>.</p>
   <p>А что же соломенный стул? Синий цвет, жёлтый цвет образуют цветовой контрапункт. Чист соломенный стул, спинка его бесхитростно-пряма, и не свечка колом стоит на его сиденье, а лежит понурая, погасшая трубка. Что же это — свет тихий, чистота, обретённая чудом нормальность?.. В Сен-Реми, в монастырской больнице, он опять напишет этот, но уже словно тлеющий стул, на котором сидит старик в светло-синей одежде — <emphasis>сокрушённый</emphasis>, уронивший голову на руки — подле хрупких веточек пламени. В этих образах — то, чего сам Александр желал для своих творений, но пока не сумел им дать: высшая правда, высшей правды. Художнику же оказалось под силу сотворить из красок стул, который стал <emphasis>словом</emphasis> Винсента, вместившим его оторопь и надежду, и подспудные мысли о культуре Европы, о севере, юге, о самой Церкви. Соломенный стул — антипод безумных мессианских голосов и видений…</p>
   <empty-line/>
   <p>Голова писателя — вместилище тем и мотивов. Вышагивая по дорожке огорода Кроу, то подходя к водяному резервуару (где поныривали на редкость крупные шарики-головастики с малодвижными губками, но проворными хвостиками), то отдаляясь от него, Александр иногда изумлялся причудливому контрапункту, звучавшему в голове. Сердце Кабестана, ухо Винсента, глотки солдат, схвативших иприта, маки, проросшие, по слову поэтов Брука, Маккрея, меж солдатских могил в полях Первой мировой, дама сердца трубадура, будто роза иль ночная фиалка, ирисы Ван Гога, ярость, ревность, боязнь, ярости и ревности боязнь, ужас, праведный гнев, святая жалость — всё это ему блазнилось и пело одновременно. Иногда же, перед четвёртым или пятым бокалом «кот-дю-рон», который положит предел мыслям, он думал с чувством смутной вины — о полях Фландрии, с чувством бессилия — о лесах, где рыщут волки, и с особенным, соблазнительным, тайным восторгом, с приливом сил из неведомого источника в душе — о холодном бахвальстве Гогена и о двух голосах Винсента. После этого он чаще всего отправлялся на боковую. Порою же сочинял и записывал строки стихов о цвете в живописи. И совсем, совсем не думал о Фредерике Поттер. Ибо, хотя и искал время от времени утех, Эротовы стрелы ранили его редко.</p>
   <empty-line/>
   <p>Самым восхитительным в Ма-Роз была подача воды. Вода истекала из источника выше по склону. Гримо показал Фредерике, как, соорудив плотинку из сланца и приспособив камень в качестве задвижки, он направил чистую воду в летнее русло, выложенный из камней жёлоб, который шёл обок дома и, завернув вдоль фасада, проводил воду буквально у плитняковых ступеней крыльца. Здесь они и мыли керамические изделия из городка Валлорис — тарелки цвета золотистого мёда и кофейные чашки, сюда, прямо в бегущую струю воды, окунали (и затем отряхивали) салат и персики. Дом был выкрашен розовой побелкой и как бы встроен в склон холма. Фредерика спала в крошечной чердачной комнате без оконец, где помещалась походная раскладушка да её чемодан, больше ничего. Ночью она читала, светя себе фонариком, и открывала дверцу, выходившую на песчаный склон холма. Воздуха на чердаке было маловато, и за день он накалялся через крышу. Войско муравьёв неустанно маршировало по полу под её изголовьем и обгрызло все кромки лежавшего там грязного белья своими несметными челюстями. Кричали совы, стрекотали цикады. Тонко зудевшие комары кусались, превратив лицо Фредерики в некое распухшее, розово-шишковатое подобие её самой, так что могло показаться, будто она пала жертвой угревой сыпи, от которой на самом деле её хранила сухость кожи и, возможно, некоторая сухость натуры.</p>
   <p>Лучше б вовсе не встречаться ей в Авиньоне с Александром. Она не была наделена его спокойной отстранённостью, да и не пожелала бы её иметь, свято веруя в слова лорда Байрона из «Дон Жуана»: «Любовь мужчины — жизни часть отдельна, / Одной лишь ею женщина жива». Она переселилась куда-то в облака и смутно, в полвзора, наблюдала оттуда гору Ванту, керамические изделия из Валлориса, ежевечернюю игру в шары на неподвластной времени деревенской площади. Мари-Клер, Моника и она сидели под платанами разморённые, хмурые, ушедшие в себя, лишённые грации, зато Поль-Мари так и прядал за чешуйчатыми шарами, вереща, точно белка, — месье и мадам Гримо, потягивая белый портвейн, наблюдали за своим отпрыском в восхищении…</p>
   <p>Как-то во второй половине дня, когда она уже оставила всякую надежду на появление <emphasis>гостей</emphasis> и меланхолично взбивала на крыльце соус айоли, вдруг раздался отдалённый, поначалу еле слышный треск колёс по камням, и в следующее мгновение в большом расстоянии на склоне холма замаячил маленький знакомый мотоцикл, он спускался вниз по серпантину, две круглые муравьиные головки шлемов раскачивались и подпрыгивали согласно. Временно скрывшись за оливами, он вскоре вынырнул, уже ближе. Фредерика прижала масленую ступку к груди. Мари-Клер прыснула со смеху. Мотоцикл между тем подкатил уже под дерево во дворике.</p>
   <p>— Фредерика, детка, что ты сделала с лицом? Надеюсь, мы кстати. Какое божественное место. Да поставь уже эту ступку, всю красоту платья попортишь. Я привёз Кэролайн, она сегодня не с похмелья.</p>
   <p>Ну да… Какой уж там Александр…</p>
   <p>Подружка Уилки, как её всегда называла Фредерика в мыслях — (он ведь сам сказал тогда, в Скарборо: «Есть у меня подружка…»), — огладила раздутую ветром юбку вокруг тонких коричневых ног и выпростала из круглого футляра свою ежиную головку. Месье Гримо между тем явился с огорода, расположенного выше на склоне, где благодаря всё той же умно подведённой воде получал отменные помидоры, кабачки, перцы, бобы и салаты. Радушно протянув Уилки огромную ладонь, он тут же пригласил гостей налегке отобедать.</p>
   <p>Фредерика задумалась, знает ли Кэролайн про дело в Скарборо и, если да, по какому разряду оно проходит: шуточное или вечный повод для извинений? И как же всё-таки славно, что она, Фредерика, ничьей «подружкой» не является; хотя в присутствии Каролайн, подружки со стажем и кембриджской второкурсницы, чувствуешь себя скованно. Особенно зная про свой страшноватый вид: к груди присохло жёсткое, но липкое оливковое масло, волосы от жаркого солнца превратились в «мелкий бес», лицо в комариных укусах вообще похоже на чёрт знает что.</p>
   <p>Уселись есть во дворе: колбаски с соусом айоли, овощи и салат, молодой сыр нескольких видов и совсем молоденькое вино «Жигондас», с грубым характерным вкусом, неудобоваримое, чернильно-лиловое. Уилки пустился в расспросы о природном парке Камарг (оказалось, что у Гримо один из кузенов владеет там поблизости небольшим имением), затем вежливо осведомился у Мари-Клер и Моники об их успехах в науках и в целом за полчаса общения дал всем больше полезных сведений, чем Фредерика за несколько месяцев. С большим аппетитом он поедал айоли, вылоснив жёлтым свой пухлый, но отнюдь не безвольный подбородок. В детстве, бывало, в солнечный день, вспомнила вдруг Фредерика, подносили свежесорванный цветок лютика кому-нибудь к подбородку, на кожу ложился жёлтый свет, и говорили — много масла ел…</p>
   <p>Немного резковато Фредерика говорила с Кэролайн. Про Кембридж гостья заметила: так себе местечко, на одиннадцать студентов — одна студентка. Уилки — гений — сдал без всякого труда на степень бакалавра с отличием, но всё ещё думает, не пожертвовать ли дальнейшей учёной карьерой ради театра. «Он ведь такой, всегда пытается усидеть на двух стульях», — говорила Кэролайн, наблюдая, как её друг поглощает оливки с редисом и багетом.</p>
   <p>— Разве мы не все пытаемся это сделать? — спросила Фредерика с сухой усмешкой. — Какие у вас, кстати, дальнейшие планы? Свадьба?</p>
   <p>С её стороны это была преднамеренная бестактность.</p>
   <p>Кэролайн ответила вполне благодушно:</p>
   <p>— Ну, не всё же сразу. Пусть Уилки прежде решит, хочет ли продолжать дальше в Кембридже.</p>
   <p>— Пусть бы продолжал, — сказала Фредерика. — Хоть один знакомый у меня там будет.</p>
   <p>— Что такое, о чём разговор? — навострил ухо Уилки.</p>
   <p>— Останешься ли ты в Кембридже, — объяснила Фредерика.</p>
   <p>— А ты как думаешь?</p>
   <p>— Надеюсь, что да.</p>
   <p>— Ну, если ты надеешься… — ухмыльнулся Уилки, — то, скорее всего, так и будет.</p>
   <p>Кэролайн слегка скуксилась. Но это не могло отравить Уилки радость от пребывания здесь в качестве главного гостя. Он отведал вишню в коньяке, затем с восторгом осмотрел систему орошения огорода Гримо. Прохаживаясь среди олив, он игриво переговаривался с Фредерикой, Кэролайн, Моникой и Мари-Клер, одновременно успевая обменяться умными репликами с хозяином о фольклоре и народном искусстве Прованса. Уже готовясь к отъезду, спросил: не возражает ли месье Гримо, если Фредерика на следующей неделе побывает на пляжном пикнике в Сент-Мари-де-ла-Мер? Гримо ответил, что всегда рад сделать приятное своей английской помощнице, лично доставит Фредерику и заберёт обратно, а в промежутке навестит кузена в его имении.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>6</p>
    <p>Морской пейзаж</p>
   </title>
   <p>Когда Фредерика прибыла на пляж в Сент-Мари-де-ла-Мер, участники пляжной вылазки уже расположились на месте, причём довольно живописно. Они устроились поодаль от других групп, которых в 1954 году на берегу было немного. Ориентиром импровизированного лагеря служила большая рыбацкая лодка, дававшая частичную тень, вокруг брошены яркие холщовые сумки и плетёные корзины с провизией. Нынешние лодки совершенно не отличались от тех, которые застал Винсент Ван Гог, проведший здесь две недели в июне 1888 года, и какими он их написал — красными да синими, зелёными да жёлтыми; каждая из них имеет цветную, стройно стоящую, хоть и хрупковатую на вид мачту с наклонной реей, один конец реи толст, другой же тонок, и скрещение этих рей весьма причудливо рисуется на фоне неба в барашках кучевых облаков. Обводы лодок, изящные и выразительные, врезаются в память посильнее кипарисов и даже соломенного стула. Возможно, примерно такими же были они и за много веков до Ван Гога: их круглый глаз с круглым же веком, выведенный белой краской по обе стороны высокого носа, не сулил ли удачу ещё финикийцам? Фредерика принялась читать названия близ носов: <emphasis>Désirée, Bonheur, Amitié</emphasis><a l:href="#n_63" type="note">[63]</a>. По этим именам она потом вспомнит вид и цвета лодок. Слова для неё — первичны. Она стояла у подножия голых дюн, крепко держа в руке плетёную сумку с купальником и томиком Смоллетта. (Явившись из песков, Уилки уже договорился с месье Гримо о том, когда Фредерику возвратят.)</p>
   <p>В коллективном отдыхе всегда есть что-то настораживающее; Фредерика не надеялась получить удовольствие от пикника. Скорее отважно, чем радостно она стала приближаться к группе англичан, разместившихся вокруг лодки. Что это были англичане — несомненно, хотя откуда такой вывод, сразу и не поймёшь. Сияюще-загорелые, изящно одетые (вернее, едва одетые) люди… Впрочем, под коричневым загаром словно бы проглядывал иной, более бледно-розоватый тон кожи, да и в самом этом — английском? — типе словно бы ощущалось, как ни невероятно это звучит, нечто первично-неиспорченное, одним словом говоря, <emphasis>не здешнее</emphasis>. Они возлежали на боку, опершись на локоть; или лежали звёздами, ничком, животами в песок; кто-то гладкой головой — к гладкой голове; чья-нибудь тонкая коричневая рука подносила сигарету к накрашенному рту, и струйка малахитового дыма подымалась в воздух, который здесь был не тонким, жгуче-кобальтовым, как в окрестностях Оранжа, а этаким жемчужно-сливочно-золотым, увесистым, мягким и волнистым, словно бледный песок, словно само лежащее за песком, туманное, зеленовато-песочное море. Эти человеческие фигуры, в отличие от высоких лодок, не имели чётких контуров, казались яркими, но как бы размытыми пятнами цвета, словно это песок сообщил им свойство мягкости.</p>
   <p>Двое незнакомых ей мужчин были в синем, кожа одного из них, худощавого, имела желтовато-коричневый оттенок, в тон песку, лишь потемнее, иссиня-чёрные волосы гладко спадали на один глаз, а плавки на нём были тёмно-лазурные. Другой, пополнее, берёг свою малозагорелую кожу и потому сидел в тени лодки, прислонясь к борту спиной, на нём шорты вайдового синего цвета и небесно-голубая поплиновая рубашка. В половине расстояния между ними, золотисто-тёмная, тёмно-золотистая и отчаянно-розовая, возлежала леди Роуз Мартиндейл, в высшей степени вещественная, но никоим образом не бесформенная и не толстая, вполне себе фигуристая, в шёлковом купальном костюме в розовую и коричневую полоску, её золотистые волосы мягко разметались по коричневой плоти плеч, фрагментики беловатого песка пристали к мерцающим бёдрам, там, где при перекатывании с боку на бок они касались пляжной поверхности. Мэттью Кроу и Антея Уорбертон лежали параллельно, Антея могла показаться бледноватой лишь в сравнении с умброй леди Роуз да с цветом Кроу, больше всего напоминавшим красную обожжённую глину. Можно было подумать, что подобному обжигу он подверг себя, вопреки естеству, лишь посредством воли и хитроумного плана: его херувимско-розовая кожа, коричневея, просто обязана была облезть, явив малиновые пятна, но Кроу непонятным образом заставил загар цепко держаться, даже на лысине (тончайшим сияющим слоем) — и вышел весь целиком как есть терракотовый. Его плавки, почти терявшиеся в складках живота между бёдер, были красновато-лиловыми, и этот цвет не торжествовал над и не пасовал перед новообретённым цветом тела, который чуточку царапал-таки глаз. Антея лежала в позе танца на складках горячего песка, волна её бледно-золотых, прелестных волос, омывавших дивный профиль на голубовато-зелёном, цвета утиного яйца, купальном полотенце, красиво отбилась на сторону, будто развеваемая ветром, цвет загара Антеи был темнее её локонов, все её восхитительные косточки — ключицы, запястья, коленки, лодыжки — подчёркнуты тенью и мерцанием бисеринок пота. Её купальное платье имело павлиновую расцветку, синее и зелёное чередовались в нём, точно рябь подсвеченного моря.</p>
   <p>На границе этой круговой композиции помещались Уилки и его подружка, похожие на фотографические негативы. Маслиновая Кэролайн в белом бикини: кожа и волосы представились ослеплённой Фредерике одинаково тёмными. Уилки, ещё более густо-тёмный, прямо-таки сажистый, если не считать крошечного нескромного белого треугольничка, под которым находилось кое-что, да белых смеющихся зубов; свет отскакивал от его ярко-чёрных волос и от огромных солнцезащитных тёмно-синих очков-бабочек, в чьей непроницаемости отражалось жемчужное небо, жемчужный песок, жемчужное море. Кроме Уилки, никто не взглянул на неё, лишь Уилки повёл головой в её сторону, да лодки уставились своими нарисованными финикийскими глазами. Казалось, странный серый прах сеялся из небес на сливочно-белый песок.</p>
   <p>Она заранее положила себе быть покладистой, никому не мешать: хорошо бы (в этом заключался предел её мечтаний!) до конца дня остаться невспыльчивой, ничего этакого не наделать, ненароком не сломать.</p>
   <p>— Ну вот и Фредерика, — сообщил Уилки, обращаясь к Кроу.</p>
   <p>Двое синих незнакомцев подняли руку в знак приветствия, один апатично, другой более решительно. Мэттью Кроу сел и воззрился на Фредерику. Кэролайн кивнула и выдавила из себя еле слышные ползвука. Антея Уорбертон, откинув прядь-другую золотистых волос ото рта, проронила: «О, привет…» — но голос её словно мгновенно иссяк, завяз в густом воздухе.</p>
   <p>Перед умственным взором Фредерики — как всегда быстрым и сметливым — мгновенно предстала та же картина, что и у Кроу перед глазами: худющая девица на фоне дюны стоит, скосолапив тонкие ноги в практичных растоптанных сандалиях, из «деревенского» сарафана в цветочек торчат тощие плечи, под лямками — на маленькой груди — треугольные белые пикейные отвороты с двумя белыми же бантиками. Сарафан этот прост, но, увы, не потрясающе и не восхитительно прост; в городке Калверли, что в Йоркшире, он был бы хоть куда, в Ниме или Баржемоне — более-менее уместен, для этой же компании — попросту безвкусен. Волосы её и кожа за время пребывания на юге пробрели странный вид. Роскошные рыжие пряди, которые в постановке «Астреи» были вольно и буйно распущены по плечам, когда она металась по саду, а местный библиотекарь в роли Томаса Сеймура, хохоча, кромсал ножницами её белые бумажные юбки на сотню кусочков, — на жарком провансальском солнце стали сечься, путаться, лишились блеска. Причёска её сегодня похожа на толстое треугольное опахало, с имбирно-рыжей опушкой расщеплённых кончиков понизу. Кожа её на какое-то время — что для рыжей особы довольно странно — сделалась почти шоколадно-коричневой и гладкой как шёлк, но, поскольку рыжина-то была северная, к цвету загара вскоре прибавился красноватый оттенок, затем оттенок бычьей крови, после чего она облезла, крайне неровно: какие-то части оказались цвета подгоревшего тоста, какие-то — редисочно-алыми, на выступающих косточках проступили веснушки, и продолжали слезать во многих местах прозрачно-серые чешуйки… Когда-то, в день последнего представления пьесы, она заявила Кроу, что хочет стать актрисой, и он дал ей совет — обрести новое лицо. Это — свирепое, с истончившейся кожей, испещрённое зудящими следами комариных укусов — вряд ли таковым может быть.</p>
   <p>— Здравствуй, Фредерика, — сказал Кроу с благожелательной улыбкой. — Я слышал, ты поступила в няни. По мне, так это невероятно. Что же ты стоишь, садись.</p>
   <p>Фредерика села на песок. Все они здесь дышали медленно, кто закрыв глаза, а кто нет. Всё здесь было медленное-медленное: тянулось долгое мгновение, никто не произнёс ни слова.</p>
   <p>— Ну, не в няни, если быть точной… — сказала Фредерика.</p>
   <p>Никаких дальнейших расспросов не последовало, всем было всё равно, кто же она такая на самом деле. Кроу представил Фредерику леди Роуз (Роуз Мартиндейл дружила с Вирджинией Вулф и её мужем в последние их годы, а сейчас писала славную, изящную книгу о кошках), а также полному и худому незнакомцам: первый был Винсент Ходжкисс, философ, второй — Джереми Нортон, поэт. Кроу поднёс зажигалку к очередной сигарете леди Роуз. Винсент Ходжкисс заметил приятным сдержанным голосом, что при таком свете трудно определять цвет предметов, так как воздух — жарок и сух, но при этом непрозрачен. Небо, море и лодки, живо отозвалась Фредерика, до страсти вангоговские. Да, но вот вопрос, сказал философ, видел ли их кто-нибудь такими <emphasis>до</emphasis> Ван Гога? О Ван Гоге, Фредерика, тут же вступил Уилки, тебе надо обязательно поговорить с Александром. А вот, кстати, сказал Ходжкисс, наш Александр — прекрасная иллюстрация к мною сказанному об эффекте освещения, который мешает правильно установить цвет; скажите на милость, какого цвета сейчас Александр, при этом свете? Фредерика, с самого начала успевшая про себя отметить, что Александра у лодки не видать, всё же послушно повела глазами по сторонам, по песку, по бесцветной дымке, словно тот мог возникнуть из них как мираж, — но Александра нет как нет! Мористее, подсказал Уилки, — и она устремила взгляд за песок, на воду, там — рукой подать от берега — покачивалась на якоре лодка <emphasis>Stella Maris</emphasis>, «Морская звезда», и на высоком гордом носу стоял он, Александр, бледный, почти растворённый в бледном небе, лишь светилось треугольное золотистое пятно между чресл, не ренессансная позолота, а вангоговский хром, отдалённое солнце. Цвет его загара, если вдуматься, бледно-кремово-коричнев, точно пеночка на свежеприготовленном капучино, но и длинные тяжёлые волосы кремоваты, не намного темнее воздуха, в этих сквозистых лучах. Он как будто выждал чего-то, а потом нырнул в подвижную, непрозрачную воду, которая тут же от него разбежалась лучами, будто россыпью засверкали драгоценные камни, опалы, изумруды, что ещё там бывает, лазуриты, рубины, сапфиры, словом, всё то, что увидел в этом же, ночном, звёздном, небе, море Ван Гог в июне 1888 года<a l:href="#n_64" type="note">[64]</a>.</p>
   <p>Уилки спросил, с собой ли купальник? В ответ она шевельнула плетёной сумкой, которую, сев, так и держала на коленях. Ну так искупайся, сказал Уилки. Она встала, сняла трусы, и прямо под сарафаном натянула свой тёмно-коричневый купальный костюм, как это обычно делала на пляже в Йоркшире, а потом стянула через голову сарафан и одновременно облачилась в верхнюю часть костюма. Она сознавала, что мимолётно показывает Мэттью Кроу сперва ягодицы, а потом и груди, но, впрочем, он ведь уже их видел, и не только видел (при обстоятельствах, о которых, наверное, ни ей, ни ему вспоминать незачем). По обжигающему песку — Уилки, как журавль, вытянул шею ей вослед — она направилась к воде. Александр плавал, поныривал вокруг лодки. Фредерика шагнула в воду, Уилки лениво пошёл по кромке песка.</p>
   <p>Плавала она весьма неплохо. Она энергично направилась в сторону Александра, что казалось вполне естественным, ведь на всей плоской поверхности Средиземного моря эта рыбацкая лодка, стоявшая на якоре, была одним-единственным ориентиром, к которому и от которого можно плыть. Александр лежал на спине неподалёку от лодки, раскинув руки и ноги, его волосы в бледной зелёной воде извивались, точно листья растений. Пронырнув с пяток метров, Фредерика оказалась в непосредственной его близости — на него вдруг прямо уставилось странное, коричнево-алое лицо, принадлежащее как будто отрубленной плавающей голове. Подтянув колени к подбородку, Александр ловко перевернулся на живот — теперь они лежали на воде нос к носу — и осторожно посмотрел на Фредерику. Фредерика не сводила с него глаз. У неё всегда была эта отвратительная привычка — возникая из ниоткуда, снедать его упорным взглядом. Так случилось однажды посреди Гоутлендской пустоши, когда он возжелал Дженни на заднем сиденье автомобиля, а лицо Фредерики вдруг прилипло снаружи к стеклу. Так случилось, когда Фредерика, сидя в Лонг-Ройстон-Холле на коленях у Кроу, под огнём внимания Кроу, озарила вниманием Александра, нечаянно заглянувшего внутрь с веранды. И вот теперь снова — в этом сонном, цепенеющем море парка Камарг, в устье Роны…</p>
   <p>— Итак, ты здесь, — констатировал Александр, не выказывая ни раздражения, ни приязни.</p>
   <p>Взгляд Фредерики по-прежнему неумолим.</p>
   <p>— И надолго ты сюда?</p>
   <p>— Позвали на этот пикник.</p>
   <p>— Ясно.</p>
   <p>— Ты хотел бы, чтоб я поскорее удалилась?</p>
   <p>— Не особенно.</p>
   <p>— Вот и хорошо, — по-прежнему не сводя пристального взгляда.</p>
   <p>— Чего б я точно хотел, чтобы ты перестала на меня пялиться. Это невежливо. Мне всегда было от этого не по себе.</p>
   <p>— Я же не нарочно. — Фредерика перекувырнулась в воде, высунула голову, отряхнулась и сказала, обращаясь к «Морской звезде»: — Просто мне нравится на тебя смотреть, вот в чём дело. Сам знаешь.</p>
   <p>По коже у Александра пошли мурашки, может быть приятные. Чтобы замаскировать своё странное чувство, он сказал:</p>
   <p>— Ты ужасно обгорела. Почему тебя никто не предупредил? С твоей-то кожей.</p>
   <p>— Предупреждали. — Чёрно-оранжевый череп ухмыльнулся. — Это не сразу случилось. Сначала я была гладенькая, как негритянка. Потом облезла. Я думала, это уже всё. Оказывается, ещё нет. Выгляжу ужасно, пардон. К тому же комары.</p>
   <p>— Моего-то носа комар не подточит, — важно отозвался Александр; стоило ему только дать Фредерике втянуть себя в разговор, он начинал балансировать между тоном доброго дядюшки и какой-то детскостью и ещё чем-то третьим, непонятно чем.</p>
   <p>Он направился к лодке, подтянулся, закинул себя за борт. Хотел нырнуть ещё раз, прежде чем она, упрямо за ним следуя, окажется в лодке. Но увидел, что она уже у борта, и подал ей руку. Бок о бок они уселись на горячую банку, с них стекала морская вода, солнце начинало печь кожу.</p>
   <p>— Как ты тут, поживаешь в своё удовольствие? — спросила Фредерика.</p>
   <p>— В целом. В целом, да. Разумеется.</p>
   <p>— Пишешь что-нибудь?</p>
   <p>— Не так много, как… Пишу, конечно. Но всё что-то не то. Или мне кажется, что не то и не так.</p>
   <p>— А что не то и не так?</p>
   <p>— Ох, Фредерика, Фредерика. — Он поёрзал влажным задом, доски тихо жамкнули. — Может, хватит уже меня допрашивать на купальном мероприятии?</p>
   <p>— Я не допрашиваю. Я хочу знать. Я редко тебя вижу. Правда, хочу знать. Почему мне сказали, что ты должен мне рассказать о Ван Гоге?</p>
   <p>— Кто сказал? Вообще-то, да. Может быть, расскажу, — добавил он обречённо, уже вставая. — Но сейчас хочу поплавать.</p>
   <p>— Можно с тобой?</p>
   <p>— Разве ж тебе запретишь?..</p>
   <p>Он нырнул, вынырнул и поплыл. Бросил взгляд через плечо — чисто, без всплеска, пусть и не изящно, она вошла в воду. Её странная физиономия напомнила ему что-то, но вот что? Её словно освежевали, сняли кожу полосками… Тигр, о тигр… Нет, не тигр, несмотря на неумолимый взгляд. Всё-таки ближе к обезьяне. Ну вот. Здесь, в Сент-Мари-де-ла-Мер, он думает о ней, о Фредерике Поттер!.. Он по-прежнему полагал, что в ней кроется ошибка, досадная помеха. Она вынырнула сбоку, уверенно забарахталась, как терьер.</p>
   <p>— Значит, ты пишешь о Провансе?</p>
   <p>— Не совсем. Я не ставлю этой цели. Не совсем о Провансе. Послушай, Фредерика, ну сколько же можно, почему просто не получать <emphasis>удовольствие</emphasis>.</p>
   <p>— Я и получаю, — отвечала она правдиво.</p>
   <p>Они медленно, степенно поплыли вдвоём вокруг лодки. Без всяких игр в воде (у него не хватило бы духу). Но когда он стал возле носа поворачивать, то пришлось ему чуточку сгорбиться, чтобы разминуться под водою с канатом, и тогда она оказалась очень близко — и где-то там внизу, под водой, бесцветной, многоцветной, они невесомо задели друг друга нагим бедром. Между ними по-прежнему жило… оно. Непонятное электричество. Так подумалось им обоим, ей — с жадным трепетом, ему — с тревогой, с чувством повреждения своей целостности, с животным желанием самосохранения. Вот она смешливо что-то проговорила, не разобрать.</p>
   <p>— Что-что? — переспросил он.</p>
   <p>— Дельфин. Ты как дельфин.</p>
   <p>— Я люблю дельфинов, да.</p>
   <p>— Я тоже. Они поют. Мелодически свистят, посылают эхо-сигналы. Я их как-то слышала по радио.</p>
   <p>— Фредерика, почему ты не можешь быть просто <emphasis>здесь</emphasis>? Здесь и сейчас.</p>
   <p>— Потому что я думаю. <emphasis>Должна</emphasis> думать. Как, наверно, и ты.</p>
   <p>— Нет, увы. К стыду моему. Думаю мало и не о том.</p>
   <p>Но разумеется, он думал. Думал, как славно было бы рассказать ей о «Соломенном стуле». Ведь в чём основная трудность? В том, что все его пьесы цепляются друг за дружку. Эта трудность её, конечно бы, заинтересовала, она сразу бы поняла, в чём загвоздка. Он перевернулся на спину и поплыл прочь от лодки, к берегу, резкими, плескучими гребками. Она плыла следом, не вторгаясь в радугу его брызг. Уилки лениво полёживал на мелководье, вяло взмётывал то одну руку, то другую; он, конечно же, видел все их водные танцы вокруг лодки и чему-то своему улыбался. Подружка Уилки между тем вскоре прокричала у кромки воды, что обед, зовут всех обедать.</p>
   <empty-line/>
   <p>Обед был прекрасен: порции холодного омлета с пряными травами, сырокопчёный окорок, огромные спелые помидоры с колоритными втяжками у хвостика, как у тыквы, морщинистые, лоснящиеся маслины с чесноком и перцем, довольно острые. Много красного вина «Кот-дю-Ванту». Чудесный хлеб с корочкой. Пикантный свежий козий сыр. Арбузики из городка Кавайон, снаружи зелёно-золотистые (как змеи из мифов и легенд), с красно-оранжевой мякотью, в которую, ловко проделав скважинки, Кроу с видом священнодействия залил розовый мускат «Бом-де-Вениз». Не обошлось, конечно, без отдельных песчинок во всём этом великолепии; да ещё жужжали и атаковали три или четыре грозные осы, с налёту прямо-таки вгрызаясь в мясо и фрукты. Фредерика выпила немало вина и по большей части молчала, переводя взгляд с одного говорившего на другого, а те возлежали, лениво, но цепко перебрасываясь мыслями. Её любопытство было обострено, но, по правде сказать, чужая беседа поглотила её внимание не всецело, куда больше её интересовал Александр. Он лежал на солнце рядом с Мэттью Кроу и леди Роуз, а не с Фредерикой и, судя по всему, слушал в оба уха. Разговор шёл в основном между Ходжкиссом, Уилки и Кроу и касался восприятия цвета и представления цвета. Ходжкисс писал об этом работу по эстетике, а Уилки был автор эксперимента с радужными очками. В настоящий момент Уилки смотрел на лодки Ван Гога, молочное море и небо сквозь карминовые линзы, в этом Фредерике почудилось нечто извращённое, хотя и разбирало любопытство, а как же, собственно, выглядит в них этот пейзаж, не хватало лишь духу попросить их на минутку.</p>
   <p>Ходжкисс и Уилки обсуждали природу цвета. Манера философа, весь оксфордский облик его речи, с подчёркнутым проглатыванием отдельных слогов, но зато повсюду торчавшим словом «некий», не слишком понравились Фредерике. У него был голос измождённого меланхолика и тело ловкого, внимательного крепыша. Последнее время, рассказывал Ходжкисс, он читал заметки Людвига Витгенштейна, который незадолго до смерти работал над важной проблемой — как личный чувственный опыт цветовосприятия соотносится с универсальным языком цветообозначений. Первое, утверждает Людвиг, передаётся посредством второго. Витгенштейн пишет о <emphasis>математике</emphasis> цвета, <emphasis>Farbmathematik</emphasis>: ощутив цвет, индивид затем узнаёт, что такое насыщенный красный или жёлтый, точно так же как узнаёт формулу площади круга. Кроу ввернул, что художники-символисты во времена Ван Гога считали, будто есть универсальный язык цвета, первичный язык, божественный алфавит форм и цветов. Да, да, что-то вроде этого, подтвердил Ходжкисс, кстати, Витгенштейн задавался вопросом, а нельзя ли создать естественную историю цвета, наподобие естественной истории растений, и сам же себе отвечал: естественная история цвета, в отличие от истории растений, находится <emphasis>вне времени</emphasis>. Александр заметил, что Ван Гог в своих письмах на французском языке очень редко грамматически согласует цветовое определение с существительным. Поэтому термины цвета у него как бы становятся вещами более реальными, чем предметы, которые они определяют, это уже не часть примитивного вещного мира капусты и груш, а своего рода модель вечных форм из идеальных сфер — желтизна, фиолет, синева, оранжевость, краснота и зелень как таковая. Уилки сказал, что, по данным психологов, определённые цвета производят определённое воздействие на человеческий организм: красный, а также оранжевый и жёлтый увеличивают мускульное напряжение и уровень адреналина, тогда как синий и зелёный снижают температуру тела и замедляют сердцебиение. Далее разговор перешёл на манеру людей соотносить цвет и смысл.</p>
   <p>Кроу вспомнил занятное место у Марселя Пруста, где тот связывает гласные звуки с тем или иным цветом. Пруст утверждает, что звук «и» — красный, по крайней мере в любимом имени Жерара де Нерваля — Сильвия<a l:href="#n_65" type="note">[65]</a>.</p>
   <p>Ну нет, молвила леди Роуз, «и» — это льдисто-синий звук; а Антея возразила — скорее уж серебристо-зелёный! Кроу объяснил, что интерес женщины к цвету, скорее всего, зависит от того, насколько удачно тот или иной цвет помогает ей преподнести своё тело, да и жилище женщина украшает так, словно речь о её собственном цвете кожи или глаз. А что думают все остальные о звуке «и», он какой? — спросил Кроу. Ходжкисс ответил: звук «и» почему-то заставляет вспомнить сравнение у Генри Джеймса — про платье Сары Поккок сказано, что оно «алое, словно вопль человека, пробившего своим падением стеклянную крышу». Джереми Нортон сказал: «Звук „и“ — серебряный». Александр: «Шалфейный». Уилки: «Чернильный»; Кэролайн, себе под нос: «Зелёный». Фредерика сказала, что у неё отсутствуют связи между цветами и прочими знаковыми системами, будь то набор звуков языка или дни недели. Возможно, добавила она, обращаясь к Уилки, у меня нет не только музыкального слуха (помнишь, я тебе говорила?), но и чувства цвета. Всё же более вероятно, отозвался он, что у тебя низкая синестезия и сенсорные реакции рудиментарны, но их можно развить.</p>
   <p>Джереми Нортон почти не участвовал в разговоре. Годы спустя Фредерика прочтёт его стихотворение об этом песчаном береге, изящное и лаконичное, где эпитеты цвета словно висят в пространстве, ещё только примериваясь к объектам; поэт как бы спрашивает: язык и мир обещаны друг другу? Тогда, в день пикника, она подумала, что Нортон слишком похож на поэта, чтоб оказаться поэтом неординарным; парадокс был в том, что забраковала она и Ходжкисса-философа: тот мыслил неординарно, очень уж по-оксфордски великолепно — чтобы иметь ту заурядную внешность, которую имел.</p>
   <p>Леди Роуз погрузилась в сон. Мэттью Кроу бережно и любовно пристроил ей поверх лица её соломенную, с колесо, шляпу. Антея попинывала песок прекрасными, подвижными пальчиками своей ноги. Девушка Уилки улеглась в тени лодки и Уилки затащила следом за собой, по-хозяйски положив руку на его потную талию. Кроу, откинувшись назад, тихонько захрапел. Антея принялась втирать масло себе в кожу. Александр, необычно оживлённый после еды, предложил отправиться на прогулку и сам не знал, радоваться или печалиться: его приглашение приняла одна Фредерика.</p>
   <p>— Видела ли ты здешнюю церковь?</p>
   <p>— Нет, я даже не знаю, кто были эти Сент-Мари, святые Марии. И почему их несколько.</p>
   <p>Они перевалили через белую дюну, миновали какие-то белые домики. В то время Камарг не был ещё наводнён толпами туристов, из-за тлетворного влияния которых здесь позже построят загоны в американском стиле для печальных табунов стреноженных, костлявых лошадей, воздвигнут сувенирные ряды, где станут продавать шляпы пастухов-гаучо, техасские сомбреро, различные фуражки, форменные и не очень (с изображениями Микки-Мауса или розовых фламинго). Не прикатила ещё сюда — вслед волне туристов, нагоняя и перегоняя её, — волна хиппи 1960-х годов; эти хиппи будут следовать толпой за цыганскими шествиями (о которых Александр минут через десять рассказал Фредерике), после чего встанут лагерем на этих девственных пляжах, будут здесь петь, курить, любить, гадить, и бледный песок сделается по всему побережью цвета дорожной грязи.</p>
   <p>В 1960-е годы любое место, которое хотя бы приблизительно могло считаться отдалённым и экзотически-священным, заполонят орды искателей далёкого и экзотически-священного. В начале 1970-х Фредерика напишет статью о перенаселённости городов, о пережитках индивидуализма, о коллективном сознании и фестивале в Гластонбери. В 1980 году Стоунхендж окружат изгородью, как концлагерь, с той лишь разницей, что нельзя проникнуть внутрь; вскоре после этого некий француз предложит оградить Сфинкса прозрачным пластиком, дабы он (она, оно) далее не разрушался (не разрушалась, не разрушалось). Мир станет таким, что уже нельзя будет никогда и нигде пройти спокойно, как прошли Фредерика и Александр в этот день по деревенской улице, где некогда бродяга Ван Гог втыкал в чистую пыль на обочине треногу своего мольберта.</p>
   <p>После смерти Христа, рассказал Александр, Мария Иаковлева, Мария Саломеева, Мария Магдалина (в некоторых вариантах предания Мария Магдалина отсутствует) прибыли сюда из Палестины. С ними была и темнокожая служанка Сара (что ни одним из преданий не отрицается). К этой деревушке их прибило после долгих дней скитания по морю — без пищи, воды и вёсел! — что было, конечно же, настоящим чудом. Как было чудом и Сарино появление в лодке: Мария Иаковлева бросила на воду плащ, и Сара смогла прийти к ним по воде. Каждый год статуи этих святых, всех трех, несут к морю и ритуально погружают в воду; и каждый год сюда съезжаются со всей Франции цыгане, считающие темнокожую Сару своей святой покровительницей, и празднуют это омовение и чудесное новое рождение. Есть мнение, что в сознании цыган Сара связана с их очень древним восточным божеством, Сарой Кали.</p>
   <p>— А, так это Кали-разрушительница! — сказала со сведущим видом Фредерика (в действительности зная только само это ужасное имя и прозвище). — Одна из богинь, вышедших из моря. Как Венера. Теперь понятно, отчего говорят, что в странах Средиземноморья богини — одна другой краше. Ну ещё бы.</p>
   <empty-line/>
   <p>И всё-таки статуи Марий в церкви вызвали у неё — нет, не разочарование, а некое смятение. Сама церковь снаружи напомнила ей крепость, очень старая, суровая, высокая и квадратная. Внутреннее устройство было под стать, без затей, проход и поперечный неф, голые, ничем не украшенные каменные стены, и это приятно отозвалось в северной душе Фредерики — как <emphasis>подобающая простота</emphasis>. Однако натуре её совершенно претила атмосфера храма, где в тёмно-сумрачном, после солнца, воздухе плыли ряды свечей с хрупкими, остроконечными огоньками пламени и затейливые, смутно различимые фарфоровые, медные, картонные таблички благодарили такого-то, такую-то за щедрое пожертвование, а запах старинного камня скрадывался запахами старого воска и курений, ладана и мирры. Священные скульптуры двух Марий стояли неуклюже, как будто наклоняясь с пьедестала, за перильцами. Лица обеих напоминали китайских кукол — умильные, круглые, розовощёкие; и у той и у другой на голове венец или венок из белых шёлковых шарообразных цветков, перевитых нитью жемчуга. Одеты они в платья из фуляра, одна в розовое, другая в бледно-голубое, с золотыми фалбалами, и газовые накидки. Обе улыбаются бездумно. Фредерике они неодолимо напомнили куклу Джейн, которая пялится, безжизненно прислонясь к кухонному буфету на картинке к сказке Беатрикс Поттер про двух нехороших мышек. То были первые подобные скульптуры святых, увиденные ею в Провансе: семейство Гримо, как и многие жители Нима, стойко придерживалось протестантизма. Фредерика вопросительно взглянула на Александра: где же, мол, темнокожая Сара?.. Она в крипте, сказал Александр. По ступеням они проследовали вниз.</p>
   <p>Сара была совершенно иная. Её отчётливое, тёмное лицо с красивым носом, вырезанное из дерева, имело печать суровости и вместе дерзости или вызова и что-то по-настоящему восточное (хотя её воланы и накидка — тех же легкопенных, пастельных тонов, что и у её святых товарок их верхнего помещения). Она окружена частоколом тонких кованых канделябров — горят конические свечи, ярко-жёлто развеивая темноту. Перед нею лежат груды цветов — ибо это она здесь самая возлюбленная и лелеемая святая! — умирающие живые гладиолусы, распустившиеся навеки розы из шёлка, бессмертники. За нею на алтаре — рака, сквозь стекло можно разглядеть одну-другую кость! — голень, руку? Вот так же в Британском музее выставлена женщина, неразрушимо сохранившаяся в песке, казалось бы вопреки рассудку: её красноватая, точно выделанная, кожа начала шелушиться на висках, на уши свисают прядки мёртвых тёмно-рыжих волос. Для многих английских детей эта женщина — первая встреча со смертью, она лежит, подтянув колени к подбородку, лежит и шелушится, напрягшись всеми сухими жилами. Смерть сама, вещь сама. Деревянное изваяние, кость, полуженщина-полуалтарь, полукукла-полубожок в частоколе свечей, льющих свет в закопчённый свод. Пойдём на солнце, сказала Фредерика, хватит тут быть.</p>
   <p>Выйдя из церкви, они испытывали какую-то неловкость. Александр, маскируя замешательство эрудицией, сообщил Фредерике ряд сведений о других средиземноморских богинях.</p>
   <p>Он пересказал ей восхитительную историю Форда Мэдокса Форда о скульптуре Богоматери Замка из Сент-Этьен-де-Гре. Богоматерь, сообщает Форд, явилась молодому пастуху в Малых Альпах, когда тот тесал камень, и пожелала позировать ему для скульптуры. «Когда скульптура была готова, Она выразила полное удовлетворение этим изображением, не только как своим портретом, но и как произведением искусства. — (Я специально попросил епископа подтвердить мне последний пункт!) — Таким образом, миру был явлен окончательный эстетический канон»<a l:href="#n_66" type="note">[66]</a>. Форд вознамерился во что бы то ни стало узреть этот новый художественный ориентир. Оказалось, однако, что в храме статуя так тщательно закутана в широкие одежды, украшенные тесьмою и кружевом, и закрыта вуалью, что совершенно невозможно разглядеть фигуру или лицо. И вот наконец однажды он пришёл в церковь и увидел: на одном из стульев покоится золотой венец, на другом улеглись волны кружева и две старушки, похожие на жужелиц, что-то такое помывают в оловянной ванночке…</p>
   <p>«И вы только представьте, — процитировал Александр, — скульптура Богоматери оказалась не чем иным, как грубо обтёсанным куском красноватого камня». Примитивное, почти первобытное изображение — таким вот, наверное, и пытался потом подражать Анри Годье-Бжеска<a l:href="#n_67" type="note">[67]</a>. Ну а разве, с улыбкой продолжал Александр, крестьянская мадонна, явившаяся пастуху, могла бы признать совершенным какое-либо иное изображение? Ведь и Кибела<a l:href="#n_68" type="note">[68]</a>, и Венера были объектами поклонения в виде конических камней. Как это прекрасно, как удивительно, воскликнула Фредерика (по ассоциации — красноватый камень — вспомнив красные скалы Руссильона). Александр между тем заговорил ещё об одной скульптуре — «Данаиде» Родена — с бережной, чуть отвлечённой чувственностью, как он хорошо умел. Затем — о Венере Арльской, которую нашли во время раскопок тамошнего Античного театра: она классична и грациозна, у неё две целые руки, в правой она держит золотое или мраморное яблоко<a l:href="#n_69" type="note">[69]</a>. И конечно, процитировал письмо Ван Гога из Прованса: «Здесь есть своя Венера Арльская наряду с Венерой Лесбосской, и, несмотря ни на что, легко можно ощутить во всём этом некую вечную младость…»</p>
   <p>— Ах да! Ван Гог, — сказала Фредерика. — Что ты там пишешь о Ван Гоге?</p>
   <p>Они уселись в кафе и заказали французский лимонад, <emphasis>citrons pressée</emphasis><a l:href="#n_70" type="note">[70]</a>, и Александр поведал Фредерике о своих колебаниях, о привязчивом соломенном стуле, о быстротечном лете 1914 года, о сердце Кабестана. Что же здесь сомневаться? — удивилась Фредерика, <emphasis>конечно же</emphasis> надо писать «Соломенный стул», пьеса уже <emphasis>живёт</emphasis> у тебя в сознании! И они стали обсуждать, как бы лучше написать эту пьесу. Сделать ли её простой, непреклонно классической, соблюсти три единства, ограничив действие ужасными днями битвы с Гогеном? Или составить пьесу из эпизодов, придать эпичность, введя по крайней мере брата Тео, а может быть, и других действующих лиц, например грозную фигуру пастора-отца из Нюэнена? Фредерика стала растолковывать Александру (а он как раз собирался объяснить ей это сам), что писать пьесу о художниках трудно по определению: арльская проститутка, соперничество, отец, брат, новоиспечённый племянник Винсент Ван Гог — всё это осуществимо; но вот как вывести на сцену битву цветов и форм?! Разговор становился всё жарче, всё увлечённее. И если до этого Александр не был убеждён в своих намерениях, то теперь он уже ничуть не сомневался, что работает над «Соломенным стулом». (Парадокс заключался в том, что, избавившись наконец-то от неясности, от скопившегося напряжения, за следующую неделю он с лёгкостью произведёт, соорудит, сварганит мелодраму в стихах о Кабестане, от которой гости Кроу получат цивилизованное удовольствие.)</p>
   <p>Может быть, в эти минуты и случилось первое взаимное движение навстречу, смутно почудилось, что они — друзья, нуждаются друг в друге, будут знаться многие годы? Неизвестно. Хотя в голове у Фредерики мелькнуло, что плотское влечение — помеха для разговора, что разговор Александра с тобой как с равной — радость, от которой трудно отказаться. За всё это время он ни разу не коснулся её, лишь напоследок мимолётно погладил по выгоревшим, пружинистым волосам и сказал: «Спасибо», с подлинным чувством. Она отправилась домой, на свой чердак без окошек, полная ликования и томления; с улыбкой думала о Пречистой Деве, милостиво поселившейся в красном камне, представляла сцены из «Соломенного стула», вспоминала солнечный треугольник плавок Александра на носу лодки. Этим летом больше они не увиделись.</p>
   <cite>
    <p><emphasis>Эмилю Бернару, Арль, июнь 1888 г.</emphasis></p>
    <p>Провёл неделю в Сент-Мари — попал сюда, проехав в дилижансе через Камарг с его виноградниками, песчаными пустошами и полями, столь же плоскими, как в Голландии. Здесь, в Сент-Мари, есть девушки, которые заставляют подумать о Джотто и Чимабу́э<a l:href="#n_71" type="note">[71]</a>, стройные, прямые, слегка печальные и таинственные. На совершенно плоском песчаном берегу — лодки, зелёные, красные, синие, чудесные своей формой и цветом, совсем как цветы…</p>
    <p>Мне очень уж хочется понять эффект насыщенного синего в небе. Фромантен и Жером<a l:href="#n_72" type="note">[72]</a> видят землю юга бесцветной, многие видят её такой же. Боже, ну конечно, это верно, если взять сухой песок в руку и посмотреть на него вблизи. И вода, и воздух при этаком взгляде — бесцветны. <emphasis>Но нет синего без жёлтого и оранжевого,</emphasis> и если наносить синий, то не обойтись и без жёлтого с оранжевым, ведь так? Ну, теперь ты скажешь, что я тебе пишу сплошные трюизмы.</p>
   </cite>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>7</p>
    <p>Рождение</p>
   </title>
   <subtitle>(I)</subtitle>
   <p>В Блесфорд пришёл апрель (вернёмся немного назад). Солнце перестало быть холодным. На алтаре в церкви — весенние цветы. Маркус пребывал в беспокойном душевном состоянии, но этого не заметили — слишком много думали о ребёнке Стефани. Сама Стефани казалась всё спокойнее, спокойствие было частью её натуры, к тому же она фактически утратила подвижность. Существо, которое раньше свободно поныривало, туда-сюда поворачивалось в ней, теперь заполнило своё место почти до отказа, сложившись косточка к косточке, но изредка пошевеливалось сильно и независимо, толкалось в теперь уж малоэластические стенки её живота с такой решительностью и резкостью, что она в эту минуту начинала испытывать головокружение и задыхаться. Теперь она уже не шествовала чинно, а, сделавшись не в меру грузна, переставляла ноги мелко, неуклюже и с трудом. Её жизнь превратилась в сплошное ожидание, не слишком безмятежное. Она перестала принадлежать самой себе; нечто, вместо неё, жило её жизнью.</p>
   <p>Она немного страшилась. Не самих родов, о которых давно и подробно размыслила, а всяческих сопутствующих больнице унизительных штук, наподобие клизм и бритья, — от излишнего воображения невольно слёзы наворачивались на глаза. Бояться родов, говорила она себе, совершенно не имеет смысла, большинство женщин прошло через это, и большинство благополучно выжило; это предприятие имеет начало и конец и долее сорока восьми часов не может длиться. Человек способен, настроившись, выдержать в течение сорока восьми часов фактически что угодно. Женщины в предродовом отделении рассказывали друг другу разные ужасные истории, которые она слушала вполуха, о тазовом предлежании и о живодёрских щипцах. О подобном лучше не думать, пока оно и вправду не случится, уж никак не ранее. Прочла она некую книжку о естественных родах (для женщины её поколения было проще обратиться к книгам, чем к собственной матери) — и пришла в ужас от неестественных, которые живописал автор. Впрочем, она не стала пытаться проделывать упражнения на расслабление мышц, предложенные на страницах книги. Ибо всегда располагала уверенностью во владении собственным телом. Не может быть, что современные женщины настолько уж испорчены цивилизацией, чтобы не разобрать, как себя вести в случае надобности, настолько же неотступной, как утоление голода и отправление нужды. Если расслабление естественно, заключила она, то в необходимый час она сумеет расслабиться. Под влиянием мысли о клизме и бритье она, впрочем, однажды сказала Дэниелу, что предпочла бы родить дома. На его лице изобразился неподдельный страх, он тут же стал твердить: случись что-то не так, они никогда себе этого не простят, да и вообще, как можно появиться ребёнку на свет в окружении Маркуса и миссис Ортон. И Стефани подумала: и верно, эти двое, на свой манер, не уступают клизмам и медсёстрам. Упоминать Дэниелу о клизмах она сочла излишним, из стыдливости. И больше перечить не стала.</p>
   <empty-line/>
   <p>Маркус услышал, как сестра запела. Он замер на изломе лестницы, когда из кухни донеслись звуки пения, перемежаемые деловитым лязганьем кастрюль. «Со мной останься, Господи»<a l:href="#n_73" type="note">[73]</a> — вот что это было. Ничего иного, кроме гимнов, Поттеры не певали, в те редкие разы, когда случалось им открыть маломелодичные рты. Маркус даже и припомнить не смог, когда слышал в последний раз песню Стефани. Беззвучно сойдя по ступеням, он укрылся за спиной миссис Ортон, сидевшей в любимом пузатом кресле.</p>
   <p>У Стефани сильно болела спина, она почему-то стала думать про боль от одного из трёх железных обручей, которыми оковал себе сердце верный Генрих в сказке братьев Гримм, но обруч никак не спадал<a l:href="#n_74" type="note">[74]</a>. Она продолжала петь, и голова у неё внезапно стала ясная и лёгкая. Она решила, что испечёт Дэниелу хлеб (давненько этого не делала). Конечно же, она читала в книге о выплеске адреналина в начале схваток, но почему-то сейчас не вспомнила, возможно, как раз из-за неожиданно ясной головы. Она нагнулась и вытащила формы для хлеба, потом взобралась на стул и потянулась за жестяной банкой с мукой. Железный обруч стянулся туже, она спустилась со стула, боль отпустила. Закончив «Со мной останься, Господи», она воодушевлённо завела «О Добрый свет, веди…»<a l:href="#n_75" type="note">[75]</a>. Маркус осторожно заглянул в кухню.</p>
   <p>— «Я прежде не молил, — пела она, — о том, чтоб Ты повёл…» Маркус, ты что тут делаешь?</p>
   <p>— Я слышу, ты поёшь…</p>
   <p>— Ну и что же? Мне и петь у себя на кухне нельзя? Поможешь мне замесить тесто для хлеба?</p>
   <p>— Ну, если ты не против… — Маркус бочком протиснулся в кухню.</p>
   <p>— Приготовь закваску вон в той стеклянной миске. У меня что-то спина разболелась. Дрожжи возьми сухие, один маленький пакетик. Две чайные ложки морской соли, полпинты чуть тёплой воды… «Я прежде выбирал и видел сам мой путь… Но ты теперь… веди…» — негромко продолжила она второй куплет, насыпая муку в чашку весов; переведя дыхание, нагнулась за большой глиняной миской.</p>
   <p>Маркус продолжал стоять над чайником, кажется задумавшись над смыслом слов «чуть тёплая».</p>
   <p>— «Мне мил был пёстрый день, и, страх зажав в горсти, я шёл, премного горд. Мне те года прости…» — пела Стефани.</p>
   <p>Тылом руки, выпачканной в муке, она провела по лбу. И тут её пронзила боль, чистая и громкая, как нота; от беспокоящего места в спине боль метнулась во все стороны, беспощадно и пронзительно, затем стихла. Стефани, почему-то сегодня небывало малочуткая к собственному состоянию, вновь глубоко передохнула и, поворотясь к горке муки в миске, сделала посередине аккуратное углубление. В щёки ей прыгнул румянец, глаза ярко потемнели — Маркус глянул на неё с опаской. Он чуял какое-то <emphasis>возмущение спокойствия</emphasis>, хотя и не умел понять, в чём дело. В его мире любое <emphasis>неспокойствие</emphasis> представляло опасность. Он стал размешивать дрожжи в воде, вдыхая кисловато-тревожный запах, снизу пошли пузырьки, будто под слоем грязи шевельнулось живое существо. Ну конечно, живое. Он ещё побаруздил в миске, там что-то вздохнуло…</p>
   <p>— Выливай в муку, — сказала Стефани.</p>
   <p>Голова к голове они склонились над миской, Стефани принялась более тщательно размешивать ножом, и вдруг её снова схватила боль, ещё отчётливее, так что она невольно вцепилась в край стола, и в этот раз она ещё почувствовала, как властно что-то потянуло внутри, мышцы вдруг начали сокращаться без её команды, даже без всякого позволения.</p>
   <p>— Ой… — только и вымолвила Стефани, глядя в слепой растерянности на Маркуса, а тот уже отшатнулся. — Кажется… — сказала она неуверенно; Маркус отступил за плиту. — Да, кажется… — повторила она, боль ослабила хватку, и к ней мигом полностью вернулось самообладание.</p>
   <p>На помощь Маркуса надежды мало. Она вышла из кухни. В кресле дремала миссис Ортон. Миссис Ортон была женщина. В течение нескольких последних месяцев история рождения Дэниела пересказывалась ею несколько раз, то была драма с одним-единственным действующим лицом, храброй страдалицей, немало претерпевшей от злых чиновников-мужчин и плохо знавших своё дело медсестёр. Сомневаясь, что миссис Ортон сумеет хоть чем-то пособить, Стефани всё же обратила и к ней это своё «Кажется…». Миссис Ортон воззрилась озадаченно и, судя по всему, готовилась завести очередной жалобный монолог…</p>
   <p>— …Кажется, мне пора в больницу, — закончила наконец-то Стефани фразу, вполне разумным и безобидным образом.</p>
   <p>Миссис Ортон, продолжая хранить на лице озадаченность, после некоторого раздумья заметила, вроде бы день не тот, Стефани обычно ходит в больницу в другие дни? Да, день не тот, ответила Стефани, но что делать, если уже схватывает. Миссис Ортон возразила (с крайним недоверием), что до срока ещё две с половиной недели, к тому же первый ребёнок всегда рождается с опозданием. Стефани (которой не раз доводилось такое мнение слышать) подумала: а может, и вправду какая-то ошибка… — и покорно шагнула обратно к кухонной двери. У многих женщин бывают обманные схватки, звучал ей вслед наставительный голос. Маркус в кухне имел вид устрашённый, беззвучно открыл рот ей навстречу и так же беззвучно, в отчаянии, закрыл. Тут Стефани опять схватило, да так сильно, что чуть не повалило с ног. Притулясь кое-как в дверному косяку, она стояла, переводя дыхание, ощупывая рукою свой твёрдый бок, который почему-то пополз кверху. И никаких ведь нет признаков, не начали даже воды отходить, с прежним неотзывчивым упорством вещала миссис Ортон из гостиной. Застряв между этими двоими людьми, Стефани почему-то испытывала ужасный стыд, словно ей пришлось раздеться догола. Ни с той, ни с другой стороны, однако, помощи не будет. Тяжело дыша, она дождалась, пока её отпустило, добралась до телефона и набрала 999. Едва она закончила — может быть, ещё называла адрес, — миссис Ортон снова завела нудную речь, на сей раз объясняя Стефани, что даже если это и не ложные схватки, то всё равно зря она так поспешила с вызовом «скорой помощи», до родов ещё много, много часов, и как ей там будет плохо, несчастно в покоях-то больничных, куда лучше было подождать, пока всё уже будет на мази…</p>
   <p>Стефани прошла мимо свекрови и поднялась по ступенькам к себе в спальню. Уставной чемоданчик заранее собран не был; ну, теперь самое время: она проворно туда положила ночную рубашку, щётку для волос, зубную щётку и пасту, мыло, Вордсворта, «Войну и мир», «Арабеллу» и «Пятничное дитя»<a l:href="#n_76" type="note">[76]</a>. Если Вордсворт негож, то кто тогда, скажите на милость?.. Бросила сверху, в непонятном порыве, «Четыре квартета» Томаса Стернза Элиота. Внизу позвонили в звонок. Открывать никто не спешил. Она защёлкнула чемоданчик (по лбу стекали струйки пота) и не смогла даже сразу выпрямиться из-за боли, которая на сей раз мучительна, прямо-таки скручивает, не поёт ей больше странных песен; наверное, это потому, что она напряглась, неловко согнулась, складывая вещи. Сумрачно она подняла чемоданчик, спустилась по лестнице. Маркус медленно и невнятно перемещался вокруг кресла миссис Ортон. Она отворила дверь, вошли два фельдшера. Она подала им чемоданчик и сказала:</p>
   <p>— Я сейчас. Только возьму пальто.</p>
   <p>— Этот молодой человек с удовольствием подаст пальто. — Миссис Ортон картинно повела рукой в сторону Маркуса.</p>
   <p>— Я сама.</p>
   <p>— Не беспокойся, милочка. Для него радость любимой сестре-то услужить…</p>
   <p>Маркус принёс пальто. Фельдшеры спросили, может ли она идти; она сказала, да, конечно, но им пришлось её поддерживать, чуть ли не нести. Как и прочие, более обычные поездки, эту поездку было главное начать, а там уж как-нибудь доедешь.</p>
   <p>В больнице в Калверли её быстро, почти силком, извлекли из кареты «скорой помощи» и усадили в кресло на колёсах. Сверкая — от выброса адреналина — глазами, она пыталась сопротивляться: ей хотелось идти, ей не трудно идти, она чувствует себя хорошо. Но фельдшеры веско молвили, что не имеют права разрешить ей передвигаться самостоятельно, и давай её толкать-везти, на лязгающей фурке, по всяким разным заездам, пандусам и по длинным обеззараженным коридорам. В этом кресле вершина её горбатого живота оказалась под самым подбородком, то вздымаясь, то опадая. Разыгралась икота. Наконец добрались до родильного отделения.</p>
   <p>В последовавшей сцене, как она и опасалась, благородного было мало. Будучи то ли усаженной, то ли уложенной на высокую, твёрдую, наклонную койку, она почувствовала, как внутри у неё всё трётся, тянется, рвётся. Между ног у неё побежала вода; маленькая медсестра, в халате цвета бильярдной зелени и белых тугих грушевидных, выше локтя, нарукавниках, чем-то быстро промокнула эту воду, и сквозь запотевшие очки вперилась Стефани между ног. Эти очки, отметила про себя Стефани с отстранённой точностью, делали по-кроличьи круглое сестринское личико более простоватым, чем оно было на самом деле; по бокам окуляров были позолоченные крылышки, забавно и задорно вздёрнутые к полукружиям бровок. Она называла Стефани «мамочка», но при этом, командуя раздеться, так и сяк повернуться, обращалась вовсе не к голове Стефани, а все глаза и ушки уставила в твёрдый, бледный горб. Подошла некая более старшая медсестра, в бледном фиолетово-белом полосатом халате, и добро заглянула в лицо Стефани, в то время как её, Стефани, голые руки вдевали в сквозистый какой-то, бязевый белый халат и подвязывали ей кое-как сзади на пояснице бандажные ленты, которых был неполный комплект. Эта сестра стала ей объяснять про бритьё и про клизму, и Стефани — истинная поборница хороших манер — выждала, когда снова вернётся дыхание, и сказала, хорошо, я про это всё знаю, пожалуйста, делайте. И прибавила, что немного, к сожалению, побаивается клизмы. Она надеялась, что, объявив свой страх, как нередко бывает, с этим страхом и вещью, от которой страшно, проще станет совладать. Ей хотелось, чтоб медсёстры были старше, но обе казались моложе её самой, и за их деловитой бодростью ей чудилось какое-то напряжение. Они принесли мыльную пену в металлической изогнутой кювете и очень холодную опасную мужскую бритву и, закатав её реденький халат, проворно намылили и соскребли лобковую растительность, устроили в промежных складках освежёванные прогалинки, и те укромные места, которые не были жаркими и влажными, сделались холодными и влажными, — и во всё это время, так же как и потом, вновь и вновь, они вмешивались в ритм её боли, заставляя боль затейливо дёргаться, колыхаться, а не петь с простой, привольной беспощадностью, как раньше. Они клали холодные руки и холодные серебристые трубочки на бугры и на ровности непомерно растянутой кочки живота, так что Стефани хотелось завопить, стряхнуть их прочь, но, однако же, мешала ей вежливость, лишь в нитку вытягивались её брови. Они измерили время между схватками, сказали, что «всё идёт прекрасно», и поставили ей клизму. Отчего все её внутренности, как ей показалось, зажглись и раздражились, её охватила паника. Послушно она скинула ноги и всё тело с высокого ложа и, оставляя мокрый след, загребая по полу, потащилась в ванно-туалетную комнату, где набиралась в ванну вода и ждал унитаз. Ну каким же образом, ну почему ей нельзя было идти пешком с санитарами по длинным коридорам, а теперь можно без всякой помощи находиться одной в ванной и туалете?! Целая быстрая вереница различных дополнительных болей пробежала у неё внутри, точно тёмные вихрастые, друг за дружку цепляющиеся волны прилива или как странные, неровные, вспять друг дружке, подводные теченьица в устье реки. Она сидела и ждала, пока сделает своё дело яростная клизма, и негромко — чтоб никто не услышал — поплакала. Когда кишечник её опростался, она испытала некое облегчение. Боязливо она стянула с себя халат — он так или иначе не думал сходиться спереди и едва ли прикрывал наготу. Шагнула в ванну и, вздыхая, помыла выбритые места тёплой водой, чувствуя, слыша или думая, что слышит, как трескаются, ломаются её тазовые кости. Дно этой ванны было холодным и шершавым, как будто песчанистым (наверное, от крупинок чистящего порошка). Она поспешно, может быть, слишком поспешно шагнула наружу из ванны — боль застигла её переносящей ногу через край, и она нелепо застряла, беспомощная и грузная, в этой ловушке, с облепившими щёку и загривок влажными золотисто-русыми локонами. Вошли медсёстры и ей помогли, закрепили бандажные ленты, помогли надеть банный халат и опять усадили в колёсное кресло.</p>
   <p>Её отвезли в комнату с белой постелью, стулом и прикроватным столиком, на котором стоял графин воды, а ещё был в этой комнате маленький занятный мебельный предмет, с металлическими трубчатыми ножками и такими же перильцами, внутри которых помещался почти квадратный, белым застеленный матрасик, — и, только уже почти забравшись, осторожно и кротко, на свою новую постель, она вдруг поняла, что предмет — детская кроватка! Распознав же эту особенную кроватку, она впервые осознала, что происходящее здесь — не суровое, одной лишь ей посланное испытание, что их здесь двое. Всё это происходит с двоими. Кому-то необходимо выбраться из неё наружу. Но женское тело, можно ли вообразить, что оно настолько… откроется… настолько растянется, что сумеет выпустить существо… с ребёнка размером? И чем-то это всё равно должно будет кончиться — <emphasis>не может не</emphasis>… Сёстры приготовились оставить её в этой комнате и уйти. Впервые выказывая эмоцию, она к ним обратилась с просьбой о книгах; она желает, чтоб ей принесли книги. Книги? — удивились они.</p>
   <p>— Да, у меня в чемоданчике.</p>
   <p>— В родильный покой не положено чемоданчик.</p>
   <p>— <emphasis>Мне нужны мои книги</emphasis>.</p>
   <p>— Хорошо, мы попробуем… Когда будет время. У нас очень мало времени, мы с ног сбились. Сразу четыре мамочки поступило. Какую же именно книгу вы хотели бы?</p>
   <p>— Все мои книги. Откуда я знаю какую. Вордсворта. Вообще все книги. А Вордсворта особенно.</p>
   <p>— Вордсворта?</p>
   <p>— Да, все его стихи в одном томе. Если у вас будет время.</p>
   <p>— Стихи Вордсворта… — повторила зелёная медсестра чуть озадаченно. — Ну хорошо, я постараюсь, — прибавила она, слишком уж потачливо.</p>
   <p>— Как скоро? — спросила Стефани.</p>
   <p>— Почём же мне знать? У вас всё идёт прекрасно. Первый ребёнок всегда рождается долго. Попробуйте немного расслабиться, отдохнуть…</p>
   <empty-line/>
   <p>Итак, они ушли. Расслабиться, отдохнуть? Но разве можно настроиться на спокойный лад, когда у изголовья свисает на гибком стержне, одетом в мех, шаровидная кнопка звонка и не оставлено никаких указаний, когда следует звонить в этот звонок, а когда, как положено у англичанок, нужно молчать и терпеть. Поначалу она улеглась на кровать послушно, уставилась в белый потолок, затем поворотила голову вбок и узрела, что нынче какой-то необычно солнечный день; что по синему небу несёт маленькие белые облачка с сияющими каёмками; что помещается она в первом этаже и окошко, полуоткрытое, выходит во внутренний дворик, поросший травой. Наручных часиков ей не оставили, забрали вместе с одеждой; она подумала, должно быть, теперь позднее утро или даже близко к полудню, без особой уверенности. И впервые вспомнила про Дэниела, она ведь даже не сказала ему, что отправляется в больницу. А всё из-за миссис Ортон и Маркуса, между которыми она растеряла человеческое слово. Хотелось бы надеяться, что эта двоица догадается сообщить Дэниелу, но в действительности надежды мало. Она стала с беспокойством об этом думать, потом снова <emphasis>началось</emphasis>. Есть какая-то нелепость в том, что лежишь вот так на спине, а тебя схватывает — с совершенно излишней, нешуточной болезненностью. Она с трудом перевернулась на бок, крупной рябью побежали спазмы. Как жалко, что нет Вордсворта! Она скинула ноги с постели и, в следующий тихий промежуток, подошла к окну. Воздух был холоден, прозрачен и очень уж душист. Она с интересом выглянула, что там такое. Вдоль всей стены под окнами цвело растение — множеством маленьких захудалых цветков, бархатисто-коричневых, соломенно— и ржаво-золотистых, — они-то и наполняли воздух своим тёплым, щедрым ароматом. Она ещё посильнее приподняла раму и подышала этим запахом, потом, повинуясь какому-то властному безотчётному побуждению, стала ритмично расхаживать взад и вперёд по комнате, у стен разворачиваясь на пятках, вздёргивая голову и раздувая ноздри. Когда подступили следующие волны боли, удалось вплести их в ритм этого топтанья-хожденья, отмеренного от одной стены до другой и обратно. Она вдруг получила возможность как будто доглядывать за собой снаружи, прислушиваясь, как боль вздымается и опадает, разрешая этим волнам происходить. Вновь прихлынул адреналин, сбитый было клизмой. Она попыталась вспомнить оду Вордсворта «Уверения бессмертия»<a l:href="#n_77" type="note">[77]</a>, у которой ещё один, свой собственный ритм. На хо́лмы радуга падёт. И роза дивно расцветёт. Она шагала и шагала между двумя стенами. Дверь отворилась, и она не сумела сразу остановиться, занесла ногу… медсёстры изумлённо уставились на её развевающийся халат и голый зад.</p>
   <p>— Почему это вы, мамочка, не в постели? Вам вставать нельзя.</p>
   <p>— Мне легче, если вот так ходить.</p>
   <p>— Вы делаете себе же хуже, расходуете энергию. Может случиться спазм внутренних мышц. Постарайтесь расслабиться. Ну пожалуйста.</p>
   <p>— Понимаете, если я напрягаю <emphasis>эти</emphasis> мышцы, то <emphasis>те</emphasis> мышцы как раз расслабляются… И болит меньше.</p>
   <p>— Ну-ну, не глупите, ложитесь. Будьте умницей.</p>
   <p>Стефани стояла недоумевая, и боль, будто захлебнувшись на ходу, переступала зыбко, неровно (вот так же, как давеча, когда впервые накинули узду помех), Стефани покачнулась, и к кровати её отвели под руки. Тут они снова стали выслушивать серебристой трубкой, совали внутрь пальцы, что-то записывали себе на бумажку, а она вежливо через силу улыбалась, боль же пошебаршилась неровно, неутолённо, потом вовсе стихла. Они со значительным видом занесли час и минуту этого схваточного затишья в свой врачебный журнал, сообщили, что до разрешения ещё далеко, и приготовились удалиться. Напоследок сказав: как ощутите, что наступили потуги, звоните в звоночек.</p>
   <p>Стефани совершенно не представляла, что это будут за ощущения и как их распознать. Спросить же об этом оказалось почему-то невозможно. Зато она снова осведомилась, нельзя ли получить Вордсворта и наручные часы, и получила прежний ответ: у них на всё рук не хватает, но они попробуют, ей нужно набраться терпения… К тому моменту как они ушли, она успела потерять чувство своего внутреннего ритма, обретённое было в хождении, ей больше всего хотелось опять сползти с кровати и начать мерить шагами комнату, однако же было боязно получить выговор за непослушание. И она ведь забыла, вернее, ей не дали возможности вспомнить, что надо попросить позвонить Дэниелу! Немного подумав, она встала в постели на получетвереньки и, постанывая еле слышно, стала раскачиваться взад-вперёд. Боль возобновила свой ясный, беспощадный ход, и она попробовала подстроиться под него, обливаясь жаром и понемногу изнемогая. Никакой доктор и не думал к ней являться. Впрочем, наверное, это нормально. Боль всё сильнее стискивала её своими клешнями. Тянулся этот нескончаемый день. Она раскачивалась и раскачивалась; никто не приходил, и тогда она слезла с кровати и ещё пошагала по комнате, тяжело дыша. В окно, вместе с тёплым и сладким цветочным ароматом, доносился необычный звук, какая-то женщина кричала или стонала размеренно, с подлётом на верхней ноте. В голове у Стефани прошелестела мысль, что должна быть польза в том, чтобы вот так, невоспитанно, не по-английски, помогать себе голосом.</p>
   <p>Когда начались потуги (а это были они!), их совершенно невозможно ни с чем оказалось спутать. Ни на что не похоже, разве что — смутно — на то, как отвратительно и неудержимо схватывает при самом сильном поносе, но всё же по-другому, нет ощущения колик. Что-то тяжёлое, твёрдое, огромное проделывало в ней проход, как внутренний таран; боль вдруг сделалась от неё неотдельной — купной и повсеместной; грубо сграбастав, разрывала её всю целиком, обжигала голову, грудь; молотом била по живому чреву, словно что-то выковывая<a l:href="#n_78" type="note">[78]</a>, исторгались животные звуки: то ли хрюк, то ли скрогот, то ли громкий дых. Посреди всего этого ей удалось взобраться обратно на постель и сразу же стиснуть круглую грушу звонка. Зрение её подёрнулось бледным настурциевым огнём, а затем — кровяной кисеёй. Лиловатою вспышкой возникла медсестра. Стефани ей простонала бессвязно: вот, сейчас будет опять! И верно, эта боль, словно волна прибоя, отступив ненадолго, рассыпавшись тёмной рябью, собралась и снова напрыгнула неумолимо, всей своей <emphasis>тяжестью</emphasis>…</p>
   <p>Стефани прежде доводилось задумываться о том, насколько двусмысленно воображаются женщинами их внутренние пространства. Луна, что бы мы ни знали об истинных её размерах и форме, представляется нам серебристым диском с локоть в поперечнике, висящим примерно в двух милях от нас. Вот так и матка, в воображении, может видеться то крошечным сморщенным кошелёчком, который вместит разве что полкроны, то безмолвными подземельными гротами, удаляющимися вглубь бесконечно, чьи складки бархатисты, кровянисто-темны, иль темны фиолетовостью генциана. Ведь и кровь, прежде чем встретится с кислородом, имеет оттенок фиолета. А влагалище — которое столь надёжно захватывает тампон, но которое также умеет принимать и мужчину, такого, например, большого, как Дэниел, чтобы тот незряче исследовал самый затерянный и взволнованный кончик этого слепого мешка, этой потайной скважины с эластичными мышцами стенок, — как сумеет это узенькое влагалищное устье выпустить через себя вот это яростное, тупоконечное нечто? Это нечто — подсказывает всё то же воображение — так огромно, что всё тело стало ему преградой, оно больше не может поместиться, рвётся наружу. Хребет, подсказал тающий разум Стефани, лежит на кровати плоско, как на разделке у мясника, осталось вспороть брюхо, бочок направо, бочок налево… В глубине беспомощного тулова в это время трещит, растягивается, ломается стенка короба из костей и плоти, под напором того, что неудержимо стремится на свет и воздух. Теперь уже рядом оказались две медсестры, поднимали ей ноги кверху, заглядывали из-под низу. Если начать быстро вращать ступнями по кругу, становится немного легче, но куда там: одна из сестёр строго шлёпнула по ногам, снова стала твердить — нельзя! — чтобы мышцы, чего доброго, не свело! Стефани ощутила дикую ярость: ну какого чёрта держат её так неудобно, в такой неестественной позе?! Остаётся мотать головой из стороны в сторону. А таранный снаряд изнутри снова напустился на стенку своей тюрьмы. Сколько же прошло времени? И сколько это ещё продлится? Пока ходится и поётся?<a l:href="#n_79" type="note">[79]</a> Говорила себе: вытерпишь что угодно, но оказывается — это просто невозможно! Всё неудержимее, всё неодолимее подступает… бешено колотится кровь в висках… вдруг невесть откуда, несмотря на просьбы: подождать! подождать! не тужиться! — в ней вспрянуло отчаянье и сила — прекратить эту боль, усилив её, — самой <emphasis>продрать</emphasis> стенку плоти… К чёрту приличия! Во весь голос закричала-застонала она, страшно напряглась, и лопнула посередине, и почувствовала с изумлением между мокрых своих бёдер — мокрый тёплый шар, в котором хрупенько бьётся другой пульс, самовольный!..</p>
   <p>Подождать, не тужиться! — снова приказали ей, совсем уж настрого, и оказывается, правда, можно на какое-то время сдержаться. После яростного прилива крови гулкая тишина звучала в голове; между тем как в растянувшейся бреши они бережными руками повёртывали крошечные плечики. Вот теперь-ка потужьтесь хорошенько! — велели ей, она дала мышцам приказ — мышцы плавно послушались, и оно — маленькое, твёрденькое и упругое — вышло, выскользнуло, отделилось. Ничего не видать, только где-то хлопочут их далёкие руки. А потом тонкий, скрипкий, сперва захлебнулся, поперхнулся, но вытянул тонкой нотой — голосок, и давай выводить, снова, снова, выше, увереннее свой плач. «Мальчик, — сказала фиолетовая медсестра, — чудесный, крупненький». А зелёная между тем нажимала на внезапно опавший горб живота, говоря: <emphasis>понатужьтесь ещё раз, ну-ка!</emphasis> — и тогда чрево Стефани, поймав затихающий ритм сокращений, напряглось в последний раз, и послышался жидкий, скользкий шорох, это вышел послед. Снова раздался младенческий плач, она бросила взгляд дальше ног, за испятнанные простыни, и увидела, как фиолетовая сестра покачивает, понашивает на одной руке живое кровянисто-красное тельце. И тогда она закрыла глаза и стала лежать расслабленно, одиноко, дивясь своему одиночеству и прислушиваясь к биению только одной собственной жизни, после долгой отвычки.</p>
   <empty-line/>
   <p>Мальчика ей принесли. Крошечная тонкая шейка с валящейся набок головкой высовывалась, точно у какой-нибудь черепахи, из панциря больничного халатика, который был уменьшенной копией её халата. В те годы ребёнка, по крайней мере в родильном отделении, не прикладывали немедленно к материнской груди. Но зато в продолжение времени дали ему полежать рядом на подушке; Стефани, хоть пока и без сил и даже ещё толком не просохнув, чуть приподнялась и начала разглядывать его сбоку и сверху.</p>
   <empty-line/>
   <p>Она не думала, что почувствует какой-то особенный восторг. Прежде всего, отметила она, он более плотный, налитой и вместе с тем — благодаря ли зыбкости движений губок, челюстных мышц или опасной незакреплённости всей головки? — куда более хрупкий, чем она ожидала. Плоть его местами темная и пятнистая, а местами кремово-восковая, и висят в ней там и сям кровеносные прожилки. К остренькой головке как будто приклеен коврик густых тёмных волос, но хорошо виден большой и малый родничок, косточки черепа под эластичной кожицей ещё отдельны, чтоб ловчее было родиться и быть готовыми к росту. Лобик у него квадратный, лоб Дэниела, крошечные ноздри и, морщинками весь окружённый, несуразно большой рот. Сжатый кулачок, меньше каштана, зацепился за изящный ушной завиток. Этот мальчик имел мало отношения — хоть и не то чтоб совсем не имел — к тарану, проникшему в брешь… Она смотрела на него: он сначала насупился, отчего ещё больше сделался похож на Дэниела, а потом, словно почувствовав её взгляд, открыл чернильно-голубые глазки и уставился на неё, сквозь неё, <emphasis>за</emphasis> неё. Она протянула палец, коснулась маленького кулачка, и младенец, повинуясь врождённому инстинкту, тут же сомкнул крошечные пальчики — на огромном, сжал, разжал, снова сжал. «Эй», — сказала она ему, и он, казалось, насторожил глазки, и в этот миг свет пролился в окно, всё ярче и ярче, и глазки малыша увидели этот свет, и она тоже увидела и вдруг испытала — дурацкое слово, но все другие не годились! — блаженство… Вот её тело, употреблённое, успокоенное, отдыхающее; вот её голова — свободная, лучезарно-ясная; а вот мальчик со своими глазками, которые видят, смотрят — интересно, куда? А в душе упоение от внезапного света. После может стать больно, когда померкнет этот свет. Мальчик может перемениться. Но сейчас, при свете солнечных лучей, она впервые узнала его и поняла, что, не знав до этого вовсе, уже любит, поняла это в ярком пролившемся свете, поняла с простотой, которой за собою не чаяла. «Эй, — вновь сказала она ему, впервые соединившись с ним телесно по-новому, снаружи, в приветном сияющем воздухе. — Эй, ты!»</p>
   <subtitle>(II)</subtitle>
   <p>Дэниел вернулся домой. Усталый и оттого раздражённый: где он только нынче не побывал, и на утреннике в школе, и на занятии по подготовке детей к конфирмации, и на встрече цветочного комитета. А в гостиной — точно два диковинно непохожих Цербера-близнеца — сидят мать и Маркус, молчат зловеще.</p>
   <p>— Её больше нет, — произнесла наконец миссис Ортон фразу, более уместную на похоронах.</p>
   <p>Маркус попытался объяснить:</p>
   <p>— За ней пришла… «скорая». Это было… утром.</p>
   <p>— Что с ней <emphasis>теперь</emphasis>?!</p>
   <p>— Не знаю, — встревоженно ответил бесполезный Маркус.</p>
   <p>— Всё с ней хорошо, — невозмутимо изрекла миссис Ортон. — Совершенно нормальные схватки начались. Я ей говорила, уж зачем так спешить-то, но она ж разве меня будет слушать…</p>
   <p>— Почему меня не вызвали сразу?</p>
   <p>— Не знали, где тебя искать, — объяснил Маркус с несчастным видом.</p>
   <p>— Всё ведь записано на кухне в перекидном ежедневнике! С телефонными номерами всех сегодняшних мест. И Стефани я <emphasis>показывал</emphasis>.</p>
   <p>— Она была… не своя, — сказал Маркус. — Прости, что так вышло.</p>
   <p>— И спешить, главное, было незачем, — снова принялась за своё миссис Ортон. — Первые детки-то, они завсегда подолгу рождаются. Да и как знать, не ложные ль это вообще были схватки. Срок-то не подошёл ещё, первый ребёнок раньше родиться никак не может.</p>
   <p>— Сейчас позвоню в больницу, — решительно заявил Дэниел, переводя взгляд с толстого недоразумения на чахлое.</p>
   <empty-line/>
   <p>По телефону ему сообщили, что родился мальчик. И мать, и ребёнок чувствуют себя хорошо. Ему пытались дозвониться, но он, наверное, уже был в дороге домой.</p>
   <p>Дэниел пересказал новость своим домашним.</p>
   <p>— Ну а я что говорила? Всё у ней, как видишь, хорошо. И волноваться-то было незачем понапрасну. — Чуть ли не осуждение звучало в голосе миссис Ортон.</p>
   <p>— Я поеду в больницу.</p>
   <p>— Может быть, хоть перекусишь сперва? Что толку спешить-то? Ты силёнки побереги, они тебе ещё понадобятся.</p>
   <p>— Нет, — сказал Дэниел и не стал прибавлять «спасибо», потому что знал: предложение матери поесть означало скрытую просьбу об угощении. — Вы уж сами тут как-нибудь.</p>
   <p>— Можно я… — сказал Маркус. — Давай я… Хочешь я… тебе сготовлю что-нибудь?</p>
   <p>— Я еду в больницу. Не знаю, как скоро вернусь.</p>
   <p>— Скоро, скоро воротишься, — заверила мать. — Не позволят они тебе там долго околачиваться. Маркус, умничка, будь добр, кинь колбаски на сковородку и хлебушек заодно пожарь и помидорчик… а после часть для Дэниела положишь в духовку, чтоб не остыло…</p>
   <p>У Дэниела не было ни малейшего желания есть подогретые колбаски с жареным хлебом, но заявлять об этом бесполезно. Он вышел, хлопнув дверью. Мать говорила Маркусу: «Ничего, ты, знай, делай. Съест, как воротится».</p>
   <empty-line/>
   <p>Её помыли и немного привели в порядок и переложили в родильное отделение, в её собственной ночной рубашке; это была одна общая палата с множеством женщин. Мальчика уже унесли. Под хлопковой простынёй и ажурным трикотажным одеяльцем она ощутила себя бесформенной, хотя и вновь собою. В этот жизненный час лучше бы оказаться действительно одной. Волосы завились в тугие кудряшки, как обычно случалось с грязной головой или во время болезни. Адреналин, а с ним и восторг схлынули, как ни держалась она за воспоминание о нём. В отделение вошёл Дэниел — твёрдым, размашистым шагом, в отличие от большинства мужей, которые предпочитали прокрадываться бочком. От его присутствия она почувствовала смятение — она только начала настраиваться на здешний женский мирок, терпеливый, с урезанным словарём, с бормотанием друг дружке простых секретиков. Дэниел — в полном присутствии духа, но чуть настороже и почему-то сердит. Она поглядела на него из-под утомлённых век; волосы в ужасном виде, ничего с этим не поделать.</p>
   <p>— Как чувствуешь себя? — спросил Дэниел.</p>
   <p>— Нормально.</p>
   <p>— Тяжело пришлось?</p>
   <p>— Не очень… — Она повела взглядом вокруг, точно призывая соседок в свидетели. — Само по себе… не очень трудно. Хуже всего суета, этот обиход медицинский. Но всё это уже не важно…</p>
   <p>Он действительно желал <emphasis>знать</emphasis>, как оно было. Стефани хотела рассказать про <emphasis>свет</emphasis>, про <emphasis>радость</emphasis>, но здесь слишком много посторонних. Разговор заскрипел дальше:</p>
   <p>— У нас мальчик.</p>
   <p>— Знаю. — Дэниел насупился. — Почему мне не сообщили?</p>
   <p>— Когда я сюда попала, мне было не до этого.</p>
   <p>— Понятно, не ты.</p>
   <p>— Я понадеялась, что, может быть, из дома позвонят.</p>
   <p>— Куда им. Ладно, уже не важно.</p>
   <p>— Действительно. Моего Вордсворта куда-то задевали.</p>
   <p>— Я найду. Тебе ещё что-нибудь принести?</p>
   <p>— Шоколадку. Сладкое что-нибудь. Это потому, что я устала.</p>
   <p>— Принесу.</p>
   <p>Дэниел сурово сверкнул глазами на других женщин, как будто они виноваты, что здесь оказались. Они поспешно потупились: кто в вязанье, кто в «Женскую беседу», кто просто в подушку. Подошла медсестра и спросила, не желает ли он взглянуть на сына. Да, сказал он, всё ещё смутно продолжая на что-то сердиться, и последовал за нею по отделению, а затем по коридору к палате новорождённых; сквозь стеклянную стену видны ряды белоснежных кроваток с младенцами; собственно, наружу торчат одни головки — белые, розовые, с тёмненьким пушком и лысенькие, вариации на тему человека. Несколько младенцев вскрикивали, монотонно и настойчиво. Медсестра указала сквозь стекло:</p>
   <p>— Второй слева вон в том ряду, ваш. Правда ведь, чудесный?</p>
   <p>— Понять сложно.</p>
   <p>— Почему?</p>
   <p>— Отсюда толком не разглядеть.</p>
   <p>— Я вам его вывезу.</p>
   <p>Медсестра тоже устала, однако зашла и выкатила кроватку и направилась с ней в палату к Стефани. Стефани посмотрела на мальчика с небольшой опаской: вдруг чувство узнавания, восторга не вернётся, вдруг мальчик изменился. Он и правда стал немного другим, его помыли с мылом, и тёмные мягкие волосики поднялись хохолком — но твёрдое личико осталось тем же, она его вспомнила. Она оборотилась к Дэниелу, который взирал на малыша изумлённо.</p>
   <p>— Странно. Я не думал… что это будет… сразу отдельный человечек.</p>
   <p>— И я. Я тоже не думала. Пока не увидела его отдельную кроватку. Но человечек ведь он и есть.</p>
   <p>— Ну-ка, вынь его, — сказал Дэниел.</p>
   <p>— А можно?..</p>
   <p>— Конечно, он же твой.</p>
   <p>Стефани взяла младенчика, распашонка была чуть влажная, тёплая и волочилась. Малыш моргнул на свет и разом дёрнул обеими ручками. Дэниел, чуть нахмурясь, вглядывался в личико. Стефани посматривала на Дэниела.</p>
   <p>— Все малыши одинаковые, — сказала усмешливо женщина с соседней кровати. — Похожие друг на дружку.</p>
   <p>— Ну почему же? Не всегда. — Дэниел повернулся к Стефани. — Он себя хорошо чувствует?</p>
   <p>— Да, вполне, — сказала Стефани.</p>
   <p>— Когда столько времени думаешь, что может быть не так… то даже не верится, что всё у человечка хорошо.</p>
   <p>— Я никогда не сомневалась, что всё будет ладно!</p>
   <p>— Если б знать наверняка… — сказал Дэниел и вновь принялся придирчиво обследовать сына на вид.</p>
   <p>— Вообще-то, похож на тебя, — сообщила Стефани.</p>
   <p>— Ага. — Дэниел, похоже, не слишком обрадовался такой мысли. — А я похож на мать.</p>
   <p>— А она говорит, ты похож на своего отца.</p>
   <p>— Я слишком толстый, с детства. А этот мальчик совсем худенький.</p>
   <p>Малыш нахмурился, и его отец нахмурился. И спросил:</p>
   <p>— Как же мы его назовём?</p>
   <p>— Может быть, Уильям?</p>
   <p>— Уильям?..</p>
   <p>(Прежде они обсуждали такие имена, как Кристофер, Стивен, Майкл.)</p>
   <p>— Я придумала это имя… как у Вордсворта. Когда у меня забрали Вордсворта… я шагала по комнате, долго, несколько часов. Они на меня очень сердились, что я не лежу на кровати. И в голове у меня забрезжило — Уильям! Можно это будет одно из его имён?</p>
   <p>— Что ж, мне нравится.</p>
   <p>Малыш, обретя отдельное имя, стал сразу казаться более отдельным.</p>
   <p>— Твоему отцу придётся по душе, — сказал Дэниел.</p>
   <p>Стефани повернулась к нему вопросительно.</p>
   <p>— Ведь его тоже полностью зовут Уильям. Не могли же его покрестить Биллом, — усмехнулся Дэниел.</p>
   <p>— Господи боже мой, я об этом и не думала.</p>
   <p>Дэниел рассмеялся.</p>
   <p>— Нет, правда, как ты мог такое вообразить? Я хотела, чтоб он был со своим именем, сам по себе… думала про Вордсворта… Вордсворт сам по себе, это часть моей собственной отдельной жизни, с папой никак не связана. Поэтому я такое имя и выбрала.</p>
   <p>— Мне кажется, твой отец тоже Вордсворта не чужд.</p>
   <p>— У меня свой Вордсворт, другой. Но если тебе мешает, что отец… тогда, может быть, не надо брать это имя?</p>
   <p>— Ну почему же, пускай.</p>
   <p>— Твоё мнение важно! — заверила Стефани.</p>
   <p>— Не вижу ничего плохого. Пусть будет Уильям. А если твой отец решит, что в его честь, это дело хорошее.</p>
   <p>— Я представляла его совершенно отдельно! — не унималась Стефани.</p>
   <p>Малыш между тем лежал на покрывале, и вправду от них совершенно отдельный, и, может быть, видел их лица, а может, просто светлый туман или даже собственное лучистое облако…<a l:href="#n_80" type="note">[80]</a></p>
   <p>— Не назвать ли его Уильям Эдвард? Чтобы и в честь моего отца?</p>
   <p>— Хорошо, но должно быть и ещё одно самостоятельное имя.</p>
   <p>Дэниел немного подумал и сказал:</p>
   <p>— Может быть, Варфоломей? Было бы оригинально.</p>
   <p>— Но это же святой твоего храма.</p>
   <p>— А Уильям — это имя твоего Вордсворта.</p>
   <p>— Ну вот, он живёт ещё только пару часов, а уже втянут в общественные отношения… — молвила Стефани.</p>
   <p>— Так у людей заведено, — отозвался Дэниел.</p>
   <p>С улыбкой они переглянулись.</p>
   <empty-line/>
   <p>Дэниел сделал положенные телефонные звонки. На следующий день Стефани навестили Билл и Уинифред с цветами и виноградом. Билл был слишком худ для своего пальто: подкладные плечи, широкий воротник — и тонкая, как у мальчишки, шея. Они попали на время чайного перерыва персонала, пришлось подождать, пока кроватку с малышом вывезут из стеклянного короба, из ряда более или менее одушевлённых куколок, дремлющих в своих кутикулах. Стефани чувствовала себя неловко: волосы ещё сильнее спутались, груди так и норовили вывалиться из ночной рубашки, огромные, глянцевые, тугие, словно у Дианы Эфесской или у какой-нибудь из раздобревших Харит. Вокруг происходили негромкие и чопорные, в четверть голоса беседы. Стефани рассказала Уинифред о том, как всё происходило, о схватках, потугах и швах, используя общепринятые слова. Билл полистывал вновь обретённый том Вордсворта (который здесь появился благодаря настойчивым розыскам Дэниела) и притворялся, что ничего не слышит. Потом вкатили малыша.</p>
   <p>Билл тут же подскочил к кроватке, и выхватил сына Дэниела из уютного гнёздышка, и приподнял, чтоб получше разглядеть, и заставил вытянуться во всю длину. Малыш попытался свернуться, замяукал, как обиженный котёнок. Стефани встрепенулась, сделала слабый охранительный жест, но откинулась обратно на подушку. Билл сел, по-прежнему держа малыша на руке.</p>
   <p>— Отличный мальчуган, — сказал Билл, — ну просто превосходный. А имя у него уже есть?</p>
   <p>— Уильям. Уильям Эдвард Варфоломей.</p>
   <p>Билл ещё раз оглядел мальчика сверху, перевёл взгляд на дочь, потом опять, нахмурясь, воззрился на внука. Исхудалое, остроносое, с резкими чертами лицо было у деда, и внук, недовольно сморщивший личико, приобрёл вдруг на новенькой своей коже тоже странные чёткие морщины.</p>
   <p>— У него выражение настоящего Поттера, — определил Билл. — Особенно вот тут, в окрестностях лба. Вид суровый. Надеюсь, Стефани, в нём не возьмёт верх упрямая поттеровская, пуританская натура. Этого я тебе не пожелаю.</p>
   <p>Он похож на Дэниела, хотела возразить Стефани, но не смогла: на руках у Билла малыш и впрямь сделался похож на Билла, словно переняв всю его резкость, определённость и даже раздражительность.</p>
   <p>— У него не твой цвет волос, — попробовала возразить Уинифред.</p>
   <p>— Первые тёмные волосы у них всегда выпадают, — сказал Билл. — Ты это знаешь прекрасно. Всё детки рождаются с тёмными волосами или вообще без волос. Приглядись к его бровям и ресницам — вот тебе и ответ. По мне, так рыжий и есть.</p>
   <p>Малыш внезапно собрал всё своё зыбкое личико в одно сплошное красное место с отверстием в центре и издал яростный вопль.</p>
   <p>— Не надо его так, пожалуйста… — сказала Стефани, протягивая руки к ребёнку.</p>
   <p>Билл попробовал покачать-потрясти Уильяма, но тот сделался свекольного цвета и заорал пуще. Билл передал внука Стефани и спросил:</p>
   <p>— А тебе не кажется, что ресницы у него всё-таки рыжие?</p>
   <p>Однако крошечные реснички, если приглядеться, совсем бесцветны, лишь местами сверкают слёзками, а какие бровки — не понять, не более чем густой пушок на коже.</p>
   <empty-line/>
   <p>Когда явился Дэниел, Поттеры ушли. Билл наклонился к Стефани и сказал тихонько: «Я принимаю с чувством и благодарностью его имя. Считаю за честь. Очень тронут. Наши дети — и дети наших детей — это единственное бессмертие, которым мы обладаем. Говорю это с уверенностью. И имена значат гораздо больше, чем можно подумать».</p>
   <p>Стефани поцеловала его, прильнув тяжёлой, горящей грудью к наждачному ворсу пальто.</p>
   <empty-line/>
   <p>На следующий день, как ни удивительно, пришёл Маркус.</p>
   <empty-line/>
   <p>…Стефани начинала чувствовать себя грязной оборванкой. Лёжа на спине на постели, затылком на подушке, она чувствовала противную клейкость своих волос. В промежности, там, где было надорвано, саднило. Живот, который тогда, <emphasis>поначалу</emphasis>, предстал вдруг маленьким и пустым, сделался бессмысленно огромным и бесформенным. Он отвисал, когда она шла в ванное помещение; тазовые кости чуть ли не скрипели, поясница ныла, и натянутой, того гляди лопнет, казалась тонкая кожа горячих алебастровых грудей. Её отдельная личность несла урон, раздираемая между двумя обществами — больничным и семейным, — и первое и второе, казалось, вознамерились втиснуть её с Уильямом в клетку своих обрядов и представлений.</p>
   <p>Самое неприятное в родильном отделении: хотя полагалось лежать в постели — и, собственно, ничего другого не делать, — всё устроено здесь было к тому, что ни спать, ни отдыхать возможности не давали. Частично это было связано с распорядком, почти казарменным. В пять утра ночная смена сестёр шумно вносила утренний чай, не думая, нужен ли он кому. Время между этим чаем и очень ранним завтраком, при попечении уже следующей, дневной сестринской смены, разделялось на краткие бессонные фрагменты: хождение в судно, умывание лица, кормление ребёнка. После завтрака наступали: уборка кровати, спринцевание горячим антисептическим раствором, купание ребёнка. Серая ночь тянулась вереницей скулящих свёртков, вносимых на полуночное кормление, под нескончаемый свистящий шёпот чьих-то тревожных разговоров: мол, что же делать, если ребёнок лежит на руках безучастно, спит беспробудным сном или, того хуже, закусывает сосок остренькими дёснами, дёргает в сторону — но не сосёт, лишь плачет, плачет не переставая…</p>
   <p>Няни смягчали, но одновременно и увеличивали этот естественный страх матерей перед младенцами или, может быть, страх <emphasis>за</emphasis> младенцев, который появляется с их рождением. Смягчали тем, что умели виртуозно упаковать бесформенное, склизкое, вопящее существо в аккуратный свёрток, превратить подгузник в надёжный и даже изящный предмет младенческой одежды, не загнав при этом изогнутую крепёжную булавку в выпуклый животик или весьма живописную, в малиновой жидкости Кастеллани пуповину. Могли примотать бестолково взмахивающие ручки — ловким оборотом пелёнки (некогда льняной, а теперь байковой). И впрямь, будучи обездвижены таким образом, младенцы словно утешивались, от свободы же им сплошное беспокойство. Ещё няни умели, ловко переводя тельце младенца в вертикальное положение после кормления, помочь срыгнуть лишнее молоко и заодно вывести лишние газы из вздувшегося желудочка. Словом, умели превратить слизистый, неотрадно пахнущий, извивающийся комок плоти в благоуханную мумию или «пупсика».</p>
   <p>Но они же очень и донимали своими правилами и нравственными клеймами. Младенец должен сосать с аппетитом все предписанные десять минут — не более, иначе у матери потрескаются соски, но и не менее — иначе ребёнок не будет набирать вес. Они грабастали своих маленьких пленников, легонько шлепали по щекам, сжимали им на соске дрожащие губки, прилаживали детей к неподвижной груди как пиявку, водили их рыльцами по соску, словно учили щенков или котят. Малыши, которые не поддавались этой учёбе, получали нелестное прозвище «лодырей». Тех младенцев, что слишком часто просили есть или любили уснуть у матери на руках, обзывали «набаловышами» — и стращали матерей: мол, не успеете опомниться, как «этот обрюток над вами волю заберёт, вот тогда нервы помотает!». Няни обесчеловечивали младенцев. В два часа ночи, на руках у сердитой няни, в глазках Уильяма не было никакой тайны — лишь животная поволока, жадность, предвкушение еды.</p>
   <p>«Мамочки» были настолько же неряшливы, насколько няни являли собой аккуратность. Няни пахли детской присыпкой, спиртовыми растворами, дезинфицирующей жидкостью; «мамочки» — нутряной кровью, затхлым табаком, ароматным тальком да кислым молоком, что густо запекалось на марлевых прокладках, за круглыми ставенками лифчиков для кормления.</p>
   <p>Когда бы Стефани ни вошла в туалет, там всегда находились две или больше этих молодых мам: они стояли, облокотясь на сжигатель гигиенических прокладок, в прорешки, между кнопками их легкомысленных, с медового месяца уцелевших нейлоновых халатиков, так и норовила высунуться располневшая плоть, в ярко и грубо накрашенных губах тлела сигарета. Это были настоящие распустёхи, что вполне подтверждалось их неопрятно распущенными волосами; ничуть не стесняясь и не чинясь, они готовы были без конца трепаться об ужасах хирургии и акушерства, их разговор исполнен был страхов и тайного взаимного злорадства — и то и другое цвело здесь и почиталось, — а также подробностей, которые в большинстве своём, если не все, подверглись бы цензурному сокращению даже в любом местном пабе.</p>
   <p>Большинство из них благодаря стечению географических обстоятельств являлись жёнами надзирателей мрачной тюрьмы города Калверли. Это их мужья, звеня связками ключей, чуть ли не отрядом вваливались сюда в часы посещений. Жёны с удовольствием сплетничали о махровом насилии и разных постыдных поступках внутри стен тюрьмы, так что обычная непроглядная их трескотня подсвечивалась порой ещё и зловещими бликами замкнуто-примитивного тюремного быта. И все они с дружным оттенком злости говорили о мужчинах, в которых видели виновников своих нынешних тягот и унижений. «С моим-то от этого дела не отвертишься… вот и мучайся…» — говорила одна. «Но зато уж теперь какое-то время не поскоромничает», — отзывалась другая. «Да уж, хоть недолго, а пожить в спокойствии», — с довольным видом подхватывала третья. Все они «попались на эту удочку, пострадали из-за деточек»; кормить ребёнка грудью вздумали очень немногие из них, и те лишь в надежде уберечься от следующей скорой беременности.</p>
   <p>Стефани, как истинная жена священника, предпочитала говорить с молчаливыми и опечаленными: с женщиной средних лет, чей младенец упорно отказывался принимать какую-либо пищу, с совсем молоденькой девочкой, которую безжалостно поместили сюда после мертворождения дочери и которую сотрудницы тоже кликали «мамой» или «мамочкой».</p>
   <empty-line/>
   <p>Собственная её мать проявляла, в том что касалось Уильяма, странную сдержанность. Уинифред в следующий раз пришла одна, и Стефани вспомнила, как давеча Билл «нянчил» Уильяма, а мать наблюдала и даже не пробовала прикоснуться к ребёнку. И вот теперь она сама спросила Уинифред: «Ты не хочешь подержать его на руках?» Та хотя и несколько робко, но с готовностью взяла внука и ловко пристроила вдоль своей правой руки, подложив ладонь левой — чашечкой ему под головку. Потом, сев, потрогала его щёчку, ручку, холодную ножку нежным пальцем — Уильям даже и не проснулся. Стефани вдруг подумала, что не помнит в детстве случая, когда мать <emphasis>смеялась</emphasis> с ними вместе. Ни разу она с ними и не играла, хотя обучала многому, серьёзно и с удовольствием. Главное и правильное в ней имелось (стоит лишь посмотреть на неё с малышом!) — ровная нежность, заботливость, искреннее полное внимание. И спокойствие, хотела бы добавить Стефани, но не могла. И тогда и сейчас, словно жилка, бился под этой ровностью страх. Малыша Уинифред держала с любовью и опаской. Чего же она страшилась? Может быть, Билла? Раньше Стефани невдумчиво полагала, что мать боялась Билла, однако теперь осознала, что мать жила, и вполне себе храбро, в состоянии вечного страха, который был, конечно, куда старше её замужества. Частью этого страха была боязнь общественного осуждения — то есть те же меленькие, поверхностные страхи и страшочки, что Стефани ловила среди паствы во время рождественской службы, раздумывая о негибких формах сознания низшего среднего сословия в «Мельнице на Флоссе». Но было тут и нечто иное, глубинно страшное, превосходившее даже ужас перед Гитлером, который (Гитлер) пробудил и обострил у неё, Стефани, в детстве способность бояться. (Однажды ей приснился такой сон: Билл и Уинифред стоят на дне глубокой ямы или карьера, а сверху над ними — <emphasis>он</emphasis>, маленький, бешеный, со щёточкой усов, надмевается, извергает немецкие ругательства, размахивает мясницким ножом, и она вдруг понимает, что родители — её единственные природные защитники — совершенно перед ним беспомощны, в полной его власти.) Уинифред, подумала Стефани, не ожидала от жизни многого, жила без упований, крохотно. Почему?!</p>
   <p>— Мне кажется, ему с тобой очень уютно.</p>
   <p>— Надеюсь. Опыта мне не занимать. Правда, в этом возрасте они такие хрупкие, что даже страшно.</p>
   <p>— Ничего, он умеет за себя постоять, если что, закричит, — сказала Стефани.</p>
   <p>— И часто он кричит?</p>
   <p>— Не особо. Другие больше. По-моему, он хорошо понимает, что к чему, и кормится в своё удовольствие.</p>
   <p>— Вот Маркус не кричал. Он был безмятежным младенцем, если это слово, конечно, годится.</p>
   <p>— Может, крик пошёл бы Маркусу на пользу?</p>
   <p>— Может.</p>
   <p>Уинифред готова была предположить, что во всём, что она делала с Маркусом, заключено что-то неверное. Она слишком сильно его любила или любила как-то неправильно; да, скорее всего, так оно и было! Она положила ладонь на тёплую, нетвёрдую макушку Уильяма и проговорила:</p>
   <p>— Я часто задаюсь вопросом, не надо ли мне было… сделать что-нибудь с ним по-другому.</p>
   <p>Напрасная мысль, подумала Стефани и сказала:</p>
   <p>— Люди такие… какие они <emphasis>есть</emphasis>. Я не верю, что родители могут изменить ребёнка. Разве кто-нибудь пристраивал Маркуса к математике?</p>
   <p>— Интересно, было бы лучше, если бы мы — Билл — дали ему спокойно заниматься этой математикой?..</p>
   <p>— Как знать. Однако в этой его математике было нечто странное, только ему присущее, ты согласна? — спросила Стефани.</p>
   <p>— Маркус вообще не такой, как все, — вздохнула Уинифред.</p>
   <p>— Да уж.</p>
   <p>— Стефани, как он вообще будет <emphasis>жить</emphasis>?</p>
   <empty-line/>
   <p>На этот вопрос Стефани не успела ответить, потому что с другой стороны кровати, внезапно и без малейшего предупреждения, возник Маркус.</p>
   <p>Он одет был в непромокаемое пальто, в котором обычно ходил в школу, слегка ему маловатое. В руке у него был помятый бумажный пакет с ручками. Сделав шаг к кровати, он тут же отшагнул назад и потупился, так что Стефани и выражения лица не успела разглядеть — одни блики от склонённых стёкол очков.</p>
   <p>Уинифред окаменела. Стефани проговорила приветливо:</p>
   <p>— Возьми стул, Маркус. Вон там они у двери стопкой составлены. Добро пожаловать, садись.</p>
   <p>— Мне хорошо и так.</p>
   <p>— А мне не по себе, когда ты вот так <emphasis>нависаешь</emphasis>.</p>
   <p>Маркус отправился к двери и вернулся, держа перед собой на вытянутых руках трубчатый стул, поставил стул на пол, сел, хлипкие трубочки задрожали. Кровать со Стефани находилась между Маркусом и Уинифред.</p>
   <p>— Ну, — сказала Стефани, — познакомься. Это Уильям Эдвард Варфоломей.</p>
   <p>Уинифред развернула малыша в сторону Маркуса, отпахнула с его головки детское одеяльце.</p>
   <p>— Он… очень маленький, — сказал Маркус.</p>
   <p>— Соответствует возрасту.</p>
   <p>Маркус неуклюже встал со стула, выставил палец, притронулся к щёчке малыша:</p>
   <p>— Холодный.</p>
   <p>— Кожа у малышей всегда холоднее, чем у нас.</p>
   <p>— У него… всё хорошо?</p>
   <p>— Даже отлично, — ответила Стефани, грустно переводя взгляд с Уильяма на Уинифред, потом на Маркуса.</p>
   <p>Вот уж поистине бледные, неогненные Поттеры. Маркус встретился взглядом с Уинифред, чем-то невидимым они обменялись, конечно же страхом!</p>
   <p>— Как у тебя вообще дела, Маркус, всё в порядке? — решилась спросить Уинифред.</p>
   <p>— Да. Очень хорошо.</p>
   <p>Уинифред, к некоторому удивлению Стефани, вдруг протянула Маркусу ребёнка:</p>
   <p>— На, подержи. Это же твой племянник.</p>
   <p>Маркус поспешно втянул голову и шею в нескладное пальто, обхватил себя собственными руками, словно защищаясь:</p>
   <p>— Ой нет, мне нельзя. Я могу его уронить. Или даже…</p>
   <p>Что именно «или даже», он не уточнил.</p>
   <p>Все они, Стефани, Дэниел, да и сама Уинифред, втайне опасались встречи Уильяма с Маркусом. У них было какое-то суеверное чувство, что Маркус может, словно злой эльф, сглазить малыша или, посредством симпатической магии, заразить его страхом.</p>
   <p>— Отдай мне ребёнка, — с какой-то даже яростью приказала Стефани.</p>
   <p>Уинифред поспешно вручила ей Уильяма — словно малыш в большей безопасности не с Маркусом, да и не с ней.</p>
   <empty-line/>
   <p>Маркусу и правда было боязно. Как и Дэниел, но менее точно воображая возможные дефекты и недостатки, он опасался, что с Уильямом что-нибудь «не так». По пути сюда он глянул сквозь стеклянную стену младенческого питомника и потрясён был зрелищем маленьких созданий, как они хранятся в рядах повторяющихся контейнеров (голубые одеяла или розовые, но неизменные трубчатые ножки, целая чаща видных друг из-за друга кроватных ножек). Часть младенцев не спит, пребывая в гневе или отчаянии, под их тонкой кожей бьются тёмно-розовые или сине-серые токи; другие же спят в аккуратных свёртках, бескровные, бледно-восковые, <emphasis>смертельные</emphasis>. Очень его встревожили эти безымянные ряды, что и говорить.</p>
   <p>Обеспокоил его и вид этого конкретного младенца на руках у его собственной матери, Уинифред. На первый взгляд она казалась счастливой и спокойной. На лице её выражение тёплой заботы, которое он привык связывать лишь с самим собой; но разве эта забота смогла его защитить от злой напасти? Поэтому он испугался — то ли этого ребёнка, то ли <emphasis>за</emphasis> этого ребёнка.</p>
   <empty-line/>
   <p>Стефани положила малыша на кровать и развернула. Уильям открыл глазёнки, свинцово-синие, и воззрился куда-то.</p>
   <p>— А он меня видит? — спросил Маркус.</p>
   <p>— Вряд ли. Говорят, что младенцы в первые недели не умеют фокусировать взгляд — глазные мышцы недостаточно развиты. Но я в этом не уверена. Мне кажется, меня он всё-таки различает. Психологи в лабораториях вряд ли могут точно определить, что́ малыши видят, а что́ нет.</p>
   <p>Маркус робко приблизил лицо к этим непонятным глазам.</p>
   <p>— Мне кажется, меня ты видел с самого начала, — сказала Уинифред с чувством.</p>
   <p>— Конечно видел, ещё бы, — подтвердил Маркус с простой уверенностью, несколько охладившей её сентиментальность.</p>
   <p>— Но он не запомнит того, что видел сегодня, — сказала Стефани. — У меня, кстати, первое настоящее воспоминание такое. Я раскроила коленку, и мне её моют в ванной — поток крови в воде, потом вода чистая, и мажут жёлто-коричневым йодом. Мама, был ведь такой случай? Я до сих пор помню все те цвета и запахи, кровь, воду, йод, помню, там ещё было сверкающее зеркало и я слышу, как кто-то плачет, плачет. А потом понимаю, что это я сама и плачу. Тут воспоминание заканчивается.</p>
   <p>— Много было разбитых коленок, — сказала Уинифред уклончиво.</p>
   <p>— А у тебя какое первое воспоминание, Маркус? — Стефани, самым что ни на есть спокойным, небрежным тоном.</p>
   <p>— Наверное, как я лежу в коляске. Помню над собой квадрат света, с трёх сторон чёрной рамкой загорожено, и что-то там ещё более сложное, колышется, мелькает против света, перемещается в этом световом квадрате. А я лежу и смотрю, как эти штуки извиваются, как бичи или как кромки волн, а потом я думаю… то есть, конечно, не то чтобы <emphasis>думаю</emphasis>… скорее получаю такую готовую мысль: интересно, а что-нибудь ещё другое будет или не будет? Потому что я так лежу уже долго, долго, долго… и буду, наверное, лежать ещё дольше. Это трудно объяснить.</p>
   <p>— Я клала тебя спать в саду под ясенем, — сообщила Уинифред.</p>
   <p>— В голубом вязаном пальто и шапочке, — подтвердила Стефани. — Пальто с большими перламутровыми пуговицами.</p>
   <p>— Ну, тогда, значит, это были ветви дерева, — определил Маркус. — Просто я фокусироваться не умел.</p>
   <p>— Как же я любила этот ясень, — сказала Стефани.</p>
   <p>Все трое вспомнили, но промолчали о том, что Билл несколько выходных кряду посвятил яростному сражению с ясенем, который необходимо во что бы то ни стало срубить: в их маленьком городском садике — мол, не помещичий сад! — не место этому дикому дереву, лесному дереву, стремительно растущему дереву.</p>
   <empty-line/>
   <p>Маркус и Уинифред ушли вместе. Оказавшись за дверью больницы, они какое-то время молча постояли, бок о бок. Уинифред настолько привыкла молчальничать, что никакое слово не шло ей на ум, которым можно удержать сына рядом или уж отпустить его на волю.</p>
   <p>— Итак, — сказала она в конце концов.</p>
   <p>— Итак… — эхом отозвался Маркус.</p>
   <p>— Маркус…</p>
   <p>Он посмотрел на неё в упор, мягко, беззащитно. Что-то в нём изменилось. Она поняла что́ — он беспокоится о ней — довольно бесполезно и беспомощно, потому что боится.</p>
   <p>— У тебя есть какие-нибудь планы… что ты собираешься делать дальше, Маркус?</p>
   <p>— Мне надо подумать, я должен подумать. Я знаю — надо что-то делать.</p>
   <p>Она чуть было не крикнула — возвращайся уже домой!</p>
   <p>— Может быть, мне вернуться домой? — спросил Маркус.</p>
   <p>— Просто начни жить сначала, — сказала она, и тут же засомневалась, и забоялась сказанного.</p>
   <p>Не сдержись она, позови его обратно, он бы, глядишь, сразу и вернулся, вполне охотно, ведь он не счастлив в другом доме, ему страшно. Но она опасалась — причинить ему вред, спугнуть его, сделать что-нибудь не так.</p>
   <p>— А что говорит доктор Ройс?</p>
   <p>— Говорит, мне нужно найти себе какое-то занятие. Например, устроиться работать в больничную библиотеку. Возить тележки с книгами.</p>
   <p>— А что, неплохая вроде задумка, — пробуя подстроиться, не слишком уверенно сказала Уинифред.</p>
   <p>— Не знаю, мне не нравятся больницы. И подобная работа невероятно скучная.</p>
   <p>— Маркус, я не уверена, но…</p>
   <p>— Мы ещё увидимся. Здесь увидимся. — Он отодвинулся и зашагал прочь.</p>
   <p>Она не позвала вслед — погоди, постой…</p>
   <empty-line/>
   <p>Дэниел привёз свою мать взглянуть на сына. В её толстых лапах малыш совершил очередное превращение: перестал быть Дэниелом нынешним и сделался Дэниелом младенчества — беспомощным, неоформившимся, несытым. Стефани чувствовала слабость, послеродовую тревогу и уныние. Если визит Поттеров внушил ей подозрение, что Уильям — лишь очередное звено в сложной и, возможно, дефектной генетической цепи, то миссис Ортон, притиснувшая малыша к лиловой подушке своей груди, заставила на краткое время почувствовать, что Уильям — не только в настоящем, но и в недавнем прошлом — не совсем плоть от её плоти. Миссис Ортон, осыпая младенца поцелуями, издавала странные звуки, не то сосущие, не то чавкающие. Головка его болталась, ничем и никем не поддержанная. Горяченький и беспомощный, он исчезал в её пухлом, дряблом теле.</p>
   <p>— Мама, мне кажется, ему не очень так удобно, — сказал Дэниел.</p>
   <p>— Чушь какая. Да он довольнёхонек. Ах ты, мой чижик…</p>
   <p>У Стефани слёзы навернулись на глаза.</p>
   <p>Беря его на руки, под конец этих больничных дней, когда он странствовал по стольким рукам, она со всей обострившейся чувствительностью слышала перемены его запаха, на ощупь или даже на вкус он тоже всякий раз делался другим. Дитя должно узнаваться именно по запаху; вспомним потерявшихся ягнят, как жалобно они блеют со стылого йоркширского холма в феврале на все стороны света, и вот являются за ними как будто бы «глупые» овцы, прибегают трусцой в своих свалявшихся шубах и тычут по очереди твёрдым костлявым носом в чёрные шкурки ягнят, кого-то отпихнут прочь, а своего найдут и приветят. Ягнёнок зароется рыльцем в материнскую шубу. Представьте теперь человеческого дитёныша, мытого, но не замытого, — как по-особенному пахнет — солодовым бисквитом — его мягкая макушка.</p>
   <p>После дня посещений и больничного обихода тепло Уильяма становилось другим, неправильным; даже пот его был по́том других людей, влажно застрявшим в складках захватанных пелёнок. Весь он делался не живчиком, с которым можно делать потягушечки, а резинистым неподатливым пупсом. Запах его заволакивался запахами других людей, сладким ландышем чьих-то духов, чьим-то сигаретным дымом. В один прекрасный день на маленькой площадке его лобика обнаружился липкий поцелуй вишнёвой помадой… Положив его на кровать, она сворачивала ловкий треугольник подгузника из белой муслиновой пелёнки и плакала, плакала беззвучно, горячий поток слёз так и струился по скользким щекам. Вот ведь обыдёнщина. Она тщательно отряхивала от посторонних частиц и запахов его распашонку. И брала его на руки. Он издавал негромкие и какие-то довольные (то есть никого не зовя, ни на что не жалуясь) звуки. Она видела его сквозь пелену слёз, в радужной дымке от лампы над изголовьем кровати, и успокаивалась. Дэниел принёс весенние цветы — голландские ирисы, бледно-лилово-голубые, с жёлтой полоской, и золотистые нарциссы сорта «король альфред». Медсёстры их унесут, просто ещё не успели. Их мягкий дух, настоящий, воздушно-земляной, просачивается сквозь запахи дезинфицирующей жидкости и искусственного ландыша. Их стебли — жёсткие бледно-зелёные трубочки, их листья неуклюже-остро взмётываются из вазы.</p>
   <empty-line/>
   <p>Младенец открыл глаза, повертел головой из стороны в сторону и увидел свет. Свет предстал ему как бы сквозь воду (или, можно сказать, самый воздух для него был полупрозрачной, густой жидкостью). Широкая просека света захватила и удерживала медленный младенческий взор, но она была не сплошная, а вся прослоистая, в нежных повторяющихся перебивах бледно-лилового цвета (от ирисов) и жёлтого хрома (от нарциссов). Ребёнок же находился внутри своей маленькой сферы, так что свет, ясный, жёлто-золотой, ему виделся как ближний её свод или даже как арка. Между глазом его и этой аркой лежала — а ему казалось, беспрестанно текла — полоса многоцветных прожилистых вспышек, золотое на лиловом, лиловое на золотом.</p>
   <p>Озираясь внутри своего лучистого облака, младенец различил два бледно-ярких пятна, которые меняли форму, а за ними маячило третье. Первое склонилось к нему, более крупное, мягкое, по цвету более кремовое, с уже знакомым теплом, бледным неизменным теплом материнского лица, вторым же, более тонким и ярким (жёлтыми волосами), оно было окружено, как мерцанием. По-над этими подвижными живыми кругами, дугами маячил третий, куда более бледный, нимб, ореол, создаваемый светом настенной лампы для чтения. Все эти формы переменялись и одновременно постоянствовали в кругозоре младенца. Они были омыты новизною; впрочем, он был слишком ещё мал, чтобы этому восхищённо удивиться, слишком только ещё учился измеривать радость.</p>
   <p>Свет, преобразованный слёзками и туманной материей его глаза, был тёплый, с рассеянным в нём мягким светом нарциссов и ирисов, хоть я и не могу поручиться, что ребёнок умел каким-либо образом синестетически ассоциировать тепло и свет, из которых первое было необходимостью, а второй — радостной новостью. Текучие корпускулы световых волн для него окрашены были прожильчато в цвета ирисов и нарциссов — розово-лиловый, сиреневый, кобальтовый, цитронный, жонкилевый, сульфурный, жёлтый хром, — хотя, конечно, он не умел ни назвать, ни чётко различить этих подразделений света, точно так же как не разумел ни гребешка пестика у ириса, ни бахромчатой коронки у нарцисса.</p>
   <p>Если б он был способен к метафорическому сравнению (а к нему способен он не был), он сказал бы, что сверкающие корпускулы — как прозрачные рыбьи чешуйки, одна растёт из-под другой. Или сказал бы, что они — словно нежные писчие перья, изящно выгнутые от очина к своим световым опахалам. Или словно маленькие, извилистые, многократно повторённые язычки свечного пламени. Или если бы он видел не смутно и в целом, а внимательнее пригляделся бы к главной подвижной форме — лицу матери, — то световые частицы перестали бы катиться для него простым потоком, а заструились бы причудливее, концентрически или спирально, не то лучиками, не то крошечными протуберанцами этого тёплого центра; а может быть, линии света легли бы чётче, расположились лепесткообразно или наподобие намагниченных игл, выхватывая из массы золотых и лиловых теней — волосы, глаз, рот. Или, ещё, он заметил бы, что лицо её подобно солнцу или луне — освещает по окружности цветной этот воздух, но понятия о геометрии у него не имелось, он не ведал, что такое окружность, вообще не обладал ни малейшими сведениями о мире, например, что такое солнце, луна или звёзды. Раньше смотрел он в <emphasis>бессветные</emphasis> околоплодные воды, а теперь узрел свет. И кто бы мог сказать наверняка: в тех частях его мозга, которые стали оплотом зрения, палочками и колбочками сетчатки, не жило ли уже, в дородовой темноте, сверхчувственное представление о свете, не снилось ли снов о свете, прежде чем свет — хлынул?..</p>
   <empty-line/>
   <p>Искусство — это не возвращение к невинному зрению, такое зрение недостижимо. Знаменитая фраза «Делайте новым»<a l:href="#n_81" type="note">[81]</a> вовсе не означает освободить произведение от всех ранее усвоенных форм и конвенций: как ни парадоксально, иллюзию новизны можно создать лишь с помощью выверенного использования системы сопоставлений с чем-то уже усвоенным, а также особых знаков, указывающих на вещи виданные и в силу этого узнаваемые. Я вознамерилась было писать этот роман невинно, не прибегая к мыслям других людей и, поелику можно, не прибегая к сравнениям или метафорам. Но подобное предприятие оказалось невыполнимым. Мыслить получается, не иначе как признавая и преобразуя способы мысли и зрения, усвоенные нами на протяжении жизни. Видя мир, приглядываясь к нему, мы его пересоздаём. Уильяму это покуда не под силу, потому что он и сам только что появился, только что начал приноравливаться к окружающему пространству, не был ещё отдельным от матери. Цвета он научится называть гораздо позднее, чем вещи; маленькие дети говорят «красный», но могут долго именовать «синим» всё то, что не «красное».</p>
   <p>Взрослея, мы начинаем различать цвета и оттенки цвета и с радостью узнаём точные их обозначения. Вот и моя словесная цветопись — розово-лиловый, сиреневый, кобальтовый, цитронный, жонкилевый, сульфурный, жёлтый хром — выражает моё удовольствие от различения цветовых оттенков и от богатства слов. Общение, однако, не единолично, не объективно и не окончательно. Я знаю, что у некоторых читателей эти цветовые прилагательные вызовут ясные внутренние зрительные представления, — они «увидят», в некотором смысле, лиловый и золото, другие же читатели — нет. Нет двух людей, которые видели бы ирис одинаково. Хотя и Дэниел, и Уильям, и Стефани — все смотрели на один и тот же цветок.</p>
   <p>Даже невинный глаз — не просто принимает в себя свет, а действует, упорядочивает. И мы — как бы беспристрастно мы ни наблюдали, как ни желали бы верить в надличностность поэзии — всегда привносим в описание мира что-то своё, привносим, когда настраиваем своё зрение. Винсент Ван Гог ни в коей мере не был художником <emphasis>наива</emphasis>. То, что ему необходимо было понять о красках и геометрии, об отношении цветов и поведении света, было мучительно и грозно. Раздумывая об «ужасной битве» дополнительных друг к другу цветов, золота и фиолета, на картинах с сеятелем и жнецом, в Арле и Сент-Реми-де-Провансе, он боялся впасть в «цветовую метафизику»<a l:href="#n_82" type="note">[82]</a>. Он упорядочил свой мир, настроил свой необузданный и утончённый взгляд особым способом, придав мазкам фактурность и направленность, сделав мазок, удар кисти более первобытным.</p>
   <p>В сентябре 1889 года он писал:</p>
   <cite>
    <p>Какая это странная штука, мазок, <emphasis>удар</emphasis> кисти! На открытом воздухе, под ветром и солнцем, порой под взглядами любопытных, работаешь как придётся, заполняешь холст как попало. Зато схватываешь подлинное и главное (а это-то и есть самое трудное). Потом, спустя время, возвращаешься к этюду и располагаешь мазки кисти, как это подсказывают предметы на картине, — и сразу всё становится куда гармоничнее и приятнее на вид, и добавляется изрядная толика безмятежности и улыбчивости<a l:href="#n_83" type="note">[83]</a>.</p>
   </cite>
   <p>(Да, ему было свойственно изо всех сил настаивать на безмятежности и улыбчивости, хотя порой — и даже по большей части — добавлялось отнюдь не это.)</p>
   <p>Мазки в «Сеятеле» создают почти мозаичное ощущение: небо в них течёт потоком, борозды лиловой земли стремятся от тяжёлого золотого солнца в центре, сеятель разбрасывает семена золотого света, которые — опять же мазки, уже иной формы, на тёмных утренних глыбках земли. Решительные и вещественные, мазки отображают ход света по предмету, ход глаза по вещи. В «Жнеце» возникает характерная для позднего периода закрученность мазков, которые завитками своими связывают раскалённую добела поверхность пшеничного поля, селадоновую фигуру жнеца, лиловатые горы и вердепомовый воздух — в единое, неповторимое вещество зрения. На одном из автопортретов глаза Винсента излучают мазки почти концентрические, точно два солнца-близнеца. Это ново, но является противоположностью невинности. Ибо увидено, осмыслено — и создано.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>8</p>
    <p>Под сенью юношей в цвету, I</p>
   </title>
   <p>Ньюнэм в те дни находился за пределами, хотя и недалёкими, Кембриджского университета как такового. Своими фронтонами из голландского красного кирпича, длинными крытыми переходами, лестничными площадками, массивными перилами, мансардными помещениями — то есть всем обликом, стилем и атмосферой — Ньюнэм напоминал загородный дом, удобный для жизни. Комната Фредерики, аскетичная и вместе женственная, выходила окнами на незапущенный сад, с розами, растительными бордюрами, декоративными кустарниками и чуть ввалившимся прудиком. Фредерике приятно было сознавать, что основание Ньюнэма никоим образом не связано с богословием, хотя она и не ведала в подробностях, какие когда-то гремели здесь бои за женское образование, какие пылали споры о том, необходим ли сан священника для сотрудников, какие мучительные совершались битвы с Богом, Церковью и университетом, в ходе коих напитывались вдохновением для своего дела профессор-философ Сиджвик из колледжа Святой Троицы и прочие основатели Ньюнэма. Позднее, в 70-е годы, Фредерика вернётся в колледж и найдёт его прекрасным — культурно и грациозно расположившимся в пространстве, человечным.</p>
   <p>В 1954 году в воздухе между тем носилась враждебность по отношению ко всему викторианскому — остракизму не подверглась, пожалуй, лишь Джордж Элиот, которую канонизировал главный кембриджский авторитет в вопросах литературы, критик Ф. Р. Ливис (что, впрочем, не помешало ему заявить, что Троллоп и Диккенс — никуда не годные, недостойные серьёзного внимания авторы, — и подпеть другому известному критику, Томасу Элиоту, заклеймившему Теннисона и Браунинга: мол, эти поэты мыслят неполноценно, поскольку их восприятие безнадёжно диссоциировано)<a l:href="#n_84" type="note">[84]</a>. В 1954 году звучали призывы и выдвигались планы снести викторианские железнодорожные станции с их красными башенками и шпицами. Грубому осмеянию подвергся мемориал принца Альберта в Кенсингтонских садах. Красивыми почитались «террасные», в один сплошной ряд расположенные, жилые дома времён короля Георга, с их суровой и скупой архитектурной линией. Будущее связывали с аскетическими зданиями Ле Корбюзье на ходулях, дававшими возможность свободной внутренней планировки. Высотные многоэтажные жилые дома, которые Фредерика увидела ещё на окраине Калверли, вселили в неё волнение, предчувствие роста простора и свободы в обществе. Ньюнэм же показался ей этаким старомодным, неказистым, хотя и <emphasis>гемютным</emphasis> местечком. Был в нём налёт псевдосредневековости, одна дурацкая входная арка чего стоила. К сожалению, сразу напомнившая ей красную готическую арку в Блесфорд-Райд, школе для мальчиков (в которой работал Билл и которая была прибежищем сумасбродных неудачников-отщепенцев и, по совпадению, также и оплотом агностицизма). Отсутствие резких черт, даже сама женственность Ньюнэма делали его в Кембридже каким-то отдельным островком. Мерещилось, будто здесь по-прежнему действуют ужасные ограничения женской свободы, унаследованные с викторианских времён (только сейчас, в наше время, обрётших шарм благодаря грандиозным экранизациям романов да дизайнерскому гению Лоры Эшли<a l:href="#n_85" type="note">[85]</a>): ноги под столом изволь прикрывать юбкой; в свет — только с пожилой компаньонкой; всегда помни о Долге и приличиях. В такой обстановке как будто бы полагалось пить какао, заедая оладьями, а вечеринкам — быть в лучшем случае тихими чайными вечеринками. Фредерике же хотелось пить вино, смело спорить, водиться с мужчинами. Сидя на своей аккуратной кровати, она раздумывала — не как украсить комнату, а как бы возразить приятной банальности этой обстановки? Небрежно набросить на кровать простое, яркой расцветки покрывало? Нацепить на лампу более современный абажур? Поставить на подзеркальник какую-нибудь статуэтку? Она извлекла из багажа чёрные керамические кружки с жёлтым, тоже керамическим подносиком (память о Валлорисе, Провансе). И занятную фотографию: какие-то люди, кто в юбках с фижмами, кто в камзолах и рейтузах, кто по-простецки без пиджака, в рубашке и фланелевых брюках, бредут под обрезанными в кадре тисами, по расплывчатой, уже еле различимой в памяти аллее Лонг-Ройстон-Холла…</p>
   <empty-line/>
   <p>В тот первый её год Кембридж представился ей садом, полным юных мужчин. Она знала, что на каждую студентку здесь приходится по одиннадцать студентов (хотя не догадывалась поначалу о присутствии и авантажном положении медсестёр из кембриджской больницы Адденбрука и женской прислуги). Унылость своей предыдущей жизни она во многом приписывала недостатку в ней лиц мужского пола. В Блесфорде, с одной стороны, она обитала непосредственно по соседству со школой для мальчиков, но с другой — мальчики, то ли страшась грозного Билла, то ли пасуя перед её собственной языкастостью и горячностью, вели себя как унылые тихони. В Кембридже — надеялась она — ей встретятся умные, интересные ребята, которые сумеют её переспорить, однако и выслушают с уважением её мнение. Они станут приятельствовать с ней. Она войдёт в заветный круг увлекательной жизни.</p>
   <p>Несмотря на кое-какой опыт — влюблённость в Александра и боевое крещение с Эдмундом Уилки, — она поразительно мало понимала, чем и как живут в большинстве своём люди, совершенно не умела проводить отличий между одним молодым человеком и другим, вообще имела удивительно мало терминов, в которых могла их описать (если использовать аналогию с жителями Южной Америки, не знала, в отличие от южноамериканцев, богатого спектра прилагательных, означающих масть коровы). Все молодые люди ещё довольно долго расчислялись ею лишь по двум шкалам — «ум» и «красота». В этом она, конечно же, проигрывала тем своим современницам, которые были плоть от плоти другого мира — мира светских хроник, первых выходов в свет, удачных и неудачных знакомств. В их распоряжении был огромный словарь, описывающий нюансы приемлемого и неприемлемого поведения, внешнего вида, происхождения и всей истории того или иного молодого человека. Фредерика желала бы иметь чувство стиля, но знала, что — покуда — оно ей недоступно. Представления о хороших манерах она получила из книг Джейн Остин, Энтони Троллопа, Э. М. Форстера, Розамонд Леманн, Анджелы Теркел, Ивлина Во, Д. Г. Лоуренса и множества других полезных, но, впрочем, бестолковых источников. Заочное впечатление о Кембридже — по крупицам собрано от Стефани (та, правда, рассказывала больше о литературе, чем о житье-бытье) да подчерпнуто из умной трескотни Уилки и его подруги. Но пожалуй, более важными были два других подспудных представления, властно налёгшие на ум и спорящие друг с другом. Два образа здешней жизни. Кембридж студента Анселла из романа Форстера «Самое долгое путешествие», в этом Кембридже гармонично сосуществуют мысль и корова, неким чудесным образом (в отличие от Теннисона и Браунинга) преодолев диссоциацию. И другой Кембридж — со страниц романа Розамонд Леманн «Сухой ответ», где беззаботно фланирует золотая молодёжь мужского пола — и одновременно живёт неистовая, безнадёжная, подавленная женская страсть… Этот университетский город основан на слове, облачён в сияющее слово, длит свою жизнь благодаря истории слов; и не бывало, чтобы, проходя мимо Королевского колледжа, она не взглянула на настоящих коров, пасшихся на другом берегу реки Кем, и в голове у неё не прозвучало: «Корова здесь. Она здесь, корова. Где бы я ни был, в Кембридже, в Исландии, или вовсе лежал на погосте, корова останется здесь… Это была философия. Они обсуждали, существуют ли предметы. Существуют ли они только тогда, когда есть некто на них взирающий?»<a l:href="#n_86" type="note">[86]</a> Точно так же, пересекая Большой двор колледжа Святой Троицы, она непременно слышала у себя в душе: «Большой двор Святой Троицы, озарённый солнцем, скорбел о своих молодых людях»<a l:href="#n_87" type="note">[87]</a>. Правда, эти погибшие молодые люди повымышленнее коровы, а оригинал по меньшей мере одного из них, как гласит молва, живёхонек, по-прежнему бродит по Кембриджу, говорит разговоры про коров, других молодых людей, литературу, Кембридж…<a l:href="#n_88" type="note">[88]</a></p>
   <empty-line/>
   <p>В первую же неделю у неё появилось сразу двое знакомцев. Они прислали ей приглашение к чаю, подписанное двумя именами — Алан Мелвилл и Тони Уотсон. В приглашении упоминалось, что познакомиться с ней, как с выдающейся особой, им посоветовал Эдмунд Уилки. Они встретились с ней в кафетерии дешёвой молодёжной гостиницы, что на улице Пиз-Хилл за Театром искусств. Это была зала в коричневатых тонах, непритязательного и практичного вида, непоправимо пропахшая табаком, а также поколениями спортсменских рубашек, пивших здесь неблагоуханный растворимый кофе. Алан и Тони оказались чрезвычайно уверенными в себе и настолько беспощадно безыскусными в обращении, что это составляло особый стиль, который лишь со временем — путём сопоставления с другими видами поведения здешних молодых мужчин — ей открылся. Они потчевали её крепким чаем, наливая себе и ей из коричневого чайника в вязаной грелке — в толстые белые керамические чашки. На столе имелись сложенные ступеньками ломтики хлеба, джем, фруктовый кекс. Алан был худощавый блондин с шотландским выговором, одетый в безрукавный пуловер глухого синего цвета, полушерстяную клетчатую рубашку. Тони — дородный кучерявый брюнет, в свитере ржавого цвета явно домашней, ну или, по крайней мере, ручной вязки, с крупным рисунком, с высоким отворачивающимся воротником. Брюки на обоих просторные вельветовые. Алан изучал современные языки в колледже Святого Михаила и всех ангелов, Тони — английский язык в Королевском колледже. В эту первую встречу она ещё не понимала важности выяснения, какую школу они окончили и (что не менее важно) прошли ли армейскую службу. Узнала только, что они второкурсники и пописывают в местной университетской газете. Покрашенные в глянцево-кремовый цвет, прокопчённые стены украшены были множеством фотографий: девы в кембриджских яликах-плоскодонках, девы на велосипедах с развевающимися фалдами мантий, девы, возлежащие в высокой траве, девы за столиками с бокалами вина, в ярком свете магниевой вспышки… Новые знакомцы объяснили, что хотели бы сделать для газеты материал о Фредерике (Уилки рассказал им о её роли в «Астрее» и потрясающих способностях к наукам). Очерк об интересной первокурснице. Алан, кстати, делает хорошие фото! Итак, вы согласны?</p>
   <p>Почему ей было не согласиться? Многообещающее начало, возможность заявить о себе. О подводных камнях она не подумала.</p>
   <empty-line/>
   <p>Тони с Аланом ей понравились. В следующую встречу они вместе в новой кофейне выпили тонны кофе эспрессо из покатых стеклянных чашечек. Сводили они её и в разные бары, где сами пили пиво, а Фредерика — сидр. (Тони понимал тончайшие отличия между сортами пива. К пиву Фредерика так и не сумела приохотиться, хотя в этой компании это было бы кстати. Пиво тепловатое, горькое, а в желудке болтается почему-то холодным.) Они спрашивали Фредерику, что она думает про всякое-разное. Польщённая их интересом, она радостно высказывала заветные мысли; впрочем, из боязни показаться тугодумной или неуверенной охотно объявляла своё мнение и о том, о чём задумывалась мало или не задумывалась вовсе. Иногда они записывали её слова в блокнотик, иногда нет. Она отнесла их обоих к типу «умеренно-симпатичный» (другие варианты были — приятной наружности, красивый, смазливый, элегантный, привлекательный) и «башковитый» (в отличие от умный, одарённый, смышлёный, рассудительный, сообразительный, вдумчивый, мудрёный, уверенный, знающий, восприимчивый, шустрый…). «Башковитый» было словцо кембриджское и одновременно из прошлого мира школьных учителей и школьных экзаменационных испытаний. В нём присутствовали смысловые оттенки остроты и проворства ума, которых в слове «умный» ей недоставало. Тони с одобрением высказался о человеческой порядочности Д. Г. Лоуренса, его глубоком уме (с которым не шло в сравнение «умничанье» людей из группы Блумсбери<a l:href="#n_89" type="note">[89]</a>) и пророческих заветах. Подобный характер суждений и моральная оценка живо напомнили ей отца. Уже потом, позднее, она обнаружила, что Алан с его грубоватым выговором — прекрасный медиевист (причём разбирается не только, как можно было ожидать, в шотландских чосерианцах да балладистике, но и в европейской живописи и культуре). Ещё он знал много о Льюисе Грассике Гиббоне и Джеймсе Хогге (она же об этих авторах не слышала)<a l:href="#n_90" type="note">[90]</a>. И Тони и Алан называли себя социалистами, по памяти цитировали Рёскина и Уильяма Морриса<a l:href="#n_91" type="note">[91]</a>, о которых Фредерика тоже не ведала. Самому факту чьих-то «социалистических» убеждений она значения не придала, полагая, что все мало-мальски порядочные люди и так голосуют за лейбористов. Она также решила (ошибочно!), что Тони и Алан, подобно ей, происходят из образованного среднего сословия.</p>
   <empty-line/>
   <p>Очерк о ней в «Университетском листке» появился под названием «Сильная первокурсница». Он сопровождался двумя фото работы Алана: на первом Фредерика, в мантии, со стопкой книг, в ньюнэмской арке, имела вид сердитый и нахмуренный (солнце било ей в глаза), на втором расположилась калачиком в кожаном кресле у Тони в «берлоге» — облегающий свитер, облегающие брюки, маленькие чёрные домашние тапочки, одна рука на бедре, другая подпирает голову. Если первый снимок производил впечатление высокомерной угловатости, то второй отдавал соблазнительностью, но какой-то незрелой.</p>
   <p>В тексте имелись подзаголовки: «Фредерика о кембриджских женщинах», «Фредерика об актёрской игре», «Фредерика о сексе».</p>
   <p>Это больше напоминало материал из жёлтой газеты наподобие «Дейли экспресс» (Фредерике незнакомой), нежели серьёзную журналистику, которую Тони вроде как объявлял будущим делом своей жизни.</p>
   <p>Если верить очерку, о кембриджских женщинах Фредерика высказалась примерно так: Кембридж — рынок женихов и невест, но женщины менее честолюбивы и предприимчивы, чем мужчины, а умным девушкам трудно прослыть истинно женственными.</p>
   <p>Говоря об актёрской игре, она с неприкрытым тщеславием заявляла, что желает попробовать себя в трудных, требующих отдачи ролях — леди Макбет, Клеопатра, святая Жанна д’Арк. На вопрос о роли Елизаветы I в «Астрее» она сказала: это был отличный, щедрый дебют; впрочем, она не уверена, что будущее английского театра связано со стихотворной драматургией, как пьеса «Астрея» довольно статична. Александр Уэддерберн — <emphasis>удивительный</emphasis> человек, и она рада сообщить, что следующая его работа для сцены будет совершенно в другом роде, золотое ностальгическое облако «Астреи» развеялось. Играть в «Астрее» было ни с чем не сравнимое удовольствие, все чувствовали себя свободными и абсолютно раскованными.</p>
   <p>О сексе она сказала: действенные средства контрацепции вскоре выбьют основу из-под многих традиционных понятий, таких как целомудрие, верность и проч. В особенности у женщин.</p>
   <p>Её планы на будущее: добиться успеха в качестве актрисы, дружить с по-настоящему интересными людьми, работать в сфере искусств, в Лондоне. Преподавать? Ну, нет. Она только что покинула стены школы и намерений учительствовать не имеет. Замуж, может быть, хотела бы за преподавателя университета, или за человека из серьёзного театрального мира, ну или за журналиста. Надеюсь успешно сдать экзамен на степень бакалавра с отличием, однако упорная учёба — не главная моя цель в Кембридже…</p>
   <empty-line/>
   <p>Прочтя этот очерк о себе, Фредерика, как проницательный литературный критик, впала сперва в уныние, затем в ярость, затем в панику. Героиня получилась неприятная, самодовольная и, что самое ужасное, важно изрекала набор предсказуемых студенческих штампов. Впереди замаячила угроза публичного фиаско — не первого и не последнего в жизни Фредерики, но уж в слишком неподходящую, уязвимую пору: у всего Кембриджа на виду, а Кембридж судит обо всём весьма язвительно. Она попробовала всплакнуть и даже стёрла поплывшую тушь с покрасневших от обиды глаз. Не стоит ли сесть на велосипед и отправиться к Тони и Алану, вопросить: какое право они имели использовать её в своих интересах и выставлять на всеобщее осмеяние? Удержалась она отчасти потому, что вспомнила совет небезызвестного Джорджа Браммела<a l:href="#n_92" type="note">[92]</a> героине какого-то романа Джорджетт Хейер: никогда не смущаться и не признавать своих ошибок. Ведь изрядная доля пошлости в очерке исходила от неё самой. Она не могла с уверенностью утверждать, будто не говорила чего-то из «сказанного» ею в очерке, ну разве что её желание выйти замуж за журналиста было некой припиской от Тони. Некоторые из глуповатых высказываний были цитатками из рассказов Кэролайн, подружки Уилки, например про женщин и про «рынок женихов и невест». Неожиданно для себя она повторила их, как попугайка, потому что волновалась и хотела изречь о Кембридже что-то неотразимое (в чём теперь страшно раскаивалась).</p>
   <p>Что же не так с Аланом и Тони? Их пошлость, так же как и её, — была нечаянной? Или всё же преднамеренной? Ведь они ей понравились! И она, кажется, им понравилась. Разве что, сама того не ведая, она чем-то их рассердила? Маловероятно, однако, что они вот так прямо взяли и решили её уничтожить (как о том была её первая мысль по прочтении). Ясно поразмыслив, она всё-таки решила, что пошловатый тон их очерка не отражает всей правды о них, как не может он отменить, перечеркнуть того трепета, который она почувствовала, слушая их разговор о Моррисе или Лоуренсе, её душевного волнения при виде открытки, что показал ей Алан: средневековая французская Богородица из слоновой кости. Во мне очень сложно уживаются пошлое мещанство и ум, наглость и боязненность, во мне пока ещё мало внутренней ясности и благорасположения к миру, думала Фредерика. И Тони с Аланом — не менее сложные создания. Их не опишешь с нахрапу, несколькими хлёсткими фразами, — да и они понимают, не могут не понимать, что настоящая Фредерика Поттер начинается там, где кончается их «очерк»…</p>
   <p>Ещё она подумала: а ведь я смогла бы лучше. Можно было бы написать, в том числе и обо мне, даже на основе того, что я наговорила, но обойтись без штампов!</p>
   <p>Очерк этот тем не менее имел несколько продолжительных и в основном вредоносных последствий для жизни Фредерики в Кембридже, частью из которых она, впрочем, пренебрегла, о другой части не знала или не соотнесла с опусом в газете.</p>
   <p>Самый непосредственный результат ощутился в том, что другие женщины не желали с ней знаться. (Правда, так бывало и прежде, когда она слишком резко и просто делила их на «невест» и «зубрилок».) Её товаркой по учёбе оказалась чрезвычайно юная и чрезвычайно прилежная девушка из, увы, не слишком хорошей школы. Эта девушка считала себя одинокой и отвергнутой и не хотела менять своего положения. Ньюнэмские преподаватели (под влиянием неизбывного впечатления от Стефани?) надеялись, что Фредерика поможет товарке преодолеть застенчивость и «раскрыть потенциал». Фредерика не уделила девушке ни малейшего внимания, чем вызвала у преподавателей недовольство. Помня статью в газете и в особенности взгляды, высказанные Фредерикой по поводу секса, они обращались с ней крайне осторожно и холодно. Фредерика, и раньше знавшая неприятных и неласковых педагогов, восприняла это как должное.</p>
   <p>С мужчинами дело обстояло иначе. Тех, кого статья оттолкнула, ей встретить не довелось. Зато были, как она предвидела, и другие. Кембридж состоял из множества мирков, часть этих мирков сообщалась между собой или имела какие-то пересечения, другая часть существовала практически изолированно. Женщина, тем более прославившаяся в некотором неблагом смысле, в особенности лихими и недвусмысленными словами по поводу секса, получала возможность перемещаться между разными мирками несколько более свободно, чем мужчина. За это нужно было заплатить некую цену, как придётся ей заплатить цену за продолжение приятельства с Тони и Аланом. Но Фредерика жаждала разнообразия. Энергия в ней так и кипела. И платить она была готова.</p>
   <empty-line/>
   <p>Чего не удалось ей в итоге достичь, вопреки своим мечтам, так это пожить в кембриджском театре. Это был один из закрытых мирков, в котором постоянно царило нервное возбуждение, рождались честолюбивые планы, а сплетня с молвою были в таком избытке, что норовили переплеснуться, по крайней мере какая-то их доля, вовне, в реальную жизнь. Манеры «театральных» подразумевали откровенность и теплоту, без слов «дорогая» и «милая» не обходилась ни одна их фраза, но они всегда знали, что́ делают и с какой целью. Фредерика сходила на пробы в Любительскую театральную труппу и выступила там со своими коронными номерами — брачным предложением герцогини из пьесы Джона Уэбстера<a l:href="#n_93" type="note">[93]</a> «Герцогиня Мальфи», а также своим (или Александровым) монологом в башне из «Астреи». Эдмунд Уилки, сидевший в обшарпанном партере тёмного крошечного театра, сказал ей, что, возможно, она была не лучшей и даже не на втором месте в этих пробах, но в целом вполне на уровне. В итоге она сыграла Кассандру в пьесе Жироду «Троянской войны не будет» (в постановке первых сцен пьесы Театральным питомником). Это была неплохая роль для статичной актрисы, которая хорошо понимает смысл произносимых слов, пусть даже и не умеет создать флюиды электричества между собой и партнёрами по спектаклю. После представления состоялась вечеринка в клубе, где маститые театральные деятели общались с молодёжью. Там был как всегда изящный Джулиан Слейд, чей мюзикл «Зелёные деньки» (наряду с коронацией Елизаветы II и её, Фредерики, участием в пьесе Александра «Астрея») стал со временем олицетворять для неё невинность той поры. Выросшие поющие дети в свободных юбках и свитерах крупной домашней вязки… разлитое в воздухе ожидание непременной дальнейшей счастливой судьбы всего поколения: да, мы будем жить долго и счастливо как в сказке; у родителей, правда, сказки не получилось, но это, наверно, из-за бедствий фашизма и войны, у нас всё будет по-другому!.. «А что будут писать в новостях, — спросила однажды Фредерика свою мать, году так в 44-м, — когда мы уже победим в войне?» Уинифред, немного подумав, ответила: «Ну, не знаю… Про крикет какой-нибудь». «Зелёные деньки», конечно, напрямую восходили к зелёным ломтикам огурцов на сэндвичах, которые поедает беззаботный Алджернон в первом действии «Как важно быть серьёзным», к зелёной безопасной детской из пьесы про Питера Пэна, а то и правда — к крикету какому-нибудь на зелёной лужайке… «Зелёные деньки», впервые вышедшие в 1954-м, стали казаться ей с годами последним наивным театральным чудом, <emphasis>последними деньками</emphasis> ярко освещённой сцены, чистой линии театральных костюмов…</p>
   <empty-line/>
   <p>Да, были мужчины театра, но были и другие молодые мужчины, с которыми знакомишься на общих лекциях или переменах, мужчины, которые спрашивают, нет ли у тебя, случайно, лишнего листочка бумаги, норовят угостить кофе эспрессо, знакомят со своими друзьями. И была одна тесная мужская компания, вместе с которой она повадилась чаёвничать после лекции о Шекспире и кофейничать после лекции о современной поэзии. Да, она, никогда ни во что не игравшая, увлечённо играла с ними в угадывание датировки того или иного стихотворения из антологии по строчке или по строфе. Они постепенно сделались ей дороги тем, что дали ей, впервые в жизни, чувство принадлежности к какой-то группе, чувство приятное и необременительное, в отличие от несостоявшихся жарких привязанностей в тепличном театральном мирке или регулярного свойского общения с кем-то из девушек в соседней душевой кабинке. Для них, этих дорогих юношей, она даже осмелилась приготовить сверхобильное угощение — первые в её жизни спагетти, холодные, влажноватые, слипшиеся почти в студень. Более того, она — подумайте только, сама Фредерика Поттер! — неумело подштопывала им носки и гладила рубашки и понуривала голову обречённо-смиренно, ежели, при доставке владельцу через мост Гаррет-Хостел, резвый ветер выпростает какую-нибудь наутюженную рубашку из велокорзины да унесёт в реку Кем. В благодарность за это они покупали ей билеты в кино и, не стесняясь, говорили с нею — и между собою при ней — о Йейтсе и Одене, Ливисе и Шекспире, Герберте и Донне. Разговоры их были чрезвычайно увлечённые — поэзию они страшно обожали. А ещё они обожали джаз и гоночные автомобили (и то и другое Фредерика находила скучным). Пока толковали о современной музыке и автомобилях, Фредерика молча наблюдала и оценивала: этот довольно привлекательный, а вот этот умён, но непривлекателен. А вон тот слишком большой аккуратист, а его закадычный друг, пожалуй, грубоват.</p>
   <p>Самое трудное был пол, в делах пола даже таилась угроза. Фредерика обнаружила, что эти друзья-приятели гораздо веселее, живее, интереснее, когда общаешься с ними <emphasis>не по отдельности</emphasis>. Замечательно было сходить в Художественный кинотеатр с тремя или четырьмя юношами, а потом через весь Кембридж возвращаться с ними рука об руку, увлекательно беседуя. Но оказалось, что у неё за спиной, без её ведома, заключаются пакты и договоры. Приглашение в кино было общее, но под конец она оставалась наедине с тем или другим конкретным человеком. По пути весёлая кучка мало-помалу таяла, все разбредались по своим колледжам, и лишь кто-то один — не ею выбранный — провожал её в Ньюнэм, до самого входа в жилой корпус. И тогда в светлом сумраке ночи, под окнами Дома привратника, она начинала отбрасывать неясную, чернокрылую тень существа о двух спинах. Здесь-то и начинало проявляться, чаще всего, преимущество более взрослых, отслуживших в армии. Некоторые из них знали, что́ мужчина должен делать руками, как открыть поцелуем ей рот, и умели даже заставить её на краткий миг болезненно затрепетать от желания. Были малопривлекательные, которые вблизи становились чрезвычайно сосредоточенными, настойчивыми и резкими. И привлекательные, которые не умели вообразить — и изобразить — ничего, кроме хладного поцелуя в щёчку. Все эти манёвры, несмотря на участие, оставляли её как будто бы в стороне. Она стояла и позволяла кому-то себя целовать и при этом воображала, как оставшиеся позади приятели, должно быть, по-свойски гадают, как у товарища с ней «продвигается» и есть ли «прогресс».</p>
   <p>На чайном вечере в Ньюнэме она познакомилась со студентом-медиком Мартином, который вдруг пригласил её на чайно-танцевальную вечеринку в кафе «Дороти». Это был дюжий малый, не любивший лишних слов. Когда Фредерика встала с ним из-за столика, чтобы потанцевать, в своей чёрной, в живых складках юбке-солнце, подпоясанной широким замшевым поясом, в свитерке с рукавами «летучая мышь», в золотистом шёлковом шарфике, она ощущала физическую радость. Она весело, то вприскочку, то как бы слегка вприсядку делала шаги танца, смеялась, прижималась грудью, прижималась бёдрами, снова смеялась, пила чай. Через неделю они танцевали опять, а ещё неделю спустя, после танцев, отправились к нему в комнату. Он снял с неё одежду и принёс из ванной тюбик противозачаточной пасты с аппликатором; через положенное время приступил к делу. Оказался он опытным и сноровистым: хорошо понимал, как она устроена, руки имел ловкие и уверенные, да и хватило его, по её тогдашним меркам, довольно надолго. Во время всех этих событий он не произнёс ни слова. Лишь после вежливо предложил чистое полотенчико (наверное, таким он подвязывался во время бритья). Фредерика не испытывала с ним какого-либо стеснения. В армии он служил в Германии. Была у него привычка произносить фразы, начинавшиеся со слов «Между прочим, девушки…», как будто все девушки на свете одинаковы и своей массой образуют нечто от него принципиально отличное. У неё было чувство, будто она — лишь одна из целого ряда, за которым он наблюдает и на котором упражняется; впрочем, она не возражала, ведь она и сама наблюдала за ним и на нём тренировалась. Побывав с нею на балу в одном из колледжей, он заявил: «Между прочим, девушки обожают вещи выбирать и примерять. А вечернего платья подобрать ну вообще не умеют. Думаю, это потому, что у них мало опыта и они плохо понимают, как выглядят со стороны». Фредерика, чьё единственное вечернее платье было довольно угловатого кроя, из зелёной тафтицы, с открытыми плечами и воротником-хомутиком, не спросила, относится ли это и к ней, но почувствовала, что да. Он пояснил свою мысль: «У большинства девушек или костлявые ключицы, или, наоборот, толсто вот здесь, над грудью. И когда платье без лямок, у большинства девушек верхняя часть делится зрительно на некрасивые части. Девушки становятся какими-то приземистыми, неравномерно мясистыми. Ты согласна?» Фредерика кивнула. Его добрый интерес к женскому телу, собственно, и превращал его в любовника с воображением, пока что самого яркого в её жизни (хотя жизнь ещё только начиналась). Она продолжила походы в кафе «Дороти» и на всякий случай запаслась собственным тюбиком пасты и аппликатором.</p>
   <p>В конце своего первого года в Кембридже Фредерика повстречалась наконец с представителями высшего сословия. На некой вечеринке, устроенной неким молодым актёром, она привлекла внимание его кузена, нервного и очень богатого юного виконта («большой умница», «физически неинтересен»). Виконт пригласил её на две или три вечеринки, где присутствовали в основном его родственники и школьные приятели. Побывала она и гостьей на выходных в его загородном доме и в конце концов была приглашена им на знаменитый Майский бал в колледже Магдалины. Разумеется, всё это чрезвычайно Фредерику взволновало. Как-никак она была до мозга костей англичанка, в голове её толпилась всякая романтическая литературная чушь, реяли смутные (и тщетные) образы «Возвращения в Брайдсхед»<a l:href="#n_94" type="note">[94]</a>, но более всего тянуло за душу подспудное, сильнейшее желание выбиться из блесфордского болотца на высокий простор. Все дети Уинифред унаследовали от матери, в той или иной форме, страх низкого общественного состояния; Фредерика боролась с этим страхом, убеждая себя, что он аморален и ниже её достоинства. Однако благодаря знакомству с милейшим Фредди Рейвенскаром этот страх ударил её под дых. Она почуяла: все её пуговицы, длинные перчатки и короткие перчатки, туфли и туфельки, обороты речи, отсутствие правильных знакомств и правильных родичей — взвешиваются безжалостно и находятся несостоятельными (подобно тому как её французская грамматика, латинское стопосложение, точность цитирования Шекспира, в другой компании, взвешиваются и ценятся высоко). Но тем слаще, в виде отмщения, было вдруг научиться распознавать на примере миляги Фредди мужской ужас перед полом. Да, он прекрасно умел выбирать и приносить ей правильные угощения на вечеринках, подавать пальто, заказывать ужин и приличное вино в ресторане Кембриджского союза<a l:href="#n_95" type="note">[95]</a>. Но если вдруг оказывался в комнате наедине с нею или же (что было ещё ужаснее!) ему предстоял невинный прощальный поцелуй на виду у целого мира, под ночными окнами ньюнэмского Дома привратника, он становился охвачен дрожью и трепетом — да, как ни дико было поначалу в это поверить — именно трепетом перед её женским началом, хрупким, чистым и таинственным. Хотя странные слова, что бросил он ей чуть слышным, задавленным шёпотом за ужином в клубе в Дорчестере, куда пригласил её потанцевать: «Какая же ты всё-таки <emphasis>отважная</emphasis>!..<emphasis>»</emphasis> — на самом деле скорее означали (хотя им обоим это было невдомёк): <emphasis>«Как ты отважно держишься и говоришь, можно подумать, ты принадлежишь к тому же виду, что и мы</emphasis>». У него была старая любимая нянюшка, о которой он часто рассказывал, и мать, которая долго обозначалась для Фредерики двумя скупыми словами — «моя мать», пока однажды, будучи приглашённой в гости, Фредерика не встретилась с ней лицом к лицу (и мигом была чётко и холодно определена как лезущая вверх хищница). Были у Фредди ещё и какие-то сёстры, исправно мелькающие на страницах светского журнала «Татлер», их единственное призвание — быть настоящими леди. Фредди искренне полагал, что женщины делятся на хороших и плохих, причём хорошие становятся грязными, когда их трогают, поэтому должны хранить себя в чистоте. Фредерику он не причислял ни к первым, ни ко вторым (тогда как его мать не колебалась и по своим меркам оценила юную мисс Поттер точно). «Кажется, я в тебя влюблён», — тихо пробормотал он в кембриджском ялике; Фредерика притворилась, что не расслышала, авось, ему не хватит мужества повторить. Этот фокус она уже проделывала более или менее успешно с другими робкими поклонниками. Следует признать, что она испытывала кое-какой интерес к миляге Фредди, а точнее, к его титулу и недосягаемому обществу, в котором он вращался. Через короткое время интерес стал смесью жалости и заворожённого ужаса — жалости к его смиренному, подавленному желанию, ужаса перед странным, исключительным, неприступным миром, который твёрже самого гранита науки. А ещё — было жадное любопытство. Уж очень хотелось ей понять, как действуют люди и вещи, ради этого, право, стоило покраснеть за свои наряды, за неумение держаться изысканно. Фредди и суждено было познакомить её с Найджелом Ривером. Но это случилось позднее.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>9</p>
    <p>Под сенью юношей в цвету, II</p>
   </title>
   <p>К лету 1955-го Фредерика уже классифицировала людей уверенно и изобретательно. Например, для своих непременных приятелей Алана и Тони она придумала прозвища-определения, которыми называла их про себя, эти прозвища означали определённый человеческий тип. «Хамелеончик» и «фальшивка». Определения пришли ей в голову в ту неделю, когда она присутствовала на встречах с двумя очень разными писателями. Алан убедил своего приятеля из Королевского колледжа включить Фредерику в список приглашённых гостей на чаепитие с Э. М. Форстером. Тони же упросил её пойти на заседание Литературного общества, где будет выступать Кингсли Эмис. Чаепитие состоялось первым.</p>
   <p>У Фредерики был целый ряд причин, по которым она не очень-то хотела встречаться с Форстером. Во-первых, она опасалась, что очное знакомство испортит для неё великолепие фраз про корову или зачина «Путешествия в Индию», — и то и другое она считала чем-то вроде своей личной собственности (поскольку исключительно чутко поняла грандиозность мастерства, с каким сваяно это словесное чудо). Во-вторых, в «Путешествии» был и вовсе для неё сокровенный эпизод в Марабарских пещерах, когда в замкнутом пространстве что-то там героине почудилось или не почудилось<a l:href="#n_96" type="note">[96]</a>; Фредерике тоже доводилось испытывать смутное, похожее чувство, пока ещё не совсем ею разгаданное. Наконец, она — все они, Тони, Алан, Эдмунд Уилки, Александр Уэддерберн, сейчас яростно живут в мире, который, как утверждал Форстер в своих романах, изменился до неузнаваемости. Что сможет она ему сказать? Или он — ей?.. И всё-таки… занятно встретиться с Форстером, хотя бы затем, чтоб потом говорить: я видела Форстера живьём.</p>
   <p>Чаепитие совершалось в комнатах, выходивших окнами на основной двор, на часовню. Прозаик, маленький, старый, усатый, потаённый в себе, но благожелательный, восседал в кресле, на которое наброшена индийская льняная драпировка, светлый фон, цветочные мотивы. На Форстере был ворсистый приталенный твидовый пиджак с высоким поясом. Кто бы ни были исконные обитатели комнат, они накрыли стол скатертью, поставили фарфоровый заварной чайник, фарфоровые чашки, плошечки с домашним джемом, тарелки сэндвичей со свежим огурчиком. Коснувшись руки Форстера, Фредерика вернулась на свой стул, наполовину скрытый книжным шкафом, и стала слушать и наблюдать. Юноши из Королевского колледжа — они и впрямь казались молоденькими — отличались прекрасными, вероятно, вынесенными из своих частных школ манерами и какой-то хищной нацеленностью на выбивание воспоминаний (впоследствии она узнает эту черту в тележурналистах). Форстер начал вспоминать, как плавали в яликах по реке Кем и как время тогда шло в его Кембридже медленнее. Алан — про которого исподволь Фредерика уже узнала, что вырос, с трудом выжил он в Глазго среди столкновений подростковых шаек (иногда в порыве откровенности рассказывал дикие истории про велосипедные цепи, ножики с выкидным лезвием, кастеты, варварские раны), — прилизав свою блондинистую шевелюру в ровненькую блестящую шапочку, прилежно предлагал всем бутерброды, величал «сэрами» с таким безукоризненно вежливым шотландским выговором, что казалось, был воспитан суровым ментором и сполна обучен политесу. При этом, при всех манерах, у Алана проглядывала ухватка и повадка, предназначенная для мужских или почти мужских, вот как сейчас, собраний, был даже какой-то особенный, очаровательный смешок и братская церемонность. В этой комнате было всего две женщины. Фредерика не могла не вспомнить, как философский разговор мужчин о корове в начале «Самого долгого путешествия» непоправимо разрушился из-за вторжения особы женского пола. Выпрямившись на стуле, она попыталась слиться со шкафом.</p>
   <p>Спустя десять минут Форстер уснул и в продолжение всего дальнейшего чаепития оставался спящим, легонько и тоненько похрапывая, разговор — в почтительных и приглушённых тонах — шёл без его участия. Вид у спящего писателя был довольный и безмятежный. Фредерику же кольнула почему-то боязнь жизненной неудачи, затворённости в себе, каких-то оков.</p>
   <p>На полу подле её стула сидел молодой человек, у которого оказалось польское имя и фамилия — Мариус Мочигемба, — и при этом лёгкий, красивый, бесклассовый английский голос, который в те дни ещё не ассоциировался ни с образованным американским, ни с ливерпульским, ни с (дальнейшим) легко приспосабливаемым кокни, а исключительно с голосом дикторов Би-би-си, ни один слог не пропускается, не проглатывается. Это был чудесный голос, объяснивший Фредерике, как читать «Отче наш» по-латыни на церковный, благородно-итальянизированный лад, что звучит, конечно, куда мягче, приятнее, изящнее, чем дубоватая школьная англо-латынь. Голос также сообщил ей, что в Кембридже она личность известная; он бы хотел поговорить с ней на досуге, а ещё лучше — написать её портрет, у неё такое необычное лицо. «Я серьёзно занимался живописью, до Кембриджа. Наверное, буду художником. А с хорошим классическим образованием из меня выйдет лучший живописец, ведь правда? Как вы думаете, может быть, мне стоит поизучать философию? Или всё же лучше специализироваться в английском?» Фредерика спросила, в каком стиле его картины. О, это трудно описать, ответил он, во всяком случае не в английском романтическом стиле. Лучше ей прийти как-нибудь в гости и посмотреть. Да, сказала Фредерика, это было бы интересно. Мариус был маленький, живой, но сдержанный и очень привлекательный — не только благодаря голосу.</p>
   <p>Прозаик проснулся, без малейшего смущения извинился, отведал вишнёвого кекса, затем улыбнулся неопределённо всем собравшимся и медленно, осторожно ушёл. Возвращаясь напрямую по озарённым солнцем кембриджским «задворкам» к себе в Ньюнэм, Фредерика озадаченно размышляла о связи между Марабарскими пещерами, явившимися ей в виде мрачных, неясных для неё самой образов извилистого, ползучего пламени, извивающихся червей, пустоты, — и языком точных слов; о жизни в Кембридже с её ограничениями, кексами, непреодолимым желанием уснуть в середине дня… Кембридж, подумалось ей вдруг, не слишком-то удачное место для писателей. Для читателей — другое дело. Как жить дальше? В то время она часто задавала себе этот вопрос. Она вспомнила о Лоуренсе, его беспочвенных ссорах с женщинами в Нью-Мексико. О Стефани в Блесфорде. Подняла голову повыше и выпятила подбородок с неопределённой решимостью.</p>
   <empty-line/>
   <p>Тони очень хотел, чтобы Фредерика пришла на выступление Эмиса в Литературном обществе, потому что «Везунчик Джим» — «чрезвычайно значительный роман». Целых четыре раза в жизни суждено было Фредерике прочесть «Джима» — первый раз, потому что кто-то дал почитать, второй — пытаясь понять, что же Тони здесь нашёл, третий — приболела, лежала в постели, поглощала всё подряд и в какой-то момент ничего другого под рукой не оказалось, и, наконец, в четвёртый раз — когда писала статью о моде в современной прозе. Первые три раза она не нашла в романе ничего «значительного» и ровным счётом ничего забавного. В четвёртый раз (было это уже после Кембриджа, и «сердитых молодых людей»<a l:href="#n_97" type="note">[97]</a> к тому времени уже изобрели) она вдруг стала безудержно, до слёз, хохотать на эпизоде, где в гостях Джим, пытаясь замаскировать дыры, которые прожёг сигаретой в простыне и покрывале, обрезает края дыр причудливым образом, и получаются фантастические, невообразимые прорехи. Поняты были ею в итоге и постоянное, ужасное гримасничанье Джима, смысл его издевательств над «милой Англией», смысл его нелепых проказ, его инфантильной ярости — всё это не что иное, как «ограниченный мятеж» интеллектуала против благого и унылого государства всеобщего благосостояния. «Ограниченный мятеж» можно сопоставить с реакцией подростка на семейный уклад, известный как «отношения дружбы», когда принципы и сами действия родителей настолько рациональны, благоприемлемы, свободны от предрассудков, что любому восстанию против их авторитета приходится быть грубым, абсурдным, даже неистовым. «Про отношения дружбы» в семье она знала не понаслышке. От восстания в духе «Везунчика Джима» её, возможно, уберегали лишь вспышки ярости Билла, которые были слишком уж малопривлекательны… Впрочем, даже эти мысли и воспоминания в конечном счёте не сделали для неё Джима Диксона более сносным, не заставили им восхищаться.</p>
   <p>В результате всех четырёх прочтений Фредерика ощутила простое чувственное отвращение к этому роману. Там была «славная девушка», вся славность которой заключалась в большом бюсте и удивительной готовности считать сумасшедшего Диксона привлекательным и достойным молодым человеком, а также отвратная женщина, которая осуждалась за неумение краситься, претенциозные юбки, истеричность и склонность к эмоциональному шантажу. Она становилась предметом ненависти самой неистовой: «Диксону хотелось к ней подскочить и опрокинуть вместе со стулом, издать ей прямо в физиономию какой-то грубый оглушительный шум, запихать бусину ей в нос!» Как-то, в детстве, Фредерика засунула себе в нос бусину и до сих пор помнила, как это больно. А ещё там была старушка в светло-вишнёвой шляпке, которую, как считал Диксон, нужно раздавить, как жужелицу, потому что она задерживает автобус, в котором он едет. Фредерика готова была смириться с этим точным описанием воображаемой жестокости — мало ли что порой приходит в голову от огорчения, — но с удивлением обнаружила, что многие из её кембриджских приятелей почитают Диксона неким примером нравственности. Им по душе вся эта преднамеренная грубость, отвратительные проказы и гримасы! Тони принялся объяснять Фредерике: Джим — самый что ни на есть достойный человек, новое характерное явление, совестливая личность, честно выступающая против снобистских претензий и легкомысленного междусобойчика эстетов «школы Блумсбери» или поклонников «Возвращения в Брайдсхед». При первом прочтении Фредерика восприняла «Брайдсхед» как сатиру на католичество, но одновременно была тронута и взволнована этим романом. Если уж возводить детскую безответственность в образец невинного совершенства, то герои Ивлина Во, Чарльз Райдер и Себастьян Флайт, в их «райском» саду, из которого их неминуемо изгонят, лучше годятся на эту роль, чем Везунчик Джим с его детсадовскими выходками. Чарльз и Себастьян — вечные дети, первый — Питер Пэн, второй — Уильям Браун из книг Ричмал Кромптон<a l:href="#n_98" type="note">[98]</a>. Так или иначе, Фредерика ожидала встречи с мужчинами, а не с мальчиками.</p>
   <empty-line/>
   <p>Автор «Везунчика Джима» на поверку оказался вполне себе приятным, симпатичным, свежелицым, говорил увлекательно и держался без малейшей наигранности. Был он в надлежащей мере самоироничен (Кембриджу по нраву) и не старался подчёркивать важность литературы (что ливисовскому Кембриджу принять уже не так просто). Позднее эти же студенты — которые спокойно выслушали лёгкое, ненастойчивое заявление Эмиса о том, что роман — прежде всего развлечение, — встретят Колина Уилсона, автора экзистенциального вопля «Посторонний», с презрением и непросвещённой свирепостью. Юмор был в чести, экзистенциальная серьёзность воспринималась как нечто чуждое, вызывала подозрения. Кингсли Эмис похвалил Генри Филдинга за его «здравый смысл», попенял Джейн Остин на чрезмерную серьёзность «Мэнсфилд-парка» и довольно пространно высказался о спасительной, благой силе комедии, призванной бороться с напыщенным фанфаронством. Фредерика не могла не рассердиться на ту полнейшую серьёзность, с какой обвиняли в отсутствии юмора любого, кто имел смелость притронуться к «юмористам». Но сердилась она, конечно же, потому, что пришла сюда с сердитыми намерениями. Сидевший рядом с ней Тони, в своей рабочей спецовке, в шерстяном клетчатом шарфе, повязанном свободным узлом, как у заправского докера, засмеялся, когда писатель лишь хмыкнул в ответ на чей-то вопрос о романе как «форме самовыражения», — и задал свой: есть ли, на взгляд Эмиса, какая-то польза в университетском литературоведении? Эмис заявил, что он против велеречивых и ложноглубокомысленных толкований текстов, куда ближе ему другая идея — с помощью чтения научить людей чувствовать ясную и гибкую английскую речь и выражать собственные мысли так же гибко и ясно. То есть, уточнил социалист Тони, такую речь надо сделать достоянием всех и каждого? По возможности, ответил Эмис, судя по всему не склонный заступаться за элитарность образования.</p>
   <empty-line/>
   <p>Покинув комнаты английского факультета, Фредерика пустилась в неумеренный спор со своими приятелями о сомнительной моральной пользе обесценивающего юмора. Тони твердил о «народной» порядочности и совестливости Джима. Фредерика произнесла речь о том, что всё это кривляние лишь пробуждает в ней сочувствие к идеям Мэттью Арнольда о «высокой серьёзности» как свойству настоящего искусства. «Высокопарный» и «пафосный» — это такие слова, которыми бросаться не следует, говорила Фредерика, ведь во многих случаях их можно по праву заменить синонимами «серьёзный» и «ответственный». «Судить о стиле и судить о нравственности — это далеко не одно и то же! — восклицала Фредерика, широко размахивая руками. — Хупера в „Брайдсхеде“ жестоко высмеивают за его простонародный выговор и причёску и за непонимание стиля отношений в замке Брайдсхед. Мне это не нравится, это несправедливо! Но разве более достойно, когда Джим насмехается над манерным выговором художника Бертрана Уэлча, с его беретом, любовью к загранице и к английской истории? Джим весь такой уверенный, знает, какую юбку полагается носить славной девушке, а какую не полагается, и — что ещё хуже — он знает, что славные девушки ходят в славных юбках, а гадкие девушки — в гадких юбках. Да через двадцать лет славные юбки будут считаться гадкими, а о приличных юбках уж точно представление изменится. И косметику, может быть, вообще носить перестанут, или, наоборот, все станут раскрашиваться как дикари. Поэтому тонкие рассуждения этого Джима о помаде славной девушки Кристины, в отличие от помады гадкой Маргарет, или никому не будут понятны, или вообще окажутся неверными! Но уж точно гадко ополчаться на старушек за одно то, что они носят сплющенные шляпки светло-вишнёвого цвета!»</p>
   <p>И так далее, и в том же духе… Такая уж она была, Фредерика, не знала в речах удержу. Вдруг её легонько похлопал по плечу какой-то незнакомец и отнёсся к ней напористым, напевным валлийским голосом: да, то, что вы говорите, очень интересно, очень занимательно, это даже <emphasis>серьёзные</emphasis> рассуждения, если угодно, очень хотелось бы с вами ещё поговорить на эти темы, но не теперь, как вас, кстати, зовут, из какого вы колледжа? «Это Фредерика Поттер из Ньюнэма, — представил её Тони, — она спорит обо всём». — «А меня зовут Оуэн Гриффитс, я из колледжа Иисуса и являюсь секретарём Клуба социалистов. А вы, наверное, Тони Уотсон, сын Тревельяна Уотсона. Вы пишете разные умные статьи в „Университетском листке“ и „Гранте“ и, должно быть, разделяете надежды вашего отца на революцию, не самую скорую, скорее в духе Блаженного Августина и покаяния. Так?» — «Да, примерно», — ответил Тони, чуть нахмуриваясь и расправляя плечи. Фредерика между тем безуспешно пыталась определить, что за человек Оуэн и к чему клонит. В его голосе, певучем и зычном, — то ли полнейшая, без тени юмора, серьёзность, то ли скрытая, самоуверенная издёвка — толком не понять. Даже физически облик его противоречив: весь он тёмный, широкоплечий, словно из камня грубо вытесанный, — но при этом текуче подвижный, с сумрачными живыми глазами, речистым, но не волевым ртом. «Я вас разыщу, барышня», — сказал он Фредерике, удаляясь.</p>
   <empty-line/>
   <p>Благодаря этому неслучайному, даже нарочитому упоминанию имени Уотсона-старшего Фредерика и додумалась до того, чтобы беззлобно и в некотором роде любя определить Тони как «фальшивку». Его отец, Тревельян Уотсон, был одним из литераторов, объединившихся в 30-е годы вокруг издательства «Левый книжный клуб». Потомственный баронет, отказавшийся от титула; автор таких книг, как «Литература для всех», «Цивилизация найма», «Темза», «Декадентство и мятеж», «Ещё одна традиция». Жил Тревельян в Челси (этом гнезде художников и интеллектуалов), сына отправил учиться в частную школу Дартингтон, дорогую и очень прогрессивную. Про эту школу, как, собственно, и про детство в Челси, Тони ни разу не упоминал — стало принято думать, что он из какой-нибудь семьи ремесленников в Баттерси. И вот получается, что весь его антураж выходца из рабочего класса: пролетарский заварной чайник, тосты с тушёным говяжьим фаршем, гоночный велосипед, характерные рубашки, ботинки, носки, пиджак, причёска — всё это было социальным исследованием, любовным вживанием в роль. С этого момента Фредерика начала задумываться о странных отношениях между тонкими нюансами человеческого восприятия, явлениями стиля — и нюансами политической и нравственной жизни. Не тогда ли она и уловила первый проблеск <emphasis>своей будущей главной, неотвязной темы?..</emphasis> Так или иначе, оттолкнувшись от фальшивого классового происхождения Тони, она тут же определила Алана как «хамелеончика». Тони она воспринимала не как неправду, а как произведение искусства — Тони умел избегать прямых вопросов о своей предыдущей жизни, о доме. Чуть позже Фредерика поняла, что отношения в семье Тревельяна Уотсона также были примером «дружественной семьи»: Тони не мог отмести отцовских убеждений, оставалась единственная форма протеста или упрёка — принять стиль, отношение к жизни тех самых рабочих, которыми восхищался, которых изучал отец (не имевший с ними ни малейшего сходства). Фредерика не стала смущать его вопросами о школе Дартингтон, просто узнала кое-какие забавные подробности у других студентов, которые тоже там учились, и, право, если б захотела, сумела бы сочинить про Тони куда более интересный и причудливый очерк, чем его очерк о ней в рубрике «Сильная первокурсница». Фредерике был занятен и вместе — для её чувства жизненного стиля — оскорбителен подобный подлог собственной общественной личности. Как дочь Билла, она полагала, что здесь должна быть хотя бы какая-то правда. Вот она, Фредерика, является сама собой, подобно тому как шерсть — это шерсть, север — это север, а нейлон — это нейлон.</p>
   <p>«Хамелеончик» Алан происходил как раз из рабочей среды и даже готов был об этом сообщить, если зададут вопрос (хотя умело устраивал так, что его не спрашивали). Его чуть суровой, но изящной выделки лицо, его белокурость, здоровый вид, бесклассовый шотландский выговор — всё это позволяло ему ловко маневрировать в любых обстоятельствах и любом обществе. В пабе, вместе с Тони, он представал как будто самим собой, любителем пива, представителем рабочего класса. В компании музыкальных (обычно христианских) медиевистов он превращался в смесь шотландского учёного-педанта и чувственного эстета. В обществе любителей живописи он делался лёгким в общении знатоком, тонким и ценным без навязчивости. В мужской, однополой среде Королевского колледжа, как заметила со временем Фредерика, Алан мог совершать колебания, как того требовал момент, между пролетарской непричёсанностью и (шотландской) воспитанностью в духе безмятежного древнегреческого атлета. Глаза у Алана были хитрованские: Фредерика поняла, что за ним интересно наблюдать в тот миг, когда он смекает, как и кем лучше прикинуться. Со временем, однако, он научился непроницаемости, так что уловить в глазах расчёт стало невозможно. Алан был её добрым другом, но она не имела понятия, с кем он полюбовничает, кого любит или желает.</p>
   <p>Хамелеончик был ей приятнее фальшивки, должно быть, потому, рассудила она, что женщины естественно тяготеют к притворству. Впрочем, сама она обладала слишком строгим и негибким чувством собственного «я», чтоб сравниться в общественном хамелеонстве с Аланом Мелвиллом. Алан, как она начала понимать, сделал притворство основным жизненным принципом, она не хотела выстраивать жизнь вокруг этого. Потихонечку она пробовала мимикрировать: говорила «дорогая» и «милая» театральным знакомым; старалась подладить свой гардероб к ожиданиям и представлениям милого виконта Фредди, задачка ей явно не по деньгам. (Фредди был просто потрясён её гипюровыми, по локоть, перчатками и даже решил было, что это старинное кружево.) В компании любителей поэзии Фредерика рассуждала «о силе Слова»; с Аланом и Тони обменивалась циничными замечаниями. Сильнее всего, однако, притворялась она в постели, или на кушетках, или в яликах или держась с кем-то за руки на кембриджских «задворках». Отдавала не больше, чем ей давали или чем ожидали от неё, — чаще всего совсем немного! В делах любовных она была далеко не так жадна, как в умной беседе. Она подражала тому, с кем оказалась вместе, вторила, но не требовала. Ей было невдомёк, что во всём этом слишком мало от неё самой. Однажды она проснулась — так странен был её сон. Ей приснилось, будто она — травяной луг, скреплённый с землёй мириадами корней волос, фибриллы незаметно и безболезненно соединяют её кожу с торфом, всё её гулливерство поглощено лилипутством, а по лугу медленно скачут, с единообразной, но какой-то измождённой ритмичностью, бледно-жёлтые лягушки-самцы, у них длинные, но совершенно лишённые упругости ноги… один за другим они пробуют ускориться, спуртовать, потом одышливо замирают, копят силы… и снова, снова, друг за дружкой, начинают свой вялый спурт…</p>
   <empty-line/>
   <p>Мой рассказ о раннем кембриджском периоде Фредерики может показаться холодным, чуть ли не «медицинским» отчётом, тогда как в действительности жизнь её была, или, по крайней мере, виделась ей, богатой на события, исполненной сложных чувствований. Фредерика в ту пору не обладала языком, которым я пытаюсь упорядочить и описать её сумбурно-разнообразные любовные похождения в 1954–1955 годах. В её распоряжении были, правда, кое-какие классифицирующие прилагательные, описывающие внешность и интеллект мужчин, но она не догадывалась, что проводит полевые исследования, ей казалось, что она ищет любви и доверительности, ищет человека, который «готов полюбить и оценить её такой, какая она есть». Она догадывалась, что «жадность» и «любознательность» — не тождественные понятия, но в точности провести между ними границу пока не умела. О чувствах и ожиданиях умных мальчиков или умных молодых мужчин она особенно не задумывалась. Вообще было довольно много вещей, которые ей — при всей её многопостельности и притворно-застенчивой поцелуйности — не дано было покуда постичь. Ибо явилась она не в «беспомощной наготе», а запелёнатая в коконе ожиданий своей культуры, ожиданий любовных, общественных, племенных, не совсем внятных и не вполне соединимых.</p>
   <p>В глубине души она, например, незадумчиво полагала, что женщина без замужества — неполноценна, что славная сказка и славная быль равно заканчиваются свадьбой. Она искала мужа: во-первых, желая убедиться в своей женской состоятельности; во-вторых, стремясь к определённости в этом вопросе, чтобы потом уже искать другие жизненные определённости; в-третьих, мужа искали все! (Парадокс, но, даже слыша о серьёзных намерениях, она почему-то никак не могла поверить, что таких, как она, желают брать в жёны.)</p>
   <p>Она полагала, «реалистично» и вместе обречённо, что женщины намного более поглощены любовью, чем мужчины, более ранимы и испытывают бо́льшие сердечные муки. На этот счёт в голове у неё был ряд штампов из литературы. «Любовь мужчины — жизни часть отдельна, / Одной лишь ею женщина жива» (лорд Байрон). «…Сотворён / для Бога он, она — для Бога в <emphasis>нём</emphasis>» (Джон Мильтон)<a l:href="#n_99" type="note">[99]</a>. «В те дни я не видела Бога за Его созданием, ибо из этого создания сотворила себе кумира» (Шарлотта Бронте)<a l:href="#n_100" type="note">[100]</a>. И конечно, Джейн Остин: «За моим полом я оставляю единственную привилегию, не вздумайте ревновать о ней… любить в продолжение самого долгого времени, когда уж ни жизни, ни надежды не осталось»<a l:href="#n_101" type="note">[101]</a>. Фредерика была самым серьёзным образом предрасположена к тому, чтоб быть отвергнутой, униженной, страдающей. К этому подталкивал её и пример героинь Розамонд Леманн, и жизнь Урсулы Брангвен из романов Лоуренса «Радуга» и «Влюблённые женщины» (правда, Урсулу она склонна была, какой-то иной частью своего существа, горячо презирать). Вносило лепту и чтение газет, где в разделе «Объявления страждущих» печатали вопли несчастных женщин: помогите, что мне делать, он сделался ко мне безразличен, он мне неверен, он не стремится к глубоким отношениям, он женат на другой!..</p>
   <empty-line/>
   <p>Фредерика, бежавшая некогда в Скарборо с Уилки вместо того, чтобы возлечь с Александром, возможно, инстинктивно тогда восстала против любви всеобъемлющей, завладевающей всем существом (хотя сама бы объяснила свой поступок страхом перед неудачей, перед неловкостью, пресловутым кровопролитием). Фредерика, проводящая половые эксперименты в Кембридже, искала идеального любовника. В каком-то смысле. Но в другом смысле она вела битву со всем мужским полом. Она частенько приговаривала: «Нравятся мне эти мужчины», примерно как можно сказать: «Нравится мне этот острый сыр», или «Люблю горький шоколад», или «Люблю, знаете ли, красное вино». Она готова была провозгласить, что всякий её «роман», к чему бы он ни сводился — к танцам, к постельным играм, к умным разговорам, к дружбе или приятельству, — обладал ценностью, благо мужчин много и все они такие разные. Собственно, так оно и было, в этом была правда, но не вся! Ведь её поступки диктовались обобщёнными представлениями о мужчинах (или о Мужчине) даже в большей степени, чем она поначалу думала.</p>
   <p>У мужчин было групповое поведение. В своей компании они обсуждали девушек примерно так же, как автомобили или пиво, отпускали шуточки по поводу ножек и объёма груди, составляли планы соблазнения, как полководцы планы военных кампаний или как атаманы подростковых банд — очередную шкоду или битву с соперниками. Как бы то ни было, женщины для них тоже не были одинаковыми, с одними всё обстряпать просто, другие — труднодоступны. Но сводилось всё к примитиву. Точно так же действовала и Фредерика, сперва полуосознанно, затем с тщательной преднамеренностью. Она оценивала мужчин, относя их к той или иной категории. Приятность кожи, размер ягодиц, красота волос, степень ловкости и умелости. Женщины у мужчин делились на тех, «кто даст и кто не даст». Мужчины у Фредерики, с яростной чёткостью, — на тех, кто может и кто не может доставить ей удовольствие. Если мужчины хотели лишь единственного, того самого, — что ж, Фредерика Поттер была способна встретиться с ними на этих условиях, собственно, готова, очень даже не прочь! С некоторой гордостью она могла заявить, что никто не смеет назвать её своей постоянной «подружкой». Она сводила на нет прихотливые замыслы и инсценировки, расстраивала планы подкупить её кинотеатром или рестораном: то сдавалась тому или иному соблазнителю с презрительной лёгкостью, то с шокирующей прямотой и искренностью лишала всякой надежды. Своё мастерство в этих манёврах Фредерика оттачивала постепенно; бывали моменты, когда она выходила из себя или сама на себя дивилась: кто я, особа лёгкого поведения, дешёвка? (Уместным было бы слово «шалава», но оно из другого времени.)</p>
   <p>Были, конечно, и воздыхатели-одиночки. (Причём нельзя сказать, чтобы это воздыхательство никак не пересекалось с кампаниями по соблазнению.) Некоторые поклонники выказывали самые серьёзные намерения, слали письма, в которых цитировали «Хозяйке сердца моего возможной»<a l:href="#n_102" type="note">[102]</a> и спрашивали тактично, не соблаговолит ли она и присмотреться к ним посерьёзнее. Здесь смятение Фредерики было сильнее всего. Вообще-то, ей казалось, что она желает заполучить мужа. Человека, который искренне её полюбит, ну и чтобы обладал некоторыми достоинствами. Но ей не хотелось быть как женщины из поколения её матери, которые излучали смелость и свободу лишь в то кратко-искусственное время, пока искали свою вторую половину, со сдачей же себя в собственность их гордые головки понуривались. Фредерика испытывала презрение к воздыхателям, отчего не могла воспринимать их всерьёз (но в глубине души как будто предчувствовала какое-то страдание, которое надлежит понести от настоящего «возможного хозяина своего сердца»). Она лукавила, и виляла, и обманывала своих временных любовников, делила их с другими женщинами, не выказывая и — если уж дело на то пошло — не зная ни малейшей ревности. В этом проявлялась её эгоцентричность: ей попросту не хватало воображения представить «своих» мужчин с другими женщинами.</p>
   <p>Читателю, наверное, уже стало ясно, что Фредерика была жестока и настроена разрушительно. В её оправдание можно лишь заметить, что ни из обиходных представлений, ни из культурной мифологии не следовало, что мужчины имеют чувства. Мужчины — нехорошие, обманщики испокон веков, а если кто из них хороший, то, значит, обман удаётся ему лучше других. Мир принадлежит мужчинам, но Фредерика желала жить и действовать наравне с ними в этом мире, а не служить чьим-то прибежищем на его краю или за пределами.</p>
   <p>Может быть, это литература обострила в ней чувство противоречия? Она прочла несметное множество описаний робости и мрачного безрассудства, которыми сопровождается первая любовь у мужчин. И хотя она видела правду в любовной униженности Люси Сноу из романа Шарлотты Бронте «Городок», или в судьбах отважно-обречённых героинь Розамонд Леманн, или в «смерти сердца»<a l:href="#n_103" type="note">[103]</a> (словно об этой правде было у неё какое-то древнее исконное знание), она решительно отказывалась признать правдивость образов профессиональных вертихвосток, или чистых юных дев, или иных странных, словно из мира дикой природы, женских существ — в романах, созданных мужчинами. Женские образы мужских романов не имели ничего общего с Фредерикой Поттер, которая была бодра, деловита, проявляла интерес к половым отношениям, но не была на них помешана и хотела, кроме прочего, дружить с мужскими существами. Женщины в мужских романах — ненастоящие; Фредерика не могла предположить или поверить, что молодые мужчины видят в ней тот или иной женский литературный образ или все образы вместе. Так вот они и воевали: воздыхатели безнадёжно ей поклонялись, Фредерика не менее романтически чувствовала себя страдающе-униженной и/или свободной. И та и другая сторона порой недоумевала и обижалась. Например, Фредерика немного испугалась и не на шутку встревожилась, когда некий молодой человек без приглашения ворвался к ней в комнату, где она чаёвничала с другим молодым человеком, и разбил чайную чашку кочергой. Длинные и продуманные письма с объяснениями в любви она считала частью коварного заговора и на них не отвечала. Когда один вконец отчаявшийся юноша — малоинтересный, если не считать его энциклопедического знания творчества Томаса Манна, — натурально расплакался и заявил, что она над ним нарочно издевается, Фредерика лишь воззрилась на него молча, испуганно да и удалилась восвояси.</p>
   <empty-line/>
   <p>Больше всего её страшила мысль о затворничестве, об оковах. Ньюнэм посетила молодая королева с супругом, герцогом Эдинбургским. Окружённый толпой женщин-учёных с тщательно уложенными причёсками и чопорных студенток в мантиях, герцог спросил предводительницу студенток, старшекурсницу, шутливо: «Вы вообще когда-нибудь выбираетесь из своего затвора?» Фредерика внутренне вскипела: да как он смеет?! — можно подумать, она здесь взаперти! Нет, она живёт такой полной жизнью, какой никогда ещё не жила, имеет столько свободы (думала она наивно), сколько и не снилось этому мужу-придворному!</p>
   <p>Думая об <emphasis>оковах</emphasis>, она вспоминала Стефани. В конце прошлого лета, сразу после Прованса и до отбытия в Ньюнэм, Фредерика наведалась в Блесфорд, и повидала Стефани, и познакомилась с Уильямом. Уильям неустойчиво сидел в окружении подушечек, распялив пухлые ножки, зыбко покачивался всем туловичком; он смотрел, помаргивая, на неё — куда-то <emphasis>за</emphasis> неё — из-под шелковистых чёрных волосиков и длинных тёмных ресниц, улыбался туманно и таинственно.</p>
   <p>«Ну, привет, младенец», — сказала Фредерика, протягивая ему палец.</p>
   <p>Стефани не сводила с малыша глаз, вообще всё её внимание ограничивалось небольшим волшебным кругом, обведённым вокруг сына. Она мимолётно сообщила Фредерике, что уже ожидает следующего ребёнка, зачатого в тот день, когда она почувствовала облегчение, что Маркус, кажется, уезжает от них. Она так и сказала: «Понимаешь, почувствовала облегчение, как будто спали оковы». Забавно, как всё сходится, подумала Фредерика. Она и влеклась смутно к малышу, к новенькой человеческой плоти со знакомыми тёмными глазками, и страшилась его, страшилась плотского довольства и усталости Стефани, страшилась мягко обволакивающих оков.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>10</p>
    <p>Нормы и монстры, I</p>
   </title>
   <subtitle>(I)</subtitle>
   <p>Викарий Дэниела, мистер Элленби, удалился на покой, и на его место прислали человека помоложе, Гидеона Фаррара. Дэниел надеялся, что по такому случаю его самого, может быть, переведут из Блесфорда куда-нибудь поинтереснее, но этого не случилось. Дэниел встречался с Фарраром на епархиальном собрании и доложил Стефани: о Гидеоне отзываются как о большом «оригинале». Поскольку и Дэниела нередко характеризовали с помощью этого двусмысленного слова, Стефани было подумала, что новый викарий Дэниелу должен приглянуться, но вскоре почуяла — всё не так просто. Придя на первую проповедь Фаррара, она ощутила, как беспокойство и даже лёгкая злость порхают среди паствы. Гидеон Фаррар поменял вещи в храме: из алтаря исчезло сентиментальное викторианское распятие, вместо ветвистых металлических канделябров появились простые квадратные деревянные подсвечники, вместо нарядного вышитого напрестольного покрывала — суровая белоснежная пелена. Стефани недолюбливала бесполое тело и сладкую полуулыбку привесного Бога, но с удивлением почувствовала собственное недовольство от столь бесцеремонного его удаления. Интересно, не выметет ли заодно новая метла из алтаря и вышитый прихожанками коврик? Коврик, в честь павших воинов, довольно неприглядный, сочетал военные цвета (хаки, «военно-воздушный» голубой, камуфляж). Если не станет этого коврика, думала Стефани, по нему я тоже буду скучать?</p>
   <p>Гидеон Фаррар, лет на десять старше Дэниела, был крупный мужчина, обладавший обаянием, о котором несомненно знал. У него была окладистая, лопатообразная, чрезвычайно густая борода. В бороде красиво чередовались прядки пшеничного золота и ранней седины, а лёгкие завитки в нижней её части придавали ему сходство с карточным королём червей. Под плавными крыльями заботливо расчёсанных надвое усов — большой рот со множеством разных улыбок. Одеяния его были проще, чем у мистера Элленби, но с более современным и абстрактным рисунком. Сегодняшняя проповедь была посвящена личным отношениям, в том числе — его собственным, с паствой. Проповедь была исполнена теплоты и дружелюбного напора: внимательный глаз проповедника выхватывал взгляд то одного, то другого прихожанина или прихожанки, сочувствующий или, напротив, уклончивый.</p>
   <p>— Сегодня я впервые стою перед вами как ваш викарий и хотел бы поговорить о трёх значениях слова «личность», «личностный». Во-первых, всем нам сразу же на ум приходит второе Лицо, или Личность, Пресвятой Троицы, Иисус Христос, Богочеловек, который поистине, в полном смысле является личностью и с которым мы устанавливаем очень важные для нас личностные отношения. Во-вторых, давайте вспомним о том, что <emphasis>викарий</emphasis> изначально означало <emphasis>заместитель</emphasis>. А заместитель есть также <emphasis>persona exemplaris</emphasis>, человек, который воплощает личностную природу общины или прихода. И наконец, в-третьих, давайте подумаем о том вкладе, который вносит в рассмотрение наших межличностных отношений новая наука социология. Эта наука, особенно в Америке, рассматривает наши отношения в виде различных <emphasis>социальных ролей</emphasis>, которые предписаны нам в жизни и которые мы исполняем, — будь то отец, ученик, руководитель компании, квалифицированный рабочий, социальный работник, жена, священник и так далее. Эти роли также называют словом <emphasis>persona</emphasis>, от значения слова <emphasis>persona</emphasis> как «маска актёра» в античной трагедии, и даже в современных пьесах, как вы помните, в начале пишут <emphasis>Dramatis personae</emphasis>, то есть «Действующие лица». Как справедливо заметил Шекспир, «играет в жизни человек ролей премного»<a l:href="#n_104" type="note">[104]</a>. Разные роли человека могут приходить друг с другом в несогласие. Качества, которые требуются обществом от человека в роли хорошего священника, или хорошего отца, или просто хорошего гражданина, различаются, и это может возлагать на нас груз, который мы не вполне сознаём. Мы, христиане, чувствуем благую уверенность в наших отношениях с совершенной — а не частично совершенной — личностью Иисуса Христа, который <emphasis>для всех сделался всем!</emphasis><a l:href="#n_105" type="note">[105]</a> И нам нравится скептически фыркать при упоминании прозрений науки социологии, которая говорит нам: наши личности формируются институтами, историей, ожиданиями других личностей, наши роли, наши маски — это и есть мы. Но уместен ли тут лихой скепсис?..</p>
   <p>…Я хотел бы доложить вам о революционных идеях пастора Дитриха Бонхёффера. Как вы все, наверное, знаете, Дитрих Бонхёффер был заключён в концлагерь Аушвиц за участие в заговоре с целью свержения Гитлера и казнён в апреле сорок пятого года. Бонхёффер бесстрашно относился к факту, что наше современное общество решило, будто может обойтись без Бога и в науке, и в политике, и даже в морали. Как христианин, Бонхёффер научился даже приветствовать такое развитие событий. Потому что благодаря этому мы, христиане, оказываемся в положении Господа нашего Иисуса Христа — во враждебном, чуждом нам, непонимающем мире. И мы можем обрести Христа в наших <emphasis>личностных отношениях</emphasis>…</p>
   <p>…Будучи вашим викарием, я не являюсь вашим представителем. Я в лучшем случае <emphasis>persona, маска</emphasis>, представляющая историю и установления Церкви, которые временами дают нам силу, но могут вставать и стеной между нашими личностями и живой истиной. Да, упомянутые мной роли обладают полезной функцией. Но они не должны становиться клеткой. Во мне, несмотря на все мои роли, должно просвечивать главное, а именно, что я — человек среди людей. Я — ваш викарий, но прежде всего — <emphasis>человек</emphasis> среди вас, среди людей!..</p>
   <p>…И я обращаю к вам мой призыв: почаще встречаться, не только внутри храма Божьего, но и за его пределами, дабы скромно пытаться познать наши личностные отношения — не только в лоне Церкви, но и <emphasis>в миру</emphasis>! Социология и психология могут многому научить нас об отношениях людей в группах, мы просто обязаны взять на вооружение открытия этих современных наук. Самой первичной из групп, как известно, является семья. То, какой наша личность предстаёт в семье, самым глубоким образом влияет на наше поведение и поступки в других группах, в том числе в семье Христовой. У меня сложился обычай — устраивать простые семейные трапезы с прихожанами, в наших обычных домах. Это не причастное собрание, не какое-то действо. Мы встречаемся, чтобы по-дружески преломить хлеб, пригубить вино — и предаться беседе познающей. Очень надеюсь, что все вы поддержите это моё начинание!..</p>
   <empty-line/>
   <p>В то же воскресенье Ортонов пригласили на одну из «семейных вечерь» у Гидеона. Его жена Клеменс позвонила по телефону и объявила, что зовут <emphasis>всех</emphasis> — мать Дэниела, брата Стефани Маркуса и даже маленького Уильяма. Маркус сказал, что предпочёл бы не ходить. «Как бы не так, — возразил Дэниел сердито. — Если собираешься и дальше жить в этом доме, изволь быть со всеми». На это Маркус ничего не ответил, лишь укрылся у себя наверху. Однако, когда все вернулись из церкви, чтобы его взять с собой, он уже поджидал на лестничной площадке, в готовности.</p>
   <empty-line/>
   <p>Тёмный викторианский приходский флигель непостижимо и неузнаваемо переменился. Пахло свежей краской, большей частью лимонно-жёлтого да белого цвета. Испарились некоторые внутренние перегородки, не стало части маленьких, душных, уединённых комнаток. Прежняя гостиная и прежняя столовая теперь соединялись большой аркой, и дом просвечивался естественным светом насквозь — от дорожки к переднему крыльцу до садика на заднем дворе, — так что в целом всё это почему-то напоминало крытую детскую игровую площадку. Появились новые круглые стулья — отчётливых ярких цветов (синий таусинный, гераниевый красный, лимонный), на тонких чёрных металлических ножках. Турецких ковров не стало, полы застелены бледными тростниковыми циновками; исчезли многочисленные шкафчики полированного красного дерева со стеклянными дверцами, вместо них — голый сосновый трапезный стол, длинные скамьи, такой же простой сосновый буфет с финскими стеклянными стопками и керамической посудой английской фабрики «Денби» (тарелки, плошки, чашки и блюдца, снаружи матово-белые, изнутри хвойно-зелёные, с орнаментом в виде пшеничных колосьев). По стенам развешены репродукции картин: «Девочка с голубем» Пикассо, один из шагаловских петухов, какие-то красочные игривости Жоана Миро<a l:href="#n_106" type="note">[106]</a>. На окнах — белые льняные занавески в хаотичном узоре мелких и крупных золотистых и серебристых дисков. Сами окна, впрочем, остались теми же, тяжёлыми, северными, почти бойничными, с подозрением глядящими на мир. Возможно, как раз из-за этих окошек смещался масштаб нового интерьера: чудилось, что в пригородный дом втиснули шведский амбар. При мистере Элленби комнаты, хоть и тесно заставленные мебелью, казались более пропорциональными, имели воздух вверху. Стефани задумалась о склонности человека подспудно противиться изменениям, держаться за старый порядок вещей. Былая загромождённость комнат несколько угнетала, но новая «просторность» раздражала сильнее.</p>
   <p>Клеменс Фаррар, как и её супруг, имела исключительно приятную внешность и гордилась впечатлением, которое производила. Её шёлково-чёрные волосы, гладко прилизанные по бокам, были взбиты в пышный волнистый начёс над алебастровым лбом. Короткая обтягивающая жгуче-алая кофточка, дополненная чёрными и алыми фарфоровыми бусами, подчёркивала талию; юбка была под стать, чёрная с красной отделкой. К гостям выступили, наподобие «балетных», четверо детей, картинно и изящно пожимая всем руки: Джереми, Таня, Дейзи и Доминик. Как и Клеменс, Джереми неширок в кости, с волосами цвета воронова крыла, зато рот у него как у Гидеона и те же широко поставленные глаза. У Тани длинные чёрные косички и темноватая кожа, глаза и рот определённо китайские. Дейзи совсем чёрненькая: её чёрная как сажа, матово-шершавая кожа не отражает свет; нос плоский восточноафриканский, волосы — тугие чёрные пружинки без малейшего отлива. Доминик скорее напоминал мулата. Все эти дети одеты в похожие брюки с нагрудничками и джемперы с воротничком, так что напоминают некую команду; все очень чистенькие. Возрастом они не сильно отличались друг от друга, двоим лет по десять, другим двоим — одиннадцать или двенадцать.</p>
   <p>Клеменс протянула руки, приветствуя Уильяма: «Ой-ой-ой, какой же красавчик!» Гидеон отыскал кресло для миссис Ортон и восхитился её шляпкой. Появились девочки-подростки в кухонных фартуках, обеих представили как учениц блесфордской частной женской школы, которые мечтали познакомиться с молодым человеком, как его там зовут, Маркус? Маркус. Маркус, будь так добр, помоги Руфи и Жаклин подать на стол кушанья. У нас все всегда помогают на наших семейных обедах.</p>
   <p>— Главное, смотрите, чтоб он там тарелки не поронял, — сказала миссис Ортон.</p>
   <p>Гидеон засмеялся.</p>
   <empty-line/>
   <p>Расположившись за длинным столом, приступили к еде. Гидеон и Клеменс сочли нужным высказаться и о еде, и о присутствующих. Стефани ощутила себя читательницей романа, в котором всякая деталь и подробность неспроста, а имеет особый смысл. В центре стола помещался деревянный ангел, в высшей степени условно-абстрактный: на правильно-коническом теле — полированная сферка головы с позолоченным нимбом, крылышки из двух столярных «печений» (такими скрепляют дерево) заделаны в спину, напоминая два полулуния. (От привычных ангелов он, пожалуй, отличался так же, как «концептуальный» танец ребёнка — от обычного детского танца.)</p>
   <p>На первое был морковно-чечевичный суп со свежевыпеченными цельнозерновыми булочками.</p>
   <p>— Здоровая пища, — объявил Гидеон. — Земная пища! Хлеб я пеку сам. Конечно, это Клеменс меня научила. Но я себя нахваливаю, что у меня получается лучше. Тесто, оно ведь такое, любит сильное, мужское обращение. Его прежде отбиваешь, а уже потом оно расстаивается, подходит. Дрожжами можно разжиться в местной пекарне.</p>
   <p>— Да, у пекаря, — сказала Стефани, которая и сама пекла хороший хлеб.</p>
   <p>Был на столе и глиняный коричневый кувшин с вином. На наших семейных трапезах, объяснила Клеменс, всегда подаётся хлеб и вино, это в обычном порядке вещей. Детям налили немного вина в воду.</p>
   <p>На второе был запечённый окорок, с румяными ломтиками картошки, с запотевшими от жара, специями посыпанными дольками яблок и зелёные листья салата. По множеству ободков тарелок — стилизованные пшеничные колосья. Маркус отказался от окорока.</p>
   <p>— Молодой человек вегетарианец? — поинтересовался Гидеон, ловко орудуя ножом, нарезая для всех ломтики мяса.</p>
   <p>— Нет, — ответил Маркус, — просто мне мясо не нравится.</p>
   <p>— Случаются дни, — тут же отозвался Гидеон, — когда мне открывается жизнь сущего, и я тоже задумываюсь, быть ли мясоедом. А вы, миссис Ортон, вы не против мяса?</p>
   <p>— Я <emphasis>без фокусов</emphasis>, — ответила та.</p>
   <p>— Но бывают и другие дни… — продолжал Гидеон, продолжая тонко кромсать окорок, — когда я желаю быть заодно с большинством рода человеческого и думаю, что у Господа, верно, были веские причины создать нас плотоядными. Люди с незапамятных времён собирались вместе и ели мясо…</p>
   <p>— Мясо ещё раздобыть нужно, — ввернула миссис Ортон, принимая от Гидеона розовые ломтики с медовой глазурью по бокам, нашпигованные чесноком.</p>
   <p>Гидеон положил нож, придвинул к себе кубок с вином и со значительным видом преломил булочку. Девочки-подростки задумчиво жевали хлеб. Хлеб был и впрямь хорош. Маркус осторожно-пытливо повращал на тарелке вилкой свою картофелину, потом покрутил и яблоко. Картофелина — неправильная сфера, овального сечения, да и яблоко не лучше — сфера сплющенная и проколотая. Кроме того, изготовители посуды, создавая орнамент, не сумели точно соположить рыжеватый тон с зелёным, отчего пшеничные колосья не создавали должной иллюзии трёхмерности, а казались двумерно-избыточными… Маркус загородил яблоком неудачный узор и срезал у картошки один из концов, подкругляя эллипсоид. Миссис Ортон между тем заталкивала в рот свинину, морща лоб от усердия. Гидеон отнёсся лично к ней:</p>
   <p>— Я верю, истово верю, что надо пестовать расширенную семью, объединяющую людей нескольких поколений! Для нас честь видеть в гостях всю семью Ортонов, в которую входит не только маленький Уильям, но и вы, миссис Ортон. Это замечательно, миссис Ортон, что вы — среди ваших чад, на вашем собственном месте — продолжаете вносить вклад в общую семейную жизнь. Сегодня, увы, очень многие родители становятся ненужными для своих детей, после определённого возраста их попросту перестают считать полезными. Это огромная ошибка, от которой редеет ткань нашего общества.</p>
   <p>— Ох, и не говорите, — поддакнула миссис Ортон.</p>
   <p>Маркус подумал: ну вот в чём её <emphasis>полезность</emphasis>? Не хочет она приносить <emphasis>пользу</emphasis>. Лишь желает набить утробу. Только и ждёт, чтоб ей ещё предложили окорока. Это пробуждение в Маркусе обычной человеческой злости показывало, что миссис Ортон кое-каким воздействием обладает, и Гидеон, имея достаточно проницательности, сумел бы это умозаключить и использовать — если бы на лице Маркуса отразилась хотя бы тень этих мыслей; но лицо Маркуса было намеренно бесстрастно.</p>
   <p>Клеменс между тем рассказывала Стефани о своей семье:</p>
   <p>— У моих родителей я была единственным ребёнком и знаю не понаслышке, что такое любовь и забота. По роду занятий я семейный консультант, прошла курсы социальных работников, перед тем как соединить судьбу с Гидеоном. Мы так радуемся нашей семье, дружной ячейке общества.</p>
   <p>Стефани не могла сообразить, как бы потактичней осведомиться о расовом происхождении юных Фарраров, но Клеменс сама всё поведала:</p>
   <p>— После рождения Джереми мы с Гидеоном обсудили проблему перенаселения планеты и решили, что неверно было бы давать жизнь новым детям, когда столько детишек уже родились и страдают. Таня приехала к нам из христианской миссии в Малайзии, в этой стране к китайцам — а она китаянка — не слишком хорошо относятся. Мама Дейзи после рождения Дейзи уехала в Африку, потому что ей сделал предложение её соотечественник, а Дейзи она оставила в Англии со своими родственниками, которые не смогли должным образом содержать ребёнка. В этом случае расширенная семья — в нашей стране, в нашем закрытом обществе — не смогла совладать с задачей, с которой легко бы справилась у себя на родине. А родители Доминика в одно прекрасное Рождество оставили его в церкви, они его одели в красивые ползунки, завернули в тёплую шаль, но заботиться о нём явно не могли. И вот мы все объединились и можем помогать друг другу, радовать друг друга! У Тани обнаружились совершенно невероятные гимнастические способности. Дейзи чрезвычайно музыкальна, играет на двух инструментах. А Доминик — наш семейный комик, у него природный актёрский дар, говорят его учителя. Нам хотелось бы устроить нечто грандиозное! По-моему, это очень правильное дело — семейные представления в церкви, чтобы дети могли собраться вместе и показать друг другу свои достижения. Вы делаете подобные вещи в этом приходе, Стефани?</p>
   <p>— Да, рождественское действо, — сказала Стефани.</p>
   <p>— Давайте организуем какое-нибудь удивительное представление в честь Праздника урожая. Уильям, конечно, ещё слишком мал, он вряд ли сможет принять участие, но всё равно, обязательно его приносите, он посмотрит и послушает. А Маркус, наверное, уже слишком взрослый. Но у нас есть организация юных христиан… Гидеон уделяет большое внимание работе с молодёжью…</p>
   <p>Подали яблочный пирог со сливками и йоркширский сыр «уэнслидейл». Девочка, сидевшая по соседству с Маркусом, спросила:</p>
   <p>— Какие предметы будешь сдавать на аттестат?</p>
   <p>— Историю, географию и экономику. Собирался в прошлом году.</p>
   <p>Девочка не обратила внимания на это «собирался».</p>
   <p>— Я знакома с твоей сестрой. Она ужасно башковитая.</p>
   <p>— Кто, Стефани?</p>
   <p>— Фредерика.</p>
   <p>— Ах, Фредерика…</p>
   <p>— А я буду сдавать биологию, ботанику и зоологию, — сообщила соседка.</p>
   <p>Маркус принялся проворно перемещать вилкой по тарелке кусочки яблока, чтоб увеличить видимость своего аппетита.</p>
   <p>— Почему ты выбрала эти предметы? — спросил Маркус.</p>
   <p>— Ну, у меня с ними хорошо. Я люблю изучать, как живут разные… существа. Жизненные циклы кроликов или конструкция муравейников. Это очень увлекательно.</p>
   <p>— <emphasis>Увлекательно?</emphasis>..</p>
   <p>— Зря подкалываешь.</p>
   <p>— Прости, я не нарочно. Просто хотел спросить — это и правда увлекательно?..</p>
   <p>— А как же. На людей совсем не похоже.</p>
   <p>За всё это время Маркус ни разу не взглянул на неё, не повернулся к ней и теперь. Не знал, как она выглядит, какого роста или даже кто она — Жаклин или Руфь. Но почувствовал вдруг, что ему хочется наладить этот обычный разговор.</p>
   <p>— И с чем потом будет связана твоя профессия? — поинтересовался он.</p>
   <p>— С выращиванием, с ростом. Сельское хозяйство. Лесное дело. Разведение животных. Профессий тут много.</p>
   <p>Маркус съел кусочек яблока, попробовал сыр.</p>
   <p>— А ты что собираешься делать? — спросила незримая соседка.</p>
   <p>— Понятия не имею. Выращивать… наверное, лучше.</p>
   <p>— Лучше, чем что?</p>
   <p>— Чем… ну, это…</p>
   <p>— Откуда же ты знаешь, что оно лучше, если не знаешь, лучше <emphasis>чего</emphasis>?</p>
   <p>— Знаю, — ответил Маркус уклончиво, всё ещё даже и не посмотрев на неё.</p>
   <p>Гидеон сказал, что пора мыть посуду, они с женой чередуются по дням, сегодня его очередь. А помогать ему будет Стефани.</p>
   <empty-line/>
   <p>На кухне с буфетов отскребена была старая краска. Стол новый, чисто вымытый. На стенах — бледные бумажные обои с узором из веточек, вокруг мойки — голубые и белые виниловые плитки. Однако эта комната, в которой когда-то шла уединённая жизнь слуг, упрямо остаётся тёмной… Гидеон облачился в хозяйственный передник и присогнулся над раковиной наподобие газующего мотоциклиста. Рукава засучены, ворот рубахи распахнут. Расхаживая туда-сюда с грузом блюд и тарелок, Стефани вынуждена была чуть ли не касаться с ним бёдрами в этом узком пространстве. Она невольно втянула располневший живот над старым поясом платья. Гидеон кратко взглянул на её грудь: платье немного жало под мышками. Борода Гидеона над тарелками развевалась, живая и роскошная. Обладатель бороды сиял.</p>
   <p>— Расскажите про себя, — попросил Гидеон.</p>
   <p>— Что рассказывать, всё и так известно. У меня есть муж и ребёнок, а ещё свекровь и брат. Скучать не приходится.</p>
   <p>— Разумеется. Но уверены ли вы, что вам не скучно?</p>
   <p>— Давайте сразу скажу для ясности, я не христианка. Но у нас с Дэниелом полное взаимопонимание. Я помогаю ему с работой в приходе, как только могу.</p>
   <p>— Вы не ответили на мой вопрос.</p>
   <p>— Мне показалось, вы спрашивали, каково моё участие в жизни прихода.</p>
   <p>— Нет. Меня заинтересовали вы, сама по себе. В вас есть какая-то тайна, недосказанность.</p>
   <p>Где-то мы уже это слышали, подумала Стефани, реплика не новая. Она повернулась к нему спиной, открыла наугад дверцы какого-то буфета, поставить стопочку тарелок, не встречаться с хозяином глазами; спросила негромко:</p>
   <p>— Разве у меня нет права на тайну?</p>
   <p>— Конечно есть, — задушевно-звучно подтвердил Гидеон. — Но и я ведь имею право на небольшое любопытство. Мне интересны вы — но не в качестве жены Дэниела или сестры Маркуса и даже не в качестве супруги-помощницы курата этого прихода. Всё это роли, маски…</p>
   <p>А вот это, подумала Стефани (украдкой подмечая, как пытливо ощупывают её глаза Гидеона), разве не роль?</p>
   <p>— Я преподавала в школе.</p>
   <p>— О, ещё одна маска. И теперь вам этого не хватает?</p>
   <p>Стефани была с детства приучена (позже, в Кембридже, привычка лишь закрепилась) отвечать на вопросы точно:</p>
   <p>— Мне не хватает бесед с учениками. Не хватает работы с книгами. Я люблю книги.</p>
   <p>— Вы не должны пренебрегать самореализацией. В этом беда многих женщин.</p>
   <p>— Я вполне довольна жизнью.</p>
   <p>— Позвольте не поверить. Я чувствую вашу внутреннюю невоплощённость. Вашу привычку отказываться от собственного «я» ради других.</p>
   <p>Стефани повернулась к Гидеону лицом:</p>
   <p>— Вы ведёте себя довольно бестактно.</p>
   <p>— Вот, уже лучше. Прямая эмоциональная реакция. Что-то личное наконец проступило.</p>
   <p>— Мне кажется, обычных хороших манер ещё никто не отменял, не правда ли, ваше преподобие?</p>
   <p>— Да, конечно. Я за вежливость. Но ведь нам предстоит тесно работать вместе…</p>
   <p>— Как я уже заметила, я не…</p>
   <p>— Не христианка. Но имейте в виду: в мирском обществе Христос может представать инкогнито. И не наше дело — не наше право — это инкогнито нарушать.</p>
   <p>Смысл двух последних фраз Стефани не поняла. Он легонько обхватил её за плечи — когда она очередной раз проходила мимо, — повернул к себе лицом:</p>
   <p>— Союз и дружба, Стефани? — В его голосе, в его тоне — воля.</p>
   <p>— Ну конечно же… — пробормотала она в ответ неопределённо.</p>
   <p>Золотистые глаза скользнули по её вороту, застёгнутому на все пуговицы. Легонько потрепав её по волосам, Гидеон отпустил.</p>
   <empty-line/>
   <p>Позднее с изумлением и озадаченностью она отметила, как сильно этот вроде бы пустяковый разговор её расстроил. В сущности, что-то вроде банальной, довольно примитивной попытки ухаживания. «Вы привлекательны и поэтому мне интересны», или «Я такой мужчина, что меня привлекают все или почти все милые женские особы». Эти слова не были произнесены, но словно повисли в воздухе. Гидеон выказал не столь уж необычную в священнослужителе смесь самоуверенности и бесцеремонности. Бывает, священники развивают в себе подобную навязчивость, чтобы скрыть природную робость; у них это и впрямь что-то вроде <emphasis>маски, личины</emphasis>. Но это не тот случай. Мужской напор у Фаррара — в точности как у Дэниела! — не от неуверенности в себе, а от избытка энергии. Ей сделалось стыдно, что она вообще отозвалась на разговор. Получается, она нуждалась в напоминании о том, что она женщина. Стыдно, что понадобилось такое напоминание! И он заставил её сознаться в сокровенном: да, скучаю по книгам…</p>
   <subtitle>(II)</subtitle>
   <p>В последующие недели Дэниел с удивлением — и немалым — обнаружил, насколько же ему не хватает мистера Элленби, набора <emphasis>определённостей</emphasis>, исходивших от прежнего викария. В шутку он заявил (Стефани), что прихожане — как лягушки из басни Эзопа, просившие царя: вместо ленивого царя Чурбана Юпитер дал им лихого царя Аиста. Но, стоя после службы в храме, он вдруг осознал, что и сам он, и здание переменились оттого, что на смену глубокой веры мистера Элленби в таинства христианской веры, в Богом данные и Богом оберегаемые установления морали и истории — пришла вера Гидеона в личностные начала. Сами эти понятия, «личностный», «личный», вызывали у Дэниела смутное беспокойство. Мистер Элленби полагал, что Дэниел своим «активным участием» слишком вмешивается в личную жизнь прихожан, — Дэниел же думал, что просто подходит к помощи максимально упорядоченно и <emphasis>практично</emphasis>. От тех, кому помогал, он не ждал в ответ привязанности, не говоря уже о любви; тогда как от него эта разумная, действенная помощь требовала работы воображения и немалых усилий. Гидеон, по разумению Дэниела, был человек, чьи религиозные потребности возникали от непреодолимого желания домогаться от людей расположения, общения, тепла, награждая их в ответ тем же — расположением, общением, теплом. Сам Дэниел подобному мотиву не доверял и опасался таких желаний. Хотя не знал наверняка, хвалить или ругать себя за подобную недоверчивость.</p>
   <p>Теперь, в минуты одиночества под высокими сводами, он принимался размышлять, что́ значит для него храм: дом, где никто не живёт, строение, учреждающее идею мироздания, место, где столетиями произносились определённые фразы, определённые молитвы, определённый символ веры, здание, в котором люди больше привержены жизни общинной, чем своей жизни отдельных существ, мужчин и женщин. В этих грузных стенах душно и тесно; но зато здесь прибежище порядка и авторитета. При мистере Элленби, для которого надмирные истина, порядок и авторитет были живыми сущностями, Дэниел мог позволить себе эту роскошь — быть бунтарём, втайне от всех задаваться вопросами об истоках христианской религии, о началах человеческой морали. При новом, Гидеоновом распорядке вещей — а Гидеон, судя по всему, опирался почти исключительно на антропологические представления о нравственности семейных уз — Дэниел вдруг затосковал по заповедям и авторитету. Жену Дэниел любил до беспамятства, сына — с суеверным страхом, желая защитить от всех напастей, мать — повинуясь зову крови и родовому долгу. Но эти три любви сами по себе ещё не вели к любви всеобщей, если таковая вообще водится в мире. Его порыв — лелеять стариков, облегчать страдания больных, помогать людям обрести жизненное призвание — происходил из настолько глубинной, ему самому не совсем понятной тяги к порядку, что ему требовался авторитет духовного сана. Сан укреплял его в намерении всю жизнь упрямо употребить на то, чтобы хоть отчасти совлечь путы сумбура, безволия, апатии, страха, которыми люди добровольно одевают свои души. А <emphasis>верил</emphasis> — за себя и за Дэниела — мистер Элленби. Раньше, сидя вечером у себя в церкви, Дэниел думал: «В другом обществе я б, наверное, стал буддийским монахом, или индуистским жрецом, или муллой; моя мера веры, мои слова о вере таковы, какие могут и должны по праву быть в лоне Англиканской церкви, в Шеффилде, в середине двадцатого века». Теперь же, с водворением Гидеона, какой-то опасностью повеяло на него от собственной компромиссной, <emphasis>неуверенной</emphasis> веры. Храм стал ему казаться пустым, алтарь — всего лишь столом, слова (уже не так часто здесь произносимые, особенно по полному канону) — менее могущественными, более сомнительными…</p>
   <empty-line/>
   <p>Была в храме Святого Варфоломея та непременная группа набожных пожилых женщин, чья жизнь сосредоточена в этом здании. Прежде они никогда особенно не жаловали Дэниела, который, по их мнению, не уделял достаточного внимания благотворительным распродажам подержанных вещей, неформальным собраниям за чашкой кофе для сбора средств. Его они воспринимали как некоего подрывного элемента. Злословили по поводу его манеры бесцеремонно, на половине фразы, обрывать беседу о том, что сделано и что не сделано в приходе; поругивали за пыльные ботинки и чрезмерную горячность проповедей. Но давеча после причастия они грудно обступили его во дворе, их лица под невообразимыми шляпками и шапочками являли смесь беспомощного страха и бессильной ярости. Принялись расспрашивать: что, по его мнению, теперь изменится? Во что в действительности верует Гидеон? Что будет с теми, кто верует просто, по старинке, рассчитывая на вознаграждение в грядущем? Особенной любви Дэниел к этим дамам не испытывал, но давно уже наблюдал за ними, хорошо их знал, знал, как привержены они ритуалам, как важны для них правильные, повторяемые слова, в том числе слова о спасении, и весь заведённый распорядок прихода.</p>
   <p>Гидеон в разговоре с Дэниелом дважды или трижды называл их «драконшами». Гидеону они, наверное, казались частью <emphasis>церкви ветхой</emphasis>, которую он хотел сринуть, обновить, вывести в большой мир. Дэниел же, присмотревшись к ним в воскресенье вскоре после своей первой «семейной трапезы» у Фарраров, увидел в них чудом уцелевших приверженок отмирающего культа; вот они сгрудились вместе, ища поддержки и утешения друг в друге, их головы увенчаны самыми что ни на есть фантастическими уборами, у одной красная шапочка с заломом, почти фригийская, у другой лиловая башенка с веночком сухих златоцветов, а вот шлем, фетровый, с плюмажем. На лице, обтянутом пергаментной кожей, в чопорной улыбке — вокруг крупных, крепких, очень белых (фальшивых) зубов — кривятся тонкие губы. Другой, поджатый, рот дрожит неодобрительно, посылая по щекам лучики злых морщинок. Не драконши и даже не ведьмы: просто старухи. Жалобен их разноголосый, как бы причитающий хор… Дэниел вдруг на короткое время невольно ощутил себя ими, ограбленными, обездоленными, ему почудилось, что это он выбрался из сумрачных, пыльных уголков и смотрит, моргая, в ужасе и недоумении, на храм, обметённый от паутины, от всего ветхого убранства, избавленный от риз, освобождённый от Бога Отца, свечей и пламени Святого Духа…</p>
   <empty-line/>
   <p>Джерри Берт поджидал Дэниела в тёмном уголке церкви; «драконши» уже ушли, а он осторожно выступил из мрака и тронул уходящего Дэниела за рукав:</p>
   <p>— Можно поговорить? Я Джерри Берт.</p>
   <p>Видя недоумение Дэниела, напомнил:</p>
   <p>— В газетах писали. Девять месяцев назад.</p>
   <p>Дэниел напряг память, безуспешно.</p>
   <p>— Меня оправдали. Наверно, зря. Её признали виновной.</p>
   <p>— Её — это… Барбару Берт?.. — спросил Дэниел.</p>
   <p>— Ага.</p>
   <p>Дэниел вспомнил. Это было громкое дело в здешних краях: молодая супружеская пара, недавние молодожёны, обвинялись в убийстве своего шестимесячного ребёнка. Джерри и Барбара Берт. Ребёнка избивали, подвергали ожогам, морили голодом и в конце концов задушили. Толпы женщин стенали возле здания в Калверли, где происходила выездная судебная сессия; родителей-обвиняемых доставили в суд, прикрыв со всех сторон тюремными одеялами от гневных взглядов. В коридорах и переходах суда возмущённые граждане шипели и тряслись от ярости. Юристы уговорили Барбару Берт признать себя виновной в детоубийстве. Джерри утверждал, что непричастен к ссадинам, синякам и ожогам на теле дочери; адвокат охарактеризовал подзащитного как человека «не слишком сообразительного». Джерри получил небольшой срок за «пренебрежение родительскими обязанностями» и вышел на свободу. Жене, Барбаре, смутно припомнил Дэниел, предписано было пройти специальное лечение в стационаре.</p>
   <p>— Так в чём ваш вопрос, Джерри? Чем могу помочь?</p>
   <p>— Ничем. Чем же тут поможешь-то.</p>
   <p>Щуплый, маленький, Джерри Берт больше походил на мальчика, чем на мужчину. Его жухлое и бледное, маловыразительное личико было покрыто точками, пятнами, островами и континентами рыжеватой пигментации, отчего казалось более живым, как будто колонизированным некой странной формой неземной жизни. Бледно-голубые глаза в частоколе белёсо-розоватых, местами обломанных ресниц. Усевшись рядом с Дэниелом, в одной из задних отгороженных церковных «лож», за полчаса или более того Джерри с трудом, мало-помалу выдавил из себя некоторое количество фраз.</p>
   <p>— Я всё время себя хворым чувствую. Я так больше не могу. Не могу работать. Ничего не могу. Говорить и то не под силу. Хоть в пабе, хоть дома. Хворый я, хворый, — снова повторил он с безжизненной настойчивостью. — Жизнь мне не мила. Оттого и <emphasis>хвораю</emphasis>.</p>
   <p>Дэниел спросил, работает ли он где-нибудь? Нет, работы нет. Общается ли со своей семьёй?</p>
   <p>— Не хотят они со мной знаться. И поделом.</p>
   <p>В горле у Дэниела застряли привычные удобные фразы. Как произнести эти слова — «прощение», «покаяние»?</p>
   <p>— Но какая-то надежда в душе остаётся? Вы ведь пришли в церковь.</p>
   <p>Джерри Берт поскрёб плитняк церковного пола ботинком с металлическим мыском.</p>
   <p>— Может, я пришёл… рассказать про себя всю правду. Пришёл из-за <emphasis>неё</emphasis>!</p>
   <p>— Из-за вашей жены?</p>
   <p>— Из-за <emphasis>неё</emphasis>. Я ведь что хочу сказать… не вынесу я этого больше. Не вынесу, если они её отпустят. Если она домой вернётся. Ко мне близко подойдёт. Ежели ещё раз окажется у меня на глазах… я что-нибудь… сделаю.</p>
   <p>— А её хотят отпустить домой?</p>
   <p>— Не знаю. Сказали, она хочет меня видеть. Они думают, будто…</p>
   <p>— Расскажите мне про неё побольше.</p>
   <p>— Она вроде как зверь какой. Нет, хуже. Звери-то, они смотрят за своими детёнышами. А она ленивая. Из постели не вылезала. Из ночнушки своей проклятой тоже не вылезала. Ничего не стряпала, даже еду не грела, ни для себя, ни для меня, ни для ребёнка, значит. Вся комната завалена грязными чашками да всякими пакетиками, обёртками — от хлопьев кукурузных, от пирожных, от шоколадок… масло арахисовое ложкой из банки ела…</p>
   <p>— Люди, которые так помногу спят, — осторожно сказал Дэниел, — могут быть не совсем здоровы.</p>
   <p>— Она дочку-то не любила, мол, спать мешает, плачет. Занавески в комнате по неделям не открывала. Всё ей надо тише, тише. Чтоб, значит, звуков никаких не было.</p>
   <p>— А вы пытались что-нибудь сделать? Прибраться, например.</p>
   <p>— Нет, нет, какое там. — Смурное личико искривилось жалобно, голубые глаза моргнули. — Это же всё <emphasis>она</emphasis>, от <emphasis>неё</emphasis> всё это!.. грязь сплошная!.. Один запах чего стоил, грязная постель, подгузники вонючие, с остатками еды пакетики. <emphasis>Её</emphasis> грязь, <emphasis>её</emphasis> запах. И ребёнок посередь, с той же грязью, с тем же запахом.</p>
   <p>— Ребёнку было плохо, ребёнок, наверное, мучился.</p>
   <p>— Ребёнок знай помалкивал, лежал себе тихо. Я как ни приду домой, молчит. Ну, так и лучше было. Стоит пошевельнуться, заплакать ребёнку-то, она сразу как вскинется, как заорёт и давай вещи швырять, бить как ненормальная! Сил-то у неё немерено, бывало, бушует по целому часу. А ребёнок слабенький был, пискнет порой, как котёночек.</p>
   <p>— Может, у вашей жены и вправду что-то с нервами приключилось? У многих женщин после родов бывает. Ей нужно было к доктору.</p>
   <p>Водянистые голубые глаза из зарослей веснушек глянули на Дэниела попристальней.</p>
   <p>— Мне так все и говорят. Но я вот что думаю. Думаю, некоторые женщины такие от природы. Уродились такие, грязные да нечестивые. Я сюда пришёл… в церковь пришёл, потому что в церкви и сказать-то можно, что это <emphasis>грех</emphasis>… <emphasis>грех</emphasis>, что с ребёнком приключилось, <emphasis>грех</emphasis>, что она такая, <emphasis>грех</emphasis> то, что я сделал. Вернее, не сделал…</p>
   <p>Кажется, он явился сюда за судом. Дэниел вздохнул:</p>
   <p>— Сколько же ей лет?</p>
   <p>— Восемнадцать.</p>
   <p>— Сама ещё ребёнок.</p>
   <p>— Нет, никакой она не ребёнок! Душу из меня вынула. А что, как и впрямь вернётся?</p>
   <p>Дэниел не мог заставить себя призвать Джерри Берта к прощению.</p>
   <p>— Я к вам за помощью, ваше преподобие. Помощь нужна. Мне.</p>
   <p>Кислый запах изо рта, затхлый запах подмышек, брюк. В голосе уныние, отчаяние.</p>
   <p>— Если вы не хотите её видеть, то и не надо. Ничего хорошего из этого не получится. Может быть, вам лучше пожить в другом месте? Найти себе какую-нибудь работу.</p>
   <p>— Кто ж меня возьмёт на работу-то?</p>
   <p>— Давайте зайдём в паб, потолкуем насчёт работы, — сказал Дэниел.</p>
   <p>По выражению лица Джерри видно, что он продолжает ждать какого-то морального суждения, приговора.</p>
   <p>— Вы знаете, что должны были защитить ребёнка. Помыть. Вызвать доктора.</p>
   <p>— Я не мог. Ребёнок тоже был… неправильный… лежал в грязи и рвоте.</p>
   <p>— Тем более нужно было что-то сделать!..</p>
   <p>— Я… боялся этого ребёнка.</p>
   <p>— Почему? Маленькое, беззащитное существо.</p>
   <p>— Да, знаю, — сказал Джерри Берт. Странные капельки влаги мелькнули на маслянистой коже у него под глазами. — Ну кто вот мог подумать, что человек бывает таким слабаком? Как вообще можно дожить до такого? Можно ли, ваше преподобие, быть таким идиотом, таким беспомощным идиотом?..</p>
   <p>— Можно, — сказал Дэниел. — Жизнь штука сложная.</p>
   <empty-line/>
   <p>Они выпили по пинте пива в пабе «Мешок гвоздей» — в тот вечер, и в другие вечера, когда Джерри Берт без предупреждения появлялся в церкви. Дэниел сидел за столиком, подняв воротник пальто (так не видно колоратки), чтоб это выглядело как разговор приятелей, а не беседа со священником. (Это была одна из тех привычек, за которую его не жаловали и частенько поругивали церковные старухи.) Дэниел думал о Барбаре Берт, воображая её смутно, и о мёртвой девочке Лорейн, представляя её и того хуже (раны, вонь, запуганное молчание, некому заступиться, заступиться некому!). У него мелькнула мысль, не попробовать ли разузнать у местных чиновников, каково, по их мнению, состояние Барбары, основательны ли страхи Джерри, что её отпустят домой. Но он не стал этого делать, почувствовав: для Джерри куда важнее, чтоб с ним просто общались, считались с его словами, верили в реальность и серьёзность его опасений, признавали его нравственный ужас перед Барбарой настоящим нравственным ужасом, а не попыткой переложить свою вину (хотя оттенок такой попытки имелся). «Я к вам за помощью, ваше преподобие», — слышал он в голове жалобный голос. Он подыскал для Джерри временную работу — возить на тележке мусор со стройки нового молодёжного христианского клуба, которую затеял Гидеон. Каким был Джерри раньше, до своего несчастья, Дэниел при всём желании не мог вообразить. Нынче от Джерри исходил лишь страх и отвращение к жизни. Как бы этим, между прочим, не заразиться…</p>
   <empty-line/>
   <p>Однажды он пришёл домой вечером после одного из разговоров с Джерри в «Мешке гвоздей». Жена, сидя за столом, кормила Уильяма, который, развалясь, сидел в переносном креслице. По всему дому теперь были разбросаны игрушки, малышу принадлежавшие, прежде всего небольшие пластмассовые предметы различной геометрической формы, основных ярких цветов: круглое небесно-голубое блюдце, жёлтое ведёрко с белой крышкой, синяя ванночка на белых складных ножках, красная кружечка, множество круглых и квадратных детских зубных колец, похожих на огромные древние монеты или первобытные талисманы, на тоненькой цепочке или шёлковой тесьме. На столе в эти минуты стояли ёмкости с горячей водой, в которых грелись голубые баночки «Хайнц» с желеобразными пищевыми веществами. Эти вещества имели цвет приглушённый, неяркий, в отличие от игрушек. Серо-зелёное яблочное пюре, зелёно-жёлтое гороховое, желтоватая молочная кашка, мутновато-бледный апельсиновый сок. Уильям в креслице являл собой интересное скопище цветов и фактур: само креслице — в переливчато-синюю и белую полоску, словно цирковой шатёр; костюмчик — лютиково-жёлтый, по которому напачкано бледно-цветными пюре, жёваными бисквитными крошками, молочными плевочками, да ещё и размазано липкими пальчиками. Стоял запах молока, и тёплый запах солода, и чистых подгузников, и дезинфицирующей жидкости. Стефани в этот миг всовывала ему в ротик ложку с чем-то зеленоватым, а он, работая губами и язычком, извергал бо́льшую часть наружу красочными пузыриками. Одна липкая ручка вцепилась в бледные кудри Стефани, другая отвергала терпеливую ложку. Лицо Стефани было в нитях и потёках пищи, чуть блескучих и быстро подсыхающих. Все картины и ощущения сбежались у Дэниела в голове: затхлый запах Джерри Берта, скудная пустота церкви, застарелый табачно-пивной воздух в пабе, им наперекор — разнобойно сладкие, повседневные запахи родной детской жизни, цветной ералаш вещей, радужный туманец, <emphasis>преизбыток всего</emphasis>…</p>
   <p>— Приходил Гидеон, — сообщила Стефани.</p>
   <p>— Зачем?</p>
   <p>— Не знаю. Приглашает Маркуса поучаствовать в загородных прогулках с юными христианами.</p>
   <p>— Вреда в этом нет.</p>
   <p>— Маркус может не согласиться.</p>
   <p>— Лучше б согласился. Всё какое-то занятие.</p>
   <p>— Покорми Уильяма, а я пока тебе сделаю чай и бутерброды.</p>
   <p>Когда Стефани встала из-за стола, Уильям посмотрел на отца своими тёмными глазками-бусинками и открыл ротик, готовясь издать протестующий звук. Дэниел тут же подцепил ложкой яблочного пюре и прямо в этот возникающий звук направил. Изрядная часть яблока сразу выпросталась обратно капельками. Круглый язычок, однако, ловко подставился под остальное своей собственной ложечкой и втянул пюре внутрь. Дэниел почувствовал то наслаждение, которое каждый чувствует, глядя, как фруктовая мякоть исчезает в детском ротике, как яблоко в прямом смысле превращается в малыша, тот растёт, — чуть ли не на глазах становятся больше пухленькие подушечки кулачков и пальчиков, шейка, щёчки. Тёмные бусинки смотрели на Дэниела пристально, ротик раскрылся жадно, точно клюв у птенца. Дэниел потрогал тёплую головку с чёрными волосами, которые были его волосами, и, склонившись носом, понюхал. Уильям пах правильно, под всей внешней кисло-сладкой мишурой. Пах человеком, пах Стефани, пах Дэниелом. Сам собой пах!..</p>
   <empty-line/>
   <p>Бывали дни, когда Дэниел, колеся на велосипеде по Блесфорду, воображал свой маленький дом, какой он крепкий, тёплый и уютный, как озарён изнутри мягким, но ярким светом, как таинственен и сокровенен за своими ставнями. Внутри этого надёжного, безопасного жилища царит порядок: жена сидит у очага, ребёнок обихожен и вымыт, с пушистыми волосиками; на столе накрыт отменный, полезный завтрак: тёплый чайник с заваркой, горячий тост, крупитчатый душистый мёд; все яркие цветные тарелочки и плошечки Уильяма — чисты и красивы. У малыша на клеёнчатом настольном коврике — жизнерадостная картинка с прямодушными, сомнений не знающими персонажами «Дома, который построил Джек»; у каждого своя заветная цель: у крысы — глодать солод, у кота — задушить крысу, у пса — гоняться за котом, у коровы — поддеть пса щербатым рогом, у одинокой молочницы — подоить эту корову, у страшноватого парня, одетого в лохмотья, — поцеловать молочницу, у священника — молочницу с парнем повенчать, у петуха — священника в это утро разбудить, а у Джека — всё это в лучшем виде обустроить, весь дом с подворьем, как целый мир<a l:href="#n_107" type="note">[107]</a>.</p>
   <p>Но бывали и ночи, когда лежал он в постели и слышал, как ребёнок вдруг издаёт негромкий, но беспокойный звук, звук прерывистый, готовый сорваться в першение, в кашель, за которым уж грянет вопль; после недели таких сполошных ночей начинало казаться, что его счастливый домик — полумглист, непрочен и тесен, что шмыгают в подполе крысы, что продувают его насквозь, отыскав пазы да щели, студёные ветры… В эти ночи ему было слышно, как мать каждые несколько минут принимается ворочаться на старых диванных пружинах, как почти беззвучно босиком то и дело отправляется в ванную комнату Маркус. Сразу живо вспоминался, лез в голову незаконченный, неприглядный антураж гостиной — осыпающаяся штукатурка, влажный потолок, недокрашенные стены с оставшимися кое-где грязными обоями, подгузники (в золотисто-зелёной слизи) в жёлтой стиральной корзине, подоконники с въевшейся сажей… Всё это вдруг обступало, обтесняло его кошмаром. Жене он однажды, в одну из этих дурных ночей, слыша, как все жильцы шумно дышат, как Уильям готовится, точно мопедный мотор, завести свой кашель-вой, сказал:</p>
   <p>— Мы будто живём с огнедышащим, рычащим драконом!..</p>
   <p>— Я сейчас возьму Уильяма, похожу с ним.</p>
   <p>— Нет, ты лучше поспи. Я возьму его сам.</p>
   <empty-line/>
   <p>И он ходил по дому, увесистый человек в носках, прижимая к себе малютку-сына, — вся длина ребячьего тельца, от родничка на макушке до крошечных, мяконьких ступней, покуда равнялась его собственной широкой груди. Он мерил шагами своё маленькое пространство, мерил пределы нижнего помещения, от двери до лестничного косоура и до следующей двери, напевал при этом чуть слышные гимны и тихонечко сковывал, укрощал бессонные кулачки и лодыжки, погружая младенца в покой. Он следил за тяжёлым порханием хрупких маленьких век, и сердце его вздрагивало от любви, но оно трепетало и в ярости — оттого что так неспокоен сон жителей дома, оттого что со всех сторон обступают здесь стены, оттого что стены неодолимы, как сама любовь.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>11</p>
    <p>Нормы и монстры, II</p>
   </title>
   <p>Сперва, когда Маркус покинул дом, Уинифред попросту затворила его спальню. Время, однако, шло, Маркус не возвращался, и тогда Уинифред стала понемногу, в дневные часы, там прибираться: пылесосила, снимала с открытых полок лишние вещи, убирала навсегда старые детские игрушки. Поняв, что Маркус задерживается надолго, она стала действовать решительнее: унесла одеяло из гагачьего пуха, сшила и повесила новые, более простые занавески и, наконец (хотя с этого, возможно, следовало начать), перекрасила стены, голубовато-зелёные, как утиное яйцо, в обычный белый цвет, и дверь, прежде кремовую, тоже в белый. В результате комната приобрела чистый, однородный, пустоватый вид. Она подолгу сиживала там днём, за столом Маркуса, и глядела в окошко — поверх садика, на поле для игры в регби. Подростки то бегали, то, сцепившись руками по талиям, тягались силой, отчего их маленькая толпа начинала напоминать огромного безголового краба. Уинифред думала: вот мальчики, нормальные мальчики; но тут же спрашивала себя: а что такое «нормальность»?</p>
   <p>Билл приходил с работы, она тут же спускалась вниз и начинала готовить, накрывать на стол. Теперь их, правда, было всего двое, готовить вообще пустяк. Находясь вместе на кухне, они, как правило, молчали. Этому Уинифред не удивлялась, ведь раньше заводилой в разговорах была Фредерика — непременно что-то провозглашала, чем-то хвасталась, на что-то жаловалась, декламировала стихи, — а Билл поддевал её в ответ, нравоучал, задавал вопросы, спорил. Сейчас, покуда Уинифред готовила что-нибудь нехитрое, Билл читал. Разные толстые книжки: романы XIX века, трактаты по психоанализу и психиатрии. Возможно, он даже не понимал, что́ именно ест. Раньше Билл имел обыкновение жаловаться на семейное меню, теперь значения ему не придавал. Список блюд Уинифред начал из недели в неделю повторяться: в первый день котлеты, во второй копчёная грудинка, следом шёл лосось, потом на два дня запечённый ягнёнок, и завершали всё это дело колбасный фарш и тушёнка. Картошку она заменила хлебом, а большинство свежих овощей — фасолью из консервной банки. Пудинги готовить перестала; на столе водились фрукты, а также три куска сыра, которые она заменяла по мере уменьшения или исчезновения. Билл читал, а Уинифред думала. Она сидела, жёсткая и напряжённая от этих мыслей, — порою нечаянно стискивала рукоятку ножа, да так крепко, что начинали болеть пальцы, или стискивала зубы так сильно, что ныла челюсть.</p>
   <p>Внутри её неподвижности роились мысли беспокойные и неуютные — о жизни, о доме, о муже, о некоторых принадлежавших ей вещицах.</p>
   <p>Вещицы, которые почему-то притягивали её особенное внимание во время этих молчаливых посиделок, были небольшие предметы узкого назначения. Изо дня в день смотрела она на них: маслёнка, точно вмещавшая полфунтовый кусок масла; ножичек для масла с коротким тупым лезвием; керамическая, вердепешевая с прозолотью, подставка под заварной чайник; сырница, чья клиновидная крышка украшена небрежно изваянными коричневыми цветками, а ручка крышки керамически же имитирует скрученный канатик; грелки для яиц из красного фетра; вилочка для пикулей, в форме миниатюрного трезубца; и, наконец, серебряные изделия — подставки для яиц, подставка для гренок, сахарные щипцы, щётка и совочек для сметания со скатерти крошек. Серебро надлежало начищать, а узор был так тонок, что непременно оставались в непроработанных канавках и бороздках переливы окисла. Большинство этих вещиц, уныло вспоминала Уинифред, были с радостью ею лично приобретены или получены в подарок. Благодаря им её жизнь как будто бы начала соответствовать некой совершенной, упорядоченной форме, в ней словно бы появились обряды, которым надлежащая утварь придавала подлинность и изящество. Кому-то в гончарне от души захотелось лихо закрутить керамический канатик на крышке сырницы; а подставка для тостов, верно, радовала своего создателя тонкостью и ажурностью частых, равномерных арок, напоминающих о перевёрнутом корабельном остове (даром что он даже не задумался, как быть, если кто-то отрежет слишком толстый кус хлеба, или как ухватить подставку за крошечное колечко для переноски, если подставка целиком заполнена тостами?).</p>
   <p>Существовало некоторое представление о том, какой должна быть твоя жизнь, каким должен быть дом, что значит быть матерью. Быть женой — материя более сложная, жёны бывают разные, хорошие и плохие, здесь поле для споров и рассуждений. Тогда как все плохие матери, в отличие от плохих жён, одинаковы: пренебрегающие обязанностями, бесхозяйственные, бездеятельные, эгоистичные. Одинаковы и хорошие матери: терпеливые, утешительные, самоотверженные, ровные в обращении. Собираясь быть хорошей матерью, Уинифред полагала, что сумеет это сделать правильно и с чистым сердцем. Ведь это её жизнь, её путь — быть матерью. Кроме прочего, правильное материнство означало умение вовремя отпустить птенцов из родительского дома. Стефани отправилась учиться в Кембридж при полном понимании и одобрении Уинифред. Сумасбродную, супротивную трескотню Фредерики о домах, которые «давят своей добротой», она переносила сознательно и молча. Но вот бегство Маркуса поселило в её сердце настоящий ужас. Если при мысли о возвращении сюда он стонет и плачет, то что же это за дом такой?.. И что она сама собой представляет?.. Совсем недавно она осознала: в женщине, в матери позднего среднего или раннего пожилого возраста есть нечто, что вызывает в людях тревогу и раздражение. Вспомнила, как её саму в молодости раздражали женщины, которые представлялись ей старыми или стареющими, безотносительно к их характеру. Тогда она над этим не задумывалась, зато теперь… Трудно смириться с тем, что невольно вызываешь страх и уныние.</p>
   <p>Сырница и грелки для яиц казались ей вздутыми, несуразными. Какие <emphasis>толстые</emphasis>, думала она, и как мрачно, до абсурда навязчиво отрисованы их места на кухонной скатерти! Себя она также ощущала раздувшейся и несуразной. Климактерический возраст взял её в осаду или, может быть, точнее сказать, с разных сторон проникал в крепость её тела. Все её кожные и слизистые поверхности зудели, сохли. Внутри кровь билась тоненько, толчками; чудилось, что кости становятся хрупкими, что глаза, покрасневшие, раздражённые, видят слабее. О самой себе у неё возникло странное, не вполне чёткое, но навязчивое представление, будто раньше она обитала в своём теле слишком легко, не сознавая и не ценя, что видит ясно, ходит безболезненно, поворачивает голову без головокружения и дурноты. А сейчас стоит резко крутануть головою, как воздух между ней и предметами — в зрительной плоскости — становится мутным и словно её обступает, сами же предметы делаются невнятными, угрожающими. Случалось, что голову и тело на минуту прошивало жаром. Это был некий парадокс: всё в ней изо дня в день, из часа в час вроде бы слабело, истончалось, расточалось в жидкость, и вдруг снизу — внезапный огненный прилив, кровь закипает, как на огне; старая ведьма, под которой подпалили мучительский костёр!.. При этом она сидела как ни в чём не бывало, молча посматривала на читающего Билла. Впрочем, во внутреннем пожаре участвовали не только кипящая кровь да сгорающий жир, но ещё и ярость — доселе незнакомая, беспричинная, смутная. В прежние годы постоянно гневался Билл, теперь же она с униженным, тайным злорадством отмечала, что переняла эстафету. Итак, она восседала за накрытым столом, приятная, благоразумная на вид женщина с посеребрённым золотом волос, внешне спокойная и недвижная, между тем как — с чудовищной для неё самой отчётливостью! — рушилась её плоть, трещали кости, тускнели волосы и очи, немели пальцы…</p>
   <empty-line/>
   <p>Однажды она очередной раз посмотрела на Билла, думая о нём с осуждением (теперь, молчаливо-ожесточённо, она судила его всякий день, квитаясь за годы замороченной, задавленной, недоумевающей жизни). И в голове у неё возник образ измождённого пса, который жил со стариком-пьяницей в лачуге. Старик его и пинал немилосердно, и голодом морил, но пёс, скуля, полз к нему на брюхе. А когда ужасный старик упал и сломал себе шею, то скулящего пса пришлось оттаскивать от тела. И так он выл и тосковал по хозяину, что пришлось его в итоге пристрелить. Или он сам, как ни хорошо с ним дальше обращались, скончался от тоски? Точного конца этой где-то прочитанной истории она не помнила. Но зато живо воображала, как старик варит себе похлёбку в жестяном ведре, а с потолка капает (протёкшая крыша), как пёс вымаливает крохи, еле живой от голода. Как старик в пьяной ярости бьёт пса, а потом наутро кается… Автор этой статьи или рассказа не скупился на слова «верный», «любящий». Говоря про пса. А вот Уинифред ничего, кроме презрения, к этой собаке не испытывала. И ещё большее, взвешенное презрение — к людям, которые пытались описать собачье поведение с помощью понятий человеческой добродетели. Принимать побои, привязываться к мучителю — да это попросту в природе пса. И ругать и хвалить его — довольно странно. Но как же обстоит дело с ней самой?..</p>
   <p>Когда Билл уходил на работу, она направлялась в его комнату. Если спальню Маркуса она обновляла, делала чистой, то в комнате Билла действовала как уборщица. Окурки в липких пепельницах вызывали у неё тошноту. Она яростно скребла эти пепельницы. Стопки книг она сурово, как попало, ставила на полки (а ведь в старые времена лишь бережно сдвинула б немного в сторону, чтоб стереть пыль). Одежду Билла она отправляла в стирку при малейших признаках загрязнения, а может быть, и раньше. Если он и заметил в этом что-то необычное, то промолчал. Она тёрла рубашки в мыльной пене, полоскала и яростно выкручивала, потом плющила утюгом — всё это с отвращением чистюли. Как будто даже с удивлением наблюдая за собой со стороны, она тем не менее совершала свою добровольную службу, свою участь. Как-то она с маху бросила в мусорную корзину стопку писем и газет — и не стала вызволять их оттуда.</p>
   <p>После услышала, как он хватился, везде роется, ищет, но ничего не сказала.</p>
   <empty-line/>
   <p>Однажды, уже не впервые, он заговорил сокрушённо:</p>
   <p>— Работа моя чуть теплится. Еле-еле. Учу без души. Скучают у меня на уроках.</p>
   <p>— А я?! — вскричала она внезапно. — Разве я что-нибудь, ну хоть что-нибудь… с душой?.. — И тут же осеклась, примолкла.</p>
   <p>— Ну, ты… — нерешительно начал он, — ты при деле… заботишься…</p>
   <p>— Что?! — опять бросило её в крик. — Ты зовёшь это <emphasis>делом</emphasis>?!</p>
   <p>— Не кричи, пожалуйста.</p>
   <p>— <emphasis>Не кричи?</emphasis> Как ты смеешь вообще это говорить?.. Как смеешь говорить про крики — <emphasis>ты?!</emphasis></p>
   <p>Лицо Билла сморщинилось — старичок. Своё обычное произнёс, покаянное:</p>
   <p>— Понимаешь, я кричу не нарочно. Так выходит, само…</p>
   <p>— Мальчик бежал из дома от твоих криков!</p>
   <p>— Да, да, да… знаю…</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>12</p>
    <p>Узри дитя<a l:href="#n_108" type="note">[108]</a></p>
   </title>
   <p>На семейном совете решили, что Стефани имеет право на какое-то личное время, работать с книгами. Собственно, решил это Дэниел: мол, мать и Маркус могут посидеть с Уильямом, а Стефани на часок-другой попробует удалиться в Блесфордскую библиотеку. Почему бы не воспользоваться преимуществами расширенной семьи? — так уговаривал он.</p>
   <p>Маркус попросту побаивался предстоящего. Миссис Ортон сказала: пусть уж она не слишком долго там, пусть возвращается к следующей кормёжке, да заранее распорядится, чтоб Маркус приготовил на ужин что-нибудь определённое. Чувство у Стефани было такое, словно её обвиняет в дезертирстве некая особенно заботливая в прошлом мать (на самом деле миссис Ортон нередко оставляла Дэниела, в возрасте Уильяма, одного, и довольно надолго, отправляясь в магазин или к соседкам посудачить). Могла бы и дома книжку-то свою почитать, неужто от семьи уходить обязательно, проворчала напоследок миссис Ортон. А Маркус еле слышно выдохнул: хорошо, попробуем обойтись. Стефани извлекла свою видавшую виды научную папку, а также оксфордское издание Вордсворта и, сложив всё это в учительскую сумку, покатила в библиотеку.</p>
   <p>После чего все испытали острые неудобства.</p>
   <p>Для самой Стефани оказалось трудно нажимать на педали, устремляясь от дома. Её как будто удерживала длинная полотняная привязь-сбруя, вроде той, в которую на заре промышленности запрягали «заводских» детей, ходить и вращать механизмы. Привязь вела к плетёной колыбели-корзинке, где спал малыш, спрятав кулачок под ушко. Ей властно чудились всяческие запахи, звуки, голоса, даже волнения воздуха в доме, они звали её обратно, развернуть руль поскорее назад. Чуть не против желания, она жала и жала виноватой ногой на педали.</p>
   <p>Маркус поднялся по лестнице и укрылся у себя в спальне.</p>
   <p>Миссис Ортон устроилась в своём кресле, открыла журнал «Женские владения», сделала радио погромче и вскорости задремала.</p>
   <p>Услышав звуки радио, Уильям поворочался в корзине и, выметнув кулачок, почесал переносицу. Затем издал не очень громкий пробный вопль. От которого сам некоторым образом встревожился; набрал в лёгкие воздуха и крикнул-позвал позаливистее.</p>
   <p>Маркус вышел за дверь, на самых невероятных цыпочках, и прислушался.</p>
   <p>Уильям позвал ещё раз, уже не так настойчиво.</p>
   <p>Но тут подала голос миссис Ортон:</p>
   <p>— Молодой человек, а молодой человек! Ребёнок плачет.</p>
   <p>Маркус ничего не ответил. Тогда миссис Ортон взяла оказавшуюся под рукой книжку и громко постучала ею по столику. Слыша это, Уильям заголосил. Маркус прокрался на верхнюю лестничную площадку.</p>
   <p>— Молодой человек, ну-ка взять его. Посмотри, что там с ним.</p>
   <p>— Может, он пытается снова уснуть?</p>
   <p>— Вот уж нет.</p>
   <empty-line/>
   <p>Маркус открыл дверь комнаты Стефани и вошёл. Сотрясающаяся плетёная корзинка стояла близ накрытой белым кровати, у окна. Вопли Уильяма обрели неутомимый ритм, как будто дышать и вопить — одно и то же. Маркус приблизился. Младенец сердито бился всем телом, сбрыкнув с себя одеяльце. Личика не различить, только цвет его меняется — от бледно-розового, в момент вдоха, до гневно-пурпурного, в момент крика. Маркус склонился и, подхватив младенца под спинку (вспомнил, как это делала Стефани), взял на руки лежачим. Оказывается, он легче, чем можно подумать; будто из лоскутков; но в этой податливости что-то опасное. Младенец затаил дыхание, лиловея, и тут уж выдал свой самый звучный и жалобный вопль. Невероятно бережно держа Уильяма на руках, но всё ещё лежащим на спинке, Маркус стал медленно продвигаться к лестнице.</p>
   <p>Перед верхней ступенькой он помедлил, перехватил тельце чуть поудобнее, для спуска. Глаза его встретились с тёмными гневными глазками. А этот младенец — не прост. На вид беззащитный, плачет, однако ж не молит, а властно требует!..</p>
   <p>Маркус спустился на две-три ступеньки. Ещё на несколько.</p>
   <p>— Ну кто ж так ребёнка держит-то? — раздался из кресла голос миссис Ортон.</p>
   <empty-line/>
   <p>Стефани разложила на библиотечном столе книги. Здесь имелись два пластмассовых стола на металлических ножках. А вокруг были полки с художественной литературой, книгами о политике, домоводстве и садоводстве, об уходе за ребёнком, даже раздел «Философия». Никогда ещё прежде она не пробовала работать с текстом без внешней надобности: то нужно было писать рассуждение на заданную тему, то готовиться к экзаменам, а потом уж и к урокам в школе.</p>
   <p>Другие надолго обосновавшиеся посетители библиотеки — мужчины. Двое из них бродяги: один (в свитере цвета рыжеватой глины, местами дырявом) почитывал газету, другой (в чёрном строгом пальто, похожий на сотрудника похоронного агентства) присел за высокой стопкой томов «Британской энциклопедии». Третий был глубокий старик, очень маленький, очень аккуратно одетый, с лупой в дрожащей руке, чья стопка книг не позволяла судить о сфере увлечений: «История английских деревьев», «Происхождение видов», «Открытое общество и его враги», «Домашнее выращивание пряных трав». И наконец, четвёртый — тщедушный юноша, похоже студент, с учебником математики.</p>
   <p>У полок с романами стояли и тихонько болтали две или три женщины, на вид домохозяйки.</p>
   <p>Стефани собиралась прочесть «Оду бессмертия», просто прочесть внимательно от начала и до конца. В голове у неё уже давно зрело смутное намерение: если подойти к делу толково, то, пожалуй, можно накатать о Вордсворте докторскую при новом Северо-Йоркширском университете. Но в данную минуту она чувствовала страх и неуверенность. Выговорить для себя эту щёлку во времени и пространстве для думанья было нелегко — и что же? Ей решительно не думалось! Это тревожно напомнило древние свободные учебные дни, когда тебе давали задание сроком на неделю-другую, однако в первый день, сколько ни высиживай, ничего не получалось. Прежде нужно было освободить голову от шелухи повседневных забот, заурядных мыслей: не забыть купить кофе; я, кажется, влюблена; жёлтое платье надо почистить; Тим чем-то недоволен; что же такое творится с Маркусом; как мне вообще успевать всё на свете? Должно было пройти какое-то время, прежде чем задача вообще начинала казаться выполнимой, ещё какое-то — прежде чем начинала жить в сознании, и лишь затем, ещё дни спустя, завладевала вдруг всем существом, становилась как воздух. До настоящей мысли всегда было некое дуракаваляние, когда ничего не происходило, лишь позёвывание, посматривание по сторонам, пошаркивание по полу туфелькой, по сути — отлынивание от того, что затем станет восторгом, наполнит энергией. Где-то внутри должен был ожить, засновать таинственный челнок, продёргивая новую нить утка под забытые, но приподнятые нити основы: ряд за рядом — ткань мысли. Она отобрала от Маркуса и свекрови и — что хуже всего — от Уильяма (он-то постоянно брезжил в сознании, не давал себя забыть ни на минуту) этот скромный досуг, его хватит на предварительное безделье, на раскачку, но успеешь, сумеешь ли сосредоточиться? В будущем надо научиться думать без раскачки, сказала она себе, иначе ничего не добьёшься. Перехитрить свою голову, думать везде и всегда — в очереди на автобус, в автобусе, в туалете, на кухне, готовя еду или сражаясь с горкой грязной посуды. Вот, уже подступает какая-то усталость… она зевнула… время шло…</p>
   <empty-line/>
   <p>Маркус, не говоря ни слова, вручил Уильяма миссис Ортон. Та сразу притиснула его к груди — вопли сделались задушенными — и похлопала по попке. Маркус тревожно навис сверху — а что как младенец и впрямь задохнётся? Слишком уж он хрупкий, а миссис Ортон — настоящая туша. Маркусу внушало омерзение раздувшееся сияние искусственных шелков и особенно — её лилово-красные руки, как высовываются они из манжет с кругленькими пуговичками, похожими на капельки растопленного жира.</p>
   <p>Тут Уильям издал, помимо задушенного крика, ещё один звук: стиснув беззубые дёсны, налившись личиком попеременно ало, ярко-красно, сине-лилово и затем вдруг совсем бледно, он произвёл громкий, влажный треск своим упакованным в подгузник задом.</p>
   <p>— Ну вот, — сказала миссис Ортон, — придётся тебе теперь его попочку обслужить. Сразу-то настроение у него и улучшится. Так что за дело, душа моя.</p>
   <p>— Я… не могу.</p>
   <p>— Ты что же, думаешь, мне с ревматизмом вверх по лестнице подниматься способно? А ну-ка марш. Я тебе начну подсказывать, что делать. Глядишь — и справишься.</p>
   <p>— Я… я просто…</p>
   <p>— Ты что его мамочке, сестре своей-то сказал? Мол, справимся. Я же помню твои слова. Вот и хватит бездельничать. Пойди наверх да разложи всё как положено. А понадобится тебе чистый подгузник — муслиновая тряпица такая, — треугольничком сложишь, и вкладыш, полоска полотенцевая. Да ватка ещё, да присыпка детская. Ну и кувшин с тёплой водой. Ступай, всё готовь. Ежели чего не найдёшь, покричи нам.</p>
   <p>Маркус поплёлся наверх. Нашёл резиновую подстилку и полотенце, на которых обычно переодевали младенца, и разложил на кровати. Нашёл и все другие причиндалы, аккуратно сложенные в пластмассовом тазике. После чего нехотя отправился вниз за Уильямом.</p>
   <p>Из-под эластичного края неуклюжих небесно-голубых трусиков Уильяма уже успело вылезти и расползтись по лиловому шёлку миссис Ортон некоторое количество жёлтого вещества.</p>
   <p>— Смотрите… вылезло, — сказал Маркус еле слышно.</p>
   <p>— Принеси мне скрутку ваты. Да заодно резиновый фартук надень. Давай пошевеливайся.</p>
   <p>Он снова поднялся наверх. Оторвал изрядную толику ваты от белого цилиндрика. Надел резиновый фартук с белой махровой подкладкой и матерчатой оборкой. Фартук имел запах резины, а ещё лесного ореха, имел женский запах, запах Стефани? В настольном зеркале Стефани на туалетном столике отразилась его тонкая, бесполая фигура, облачённая в этот наряд. Чувствовал он себя глупо, хуже чем глупо. Спустился вниз.</p>
   <p>— Надобно заметить, вид у тебя идиотский. Бери ребёнка, не дрейфь, это ж просто молоко переваренное в желудке, ничего тебе от него не сделается. В жизни такого бесполезного олуха не встречала. Точно говорю.</p>
   <p>Выхватив вату у него из рук, она принялась ожесточённо протирать бок своего шёлкового бюста, возмущённо фыркая и ещё что-то бормоча сквозь поджатые губы. Подниматься из кресла она явно не собиралась.</p>
   <p>Маркус снова взял Уильяма, держа на вытянутых руках подальше от «юбки» фартука.</p>
   <p>— Смотрите, что делает! Так ведь и уронить недолго. Я вот иногда думаю, а не подлечиться ли тебе в больничке, дружок? Как тебя такого на свет уродили? Ну, давай, пошёл!</p>
   <p>— Иду.</p>
   <empty-line/>
   <p>Всё ещё продолжая поваливать дурака, Стефани вспоминала другие библиотеки… Прежде всего библиотеку Кембриджского университета в лето своих выпускных экзаменов. Восхитительное чувство <emphasis>знания</emphasis>: чётко формулируешь какой-то довод, находишь вдруг удачную иллюстрацию для мысли, прокидываешь связь от некой идеи древних эллинов — к идее английских мыслителей XVII века. Знание доставляло неповторимое чувственное удовольствие, пробирало всё твоё существо, как восторг сладострастья, как день под ярким солнцем на горячем пустом пляже. И теперь она стала думать о свете, о разном свете в своей жизни, о солнце Платона, о теле Дэниела на песке, о первых, лучом омытых, минутах отдельной жизни Уильяма и о себе на солнопёке — и с ясностью, яркостью, давно уж её не посещавшей, пожалуй что с тех дней в университетской библиотеке: «Что такое <emphasis>моя жизнь</emphasis>? Секрет в том, чтоб <emphasis>придать моей жизни желанный облик</emphasis>». И тут же себя окоротила: ну нет, так не пойдёт, надо размышлять об «Оде бессмертия», времени нет в запасе. И осознала, что, собственно, и думала об «Оде», ведь в «Оде» и говорится обо всех этих вещах — о великолепии травы, о неугомонности мысли, об облике жизни, о Свете.</p>
   <p>В голове начало сгущаться. И как всегда в такие мгновения, всё восприятие обострилось. Словно впервые, она разглядела эти серо-дымчатые библиотечные оконные стёкла, металлические книжные полки серо-голубого, военно-морского цвета, бетонный гладкий пол, в котором галька и о который словно запинается дурацкая огнеупорная пластмасса стола, где она сидит. Один из бродяг украдкой под библиотечным столом отламывал по кусочкам сыр и хлеб и потихоньку отправлял в рот, когда ему казалось, что библиотекарша отвернулась. Маленький старичок с лупой теперь взял в руки том гоббсовского «Левиафана». Вообще-то, нравился ей этот старик; всё ей нравилось. Она обратилась к «Оде».</p>
   <empty-line/>
   <p>Маркус положил Уильяма на резиновую подстилку и, с трудом преодолевая помехи в виде бесцельных брыканий, расстегнул нижние пуговки на трусиках. Внутри этих верхних трусиков были ме́ньшие, из прозрачной клеёнки, наполненные бледно-жёлтым текучим веществом, и где-то между ножек (догадывался Маркус) безопасной булавкой заколот матерчатый вкладыш. Борясь с тошнотой, Маркус стянул клеёнчатые трусики и уронил на ковёр, отчего тут же образовалось пятно. С булавкой пришлось изрядно повозиться. Она совершенно залеплена жёлтым, но, даже будучи расстёгнутой, выниматься из мокрого, тугого материала нипочём не желает. В тот миг, когда она наконец извлеклась, младенец вновь брыкнул, нацеливаясь пухлой ляжечкой прямо на булавочное остриё. Маркус отдёрнул руку; слёзы подступили к глазам: ну что же это, что за напасть?! Он с силой потянул подгузник из-под ребёнка (не догадываясь, что можно для удобства приподнять ножки за щиколотки) — и оставил жёлтый след на спине длинной распашонки. Тут он сообразил, что булавка, увы, осталась под младенцем. Непонятно и как доставить кувшин с водой с туалетного столика, не повернувшись спиной к Уильяму, — а ведь тот может скатиться или соскользнуть с кровати. Какое-то время он бесполезно приплясывал, одной рукой прижав младенца к кровати, а другой пытаясь дотянуться до кувшина; потом всё же рискнул оторваться от Уильяма и совершил две стремительные вылазки — сперва за водой (расплескав половину на ковёр), потом за ватой.</p>
   <p>Потом наступило самое неприятное. Зажав нос, он принялся вытирать и отчищать с кожи жёлтое вещество, находя всё новые и новые крошечные его залежи в складках мошонки и в морщинках раздражённых ягодиц. На ковре образовалась целая кучка из брошенных ватных тампонов и тампончиков. От усердия Маркус вспотел. Отыскал булавку — нацелившуюся в спину ребёнка на манер ятагана. Ещё одна отчаянная вылазка, теперь за присыпкой.</p>
   <p>Маркус не мог взять в толк, как превратить подгузниковую заготовку в полноценный предмет младенческого туалета с помощью одной-единственной булавки. Он складывал и перескладывал треугольником махровую ткань, подтыкал и так и сяк, в конце концов в отчаянии заколол булавкой наугад, ожидая воплей, и нацепил поскорее голубые трусы, застегнул их на пуговки — начисто забыв про внутренние клеёнчатые трусики. Какие-то непонятные, избыточные кончики ткани торчали отовсюду. Так или иначе, дело было сделано. Он перевёл дух и бросил взгляд на личико Уильяма. И обнаружил, что малыш внимательно на него смотрит. Потом уголки маленьких губ дрогнули и будто поползли вверх, и наружные уголки глаз тоже! Маркус аж отпрянул от неожиданности, наступив на грязный подгузник, — неужели это настоящая, сознательная улыбка?! Взял на руки своего, теперь уж не такого грязненького, питомца…</p>
   <empty-line/>
   <p>«Ода бессмертия» — вещь о многом, в том числе о времени и памяти. Некогда, восемнадцатилетней девушкой, бывшей школьницей, студенткой, Стефани не очень-то верила в подлинность и ценность тех откровений раннего детства, о которых говорит поэт. Ей думалось, что дети вряд ли несут на себе какое-то особое благословение или печать блаженства.</p>
   <p>Теперь, в двадцать пять, она чувствовала себя если не старой, то взрослой: у неё был сын, — и её куда больше увлекала мысль о <emphasis>чужедальности</emphasis> и <emphasis>инаковости</emphasis> детей. Глаза остановились на эпиграфе: «Дитя — других людей отец»; она сразу же подумала об Уильяме, как омыл его после рождения солнечный луч и каким человеком, мужчиной он станет. Новым, чутким взором принялась она читать строки о Ребёнке в середине стихотворения, которые девочкой, не успев ещё повзрослеть, воспринимала слишком поверхностно (они казались ей чересчур обычными, не такими волшебными, как райские видения начальных строф: радуга и роза, во́ды в звёздную ночь, единственное, особенное дерево и единственный цветок, фиалка, у ног).</p>
   <p>Её особенное внимание сейчас привлекли две идущие подряд, друг за дружкой, строфы о Ребёнке. Первая из них (VII) начинается со слов: «Узри Ребёнка средь даров земных». В ней описано, как он заранее примеривается к различным церемониям и ролям, что уже начертал в своём плане, или «грёзе человечьего житья». Как актёр, он готов участвовать в свадьбах и похоронах, в праздниках и шествиях скорби, — это перекликается, конечно, с семью возрастами-ролями человека из знаменитого шекспировского монолога. Кроме того, это напоминает, если честно, и социологическую проповедь Гидеона. Но вот следующая, VIII строфа, которую Кольридж, друг и критик Вордсворта, находил неубедительной и пугающей<a l:href="#n_109" type="note">[109]</a>, — представляет собой целую вереницу метафор, описывающих жизнь души при посредстве понятий бездны и заточения в земных оковах. Ребёнок — к неудовольствию и недоумению Кольриджа! — превращается в мудреца и пророка:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Ты, чья таит премаленькая внешность</v>
     <v>Души могущество, безбрежность;</v>
     <v>Философ, тайн предсущных приобщенный,</v>
     <v>Глаз зрячий средь слепых, что в сне глухом</v>
     <v>Читает в бездне вечной и священной</v>
     <v>В неё вселённое божественным умом;</v>
     <v>Великий и благой дитя-пророк,</v>
     <v>Кто ясно столь постигнуть смог</v>
     <v>Те истины, которые нам скрыты</v>
     <v>В тьме нашей жизни и в гробу земном…</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Внезапно Стефани открылось, что сквозной образ «бездны» в этой строфе — часть вордсвортовского представления о тьме, которой объята жизнь и мысль. И что своей правдивостью это представление не уступает описанию человеческих обрядов и ролей в строфе предшествующей, строфы колеблются, как чашки весов. И сходятся вместе, уравновешиваются в заключительных строчках VIII строфы, где поэт уверяет Ребёнка, что по мере взросления, с годами благословенное облако вокруг него развеется:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>…Благая участь станет бесполезна.</v>
     <v>Твоя душа свой груз земной возьмёт,</v>
     <v>А тело — груз обыденных забот,</v>
     <v>Тяжеле стужи, глубже жизни-бездны!</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>«Вечная бездна» — во́ды Книги Бытие становятся бездной, глубиной, которой достигает корень, пытаясь преодолеть своё заточение, груз земных забот и холодов. Стефани как раз доросла до понимания того, насколько «обыденные заботы» могут отяготить человека. Строки поэта тронули её (как в своё время в родильном отделении тронула точностью мысль — «погрязла в биологии»). Она почувствовала высокую радость оттого, что поняла: земные роли ребёнка-актёра сложно соразмерены с земным заточением и вечной бездной. В этой идее, в этом объяснении была какая-то удивительная свобода! Стефани посмотрела на часы, поняла, что записать или даже получше обдумать уже не удастся. Несколько минут назад ей чудилось, что это было какое-то откровение, явление истины. Теперь кажется — простая, хотя и верная догадка…</p>
   <empty-line/>
   <p>Маркус спустился вниз вместе с Уильямом. Миссис Ортон выпрямилась в кресле, растопырила толстые колени.</p>
   <p>— Ну наконец. Давай-ка его мне сюда. Посмотрю, хорошо ли ты его обслужил.</p>
   <p>— Всё у него в порядке. Я его держу. Погуляю с ним по дому.</p>
   <p>— Говорят, дай ребёнка.</p>
   <p>— Может, не надо? Я с ним похожу.</p>
   <p>— Откуда тебе понимать, как младенца удовольствовать? Думаешь, удобно ему? Ты посмотри-ка на себя. Локти торчат во все стороны. Бестолковый из бестолковых.</p>
   <p>Маркус отступил к подножью лестницы, не хотелось отдавать ей Уильяма. У неё посередине кисейной манишки — брошь с несколькими тряпичными чайными розами, острая булавка торчит вперёд. Маркусу не хотелось уступать Уильяма, чтоб она не увидела, какие там фокусы с подгузником. Не хотелось, чтобы Уильяма притиснули к этой булавке.</p>
   <p>— У него всё хорошо, — повторил Маркус. — Хорошо.</p>
   <p>— Это какой же упрямец! Вот что я тебе скажу. Всем ты уже надоел здесь своими закидонами! — рассвирепела миссис Ортон. — Суёшь свой нос, где тебя не просят, строишь из себя важную особу. А как до дела дошло, грязного подгузника испугался? Может, пора тебе уже к мамочке обратно вернуться, а, переросток? Дрейфишь обратно-то? А знаешь почему? Потому что к делу она тебя приставит. Будь это мой дом и моя воля, ты б у меня живо отправился на заработки. Вон какой, весь белый да нежный, как девица. Неженка и есть! Но пальца в рот тебе не клади, откусишь. Ну-ка, отдавай ребёнка, покуда худого ему не сделал! Что это ты так долго возился наверху?</p>
   <p>— Всё я хорошо там сделал. А вы могли бы и сами, между прочим, подняться наверх да его переодеть. Я знаю, вы ходите вверх-вниз по лестнице, когда никто не видит. Больной вы только притворяетесь.</p>
   <p>— Ах, ты ещё и оговариваешься?! Ну, теперь уж мне ничего не остаётся, как отобрать его у тебя!..</p>
   <p>К ужасу Маркуса, она извлекла своё грузное тело из кресла и медленно, вперевалку направилась к ним. Маркус стоял бесполезно, прислонясь к балясине: прижать к себе Уильяма покрепче он не решался. А миссис Ортон, подвалив сбоку, вцепилась в плечи ребёнка своими сизыми пальчиками. Маркус не отпускал. Миссис Ортон потащила изо всей мочи, однако вдруг забуксовала на коврике — и грохнулась на каменный пол (отпустив при этом малыша). А хватка Маркуса успела ослабнуть чуть раньше…</p>
   <p>Маркус присел на ступеньку лестницы. Ребёнок лежал у его ног, недвижный.</p>
   <p>Миссис Ортон принялась неуклюже барахтаться, как выброшенный на берег кашалот, и стонать, и охать, и браниться.</p>
   <p>В эту самую минуту в переднюю вошла Стефани. В уме у неё рассеянно вертелось, что в «Оде» отразилось учение Платона о предсуществовании души… каждая клеточка тела, однако, беспокоилась об Уильяме…</p>
   <empty-line/>
   <p>Ужасный, невозможный миг… Но вот уже Стефани, отшвырнув свои книжки, подхватила на руки сына. И тот — опамятовался — заголосил.</p>
   <p>Кричала и миссис Ортон: мол, она совершенно уверена, что опять сломала ногу, боль ужасная, скорее вызывайте врача! И во всём виноват этот олух царя небесного, которому давно пора дать укорот, привык, что все перед ним тут ходят на цирлах! Врача, скорей врача, я не выдержу!</p>
   <p>— Маркус, помоги ей подняться, пожалуйста.</p>
   <p>— Не могу.</p>
   <p>— <emphasis>Господибожемой!</emphasis> Подержи хоть ребёнка.</p>
   <p>— Я б не доверяла ему с ребёнком-то. После того, что… ох… приключилось.</p>
   <p>Стефани, сжав зубы:</p>
   <p>— Можете встать, если дам руку?</p>
   <p>— Нет, нет!</p>
   <p>— Сейчас принесу подушку. И вызову врача.</p>
   <empty-line/>
   <p>Позвонив по телефону и бросив подушку лежащей на полу миссис Ортон, Стефани наконец забрала у Маркуса малыша. Уселась, бережно обняла, прижала к груди. Её била дрожь. Сердце стеснилось страхом, виной и отчаянием. Ладони сделались мокрые.</p>
   <p>— И что это на нём за подгузник? Если так можно назвать. Где клеёнчатые трусики? Кто его вообще переодевал?!</p>
   <p>— Я.</p>
   <p>— Эх, <emphasis>Маркус, Маркус</emphasis>. Ну как же так можно?.. — Она зарыдала.</p>
   <p>Маркус ушёл наверх и закрылся у себя в спальне.</p>
   <p>Миссис Ортон продолжала лежать на полу, охая и извергая брань. Явился врач: переломов у неё нет, пара ушибов. Стефани с врачом отвели её наверх, в спальню, уложили в постель.</p>
   <p>Врач осмотрел ребёнка: ссадинка на виске, но вроде бы вполне здоров и весел.</p>
   <p>Стефани целовала висок и плакала. Есть что-то прискорбное в первой ране на новенькой, нежной коже.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>13</p>
    <p>Мумички</p>
   </title>
   <p>— Бывают ли у тебя сны? — спросил у Маркуса психиатр Ройс, по обыкновению.</p>
   <p>— Я увидел плохой сон, после того как уронил ребёнка.</p>
   <p>— Можешь его рассказать?</p>
   <empty-line/>
   <p>В этом сне все сидят в кружок на обитых тканью стульях, касаясь коленками. Играют в игру; его упорядочивающий ум условно назвал это «групповая игра», в подробности не вникая, то ли «музыкальные стулья», то ли «передай посылку». А может, это одна из тех непристойных игр, где коленками или носами передают какой-нибудь предмет или теннисный мячик между ухом и подбородком запускают и стараются не уронить. Все люди в этом сне как будто окоченевшие и словно обёрнутые тканью, с тычущимися, скрытыми под юбками коленками, в толстых передниках. Коленками они касаются. Он тоже играет в эту игру. И он потерял предмет, неизвестно какой, который все передают.</p>
   <p>И вдруг он понимает, что он сам и есть этот пропавший предмет, он между ними посерёдке, припал к земле, притаился, а они надвигаются на него, как в детской песенке-игре про фермера, который выбирает жену, а жена — ребёнка, а ребёнок — няню, а няня — корову, а корова — собаку. Только они не дети, а старухи, и на строчке «А теперь мы все собаку побьём!» они дружно обступают его, шурша и шаркая, и встают на него коленками. Головы у них без лица, потому что полностью окутаны белыми ватными волосами, мягкими, как серые волокна, что опутывают кактусы.</p>
   <p>А потом они вдруг начинают крутиться на месте разом, эти старухи, — сматывать с себя полосы навроде бинтов или какой-то иной мерзопакостной материи, и вместе с полосами сходит, распадаясь, их плоть. Он определил их тоже условно — «мумии», но прозвал почему-то по-другому — <emphasis>мумички</emphasis>.</p>
   <p>И вот они крутятся деловито, деловито, и всё, что сматывают с себя как с толстых бобин, — наматывают на него!</p>
   <empty-line/>
   <p>— Меня окружили люди. Вообще-то, это были женщины. Стали меня приминать коленками, вроде как плющить. У них начала разматываться одежда. Я их прозвал «мумички».</p>
   <p>— Тебе не кажется, что это похоже на слово «мамочки»? Может быть, тебе была неприятна идея материнской заботы?</p>
   <p>— Может быть.</p>
   <p>— А почему?..</p>
   <empty-line/>
   <p>На следующей неделе Маркус отправился домой, в Учительскую улочку. В один прекрасный день возник на кухне перед Уинифред и сказал просто: «Я вернулся» (как будто в этом и впрямь ничего необычного). И она приготовила тушёного цыплёнка в его честь; а Билл долго тряс его руку, придя из школы; но многих слов от Маркуса не дождались, он молвил только: «Мне нравится белый цвет. Вернулся домой, а стены белые. Хорошо».</p>
   <p>Стефани, несколько растерянно, принялась размышлять о том, что её деликатность, а также терпение Дэниела, профессионализм психиатра Ройса и материнская любовь Уинифред на поверку оказались не так действенны, как зловредность миссис Ортон и грязный подгузник! Маркус выполз из своей раковины, чувствовала Стефани, выполз на столько, на сколько вообще умеет. Но — кто же подержит на руках Уильяма, если всё-таки захочется попробовать записать мысли об «Оде бессмертия»?</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>14</p>
    <p>Фигуры речи</p>
   </title>
   <p>Это было в дни Александра в Лондоне, в Блумсбери…</p>
   <p>Проучившись и проучительствовав более тридцати лет, Александр очутился, впервые, в <emphasis>не</emphasis>образовательном учреждении, где человеку полагались кабинет, секретарша, приличная зарплата, но мера самостоятельности сильно зависела от должности, а поведение — от добровольно признаваемых правил. Этим учреждением была небезызвестная Британская вещательная компания. Должность его именовалась «постановщик-консультант»; впрочем, выпускать разговорные передачи или радиопостановки в его задачи не входило. От него ждали «свежих идей». Каковые несомненно можно было почерпнуть в знаменитом трактире Георга, посиживая за кружкой пива с поэтами, странствующими преподавателями университетов, да и просто с разными занятными господами.</p>
   <p>Кабинет Александра располагался в Радио-доме, в районе Мэрилебон. На службу он ходил пешком, обитая по соседству, в Блумсбери. Жил он на положении гостя-арендатора в обширной квартире; съёмщиком квартиры был его приятель Томас Пул, который раньше преподавал в учительском институте в Йоркшире, а теперь работал в лондонском Институте Крэбба Робинсона<a l:href="#n_110" type="note">[110]</a>. Сам Александр с детства жил <emphasis>по чужим комнатам</emphasis>: сперва, мальчиком, — при частной приготовительной школе, потом — при частной средней школе, далее в студенческой комнате в Оксфорде и наконец — в бытность учителем — в утлой комнате-башенке школы Блесфорд-Райд. Добавьте к этому наезды к родителям, которые, держа гостиницу в Уэймуте, отправляли его в первый попавшийся номер. Вот и получается, что жил он всегда одиноко и бесприютно. Поселясь же с семьёй Пулов, он — несмотря на бедноватость тогдашней обстановки (куцые занавески, деревянные ящики из-под чая, ловко превращённые в овощные лари) — получил вдруг ощущение обычной, домашней жизни и уюта, которого ещё не испытывал.</p>
   <p>Многоквартирный дом из красного кирпича находился между Тотнем-корт-роуд и Гауэр-стрит; окна — подъёмные створчатые, обрамлены натуральным камнем; двери — деревянные, красно-коричневые — с ручками полированной латуни. Этакий эдвардианский солидный дом, предназначенный для городского житья семей с одним-двумя слугами. Когда Пулы въехали в квартиру, оказалось, что в кухне сохранились звонки для прислуги: в настенном ящичке за стеклом — крошечные диски, каждый из которых, когда рядом на стене звенел звонок, умел светиться, указывая, куда именно вызывают: гостиная, спальня хозяев, детская (гласили названия комнат под дисками). Не вполне ясно, каким именно помещениям что соответствовало, проводка звонков не работала. Всего в квартире имелись четыре большие комнаты и четыре малые, вход во все — из длинного тёмного коридора. Владения прислуги — кухня, кладовая и клетушка-спаленка — глядели окошками в колодец двора, отделанный белыми плитками в желтоватых потёках; таких окошек, оживлявших стенки этого глубокого колодца, со всех сторон было много, в жаркие дни они разом открывались, так что плясало в колодце эхо музыки и голосов. Квартира Пулов была под самой крышей здания, на шестом этаже. Большие комнаты выходили на улицу, в их эркерных окнах — макушки лондонских платанов, стаи голубей, а в последующие годы — над крышами противоположных домов — станут неодолимо-геометрично вырастать таинственные цилиндры и диски строящейся Почтовой башни<a l:href="#n_111" type="note">[111]</a>. Комната Александра помещалась в дальнем от кухни конце коридора. Тихая, просторная, не загромождённая мебелью. Большого скарба с собой он не привёз, так как поселился здесь временно. Правда, на белые стены понавешал изрядно: несколько старинных, забранных под стекло в рамочках, театральных плакатов; репродукции любимых картин — «Мальчик с трубкой» и «Семейство комедиантов» Пикассо; фотография «Данаиды» Родена; афиша его собственной первой пьесы «Бродячие актёры», ну и, конечно, афиша лондонской постановки «Астреи» — портрет Елизаветы I, принадлежавший Дарнли, в роскошной окантовке красных тюдоровских роз. Были и две, совсем маленькие, репродукции Ван Гога — подсолнухи и соломенный стул. В Кембридже Фредерика в это время прочла в романе Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед», как Чарльз Райдер, устыдясь, снимает репродукцию подсолнухов и ставит на пол лицом к стене. Александр же теперь, что ни день, всё больше поражался и восхищался этими подсолнухами: как мог он столько лет смотреть на них и не видеть, не понимать? Репродукция, правда, неважнецкая, иззелена-жёлтая, в отличие от более чистых жёлтых красок оригинала. Покрывало на постель Александр постелил своё, приобретённое в Провансе: тёмный геометрический цветочный узор на густо-жёлтом, как яичный желток, фоне. Занавески он вместе с Пулами выбрал самые обычные, тоже жёлтые, в цвет более-менее попали. Итак, жёлтой и белой была эта комната, лишь палас на полу был сер…</p>
   <p>Он переехал в Лондон, словно поддаваясь примеру удачливых провинциальных писателей или их удачливых героев. Эти герои в финале очередного «аналитического» романа, воспевающего моральные ценности рабочего класса и душу жителей английского севера, со страшной скоростью устремляются на юг, в шумную столицу. За ними следуют обычно и авторы. Кстати, Пулы тоже вполне намеренно превращали себя в столичных жителей. Почти всё, что связывало их с родной провинцией — гарнитур из дивана и двух кресел, пушистые ковры «вильтон», книжные шкафы со стеклянными дверцами, семейное столовое серебро, — было сознательно оставлено ими позади. Элинора Пул сказала Александру, что самое восхитительное в этой квартире — её вытянутость, комнаты устроены в один ряд, без затей, и сами по себе <emphasis>незатейливы</emphasis>. В любой из них можно спать, есть, работать. Везде постелили удобные безворсовые паласы серебристых и серых оттенков, обрезанные и обмётанные точно по размеру комнат; стены покрасили белым; на окна повесили обычные занавески с геометрическим узором. Столяры изготовили на заказ простые и элегантные комоды и открытые полки. У детей были яркие финские одеяла — красное, синее, жёлтое. В квартире висели репродукции абстрактных полотен Бена Николсона<a l:href="#n_112" type="note">[112]</a>, плакат выставки Матисса. Всё это Александру нравилось.</p>
   <p>Нравилось ему и такое новое для него богатство их пищевого обряда. Первое живое впечатление от ближайшей улицы, Гауэр-стрит, совпало с книжным — от Глауэр-стрит у Генри Джеймса, — непрерывный ряд серых георгианских зданий, с голосящими машинами у подножия. Но к счастью, ежедневно направляясь пешком на работу в Радио-дом Би-би-си, он открыл для себя и великолепие других улиц, а именно Гудж-стрит и Шарлотт-стрит. Все эти итальянские бакалейные лавки с их запахами сыров, салями и винных бочонков; еврейские пекарни, источавшие тёплый коричный и маковый дух; кипрские зеленщики с горами свежих овощей, каких не отыщешь на севере — баклажаны, фенхель, артишоки, цукини, сияющие, зелёные, лиловые, солнечно-глянцевые. В потрясающей кулинарии Шмидта можно было приобрести кислую капусту из деревянной бочки, чёрный ржаной хлеб «памперникель», немецкие колбасы и колбаски любого сорта и калибра, а также заказать маленькую чашечку чёрного кофе с огромным эклером. Расплачивались там по запискам, у центрального прилавка, где за кассою чрезвычайно прямо восседала дама с усиками, в чёрном платье с кружевом. В итальянской бакалее «У Беллони» высокий продавец Луиджи, тараторя с одинаковой скоростью по-итальянски и на кокни, развешивал в бумажные кульки маслины и оливки, в совсем крошечные пакетики — пряные скрученные «лепестки» мускатной шелухи, а в более основательные пакеты из вощёной бумаги, завязывая их сухой соломиной, — головки сыра моцарелла. Это была городская, притом международная стихия и как бы находившаяся вне времени. Вместе с тем это была деревня, в которой он сразу же почувствовал себя своим.</p>
   <p>То были дни начала деятельности знаменитой кулинарши Элизабет Дэвид, которая научила целое поколение, обладавшее здоровыми зубами, но лишённое малейших начатков гурманства, понимать, что такое вид, запах и вкус настоящей еды, и эту еду готовить.</p>
   <p>Жизнь Александра в этот период озарилась светом культуры и учтивости благодаря беспрестанным разговорам с Элинорой Пул о кулинарных книгах Дэвид и о соблазнительных рецептах, живших на их страницах. Закупал он и провизию для Элиноры; приходя домой, всё время что-то извлекал на кухне из своего портфеля, то коробочку свежеслепленных равиоли, то свёрток с мягким пармезаном, то ванильную палочку. Каждый день готовилось новое очаровательное блюдо: макрель с фенхелем, тушёные кальмарчики с овощами и рисом, пицца из свежеподнявшегося теста. Было что-то восхитительное в этих прихотливых земных дарах посреди большого города. Как без обиняков сказал Т. С. Элиот в «Заметках к определению культуры», тот или иной народ должен не только иметь пищи в достатке, но и исповедовать свою, определённую кухню.</p>
   <p>Первоначальные попытки тактично не питаться вместе с семьёй хозяев, не сидеть с ними подолгу за столом, дать им это <emphasis>семейное уединение</emphasis> он вскоре оставил. Ибо заметил, что Пулы ведут свою повседневную жизнь на редкость церемонно, даже обрядово, и понял причину: они живут во взаимной опаске.</p>
   <p>Томас, подобно Александру, во время постановки «Астреи» в Лонг-Ройстон-Холле оказался потерзан любовной страстью. Антея Уорбертон тихо и незаметно избавилась от его ребёнка летом 1953 года. Находясь вместе с ней в Ма-Кабестань, Александр ни разу не слышал от неё сожалений или жалоб по поводу её романа с Томасом. Если уж на то пошло, она вообще ни разу не произнесла имени Пула, ни словом на него не намекнула. К тому моменту, когда Томас и Александр стали обсуждать поселение Александра в квартире в Блумсбери, отчётливой несчастности в Томасе уже не чувствовалось. Сидя с Александром в пабе «Маленький Джон», что в Лоу-Ройстоне, Томас сказал: если б Александр счёл возможным пожить у них в Блумсбери, они были бы этому очень рады, — присутствие в квартире гостя, человека со стороны, возможно, сняло бы небольшую напряжённость, которая, как ни верти, висит между ними. Элинора «никак не может забыть про события прошлого лета». Александр не решился осведомиться, каковы нынешние чувства самого Томаса; привычка к благоприличному английскому молчанию возобладала. Приятели поговорили о взглядах Ливиса на истинную поэзию, о критериях объективной оценки в искусстве, о возможном телевизионном будущем образования, а напоследок о том, как станут скучать в Лондоне по йоркширским вересковым пустошам… Томас Пул, что ни говори, был для Александра самым близким подобием друга…</p>
   <empty-line/>
   <p>Сперва Александр думал, что церемонность обращения исходит от Элиноры. Со стороны могло показаться, будто изо дня в день она старается «умиротворить» мужа, представая славной женой и хозяйкой. Да, она говорила о своих открытиях <emphasis>Александру</emphasis> — о механической тёрке-овощерезке в кулинарном магазине мадам Кадек на Грик-стрит, об итальянском пудинге из сливочно-творожной массы, куда добавлено чуть рома и кофе, да-да, в пыль измельчённого кофе. Но это всегда преподносилось так, словно все эти вещи придумывались, приобретались, готовились для <emphasis>Томаса</emphasis>. Показывая Александру сыр дольчелатте с прожилками голубой зелени, мягкий, в меру зрелый, не приобретший ещё аммиачного духа, она говорила: «Вот, Томас как раз такой любит!» Или об анчоусах, купленных из бочки с тёмным рассолом в греческом магазинчике: «Сама я не люблю анчоусы, но Томас к ним приохотился».</p>
   <p>Эту попечительность, подумал Александр, можно расценить и как невнятный, но настойчивый укор. Подчёркнутая забота проявлялась и в том, как детей мягко, но неукоснительно удаляли из всех мест в квартире, где «папа работает» или «собирается работать». Детей у Пулов было трое: Крис восьми, Джонатан шести, Лиза трёх лет; мальчики имели квадратный лоб, белокурые волосы и прямую линию рта, в точности как у Томаса; а у девочки были бесцветные мелкие кудряшки, Александр почему-то подумал о мышке с её темновато-бледной шкуркой, но потом сообразил, что слово «мышиный» применительно к волосам лишено каких бы то ни было живых ассоциаций. Играть на улице у детей возможности не было, и в квартире они жили так же церемонно и чинно. В школу и детский сад их отводили через сквер Рассела; а прогулки их были в парке на площади Блумсбери, где они с важным видом катались на велосипедах и собирали опавшие листья. Александр понимал в детях слишком мало, чтоб оценить, насколько редко они ссорились. Видя их поделки и художества, Александр вспомнил, что Элинора раньше работала учителем рисования. Один из их коллажей был мерцающий дракон (с вполне реалистичными телесными ноздрями из медицинского пластыря), чьё сверкающее, в блёстках и бусинах, извивистое тело занимало всю кухонную стену, и клубился над ним дым из шерстяной пряжи. Всё, что они изготавливали, от украшенного торта до пингвина из папье-маше, торжественно преподносилось Томасу для одобрения. «Посмотри, что <emphasis>мы</emphasis> сделали!» — говорила Элинора мужу, подчёркивая голосом это «мы» и как бы отделяя его, Томаса, в сторону. Александру — зрителю и свидетелю — та же фраза говорилась без ударения на слове «мы».</p>
   <p>Ответы Томаса были так же церемонны. Он благодарил Элинору за прекрасный обед, не общими, а вполне вдумчивыми и конкретными словами, показывая, что понимает, сколько труда затрачено на протирку супа, приготовление сложного соуса, нарезку и красивую выкладку салата к определённому часу. Он говорил с детьми об их картинах и поделках, предлагал им планы увлекательных вылазок — в зоопарк, в зал часов Британского музея, зал кристаллов Музея науки. Для детей жизнь была полна дива.</p>
   <empty-line/>
   <p>Однажды утром за завтраком Александр ясно осознал, что в этой квартире всё общение происходит вокруг — и даже осуществляется посредством — вещей. Он совершенно не представлял, что Элинора думает о Томасе, об Антее, о нём самом, но зато знал в точности, что думает она о картофеле, кофе и красном вине. Сам же он настолько привык облекать вещи в слова, что трудно ему было увидеть или потрогать вещь, без того чтобы в сердце своём не назвать её словом или не сравнить с другой вещью, тоже словесно.</p>
   <p>У него, однако, было смутное чувство, что возможно представить и другое положение дел, когда это оживлённое называние и сравнение вещей не является таким уж сильным биологическим императивом, каким оно может показаться человеку, не склонному к рефлексии. Пытаясь воплотить в слове образ художника, который и сам умел выражать мысли выпукло и отчётливо, он постиг: вещь можно увидеть прежде, чем её выскажешь, после чего и слова уже не нужны.</p>
   <p>На завтрак были мюсли со свежими фруктами и йогуртом, кофе (свежезаваренный в эмалированной, двухэтажной, тёмно-зелёной, с золотыми ободками французской капельной кофеварке), круассаны, неподсоленное масло, домашний джем. Фрукты менялись по сезону: тёмно-бордовые вишни, золотисто-зелёные ренклоды, восковато-золотые в крошечных пятнышках груши, сливы-венгерки, чёрно-лилово-сизые. Он смотрел, как Элинора раскладывает фрукты на блюде, потом стал исподволь приглядываться к самим фруктам и йогурту. Йогурт Элинора выращивала в широкой белой чаше, накрывая муслиновым покрывальцем, украшенным по краям для веса стеклярусом. То было в дни, когда англичане не имели о йогурте понятия (и, разумеется, никому его не доставляли домой в пластиковых стерильных коробочках с яркими наклейками, заодно с молоком). Александр подумал: йогурт — это культура, которая растёт в белой чаше, имеет собственный отдельный белый цвет, представляет собой творожистую, забористо-кисловатую на вкус, лоснящуюся массу. Йогурт — живее, чем не вполне ещё умершие сливы, с их дышащей кожицей и зародышем, притаившимся внутри косточки. Стол с завтраком являл собою натюрморт, <emphasis>мёртвую натуру</emphasis> и одновременно <emphasis>живую</emphasis>, благодаря лёгкой жизни фруктов и культуры. Томас предложил Элиноре бледно-жёлтое масло; Элинора взяла кофеварку; Александр сбросил йогурта в свои мюсли, в прашные хлопья и семена. Два лимона усиливали цвет слив.</p>
   <p>Как подобрать верное слово для цвета сливовой кожицы? (Возникал, правда, дальнейший вопрос: зачем пытаться его подобрать, почему не просто смотреть или съесть с наслаждением? Александр не стремился на этот дополнительный вопрос ответить, по крайней мере сейчас. Простой факт в том, что лимоны и сливы в совокупности создают сочетание цветов и форм, которое он воспринимает с удовольствием; удовольствие это настолько соприродно человеку, что трудно его не заметить и не попытаться понять.) Основная загвоздка — в точности обозначения, в наличии необходимых прилагательных. Достаточно ли у нас слов, синонимов, подходящих синонимов к слову «лиловый»? Каким цветовым прилагательным обозначить сероватый, а может быть, белёсый, или серебристый, или туманисто-пепельный, или туманно-дымчатый оттенок поверх лилового глянца? Каким словом описать тёмный тон или оттенок в той тесной чернилистой бороздке, что пролегла от стебельковой ямки к овальному окончанию плода? И вот ведь какая занятная штука выходит с прилагательными, эпитетами: в прозе, равно как и в стихах, они воспринимаются обыденным сознанием как признак невнятности, приблизительности, тогда как в своём лучшем виде они как раз нечто противоположное — инструмент для тонкой и точной, филигранной работы.</p>
   <p>Писатель, преследующий цель неприукрашенного спонтанного изображения, может сказать: слива, груша, яблоко — и путём простого <emphasis>называния</emphasis> этих вещей создать в мозгу каждого читателя свою, этому читателю угодную, картинку. Один увидит сливу сорта «виктория», матово-томатную, с проглядывающей желтизной, другой — круглую сливу, охристо-жёлтую, а третий — маленькую, тугую, исчерна-лиловую сливу «да́мсен». Если же автор захочет поделиться собственным представлением о более конкретной сливе, ему придётся дополнить «сливу» словами, которые будут уточнять образ, одновременно исключая другие образы, например «матовая, исчерна-лиловая, овальной формы, с выраженной бороздкой».</p>
   <p>Чтобы описать наружно-дымчатый оттенок этой сливы, можно использовать выражение «восковой налёт», и в сознании любого умного читателя возникнет мысль о том, что лиловый глянец сливы как бы подёрнут сверху иным тоном, мягким, матовым. Можно говорить «мясистая часть плода», и это выражение не будет метафорическим, как не были поэтической метафорой слова «налёт» или «бороздка» (так, «бороздка» есть не что иное, как указание на некоторую характерную неровность поверхности). Но наше сознание соединяет, машинально и беспрестанно, разные вещи, создавая и настоящие метафоры: мясистая часть плода начинает отождествляться с человеческой плотью, пушистая кожица — ассоциироваться со щекой спелой, созревшей девы, бороздка или ложбинка сливы (при всей простоте слов «бороздка» и «ложбинка») — с бороздками, неровностями и ложбинками человеческого тела… Ближайший оттенок, который в поисках точных слов для лиловости сливы сумел подобрать Александр, — цвет в тёмной центральной точке свежего, расцветающего человечьего синяка. Но ведь сливу никто не может наградить синяком, и <emphasis>быть</emphasis> синяком она тоже не может, как не может быть и человеком. Посему Александр решил воздержаться или попробовать воздержаться, думая об этой сливе, от человеческих слов.</p>
   <p>С другой стороны, он тихо порадовался сложному каламбуру, который столь удачно обнаружил, соположив йогуртную культуру с культурой завтрака и собственными раздумьями о рецепте культуры Элиота и рецептах Элизабет Дэвид. Вначале сам язык — а затем и он, Александр, вдумчиво, — объединил: культуру бактерий и культуру растений, человеческие культурные артефакты и законы сознания. Какой-нибудь мыслитель эпохи романтизма — сторонник теории органической метафоры, — поди, заявил бы, что каламбур из разных значений слова «культура» отражает саму суть <emphasis>роста</emphasis> как главного условия жизни любого отдельного существа или коллективной сущности, от бактерии до человеческого языка и общественного организма. Александр оценивал своё озарение скромнее — как удачную аналогию, что, впрочем, не так уж мало, если учесть, что аналогия — один из важнейших способов мышления, без которого оно невозможно. И всё-таки… всё-таки ему не давало покоя… как знать, не подобрался ли Винсент, красками, к жизни сливы ближе, чем он, Александр, всеми этими словесами? В живописи и метафора, и называние вещи — иные, чем в языке.</p>
   <empty-line/>
   <p>Язык может сравнить сливу с цветом ночного неба, или с горящим углем (если представить, что пламени не видно), или с заветным кошелёчком, в котором заключён самородок косточки. А может пожелать ввести абстракцию, отражение, но не зеркальное, а в виде рефлексии. Например, язык говорит, что человек «уходу должен рад быть, как приходу, — после чего добавляет: — Всему надо созреть!»<a l:href="#n_113" type="note">[113]</a> Красками тоже можно прибавлять смыслы. Гоген из двух груш и букетика цветов делает женский портрет<a l:href="#n_114" type="note">[114]</a>. Рене Магритт превращает хлеба в камни, а камни в хлеба, благодаря этому сходству случается чудо. Картина Ван Гога, изображающая жнеца в горниле белого света, среди волнующихся хлебов, тоже говорит, на своём языке: «Всему надо созреть». Но эта разница, это расстояние между красками и словом завораживало Александра! Краски заявляют о себе как о силе, устанавливающей аналогические, своего рода метафорические связи — между лиловым пигментом на плоской поверхности холста и утверждением «Это слива», между жёлтым пигментом и фразой «Это лимон». Таким же способом краски нам говорят: «Это стул», «Это стол с завтраком». Эти метафорические связи ещё более укрепляются благодаря особенностям мазка, мастерству художника, неповторимой <emphasis>печати</emphasis> его сознания: «<emphasis>Моя</emphasis> слива, <emphasis>мой</emphasis> лимон, <emphasis>мой</emphasis> стол, <emphasis>мой</emphasis> стул»; укрепляются и становятся силовыми линиями художественного зрения. Невозможно <emphasis>не</emphasis> задуматься и о дистанции между красками и вещами, красками и жизнью, красками и действительностью (которая включает в себя и другие полотна).</p>
   <p>А вот расстояние между словами и вещами, словами и жизнью, словами и реальностью настолько смазано, что впору и подзабыть о нём (как многие, собственно, и делают). Картина-обманка может вызывать восхищение, если она умело создаёт свой подражательный эффект. Словесное же произведение не умеет быть такой обманкой, создавать приятное возбуждение или щекотку чувств, воздействуя реализмом поверх реализма. Язык обегает, обтекает, проницает и пропитывает вещи, и всем известные, и придуманные, с такой лёгкостью, какая краскам и не снилась. Ни один живописец ещё не написал картину «Клади яблоки себе в корзинку, бери сколько хочешь, не стесняйся». Ни один ещё человек не увидел сад в Комбрé, по которому гуляет бабушка маленького Марселя<a l:href="#n_115" type="note">[115]</a>, парижский пансион мадам Воке, где обретается бальзаковский отец Горио, поместье Холодный дом у Диккенса или загородный особняк Фонз из последнего романа Генри Джеймса — настолько же наглядно, воочию, как Жёлтый дом Ван Гога, или юных фрейлин-менин Веласкеса, или задумчивых женщин Вермеера, омытых светом молчания и бесконечно погружённых в чтение писем. Скользя взглядом по страницам книги, мы испытываем особенное чувство: да, видим, но только в воображении, как нечто ненастоящее, невсамделишное. Даже те, кто вместе с Джейн Эр влюбился в мистера Рочестера или впал в тоску вместе с мадам Бовари, при всём желании не могут вообразить этих фантомов с такой же яркостью, с какою видят — в отдельности — навсегда поселившиеся в душе живописные образы — Саскии или Берты Моризо с полотен Рембрандта и Мане. Мы отдаём себе полный отчёт в том, что литературные герои состоят из слов, точно так же как подсолнухи — из пигментов, но слова — наша общая валюта. Слова даны всем. Всякому ли удастся написать яблоко — большой вопрос. Между тем высказать мнение о том, почему Элиноре нравился живой йогурт, или почему молодой Пруст был неврастеником, сможет любой. Ведь слова менее подлинны и более непосредственны.</p>
   <p>Мы чётко понимаем, что краски — это не тугая мякоть сливы. А вот то, что наш язык не совпадает с миром, не подражает ему простыми способами, для нас не столь очевидно. Когда живописцы с имитации яблок переключились на исследование природы самого зрения, красок и холста, наступил культурный шок. Однако <emphasis>тошнота</emphasis>, которую почувствовал Жан Поль Сартр, обнаружив, что не может посредством языка описать корень каштана, — шок иного рода. (Следует заметить, что, хотя он и не сумел логически объяснить существование корня или охарактеризовать его с помощью существительных и терминов цвета, он, по крайней мере, изобразил его метафорически: человек, воспринимающий мир как бессвязность, всё же привязал корень к миру — образами тюленьей кожи и змеиности.)</p>
   <empty-line/>
   <p>В его собственной пьесе термины цвета тоже ему пока неподвластны!</p>
   <p>И над ранними «Едоками картофеля», и над полотнами Жёлтого дома в Арле витает мысль о доме, но если первый дом — пристанище семейной старины, то второй — воплощение надежды и утопии. Страшась консервативного семейного уклада, живописец Ван Гог бежал от него — и в то же время идеализировал домашний порядок, жаждал этого церемониала. «Едоки» написаны в черноватом северном колорите, «написаны как будто землёй, в которую сами бросают семя»<a l:href="#n_116" type="note">[116]</a>. Крестьяне сидят за столом в тёмной лачуге, не встречаются друг с другом глазами, но крепко связаны между собой; преломляют хлеб, наливают ячменный кофе, поглощены простой, единой жизнью. У полотна есть нравственная идея, это настоящая проповедь в красках о простых потребностях человеческой жизни. Александр, чрезвычайно уважая эту картину, тем не менее пленился другой, небольшой работой арльского периода. На ней стол, накрытый для завтрака, с утварью, приобретённой Винсентом для дома художников юга. Чистое, яркое письмо. Парадокс живой неподвижности вещей, соединённых дружеским контрастом синего и жёлтого цветов. Винсент рассказывает брату:</p>
   <cite>
    <p>Синий обливной кофейник, чашка (слева) ярко-синяя с золотым ободком, молочный кувшин в бледную сине-белую клетку, чашка (справа) белая с синим и оранжевым рельефом, на глиняном жёлто-сером блюде, синий кувшин с красными, зелёными и коричневыми узорами — не то майолика, не то накладной рельеф, ну и, наконец, пара апельсинов и три лимона; стол покрыт голубой скатертью, фон зеленовато-жёлтый; итого шесть разных синих цветов и четыре-пять жёлтых и оранжевых<a l:href="#n_117" type="note">[117]</a>.</p>
   </cite>
   <p>В голове Александра эти цветовые прилагательные пели, складываясь почти в стих, который, впрочем, ему было не сочинить ни в пьесе, ни пьесы помимо.</p>
   <empty-line/>
   <p>Порой он работал дома, то редактируя радиосценарии Би-би-си, то продолжая свою борьбу с терминами цвета. В такие дни существование прочих обитателей квартиры как бы подёргивалось для него сумраком, и это впечатление ещё более усиливалось благодаря расположению комнат. Его дальняя опочивальня — где подсолнухи горели в миниатюре и бледно стоял, исчезая под весом своего кобальтового неба, Жёлтый арльский дом — была хорошо освещена, тогда как основной коридор, без окон, всегда бывал тёмен (хотя надобно заметить — эстетичной, прохладной темнотой). В беспокойные минуты, моргая от света, он выходил в коридор, и весь этот длинный узкий прямоугольник казался ему чуть ли не завеянным густой дымкой. В один из этих выходов он услышал незнакомый для него голос Элиноры, оживлённо и твёрдо говорившей по телефону, вероятно, с какой-то из Томасовых студенток или исследовательниц (предположил Александр): нет, увы, передать ничего не могу, лучше Томасу вы вообще домой не звоните, ведь для этого есть номер рабочего телефона и секретарша, чья работа как раз принимать такие звонки, спасибо, всего хорошего.</p>
   <p>А однажды, в ранний пополуденный час, выйдя, он увидел, неясно и бледно, в другом конце коридора, но идущую сюда — обнажённую женщину с тёмными ниспадающими локонами; медленно и поочерёдно миновала она все открытые двери, бросавшие на неё каждая свой столб света, отчего круги и треугольные плоскости её тела то причудливо озарялись, то прятались до времени в сумрак. Это было полное и уверенное тело, легко державшее равновесие на изящных ступнях, с большой грудью, широкое в бёдрах, но узкое, как будто перехваченное, в местах соединений — талии, щиколотках и запястьях. Самое бледное были груди, высокие, с большими тёмными овалами сосков. Поскольку мозг Александра был совершенно захвачен движением светотени, то и глаз его схватывал прежде всего прелестное, повторное, при выходе из тени, возникновение кругов и овалов, мерцающий лучик на плече, пятно света на поднятом круглом колене, тёмную впадину на внутренней стороне бедра. Эти яркие круги и овалы становились всё ближе, то и дело подвижно меняя границы со своими же причудливыми цветными тенями, подтенками, которыми были — тёмно-лиловое перевёрнутое «Т» между грудями, живые арабески ключиц, исчерна-коричневая, бархатная, треугольная ямка в углублении шеи да плоский треугольник тёмных волос между бёдер, чуть сужавшийся от шагов. Он смотрел, как подымается и вновь наступает босая нога, как вздувается икроножная мышца, как большая ягодичная напрягается сбоку, как качаются яркие локоны. И что это Элинора, разглядел он, право слово, лишь когда коридор оказался ею пройден больше чем наполовину.</p>
   <p>Не дойдя до него, она остановилась, довольно близко:</p>
   <p>— Извини, пожалуйста. Я была в ванной. Шампунь позабыла, вот за ним и отправилась.</p>
   <p>Она стояла и улыбалась. Сколько ж в ней всего, какое исключительное разнообразие, а ведь совершенно нельзя было этого предположить, наблюдая её изо дня в день на кухне, упрятанную в кухонный фартук, с волосами, не распущенными по плечам, а собранными в пучок на голове. Но что-то горькое, пожалуй, в этой улыбке. Она двинулась, почти вплотную, мимо него, в сторону ванной, левой грудью легонько задевая его локоть. И он молча повёл вслед ладонью, притронулся к этой груди. Она тихо вздохнула и снова остановилась.</p>
   <p>— Ты была как видение, — сказал Александр. — Проходя через полосы света от дверей.</p>
   <p>И тогда она сделала шаг назад, и, его обогнув, вступила в его комнату, и встала за порогом, посреди разложенных на полу бумаг, в жёлтом свете от занавесок и картинок. И он тоже шагнул внутрь, и затворил дверь, и стал трогать зачарованно пальцами эти — ровно теперь освещённые — поверхности, округлости, плавные переходы связок, мышц, нежёсткие выступы костей. В голове мелькнули быстрые, не закончившиеся ничем мысли о друге, Томасе Пуле, о церемонности в этой семье, о своём, в общем-то невеликом, интересе к половому сношению, об отваге, которая ей нужна, чтоб стоять вот так, чинно и благородно, в полный нагой рост. Учтивость почти требовала от него взять предложенное. Если не взять, то вообще — как потом встречаться с нею каждый день, как вообще жить дальше в этой квартире? Но если принять её дар — что же будет потом?</p>
   <p>— Ты… уверена?</p>
   <p>Она рот его накрыла ладонью. Он разделся. Они легли под его жёлтое покрывало, чёрная голова Элиноры отрисовалась рядом с геометрическими цветами. Бережно, очень медленно стал он потрагивать и поглаживать поверхности её тела, которые переменчиво светились, пошевеливались под покрывалом, и она тоже бережно, медленно стала прикасаться к нему — и это всё молча, почти лениво, почти рассеянно. Так что когда Александр в неё вошёл, то как будто лишь затем, чтоб всё сделалось ещё ближе, удобнее, целостнее, чтоб последний отросток плоти обрёл последнее, нежное, заповедное пристанище. Впервые в жизни в постели Александр прямо-таки почувствовал, как преодолевается его биологическая неполнота, как двое обретают то, чего им недоставало (кому некоторой части, кому места для этой части), как двое, становясь единым существом, движутся заедино. Он был склонен больше, чем многие другие люди, считать половой акт чем-то нелепым: тебе полагается несуразно подпрыгивать ягодицами, под писк склизко трущейся плоти или стоны воздуха, как из-под поршня… но с этой беззвучной женщиной — лишь мирное, мерное, гибко-согласное хождение с нею, в ней, потом в ней сжало как в мягких тисках, вся она тихонько сотряслась, содрогнулась, снова, снова и снова, и всё это молча, с улыбкой, лишь испаринка у пушистого виска… она будто бы даже и не взволнована. Александр увидел, почувствовал, как всё словно омылось золотом, и в конце один раз тихо вскрикнул, нарушив тишину. А она — еле-еле слышно — стала всхлипывать. Он подумал, одновременно, две вещи: вот для чего я, стало быть, предназначен, и более отстранённо — но это не то, чего я хочу…</p>
   <p>— Ты расстроилась?</p>
   <p>— Нет-нет.</p>
   <p>— А плачешь.</p>
   <p>— Мне хорошо. Очень хорошо. Побудь так ещё немного.</p>
   <p>Он лежал чуть скованно, её тёмная голова была в изгибе его локтя, а другая его рука легонько приткнулась к складочке бедра; какое-то время они дремали. Потом она сказала:</p>
   <p>— Спасибо, ну я пойду. — Спустила ноги с кровати и удалилась из комнаты, в сторону ванной.</p>
   <p>Он чувствовал себя покойно и счастливо. Оглядел комнату, бумаги, картины на стенах и подумал про Винсента Ван Гога, который сообщил брату:</p>
   <cite>
    <p>Порою — так льнут к безмолвным утёсам безнадёжные волны — я чувствую неистовое желание обнять какую-нибудь женщину, типа домашней наседки, но, право же, не стоит искать здесь жизненного устремления, всему виной — чрезмерное возбуждение нервов<a l:href="#n_118" type="note">[118]</a>.</p>
   </cite>
   <p>Свою спальню Винсент написал всеми красками: «…стены бледно-фиолетовые, пол истёрто-тускло-красноватый, стулья и постель жёлтого хрома, подушки и покрывало очень бледные лимонно-зелёные, одеяло кроваво-красное, туалетный столик оранжевый, умывальный кувшин синий, окно зелёное. Видите ли, мне хотелось выразить всеми этими, очень разными тонами <emphasis>полное отдохновение</emphasis>…»<a l:href="#n_119" type="note">[119]</a></p>
   <empty-line/>
   <p>Каковы б ни были намерения создателя этой картины, мало кто считает её воплощением покоя. Винсент несомненно пытался вместить в маленькое пространство <emphasis>всё —</emphasis> все, какие ни на есть, цвета спектра и уравновесить их так, чтобы в клетку этого образа отдыха или сна поймался сам незримый белый цвет, возникающий на пересечении этих цветов. И — раз <emphasis>явного</emphasis> белого тона в картине нет, писал Винсент брату, у неё должна быть белая рама. В том же письме говорит он, что основательные очертания мебели также должны выражать ненарушимый покой<a l:href="#n_120" type="note">[120]</a>. Однако в действительности, из-за намеренных искажений перспективы, подумалось Александру, и стены и потолок, да и картины на стенах, кажется, угрюмо нахмурились, вот-вот рухнут. На кровати — две подушки, в комнате — два жёлтых соломенных стула, словно совместное обитание здесь желательно или возможно. Лёжа на собственной смятой постели посреди бела дня, нагой (вежливо ожидая, пока ванная освободится), — Александр оглядывал всю свою просторную комнату, всем длинным одиночным телом вытягивался в единоличном пространстве…</p>
   <p>Задумался Александр и об огорчении Винсента (пусть и тщательно скрываемом) по поводу женитьбы Тео, рождения племянника. Винсент чувствовал или считал, что чувствует, будто выделение семени при половом акте ослабляет силу живописца. (Даже не беспокоясь о разумных доводах, Александр считал себя заведомо выше этаких наивно-упрощённых представлений.) Однако ощущение собственной отчуждённости от людей тревожило его не на шутку:</p>
   <cite>
    <p>Ах, мне всё больше и больше кажется, что корнем всего являются <emphasis>люди</emphasis>, и хотя мысль о том, что сам ты находишься вне реальной жизни, неизбывно грустна, в том смысле, что гораздо лучше бы работать не красками и гипсом, а самой плотью, производить не картины и дела, а детей, — всё-таки чувствуешь себя более живым, когда подумаешь, что у тебя есть друзья среди тех, кто тоже не погружён в реальную жизнь…<a l:href="#n_121" type="note">[121]</a></p>
   </cite>
   <p>Поначалу, в следующие несколько дней, казалось, что решено продолжать жить так, как будто ничего и не случилось. За ужином, с некоторой насторожённостью, он поговорил с Томасом о преподавании и сделал комплимент — пожалуй, несколько более сдержанно, чем раньше, — Элиноре по поводу яиц по-флорентийски. Ближе к десятидневному сроку он стал замечать, что в домашних обрядах произошло некое изменение. Элинора почти перестала делать или говорить, что делает, разные вещи ради того, чтоб угодить Томасу. Зато начала более прямо спрашивать Александра — без прежнего нервного беспокойства — о его вкусах и кулинарных предпочтениях. Пул начал улыбаться в семейном кругу. Он мог сказать Элиноре, например: «Не зря ты меня, жёнушка, попрекала моим слишком пасторским, заботливым отношением к студентам», — и это было непривычно, потому что с приезда Александра таких личных слов, с такой домашней интонацией не произносилось. Александр зачастил по вечерам в славную таверну «Фитцрой», находившуюся неподалёку, там всегда можно было выпить пива с поэтами; домой он возвращался с больной головой. Однажды ближе к ночи, совершив пищевую вылазку на кухню, он вновь обнаружил Элинору у себя в комнате сидящей на кровати, как и давеча, нагую.</p>
   <p>— Милая, мне кажется… разве это можно?..</p>
   <p>— Да, почему нет?</p>
   <p>— Мне здесь очень хорошо живётся. Я не хочу ничего портить.</p>
   <p>— Ты ничего… ничего не испортишь. Всё только лучше благодаря тебе.</p>
   <p>— Что же именно?</p>
   <p>— Ну, мало ли… — ответила она как-то уклончиво.</p>
   <empty-line/>
   <p>Они снова соединились под жёлтым покрывалом. Как тогда — неспешно, легко, гармонично, беззвучно, при полном удовольствии.</p>
   <p>— Я даже бы не догадался, что ты такая красивая без одежды.</p>
   <p>— Ты <emphasis>правда</emphasis> это подумал?</p>
   <p>— А то как же. Я и сейчас постоянно… думаю. Ты — красивая!</p>
   <p>— Я тебе должна рассказать. Я… не могла… притронуться к Томасу… после истории с той девушкой прошлым летом. Не потому, что он плохо поступил… а потому, что начала себя чувствовать старой… уродливой… ненужной.</p>
   <p>— Ну зачем ты…</p>
   <p>— Я знала, что тебе этот разговор не понравится. Но зато… я себя теперь старой не чувствую! Вот и всё.</p>
   <p>— Что ж, я рад.</p>
   <p>— Я тебя использовала.</p>
   <p>— Все мы используем друг друга.</p>
   <p>— Первый раз я тебя использовала, да. А сегодня снова пришла… потому что…</p>
   <p>— Почему?</p>
   <p>— Первый раз было так чудесно, что мне ужасно захотелось ещё.</p>
   <p>— Вот оно что… — сказал Александр. — А теперь?</p>
   <p>— А теперь… не хочу ничего загадывать… можно я к тебе буду приходить время от времени?</p>
   <p>— Конечно, — сказал Александр. — Разумеется.</p>
   <empty-line/>
   <p>В следующие несколько месяцев жизнь доставляла Александру всё более сильное удовольствие, становясь, однако, всё менее осязаемой. После он вспоминал это время в чистых красках, основных цветах спектра, которые, однако же, представали чуть размытыми, приглушёнными, как если бы на предметы наброшена была тончайшая белая вуаль. (Работа тоже была приятственной и малоосязаемой, виделась же она потом в однообразных вспомогательных тонах, оливковом да сером, и тоже через частично просвечивающую среду — сигаретный дым, двери матового стекла, экран из плексигласа, на стенку аквариума похожий, между студией и клетушкой с микрофоном.) Его всё больше заставляли почувствовать себя «почти членом семьи». После ужина, отправляясь спать, дети целовали его в щёку, как третьего родителя, говорили «спокойной ночи»; а взрослые обращались к нему за советом, втягивали в разговоры и решения, которые, строго говоря, к нему касательства не имели: в какую школу лучше отдать ребёнка, какой новый пол сделать на кухне, кого лучше пригласить на званый обед, а кого не надо. Вместе с тем он, как никогда более ясно, сознавал, что не является частью этой семьи, а лишь наблюдает, пристально заглядывает внутрь чужой жизни, не имея ни цели что-то взять, ни враждебных намерений, а они живут перед ним словно наружу, напоказ, и все их жесты тщательно отделаны, как в салонной комедии или в салонной игре, увиденной в чёрно-белом цвете, в дымкою подёрнутом выпуклом экране телевизора. (Телевизора в квартире как раз не держали. В те дни ребёнок, хоть мальчик, хоть девочка, спокойно мог не ведать, кто такой Бэтман или Мул по прозвищу Кексик<a l:href="#n_122" type="note">[122]</a>, и не чувствовать себя изгоем или обделённым жизнью существом.)</p>
   <p>Комната Александра также сделалась некой частью общего дома. Однажды хозяйка принесла и поставила вазу с тигровыми лилиями; несколько раз она заходила к нему в гости с чашечками кофе на подносе. Кроме того, он слышал — чего прежде не водилось, — как Томас и Элинора оживлённо переговариваются у себя в комнате, из-за прикрытой двери льётся неразборчивым потоком болтовня и смех…</p>
   <p>Его стали приглашать в комнаты детей. Этих комнат было три, две весёлые спаленки и большая детская, расположенная примерно в середине коридора. Его звали посмотреть всякие поделки, или послушать их чтение, или самому для них почитать вслух. И дальнейшее воспоминание о ярких красках в первую очередь связано было, конечно, с этой комнатой для игр, хотя, вообще-то, очарование яркой свежести имела вся квартира с её новыми, невыцветшими вещами, подушками, стульями, новой светлой краской стен. В детской были шторы, плотно прилегавшие к стёклам, и внутренние белые занавески из толстого хлопка, мягко присборенные, украшенные цветочным набивным узором: маленькие, но вполне узнаваемые, на стебельках, с листиками, и такие английские — алые маки, синие васильки, златоцветы с тёмной серединкой. В этой комнате находились многие изделия детского творчества: рыцарь в доспехах и вязаной кольчуге из серебристого шпагата, в шлеме из фольги, с киноварным плюмажем; павлин из расшитого шёлка, на проволочном каркасе, с переливчатым сверкающим хвостом в бисере и блёстках; в огромной круглой жестяной банке — большущий букет искусственных цветов: разноцветные бутоны из китайской шёлковой бумаги, белые, кремовые, лимонные, жёлтые, как сливочное масло, мандариновые, золотисто-коричневые, ярко-оранжевые — на зелёных стеблях (из палочек для подвязки цветов). У каждого из детей был собственный мольберт. Эти три мольберта стояли треугольником в центре комнаты; рядом, на столике, — целая коллекция ярких пластмассовых ступок для смешивания порошковых красок и, на красном жестяном подносе, коробки с наборами акварели и гуаши. Дети делали свою собственную азбуку в картинках, которые развешивались по стенам комнаты в виде бордюра. Картинки Лизы самые простые: <emphasis>Я — яйцо</emphasis> (золотистая клякса в белом овале, наклеенном на лиловый лист), <emphasis>О — оливка</emphasis> (круглая буковка, почему-то жгуче-красная, внутри зелёного овала на зелёном же, но более тёмном фоне), <emphasis>Р — рыбка</emphasis> (сплошное оранжево-золотое пятно, видимо навеянное золотой рыбкой из аквариума, висящее в яркой синеве). Старший мальчик, Крис, одержимый рыцарскими доспехами и оружием, изобразил <emphasis>Ш — шлем</emphasis> (серебристые формы на алом), <emphasis>М — меч</emphasis> (рыцарь с мечом), а также <emphasis>Д — дракон</emphasis> и <emphasis>З — змей</emphasis> (и тот и другой — на жёлтом фоне — нечто извилистое, разных оттенков зелёного, красная пасть, белые зубы, но лучше всего удалась проработанная пером чешуя, чешуйки так и растут одна из-под другой). А Джонатан, средний, самый спокойный из детей, взял серые и коричневые буквы, связав с ними животных: <emphasis>У — утконос, Б — буйвол, В — воробей</emphasis>, — причём исполнил всё это более мягко, пастельными мелками по охристо-жёлтому или бежевому бумажному фону. Все предметы в комнате, включая растения в ящичке, были подписаны — чёрными чернилами, аккуратным крупным почерком Элиноры, на особых бирках, пришпиленных чертёжными кнопками, — и таким образом имели свои имена: <emphasis>зеркало, кукольный буфет, Лизин аквариум, горчица и кресс-салат, мольберт Криса, мольберт Джонатана, мольберт Лизы</emphasis>.</p>
   <p>Александр полюбил сидеть в комнате для игр ранними вечерами, читать вслух стихи. Слушатели — отличные! — располагались рядком на больших подушках — с ними сидела и мать, — четыре мечтательных, серьёзных физиономии среди буковок, в ярком пространстве. Он декламировал «Как привезли добрую весть из Гента в Ахен» и «Флейтиста из Гаммельна» Роберта Браунинга, «Бармаглота» Льюиса Кэрролла, «Происшествие в Уэльсе» Роберта Грейвза, а ещё — какие-то старинные детские шуточные баллады и стихотворные загадки. У него было чувство, что здоровость атмосферы детской — и колдовское, с сумасшедшинкой обаяние этих строф, порою абсурдных, но невероятно энергичных, полных звукописи, — взаимно дополняют друг друга, как дополняют и подкрепляют друг друга такие свойства самодельного дракона, как ужасность и домашность… Однажды они поедали свежевыпеченные ячменные лепёшки с желе из красной смородины; у Криса на мольберте — начатая картинка: красками, с натуры, зелёно-белый хлорофитум-паучник (Элинора не хотела, чтоб за фантазиями забывался реализм). И Александр вдруг подумал: в этой комнате можно подлинно ощутить, как шевелится, рождается то, что сейчас владеет его душой безраздельно, — образы. Рыбку колюшку можно заставить атаковать воображаемого соперника, красноголового и синеватого в брачный период, если быстро провести в воде полоской металла с носиком, окрашенным в красное. А что же чудесная золотая рыбка в Лизином аквариуме — с выкаченными глазами, поджатыми круглыми губками, дырочками ноздрей, с чешуёй, плавниками и хвостом, с тёмным, тоненьким червячком экскрементов? Эта рыбка, тоже самец, как и все рыбы, не умеет вертеть головой, но может, вращая глазами по горизонтали и вертикали, разглядеть блеск золота другой рыбки, зелень водорослей, круги от корма, побежавшие по плоской поверхности мира. Другая рыбка может его увидеть в целом — как лихого и грозного золотого соперника, либо как половой соблазн, пред которым не устоять, либо просто как — поперёк подводного течения — другой рот. Но зато <emphasis>нам</emphasis> видно в подробностях, как устроен аквариумный обитатель, до чего изящно и тонко; нам к тому же необходимо — почему?.. — понять охват и силу рыбьего зрения. Необходимо запечатлеть рыбку красками. <emphasis>Р — рыбка</emphasis>. Запечатлеть в слове… Александр стал думать о стилизованных цветах своего провансальского покрывала и стилизованных цветах на этих английских занавесках, о бутонах из шёлковой бумаги, о том, как Крису не даются лёгкие надломы ниспадающих зелёно-белых листьев, о подсолнухах в своей комнате. <emphasis>Ц — цветок</emphasis>. Для чего мы создаём все эти образы — чтобы лучше понять мир или чтобы его украсить? А может, затем, чтоб себя с миром связать? Цветы на занавесках в детской уверенно сообщают о себе, что они цветы английского лета; тогда как цветы на покрывале — геометричны, и цветами-то узнаются лишь потому, что цветы в принципе имеют геометрическую конструкцию. Подсолнухи на картине — точное свидетельство тех пятнадцати солнечных головок, что увядали в 1888 году, заточённые в своей жёлтой вазе, и слово-имя при них было <emphasis>Винсент</emphasis>; и Гоген ещё сказал про них: «подсолнух на подсолнухе»…<a l:href="#n_123" type="note">[123]</a></p>
   <p>Александр огласил старинную загадку:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>В мраморных палатах молока белей,</v>
     <v>Выстланных шелками всех шелков нежней,</v>
     <v>В горнице с хрустальной дивною водицей</v>
     <v>Золотое тайное яблоко хранится.</v>
     <v>Ни дверей, ни окон в крепких тех палатах,</v>
     <v>Но заветный способ есть похитить злато.</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Я — яйцо. Ц — цветок. З — змей.</p>
   <empty-line/>
   <p>С некоторых пор он стал замечать, что Элинора представляется ему сложенной как бы из разных ролей, причём каждая означена особой биркой — «женщина» у него в спальне, «их мать» в детской, «Элинора» (часть парного явления «Томас и Элинора») на кухне, за едой. Постельную утеху ему давали так же, как пищу, свет и цвет. Порою ему — странное дело — чудилось: что если все эти охранительные поверхности, например крепкая скорлупа яйца из загадки или шёлковый шарик-кокон без входа и выхода, где развиваются эмбриончики паука, и впрямь непроницаемы? Впрочем, это могло зависеть от способа и решимости. Он ведь мог притрагиваться, даже мог, с дозволенного расстояния и в дозволенном месте, проникать внутрь (хотя однажды, когда совокуплялся с этой женщиной, у него возникла совершенно достоверная иллюзия, что его половой член, длинный и стройный, как он сам, — это просто псевдоподий, который, развлекая бледные упругие поверхности, оболочки, проникает дальше, глубже в расщелину, но достигает, утомлённый, преграды, утыкается в новое маленькое отверстие, шейки…). Так вот, важно было то, что внутри — там ведь тоже поверхности — образовывался из поверхностей свой особенный закуток, «выстланный шелками». Шёлковость этого закутка, нестрогая и вместе отзывчивая его форма — как раз больше всего и услаждала Александра в этой женщине.</p>
   <p>Думал обо всём этом он как-то коротко и бессвязно, о шёлковости и о более приземлённом вопросе контрацепции (который отбросил: она знает, что делает). Его длинный вырост, длинный кончик, ласкал закуток заветным способом. Этот вырост жил своей жизнью, имел свою цель. Временами Александр воспринимал его как отдельное существо. Расхожая шутка про одноглазого змея, который обитает в брюках, — конечно, не дотягивает до настоящей поэзии. Одноглазым, вернее, одним глазом («глаз зрячий средь слепых») Вордсворт назвал маленького ребёнка. Что ж, можно продолжить линию, начатую в детской, в загадке про яйцо, и сказать, что одноглазый змей пробрался в прочные палаты без дверей и окон. Или сказать, что одна гамета искала другую, генотип искал генотип, чтоб явились зигота и фенотип. Или спросить — как готов был себя спросить Александр прозорливо, чуть ли не в миг, когда расцветал его сладострастья цветок, — для чего человек предназначен, и чего же он всё-таки хочет?..</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>15</p>
    <p>Вейннобел</p>
   </title>
   <p>По воле случая, представленного званым обедом на Би-би-си, вангоговский синий обливной кофейник явился Александру в новом, любопытном свете. «По воле случая», говорю я. Однако мы знаем, что в жизни бывают моменты, когда наша поглощённость какой-нибудь человеческой задачей отвлечённого, а то и обычного практического свойства словно нечаянно подстраивает нам целый ряд «счастливых» встреч с нужными людьми, книгами, идеями. Феномен этот, возможно, чем-то сродни возникновению концентрических царапинок на поверхности зеркала, отразившего огонь свечи, тогда как без огня, метафорически означающего у Джордж Элиот участный, субъективный взор<a l:href="#n_124" type="note">[124]</a>, царапинки невидимы и хаотичны; вот так же, в виде узора, завихриваются на автопортрете Ван Гога мазки вокруг его глаз, пытливо всматривающихся в себя. Впрочем, воспринимаются нами подобные вещи почему-то как противоположность субъективизма, как озарение, редкостная возможность проникнуть в истинное устройство мира, где всякая малость должна постигаться в составе целого. Мы чувствуем, как волшебным образом утверждается примат сознания над материей: рассеянно и будто нехотя бродим мы между стеллажей библиотеки — и вдруг замечаем, что корешки книг, посредством непонятного телекинеза, выстроились если не под стать нашей мысли, то под стать маршруту. В подобном умонастроении, наугад просматривая томики на полке или их названия в каталоге, мы обязательно обнаружим — к собственному изумлению — важную книжицу, о существовании которой не подозревали, незнакомый нам доселе свод фактов или даже чьи-то размышления — и всё это полностью созвучно нашей задаче! Такого рода откровение постигло Александра в результате случайных, казалось бы, реплик профессора Ве́йннобела, в честь которого и был устроен обед.</p>
   <p>Сама беседа с Вейннобелом, конечно, случайной не была. На Би-би-си профессора пригласили сразу в двух качествах — как автора цикла радиопередач на весьма узкую и вместе с тем широчайшую тему: «Свет в западной живописи», а также — как только что назначенного проректора нового Северо-Йоркширского университета. Университет вот-вот откроется в Лонг-Ройстон-Холле, на террасе которого состоялась премьера «Астреи» Александра. Александр ознакомился с подробным проспектом передач, но не взял на себя смелость как-то их перекраивать. Леонардо, Рафаэль и платоновское понимание математики и истины. Ян Вермеер, развитие оптики в XVII веке, камера-обскура, телескоп и микроскоп. Отдельный выпуск посвящён великим постимпрессионистам и их световым эффектам, и здесь, конечно, один из главных героев — Ван Гог. Начальство сочло, что Александр лучше всех сумеет обсудить с профессором и его разносторонние исследования, и новое назначение.</p>
   <p>Вейннобел — голландец, один из представителей тех европейских интеллектуалов, которые во время войны перебрались на Британские острова, да так и остались: стали публиковать работы и читать лекции на английском. Эти эмигранты (Вейннобел выделялся среди всех них тем, что приехал не из Центральной Европы и не еврей) были, скорее всего, последними из настоящих эрудитов. Как стало ясно потом, они были и последним поколением, которое сходилось во мнении относительно того, что такое человеческая культура и что обязательно знать, сохранять, передавать потомкам. Вейннобел занимался и филологией, и математикой; изучал — ни много ни мало — феномен человеческого познания, искал некий способ описать его с единых позиций. Исследования его простирались от природы света и устройства человеческого зрения до тонкостей метафизики и представлений о реальности. Выступления профессора были наполнены прелестными яркими мелочами, которые Александр, будучи уже почти знатоком тонкого искусства передачи видимого и осязаемого при помощи странноватого, бестелесного языка радиоволн, высоко оценил. Так, ему весьма запомнилось описание крошечных бусинок белой краски на крутых тёмно-коричневых боках лодок на картине Вермеера «Вид Делфта».</p>
   <p>Александр никогда не видел профессора, только слышал в динамиках его голос — тонкий и ясный. Вейннобел говорил с идеальным английским произношением, чётко артикулируя согласные и слегка протягивая гласные. Поэтому Александр представлял его себе невысоким, субтильным — и крайне удивился, оказавшись лицом к лицу с колоссом под два метра ростом. У профессора было длинное лицо с квадратной челюстью в обрамлении чёрных, квадратно подстриженных волос, а также пышные, но не вызывающе пышные, усы. Глубоко посаженные тёмные глаза смотрели из-под косматых бровей. Волевые складки пролегли от носа к уголкам губ и по обеим сторонам щёк. Одет он был в тёмный костюм. Обстановка на обеде, в духе всей Би-би-си, являла собой смесь культурности и аскетизма. Для обеда приспособили зал заседаний, в котором почти не было мебели. Через пыльные окна сочился серый уличный свет. Стулья с потрёпанной обивкой, грубовато-прямоугольный стол, а на нём — белые напероны, хрустальная посуда, серебряные приборы, вазы с цветами, — всё это походило на гастрономический мираж, какой возникает в пустыне перед святым или заплутавшимися странниками. Среди других приглашённых были настоятель собора Святого Павла, глава одного из оксфордских колледжей (участник передачи «Мозговой трест»<a l:href="#n_125" type="note">[125]</a>) и романистка, которая много времени проводила за границей, по линии Британского совета читая там лекции о современной художественной литературе Соединённого Королевства. Её звали Джулиана Белпер, лицо её было длинным, изящным, задумчивым (вызывая ассоциацию с самой известной представительницей группы Блумсбери, Вирджинией Вулф), волосы собраны в пучок. На Джулиане был чёрный, сшитый на заказ костюм и розовая шёлковая блузка. Ели крабовый паштет, стейки из вырезки и грушевый десерт «Бель Элен». Французское бордо и английский сыр стилтон с голубой плесенью были превосходны. Мясо жевалось с трудом. Блюда подавали официантки в накрахмаленных белых фартуках поверх чёрных платьев из шерстяного репса и в белых шапочках. Все, за исключением Вейннобела с его утрированно чётким произношением, имели выговор образованно-небрежный; в каждом звуке и слове сквозила одна и та же склонность к самоиронии, одна и та же негласная вера в нравственные нормы поведения, общепризнанные и диктуемые хорошим вкусом. Обо всём на свете у них было самое правильное понятие — об образовании, искусстве, стиле жизни. Когда Вейннобел принялся объяснять свою новую концепцию университетского образования, выражение его лица, вся его осанка сделались напряжённо-решительными, в голосе, ставившем цели, прорезалась скрипуче-командная нотка, так что у Александра мелькнула мысль: не доводилось ли профессору служить управителем какой-нибудь заморской колонии Нидерландов? Вейннобел высказался против ранней специализации в английских университетах. Ведь знания взаимосвязаны, а не рассованы по отдельным запечатанным коробочкам. Его студенты будут изучать естественные науки и математику, а также несколько языков. В его университете найдётся место и прикладным областям знания — архитектуре, инженерному делу, радио— и телевещанию, но также киноискусству и живописи. На всех уровнях обучения — междисциплинарные связи. Вейннобел держал себя учтиво, несколько отстранённо. Он уже объяснял всё это, и не один раз.</p>
   <p>В последующее десятилетие общество переживёт ожесточённые схватки в Северо-Йоркширском и других университетах, насмешки и сарказм в адрес Би-би-си и предложенного её первым генеральным директором Джоном Рейтом лозунга «Просвещать, информировать, развлекать», образование изменится до неузнаваемости, и Александр станет вспоминать уверенное единство мнений на том приёме — с изумлением, а сероватую <emphasis>одинакость</emphasis>, тогда его смутно раздражавшую, — с ностальгией. Памятен ему будет также и единственный вспыхнувший в тот день раздор: не кто иной, как сам Вейннобел, позволил себе резкость по отношению к Джулиане Белпер. «Образованный человек должен знать общую и специальную теории относительности», — убеждённо говорил профессор. Джулиана — слушая его доклад вполуха — выцепила лишь одно это, видимо знакомое и приятное ей, слово.</p>
   <p>— Да, да, именно относительность! — подхватила она воодушевлённо. — В науке и искусстве произошли огромные изменения, всё теперь <emphasis>относительно</emphasis>. Мы утратили чувство уверенности в чём бы то ни было, утратили незыблемые ценности, мир видится нам текучим, беспорядочным, хаотичным. Поэтому и создаваемые нами формы искусства <emphasis>обязаны</emphasis> отражать бессвязный и субъективный характер нашего мировосприятия…</p>
   <p>«Уж не свою ли цитирует лекцию?» — подумал Александр.</p>
   <p>Вейннобел расправил плечи и, вперив взгляд в стоявший перед ним ряд бутылок, произнёс строго:</p>
   <p>— Такого рода глупых замечаний я не потерплю. Столкнуться с такими абсурдными упрощениями я не ожидал. Всё относительно, говорите вы. Но простите — относительно <emphasis>чего</emphasis>? Без точки отсчёта — относительности не может быть! Мы не обладаем абсолютным знанием, это верно. Наши наблюдения от многого зависят: от физиологии человеческого восприятия, от умения мастеров, которые изготовляют наблюдательный прибор, а также от свойств материала, из которого прибор сделан, ведь в каждой местности материал имеет особый химический состав. Но вам ведь должно быть ясно: не было бы никакой теории относительности без фундаментальной, незыблемой идеи существования скорости света, которая в рамках данной теории — константа. Мы не можем мыслить о случайности событий или хаотичности условий, не имея предшествующего представления об общей упорядоченности — чисел, форм, законов мироздания.</p>
   <p>— Но наш человеческий <emphasis>опыт</emphasis>, — возразила Джулиана Белпер, — и вправду хаотичен. — Числа её явно не интересовали. Она продолжала: — Мы не понимаем своей собственной природы. Фрейд показал, что мы не знаем, что происходит в нашем бессознательном. Наши впечатления случайны… — Глаза её взволнованно сияли из-под выбившегося облачка волос.</p>
   <p>— Зигмунд Фрейд, — сказал Вейннобел, — как и Иоганн Кеплер, был учёным и верил в истину. Кеплер обнаружил: планеты перемещаются с кажущейся нерегулярностью оттого, что так их видит хрусталик нашего глаза. Но это же не значит, что мы не можем изучать планеты, — просто надо исследовать заодно и строение глаза. Фрейд полагал, что законы человеческого поведения существуют как некая истина, которую можно наблюдать и раскрыть. Результаты его исследований проверить не так просто, как в естественных науках, однако намерения его имели цель чёткую и благородную. А ваши размытые понятия хаоса и неоднозначности — от невежества и недостаточной силы ума. С таким подходом не создашь настоящего искусства.</p>
   <p>На месте солдата-администратора (решительность, никакой слабины перед посторонними!) возник пророк, ещё более сурово-окаменелый в своей правоте. Александру вспомнился Моисей в интерпретации Фрейда<a l:href="#n_126" type="note">[126]</a>. Глаза Джулианы Белпер наполнились слезами, на щеках выступили пунцовые пятна.</p>
   <p>— Простите, в речах не воздержан, — сказал профессор без особого смущения.</p>
   <p>Этим оборотом, «невоздержанный в речах», его будут частенько описывать в шестидесятые годы, когда начнутся студенческие волнения. В тот день, однако, этих событий ещё ничто не предвещало, и казалось, что Вейннобел — само воплощение авторитета.</p>
   <empty-line/>
   <p>После приёма Александр пригласил профессора обсудить последнюю лекцию, о Пите Мондриане. Кабинет Александра располагался на верхнем этаже здания Би-би-си. Свет проникал через наклонное окно в крыше, под которым стоял письменный стол. На столе — небольшая репродукция того самого натюрморта с синим французским кофейником, глиняной посудой и фруктами. Быстро разобравшись с Мондрианом, Вейннобел спросил про репродукцию. Александр рассказал, что пишет пьесу о Ван Гоге, а в этой картине его заинтересовал покой — мол, возможно ли представить состояние покоя средствами драматургии?</p>
   <p>Вейннобел раскурил большую трубку и рассмеялся:</p>
   <p>— У меня есть приятель с богатой фантазией, который мог бы сделать из вашей картины психологическую драму, мистер Уэддерберн. В каждой поставленной на стол бутылке ему видится решительное, окрепшее мужское начало, в любом округлом сосуде — мягкое, принимающее, женское. Посмотрим, что у нас с кофейником. Итак, <emphasis>cafetière</emphasis> состоит из двух частей. Мой приятель истолковал бы это так: верхняя мужская часть плотно входит в округлую женскую, а у подножия этого сооружения — лимоны, лежат, будто в гнездышке. Помните, Ван Гог в молодости с увлечением писал птичьи гнёзда с яйцами? Яйцо в гнезде оплодотворено. Следовательно, натюрморт с кофейником символизирует плодородие, способность к размножению.</p>
   <p>— Но тогда пропадает суть кофейника как вещи.</p>
   <p>— Кстати, в эротическом смысле можно истолковать даже свет, коснувшийся тел. Женщины на картинах Вермеера отдалённы, недосягаемы, в них не проникнуть, но они омываются тёплым светом, который как бы заключает их в любовные объятия, не так ли? Кстати, и упоминавшийся сегодня Зигмунд Фрейд в своём труде «По ту сторону принципа удовольствия» наделяет функциями света Эрос. Это Эрос, он же свет, вдыхает жизнь в застывший, неорганический мир, соединяет части в сложные формы и удерживает их от распада. Весьма занимательный труд у Фрейда получился, в начале он пишет о ночных кошмарах и расстроенных нервах, к концу рассуждает о происхождении полового влечения, о том, что человеком движет двоякое стремление — к жизни и к смерти. В мифе, который создаёт Фрейд, покой неодушевлённой материи предшествует стремлению к жизни; покой аристофановского гермафродита<a l:href="#n_127" type="note">[127]</a> первичен в сравнении с созидательностью Эроса, с делением клеток. Фрейду открылось, что всё втайне противится влечению к жизни, что старания Эроса несколько тщетны. Инстинкты консервативны, говорит Фрейд, каждый организм «стремится к смерти, собственным способом»… Как знать, мистер Уэддерберн, не этим ли как раз и объясняется наша заворожённость <emphasis>натюрмортом</emphasis>, неживой природой? Может, <emphasis>безжизненная жизнь</emphasis> вещей, омытых светом, — это новый золотой век, невероятный стазис, мир без сладострастия, без деления и размножения?.. Я провел аналогию между вашим кофейником и не совершившим грехопадения шаровидным гермафродитом из платоновского «Пира». Достаточно драматургично?</p>
   <p>— Винсент был как раз за воздержание, — сказал Александр. — Сперма художника — его краски на холсте.</p>
   <p>— Какая яркая и гадкая метафора, — поморщился Вейннобел. — Разве безмятежный стол с синим кофейником, накрытый для завтрака, имеет хоть что-то общее с половым актом? Полагаю, нет. <emphasis>Nature morte</emphasis>, как говорят французы. Танатос! — Он помолчал. — Бедняга Винсент. Мне всегда казалось, что он был очень тяжёлый человек. Воинственный, постоянно на взводе. Если бы такой человек в кафе подсел к вам за столик, вы бы не отсели поспешно? У вас в пьесе, случайно, нет похожей сцены, мистер Уэддерберн?</p>
   <p>— У меня… много чего есть. Но всего в пьесу не вместишь.</p>
   <empty-line/>
   <p>В эту ночь ему приснилось нечто и страшное и комическое. Он бежал по тёмному, длинному, казалось, до бесконечности растянувшемуся коридору квартиры Пулов, пытаясь поймать какое-то существо — яростно пылающий огненный шар, который перекатывался в воздухе, двигался неравномерными толчками. Александр приблизился, и огненное существо зависло в воздухе, будто давая себя рассмотреть. Сначала Александру показалось, что оно состоит из нескольких птиц, свернувшихся в огненном гнезде, что это — одно из животных Иезекииля, пылающий огнём херувим<a l:href="#n_128" type="note">[128]</a>. Но затем, снова убежав-укатившись от него, создание изменилось и стало напоминать что-то почти ёжеподобное в своей шарообразности, но почему-то со множеством ножек и человеческих гениталий — то был уже аристофановский андрогин! Он кувыркался и кувыркался, приземляясь по очереди на каждую из своих ножек, точно странный акробат, а два лица его на цилиндрической шее всё пылали и пылали. Александр следовал за этим несуразным и в то же время жутким созданием — и уже в конце коридора рядом с кухонной дверью вновь произошло превращение. Теперь это было нечто синее с полуночным отливом, совершающее толчки, удлинённое в верхней части и, как прежде, ощетинившееся ручками, ножками, носиками, — многоудый божок кофейника! Он грозно шипел, и плевался, и яростно пламенел, потом вдруг наддал — и исчез за дверью кухни.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>16</p>
    <p>Брожение ума</p>
   </title>
   <p>Внеаудиторная интеллектуальная жизнь Фредерики складывалась довольно хаотично, всё решалось по воле друзей-мужчин, которые приглашали или сопровождали её на различные мероприятия. Так, Алан с Тони и Оуэн Гриффитс сподвигли её посетить за одну неделю два серьёзных мероприятия в Королевском колледже: одно посвящено необходимости ввести в Кембридже экзамен на бакалаврскую степень с отличием по социологии, второе — развитию в Кембридже идей гуманизма. Фредерика не имела внятного представления ни о социологии, ни о гуманизме. Через двадцать лет она с крайним удивлением припомнит, насколько взаимосвязанными в ту пору ей почему-то казались эти два понятия. На дворе стояла середина 50-х — тихое, мирное (ныне подзабытое) время: люди только-только перестали жить в стеснении, но ещё не начали жить в достатке; до Суэцкого кризиса и Венгерского восстания ещё год. Политики и социологи в один голос твердили, что все важнейшие общественные проблемы решены, остаётся лишь научиться планировать экономическое и социальное развитие; идеология уступает место широкому согласию взглядов, классовая борьба прекратилась, не за горами подлинное равенство возможностей. Большинство британцев скромно и спокойно ждали, что жизнь будет делаться всё лучше и лучше, ведь в последние годы она их радовала и баловала: в магазинах стали продавать бананы, апельсины, сливочное масло; создали Национальную службу здравоохранения; приняли Акт Батлера об образовании, высшее образование вот-вот станет более доступным; трудовой люд зажил богаче, начал покупать автомобили. «Либеральный», «справедливый», «гуманный», «свободный», «демократический» — Фредерике в это неясное, скучноватое время трудно было подвергнуть критической оценке огромные эти понятия, которые не входили в узкий обиход её образования и воспитания. Натаскана она была совсем на иное — на пристальное, глубокое чтение литературных текстов. К большим словам — рассуждала она — нужно относиться с повышенной <emphasis>осторожностью</emphasis>, чуть ли не с запасной оглядкой, пока не узнаешь надёжно, кто и как их употребляет. С младых ногтей её учили этой чуткой, пытливой недоверчивости — не той, с какою марксистские критики современного государства озирают целую закостенелую в себе идеологию, но особенной, чуть даже болезненной сторожкости филолога, готового пуститься по следу каждого отдельного слова.</p>
   <p>К удивлению Фредерики, на встрече по гуманизму возник безнадёжно запутанный спор о том, является ли гуманизм религией. Должны ли здесь быть свои обряды, символ веры, иерархия? Фредерике казалось совершенно очевидным, что нет: разве не в самом отсутствии религиозных атрибутов — суть гуманизма? Гуманисты, говорили студенты, верят, что источник всех ценностей и норм поведения — человек. Каждый без исключения индивид и его благоденствие имеют первостепенную важность, реализовать же этот принцип лучше всего можно в демократическом государстве, где все равны и терпимость — высшая общественная добродетель. Всё это казалось ей слишком уж простым, очевидным и — не оттого ли? — скользким. Все связывали будущее с планированием; один из студентов провёл аналогию между неким центральным бюро планирования и корой головного мозга человека. Да, Королевский колледж явил себя в своём лучшем виде! Кто-то с готовностью процитировал философа и гуманиста Джорджа Эдварда Мура, тоже кембриджца: «Личные привязанности и эстетические наслаждения дают набор благ, которыми исчерпывается наше воображение». Нельзя сказать, чтобы жизнь Фредерики в описываемое время противоречила этому убеждению, и всё же она не могла сказать, что разделяет его полностью: «исчерпывается» — пожалуй, слишком категоричное слово, когда речь идёт о воображении. Высказал своё мнение и Мариус Мочигемба: любить друг друга людям заповедали ещё Христос и апостол Павел, заметил Мариус, вопрос лишь в том, нужен ли нам Бог сегодня, чтобы эта заповедь имела смысл? О нет, поспешили ответить все, а один добавил: писатель Форстер полагал, что <emphasis>обязать</emphasis> людей можно лишь к терпимости, — гуманистическим обществом может считаться лишь такое, в котором нет людей <emphasis>ненавидимых</emphasis>. Тогда Алан Мелвилл возразил: «Но если над нами нет ни Бога, ни какой-либо идеологии, вроде марксизма, то кто же устанавливает нравственные нормы?» — «Никто, эти нормы — в природе человека», — отвечал один. «Они в каждом из нас», — подхватил другой. «Да-да, нормы устанавливает наш собственный разум», — послышался голос третьего. «Человек сам знает, что́ хорошо и правильно», — попробовал подытожить четвертый.</p>
   <p>— <emphasis>Знает ли?</emphasis> — спросил Алан Мелвилл. — И если знает, то интересно — откуда?</p>
   <p>Фредерика посмотрела на него с нежностью. Он сидел на краешке стула, будто готовый в любой момент сбежать. На лице у него была самая что ни есть любезная мина, и всё же за его обходительностью она чувствовала лёгкое презрение. Он немного рассказывал ей о своём детстве и юности: какую радость он испытывал, когда они бандой собирались в каком-нибудь заброшенном, разбомблённом здании; как объединяла их ненависть к другой банде и счастье от здоровья, от физической силы; <emphasis>благо</emphasis> же заключалось в ловком обращении с цепью, в хорошем владении ножом, чтоб в случае чего полоснуть до кости, оставить шрам или хуже — зарезать насмерть. Он знал, знал, что быть человеком непросто. Каково же происхождение нравственного закона?</p>
   <empty-line/>
   <p>Большинство пришедших на встречу по социологии не знали, что такое социология. Лишь полагали, что социология изучает жизнь человека в обществе, а это дело хорошее. Более того, развитие социологии позволит более эффективно управлять общественными процессами, и общество вернее направится к добродетели и свободе (на социологию возлагались не меньшие ожидания, чем во время предыдущей встречи — на гуманизм). Фредерика и здесь наблюдала за людьми. Споря, они постепенно приходили к единому мнению о том, что такое «класс», «культура», «элита», для неё же эти понятия размывались пуще прежнего. Однако ей очевидна была разница между, скажем, взглядами Тони Уотсона и Оуэна Гриффитса, когда они рассуждали о «культуре трудящихся сословий». Для Тони за этим абстрактным словосочетанием стояло нечто, обладавшее реальным действием; культура трудящихся — положительное явление и противопоставляется культуре массовой — явлению отрицательному. Культура трудящихся — это предметы, изготовленные вручную, изустные предания и песни, определённые пищевые предпочтения и кулинарные обычаи, — всё это уважаемо и священно, поскольку возникло и развилось естественно. Массовая же культура — это радио, популярная музыка, телевидение, полуфабрикаты, жёлтая пресса. А вот Оуэн Гриффитс под культурой рабочего класса понимал деятельность таких людей, как его собственный отец, который объединял рабочих в сплочённые группы, — эти группы боролись за повышение зарплаты и сокращение рабочего дня, чтоб больше времени оставалось на телевизор и прочий досуг. Оуэн, в отличие от Тони, довольно часто упоминал своего отца, хотя понятие культуры рабочего класса, усвоенное Тони от отца, имело для Тони не менее важное значение, чем ярое честолюбие, зажигательные речи и жажда власти Оуэна-старшего — для Оуэна-младшего. И для Тони, и для Оуэна «культуру трудящихся сословий» <emphasis>олицетворяли</emphasis> их отцы. Однако Фредерике было очевидно, что Оуэн с его напором и насмешками, с его любовью к популярной музыке не вписывался в представления Тони о трудящихся. Но кто Оуэн, если не представитель трудящегося сословия? А что же сама Фредерика, со своим отцом?</p>
   <p>Отец Фредерики считал, что христианская вера внушает людям ложные, вредные представления о мире, людях и обществе. Фредерика, его плоть и кровь, полагала так же. Однако при этом она скептически относилась и к отцовским убеждениям. Слишком уж рьяно Билл Поттер почитал литературные «ценности» в трактовке критика Ливиса и <emphasis>жизнь</emphasis>, «которой занимается большая литература» и которую Билл вслед за любимым критиком энтузиастично отыскивал в романах Д. Г. Лоуренса. «Ценности» и «жизнь», таким образом, в некотором забавном смысле занимали место нравственных норм и Бога (разумеется, без символа веры и атрибутов).</p>
   <p>Фредерика, как и многие до неё, оказалась в довольно затруднительном положении: те явления культуры, в которых она была укоренена, её раздражали куда больше, чем те, что были ей малосоприродны. Себя она считала искушённой особой, не скованной никакими сословными рамками; ни надуманное желание взбираться вверх по призрачной лестнице, ни ностальгия по прошлым, чужим эпохам были над нею не властны. Она в принципе не признавала авторитетов, и всё же спокойная вера Т. С. Элиота в иерархическое устройство культуры и общества была ей ближе, чем утопическая мысль Ф. Р. Ливиса о единственной и неповторимой культуре литературных произведений и литературной критики (даром что дома постоянно шли разговоры о знаменитом журнале Ливиса «Критическое исследование»). Точно так же роман «Возвращение в Брайдсхед» с его остроумием и «безнравственностью» оказался ей ближе, чем зубоскальство и мораль «Везунчика Джима», где Кингсли Эмис, можно сказать, облёк в литературную форму жизнь той среды, которая ей лучше всего знакома. По крайней мере, Элиот и Во в своих произведениях пытались дать полную картину жизни, разыграть настоящее литературное сражение — пусть и несколько абсурдно, но во вселенском масштабе. С детства она была приучена с недоверием относиться к нечёткости и смешению понятий. А в нынешней жизни всё размыто, всё перемешано.</p>
   <empty-line/>
   <p>Ещё она искала Любовь. Ей объяснили, что такое эрос и агапэ, каритас (христианская любовь), запретная любовь, любовь к себе и потеря себя, и теперь ей хотелось просто-напросто «влюбиться». Она всё так же не воспринимала всерьёз заверения в любви, поступавшие от молодых людей, с которыми она спала или просто общалась. Куда приятнее ей было находиться в компании тех, кто не был полностью поглощён только ею и кого, ежели отшить опрометчиво, слишком поспешно, можно было не разглядеть, классифицировать неверно. Она проводила время с Мариусом, который собирался стать художником. И с Оуэном, который верил в своё особое жизненное предназначение.</p>
   <p>Мариус у себя в подвале писал её портрет — получалась стилизация под Модильяни. Глаза Фредерики он сделал сливового цвета, что её возмутило, ведь у неё глаза не такие. Когда портрет была закончен, он уже больше походил на абстракцию американского художника Джексона Поллока, какие-то непонятные линии и разводы. Затем Мариус устроился рядом с Фредерикой на кровати и принялся её поглаживать, время от времени спрашивая, почему она позволяет ему распускать руки. Он вырос в католической семье — от плотской любви ждал непременных скорбей и опасностей. Практичную Фредерику это уже не удивляло, она начинала привыкать к мужской непоследовательности…</p>
   <p>Оуэн Гриффитс пригласил Фредерику на ужин в дискуссионный клуб «Кембриджский союз». Поскольку она женщина, ей позволено войти туда только как «гостье» Оуэна. За ужином он рассуждал о будущем социализма и причинах прихода к власти и последующего провала лейбористского правительства Эттли в 1945–1951 годах, затем сказал, что Фредерике непременно нужно выйти за него, Оуэна Гриффитса, замуж. Он произнес это так просто и уверенно, над тарелкой с жёстким стейком и водянистыми запечёнными помидорами, — словно дело шло только о нём самом. Фредерика, как было ей свойственно, не пожелала признавать серьёзности предложения и ответила, как часто отвечала: если он хорошенько подумает, то наверняка поймёт, что вряд ли готов каждый день делить трапезу с такой отпетой спорщицей. Оуэн заверил её: как раз таки в этом вся прелесть. Призвал её подумать о будущем: мол, Фредерика знает — ничуть не хуже его, — какое великолепное будущее его ждёт! Но единственное великолепное будущее, о котором желала думать Фредерика, было её собственное. Скорее всего, Оуэн этого не понимал. Не понимал он, вероятно, и того, насколько скудны и мелкотравчаты политические взгляды Фредерики. Если чем-то Оуэн с Фредерикой и были схожи, так это своей эгоцентричной ограниченностью. Да ещё готовностью говорить без умолку о каком-нибудь интересном для себя предмете. Оуэн считал Фредерику очень умной девушкой, из которой получится отличная жена для целеустремлённого мужчины. Фредерика видела в нём целеустремлённость, честолюбие, но воспринимала эти качества как угрозу своему будущему. Даже сейчас его настойчивое внимание выходило ей немного боком — несколько раз он являлся к ней в комнату, чтоб вновь и вновь сделать предложение, причём время, будто нарочно, выбирал такое, когда мужчинам приходить в Ньюнэм запрещено. Один раз наставница, мисс Чизик, за это сделала Фредерике устный выговор (впрочем, не первый и не последний в студенческой жизни Фредерики). Дальше устного выговора не пошло, так как, по словам самой наставницы, от Фредерики ждали отличных результатов на выпускном экзамене на степень бакалавра с отличием.</p>
   <p>Тогда это показалось Фредерике нормальным, но годы спустя, вспоминая тот случай, она подивилась кембриджскому ханжеству. На её этаже дальше по коридору жила тихая, очень смуглая девушка, никогда ни с кем не вступавшая в беседу, — Фредерика даже точно не знала, что тихоня изучает — географию? богословие? В том же семестре, когда Фредерика получила выговор, эта девушка, никому не сообщив, вышла замуж за хозяина ресторанчика, сардинца, который пел в церковном хоре и, по слухам, божественно готовил. В колледже об этом прознали — и тут же её исключили! Не за то, что она спала с мужем в общежитии, не за то, что отлучалась к нему на ночь (ни того ни другого за ней не водилось), а просто за сам факт замужества. (Вероятно, студентке Кембриджа не полагалось сочетаться браком с итальянцем?) Так к чему же нас всё-таки здесь готовят, не могла не спросить себя Фредерика. Она думала о наставнице — суровой старой деве, резкой и злоязычной, которая (как миляга Фредди) зорко подмечала, если кто-то из воспитанниц Ньюнэма имел неприлично дешёвый наряд, перчатки из искусственной, а не натуральной кожи или изъяснялся не вполне грамотно. Тогда никто понятия не имел, что такое быть женщиной — в полном и современном смысле слова. Позднее, когда общество начало проявлять массовый, жадный и не всегда разборчивый интерес ко всем сторонам жизни женщины, всем граням женской натуры (определённо, самое положительное следствие феминизма в литературе!), то, пожалуй, и наставницу, мисс Чизик, и маленькую смуглую студентку, синьору Кавелли, урождённую Брилл, могли бы признать участницами исторического спора, поборницами разных систем ценностей. Но если мисс Чизик сама, сознательно пожертвовала замужеством в пользу интеллектуального роста, то за мисс Брилл выбор, причём обратный, сделали другие, против её воли… Тогда, в 1955-м, обе они внушали Фредерике презрение и одновременно жалость. Не беда, успокаивала она себя, наверняка можно реализоваться как личность и при этом быть настоящей женщиной…</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>17</p>
    <p>Полевые исследования</p>
   </title>
   <p>Если человек ни с кем не хочет общаться, то велика вероятность того, что круг его общения рано или поздно очертят извне. Так получилось, что на долгие выходные Маркус оказался в лагере Гидеона Фаррара в Центре полевых исследований на пустошах к югу от Калверли. В будние дни Маркус теперь работал в больнице общего профиля в Калверли: в длинной коричневой униформе он развозил больным книги на тележке — туда-сюда по узким проходам между длинными рядами коек, вверх-вниз на скрипучем железном лифте за компанию со спящими после операции пациентами в каталках и другими больными, которых везли в больничных креслах на физиотерапию или рентген. При раздаче книг ему удавалось избегать разговоров с подопечными. С родителями он тоже не разговаривал, хотя чувствовал, как напряжённо они ждали от него каких-то слов; но он молчал, и от него начинали ждать ухода обратно в комнату. И вот он послушался Гидеона и поехал, потому что бед это не сулило, и казалось совсем неплохо провести выходные вдали от нервно-вежливого отца. Приехав в Центр, Маркус поначалу подумал, что согласился, наверное, напрасно. Взгляду его предстали несколько деревянных, пахнущих креозотом лачуг, обступивших лачугу побольше, сложенную из бетонных блоков и выбеленную извёсткой. К тому же он с изумлением узнал, что будет спать в одной комнате с тремя мальчиками (до этого ему никогда ещё не приходилось ни с кем делить спальню).</p>
   <p>В первый вечер все приехавшие, члены организации юных христиан — приблизительно шестнадцать мальчиков и девочек из разных школ и приходов, — собрались на чай и очень стеснялись. Чай разливали из огромных алюминиевых чайников, на столе был хлеб, брусочки маргарина, а также клубничное варенье цвета кошенили и кусочки покупного квадратного пирога. Маркус устроился по соседству с двумя пустыми стульями, на один из которых тут же уселась девочка с длинными каштановыми хвостами, в больших очках. Казалось, она его откуда-то знает. Но он-то её не знал; впрочем, её это нисколько не смутило.</p>
   <p>— Ты меня, должно быть, не помнишь. Я Жаклин. Мы сидели рядом на одном из семейных обедов у Гидеона. Чем ты теперь занимаешься?</p>
   <p>— Развожу по больнице книги на тележке.</p>
   <p>— Тебе там, наверное, встречаются интересные люди.</p>
   <p>— Не особо. — Он попытался поддержать разговор: — А что здесь вообще делают, в этом лагере?</p>
   <p>— В этот приезд мы должны прикоснуться к внутреннему миру друг друга.</p>
   <p>Маркус невольно съёжился. Жаклин продолжала:</p>
   <p>— Ну, так Гидеон говорит. Я-то сюда приезжаю, потому что мне нравится здешняя природа, вересковые пустоши, нравится участвовать в научном исследовании.</p>
   <p>— Каком ещё исследовании?</p>
   <p>— Мы изучаем жизнь муравьёв — это настоящий долгосрочный проект. У нас есть несколько искусственных муравейников, но и за настоящими наблюдаем. Кристофер Паучинелли, который сидит рядом с Гидеоном во главе стола, известен на весь мир своими работами по муравьям. Он потрясающий учёный. Тебе обязательно нужно послушать его лекции.</p>
   <p>— Ну, не знаю…</p>
   <p>— Может быть, ты просто плохо относишься к муравьям? Но они удивительные существа, честное слово! Я тебе их покажу.</p>
   <p>— Я к ним никак не отношусь. Но посмотреть-то можно, отчего не посмотреть.</p>
   <empty-line/>
   <p>После чая, как стало вечереть, все пошли прогуляться. Перебрались через вересковую пустошь, спустились по тропе вниз с утёса, а потом бегали по песчаному берегу и визжали от радости. Это место называется Лукавое логово, здесь через маленькую воронкообразную каменную горловину изливается к морю ручеёк. Ручеёк берёт начало далеко, в торфяниках, отчего вода его, чуть маслянистая, кажется испещрённой коричневыми, точно заваренный чайный лист, и золотистыми пятнами. Медленно она сливается с огромной морской водой подступающего прилива, серой, студёной, солёной и прозрачной… Лукавое логово славится своими причудливыми скальными породами. Вокруг грудами, россыпями лежат камни и всякие ископаемые окаменелости, покрытые зелёным мхом; некоторые из камней — почти круглые, хоть и шершавые на ощупь, но есть и более гладкие, отшлифованные волнами, ни дать ни взять доисторические пушечные ядра. К морю вели плоские каменные глыбы, тускло отливавшие чёрной зеленью, испещрённые крохотными трещинками и канальцами, обросшие розоватыми и охристыми лишайниками и водорослями. Самые дальние из этих глыб то окатывала, то обнажала пытливая волна. Маркус покачивал в руке, будто взвешивая, каменное ядрышко, прислушивался к звуку волн и ветра. Снова возникла, встала рядом Жаклин:</p>
   <p>— Смотри, как всё оживает. Посмотри на актиний. Жизнь тут так и бурлит.</p>
   <p>Маркус, не выпуская из рук камня, послушно перевёл взгляд на желеобразные пятнышки: тёмно-коричневые, кирпичные, местами золотистые, актинии будто приросли к камням своей одной ножкой, у каждой около похожего на пупок отверстия подрагивали несколько веточек-щупалец. Жаклин сказала:</p>
   <p>— Смотри, Руфь.</p>
   <p>Раздался резкий крик чайки.</p>
   <p>— Руфь?</p>
   <p>— Ну, Руфь, она тоже была на обеде у Гидеона.</p>
   <p>Маркус посмотрел на ребят, которые небольшими группками прогуливались по берегу. Он понятия не имел, кто из них Руфь, которую ему полагалось знать. Все они издали казались ему одинаковыми. На всех ветровки и непромокаемые ботинки.</p>
   <p>— Ты не очень-то наблюдательный?..</p>
   <p>— Не очень, — признался Маркус и, чуть поколебавшись, прибавил: — Плохо людей узнаю. С трудом отличаю их друг от друга. Особенно когда они находятся в группе.</p>
   <p>— А меня люди завораживают, — сказала Жаклин. — Как ни странно, они все разные, абсолютно все! Руфь — с длинной косой и большими тёмными глазами. В красной куртке.</p>
   <p>Маркус нашёл взглядом красную куртку (ту ли?), но Руфь вспомнить так и не сумел. Жаклин продолжила показывать ему разные тонкости морской жизни: вот русалочий кошелёк, а вот рак-отшельник. Не поручил ли уж ей Гидеон, подумал Маркус, расшевелить его, вытащить из скорлупы? В любом случае Жаклин ему нравилась, потому что ей по душе разные странные вещи. Он переложил свой тяжёлый камень в другую руку; интересно, почему она видит мир полным чудес, а ему мир кажется размытым, пугающе-ненастоящим?..</p>
   <p>На обратном пути Маркус попытался пошутить. Навстречу им небольшим стадом трусили, покачиваясь на тоненьких чёрных ножках, здешние черномордые овцы. Маркус спросил свою спутницу, не рассчитывая на серьёзный ответ:</p>
   <p>— А овцы? Овец ты тоже различаешь?</p>
   <p>— Конечно. Вон та — старая, сразу видно по шишкам и впадинам на черепе. А та толстушка, что идёт впереди, — довольно свирепая. Она бы при малейшей возможности тебя боднула. Нет двух одинаковых овец! Посмотри, какие у них красивые глаза.</p>
   <p>Глаза у них были жёлтые, зрачок стоял вертикальной полоской. Он попытался определить, что же в них красивого, и решил, что, вероятно, — янтарный цвет.</p>
   <p>— Интересно, что они вообще видят, если у них зрачок — щёлка?</p>
   <p>— Не знаю. Но когда-нибудь узнаю. У них, кстати, череп сильнее проступает, чем у нас, его проще рассмотреть. Это интересный факт. — Она повернулась к Маркусу. — Ты можешь себе представить мой череп?</p>
   <p>Каштановые прядки на открытом лбу; тёплая путаница всей шапки волос с пробором посерёдке, длинные хвостики за ушами; тонкогубая улыбка; важные стёкла очков, в которых отражаются его собственные очки.</p>
   <p>— Нет, не могу. Не получается.</p>
   <p>— А свой череп вообразить можешь?</p>
   <p>Он тронул себя за край подбородка, за верх скулы:</p>
   <p>— Только когда у меня приступ астмы или сенной лихорадки. Когда болит. В носовых пазухах. Но я его просто изнутри ощущаю, а не вижу. Нарисовать бы не смог. Я только чувствую тогда — мой череп вытянутый, острый и весь горит.</p>
   <p>Она протянула руку к его подбородку, другой коснулась своего, соизмеряя:</p>
   <p>— Да, твой череп длиннее.</p>
   <p>Овечьи зады, покачиваясь, неразличные, удалялись прочь, с серых свалявшихся штанов сыпались веточки вереска, клочки шерсти в запёкшейся крови, засохшей смоле или помёте.</p>
   <p>— А сзади ты тоже можешь их различить?</p>
   <p>— Если постараться. Они, конечно, перемещаются стадом. Но у одной походка более грузная, что ли. А вон та, например, погрязнее. А та, видать, с норовом. В общем, можно разобраться.</p>
   <p>Маркус попытался разобраться в чёрном скрестном ходе многих ножек, но овцы уже были далеко.</p>
   <empty-line/>
   <p>После ужина Гидеон собрал всех у печки-плиты, которая представляла собой чёрный куб с уходившей в потолок жестяной трубой, довольно чадной. Сварили и всем раздали горячее какао на молоке. Капли молока попадали на металл печки, раздувались, пузырились, становились бежевыми, потом цвета умбры, а дальше и вовсе чёрными, и шёл запах, который вначале навеивал воспоминание о рисовом пудинге, но очень скоро приобрёл мерзкий оттенок. От самого тепла, от приятной дремоты и, как ни странно, от удушливых запахов им сделалось уютно в компании друг друга. Все сидели в основном прямо на полу и смотрели на Гидеона. Тот предложил сыграть в игру, которая будет даже и не игра, а способ разрушить кокон стеснения и условностей, который отделяет каждого человека от ближнего своего, игра в Истину. Каждый должен рассказать историю — правдивую историю о себе, благодаря которой другие смогут его узнать получше. Сам Гидеон и начнёт. Его история о том, как с ним — причём ни много ни мало целую неделю! — воевал приёмный сын Доминик. Доминик отвечал грубостью на заботу Гидеона, трижды убегал из дома и был возвращён обратно — его находили в лачуге какого-то рабочего, под деревом в парке, в школьном сарае. Гидеон в подробностях описал, как притаскивал ребёнка домой, как тот кричал и брыкался, поносил его бранными словами, — а на самом деле всё это было лишь потому, что Гидеон — не настоящий отец. И до чего же трудно было ему, Гидеону, смириться со своим положением: его истово ненавидел тот, кого он хотел окружить любовью, отвергал тот, с кем он хотел жить в душевном согласии.</p>
   <p>— Я не знал, что делать! Потом решил честно разобраться в собственных чувствах. И под кротостью и лаской обнаружил в себе праведную ярость, которую нужно обрушить на Доминика. Я сказал ему гневно: я люблю тебя, но больше такого не потерплю, моя душа болит за тебя, но ты мне сделал очень больно!</p>
   <p>Тут настал счастливый конец рассказа: ребёнка перестало угнетать впечатление отцовского всемогущества, ничем не смущаемой ровности. Доминик забрался к Гидеону на колени, шутливо пихнул его в плечо, и они стали родными друг другу.</p>
   <p>Некоторым ребятам Гидеонова манера была уже привычна. Один паренёк удачно подхватил тему: рассказал, наверное уже далеко не впервые, как потерял мать во время немецких бомбёжек Лондона, как его эвакуировали, как он стал жить в приёмной семье (ни он с ними, ни они с ним так и не сдружились), он не испытывал к этим людям благодарности, не понимал, кто же он теперь такой, говорящий на кокни йоркширец, чувствовал себя не на своём месте, боялся, что его просто терпят, никогда не полюбят. Другой мальчик рассказал, как он единственный в своей семье не сдал переводные экзамены в среднюю школу, и родители знать его больше не хотят, им всё равно, чем он занимается. У всех этих прилюдных излияний была общая тема — родительские ошибки, неспособность взрослого проникнуть в душу ребёнка, отсутствие душевного контакта. Гидеон выступал дирижёром этого действа. Задавал один и тот же проникновенный вопрос («И что же ты тогда почувствовал?»), подмечал — и сразу громко повторял какую-нибудь яркую, образную подробность, — ловко отсекал лишнее и подводил рассказчика к осознанию своей истинной, ни от кого не зависящей личности, к способности принимать недостатки других как что-то неизбежное, естественное. Под чуткой рукой Гидеона грустные рассказы становились увлекательными — и привлекательными, начинали волновать смыслом. Сердитого вида темноволосая девочка живёт с матерью на втором этаже дома, отец — на первом, с другой женщиной; всё общение родителей происходит через эту девочку — она передаёт записки, просит денег, возвращает одолженные сковородки. Гидеон тут же пересказал её историю — ей же самой — в таком свете: мол, она не только проявила тонкую находчивость в этом отчаянном положении, но и сумела, единственная из всех в доме, сохранить разум и милосердие. По чести говоря, её рассказ состоял из угрюмых односложных фраз, но после Гидеона — кто бы теперь поверил, что это не была дерзкая, блистательная тирада?! Следующим был мальчик, на отца которого вдруг с ножом напали сослуживцы (как потом оказалось, он про них по мелочи наговаривал начальству). Гидеону вновь удалось всё ловко переиначить, обернуть рассказ о ребёнке, испытавшем удушливый страх, в рассказ о свидетеле мерзостей людских. Пустив в ход свою обольстительную улыбку, поместив мальчика в яркий прожектор своего внимания, он выставил его почти героем, постигшим некую мудрость. Затем Гидеон повернулся к Маркусу и спросил, не хочет ли тот высказаться.</p>
   <p>— Спасибо, — ответил Маркус. — Но нет.</p>
   <p>— Хорошо, как-нибудь в другой раз, — благожелательно проговорил Гидеон, повёртываясь тем временем к Руфи.</p>
   <p>Теперь Маркус её получше разглядел. Руфь стояла как по стойке смирно, длинная коса лежала меж лопаток. Она смотрела прямо перед собой, на Гидеона; руки у неё, впрочем, не по швам, а неподвижно сцеплены впереди. У неё было маленькое невозмутимое лицо скандинавской лепки, прямые белёсые брови, голубые, почти синие, глаза, рот прямой, мягкий, нестроптивый. Она сказала, что будет говорить о том, как мать лежала в больнице, и начала сразу, без какой-либо предыстории и довольно спокойно:</p>
   <p>— Нам тяжело было смириться с тем, что дома дела перестали делаться, что кругом грязно, за едой в магазин никто не ходит. Мы ничего не могли с собой поделать и злились на мать, что заболела. Неправильно мы себя вели!.. Плохо мы с ней обращались, и длилось это довольно долго. Она становилась всё тоньше и тоньше и была уже не собой. Но всё ещё хотела с нами разговаривать и так смотрела на нас — с жадностью, будто не могла наглядеться, — а мы её боялись, не хотели с ней общаться, мол, что мы ей скажем? Она лежала в больнице, а я покупала продукты, и готовила, и убирала, и пыталась успевать с учёбой и заботиться о папе. Потом мы поняли, что она умирает, ничего уже было не поделать, и мы хотели, чтобы это случилось быстро, мы хотели, чтоб она ушла, раз уж ей придется уйти, а она всё пыталась с нами поговорить. Она расстроилась, когда я отвела Кристину отрезать волосы, потому что с волосами было слишком много хлопот, все в колтунах. Потом однажды мы приехали к ней в больницу, и нам сказали, что она умерла, без мук, оставила нам сумку со своими вещами. Я ничего особого не почувствовала. Просто перебирала в голове список дел: помыть плиту, убраться в чулане под лестницей, выкинуть сломанные игрушки — такого рода мысли. А потом однажды я разбирала комод и наткнулась на свитер, наполовину связанный… — Руфь примолкла.</p>
   <p>— Ну, продолжай, — подбодрил её Гидеон.</p>
   <p>— Полосатый, я давно у неё такой просила. Она вязала его перед тем, как… И я заплакала…</p>
   <p>— И теперь тебе стыдно, что ты на неё злилась из-за болезни. Злилась, что всё легло на тебя. Но это же было абсолютно естественное, нормальное чувство, — заверил Гидеон.</p>
   <p>— Нет, мне не стыдно. Я просто…</p>
   <p>— Стыдно, стыдно. С другой стороны, на тебе держался весь дом и тебе было немного страшно… хотя ты ведь храбрая?</p>
   <p>Руфь ничего не ответила. Гидеон уверенно продолжал (видимо, решив, что и так знает её ответ):</p>
   <p>— И отец по-прежнему рассчитывает на твою помощь, все домашние заботы легли на твои плечи, а у тебя ещё и выпускные экзамены…</p>
   <p>— Нет, — перебила Руфь. — Он уже на меня не рассчитывает. Он женился на миссис Джессоп. У меня всё. — Сказав это, Руфь аккуратно опустилась на стул.</p>
   <p>Гидеон оставил её в покое и перешёл к следующему оратору. Все ребята рассказывали будто одно и то же: в каждой истории были отец, мать, ребёнок (или дети) — некий идеальный жизненный комплект, который в итоге рассыпа́лся на части. Жаклин рассказала, как брату — любимцу родителей достался в подарок микроскоп, а она сама накопила на свой. Гидеон встретил её рассказ с прохладцей, словно, выбрав такой безобидный эпизод, она схитрила. Маркус мыслями витал далеко — боязливо ждал отбоя. Ему ещё ни разу не приходилось спать в одной комнате с другими мальчиками.</p>
   <p>Его соседи по комнате оказались вполне обходительными ребятами, до этого дня незнакомыми, но сейчас соединёнными общим вихрем эмоций. В конце вечера Гидеон связал нити всех историй и подвёл итог: жизнь мимолётна, человеческие отношения хрупки, надобно искать опору в чём-то надёжном, неизменном. И нет нам иной опоры, кроме Христа, которого обретаем в сердце своём. Мальчики говорили о Гидеоне с почтением.</p>
   <p>— Он всегда такие вещи говорит… сразу получается, что каждый наш поступок важен, — сказал один.</p>
   <p>Взяв свои сумочки с туалетными принадлежностями, они ушли в ванную, вернулись раскрасневшиеся (видать, губками тёрли себя старательно) и пахли мятной зубной пастой. Маркус сидел на краю кровати, съёжившись. Один из соседей обратился к нему:</p>
   <p>— Ты какой-то тихий. Всё нормально?</p>
   <p>— У меня… астма. Тяжело дышать. Надеюсь… не мешаю.</p>
   <p>— Нет, конечно, — ответил другой, самый весёлый из троих. — Лютая вонь от той печки. У кого угодно ком в горле встанет. Поправляйся.</p>
   <empty-line/>
   <p>Маркус выпил капсулу эфедрина, положил под язык половинку адреналина — крохотный полумесяц. Соседи по комнате готовились ко сну. Два мальчика какое-то время боролись из-за лишней подушки, которую один стащил у другого. Сцепившись пальцами, они мерились, кто кого перетолкнёт, плечи и бёдра подрагивали от натуги. Маркус лежал на животе, подсунув под грудь кулаки, и видел, как разлетались края их пижамных рубашек, смутно промелькнул чей-то тёмный пупок, членик (покороче и потолще, чем у него), слегка поднявшийся в пылу схватки. Болтались завязки на штанах. Как они вообще могут спокойно прикасаться друг к другу?.. Маркус со свистом вдохнул. От увиденного ему сделалось стыдно. Мальчики разошлись по постелям, накрылись простынями с серыми одеялами, поворочались и затихли. Маркус старался дышать неглубоко, чтобы никого не разбудить. На миг ему пришла в голову безумная мысль, что они выдышат всю его порцию воздуха. Правое лёгкое казалось особенно воспалённым — если сделать глубокий вдох, его будто наждачкой царапает. Присутствие соседей вдруг обступило Маркуса со всех сторон: спрятанные под одеялами мальчишеские тела, светло— и темнокожие, мятное дыхание, запах набегавшихся за день ног. Он захрипел. Спустил ноги на деревянные доски. Мальчик в соседней кровати открыл глаза и протянул руку — до чувствительного Маркусова носа тут же донёсся запах подмышки.</p>
   <p>— Ты в норме?</p>
   <p>— Дышать тяжело. Я выйду ненадолго.</p>
   <p>— Помочь?</p>
   <p>— Нет. Просто я лежать не могу. Больно, — прохрипел Маркус.</p>
   <p>— Звучишь ужасно.</p>
   <p>— Всё не так страшно, как кажется.</p>
   <p>От домика Маркус побрёл к главному корпусу, где всё ещё горел свет. Ночной воздух, хоть его и больно вдыхать, пах сосной и вереском. Доносились приглушённые звуки — то скрип, то свист, то обрывки чьих-то разговоров. Он направился туда, где, вероятно, располагалась кухня, шёл на ощупь, по стене, стараясь сделать своё хриплое, свистящее дыхание ровным. Там оказалась не кухня, а один из больших лекционных залов: длинные лабораторные столы, кафедра, по периметру стеклянные аквариумы, подсвеченные в темноте. Чей-то голос спросил:</p>
   <p>— Кто здесь?</p>
   <p>— Маркус Поттер.</p>
   <p>— Почему ты здесь?</p>
   <p>— Не могу уснуть. У меня приступ астмы.</p>
   <p>— Это я, Жаклин. Я ищу Руфь. Она плакала и ушла куда-то. Сейчас зажгу свет.</p>
   <empty-line/>
   <p>Лампы под коническими жестяными абажурами отбрасывали на столы круглые лужицы света. В высоких окнах без штор эти белые световые круги отражались, но уже другой формы, под другим углом. В бархатно-чёрном стекле, под вереницей бесчисленных белых сфер Маркус разглядел смазанную Жаклин: дымчатое привидение в длинной шерстяной ночной сорочке. Себя он тоже увидел — блёклая пижама, сутулые плечи тяжело поднимаются и опускаются, бледные волосы висят сусалками, в отражённых стёклах очков — отражение убегающей вдаль процессии белых шаров. Аквариумы у стен оказались формикариями, искусственными муравейниками.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Ты жутко выглядишь. Присядь. Принести тебе чего-нибудь попить? Ты видел муравьёв? Сейчас включу им лампы.</p>
   <p>Над формикариями зажглись полоски приглушённого белого света. От стенок разливалось какое-то золотистое сияние (почему они такого цвета, было объяснено на подробной и аккуратной рукописной табличке).</p>
   <cite>
    <p>Здесь представлена колония распространённых в Великобритании чёрных садовых муравьёв (<emphasis>Lasius niger</emphasis>). Цвет стекла формикария — жёлто-красный, поскольку глаз муравья не видит излучение в этом диапазоне. При этом он отлично различает цвета, близкие к ультрафиолетовому спектру. В отличие от пахучих муравьёв-древоточцев (<emphasis>Lasius fuliginosus</emphasis>), которые передвигаются по феромонному следу, вид <emphasis>Lasius niger</emphasis> ориентируется при помощи зрения. Благодаря крупным фасеточным глазам, не имеющим века, данный муравей получает неперевёрнутое изображение движущихся объектов. Возможно предположить, что в состоянии покоя насекомое слепо, поскольку устройство глаза позволяет фиксировать объекты лишь при движении.</p>
   </cite>
   <p>Маркус рассматривал муравьёв, застыв перед стеклом и лишь медленно водя взглядом, как это свойственно астматикам — лучше лишний раз не шевелиться. От принятого адреналина сердце его билось ощутимо и неровно, а происходящее с ним приобрело оттенок знаменательности. Муравьи вдруг показались ему чем-то очень важным. Земля в формикарии была красноватого цвета (а может, так казалось из-за жёлто-красного стекла?); сверху раскиданы кусочки фруктов — апельсинов и яблок — и заветренные листья салата. Поверхность почвы кишела муравьями самых разных размеров, они энергично сновали туда-сюда, метались в разные стороны, куда-то убегали и возвращались. С боковой стороны формикария открывалось муравьиное подземелье в разрезе: в каждом слое располагались множество коридоров и «комнат», в двух «комнатах» Маркус заметил овальных куколок: бледные, белёсые, они были сложены вроде и не обычными рядами, и не кучей, вповалку, а в каком-то особом порядке, которого Маркус не мог постичь. В коридорах муравьи суетились так же, как и на поверхности: перетаскивали своими тоненькими лапками крупинки земли, несли куколок, воздев их перед собой, словно неведомые огромные свечи. Казалось, царит кавардак, полнейший хаос; эта мысль привела Маркуса в отчаяние. Коридор вдруг ощетинивался множеством бегущих тел, которые возникали из незаметных глазу узких ходов, словно из ниоткуда. Один муравей тащил нечто яйцевидное, сильно превосходившее его в размерах, на его пути возникла крошка земли, и ношу пришлось бросить. Тут же к нему подбежали несколько других муравьёв, действуя в согласованном порыве, но при этом как бы немного мешая друг другу; они подхватили груз и уволокли по другому проходу. Маркус в изумлении наблюдал за этой бурлящей, неясной для него жизнью. Муравьи носились, метались, водили лапками и усиками, переговаривались друг с другом. И их было так много! Чем дольше он смотрел, тем больше муравьёв видел. И он не мог понять, что перед ним — яростный хаос или порядок, превосходящий его понимание?!</p>
   <p>Жаклин вошла в зал с двумя дымящимися кружками чая. Маркус спросил:</p>
   <p>— Нашла Руфь?</p>
   <p>— Нет. Но найду. Думаю, с ней всё в порядке. Она иногда начинает копаться в себе. Гидеон заставляет людей ворошить прошлое. Он считает, такая встряска полезна.</p>
   <p>Маркусу представилось: выламывают ветку и ворошат ею в муравьиных коридорах — начинается истошная беготня.</p>
   <p>— А может, и не полезна, — прохрипел он и сделал глоток чая. — Тебя-то он встряхнуть не сумел.</p>
   <p>— В моей жизни всё заурядно. Там искать нечего. Давай лучше посмотрим на муравьёв.</p>
   <p>Часть стены формикария занимало круглое увеличительное стекло. Через него Маркус посмотрел на (но не в) невидящий огромный глаз муравья-рабочего, который сидел в пещерке, в окружении шелковистых коконов. Глаз имел форму яблочной косточки. Сам муравей, чёрно-блескучий, состоял из трёх панцирем одетых, кругловатых, кое-где заострённых сегментов и имел шесть искусно сочленённых лапок. Куда бы Маркус ни посмотрел, везде повторялась эта форма косточки, так много было там других муравьиных глаз. Муравьи водили усиками по поверхности коконов.</p>
   <p>— А где королева? — спросил Маркус.</p>
   <p>— Где-то там, в глубине. Её не видно. Есть фотография.</p>
   <p>Вот она, в своих покоях, увеличена до размера двух Маркусовых ладоней: незначительная голова и бойкие лапки прилепились на краю громадного, раздутого живота; по нему бегают, как по только что пришвартованному судну или приземлившемуся воздушному шару, маленькие прилежные прислужницы-дочки.</p>
   <p>— Омерзительно, — наконец сказал он. — Омерзительно.</p>
   <p>— Ну почему же? Ты только взгляни на этих… их называют «бочками» — это муравьи, которые всю свою жизнь просто висят как горшочки с мёдом, кормят других муравьёв.</p>
   <p>Да, вот они, висят, в увеличительном стекле тоже кажутся такими же большими, как руки Маркуса, брюшки настолько раздуты, что расходятся хитиновые щитки. Живые кувшины, сосуды для хранения медового нектара тли, который вливают в них деловые, активные особи.</p>
   <p>— Разве это не поразительно? — восхитилась Жаклин.</p>
   <p>— Поразительно. Но мне не нравится. Не нравятся <emphasis>они</emphasis>.</p>
   <p>— Это потому, что ты на них смотришь как на людей. Если от этого сравнения отвлечься, они покажутся просто потрясающими.</p>
   <p>Маркусу вспомнились раздутая муравьиная матка, королева, нескончаемое копошение в тёмных коридорах.</p>
   <p>— Не понимаю, как можно… не сравнивать их с нами.</p>
   <p>— А ты постарайся.</p>
   <empty-line/>
   <p>Тихонько, в уютном молчании, с кружками в руках Маркус и Жаклин направились на кухню. Там горел свет, кто-то всхлипнул, шмыгнул носом и вдруг разразился рыданиями. Жаклин подняла руку в предупредительном жесте, но Маркус и так молчал. Они подошли чуть ближе, через стеклянное окошко распашной двери осторожно посмотрели внутрь. Руфь сидела за столом спиной к ним, светлые распущенные волосы рассыпались по плечам в голубой накидке. Гидеон Фаррар стоял у плиты и помешивал молоко в кастрюле. Маркус и Жаклин наблюдали: он сварил какао, протянул ей чашку, придвинул стул и сел рядом, приобняв её рукой за плечи.</p>
   <p>— Ненавижу её, — раздался отчётливый голос Руфи; затем последовала горькая, знакомая вот уже много веков сказка об умершей королеве и злой мачехе. — Ненавижу женщину, на которой отец женился. У нас всё шло отлично, пока не появилась она. Правда. Мы с сестрой были чистенькие, опрятненькие и по-своему счастливые. А теперь мы грязные неряхи, вечно друг с дружкой цапаемся. Ненавижу её. Я так несчастна!</p>
   <p>— Ну что ты, дитя, — сказал Гидеон. — Не надо. Не принимай близко к сердцу. Живи своей жизнью. Начни с чистого листа. Ты можешь принести в этот мир столько любви и счастья…</p>
   <p>Он приподнял её лицо за подбородок, сжал её в своих львиных объятиях, уткнулся улыбающимся лицом в её золотистую макушку. Что-то в Маркусе всколыхнулось, ему сделалось неловко, даже немного нехорошо и странным образом волнительно, но не от того, что́ Гидеон сказал, а от того, насколько явственно ощущалась в его жесте уверенность в собственной целительной силе. Даже на расстоянии, через квадратное окошко в двери видно: Гидеон не имеет сомнений в своей способности облегчить людские муки, утешить скорбящих о любви, быть крепостью и опорой. Маркус почувствовал, как к его пальцам подцепились маленькие пальчики.</p>
   <p>— Пойдём отсюда, — позвала Жаклин. — Нам здесь находиться незачем.</p>
   <p>Её рука была сухой, тёплой и крепкой. Она не гладила его ладонь, не сжимала её. И он не стал её пальчики прогонять. Лишь хрипло вздохнул. Он чувствовал, что увидел что-то важное, но ещё не понял, что именно.</p>
   <empty-line/>
   <p>На следующий день состоялась лекция Кристофера Паучинелли о муравьях. У Кристофера была округлая, обширно струящаяся борода цвета мускатного ореха, но с живым блеском; волнистостью и густотой она не уступала руну южных овец. Красный, как ягоды боярышника, рот, притаившийся внутри бороды, казался маленьким и каким-то интимным, смутно напоминал половой орган. Коричнево-шерстистой была и короткая, прилегающая шевелюра учёного, но уже другого, чуть песочного оттенка, какой можно найти у диких животных: волосы-остинки меж иголок ежа. Ещё о бороде: это была такая славная борода, что сам Эдвард Лир, пожелай он повторить успех первого бессмертного лимерика из «Книги бессмыслицы», с удовольствием поселил бы в ней насекомых, а заодно упитанного дрозда, парочку перепёлок и мышку-норушку… Грузное, упитанное тело Кристофера Паучинелли облачено было в норвежский свитер из необработанной шерсти. Лекция посвящалась социальному поведению муравьёв. Паучинелли заявил, что не стоит рассматривать жизнь муравьёв в терминах жизни человеческой, хотя сам тут же прибег к языку красочному, пронизанному антропоморфизмом. Социальные роли муравьёв, сообщил Кристофер, обозначены «человеческими» словами: королева, рабочий, солдат, рабовладелец, раб. Мы описываем их социальную деятельность в наших понятиях; говорим о классах и кастах. Но разве от этого, спрашивал Паучинелли, нам становится понятнее устройство их коллективного мышления? Как в муравьином сообществе решается, какое именно количество оплодотворённых самок необходимо иметь? Как решается, что должно получиться из того или иного конкретного яйца, личинки — рабочий, солдат, королева? Есть основания полагать, что будущая социальная роль обусловлена генетически, наследуется, но она ведь ещё зависит от того, чем рабочие кормят личинок на ранних этапах развития. То есть отчасти присутствует элемент предопределённости, а отчасти — коллективное решение, но вот кто именно решает? Иногда колонию муравьёв сравнивают с совокупностью клеток, образующих организм человека. Полезная ли это аналогия, или же она уводит от истины? Где же этот источник коллективного разума? Что ближе к правде — рассматривать муравейник как аппарат, вроде огромной телефонной станции, какие существовали до компьютеров, продолжал Кристофер Паучинелли, или, вслед за Морисом Метерлинком, как объединение дев, слаженно работающих на благо королевы, исповедующих некую крайнюю форму альтруизма, готовых отдать жизнь ради светлого будущего «идеальной республики, недоступной для нашего понимания, республики матерей»? Теренс Хэнбери Уайт видел в них обитателей тоталитарного трудового поселения. (Сейчас, когда я пишу этот роман, в 1984 году, среди биологов стало модно называть все живые организмы — людей, амёб, муравьёв, певчих птиц, больших панд — «машинами для выживания». При помощи компьютерного анализа степени родства и повторения определённых генов у бабуинов и куропаток измеряют статистическую вероятность их альтруистического поведения. Самосознание определяют как совокупность представлений «машины для выживания» о себе, которые её вычислительному центру-мозгу необходимо построить для ведения эффективной деятельности. Есть ли самосознание у муравейника?) Все слушали с большим вниманием. Кристофер Паучинелли призвал их быть <emphasis>объективными</emphasis> во взглядах (слово это сейчас уже вышло из моды). Призвал быть творчески-любознательными — и абсолютно объективными. Как будто подобное сочетание возможно.</p>
   <p>А что, если творчески-любознательно рассмотреть самого Паучинелли? Он совершенно искренне в большей мере интересовался муравьями, чем людьми: мальчиками и девочками, мужчинами и женщинами. Он был прирождённый холостяк — романистка вправе сделать такое утверждение без сомнений в его истинности. Однако другой человек, чья любознательность связана с иными дисциплинами, человек постфрейдистский, станет искать (и в рамках своей дисциплины найдёт) причину, по которой Кристофер Паучинелли избрал для себя жизнь одинокую и безбрачную среди вересковых болот, в окружении стеклянных аквариумов, полных мириад молчаливых муравьёв. Какое отклонение либидо заставило Кристофера сделать предметом своего восхищения — живых <emphasis>не</emphasis>человеческих существ, а из всего обилия вариантов — именно муравьёв? Или, изъясняясь терминами другой дисциплины: какой социальной моделью объясняется его предрасположенность к такой роли? Почему Кристофера Паучинелли не интересуют, к примеру, обыкновенные жемчужницы, или радиоволны, или трансформационная грамматика, или изготовление тонких игл, или лечение квашиоркора?</p>
   <p>Как же мало мы знаем! Маркуса заинтересовал Кристофер Паучинелли и чрезвычайно увлекли муравьи — настолько, что это новое пристрастие изменит его жизнь, но Кристоферу об этом даже и узнать не суждено.</p>
   <empty-line/>
   <p>Напоследок отправились по окрестностям, пообщаться с природой. Маркус поймал себя на мысли, что наблюдает за юными христианами, как во мраке той бессонной ночи наблюдал за мнимо бесцельным, суетливым движением муравьёв. Товарищи по лагерю рассеялись по пустоши: то объединялись в группки, то, отпав от одной из них, присоединялись к другой, кто не спеша, кто поспешно. Будучи ретивым ходоком, Гидеон успевал повсюду — петлял, вилял, то выскочит между двумя мальчиками, которые тяжело плелись в гору, стиснет им ободрительно плечо, то прижмёт коротко, дружески к груди голову какой-нибудь девочки. Муравьи узнают и приветствуют друг друга благодаря усикам — ими они касаются друг друга и улавливают вибрации. Если быть точнее, усики — орган обоняния, главным образом за обоняние отвечают последние семь члеников жгутика (крайняя часть усика), каждый из которых распознаёт определённый запах. Последний членик улавливает гнездовой запах. Если пытливый учёный примется удалять членики по порядку, то увидит, что при отсутствии следующего членика муравей придёт в замешательство, утратит способность ориентироваться, возможно, даже нападёт на растерянных сестёр. Из такой реакции муравья можно сделать вывод, что с помощью этого, предпоследнего членика муравьи различают возраст рабочих в больших колониях, состоящих из различных семей одного вида. С помощью же предпредпоследнего — запах следа, который оставляет сам муравей. Остальные членики отвечают: за распознавание запаха муравьиной матки, за особый запах самого муравьиного вида, отличный от запаха муравейника, и, наконец, за наследуемый материнский запах (не обязательно королевы муравейника), который остаётся с муравьём со времени куколки и до самой смерти. Сложно сказать, являются ли человеческим аналогом таких форм прикосновений и общения муравьёв — телесные шалости обаятельных священнослужителей, похлопывания по плечу, обнимания. Когда Гидеон на кухне задел бедром Стефани, она распознала в этом жесте, как ей показалось, какую-то древнюю, первобытную, естественную форму человеческого телесного контакта. А Маркус просто надеялся, что к нему вообще не станут прикасаться. Он поднял воротник куртки, втянул голову в плечи, давая понять — его тут нет. Но Жаклин всё равно подошла и зашагала рядом с ним; с ней была и Руфь.</p>
   <p>Он смотрел на её косу — толстая, она ниспадала по спине сужающимся конусом. Из-за астмы, эфедрина и адреналина зрение его обострилось и утончилось. Когда астматик принимает эти таблетки, он видит несколько иначе: очертания форм становятся более чёткими, но при этом как бы тает фактура предметов. Астматиком был художник-романтик Сэмюэл Палмер<a l:href="#n_129" type="note">[129]</a>; он заключал призрачную копну соломы, дерево в плодах, яркую луну и белое облако в клетку или сетку чёрных штрихов, но при этом глаз зрителя, скользнув по их периферии, видел их сотканными из переливов чистого света. Подобным образом Маркус видел волосы Руфи: круглые и конические формы почти незаметно вплетались, снова и снова, друг в друга, из них возникала единая сияющая коса. От вчерашней Руфи — мечущейся, в растрёпанных чувствах, не осталось и следа; сейчас она была собранной, опрятной, светлой. Она почти не разговаривала и казалась сдержанно-грустной. За всех говорила Жаклин. Маркус слушал её голос и наблюдал за тем, как покачивалась коса Руфи.</p>
   <p>— Глядите, — показывала Жаклин, — вон папоротник орляк… Смотрите, какую интересную форму вылепил ветер из того колючего дерева… а вон кроншнеп… кроличий помёт…</p>
   <p>Всё это было чрезвычайно занимательно.</p>
   <empty-line/>
   <p>Домой Маркус поехал с противоречивыми чувствами: с одной стороны, им, как и другими ребятами, владело ощущение восторга от поездки, с другой — проповедь Гидеона не могла в нём не вызвать неизбежного, неодолимого поттеровского скептицизма. Он лежал в кровати, в безопасности своей комнаты с белыми стенами, и думал о Боге — впервые с тех пор, как перестал слушать Лукаса Симмонса, который объяснял его, Маркуса, необычные дарования тем, что он отмечен вниманием высших сил, особой печатью. В голове вдруг закружились, угрожающе, одни и те же последовательности форм, фигур (раньше он склонен был воспринимать эти свои состояния как подступающее безумие). В повторявшихся этих овальных сегментах (словно мир предстал в фасетках рифлёного матового стекла ванной комнаты!) непостижимым образом запечатлелся и мог быть разгадан смысл всего увиденного в эти дни. Белые муравьиные куколки, сложенные в хитрый штабель… мельтешащие овечьи зады… блестящие заплетённые звенья волос в косе Руфи… чья-то грудная клетка, живот… белые лица, устремлённые к Гидеону, озарённому печью, сияющему… Маркус коснулся пальцами своей овальной щеки, взглянул на неровный овал набухающей луны в окошке. Да, есть Бог Гидеона, подумал Маркус, и сам Он — как Гидеон, бог-человек, окутанный золотым светом, готовый утешить в львиных объятиях… Но есть и некоторый другой Бог — Бог таинственного, всеобъемлющего, хитро созданного порядка, овальных форм и муравьиных гнёзд, Бог щетинящихся подземных закоулков, составных частей, сплетений, фигур, Бог энергии, порождающей формы, бесконечное множество форм! Со стороны Лукаса было полным безумием полагать, будто есть какой-то особый канал связи с этим Богом. Он и так ведь проницает собой всё — от меня, Маркуса, до любой вещи в мире. О Нём мыслить опасно, но Его предназначение теперь очевидно… Ещё Маркусу вспомнились любознательные речи Жаклин и красивая коса Руфи… По венам побежал адреналин — но уже не от таблетки-полумесяца, а собственный.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>18</p>
    <p>Hic Ille Raphael<a l:href="#n_130" type="note">[130]</a></p>
   </title>
   <p>На втором году обучения в Кембридже Фредерика прославилась (в положительном или отрицательном смысле, сказать трудно) своими <emphasis>орнитологическими</emphasis> изысканиями. Идея её осенила, когда Эдмунд Уилки на вечеринке у миляги Фредди рассказал ей об экспериментальных голубях; тогда же она узнала и новое слово — <emphasis>таксономия</emphasis>, и момент этот (знакомства со словом) остался в памяти ещё надолго, хотя лица и обстановка того вечера вскоре канули в тускловатый калейдоскоп кембриджских вечеринок. Уилки воодушевлённо вещал о серии опытов с перелётными птицами. Считается, говорил он, что они ориентируются по магнитному полю; но какие-то отличия одной особи от другой тоже необходимо учитывать. Перед мысленным взором Фредерики сразу возникла картина: стаи одинаковых птиц усердно машут крыльями, стремясь в одном направлении, но цвет оперения у них разный, да и скорость движения разная. Ну чем не молодые люди в Кембридже? Все они жаждут одного (возможно, даже <emphasis>только</emphasis> одного!), но при этом как особи могут различаться — бесшабашные и робкие, позёры и скромники, умники и тупицы, манипуляторы явные и манипуляторы тайные, с защитной окраской. По сути, очерки «Орнитология» представляли собой вполне обычное студенческое самодеятельное сочинение, превосходное лишь строгой подробностью, с какой Фредерика описала типы соблазнителей в зависимости от их повадок и излюбленных уловок («хамелеон», «плут», «краснобай», «Везунчик Джим»). Мариус Мочигемба снабдил очерки чернильными рисунками — искусная работа в отличие от его сомнительных, посредственных картин маслом, — а Тони и Алан любезно опубликовали «Орнитологию» у себя в газете. Было это ещё до появления жанра, который мы в 60-е повадились называть «сатирическими заметками». Пожалуй, лучшим в классификации было то, что она начисто была лишена школьной, свойской шутливости и — самое прекрасное! — совершенно не заискивала в читателе. Много позже, перечитав в минуты ленивого досуга разом весь комплект «Орнитологии», Фредерика сделала неожиданное открытие. Оказывается, мысли, выраженные ею тогда так любовно, в эстетическом упоении собственной наблюдательностью, — по здравом и холодном прочтении кажутся пропитанными тайной злобой. А она ведь к такому воздействию не стремилась. Вспомнилась ещё одна странность: хотя отчасти «Орнитология» родилась в ответ на мужскую привычку в пабах и комнатах отдыха обсуждать и классифицировать женскую грудь и ноги, лишь к концу своего журналистского предприятия Фредерика вдруг осознала, что в этих разговорах девушки фигурируют как «цыпочки» или «пташки». Когда она, озадаченная, сказала об этом Мариусу, он спросил: «А разве ты не поэтому назвала свой опус орнитологией?» Фредерика честно сообщила, что птичья идея пришла ей в голову, когда она услышала про голубей Уилки. «Ну да, так тебе и поверили», — усмехнулся Мариус, ловко разделяя расчёской надвое сальное крыло волос у себя на лбу. «Мужчины мне нравятся», — сказала Фредерика. «Конечно, оно и видно», — флегматически ответил Мариус.</p>
   <empty-line/>
   <p>Осенью 1955 года Фредерика познакомилась с поэтом Хью Роузом и отправилась с ним в университетскую библиотеку, которую сама посещала редко, — и там влюбилась. Несмотря на то что она была искушённой в плотских утехах и умела ловко уклоняться от чувств, влюбилась она по-детски — в облик и в образ (и сама это поняла).</p>
   <p>Хью Роуз возник однажды у неё на пороге с кипой журналов под названием «Fresco». Был он худой и слегка сутулый, у него были бледно-голубые глаза и рыжевато-золотистые волнистые волосы, местами торчащие, местами прилизанные, — выглядело это на первый взгляд как неудачная химическая завивка 30-х годов, но затем становилось понятно, что они просто не умеют расти по-другому. Фредерика купила журнал, угостила Хью растворимым кофе и спросила, почему журнал так называется. О, тут своего рода игра слов, отвечал гость важно-небрежно. Видите ли, журнал предназначен для публикации стихов свежих и точных, без неряшливости и сантиментов, ну а поскольку он задуман ещё и как международный, то итальянское слово «свежий», оно же «фреска», очень ему пристало. Вот, кстати, в этом номере напечатан его собственный стишок про белую чашку Фантен-Латура<a l:href="#n_131" type="note">[131]</a>, что в кембриджском Музее Фицуильяма. Хью показал стихотворение Фредерике, ей понравилось. Написано совсем короткими строчками, а не уже тогда приевшимся задушевно-разговорным, лирическим пятистопным ямбом. Без прикрас изображалась чашка с блюдцем, которую, в свою очередь, без прикрас изобразил живописец. Стихотворение не выражало никаких посторонних чувств, слова свежие и яркие. В этом же номере был ещё перевод стихотворения Малларме «Ses purs ongles»<a l:href="#n_132" type="note">[132]</a>, подписанный «Рафаэль Фабер». Здесь она не поняла ровным счётом ничего, кроме того, что это, кажется, сонет. Но Хью Роуз её очаровал. Он пил её «Нескафе», покусывал печенье и вдруг с обезоруживающей непосредственностью и самоиронией заявил, с набитым ртом, что Роуз — цветочная, ну просто невозможная фамилия для поэта, особенно для такого, у которого круглые розовые щёки (у него они как раз такие), — чем окончательно покорил Фредерику, сбил с насмешливого тона.</p>
   <p>— Понимаешь, — продолжал Хью, — моя фамилия — это как препятствие, которое мне нужно преодолеть, имя — это данность, а данность ведь необходимо принимать? Согласна? Вот было бы у меня хотя бы несколько инициалов, звучало бы лучше. Можно было бы подписывать стихотворение, например, «Х. Р. Ф. Роуз». Уж получше, чем «Хью Роуз» — два жалких слога. Но родители решили не заморачиваться. Одно имя — меньше хлопот в банковских учреждениях.</p>
   <p>— Мне всегда казалось, что «Поттер» тоже как-то не звучит.</p>
   <p>— Ну, ты можешь выйти замуж, и будет другая фамилия. Ты могла бы стать даже Фредерикой Роуз.</p>
   <p>— Ну уж нет. Мне нужно что-то вроде «Боуэн», «Сэквилль» или «Миддлтон» — благозвучное, но невычурное.</p>
   <p>— Да, «Роуз» не благозвучно. У меня была девушка, которая называла меня «Роззи». Тоже неприятно.</p>
   <p>— Тебе остаётся сделать свою фамилию выдающейся.</p>
   <p>— Мой отец — выдающийся хирург.</p>
   <p>— Выдающейся в литературных кругах! Чтоб, услышав её, люди думали не о розовом цвете, розах или румянце, а об Элиоте, Йейтсе — и Роузе.</p>
   <p>— Роуз — это розовая роза.</p>
   <p>— Роуз, роуз. Если много раз повторить, — сказала Фредерика, — то это просто слово, которое оканчивается на «с». Как анчоус.</p>
   <p>— Розовый цвет мне даже не нравится.</p>
   <p>— А мне нравится! Когда была маленькой, вообще была от него без ума, но потом мне сказали, что он не идёт рыжим.</p>
   <p>— Тебе нравился розовый, потому что это девчачий цвет. А вот я — рыжеволосый, ну или рыжеватый, с такой фамилией, и к тому же парень.</p>
   <p>— Мистер Роуз, ваше серо-белое стихотвореньице про чашку меня весьма впечатлило.</p>
   <empty-line/>
   <p>Хью сочинил и посвятил Фредерике не слишком значительную балладу — «Песнь о рыжеволосой даме». Угостил её карри и китайским рагу и пригласил в университетскую библиотеку. Вёл он себя так, будто влюбляется (чего Фредерика предпочитала не замечать), и, желая поделиться важной частью своей внутренней жизни, подарил ей нечто удивительное.</p>
   <p>Кафетерий в подвальном помещении библиотеки — место уютное, в воздухе витает аромат свежей выпечки. Они сели лицом к стеклянной стенке со стеклянной же дверью, выходящей во внутренний дворик, что служит своего рода дном глубоченного, с кирпичными стенами, колодца. Посреди дворика на лужайке, у знаменитой магнолии (тогда ещё низенького кустика), сцепив руки за спиной, стояли и беседовали двое, облачённые в традиционные кембриджские мантии магистра гуманитарных наук. Хью Роуз шепнул:</p>
   <p>— Вот самый умный человек, кого я знаю.</p>
   <p>— Который из них?</p>
   <p>— С тёмными волосами. Рафаэль Фабер. Специалист по Малларме.</p>
   <p>— Впервые слышу.</p>
   <p>Собеседники принялись не спеша обходить лужайку.</p>
   <p>— Он член колледжа Святого Михаила. Выдающийся человек. Великолепный преподаватель. А ещё поэт. Настоящий! Устраивает у себя поэтические вечера, куда приглашает только избранных, — получить приглашение непросто. Мы и «Fresco» создали под влиянием его идей, хотим писать в его духе…</p>
   <p>Тем временем мужчины подошли ближе и остановились по ту сторону стеклянной двери, отделявшей их от Хью с Фредерикой. Одного, невысокого и лысеющего, Фредерика узнала: Винсент Ходжкисс — философ с того полузабытого пикника на вангоговском берегу в Провансе, он тогда ещё рассуждал о теории цвета Витгенштейна. Лицо второго мужчины… Это лицо с детства виделось ей в снах и грёзах, пока однажды его частично не заменило (а может, слилось с ним?) лицо Александра Уэддерберна. Сложно описать это лицо, не прибегая к клише, ведь именно из них оно родилось в сознании Фредерики — зыбко вычитанное из книг, подкреплённое фантазиями, составленное из заветных кусочков и словно просившееся теперь самостоятельно на бумагу. Итак, лицо: аскетическое, угрюмое, чуть брутальное, меланхоличное, с чёрными глазами из-под чёрных бровей и с прекрасными чёрными волосами по-над ними. При этом — не фантазия, а реальный, хотя и незнакомый ей мужчина.</p>
   <p>— Боже мой, — выдохнула Фредерика.</p>
   <p>Двое вошли в кафетерий, и Хью Роуз приветственно привстал:</p>
   <p>— Рафаэль. — В дрогнувшем голосе уважение.</p>
   <p>— Хью, — ответил Фабер. — Добрый день.</p>
   <p>Очень чётко выговаривает. Не совсем по-английски.</p>
   <p>— Это — Фредерика Поттер.</p>
   <p>Рафаэль Фабер не заметил Фредерику Поттер. Он проследовал дальше, наклонив голову к собеседнику.</p>
   <p>— На чём, говоришь, он специализируется? О чём читает лекции? Когда?</p>
   <p>В орнитологии он бы был <emphasis>сапсан</emphasis>.</p>
   <p>— На Малларме. А лекции его — о французских поэтах-символистах девятнадцатого века. По вторникам в одиннадцать, на Милл-лейн.</p>
   <p>— Как получить приглашение на его вечер поэзии?</p>
   <p>— Пишешь стихотворение, которое ему понравится. По крайней мере, так было у меня. А что?</p>
   <p>— В жизни не видела такого красивого мужчину.</p>
   <p>— Ты девушка, тебе так говорить не положено!</p>
   <p>— Ты бы не возмущался, будь я твоим приятелем-мужчиной, а он — женщиной.</p>
   <p>— Но ты не мужчина, и мне казалось, для девушек в мужчине внешность не главное. В Рафаэле — точно важна не внешность. А блестящий ум. Больше не стану тебя ему представлять!</p>
   <p>— Тогда я сама что-нибудь придумаю, — вырвалось у Фредерики.</p>
   <p>— Это ни к чему хорошему не приведёт.</p>
   <p>— Может быть, — согласилась Фредерика, вернув самообладание, собрав волю в свой довольно крепкий кулак.</p>
   <empty-line/>
   <p>На лекции Рафаэля Фабера студентов было немного, все сгустились в двух первых рядах внушительной аудитории-амфитеатра. Из всех в этом необычном тесном кругу Фредерика знала только Алана Мелвилла (хамелеона) и Хью Роуза — тот явно сомневался, стоит ли потесниться, чтобы она села рядом, но всё-таки потеснился.</p>
   <p>Фредерика была не любительница ходить на лекции. Читать ей нравилось больше, чем слушать, к тому же большинство лекций в университете либо уже стали, либо станут книгами. Впрочем, ей довелось наблюдать воочию кое-какие любопытные лекционные представления: вот Томас Райс Хенн<a l:href="#n_133" type="note">[133]</a>, опустив голову на кафедру, оплакивает судьбу короля Лира; а вот Фрэнк Реймонд Ливис брезгливо держит за уголок двумя пальцами экземпляр «Ранних викторианских романистов»<a l:href="#n_134" type="note">[134]</a>, держит над мусорной корзиной — и отпускает, — мол, пусть студенты поступят так же. В Рафаэле Фабере театральности не было, хотя со стороны могло почудиться, что в его речи присутствует некая осознанная игра с импровизацией, недосказанностью, незаконченной мыслью. Он объявил тему лекции: «Слова и имена — <emphasis>les mots et les noms</emphasis>». Начал говорить о воображаемом собирательном поэте, который верит: всё в мире существует для того, чтоб отразиться обобщённо в некой <emphasis>книге</emphasis>; к этой окончательной, идеальной книге поэт и даёт отсылки в своих стихах; эта книга — ненаписанная и, по мнению Рафаэля Фабера, таковою должна остаться. Если же поэт подобен Адаму, который нарекает имена всему, что растёт в Эдемском саду, то на каком языке поэт изъясняется?..</p>
   <p>Рафаэль был столь же поразительно красив, как и показался ей давеча в библиотеке; такая внешность, казалось бы, располагала к драматической жестикуляции или пылкой манере изложения, однако ни того ни другого он себе не позволял. Рассказывая, он похаживал по кафедральному помосту взад и вперёд, ровно и плавно, взгляд устремлён не на аудиторию, а куда-то в пустое пространство. Иногда он вступал с самим собой в спор, говоря при этом с тихим нажимом, будто он в зале один. Читать лекции подобным образом довольно рискованно — внимание аудитории может ускользнуть, — но Рафаэля слушали заворожённо.</p>
   <p>Язык, объяснял он, некогда понимали как Адамово наречение имён, слова мыслились частью ими означаемого: слово «роза» расцветает на настоящей розе, подобно тому как сама роза расцветает на своём стебле. А затем (тут он стал приводить примеры, рисуя стройную и красивую историю открепления слов от предметов) люди начали всё больше задумываться о языке, воспринимать его как человеческое изделие, освобождённое от мира вещей; соткали этакую словесную паутину и набросили её на мир, чтобы назвать то, о чём мы имеем лишь смутное представление, к чему можем едва прикоснуться. И метафора, посредством которой, через воспринимаемое сходство, мы якобы постигаем суть, — не является ли она в самом деле лишь попыткой обрести хотя бы <emphasis>какое-то</emphasis> понимание мира? Мы уже далеко ушли от Платона с его простой иерархией: изображение цветка (или подражание цветку) — настоящий цветок — идея цветка. Рафаэль процитировал «Надгробный тост» Стефана Малларме, где в одной строфе даны привычные имена цветков — роза и лилия, а в другой — их метафорические, поэтические обозначения, pourpre ivre, grand calice clair, <emphasis>пьяный пурпур</emphasis> и <emphasis>ясная чаша</emphasis>; поэтическое слово у Малларме как бы всё более точно указывает на область невыразимого, зияния, тишины. Кажется, что Малларме воспевает и оплакивает чудесный сад, когда-то полный воображаемых, но почти явственных бутонов, красок, переливчатого света, а нынче — населённый лишь бледными их призраками. Фредерика от таких рассуждений невольно поёжилась: ей померещилось, будто всё самое для неё важное вдруг заворачивают изящным, любящим жестом в обёртку абстракции и умыкают в неизвестном направлении. Она быстро накорябала у себя в блокноте и сунула под нос Хью Роузу строчки Китса: «Вольётся в ухо сладостный напев, но в сердце лишь немой напев вольётся»<a l:href="#n_135" type="note">[135]</a>. «Тсс», — прошипел Хью Роуз, хотя Фредерика едва шелестнула бумагой и вообще не произнесла ни слова. Рафаэль Фабер приблизился к краю помоста, и на мгновение его взгляд скользнул по ним. Он зачёл цитату:</p>
   <p>— «Je dis: une fleur! et hors de l’oubli où ma voix relègue aucun contour, en tant que quelque chose d’autre que les calices sus, musicalement se lève, idée même et suave l’absente de tous bouquets»<a l:href="#n_136" type="note">[136]</a>.</p>
   <p>Только один этот раз за всю лекцию позволил он себе высокое красноречие, сотворил, словно волшебник, из тонкого воздуха нечто не бывшее здесь доселе — такого ведь и впрямь нет ни в одном букете! Позже Фредерика узнает, что он всегда оставляет за собой яркое последнее высказывание, неизменно не своего, а чужого авторства. Он слегка поклонился, запахнул полы мантии и выскользнул из аудитории.</p>
   <p>— Это было прекрасно, — сказала Фредерика Хью Роузу; тот выглядел недовольным.</p>
   <p>— Мне казалось, ты не ходишь на лекции, — заметил Алан Мелвилл.</p>
   <p>— Мне стало интересно, какой он, — ответила Фредерика.</p>
   <p>— И с чего бы это?</p>
   <p>— Любопытство. А ты зачем ходишь?</p>
   <p>— Чтобы лучше сдать выпускные экзамены. К тому же я его уважаю — он чётко мыслит и горит своим делом.</p>
   <p>Фредерика не очень представляла, как ей <emphasis>подобраться поближе</emphasis> к Рафаэлю Фаберу. Она чувствовала, что Хью Роуз сожалеет, что вообще о нём рассказал. Она отправилась в университетскую библиотеку и взяла сочинения Рафаэля — две тоненькие книжки стихов («Упражнения» и «Теплица») и коротенький роман («Неисследованные края»). Она заметила, что он часто допоздна работает в читальном зале Андерсона, и стала посиживать здесь сама, располагаясь незаметно за пару столов от него, так что ей открывался славный вид на его гладко-черноволосый затылок. Его стихотворения, да и роман тоже, представляли собой в некотором роде воплощение простора для мысли: на странице всего по несколько слов, чаще всего недлинных имён существительных — и со всех сторон щедрые, безупречно белые поля. «Упражнения» состояли из отдельных образных зарисовок: обеденный стол после еды, лужа бензина на дороге, шелестящий зерноэлеватор, компрессор подержанного автомобиля; некоторые стихотвореньица — не длиннее хайку, другие — из двух-трёх аккуратных четверостиший. Сборник «Теплица» для сдержанного автора-анахорета получился прямо-таки сангвиническим — цепочка взаимосвязанных стихотворений о системе обогрева теплицы, о размножении, росте и гибели в ней растений. Настроение обоих сборников было слишком <emphasis>мрачное</emphasis> и <emphasis>грозное</emphasis>, рассудила Фредерика. (Это был исключительно лексикон Фредерики — автору бы, конечно, не понравились такие прямолинейно-эмоциональные эпитеты, как «мрачный» и «грозный».) Теперь она понимала, откуда взялось отстранённое стихотворение Хью Роуза о чайной чашке. Сильная сторона такого письма (а это безусловно была сильная сторона!) — точные слова и особая ритмика, пока ещё чуждая её уху, которую Фредерика тем не менее смутно улавливала. (Вот ещё одна загадка о врождённых и приобретённых способностях: откуда у нас слух на меру словесного звучания — с ним рождаются или мы способны его развить?)</p>
   <p>«Неисследованные края» понравились ей куда меньше. Их главный и единственный герой — безымянный путешественник, который скитается по труднопостижимой местности в бурную, изменчивую погоду и постоянно, настойчиво, хотя и на разные лады, с разным ритмом и настроением, повторяет одну и ту же мысль: он должен найти <emphasis>источник</emphasis>, нельзя останавливаться. Прочитав это произведение дважды, Фредерика пришла к выводу, что в названии кроется несколько вульгарное иносказание, которое у неё с щепетильным Фабером никак не вязалось. Макрокосм здесь одновременно и микрокосм, герой — как остров, весь в себе, за пределы себя ему не выйти. (Она допускала, что герой мог быть и героиней.) Лучше всего получились куски о неявных, подвижных границах познанного: кромка зрения; касание и повторное касание; эхо, отдалённое, от собственного голоса, в голове; воздушная кожа. «И ничего ведь нет в этом романчике, — подумала Фредерика после второго прочтения, — хотя бы примерно приближающегося к великолепному, игривому остроумию Эндрю Марвелла. У которого в „Разговоре души с телом“ тело жалуется на свою мучительную, ужасную и неестественную прямизну, наступившую оттого, что душою оно прошпилено снизу вверх!» (От любви, ну или того, что она сумрачно любовью величала, её глаз не затуманился, скорее наоборот — она стала ещё более строгим и дельным критиком.)</p>
   <empty-line/>
   <p>После лекции об «Иродиаде» Малларме<a l:href="#n_137" type="note">[137]</a> и нарциссизме, прежде чем Рафаэль успел сбежать, она тронула его за рукав и выпалила:</p>
   <p>— Могу я попросить вас об интервью для «Кембриджских записок»? Я в восторге от ваших лекций. Мне…</p>
   <p>— Зато я не в восторге от бесед с журналистами, — ответил Рафаэль Фабер. — Не было ещё ни одного интервью, о котором бы я потом не пожалел. Так что простите покорно.</p>
   <empty-line/>
   <p>Она написала ему письмо — о том, что хочет писать докторскую по метафоре, особенно её заинтересовала связь между образными прозрениями у Малларме, о которых Рафаэль говорил на лекции, и его собственными художественными приёмами в «Теплице», цветочными метафорами. Добавила, что прочла все его вещи, и не раз, и что они её потрясли. Рафаэль ответил. Он согласен на интервью:</p>
   <cite>
    <p>Уважаемая мисс Поттер,</p>
    <p>благодарю Вас за интерес, проявленный к моей работе. Если угодно, по будням меня всегда можно найти в моих комнатах, с 18:00 до 18:30.</p>
   </cite>
   <p>Она сходила в парикмахерскую на укладку, прочла несколько его статей о метафоре на стыке веков. Она пребывала в волнении и лёгком испуге…</p>
   <empty-line/>
   <p>Я сказала, что Фредерика влюбилась в облик и образ. По крайней мере, так она сама рассудила. Затем она попыталась разобраться, что́ она имела под этим в виду. Влюбленность — для людей умных, наблюдательных, постоянно думающих — сладчайшая возможность поставить что-то выше рассудка и, пустившись по воле волн, дать чему-то себя захватить, поглотить без остатка. Фредерика, несмотря на свою порой неуклюжую и невоспитанную пылкость речей, всё же была человеком умным, наблюдательным и думающим. Из оков своего ума ей не выбраться, но ужасно хотелось на время их сбросить, начать чувствовать безоглядно. Существует биологическое затмение (также называемое любовью, взаимной и неодолимой), когда двое вдруг понимают, что не могут расцепить своих рук, что теперь осязать, обонять, слышать ухом и нёбом, по крайней мере какое-то время, могут только друг друга. Фредерика никогда не испытывала подобного затмения, забвения себя, да и её равнодушные плотские эксперименты, с какой-то точки зрения, скорее не располагали, чем располагали к тому, чтобы потерять голову. И всё же она влюбилась в Рафаэля Фабера. Как же это? Почему?</p>
   <empty-line/>
   <p>Причин много, и они разные. Хороший социолог сразу отметил бы, каким её отвлечённым критериям Рафаэль соответствовал. Она говорила Алану и Тони, что хочет замуж за преподавателя. Она была предрасположена влюбиться в мужчину, которого Хью Роуз охарактеризовал как «самого умного человека». Часть её натуры (но только одна часть!) жаждала для себя <emphasis>его жизни</emphasis>: библиотека, уединение в ренессансной башне, умственная деятельность.</p>
   <p>Можно истолковать влюблённость Фредерики с позиций психоанализа. Рафаэль старше её, преподаватель (и очень хороший), для неё — авторитет. Отец Фредерики — тоже преподаватель (и очень хороший). Александр — предыдущий предмет её воздыханий — работал с её отцом; Александра она тоже воспринимала как авторитет, ей хотелось его или свергнуть с пьедестала, или соблазнить. Эта модель поведения была у неё хорошо закреплена.</p>
   <p>К тому же, по крайней мере на первый взгляд, Рафаэль Фабер — с поправкой на современность — ничем не уступал желанным состоятельным холостякам с сельскими поместьями из романов Джейн Остин и даже обладал некой доброй, сострадательной, чуть родительской аурой попечительности, в духе мистера Найтли, героя романа «Эмма».</p>
   <p>Если названные причины кажутся слишком рациональными, то можно прибавить подсознательный мотив — лицо, внешность. Александр казался ей очень красивым (таким он и остаётся, но теперь он далеко — в Блумсбери, занят размышлениями о Ван Гоге и угождением своим плотским желаниям). Красота имеет определённую социальную ценность, независимо от присутствия или отсутствия полового влечения сторон. Фредерика применяла слово «красивый» по отношению и к Александру, и к Рафаэлю совершенно серьёзно, без той иронии, с какой она порой произносила в мыслях — «красавчик Фредди». Как же мы выбираем любимое лицо? Есть в истории человечества лица, к которым мир питал необъяснимо глубокую привязанность. Создатели кинозвёзд знают тайну неотразимых пропорций, линий, черт: расстояние между глазами, отношение длины лица к ширине, форма скул, проступающих под нежной кожей. Лица: как у Хелен<a l:href="#n_138" type="note">[138]</a>, как у Мод Гонн<a l:href="#n_139" type="note">[139]</a>, как у Мэрилин Монро. Если верить биологам, мы выбираем партнёра, с которым во многих мелочах имеем подобие — но не буквальное сходство. Другими словами, наш выбор падает на людей, у которых звенья пальцев, линия позвонков, ширина рта, тембр голоса, рост, почти наверняка запах — ближе, гораздо ближе к нашим собственным, чем у случайно взятого человека. Близки — не идентичны; нарциссизм и инцест — связаны слишком тесно, и не зря мудрые певчие птицы, хорошо помня родительскую последовательность нот, образуют пары с теми особями, которые пропевают свои коленца похоже, но с какой-нибудь дополнительной ноткой, вариацией.</p>
   <p>У Билла Поттера благородно-рыжие волосы. Фредерика унаследовала его волосы, но не умела испытывать притяжение молодых мужчин с такими волосами. Фредерике было бы неприятно, если б Хью Роуз вдруг стал к ней приставать, и даже не потому, что он на животном уровне, увы, не источал мужскую уверенность и раскованность, а просто оттого, что его рыжина, розовые щёки и голубые глаза подпадали для неё под табу, о существовании которого она тогда не догадывалась (и узнала много позже). Но при этом, возможно из-за некоего подспудного отождествления себя с Хью Роузом, она легко поверила ему на слово, когда он горячо похвалил талантливого Рафаэля Фабера — бледно-оливкового, благородно-черноволосого!</p>
   <p>Что она испытала, когда у библиотечной магнолии «узнала» это лицо, когда, сидя на скате лекционного амфитеатра, отпечатывала в памяти беспокойно-надменное его выражение, — влечение или что-то ещё? Она грезила о Рафаэле Фабере. Это было что-то вроде снов наяву, медленных, странно растянутых фантазий, в которых сложно, страшно медленно <emphasis>приближалось её сближение</emphasis> с Рафаэлем, которое оказывалось еле внятным, едва уловимым… вот он чуть задевает её плечо своим на узкой лестнице, ведущей в кафетерий… вот однажды замечает её в библиотеке, подходит, встаёт рядом с её креслом… и тогда… может быть, он почувствует и поймёт наконец?.. (Бывали у неё, наоборот, и стремительные фантазии — кататься по залитой солнцем траве, плавать нагишом, впрыгнуть прямо в постель — и за дело; в таких фантазиях действующим лицом изначально был Александр, потом какие-то незнакомцы… а в одну плотоядную неделю даже Мариус Мочигемба, однако же Рафаэль в этих быстрых картинках не участвовал никогда.)</p>
   <p>Помимо социологического, психологического и эстетического, есть мифологическое…</p>
   <p>Ещё маленькой девочкой она рассказывала себе на ночь одну и ту же бесконечную сказку, проживала некий миф: бесконечно бродила одна в диком лесу в окружении разных зверей — львов, пантер, леопардов, диких лошадей, газелей. В этом царстве зверей она была царицей: тушила лесные пожары и находила воду, улаживала распри, перевязывала раны, мчалась во главе своей грациозной стаи по пёстрым полянам. На ней неизменно было летящее розовое одеяние и белая с розами вуаль; откуда в её детских фантазиях взялся этот наряд, она обнаружила только в тридцать пять — и немало изумилась! Оказалось, дома на одной из расписанных вручную тарелок (одна из немногих семейных реликвий Уинифред) изображена пышногрудая светловолосая нимфа, она висит над пропастью, цепляясь за реденький куст, за ней — голубое небо, бегущие облака. Следовательно, лес она начала воображать очень рано, года в три-четыре (когда ей ещё никто не успел сообщить, что розовый рыжим не идёт). Позднее, лет в восемь-девять, в лесу возник мужской персонаж: красотою он походил на благородного, бледного и темноволосого Рафаэля Фабера, а внутренне обладал набором трудносовместимых качеств, которыми был обязан мистеру Рочестеру из «Джейн Эйр», печальному и грешному рыцарю Ланселоту Озёрному из легенд о короле Артуре, меланхоличному мушкетёру Атосу и прочим невинным книжным сердцеедам. Рыцарь Фредерики был прекрасен, но имел слабости, из-за которых часто попадал в беду и нуждался в спасении. Когда его спасали (как Ланселота — Лилейная дева из Астолата, как Бритомарта — Артегэла<a l:href="#n_140" type="note">[140]</a>), он вновь обретал силы, становился даже несколько жестоким — думал лишь о собственных целях. Дева Фредерика принималась горевать; рыцарю между тем устраивали засаду (фея Моргана, ирландские крестьяне, волшебники…), и ничего не оставалось, как вновь его выручать. Собирательный рыцарь из ранней сказки Фредерики — даже больше чем ренессансно-георгианский сердцеед её отрочества — походил лицом на Рафаэля Фабера. Но — как же лицо это возникло в её сознании, как она собрала его черты? Может, это мужское ответвление её детского солипсического «я» — то же, но иное. Полагаю, что нет: скорее всего, лицо это сложилось из подвижных культурных стереотипов. Чёрные волосы и глаза вкупе с сардонической худобой лица намекали на притягательную порочность их владельца, внушали мысль о дьяволе и Байроне. Но была в этом лице и некая «ранимость»… Его антипод — светлые волосы, здоровый овал, решительный подбородок, праведность, надёжность — никак не фигурировал в юных женских драмах Фредерики… Разве не удивительно, насколько в действительности разнообразны человеческие лица, какие между ними имеются хитрые различия, какие тайные склонности, личные истории стоят за той или иной конкретной физиономией? Но ещё более удивительно — до чего же прочно в той или иной культуре так называемый «тип лица» соотносят с определённым строем мысли и даже определёнными нравственными представлениями. И вот, приходится страдать ни в чём не повинным лордам (не Байронам!), да и вообще обладателям лиц, соответствующих архетипическому образу. Что, если у Хью Роуза были бы скулы Рафаэля Фабера? И наконец, всё вышло так, как вышло, — просто по воле случая или было предопределено, неумолимо?</p>
   <empty-line/>
   <p>Фредерика постучала в дверь его комнаты, сердце сладко колотилось. Он открыл с таким видом, будто готов тут же исчезнуть, захлопнуть дверь у неё перед носом; она поспешно представилась и напомнила причину своего визита — тогда он улыбнулся:</p>
   <p>— Конечно-конечно, проходите, мисс Поттер, присаживайтесь. Вот сюда, в большое кресло. Пожалуйста. Могу я угостить вас хересом?</p>
   <p>— Да, благодарю.</p>
   <p>Окна выходили на реку, которая словно заглядывала в комнату своим бледным, водянистым светом; чуть обок открывался смутный вид на то цивилизованно-дикое место, где паслась корова из философской беседы героев Форстера. В комнате царила безупречная чистота, ни грязинки ни пылинки, и, кроме блёклого кубистического коллажа над камином (вдоль условных тонких линий-струн — наклеенные-пришпиленные — бледно-голубая бутылка, полкорпуса скрипки из старых газет, стилизованная розочка из алой пряжи), здесь не было совершенно ничего цветного. Вдоль стен тянулись полки, заставленные книгами; расположение корешков было до странности геометрически выверенным, что, вероятно, отчасти (но лишь отчасти!) диктовалось тягой к единообразию в издательском деле у французов. Квадратные кресла, покрытые неотбелённой льняной тканью. Письменный стол без чернильного пятнышка, пустой. На столике, где Рафаэль Фабер аккуратно наливал в небольшие рюмки на длинной ножке херес, в вазе из дымчатого стекла стояли белые фрезии. В комнате не было ничего красного, жёлтого, зелёного или синего — одно серое, бежевое, коричневое, чёрное или белоснежное, вплоть до льняных штор. Фредерика поправила юбку и села. Рафаэль Фабер протянул ей рюмку с хересом и, неожиданно, кусочек рассыпчатого пряного пирога, тёмного, на белом фарфоровом блюдце. Он аккуратно закрыл жестяную коробку с пирогом, смахнул пару крошек со стола, молча сел в своё кресло за своим столом, отрезая Фредерику от света. Посмотрел куда-то в пол, потом — в окно, потом, коротко, почти сразу опустив глаза, — на Фредерику. Та же пыталась справиться с неловкостью, забыть о том, что лямка бюстгальтера подколота булавкой, стрелка на чулке, возможно, переехала, а шея ужасно вспотела. Он ждал, вежливо и отстранённо, когда она заговорит сама.</p>
   <empty-line/>
   <p>Фредерика впервые в жизни брала интервью и, к собственному удивлению, задним числом ощутила вдруг солидарность с Аланом и Тони (хотя они и покромсали тогда её личность на мелкие, забавные кусочки).</p>
   <p>Для начала она спросила: не сложно ли совмещать писательскую, исследовательскую и преподавательскую деятельность? Способствует ли атмосфера Кембриджа сочинительству?</p>
   <p>— А почему она не должна способствовать? — усмехнулся хозяин. — Мне кажется, эта сложность надуманная. Хорошие писатели должны быть хорошими исследователями. Писательство — дело культурное, а Кембридж — вполне культурное место.</p>
   <p>Фредерика решила не отступать:</p>
   <p>— Я заметила, что моим ровесникам здесь пишется трудно. Возможно, из-за того, что они встречают слишком много критики. Они подавлены, их запал иссякает.</p>
   <p>— Может быть, писательство — не для них? Или они ещё не сформировались.</p>
   <p>Он был вежлив, но мерещилось что-то слегка… враждебное? резкое? уничижительное? — в его ответах, лёгкий намёк на то, что у человека, задающего подобный вопрос, изначально глупые представления. Рафаэль страшил её. При взгляде на его красивое лицо внизу живота разбегались сладкие иголочки, что очень отвлекало. Она поспешно спросила о поэтах, которые оказали влияние на его творчество.</p>
   <p>— Надеюсь, вкусы мои достаточно широки. Безраздельно никто на меня не повлиял. Меня вдохновляют некоторые современные французские авторы. Да ещё кое-какие недооценённые американцы. Уильям Карлос Уильямс<a l:href="#n_141" type="note">[141]</a>, к примеру.</p>
   <p>Произнёс он это таким тоном, будто даже не допускал вероятности, что Фредерика знает, кто такой Уильям Карлос Уильямс, и уж тем более знакома с его поэзией. Когда она спросила, что он сам читал в детстве, он ответил, что раньше много читал на немецком. Затем, уставясь в окно, проговорил немного монотонно:</p>
   <p>— Я беженец, изгнанник. Я забыл немецкий. Я человек без родного языка.</p>
   <p>Последняя фраза (даже не интонация, с которой была произнесена, а сам смысл) заинтриговала Фредерику. Она понимала, что повторял-то он всё это много раз: фразы отшлифованы до точных, сухих формулировок, чтобы быстро, не затрачивая душевных сил, отмахиваться от назойливых вопросов. Но внутри у неё всё кипело от злости: <emphasis>её</emphasis> он не замечает, даже не смотрит в её сторону! Вдруг в ней проснулась журналистская жилка, о существовании которой она не подозревала. Надо как-то пробить его вялость, его броню!</p>
   <p>— Стихотворения в «Упражнениях», — вкрадчиво заговорила она, — посвящены предметам, которые являются как бы продолжением человеческого тела. Разные приборы и машины, в суть которых мы проникаем. Точное изображение реальных предметов. Но почему же тогда от них веет такой угрозой?</p>
   <p>— В одной статье, — отвечал он, — написали, что в этом цикле нашла отражение характерная для современного человека неприязнь к индустриальному обществу.</p>
   <p>— О нет, на самом деле всё не настолько тривиально. Мне думается, эти стихи, они о том, как наши тела переходят в эти предметы — кронциркули, щипцы, объективы камер. По сути, вы ведёте речь о границах, о пограничных территориях. Как, собственно, и в «Неисследованных краях», но там есть особые оттенки.</p>
   <p>— Возможно. — Он оживился, выпрямился в кресле. — Давайте налью вам ещё хереса. Кроме того, ведь это стихи об упадке, о Европе, обезображенной промышленностью и войной.</p>
   <p>— Моё любимое стихотворение, мне оно видится ключевым — о разлитом на щебёночной дороге бензине.</p>
   <p>— И почему же оно ключевое?</p>
   <p>Фредерика пустилась в рассуждения, мысли приходили на ходу:</p>
   <p>— Потому что оно самое текучее. А ещё самое метафоричное. Вы передаёте ощущение бензиновой лужи образами — радуга, отражение неба… А когда описываете, какая она тёмная и мокрая, мне сразу приходит на ум пролитая кровь, не знаю почему. Или я ошибаюсь?</p>
   <p>— Нет-нет. Напротив, вы правы. — Он налил ещё хереса и повернулся к ней, от улыбки его лицо преобразилось. — Ни один рецензент не обратил внимания на это стихотворение. Оно и моё любимое тоже.</p>
   <p>— Оно поразительно точное, и при этом его смысл выходит далеко за его пределы…</p>
   <p>— Именно. Я намеревался сделать то же и в «Теплице», но, по-моему, там ни одно стихотворение так не работает?..</p>
   <empty-line/>
   <p>Фредерику удивило, как ожил и разговорился Рафаэль Фабер, стоило ей похвалить его созерцательное стихотворение о разлитом на дороге бензине. На самом деле ничего удивительного в этом не было. Впоследствии, когда она будет работать журналисткой, она не раз заметит, с какой чрезмерной лёгкостью люди проникаются к собеседнику, как радостно принимаются тараторить, когда видят, как нечто сложное, только им понятное — будь то их мысли или нечто ими созданное, — наконец-то понято и оценено кем-то по заслугам! Но тогда, в комнате Рафаэля Фабера, её больше занимал её собственный новый опыт, эмоциональный и социальный. Наблюдать, как мужчина, принявший тебя за очередную глупышку, начинает воспринимать тебя всерьёз, — в этом есть что-то одновременно лестное и унизительное, подумала Фредерика. С нею вечно так случалось: общество было для неё полем битвы, где она пыталась доказать всем, что умна и способна поддержать интеллектуальную атмосферу. Теперь она завладела нитью беседы: высказала предположение, что приборы и машины в «Упражнениях» — родственники механического оборудования в «Теплице». Рафаэль оставил своё кресло, в котором ещё недавно восседал картинно-невозмутимо: принялся мерить шагами комнату и многословно, живо, взахлёб говорить о насосах, котлах, водонагревателе, стеклянных створках, телефонной будке, автомобиле, перьевой ручке. Он поведал Фредерике краткую историю метафор, связанных с прививками и размножением растений, сообщил, что собирается написать эссе о человеческом сердце как насосе, в буквальном и переносном смысле слова. Подливал ей хереса. На одно неловкое мгновение ей показалось, что он готов вспылить: когда она предположила, что «Теплица» и «Неисследованные края» — взаимосвязанные микрокосмы…</p>
   <p>Вскоре Фредерика ощутила, что интервью с писателем или поэтом может становиться и странно-неловким, наталкиваясь на что-то тёмное, потаённое в их мире. Её внимание привлёк образ корней, жутковатое выпуклое присутствие корней. Фредерике подумалось, что есть какая-то связь, преемственность между метафорами телесных границ в «Неисследованных краях» и метафорами запертых живых организмов в более ранних книгах, «Упражнениях» и «Теплице». У одного из растений в теплице — слепые и жадные воздушные корни с уродливой кожей, приподнятые над землёй. Некоторые сочетания слов, их повторения, описание в «Упражнениях» резервуарчика в перьевой ручке, с присвистом втягивающего воздух и чернила… Она рискнула высказать догадку, что ручка и корни связаны, являются частями одного образа. В «Неисследованных краях» самым отталкивающим, натуралистично изображённым объектом, своего рода <emphasis>вещью вещей</emphasis>, был громадный фикус-баньян; от своих нижних сучьев он выпускал вниз всё больше и больше сосущих корней, которые спутывались, образуя шатёр со множеством арок, пещер и проходов, не дерево, а этакий взбухший тайник, скопище естественных капканов, сетей, силков. Героя-исследователя угораздило забрести в эти растительные пещеры, в одной из которых его пытается схватить большой зверёк ленивец, пожиратель лотоса. Сцена омерзительная, что и говорить! Фредерика сидела и слушала, как Рафаэль самозабвенно рассуждает о тонкостях своего произведения, и чувствовала, что образ корней, картина корней начинают преследовать её как наваждение, рождая в голове знание о Рафаэле, которого лучше бы, наверное, не иметь вовсе; вряд ли он желал бы ей такого знания — да имел ли он его и сам? Она уже начинала сомневаться, что он мог вложить всё это в текст осознанно. О каких бы материях он ловко ни рассуждал в теории, он не производил впечатление человека, готового честно признать, что некоторые важнейшие черты его текстов не являются результатом сознательных решений.</p>
   <p>Интеллектуальные революции обладают сильно отложенным воздействием на умы людей и, кроме того, меняя мир, меняют и свои собственные черты. Вряд ли подлежит сомнению, что Фрейд и освободил и глубоко встревожил человечество, установив связь между источниками нашей энергии и нашей собственной сексуальностью, от которой нет спасения. (Впрочем, слово «спасение» пришло к нам в результате совершенно иной интеллектуальной революции, имевшей место гораздо раньше и заветы коей сейчас вспоминают и применяют лишь время от времени.) В последнее время среди интеллектуалов стало модным писать не о влечениях людей, а о влечениях вещей: о влечении текста к себе или к другому тексту, о влечении языка к непостижимому референту. Тогда как более ранний литературный герой, бедный отвратительный мистер Клоп из «Неуютной фермы»<a l:href="#n_142" type="note">[142]</a>, в каждом облаке, кусте, даже пчеле видел фаллические признаки, любая припухлость местности наводила его на мысль о грудях или бугорке Венеры. Профессор Вейннобел впитал эти идеи и дразнил или раздражал Александра Уэддерберна, сравнивая бутылки, кувшины и кофейники с мужскими или женскими органами. Когда Фредерика была студенткой, существовала мода мыслить «символами». Причём символы эти воспринимались как фрейдистские даже теми мужчинами и женщинами, которые сроду не читывали Фрейда, но всё равно откуда-то знали, что перьевые ручки, шляпы и ключи символизируют пенис (в поздней трактовке сновидений у венца это и впрямь так). Впрочем, известны были и более универсальные символы, например чучела-куклы из соломы, и прочие, о которых написал Джеймс Фрэзер в «Золотой ветви»<a l:href="#n_143" type="note">[143]</a>. Копьё, которым Лонгин пронзил бок Христа, и святой Грааль, наполненный кровью, тоже относились к мужским и женским символам плодородия. Это было ясно как день; зато теперь совершенно неясно, что подлежит <emphasis>спасению</emphasis> и <emphasis>искуплению</emphasis>, а что нет… Однако вернёмся к корням. Как написал Т. С. Элиот в своей знаменитой поэме: «Апрель… возбуждает дряблые корни дождём весенним»<a l:href="#n_144" type="note">[144]</a>. Фредерика почти ничего не знала о Рафаэле Фабере, но она знала, как толковать корни. Поэтому в нижних кущах фикуса-баньяна (которые сам автор ярко описал как «мерзкие», «раздутые», «непроходимые» и «опасные» — странная щедрость на эпитеты, учитывая, что Фабер в принципе не жаловал прилагательные) она разглядела запутанные в неимоверные узлы половые органы. Иногда Фредерика ловила себя на мысли: как хорошо было бы при виде ручки-самописки думать просто о ручке, шляпы — просто о шляпе, ключей — о ключах. Как-то раз она, помнится, вязала из толстой пряжи только что вошедшим в моду двусторонним английским способом; ритмичное проникновение толстой притупленной спицы между шерстяных узелков, с последующим полуизвлечением, навеяло мысль о половом акте, отчего она сама себе возмутилась, почувствовала себя зашоренной. Но как было не подумать… В голову тогда полезли ещё и другие аналогии из книг; потом невольно начали представляться все разнообразные экземпляры мужского органа, с какими когда-либо имела дело: белые, тоненькие, вялые; худощаво-крепкие, испещрённые венами; тёмные, коренастые, с шарообразным утолщением на конце; розовые вздёрнутые; блестящие, пунцовые и фиолетовые; опавшие и сердито вздыбленные; взятые отдельно, но притом универсальные. Заставило ли её это воспоминание вообразить тот экземпляр, что прятался в благообразных фланелевых брюках Рафаэля Фабера? Нет, но зато её внимание заострилось на густых, гниловатых зарослях, на опавшей листве вокруг фикуса-баньяна, и она почуяла в авторе страх и отвращение, о природе и причине которых она не имела права знать или даже строить предположения.</p>
   <p>— Не скрою, — осторожно начала она, — меня особенно впечатлил баньян.</p>
   <p>— О, это древо греха из «Потерянного рая», — ответил Рафаэль, к её удивлению. — Не древо жизни и не древо познания добра и зла, а индийская смоковница, из листьев которой Адам и Ева сшили себе одежду. Отсюда, кстати, можно протянуть ниточку к той смоковнице, которую Христос проклял, когда не нашёл на ней плодов<a l:href="#n_145" type="note">[145]</a>. Мильтон пишет, что Адам с Евой в поисках материала для одежды пошли «в густейший лес…»</p>
   <p>— А дальше?..</p>
   <p>Рафаэль прочёл с выражением:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>— Так рёк Адам, и вот в густейший лес</v>
     <v>Пошли и фигу выбрали, не ту</v>
     <v>Смоковницу, плодами знамениту,</v>
     <v>Но древо, что индусам в Малабаре,</v>
     <v>В Декане всем известно, что обширно</v>
     <v>Вниз руки-ветви простирает, корни</v>
     <v>От них пуская в землю, так что сонм</v>
     <v>Дочерний подле древа материнска</v>
     <v>Подобен колоннаде с звучным эхом…</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Это древо греха, — продолжал Рафаэль, — потому что не является <emphasis>единым</emphasis>. Путь истины всегда один, как одно — древо жизни. А путь греха — разветвлён, как корни смоковницы, как головы Цербера или гончих псов брахманского ада. Смоковница производит своих дочерей от самой себя, подобно тому как грех отпочковывается от греха.</p>
   <p>— На лекции о Малларме вы говорили, что невозможно передать «le bois intrinsèque et dense des arbres»<a l:href="#n_146" type="note">[146]</a>.</p>
   <p>— Есть ещё сартровское дерево из «La Nausée»<a l:href="#n_147" type="note">[147]</a> — безымянное, не поддающееся описанию. Нечто <emphasis>иное</emphasis>, не переносимое сознанием.</p>
   <p>— Я не читала «La Nausée». Но читаю Малларме.</p>
   <p>— Я дам вам «La Nausée». Не хотите со мной поужинать? Я обычно обхожусь редисом и сыром с вином. Вас устроит?</p>
   <empty-line/>
   <p>Конечно, устроит. Рафаэль подготовил трапезу и, теперь уже чувствуя себя расслабленно в её компании, рассуждал увлечённо и пылко о культурной «островной» замкнутости и ограниченности англичан. Фредерика пожёвывала кусочки сыра и охотно соглашалась, мол, англичане действительно довольно ограниченная нация. В качестве примера она привела избыточное — и весьма её раздражавшее — преклонение перед английской благопристойностью в «Везунчике Джиме». Рафаэль «Везунчика Джима» не читал. Он протянул Фредерике бокал с вином и сказал:</p>
   <p>— И при этом англичане не чувствуют своих корней.</p>
   <p>— Я чувствую. Очень живо.</p>
   <p>— Но вы, как я понял, еврейка.</p>
   <p>Фредерика уставилась на него. На миг увидела себя его глазами: рыжие волосы, заострённые черты лица, неутолимая жажда знаний. Взгляды их скрестились, и оба покраснели.</p>
   <p>— Нет-нет, что вы. Моё происхождение — чисто англосаксонское. Все предки — англичане, насколько нам известно. Мы с севера Англии, понимаете? Для нас там наши корни очень важны. Север Англии, нижнее среднее сословие. Церковные диссиденты.</p>
   <p>Она выложила все ярлыки, которых втайне надеялась избежать. Рафаэль, кажется, ничего не понял и был озадачен, будто она сообщила что-то непостижимое его уму.</p>
   <p>— Как странно. Как странно, что я ошибся. Обычно я не ошибаюсь в этих вещах. Почему же я решил, что вы еврейка?</p>
   <p>Она не нашлась с ответом. Он нахмурился. Ошибаться он не любил.</p>
   <p>— Вы, наверное, совершенно иначе чувствуете свои корни, — наконец промолвила она.</p>
   <p>— Я родился в Любеке. Это родной город Томаса Манна. Знаете Томаса Манна?</p>
   <p>— Да, мы в школе читали «Тонио Крёгера» на уроках немецкого. Для сдачи на аттестат.</p>
   <p>— Тогда кое-что о национальном самосознании немцев вам должно быть известно. Моя семья не была религиозной, мы не строго придерживались иудейских обычаев, но всё же мы евреи. В тридцать девятом я приехал в Англию. Без гроша. Квакерская благотворительная организация устроила меня учиться в частную среднюю школу в Саффолке.</p>
   <p>— Вы приехали один?</p>
   <p>— Ещё мать. И сёстры. Отец… вообще вся мужская половина семьи — дед, дяди, старший брат… все погибли в лагере, в Берген-Бельзене.</p>
   <p>Он произнёс это будто с каким-то вызовом. Ей даже показалось — но, может, она ошиблась, — с некой враждебностью. Нет, <emphasis>её</emphasis> он ни в чём не обвинял, но в голосе словно сквозил укор, и ей, девушке из семьи церковных диссидентов с севера Англии, ничего такого за свою жизнь не пережившей, сделалось стыдно, хотя она не могла понять, почему и за что именно.</p>
   <p>— А где ваша мать и сёстры? — смущённо спросила она.</p>
   <p>— Живут недалеко от Кембриджа, так сказать, в его окрестностях, в небольшом сельском домике. — Он примолк. — Здесь, на востоке Англии, неместных, говорят, особенно не жалуют.</p>
   <p>Фредерике отчётливо представилась его семья: темноволосая печальная королева-мать, окружённая стайкой темноволосых печальных дочек-принцесс в кружевных чепчиках и белых передниках. Взращивают свой сад, сад в чужой стране. Ей хотелось крикнуть: расскажи, расскажи мне всё! — но между ними, их жизнями, была такая бездна, что она даже не знала, как лучше подступиться. А он вдруг сам начал рассказывать, скупо и сухо, без какой-либо эмоциональной ноты, причем она уже слышала похожие истории: он в страхе спрятался в шкафу, а всех мужчин-домочадцев загнали в угол и уволокли прочь; потом остальная семья спасалась, сначала пешком, потом в повозке (под конскими попонами), днём спали в амбарах, а ночью ехали или шли, пока наконец не достигли моря и не сели на траулер, который холодной ночью, рассекая тёмные воды, доставил его и других беглецов в Англию.</p>
   <p>— Нам встречались разные люди, невероятно добрые и невероятно жестокие. И мне постоянно, постоянно было страшно.</p>
   <p>Фредерика понимала — в её воображении всё не так, как было на самом деле; она добросовестно попыталась себе представить, через что он прошёл, но в голове возникали лишь кадры из второсортных фильмов, проникнуться же хоть на йоту тем, настоящим ужасом она не могла…</p>
   <p>Он спросил о её корнях. Но как всё это объяснить? Неповторимые особенности йоркширского жилища, всепроникающий дух морали, жадная воля к карабканью наверх… всё это вдруг начало блёкнуть и расплываться, не желая укладываться в слова. Между вспышками гнева Билла Поттера и зверствами в Берген-Бельзене — пропасть. Она неуверенно лепетала что-то, внимательно следя за его выражением, и поняла: ему никогда не взять в толк, что такое «нижнее среднее сословие»; почему густая местная или более прилизанная, образованная речь может определять твою судьбу. Уже совсем отчаявшись, она выпалила:</p>
   <p>— Понимаете, мои корни — как у Д. Г. Лоуренса. Та же среда. Мы всё время пытаемся улучшить своё положение, как честолюбивые героини романа «Влюблённые женщины».</p>
   <p>Ей ещё ни разу в жизни не доводилось использовать слово «мы» в таком значении — имея в виду людей с севера Англии как некую особую народность.</p>
   <p>— А я вот не могу читать Лоуренса. Меня раздражает его самоуверенный, задиристый тон. Его герои не взяты из жизни, таких людей просто не бывает. Да и вообще, сегодня уже мало просто выдумать персонажей, дать им имена, обозначить их место в обществе и приправить всё это многословными описаниями нарядов, богатых поместий да вечеринок. Время подобной литературы прошло.</p>
   <p>Он был очень раздражён, он терпеть не мог Лоуренса. К этому она тоже была не готова. Она спросила робко, что же тогда, на его взгляд, стоит читать, — и он моментально забраковал всех её любимых авторов: Толстого, Джордж Элиот, Джейн Остин, — что в них толку, у них, мол, одни лишь пустые подробности. А ведь это её любимые книги, в которых живут любимые и родные персонажи! Князь Андрей с его маленькой княгиней, чувством долга и сомнениями; Доротея Брук<a l:href="#n_148" type="note">[148]</a>, которая решила из моральных побуждений принять предложение высохшего священника; другой священник, Генри Тилни<a l:href="#n_149" type="note">[149]</a>, который полюбил только в ответ и потому, что ему нравилось обожание… Очень странным был этот первый разговор с Рафаэлем Фабером. Казалось, Рафаэль был невероятно с ней чуток и вежлив; и в то же время с какой-то настойчивой, нервной решительностью открывал ей кусочки своего «я», вещи, которые она просто не способна была вообразить (в отличие от более понятных ей душевных движений и поступков Руперта Биркина<a l:href="#n_150" type="note">[150]</a> и Пьера Безухова). Настроение его менялось во мгновение ока: то он с яростью блестящего теоретика напускался на любые произведения, в которых есть выдуманные герои, на литературные вычуры, на провинциально-островной характер английской словесности и косноязычие здешних писателей, то вдруг голос его делался мягок и успокоителен. Такому разговору (по всем признакам его и эмоциям) впору было происходить между влюблёнными, когда они впервые пытаются узнать друг друга, рассказывают свою жизнь в обмен на такой же рассказ. (После этой беседы он уже никогда не двинется ей навстречу с той же лёгкостью и откровенностью, как в этот первый раз.) А Фредерика, та еле-еле, мучительно подбирала нужные слова. Ещё бы, ведь Рафаэль — человек без родного языка! До разговора с ним она не задумывалась о том, что её родной язык может быть не понят, успех общения, полагала она, зависит лишь от неё, от её владения речью. Но, увы, всё, что она ни говорила, было для него пустым звуком, к тому же он из принципа, наверное, презирал весь очерк, весь сюжет её предшествующей жизни.</p>
   <p>Когда собиралась уходить, он дал ей две книги: «La Nausée» и «Мёрфи»<a l:href="#n_151" type="note">[151]</a>; а ещё — несколько тоненьких машинописных листков, стихи!</p>
   <p>— Мне бы хотелось узнать ваше мнение. Я назвал это стихотворение «Любекские колокола» — колокола, что в церкви Святой Марии в Любеке. Я туда ездил в пятидесятом, посмотреть на родные места. Во время бомбардировки город почти сровняли с землёй. Все церковные ценности спрятаны были в подвалах под колокольней — считалось, это самое безопасное место. Когда стали рваться авиабомбы, колокола слетели с колокольни, словно украшения с торта. Слетели и впечатались в мостовую. Там они и пребывают поныне, тонны искорёженного металла. Решили их оставить как есть, и строят вокруг них капеллу. И вот мне захотелось… написать об истории Европы. Но там конца ещё не видно.</p>
   <p>Она не поняла, имеет ли он в виду стихотворение или историю Европы.</p>
   <p>Она побрела обратно к себе по ясному, серому Кембриджу. От Рафаэля у неё голова шла кругом. Он одолжил ей книги — а это кое-что значит, всем известно, что дать книгу — всё равно что протянуть ниточку. По этой ниточке придёшь обратно. Едва она перестала видеть Рафаэля, её отпустило болезненное смятение, сердце вновь запело влюблённо. Она мысленно перечислила всё, что в нём можно любить: грусть, точность мысли, печать пережитого в глазах и на челе, богато-яростная внутренняя жизнь. Вспомнила, как под его пристальным взглядом объясняла, что не еврейка. Да, их ничто не объединяет. Она влюблена в чужеземца, незнакомца. Границы её мира раздвинулись.</p>
   <empty-line/>
   <p>Фредерика долго обдумывала, когда лучше вернуть «Мёрфи» и «La Nausée». Стихотворение она решила пока не отдавать — чтоб остался повод ещё увидеть Рафаэля. К тому же оно было непонятным. Только одну строчку она полностью уразумела, знакомые слова Офелии: «как сладкие колокола, гласящи вдруг нестройно, дико»<a l:href="#n_152" type="note">[152]</a>. Небольшие островки слов, без знаков препинания, располагались на страницах странным, прямоугольно-ступенчатым узором — будто некий графический код или головоломка на сообразительность, решить которую Фредерике не под силу. Там были какие-то немецкие и, кажется, еврейские имена, названия; цифры, расстояния, в милях и километрах. Где-то Рафаэль играл словами — Гримм, гримаса, grimmig, grimoire. «Grimoire» впервые встретилось ей, когда она продиралась через «заумное» стихотворение Малларме «Prose — pour des Esseintes», и ей пришлось посмотреть это словечко в словаре: «книга заклинаний; колдовская книга; тарабарщина, бестолковщина». Серые семена зонтичных растений уподоблялись пеплу, который развеян по ветру, — метафора знакомая, но здесь однозначно — звучит более зловеще. Перекликались ещё слова «Mann»<a l:href="#n_153" type="note">[153]</a>, «мужчина» и «мужественный». Она распознала аллюзии на «Доктора Фаустуса»<a l:href="#n_154" type="note">[154]</a> и Адама Кадмона<a l:href="#n_155" type="note">[155]</a>. Она понимала, что стихотворение — о газовых камерах и бомбардировках, церквях и концентрационном лагере, — но не улавливала, по какому принципу оно выстроено. Она всё сидела и сидела над ним, мучительно обдумывая. Романы же тем временем решила вернуть. Явилась и постучала в дверь.</p>
   <p>Он открыл и скользнул по ней взглядом так, будто впервые видел.</p>
   <p>— Я принесла ваши книги, — сказала Фредерика.</p>
   <p>— Благодарю. — Рафаэль Фабер протянул руку.</p>
   <p>— Я не очень поняла сцену с песней в конце «La Nausée», — начала Фредерика (стараясь упомянуть хоть что-то на самом деле ей понятное, о чём и поговорить можно).</p>
   <p>— Прошу извинить. У меня гость.</p>
   <p>Рафаэль не двигался с места, загораживая ей вход. В бледном свете комнаты она всё же разглядела фигуру, как-то неопрятно рассевшуюся в кресле, — философ Винсент Ходжкисс.</p>
   <p>— Простите, что потревожила. Я пойду.</p>
   <p>— Может быть, заглянете как-нибудь в другой раз… — сказал Рафаэль с выверенной неопределённостью и начал закрывать дверь.</p>
   <p>— Я всё ещё читаю стихотворение.</p>
   <p>— Стихотворение? Какое?</p>
   <p>— Непростое для понимания.</p>
   <p>Рафаэль усмехнулся, отстранённой усмешкой:</p>
   <p>— Ничего, это полезно. Простите, я и правда занят.</p>
   <p>Дверь закрылась.</p>
   <empty-line/>
   <p>Любовь — это мука! Фредерика и так и сяк вертела в голове его любезные, уклончивые фразы. «Как-нибудь в другой раз» — он сказал это из вежливости или пригласил ещё раз в гости? Или вот эти слова — «я и правда занят», хотел ли он её уколоть или уколол нечаянно? Простое объяснение, а именно что Рафаэлю Фаберу интереснее беседовать с Винсентом Ходжкиссом, — её не устраивало, ей надо было во что бы то ни стало выяснить, каково же его истинное отношение к ней, Фредерике! Ей не приходило в голову, что в эти же самые дни по Кембриджу бродили молодые люди, которые столь же мучительно обдумывали её собственные, иногда складные, иногда неловкие, путаные отговорки; а порою ведь бывало и так, что кто-то приходил к ней в гости, рассчитывая побыть с ней наедине, и заставал там нескольких других молодых людей.</p>
   <empty-line/>
   <p>Неделю спустя она наведалась ещё раз, со стихотворением. Он снова не пригласил её в комнату. Тогда она сказала, вежливо и решительно:</p>
   <p>— Я пришла вернуть ваше стихотворение, которое вы так любезно дали мне почитать. Честно говоря, многое в нём осталось для меня загадкой, и я бы с большим удовольствием…</p>
   <p>— Какое ещё стихотворение?</p>
   <p>— «Любекские колокола».</p>
   <p>— Я… дал вам… моё стихотворение?! Как такое могло быть?</p>
   <p>— Ну да. Вы угощали меня редисом и сыром и рассказали мне, как приехали сюда из Любека… мы много ещё о чём говорили… а потом вы дали мне своё новое стихотворение.</p>
   <p>— Не пойму, зачем я это сделал? — спросил Рафаэль рассерженно и недоумённо. — Верните, будьте добры! Оно недописано и пока ещё не предназначается для посторонних глаз.</p>
   <p>— Пожалуйста, вот.</p>
   <p>Он почти выхватил у неё из рук, быстро просмотрел страницы, все ли на месте.</p>
   <p>— Оно мне безумно понравилось, — продолжала Фредерика. — Простите, конечно, не все отсылки мне понятны, но…</p>
   <p>— Вам не за что извиняться. Я сам виноват. Не понимаю, как я вообще мог его кому-то отдать. Его и прочесть-то толком нельзя. Какое счастье, что я его получил обратно. Зачем я вообще стал морочить вам голову…</p>
   <p>— Нет-нет, что вы, было очень инте…</p>
   <p>— Спасибо, что вернули в целости и сохранности.</p>
   <p>— Мне и правда было бы интересно его с вами обсудить.</p>
   <p>— Конечно. Но не сейчас. В другой раз… Как ваша статья?</p>
   <p>— Выходит в следующем номере.</p>
   <p>— Очень жду.</p>
   <p>— Мне…</p>
   <p>— Хорошего дня, и ещё раз спасибо.</p>
   <empty-line/>
   <p>Она пересказала разговор Алану Мелвиллу. Тот, казалось, совсем не удивился непоследовательности Рафаэля: сам дал стихотворение, и сам же это отрицает!</p>
   <p>— Шаг вперёд и два назад, в этом весь Рафаэль, — молвил Алан со знанием дела. — Видать, ты его ошеломила не на шутку.</p>
   <p>— Не выдумывай.</p>
   <p>— Учти, Рафаэль Фабер тебе подходит, только если ты стремишься к неразделённой любви.</p>
   <p>— Может, и стремлюсь, — грустно ответила Фредерика (как знать, не угадал ли Алан? а если угадал, то это, наверное, важная черта её натуры).</p>
   <empty-line/>
   <p>Интервью появилось, как и было обещано, в следующем номере «Кембриджских записок», под заголовком «Рафаэль Фабер: поэт и учёный», очерк Фредерики Поттер о преподавателе колледжа Святого Михаила. Фредерика очень долго корпела над статьёй. Тони и Алан потом вырезали какие-то лишние абзацы и ловко перемешали строки критического комментария с фактами биографии. Фредерика недурно написала о стихотворениях; сопоставила языковой цветок-идею Малларме с цветами Д. Г. Лоуренса, в высшей степени половыми и антропоморфными. Рассказала, как «странно и необычно беседовать с человеком без родного языка, человеком, отсечённым от своих корней». (От метафоры <emphasis>отсечённых корней</emphasis> ей сделалось не по себе, и она поменяла фразу: «беседовать с человеком, утратившим связь с родной почвой».) Описала она и манеру, в какой он читает лекции, и аскетичное убранство его комнаты — так принято в жанре интервью.</p>
   <p>Вскоре она получила письмо:</p>
   <cite>
    <p>Уважаемая мисс Поттер,</p>
    <p>хочу выразить крайнее недовольство упоминаниями о моей личной жизни, которые Вы не постеснялись включить в Ваш очерк в «Кембриджских записках». Если бы я знал, что Вы напишете в таком стиле, в разговоре с Вами я бы ограничился наблюдениями о поэтической технике, с каковыми Вы обошлись не в пример тактичнее.</p>
    <p>Рафаэль Фабер</p>
   </cite>
   <p>Фредерика в негодовании показала письмо Алану и Тони:</p>
   <p>— Я ведь не написала ничего такого, что не было бы уже о нём известно. Другого я и не знаю. Моя статья пронизана чувством подлинного восхищения!</p>
   <p>— Люди любят пооткровенничать, — заметил Тони. — Болтают всякое, а потом прочтут это про себя в статье и сразу начинают возмущаться.</p>
   <p>— Что же мне теперь делать?</p>
   <p>— Ждать, — ответил Алан.</p>
   <p>— Чего? Он же меня ненавидит.</p>
   <p>— Зато теперь ты ему точно запомнилась.</p>
   <empty-line/>
   <p>Она продолжала подолгу сиживать в читальном зале Андерсона. Наблюдала, как он работает, да и сама немало читала. Её уже не удивляло (хоть и очень задевало), что он, проходя мимо по пути в кафетерий, не улыбался ей в ответ, да и вообще вёл себя так, будто они незнакомы. Как-то раз он отлучился; она прикинула, что его не будет с четверть часа, и решила посмотреть, что же он читает. Не слишком много удалось ей почерпнуть из увиденного: на столе лежали какие-то тома на древнееврейском и древнегреческом, переписка Малларме, переписка Рильке и книжечка Рильке «Дуинские элегии» (своя, не библиотечная). Записи от руки выглядели так же, как его напечатанные стихотворения — изящные, мелкие, чёрные и чёткие, со всех сторон окружённые белизной страницы. Некоторые строчки были на греческом, некоторые — на иврите. Человека в этих записях выдавали разве что рисунки-каракули внизу страницы; присмотревшись, она разглядела вазы, банки, бутылки, кувшины — пузатые, высокие, с носиком, с горлышком, приземистые. И над ними, обведённые ровной рамочкой, слова — «конкретная универсалия»<a l:href="#n_156" type="note">[156]</a>. Живой почерк Рафаэля обладал каким-то колдовским действием на Фредерику: при виде подписанного им конверта её бросало в дрожь; и вот сейчас она могла следить, как рождаются эти строки, как слова вытекают из его руки одно за другим, естественно и непринуждённо! Она приблизила свою руку к белой странице… Рафаэль тихо подошёл сзади и ледяным шёпотом осведомился, не может ли ей чем-то помочь. Она отдёрнула руку, будто обжёгшись! Затараторила:</p>
   <p>— Прошу прощения. Мне вдруг стало страшно любопытно, что вы читаете. Мне очень… Я всё думала о ваших стихах, и мне вдруг очень захотелось понять… Мне ужасно неловко.</p>
   <p>— Читать и писать — занятия очень личные, мисс Поттер. По крайней мере, в моём понимании.</p>
   <p>— Простите меня, пожалуйста!</p>
   <p>— Ну и что же, ваши изыскания оказались успешны? Вы что-то поняли?</p>
   <p>— Я не знаю иврита и греческого. И не знаю, что такое «конкретная универсалия».</p>
   <p>— Ну так узнайте. — Он сел. — И как узнаете, сообщите.</p>
   <p>— Насчёт моего очерка, доктор Фабер… Я… я ведь написала его из чувства глубокого восхищения…</p>
   <p>Рафаэль указал на табличку на столе, прочёл наставительно:</p>
   <p>— «Пожалуйста, соблюдайте тишину». — Повернулся к своим книгам, бросил напоследок через плечо: — И довольно уже об этом, мисс Поттер.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>19</p>
    <p>Поэтический вечер</p>
   </title>
   <p>К немалому её удивлению, она получила от Рафаэля ещё одно письмо:</p>
   <cite>
    <p>Уважаемая мисс Поттер,</p>
    <p>пишу Вам, чтобы пригласить Вас на мой скромный поэтический вечер. Каждый четверг мы собираемся в моих комнатах, читаем и обсуждаем поэзию. Начало ровно в 20:30.</p>
    <p>Искренне Ваш, Рафаэль Фабер</p>
   </cite>
   <p>Она поразмыслила, не рассказать ли о приглашении Хью Роузу или Алану Мелвиллу, но решила, что не стоит. Она просто явится. Никто её не отговорит. В четверг в восемь тридцать, приехав на велосипеде, она постучала в дверь Рафаэля Фабера. Открыл Хью, чьи розовые щёки при виде её покраснели.</p>
   <p>— У меня <emphasis>приглашение</emphasis>, — тут же веско сообщила Фредерика (в кармане у неё, на всякий случай, лежало письмецо Фабера).</p>
   <p>— Ну, тогда заходи поскорее.</p>
   <p>Она положила свою мантию поверх кучи других, сваленных на стуле с высокой спинкой прямо у двери. В комнате было человек пятнадцать-двадцать: кто расположился на стульях, кто на ковре у книжных шкафов, обхватив руками колени, кто плотно, но чинно сбившись рядком на диване. Помимо неё, была только одна женщина, какая-то смутно знакомая ей аспирантка. Молодые люди относились скорее к «элегантному», чем «небрежно-мешковатому» типу. На миг ей померещилось, что отовсюду на неё украдкой поглядывают множество пар ярких миндалевидных глаз, будто комната наполнена сиамскими кошками. Рафаэль Фабер разливал охлаждённое белое вино из высокого стеклянного кувшина. На его письменном столе — простой серебряный поднос с бокалами на зелёной ножке. Освещение от ламп, находившихся под высоким потолком, было резким и одновременно унылым. Доносился какой-то странный, неуместный для этой обстановки, чуть парфюмерный аромат — Фредерика повела носом и обнаружила три белые фарфоровые тарелки с круглыми пирожными в трещинках белой глазури. Рафаэль, лавируя, переступая через полулежащих молодых людей, приветствовал Фредерику, усадил её в кресло с высокой спинкой. Подал ей вино, пирожное; она откусила кусочек — воздушное, сухое, очень пряное.</p>
   <p>— Матушка с сёстрами вечно присылают мне пирожные, — объяснил ей Рафаэль. — Кажется, они думают, я здесь голодаю.</p>
   <empty-line/>
   <p>Вечер не был лёгким и приятным. Молодые люди чередой зачитывали свои стихотворения — про актинии на острове Кипр, про расставание с возлюбленной, про чью-то старушку-няню в отделении для престарелых. После каждого чтения было обсуждение, более живое и острое, чем сами стихи: в критических разборах была истовость и свежесть, которой стихам недоставало. Они волновались и безжалостно препарировали образы друг у друга; например, никому не понравилось, как обделённый вниманием любовник жалуется, что от раны его отняли повязку с целительным бальзамом. Эту метафору все нашли неподобающей и критиковали её крайне изобретательно. Когда своё стихотворение прочёл Хью Роуз, Фредерика заявила, что не понимает смысловой подоплёки. Хью ответил смущённо: «Оно, вообще-то, о змеиной коже, которая у меня была в детстве, такая целиковая, сброшенная гадюкой кожа».</p>
   <p>На самом деле идея стихотворения пришла Хью в голову, когда он увидел Фредерикин чулок: опустевший, прозрачно-коричневый, с тёмным швом и узорчатой пяткой, чулок обвился вокруг ножки стула, странным мучительным подобием чего-то прежде живого, и напомнил Хью прозрачную, тонкую, словно бумага, кожу, из которой выпросталась змея. Но ему не хватило духу или, как сказал бы он сам, невоспитанности, чтобы включить в стихотворение какой-либо намёк на чулок. Блестящего остроумия Эндрю Марвелла ему тоже недоставало, иначе можно было бы назвать стихотворение «О ею сброшенном чулке». Хью подумал, что чулок и змеиная кожа схожи тем, что дают ощущение какой-то неизбывной поношенности, но написал только о коже. Не упомянув о чулке, он нарушил принцип «объективного коррелята»<a l:href="#n_157" type="note">[157]</a>, о котором в то время писалось множество исчерпывающих эссе. Пытаясь восполнить образ, он дал несколько отсылок к змеиной коже — в шекспировском «Сне в летнюю ночь» и в Китсовой «Ламии» (сотканной из переливчатых серебряных лун, пёстро-пятнистой). Сияние и гладкий нарядный трепет оказались заёмными, своим же было лишь нечто «коричневатое, загрубело-хрупкое, покинутое». Рафаэль Фабер заметил, вполне резонно, что аллюзии на Китса перегружают стихотворение. Роуз не смел признаться, а может, полностью и не сознавал, что только с помощью этих аллюзий и можно было проникнуть в истинный эротический подтекст.</p>
   <p>— Так о чём же оно? О тоске по детству? — спросил кто-то. — О мальчишеских радостях?</p>
   <p>— Ну, это вряд ли, — сказал другой. — Там же про змею. Змея — существо отвратительное. Какая от змеи может быть радость?</p>
   <p>— Если это только не собственный <emphasis>змей</emphasis> у мальчишки в кармане, — заметил какой-то умник, сидевший в ногах Рафаэля. — Может быть, это стихотворение о мастурбации?</p>
   <p>— Нет! — горячо возразил Хью, и кровь прихлынула к корням его огненных волос.</p>
   <p>Все принялись обсуждать значения и коннотации змеи, или, как любили тогда говорить, «символику» змеи. Хью заявил, что его змея — никакой не коллективный символ, а просто его собственная, отдельная, настоящая змея, на что умник ответил: весьма наивно так думать, <emphasis>подсознательно</emphasis> это стихотворение всё равно о мастурбации. Алан Мелвилл предположил, что главное в произведении — фигура отсутствия.</p>
   <p>— Существует мнение, что все стихи — о половом влечении. С таким же успехом можно утверждать, что все стихи — о стихах. Почему доктора Фабера смущает обилие шекспировских и китсовских аллюзий? Не потому ли, что ни Шекспира, ни Китса здесь в действительности нет? <emphasis>Наличие</emphasis>, таким образом, возвещает об <emphasis>отсутствии</emphasis>! Может ведь быть такая точка зрения?</p>
   <p>— Ну а сами-то вы, Алан, какой точки зрения придерживаетесь? — спросил Рафаэль.</p>
   <p>— Наверное, никакой, — ответил Фредерикин хамелеон. — Я просто констатирую возможность разных взглядов.</p>
   <empty-line/>
   <p>Алана попросили прочесть что-нибудь своё. Сначала он претенциозно и изящно представил свой опус:</p>
   <p>— Это стихотворение о зеркалах. О зеркалах написано уже довольно много стихотворений. Вдохновением для моего отчасти послужила блестящая лекция доктора Фабера про Малларме и Иродиаду, её зеркала и нарциссизм. Моё стихотворение построено на двух образах. Один, из романа «Мидлмарч» Джордж Элиот, связан с зеркалом и свечой. Второй я взял из сборника китайской поэзии: оказывается, есть такое поверье в Китае, что существует другой мир за зеркалами, который однажды может прорваться в наш: явятся призрачные воины, драконы, громадные рыбы. Сначала я думал назвать стихотворение просто «Нарцисс», но решил, что так слишком уж симпатично, флористично и слишком отсылает к мифу. Поэтому я назвал его «Нарциссизм», что тоже меня не очень устраивает — чересчур в лоб. Мне хотелось навести на мысль о нарциссизме, не говоря о нём напрямую. Ну что ж, слушайте.</p>
   <p>Каков хитрец, подумала Фредерика, действует уверенно, с упреждением, заранее отводит все угрозы, устанавливает условия для разговора. Хью Роуз не сообразил, что можно так сделать. Теперь они все будут думать в направлении, подсказанном Аланом. Да он хуже волка в овечьей шкуре! Нарядил ягнят волками, а они и не заметили.</p>
   <p>Стихотворение состояло из ряда чётких зрительных образов: зеркало в раме на сундуке в тёмной комнате с незашторенными окнами, сквозь некоторые стёкла видно ночное небо, в некоторых — зеркальное отражение пламени свечей; зеркало становится водой, серебристые кляксы-отражения в зеркале превращаются в серебристые пятна-кляксы на шкуре страшного загадочного существа, которое готовится вынырнуть из глубин. Голова, все неясные формы твари постепенно становятся отчётливее, складываясь из узоров на поверхности этого непонятного вещества, не то воды, не то стекла. Всё шире разбегаются концентрические круги. Яркая, странная строка: «Их центр един, лишь рылом знаменит». Тварь выныривает наружу! К концу шотландский выговор Алана сделался особенно заметным, читал он с явной рисовкой и заупокойно, словно страшилку. Поэтому, наверное, Рафаэль Фабер и сказал (то ли одобрительно, то ли капризно-неприязненно — определить сложно), что в стихотворении чувствуется влияние не только Малларме, но и готической традиции. Кто-то стал придираться, что освещённые концентрические круги из царапинок у Джордж Элиот не очень-то дружат с поднимающейся из воды рыбиной. Кто-то заметил, что слово «рыло» — резкое и отталкивающее, на что другой ожидаемо возразил, что в этом как раз и <emphasis>суть</emphasis>. Рафаэль Фабер сделал ряд замечаний по поводу метрики, тоники и силлаботоники — Алан смиренно признал их обоснованными. Ещё Фаберу не нравилось название, ни в одном из предложенных вариантов. Фредерика к этому моменту наконец ухватила тот внутренний отголосок, который беспокоил её в стихотворении Алана. Она перебила Рафаэля прямо посреди его ясной, размеренной речи:</p>
   <p>— Это же Джон Донн, почти точная цитата из «Растущей любви»!</p>
   <p>Алан улыбнулся своей хитроватой, жёсткой улыбкой:</p>
   <p>— Угадала! Может быть, процитируешь?</p>
   <p>Строчка, которая не давала Фредерике покоя, была из того же стихотворения, что и красивый образ корней, явно непристойный, который преследовал её, когда она размышляла о смоковнице. Там сказано, что <emphasis>корень любви пробуждается и на ветках распускаются бутончики</emphasis>… ну, а в следующей строфе как раз про круги.</p>
   <p>Фредерика продекламировала по памяти:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>— Как в потревоженной воде плодит</v>
     <v>Один круг многие, любовь без меры</v>
     <v>Приумножается, сродни небесным сферам:</v>
     <v>Их центр един, тобой лишь знаменит.</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>— Разве можно рассчитывать, что кто-то поймёт эту реминисценцию? — воскликнул кто-то. — Слишком уж тонок намёк на Донна.</p>
   <p>Такого рода замечания часто предъявляют к новым, ещё не опубликованным, не пущенным в оборот текстам. Алан Мелвилл знал, как ответить: мол, людям не обязательно знать разумом точную отсылку, достаточно чувствовать — тут скрывается нечто необыкновенное. Применимо лишь в отношении превосходной поэзии, строго заметил Рафаэль. Ну, значит, придётся мне усовершенствовать мой опус, сказал Алан. В голове у Фредерики вновь мелькнуло: кого же он любит, этот хамелеон?</p>
   <p>После кофе Рафаэль зачитал фрагмент из «Любекских колоколов». Как Алан Мелвилл, и, пожалуй, даже с бо́льшим основанием, он предварил стихотворение рассказом, чтоб заранее направить обсуждение в нужное русло. Поведал о колоколах в своём родном городе. Цифры, которые так озадачили Фредерику в рукописи, оказались довольно случайными: примерное число погибших в Берген-Бельзене, число жертв бомбардировки в Любеке, расстояние в километрах между двумя этими местами… Имена в стихотворении принадлежали учёным, раввинам, неизвестным жертвам. Использовались фрагменты из Томаса Манна: описание комнаты буржуа из романа «Будденброки», фраза о невыносимой музыке Адриана Леверкюна; ещё были кусочки из «Фауста» Гёте и сказок братьев Гримм; размышления об истоках немецкого языка и фольклора; и даже отрывки из речей Гитлера. Напоследок вскользь, как-то неохотно, Рафаэль обмолвился, что писал разрозненными фрагментами, потому что подобный опыт и переживается фрагментарно. Чистым и, словно звон колокола, однотонным голосом он зачитал своё стихотворение, состоящее из кратких строк и призрачных отзвуков. В этот раз Фредерика заметила повторяющийся образ белых камешков или хлебных крошек, которые указывают путь домой, — в сочетании со словом «печь» они наводили на мысль о Гензеле и Гретель. То было непривычное искусство — не образов, а прямых <emphasis>обозначений</emphasis>. Располагая этим <emphasis>каталогом</emphasis> событий и предметов, можно было сложить в уме косвенное представление: о цивилизации и варварстве, о повседневности жизни и смерти, о строении языка и обрядовых установлениях, то есть обо всём том, чего в самом стихотворении Фредерике до боли не хватало. Смыслы, к которым при первом прочтении показалось трудно пробиться, теперь виделись ей вовсе не осязаемыми. Вновь о чём-то возвещалось посредством <emphasis>отсутствия</emphasis>! Личность и общество, животное и культурное начала — всё дано в таких обрывках, так эфемерно, что в итоге не возникает никакой общей целостности. Очередной <emphasis>немой напев</emphasis>!.. Фредерику такая поэзия встревожила, даже испугала. Для неё естественней и привычней была полнота смысла, пусть даже избыточная, вроде множества аллюзий на Джона Китса в стихотворении Хью Роуза о змеиной коже. Поэтическое искусство Фабера походило на детские картинки на грубой бумаге, которые надо составить из разбросанных не по порядку цифр. «Возьми карандаш и соедини по точкам цифры от 1 до 89, и ты узнаешь, что́ так напугало Джона и Сьюзен на пляже / на пикнике / в пещере». Осьминог, бык, огромная летучая мышь. Потерянное детство, кусочек войны, искорёженный колокол с разрушенной колокольни. Всё это таилось под <emphasis>поверхностью</emphasis> стихотворения; это было ужасно; и это было прекрасно!.. Молодые люди подняли на Рафаэля свои кошачьи глаза. А он, когда дочитал, посмотрел прямо на Фредерику: взгляд предназначался только ей, хотя их окружали люди, взгляд осторожный, робкий, полный надежды. Неужели это мне не снится, подумала Фредерика. Но он и правда стоял перед ней, во плоти, настоящий, в этой кембриджской комнате, и ей улыбался. Она улыбнулась в ответ.</p>
   <empty-line/>
   <p>На прощание он сказал:</p>
   <p>— Надеюсь, вы придёте ещё.</p>
   <p>— Я не умею писать стихи.</p>
   <p>— Это не главное.</p>
   <p>— А Хью говорил, главное.</p>
   <p>— Ах, Хью. Он очень к вам привязан.</p>
   <p>— Нет-нет, совсем не то… что вы подумали… Мне важнее… — (не сказать бы лишнего).</p>
   <p>— Ну и ладно.</p>
   <p>— Ваше стихотворение… оно просто изумительное.</p>
   <p>— Благодарю. — Он всё ещё лучился от своей читки. — Мне ценно ваше мнение.</p>
   <p>— Мне так не казалось.</p>
   <p>— Я вёл себя как олух. Простите меня! Обычно я ни с кем не делюсь. Не расстаюсь с рукописью. Не представляю, с чего я… мог решиться дать её вам. Хотя нет, очень даже представляю!.. — Он отступил на шаг. — Моей грубости нет оправданий.</p>
   <p>— Всё уже позади. Я думаю не об этом…</p>
   <p>— <emphasis>Обязательно</emphasis> приходите ещё. Рассчитываю на ваше присутствие…</p>
   <empty-line/>
   <p>Где-то в тёмных улицах её догнал Хью, тоже на велосипеде, за ним и Алан. Они покатили по Сильвер-стрит через реку, все трое рядком, в опасной близости.</p>
   <p>— Ну и что ты обо всём этом думаешь, Фредерика? — Алан.</p>
   <p>— Думаю, что все мы до жути любим <emphasis>критиковать</emphasis>, — ответила Фредерика. — Мы ужасно изобретательны, жестоки и самодовольны, когда критикуем. Но некоторые стихи сегодня были настоящими. Например, ваши.</p>
   <p>— Я польщён, — ответил Алан.</p>
   <p>— Моё на самом деле о любви, — подал голос Хью. — Просто самое главное я нарочно опустил.</p>
   <p>— А ещё мы до жути любим любить, — заметил Алан. — Там всё так и пылало любовью. Все обожают Рафаэля.</p>
   <p>Фредерика вильнула и быстро поправила руль. Решилась:</p>
   <p>— Мне иногда очень интересно, кого же любишь ты.</p>
   <p>— Я?!</p>
   <p>— Да, ты.</p>
   <p>— Ха, так я тебе и сказал, Фредерика Поттер. Страшная это штука, любовь.</p>
   <p>На этот раз вильнул Хью; все трое соударились какими-то частями велосипедов, но благополучно расцепились и покатили дальше.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>20</p>
    <p>Рост</p>
   </title>
   <p>Уильям рос, вытягивался, тело его становилось другим. Казалось, он меняется стремительно и в то же время с роскошной медленностью, с какой гусеница ползёт перед его собственными заворожёнными глазками. Слабенькие руки, которые за всё беспомощно цеплялись, внезапно обнаружили квадратные, ужасно цепкие любопытные пальчики, которые могут схватить даже мельчайшую крошку. Ножки-дужки, которые вначале лишь дёргались бестолково, подросли, покрылись перевязочками и, начиная совершать кое-какую работу, заимели мышцы. Стефани присутствовала при том, как он обрёл прямохождение. Он долго сидел на полу и лупил по нему то игрушечной кеглей, то синеньким поильником. (А ещё раньше неделями лежал на своём кругло-выпуклом, как у Будды, животе, пока однажды вдруг не встал на четвереньки, опасно пошатываясь, будто сейчас завалится, ни дать ни взять царь Навуходоносор с цветной гравюры Уильяма Блейка<a l:href="#n_158" type="note">[158]</a>. Покачавшись сосредоточенно какое-то время на ручках и нежных, необмятых коленках и не сводя пристальных глаз с ведёрка с углём перед собой, он неожиданно пополз назад, причём весьма проворно, и уткнулся попой в книжный шкаф в другом конце комнаты…) Итак, наконец, насидевшись, он принялся пытаться встать: сперва зыбко опирался на ручки, ножки при этом то разгибались, то снова складывались; потом выпрямился и пошёл! — от её юбки до стула, дальше уже медленнее по всей комнате, хватаясь за всё подряд и пыхтя, высоко поднимая пухленькие ступни и забавно, тщательно уставляя их обратно в пол. Она думала, что будет помнить каждое из этих событий, лелеять каждую веху развития младенца, но благополучно забывала предыдущее за очередным новым: Уильям для неё всякий раз оказывался таким, каким был в вечно настоящем времени, то есть самим собой.</p>
   <p>Он почасту хмурился, морщинки, занятные бороздки не только пробегали по его маленькому челу, но и забирались на гладкую кожу головы; голова тоже росла, увеличивалась, хотя не так быстро, как всё остальное. Вот он насупился, стараясь сомкнуть большой и указательный пальчики на жёлтом пластиковом кругляшке, и очень похож на Дэниела, когда тот размышляет, как бы осуществить какое-нибудь предприятие. Сходство, наверное, оттого, что у него те же сажистые брови, большие тёмные глаза и густые ресницы. Но бывали минуты, когда лицо его принимало другой, не Дэниелов хмурый вид: оно мрачнело, словно надвигалась буря, морщилось, а затем гремел вопль, полный ярости или недовольства; при этом удивительно менялся цвет кожи — кремово-мраморное личико вспыхивало розовым, наливалось малиновым и наконец делалось венозно-фиолетовым, — тогда Уильям напоминал Билла, когда Билл сходит с катушек, впадает в неистовство, в гнев. Но краска так же быстро, как приливала, и сходила с детского переменчивого личика, которое, несмотря на различные сходства, всё-таки было его собственным лицом, не Дэниела и не Билла. Была у него ещё особая любознательная хмурость: когда он что-нибудь внимательно разглядывал или изучал, совсем лёгонькая складочка пролегала у него над носиком. Находясь у Стефани на коленях, он исследовал её лицо, обводя, ощупывая пальчиками; в первые недели эти пальчики, ещё только постигая расстояния, тыкали её в яркий глаз, зацепляли и дёргали за уголок рта, но вскоре наловчились быть ласковыми, трепать её тихонько за щёку, перебирать пряди её волос. Она замечала в нём теперь и себя: выражение задумчивой любознательности — от неё. Они глядели друг другу в глаза, и себя она там видела отражённо — светочем, верной луной, частью его самого? Он был плоть от плоти её, но, однако же, другой.</p>
   <p>Поняв в какое-то время, что у него есть новый, некричальный голос, он принялся с помощью губ и языка выговаривать вереницы первых слогов — ба, га, да, ма, па, та; по-всякому переставлял их и соединял в частично повторяющиеся цепочки — багабага, абабаба, паматамага, — то были комбинации строевых единиц, <emphasis>абракадабра</emphasis>, зачатки речи. Однажды в тишине раннего утра внезапно раздалось его вдумчивое, рассудительное обращение, не то урок, не то проповедь — цепочки слогов обладали ритмом, а также интонацией то ли вопроса, то ли утверждения. Эта доречевая ритмическая материя напомнила Стефани об одном любопытном факте: когда она сама воскрешает в памяти полузабытые стихи, первыми на ум приходят не существительные, как могло бы представиться, а синтаксические конструкции и ритм; сначала на свои места встают союзы, предлоги, окончания глаголов, и только потом она восстанавливает существительные и даже основной глагол. Но раз он уже лепетал подобия предложений, значит добрался и до существительных. Когда он плакал, она поднимала его высоко, подносила к окну или к лампе и говорила: «Ну же, Уилл, посмотри-ка, это свет, свет!» И он, ещё совсем младенец, повторял «ве-е, ве-е». Примерно в то же время она научила его словам «книга», «кот» и «цветок», и он стал применять их довольно широко и вольно: любые картинки и газеты были у него «и-ига», все животные — «ко-о», а «то-о» он называл все цветы, овощи, деревья, перья и один раз даже бабушкину кисейную манишку, выпроставшуюся из ворота платья. Вскоре он уже по-королевски восседал на коленях у Стефани и, бродя по книжным нарисованным фермам и джунглям, называл их обитателей: коёва, лоша, абака, куиса, зеба, сон (слон), мия́ (змея), жила́ (жираф), ыба-ки (рыба-кит). Всё это может показаться довольно обыденным, и писателю трудно описать то удивительное чувство, какое мать, вторгнутая было младенцем в особенное пространство без привычного общения, испытывает, услышав, как голос, который доселе только вопил, рыдал, сопел, бормотал невнятные слоги, начинает выговаривать слова. Вечные слова, которые произносились множеством поколений, зазвучали теперь <emphasis>новым</emphasis> голосом Уильяма! Смотри, свет. Я тебя люблю.</p>
   <p>Ей вдруг непреодолимо захотелось что-нибудь выращивать. При коттедже был задний дворик, рассечённый асфальтовой дорожкой, по сторонам которой — два травистых квадратика земли со столовую скатерть размером. Ещё тут были два неприглядных бетонных столбика, натягивать бельевую верёвку. Весной и летом 1955 года, когда Уильяму исполнился год, она попыталась вдохнуть жизнь в эти суглинистые клочки земли, чтобы сын мог смотреть на яркие цветы, есть свежие овощи и зелень. Она посеяла морковь и редис, салат, несколько рядов гороха и фасоли. Она копала, боронила, делала бороздки и ямки и раскладывала крошечные семена, а малыш сидел или ползал по траве неподалёку. Он то и дело загребал землю руками и совал в рот. «Нельзя, грязно», — бранила его Стефани, но мыслью отлетала чуть выше и одновременно ниже: как же невероятно изобилен, казалось бы, простой суглинок, что выпускает из себя наружу перистые зелёные побеги, а в себе лелеет длинные сладкие оранжевые коренья. Уильям сердито повторял: «Зя-а!» — а потом, когда она выгребала у него изо рта землю, горестно повторял: «Зя, гяна».</p>
   <p>Редис вырос (некоторые редиски получились прямо-таки гигантами), и она стала подавать эти шарики Дэниелу к чаю; красно-белая хрусткая мякоть сначала приятно холодила язык, потом обжигала. Урожай моркови подвергся жестокому нападению морковной мухи и людям не достался; горох и фасоль взошли неровно — где-то проплешины, а где-то растения мешали друг другу, чахли. Стефани трудно давались безжалостные поступки. У неё рука не поднималась убивать живые растения, например, даже прореживать всходы, чтоб дать простор для роста остальным. Лучше всего у неё получилось с вьющимися настурциями. Она посеяла круглые ребристые стро́енные семена в компост в деревянные ящики — ими была заставлена вся кухня. В свой час показались прямые, с нагнутой головкой ростки, откуда затем вылезло по паре похожих на зонтики листьев, нежных, в прожилках. Первый ящик она не проредила вовремя, листья на длинных верёвочках стебельков, походивших на спутанные спагетти, завяли и погибли. Второй она проредила, получилась неплохая рассада; она принялась высаживать её вдоль стен дома и вокруг столбов для сушки белья — втыкала в землю прутья с привязанными к ним яркими картинками настурций — обозначить, где они. За ней, покачиваясь, шагал Уильям, выдёргивал палки, рвал бумагу, бормоча «то-о». Он и растения некоторые вырвал, но всё равно выросло достаточно. В то лето вся задняя стена коттеджа была испестрена зелёными листиками-дисками, вьющимися цилиндрическими стебельками и шёлково-бахромистыми цветками-фанфарами — алыми и рыжими, цвета слоновой кости и красного дерева, насыщенно-жёлтыми и светло-жёлто-коричневыми, с чёрными линиями, словно подсказывающими бабочкам вход в зев цветка, где подрагивали тёмные, покрытые пыльцой тычинки.</p>
   <p>Стефани наблюдала, как цветки приподнимаются в раннем утреннем свете, сворачиваются в усталые треугольнички по ночам, и почему-то ей вспомнилась сказка «Джек и бобовый стебель», как скучная, сердитая мать получила в обмен на корову всего несколько бобов, из которых в итоге вырос невероятной высоты стебель — лестница до самого неба.</p>
   <empty-line/>
   <p>Кошку принёс Маркус (время от времени он заходил, иногда с Руфью и Жаклин). Её нашли, сообщила Жаклин, в сточной канаве около школы, её задело машиной. В Королевском обществе защиты животных от жестокого обращения кошку предложили гуманно усыпить. Жаклин спросила совета у матери; та определила, что кошка беременна, с одной стороны живот вон как выпирает, и в целом поддержала идею Королевского общества. Жаклин доставила кошку аж до самой больницы, чтобы встретиться там с Маркусом и прибегнуть к его совету, но его единственный совет был — обратиться к Стефани, та знает лучше. Кошка щетинилась, жалобно мяукала, шипела, тигрово-полосатая, с неласковым огоньком в глазах. «Мне не нужна кошка, — запротестовала Стефани, оттирая детской ваткой и детским лосьоном машинное масло с шерсти животного, — и Дэниел будет против». «Кошка в одном доме с ребёнком, ещё чего придумали, — раздалось из кресла миссис Ортон. — Вот будет под ногами ошиваться, все-то костяшки об неё переломаем».</p>
   <p>Войдя в дом, Дэниел тут же услыхал надрывный звериный вопль. Стефани сидела на коленях перед корзиной для белья, а там лежала в крови кошка и смотрела сверкающими глазами на грязнющую новорождённую посылочку. «Ну же, — уговаривала Стефани, — давай <emphasis>помоги</emphasis> ему». И кошка опустила свои жёлтые глаза, разорвала острыми зубами пузырь и вылизала странное рыбоподобное существо с кругленькой головкой и крошечными лапками. Существо запищало и поползло вслепую к маме; та гулко, скрипуче замурлыкала.</p>
   <p>— Стефани, — осторожно начал Дэниел, — это <emphasis>обязательно</emphasis>?</p>
   <p>— Нельзя же её так оставить.</p>
   <p>— Когда я тебя впервые увидел, ты тоже пыталась спасти ораву котят.</p>
   <p>— Ага.</p>
   <p>— Я полюбил тебя, когда увидел, как ты упёрлась из-за тех котят.</p>
   <p>— Они, кстати, не выжили.</p>
   <p>— Да, помню.</p>
   <p>— А эти выживут, — сказала Стефани. — Кошка своё дело знает. Смотри, как уверенно работает.</p>
   <p>Кошачий вой и первобытное мурлыканье сменяли друг друга ещё какое-то время: на свет выскочили ещё пять таких запакованных комочков, и все, кроме одного, чисто-белого, оказались жизнеспособными. Двое чёрных, двое тигрово-полосатых и один бело-полосато-пятнистый. Этот полосато-пятнистый родился последним, казался слабеньким и будто недоношенным, но упорно полз в сторону других, уже прильнувших к матери. Добравшись, но не имея места, он несколько минут пронзительно пищал, поднимая вверх безухую мордочку с окровавленным рыльцем; наконец кошка определила к соску и его. Что же касается шестого, чисто-белого, его шейка с головой была вывернута назад, словно бумажная, розовые веки так и не открылись. Кошка не стала его вылизывать понапрасну. Стефани вдруг разволновалась, запричитала, начала умолять Дэниела сделать что-нибудь. Он завернул крохотное тельце в газету и вынес; Стефани всё сидела у корзины, в глазах блестели слёзы. За её спиной стояли Маркус и Жаклин, наблюдали. Жаклин говорила: «Смотри, как они начинают дышать по-настоящему!» Маркус, которому впору было испытать от этой сцены отвращение (по крайней мере, в прежние времена), ответил: ну и хорошо, что у них всё в порядке.</p>
   <empty-line/>
   <p>Кошки, как и настурции, расцвели в лучах нежной заботы Стефани. Она выходила маму-кошку рыбными объедками и кусочками курятины; ползущих в разные стороны, дрожащих малышей подсаживала к миске тёплого молока, макала носиками. Те отфыркивались, испуганно водили лапкой по мордочке и принимались лакать. Уильям, конечно, рос довольно быстро, но эти существа и вовсе менялись что ни день: вчера — безглазые эмбрионы, миниатюрные бегемотики, сегодня — юркие, лазкие, прыткие клубочки с ушами торчком, усами пучком и розовыми холодными подушечками на лапках с монету. Наблюдая за кошачьим ростом, Стефани задумалась о том, как вообще усваиваются жизненные навыки. Уильям учился на собственном опыте: цапал с пола крошки, нёс ложку ко рту и возвращался в тарелку; складывал маленькие предметы в большой ящик, а когда большие предметы в маленький ящичек не влезали — рыдал от усердия и досады. Развивались и котята: поначалу они не могли выбраться из своей коробки, но в один прекрасный день чёрный котик стал подпрыгивать, и не только, — прыгнув, повис на краю, перевалился наружу и приземлился на лапки. Наутро двое повторили его манёвр, а ещё через день — все. Крошечные создания, которые ещё в понедельник еле-еле переставляли лапки, в субботу уже вовсю сновали между ног, затевали между собой возню, карабкались по шторам. Ей захотелось плакать от радости при виде того, как бело-полосатый котёнок умывается на извечный кошачий манер — наслюнённой передней лапкой — и как, ловко согнувшись, вылизывает подтянутую вперёд заднюю, похожую на крошечный свиной окорочок; а новенькая розовая кожа у него на животике уже успела покрыться мягкой короткой белой шёрсткой. Новенькие голые ушки внутри розовые и прохладные, как донаксы, ракушки-бабочки, в час отлива на песке в Файли. Уильям по сравнению с котятами двигался очень неуклюже и своим телом ещё не владел. Он не бегал и не прыгал. Но зато у него была речь. Стефани сидела на лужайке среди мельтешащих котят и смотрела, как Уильям топает к ней: три шажка и бух на попу, снова три шажка, взмахивает вытянутыми пухлыми ручками, словно акробат в цирке. «То-о, — приговаривал он. — Ко-о». Затем: «Хотеко-о. Уихотеко-о». «Уилл хочет кошку», — переводила Стефани. «Хоте, — соглашался он. — Уихотеко-о». Когда ему всё-таки удавалось схватить какого-нибудь незадачливого котёнка (а случалось это часто, потому что они сползались к нему, как осы к плошке с мёдом), он его стискивал, и котёнок обмякал, а Уильям задумчиво тащил его ко рту — великан, готовый перемолоть мясо и косточки, ребёнок, пробующий мир на вкус. Мама-кошка суетилась у него под ногами, взволнованно мяукая, Стефани аккуратно извлекала малыша из рук Уильяма, чмокала сына в макушку. Миссис Ортон ныла, что от кошек можно подцепить всякую заразу. Но Стефани они радовали. «Посмотри, сколько в них <emphasis>жизни</emphasis>», — говорила она Дэниелу. Тот повесил у входа в церковь объявление: «Здоровые котята в добрые руки».</p>
   <p>Растения, животные… И люди… В её доме стала собираться, постепенно разрастаясь, разномастная компания всяких неприкаянных. Самые беспомощные горемыки из прихода Дэниела, слабые от старости или слабые волей скитальцы, они приходили к ней и часами сидели за кухонным столом или в креслах; мать Дэниела обрушивала на них свои недовольные речи, сам Дэниел, когда был дома, грозно на них зыркал. Стефани угощала их чаем, давала всякие мелкие поручения: обреза́ть хвостики и кончики у фасоли в дуршлаге, лущить горох, выбирать из чечевицы камешки. Они сортировали подержанные вещи, клеили самодельные этикетки на банки с вареньем, дрожащими пальцами прикрепляли ценники для благотворительной распродажи к вязаным детским кофточкам, пинеткам, прихваткам для чайника. Двое-трое из них были завсегдатаями. Одна — Нелли, мертвенно-бледная, почти прозрачная женщина; за ней всю жизнь ухаживала старшая сестра Мэрион, которой недавно не стало. Нелли было сорок, однако развитием она была как ребёнок, постарше Уильяма, конечно, — но так или иначе она жила сдавленная с детства ощущением, что не способна к простым действиям, которые ему через пару месяцев или лет легко и естественно дадутся. Мэрион всю жизнь считала, что Нелли — крест, который ей суждено нести, бремя, неумелое дитя; она всё за Нелли делала: пришивала пуговицы, ходила в магазин, готовила, кормила. После смерти Мэрион Дэниел привлёк целую плеяду добровольных помощников и помощниц, чтобы Нелли не забрали в лечебницу, а Стефани научила её основным, повседневным вещам. Училась Нелли благодарно и боязливо, будто страшилась, что от этих новых умений она сама куда-то улетучится, что руки её, которые теперь могли хотя бы застегнуть бюстгальтер, надеть кофту и завязать шнурок, растворятся в воздухе. Был ещё Моррис, который, после того как его на войне ранили в Дюнкерке в голову, страдал провалами памяти, ни на одной работе долго не задерживался и дважды пытался покончить с собой. И был Джерри Берт.</p>
   <p>Джерри тоже постоянно увольняли, несмотря на заступничество Дэниела. До того как ходить к Стефани, он всё возвращался в церковь и выискивал Дэниела, которому вновь и вновь, словно этим можно повернуть время вспять (и с неизменным набором чувств — притуплённой яростью, тягой к самобичеванию и чистым ужасом перед женой Барбарой), пересказывал, как погибла дочь. Однажды он заявился к ним домой, без приглашения, и увидел Стефани, Уильяма и кошек; они играли в саду. Он стоял на дорожке, ведущей к дому, и не сводил с них глаз. Стефани отвлеклась от венка из ромашек и спросила, может ли ему чем-то помочь.</p>
   <p>— Я ищу викария. Ой, мистера Ортона, то бишь.</p>
   <p>— Его нет. Вернётся к вечеру. Вы в церкви спрашивали?</p>
   <p>— Ага, но его там нет.</p>
   <p>— Что-то случилось? Я могу помочь?</p>
   <p>— Моё имя — Джерри Берт, — многозначительно представился он, как прежде Дэниелу.</p>
   <p>Стефани, в отличие от Дэниела, сразу вспомнила имя из газет, которые теперь непременно читала, потому что жила в мире, который в них освещается, — мире простых людей и будничных событий: рождений, несчастных случаев, свадеб, смертей. Стефани горевала по дочери Джерри. Горевала она и о газетной женщине, потерявшей разом двоих детей, их тела нашли в затопленном карьере. Между восходом и закатом, между первым и последним словом коротенькой заметки, из обыкновенного человека, матери двоих детей, эта женщина превратилась в страдалицу, чьё прошлое устремлено к чудовищному, непоправимому дню, а будущее, идущее от этого дня, нестерпимо и ничтожно.</p>
   <p>— Хотите чаю? — пригласила она Джерри Берта, вытаскивая Уильяма из тени, которую создавала нависшая фигура гостя. — Я как раз собиралась заварить.</p>
   <p>— Вообще-то… не прочь, — нерешительно ответил он.</p>
   <p>Конечно, не годится верить, будто невзгоды, а то и что похуже, заразны, но всё же в нас присутствует непреодолимый порыв держаться от несчастных людей подальше. Стефани вся внутренне съёжилась от присутствия Джерри Берта, но всё же подала ему чай, булочки, предложила присесть на стул в углу и завела вежливо-отстранённую беседу о погоде, о саде. Вдруг, прервав её на одной из дежурных фраз, Джерри воскликнул: «У вас замечательный мальчик, миссис Ортон! Просто чудесный». Он источал волнение и отчаяние. «Знаю, — ответила она. — Мне очень повезло. Настолько, что даже страшно». Уильям, сидя в своём высоком креслице с пластмассовым лебедем в руках, швырнул его на пол, Джерри Берт поднял лебедя, аккуратно вручил малышу. Уильям принялся лупить им по своему столику, гукая, и снова бросил на пол. Джерри Берт опять поднял. Стефани наблюдала. «Вы ему нравитесь», — выдавила она дружелюбно. «Держи… малыш», — важно и серьёзно сказал Джерри Берт. Уильям великодушно принял лебедя и снова стал им размахивать, вопя: «Да-да-да-да-да!»</p>
   <empty-line/>
   <p>Как-то раз, когда все были в сборе — и Нелли, и Моррис, и Джерри, и непременная миссис Ортон, — Стефани как бы случайно (хотя на самом деле шаг этот был продуман) посадила Уильяма к Джерри на колени, а сама стала печь булочки к чаю. Дэниел неожиданно вернулся раньше и застал их так: Джерри испуганно улыбался, а Уильям ещё не решил, заявлять свой протест или нет, но пока помалкивал. Дэниел с трудом подавил желание выхватить сына из рук Джерри и тем же вечером сказал Стефани, когда они остались наедине, что вовсе не обязательно вот так постоянно принимать Берта. Да и Нелли с Моррисом — слишком уж чудно́ и пугающе те ведут себя порой. Она ответила ровно: «Я помогаю тебе, как умею. Много с чем помочь не могу, но хоть посижу с этими неприкаянными, глядишь, тебе и полегче. Они мне не мешают, ни капельки».</p>
   <p>На самом деле она слегка кривила душой. В какой-то степени эти пропащие души нужны были <emphasis>ей</emphasis>, потому что разбавляли присутствие матери Дэниела, сидящей вместе с ними и мало от них отличающейся. Они, эти души, являли собой яркое доказательство тому, что учение о языке как средстве общения с себе подобными — провально, ибо говорили они исключительно обращёнными к себе же монологами. Бедняжка Нелли постоянно ощущала (и иногда пыталась объяснить), что голова её одета толстым мягким куполом, сквозь который видно и слышно глухо и смутно. К речи же она прибегала, чтоб проговаривать свои действия, это звучало как эхо себе же отданных приказов: «Лущить горох, лущить горох. Надавить большим пальцем, взять, достать, вот надавила, достала, горошинки, целых шесть штук, это много, червячков нет». Моррис в свои хорошие дни многословно тараторил, яростно размахивая руками, — отвлечённо сетовал на несправедливость жизни, на злосчастную нашу долю, вот не везёт кому-то, и всё, а почему — не понять. В плохие дни он как заведённый повторял рассказ о пережитых ужасах: мины в море, грохот, повсюду кровь. Миссис Ортон расхваливала былые яства. Джерри Берт толковал, сюсюкал с Уильямом, в чём-то приближаясь к речам Нелли: «Вот у нас тут славный мягкий бананчик, к нему б добавить сахарку коричневого и молочка, добавил, чудесно, а?» Повторять, умножать слова, пересказывать, наполняя комнату голосами, — что это, как не безвольная попытка выбраться наружу из-под мучительного, непонятного, невыносимого купола? Среди этого смутного гомона звучно агукал Уильям: пропевал свои слоги, слова, сцеплял во всё более сложные ритмические цепочки, казалось, ради собственного эстетического удовольствия. Ещё Стефани играла с Уильямом в игру: сажала к себе на колени, ритмично и плавно покачивала как в повозке, приговаривая: «По гладенькой дорожке, по гладенькой дорожке», потом вдруг со словами «Бух в канаву!» роняла и тут же ловко подхватывала. Малыш заливался непривычным раскатистым, очень низким смехом: «Ха. Ха. Ха-<emphasis>ха</emphasis>, ха-<emphasis>ха</emphasis>, ха-<emphasis>ха</emphasis>. Ха. Ха. Ха-<emphasis>ха</emphasis>, ха-<emphasis>ха</emphasis>, ха-<emphasis>ха</emphasis>». Однажды, выйдя в сад, она услышала, как Уильям, сидя в коляске, взывает низким и трагичным голосом: «О <emphasis>Бозе</emphasis>!» Потом всё громче и быстрее: «О Бозе. Обозеобозеобозеобозе, о <emphasis>Бозе</emphasis>!» И вдруг раздался этот низкий смех, заливистый, как ржание лошади: «Ха-<emphasis>ха</emphasis>, ха-<emphasis>ха</emphasis>, ха-<emphasis>ха</emphasis>!»</p>
   <empty-line/>
   <p>Дэниел чувствовал душевную смуту и этой смуты стыдился. Он как будто подрастерял, вполне предсказуемо, некоторые важные для себя вещи: благую отдельность, безраздельную преданность делу своей жизни; и даже жена теперь не вполне ему принадлежала. Усилием воли он создал новую жизненную диспозицию, в которой теперь был воли почти лишён. Подавляла его и бьющая через край энергия Гидеона. Гидеон, подобно самому Дэниелу, находился в гнезде общественных связей и обязанностей, им же созданных. Но если Дэниел пытался действовать в плоскости практической — налаживал старикам и больным питание, стирку, находил автомобиль, если им надо было позарез куда-то поехать, подыскивал компаньонов для совместного проживания, — то Гидеон работал в области человеческих чувств. Он воодушевлял юные сердца. Помогал людям сбросить оковы грусти и уныния. Его притягивали души беспокойные, искавшие истину, изголодавшиеся по эмоциям. Он объединял их в группы, высекал из них искру, соударяя друг с другом, с самим собой. Дэниел чувствовал в этом что-то неправильное и опасное, и это заставило его задуматься о собственных мотивах, о том, на что направляется <emphasis>его</emphasis> энергия. Он вспомнил, как некогда решил отдать, направить одним махом в одно русло свою жизнь, посвятив её служению людям. Он не рассчитывал, что придётся заниматься благотворительными распродажами, приходскими утренними кофепитиями, подсватывать подходящие пары друг к другу, ездить на пикники с детворой. Обыденность и неизменность жизни ложилась ему на душу ношей. Он желал событий <emphasis>настоящих</emphasis>. В детстве он часто спрашивал у матери: «Ну почему с нами ничего не случается?» Та неизменно отвечала: «Да будет тебе, радуйся, что у нас тишь да гладь». Оттого что теперь мать так прочно расположилась посреди его нынешней тиши да глади, его нетерпеливое смятение только усилилось.</p>
   <p>Его раздражала безмятежность плоти Стефани. Ещё когда он впервые её увидел, именно эта безмятежность и раздражила, и распалила его. В ней была сила — и пугающий дремучий покой, ему страшно захотелось выдернуть её из спячки. Он доверился своему пылу, как доселе незнакомому и настоящему. Он отдался страсти и породил страсть ответную. Он добился брака, добился её любви. И в своей наивности оказался совершенно не готов к тому, что после рождения ребёнка страсть жены привянет и ему будет доставаться меньше внимания. Нынешнюю её склонность укладываться на бок, к нему спиной, и сворачиваться калачиком он объяснил для себя рядом причин, множеством помех. В соседней комнате храпит мать, вечно куда-то крадётся по дому Маркус, то и дело принимается плакать Уильям; к тому же в первые недели после родов — наверняка боли и кровь. Он не понимал, что гормоны имеют свой прилив и отлив, зато животным чутьём чуял: её интерес сместился с него и обнимает множество других дел и вещей. Для неё важны пища, чистота, огород и полив, пушистые кошки и лепестки цветов, нежная, новенькая кожа Уильяма, молочно-солодовый запах детской пушистой головки… Взяв на руки малыша, Берт вторгся на территорию Дэниела; увидев это, Дэниел напрягся всем своим большим телом, воображаемая щетина так и поднялась у него по хребту.</p>
   <p>Когда он тем вечером лёг в постель, она опять лежала на своей половинке спиной к нему, почитывала «Вкусное в Англии»<a l:href="#n_159" type="note">[159]</a>. Он встал, посмотрел на неё, затем натянул поверх пасторской сорочки свитер, надел брюки и пальто, вышел, дверью не хлопнув, и отправился куда глаза глядят. Прошагал по узким улочкам с домами рабочих: темны, потушены были их окна, и вязко-холодно пахло прогоревшим углём каминов; пересёк тёмное кладбище у своей церкви, тут стоял запах холодной земли и тисовых гробов; и по главной торговой улице прошёл, где блестели чёрным тёмные стеклянные витрины магазинов; направился вдоль канала, здесь веяло растительным гнильём, газами, скопившимися в зыбких подводных рощах водорослей… Он шёл и по-своему молился Богу, который его направлял: чтоб Бог послал ему в эту бездейственную пору терпение и спокойный сон; чтобы всё устроилось и упорядочилось; под «всем» он ещё имел в виду (и сам это понимал) — чтобы жена как-то откликнулась на его душевный зов. Молясь, он не просил; молясь, он испускал комочки тревоги в некий смутный, мощный, таинственный поток, который соединял его, Дэниела, с Высшей силой, чтобы Она помогла с этими тревогами разобраться. Он шёл и шёл. Дышать стало легче. Вернулся домой краснощёкий, с холодными руками, пропахший углём.</p>
   <p>Она не спала:</p>
   <p>— За тобой кто-то послал?</p>
   <p>— Нет.</p>
   <p>Он разделся.</p>
   <p>— Что-то не так? — спросила она.</p>
   <p>— Нет, я выходил пройтись. Подышать воздухом, подумать.</p>
   <p>— Тебя что-то тревожит.</p>
   <p>— Да не то чтобы. — Собственный тон показался ему ужасным. Тон капризного ребёнка. Недовольного муженька.</p>
   <p>— Ну, давай уже ложись.</p>
   <p>Теперь она хотя бы повернулась к нему лицом. Он забрался в постель, большое холодное тело разом погрузилось в теплынь. Она протянула к нему руки:</p>
   <p>— Это из-за Джерри Берта?</p>
   <p>— Мне не нравится, что он шьётся к Уильяму.</p>
   <p>— Но ведь он безобидный человек. Просто несчастный.</p>
   <p>— Он допустил смерть своего ребёнка.</p>
   <p>— Нашему он не навредит.</p>
   <p>— Я говорил с соцработницей, миссис Мейсон. О его жене. Её хотят выпустить, и скоро. Не представляю, что он сделает, если…</p>
   <p>— А какая она? Барбара Берт.</p>
   <p>— Я её не видел. Но он о ней рассказывает. Боится её до смерти. Но это неудивительно. Меня больше ужасает он сам. С ненормальными всё более-менее понятно, но вот что в голове у тех, кто просто молча смотрит, как мучают и убивают ребёнка?.. Мне кажется, он и со мной перестанет разговаривать, если я её навещу. Поэтому я пока и не побывал у неё в больнице. Вообще, не надо о ней, не здесь.</p>
   <p>— Кто-то должен ей помогать…</p>
   <p>— Ею занимается миссис Мейсон, занимается вполне серьёзно. Хватит об этом.</p>
   <p>— Дэниел…</p>
   <p>— Что?</p>
   <p>— Хочешь, я больше не буду его пускать?</p>
   <p>— Не в этом дело. Забудь.</p>
   <p>— Ну тогда в <emphasis>чём</emphasis>, Дэниел?</p>
   <p>— Всё у нас сделалось какое-то безжизненное.</p>
   <p>Она подумала, как — наоборот — наполнен их день: дом, огород, церковь, Уильям, даже Гидеон. Вокруг царит жизнь, и всё благодаря ему, Дэниелу!</p>
   <p>Ещё раз протянула руки:</p>
   <p>— Не говори так. Это на тебя не похоже.</p>
   <p>— Всё должно быть по-иному, — упрямо продолжал он, но в нём уже что-то оттаяло и начала всходить пружина; она прижимала его к себе, пузырём вздулась ночная рубашка, поднялась у груди.</p>
   <p>Сердце у обоих забилось чаще.</p>
   <p>— Опять… растёт, — проговорила она так удивлённо-смущённо, что он рассмеялся.</p>
   <p>— Ну да, — согласился он, — растёт…</p>
   <p>…И вот, подступив из недр, решившись на отчаянный приступ, по этому, казалось бы, неудобному, нескладно-твёрдому мостику, снаряду плоти хлынули, поплыли, к своей погибели в негостеприимно-кислой среде, несметные множества гамет; они устремились через слепые закоулки как можно ближе к заветному шеечному проходу, к краткому посмертию в миг своего захвата защитными лучиками; часто и яростно, чуть ли не взахлёст они махали хвостиками, толкались, рыскали слепыми головками, и все погибли — кроме одного-единственного, которому суждено через несколько часов внедриться в стенку женской клетки, получить питание, соединиться, чтоб потом началось деление, изменения, специализированное развитие частей нового организма… Дэниелу вдруг стало легко, он поцеловал жену в глаза и в губы и уже не злился на Джерри Берта. Стефани, тёплая, влажно-разнеженная, коснулась волос Дэниела, провела рукой по его мокрому бедру; ей подумалось, что всё налаживается, они всё-таки свободны, любят друг друга, и найдётся у них время на уединение и уютные разговоры. У неё есть муж и сын. В голове лениво и мирно вращались планы, как лучше устроить жизнь с двумя главными для неё людьми, каждому место, каждому хорошо. Чарльз Дарвин, судя по всему, старался не одушевлять тот закон, ту силу, которая решает, какая яйцеклетка и какой сперматозоид пойдут в ход, какому из эмбрионов выжить и дать потомство, кому в природе суждено сосуществовать, а кому вытеснять друг друга. Говоря об этой силе, Дарвин никогда не употребляет глаголы осознанного намерения, в отличие от меня, не удержавшейся от «решает», хотя могла бы сказать безличнее — «отбирает». Увы, язык против нас. Классический роман не повёл бы читателя дальше сцены бракосочетания; ну или, в крайнем случае, как в «Приключениях Родерика Рэндома» Смоллетта (Фредерика, как мы помним, читала сей роман, сидя в пыльной колее просёлочной дороги среди виноградников в Провансе, под стрекот цикад, и настоящие книжные черви выползали из-под дряхлого корешка<a l:href="#n_160" type="note">[160]</a>), так вот, в «Родерике Рэндоме» читателю предоставляется вообразить, как обозначился вход под брачный балдахин, как задралась шёлковая ночная сорочка. Теперь же мы не ставим никаких преград — ни в сочинительстве, ни вообще в вопросах морали. Однако наши размышления о случайности и закономерности, слепом законе природы и свободе — остаются непременными. И нам не нравится, когда все действия и движения Дэниела и Стефани (а заодно и степень тепла, комфорта, уровень кислотности и энергии в потайных женских закоулках) относят исключительно на счёт решений Её Превосходительства Природы, отправившей яйцеклетку в фаллопиевы трубы, — а не объясняют, скажем, поведением Джерри Берта, чьим-то угнетённым состоянием духа или волевым порывом. Хотя язык наш и склонен одушевлять сперматозоид или непреодолимый закон природы, мы можем логически воспротивиться подобному соблазну. Вот только преодолеть привычку нашего ума связывать и сравнивать вещи — нам не под силу.</p>
   <p>Сейчас с помощью видеокамеры и микроскопа на киноплёнку снимают то, что происходит <emphasis>внутри</emphasis>. Потом на телевизионном экране, в натуральную величину, вернее, в масштабе, соответствующем природе нашего восприятия, естественного человеческого пространственного ощущения, мы можем наблюдать, как в яичках формируются корпускулы семени, которое затем выбрасывается в результате оргастического «взрыва» (наступающего вслед за оргастическим спазмом), и как первобытные жгутиковые монады устремляются к похожей на цветок яйцеклетке, чья лучистая оболочка, напоминающая водоросли, останавливает, улавливает, направляет, отбирает нужные ей сперматозоиды, чтобы впустить лишь один в своё заветное нутро. Существуют тепловизионные изображения пениса: отлично видно, как в момент прилива крови он вздергивается этакой перевёрнутой Южной Африкой с пылающими красными пустынями и зелёными оазисами. Какие <emphasis>вычуры</emphasis>, какие сложные развёрнутые метафоры придумали бы Донн и Марвелл, узрев это? Или узрев, как на нежно-ярком, сине-зеленоватом фильмовом фоне поток спермы устремляется к тёмно-красному мешочку с его микрофлорой — неведомому, невиданному, но странно знакомому лону. В этом фильме головка сперматозоида устраивается на округлой стенке яйцеклетки, подобно тому как голова Дэниела покоится на груди Стефани. Биологи высказывали идею, что мужские формы повторяются в мужском, а женские — в женском. Сперматозоид подвижен и стремится к проникновению, захвату — и этим схож с органом, который его испускает; яйцеклетка, относительно большая, инертная, подобна некоему вместилищу — но ещё более крупными вместилищами являются внутренняя чаша и пещеры, которые дают яйцеклетке жизнь и её питают. Вместилища содержат вместилища, захватчики испускают захватчиков. Эмануэль Сведенборг полагал, что все части тела, равно как и все части мира, состоят из меньших частиц той же природы: язык — из мириад крошечных язычков, печень — из маленьких печёнок, поскольку всё в мире сообщается между собой и по каким-то принципам упорядочено. Гёте открыл, что различные части растения — тычинки, чашелистики, завязи, пестики — суть превращения первичного листа, его древнейшей протоформы, ur-листа. В настоящее время обсуждается теория, согласно которой половая функция организма возникла как отклонение от гермафродитизма и партеногенеза; переход от одноособевого размножения к двуособевому произошёл в результате действия «паразитической ДНК», которая выставляет что-то вроде ворсинки-фимбрии (или «генетического шприца») и, как кукушка, «подкидывает» буквы своих генов в нуклеиновые кислоты другого организма. Как бы то ни было, Дэниел и Стефани мирно спали головами на одной подушке, а клетки тем временем размножались, делились, разрастались. Расставлялись и переставлялись гены, хромосомы, белки; формировалось будущее, модели поведения — новая жизнь, та же жизнь, но в новой форме. Залогом бессмертия, как считают некоторые, служит передача генотипа, поэтому фенотип, то есть конкретный организм, становится избыточным, становится расходным материалом; принцип экономии требует, чтобы он старел, переставал функционировать, умирал…</p>
   <empty-line/>
   <p>Зародыш этого романа заключался в факте, но этот факт также может служить метафорой: молодая женщина с ребёнком смотрит на ящичек с землёй, в котором непрореженная рассада — растения на бесцветных стебельках — зачахла в борьбе за выживание. В руке у женщины — картинка цветка, пакетик из-под семян с ярким изображением. Настурция, Гигантская вьющаяся, смесь.</p>
   <empty-line/>
   <p>Уильям сидел на лужайке; под исподом настурциевых фанфар копошились мошки, целая кучка липких маленьких чёрненьких тел; а в теле Стефани тем временем суетливо сновали и переговаривались друг с другом клетки. Недавно он обнаружил, что если быстро-быстро покрутить головой из стороны в сторону и резко перестать, то мир продолжает кружиться, полосато-яркий, цветной: красновато-коричневый, алый, розово-красный, оранжевый, золотой, кремовый, зелёный и чёрный. Ни один из этих цветов он, конечно, пока назвать не мог, но проносящиеся разноцветные полоски приводили его в восторг — они словно гудели и дрожали и, когда он переставал крутить головой, постепенно унимались, как рябь на воде (когда перестаёшь возить в воде рукой). Ленты цвета у него в голове имели длинные зыбкие хвосты, он их улавливал краем глаза. Если мотать головой не из стороны в сторону, а вверх-вниз, то добиться этого цветного головокруженья труднее. Процесс человеческого познания иногда описывают при помощи принципа «порядок через шум»<a l:href="#n_161" type="note">[161]</a>; но, может быть, наоборот, мир постигается через заранее заложенную, высеченную в генах карту, и познание — это лишь повторение законов, которые сообщаются подрастающему разуму? Уильям создавал сенсорную путаницу, сумятицу и затем наблюдал, как всё успокаивается, само укладывается стройно. Он уже умел называть розу, ирис, подсолнух, тигровую лилию, маргаритку, всех изобретательно объединяя одним именем — «то-о». Когда он станет постарше и начнёт рисовать, он изобразит пять продолговатых петелек-лепестков вокруг приблизительного кружка; затем познает радости рисования цветка циркулем, с лепестками-дугами, перекрывающими друг друга, которые образуют — что? Не Декартов ли цветок жасмина<a l:href="#n_162" type="note">[162]</a>, не цветок ли Платона из мира идей?..</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>21</p>
    <p>«Из множества дерев, одно…»<a l:href="#n_163" type="note">[163]</a></p>
   </title>
   <p>Время от времени Маркус ловил себя на мысли, что счастлив. Чувство это его пугало, настолько оно было непривычно. Счастье он, например, испытывал, когда проводил время с Жаклин и Руфью. Жаклин любила задавать ему личные вопросы и настаивать на ответе («Скажи, а вот если… — как ты тогда поступишь?»), а ещё она своим примером показывала, что такое с воодушевлением заниматься любимым делом. Жаклин была нормальной. Она вообще была первым человеком из внешнего мира, с которым у него (ещё тогда, на обеде у Гидеона) состоялся мало-мальски длинный разговор. Чего она ему только не показывала: лист в разрезе под микроскопом, схемы строения растительных клеток, дышащие устьица, хлоропласты. Она просила его помочь по математике. С Руфью же он почти никогда не бывал наедине. Она приходила реже и всегда вместе с Жаклин. Порой ему казалось, что Жаклин и Руфь образуют довольно частую для подобных дружеских отношений пару — лидер-первооткрыватель и преданный последователь. Жаклин как будто бы старалась оберегать Руфь. Руфь почти во всём соглашалась с Жаклин. Иногда безмятежное молчание Руфи напоминало ему собственную тактику уклончиво-сдержанного молчания; узнавал он в ней и свою подспудную боязливую сторожкость, установку на безучастность. При этом он сознавал, что и он, и Жаклин наблюдали за Руфью так, словно её чувство, одобрительное или неодобрительное к чему-то отношение могло служить мерилом. Была в манере Руфи и некоторая повелительность. Ему особенно запомнился один разговор, когда она обратилась к нему напрямую. Жаклин часто ворчала, мол, почему он не направит свой ум на решение достойных задач. А Руфь про ум ничего не сказала, зато посоветовала ему попытаться стать обычным.</p>
   <p>— Ты не делаешь почти ничего обычного, Маркус. Не ходишь в кино, не катаешься на велосипеде, не ешь рыбу с картошкой фри, не…</p>
   <p>— Не болтаешь просто так, ни о чём, — подхватила Жаклин.</p>
   <p>— Вот-вот. Даже представить себе невозможно, как он болтает запросто.</p>
   <p>— Но я — не как вы, я не умею… замечать вокруг.</p>
   <p>— Ты живой человек, Маркус Поттер! — сказала Руфь. — Если от природы не умеешь вести себя как все люди, то надо тренироваться, и научишься. Уж я-то знаю, поверь.</p>
   <p>— Откуда знаешь?</p>
   <p>— Когда мама умерла, мне всё, абсолютно всё было безразлично. Но мне пришлось вести хозяйство, обихаживать отца и сестру, и вот именно это простое, обычное… покупки там, уборка… Только тогда я почувствовала, что я обычный, живой человек. Потом, правда, пришла она и стала заниматься домом, но я уже научилась.</p>
   <p>— Обычное… — сказал Маркус. — У меня плохо с обычными вещами.</p>
   <p>— Мы про это уже догадались. Можешь тренироваться с нами…</p>
   <p>Руфь казалась ему красивой. Когда её не было рядом, ему нравилось думать о ней: спирально заплетённая коса, овальное лицо, опущенные веки, маленький молчаливый рот с полными губами, спокойные руки, пространство от плеч до груди, пространство от груди до талии. Но чаще всего перед глазами вставала именно толстая переливчатая коса, как она извивается между лопатками. Хотелось ему эту косу потрогать, хотелось бережно расплести эту спираль, чтобы волосы раскинулись вольно, как той ночью, когда через стеклянную дверь кухни, в Центре полевых исследований, он увидел их распущенными.</p>
   <empty-line/>
   <p>С тех пор как в Центре полевых исследований ему представился Бог подземных муравьиных лабиринтов, он не предпринимал по этому поводу никаких мыслей. Да и какие тут могли быть мысли? Он возил и возил тележку с книгами, незадумчиво, по коридорам больницы. И вот однажды летом он возвращался с работы просёлками на велосипеде в Блесфорд, путь не близкий, мимо Лонг-Ройстон-Холла, где Фредерика два лета тому назад играла королеву Елизавету в пьесе Александра, — теперь там вовсю шумели бульдозеры, перекапывали пастбища, чтобы на их месте возвести новый Северо-Йоркширский университет. По травистым обочинам рос купырь, и густо с его кружевных зонтиков лилась зеленовато-белая пыльца; а ещё там были высокие нивяники, маленькие лимонно-жёлтые львиные зевы, фиолетово-серые скабиозы и маки с лепестками накрахмаленного алого шёлка. У Маркуса вдруг возникло, уже знакомое из прежнего опыта, острое физическое ощущение жизни, в котором была полнота и таилась опасность; носовые проходы, горло и лёгкие, не желая впускать летучую пыльцу, тем не менее словно трепетали в обострённом к ней внимании. Он и видел всё с пронзительной чёткостью, яркостью: как неровно, но равновесно чередуются, составляя сложный узор, камни сложенной всухую длинной серой стены, как затейливо — если провесить между рдеющими головками линии — соединяются, в треугольники, в петли, эти маки среди поля, утопающего в белой, синей, зелёной дымке. Носовая полость как будто распросторилась, напиталась кислородом и сделалась болезненно чувствительной, словно вот-вот распухнет, зачешется, заколет множеством иголочек, как обмороженное место. Он свернул и зачем-то поехал через поле молодой кукурузы, по отлого вверх ведущей тропинке; отовсюду по сторонам торчали прозрачно-зелёные, будто стеклянные, початки в тонких нитках волос. Оказалось, что тропинка вела на небольшое, вроде холмика, возвышение, где стояло несколько вязов, около семи штук, один старый, прочие помоложе. Деревья подымались из жёсткой, высохшей травы, их кроны нависали как невнятной формы облачка, их ветви скрещивались как дуги. Он уселся у подножия одного из деревьев, рот и нос завесил платком. Отметил, что снова чувствует себя счастливым, — но было это так же опасно, как физическая полнота бытия. Эти чувства, как пустые слепящие пятна, нащупаны были светом у него в черепе, а по краю их билось разноцветное призматическое, говоря об опасности. Он старался не шевелиться. Он принялся изучать это дерево.</p>
   <p>Вокруг основанья ствола густо и беспорядочно сплелись нижние ветки и прикорневая поросль, а между ними, точнее под ними, зачастую беря начало от комля ещё в воздухе, могучие, жёсткие, узловатые корни жадно тянулись к земле, вспарывали землю и в ней исчезали. Если же повести взглядом вверх, то видно, как ствол дерева, в шрамах, трещинах и узлах, идёт кверху, фактически не отклоняясь от вертикали. На определённой высоте, однако, он разделяется на стволы-отводки, в них повторяясь, а от этих отводков идут, тоже им вторя, ещё меньшие стволики, и все они тянутся, пробираются вверх; чем-то это напоминало отвердевший, бивший кверху источник или фонтан. От стволиков отходили толстые вторичные боковые сучья, от сучьев — ветви, от ветвей — ветки потоньше, с побегами и листьями, так что создавалось некоторое множество густых крон. Вместе с деревом росла его история, которой свидетелями были неподвижный нижний кряж, вся древесная шкура с зажившими ранами, трещинами, угловатые сочленения старых, кое-где пообломанных сучьев, но также и новые угловатые выросты, повороты подвижных ветвей.</p>
   <p>Он потрогал толстую древесную кожу: не тёплая, как плоть, но и не холодная, как камень. Внутренний остов дерева состоит по большей части из отмерших клеток и заключён в узкую, под корой расположенную оболочку из клеток живых, делящихся, наполненных водой; ещё есть энергичные клетки-«первооткрыватели», обитающие в авантюрных концах растущих корней и веток. Листья — живые: Маркус сорвал один с прикорневой поросли — светлый, золотисто-зелёный, с чёткими прожилками, с зубчатыми, как пила, краями, асимметричный у основания, шершавый на ощупь, но при этом блестящий. Смотреть на прожилки было приятно. Он снова поднял глаза вверх на крону или на кроны: на первый взгляд, по крупному счёту, упорядоченность отсутствовала, но стоило присмотреться получше, как распознавалась закономерность в том, в какую сторону выкидывало дерево сучья, куда пускало ветки, какими ярусами устроены шатры зелёной листвы. Он знал, что геометрия живёт внутри дерева (Жаклин показывала ему рисунки камбия<a l:href="#n_164" type="note">[164]</a>), но теперь вдруг начал видеть геометрию и во внешнем древесном облике.</p>
   <p>Если присмотреться глазом, настроенным на формы и фигуры, то в расположении листьев на веточках, веток — на сучьях, сучьев — на стволе, при всяческом разнообразии, всевозможной пестроте и корявости картины, открывается некий неукоснительный порядок. Листья растут на веточках сменяющими друг друга рядами под углом сто восемьдесят градусов друг к другу. В том, как ветки выходят из сучьев, несмотря на то что какие-то сломаны, в рубцах или пятнах, разные по толщине, тоже просматривается регулярность: ветки растут под одним и тем же углом по правильной спирали. Захваченный этим наблюдением, Маркус вглядывался всё внимательнее, отмечал повторение форм, создавал модель дерева. Он вынул блокнот и сделал примерный чертёжик вяза, устроенного по принципу спирали. От этого изображения — отвлечённого, незатейливо-линейного — ему сделалось на удивление хорошо. (Прежде геометрия всегда представлялась Маркусу не слишком удачной уловкой, при помощи которой его сознание пыталось укротить или хоть как-то пригладить угрожающе-бесформенную, хаотичную действительность.)</p>
   <p>Он вновь посмотрел на листву. На мгновение спутались фигура и фон: не зелёная мозаика листьев отрисовалась на голубом, а клочки ярко-голубого неба прокинулись на зелёном. На стыке цветов заструились золотые линии, словно каждый листик и кусочек неба обведены жёлтым светом, — неведомый перевёртыш церковной витражной картинки в объединительных прожилках свинца.</p>
   <empty-line/>
   <p>Когда Маркус был болен, он однажды пережил ужас в поле струящегося света, почувствовал себя воронкой, через которую идёт весь этот свет, ощутил свой глаз зажигательным стеклом. Тогда он придумал нечто вроде геометрической схемы, чтобы сделать эти мысли безопасными: два пересекающихся конуса, и в центре этой фигуры, почти нечаянно, оказывался его глаз, его разум. И вот теперь он приложил руку к коже дерева, говоря себе, что старая схема по-прежнему действует, только нужно вообразить её по-другому. Теперь ему уже было не страшно. Причём не страшно по двум совершенно ясным причинам. Первая в том, что пересечение конусов — само дерево, конусами же являются <emphasis>свет</emphasis> и <emphasis>земля</emphasis>. (Ум услужливо подсказал ему глуповато-точное слово — «заземление».) Вторая причина отсутствия страха — это его, Маркуса, способность пускай и несовершенно, но <emphasis>мыслить</emphasis> обо всём этом, создавать упорядоченность.</p>
   <p>Дерево, каким оно предстаёт глазу, — набор твёрдых геометрических форм, вступающих во взаимодействие со светом. Мысленно же представимое дерево — нечто иное, заключённое само в себе, воплощение силы и энергии, стабильное и вместе изменчивое, всё поглощает и ничем не поглощается. В каждом ярусе листья расположены так, что могут, меняя наклон, поворачиваться лицом к свету и такую же возможность давать соседям. Свет им для жизни совершенно необходим. Они вбирают воздух и свет. Избыток влаги испаряют через дышащие устьица. Вода непрерывным потоком поднимается от тёмных корней к танцующей на ветру зелёной листве. Жаклин как-то рассказывала, что одна яблоня выпивает восемнадцать литров воды в час. Вода подаётся вверх не с помощью всасывания, не под искусственным давлением, подумал Маркус, а благодаря естественному напору: столб жидкости от основания дерева до кроны. На секунду за древесной оболочкой он узрел причудливую геометрическую форму этого непрерывного столба — сложным образом перекрученный, ветвящийся водяной канат. Да, это, пожалуй, и есть подлинная внутренняя сущность дерева — вернее, одна из многих его жизненных сущностей!</p>
   <p>Свет движется со скоростью 300 000 километров в секунду; свет, добравшийся сквозь листву, — зелёный, рассуждал Маркус, поскольку хлорофилл поглощает красные, синие и фиолетовые волны. А зелёные как раз не поглощает. Перед его мысленным взором предстало бурное существование дерева: нерасчленённая масса света бесшумно, на невероятной скорости сталкивается с монолитным столбом воды в мёртвом-живом обличье вяза.</p>
   <p>И сам он здесь не просто так. Это его глаза, их палочки и колбочки, воспринимают зелёным свечение хлорофилла на листьях вяза. Это его глаза видят, сквозь призму капель и частичек пыли, в пустом воздухе над головою — синеву. Муравьи различают немыслимые оттенки синего, но совсем не распознают красного и жёлтого. Подобное известно и про пчёл: для них одуванчик лиловый, зато им открыт целый мир из узоров и знаков на цветах, недоступный нам. Какими были бы картины Ван Гога, знай он про это? Художник подбирал сложные оттенки жёлтого для лучевых завихрений вокруг солнца, для лепестков, семян и солнечной сердцевины подсолнухов; в жёлтом и фиолетовом, взаимно-дополнительных цветах, находил воплощение единства противоположностей; сеял зелёные семена света на своём вспаханном фиолетовом поле, под золотыми небесами. Маркус окинул взглядом розовато-коричневые почки на корневых отпрысках — казалось, в них смешались бронза и тёмная роза — и подумал, что у него есть в этом мире место, что он часть чего-то большего.</p>
   <p>Геометрию дерева он <emphasis>постиг</emphasis>. О воде, свойствах света он <emphasis>знал</emphasis>. Но не хватало ещё кое-каких сведений!.. Чистое любопытство проще и внятнее, чем желание, и ближе к жизни. Психологи пытались исследовать, каким образом соотносятся желания человека с результатом их осуществления. Сильное желание сопровождается ростом напряжения — будь это связано с едой, сексом или познавательной деятельностью. Оказалось, что напряжение в человеке спадает не когда достигается результат (насыщение, оплодотворение, окончательное постижение истины), а когда происходит непосредственное высвобождение энергии, переживаемое эмоционально и эстетически. Можно назвать это оргазмом или озарением (в случае умственного восторга: для этого придумано даже особое восклицание — «эврика!»); частички духа и материи, которые никак не складывались во что-то логичное, законченное, вдруг встают на свои места, создавая единство и гармонию. Таким вот мирным и гармоническим чувством проникся Маркус, рассматривая прекрасную форму дерева в лучах солнца.</p>
   <empty-line/>
   <p>Вязовая роща обладает и другими составляющими гармонического желания, или желанной гармонии. Роща английских вязов — это, по сути, одно растение, воспроизводящее себя при помощи корневых отпрысков. Конечно, у вяза есть цветки, их даже называют «совершенными», поскольку они обоеполы: мужские органы (тычинки) простираются над женским (пестиком). Когда цветки распускаются (довольно рано, примерно в феврале), пылинки с тычинок могут переноситься ветром, и возможно перекрёстное опыление других экземпляров. Но распространяется, размножается наш вяз всё-таки под землёй; в Англию он попал, вероятно, ещё с племенами каменного века, которые ценили его как раз за способность давать прикорневую поросль — отличное естественное ограждение. Может показаться, что это особенно счастливое дерево, самодостаточное, бесконечно длящее своё личное бытие. Однако любопытно, что из-за отсутствия изменчивости при самовоспроизведении его копии подвержены одной и той же особенной болезни. Так или иначе, в 1955 году вяз был всевечной, важнейшей частью нашего английского пейзажа.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>22</p>
    <p>Имена</p>
   </title>
   <p>Зима 1955-го и весна 1956 года выдались довольно студёными. Даже в Провансе почернел весенний цвет, не уродилась лаванда, пожухли листья винограда. Направляясь в больницу на велосипеде, с более грузным, чем в прошлую беременность, животом, Стефани крутила педали медленнее. В голове рой хлопотливых мыслей и забот: не пропустить консультацию у врача, взвеситься и обмериться, сделать анализ крови, узнать, от каких движений лучше поберечься, в каких продуктах больше витаминов, подумать о правильном питании Уильяма, не забыть взять у булочника дрожжи, напечь кексиков для чаепития в Союзе матерей<a l:href="#n_165" type="note">[165]</a>. Быт да холод, холод да быт. Она снова устроила семейный рождественский ужин; перед сбором гостей стёрла пыль с Маркусовых многогранников, вытащила из буфета и перемыла до сияния праздничные бокалы. На побывку из Кембриджа приехала Фредерика и много, громко и пронзительно вещала о выдающихся театральных постановках, гуманизме, обществе. Трещит, трещит без умолку, подумала Стефани, старается изобразить из себя светоча культуры на нашем промёрзлом севере. В речах Фредерики частенько проскакивало: «А вот Рафаэль полагает, что…» Стефани попыталась вспомнить свои кембриджские годы, внять настроению сестры, поддержать задушевный разговор. Но ей было не по себе. Она чувствовала, что и сама она нынешняя, и её домик со всеми радостями и горестями, цветами в горшках и тёплым печевом, с семейной ворчевнёй и семейной же ответственностью — Фредерике совершенно не по нраву, веют участью чуждой и ужасной. На вопросы Фредерики о литературе Стефани не всегда хотелось отвечать…</p>
   <p>Маркус же, напротив, начал радовать: вернулся в Блесфорд-Райд и вместо прежних гуманитарных предметов теперь изучал математику, биологию и химию. Он по-прежнему посещал мистера Ройса, но Стефани понятия не имела, о чём между ними говорилось. Он виделся с Жаклин и Руфью, иногда и с другими ребятами из Клуба юных христиан. Он старался общаться с Биллом: в конце недели сообщал свои оценки, неизменно хорошие, и при этом даже не дрожал всем телом. Его голос и обращение с Биллом казались Стефани нарочито, чуть ли не оскорбительно учтивыми. Он, казалось, решил исповедовать <emphasis>нормальность</emphasis>: беседовал о погоде, расписании автобусов, о новой пристройке к школьному бассейну, — и всё это с той же странноватой любезностью, с какой докладывал Биллу об успеваемости, будто исполняя долг. У Стефани Маркус поинтересовался, кого она больше хочет, мальчика или девочку, и как решили назвать. Стефани воображала себе только мальчика, и тут они с Дэниелом согласились на имени Джонатан. С женскими именами было сложнее. Стефани нравились старомодные — Камилла, Антония, Лора. Но Дэниелу такие не по душе. В итоге они, хотя и не вполне уверенно, сошлись на Рейчел. Ожидаемая дата родов была 14 февраля. Ну тогда, заявила Фредерика, Валентин или Валентина — в самый раз! Миссис Ортон заметила, что это имя «больно уж вычурное». «Как же вас саму зовут, миссис Ортон?» — немедленно осведомилась Фредерика, и та ответила: Энид. Стефани сидела за вязанием и задумалась об «Энид»: у неё это имя ассоциировалось с трактирными служанками и мелкой буржуазностью Эдвардианской эпохи; а если уйти дальше в историю — с воплощением бледной красоты в Артуриане: Энид, жена Герейнта, какой она описана у Теннисона и в древнем валлийском цикле<a l:href="#n_166" type="note">[166]</a>. Как слово — звучит красиво, но как имя — пожалуй, облеплено слоем неприятных ассоциаций, точно жестянка для печенья — лакированными ракушками (сувенирчик из курортных городков вроде Скарборо, Брайтона или Лландидно).</p>
   <empty-line/>
   <p>В квартире в Блумсбери тоже в скором времени ожидалось прибавление. Больше всего обсуждали имя Саския, так желала назвать ребёнка Элинора. «Я хочу, — говорила она, — чтобы девочка была счастлива, состоялась как <emphasis>личность</emphasis>, жила припеваючи, чтоб лицо её светилось радостью, как у Саскии Рембрандта». Томас возразил: с таким причудливым именем ребёнок будет слишком выделяться среди одноклассниц. Элинора заметила, что всегда можно добавить Джейн, или Мэри, или Энн, и поинтересовалась, каково полное имя Александра. Он важно, нараспев, огласил: Александр Майлз Майкл — и добавил, как добавлял всегда, когда об этом заходила речь, что все его имена довольно воинственные: Александр по-гречески «защитник», Майлз от латинского «воин», да и архангел Михаил — покровитель воинства. Томасу были больше по душе Марк или Дэвид. Элинора попыталась подобрать мужское имя в духе Саскии, но чтобы оно при этом не походило на имена персонажей Джорджетт Хейер или «Саги о Форсайтах» (таких не оказалось). Герард — вот неплохое имя, вспомнил Александр. Он знает голландца по имени Герард Вейннобел. «Да это ж как французский бригадир Жерар у Конан Дойла», — поморщился Томас и снова повторил, что предпочитает имена простые: Марк, Саймон, Дэвид. «Дэвид — общее место», — обронила Элинора. «Тем удобней его присвоить себе, — парировал Томас. — Дэвид будет твой, и больше ничей. А Саския безраздельно принадлежит Рембрандту».</p>
   <empty-line/>
   <p>Двенадцатого января 1956 года в шесть утра в больнице университетского колледжа у Элиноры родился сын. Роды прошли легко. Томас был в больнице, но не в палате. Александра оставили с Крисом, Джонатаном и Лиззи, по крайней мере покормить детей завтраком, — потом явится няня по вызову. Александр надел фартук и принялся выставлять на стол тарелки с йогуртом, мюслями, фруктами, чувствуя, что и сам он вроде няни по вызову. «У вас теперь есть братик, — объявил он детям. — Довольно крупненький. Все чувствуют себя хорошо». Дети загомонили и спросили, когда можно его увидеть. Александр ответил, что не знает, но Лиззи всё равно забралась к нему на колени и неумолимо продолжила катехизис. А где он будет спать? Много ли будет шуметь? Заберёт детскую кружку, <emphasis>мою</emphasis> кружку? Александр ответил, что малыш, скорее всего, не будет много плакать, и, как только вернулся Томас (тремя мгновениями позже в дверь позвонила и няня), поспешно ретировался на работу. Томас успел бросить вслед: Элинора хочет, чтобы Александр её навестил. Александр ответил: хорошо, но позже, пусть она отдохнёт. Он намеревался отправиться с визитом через день-другой, спрятавшись за большим букетом, вместе с Томасом или с Джонатаном и Крисом.</p>
   <p>После обеда зазвонил телефон у него в кабинете. Александр в эту минуту разговаривал с Мартиной Сазерленд — чрезвычайно талантливой коллегой. У Мартины были точёные черты лица, за душой Оксфорд с отличием по классическим языкам и античной филологии. Благодаря знаниям и остроте ума Мартина сделала на радио прекрасную карьеру как режиссёр передач. Поговаривали, что своих подчинённых она изводит властностью и придирками, а с равными общается дружелюбно-отстранённо; подобная манера тревожила и волновала Александра. Он снял трубку:</p>
   <p>— Александр Уэддерберн.</p>
   <p>— Александр, это Элинора. Я хотела с тобой поговорить.</p>
   <p>— Рад, что всё прошло хорошо.</p>
   <p>— Мне удалось перехватить одну из этих новых тележек с телефонами. Послушай, это важно. Я хочу, чтобы ты увидел малыша.</p>
   <p>— Конечно. Я собирался прийти вместе с Томасом. Может, завтра вечером? Можно, конечно, и сегодня…</p>
   <p>Молчание.</p>
   <p>— Александр. Приходи, пожалуйста, <emphasis>сейчас</emphasis>, один. Ты должен его <emphasis>увидеть</emphasis>.</p>
   <p>— Какой он? — как-то нелепо спросил Александр, пытаясь увильнуть от ответа.</p>
   <p>— Идеальный. Особенный. Ни на кого не похож — идеальный отдельный человечек, — щебетала она. — Такой <emphasis>красивый</emphasis>, я прямо плачу от счастья.</p>
   <p>— Хорошо, постараюсь. Сейчас, правда, занят с коллегой.</p>
   <p>— Ой, конечно, прости. Но… приди, <emphasis>пожалуйста</emphasis>! Ты ведь придёшь, да?</p>
   <p>— Ну конечно.</p>
   <empty-line/>
   <p>— У моей домовладелицы, — сообщил он Мартине Сазерленд, — только что родился ребёнок. От радости она сама не своя.</p>
   <p>— Надо же, — бесцветно отозвалась та. — Так вот, вы не находите, что этот текст слишком перегружен, сплошные имена философов, друг на дружке?..</p>
   <p>— Вы не согласитесь со мной отужинать? — неожиданно для себя выпалил Александр. — Например, завтра? Отпразднуем окончание, ну или почти окончание, моей новой пьесы?</p>
   <p>— С радостью.</p>
   <empty-line/>
   <p>И вот Александр отправился, довольно обеспокоенный, к ребёнку в день его появления на свет. По телефону Элинора была сама не своя, перевозбуждённая и безрассудно радостная. Это её состояние, особенный тон голоса и побудили его явиться одному, до Томаса с детьми. Он купил большой букет из разных весенних цветов: нарциссы, чем-то похожие на крошечные сложенные зонтики, кудлатые ирисы на пиках цветоносов, тюльпаны, чьи плотные закрытые бутончики иззелена-бледноваты, но уже окаймлены огнисто-красным, — и всё это было обёрнуто в хрустящий целлофан. О маленьких детях не знал он совершенно ничего, единственным его младенческим знакомцем был злосчастный Томас Перри в Блесфорде, и Томас, по понятным причинам, Александра недолюбливал. Сейчас воображение почему-то живо нарисовало ему собственную физиономию, уменьшенную до личика мартышки. Палата была маленькая и светлая, на четверых. Он сделал несколько шагов и сразу оказался у кровати Элиноры; она, с тусклыми волосами, в ночной рубашке с узором в виде веточек, подставила усталое лоснистое лицо для поцелуя. От неё пахло молоком, кислым молоком. Он попытался вручить ей цветы и огромную коробку горьких шоколадок с мятой, а она — обратить его внимание на колыбельку из парусины, натянутой на металлический каркас: внутри лежал младенец, туго завёрнутый во фланелевую ткань, отчего казался вытянутым, как карандаш, рот и глаза — щёлочки, лицо пунцовое, в пятнышках экземы. На голове — светлые волоски, но не много.</p>
   <p>Элинора потянулась к люльке, вытащила свёрток:</p>
   <p>— Подержи его. Возьми на руки!</p>
   <p>— Нет-нет.</p>
   <p>— Не бойся, новорождённые — существа весьма прочненькие.</p>
   <p>— Всё равно, боюсь младенцев.</p>
   <p>— Я хочу увидеть, как ты его держишь, — повторила она голосом взволнованным и настырным.</p>
   <p>— Нет, не могу. Правда. Я не умею. Лучше ты сама.</p>
   <p>— Посмотри, он открыл глаза. Ну разве он не чудо?</p>
   <p>Александр заметил, что у ребёнка длинная, заострённая головка и широкий лоб. Глаза тёмного, непонятного цвета. Он весь какой-то бесформенный, даже его кости. Кости ведь сдавливаются или сплющиваются, когда ребёнок немыслимым образом выталкивается через узкое отверстие? Ротик его кривится и так и этак. И он ведь такой <emphasis>крохотный</emphasis>. Для него почти всё опасно. Он пока ещё и дня не прожил! Александр протянул руку, коснулся пальцем мягкой холодной щёчки.</p>
   <p>— Элинора… Давай говорить прямо… совсем прямо. Пытаешься ли ты сейчас сказать мне, что он мой сын? — Александру пришлось произнести это, наклонившись, заговорщицким шёпотом.</p>
   <p>Элинор прошептала в ответ:</p>
   <p>— Понятия не имею. — Она резко вздохнула, засмеялась. Придвинулась ближе и сказала ему на ухо: — Я делала… Я всегда делала так… чтобы невозможно было потом узнать… узнать, <emphasis>чей</emphasis>… если вдруг… Я думала, может, я пойму, когда увижу его. Или её. Я ведь была уверена, что будет девочка, Саския.</p>
   <p>— Мне кажется, в нём нет сходства с кем-то конкретным.</p>
   <p>— Посмотри вон на того ребёнка, и ты увидишь, что они все разные. Это байки, что все младенцы одинаковые. Они разные и не похожи на Уинстона Черчилля<a l:href="#n_167" type="note">[167]</a>. Посмотри на малыша миссис Коган.</p>
   <p>У того малыша была копна чёрных волос, пухлые щёчки, большие глаза, и весь он был какой-то кругленький. Миссис Коган приветственно кивнула Александру и улыбнулась. Он снова перешёл на громкий шёпот:</p>
   <p>— Крис с Джонатаном тоже со мной имеют какое-то сходство.</p>
   <p>— Это потому, что есть сходство между тобой и Томасом. Большой лоб, задумчивое выражение, волосы не то русые, не то каштановые, прямой рот. Только ты крупнее. Ты сам-то как чувствуешь, он <emphasis>чей</emphasis>?</p>
   <p>— Ну… — начал было Александр и запнулся (при виде розовокожей крохи он чувствовал только боязнь и дрожь).</p>
   <p>— Узнать можно, если сделать анализ крови.</p>
   <p>— <emphasis>Нет!</emphasis> — вырвалось у Александра довольно громко. Ему не только было телесно страшно даже находиться рядом с ребёнком — его смущала и пугала эта новая несдержанная, болтливая Элинора.</p>
   <p>— Ну, дорогой, я же не предлагаю всерьёз… Просто у меня лёгкость в голове. Наверное, от обезболивающего. И вообще, в последние месяцы я жила в слишком большом напряжении.</p>
   <p>— В напряжении?.. — невольно повторил Александр и умолк.</p>
   <p>С хлопаньем раскрылись двери. В палату ворвались Лиззи, Джонатан и Крис с коробками конфет и пакетами фруктов.</p>
   <p>— Я пойду… — сказал Александр.</p>
   <p>— Нет, останься…</p>
   <p>— Мне пора. Мне нужно подумать.</p>
   <p>— <emphasis>Думать</emphasis> здесь совершенно не о чем. Придёшь завтра?</p>
   <p>— У меня завтра ужин с коллегой. Но я постараюсь заглянуть. Томас, привет. Я как раз собирался уходить. Мне и правда пора.</p>
   <p>— Скажи, Александр, разве он не миленький? — спросила Лиззи. — Он подержал мой пальчик.</p>
   <p>— Очень миленький, — согласился Александр, проводя по мышино-бесцветным волосам девочки длинными пальцами, которые так славно умели ласкать Элинору. — Вы чудесная семья.</p>
   <empty-line/>
   <p>Он сидел в своей жёлто-белой комнате и думал. Теперь-то он понимал, какая буря творилась у Элиноры в душе весь последний год. До того как он услышал от неё это слово — «напряжение», он и вообразить не мог, каково ей было гадать девять месяцев, чьего ребёнка она носит, тревожиться, что дитя может оказаться неоспоримо похожим на Александра, беспокоиться, как-то он, Александр, всё воспримет (а повёл он себя сегодня не слишком ласково). Он вдруг сообразил: наверное, она уверяла себя, что родится <emphasis>Саския</emphasis>, потому что девочка была бы в первую очередь <emphasis>её</emphasis> ребёнком, на <emphasis>неё</emphasis> была бы похожа?.. А его она просто <emphasis>использовала</emphasis>. У него никогда не было сомнений, что таким способом она хотела поквитаться с Томасом за Антею Уорбертон, а заодно продлить свою бабью молодость, развеяться, сбросить броню матери троих детей. Теперь же ему показалось, что она с самого начала, с самого первого, молчаливого и вежливого раза под жёлтым покрывалом <emphasis>непременно хотела</emphasis> зачать ребёнка. Зачем? Наказать Томаса? Или, может, она, как один его знакомый актёр, подсознательно нуждалась в ребёнке от каждой интрижки? Женщине такие вещи обходятся дороже. Или, может быть, он всё не так понял? Что, если она, как прежние его женщины, его полюбила? Ну тогда могла хотя бы намекнуть, рассуждал Александр с некоторым раздражением, сердясь на это раздражение. Впрочем, у дела имелась и третья сторона.</p>
   <p>Итак, Томас. О чём Томас знал, догадывался, думал, что чувствовал? Ведь дружил он с Томасом, а не с этой женщиной, Томаса уважал и ценил. Вполне вероятно, что они, как два англичанина, попросту всё между собой благополучно замолчат; повышать голос, слишком эмоционально на что-то отзываться считается моральной слабостью, дурным вкусом. Ребёнок этот — сын Томаса, так тому и быть. Элинора, поди, успокоится. Сам Александр, конечно же, как можно скорее съедет с квартиры. Из-за этой перемены он не так стремительно, как собирался, закончит «Соломенный стул», но так или иначе финал пьесы не за горами. Он стал думать о Винсенте Ван Гоге, в голове почему-то всплывали лишь самые растиражированные портреты: коричнево-загорелое лицо угрюмо взирает из-под полей соломенной шляпы; а вот бледное, с хрящеватым носом, загадочно хмурится в окружении аквамариновых завихрений, золотых лун и звёзд. Ему живо, внезапно вспомнилась Фредерика Поттер времён постановки «Астреи», как взмётывались её проволочно-рыжие волосы от объяснительного размахивания руками, в минуты признания в любви к александрийскому стиху Расина — и к Александру.</p>
   <empty-line/>
   <p>По дороге в больницу университетского колледжа Томас затащил Александра в паб «Мальборо». Собственно, к Элиноре явится нынче только Томас — путь Александра лежал на Грик-стрит, в старейший французский ресторан Лондона «Улитка», где он ужинает с Мартиной Сазерленд. Когда он сообщил Томасу, что не поедет в больницу, тот ровным тоном сказал, что очень жаль, его дружба много значит для Элиноры, но она, конечно же, поймёт. Александр смотрел в лицо своего друга — дежурное, неулыбчивое, — и его впервые охватила злость, злость к <emphasis>ней</emphasis>. Он выразил это чувство на свой лад:</p>
   <p>— Наверное, мне пора съезжать. Вам теперь нужно больше места.</p>
   <p>— Ты уж не впервые это говоришь. Но Элиноре нравится, что ты у нас. Поверь.</p>
   <p>— А тебе, Томас, нравится?</p>
   <p>Томас ответил, осторожно подбирая слова:</p>
   <p>— Я тебе благодарен. Она бы вообще со мной не разговаривала, не будь тебя.</p>
   <p>— А теперь?</p>
   <p>— Я думаю, делай так, как считаешь нужным. Наверное, нехорошо, что мы тебя… используем…</p>
   <p>Александра поразило, что Томас употребил тот же глагол, которым он сам охарактеризовал хитроумные действия Элиноры, но Томас ещё добавил в дело и себя, проговорившись этим «мы». Александр молча осушил кружку.</p>
   <p>— Как бы то ни было, я надеюсь, ты станешь ребёнку крёстным. Элинора тоже тебя просит.</p>
   <p>— Не могу. Я не христианин.</p>
   <p>— Это не имеет значения. Ей важен внешний обряд. В университетской церкви будет светская церемония.</p>
   <p>— Эх…</p>
   <p>— Подумай об этом.</p>
   <p>— Хорошо. Вы уже решили, как назовёте?</p>
   <p>— Да — Саймон Винсент Пул.</p>
   <p>— Винсент?!</p>
   <p>— Ага, в его честь. В честь твоей пьесы о Винсенте Ван Гоге.</p>
   <p>— Ну надо же, — удивился Александр.</p>
   <empty-line/>
   <p>Схватки у Стефани начались в День святого Валентина, как и было обещано. Но остальное пошло отнюдь не гладко. Дисциплинированная и отважная Стефани в воображении уже мысленно преодолела тяготы и неудобства. Поэтому она легче перенесла начальные процедуры — холодный мокрый нажим бритвы, унизительную клизму. Ей даже удалось протащить с собой книгу — пригодится, когда останешься наедине с ритмичным ходом боли и узаконенной раздражительностью медсестёр. На сей раз это был роман «Наш общий друг», начало которого прочла она медленно и туго, но с диким, обострённым физической мукой вниманием; и когда потом медленно стал разворачиваться ночной кошмар — осложнённые роды с обвитием пуповины, неритмичные схватки, родовая гипоксия плода, ослабление схваток, и наконец были пущены в ход, наложены щипцы, — то всё это сливалось в одно с лондонским кошмаром Диккенса: мерцал уголь в очаге, рисуя маленькой Лиззи Хэксем причудливые картинки, лениво ворохталась под бортом лодки Темза, пряча улов утопленников, и летели захватные крюки, напрягались верёвки, масляный свет фонаря падал на воду, шёпоты гулко отдавались во мраке… Она совершенно не ощущала призыва какой-то силы, с которой можно было бы сговориться, призвать в помощь, каждой схватке что-то подспудно перечило, спина горела и тлела, а перед внутренним, перерывчатым, взором — чёрные, зыбью порубленные воды Темзы, под Лондонским мостом, катят и катят против прилива. Когда почти сутки спустя, перед рассветом, она наконец-то услышала крик младенца, ей почудилось, что это крик боли. И сама она — онемелая груда мышц, стянутых в узлы, разорванных, растянутых, обвисших, — оживёт и заболит.</p>
   <p>— У вас девочка, — сообщили ей вполне доброжелательно. — С ней всё будет хорошо.</p>
   <p>— Можно её увидеть?</p>
   <p>— Позже. Она очень устала, и вы тоже. Попозже.</p>
   <p>Её повезли зашивать. Им, наверное, даже не приходит в голову, что обращаются они с ней точно с тушей, бесцеремонно вздёргивая её толстые, распяленные ноги на мясницком, хитро регулируемом снаряде с текстильными стропами. Они называли её «мамочка». «А ну-ка вдохните, мамочка». «Тут что-то ещё беспокоит, мамочка?» Её привезли на тележке обратно. В комнатке между мясницкой и общим спальным помещением ждал Дэниел с обведёнными бессоньем глазами.</p>
   <p>— Девочка. Ты её видел?</p>
   <p>— Нет. Они говорят, с ней всё в порядке. Всё хорошо.</p>
   <p>— Отлично.</p>
   <p>— Милая… Ты выглядишь изнурённой.</p>
   <p>— Ах, Дэниел, я буду в порядке.</p>
   <p>— Непременно.</p>
   <p>— Как Уильям?</p>
   <p>— Плакал, хотел к тебе. Пришла твоя мать. От моей проку никакого. Твоя спрашивала, не забрать ли Уильяма.</p>
   <p>— Он без меня не привык. Испугается. Решай сам.</p>
   <empty-line/>
   <p>В этот раз она испытала блаженство не от света, как при рождении Уильяма, а от укола петидина; ни просветления, ни мистического озарения — лишь мгновенная лёгкость, тепло, невесомость мыслей. В тающем сознании встрепенулись неверные обломки спенсеровских строк: «Отдохновенье после боли… всего нас лучше удоволит»<a l:href="#n_168" type="note">[168]</a>. Попыталась вспомнить всю строфу точно, целиком — отдохновенье и сон отскочили прочь; застонала, попыталась найти удобное лежачее положение, но тщетно…</p>
   <empty-line/>
   <p>Когда ей собирались показать ребёнка, она сразу почувствовала в медсёстрах смутное беспокойство.</p>
   <p>— Сейчас мы принесём вашу малышку, миссис Ортон. Чудесная девочка, здоровенькая, немного сонная, это потому, что ей пришлось нелегко, но…</p>
   <p>— В чём дело?!</p>
   <p>— У неё… у неё на лице пятно. Доктор говорит, это гематома, ну, вроде кровоподтёк, и почти наверняка со временем побледнеет, возможно, сойдёт совсем. Просто <emphasis>выглядит</emphasis> это… ну, вы понимаете…</p>
   <p>— Я хочу её увидеть. — (И хорошо бы не в присутствии глазеющих жён тюремных надзирателей, неугомонной девицы, которая слишком быстро выскочила замуж, да сверляще-любопытной миссис Уилкс.)</p>
   <p>— Сейчас-сейчас.</p>
   <p>Малышку принесли. Она была с головы до ножек завёрнута в хлопковую простынку, скреплённую булавкой. Лицо в тени… Виднелся левый закрытый глаз, над ним — едва различимая светлая бровка. Губки — как лук игривого Купидончика. От внешнего уголка правого глаза начинается что-то тёмное, уходит под простынку. Стефани взяла ребёнка и твёрдой рукой откинула с головы покров. Желеобразное, вздутое, красно-лиловое пятно словно прилипло к лицу пиявкой, растянувшись от темечка на половину крохотного лобика и заезжая на глаз. Сбоку на маленькой голове были отметины, там, где накладывали щипцы. Ребёнок не шевелился. Сердце Стефани вздрогнуло. Не узнавание, не благое открытие, как с Уильямом, ощутила она, а сокрушение, отчаянный охранительный порыв. Крепко и бережно она держала малышку. За миниатюрными ушками — два длинных тонких завитка волос, прилизанных, но можно различить цвет.</p>
   <p>— У неё рыжие волосы.</p>
   <p>— Пока ещё не совсем понятно.</p>
   <p>— У неё рыжие волосы, — повторила она. И тут же: — Она ведь <emphasis>в порядке</emphasis>, да? Помимо этого, с ней всё хорошо?</p>
   <p>— Да, у вас чудесная, здоровенькая девочка.</p>
   <p>Стефани прижала малышку к груди, уткнув пятно в собственную кожу, быстро привыкая к ощущению маленьких ножек, хрупких плечиков.</p>
   <p>— Я о тебе позабочусь, — прошептала она. — Не бойся.</p>
   <p>Малышка продолжала спать.</p>
   <empty-line/>
   <p>В часы посещений пришли Дэниел, Уинифред, с ними Уильям.</p>
   <p>Стефани вручила ребёнка матери; та уже успела молвить слово с медсестрой: пятно уйдёт обязательно! Уильям, кряхтя, с упорством вскарабкался на кровать к Стефани и властно сомкнул на ней свои ручонки. На зелёном покрывале образовался от его обуви грязный след. Дэниел забрал дочь у тёщи и, как и Стефани, приставил обезображенной частью головки к своему телу.</p>
   <p>— У неё очень милое лицо! — сказал он, не дежурно, а совершенно искренне.</p>
   <p>Малышка отворила закрытый глаз и, казалось, вперилась в тёмное облако-Дэниела.</p>
   <p>— Она очень похожа на тебя, Стефани.</p>
   <p>— Я думала, на Фредерику. У неё рыжие волосы, видишь?</p>
   <p>— Фредерику никто бы не назвал милой. Нет, она как ты. — Он внимательно посмотрел на малышку. — Назовём её Мэри.</p>
   <p>Это имя они даже не обсуждали.</p>
   <p>— Почему? — удивилась Стефани. — Подумаем ещё. Мне вполне по душе Валентина.</p>
   <p>— Мне кажется, она знает, что её зовут Мэри!</p>
   <p>Все посмотрели, подумали и спорить не стали: в словах Дэниела почудилась какая-то правда.</p>
   <p>Уильяма отцепили от Стефани, показали ему сестру. Он сразу же чуть ли не ткнул пухлым пальчиком в пятно и взвизгнул:</p>
   <p>— Зачем слизняк у неё на голове? Зачем?</p>
   <p>— Это не слизняк, а такое пятно.</p>
   <p>— Не люблю её. Не люблю, не хочу…</p>
   <p>И принялся вопить пронзительно и протяжно. Уинифред его увела.</p>
   <empty-line/>
   <p>Генная преемственность носит биологический, химический и вместе с тем исторический характер (если иметь в виду историю рода, семьи). Наречение имени связано с культурной традицией (исторически обусловленной), то есть тоже является формой преемственности. И Саймон Винсент Пул, и Мэри Валентина Ортон были приняты в свою культуру, пройдя передающийся из поколения в поколение англиканский обряд крещения младенцев, — несмотря на то, что Дэниел сомневался в действенности обетов, взятых за другое человеческое существо, а Томаса, Элинору и Александра приводили в агностическое замешательство вопросы об отречении от мира, плоти и дьявола, на которые полагалось давать уверенный отрицательный ответ. Но обряды были, есть и будут. Мэри крестил Гидеон Фаррар в церкви Святого Варфоломея; принципиальный Билл на церемонии отсутствовал, зато пришли и умилялись происходящему обе бабушки. Мэри ни разу не заплакала. Она вообще была до странности <emphasis>спокойным</emphasis> ребёнком — много спала, быстро и хорошо ела, несмотря на то что Уильям в эти часы хищно ходил кругами вокруг неё и Стефани или даже будто нарочно решал опорожнить мочевой пузырь или кишечник, как раз когда она тихо сосала грудь, и Стефани приходилось прерывать кормление. Стефани порою со страхом думала: а вдруг <emphasis>спокойствие</emphasis> Мэри — на самом деле патологическая вялость, вызванная перинатальным повреждением мозга. Но вскоре страхи стали развеиваться: у девочки появилась живая, милая улыбка, солнечно светившая из-под тёмного, багрового облака, огрузившего лоб. Крестили её в белом чепчике с ажурной вышивкой бродери-англез, который Стефани изготовила собственноручно, чтобы прикрыть пятно. Бабушки и Клеменс Фаррар в один голос признали чепчик «милым». Мэри не плакала, как я уже сказала; но зато вопил Уильям. Стефани держала его на руках, а он колотил её кулачками в ключицу, выкручивал туда-сюда золотую часовую цепочку, принадлежавшую ещё отцу Билла, которую она надела на шею как фермуар (благодаря чему семья Поттер словно присутствовала полностью), — чуть не задушил её. Крёстным отцом стал мистер Элленби, крёстными матерями — миссис Тоун и Клеменс. (В случае Дэниела верить в таинство и соблюдать все предписания полагалось безоговорочно.) После церемонии угощали пирогом с глазурью, который принесла Клеменс, и сухим хересом. Уильяма стошнило. Билл пришёл к застолью и высказался по поводу имён — Уильям и Мэри:</p>
   <p>— Как Вильгельмимария из «Тысяча шестьдесят шестой и всё такое»<a l:href="#n_169" type="note">[169]</a>.</p>
   <p>— Глупости, — возмутилась Стефани. — Почему не Уильям и Мэри Вордсворт?</p>
   <p>— Да, уж лучше в честь жены, чем сестры! Дороти Вордсворт нам ни к чему. А то чего только современные биографы не пишут<a l:href="#n_170" type="note">[170]</a>.</p>
   <p>— Это Дэниел предложил имя Мэри.</p>
   <p>— Ну конечно. В честь кого же — Девы Марии? Или может, другой Марии, что была с алвастровым сосудом мира драгоценного?<a l:href="#n_171" type="note">[171]</a></p>
   <p>— Я не интересовалась.</p>
   <p>Дэниел, стоявший неподалёку, ответил непринуждённо:</p>
   <p>— Ну почему же непременно в чью-то честь? Просто я подумал, это подходящее женское имя. Она ведь у нас с первого дня — настоящая маленькая женщина. После Уильяма это для меня было в новинку.</p>
   <p>— Да, Мэри — хорошее имя, — уступил новый, со всем заранее примирённый Билл.</p>
   <empty-line/>
   <p>Университетская церковь Христа Царя в Блумсбери — приятный глазу образец неоготики в жёлтом цвете — построена была в период бурного расцвета викторианской религиозности ирвингианами — последователями харизматичного шотландского проповедника Эдварда Ирвинга, который основал Католическую апостольскую церковь. У ирвингиан чрезвычайно важным делом считалось возложение рук, посредством коего обряда просвещали и посвящали в разные церковные чины. К сожалению, рук оказалось возложено недостаточно, и теперь ирвингиане представляли собой лишь небольшое разрозненное сообщество, лучшие годы которого уже позади. А церковь на Тавистокской площади нынче используется университетом. Бойкий, делового вида священник, который, по слову апостола Павла, явно решил <emphasis>для всех сделаться всем</emphasis><a l:href="#n_172" type="note">[172]</a> (заметим, что Фредерика, дерзко перенося это на свои отношения с мужчинами, в воображении приписывала фразу шекспировской Клеопатре), окропил Саймона Винсента тёплой святой водой из медной купели ручной ковки. Саймон Винсент издал яростный вопль. Александра дать обеты отречения от мира и плотских желаний не попросили. Собралась приятная компания из учителей и университетских преподавателей, а ещё пришли множество родственников Томаса и Элиноры, благодаря чему Александру удалось, как он и хотел, остаться в тени. У него состоялась вежливая беседа о преемственности в культуре, со священником, и другой, весьма приятный разговор — с преподавательницей актёрского мастерства из Института Крэбба Робинсона, которая знала «Астрею» почти наизусть. Элинора улыбалась и была чрезвычайно мила (к ней вернулись лёгкие, воспитанные манеры).</p>
   <empty-line/>
   <p>Винсента Ван Гога тревожило, что племянника, сына Тео, решили назвать в его, Винсента, честь. Он писал матери: «Мне бы больше хотелось, чтобы Тео назвал мальчика не в честь меня, а в честь отца, о котором я в эти дни частенько вспоминаю, но, раз уж так получилось, я сразу начал писать для него картину, которую они могли бы повесить у себя в спальне. Большие, цветущие белыми цветами ветки миндаля на фоне голубого воздуха»<a l:href="#n_173" type="note">[173]</a>. Проявление любви к племяннику не обернулось для Винсента ничем хорошим: «Работа шла успешно, последний холст с цветущими ветками, ты увидишь, что сделан он, пожалуй, лучше и тщательнее, чем все предыдущие, написан куда более спокойным и уверенным мазком. Но на следующий день я расхворался дальше некуда, превратился в животное»<a l:href="#n_174" type="note">[174]</a>. «Я заболел как раз в ту пору, когда писал миндальный цвет»<a l:href="#n_175" type="note">[175]</a>.</p>
   <p>Возможно ли, задумался Александр, что есть неудачливые имена? Да и кто осмелится утверждать, что Винсент был неудачник? Цветущий миндаль, доставшийся такой ценой, не потускнел и в наши дни! Саймону Винсенту Пулу подарил он простое серебряное блюдо, на котором выгравировал наречённые его имена, подарил, а сам в очередной раз отправился ужинать с Мартиной Сазерленд…</p>
   <p>Через две недели после крестин Саймона Винсента, под плач Саймона Винсента, проникавший сквозь стены и дверь, Александр сидел за письменным столом, с пера сбегали последние строки.</p>
   <p>По его разумению, пьеса, весь языковой её состав получили верный вид.</p>
   <p>Он выровнял кипу страниц, стал нумеровать, размышляя: то, как пьеса слагается, обретает жизнь, вряд ли может быть понято через сравнение с ростом в утробе и рожденьем на свет ребёнка. Не зародышевая клетка определяет здесь всё, а некое лекало. Пьеса скроена, стачана по нему из частей, словно платье. Перлы слов — не естественное переливчатое оперение или чешуя, а пластинки жемчуга или жемчужные пуговки, каковыми угодно расшить её драматургу. Основной же состав, или ткань, — сам язык, всегда можно получше его подогнать, приспособить, перекроить, на худой конец. Пьеса — это не плод, а <emphasis>изделие</emphasis>, вот в чём суть. <emphasis>Рост</emphasis> изделия — это просто метафора. Да, скорее всего.</p>
   <p>Так или иначе, дело сделано.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>23</p>
    <p>Комос</p>
   </title>
   <p>— «Обманщик! — обратилась Фредерика к своему отражению в зеркале. — На невинную Природу / Хулу не возводи, как будто целью / Её щедрот — нас погубить соблазном». — Вид сердитый, но праведного гнева не получается.</p>
   <p>В колледже Святого Михаила на майскую неделю готовили постановку «Комоса»<a l:href="#n_176" type="note">[176]</a> под открытым небом; Фредерике поручили роль Леди. Режиссёром был аспирант-американец по имени Харви Орган. Очарованный Кембриджем, он вознамерился прочувствовать жизнь университета во всей её модной текучести — и оставить в ней след. Появлялся он и на поэтических вечерах у Рафаэля Фабера, читал свои стихи, технически более совершенные, чем у завсегдатаев, а также вызывал всеобщее веселье своими наукообразными критическими замашками. «Образ вашего стихотворения не поддаётся концептуализации» — эта его фраза сделалась у Алана, Хью Роуза и Фредерики любимой комической присказкой. Им и в голову не приходило, что это не чушь какая-то, а объективная проблема толкования поэтического текста. Кроме того, они отказывали стихам Харви в «искренности», потому что говорилось в них о вещах, находившихся явно за пределами его опыта или знания (например, о пустыне Гоби, о гонках парусных клиперов, о разведении крыс). Обладая крепким телосложением и бычьей шеей, Харви не вышел ростом, отчего казался неуклюж, очки с толстыми стёклами тоже не слишком его красили.</p>
   <p>А вот актёр, исполнявший роль Комоса, напротив, был чрезвычайно, как-то даже по-дикарски красив — Фредерика никогда ещё в жизни не встречала столь яркого, интересного мужчину. Кожа смуглая, с оливковым оттенком, волосы чёрные и блестящие, точно вороново крыло. Последнее было забавно, ибо Комосу, восхищённому сладостным непорочным напевом Леди, полагалось говорить: «Разглаживает пенье сумрак ночи, /Как воронов подкрылок». Всякий раз на этом сравнении Комос сбивался и путал текст. (Да и Фредерика в спектакле не пела, слухом и голосом не обладая.) Губы у Гарольда Манчестера (таково имя актёра) были красные. До встречи с Гарольдом Фредерика и не представляла, что губы могут быть такими красными без помощи кармина, грима или помады. Нос греческий, рот же скорее восточный, как и локоны — длинные по тем временам. Красными были и щёки: на них темнел алый румянец, подчёркивая точёные скулы. Гарольд изучал право, без особого, впрочем, энтузиазма, зато участвовал в серьёзных соревнованиях по лякроссу<a l:href="#n_177" type="note">[177]</a> и выступал в лаун-теннисе за свой колледж.</p>
   <p>К сожалению, выучить роль ему было не под силу.</p>
   <p>Возможно, Харви Органу, как режиссёру, следовало бы вовремя задуматься над этой неувязкой, но ему было приятнее на репетициях лично подавать текст, проговаривая бессмертные английские строки с нахальным американским прононсом:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Почто дары свои Природа щедрой</v>
     <v>Рукою расточила, наполняя</v>
     <v>Плодами и стадами землю, море ж —</v>
     <v>Без счёта рыбами, неужли не затем,</v>
     <v>Чтоб вкус наш любознательный насытить?</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Харви звучал как чувственный и пылкий педант, Гарольд Манчестер — как паинька-шестиклассник, не ведая ни о диком богатстве языка, ни о собственной баро́чной красоте. Алан Мелвилл играл Духа-хранителя, мастерски переходя с одной манеры произношения на другую: когда Дух являлся собственной персоной, он говорил чисто и классично, как актёр Джон Гилгуд; когда представал в обличье пастуха — как настоящий шотландец; когда проводил в конце спасательную операцию — резко-отрывисто, военачально. С Аланом у Фредерики не было общих сцен. Она репетировала только с Харви и Гарольдом; в искусителе Гарольде жила раздвоенность: голос говорил одно, тело — другое. Но её это не слишком занимало; куда интересней было поглядывать, не вышел ли Рафаэль, — обычно вечерами он прогуливался по саду, волоча за собой мантию и беседуя с другими членами колледжа.</p>
   <empty-line/>
   <p>Представления (всего их было три) не имели сколько-нибудь значительного успеха. Костюм — жалкое подобие изображённого на симпатичном небрежном эскизе — Фредерике не шёл. То, что должно было выглядеть как одеяние для пьесы-маски эпохи короля Якова, напоминало в итоге наряд с детского утренника 40-х годов XX века: поникшая небесно-голубая юбка из искусственного шёлка, подол, пояс и вырез обшиты мятыми, обвислыми бледными розочками из того же материала. Кроме того, Фредерике приходилось не только произносить свои слова, но и шёпотом суфлировать Гарольду Манчестеру, ей громко вторившему.</p>
   <empty-line/>
   <p>В последний день спектакля Фредерика, угрюмая и подавленная, будто и впрямь заблудившись в вечернем садовом лесу, брела по проходу меж зрительских мест к помосту, находившемуся у стены. Медленно скользя взглядом по стульям, она вдруг с тревогой обнаружила, что первые два-три ряда сплошь заняты её друзьями, любовниками и просто хорошими знакомыми мужского пола. Рядом с Тони, Оуэном, Мариусом и Хью находились, к огромному её удивлению, и Мартин-медик, и Колин из Любительского драматического клуба<a l:href="#n_178" type="note">[178]</a>, и знакомцы с отделения английского языка, которых она потом про себя окрестит «маленькой шайкой». Чуть дальше расположились Фредди Рейвенскар с группкой своих приятелей из высшего общества и улыбающийся во весь рот Эдмунд Уилки с Кэролайн, а за ними и другими зрителями, вероятно по чистой случайности, строго восседали Рафаэль Фабер и Винсент Ходжкисс. Голос у Фредерики задрожал. Когда она закончила очередной монолог, участники этой престранной клаки похлопали и стали переговариваться. Когда в следующем монологе она провозгласила, что пребудет «под Целомудрия охраной», последовал взрыв мужского смеха.</p>
   <p>А что же Комос? Хотя бы к последнему представлению он мог попробовать затвердить слова, с горечью и обидой думала Фредерика, но куда там, если у него память как у слабоумного. Интересно, сумеет ли он сдать выпускные экзамены? Говорят, вчера вечером его задержали за пьяное вождение: нёсся по главной улице, Кингс-Парейд, со скоростью сто шестьдесят километров в час, вылетел на тротуар, покорёжил два пристёгнутых цепями велосипеда. Похоже, это встряхнуло и воодушевило его: вон как улыбается, слова с подсказок берёт особенно радостно и охотно! Впору вообще перекроить эту чёртову пьесу, пусть причудливое действо происходит у леди в голове, раздвоение личности, как сейчас модно, эхо двух голосов и всё такое… Она громким быстрым шёпотом подавала его слова и выразительно декламировала свои, а смех между тем разрастался, перекидываясь от одной части публики к другой. Зрители уже гоготали, даже что-то выкрикивали. Фредерика увидела Харви Органа: он сидел, уронив голову на руки. Красавчик Фредди мерзко <emphasis>хихикал</emphasis> рядом с каким-то смуглым незнакомцем, который имел вид серьёзный и озадаченный. За ними — Рафаэль Фабер: голова запрокинута, хохочет до слёз — неужели он так умеет? А может, превратить весь спектакль в шутку, высмеять свою возмутительно целомудренную роль, подыграть всеобщему веселью, подумала она, но решила этого не делать из какой-то абсурдной преданности великому мертвецу, Джону Мильтону, тоже кембриджцу (в студенческие годы, кстати, прозванному за юный вид <emphasis>Леди</emphasis> колледжа Христа); бесподобным ямбом вещал он своему, столь же пустому, как нынешний, веку о достоинстве и добродетели. Она смерила грозным взглядом этот сброд, это сборище насмешников, этого совокупного Врага и спросила себя: «Кто? Кто посмел это подстроить?!» И уже знала ответ — Тони Уотсон! Журналистишка, «фальшивка», лжетоварищ, это он бросил её на растерзание. Может быть, Алан навёл его на коварный план, рассказав, как забавно всё складывалось ещё на репетициях? Да, Тони разыскал и привёл сюда всех этих мужчин уж точно не для того, чтоб её поддержали, восхитились её игрой. «Я его убью!» — думала она, а сама тихо подсказывала Комосу его проклятия и громким печальным голосом изъясняла своё терпеливое негодование… Наконец занавес упал. Несколько раз выходили на поклон, публика долго и шумно аплодировала, кричала «браво». На Фредерику обрушился дождь из цветов, она подбирала их, испепеляя Тони Уотсона взглядом.</p>
   <p>На вечеринку после спектакля явилось на удивление много зрителей-клакёров.</p>
   <p>Харви разговаривал с Эдмундом Уилки и Винсентом Ходжкиссом. Фредерика подошла к ним.</p>
   <p>— Ты храбрая девушка, — похвалил её Уилки.</p>
   <p>— Ну и сумбур получился, — сказал Харви.</p>
   <p>— Тебе стоит сыграть Кирку<a l:href="#n_179" type="note">[179]</a>, — заметил Ходжкисс. — Роль этой неблагодарной ханжи тебе не к лицу.</p>
   <p>— А я думаю, — сказала Фредерика, — что быть целомудренным — значит быть внутренне цельным и честным!</p>
   <p>— <emphasis>Integer vitae?</emphasis><a l:href="#n_180" type="note">[180]</a> — усмехнулся Ходжкисс.</p>
   <p>— Знаешь, — сказал Уилки, — Винсент, между прочим, собирается в твои края.</p>
   <p>— Мои края?</p>
   <p>— Я согласился возглавить кафедру философии в Северо-Йоркширском университете. Меня увлекла идея междисциплинарного подхода, — объяснил Ходжкисс.</p>
   <p>— Я и сам подумываю туда перебраться, — сказал Уилки. — Предлагают лабораторию и финансирование, исследовать связь восприятия со строением мозга. Мне на севере нравится. Воздух бодрящий. Университет торжественно открывают в сентябре.</p>
   <p>Сзади молча подошёл Рафаэль Фабер, Фредерика обернулась. Голос его впервые прозвучал с тёплой личной нотой:</p>
   <p>— Я восхищён, что вы не сбежали со сцены. Это настоящая отвага. Я бы сжался и уполз. Не смог бы продолжать играть…</p>
   <p>— А что ещё мне оставалось? Но вообще-то, вы смеялись, я заметила.</p>
   <p>— Уж больно комично и нелепо всё выглядело. Простите меня. Я понимаю, как это было унизительно. Вы очень смелая!</p>
   <p>— Будешь тут смелой. Я была вне себя от ярости. Это мой знакомый подстроил. Дурацкая шутка.</p>
   <p>— Как это, подстроил? Не понимаю.</p>
   <p>Она и не хотела, чтобы он понял.</p>
   <p>— Не важно. Просто глупая шутка.</p>
   <empty-line/>
   <p>Приятели Фредди Рейвенскара сказали, что спектакль был ну просто умора, что Фредерика сыграла чертовски весело, и правильно сделала, — сюжет там какой-то дурацкий, надо было его хоть как-то оживить.</p>
   <p>Фредди представил Фредерике смуглого молодого человека, который сидел рядом с ним:</p>
   <p>— Найджел Ривер, мой старый школьный товарищ. Приехал на майскую неделю. Когда я получил записку, где ты просила прийти и поддержать тебя, я решил позвать и его.</p>
   <p>— Мне очень понравилось, — сказал Найджел Ривер.</p>
   <p>— Ты получил <emphasis>записку</emphasis>? Но я не писала никакой записки…</p>
   <p>— Почерк был не твой. Но я подумал…</p>
   <p>— Это была идиотская шутка Тони Уотсона.</p>
   <p>— Ловко ты придумала, как науськать Манчестера на роль, — сказал Найджел Ривер, пропустивший историю с запиской мимо ушей. — За рулём он чертовски хорош, когда трезвый, но актёр из него, конечно, никакой.</p>
   <p>— Внешность у него для этой роли что надо, — заметила Фредерика. — Он красив невообразимо.</p>
   <p>— <emphasis>Красив невообразимо</emphasis>… — повторил Найджел Ривер, словно смакуя слова. — Ты и правда так считаешь?</p>
   <p>— О да. Не мой типаж, конечно, но определённо хорош собой.</p>
   <p>— А какой твой типаж?</p>
   <p>Фредерика огляделась вокруг: вот Фредди, Уилки, Хью, Мариус, Тони с Аланом, Рафаэль Фабер (о чём-то серьёзно беседует с Энн Льюис); снова перевела взгляд на нового знакомца:</p>
   <p>— Вряд ли типаж один. Я девушка эклектичная.</p>
   <p>— <emphasis>Эклектичная</emphasis>… — И это слово он повторил так, словно пробовал на вкус. — Но хорошо ли ты знаешь, что тебе по нраву?</p>
   <p>— Дело-то нехитрое. — Она была немного пьяна.</p>
   <p>— Порой, знаешь ли, бывают сюрпризы.</p>
   <p>На неё он не смотрел. Как и многие мужчины на многих вечеринках, но с ленцой, не так нервно, вёл он взглядом по честно́й компании, оценивая: кто представляет интерес, кто — угрозу, кто по-настоящему привлекателен. Был он невысокий, крепко сложённый, темноволосый, с налитой, выбритой до синевы щекой. Чуть бирюковатый. Вдруг он поднял голову и поглядел ей прямо в глаза.</p>
   <p>— Бывают же сюрпризы, — снова сказал он. — Жизнь штука такая, может хорошенько удивить — завтра или когда ещё. Нужно быть готовым.</p>
   <p>Она отвела глаза и проговорила:</p>
   <p>— Это понятно. Я всегда стараюсь. Быть готовой.</p>
   <p>— Вот и правильно.</p>
   <empty-line/>
   <p>Обратно в Ньюнэм её проводил Алан. У арки он сказал:</p>
   <p>— Тони, конечно, поступил плохо.</p>
   <p>— Было бы гораздо хуже, если б я зналась со всеми <emphasis>тайно и скрытно</emphasis>. Но всё равно меня это задело. Из меня будто сделали какую-то вещь, <emphasis>объект</emphasis>.</p>
   <p>— Иногда ты ведёшь себя так, будто ты единственный в мире <emphasis>субъект</emphasis>.</p>
   <p>— Все мы этим грешим.</p>
   <p>— Да, но не все же так явно это показывают, как ты.</p>
   <p>— Ах, Алан, я просто хочу жить интересно, во всём участвовать. Женщин не очень-то до всего допускают.</p>
   <p>— Да ты всегда в центре событий. Ещё и большинству мужиков фору дашь.</p>
   <p>— Мужчины держатся заодно, а я одна.</p>
   <p>— В Ньюнэме множество женщин.</p>
   <p>— Женский коллективизм какой-то вымученный.</p>
   <p>— Ерунда. Просто женщины любят себя мучить ненужными мыслями. Не плачь, Фредерика, только не надо плакать!</p>
   <p>— Как же не плакать, это было так унизительно.</p>
   <p>— Ерунда. Пойдём со мной на наш майский бал? Отлично проведём время, ты да я, да мы с тобой.</p>
   <p>— Вообще-то, можно. Я ещё иду с Фредди на бал в колледж Святой Троицы.</p>
   <p>— Будет роскошно. Повеселимся.</p>
   <p>— Алан… ты мой друг. Правда, настоящий друг, навсегда!</p>
   <p>— Да перестань уже плакать. Конечно, я твой друг. Не слишком хороший человек, но тебе друг, это точно. Давай уже, заходи внутрь, ложись спать, и пусть тебе приснится…</p>
   <empty-line/>
   <p>Ей приснилось, что она в лесу: её загнали и окружили мужчиноголовые звери — леопарды и барсы с лицами Тони и Алана, Харви Органа и Найджела Ривера. Она рыскает взглядом — не видно ли там дальше в чаще Рафаэля, но деревья вдруг обратились мужчинами, а мужчины — леопардами и гоночными автомобилями; Рафаэля Фабера по-прежнему не видать.</p>
   <empty-line/>
   <p>На оба майских бала Фредерика пошла в одном и том же платье. Каждый год она шила на заказ одно коктейльное платье и одно бальное в пол. В 1956-м бальное изготовила по описанию Фредерики её хорошая знакомая, портниха труппы Любительского драматического клуба. Оно было из хлопка; тогда вечерние платья из хлопка были в новинку. Цвет — графитовый, с небольшим отливом — словно мягким карандашом по шершавой бумаге отрисовали серебристую гладь озера. Как только Фредерика увидела эту ткань, сразу решила — <emphasis>оно</emphasis>. Не просто <emphasis>сойдёт</emphasis> или <emphasis>неплохо сочетается с белой кожей и рыжими волосами</emphasis>, а именно — <emphasis>то что надо!</emphasis> Ткань хорошо держала форму, но была не такая плотная на ощупь, как тафта или поплин, — то есть будет красиво струиться складками. Фредерика припомнила весь богатый опыт общения с мужчинами, вспомнила, что́ Мартин-медик говорил о девушках, которые не учитывают своего телосложения. Исходя из её комплекции лиф решено было скроить по фигуре, подчеркнув худобу, со строгим круглым, в меру широким и в меру глубоким вырезом и чуть спущенными, скроенными по прямой плечами. Талия слегка занижена, так что стан вытягивается и кажется особо стройным, этакий серебряный карандашик, — ну а дальше уж идёт скроенная по косой юбка, ниспадая поверх крахмального тюля нижней. Тогда были в моде корсеты с косточками, так что Фредерика смогла не только сделать плавный переход от талии к бёдрам, но и приподнять свои маленькие груди, поместив их в аккуратных конических чашечках, скрыв под серым мерцанием всё, кроме самой верхушечки веснушчатой ложбинки. От Фредди она усвоила, что высокие гипюровые перчатки машинного кружева — не комильфо; вместо них надела маленькие белые из хлопка. От Мариуса знала, что губы ей лучше не накрашивать ярко; у актрис научилась зрительно удлинять брови, подводить глаза в уголках стрелкой, а ещё делать высокий изящный пучок на шиньоне-бублике. Перед отбытием на первый из балов, в колледже Святой Троицы, она посмотрелась в зеркало у себя в комнате и довольно вздохнула: как красиво подчёркивает её рыжие волосы графитовый цвет платья. Положила в чёрную сумочку-конверт длинный чёрный мундштук и обулась в чёрные босоножки. Это был лучший момент бала.</p>
   <p>В последующие бесцельные часы Фредерика то и дело ловила себя на мысли, что всё это чем-то напоминает коллективное бальное действо из романов Джейн Остин: четырнадцать пар выводят одни и те же фигуры, быть отдельным просто невозможно. В танцевальных движениях Фредди сквозила нервная неуверенность, отличавшая его во всём и бывшая истинной причиной его насмешек над другими. Они с Фредерикой оказались в компании шести-восьми человек, сидели вместе под жаркими сводами шатра, за раскладными столиками, ели копчёного лосося, клубнику со сливками и пили шампанское. Здесь обсуждали только каких-то общих, ей неизвестных знакомых. «А вы были тогда у Хепа? Вот веселье было!» «А вы знали, что Мэделин, кажется, теперь сохнет по Дереку? Это же ну просто кошмар для Джулиана и для Дебби!» Ещё болтали об одежде, где её покупать. Все девушки были в платьях с открытыми плечами без бретелек и бюстиками, задрапированными мелкими складочками, все были старше Фредерики. Некто по имени Роланд наступил ей на босоножку, отчего спустилась петля на чулке. Какой-то Пол рассказал страшно смешную историю про очень шумный бачок унитаза в загородной гостинице, куда его приятель поехал покутить на выходные. Балы по-настоящему хороши, пожалуй, только для свежевлюблённых пар в состоянии телесного притяжения: Фредерика видела не однажды, как странное двухголовое существо, медленно покачиваясь, плыло, будто по собственному течению, среди общей танцевальной суразицы. Ещё балы, наверное, по сердцу профессиональным бальным танцорам, хотя на такой маленькой площадке им не развернуться во всей красе. Могут они прийтись по вкусу и некоторым писателям, которым доставляет удовольствие подмечать в разговорах одни и те же фразы из некоего ограниченного набора и ловить таким образом общественные веяния, — но Фредерика таким писателем не была и быть не намеревалась. Когда уже примерно половина вечера минула, кто-то незнакомый сзади коснулся её плеча и спросил:</p>
   <p>— Могу я пригласить на танец?</p>
   <p>Фредди что-то обсуждал с приятелем.</p>
   <p>— Не знаю, — ответила Фредерика.</p>
   <p>— Эй, Фредди, от одного танца тебя не убудет?</p>
   <p>Она обернулась — это был Найджел Ривер, в прекрасно сидящем смокинге. Лицо его было серьёзно. Фредди повернулся к ним и с улыбкой кивнул. Фредерика встала.</p>
   <p>Найджел танцевал отменно. С ним и Фредерика — не танцевальная душа, но и не полная бездарность — показала себя неплохо. В полном смысле он <emphasis>вёл</emphasis> её, заботливо и умело.</p>
   <p>— Два маленьких и-и <emphasis>длинный</emphasis> шаг, заходи мне в руку, и на поворот… развернулись, чудесно. Ты молодец, вся такая независимая, а вести не пытаешься.</p>
   <p>Придвинулся передом. Ладонь его — прохладная и крепкая — чутко касалась талии сзади.</p>
   <p>— А сейчас <emphasis>резкий разворот</emphasis>, — предупредил он. — Отлично! Теперь поворот на месте, подхватываю, чудесно, ещё разок.</p>
   <p>— С чего ты взял, что я независимая?</p>
   <p>— А разве нет? К тому же я навёл про тебя справки. Ты здесь личность знаменитая.</p>
   <p>— А ты? Чем занимаешься?</p>
   <p>— Ну, у меня есть дом. Настоящий, в деревне. Я много сил в него вложил. Семья занимается корабельными перевозками. Я работаю на подхвате у моего дяди, в основном по фрахту. Не спеши, не делай шаг покуда… вот, сейчас, <emphasis>длинный шаг</emphasis>, и-раз-и-два… интересно, кто вообще придумал танцы?</p>
   <p>— Мне кажется, люди всегда танцевали.</p>
   <p>— Неловкими и неестественными они, однако, стали только у англичан, — проговорил он вдруг с какой-то горячностью, странной для его — сколько она могла судить — сдержанной натуры. — Мне больше нравятся греческие танцы, народные. Ой, на ногу-то зачем? Тебе б взять несколько уроков. Но я рад, хоть в <emphasis>чём-то</emphasis> ты не ловка.</p>
   <p>— Если честно, ловка я только экзамены сдавать.</p>
   <p>— Ну, кто там спец в экзаменах, я не угадаю, это не моё. Зато обычно чувствую, кто хорош… в другом деле.</p>
   <p>— В каком?</p>
   <p>— Не бери в голову. Поживём — увидим, прав ли я.</p>
   <p>И снова пошёл, придвигаясь, как и положено в этом танце, передом; только что вежливо отдельный, вдруг не то боднул, не то потёрся сквозь мягкую препону юбок, и внизу живота у неё взметнулась искорка возбуждения (отметила и погасила).</p>
   <p>— Верну тебя, пожалуй, обратно Фредди, — объявил Найджел. — Увидимся.</p>
   <empty-line/>
   <p>Фредди, танцуя с ней, напрочь отваливался своей передней частью, напоминавшей мятую подушку. Преаккуратная стрижка, отполированные до блеска туфли, а вот рука — вялая и липкая. Между тем букеты в вазах на столах между серебряными чашами с пуншем завяли и поредели, расхищенные или нечаянно поломанные. Тянулась и тянулась эта долгая ночь; изредка Фредерика разбавляла скуку походами в дамскую комнату и где-то раз на пятый увидела, как за высоким окном забрезжил серый рассвет. Потом — пожалуй, поздновато для ритуальной рассветной прогулки — они с Фредди уныло прошлись по кембриджским «задворкам» вдоль реки Кем, посмотрели на ивы в первых розово-золотистых лучах, да и вернулись в комнату Фредди завтракать. Здоровая молодая зевота одолевала их за столом; завтрак был настоящий, добротный — яичница-болтунья с беконом, почки, грибы, кофе, тосты с маслом и мармеладом; эта трапеза — второе настоящее наслаждение за всю «ночь удовольствий», мрачно подумала Фредерика. А первое, конечно же, — довольное разглядывание себя в сером платье, ещё до бала, в зеркале.</p>
   <empty-line/>
   <p>На то, чтобы отойти от этого бала и подготовиться к следующему, в колледже Святого Михаила, у Фредерики было двадцать четыре часа. Двенадцать из них она проспала, словно кошка, а потом подскочила в панике — надо успеть отгладить и освежить единственное платье! Хоть в этот раз отражение в зеркале уже не так её порадовало (под глазами легли серые, в тон графитовому хлопку, тени), новый бал, напротив, удался.</p>
   <empty-line/>
   <p>В колледже Святой Троицы шатёр был зелёно-белый, а здесь — тёмно-розовый, отчего люди за столиками выглядели телесными и душевными. В сером танцевальном зале освещение тоже было розоватым: глубже становились оттенки деревянных панелей, и какой-то живой телесностью наполнялся весь сложный, призрачный веер сводов с тонкими косточками колонн. Танцевать с Аланом джайв означало учтиво и двусмысленно касаться кончиками пальцев, совершать гармоничные движения на параллельных курсах, кружиться — в мирной отдельности друг от друга. Танцевать с ним — всё равно что с прохладным веерным сводом, с невесомой костяной колоннадой, воздухом пронизанной и светом. Касался он её сухонько и легко, самым минимальным образом.</p>
   <empty-line/>
   <p>Они сидели под шатром и ели копчёного цыплёнка.</p>
   <p>— А Рафаэль Фабер ходит на майские балы?</p>
   <p>— Сомневаюсь. Ты представляешь себе его танцующим?</p>
   <p>— О да, причём изысканно танцующим. Если захочет.</p>
   <p>— Но он не захочет. Он наверняка уехал. Куда-нибудь, где тихо и спокойно. Многие преподаватели в эту пору так делают.</p>
   <p>— Куда, например?</p>
   <p>— К матери и сёстрам.</p>
   <p>— Проверим?</p>
   <p>— Конечно, больше-то нам делать нечего.</p>
   <p>Колледж Святого Михаила был небольшой и довольно приватный. Комнаты Рафаэля располагались на верхнем этаже одного из зданий, окна которого выходили с одной стороны на мощёный дворик, с другой — на реку Кем. Поэтому отовсюду — из внутреннего дворика, с покатой лужайки, из обнесённого каменной стеной сада — виден был свет в его окне (если он был у себя). Появляясь здесь в пору репетиций, заходя к Хью, или Алану, или к Харви Органу, она всегда смотрела на верхний этаж — есть ли там этот светлый прямоугольничек. Сегодня свет горел — на серой стене, за белыми шторами, жёлтое пятнышко. Огонёк в окне учёного. Как же попасть в его жизнь?</p>
   <p>— Поднимемся?</p>
   <p>— А вдруг он не захочет нас видеть?</p>
   <p>— Тогда он так и скажет.</p>
   <empty-line/>
   <p>Непонятно было, желал ли Рафаэль, как это принято в Кембридже, показать запертой наружной дверью, что его не следует беспокоить, — ибо эта дверь, массивная, деревянная, была приоткрыта лишь на самую малость. Алан отворил её пошире и постучал во вторую, внутреннюю дверь. Тишина. Постучал ещё раз и, судя по всему, услышав из комнаты какой-то ответ (неясный Фредерике), вошёл, за ним нерешительно Фредерика. Рафаэль, в сером свитере под горло и брюках, полёживал на диване. Не поворачиваясь, бросил несколько раздражённо:</p>
   <p>— Кто там?</p>
   <p>— Алан и Фредерика. Нам надоело веселиться, и мы решили заглянуть к вам. Прогоните нас, если заняты.</p>
   <p>Снизу, из внутреннего дворика, сюда вихрем взлетала музыка — вернее, приглушённый ритмичный рокот.</p>
   <p>— Да как можно вообще хоть что-то делать под такой шум? Хотите чаю или кофе? Я пытался читать Паскаля. Тщетно.</p>
   <p>Он поднялся и направился в свою маленькую кухню. Фредерика погляделась в зеркало над камином, заправила выбившиеся прядки обратно в пучок. Алан подошёл, встал рядом. Рафаэль вернулся из кухни и пристроился сзади, между ними, перед тем же зеркалом: одной рукой обнял мужское плечо, скрытое чёрной тканью, другой — голое женское, с серебристой бретелькой. Итак, три лица: треугольное, чуть лукавое — Алана, над скосившейся бабочкой; её собственное, белое и бледное, жадное и упорное, над голыми плечами и притаившимися в серых чашечках, словно исподтишка что-то высматривающими грудями; и, наконец, третье, тёмное, Рафаэлево, глядевшее самому себе в глаза. Отражённые глаза Алана встретились с отражёнными Фредерики, и оба улыбнулись тому, как напряжённо и внимательно Рафаэль смотрит на себя. Рафаэль впервые дотронулся до неё. Его шерстяное, свитерное прикосновение к голой её коже было невесомым, тонкие пальцы мельком провели по предплечью, нежно сжали — мимолётной щепоткой — кожу и упорхнули. Они сели и стали говорить, в основном о Паскале. Неспешный разговор, вкусный кофе, неизменный пряный пирог… Вот она — Кембриджа суть, музыка, балы, уединённые внутренние дворики, а над ними — умные, изящные беседы о Паскале… Когда они собирались уходить, Рафаэль вновь легко, но немного увереннее коснулся её руки, молвил:</p>
   <p>— Заходите ещё как-нибудь, я всегда рад вас видеть. — Потом добавил: — Надеюсь, вы останетесь на большие летние каникулы здесь, в Кембридже.</p>
   <p>Фредерика ответила радостно:</p>
   <p>— Да. Конечно.</p>
   <empty-line/>
   <p>Фредерика поехала в Блесфорд на поезде с Эдмундом Уилки — у него были дела в новом университете. На станции Калверли её вдруг затошнило, закружилась голова, и Уилки преданно провёз её сквозь вокзал на багажной тележке. Дома семейный врач быстро поставил диагноз — краснуха. «Отлично, юная леди, вы переболеете этим до того, как выйдете замуж и родите». Фредерика мотала саднящим, воспалённым лицом из стороны в сторону и не стала говорить, что не имеет — по крайней мере, пока — к замужеству и материнству охоты. Стефани с семьёй в гости не наведались, чтобы вдруг не заразиться. Фредерика отчасти даже была рада: Уильям и Мэри вызывали в ней смуту. Нянчить их ей не хотелось, однако мысль о том, что на земле теперь два новых, нечужих ей человечка, первобытно и приятно будоражила. Краснуха опасна для плода. Она вспомнила, как всякий раз семя устремлялось внутрь неё с противозачаточной пастой и как затем всё это неопрятно, обильно вытекало наружу, и подумала, что навряд ли так можно от кого-то понести. Она всегда верила в «удачу». Удача — не расплодиться раньше времени.</p>
   <p>Уинифред приносила ей всякие утешительные блюда: куриный суп и мясной бульон, а вечером — «ломтики», кусочки черствоватого белого хлеба, размоченные в горячем молоке и посыпанные сверху сахаром, — с детства памятное постельное лакомство больного ребёнка. Уинифред не расспрашивала о Кембридже, сама Фредерика ничего не рассказывала. Мать лишь осведомлялась, удобно ли дочери лежать, да взбивала подушки. Своё здесь присутствие Фредерика ощущала не то чтобы злом, но точно чем-то привычным и неизбежным. Уинифред умела заботливо ухаживать за людьми и попросту делала привычное для себя дело. Фредерика так никогда и не узнала ни в ту неделю, ни потом, что молчаливая женская фигура, сновавшая вокруг неё с подносом и салфетками, внутри пылала яростью и отчаянием. Со злостью и даже каким-то отвращением Уинифред смотрела на юно-взрослое, долголягое, разметавшееся по постели во влажной ночной сорочке создание, на эту наглую замену её дочери, её ребёнку. Уинифред стояла на кухне, и в ней разгоралось сухое, бескровное пламя обиды; лишь из гордости она заставляла себя обслуживать этого, самого своего малозависимого ребёнка. Дни, когда она растила детей, уже позади, больше ей не вынести. А это создание, с такими длинными ручищами и ножищами, что прямо-таки век бы не смотреть, лежит здесь как младенчик и словно нехотя принимает её услужение. Я как дерево без сока, думала про себя Уинифред, оставьте уж меня в покое. При этом она знала, как и сама Фредерика, что родной дом на Учительской улочке в этот раз плохо приветил свою питомицу.</p>
   <empty-line/>
   <p>Явился к Фредерике и Билл собственной персоной. Увидев, как она, вся красная и пылающая, горячечно ворочается в кровати, он расстроился и почувствовал неловкость. Он поздравил её с отличной сдачей первой части экзамена, тоном несколько будничным, будто меньшего от неё и не ждал, и поинтересовался, что спрашивали. Она сердито пожаловалась, что в дни подготовки заучила множество всего просто наизусть, целыми страницами, и прозу и стихи, даже никаких заметок себе не делая: куски из «Сказки бочки» Свифта, «Видение о Петре-пахаре» Ленгленда, «Смерть в пустыне» Браунинга, «Эмпедокл на Этне» Арнольда… А теперь с каждым днём всё меньше остаётся в голове. Какой же прок в такой памяти? На это Биллу было что ответить. Хорошая память, начал он, — бесценное сокровище, важнейшая часть человеческой культуры. Правда, тут же признался он своей измученной дочери, и сам он теперь всё чаще и чаще забывает имена и названия: «Почему же первыми из памяти уходят имена?» Я вчера долго пытался вспомнить, как зовут Лесли Стивена, запаниковал, заодно из головы выскользнули и дочь его Вирджиния, и «Национальный биографический словарь», который он издал. В итоге я как дурак сказал мальчикам: «Выдающийся человек, отец автора удивительного женского романа „На маяк“»<a l:href="#n_181" type="note">[181]</a>. Форменный идиотизм! Хорошую память ты, как и все мои дети, унаследовала от меня. Берегите её. Тренируйте. Память — наше наследство, то, что связывает нас с равными и подобными.</p>
   <p>Фредерика подумала, что вообще многое унаследовала именно в том виде, какой свойствен ему. Тяга к ученью, жажда знания, всяческих новых сведений достались ей от Билла с такой же очевидностью, как рыжие волосы, острота ума и то, что, обинуясь, можно назвать <emphasis>недостатком выдержки</emphasis>. Где заканчиваются врождённые свойства натуры и начинаются приобретённые? — не раз будет спрашивать она себя в последующие годы. Английская словесность живьём присутствовала в её составе, наравне с геном рыжеволосости или геном, заставлявшим задумчиво кривить рот и нервно перебирать в воздухе пальцами. У Билла научилась она толковать стихи, спорить аргументированно, различать формы мысли. Где же пролегает в нас граница между природой и культурой? Герард Вейннобел считал, что в мозгу есть готовые нейронные связи, материальная основа, языковая машинерия, которая позволяет всем человеческим существам распознавать определённые грамматические структуры; это так же верно, говорил он, как то, что человек обладает врождённой способностью, благодаря уже геометрической машинерии, организовывать свои пространственные впечатления, опознавать горизонтали и вертикали, круглое и квадратное. Вопрос: возможно ли унаследовать языковое чутьё так же, как, например, абсолютный слух или математическую интуицию? И значит ли это, что кому-то по наследству могут передаться словарный запас и ритмика Шекспира, задиристый слог Лоуренса, хитроумие и благая самоуверенность Мильтона?..</p>
   <p>Поговорили они с Биллом и о Маркусе. Билл заметил:</p>
   <p>— Кажется, он выправляется. Но для этого мне пришлось притвориться, будто я совсем не интересуюсь его делами.</p>
   <p>— Разве в твоей хитрости тут дело? Просто он пытается выйти на свою собственную дорогу. Что вполне естественно.</p>
   <p>— Вам всем нравится думать, — сказал Билл, — будто я верю, что наши дети рождаются на свет затем, чтобы заканчивать наши незавершённые дела. Но я не таков. Хотя не стану скрывать, меня волнует преемственность. Передача ценностей.</p>
   <p>— Ну, не знаю… — произнесла она с расстановкой. — Твоё настоящее и твоё будущее — в тебе. А моё настоящее и будущее — во мне. Наполеон сам себе династия.</p>
   <p>В душе ей хотелось, чтоб Билл сказал: «<emphasis>Ты</emphasis> пошла в меня, ты продолжишь моё дело». Впрочем, скажи он это, она тут же принялась бы спорить. Хотя, вообще-то, только что сознательно сама отрезала ему путь к этой фразе. Как будто мало было отдаления Маркуса и схода с дистанции Стефани.</p>
   <p>— У тебя всё сложится отлично, — молвил он, но не с былой горячей напористостью, а скорее с осторожной утвердительностью, словно от сказанных слов что-то может не сбыться.</p>
   <p>Он задумчиво посмотрел на неё; возможно, увидел в ней, в её физиономии в завитках тёмно-розовой зернистой сыпи, невыносимое отражение себя. Фредерике казалось (и порою не нравилось), что Билл со всей вредительской, придирчивой пылкостью куда пристальнее следил за успехами и Стефани, и Маркуса, чем за её успехами, и жаловал их больше, чем неё. Какая-то часть его души, по-видимому, отзывалась на тихую, покладистую женственность старшей дочери, обретённую им ещё в жене. Маркуса же он пытался направлять и пришпоривать, как самого себя. Словно бессмертие тела должно прийти к нему через дочь, а ума и духа — через сына. А она, Фредерика, — похожая на него больше всех, ну разве нет? — и как женское существо, и как существо умственное ему не столь мила.</p>
   <empty-line/>
   <p>Ум, сознание в течение этой болезни порой вытворяли с ней странные штуки. Смакуя «ломтики», она задумалась — не йоркширский ли это вариант прустовской «мадленки»<a l:href="#n_182" type="note">[182]</a>. Вкус у них, как бы это лучше сказать, какой-то «белый», что ли, и даже цвет их — разные оттенки белого, хлеба, блестящих кристалликов сахара, кремоватого молока. Она вспомнила себя, нескольких маленьких Фредерик, вот, одна из них, в годы войны, в тёмном доме (отключение электричества? затемнение?), лежит с больным горлом, Уинифред выхаживает её после коклюша, потчуя «ломтиками» с ложечки. Но никакого откровения от этого воспоминания на неё не снизошло — отчасти, как наверняка рассудил бы Пруст, потому, что она слишком уж осознанно желала его получить; отчасти же ещё и потому, что она не стремилась вернуть маленькое прошлое — она жаждала своего будущего, которое тянуло ей душу неизведанностью (как и необъятное предприятие по чтению «В поисках утраченного времени», предпринятое ради Рафаэля — и превосходящее её понимание романной формы).</p>
   <p>В самые плохие дни она ни Пруста, ни вообще ничего не читала. Плыла по течению бреда, будто отделившись от самой себя, полагая, что кому-то другому в комнате горячо, влажно, неудобно. С некоторого расстояния она слышала себя, как вслух читает и читает мильтоновскую маску, без деления на роли, монотонным речитативом, почти пропевая слова и не меняя ни темпа, ни интонации, когда голос чтицы переходит с речи соблазнителя на ответный выпад, с объявления вседозволенности — на взывание к воздержанности. Всё перепуталось. Нежный щипок Рафаэля… танец без прикосновений с Аланом… розовое пылание Хью Роуза… ватага воздыхателей, по-свойски занявших ряды кресел… миловидный Мильтон, он же дева колледжа Христа… французский язык Пруста… наполовину изученное стройное здание итальянской грамматики… И ко всему этому примешивалась двойственность её чувства к Кембриджу, желание быть допущенной в закрытые его дворики — и сознание опасности в колоннаде кайфа, в колдовских чертогах Комоса. Горячечно твердил пятистопники её голос, под мысли о молодых мужчинах, оживлённо-красивых, увлечённых, разборчивых, кичливых, похотливых, жарко дышащих, извергающих семя, неотвязных. (Впору б подумать также — любящих, ранимых, боязливых, — нет, куда там.) Рассуждения обманщика-искусителя о земной изобильности, которой следует пользоваться, у неё в голове слишком тесно связались с изобилием мужского Кембриджа, ни дать ни взять мильтоновское море, наполненное рыбами без счёта…</p>
   <p>Затем молодые мужчины — или юноши? — вдруг ей стали мерещиться забавно пляшущими вкруг пустых стен её маленькой комнаты — такие орнаменты-силуэты, первобытный танец змейкой, вприскочку, она в детстве выреза́ла из чёрной бумаги… не понять, где тут руки, где лодыжки… если взять побледнее, то получится уже танец сатиров в опояску греческой вазы. И вновь её сознание захватил язык, повёл за собой:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>…Когда б мир целый,</v>
     <v>Воздержан став, питался лишь стручками,</v>
     <v>Пил воду из ручья, носил лишь пояс</v>
     <v>На бёдрах, — то Дарителю всех благ</v>
     <v>Не проявил бы сим неблагодарность?<a l:href="#n_183" type="note">[183]</a></v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Так не слово ли «пояс» и вызвало у неё в голове — в <emphasis>опояску</emphasis> танцующую вереницу этих юношей, а на них уж дальше воображение нацепило-нарисовало всевозможные колоритные стручки или пенисы (которые вывела её интуиция, в виде <emphasis>конкретных универсалий</emphasis>, из фиговой рощи Рафаэля). К картине почему-то добавились — столь остро ощущаемая Маркусом — пыльца и прустовский сад — сад девушек в цвету, — который был одновременно садиком колледжа. Юноши танцевали среди розоватых чашечек-бутонов и высоких синеватых не то пестиков, не то колосьев. Избыток золотой пыльцы сыпался на мягкокрылых, снующих здесь же существ из Комосовой свиты. Они не отбрасывали тени, они сияли. Сияли, отражая свет юношей в цвету. Как правильно будет по-французски этот свет? <emphasis>Lumière, brillance, luisance?..</emphasis> Созданьями земля загромоздится… От птичьих крыльев воздух потемнеет… Ей будет не снести свой вес тяжёлый, вес плодовитости своей напрасной…<a l:href="#n_184" type="note">[184]</a></p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>24</p>
    <p>Двое мужчин</p>
   </title>
   <p>Почти все её знакомые на лето поразъехались из Кембриджа. Кто в Стратфорд-на-Эйвоне или на Оркнейские острова, кто в Бейзинстоук или Афины, кто в Дублин, Байройт или Перпиньян. Она видела Рафаэля в университетской библиотеке; он похваливал её за то, что она учит итальянский, читать Данте в оригинале; приглашал и на чай, то радушно, то более отстранённо, не устраивая, впрочем, из этого привычки. По оценке Фредерики, дело с Рафаэлем не шло на лад, хотя и не казалось настолько уж безнадёжным и глупым. Он рекомендовал ей книги, она их исправно читала; обсуждал с ней каждую новую порцию Пруста. Однажды у неё на пороге без предупреждения возник Найджел Ривер и пригласил прокатиться за городом.</p>
   <p>— Вообще-то, я занимаюсь, — сказала она.</p>
   <p>— Сегодня такая прекрасная погода. У меня новая машина. Можем выпить чаю, куда там все ездят, в Гранчестере. Ну или ещё где-нибудь.</p>
   <p>Фредерика согласилась, её прельстила мысль оказаться на время вне Кембриджа с его уставом и добровольным затворничеством. У Найджела была чёрная спортивная машина с откидным верхом. Фредерика устроилась на переднем сиденье, подставив лицо ветру, и не смотрела на Найджела, видела только, как его рука переключает передачи, а ноги уверенно то чуть прижмут, то вдавливают до упора педали газа, тормоза и сцепления. Повороты брал он резко, на скорости: у неё внутри ёкало, рукой приходилось опираться на сиденье, чтоб не завалиться. За неудобства эти он не извинялся. Они посидели за чашкой чая, но не в деревне Гранчестер, где от туристов яблоку негде упасть, а в городке Или, на веранде в тени собора. Найджел вежливо расспрашивал о жизни в Кембридже, её планах на каникулы. В какой-то момент Фредерика осведомилась, а чему, собственно, обязана сегодняшним приглашением? Он ответил: ему нравятся девушки, которые думают не только о том, как бы принарядиться да заарканить ближайшего мужчину. Фредерика чувствовала — его внимание сосредоточено не на разговоре, а на ней самой. Не понимая сути этого интереса, она не знала, как ей реагировать. Найджел немного рассказал о себе. Его отец, уже покойный, был полковником в регулярной армии. Мать живёт в Херефорде. Есть две сестры. Ему достался в наследство там же, в графстве Херефордшир, старинный дом, включённый в список охраняемых культурных объектов. В тюдоровском стиле<a l:href="#n_185" type="note">[185]</a>, с поздними добавлениями, конечно. Последовал подробный, сосредоточенный рассказ о здании и обо всей усадьбе. Передняя, гостиная, винтовые лестницы на второй этаж, галерея… Маслодельня, цветник, аптекарский садик, фруктовый сад (Найджел перечислил все сорта своих яблонь и слив). «Ещё старинный ров есть, — добавил он. — Хороший, настоящий. В нём не было воды, только ил да земляные глыбки. Но я его восстановил в лучшем виде». Фредерика представила себе уменьшенную копию Лонг-Ройстон-Холла, особняк, который хранит в себе скрытую от посторонних глаз историю многих поколений. С конюшнями пришлось повозиться, продолжал Найджел, но теперь там уже всё новенькое, хоть на смотр. А она, кстати, ездит верхом? Нет, ответила Фредерика, как-то не доводилось. Ничего, если попробовать, то обязательно получится, заверил Найджел, тоном самым серьёзным, без тени насмешки; и она вновь заметила некую неправильность черт его лица, грубоватость нижней челюсти в густой, хоть и бритой щетине; а ещё были быстрые, уверенные руки; живой, проворный взгляд, всё помнящий и всегда готовый устремиться на что-то другое.</p>
   <p>Они решили познакомиться с Илийским собором, и Найджел показал себя с неожиданной стороны (хотя позже Фредерика одёрнула себя — как можно говорить «неожиданный» о том, о ком ни сном ни духом не ведаешь?). Найджелу при осмотре достопримечательностей было свойственно изучать всё пристально, входя в мельчайшие подробности; он поднимал откидные сиденья, чтоб тщательно исследовать, глазами и руками, имевшиеся под ними мизерикордии — деревянные рельефы и горельефы, на которые позволено было опираться соответствующей частью во время долгой молитвы стоя. Сюжеты этих не вполне христианских изображений вызывали у него живой отклик: он засмеялся, увидев, как женщина лупит лису; присвистнул одобрительно — до чего живо передана в неживом дереве охотница-сова с мышью в клюве; провёл пальцем по вопиящей пасти демона; погладил пузатенький жёлудь. При этом он ничего не говорил ни об истории, ни об искусстве, просто <emphasis>наслаждался</emphasis> этими изображениями. Фредерике вспомнилось, как Александр Уэддерберн провёл пальцами по плечам и бедру «Данаиды» Родена. А вот она не умела ласкать дерево и камень, форма должна была отозваться в ней словесно, как вот сейчас — «пузатенький», «вопиящая пасть». Найджел изъяснялся рудиментарно: «Нет, ну ты только посмотри на это… на эту… вот уж сделано так сделано!» Однако палец его чувствовал, судя по гримасе боли, мелькнувшей на его лице, мастерство средневекового художника и какую муку выражают кривой рот и взбухшие вены на горле.</p>
   <empty-line/>
   <p>Найджел повёл её в Кинотеатр художественного фильма<a l:href="#n_186" type="note">[186]</a> на «Семь самураев», полную режиссёрскую версию. Сначала Фредерика смотрела <emphasis>по-кембриджски</emphasis>, пытаясь выявить строение сюжета, повторяющиеся мотивы, нравственную подоплёку. Найджел, поглощённый фильмом, обратился в статую. Спустя короткое время на Фредерику сошло странное очарование, которое, будучи Фредерикой, она сразу отметила, но прогонять не стала. Она вдруг начала верить <emphasis>буквально</emphasis> в происходящее на экране, страдать, бояться, надеяться, любить и ненавидеть вместе с героями! Такого с ней не было с детских пор, когда проглатывались «Робин Гуд», «Дэвид Копперфильд», «Редгонтлет» и «Айвенго». (Возможно, именно ради того, чтобы длить и длить этот кольриджевский «временный и добровольный отказ от неверия»<a l:href="#n_187" type="note">[187]</a>, такие, как Фредерика, и посвящают себя изучению литературы.) Когда фильм закончился, Найджел принялся с воодушевлением вспоминать, даже пересказывать отдельные кусочки, словно это были сцены из настоящей жизни, словно люди на экране были и вправду воинами, а не актёрами, не целлулоидными тенями в квадратике кадра, не винтиками сюжета. «…Это был самый напряжённый момент… — говорил он. — И так близко, отчётливо видишь этот кусочек травы, так и бывает в бою…» Или: «Это ж, чувствуется, такой человек, что любому может нанести увечье, без колебаний!» И Фредерика, заворожённая поэтической верой, пронзённая мыслью о том, что от умствований как раз и гибнет невинность восприятия, нашла вдруг немудрёные речи Найджела самыми что ни на есть уместными, по своей прямоте, точности и чувству.</p>
   <p>Ужинали не в Кембридже, в ресторане, о котором она слышала, но в котором не бывала. Изысканные блюда он выбирал с тем же отчётливым и пристальным удовольствием, с каким рассматривал вырезанную из дерева мышь и описывал свой фруктовый сад. «Позволь, я тебе закажу, — сказал он. — Я здесь часто бываю». Фредерика впервые попробовала мусс из копчёной форели, стейк в слоёном тесте и блинчик с яблоком; ничего из этого она бы выбрать не догадалась, а теперь понравилось, запомнила.</p>
   <p>Он рассказал ей, как ездил в экспедицию к истоку Нила с пятью ребятами, с которыми прежде служил в одном полку. Рассказчик из него был не то чтобы умелый. У Фредерики не сложилось сколь-нибудь глубокого представления ни об одном из его товарищей: один — «в каком-то смысле сволочь», второй — «вполне себе славный малый», третий — «бес упёртый», четвёртый — «обжора ненасытный». Как не удалось ей и в точности понять, что это за разборные лодки, как разбирают их и собирают. Не умела она вообразить из его рассказа ни ясных небес с яркими лучами звёзд над белыми песками, ни тёмной скудной растительности. Потому что Найджел сказал только: «Звёзды там близкие, ясные, кажется, рукой бы достал». Не могла она почувствовать, как лопается от жары грудная клетка, как кружится от обезвоживания голова, наливаются свинцовой тяжестью ноги. Как после сражения с бурлящей стремниной или после долгого карабканья вверх под палящим солнцем разливается вечером по натренированному мужскому телу усталь и нега. Всё, что сказал об этом Найджел: «Там путём всё было, в пустыне, не по-игрушечному. Сразу понятно, какой ты есть». И она ощутила, что он поведал ей некую истину, хоть и не поняла, какую именно. Когда он рассказывал ей эту историю, в сущности избитую, об испытании себя в чужом краю, в трудных условиях, он ей нравился. Затем несколько разонравился, когда вспомнил другую историю, из школьных лет, как однажды с одноклассниками в жуткий холод на целую ночь заперли одного незадачливого паренька на площадке для игры в «пятёрки»<a l:href="#n_188" type="note">[188]</a>, потому что он как-то странно оделся или себя повёл. «Вообще-то, довольно подло», — заметила Фредерика. «Да, сейчас я это понимаю, — ответил Найджел Ривер. — Но тогда было чертовски смешно, слушать, как он там заливается, кричит о помощи, ну чертовски смешно!» И он засмеялся, запрокинув голову, ни капельки не смущаясь, что Фредерика даже не улыбнулась.</p>
   <p>Он высадил её у Ньюнэма. Уже стемнело. Она подставила лицо — в благодарность за день, из любопытства, по привычке. Он коснулся ладонью её щеки, как касался демона вопиящего, и быстро провёл сухими, тёплыми губами по скуле и переносице, и сказал: «Рановато пока», с некой вескостью, словно стояли за этим правила, ей неизвестные; впрочем, какие тут могут быть правила?..</p>
   <empty-line/>
   <p>Когда она в следующий раз пришла на чай к Рафаэлю, там был Винсент Ходжкисс. Винсент был частым гостем, но обычно, стоило ей прийти, сразу раскланивался. Она не знала точно (хотя после провала «Комоса» они перекинулись несколькими словами), помнит ли он, кто она такая и как они познакомились в Сент-Мари-де-ла-Мер на том давнем пикнике, на залитом солнцем пляже. Но сегодня он вдруг обратился к ней напрямую — значит, прекрасно помнит и её, и обстоятельства первой встречи.</p>
   <p>— Надеюсь, мы увидим вас на казённом банкете, — сказал он, — по случаю открытия Северо-Йоркширского университета? Кроу жаждет снова собрать вместе всех актёров «Астреи». Весьма приятное мероприятие получится. Я вот пытаюсь убедить Рафаэля проявить интерес. Появилась возможность в корне изменить систему университетского преподавания. Им бы не помешал поэт, который знает много языков, да ещё и незаурядный эстетик. Но я полагаю, мои старания тщетны. Мне кажется, для Рафаэля оказаться за пределами Кембриджа просто невыносимо. Он и за стены этого чудесного колледжа не желает выбираться.</p>
   <p>— Неправда, — ответил Рафаэль. — Я не так уж безнадёжно привязан к этому месту. Человек не должен испытывать слишком глубокую привязанность к своей обстановке.</p>
   <p>— Ну вот и не испытывай. Поезжай на север, разомни своё воображение в новом мире, где бетонные перекрытия на металлических фермах прекрасно уживаются с залом необычайной красоты в елизаветинском стиле. Давай, или тебе такое не под силу? Разомнёшь ноги в йоркширских пустошах. Там ведь такой бодрящий воздух, правда, Фредерика?</p>
   <p>— Да, весьма…</p>
   <p>— Мне бы очень хотелось поехать. Очень, но…</p>
   <p>— Но ты не поедешь, — сказал Ходжкисс резковатым тоном. — Не так ли? В самый последний момент возникнет какая-нибудь причина, и ты останешься.</p>
   <p>Мужчины уставились друг на друга. Молчаливый спор двух воль, причина и содержание которого ей неведомы. Она вежливо ждала.</p>
   <p>— Ты мог бы остановиться у Кроу.</p>
   <p>— Да, непременно с ним поговори об этом.</p>
   <p>— А вот и поговорю! — ответил Ходжкисс, звучало это почти как угроза.</p>
   <p>Затем он повернулся к Фредерике:</p>
   <p>— Итак, я на вас рассчитываю.</p>
   <p>Неясно было, о чём он просит: то ли чтобы она сама явилась на торжественное открытие, то ли убедила приехать Рафаэля.</p>
   <p>Когда Ходжкисс ушёл, Рафаэль сделался беспокоен. Мерил комнату шагами, задавал Фредерике отрывистые вопросы о севере, но ответов, казалось, даже не слушал. Спросил вдруг:</p>
   <p>— Как ты думаешь, Кембридж делает человека неприспособленным к внешнему миру?</p>
   <p>— Ну конечно. С одной стороны, Кембридж кажется более настоящим, чем всё остальное, с другой — менее…</p>
   <p>— Малларме сюда приезжал. И потом написал статью «Клуатры»<a l:href="#n_189" type="note">[189]</a>, об атмосфере Оксфорда и Кембриджа. Он говорит, что его демократической натуре отвратительна сама идея избранности, одинокие башни, устремлённые ввысь, примат древности… Правда, затем он прибавляет, что, быть может, все эти старинные учреждения — прообраз идеального <emphasis>будущего</emphasis>… Башни виделись ему стрелами, выметнувшимися из прошлого, сквозь наше время… но на самом деле ему всё это не нравилось. Чтобы размышлять и сочинять, говорил он, не нужно ничего, кроме уединения. Я пытался вплести его слова о башнях и отшельничестве в «Любекские колокола», но это оказалось выше моих сил. Не смог соединить мысль о здешнем отшельничестве, о благодатном убежище — с тем кошмаром, который мы — они — пережили в Европе. Кембридж — сказка. Винсент знает, что я не могу… знает, что мне… Зачем он так бесцеремонно…</p>
   <p>— У меня такое чувство, — сказала Фредерика, — что в Кембридже человек либо приживается и затворяется навсегда… либо навсегда из Кембриджа выталкивается.</p>
   <p>— Мне, по-моему, лучше затвориться. Совершенно не гожусь ни для какой другой жизни.</p>
   <p>Фредерика протянула ему руку:</p>
   <p>— Не может быть, чтоб за пределами Кембриджа не было тебе подобных…</p>
   <p>Рафаэль взял её за руку и, стоя рядом с ней перед окном, выходящим на лужайку и реку, проговорил:</p>
   <p>— Винсент прав, я действительно страшусь внешнего мира. Внутреннего тоже, вообще всего на свете боюсь, но внешнего — особенно. И пожалуй, он прав, даже мысль дойти до станции и поехать на поезде в этот новый университет вызывает у меня чуть ли не приступ паники…</p>
   <p>— Ну нет, не надо так, <emphasis>нельзя</emphasis> так думать, — сказала Фредерика. — Послушай… на севере, в моих родных краях, очень красиво… и там, где новый университет, — красиво особенно. У нас всё тоже настоящее, тоже как в сказке, только другое… Я даже не знаю, что б я отдала за то… чтоб ты поехал и всё это увидел! Ну, поедешь, согласен?..</p>
   <p>С этими словами она положила руки ему на плечи.</p>
   <p>— А, значит, тебе есть до меня дело… — ответил он, и медленно, как во сне, наклонился к ней, и, обняв за плечи, привлёк к себе, и поцеловал в губы.</p>
   <p>Фредерика не была Марселем Прустом, который растворил поцелуй Альбертины во многих страницах перекрёстных психологических и эстетических отсылок, самокопаний, сравнений с другими поцелуями… У неё просто перехватило дыхание, она впитывала ощущения; прикоснулась пальцами к его тёмным волосам и обнаружила, что они жёстче, чем она представляла. Его поцелуй она описала про себя словом «чуточный» — тревожно и быстро, как птичка, он клюнул её в уста. Фредерика выдохнула: «Ну <emphasis>пожалуйста…</emphasis>» — и крепко стиснула его худое тело; и здесь неожиданность — он весь какой-то непрочный, кости его словно обмякли, руки холодные, неуверенные. Голова его вновь робко и порывисто, по-птичьи, склонилась к ней, веки стиснуты, как у святого мученика, — и снова тонкие, нервные губы в нерешительности, как-то бесцельно, скользнули по её губам. Фредерика чуть было не сказала: «Я тебя люблю», но подумала, что это будет слишком, отпугнёт, поэтому просто назвала его по имени, собственный голос громко раздался в ушах: Рафаэль, Рафаэль…</p>
   <p>— Нет, ничего не выйдет, — сказал он. — Я не могу…</p>
   <p>Не могу что? Любить? Не могу связывать себя отношениями? Не владею любовными ухватками? Не интересуюсь женщинами (бывает ведь и такое!)?</p>
   <p>— Ну пожалуйста, — взмолилась она, — пожалуйста, побудь со мной…</p>
   <p>— Фредерика… — начал Рафаэль и повёл её к дивану (или она его повела — непонятно было, чьи ноги первыми зыбко шагнули в том направлении).</p>
   <p>Они сели рядом, держась за руки. Лицо Рафаэля приняло задумчивое выражение.</p>
   <p>— Ты чудесно выглядела в вечернем платье, в тот вечер, с Аланом. Ты, конечно, не красавица в классическом понимании, но когда я тебя увидел…</p>
   <p><emphasis>Это ты — красавец</emphasis>, хотелось сказать Фредерике. <emphasis>Я люблю тебя</emphasis>. Но такая прямота, пожалуй, сейчас опасна. Она погладила его руку, вяло лежащую в её руке. Может, она и сумела бы пробудить его от сонной, тревожной застылости — будь она постарше, помудрее или не настолько влюблённой? С мужчинами, которые сами не знали, что делать, она никогда не умела обращаться. Вспомнила: на балу кто-то давеча похвалил её за то, что она не пытается вести в танце; ах да, всё тот же Найджел Ривер… Не лучше ли уйти? Она повернулась к Рафаэлю — на лице у него застыло страдальческое выражение — и поцеловала в уголок глаза, в уголок губ, — рот его вдруг дёрнулся — от чего? От сдерживаемого отвращения? От инертного удовольствия? Она поднялась:</p>
   <p>— Мне пора. Можно я приду ещё?</p>
   <p>— Конечно. Непременно. — Глаза закрыты. — Прости меня. У меня сегодня такой день…</p>
   <p>— Пожалуйста, не извиняйся. Мне бы не хотелось… ты для меня — самое главное.</p>
   <p>— Спасибо. — А сам не сдвинулся с места.</p>
   <p>Она ретировалась.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>25</p>
    <p>Культура</p>
   </title>
   <p>Введение в должность проректора нового Северо-Йоркширского университета состоялось в сентябре (причём в ту же неделю, когда парламент созвали для обсуждения надвигающегося Суэцкого кризиса, когда была создана Ассоциация пользователей Суэцкого канала, а президент Эйзенхауэр заявил, что Соединённые Штаты не будут участвовать в войне на Ближнем Востоке). Новый университет, на тот момент состоявший из трёх уже достроенных зданий с будущим внутренним двором, находился поодаль от старинного особняка Мэттью Кроу и изрядно вдавался в вересковую пустошь. Добраться до новых зданий можно было по дорожке, частию окончательно замощённой, частию одетой временными мостками, наброшенными поверх вспахтанной грязи, кругом же было перекопанное поле. Было несколько подъездных дорог, по которым с грохотом проезжали грузовики и бетономешалки в пыли и струйках торфяной грязи. Строилось ещё с полдюжины одинаковых зданий из сборных конструкций — в них студентов будут обучать и незамысловато-сытно кормить. Те три здания, что были уже готовы, представляли собой громоздкие шестиугольные башни из тёмных бетонных плит; между ними образовывался внутренний двор, выложенный голубоватой искусственной брусчаткой. У двух башен была общая стена-перегородка, третья стояла отдельно. По задумке они должны были навевать (и навевали) воспоминания о северных крепостных башнях из жернового песчаника, куда более древних, чем приятный, вдоль горизонта вытянутый невысокий фасад Лонг-Ройстона, однако же видом вышли и новее, и грубее, чем он. Освещение в башнях — по крайней мере, если смотреть снаружи — было задумано как-то странно. Оконное остекление было настолько обширным, что взор, с лёгкостью проникая внутрь, различал большие спиральные лестницы и некие пространства, чуть ли не во всю башню шириной, но слишком щедрые эти окна почему-то чередовались с глубоко утопленными узенькими бойничками. Архитектор, йоркширец Стэнли Маррен, утверждал, что вдохновлялся величественным, массивным фасадом Хардвик-Холла, в котором, как говорили, «больше стекла, чем камня»<a l:href="#n_190" type="note">[190]</a>.</p>
   <p>Стефани и Фредерика добрались к Лонг-Ройстону по просёлкам, толкая перед собой прогулочные коляски с Уильямом и Мэри; они заглядывали в чёрные, заполненные водой ямы, посматривали украдкой в щели дощатых строительных ограждений. Ещё раньше, с нижнего просёлка, они отметили интересный вид на большую законченную башню: стоит на гребне пустоши, одинокая, с запропавшими в силуэте окнами, увенчанная бронзовитым куполом. В городской библиотеке Калверли и в Лонг-Ройстон-Холле выставлен полный набор архитектурных чертежей и видов нового университета: скопления шестиугольных башен разной высоты, которые словно наступают на ландшафт; эти группы башен соединены между собой крытыми переходами, внутри каждой группы — шестиугольный двор-клуатр. Медовые соты или модель сложной молекулы — вот что это напоминает. Фредерике проект понравился. Стефани же задумалась, что́ подобные здания проделают с особняком (превратят его в карлика) и с пустошью (вклинятся в неё самым бессовестным образом).</p>
   <empty-line/>
   <p>Торжественная церемония проходила в театре, устроенном в отдельной башне так высоко, что в другом освещении, кроме как естественном, через стеклянную крышу, он не нуждался; впрочем, при желании этот световой фонарь заслонялся хитрыми механическими лепестками, наподобие купола в обсерватории. Сцену подковою окружали, плавно всходя по бетонным ярусам, ряды театральных кресел с обивкой полуночного фиолета. Стены, покрытые гладкой штукатуркой, не имели здесь ни окон, ни иных украшений. На высокой сцене устроено было ещё одно круглое и значительное, наподобие амвона, возвышение, где располагались два новеньких официального стиля кресла в скандинавском духе, с обивкой из светлой кожи, с вытисненным гербом университета. Пронзительно и ясно взыграли фанфары, и новоиспечённые профессора во главе с проректором прошествовали к своим местам и приветствовали принцессу, которая прибыла вручить университету королевскую грамоту. Одеяния профессоров имели капюшоны из шёлка и бархата, чьё нутро было алым, лазурным или даже меховым горностаевым, внушая приятные мысли о Средневековье. На представительнице королевской фамилии были пальто цвета старого золота и восхитительно сочетавшаяся с ним задорная шляпка с перьями. Принцессу сопровождала фрейлина в шоколадно-коричневой и кремовой гамме. Их лакированные сумочки сверкали в столбе дневного света, спущенном в тёмный вертикальный цилиндр помещения. В самом центре светового круга на сцене стоял проректор, облачённый в чёрную шёлковую мантию с фиолетовым подбоем и фиолетовым капюшоном, — в меру роскошно. Фредерика видела Герарда Вейннобела впервые. И это зрелище её несколько озадачило: в обличье кабинетного учёного — необычайно высокий, статный, сильный на вид мужчина; разве он не должен был приобрести разные свойства и недостатки, связанные с сидячим образом жизни, — сутулиться, шаркать ногами; не стоило ли ему, при таком преизбытке тела, найти применение мышцам, зачем он сосредоточился только на умственной деятельности? Его аккуратно причёсанные тёмные волосы лишь на висках осенялись сединой. Он снял с головы шапочку с кисточкой, водрузил на нос изящные квадратные очки в серебристой оправе, профессионально постукал по серебристому микрофону, который издал в ответ не то покашливание, не то вздох, эхом облетевший круглый театр. Идея университета, начал он, — это то, о чём всегда размышляли и будут размышлять учёные умы. Позвольте кратко обрисовать концепцию нового университета, вырастающего сегодня среди йоркширской почтенной старины. В чём состоял замысел основателей и мой собственный?.. Выговор у него был не вполне английский, но и совершенно точно не американский. В звуках не было чистоты <emphasis>незаметной</emphasis>, отличавшей Рафаэлев лекционный голос, который словно точился прозрачной водою. Голос Вейннобела был не водяной, а как бы слюдяной, кристаллический, и не тёк он, а простирался. Ничего излишне гортанного или взрывного, как у иных иностранцев, вообще ничего неправильного, — но там, где для Рафаэля и обычного англичанина естественно было стяжение, или проглатывание звуков, Вейннобел выговаривал всё целиком, с непреодолимой чёткостью.</p>
   <p>Он заговорил об образовании всесторонне развитого человека. О том, что необходимо пробить жёсткие перегородки между изолированными областями знания, отдельными профессиями. Идея этого университета — в само́м его архитектурном проекте. Здания объединены в схожие, но отнюдь не идентичные группы, а группы расположены на лучах дорожек, которые задают сложные и многообразные внутренние связи. История человеческой культуры, история жизни людей в зданиях, с одной стороны, и функциональная упорядоченность, единство наук, с другой, — вот какими категориями мыслили архитектор и попечительский совет.</p>
   <p>Особый упор сегодня должен быть сделан на связи наук между собой. В девятнадцатом веке связь шла по линии истории: лучшие умы человечества искали тогда истоки происхождения — видов животных, различных языков, общественных установлений, даже умственных убеждений людей. Уже имевшиеся данные наук при этом приходилось переосмысливать заново, и, конечно же, история давала единство взгляда на вещи. Но в другое время были ведь и другие связующие науки. Например, физика: в эпоху Возрождения и художник и учёный изучали законы, по которым существует материальный мир. Леонардо полагал, что художник напрямую ощущает упорядоченность бытия: эта упорядоченность неизменна и вместе с тем динамична, бесконечно разнообразна. Кеплер открыл законы движения планет и испытал живейшее эстетическое наслаждение от того, насколько законы эти красивы, а также верил, что они связаны с пифагорейской и платоновской «музыкой сфер». Математики часто используют прилагательные «красивый» и «изящный», говоря о каком-нибудь доказательстве, оценивая его относительную весомость. Сам Эйнштейн считал, что душа человека во всех жизненных областях — искусстве, естественных науках, философии, любви — испытывает равную жажду к установлению закономерностей. Он говорил: «Человек по своей природе всегда стремился создать для себя простой, сводный образ окружающего мира. Построить картину того, что наш разум видит в природе. Все попытки подобной деятельности осуществляются посредством актов символизации»<a l:href="#n_191" type="note">[191]</a>.</p>
   <p>Символизация… Формы мышления… Как грамматист, продолжал Вейннобел, слегка улыбнувшись от упоминания родной отрасли знаний, я и сам некогда изучал одну из самых могущественных систем символов, доступных человечеству. Сейчас проводятся исследования, имеющие целью установить соотношение между естественными и искусственными языками, с одной стороны, и видами мозговой деятельности, развитием нашего восприятия — с другой. В этой связи можно было бы поразмышлять о следующем любопытном факте: наша когнитивная способность позволяет получить представление об истине и реальности лишь в некоторых областях, а именно в тех, где можно оперировать числами и пространственными формами. Не потому ли и нашей науке столь очевидно недостаёт интеллектуальной глубины? Судите сами: на данный момент мы не в силах предложить теорию, которая бы объясняла естественное использование человеком языка или усвоение языковых форм. Также представляется вероятным, что существует некая биологическая преграда, мешающая человеку тщательно и всеобъемлюще исследовать функцию его собственной памяти.</p>
   <p>Для познания, по-видимому, чрезвычайно важна картина реальности. Физик Макс Планк считал, что его изыскания были бы невозможны, не бери он за основу некое представление о реальном мире. Этого мира нам никогда не постичь во всей полноте, говорил великий физик, но мы не должны оставлять попыток понять его, составить его «карту». Планк постоянно употребляет выражение «картина мира» и отмечает «непрерывное уменьшение интуитивности её [картины мира] постижения и увеличение простоты её использования… Непосредственно переживаемые чувственные впечатления, эти первичные источники научного познания, вытесняются из картины мира, в которой зрение, слух и осязание уже не играют первостепенной роли»<a l:href="#n_192" type="note">[192]</a>.</p>
   <p>Возможно, сформировать картину того, как <emphasis>формируется наша картина мира</emphasis>, мы не способны, продолжал профессор Вейннобел. Ведь как бы много окон ни выходило из нашей комнаты, в них мы видим лишь мимолётные образы. Однако я, вслед за Планком, верю: внешний мир есть, он реален, и создавать его картину — наш долг, наша потребность и наше счастье. Вряд ли нам удастся ответить на вопрос: «Что есть человек?» — равно как и на ещё более сложный вопрос: «Что реально, что истинно?» Но множественность наших окон не должна становиться источником солипсического отчаяния, она как раз уберегает от него. Я твёрдо знаю, что деревья во дворе растут независимо от того, наблюдаемы они или нет. Знаю, что весной на них распускаются цветы, а осенью с них падают яблоки. Поэтому уверен: яблоки можно выращивать! Через дворик идёт девушка в жёлтом платье, её можно воспринимать с позиций оптики или медицины, или же как социологический объект… как амурный предмет, в конце концов. Она представляет собой физическую систему, обладающую массой и энергией; она кишит растущими и отмирающими клетками; она мотив для картины голландского художника или объект изучения в модернистском исследовании цвета и художественного зрения; она носительница нидерландского или английского языка; студентка, обучающаяся инженерному делу; член некоего общественного сословия; неповторимая личность; бессмертная душа! Оптические открытия Кеплера применил Вермеер, причём особенно ярким примером новаторской светописи и цветописи может служить полотно «Вид Делфта». А Марсель Пруст в романе «Пленница» из всего этого полотна выделил кусочек жёлтой стены, которым любуется его герой, умирая, — и таким образом навсегда — на все вообразимые времена — сделал этот жёлтый кусочек холста символом истины, гармонии и жизненности искусства. Великие умы с высокоразвитой интуицией — во всех областях знания — улавливают упорядоченность и жизненную истину во всём, во всех многообразных и многоразличных движениях вселенной. Наши интуитивные поиски не всегда успешны, но человеческий разум настойчив. Университет — это модель вселенной и одновременно некая вселенная, сложно упорядоченная, славная поисками и озарениями. Подобно тому как отдельные свойства образуют единого человека, так и наши факультеты должны воспитывать целостную, многогранную личность, видя в ней один из образов будущего!..</p>
   <empty-line/>
   <p>Неизвестный даритель преподнёс университету две большие статуи скульптора Генри Мура. Местные жители обсуждали, не скрывался ли под маской анонима сам Мэттью Кроу. Подарок этот, на столь ранней стадии строительства, представлял некоторые неудобства, поскольку поставить его пока некуда: на месте будущих террас и внутренних двориков взрывали землю бульдозеры, грохотали тракторы. Стефани и Фредерика отправились поглядеть на статуи на их временном месте, взяли с собой Уильяма (ему исполнилось два; он был малоразговорчив и бегал повсюду мелкими семенящими шажками) и Мэри в складной прогулочной коляске. Пройдя по единственному готовому дворику и зайдя в тыл единственной готовой башне, они направились по деревянным мосткам к сколоченной на скорую руку террасе с видом на вересковую пустошь. Здесь и расположились скульптуры, причём в «декорациях», роль которых играл неровно закруглённый кусочек бутафорской стены, внизу имевшей постамент и ступени, уходящие в вереск и пушицу.</p>
   <p>Фигуры, мужчина и женщина. Женщина, массивная, широкая в бёдрах, но изящная в щиколотках и запястьях, веско и легко присела на ступеньки. Её центр тяжести — где-то ниже талии, там, где послойно располагаются, скрытые складками ткани, бёдра и таз. Голова у ней маленькая, с круглыми, распахнутыми, усердно выкаченными глазами: исполинская кукла? птица, высиживающая яйца на гнезде? Между колен ткань её одежд — каменная, но парадоксально тонкая на вид — не провисла, а полунатянулась, её складки — как задумчивые линии, что прилив, отступая, оставляет на песке. Сзади женщины стоит прямой, точно шахматный истукан, мужчина, в верхней части сложенный из пропорциональных кубов, впереди подан намёк на кирасу или, может быть, на квадратный щит? На тревожно воздетой голове — раздвоенный гребень, не то шлем, не то птичий хохол; мужское существо зорко пялится вверх; может, именно в эту минуту происходит превращение в птицу рептилии, чей разинутый рот, чуткий гребень приспосабливаются к небесам.</p>
   <p>Уильям на четвереньках облазил все ступени, прошерстил всё между статуями и вокруг них, вернулся с находками: камешек, раковина улитки, пёрышко. Сестры ощутили внезапный порыв женскую фигуру уменьшить. Стефани сказала, что статуя напоминает ей о том, как раздались после родов собственные бёдра. Фредерика заметила, что богиня плодородия с птичьими мозгами вряд ли способна вдохновить поколение новоиспечённых студенток на интеллектуальные свершения. Уильям метнулся горизонтально по ступеньке к статуе и цепко обхватил каменное женское колено — точно так же вот дома на кухне, когда Стефани что-нибудь жарила на плите или вытаскивала окорок из духовки, повисал он у неё на ноге, подвергая себя и мать опасности.</p>
   <p>— Он понимает, что́ она такое, — сказала Стефани. — Воплощение земной устойчивости.</p>
   <p>— Вот бы хоть иногда женщине оторваться от земли, побыть воздухом и огнём… — мечтательно молвила Фредерика.</p>
   <p>— Увы, это возможно, лишь отходя в мир иной… — безмятежно ответила Стефани. — Если ты, конечно, имеешь в виду слова Клеопатры<a l:href="#n_193" type="note">[193]</a>. Но вообще-то, мы земля и вода, и это нам к лицу. — Она задумалась. — А что, земля мне нравится. Нравится быть причастной её дубам и камням<a l:href="#n_194" type="note">[194]</a>.</p>
   <p>Фредерика подхватила Уильяма, который пытался залезть на обширные, недристые каменные бёдра; ей вспомнились строки из «Комоса» о том, как Природа хранит в недрах всем желанную драгоценную руду, «чтоб было чем сынов своих украсить».</p>
   <p>Откуда-то сверху их окликнули. К ним спускалась лонг-ройстонская компания: Мэттью Кроу, Александр Уэддерберн, Эдмунд Уилки, Винсент Ходжкисс и Томас Пул.</p>
   <p>— Подарок поистине королевский, — похвалил Кроу, указывая широким жестом на скульптуру. — Доброе утро, дамы.</p>
   <p>Фредерика всё ещё пыталась оттащить Уильяма от статуи. Александр спросил Стефани, как ей скульптура. Внушительная, ответила та, а Фредерика со ступенек прокричала, что женщина показалась им угрожающей.</p>
   <p>— У мужчины, — заметил Уилки, — имеются устремления. Он будто сам себя ваяет из этой массы камня, рвётся из него вверх по хитроумной спирали. В отличие от женщины, в нём нет спокойствия и довольства.</p>
   <p>Томас Пул восторгался малышкой. У него самого, рассказал он, маленький сынишка, почти такой же. Чудесный возраст — они всё вокруг замечают. Мэри широко растопырила руки и покрутила крохотными ладошками на пухлых запястьях, будто пытаясь пропустить через пальчики и схватить воздух. Ветерок с пустоши трепал мягкий рыжий шёлк её волос; она лепетала слоги: ба, ма, да. Маленькая ручка Уильяма, крепко сжатая в Фредерикиной, была сухой и тёплой. Он всё ещё пытался неуклюже высвободиться, как неугомонный волчок.</p>
   <p>Александр вызвался повезти коляску с Мэри. Томас вставил, что в этом деле Александр мастер. Александр осторожно склонился к ручкам коляски, стараясь особенно не показываться девочке, чтоб не испугать, и впервые увидел на её лице то самое пятно, уже не вздутое и желеподобное, а будто тонко наведённое поверх едва различимой светлой бровки — розово-коричневое с золотистыми крапинками.</p>
   <p>— Говорят, оно уйдёт, — сказала Стефани.</p>
   <p>Фредерика наблюдала, как Мэри подозрительно сморщила на Александра личико, а тот погладил её по щёчке осторожно и ласково, и малышка, хорошенько подумав, решила, что можно не вопить.</p>
   <p>Все направились обратно под аккомпанемент речей Кроу — он красочно расписывал здания, которым в скором времени предстоит появиться. Только подумайте, вот здесь, на месте этой мокрой ямы, где сейчас хлюпают в грязи и песке сваи, будет башня факультета лингвистики! А там, за теми серыми щитовыми заборами, обвешанными замками и табличками с надписью «Опасно!», будет факультет биологических наук.</p>
   <p>— А как же яблони профессора Вейннобела? — спросила Фредерика, всё ещё под впечатлением от точных образов в приветственной лекции проректора (окна, широкие и узкие, взгляд наружу и взгляд внутрь, девушка в жёлтом платье под сенью яблонь, парадоксальная картина мира Макса Планка, которая формируется не посредством чувственного познания — зрения, слуха, осязания, — а при помощи приборов, которые трудно даже вообразить).</p>
   <p>— Мой яблоневый сад остаётся при мне! — ответил Кроу. — Мои знаменитые желтовато-коричневые «рассеты», «апельсины Эллисона», ренеты и лакстоны… Не знаю, где именно проректор задумал свои яблони. Конечно, у него в скором времени появится здесь свой коттедж, с садом. Но пока что он проживает у меня в гостевых покоях в западном крыле. Сегодня я устраиваю для него ужин в моей старенькой башенке. Надеюсь, вы все присоединитесь к нам на кофе, будут и другие напитки. Обязательно приходите!</p>
   <empty-line/>
   <p>Фредерика пришла и слушала разговоры о будущем, сплетни о новых кафедрах, грядущих битвах мнений. Рафаэля не было. Она всё-таки спросила Ходжкисса, ещё в театральной башне, и он ответил: «Ему не хватило духу… Я так и знал. Все его перемещения — из колледжа Святого Михаила в библиотеку да обратно. Идеальная жизнь, пугающая в своём однообразии».</p>
   <p>Не было и Стефани. К собственному немалому удивлению, она обнаружила, что ей очень страшно вот так выйти в люди, целый вечер светски беседовать в оранжерее Кроу. Ей теперь привычнее общество бормочущих себе под нос неприкаянных, скрипучие рассказы матери Дэниела о собственной жизни, болтовня Уильяма, лепет Мэри… Она бы удивилась, узнав, что Александр с сожалением заметил её отсутствие. В голове его пронеслось смутно и мимолётно: вот бы кому рассказать о Саймоне Винсенте Пуле; Стефани умна, рассудительна, умеет слушать, не выпячивает себя. Но её не было, зато была Фредерика. С ней он поговорил о Винсенте Ван Гоге.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>26</p>
    <p>История</p>
   </title>
   <p>Последний год Фредерики в Кембридже начался с Суэцкого кризиса; это вторжение внешнего мира в её жизнь оказалось не единственным, были и другие, но своим противовесом все они имели её, Фредерики, вылазки во внешний мир. Позднее этот прощальный год начал символически представляться ей в виде странной картинки: городишко К. — горстка белокаменных колледжей с прозеленями заповедных лужаек — плывёт среди топкой равнины, в никуда, под нахмуренным небом; вот такое же грозное небо нависло над Толедо на холсте Эль Греко или воззрилось на крохотного Ганнибала, переходящего Альпы, у Тёрнера (грандиозная битва света и тьмы). От кого-то она узнала, что на всём пространстве между этим низменным куском Англии и Сибирью нет ни единой возвышенности, поэтому сибирские ветра — через холодное Северное море — прилетают сюда беспрепятственно. В год Суэцкого кризиса, который был также и годом Венгерского восстания, внешний мир заявлял о себе не вялыми телеграфными сообщениями о том, что кто-то «выразил озабоченность», а живыми и страшными вестями о передвижениях войск, о потоплении судов, о количестве расстрелянных; у всех вдруг остро пробудились чувства национального самосознания, страха перед насилием, коллективной ответственности. Нельзя сказать, что предыдущие годы ничем подобным совсем не были отмечены, — просто Фредерика, равнодушная к политике, как и многие её современники, не ведала ни о волнениях в Восточном Берлине в пятьдесят третьем, ни о растущем возмущении в Польше. О Венгерском же восстании, так же как и о Суэцком кризисе, узнал буквально каждый. Людей поколения Фредерики (англичан нашего поколения) — Рафаэля Фабера и Мариуса Мочигембу, естественно, следует отсюда сразу же исключить — объединяет то, что мы, будучи детьми, в простодушном неведении миновали довольно бурный и отвратительный отрезок истории. Кого-то родители старались оградить от происходящих в мире зверств, другим посчитали нужным показать фотографии и документы из Берген-Бельзена и Освенцима, Хиросимы и Нагасаки — и, конечно, многие, увидев фото, испытали леденящий ужас перед самой человеческой природой. В сознании Фредерики, впрочем, эти ужасные картины слились с мрачными представлениями, почерпнутыми не из жизни, а из литературы, — в результате у неё сложилось убеждение, что человеческая природа в принципе, вообще злобна, опасна, коварна. В «Короле Лире» мелкая злость и довольно обычное дочернее возмущение причудами властного родителя развёрнуты до целой вселенной, где царит бездумная жестокость, где не осталось никаких надежд. Доблесть и отвага в «Орестее» Эсхила сочетаются со слепой страстью и ненавистью — в итоге всё это выливается в ужас, безграничный и неописуемый. Фронтовое окопное товарищество, воспетое Уилфредом Оуэном, в жизни обернулось кровавой пеной из лёгких, отнятыми конечностями. Я привожу здесь эти всем известные образы <emphasis>бесчеловечности</emphasis>, потому что задаюсь вопросом, что же они значили для Фредерики — полученные из вторых рук, но исключительно сильные и неоспоримые. На самом деле представления, которые в ней поселились после знакомства со всеми этими вещами, соседствовали с полуразочарованной, полубуржуазной бездумной уверенностью, что в людях — и в обществе, и в отдельном человеке — возобладают тяга к удобству (в духе Пруфрока<a l:href="#n_195" type="note">[195]</a>) и старый добрый, хоть и приевшийся, здравый смысл. (Я употребляю слово «буржуазный» в том смысле и с тем осудительным оттенком, какой Фредерика усвоила из «La Nausée».) Короче говоря, на самом деле бороться нужно было со скукой — скукой, самодовольством и глупым зубоскальством, — а не с безрассудством и жестокостью в мировом масштабе. «Скуку, ужас и славное величие мира» — вот что, по мнению Элиота, надлежало узреть<a l:href="#n_196" type="note">[196]</a>. И не случайно в стенах Кембриджа тогда широко обсуждался грех <emphasis>уныния</emphasis>; это выражение попало в бессчётное множество студенческих статей и прочей беллетристики, вместе с такими нечёткими понятиями, отражающими душевное самоедство студенчества, как «малодушие», «слабая повестка» (интересно, какой могла быть «сильная повестка» в те аполитичные времена?). Когда в декабре в университет нагрянули первые венгерские беженцы и привезли с собой вести об уличных боях, о советских танках, о том, как угас единственный смелый глас на радио, внешний мир, словно захватническая армия, вторгся в тихие кембриджские обители. Многих молодых венгров звали Аттила, были и девушки по имени Ильдико<a l:href="#n_197" type="note">[197]</a>, которые выглядели так, словно носились верхом по равнинам, продуваемым теми самыми сибирскими ветрами. (В географии Фредерика была не сильна.)</p>
   <p>Впервые в жизни Фредерика стала свидетельницей бурных общественных страстей. Друзья, зачастую неожиданно, принимали в Суэцком вопросе разные стороны: кто-то считал, что британцы — «ответственный» народ, который волнуется, что последствия «приведения к миру» могут оказаться жестокими; другие видели в «мерах», предпринятых Великобританией, попытку цинично и беспринципно вернуть былую имперскую славу. Оуэн Гриффитс, Тони Уотсон и Алан Мелвилл получили извещения о том, что в случае необходимости они могут быть повторно призваны в армию, — к чему отнеслись со смесью издёвки и тревоги. Другие, в том числе Фредди, заявили, что готовы поступить добровольцами. Можно было заключить, что поддержка или резкое осуждение действий правительства зависит от того, к какому классу человек принадлежит, — но не тут-то было. В чём заключается национальная честь? Какие шаги на международной арене экономически выгодны для страны, а какие нет? Следует ли терпеть в Англии некоторое количество иностранцев или лучше жить без них вовсе? Ответы на эти вопросы обнаруживали сшибку мнений в каждом из слоёв английского общества. В последующие годы Фредерика не раз задумывалась: как вообще вышло, что политика — запальчивые, принципиальные споры по любому поводу, разговоры о покушении на свободу, провозглашение чего-то делом жизни и смерти, дискуссии о финансировании Асуанской плотины, проблемы выживания государства Израиль, дебаты о будущем Венгрии как советского сателлита с однопартийной системой — оказалась в Великобритании непостижимо и неразделимо связана со <emphasis>стилем культуры</emphasis>. Даже её собственное мнение о событиях вокруг Суэцкого канала опиралось на стилистические предпочтения в не меньшей мере, чем на нравственные. Из «Путешествия в Индию» Э. М. Форстера ей давным-давно открылось, что Британская империя, хоть и умела быть справедливой в частном где-то на местах, в целом была бесчувственна, самонадеянна и несправедлива — в силу отсутствия воображения и умной генеральной линии. Знала она и о том, что у Первой мировой на одной чаше — идеалы, честь, доблесть, патриотизм, а на другой — жестокая действительность, шрапнельные обстрелы, грязь, гибель необстрелянных юнцов. Что бы мы ни думали о Киплинге сейчас, одно время считалось, что он неважнецкий писатель и поэт, мыслит ограниченно из-за своего английского шовинизма и мальчишеской бесшабашности. Спортивные поля Итона<a l:href="#n_198" type="note">[198]</a> полагалось не восхвалять, а осмеивать. (Фредерика ненавидела спорт.) При таких умонастроениях как было не счесть Великобританию и Францию, вмешавшихся в дела Египта, какими-то мальчишками-задирами? Фредерика разделяла это мнение. Люди постарше, исходя из других установок, считали полковника Насера, демагога и националиста, очередным Гитлером, который хочет поработить соседние страны. Тогда как Фредерика и иже с ней видели в нём смелого, одухотворённого бунтаря, восставшего против дутых политических авторитетов и «школьной» дисциплины, насаждаемой «в ваших же интересах».</p>
   <p>Но даже в ту пору (а с годами всё сильнее и сильнее) Фредерике претило принимать сторону безответственных критиканов и демагогов, подражавших Везунчику Джиму и «сердитому молодому» Джимми Портеру<a l:href="#n_199" type="note">[199]</a>; в этих литературных героях тоже была ребяческая отвага, но устремлённая к негодной цели. Они желали разрушить потомственные, «культурно-дутые» устои, власть «директора школы» и проделывали это — на страницах романов и на сцене — в духе весёлого подросткового скотства, при этом умудряясь с вполне мужской уже ловкостью отхватить покладистых директорских жён или дочек. (Не случайно некий польский политик сравнил бесплодные эскапады своих молодых и вроде бы неглупых сограждан, которым только такие штуки при их режиме и позволялись, — именно с проделками Везунчика Джима.) Столь странные попытки утвердить британскую мужественность не вызывали у Фредерики сочувствия.</p>
   <p>В Кембриджском союзе, куда не допускали женщин, состоялись чрезвычайные дебаты. На них пошёл Оуэн Гриффитс и, явив вдруг валлийскую ораторскую натуру, не произнёс, а скорее певуче прокричал прекрасно составленную речь: хватит размахивать изорванными имперскими флагами, есть проблемы куда большей важности — грязный воздух и отсутствие равных возможностей в образовании! Был там и Тони Уотсон и рассказывал потом Алану и Фредерике с восторгом: дебаты оказались и правда <emphasis>чрезвычайно</emphasis> бурными, члены союза, все до одного прошедшие армейскую службу, в своих полупальто, напоминавших шинели, начали обмениваться мнениями-выкриками, стремясь перехватить друг у друга инициативу, словно мяч в регби. Если не вслушиваться, это звучало как громкие приказы, при отсутствии младших по званию, которые могли бы их исполнять!.. В самом Ньюнэме, насколько поняла Фредерика, запретили страстную пропаганду каких бы то ни было идей, кроме разве что идей евангелического Кембриджского межуниверситетского христианского союза; его члены-фанатики бесстрашно обращались к незнакомым людям, когда те пили кофе в столовой после обеда. Разумеется, не возбранялось агитировать и серьёзным последователям идеи Ливиса: английский язык и английская литература, в силу исключительности, должны стать в центр университетского образования и тем самым обеспечить преемственность национальных форм жизни и культуры! И всё же Фредерике довелось узреть в Ньюнэме ожесточённый публичный спор (а по форме кричальный матч). Впоследствии — опять-таки ретроспективно — она поняла, что в тот день впервые в жизни стала свидетелем настоящей политической баталии. Две женщины в мантиях забрались на столы в Зале собраний колледжа, расположились лицом к лицу; теперь уже не вспомнить, из-за чего был сыр-бор, все эти вопли. В памяти застряли отдельные выражения: «святая наивность», «мания величия», «преступная безответственность», «ребяческий ура-патриотизм»; слова свистели как пули над головами жадно внимавшей, хоть и робкой, аудитории из девушек, у которых в голове, казалось бы, должны быть — да и были — только любовь и замужество, свивание гнёздышка и лишь потом, может быть, туманные «карьерные перспективы».</p>
   <p>Ещё у Фредерики состоялся короткий разговор с одной из изящных родственниц миляги Фредди — та вступила в комитет, члены которого за чаем в гостинице «Синий кабан» вершили будущее венгерских беженцев, как обеспечить их жильём. Девушка эта, по имени Белинда… (фамилию не припомнить), чья прекрасная кожа просвечивала, как фарфор, до этого ни разу не изъявляла желания говорить с Фредерикой, они обменялись лишь парой фраз за салатом на майском балу. А теперь Белинда испрашивала поддержки в своём начинании; невольно наклонясь вперёд от переизбытка чувств и слегка покраснев, она призналась:</p>
   <p>— Это занятие изменило мою жизнь, наполнило смыслом.</p>
   <p>В глазах у неё стояли слёзы. Фредерика была потрясена и тронута. Она привыкла видеть ровесников, пресыщенных жизнью; а Белинда раньше излучала слишком тугую уверенность в том, что нет ничего тоньше, самоценнее и жизненнее, чем вечеринки со смотром невест. Фредерике подумалось: как же мало мы знаем о людях; как легко принять перетянутый лающий гласный и улыбку, которая не освещает глаз, за самодовольство. Но всё же, если вспомнить Билла, Александра, Рафаэля Фабера, Дэниела Ортона, то есть людей, наделённых жизненной целью, покажется немного абсурдным, что кому-то для осознания смысла жизни требуются революции в Центральной Европе. Незадача самой Фредерики состояла в другом: у неё было слишком много целей, которые приходили друг с другом в противоречие.</p>
   <p>Сказать, что Суэцкий кризис или события в Венгрии в тот год произвели какие-то глубокие перемены во внутренней жизни Фредерики, было бы совершенно неверно. Её скорее волновало, как возникшее тогда между Кембриджем и внешним миром напряжение отразится на её внешней жизни и планах. К тому же она была влюблена в Фабера. И отодвинула от себя чрезвычайно многое — в том числе перестала играть на сцене, а также заводить беспорядочные связи — то ли из-за Рафаэля, то ли из страха забеременеть, а может, просто-напросто поняла, что причиняет людям (мужчинам) напрасные страдания?</p>
   <p>В будущем возможны были две гипотетические Фредерики: одна затворилась в университетской библиотеке, пишет что-то изящное и искусное о метафоре в религиозной литературе XVII века; другая — её она представляла себе более смутно — пребывает в Лондоне, пишет нечто совершенно другое: остроумные критические статьи для газет и журналов, может, даже новый городской роман вроде тех, что выходят из-под пера Айрис Мёрдок. Беда, однако, в том, думала она порой, что эти две Фредерики уживаются в ней слишком уж <emphasis>слиянно</emphasis>. Фредерика, которая пишет докторскую диссертацию, зачахла бы от скуки, погибла бы от духовных усилий, не живи в ней одновременно её неугомонная, порывистая мирская сущность; а мирская Фредерика без внутренних богатств и поисков была бы словно глянцевый, но пустой карапакс. В воображаемом, гипотетическом будущем обе её половинки могли бы сосуществовать, поэтому она предприняла шаги, направленные к благу обеих. Она подала заявление в докторантуру. И одновременно, по совету Алана Мелвилла, участвовала в конкурсе талантов журнала «Вог»; написала в январе 1957 года и представила автобиографию на восемьсот слов и две небольшие статьи.</p>
   <empty-line/>
   <p>Одна из статей была о её путешествии в Прованс: вангоговские пейзажи, соус айоли, игра в шары, мистраль, ничуть не изменившаяся с визита художника рыбацкая деревня Сент-Мари-де-ла-Мер, изваянная из дерева темнокожая служанка Сара Кали. (Фредерике понравилось и запомнилось ничем не подкреплённое мифическое отождествление служанки Сары с богиней Кали-разрушительницей.) Вторую статью она написала в форме списка «1956: Классно / Не-классно»; под «Классно» разместились Айрис Мёрдок, «В ожидании Годо», названия пронзительно-ярких расцветок туфель, новые голоса и мысли прибывших венгерских беженцев; под «Не-классно» — грубости в духе Джимми Портера, газетные заголовки о Суэцком кризисе, плиссированные юбки, которые мнутся, общественный спор о речи аристократии и среднего класса<a l:href="#n_200" type="note">[200]</a>.</p>
   <p>— Такое чувство, — сказала Фредерика Алану Мелвиллу, — что я пишу списки, как у Элиота в «Заметках к определению культуры», помнишь, там свёкла, английские борзые, музыка Элгара<a l:href="#n_201" type="note">[201]</a>, шинкованная капуста… Почему идея списков так притягивает?</p>
   <p>— Ну, у него-то список получился слабенький, он же американец, то есть иностранец, — ехидно проговорил Алан, шотландец-космополит. — И заметил он то, что прямо-таки бросается в глаза. Кстати, отварная капуста ничего не значит в культурном плане, это всего лишь отвратительная на вкус еда.</p>
   <p>— Так уж ничего и не значит? Разве капуста не сообщает, что англичанам в принципе не до вкуса?</p>
   <p>— Даже если учитывать, что у слова «вкус» здесь двоякий смысл, — сказал Алан, — разве это какая-то существенная характеристика? Для описания нашего национального характера лучше задаться парой вопросов. Почему мы, к примеру, терпеливо и кротко стоим в очереди на автобус, а на футбольных матчах горазды устраивать потасовки? Или почему мы думаем, что полиция состоит из гуманистов, я ведь из собственного загубленного детства знаю, что полицейские могут тебе и уши поотрывать, и выбить из тебя обратно твой завтрак, если он у тебя, конечно, имелся.</p>
   <empty-line/>
   <p>Она пришла посоветоваться с Рафаэлем Фабером по поводу докторской. Бумаги она подавала в ту же неделю, когда у него состоялся долгий и тягостный разговор с Винсентом Ходжкиссом об отношении к Израилю. Отношение Рафаэля к Израилю было сложным, двояким. С одной стороны, у него было ощущение, что он должен находиться там, вместе со своими чудом выжившими собратьями, бороться за дальнейшее выживание еврейского народа, с другой — его пугает вступление в слишком тесное национальное сообщество, — и, кажется, потребность остаться тут, где он сейчас, мыслить так, как он привык — как европеец, космополит, интеллектуал, — берёт в нём верх… Но разговор этот не относится к сюжету нашего романа, Фредерике не ведомо было ни его содержание, ни то, что он вообще состоялся. Не знала она и историю Израиля, все её безобразия и триумфы; в Блесфордской женской школе увлечённый преподаватель Священного Писания дал им лишь скудную выжимку библейских событий и схематичную карту этих совершенно беззащитных (в военном плане) земель.</p>
   <empty-line/>
   <p>О конкурсе в журнале «Вог» Фредерика Рафаэлю не сообщила. Она была уверена, что его мнение об этом никчёмном жизненном направлении будет вполне определённое и ханжеское. «Ханжеское», а не «пуританское», потому что Рафаэль еврей. Ещё ей в голову пришло слово «щепетильное», но оно было явно слабоватым.</p>
   <empty-line/>
   <p>Как и многие другие исследования того времени, гипотетическая диссертация Фредерики имела отправной точкой взгляды Т. С. Элиота, в данном случае — его мысль о пресловутой «диссоциации», разрыве единства мысли и чувства. Диссоциация, утверждал Элиот, приключилась в период между Шекспиром и Донном, которые ощущали свою мысль так же непосредственно, как запах розы, и Мильтоном, который такой способностью уже не обладал. В 1956 году не принимать этот «перелом» в поэзии было всё равно что не верить в идею ледниковых периодов или вкушения запретного плода. Или всё равно что отрицать фрейдовское бессознательное (пусть даже кто-то вроде Билла воспитал в тебе привычку проявлять ко всему скептицизм, чутко и упрямо сомневаться в любых утверждениях). Столь крепко укоренилась вера в этот разлад между словами и вещами, что практически невозможно было <emphasis>не</emphasis> считать, что в этом смысле поэзия Шекспира качественно отличается от поэзии Китса, или читать Теннисона без задней мысли, что до Джона Донна ему далеко. Читая Донна, Фредерика вновь и вновь, по-настоящему, непосредственно и остро <emphasis>ощущала</emphasis> каждую мысль — с Теннисоном такого не случалось. (По моему опыту, сейчас у студентов всё иначе: творения Донна для них — зашифрованные тексты, философия желания, вымысла; перед их умственным взором не рисуются ни браслет волос на костяном запястье<a l:href="#n_202" type="note">[202]</a>, ни яркий воздух, одевающий ангелов<a l:href="#n_203" type="note">[203]</a>, ни золото, отбитое в тончайшую сусаль<a l:href="#n_204" type="note">[204]</a>; их сердце не бьётся чаще при мысли о солнце, подглядывающем в опочивальню любимой<a l:href="#n_205" type="note">[205]</a>, или о звезде, заточённой в склепе<a l:href="#n_206" type="note">[206]</a>.)</p>
   <p>И всё же, сказала Фредерика Рафаэлю, сидя рядом с ним на диване, омытая чистым, влажным кембриджским светом, она не уверена, что Элиот прав. Особенно в том, что касается Мильтона. В наш век его произвели прямо-таки в злодеи, но раньше-то считали главным мастером. Против него все ополчились, люди не знают меры, когда начинают кого-то или что-то рьяно отвергать.</p>
   <empty-line/>
   <p>Держа в своих изящных руках бланк с обоснованием темы, заполненный и сложенный Фредерикой, Рафаэль разгладил тонкими пальцами сгибы. Это слишком широкая тема, сказал он. Как она её сузит?</p>
   <empty-line/>
   <p>Есть два вида метафоры, отвечала Фредерика. Первая строится на сходстве двух чувственно воспринимаемых предметов — как камень на солнце у Вордсворта сравнивается с чудесным морским зверем<a l:href="#n_207" type="note">[207]</a>. Метафора второго вида основана на уподоблении отвлечённого представления — чувственно воспринимаемому: человек, много страдавший, подобен затупившемуся ножу<a l:href="#n_208" type="note">[208]</a>, влюблённые души сродни двум ножкам циркуля<a l:href="#n_209" type="note">[209]</a>, неисполнимое желание — частица праха, простёртая из рая в ад<a l:href="#n_210" type="note">[210]</a>. У поэтов-метафизиков XVII века были сложности с этим вторым видом метафоры, ведь чувственный мир считался миром падшим, и вот, чтобы описать добродетель и рай, приходилось создавать метафорические сравнения с чем-то сладким или светлым, каким бы двоедушным это ни казалось. Где-то здесь и кроется истинное различие между новыми метафорами Мильтона и ветхими метафорами Марвелла. Потом остаётся ещё вопрос с метафорами Боговоплощения: «безмерность в лоне дорогом Твоём»<a l:href="#n_211" type="note">[211]</a> у Донна. Или в «Возвращённом рае» Мильтона, где Христос — <emphasis>персонаж</emphasis> и где, как она начала предполагать, весь мир произведения воздвигнут на одном огромном образе — безграничного всепонимания, запертого в границах бренной плоти. С мильтоновским Христом разлад между чувством и мыслью преодолевается, нет больше никакой диссоциации! Возможно. Ей предстоит это выяснить.</p>
   <p>Рафаэль строго заметил, что она говорит о работе невообразимой научной сложности, работе всей жизни, к тому же со времени окончания войны докторской степени удостоились авторы только девяти работ по английской словесности. Фредерика отвечала, правда немного лукавя: она и хочет, чтобы это была работа всей жизни, как у Рафаэля, и ведь когда-то должна же быть десятая? Ещё она добавила: она надеется, что Рафаэль согласится руководить её диссертацией.</p>
   <p>— Вряд ли, — ответил Рафаэль.</p>
   <p>Он поднялся и встал у камина, заложив руки за спину, и улыбнулся, глядя на неё сверху вниз. Он имел привычку улыбаться своим мыслям, когда готовился говорить резко. Улыбался он тогда не смущённо, а смело, как человек, который знает, что сейчас метнёт дротик точно в цель. Фредерика про себя называла эту улыбку ангельской, отчасти потому, что похожее выражение на лице у святого Михаила, который прижимает к земле дьявола на площади Сен-Мишель в Париже.</p>
   <p>— Почему ж нет? — спросила она.</p>
   <p>— Во-первых, это не моя специализация и не мой период. Тебе нужен теолог.</p>
   <p>— От тебя я узнала больше, чем от всех других преподавателей, вместе взятых.</p>
   <p>— Вполне возможно. Но от этого тема не становится ко мне ближе. Во-вторых, мы не сойдёмся характерами.</p>
   <p>— Неправда! Почему?</p>
   <p>— Ты очень своенравная девушка. Ты тяжело будешь принимать и моё руководство, и советы по тексту. Я предпочитаю руководить докторскими работами очень точно и очень конкретно. У англичан в чести филологическая любительщина, им лишь бы пробарахтаться из начала в конец. Хорошие работы можно по пальцам пересчитать.</p>
   <p>— Мне как раз и нужно, чтоб мной управляли.</p>
   <p>Рафаэль снова улыбнулся:</p>
   <p>— Ты не знаешь, что такое узда.</p>
   <p>— Но я считаю тебя мудрым и талантливым. У такого человека поучиться не грех.</p>
   <p>— Ты ко мне относишься слишком неравнодушно. А я не желаю испытывать никаких <emphasis>наложений</emphasis>, не поддающихся анализу.</p>
   <p>Слово это, «наложение», больно кольнуло Фредерику. Она лихорадочно думала, как бы получше ответить. «Ничего, я умею держаться отдельно…» — ответ слабый. А если заявить, что, наоборот, чувство тут ни при чём, что для неё главное — наука, это может быть расценено как своенравие. Слово «своенравный», «своенравие» — Рафаэлевы словечки, в его устах они всегда звучали неодобрительно, причём нередко в случаях весьма неожиданных, когда кто-нибудь просто спокойно делал выбор, на который имел полное право. Ей вспомнилось, как одна знакомая сказала: «Разумеется, женщины постоянно навязываются к Рафаэлю со своими недалёкими идейками». А она ведь и сама пять минут назад протянула ему бланк с обоснованием темы с таким бойким фамильярным видом, будто того и гляди разляжется у него на диване с голыми ногами, или будто только что вплыла к нему в комнату, как киношная продавщица сигарет с подносом на ремешке, что ловко пропущен между торчащей пышной грудью и оттопыренной попой. Рафаэль поправил воротник пиджака.</p>
   <p>— В-третьих, а может, с этого надо было начинать, эта тема мне… внушает отвращение.</p>
   <p>— Почему?!</p>
   <p>— Я еврей. Еврей, которого воспитали так, что Мильтон мне и дорог и неприятен. Английскому меня учил лютеранский теолог, который считал религиозные взгляды Мильтона вполне приемлемыми, а его поэзию — могучей; он заставлял меня учить наизусть огромные отрывки, а я был ещё слишком мал, чтобы понимать смысл. И всё же, отчасти, я уважаю Мильтона за его замысел, честолюбивый замах. Как говорил Малларме, <emphasis>tout existe pour aboutir à un livre</emphasis><a l:href="#n_212" type="note">[212]</a>. У Мильтона хватило дерзости попытаться переписать саму <emphasis>изначальную</emphasis> Книгу. Но при этом — вышло так тяжеловесно, так помпезно и нелепо. Всё, что следовало оставить таинственным и отвлечённым, например что касается Бога и ангельских чинов, он сделал ужасно конкретным и упрощённым.</p>
   <p>— А я думала… он, наоборот, двигался от конкретики к отвлечённости! «Возвращённый рай» разительно отличается от более раннего «Комоса». От мира, который переполнен <emphasis>вещами</emphasis>, Мильтон пришёл к пустыне — аскетизму образов.</p>
   <p>— Ну ещё бы. Ведь он знал отменно: не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и так далее<a l:href="#n_213" type="note">[213]</a>. Пуритане были иконоборцами, они уничтожали прекрасные иконы, которые ранняя Церковь собрала в изобилии, — изображения дев, святых и ангелов. Но, как мне видится, христианство само по себе — это одно сплошное бесцеремонное сотворение кумира. Боговоплощение кажется мне абсурдом. Да, ты и впрямь кое-что важное и интересное ухватила — невероятно трудно создать метафору вочеловеченного Христа как <emphasis>персонажа</emphasis>. Но уж позволь мне… отнестись здесь с некоторой опаской. По мне, так это и есть самый главный кумир…</p>
   <p>Вдруг всё встало для неё на свои места: из-за второй заповеди — не сотвори кумира! — он не сотворяет персонажей, не называет их именами. Из-за страха перед конкретным образом он одержим ускользающим цветком-идеей Малларме!</p>
   <p>— Но я же никогда, ни на мгновение, не <emphasis>верила</emphasis> дословно…</p>
   <p>— Все равно это твоё наследие, христианство, тебе и решать — принимать его или нет. Я-то тут при чём?..</p>
   <p>Он заговорил о себе. Их разговоры — те, что складывались, — порою так и происходили. Сперва резко выразит несогласие, потом обмолвится невзначай о чём-то личном — буквально пара слов, с безопасного расстояния. Потом слегка приоткроет к себе дверцу. Он ненавидел, как ей казалось, прямые личные вопросы. (Правда, после интервью она и не осмеливалась их задавать.) Но время от времени он делился с ней кусочками своей жизни, которые она бережно прятала в копилку, в точности запоминала. Как-то однажды он ездил на праздники в Уэльс. Его сёстры читают всё, что он пишет, до единого слова. В детстве он боялся темноты и неоткрытых бутылок. Возможно, это было как-то связано с джиннами (или духами места, в римской мифологии). Сказал так, или это она сама присочинила, про мифологию? Ещё он работает — пишет — с рассвета до десяти утра. Он терпеть не может Джордж Элиот. И сидр «Мерридаун». Перед нею были кусочки складной картинки… или не сшитые пока лоскутки домашнего одеяла: живые, милые, причудливые, в завитках и узорчиках, не совсем понятные, прихотливо разбросанные. Но ведь есть и другой Рафаэль, царящий в пространстве своих лекций о Малларме, пространстве красочном и сияющем, сложном, дерзко-пышном — и упорядоченном. Что же есть человек? Были ещё образы прикорневой поросли фикуса-баньяна из «Неисследованных краёв», которые его в какой-то степени обнажали; в краснушном бреду они вдруг коварно предстали перед ней в виде разнообразных мужских органов у <emphasis>юношей в цвету</emphasis> на воображаемом, в опояску стен комнаты, бумажном фризе. Так что же есть человек? Как нам это узнать?</p>
   <p>— Ты мог бы научить меня, как истолковывать религиозное учение.</p>
   <p>— Разве я могу передать моё понимание? Это должно быть в крови.</p>
   <p>— Но мы же можем просто <emphasis>говорить</emphasis> о метафоре как два образованных человека. Мы ведь живём в одном мире.</p>
   <p>Он улыбнулся немного благосклоннее:</p>
   <p>— Конечно, мы можем говорить о метафорах. Мы и говорим.</p>
   <p>— В Ветхом Завете есть метафоры, которые относятся к моей теме. Песнь песней.</p>
   <p>— Ах вот как… — сказал Рафаэль.</p>
   <p>— Тебе не нравится, — храбро начала Фредерика, — сотворять для вещей образ, давать имена вымышленным людям… Тебя отталкивает идея Боговоплощения… Но… эти метафоры в Песне песней такие конкретные!</p>
   <p>— О да, — сказал Рафаэль. — Живот твой — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твоё — ворох пшеницы, обставленный лилиями; два сосца твои, как два козлёнка, двойни серны<a l:href="#n_214" type="note">[214]</a>. Скорее сравнения, чем метафоры.</p>
   <p>Голос его, зачитывая по памяти строки, звенел чисто, ясно, музыкально; ничего педантического в этой манере, лишь щепетильность да лёгкая отчуждённость. На лице, однако, всё ещё поигрывала «ангельская» улыбка.</p>
   <p>— Или вот описан мужчина, — продолжал он. — Руки его — золотые кругляки, усаженные топазами; живот его — как изваяние из слоновой кости, обложенное сапфирами. Голени его — мраморные столбы, поставленные на золотых подножиях; вид его подобен Ливану, величествен, как кедры<a l:href="#n_215" type="note">[215]</a>.</p>
   <p>Как чужды, подумала Фредерика испуганно, как чужды нам в своём чеканном великолепии эти сравнения. От «браслета волос на костяном запястье» мурашки бежали у неё по коже; странным холодком протянуло между лопаток и теперь — от этого незнакомого и потому опасного словесного чародейства.</p>
   <p>— Мне нравятся простые строки между этими яркими конкретными сравнениями, — сказала она. — Как прекрасны ноги твои в сандалиях<a l:href="#n_216" type="note">[216]</a>. И — большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её. Если бы кто давал всё богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением<a l:href="#n_217" type="note">[217]</a>. Рафаэль… неужели это стихи тоже о Боге? Я всегда думала, что это о любви плотской, но теперь мне кажется…</p>
   <p>— Ну конечно это о Боге! О невообразимой любви и радости за гранью человеческого восприятия. Этот текст неминуемо окажется в центре твоей диссертации.</p>
   <p>Его слова повисли в воздухе; живот-изваяние из слоновой кости абсурдно и пугающе засиял среди пенисных кущ, под сенью юношей. Изнемогаю от любви?<a l:href="#n_218" type="note">[218]</a> — думала Фредерика, и в то же время: среди всех этих минералов, всего этого животного изобилия и умножения (ну надо же: зубы как овцы, выходящие из купальни, у каждой по паре ягнят<a l:href="#n_219" type="note">[219]</a>) — уже и невозможно вообразить что-то на собственный манер! Она посмотрела на Рафаэля и рассмеялась.</p>
   <p>— Для моего восприятия это слишком чужестранно, слишком чувственно и притом, одновременно, слишком <emphasis>холодно</emphasis>, — призналась она.</p>
   <p>— Для моего тоже, — согласился он, будто бы с грустью. — Мне больше нравятся смутные отголоски этих образов в видениях и миражах Малларме…</p>
   <p>— Рафаэль, я… Я не пытаюсь навязываться… Я просто хочу…</p>
   <p>— О, я знаю. — Он направился к ней, осиянный золотом и слоновой костью, среди мирровых пучков и цветников ароматных<a l:href="#n_220" type="note">[220]</a>, в нежном, юном шёлковом облачке… Худой, темноволосый, в очень чистом, мягко сияющем вельветовом пиджаке. Подошёл и положил руку ей на плечо. — Я знаю. Ты просто хочешь <emphasis>всё</emphasis>! Ты бесподобная девушка, Фредерика.</p>
   <p>— Но ты будешь хотя бы просто <emphasis>разговаривать</emphasis> со мной о диссертации?</p>
   <p>Тень озабоченности вдруг пропала с его лица.</p>
   <p>— Почему бы и нет? — сказал он почти весело. — Вряд ли мне удастся от тебя отвертеться. Будем сидеть рядышком год за годом, в уютном молчании, в читальном зале Андерсона, время от времени заведём спор на богословские или эстетические темы…</p>
   <p>— Ты всегда можешь меня прогнать, если станет со мной скучно.</p>
   <p>— Ну, такого не может случиться. — Рафаэль легонько коснулся губами её лба. — Что-что, а скучно с тобой не бывает. Но учти, я существо очень пугливое. За границами моей крохотной естественной среды.</p>
   <p>— Я хочу быть её частью.</p>
   <p>— А разве ты уже не её часть? Сидишь у меня на диване, попиваешь моё вино, обсуждаешь со мной мои мысли. Выпей ещё бокальчик, а потом беги, нам обоим нужно поработать.</p>
   <empty-line/>
   <p>Найджел Ривер ворвался к ней, как венгерские всадники; плечи его почти зримо одевал воздух внешнего мира: не плащ-невидимка, а плащ-видимка! В день, когда он явился, Фредерика была прикована к постели. Она лежала под грудой одеял, свернувшись калачиком от известной напасти; сверху на ней был синий с бирюзовым отливом свитер, а ниже пояса — только трусы с прокладкой. Полоса злой боли, словно ножиком полоснули — по низу живота, по лобковой кости, а ещё нестерпимее хватает поясницу и тут же крутит спазмом в голове. В комнате царил кавардак: на стульях, на полу, на столе — опальные предметы одежды, раскрытые книжки, немытая посуда. Она пыталась читать — Пруста, Расина и Платона вперемежку, — вереницы слов цеплялись за накатывающие волны боли, будто полоски липучки за ответную, пришитую к простыне часть. Из прежнего опыта Фредерика знала, что в этих обстоятельствах сосредоточиться можно, но как бы вспышками. Абзацы трёх книг сейчас начали переплетаться непостижимо удачным образом: вот мадам Берма играет Федру на фоне сине-зелёных морских декораций<a l:href="#n_221" type="note">[221]</a>, и тут же сама Федра у Расина произносит речи о солнечном, жгучем огне в своей крови, об опостылевшем вдруг настоящем свете за шторами, и тут же раздаётся голос Сократа — платоновский миф о пещере, где тоже есть огонь, светит узникам в спины! И внизу живота у неё полыхает огонь, кровь там бурлит, закипает, вырывается наружу горячими сгустками. Над столом в окне раскачивались, кружились на невидимых ниточках стилизованные геометрические рыбки, изделие и подарок Мариуса Мочигембы…</p>
   <p>Найджел постучался, и вошёл, и сказал:</p>
   <p>— Эге, да у тебя тут как в теплице!</p>
   <p>— Мне нездоровится. Когда мне плохо, мне нравится жариться, так комфортнее. Я тебя не ждала.</p>
   <p>— Естественно. Я же был в Танжере. Вот вернулся, решил тебя повидать. Подумал, вдруг ты случайно на месте.</p>
   <p>— Я должна была пойти на встречу с куратором. Но я чувствую себя <emphasis>отвратительно</emphasis>. Ты застал меня только потому, что я умираю.</p>
   <p>— От чего же?</p>
   <p>— От месячных, — ответила Фредерика, всегда верившая, что надо называть вещи своими именами.</p>
   <p>— Ну, это штука естественная, не должно болеть.</p>
   <p>— Тебе-то откуда знать? Иногда болит, иногда — нет. В этот раз — адски.</p>
   <p>— Где? — спросил Найджел, направляясь к ней через комнату.</p>
   <p>На нём было длинное, солидное пальто из верблюжьей шерсти, в Кембридже таких не носили; на мгновение ей в этом наряде почудилось что-то пошловатое, хотя вещь дорогая и без вычур. Фредерика была в замешательстве. Какому-нибудь Алану, или Тони, или Мариусу, или даже Хью Роузу она бы предложила сесть рядом и поутешать её, или велела бы им не смущаться, сварить себе кофе, или просто идти на все четыре стороны. Но с Найджелом Ривером она была недостаточно знакома и никак не могла взять в толк его намерений. Уже к третьему году пребывания в Кембридже она стала догадываться, что жить воображаемыми чувствами умеют не только женщины. Мужчины тоже мечтают и, более того, готовы уверовать, что с кем-то у них особые отношения, взаимопонимание, душевно-интеллектуальное родство, уверовать на достаточно хрупких основаниях, например лишь оттого, что кто-то оказался рядом в минуту откровенности. Детский обмен записками на лекции о Малларме — влюблённость готова. Если же ты с кем-то на прощание поцеловалась, по доброте и под хмельком, в благодарность за проводы из гостей, то могут последовать ещё более смелые выводы. Но вот как функционируют такие мужчины, как Найджел Ривер, она не знала. Это была новая для неё категория. Вероятно, подобные молодые люди в изобилии водятся в тех местах, о которых она не ведает или имеет смутное представление, в графствах, окружающих Лондон, или в центральных английских графствах; их немало, быть может, в армейских штабах, в лондонском Сити… Но все её нынешние знакомцы были кембриджские мужчины; кто-то из них чувствовал себя в университетской жизни как рыба в воде, кто-то едва для неё годился — но все носили её отпечаток.</p>
   <p>— Где больно? — невозмутимо переспросил он, подходя ближе.</p>
   <p>— Везде. Внизу — весь живот, а ещё вся спина вместе с шеей прямо до головы. Ужасно себя чувствую. На твоём месте я б лучше поехала домой.</p>
   <p>— Ну уж нет, я в такую даль приехал, чтоб тебя повидать. Я много разной боли могу вылечить. У меня хорошие руки. Давай попробую.</p>
   <p>Он снял пальто и бережно повесил на крючок на двери. Под пальто у него была красная водолазка и чёрные коверкотовые брюки с мелкой светлой крапинкой. Он был широкоплеч, плотен, мускулист.</p>
   <p>— Ну, давай? — Он протянул руки вперёд.</p>
   <p>— Нет!</p>
   <p>Она боялась. Не хотела, чтобы он приближался — к сладкому запаху крови, к смятым простыням, растрёпанным волосам, потной подушке. Она чувствовала себя русалкой, в своём полуодетом виде, это жаркое одеяло — как хвост, из которого могут выпростаться холодные голые ноги.</p>
   <p>— Говорю же, нет, — ещё раз повторила она.</p>
   <p>Он лишь улыбнулся, но не остановился. Улыбка была сумрачной, неширокой и чуть надменной, словно слово «нет» — не в счёт, могла б не трудиться его произносить. Он осторожно, ничего не сдвинув, переступил через её завалы, убрал Пруста и Расина с подушки, присел у её плеча.</p>
   <p>— Перевернись-ка на живот.</p>
   <p>— Зачем?..</p>
   <p>— Ну давай. Будь умницей.</p>
   <p>Сказал, как будто она лошадь или овца, которая вот-вот оягнится. Она перевернулась. Кровь стукнула в виски. На мгновение прикрыла глаза. Найджел сложил руки вместе, потом, не разделяя запястий, развёл ладони в стороны — и чутко прильнул пальцами к её лопаткам, как какой-нибудь древний водоискатель.</p>
   <p>— Не зажимайся так. Ну у тебя тут и узел! А ты ещё сильнее напрягаешь. Дай мне его разгладить. Расслабься.</p>
   <p>У него и впрямь были хорошие руки. Фредерике в жизни не делали такой массаж. Он будто собрал всю сложную мышечную и нервную ткань с её узких плеч, размял, разгладил пальцами да и поместил обратно в неведомые тёплые футлярчики — всё снова благополучно соединилось друг с другом, в плечах сделалось мягко, благодатно, тепло.</p>
   <p>— Неужели ты читаешь все эти книжки одновременно? — спросил он.</p>
   <p>— Конечно. У меня через несколько месяцев экзамен на степень бакалавра с отличием. Я почти уже приготовилась. Сдам как надо.</p>
   <p>— А что потом?</p>
   <p>Тёплое равномерное трение его пальцев о кожу, теперь шейные позвонки. В голову пришёл, машинально, самый ожидаемый ответ, и тогда она задумалась — хочется ли ей этого? Она закрыла глаза.</p>
   <p>— Не знаю. Иногда думаю, что останусь здесь. Напишу докторскую. Тему уже выбрала. Подала документы. А ещё послала несколько статей в журнал «Вог», там конкурс проводят. Но это просто так, из интереса.</p>
   <p>— Ну а в итоге ты чего хочешь?</p>
   <p>— Не знаю, — ответила она. Никак не выговаривался тот ответ — «замуж»; не хотелось (а может, скорее, не получалось) вообразить себе без замужества убедительное будущее… — Ты просто чудеса творишь. Я даже не знала, что такое возможно…</p>
   <p>— Что именно?</p>
   <p>— Вот так вот избавиться от боли.</p>
   <p>— Надо бы пройти и пониже лопаток, весь позвоночник.</p>
   <p>— Ну нет.</p>
   <p>— Собственно, почему?</p>
   <p>— Нет, и всё тут.</p>
   <p>— А может быть, да?</p>
   <p>— Там всё потное. К тому же я не одета. Мне…</p>
   <p>— Можно подумать, я ни разу не видел женщин. Меня интересует только твоя <emphasis>спина</emphasis>. В данном случае. Я многому научился у одного знакомого коновала. Он лошадке, бывало, проработает весь хребет, и делается это… примерно следующим образом… — Говоря так, Найджел аккуратно завернул простыню вниз. — Осторожно расслабляем все позвонки, а потом ребром ладони… — он взмахнул рукой в воздухе, показывая движение, но её спины не касаясь, — вот так постукнем… и глядишь, старая кобылка аж вздохнёт от облегчения. Щёлк, щёлк, все позвоночки-то и вправились. Давай, пока я не передумал!</p>
   <p>— Я потная.</p>
   <p>— Это не беда.</p>
   <p>Он принялся за дело. Фредерика расслабилась, молчала. Ей чудилось, она источает жар — кожей, плотью, косточками.</p>
   <p>Найджел сказал:</p>
   <p>— Я бы на твоём месте здесь не оставался. Сколько учиться-то можно? Чего ты желаешь вообще от жизни? Тебе же, наверное, захочется замуж.</p>
   <p>— Не знаю.</p>
   <p>— Странно будет, если не захочется.</p>
   <p>— Это моё дело. Может, за преподавателя выйду и останусь здесь.</p>
   <p>— А как же настоящая жизнь?</p>
   <p>— Эта тоже настоящая. Не менее настоящая, чем везде.</p>
   <p>Руки у него уже сделались горячими и сухими. Он снова заговорил:</p>
   <p>— Я был в Танжере у дяди. Он знал, что надвигается этот конфликт вокруг Суэцкого канала, — у него есть друзья в Израиле, а ещё в Иране, Омане, Египте. И обстряпал всё по-умному — зная, что Насер закроет Суэцкий канал. Успел продать целую флотилию мелких торговых судёнышек, которые ходили у него на подхвате в Персидском заливе. Да и на фондовой бирже куш сорвал. Он у нас почти как старый пират, дядя Хьюберт. Живёт в Танжере в роскоши. Отец сделал его распорядителем наших денег, и сестёр и моих, и он о нас заботится, на свой особый и забавный лад. Но дом — мой. Мне нужна будет жена, чтоб занималась этим домом.</p>
   <p>— А может, ей не захочется за тебя выходить ради твоего дома.</p>
   <p>— Жениться я буду не ради дома. А ради себя. Я знаю, чего хочу.</p>
   <p>— И чего же? — лениво спросила она, убаюканная и <emphasis>расправленная</emphasis>; вся тросточка острых позвонков сделалась гибкая и живая.</p>
   <p>— Я хочу женщину, которая была бы — самое главное — <emphasis>не скучной</emphasis>. Конечно, ещё она должна быть привлекательной, и ласковой, и доброй, но таких много. Просто многие из них при этом <emphasis>скучные</emphasis>.</p>
   <p>— Может, им просто скучно с тобой?</p>
   <p>— Возможно. Но не в этом суть. Ты-то как раз и не поймёшь, о чём я толкую. Тебе ж никогда не бывает скучно, и другим людям не скучно с тобой. По-моему, ты бы везде нашла себе дело по душе. Я прав?</p>
   <p>Да, везде. Но не в Блесфорде.</p>
   <p>— Конечно нашла бы. Из принципа.</p>
   <p>— Так я и думал.</p>
   <empty-line/>
   <p>Она хотела сказать: не выйду за тебя, за тебя и твой дом, даже не надейся. Но он и не делал ей предложения, лишь говорил — гадательно — о том, что скука — не про неё; значит и думает об этом гадательно. Замуж он её не зовёт. И кстати, даже не объяснил ни почему запропал надолго, ни почему явился в такой уверенности, что его рады будут видеть.</p>
   <p>— Ну вот, теперь тебе лучше, — сказал он ей, и она кротко согласилась, ведь и впрямь лучше.</p>
   <p>Он предложил ей всё-таки встать и поехать с ним прокатиться куда-нибудь, подальше от Кембриджа. И на это она согласилась — в основном из-за машины, стремительно летящей, из-за возможности пересечь невидимый рубеж между внутренним садом и внешним миром. Благодаря своей невзгоде она чувствовала себя от Найджела в безопасности, хотя и в близости — жар его кончиков пальцев, казалось, ещё не остыл.</p>
   <empty-line/>
   <p>Они снова отправились в Или, в поездку по тому самому настоящему миру, который в здешней своей части состоял из сетки узких прямых дорог, прокинувшихся по насыпям, вдоль же насыпей была взрытая болотистая чёрная-пречёрная земля да дренажные канавы с их тёмным блеском воды. Реальность эта была тонкой и непотревоженной, одна и та же из деревни в деревню — везде обнищавшие домики у железнодорожных переездов, с общей бетонной дорогой, которая как заброшенная взлётная полоса. Эти деревеньки носили названия вроде «Ивовый лог», то есть имя у них живописнее и зеленее, чем все эти окрестности.</p>
   <p>Когда вдалеке показалась возвышенность Или, Найджел вдруг заговорил о Хереварде (до этого в основном молчал).</p>
   <p>— Здесь всё кажется меньше, чем я себе представлял в детстве, когда читал «Хереварда Бдительного»<a l:href="#n_222" type="note">[222]</a>. Знаешь, я прямо жил этой книгой. Потрясающая вещь. Херевард, воин-берсерк. Сокрушитель черепов. Морской пират, лесной разбойник.</p>
   <p>Он остановил машину. Уже почти стемнело; они смотрели вперёд на серую дорогу, на коричневую насыпь, поросшую папоротником и ежевикой, на таинственную чёрную воду. Она подумала, что, наверное, сейчас он попробует её поцеловать, но он сказал:</p>
   <p>— Смотри.</p>
   <p>Круглая и мягкая, грузная на вид, но лёгкая в бесшумном лёте, крупная белая птица медленно поднялась откуда-то в воздух и перевалила через насыпь.</p>
   <p>— Это ещё не всё, — заверил Найджел.</p>
   <p>Послышался сипловатый низкий звук, затем сдавленный дребезжащий крик, и вторая птица, которая на фоне меркнущего неба показалась уже кремовой, уплыла вслед за первой.</p>
   <p>— Амбарные совы, они же сипухи, — сказал Найджел. — Мне нравятся их короткие толстые кургузые хвосты и как они вертят своей большой головой, будто кривляются. Гилберт Уайт<a l:href="#n_223" type="note">[223]</a> описывает, какие у них на крыльях мягкие и гибкие перья — это чтоб сопротивление воздуха было меньше, когда они пикируют на добычу. Вот он-то точно отличный писатель! Я читал его книги в нашей домашней библиотеке. Ещё хорошо пишет священник Килверт, да Уильям Генри Хадсон<a l:href="#n_224" type="note">[224]</a>. Вот в таких книгах, на мой взгляд, есть смысл. Благодаря им лучше узнаёшь мир. Читала Хадсона?</p>
   <p>— Нет.</p>
   <p>— А зря, почитай. Слушай, я знаю первоклассную гостиницу в Хантингдоне. Поужинаешь там со мной?</p>
   <p>— Неплохая мысль.</p>
   <p>— У них прекрасная запечённая утка, не жирная, с хрустящей корочкой. И пирог с олениной. Если ты, конечно, голодная.</p>
   <p>— Вообще-то, я должна быть вечером у кого-то на дне рождения в колледже Гонвилл-энд-Киз<a l:href="#n_225" type="note">[225]</a>.</p>
   <p>— Но тебе ж было плохо. Если б я тебя не исцелил, ты бы никуда не смогла двинуться.</p>
   <p>— Тоже верно.</p>
   <p>Гостиница и впрямь была хороша. Отведав на ужин вкусных английских блюд, потягивая бренди у пылающего камина в зале, где стены отделаны панелями старинного дерева, Фредерика почувствовала расположение к Найджелу Риверу. Он подарил ей день во внешнем мире, поправил спину, показал занятных сов и напомнил о том, как читались любимые книги в детстве. Ей живо представился задумчивый, сосредоточенный мальчик: вот он входит в библиотеку с такими же стенами в дубовых панелях, берёт книжку, садится на широкий сидячий подоконник, смотрит на просторную лужайку, на древний ров за ней. Потаённый в себе, молчаливый мальчик с живым воображением…</p>
   <p>— Какая книга была у тебя любимая? — спросила она. — В твоей домашней библиотеке.</p>
   <p>— Ты надо мной смеёшься?</p>
   <p>— Нет, с чего ты взял?</p>
   <p>— У тебя снисходительный, <emphasis>добренький</emphasis> тон. Я этого не люблю.</p>
   <p>— Тебе показалось. Я просто вспомнила, как сама читала в детстве про Ланселота, а ещё «Пака с холмов» Киплинга, «Сказания Асгарда»…</p>
   <p>— А Толкина читала? — спросил Найджел. — Толкин гений. На мой взгляд.</p>
   <p>Толкина Фредерика не читала. Рафаэль как-то обмолвился, что это «никудышный прозаик»; Тони Уотсон считал, что взгляды этого писателя на развитие общества сводятся к упрощённым представлениям о добре и зле, в духе вагнеровских «Нибелунгов», а ещё там присутствует деление на господствующие и низшие расы, изображается в идеализированном виде английская сельская старина, радостные, выдуманные крестьяне. Найджел Ривер откинулся в кресле — на смуглом лице его заплясали огненные блики очага — и сказал, что, по его мнению, книги Толкина живые, как «Пак», потому что в них — настоящие сюжеты, о добре и зле, сражения на фоне величественной природы, никаких машин и механизмов, никакой политики и секса.</p>
   <p>— Читая их, чувствуешь себя чище, — подытожил он. — Теперь можешь смеяться.</p>
   <p>— С чего мне смеяться?</p>
   <p>— Я как-то сказал одной девушке из Оксфорда, что считаю Толкина замечательным писателем, а она давай хохотать как ненормальная. Сказала, я безнадёжен. И сразу мне от ворот поворот.</p>
   <p>— Тебе какая-то неправильная студентка Оксфорда попалась, — ответила Фредерика. — Они там все в основном уважают Толкина. Он ведь оксфордский профессор.</p>
   <p>Слова о девушке из Оксфорда её заинтриговали. Скольких девушек в скольких гостиницах вот так же угощал он ужином, обсуждал с ними «Пака с холмов»? А между тем его итоговое рассуждение о Толкине — вполне проницательное, отнюдь не обывательское. Действительно, можно испытать острую, свежую радость от повествования, где люди за что-то сражаются, чего-то хотят, и при этом никакой тебе политики, секса, никаких машин и механизмов. Она исподтишка внимательно посмотрела на Найджела Ривера и обнаружила, что он и сам глядит на неё лукаво, словно что-то прикидывает. Найджел чем-то напоминал киплинговского эльфа Пака: тёмный, широкоплечий и коренастый, с большими ушами; в его английской практичности мерещилось что-то хитроватое, усмешливое и уклончивое. По дороге обратно в Кембридж она задумалась о его имени. Имя Найджел ей поначалу не понравилось — так обычно звали прилежных мальчиков из почтенных семей, Фредерику такие мальчики не жаловали; у них ещё обязательно должны быть сёстры по имени Патрисия, Джиллиан или Джилл. Теперь всё вдруг представилось ей иначе: не из Вальтера ли Скотта это имя? Да и фамилия — Ривер — очень подходит для пирата или пограничного разбойника… Вордсворт же собирался назвать Риверами шайку разбойников в «Жителях пограничья»<a l:href="#n_226" type="note">[226]</a>, разве нет?</p>
   <p>— А фамилия твоего дяди тоже Ривер? — спросила она, чуть сонная от бренди.</p>
   <p>— Да. А что?</p>
   <p>— Ты говорил, он как пират. Всё у вас прямо-таки херевардское получается…</p>
   <p>— Не совсем понимаю, о чём ты.</p>
   <p>Найджел огромно маячил рядом в верблюжьем пальто, руки в кожаных перчатках уверенно сжимали руль.</p>
   <p>Когда подъехали к Ньюнэму, он остановился в освещённом месте, повернулся к ней и сказал:</p>
   <p>— Ну, что?..</p>
   <p>Она не стала отодвигаться. Но ей вдруг стало немного страшно. Он потянулся к ней уверенно и твёрдо. Запах его щеки был тёплый и сухой, чем-то знакомый: хороший запах, не её собственный, но и не чужой.</p>
   <p>— Не люблю разводить всякие поцелуи, — сказал он. — Но с тобой, однако…</p>
   <p>Этот поцелуй — долгий — ещё больше испугал Фредерику. Почему так получилось, она не знала; в действительности же дело было в том, что за всё время приключений в Кембридже её ни разу не посетило настоящее желание, был лишь голод её собственной плоти (что бы она там порой себе ни воображала, как бы себя ни обманывала). Что же это делается? — спросила она себя. В руках и коленях она чувствовала непонятную слабость. Подумала, лучше пойти к себе в комнату, потом поняла, что на самом деле хочет, чтоб он обнял, прижал её к себе, пусть даже в своём несуразном толстом облачении. Он продолжал сидеть, не шевелясь, потом сказал:</p>
   <p>— Ну так что?..</p>
   <p>— Что «что»?</p>
   <p>— В смысле, что дальше?</p>
   <p>— Дальше?</p>
   <p>— Ну да.</p>
   <p>— Я не понимаю, о чём ты.</p>
   <p>— Тебе разве не пора? — спросил он возмутительно невозмутимо.</p>
   <p>Фредерика тут же гордо выбралась из машины. Когда обходила передний капот, он позвал:</p>
   <p>— Подойди сюда, пожалуйста.</p>
   <p>Она подошла к его окошку.</p>
   <p>— Не надо кукситься. Мы отлично провели день, правда?</p>
   <p>— Правда.</p>
   <p>— Я обязательно ещё приеду.</p>
   <p>Она не стала спрашивать когда.</p>
   <p>— Ну, поцелуй меня на прощание, — сказал он.</p>
   <p>Невыносимо хотелось ещё раз к нему прикоснуться. Она нагнулась, и они поцеловались, довольно чинно, через опущенное стекло машины.</p>
   <p>— Я обязательно ещё приеду, — повторил он.</p>
   <p>Она поплелась ко входу в колледж, сама не своя от странных, смутных ощущений и мыслей.</p>
   <empty-line/>
   <p>Персонажи книг — создания вымышленные, гадательные. То же можно сказать и о небольшой стопочке карточек-приглашений, сложенных на каминной полке в каждой кембриджской комнате. Если их просмотреть, то из будущего времени, которое само по себе носит характер вымышленности (в следующую субботу, в пятницу через неделю, в среду в восемь), мы переместимся в нереальное прошлое, в категорию «могло бы, да не случилось». Взять хотя бы сборище в колледже Гонвилл-энд-Киз (по случаю двадцатиоднолетия некого Джереми Лода) — Фредерика на него не попала, так как отправилась с Найджелом Ривером в Или и Хантингдон. Ну а вот серьёзная встреча, под эгидой Клуба литературной критики, проходившая в комнатах Харви Органа, там обсуждали книгу Уильяма Эмпсона «Семь разновидностей неоднозначного»<a l:href="#n_227" type="note">[227]</a>, — и сюда она не пошла, поскольку в тот вечер советовалась о теме своей докторской с Рафаэлем Фабером. Ещё карточка, на которой в стиле шаржа изображены трое: элегантный длинноволосый поэт с пером, ссутуленный журналист в очках и некто третий, непонятный, нахохленный, в дождевике с капюшоном, и текст приглашения, голубые стилизованные буквы, вроде мазков, — музыкальный вечер у трёх студентов английского отделения, которых она про себя называла <emphasis>la petite bande</emphasis>, маленькая шайка… Перебирая все эти карточки, отправляя под низ стопки, под спуд утраченное прошлое, <emphasis>paradis perdu</emphasis>, потерянный рай, вглядываясь в будущее с надеждою и тревогой, Фредерика всё-таки задумалась: что же ценного она могла пропустить в этом прошлом — очередной разговор с Харви о слове «образ», песни под гитару, похмелье, какое-нибудь новое знакомство?.. Лишь по чистой случайности, пишет Форстер в «Самом долгом путешествии», Рики не испытал отвращения, узрев, как Агнес и её любовник слились в объятиях. Но о том, что это случайность, судит не Рики, а Форстер. Ибо не герой, а романист предполагает, располагает и судит в своём романе. Вот и я сообщаю вам о том, что исключительно по чистой случайности Фредерике не удалось познакомиться с Ральфом Темпестом — ни на дне рождения у Джереми Лода, ни на вечере критики у Харви, ни на посиделках у Майка, Тони и Джолиона в прокуренной комнате с расклеенными на стенах шуточными жизненными девизами. Кто ж такой был этот Ральф Темпест? Ральф Темпест был застенчивый и глубокий парень. Разговоры давались ему нелегко, но, когда он всё же заговаривал, ему было что сказать. Он, подобно Фредерике, никак не мог взять в толк, оставаться в университете или выбраться в большой мир; со временем он найдёт способ это соединить — будет преподавать и, в целях исследований, путешествовать. Он был антрополог, он умел лаконично выражать свои мысли, на досуге читал стихи. У него была интересная, неопределённая форма рта, но уже через пару лет этот рот станет твёрдым, решительным, сохранив, впрочем, толику мягкости, доброты. А ещё Ральф наделён был острым умом, который рождал незаурядные мысли, но делился он ими в 1957 году только со старым школьным приятелем в обширной переписке. (Он успел поучиться — благодаря счастливым стипендиям да причудам карьеры отца, из армии в рекламу, из рекламы в церковные сферы, — в престижной Манчестерской гимназии для мальчиков, потом — в Итонском колледже.) Ральф мало знал о сексе, не осмелился бы прикоснуться к Фредерике (он был для неё в тот момент слишком юн), но ему предстояло многому научиться в Триполи с плачущей женой профессора антропологии, которую ему суждено будет любить — коротко, нежно и безнадёжно. Он бы сделал Фредерику счастливой, с ним она сохранила бы свою внутреннюю свободу. Вот он задумчиво молчалив на встрече критиков у Харви Органа; вот танцует, грациозный в своей неловкости, с одержимой венгерскими беженцами Белиндой, кузиной Фредди, на вечере Джереми Лода; а потом обнимает за талию, на кровати Майка Оукли в колледже Христа, девушку в платье тёмно-сине-зелёной парчи, с намечающимся вторым подбородком. Эта девушка, как и Фредерика, сочиняет эссе об образах крови и света в «Федре», но она не читала Пруста (не читал его и Ральф Темпест), и у неё есть свои собственные причины не оставаться в Кембридже писать докторскую диссертацию.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>27</p>
    <p>Имена злаков</p>
   </title>
   <p>В начале лета 1957 года Маркус сдавал выпускные экзамены, дававшие право поступления в университет, по следующим четырём предметам — математике, углублённой математике, химии и ботанике. (Столь причудливый набор, без биологии, отчасти был продиктован нежеланием Маркуса препарировать плоть. Но дело было ещё и в другом: руководство школы для мальчиков, обрадовавшись, что Маркус хоть чем-то увлёкся, придумало определить его в женскую школу, в класс с дополнительным изучением ботаники; это должно было утешить Билла и вернуть Маркуса в русло нормальности. В этом классе была Жаклин, но не Руфь.) В это же лето Фредерика сдавала выпускные экзамены в Кембридже; она писала в специальных тетрадях отличные экзаменационные работы со множеством ссылок и цитат, отвечая на вопросы о трагедии, литературной критике, Данте и английских моралистах<a l:href="#n_228" type="note">[228]</a> (к которым в то время почему-то относили ещё и Платона, Аристотеля, Блаженного Августина и, кусочками, Канта). Стефани заметила, что пятно на лбу у Мэри определённо побледнело и уже совсем не выпуклое. В трёхлетнем Уильяме проснулась страсть к книгам. Он знал алфавит и, когда проезжал на автобусе или в детском креслице маминого велосипеда мимо рекламных щитов, громко называл буквы, которые видел. «У» — это я, «С» — это мама, «п» — «папа», «М» — «Мэри». Стефани ему много читала — сказки братьев Гримм, английские народные сказки и потешки, баллады и волшебные заклинания. Телевизора в доме не было, соответственно, персонажи детских передач — вроде встающего на дыбки мула Кексика или двух человечков, Билла и Бена, сделанных из цветочных горшков, — здесь не водились. Зато Уильям питал привязанность к проказливому средневековому домовому по прозвищу Коричневый Шуршунчик родом из королевства Восточная Англия, да к ужасному морскому коню Накла́ви с шотландских Оркнейских островов — скорее всего, благодаря особой ритмичности имён этих созданий. В сказках и стишках Уильяму очень нравились бесконечные повторы (у Дэниела же часто не хватало терпения их полностью зачитывать вслух). Красная Курочка всё спрашивает и спрашивает: кто поможет ей зернышки сажать, кто поможет ростки поливать, потом пшеницу жать, на мельницу носить, хлеб выпекать, — и несколько записных лентяев раз за разом, по очереди отказывают ей в помощи в совершенно одинаковых выражениях… Цыплёнок Цыпа без конца пересказывает разным легковерным встречным птицам и животным, как на него небо упало… Три поросёнка или три принца скачут по трём дорогам с тремя помощными зверями в три замка, чтобы победить трёх великанов и забрать с собой трёх невест разной степени красоты и добродетельности, которые в разной степени преуспели в ткачестве, а ведь надобно-то, шутка ль, выткать такую тонкую шёлковую ткань, чтоб проделась сквозь золотое колечко, или пуще того — суметь наткать из соломы золота!..</p>
   <p>Сдавая выпускной экзамен по ботанике, Маркус впервые в жизни почувствовал довольство собой. Он написал исчерпывающий ответ на главный вопрос билета: «Половое устройство и особенности размножения растений» — и перешёл к дополнительному вопросу, который выбрал для углублённого самостоятельного изучения, — «Семейство злаки». То, что в мире существует огромное разнообразие половых форм и полового поведения растений, гораздо больше помогло Маркусу отвлечься от предположения о своей гомосексуальности, чем всё, что когда-либо говорил или заставлял его самого сказать психиатр Ройс. (И конечно, это было не оттого, что Маркус наделял растения человеческими качествами; просто они были ему интересны, а активный, осознанный интерес к чему-то, в сущности к чему угодно, ведёт к морально-нравственному спокойствию.) Когда он писал в ответе об однодомных и двудомных деревьях, о необычайно хитром имитационном приспособлении офрис пчелоносной, он был совершенно умиротворён.</p>
   <p>Охарактеризовал он и гермафродитные цветы, классифицируя их в соответствии с затейливыми способами, которыми они предотвращают самоопыление; приветствуется оно только в самом крайнем случае — лучше самооплодотворённое семя, чем никакое. Упомянул интересное поведение кобеи лазающей (вживую он это создание никогда не видел): обычно растение опыляют летучие мыши, но если этого не происходит, то перед тем, как венчик опадает, оно оплодотворяет себя само последним содроганием тычинок. Ещё он описал клейстогамию — способ самоопыления цветов, которые никогда не раскрываются и «сочетаются закрытыми», — даже набросал бледные, но чёткие схемы. В Англии таким образом самооплодотворяются фиалка и кислица, если появляются в лесу слишком поздно и до них не доходит солнечный свет и не добираются опылители.</p>
   <empty-line/>
   <p>Когда он перечислял злаки поимённо и указывал, чем они друг от друга отличаются, он испытывал удовольствие, дополнявшее радость математики. Сколько он себя помнил, называние трав и вообще растений всегда было частью его жизни. Уинифред научила его, как называются наиболее распространённые полевые цветы; переносимая ветром пыльца злаков попадала на слизистую носа и горла и раздражала её; от этого непрошеного вторжения воспалённая плоть выделяла влагу, содрогалась и саднила. Теперь же он знал имена злаков, умел их классифицировать, мог ясно представить. Злаковые имеют «цветки либо с тычинками и пестиками, либо только с тычинками или же только пестиками; могут быть и бесполые цветки, то есть без тычинок и пестиков; один, два или более цветков заключены в две плёнки или оболочки, именуемые чешуями, и образуют колосок». «Стебель злаков часто называют „соломина“; он имеет цилиндрическую или близкую к цилиндру форму (ни в коем случае не треугольное сечение), внутри полый, имеет узлы…»</p>
   <p>Отчего написание таких текстов может приносить глубокое удовлетворение? Или даже ещё более простых, какие создавал Маркус, — списков, снабжённых рисунками:</p>
   <cite>
    <p><emphasis>Alopecurus</emphasis> — лисохвост;</p>
    <p><emphasis>Phalaris —</emphasis> канареечник;</p>
    <p><emphasis>Phleum —</emphasis> тимофеевка;</p>
    <p><emphasis>Lagurus —</emphasis> зайцехвост;</p>
    <p><emphasis>Milium —</emphasis> бор;</p>
    <p><emphasis>Gastridium —</emphasis> пузатик;</p>
    <p><emphasis>Polypogon —</emphasis> многобородник;</p>
    <p><emphasis>Aira —</emphasis> айра;</p>
    <p><emphasis>Arrhenatherum —</emphasis> райграс;</p>
    <p><emphasis>Hierochloe —</emphasis> зубровка;</p>
    <p><emphasis>Panicum —</emphasis> просо;</p>
    <p><emphasis>Poa —</emphasis> мятлик луговой;</p>
    <p><emphasis>Briza —</emphasis> трясунка;</p>
    <p><emphasis>Cynosurus —</emphasis> гребенник;</p>
    <p><emphasis>Triticum —</emphasis> пшеница;</p>
    <p><emphasis>Lolium —</emphasis> плевел;</p>
    <p><emphasis>Anthoxanthum —</emphasis> душистый колосок.</p>
   </cite>
   <p>Этим летом мир вообразился Маркусу в виде сферы, не только опутанной огромной сеткой корней и текущих вод, не только отмеченной зыбучими песками и высокими горами, но и окружённой некой человеческой любовью; любовь эта не присваивала, не поглощала, даже не очеловечивала, а просто <emphasis>называла</emphasis> все многообразные вещи, открытые взору, чтобы можно было ещё яснее их разглядеть. Маркус лежал ночью в постели и видел этот шар, испещрённый бессчётным множеством сверкающих точек-<emphasis>имён</emphasis>; и видел себя, как идёт он всё дальше и дальше вглубь цветущего летнего луга. Этот луг — не море страшного, нерасчленённого света, и не место, где можно уговорить Руфь полежать с ним рядышком на траве, и не препятствие на пути, которое нужно преодолеть, а просто луг, луг сам по себе, со всеми полыми стеблями обретших имена злаков, что блестят переливчато в своей отдельной уникальности: <emphasis>poa, panicum, arrhenatherum, anthoxanthum, phalaris</emphasis>. В этот миг он совершенно не понял бы экзистенциального ужаса Жана Поля Сартра перед бесформенной инакостью корня каштана; в своём умонастроении, в своём возрасте он ни за что бы не согласился с сартровским ощущением, что материя, дескать, ускользает от попыток её назвать, выпячивается за пределы имени, становится всепоглощающей, и поэтому бесполезно утверждать, что небо голубое, бесполезно считать каштаны и отличать их от платанов. Геометрия теперь жила для Маркуса в самом составе вещей: и в его сознании, и в стеблях злаков, цилиндрических (ни в коем случае не треугольного сечения). Было время, когда он едва спасался от ужаса при виде взрытой земли в игровом Дальнем поле, которое превращалось в смертоносное минное поле под Пашендейлем<a l:href="#n_229" type="note">[229]</a>, — тогда он мысленно чертил спасительные проходы, соединяя старые, чуть живые меловые разметки со створками ворот. Теперь же он думал: маки растут на полях Фландрии так пышно и в таких больших количествах, может быть, потому, что в изрытой минами и снарядами земле семена больше подвержены воздействию солнечного света.</p>
   <p>Когда я начинала писать эту книгу, я задумала её как роман, <emphasis>точно всё именующий</emphasis>. Я хотела сочинять так, как, по мнению поэта У. К. Уильямса, должны слагаться стихи: «Не из идей слагайте — из самих вещей»<a l:href="#n_230" type="note">[230]</a>. Я даже думала попробовать писать без фигур речи, но от этого плана пришлось отказаться уже на начальном этапе. Хотя можно было попытаться называть вещи, не прибегая к метафоре, описывать просто и ясно, распределять по категориям, отличая один образчик от другого, вот <emphasis>arrhenatherum</emphasis>, а вот <emphasis>les jeunes gens en fleur</emphasis>. В этой гипотетической книге был бы упор на имена существительные, на называние как таковое, и, кроме того, думается, на прилагательные — эти никем не жалуемые классификаторы. В пору своих письменных экзаменов Маркус пребывал в таком состоянии, что его приводили в восторг не слияния зрительных образов, а ясные, отчётливые мысли. Ему нравилось перечислять <emphasis>видовые</emphasis> признаки, то есть признаки представителей определённого <emphasis>вида</emphasis>. А в мире Фредерики и её экзаменов всё было иначе. Она затейливо рассуждала о высказанной Т. С. Элиотом идее: поэт — катализатор в «химической реакции» между образами; о взглядах Кольриджа на природу символа (символ отражает общее в частном, видовое в родовом и одновременно универсальное в конкретном); о платоновской аллегории пещеры и огня-света; о тропах Расина — огонь в крови Федры, ставший ядом, потемневшее солнце. Среди филологов считалось почти неоспоримым, что строить образы на уподоблении вещей друг другу — значит обладать великой силой, быть своего рода богом в миниатюре, созидающим новые цельности. Приятели Фредерики уцепились бы за то, что Маркус, с занятными фактами в своей биографии, решил писать о клейстогамном цветке; они провели бы здесь аналогию и подумали бы, что поняли о Маркусе нечто важное. В действительности же такие мгновенные сопряжения разных вещей могут лишь мешать объективности взгляда.</p>
   <p>Адам в Эдемском саду нарекал имена образцам флоры и фауны (а ещё, предположительно, камням — большим и маленьким; возможно, также газам и жидкостям, атомам и молекулам, протонам и электронам). Но, даже давая имена, мы не можем удержаться от метафор. Взять, например, те же злаки, так чётко отделённые друг от друга в языке. Что их имена, как не маленькие метафоры? <emphasis>Gastridium —</emphasis> пузатик, от греческого <emphasis>gastridion</emphasis> — небольшая припухлость, вздутие. <emphasis>Aira —</emphasis> айра, от греческого <emphasis>airo</emphasis> — разрушать (то есть «разрушительная трава»). <emphasis>Panicum —</emphasis> просо, от латинского <emphasis>panis</emphasis> — хлеб, потому что зёрна проса можно перемолоть и употребить в пищу. <emphasis>Arrhenatherum</emphasis> образовано от греческого <emphasis>arrhen</emphasis>, мужской, и <emphasis>ather</emphasis>, ость, — <emphasis>мужская ость</emphasis>. Поэтому-то мне и захотелось поместить это растение в пандан к <emphasis>юношам в цвету, les jeunes gens en fleur.</emphasis> Ещё вот, например, душистый колосок, <emphasis>anthoxanthum: anthos —</emphasis> цветок, <emphasis>xanthos</emphasis> — жёлтый, с ним рядом канареечник, <emphasis>phalaris</emphasis>, от греческого <emphasis>phalos</emphasis> — светящийся, — и не создаётся ли сразу картина полей, пронизанных светом?</p>
   <p>В эпоху Возрождения было распространено представление о языке как о дарованной нам Богом системе символов, описывающих или называющих вещи (которые и сами своего рода язык); языковые символы — словно иероглифы, начертанные Создателем на поверхности вещей; так, например, названия «солнечных» цветов — подсолнуха и гелиотропа — символизировали духовную истину, которую познаёт душа, обратившись к Источнику света и жизни. При этом частью Божественного языка, Слова, одушевляющего нерасчленённую материю, почитались и некоторые довольно произвольные соответствия слов и вещей, обусловленные узостью или излишней пристальностью нашего личного взгляда, а также гипотетические соответствия, изучаемые учёными в попытках установить законы роста, света, движения, тяготения. Но злаки, в названиях которых спрятаны эти маленькие метафоры, к такой материи явно не относятся: метафоры злаков возникли из-за простой и непреодолимой тяги человека к выявлению связей и сходства (лисохвост, зайцехвост, пузатик), — можно даже капризно отобразить их в зеркале поэзии (чем трясунка — не Трепет, <emphasis>panicum —</emphasis> не Смятение, <emphasis>phalos</emphasis> — не Сияние?). Как говорил Винсент Ван Гог, в нашем мире оливковые деревья — это прежде всего оливковые деревья и не должны становиться символами чего-то другого; то же можно сказать и о кипарисах, подсолнухах, пшенице, человеческой плоти. (Впрочем, Винсент не сумел отогнать от всех этих вещей культурные метафоры, которые подкрадываются и становятся неотделимы, словно тени, заменяя — чуть было не сказал он — прежние нимбы предметов.)</p>
   <p>Маркус не находил в злаках ничего мистического или символического. Но его чрезвычайно заинтересовала проблема природного <emphasis>уподобления</emphasis>, или того, что сам он назвал «имитационным приспособлением»: волевое ли это явление, и если да, то по чьей воле происходит? Вот, например, офрис пчелоносная, орхидея, чья губа имеет обличье самки пчёлы и приманивает возбуждённого самца одиночной пчелы: тот ищет совокупления, набрасывается на цветочную плоть, сотрясает её, проникает в неё своим особым удом, <emphasis>эдеагусом</emphasis>, а лепестки орхидеи в эти мгновения для надёжности даже как бы обхватывают его голову, чтоб он до поры до времени не вырвался и, содрогаясь, обеспечил оплодотворение цветка, — и так продолжается, пока цветок не завянет, но цель будет достигнута. Маркус, как и многие до него, был вынужден заключить, что подобное устройство скорее создано неким разумом, чем возникло по чистой случайности. Если на протяжении тысячелетий форма цветка всё точнее и точнее копировала форму мнимой пчелы и механизм взаимодействия пчёлы и цветка был доведён до совершенства, то мы, как носители интеллекта, не можем не предположить, что к этому причастен некий разум. Представить, что здесь сыграла роль какая-то случайность или случай, очень трудно; это ведь не может быть то, что мы привыкли под случаем понимать — нежданный удар или подарок судьбы, орёл или решка, траектории бильярдных шаров, разлетающихся в разные стороны из «пирамиды». На протяжении веков мы верили, что наше сознание зеркально отражает порядок вещей и, следовательно, способно его постичь. У цветка нет глаз, которыми он смог бы оценить, насколько точно он изображает самку. Как же он об этом узнаёт — если узнаёт вообще? Ответ, судя по всему, находится за пределами нашего понимания… Так или иначе, благодаря офрис пчелоносной, благодаря этому волнующему, слишком уж точному <emphasis>природному</emphasis> тропу, <emphasis>уподоблению</emphasis> цветка пчеле (как сказал бы Кольридж, это «не копия, а подражание», «персик, изваянный из мрамора»<a l:href="#n_231" type="note">[231]</a>) — Бог муравьиных подземелий, открывшийся Маркусу в Центре полевых исследований, теперь превратился для него в некий всепроникающий, всеорганизующий разум. Себя Маркус пока видел от этого разума в отдельности. Он лишь думал (с некоторым трепетом): «Этот цветок задуман и сделан как имитация самки пчелы»… и становилось уже невозможно не верить, что существует Некто, придумавший и осуществивший это всё.</p>
   <p>Он сводил Руфь и Жаклин к своим вязам. Он не говорил с ними о свете или о внутренней схеме дерева, но показал, как равномерно, по правильной спирали растут ветки и сучья, при всех их индивидуальных особенностях.</p>
   <p>Они лежали, втроём, на траве у подножия дерева, жевали яблоки и разговаривали о своём гипотетическом будущем. Руфь твёрдо намеревалась стать медсестрой. Жаклин и Маркус подавали документы на стипендию в Северо-Йоркширский университет: Маркус — потому что здесь можно заниматься и математикой и ботаникой, а Жаклин — потому что привязана к Северному Йоркширу. К тому же Маркус, хоть и чувствовал, что дом на него давит, всё же не слишком-то был расположен уезжать далеко. Жаклин обхватила одной рукой за плечо Маркуса, другой — за плечо Руфь, потянула их к себе. Руфь стала упираться, то ли в шутку, то ли не хотела, чтобы к ней прикасались (Маркус так и не понял). В результате все трое повалились-покатились по щетинистой траве, сталкиваясь коленками и ладонями, дыша друг другу в лицо. В ходе этой приятной возни Маркусу удалось как бы невзначай провести рукой по всей длине сияющей косы Руфи; он почувствовал, как по спине под косой пробежала трепетная дрожь — от удовольствия? от неприятного потяга волос? Тёплые смуглые руки Жаклин сжали его за плечи, её подбородок мимолётно уткнулся в его щёку, а он опять потянулся к толстой косе, даже на жарком солнце прохладной. Руфь откатилась от них, села и стала одёргивать юбки. Жаклин с минуту полежала калачиком, прильнув к эфемерному Маркусу, потом тоже села и рассмеялась. Впервые на его памяти какие бы то ни было прикосновения оказались ему приятны. Им втроём было хорошо друг с другом.</p>
   <empty-line/>
   <p>Уильям был обладателем игрушечной железной дороги, это был подарок Уинифред. Дорога состояла из пересекающихся большой восьмёркой бледно-голубых пластмассовых рельсов со стрелочными переводами и поворотным кругом; части железнодорожного полотна соединялись друг с другом хитрым способом, как детали составной картинки. По петлям восьмёрки медленно катились ярко-красный паровоз, две жёлтые открытые платформы, зелёный вагон-цистерна и синий вагон караульной службы. Порою кошки — Стефани с Дэниелом решили оставить маме-кошке бело-пятнистую дочку (теперь она уже вытянулась, стала грациозной, как балеринка, и довольно хищной юной особой) — потрагивали вагончики лапкой, когда те ехали по кругу. Вагончики сходили с рельсов и переворачивались — Уильям впадал в бешенство, начинал топать ножками, кидаться в кошек кубиками и другими игрушками. Мэри тоже частенько прибредала, шатко покачиваясь, и плюхалась в жарких клеёнчатых трусиках с подгузником прямо на железнодорожные пути или хватала паровоз и радостно гукала. Стефани в такие минуты была на стороне Уильяма: она сама была в детстве старшим ребёнком, у которого всё отбирал настырный младший. Но её пугали сила и размах этого неистовства. Лицо Уильяма становилось пунцовым, зубы стискивались, лобик морщился и, казалось, надвигался на глаза. Его ярость была беспредельна. Он разламывал свою любимую железную дорогу и расшвыривал части по комнате, а также кусался — страдало не только пухленькое плечико Мэри, но и сочувственно протянутая рука Стефани, — порой мог он впиться зубами даже в собственную руку. Или он начинал биться лбом об нижнюю ступеньку лестницы, до фиолетовых синяков и кровавых ссадин. Стефани тяжело было с таким справляться. Для неё не составляло труда петь заболевшему ребёнку колыбельные, покуда не уснёт, или прочитать сказку в двадцатый раз так же выразительно, как в первый, но вот ярость её совершенно обескураживала, подавляла. Когда на сына накатывало, она реагировала так же, как в своё время на гнев отца, — вяло и смиренно: сажала Мэри подальше, подбирала обрушенные на комнату снаряды, не подвергала Уильяма экзекуции, но и утешить не пыталась — утешения он не искал и не принял бы.</p>
   <p>Как-то раз Уильям сердито пустил по полу в сторону Мэри ярко-красный паровоз, а мать Дэниела как на грех спускалась по лестнице из ванной. Паровозик замер у основания лестницы, и зашнурованный полуботинок с толстой, отёчной, нависшей над ним икрой опустился прямо на игрушку, которая, однако, тут же ловко из-под него выскользнула. Ноги миссис Ортон разъехались, и, вывернув тучное тело вбок, с треском нижней юбки и истошным воплем, она завалилась на пол. Лицо её исказила сливово-чёрная гримаса боли.</p>
   <p>— Вот вы своего и добились! — завопила она во весь голос. — Никакого уважения к пожилому человеку! Никакого! Никакого!.. И как только не стыдно… — Вопли утихли и перешли во всхлипы и оханье.</p>
   <p>Стефани бросилась на помощь, но пухлые руки отбивались от неё яростными ударами.</p>
   <p>— Ну всё! Угробили-таки мою ногу. Чует моё сердце, опять перелом бедра, как в тот раз. Не трожь, сейчас скончаюсь от боли. Ну что стоишь, зови врача!</p>
   <p>Все вопили и рыдали. Мэри — от страха, бабушка — от боли, а Уильям — от ужасного чувства вины и злости. Стефани вызвала «скорую»; мать Дэниела, мокролицую, кряхтящую, перевалили на носилки, завернули в ярко-красные одеяльца и понесли из дома. Стефани, подхватив на бедро лёгонькую Мэри — Уильям вцепился в другую руку, — вышла с детьми на дорогу к карете «скорой помощи».</p>
   <p>Маленькие глазки свекрови искоса глянули на Стефани из толстых складок век, хитро и пронзительно.</p>
   <p>— Ну что ж, — проговорила миссис Ортон сквозь зубы, с носилок. — Можешь теперь радоваться… — Она шумно вздохнула, всхлипнула и добавила уже более ровным голосом: — Теперь-то своего ты добилась. Тебе только радость от меня избавиться.</p>
   <p>— Ну <emphasis>зачем</emphasis> вы так, — сказала Стефани.</p>
   <p>Лицо с носилок, уже поднятых в машину, казалось, заискрилось злобой.</p>
   <p>— Не думай, будто я не знаю, что у тебя в голове, девонька. Вся из себя вежливая, но на самом деле я тебе сбоку припёка. Я для тебя крест, который приходится нести, лишняя забота на твою голову, и сбагрить бы меня поскорее с рук! Ни одного дурного слова мне не молвила, как я приехала, но и по-человечески, по-доброму ни разу не обратилась, ни разу! Тебе вообще нет дела, кто я да что я. Вроде как обязанность свою исполнила, а сверх того — ничего, рыбина ты холодная! Сижу из-за тебя целыми днями с твоими полоумными. Не жизнь, а <emphasis>сказка</emphasis>! Вы, господа медики, понятия не имеете, <emphasis>что</emphasis> я терплю в этом доме, какие тут порядочки…</p>
   <p>— Поедем, бабушка, — сказали фельдшеры. — Болевой шок, — объяснили они Стефани, захлопывая белые дверцы. — Не принимайте на свой счёт.</p>
   <p>Но как тут не принять? Правда в любых устах хороша. Стефани смирилась с присутствием матери Дэниела, обращалась к ней терпеливо, но не узнала толком как человека. Мэри громко выла. Уильям дёргал за руку:</p>
   <p>— Они же <emphasis>починят</emphasis> бабулю, да? А ты починишь мою железную дорогу? Мэри её <emphasis>хватала</emphasis>. А бабушка наступила. Её… сильно… <emphasis>повредили</emphasis>. — Он ловко обращался со словами.</p>
   <p>Да, можно попробовать исправить…</p>
   <empty-line/>
   <p>И вот, впервые после приезда Маркуса (и последовавшего позднее приезда миссис Ортон), Стефани ужинала с мужем наедине. Сели они поздно, потому что Дэниел заходил к матери в больницу и к другим людям. Он сидел молча, в своём «собачьем ошейнике» и чёрном с отливом пасторском одеянии, густые волосы взъерошены, лицо тёмное от изрядной небритости; почему-то не переодевается в домашнее; вид имеет неряшливый, запущенный. Она смотрела на него как-то отстранённо, как на незнакомца, и совершенно не знала, что́ ему сказать. Не хотелось начинать разговор с привычных имён — Уильям, Мэри, мама или Маркус; не хотелось и с привычных тем — цены на электричество, благотворительные распродажи, неприкаянные, Фаррары. Она была женой этого жующего, нахмуренного толстяка. Его женой была <emphasis>она</emphasis>. В ней вдруг пробудилось что-то безумное — отчасти недопустимая радость оттого, что они одни, без злой старухи, отчасти её собственное подзабытое «я», которое, как онемевшая было конечность, вдруг начало болезненно обретать чувствительность. И, как бывает, всё это приняло форму некоего раздражения.</p>
   <p>— Мог бы и поговорить со мной. Нам не так часто удаётся посидеть вдвоём.</p>
   <p>— О чём? Я не мастер водить беседы. И денёк выдался паршивый.</p>
   <p>— Понимаю. Но мы вообще никогда не разговариваем.</p>
   <p>— Можно мне ещё овощей? Вот эти маленькие бобы очень вкусные.</p>
   <p>— Я тут думала. Мне тяжело оттого, что приходится использовать ограниченный словарный запас. Хочу я этого или нет. Как думаешь, сколько слов в среднем использует человек? Тысячу? Две? Уильям пока столько не знает, Мэри и подавно. А люди вокруг меня… в магазинах, например…</p>
   <p>— И дома, моя бедная старая матушка…</p>
   <p>— И твоя бедная старая матушка, — подхватила она. — И бо́льшая часть людей в этом приходе… они не поняли бы многих слов, которые для меня действительно важны, если б я вот так, ни с того ни с сего их выпалила. И слова эти, невостребованные, становятся призраками у меня в голове. Преследуют меня, не дают покоя.</p>
   <p>— Я б, может, тоже их не понял, — сказал Дэниел неприятным, чуть ворчливым тоном. — У меня у самого запас словесный поредел со времён богословского колледжа. А также со времён моего сватовства.</p>
   <p>— Вот и я об этом. Давай положу ещё бобов, — ответила Стефани (пусть от еды у него улучшится настроение). — Мы учимся размышлять, а слова, которыми размышляем, в повседневной речи использовать не можем…</p>
   <p>— Какие такие слова, например?</p>
   <p>— Ох, — вырвалось у неё головокружительно, отчаянно. — <emphasis>Дискурсивный</emphasis>. И вообще <emphasis>дискурс</emphasis> как разумное рассуждение, которого, как сказал Гамлет, лишены животные и которое есть у людей<a l:href="#n_232" type="note">[232]</a>. <emphasis>Софистический. Идеальный</emphasis> — в платоновском смысле. <emphasis>Катализатор. Анаколуф. Двоедушный. Реализм</emphasis>. Самое обидное, что есть среди них коварные слова, которые входят и в мой круг повседневных слов, но при этом теряют половину своих сложных значений. Скажем, «реальный» и «идеальный». Понимаешь, Дэниел?</p>
   <p>— Понимаю, — ответил он. Отодвинул от себя тарелку. — Зря я тебя заставил за меня выйти замуж. Видит Бог, я думал, наша с тобой жизнь и будет главной <emphasis>реальностью</emphasis>.</p>
   <p>— Конечно, так оно и есть! — поспешно подтвердила Стефани.</p>
   <p>— Ага. А как же твой огромный неизрасходованный запас слов? Это ведь тоже реальность, как ни верти.</p>
   <p>— Дэниел… это не беда. Я могу учить словам Уильяма и Мэри…</p>
   <p>Стефани испугалась, ей уже хотелось пойти на попятный. Она ведь хотела сказать что-нибудь ласковое, вынуть из души кусочек — ему. Но что у него на уме сейчас? Что для него самое важное? Он очень хороший человек, человек дела! Она его любит. Конечно же.</p>
   <p>— Не знаю, почему у нас так вышло. Я не думал, что всё получится именно вот таким образом… — Он обвёл рукой уютную, но тесную гостиную: в корзине для белья свалены вещи и игрушки Уильяма, вместе со злополучным красным паровозом; на бельевой верёвке у камина сохнут подгузники Мэри. Дэниел усмехнулся. — Не могу подобрать хорошее слово. Всё как-то… <emphasis>приугасло</emphasis>, что ли.</p>
   <p>— Приугаснуть — отличное слово.</p>
   <p>— Не надо со мной миндальничать, Стеф. Оставь этот поощрительный тон. Мне он неприятен.</p>
   <p>— Дэниел, я же тебя люблю!</p>
   <p>— Не иначе. Хоть и сделала, наверно, большую глупость, что за меня пошла.</p>
   <p>— Сердцу не прикажешь.</p>
   <p>— Прямо никак-никак? А может, стоило бы… Я и не догадывался, что это так важно, слова да разговоры. Я в последнее время что-то терпеть не могу <emphasis>языком молотить</emphasis>. У Гидеона вон язык хорошо подвешен, он все эти дела говорильные легко проворачивает, обсуждения всякие проводит… Но это не моё… не о таком пути думал…</p>
   <p>— Ты знал, какой путь выбирал, ещё до того, как женился на мне… Так что ты тоже кое-чем пожертвовал. Не менее существенным, чем мой словарный запас.</p>
   <p>— Ага… — Он уставился в стол.</p>
   <p>Ей подумалось, что самым надёжным, для её одинокого «я», сейчас было бы продолжать говорить, чтобы извлечь слова из <emphasis>него</emphasis>, чтобы он рассказал о своих невзгодах. Но что как не удастся? Она ведь и сама уже слишком отвыкла от слов, чтоб решиться словом вызвать слово. Поэтому она прибегла к другому надёжному средству: присела на пол возле его кресла, уронила светлую голову к нему на колени и сказала:</p>
   <p>— Я правда тебя люблю. Мы сейчас <emphasis>одни</emphasis>.</p>
   <p>Он погладил её по волосам, протянул к ней слепые руки, и сами они не заметили, как, в обнимку, медленно потянулись вверх по лестнице и ввалились в необъятность своей маленькой спальни. В постели они были счастливы, они знали друг друга, и любовь их была с ними. А слова, ненужные, неприкаянные, отлетели прочь. <emphasis>Перипетия. Танталовы муки. Морфология.</emphasis> Как беспределен человек в своих способностях. Как подобен некоему богу в постижении<a l:href="#n_233" type="note">[233]</a>. Люди умирали, и черви их ели, но было всё это не от любви<a l:href="#n_234" type="note">[234]</a> и не от сужения словарного запаса. Рука Дэниела, тяжело её обольнувшая, совсем не мешала спать, не тяготила.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>28</p>
    <p>Соломенный стул</p>
   </title>
   <p>Уилки протянул Фредерике свежий номер газеты «Манчестер гардиан». Они сидели и пили кофе в «Домике монаха», где кофеварка эспрессо была поновее, чем в «Александре». Здешний кофе имел более свежий, ядрёный вкус, его явно не разбодяживали, не цедили сквозь старую гущу. Пеночка тоже была что надо; да и корицу с шоколадной стружкой можно было попросить добавить.</p>
   <p>«НОВАЯ ПЬЕСА В СТИХАХ АЛЕКСАНДРА УЭДДЕРБЕРНА. Драматург Александр Уэддерберн и режиссёр-постановщик Бенджамин Лодж, подарившие нам в год коронации „Астрею“, в этом сезоне решили порадовать нас новым спектаклем, в ином роде. Премьера драмы „Соломенный стул“ состоится в театре „Дельфин“. Это насыщенная, пронизанная клаустрофобией пьеса о бурных трагических событиях последних лет жизни Винсента Ван Гога. Главную роль — весьма трудную, учитывая лирический надрыв и дикие перепады настроения героя, — играет Пол Гринуэй, запомнившийся нам проникновенным исполнением роли Д. Г. Лоуренса в телепостановке „Смотри! Мы справились!“<a l:href="#n_235" type="note">[235]</a> подающего надежды „сердитого молодого“ режиссёра Джима Кобба. Гарольд Бомберг, наиболее знакомый нам как Лаэрт в стратфордском „Гамлете“ и решивший передохнуть от Шекспира, сыграет в новом спектакле Гогена. Майкл Уиттер, прямиком со съёмок „Хорнблауэра на Балтике“<a l:href="#n_236" type="note">[236]</a>, перевоплотится в Тео Ван Гога. Восходящая звезда, молодая актриса Дебби Мун появится на сцене в нескольких образах, в том числе проститутки Рашель, которой художник вручил своё отрезанное ухо. По словам драматурга, „контуры пьесы ясно означились“ перед ним, когда он отдыхал в Провансе, стоило лишь „погрузиться мыслями в страстные и опасные споры“ между Ван Гогом и Гогеном. Бенджамин Лодж отметил, что эта пьеса — великолепное поле для многопланового актёра, и Гринуэй с его уровнем игры блестяще справится с ролью».</p>
   <p>Заметка сопровождалась фотографией Гринуэя: буравящий взгляд поверх лоуренсовской клиновидной бородки; рядом — серо-белая репродукция последнего автопортрета Винсента в аквамариновых тонах, где он смотрит волком, сжав губы в тонкую линию; характерные вертикальные спиралевидные мазки фона практически неразличимы, подёрнутые вуалью из точек типографской краски.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Их послушать, так ничего особенного, — разочарованно проговорила Фредерика.</p>
   <p>— Вот станешь обозревателем мира искусства, — сказал Уилки (его она посвятила в тайну своего участия в конкурсе журнала «Вог»), — тогда и отыграешься. Когда у меня будет своя передача об искусстве на телевидении, сможешь приходить и говорить об Александре как о состоявшемся драматурге, не используя штампов — «насыщенная пьеса», «блестящий состав актёров», «проникновенное исполнение роли», — а также не сравнивая его с вездесущим Кристофером Фраем<a l:href="#n_237" type="note">[237]</a>. Ну что, поедем смотреть «Соломенный стул»? Соберём кембриджских ребят, возьмём напрокат автобус и поддержим премьеру? Помнишь, какой у тебя был ошарашенный вид той тёплой звёздной ночью в Авиньоне, когда мы с Александром спустились к тебе с крепостной стены, как падшие ангелы с небес? Твоё сердечко ещё трепещет при виде Александра? Я так и не понял, чем у вас всё закончилось?</p>
   <p>Личные вопросы Фредерика оставила без ответа.</p>
   <p>— Конечно, обязательно нужно взять автобус! Ты знаешь Рафаэля Фабера? Как думаешь, сможешь уговорить его поехать?</p>
   <p>— Да, знаю и, наверное, уговорю. Его видели на спектакле «В ожидании Годо» в Лондоне, так что, очевидно, каким-то образом он туда выбирается. Но автобус, вероятно, ниже его достоинства. Для общества он человек потерянный, как ты уже, наверное, поняла.</p>
   <p>— Потерянные люди в чём-то и удобны, — улыбнулась Фредерика. — Они настолько в себе, что не отнимают у других много времени.</p>
   <p>— Тебе лучше было остаться со мной. Я бы занимал <emphasis>совсем</emphasis> не много времени — и исключительно приятными вещами.</p>
   <p>— Нет, спасибо.</p>
   <p>— Ну и кровищи было, — сказал Уилки. — Боже мой, столько кровищи! Но уж лучше я, чем милый Хью Роуз, согласна? Я парень более изобретательный.</p>
   <p>— Я не сплю с Хью Роузом.</p>
   <p>— Интересно, почему?</p>
   <p>— Это вывело бы его из благого состояния.</p>
   <p>— Так ты, оказывается, <emphasis>добродетельная</emphasis> девушка, — удивился Уилки.</p>
   <p>— А кто-то в этом сомневался?! — возмущённо воскликнула Фредерика.</p>
   <p>Уилки рассмеялся.</p>
   <empty-line/>
   <p>Как Александр уже давно понял, воплощение драматургического замысла на сцене всегда чревато маленькой смертью чего-то более главного, из чего пьеса произошла. Было, впрочем, во всём этом одно прекрасное пятно — осветительская репетиция с готовыми декорациями. «Дельфин», маленький, недавно отремонтированный театр, располагался в Сити, у реки, вдали от театрального квартала; здесь ставили новые экспериментальные пьесы, которые затем, если они имели у зрителей успех, попадали в театры побольше и поустойчивее. Художником-декоратором (который в этом спектакле также отвечал за освещение и визуальные эффекты) был лысеющий, в очках в стальной оправе, молодой человек по имени Чарльз Конинк. Он преподавал в Школе изящных искусств Феликса Слейда и сразу же понял намерения и желания Александра, едва только Александр сказал: «Свет в этой пьесе должен работать вовсю». Сцену оформили так, что на протяжении всего спектакля она походила на коробку, как бы суженная, стиснутая с боков и уходящая вглубь от зрителя; задняя стенка «коробки», ярко освещённая и благодаря некоторым техническим ухищрениям казавшаяся нарочито маленькой и далёкой, служила задником. Предмета поставили три: жёлтый стул Винсента — незамысловатый, деревянный, с соломенным сиденьем; кресло Гогена — более вальяжное, с зелёным сиденьем, с красновато-коричневыми, цвета гончарной глины, гнутыми спинкой и подлокотниками, ярко подсвеченное сверху фиолетом; да мольберт с большим пустым холстом-экраном, на котором время от времени будут показывать увеличенные слайды различных работ: внушительную, в чёрных тонах Библию, принадлежавшую отцу Винсента<a l:href="#n_238" type="note">[238]</a>, кипы парижских жёлтых книжек на переливчатом бело-розовом столе<a l:href="#n_239" type="note">[239]</a>, натюрморт с синим обливным кофейником.</p>
   <p>Всего было три акта. В первом всё было чёрно-белое, тёмное с пятнами света, в духе голландского периода, по-зимнему холодное и неприветливое. Боковые декорации с помощью геометрического обмана уходили вглубь, в тесное пространство сцены. На этих панелях — условные, но узнаваемые изображения по мотивам ранних рисунков Ван Гога: ряды ив вдоль каналов; спутанные тонкие отростки на грубо обрезанных кронах; мёрзлые ветки в саду в Нюэнене, с прозрачно-льдистой сеткой штрихов за ними. Узловатые стволы и отростки крон — грубы и прекрасны, но напоминают вертикальные прутья тесной клетки. Задник окрасили в тона «Едоков картофеля» — чёрные землистые оттенки, тёмный свет, клаустрофобность. Во втором акте сцену наполнял настоящий свет. На заднике появлялся фиолетово-золотой «Сеятель». На левой кулисе, крупнее, чем пейзаж с сеятелем, — подсолнухи, светящиеся золотом круги на голубом. На правой — «Натюрморт: ваза с ирисами на жёлтом фоне», написанный в Сен-Реми. Это о нём Винсент писал Тео: «Другой, фиолетовый букет (доходящий до кармина и чистой прусской синей) выделяется на ярчайшем лимонно-жёлтом фоне»<a l:href="#n_240" type="note">[240]</a>. Он (Винсент) называл эту картину ужасной, говорил, что боится её. Конинк, искавший в эффектах точности, придумал, как сделать эти цвета ещё более интенсивными: первое изображение картины усилить точно таким же дублем и попеременно заливать экран то золотым, то фиолетовым светом, чтобы картина источала золотое сияние или колыхалась пурпурными волнами.</p>
   <p>В третьем акте картины с цветами оставались на боковых панелях и были в цветовом отношении неподвижны, но «Сеятель» на заднике сменялся «Жнецом», тёмно-золотое солнце — бледным белым золотом пшеничных снопов, похожих на языки пламени. Этот пейзаж художник увидел через зарешечённое окно в палате лечебницы, и Конинк умудрился тот же вид создать и для зрителей, время от времени проецируя прутья решётки поверх сияющего поля, в которое углубляется, удаляясь прочь от нас, Жнец (тогда как Сеятель прежде, наоборот, направлялся к нам, от солнца).</p>
   <cite>
    <p>Я увидел тогда в этом смутно очерченном жнеце — что трудится как заведённый под палящим зноем, чтобы довести до конца своё тяжкое дело, — увидел в нём образ смерти, в том смысле, что человечество — это пшеница, которую смерть пожинает. Жнец, если угодно, является противоположностью сеятеля, которого я пробовал написать раньше. Но в этой смерти нет ничего печального — всё происходит средь бела дня, под солнцем, всё заливающим светом чистого золота. &lt;…&gt; Дорогой брат — вновь пишу тебе в перерыве между работой, — я тружусь как одержимый, никогда я ещё не испытывал такой жажды работы. &lt;…&gt; Картина, за исключением фиолетовой линии холмов, вся сплошь в жёлтом цвете, однако беловатом, бледном. Мне и самому кажется забавным, что я увидел всё таким через железные прутья решётки в окне палаты для буйных<a l:href="#n_241" type="note">[241]</a>.</p>
   </cite>
   <p>— Ну, как световое оформление? — осведомился Конинк у Александра. — Угодил я вам? Мне самому очень нравится.</p>
   <p>— Я просто ошеломлён, — молвил Александр, вполне искренне. — Так темно и так светло!</p>
   <p>— Ваш спектакль поставил передо мной ряд интересных задач, — сказал Конинк. — Я ещё хочу опробовать парочку хитростей с подсвечиванием актёров, наподобие тех, что делают в балете. Если направить на сцену красный прожектор и одновременно белый и поставить две фигуры так, чтобы каждая перекрывала только один из потоков света, то, казалось бы, можно рассчитывать, что на розовом полу мы получим красную тень и белую тень. Но наш глаз приспосабливается и вместо розового видит белый, поэтому загороженный красный свет видится нам как <emphasis>белый минус красный</emphasis>, то есть зеленовато-голубым. Соответственно, можно изобразить красивый танец красных и бирюзовых теней на белом фоне. Я пробовал получить подобным способом взаимно-дополнительные цвета, которые использовал Ван Гог, чтобы его и Гогена у нас сопровождали взаимно-дополнительные тени. Или, например, пустить две тени Ван Гога разного цвета на разные экраны. Неистовые красные и зелёные тона, которыми он выражал человеческие страсти, можно изобразить с помощью основных цветов, подаваемых осветительными приборами. С фиолетовыми и золотыми оттенками потруднее, но я уже придумал, какие для этого должны пересекаться лучи. Мы можем разыграть целую драму, дополнительно работая светом только вокруг наших двух стульев: они будут прямо-таки пульсировать эмоциями. Мы можем сочетать взаимно-дополнительные цвета так, что они сольются в сплошную белизну. Можем окружать фигуры ореолом. Менять цвета одежды и фона нашего Ван Гога, как он сам менял их на разных автопортретах. В вашей пьесе не так много действия как такового, больше разговоров, поэтому мы восполним световым сюжетом. Зрителей это должно заинтриговать.</p>
   <p>— Должно, — согласился Александр. — Но не слишком ли это будет «будоражить чувства»? Это, кстати, выражение самого Ван Гога, он немного опасался излишнего душевного волнения.</p>
   <p>— Да. Но свет будет попеременно то будоражить, то умиротворять, — ответил Конинк. И, к удовольствию Александра, прибавил: — Люди, включая меня самого, как-то позабыли о величии этого художника. Замылили своё восприятие. Но когда начинаешь работать с трёхмерными изображениями, открываешь его для себя заново. Вы ведь знаете, что художники теперь изучают цвета мастеров прошлого не по настоящим полотнам, а по цветным слайдам? Мы живём в мире световых проекций. В этом спектакле современное искусство света предстаёт в концентрированном, так сказать, виде. Свет проливается прямо в души зрителей. Как грёза, как наваждение!..</p>
   <empty-line/>
   <p>Публика на премьере «Соломенного стула», как и на любой другой премьере, была настроена необычайно доброжелательно, но при этом в любой момент готова позлобствовать или понадменничать. Александр, устроившись с Мартиной Сазерленд в сторонке, в боковой ложе, рассеянно улыбнулся Томасу и Элиноре Пул и вдруг заметил в середине первого ряда амфитеатра знакомую рыжую голову, остроносое лицо — Фредерика Поттер, сидит между Уилки и худым темноволосым мужчиной, которого он видит впервые. На самом деле весь этот первый ряд занимала та самая компания, которую Уилки хотел привезти на автобусе, но добрались они в итоге на поезде, в заранее заказанных купе, с бутылками белого вина и бутербродами с копчёным лососем. Среди них были Кэролайн (девушка Уилки), Энн Льюис, Алан Мелвилл и Тони Уотсон, Мариус Мочигемба и Хью Роуз, а по другую сторону от темноволосого мужчины сидел Винсент Ходжкисс — его Александр вдруг узнал и нервно ему улыбнулся. Александр предпочитал не ведать, кто его зрители. Фредерика помахала ему, и он помахал в ответ. Поднялся занавес.</p>
   <empty-line/>
   <p>Критики впоследствии назовут пьесу статичной и, как ни парадоксально, сравнят её с другой статичной пьесой, «В ожидании Годо», не в пользу Александра; и это притом, что у Беккета не происходит совсем ничего, а в «Соломенном стуле» есть безумие, пагуба, смерть. Гринуэй на протяжении всего спектакля оставался на сцене, в окружении экранов, боковых декораций с их тюремными решётками из ив, сменявшимися затем подсолнухами и ирисами. Сначала он находился среди тёмного клаустрофобного свечения голландской юности, затем оказывался в полном, ослепительном свете своих французских и особенно арльских дней. Сцену также не покидал Майкл Уиттер в роли Тео Ван Гога, но пребывал он вне конструкции из декораций и экранов, на авансцене, у кулисы; почти всегда один, но ближе к концу к нему присоединилась его жена, Йоханна Ван Гог-Бонгер (Тео женился в 1889 году), с их сыном на руках, которого тоже нарекли Винсентом. В коробку света, где «обитал» его старший брат, Тео вступал дважды: один раз во втором акте, после неистовой сцены, когда Винсент подошёл к кровати Гогена и молча угрожал ему бритвой, а потом, напуганный, умчался прочь и отрезал собственное ухо; второй раз — в конце третьего акта, после финального рокового увечья — тогда Тео прилёг рядом с умирающим братом, положил голову рядом с ним на подушку и прижался щекой к его щеке. «Вот так бы просто мне и уйти», — сказал Винсент в жизни и на сцене, — и умер. Остальные персонажи без текста — бородатый почтальон Рулен, два доктора, Рей и Гаше, разные женщины (все, как и Йоханна Бонгер, в исполнении Дебби Мун) — мелькали полупризраками между внутренними экранами и внешними границами сцены из проекций картин, освещённые вниманием Винсента и прожекторами Чарльза Конинка (сквозь специальную сетчатую ткань).</p>
   <p>Внимание Александра большей частью сосредоточилось на изменениях, которые внёс в его пьесу режиссёр Лодж. Несколько изменений (и тонкие, и более грубые) направлены были на прояснение причин психического расстройства Ван Гога, и, конечно, оказывалось, что виной всему половая проблема. Лодж оставил «спасённую» Винсентом проститутку Син (та же Дебби Мун) в голландском акте на сцене значительно дольше, чем задумывал Александр: она сидела молча, скорчившись, нагая — лишь наполовину прикрытая вуалью, — за экраном, Ван Гог делал с неё рисунок «Скорбь». И получилось, что брошенные художником слова о любви и одиночестве были обращены к этой странной, безучастной фигуре.</p>
   <p>Во второй акт, где Гоген и Ван Гог жили вместе и ссорились, Лодж ввёл элементы балета. У Александра здесь была лишь одна женщина, безмолвная проститутка, которой и предстояло получить окровавленный кусочек плоти. У Лоджа было целое ночное кафе силуэтных продажных женщин, сразу заставлявших вспомнить рисунки Тулуз-Лотрека: Гоген в сине-зелёных перчатках демонстрировал им фехтовальные па; Винсент же в это время сидел на своём соломенном стуле дома, в «своей» части сцены, угрюмо вертел в руках опасную бритву. (Не случайно настоящий Винсент сравнил себя с волом, а Гогена — с быком.)</p>
   <p>Лоджу нелегко было убедить Гринуэя, что Ван Гога нужно изобразить таким неприятным в общении (каким он, вероятно, и был). Александр привёл актёру слова Вейннобела: «Очень тяжёлый человек, постоянно на взводе. Если бы такой человек в кафе подсел к вам за столик, вы бы не отсели поспешно?» Гринуэй освоил неплохой приём: цеплялся к Гогену, донимал и поучал его, чуть ли не нависая над ним, говоря близко к его лицу, нарушая его личное пространство. Он плевался словами — <emphasis>Делакруа, Гефсиманский сад</emphasis>, — и они приземлялись брызгами слюны на одежду Бомберга, коротко сверкали и меркли в свете прожектора. Лодж процитировал Гринуэю слова Ван Гога, сравнившего создание картин с исполнением роли: «Работа и сухой расчёт, весь ты кипишь в напряжении чрезвычайном, ты — как актёр на подмостках, играющий трудную роль, ты должен думать о тысяче мелочей одновременно, и всё происходит за каких-нибудь полчаса…»<a l:href="#n_242" type="note">[242]</a></p>
   <p>Ни игра Гринуэя, ни стих Александра не передавали этой самой существенной стороны жизни художника — работы, сухого расчёта, напряжения всех душевных сил для осуществления картины. Если бы Александр не был такого высокого мнения об уме Ван Гога, ему удалось бы точнее показать, каким он был внешне неопрятным и отталкивающим. Но его интересовал в личности Ван Гога как раз его обособленный от всех, оригинальный ум. А Лоджа больше всего интересовало неумение художника общаться с людьми. Гринуэй выражал своей игрой как раз последнее. Слова Александра Гринуэй проглатывал, работая по известному американско-станиславскому «методу», во власти чувства, но то, как он нервно лез к Гогену и Тео, трогал их рукой и тут же резко отшатывался назад, чтобы разорвать возникший контакт, очень впечатляло и запоминалось. Александр чувствовал, что играет Гринуэй хорошо, но чего-то важного здесь не хватает (впрочем, это ощущение было ему уже привычно по прежним пьесам).</p>
   <p>Уилки усердно наведывался за кулисы: поприветствовал Лоджа, перехватил между актами Александра — и каким-то образом добился для всей кембриджской компании приглашения на памятный премьерный ужин, который изначально задумывался лишь для актёров и работников сцены. Ужин был на верхнем этаже ресторана «Берторелли» на Шарлотт-стрит. Фредерика поехала туда в такси с Рафаэлем; тот ни словом не обмолвился о спектакле, только обеспокоенно твердил, что заявляться на приём, на который его, в общем-то, не приглашали, может быть не комильфо, и несколько раз пытался развернуть такси в сторону Ливерпуль-стрит, к вокзалу, или хотя бы просто остановить, чтобы самому выскочить и отправить Фредерику на ужин одну. Фредерика же настаивала, что он <emphasis>просто обязан</emphasis> познакомиться с Александром, она так мечтала, чтоб они познакомились! Александр написал «Астрею», в которой она сыграла королеву Елизавету. Рафаэль об «Астрее» ничего не слышал и, казалось, заранее для себя определил, что это не стоит его мыслей и внимания. Мысль о Фредерике в роли королевы-девственницы, впрочем, его на миг позабавила, он с усмешкой спросил, был ли тот опыт таким же тяжким испытанием, как роль леди в «Комосе». Фредерика ответила:</p>
   <p>— Я тогда была страшно влюблена в Александра.</p>
   <p>— А он знал? — спросил Рафаэль тоном, ясно намекавшим: любя, не высказывают сердце, таятся от предмета воздыханий.</p>
   <p>— Ну ещё бы. Я об этом позаботилась.</p>
   <p>— Ах да. Это же ты.</p>
   <p>— Но ничего не вышло, — поспешно добавила Фредерика. — Точнее, ничего хорошего, не хочу вспоминать.</p>
   <p>— Вот и не надо, — сказал Рафаэль. — И всё-таки я <emphasis>убеждён</emphasis>, что нам не следует ехать на этот ужин.</p>
   <empty-line/>
   <p>Для ужина заказан был зал с четырьмя длинными столами, расставленными по стенам. Актёры сидели в одном конце зала, гости из Кембриджа и друзья автора — в другом, но Элинора Пул почему-то оказалась рядом с Полом Гринуэем, и он всё поглаживал на скатерти её руку. Поскольку Фредерике пришлось уговаривать Рафаэля поехать, они несколько припозднились, и им достались места рядом, лицом к стене, почти напротив Александра — тот расположился в углу и выглядел уставшим. Фредерика представила их друг другу:</p>
   <p>— Александр, это Рафаэль Фабер. Он член колледжа Святого Михаила. Я хожу на его лекции о Малларме. Рафаэль — поэт.</p>
   <p>Рядом с Александром сидела Мартина Сазерленд, он её представил. Темноволосые официантки в чёрных платьях и маленьких белых фартуках принесли мидий в белом вине, авокадо, фаршированные креветками, копчёного угря и паштет, и все принялись за трапезу. Фредерика пыталась сказать Александру, как тронула и впечатлила её игра света. Александр говорил мало, а Рафаэль — и вовсе ничего. Наконец Мартина, окутанная мягким розовым свечением, наклонилась вперёд над своей тарелкой с креветками — в глубоком круглом вырезе её чёрного платья показалась тёмная ложбинка между веснушчатых грудей — и обратилась к Рафаэлю напрямую:</p>
   <p>— Кстати, доктор Фабер, каково ваше мнение о пьесе?</p>
   <p>Рафаэль смотрел в свою тарелку и, придерживая вилкой копчёную рыбу, отрезал ножом кусочки. Ответил голосом слегка сдавленным, не поднимая глаз:</p>
   <p>— Винсент Ван Гог не вызывает у меня восхищения.</p>
   <p>— Ну, это не столь важно. Пьесу-то это вам не мешает оценить по достоинству. А почему вам не нравится Ван Гог?</p>
   <p>Мартина привыкла выспрашивать мнения — такая у неё работа. Александр знал: теперь она будет слушать чутким ухом профессионала, как Фабер построит фразу, улавливать повышение и понижение голоса. Она будет оценивать, насколько лаконично он выражает мысли, есть ли в них что-то новое, интересное, как много он «экает» и «мекает» — словом, не годится ли он на роль гостя очередной радиопередачи. У самого Александра тоже почти выработалась подобная привычка, и примерно после пары фраз, сказанных Рафаэлем, он обращал больше внимания не на смысл, а на манеру речи.</p>
   <p>Рафаэль, всё ещё не подымая глаз, аккуратно положил вилку и нож рядышком на стол.</p>
   <p>— Мне кажется, Ван Гога нельзя отнести к числу величайших художников — быть может, из-за некоего присущего ему своенравия, навязчивого себялюбия, излишней <emphasis>хара́ктерности</emphasis>, что, безусловно, делает из него персонажа весьма привлекательного для драматурга. Рильке как-то заметил: гипнотичность и красноречивость писем Ван Гога в конечном счёте служат ему дурную службу, как будто нечто отбавляя от его искусства. Он всегда озабочен тем, чтобы всё оправдать — свои поступки, свою живопись, — словно без этого они неполноценны. Он постоянно из кожи вон лезет, чтобы кому-то что-то <emphasis>доказать</emphasis>. Рильке, кроме того, считает, что по сравнению с Сезанном, художником куда более выдающимся, Ван Гог — человек, одержимый теорией. Да, он открыл отношения взаимно-дополнительных цветов, но остановиться на этом не смог и, опять же из чистого своенравия, превратил новое знание в догму, в философскую схему. И конечно, полное своеволие — создавать картины для «утешения». Тут уже говорит его остаточный проповеднический запал, одержимость верой. Не случайно он признавался, что хотел бы «писать мужчин или женщин с неким оттенком вечности, которой прежде символом был нимб»<a l:href="#n_243" type="note">[243]</a>. Он постхристианский романтик, живущий в мире, с порядками которого так и не сумел примириться. И во всём выводит на первый план <emphasis>себя</emphasis>. — Точёная верхняя губа Рафаэля изогнулась, превращая лицо в безупречную маску презрения. — Среди крупных художников у него один из самых <emphasis>личных</emphasis>, субъективных стилей. Для создания великого искусства ему недоставало окончательной ясности взгляда и отсутствия самолюбия. И как ещё удачно подметил Рильке в своём панегирике Сезанну: Сезанна можно уважать за то, что его картины говорят: «Вот такое оно есть». Ван Гог подобной высоты не достиг, пишет Рильке, его девиз — «Вот таким мне нравится это видеть». В пьесе это отлично, до отвратительности ясно показано.</p>
   <p>Фредерика не знала, что и сказать. Мартина была опытнее и смелее; к тому же ей, может быть, хотелось оценить в Фабере навыки ведения дискуссии.</p>
   <p>— Даже если мы согласимся с вашими словами, вряд ли возможно представить, что Александр напишет <emphasis>пьесу</emphasis> о том, что великое искусство должно быть обезличенным. Пьесу под названием «Вот такое оно есть». Пьесы пишутся как раз о личности, о личных устремлениях, на сцене необходим конфликт. Так каково же ваше мнение о самой пьесе?</p>
   <p>Да, рассуждал Рафаэль ясно и твёрдо, совершенно не беря в расчёт чувства слушателей. Одна холодная фраза вела за собой другую. В его комнате в колледже Святого Михаила эта прохладная честность, красота мысли Фредерику восхищала. Здесь же, в «Берторелли», среди бокалов с вином, поубавившихся паштетов и горок пустых раковин мидий, эта манера уже не казалась ей славной.</p>
   <p>— Я думаю, то интересное, что было в Ван Гоге, в пьесе вульгаризировано. Очень уж глянцево-фрейдистской она получилась. Всё в итоге сведено к матери, умершему в младенчестве брату, в честь которого его назвали Винсентом, и к симбиотической связи с Тео. Такие проблемы есть у очень многих, но от них не становятся значительными художниками. Между тем Мартин Хайдеггер великолепно написал о сущности и значении запечатлённых Ван Гогом башмаков; у Антонена Арто есть блестящая работа, в которой он предполагает, что безумие Ван Гога — результат непонимания искусства обществом. Но все подобные богатые возможности в пьесе упущены. В ней не чувствуется сколько-нибудь серьёзного движения философской или культурной мысли — одни только личные отношения да игра света на сцене. Боюсь, что это чересчур <emphasis>английское</emphasis> произведение. В нём, как бы это сказать, словно сгустился свойственный английской натуре мистицизм, к которому я, не будучи англичанином и, возможно, обладая излишней предвзятостью, не могу присоединиться. Вы, англичане, с лёгкостью чрезвычайной присвоили себе Ван Гога, приспособили к своей традиции. В живописи эта английская традиция, как мне кажется, связана с Уильямом Блейком и Сэмюэлом Палмером, а в литературе — с романистами, которых, на мой взгляд, читать практически невозможно: с Джоном Каупером Поуисом<a l:href="#n_244" type="note">[244]</a> и, конечно, Дэвидом Гербертом Лоуренсом. Но Ван Гог не был англичанином. Он отменно знал Рембрандта и хорошо понимал французских импрессионистов. Англичане же потеяли моду бездумно восторгаться его пшеничными полями да цветущим миндалём, не видя при этом более широкой перспективы. Такое восприятие искусства — провинциально.</p>
   <p>Он продолжал:</p>
   <p>— И наконец, остаётся вопрос самого стиха. Хотелось бы заметить, что в наше время уже практически невозможно достойно писать стихом, в той или иной мере тяготеющим к пятистопному ямбу, и не тащить за собой разом весь шлейф романтических славословий поэтов-георгианцев. Форма стиха, подразумевающая пасторальный восторг, вряд ли способна выразить суть Ван Гога как художника, его роль в искусстве. Таково моё мнение, возможно, ошибочное.</p>
   <p>— Что ж, — сказала Мартина, нервно вздохнув. И тут же, сухо: — Вы изложили свою позицию весьма красноречиво и убедительно.</p>
   <p>Тогда Рафаэль поднял глаза с каким-то беспокойством, провёл рукою по лбу, будто отводя прядь волос, и повёл плечами, словно только что очнувшись. В это мгновение он походил на испуганного ребёнка, которого застигли за шалостью, но тут же лицо его вновь приняло выражение вдумчивой суровости, с каким он произносил свою тираду. Фредерика наблюдала всё это, потом взглянула на Александра: тот встретил беспокойный, колючий взгляд Рафаэля как-то устало-терпеливо.</p>
   <p>— Возможно, вы правы, — ответил он. — Мне трудно спорить сейчас, пьеса-то уже написана. У меня не было такого намерения… наделять пьесу всеми теми английскими свойствами, которые вы упомянули, но вполне возможно, что я это сделал невольно. А фрейдистские мотивы… в постановке на них почему-то сделался странный упор. Но неужели они прямо так выпятились? Я-то хотел всего лишь… — Он остановил фразу на половине. — Ладно, это не так уж и важно…</p>
   <p>Мартина сочувственно накрыла его ладонь на скатерти своей ладонью и тихо пожала.</p>
   <p>Потом Фредерика будет несколько недель анализировать свои чувства в ту минуту, когда её любимый мужчина раскритиковал другого её любимого мужчину. Надо отдать ей должное, она не допустила даже и мысли, что могла быть главной причиной этого столкновения. Тогда, за столом в ресторане, она с первую секунду ощутила беспокойство за Рафаэля: сейчас он поймёт, что нарушает правила приличия и гостеприимства, о которых так беспокоился в такси. Потом, когда она увидела, как собственнически Мартина Сазерленд возложила ладонь на руку Александра, её поглотила чистая ревность. Она смотрела на Рафаэля (которому, в отличие от Александра, всегда охотно подчинялась) и пыталась унять в себе противоречивые чувства: желание защитить Рафаэля от случившегося конфуза — и порыв дать ему пощёчину, расцарапать физиономию. Но как же быть с Александром? Она приостановила неверие в его пьесу — пьесу, запечатлевшую сражение между солнечным светом и светом землисто-тёмным. Она сказала:</p>
   <p>— Видишь ли, Рафаэль, если ты человек таких страстей, как Ван Гог, то прийти к «такое оно есть» можно не иначе как через «таким мне нравится это видеть». То есть прийти к объективности можно только через субъективность, обладание. Мы, обычные люди, не имеем права ставить себя на место Ван Гога, не имеем права его критиковать.</p>
   <p>— Обычные люди не обязаны воздерживаться от суждений только потому, что перед ними гений, — ответил Рафаэль. — И вообще, откуда ты всё про Ван Гога знаешь, чтоб говорить с такой уверенностью?</p>
   <p>— Отчасти как раз из пьесы! Для меня в этой пьесе — правда.</p>
   <p>— Ты великодушная натура, — сказал Рафаэль.</p>
   <p>И именно из-за этих последних, бесчувственно-язвительных слов взгляд Фредерики возвратился к Александру: он улыбнулся. Без какого-либо стеснения или злости, просто устало и тепло, он <emphasis>улыбнулся</emphasis>! Фредерике захотелось крикнуть: «Я люблю тебя, Александр!» — но его рука была в руке Мартины, и не просто была — поглаживала кончики её пальцев.</p>
   <empty-line/>
   <p>Позднее, когда стали появляться рецензии на пьесу, она осмыслила всё происшедшее тщательнее. Критики из серьёзных изданий в основном были настроены враждебно по отношению к Александру, к Лоджу и Гринуэю — помягче. Были те, кто писал на волне новых «сердитых» настроений, раззадорясь от пьесы Джона Осборна «Комедиант», — они готовы были упрекнуть Александра в том, что темой его пьесы стало искусство, а не жизнь, прошлое, а не современность, индивид, а не общество. Да и сам Ван Гог, по их мнению, не сегодняшний театральный герой. Ван Гог — любимец обычных, заурядных людей. Тони Уотсон написал для «Кембриджского обозрения» в этом духе длинную залихватскую статью, разыскав и ловко использовав брошенные Рафаэлем Фабером отсылки к Арто и Хайдеггеру.</p>
   <p>Она обдумала ещё раз доводы Рафаэля. Не «вот таким мне нравится это видеть», а «вот такое оно есть» — привёл он слова Рильке, — и было в этом правильное, мудрое, то, что она в Рафаэле любила. Но что-то уже изменилось: под конец своего последнего года в Кембридже она всё чаще стала видеть Рафаэля не через призму влюблённости, а именно таким, какой он есть. Об Александре он рассудил, даже не попытавшись его понять, — и Фредерика, любившая до сих пор Рафаэля <emphasis>безоговорочно</emphasis>, готовая интересоваться и восхищаться им бесконечно, — теперь совлекла с Рафаэля нимб правоты. В мысленном с ним споре она язвительно цитировала ему из Нового Завета, который он не признавал священной книгой: «Не судите, да не судимы будете», или притчу о сучке и бревне: ага, сучок замечаешь в чужом глазу, а у себя не видишь бревна. Напустился на Ван Гога — мол, художник пребывал во власти теорий, — а сам разве не отдаёшь дань всяческим теориям? Высказался против «личного» в живописи и слове, а сам пишешь — о потаённом, глубоко личном, сокровенном! Эти мысли-споры могли длиться часами. Стоит только дать волю осуждению, и оно начинает копиться, без роздыха и пощады. Одно из последствий этого душевного переворота: получив из журнала «Вог» приглашение на обед в гостинице «Гайд-парк» для двенадцати финалисток конкурса, Фредерика с радостью подтвердила, что будет.</p>
   <p>Две или три недели после премьеры «Соломенного стула» она была влюблена в Александра, прямо как в былые времена. Но она перетерпела это, будто известную женскую невзгоду или приступ морской болезни — словом, как неизбежную напасть. Она слишком хорошо помнила, как сплелись на ресторанной скатерти пальцы… Когда пришло приглашение из журнала, она подумала: не написать ли заодно Александру, не предложить ли встретиться? И возможно, написала бы — не проезжай мимо Кембриджа вновь, в самый подходящий момент, Найджел Ривер и не пригласи он её: «Давай как-нибудь пошатаемся вместе по Лондону, если будешь там по делам». Договорившись с лондонской знакомой, что переночует у неё накануне обеда, Фредерика отправилась ближе к вечеру в Лондон на поезде, волнуясь о том, как бы успеть купить шляпку (наверняка положенную по этикету «Вог»!). Думала она со смутой и о предстоящей встрече с Найджелом Ривером. Александр вновь потускнел, запрятался в одном из кармашков её души, как старинная, маленькая, но ценная монетка.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>29</p>
    <p>Лондон</p>
   </title>
   <p>Лондон поразил и восхитил Фредерику, хотя знала она его лишь малыми частями и по отдельности, не умея пока даже их соединить в мысленную карту. Будучи молодой, сильной, любопытной, жадной до жизненных впечатлений, она возликовала прежде всего от ощущения полного своего инкогнито — и от множества возможностей переноситься из одного района в другой. Ей нравилось мчаться в ярких коробах автобусов — среди бесконечно многоликих незнакомцев — из Кэмден-Тауна до пересечения Оксфорд-стрит и Риджент-стрит, от Ливерпуль-стрит до Лестер-сквер и, после званого обеда финалисток, от Гайд-парка до собора Святого Павла в Сити, где её ожидал Найджел Ривер. Чем больше всяких различных пёстрых картин представало её взору, тем ей было приятнее. Переночевала она у Кэролайн, подруги Уилки, в квартире в Кэмден-Тауне; сам Уилки сюда наведывался, когда вёл переговоры с Би-би-си о своих будущих передачах. Квартира располагалась в первом этаже одного из викторианских домов, построенных вплотную друг к другу и составлявших таким образом сплошной ряд. Чтобы увеличить число квартир, устроена была перепланировка с новыми жидковатыми стенами-перегородками: из углов былой просторной спальни выкраивалась кухонька и ванная в придачу, пеналы же комнат получались угрюмо-высокими, не чистыми по своим пропорциям, мебель, особенно спальная, казалась ужасно низкой, прилёгшей к полу, и лишь хоть как-то это зрелище оживляли цветные скандинавские пледы да индийские тканые покрывала. По квартире бесшумно скользили приятельницы Кэролайн в эластичных брюках в обтяжку и балетках. Фредерика обрядилась в привезённое для званого обеда платье тёмно-синего поплина, которое благодаря пышным сборкам на талии имело вид не очень строгий, а благодаря отсутствию отложного пикейного воротничка уберегало от сходства с секретаршей. Затем отправилась на Оксфорд-стрит и купила в универмаге «Джон Льюис» простую, чуть «школьного» вида шляпу с полями. Шляпа была бежевого цвета — не совсем то, что она хотела, но все синие не попадали в тон её поплина, а все серые темнотой и тяжестью оттенка слишком к поплину приближались. Беж шляпы имел правильный желтоватый оттенок. Она отхватила маникюрными ножницами ленту на тулье и повязала свою, тёмно-синюю, под цвет платья. Она понимала, что выглядит слегка по-студенчески, самодеятельно (платье для неё сшила знакомая, которая готовила костюмы для кембриджских театральных постановок). Но при этом выглядит аккуратно, собранно и, несмотря на худобу, обладает хорошей фигурой. Одним словом, какая уж есть.</p>
   <p>Придя на званый обед с редакцией журнала «Вог», она словно очутилась в другом мире. Приглашённых было всего двенадцать, все — девушки; для мероприятия сняли залу вида почти бального — с окнами от пола до потолка и массивными люстрами; сидели по четверо, уютно, за круглыми столиками, покрытыми тяжёлыми розовыми скатертями и с букетиками розовых и белых гвоздик. К удивлению Фредерики, участницы конкурса являли собой разнородную картину: от спокойно-уверенных и дорого одетых — до тех, чьи наряды откровенно безвкусны и старомодны. Были поданы лосось и клубника. Сотрудницы редакции, в своих стильных нарядах, источая тонкие ароматы духов, перемещались от столика к столику и, беседуя с финалистками, оценивали каждую примерно так, как Мартина Сазерленд оценивала Рафаэля Фабера: хорошо ли человек владеет речью, имеет ли интересные идеи, да и вообще, насколько интересен. Манера сотрудниц редакции — тактичная и притом цепкая, исключительно учтивая и вместе зорко-решительная — оказалась Фредерике по нраву. Когда пришёл её черёд, она стала увлечённо рассуждать о постановке «Соломенного стула». О том, что́ читателю нужно знать о спектакле или фильме, почему язвительные рецензии всегда интереснее читать, чем восторженные, и как можно поломать эту традицию. При этом в воображении она продолжала считать себя автором будущего исчерпывающего труда о религиозной метафорике в эпоху Возрождения и одновременно мысленно подмечала причуды шляпок и особенности речи других финалисток, чтобы потом доложить Алану и Тони. Финалисток поставили для памятного фотографирования в три ряда, как на школьном снимке, а ещё это напоминало разноцветные фрукты, сложенные в вазе. «Если решите у нас поработать, — говорила ей женщина в шапочке с пером, в кремовом льняном костюме (Фредерика и двадцати минут в таком бы не продержалась, не заляпав), — то для начала мы вас, пожалуй, определим в отдел основных статей, готовить рукописи к изданию. Как вам такое?» Фредерика ответила, что это было бы очень интересно, сделала глоток холодного белого вина. Всё казалось ей ирреальным, словно навели слишком сильно на резкость, всё приятно поглаживало чувства и самолюбие. Объявили победителей. Фредерика заняла не первое, но почётное второе место. К ней подошли лично поговорить редакторы: они надеются, очень надеются, что она поработает у них этот год, — в журналистике её ждёт большое будущее! Её мысленному взгляду представилось аскетическое лицо Рафаэля, усталое лицо Александра… белокаменный городок Кембридж посреди топкой долины… лондонские улицы, такие разные, бурляще-яркие. «Я должна подумать, — ответила она. — Ваше предложение просто чудесное! Я подумаю». Ей хотелось просто жить, отвлечься от мыслей, чтобы что-то само произошло. А произойти здесь может — всё.</p>
   <empty-line/>
   <p>Найджел ждал её у собора Святого Павла. Сегодня он был в тёмном костюме и оттого казался ещё плотнее, внушительнее, ещё незнакомее. Серьёзно сообщил, что собирал для дяди сведения о корабельных перевозках; разговаривал он с ней с чуть заметной церемонностью, взял под ручку и с лёгкими поклонами повёл на прогулку. Собор она уже видела, а вот на сам Сити никогда особого внимания не обращала; и теперь её удивило и даже — благодаря её готовности к новым впечатлениям — заинтриговало и восхитило, насколько люди на этих мрачноватых, увесистых улицах отличаются от прочих лондонцев. Никто не слонялся здесь без дела. Большинство, особенно молодые, каких было много, мужчины в тёмных костюмах и женщины в тёмных юбках и аккуратных блузках, куда-то спешили. Фредерика вдруг подумала, что она <emphasis>понятия</emphasis> не имеет, куда они торопятся, как живут, какая у них тут работа, и стала рассматривать каждого идущего навстречу молодого человека, словно надеясь угадать хоть что-то о его привычках, умонастроении. Но удалось ей только заметить, что дешёвый костюм в тех местах, где у человека гнутся руки и ноги, делается в мятую складку, а у шагающего рядом Найджела костюм приятно мягкий и гладкий, без заминочек в локтях и коленях. Найджел хотел показать ей старый город, исторический центр, горевший и перестроенный, который был ещё до Шекспира и Дика Уиттингтона<a l:href="#n_245" type="note">[245]</a>, вместилище купеческих гильдий и ростовщиков, гражданственности и раздоров. Узенькие переулки, куда вход через арку… Полупотаённые проходные дворы… Церкви разбомблённые и уцелевшие — сколько же церквей!.. Вот храм Святого Эгидия у ворот Криплгейт, пострадавший от бомбардировки в 1940 году, — тут венчался Оливер Кромвель и похоронен Джон Мильтон. Центр искусств Барбикан был тогда ещё только в планах, этакая утопия, которую мечтали воплотить в жизнь архитекторы и градостроители. Фредерика с Найджелом прошли по развалинам, оставшимся после бомбардировок: сквозь груды камня пробивались, пестрея розово-лиловым, кипрей и, горчично-жёлтым, — живучий крестовник. Запустение соседствовало с преуспеянием: позолоченными вывесками, стеклянными дверьми с тяжёлыми ручками.</p>
   <p>Найджел повлёк её дальше, вниз, к реке. Шагая между складами, указал ей на шкуры и кожи, которых целые груды, сошпиленные кипы виднелись в чёрных от въевшейся грязи окнах. Потом неожиданно проговорил: «Ну-ка, стой-ка, послушай носом!» И они остановились плечом к плечу и повели, потянули носами, и вдруг — поверх рыбного, илистого запаха реки, поверх пыли и бензина, ещё нёсшихся сзади, — невесть откуда примчался на ветерке аромат пряностей или, может быть, даже скорее старинного корабельного дерева, пропитанного этими пряностями. Аромат, тонкий, сложный — корица, кассия, мускатный орех, гвоздика, — налетал отчётливыми мягкими волнами. Эти душистые волны навсегда связались в памяти Фредерики с тёмным, мягким одеянием спутника, облекающим его плотное тело, с мехами и пряностями, вестью о таинственных дальних странах…</p>
   <p>— Мне нравится думать о кораблях да о лодках, — сказал Найджел. — По морю сюда везут товар со всего света. Обожаю наблюдать, как работают серьёзные негоцианты, которые занимаются чаем, кофе, перцем, какао-бобами. Ты когда-нибудь пробовала чистое какао, Фредерика? Я имею в виду, кусала эти бобы? Вкус у них мягко-горький, чёрный, богатый и одновременно чистый, лёгкий…</p>
   <p>Они дошли до места, откуда узенький переулок спускался прямо к реке, обрываясь чёрной стенкой, а под стенкой — пристань с пришвартованной баржей, накрытой брезентом. Найджел сел на стенку, свесил ноги, Фредерика пристроилась рядом. Посмотри на них кто-нибудь со стороны, подумал бы: до чего неподходящая пара, он — какой-то неподвижный, несуразный тюлень, с тёмной головою и телом, она — грациозная барышня, то и дело хватается за светлую шляпку, придерживает взметаемый ветром подол. Через несколько лет Энтони Армстронг-Джонс сфотографирует здесь же, рядом, на такой же затопляемой пристани, на ажурном, лишь наполовину выступающем над слоистой водой кресле, прекрасную, погружённую по щиколотки женщину, которая свою шляпку отпустила плавать корабликом<a l:href="#n_246" type="note">[246]</a>. Фредерика смотрела, как вода плещет в илистую стену, лижет железные столбики с их причальными кольцами, бьётся барже в борта, как в речном серединном течении отчего-то закипают мутные вихорьки.</p>
   <p>— Скоро прилив, — сказал Найджел Ривер, — видишь, морская вода пробирается… Место это особенное. Здесь при римлянах был брод. Вообще, Темза бойкая, торговая река. Ещё в античные времена, потом в раннее Средневековье приходили сюда купцы. Что-то привозили на продажу, что-то увозили с собой. Люблю эту реку…</p>
   <p>Никогда в жизни Фредерику не овевало разом столько несхожих, отовсюду налетающих запахов: заморские специи сейчас спорили с овощной робкой гнилью, чистейшая речная грязь толковала с куда менее чистым речным илом, дальний, тихо-едкий запах мездры был почти готов съесться солью подступающего прилива, — но всего, пожалуй, яснее был тонкий Найджелов запах, который ниоткуда не прилетел, просто был совсем рядом и слагался из солнцем нагретой добротной ткани, еле внятного оттенка лосьона «Олд спайс», ненастырной нотки пота и — человечьей тёплой кожи, не своей, но и не чужой. Она уже успела позабыть его запах, но вдруг поняла: он хочет, чтоб она всегда помнила, что, мол, есть такой Найджел.</p>
   <p>— Я сюда прихожу один, — сказал он, — когда хочу умом пораскинуть.</p>
   <p>— А теперь пришёл со мной, — сказала Фредерика.</p>
   <p>— Да, теперь с тобой. С тобой хорошо.</p>
   <empty-line/>
   <p>Он поцеловал её, она схватилась за шляпку. Он прижал коленом в чёрной штанине хлопающий по ветру поплин и стиснул её в объятиях. Он поправил воротник её платья, поправил ей шляпку и повёл обратно, сквозь тот же пряный ветерок, мимо пыльных кип мехов, стал ловить такси. Она вдруг подумала: он — флибустьер! И от этого слова в ней что-то романтически встрепенулось.</p>
   <empty-line/>
   <p>У Найджела была в Кенсингтоне<a l:href="#n_247" type="note">[247]</a> комнатка в двухэтажной квартире, где жили ещё несколько молодых биржевых маклеров и юристов; снаружи здание выглядело как изящный и дорогой семейный особняк, с огромными окнами и выкрашенными в белый цвет стенами. У подъезда Найджел с Фредерикой встретили двух молодых людей: аккуратно причёсанные, одетые с иголочки, те спускались с крыльца по длинной лестнице, ступая в ногу, стуча каблуком начищенных до блеска туфель. Увидев Найджела, они вежливо поздоровались с ним и многозначительно улыбнулись. Фредерику будто и не заметили.</p>
   <p>— Досадно, — сказал Найджел. — Обычно в это время здесь никого не бывает. Дай-ка я на кухне поразведаю. Может, бутерброд тебе какой-нибудь соберу. Погоди здесь минутку. — Он исчез за дверью и вернулся. — Всё спокойно, можешь идти.</p>
   <p>Фредерика прошла за ним в кухню, одолеваемая смутным чувством обиды: почему Найджелу нужно скрывать её от соседей? Кухня её удивила, большая, отлично обставленная — и чудовищно грязная. Раковина завалена пригоревшими сковородками, на виниловом полу — пятна, не то от пролитого супа, не то от кофе. Над холодильником висел календарь с изображением блондинки, сидящей на чём-то вроде козлиной шкуры и одетой в прозрачную чёрную рубашку, которая, конечно же, не умела скрыть блестящие смутные бугорки грудей и ложбинку бюста, изгибы бёдер и выбритый лонный холм. На дверцах холодильника и шкафов приклеены были скотчем или приколоты кнопками записки. «Просьба засранцу, который истратил весь сахар Энди, ЖИВО КУПИТЬ НОВЫЙ». «НЕ ВЫСКРЕБАЙТЕ всё из маслёнки, если нет новой пачки». «Тодди должен Вику полбанки НЕСКАФЕ и немного молока». «Кто уволок моё песочное печенье?» Фредерика твёрдо рассудила, что не станет предлагать помощь с кухонными делами, и наблюдала, как Найджел — таким неуклюжим она его ещё не видела! — нарезает толстыми ломтями хлеб, кусочками — крошкий белый сыр.</p>
   <p>— У кого-то, может, яблоко найдётся. Хочешь яблоко?</p>
   <p>— Если ты уверен, что можно…</p>
   <p>— В последний раз, когда я сюда приезжал, обнаружил, что кто-то опустошил мою бутылку коньяка на три четверти. Так что я имею право на парочку яблок. Пойдём наверх.</p>
   <empty-line/>
   <p>В его комнате на всём лежал слой пыли; обстановка была типичной для наёмного жилища: раскладной стол-тумба, хлипкий крашеный платяной шкаф, торшер с абажуром из веленевой бумаги. Постель не была заправлена, простыни сбиты, одеяло взметено причудливой горой. На каждом выступе — открытых дверцах шкафа, на спинке единственного кресла — развешена мужская одежда. Вдоль плинтусов выстроились ряды ботинок и штиблет; на спинке кровати красовалось множество полотенец. Найджел поднял одну из откидных столешниц, приставил два стареньких стула, и они сели рядом, принялись жевать бутерброды, запивая из стаканчиков красным вином, которое Найджел извлёк откуда-то из глубин шкафа. Их колени соприкоснулись. Фредерика знала, что́ неминуемо будет дальше, и довольно сильно (для себя) волновалась. Волновалась по двум причинам. Во-первых, она совсем не понимала, что́, по мнению Найджела, между ними происходит или вот-вот произойдёт. Весёлая интрижка? Любовь на одну ночь? Прелюдия к предложению стать хозяйкой обнесённых рвом владений? Двое других обитателей квартиры словно её не заметили, и это наводило на мысль, что Найджел (как, возможно, и все они!) имеет обыкновение появляться здесь с неизвестными дамами. Во-вторых, она побаивалась его телесно. Всё это, подумала она с неопределённой тревогой, может оказаться «чересчур». Найджел спросил, не хочет ли она освежиться, посетить ванную. Посоветовал захватить с собой одно из комнатных полотенец: «Никогда там не оставляю, а то непременно стащат и будут ими туфли чистить или лужи на полу подтирать». Ванная, как и кухня, была превосходной во всех отношениях, но сплошь покрыта вековой грязью и пятнами. Край раковины обрамляло кольцо старой мыльной пены в волосках от бритья. Сама ванна была полна какими-то тряпками, в которых Фредерика, с минуту пристально вглядываясь с сиденья унитаза, распознала клубок спутанных голубых и белых рубашек в мутной воде. Кто-то усердно тёр воротник одной из них и сдался на полпути: на краю ванны лежала намыленная, засохшая щётка для ногтей, сама рубашка так и осталась перекинутой через ванную полочку. Фредерика вдруг поняла, отчего запах в этой квартире показался ей знакомым. Пахло как в раздевалках школы Блесфорд-Райд — мужским потом, мужской мочой, старой мыльной пеной.</p>
   <p>Когда она поднялась обратно наверх, Найджел уже успел — с замечательной умелостью, если вспомнить слабые навыки изготовления бутербродов, — застелить постель и на ней восседал. Они молча разделись, легли. Спустя время все прочие запахи заслонил запах близости, солёный, как будто морской… А ещё спустя время в беспокойной её голове перестали сновать и роиться — Александр, С. Т. Кольридж, любезные умные дамы из «Вог», Джон Мильтон, Рафаэль Фабер, мерцание Кембриджа, разлад восприятия в современной поэзии, — Найджел всё развеял. Да, она опасалась не напрасно… И последняя, хвостиком, её мысль, перед тем как погрузиться в беспробудный сон, головою не на подушке, а на этой незнакомой груди: вот, не знала, что тепло может, вниз спустившись по лесенкам-позвонкам двух спин, так сойтись в треугольнике — почему треугольнике? — беззащитном и нежном…</p>
   <p>…«Перестань со мной воевать, ну, уймись же…» — приговаривал он, не напористо, не с упрёком, а спокойно, меж тем бережно действуя то рукой, то бедром, то ещё кое-чем. Она ведь считала себя, бедная Фредерика, не способной полностью раствориться, забыться, и несколько раз за время их тёплого, терпеливого сражения испускала коротенькие ложные стоны, притворялась, что дрожит от восторга, но незнакомец всего этого в расчёт не брал, продолжал мягко, неотступно её исследовать, проводя там и сям своими чуткими пальцами, вызнавая о ней важное. Она всё не сдавалась ему, застывала и отстранялась, а он говорил: «Подожди, не спеши, моя умница, что-то ведь ещё будет». И в какую-то минуту, для себя неожиданно, она вдруг поддалась властной неге, потеряла себя, перестала быть отдельной Фредерикой, и простёрлась к нему, и впустила внутрь своего существа, и вскричала, услышав свой вскрик. И тогда он прошептал: «Да, да, вот! теперь!» — и, лицо отвернувши чуть на сторону, весь напрягся, как будто закостенел, а потом рухнул рядом. Заснула она как убитая, не помня, кто она такая, где находится, и очнулась лишь ближе к утру в смятении, ощутив внезапно щекой незнакомую кожу и как прямо под ухом бьётся, размеренно, в чужой чьей-то жилке, незнакомая кровь незнакомого сердца.</p>
   <empty-line/>
   <p>И он снова притянул её к себе (теперь её жажда была под стать его напору); в голове у неё мелькнуло: «Боже, я умираю», и она вдруг поняла одну из древнейших метафор: «la petite mort», «маленькая смерть»…</p>
   <empty-line/>
   <p>Через несколько часов, когда они снова сидели за пыльным столом, ели то, что накромсал Найджел, она рассказала ему про конкурс журнала «Вог»:</p>
   <p>— Поздравь меня. Мне сегодня работу предложили, год в редакции, если захочу, конечно.</p>
   <p>Всё в ней словно гудело, она чувствовала, как горячая кровь приливает, покалывает иголочками в странных местах, в паху, подмышках, груди. Вместе с тем она ощущала непонятную расслабленность в коленях, лодыжках и ещё почему-то в запястьях, шейных позвонках, связках бёдер.</p>
   <p>— Что ж, дело хорошее. Поздравляю.</p>
   <p>Он улыбался. Она почти никогда ещё не видела его улыбающимся. Улыбался, но в глаза не смотрел. Будто вглядывался куда-то в даль, с видом вполне довольным, сквозь обои с узором из листиков, сквозь зеркало в разводах.</p>
   <p>— Я не знаю, что мне делать. Остаться в Кембридже или выбраться в большой мир, переехать в Лондон. Не уверена, что гожусь в журналистки.</p>
   <p>— Ну конечно переселяйся. Будем приятно проводить время.</p>
   <p>— Приятность не главное соображение.</p>
   <p>— <emphasis>Не главное соображение…</emphasis> — сказал он, снова с удовольствием повторяя за ней слова, как делал это раньше. — Что ж, может, и не главное. Но всё же соображение, согласись.</p>
   <p>Он удовлетворённо вздохнул. Он в себе был уверен.</p>
   <p>Фредерика зыбко подхватила стаканчик с вином — и пролила. Найджел вытер лужицу своим белым носовым платком — настолько же безукоризненно чистым, насколько стол его был безукоризненно пыльным.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>30</p>
    <p>Единственный воробей</p>
   </title>
   <p>Была перед Рождеством суббота, которая выдалась особенно долгой. Стефани, как и каждый год, пыталась приготовить комплект костюмов для маленьких актёров рождественского представления: сидела, обложившись картонными коробками с махровой тканью, бортовкой, вискозой и таффетой. Она отыскала восточный тюрбан, который несколько лет назад скроила из своего старого палантина, некогда украшавшего её плечи на кембриджском майском балу; переливчато-синий с вкраплениями лимона, скреплённый пряжкой со стразами, тюрбан несколько запылился, а перья, которые она в прошлое Рождество вшила в складки ткани, погнулись и пообтрепались. Она их вытащила, охорошила и с помощью пары ловких стежков пристроила обратно. После чего водрузила это извивистое прихотливое изделие на головку Уильяма. Его тёмные глаза, из-под тюрбана, залучились серьёзной улыбкой. Погоди, сказала она, сейчас ещё мантию дам. Она накинула мантию на его маленькие плечи и сцепила булавкой; он тут же ринулся к лестнице, стал карабкаться на второй этаж, чтобы посмотреться в зеркало. Мэри потянула её за юбку и сказала: «Мне, мне, мне тозе дать!» Сейчас-сейчас, дочка, ответила Стефани, орудуя иголкой.</p>
   <p>Был день сбора Гидеоновых юных христиан; со времени своего создания это сообщество разрослось и бурлило жизнью. Собирались они в приходском общественном здании; юноши и девушки танцевали, пили сидр, а также пылко обсуждали вопросы современной жизни. У блесфордских юных христиан имелись собственные благотворительные начинания — например, красить стены у стариков в квартирах — и свои уже привычные совместные выезды, как правило в Центр полевых исследований, где на лоне природы можно побеседовать о трудностях отношений между людьми в миру. К удивлению Стефани, Маркус, ныне уже студент Северо-Йоркширского университета, поселившийся в Лонг-Ройстон-Холле в одной из мансард для прежней прислуги, где стены были отделаны неполированной сосновой доской, нередко участвовал в этих собраниях. Ещё он ходил на воскресную службу, сидел обычно с Жаклин и Руфью, среди прочих юных христиан. Во времена своей «болезни» он бывал в церкви с Лукасом Симмонсом, а теперь вот в сопровождении девушек. Стефани понятия не имела, о чём он думает, во что верит. Чаще всего он разговаривает с благоразумной и энергичной Жаклин, которая тоже поступила в Лонг-Ройстон (так местные жители предпочитали называть, по старой памяти, новоиспечённый университет). Может, он в кого-то влюблён? Почему бы и нет — как вообще вышло, что она, Стефани, стала считать его человеком, навеки не способным к страсти? Не влюблён ли он в Жаклин? Гидеон Фаррар, несомненно, обладает огромным личным обаянием, но маловероятно, что Маркус ходит в церковь ради него (хотя как узнаешь, Маркус ведь всё делает молчком). Вообще, с тех пор как он перестал быть на попечении Стефани, он довольно сильно от неё отдалился. Это, впрочем, естественно: его независимость пока ещё шаткая, а Стефани — часть того, от чего он бежит, чего боится.</p>
   <p>Поздним утром заглянул Дэниел, с ним была молодая женщина с рябым лицом и грязноватыми волосами, которую он поначалу даже никак не представил. Дэниел излучал невидимую ярость, — казалось, воздух вокруг него вот-вот займётся в красном диапазоне. Спросил: не звонил ли, случайно, Гидеон? Гидеон в очередной раз испарился, ничего толком не предприняв по поводу рождественских служб и других «мероприятий». Мероприятия Гидеон придумывать горазд, вот только его вечно нет, когда он нужен! И сейчас ему, Дэниелу, приходится заниматься тем, что Гидеон должен был сделать ещё вчера, и времени уходит вдвое больше — потому что надо правильно поставить дело с самого начала, — и ведь никто даже спасибо не скажет!</p>
   <p>У подножия Дэниела возник маленький Уильям, в своей шёлковой мантии и уборе:</p>
   <p>— Папа, смотри!</p>
   <p>— Отстань, — бросил Дэниел, грубовато отталкивая Уильяма. Тот завопил, вцепился в массивную, как колонна, ногу отца и стал бодать её головой, так что тюрбан помялся. — Сделала б, что ли, кофе, — обратился Дэниел к Стефани.</p>
   <p>Стефани встала приготовить кофе, а Дэниелу сказала задрожавшим голосом:</p>
   <p>— Не надо так с Уильямом. Он ничего дурного не сделал. Просто хотел тебе показать.</p>
   <p>Дэниел сокрушённо, беззвучно стукнул кулаками друг в друга; он знал, как чувствительна она к злости, как пугает её повышенный тон, бессмысленные выпады против кого-то или чего-то. Он подхватил было Уильяма на руки, но тот принялся сердито извиваться; тогда он взял Мэри, она поцеловала его.</p>
   <p>— Стефани, это Анджела Мейсон, — сказал он вслед Стефани. — Анджела — соцработница, которая занимается Барбарой Берт. Барбара сбежала из гостиницы-общежития, куда её определили. Наверняка хочет найти твоего Джерри Берта. Я подумал, может, ты знаешь, где он обретается.</p>
   <p>Стефани отозвалась с кухни:</p>
   <p>— Он присылал открытку. Но давно уже, несколько месяцев назад. Из Лондона. Всего одна строчка: «Крипт церкви Святого Беннета — хорошее место с добрыми людьми. Если когда-нибудь будете в Лондон, ищите меня здесь». Да, ещё просил поцеловать от него Уильяма и Мэри.</p>
   <p>Дэниел встретил её слова угрюмым молчанием. Анджела Мейсон сказала: возможно, священники церкви Святого Беннета помогут ей связаться с Джерри Бертом, она спросит, говорила ли с ним жена и не согласится ли он теперь с женой встретиться. Стефани возразила: скорее всего, в Лондон он уехал, чтобы как раз <emphasis>не</emphasis> встречаться с Барбарой, и лучше оставить всё как есть. Анджела прихлёбывала «Нескафе» и рассеянно наставляла пальцы на Мэри, пытаясь затеять игру «Идёт коза рогатая» — малышка прятала личико (с еле-еле различимым розовым пятном) на груди у матери.</p>
   <p>— Я думаю, нам определённо не следует настраиваться так пораженчески. Барбара была <emphasis>серьёзно больна</emphasis> и теперь жаждет обычного человеческого общения, чтобы хоть в какой-то мере вернуться к нормальной жизни. Она хочет увидеть мужа, объяснить ему, что была больна, невменяема, не в себе. Она человек слабый и зависит от оценки окружающих. Часто страдает от перепадов настроения. Я пыталась привлечь родителей, они ещё живы, но не желают сотрудничать в этом вопросе. Мать, правда, навестила её один раз.</p>
   <p>— И что при этом было? — спросила Стефани.</p>
   <p>Анджела Мейсон продолжила своим казённым тоном:</p>
   <p>— Барбара старалась установить контакт, но, к сожалению, мать не выдержала и начала на неё нападать. Барбара разрыдалась. Видя, что её отвергли, она замкнулась в себе и замолчала. Она легко впадает в отчаяние, считает себя никчёмной и ненужной.</p>
   <p>— Джерри тут не поможет, — сказала Стефани.</p>
   <p>— Я бы предпочла сама поговорить с ним и выяснить, — настаивала Анджела Мейсон. — Она ведь когда-то была для него дорогим человеком.</p>
   <p>Решено было, что миссис Мейсон напишет в храм Святого Беннета. Дэниел ушёл, но Анджелу с собой не забрал; Стефани сварила ещё кофе и ещё добрых полчаса слушала правильный, гуманный отчёт об одиночестве и страхах Барбары Берт. Несмотря на давнишний сдавленный, сбивчивый рассказ Джерри о ней, о том, как ему звонили из больницы по поводу возможной выписки жены, несмотря на этот новый, пронизанный психологизмом рассказ об эмоциональных травмах и чувстве неполноценности Барбары («Понимаете, миссис Ортон, когда я увидела мать, я поняла, что Барбаре не давали возможности поверить в себя как в самостоятельную личность, дарили ночнушки с рюшами, но не учили женскому самоуважению!»), Стефани совершенно не представляла, что́ Барбара за человек. Она лишь предполагала смутно: доведись им когда-нибудь встретиться, её потянуло бы заглянуть в это чуждое, страшное зеркало, где в глубине колышется вроде бы человеческая, но уже какая-то нечеловеческая беда и погибель, бродят страхи неописуемые, мысли неназываемые, от которых Барбара плыла по волнам телесного ужаса к задушению маленькой Лорейн Берт в грязной кроватке… Барбара и так являлась ей пару раз в ночных кошмарах: существо с огненными струистыми волосами, в прозрачном неглиже с рюшами, помесь гневного Билла и первой миссис Рочестер; она склонялась над кроваткой Уильяма или Мэри, откидывала одеяла, обнажая сморщенные от холода детские тела, размахивала горящим факелом. Стефани понимала, что это малодушие, но ей, право слово, не хотелось воображать Барбару Берт воочию. Даже хорошо (хоть и раздражает), что Анджела Мейсон говорила мёртвыми, штампованными фразами, расхожими среди людей её профессии. Анджеле не удалось поселить в сознании Стефани реальную, живую женщину, которая затмила бы виновницу панического ужаса Джерри и собственные её, Стефани, кошмары, разросшиеся вокруг Джерриных рассказов. Стефани прижала к себе Мэри, чтобы успокоиться, и малышка размазала пережёванное печенье из ладошки по переду её платья (не впервой).</p>
   <empty-line/>
   <p>Следующей гостьей после Анджелы Мейсон стала Клеменс Фаррар, пожелавшая помочь с костюмами для представления. В прошлом году её сын Доминик, мальчик с почти чёрной кожей, играл Валтасара, облачённый в тот самый шёлковый тюрбан и мантию; он последним из детей Фарраров недавно перешёл из начальной ступени в среднюю и учился теперь вместе с Джереми Фарраром в школе при церкви Святого Луки (Джереми, хоть и меньше Доминика ростом, был на два года его старше). От учителей, посещавших храм Дэниела, Стефани знала, что Доминик, не по годам крупный, имел репутацию задиры и нередко издевался над младшими учениками. Учителя спрашивали у Стефани, не сказать ли об этом Гидеону и Клеменс; останавливало их то, что Доминик — приёмный ребёнок и мулат. Видимо, пока всё же не сообщили: Клеменс начала разговор с того, как высоко ценят в школе Святого Луки актёрский талант Доминика; сейчас ему дали роль Трусливого Льва в многообещающей постановке «Чародея страны Оз». «Он прямо с головой окунается в своих персонажей, Стефани. В прошлом году мне показалось, что он и <emphasis>есть</emphasis> чернокожий волхв, так <emphasis>величаво</emphasis> он держался, такая была степень перевоплощения. Вы не находите?»</p>
   <p>Стефани охотно согласилась, и приготовилась слушать о достижениях Дейзи, Тани и Джереми. Она сварила ещё кофе и начала делать смотр ангельских нимбов. Клеменс спросила:</p>
   <p>— Вы не видели Гидеона?</p>
   <p>— Нет. Дэниел тоже его искал. Разве сегодня вечером не собираются его юные христиане?</p>
   <p>Клеменс кивнула. Уже продев золотую нить в иголку, она то наматывала на пластиковый ободок жёлтую ленту, то сматывала обратно, в какой-то рассеянности.</p>
   <p>— Ваш брат ведь тоже туда ходит? Маркус. На встречи юных христиан.</p>
   <p>— Да, ему там, кажется, нравится.</p>
   <p>— Вот как? — Уильям протянул руку к цветным тряпицам, и Клеменс отвела её. — Стефани, дорогая, можно с вами поговорить?</p>
   <p>— Конечно.</p>
   <p>— Вы… что-нибудь странное слышали?..</p>
   <p>— О чём?</p>
   <p>— Ну, о юных христианах. О Гидеоне.</p>
   <p>— Нет, — ответила Стефани, но тут же подумала: кое-что <emphasis>видела</emphasis>, сказать язык не повернётся.</p>
   <p>— Не знаю, как объяснить. Мне поступили… жалобы. От женщины по имени миссис Бейнбридж.</p>
   <p>— Матери Тома Бейнбриджа.</p>
   <p>— И Милли Бейнбридж. Милли время от времени ходит. На встречи юных христиан. Миссис Бейнбридж утверждает, что Гидеон… к Милли прикасался.</p>
   <p>— Миссис Бейнбридж — женщина очень неприятная, — быстро и не кривя душой сказала Стефани.</p>
   <p>— Ну это ведь дела не меняет? — спросила Клеменс.</p>
   <empty-line/>
   <p>Стефани хорошо запомнила некий вечер. Она пошла в общественное приходское здание что-то забрать… Дэниел там забыл не то книгу, не то ноты… и нечаянно заглянула в кабинет, выгороженный в одном из углов зала. Свет не горел нигде, ни в основном помещении, ни в кабинете, но кто-то там, подумала она, не выключил газовый обогреватель — проступок довольно серьёзный, удар по карману церкви. Приотворив дверь, она увидела, как печёт раскалённый купол обогревателя, как призрачно колеблются сине-зелёные, красные, белые язычки, а потом заметила, в кресле перед столом, куда еле доставал газовый свет, двоих: Гидеон Фаррар, в расстёгнутой до пояса рубашке, и девушка, её рубашка тоже расстёгнута и спущена, оголяя плечи. Но была это не Милли Бейнбридж, воинственная шестиклассница из Блесфордской школы с волосами цвета гнедой лошадки. А одна из подруг Маркуса — та, что с бледной косой, молчаливая, тихоня, та, что учится на медсестру.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Вы верите миссис Бейнбридж? — спросила Стефани у жены Гидеона, стараясь потянуть время.</p>
   <p>— Думаю, да, — ответила Клеменс. — Наверное, не один раз это было, раз мать жалуется. Я смотрю, и вы не слишком удивлены. А ведь нас теперь могут в такой грязи извалять!</p>
   <p>Она уставилась на Стефани с вызовом, будто это Стефани может или хочет их «извалять в грязи». Стефани вспомнила, что́ было в гостях у Фарраров, в день, когда Гидеон заступил на должность викария: как беседовал он с ней на кухне, как метнул взгляд за вырез её платья, как приобнимал за плечо, как сведущей рукой тянулся к талии. В тёмном приходском здании, впрочем, она поспешно прикрыла дверь причудливо освещённого газом кабинета, вернулась домой и никому ничего не сказала. С тех пор Гидеон её избегал. Клеменс, наверно, обратила на это внимание и сделала неправильные или, быть может, как раз правильные выводы.</p>
   <p>— Я заметила, — осторожно начала Стефани, — что Гидеон любит выражать себя <emphasis>физически</emphasis>. Ему нравится танцевать, дружески прикасаться к людям, вообще устанавливать физический контакт. На этом во многом основан его успех.</p>
   <p>— Это половое влечение и похоть.</p>
   <p>— Половое влечение — и в хорошем, и в плохом его виде — источник человеческой энергии, — сказала Стефани, продолжая выдавливать из себя банальности. — Клеменс… вы думаете, Милли Бейнбридж… или кому-нибудь ещё… причиняется серьёзный вред?</p>
   <p>Красивое личико Клеменс окаменело.</p>
   <p>— Ну, этим глупым девицам… что им сделается. Они, поди, сами напрашиваются. Куда больший вред он причинит себе, если пойдут слухи. Ну а хуже всего от этого <emphasis>мне</emphasis>, понимаете, <emphasis>мне</emphasis>! Он мне омерзителен!..</p>
   <p>Клеменс уронила голову на ворох воздушной ткани — сухие, безудержные рыдания душили и сотрясали её. Потом с губ начали срываться слова, о которых — Стефани была уверена — Клеменс непременно пожалеет, с её-то горделивостью и обожанием приличий:</p>
   <p>— Он кобель. Я всегда это знала. После Джереми всё началось. Он сперва меня укорял, мол, никуда не годишься. Оно и правда, с тех пор как Джереми родился, от меня никакого проку. Так что поначалу я почти даже радовалась, что девчонки эти у него появились. Оставил меня в покое, перестал лезть днём и ночью, руки распускать, <emphasis>навязываться силком.</emphasis> Тебе меня не понять! Ты счастливая. Я вижу, как у вас с Дэниелом. Ты — счастливая. А у нас всё наперекосяк. Хотя не всё: <emphasis>карьера</emphasis> Гидеона складывается удачно, если он, конечно, всё не испортит…</p>
   <p>— А дети как же…</p>
   <p>— Да они друг друга ненавидят. Доминик и Таня объединяются вдвоём против бедного Джереми, издеваются над ним. Доминик даже… трясёт в его сторону своей… своей <emphasis>штукой</emphasis> и говорит: с Джереми что-то не так, раз у него такой <emphasis>заморыш.</emphasis> А Гидеон знай смеётся, ему весело! Я забросила одно время Джереми, потому что двух других, приёмных, жизнь потрепала, им больше требовалось заботы да внимания… А теперь он меня ненавидит… он всех ненавидит, мой бедный мальчик. Мочится в постель, в школе плохо успевает… Простите, я болтаю лишнее.</p>
   <p>Стефани попыталась перевести разговор в практическое русло:</p>
   <p>— Вам следует поговорить с Гидеоном. Предупредить его. Если вы, конечно, в силах. Или мне лучше попросить Дэниела?</p>
   <p>— Нет, Дэниела он боится. Ему кажется, что Дэниел его постоянно <emphasis>судит</emphasis>. Он с Дэниелом паясничает. Лучше поговорите с ним вы, Стефани.</p>
   <p>— Я? Да как же я могу?</p>
   <p>— Вас он не боится. И послушает. Хорошо бы вы и с миссис Бейнбридж поговорили…</p>
   <p>«Да, выходя за мужчину, выходишь и за его работу, — подумала Стефани грустно, уже в который раз. — Особенно если он священник. Но это, пожалуй, чересчур…»</p>
   <p>Тут белая кошка внесла в дом воробья.</p>
   <p>Вообще, охотница она была не самая знаменитая. Был у неё период, когда она тащила из огорода всякую ползучую живность и выкладывала на коврике у камина: то мокрых розовых червей рядком, то молочно-коричневых слизняков кучкой, а однажды добыла двух особенных, огромных чёрных слизней, с горбом на спине, в крошечных леопардовых пятнышках. Уильям всегда выносил всех пленников обратно, заботливо усаживал внизу среди стеблей настурций, а маленьких — почему-то — на листья подсолнухов. «Вот, — приговаривал он, — холосая земля и листики, да?» А кошка тем же вечером приносила новых склизких жителей сада, возможно, тех же самых…</p>
   <p>Воробей обмяк в мягком белом кошачьем ротике, повис безвольно, но вдруг забился что есть силы.</p>
   <p>— Ой, бедняжка, ой, не могу! — запричитала Клеменс Фаррар.</p>
   <p>— Мама, птичка, птичка! — закричал Уильям. — Возьми у кошки!</p>
   <p>Стефани грозно надвинулась на кошку, кошка — иззелена-бледное пятно на ковре — с чрезвычайным мастерством уклонилась и, не расставаясь с добычей, шмыгнула под любимое кресло миссис Ортон. Стефани сунула туда руку, стала хватать кошку за что придётся — за заднюю лапу, за мечущийся хвост. Кошка, не оставаясь в долгу, поцарапала ей запястье; из-под кресла раздавалось низкое ворчание и птичий писк.</p>
   <p>— Да пусти же, — говорила Стефани, сотрясая кресло.</p>
   <p>— Пусти! — тщетно приказывал кошке Уильям, всё ещё в шёлковой мантии.</p>
   <p>Кошка и воробей вдруг возникли из-под дальнего угла кресла по отдельности; воробей яростно бил крыльями почти у самого пола.</p>
   <p>— Пошла вон! — сказала Стефани, замахиваясь на кошку руками и ногами. — Уходи, уходи, убирайся!</p>
   <p>— <emphasis>Плохая</emphasis> кошка! — крикнул Уильям, тоже подступая к кошке.</p>
   <p>— Не подходи, поцарапает, — сказала Клеменс.</p>
   <p>Кошка вдруг, что-то такое себе надумав, скакнула во двор, в кошачью дверцу, подобно тому как грозный тигр в цирке прыгает в обруч. Стефани подпёрла дверцу угольным ведёрком. Уильям протянул руки к воробью, а тот внезапно пришёл в себя и взлетел на верхушку книжного шкафа.</p>
   <p>— Оставь его пока… — проговорила запыхавшаяся Стефани. — Откроем окошки, он, глядишь, сам потом и вылетит.</p>
   <p>— Можно птичку держать дома, — сказал Уильям.</p>
   <p>— Нет, воробью это не понравится. Воробей птица дворовая, там ему и жить.</p>
   <p>— Ну, мне, пожалуй, пора, — сказала Клеменс, успев за время схватки вернуть самообладание и подобающую жене викария манеру. — И всё-таки, Стефани… вы не могли бы… поговорить с Гидеоном?</p>
   <p>— Может, вы всё же <emphasis>сами</emphasis>?</p>
   <p>— Нет, не получится. Не станет он меня слушать. Или даже… Я его раздражаю, я только хуже сделаю.</p>
   <p>— Тогда я сначала расскажу Дэниелу?</p>
   <p>— Если без этого никак нельзя… Лучше бы не надо, но если необходимо…</p>
   <empty-line/>
   <p>Дэниел домой обедать не пришёл. Зато к ней заглянули мамы, дети которых участвовали в представлении, немного пошили вместе. Ближе к вечеру Дэниел позвонил и сказал, что не успеет и к ужину, столько у него дел. Стефани приготовила макароны с сыром, покормила ими Уильяма и Мэри. Искупала детей, почитала Уильяму («Гензель и Гретель») и уложила их спать. Уильям дважды взмётывал к ней ручки из кроватки, спрашивал взволнованно:</p>
   <p>— Мамочка, с птичкой всё будет хорошо?</p>
   <p>Воробей по-прежнему сидел на шкафу. Пару часов назад Стефани, по настоянию Уильяма, забралась на шаткий стул и попыталась схватить гостя. Воробей принялся нарезать круги в воздухе, задевая карнизы и лампы, с каждым разом всё ниже и ниже, в какой-то миг с воинственным чириканьем приземлился на плиту. Но тут же снова взлетел на книжный шкаф. В гостиной было холодно: Стефани как можно шире открыла окно.</p>
   <p>— Папа поможет воробью вылететь. Засыпай.</p>
   <p>— Он же не ранен, нет?</p>
   <p>— Был бы ранен, разве сумел бы так летать?</p>
   <p>— А кошка же не <emphasis>плохая</emphasis>, да?</p>
   <p>— Конечно не плохая. Просто, понимаешь, Уильям, такая у кошек природа. Кошки едят птиц. Но не у нас в доме, верно? Мы этого не допустим. К утру воробей будет на свободе. А теперь засыпай-ка.</p>
   <p>Дэниел всё не приходил, но около одиннадцати, после встречи Гидеоновых юных христиан, явился Маркус. Стефани сварила ему кофе и подумала, может, удастся из него вытянуть что-нибудь о проделках Гидеона? Маркус сегодня казался каким-то беспокойным, озабоченным. Сел в кресло Дэниела, угрюмо уставился в огонь.</p>
   <p>— Как прошёл вечер?</p>
   <p>— Ничего, нормально.</p>
   <p>— Ты не очень весёлый. Что делали сегодня у Гидеона?</p>
   <p>— Говорили о любви. О разных видах любви. Эрос и агапэ. Любовь-сострадание. Любовь в семье. Ну, в общем, всё как обычно.</p>
   <p>— Много было людей?</p>
   <p>— Да, довольно-таки. Много.</p>
   <p>— И все… высказывались?</p>
   <p>— Ну… ты же понимаешь, как это бывает. Он — Гидеон — любит нас разговорить, чтоб мы делились друг с другом случаями из жизни. Ну вот и делились. Рассказывали о любви, кому что довелось испытать. Он говорит, мы — общество, которое не умеет общаться. Мол, не делимся друг с другом важным. Вот все и давай докладывать.</p>
   <p>— Ужасно. Вернее, ты так рассказываешь, что кажется ужасным, Маркус. А как оно было на самом деле?</p>
   <p>— Трудно понять. Ты же знаешь Гидеона. У него дар такой, с ним всё кажется огромным… ну, важным, там… значимым.</p>
   <p>— А ты что-нибудь рассказывал… про любовь?</p>
   <p>— Как можно, нет, конечно! — ужаснулся Маркус. — Это вообще последнее дело. Любовь — вещь личная. По крайней мере, я так полагаю.</p>
   <p>— А зачем ты ходишь, Маркус?</p>
   <p>— Ну, мои подруги ходят. Жаклин, Руфь.</p>
   <p>— А они там чем-то делятся?</p>
   <p>— Иногда.</p>
   <p>Он хотел рассказать кому-нибудь, кому-то не из юных христиан, что́ Руфь сказала о любви в ответ на вопрос Гидеона, а теперь вдруг передумал. Так он, чего доброго, выставил бы в глупом свете себя или Руфь… Возможно, даже Гидеона — в памяти Маркуса всё ещё стояла Гидеонова ободрительная улыбка, такая немного дьявольская, побуждающая Руфь продолжать говорить, не останавливаться… Снаружи у двери раздался скрогот когтей и вопль: кошка желала проникнуть внутрь. Поглощённый мыслями о <emphasis>любви</emphasis>, Маркус не заметил ни воробья на книжном шкафу, ни сквозняка в доме. Стефани указала на верх шкафа:</p>
   <p>— Надо помочь ему выбраться в окно. Он может летать, я видела.</p>
   <p>Воробей взмыл к потолку и полетел, но не в окно, а вглубь дома, в кухню. Стефани побежала за ним, погнала его с плиты: да улетай же наконец, глупое создание, окно открыто! Воробей, однако, прянул вверх, стукнулся в потолок, упал и, шаркнув крыльями по полу, забился под холодильник.</p>
   <p>Стефани решительно потащила холодильник на себя (Маркус завис за ней в дверном проёме) и отодвинула от стены. Воробья не видать, не слыхать. Стефани опустилась на колени и попыталась сбоку заглянуть под заднюю часть агрегата, благо теперь была такая возможность. Кожух почему-то не доходил до низа, а загибался внутрь почти у пола, и там в глубине виднелся узенький металлический выступ, наподобие карнизика, всего сантиметра три глубиной. В этом-то углублении, в самом дальнем его уголке, и прятался, дрожа, воробей: из глубокой тени смотрел маленький, живой, блестящий глаз. Стефани прилегла на кухонный пол и, засучив рукав, вытянула руку вдоль этой щели, в дальнем уголке выщупывая пальцами, где же этот комочек, как бы его ухватить.</p>
   <p>И тут холодильник нанёс свой удар. Против воли дёрнулась, стиснулась на металле рука, через руку вскочила в тело неведомая боль, в голове сразу набрякло, и мысль туго мелькнула, вот, мол, и всё. Рука трясётся, горит, припеклась к металлу… два детских личика на подушке — что же с ними теперь будет?.. Вспышка слова «альтруизм», зачем? И — тёмная боль, разрастается, разрастается, ещё темнее…</p>
   <empty-line/>
   <p>Маркус не умел быть быстрым. Позднее он подумает: будь он Дэниелом, наверное, сразу сообразил бы отключить эту штуку, а не стоял бы, слыша запах горелой плоти и как сестра забилась, невнятно застучала ногами по полу, потом вдруг сипящий вздох, ноги вытянулись, и в тишине только ужасно, вольно <emphasis>горит, беспрепятственно</emphasis>. Он подошёл к двери, открыл её и крикнул наружу: «Помогите!» — но из пересохшего горла не вырвалось ни звука. Он вернулся обратно, потому что горелым пахло всё сильнее, и тогда, разумеется уже слишком поздно, выдернул из розетки шнур холодильника. Он не мог ни дотронуться до <emphasis>неё</emphasis>, ни смотреть, и жалко шагал туда-сюда между кухней и входной дверью, впустую тратя время, потом наконец вспомнил о телефоне и сумел вызвать «скорую». Стал ждать, смотря на ногу Стефани, торчащую из дверного проёма кухни, в наполовину соскочившей туфле, и вдруг вспомнил про детей — спят наверху! — и его объял страх, что они могут проснуться, услышать, увидеть или почувствовать запах… могут начать просить его, Маркуса, что-то сделать… что?.. Совершенно необходимо найти Дэниела, но как? В голову ему пришло только, что о местонахождении Дэниела можно спросить Гидеона Фаррара; он заставил себя отыскать номер у Стефани на кухне, рядом с телефоном.</p>
   <p>Трубку взяла Клеменс. Он снова не мог выдавить ни звука, попробовал откашляться.</p>
   <p>— Ну, говорите!</p>
   <p>— Это я. Маркус Поттер. Дэниел не у вас?</p>
   <p>— Нет. Сейчас спрошу у Гидеона, может, он знает. — Тишина, затем: — Гидеон не знает. Что-нибудь произошло?</p>
   <p>— Произошёл… случай. Несчастный. Кажется. Стефани, кажется…</p>
   <p>— Маркус, что такое? Почему ты молчишь?</p>
   <p>— …Кажется, она умерла.</p>
   <p>Тогда, на другом конце провода, потрясение накрыло и Клеменс.</p>
   <p>— С тобой там кто-нибудь есть?</p>
   <p>— Нет. Я вызвал «скорую». А Дэниел…</p>
   <p>— Подожди, мы сейчас придём!</p>
   <empty-line/>
   <p>Домик наполнился людьми. Фельдшеры перевернули Стефани — Маркус не смотрел, — попробовали делать искусственное дыхание. У Гидеона Фаррара была с собой бутылка бренди, он налил Маркусу немного в чайную чашку. Плохо дело, сказали фельдшеры. В больницу её отвезут, но дело худо. В передней двери повернулся ключ, вошёл Дэниел, хмурясь от удивления, подозрения, раздражения при виде Гидеона и Маркуса, а над головами у них вдруг проворно вылетел в ночь воробей.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>31</p>
    <p>Крошки света</p>
   </title>
   <p>На следующее утро Дэниел проснулся в спальне, полной света. Он стал перебирать в голове дела: причастие, утренняя служба… и вдруг свет показался ему чем-то ужасным, этого света не должно теперь <emphasis>быть</emphasis>, после того, что случилось. Занавески он, однако, задёргивать не стал, сияние лилось в комнату; он взглянул на свет твёрдо, оделся и пошёл будить детей. Клеменс Фаррар накануне попыталась забрать Уильяма и Мэри ночевать к себе и, когда он отказался, вызвалась остаться сама при детях, но он ей не позволил.</p>
   <empty-line/>
   <p>Он вспомнил… Когда-то приходится вспоминать впервые: память ещё ничего не сгладила, и картинка словно залита таким же резким, безжалостным светом.</p>
   <empty-line/>
   <p>Вспомнил, как она лежала на полу с обожжённой рукой, рот разинут, скорчен мукой. Бледные волосы мягко сияют, рассыпались по мёртвым плечам. Спереди на жёлтом домашнем платье знакомое беловатое пятно, рядом пятнышко поменьше, новое, от печенюшки Мэри (что ему было невдомёк). Он с полувзгляда понял, что случилось непоправимое, но немедленно строго повторил себе, чтоб не заблуждаться: «Она умерла». Потрясение отозвалось в нём не слабостью, а, напротив, своего рода вспышкой умственной ясности и физической энергии, выбросом адреналина, будто ему предстояло начать забег на длинную дистанцию (а ведь, по сути, и предстояло). На одно долгое мгновение он ощутил силу, что в нём поднялась, словно седьмой вал, готовый разбиться о волнорез<a l:href="#n_248" type="note">[248]</a>, и сразу же ему дано было почувствовать, что сила эта будет источником его страдания, что ему потребуется немало времени, чтобы постичь и пережить происшедшее, что он будет думать, и вспоминать, и воображать иное и что этого пути никак не одолеть быстрее. Вся дальнейшая его жизнь — жизнь <emphasis>после</emphasis> этого события. Он склонился и коротко коснулся её волос, тёплой прохлады руки — но не лица…</p>
   <empty-line/>
   <p>Он был человек дела. Её уносили, а он уже обдумывал, что́ необходимо сделать: ужасающая, неприложимая энергия искала выхода. Надо позвонить её родным, сказал он, и немедленно, без колебаний снял трубку, набрал номер Билла и Уинифред. Отчасти им двигало навязчивое ощущение, что, если Стефани теперь и вправду мертва, совершенно недопустимо, чтобы хоть кто-то оставался в том иллюзорном неведении, в каком он сам возвращался из паба, шёл по садовой дорожке к дому, поворачивал в замке ключ. Одной из самых неприятных обязанностей в его работе было утешать скорбящих, которые отказывались принимать факт смерти близких. «Это ошибка, такого не должно было быть!» — часто слышал он от вроде бы умудрённых и здравомыслящих людей. А вдовы сплошь и рядом говорили: «Я всё ещё жду, что он придёт домой с работы». И вот теперь он должен <emphasis>сам быть чист от бредней</emphasis>: никакой жалости к себе и другим, увиливаний, лжи, никакого утешения в фантазиях. Трубку взял Билл:</p>
   <p>— Алло?</p>
   <p>— Это Дэниел. — Он даже не смог подобрать хоть какую-нибудь смягчающую, подготовительную фразу, выдавить из себя несколько полуправдивых слов, которые бы позволили Биллу помыслить о возможном печальном исходе, а не сразу узнать о смерти. — Я звоню вам сообщить, Стефани только что погибла в результате несчастного случая. На кухне. Холодильник оказался не заземлён.</p>
   <p>Он пристально вслушивался в тишину на другом конце провода, оценивая, сколько силы в собеседнике. Билл переспросил странно ровным тоном:</p>
   <p>— Стефани умерла?</p>
   <p>— Да. — Тут полагалось прибавить — «Простите за ужасное известие», но это было бы совсем уж нелепо. — Я не хотел, чтобы вы не знали.</p>
   <p>— Конечно. Правильно сделал. Можно мне минутку… это осмыслить?</p>
   <p>Побежал ли адреналин по более старым венам Билла? Дэниел слушал тишину в трубке. Затем резкий, тонкий голос заговорил, чуть дрожа:</p>
   <p>— Я сказал Уинифред. Она… она спрашивает, можем ли мы чем-то помочь. Прямо сейчас. Тебе и детям.</p>
   <p>— Нет, спасибо. Я справлюсь.</p>
   <p>Они молча слушали тишину друг друга. Потом Дэниел сказал:</p>
   <p>— Всё, не могу больше говорить.</p>
   <p>— Да, — ответил Билл. — Спокойной ночи, Дэниел.</p>
   <empty-line/>
   <p>Несколько времени он пытался дозвониться до Фредерики, но она не отвечала. У неё теперь была небольшая квартирка на юге Лондона, в Кеннингтоне; может, она где-то на вечеринке, с каким-нибудь мужчиной. Он окинул взглядом гостиную, испуганные бесформенные лица Фарраров и Маркуса. Тогда Клеменс и предложила забрать детей, а он отказался. Гидеон сказал:</p>
   <p>— Ты уверен, Дэниел? Ты же знаешь, любому… нужно время, чтобы осознать случившееся. Мы не можем оставить тебя одного.</p>
   <p>— Я прекрасно понимаю, что случилось. И понимаю, что позднее мне будет хуже. Но сейчас всё равно предпочёл бы остаться один. — Он снова обвёл глазами комнату, и взгляд его наткнулся на незаконченное шитьё — костюмы для рождественского представления. — Заберите это всё. Пожалуйста.</p>
   <p>Он посмотрел на Маркуса: тот отхлёбывал маленькими глоточками бренди из чашки. Он хотел, чтобы Маркус тоже убрался из его дома. Маркус задрожал:</p>
   <p>— Я… я должен был выдернуть из розетки. Я не сообразил, что происходит. Н-надо было выдернуть вилку.</p>
   <p>— Ей следовало помнить, что холодильник не заземлён, — сказал Дэниел. — А мне в своё время позаботиться о заземлении. Бывают несчастные случаи. Мы в них не виноваты, но нам трудно в это поверить. Нас пугает то, что нам неподвластно.</p>
   <p>Клеменс спросила:</p>
   <p>— Маркус, хочешь пойти к нам?</p>
   <p>Маркус смотрел на Дэниела, тот мотал головой из стороны в сторону, словно истерзанный бык на арене.</p>
   <p>— Я к себе, — ответил Маркус.</p>
   <empty-line/>
   <p>Утром Дэниел прошагал по коридору в комнату, где спали дети. Мэри — в детской кроватке с перилами, Уильям — уже на большой кровати. Мэри стояла, держась за перила, и таращила глазки; Дэниел взял её на руки, вдохнул её ночной запах, присыпки и детской мочи, затем подошёл к Уильяму. Ему он тоже хотел сказать правду кратко и ясно, без предисловий. Дэниелу навсегда запомнилось то мгновение, когда мальчик сонно улыбнулся и зашевелился, в неведении готовясь начать обычный день, а Дэниел воззрился на него из темницы своего знания. Он подумал, что надо бы прежде свести Уильяма вниз, накормить, сказать что-нибудь — что? — мягкое, не пугающее. Но тут Уильям спросил:</p>
   <p>— А где мамочка?</p>
   <p>— С ней случилась беда. Её забрали в больницу.</p>
   <p>— Они её полечат, как бабушку. Можно мы к ней поедем?</p>
   <p>— Нет, Уильям. Эту беду не вылечишь. Она умерла.</p>
   <p>Дэниел всё ещё прижимал к себе Мэри и через рубашку чувствовал, что она мокрая. Тёмными глазами Уильям вперился в его глаза, шумно вдохнул, и ещё, и ещё… Потом сказал только одно слово:</p>
   <p>— Нет!</p>
   <p>— Понадобится время, чтобы это осознать.</p>
   <p>— Нет! — снова сказал Уильям и, уткнувшись лицом в подушку, натянул поверх темноволосого затылка одеяло. — Нет. Нет. Нет.</p>
   <empty-line/>
   <p>Это был ужасный день. Дэниелу удалось в конце концов уговорить Уильяма спуститься позавтракать, но больше ребёнок не вымолвил ни слова; Мэри, беспокойная, встревоженная, немного поклевала, но больше раскидала. Днём приходили люди, много людей: Билл и Уинифред, Фаррары, завсегдатаи-неприкаянные, церковный староста, соседские жёны. Дэниел поймал себя на мысли, что проводит у себя дома какое-то нескончаемое чаепитие (от которого сам, впрочем, в стороне); гости то сидели молча, то оживлённо обсуждали дела житейские: предстоящее праздничное представление, Рождество, рецепты имбирной коврижки (кто-то принёс немного с собой).</p>
   <p>С утра Дэниел отправился в церковь на службу (Уинифред взяла Уильяма и Мэри к себе). Возможно, лучше б ему было туда не ходить, ибо Гидеон Фаррар поднялся на амвон и произнёс речь:</p>
   <p>— Сердце моё наполнено печалью, и трудно держать речь о том, о чём сегодня подобает. Многие из вас уже, наверно, слышали, что вчера вечером жена Дэниела Ортона, Стефани, стала жертвой несчастного случая и скоропостижно скончалась. Стефани была красивая и одарённая женщина и вместе с тем скромная, не отказывала в помощи никому, кто к ней обращался. Все мы очень любили её, и теперь мы должны поддержать её близких — её мужа, детей и родителей — в эти тяжёлые, скорбные дни…</p>
   <p>В таком роде говорил Гидеон ещё несколько времени: его поминальные слова, добросердечно-обыденные, были как преждевременные комья земли, упавшие на Стефани и отделившие её разом от жизни, от живых. Дэниел, однако, нашёл в них урок правды: раз говорят о ней в прошедшем времени — <emphasis>«она была»</emphasis>, — значит теперь её здесь уже нет. Да, именно так. Иного не дано. До сих пор он — хоть вчера и задался целью повторять себе столько раз, сколько нужно, чтоб увериться, — возможно, по-настоящему не верил, что её не вернуть. Когда Гидеон дошёл до свежих преданий о том, сколь много пользы приносила Стефани приходу, Дэниел испытал укол горечи и стыда. Так как вспомнил сетования Стефани об оскудении словарного запаса… сетования смолкли и все слова отступили, когда, обнявшись, потянулись они вверх по лестнице, в спальню… усилием воли он запретил себе дальше вспоминать.</p>
   <empty-line/>
   <p>С беспокойной решимостью, свойственной ему в эту пору, Дэниел без промедления занялся вещами Стефани. Ловко и будто деловито опустошал он ящики её комода и шкафчики, складывал одежду и прятал в большие картонные коробки, чтобы отдать в Армию спасения. Брал в руки бельё, ночные сорочки, это было муторно; и неожиданно стеснилось в горле, едва вдруг вынырнуло из глубин большого шкафа розовое платье (в нём она была в жаркой комнатке Фелисити Уэллс, в доме прежнего викария, в тот самый день, когда он впервые обнял её колени). Он строго приказал себе не киснуть, в интересах порядка… Но неделю спустя, в ванной, оказался вновь застигнут врасплох: опрометчиво открыл бельевую корзину, а там на дне, свившись клубком, бюстгальтер, трусики, нижняя юбка, — и к глазам подкатили слёзы. «Ах вот оно что! Вот оно что!.. — повторял он, в квадратных пальцах сжимая эти последние, призрачные остатки её телесности. — Может, будешь ещё и волком выть?»</p>
   <empty-line/>
   <p>Тем временем в Лондоне Александр Уэддерберн, размашисто шагая через сквер Рассела, налетел на шатко и неверно бредущую женскую фигуру, которую вначале принял за пьяную, затем узнал в ней Фредерику Поттер — лицо её было лилово-красно от плача, слёзы струились по щекам. «Стефани погибла! — вскричала она так громко, что голуби взметнулись вверх, а равнодушные прохожие повернули головы. — Ах, Александр, нет больше Стефани!..» Он отвёл её к себе на Грейт-Ормонд-стрит, сварил ей кофе, укутал в плед и узнал, что в час смерти сестры она «разгульничала», «была с мужчиной». «Мне кажется, я должна была <emphasis>почувствовать</emphasis>, должна была <emphasis>знать</emphasis>!» И она снова разрыдалась, и позволила Александру себя утешать очевидными фразами: мол, она никак не могла заранее знать про злую участь Стефани, она ни в чём не виновата, это был ужасный, несчастный случай. Александр поедет с ней вместе в Блесфорд на похороны, если она, конечно, не возражает.</p>
   <empty-line/>
   <p>В памяти Александра она ожила такой, какой была в день своей свадьбы: мягко-округлая, в белом подвенечном наряде, она стояла тихо и безмятежно в гостиной домика на Учительской улочке (он же метался вверх-вниз по лестнице в поисках крошечных золотых английских булавок). Образ отозвался в нём болью почти физической, он почувствовал, что должен немедленно написать Дэниелу. Не могло быть, разумеется, речи о том, чтобы воскрешать в сочувственных словах эту удивительную Стефани: уж коли ему, не самому близкому, живое воспоминание причинило муку, то что же стало бы с Дэниелом? Письмо вышло короткое и мрачное, малоутешительное. Александр писал: хотя он не знает, как вообще возможно с таким свыкнуться, но надо жить дальше, как жили и живут люди, с которыми случалось подобное; Дэниел — человек сильный. Это письмо, в манере отвлечённой и как бы непричастной, почему-то сделало на Дэниела впечатление, какого не смогли произвести иные, исполненные любви к Стефани, рисующие женщину, жену, мать. И он сохранил этот лондонский конверт с письмом, в отличие от прочих, на которые отвечал как можно скорее, после чего с чистой совестью выбрасывал.</p>
   <empty-line/>
   <p>Он сказал Гидеону, что берёт заупокойную службу на себя. Гидеон усомнился в разумности этого решения: Дэниел отлично держится, но не берёт ли на себя слишком много — дети, дом, и ещё похороны? Неужели он ни от кого не может принять утешение и поддержку? Дэниел вперил в него воинственный взгляд. Ему была невыносима, среди прочего, мысль, что Гидеон снова коснётся её своими глупыми словами, посмеет сказать ещё что-то о <emphasis>ней, его жене, Стефани</emphasis>. Имя её тоже становилось тяжело произносить и про себя, и вслух. Он предпочитал — «она» или «моя жена». В словах «моя жена» была связь с самим собой, с Дэниелом, которому нужно принять утрату и двигаться дальше. Ему теперь приходилось говорить людям: «Моя жена умерла» — так принято о себе сообщать. Но её имя принадлежало только ей, и произносить его означало трепыхаться на грани необходимости и невыносимости думать: она была <emphasis>жива</emphasis>, а теперь <emphasis>умерла</emphasis>, она делала то-то и то-то, боялась того и сего… Он ответил Гидеону, что ему лучше, когда он занят делом, он чувствует себя нормально, ему нужно что-то делать.</p>
   <empty-line/>
   <p>Ещё он постановил, немало встревожив этим Уинифред, что Уильям должен присутствовать на похоронах. Он вспомнил те первые — почему-то сейчас против воли ярко очнувшиеся в голове — невыносимые дни после смерти отца, когда его отстранили, оторвали от происходящего, отправили «играть». Не надо отвлекать Уильяма играми, решил Дэниел, не надо запутывать, сын должен знать, что мама умерла. Уинифред окинула взглядом опустевшие комнаты — с каким же тщанием из этого места, где жила её дочь, убраны все следы её присутствия: со стен исчезли фотографии, письменный стол прибран и пуст, даже корзинка с садовыми принадлежностями пропала… Она попробовала отговорить Дэниела:</p>
   <p>— Уильям может испугаться, в его возрасте очень страшно думать о человеческом теле под землёй, я по себе это знаю, а он ведь ещё совсем ребёнок.</p>
   <p>Дэниел уставил на неё глаза, полные аспидного гнева (не вспышка ярости Билла, а другое), и, казалось, усилием воли напомнил себе, что она тоже как-никак потеряла дочь.</p>
   <p>— Когда умер мой отец, — сказал он, — меня к нему не пустили. Даже ничего не объяснили. Лишили возможности его оплакать. Причинив мне этим большой вред. Такова жизнь — люди уходят в землю и не возвращаются. В старые времена детям давали возможность это <emphasis>понять</emphasis>. Уильям — <emphasis>понимает</emphasis>. За Мэри присмотрит кто-нибудь из юных христиан Гидеона. Мэри тоже смекает, но не так, как Уильям. Уильям должен через это пройти.</p>
   <p>— Не сорвать бы ему психику…</p>
   <p>— Он почти всё время молчит… — Дэниел словно на мгновение усомнился. Затем вспомнил: — Он спрашивал, всё ли хорошо с <emphasis>птичкой</emphasis>. За воробья волновался.</p>
   <p>— Если я могу чем-то помочь с Уильямом…</p>
   <p>— Да, пусть он тогда в церкви посидит при вас.</p>
   <empty-line/>
   <p>Большинство из пришедших в церковь помнили Дэниела во время венчания: каким он был подвижным в своём увесистом теле, как всему вокруг улыбался — своему храму, своим прихожанам. Сегодня манера, в которой он начал эту службу, повергла паству в небольшое смятение. Безмолвный, весь в чёрном, он уже стоял в алтаре подле гроба; вдруг двери церкви открылись, и на задний ряд проскользнул последний, запоздалый прихожанин… Билл Поттер! В своё время Билл не смог себя заставить прийти на венчание дочери с молодым куратом, чьи убеждения презирал и которого не мог принять как сына. Теперь взгляды их встретились над головами собравшихся: Фредерики и Александра, Гидеона и Клеменс, Маркуса и миссис Тоун, Уинифред и маленького Уильяма, вцепившегося в полочку церковной скамьи. Дэниел возговорил громко, яростно, почти свирепо:</p>
   <p>— Мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынесть из него. Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!<a l:href="#n_249" type="note">[249]</a></p>
   <empty-line/>
   <p>Слова, которые он сегодня избрал, были некой преградой между ним и могильной ямой. Они действовали подобающе и спасительно — не потому, что в слова более лёгкие и утешительные ему больше не верилось, но потому, что, мрачные и грозные, они говорили хотя бы частично о правде вещей. Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошёл, и как стража в ночи. Как только ты рассеиваешь их, они ровны, как сон, и, как трава, внезапно засыхают<a l:href="#n_250" type="note">[250]</a>.</p>
   <empty-line/>
   <p>По рассуждению человеческому, когда я боролся со зверями в Ефесе, какая мне польза, если мёртвые не воскресают?<a l:href="#n_251" type="note">[251]</a></p>
   <empty-line/>
   <p>Не всякая плоть такая же плоть; но иная плоть у человеков, иная плоть у скотов, иная у рыб, иная у птиц. Есть тела небесные и тела земные: но иная слава небесных, иная земных…<a l:href="#n_252" type="note">[252]</a> Первый человек — из земли, перстный; второй человек — Господь с неба…<a l:href="#n_253" type="note">[253]</a></p>
   <empty-line/>
   <p>А что, он думал, произойдёт? Думал, что слова эти его утешат, как утешал он ими других сам? Что хотя бы немного, смутно, поверится ему, что во мгновение ока всё изменится, мёртвые воскреснут; пшеничное зерно, взошедшее под звездой, которая явилась на востоке волхвам, и впрямь облечётся в нетление?<a l:href="#n_254" type="note">[254]</a> Он шёл рядом с её телом, упрятанным в ящик, к краю ямы, и в голове металась мысль: он ничему из этого не верит, ни единому слову, возможно, даже не верил никогда; ведь он, как <emphasis>она</emphasis> однажды, посмеиваясь, о нём сказала, — и есть человек из земли, <emphasis>перстный</emphasis>.</p>
   <p>Человек, рождённый от женщины, имеет век краткий и пресыщен скорбями. Он, как цветок, прорастает и вянет; убегает, как тень, и не задерживается<a l:href="#n_255" type="note">[255]</a>.</p>
   <empty-line/>
   <p>Он смотрел на землю, на нелепые кусочки искусственно выращенного газона, которые он забыл попросить не класть. На круглые, на колёса похожие, цветочные венки — осенние хризантемы, а к ним примешаны ещё какие-то ранние весенние белые цветки, принудительно выращенные, как это бывает зимой, в теплицах, — этакие кружочки, монетки неестественной вечности. Он продолжал вести погребальную службу, произносить, что надлежало; и всё это время смотрел в узко разверстую могилу, и думал — и старался не думать… Вот уж слова закончились, наступила тишина, а он всё стоял, не сходя с места, уразумевающе и оторопело вглядываясь в землю. Другие люди стали переминаться с ноги на ногу на высоких каблуках на галечной дорожке или потопывать холодными ботинками по глине.</p>
   <p>Билл взял его за локоть и сказал:</p>
   <p>— Пойдём, Дэниел, пойдём. Пора.</p>
   <empty-line/>
   <p>Под тисовым деревом Уинифред и Фредерика пытались удержать маленького, напуганного, сердитого мальчика: он выворачивался из рук, вопил и кусался.</p>
   <empty-line/>
   <p>Похороны, любил говорить Дэниел своим прихожанам, нужны для того, чтобы собрались вместе, сплотились живые, это обряд для живых; скорбящим следует отделиться от своих покойных, дать им покой. Теперь же он шёл рядом с Биллом (тот вперивался взглядом в брусчатку, будто заучивая каждый камень) и думал, что он тогда совершенно не понимал, о чём говорил. О каком «сплочении» с этими людьми могла идти речь? Его место осталось там, позади — в темноте, в сырости да в холоде. Зимние деревья, надгробия, краешек церкви — всё виделось ему словно сквозь сажистую вуаль, на которой поплясывали особые крошки света; он почему-то понял, своей чуть кружащейся головой, что это слова, произнесённые им над могилой.</p>
   <empty-line/>
   <p>Билл заговорил:</p>
   <p>— Ты замечал, что раньше на надгробьях писали: «Умер», а теперь не так: «Ушёл из жизни» или даже «Уснул вечным сном»? Не очень-то нам смерть по нутру.</p>
   <p>— Знаю.</p>
   <p>— На Ближнем Востоке люди посыпают голову пеплом, рвут на себе одежду, вопят и рыдают. А мы просто идём рядом чинно. Я мог бы сказать, прости, я неправильно к тебе относился, но что это в сравнении с тем, что случилось?..</p>
   <p>— Ничто, — молвил Дэниел, продолжая путь через чёрный воздух.</p>
   <p>Он даже не заметил, как Билл замедлил шаг и присоединился к остальным.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>32</p>
    <p>Скорбные страницы</p>
   </title>
   <p>Хороший тон для романиста — не предаваться описаниям скорби. В детективах люди умирают чуть ли не на каждой странице, смерть устилает текст густым слоем, подобно тому как листва устилает ложи ручьёв близ итальянской деревни Валломброза, о чём писал Вордсворт (обыгрывая строки «Потерянного рая», где листья — души сражённых падших ангелов)<a l:href="#n_256" type="note">[256]</a>. И заметьте, никто в детективе не онемеет от горя, все герои ведут себя так, будто ничего не случилось; если мы в разгаре увлекательного повествования, <emphasis>in medias res</emphasis>, то текст устремляется к следующей смерти; ну а если недалеко до развязки, то текст скоро подарит нам решение интеллектуальной головоломки, мы узнаем, <emphasis>кто же убийца</emphasis>. Детективы, подобно вере в первородный грех, примиряют людей с мыслью о собственной смертности, потому что оказывается, что у каждой смерти в мире — мире детективного романа — всегда <emphasis>есть</emphasis> виновник, и наша печаль по поводу смерти развеивается, едва совершается возмездие или искупление вины. Если же начать расписывать горе героев, то обнаружится неприятное последствие: они могут начать ощущать себя причиной беды и попутно угрызаться ещё чем-то. Так, Маркус не мог себе простить, что глупо замешкался с розеткой, и — уже совершенно иррационально — корил себя за то, что пожелал рассказать Стефани о своей любви к Руфи. Когда Маркус пришёл на поминальную трапезу к Фаррарам, он испытал неприятное потрясение: Руфь уже тут, как ни в чем не бывало, подаёт всем бокалы с вином и носит на руках малышку Мэри; та завладела сияющей, совершенно её заворожившей косой, цепко схватилась за неё одной ручкой, а в другой — бутерброд с курицей. Дэниел тоже терзался чувством вины, хотя разум его и восставал: он говорил себе, как и другим, что жизнь жены принадлежала ей самой, она <emphasis>жила сама</emphasis> и не стоит лишать её ответственности за собственную жизнь. И всё же позднее он будет, в разное время и подолгу, печально раздумывать: как вышло, что замужество за ним лишило её разговоров с Вордсвортом и Шекспиром; или что бы стоило ему в злополучный день вернуться хотя бы на час раньше; зачем он оттолкнул в то утро Уильяма, одетого в остатки её яркого бального платья?.. В первые дни после её смерти он чувствовал себя виноватым лишь тем, что остался жить. Правда, это ощущение пришло вторым, после первой инстинктивной вспышки… — уместно ли тут сказать «радости»? — когда Дэниел ощутил, что <emphasis>его-то жизнь не покинула</emphasis>; из-за этого он впоследствии тоже виноватился.</p>
   <empty-line/>
   <p>Здесь возникает соблазн перескочить через следующую часть жизни героев, в особенности Дэниела, выказав такт, благородную сдержанность; право, это было бы очень по-английски — на время отвернуться, а потом возобновить повествование, когда будет о чём повествовать. В былые времена авторы романов заканчивали сюжет свадьбой — теперь же мы знаем, что не всё так просто, и неуклюже, нерешительно бредём в зыбучие пески и трясину семейной жизни; в конце книги ставим знак вопроса, возникает неопределённость, возможность разветвления — читатель может продолжить рассказ в собственном воображении так, как ему угодно. Смерть, однако, более финальна, чем свадьба. Смертью завершаются трагедии. Когда мы видим, чем всё кончается для ослепившего себя Эдипа, как старый Лир в мучениях выкрикивает свои беспрерывные «навек», Корделия ушла навек… мы чувствуем — как верно подметил Аристотель — своего рода облегчение: слегка отпускают тяготящая душу жалость и давящий сердце ужас, и начинает проникать чистый свет. Но свет режет бессонные глаза скорбящего. Теннисон об этом знал: <emphasis>Средь стогн пустых пустой займётся день</emphasis><a l:href="#n_257" type="note">[257]</a>. Пишу это, и мне вдруг пришло в голову, что Шекспиру удалось сообщить финалу трагедии новую болезненную силу. Самое страшное страдание в «Короле Лире» — в конце, когда уже после трагедийного разрешения происходит нечто совсем уж непоправимое, невыносимое. Лир подносит зеркало к устам Корделии… <emphasis>Зачем живут пёс, крыса, конь, / Но нет</emphasis> в тебе <emphasis>дыханья</emphasis>?!<a l:href="#n_258" type="note">[258]</a> Из-за смерти Корделии — а воображение живо рисует нам не только Лира, но и Корделию — аристотелевский катарсис испытать уже не получится. Мы отпустили бы — пожалуй, даже со светлым чувством облегчения — несчастливца Лира, но не запечатлевшуюся в наших сердцах кроткую умницу Корделию! <emphasis>Ушла и больше не вернёшься</emphasis><a l:href="#n_259" type="note">[259]</a>. Дэниел прочёл «Лира» — когда Билл едко намекнул ему на необразованность. Он собирался прочесть ещё много другого, чтобы суметь беседовать с женой о том, что ей интересно, но не одолел — из-за детей и «неприкаянных», из-за работы; или из боязни вдруг постичь ум Стефани и понять, сколь многое их разделяет? В «Гамлете» мы тоже находим развёрнутое изображение кручины; вялость действия, пассивное, бесцельное, продлённое страдание, разлитое в воздухе, — от чего оно, как не от скорби героя по отцу, которая, правда, возможно, связана с его подсознательными страхами и влечением к матери (всё это в человеке способно отлично уживаться и взаимодействовать). Гамлет поразительным образом оживает, когда погружается в мир смерти. Недаром на всех портретах актёров, игравших Гамлета в девятнадцатом веке, они неизменно изображены с черепом Йорика, у края могилы, в которую Гамлет прыгнет — а выйдет оттуда уже обретшей себя личностью. <emphasis>Вот я иду, Датчанин Гамлет</emphasis><a l:href="#n_260" type="note">[260]</a>. Уже не принц, а король. И до конца — меньше акта.</p>
   <empty-line/>
   <p>В этом смысле остаться в живых — отнюдь <emphasis>не</emphasis> разрешение трагедии. В следующие недели в сознании Дэниела прокручивался сюжет его жизни, ведущий из прошлого к ужасной минуте, а от этой минуты — вперёд, в будущее, страшной минутой всецело определённое. Вся его оставшаяся жизнь — жизнь после её смерти. Всё, что было <emphasis>до</emphasis>, сделалось теперь вдруг мучительным, зловеще, неестественно ярким — в той же мере, в какой изначально было <emphasis>естественно ярким</emphasis>, важным или просто счастливым. Воспоминания стали слишком острыми, пронзительными, наподобие света, режущего больные глаза. Вот они шагают под руку по изгрязна-жёлтому песчаному берегу в Файли, осыпанные брызгами, в рёве моря и ветра. Вот они в его маленькой комнатке в доме мистера Элленби, прильнули друг к другу, чтобы согреться. Вот она сидит на больничной кровати, на тумбочке — подаренные им ирисы… и она поднимает, поднимает Уильяма к кругу света от высоко висящей лампы для чтения, <emphasis>смотри, это свет</emphasis>. Но все эти картинки были отравлены и искажены тем, что из-под них сквозила та, последняя: задранная вверх губа, влажные оскаленные зубы, пряди волос на щеках, пятна на платье, сожжённая рука… Он всегда считал, что проживёт жизнь своего рода отшельником, посвятит себя помощи нуждающимся, и полюбил-то он однажды, всего однажды… мягкий взгляд внимательных голубых глаз… полные груди, округлые бёдра… походка, все движения, полные мирной неги… вспоминать разрозненные части её облика было почти терпимо; но совсем уж невыносимо и опасно — потянуться к ней мыслями, вызвать в памяти её всю, назвать по имени — как живую. Ум его работал безостановочно, измышляя хитроумные манёвры и планы выживания, чтобы знать и одновременно <emphasis>не</emphasis> знать, что́ он потерял. (Вернее, <emphasis>кого</emphasis> потерял. Но <emphasis>что</emphasis> — меньше и спокойнее <emphasis>кого</emphasis>.) Он не мог просто стереть прошлое из памяти (по крайней мере, так он думал), поэтому нужно было осторожно перебрать его в голове, кусочек за кусочком, и рассмотреть целиком в этом новом жестоком свете, мол, по-другому быть просто не могло, не могло. И ни в коем случае нельзя выпускать из виду правду, ни на мгновение не позволять себе мечтать, желать, чтобы она оказалась рядом, проявила себя каким-то способом. Подобное желание, чувствовал он, ослабит его жизненную хватку, а держался он исключительно благодаря воле да биологической непрерывности действий, к которой свелось его существование. Да, он должен продолжать вставать по утрам, кормить детей, работать.</p>
   <empty-line/>
   <p>Он себе приказал, что не должен даже грезить о её возвращении. Возможно, как утверждают некоторые критики, Лир умер, грезя, что Корделия ожила, вернулась — <emphasis>Вы это видите? На губы ей взгляните!..</emphasis><a l:href="#n_261" type="note">[261]</a> — и сердце его разорвалось, как сердце Глостера, — улыбчиво, в надежде на <emphasis>возвращение</emphasis>. Дэниел безумно страшился, что и его одолеют такие мечты, и было от чего: на другом конце улицы вдруг возникали женщины, похожие на неё, — из-под шляпки или дождевого чепчика у них выбивались пряди светлых волос; или вдруг полотенце, висящее на двери ванной, обращалось в её ночную сорочку. Ему казалось, начни он мечтать, что она возвестила о себе или вернулась, он просто не сможет, очнувшись, жить дальше. Потому он не мечтал. Его сила воли умела проницать тень и прогонять грёзы. Если же они порою и случались, то такой глубокой ночью, в такой темноте, что не дотягивали до утра.</p>
   <empty-line/>
   <p>Впрочем, по утрам, помимо назойливого света, были и другие сложности. Опасным было полусознательное время на грани пробуждения: изо дня в день он вспоминал, повинуясь собственным приказам, что есть нечто ужасное, о чём он должен помнить, но <emphasis>не в подробностях</emphasis>, что нельзя просыпаться невнятно, неторопливо, надо сразу гнать замешательство и любые надежды. Если случалось так, что он об этом забывал, то всё вновь ослепительно начинало прокручиваться в голове: вот он идёт по садовой дорожке, поворачивает ключ в замке, что такое?.. почему тут Гидеон и Маркус?.. и тут же, очередной раз не миновать: мягкое сияние волос, обожжённая рука, соскочившая с ноги туфля, пятна на платье, <emphasis>лицо</emphasis>.</p>
   <empty-line/>
   <p>Благодаря своей пасторской работе он знал: многим людям не ведомо, что горе — очень медленная, изнурительная штука, что со временем оно не изживается, а, напротив, усиливается и терпеть его становится всё труднее и труднее. В самое первое время, когда весь он был сплошная, закаменелая воля, сосредоточен был на том, чтобы накрепко осознать случившееся и продраться сквозь эти ужасные дни, соседи наведывались часто: приносили цветы, всякие угощения, предлагали взять к себе на время детей, зазывали на обеды, — он отказывался. Потом, позднее, когда он стал думать о ней — ещё не о <emphasis>ней целиком</emphasis>, а об отдельных чертах её облика — и ему делалось порой невмоготу в пустынных этих стенах, — его навещали с соболезнованиями куда реже, вероятно рассудив, что он вполне оправился. Люди, конечно, приходили, но приносили уже собственные печали и невзгоды: как всегда, одолевали их любовь и похоть, одиночество и бедность, — и он отвечал им так, словно и правда проникся их страданиями; но в мрачных мыслях усмехался над однообразием и ничтожностью их горестей, над их неведением в том, что всё направляется к неизбежному концу.</p>
   <empty-line/>
   <p>До чего же, до чего же быстро англичане перестают говорить о скорбной потере, думал он; упрёк этот, впрочем, был не вполне справедлив, ведь когда к нему являлись с утешениями, он терпеть не мог неуместных (а порою и диких) слов, что слетали с уст некоторых людей. Быть может, Господь забрал Стефани столь молодой и счастливой, сказала одна диакониса, чтобы Дэниел познал жизнь без такой любви? Корделия, как утверждают критики-христиане, была убита, чтобы совершить примирение Лира с небесами, искупить его грехи. Дэниел вспомнил с ужасающей яркостью, как Стефани выезжала на велосипеде в предродовое отделение, тяжёлая, с тяжёлым томиком Вордсворта. У неё была <emphasis>своя</emphasis>, отдельная жизнь! Как вообще можно поверить в такого Бога, который погубил эту жизнь, чтобы научить Дэниела Ортона о страдании? Шекспир убил Корделию, вероятно желая показать, что в мире есть вещи более ужасные, чем вина и искупление вины, что мудрость Лира, доставшаяся ему столь болезненно и не слишком-то глубокая, утратила всякую важность рядом с тем воплем отчаяния и тоски. <emphasis>Зачем живут пёс, крыса, конь</emphasis>?.. Но даже и <emphasis>такая</emphasis> мысль, подумалось Дэниелу, несколько излишне эгоцентрична; излияния диаконисы он резко оборвал. Бывали минуты, когда он поражался, что вообще хоть <emphasis>что-то</emphasis> наделено жизнью: будь то крошечная зелёная тля или ранний нарцисс, который кто-то ему принёс; ему становилось страшно за эту зелёную, шелковистую, невесомую жизнь так же сильно, как за собственных детей.</p>
   <empty-line/>
   <p>Дети будут тебе большим утешением, говорили, твердили ему все. Да, он жил ради детей. Хотя бы это было ясно как день. Он мыл, и одевал, и кормил их, читал Уильяму; когда нужно было уйти из дома по долгу службы, просил соседских девочек посидеть с ними или отводил к Уинифред, но не часто. Он, возможно, и сам надеялся, что дети будут утешением. Но они сделались источником страха. Он боялся за них и их боялся.</p>
   <empty-line/>
   <p>Готовил Дэниел медленно и неизобретательно, без полёта фантазии. Часто ели яичницу с беконом, много сосисок, банку за банкой поглощали консервированную фасоль. Придёт время, и он научится готовить, но не сейчас. Ему трудно было даже прикасаться к плите, <emphasis>её</emphasis> плите. Он старался не думать о том, как возня <emphasis>у маминой</emphasis> плиты выглядит в глазах детей. Печёнка получалась жёсткой и горчила, отбивные подгорали. Дети отодвигали тарелки с едой — Дэниел по мере возможности заставлял их есть. Сам он не ел почти ничего, пробавляясь остатками тостов и чаем, но никто этого не замечал.</p>
   <empty-line/>
   <p>Он страшился за них, как за мушек и других крохотных существ, но только сильнее, намного сильнее. Раньше он видел, как они растут, становятся самостоятельными: Уильям с его всё более богатой речью, Мэри с её ловкими, порхающими ручками, — дети так походили на него и на Стефани, но при этом были чудесно отдельными!.. Теперь же первое, что он в них видел, — это чудовищную незащищённость. Он не позволял Уильяму ни открывать дверь почтальону, ни даже забираться на садовый забор; как-то он стукнул мальчика за то, что тот попытался донести от раковины до стола кувшин горячей воды. Мэри он ещё не воспринимал во плоти отдельно от матери, и, когда брал малышку на руки, сердце сжималось — вспоминались <emphasis>её</emphasis> руки, головка Мэри у <emphasis>неё</emphasis> на плече, крохотные бойкие пальчики в <emphasis>её</emphasis> волосах. Мэри, прежде всегда тихая и мирная, теперь часто не хотела идти к нему на руки и решительно отталкивала его раскрытыми ладошками, тоненько и протяжно завывая. Но ещё хуже было, когда Уильям мрачно смотрел на Дэниела с другого конца стола; семья как будто перестала быть семьёй. Даже свет от верхней лампы казался сумрачным и угрюмым. В чёрном, исподлобом взгляде Уильяма — обвинение.</p>
   <p>— Куда делась мамочка?</p>
   <p>— Она с Богом, ей хорошо и спокойно. Бог о ней заботится.</p>
   <p>— Она в деревянном ящике. Она выйдет из ящика?</p>
   <p>— Там покоится лишь её тело. Сама она свободна. Она пребывает с Богом, Уильям.</p>
   <p>— А Бог её не обижает?</p>
   <p>— Бог заботится обо всех. Всех любит.</p>
   <p>— Но не нас. Нас он не любит. — Буравящий взгляд.</p>
   <p>— Уильям, ешь свои хлопья.</p>
   <p>— Они мне не нравятся. У них странный вкус. Они неправильные.</p>
   <p>— Других у нас нет. <emphasis>Ешь давай</emphasis>.</p>
   <p>— А если она захочет выйти из ящика?</p>
   <p>— Она не может… — Дэниел хотел было сказать то, что говорил в таких случаях прихожанам: там уже <emphasis>не</emphasis> она — не Стефани, не мамочка, но из-за того, что ему самому не слишком-то верилось в благое, не мог выдавить из себя этих слов. — Не болтай попусту, Уильям. Лучше ешь.</p>
   <p>— А если она решит… решит к нам прийти обратно? Что тогда?</p>
   <p>— Нет, Уильям. Она не может. Мёртвые не могут. Так уж всё устроено.</p>
   <p>Уильям, небрежным движением сталкивая на пол несъеденный завтрак:</p>
   <p>— Я хочу! Хочу, чтоб она пришла.</p>
   <p>— У тебя есть я. Я буду стараться. Я научусь…</p>
   <p>— Хочу, чтобы вернулась мамочка!</p>
   <empty-line/>
   <p>Нет, дети не были утешением. Кормить их, готовить им пищу было некоторым занятием, и он относился к нему серьёзно. И вслух он им читал «Гензеля и Гретель», снова и снова; сказка вызывала у Уильяма одни и те же повторяющиеся вопросы, отвечать на которые Дэниелу не хотелось: уверять в очередной раз, что <emphasis>всё было хорошо</emphasis>, просто выше его сил! <emphasis>У Гензеля и Гретель же всё было хорошо? Мама с папой оставили их в чаще леса, и ничего с ними такого не случилось, да? Их хотела съесть ведьма, а они убежали из леса и добрались до дома, да? И в лесу ведь с ними ничего плохого не случилось, всё было хорошо? Да, папа</emphasis>?! Да, сынок, с ними всё было хорошо, ничего плохого не случилось, наконец отвечал Дэниел через силу, как из бочки, и пытался обнять Уильяма, но тот колотил в его чёрную волосатую грудь нелюбезными кулачками.</p>
   <empty-line/>
   <p>Вопрос с «ящиком» чрезвычайно волновал и самого Дэниела. Этим он, конечно, не мог поделиться с Уильямом, с другими же и подавно. Дэниел не обладал болезненным воображением, ему всегда нравилось, как в похоронном обряде сознание тленности плоти преодолевается более высшим чувством нетления Вечного света. И лишь теперь, когда речь была об <emphasis>этой</emphasis> плоти, которую он вспоминал частями, урывками: вот она отходит от него, спина играет позвонками, вот её лодыжки (крутит педали велосипеда), вот бледно-золотые волосы у него на подушке, — лишь теперь он обнаружил, что не может выбросить из головы ужасную картину, как в могильном холоде и мраке плоть напитывается влагой, разрыхляется, размягчается, растекается… Так неужели, после того как подкожные черви источат моё тело, <emphasis>Он восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога</emphasis>?<a l:href="#n_262" type="note">[262]</a> Дэниел любил своего сына — плоть от плоти его, плоть от плоти <emphasis>её</emphasis> — и чувствовал и себя, и эти свои мысли отвратными и опасными для Уильяма. Мальчик, должно быть, защищается от злых и тленных гримас бытия при помощи мрачных сказок братьев Гримм, в которых юные, исполненные надежд герои всегда, неизменно, благополучно возвращаются, из замков ли, из пещер ли, с золотым кольцом, с шелками или с невестой-жабой, что потом обернётся прелестной принцессой. Дэниелу же становилось дурно и тоскливо от каждой сказочной отрубленной головы, от каждого сражённого чудища, да что уж там — от любой раздавленной букашки, дохлой птахи под ногами в садике, подгоревших треугольничков печёнки на тарелке. Ему не снилась Стефани, зато снилась ужаснейшая голова коня Фалады́ из сказки «Гусятница» — живая и окровавленная, она была прибита над воротами замка: тёплая на ощупь, но уже как бы слишком мягкая, разлезшаяся… Он попробовал читать им более жизнеутверждающую Энид Блайтон<a l:href="#n_263" type="note">[263]</a>, но собственный сын его отчитал: «Маме эта книжка не нравится, мы такое не читаем! Мы вот эту читаем, <emphasis>братьев</emphasis>!»</p>
   <empty-line/>
   <p>Когда же он вдруг почувствовал, что всё-таки — в том смысле, в каком он на это рассчитывал, — ему, возможно, не выжить?.. Ещё вначале, в яркости первого ужасного дня, думая наперёд, он воображал и понимал, что <emphasis>позднее</emphasis> ему будет хуже, особенно когда настанет пора возвращаться к всегдашней жизни, разумно заниматься привычными делами, думать изнутри наружу, обращать мысли к людям. Он выделил себе, неплохо себя зная, исходя из своей нормальной, большой силы и энергии, неопределённое время на скорбь и кручину, хотя одновременно с этим какая-то часть его сознания, которая продолжала пребывать в <emphasis>досмертельной</emphasis> поре и составлять пасторские планы, противилась перерыву в служении. Затем, переделывая своё восприятие прошлого, приноравливая и направляя его к опустевшему настоящему, он себя уверил, что сильная натура способна к более длительному <emphasis>гореванию</emphasis>, подобно тому как в сильном теле смертельная болезнь развивается медленнее. Поначалу, когда всё его существо было сотрясено, он, забываясь, безотчётно нырял мыслями то в спокойное прошлое, проживая странные безмятежные мгновения, то в неведомое грядущее, предчувствуя там всегдашнюю упорную осмысленность своих дел. Но затем ему стало представляться, что он плывёт, задыхаясь, в каком-то душном коричневом тоннеле, зыбко освещённом влажно дрожащими огоньками, — это перекочевали на глинистые стены давешние крошки света, слова погребальной службы. Проход сужается, со всех сторон грязь, жижа, он разгребает её сильными руками-лапами, как крот, в нём ещё много силы и упорства — вперёд, неизвестно куда, лишь бы вперёд (в этой норе даже нет боковой, безопасной камеры для короткого отдыха, передышки).</p>
   <empty-line/>
   <p>Должно быть, ему хотелось себя изнурить, чтоб горе потускнело. В былые времена, когда не ладилось у него с женой, когда накатывало отчаяние и казалось, что ни в чём нет смысла, он выходил прогуляться по улицам (как правило, ночью), и собственные мерные шаги по мостовым успокаивали его. Теперь же, в долгие зимние вечера, когда, уложив детей, он сидел один, ему начинало казаться, что домик, который раньше виделся ему хлипкой хижиной под натиском бури, вдруг уплотнился, напрыгнул, навалился на него, словно это не дом уже, а груда кладбищенской земли, а сам он — на дне узкой могильной ямы. Он переводил взгляд со стула на стол, на дверь, затем задерживал его на кафельном полу, где она не раз поскальзывалась за эти годы, где в конце концов простёрлась ниц, нашаривая рукой за холодильником воробья, — и с трудом удерживался… удерживался от злых яростных воплей, от желания что-нибудь здесь искорёжить — чему дети ни при каких обстоятельствах не должны стать свидетелями! Он выскальзывал тогда на улицу, совершал марш-броски в церковь, на церковный двор, к каналу; но при этом его ни на миг не покидало тягостное беспокойство за детей, оплетало грудь и ноги — скорее, скорее назад, домой!..</p>
   <empty-line/>
   <p>В церкви он, конечно, пытался молиться. Не Христу, а старому, могучему, доипостасному Богу, который удерживал на месте камни этого здания, неуловимо присутствовал в густом воздухе, под сводами, как грозовое электричество; действия этого Бога Дэниел ощущал редко, но был Ему подвластен. <emphasis>Ты возвращаешь человека в тление и говоришь: «возвратитесь, сыны человеческие!»</emphasis><a l:href="#n_264" type="note">[264]</a> <emphasis>Ушла и больше не вернёшься</emphasis>, отзывался Лир. Впрочем, церковь, даже по-ночному пустая, не была необитаемой: как всегда, здесь работало, хлопотало нечто, дух общинности, который соединял вместе и одновременно истреблял отдельные, крошечные человеческие голоса, жалобно шептавшие и вздыхавшие в этих стенах. В мире есть что-то большее, а за его пределами — также что-то большее, чем люди и их мелкие заботы; Дэниел слышал звук, шум жизни, которая течёт где-то там, независимо от глухих ударов его, Дэниелова, сердца, независимо от его дыхания и сопения. Подумать только, людишки преклоняли здесь колена и молились об избавлении от постыдной угревой сыпи или о том, чтоб девушка из хора улыбнулась в чью-то сторону, чтоб получилось сдать экзамен, к которому недостаточно подготовился, чтобы викарий заметил твою новую шляпку, вот <emphasis>сейчас</emphasis>, вот <emphasis>сейчас</emphasis>, ну или хотя бы теперь… Существуют особые законы для этих ничтожных существ, например: незаземлённый проводник образует с живым телом цепь, электричество пробегает по жилам с кровяной влагой, по костям, до мокрого кафельного пола. Но при этом не получится, стоя вот здесь, приказать-прокричать этим силам — поразить заодно и его, Дэниела, прямо на месте, — ни тем более отменить то, что случилось, <emphasis>восставить её из праха.</emphasis> Всё, о чём он мог эти силы попросить, он сам может и должен сделать, коли уцелел: прожить жизнь с пользой. Дело не в том, что Дэниел не верил в эти силы. Скорее, силы плохо верили в Дэниела. Установили для него законы. Христос сказал, что Отцу Небесному есть дело до того, упадёт воробей на землю или нет<a l:href="#n_265" type="note">[265]</a>. Христу, судя по всему, воробей тоже очень важен. Но вот важен ли для <emphasis>сил</emphasis> человек? Например, для силы тока. Она, по законам, знай наносит свой удар. У людей очень хрупкий череп, да и сердце — как оно ни совершенно, как ни качает, нежно и сильно, кровь — способно остановиться из-за крошечного пузырька воздуха. Образ распятой на кресте фигуры — это людской вопль о том, чтобы всё было иначе, чтобы в центре всего стало человеческое страдание, чтобы человек сам отвечал за свою судьбу и чтобы мёртвые могли вернуться, восстать как трава, как пшеничное зерно апостола Павла, что сеется в тлении, а восстаёт в нетлении<a l:href="#n_266" type="note">[266]</a>. По рассуждению человеческому, когда я боролся со зверями в Ефесе, какая мне польза, если мёртвые не воскресают?</p>
   <empty-line/>
   <p>Дэниелу не верилось, что мёртвые воскресают. Доведя свой страх до нестерпимого, он нёсся, спотыкаясь, сквозь холодный ночной воздух домой, ему мерещились хрупкие маленькие головки, задыхающиеся маленькие лёгкие, перед глазами вставала <emphasis>та</emphasis>, задранная вверх губа, обожжённая рука, мёртвая бледность золотых волос…</p>
   <empty-line/>
   <p>С визитом явились Гидеон и Клеменс. Дэниел не стал предлагать им кофе, но они всё равно не уходили. Клеменс, даже не спросив разрешения, сама отправилась на кухню, будто у себя дома, и сварила всем кофе. Развернула кулёк с принесённым домашним печеньем и сообщила Дэниелу, что он выглядит измождённым, будто совсем ничего не ест. Выложила печенье на тарелку на пыльном столе; Дэниел отказался от угощения способом весьма простым — к нему не притронувшись. Уильям подошёл и схватил три печенья, одно за другим пихая в рот, будто неделю не ел. Клеменс сидела в кресле Стефани и ласково зазывала малышку: ну иди же сюда, маленькая, попробуй вот это печеньице с сахарной фиалкой. Мэри подошла, пососала печенье, прижалась розовой щёчкой к жёлтой льняной юбке Клеменс, запачкав её. Клеменс деловито вытерла пятно чистейшим платочком. В Дэниеле начала вздыматься ярость: комната у него в глазах слегка покачнулась, а оконная рама за головой Клеменс задрожала и словно раздвоилась. Гидеон сказал, что все волнуются за Дэниела: он держался, конечно, блестяще, но напряжение наверняка на нём сказывается. Может, ему куда-нибудь съездить, отдохнуть? А дети пока погостят у них с Клеменс, станут на время частью их большой семьи. И вот ещё: не стоит ли Дэниелу поговорить со <emphasis>специалистом</emphasis>, с кем-нибудь, кто помогает пережить горе…</p>
   <p>— Нет, — сказал Дэниел.</p>
   <p>— Я понимаю, — продолжал Гидеон, — вам трудно говорить о дорогой Стефани, но думаю, это может помочь. Мы всегда слишком поспешно стремимся запрятать подальше наших усопших близких, вырвать их из головы и сердца. Я подумал, может, нам станет легче, если мы вспомним — прямо здесь, собравшись за этим столом, — самые дорогие сердцу мгновения её пребывания с нами, возблагодарим Господа за её жизнь, за жизнь её деток, за счастье, которое она стольким принесла…</p>
   <p>— В день её смерти, — подхватила Клеменс почти не дрогнувшим голосом, — я пришла к ней с очень личным делом, весьма щекотливым, а она повела себя так <emphasis>мудро</emphasis>, так мягко и терпеливо… хотя дело было совсем не из приятных…</p>
   <p>Не в этот ли миг Дэниел почувствовал, что ему уже совсем невмоготу, что он готов <emphasis>совлечь с себя земную шелуху</emphasis>?<a l:href="#n_267" type="note">[267]</a> В ушах поднялся вихрь, в глазах отпечаталась тёмная решётка камина, зловеще подсвеченная изнутри пламенем, — отпечаталась и странным образом легла на благообразное лицо Гидеона, деля его на пылающие квадраты: вот этот — с глазом, а вот здесь — жёлто-бородатый кусочек…</p>
   <p>— Она принадлежала… — говорил Гидеон, — принадлежала нам всем. И мы все скорбим и хотим разделить с тобой твоё горе. Помолимся же о ней! Возлюбленный наш Отец, ведающий о скорби людской, отдавший Сына своего во искупление грехов наших…</p>
   <p>— Убирайтесь, — сказал Дэниел. Он встал и указал на Клеменс: <emphasis>она ещё смела повидать Стефани после него, и на неё растратились слова, которые</emphasis>…</p>
   <p>— Всё-таки тебе нужна <emphasis>помощь</emphasis>, — сказал Гидеон.</p>
   <p>И тут Дэниел ударил его. Что-то Дэниелом овладело — его тяжёлый кулак с хрустом врезался в лицо Гидеона и отдёрнулся уже в крови. На мгновение он ощутил покой. Затем ярость снова взметнулась, ещё выше.</p>
   <p>— Вон! — приказал он Клеменс. — Вон отсюда. Немедленно!</p>
   <p>— Лучше было бы взять на время детей… — чуть слышно пролепетала она.</p>
   <p>Его взгляд упал на юбку с пятном от печенья.</p>
   <p>— Прочь. Уйдите!..</p>
   <p>Мэри плакала, спрятавшись за креслом миссис Ортон. Уильям стоял в кухне, вжавшись в угол, прильнув щекой к прохладному белому боку холодильника, его личико побелело.</p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>33</p>
    <p>Три линии</p>
   </title>
   <p>В домике на Учительской улочке вновь собирались семьёй на чай. Большой коричневый заварной чайник на синей клетчатой скатерти светился мягким глянцем. В подставке стояли тосты, на английской фарфоровой тарелке с синими «китайскими» узорами лежали заранее поделённые на удобные кусочки бутерброды с маслом. Уинифред снова достала и выставляла на стол старую миску Маркуса с толстым ободком, на дне которой изображён сюжет стихотворения Александра Милна «Букингемский дворец»: выцветший Кристофер Робин с няней Элис наблюдают смену караула. Из этой миски ела Мэри, а Уильяму передали любимый детский набор Фредерики: чашку, тарелку и рюмку для яиц с кроликом Питером из сказки Беатрикс Поттер. Уинифред обжаривала в масле кусочки хлеба и нареза́ла их для Уильяма тонкими полосками, чтобы он макал их внутрь яйца всмятку. Ещё они пекли имбирных пряничных человечков. Уильям раскатывал тесто и делал по трафарету плоские звездообразные фигурки, а Уинифред брала Мэри на колени, к столу, и малышка вдавливала в них глаза-изюминки. Улыбки изготавливались из цукатов. Раньше Билл и Уинифред сидели в холодном молчании перед электрическим обогревателем с одной лишь работающей полоской; теперь она снова начала разводить настоящий дровяной огонь в очаге. Отсветы пламени играли на сияющих начищенных ложках и тёплом, хоть и обшарпанном дереве стенных панелей. На столе стоял букет хризантем, их бутоны — дивные шары из похожих на язычки пламени алых и золотых лепестков; Мэри тянула к букету ручки, их ласково отводили. Уинифред не могла сказать, что счастлива. Какое уж тут счастье? Но ей снова было ради чего вставать по утрам, и это вдохнуло в неё жизнь.</p>
   <empty-line/>
   <p>Месяца три назад вечером зазвонил телефон, она взяла трубку. Дэниел, отрывисто и быстро:</p>
   <p>— Нужно, чтобы вы сейчас же приехали и забрали детей. Позаботьтесь о них, пусть пока поживут у вас. Вот <emphasis>сейчас</emphasis> вы мне нужны, вы поняли? Мне нужна ваша помощь!</p>
   <p>— Что ты собираешься…</p>
   <p>— Нет, никаких глупостей, это против моих убеждений. Но я не могу здесь дальше оставаться, иначе кое-кого покалечу. Вы должны понять.</p>
   <p>— Да, но я… но они…</p>
   <p>— С вами им будет лучше. Я уезжаю. Мне <emphasis>нужно</emphasis> уехать. Вы их заберёте?</p>
   <p>— Конечно.</p>
   <p>— Прямо сейчас приедете, сию минуту. Обещайте.</p>
   <p>— Обещаю.</p>
   <p>— Я дам о себе знать.</p>
   <empty-line/>
   <p>Она взяла такси. Когда добралась до маленького коттеджа, дети уже лежали в постелях. Она собрала их вещи, и они вместе уехали обратно. С первых секунд звонка она знала, что возьмёт детей, но не догадывалась, как это её изменит.</p>
   <empty-line/>
   <p>Звонков больше не было. Но время от времени приходили открытки. Судя по всему, он пробирался на юг. На картинках — Хоэрт, Ноттингем, Поттерис, соборы, вересковые пустоши и живописные болота, да незнакомые, ничего ей не говорящие главные улицы городков, освещённые фонарями на бетонных столбах. Привет Уильяму и Мэри.</p>
   <empty-line/>
   <p>Как изменится с приездом детей Билл, она тоже не представляла. Сама она была терпеливой, немногословной матерью, а бабушкой стала щедрой на объятия, ласковой, любила внуков баловать. Билл, в былые времена, в качестве отца, бушевал, бичевал, требовал, чтоб дети оправдывали его ожидания. Зато с внуками весело занимался, даже просто играл! Когда-то он пытался играть и с Маркусом — в игры, развивающие воображение и интеллект, считал с ним кубики для постройки башни, рассказывал о Беовульфе, Зигфриде, Ахилле, — предложил ребёнку свою культуру, но Маркус был не любитель мифов и легенд. Уильяму же нравились разные занятные истории — да и Билл утратил прежнюю тяжёлую напористость. Первое время только Мэри была славной и послушной, её легко было занять, а Уильям пребывал в мрачных раздумьях. Но постепенно он проникся к Биллу доверием, позволял себе читать, даже стихи, и задавал потом вопросы про «Флейтиста из Гаммельна» Браунинга и «Реймскую галку» из сборника «Легенды Инголдсби»<a l:href="#n_268" type="note">[268]</a>, снова и снова просил балладу о Томасе-Рифмаче, которому пришлось переходить вброд реку, где кровь выше колен. Вечерами все они, вчетвером, сиживали со своими чашками чая, озарённые светом каминного огня, и темнота не могла к ним подобраться.</p>
   <empty-line/>
   <p>Время от времени заходил Маркус: пристраивался где-нибудь с краю, недалеко от двери, ничего не говорил, но сидел; наблюдал за детьми, особенно за Уильямом, будто бы с опаской — не важно, дрались они в эту минуту подушками или, как порой случалось, принимались горько плакать от звука хлопнувшей двери.</p>
   <empty-line/>
   <p>После смерти сестры изменились отношения Маркуса с Руфью и Жаклин. Он теперь оказался в мире Руфи, где главное было нести горе терпеливо, с всепринимающей кротостью, — по крайней мере, так мыслила себе жизнь Руфь. Жаклин стала его побаиваться, сторониться. Зато Руфь навещала его в мансардной комнатке в общежитии Лонг-Ройстон-Холла: заключала в ласковые, прохладные объятия, лежала рядом с ним на кровати — о большем он не просил — и гладила его по волосам, приговаривая: всё пройдёт, всё забудется. Наверно, она и своим пациентам так говорит, думал он, кто-то и впрямь всё забывает, а кто-то нет, не всегда же получается в точности по её слову. Он никому не мог поведать — ни самой Руфи, ни Жаклин, ни Уинифред, ни психиатру Ройсу, — о чём собирался поговорить тем вечером со Стефани: о Руфи, Гидеоне и любви. Сейчас он словно занемел и чувствовал себя ничтожным: Дэниел горевал слишком яростно, тем самым будто отбирая у Маркуса волю, право на собственное горе и собственную вину.</p>
   <empty-line/>
   <p>Домой он наведывался, потому что ему и приятно и больно было смотреть, как Билл и Уинифред играют с детьми; с ним они играть не умели. Уильям сидел у Билла на коленях, уютно свернувшись, как никогда не сворачивался Маркус, в изгибе этой жилистой руки, головка Уильяма под острым подбородком Билла была вскинута внимательно.</p>
   <empty-line/>
   <p>Билл прочёл, громко и с выражением, в основном для Уинифред, стихотворение Томаса Гарди, на которое наткнулся, когда искал, что бы ещё почитать Уильяму.</p>
   <p>— Романист он был посредственный, зато — настоящий поэт, — сказал Билл. — Настоящий, несмотря на склонность к потёртым, подержанным фразам. Итак, стих, называется «Наследственность»:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Фамильное лицо —</v>
     <v>Вот кто я; плоти — тлеть,</v>
     <v>Мне — жить, собрать в кольцо</v>
     <v>Все времена суметь,</v>
     <v>Послать везде гонцов,</v>
     <v>Забвенье одолеть.</v>
    </stanza>
    <stanza>
     <v>Прибудет с ними весть —</v>
     <v>Глаз блеск, величье лба.</v>
     <v>Я в этом мире есть,</v>
     <v>Я — глубже, чем судьба,</v>
     <v>Раз смерти не унесть</v>
     <v>И вечность мной жива.</v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>Чтение он превратил в событие почти торжественное: собрал их вокруг себя, пристально заглядывал в глаза.</p>
   <p>— Утешение слабое, — сказал он, — но какое-никакое?</p>
   <p>Уинифред была тронута. Маркус — нет…</p>
   <empty-line/>
   <p>В маленькой библиотеке, которая раньше лишь представлялась её воображению, Фредерика устроилась — на длинной, потёртой гобеленовой подушке, на сидячем подоконнике — и смотрела в окно. Стриженые лужайки под весенним дождём… Кирпичный мостик через ров с водой… Комната была красивая и чужая: старинная ухоженная мебель красного дерева, зелёные, приглушённо-золотистые и розовые тона обоев и драпировки, изящные китайские склянки с ароматической смесью из сухих цветочных лепестков. И конечно, множество книг, собрание для истинных джентльменов: письма лорда Честерфилда сыну, исторические труды Гиббона и Маколея<a l:href="#n_269" type="note">[269]</a>, сочинения Сэмюэла Джонсона<a l:href="#n_270" type="note">[270]</a>, Вальтера Скотта, Чарльза Кингсли<a l:href="#n_271" type="note">[271]</a>, «Песни Древнего Рима» (также Маколея), — в некоторые из этих книг Найджел Ривер порою заглядывал ребёнком, в такие же вот ненастные дни, как эти дни её первого визита. Сёстры Найджела, Оливия и Розалинда (они не являются частью нашей истории и не ведают о предыдущих событиях), устроили торжественное чаепитие; сейчас перед ними, на невысоком столе, накрытом слегка накрахмаленной дамастной скатертью, на большом тёмном подносе — предметы сервировки и остатки угощения: георгианский серебряный заварной чайник, отражающий пламя камина и туманный уличный свет, изысканные чашки фирмы «Споуд», блюдо с изящными бутербродами, половинка раскрошившегося шоколадного кекса. Ещё на столе серебряный сливочник и блюдце с полукруглыми дольками лимона, блестящими, пахучими. Обе сестры, одетые в твидовые юбки в мелкую рогожку и кашемировые свитеры, напоминают Найджела — такие же темноволосые, не слишком церемонные, немного угрюмые и полные телесной жизни.</p>
   <empty-line/>
   <p>Фредерика не совсем понимала, почему её пригласили в гости именно сейчас и почему она согласилась приехать. Найджел был единственным человеком, в присутствии которого она выходила из тоскливого оцепенения, с ним она могла громко заговаривать, кричать, разбиваясь волнами о скалу его мужского спокойствия. Но поместье Найджела не пришлось ей по нраву. В день приезда она была потрясена размером усадьбы: в отличие от знакомого ей особняка Мэттью Кроу, с его претензиями на пышность и с показушными надворными постройками, Брэн-Хаус представлял собой вполне обычный обжитой дом; но тем более огромным, даже бесконечным казалось всё, что к поместью относилось, — маслодельни и оранжереи, сараи и конюшни и, конечно, рощи и поля. Они с Найджелом шли к семейной ферме, и Фредерика дивилась, что человеку вообще может <emphasis>принадлежать</emphasis> столько свободно растущих деревьев, столько диких лугов, <emphasis>изрядная часть земной поверхности</emphasis>. Но своего удивления она не выказала. Она постояла у вольера с фазанами: за проволочной сеткой важно вышагивали, наталкиваясь друг на друга, яркопёрые птицы, нелепые в своём заточении. На перекладине дальних ворот изгороди она разглядела свисающие на бечёвке, видимо для острастки, высохшие трупики вредителей, грачей и кротов.</p>
   <empty-line/>
   <p>Ей выделили симпатичную спальню, в которой стояла кровать под балдахином с белыми занавесями, с декоративными подушками в вязанных крючком хлопковых чехлах, тоже белых. Это напоминало картинку из романа. По ночам приходил Найджел, босой, молчаливый и сильный, с первого мгновенья и до последнего. В своё время Фредерика завидовала той определённости, которая связывала Стефани с Дэниелом: Стефани, каким бы невероятным это ни казалось, желала именно толстяка Дэниела, тогда как Фредерика не хотела никакого конкретного мужчину. Наверное, вся любовная самозабвенность досталась Стефани, думала она когда-то, коли она, Фредерика, страшится терять над собой власть, а может, просто не умеет. Тук-тук, это я, частенько приговаривал Найджел, обращаясь к ней, такой отрешённой; но, если честно, порой она уже не сознавала, где заканчивалась она и начинался он, в каком-то смысле они сделались одним существом. <emphasis>Этого</emphasis> хотела для себя Стефани, <emphasis>это</emphasis> у неё было с Дэниелом? Мысли о сестре теперь всегда были чудовищными, потому что сводились к смерти. Порой Фредерике вспоминалось что-то хорошее — как катили бок о бок на велосипедах, как пили чай в универмаге «Уоллиш и Джонс», спорили о «Зимней сказке» Шекспира (Стефани её обожала, а Фредерика считала слишком неправдоподобной), — но воображаемая Стефани в какой-то миг прямо на глазах застывала и коченела, и Фредерика всякий раз содрогалась и начинала плакать. Ей не хватило духу приблизиться к гробу Стефани. Она всегда думала про себя, что не робкого десятка, или, как говорили, «бедовая», — но попрощаться с сестрой она не смогла. Призналась она в этом только Найджелу — он понимающе кивнул, — она почувствовала, что слепой ужас, как, может быть, и слепая страсть, ему ведомы. Ближайшей ночью, когда он вновь принялся ходить в ней мерно и неудержимо, она вспомнила про Стефани и снова заплакала, глотая беззвучные слёзы, и он сжал её в объятиях, отгоняя мрак. В нём была жизненная сила. Его дом, его сёстры с их пристальным взглядом были ей чужими, но от него веяло жизненной силой. Ночью она крепко вцеплялась в него, а днём они гуляли под дождём по его владениям, вновь протаптывали его старинные детские тропки, подмечая признаки жизни: вот жужжат чьи-то зелёные крылышки, вот подскочил вспугнутый длинноухий заяц, а вот плавно подрагивает в небе ястреб…</p>
   <empty-line/>
   <p>Какое-то время спустя после описанных событий в Блесфорде и Херефордшире в квартиру Александра Уэддерберна в Лондоне, на Грейт-Ормонд-стрит, позвонили, и ему пришлось сбежать вниз по лестнице к двери парадного: кто-то упорно не отнимал палец от кнопки, оглашая подъезд звоном. Когда Александр открыл, на пороге оказался человек чёрный и грязный, бородатый и косматый, в старом дождевом плаще, в избитых, облупленных ботинках. Александр отступил на шаг — и узнал в нём Дэниела: от былой полноты мало что осталось, даже под дождевиком было видно, как обвисла на нём чёрная одежда.</p>
   <p>— Можно я к вам зайду ненадолго? Мне бы погреться. И побриться. И позвонить кое-куда. Я подумал о вас — вы мне хорошее письмо написали, вот поэтому. Можно?</p>
   <empty-line/>
   <p>Александр впустил его, набрал ему ванну, накрыл на стол. Он бы и одежду гостю предложил, но она была бы маловата, даже сейчас. Зато подал сытный завтрак: яичница из пяти яиц с ветчиной, грибы и помидоры, ломти ржаного хлеба, — всё это, горкой сложенное на большой тарелке, Дэниел поглотил, сидя за низким столиком перед камином. Борода у него была окладистая, но спутанная; в ванной он её лишь подстриг, не стал сбривать полностью. Говорил он быстро и урывками, прожевав очередной кусок. Квартира Александра, с высокими, изящными георгианскими окнами, в которые лился потоками свет, с мебелью светлых оттенков, с соломенными и золотистыми тонами ковров и занавесок, создавала приятное, мирное настроение. Александр сам вёл своё небольшое хозяйство, но делал мало или только самое необходимое, впрочем какие-то вещи исполнял педантически. Он выращивал йогурт по примеру Элиноры и держал на письменном столе, рядом со своей маленькой репродукцией натюрморта с синим кофейником, вазу с ирисами.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Я шёл пешком, — рассказал Дэниел. — Почти всё время. Иногда на автобусе ехал. Спал в поле. Да ещё, бывало, в хибарах придорожных, где водители дальних грузовиков ночуют. Не буду вас утомлять этими подробностями. Мне кажется, я сам толком не знал, куда иду, в мыслях было только, что надо себя доконать, измотать… как бы свести <emphasis>в ничто</emphasis>.</p>
   <empty-line/>
   <p>Да, объяснить это другому человеку трудно. Он боролся с собственной плотью, наказывал её, неделями ни с кем не разговаривал — знай шагал тяжёлой поступью, попирая асфальт, траву, песок, вереск… шёл безразлично, осознавая постепенно, что такое «бродяжничать». Он помнил, как переставлялись ноги и как монотонность шага помогала притупить живость мысли, живость ощущений, живость потери.</p>
   <empty-line/>
   <p>— Я ведь и впрямь чуть себя не ухайдакал. Столько пройти на своих двоих. И почти без пищи. В итоге добрался до лондонской церкви Святого Беннета. Ну, вы, наверное, знаете, как у них там, — они вообще всех принимают: босяков, бродяг, самоубийц, пьяниц. У меня там был один знакомый, но не о нём сейчас речь. К тому моменту, как я туда явился, я как раз достиг соответствующего состояния и вида. Зарос грязью, получил воспаление лёгких, почти говорить разучился, не то от молчания челюсть свело, не то от столбняка. Помню, на второй день после бегства из Блесфорда снял с шеи колоратку, положил в карман… странно, что вообще в ней из дома ушёл, — как будто табличку на себя нацепил, вот, мол, кто я такой исходно, а дальше буду себя сводить в ничто… В общем, добрые люди из церкви Святого Беннета положили меня в больницу. Полежал, поболел — и выздоровел. И стал помогать там в храме понемногу. У меня есть опыт, как лучше распоряжаться пожертвованиями, я им подсказываю потихоньку. Но пора мне уже снова стать самим собой.</p>
   <p>На стенах у Александра висели большие репродукции «Сеятеля» и «Жнеца», изготовленные для него Чарльзом Конинком. Размером они были больше оригинальных холстов и, может быть, поэтому казались фантастичными и особенно яркими — жёлтый и фиолетовый цвет так и норовили выплеснуться за рамы. Александр отлично понимал, что случайный зритель, да и большинство его гостей сочтут, что картины здесь находятся с той целью, с какой их обычно и берут в дома буржуа, — оживить обстановку. Он также знал, что Ван Гог хотел создавать такие полотна, которые любой, абсолютно всякий, может повесить у себя в комнате и, глядя на них, возрадоваться духом. Взгляд Дэниела скользнул по картинам безразлично. Александр же впустил эти полотна в свою жизнь, потому что от них веяло грозными крайностями, которых он не понимал, а может, и не способен был понять. Он посмотрел на Дэниела: а ведь Дэниела он тоже не понимает. Что движет этим бородачом, что вело его к самоистреблению?..</p>
   <empty-line/>
   <p>— Какие же у вас дальше планы? — спросил Александр.</p>
   <p>— К хозяйству, к домашним делам я вернуться не могу. Хотел одно время, но сейчас — уж не знаю. Надеюсь, мне разрешат остаться, приносить пользу при церкви Святого Беннета, пока что-нибудь другое не подвернётся. Хочу попробовать работать с теми, кто оказался у жизни за бортом. Но сначала надо подробно объясниться с епископом. В храме ведь ничего не знают про моё прошлое, что я священник. Я подумал, опробую… опробую на вас своё настоящее «я»… надёжно ли оно склеилось?</p>
   <p>— Ну и как?</p>
   <p>— Вроде бы не разваливается.</p>
   <p>— Замечательно, что вы пришли! — сказал Александр.</p>
   <p>Убрав в сторону тарелку с объедками исполинского завтрака, он двинул к гостю золотистую керамическую чашку из Валлориса.</p>
   <p>— Как насчёт кофе? Чтобы взбодриться.</p>
   <p>— Ага. Спасибо вам за всё!</p>
   <p>Александр потянулся за польским синим обливным кофейником.</p>
   <p>Дэниел теребил что-то в руках, накручивал на квадратный палец. Это была колоратка, пасторский его воротничок.</p>
   <empty-line/>
  </section>
 </body>
 <body name="notes">
  <title>
   <p>Примечания</p>
  </title>
  <section id="n_1">
   <title>
    <p>1</p>
   </title>
   <p>На русский язык нами переведён не латинский текст эпиграфа, взятого из «Церковной истории народа Англов» Беды Достопочтенного (книга 2, гл. XIII), но английская авторская версия этого эпиграфа, принадлежащая перу А. С. Байетт и помещённая автором под латынью: «Such», he said, «o King, seems to me the present life of men on earth, in comparison with that time which to us is uncertain, as if when on a winter’s night you sit feasting with your ealdormen and thegns — a single sparrow should fly swiftly into the hall, and coming in at one door, fly out through another. Soon, from winter going back into winter, it is lost to your eyes». <emphasis>(Здесь и далее примеч. перев.)</emphasis></p>
  </section>
  <section id="n_2">
   <title>
    <p>2</p>
   </title>
   <p><emphasis>Тартарен</emphasis> — герой книги А. Доде «Необычайные приключения Тартарена из Тараскона» (1872). <emphasis>Домье Оноре</emphasis> (1808–1879) — французский график, живописец и скульптор.</p>
  </section>
  <section id="n_3">
   <title>
    <p>3</p>
   </title>
   <p>Из письма Тео Ван Гогу 18 сентября 1888 г. (Здесь и далее переводы отрывков из писем художника, а также их точные даты сверены с французскими и нидерландскими оригиналами по новейшему и самому авторитетному на настоящий момент изданию, авторизованному музеем художника в Амстердаме: http://www.vangoghletters.org.) Как указывают современные источники, Венера Арльская, виденная Ван Гогом в Арльском музее античности, на самом деле была гипсовой копией начала XIX в. Оригинал же, найденный при раскопках Античного театра в Арле в 1651 г., был подарен в 1684 г. Людовику XIV для его дворца в Версале. Говоря о Венере Лесбосской, художник, скорее всего, путает её с Венерой Милосской из Лувра, в Арльском музее в его время находилась лишь голова, причём некой другой Венеры.</p>
  </section>
  <section id="n_4">
   <title>
    <p>4</p>
   </title>
   <p>Из письма Тео Ван Гогу, Арль, 26 сентября 1888 г.</p>
  </section>
  <section id="n_5">
   <title>
    <p>5</p>
   </title>
   <p>В стиле знаменитого архитектора позднего Ренессанса Андреа Палладио (1508–1580).</p>
  </section>
  <section id="n_6">
   <title>
    <p>6</p>
   </title>
   <p>У. Черчилль занимался живописью в качестве хобби.</p>
  </section>
  <section id="n_7">
   <title>
    <p>7</p>
   </title>
   <p>Клод Моне. «Вид с мыса Антиб, ветер мистраль».</p>
  </section>
  <section id="n_8">
   <title>
    <p>8</p>
   </title>
   <p>Анкета о литературной эволюции (1891).</p>
  </section>
  <section id="n_9">
   <title>
    <p>9</p>
   </title>
   <p>Строки рождественского гимна, переведённого в Англии с латыни.</p>
  </section>
  <section id="n_10">
   <title>
    <p>10</p>
   </title>
   <p>Из письма Йозефу Якобу Исааксону, 25 мая 1890 г.</p>
  </section>
  <section id="n_11">
   <title>
    <p>11</p>
   </title>
   <p>Философское понятие, восходит к идеям английского публициста, историка и философа Томаса Карлейля (роман «Sartor Resartus. Жизнь и мысли герра Тойфельсдрека» (1831), книга 3, гл. VIII); относится к явлениям сверхъестественного и чудесного, подспудно присутствующим в естественном и обыденном.</p>
  </section>
  <section id="n_12">
   <title>
    <p>12</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Нюэнен, ок. 8 декабря 1883 г.</p>
  </section>
  <section id="n_13">
   <title>
    <p>13</p>
   </title>
   <p>В английском тексте: «тоску эту называют чёрно-красной». Однако, как указано в комментариях к упомянутому новейшему изданию полного собрания писем Ван Гога (http://www.vangoghletters.org), это место прежде неверно читалось по рукописному французскому оригиналу как «чёрно-красная гамма» (noire-rouge), в действительности же речь о «красном зрении» (voir-rouge), что подтверждается изучением факсимильной рукописной копии.</p>
  </section>
  <section id="n_14">
   <title>
    <p>14</p>
   </title>
   <p>Картина Ксавье Меллери (1845–1921) «После вечерней молитвы» (Dopo la preghiera della sera).</p>
  </section>
  <section id="n_15">
   <title>
    <p>15</p>
   </title>
   <p><emphasis>Питер Корнелис (Пит) Мондриан</emphasis> (1872–1944) — нидерландский художник, одновременно с Кандинским и Малевичем положил начало абстрактной живописи.</p>
  </section>
  <section id="n_16">
   <title>
    <p>16</p>
   </title>
   <p>Из письма Тео Ван Гогу, 21 апреля 1885 г. Любопытно, что в нидерландском оригинале употреблено слово «kleur», то есть «цвет» (как и в новейшем переводе на английский, «colour»): «…темнота, которая всё же является цветом». Но автор опирается на старый перевод писем, где это передано через слово «свет» (light), что удачно сочетается с мыслями Дэниела.</p>
  </section>
  <section id="n_17">
   <title>
    <p>17</p>
   </title>
   <p>Иов. 1: 7: «И сказал Господь сатане: откуда ты пришёл? И отвечал сатана Господу, и сказал: я ходил по земле, и обошёл её».</p>
  </section>
  <section id="n_18">
   <title>
    <p>18</p>
   </title>
   <p>Фешенебельный магазин кондитерских изделий, чая, кофе, спиртных напитков и подарков на улице Пиккадилли.</p>
  </section>
  <section id="n_19">
   <title>
    <p>19</p>
   </title>
   <p>A slumber did my spirit seal (1798), одно из самых знаменитых стихотворений Уильяма Вордсворта.</p>
  </section>
  <section id="n_20">
   <title>
    <p>20</p>
   </title>
   <p>Женщины относились к студенческим меньшинствам. Ньюнэм и Сомервилл — женские колледжи в Кембридже и Оксфорде, соответственно.</p>
  </section>
  <section id="n_21">
   <title>
    <p>21</p>
   </title>
   <p>Пьесы Ж. Расина, Дж. Форда, У. Шекспира.</p>
  </section>
  <section id="n_22">
   <title>
    <p>22</p>
   </title>
   <p>Дж. Мильтон. Потерянный рай. Книга IX.</p>
  </section>
  <section id="n_23">
   <title>
    <p>23</p>
   </title>
   <p><emphasis>Джордж Герберт</emphasis> (1593–1633) — английский поэт-метафизик.</p>
  </section>
  <section id="n_24">
   <title>
    <p>24</p>
   </title>
   <p>Наиболее консервативная разновидность англиканства с ориентацией на католические ценности.</p>
  </section>
  <section id="n_25">
   <title>
    <p>25</p>
   </title>
   <p>Конгрегационалистская церковь выросла из движения английских пуритан в период Реформации.</p>
  </section>
  <section id="n_26">
   <title>
    <p>26</p>
   </title>
   <p>Американская рождественская песня, написанная в 1949 г.</p>
  </section>
  <section id="n_27">
   <title>
    <p>27</p>
   </title>
   <p>«Датчанами» в Англии называли норвежских и датских викингов, совершавших в VIII–IX вв. набеги и установивших в северо-восточной Англии (в том числе в Йоркшире) «датское» правление и область «датского права» (Danelaw).</p>
  </section>
  <section id="n_28">
   <title>
    <p>28</p>
   </title>
   <p>Лк. 2: 7.</p>
  </section>
  <section id="n_29">
   <title>
    <p>29</p>
   </title>
   <p>Лк. 2: 14.</p>
  </section>
  <section id="n_30">
   <title>
    <p>30</p>
   </title>
   <p>Мф. 2: 18.</p>
  </section>
  <section id="n_31">
   <title>
    <p>31</p>
   </title>
   <p>Толкование на Ин. 3: 16.</p>
  </section>
  <section id="n_32">
   <title>
    <p>32</p>
   </title>
   <p>«Did he who made the Lamb make thee?» (У. Блейк «Тигр»).</p>
  </section>
  <section id="n_33">
   <title>
    <p>33</p>
   </title>
   <p>Начало известного религиозного гимна викторианских времён, перев. Дж. М. Нила (1862) текста святого Андрея Критского (700), по смыслу восходящего к гл. 6–7 Книги Судей Израилевых (деяния Гедеона, победившего мадианитян):</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Зрите, христиане:</v>
     <v>По земле святой —</v>
     <v>Мадианитяне</v>
     <v>Хищною толпой.</v>
     <v>Христиане, встаньте</v>
     <v>И сразите их,</v>
     <v>В битве не жалейте</v>
     <v>Сил креста святых.</v>
    </stanza>
   </poem>
  </section>
  <section id="n_34">
   <title>
    <p>34</p>
   </title>
   <p>Имеются в виду слова героя «Любовника леди Чаттерли», егеря Оливера Меллорса (гл. 13, знаменитая сцена в сторожке во время ливня-потопа). Оливер обличает современную бездушную и неестественную цивилизацию, заставляющую людей работать ради денег, лишающую их жизненной силы и радости, и ругает тивершолльских шахтёров за то, что они «променяли досуг на каторжный труд», разучились красиво двигаться, обходиться с женщинами. «И я бы одел их в совсем другие одежды: ярко-красные штаны в обтяжку и узкие, короткие белые камзолы. Человек, у которого стройные, обтянутые красным ноги, через месяц станет другим. Он снова станет мужчиной, настоящим мужчиной. Женщины пусть одеваются как хотят. Потому что — вообрази себе: все мужчины щеголяют в белых камзолах, алые панталоны обтягивают красивые бедра и стройные ноги. Какая женщина не задумается тут о своей привлекательности? И опять они станут прекрасным полом. А что сейчас? Мужчины-то почти выродились» (перев. М. Д. Литвиновой).</p>
   <p>Заметим, точности ради, что Стефани вспоминает эти строки Лоуренса в 1953 г., а первый, частно изданный в 1928 г., тираж романа был, как известно, конфискован и уничтожен (полный, бескупюрный вариант увидел свет лишь в 1960 г.). Впрочем, были в ходу сокращённые и подвергнутые цензурной обработке издания.</p>
  </section>
  <section id="n_35">
   <title>
    <p>35</p>
   </title>
   <p>Роман Джордж Элиот (1860).</p>
  </section>
  <section id="n_36">
   <title>
    <p>36</p>
   </title>
   <p>Заросли вечнозелёных жестколистных и колючих кустарников и невысоких деревьев (дикая фисташка, мирт, земляничное дерево, можжевельники, дикая маслина, ладанники и др.).</p>
  </section>
  <section id="n_37">
   <title>
    <p>37</p>
   </title>
   <p><emphasis>Марджери Шарп</emphasis> (1905–1991) — известная английская писательница, автор 25 романов для взрослых и 14 для детей.</p>
  </section>
  <section id="n_38">
   <title>
    <p>38</p>
   </title>
   <p><emphasis>Каланки</emphasis> — провансальские природные фьорды. <emphasis>Форд Мэдокс Форд</emphasis> (1873–1939) — видный английский романист, поэт, критик, редактор журналов, а также автор книги очерков о Провансе «Прованс: от менестрелей до машины» (1935). Уха описана в части III, гл. II, «Париж — Дижон — Средиземное море»).</p>
  </section>
  <section id="n_39">
   <title>
    <p>39</p>
   </title>
   <p>Мнение Ж. Оливье приведено в книге известного стэнфордского психоаналитика проф. Альберта Любина «Чужой на земле: психологическая биография Ван Гога» (1972).</p>
  </section>
  <section id="n_40">
   <title>
    <p>40</p>
   </title>
   <p>Знаменитая любовная сцена в романе «По ком звонит колокол».</p>
  </section>
  <section id="n_41">
   <title>
    <p>41</p>
   </title>
   <p>Автор соединяет отрывки из двух писем Ван Гога брату Тео, от 18 сентября и от 17 октября 1888 г.</p>
  </section>
  <section id="n_42">
   <title>
    <p>42</p>
   </title>
   <p>У. Шекспир. Макбет. Акт III, сц. 2, слова Макбета.</p>
  </section>
  <section id="n_43">
   <title>
    <p>43</p>
   </title>
   <p>Простите, мадам, это мой хороший знакомый, из моей страны <emphasis>(фр.)</emphasis>.</p>
  </section>
  <section id="n_44">
   <title>
    <p>44</p>
   </title>
   <p>У. Шекспир. Макбет. Акт IV, сц. 3.</p>
  </section>
  <section id="n_45">
   <title>
    <p>45</p>
   </title>
   <p>Месье Гримо, мадам. Мой хороший знакомый, Эдмунд Уилки, психолог-исследователь, актёр <emphasis>(фр.)</emphasis>.</p>
  </section>
  <section id="n_46">
   <title>
    <p>46</p>
   </title>
   <p>Ангелы продолжают сиять, но, однако же, самый лучезарный из них — падший <emphasis>(фр.)</emphasis>. Возможно, ироническая отсылка к «Потерянному раю» Дж. Мильтона.</p>
  </section>
  <section id="n_47">
   <title>
    <p>47</p>
   </title>
   <p>У. Шекспир. Макбет. Акт V, сц. 5, слова Макбета в ответ на сообщение о смерти леди Макбет: «Ей лучше было бы умереть позднее. Этой вести пристало бы иное время» <emphasis>(фр.)</emphasis>.</p>
  </section>
  <section id="n_48">
   <title>
    <p>48</p>
   </title>
   <p>Тот же монолог: «Все наши „вчера“ всего лишь освещали, для безумцев, путь к прашной Смерти» <emphasis>(фр.)</emphasis>.</p>
  </section>
  <section id="n_49">
   <title>
    <p>49</p>
   </title>
   <p>Месье Гримо, мадам, позвольте представить, месье Александр Уэддерберн… английский писатель… автор прекрасных пьес… очень известных… друг… моего отца <emphasis>(фр.)</emphasis>.</p>
  </section>
  <section id="n_50">
   <title>
    <p>50</p>
   </title>
   <p>Фредерика путает Агриппину из «Британика» с Арикией, героиней другой пьесы Расина, «Федра».</p>
  </section>
  <section id="n_51">
   <title>
    <p>51</p>
   </title>
   <p>Cantos, IV.</p>
  </section>
  <section id="n_52">
   <title>
    <p>52</p>
   </title>
   <p>У. Оуэн, А. Розенберг, Р. Олдингтон, Д. Г. Лоуренс, З. Л. Сассун.</p>
  </section>
  <section id="n_53">
   <title>
    <p>53</p>
   </title>
   <p>«До и после» <emphasis>(фр.)</emphasis>.</p>
  </section>
  <section id="n_54">
   <title>
    <p>54</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Арль, 17 или 18 декабря 1888 г.</p>
  </section>
  <section id="n_55">
   <title>
    <p>55</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Сен-Реми-де-Прованс, 10 сентября 1889 г.</p>
  </section>
  <section id="n_56">
   <title>
    <p>56</p>
   </title>
   <p>Avant et Après, p. 15.</p>
  </section>
  <section id="n_57">
   <title>
    <p>57</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Сен-Реми-де-Прованс, 10 сентября 1889 г.</p>
  </section>
  <section id="n_58">
   <title>
    <p>58</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Арль, 19 марта 1889 г.; части письма автором (А. С. Байетт) немного переставлены.</p>
  </section>
  <section id="n_59">
   <title>
    <p>59</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Арль, 3 февраля 1889 г.</p>
  </section>
  <section id="n_60">
   <title>
    <p>60</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Сен-Реми-де-Прованс, 14 или 15 июля 1889 г.</p>
  </section>
  <section id="n_61">
   <title>
    <p>61</p>
   </title>
   <p>Письмо критику Альберу Орье, Сен-Реми-де-Прованс, 9 или 10 февраля 1890 г.</p>
  </section>
  <section id="n_62">
   <title>
    <p>62</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Арль, 8 сентября 1888 г.</p>
  </section>
  <section id="n_63">
   <title>
    <p>63</p>
   </title>
   <p>«Желанная», «Счастье», «Дружба» <emphasis>(фр.)</emphasis>.</p>
  </section>
  <section id="n_64">
   <title>
    <p>64</p>
   </title>
   <p>«По небу глубокого синего цвета разбросаны были тучи ещё более синие, чем этот основной синий цвет, их тон был насыщенный кобальт, а у некоторых — более светлый, в голубизну, оттенок, точно белёсая синева Млечного Пути. На этом синем фоне ярко мерцали звёзды, зеленоватые, жёлтые, белые, розовые — более яркие и переливчатые, больше похожие на драгоценные камни, чем звёзды у нас дома или даже в Париже. Так что впору говорить об опалах, изумрудах, лазуритах, рубинах, сапфирах. Море — очень глубокого ультрамаринового цвета, песчаный же берег, с кустами, показался мне фиолетового и бледно-красного оттенка. На дюне (метров 5 высотой эта дюна) — кусты, прусская синь» (Письмо Тео Ван Гогу, Сент-Мари-де-ла-Мер, ок. 3 или 4 июня 1888 г.).</p>
  </section>
  <section id="n_65">
   <title>
    <p>65</p>
   </title>
   <p><emphasis>Сильвия</emphasis> — героиня одноимённой новеллы Жерара де Нерваля из книги «Дочери огня» (1853). В статье «Жерар де Нерваль» Пруст пишет: «Цвет Сильвии — пунцовый, это цвет розы пунцового или пурпурного бархата, никак не акварельных тонов… умеренной Франции. Немедленно красным сполохом отзываются — стрельба, красные шейные платки и проч. Даже само это имя подсвечено пунцово, благодаря двум своим „и“ — <emphasis>Сильвия</emphasis>, истинная дочь огня» (цикл Пруста «Против Сент-Бёва», 1895–1900).</p>
  </section>
  <section id="n_66">
   <title>
    <p>66</p>
   </title>
   <p>«Прованс: от менестрелей до машины», часть III, гл. II, Париж — Дижон — Средиземное море.</p>
  </section>
  <section id="n_67">
   <title>
    <p>67</p>
   </title>
   <p><emphasis>Анри Годье-Бжеска</emphasis> (1891–1915) — французский и английский скульптор-вортицист, находился под влиянием Родена, а также взял за образец работы туземных скульпторов.</p>
  </section>
  <section id="n_68">
   <title>
    <p>68</p>
   </title>
   <p>Великая Мать, фригийская богиня, символизирует плодородие.</p>
  </section>
  <section id="n_69">
   <title>
    <p>69</p>
   </title>
   <p>В действительности Венера была найдена в Арле без рук, руки восстановлены скульптором Франсуа Жирардоном (1628–1715), он-то и вложил яблоко в руку богини.</p>
  </section>
  <section id="n_70">
   <title>
    <p>70</p>
   </title>
   <p>Подают выжатый лимонный сок, сахарный сироп и воду, посетитель сам смешивает напиток по вкусу.</p>
  </section>
  <section id="n_71">
   <title>
    <p>71</p>
   </title>
   <p><emphasis>Джотто ди Бондоне</emphasis> (1266 или 1267–1337) — итальянский художник и архитектор, основоположник Проторенессанса. <emphasis>Чимабуэ</emphasis> (ок. 1240 — ок. 1302) — флорентийский живописец, один из лучших мастеров этой эпохи.</p>
  </section>
  <section id="n_72">
   <title>
    <p>72</p>
   </title>
   <p><emphasis>Эжен Фромантен</emphasis> (1820–1876) — французский художник-романтик, совершал поездки в Алжир и в Египет. <emphasis>Жан-Леон Жером</emphasis> (1824–1904) — французский жанровый художник, писавший картины на сюжеты Востока и Античности.</p>
  </section>
  <section id="n_73">
   <title>
    <p>73</p>
   </title>
   <p>Христианский гимн англиканского священника Генри Ф. Лайта (1820?); первая строка восходит к Лк. 24: 29: «Останься с нами».</p>
  </section>
  <section id="n_74">
   <title>
    <p>74</p>
   </title>
   <p>«Король-лягушонок, или Железный Генрих». Когда господин был расколдован из лягушонка обратно в короля, обручи стали трескаться и спадать с верного слуги Генриха.</p>
  </section>
  <section id="n_75">
   <title>
    <p>75</p>
   </title>
   <p>Текст этого гимна сочинён (1833) преп. Дж. Г. Ньюманом (1801–1890), известным деятелем англиканства и католичества; впервые опубликован под названием «Столп облачный», что содержит отсылку к Исх. 13: 21: «Господь же шёл пред ними днём в столпе облачном, показывая им путь, а ночью в столпе огненном, светя им, дабы итти им и днём и ночью».</p>
  </section>
  <section id="n_76">
   <title>
    <p>76</p>
   </title>
   <p><emphasis>«Арабелла»</emphasis> и <emphasis>«Пятничное дитя»</emphasis> — известные романтические романы английской писательницы Джорджетт Хейер (1902–1974), опубликованы в 1944 и 1949 гг., принадлежат к жанру исторических любовных романов (во многом созданному Хейер).</p>
  </section>
  <section id="n_77">
   <title>
    <p>77</p>
   </title>
   <p>Полное название — «Ода: уверения бессмертия, по воспоминаниям раннего детства» (Ode: Intimations of Immortality from Recollections of Early Childhood, 1804–1815); также нередко для простоты называется в обиходе «Ода», «Ода бессмертия» или «Великая ода».</p>
  </section>
  <section id="n_78">
   <title>
    <p>78</p>
   </title>
   <p>Возможно, аллюзия на стихотворение У. Блейка «Тигр».</p>
  </section>
  <section id="n_79">
   <title>
    <p>79</p>
   </title>
   <p>Возможная ассоциативная отсылка к мистической балладе У. Вордсворта «Люси Грей, или Одиночество» (1799) о пропавшей девочке, чьи следы в снегу внезапно обрываются; и поныне Люси Грей, говорит поэт, идёт-бредёт в вечности в этих диких местах, напевая свою песенку.</p>
  </section>
  <section id="n_80">
   <title>
    <p>80</p>
   </title>
   <p>У. Вордсворт. Ода бессмертия (строки 58–66):</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Рождаемся из сна мы, забывая:</v>
     <v>Душа, что всходит с нами, как звезда</v>
     <v>Всей нашей жизни, раньше зная</v>
     <v>Иную родину, издалека сюда</v>
     <v>Является, — и не в забвенье чистом,</v>
     <v>Не в наготе беспомощной, плывём</v>
     <v>Из дома Божьего мы облаком лучистым —</v>
     <v>Покуда мы младенцы, мы живём</v>
     <v>В краю небесном!</v>
    </stanza>
   </poem>
  </section>
  <section id="n_81">
   <title>
    <p>81</p>
   </title>
   <p>Название книги эссе Эзры Паунда (1935), со временем ставшее девизом модернизма.</p>
  </section>
  <section id="n_82">
   <title>
    <p>82</p>
   </title>
   <p>Из письма Тео Ван Гогу, ок. 28 июня 1888 г.:</p>
   <p>«Вчера и сегодня работал над сеятелем и полностью переделал.</p>
   <p>Небо — жёлтое и зелёное, земля фиолетовая и оранжевая. Конечно же, на этот великолепный сюжет должна быть написана картина, надеюсь, в один прекрасный день она выйдет из-под чьей-то кисти, может, из-под моей.</p>
   <p>Вопрос такой: лодка Христа Эжена Делакруа и сеятель Милле — вещи совершенно разные по исполнению. Лодка Христа — говорю о зелёно-голубом этюде с пятнами фиолетового и красного и кусочком лимонно-жёлтого (нимб, ореол) — говорит на символическом языке посредством самого цвета.</p>
   <p>Сеятель же Милле — бесцветный, серый, как и полотна Исраэлса.</p>
   <p>Так вот, можно ли сейчас написать сеятеля цветом, например, с эффектом взаимного усиления присутствующих (дополнительных друг к другу) цветов, например жёлтого и фиолетового (наподобие плафона Делакруа в галерее Аполлона в Лувре, где присутствуют как раз жёлтый и лиловый), — да или нет? Конечно да. За чем же дело стало? — вот и папаша Мартен любит приговаривать: „Пишите свой шедевр!“ Но стоит только приступить в подобном роде, как впадёшь во всю эту цветовую метафизику а-ля Монтичелли, а это такая заварушка, из которой мудрёно выбраться с честью».</p>
  </section>
  <section id="n_83">
   <title>
    <p>83</p>
   </title>
   <p>Из письма Тео Ван Гогу, Сент-Реми-де-Прованс, 10 сентября 1889 г.</p>
  </section>
  <section id="n_84">
   <title>
    <p>84</p>
   </title>
   <p>Ироническая отсылка к словам Элиота из эссе «Поэты-метафизики» (1932): «Теннисон и Браунинг — поэты и высказывают мысли; однако они не ощущают свою мысль так же непосредственно, как запах розы». Приводя отрывок из поэмы Браунинга, Элиот утверждает, что в поэзии Нового времени утвердилось некое «диссоциированное восприятие», которым во времена Джона Донна и других метафизиков поэзия не страдала. Ф. Р. Ливис, чей авторитет был огромен, особенно в 70-е гг., говорил, что Теннисон и Браунинг владеют поэтической формой, но не создают подлинной поэзии, так как слишком отстранены от собственных творений. Настоящая поэзия, считал Ливис, должна сообщать что-то личное о самом поэте: поэт должен быть эмоционально связан со своими стихами и находиться под глубоким воздействием современной жизни, «быть более живым, чем другие люди своей эпохи». Примерами истинных поэтов для Ливиса были Т. Элиот, Т. Харди, У. Б. Йейтс, Уолтер де ла Мер — но никак не викторианцы, к которым благоволит А. С. Байетт.</p>
  </section>
  <section id="n_85">
   <title>
    <p>85</p>
   </title>
   <p><emphasis>Лора Эшли</emphasis> (1925–1985) — британский дизайнер тканей, одежды, обоев, посуды, мебели, предметов домашнего обихода в стиле английского викторианского сельского дома.</p>
  </section>
  <section id="n_86">
   <title>
    <p>86</p>
   </title>
   <p>Начальная сцена романа Форстера «Самое долгое путешествие».</p>
  </section>
  <section id="n_87">
   <title>
    <p>87</p>
   </title>
   <p>Розамонд Леманн, «Сухой ответ», часть 5, гл. 7, финал романа, прощание Джудит с Кембриджем: «Большой двор колледжа Святой Троицы, озарённый солнцем, печалился о Мартине. Двор Мартина ещё не забыл. Двор не любил, когда гибли его красивые молодые люди».</p>
  </section>
  <section id="n_88">
   <title>
    <p>88</p>
   </title>
   <p>Имеется в виду другой приятель Джудит, ставший преподавателем у себя в колледже.</p>
  </section>
  <section id="n_89">
   <title>
    <p>89</p>
   </title>
   <p>Компания писателей, интеллектуалов, философов и художников, связанных родственными и приятельскими узами, а также воззрениями в области искусства, влиятельная в первой половине XX в. (Вирджиния Вулф, Джон Мейнард Кейнз, Э. М. Форстер, Литтон Стрейчи и др.).</p>
  </section>
  <section id="n_90">
   <title>
    <p>90</p>
   </title>
   <p><emphasis>Льюис Грассик Гиббон</emphasis> (1901–1935) — шотландский прозаик, автор трилогии «Шотландская тетрадь». <emphasis>Джеймс Хогг</emphasis> (1770–1835) — шотландский поэт и прозаик.</p>
  </section>
  <section id="n_91">
   <title>
    <p>91</p>
   </title>
   <p><emphasis>Джон Рёскин</emphasis> (1819–1900) — влиятельнейший искусствовед Викторианской эпохи, акварелист, рисовальщик, геолог-любитель. <emphasis>Уильям Моррис</emphasis> (1834–1896) — английский поэт, прозаик, художник, издатель, социалист, близкий к прерафаэлитам.</p>
  </section>
  <section id="n_92">
   <title>
    <p>92</p>
   </title>
   <p><emphasis>Джордж Брайан Браммел</emphasis> (1778–1840; по прозвищу <emphasis>Beau</emphasis>, Красавец) — денди, один из законодателей лондонской моды, выведен в целом ряде литературных произведений.</p>
  </section>
  <section id="n_93">
   <title>
    <p>93</p>
   </title>
   <p><emphasis>Джон Уэбстер</emphasis> (ок. 1578 — ок. 1634) — английский драматург эпохи короля Иакова, современник Шекспира, мастер «кровавой трагедии».</p>
  </section>
  <section id="n_94">
   <title>
    <p>94</p>
   </title>
   <p>Роман английского писателя Ивлина Во (1945), о сложных отношениях героя, историка и художника Чарльза Райдера, с семьёй аристократов.</p>
  </section>
  <section id="n_95">
   <title>
    <p>95</p>
   </title>
   <p>Общество дебатов и свободы слова в Кембридже.</p>
  </section>
  <section id="n_96">
   <title>
    <p>96</p>
   </title>
   <p>По мнению литературоведов, клаустрофобия вкупе с сексуальным влечением.</p>
  </section>
  <section id="n_97">
   <title>
    <p>97</p>
   </title>
   <p>Так прозвали британских драматургов и романистов (Дж. Осборн, К. Эмис, Дж. Брэйн, А. Силлитоу, Дж. Уэйн и др.), поднимавших тему бунта против окружающей социальной действительности 1950-х гг. и в особенности против «буржуазных» устоев; так же называли и героев их произведений.</p>
  </section>
  <section id="n_98">
   <title>
    <p>98</p>
   </title>
   <p><emphasis>Ричмал Кромптон</emphasis> (1890–1969) написала 39 чрезвычайно популярных книг о приключениях непослушного школьника Уильяма Брауна и его друзей. Книги опубликованы в период с 1922 по 1970 г., действие происходит в разные эпохи, но главный герой находится в одном и том же возрасте — одиннадцати лет.</p>
  </section>
  <section id="n_99">
   <title>
    <p>99</p>
   </title>
   <p>Дж. Мильтон. Потерянный рай. Книга 4.</p>
  </section>
  <section id="n_100">
   <title>
    <p>100</p>
   </title>
   <p>«Джейн Эйр», последняя фраза главы 24.</p>
  </section>
  <section id="n_101">
   <title>
    <p>101</p>
   </title>
   <p>Немного изменённая цитата из романа Остин «Доводы рассудка» (1816): «Единственная привилегия, которую я оставляю за моим полом (не слишком завидная, так что не вздумайте ревновать о ней), — любить в продолжение самого долгого времени, когда уж ни жизни, ни надежды не осталось».</p>
  </section>
  <section id="n_102">
   <title>
    <p>102</p>
   </title>
   <p>Скорее всего, имеется в виду одноимённое популярное шуточное стихотворение Фрэнка Сиджвика (1879–1939), племянника основателя Ньюнэма. Оно в свою очередь восходит к стихотворению поэта-метафизика Ричарда Крошоу (ок. 1613–1649) «Пожелания его предполагаемой супруге», где впервые и встречается данное выражение.</p>
  </section>
  <section id="n_103">
   <title>
    <p>103</p>
   </title>
   <p>«Смерть сердца» (1938), роман Элизабет Боуэн.</p>
  </section>
  <section id="n_104">
   <title>
    <p>104</p>
   </title>
   <p>Знаменитый монолог Жака «Весь мир театр…» из комедии «Как вам это понравится».</p>
  </section>
  <section id="n_105">
   <title>
    <p>105</p>
   </title>
   <p>1-е Кор. 9: 22.</p>
  </section>
  <section id="n_106">
   <title>
    <p>106</p>
   </title>
   <p><emphasis>Жоан Миро́-и-Ферра́</emphasis> (1893–1983) — каталонский (испанский) художник, скульптор и график абстрактного и близкого к сюрреализму направления.</p>
  </section>
  <section id="n_107">
   <title>
    <p>107</p>
   </title>
   <p>Оригинал известного английского детского стихотворения, в частности состав персонажей, имеет отличия от вольного перевода С. Я. Маршака.</p>
  </section>
  <section id="n_108">
   <title>
    <p>108</p>
   </title>
   <p>Начало V строфы «Оды бессмертия» У. Вордсворта:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Узри дитя среди даров земных…</v>
    </stanza>
   </poem>
  </section>
  <section id="n_109">
   <title>
    <p>109</p>
   </title>
   <p>См.: С. Т. Кольридж. Biographia Literaria. Гл. XXII (под длинным названием «Характерные изъяны поэзии Вордсворта… и т. д.»).</p>
  </section>
  <section id="n_110">
   <title>
    <p>110</p>
   </title>
   <p><emphasis>Генри Крэбб Робинсон</emphasis> (1775–1867) — английский юрист и публицист, автор объёмного дневника, ставшего важным источником для историков английского романтизма, один из основателей Лондонского университета.</p>
  </section>
  <section id="n_111">
   <title>
    <p>111</p>
   </title>
   <p>Радиотелевизионная передающая станция, возводилась по заказу Почтового ведомства. Строительство начато в 1961 г., открыта в 1965 г., впоследствии переименована в «Башню „Бритиш телеком“» (до 1980 г. — самое высокое здание Лондона, 177 м).</p>
  </section>
  <section id="n_112">
   <title>
    <p>112</p>
   </title>
   <p><emphasis>Бенджамин Николсон</emphasis> (1894–1982) — английский художник-абстракционист, автор пейзажей и натюрмортов.</p>
  </section>
  <section id="n_113">
   <title>
    <p>113</p>
   </title>
   <p>У. Шекспир. Король Лир. Акт V, сц. 2. Слова Эдгара:</p>
   <poem>
    <stanza>
     <v>Опять в прискорбных мыслях? Человек</v>
     <v>Уходу должен рад быть, как приходу.</v>
     <v>Всему надо созреть!..</v>
    </stanza>
   </poem>
  </section>
  <section id="n_114">
   <title>
    <p>114</p>
   </title>
   <p>Натюрморт «Именины Глоанек» (упоминается в Прологе).</p>
  </section>
  <section id="n_115">
   <title>
    <p>115</p>
   </title>
   <p>М. Пруст. По направлению к Свану.</p>
  </section>
  <section id="n_116">
   <title>
    <p>116</p>
   </title>
   <p>Байетт использует выражение критика А. Сансье о крестьянах на картинах Ж. Ф. Милле, приведённое Ван Гогом в письме брату Тео от 4–5 мая 1885 г.</p>
  </section>
  <section id="n_117">
   <title>
    <p>117</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Арль, ок. 20 мая 1888 г. Название работы: «Натюрморт: синий обливной кофейник, глиняная утварь и фрукты» (1888).</p>
  </section>
  <section id="n_118">
   <title>
    <p>118</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Арль, 28 апреля 1888 г.</p>
  </section>
  <section id="n_119">
   <title>
    <p>119</p>
   </title>
   <p>Письмо Полю Гогену, Арль, 17 октября 1888 г.</p>
  </section>
  <section id="n_120">
   <title>
    <p>120</p>
   </title>
   <p>«Рама — поскольку белого в картине нет — будет белой». «Незыблемый покой должна выражать и квадратность меблировки» (письмо Тео Ван Гогу, Арль, 16 октября 1888 г.).</p>
  </section>
  <section id="n_121">
   <title>
    <p>121</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Арль, ок. 11 апреля 1888 г.</p>
  </section>
  <section id="n_122">
   <title>
    <p>122</p>
   </title>
   <p>Кексик (тж. Маффин) — первая «звезда» телевидения Би-би-си, кукла-марионетка, герой популярной детской передачи с 1946 по 1952 г.</p>
  </section>
  <section id="n_123">
   <title>
    <p>123</p>
   </title>
   <p>Avant et Après, p. 18.</p>
  </section>
  <section id="n_124">
   <title>
    <p>124</p>
   </title>
   <p>Роман «Миддлмарч», книга III, гл. XXVII.</p>
  </section>
  <section id="n_125">
   <title>
    <p>125</p>
   </title>
   <p><emphasis>The Brains Trust</emphasis> — популярная в Великобритании в 1940–1950-е гг. радио— и телепередача, в которой эксперты отвечали на присылаемые в студию вопросы.</p>
  </section>
  <section id="n_126">
   <title>
    <p>126</p>
   </title>
   <p>Цикл статей «Моисей и монотеизм» (1939), в котором Фрейд излагает свою версию событий, описанных в библейской Книге Исход.</p>
  </section>
  <section id="n_127">
   <title>
    <p>127</p>
   </title>
   <p>Фрейд ссылается на речь комедиографа Аристофана в «Пире» Платона.</p>
  </section>
  <section id="n_128">
   <title>
    <p>128</p>
   </title>
   <p>Иез. 10: 14: «И у каждого из животных четыре лица: первое лице — лице херувимово, второе лице — лице человеческое, третье лице — львиное и четвёртое — лице орлиное».</p>
  </section>
  <section id="n_129">
   <title>
    <p>129</p>
   </title>
   <p><emphasis>Сэмюэл Палмер</emphasis> (1805–1881) — английский живописец и график романтического направления.</p>
  </section>
  <section id="n_130">
   <title>
    <p>130</p>
   </title>
   <p>Чуть видоизменённое начало латинской эпитафии великому художнику, несравненному Рафаэлю Санти: Ille hic est Raffael, timuit quo sospite vinci, rerum magna parens et moriente mori («Здесь покоится великий Рафаэль, при жизни которого природа боялась быть побеждённой, а после его смерти она боялась умереть»).</p>
  </section>
  <section id="n_131">
   <title>
    <p>131</p>
   </title>
   <p><emphasis>Анри Фантен-Латур</emphasis> (1836–1904) — французский художник и литограф, один из предтеч символизма; имеется в виду картина «Белая чашка с блюдцем» (1864).</p>
  </section>
  <section id="n_132">
   <title>
    <p>132</p>
   </title>
   <p>«Её чистые ногти», знаменитый сонет Стефана Малларме, непревзойдённый образец поэтической зауми.</p>
  </section>
  <section id="n_133">
   <title>
    <p>133</p>
   </title>
   <p><emphasis>Томас Райс Хенн</emphasis> (1901–1974) — ирландский литературный критик, президент кембриджского колледжа Святой Екатерины, автор книги «Урожай трагедии» (Harvest of Tragedy, 1956).</p>
  </section>
  <section id="n_134">
   <title>
    <p>134</p>
   </title>
   <p>Известная книга лорда Дэвида Сесила (1934), где критически — но, по мнению Ливиса, слишком поверхностно, внеисторично и неумело — оценивались известные английские романисты XIX в.</p>
  </section>
  <section id="n_135">
   <title>
    <p>135</p>
   </title>
   <p>«Ода к греческой урне».</p>
  </section>
  <section id="n_136">
   <title>
    <p>136</p>
   </title>
   <p>«Я говорю: цветок! и вне забвения (куда властно я ссылаю конкретные очертания вещей) музыкально поднимается, в виде чего-то совершенно иного, чем известные людям лепестки, та же пленительная идея, но какой нет ни в одном букете» (Стефан Малларме «Кризис стиха»).</p>
  </section>
  <section id="n_137">
   <title>
    <p>137</p>
   </title>
   <p>Поэма Стефана Малларме (1869), считается началом символизма в его творчестве. Иродиада здесь изображена вне контекста казни Иоанна Крестителя, а в ссылке в Галлии (о чём есть беглое упоминание в Библии). Образ Иродиады, в соответствии с уточнением самого Малларме, — лишь «плод чистого воображения». Живя в полном уединении, Иродиада наслаждается одиночеством. Упоенье собственной красотой превращает её в своего рода музу «искусства для искусства», в символ «чистой» поэзии.</p>
  </section>
  <section id="n_138">
   <title>
    <p>138</p>
   </title>
   <p>Полное имя: Хелен Энн Ричардсон (род. 1938) — индийская актриса и танцовщица, лауреат престижных индийских премий.</p>
  </section>
  <section id="n_139">
   <title>
    <p>139</p>
   </title>
   <p><emphasis>Мод Гонн</emphasis> (1866–1953) — англо-ирландская революционерка, феминистка и актриса, муза поэта Уильяма Батлера Йейтса.</p>
  </section>
  <section id="n_140">
   <title>
    <p>140</p>
   </title>
   <p><emphasis>Бритомарт</emphasis> и <emphasis>Артегэла</emphasis> — герои поэмы Эдмунда Спенсера «Королева фей» (1590).</p>
  </section>
  <section id="n_141">
   <title>
    <p>141</p>
   </title>
   <p><emphasis>Уильям Карлос Уильямс</emphasis> (1883–1963) — американский поэт, творивший в русле авангардизма.</p>
  </section>
  <section id="n_142">
   <title>
    <p>142</p>
   </title>
   <p>Первый и самый известный роман (1932) Стеллы Гиббонс, английской писательницы и поэтессы (1902–1989).</p>
  </section>
  <section id="n_143">
   <title>
    <p>143</p>
   </title>
   <p>Сравнительное исследование мифологии и религии (1890), считается вехой в истории антропологии.</p>
  </section>
  <section id="n_144">
   <title>
    <p>144</p>
   </title>
   <p>«Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока» (1915).</p>
  </section>
  <section id="n_145">
   <title>
    <p>145</p>
   </title>
   <p>«Поутру же, возвращаясь в город, взалкал. И, увидев при дороге одну смоковницу, подошёл к ней и, ничего не найдя на ней, кроме листьев, говорит ей: да не будет же впредь от тебя плода вовек. И смоковница тотчас засохла» (Мф. 21: 18–19).</p>
  </section>
  <section id="n_146">
   <title>
    <p>146</p>
   </title>
   <p>«Истинную плотную древесину дерева» — из книги стихопрозы и статей Малларме «Блуждания» («Divagations», 1897).</p>
  </section>
  <section id="n_147">
   <title>
    <p>147</p>
   </title>
   <p>«Тошнота» — роман Жана Поля Сартра.</p>
  </section>
  <section id="n_148">
   <title>
    <p>148</p>
   </title>
   <p>Героиня романа Джордж Элиот «Миддлмарч».</p>
  </section>
  <section id="n_149">
   <title>
    <p>149</p>
   </title>
   <p>Герой романа Джейн Остин «Нортенгерское аббатство» (1798).</p>
  </section>
  <section id="n_150">
   <title>
    <p>150</p>
   </title>
   <p>Герой романа Д. Г. Лоуренса «Влюблённые женщины».</p>
  </section>
  <section id="n_151">
   <title>
    <p>151</p>
   </title>
   <p>Роман ирландского писателя Сэмюэля Беккета (1938).</p>
  </section>
  <section id="n_152">
   <title>
    <p>152</p>
   </title>
   <p>У. Шекспир. Гамлет. Акт III, сц. 1.</p>
  </section>
  <section id="n_153">
   <title>
    <p>153</p>
   </title>
   <p>Мужчина, человек <emphasis>(нем.)</emphasis>.</p>
  </section>
  <section id="n_154">
   <title>
    <p>154</p>
   </title>
   <p>Роман Томаса Манна (1947) о композиторе Адриане Леверкюне, который вступает в сделку с дьяволом.</p>
  </section>
  <section id="n_155">
   <title>
    <p>155</p>
   </title>
   <p><emphasis>Адам Кадмон</emphasis> (предвечный человек) — в каббале первое явление Божества, универсальный архетип всего сущего.</p>
  </section>
  <section id="n_156">
   <title>
    <p>156</p>
   </title>
   <p>Особое понятие философии Гегеля, впоследствии развитое британскими и американскими неогегельянцами в конце XIX — начале XX в. В рамках этой концепции универсалии — это не общие свойства, которые существуют в вещах, но общие целостности, в которых существуют вещи. Соответственно, универсалии являются не абстрактными, как обычно считается, но конкретными.</p>
  </section>
  <section id="n_157">
   <title>
    <p>157</p>
   </title>
   <p>Понятие, введённое в литературно-критический обиход Т. С. Элиотом в статье «Гамлет и его проблемы» (1919) как определение способа художественного выражения эмоции. По Элиоту, объективный коррелят — «сочетание предметов, ситуация, цепь событий, которые являются формулой конкретной эмоции; стоит лишь описать внешние факты, вызывающие определённые переживания, как эта эмоция незамедлительно возникает».</p>
  </section>
  <section id="n_158">
   <title>
    <p>158</p>
   </title>
   <p>Вавилонский царь Навуходоносор II, утратив человеческий облик, ползёт, как зверь (Дан. 4).</p>
  </section>
  <section id="n_159">
   <title>
    <p>159</p>
   </title>
   <p>Книга рецептов, составленная Флоренс Уайт («Good Things in England», 1932); включает рецепты из разных уголков Англии, некоторые датируются XIV в.</p>
  </section>
  <section id="n_160">
   <title>
    <p>160</p>
   </title>
   <p>Заметим, что в главе 4 Фредерика читает при указанных обстоятельствах не «Приключения Родерика Рэндома», но другой роман Т. Смоллетта, «Приключения Перигрина Пикля». Насколько это несовпадение намеренно, судить не берёмся.</p>
  </section>
  <section id="n_161">
   <title>
    <p>161</p>
   </title>
   <p>Принцип, введённый австрийским физиком, математиком и одним из основоположников кибернетики Х. фон Фёрстером: единство возникает через разнообразие; хаотичность, разбросанность, разнообразие элементов есть основа достижения их единства, организации.</p>
  </section>
  <section id="n_162">
   <title>
    <p>162</p>
   </title>
   <p>Плоская кривая, построенная Декартом в первом координатном угле, представляет собой петлю и две бесконечные ветви. Однако Декарт полагал, что петля симметрично повторяется во всех четырёх координатных четвертях, напоминая четыре лепестка цветка, — отсюда название «цветок жасмина».</p>
  </section>
  <section id="n_163">
   <title>
    <p>163</p>
   </title>
   <p>Уильям Вордсворт. Ода бессмертия.</p>
  </section>
  <section id="n_164">
   <title>
    <p>164</p>
   </title>
   <p>Слой клеток, параллельный поверхности стеблей и корней растений, в котором происходит деление с получением новых клеток, что приводит к нарастанию диаметра стеблей и корней.</p>
  </section>
  <section id="n_165">
   <title>
    <p>165</p>
   </title>
   <p>Англиканская общественная организация, созданная с целью укрепления семьи.</p>
  </section>
  <section id="n_166">
   <title>
    <p>166</p>
   </title>
   <p>«Герейнт и Энид» (1859) — поэма Альфреда Теннисона об одном из рыцарей короля Артура и его жене; основана на рыцарском романе «Герейнт и Энид» из валлийского цикла «Мабиногион» (XII–XIII вв.).</p>
  </section>
  <section id="n_167">
   <title>
    <p>167</p>
   </title>
   <p>Отсылка к известному высказыванию Уинстона Черчилля: «Все младенцы похожи на меня. Ну и я похож на них всех».</p>
  </section>
  <section id="n_168">
   <title>
    <p>168</p>
   </title>
   <p>Эдмунд Спенсер. Королева фей. Книга 1, песнь IX, строфа XL; Стефани «скрещивает» 6-ю и 9-ю строки.</p>
  </section>
  <section id="n_169">
   <title>
    <p>169</p>
   </title>
   <p>Вильгельм III Оранский и его жена Мария II, по мнению ряда историков, правили совместно; поэтому они служат прототипом персонажа «Вильгельмимария» в пародийном учебнике истории У. К. Селлара и Р. Дж. Йетмена «1066 и всё такое» (1930).</p>
  </section>
  <section id="n_170">
   <title>
    <p>170</p>
   </title>
   <p>Сестра У. Вордсворта Дороти жила вместе с супругами, некоторые исследователи считают, что у брата и сестры была друг к другу нездоровая привязанность.</p>
  </section>
  <section id="n_171">
   <title>
    <p>171</p>
   </title>
   <p>Мария, сестра Лазаря (по другим версиям, грешница Мария Магдалина, на что, возможно, и намекает Билл), возлила на Христа драгоценный мир из алвастрового сосуда.</p>
  </section>
  <section id="n_172">
   <title>
    <p>172</p>
   </title>
   <p>1-е Кор. 9: 22.</p>
  </section>
  <section id="n_173">
   <title>
    <p>173</p>
   </title>
   <p>Из письма матери 19 февраля 1890 г.</p>
  </section>
  <section id="n_174">
   <title>
    <p>174</p>
   </title>
   <p>Из письма Тео Ван Гогу, ок. 17 марта 1890 г.</p>
  </section>
  <section id="n_175">
   <title>
    <p>175</p>
   </title>
   <p>Из письма Тео Ван Гогу 29 апреля 1890 г.</p>
  </section>
  <section id="n_176">
   <title>
    <p>176</p>
   </title>
   <p>Пьеса-маска Дж. Мильтона, написанная белым стихом, впервые представленная в 1634 г. в замке Ладлоу. Два брата и их сестра (леди Эгертон) путешествуют по лесу; леди устаёт, братья, на время её покинув, отправляются на поиски пропитания. Появляется Комос — бог пиршеств и веселья (сын бога Диониса). Обманным путём он приводит леди в свой замок, намереваясь совершить с её помощью акт некромантии. Он уговаривает леди отбросить застенчивость и испить из его колдовского кубка (символизирующего сексуальное удовольствие и невоздержанность), но леди, веруя в добродетель и целомудрие, отказывается; звучит философский спор о примате души или тела. Братья леди, разыскивая её, встречают духа-хранителя; вместе они спасают леди.</p>
  </section>
  <section id="n_177">
   <title>
    <p>177</p>
   </title>
   <p><emphasis>Лякросс</emphasis> — контактная спортивная игра между двумя командами, с использованием небольшого резинового мяча и особой клюшки с длинной рукояткой и сетчатой петлёй на конце.</p>
  </section>
  <section id="n_178">
   <title>
    <p>178</p>
   </title>
   <p>Старейшее университетское драматическое общество Англии и самый крупный театр Кембриджа, где начинали карьеру многие известные актёры (основан в 1855 г.).</p>
  </section>
  <section id="n_179">
   <title>
    <p>179</p>
   </title>
   <p>Колдунья в греческой мифологии; мать Комоса в пьесе-маске, архетип женщины-хищницы, воспринималась также как образ женщины свободных нравов.</p>
  </section>
  <section id="n_180">
   <title>
    <p>180</p>
   </title>
   <p>«Цельный в жизни (и чистый от преступлений)…», начало XXII оды (из книги I) Горация.</p>
  </section>
  <section id="n_181">
   <title>
    <p>181</p>
   </title>
   <p>Роман Вирджинии Вулф (1927).</p>
  </section>
  <section id="n_182">
   <title>
    <p>182</p>
   </title>
   <p>Благодаря «мадленкам» Марсель («В направлении Свана») переносится в прошлое, в безоблачное детство, с которым у него ассоциируется вкус этих бисквитных печений. «Мадленка Пруста» стало устойчивой метафорой, означающей не только «вкус детства», но и всякую простую вещь, которая возвращает нас к воспоминаниям о счастливых моментах прошлой жизни.</p>
  </section>
  <section id="n_183">
   <title>
    <p>183</p>
   </title>
   <p>Дж. Мильтон. Комос.</p>
  </section>
  <section id="n_184">
   <title>
    <p>184</p>
   </title>
   <p>Там же.</p>
  </section>
  <section id="n_185">
   <title>
    <p>185</p>
   </title>
   <p>Архитектурный стиль поздней английской готики, соединивший элементы средневековой готики и Возрождения, развившийся в период правления династии Тюдоров (1485–1603).</p>
  </section>
  <section id="n_186">
   <title>
    <p>186</p>
   </title>
   <p><emphasis>Arts Cinema</emphasis>, кинотеатр в Кембридже, открылся в 1927 г. и просуществовал до 1999 г. (ныне бар и ресторан). С 1947 г. специализировался на высокохудожественных лентах, был местом проведения Кембриджского кинофестиваля.</p>
  </section>
  <section id="n_187">
   <title>
    <p>187</p>
   </title>
   <p>С. Т. Кольридж призывал при чтении поэзии «добровольно на время забыть о своём неверии», то есть принять её на условиях автора, обрести его зрение, только так можно постичь стихи.</p>
  </section>
  <section id="n_188">
   <title>
    <p>188</p>
   </title>
   <p>Английская спортивная игра, по правилам которой мячик рукой бросают об стены. Площадка для игры представляет собой три или четыре стены.</p>
  </section>
  <section id="n_189">
   <title>
    <p>189</p>
   </title>
   <p>«Cloîtres», из книги стихопрозы и статей «Блуждания» («Divagations», 1897).</p>
  </section>
  <section id="n_190">
   <title>
    <p>190</p>
   </title>
   <p>Имеется в виду Новый Хардвик-Холл, возведённый одной из богатейших дам Елизаветинской эпохи, графиней Бесс из Хардвика (строительство завершено в 1599 г.), известный памятник архитектуры.</p>
  </section>
  <section id="n_191">
   <title>
    <p>191</p>
   </title>
   <p>Из предисловия А. Эйнштейна к книге М. Планка «Куда идёт наука?» (1932).</p>
  </section>
  <section id="n_192">
   <title>
    <p>192</p>
   </title>
   <p>М. Планк, лекция «Смысл и пределы точных наук» (1941 г., опубл. в 1947 г.).</p>
  </section>
  <section id="n_193">
   <title>
    <p>193</p>
   </title>
   <p>У. Шекспир. Антоний и Клеопатра. Акт V, сц. 2, смерть Клеопатры.</p>
  </section>
  <section id="n_194">
   <title>
    <p>194</p>
   </title>
   <p>У. Вордсворт. Мой дух оделся странным сном.</p>
  </section>
  <section id="n_195">
   <title>
    <p>195</p>
   </title>
   <p>Дж. Альфред Пруфрок — герой одноимённой поэмы Т. С. Элиота (1915), в которой показан конформизм среднего класса.</p>
  </section>
  <section id="n_196">
   <title>
    <p>196</p>
   </title>
   <p>«В правильном положении находится тот поэт, который видит своё назначение не в том, чтобы жить в красивом мире и его изображать, но в том, чтобы заглянуть за пределы прекрасного и уродливого, постичь скуку, и ужас, и славное величие мира» (Т. С. Элиот «Назначение поэзии и назначение критики», 1932).</p>
  </section>
  <section id="n_197">
   <title>
    <p>197</p>
   </title>
   <p>Германское женское имя; так звали последнюю из жён царя гуннов Аттилы.</p>
  </section>
  <section id="n_198">
   <title>
    <p>198</p>
   </title>
   <p>Выпускники Итона отличались военной выправкой, через спорт им прививали качества, присущие военным.</p>
  </section>
  <section id="n_199">
   <title>
    <p>199</p>
   </title>
   <p>Герой пьесы Дж. Осборна «Оглянись во гневе» (1956), после выхода которой возникло движение «сердитых молодых людей» в литературе.</p>
  </section>
  <section id="n_200">
   <title>
    <p>200</p>
   </title>
   <p>Известный спор 1950-х гг., вращавшийся вокруг социолектов высшего общества и поднявшегося среднего класса; парадокс в том, что представители среднего класса предпочитали вычурные и модные слова, эвфемизмы и неологизмы, чтобы казаться более утончёнными, тогда как аристократы, не нуждаясь в подобном впечатлении, выбирали более простые традиционные слова, как бы народные.</p>
  </section>
  <section id="n_201">
   <title>
    <p>201</p>
   </title>
   <p><emphasis>Эдгар Уильям Элгар</emphasis> (1857–1934) — английский композитор романтического направления.</p>
  </section>
  <section id="n_202">
   <title>
    <p>202</p>
   </title>
   <p>Дж. Донн. Реликвия.</p>
  </section>
  <section id="n_203">
   <title>
    <p>203</p>
   </title>
   <p>Дж. Донн. Воздух и ангелы.</p>
  </section>
  <section id="n_204">
   <title>
    <p>204</p>
   </title>
   <p>Дж. Донн. Прощанье, запрещающее скорбь.</p>
  </section>
  <section id="n_205">
   <title>
    <p>205</p>
   </title>
   <p>Дж. Донн. Восходящее солнце.</p>
  </section>
  <section id="n_206">
   <title>
    <p>206</p>
   </title>
   <p>О звезде, заточённой в склепе, впрочем, пишет не Дж. Донн, а Г. Воэн («В мир света навсегда они ушли»).</p>
  </section>
  <section id="n_207">
   <title>
    <p>207</p>
   </title>
   <p>У. Вордсворт. Решимость и независимость.</p>
  </section>
  <section id="n_208">
   <title>
    <p>208</p>
   </title>
   <p>Дж. Герберт. Страдание (I).</p>
  </section>
  <section id="n_209">
   <title>
    <p>209</p>
   </title>
   <p>Дж. Донн. Прощанье, запрещающее скорбь.</p>
  </section>
  <section id="n_210">
   <title>
    <p>210</p>
   </title>
   <p>Дж. Герберт. Настроение (I).</p>
  </section>
  <section id="n_211">
   <title>
    <p>211</p>
   </title>
   <p>Дж. Донн. Рождество.</p>
  </section>
  <section id="n_212">
   <title>
    <p>212</p>
   </title>
   <p>Всё существует для того, чтобы оказаться в некой книге <emphasis>(фр.)</emphasis>.</p>
  </section>
  <section id="n_213">
   <title>
    <p>213</p>
   </title>
   <p>Исх. 20: 4–6.</p>
  </section>
  <section id="n_214">
   <title>
    <p>214</p>
   </title>
   <p>Песн. 7: 3–4.</p>
  </section>
  <section id="n_215">
   <title>
    <p>215</p>
   </title>
   <p>Песн. 5: 14–15.</p>
  </section>
  <section id="n_216">
   <title>
    <p>216</p>
   </title>
   <p>Песн. 7: 2.</p>
  </section>
  <section id="n_217">
   <title>
    <p>217</p>
   </title>
   <p>Песн. 8: 7.</p>
  </section>
  <section id="n_218">
   <title>
    <p>218</p>
   </title>
   <p>Песн. 2: 5.</p>
  </section>
  <section id="n_219">
   <title>
    <p>219</p>
   </title>
   <p>Песн. 4: 2: «Зубы твои, как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними».</p>
  </section>
  <section id="n_220">
   <title>
    <p>220</p>
   </title>
   <p>Песн. 1: 12: «Мирровый пучок — возлюбленный мой у меня, у грудей моих пребывает». 5: 13: «Щеки его — цветник ароматный, гряды благовонных растений…»</p>
  </section>
  <section id="n_221">
   <title>
    <p>221</p>
   </title>
   <p>М. Пруст, известная сцена романа «У Германтов».</p>
  </section>
  <section id="n_222">
   <title>
    <p>222</p>
   </title>
   <p>Ч. Кингсли. Херевард Бдительный, последний из англичан (1866). Херевард — вождь народного англосаксонского сопротивления в период Нормандского завоевания Англии; согласно преданиям, возглавлял последний оплот англосаксов у Или.</p>
  </section>
  <section id="n_223">
   <title>
    <p>223</p>
   </title>
   <p><emphasis>Гилберт Уайт</emphasis> (1720–1793) — английский исследователь, священник-натуралист, орнитолог.</p>
  </section>
  <section id="n_224">
   <title>
    <p>224</p>
   </title>
   <p><emphasis>Роберт Фрэнсис Килверт</emphasis> (1840–1879) — английский священник, автор дневников, описывающих сельскую жизнь. <emphasis>Уильям Генри Хадсон</emphasis> (1841–1922) — писатель, натуралист и орнитолог.</p>
  </section>
  <section id="n_225">
   <title>
    <p>225</p>
   </title>
   <p>Один из старейших и богатейших колледжей Кембриджа.</p>
  </section>
  <section id="n_226">
   <title>
    <p>226</p>
   </title>
   <p>Трагедия У. Вордсворта о жителях англо-шотландского пограничья, которые учиняли в XIII–XVI вв. разбойничьи набеги по обе стороны границы.</p>
  </section>
  <section id="n_227">
   <title>
    <p>227</p>
   </title>
   <p>«Seven types of ambiguity» (1930), одна из самых известных западных работ XX в., сыгравшая важную роль в становлении «новой критики».</p>
  </section>
  <section id="n_228">
   <title>
    <p>228</p>
   </title>
   <p>Философы, которые формировали новую концепцию морали в рамках этики, не опирающейся на религиозные догмы (Ричард Камберленд, Фрэнсис Хатчисон, Энтони Эшли Купер и др.).</p>
  </section>
  <section id="n_229">
   <title>
    <p>229</p>
   </title>
   <p>Деревня в Западной Фландрии, близ которой произошло одно из крупнейших сражений Первой мировой войны — битва при Пашендейле.</p>
  </section>
  <section id="n_230">
   <title>
    <p>230</p>
   </title>
   <p>Знаменитая строка программного стихотворения «A Sort of a Song».</p>
  </section>
  <section id="n_231">
   <title>
    <p>231</p>
   </title>
   <p>С. Т. Кольридж. Biographia Literaria.</p>
  </section>
  <section id="n_232">
   <title>
    <p>232</p>
   </title>
   <p>У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сц. 2.</p>
  </section>
  <section id="n_233">
   <title>
    <p>233</p>
   </title>
   <p>У. Шекспир. Гамлет. Акт II, сц. 2.</p>
  </section>
  <section id="n_234">
   <title>
    <p>234</p>
   </title>
   <p>У. Шекспир. Как вам это понравится. Акт IV, сц. 1.</p>
  </section>
  <section id="n_235">
   <title>
    <p>235</p>
   </title>
   <p>Книга стихов Лоуренса, посвящённая его непростому браку с Фридой фон Рихтхофен («Look! We have come through», 1917).</p>
  </section>
  <section id="n_236">
   <title>
    <p>236</p>
   </title>
   <p><emphasis>Горацио Хорнблауэр</emphasis> — герой морского историко-приключенческого цикла Сесила Скотта Форестера (1899–1966).</p>
  </section>
  <section id="n_237">
   <title>
    <p>237</p>
   </title>
   <p><emphasis>Кристофер Фрай</emphasis> (1907–2005) — известный английский драматург.</p>
  </section>
  <section id="n_238">
   <title>
    <p>238</p>
   </title>
   <p>«Натюрморт с Библией», 1885.</p>
  </section>
  <section id="n_239">
   <title>
    <p>239</p>
   </title>
   <p>«Натюрморт: французские романы», 1887.</p>
  </section>
  <section id="n_240">
   <title>
    <p>240</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Сен-Реми, 11 мая 1890 г.</p>
  </section>
  <section id="n_241">
   <title>
    <p>241</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Сен-Реми, 5–6 сентября 1889 г.</p>
  </section>
  <section id="n_242">
   <title>
    <p>242</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Арль, ок. 1 июля 1888 г.</p>
  </section>
  <section id="n_243">
   <title>
    <p>243</p>
   </title>
   <p>Письмо Тео Ван Гогу, Арль, 3 сентября 1888 г.</p>
  </section>
  <section id="n_244">
   <title>
    <p>244</p>
   </title>
   <p><emphasis>Джон Каупер Поуис</emphasis> (1872–1963) — британский философ, лектор, прозаик, литературный критик и поэт.</p>
  </section>
  <section id="n_245">
   <title>
    <p>245</p>
   </title>
   <p><emphasis>Ричард Уиттингтон</emphasis> (ок. 1354–1423) — английский купец, ставший прототипом персонажа народной сказки «Дик Уиттингтон и его кошка».</p>
  </section>
  <section id="n_246">
   <title>
    <p>246</p>
   </title>
   <p><emphasis>Энтони Армстронг-Джонс</emphasis> (лорд Сноудон; 1930–2017) — известный британский светский фотограф, в 1960–1978 гг. муж принцессы Маргарет (сестры королевы Елизаветы II). Упомянуто, судя по всему, известное фото «Темза у Ротерхайтских доков» (1959).</p>
  </section>
  <section id="n_247">
   <title>
    <p>247</p>
   </title>
   <p>Старинный престижный район Лондона.</p>
  </section>
  <section id="n_248">
   <title>
    <p>248</p>
   </title>
   <p>В разных народных традициях существует убеждение, что каждая седьмая или каждая девятая волна — гораздо больше и опаснее предыдущих. В «Королевских идиллиях» А. Теннисона как самый мощный удар стихии упоминается девятый вал, последний, который настаёт в конце. Возможно, сила Дэниела сравнивается здесь с седьмым, а не с последним, девятым валом, поскольку ей ещё предстоит достигнуть апогея.</p>
  </section>
  <section id="n_249">
   <title>
    <p>249</p>
   </title>
   <p>Начало чина отпевания согласно «Книге обиходных молитв» («Book of Common Prayer»): одно за другим произносятся 1 Тим. 6: 7; Иов. 1: 21.</p>
  </section>
  <section id="n_250">
   <title>
    <p>250</p>
   </title>
   <p>Строки англиканского гимна композитора Ральфа Воэна Уильямса (1872–1958), восходящие к Пс. 90: 4–5 Библии короля Иакова (соответствует Пс. 89: 5–6 синодального издания: «Ты как наводнением уносишь их; они — как сон, как трава, которая утром вырастает, утром цветёт и зеленеет, вечером подсекается и засыхает…»).</p>
  </section>
  <section id="n_251">
   <title>
    <p>251</p>
   </title>
   <p>1 Кор. 15: 32.</p>
  </section>
  <section id="n_252">
   <title>
    <p>252</p>
   </title>
   <p>1 Кор. 15: 39–40.</p>
  </section>
  <section id="n_253">
   <title>
    <p>253</p>
   </title>
   <p>1 Кор. 15: 47.</p>
  </section>
  <section id="n_254">
   <title>
    <p>254</p>
   </title>
   <p>Отсылка к знаменитому религиозно-мистическому пассажу англиканского священника, теолога, писателя Томаса Тра́эрна (1636/1637–1674) «The corn was orient and immortal wheat».</p>
  </section>
  <section id="n_255">
   <title>
    <p>255</p>
   </title>
   <p>Литургическое речение из старинного издания «Книги обиходных молитв» («Book of Common Prayer», 1662), произносится как часть чина погребения, соответствует Иов. 14: 1–2, отличаясь по форме от Библии короля Иакова и синодального перевода: «Человек, рождённый женою, краткодневен и пресыщен печалями. Как цветок, он выходит, и опадает; убегает, как тень, и не останавливается».</p>
  </section>
  <section id="n_256">
   <title>
    <p>256</p>
   </title>
   <p>У. Вордсворт. XVIII. В Валломброзе (из цикла «Память об итальянской поездке, 1837»).</p>
  </section>
  <section id="n_257">
   <title>
    <p>257</p>
   </title>
   <p>А. Теннисон. In Memoriam А.-Г. Х. (1850), VII.</p>
  </section>
  <section id="n_258">
   <title>
    <p>258</p>
   </title>
   <p>У. Шекспир. Король Лир. Акт V, сц. 3.</p>
  </section>
  <section id="n_259">
   <title>
    <p>259</p>
   </title>
   <p>Там же.</p>
  </section>
  <section id="n_260">
   <title>
    <p>260</p>
   </title>
   <p>У. Шекспир. Гамлет. Акт V, сц. 1.</p>
  </section>
  <section id="n_261">
   <title>
    <p>261</p>
   </title>
   <p>У. Шекспир. Король Лир. Акт V, сц. 3.</p>
  </section>
  <section id="n_262">
   <title>
    <p>262</p>
   </title>
   <p>Иов. 19: 25–26.</p>
  </section>
  <section id="n_263">
   <title>
    <p>263</p>
   </title>
   <p><emphasis>Энид Блайтон</emphasis> (1897–1968) — известная британская писательница, автор множества приключенческих произведений для детей и подростков.</p>
  </section>
  <section id="n_264">
   <title>
    <p>264</p>
   </title>
   <p>Пс. 89: 4.</p>
  </section>
  <section id="n_265">
   <title>
    <p>265</p>
   </title>
   <p>Мф. 10: 29.</p>
  </section>
  <section id="n_266">
   <title>
    <p>266</p>
   </title>
   <p>1 Кор. 15: 37–43.</p>
  </section>
  <section id="n_267">
   <title>
    <p>267</p>
   </title>
   <p>У. Шекспир. Гамлет. Акт III, сц. 1 («Быть или не быть»).</p>
  </section>
  <section id="n_268">
   <title>
    <p>268</p>
   </title>
   <p>Собрание мифов, легенд, историй о привидениях и стихов, написанных с оттенком юмора и пародии на Средневековье неким Томасом Инголдсби из поместья Тэппингтон (псевдоним английского священника Ричарда Харриса Бархэма), издано в 1837 г.</p>
  </section>
  <section id="n_269">
   <title>
    <p>269</p>
   </title>
   <p><emphasis>Эдуард Гиббон</emphasis> (1737–1794) — британский историк и мемуарист, автор «Истории упадка и разрушения Римской империи» (1776–1788). <emphasis>Томас Бабингтон Мако́лей</emphasis> (1800–1859) — британский государственный деятель, историк, поэт и прозаик Викторианской эпохи.</p>
  </section>
  <section id="n_270">
   <title>
    <p>270</p>
   </title>
   <p><emphasis>Сэмюэл Джонсон</emphasis> (1709–1784) — влиятельный английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения.</p>
  </section>
  <section id="n_271">
   <title>
    <p>271</p>
   </title>
   <p><emphasis>Чарльз Кингсли</emphasis> (1819–1875) — английский писатель и проповедник, один из основоположников христианского социализма.</p>
  </section>
 </body>
 <binary id="cover.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQEASABIAAD/2wBDAAoHBwgHBgoICAgLCgoLDhgQDg0NDh0VFhEYIx8l
JCIfIiEmKzcvJik0KSEiMEExNDk7Pj4+JS5ESUM8SDc9Pjv/2wBDAQoLCw4NDhwQEBw7KCIo
Ozs7Ozs7Ozs7Ozs7Ozs7Ozs7Ozs7Ozs7Ozs7Ozs7Ozs7Ozs7Ozs7Ozs7Ozs7Ozs7Ozv/wAAR
CAQAAowDASIAAhEBAxEB/8QAHwAAAQUBAQEBAQEAAAAAAAAAAAECAwQFBgcICQoL/8QAtRAA
AgEDAwIEAwUFBAQAAAF9AQIDAAQRBRIhMUEGE1FhByJxFDKBkaEII0KxwRVS0fAkM2JyggkK
FhcYGRolJicoKSo0NTY3ODk6Q0RFRkdISUpTVFVWV1hZWmNkZWZnaGlqc3R1dnd4eXqDhIWG
h4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uHi4+Tl
5ufo6erx8vP09fb3+Pn6/8QAHwEAAwEBAQEBAQEBAQAAAAAAAAECAwQFBgcICQoL/8QAtREA
AgECBAQDBAcFBAQAAQJ3AAECAxEEBSExBhJBUQdhcRMiMoEIFEKRobHBCSMzUvAVYnLRChYk
NOEl8RcYGRomJygpKjU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6goOE
hYaHiImKkpOUlZaXmJmaoqOkpaanqKmqsrO0tba3uLm6wsPExcbHyMnK0tPU1dbX2Nna4uPk
5ebn6Onq8vP09fb3+Pn6/9oADAMBAAIRAxEAPwDzKYkuwYdD/WoqllXliFI5PWoj1xXqo4Xu
FFFFMAooooAKSlooAKPwxRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUALuNIeaKKBC8n60DOe9JS5J4AoA
Q9etFBz3pQOeRQAL0p4GeR0z680gHapQNq8jvzSYWuNUDoe1KADjn65pwwRkcf0prA4GTmkD
VkJyAOgPtTB1+tBOaKYgPJ4pMfrS0UwGsO9BBIz3p1FAXG46frQRgcU6mHr9aBhRRRQMAcGn
0xetOIPrQJhmlz9KTnNLQIUc5paQDvzTyCQPXOKQrXG0UvIPB/EUH65oEJRRR3xQA9c7cHp6
0Hk0ucZ/I0nTHOKRUuwlFA5+lANMiwUUUuOB70BYSilIHY0lANWCiiigQE+9HVTkAY70c5GP
WlYHocnuaRce436Cl56YPSlHCgnt0oBHJoKsJRRRycUzNah6c0UoO7j8qSgbQUUUUEhRRRQA
UUUUAFFFFABRRRjjNA7BRRRQIKKKKACnozAcLn8KZ26/hUsRAU5I60mXFakUjjcy4B5P51Fg
U+QkucnuabTRTd2MIwaKN24cdKKYxKWiigAooooABycUUU7AI9aBDTwaKc3T9abQAUUUUDCi
iigAoFFA60CAjAzQQR704jPegnAoC42lX1pBwelOUHGMUAxdue1LtOcAflT06/SncDJ9felc
ErkYGOtPYHaM9aacbiOlBI6DtQLZMM8YxSNk85xRSGgm4lFLjNJTGFFGDQKAAjFFKT2pKACm
sO9OpDnHFAxtFGOO1KB60DBeSTTqQD6U5fvCgQ5UU9zntTtigdOaPvDj14oxzw3AqStkDDC8
DvSg5Ge/1ptFBPPqOPK+47UwnJp/G35qZxj3oQ5CUo45I4pKeOV5P0pkpBnnrn3puead1Az3
9BSY4IPXqKQ2mJnHSg85OPypKKZI4MQuO1OGGxz+FMycEetKMHjbk/WkUmBGKKXIPJP1pDjs
KCWuwUAZ70vAxijI24oBIF64xQRg9TzSZxTsZwfSguGqsJn5BS4wD0/CkO3HJ4zkUZG3C4oK
ExzilHuM4pKUDPXHWgyjvoAOSTikpSQ3fpSHGBQOWoUUUUyAoooPWgAooooAKKKKAAUUUUDA
nJooPFFAPcKKKKBBjjNORCwyCKbnjFTQ/cP1pFxSbKz/AH2+ppKdIMOeRyTTaob3GHrRStSU
DCiiigYUUUUAKTnpTqTHTvigdOO9BI09T7UU+mt1oGJRRRQMAM0EECrNhp93qdz5FlA00mM4
XsPWlvbG6027a1u4TFKoBKk561HtIc3JfXt1Hyy5ea2hVpVHNKRkUAYqybhzmkbtSjpS0CGD
rT+vSmlcnNOHBpAyReF/maXHoeDQNucg/hSE44HbpSHZLcVlGSxNRt6UpbsTTerYHJPQDvTF
u9BQc0ueatLpt+LZ5zZziFBlmKEACqh45pKSezCUWt0HbOc0YyBS9qAOwpkhjjFIBg0p6+mK
TmgBKKfDC9xcRwRgF5GCKD3J6Vq3HhLXbaVo3sGYr3RgRWc61ODSnJJvuzWNOcleKuY9FaQ8
OayWC/2fKCemcU6bwxrdvGZH06XaOSVwf5Uvb0b25196H7Gp/KzKxxilq2mlajJB5y2M5j/v
BDVQggkEEEdQa0Uk9mQ4yW6ChetFKATgYJz29aZJIvC5HWkxxgHnHSrt7oep6XbR3F3avFFI
cBj6+9UQQec4qITjNc0XdFyi46SVhf0oHJ9u9DNnpQ5BOQc+tURZASemc06CGS4njgiXdJIw
VR6k1GMk4AyTwAKlkiuLV1MkcsL9VLKVP4UPstxrV3ex18Xw4ufKP2i+RJT0CLkD61ma94Su
tEgWczJcxscMUXBU/StrSfiDEtqsWrQyNKvHmxD731FP1nx7bNa+TpcIleRTueZcBB9PWvn6
dXNI11Gcbr5W+89aUMG6d4u35nB4wB834UEno35itvw9oK6yZHnkaOOM7RsHU1n6pp7abqUt
m77th+U46g9K9qNenKq6SeqPPlSkoc/QpsMGkpcHGcUlbmDDNKpwc0lFAhw4IyBzQfrmgbum
RyKO2KQ3sFFFFMgM46jNAGe2aUDg0YAOccUi1G9hVGc9+aTj/wCvSjG3Gc0hDYCjn0A70Fta
AMH88UdSMcYqwum35+5ZXJz6RNUg0bVDjGn3PP8A0zNQ6kF9pfeHs59IlMj06CkrQOh6uVz/
AGZc4/3KiutJ1GxjEl1Yzwof4nQgfnSVam3ZSX3jnSnvZlSiilX7wrUxSuLHG0rBUwWboKbU
1tKbW7inxkRuGI9an1aCCK/drZv3Eo8xM9ge1Rze9Ytx0KVFBAHI70VZDVgxxmilA6mkPWgG
goyfypQMDNJSHZrUOtFFA60yQopwXn2o2ilcvkY2pI2CqQT39Kj6U9GVR8wzz6UMUdGQv98/
U0lOkOZG+pptUU9xrHJpKD1NGR9KBhRRRQMKAMmnRRSTOEjRnY9lGTUklvNAiNLDJGsgJQup
G71xSutgs7XGUUu04zQVxx3pkiU0g5zTypHUEUnSgBu0UbRTqKAudj8NYD/ad5c4+WOEJn3J
/wDrUnxGtCNTtr9clZY/Lb6jp/Ot3wNZC18OJLtw9y5kJ9ugp3jK1N5oVwAu5ogJFx7Hn9K+
U+tf8KvN0+H9PzPc9j/sfL8zzCikpa+qPDD0ooopgFFFKBmkApJ7k8UhNJnsBmu58L+CY5I1
vtWTchGUhOR+dc2JxNPDQ56j/wCCa0aEq0rIxPD/AIRv9dImP+j2oPMrDlv90d69B0zw/pGk
Yjt7VXlA5lkG5jVmfULWxgMkrCC3iGAAMDFcfqvxDYsyaXbKFAwJZR/Svmp1cbmMmoK0fuXz
fU9iMcPhY3e50fjK7W18L3Q3bTKAigDrmvJRz16VcvdY1LURi7vJZlzkKx4/KqYxkele9l2D
eEouDd23c8zF4hV5prZCnp7+tLk+vSkyDRXoHGFJk4zmhjk0ntQM0fD4RvEWniTJX7QucV6p
q93bWEZurmQxorfM2MivK/DyB/EWnqeczrXoXjQgeGrsnHJUc/71fN5tBVMZSg+un3s9jBPl
oSaGR+L/AA+c7r0+2UNTL4v0HPF8i+5BryrGT9KCBxiuh5Hh39p/h/kYrMai6I9Um8W6HFEx
W/jkODhVB5ry+6kWa7mlQHa7lgD6E0yiu3B4GnhL8jbv3OavipVrJrYTHHqas6dbtdala26f
ekmUfrVeul8BWguPEBncZFtEXHsTwP610Ymr7KjKp2RnQhz1Ix8zsfGlt9s8M3EaZLQlZFA7
7f8A61eVEcA4+lez3IDQMhwQwwRXjl3A1veTW7LgxyFcfQ14uQ1L05U30d/vPQzKPvKREMmk
OB1704DIyTx9KTOOlfQnlWNfwmkb+IbYOoYLuYZ9ccV3fiq0TUfCc8svMluPNRsdMdvyrkPA
5A8TxqM4eJwcd+O9dtrkgPhXUvM+UCIgY7V8zmU5LHU2unL+LPZwkV9Xkn5nk1AHYUp7HFPH
KjBNfTXPHUbs7DwOGe2mRW6TDP5Uzx9pD211HqglUrNiPZjkEDrVz4dQN9nu53+6zgL9QKr/
ABHuXa7srX+BY2k6d+lfNxnL+1nGD06/ceu4r6ndnFnIGD9aT6c05lAPHQ1f0GJZfENgjLlW
nXIP519DOXLFy7HkxhzSUSWPwrrssayLpkxVhkZwOKtW/gjW5wCYUiBH8b16lIT82M5qFpkh
jLS3ESALnLMOlfJ/25iZL3Yr8T2/7Oords831HwXqWmae14XimSMZkVM5UevvXO4G04yPc96
9J1bxTpM2j3ltBqcTTSRFV+RsHNebqMDPX0r3MurYirTbrqzv2scGKp04SSp7Gp4c0iLWdS+
zzzNEioWJQcn2rrx4C0ccmW6b/gY/wAK4O0vJrK6jurZyssZyDjP4fSuqsfHV7c31vbGzt1E
sqozAknBODxWGYU8c581CVo29DTCyw6jyzWprL4C0Un/AJeT7ebSjwPoJlVHjnHqRMea6UqU
aQZ4B4rjPGGuX+n3sVraSoiyRbmymT1x1rwcNXxuJqKnGo/vPRq06FKPM4r7in4x8M6XotjD
c2TyxySybPKd9wIxkn1rn9HvY9O1e2u5U3RxtzxnHbNP1TWb/WWhN9Ir+QuyPauPxrPIHbr9
a+qw1CosP7OvLmbvf5nkVakXU56Ssj2KO+t5YRKtzEYyMhvMA4qwrZbG7tn614kV+Q8HA9K9
thANvAw7wr/IV8rmOXxwai1K97/gethcS699LWKmoalaadtlublIQTxuON1c/wCLPFNjeeGj
BZ3Ec0l04DIDkooOSaq/ENsJYxerM2f0riTnvXpZbltKdOGIk3e9/uZy4vFzg5U0gA56cU7A
HSmgnB/woJIJB7DtX0p5UbJXAN1zxg1r6esWrWp0yWQRzx827nv6qayN24gYpDkHj8xUThzL
ezC5NdWF3ZTGK5gdCPbg+4NQDkdR+dWl1C9RQv2mQr0ALbsfnTl1O5jAw6e3yKTQnUtrYTSI
YrW5n4ht5ZD/ALKk1dbQryKMyXTwWo9JpAGP4CoptXv5SQbllB6iP5f5VQZmkYs7MxPdjmla
q+y/H/ILJGxDZaIhIu9YdsdoISQfxNa1sngZOZZLt/XzAw/lXIx9zTqznh3PecvlZfoPnS6H
bW/hvwxrXmLpmoPHIDwpfP6Guc1nw9faI4NwoeFjhJU6H6+hrPSR4nWWNykin5WHBFd9o1+P
FXhy50+7w91Gu0n1/utXLUdbCtT5uaHW+687le7PTqcAGxjOeelIpJNK6PDI0bjDoSrAjoRS
AEEY5HfFekQmxSBzTo0DLk5603PPGPpSjdzjOM9qAaSdyJxmRgOeTTac/wB9iOOTTTz9aYhh
6/jR+FKV75pByaYw7dKMfWn0DmgLmj4fv49L1y2vpWmVIG3HyQNx9ua6nx5rmi61FZXEEMr3
DwZjdZAFj55Vl9a4pFGOlIcAYGPrXNOhGVVVOqNo1nCm49GO7/e/lRgHnHWk6gHA59qTJ+lb
mTlbcdnj5T0pm3ce1LShiKCea+5GVwSM0m0sQgByxAH41KWz+dafh2zGoeIrK3x8vmB2PsvP
9KmpUVODm+iuXCKnJRT3PU7G2FrYW1sowIolXH0FVp/KvImCsHjlQgEehFXbuYW9pc3BOBHE
zZ+grlfCl99r0KJScyQ/I39K+CpUpzhKv2a/G59JUkotQPPriBra5kgbrG5T8jUYrd8XWRtN
aaYDCXA3j696xPevu6NRVacZrqj5urHkm4hgUmD2paK1MhD60qgkfSlxxjFWrCyk1G+t7OFf
mmYL06DufypSkoq72LjFydkb3gjw+mpXTXl1CWt4fu56Fv616Dd3UNtbSTXLiK3iHf2p1vbW
9haJaW6BIoQBwOted+MvEP8Aad59htWJt4GwxHR2/wABXx/7zNMV2ivwX+bPd93CUfP8yl4l
8RSa7cgIDHaxn5E/ve5rEpxx75/nSFRtyDX1lKlClBQgrJHh1JSqScpDc89aD6/0pDxStkCt
SBB1p4GQfYU0DLAA5pw449aAGkU4RkmnYUY5xxQR0BOR2NK5Sj3NLwsM+KNPwM/vf6Gu+8Yx
rJ4YvNxI27WGPXNcP4UAHinT8jHzn/0E13HjAuPC97tAOQoOfTIr5vMn/wAKFH5f+lHr4RWw
0/n+R5eq4z7jk0BeuRSqAO+aG6Zr6Q8q2g1VyOuKQqR2pQ5pN3JPrT1I92wmM8V6B8ObXZp9
7ckcyShFPsBn+ZrgMnOSa9Z8J2n2TwvZpj5pVMrf8COa8XO6nJheX+Zpfr+h6GXQvVv2L1y6
FzEGG9QCV74PT+VeaeL7U2+vysg4nUOP5H+VdXJqQ/4Tq9tCcgwoq/VRk/zrM8a2he3t7wKf
3TFGPsen6152WxeHxEU/tJfir/mdeKtVpvyZxiKcfNQQCOCPz7U+kJIGRX1VzyHFWNLwzMbb
xNYuc8ybT+IxXomvor6FfRngNCxJ+nNeX6dIYtStZRxtnQ/qK9N8Qjf4d1BB18lulfPZpD/a
qUvT8/8AgnpYJ/uZI8pXJGBzxTgQBgDn+tAwFz1rV8N6cNT1+2hYZRT5j/Qc171SoqcHOWy1
POpwcpKK3PQ/Dem/2Vo0Fufv7fMk5/iNcv8AEZT/AGjZN6wt/Ou4dh5hUcYH6VxPxFH+maec
f8sm5/EV8hllSVTHqct3f8j28VFLDuK6WOO29OccVoeH+PEOndv361QPSrWjnbrNk3/Tdepx
3r66qr05LyZ4sHapGx65qDBbC6LdPKf+RrxgEug3szHH8TE17BrJzp86jvG38q8eX7nf614O
QK1Ob80ejmD96KDGF5Pbimg4HQ59akOO9JjA+Wvojy3EapGfm6Va0ptur2ZJIHnpyPrVUL2w
frU9mpF/bBSM+cnJHT5hUz1i0FO/Mme1Sckn1FebeO2H/CRKvTECj9TXpbdT69K8z8e/L4ly
f+fdP618bkf+9fJ/oe9j/wCD8zm8nIAPPemkFadkHkUmMnJr7M8Cza0B+Iz64zXtNifM061f
Od0Sn9K8Wf8A1bfSvaNNIOl2hXgGBMD8BXzmf/BT9X+h62XaOS9DifiMSLnT/wDcc/qK44dK
7L4kqPP0/wD3H/mK4kEBuOBXpZV/ucPn+bOTGO1djiOuTjNISGyD0xxQzckdaQnPWvSOJu2w
3dwRShgDwaafaimIeGOc+nQUq8DJHHrTB06078elAXHHGMjg1Ec0/kml+6Tn8Dige4i9MYpe
MUpIyMcmkPX370hNBW74MvhZeJIAxwk4MZ+p6VhfNyCOBT4JjBcxTDjy3Vsj2NZ1YKpTcH1Q
46SR0HjjTxZeIDKqgR3SeYMdN3Q/0rnM4rufiERPYaZcgfeZsH2IzXDgEgn0rnwM3PDxb9Pu
0KqL3tA3GpYuVOfWoacu/Hyg49q7LEKTvqRvjc3+8ab3pX++31NJVDGN1pQOfpSkA0tA7hRz
j2pDxS0EijrT2xgYOajzQOvSkA8t24/Kl/h4PNNIpwyFALYpD3FGd34/jSEgnimnOck/WnLg
rnBoB6hXV/Du3EuvTTkcQW5/NiBXKE8EA8da774bW+2yv7o/xyLGD7AZ/rXnZrU5MHN99PvZ
14GF66NvxZOLbwrfvuwXQRj6scVx3gicC7ubYnhkDj6jg10HxDnEfhyOHPzTXC4+gGa4rw5c
fZdbt2Y/K7FD+P8A9evKy6jzZdNd2391v8jvxM7YiPkdJ40tfP0lbhVy0D5/A8H+lcMPT0r1
HUbYXmm3FuR/rI2A+vavLsY7YPQiu/KKnNRcOz/M48dC0lIKVcZ5OKSlzmvYPPQrZ3cjn6V2
Xw4sg19d3zf8sECDjoTXG9TkcDpmvTPAtgIPDXmsPmu3Lk57dBXlZvV9nhJLvZf18j0MDDmr
X7FrxZqv9k6HK0Tfv5z5aexPevKxjp1966/4iXG6/trUHhEL/wBBXIAEADp61GUUVTwql1lr
/kXjajlVt0QDjAPWmsxVevWnZBPTqKCRnH8xXrnFbTciA6/nTmGOCaXOWKhcH607A44HFFyF
G40BO9LhSMk47UuAowMD2pCucY4FBVgKc9elKVB4ox84OOKCMjFA7b6Gp4ZOPEunc/8ALYfy
Nd54xIHhe8HBzt6nH8QrgvDIY+JtOHfzh/I16J4kspNQ0C7toU3ykBkHqQc183mbUcdRb20/
M9TCXeHnbz/I8oAwPc0deSPzp8sE1vKYp42jkHVWGDTehzX0d76o8xeYjLn60wgjrUmPrSFc
96aZMo31GAFiEXq3Fe4W0Agt7eADAjjVfyFePaLa/atdsbfqHnXPHvn+leyTSCNZJTwEVm/I
V8vn87ypwXm/yPWy2NoykzymW+z41lvA2QbwrkdxnbXZ6tbC70u5twMl4zt+vUV5oZCzmYdS
5cfnmvTbGZbmxhmHIdAa6Mzp+y9lOPTT7tiMNLm5k+p5kPu++KQ461Z1G3NpqdzAeAkhx9Dy
Kr9fevejJSSkup57TWgJhXU+jL/SvUrxWfQ7tduc27fyrytuB24Oa9W80PprjJO+3OB65WvE
ze6dJ+f+R34LaSPJ1A+Xr0ruPh3a/Nd3hUfNhFPsOtcQuRHk9hXq/hSyFjoNuG6su9vx5rXO
avJhnH+bQzwML1b9hRcibxNNZggiG0DN9Wb/AAFc18RsC70//rk/8xU/hW9bUPF2r3ZPDr8v
+6GwP5VD8Rg32nT3x8uxwD75FebhaPscwp0+0fxtqddafPh5S8/1ONPSrOlHGr2RABInTjHv
VU+gq5o8og1izlfgJOpJxnvX01T4H6Hkw/iI9V1PmzmJ/wCebfyrx4DK4r1vWXJsJQGxlSSc
dq8kXjoOK8PIlanP1R6GPfvIXjFIOCfTtS0HkGvfPOD+VOtCWvrcA8mZOf8AgQpjHC/pU1gN
upWpxnE8ff8A2hSl8LBayR7Y33jXmnxBQjxHGx6Nbrj3wTXpb/fP1rzn4iuh1y2QA7lt+fxN
fF5I/wDa16M93Hr9z80cmBg0tH0xRX2p4SVtBkmAp9SK9rsF2abaKe0CD9BXibghCSe1e2ae
c6XZn1gT+Qr5ziD4Kfq/0PSy34pfI4/4lx/udPl9Gdf0zXBV3nxLY7NPXPy5c4964I16OUX+
pQ+f5s5Mf/vDEzzQTmijtXqHGNyR1pfakPPY0o9e9MBcGlB9aAaTv0pCHZx9aDz+NNOKQZx6
UBYccZ7U7dgk+tMyatafptxqUjLDtVI13SSOcKg9TSbSV2NJvQgJ6cj1xQeUJ/lWhjRbd9jC
5vADgyIwjB+g61q2Hh3SddUnSdRkhkTBe3uFycd8EdaxnXjBXkml3sWoXZY8ZSsunaNbOcHy
PMbnvgCuVGMcHjNbvjSWZ9cWOePyxFAqRgdx61gAEHB4+tZ4ONqEfPX79Qm9QqSNAyknPWo8
c9aliICnJHWupmcUr6kDgh2+pptPf77fU0w9aYdQpuT6c06mnrTGKM45oOe1BIFKBk0AAJA9
6M+nSnEDPAFNIpCHgbgfQUHoPpSA8cClPzc96A6CjHPcZoOCQTwB6Ug6getBPGaBXYpYscA+
1el+AQE8LIeheZyT+OK8x5Ir1fwjF5XhawHTchc/iTXhZ67YZLu1+TPUy67qt+Rg/Eq4wdNt
/Z5CPyFcXG7RlZRwVYMPwrqfiNLnW7WL+5b8/iTXLBhgDOOOma68rjy4Omv61ZGLd68j1K2c
TWscw6MoNeb6va/ZNYuoBwA5K/Q8123hSaS60OIYYmIlDx2FYPjSBYtTgnA/1seD9Qf8DXnZ
e/Y4udL1/A3xK56Kkc1g5xTwNo70gKjnvTq+iPMiluNf7vU5r17w9GIPD9ivPMYODXkT/cb6
V7DpqsdKsGdvuwgnv2r5/PX+6gvP9D08vXvyZ5944l8zxRKo6RxqvX6mue/jIFbPi3nxPdnu
Cv8AKsfJGM969bBrlw8Euy/I46+tWTfcAMd849aUDAwKBSg10mSVg6d6Q9adijFAyILk8gin
5OehpCcHOePSkzx1/SmZ3URcZbvQT0GT+dJnjGM0lBLn2Njwmc+KbDP/AD0P8jXpd/ewWFqb
i6fy4gwUtjIGT3rzHwy2PE+nkHH74D9DXf8Ai1N/hfUBxwmefY18xm0FPGUoy2aS/E9nAyao
Sa6X/IW4stK1uPc6QXQxgOpBIH1rk9b8GvaK0+mM8sY5aJuWH0PeuZtrmaykWW2meGQHgocV
3fh3xIupp9mu2C3a9D0Eg9R71tLD4rALnpS5oLdf1+hCqUsR7s1ZnBnOc4PHBoOQOBk103i7
RFtW/tKAALI2JEC8BvWuazxmvaw9eNemqkTiqQcJOLNzwYobxZZkjOwO3T0WvQtduPs/h/UJ
h1W3bH48f1rhfACeZ4jaTH+rt3I/HArrvF8nl+Er8n+JVT82FfOZmufMKcP8P5np4R2w0pep
5YowoHtXeeEp/P0VEJ5iYpXBhgANxArqPBE7G5ubYZIYBxgd+lexmdPnwzfbU4cLK1ReZV8X
W/k6yJR0njDdO44NYeRnHNdl41twbCGbBDRS7T9DXGkDOe9Xl9T2mGi+2n3E4mPLUY18bW+l
eo2Sl9PgAy2YByf92vLjnaRnIwa9U0fB0e0LAc2ynOa4c50pwfmdGC1bPMbS2a5vYbUDmWUJ
+vP9a9Z1aZNM0C5kU4EMBVT74wK8/wDB9qbrxSr87LcvISPrgfzrpPiDemHSI7ZW5nfkew5r
PMV7fGUqHTd/16I0wz9nRnUMf4djdqV5k4PkD+dXPiGri109wGKBnBPbNU/h4caleevkDn8a
t/EG4xZ2VtkljIX5+lE7/wBrq39aExf+xN/1ucRnJqxp5/4mdsT/AM9k7e9Vu9T2jYvrcg9J
U/8AQhXvz+Fnl0n7x6xqMZuLZ1ADAoc9u1eQjIJUAYBr2qSMG2dPVCP0rxma3nRnBgkADnko
R3r57Ip3jOPp+p6uYRfusaPwz3oPQ/SmKCCflOR7dKcDuHSvozzE7iMCVBqS1+W6gY5GJkP6
imjOT2pYSftERxwJVP6ik9gSXMme4Nyxrzf4hD/ifQt/0xx+R/8Ar16Sea8z+ILf8VEijkLC
P1NfFZIv9r+TPex7/c/M5mgUm4Uor7U8JNPYY5JVsdMGvadJ50axP/TunX6V4qykKTxwK9p0
hSmi2Ck5It0/lXzuf/w6fq/yPSy2/NK5yHxLPyWQ77ifwxXBV3PxNf8A0nT4/wDYZv1FcNXo
5QrYKHz/ADZyY7+Owooor1DjCkNLQBmgApDnPGKXBxmkJxQADOc5o5xSA4X1pV6c0AH3e5rX
1HzdN0y209VaM3CedOf73oPpWWR8uO9dwthY+L9KtWFw0V5aoEkCgZA+ncVy4ioqbi5fD1/Q
uKvexww5FdT4E0v7Xq73km9ILWMlnBx83YVqaf8ADq385vtl88iA5ARdvHvS+I9csNF0x9C0
jYZHG2R4/uoO/PcmuWtiVXXsqOrfXsiow5dWZ+u3J8ReGl1do0WayuTA5Tuh6GuUBzjI/Kuh
0MFvCHiCI52hYnA981z/AAB14rpw8VDmprZPT7k/1FLXUD93nr60+NAy5OetRknBGCP6U+Pe
F4rpM+tyJz+8bHrSE+1OYESN9aTrTE9xtMPJ9acehpuMGmUh3fr9KUdaTqevFOA70hMCSOnF
JnPBNLgmmD71AIkGBxmn7vT0FRZ5680u47cc+9FgTaFYgHgU0nNNYE9KdQAv8DH06V7HpUX2
fR7KEY+SBB+lePwQma5iiAzvkVfzNezoohjVBwEAH5V83n0vdhH1Z6+Wr4mZmpaLp1/etc3d
uskpULlvQUJp2n2q/urWBPcIK881PWr2XVrqSK8l2GVgg3HAGe1UWvrl+XuJmOO8hqoZXXcE
pVdO2v8AmKWLpqTtHU9iR44bQPGBsAzhBjNcX4ziaW2huMYEcmMegNY/he8kTVo0MjbXBG0s
SM9a6fxEon0S4UAEhNw+o5rnp4Z4LFx1vfr66Gkqqr0npY8+7cetSAfnTQAGGB15zTq+pPIi
rCN90/SvWdCct4ZsXwCfs4715Oc4NemeEbkXPhOIDrCTE34V4WdxboRfZnpYF2m15HIeMohH
4hdgMCSJW+vasLPPNdN45iK6jaS5yrwlenoa5mvRwMubDQfkc1dWqyEJAP604U0qCc80vcc1
1mGo7pRn0pO9LigBjDPIOabT88joDnmmtjPFMxkuolFFFMg0fDpx4i08/wDTda9D8Wk/8Ixq
GP7np71554eAbxFp4P8Az3WvS9fjM+g6hGMZaFutfM5q1HGUX6fme1gVfDzX9bHkGMj8Kkhn
khlSaNiHQ7lPuKizlRk5pR0/CvpWr7nlJ22PTopIdb0VWdQY7iP5gex//XXnMsRgllhc/NGx
U/ga7PwXI0miupORHKQPxGa5nXY/L126ULgFw3H0rxcAvZYipRW256OI9+nGZ0Hw7i/0y/mx
92JEH4nP9K6/U7SDULI210geJmDFT3Irmvh9Bt0+7uD1kmCg+wH/ANemePNQmhNnbwTvGTud
whxkcAV5mJpyxGZuEHZ6a9rI66UlTwqbX9XNiDRNKtvmisoQR3K5rRshCqv5QRWB52qBXk73
15KPnu5j7bzRbXM0N3HKJpOHXPzHn612TyipOL56t3/XmYRxkYvSJ3XipWvdJuSqlQo3gHqS
tef9eQeK9JnKzWTKcHchH6V5sAV+XH3TiujKXanKHZ/1+Rli9ZKQ1+hPqK9T0xVbQLUAgkWo
/lXlz/cP0r07RzjSbbAHNuOPwqM5/hw9f0KwW8jM8DWXk2N1fMPmuJiq/wC6D/jWH43vjc6y
IM/Lbpjr3Nd3plomn6FAr8LFDub69TXk93cfa7ya4YkmSQtn2zxWWXv6xjKlftov69EVi/3d
CNPudP8AD3/kI3uBn9wP50njwEXNoD2Vv50vw7P/ABN7oc8wf1qb4hY86y4xw39Ktu2bW8v0
JSvgv67nG4zg1LbELeQHuJUP15FR8KMU+EA3MJ/6aL/OvdexwRST0Pagd6gjuKaEU/eCH2OK
jRi0OB02/wBK8blmmM7/AL+TO9s/OfWvicDl7xblaVreV/1PexGJVFJ2vc6Dx/BHD4iDRqq+
ZCpbb681ze4Y6flTtzFt0jEse5Oaaf7q46V9jh6TpUo0272VrniVZ883NaXFU59Kmg/4+Yf+
uqfzFQDAHY/QVLG2JocEZ8xcfmK1ZMeh7e3368s8dyiXxXcgDPloifpmvUwd2D1yByK8l8YP
nxXqOOnmAf8Ajor4/IV/tMn2j+qPazF/uvmYlKo98UlOHTgc19ifPRV2JIfkPvxXtOlENo1i
VOQbdOfwrxV+h47flXsuiNjRrGIjBW3T+VfOZ+v3UPV/kezlr96RwvxKcnXrdOy24wPqa5Cu
q+IrlvE+3+5bpj9a5b2r1stVsJT9DhxbvXkJRRwPWiu45gpd3HSkApwGKBDSc01jzTyCTwM/
SmEYP1pjQfw9Kdxn2pOOg7U4DjOaAYpOKWKeS3lEkUrxuP4lYg03GW60xuvrStfQEXpNV1Cd
Nkt/cOh7GQ1AMBevvUII4rT0TSZNa1SOzjOEPMjn+FR1NQ+SnFvZFJts3o4P7N+G9xLIQJdT
nXYvQ7Qf/rVyXIyPwroPF2pxX+ppZ2rZs7FRFFt6E9zWDtUEDmscMnyuUt5O/wDl+BU/IapO
W44x6VLGBtwOgpmMHgduafF9049e5roJjvYikPzt9TTQeaWQHzGz603HOKZL3Jbd1E6hx8jc
N9D3pt1Aba4eJ/4T19R2ppIFaOrRYitJ+P3keCQPSs3K00u41qjNHpT+3QdMUi4wfXtSsCV5
PStBDe341Gev1qQAbfeo5BgdaYLcTkMeaeDmo1bIweoOakXpQNi0u3PHA70gGe/NA5PSgk1f
DlsbnxDZR9vMDn8Of6V6dqF2tpYXF03SONiPrivPvB0RbX1YEnZEx/kK6TxfKy6HMu7AwAR6
5NfM5lD22Np03tp+Z7GEfs6DZ52TnDN1bk8UgXcM570mc0lfRpaHlNpst2E5gv4XHARx0+uD
/OvRrqIzWvAyGGPbmvMQSSSBz7V6TY3iSaXAScnywfrXjZpFrkmuh34RqzTPPJF8mR4242OV
/I038e1W9Wj2ardIecyFhj35qockivXg+aKfc453TYAYGK7b4f6gqw3mnv8Aez5ij1HQ1xJ6
d61vC1+mma7BLLxHJmJj6Z71y4+j7bDTj13+43w0/Z1UdF45gWXTIbmPJ8iXBJ9DXEV6prNk
bjTbm0UqRLGQpPr2ryxkeNmjddrIcEehrjyeqp0OTs/wZtjIWnfuJSE4OMZoPvSHGec17JwS
Y9egpetMU8j9ad83pSBO6GHI5/WgnPannhMUwgAZpkNWQlFFB5OaZBo+HTjxJp5/6brXpust
t0a+YdoH6/SvMNBO3X7A/wDTda9J8Qvt0DUDkj9y3Ir5jN1fFUvl+Z7WAf7iX9dDyIfcHTgU
o4PSk6AUV9OeQdv4IB/s25OSB53f6VgeI2zr8/qCv8q6/wAOWbW3h6AEYaUGQg+9cVrE4uNV
u5R034z9BivEwkvaY2rJbbf19x6NdctGKO+8Gw/Z/DVvnrMWk/M1y/jW7Fx4gMakbYIgn49T
XXaSrW+hWqcgiFR9OK871R2k1i7YnP7wjNc2Xw58bVqvz/Fm2Jly0IwRWIpD92lNJ35r6I80
9D01zdaLBKOSYxXEanCYNUuYyMfPn8+a6nwtdINFEbH7rFf1rA8SpjWGfPEkakY/KvFwSdPF
VIdNTtrWlSjIyJGwCPavW9HiDafYHBwLVD+leSSfcr1/Qx/xI7Bu/wBmQfpWWeu1GHr+hpl6
vOXyK3ii9+xeGLyTJVnXy0+p4ryfbgDFegfEW48vTrO1B/1kpcj2A/8Ar1wJJA4rfJafLhub
+Zt/oZZg+apyvojpfh/Jt8QOn9+Bv5itP4jR/uLGUdd7L+lZfgIZ8Tg4PEDf0rZ+IJ36Zb8/
dn6fgawraZtBrt/ma01/sUkcCTnuMelOiJMyAf3h/OkIzjJpY+JkHX5gfrXv9Dy9ea57HZBl
t8nn5P6V45LxNI3o7fzr2W0kElmjAY/dj+VeNTEGWTB53t/Ovnck+Or8v1PVx/wRGdx/Klzg
+wPpTRnOOfpS5ABx1z35r6M8lMVeox9M1LBgXEOenmLnJ7ZFRJ3H408Al15x8wpMuOiue1Wj
h24PBGa8n8THPijUyD/y3P8AKvSNAkL2seSThcAnqa8y18h/EOoNu63Dc/jXy+S0+TE1F2X6
nrY6d6MWu/6GdSjoTSUDrX1J4UXZjmHykEnnivV/DV2LnTLVv7sYU/gK8oJO09uK9L8J5FjC
SSflGMj2rws7inh030Z62AlapZHK+P3DeLJe+IUH6VzJGenWui8cMzeKrhiP4EH6Vz+3Gc9f
SvTwOmFp+i/I48V/Gk/MbtPpSAZ7VJyBx6U3nGFHNdZziZxxSZNBRjx+NLsPp0oAOvSkYkkA
gcCnEFQfamnBPFAIAaf23YxTU4bPH404DAzuoGNBAbPXimnpnFOHB9qURs5VUUuznCqoyTQC
GrGzuioNzPwFHrXUy3aeF9GbTbVlbUbsZuJR/wAs1/u/WqkEkXhUFiqXGqSxkYIytsD/AOzV
iNI8sjSSMXdzlmJ6mudr2z1+Ffj/AMA0b5fUdgquB19qQP8Aj70gJU/pSZIPsa3I5gJyevNP
QkDqaQdM4zTkcquBTJI3IMjd+TTlGT0prH52/wB40qnDAmgfUa/IzjFaeol/7IsQ59cD0qnG
hmkWMfxsAAO/NXNaJR4LUjDQrlue5rGbvUii0rJmYO9OOSeTRtwMjkU3GOprYzdxDjtSNyDm
njnI5NBXnkUARhRtpwTHPIpxUg5p4Xge9Fx6sj2kHGKUfLjP1p20Hknn0pCAcA8Z79aAsdl8
PoFLX1x1YBUH060vj+6CRW9oFIZyXY9iPStD4e2Zi0Se7b5vOlwBjpisHx/dLPrccKOrLBFg
hexJ7183T/e5tJ7pforfmevP3MGvM5jAwPU9aXAxjHPam4zTwpx0r6Q8hjeVyAK7jw632nSE
TuuVzXEhd3T8a6nwWzyvPbKfmOGHpXn5hG9By7anVhX76RQ8R23kagrgHEidfUisfeuTngg1
1njO0aCCGV1Y7XILY4wRXMQWNzcRPcQWs0kUf33VcgVWEqqdCMmx1oNVGkQk4Ax35pd2egOe
x70xDxnPQ96UHBzXact7Hpug6qur6TEwbM0YCSr6H1/GsXxjoUhK6raxErgLOqjp6Niuc0vV
bnSLwXNqQc8OjdGHoa9E0XxDZatFmJgkxGHgc8g/1FfNV6NXA1vb0leP9aP9GexTnDEQ5JvU
8uIBGc0AYPqK9Kv/AAjpWpytOqS28nO4wnAP4VTh+H9gHLS3d1Iv93ABrujnGGcbybT7WOZ4
GpzaHAY7ginBuSM7vxr0yDwLoSOrtBPIRztkkOPxrM8cppNlYRW1tbwx3Ujg4jABCj1opZtR
rVVSpxbv+ATwMqcHOTtY4fqB+eKa/Xj612/hjwtp17o6Xd6BNJPnADfcH+NctrmnLpes3FjG
5eOJvlJ64IzzXXRxlKrWlRjvEwq4ecKam+pnmilII7ZpcAHrzXYcvKy3orKmt2TN0Ey16D4n
m2+H77JwDGRmvOLbi8tyDgiVefxFd54ymdNCljUHMrKvA6814WY0+bF0f66o9TCPlozX9bHn
HXoO1a/h3QJtaug5G21iYGRz/F7Cr2j+FXuT5+oZiQgFY+7fX0ro3vY9LtduEjWIdFGBW+Kx
29OhrLv2MqOHSfPU2LepX8FlYO/mJH5aEKpOOQOBXmcKma4SNj/rJFDZ75PNXdY1V9VufNKb
EX7q/wBT70mhWhvdesrcMBvmHP05q8HhvqlGUpPXd+VhVqvtqiij06+eOy06aQoWSGInaB1A
FeR72kkZyeWO4/nXrXimZbXw3fPuVGMZRN38RPGB715MB8oBHauLIl+6nPuzozD4ooWl6Ckz
z0/GivfOA6TwnIGE8BAyGBqPxRaeUYZuTglGP6iqvhiQprSJ/wA9VKj69q6DxbZSJpDu6s21
lbIHA5rx6kvZY6Ovxf8ADHXFc9B+RxDMChwDxXrugkroOnqF/wCXdK8hx1G01694bfzfDemt
6wKKwz7+DD1/Q0y74pXON+Ilz5mt29uG/wBTBk/Vj/8AWrlCQozWt4suftXii+cHKo/lj8Bi
snOf4fwr1cFT9nhqcfJf5nHiJ81aR03w/Zf+EibPU27Y59xWp46fOkRDaQxmyDWN4GdI/E6B
iq7oXAycZPFdL47tw/h7zB1jkU15GJajmlNvrb9TupJvCS+Z50OlOiXM8YHUuP50meMVLZBT
qFsG6ecmfzr6BuybPOS1SPXLQCLTxnjEf9K8cZ/3znPy7if1r20qCm0jIIx07VnR+G9HjYlb
CLntivjsvzGnhXNzTfN/wT2sThpVVFJ7HkG/JyDQTnnvXrWraJpjaHdxG0hiURFg4UAqQODm
vJFxxk8Yr6XA46GMjKUVax5GJw0qDSbvcUHHYGpI8iZA3B3D+dRlSBntUlsN1zCOuZF49eRX
c9jnje6TPXNKi8iFV54WvLdXYSaxeMowpnY/rXrttEEY+aDGu3gtwK8bvD/plxzkGZ+fX5jX
zWSPmq1Jen6nrY9ctOKIaB1opQcV9MeKtxXxtIIxxXqugRFNNtBg5MSn9K8qkPB+navZdMtR
b6dalWO9YFzuPHSvnc9lalBd2z2Mvi3OTPMPFjNJ4lveuVYLz9Kx+oHYDg1o65drfa5e3SgB
Xl7HI9P6Vnk+2O/1r28PFxowi+iX5HBWs5yfqHUZOcdqTjtSsew6UlbGEmAOM8Dmt6z8H6nf
aR/a8T2/2NY2dm38rt7EetYNdToHji40bTJdO8iIQ+SwiZIxnzOxbPWsa7qqN6W5tQ9m5Wqb
HLZynBqOrV5dSXty9zMUMjnLbFCj8hVYrzWy8zJ6OwKcMO30pxORj9aFXNAHPNMQnbmuusYU
8KeHE1mZFfUb4YtUbnyl/vYrntH099U1i0sUGfOlAP06n9K2vHl8LnxM9on+psUEKL2B7/0r
lre/ONLpu/T/AIJpBWTkc0xkmd5pGLuzEsx6k+tNC5wKkwBnApCR07flXSS7dRMZ4B6etIcA
44/ClJYk9fyptMljlyTjPHpTl285BzmmEkjJHX2p6MFGCueaB3WxE/32/wB40mcHvSv99vqa
Tntye1APc1dGSNJHv7g/ubYcA/xN6Vnyzm4uHmk5Z2yau6sPsiQ6cvAjQPJ7seazaxprmbqd
9vQqWnukm7PXP4UcMeelNXk4zj3qRgevU+9ai1aGD5WOOlLndwP5UnrSsV6jrQJO6FyNnPJp
N3BA/WkwOTij0xxigABHQ9M00gZpx6+xoAzTET2mo6hZZW0u5ohnJCMQCfXFQMXldmZi7scl
mPJNLyTx37CgA7cjvUqKTulqW3Jq3QaOPrTgcjAySaACFOQOxoLYY/limLbcdxj0OO/Nb3gm
5gtdeDXEixo0bDcxwM1g8Mc9sUmwZ5/Osq1JVacqbdro1pycJqS6HVeMvE1vqEK6dYuJYlbd
LJjgkHgCpfCvibS9N0NrS7kaKRZGbhCdwNchtB55xSPt6DjnmuT+zqLoKhra9/O5t9an7R1G
T6hcR3WoXE8MYjjkkLKMdBVfHOAacvIPWl+7k/lXfFKKSRytcz5mAx2OPekVmV1YMQw5DKcH
86NvyjH1pMMDjk4phdo37HxfrNltHnJOo7SryfxrQk+IeqMP3dlao3rya5ME454NKfUg1xTw
OGnLmlBXOqOIqxVlI3Ljxjr1ypVrxUU9o4wKxZJJJZWkldnduS7HJNNJ9BxSdSPrXRTo06St
CKXoYzqyn8TuaOna9qWkxGO0mARjnay5wfaqE08lxcSSzOXkkOWZu5pDgA889qYW9OO9ONOC
k5JavdilUbXK3oOoBJ60hX06+1A6A5qwv3HI/lzRyEZ2uG49q9YTUtLvbWOZ7qDy5VDASMB/
OvJQCOh7U0KG6gflXBjcBHF8rcrNG9DEujdWvc7vX9d02zcQWUwmfb83lncAfTNcbeX1xfS/
v5WI7L2FQAbf8KQNjOQeta4bCU8PG0dX3ZFWtKo9dBNxAxk5oSRomV4yUdTkMpIINBXP+z70
wnFdZzXaZau9Tvr2OOK7u5p0j5VXbIFQoeP5Uzj8aMkevFJRUVaKsPnbd2S5/wA4oqLcT3NK
HPB4p2K5zR0WVINbspZSBGso3E9MV1njHxNaGyl0yymWaSY4lZeVVevX1rhM57g+1AXqDniu
Otg6datGrP7PQ6IYiUIOEeouevXiuw0PxtDp2hxWVxbymW3GIyg4Yds+lcfgdM44ox0zk981
eIw1LER5aiutyaVWdJ3iSXE73VzNcPw8shY+mSaiI9KMAsR+dOroSS0Ri1z7iwySRSpLGxWS
NgysOxrZ1fxTfa3Zx2k0ccaKQXKZy/1rFA4/Cjt6+9Zzo05yU5K7WxpCc4x5U99xMnIpwLAg
gkEHI9QaaTkjFGdwwF59q1MlK1zoB4315Ywn2iP5f4jGM1C/i7X5DzqLL/uqBWN/Bg9qABjk
VyrB4daqmvuRv9YqvTmf3l291/Vb+3aK6v5ZIz1TOAfrWaBgYooxxnP4V0QhGCtFWRzynKfx
MKtae8Y1O0adgsazIWb0Gaq04LkYPFOSumhQbTuj1HxN4r06zsJ4ba5iubqVcIiHcFB7k15d
z3OacoABA7frTa48FgqeEg4w1vuzoxWIlWabCiiiu44x3VM989a6K+8cape2C2arFAmzZI8Y
+ZxjHfpXPE/Lx6UysKlClVac43tsdCqzpq0XuO/hIFBb2ptFbGPM+gUdaKeBx/hQEY8wzgda
QnHB7GnNlV/GmBGIyaCrdBVI55xxS4HHfI/KmjpxUm3jHf2oBK436cgdqdwOMUKMDnikOe4x
QVsrnReAVz4ys9vBAkP/AI7WTrM5uNavZt2fMnc5/GtHwTLHF4y05pDtVnKfiQQKy9VjaHV7
2NxhkuHGMe9c6X+0P0X5sbf7sq9qKKMEnABJxnpXSY7hgHrxQFyc7v8AGlI6cdqAM80ilo7A
QAACTjNPiPy8nvUbDgY6UAY60WKcrMaw+dvqa0fD9n9r1SPIG1ME5rObHmN9TVzSZnh1BdhP
7wbeKzrXdOXLvYIv3tRmsE/2veEnJErD8qpZOM4/Sr2r2rW1+4YkiT5wT71WtofOkMWcbhx9
adOS9mmtrDerIwcjNODlemOaYvHB604DJHStSdmPGCCCeKUKGY4z7UfdJ7+4NC5/Ac1ILsOI
yueeBSYIGOxoJO7gZ4o42DmgpiEAjOeaTH1paKZlcULk56D2pSRim5oII60i+ay0F3HHWkb5
vajFHagm7sA49/rS9QRzmkx60HOf971oKi+4GRVbr9TmggEZGD9DXe+G7t7nVPDtnNHBJFPb
ytKrQr8+CcZ49qwNdtpNR8aXVhEgG658pFjQAKo9hWcZ3ZvKGhh7gR8tMLhjjIrtvHGlwNou
l6zY2xgi8sW8qFNpGOhI/CrOlBfFXga9sIYYU1a0XhkjUNKvbt+FL2ml7A4XdjgS6g4BGAO5
pAQTjcOO4rsINQMnjXStOVYXht2W3lPkr+9bHzE8evH4V1U9laLq2vLqttZR6RHCvkkqisrb
ecY5pe1a6B7NPqeUF1B+8PzpQQeRyR713Xhsef8ADnUpVW28+3kKwTTIo2DjqSPesDxOl02s
wWEiWz3McMce+2QKsrNyDgfXrTU7uw3HS5h7s/WhpMEcjB5Fdx4l0SA+CbO6tLdopNMkME+U
wWGcFj68807wFqH9qava6ZNaQfZrWzb5WjDF2zncSRRz6XSJ5NbNnB8H5s8Hv2pSFXJI/Otj
WtYmvo1sJIo1FnczYdFClwTwDj0AqPw1IY/EungBWDzrGysoYFT1HNVzPluLkSdjJLKx5I/A
0pZVHBGfrXpuq2uoDxZfQaXZ6bc28dv81kQiyYK/eHHrWX4Eng1C0vPDt3FEl0Y2NtM0a71P
QjJHY1HtHbYpU7dThww28tz9aAy44bge9dBqVxc6Paafo7CIXUD+ZOxiUkEt8q5x6c/jXY+J
NJdtTt7q0sLeWGxszcNbRouZJDwpK9SKHU8hqHmeWBguTkD8aN4YfeGfrXb+GtWXXfH8Ur6f
bQRXEJSSBYwVJUdeRwc1F4m+022n6pv+wPby33kwrGi+ZDj5uo6emDT9o72sL2atucaCo+Us
uPrSPtI3A16fDFcXHhHQLqztbRrqadBO7xoNyc5zn2pkegaDqfxGuVgihktLO2EssMf3Glye
PpSVXugdM8x3DrxSlgDya7bwvqo17xPNpWqW0E1neb1SMRKPJI6bSORwKv8AgexSx8XazpDp
FNFbKxQyRgkEHjk+xqnUa3RPsl3POhg8Zp4KqAc8+ld1rUayfDr7TcxRX12twdt1bKCIhu6M
wx24qLxFDH4R0TTLPTo41u7yPzZ7pkDOenAz060lUv0H7NJ3ucUGGOwGfXpSArnOfl9c11Ph
/VW1bxrpZntrceYBDOBGMS4BOSPXpW9qsc+h6tqOvrplteQQTJBDEqqUiTALlgOh5odRp2aB
QT1uedAgclhigEE8nkcceldroNtbDw7rniprOFrhHcW8RXKQk9wPxp3hqKPxdoep2WpIj3Vq
nmwXQQK68Hg46jIo5/IfJ0uclpthcavqMWn2ewzy52hmAHAzTbvT7jTmjW8TyZZASEY/MADj
JHauz8NB5/h1qM0cEUl5BJ5ds/lKXUnGMH6mp75EtvhvPMHiubyOYQSXRjUsTuwwB746Zpe0
fNYfIrann+RjrTSy92HFKACDXcxTtF8LV1BI4Bdxz+WJTCpO3djHSrlKxEVfc4XchH3ugoZl
3feX8xXc+InH/CuNJuhFCs92wE0ixKGYYJ9K04Yri48IeH7qztbRrqadBO7xoNyc5zn2FT7R
pXsN0k3Y8yJXjLAfU0ZQ8F8/Q16KI9Lj+KsVppsdu1tNHtuIlUMm/BJx+nSqHigXFrba0SLB
rV7xbeKNEXzIeN2cjp06Gj2muweyS1OI+XOAwNHGPvDPpXodnYw678P3tRbxHUobYXMbqgDO
NzYHH+7im6laW1h8NCLeCITwzCGabYCzEn5ufqcfhR7XoDpI8+BToTz9RTlcYwWGR713tpDJ
efDBHggha9kn8hZPKXcF3Y649O9L4kEEPw8sZbcQu8sgie4EShpAM85x04o9praw1BJXOALA
nG4fnSZB6EH8a9Dnt5L74daY0EUCXVzKEkn8pQQgySScdgKj8bGCPwfo8tqkWLojzJREqtIA
uQeBxzzQql3axMqSte5wNFFFbHMKTkAUmCO1FGSaB3uFFGM0UCCgcHOPzoAJ6UE+poGrgOOl
GB6VZk0+5htVuZo/KR/ubzgt7gVWIwcUk09htSW4mKdyBjig9c5pcjgZ/Gga6jQSKUnNJRTJ
u9iW1uXsryG6j+/BIsg/A5rc8cQxjxD9thH7rUIUuUI75HNc9XpHhrTG1XS9Pn1WCNo7KMxw
A8llJyK4sVWjh7VX6G1Nc0XE43SfDmoarIuyFkhJ5kYY4rsbfRNL0jSNTMLCa6hhZXOM7SRW
vrt6NMsUS2X95KdkYA4FSaXoqw6VJBK26W5Q+a55yTXi1sdUqpSlpG+3f1OiNNRPHB90fSlq
S5ga1u5rd/vROUP4Go6+mTT1RwvcUYz17d6cgUgng8/SmgZpyqDnnGDig0V7bEb43t3wTTo3
MUqSKfmQhh9aa332+ppKZN7M6ie3i1qxDx4DN8ykDlT6GsG3hls9WhilGGEgHHQiptJ1NrCc
ozfuJOGHp71uXscV9BEyLtmU5jkx1I9PavNvKhJwfwvY30lqcxfR+Vf3EYHSQ9qhCnPvVzU7
a4t75jckF5Pm3DoarKQDk13wd4JmUviEIwSPSjJByKUg9cjmgbdvPWqFbUXd05+ooDEkU3HO
DxU9pbzXk621vGZJGPAFJ2Suyk23Yj3d88fzp0cMszfuopJOf4VJrdaw0zw/Kq3/APpt2OTC
n3V/xqvd+KNQucxwhLOP+7CuDj61zqtKf8ON13en/BZbivtMpjRNVYZGnXB/7Zmo5NNv4hl7
G4UDuYjQ+pXrklr25JPBzKw/rUkWr6lb48rULlfbzCR+tX++8vxI5aZUHyttOQfQ8UoIPStV
fEMlyNmqWkF8h6sy7ZPwYU59Ggv4HutElaZY13S20nEiD2/vCl7Xl/iK3n0/r1NErr3TGbkV
b0mawg1OCXU7d7izUnzIkbBPHrVTjJHIx29KSt2rqxi5NO50uneI7Gw8SRamtncfZbSLyrWB
XGQOfvE/WmjXdKOvahqptb0NdIwj2yKDEzDBOf5VznbrSjPP+FR7NGiqu+x09j4qtE8L3Oh6
jDeXnnuSspkBKemM1DpOv6bommJNZ29ymshZEaXdmORW6ZHtXPHrnOB2GKQkspOaPZoftGXt
Bv7fTtat9Qu0lmED+ZtjIBZvfNT+J9Xtdd1qTUraCaEzAeYkhBGQMcYrHBxxSg5quVXuZ87t
Y6nS/EmmWXhW60K4s7yU3hLSyI6jBPp+VRQ6zoVvf2Mqadd7LSJslpFMkkh6MT6AdBXO7ge3
PrSE5qfZo0dVo6vRfFttp9hqNlfx3t/BekgCSQEoMe/eqnhTX7Hw3qs169tc3BKmOJVZRhT6
+/FYA2lulHAU4PfijkQc73LF9JDPqE81ssixSyFwshBYZyccVNo95b2Gr217cxyyJbv5m2Ig
EkdOvaqZBAyByPSkUr3qraWJu1I7Q+OdOh8SXPiCHTrk3csAiWOR12KfXjntWTous6XZG4vr
23uG1P7QJ7eaFgAvcqR6E5rAY/N06cUKcfT0qfZqxXtXctTX327Vnvr/AHt503my+WRnr0Ga
6u78fwya/YatZWdxG1vGYJYndcSxn6d64kAHvinAADOabgmTGcjqLPxHpFh4tbXLfT7tEIYi
AOuA7dfwqrf6zolx/ak0On3f2q+JKGZ1KQknkgDv71gE46dxTaXs0N1WtjqNT8SabeeErXQY
7S7RrQho5WZTluevtzWV4d1658Oaqt9bKrjbskibo69xWaxycikpqCSsTKo2zp7LxDo2kazP
rNhYXJuXDeVDKy+XEzdTkcmk8MeK4NF1O91K+gnurm7BDeWwAwTk9a5rr1NKmM80vZqw1UbZ
0b+JrODwvd6Hp1nOFvJS8ss7gkZOcAD6Ul14jtdX0S10/WYJvPs+ILqAjJX0YGue2enSjIIP
Bz6UciL55dTfstc0qw17T76HT50t7CPCqrLvlfn5mP41pweOrWDW9SuTYzy2GpJ+/tnZch8Y
yPwrjAe3brThgDgZyaTpxEqjZv6P4lg0j7fYC0kn0i+BDQO4DpkdQemaLTxFa6JpF7Z6PDOZ
775ZLicjKJ6AD+dc8f50AZNPkRHtZdDqdE8U2Wk+GLjR1t7vzbnJaaN1GwkY4/KmJ4j05fBZ
8Om0uyxbzDNvX7+c9PTNc1jHTnilzgZ5Htil7NFqcuoDjiuk/wCEj07/AIQo+Hvsl3uJ8zzt
y435z09K5snB/nSE+nSqceYnmUNEdLqviXTtQ8KWeiRWl0jWeDHKzqQxHXI/Gl1LxJpt54Tt
dCjtLpDZkNHKzqctz19ua5nJakpezQOqzW8M6ta6HrMWo3EE0vkg7EiIGSeOc1c1HXNFvJtV
u49PuzdX4JTzZFKRMf4gB3rnaKbgm7kqrJKx1On+LrfSLqyuLK3uCbezNrIsjLhxyQePQmmn
xPZSeD5NDlt7pppZDM0+5ceYW3Hj0zXMUUvZxH7aR1EPimyg8GNoEcF4kj5Yzq6/eJyR9KZq
HiTTrvwha6DHaXSNaYZJWZcFvcenNc1RR7NB7aR1N14qsZfB0Xh+CC8iMYH73evzc5IPtzTN
e8S6dq3h6x0uG0uYmsABE7spDcYOa5mihU0DrSYUUUo5rQy3EpccZNKADx3HWg4IB5xSLUO4
mDSYzTjx1pp4GT0oFKKTHxxvK6xRrudm2qo6kntXTRw2fhKEXF9FHd6xIMxW55SAereppumJ
B4Y05dYvY/M1G5Q/Yrdh9xf+eh/pXNzzS3M7zzuXlkOWY9zXK715OK+Bfj5enfua6U436k17
f3WpXbXV3MZZW6k9B7AdhUBYAdfypAM896MjkYxmulJJWRKk92AIUdwRRjPOMClx0P60gweM
nimJruIRg0uOcA5oPQc0fKPWgm2oqKGkVT0JANe1WMQgtIEQEIIlGD9K8Uxj6ivSfDOuS6hb
xtuJESBHQ84IFePm1OUoRktkb0Xa6ZZ1tvtOuWdtnJDqAPTnJ/Sui3AMApwQehFc6g87xUJV
I8tXQDj/AGCTW3f31vplnLf3LhY4wSMnqewrwppvliv6udTPK/GUIh8W3yqwOWDHHqQKxanv
buS/vp7ub/WTOXPt7VBle5r7KlFwpxi90kedLWTsLyFyPWnIoI65qLPbtUqbiOo4OKspdiN/
vt9TR820ZPApWPztj1NMOaZPUQit3T5J7bS0vbs/uBJshyeffA7ise1tpb26itYuXlYKK1fE
8ix30emwnENjGIwB03dzXPWtOSp/P5GsFaLky/qunC40x7mFNwT51Yc8d65oAZAz1rpvDGpF
7R7GZxsXIwR0U1zcqeVcPGOdjEflWWGcoylSl0CajZNAI3lkSKJGd24VVGSatX+jX+mJE15b
tEJR8pJBz7e1b3hiJYNB1DU0XNxGGCk44wO1cw0sswzLM8hJz8zE8mtIVZTqOK2jv5jcYpXf
UY3XnoBzXWWiDw14eN6VH2u4ACg9eax9A0z+09TVWGYoR5kh9uw/Gp/FWpjUdR8uAEQ2w2AA
8Fu9ZVv3tRUem7/RfMqK5U5GPJO88rzTEtI53Fj3qPJ5OaXaQDnFJj9K7VZbGDb6juDj3980
EDGe+OKaPXOKeRyc8YoGtU2ItS2tzcWNzHcW7mOSPowP6H2qHBPSlBOBk+9JpNWYQZ1WsWNv
rmhjxHp0Yjmi+W+gHY/3gK5QnJzXR+CNSWw15bOfDWl+PIlU9OehrL1vTG0jW7qwPSKT5T/s
nkVyUG6dR0X6r07fL8jSquaKkiiM5ApR256frTT79aK7DLmsxTjgbulN6k5OPrSkEnFJjaen
FAPUjpwPahgDzikpiHDGOKUHFNx3pRk9qBDgwHQUoO09ulMpwGeOuOaCk2OUAZwc0gxnFHOO
WP09KAMZ7ikPW4hKntg96Tjbnv8AWhhgZHSgDvxTF1FGOOP1pcKB0o24JB7c8Uo+YHGKRSTA
AAZxSYy2ecd80hGKXPHtQTfWwADPQH1xTcE9KVgBjFKSpBxwaBtDQpPt9ad8vXP50Bio560g
HynnqKAstkHXk/hThye2Qe1A3Y9fSggAccUFJCZGDxQCDgdAKCw3c/nQflOR1oE+4px046Zp
DtA7Vd0my+33qRMCUUFnx1x7VJqmjS6e7HDFR0yO3asvawU+RvUGtLozhxkj8qXAPOKT6emD
QOnWtRXs7AACPekPWg8Gigh9gooopkhRRRQAUUUUAFFFFABRRRg0AGOM0Uu31owM4zSL5WCg
Zz3FTW9rNeXCw28RkkPYdh6mn6bpl1quoRWVoN0sp6/3R3JrV1me20ktoulniM7bm5H3pW7g
H0rGdS0uSOr/ACXdm0VprsVxZ6VZg/2hevcSg/6m1AwPqxrd0m38MTaRPqtxpNxBBZyAb5Jd
3mn0ArjcADgYHXFdRre+08BaHax5C3DNNJjozHpmuavBvljzO7fe3m9jSL3djb1LQtO8aQya
lo2qGW6hjCCBxjCjouO1efSwSQTvDOhjkjbaynqDVnTNUutG1GK/tJCskZ+YdmHcGtv4hRqf
E5ljAUXFvHKQPUiiip0Kiot3i1p3VugppTXN1OZGQeTSBgGzjGaa2ehPSkJANd9jDmtsGeeM
/jT8+oA71Fk54pdxwAc8UxFmzhjuLpIppvJRzjfjIBrqY/CFpaENdySzZGQF4Brjx/StvTvE
t1bQLa3W65tl6c4dR7H0rjxUKzV6T+RUbW8zpBouj3lsYjYrEB0kjOCD9aZ4f0G80bxB5kcq
yWTwkvzhsdsj1qXT9Y02+jWO0lZZe8TDk1tyTR29pLJjkJgkivDqVa0E6cr69GaxWpDpUavq
M9zgAKzMF9zx/Ss3X9I1bxRcJ5M6wWUI+VZsje3c4q9pPmNLMCxYKVUnGMnGTWzbYO7cxOK5
lVlRqc8dzabu7HmOoeD9a02MzPaieJeS8J3AD6daw9qnB5PGa9xubiK30952YIkSF3Y+grxW
+uEu9QnuI0CJK5YKoxgfSvewGLqYhPnW3U55xUditkfWpYgdvXHPpUQx6VLGw28mvSZnG1yN
z87fU03Pr0pWGWb/AHjTeenpTJOl8G2qfa7vUpPu2UJZf941z00rXE0k0hy8jFmPua63R7do
fAOozhcmbcc+w4rkMVx0Hz1qkuzS+7/gm1RcsIo2fDEH2i+liyQNgPBx3qlqYA1W6Uc/vCAa
1vCACXF1OTjagAODWJcyeddzS5+9ITj8aIXeJn2SQWXIjW8N6olnPJYXAU2t3hX3fwnpmrkv
ga9WXEV5bmAt8rMTnH0rmC2RjH1zU32u42LF9pl2AYxvOBTnRqc7nSla++lxqcbWZ0t5cWvh
jTmsbGaO4vJyRLKDyv8AntXK8nBOc9c+vrSEAtxyc0pBAyencVpRpKmnrdvdkylzegYzyMdO
9G0g8DtSc9cV0lr4H1m70u31BEWOOUtvE3yeWo6MfY1c6kKesnYKcHPSKObz/EBx3FDc9ep7
U5+HIDBgp4Zeh96QEY44qyOthMYxS568ZJo5J69aTJB4OKCdth6u0bLKvDIQykHnIOa6Tx3s
m1Kwv487byzR8nvXMVt664fRdABbLratn6buK5qkf31OXqvwv+hqpXhJGKTntSVf0mGOS4eS
ZQY4o2Zs/TiqGc81upXk49jKS0TYvYUnbrSj7ppKoH0GjGMCmjk09RglcdeKIlaWRYkBZmOF
HqaYCEcdaUKdnUn2p7o8MjRyph0O0g9qbn04pXuGiFKkZOcmkHHSlGO9APHSgG0wxjnANGet
JRQK/YVfSgnI6D8O9IDzSnHUd6Ck/dEPp0wKUdhgce9JRQLmFPfnpSjof14pEBZgqjJPAHqa
0tX0z+zYbM4IMiEtk8kj27VEppSUXuxx3uZh+Zvc+latr4cv7hfMdRCv+11/Ktfw9oYgaO6v
EzJJyikfdz/WuieIJqCQImQmc5PNediMfyy5Kf3jSvqcRr2kRaTDbKuWaTduZupxjtWQvXBy
eOK2/F1z5+tmEE7YECjPqeTWGPXg124ZydGLnuwejHY4PHHvS/xdcU0ce9FbkuSsKcdfSgkY
ApKMdaBXudD4QhV9RG9MqSPnAztrptaiXyo5VjMiFSrkdiDjn8KwfC0RGCCwUjLEDGD9a6eV
ElguVEhOGDDIzwRzj8a+dxs/9pv2O6irwsedahbfZbjCqRG43J9Kq443YO3pnFbetxv5FvCr
+Yd5C/JzzV+bTYf+EcaCIYmgG4n+8e9eqsSowi5dXb/gnP7O7Zyp68ik78UdeafDDJcSrFCj
SSNwqqMk127bmOrYyjPGKtajpt1pU4gvEEchQPjcDwa3/Dfgi51hRcXbNbW7DKDHzP8A4Csa
mIpU4e0k9C405N2RzCI7q2xGbaNzbRnA9TTa9S8Q6XYeHfB95b2kYjZoghP8RJOOT3ry2ssJ
iliYuSVknYdWnyWQUUUV2GIUDnpRQDigaF6UDnijcTxinKpZgqqSx4wOT+FItK702GknsMCj
kjPT0rYtfDWoXQLsI4AOvmNyBV+08EXF1NAy3kE0LPiTy3yQO4Fc0sXQhvJGypyZZsnHhjwe
99vAvtTG2D1Re5z9K488cnJJOST1966LxstwusqHtmhtYYxFACOCAOfxrnd3GSevpU4RXh7V
7y1/yXyHUevL2DJbocY966zT4ZfEvg46bB+8vdMcyRp3aM/z9K5I4AOCeelS215cWUyXFrNJ
BMnR0bBrarTc0uXdaoiM0nqamm+Gr+8vFW7tntLSJs3Eso2BVHXrVfXtQXVdZnuYifJGI4QT
0RRhaZqWv6rq6ol/eyzonRScD8cdaoc/d/SlCE3Lnna/kDmrWQNwTTCQacV9RQV9a3Mho60p
9aDwKsWVpPfTiGCPe5H5Ck2krsNws7SW8nEUa8nkk9APWumtvD1isIyGmkPVjwM1Ys9KXSov
KU5ZsF296uREIDIrgxr95j0FeNiMXKb/AHbsh+RFaaRbpfRywxqnlnKgJg5+vpWrqZCwrGxP
7x9zY/urya5m68XfZJmSwgSUA8vKOCfar8Wp/wBpaWt/fPFamb/Rk3HAY5+Y+1c1WjX92c9v
xOimtTWi1C20bQlu7t2w7bm2rk5Y5pIPGehYy10VA7GM5J+lao0lb/TzbuFaOVNhx0x6ivPv
EXg290LdNGftNpn/AFi9U9iP61nhaWHrtxqNqVxtyWpL4l8YS6xE1laRmGyzls/ek+voPauY
6cED2pVOTjr9BS9+BjjkV9DSowox5IKyMJNy1I8HmnoMr1A+ppB+H40fl+FbEeojk7257mkH
WlcZdj7mgcCgGeieHCL7wE9msa/clUt79RXnQ4UcYrvPhxeQ+Vc2U0ipsfzAWP8ADjBrKvNP
03TtcuL3zFnsQxeBf77dcfQV5FCoqOIqwa3d18zrqR54RZNBjQvDDM2Rc3K5A+vArlRxxznP
erup6pNqtz5snyj+Fc8AVSIyeufWu7D03BOU93q/8jGcr7dALZxx0pg6mnbWzgYFGwA4H410
mdm9Q6AHGD607o3rilGADg02kKWgAkHI6iultvHut22lCyE/mtvyZJgH+TGNuPSuaoqJ0oVP
iVyqdWdP4WOkcyytIQqliThRgD6CkGVHX8KQHFO4PPP0qxRd3cT7p4oOO1Lt9/0pOlAmmhOx
rV1+5SWWzto42QWdqkR3DqepP61T061a/wBTtbVQSZpVXA9M8/pUutSpPrV66E7fOKr9Bx/S
snZ1Uuyb/T/MpaQZPZFYtCvpR952WPn0IrKrV0dvOsdRssZMkW9B7iotE05dTvxFI22FF3yH
2qFNQc3Lpr+CKaclFIoxq8hKxxs/0BP8qJI3jYLJGyE9mBH862L3xA8Z+z6Qi2dspwCg+Z/c
mkS9m1PR7xL1zI1uokjkYcg5wRmj2lRJSlGy9ddf67j5Iv3UzFPU881e0SMfbzKxAWJc5Paq
JCjoPqKtaVcCG7VXP7uQgHjPPatKqbpuwqduYsapH5jfa1Gdxw/HQ9s1nk9h0rsrO1S/guIJ
MKpOGHfHrXJXds9ndy27/ejYjPrXPha6nen1X5Glem4pT6MhooortOQKKKKACnxxSTEiNSxA
JIA7Uyt3wnBHLqEzOcBIv5msq1T2dNz7DSuzCoziu+vvDOm3m5yWikx9+PjP4VyeqaJcaZ+8
z5tuTgSAfzFYUcZSraLRlOLQ/QIN960u0fulyM+p6Vv3mlS6rd2byFfJgz5gY8n6VU8LWhaz
kmIOJJNoP0roxC0cXyg8NxnuK8/FV3Gs3HdaDS1LWnpHbQz30wKwWicKeQW/hH51SSV7S0uL
+8Y7iDIznHJrV1WIrFY6SSq7h9ouOPwUf59Ko6rpsWpW62ckjCEOHO043Y7GvNjKLa5tn+Rv
KNrLsefva32qreap5RMSZeRz069BWeB6V6P4gePTvCFzDGI1WTbCigep7V5xX0WErutBytZJ
2RjNJWAc0UUV2GQU8wyLCJzG3lFsb8HaT6ZpmcdK7X4eXsM0l3od6iyw3K+ZGrjI3Dr+lc+I
qujTdRK9vyNacVOViDwxElykaMDhlOB6EV0tzE1srbXyJIuAOxH/AOuorTQLbSbp5baMopfK
gtkD2FXLliAs5UFY2GPoeDXzWIrRqVeaOzO+nDlVjmLRGlRnK7gpYkmpEmjFjIqkbSpyD1qV
YhFe3NsHCrGzYweMHvWTfObGylKMWWXKqfU11xXtJWXkYO8Uc0qs7hVUkscKB3r0PQdFh0ux
AKrJdyYMj4+6PQVyvhi08/UvOkUlLdd3Hqeld/pkQ87zZWO05zv/AErfM67X7tP1CjBblOPw
jNfeJX1PVRG9rEFEEKnlwPWuucpCihFxjhQvamwvuAfcT6jtVe6cFw5x5aDLEnAA9a+eqVp1
mlLorHWopHJfEi8K6ZbWzPl7iXcQTztUf4153Wr4k1c61rMk4J8iP93CP9kd/wAayq+vwNF0
aEYvfdnnV5c09AooqxaWcl2X2YARSxJ6cV2NqKuzFK7sV6BjPNA56VYs7Wa9uVtoVJd/0Hc0
NpK7HGN2SadplxqlwY7dPlUZdz91B71p/wBo2OgOU0xFu7kHDXMoyo9lFO1e+XTbQaJp7GNc
f6U46yN6VgbR0P4VyRi6/vT+Hou/m/8AI6fg0juTXl/eahMZrydpGPYnAH4V1kONA8A/aYYw
t1fkIJR95c9cH6VxpXr711viO4+1eBdAkXGxWKuepDBazxMVenTS91v8k2ODere5X8Par/ak
6aBrMpntLn5Y5JOWifsQaw9T06XSdTnsJyC0Dbc+o7EVVyVIdWwy8gjqDXQ+NRK2pWk1wNss
1nGXHvitFH2VdKO0r6ea6/Nbib5oa9Dns7m29cdMCmYy3pT9q9jSkfLgdOtdZlZsbtwMk/Sn
cAjvnvSYJGB09aUnOQKAXkIwJ6UhIJ5z7Uox9QaaRz/9eglu4lPikkgkEkUjI46FTg03ABwa
Bjd1p7i2NM+I9U8ra8ySDpll5qncape3EXlSTnyic+WvAqBjnpTD15rONGnF3UUO+pNBHJcz
JBEMvK4UD1JrZ8UTQxTWukwEGKwj2Njozn7xqto6rZQTau5w0B2wKRwzkf0rNaQszOxLMzFi
T3NZ256t+kfzf+S/M2vyU7dX+R6j8PLuafw8kT7m2SMisT2FdTNEu4LsDZ52sOCPeuK+Gt0H
0uWD5d0ExZl9m6Guvly0jc/Qg181jFyV5W7msXoeZ+OdEh0nU1urOMR291n5B0R+4Hsa5XJz
kcV6v40tFuPCdyXX57ciVW9CDXlAOQODk172X1nVo3e60MKisxDznPNOUZFNbPXrSrkCu8xY
6T75+tJj5sGnPkOeuc06CB554ooxlpGCileyuyrXkb/h7R7c2Fxq+oSeXAilIhu27m9/arWu
+GZBoa6vBMJFADNGoG0Ke4rI125kjZdIVwYLTjA/ib3rrvAOrQX+mHQ73DeSDtUj76Ht+FeP
XlXppYlO6vt/dOuChJ8h50OelPYY/LmtrxVoH/CP6p5ceTazHdET29j9KxCMYB6V6tOpGpFT
jszmlDlumIOo9c0/GCTnrTQBu4zwRSk85FWL4VqGAB70nSig9aCGwooopkhRnjGKeIpDEJdh
8sttDY4J9KZ2pDs0KTzxSZzQODmtTw7oNz4i1VLOAEJ96WTsi/41MpRhFylsilebsaXha2+w
affeJbhcR2kZits/xytxx9K5nJPJOSeprrPHGqWm638P6VtFjp/DFf45O/1xXJ1hh+aV6stO
b8un+fzNKtlaK6E9ndyWN3Hcx4LIc4PcdxXT6fZ2skNzcaXIM3UTBoWYZjJ7fnXI1u+FUM09
zAuMtGCDjkH2qMZD925p2t+I6MteUrw+GdUdd0kKwIOrSMABTL2W2tLc2Nk5cNjzpM8MfaqU
0s+545JpDhiGBc4zUQHatlCcnebv5IlyitIoKaFIO7PI6U6itzJM6rRtRWZI32AuBtcE9/Wo
PFlhiVL6IfLJ8rHP5GsjTLgQ3QRzhJPlb29K63InsJbWZVddm3d9a8Wqvq2IVSO36Hp02q1J
xZw1FSTwPbTvC4+ZGwajr2U01dHmNNOzCjOOcZxziikPQ0wW53F74Ltbu1Fzpz+Q5jD7GPyN
kZx7VjeG1a31aezlGyV024b1Bziu001/P8OWxztzbLx+FQraWxaC8MCeegK+aV+YV85HFzUJ
0qmvRG8kieNEyEMgIAHAqnPaLc2txGy/I+QNwzzVgzCOJzjcS2BipHYCFAAobqa5E5Rd0TuY
HhVpG0+WyIx9mmZSw966nT7b7RqNta7WaPdmQ55AUZqmFRASqhWkbLFFxk1pwStZaTc3o+Wa
5/0e39f9o/59KeIqc83JLf8AM1pJN3fQjZhfX1zeN/y0cque6DgVFI8MUTu5VUT5ifQVZWKO
CzVflCovzMTgAeua4bxVr1rfA6dp26Yl8ySpnDY7D1pYejKvU5Vt+SHLuzK8Q602sXuV4tov
liT+tZNOeOSMhZEZG9GUj+dJg+lfVU4RpxUY7I5pXbuJRR0orQkKmtrmexuo7q3cxyxNuVve
oaM45pNJqzBOz0PVNF1608RQxkSCO8QZlgPGT6j1FaN5ZtLavFkZKkZxwK8u03QdZv3WaztJ
VwfllJ2Ae+a9A8O6d4gSb/icaiJYQhVIgMkt2O6vl8ZhqVGTlTmvTr/XqenTm5LVGfPGv2qF
49qedHhwV6sOvP0rE1HR77Vb9I4AkdogwGJ4B7nFdlqdgwFwiKMp88a/zGffmqEV5H5CSIAi
t1yKmjiJQ9+G4SgnuLZadY2Onrb2q8pgO/8AE57k1dtXDMeiBBwD0NRWs8UjBCrBuobsap6l
4j0zRpRFNG81yOWiUfd+uax5alWTik22O6Wp1UZYWg2kLxks3AArz/xj4u+1B9J0xv8AR87Z
plP+sPoPasjXfF+pa1mF5BbWoPywxnH5nvWECAAQeK9bBZX7OXtKur6IwqV7q0RTjt0ooyT3
oPcAnp+de0ce7AAkgDqTXd2ejGx8JXN80WZJ4GC5/hX1/E1yGkIsmr2aOu5WnUMuOozXq/ib
b/Ydyka8GFgoHQDFePmVeUZ06a6s68PT0cmeOgbUzntmumsEGg6I+pSL/pM42xgnpnp/iaw9
HtDf6nb25Hylst9Byav+Kb77Zq7QQt+4tB5aY6Z7mu2v+8qKj03fp2+ZMNI8xjljKzM7FmY5
YnqTQCfuk80gXDYBobPBA+tdZnfS4oGAK3NJ1G1m0afQNQby4pW8y2nP/LJ/f2NYQOMj/IpM
DoeRWdSmqis/X5ijPl2O103wXaWEq6hr2rWS2kWJPKjcFpPQVgeJdXGua3LeIpSAERwp0wg6
VlBBnJH6UEgk84HrWcKLU+ecrv8AI0cly2SFPIIHU0h4oblgM/QYpSPVfmzjHOfTFdBElcb9
eRTlxXY6P4Fd7eO71dzEH+5arwzD3PauRuo/Ju54QMBJGXGc9DWNOvTqScYO9hOLhqRj5W6/
lS5yRimg0EkN0H4VsSm7ClhjAJ/Kme9PeGSMgOjKSMgEdqbgihCbbEBz0qezspb+6S2hBLsf
yHcmmW9vLczJBBGXlc4VRWzPdW+iWD2Vk4lvpgVuZ16IP7imsqlRr3YfE/6u/I0pwT96WxT1
e7hd0sbPP2W2GFP99u7Gs/liMfzpFPGOD70oOD2/GrhBQjZEylzO7NXQtcm0C/8AtMUYkVl2
SRMcZFdpZfEPSGjX7TDcQOOuF3g/lXm5Ukn+lIflGM81zV8FRrPmktSlUaO78ReN9NvtMuLK
zhnkMy7fMZdoH51wq4CkE4BHFIxAAPTNAIK88+laUMPChHlgKUm3qDKAfWlAFIGwc4FL3P1r
oIew4g+YxIGN1a/haCOTWfMdAyQxlsMe/ashx8x+tdB4VSIfa5HXP3QDz71y4qVqEjWC94wL
h/MuJZP77k4/GnWV1PY3cd1buUkjOQc4/CmSApM4PTcRjHvTSc8AAV0WTjboQ3aVz15FsPHX
hQKrJ5wX5hjmGSvKLy0n0+9ks7ldskLbWH9av+HfEN14c1IXUPzxtxLETw4/xrs/Gej23iPR
ovE2j4kYJmZV6so9vUV5NJPBVvZv4JbeT7HVJqrHmW6PNyMnJ4HtR1PuTRuDDPb0oLZJ/SvX
OWVgwe56UlGT60oBYhVBLE4AHegh2ewlbui+GZb8ie7Vo7bPCj7z/wCFT6VpKWrRz3EPnTZ5
jxkR+n41vXAkXfeMGTYOFX+EV5mJxj+Cn9/+X+ZSshNZ0uCfS/7PhTYI13R7R0YdK8+YFWIY
EEHBB9a9GEpbB80EcFW9ayrjUdL8N3s0qaV9r1Cc+Ysk5BjQH+6KwwVecE4W5n/V9y+VSers
ZekeE73UozdXTLp9gvL3E/y5HsO9X9U8VW1hpraH4Zj8i1PE10RiSY98H0rC1bXNS1ubzL+5
aQD7sY4RfoKoV6CoyqNSrfctv+CDqRirQ+8PeiiiusxYVseFbpLXXIjIcI4KmsenI7RSLIhw
yEEH0NZ1YKpBwfUqEuWSZb1mIQ6xdKv3TIWU+x5qlXTarYjVtHi1e2O+ZFxMoHb/AOtWPo2k
XGtXq20HyqOZJD0QetY0a0fZXk7cuj+RpOm+fTqUc460V2NzJ4V8PZtBZtqV0nEkjEED+lYv
iS2tYb6KeyAWC5iEqqBjFKlifaSS5Wk9m+oSpcqvcyK7HSbtryzFyQpeMhHB4BPrXHVreHbv
7PqCwO+IbgbW+vY1ONpe0pNrdf0zTCz5Z26MueJrA7Ev1ABOFkA7ehrna7ueFL23uIHhdiyF
B7EdK4UjYSr5DKcEH1rPL6rlT5XuisXTtLmXUSikyaM16Jx2O18JaystkNOkx5kSkIe7LW0j
4iaMEjqNxrzi2gvfMWa3jlDryrKMGul0rWL9pRb31q4J487bjHHevFxWEXM5wfm0a3urm8FD
sq5ICnp61PPIheLAKgDkHsfSqkVwA6nGQx/IetTvKy3Q242uOWxXmtO4k9CVW3xMFGSx2Jgd
SauXcgk1GGzXIt9OTZ1+9IRlj/SnWnl2iS3sigpZxmVR6ufuj86rQxeVEEdgZWBd2HXcTkms
G03f+v6/zN/hhbuWbi1gu7SeG5BaKVdpUErkVWsNPs9Phxb2scBHTavJ/GrUkg2jB54HTrTG
fbESxAHUmpUpcvLfQVxmtaVa6zp0kLoGkCZjcj5kbHavJSrqzK/DKcHPrXoz+MtKSMiG9X0y
ynNcPrMllLfvcWcwdJvmdQpGDmvdy1Vad4TTt0JnZlHGaMEc4qNm4x260KxBr2DGyH10/hq5
8Naev2nUZme6IyFMJZU9h6msbSdJvdcv0srKIu7Y3EjhB6mvWdE8GaToMC/u1ursffnkXPP+
yOwrzcfXpwhySbu+iN6MHe6LenQ29zaR3EbP5cq7k3qVOD7GtCJF+pHtT4wwTDL7U25mhtIT
PPMkUSEZZzgZ7V8lKN5aHcmVdRTy3SUDO75Wzz0/ya466sGsdTntGwY1YyLn+6eQa7TU1821
ZA2G+8Me3NYPie3DRWmrKHbyx5UpT+6ehrbDztLl7hJaXM/TQGhQNtXbwCrf1qzqWj6brLhr
y0DOox5gO1vzplpDwXgjV4/vLl+p+laELZUhwOeua1lOUZ80XZk20sVdM0HR7OPMdhDnH8Y3
n8zV4W1g7fZ1tImX+6UBoBDY2oWzVTVrLULu1RtN1FtPulIJ6EH2JqOaU5+/L5u4tEtEZPir
wNZfYpb+xUWksY3FAMI/t7GvOAcCug1qy8VgY1Nry5hBOGVy6H8q58D5iCCOxHpX1OCjKNO0
p839dzjrWb0Vi9oj/wDE7s2xk+Z0/OvVdfkB0afay5aD5QfpXlGkv5Wr2bgZxKOK9UurYXmh
hRHiSRAuSemeK8zNUlWpyf8AWp0Yd+4zz7wxIun2moas658qHy4/94/5FYIJaQu7ZYksx9TW
3qDSWPh2LSztBacs+DncF/8Ar1iADjjqK9iiuaUqnd/gv6ZzyeiSHRRSzyiOFGdiM4Xn60Sr
JG21kZT6EVe0G5Nrrlo6tgF9h9weK7m/0uzvAwubXJ/vDjaP8ayr4v2FRRktGJJ20PNt3y4I
5pMY610+t+DpLKB7yxkM0CjcyNywHr71zJOQK6KNaFaPNBkST6ig9OtS2lncXlytvaQtNK5+
VVH86ijjeWVIo1LO7BVA7k17F4Z8L22gWa4XzLqQZlkPU+w9hWOKxSw8e7exVNORk+HfAlrp
iLe6qwlvFBkCr92PH8zWF4K0hNT1a51i5+aCCVjEGHDOTn9K9MuhGbSSGQnEkZT5WweRjrWH
p1jBpOmxWFkD5Uf97qx9TXhPGz5Z3fvOy9EdDiiW7nWPzJp2+WFS5dugAFeOzymeWWY9ZXL/
AJk12XjvWHjK6NE/LAPcMP0WuRtbWS9uUhTAJ6n0FelllH2VJ1JdfyMqj6BZWUt/cCGLAyeX
PRfrXTWel6dYx7pwr4zvlf8Ap6VYtbKK1VIoU/d9j3Y+9a0GmxyI0c0YYOMEN6VlicZzOydk
YxVzgJFn1W8mltYJJF3ZUKM7R2q1F4Z1OaJXCIoboC/Neh2OkQW37mCPyYwOijira2NtDIv7
wkgcZHSs55o1pTWhtyNnnt7aXOi2SJYWNwJJFxPeEZ57quOlcyysjHcGHrkYNezXMSCz8qEb
stk89ay59N3Fd8SOqjn5etVh8xSXvR1fW4TUnZHlgYZ4pRgnvnsPWu5vZ7VvNSO3iXCNkhcd
q4VDgV69Ct7VN2sYtEpPykEYpox3pFOCDnvS8mtxNigcA9aM7TyKQEqcA0pOfbikA3AHTr3q
QBnyRzzTGOQPYUKRimDHv/rW+ua6PwbOglurZwN0igg/Tr/Oucf/AFjfWrGmXhsNQhuQcBG+
b6HrXPiKftKUoouErTJtbg+zaxONoQP8646c1ndTk12PijTftdst7AN7RruOB95TzXH9vTPp
U4SqqlJPqtGVVjZh2ro/CHip/Dl4UmzJp05xNH12/wC0BXOfWlI6la1q041YOE9mRTk4u6Oi
8YaBHpV2uo2BE2l33zwSJ0UnkrXOZzW/4b1yGKN9E1li+kXPBzz5D9nH41S1PQbnS9ZGmSMH
MmDDKv3ZEPRhWVKTh+7qPVde6/zXU0nFSXNELPRzd6VdXe8q0P3EAzv9al8O24luZHCF5FAE
Y9Ceprr9Lt4YLJ7VH3Ki5bA6/wD66ztH0uTT553xuWR8xKvp6VwyxnNGon8iGlbQ2DJDp9sb
dUDM3UnufrTLr97AloSP3zojEHk5IzTpA00g3ADBzjHepdLiluNdtocGTy23tnsBXlXUfefT
UqK5pKJXtbbypGgJJSF3TnuASBXM+Mdh1G2iQZkWLkdScngV18hRprnaud80uPm6/MahXT7J
NR/tJod90QFUs2QDjrW1CsqVT2kv6ZTSu0ef3ul3enxQy3URi87JRG+9geo7VTrpfG0jNd2q
sSSEYkn1zXNV9Bh6kqlJTl1MJpJ6BRRRW5AUUUUAamia5Lo8rAjzLeT78f8AUV1NvB9ksp5d
ESNGuk3BJTtZSR71w0Ch7iNDyGcDH1NbPi24Y6qloG+W1iC8epGTXm4igqlVRjpfV9nbujrp
ztC76EEWjpDIJdVu4YYlOWRH3vJ7AD+dV9Y1BdSvzLHF5UKKEijz91R0qiOOnFGTXZGm+bmk
7sxlNNWQh6UqSMhV14ZTuHsaKCM9OtbERfY9FtrqLU7aG7jYgyKDtA/jHUVy3i/T47TUo54u
FuU3lcYww4P51Z8G6qbW7ewk+5P8yc/datTxTbm80guMF7dt4x1APUV4NNPC4tR+y/ye34nq
y/fUb9TlNN05NQYoJ1WVefKIwWHsa2rGxggwPs65PG7ALZ+tcwkpidZY3KupyCOxrag8VTq6
tPbRScfMVypPv9a9HEU60vg1R5ltdzrIBBbRb9oORkDqRTWaKSHK/wCtHODXNL4px5iJasWk
XbGpYHk1t6dNKkEf2oK87jDBR3ryZ4epT96Q/IbJdlSMjGRgf4UsM9xlpHUBBk9c4rF17VUt
y1jbcyAnzZTyR/sijwbHc32otb+aRaKA8oPPQ/1xXT9X/cuo9BRg27HeGN47G2s5JD5s7C5m
GPur/Ap/n+FE0YQKC5DqwJweo9K5LVPHEiajO9hErFpDukk5GBwAPbir2neJF1tX8yARXcag
lVORIPUVwSwdaMeeS0OibT2NoTK8oWRSAp4PY1FJd6famT7RfRq5JGxnHr0xT7WQO5jI3A9O
PzrG1zwnpc4aW1DW8rZJcHcGPuDWdKNNz5ZtolbXKWrt4auWEk7QqwOCbc4J/KuRuzb/AGiQ
WhkaAH5TJw2Pei+sp7C5aCdNrLyPRh61AF4619NQpKnHSTaM20BOenWrNjaS397Fawj55DgE
9B7mq2Mcg16J4O8OPYQLqFyo8+cDaD/yzFOvWVKF+vQcY3Z2XhjTNM8PWMdjaujXMo3PIfvO
f6CtoEFy3UmsmOweO5hljOeOa2lwse58LtGSSeBXytbV817tnbEjd40jeSZhHEilmY8AAd68
2Oonx14tEbFho9h86x9pCDwT9TR8QPGaXwbRdMlDwH/j4mU53f7I/rS/DlEXS7yQE7mnAbHo
BxXVGi6GGlXa956Lyv1/yFzXkonXalfw2WnS3VyfLijX5m9vQVgWOqQeINHnFrLIijfEEfqo
PQkVW+I1zIPD0UQyFknG78BkVyXg6+Nvq5tjJtS6Ur/wIdKjC4JTwrqr4r6fIp1LVFF7CDxL
rmmXjQyTKzwEoysg5rd0bxdbS4S5Zrec+pyh/GqPjfTx5sGrQKPLmHlzY7OO/wCNcoRmvWhQ
oYqipctm+3c5pylTnZntEF35ix/dIbnOattGwxvKKvUk8frXjlnreo6euy1u2VMfdPIH4Gk1
DXNT1M/6XeyyL/czhfyFcP8AZE+b4lb+un/BL9vGx6PrfjXTtJVoYHS8m7JEcqp9zXnWratN
rN6bu5iijYjAWJNoA/r9azwAo5HUcYpd3Pt0r08NgaWH1jq+5jOq5FizJF9bFRk+ahA/EV6y
9yI9EkkAw0e48jpya8hidopoiPlKuDn8a9Yt5E/sOQy4kUscgj7wzXn5vHWDOig9GeaavMJb
wICCIUCk4xuJ5J/WqQBwdqkheTgU+5ZZLqVlGFMjED0Ga2fBirL4gET7cSQsOelerKXsaPN2
Rz9bHPruUh0OCpyCD0Neq6TeJqWnW9ypHzr82Ozd81XfQdHu5WWWyjwSQHHHT6VoabpcWm2/
kW7/ALpWJC46Z/8Ar14mNxdOvBWTTRUI2JmMcGVTBYjhCev1rjtU8GySzG408pEWyxhZuM+x
rsktArmRhu56k4okVEkBXrXFQxE6MrwZUlfc47wz4RvbbX7a41KMJDETINjbssOgPp/9avQL
i7KndgqPWoFlVEZwBk1Uub4krGBksNwOKK1epiZqUhq0VZFyS6MicOCTjBxRbuqyYZgXHUGs
pJ5fOGfxGealeZmUCIkt0OD2rF0+glI8z16f7Vr9/OSTunYD6A4H8q19G04QAMy5kKgsQP0r
VuPCti+pNeq8oDEv5BGRurSt9PjUBs/c49M17dbGwdJQh2MZRbZNYW5Vg5KsoGASO9aSFUc8
gd81HEkBiHlhnJxhVB5qW20m/dTcTyQ2cRB5k5P5V40nzNtnRGDWyI5JJC25BvU9eelSJHK5
2hQ7dlQZwKV7rQ7AeXLK95L0wScH6AcVWn8STNEyWqeQnTCDBApcknshvlj8TLsls1snmThI
cdPNbn8BWBqeorKjRQSMT0BQYGfc1BNKTiS4lcsc4BOSadBEjQNc3UnkWkI3YOAa3hTUXzMy
lU5tIo5vWElttMlmlk+aZvLXHG71Ncvj2rV1/WH1e8yo220Xywrjt6mssHFfUYaEo0/e3Zg0
lohVAGc80UgOSaXvzW5I5WIB60HrnjkUnHPpRyxAFBXSwMT1HQ8UgGRRgAd6mh+4eT1o2BK7
sNf77cdz1ptOb77A+pNNpCludN4X1oIf7Num+STiN2PA9j7VV8Q6DJp0puoU/wBGdjwP4D/h
WHXUaP4mR4RY6qdybdqysMj/AIF/jXBVpTo1PbUle+6/VG0ZKceWRy9KMkEHpjrW3r+gnT3F
1a4ktX5452f/AFqxAe3auunVjVjzR2M+VwlqMxxjrXXeH9aF9aW2l3sfmTWb7rSfGSqnhlPt
g8VJo2iWOp+FEWVcXTSOyTDqnOBn1FYj2934b1uMXCfNGdwI6Op7iuWdSniFKmviVy4px2PR
YbaNUPlKCGx+OBSJbBisYHHZcc5pNNuIZ7OOSI53LuGfSr0CDPmEjIHyk18zJuLdy0kzKuIh
FNyOo429qt6DILGxv9ZkQsSAsIJ6joPzNVLhZb7VEsLVTul4Zl6qvc1oTETzfY7fP2GzOwEY
/eOOp+gq5axUX139P+CVT91uf3FGyhkk2bsEj5mYjnJ5P61LdBcCUjI2/KMVppGoBVRkgcnF
Zt88duslxO/lxRAl8nr7VKm5zFy6HF+Nowl7Zkn5mhJIz78VzVX9Z1V9Y1Frpl2qBtjT+6tU
K+sw0JU6MYy3OabV9Ao49aKK6CQooooES2uPtkBPAEq8/jWp4uQp4nusjhgrD0IwKxgxUhh1
HIro/FMbXNnpmqADE0Pluf8AaHIrlqPlrwfdNfk/0N4a02jnCSQM0YooHJ5NdJjuHYcU4nBp
CMVYtbV7hgMYX19aUpKKuzWEZSfKtyBXkidJUO1lO5T6GvQoLq21PTEuzuYun7zHrjBFcLfg
LMqqOFQDnpWr4Uvwk0tg5ws/zRk/wsK8/G0/a0lUW6/I66L9nUcGY+qWf2G+khBJT7yH1Bqq
DgcV13irTxLaC5UgyW4wQB1U1yIFdWGre1pKXU568OSdjX8N2Au7x55ApSABvmYDmtDUteht
biZLcJKw+4VPAz/hXM9sZP50jYAFEqCnU5pu67GV0DuzMzuxLMck+td3p9rJ4W8Eyag4Hn3Y
zjuuRhRXIaNZ/btWghIPlhg0h7BRXU/EHVvNt7LTlI2j5yF9OgFZYm85wpLZ7+iN6WicmcSG
xnPJPrW34VZjrq7OP3TA89BisI9BxzViwvZLC6EsfoQw9q6a0HOnKK6oxTPQbjWLTTrmztZg
6mdCftAb5Qc4wanuGM8uQG2Hpz+tchqMsWraPvS4Qy23zBGOGweoxVax8S6hZQpCdk0aDCh+
v515McE3G8fiW5d9DrdQ0eLVLBopcI6n92/dT/hXAXNvLaXMlvOhWSM4YGt5/GuokAR29umD
kZBNZeq6rcazcrc3SxCULtLRrt3D3rtwtOtT0nsKXLYr2U6Wt7FcSQiZY2DGMnAau8sfiBpe
0i7t7mMk5woDCvP1wOCOD1oCgnHrW1WhCr8Qozcdj1GT4oaRBERbWV3cOBxuwg/GuT1/xxrG
vq0TMLW1I/1MJPP1PU1zYUkZo5BzWdPB0YO6V35lutJoUZB7gegrtvhzdhTf2xHZZF9R2NcV
gkHOM1p+GtTTR9ZS5mDGLaUcLycH/wCvRjKTq0JRW4U24zVzr/iDOi6DDCSC01xkH0AFedpI
8EqSxna6EMp9xWprmtS67dLK0YiiiBCJnPXuayjkZ9aWCoOjRUJbhVneV0eoWaWev+Htz4Md
4pDhR/q5P/115tfWc2nXstpcDEkTYPv71peGdbfSrl4ZD/o1wRuB6Kw6Gt/xppSX1hFrMHMs
YCzKP4l7H8K46V8JiXTfwy29f60+46ZpVqXMt0cRnqPX1oBwc0madtxyenrmvYOANpbOOKRR
6n86UpjvSZ+Xr+FA7W3EJ5JHrxXq+k/P4fDSZ5j3YHT2NeUEfKa9X0n5fDkEiNjFsDj8K8bN
/gh6nVht2eXTLtupAQcK7dR71o+G51tdegkZgu7KgnsT0/WqV8GS+uA/3vNORVcnLAhj149q
9Rx9pT5X1RhezPWreQzQGTIAbOABg571btfLScoCw7tnvXC6L4tS3jNvqIPXIkXp+Nbi61YS
hSl5ERjJ+evmK2Eqwk01oaqR0c+GG7rnnmqoLNLvABT3qhD4hsMsZ9StgMYHzjirMWpafdxE
W17bynvtf+lc3spxWqZe4l7cNEm1WGMZxjnFZgui/QHAYZyef/1U+/M1yxSPBUnAIPFQRROk
624R5pSchUGTXRCKUfMwk25WRY81wUCKOfmHvTY55I3lDOoZj0JrYtPDE8sXmX0/2aMclVI3
Ae56CoJtY0TSHMWj2a3M/Qzt83P1NTzqT5YK7/rqaezcVeTshlnpWpXEgnjQRQ9TLcEqv4Cp
w2iaeCLu8a+nznZHwoP4VgXmpahqU5+13LyIASI0JC/SqTbsKBhVBzgDFbKg5fE7en+ZDrxj
8Kv6nRv4vkhKrYwwW0Q/hC5asu41K+1GQ+ZK7Z6Aniqsce9wuCeO1W4UuUwREASO4qvZ04bL
UydapPd6EKxSQrncMnklear3U0dnD5txMI484BAyWP0rThS6k4XBz1wOKbceHnvAUuGAVjlh
TjOKl770Eo3OfTxPa2rtJHZSSso+UyPgZ+lUl1+K68/+0YJJBIMKEOQv4UzxDpUGl3nlW0/m
KeqEgsp9/asjLYA9K9qlQoyjzxW/qW3y6HQRTeF7grHNBNBkffGRg9qjl8MSTRyz6XMLuJOQ
vRtvrWGxyeetT2d/d6fKJbWdo2xjAPBHoRVOjUjrTl8nqilOL3RXIKsVIKkdQaCeOa6S+ksf
EOmrcQRCHU4h+9RRgOPUVzf6VrSqc61Vmt0TKPKxVOPT8qU5Le+eaaDjnvSryfl//XWpA/GV
zjgUqsRnBpBkdOvegOR6flQA58b29cmm0pPzP9Sc0g5bFIGtQNHIp3C5/TNNLYPqB3oHypbm
rpGuTac4SUefb9DG3OAfSr95odtqds+o6KRgcvB3/Adj7Vz8SNM6xwo0kjnCqoySfpW3pei+
KLa4ElnYzRN334UEe4NcVaEYP2kJKMvPZ+v+ZtF3Vpao2/CRLaZ5TRENEzKwbgjmk8XWcl3p
AlC73tW3dMnaetb2jaHfR3lzNfJFG0gBbY2Ruq99mVXPyBw3DADgivDniVDEe0j6/wCYKLsc
H4G1J11FtPkbMUqlk77WHpXb32oR2dkSuZGJ2gKPvGq1vpGmaddyTWVoInYHJHp6Cr2j2sU0
kmozqGtrbPlA9Mgct+FZ4utTq1HVS0/Nlwi2+VFaONtLtREr51XUeZGB/wCPeIdR/Sr4+zaf
aNISEggj3MfQCs7Twbm7k1GbmW5O7BPKr/CPyq/qemR6vpc1jJI0aSjlkOCMVzytzpSfr/Xl
0NLrpscXqPxGlZ2TSrNYk7STHJ+uK5S/1W91Hm8unkGchScKPwrvLX4YWPmA3GpzyLjO1UC5
/GulsfCuhaagFvp0LMP45V3k/nXsxxWCw6/dRu/66sxcZy3Z4nuHrS9Oh617jqQ0awsnm1GC
0ig6ZeMc+wGK8r8TXXh+7vFbQrR4V58xj8qt9F7V24bG+3dlBpd+hDpW6mHyfekpw+8cCkwS
K7zJxYlFHSg9eOlMmwV0nh6WHVNMufDly215MyWchOAsg7fjXOYOM0qsyMGRiGU5BHY1jWp+
0ja9n0fZmlOXIxZonhlaGVCkkZ2spHQimYz3xW9NqdhrdsF1UG3v0GFvI1ysg9HH9ar2fhm/
1C5jit2t3Rxnzlkyo+velCrpaas/62KdJt+7qZ1vEJpghbaOpP8AhW5a+XCh8yMpuA2AqV49
jXdaH4a0/QIBiJbi7I+aVwDz7DsKreLojJ4eMiwBnjkUqQv3eea46tVVHZbHqUKPsY36nmd4
++6kPGMkAjp+FRQyvBOk0f3o2DCtO18N6vfFSLXykJP7yUhVq80Gk+HWDSXK6jqCHiNB+7T6
mul1qaXJH3n2X69vmec4ylLmeh00QXWrV1EPkpcRAPxyCR3rzu9tJbC/ms5h88LFT7+hrrfB
GrTXOt3FtcOS1186Y6Bh2/Kp/iRoq28ltqkQP7z91Nx3H3TXnYabw2K9hLaW39fgdNZe1pc6
6HBnrRS4FPhge5njghUtJKwVQPU17d7HAtTvfh3pfl6Xe6tLgK42Lkfwjqa4rWL86pq1xd/w
u2EHoo6V6H4pceG/BUenQsFZkWBcdSSMsa8yhieaVIYhl3YKo9zXm4N+1nOu+ui9EdVb3UoI
YBig/Wu8i+F8skXGqKsmOhi+XPp1rktX0e70TUpLG9QCRACCOjA9CK7oVoTdosxnSnBXaKOP
ap7OxudQuUtrSB5pn6IopsMUk06QxLvkkYKi+pPavZvCvh+PQLFbZFVrhhunmK8k/wB0ewqK
9dUl5lUaLqPyOA1L4c61p2lG/LRT+WMywxZLIP61y4UEAg9e1fSFvCAuXGfUH0rwXxNYpp3i
jUrSMYjinbaMdjz/AFrLD15VLqRrWoxjqjJAOcYHNa+g+GNU8STtHp8IEScSTycIn49zT/DO
gSeItWW1yy28Y3zuOy+g9zXtVjZQW9tFY2UAhtohhY06fU+poxGJVPRbhRoc2r2OOsfhZpKq
i3N5dXL92QhF/AVwfibRT4d8QXWmeYZUiIZHI5KkZFfQFtarACBkt/KvG/isw/4TmZV6pbxB
uPY1lhqk5T95l1oxjH3UcfnnGP1ojV5HCIrSP/dVck/gK1vDfhm+8SXRS3HlwRn97cN0Qeg9
TXrmleHdP8N2AaytwXOF8xxl5WPTmt62IjT03ZnSpSnq9EeHzQSwTeXNG8MmM7HQqfyNQknp
XrfxP0SG18HQXkg33ou1MkxHzHcDkZ9Bxj6V5MVAIHvWlKpzxuZVYcrsiNuldx4K1kTq9jdn
zGCbVDdGTvXFlV3Ac0+3nls7lLiB9skfzA5/SoxNBV6Th16DozdKV+hf8Q6OdH1d4QD5EnzQ
se6+n4Vl54xXooSz8b6EFO2G5j/1bE52P6H2NcDfWc+nXklndRmOaI4YHv7j2rLB4h1F7Ofx
x3/zKr0uV80dmQnPTBwD3obkj+dJkY6c0ldxzti7vlI9a9R8O7ZvDFuwGS1uV+nFeXrjvXpP
g0NP4YiUZGNygg+9eRmy/cp+Z04bc4TVz/xN7liMfMM8+wqiOCM9D6Ve1bP9rXI64fbweuKp
ckr1+telS/hx9EZT3EbOBnNLwcZGfwoJI4H40g459K0IbaYpHfFSWpnW4V7VXaZeVCDJra8P
+D9U8RESRKLe1zzPIOD/ALo716HDa+GfAVmHkkQXG3l2GZZT7D0rz8Tj6dJ+ziuaXZfqbwoO
T5noinpemXuspCyxvawBR5ksn3s9wo/qa1H1TQvDqta2YWa55JCncSf9pu1cnf8AxAGtXAtR
51lZngbern/aI6CmCGGIA7RsJA64zXiyw8/+Xqt5f5sqVVU9IK/mWtU1a/1ZP9JbEXaJThf/
AK9UQC2MbQVHOPSppnyCduFbjAPpVRflJIHA61vTilGyVjiqScnq7koBLfL0zUN5c2lrAXuC
Sc4AHUn2qa2YDHyjHWqmuWcl7ahlIDK2Qo7+1awS9ooy0QlbcpQ+IoY5gZbWbb22SBTj8q07
VpNfZm0XVpILxBlbG6A+cY/hbvXIFWRijKVYdj1p0U8lrcJcwsVlhcOrDsQa9KWFhvDf71+J
1RatqtDX/wCEs1q3Zo2aFGjYhkMQBB71FP4o1m5jZGuvLBHIRQual8ZBR4muJBGsbSpHKyr0
3MoJrEOdvTP4YxVUqNGUIz5Fr5BJtSaEcktneST1Oc5NM5J5p205xRjBIPausxd2NbrxSEc0
4nApO3H60CFileGQSRsVYdCKt6jZtEsN4CGiul3AgdG7iqRGO+a2rGE3/hu9iJJazImT2HcV
jVlyWl8n8/8AgmkVzaGNgbenXvSUm4HFNJzjFbkWJCwPQ8UoORUajFSAcdaBMdIMOfrSdcAU
r53tk9CaEwDSH1GnI+tNqR/zHPaoqEFrFrT72XTr2C8gP7yBw6/hXsVtqKX9lDfQtvWdQ2R2
PcfnXiwORXSeFPEP9lXX2W6kIsZWzu/55t6/SvNzDC+2jzx3RpSl0PUjKfL+Tk9s+tVpWYxZ
AGWNNVhPELiGdZIyMrsII/Ok3nCkDhhxnivmJKzN2ypftIsO0HkjCgdieK2NZiGneEJLWEgE
okCn3YgE/wA6zpCrXtohztedAfzz/Sr/AIrO+xtowMLLeR55x0yf6UXvKC87mlNWhJlOyt2R
Y0Y5wMbj7VqJHwO+PaoTEoKsCTxkGpo5SBgjI9ahu7uSlYk6nA7U2bzI4n8lUM20+WH6bscZ
pQRvBOPXNOJAZeeB14qkM4uXwJqetTfadf1xpJM58qBflX2Gen5Vo23w78OQ7WkgmlKjkSSn
BP0FdBc3NvAubmeGJf8AbcLXOav8QNF06JltZvts46JEPlz7tXpQrYmraML28tPyJaS1Ymva
B4O0DTZLy70yLIz5UYc5kbsBzXlLOrOzBAgZiQg6L7Ve1jW77Xr37Xfy72HCIBhUHoBWexwf
evew1KVOPvu7ZjOS6AeSfalJAGP603eCByfegc8nk10mXXQN2eSMmlIyeD1pOADxz79qXjb9
7gUBqyaztZ726jtLdN8sjYUf57V6zoehw+HrGKBfmk+/I/Z2rG8AeG/str/bFyoEsw/dqw5R
PX8a62ciV9jLkevvXmYmtzS5VsethaHLHme5Xj3XchckY68ccVi+MLg2fhe5YSlTKwjVc9c1
vxWhiVnUHpt9sVxPxKvU2afpytggNPIP0FTSXNNI1rS5abZw7XVy6bHuZmX0LnFQkY5GB7VL
PBLAVWSFkLKHAYYyp6GmBcnANeqrdDw3zXsy/wCHb/8As/XrK57JMA30PB/nXrXiiwj1Xw5e
233pNnmRc/xLyK8U2tyQOnNe0aFcfa9MtJxhlliXPHtzXg5vDknTrx3X6ao78K7xcGeMAFhn
PPvXXfDvSvtOrvqLx7o7Rfkz3c9PyFc/rVqdO1u+tSpBjmYAY7E5H869a8LaXFoPhqOKb5ZQ
huJj7kZ/QV1ZjiVDDe79rb0MqFK9TXocN8R9R+163FZqw2WseWA/vN/9amfD3SBe6w99KmYb
QfLkcbz0rnNRu21DULq+c8zSM/Ppnj9K9R8DacbLw9BGygSXLec5+vQflWkl9Xwqprfb/Mum
vaVnJ7I6uCMxxEZB3e1eZ/FSEjXrKTA/eWuM+uG/+vXqmzbEoIBwP1rzH4qgya7psEZLSGAg
L7luK5sI/wB6jpxCvTZD8OtDW4u5NbuEzFbHZACOGfufwr1K0g4D9c8k1kaJpcel6Zaaag/1
SjcfVupP510UCbU4xWdWp7So30LhH2cLEnGOua8L+IUbw+ONT8zneysMHsVGK9zY44Ga8p1z
SRrPxZmhGDEgjll5zwAOK3w01CTk+xjVi5JJHSeDND/sjQ4UZR9pucSzEDnJ6D8BXZW8AiTH
8R5JqtaRdZGGPQdKvLnrniuZtyk5PqbO0Vyoem1XA6sa8O8TRXHir4l3tta8kyiLfnhVQAE/
zr2p51tke5k+6gyR61x3h3wva2Op31+jO0t65fDAfu1JzgVtSqqnd9ehlKnztdja0LR7fTLO
K0tUKQRDAz1Y92NXoVa81fOcwWQ49GkP+FPuZPsFkzqf3hwkS46ueBVqxtPsdnHDuy4GZH/v
MeprFXbuzSTstDhPjLc+XoFhabv9dc7yM9QB/jXl2l6HqeuS+XptlJORwWHCr9T0rvdWtj8R
fGjtG7rpGmjyWlH8bA/MF+vrXcWFra2NstraQLbwQryAMAAf1rt9v7GCitznVH2ju9jxvVfA
uv6Pbfari2SSIDdIYZN5QDqTXO44z1r6QW3E2kX0tyMLcW7jB/hTaa+cEACjn6E11UKspr3j
mrU4xehp6FrEmiagJgCYWwJUz1HqPcV6DruhWnivSY7q3ZBOEzBOP4vZq8sPbBzXQ+E/FL6F
cG3uGLWUp+YdTGfUVyY7Czk1XoaTX4mlGrH+HPZmFc201jcPbXMRjmjOGU1EcBsdq9b1zwxp
/ii1W6ik23BT9zMvQjsD6ivLdQ0670y9e0vYmilQ4Oeje4PcVrg8bDExttJboitQlTemxXwS
MZOK7/wDM39kNEcbVlbnPI4zXAsTjj8a7XwBc/6FdwNjAk3dPaozJXwz+Q6OlQ5bWcjWrwDG
TITxVPjqc5HWtHxBH5OvXQ5OSD09RVWysrnUbuO0s4mlnkOFUdvc+grrpSXsoye1l+REk+Zk
Kq0kgjjRmkY7VVepr0Xwv8PYLVRqHiEoSgDrbk/Knu5/pWhofhnTfClobu8dJrwDMk7n5YvZ
a47xX4wudfmNtBIyWKHGAcGX3PtXmSxFTGSdPDu0esv8joVONNc09+xv+JfiPHCpsPDqqFT5
TcbcBfZB/WvPZ7me6nM9xM8srdXdsmmEADGKSvQw+FpYeNoL59WclWrOb1JbaFri4SJc/Mwz
iuztgNqxkFhsPBHTjisjQtNKW/22ReX+5n0rfgTEqLGPl29+n0rhxtZSlyroZW1J109VsQTj
eBnk8n6VmNDOCY2Bx1HvWtqV5/ZmmefNjywVXgcrk1BdRTPaiZH3IeTjvXBTlJavZsc4ozo1
ZXy2Rj0qTd5i/TvmpI4Y2RWU4kPO1j6VBKGiQoiH5z1ra/M/MytYr3NhDfMVmAJA4Ydaqaf4
Ymn8QWVo7qbeWQFpCccDk/pWlCUiIYnDZ5qeRLe6hMaSFJAuVYEgg+1bKtUgnFPT8vM0pys9
TmvE95He+JNQnj5Qy7EI6YXj+lZgO4EnsK1NO0K41K+NvH8oDEcnBIqbW/DtxpV0kcKvNHMD
sOOQw6ivUg4QioJ7I63RqSXtLaMxMkYPXik65PJ96s3lldWDqt1bPEzDILjg1Wzz25rZO5zy
TTsxO1ISP7tL0pp60yUB6elbnhGZk1drfJ8u6heNxjORjNYdb3gtEfxAhkJCRxSMT6fLWGJ/
gy9DSl8aMEgBmUfwkikxTmILsRyNxwfxpufrW5L3FH86cO/1ptKM46GmSyVgPMPGeTnFN4LU
5uJG+p6U3oeuBn0qR36AykDrmmheM4pxYkYoOCoHcUwdm9CPuPertnp19fZFrayyj1A4/Ot3
wz4fSZhfXqg7D+7hPQ+5rrDKoR1jUgjoAMV5uIx6hLkgrspLqcpY+GNcsdkiajHZtnOxZCcf
UDiu10+W9XToVvXWadRhnVcBvf8AKq0S/J5kp3c8jvipIVVJn2MdnoW6V42IrSrfHb7i02Wp
pVjEU2CAk0bE4/2ua1PFCLJo4YZPlXMbEg8gbsf1rn7+4gg05zd3McCOcKXPP/16v2ms/wDC
SeCrye0VXuYVKFfV1wQfxxXG6ck41EtE7HVSd4uJp2LGWFQvPHXHSpWgw2Ogrx8+MvEJk81N
QaEjnYiqFH4V23hDxs2tynTdS2Je4zHIowJfbHY13Vctq0oc7s/QhST0OpETMXQMUB6EdR71
wmt+EfE0sjyW2tSXsZ6I8pRvpxxXeCSQK+5OB3oAyFBGAR970rno150ZXjb5obVzwvULS+tL
oxajDMk3pNkk/j3qvtHXOa9t1XQ4NasJLS4UOSDskI5Q9iK8ZurObT7ya0uFKzQttYEV9HhM
Wq8WrWaOeUCHkYORyOlHBB+XtSg4PSheuO9dpHUiA5z2BrXbw3flHktl88IoYheGwfbvWWQd
rHGOPWu4mlfTzYXCSN+9hVifQ4rkxNadNx5Otw5dLs4gLnIYEMOCD1Bro/BXhv8AtvUWmuVP
2O1IL4/jbstbl9oNr4jga5hC214v3in8f1FdDZfZtJ02zs9LA8qNd8hYfMze/wCNc08fGVPT
R9fI6qNOPNzS2Rs7AIioGE/IU2NSyFthxnr1p1rcLdQMyKQTwQexpt9cSRwC1tXEcsgJZvQV
xOSirs9ZzUY3FedERvNYqinBJ6Vx0vhxtY8VXOrakCLRCot4s8yBRxkdh7V0pnN/IHIzDGB8
mP48cn8KSZiYmJ7e1YzxTi2qf3nHWnz6dDzbx1Ks2viVV2L5QQKBxxXPD5cgdTXV+N7YJFbS
hlJ3soAHauTLdc17mClzYeNjzZ/FqBPP0r1f4dT+f4YRACxhlaPPoOo/nXlCjPNeifCybEOo
wkldrq4A9xXLm8ObCt9mv8v1N8I3z+o/XfDS6n8RrRmRhbTQie4YAgDacfrxV7xtqMlnoFyd
4D3BEEQB5wev6V1E0275dxA6GvMviLdZ1S309ZNywxb3Gf4m6fpXj4OcsVWpwltFfl/SR2VE
qcJS7nOaPp7alq1tZKOJJBux/dHJr2vT1VZY1UbVQYArzz4c6arvd6k45TEEee2eSfyxXpNg
p3luMKOMGvWxk+afL2Jw0bQv3L55HevPNbtBqXxYtYpP9XbwJIwPtkj9a9DbO0bcZ6+1c0+m
onjG71LducwRp/u4zn+Yrnpz5LvyNpR5rG9bp5s7MvetLbgbQRgVQ03/AFZfHftV/nA61EUE
nqMcpEjOTwoya5/TNPhGpXF8kS+ddEB5McnFa2sTGKxKAZMp29KZp0eGDEcqPTvTfYFtc0Ui
GAuMKBT3+UYA605ASPpUTANJgscLyfaqM+pma0+9ILTPzSvuYA/wirFhCi9DiqlsrXt1Ndkg
hztjz2UVo3Ey6fp8lwyZZV+X3PYfnULV3NHorEIH27WwOTDY88HhpD/gKXX9Qex0zEIP2q6b
yIF7lj1P4DJrN8zW9Lhg0/TtNWae4UySXMjfLvPJ/LNZmkJf3Oq3V7qt39rNnIYYmUfKG/i2
j26Zq72RPLdmjoui2+h6fFp1mWIUlmZjkkk8k1r+UZZY7RceWvzTcduwpIh9mtmuJVy2M4Hr
2FW7G3aGDc/Msh3Ocd6Fdu7FJ2VkZPjrU10bwZqE/wB1pI/IjA/vNxXhvh3w/feI79LKyTCq
B5sxHyxr6n/CvQfixfz6nqWneF7BTJO7ebIg9TwoP6mus8J+HLfw7pEdpFhnOGnk7u/f8BXc
qnsqem7OXk55eSMiL4T+Hf7Na2Ina5K8XPmEHd9OmK8YuYHguZbd8bonaNvqDj+lfS9zcrY2
015KwEcMZkYn2Ga+c7e2v9f1Kc2VpJPLNI0pVB93cc8nt1rTDTk7uTIqxWiSNjwh4tl0adbK
8ctZMcAk58o+v0r0TUNP0/xJpwgvVWSM/NDNGwyCe4Nea3XgXxBZ2r3L2SssS73WOQMyj3FR
eHfFF1oUgQfv7Jmy8JPT3X0rixWCVWXtsM7S8uv/AAfzNKdRwXJV2G+IfDV74euisima1PMd
yF+U+x9DWv4AuWiW/g8vduCsTjpXe6ff6X4h0wyQFbqBwRJC/VfYis2Hwxp+h3E0tiJFjugM
ozZCY7CuKpmPtKEqFaNp/wDB/A0VC01KL0OE8QafPdeKxaWkRkknRCoJ/mfwrtdB0yy8I6ZI
1y6rcY3XNz1AHoKvJHBavLetbr9oCiMS452+lcT4414Xcy6TbnMMRDzsOrv6fQU4VKmN5MPH
SKWvy/r7xuMaV5vfoUPFHiaTXrsxwB47CM/JH0Ln+81YOAKXoevFB6Y7mvoaVKNKChBaI4ZS
c3zMOQuBREnmTRx/3mA/M0c8cD6U+2k8q7hlIB2SK2D0ODWjvbQyerR6GbRIYgpGMYGBxU1s
iqhZUIwfWn3aCW8UZGMBuvrVXSNYh1SW8i2pHJayn7p++o4zXytpSg5dty1HUl1Sz/tCwuLc
nlozgN2PUVxWm+Ip7GAW00fnwqeAWwV+hrvYo5HfKsCGHGa8xugBdzgD/lo3H416OXxjUjKn
PVaMUm7HT3GuWeoWbG1/dXacosnGT7VRi8UOyhLu2DEdXj4JNZVj5QmJkOCFOzI4zW/PYaRJ
pkE8E5+2pzLEynDfQ11/V6MPdaudFPDOrDmTHQ3VvcFVSOUZXLMV4T61Zia3CIyXCN5mCoyM
/T2qray/2eVuZraOVR96FuQynrj3pyrootrq6jEkUrSMbaIt80fTbxWMqUWt2dLy6F7J9CxN
bTnVDplqyRyXGHWYttxkdvxBqHXbrWNKuoLa6mR5IAJBMOd4J7isqRbqdUnLOZQAD8/zHnOR
WrrYvfEFsL6WCONYFEe8dsdj9auEUrKR0QjUjTstbIr+KPEFtqcCW1qvDsJWz/CcdB+Nc9a2
VzfTrBaQtPK38KDOPrULZGT3HvXb3048IeH7SCwXZf30e+SUjkDHP863qTdFRhBXlLb9Wzy5
P20nKXQzZvBi2ce7U9dsbSTvFncRVK98K3cFo17ZXEGo2yjLNA2WUepXrWPK7SyPJIxZ2OWZ
jkk1Ppl/c6XfJdWj7HU8jsw9D7VShXir8932tp/n+ZHNBu1irXU+CUWOPVbyRQY47fbz7/8A
6qfr2k2mqaOniXSITGrHF3brz5bdyPao5pG0PwUtqQq3Gpv5jDuqY4/T+dZVKqr0uWO7drdr
blRjySuzl8hiSBgE5A9KKaTjgUAHPJ6V6BiOHXNHB7Uwn0pw6UCJn/1jfU0ZOMZxilk/1jfW
k4HXkGpEviEUkHHXNWbO4FpdR3BgSbYc7HPBNV+B06jnHrRjGOT16Umk1ZlrQ6tPGsSAbtIR
eMExyYq7pniaHVZzbJbyxOQSMkEfnXM6Ta6XcEvqV+IwPuxdC31PauqtYraC3VraNI0xxsww
P1ryMRRoQuoxd/n+pTZfgcJKmVZtxwSB2qe6uRD5s7YEEUe4nHpVS3lWWNmRhlCAcelYXivW
CsA02Nss53S4P8PYVw06Dq1FES2MDU9TuNWvDcXLH/YQdEHpXT/DTVWtNeksCQIryPpnjcvP
8q4vkEdenGa0vD9ybTxFp9wrABbhfyJx/WvcxFCMsPKmlpbT9C6c7TuL4jsRp/iS/tQNqrMS
ox0U8/1qjbXEtldQ3UbbZIHDr+ddV8ToETxdvXAMluhb68iuPPHWqw0/a0IyfVE1FyzZ7f8A
b1mihnDDy5kV8g9QakkuMZKkhEP3vQdya4/wVq1tfaWmnTSKlxbDaAzcuvbFdatvKf3W0lCu
DxnOe1fN1aHs5uLN07jrXXLK5QvbXcM244+WQGuA+JMaPq8GoRxqonj2Pg9Svc/ga5zXdKk0
TWbmxcAGJ8qy8ZU8iqDOzgbmY49STXtYbBKlNVISujKdTSw9Tk8/pTeeOOtKCdvrQ3y8D+de
kZNXQjHCkHnjNegz2zz+H7NSikpApGOp4rz9gWBXBJx25rv/AA9M17o8LP8Au5EXy+R6dD+N
ebmF1GMl0ZceozTbqSzcKwfcpxvP8Q966a1SIq0qBleXBbPTNZTW8bqxkX5X4kVev+8PcVb0
6V7J1sLpgG27opM8Sr6ivCrNT1W5tBW9DXs5lsJXeXeY3UEAD+IUQozFp5PmklOTnt6CoL6Q
C2wW5DpznsWAP86sTMMj5unNZTquUEjo521Ylw2PlIx3xxUU/wDqWXjpz3pvnqccY78imPOu
0lxkHsO1ZaknB+O5VVbWFMHcSxyOmK5Dgmur1LT7vXdWlkdhBZwEpGTzvGeoFXLTw/aWiFPs
aTkn70w3GvpKOIp4ejGD1ZySTcjhy4C4yK7j4XSsNS1CMDAMKtntkH/69XYLa0ikAm021VCQ
mVQcVpQQWwvEcxJEsAIUj5dx9SK5sZjY1aMqfLv1NsPF86Z0Djfgdc8mvF9dvjqWuXl3uysk
p2/QcD+VesanrFvHot9LFJGZIIGPyHpkcV4wFLYUZLHj6moySlbnm/T9f8jXGy0UUep+BLMQ
+GbdgdrXEjSkj64H6CuxswQpYZAPqKyNLtvsmn21ttwYYVTA9cc1t2wxEi4xxzTqS5ptnXBc
sUiygz1rn02ySXE3eSQ8n0rbuXWC1mmz9xCetYtlH/o8aZDbjnIPrWfUtbG7ZR+XbqM9qvKp
KjPf0qtGSI+RVmNwIizHAHPNaRMpGLqrLNqccKsf3K5Ix1rSsUKQjKnLc1iaeTe3s0+c+dIQ
DnsK6VFAQKABilHV3HPRWCRykZIB5rL1Wcw2JReHuG2DHXHf9K0ZvmcKMY71g3Mwu9VYr80c
A8tMdz/Ef6U5MUEXNORAoUA4GAKddFr7Wbe0U/urYedMPU9FH9akRls7OW5lO1EXcfeqtjpt
3c6RPKty1rd3reYZAMlc9B+VSipFjXdct9LsZI47iNr+VStvAGBdmPA4qpo9j9ntre3HzCJc
uT/E55JP41hW+gWVr4h3Ru1zJaKQ88nUyN2H0H866sL9istwX963yop7sae7CyitCZE+03u3
P7m2OT/tP/8AWrM1jw9capfvNLrN1BaDH7m3YoR68iteERafbpBLNGrHJLO4BY9zVHVr/bCl
vbsHluOFKnOB61bslqZq7ehzPhvw9GniHUNcZ5JTK/k2xlJZkUcE5PWu5VAihR2HpVTT7MW0
KKPuquF/xqe6uo7O2aaVsKgz9aOZvWQSstEcb8RtVeW2g8Lac2b7UiPM/wCmcXcn61N4a0OD
RLVbKywOhmm7yGobTTBca3daxsZrq9IBLn/VoOgHoK6eys0giGfmbrk9zTlO6UVsNR5dXuR6
r5Wn6DfXG0bYrVyST1+U9a+clYKg3dcDrXr/AMQdUm1OZPCOln97JiS9lz8sUfXBq14V8KaP
aIgtbIXErLl7i4Xc34DsK6qNSNGOu76HPUpuo/JHj+n6nc6ZdLdWU7RSDrt6MPQ+telaL4pj
8QWnzwiKeE4lGflOe4qv8W9E06wg028trdIbiZ2jk8pdokUDOcetc54IJ/tK6OeBEDt/vc1G
OpU61B1WveRNKUoT5L6HeXOVifIPCM2epGATXju9pCZHOWY7ie+a9qeJDpl7ISd6Wj8e+K8T
jwQv0rDJvhm/T9SsW9Uh/OcAcUjE8AdTRgE880cflXuHGxScc00kYIHeum0nwNq+o3EXnQmG
0liaRbhSGU4HA4PeuakjeKVo5FKupIYEY5qIVYTbUXew6kJwXM0dr4c1Vb7T2tpHH2mKIquT
ywA4IrltGvm0/VYZ2J2ltsoz1U9apoSpDgkY9Dg00jsayhhoRc+0jPm0TPVbq5isNKlvHO1I
1bac9SegFeWAkjJPJ5P1q/qut3Oq+Ur/ALuKJQFjU5GcdT71QAxxWWCwzoRfNuzTmT0QoALA
HGCefpXY+H4NKmPl6i+DNmONt20IccEmuOOMc1dtbwuRDKpb5cAr/WumpFtaHZhakYtxfU6D
w9FbLrkkV1Ct9bRmRQWbggd6q+IdMtftCXGmI/2ZhvYdfLP901BK1xZbZwnlQyrhXjPGPQ1P
osEl6/l7yIpWG8kHCjOM4rB3XvX0PR5VK0bO5qwxwfZLMxXCGW5Qt5YXOMevpUGrarfafoUm
nPpvkxXCgLMXGODkkD1qa8sG0K8+xvIsqkZV4hgsD0PtS+JdFsh4St9RPmG66qd3ABPII/rW
UEuezFVnJ07xOEfktjnrzXXeMUa60nRtSjGYxD5bsOcE4/wrj845ra0fxClrZPpeoQm50+U5
KA/Mh9RXRXpy5oVIq7j08nozw6c1qn1MZsE4HPv600Ang9BW/LpPh+ZRJaeIViVufLuITuX2
4qN7fw/p5Dm+k1NxyY40KIfqTVLEReyd/R/8ML2b6m18OBem5u0CkafLHiUleC3t71z3iXUD
qWuTuOI4j5UYxjAFaujeIL7UfEun2yYtrMEoLaE7UC47+tc9qTrJql26DCmZ8AfWuajTl9al
UmrNpf5ffoXN/u0kyqR60oHYUdjRXpGAh69MUoopwjZhkDigNyR/vnA5yeD9aQDPXihsCRue
54oAyxPX3qR2TYcA9OlLw1IT8xpAcc0Bza2GsATUtte3Vk2beZo/bqD+FR9f8aYetDSasyUz
TTxJqSBgrRqzdX2DNZzu8jl3Ys7clieTUfIOaUkDilGnGPwqxTHgjI5q7pUZfVrFVHJuE/H5
gaz91b/g23F14oswxO2MmQ+2BUV5clKUuyZVNe8kaPxKuBceK+3yW6Dj8a5LGTWt4lvDf+Ir
6f8Ah8wqp9l4FZTLjuOtZ4SHs6EIvokOtrNsaAysGVsMOhBq7/bOrbFj/tK62L0HmmqW6jvj
Gcc10OKe6M1KS2JJJJJpC8rs7t1ZiST+NNOOg5pvOaWnYVx67ccD60vOBg/WmggD6UAt15x3
xSKuT2l1PYzrcQNtYHuMg/Wu50DVoNWjnJhSGZSAyL0IPoa8+Ljp2Bzx6V7D4J0GOw8LxLc2
6PLefvpAwyQD0H5V5+OpwlC73N6FN1HZFWFTJIVDBSnILCkuUD2v2S8WQxA5jmVfmgb1Ht6i
ti903T7H5xei1J/gkO7P071lfaXnUxsjPt4Lk7QR64NeDOEou5rKDpbkUtxNFCLDUCFdwPJm
UfJMARyD/Sr8kj8LuVs+nFVy8MUT291bfarSQDKk8x/7S1DGH00qwd7nTmx5c+3JT2b0qGk1
p/X9dhLyJZboKVO0jaO5qvNcTSERZKKw59QPr61dRo59pUpID19qJIycqBjPI4qU0ugNMqmA
C2VET5Rx1FRJGyBsgY6c9qss8UMOXOBnGe5qGS9tcNiUNxyu3rVpyZLSRBfW73EQQSuncsmK
jiEEtqZbhJXccGRnPzYpk928iOcLDCRy7HgU7Rr2z1XUZI4QWitNpGejnnn6VtaSpt9EEFzS
sivrMf2DwnfGRTHJcFFKnqATwufYVxNhAbjULWFRkyTKMevIrtfiG5FnAA3yyS/N7kCue8HQ
fafFNpxxEWkPHoP/AK9erl7awzqPrd/oXWS9rGHoeswgmTaB1PpWygxgf0rOtF/fAg57nmtJ
OeTXCegVNcfy9JdR1kYIPxNVLGPbcRRYBCjnAqTXGLz2VuN2Nxc8+g4qXSwGuJm5+UCjqHQ1
QP4c4xVXXLg22kthsNKfLH41bUHd8uKwvEMnn31var0jG9h7mm9iI6yLmhwBIxlMBFABxWyf
ljzmqemR4tVOCN3PNWrgnaFyOauOiJk7yKN9dGzspbg8v91Ae7HgVQ0y1ZVVO4HJ7EnqaTUm
+0ajHapzHbje4/2j0rVsljjh3YwMck1nuzRaIoawftd7Z6MhJEh8ybB4EY9fqag1HxZ9h86K
30q7dYQQ87AIinoAM9T9Km8P7tQubzV2BxPJ5cOe0a/4mq2sytquuxWKZaGzIklweC/8I/r+
FXtqTu7EugWTxwqZeZWPmSsR1c8n/CtSHdd6g0pGYbb5UPZm7n8KbJmxsMqSZn+SMerGpkhk
s9LNvasGnSM7TJ0L+/404oU3cq6/p+malZ7NUgWWOMEgk4I9eaz9Ist7q6oI12bYkH8CCqyX
Gp6jDFa6mLdJ4vmuRbklfZcn1610ltAIowTjew/L2pPVjXuxJhwAB06cmuf1iX7fqKWakNHD
guAerelaOq3/ANgtGdQC54UepqhpVs8Ufmy/NK5LZ9zSk+gQj1L1raqi7e56+1LfT/Z4SsZA
lYHywe3v9BUu4wQs33iASR61zV5PNfXQtI5CZpf9aw/5Zr6UbIdm2UvDfh/eWRZDMxkL3N2y
/NO+ef8AgI7Cu6tbVbaIRxDA7n1pNPs4rC0SKJcKo/OsfxLqipZTWMcjJLcIUBjOGXPpWiet
5bmT973Y7Hl/xQ8Rxa74jSztH8y209TGpXnfIfvEevpVTwxpOrWF4l5cWM8FrPGVWSVMB+h4
712vh7wvDYWiR2lrG7j79w65YnvzWp4ltZodMsy7ZCyEDHuDWtbEJ0nTitLGapWkpN6lSOZl
0rUFX5sWrkZ69K8Yj/1a8dhXscB8zTLxSQGNo4I/CvHIxiNfpWeT7VPVE4rdDutJx0PGaDwD
zScHqcele2cTep3vgnxdo2gaaljeS3RkmlLO5XMcQ7Ae1YPjLV5dW1+4HnxTW8LkQPGgAKnn
r3rn+nUUqj9e1c8MNCFV1VuzV4iU4ezewoGOlJj35p3fkcetNxuIPaukycVsIBnvTh05pOMm
lb7pHpQTFWuxCMg5P0NT2ieZujVsM3AqDO0AYyMUm75vvY96TTasaU5qE1Jo6mS51DUNOTTI
rdDFbr5QIIwOc/ial0yxufOEUF2EkyBiBtwbrxg1X8I6kllcI/mKkqSblJGQ2exrStpYxqc1
1a5Ub/lY8D3xXLKPLeNj26c3USqXI3025PmzRbrgp8+4k7s/j2rA1HXr++hFpOSiL8rKc5x6
c12ram0NxLdSutrAyFPLYjv1Pv0rz/UblLy/uZ4xtSRyVHt2opJOWqMMY3GCs7X6FX5R703g
nIp+F69cdaaxwx4z9K7DxmhDxwcZppzS54ya39F8K3N/tvL3/RLADc0kh27h7VnUqwpR5psc
YuTsix4Ug/s+yvvEE6AJBEVgLcZc+lcuWZ2Z3OWYkk/Wt3xLrcV75Wm6f8mnWnEYH8Z9awSQ
KzoRk71JKzl+C6Fza0iugtIelLRXSZidB0/KnAim9BQpBHOaAJG5kYD1pVODwM01j8zfU0Ix
BpB1H/xe3bikAOM8UueQeRSnd1H4Uh8qG5G3A/KmmnZx1HPvTSaZLG01hTvT3oIpjGrXV+Es
6bpera4y/wCqi8mIn+8a5QIzyKiDLMQF+prpvFEv9mWdl4dicfuIxLcY/ikPPP0rkxPv8tFf
a39Fv/l8zelpefY57JJO7k9SfWk6CmitfR7O3ZZ7695t7Zchf779hW85qEbsxUXJ2Klrpd7e
LugtnK/3iNq/mamvdA1CyjM0kayRKMl4XDhfrimajqt7ftiWQrGekS8Kv4VXtbqaymWSFjnu
vZh6EelZr2z109P+D/wC/wB2tCHjNOwa2ta0yD7Da6zYqVt7skNGOkT+n86xOec96unUVSPM
iJx5XZgeOvFNL4PSnMSetRhfU81oSrGtoVgL3U7Q3C4tTKDIxI5A5Ir0+78STTF47TyoIsbQ
7HDgew7VzPwy0iC4e7vrq3jlRQI4y4ztPUkV10lvp00HlQ6bbR2wP3vLBeTB9fSvEx9VKer2
O6EZwp3TtcwSBPg+eAzHaCxzk/WpPspfCBhvB3EE8EVpS2ULBRHCoC9Aq9Kgks1tFMm5sRnc
R/hXle0T2MOV9SqsksePlJO3oep5qxYXqWV4Z4lDRyjE9uRw49h0zSyzQGEMELFAOTjms6RW
DhgowRkE+9NJSWoXcHdF+70lWZr7w/IZIv8Alpag/PGfYf0rJu9Ze0tJZ2cs0XDRtwc+ntVu
B5YbhZo5GgnU8SDrj39afc6r4X8UK+malMLe/B2Lcqu1Xb1z3/GtKafN76ckt2t7eZqrT+HR
/gcLdeIdTvXLNcFB1CJwKgGq3+04u5APTNaGv+EtV8PMWmiMtseVuYhlSPf0rD6jI9K+jpRo
TgnTSaOafNF2e5JJcTTY82aRwOcMxNdf8PAi/b5JMgAIMDuea4xfWus8DSAPqIxuxGjA+4NY
Y+P+zSS8vzRthX+8Vy/4+XfplrJ8wAmwOOOR3qr8OLfdqd5PgEpEqj8T/wDWq146y2i2rbto
Mw+U/SrPw2h26XdXBGDLNjPsorkw7tgref6nU43xCZ3lkmWYkdv1rRjwB7VQ085j3+pOKvq2
F56Dk1ynWzEun8/Wrg5BSFFQD0PU1paSoEDvkbi1Y1m5maWVyQZpS3Tr6V0VvCILcKOp5P1o
QS7FqPA+biuZt2N5q9xOQdrSbV78dK3b+cWmnSy5wduB9T0rP8NWyeV5zqN3am9WkTHRNm/E
qhFA4xwBVa4lSNZJpCAkakn6CrMpCIW6Z4rn9cn3iHTlbH2g7pOeQg/xNXJ2M4q7KmnJJcIb
h/8AWXDmRueg7fpVzxBcvbaWlrb/AOvvGEKY7A9T+VSWEW594+6OADVSx/4nHiye7277bTU8
uEHo0h6moSNpMl1XS7TTtLS7nuLgRWkYVbdH2rI3YYHcmneHNPlRGmnO6eVjJKfVj2H0HFY0
97qWtaubPUbeOOKwlDskZyC5+6pPt1/Kunmd7TT4oYhieYbEA7HuaqyJ1tYdb/6ZqLXA/wBT
b5SIdi3dqbrV+1jZHysGaQ7Iwe7H+gp1xbXlro3laZPDDcKo2vKMr75rntOOoX3l3Wpukk6A
xqYxhSc8kChuyJiru5r6RYAKof5tvzO39561JGUAgkADqT2pqDyYVjUfNjn/ABrI1i9Zdlhb
ZM0vU+g7mlsg+KRXbOq6juX5oYWwBngn1rZiTGMAfKPlqrZ24toEiUYx1qW+uhaWpYMAxHB9
B60kW/IoazqXkx+XHy7Hao9WqxoOlC1h86UhpX+Zm9TWdpNm+pXv26cHylGIlbn6n8a6Z5Et
oS7MERBkn2pxXUmbsuVFXWdUj06yLkjeeFA6msDR9Mmvp2vb1my3IB7D0psayeINTFywZbdM
+WD0+tdPDGEVY0JIAp3uK3KhEUBfLRAqjpisrxXGn9m2w3cmUgAnrx2q9qOoR2EHyjdKxwiD
qTXO373TCE3UgLuWZU/u/Ss6jXK0JRb1KNrCwjcqCNyMuG5zuGK4GXwD4mtNNkvZdOCwxKXf
94u4D1xXosTcAehxg1N8SNZj0bwe1kso+16goiRe+z+Jv6U8snNcyXVojERT1Z4mCGGQcCgL
juaMY7jaKTOfoO9fRnnWV9RMH0NKc9z15p8cM03EMckhP91eKuR6Hqjji0IB/vEDNRKpCPxN
IUYN7Io4JHI5zihfuitNvDuphQTbqSw4G8VTuNOvbIBri2eNf72Mj86mNanPSMk/mW4Ti7tF
baRQGOMk0oADZ9s5pGGWJ7YrUytbVCnLYxz60mCR0xQucccetBYM3sKA0eoqnHIyD2Nd14eh
iiFrLJEJIZUXcAcHp1/OuFB+bH5Vfs9d1DTojDbTAJzgMoO36VlVg5LQ7cHXp0W3NaF7xhaR
2mukRyswmUOVP8J9Kws+uCOlS3NxPczvcXEhkkb7zt1NRkheh/D1qoK0UmY1pqdRyWiDop44
qSzsp9QuVt7SJnkboB2+tO06zk1O+jtIyF3n5nxwo9a6m+1ez8KWn9n6QFa9ZfnmK8r7n3rG
tWcGoU1eT+71ZEYqWr2IhpujeE9kupsL2/xuSAchT7j/ABrE1nxDqGtPid/LgX7sKcKB2+tZ
jyySzNNLIzyOcszHJNNB7U6eHSfPUfNLv/kugpVNLR0Qc49qTHNKeecUda6jIP60U0EmlyDg
80DFpRj1I/GkpR/u5oEDEeYw9zSZxSzLiU9xmmHB70FMcGJ5rR0Szg1HUBb3EjxqRnKYz71l
g/WrmmXf2LUIbjGQrYYH0PWs6ik4Pl3BbnXah8O5fszXWkX63ij/AJZOMN+frWPonheTWo76
Au1vfWpBWOQcEHsfSulN1d2DreWVywhKhnQ8qwPQn/Gun0a607UpmuVjjjvWQJMv8RA6fUe9
eH9erQh72vn29ToUIyeh4zdWs9jcvbXMTRSocMpq3omnrqV/tnfZbQqZZ39FHb8a9A+I2iib
Rft6RjzLVgSw67Dwc1X8FaGn9gLLJCWa8yZA3Qr2H0xXa8cnhvaddiPZ2kc/4Y8NDVbj+0JY
ytoJD5K5ILen4V2V94UsbqQTPaoZG5Ynkn2zW3Dax20aRxoFRAFVQOAKl6HOeQOK8SvjqlSp
zRdjZQSR55r/AIMtLbT5r+zfyfKG5kY/KfYelZM1uf8AhCoZYHypmLTKB0NXvHPiMXd1JpVo
wNurAyMP4mHb6Vm6BrsFhbyWWoRyS2cvJCdQfpXsUo4h0Izlq007eRn7qk0O8Lrp93cSWN/Z
LL5qEpLkhkxWLIqx3EixkkK5Cn1weK17vUtKgBOj2ksUrLtaSRug7gCsRMZweOa7aSk5Sm7p
O2jM5vRRR0tgj3Pw/wBWR8bLS5SROehPWudxwM4wehroVJsPAMgk4fULgFR6qP8A9Vc6OnGP
Wpw+rm+nM/yV/wAbjqdPQCMZB60zHrxUgZug59qa4zkD+ddRl6HqXhmyktvDOn2n+ra5zK5B
/hPP8q2rmWGFVhKDZ2A7VmaTOgsIVBCiKBUHOSOOafPqVvA+ZplLdR3NfI15OrVbOyUtFcus
8kZOCNuPl+tU73U5I4CoRZi3ROhrGuvFQeSSC3TfKg79BXUeE9Osbm2i1WSY3jsRgsuFRh7d
6cMLJayQRjKfw7GBDdSSr+82FlO3Cjj3qy1nEVSTkEjhcnFU2m8vVr5JlGRcuSPqeK04V3Mh
Odu3OW7Uqq5HoZLVtMoNGPuuAxHQgd64DVdPk06/ktpSCM7lb1Br0q8h2nIUdMg9j7Vh6ror
apZOFGJ4QWjI7juK68FiVTlrsyXEytA8calo0P2Wf/TbFuDFNyVHsf6GtefQdA8Yj7ToFyll
dgZkt3XAJ+n+FcG2SOfy96dFJLDKk0MjRyKchkO0j8a9WphFze0pPll5bP1Raq/Zkrou6poO
p6JJsv7Zo1J+WQco30NavgVyutyQh1XzITkH+LBrU0Tx+k8H9neJIluYW+UT7ckf7w7/AFFa
9t4X07Srxta0yfzLeWIqsYOQme4PpXDicVNUpUsRGza0a2ZvSpR51ODKPji3/wCKcWQZLJOo
bjHFaPgmMQeF7UkDL7n/ADJqTXrGfU/Dd1aRGNpmC4LHAzkVdsIEstOt7VesUSpx7DmubDVL
4bk8/wBDq5f3vN5G9p4JgXp3qbU5xbaZcSntGcfU8U61ULGoAxxVDxHIFsIYGbH2idV/Lmma
9SHSLbYbeIjleWx0roOkgFUNNjCbmHXpWgjAsSOtMlmR4kuG8u3tVAJdtzD1ArV021EFoigH
JGTk9K524Y6l4n8oqxWIhQQOBjrXWxgIM9gOlOK1uTPRJDbk5KrnO3qa5WOU3+o3F4OVJ8uL
2Uf/AF81qeIb9rTTXeI/v52EMQ/2m4z+FZ+m2zIiRKhCoNu89yKUtRwVkXNRuk0fQ57kfeVc
J7seBVe1ubXwp4YjE8qfbZU8wRM3zSyt0AH41X1NZNV8RWOiqoaG3YXN03YY+6Ki8QLa6j4t
tYkgVpNPTzZZMZO48Iv8zVJWB6uxoeHtOaNf3rB5WYy3D/3pD1/AdKvWz/atQn1CTIgtlMcQ
AySB1NMuS9lpaQw8XN0di+oz1NW3eHSNKHZYk5PqaPUlu5l3+uQ6pEtpYu2ZSQ7MpUqo6mrW
m2sSJ5mPlQYQemKpaTA13IbmYYmmO5h6L2FbL7Y0O3hF6CpV3qypWj7qIby7S1haSUgHGayN
MgklnkvrhgXc5x/dHYCo55n1O8CA5iibA4++3+ArYhjCxhQNoHb1oeo1ohy7UBLrjuawbt31
jUfsylhDH/rSD19Fq7rN4Y4ltrf5riYkKo/n9BVrRdNWxtgG+Z2+ZmPUt3Jpb6Be2poWtulr
CFAxgY+lYOr3Ems3v9mWrHyUP7588E+lWNb1OUYsrXmeTgkfwr61PpOmQ2cCkLucj71VfoRa
2rLdnaxWUAgiTj+dR6lqS6cgSNd0p7f0qa+ulsbc4wZCPl9qxbWF7y4+2TDBPEadfxpSdtEO
Mb6smtbeS5uDe3agyvyBnhPYVm64Q97sQE+Si557k5P9K6GOHbGA/XvXLXEwlnuJF+bfI2OO
w4/pXNiJNRsXHVla4vrfTdPlvbmQBI2G4AdfYe9ea+IddufEmtTaldZBbiKPPEaDoBXWeOwY
fD1uhI/e3A4HXoTzXD2tjNfS4iHyr99j0WvSyuEYUXUb3ZxYqTc+VEMccs8ojiRmY9ABW5aa
dp+mr5+qvvYHKxDkf/XpTc2+i2vlxBWlb/vpvcnsKxLu5mu5fNmfcx/IfQV23nX0WkfxZh7t
NX3Zt3ficLhNNs0tkH8bcn8u1Zkuq39yT5l3L9FbH8qqc4x36Uhxt4HTrWtPD0obR/UU6s31
LEeo30Lhku5gR0y5Nbtj4syqQahCrJnBkVeMe4rmyjKisykBume9N6cUVcNSqr3kRGvUpvc6
jW/DsBt/7S0gh4SNzIpyB7j/AArmep3Dp65rU0LWZNMuUSRi1rI3zqein1qTxTpQ06+WaED7
PdjemOcHuKxoynSn7Go79n38n5m1RRnH2kV6oxlI5B+maMAMCOmeTTcdfanAAg8DHTiu05lr
oN6nmlUc+h7UrZU5GPSm4680ydmOcjjHNMpcHGccUbDIwRerHA/GgTd2ddoQh0Tw42pvkzz5
cDHRR0rkZppLiZ55WLSSMWY+9dL4oaS00qwsDgDbk47gVy9ceEXNzVXvJ/ga1HskHvVuHSNS
uYvNgsJ5E9VQ1o+FrGynnub3UQTbWSByM8E54q7qnj7UriUx6WRY2wG1QqguR6k1c6tRz5Kc
b23b2BRja8mc3cWlzZsFureWE9vMQioDndxXR2/jTU2T7PquzU7QjDRzKMgex9aZrGhWz6d/
bejOZLI/6yIn5oT6fSqVWUWo1Fa/XoHKnrE5/A6evtSjHagdBSHg10GY6imAnNPHegCVz8z/
AFPFV/bpVhjl2+pqDBLHP60kCFA9KeqnIPvSL6U4Egg+lAr6m3pWvCyi+z3kZlhAOwjkr7e4
roUt3jggu7dneF1DxPH/AKyL6eo9q5XSb+1sp1N3ZrMgOd2AWH+NdB/wlzXMywWWnSMc4VRg
YFeRiqMue9OPrrobJ9TpIvEE1xamHULRdQtJFKtNCvOPRlrVsdT0loUgs541EahViJ2so9MG
ufjspEkeaMtbzgcsh6/UdDWdrtxKsEhuY7Z9q8TJ8rZ9frXlKmqkuWP9fL/K3obe0Vrs6XWd
ZNv5drDKiXNwcRDIJ+uK5jxZeahZaajQ3c2JH2SHzCe3aubj1OH7dBcbn3xsu1ickD6muv16
BZ7BZHXdbIwaVd3O32/OupUFhqsLq9yovng7HmxYk5PJ74pQd3sK25NAjvNz6TdRzDdxEz4a
sm7s7uwlMV1A8TD1Fe9CtCeievbqczg0N3VY06yk1G+jtowTvPzEDOB61WhR5nWONS7scKB3
rpbt4fDWmmxtnEmoTrmeQc+UPSprVHG0Y/E9v8/kKEOr2K3iXUEubyKziIENmnlrjoT3NYwy
ucZFIOvIGfWndOh79KqnTVOCgugpS5ncQDJ5NX7KxaW2mu/mVIm25x35/pVA8L79q9Gm8K3F
l8PrchV3yyCSVge7EAD9ayxFTkjp1N8NTUpXZ0ek+GdKl0y0leyDSPEpLFjzxWZ4yfSvDemC
KztIPt118sKlc7R3Y12VsxtLGGMgbYowvT0Fcy/gy78WeJptQv3a30+NlSMq3zSADnHoMmvM
hrO8jvnCMY6Kx5rHZTxQNOxAwMsN2D7mvVPAYceDbIlw7FnIbPAG41sah8N/Dl3AEhtDbyqm
1XRjyexPrXK291J4f+Gqu7L5sSui4GPm3ECtKsnJedwpuN9NjGvtasrzxNqHlwMG80IjA5Vs
cEmtv7QkEG9wCq8knpXLWngnX10pNXjtTIgCy7B98qc7s/hzWrYRtfxpb7iluuWuJSOEjHU/
WuXFUYtx5Thmmp6Lc1WWS7QsMEDkbehHp7VDGTZszOm3tken1rO0nWQLOVopP3XmMsb9CyA/
Ln3rK1/xMGiaC2l3yMCGKjgf/Xrmhhqsqns0hNpepy17s+3XHl/c81tv0zUHNA6UAE9AT9K+
qSsrHI3d3QAdPT1ro/COtTWd8unyyFrO6OwqT9w9iPSuc7YqexZk1C2Zc8TJ/Osa9ONWm4yN
aU3GasevkFYiR8yMR26VKMcBTkk9AKSUoqYAwThqdAN91EozndXzeE/h3Palub8OFQc9qydZ
f7RrNpbjJECGRvqeBW0nC8jrWBYsLzxFfzY+VCqA49K2Gb9rGqRAAfrTpHECSS9BGpY/lSod
uB0rM8SXPk6YYVcq1wwQfTqaZJX8LRPNcSXchIPJ/E10juemeOgrO0KAWmmr6vzVm4mEEbyt
91FLE5qtkS9Wc3rdyt34ggt1wY7FTI3/AF0bgD8s1rQPHZWJmuGVUhQu7HoMVgaHuuLqS7kA
Ml1IZefTov6VZ8RiW/u7Dw5Cw/0t/NucdRCvOD9aLXdir2QaFLcWPh/UfFM0SyXN1mfa7bQI
h0H5VL4Ws5rnF9eKRPdsbmcf3Sei/gMUniVrmfU7PRopYo9PeMTTxKnzBEIwufQnH5GtFnkt
7BbeA/6TfNhB/dXv+lU2Srk8bPeXFzqEYG2BCltu6E+tYQuNQ1K58m/lSQREPIiLgIey57+t
bWp3Uel6cLeIhvLULgHq3YfnUeiWBiTzZjuOSznszHmoersNOyuaNvCtvECf9Yw7DpWNrd++
VtIGG9/lyP4R3Namo3cdnayXUpAwPlrn7CCSSX7Xcr80hyB1wOwpvsKKu7mlYWaW8KheCq8G
pLy6j061aWVwFAPfmpo/kiy7YQckkVgkP4k1cIBmytm5wOHcf0FSUX9CsZLmVtSux88g+RT/
AAL2FaWqX6WNqxUAnoqjuasSPHY2+4kIorAtGGr6ibxy3lpxCpHU/wB6nsrE/E7vYl0exk8w
3M/M0nMnfA7CtyeaKxgM0pGAMgE9aUeXa27SylVVRliB1rmZpZ9euwScW4Pyr7UfCvMEud3e
xMvnarfGdiREOgPHNa8cYiHyYpkUYjQRgYAqWSWG2tpLm4kEcMSlnZuAAKSQ5Mr6rew6Vpc1
9czJGiqcF2wCe1c1ariJeVPAwQfxrjtZ8QTeOvFlpax7l0yKXMcfqo6ua62e4ELeWiFgcbcd
BXPjqbhyx6vUKMua7MTxvAbywtrcyIjxzbiMZJGMVy93eR6bAtra53Y6H+Zq54gv3huWmcfO
cqgPQ1yxdpHMjsSSeT616mBw7dKKlsvzOOvUSm7bgzs5MknzMx5JpNvQnAGc0Ebs45o5IAxX
rnEx3UfWprWAzSqrkhSevrUUMRmcJ+J57Vpi2MbQ/Nt3FgMH9KyqTUVY6KMHN3a0KmpK0Uyw
lshBwB2zVPNTXbl7lyc8fLz7VDirgrRVznrPmqOwpwRjuK6/S1/4SHwldWErE3Nj88R6nA6f
4VyHVgcZ9q6PwLc+T4h8sthZoWUgdOOf8a5cbF+xc47x1XyN8O/e5Xs9DnMfJkClGCcjk+55
NWNUt/smqXduT9yZhwOOuRVUEDOD9MjmuuL5kmupi/ddhtLkYOc59aOW703PHSqMxScDmpLQ
n7bBjr5i4/Ooh05pFYowYdVII/Chq6sNbnR+OGI1aCMsSFgHHpk1zldN4uUXunadq8ajbKpR
yB0P+c1y4Htn6iuXB/wIrtoaVF7xt6OTcaNqmnxn99IqyIo6vjqKyYoZp2dYonYxjLgD7o96
ZG8kMglikZHXkMpwRWg2vai8LxGVBvXY7LGAzD3Na8sotuPULxa1M8dK63wPOZLfU9NJUrNC
SFIznsa5Kun8Do8M+pamw/c2lm+5v9o9BWeLS9i7+X5hS+I5jZsJX0JFNP3uelG4sdzdScnn
vQc4z0rqIe4oAzxSjHcUnSlxgkUCJCP3jYB6mmMeakPMjcHvTGyo+opA11G0uaSimIep4PGa
9H8P6KmlaUJJSBcyKHkJ/QVwOkQLc6pbxt90Nuf0wOa6PxJ4qE1u1na43Pw7qeAPQV5mNjUq
uNKHXc1jZI6xBCqCZykhbkHdnFcB4quWe/8AJDYRRkjtmu50S1Nn4etbdUQkRAtnnk8muP8A
GdpEs8NxEOuUf69q4MA4xxLW+9hzWhzOfTtXfaVeC/0yHzEYo42SEdOmK4Kuk8I6j5bS2DE/
Od8Y/wBr0r08fT5qXMt0VQlaVu5gXCG1u5I1JUxOQCDg+1bFlr93eBLC9t/7RRuFBHzj8at+
LdEl+2wXFtFu+0/u2C/3v/1VUe6j0G1+x2qI1+6/vZ+8fsKXtIV6cWldv8PO5VpU5NX0NGws
Laz1ZrK2ZIr6dSMk7hDnsPesHVdJvdMnb7QfMUt/rRkgn3qlvkEnmB235zuzzn61s2PiKXyz
a6mv2m3cYJP3h+Peq9nVpPni+bv3+X+RHNCas9DEIBp4AVeOvWtbV9CayRLy1YTWUoDBkOdm
exrKHCZyR9K6YVI1I80TNwcXZmn4X0w6v4n0+xHAkmBb/dHJ/lX0HeWsDWDRSIDDFtYD3Ugi
vL/g7pnnarfas6grbxiGMn+83J/QV6nqJ26fIB/GVX8yK4MVK87djtoRtH1Me7LbUhUndK/p
2rpreBbS1ihUD5Bz7msLTYvters+CUt1xn3roCd0pGPu/wA65aa0udFV3dhw65NcBr+kHXLq
CzjdUgimEsox975skD9a72VhHC7ngKpNc5pkZlvfM465ORTm7WJp9TajhDWklsTtVkKfTIxX
DarpCeHvBmroZRLcyI7SOM4AHQAfSu/i5Zia5vxBaw6ibqxfcY5MI4U9c44pOySYopOdzh/B
Hw7XWtPjvdQupUgBKrHESrA465781xvizQbnw34gnsbnD5G+OQfxqeh+tfRtnClvbpFGAERQ
FUDpXjvxrj2eJLCXbgPaEZ9cN/8AXruoTk569TnrJcuh59DE08oTIGepPFdjoeiatBYS31vp
DT22Cr/u87l7kGr3g7wS73ttPqAVo3RZNgHOewNezQwxwwiBECxgY2gYGKmtV53yrYqlD2a5
nuz5auUWK5kRfug/L9O1FujtcRhASd46fWtbxdpbaV4tv7EKdomJjBGPlPIq7pvg7W9SsWmt
LZUUfMDKdrP3+Wup1EoJt7nOqXNUduh3104j02JdylmwWIHU5q5pvN0zHHyrXJaRqJu9EhXa
/npMI5d553Dk12GmRlopJMHqAa8KNN0o8j6HrJ3szW85EhdicCNCxJrI8KwsbR7l/v3DmQ/Q
9Kf4luWsvDt26DJdREgHXLHAqle+JNP8IaVBFODLcsoWO2T7xAHf0FOMXLRDbSOpK9+v1rnN
WkN/4iis0YEQgKRjjJ61raPq6avocGqCLyVmQuU3Z246isjw2pu9UlvHBO5jJz+lFrOwr6XO
qwsSqgACqMYFc/4sunXT1sonxJdsI/oD/wDWzW8zgbgeDn0ri9Uvre88VQ24uI5SiHykQ5y+
Oc+mB/OqWrJRraPbpEplfhI1+U44AA5NV/B7reXep+KL11SO6k8q1dyFAhT0+pql4jmuYdGh
0ezYi+1aT7PEq8bU/jb8BVzxQljaeHLTw3AI2uJdlvCnUoo++/8A3yDVRWl+4pdh2iK2r31x
qkpP+mSFkHpCvCD6d/xrXtGW6vJtTbIhhUxQc/mRVSGP7LZRW8HyyXeIowP4Ix1P5VU1bULh
LsaJaQiKJVCqw5J9WPpiob6lWvoR6bZpc3rFNzQxyEqWOS8h6n3x0rrBGsUSxLwqjk1Q0qzi
trdZlUDYNsY9D61W8Q6k1rCtlA3+kz9/QUJWQpPmdihqFx/bGpeTHzbQHB9Ca2LWIKgfgAfd
+lUdO08W9tHGRljyxNJr+qLptsqxDdPIdkaepqSvJFLWb+S/vI9FsiQ8n+tcfwL6/WumsLG3
0+0jgjXYsa4/+vWX4a0YWNt9ouP3lzOd8jkck+lHiHVJBt06zbM83DEDO0VW2pL1fKipeTy6
9qRtICRawnEjA9fYV0FjZpBEEVdqDtVXStOhtbVI0A4+83ct3qvruqFcabZt++cfOw/hHpQt
NWD1fKiHU799TuzZ27YghbDMP4jV+1tEgj2opXj16VDpenx2kAYj5jySev1q8pEjdflHpS31
Y27aIdHF0JxxXkfxF8ZjVrltI02TNhC376RT/rn9PoK3viH46fT1k0PSZF+0OpW5lA5iB/hH
ua8oBUL9BzmvRwtD7cvkcVar9lHYeArUBb6/dTuwIY8DueT/AErtkQGICUZyMECuf8MWZt/D
lvG333zKcHkFun6VvFXdVjY7RjketeBjZ+0rylfr+R3UY8tNI4bx/FDDPYxxAglHYjPHUVyZ
5OBwDXQeN5hJ4hEKkkQRKuD78mufAAI55r6XAx5cPBPt+Z5dd3qMUAgn0oP1pelb/hrwnd60
y3L5hswwy5HLjvtrolNRV2KNOU3yxJ/CXhabWboNKDHAvLNjt7e9aXi/RLTRNZtLe1zHbvCZ
ySxJBHBr0TR9Nt7G2EFvCUiHQdT+JrjvixbvC9ldgEK0LQZ985/lXmqcqtTXqek4xpQsuh5k
zbnZvU5oX2pKM4r1TxL63H9K1PCW4+JrYdc7u+O1ZW7Aya1/CIH/AAk9lkcbieT7Vhif4E/R
/kdNN3nGweLovI8SXS4C79r4HTkVj7dvfBz1Fb/jvA8VSgdPKT+Vc7jNLCu9CD8l+RNbSpIU
nHfOBTCcmtLSdEvtZlK2qAIv3pHOFFdHH4Gs0Ufar6VmI58tQAPzp1MVSpPlk9TNRb1OK6Ci
utvPApBzp98JR/dlXB/MVj3fhjV7KB55rX90g5dWBFVDEUp7SBxZteFLqDV9KufDd84UON9s
x7N/+uuY1CwudNvJLS7QpIh9OCPUVFFK0LiaOQpIhypXqPeusj8W2Gr2i2fiOxEpUAJcIMEe
/rWEo1KFRzgrxe66p90apqas9zkAOPaiurOieEZYTLFr8kIB+62Cf5ZqGWx8IWrANql3dAHB
ESDn8cVosVF7Rf3Mn2TRiabpd5q92trZxb2P3mPRB6k10viG7t/DmgDwvYSCSWfEl5KP5VXv
PGEcNiLDQtPWwhz80h5d/rXLyNJNI0kjl3Y5ZieSalQnWkpVFaK2X6v/ACKvGCstwGcUtIAc
fSlrsMQp4UNzwPqaYBk08Nt6AfkKQXXUc332IIzk5BprDnPFPbiRvrSE5/A5xSDRkZXjgU0g
h8Gn7zz6e1K+0qTn8aYIZuZMlWZcgg4OOKZuxjgcUfSjtnApjPXdIuFnsIpEIKNGCPyrlvGY
T7DG38Rm4/KjwhrapYvYzPhoDvTPHyd/yrC1/WTq12Cg2wRZCD1968LD4WcMU+yNZNWMupbR
50vIXtVLThwUCjqag3HFdP4ct4tL0ybxDdjlQVt0P8Rr1601CF7X6W7kQjdnW3FqNTsIFnd4
LhCGMa8FWxXn+taTPpepPFMGZXO5HP8AEPrVvSfEU6eIDfXz7xOcPnovpiun17TG1zTGdFzP
ES0ODnI7j8a8ik54Kqoz+GX4f8Mdckq0LrdHnxwOhzn2oBxQVKkg5BBwQRyDQcbjtPFe4cDu
jZ8P62NNd7W7TzLKc4kXrt9/pUviXQF0sR31mxfT7jlCOdh9KwyADjAx6nvXa+Ab97+f/hHr
lVngYiRAwyAAQSK4q0JU5+2p/Nd139UdMPfXJL5Hofw60f8Asjwdaq6lZrrNxIPTd0H5Yrc1
mTy9PLH+8p/WraMuAAAMDAArO147reCItgPKN30rgnLmbZ3RXLZE+gxGDTjO4y0jFj/StSIE
Lk9TyTVa3j8u3iiXkKoFXAMcU4kSZS1iXydKmYZywCjHuap6MirE0jKQT0qTxE3+hRR5xvlH
6VLZoIrNQOc881MviKj8JcgwVOPWudbMupPz966P6Cujh+4PeuctSHv2yTuWR2A/GieyHDdn
SRfc6AfSvLvivAL3xX4ctCu4Sbs+43DP8q9RjOUB56V5746hE3xB8OhgTtt5mH1GK6IStr5P
8jFq+h0egQEMXXheSPp2Fb4JYcjH41naQoS2O3HQDitIdqxp/CXU+I8i8SWP9sfFq6DRho7O
3j3Z6Zx3/Ou4sF2yKEXCAYwO2BXP6fp86+JNdv7gL/pl0PL2nPyKMDNdLYIB0PGcjFTVlzSS
7GlNcsbnFavpMen6s8UCBElcPgDvjkn3NdZp8Pl2ER/v5Y4rC8SvnxLGozxHkgj9a6KST7Jp
sKf8tDGAAe3vWb1NFsjkPiJq5tra0sLNt9556TCMLu4B4yPrXJTeEvFt1jXbzTJrnzzvbBy4
H+6ORXouk6DavrU+oNulnkYZeT+BcdBXdxKFVVAwFAAFdNGpyq0UZVo2abZ5B4S1bZ4L1CzX
PmR3ZiQHOQr8n8ua7XRYIdN0f7RM2Mjc3GeBXJtpH2Xxxq8UcZitpJxIo7HIySPxNd5p9k16
yvN8tvEAEX+9WU1eo7FJ+4rnL3dl4n8ZKy2IGj6Y/SWcHzZh9ByorD8D6LLpfijUILoIH06N
lOM4yx65+g/WvYAAqgAAAdBXnPjEHS9WvYbB86h4gMUES/8APMAHe/5Vq17vKiIy1uxPDKN4
h8VXviU82lsDZ2AI4OPvuPxqlq3iPRl8Uz3eozhVsc2sEaIWfPBdjj8BTrK3125sh4b8J2ps
LK0UpLqN0pUyN/EVHv61yvijwJqXhZYbi7uI7uOcsGlQHO/HfNEacZO7dl0Dma0W56PbahaS
2cviJG32qp5drkYJ+g9zSaPp88sjXN0c3Vyd8pP/ACzTsorn/DEct7pVhFcMRZWfKRf35Ou4
+wrvdOiPkmaQYaTt7VzW1sbN2QXd1DpliZ5CBHGMKD/EewrnrGCa5um1K9A3yH5VPYdhU11N
/bOrYDE2Vm3ygdJG7mtIRjYJ5cJGgztPYUm77CirK7Kt1exafBJeXB8uKIE81k6FYy61fHWL
5CF/5Yxn+Bex+tRhJfGOplFZk0y1f5mHSRh2+ldfmGztvlAjjjXnj0oS0G2VtV1CPTbFpM/O
RhFHc1l6Hps7Sfbrk5lk5Of4arQLN4i1MXTMRaxH90pHX3rfvLuDSrMySH5V6A9zS31D4VZb
kGsasumW4hhUNcOPkX096o6PYSZ+1XLbnbls9zVLTbaTU799QueAxyoI6D0rbkmwPKUA544o
31HsrE5k8x/LQZGcVynjbxtF4cRtN08iTUpE5PBWDPc+9TeLvFMfhTTQkC+bqNypWL0T/aP0
rxiaea5uJLiaRpZpDud26sTXbhsPz+9LY5K1bl0QjO8kjSSO0ju2WY85NTWNo17fw26AHzG5
Pt3qAjPt0wa6jwVZAyTai44/1UYx+ZrtxFX2NJzOalBzmonc20WxU+UqoXovT2qysMZ+833e
Tu7CoIyScqx2k5xmuY8XeJHWOTSLAM0xH+kSr/Cv92vkqNGdeooR/wCGPWnJQV2cz4hngvdd
1C7hffEZNsbAYBwP/rVk4GOB0p7gpGi89M9eK1PD3h268QXOEGy2jP72U+noPevr4JU6aV9E
eU05z5UtWO8NeHpNevSWBW1iP7xx39h7169p+nRxQpBEgVI1CqoP3RUelaZbafax2trGIokH
5n1PvW/BAsK4Ugs3evOrVXUfkenTpKjHzY6JBHHtPJxXknxU1c3+vQaVB862a/MAOrt2/Afz
r1TVb+PSNKuNRmI8u3jLHJ+8ew/OvGfD8Uuqavc65ebsu7MOMgsf8OlFJqmnUfT8zkxM/dt3
KkXhC9Nqs09xBC0n3IiSzH646VUvdAv9PiMzxh4R1dOcfWu+SNTbi5lAaVunH3R2FOZiV6Ar
/dK8H2rBZjV5tbNHDZI8uwCMn862PB6lvFFoAB0YjP0pPEOkmzu3ngQC3k+fC9EJ7fSpvBOB
4qtAQDlXA/KvSrVFPCylHs/yNKWtRB47Knxbchf4UQH64rAVXmkVFGXdgoHqTWx4yfPiu93D
bhgBnuNo5qfwjo8l5qKXsiMILchlJHDt2opTVHCRk+iX5E1dar9TuLDThY2cdnbKAqKN7Ad+
5qRwirnBBzgZHWrNvNyUAyXPT3qWS1EkOGbDE8e1fN+0aneRpYy57q00y3M99OsAHIB6t9BX
B+JPE8utv5MAaKzU5Ck8ufU12mq+D7HUXN1dNc+aRtDK+QPwridc8L3ekAzJme1H8YHK/UV7
OC9g5Xb94iV0rIxKKKAM17JiKqg+lKykcelKvGPY0EE5I6etIQyjHvSjqBin4KjAyPpQA0DF
BUYyDj2pRndxRjP3RQCGgdzUgYpkAn8qaV46ZOeooHHGR+IoHsPfHmN9cUhB29eMUrZMjDPV
jSDdnHSkNasi70A4PansNzcda6Twr4JuPEkAu0uVjhjnEcoKnO3GcqehqKlWFOPNN2RUKcpy
5YnLbc9/yp4UnnHFXta02bSdVmtJYnjAY7AxBJXPB4qlVqSkk0TJOLsxv3TxxQacMDJB5pW5
PJzTERrEZHSNPvOwUfjxXY+PDFYabpOiQ4/cxeZJj8h/WsrwhZR3/imwglXdHvLMPoM0eM7v
7Z4rvHX7kTCJfoo/xzXHN8+JjH+VN/ojaLtTbMJeRivR/BerG7svJd908OA24fwj7tedhSOS
OtXtJ1J9L1BLlGO3o4Hde9PG4f29JxW/QKNTkn5G1420kWuoLqMMeyG8JLDOQr9/zrmuR0JF
ery2UHiDQ3t870kTfFJ6HqDXlUqNFK0cg2uhKsPcVz5diPaU/Zy3jp/kXiafLLmXUAeOuMV3
3wmOnx6tctczIL149sEfcgcmuBwzMoXOTwPWtbT0u9G1+xWWJ7e5SdDtYYJUkc59MV111zQc
VuFHSV2fQMeBIu7rt4qlqg83ULSPr82etWbd1mkyAflH61FcgnWIucBIya8dHoPc2IufWpar
2zZB44GBVgVtHYwe5ja2fNu7eEDOBn8zWgikIq4HTFUZ/wB5rZGOEC/5/WtCPlyxHTpzUbyZ
b0iiYAKMAdK5vTsGd39WJ6eproZmCQSMTjCk5/Cuf0cfJGSeWOSKKnQdPqdFGNsYFcf4gsBc
eNrK/MhxbWrRiMDqWOc/pXYkgAk8Dv7V5nrXjyy/4SV47SLzYY9qPMTjPrirldR0JgryPQNO
K+RtA5FW3KqpYnAAJqhpzFoSwIKsAVx71leLvF1j4dsH85xJNIpCRDq1KD91BJe8ynZhXEky
ZUbmP15rX08FbfdxyRjArjvCniD+2Le4jktzC8MYwN2QVPeukvtcsNC0+KS7kCs4+VB1Y/Ss
tpam1rqyOZ1yQt4ybcuVVVj452961nke6uMHnpwOw9K5iw1i28Q+K7m6UNAYzuCZB344GMV2
2j2p81pGyVXBP1okmnZmkLW5uxpWsAt4do4Z+TWnG+2IszfdHWqgG5hwaq+Ibs2fh+cqT5kg
8tMdcmrTsYS95nNaRE9/qdzePz50zEN1GAa7m2hWKJMenHtWB4e0/wCz20e7JJFdJ29qKa6i
qvohScc5rz+DSr3VPG95rmpR+XHAPs9jEGzle7/jXYapcGOARJy8h28dqZaQBVDYPy9KqUne
yFGKtdlu0iWC3CgYJ61yXxNgkv8ASLGxiGTLdAnIOMAHv+Ndiv3ByfauS1u/ju9WcSOBa6cp
3M33fMPU/gKHLlWgoLmlqJo+nqPKtggEcajdj2q/r16be1W1t8iW4G0N2Re5rlJNf8Rysn/C
NaL9ohYFjPOdu49sD0rhfFUfim2uxL4jNxE1wCYwjgIfYYp0qLn1sVOaiz2TSdO+zW6yNwgA
CLnOfrWDruoXGu6kNA0uQ7c/6XOnRB6ZrnvD9zqGj+E7fTbZ5JNT1V2lUMxYQRHgN7V3fhzR
YNFsFhj+aV/mkkPVm75rOUVF2KTbV2aFhYW2lWMdpawhYox+JPrXO6xdya5e/wBnWhcW0T/v
pF/jP90e1W/EGpyvKNKsWIuJR+8dT/ql/wATU+kabHY2+xMKqck1m3fQqKsrstW4g02yy+FS
NeSelc480viS/JQkW6HCLjg+pNGq382t3q2VqCLZD87D+Kta2gTT4liiwWZeSB0FIq1tepKw
SC3WGHHyjmsbXtbg8O6XJeXJBnYbYIu7N249Kt6lqVlo2nSajqD4jj+4neVuyivGvEniC68S
6s1/dARqfliiXpGvpXVh6DqO72OetVUFZbmrf3Vx4i8NG9nAa6ilLOQOT9Pwrlt+Ca3vDLs8
NzADnJHy+oPFYdzA1tdywMOY2K/4V2Ye0JzpdndfM5KzbjGaGrlyFHJbgAdzXoul2b2mlw24
2kouCB/ePWuV8IaaLzVftMg/d23zexbsK7C6/tC7nGnaSAkx5muCvywg+nq3tXDmFR1Kiox6
as6cJHli5sS91SZZV0XR18/UZhhiBkQj1PvWqnhq28LeFNSvXYTXRt2aWVhkliO351qeHfD1
rokB8iNjLJzJMxy8h9Sa0tSsDqkENjIFazZ91yGP3lHRfoTWNOMaa5Y/PzOnV6s8f8J+Ebnx
RdGdlaGwj+8/9/8A2V/xr1W30mDToY7S1hWKJBwijtWpDFFZosFtEkcKDASNcBRSNMJGOOD2
4roq1nN+QUYKnqtyK3iBYDYAorQQBuSMVHGoQBc5J70t3eQaZYTXt1IqQwRl3Y9OO1ZJDnI8
4+KOpzXt9ZeF7Fi7uQ8yqep/hB/nVaxtI4II7ENiKFfmOe/euZsNX+2+JLzWr25WF5Nz7j15
OMD3ArSj1o385stGtSwJy9xL/Avc49a0xNOo0qaWi1b8zypy55XOgeYzgnjamMHPBqG4kCqA
x2r1BHJqXMcSGM5BVR/D96s+WUyltgOOmK8yEbsxk7DmCTh4ygYMmGOc8UaHpllZ6zZyW8QE
rs3zHrjaajLFVCpyR1Y8VZ0mcnWrJiBhWK/pWsnJU5JPSz/Iqi/3kTUv7e2uNWC3NrFLgBRu
UE4xnP61opBAiBBHsVRhQOAKzogtz4gu2PSNsKB34Fa+GCglPfIrl95pK/RHTLWTfmRDTkZC
67VHr3qaBYbZGEs2JBzjbmsPxH4rn0KaOP8Asme4tmXc8ythR7dKwX8daVI4KWt2i45JwT/O
uqOFqyipRVydEdo19G0vz48teSDxk1QvJIHtpJp9sNuFywc9q5G48eW0RP2LTmkbs87YwfoK
53VNf1PWCRd3GYyc+Ugworqo4Cs2nLREOa6lXUpLSXUZ3sIjFbFvkUntValI9KSveSsrGDd9
QyadnPIOCe3pTacoz0/GgQLnOad1+uaQDFL3oE30FHytzSbeKaWwen406gd9BCecDIHXmgnk
8mlOeBSEEGgG7oeeXbthutNJycfr1pXOXYdOT/Ojd1z0PYUitNhMYJ/rWtpnirV9HjSC2uiL
dd37nHyksOT9ayuuAOwqPqR6VMoRmrSVxxlKDvFjyZJmLu5Zj1Zzk1H365p3GDz2ptWib3FG
M5JxTgQV/lVzSdD1DWphHZQFlH3pW+VE+prqksPBPhuArqc765qCjmGAkRr7ZrGpXjB8u77I
uNNvXZFL4cop8U7mJ+WFtvHQnFULnQdZ1PULua10m7lRp3IcIQDyfWul8OeJtPuvEUFraeH7
XToJVK5iclmI5GTWN4m8Ra5HrN3ZDUp4YIZCqRxPtAH4VwRlVeLlZWbS37fI2aiqer0Ky+Cf
ErAj+ypFx/eYD+tUb7w9rOmgG80y4hU/xFMj9KIPEGtW0nmQ6rdqw6HzCf51uW3xH1xF2X5i
vo8dHXa35iupvExd0k180ZpUmWPA+th1GlXDkFTmFvbuKq+PdPSy1lLmEbUukJPHG4dfzqxd
pp3iNEv9EAttVgG9ovu7yO2Ku69s13wYmp7WheBS7K45DLwwrzrqnio1VopaNdm/8zq1lT5e
xD8MfDCa3qz394pNrYEELjiSQ9B+FdZ8R/DJvrqw16LAFtIkdyO+wsNpH0NbHw801tL8F2Uc
gAkmBmfju3PP4VuahEkumXKSqrIUOQw49a2q1W6jki4QSikyLSyWjUMck81geNPFNv4bv4lj
jW4upY8CPdgLz/FVm81yDw94eW7mIM5GIU7s2PT2rz+88JeIL3SLvxPfOA7EuYZAd4U/xH0+
lZUop/FsayvfQ9a8N6kur6JbXyrsMy5Zf7p6EVrDP4Vx3gEi28HWLO5OVdyze7HmuQ8W+NdS
1i5MGl3L22mRMAZo85c5xknsM9Kcd7ImUbu56TG2dQupMj7wArQtyWJyOneuY8Fz3N34agur
pt0spOWJySAcA1o6/rcXhrSPOI33Enyxpn7zGs1o7spq+iJ9f1ay02xaK6ukiknGyNSeTnjp
Vaw2u8TRAMmeCPSvPbTR9f8AE122sSriCHMhkmJ+bHULXa+FZ1g8Nx3O4nfuZSWz1PrSlq1c
tRUYtIj8ca5cbU8O6QGfUbwfNtH+rj6Ek9qwdb8CWGh+BL2fyhNfQATNPk57ZH0rstK0yBb6
bVni3XVwoUv1O0dK0dRjhk0q5S4RXieMqysODWsW3qZP3bJHK3XiSDwt4Jtbmc7p3hQRxlvm
Ztorl9B8Fah4xvTrfiJ2ijmGUjH3gvoB2Fa0Xh8ax4kOp6iVkt7dVS0t/wCFcdSRXf2sfl24
556mlCVlZb/1oOatqeaabY2nhXUfECv/AKmwhQbmbJdTkjPv0FYOkadrHxB1g3d26raRDBHO
xFx0HvXW+LdBm1/Xjp9ojxC+ZGvph91Y4xx+JziutgsrXRdF+y2UKwxomxAB1J7n3p3STfVh
d6Hk/hbSzYeOrq0zuitI2YEDGRxivWNPhMVqoYfM3zN9TXH+HtPlk8T6pePgI7LEo7kKAT+t
d0q8Zzg1Epc8r+hq/dhygBk8fQVna9E17NZWy48tJDJJ+A4rRIKr1rOhkFzfSyMPkT5BjvUt
9CIq7uadpGsagDjAq1x2NV4P72Kra3qH9n6fIyH96wwtWmoxuQ05Ssiqbk6jqk2w5igPlqR3
bv8AlWpGmFCnpWV4dtfI0qIuCZJcu5J7k1sIP4T0pQV9SqmmiKWv6nHomiXGoOQGjTCZ/vHp
XD6Hpc2vPDc34aOwT544G+9cN/ff29BWv4ohbxDrltpgcfYLE+ZdKD/rH7L9PWt/TrYs4fYF
jThRiiTu7IIq0bsntLREUBFAQVxfxN08399pLTANY2wd5EH3mY4CqB6npXfPKscZdiAqgkn0
rjBE/iTVHvZQ32OEkW+Djee7/wCFVfk2JS53qYkGp6V4Yb7TqGbrWLhc/ZLYeY0a9l46AVma
n8Stfhk3LpCWCFSyC4RtzivTNG8P6fpwLwWaRu3JfGXY+pY8msb4q29s3gqSaWIs0EiFGUZK
5OKqmo9UEpO9kyt4Smjv/DcWqlCJ7pmeRiOSQcU/VdTlnT+y9OO93P75/QelZmmXLaP4M02w
gJa6khDY67Sxz/WtXS9OWxj8yY5nblz6n0rmklzNLY3jtdktjZpYQiNQDIeWJ7mm6pq1po1g
b/UnMcQOPl5Zj6AUanqdppNlLf37lI0HAHVj2A968b8SeIbnxHqLXUrMsKnEMJPCL/jW9Cg6
r12MK1ZU15h4j8S3niXUPPuDsgjyIIB92Nf8fesrDcYFMHBGakySDj14r2VFRVkeZdyd2bvg
wK+pTI3eLIPoc0eL7U2+qLMOfOTBKj+IU7wW2NYmA4JgOPzFbOrXFtZrby3gWWRWJRSOp+te
RVqSp466V9Nvkd9OKlh0jT8M6KdP02JDIAXG+Y+57V19hbKwXYflXoK8o0LU7y58U2skty7i
SUoyZ+UD2Few2EYhQgAZNY1KcoP3ndvVnRTaa0WxZwSRyABXPeLfFy6FH9itAr3sgzjtGPU+
9XNe1uLRYo1AMt5cZEEC8lj6/SqXhjwX5d2dV1tvtV9MdxRuUT296IpLctswfCnibUpNZMN9
eGWC4yoQ/N82MjFdzaJhd8hII7Vw2hWMt347vJG2CK2mkc/L0JJUAV309xBZW7zXLiKGMfOx
pspPQsRgn5wTn3rzf4reJiwXw5A2TkS3TA/98r/WtjVvG9zHp9zdabZKkUSFkkuM5f8A4CP6
15Bd3U19dy3dzIZZpmLu57k114WmpS5uxxYqo4xt3EtreS7uEgjGWc4+ld3YWttp1uIYSqEY
JZurn1riLO/msJGkg27ypUMwztz6VHLdXE7bppnc+7VtiKE6z5b2iecmkekTLM5ZjsC7cfWs
u6vrfToS88ibz0RTkn8K41DcSlY43mbPRQxrQs9EaSUNdEgddqnJP41yLBQp6zlp6DlZas1L
HUJNQV5BGUjjbCk/xVu6OqPe2ZcBWEoIIrKRUijEca7VHAHpWjYyL9rtd2MiVOp/2hXHiLNP
lVkKlL94jTtJI01u+zlS8pKgVuR7inBz61zNtufVpz63EnfoM10sQCjGa5LWaOq92x5jV4yG
wysfmU9DXH+KfAkN1G99oiCKYDMluPuv/u+hrsDuALDjjpWbqniGHQLeOe8jnaOQ4/dJnafc
9q7KE5wkuQGk9zxx42ikaORGR1OGVhgg0zHOa6jxjq2ha5Ml9pyzpd/dlDptVx6/WuY5r6CE
nKN2rHLJWYntil4C9KQ59KWrJEIHTvVkWd0til60DfZnfyxJjgn0qO3t3u7mK2jBLyuEGPev
Wr3RYbrwldaZAMeVCPJGMfMvOa48TilRlCPf8janDmTZ5Iz56UjNk8U3g89PUHtRXYZtsCmc
4alC8AZpAfmpw6getBLYoOAefzpCSTn+QpH9CcAUg5zQN7WFc5dvqaBjHofWiTh25zyetAJB
BHWgOo4jb19MUzrTsHPPNHLAIOWJwB39hQPcb7Yz6D1rZh0WDTrNL/XGZFfmG0T78n19BWva
ada+EdNGraoqT6hIP9GtzyEz3PvXKX19PqV7JdXL7pZDk88D2Fc8Zuq7Q+Hv39P8zXlUFd7m
nqfiW81S3SzjCWdjGPlt4BgfVj3rJwAAR+tIOR39/enYCg5rWMIwVoohyctyexuTZalbXSHB
jkVuPTPNbvxAtVh8Ri4QER3cCyA9iehrmyMoOeK7TV2/4SLwFZX6ANc6afLlA5O3of6GuSu+
SvTqdHeL+e34o1jrBx+ZxHTvx3pGHel78cj1pp5NdxzkltcTWtylxA5SRDkEGvXfCP2XxNp0
q3USy2w4kRhwWPVT/OvIFbn/ABr1/wCFFk0Hhi4ui3/H3ckgegUba4MbShKKm90deFbcuU9A
iVUhSJFCogAAHQAdKg1NwNOmA/iAXp1zUw4HFUNbLfZooVOC8grz7ndbUyV0mLWNWt7qcB4L
TIjiboW45/DFdgkKtAYZVDK4IcEcHPWs/TrZItka4IWtRjtQn0GauBNV9Dh9UhfSvAktlbJt
IBhUA4+Uvjj8KTR/BsUPg+6sXXdNeREnI4Ruq4+nFad1CdQvIbUDdFCVkcE9xXQW6lYWdgOQ
eB2qYtly0iYvhmzex0Gzs7hQjQIRJjpwTk1gtpc/jPxNJdaiXg06zfZDD3l9SfQGt+7maK2W
FGy82QKvaVZLaQBATnqx96E9QeiuXRDGtv5EaBIgm0IowAMVyul6fJBaWulGRWEIJdl9M11F
5MbayllxkopIHqaz9MgVYvOf/WSAc+1OSu0RB2TZoRIAqhVwBWf4ilYWkdtGeZnx+ArSjIUM
7soVepPAAriLnxto2r+KV020maZkQqkgHyM3UgGqafK7ErWRt2Vt5ciqMjgDr1reI+TaPTFZ
mnIWmUnGAOBXnvxH8d3U15N4c0QyDy+LmWMfMT3UYpUYuWiKqvU76zQvNcXOD+9kIBz2HFTa
lKsdi7NwApJ/kK4j4T6y99o1zp0sjM9k4KbuoU//AF66bxPMYrWGBSQ0xBIAycD/APXSmnC6
Y42k1Yq6ChJMrAgSNk8Y5ro+o4NZ+mwGKFFPLYyxx3q+CByeB3zURWhpUepW1S6FlYSTEZIG
FHqapaSuLdWbOcbjn1NZ2rapb6tqK2FrcRyJAQZdnPNa1tGQoiz1OSfap3kaRjaBpxHEe4nn
rya5HXLt9Q1aKNWzHu2KM9fWuju7pYtOmlUdAVX61gaNafaL77RIMhTwPQetE9bRQqMbNyZ1
FuoiiVFB4XApuo366dp73JyzfdjX+8x6CljbewUfj9KwNWuTfa55Cv8AubEYIHTzDyfyH860
cuVGShzSsGlWb7BDvBldvMnYd2Jya6iFdiKoxx6VnaRCBB5xx8549QK0TII1LuflWnBW1FVe
vKijqUhmcWaYw3Mp9B6fjT7eCONAkagKvAApsMJ3tIxJZ23HP8quQxjOfypfEyfhRMihEArJ
8SSwR6WftEYcbwUUjOW7cVrY7VyesXYv9UdHdUs7AEyOTxu7n8qubsiYRvIraVYFpft1wUZy
f3ajoB7VJq+qWWlWj3t7J5ccfOM8sfQVwGsfE26F95eiJHFaQtgNKu4yj+grmfEXiS98SXou
LrCIgxHCn3U/+vV08JOTXNogqYmMdh/iXxLd+JL/AM6YeXbx8Qwg8KPU+prOtoFkcbw5Q/3e
pp+l6Zc6vfpaWq5duST0Udya9h8OeCtM0xI3eL7TcIuN8g4H0FdlWrGhFRictGnKrLnkeQ6h
YC0CHymiZv4S2foapgnnnmvSfi1BFAlhIqgNKChI4+7z/WvNcgA5FaYebnTuyK6jCp7pueEC
w1wlAzEwP8q8n8K9G0DwYl/dR63rsW6TaPIs2ORGvYt6setY/wAMfDLhX1i4BQyjbArD+Du3
416jHGgXgcCvPryXtnKPoddNNU0mea+ItDgHxRsvsiLCklus8qp8oBBx0967bzVtockBs/dX
uajv4Ld/EAuCmJUgEbP7ZyBUe77Rc5VW2j5Y/f1NYTle3kdEFZeoy00mC51ltRlQvcbNpc8h
F9F9K6i2jVe3TvVKztzHtXHJ61Lqt0LSz8sMA8gIBzjA7mnBdWRN30RzUC6do51DU/LZUuJm
kwAWZ+2ahPh7VPFM8V/eYtLL70VtJySOzMB3781sabZNdFZZ4/lAwi5+6vpW+8sVtbvLIwSO
JSWJ6AAVUVzO7CU+XRHjvxTjt9EFppVpI7POhkmLHsDx9M15xWz4r1+TxN4judTcBEY7Il9E
Xgf41j7eRg9a9ajTVOFkeZXm6kr9hKckZd1jX7zHApuMVb0tVa+BbjapIrSTsrmGx0On2cdn
bgMBnPzFerVcj2liWXAPCgdqyYb/AO0Xq20Sbhg73z0HtWmgKoAOSOBxXjVoyT956sjXdg2G
kyCRg1ctCNiS7ACsq/MP94c1RHBzjOBUulXX2m2vvKjYRwnAPXcRgk1jUi3G/Yul8VzYgjZd
ZuYlOf375PfOeKf4b8QnVxcwTosNzbSFSin7y9M/nUsreT4jmKoAsu2ZTnsy/wCNcbrcd34Y
8Vtf2vypMxkT0YH7ymssPTVa8ftWTR2PST9T00EsnQ5qGSKK5haGeJZY34dG5BrE0zxzo14i
ieU2kxHKSjjPs1dFC8M2JLd45M85Rgf5VLjOm7SVirHknivQf7A1byoiTbzLviJ7DuPwrE6j
ivTPidCkuiWtwVIkgn25x2I6V5mBx9K+gw1R1KSkzmqRs9BPc0uaKtvpN7HZ2l2YcR3rlITn
7xzW7kluQk3sdD4D0zzb99TlTMdvxHnux7/hXbaVqLzmcEBdkpUfSqllpS6PpUNsJfliT94P
Vjyf1pdBKFJpGU5dt3rxXzmIqqtUc+nQ7YrlVjzHWLU2WtXls2PkmbkehOR/OqwGOM4zXaX3
g251XxLdz5FrZySBg55ZsgZwK5HUIYrXUbi3gZnjikKKzdTivco1ozSind2OacWtSEjHfNJS
ZNLXQZMRsk5pV6UgPOKWgAc/O3+8aTP/AOqh/vt/vGm5GcUFNakm4E5x+tdP4V0+OK2ufEd/
EGtLMYiVv439q5ZVZ2CJyzEKPqeK7Tx1Kul6TpHhq3cbYYRLPju56Z/WuXENtxpL7X5Lc1p6
Xk+hzGsatcazdm4uGwuf3cfZB6CqAA7ClwadXTGKirLYycm3dirlcEinYByc++KZkjHGfanA
kg8H6UAmhS2R9010Xg3W49M1B7O6UG0vRscN0B6frXN7jjb2oz7du1Z1qUasHCWzLjO0rmv4
p0FtC1QovNrNloGA7en4ViEdRmu+0S8t/Fmhtoeot/pMI3Qy9/Y1x2p6Zc6Teva3SFXU8MBw
w9RXPha8nelV+OP4ruVUjb3lsU1z617p8O4DD4L00Nz5gaTg9iTXhg4UnFfQfhe3Nn4f0y1I
w0dsuR74zSxr91I3wi1bN3AxxnPvVS5Alu03ciMHrU1zfWtlbSXN1IsccY+Yk9Kx9K1qy1gz
m3k+dCNydwD0JrzGd0Frc37IqCQcgkcVZnk8m2dz/CpNVrPlyfQVk+KPFGm6P5djcSM9xMwz
FEMlV9T6CtY6RM5K87FnToymZHHMpyfXmthsLEw4AANZtnNDP5TxOGifDK3rVjU7yCy0+a4u
JkhRVPzOcClDYdTexl24Et68ijIQbFyMc962IMBeR19KytImhurCK5tpBJHIu5X9a1VkSGBp
pG2ogyxPAApRKqbWMfxjr2naDo3m6hOUErBURBl39cCnaHrNjrekRX2nSbom+XaeGQjsR2ri
IdEm+KXiSfV7yR4NDtSYLYKcNLjqR6DPepPAFhe+GPEmtaDdI3l/LJE5HDDJAI/Ct5QXLe+p
lBvm5ehseNLq91nVbLwfpszQ/bgZbudeqQjqPxrmvGHgOy8H6Zaa9osk7GxmXzxI2dwJxn2/
+vXe+HdLePW9Z1edHElzMsMJb/nkgGMexJNbV9bxXNjPBNGskciEMjDIPHcU4TcUiZLU5qbV
ntPD39o2VtJdTPAHijiOScj/AOvUHw/8FtoNvJqep7ZtUvvnkyM+UDyVz6+tXvC1sDFGkcYW
2tY/LjXt1rpTwckgVlTuosuo7s43T/DkmifEDULuzgVNPv7YO2OAsgPQfzpNSmF/4sMfVLZQ
vHTgZP611F5i3D3PGEQnHqcVyOizR/bJrm53+ZIxLEISB37VFS7dmaUmlqb1ze2mkaa97ezC
KGIbnY/yFcBfXnibx+k39lWslrpsZygZ9nnY9fX6V1F+p1ZleeIPEGzFGwzj0JHrXQ2Fr9ns
kibaDjJUDgU4vXYqasrt7nkfgy5e18WNZ3MckdwIjHIki4KnrivRb3VLfTLCS6umKRrxnufY
fWqWueHC3jPT9aQRopgZJvVmH3f0JrLu9LufGevCzVpLfTdP/wBZJgje/t60Ts5aFwl+7uzl
dW8S32uXP765e3iXmC3jYqAOxPqa9L0C4EuiwTqdzSoCf5VieOPCmn2GgQX9mnkzWsyB5MZL
qeOasTatD4Y8M208imSZowtvCo5kY+3pSktVYIyTizV13xTpvhO3ja+LvPNykEQy7f8A1qw/
DoGpWMU8blmu3aWYnjBJ5BrATwL4k8QQT+INQuFjvZFMkUT5yAOQo9K6D4eIE0JcnJ8xwSR3
zzVTirImk9WztYQEjxjaFHSq8t0k16LVeRGNz/Wo7/UYLG0aeeVIkQfxtjcewqPS4T9l8+Qg
yT/OW3Z47VDfRE8v2maKc8g8VYX5QBVePjp0+tSby3C5FXExluOdmCMRxgVx03ha71oG0vLs
Q6fM5kuUiH7yU54XPZa6W4nM0xtkzhMb2B6n0q4iiNAMD86E7yv2H8MfU5XX/BWmP4KvdL0u
xjjkSMyQkLlt689T69K8CG7GCpznp3+lfTur3iWOiX125wkNu7E/hXhPgXRf7R1D7dOm6K3I
KgjhpD0/Ku2jU5ISbOWpDnkkdn4D8NLp1mss8Z+0ygNKT/D6LXfwwrFDnHJ61X0mzMS/Pyep
+taEzbU6ZOa4JSc25SOvSKUUeSfGK83ahptiv3Y4mlP1Jx/Suf8ABPhaTxHqoaUYsoCDIcff
P90VZ8bef4g+Is9lbgFkZbdfRQBkn9TXqfhrSYNG0qG1t48Kgxux989zXbKp7KjGK3ZzKnz1
XJ7I1YLeKCJYY0VQBgBRjAqwIwinJAwM01I2UAA8kdabeStHakevU46CuJaHRu7GLLIZ3kaP
G+Z9oOeijvVyxtSpDEjjgYqlZo05EhyAfuD0Fb9tGBhQMhevFRa7sbN2RZiQIu9sdK56QtrG
ps2Q0KHH0A6CtHW71oLdLWEsJ7g7Vx/CO5p+m2SWluEj7dSeprV9kYruyzDF5aqq8AVwXxf8
SGw0qPQ7WQCe+5nweVjHb8a9CeRbW3kuJmASNS7H0Ar5p8Q61N4h1+71SY8zPhF/uoOFH5V1
YendnPUlZGceBgcCkIOMA9e1TLbSvbSXO4LGhA68kn0qA5Jwxx9a9BNPY5Gh2DtwRzSglc7S
VyMHFWbXTbu5QNHHsT++5AFQzxeRPLCZA+w43AcfrUqcW7J6lWNvQrfy7MzADdI2M9wK1wDg
KMZHcVR0qJhp8AzhdnWn3t/FZRE5+cj5V7mvIq81Sq0tTmd3IrazfLaQeTEQ0sg59hXReG9L
aDQxC6kNIhZzjua4rToX1bWYllbO5tzkdgK9b0uKIaepzuB5JJrPHP2VONJb7s6KcOhj35Jt
NGvU6yQGCQ+69P61Z1DTbXXdN+x3HXqrjqp9RTJ4nTTry1OCbK4W4iP+wx5/madBe29rZSXN
5OkUcbAOzHpzgV5yck047p/8FHRNXlfueZazol5o115V0hKMcRyY+VxVOKSWH5opXiI6FHx/
KvZLmLT9d0p7djFcQTD5HBDbT2Psa8duLd7W5lt2wWhkZCfXHFfQ4PE+3i1JaoxlFxd0T3Ot
aneWYtLq+lmgDbgjnPP1qjS4IGSKv6HpEut6tFZxj5Sd0rf3VHWux8tOLeyMvek7MrQ2U89x
b24iZWuSBHkY3AnGRXrjafZGGys2h3rZFWi54VgOtVLvRS3inR7yGIfZLSFwePukfdFbYjJO
7OCeteBjMV7Vx5TrhDluZmpEx6fNIeXUE8dKj0seXauYgw3NjH0ABqbWXSG2SN8DzTk9ycf/
AF8UsSPa2ScKZAMnH8R71xrVFizSGCNppOEVS2T7V43LJ500kpP+sct+ZzXpXim9aLw5cuxw
7gIvsTXmXAH0r28uhaMpMwqvoLSjpSDr6ilHA5r0znYtFA6UUCEf77fU0wjBz709/vt/vGkc
bTg0y+pr+E7JdQ8VadbSDKGUMw9QOal8bTrc+MNQZTlUcRr9AKi8IXBt/FdhKCBiTv8AQ1F4
mikg8Q3e8bTK/mAexrlt/tN3/L+pr/y7M4H1/CjPak9KvaVp8d9Mz3U/2ezh+aabqQPQDuTX
RKSirsxUeZ2RQyM4zk+lPKOq7mR1HqVIrppfFmnacv2fw7osEKrx9pul8yRvf2qW1+IN1IPs
+s2VreWjjbIFjCsB7VzurWtdQ09dfu/4JryQ2bOS7dacCM1d1yyg0/U3jtXL2siiWAn+43IF
UQuT61vGSnFSXUzkrOzJre4ltrlLiCQpKhyrA16JpuqaT4x0wWOqIqXSjns2fVTXm+e2Pwpy
u8ciyxOyOvIYcEGubE4aNdJp2ktmVCpy6HSX/gPUrW/RLfF1aPIo81eqqT3FezwOttGka87E
CKfwxXlHhfxjcXF7b6Zew+a08iosynB/Ed69MDsWPoK4KrrWSq7r8T0cNGHK3Hqcf4svbnVv
EcOh2uZFTBZB/E57n6Vb0jSX8NePWsVn82K6tSW+XHTGD+BrofCehR2+o6pqsrCWS4nKRsey
jr+px+FaeqaVHLqttqin54o2hIx1B5rK1o6G/P71h15qkWiaVdX85ysCfKuOXbsB+NebWvhD
WfE9heeILmYefIWdYzkGXvhfQdhXf3uhDXb62F1KRaWx8ySIf8tG7A+1dBHGsMaxwqqIgwqg
YAFXBtIibSem5xnwzkWbwtGS0jeTM6tvOSvtWF41bVPGHiVdC0mMyQWvMnzbVB7knpxXZSxi
yvGsLKMQtqMzyM4HCHHJq/oukWujWn2e1DSyOd00x6yN3JP9KIP3roUnbVnF/Daa6tbTUNFv
1KTabclNpPOG5/Kuw1Cyi1y1m02Yn7PLGVlKNg4PpVyPSLZNSuL8Rqs1yqrIcZ3Bc4/nVqO3
iiLFV5Y5J9atxblcnn0t1KunWFppOnwafZRCKCBdqIDmp5IVmKsU5HfoamwD2qO6urext2uL
qZIYU+87nAFVa5mr9B6oVQKMADpSlARgkn8ayrfxZ4eun2Q6xaO2cY80D+daqyK6h0YOjchl
OQaqwNNbjIraC3QrFEqKTkgetP2L/dH5U6ikITap6qD+FNjijiXaiKozngUy5uoLOEz3MyQx
L1d2wBUiOsiK6MGVhkMDkEUwDy4852Ln6UjQxMOUH5U+kOc9KAIHt4uPlPHTJziiC1jgUrEN
gPUCsa/8b+H7C8azN41xdrx5FrG0rk+nAqH/AITi24xomtnj5v8AQWG2jlL5Z2N67sYr6zkt
LlVkilGGVlyKzV8OxC+guZPLm+zrtjDLyo9vypdB8WaR4iLJYzt5yLueGRdrqPetqk4rqF5Q
02IsNnlOB6HrXFx2o8I+H7i7mEzqJ5JAioSxLE7QAK7mkIyMEAipcUxwm4bHhfiTw54wvtLl
8Saug8hFMn2UvzEnY7enSvRvCbeV4S0tHk3ObZSW+vNdRNaW9zBLDLEGjlUo6/3geDVS10S1
sbaC2tQVjgUKgY5+UdBmnP3opLoEJ2bchYhj5s4A7+lF7dG1t8qu6WQ7Ylx1NY/iX/hKljWH
w7ZW7Oc5mmlAA98etedaNP4v074h6euupeSvLIUKyHMe0g8rjjilGm3FtBKSurnrdjbiCMbv
mc8knue5qywABPTFVxMrFgDz256CpYh5nOSQOpNRFJBO/U4/4qaq9l4UXTbfJuNVlECgf3ep
/wAKZ4T0WLT7aG3jXbHEPmzyWc9TVHXFfxD8SGjID2uiwALjkea3Jz7gV2Ok2wSENtPH86dR
6KC9QgrXkzQRBEg4zUFzcLBDJO5AEalzk46Cp2GTtOfrXl3i7WNQ8Ua03h/Rgz2cTBZHjHEj
d8n0qVG+gLuM+G+n2+qald6tczo17cSu7RlvmRc+nvXqSRELjoMcCvIPB1heWvxEjsWj8trI
lXA6Ed+e9eoeJfENl4Y0qTULzkj5Yox96RuwAq5+9O4rWSRm+MfGNp4R08MwE17MD5MGf1Po
K8g1XxR4l1VvteoXd3FC3Eflq0cYPoPWu78N+F5dZvD4h8SJ9ovLhvMSJzlYV7DFbXxJhiT4
f3kZVQxeNYhjGGLADFaU5QjLltfz/wAiZRla9xfBM8154W0+5upWknePq31OP0rr4gsMRwcg
cls1zulWyaPpNpaB1AgiVfxArD8Z+PJNCt/7PssPfyj5V258sHua54aztFbm81pqdRKwuL/z
HwCnAye5rXhT5cEfWvBLbw94k1OQ395dXMBLbvNctnPavW9J1OfT/CMk95ciWa3GxZJP42wM
fXk1TUYP4rkO7je1jmPi34uNrbf8I3ZEebcIGumB+4nZfqa8z0bSft7SSykpbQD5yOrHsopP
ES3p1q4nvZ/tE1w3meb/AHh7fTpXQWNpJZ2NvZsc5PmsGHfFdVWoqVFOD1Zx7yd1sZeoeSmn
zN8udoRFXsc07TNEkULNKm+ZlyEIztH0rd+yo6eVJGhUMNoIzk+tWhMIHcjPmkbSQP0rheKk
ocsSFDuVrSwMMDT3UfEalvm4HFcJJI1xNLK2f3jFvzNdp4l1JrLSmtDIWlulC8joO9cQflGR
muzL4ycZVJddhySjojRj1meCyS3hwpUY3sc/lVCWVpX3SuXYnkmo8+wpcZJAx+Br0IwjFtpG
GnQ6PwcoN/dO2BsjAB9Mmu6sb20kMtmkytNb481FzxmvOfD10lnfTF+kkJAJ4wRzTtE199K1
mW8lBaO5yJfUDOQa8rF4SVacpLolb+vvNYuz1O9u7pYL3fJkxshhlPqjd/wqlZJFqUTWcqrL
FOCj56HtmrrtDf2iFpEcOuVf+8DWXZ282nXXlgfIfmRgR07ivLglyvoxyk9mc9cR6l4H1xTb
zBoz8yE5KSL3BHrWJdXT3l5NcMAHmkLkDpkmu28ZSR3egrMRmSCVSrfXgiuB4717+Dn7WHtJ
L3tmTKXREhVmiMm1tqnBIHAP1r0z4f6THZ6J9sdMz3h3Z9EHQUzQNAhbwYLK7gG69Bkc4+YZ
6Y+ldTYwi1tY7aJFCRRhRnrgCvOxmMVROnHv+BtCFndgV5xgbRzmlZwVyMcdjSTNszzwfasr
Vr1orcwQkebJxn0HrXlpNs12Il26rq24L+6h4GRxgf4n+VX51+ZjiodNthBbKzYEjAb8fyqa
YgLgevTPWtXpsLc4fxXDf6vqsGk2UDmOIb2YjC7j3J9qxNf8PpoUNsr3Hmzyk7sdAPavS0Yl
9oXk9SK808W6h/aGvS+W+6G3HlJ746n869fBVpzaglZIxqJJXZikYOM0f55oor1znFB7UtNH
0pw5FIljHY+Y3TqabSuf3jj0JpKZoyWzuPsl7Bc4J8qRXx64Ndl8SLRJLmx1iAfuLqIAMB+I
riM8YxXeeFriDxR4cm8L3jBbmFS1rIT+QrjxF4SjVWy0fozWnqnE4YAsQo5Y8AVa1GP7JKbJ
HLCMDf7tjn8qmstLng8SxaddoY5Y5fmGPTvVK8Lm+n3tlvMbJ/GuhSUpWT6XM7WRDTj04pnu
a3NG06KCE6tqa7baPmGNv+Wrew9KKlRQjdhGPMxfEmI20636PBZor+x64rGBIqS8unvr2S5c
YaRs49Pao/1470qUHCCi9xTd5XDPHem7iOBTulMPX1rUlI1/CuW8T6fg7T53UfSvdLYBSS5y
BzXhvhMZ8VaYOcGYD9DXuToyW8oOP9WSPyry8b8SPSwnwM19FjH9kW7EYMgMh/Ek1LfDFuOO
jCpLREhsYEHASJRx34p7wfaAA5KgNng1z8uliub3rlHSCHhmmJGZpSVA/ujgfyrQAduANo9T
1p8cMcKBY0CqOmBVHUPEOl6XqFrYXl0I7m7OIY9pO7nFXGFlYTbk9C6tum/ewBb1NS9BRXn3
h/xJrdz8SLzSdWlCRIkiwwquAcEEH3OKtIIxck2uh6DWR4m8QReGtJGozwtLGJUjYKeQGOM1
r1xvxUljXwa8DAGSeeNIwfXOc/kDTW4U1zSSZ0+l6jbaxpsGo2hYwXC7kLDBx9K5j4qoW8Dz
kZ+WaMnH+9Vv4ch08E2UbhgY968/7x6e1HxGgafwRfKgyV2Nj6MKa0kXFctVLzOf8CeEtD1f
wmkl9YRyTiV1MoyGPPH86uFLnwLrlnEly82kX0nlbH58pu1WPhc+7wu6f3Zzx6cCnfEog6RY
RD/WvfR7PrQ3qbtt1nB7M7GikUEKAeuOaWpOI87+MOoCPRbPTFPzXU29h/sr/wDXIrU+GOpm
/wDCUcDtuezcxc/3eq/oaxtahHiD4uWVmw3wafEGdT06bj/MUvw83aV4u1zRXbau8sieuG/w
Iq/s2O1xXseXruekVxfxB1y5sxa6TZytBJdgvJKhwQg4wPrXaV5f8Q2WPxdBLKSIxacH8Tmp
W5lhoqVTU6PwH4UstD0qK8EYkvbld7TMOQDzgV0OrvLHo148KlpBC20D1xU1p5Rs4DCP3flr
s+mOKpeJZjb+GtSlVipW2fBHbijczcnOd2cH8HUxJqzkZb92C35mvT689+D8e3R79yMEzKp/
Bf8A69ehU5bl4j+KwoooqTAQUtFFABimSRJKu11DD3rzbxb4q8QDxxBomjXQt13IgDRghmPX
PtW5D4q1bRbuOy8UWKosh2x3tvzG31Ham4m3sZWTOnSxiiB8tQOe/Nct4psfE0ltO9qIrqJA
WjhiOwj6jua7FWDKGU5BGQfWgjIxWbgmrEKck7nmvgWxb+zpFks5LS4lnZpRJncx7nmu9SMJ
GAM/LxVtokZgxHzDgN3pNrDjhh37VLhq2DldWMDxLdzHT3sLObyri5G3eBnYp6n64pPDWi2e
kWqw20O1R8zsTlmPuajura4k1eZpYmHmNtiyOo7CtmGMwxKhGGHXHc1nrcvRROT0SxEfjrXt
SuhsW2bah7YIB/rVueEavqCXU8KuYwfJDjOwf41dvpGurtrdFz8wMnuQOB/WrunWwiTJAyOe
nek9XZFX05mTWlqIlDMMccCsTxjpz6qNMs1dfKjvFuLhW/uLyP1xXSsepJAA6kmuYv7prq+k
MI8zcABjrtHb8atvlWhnH3pXZQ1zV5IWSGziFxeTnbbxevqxx/CKteEvBY0p5tU1hkvdWuzm
V2GVQei1qaLokdpI95PtkupRy2Pujsq+w/Wtse9OnGyCcrsy/EUZbQLkDjaA2B7GvPNU1QLD
FC3zwoThOi7z1P8ASu78WazBplhHC88cb3LbRuG47e5xXDz3PhnDb3STfy2IWP8A+quPEztP
lSb9ENP3LXSObvpNP1CW28+3eL7OcqV7nPSrjzRSXAmY8PgDsRj1rRW18M3xKRCJXbG3dmM/
hmm3fhQr81jdMC38D/Mp/Gs3Wp6RleNu5k6dRq6s/QakMdyxnjIMa8jvikd4opWuWAMaKcHu
2KwzFe6ZdeXIjRP02E/Kw9vWq2s3s0ltMWHlNswFU8AVtHDOU0k7pnO6qSs1ZmJq16+oahLO
x4JwBnOB7VU4YHAGaac8jNL9RmvooxUYqK6GHNqJ9xu9OY4GAaTaDj1x0zTQpJ7VQ9Vohxb5
e+T3pe24gZpMZO4kGkbk4JxigLvc0dM1+70khYyJICcmGTp+HpXX2XiXStUgWJpDb3B/hk4H
0BrzzAFAGRXLXwdKrq9H3Fz9zuvEMRPh66KEKgZWx681yOl2TalqttZryZZAD9O/6U9NYuF0
uXT3HmJIAFZjyvOa2vANqJNZluSpPkR8fU1lCMsNQnf5FRSbSPS48hVWNQQnAA7AVIZGUkMD
z3Hao7dfMyxQg96bcyLgksVx69hXziOwZPdqkDvM3C8ADvWZBatLIbqYckg5z27CkVX1Gctn
ZAn3R/e/2v8ACtAYChBjHQVrFWE2G0DHofeop3YkIo5qZwUiAJBzyKrT3EdjaSXk6O6xjO1A
WY+wFaSVtBIoeI9Ui8PaJKQ269u1KRD0Hdvwrywg457960db1G71jUZL65ikRTwilThF7Cs/
DHucV7+Eoexhru9zmqy5nYYc45opxHUGm9K6zIKcvSm05elMGMkGJG5/iNNpX5kb6mkP+eKC
2FSWtzNZ3MdzbyGOWM5Vh2qOii19GC0PQbLxVoevTRTavGtjqsK7UuwPkf61Tv8AwJLeXMl3
Z6naNHK247j0z9K4muy8PKmt+FrrRoSsV7F80TDguPTNeZVovD/vKcrLZ9Ukbxlz6NEE2laD
4dAe+vV1O7/hgh+6p9zWFqWp3er3KyTdBxFCg4QegFVZYJLaV4p42jlQ4ZGHIroNOT+w9A/t
sIjXU0nlwFhkIMZziujlVO02+aT2/wCB2JvfRaIxZtOvrWETT2U8UbfxuhAqvuFdL4WvNS1P
xGBcXMk8DKzXQlO5fL79elc9ceWbubyBiIyNs/3c8VrCbc3CW6IlFWuhmR2IpvOacFFLDDLP
MkUKNJK5wqKMkmtiEbHhBVfxfpau+wGcc++DX0BbWzTNGRkqBhifrXFeBvhzBpIj1LWI0uL3
ho4iMrD/AImvSB5nlsIwu4KdgPr2ry8TOM5aHdR5oRsSpHjk1meJ59UtdBuZ9HRGuUQkBhk4
x2HrXG6dfeMfCE11ca1Yy6hYSvvJhkDmIk9R3x7V22j69pfiK1aSwuFkGMSRnh09iKlKxs6b
h726KfgnWJtc8L2t3cvvuQCkzYxlh3x9MVhf2XH4k+Jtxes+YNHWNRjnL9cfnVXwVejw/rWt
6LdSkC3DTInUYXJJH/AdtdJ4J0/7LoIvHbdPqUjXUp925A/AYFVsayXs3Jrrt8zoq888RLFp
HxO0zUvmUToA5zx12n9CK9Drz/4oxiNtJvMH5ZWRm7AcH+lJEYfWpy9z0CuG+IEa6nMLHjFh
ZS37YJzuGFUYH4n8K7WCVJ7eOWNgyOoZSO4IrntFgGp3niC+YErczG0j3D+GNdp/DcWoRFN8
r5uxF8PLkzeHTE2cwzMB6YPP9a0vFsQm8K6ih/54k/lzXPfDHzUsL2F2BEcgULnkEZB/lXRe
K93/AAimqbVLH7K/A+lHU0qe7W07nFfD7xDpWiaBetqV9FBif5VY/Mwx2HU1dsZbvx74httS
8gwaLp8m6LeMGZvXFYfw88IaL4h0y6n1G2aV1dVjYOQVGPaulf4eS2A36Dr17ZuvKxs+5Kp2
ub1HBVJa2Z21ISAMnoK5rwt4gvLu6uNG1mIRanaDJK9JV/vCtLxLqA0vw7fXZOCkJC/U8D+d
Qcbg1LlOR8BD+0/F+v62RlWk8tD+P+AFU9W3aL8XrW6IKxXhTn1yNp/XFQ+CvGOgeGPD5hu5
pnuppWkkWKItjsKoeOvFWleIxY3mmfaFntHOTJFs44I5+oq7O56ChL27VtGrfgex1yvjrwp/
wkOnefar/p1up8vnG9e610On3IvNNtroHImiV/zFWajY8+MpQldbo4nQPGdrpljb6X4jWXS7
uFdiG5QhZFHQ5GRmmeMfF2hX3he+s7HVbee4lVVEccnJyw/OsTxTB/wkvxRt9MQkxWqKZfw5
P9K2fibDaweGLYJbRhmuowrhQCuAf6CrstDpUI+0i+r1L3wztFtvB8UoOTcSvIfbnH9K62sP
wXH5Xg7TF/6YA/mSa3Kl7nPVd6kn5hRRRSMwoorO8QX66ZoF9eOcCKFjn3xgUDSu7HnPhnfr
fxUuL2Qh1tzI4IHAx8o/nXd+MoYpfC18ZQP3ce9CezDpXmvw78SaL4eGo3mqXLRSybFjQIWZ
l5J6e9dZNqd548Mdlp9pcWulEg3FxKu0uPQVck0ztqxftU+itqdR4dkkm8OafJKCHa3UnP0q
fVL4abpV1fEAi3iaTB74HSrMUaQxJFGMIihVHoBXGfFPVFs/DK2WcPeyBf8AgI5P9Klas5YR
9pUSXU57w34/8T3U9xfXVi15p6th1hj/ANUTzgGu80DxVp/iFpI7USpLEMuki4wPrVH4eaSN
K8J25ZcS3X758+/T9MV0iQQxMzxxIjN94qoBP1ptq+hpVlTu0kPIB6gGqep6c+oafLaw3s9k
0n/LaEjcv0zmrhIUEk4AGTWT4b8QW/iTT5Ly3AUJM8e3dkjBwCfqOfxqbGFna5keEfDWq+HZ
tQi1HUzqEErq1vI+S49c+ldMfl5PAxnntViqGraWurabPZG4ltxMu0vCcEVMld3A4bxV8SbW
DfpmkN5krEpJdMuUT1x6mofh3dX+qz3r3LvKI2AVmAGAe1Ymt+AtS0eWWWSz+32pUKk1tncn
uU+ldz8ONKm0/wANeddRGO4u5TI6kYIHQD8hRKMbeZV7LQ6tRhRxjjpT+AMk4A5NIo9685+K
PjmfRBHoulShbqVd1w+MmND0H1NVCLk7IzbSV2R+IL2TWdWkuCAsEPyQ7h/COpP1NZFtqVld
XpsUi+0OfmkVOQo9689utUv73P2m7lcHtuwPyFejeCNBOlaV9rnQfabvDYP8KdhXFi8OqFN1
KsryeyX9dDKEud6F5tDhuS0bxhFxyoOetMTS9Q012k0y54HJgkJZGH9K3tmMKMbiefpTZ5Bb
wySqVYopJUGvHVae267G3Klqjn7me21yI2k6NZ3qciJv4iP7p71hXtgJLZ7e6QrJt2gY6j1H
0qSW4TWJ5GjkWSRRuDxnoR6VLZ3D3eLO7f8A0hRmCZu/sa9CMZUleOlunb08iHJVdJb9Gckd
CZiTHPuwcDKdaiuNEvIOVCy467DyPwrtb2xlCEQj50+8D/h6VnGOSKcAqGLYPIxmvRhjpvU4
5QlF2ZxeDvweMcUE4bkk4roNc05Wha/gADLxKo6H3rnycDkA5716dKqqseZDWw3JAI6ZpCSa
cRxwuKb061sQ7iY556UgPoKccd6b9KAHdq7j4dfLb3zlQTvUe/SuFBwa7L4e3AEl9bH7zKsi
jP4GuPHJ/V5W8vzNKXxHeF1Pl5LhQdxAHXHrWZeXn2ucwxn92D84/vH0p2qXT21i+zIkf5FG
enrVKxiMYDIPbJ9e9fPxhomdLka8AKweVgAnvT1yuDjGO9JEGVd7jkLk4PWpyh2KzjA6jPU1
WiQbkYbcMnGMfLTV5Y7Tg1LIAF4XA6YxXP8AinXo9EsWhiIN7OuEXug/vGlCDqzUVuVsY3jf
xIJWbRrTHlof37gDk/3RXHHc3TJBphLMSWOSTkn1o6V9LRoxpQUYnHOfMxcDANN4IzTlI6Z+
tIehrYgbTl6U2nL0pgRv99vqaT60rffbPqaQE9KC3uHU9zRjHWjOOlH6UCCrFje3Gn3aXNs+
2Rf19qrn1IxQfek0mrMadj0JL/wx4vtAmqSC0vlGN5O1vz71p3Hg21n8NR2TarELaBtyT4BI
+vOK8r256jNdZ4TdNS0TU/D7soeVDJASMnd6fpXkV8LKjFSpzaSe29vNHRCak7NDNQ1XS9F0
2bR/DzNM83y3N6w5cf3V9q5jpxQY2ido2UqykgqexFKEZmCqCxJwAOpNenSpqmtHe+77mE5O
THQwy3M8dvBGZJZGCoi9Sa9v8CeBIfD1st1dKsmoyrlnIz5X+yP8arfDnwLHosCatqMQbUJB
lFbnyVP9a9BC7ecVw4jEc3ux2OmlT5dWIsSjHrUqpzntSIOM8/jUmQPc1yxV9WbDgBiuH8ea
PZ6Tpk/iHTRJYaijqPOtm2hskD5h0IruB0rl/iSofwLfgqT9wjHb5hzXREui3zpLqeZXVxrO
oa3BJqGy2m1REiW4EeFkVhtzxx35r0LTjN4EvIdMvJJLjSbtwIbp8DyJD1VvYnpWZ4r01Y/h
ppV1EAX00RSqWGTg9f5iu2WO28QaBGLqJZIbyAFlPPUdvpTbudFSd4rTTVGgCCMg5BrkfiZY
SXfhVp43wLOQSuv95eh/nUuk3s/hm9h8Paq5e1f5bC9b+P8A2H9GHb1rb121+26Df22zf5lu
6hc9Tg4pbGEb06iZmeDNTS88H20xbLW0Zjk9iv8A9bFL4HjY+DrOR2+a6DzkjjG9i39a4Xw1
4hg0zwxrliJWDPGDaIwyzSOu3A/4FXp2j2rWOi2Noww0FuiEe4UCh6FV48kmvM4j4f8AmWGv
6jpsjHMckkeH+9w2Qffg13GrxmXRr2MdWt3H/jprhL6QaL8V4SDsivmVm9CWUqf1Ar0G8ybK
cKMny2wPwoY6/wASl3R5/wDCCUHTbyLAyGUj6YNejV5V8HZib7UISeRCCR/wLFeqOyxoXdgq
jkknAFOW4sT/ABWcf4jH2HxvomoR8NMTBJj+IHj+tR/E64P9jWmnofnvbgLjuQP/ANYqNryL
xZ44tVsnEtnpfzySr90t2AP1/lVDWZW8SfFew0yI7rbS18ybHTd1P9BQkXHSUW+iv/kd1Y6P
YWVrFDFZQLsQLkRjJwKqeJtHi1Pw3fWkUEYkeIlMKB8w5H8q2aKk5lJp3OR+Gl8114TS3lYm
W0kaJgeoHUfzrqbmcW1rLO3SNSx/CuD8O7/DnxAvtJuSFS+HmQY6MOcfj1Fb/jjUo7Dw1dJ5
oE0qbUTPLfhTe5tUjzVdOv6mD8M7AXU2q+IZ13TXNwyI5P8AD3p/xY3DRrBF+79oOVHfCmuk
8JaV/Y3hu1tD98r5kn+83JrmvilIHg021HLvI7Y/4Dj+tPqaQlzYhNHYaKoXQ7BV6C2j/wDQ
RV6qekKU0ayVhgrboCP+AirlScj3CiiigQVxvxSu1g8Itblc/apVjz/dxzn9K7KvOPiu73U2
k6XGDuldn/PAH9aa3N8PHmqq5l6N8NLq70aw1qx1FYbxlEywzRBkzngflXYeH/FF2dTHh/X7
NbPUVXMbR/6qYDutdLaQLa2cFuowsUaoB9BiuP8AiBth1Tw5dx8XC34RT3KnqKd29ylP2smp
fLyO2ryXxk6+J/iHaaVC2+OFlgJB4HOXr0/Vb1dN0q6vWIAgiZxn1xx+teK+GNG8UarqM+p6
S6LcROWaeRsDe3JAz160R7lYZWvN9PzPc441ijWNBhUAVR6AU6uS8NX3jM6qbLxBp8H2cRk/
aojjnsODXW1LOaUeV2MbxbfSWHhy5eHIllHlIR/CW4z+AzTPB2lJpHhq1t1QqzDzHyMEk+tZ
fiWYap4o0vRF2uiN50wHJHsfw/nXYAADA4FPoXL3YJd9QooopGQUwrj7px7dq4Ww1m91v4rT
28Usi2GmROhRW+Vm4BJ/H+Vd7TasVKPLa5Q1bVoNF0i51G7BVLeMuQOc+gr5q1bVZ9c1W41O
5OZbl9xHZR2A+gr6idFdCjqGVhghhkGuF8TfDDQ9ZkM9qP7Lue7QqPLf6rWlOrGm/eMakHNW
R4nYNbx30El4rtArhnVOpxzivU/DXiQeJGuiLIW8NuVVAX3E59a5DWvhv4j0Pe4tft1svPnW
3zce69am+HOopba3Pp82E+0LkB+CHXtj6VjmFKFai6i1a2+/UiknB2PTA2zkH8K5X4h609jo
8dtbIBJekoz45VQOcV1KqXyCvHWuC+J4ttummOUGUF8x+gwOa8PL4KWJipG83aLKvhHZC9sy
j5TCcgHv3rb1PTluf30QKFD26g+tcNod+bOUKASyvuXB6+1dtFqsETRRsx86ddyITksB1rvx
lKpCtzo5YNaxZNp8yX0aWt3J5V6n3JOziq+pafcFyjqY54vmCdd49V9afPbRaiiyR5QsTgnj
OPTHepV1G4WNLO+T7T5RzHIeJIz9e4riV1K8fuNm4zVp/ecvdWl2bWTyCyk/ez0/EVyrxukj
I67XU/Mvoa9Jk2pPKG3ZKHIIwpz6VxWt2pjeO5wxDjDEj8j+X8q9vBV224s5HBRdjJ3YyDSZ
yTnrTmI645pu0luflzXqCevUacelJyadtI60bD15piAA4rQ0PUW0nWre6JIjB2yD/ZPWs8ZF
Pjia4mjhHLSOFH4mpnFSi1LYcXZ3O4vbo3moM6yF7cNiEsOD7ituLHlqin7o7d6ohNPS5Fg1
3GrWyqAjsFOcVZ/tLT7MeW95bxBerFwSa+bk7pcqOmzvqakGAORkk9PSrW4mXAUlQOnpXJze
OdHts+Wk11IMgFBtH5muf1bxvquoxmGALZwMMYjOWI9zVQwVepLay8ynOMUdV4l8V2ukR/Z7
N0ubz+IA5WP3P+Feb3NzPeXD3NxI0srnLM1M6denf1JoYYr2sPhoUFZavuYVJOXoNzmijilr
qMRBk8YzzRSqMHBHB9utAGQfagdhhpy9KQnjoaUdOKYETffb6mjrxQww7e7Gigt7hx60dqKO
3SgBc560gHSlzxwB+dID0oEOxU1rPLaXCXFu+yWNtyketRUoBzSaTVmK7Wxo6vfQ6pOl2tv5
E7j/AEgg/Kzeo9K7z4YeC1n2eIdRjJUN/okTDg/7Z/pXI+EfDreI9eiszkW6fPcNjooPT8a+
gIIY4YkijUJGi7VA6ADtXnYmqqcfZwOulDmfPInjXHPGal4xTFI28Cgtg8V51zpFYnI9KegJ
HtUYkUjJPA60eYXYAdPShSS1EWFYcCud+Iiq3gbUtz7cIpHOMncOK3t2OF61zHxIuUj8GTwO
u97p0ij46MSDn9K6oSuXSX7yPqi9JYNqXgIWVxHueWxAK9OduR/Sqfw2umn8JRW8jhpLWRom
HdQDxXSWiGKyt426rEqsPwrkfB8NxY+LddtvJ2WzyeYMjHPt7c1p0KT5oSXzOk8QaNFrukS2
UmFcjdDJ3jcdCKzfCuuS6gkulakgW/tAUlHOGA4z+NdHmsv+wLVPEA1qKSWKdl2yIp+STjqR
SM1Jcri/keVaDoct18Rv7MAJt7C5aSQ44CqcqPxOPyr2qokt4Ene4SFFlkADuFwWA6ZP40ss
8UIzNLHGPV2Apt3HVquo02cv408Lya7caZc2qqs1vOA8ncJ1B+gPNdWM4AJ5xyaqNqunICX1
C2A/66j/ABpn9u6R/wBBK2/7+ipuiW5OKT6HCWvw28QabqF1caZ4jSzFy7bikZ3bScgfrV7/
AIVtd3uBrPii/vE/ijB2hv1rrG13SQM/2jb49pAaifxNoqDJ1GL8Mmm6nmae0qP/AIYn0jRt
P0KyFpp1ssEQ5OOrH1J71Dpfh3TdIv72+tISLi+ffK7Nk/QegpreJ9ETBOox8jPAJ/pTR4r0
I/8AMRjH1B/wqeddzO0/M2KKzIfEWkTMFS/iyem44/nVoahZMRi8gORkfvBRzInla6FHUvDd
hqms2GrT7xc2BJjKtgH2NVrrwnZ6lrX9o3txPP5bApCzfIuOcfTNbZnhC5M0YHrvFRHUbFTh
r2AE/wDTQU+YpSkti1Wbqmg6frE1tNeQl3tmzGQcfh9KsDUrAnH22DPp5gqRbu2kOEuImx6O
KOZCXMtUSgBQABgDgClpodT0YH8adTuSFFFFABXnWoXC658WrSwGSmnAu47ZAz/M16LXmg+H
3iez1+71Sw1uBZbh2PmkENgnoaasb0Gk3d20PSJZY4Y2kldURRksxwAK4G2DeNfHa38Z36Tp
JAjbHyu/t+NXovAl7e4/t/Xp71O8UY2qfqetdZZWVtp1qlrZwpDDGMKiDAFAXjTT5XdnH/FD
Vvsuix6ch/eXb8gf3R/9et7wlpK6L4btLXaBKU8yU+rtya4rVbceJfiutqBut7BV83vkjnH5
mvTQAoAHQdKHsVUfLSjBerFqOeZLeCSeQ4SNSzH0AGakrj/iVrR0zw2bSJh9ovm8pV6nb/F/
h+NIxpwc5KK6md8Pd2s65q3iCUHDyFIie2eT+mBXoBIUEk4A5JrG8I6QNE8M2dmV2ybN8vHV
jyazfiJrv9keHnt4XAub3MSAH5gD1IFPdms/3tW0fRFDwRrms654j1WaWTzdMRikZIxsIbgA
fSuk8UauuieHru93ASBCsQzglzwMfzqt4J0WLRPDVtEiuskyiWTfwdxHp2rA8QsfFfje00GE
7rOxPm3TIcjPXB/QfiaOo1GM6r7L9DV8AaCdI0P7TOv+l3x86Vjy2D0BP6/jXVUgAVQoGABg
Cq2o38GmafNeXDhUiXPPc9hS3MZNzlfuY174iki8bWGiwYeJoma42ruIY/dHsOproWQN1FcT
8PbKW8lvfEt4MzXkhWMkds8kfy/Cu4oaWxVWKjLlXT8ys9u4OY3I+hrG1Dw/pl7cpd3emW73
EbhlnCAOCOhyK6KonhVhzz+NYSptfCSn3MCSxlQuYwHUglV6En0rxTxXp3iOPVJbzWtPmj3H
CsgLRqvYAivoR4iO3Soym5drbWX0I4rLD2w8nJRCUFNHy+j4fejYIOQfStW+1JZrexnhkKXM
BIIxyP8AGvctR8GeH9VkL3Wk2zORy6Lsb8xXOXfwg0KQH7Nc3luT23hx+or0HiaUmnJPQ5nQ
l0Zx2k+KrJ9i3TvauByTyhb1HpWhc67YEb1vrdt3IIarM3wblDFYdZBXtvh/wNU5PhBqKn5d
Ut29cxkVxypYNy5uZr+vQfsqtrJEM3iXTWi2vcKVA6ICWNYuv61ZahaRW9mr4Q8llxmtr/hU
us5OL6zPHGQ3NIPhLrh4+22YHtu4ralDCQkpRnt/XYl0avVHDMDgHHApeCBnn8a71fhDqpXM
2qWqEeiM1ZniDwPF4Zs/OvtaiadwfJgjiO5z+fA9671iKTdk9SfYzWttDlME5xzjpQoIPXin
c7c9KYDjjj8q3MnZMMZJ579K1fDVq1z4htIx/C29vwrJPJzXR+DHEV9dTsDmK2JBA5HP/wBa
sMVJxoya7Dp2cjK16YXWu3sxIbMzAfhx/Ss8KM8AU92aSRnOSXJb65qS2sp7ybyraNpXCltq
jnAHNaxShBLsS7yloRIvpyetAAPBbH4UbTtDFSAw4JGM0nfmrJ23HnB6devPajOF4aoy3r2p
SCPvAqeuDQO4HgUBueeKQY9aUHnBGRQJaDs546/QUnfpijIowWUfN07ZoAG5JPakA44zT2GO
vTtjtQoTnJPXtQNrUhcfOxx/ETTac5O9ue5ptMoB9aXp1pKKBBj0o9getFKBxmgB1PXjkg8U
wdauabaNqGo21inW4lVPoM8/pmpk0ldhFXkkeu/C/RRYeHReyrie/bzD7IOFH8zXdj5ec8Vm
afGlrClvGMRooVR7DitAMc4HIr5qVX2knN9T1+TlXKSg46mms4H17U0t07etNkkyOPzovoSB
3U+AkgjoagLMF5/OmmXCkswX6UKPUTZoKwxgD6msvX9FsvEFvb295PMiRTrKBC2NxHY0/wA9
fs5nmuBDCgyzO2ABXI6p8VtC0zKWEUmpTLnlPlQf8CNdVOFRu0URzqLvc9DGfuqp47mqWp61
pGjJ5+pX9vbEDGXYbiPTHWvDtY+JvibWJGVLv7BARjyrbjj3Y81yrPJNKZJneWQ/xOxYn8TX
fHDy+0zB1V0PoCP4h6XdFjpqPfRqdpZPlwffNJceLdSbi30+JD/tsW/livLfh3cH+0bu24Pm
RBgD6g//AF67yy1+C71oaatu3yggzE8ZArir81Objc7KKjOHNYk1LxD4pNui2vlI8rbRshzt
HrWTYaBqd3dTT6lcTSvk5LkkE+1dvEqFenSpQvOAgrByb3Zqmlsjm4/DiKn3QT71U1HTY7C3
3rCZJWyEVVzkj6VtL4g099dGipLuuiDkKMqDjOM+taojPHJGKkrmZ51Z6bevqp82CQM8Qfbj
A25xx6V0Ufh3KhiFz3yegrYvL/TdPuI1vLiKOeTCop+8QT/Kr626kFHUMvQg8ila7BzaR5lq
WoRRXHkadbpLtfYWLZ3nOOB6e9dbb6DEUBZMZHQDpVzU/DcN5qWlXEEEaLbSkSbAFOzGR+oF
brJgcYq+Ul1Tnv7FQHgY+opj6Ch6bT9BUuu+L9P0adbRSLi7PVVyUiHq5HSofCGsahr0d1dX
gjFuJSsWxMA/Q9SKXKHM7XGroaNkbFO04rnbnUIzJLHa2iskZx5jnAOOuBXoe1VdhwOc1y+r
6NJP4gMdtCRHcKpZtmFU9+R9M0pJ20KhJN6lbS9PTULcSGFPTIHBNXG0KJHwUUfhXQ21tDaR
R28KBY41A49abcNHEzSyMiqONzHAzTtoTzts5Kfwq8krPFdvGGP3Rkf1q3babeWcQjivLgBe
mZCa6G38u4cGMhkxnIqwbZOvTFNIUptaM5K81zVdMxENQd5G6IwDEe5yKbp3iPxBLcruuEni
Q7nHlgfhmjVdEuX1si1KyJOxYljgpXS2WjwWlskSL0HJI5J70JybCTglsJB4ilz/AKRaYB7o
c1pW2qWl0cRyqG/uscGs5jaecbcyxiQfwbuahuNNRs5StlJmLjE6OiuQe51TT22WTM4H8MnK
/hVnTvFzSSCHUrXyGJxvTJH4jqKpVFswdKVroxJvBGu6Tr9xreh30Esk0jO0UwIJz29KuJ47
vrC5t7PXNCuIJpnWMSRjKEk4yP8A9ddmkiSKGjYMDzkGlKhsbgDg5GRWt7jdXmVpq4tecXJP
in4sLZS/PZ6Om/Cjjdwefx/lXodxF59vJFuK+YhXKnBGR615bptt4k+H2oXkh0xLuxmfc8it
uZh/vdR+NNDore2/Q9Wrzy1tV8Y+O21CQF7LTWwnTacfdB9ywJ+gFbE3jrTbjw7fXkDPDcwW
5fyJPlbOMDHrz6Vc8FaL/YvhyCOTm4uB507Y5LNzj8KWw43pRbe+3+Zq6pfxaXplzfTH5IIy
598DpWH4B09rXw6t7cIBdahI1zKcc/McgH8Kr+LnGtanp/hWKVR9pfzrsYyViXnH4musRVRF
RAAqjAA7Cgh+7Tt3/IdXn3xD1j7Te2ugQJLKgdZrwQoWcIOcADvjJrvLm4itLaW5mYLHEhdi
ewAzXEeBoLjV9d1DxHeqA7nbEo7Ajj8lx+dCKo2jeb6fmdJ4c1rRNVsRDosymO2UIYdpVo/Y
qeRWxXDeM9In0e9j8W6IixTW5zfIr7RNH7jua7Kyu4r+xgvIWDRzoHUg56ihkSjopLZk9NPH
c06kIyKlozGF8d/zFMYLjjH4VIUPrmoXUg8risZ36lITB603OOuRTh60w8tx+tYssQ8/SmsA
f60/NJmoZSIMKrAY4+lIQQflxn0qRyApbKgAZJJ6CvOfF/xLisw+n6A4mueVkueqx/7vqaKd
KVSVoocppK7Nnxl40tPDMBgiKXGoyL8kOeE/2mrxjUtRvNUu3vb6dp536sew9AOwqGaeW4me
a4kaaaQ5aRmyWP1pD04ANe3Qw8aK8zgqVXUulsN645/ClxjkcY4FHQZP6CkGC2R2HSukxAnI
5rofDGxNK1yRlyRbY+nWudyN/JwPcV0PhtfM0fXVHU2wwPzrmxf8J+q/NBTXvXOe6KPyrf8A
B+s2mjazDNdWccgZ9vnsxBhB4J9658OMA4/A04nKg5FbVIKcXF9QhNwlzrodN411vS9euraT
TUlj+zhomQqAhGeCv1rmOMAAHJ6DvQXG084x0rqvC2ieWU1C6jBY/wCrRh90ev1rFuGGpW7b
FTm6kuYj0rw2bGI6pq6DYi7khJ+8T0z/AIVi62G/tAysMGVQ1dfrM8l9dx2iEhA24gdzWH4m
hxZ27MuHjco3HqK5qFaUqict3+CM3q7I5wZp24jgD8aaDingA16ZIgpQRnNGep5zQMAdATQA
uW7dB7U8FT94HNMyS3PX3qWMBlzgdaRS1Kj/AOsb/eNJTpBh2+p/nTSMVQwoFLjPtSHHrQIO
/FKOTk0g9zQOvpQA8DJrsPhtYfadfe7YZFrFkZ/vNwP61x9ep/DS0EGhPcMPmu5zjI/hXgVw
ZhU5MO/PQ6cHDmqry1O+iZVIxnJFXEbJGTVe3jBA9R0q2vC/pyK8GCZ6M3qBzjjBFRtjgnjF
BkAJHrVTUtStNK0+fUb2Ux2sC5f1Y9lHua2gnJ2Rm9CWa6jiheWWRYokGXkdsKBXn/iD4rWl
uzW2h24unHH2iXhAfYd647xT4v1LxbdFVR4rFGPl20YJH1bHU1hNY3qLuNnOF9fLNetRw0Y6
1HqcVSs3pEu6v4j1jXWzqN9JKo6RD5UH4Cs0HC46fSmsHjOHVlPowxRurvUUlocrcm9R2eMU
/gngZH8qjBzThtxz1oCL6G94NuBb+K7QtnEu6I/iP8RXsem6TY27i7gtUW4dcNJ3OeteDWNw
bS/t7pSR5cqt19+a+goBIYI9oBG0Nn1zXl41WmmelhneLRYiBLEkDb6VJLGJY3QkqGBU7Tg4
PvWXrum6he6Q0emXn2W8Dq0chPHHUGtW3jlS3jSWXzpVUB3IxuPc1xJaHS2YVl4QsNN8QW+q
WA8tIoGR4mJbe5xh8nv1z9a6DnsBzVPWb9tJ0yW6W0kvJsYigiUku3p7U3Qri71HR7W9vrYW
1xMm4xAH5AegOe9U7vVk3RieIvC8F/r+k3kcDb5bsC6k3k/IqkjjtyK7MqOwPX0zVDUNTstI
txcX90kEZYIC3Uk9ABV9TxwcgjOaaJk2U9S1ex0eNHvZdnmHCKBlm/CrUpBUY6HBFcl4y8Ky
anPaXNsZJJpLyNZSxOIou4A9P8a6iYhWCL0HA/Ch3QJLSxXv4ImtbtorZDPJAy8IMsSOmadp
1hHpel2tlECBGoznqT3oWUFn+bpip5HXaDkEYOeaW+o3poRbiHcn14p7PhCWPvXFa748jt55
LTSxFPMgAaR87Ac8geuK6S1unudPtpbhAskkas4U8DNK5fLpckvb4WFg9wV3kdFz3PSuTbVZ
b2733eHcMMIOVX6V2EZy2HAYehGaz10K2GsSaizlzncsW0BVPr71EotmkJKO6NbSoBAhAycg
ZJHerV0wSLjqTwKjtG2x8nqf1qYgP2x6GtltY5pP3rsq2lnsYyv80h68dKr6tf3SIbPTYTLd
yDGR92P3JrTLBeMD2pgZedhAc9Wx3otpYSlrdnnEcN5FrE1qI2a6WQIXRt2TjJzXpMcJWFFZ
ixCgEnvWT4f0AaS81xNIk1xMzMz47k5OK2GIJ9qmnHl1NKs+ZpEL2qt2qpLYpuyVH5VNf6xZ
aVD5l5MFLfcTqzH2FQaTrkOsySLBbyoI1yzNjGfTirur2M0pWv0BbMRNujZkb1U4pP7cNnII
7phIvdgORWi0O4EH9KxtS0tVjCxoSD1OcnNDbiroqPLJ2ka9pq9hfSNFb3KO69V6GrhAIIIy
D1BrjrfSXR/Nkh28ZU9xV2K4vbV9yTMy91c5FVGo7ailTSfusl1jwTousKS9uIJMcPFx+lZT
WnjPw6wazuE1uzGMwzHEoHsa34Nft3OJiqH1ByK0Y7iKUAxuGB9DWqkmHPOOkldeZwPhGWU+
OtRudegltNSuU/0ZJeF8vP3VPc9K9DrnD4Pt7nxVLr2ozyXTKU+yREkLBge3U5ros1TFVmpt
NdjkPiLqy2+kw6QmTNqcgjKr18sH5vz4H41v6Dpg0nR4bXq4G5z/ALR5Ncfrljs+Iceu67L5
GlWcai1YqWDvjODjpz61u3fxA8NWke43/nHdjbEhY/X6UF8snBRirljxpGJfCGpKQpHlZw3T
giqHw2meXwhEjY2wzSRxkD+EH/69Y+r6tfePbZtL0TTpo7XzFMt5Odij8O9dro2lQaJpNvp1
v9yFcE92Pc/iaOg5Lkpcj3vcvUUVWu72O1AB+aRvuoO9RKSirvY5h1zdRWkRkmbC9FA6sfQV
w+u+PtT0fXoLSSwt0tJgGV3YlmHcegNdDiWWUzTt5khPAHRPYVk+JfDUPia1S03bLtGDRyLz
sGec+1ebHG+0rKMV7v4+pcoNRutzqIZRc2cd0ibfMXO09qYxP3iD+FFrbrY2UVqsjOI0C5bq
fen5BHFdE7NjiRF16nAGM81ha1400PQEJvL6OSXtBAdzk/h0qxr+jrrmmyWE008CMc77eTa3
4+3tXk2ufDPVtM3S2LLfQjngbZPxHeiiqUpfvJW/ruVPnS9xXIfFHxC1XxGWgjJsrE/8sYz8
zj/aPf6VyoxkDAGOlPmt5raUxXETwuP4ZFKn9ajr3acIQjaGx5U5zb94UjByBSgk0i9acBjj
HerHHXUTGRgHikJyOFz2oYfLz1+tJuOMUA3YUndxg571u+EFWe8vLMvj7RbMBz3FYB7Vd0S4
a01m1mjIBEgHPfPFY4iDlSkl2CEveVyiYyoIbqDijpxWhrVoLTWLmEZ2by65GODzV2bw88Ph
q0vmUia6nAA/uoeAcfrVe2hyxbe4ODuTeGdCF0v9oXKfuwf3St0Y+tdReTva2hKlVdhhP6n8
Kt21qgt4LaBV8qFQox3x3qhrhRoS5VMyN5UQJ/hHU/ia8Gdd16uu3Qu1lcp2SNczmYHOzgPj
qBUuuaNNqtqkEJSNfMWSRiOemDVvS4FVUX2zgVsi2IfeCSal1nGpePQUI6HlOu2ken61cWkK
4jjKgA89hVIY75rR8SHd4jvz/wBNj/IVmrzwT0r6Gk26cW+yIl8QcdulKDkgHjA60u3HXOM/
jRkZycnPWtCbdxdwxwPzFOUtjgDFMYnpnPrmhXIHU0h3GOPnb6mozUj/AH2+pqPOTTQwznii
j8MD3oGOhpgFKB7VtWujxajpyTwnbIAQwHqKypreS1lMcgwexxwazjVjJuK3Qr9COvbPCFub
fw3paYIzAGP1PNeKHlcV7t4aJfw/p0m0j/RkwPwry81+CK8z0MBvI34m2H8KlMpK4IAJ96qx
nPzEkfSnMTnYD3rx1I7uUhv7+KwtZLmdwiIPXqfSvLfFPjKHUR9mkhF4qHcsZb91Gfw+8aPi
J4p/te9Gk2b5tbZv3jj/AJaP/gK4nkJ6Efyr2MJg9FUn9x5+Ira8sTTfxJqbQ+THJHBHjG2K
MLxVcazqgJIv5hn/AGqpUV6So01tFfccPPI2YPFV8o2X0UF/Ex+ZZ4xnHsauHS9F8QLv0dzY
3Z62spyp+h7VzJ6U6GaS3lEsTlHXuDWcsOlrTfK/w+aLjPpIfc2k9lcvb3UTRSoeVYU1Rnnt
Xb6UbXxtYvZXrLHewrmKX+IH+orkL/TrrTNSewuIm89GwFUZ3jsR60qOI526c9JLdfqhyha0
lqiuy/K3UYHX1r6D0K4Q+HtOnlmUbrZMszYzxXlGh/DvWtVUTXKfYLZuhlHzt9F/xr0a08K6
XaWsEBhe58pQoknYvjHoDxXNjJwlZJ6o7cNCSu2jfS+tmfy1uoGb+6JATirSYJ3Yz71xN34f
s1bAto1cHJZVxnPQcU0/2xpkziwvJBEijiT514HPB/pXnnW4nfK5x1x9DS/MckA1h6Zrk17J
tlhA2Iu8gYG8jJH4VvKAVDD+IZq00zKScTI1jw1p+tXtheXkbGSxlEiYPB9iPr/KtZ2IxnqT
TmHyEmoJycoAduc89xVNuxK1Y9pAZdu8Fl5Kg8is7U9Qg06B7q5ZhHGMnaMk+grL8NeHLjR9
Q1W9vblruS7m/dSyNlvLx39Dn+Va84HmbjjA7HpxUyLikcv4c8S3Wt6vcDyvLtUjJxt5Vs8A
n1rpLswXdi1vN8wkUqVU4OPwrN0jSYdJjn8tjI9xM0ryN1OTnH0FXCV+8xVAeAWOM/SpNXqc
5f8Ah5dQ1jTrOOCODTrVfNcBeGbPT9K6oJljwqr2XGOO1PjjPC4PHr3qrrGrWeiWL3t9IERf
urn5nPoKNXoTcuLyxPQgY4ps2fL2j7zcVwL6vrPiK5t1guDp8bOCsUfJYZ7t9K7qOQoB5mcg
YGf5mlcpxsWYNkQUE8r1rnb+bWILj7S/BeTYhRsjB7CtaSdIMPIVXc3Hzdatq2Fxt3BT2HQ0
t9BJ8ruOjeUQqsrZYqM561ImAM9vc1ASWOevNc/4guZ7e7jDTyCOQZQKMAY9apy5VclR5nY6
reQctwp70xpHYFY3CnB256Zqhp7zNa7ZJN5HHTJ/Orca7mJIHHTmne5LjY8z8Q6Rrthp7azq
15G85mCBQxLMSeAoA4GO1dj4OtZ7LT3nuUaOW6YMIifugdCR61oarpEeqz2Mk5JS0kMuw9Gb
HGfpVsqex5zyadlulqU5tqzLofPXgkcUZG/g9az9T1W3021Es0g3NwiA/Mxqro+ux38zRSQ+
U/8AD82armV7GfI7XNtkUrg1jan1NvFkMR85A6CtnOV3Y+tNMMTuZGjBLLtJ9qcldaChLld2
ca8AlYqQ3Xjjmt2wsGtbUIWYnqc9quRaTFFdCUHcF6AipL+6ttPsp766fZDAhdyT6VNOm09T
SpVTVkcH4/8AHN/4XuLOw0qVDcN++n8xdwC9lx2zRoPxk0+7Kw63atYuR/r48tGT/MV5RrWq
za1rN1qUxO65kLgE/dXsPyqkCTxgk+tetGhHkSe55sqz5nY+orHUtM1m1ElldW95Cwz8rBvz
FSHTLAtuNjbEjoTEv+FfL1vNcWsgktp5IHzw0TlT+lddo3xT8T6TiOeZNRhB+7cD5v8Avoc1
nKhJbamka3fQ97RVRQqKFUdABgU6uC0T4uaFqjw29zBc2l1KdojEZkXP1X/CugfVzqGUh3Qx
d9ww7fh2FcVerGgrzNorm2NC5v0XKRMCw4JHOKzSwy0rn3LE9KbxGQFUsxPCgZJq/b6cN6y3
RDMOVj/hH19TXkSdbGOy0ia6QK9vFJd/OoaOHuxHLfQf1rQiighi2Qgp6nufrSyXBXKFcHtz
UInZjjfz39q7KcKdFWiKzkByX4NCjaTnFNDNu/rTSzgHgH8aVyrD3XHzYqvIu84HP1pTIwGQ
R+JpA27rgntWcmmaRujM1DR7S9jZb21guE9HQHFczd/Dfw/dHMUMtsfWKQ4/I120qsOqnGKr
iM59M81kpVKb9yTRraM17yuec3Hwojzm21Z1HpLED/KqknwsvgT5eq27D/aiIr1JlC8Z5rjf
FHjax0cNFbMt1e8/u0Pyp/vGuqGKxkmoxd36IydHDpXasjz7xF4ak8NiFJtQgmll/wCWUYIK
j1NYq8EnOKlu7y4vbp7u6lMk0pySah5PIr6CkpqCVR3Z5FRxc7wWg0jjrzQpaMhkPzKcj60p
GKUgltq5b0A5rUzO01HRpfFMen6lZqiiRQJwTjHr+PWuumgMcUUSdFAAUDjArlfh1dySQXlm
VJjhIkQ+hPUV2JQmbcv15NfM4tuD9l0jt89TpvfUrYaK1keJCrYIXjoaxNT8mTUYoHcqltCF
4HJJrqnOEVTgk5PFcsNlzrF5L8rMZDzj04rCk7XfZf1+pNT4bFzSkBVjk8cD3razlRk4PX8K
p2VtgAhRyepp2tXH9naPd3OANkTYPuRgVC96Vl1KirI8j1GXz9SupSc75nOfXk1VH3uKUZxg
nNIRivr0rKxzN3Y8FcZ/MZpcgDpn+lR07I9adhATigdBQeRihelAhH/1jfU0wjaR3p7/AH2+
pppGaZfUTg4JpO/P6VoWmh397GssUOIm6SOcCr7eE5lAzdKW9AvesZV6cXZyAoaRqZ02655i
kGGz2962PEFqtxp4vYuVXncOlU38JagYTLEVk9BjBNS+HLli8+jXUZIlBCq3G09xXLUcG/bU
3drf0Fa5hqM9OteyfD+UyeD7QFjlC6DPs1eX3XhzU7VjttXkj5IZOeK9E+GzMvhzyXPzCZiF
6EA+tc+ZTjOgpRd9f0Z3YH42vI7ElgcZ4PIrB8baw2k+GbiWNsT3GIYz6E9T+VbbEbwcZ7Vz
3inRINbudOiu52S1i8yR1BwDwOp7V4lCUFUTnsj0qzcaba3PIUgleGSSOORo4/vuBkLn1NRE
nJ5rpvE2uWkluuiaNGsWnwPl3XjzmH9K5pgCwHT1r6yjOU480lb+up4c15jM56U3mnAAU09a
2MgoFFbHhrw5d+JdQFrb/u415mmI4Qf40pSUVdlKLk7Il8I6LqOsa1H/AGezQ+Sd0lxjhB6f
jXutpotmvlXn2eOS8C4Nw6hnA9Ae1V/DmhWWi2K2VlFtjXqzfec9ya340CjG0D6V5VWaqS5r
HfCHIrFSWA+XtJyxP6VXaPZjnOB09K0zFu5zg1F9nJOWHU+nQVyyi+h0Rnbcx5IRgu4Jc8Jn
t71B9k2h88Kc5bvitSY+ZMSOI0znjqfSqhz5ZVss2N5z654FY7G17la1jbcQeMHceO5rfsnM
kIyTlazreLK7iBk889/etO2TaG4HNXDczqPQfISsZI5OelQXTL5iIQc4yDUsr/LjjrVK7k3T
rzgqO1aSZEFqSKcnk45rm4PFNnf+JJNEto5ZZI1YySEbQuPY9a3hMFjLZGSaggsrYXr3aW6C
4kUI8mOWUdBn8anTqXqhlwssNpJJDb/aJFX5YwQM/ia4vQYLzxZ4ie71BM2tk2TGD8m4dAK9
C/dlmVcNg4YZ6fWq8ENvYReTaRJDHknYgwMnvRoUm9izlVUcY9qxNa0PTdRka5vdzkKAAWyE
AP8ACO2e9X57nyo3uHOEjBJH0rlm8QT6wN8FrJDGCAA/8XvRcErC6Bo1to13NfvKGU8Qxn+A
VpR3kt3dHeV8nHTvVHdNOFZNsiLweatwyCPdkZzjHtioeomxuo2c9xdxPArtjAbHb3xXRafD
5Fr5XmmTJyS3XNU1HzKfMyhGQ/Tb7VYglWTd2YfezQtHcG21YvrCOgPHbFRz2kNxH5U8ayLn
PzCnwXCsuAASOtN+1QvK0IlXevUZrS6sZ63BYkgURxIFUdhUFzfQadGJLg7Qx4AGSasFyDjO
T9KoaxpZ1KyIV9sygmIk8A+9J7aDVr+8TWuq21/xEWHGcMOtShjyoUL6E/zqrZ6dFp8QVTul
I+Z8dasoA25FYMw54bNCv1G+Xocjq2kTW2l3uqapMZ5UGI1B/iJwuPbNXPBVk5he/kU4I2oT
0JzyRXQ3NpFeWj21yrukoAIB6e4p0FtHZQJbQZjjRcKBQopO4Oo2rFpSqjJbPapMcHnjtWVf
6rDYAxqhlmA3bVHAHqaxLTVr2TVYh5jl53zgkhdv09KpzSdiVTbVzsQeMV4t8T/Gp1e8bRNP
l/0G3b986n/XOP6Cuj+JfjsaZE+h6XJ/pki4nlB/1SnsPc140fQHPrXpYel9pnDVqW0QE9ul
O3AgZGfemd6mt7Se7mWG3jZ3Y9u1djaSuzmSeyGBgSODj0zXRaB4L1PXSsmPs9s3/LRx/IV1
HhLwJDA0dzqCiSTqFPRfwrvJpbPSbR5pjHBBGMsScAV4OLzaz9nQV33/AMjup4fS8zN8P+FN
M8PRj7LCJbkfeuJBlz/hVPxJ4807w+TAgW8ve8SNwn+8a5PxR8SZr2OSy0VXt4GJD3B4dx6D
0FYegeGLrVrhZblHhts7md+r/TNY08DvXxkvl1/ryKnWS92BvaR8XtasbiRry0t7uJ2yFA2M
g9Ae/wCNdfafGDw3eIBewXVm/bcm8fmK8t8Q6UIfFU2n2cYAdl8tR2yBVTWNMbSL9rRpRLhQ
QwGB7168YUJxio6XV0vI5vazjds94tPFGg6qR9j1uzYjnY77T+taaKX/AHkRRxj7yMGB/Kvm
UqD1UH61NBd3Nv8A6m6nh548uVl/kaylgIvZmscV0aPpFw2fuNnPpSlnYDGfpjpXzquuazCe
NVvlPvM3+NKviPWon+TWL0Z5/wBcaz/s+fRo0WKj2Pog5GAAcfSgusfLsEx/ewK+f21bxFJa
md9R1EwBgu8yMBk1QmvLq4/193cyA/35WP8AM0lgG/tIbxMex79f+JdG06P/AEzU7aMg9PMB
P5CuU1T4paLA7CwjuLxuxA2r+ZryXYob7vP0peO4OBWscvp/abZDxUuiN7WvHGs6yGi877Jb
npFAcZ+rdTXPdM4yc8mgjHNKM4yO/Fd8KcKatBWOOc5zd5MQkEZz+FKCAMGmHp7/AEpynsO/
FaEgPpmun8B2Kz6vJdSplIEwMjjJ/wDrVzOQHOR+Fd/4RtjZaGkhOfPzJx27CuLHVOSi7ddC
4LU29J0e002eeezjKJPIXYE5A9h7VqAbpMA8VG8ey2iCEnjpToHLFty4YjNfMznKUrt3N7Es
u5biDau4BSfpXKaWjl2k2Ll2Zic46mukvZdjSMu4Mlqzg9hXO6SIkjjRlPIGcnNbR+CXyInu
jpbM4QAdRWD8RboQeHVi3gG5lVQvsOTXSW4HBJwuKNU0mx1OOFbu1ScRNuTzBnBqaE4wqKUu
hp0PE30y8TTl1F7d0tXfy1kIwGPtVQ4r1r4gxD/hDGVEAWGWPAUYC84rybHc19Phq3toczRz
TiosSkAwMZopQMnHrXSSOHSgUYI/Cgc5pEjpFJdscc1Hg1M3+sb6mkOCdx5pFblzStbudLba
p82A/eiJ/UV12na/p1/t3yhZANoV+CP8a4IqB/8AWrQ0jQrrWZitvtCIRvdv4fw61yYnD0Zx
cpu3mNO56FA+wbo2BQfwjpWbNpEE+sxX5jeGVOu0/e9zV3StDbSdO8jzTMSxYlh/Kr/kksrY
2c8HHWvn/aKnJ8j8rlJdB6RTXjw6dGCqSKZLiTpsQdvxp2mXsb6yogCxWxDRwIBjIHQn3PNE
8n2fw9e3qOVmvJRbAjsoOOP1qgVaKJDHhZIGDqD3IHSsEr3/AK/rsdcJ+ylH+tDtGBye3tXJ
/Eaz1G70i1SwWWT96RJHH1ZSP/rV1FpcLd2kVzHgrIoam3wZIfMTG5PmGfailUdOoppbHqVI
80HE8Flimgfy5onhb+66lT+tIR+Fe3XlnYatDi9t4p4WX7zj7o+vavH9cttPstYnt9NuDc2y
N8r+h7jPfFfR4TGLEXVrNHiSjy7maykCm47YqXA4J5+tIQOmcD3rvuY8o6ys57+8htLZN807
BUHvXu/hbw9D4e0uKyjUFvvTSf337/hXHfCTw2tzPNr9wBshPk2+e7fxH+leqSWwQFlHU847
V5uLqOT5Vsjtw8FFXe7Gx/uyCOD64q6pB/iGazbi5S0geeRtqxqWYnsK4i+8Y3sl0qQXP2YO
CyRQwtNMy+pA6VxKWtkrnWqTkr7HpeCKRwXQqp2k9/SuH8K+JLvV70QrrMdzCrbXHlYkU+hB
6dMV3IrRO+6sZyg4MpyWw2bQPlHb1qubNyuDyXbkitM++KTgc1m4JjU2UYrcmYuwwkY2qPWr
e5YoS2cYpruCcDoKrXMoZ0iVuhyeaLKIayYkkh9Tx1qmzEyEk5J5zU87bVwBnnnnrVcKXfhR
zUM1QOAWPoBjirBRHgKHcokXBKnB/A0zYRgdMdfelMgBwp5+tAbmPoGgQ+H7aQRXM11PK5Lz
TOSSM8D8K0mDyOEHJeqGtDXnhj/sE2nmlv3n2nOMe2O9YnjXxz/wjlv/AGXYMj6tJH++kHSD
I5x7+lawhKpLTqRKagrsyPiT4mW2kj0PTbrMi83boeAf7ua88a7uZQN9zM3bBkPFQO7SOzux
d3OWZjkk9zS55wSc169OjGnGyPOlWc3qaWh3MkV+sQuJIRL8uVYjDdq6631/U7CQrckXMa8E
kfNXABjkMhIYHIPpXe6bImr6dHd7FzjbKB2Yda8zMIODVRbM6cPLmXKdho2sJNEHHzW8mdyk
fdNbXnK3KKGLYx6Adq8s1bULvwtrFjc27Frd0Ikh7OM8/jXoml3VtrGmC50+cMjKG4blPY+l
c3LJ04z6M6FJXa6ovIyx3YxuVv73Y0j2CJqLXMys8T4IEZ/j7mliZoyPOiJOMHB6irylDHm3
JJzyppJXKu1sSRyhsFN3XutSEBgSMnB7VAJXzh2HHtiojqdr5zQLIfMB24A6mruluTZ9B1zD
9qt5Yd7R+Yu3cOorJtNNvrHWVMQDQbcmQ9/atxWbOSuPqeaH3Y560uW+o1NrQc0g7kk+meaB
H8uWQjafWoRuhYlY23gZ47+1V31MxGS41KL7FZomfNmkAya09TP0L3lRM7SiNRJINrN6j0rz
Lxp4tj0HWbi2skEmoRqAkobMcII4GPUCrXij4kB4JYtBUiFBhruQY3n0Uf1ryeeWSaV5JHLS
SEs7E8kmurD0o1Hd7IwqVXBadRsksk0rSyuZHc7mdjksTUZzn39qs2VncX1wLa1gMsjdgOnu
T2rvdE8Ew2DJPdnz7oYIUD5I/wDGunEYulh172/Y5qdKVR3OT0Xw1c6q6vKPItyfvt1P0Fd5
a6DY6ayrZIUIQBm7saubYLJHlnlQRKDk8ALiuM1bxu/l/Z9NwTgq05XH/fNeS6mIxs7Q0X4H
WowpR1O0v/GOmaBYiOYtLcMDthjPJPv6CvNtf8R6j4iuTJezbYx9yBM7E/xNY7s0jGVyzMxy
WY5yaUZwOOPXNejhcBSw75t5d/8AI5qleU9Fsdn4J0WwubaTULlPPlhl2Ip+6vvXbSDcWI4G
3gDtXnvgnWfsGomymb9xdHA/2X7fnXezyNAgY7c524J714+YxqLEPmfoEWuW5k3GnrFrR1RU
HmugRiwJx7+1YnjrY1np0pVVkDOhweWHUV0VzPKFLNtRiMbRkn865HxR5t1/Z9rHmSRix2ju
TWmC5nWg5Pb8rMhvVmFY2M1/dLbw4yerHoo9TXWx2Gm+HtP+2SQLczoOC3JdvYdu1N0ewj0u
xLFgZn5kccgD0/CpxdbRI3mqAwGOM4rqxGIlUlyx+FfiZ8yWxz6aVc38r32oMU8xsmMdcf0F
benWFsrIUjiRTz8y8/n3qedYVs1aVtwkJJb0rmNY1rejWNnJmEH5pB/F7D2qk6mI92Oi/BBq
3qL4h1j+1LhYYsJbwEhcdGPrWS3IGORTUVnOEUt9BnFSm2nVS32eUDqCUNepCEacVFFasYCB
1PIoznIIC/WmnGBSHp0qxc3QUnJOSfakGQODSH+dKOBimTcO3SlULtyTikyduB360mflNAIs
xWlzPaT3MUReKDHmMP4c16L4RIm8L2uPmI3Kc9sGqPw1ginsNSjkjV1kZUIbpjFdVp+kWuk2
QsrVCiKxYbmz1Oa8LMMQpXpdU1+R0QjpctyKPLARWbaO3FQo53YIxkc96tSEonCE+wqmQiy7
+dwHHGa8Y0ZBqzqtvfE8lbLA/EmsrTY4wUY43AjbgdKu67Ji0vmCnDWijP8AwKqukRAMoUsx
x371ul+7b/rZGcviR0Vp87nPPrxWgU+Rfy6VUs41jIXOMjGK0Nh24OMe5qIrQ1RzXjpVHgzU
Sc/w4/MV4wRXr3xLkMfhIoDgSXCKeevevI6+iy5fuW/MwrboZ3zS0E5HSivRMRwPy4xQOKRa
kRVI+YkGkFtRXOHbHqaQYDelDnEjcdzRgbQT0NIavcMfmPSnwXFxazLNbzvE69GVsGogceuK
ccKcEcdqGk9GPzRtr4z15ITEL0FT3aME/nXSeEP7VvWfVNRupJIJPkjRsYPP3sdhXF6XY/2l
qUFp2ZvnwOijk16mj2nkFLR1UW6BdiMCB049q8XMHTpR9nCKTe+nQ1jzdWQ6kyr4a05Pl2tf
PnHruas7U9XtdISBruCWSO4yN6D7uKt3bbvDdhGfvf2k598ZJql4ytRP4Xd8HfBKrj6dDXnU
Ixc4xns2y56v5I1vCWu2V1K9hbziVcGSLsyjPKkV1EpKrwAfqOleAWt1NZXUdzbSGOWNgysO
1eweF/F9n4itlikKw36jEkRON/uvrW+NwLo+/DVfkd+ExCmuV7o4z4g3mr22rGweRobBkBhW
PgSDvk+ue1caB0Fe6a5odp4j01rC6G11yYZccxt/hXi+q6Ve6LqD2N/CY5U6Hs49R7V6eX14
VKfKtGv6ucWLpShPm6FXngehpGBz8oyen1oya1vCtimp+KtPtZP9U0odwfReT/Ku+T5U2c8W
pNJHtnhyxGg+HLCxTAMcQaQjux5NbyTKxEZbJPUkdawJL5ftIL/czkAD8hV+zlypZuWPU+nt
Xg87buz1nBWsVPFcbjQ7gbNwLID9CwrxqTWtY8MeK7+5tZBDdMWjJdA3yHkYzXt+ox/b7BrI
Mse9kbLDPAYH+lYur+CtJ1dhLfGRnXjftAP04rajUjCTbV0xVIuVPlTs0zz/AOGovbvxfJqB
fIGWmc8BmZv59a9wMsZJw1ctpWg6Zoqj7JHtC8jPHPrj1q+kzSM7noeAfbuaVWtzzbSFGklF
K5rrIskmF5yM/hUU10HOyM8DqfWqZmMcRRP9ZN1P90VGJAi9iT8orLmKUOpYaYjPYCoQ20li
OTwPekeTI+Vck9BSbcDPLMB69KkoY+cAtnPoKljGF+9+lR5xkryx6c0yN3dvLCtgdTQMkZ9p
A3Z/GiGCSV+E6njH86JzbWFq17qU6WlqgyZJDgn6V5n4t+KE9+smn+Hg1pZkbWuCMSyj29BX
RSoSqMxqVowRu+MPH9voKyabpLLcaj0eYHKQf4tXkk00txM888jSyyNud2OSx9TQkckz7Yke
R2PRQWJ966LTfAuqXiCW7aOwh7mU/N+Vehejho+87HnTlOszmqMcYruE8G+HkhJl1su464kQ
D8qlPgrQbpQtpqD7ivVZVb9KxeZUF3+5i9hM4MHB65+orrfAd6q3V3YMCVlTzFHuOv6VT1bw
XqGnQG4tz9thB5MaEMv4VV8JziDxNZktgMxjPtkU8RKnicNPkd9Py1NKPPTqrmOs8e2ok0CG
4HJhlXB9ARiuK0jWtT0G6Nzpty0Lnhx1Vx6Ed69N8QWhv/D9zB0zGccdxyK8j3AgHmubKZKd
BwfRm2MTjPmR6npnxdtJo1h1zS2iYDHn2vzD6lTXYab4k8Naogey1q3DHqkrbGB9wa+fOaQq
D1AP1rulhKb20MFiZLc+nVNrjJvoTx18wf41Uk/4R+K6+0z39msvqZlHPr1r5u7YyfzpNisf
ujHuKz+pruWsU+h9JTeIvD1ovmza1ZKo/wCmoP8AKsDVPip4Wsxm3mlvpD/DAnH5mvDAiZwF
X3xTkRmlEcY3MxwBVrCxW7E6zfQ9Nf4n6vrFyV0qzjsYYxmSSRt7H0HpWZcQX2uXZe/uZLlu
vzngfQdKs6NoiWVhGGwWxvc+rGr9x5GladPqEjYEK7gCOp7frXhYiup1OWn6I7oQtG8ji/E5
itJ002EY8oB5eeCewqHQfCt9rriQqYbbqZT/ABfSug8MeEZdUum1fXF2JI29IG6uT0J9vau9
xbWo2RqpA42quMD2rerj1hoKjR1kt35mKpe0fNLYx9N0qy0mNYra28vK8tjLN9TSarrtrpML
T3EqqmMLHj5nPtTdf1+PQrRTFaSXFxNxCoyVH1NcJJoPiHXrs3d4u0uf42xtHoB2rmw+HVZ+
1rytHu3qypz5FaO5Q1zxHd63OQ/7m3ySsKnj6n1NZPQ4rpz4e0yxlDalergMQybwD+lMu5fD
Nu5W1gacEcNg9fqa96nXpxShSi2vJaHFJSlrJnN5HrTwwIHPQetbMmvWmGSLSYQv8JwAR61J
beJbWG3EcuhWk5HV2Jyf0rZ1Klr8n4oz5V3MQMM7lbBU5BB6V2UXiG5KR+dJIGVQdpGdzVDb
+KPDjTq914fCYHJiwRWp9o0K5Zbgaa5V1ypa4OP5Vw4ipzW9pTf4BKNl7siKbUvtLKPM3FuS
QO1MgWFZfOJDOMkkjn8Kspc6bg7NOnQZ+bEwJxj3FOQaPK4DfboiVzxseuHSKslYz5W+qIHe
KRmYnYAvBB4qqZIbWAvjzTt+6FOd3XArVmttHlUNFqVxETgMZoCOPwqaHTtKYKw1O1yOQTkH
60KaitbjVOV+hwl5e6hrVyYghghZv9WMhV+prQsdDsYmAlb7RLgE7uEHrXWx6BNcSO1tf2zo
/QK4/OmR+FdREhSIRvknqc5H16V0yxS5eWHuotwqdijZyRQs3lmKGMjbgIOB26VFqepXy2ix
abF5hkG1pGblO3APrWtJ4Y11VDC0ToB8sgzxUA8MarcES/ZNjKfuiTBP9K5U4KXNKzFaa6HB
vpOoJuD25JHHDDrVWWGWFsSxNGfRhivRTod8jKX0xkV25ZmyOveob3w9qDROTYsFx6eYMZr0
YY671RLUuqPOyAeKM4OK6S48PRyq5Qi3mAJKscL+vSsCe0uLc4liYf7WOK7qdaFT4WJakW6k
HJoqW2h864WIEZYHrWr0Gd18N7jyre9AxzKmQe3Fd4TmXjDEDrXlvgi8NprM1pL8guE4B/vD
kV6mBtjQNySOMV8zmEbV2+9jqpvQa74VurFu1QIju211Cjr17VIMEkHANMZm3OygAcYOetec
WZXiCP8AdTsrkBbRuOzfMKg0zagiI5OBk+nGav6ptl4ZgN1tIqjb16Vm6QC3kF2Lblz0GBW6
d6ZlL4kdVZEPksmCO9aCnAziqFntI4HI4q+Bkck8daIbGyPOvitfL5en6arfMS00g9B0H9a8
2bHbpXrdx4S/tDxTfa7rsifY4Bm3gBzuVV43egz2ryeeQSzSSBQodywA6AE19HgnH2ajHpv8
znqrW5HSZ4zS0gGBxXcZDgacDimU4ciglocx+dsjuaXtx+fSmsDvYf7Rpy7QMHFSWtxp6DFJ
njFOOASKbTJZf0q//s5rmdd3mtCUQjsTXW+EbdYdE83ePMupCzE98HFcH9a7zww4/wCEbjbG
4oWCqByTn/69eZmEbUrrq0aRd9C3Yi5nngh3jZFulVf9pvX8Ky7jxT/aei6raXiRwzkbUVTw
2D2/Kugg26baS3NxtUxqZHIH6fyFeYu/mu8jDBdi35nNcuDoxrSba2tZ+d7lXaQynRyvDKss
TtHIpyrKcFTTaK9yxzptbHdaH8Sp4NsGsQm5QcefH9/8R3rqLqfwp4xsEgluoHkUfJIz7ZY/
pn+VeO0YBPNefPL6fNz024vyO6GNlblmro67VfhtrNofM07ZqUB6GNgHH1H+FN8PaTrPh/XY
7u6szayRxlgtwPvBuO1c1De3kBAgup4/TZKw/rXZrfLpWmRSaldyTzsuT5j7nPtzUYmdenT5
G1JvTbU7suoUK1V1JK0Y6u708jq4fE87lXl0+3lTOf3TEH8M1qWPiK31O+FlY202/G6UuAqx
D1NcTo17Z+IIpEW6ns5UIGMKd2fStKx0W40SaS8tpmkaVuWA5Ix0I9K8nncJOE9+x686WHqp
ex+/od2Z4nIELiQgcY7kUBCfmmJJ9M1gw6hbJp0N3aCR4nJVlz0YdenJH41OmvpKVyrKT0yO
v4f/AF62TR5soNOxsSxxFPmG3PQZqESIAFT5gO2KyJNZhbnzMjtmopNSUOqxgsx4AUZp3RNm
bWTy5yXPf0qJ3UnO4DBwAO1U0nuXfAhmLY4CLuzU0enalPukuIktk4+aRsYFFr7BdIBdlHKA
4z19fr7VbjDSoGPAPt1rLudc8KaIM32sRTyrz5cHzsfyrndc+J92WEOhWf2OE/8ALaVQzt7g
dBWsabYJOWkUdxdz2el2rXepXEVtAq5G9sFvoO9cpe/FGFYcaNpjMccz3PCqfZR1rjrqG61V
DeajeSzXDEY81sgj0A7Ve023ZoHt1thK0o2nJ4HvW0YJHTHDpq8gvbS/8ZyRzaleTvORiLtE
PovSsSz8KMks0mrXC21rbyGNnDD5yD2rq3uYfDuiyEuZ5Ys4CnIB9jXnuoalcajJmViEBysY
PA/+vW8Paz92Dsu/+RwY9UYtNLU6C58U2Wlhrbw5ZRxDGGuXXLN9K5271C8v3L3V3NMT13Oc
flVaiumlh6dPVLXu9X955UqsmJtUfwilUlH3oSjeqnFbGkeHp9Vsp7lXEYQfuwR/rD6VkyRv
FIY5EKOvBUjkVpGpGUnFPVbktSSudX4e8aXFtJHbanI0kGcCUHDJ9fUVu6h4XsLrV7XVbeUx
jcHdUwA/cHNea12vgjXBJGdIuWyw5gLencV5WNwzpJ16GndLsdlCrz+7M7nKuhQDgjHPpXjW
rW32HVru27RysB9Oor2O3+XJyNwyCCa858f2awawl1GPlnT5/TcP/rVwZPU5azh3X5HVjI80
L9jmQ3PPpilz8vT/AOtTFBP1p/HQ9a+nPKuxKCcDAx9aZuzz2pynJxgfjTElYUHJAHaul8Ka
Wk9x9pnQkPxFuXII7msK0tXvbpLeNeWPJ7AdzXp2l262unoGIAVAFYjG32rysyxPs6fIt2du
Hp8zuyxFHz5ZdQFznIq/FaxOubjEykD5GXKiq3kJJBu3D5W3ZXPzVMq5mK7mVSNzDPAr5eTu
eiy1JdocqihiDzkdD2qpJMGbIADgfeHT8BUVzNbWlm8tzP8AZ7dR8zk/erg9b8ay3O620oNb
QEYMp++309K6sLg51naC07nPUqqO5va3qum6ZbNFPcNLclg3lKdzZ9+wrjtR8U6lqGVVxbRE
cpFxn6msd2LuWYlmJySTkmk6V9NQwNOktdX5nnyqt7Acs2SSSe570AkAj1oFBP6V2mQdaT1I
GTTtv5dz6UKMjpQAdOSOtdp4ZtpLvT7ZdpAHQ44PJrj7eB7u4jgQYZzjPoPWvU9HEEFmtnbL
ny1ABYdPevNzGpaCityoxUty3baXBh9zbyRz2z61BcaVZySRnyguw8sD972rO8QareaLaC5t
9mVZQd3ORnnitSG4S9Alw3lyqGVweBXhuFSKVS+jNeWNrWGyaNBsG2IMB2JPFRrpts0IlkXa
FU5BPFaG0p+8B4x1IrNuJ0kl8pgdhP3SOCKzjKctLicYroVBYW0qs8aJjB2NnOTUkdk+VkW9
kQ44AfGB+FaVutpcxmzuIo1WRcRSYCE+xPr70jWbWqmKJlkiXhw4w4H171teVrpnQsG5R56b
uvxKAiv97Kl5PkAbS0h5/WhZNUkOY7+4XafmjVuAferU8AaVDFIVCNwE54PaqMkZgmeWRyAS
PmQkc0ozbOfladriznUzIc3LqTg8kkZqmi31yuTdyqVb7vmHn1rbu9Kvmj3NcgqU3RMRnd6d
KLfSZ9237VBGvYpCcnPsTxVxk0ulzpWBrz1s7epiXNjHAXuJ7lhhTy65zx6Vy2t67HfFIrFZ
I4lj2OWPMn4V6va6ZZ22HaPz3XgySncV+gPFZ+r+CtG1WN5DAsEzciWD5f06GunD4ilCV6mt
i5ZdOKPHq0dBt3u9TSJDg7WP4AVf8QeDr/QQJiy3Vof+W0YPyezDtVXw2T/bkIBALB1XI7lT
XtTqxnRlODvozglTlCXLJHe2elW326G8jRDOh3fN1AxiukMxKpyMjg465rKsJVW1hKqGcoAT
joanUbJCxfljn5a+TqTlJ2bOiKsX9hydx7ZzSMF3KCMjbTXGcYbORzkU5lG5FL5UjHSshlGf
Emo22M7RHICOx6VkaRt2W7ZxgFcH61tOIxqcCZUFopPlPcDFYPh6JiwbOd3QHoMVvH4H8v1M
5bo7e2HyAgYH1q5t4qlbAhcLgr0HFXQMLnoBVQ2NUcx4+1AWHhO9AbEk+IVx/tHn9K8VPpXe
fFLVGn1iPSo2AjtkEkgHd2/wH864M/5NfR4GHLSu+pz1XrYKKQ9KAOprtMhacvSm05elAmSO
2JW4zyetMzk8D8BTnH71h6mkKjpkj3xUjdw3cY/L2ptHTvmjrTE7sM11vgS4E08tgx+f/WRf
XoRXIEEDk1YtZ57OUXFtK0UiggMvXB61hiKXtabgVDRnXeNdYh8v+ybc+ZIGBuZAeOP4a47P
5elKx6nqW5JPem9qMPRjRpqCHOTvZBRRRW5iFA5OKKKBjo3MciuACVOeafcXE13M00zF3Pc9
qioqeVXv1KU5cvJfQ6Hw/cafp7LNeSrhRvCjkk9q9C8K+ILfxFDLGI3Qx/I4Y4JB78V48Mnm
um+H11JbeLIYkb5bhGRh2PevKxuCjKEqt/eWp69DGuXLT5bR2LF5qWrfD/xHdWOnzrJaMfMS
Gdd6MrfXvWhF8ULZxvvPDMDzYxuhnKj8j0qj8T7q1uPEMCQSrJJBBsm28hWzwM/SuNrqo041
qUZTWpw1akqVRxi9D0N/ihYxgC18Kwr7yXB/oKY/xW1Z4HFlo+nWzdFfaXI/OvP6s21z5JIZ
BIrdV6H8KuWHgo+6tS6Ffmn+8eh0snxE8a3qbTqCwLnB8iNUNY93e6nqLl9S1K7nXoQZSefp
VzSgt+52w+VGnBJbJY/0rp7vw7p40JLq24mUjdn1rlcbaM9uFODipR2Zx1npUjuBDGWJXJXH
P1q9FBJO/lsyZi+UL9P61t6bILS7jdlIGcHjpS3Fra3mrSmxkQtIc7ehz3NI6vZ8stdh9lam
GzSTaHVm+YHqM1MlpbyCYjfFKFOHQ4B9jUIvLlybO2i81ujEjG/FJHJJDauWQoQ20g8bT3pm
0YrUZBHbxbPtEatEExIjcA1wM4QTyCL7m47fpXetp9vqGl3bXchBKhoyTzmvPyACcV04aKV2
jxc5k3yK3zCpLeB7m4jgj+/IwUVHW74Vtt1+bs4xENq59TW1ap7Om5djwY7nUDOnWsMEZ8tE
TaNo6/WsHxRYh40vkIMgwshz1HY4rpdVAt9OLiPc7kD3xWTP++sWicb9yEEe9eBhpuM1U89T
SbtoziQcHPbFS2l29neQ3KfeicN6ZFaGgaat/eMs5xDEOc9Cewqtq9gdPv5If4TyuPSve9pC
U3Se9hK62PXLdknto7iBsxyoCOOxFYvjPSnvtBkYIGlgHmKQOuOo/Km+AtR+3aF9kJPnWjbe
mcqa6sQq6mKT5gRxkcYr46TlhMR/hZ7MWqlP1PBA3IIJpW5/CtHxDpbaPrdxalSEDbo+P4T0
rNr7WE1OKlHZnjSi4uzEAxTkOG4GT2oA7muv8HeHxI41C7iJCkCJHGB/vVniK8aFNzkXTg6k
rI1PCWhyWFo01wsfnSkFeMkCulZHkf58mNTnAOAajMZhjYhX3KSFH9asLGjohIOANxHfNfHV
60qs3Ul1PYhBQjZE0RbyQEYhgcFcDGKpalqVjo9m11dM0ceSFVesreg9qfeapb6Rp0lxcsBg
cnPP0AryrWdXn1rUGuZcqmf3ceThB/jXRgcFLESbekUc9aso6D9c1+91+6Mt022Nf9XCv3UH
+NZJPNPP3uSPc00ivrIQjCKjFWSPMlJt3YnLdODQ3X6UvvTc1ZKFHXNAwOvNJRTAlztU4Pem
54B7HpSKSOnanwMv2iIOPl3rn8xU7D3Z0nhvSWVRdTRtvk4TcOAP/r12WmxBZJJDImwDaNpB
24HT61DbkKysuSjnnHbsKxPDlz5OsappitgtcmRExnODzzXz1Sc6/PLsaxVja1exXWbF7KOL
EpUgO3TPUc1heFNUvorWewmtXZbdsebjhCOMGuzuQUjHkjDHk8Hr3qK4gbedrjym+d0U4w2O
uKxp1b0nTaut15M78LQVSqk2Qy3M9pHaySLvgd9shXkAEdfzqaSC3cRy7eCPlbtUCoqRNFBI
8aPzjqPf6VaiAZR9nbCp/wAs26VzOPbc6p5bUUW1qVVQSRuCQTg7D/KrUGJmZOXdU6H+KpI4
2Zz5ilSPuk8gflRfWBS3ee3uvLdF3bx0JHNEVJPVaHPSVbDTUrERihuI/LWEBmwfNB5b2zWL
c61odpPJY3Us0ZDjKkFkz35rRFnPNZpdWcxgeWPJV/u7v6Vhah4E1VJ4l3296JRkyRycA+hz
XZRhCTfO7HsYmNN2cIpt90dHbXdqLaIWyqUwdsiyEhvw7VbRWaIOz7T0yK57SdButGTyWt42
XdkqH5z/ACrdikjkkERZomPKhvWsbR5mk7nXBfu1pb8S3C7qdjkOPXFWG+TkNhT1UVSWIrhp
W5HTnmpFlVzt9CPbNc9SLRnKKZeKxyI0ToHSRcMrDhhXnniHwcfD2s2eraYjvZPcKrxA8xMf
6V6DG7I6KOVJ/Ko/ENq934fuFi++uJVHfKnNdOFrSp3XR7nl4uipR8+hzenhFgiXfk8lhnnN
ayRBlDbQCPxrC06T9w9yqglm+UbenrW2GZkABxk8kdK5qqtJnkx2LGcKBwB64706ZiFBA4Az
UClkmWPYGHXJPU1JNtaNSCFcMTtPNZpDKDuGvEcjG22c88Vn+HWOyGIIRhQSauXoCx3r4VVj
tsfnUGhjDqu/kAc+1bL4H8v6/Ezl8SOvgAUBasZPlsVXe4UkAnAJ7VBCTgYYE1Yxkn5ue3Fa
xNUeV6l4RmtdL1TxF4kk3XUmTHbxSZAZj8uW749K4E16p8Wb0RaZY6ep+a4cyv8A7q//AFzX
lhHpX0WElKVPmkc1WyYlGaM9u1OPQ11mQmeOcUq9KTjHNKOBQBIxzIR7+lNJweeR6ZoYncQT
xk02pG2GAT39qVgAcCjpz3pThgWximG6G07dhcUKATg5ptAldajiKO3Wl355xSHg0gkktgqz
ZWv2uR49+0hcjI61Wqa0uDbXKS84B5HtSleztuSjRPhu/Y/udk3oA2D+tUrjTL+0BNxZTxgH
GShx+ddnZAOokTJEmCreg+tbkMzxw7WUuD0+bNeM8wqQdmk/wNIpNankuRnrSnjrxXqcum6X
fDZdWMTHnkKAfzFcR4i8OSaPIJoSZLNzhWPVD6GuvD4+nWlyNWYOFloYeSOlSQXEttIJYJGj
kXO1kOCMjFRgZ70dDxXe9SE2tRTg5PcnnJzmk70Zo7UxN3dxT9c0lFKiNI6oilmY4CgZJNIN
2aGj6ounXB86JpoXGGRWwQfUe9dPNeebMlvas8UUoUMH4yT6/SqFrpdt4ZtV1TW4/Mu25tbP
Pf8AvN7VkT6/qE9zLPI6FnYnAUYX2FcN/bTbprTv3fl/mezhsS8PDkqvTt2PQtR02yn050sb
qJ7iJQZUV8kiqOlWltc20vmRBJUOUlVsH6fWsXSkin8iUviWXAeTsM+1Xri1a3JhZgVD4+Vj
z2rn50m12PchByinffUkybWYC3l3TIeMf1q7eXEuoHFrCDu5IbHOOtPhtrSfTgsiopj4V14b
HvVGO7jgm86JJnWH5iqJuLYqro1fVvoc9resX0TyaaUSCNcD5Ryw+tYFXtZ1E6pqcl0Y9gPA
XuAPWqQxjkZNejTiox2PkMXVdas/eulsJ0/Guq8NMraWqJgSLMxOaytCu9Ojme21a3EltN/G
OsbeufSuqTRrTSUV7RzJEzb1k35GDXBjaqt7OSd+nZnPy6XRsTN52kSrzvj+bP05rEvUkgvp
kx1IkUeoIzWxayK0bo/KsMdaq6pbO2l2t+FJNqxt5Tjkr1Q/0rxqT5Zcr6mslzQfkY1vbxWk
bhAR5jbzzk5qj4ji86xjuguWibaT7H/69XZJHjkClGIIzkLwKztVuf8AiVyKDkSMAPzr0qKm
6imc0XqV/Cmsf2TrCl22wz4R/b0NeyQSrPEJY+eOOeMV4AcGux8H+NP7LxZajue3PCSdSn19
qWaYB1l7WmtV07noYaso+6zofHPh+TWLX7VbIGurUHIB5ZfSvLupxjBz075r6As7i3uAjwOk
gbkle4rOn8N2D3xvFs4VmPJYIM15+CzT6vD2dRXtsb1cOqkuZM878LeFJLmYXeoQssKYZI3X
7/ua9Atoo4kwCFQYAye/birEttIkoSMKqhAWJNIbVAfMmjOzIBBHXHQiuTE4uWIlzS+43p04
01ZESg7XeSYM3bGKnRQImkeQoo5LMcDAFT2scXI2kAcYI7Vn+KLWS90aa3iMig4DbCFwvfmu
WNpTUXoVN6aHmfiPWJvEGrFbfc8CMVhRRyfcioYPDmpySbDDs/vE84/Kr8t/pVnGkVvbhDCp
UlSdzGqU3iW/+f7OwhR+oAyT+NfXU3V5FCjGyXc8+Uaalebu/IfF4V1Kfft8v5TgZbk81Xn8
OanDEXFuJRjJ8o7iKpvf3cgO64lIJ5+cjmp9P1nUNPlWS3uXGP4WOVNb8uJWt0/K36mfNRel
mZzDa5Bzx6jFM284NdRemDxMjXFtbi2vY0JkVBxJ/n1rmCcHBByODW1KrzrVWa3RnOHK9NhD
kdKcoz14pMg05Tg9K2MxzAqOnFNJH40N8xwB1oxjqMYpCPQtC1KO90uOUKE8pds49COc1w0t
7JJqMt4kjRyNIzqVOCOaZbXlzapKkEhRZlKuP7wqJRtwTXLRwypTk+5o5aaHonhLxDe6y/2O
5hBa3jDfaFbA9Pm963Xncq5lcGXoADxgVzPhyyWDSo1Iw8/7w5HPt+ldHa25b96+ee1eHX5F
Ul7NWR9RgsIqUVUk7tr7hyDcueh71Jtxt/nU0aKjAlR71M6IM4UZPaudrS56HOMtXZVIbLD2
5IpXdpCQqbUPXIoWNcbuePSpRwcY9MVi5t7Eu17gikJsGMA9cUqRO7HeOOoGKkC7fvAdelWU
KsowvPSuerKTVjFztsQJbggArxnpjpQ2nRzZDx7uc47j6GrsW1jgdal2d8AVhFyTujF1ZJnO
3dtc2MXmxsZ4Eb5lI+aMevuKlQRiJZI2Dbhuz1rbaEHqAQRgj1rA1KFtKljaGMGCV+Vz9013
063P7skb0qvtPd6l6JzNwDjNaqiO4gI+8rqVYfXg1zMk/wBnnWVOQ/YmtXTLtfM2vwJBnp0N
bRXKyK9F8vMjmbWF7aW806Yfvo5DtIPY9D+WK0oWDfIxyc1znijUH0z4lu7ORFPbRjnp04ra
tpi0Oc736qfWniKThaXRq585JJSaRoAfOSpB/wBr+gpkrHywijeC3J6YpQ/lwsvGcZFZst3J
HcSBixjRd7MT09K5opshuwmoEvYXW0EiWQJwecDr/Kn6Oubk7UOF45qldq8SWEJBGfnkOepP
OMVp6GmNx2jliV9TW1rRIfxHQ28mAAOG75q2o3MFx+NV4V2r2J7ZFY/ivxB/wj2hzXIbNxMT
HAp/vEdfwrenFyaijVHmvxA1X+1PF1wY23w2gEEeOnHX9a5xm+Qe9K7MSxZssxyxPUk9ajZj
jA6V9NCCjFRXQ5ZS1Y2j8c0p6CkrQzDqTinLwOabmnLQArffbnPzGkp7YZz7Gm8Z68etIGtQ
6Nj0NGTjHanA5Ugn8Kbxn2oBrsJQR3IoOMnFFAh6H3p8cQmk2+Yid8scCmDlMelJSKlokbsP
h1GhV5JZCT124xj61dj8JWkyDF5LGx/iYArmszQtVktLhLaWQm3c4wf4T613NvsjXDjPqa8b
FVsRRlbmCKOZij1bw0jRTWovLMHKyJyU/D+ldZbbbiCKaNnVXXOCMHmrIjR8Ftx9Ka0exMKS
QOa8yrX9rq1Z9X3NrWGMdnPy9OXHaqeq2wvtGu4RzvjLAn+8OauYjkjUHPzDr0qnqVwthod1
IGyVjOCeuegqKd+dW3ugPMRyBRSI2KcWycYxX2Bg0mJRRSqrMyqoLFjhQO9BKTYscbyyLHGp
d2OFVRyTXawWVn4M0oX1/HHPqcw/cxHnZ/8AWqTTdOsvB+lnVtTUS3r/ACxRj19B/U1x2o6j
carfyXl0255D07KPQV5jk8ZLlj/DW7/m8l5dztSVCN38T/AZeXtxqF291dSGSVzyT2HoPaoM
9sYpw7kU04/H2NeikkrLY5ZXere5LDdT2/8AqZWTPoa6jw75t9Zu0txI7CToeccVyWOtX9K1
i60icS220/MCUYZBrGvS542jud+X4z2FVOo242O/vtPe0Rtki+TIvzu7AHNGiFbMPdXE0axK
pUliBnisOy1S414tdX/lkI2AqjgfhWjr9lp0/hNpnVQ8C5jcH+PPSvPSTrcr6H0Uqkvq3tI6
3ODvp0ub6eeNdqSSMyr6AmoKDWpoPh+88QXRhtiscaY8yV+iV6spRpxvJ2SPjnec2Zfertjq
93YDy0kLQnrExyPw9K9AtvhppCJtmvLi4cDkqwUflWZrXwzuLa2ku9LuRcRopZoZOHAHXB71
xLG4aq+Rv7zRUpIn0TVbfUIMqQJFxlCeRXQWUa3f27TJx8l3DlB6MK8ks7uSxukuYmZSh59x
3Br1OxuVE8dwvDxlJB9D1H5V5eOw3sXeOz28iqMkpK5zAb92N5JYfI/1Fc/rLtdaitrCm7Z8
oVepJrstatBaa/fQnAQuJU+jc8ViaZYi3ae8Z1M8rnaf7orqw9WMU6n3fM5uXlk0+hzt1p8l
nKluxDzFcsiclfb60n9l35j8wWU+z12Guvt7SCC5N5jM0h+Zz2+lblnIj87j8nUmtJ5hKC0V
y42bOA0XXtS0G5DW7syA/NC/3T/hXruieIbPXNM+0WZIkAxJG3WM+leTeJL2PUNdmkgI8pQE
RgOuOproPht5i3WoyD/nmgCju2T/AErDMsPCrh/btWkrfj3O7Dzkpch6HbRiYl3UN2wR0pbr
bGGDQs4Y7QFGcGrGmh2PzgFSM8dR9aZKgFyT5uwZwoB4Pv8AWvl+p6DdiAulpbGZ2ACjczFu
ABXnXinxy+pRtp+mFktyf3k3eT2HoKsfEbxCZLw6PaS/JHzcMvc/3a4Svpcsy9KKrVVq9l+p
5uIxFnyxFOe/500ilwTRX0BwPuA4/HtRz2IGfwpdpJUAZJ6Ac10eneBNavohPNGllCej3DYJ
/CsatanSV6kkjSEJyeiM3wzeyWGtwOpAEp8pwfRuKseNdJXTdcJjGEuF3j69DWq/gKaCUNDq
1q0iYdfmGCQc+tWviVbstrpszjL5ZSQexANecsTTni4Om78yaf5o6/ZyVFqXQ4AL60EjPXBp
aTbXsHGOU4wcDinH5s+9MHTHpS0Ax2RU9pB9rvILcHHmOF9etVhjNaOhLu120z0EgNZ1Hywb
7I0ox5qsY92j0W1WNZAoTKoNo+npWoOSADgJxgVQhiDuCQcnPANaKxnHJJHpXy6sfbTuOjRB
gAk89x3qUnJGcAj86Y5G3bwB/KlVQ6dio6Emk+xHmSxLuJwc1Og3H7uB7VDCqxA4zjv9avRq
CgKjdjrXM4sym7DHVWbPrU2BwuOvf0pY8OMAHjqDTymeoJ9s1lJXMHLoLGpDcYOKnAznIBzT
FG1RjrT4iTnk5Has+U55PqG0rgEHFU9Tsxd2UkY+9jKn3HStAgkZ71E2Tnt9apq2qCE2mpI4
qGR5IAhz+7OD6/Sta1Xyzj5mAA+92qrcKkOrXVu4CoTvQjrWhb48kAdc85713R1Vz16krx06
nE/Fa2/07TL9QFMkTRsfdTkfzpnh7W1vljibCyRryp70/wCKMrn+yo26BZGA/ECuZ8L2X2zV
JHVtn2eBpN3uOlev7KNXCJy6Xt958pifdrtI9DubkR6a7uRvAOMdqzo0lvZooN4Id1+YDjA5
OaytP8XWV5bxQ36eS7AKxOdp981uaQkSSXGorNttYlYx85BPbFeXKlOimpKzMX7zK15uudfn
UylliIQEdM966XTo1ijUbhuAzxWZo+jyRxrPKP3rEu+euT7VPrHiXSPD8QM8wluNuVt4uWJ9
/ShRc5KMFeworqzfluYrS1e5uZPJgjXc7segrxjxX4ik8S6w1wVKW0fyW8Z7L6/U0/xF4v1H
xIfLmIgtFOVt4z39Se9YRYdjmvbwmFdP3p7/AJCnNNWQrcLioupNOY5wTTc816CMJO7ENFBx
RTEHanL0ptOXpQA5jiRiPU0hOT0xT3GHb1zio6Q2KcY96TPOKKOnNBI09eaTd2zSk00HJplI
kU7Rz3p3YH2phO5s+pqaKGW5cJEjSNjoozipemrC19BgOK6/w9rr3IFrczAyLjbu/iA/rWbb
+EdSuI1ctBFuHAZ+TT28GatE6mOSEyA8bXIIP1rgrzw1aPJKSuCTR3K3K+Wdi5GMHirDKpjC
HIJ5965O3vvEOlIU1DSZLqMEDzosE/8A166KKRpVjaRCkjD7p6qfSvBq0XDW6a7p3Nk7bknl
5fByR3zWX4ntQ/hy8Kg8KHA+hrZVcthc8dagvI1uIpbeX/VyqVJ7ciopT5ail2Cx5EMk5pxP
rVnU9Nn0u8a3nXp9xuzD1qpX2EZKSutjFocTgcmu08OaFFpNm3iHWh5aRrvgiI5z2OPWovBX
hQagf7V1BStnFzGrceYR3+gql4w8RtrV8IIGP2O3OExxvPrXm1qssRU+r0novif6LzOqnBUo
+0n8jN1jV59Zv3up2IBz5ceeEHpVHjjn600Es39aU8jp0r0YQjCKjHRI5pycm2xVBPp1pCzD
pSFiMe1G7PNUTtsOL59Rz1oCHsR+BpoPHSlOR0b8jQO/VlzTtUudMdngKEOMMrjcKl1HXLzU
oUt5zGsMbFliiXauT3PrWdgnoPrQQQKjkjzc1tTT21Xk5Luw7IY9zU1nf3WnT+da3Dwv/sng
/Ud6rgkA4rqPCWtaJYnydQsolkP3bkru/P0rOvJxpt8vN5Ex1Zq6D481ORkim0lrtmIUSwgr
+J7V6PBcKQGDZ7euDWPD9muIi1lLHMn/AEwYEVPZvIkZJRsKeMjFfL1JQqS9yHKdKbW5h6v4
E0a5vJtQbzomdt7Ro3yk/wBKtx26osRKBQflPuOlXLqcynG0keneqs+98KB8oGfepqVKkrRl
K9iHa9zM8QRF9UtZSMmS12H6oSKyHQIwQLgYyc10OrRiW2t7uLcVilIb2Dj/ABFYV9HK3mLb
SKjOMB5Bnaa3ou8UjGuvfv3I5ibZMy7QgPDMcA1jat4l3wm0sQVRhh5PUe1R3Xh/V5VzLOtw
R0Bc/wBaxpYZIZmSZGRgM4IxXsYehSbu3zNEKNthuMck49u9eoeBdLbT9DSVwTLdt5mPQdB+
lef6BpR1nWIrUcJndKfRRXt+lWaW3zqcqowo9OK4c5xCUVRT31Z6OEhvUZMsUltESGOWxkA5
NYPijW4dD0V7zAeSU7IUJ+83/wBaukumGzc3HBP0+teHeLNfk17WHcHFtASkKDpjufxrysvw
n1itr8K1f9eZtWq8kL9TFZ2kkaR2y7nLE9yaSjHODxRX2h4zu9wpVVndURdzMQFA7k0lbHhL
yP8AhKdP+0qGj83oemcHH61FWfJCU+yuVCPNJI6i002x8GaKdSv4kn1FiAqkghT6D+prktX8
Q6prUpku7p9v8MSEhVFdB8Sopk1WCQrttWjO0gYXfnnPvXJWtpcX0nlWsLzP1AQZrz8DCM6f
1mo7yfXt5LsddeUk/ZwVkFlZte30FvH9+WQKM/Xk16lrUmiXl5BoGqttMkeUIONrDgc1zdja
2Hg6yF/qWJtUlH7m1B5jHv8A41yd/ez6hfSXlxITPId2c/d9APpSqU3jKqlF2jG9n5+Xkioy
9jCz3ZPr2iz+HtUksp1JHWKQj769jWYeD0rudauF8R/D211SRd97p8ohkbPO08cj8q4gr1P6
V2YWpKcPf+JaP1RhVioy02Yz8KWkpQcV1GQ9eT0q/oziPWbV2OAZMZPvxVED5Se1KjFGVl6q
cj61nOPNFx7l0pck4z7O56zZqRhufx7VfU7jtAwTxzWbpU/2ywgnGAsyg/SteCBnzKANsZ6k
96+USa0Puqkk/eHrb7uAQGIxjFPitvJk5XG7jPUVZimR4dxUBu+KAVbI/i7DtWtkcjnLZkPl
lcljg5+lW4EO3C85HWoWAGKniYDDAdsGs5RRE22iccrk9fYUKwHUYxTlwwOCPYU/YDWEos5W
wUkc5A9qlRTnPOetMRVz0zUm8KORiosZS12HEEDpUEmM5pfOJ4wcetMdww+9UvYcYtM5nWFK
63G6jG5AD+taEWYpI1JADDkfhVPXABewSbcnbwCT61NbSNKyrMQAOc49K6aekUervTR5/wDE
24Emt2sCk/ubfkE9CT/9as3S2Nl4R1W9CgtcSJapnt3Jqn4l1JdU8R3l4vMbSbU+g4H8quaw
gsfCejWBz5k5e7kHfnhRX0Chy0qdJ9Wv8z5SrLnrTmjEtrWe+uorSBC0sh2qK73Xr6LwvoOn
6Xa4aZGDEN/Fjkk/jUHh2xs/DWlnW9TYLOykRoR+g9zXJaxq8+t6jLez8bhtRR0VewrN/wC1
1kvsR/FmatCOu7NXUfHeuXzFUuFtI2XGyBcfqea5zdudi7MxJyWPOfxpD3JP6UHGcA16EKcK
atFWMXNy1FY8jHbpim0pBFJ9a0JYjdaSg0nQ0wFooooAKVelNOccU5elAMlckOT6NTMe4pz/
AOsYE8ZJpjH2pIbDtSMeKQtTSenegSQuM/Smnjr6Uu72q5pMNnNeqL2TagIO0nG78aTfKrlI
t6LoFzqziRgY7fPL929hXoOmaJFawCCODbEfvZ7/AF9a1LK0tDZxTW5TaVwpOABUkt1YwDdP
eQADrmQV8visZUrS5UrLsbKn3IE0q2DLtRd2OmOKsnT0ddpCnHIAot9VtLr5rO5imx8v7sg4
9jU7MZFz05wea4JOSdmVypFZ7ZYxsMrgH0PWmrboGG3pnOT1qysJHTn8eTSm2DKTk8HI5qLs
dhEj3dxj2FLNbxNCM4z0PHNPGEUEr0+81VrmWS4YRRH5T1NCHoZ9xoFrqQaC5hWVW7seV+lc
7N4BsItUjjjlmeHdmRC44H1rrlMsFwETDsRwf7p96o6zebMWluRJLIcTOo5HsPeuqjia8XyQ
luaxpRUeeeyOb8ZeIBbxf2Fp2I4UUbmRsjb/AHR/WuJI+UV1XjHSDbJbX0cOyEr5bjHKntmu
VAzjPrxX0eAjTjQXJ8/U5q05TlqKBjAAGfypgJHXFK34ZppfPOK7jBsU8npxSYxx2o3e1OUB
hnPTtQJJnb+AvCc1/wCbeXcMEmn3MDxH5wXVuxx2NY/ivRbHw7fQadazy3Fwse+d34GT0AFN
8J+J38MT3kqxmUTwlUTPAfsTVTV9dvdceCbUfLaaFNnmKuCw964Ywr/WHJv3Ttc6XsUluZzY
APGD7U0McEdjSt6kdemaavYnp6V3HGxec0oGV47GkHOeQPrTyccbcUCSJIJ57Vg9vNJC47xu
Rn8q2rC98XaioFpf3hiz99nwv596reHdCk1y/wBjMVt4sGVx/Ie5r0i2tYbZFtreNVhiUKqj
+H8a8vG4qnSfKknLz6G0bsyNHsdZgut+p6v56MhzGFzg9jmt0wpFCJPORCBjdI2M0yWOOFjL
vOEUluM8AZry/XdZm169a4lbbCvyxR9lX6etefSoyxc29l10/Qvbc9MuSsWh30x2tCyod4cY
3A1zp1rSA5Ml4inH3RlsGsvwxNO3h3X7ATExC281Y+vPQmuYHTHtXVRwMeaUHJ6f5E1bcsWz
0G1uoJ/3kDLNH/ER2qa6g0/VLXyLu2U7fuSKcFfxrhtJ1N9NuSxBaGQbZUHceo966jTLyDWr
xbC1V9nV3kXgL6fWsq+GlRlzJ6LW5nTi5SSibXgrw+lgLmdSZBI+I5SMZUV38caKmQuB3xWf
Y2y28SIvRRhQK0w+1SScEDrXz9WrKvUdSR7NlCKijj/iLrx0vRTbwPi5u8xpjsv8R/KvHQMD
6Vv+M9ZOt+JbmdHzBCfKhHbA6kfU1gkjHHevrsuw/sKCvu9WeZiJc8vJCHkmijPtR1r0DkYU
qsUYMpIYHIIOCDSUUwTsdVYeP9Qtrb7PfW0N/Gehl60XXju5P/IN0+2sTz86jLYNcrRXH9Rw
3Nzcn+X3bG/1mpa1yS4nmu52nnkaSRzlnY8mo2HP0FFHautK2iMnK5v+H5Gk0TXbQgtH9mEm
MdCO9c+TkD6Vu+Ht39m68QxGLHnB965/JzisKS/eT9V+SNZtuERxXHbFIBS1IFLAKqlvXAro
M0rjVBPqAacOB1OKmWyumQkW8u1cZJXFNlglhJWWJkweeKjmTdrl2sjuPAl4k2nPaySjdBJ8
qZ52nvXZTPIbY+S20ZyfpXjWmahLpl/HdxclfvL/AHh3Fes6ffJfWK3EGWikXII/ka8LG0XT
qOS2f5n0uXYhVqSi94/kWEkIOQ2e5HarKS9OQvHrVSMYmPHysAPoaseSyMSQMHuK443PQmkW
N+Wz1FPRihJAPPXmq6RFG+UnB61ZQAcseR0NaJXMJWRagbIzj/69PII9ajjcYGDgH370+Rtp
wSMHuaiVM5nuIsu1sk9Oal3mQA5wKpvu52YxUsLBUPXnsay9k2EoK1xzE5I59qVF3McngdMU
0yKMZHXpTkIA4ycfrWPs3cTTsYes/LqdptYghWLA+lZPi3WY9J8MMsbbbu5HlxDPIHdvyq9q
FxHPq1zPPL5cFuu089AOTXmGuapP4l1x5Ykdwfkt4lGSF7cV6mDoc8lfZbjxtb2NBR+0zMto
DdXUNuv/AC0cLzXod3o8Q1WXXdYKJZ2kaJbRjoQo4J/HtVfw/wCC006JdU1UmSZRujtYxkk+
n1qvrOn+L/E8oLaa1taKf3UDuFxjoT7101qyr1bQlaKVm/Xe33bnz8IuMdTndf1641y7Dt8s
EZxDF2A9frWUfk759a3bnwZ4jtkLvpUjKo5MZDY/KsmPT7uSURfZ5VY8YZCv869Kk6UYctNq
yMp3vdlcOMdP1pfer39gX5XKQh8ejVTmieB/LljZGHUMMVopxlszPoMJ7Cmn603gd6C49c1Y
JATikJweaQnNFMqw+mk8YpKOtAWFX0qRelR475p65x0oEx7jMjY9aa4xwOae2Cx46E0hHHHA
9M1IO2pC2fwo2nj3p5FHTrVBcYRjiljieeRYoozI7cBVGSaRsYrU0DWV0e5LyWwmjY8kcMPo
ambkotxV2UjX03wRqtxGoubn7LGedisWP5dK2E+Hmn7MvcXEzjrkhQa6PR9RstSshPaSh16E
HgqfQ1fCMSfkIXoa+YrY/EqbV7G/KZehaHaaREyWy7ATlucknp1rYVUDfJuNNUAP6qOtDybI
iwXnqQeorzpzlUlzSd2NaDzIF9h24qLzd74BOKUQSScnhR1NMluIbaNt3UjC/wD1qixSu9hJ
tzgruyo7A1CjSTN5Vvxz1I6CiKKW4jDTr5aZyecMfr6VnajqxaJ7ewXyYhxJMDgt7L/jVRi5
Plib8kaceeoTX2oC3ZrSxYSSdJZgMhfYe9N0qxiaYzHLFACM88nqTWRFKIZI44sAjrXTWDRe
UAhGdvNdE4+zjZdTkdV1Za7LoOmt4LtJLa4UOGXlWXIwa4nU/h+6s0ulThxniKT19jXZTynd
5jZz0pFnUrsB5zzz2qqGJq0X7j0B2ejPJb7R9T08n7VZSoB/EF3L+YrPHSvZZ2DRFA2V/i71
wniDwtLGsl/Yxkxg5khA+77ivdwuYRqvlmrMycbbHLU5cYPNMByakHSvTM3oOwO3WkI4KmjH
vRnjpSFcBz+HrQQNp6e1HYj+VGQeuPXigpCZJX2qxZW0N5eRQS3K2yO2GkfotVxyeuM0ADPH
Q+tDV1ZAvM9g0zTLbSLJbe1KmJeWkVgd59SRTNQ1zS9JjMt5cR55+RDuY/hXkod0XaszhD2V
iP0rR8OaUNZ12C0cExkl5Tn+EV4s8tim6lSem7NlNXskd9Pqv2vwde6g1o9qJI2Efm9WHQH8
a8uAwgOeM4rvPHPiK0ayGh2R3MpAlZSCqgdAPeuD5FdOX03Gm5NWu9vImq7Ox0ngxi1xqsOc
+bp8nTvjmubUnYOe1dR4AiMmu3Kjr9il/HiuXwRweo4rek19YqL/AA/qVUb9lH5hXqHgnRBY
aaJJVxPcYdvVR2FcZ4S0kalqiySrm3g+ZsjgnsK9Z09NxGAMdATXkZxirL2Mfn/kdeCo2XtG
a9tHtTk1g+PdYGjeGZ2V9s9wPJhwecnqfwFdMihQABXjHxG13+1/ELW0TD7PYZjUj+Ju5/pX
m5dh/bVop7LV/wBeZrVnyxbOS4C4JpQefQe/emHBPyinRxTSk+WjME5YqM4Hv6V9meXzO4hO
B2pcYPPFLIjxStHJlWXg57U0dcE0LUloO/FFLyeg98U3cOeD7UybC0UUUCsFHvRS9vagESw3
ckFtcQRnAuQqv7gHOKILGe4y0cfyj+Ki2khikDzQiXHRScCt3Rr17m92xx+X8uN2MqB9K5q0
5U4uUUbQXNZMSz8NMCDcoy5Xdlh29MCtM6OVgWZpPLUNwG4x+FXopntrJfIZXaVsByeGOcHg
+gq+kIwJJp0JkHykL8pH+FeFVxVVu7Z2xpRsZ0emqIFjFy22Rtu9QR16Z9RSx+G2jdkmXdgc
lTkfh71q296IYNiOvmRrh96Y3+mM1R/txIbvEVoZpAcgK3zZ+lc6qVndRLagtzmdb0EwRidP
LBJbocZHbI9ak8H+Jk0iY2N4SLKduXzzEfX6VvtoPibxA4nmtY7SFgQHnYKMZ9OtZ8/hnwlo
5VNZ1+R7luWiswHC8+1etTrRnS9lWd35amMHOnU9pT09TvE2NGGidWRhuRh0YetSo+VCkEg1
xNh4o8N+HrV7WxvNRv4i2USeLHl+wPpXW2V7baharcWkiyQtzkdR9a4Z05U3qnb0sfQUa8Ky
03LeTjkDaegp68Ng54qFXwSMjb2J7U/zMNuHfvUo0aZIJRhQw755qV3LDk8nt3qu7k9Bkjmo
zNsyX5z27iquLkuWwAFyTkjvTo3IcAenasqWfzDjnA96W3d4slXK5qeYp0XbU03LxybTnnoc
UySZkhkaJizIpP0FQeYzAOXJwMZPauR8Z+KG0+BrCxmAupxtkZTzGv8Aia1hB1JKK3MajVOD
nLoZev3FvcsllNfpb2+7zLp92ZGY5OwD2qCHxTpGhQmLQ9OMkpGPPnGCff1rkSSWJYkk9Sea
SvVWCg4qM3ddtkfOV8XKrUc3/wAMdG3jzW8sYJIYS3Vgm4/mahfxl4ldtx1aXj0VcfyrCBxS
gkds1ssLRW0F9xiqsnuzttD8XeIjHJJJdpcBjtUzL936YxWqdYs9W2w65aCOQcLcwZG0n1Fc
9ow/0KDamRt5+ua3UAZdrIPmPIxXkYjkjUfKremglOUnZ7FbUdFudGVJxcie1l+VbhBgL7H0
qCW2t9VtxBc5YEdSMEH1BrdtpY7OE21zC81jMuJI85x71jXFiNMvxAx8yE/PBJn76HpUxqOa
v9pBKPI7rY4zV9IfTL14fNDL1Uk8496oeUwPr+NdB4msPIvFu1bK3H3u/wA1Yp4BOa9yhPnp
qV7ibZF5ZpuDUwIYc/gTUbDk89O4rUENoo+lA64PfimA4dOmKevSm0qkAUEslf756dcUnQgH
mkbILn3PagZx6ZqRvcCuSR6dqQgY5xn0xT+2PbHWpbLT7rUblLW0j8yVzwueB7k0m0ldjt2K
rAg9KTHvivQrDwXpWmW3na1cRTykfcMoVF9verz+HPD1+qC3sIwuBgx5BPvkVwSzKjF6Jtdy
/Zs4vwhqUlhr8EYP7q4by3Xtz0P516tMzHC5xnjI71xcfgCWLVILuwn/AHMM6syTcEAHPBHW
vQvIWU7gOPevIzGrSqzjKm+mprBO1iikbNxkgCpRGFUvIeOvNMvtSt9OPzgvLjhEGf8A9VZF
07Xq+ZfSiOPtGpwMe/rXmpXOiFGUjQuNWMqGO1QPg4LE/L+feqbSRwMJrhvNmHT2HsO1VJb4
KMW4UIg+83GKzJLwBQUlMjE/MwFbwoSkOdenQ0jqy9e38syM0mYov7g6sKy3ujMgRUCgenNR
uWKnkkkdSaIIiXwDz6V3QpxhE8urWnVldk9tbySSBy+F3Zwa6HT2Xy1RSMgndzya5S91+202
YxCP7TMo+7uwq/U1oeGNYXUo55ZbdIDCyjKHgAg8nNTXo1HT9o1oXTi0dJdkyMNnyhDkkVmG
cqxA++D+VWhKd3OXB96hmjCuSQTu59h7VxwVtGXLXUUNmBW6ZPzkDtU9sN6FXA/ugZqHj7Of
mG3HU9OKZYTK4SYMG3cEg5B96GtLgnqcL4t0VdJ1NJIwBDcgsFH8JHUVh123jxN1javjIEpC
nHrXFY46E+lfUYOo6lCLluRNaiUA4IoGcZpcDOCMV1EJajT14pSo6imHg9aUOffimMU0HgjP
fmm5GSc9aXGe/wCFADgQADgdeacryISyuyFhj5Tjim4woIpfbPOcUitRPpxRmjFFMzZ0vw+u
Fg8Wwq5IWeN4zg9SR/8AWrF1C0kh1i6tVQ7lnZQvfrxTdMujY6pa3Q6wyq36816Pd+GoJPFR
1YEtFOocqeitjrmvKxFeOFrucvtR/FP/AIJ3Uaftqaj2Y7wzpIsdNSIdZF+Y++eTXZ2EARVw
MY4+tZtnEkx3YxzhRjGK3LdDGoy3QY5r5OtUlVm3LdnqO0Y8qM/xTqw0Pw3eXuTvVNkfu54F
eAli+S7EnqxPc16V8V9Taeew0O23O5/fOic5PRR/Wues9K0/QALzWGWW4AysGMhT6+9fSYBx
w9DnavKWy6ux59WLqSstluZml+HZ7kC4u821r1Lt1I/pV668Q2llZTaZo9pEYpF2STMOWH9f
rWZq/iC61Zym4xW38MQ6fjWYDt6ce1ehGhOq1Kv8l0Xr3Zi6sKfu0/vHMWZsuSWPU5pBjocD
3pQNx6GkK56cc9K7DmV9xcfkaTnH/wBag8cY6UbyVwaA0QY6e/TFHRjgYozkD1FH6UCdlsFS
21pcXkojtoXlY9lFT2C6fkvfSyLjG1EXO76mu7026tZdPhfTwIIo8naABn6nrXFisU6K0jf8
jalRU92c/pfhCZ5Ea/YJGcEoG6jPINdFDaQQefHBAsLRHEQRiMj1NTl9zM4ldTxgA9++Kkcm
3jmkkfyzIRtDD5m7V4VbE1ar95/I7YwjFaFe3t47MMSBJgNluM5yD/Oo57+Nwqo2NpwOMnPo
BVmxsby+ke3gCu3dv4V+pp1zq2meGDssYY9R1XpJcMMxxn0H/wBaphBzl3YSlyokj8PNJAuo
axdpptseSrYDsO30/nUFz4vstOhNp4Z09Y2/5+5V5Pvg8n8a5y9udQ1m7NxeyPcOf4SflX6D
tW3pmiQqqz3TquRhCrZAz3x61vKMKSvUd/Lp/wAEyTlJ+6UHj1nWmL6hezP1OGJC/gBVHxF4
cFlpQulZd6HLDHODxXeWsaWcCqi72HKlznce+azvEtr5mi3Ksx3mAs6jpxzWVHGzVaNtFc0d
JcrueVEYNX9H1u+0W5EtnJgE5aM/db8KzznjPoKK+plFSVpK558akqc+aDseqaN4ysNUQRyO
tvOePLc4/I1uvNHsBGcZ4xXh1aVh4h1XTl2294+z+4/zD9a8upl7vem/kz2qGbR2qx+a/wAj
1j7UPM2A84pp3ysOSAB1rgrXx7cxMGubSOTHVkO010GreKX0iKCWfTpityu5DuGMY6VxSw9W
MlFrV7HrQxuGkuaMjcPyuMvnPTilaeKCLzHcKi8lmOAK8/uvHN5Ix+zWsUQ7bjuNYd/q1/qP
/H1dPIuchc4A/Ct6eBqyfvaHNWzXDwXu3k/uOy8R+O440NpoziRzw9xjhfZR3+tcHLK80rSy
uzuxyWY8mm0V61KhCkrRPncRiqld+89OwUDGeaKK2OYUbc1JNbyQJEzrgSruX3FRAZOK2tQh
T/hGdOnOd7MVBPp6VlOfLKK7u34FpXRPoF6i2ckchP8Ao4L4Bx8ta+jX5vbUXHlBT5jDGc8V
w+SCQCRkYPvXU+HJNultzwrncW4xXDi6EVFzW7Y0zqGkdVbrlhkADj6UT2ct1oVzbSALcWbe
fb9yYzyy/wA6o6bqMV2rbJVdOVPPcVqQTzwGO8DITb/fU/xRnqK8lc1OVram6tJWZzktiur2
Jid9shXch/2u1cWyfwtwRkH2NejTQR2OuPBCP3YcTISeqHkflyK4zxHb/Ztful+UCRvMUL0w
3Netg6nvuHTdGFrIy2XjuD7Uwrg4DdOpqTB/DFB55PNemTcjMfBORj2Oc0Bce+amUEUxuuaL
lPYZ+FOXpTe+aVelMlkjn53H+0aaDjtTn5kI96bgj39xSB73Hbl4/lT4hM86RwB3kYgKsZOT
7cVCoYkY+8TgD1NepeF/CkOjW0N5c4e9kGSW6Rj0FcmKxMMPC736I0gnJmRpXw/zF9p1yQk4
yIFb/wBCNdlYwx20KiGFYwqYUKMbVqnf63ZK5gGZpRxtU/L+dZEt3NKjLNM21V4hh449z1r5
yrVrYj42dcafU6CTWraAmOJxcSjqkY/megrOu9UuZIwZbgW6k8RxHn8TWKs+EyEMSt/yzQcj
6mrEDxpD5jLhkJyWJNT7Cw/bUobasdLdTyqUt4AN2Pmk4z7+pp4RULPO7yuq5Bc4A9gO1Z1p
rlnqt20cTPHKn3d/Rx7VPdM1wwiIHyD5mz1Fbuk4PlasctWvUluVpZjIxIUqD2zkVGAAeM5J
546Vr2lnH5ZLJgHpmieG3UB0Q8enerVWKdkjmcG9WZkkTbguASvJ54qO+Js9NmuAfnC5Ug9D
VyKITOQzY459qoa8xXR5lVsqDjGOPatab5pxi+6CMdTkGYsxYsSTySa0NE1aTSNQ87BeKRfL
mT+8p/qKz8rg0jODXvSgpxcZLRmq0d7npVrcI8Mc8UgljIAV17/Wr9vMhiKsA/zY+YdK810n
XbzSGItyrxsctE44P+FdFZeNbQz/AOkQNbhz8+PmWvBr4CrFvlV0Wmr6HS60NujXJjU8wMAB
9K5LwXqikixchWRcx+4rpZNVsNST/Rr2KccBY9wB9OhrzvVLOXSNXlhRijRtlGU9jyKvB0VU
pyoz0e45HXeMZd+iFc5KTp36DBrh8/JjNX7nXby8sDa3OyTJB8zGGOKzdxr1MJRlRp8ku5nJ
3H7vlxSFjtxTcn0pCa6rE3YE5pM8ZoI4xSbD1zTGOHWnrxUWSKcCaQWJe/XFGMjNNLErjNA6
8daQtBe+MD8KMGlyd3A5oJGMUA0iW1iae7iiXqzCvXLB3uLFNkj7n5xnpXnXhWyNxqSzEHbG
Dj3r0y02lVkh+RcYx6Cvm84qJzUF0PWwMGoOT6mnafKFPGVHIq612DHz19jxVBJI4YQ7Ngf3
jwayte8QWmi2Zmn+ZpAfKiHV68GFOVSXLFXbOuVt2ZniS9sdJuptYaISXkyhFYnnA6ADtXmW
oahcandtc3LZY9h0H0qXU9SudVvGuLpySfup2QegqkRz9a+0wWE9hFOesvy8keRXr875Y7AA
PWgcZ70g60u0g57V3nKOz79KdkEHjk0ynDGOuOaATG/jQuBjvTiQR6mmY5zQIcRuJx1zU9pa
T3z7IIyxHUjoKLSW2hlD3Fu04HRd20V1GiyJcW0rxW4t0ZwEVWyW9TXLiK0qUbpG0IKT1DT/
AA1aQQJPdu0kxHCdAp7fWt2Cy3qGRBtUdFOOaaFggUGfOM8ITT59U3QLDaEBzneSOnpXz1Wr
Vqu7d/yO6MYxRLLOLNRHGnnSsMkcYSn6dpcuoSNPcTlIIQTLOx+VR6CnWejw2Fs2p69MYLbA
2xH78tYms+IrvXdtlbxG2sVP7u3j6sPVqKdJzfu7dX/X9dyZ1FHf7i9rfipXgbS9AjaCz6Sz
4w8v09qydJ0o30hTDCNOcf3vpWrofh4sizzbWyPu+grZnWbToRHa+WZI08zaRzt//VTniI07
06X3kxg5PmkUrfTFsLXcwUPgswIznBrQ09VKkMquT83Ef5c+1V7nUWt7QXN48ccEcQdmB4ck
ZAzVu1nT7MHiI8tlB3DjaDzXDNzauzeKS2LLvkbUQIN2STwc1zfjW+kTRJgBs81QvPU8+tW7
m8SETz3Eqx2+MtluoHTGa8+8Qa6+sXK7SwgjPyA9/eu3AYSU6ql0RFWooxMsjjgcGk7UoIbv
9RT4EEt1FGxSMM6gs5+UDPU19Tex57jd6EQBIJAyB1PpRXo/iFPCFt4ZkFjJtW7mAL2g3bnQ
dOegrzjvWVCt7aLlZr1KrUfZNK9wIyMV6CznxH8NsAA3FhhhjqSnX8xXn1dB4P8AEA0PVNtx
zZ3PySg9F96xxlKU4KcPii7r/IVGSTs+pz46UVveLfD/APYmqboWD2V0PMgkHTnnbWDXTTqR
qQU47MznFxdmFFGOK1vD1vFNdPNKu4QLuCjkk0VJqEXJ9CUikum3rx+YLaTbjOcVXdSjFSCC
OoIrVHibU0kcpKPLbgRsoIAq/PAuv6aLqKEJOmSSv8R9DWLq1INe0Ss+z/MvlXQwrCyk1G9i
tIh88jcn0Hc1qeJZYokstLhbcLOMh27Fj/8AWqRbiPw1BPDEUlv5RsZgOIxj1rAZmYlmJJPU
nvRG9Wop/ZW3n5lN8sbdRDyelWba+ktoZ4VyVmXB+vrVaiulpNWZndl/RtUbSrsOV3xNw6/1
+tegW08E0cd3G4dHGCevHcV5hWhpes3OlsUQ74X+/GTx+FcGLwntfejv+ZpCfc7G+mBmtS7F
XjzDz0KdVNcr4mJ/tbOc5iXn6ZrXfXNPvxEN5jeJgQJO4+tYviOdLjWpihykahV/KssJTlGo
uZW0f5hK+rMvp2HPQ0HuKO9BAzxXqkMUHvnoeM0Ngjj8qSg5HA9KQJtjCB7ClXpSEelAOO1U
gHycu31pM46daGPzt9TSfzpA9zoPB+mC+1cXM4/0e1+die7dq6rVvEMl1KbbTyxQcNJtzn2F
crYa3aWOg/Yi8nmSMWfYn6ZqWPxTZwxLHHZyKB1PHNeNiKNWtVcnG6Wi/wAzojNRjpubUcDR
ou6QIHOdo5OfrUdy8YUzbvIVcgsRgGsW48Wl+YbMAjozt0rMFzea1exQTTErI3KrwAO5xSp4
Op8U9EZTlKfxM6m3uYJIluFYOh5HHWm6vcfZ9NnlYAbxhRnrmp4prbToN0zpHEg2gMOMe1cn
restqk6oqBIIz8oxy3uaVCi6lS6WiIUdCjayvDdQyISGVx0NekWMG6BnBwM9xkkd681icRzR
uRkKwJH41395qM+m6I89uqFHG5H9M1vmEZScVHdlJXZBPrBTxLDp8UieVsKSYX+LqOaszSs2
UyMelchokjvr0EjMS5csW79Dmurn3CTeMEn0rmxFGNKUYrsTN9hxO1MKrbj6VkeJ7gQ2SWoY
F5jlh6AVp/aktY5biZgojB4Pf2ri727kvbt7iQ8seB6D0rTCUXKpzPZEx7kBz2pueMdaUmmE
g9/yr2SkhQc568UvA79T1NKCFTjk/wBKjGRjA69M0yrD2+QhuppzFmYEkk+5zSAlmwoHTqaV
QWPJ9qQgxQBgUE4pA3GKCROpp2Mgd8e1J0HApelAwwB6Uo2j/wCsKDjH86aM9uaAGvznik25
6/lTjnPSmE5NMaHrkcZzT1zngZqPcKcD2pC8x7HPoCPalRS+0KCxY4AptaGh2tzqGqwQ2yB5
Bl8HpgVE5ckXJ9C4rmkddoNgLez8vkyI35HHSulgfYoJTAJxjOaxbeT+yRIL+NonbgEg7fzq
lca59lSW58wMqnCA9G9q+TnCdebe9z24yjGKOh8RapBpmmmeR+eAseeWNeXalqV1q9wJ7qUu
yjaik/dHpRqmq3Wr3fn3cmcDCKOiD0FUyCDjvXvYHArDRvLWR5mIxDqOy2A5x0PsaQngcc0E
+tNr0TkFBz1p2R2plKBigB3G7np7UfdakJFKAT060AIT6fhTo4pJWVEUuzdAKnhsJZeSQg9z
1rUs2+yJthULxhn6s1Y1KnKvd1YLlv7wlhogjcS320hefKBzn61vWoNxKz29sqrs27OmPcCn
WE+jwxBr2eaaTGdkUfT05NSv4oW3jC2Fn5b5++5B/wA/nXjVZVq0vh/RHVGVOK3NTTvDWo34
DyH7PERnzpOuPYU+fVdC8M5isIEv79RgyNyqH6/4VzN5rmq6kWjnu5pBjJRflH5Uy2sGKhnG
ATwBzmo9hyq9V/JA66ekELfale63eCa9ud8jHCbvlRPYCt7R9Mht2VpMu7AnzAMg47ZpbDT4
1eOTyVc4PVeT+HaqmreJbXS42iVXklbIECvgR8fpWM5yrP2VJFxjy+9JnQs8cL2sbTw2hlBW
GInJcim3cyLGS8hj8snznPG5cdM+lcJomtxtrbarrN0c2sJ8iMDOSeMD8Koa74gutanbGYbb
PyxZ/U+pqo5ZUdRRb0W7/Rdy3WSjc17vUz4q1+106JymmRyhmyMAhepPt2re1bxfomnu8caC
8cZXy4+F9smvNFZkztYrkYODjIpBjgHpXqSy6lJxTfux6fqznWIfzZe1fWbjWLkyTlUjAxHC
nCr/AI1n9KU4PT8aMDGcj6V6EIRhFRirIwk3J3YDg0o556U3607AB659BVE9BQflwWOOuKSj
K9Sf/rUUhvYUAHvSHBopeoAxQLdG5pWvxDTzousRmfTnbKOPv259V9vaqt/oVxaRm5t2F5ZH
lbiLnj/aHas3pnNWrHUrzS5S9nO0efvL1Vh7joawdNwblT67ro/8ma83MvfKlWLO+lsJhLEV
zgghuhFaP9t2U0nmXmhWcrHqYyY8/gKvQ+KdKtUzb+G7YSAdWbI/lUzqVGrezb+a/wAxKMf5
jMttNXWLorZJJCzDJDISo9fmrT1O5i8PaX/Y1lL5lw/NxMO2ewqhd+KNVu42jjkW3jPGyFcH
B96xWJJyTknqTzmpVGdRp1Nl03+9jbUdh7NuJZnYsepPJpMGmqQCc9MUM3Ndhm1dDsUEdqTe
AePwpRycAUCsBHaig8daKBMBijNFFAXCiiigQDg0jcmlFNddvB5oKV7DSc0q9OgpOO1Ko4P1
9aYxW/1jAeppvANK/wB9vqaQnj/CkN7iMx46UhYmlK5IprdaY0J9alhllgYSQuUcdGHao+tO
HApb6Ax8k007bppGkP8AtEmoxknPOKdTWAB4oS7C3HVa/tO7/s46eZd1vuDBTzj6VTz0pw60
mk9wu0bPhtI/tTzSlQEGOTjrWzfavZWkYCzLI4PCRnP61xwyDjPWg8VzVMLGpU5pMVkXdQ1K
fUCvmALGvKqP5mqee1N3dB/KjPGa6YxUVZBYDxnimkc0A8UE5qikITxig889aO9ODDpnNAAO
Tmn/AMP0ptKDng0iQ6nrSGj6Uo70AA+lAxj2pfrSH7tAhe1IfrRnAHSkoGHfmkK5NLSg8Y7U
ARiPBNPBI96U88036dfemPcXNavhvVRo+txXTnCYKMf7oPeskAjvn60H8qipBVIuEtmOL5Xd
HsA8R6VJaGW6uLWaPB6nO6vLNQulnupBCxNurnyx6CqWB6UEkdRj0rjwuBhhm2ne5rUrOasO
LEcjtQXJPJppDD0PvSEmu4x8hxpBnJpue386XnPJximOw7vSkg+tNoBB6UEjsfN0qSKV4n3p
jPuM1EDg08YPIPf0pMLXNKLUyFHmQg47hutDarESNsDAVnEnGOvrRn5ep5rP2cROMS//AGog
AJiYk9fmqKbU97ZjiKAdBuqix7ChWwc4zT9nHcFFGitxqGo3CW8OAzjnYMcepNdBa3mn6V5a
T3wdYCcxqxZi3rmuRRyG+UkEjHHFICduO2axqYZVPd2Xkaxmo9DpNR8XXNyHTT1e2ibq+4ly
Pb0rntxdmZ2LN1ZupNMzxgdu1KvXGcVdKjCkrQVhSm5PUBkk84p+fm2/n1qPnqO1G4g5PBrY
Sdh1GMnFJuFLkY4pEW6jSMZyKQYx3FP75zjimkZpjDBwGzkU45Jz370wct9afld2AeMelAxp
HNOA45/DFIRxnHFGSTnkkUCF5LYFGdvFOJwB69ajZjxmkU0lsKzBjwaUcDnrTFBZuKecZ4pk
vuFB9uKKKCQwdvFMOc4NPpCOM0DTGYxRmnfMvXn9aYeKChwOGBBGacOnPSo9vOQOetHI4oAl
yDnvn0NH5/jUIzng1MvA9/WgTCj1o6DFH5UEh9KXB9KSg45APFIaDHUGmsc8HqKd3zTX6/T0
pjQ3npSqwx1pMcH2pBnvTGPfmRuO5pv0p7D52+ppOPSkJsT6imNkngVJTT9c0AmNVSOtO+lF
FMYUhGaCcGlHIoAYcg04dKVlzzSLx1xQHQUexpCe5p+V2ngVHgn6UAG70GKTtTsD0FKoxwO9
A7jMcZPSkqQ801EeRtsaM7eiqSaAWoL1+lLgegp7QSwqGlhkjB7uhGfzpnWkDutxaP50UhOB
TELRSZGOtGR60ALn1ozSE0m44oCw6k60mcjHelPSgBaKbu4pQecHFAC5OMdqUdKFVnYKqlmP
QAc0NkDftIRuh7UgswAH4U7Hyk5pi896kXkbcd6BdRdigZP50mQxBIpHJztHTGM0LxwRzSKf
ZBtBPGRnrTGXPNSMQcg/n1prAflTQmR7RS47Z/OlopgJgelKQaUY9KeEJGdpK5xnHGaQasjx
zinqp7HjHNNIKPhhyD0NSDkE9PagBM4o+g/Cg+4zUkVtcXR/0e3mn5x8kZb+VLRCSb2IGBz0
/CjA6Uu0hyGBUjse1KDg9M0w8hU+XtjNIW6jPX1oY/8A6vSmd/xoHfoLjB96eclQSeB2ptPU
8En8KBITpjp6/wD66a2MU7OG6fWmnnNA2MByPenK2D61GDTgeCaYEm/045oLdzzUYORmnA0r
C1E70ZxRSe1MY8N05/ClyQc0wHFOB4zSEPUkg80xgM0E804HC/j+VA73GqvPOcU6k3ke9KCp
A/oKBWuAFKcCkIGQM+9Lxkc8D8aQW0EooOM+maUHAyDzQKwlABxgdTRRTFew1h645pAAMDOB
Tzz+VR0FDuBkFefWnZHpxUYIzinA9aAYpzR09aOR60EYHvQIXjOBTDweKeNvU4+lDdAeBQO3
Ubu9aaW4oppwT16UxpDqAT9KZkAZ70qjOTk9aAsSt99vqaSlb77fU0hpEvcaTRRRTKCkOaWi
gBlOXtmjANL0oBjutNP1pSRSUhCHpS0Ucd6YwpxGTTehpcikIQjFa/hGWSHxfpJicoWu41OD
1BbkVkk1d0O/g0vWrXULiB51tpBII0faSwORz6VM1eLRdN2kjvr64Ntqnin+19RtrmyuDLDa
WXmB3MxbCYH8ODXP3WhaBpGvQeHdQa8kuzsjnu43ASKRgMAL3AyKw9f1S31TXLjU7O3ktWnl
MzK7hsOTng1rzeKtJv8AV4Nd1HSp5dSi2F1jlAhmdRwxHUdBXOoSiro6eaLZZtvBEMia7p8s
0o1bTGcQBceXOFG4j1zt5qvN4X0638KabqV1eSw3F5drBMzY8u3UjdkjqflNMt/G0kM/9pG2
d9Ua/wDtjylx5bZG0pt642nFOfxhZ3GkRWd5pbzuup/b5D5gCNzymMdNvFH70P3Yt3oOiN4V
1PWLD7Xt0+7jhjlkOBcox5YDHHtV268E2SeJNHsoIdQks7+KJ5pty5QydMcdqg1fxrpOo6bq
+nrpd5HDfyxzR5nH7orxjHQKOwFQXnjGxufEmkauun3KJpsUaGLzx+82fdPSklV8x+4ZGq2V
lYeKZ9OjE7WkF15BLMN5wcE56V0eoaB4S0nxPd6JfTahH5TxLHNvXB3lc8Y7A/pXNajqNrf+
JJtU+zSpDNcee0O8Fsk5IzirHifVF8W+JXvrOylhlu9qeUzhiWwAMHitGpO2rWhKcdTWufCN
nba3q2lyR3fmQzxW9ifMXEryY2546YOeO1RXeneE7DVbvRrye+EtqChvVYbGlGMjZjp15qbx
Zrmp2upaRDcRpDqelxRPcMDnfKv3d3uBx+NU9e17w9rM0+pDRLmHUrkZkAuB5O89WA61nHnd
m7/Ip8q0L8mieE00eHXC2oiwl1JrTmRchAM7un6VW1PRtA8O3FnZaot7cXNzEs0rRSBRbo5+
UY/iIHWs+fX7STwPD4d+xzLLHcm58/zBgsRgjGOlWrjxJpOsmxuNc064mvLOJYS9vKFWdV+7
uB5H4U+Wfn/WwXj5G7Y+H18LX+t3SyTT3ujpHJbbVVkuEm4UMpGc89qpeLtNit/DGk6jMDFc
zvJF9lhKiG3K8sAAMk/jUaeP2b+3Li5s5fteqqiK8UgC26p9wAEdvWo7HXdM1LT9B0K702WW
OyuWkmeW5CiTfkvk4yPWptNS5pdA91qyMjw3osniDWodOjkEQcM8khGdiKMsfyqzdnww2n3T
Wn2+K6gkXyC7hhOmfmJ4+U45puna2nhzxY+paTGJLaKaRY45DkPEeNpP0q2dT8IDUluE8P3r
wMxaWCS6AC5B4XHbPrWsnJu+tjOKilbQ07nwxokVnrUyG/8AM0y0gmCmRMM0g6HjtVS/0TRN
B1G10jVDdzXckcbXE0LhVgL9AB/FjPNRr4uglttfjurGVpNZCrujlAEKp90Djmi48R6bqt3a
6lq+nTzX9uiI5hlCxz7PulgeR74rNKp1uU3DyLM/hfTrS9uNFd72XVrSUu/lhfLlgyCNvcNt
OefSn+IfDWheG7i/jvX1HYuYrPbty8gUNubj7uTj8Khfxt5sF6z2bi91O4V7y5SQAmJTxEnH
A4AqXVPG9pq/9rwXelyvaaiUljQzjdbygY3KcdCAOKLVL63C9PyH3Xguzj17RbO3h1CS1v4Y
pJpdy5QydAOO1MTwlpcyeJfIF9JLo0yxwrvX95ltvPHrzVa88WWd1r+j6oLC4RdNijjMXnj9
55f3T04oPizTWi8Qwvptzs1yVXfE65jwd2Bxzzmi1XzGnT8iOy8MRJoet3Gr295bXumRRyrG
CoDhzgHp0robazTT7bRNNsozLaaiiX80t0qE2rE7AVbHX0BzWTd+ObW80q+099MmWOeyis4i
JwSiRkkEkjkkk1DeeL7a8XQ4Vs7mO30pUDx+cP32w5XJx60pRqS3QJwjszM8T2Nvp3ia/sYJ
JpBbylDJMQWdu544qxY6RaR+HJfEGqGV4DcfZ7e3hIUyvjJJPYCrep6hpGswa7q0li8F3czp
JbM1xkqx+8u0dRjvVfSfENnFoE2g6zYSXdi03nxNBIEkhk6EgnjBrS8nGy6Gb5VK76lHULfS
p9StYtGkn8m4WNWWf70cjHBXPce9d4szWmunwVb6/daa+fIiFpAnlbyOA7EbiT3PvXnl3Lam
6EunQSW0cZBTfJufI5yTW+fFunza7F4im0yY6vGAxxKBA8gGA5HX8KU4tpFRklchu9BsvD+m
W1zra3F1d3csoSCCQIFRGKliT1JIqyvhOwXxFpduZriXTdWtTcW7qQJEABJDcY4xVKTxFbar
pkFnr1tPM9vLJJDcWzhWw7FmUg9s5q5J41tmjkePSSlxb2/2XTX87i2ixhsj+JjknNK1T5jv
T8hy+G9Emj8MyIb5V1yVkYF1/dgNt44+hrO1bw2+m6zKDZXn9lRXf2fz2Kkn5tvUcDPvVmLx
ZYRQ+HY/7OuD/YTlwfOH73Jye3HNOn8X2jQ6lDbafMiareLc3O+cMQFbdtTjA570L2qYP2Ze
ufB+i2+reJLISXxGi2onVt6/vDjp096ig8L6PNdeFoDJej+3Yyznev7vtxx60tx400+fUdcv
Tpd0G1qDyJFE6/IOORx7VDH4usIbrw9OmmXJGgqUUGYfvOcjPFTap5/0v8x+55Eln4T0+dNe
uLg3ccGnpJJbDeoaYIdpJGOme9U38LQXfhC11fTXna7aREuIHIIAdiquMdsipIfF9st3rlxc
WdxKNVgaBB5wHkITnA49agg8Zf2baxQaZaOhFgbOXznDBudwcDHBBJxTSqivTZH4w0DT/D50
2Kymnna6tRO8khG3rjAA9xV/QfDug6z5UMa3zgWxku70OAlvJtJ2hcZYcD86yPEeu2mtWelw
29pNA+nWott8kobeo79OtaGk+KNF0m/s9Vg0e4ivrSDy/LimAhlfBG9h179KpqpyLe4Ll5ns
S+GvD2g6xd2Oni4ubue5gkknmh+VLZgCQvI5PHNVtJ8N2mreFtRvIZZxqVkXZI+CkyJgtjvk
A1o6V4703TV0pxo84mtFkW58qYKkpfOXA7tz3rO0zxXb6LHbNpljKs1vdSTfvpQyujrtKMMe
mKn975j/AHduhPeeFNLsdC0a7utQlglv7gxXUjYMcAAyeByTg/nTLvQ9G/4RSXXLRL1Y7fUV
th5jD/SIyM7hkcUq+LrJ9O0u1vNLkuTZX7XkpaQbZdxyy4xwPSptU8YaVqWl32mtpd4Ibi+W
6Qm4GVwMFemAMdMUfvL63C8PIkuvDXhuDSYNejub2bSZYSGKuvmLcZ/1ZGMD61QutI0jRdI0
+/1KK6uJdTVpoYIpAvlQg4BJxyxq5beM9Mt3u7b+yJ20m4tVg+wGZdqkZ+fOPve9UJNe0zUd
Ls9O1ayunTTyyWssMih/KJzsbPX6imlU63BuHSxq23g3TP8AhIoLK4vLgWF/ZrdWlwu0FQxA
AcfUgVWsvB8Uej67d6q86T6WG8uGPA37W2knPbJFQXPi6G8nupJ7GRENiLKySKUD7OgIIOSO
TkCp38dfbV1ZtSsmkl1KzW1/cyBVQDndgjkk8mlaqL92cmelKrba1fEKaXG1gunQfZ3Nopuo
xL5g8z1z7+lZGOK6ovmVzmlHldhxJIzQCA2KQDFA+9zTJHHnr2pQ3y4XvSEDofqKT6fjQF2h
31ox+tKGDPjpTeThT2pBygc46GkK9CKUnGR+FKOgGOevSmHoRlecjtSgjg5pW796bQA9WA/p
RuGMkcn1pu0ikJz1oHccWXHHX1pMk8U0dKXtQAHHrxUZ98U/qMU2mNCdqcpIHTNBAFKvSgGS
P99vqaafUUrHDt9TTaRPUKKKTOaYxaKKKADpRTW4pd3GaADv7U+GKS4lWKGNpZGOFVBkmosn
pmtnwrYXN9r1qYI5Sls4mmdAf3ajnJI+mKmT5YtlRjdpFOfS9RtYWnuLC5iiQ4Z3iIAPpmnP
o+px2v2p9PuVhxuLmM4A9fpXf27ySeF7C81aK4+yf8JIZ7kSA/LEehYf3c4qHT4dXi+KdxeX
rONOEsjzzOf3DW+DgemMY4rn9vLyN/YxPO0RpXWONWd3OFVRkk1auNI1K0CG4sLiISMEUsh5
Y9B9a6TwNNYL4wvihRGkguF09n6LIfufjjpU/hg6hpWjeIbnW/OhhFuPK+0dWug2VK56kEdq
qVVp6ExpJrU5c6DrAk8v+yrvfuKY8k9fSov7J1QyQxjT7ndcHbCPKOZD7etdhcahq0Hw10zV
RNP9rGryzNKSSTlTyfat2C3e60zw5ZSXE1nqdzpMiWl0zfKku7O0+jEDg1DrSXYtUonmcWia
tNPJbxabctLE5R08s5Vh2+tNttI1K+VmtdPuJVVihKxnAI6j616L4Y03Xje+H73WriUxx6jI
qxIoyJMnc8re56dzWTFa6xBqivc2V1daadXlMdvby7GSXfncwHbHrT9u9dg9lE46DS7+6mkt
4LKeSSM7HQIcqfQ+hqGSCaK4a2kidJlbY0bLhg3pivUNQ0zVbjV7+d9QE2mRa5GxFrGoZ5CF
JLHPCqOPrXHfEGK4Xx9q37qRWlucxYHLcAAiqhWcnYUqaSMdtJ1JbhbZtPuRNIMrGYjuYeoF
EGk6jPO9vDY3DyxnDoEOVJ7H3r1G+aMfFfQ1e1umn8m3KzLNhFAX5sjH51k2mm6xctcTzzyJ
psOvn91Eg8x3353Ox6IBjrUe3divZI4SLSNRleZItPuXaBtsoWIkofQ+lE+majZxLPcWVzAm
4BZGjKjd7H1r0i4gvU1z4iFY5kElvmLbkbjkYI9+Ki0WRItB8Ez6uXNqNRnaVpiSOc7C2e2c
daPbsPZI8/utK1eKJry7srpYzy8sik/iT/jTIdJ1K6iSW30+5mSQ/IyREhj7V3Ph6HVLTxvq
d1rnmjTwk/2t5TmORCDtA7HtjFWvDllfaLq/hfSLlZYrg3011JD5mfLiK4XODih1muwezT1P
O20zUUhkmewuFjiJEjGM4Q+hPamy6bfQpG8tlcIsxxGWjIDn29a7uJZI/A/ig31vdSx/2wCU
VyrFcnPPpW1p7QJdeCGuUaGI2dysIuW3BJj/AKvcfXrij27XQXskeYT6NqdsUE9hcR+Y21Mx
nk+n1pv9kakbk2v9n3JnC7jF5R3AeuK6qc+LbNH0690yO2hlvomldY8NI4cYKnOT+FdVC0f/
AAum822t0JtjkzGb5CvlccY6ZodaS7B7KJ5SdOv47ZrhrKdYVbaZDGdoPTGal/sjVPMSP+zr
rfIpZF8lssPUetdcgaL4Uv8Ab7a7mQaw5ZEkKNjb1+mf1roYFuP+E38EMqTpEumfMGcnbwch
j69KPby/MPYxPLYbG7muGto7WZ51zuiVCWH4Vp6T4fl1CadbuRrCOON9s08ZCGQdELdFz712
vhbRrdNZ03WUiurO9/tSSGSKWXcJ49rEuO4AOPaqFpAT4A17+0zcrAusB3UZ3Oo6gfU96TrN
7CVGK3OR1PSpNNaIN5jqyDMvlkRlu4Un7w96htNNv9QybKzmnAOCY0JAPpn1rqPHr3EmieGJ
XgaFDYMPL52od3A+uKl1ay1G58J+Grjw4kstrBCfPFsfmS4zklgP61aqPlXmJ01zM5KDTdQu
pJYIbKd5IWxIoQ/IfQ+hpBpl691JbJZXBmjGWiEZ3KPceldbqr6hqPga1+zGWW/XUJW1VYj+
8Mh+6Wx1GK6DRN/9v+GIZ9zanBpdwL4g/MFIPlhz61LrNK4/ZR2PLZrK6gkjSS2mQy/6sNGQ
X+nrU0mjanbvGsthcI0rBEBjPzN6fWvSvDj232Tw4brNoYp7mKC3vW3sZmQ7ZNx5254x6mue
WTxTYSR2OoadHZ276jA0z+XhncSDBVs5P4UKvJg6MTnJNB1eKGWaTS7pY4CVkfyjhCOuahTT
r9445o7G4ZJTiN1jOHPoD3r0WE6xa/F++uJnni0xJpGuGlJEJh2+/BqmiXEvhnwu9pHP5P8A
bksihc/LFv8AlP0xR7aXkHsY3ucK+lakPMzYXIEP+s/dN8n19KItK1Ga1+1RWNxJBjIkEZII
Hp616FqUV7/xcRik+yRkMfX5gH5x+FLr0uu22vWOp+G9OtrjTjaRi0uBGGWMbcMG5wO/Wj20
vIPYxPOHsL0QRztaTrFKQEkMZ2sT6HvUv9kar53k/wBm3Xmbd2zyWzj1x6V1mpkj4d6Ab21u
py1zcELDLs2sW+XsePSumK3P/C05X2zeV/YWPvHGfL6Z9c0OvIPYxPKF0+9aB7gWk5hjJDyC
M7VI65NSR6Rqctr9pj0+4aHG4OIzgj1+ldbphhb4c6wY7S7hgF9bGdZJS5ZQ37zsO2c1b1WH
V5vifa3enM507zInt5Yz+5WAAZB7YxnNP2z1D2MTzwFjjaMk9gOc1duNJ1G0t/PnsLiKPu7o
QB6Z9K6bSrnRR8XDcZjGmteyeST9wNg7T9N1WPD0OqWfiLWrjXxKtgLe4+1tOfkkJB27c8E5
xjFVKq0TGkjj7bSdSv4/Ms7CedM43RoSD649ajtdK1G+3m1sZ5gjbXKp0Pp9a7XxFaa1nw/q
HhlZn0+Gxi8hrU/LHKB8+73z61W8RLqGoeF9AbSPOlCrILxbc/MLotli2O5OcGkqrdttSvZR
RzOl6NJf6i9rcyixjg5uJZkP7of7vUk9hVzxDpmh6WsMWmX2oXdw7fMbi0MC7fYEZNd5fTxy
rqllbNFJ4g/sW2LlcFjMhbdj/aCkVW8OXqro+ijxa5Mq6v8A6Kbr74j2HJOedu7HWs/bSb5v
wL9nG1jz240jUrW3NxcWFxFEOS7RkAfX0rS07wxJe6bLcz3S2UwkQQxXCFBMh6spxyR6Cuh8
OQ6naeLdVude81dOENx9sec/u5Ac7cZ4PbGKffoIvB/hCe5jnmmjjdbe3wcGQv8AKzewHbvT
lVlsiVSicRqNk9hevAY51UH5DNGUZh64NPm0XVbeBp5tNuY4kGWZoyAB6muh+JCXD/EO7GSG
kMQiLHC/dXp7Zro9AX7Lrs8ut2eoRXFsj/b7yW6DW0ybCMYxg9sAVbqtRTJVNNs82bTr5Io5
Xs51jmIEbmMgOT6HvSvpeoLcraNY3AuHGViMZDEeuK7LVdq+AvCwuLS7mBefyljlKFSX+TPB
7dK6TUEmm8SeJ7e1jV9Um023+wpMc71A/eKp9fpU+3l2K9jE8sGiao14tmNOuTOyl1jEZJKj
qfpSXGkana2iXdxp9zFbyY2ytGQpz05rvvCNz4hPirQ7HU7KOxihFz9niWMI+ShznnOKzvDs
mpWmj+J/7dNwNPks3jWO4J+ecn5NgPf6U/bS8heyicoND1TDE6ZdAhN/MR+6O/0pjaTqSzpC
1hciWUZRDEcsPYd663xndapp0miSQSTxySaLHC/JO4kEMCPXmujulW38d+GXdJZ7uS2tkRTn
ZAoHzsfU9val7aSSYeyjseXw6XqE1zJbxWM7TRjMiBDlPr6Vc0zQ57vVY7O6jntYlcLcTGFm
8hT3PoK7a4gvbjw7rcOl2iXeoR63LJeQOu6R4TnYQM5IHFGhS6zqU+vjV1FnINEEI8pMbFB4
4HVsZ96TrSabBUo3OL1TQn022Eizfal8xgZIFLRKucKd/TJ9Ky+2a7u5hm1D4b2VrpVnKkL6
v5cEZPzOCuAzfVq5xfCWvltv9nvkmb+Nf+WRw/ftWlOore8yKlK791GNuxRnjGT9KYTu5FPX
IBPQitzBBnLGl64znApARjpmlOcexoADyuR29aQL79aOegozzQFxuw+9J3x1qQHvSAAN0oBE
fvSbvapSF6VEUweKYwzkUAHg0L39acPegY0ntSr0pG60qdKAew6Q/O31NJSv99vqaTHFAmFN
6Dj+dO7UygaFDetKPTNN4/SkoAU0Ucntml20AABzmr1lqt3p9pe21q+xb6NY5SMg4BzwapE4
wAKMjvSaTWoJtaou2+r3tvaXlqs7NFeRiOUOxbgHPFVzdXLQCBriYxD/AJZmQlfyqDk+9KDg
etLlXYblLuO6EEcEdCO1STXFxcACe4llC9BI5bH51FnI4pe3NOwrtCmWUxCIyyFP7m84/Kke
eZ9u6aU7TlcuTtPtTGwTQBnjmiyHd9yYXd1tC/ap9u/eB5rYDev196el5dxu7pdzq0hy5WVg
WPqeeag+tLS5V2Dml3F8+dI3iWeVY5DudQ5AY+pHemyTSyyebLLJJJ/fZiT+dIV9KbTsh8z7
khuLgsH+0SlwMBjIcgfWj7VcBHj+0zbZDudfMbDH1PrTKb05zxRZdh8z7k5urp3Zmupyz/eJ
lbJ+vNJI8jxrG0sjIOiFyQPwqPOOaUsMUWQuaXcmluriWEQyXMrxjojSEj8qRWvZpPOQ3Mj4
x5i7icemRUAORXd+ELi4f4f+JYjqH2RImg8uVs4jy3PQZ5rOo+RXSLgnJ2bOJeW4G6OSWcZ+
8jMwz9QaR5ZXVVkmkYL0BcnH0r0XV9Ot9ZtfCVtcSm9imka2l1a22jexPCkHnj3rBfwj5fit
LGa2v00uS9+yLdYXO7O0HPQc1EaseqLcJX0Zzct3dzFTLdTyeX9wvKx2/TJponuPML+fMHxg
t5hzj65ropNG0eDUdfgma+MOlA7GUplyG24P1NWdb8N6DousSWs2oXKxwWSXCxtgyXDuMhFw
OPc0/aw2sLkn3OW86UoUM0hTqQXJH5Uv2i4JB+0y5HQ+YeP1rsV8HaZJ4k0HTy95DDrNmJyp
ILwsc8cjkcVS1DQdK0HT7e81NLyQ30knkW6MqskSNjcxx1PpR7WD2QvZz7nN/aJt4f7RKWAw
DvOR+tHnzMrKZpSrdVMhwa7OPwRp66heRz3Vy9sul/2naSRhQXj/ALrA981XtfCukTxeF2M1
6Drrsr4Kfu8HHHHrS9rDsHs59zk3llkUB5ZHA6BmJAp0NzcW6sILmaEN94RyFQfriurXwnp8
VvqWo3Fw62dvfNY28ckyxtK6/eJbHAp6+D9HkN7qEWrpNplnBE77ZQCJnJHl78Y4xnPvR7WG
wvZT3uchFPNbsXgnkjdurI5Un64pPtEqsziWQO/3nDncfxrrF8JaTezRzWeqr9lhtJLnUERx
K1uFIAAbABLZ4+lV9L0fw34hvbC0tLy6sJ57lo5VuCGHlhSQwPTJIAx70/aw3sHs5dzmWd5G
DO7Ow6Fmzj86u2WpGPU7S51CW5uoraVZNnm5PBzgbulbOueHLDTPDKaoi6hHPLevarDcBRjb
zuIx3qho+n6bdaXf3d99qDWrRBPJKgMXbbjn86fPBxvYFGala4eJdcXW9Yury2N3DBdOZGgl
l3AMfQDjFZYuLhVCrcTKo6ASEAV2Oo+DNM07U9ZaS5uv7N0aOMyk7fMmkcZVV7Ac1Ts/CcHi
PT7e70F5Yma8S0uILhg3llhkOCOoxUxnTS20G4Tbvc5o3NyQQbmYg9QZG5/Whbm4SAwJcTLC
esayEKfw6V0S2Xg8X1zYz3l/CbaQKLk4KzYbDjaBxxnFTyaH4Yg0vTtVmn1CO11CS4RdxXKb
M7c8d+KftI9vwD2cu5yRmlKqnnSbF6DecDFO+1XAO77RNu6Z8xs4+tde/g3T31XRLaB7ww39
tHcXMrsoEIc4AHHXP51Dc+HdBXUNS0e2n1B9Ss7hxGjBdssaAZGf7x5xR7WHYfs59zlFnmCl
POkCN1XecH8KkS5uY4PIW5mWI/8ALMSEL+Wa6/WvCWg+Hr+cX82pC22KlvtVd0kzJuH/AAEZ
Ap0ng7RNNvI9L1XVo7e6MIe4nNwqiF2XIATGSKXtodg9nPucTgYxUst1cSxCOW4mkjXorOSB
+Brornwvbp4Y0vVbNb67ku5ZFlVNpUKjYJH17VqP4J0aPxbcaI1xfhYNO+2byVzkLuK9PfFN
1oCVKS6nExXNzDEYoriaON/vIkhVT9QKSG4uLbP2eeWLd1Eblc/lXTQeEoJPCD6q/wBpjvXu
Y4ILcsuMSH5CwxkVbvfCXh+xvLrTLnV44bi1iO64edcGUDO3y8Zx260vawD2c+5xau6SiRXd
ZAc7wx3Z9c06aWW4ffPLJK2PvOxY/rTB0H9KXkVvZGLbJJLm4miEUtxNJGOiM5I/KkM8xCgz
ykLyoLnj6elMzx70Zosg5n3Fd3lOZHeQ+rMT/OpHurmWIQyXMrxjojSEr+VRjrSnpxRZC5mK
ZpiApmkIX7o3nA+npSNcT+asnny+Yv3X3ncv0NIRxSFQeaLIak+5t+FvEMejeIV1fUVur1o4
2VQJefmBHJb61mXl0biZts1y0AYmNZ5CxUfyqqOmMU8KeM9PrU8kVK5Tm7WHNNLIB5ksj7em
5icfnQbi4LBzPKWUcHecimnHekfBGaqyIUmSQ3c8crTJPMkpGN6yEE/U05bibczefKC5+Yhy
C31Peq4OBShs8UrIq8if7RIihVnkG0gqFcgA00Xdxu4uZs/N/wAtD/F1/PvUdIBzxRZC5n3F
oXnrQOTTlwGzTEOAA780HGPWhsDkHkdqarDdmgTQu3Az700nPJ71ISrD1OaaRntQD0YgJA9K
cuRyOPrTehwe1OBAA5P4UDQmKGUYPNOHuaQ45oJ6EJBzSjOOacB14pOlMq4hGe+KUc+tHalX
p1oEDf6xvqaQ9acxwzf7xpp60h9RrelJ0pxGT0yKaRjPtTGGec0oGTzxQF9adQFwBI/pRRRS
EFNI5zTqQ/pTBDc0daSl+tBQY6+1LuOaSgAk4FAgyOuKcqnHelVFIzg9aeRjJYD8RikBGfWj
mlpvTOOtMQNzim0E89OtFBQHgUmPmPpTqKAGjPel69aG6Ucn2oAK6TRPEGm6d4a1PSLqyupj
qW3zJI5VXZtORgEVzlNDd81MoqSsyoycdUdfb+MLOzi0mxtdOmSw027+2MGlBkml7ZPQCrNv
45srS4u3g065KX2oJezB5gduxtwVew56muIBOe9ODdqzdGDK9rJHX6tqmgzabPOiXZn1u4ee
5jSVcwqrfKnTuTmtG98V+H5b6PW5LOeSe809rUxrIhktGTCq4JHcZrgM8ZFIB3pewiP2z7Ha
jxvp/wDbOhao2m3Rl0m28kp5wIfGQDk/Xms+58Q6ZqunwWGp2l2Y7KWRrWWKRd/lu24o2eOv
cVzlFNUYon20jsY/HUDX97PcWEohl03+zraGKQDyovUk9TUcHi7S7ePw+o0+9P8AYTs8f71P
3mWzzxXIg0UexgHtpHc3/iLQozf6RcQT6hpV/Kt+jRSBZbadhlgD0IrO03xNpOn/AG/TTpM0
mi38apLEZv3u9TkOD0z/AIVzIxzikfpQqMbWD2zudNpnibStD1GT+z9Kmk065t2t7uK4mBkm
VvccAjtUVpqvhfS9Xt7y30i8uI7djIqXEynLfwg47A81zq88UjdRT9lEPas6TV/Fia14bSwu
obhrwXj3bTtICpZuqgegHSnPd6JYeHLCzRrmea6K3V55TqNrqcKnI/GuZX9KdR7JWt0D2rvc
7rWfFum3F3dXAhlms9ftl+22vmDfbyIcKVPrgZ5rLtPF6aDa2troNtIiRXa3U0lywLTMowF4
4AwTXM8YopKjFKwOs+hu61f+Hb97i7sNKu7e6uSWKPODFGxOSVxyfxpNS1mzvvCumaMlrOj6
e7uZS4Iff14xWHk0objFP2aVvIXtWdde+MLW5vNDdLS5jttKWMND5i/vjHypJx60k3i6yD61
cWWnzw3msTZluDKC0URPzKnHBPrXKZ6Hg0uQTjjmp9jAPbTOv1Lx3Y6nPqUFzplw1jfwxgRG
UFoJUGFkQ49AM1V1TxNoOuiG/wBW0e6bVY4hG7xTBYp9owCw6j8K5c4BPpRtFNUYrYftpdTc
vdfsrzw1pWjpa3URsJHZpFlGHDnLAf0rZHjzTx4rl13+zLnMlh9k8oyqQPl256egFcRtAPFL
R7GIe2kdHD4pii8O3lg0dzJeXF4l2ty0gwrIfkGMewqXXNf8P67NLqk2jXCarMn73bOBAz4x
vx1/CuXp20n+dP2UVsL2si3qkunXF0jaXaSWsIhRWSR9xLgfMc+9UyKcuAKAORnj+lWlZWM2
7u43bnvQQN2B6U/oM00ZI4NMm43p/jSbs9Kds98kmneWoBwTxQUhoz0pGBA69aeEwM03JBxQ
Ib3p4BB59Kb2p4GRQA1vSkbJPJzStyTRkHrQBESMMD1P6UpBVip6ikkU5z3oHb1pl9CTnHNA
xnn9KQc045xzSIBRnt0560bh2pwXBHOemBTT16YoGxcbiOc0rY39sjikXjBpAcmgQ/HJwR/j
TSSuePxpQCD29+etA+ZutA7dhpHPXrTqbtPJweKUEGgTH8Y5GKO/tSA5GDRjGeuM8e9IfmBH
G73qNu/NPOAec+9Rk859KaEBPGPahCcdab9KcnQ0xvYe5G8+hJpDjFIx/eNx3NFIHuFJnjNL
TG6+1MBd2DQDjqaSigY4EHpS0yjcaAsOJHrQ5ySAOPXFNpxkG3kEnp9KAIwSW74p1AHGTkUv
G3jmgbYmP54pycHPegDHbFLQK4mKWlGCKQDNIm4UlLRTGRsfmHpmlpDwcUcHvQUBOKBzzilC
4HHGPWnAYOSfxoC4xse9J1HP1pwGR9KKACm4A4wPanUUAFIP5UtFABngCnbuKZS56UCsKSPW
nBWIYqpYKMtgdB702ON5ZEijUvI52qo6k128elHS/Cus2zRAy/ZVeSbIOW3cqPYVzV8RGjZd
W/1N6VF1LvojikBdtqIS2M4AzQdyorlSFb7pI4NdNp0UWjaDFq1oTPfXUn2dI3XKSAj5hjrx
60uoaVHN4p0/SJpJJH8pRKkYCrEx5KgdgBWX1tc7VtFf8N9DT6t7u+v+ZzAPekYnGK6q7tNL
1m71k2lu1sbCIvG6N8jBeMEe9U7rQrb+xtMa0M0t9fzEIOzL6gemaqOLg7KSaf8AwL/kQ8NJ
PR3OfBxSt0Ga6KXw3bN4gurKC5ZbSwhD3czYOCByB+PFZd/Lo72kf2CK6juBIQ/msCrJ2Psa
0hiIzaUU9fwvtcUqEo6tlOKOSViI43cgdFUn+VKFZmCBGLE4245/Kt/wUzW2pi+3lUWSOAAH
hmdsfjgZNbejWcdn4tvLyYDeJZ5EBH3I1zlvxPArCtjVSlKNtl977GkMNzxTvucM8bRnDqyt
6MMGoySD1robfT5dTtJ9bvRPcCaYxwQx/ekb69lFW7TQtMXxfHabnkghhE8qhwyxkDLKT3FU
8ZCN090tfluSsNJvTZnJjk5BBqf7LcG3+0CCQw/89Ap2/nW1PaWOraVqOq2kD20kE6gIGykg
Y4AA7GtTQrGLSvEVppM9zPLcTri4hXBhUEZ2kHqfelUxajBtLVbr0V3+Y44a8rN6dzjBjilI
GOOa3Do9laWV1qd6ztb/AGl4LWGM4MhUnJJ7AVKdAtWv9Kw8yQalCJEhzl927G3P65q/rdPz
/wCGV2iPq0znRTutdFqelaNo2oTxXou3STf9nCEDaBwCT35rnR92taVaNVc0U7GVWk6bs2Ic
UlN5LZzS9q2IsOABFPHSo8cinqMCkSLR35oB4IOQfSmH5qAsOPJGKdtIOMU0DinDnPTr37UD
SuJiilyuBnv6Um75cUgsB4Pr3pj9frT92eoxzSMOMfrTAYKdkAYNAFObkA9vSgBh4+tG088Z
pT79KUc9/bNAIjxkilAqQjGRnqPzpOARj9aAYbcdMfWkUAkDsTTlYA5P6Um716e1A9BNxXBp
rEHnFPDYJwMUxh27UAC8jmnZAGDTBxxThk4AI696AFHA/ClOC2QMZ680lLQK4EsDg9KTGM4O
KewyPQduaaMZ5oG9w/E5ozx/L2pKKCbgSNvfJptKaaSOlBSGnrTk6H602nJ0P1qhvYc/+sb6
mmnpSty7c/xGm456n86kHuL9aQnNKTxTe1MAooopjCiiigAHJpQvf+lJnnpS5OM+9IQ6jFFA
NIQoFG33pR7UUE3ADFBGRRRQAhHHFJjFLk9qSgaEYZpgAHTqKceOc4pCfT86ZSHevNH1xQD2
H50vXsKQhMZHSmkYp5ph/XuaY0FJRTgBnIoAAPypdooxzmigBtNOBzTiD3pKBmroep2mlSST
zWck85UrG6vjy8jqB61Lper2thY6hbyWs0rXylHfzcELnI7daxh1pwrCeHhJtvrbq+mxqq8o
pJdDoYvE1rFb6Ui2DbrBQrEvx1yxUep9a1NMunu7rU/EpsJFigiYQqoJZ2c8nOOcD8q4rHGK
mS7uo4xGl1OqAY2CQgflXPUwUGvc0b9dr3f3msMU0/eLsurxQ6VLp2nQyRJcnNxLK2Xk9vYV
rJ4ttYtQsLmPTnAtYljI8wZAA6L6ZPJrlse5/OlrWWEpSVmu/XuZrEzT0N218SRRXd/9osd9
pfxeVIiNhxyTnPc5NZeoXUFyI47S0FvbxAhQTuZvdj3qrjnNGBVww9OEuaK/rYmVeclZmvDr
VnbWNnBBZSLJbXK3DO0nDkdcircfiiNm1Ke4tJHudRQxtIsmBGhPAUYrnQMdzRUPC0pbr8X6
lfWZrY3LTXrVNCj0y9tJpBBI0kTRTbM56hvUVo6ahs/D+qatPZSRi9It0WFdu1D1YVydTG8u
jH5RupimMbDIcY9MVFTCqXw6Xd3v3v8AiVDENfF02L8+sgWcFjYQGC1gkEpDHLSuOhartx4l
hOo3OqWlo8V/cptMjuCsZIwSorne1LmtHhaT6f8ABv37mf1ioa0GqW0mlQadqFvLLHbzNLGY
3wTu6g5qzF4pkXXF1OS1UiCExW0KthYeMA/hWATikoeGpO91vf8AHf7wWIqKxtza/BdaLDa3
VoZbqCN41mJBBDHOT7g1hnpj9KXOOlJitKdKFO/L1JnUlO3MJyTx0pwHajpSj2rUzbFpQcUl
FIkKKKKADJHQ0UGkzQAtITjvRmkoHYA1O3E5ptAOAR60DHA8cd6KaDThQSFFFFADt3T1FJk0
lFAXYUueCPWkooADwOKQ0FieOw9aSgYmOc9aUe9FFMZICuORSAgHn+fSmA4ozSsIfnnnmkpA
c0tAgoo4GaTPtQAnT+lITjtRSEdaZSEpydD9abTk6UxsH++2OmTTSc/SnP8Aef8A3qbSQwoo
opgFFFFAAOTS9MdelJRmgQU73yPemjiikAqjv3p1NHGc9adQIdRTSc0E5pE2FJpDzR7dqKBi
54FIetFFACUyn854FNPTPrTKQDjvTwcDioxnvjOafnjOaAYHkc00nJpSeopKAQU7IzwaZmig
CSkJ/wD1UgPHOetDdOlIQhOTRRRTKEp9Nxmn0CYUUUUCCiijBoAKKKKACiiigAoxxmiigQUd
KKKBgTmiiigAooooAKKKKADP5Uo44pKAcUhDqCeKD0o70CG5op1H4Ux3ExjrSUuMnNJ2zQAU
UUmecUDFFOFNpQeKBMWijvRn2pCDnNFIaMgcc0ALQSBSZzxSE5oCwd6KKKZQUUUUCCiiigBR
S00HHag/rSADxxRRRTAKTaOPalpCcUDExjnp7U4dOg/Gm7valBzQDP/Z</binary>
 <binary id="i_001.png" content-type="image/png">iVBORw0KGgoAAAANSUhEUgAAAPoAAABECAYAAACoLCg4AAAAGXRFWHRTb2Z0d2FyZQBBZG9i
ZSBJbWFnZVJlYWR5ccllPAAAJSxJREFUeNrsXQeYW9WVfkW99zJjGxsCDnVNQg8lBhxTvBCW
ZU1MCQZsCGB6CyFANrBgAqaZalOMDQRC29DWoSaEEoLpEIoBl5lR79LTU3tv/6N5MvIwRWPP
aGY8uv5kPY307rv33POf859bGaaVtqjU5vW1T93mB/d73W4nfW73+afg830el8vSks74TaqW
CLasJMuyGq+fGvSGFQD521qt9mB8Nstyq63Hc+JbItiyUk4Qkhq1+hsCO8ey0yqVSkjI5y8P
x6JftKTTSq3USq20BSe2dqFWqbROh2NvRma8+Cj18lsNx3GfxRLx9wvFYv/xAM+rXU7nvshr
D3w0K89J4P+V0Vjs43KlskmFddhsNp1WOyeXz69IpdPpRu5Rq9Uut9O5XSyReLdQKBQH8zzE
uVNFUdSmMpmPvic4ltX43O69soLwfiabzfT8HjHx1qVSyZ5IpVYNWC+7fSq88P6Q1yRi39X8
OfYf2VzuNeSd6+9eu9W6LeqoD0ejHzVSJ6fdrtdqNCei3M+lM5mOFgTGWYzO8/wOVrPlFVC9
MGhfod4IKMnKc9yyZDr1fq8Wg2VxA8tCwefrdbpLEBtakJdKkqTPSJdhJHx4xiV6rW59XhQX
BCPhNwZbWKPBeJrJaLwO8aYeQL9xoN9zLEedUz836HRnp9OZQwtMobNxC8gyZqPpLIvJMrVc
kWblhFyxR30NFrPlaRit8wDGZb2U9SQYzxkVSfoZAJXpLX/UZWcY15vwu90gH7lcLifxVQyv
yQDvAsTZot1qWxKKRBYWioVeAY/fzIXxmwmg/7iRepkMxksNBsN5KPc3LaCPQ6ADPDoCKgB4
LHkSwslgMoJncTntjmUA12EA9wvI4/Z4MvmqkBcERSFd8MhHAehnW8zmv0LPL4QC3wyj0lD+
8ESTYUBOBRhKZpPpeOT7MDxtYCC+AhC5ADajzMiD7I+QGRgqg0bNm1Q8R3L6HhtAPW0ov6m3
uyWpomdZtZnYTc/v4FGZNp//FBXH3wnj14G6LITxezgSj61VjAgLNjFdp9GeoNdqL2v3+aZ3
BgMng0l99b1SyrIe5Wgf0HDBEPvcnmM0Gs1llXK5iPvYlvqPn8T1QuNrvFrq4/V9ENrsBoB8
BTL4CTz+3FAsclhHoOu5Gsgp4TqKvy2JxKP7QsmWwlve5HV7ziMFHNAa8SpGr9OfAYX2p9Kp
o3H/VHjM2fCCA8O125LUXoNNuFnu/q/3sEeqk9f3sF59eI97dVodDXnNUfOqpcVS8eVQLLx3
Vyh4bQ3ktTIHw+FX8Pe5+M3hqP9uuOdZ3NvW63MGqFs3yL27gkHchszfxB+yLdUfv0Df5GSz
WgmwM5OZ9BmhaOSB9PeZ6oaUTKdTkVj0V0DJHRaTaRG8zPSB8tfptDsYDYa5APqd6Wz2GeBg
Mbz6eYhr/WNN4GaTcXuU+4ZSufRaVzg0J5FMhfrqsyiWSkxHMLiyVCrOUqlUUxCG/DexgcEm
v8frx3MfBMjDMCjzIMfeQrNWagG97wSg+kHXfwvleSyfFx9u5B6AXQ5Fo5fJkrTKoNdfDfra
X8ce43G6ToCSGmFEloqFAgNlXUGYwbPnNMIIRktCXRmr2XIqgO0tFounlkqlxED34DfM+mDg
Zfz+N2q1CvG4bq9BxWYqFYeQZzHk1BZNJE6F7L/GnzUt1W8BfVAUFyD9OV5CLi8szuQaZ4Sp
TDqVzmWfgCJOA2B36ut3er1+MsB+DgB+C5S9OhYsioWPEK8+jHuvhBL7BsJKf2FHU4XNcpMQ
bhwB0N0VjIS/bvS+crnMBCORx2BMIx6X60i1qrG5L/Q7UP6reI4/AnlcmBfFd8jetFz5OO2M
A4WeDEDtWpEqjNlonAZqmadeZcUQpCVZ7kgkk5E+wtiDQENjqXT69U14/kq8zgUV3w3vn/T2
A7fDeQHLcWtA2W8tQeEpFYoFRhCExQ6b7Wi3w3Xl2s71v+p5H+JRxPW6H+JyKgBiNBtNe4H2
dtCwmEJb0/h7RyKVijZL2AjXt8LzfxBPJs+tSIOzOyAuazmWfQX37Q9LTG0jDATyNp//F1q1
5tdlqfKHQCh0v1gQqx19LbUfh0BH/DYF8e8SeOWfEE00m8zXWFi2qICBXgUAUTDq9Z9CR66P
xGJvEH2uU0FfpVL5VsjnN+X5nyoet1eP7rLbt4E3PzEnCDeCcm7Uwx5LJj6HcfqzRqP6D5vF
Qt+v3igWNhh3t9lsy8ECpqD8vMVsXoLyV3rWCwbhvWQqdUUml/u8CfL2Ec6yudyawd4Ib4w6
J//ltNlmEtHpD+gUCsGT763RaG5H2zzTFQxeQSBvpXEMdMS9az1O58WI/Q4CFb4ewLganu6f
ijIxCuXdXa3WzIWn/0u7Vz17TWfHs5WNO5A2lRbX7vt+zMgSbTdcABeUh5LeIssbP4KeXyiI
1+g0lnkA/BkA+vn13wci4Q/ABOYhLj4FgP4Z6nUp6tWpPIvCEx1At69BbzhVp9H+WGbCRwCA
nw67U9+MJEkkdJYbqCMNAJ+A13LQ9bVdoeDpMMzllqqPc6BD+SXEf+9pNVrdlImTEAuG34bC
96ThK9Uq9S1+r/dJ0N+l8O47gErHFd0NwoPsqNNqmY09fUNpKtM93/7dnl84rPbpAOlxZHii
8Xiqt5tD0eg6k9F0k8VoOj5nEu5PZzMf18fmqMvrqNOeKN++uH4VzGD9xnSYfRqeb7FBp1vp
c3se+Da/bn+EL/lhlHeAxtsMet1EGK9BGRWEIYzL4dwB5SPm0mcZURc9WNq9oPkWhCWz0Sbh
lpq3UsO97ojDM5ls9iYokM3pcO66wUXJzGuIB912m223TXj+LOoi4Dj2vZ7xpclgOAk2qAKK
vrRP94iH4/tbJFnW0CQavvdxdb6/++Hx1mTzwiKAfjeb1dI2zPJeL0vSaqfd8e88N7gBDxR1
a5T3EJRzJdx577PkdHrG7/VfB8P203xBPC2Ty65qqXgrDQroSiLqG4eyuuvA8hiApoaSnWUy
GBvOCLGx22QwzQG9XBWKRDbqiAO72FOv058Ien4FvHC/Q1C5XG4dynANDMP5arV668HTYYl6
8T/jOC5uMVu2HWbivg404gWUd77b5Wr4WTQxyO10Hg2QOyPx2Au1TskNdYAVqM6283pP5Xnu
7EKhcFVnIPBUudxi7K20CUBXqXgfgkxbsVRK1v4GShwGGK9X8fwvdTrtCY3kYzYaafz9Sp5j
dwa1vLBeceGNeK/bfS4uvwxFI09XBlgAQ5NKovHYYwDBNz6P99xN6VRGvX4I8DlEUfxqOIWd
ywsINyJ34jKi0+ruQlV1A91DHWsT/G17gLpfL1WkFTBKb/S0HqixSOPrHM/fAnk+1hHo+sOm
LhxqpXEOdJfTabBZrOfgUgjHov+op7/4vAgG4Fm71Xafy+E41Wgw9A1yk0nrdXuuh5c6U8jn
fxsIhd7ZyNMbDDvju2MFMX9XoVhsaNFFXhTXQcFXwNicgmdv3+NrlulnCqzb6fLazJZ5qMcq
1KO3RS+bOgbf6z2pdPpfqNdF8MAHtnl9yyEPZ18ThlTd4+AH6LTaF8A83u8KB3/bs/cc4i+D
yfjh8R+EkfsURm9BRZJarryVNtalep2RZIlmbrWDNnugNCYFHFrE5btAIc/C9R7xRGI2KOFG
dLpUKuUTyeRxiNOXOmz2JbRiK5vLLUtn0i8DhCIpLOJSP5T1UIvZfDLHcnvmhNxvA+HwQqlH
b7rD7rgOQH8f39/dKPWkZbMwDHfYLdb58OoLg+EQ9aB/Vy9J0qFekw16g4x6aRUQ2vCcPcEu
zkcl21Gvn4E99ByDonsNqPs2Wq02i3tr8pJwTQtaWMjKDWPhxGdrvUh4jnfJ3xmajVIsEX9I
o/byAPCdAPs7NEcAz3kun8+vTmczDGTIQmb7wxjMoYUtKNeHgXDoBBjGNb0GBGgjqhfkfTLk
3WjnW2s8fTwCHYxXgLLI8IiLTSybr1cEKLQNyhZMZdKzoon4S71lFEsm0ol06kSv0/WiTqe7
0m61zkBecYBV5jmO1Wiqk7Sd+Px5ThRmdIVCf5N7jJl5nK6todzTsjAC8WRSGExFIvF4zKDT
LzXo9XONesNEAH29UvZvAegJJqPxT6hfua5enFKvD5Pp1ByUf1VPHOC+BO6Zhnq8CJlIPcDB
UXwPSn0enjmvJzvCd178+H1U8XscmuYcrOlY/6DJYPwQDOhmGBsybpfiPWezWlkawcBnkpVU
rpRvAMhvAoATvcfvLNF7EUxhAQznJ430FCDvAstyLa8/jtIGxdWo1Rqvy3WwJMtTmO9WZJHy
JqC0X0KJGu7BVVEw73bvi8sZeNEUVZqc8gVA83cayuvLU0PpDQDNIYj5n4slEoMeq/O4XLQx
xfR0JvNMMp2uPgT2xYp6zUIdLHX0nUdZOlCOz1CePuPyNq+3Db87or8uAsVY9gyBWLAgSRDF
VbThxUDlBu2eAgN3KGS0NZ7noMVrAOM7mWz2JdSj33nFkNkuaDsPDOdLDTU4WEm7z/djGMLP
kHemBYFWaqVWaqVWaqVWaqUxR93HQ+qrd5ti7UZ3uhnKstAzJan5i+qq237hNRLPrj2f5gZU
WkOATUsbOuNI8HqdzkQdVMzgh5Po93E0YJEWX4yUAvWmUFQnXLajXu0+l9tNGzjI36GaRb2L
iFXXprOZAK5DuKezUCyKwznZRKfVmib62w6DrIpd4dCLkFeuWTKhiTUGveFwg07XHksmHi0W
iympyUbO7XRubbdYD+sMBd/J5nLvjIRuQC+MaG8j6h8tlctSE/SQOqNpolkkn88X5WZjoXbh
cTp3t1ttCxWgVwaZB6GiCxVKJNKpUKlU+gbXH9C4LkCUb7blBpB4o8FAU3IPdNrs++OdxtYn
VCSpV5fOdXs4WkW3Do3/YSabfTWXF/4vlcmsHg5PD5CfptPp7iLBCfn8pQD7wmYZx63aJ8yH
fO6mZbIqnr/0m3XrFhZLxWYCzD6prf3xcqVyIOS+LhiN7AN5dzZTP8wmkwlGfymt0cgKuesD
odDyyjDKX01TNidO+jV0abbMyC99vXbtBVKT5zqouhWdYywW6xwIf/rmZmg1Wwg0hA7yjgF4
j2dFUVweice+GnarBcB63Z7/hNciZd4VgnXVjEyNrvaW5G76Tps4boMG38ZgMBxlNBrXm42m
v2RyuRuS6dSQHn4gydIu9E7KZdDrf9/m9X3QGQysHO7wAW2zJxjN1bVZc5CNezMX1A26fZx2
xyzU+0DlD5NQposA9HObqfR45sF49lHw5Bqjwbi/RqNdnheHcS2TLDtQ55PQvlMg7e3wl9/i
lW460Gn/QqlSMdQBIU1jrYPMi6gJTenU0EQSAIeG1XwEOADvHLPZtDQWj18PLxka8nivqkD2
H8NQX8NzPB1BxNeoN89xZSh2rFgqfYXf0uIZmlASUliLBy+aoL+9WqXaCXX2414Lyk6CmASv
e6pGqznabrPeRjvWFgqFxBBZ/g2ZID81wH5/m9e7X2cw+PXwKbfZ5XG7bpIl2V1nUJpKtSBj
PfThvNrzlXkIR9qs1ruTqdS/mlUOSarQ5CZeKQPbhP6ZTd2cdOhj9HrlQ8WvRMz6FLXNICpC
Bz9MJHYIwOxoMZl3hMfYCYKkmWgWjmHP97jcM1iWOx+AeSk/RBshWE1mtdvlOkeWpMvw0U7K
Q+AHLetEPV7PCLnns9nsSnjmfmeM2W02VqNW76JWqQ8H7Z+Je/dC+cl42XmWu6Ld558BD3Bp
VzDwN5pfPwQNX98Z6Neo1Es0as0s0GhhqBsZ9eK8LvfvKxVp75FUNr/Heyzedu3x58l6je64
FJu+vIkdopW6NmjWQ6XRAvQ6piF3woOtHWReX9d37OVygt1iNs806vW/hEc9pGrSJGlnj8v1
NBT7rK5Q8IFN3JVmQ4IncHmczjugwMfUPVvMi+KSVDpNO8p8nM42NickkUxSET8E0D8E0G+F
DGa4nM6LIYy9lLLvDY/0PAC/ADT7/iEAe728GZVaPb3d7/sd8r6oWCwNaSNbLZaTJFk+fSQV
zWQ06mF8N3hztM3jdD4cdMFlsZhPSucyD+cE4TOmlYYlcYMxAI1TI4kBwBKhSPiP67o6/xOf
TyYskaeFlzSCTt9tMhh/sVkgt1i29Thc/ytV5GM2xOAM86ZYKBwQCIfOz+SyDYO8PpXKJQYx
eTaVST8VCocPw58uZZT137T3HGLc2wD236hUqiE5nRTl7sJbVqp2jqnOb/f6jxmirKvJ43Tt
brfYbqjzltmRoJFmo+lk1GsnpU/o3UgsdjrCqzcUnWh32uyz+9sNuJWGB+hDkmj5Kbxr7tv1
6+4PRSMHo01XU8PCw2tgxX9nNVu220QPZYcCL0GstQ/1L3DVMeHKknWBrp91BLregeIMSY9m
Vsglvl67ZmEilTwcxmn1BrDz/NUT/W0nw/tvHsjxD4blf2CgHmW78+bAGhZpNdofDkX5HXa7
22613lGRKvZugLGvQ/63Mt2jJE1LFrNpa3j0M9EuLG3fDSO6Aq8Y6n5rjdFoNZqz232+7VuQ
HINA3wg0udx7wXDkWChzNVaWJXlbr9t9kVqtHpQZB13XAOS3ViTpALmbqku4XtgZDJ5dLBZz
wxHnxZPJv0YTiaPgcaoHGdK4M67vmOD3/xfi300XPs9R3pVIPH4Wx/NfKp1zE/wez+0IH6yb
1bAIn3Ra7TVS9w671CkZyRcK58D4fsk23vcyFIyFTtk5Gpfb0zWe/0kuL1TPqgtFo2+gnP+r
yNTG86rLaMusVhrDQKdEWxvBqm84hgmgP9VusU4bTB6gePNx3/E1JUJ+ixDXXkqTXIaz7PFk
4pNIPPYLAOYDxQvxAPl1Not1s7wQvCwP7yaGY9Ez2O5Vg5QO9Hu81w1mx56eIG/z+ubhfjqV
hT7Ledp1Jhh4H3TZxDRxx2d46smQ0Rm1TtJiqXQfneFeNWqVSiGWiN/GdQ/HMmqeP8Jhs+/e
guUYBzqlYCTyJ7y9VKNsZqPx2IbjTZdrFyjL72qfQUkf6ggELhvoGOehSolk8jN43xM5jv2G
PiMEmWI2megQic0OLgVBeJn6AwgMJBeA8zR49fmbkleb17u7Qae7juYQVL1oqfQAGM8dlG8z
93WnR4F9HQPjMrlq2CuVz0ORyO0b1Tuff1VmmYcVNmPR67TnQqYtZI51oBdLxZJYKCza4NUZ
+chG6C/fTUWvptCTPqt41UfBcPhiyq+Z5Ue8/nE2K9AxUtU4F++zaSx48+VSoo0qKWZ9UGEq
rMVsvsputQ3Kw0GWVo1acw9A41A6vv4Jb36BJDV/Xjm8uQOh2fk10OeLhUsQl29klfOiKCWS
qTvQnuHu8vIz9Vrd/i1ojnGgk1eJxmO0Nn2tAlg/PPVOA91nt9n/HQpwoOKVmGw+dx3A0TUS
QssI2fvhpZ5mu+knbcN8DhTastlePZ9nguEQ7T//D+qoo/F1l8OxCGC3NQZyDW09tQhsYJpi
hOLpXObMUCScaLaM6NRYhA8UpvkUQ70yGou90nu9hTcLpeKLVQMnVZx2q/U42tG2lcYw0JVE
1vujmk5IkrxLvwqs0TCgscfSOeeK0jyXzeX+OFKrn2ibKtD2a5juE20IkPs7bLafDEneghCA
ETkLOh9S8t4Xed/QgCdn2v2+X6lUqrkK9af96X4NqvzPkZCRzWLZBWWZVytLPJm8C4a51000
aCFUsVhcCKCnFAp/gs1m3b11etTYBzo1eO2IJRo0ntivd9Bop+k0moNIaQDyYgYghxKP6JRC
eF4yVI/UWIpRbzyFY4dGnIFw6N2yVLmEOtEU2nuKz+05p1+arNXtqVGp/4emdCrz+u/Ni/l7
mr38lhJtDmoyGk+HIfZW5cPIKwUxv7K/e8A6Psbvn1D6KPRGveE0sD2uBdGxDXRK9bF1nyei
0uQRUPu9yorSwNqvgQL/caQFR0sbRVF8pOZ1eJ472Ofx+IYob2Z9V9eD8OyLyRsSWBGvXwGw
/7Q3Jwdgubwu122QUZXi4573IrHYBelsdkRko9fpdoPRO6o7NOOL6UxmWU4Q+p0GSWsIBFG8
kVHG+FHnX/q93t1aEB37QG907i8NrM6odeiUSqWXE6nUiG9sWO1rSMTp4MnatE3qKj5kqPKn
TTU7g4ErQWn/qnTOOSwm0yKvyzOhntLSEJzf46XlxdVOO3wTi8SipydSydRIyIXWuztsdoRZ
FZ8ynPZWJpttyDBH47HPOJa9XZGvCkZiITx7C6VjHOj1Byv2NwZuZuoWQkCRnx9F8utAeV5V
rmmIbUg9EECSEAuFs+ChOxWvtys8+0JQ2g2ys1osdGjFyTVDiHQJPOg/R0ogTrtje4QP85W2
qpTLpZsRgzcUP9CKw2gisRzhWVJhc3tYLOYjWjAdu0CnuNxQ59lX9/VDnufJU05RrHypKxx6
c7QIjw6VjMTjn/McXz1JgePYHYf6GeFY9BPQ3rMB9iqLkSqVOX6P5wwWlN5hs+1n0Ol+U5uM
gnQn5HNvZYR2+KEwi062RTuZq2WV5de7wuE/DyYPhGWrUJ8qAwCLMZj0xjMtrXH1MQt0mnv9
g5ohhxIH+/phm8c7uW4JxtdQ4sJoEqAkSx0MjQpVT0k1OJx2u2Uo81cOgnwSYL+q2lHFVEch
Lttm0lbHgSLTFFeXsv/b37tCoas2d0Xg5iS/27MnFGoDu0BZbgBYpcEBXWSSmcxiGI113fkw
B+p1+iNbUB2bQKeOtV0Uqy0kU6m3+1F0Z90WlmGmyQsyGkgxvGpn0alofcZw9Acg5l4ESvuk
8tmF17147aeAqhPsYoGQF0bsiGSDXk8e/XJZYWow3o/Ek4mXNiUvxPSfFgqFR7vH1SWVzWI9
Qa9tDayPKaBT47kcjn2gpEaF3n2eFXKx/pxm3fW3zMa99aMF6LWOr2HbSQSeLh9PJi9GKPNF
d/jbbVAgT8TB5QsjsdgHIykEk9E4Q6NW7yd3L/jJxhKJewrF4iaxrwJuK5ZKNHsy3N03UTna
6bDv1xpXH0NAV6vVep1Wd0ZtfJdj2WWDsRPM6Nuimmf6OYN9KFMkHvs6kUyeyXN8SvGaxIhu
XB/o+iOtox+pROPmVrNlXrlS3aKJ+hGeFQvia5uTZyAcCqJud9YYDXSGjsVWtyA7BoBOQy/t
Xh/Nff43xRsFs4LwfANAqiWK60dbY1N/g7nOEHHDDPaXE+kUTbldXSqXl3UEAteP9DnoBp2e
NhWt9o7DmyfQpnfmhM3bEYvAjXyWko4of5rpc3sOb0F2lAO9CnKf/3DEcZdu8OYcdxtiz3X9
FpA66r6b3eVplvccRKIyORSUFziOHfZZKtF4bDk83nS8FsCTx0ay8qDraofNNpf2BlTGzV9J
plN/G4q8oRsdaP8Nm1OoeP6/zUZjK1YfrUAnxgWQz+I5bjkUwqQA+O1wNHJvaYC914KR8BpG
Wa8MRZrscbmso0mALMN6a30PQj6fjicSwnA/k06hTaXTHYVCYcQPSXQ7XQfQ3HTlI/UXXE3D
jkORSDciseiTYAnV4VfaispkMM5twXaUAZ22DdJptd6J/rbfANhPSbJsJ24LwAcisdiFyXR6
wK2f4SEIOLWtgFVatWbv0SI8rVbLuh2OXWvrvqHwqyRZHjfKQwtpwNSuqtu++e6uYGBIOwUF
UfwCgL+ntnTXbDKdYDGZHJtrQ5jvOk2bMVxLzxrR86f62oVws4I+NIYKjb+jzWI9xKg3nFKu
lLf9jq7za2Gl54PevdGgx0zASLyGRt5B8WaH4u2J0eHNmclA+EFKaEHzAVZtqaCGUXMqh2Jo
q5iW5bLLZp+GOu+xYeEMy64xm8wHyow8ZEOMFakigiGIJqMxgefY8aS99Hr9zzO53H2DWbBj
MpnUHMvug3KreV61G+7lFH3axmgwHKJWq2QYE27oES6XVZzKVevHgc6QsZqB52abwKhpgVMJ
zO9dVR/f+j0u9wRm4I4vkjTFTJPxookidM8PrWbzFOSxIx3iUK7bp5EAG45FzoMnb9jqIwaV
4snEX+1WW3U7IoQB0y1msyWdyaRHFOTwMCjTj9Bgk6sKWakk4on4C1siyGkTTL/Heza89xU0
O7HmDel0Gzqso+YccPE7r9s95H0oeA7IkqRRrhk4kHkIXf4MAxBtuCPF4bwEukP9Qxrl0AZe
AfoMh8124DAP3bHQjxqWeK/L/XDz1JRVQ07X9gX0qwDWS5jGhrJIYEbFKGxojBoYlNVXdIbZ
H+DJVwDkg45hUdAPkc/XyHcbnuOngCUcD6DfMZLKj/BDBU9wfJ1XeRE0M7FFAl2tYrVq9TZK
uxK4Nzp9VlkWS7qkGo5lsT1Pfy2Xy3t5nK7D1ge6Hmz0ebToh+Zu9PL76vBoM5fzkrFp4rPo
hJxt+6LudOKJfdABP0CtnJJSwHtILIir0ShPIMZaFo7FNvnEUOSBOK34f6D9Z4LKEfU5VsgL
y1KZTG6klN/v9e2FtyNripgX83dtqbRdyOflQDh0u9VicVeqR3dxKr1OtzMBh3bCAWtbXSwW
OyCH4RwRkQx6gw16+W/dxkd9gUajeRS0tKEYG+1zOdghj/stWo3WA13drtp0DBuEnn6Fv8vM
8MzRoJBAg2fSrj+0ElOG7r6lhMfDPScE/ogT0tnszX0BfQ08Z6KBglCMEcErxbFcPiNkQ4KY
DyAWWovX+4ijvoY33mxTSb24mWzucYfN/gsolYOmfqLRT0H+t47EEc16nV5De7vX5ANhPhOJ
x7fY+JwSlOUtvGbStdvh3Nug179U3T2G50KFfPEwGIJhP0QTz50AY/MWnjsB+rWL1+Wav66z
87ZG7g1GIh/jbRZdt3m9s40GI40AqVmOfTwSiy8QC8O3iTA8qnurCRNfR7mnAgyVQDh8KJ7d
/EMWv2c6ZfmGYCjweAMxOik6zdLK0QmqMK5SaZgmbyTSqdcMBv1jiBdPJ3DDq1+Gxv5LZyj4
eTMF1r0Xmvdi1PeA2o438WRical7dGCLT5C/xm6zLagoh3Ki3o/GkomvmvHsVCbdYbNaF0Pu
10lVSqo+12IyP5nOZgZ77LK6zok1YyN5lhnh+R+qPoh9KCcIodGkYDT7q1goXgsKdDiUbCJt
U6TX6+9QqVRH4LumbaUCyjoT3vzisjKkhnQ/qO1fmHGSfG73LBja2nFaqWKpdGOxSdtt0065
kXjsSa/TNRfyn4oQcWswi/kA+pVMKw1IvfuyeKMuBSLhdZls9iIArMbXp0/w+ZeCGjVlEo3V
bN7XZbffDSUzKx0dn6NMC0dyaWgzk1aj4RAbX1J3UOLiYDi0rpllEEXxK8j/Xq57XJ3aZLbZ
aNq2BeVNA/qoTbFE/DHExDcpQKNOmdntPv89eLcNK8gtlp96XO6HQBm3UuLyTLFUPBeG59vx
oiyIkY+DF/2RAvJQMp1e3uxNLqi/pisUuh1g/0SZpDTVZDQexXGtlW1bFNBB3+RoPH45FO7+
an9C99j6f7V5fY/53B7/UI+H0v7iYA2zoOSPwLBMUpQ8DW9yUjgWWzleFAVeU6fVan8FeasU
Q3dfJpv5YiTKkhfzQqlcvqtm7BGnn61SqSe04LwFAZ1SPJkQY/H46QD7fTSkVwW7SjXDYjb/
o83rPQwxtIbbTMDTyTCIx21+n/f3Br3hCSiUT1lrncbzTuoMBp4sFArjRlEgi2NR970VQ/dl
KBK5TxzB+gfD4SV4qxqacqXc7vd4TmzBeQsDepXCJxPFaDw2D/HxrVBAgUBInXR6re6Zrbea
/KDT7tgX3njQ9VPxKtqj3T3B33YSXi+xMnN5RapoFKbQmc5mju8Kh55q1nlvoyEZ9PqJNqv1
PIqJ6QxzyPyhVCa9eiTLBHAXc0Lu2hqDU3H8ArS3swXpPvR6LBc+nkxKLJs61+v2vG0xmehQ
wUkyjBfeZ0MxZ+L1WiKVfB0/fRMK8UEskRB7G3c36vWM0Wi04759tBrtfmAGB5XL5R/ReeV1
P3smHI1emcll3x9PCkJAsprN1NNe3foLlPmbZCp1y+ho/9QLZpP5XbTbbizH+dp8vku6QsGL
x0vn6KYCnatv3LGS4MnlUCT8CMvIbxkNRjrNZB5hF4pJnXM/d1jttCFCnNgeQByg6bjMd2Oo
Ej6btBrNdhq1hibitNHn2tJZ5dSQNbi8Es94LJPLDdWsipEcU603XgM2NMIgl9lovgispnuF
Xql0pyDmU6Oh7QvFQhhh3M0Om30FsQ2UdY7JYHwQQP9kEPJnR0DuIwN0trtzpaJMAGHyBTE2
lqwVlTsYiazhuNh5iNXuRbx+FoB7BP7ulRmZA+hp9ZBLr9XSYY4zeru/tviG6s+zHE1+WV0o
FR/M5nIPgAkMqTw4lsvUDEmzjSrPsSG2ujk1w1KbD3RWervPP02SpSnd5Wa/CUSqsfGoSXlR
/BNATmvUD6Liomp0Bt4nA8if5oiUq4yfZSvD3gTdaz4q1dCHZem5TV/L3L2Ch6lO0xN0Op0t
JwjPB8KhFVD+MReEEmDT2WxYLBafxfWjubzwESg4eXKazltGPYt46Yne13ZxlLsPj+jA6xsY
hLeSmfSTYkG8Fsbu8mA4/Hd4hyHngSzHfoW41wPm8F4ilVoGBWiaYYXCrUc7m2jnWMhneTqT
Wdffgg7E5Em9TjeJDkDMCLlfZ7LZT0ZTm0OGFbVa1QV5tpXKpTchz6UIL5IDAK8D8bwBII8K
ovhQOpNePcz7CIgatboIPVSlc9lb4Dzearac/l+AAQAt9WhoIZfgNgAAAABJRU5ErkJg
gg==</binary>
 <binary id="i_002.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4Rh8RXhpZgAASUkqAAgAAAAOAAABAwABAAAAiBQAAAEBAwABAAAA9wkAAAIBAwAEAAAA
tgAAAAMBAwABAAAAAQAAAAYBAwABAAAABQAAABIBAwABAAAAAQAAABUBAwABAAAABAAAABoB
BQABAAAAvgAAABsBBQABAAAAxgAAABwBAwABAAAAAQAAACgBAwABAAAAAgAAADEBAgAfAAAA
zgAAADIBAgAUAAAA7QAAAGmHBAABAAAABAEAADABAAAIAAgACAAIAGDjFgAQJwAAYOMWABAn
AABBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgMjMuMCAoV2luZG93cykAMjAyMjowMzowNCAxNjo1NzozMAAA
AAADAAGgAwABAAAA//8AAAKgBAABAAAAhAMAAAOgBAABAAAAmAMAAAAAAAAAAAYAAwEDAAEA
AAAGAAAAGgEFAAEAAAB+AQAAGwEFAAEAAACGAQAAKAEDAAEAAAACAAAAAQIEAAEAAACOAQAA
AgIEAAEAAADmFgAAAAAAAEgAAAABAAAASAAAAAEAAAD/2P/tAAxBZG9iZV9DTQAB/+4ADkFk
b2JlAGSAAAAAAf/bAIQADAgICAkIDAkJDBELCgsRFQ8MDA8VGBMTFRMTGBEMDAwMDAwRDAwM
DAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAENCwsNDg0QDg4QFA4ODhQUDg4ODhQRDAwMDAwR
EQwMDAwMDBEMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwM/8AAEQgAoACdAwEiAAIRAQMR
Af/dAAQACv/EAT8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAMAAQIEBQYHCAkKCwEAAQUBAQEBAQEAAAAA
AAAAAQACAwQFBgcICQoLEAABBAEDAgQCBQcGCAUDDDMBAAIRAwQhEjEFQVFhEyJxgTIGFJGh
sUIjJBVSwWIzNHKC0UMHJZJT8OHxY3M1FqKygyZEk1RkRcKjdDYX0lXiZfKzhMPTdePzRieU
pIW0lcTU5PSltcXV5fVWZnaGlqa2xtbm9jdHV2d3h5ent8fX5/cRAAICAQIEBAMEBQYHBwYF
NQEAAhEDITESBEFRYXEiEwUygZEUobFCI8FS0fAzJGLhcoKSQ1MVY3M08SUGFqKygwcmNcLS
RJNUoxdkRVU2dGXi8rOEw9N14/NGlKSFtJXE1OT0pbXF1eX1VmZ2hpamtsbW5vYnN0dXZ3eH
l6e3x//aAAwDAQACEQMRAD8A9VSSSSU5HW+ut6VmdLxiGkdQyfRsLp9rNpbvZ/K+1W4jPd+Y
9a68/wDrrTf1TrGbRSS1/SeluyqY/wBKLGXf9Kpi7TpHUa+qdLxeo16NyqmW7fAuHvZ/Yf7E
lNxYXWvrbidOyW9Pxan9R6m/jEo1Le/6d7RZ6ft9383ZZ/1v9Ii/WvrNnRujWZNA3ZVjm04w
if0j/onb+dsa19m389D+q31bq6LiGy4+t1LKG/MyHHc4uJ3+k15/MY530v8ADWfpklOl0y7N
vwKLs+kY2VY3dbQ07gwn8zf/AFVaSSSU8p0zr31u6phtzcPp+E/HfY9rC697HFtb3VO9npP2
Ods+lvXRdPszrMSt/UKmY+UZ9Sqp5sY3U7Itc2vd+j27vYsb6gAj6rYszJsyP/P93C287Jbh
4WRlu+jj1PtM+DGl/wD31JTQ6B1v9rfbwQ0Owsu3GG2dWMP6Kz3fvpdc6x+zbunY5p9VvU8l
uI9weWFge136Ru0fS3f1Fyv1Ic/pnV8THtJ29d6azKBP+nqfY57R/Wx7vUW/9cWs2dHsdoa+
rYhB7+55r/78kprdQoP1P6WLum2X5DLczHbdXkPNxbU54ZdXiteW/pHs9i6DqfU8PpeI7MzX
muhpa0kNc4y47GAMrDnfSK5P/GFl3Ptw8Cr+boLM3JPgDbXh43/gtz1p/wCMAD/mvkOP5llL
v/Ba0lNvov1q6V1zIuo6ebHGhoeXvYWsIcS32OPw/OVLqf12r6blPxb+l5oeLDXS9za2suII
buxnut/StfvZt/rrpGta0BrQGtHAGgXH/X2Pt/QSeBk/+jMVJTtv6n1i7o4zcHpjvtjnQMHK
sbS8ND/TdYXN9Vn0f0vp7mexZfQPrP1/rOa5jcCivEx7BXlvNrt7DD59Nvp7bfcz/prqlx3+
L4tF/WmNMxkyPgTa1rv7WxJT2KSSSSn/0PVUkk3CSnjul5/TGfWf6xZHUsijHY51WMz13sYH
NYx1dzW+o5u76DN6L/i1ujol3TS8WHpuTbSx4Mh1bj61Vrf5FnqP2Kt9Tek9H65Rm9ZzsSrL
fkZ+Q+h1zA/bWSDtDXj9570T6v119M+v3Wel0MbVjZWNTlVVtAaG+nsqc2tjYbs35FqSmx9c
yXdU+rtDtan57XOB4JYa9n/VuXVLlf8AGAw09PwertaXfsrNpyHx/o9w3/8AT9JdS1zXtD2E
Oa4AtcNQQe4SUukkkkp4P6tD6x4H1eZ1Lpljc/FD7jb0ixkPhl1rLXdPymO3Nss2er9nurtr
fZvWx9Zuq42X9SMrqOE/1aMvHb6Thz+mcymCPzXsdZtfX++l9QHbvq9powZOT6Y8Gm6xwH4r
mb7nW/VV+FSYpzvrBbjYccek7Jsub6f8j1GvSU3et5XT8Y/Va/Hy6Lcnpd9VF9VVrHObTaxu
PkWFrHbvTZ6bVt/XkEdJxrG81dQwnj/2Iqb/AN+VH64fVbolH1V6k/p+Bj4t9dRubdXW1rxs
c258WAb9uxrk/wBZs63J+pGF1LQWWHByjHAduqyP+qSU0OvOdk4f1j6o33D7Xh4FHj+q3U+q
Gu/lZd1n+Ytz6/tc76q5m3RwdSWmJIPrVahZnUcQ4f8Ai3ZuH6WMfKtnk2WZFOXbuP72+xav
1+3D6pdQLTBArM/9dqSU6+F1HA6hW63ByK8mtp2udU4PAdAdtdt+i7a5cv8AX4POb0MM1eck
7R578baupwsLCw6y3Ex6sdr4c8VMawExt3O2Bu5y5z64Oaeu/Vql0Dfll0/1HUOj+05JT1a5
D/F+339YePoHLLW/Ivd/39q69cn/AIu3CzA6lbBD3dQuDge0CvRJT1iSSSSn/9H1VBza7rcO
+qght1lb21OdIAcWkMLi3c76SMhOvaLDUwGywAFwHAB43uPt/wC/pKc36u9Nf0L6vY2FkFhs
xqybjVJaXEutftlrHP8ApfS2LO6l0rNP196R1bFrc6n7NfRmPAhrWMDnVb7P37Lslnp1/Tf6
X7ldi6M12WGLSAwEHY3WY197z/1O1FSU0GsZ1npDqs/Esx2ZlbmXYt231GgyzV1LrGbv8JW9
j/8AwRYWJh/XLoFI6dgMx+sYFftxbb7DTfWz82q/R1drK/os9P8A8D/m11iSSnHxn/Wz7MbM
mvB+0OurDaGOsDWUSPtLnXu3erkf6JvpMr/4xbCSSSnz/ptX1tbhf83OlYb+m7r8h2Z1fIEN
ZXZfa4fs+tpa6630HV+lb/56/R5S3HfVJtLugYuGWjp3RrH3Wi0k2PftPpWNhvpue/IfZdb/
ADWz/BLpEklNfPxGZ2Bk4Vn0Mmp9LvhY01u/6pcdR0TrWT/i2xOlPoeM9pY30XEMcKxf7d3q
Ob6ezG9/pucu5SSU4/1p6VkdR+reX07Ba03OYz0WOO0E1vZa2vf+bu9PYn+tHTczqv1fyMDH
DDkXiv2udDfbZXZZ79v7rP3FrpJKcrpJ+sxveesMwq8fYPSbimwv3z+ebfZs2Kl9ZOm5Wd13
oD6anPrxb7Lr7eGsa0Vvbvf+9Y9v6Nv566JJJSlh/VLpGX0nAyK8vaLsnLuydrDO1ryAwF35
ztrN63EklKSSSSU//9L1VVsbax2RuIB9UucT4FrNn/Q9isqtfW8ZFdrCA7aWQ76JJLS3d/L+
n6T/APjP9Ikpscp0OmtzGQ4guJJMCAJ7NCIkpSSSjYXhhLG73dmkwP8AO1SUtbdXS3dYQASG
t8yfotCi2y0tDxXodY3CY/6j/pqqK7/Uc97BZkNcXNOsbPoeiHOG1vsP+f8AzqsYwjdtrNNb
gHBhgQ4z6ntaXNSUlrsZY3cwyJg9iCOQQpIT3VVPDnODfUIaZIEn8z+1+ah51+ZTUHYmP9pc
TDm7g0gfvQ6N/wDnpKbKS5DMy+tW5bOkOsswvV3Ofc5wNjMb2+qWW17q7nsd+iqyP56r1f0q
6bpuLTiYNONQGiqobW7SSOe73e57/wDSWfn2JKbKS5zqXXsunOfQGmsY9zXNMj317dj2WMP5
ljrPUrsYrmZ1+vHe/a0OpbNfqEuj1ZGx1mxrvTxG/pPWyElN/Kz8PD2DJtbW6yRWzl7yPpel
U2bLNs/mNT0ZuLe7ZW/3xPpvBY+B+d6VoZZt/soGCzGZSMwO+0X5IBdftIc8ctZWx3urob/g
qvoV/wA5/pLUsnBtz6y3JsfQ3mptDi17XD6Nv2hm1+9v7lf6L/BW+vU9JTeUXWMaWtc4NLjD
QTBJ/krMNHU62bMfGoruLTF7LHNq3Ro9+N6e53u/wPv/APDH+ET4PRBR+kzbGZ2S8O9bIsrG
98mQ33ut9Giv/B49OypJTqJKvViNqcNltvpjipztzf8AOfut/s+orCSn/9P1VM5rXNLXAEHk
FOmcSGkgSQNB4pKYEPrbLCXBvLTqSP5Lv3v6ym0hwDhqCJBXOdG6naeoZoseLBY4WQXABs1s
axjJ/durux3tXQU+2pjZDiGjVvB0+kElJExIGndUG9XxLrqKaC+433XUHYCNhx97ch9+/Y9t
dd1baN/59l9H+Cs3qlldYyv2H1q6poxszp5yaadsP/SNbvwbNrxtc+5luNZ6b2/4TYkp3J8A
oWMsfDQ/02/nFv0iP5Lj9Bcr1i7AuzegZnV7KxhvxMl1trnenWLHMxbq7q3yz03+y30bG/pW
f4NaL83Ow/qgcq7f9ubjRV6giw2vHpYnrNO39O+x9Prf8Kkp1fslWzb6bJJBcSNxMGfc53ud
uVfLZmn2dNdTVaB797iQPhQxu3/rv/gdiw6rOpN+pOZh4ll13UOmergusrB9dzaH+n6lOu/7
Tb0/ZdTs/Seq/wDRe9NTR0N31g6DX0MUehiU5dz/ALOWktaGVYrPW2/pNzn5P+F/SepvSU3W
dNryHPz8jMvs9Bjmsdbt3MfO7KbZVisrZsb6VVfoN9lmz/CfobVodOc91Oyu1xsYf0lV7HNI
3as2tfssaz9x382j24pNpupd6b3iLGkbmPHH6SuW+/b/AIRrv6/qLI6h1WzA6mcarErupxcL
7XluDvTNdLXllbMava5jrdteTZ77av5n/BJKbnWcW3JxQXtrD6yHM9xBJn3sFhY7ZvZ/wb1g
XutxLabAyRu9rHFtjH6H6LLGUWNsZ9Ov+cZ/xS1epZPTsHOpbn5TccZm4sdbMObWN9/vA20V
VsdUz1b31/zn76sVYtj5YRDHMsre/wDccNnpkCf7aSnCwfrD9lz3XZN+RbjubNrdHRy42vps
99Ta2u37MT6f+ju/RrpsvGGSasitteS1rTtreYaQ/a4W1WN3tbZ7fY/Z/wBcrXPVfVjLzHvZ
mOFDQTtdQ/cGvB97TVYGOrbc0+pX6btn+kXTYGFXgYleJU5z66hDS+CYmdvtDG7W/me1JTLH
yW3hw2ursrMWVPjc08j6Jc1zXfvscjIUD7USOdg3/CT6f/o1FSUpJJJJT//U9VQcwWnFt9G5
uNZtMXvbvDPF+wuY32oyo9QyunuZkYGU6SaS+yqXNLq3TWdj27fpfQdsckp5vp2Pk9XzBlm5
12M1pYct7BW+0sLfTdXS3dt+nez3f+o10eR0jCy6KqbA9v2c78eyt7q7K3Brqd9VtTmvb+ie
6v8AqexDwmU4uOymtra2MbDWs0aO8NlHbmVNPve1vh5pKeW6Pb1OjrGdluIy4dY/0GsAsfS2
6zpuVfVsb787/JeHkZNVPpUZPqfo8au70ldoyWP+stmJVaLcfqf2bqlO3UOrbS/Hsfu/0bbs
Ppr/APr60en9Kspfj5T7N19X2ou2CGPGXd9scPf+kb6b2s2q1jdKwsXIORRjsZafUAt1Lg25
/wBpvrbu+hVZkfpvT3bN6SnlK78FlP1Xd1E1NpxH5XTsk37RU2yim7Gf6nq/o2brMH2blYYM
XNvr6X0xz/2Rk5ovrfRuFbWYrBk5D8O5v6JmJ+0/sDGeg7+kXZPo/QXWejWW7S1sTuiBG4nd
v/rKRDuzo+SSnnRaz6u5nUml1ltORjtzcc2udY599Qbg30+s8vsfZZ/ktlNf/C/olHo3TbcD
rGBjP3PdjdLs+0WwSDfkX03ZNjrPo+pkX1W2ro4s/eH3f+ZJRb+83/NP/kklMlxmXjus6n1X
rllrn4lOXj4TsBxLa7q6hS38zY99zMzNyfRos9XFyP5i2j9L61PYE3AiGtI1kyQf5MDa5ZmJ
9XsLHsD32X3tZfZk1U3v3Vstte+99rWVtY2x/q2vfV9o9b0f8EkppYeVZl/XHLv+z3WY2JWO
nY+S3aaW2R9u6h6kvbc1z/1TG3NqfX6mPs3rQx8htnVM7JN+zFxhXilhcBX6389dY7831Nt+
Lj/2LK1T6ZZl9B6BkftDFe63Bqtyr76ni1mRa82ZWS6j6OU19lznu23436L1P525UMeqizA6
fh2315GHU13WOs5VZD6rHh78prGPr3MdVZ1L1cn/AIjA9BJT0H2uqzqtuDRubkU0suutgGoC
xz2UVWDc1zrf0Nr/APi0YXXCG2PraTw+DtP3n/v6xjZmdN6K/JDSetdYtDmVQC5t9zQ2mkMe
5tb29Nw6vfvsr9WvDsf+j9RaXRRgu6PjV4IccWtnpNbaCLAaz6NrMhjw1zchlrHtyN7f571E
lN2uprJM7nP1c88lTVM47Kj+hLq5/NGgUXX5InbYP7TQfybElN5JUKLeoXugFjWD6VhYfm1n
v9zlfSU//9X1VcdmfbjfQzqDH+sx4YLC32ua0Ps0tjZbt/z/APSLQ691DoeaH9IyrrcfIa4O
rvbXYw02t91ORXdtZ9H/AErH+m9n+EVXN6pXk4WLjXvDupY7y26B7XljLGWZFL2j0vSvcz1W
fyP6j0lN2pzrXMxqZscRJd2AHLj9FaNWDXW0vsJB7un9IZ/etZtd/wBbo2f9cVT6uPL8ex/p
OEvIdc6AHkfRbUB/g62/+Deqtaxm9haDB5B5gj3NSU1vS9EOtpfZLdX12Pc8EDX/AArn+n/1
tWgQQCODqEP03uG14aGu/nC387sipKUkkkkpSSSSSlJJJJKW26yDCyeqfVvCza7nUAYeVeWu
ffUCA9zXeox2XjNfXRnf+hfq/wDbfqLXSSU5HUcbqB6pj51NVeTXjVPbTjvf6RF1hDXZD7Nt
v0Mdvo17Gez1sj6aN0nCtwKLzkODr8vIsybGMJLGGw/zNTnBjntra3+dcyv1bPUu9Orf6S0I
nlQdRW4yZ+8x/m/RSUie86uIMDt8VTfYK3B76zbXp7d0On+r9F/9V71ZvwX2EuZcWzwCNwH4
tQv2VYXbnXNnyZ/5mkpnX1jpxEGz0tuhbY0tiPiNisfbMX7L9r9Vv2aN3rT7dv7+79z+UqzO
jYYcXWg2zyx0bP8AMH0v6tm9XoERGnEJKf/W9F6z0+nNx/09gpqqBc9+1rjA92j3jcz6P5i5
PH6c7Mzhj4LhU/GY62gXCA4iz0jTb6f836lDPTe9rLNn+jXdkA6ET3+5YH1a6LbivycrMZ+n
svJY4/S9u+ov/q273f8AnxJTDoVdtPVLqLrn0kAPbiHhxj032fu/ms+h/X9RdGg5GHjZO03V
hzqzNb9Q5p8a7G7bK/7DkDJo6hWwWYFwe9g/o+Rqx/fb67R69Nn5vq/p6/8AuvYkpupIGFls
zMVmQ1pZvHurd9Jrgdtlb4/OY8bUdJSkkkklKSSTJKXSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJT/
AP/X9VSSSSUpJJJJTCuquppbW0MaXOcQBHucS97v7T3KaSSSlJJJJKUq7y5t/sPuJbLYJBaf
paT/AOCKws7N65h4u9om59cixtcENI/fc5zW7v5H84kpveqwM3ucGt7kmAFNc9k9Fq67j4mZ
TkuqAFhlzN+5lr/VcPTc/wBOq1r2fzn6T/rn6Na3Tem0dNxvs9Be8Fxe99jtznOP0nn81vH0
K2srSU20kkklKSSSSUpJJJJSkkkklP8A/9D1VJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJTXzskY2O6zlxIa
0QTqfguVZj/brTi47NmLU7bdY3Qz9F2NRz73f4V/+D/4xbH1kGba3FxcIO9W57pe0E7Ghp32
O/N7/o9/+FV/p/TqcGhldYja0CBwP3tqSkuJjtxsdlLRAYIAHA8gjJJJKUkkkkpSSSSSlJJJ
JKUkkkkp/9n/7XIkUGhvdG9zaG9wIDMuMAA4QklNBAQAAAAAAV8cAVoAAxslRxwBWgADGyVH
HAFaAAMbJUccAVoAAxslRxwBWgADGyVHHAFaAAMbJUccAVoAAxslRxwBWgADGyVHHAFaAAMb
JUccAVoAAxslRxwBWgADGyVHHAFaAAMbJUccAVoAAxslRxwBWgADGyVHHAFaAAMbJUccAVoA
AxslRxwBWgADGyVHHAFaAAMbJUccAVoAAxslRxwBWgADGyVHHAFaAAMbJUccAVoAAxslRxwB
WgADGyVHHAFaAAMbJUccAVoAAxslRxwBWgADGyVHHAFaAAMbJUccAVoAAxslRxwBWgADGyVH
HAFaAAMbJUccAVoAAxslRxwBWgADGyVHHAFaAAMbJUccAVoAAxslRxwBWgADGyVHHAFaAAMb
JUccAVoAAxslRxwBWgADGyVHHAFaAAMbJUccAVoAAxslRxwBWgADGyVHHAFaAAMbJUccAVoA
AxslRxwCAAACAAIAOEJJTQQlAAAAAAAQAjsytWZT40MxK4wncQKtPjhCSU0EOgAAAAABEwAA
ABAAAAABAAAAAAALcHJpbnRPdXRwdXQAAAAGAAAAAENsclNlbnVtAAAAAENsclMAAAAAUkdC
QwAAAABJbnRlZW51bQAAAABJbnRlAAAAAEltZyAAAAAATXBCbGJvb2wBAAAAD3ByaW50U2l4
dGVlbkJpdGJvb2wAAAAAC3ByaW50ZXJOYW1lVEVYVAAAAAEAAAAAAA9wcmludFByb29mU2V0
dXBPYmpjAAAAFQQfBDAEQAQwBDwENQRCBEAESwAgBEYEMgQ1BEIEPgQ/BEAEPgQxBEsAAAAA
AApwcm9vZlNldHVwAAAAAQAAAABCbHRuZW51bQAAAAxidWlsdGluUHJvb2YAAAAJcHJvb2ZD
TVlLADhCSU0EOwAAAAACLQAAABAAAAABAAAAAAAScHJpbnRPdXRwdXRPcHRpb25zAAAAFwAA
AABDcHRuYm9vbAAAAAAAQ2xicmJvb2wAAAAAAFJnc01ib29sAAAAAABDcm5DYm9vbAAAAAAA
Q250Q2Jvb2wAAAAAAExibHNib29sAAAAAABOZ3R2Ym9vbAAAAAAARW1sRGJvb2wAAAAAAElu
dHJib29sAAAAAABCY2tnT2JqYwAAAAEAAAAAAABSR0JDAAAAAwAAAABSZCAgZG91YkBv4AAA
AAAAAAAAAEdybiBkb3ViQG/gAAAAAAAAAAAAQmwgIGRvdWJAb+AAAAAAAAAAAABCcmRUVW50
RiNSbHQAAAAAAAAAAAAAAABCbGQgVW50RiNSbHQAAAAAAAAAAAAAAABSc2x0VW50RiNQeGxA
YsAAAAAAAAAAAAp2ZWN0b3JEYXRhYm9vbAEAAAAAUGdQc2VudW0AAAAAUGdQcwAAAABQZ1BD
AAAAAExlZnRVbnRGI1JsdAAAAAAAAAAAAAAAAFRvcCBVbnRGI1JsdAAAAAAAAAAAAAAAAFNj
bCBVbnRGI1ByY0BZAAAAAAAAAAAAEGNyb3BXaGVuUHJpbnRpbmdib29sAAAAAA5jcm9wUmVj
dEJvdHRvbWxvbmcAAAAAAAAADGNyb3BSZWN0TGVmdGxvbmcAAAAAAAAADWNyb3BSZWN0Umln
aHRsb25nAAAAAAAAAAtjcm9wUmVjdFRvcGxvbmcAAAAAADhCSU0D7QAAAAAAEACWAAAAAQAC
AJYAAAABAAI4QklNBCYAAAAAAA4AAAAAAAAAAAAAP4AAADhCSU0EDQAAAAAABAAAAH04QklN
BBkAAAAAAAQAAAAaOEJJTQPzAAAAAAAJAAAAAAAAAAABADhCSU0ECgAAAAAAAQAAOEJJTScQ
AAAAAAAKAAEAAAAAAAAAAjhCSU0D9QAAAAAASAAvZmYAAQBsZmYABgAAAAAAAQAvZmYAAQCh
mZoABgAAAAAAAQAyAAAAAQBaAAAABgAAAAAAAQA1AAAAAQAtAAAABgAAAAAAAThCSU0D+AAA
AAAAcAAA/////////////////////////////wPoAAAAAP//////////////////////////
//8D6AAAAAD/////////////////////////////A+gAAAAA////////////////////////
/////wPoAAA4QklNBAgAAAAAAEcAAAABAAACQAAAAkAAAAAL///+JQEAAH9OAAAA16MB///t
PAD//88LAP//PPIAAAAIKgEAALOwAAAAdRcA///1SQAAADfZAAA4QklNBB4AAAAAAAQAAAAA
OEJJTQQaAAAAAANVAAAABgAAAAAAAAAAAAADmAAAA4QAAAAQAFMAdABpAGwAbAAgAEwAaQBm
AGUAXwB0AGkAdAB1AGwAAAABAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAEAAAAAAAAAAAAAA4QAAAOY
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAEAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAEAAAAAEAAAAAAABudWxsAAAA
AgAAAAZib3VuZHNPYmpjAAAAAQAAAAAAAFJjdDEAAAAEAAAAAFRvcCBsb25nAAAAAAAAAABM
ZWZ0bG9uZwAAAAAAAAAAQnRvbWxvbmcAAAOYAAAAAFJnaHRsb25nAAADhAAAAAZzbGljZXNW
bExzAAAAAU9iamMAAAABAAAAAAAFc2xpY2UAAAASAAAAB3NsaWNlSURsb25nAAAAAAAAAAdn
cm91cElEbG9uZwAAAAAAAAAGb3JpZ2luZW51bQAAAAxFU2xpY2VPcmlnaW4AAAANYXV0b0dl
bmVyYXRlZAAAAABUeXBlZW51bQAAAApFU2xpY2VUeXBlAAAAAEltZyAAAAAGYm91bmRzT2Jq
YwAAAAEAAAAAAABSY3QxAAAABAAAAABUb3AgbG9uZwAAAAAAAAAATGVmdGxvbmcAAAAAAAAA
AEJ0b21sb25nAAADmAAAAABSZ2h0bG9uZwAAA4QAAAADdXJsVEVYVAAAAAEAAAAAAABudWxs
VEVYVAAAAAEAAAAAAABNc2dlVEVYVAAAAAEAAAAAAAZhbHRUYWdURVhUAAAAAQAAAAAADmNl
bGxUZXh0SXNIVE1MYm9vbAEAAAAIY2VsbFRleHRURVhUAAAAAQAAAAAACWhvcnpBbGlnbmVu
dW0AAAAPRVNsaWNlSG9yekFsaWduAAAAB2RlZmF1bHQAAAAJdmVydEFsaWduZW51bQAAAA9F
U2xpY2VWZXJ0QWxpZ24AAAAHZGVmYXVsdAAAAAtiZ0NvbG9yVHlwZWVudW0AAAARRVNsaWNl
QkdDb2xvclR5cGUAAAAATm9uZQAAAAl0b3BPdXRzZXRsb25nAAAAAAAAAApsZWZ0T3V0c2V0
bG9uZwAAAAAAAAAMYm90dG9tT3V0c2V0bG9uZwAAAAAAAAALcmlnaHRPdXRzZXRsb25nAAAA
AAA4QklNBCgAAAAAAAwAAAACP/AAAAAAAAA4QklNBBEAAAAAAAEBADhCSU0EFAAAAAAABAAA
AhI4QklNBAwAAAAAFwIAAAABAAAAnQAAAKAAAAHYAAEnAAAAFuYAGAAB/9j/7QAMQWRvYmVf
Q00AAf/uAA5BZG9iZQBkgAAAAAH/2wCEAAwICAgJCAwJCQwRCwoLERUPDAwPFRgTExUTExgR
DAwMDAwMEQwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwBDQsLDQ4NEA4OEBQODg4UFA4O
Dg4UEQwMDAwMEREMDAwMDAwRDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDP/AABEIAKAA
nQMBIgACEQEDEQH/3QAEAAr/xAE/AAABBQEBAQEBAQAAAAAAAAADAAECBAUGBwgJCgsBAAEF
AQEBAQEBAAAAAAAAAAEAAgMEBQYHCAkKCxAAAQQBAwIEAgUHBggFAwwzAQACEQMEIRIxBUFR
YRMicYEyBhSRobFCIyQVUsFiMzRygtFDByWSU/Dh8WNzNRaisoMmRJNUZEXCo3Q2F9JV4mXy
s4TD03Xj80YnlKSFtJXE1OT0pbXF1eX1VmZ2hpamtsbW5vY3R1dnd4eXp7fH1+f3EQACAgEC
BAQDBAUGBwcGBTUBAAIRAyExEgRBUWFxIhMFMoGRFKGxQiPBUtHwMyRi4XKCkkNTFWNzNPEl
BhaisoMHJjXC0kSTVKMXZEVVNnRl4vKzhMPTdePzRpSkhbSVxNTk9KW1xdXl9VZmdoaWprbG
1ub2JzdHV2d3h5ent8f/2gAMAwEAAhEDEQA/APVUkkklOR1vrrelZnS8YhpHUMn0bC6fazaW
72fyvtVuIz3fmPWuvP8A66039U6xm0Uktf0npbsqmP8ASixl3/SqYu06R1GvqnS8XqNejcqp
lu3wLh72f2H+xJTcWF1r624nTslvT8Wp/Uepv4xKNS3v+ne0Wen7fd/N2Wf9b/SIv1r6zZ0b
o1mTQN2VY5tOMIn9I/6J2/nbGtfZt/PQ/qt9W6ui4hsuPrdSyhvzMhx3OLid/pNefzGOd9L/
AA1n6ZJTpdMuzb8Ci7PpGNlWN3W0NO4MJ/M3/wBVWkkklPKdM699buqYbc3D6fhPx32Pawuv
exxbW91TvZ6T9jnbPpb10XT7M6zErf1CpmPlGfUqqebGN1OyLXNr3fo9u72LG+oAI+q2LMyb
Mj/z/dwtvOyW4eFkZbvo49T7TPgxpf8A99SU0Ogdb/a328ENDsLLtxhtnVjD+is9376XXOsf
s27p2OafVb1PJbiPcHlhYHtd+kbtH0t39Rcr9SHP6Z1fEx7SdvXemsygT/p6n2Oe0f1se71F
v/XFrNnR7HaGvq2IQe/uea/+/JKa3UKD9T+li7ptl+Qy3Mx23V5DzcW1OeGXV4rXlv6R7PYu
g6n1PD6XiOzM15roaWtJDXOMuOxgDKw530iuT/xhZdz7cPAq/m6CzNyT4A214eN/4Lc9af8A
jAA/5r5Dj+ZZS7/wWtJTb6L9auldcyLqOnmxxoaHl72FrCHEt9jj8PzlS6n9dq+m5T8W/pea
Hiw10vc2trLiCG7sZ7rf0rX72bf666RrWtAa0BrRwBoFx/19j7f0EngZP/ozFSU7b+p9Yu6O
M3B6Y77Y50DByrG0vDQ/03WFzfVZ9H9L6e5nsWX0D6z9f6zmuY3AorxMewV5bza7eww+fTb6
e233M/6a6pcd/i+LRf1pjTMZMj4E2ta7+1sSU9ikkkkp/9D1VJJNwkp47pef0xn1n+sWR1LI
ox2OdVjM9d7GBzWMdXc1vqObu+gzei/4tbo6Jd00vFh6bk20seDIdW4+tVa3+RZ6j9irfU3p
PR+uUZvWc7Eqy35GfkPodcwP21kg7Q14/ee9E+r9dfTPr91npdDG1Y2VjU5VVbQGhvp7KnNr
Y2G7N+RakpsfXMl3VPq7Q7Wp+e1zgeCWGvZ/1bl1S5X/ABgMNPT8Hq7Wl37Kzach8f6PcN//
AE/SXUtc17Q9hDmuALXDUEHuElLpJJJKeD+rQ+seB9XmdS6ZY3PxQ+429IsZD4Zday13T8pj
tzbLNnq/Z7q7a32b1sfWbquNl/UjK6jhP9WjLx2+k4c/pnMpgj817HWbX1/vpfUB276vaaMG
Tk+mPBpuscB+K5m+51v1VfhUmKc76wW42HHHpOybLm+n/I9Rr0lN3reV0/GP1Wvx8ui3J6Xf
VRfVVaxzm02sbj5Fhax2702em1bf15BHScaxvNXUMJ4/9iKm/wDflR+uH1W6JR9VepP6fgY+
LfXUbm3V1ta8bHNufFgG/bsa5P8AWbOtyfqRhdS0FlhwcoxwHbqsj/qklNDrznZOH9Y+qN9w
+14eBR4/qt1Pqhrv5WXdZ/mLc+v7XO+quZt0cHUlpiSD61WoWZ1HEOH/AIt2bh+ljHyrZ5Nl
mRTl27j+9vsWr9ftw+qXUC0wQKzP/XaklOvhdRwOoVutwcivJradrnVODwHQHbXbfou2uXL/
AF+Dzm9DDNXnJO0ee/G2rqcLCwsOstxMerHa+HPFTGsBMbdztgbucuc+uDmnrv1apdA35ZdP
9R1Do/tOSU9WuQ/xft9/WHj6Byy1vyL3f9/auvXJ/wCLtwswOpWwQ93ULg4HtAr0SU9Ykkkk
p//R9VQc2u63DvqoIbdZW9tTnSAHFpDC4t3O+kjITr2iw1MBssABcBwAeN7j7f8Av6SnN+rv
TX9C+r2NhZBYbMasm41SWlxLrX7Zaxz/AKX0tizupdKzT9fekdWxa3Op+zX0ZjwIa1jA51W+
z9+y7JZ6df03+l+5XYujNdlhi0gMBB2N1mNfe8/9TtRUlNBrGdZ6Q6rPxLMdmZW5l2Ldt9Ro
Ms1dS6xm7/CVvY//AMEWFiYf1y6BSOnYDMfrGBX7cW2+w031s/Nqv0dXayv6LPT/APA/5tdY
kkpx8Z/1s+zGzJrwftDrqw2hjrA1lEj7S517t3q5H+ib6TK/+MWwkkkp8/6bV9bW4X/NzpWG
/pu6/IdmdXyBDWV2X2uH7PraWuut9B1fpW/+ev0eUtx31SbS7oGLhlo6d0ax91otJNj37T6V
jYb6bnvyH2XW/wA1s/wS6RJJTXz8RmdgZOFZ9DJqfS74WNNbv+qXHUdE61k/4tsTpT6HjPaW
N9FxDHCsX+3d6jm+nsxvf6bnLuUklOP9aelZHUfq3l9OwWtNzmM9FjjtBNb2Wtr3/m7vT2J/
rR03M6r9X8jAxww5F4r9rnQ322V2We/b+6z9xa6SSnK6SfrMb3nrDMKvH2D0m4psL98/nm32
bNipfWTpuVndd6A+mpz68W+y6+3hrGtFb273/vWPb+jb+euiSSUpYf1S6Rl9JwMivL2i7Jy7
snawzta8gMBd+c7azetxJJSkkkklP//S9VVbG2sdkbiAfVLnE+BazZ/0PYrKrX1vGRXawgO2
lkO+iSS0t3fy/p+k/wD4z/SJKbHKdDprcxkOILiSTAgCezQiJKUkko2F4YSxu93ZpMD/ADtU
lLW3V0t3WEAEhrfMn6LQotstLQ8V6HWNwmP+o/6aqiu/1HPewWZDXFzTrGz6Hohzhtb7D/n/
AM6rGMI3bazTW4BwYYEOM+p7WlzUlJa7GWN3MMiYPYgjkEKSE91VTw5zg31CGmSBJ/M/tfmo
edfmU1B2Jj/aXEw5u4NIH70Ojf8A56SmykuQzMvrVuWzpDrLML1dzn3OcDYzG9vqllte6u57
Hfoqsj+eq9X9Kum6bi04mDTjUBoqqG1u0kjnu93ue/8A0ln59iSmykuc6l17Lpzn0BprGPc1
zTI99e3Y9ljD+ZY6z1K7GK5mdfrx3v2tDqWzX6hLo9WRsdZsa708Rv6T1shJTfys/Dw9gybW
1uskVs5e8j6XpVNmyzbP5jU9Gbi3u2Vv98T6bwWPgfnelaGWbf7KBgsxmUjMDvtF+SAXX7SH
PHLWVsd7q6G/4Kr6Ff8AOf6S1LJwbc+stybH0N5qbQ4te1w+jb9oZtfvb+5X+i/wVvr1PSU3
lF1jGlrXODS4w0EwSf5KzDR1OtmzHxqK7i0xeyxzat0aPfjenud7v8D7/wDwx/hE+D0QUfpM
2xmdkvDvWyLKxvfJkN97rfRor/wePTsqSU6iSr1YjanDZbb6Y4qc7c3/ADn7rf7PqKwkp//T
9VTOa1zS1wBB5BTpnEhpIEkDQeKSmBD62ywlwby06kj+S797+sptIcA4agiQVznRup2nqGaL
HiwWOFkFwAbNbGsYyf3bq7sd7V0FPtqY2Q4ho1bwdPpBJSRMSBp3VBvV8S66imgvuN911B2A
jYcfe3Iffv2PbXXdW2jf+fZfR/grN6pZXWMr9h9auqaMbM6ecmmnbD/0jW78Gza8bXPuZbjW
em9v+E2JKdyfAKFjLHw0P9Nv5xb9Ij+S4/QXK9YuwLs3oGZ1eysYb8TJdba53p1ixzMW6u6t
8s9N/st9Gxv6Vn+DWi/NzsP6oHKu3/bm40VeoIsNrx6WJ6zTt/TvsfT63/CpKdX7JVs2+myS
QXEjcTBn3Od7nblXy2Zp9nTXU1Wge/e4kD4UMbt/67/4HYsOqzqTfqTmYeJZdd1Dpnq4LrKw
fXc2h/p+pTrv+029P2XU7P0nqv8A0XvTU0dDd9YOg19DFHoYlOXc/wCzlpLWhlWKz1tv6Tc5
+T/hf0nqb0lN1nTa8hz8/IzL7PQY5rHW7dzHzuym2VYrK2bG+lVX6DfZZs/wn6G1aHTnPdTs
rtcbGH9JVexzSN2rNrX7LGs/cd/No9uKTabqXem94ixpG5jxx+krlvv2/wCEa7+v6iyOodVs
wOpnGqxK7qcXC+15bg70zXS15ZWzGr2uY63bXk2e+2r+Z/wSSm51nFtycUF7aw+shzPcQSZ9
7BYWO2b2f8G9YF7rcS2mwMkbvaxxbYx+h+iyxlFjbGfTr/nGf8UtXqWT07BzqW5+U3HGZuLH
WzDm1jff7wNtFVbHVM9W99f85++rFWLY+WEQxzLK3v8A3HDZ6ZAn+2kpwsH6w/Zc912TfkW4
7mza3R0cuNr6bPfU2trt+zE+n/o7v0a6bLxhkmrIrbXkta07a3mGkP2uFtVjd7W2e32P2f8A
XK1z1X1Yy8x72ZjhQ0E7XUP3Brwfe01WBjq23NPqV+m7Z/pF02BhV4GJXiVOc+uoQ0vgmJnb
7Qxu1v5ntSUyx8lt4cNrq7KzFlT43NPI+iXNc1377HIyFA+1EjnYN/wk+n/6NRUlKSSSSU//
1PVUHMFpxbfRubjWbTF727wzxfsLmN9qMqPUMrp7mZGBlOkmkvsqlzS6t01nY9u36X0HbHJK
eb6dj5PV8wZZuddjNaWHLewVvtLC303V0t3bfp3s93/qNdHkdIwsuiqmwPb9nO/Hsre6uytw
a6nfVbU5r2/onur/AKnsQ8JlOLjspra2tjGw1rNGjvDZR25lTT73tb4eaSnluj29To6xnZbi
MuHWP9BrALH0tus6blX1bG+/O/yXh5GTVT6VGT6n6PGru9JXaMlj/rLZiVWi3H6n9m6pTt1D
q20vx7H7v9G27D6a/wD6+tHp/SrKX4+U+zdfV9qLtghjxl3fbHD3/pG+m9rNqtY3SsLFyDkU
Y7GWn1ALdS4Nuf8Aab627voVWZH6b092zekp5Su/BZT9V3dRNTacR+V07JN+0VNsopuxn+p6
v6Nm6zB9m5WGDFzb6+l9Mc/9kZOaL630bhW1mKwZOQ/Dub+iZiftP7AxnoO/pF2T6P0F1no1
lu0tbE7ogRuJ3b/6ykQ7s6Pkkp50Ws+ruZ1JpdZbTkY7c3HNrnWOffUG4N9PrPL7H2Wf5LZT
X/wv6JR6N023A6xgYz9z3Y3S7PtFsEg35F9N2TY6z6PqZF9Vtq6OLP3h93/mSUW/vN/zT/5J
JTJcZl47rOp9V65Za5+JTl4+E7AcS2u6uoUt/M2PfczMzcn0aLPVxcj+Yto/S+tT2BNwIhrS
NZMkH+TA2uWZifV7Cx7A99l97WX2ZNVN791bLbXvvfa1lbWNsf6tr31faPW9H/BJKaWHlWZf
1xy7/s91mNiVjp2Pkt2mltkfbuoepL23Nc/9Uxtzan1+pj7N60MfIbZ1TOyTfsxcYV4pYXAV
+t/PXWO/N9Tbfi4/9iytU+mWZfQegZH7QxXutwarcq++p4tZkWvNmVkuo+jlNfZc57tt+N+i
9T+duVDHqoswOn4dt9eRh1Nd1jrOVWQ+qx4e/Kaxj69zHVWdS9XJ/wCIwPQSU9B9rqs6rbg0
bm5FNLLrrYBqAsc9lFVg3Nc639Da/wD4tGF1whtj62k8Pg7T95/7+sY2ZnTeivyQ0nrXWLQ5
lUAubfc0NppDHubW9vTcOr377K/Vrw7H/o/UWl0UYLuj41eCHHFrZ6TW2giwGs+jazIY8Nc3
IZax7cje3+e9RJTdrqayTO5z9XPPJU1TOOyo/oS6ufzRoFF1+SJ22D+00H8mxJTeSVCi3qF7
oBY1g+lYWH5tZ7/c5X0lP//V9VXHZn2430M6gx/rMeGCwt9rmtD7NLY2W7f8/wD0i0OvdQ6H
mh/SMq63HyGuDq7212MNNrfdTkV3bWfR/wBKx/pvZ/hFVzeqV5OFi417w7qWO8tuge15Yyxl
mRS9o9L0r3M9Vn8j+o9JTdqc61zMambHESXdgBy4/RWjVg11tL7CQe7p/SGf3rWbXf8AW6Nn
/XFU+rjy/Hsf6ThLyHXOgB5H0W1Af4Otv/g3qrWsZvYWgweQeYI9zUlNb0vRDraX2S3V9dj3
PBA1/wAK5/p/9bVoEEAjg6hD9N7hteGhrv5wt/O7IqSlJJJJKUkkkkpSSSSSltusgwsnqn1b
ws2u51AGHlXlrn31AgPc13qMdl4zX10Z3/oX6v8A236i10klOR1HG6geqY+dTVXk141T2047
3+kRdYQ12Q+zbb9DHb6Nexns9bI+mjdJwrcCi85Dg6/LyLMmxjCSxhsP8zU5wY57a2t/nXMr
9Wz1LvTq3+ktCJ5UHUVuMmfvMf5v0UlInvOriDA7fFU32Ctwe+s216e3dDp/q/Rf/Ve9Wb8F
9hLmXFs8AjcB+LUL9lWF251zZ8mf+ZpKZ19Y6cRBs9LboW2NLYj4jYrH2zF+y/a/Vb9mjd60
+3b+/u/c/lKszo2GHF1oNs8sdGz/ADB9L+rZvV6BERpxCSn/1vRes9Ppzcf9PYKaqgXPfta4
wPdo943M+j+YuTx+nOzM4Y+C4VPxmOtoFwgOIs9I02+n/N+pQz03vayzZ/o13ZAOhE9/uWB9
Wui24r8nKzGfp7LyWOP0vbvqL/6tu93/AJ8SUw6FXbT1S6i659JAD24h4cY9N9n7v5rPof1/
UXRoORh42TtN1Yc6szW/UOafGuxu2yv+w5AyaOoVsFmBcHvYP6Pkasf32+u0evTZ+b6v6ev/
ALr2JKbqSBhZbMzFZkNaWbx7q3fSa4HbZW+PzmPG1HSUpJJJJSkkkySl0kkklKSSSSUpJJJJ
SkkkklKSSSSU/wD/1/VUkkklKSSSSUwrqrqaW1tDGlznEAR7nEve7+09ymkkkpSSSSSlKu8u
bf7D7iWy2CQWn6Wk/wDgisLOzeuYeLvaJufXIsbXBDSP33Oc1u7+R/OJKb3qsDN7nBre5JgB
TXPZPRauu4+JmU5LqgBYZczfuZa/1XD03P8ATqta9n85+k/65+jWt03ptHTcb7PQXvBcXvfY
7c5zj9J5/Nbx9CtrK0lNtJJJJSkkkklKSSSSUpJJJJT/AP/Q9VSSSSUpJJJJSkkkklKSSSSU
187JGNjus5cSGtEE6n4LlWY/2604uOzZi1O23WN0M/RdjUc+93+Ff/g/+MWx9ZBm2txcXCDv
Vue6XtBOxoad9jvze/6Pf/hVf6f06nBoZXWI2tAgcD97akpLiY7cbHZS0QGCABwPIIySSSlJ
JJJKUkkkkpSSSSSlJJJJKf/ZOEJJTQQhAAAAAABXAAAAAQEAAAAPAEEAZABvAGIAZQAgAFAA
aABvAHQAbwBzAGgAbwBwAAAAFABBAGQAbwBiAGUAIABQAGgAbwB0AG8AcwBoAG8AcAAgADIA
MAAyADIAAAABADhCSU0H0AZQYXRoIDEAAAANAAAGAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAgAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAB9AAAAAQAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAC
AHfO5wCfzEIAd761AKEXeAB1CrQAoRLKAAIAciDgAKExmQBwWAsAokGYAG8UNQCjzwoAAgBt
0EMApVyaAGyMbQCm6g4AZoF5AKvp6QACAGEgbgCxi/gAWuZfALZw8QBdvzAAvF9pAAEAXygs
AMQjTQBdjoIAzPSJAFz4fQDQLxgAAgBbtPYA0nMqAFuoswDWE8kAXWLtANb9SgACAF9pNgDY
e68AX9V7ANq8QABc13QA3XvyAAIAW+GmAOXOOQBb2UcA6zuSAGIghwDtTooAAgBq7Q4A8w7S
AG5BpgD4CtoAbvPDAPnajAACAG+l7gD7qmAAcFgLAP16EgBxi7MA/pOWAAIAcr9vAP+tNQBz
8xcBAMa7AHXhIgED9EMAAgB0XfUBCEncAHjiMwEI7Y4AfQ7CAQZSYQACAIZH4wEEw/wAh05e
AQvW2QCHjyQBC8ZHAAIAh8/rAQu1tgCIELEBC6UpAIllkQEHd2AAAgCHs6kBApj0AIbtMwD+
QNEAht0DAPwu4wACAIbM0QD6HMsAhryfAPgK2gCGNQsA9YaPAAIAhYTtAPL7/gCFB2QA77Jb
AIUHZADtsPoAAgCFB2QA6690AIUHZADprhQAhFVHAOj37AACAIOjHADoQbIAgvEBAOeLiACC
sDsA5pMiAAIAgm9wAOWapgCCLq0A5KJAAIELOADkLlAAAgB/56wA47peAH7EOADjRm8AfU/L
AOFmMgACAHvbRADfhcsAembZAN2liQB6VqcA3ZT7AAIAekZ1AN2EagB6NkUA3XPdAHkCnQDd
Y0wAAgB3zt8A3VK6AHabOgDdQiwAdSOlANxuoAACAHTzVQDazvgAcwAvANonMQBzEF8A2gYR
AAIAcyCTANnk8wBzMMIA2cPSAHbb6ADZorQAAgB6h1UA2YGRAH4yeADZYHIAgdd5ANhJqQAB
AIN90gDUA+oAhZkiANE5owCIaecAzX8IAAIAjhP1AMutlgCPd1sAxozmAI7FPgDCzGUAAgCO
ExMAvwuZAI1g9gC7SxgAjAd7ALOD3AABAI2RBQCod+EAjoR0AKJBmACPAuUAnweWAAIAjIPY
AJ2orACM/88Am6hDAI4MUgCaHagAAgCQmB0AmPuIAJLh0ACYvvgAkuHQAJlkkgACAJLh0ACa
CjsAkuHQAJqv1ACRky8Ang2/AAEAkcE1AKMpVgCRvlUAqBQqAJG37gCzCXoAAgCSFpgAu5UE
AJTHowDFMRgAmjmlAMWhyQABAJ5jAADJGbEAoqIPAMrR/gClYl4Ay+9EAAIAqM2hAMv3UwCr
LDUAzVfoAKsL0wDN3GQAAgCq624AzmDpAKrLDADO5WYAqgsXANB54AABAKG8BADVqgsAn2gu
ANTprACd+iIA1HN8AAIAnXCbANKycgCcXuAA0c6xAJp5HgDRzrEAAgCYkzQA0c6xAJatcgDR
zrEAlM6OANFURQACAJPqyADP9DsAkb5VAM+sJACRvlUAz7yzAAIAkb5VAM/NRACRvlUAz93V
AJOQ0wDU5awAAgCYCq4A1VAJAJlVkwDYBKMAmYYnANk/SwACAJm2vwDaegoAmedTANu0rwCe
E9YA3P2pAAEAoZmuAN7irgClGZwA4I7VAKysUgDkLU0AAgC0l5sA5Ug/ALxxGADotagAvodu
AOnfvQACAMCd7gDrCesAwrRGAOw0AADEyp0A7HY/AAIAxuEdAOy4gQDI93IA7PrAAM2W4gDu
SMgAAgDTA60A8HCHANhWhwDxozUA3GLRAPGzxwACAOBvbQDxxFgA5Hu4APHU5gDvoKMA8loM
AAIA/AOpAPEyywEF4gEA7rnrAQfX9gDumM4AAgEJzhEA7nesAQvEBgDuVowBEXeeAOypMAAB
ARbQwwDpSp8BHTl+AOfu6AEhRTMA5xNpAAEBJSg3AOkaKQEnqXUA6IP3ASqrfQDnz5wAAgEu
I10A5hVrATDFWwDlaPsBMsuBAOVYbQACATTRzwDlR90BNtfzAOU3TwE5X6MA5HCSAAIBO+eD
AOOpyQE+bzMA4uMRAT/jnQDh6qgAAgFBWCUA4PIvAULMkADf+cYBRPJ2AN88qgACAUZqogDh
tOwBR7usAOIcUgFKpIIA4doVAAIBTY2TAOGX0wFQdmgA4VWUAVILNgDfpwQAAgFToCIA3fhQ
AVU08QDcSb0BVxq0ANwonQACAVkAmwDcB34BWuZgANvmXwFdJuIA211tAAEBYD+wANpEKgFi
3scA2cPSAWbevgDZAAAAAgFpYXwA2aJoAW1OvwDYy2MBcwAIANctYAACAXixwwDVj0ABfmMM
ANPxPQF/sgUA06ikAAIBgCy4ANSx5AGBCzAA1OmsAYRE/gDU2RsAAgGHfwgA1MiLAYq41ADU
t/sBjSbhANVT5QABAY6OxwDYQiwBkoCoANc95gGVsXYA1mtkAAIBljTmANJ5MQGZVZMA0Z0A
AZyMUgDbEasAAQGfGE4A2UCfAadglgDc3ssBqbxcAN3miAABAazSVQDgyWYBsBtSAN6d+QG5
8fwA2B6PAAIBrnivAMrkpAGqCLoAxyH0AaoGTgDDBPcAAgGsIZwAwFliAa1CmwC9baQBrYNf
ALwR4AACAa3EKAC6tf8BrgTsALlaPQGvPiQAtnRyAAIBs4UTALN7lAG2jxQAso87Abgj4ACy
fqgAAgG5uM4Asm4YAbtNmwCyXYoBvYxRALHfsgACAcQGQgCwGY8Bxe4oAK7fMAHHw48Ao9JE
AAEByNlhAI4T9wHB8fMAiHFWAb301gCFL98AAQG6nHUAhjyaAbYt6wCD+o0Bsg3xAIHghgAC
Aa/7CAB+Zn0BraPFAHp37QGpZHAAeUY9AAIBp6RjAHyWqQGkh98AfZLpAaC8WAB9xJYAAgGc
8IcAffZKAZkk/wB+J/gBlWmpAH4G2AACAZGuCwB95bkBjfK1AH3EmgGMPYYAffZHAAIBiog0
AH4n+wGI0wMAflmnAYWSUgB9208AAgGBmakAfX9vAX4B5AB+J/gBeeVoAH8gYQACAXXImwCA
GNoBcaweAIERRAFtx24Agc0cAAEBad7GAICicgFlt4EAgaZQAWBVHgCC9zYAAQFatVcAg1No
AVU08QCE8v0BUWZiAIYSiQACAUxnPACHvS0BSH4BAIlpwwFGBoIAitYXAAIBQ47VAIxCigFB
F1cAja7bAT5/iACOawEAAQE1L0cAj8MAATMMVACO2PsBMbVnAI5GPQABATEYDQCMnvUBL3FJ
AIwhYQEspFUAi0xnAAIBJ9U9AIvSpwElYnsAi1qhAR+Q0ACLrW4AAgEZvrEAjABBARPtAwCM
Uw0BEaSxAIvsuwABAQzO4QCM6LMBCj9gAIvvsAEI+D4Ai3NoAAIBBa4yAIpJUQEDmwgAisWP
AQKHxQCLKO0AAgEBdGwAi4xSAQBhJgCL77AA/57ZAIt7xAACAP7cfACLB84A/hotAIqT4wD8
hWAAiqRxAAIA+vBzAIq1AQD5W6cAisWPAPiZWQCKYjUAAgD31voAif7QAPcUrQCJm3IA9Jiu
AIkPKgABAPK+GACJviwA8NF/AIlpwwDtjx8AiNrJAAEA7ErgAIqDfgDqLSkAivdAAOfBkQCL
e6cAAQDk400AirR0AOMnqACKYjIA4JOaAInn0wABAN6HXACLbmsA3INPAIr3QADaSw0AinQK
AAIA1057AIp2VQDUu3sAic0jANLVugCJFvkAAgDQ788AiGDCAM8KDgCHqpgAzRjFAIc9+gAC
AMwHIQCIQPUAyqyvAIeqmADK4LIAhXbmAAIAyxqeAILEbgDJiTMAgdgBAMWJqwCASScAAgDB
opAAiKTdAMBtTQCLKPAAui82AIltHQACAKkr/wCH+yEAowM4AIrFjwCi8wYAisWPAAIAouLU
AIrFjwCi0qMAisWPAKLnmACAI9wAAQCaYV0AfvHPAJQ14gB6qZ4AkbtXAHjxOgABAJDYJgB3
FN8AjP/PAHZkhwCG7YIAdU4UAAEAg/6SAHkYnAB+Yw4AeLjDAHx0CwB4l7MAAgB8ByoAdu2Y
AHrIAgB2ZIcAeRLTAHZ1FQACAHddgQB2haUAdahSAHaWNgB0VEkAdgEsAAIAcwAmAHVsFABx
rB0AdNcJAHD5vgB0rwcAAgBmNTkAdtodAGUlwgB3XPUAZTj0AH3/ugACAGJAVgB+d3AAYevh
AIJtEABlRNEAidx+AAEAXuZQAI5g5QBcCd0Ak0/BAFrQ5ACVa14AAgBaP7YAmUw8AFokDgCc
PVIAXd6qAJo6bAABAGsJNQCUKjMAcCd3AJZquwBy4kcAl548AAIAdeUcAJsVAQB370sAnTXB
AHffGQCegPQ4QklNB9EGUGF0aCAyAAAAIyQABgAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAI
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAACgAAAAEAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAgA4
2vcAuT2oADfK3AC6hF0AODxmAMBpNgACADsAsgDP9qsAPwDwANLHIABBN6oA043YAAIAQ26O
ANRUoQBFpUgA1RtaAEjJQwDXAVYAAgBMwVUA2W4LAFDXkQDaJzEAUNeRANoWpAACAFDXkQDa
BhEAUNeRANn1gwBPqpoA1dT+AAEATNXNANOiIwBLJiMA0A+DAEpLngDOQIQAAQBKLnYAzM6Q
AEkPvQDLZwwAR4O7AMl2gAACAEUiSgDIYn4AQ795AMYphQBCvGUAw2FsAAIAQbk/AMCZHgBA
tiwAvdEGAD/NRQC7JdYAAgA8b50AtJ8aADmAFgC1RtUAOWBRALeHiAAAAAcAAAABAAAAAAAA
AAEAAAAAAAAAAAAAAAIAS1iaALpAPABIrpQAuMUvAEiU4gDFqOIAAQBQAVkAwf1pAFQRcgDI
r3IAVWjGAMrlOQACAFOgugDNHsoAVHKdANAPgwBU08QA0LUfAAIAVTTyANFaxABVlhsA0gBg
AFW2fQDTKncAAgBV1uEA1FSlAFX3QgDVfrsAVvxiAMu6kQACAFXCxgDDh/UAVWWEALmL7QBV
NPAAuYvtAAIAVQRaALmL7QBU08YAuYvtAFEpCAC6ufQAAAEkAAAAAQAAAAAAAAACAAAAAAAA
AAAAAAACATW0eQEKewsBNhWhAQp7CwE2NgMBCyCkAAIBNlZnAQvGSgE2dsgBDGvmATbX8QEM
jQcAAgE3OR8BDK4lATeaRgEMz0UBODr0AQvcOAACATilIgELFvMBOL3CAQmCnAE47lYBCYKc
AAIBOR7uAQmCnAE5T4IBCYKcATntCAEKJDsAAgE5oiEBCk2UATrUJwEKewsBOtQnAQr/hAAC
ATrUJwELhA0BOtQnAQwIhgE7JR4BC4QNAAIBO3YaAQr/hAE7xw8BCnsLATvXQQEKewsAAgE7
53MBCnsLATv3owEKewsBPDYAAQwQ6wACAT15ggENkWoBPzGEAQ0ypgE/MYQBDPBnAAIBPzGE
AQyuJQE/MYQBDGvmAT7QXwEMSsgAAgE+bzEBDCmlAT4OCQEMCIYBPh4jAQoGFQACAT3jrwEJ
a3gBPazfAQfDbgE+f18BB6JOAAIBP1HwAQeBLwFAJG8BB2ARAUAkbwEHT34AAgFAJG8BBz7x
AUAkbwEHLmABPokFAQaeSgACAT407AEF3b0BPLn4AQU9gwE9K08BBMmXAAIBPZyxAQRVogE+
DgkBA+G2AT4OCQEDjuoAAgE+DgkBAzwTAT4OCQEC6UYBPUA7AQHbfgACATxCXwEBqp0BO5Z8
AQBjXQE7lnwBAFLNAAIBO5Z8AQBCOgE7lnwBADGsATxZ5wD/+P4AAgE8UGYA/+1mATy5+AD/
au4BPHOEAP42RwACATwJ2gD94yMBPCg5APyzVAE82lcA/LNUAAIBPYyBAPyzVAE+Pp0A/LNU
AT6fxQD9aX4AAgE/APMA/h+1AT9iGgD+1d8BP2IaAP60vwACAT9iGgD+k54BP2IaAP5yfQFA
VPwA/PWbAAIBQUfxAPt4nAFCOtIA+fu5AUM95QD5+7kAAgFEQQwA+fu5AUVEHwD5+7kBRROL
APm5egACAUTi8wD5dzYBRLJfAPk0+gFDPW0A+H4uAAIBQo1PAPXaVgFBqRQA9IyAAUHJdgD0
CAcAAgFB6doA84OAAUIKPgDy/wMBQmtjAPLudQACAULMkgDy3eQBQy26APLNVQFDbn8A8v8D
AAIBQ69HAPMwtwFD8A0A82JjAURBBADz5t4AAgFEkgAA9GtkAUTi9QD07+MBRQNXAPTOwgAC
AUUjuwD0raABRUQfAPSMgAFGk8UA9DXUAAIBRijIAPNjXgFG+VgA8v8DAUcJigDy/wMAAgFH
Gb0A8v8DAUcp7wDy/wMBR8vaAPMgIQACAUht0wDzQUQBSQ++APNiYwFJy3UA8zCBAAIBSecF
APJnVQFLJiMA8jhIAUtm5wDyWWQAAgFLp7IA8nqFAUvodgDym6UBS+h2APLucgACAUvodgDz
QUQBS+h2APOUFAFK5ZQA9E25AAIBSf4wAPURGwFJ0hIA9q8MAUr2rgD2GToAAgFNJhsA9gc5
AU6QmQD1hPEBTmdiAPIHiAABAUvw5ADx2S4BSmPQAO/kCwFFLz8A6VI6AAIBOvVzAOd6wwEy
GWwA5KJAATATRgDjumQAAgEuDPcA4tJ+ASwG1ADh6qIBLCc2AOHaFQACASxHmgDhyYIBLGf8
AOG49AEtm6IA4ZfWAAIBLs9iAOF2swEwAwYA4VWUATIpjwDgTJ0AAgE0UEEA30OSATZ2yADe
OpoBOSjrAN2VGAABATx+EwDejjoBPwDxAN2liQFCV1gA3HBMAAIBRLeKANkE1AFIrpUA2Mtj
AUoFNQDZcu4AAgFK1B8A2kYyAUvodgDbH6ABTRBnANscjgACAVYKrADaLbYBVlhtANn1gwFX
a7AA2HidAAIBWH8KANb7nQFZkk4A1X67AVuopADVPHwAAgFdvyQA1Po6AV/VfADUt/sBYhK5
ANRO6QABAWM/FADTL44BZPUtANLHIAFmP/8A0nhAAAIBZp0bANNbIwFnPCYA043bAWkyGwDT
S6AAAgFrKDYA0wlcAW0eKwDSxyABc1X3ANGDvQACAXkbsADQEnsBf4aKAM5QWAGAWQoAzdxr
AAIBgSuYAM1odgGB/hgAzPSJAYMX4ADMv1AAAgGDSqsAzbPxAYPj5wDN7PYBhu0gAM3L1gAC
AYn2lQDNqrgBjP/NAM2JmAGPPx4AzjazAAEBkfxFANFf8gGVWV8A0HLjAZfCdADPyQIAAgGZ
FxEAzKqFAZraOwDLNVsBmxsAAMtF7QACAZtbyQDLVnsBm5yNAMtnDAGdQHgA0hYvAAEBpH6s
ANMmKAGp2CMA1hPJAauwjQDXFl8AAQGvCfMA2UjFAbGf+ADXoUYBugfGANJAwAACAbIdyADD
07IBrE+zAMFPXgGtgKwAuw6MAAIBr8c0ALCOOQG1a5YArbUUAbcgxwCtctYAAgG41hkArTCR
AbqLSgCs7lUBu/l6AKyS1AACAcdZqACotZsBx9P3AKgUKgHJ8HkApKfsAAIBxzT1AKAgiAHI
NSAAm3aSAcimeQCZZKQAAgHJF9kAl1KOAcmJMQCVQJ4ByuWpAHkobAACAbTDFwCIOs4Br7oo
AHXPeAGp8gMAdcLKAAIBqXn6AHi3SgGl2/EAehSPAaKR8wB6Vs4AAgGfR7UAepkQAZv9twB6
21ABmEVeAHtzUgABAZYBDgB54ksBkxJnAHni3gGP0ioAeeOEAAEBjl4YAHxEfwGKuNQAe6IN
AYSKagB6jpkAAgF8KVAAen0rAXVHJgB7og0Bch2NAHuynQACAW7ztAB7wy0Ba8oZAHvTuwFn
VXEAfNgwAAIBYnPmAH8IFgFeUNUAgEqEAVwJ6gCAjMMAAgFZwtQAgM8FAVd76ACBEUQBU9Dc
AIIJtQACAVGa5gCEm/YBTTyHAIRd7AFNoEoAgZeFAAEBSzLkAH+VHQFKY9AAfWE4AUjuewB5
aJ8AAQFIvE0AdSpRAUcp7wBw9VIBRiONAG43BAACAUQwQQBsVDgBQ/ANAGiczQE/rj4AaQgi
AAEBPBekAGzjNQE47lgAbtLEATM6CAByUPYAAgEs7TIAdTrSASZVYwB3wFMBJYLjAHdMaAAC
ASSwVQB22HIBI93WAHZkhwEjuNQAdF63AAEBIt/kAHNj1AEiicQAce2+ASG6JgBuZ/8AAgEj
lcIAapgxASRvkwBoayEBJrZ9AGhrIQACASj9lgBoayEBK0SAAGhrIQEtSFEAXhKUAAIBN9OJ
AFlykwE5HuwAUSDJATitlQBQOPEAAgE4PDUAT1EGATfK2gBOaTABMaRPAE6JgwACATPR3gBH
uRcBNMGPAESDMQEyDVkAQPLEAAIBKax6ACsO+AEwlMcAJjwnATTIfgAm8gEAAgE17KEAKdbt
AThcmwAsQG0BOU97ACyjygACATpCcAAtBzABOzVSAC1qigE9gREALwJZAAIBPo8yADHYxwFA
JG8ANDWQAUDKIwAzvpsAAgFAwZ4AM5JGAUHZqAAzbtABQnuTADS6BgACAUMdjAA2BVQBQ793
ADdQhwFElVoANmOVAAIBRJMlADWfFAFGBnEANcMNAUZw6AAvzp8AAQFC3r8AL1+9AUKb/AAs
QG0BQetbACP97gACAUeKHQAPHD0BQXh+AAp7CAFASMwACZjmAAIBP2/wAAovQgE+DgkACnsI
AT0K9gAJkzEAAgE8B88ACKtGATsEuwAHw24BOtQpAAfDbgACATqjkQAHw24BOnL+AAfDbgE6
UpwAB+SOAAIBOjI4AAgFsAE6EdQACCbNAToBpAAI7YgAAgE58XAACbRQATnhQAAKewgBOT9V
AAp7CAACATidXAAKewgBN/txAAp7CAE4G9MAC0HEAAIBODw3AAwIjQE4XJsADM9FATdptwAM
GRsAAgE2dsQAC2LjATWD4QAKrLkBNdTXAAoHIAACATYl0wAJYXgBNnbIAAi73gE1kVcAB+VH
AAIBNPwZAAeg5gE08iMABdKTATV0dAAEyuwAAgE13wYABHCYATcIiQAEE2UBNhJOAAEF7AAC
ATMg0P//hPMBMAMG//5ygQEwAwb//jBCAAIBMAMG//3uAQEwAwb//avCATBT/P/9J0gAAgEw
pPn//KLCATD17v/8HkUBLmA4//tDrAABASbWT//2sHABJZMR//SMgwEkDy//8fsJAAIBJJAH
/+1JFAEiicT/6zuVASIIOv/rTCMAAgEhhqj/61y0ASEFHv/rbUUBHxzF/+xxIgACAR6V5f/w
M1kBHNhV//GjOQEbV2T/8RQSAAIBGZ+t//I89wEYq4v/82JnARf3Qf/ypOsAAgEX6iX/8gF6
ARbFu//xozkBFrWL//HEVwACARalV//x5XoBFpUn//IGlgEWxbv/8qwyAAIBFvZQ//NR2QEX
JuX/8/d1ARbV7//0ObQAAgEWhPP/9Hv2ARYz/f/0vjQBFPe8//Pg/wACARTBYv/zHjMBEsmI
//LNVQESiMP/8zCzAAIBEkf4//OUGAESBzT/8/d1AQ3lkv/ycvwAAgEOoW3/8O1xAQwlL//u
Vo8BCleR/+5I1wACAQfZ7//uJBMBBqRW/+657QEGJXv/8BEWAAIBBQQ5//B1awEEje//8XGI
AQRtjv/zIBsAAgEETSr/9M7OAQQsyP/2fV8BBByW//Z9XwACAQQMZP/2fV8BA/wy//Z9XwEC
AYD/9YaRAAIBADEF//T1bQD+3IH/9FrTAP7XvP/xJjIAAgD9N6X/8dMeAPxk9P/v5AsA/FTC
/+6pZgACAPxEkP/tbqcA/DRe/+w0BAD5ejT/7CN/AAIA+Q+c/+0JlQD3ddb/7fMvAPXK3v/t
XNYAAgD1JWv/7G65APNJDv/sNAQA8RHr/+0gNAACAO+fn//ur/wA7cgz/+/kCwDrQIT/8P2S
AAIA6Lij//IXLgDmMPP/8zC2AOZRVf/zMLYAAgDmcbv/8zC2AOaSHf/zMLYA6dwb//StmQAC
AO0mWf/2KpoA8HBX//enfwDwcFf/97gNAAIA8HBX//fInwDwcFf/99ktAO24E//36b0AAgDq
/5r/9/pOAOhHWf/4Ct4A59p+//WybwABAOYcuv/yOJwA5Esk//E/2wDioW3/8FxlAAIA0RNV
//I6IwDPazf/8v8GAM5oJP/0KRwAAgDNZP3/9VNKAMxh6v/2fV8AzRQM//gxnQACAM2YQf/4
NxwAzYVl//rCdwDM00r/+sJ3AAIAzCEf//rCdwDLbwL/+sJ3AMvX1P/7x/AAAgDMLZz//qR3
AMtvAv//nJ0AyqbZ//72zwACAMpwdf/+OzwAyVid//3dcwDJODv//sVLAAIAyRfX//+tNQDI
93IAAJULAMjnQgAAlQsAAgDI1xAAAJULAMjG3wAAlQsAyGFm///TBQACAMiInf//vpoAx3LN
//+cnQDHYp3//5ydAAIAx1Jp//+cnQDHQjn//5ydAMScPgAFj7kAAgDFr0QABi0QAL7opgAI
Js0AvuimAAg3XgACAL7opgAIR+8AvuimAAhYfQC/Sc0ACt5XAAIAv6r7AA1kZADADCQAD+pB
AMEIhgASeQIAAgDDouwAFATdAMMVcQAXfAIAwC+bABZ/TQACAL8ipwARoxgAvWQAAA9VMAC9
rVEAFCIjAAIAvxEPABitHADA/wsAG/LKAMJC4gAd45oAAgDDhtMAH9SPAMTKqgAhxWIAxTld
ACOAAAACAMPCiQAkWLkAw3aYACV1ZwDDdpgAJ0UZAAIAw3aYACkU7QDDdpgAKuSfAMDOiQAs
H0QAAgC+JkMALVoCALt+MAAulKoAtvn9AC/DiAACAKwQTQAm+RYApp5CACbROACmbbAAJzSS
AAIApj0XACeX9wCmDIQAJ/tWAKMTMAAnH/YAAgCiWDkAJNO4AJ6l2QAkrqwAnqXZACS/OgAC
AJ6l2QAkz8sAnqXZACTgWQCgewcAJQRcAAIAoRyZACYD6QCh37oAJzSVAKGijQAnysUAAgCh
4KAAJ3ABAKF+kQAnyaUAoJUVACiXtAACAJ+/vQAoqg4AnzeYACnsMACemckALD+yAAIAoCfI
ACy2XACgi6kALpSqAKASvgAvIY4AAgCf62kAL1tfAJ/JVwAwU9UAnXn0AC+zDQACAJrfIQA1
xhkAmto7ADh6qACbnIgAOJvGAAIAnF7lADi85gCdITQAON4FAJ2IigA5L2gAAgChALkAQIy4
AKEdZwBBaDUAoIMrAEHzGAACAJ82sgBCpHcAnwcEAEOKwgCfJ2YARHKaAAIAn0fMAEVahACf
aC4ARkJcAJ74BgBH9xYAAgCc13gASzSUAJ1RyABM27AAnm78AE8QgwACAKGn5wBP54oAo5T3
AFFSeQCl7BMAU4WHAAIAqENaAFW4wQCqmnYAV+vPAK3EEgBZ3J0AAgCw7esAW82SALQXhwBd
vmQAtm6jAF+eowACALjF6gBhfwgAux0GAGNfSQC+t/oAZdSTAAIAwlM1AGhKEADF7icAar9b
AMbApwBsbe4AAgDHkzYAbhyhAMhltQBvyzIAydogAHAd/gACAMtOqQBwcNQAzMMUAHDDoQDQ
fmkAcvatAAIA1DoIAHUp6QDX9V0Ad1z1ANw92gB6DeAAAgDjZugAgJhTAOiogwCBdKQA6Edb
AILQZwACAOfmLQCELEgA54UFAIWICwDl4AYAhUXNAAIA5DrnAIUDiwDilekAhMFMAOA+zwCE
0doAAgDd54QAhOJrANuQaACE8v0A2r3pAIRufwACANnrWwCD6fkA2RjbAINlfgDXpG4Ag3YO
AAIA1i/nAIOGnwDUu3sAg5cvANSrTACBtvAAAgDUmxgAf9aIANSK6AB99kcA1CnAAH2jegAC
ANPIkgB9UKgA02dqAHz92wDNQ7EAfiuAAAEAzhevAITkMQDIxt8AhoB4AMbsVwCHEDwAAgDF
bGsAhfScAMQ47ACFubsAwnOMAIW5uwACAMCuCQCFubsAvuimAIW5uwC5shwAhOkMAAIAst9s
AISIzACtcy4AhYgLAK5kQQB8Pb8AAgClwSoAeANAAJ6l2QB2ASkAnAESAG3ddAACAI9VSAB0
GPUAiQOZAHRB+gCHnaYAcKghAAEAgynBAHLqfAB/57QAch9tAH6U6ABxzPMAAQB9ay4AcMiH
AHspLQBxJv8AeTHaAHF5QgABAHc1XQByUlEAdLVqAHHtvgBzXS8AcbelAAEAcdPpAHI+FwBw
6coAch9tAG2X0gBxsB0AAQBqPysAb3a8AGaqaABuoRUAZDyuAG4QLwABAGK+6ABvsAMAYPj3
AG9n0gBft2AAbzStAAIAXaZTAG53hABb2UcAbwRyAFr2lwBvqg8AAgBaE9QAcE+2AFkxJQBw
9VIAV8zqAHFYrQACAFZolgBxvBAAVQRaAHIfbQBUIasAcyhkAAIAUz7pAHQxcgBSXDkAdTpq
AFBPrAB2SPIAAgBOjgYAdnFNAE0L8wB38gQATSziAHrijQACAE0A/gB7OakAS7fhAHzMKgBL
2EMAfR73AAIAS/ipAH1xyQBMGQsAfcSaAFBENgB/VOQAAgBPyFoAgiDXAE7BLgCGHRsAT7QP
AIbCswACAFCnBQCHaFwAUZnlAIgN9QBRukcAiQZeAAIAUdqtAIn+2gBR+w8AivdAAFKXAwCM
xMYAAgBUJv0AjZEHAFSjMwCP0WYAVJMBAJGxqQACAFSCzwCTkg4AVHKdAJVyTwBU7UYAlv/3
AAEAV2i/AJlExQBXrH4Amkx1AFhMNwCcuh4AAQBW+U8AnwdvAFaJAgCggmkAVeSaAKKtQgAC
AFboqQCltiYAV0tUAKdNbQBXa7gAp139AAIAV4wcAKdujgBXrH4Ap38dAFuvcgCkQMEAAQBd
eZcAnkjPAGGKuACbEzUAZ990AJYULwABAHAhQgCTPAEAeFB0AJA0xwB9mf0Ajj/5AAIAhZ9c
AJdAWgCC8QEAm9n0AHqlyACcFmgAAQB0gkIAo8slAHC5NgCo2uoAbF9eAK6sUAABAGTQuwCx
vdsAYYq4ALkojABgT/4Au/GfAAIAYJckAMmvMwBiHHUAy/waAGMfiADMgJgAAgBkIrAAzQUb
AGUlwgDNiZgAZtrxAM9p2gACAGiQQwDRSj0AakVzANMqfQBr480A10K3AAIAaJDMAN8U6gBp
UowA43ggAHGVmwDnT4MAAQB4370A7YPlAH2gugD07+MAgBx+APjQcgACAIHCCwEBaaQAhlt2
AQK3lwCGW3YBAqcJAAIAhlt2AQKWdwCGW3YBAoXpAIYHmgEBxjYAAgCF41ABAMARAIYq4gD/
zksAjhBvAP5XtgACAJEPpQD9T8oAk3ORAQSodACTtFQBBHbFAAIAk/UeAQRFFACUNeIBBBNj
AJR2qAEDsAgAAgCUt3MBA0ylAJT4NgEC6UYAlPVZAP+xNQACAJN+QwD9yVcAkxJnAPrCeACT
MskA99lAAAIAk1MtAPTvzwCTc5EA8gaXAJJwfQDwNuQAAgCRbVYA7mcRAJBqRADsl14Aj8kz
AOni/QABAJI0MADpLMUAkb5VAOaTGwCRilwA5W2QAAIAkPDbAOIeNQCQObAA4VWUAI+HkgDg
4acAAgCO1WgA4G2zAI4jSgDf+cYAjdJUAN7gQgACAI2BWADdxqIAjTBjANytHQCMHR8A2/bz
AAIAiwnEANtAvACJ9oAA2oqSAIiiPwDZHYIAAQCIFx0A1xdqAIZbdgDWE8kAg47mANRwcQAC
AIEdmADWeMMAf7cgANIyDgCDF2gA0jr4AAEAhkm6ANMMWwCJNC0A0jIOAIt4XwDRiGIAAgCN
It0Az7B5AI+n7wDPenUAkRT+ANGjFwABAJGPLwDRhYYAlAVOANLHIACU8BAA0z7wAAEAlHzX
ANRRvgCU+DYA1U0KAJVuSADWPYoAAQCb+LcA26ngAJ0hNADcGA8AoNNpAN13sAACAKLY6gDa
1uIApIfeANmSIwCkqEAA2bNCAAIApMimANnUZQCk6QgA2fWDAKa0zgDaveEAAgCpm4oA2tXa
AKu99ADbtK8ArTJgANytFwACAK6m5gDdpZAAsBtRAN6d+QCx3bcA3i/GAAIAtCkdANt2uAC1
zMIA2+ZfALbP0wDcrRcAAgC30vkA3XPfALjWDQDeOpoAvRHMAN+XcAABAMAvkwDfW84AxJoW
AOCO1QDH7bsA4XYhAAIAy1DKAONsTQDOR7kA5KJAANEgXwDlaPgAAgDT+TwA5i/AANbR4gDm
9noA02U2AO8mbwABANXMIQD/uxQA2dstAQUL0wDb+LYBB9EFAAEA36N/AQhprwDiZVQBCnsL
AONA2QELH6oAAQDjd+IBDBS+AOTc4gEMa+YA6do3AQ2juQACAPhfggENONQA+k6OARBNnQD6
ousBESTKAAIA+s8WARJYZwD7EOIBEwU8APz/iwETKp0AAgD9S8cBEf6CAP+e1QER2x0A/783
ARIMzAACAP/fmwESPn0A////ARJwKwEANy0BEwboAAIBAC6ZARP3hAEAkb0BFGEIAQMJOwEV
FzMAAgEFgOgBFc1qAQf4ZgEWg5UBB8fSARXuigACAQeXPQEVWXEBB2apARTEZgENK1sBFI4f
AAIBCyB2ARbeCQEN2msBGTsvAQ+PmgEaRCcAAgERROsBG00xARL6HAEcVisBFzG0AR+wRQAC
ARWsngEhqboBHWoUASHFYAEd0V4BIFRtAAIBHoWtASDB2QEfgHcBIAYxAR5eGQEfXe8AAgEe
8bkBHI4vAR7uuQEbLAsBH7EGARtdtwACASBzZQEbj2sBITWyARvBGQEjHwMBGVbGAAIBJZfS
ARd0zQEmhfkBE/2oASbGvQET/agAAgEnB4cBE/2oASdISgET/agBKQsHARW1lAACASkZgQEY
f6wBKb/aARkJfwEp8G4BGSqeAAIBKiEEARlLwQEqUZgBGWzgASsJMQEZLaMAAgEvayABFPiO
ATDFWwET/agBMMVbARPL+gACATDFWwETmkYBMMVbARNomgEuoWsBEvGrAAIBLoxPARH6PQEv
od8BEE2dAS+yDwEQTZ0AAgEvwkEBEE2dAS/ScwEQTZ0BMReYARCGYAACATEDnQEQ+CcBMbhC
ARGpbAEyO1gBEVnxAAIBMfsuARGYjQEySgABERRdATJKAAEQbsMAAgEySgABD8kaATJKAAEP
I4IBMtF2AQ2gAgACATSBxwEMyCkBNPIjAQp7CwE1U0sBCnsLAAAAHAAAAAEAAAAAAAAAAwAA
AAAAAAAAAAAAAgC1/VD/8punALTZ2v/ym6cAtRH0//C6IQACALYHBP/w3NMAtl6A/+8dTwC0
+wr/7bB7AAIAtF+j/+xTDgCzVTL/6nTWAK7OBf/pwY0AAgCoy1f/6OA2AKRXSv/nvTsAonGF
/+ecGwACAKCLnv/nevkAnqXZ/+dZ2QCcBST/5og2AAIAmzUP/+M0KQCY9Gv/5NPwAJgyHP/m
HyYAAgCXb7//52p0AJatcv/otaoAl1N4/+qRvgABAJlvDP/qopwAmhfn/+xlsQCc/+H/9Cki
AAIAkZgc//JNegCN8rb/9FrTAIy/D//3dbgAAgCLi1D/+pDdAIpXq//9q8IAiji///7q0gAC
AIujMP//dVAAixn8AAFbywCKuNcAAfDWAAIAilepAAKF7QCJ9oAAAxr5AIk9CwAF3bsAAgCJ
o6gACJnYAIkDmQAKrLkAiqjcAAqajQACAIvxwgAKZWkAjTBjAAreagCNOpYADUriAAIAjIVH
AA3hqgCMDOcAD4bfAI4m3QAQUaQAAgCQ6c4AEQ3KAI9GyAAT/agAjnRJABP9qAACAI2huAAT
/agAjM84ABP9qACNqAkAGhapAAIAjlWCACBp8ACUNeIAIcViAJS3awAhDzcAAgCVOQAAIFj8
AJW6igAfotUAlhuvAB/lEAACAJZ83gAgJ1QAlt4GACBpkACW3gYAIFkCAAIAlt4GACBIcQCW
3gYAIDfiAJWJ/AAeiU8AAgCUNdoAHNqcAJLh0AAbLAwAktGgABh0gQACAJLBbgAVvMMAkrE8
ABMFOQCQm9MABM2FAAEAnDcVAAGEBgCjZGD//B5FAKbtWv/5dawAAQCobHP/9Zx/AK1zLv/0
KSIAs+vx//JK/AACALiKAv/5NUUAvECE//otaQC8QIT/+fu7AAIAvECE//nKBwC8QIT/+Zhb
ALuN1v/3v3QAAgC5zvP/86STALhET//ym6cAtyDa//KbpwAAAAIAAAABAAAAAAAAAAQAAAAA
AAAAAAAAAAIAvTNsAA8S8QC9M2wADvHRAL0zbAAPEvEAAgC9M2wADzQTAL0zbAAPVTAAvTNs
AA80EzhCSU0H0gZQYXRoIDMAAAAGtAAGAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAgAAAAA
AAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAyAAAAAQAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAACAJuxygA0
BFQAmwrPADT8TQCbKzEANeQmAAIAm0uXADbMEQCba/gAN7PnAJxOqQA4J9UAAgCdMWoAOJvL
AJ4UHAA5D7YAnjoRADyougABAKBc1gA8tYUAoOzTAD+pCgChQ5MAQXA2AAIAn+2hAENKUQCf
yVcARXuhAJ/puQBFnL0AAgCgCh0ARb3eAKAqfwBF3v4AojClAEWtUAACAKQ28wBFe5wApj0Z
AEVJ8ACocwsARamdAAEAqrqVAEX5jgCtcy4ARXuhAK+yNABFE6sAAgCzhv8AQ3e6ALYt6gBE
gzEAuMXMAEaEkAACALtd3gBIhhgAvfW9AEqHdADAPKoAS16+AAIAwoPAAEw2FwDEyqoATQ1h
AMbhAwBOikQAAgDI94IAUAdIAMsN2ABRhCoAzvxHAFP2fgACANOakQBU4SAA1zMLAFeIbQDX
xMUAWE8pAAIA2FaLAFkV8QDY6EUAWdyqANtPkwBa5aEAAgDdtw8AW+6uAOAeWwBc96QA48MZ
AF+87wABAOuSjQBpXW4A8iWQAGdysgD537gAZTHlAAIA+Y5qAF0YIwD7cgwAVJ8iAPzmdwBQ
nGQAAgD+Wv4ATJlZAP/PaQBIlpgA/68HAEbXdwACAP+OowBFGDIA/24/AENZFAD/bj8AQLIX
AAIA/24/AD4K7AD/bj8AO2PyAP03hwA3o3IAAgD7AKAAM+KmAPjJ6AAwIiQA92WuAC74DQAC
APYBWAAtzeIA9J0gACyjygDxtEgAKJB9AAIA7ss6ACR83wDr4mQAIGmQAOwUSQAe3UMAAgDs
qC4AHp+8AOx0IgAdHOgA6uNiABw8HgACAOgB8wAab1QA5yPcABjX0ADnI9wAGKYiAAIA5yPc
ABh0bgDnI9wAGELCAOjeNgAUH7kAAQDuOXcAEt91APDRfwAPht8A8x5lAAyPNQABAPYEHQAK
EiwA+DgrAAcuYAD6ZGEABFTbAAIA+9lAAAEo3QD+Gi3//nKBAP9+aP/9N9wAAgEA4r3/+/0f
AQJG+f/6wncBAtiy//mH0wACAQNqef/4TRUBA/wy//cSbQEGWrr/88RhAAIBCxQz//Hb2QEN
GBj/7laPAQ0YGP/uJN8AAgENGBj/7fMvAQ0YGP/twX4BC87G/+359QABAQmaOf/tgJgBCCj7
/+3zLwEHV6D/7jQmAAIBBU5J//BWzwEELMj/8Q4qAQRUaP/zko8AAgEEDP//9IWyAQMJSv/2
GgIBAsiG//YaAgACAQKHvP/2GgIBAkb5//YaAgEA7k//9VjoAAEA/Dca//IIeAD7oqD/8Nx5
APqKN//upesAAgD8DJv/7SxdAPntZP/sAlMA9RZD/+43IwACAPctdf/sxBIA8rdQ/+w0BADw
Rg//7bp5AAEA7lmE/+/RhQDsEvj/8T/bAOoqo//ycvIAAQDnbHf/8kkVAOYw8//0KSIA4ttG
//k8DwACAOMJ9QAAerkA4LAYAAaZUwDeuiQAC0GoAAIA3MQIAA/qXQDazhQAFJK3ANps7gAW
D5oAAgDaC8EAF4ydANmqmQAZCX8A1b6wABzJ/gACANHSeAAgiskAzeaQACRLSwDL8JsAJtEl
AAIAyfqAAClXMgDIBIsAK90LAMaQIAAsL9wAAgDFG5kALIKuAMOnLgAs1XsAupJKAC9nxQAB
ALGFuAAx6XsAp/JTADNu0ACkMZ8ANAdjAAIAoI5ZADFT3wCdITQAMqgRAJwGIAAzLZ8AAAAM
AAAAAQAAAAAAAAABAAAAAAAAAAAAAAACAMPbqgBDP2oAwxVxAEJgpADH/q0AP3PGAAIAzTbX
ADzGjgDQjrMAOEj3ANN3iQAy2eUAAgDWYJkALWpnANlJbgAn+1YA2Yo0ACf7VgACANnK/QAn
+1YA2gvDACf7VgDdmjYAKoqbAAIA4LsuACzZ0QDi9xIAMLc1AOPZwwAyySQAAgDkvIQANNs8
AOWfNgA27SkA6f9OAD5PrQACAO0vWwBGeIUA5c/KAE3UIADjwtIATZYKAAIA4oDsAExeJgDg
4K4AS7GTAN66JwBLPagAAgDck3MASsmyANps7ABKVccA2EZkAEmPCwACANYfsQBIyEIA0/ko
AEgBigDSAzQAR8/dAAIA0A0aAEeeKQDOFyYAR2x7AMsQwABGtDYAAQDIpfMARPLzAMYevABD
vHMAxP0pAEMxhThCSU0H0wZQYXRoIDQAAAATgAAGAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAA
AAgAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAbAAAAAQAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAAC
AIlUkQAHoloAiTQtAAkfPACJRF8ACYKZAAIAiVSRAAnl/gCJZMMACklZAIqIOQAKewgAAgCL
q8MACqy5AIzPOAAK3moAjVksAAx5owACAIySOgANi2MAjG4OAA+G3wCOCoQAEDoMAAIAj5Nc
ABCqvwCPp+8AEwU5AI93XQATR3gAAgCPRsYAE4m6AI8WMgATy/kAjjG/ABP1kgACAI2PiQAU
JqEAjP/PABSStwCND6gAGyqSAAIAj00HAB8NHgCTc5EAIZOwAJS6PgAhRHEAAgCVDzcAIIV7
AJXrHQAf1IIAlesdAB+SRgACAJXrHQAfUAEAlesdAB8NwgCU6AsAHbH/AAIAk+TkABxWHwCS
4dAAGvpbAJLRoAAYIbQAAgCSwW4AFUjVAJKxPAAScCsAkQ5zAAQ8gwABAJxpwQABlzoAo8WL
//vsmACnJnD/+VKPAAEAqQOf//UlaACt1Ff/8/d1ALPk/f/yeyQAAgC3jl3/+AJZALt+MP/5
ygwAu8Bq//lZZgACALvEtf/5Z9cAu99a//if6wC7HKP/9tH0AAEAueYI//M+sgC4E7v/8pun
ALcWk//yQyMAAgC15rT/8oNJALU7Av/yOEcAtTsC//InuQACALU7Av/yFygAtTsC//IGlgC1
dOj/8MgoAAIAtji0//AloQC1/Vb/7x1PALMg2//m9d0AAQCnMHH/6bNtAJ6l2f/nWdkAnNak
/+baawACAJu5pP/kHwcAmba9/+SiPgCR6oH/6JlcAAEAnTsu/+uMeQCaF+f/8HkcAJfnvv/z
6DQAAgCP/mz/8ZnDAI3CIP/0vjQAjK7d//d1vAACAIubhP/6LXwAiog///zlBACKuNP//mHm
AAIAiulr///e5wCLGfwAAVvLAIrTDwACYhgAAgCJ2BkAA1PCAImVVwAEqHMAiXT1AAYlWAAA
AG0AAAABAAAAAAAAAAEAAAAAAAAAAAAAAAIAm7zsADUddgCbCs8ANrt5AJsrMQA3UIQAAgCb
S5cAN+WbAJtr+AA4eqgAnulTADl2mwACAJ82VQA9178AoOzTAEChdgCgknMAQfN+AAIAn4zl
AEIivwCfN5gAQydkAJ83mABEcpoAAgCfN5gARb3oAJ83mABHCRsAnskmAEi40AACAJy5oABK
nPcAnYJfAEzbsACepjAAT2z/AAIAoeSAAE/kiwCj9iEAUYQqAKX8RQBThYcAAgCoApIAVYcQ
AKoIuQBXiG0ArVK2AFmJzQACALCc8wBbi1MAs+bwAF2MswC2PgwAX32DAAIAuJVWAGFudwC6
7HIAY19JAL6HZgBlxAUAAgDCIp8AaCjvAMW9kQBqja0AxrB1AGxMzgACAMejaABuDA8AyJZL
AG/LMgDKTAcAcPFoAAEAzQSJAHC/ugDOqOMAcbwQANdzTAB3AvQAAgDfTjQAfFu2AOhHWQCB
plAA6FeIAIKOKQACAOhnvACDdhQA6HfsAIRd7ADqOfUAhPBqAAEA68v5AIY3kgDuioUAhbm7
APEu/wCFQIwAAQD1GtQAhCBkAPhovwCE8v0A+a/rAIVEbwABAPrQyQCGSTgA/PaxAIXragD/
AgcAhZImAAIBBARUAIUwCAEGEpcAhYgLAQdWbgCGLaQAAgEIml8AhtNOAQneNwCHeOcBCwGr
AIc2qAACAQwlNgCG9GYBDUitAIayKAEO3XoAhuPWAAIBEHJoAIcViQESBzQAh0c2ARXKmQCG
fycAAgEbCw4AhzFlAR8fTQCHFYkBITWlAIcE+QACASNMJQCG9GYBJWJ7AIbj2QEnJ9wAh4ly
AAIBKO1hAIgvGwEqssIAiNS1AS1KogCIxCcAAgEv4rQAiLOUATJ6lgCIowQBNLFOAIlpvwAC
ATboNACKMIgBOR7sAIr3QAFBlcUAjMQwAAEBQkuvAIi6OAFHKe8AhuPZAUk+6wCGGqwAAQFM
CqgAhigSAU0L9ACEXewBTk2xAIIg/wACAUr/7wB/BWwBSmPQAH2S6QFJoYIAekZUAAIBSN8k
AHb5fgFIHNYAc6zsAUaYOgBwDYoAAgFFE4AAbG3hAUOO4wBozn4BPu62AGkVywABATw93gBs
0U8BOR7sAG7SxAE1gZoAcSVvAAEBMaPRAHLXyQEti3oAdKVYASpudgB2BEQAAgEnXH4AeHIP
ASQOaQB2ZIcBIvaEAHLjJQACASDK+QBqysgBJQFRAGiczQEnB3gAaHuvAAIBKQ3FAGhakAEr
E+wAaDlwASxWmwBlbnMAAQEtPAUAYp+cAS7figBgRE4BMgaAAFu71AACATjAFgBX5ZsBOO5Y
AFC9awE3wqUATljtAAEBNKgOAE5nFwEzzqgATBTyATLDxgBJO5oAAgE1I0EARtTLATSQ+QBE
UYEBM756AEKzfgACATLr6wBBFVwBMhlsAD93WQEvu9UAOcRXAAIBKtzSACwGZgEwZDAAJm3W
ATUJXQAmoEIAAQE1lPcAKk+RAThcmwAsQG0BOiZjAC2ACwABATwF9gAtn2MBPUu1AC9baAE+
StAAMLcgAAIBPrSOADK7eAFAJG8AM6CBAUEe2AAz85wAAgFBjgoAM87pAUJrZwA0ZzwBQq+T
ADV4BgACAUL+ugA2ScoBRCCiADaJyAFEwo0ANhXcAAIBRWSGADWh5wFGBnEANS37AUX/WAAw
rjsAAQFDXZEAL9p6AUKb/AAso8oBQHMCACN1xAABAUfAtQAUTScBQv0mAAw6NwFBGUUACQYj
AAEBP+l7AAt2kwE9fEsACherATjT7QAHdhcAAgE7unMAB8uoATeaRgAMCIgBNwiLAAulKQAC
ATZ2xgALQcQBNeULAAreagE2A0kACFceAAIBNULPAAgFVQE1IroABaDiATWkQQAFC9YAAgE2
JdUABHa/ATanXwAD4bQBNijIAACYhgACATKScf//paMBMDOc//5A0AEwQ8z//XoYAAIBMFQA
//yzUAEwZDD/++yYASzkEP/6jigAAQEnLFH/94avASVie//0WtMBI+ER//GvYQACASQeDf/t
xY4BIonE/+ttRQEiGGz/621FAAIBIacJ/+ttRQEhNbL/621FAR2pnP/t9/0AAgEdtPD/8+Zy
ARcm5f/yOEcBFxaz//JI2AACARcGgP/yWWYBFvZQ//Jp+AEW5h7/8v8CAAIBFtXt//OUGgEW
xbv/9CkiARZ0xf/0ObQAAgEWI8n/9EpFARXS0//0WtMBEwL6//KRowABARIT5f/0U9EBECFl
//MwtgEOSxD/8h4OAAIBDdzD/++EcAEL9Jz/7og9AQR6Yf/sU/wAAgEFqfv/8h/xAQPLnv/2
GgIBA4rY//YaAgACAQNKEP/2GgIBAwlK//YaAgD9Czz/82mcAAIA/lrH//IougD70zP/7GWx
APuy0v/sVSMAAgD7km7/7ESSAPtyDP/sNAQA+e1w/+y4fQACAPhotP/tPQUA9uQZ/+3BfgD1
n3//7ZKnAAEA9MR3/+vQnwDyt1D/7GWxAPK3UP/sZbEAAgDnI9z/8zC2AOcj3P/zMLYA50Q/
//NiZAACAOdko//zlBgA54UF//PFxADpwRf/9DPMAAIA7ckZ//Xh2wDvHEX/93XPAO8cRf/3
hl0AAgDvHEX/95buAO8cRf/3p38A7vvh//enfwACAO7bff/3p38A7rsc//enfwDtGB//+GUg
AAIA6Vvv//g2NgDoFsP/93XPAOevNf/09msAAQDmSGj/8h4YAORLJP/xP9sA4WKM/+/65wAB
ANJUcv/xz5YAz/z1//LNVQDOnJj/82J8AAIAzbXs//UJYADMwxT/9hoCAMzcp//38GoAAgDN
iqb/+MJhAM1U0f/6XxkAzNNI//qhVwACAMxRtv/645oAy9As//sl2QDLv/r//GB+AAIAy6/I
//2bOwDLn5b//tXhAMt/NP/+5nEAAgDLXtD//vcBAMs+bP//B48Ayqyz//7V4QACAMoa7P/+
pC8AyYkz//5ygQDI0OD//6JZAAIAx5kl//9rxADG4Q8AAGNbAMY/JAAB8M8AAgDFnSsAA35g
AMT7QAAFC9MAw8PLAAbXSAACAMEBEgAHQQEAvxk7AAhYfQC/PRIADYJFAAEAwKeJABBrIwDC
UxwAE5pIAMKD9QAT92YAAQDDtkoAFmqoAMLk2gAW5vQAwUx7ABfZTgACAL8lzwARqqEAvcUq
ABEUXgC9zIQAFsD0AAIAwDl+ABr0BQDCg7AAHni2AMNF/wAfkj0AAgDECFwAIKvYAMTKqgAh
xWIAxMqqACHV8AACAMTKqgAh5oAAxMqqACH3DgDEyqoAIgegAAIAxMqqACIYMQDEyqoAIii/
AMT0HgAjxQsAAQDDwA4AJE53AMN2mAAldWcAwwLDACdGigACAMNzQgAprWwAwxVxACsWUADA
jcAALEBiAAIAvgXhAC1qkwC7fjAALpSqALfFpQAvc30AAgC0ZD4ALJ8QALIxtgArea0Arue5
ACn8ywACAKudegAof8kAqFN9ACcC5ACnMAgAJzSVAAIApgx9ACdmRwCk6QgAJ5f0AKOeNAAn
QZMAAgCi2WkAJgdaAKFN/QAlpxgAoT3LACW3qQACAKEtmQAlyDcAoR1nACXYyAChfYYAJrm3
AAIAoYYPACdTwwChHWcAKC0FAKB7fAAowhEAAgCf2YMAKVclAJ83mAAp7DAAnzgBACxSGAAC
AKANeQAszjwAoFsVAC7GVwCfbc4AMCKaAAIAngkzADCjBACdITQAMeFSAJxvFwAzf1YAAAAz
AAAAAQAAAAAAAAACAAAAAAAAAAAAAAACANYWGwDtfxYA1RymAO/kCwDVIKYA9/iWAAIA1kid
AQKLLADazhQBBjX0AN0EzgEHYAcAAgDfO7MBCIo2AOFybQEJtEwA4oWvAQqcJAACAOOZCAEL
hBAA5KxOAQxr5gDtSQABD8ZOAAIA9uU8AQptrwD7QXYBEtOLAPz2pwESu9EAAgD+FjwBEcbH
AP9uPwESPn0BAPF7ARN7dgACAQP37gEXBWsBBzYTARXugwEIKqEBFUwIAAEBCJqwARRNoQEK
b/QBFPYXAQw+5gEVnEYAAgEMmssBGFKKAQ4LAAEZbOABD9BfARp11gACARGV5QEbfuABE1tG
ARyH2AEUv38BHfQuAAIBFiPUAR9gnwEXiA8BIMzwARo2NQEibTsAAgEdyHQBIdf3AR8fTQEf
otQBHo/+AR4RtAACAR6xLgEcUigBH7EMARtdvAEjloMBHEjNAAIBJMq3ARXTwgEnF7cBFC9Y
ASi63QEVT1sAAgEoq/wBF8ZdASohAgEZCX8BLEsbARixXQACAS9jDgEVqQwBMGQwARP9qAEv
6BoBEuAMAAIBLiCRARHKVAEv0nMBELD/ATC1FQEQhSoAAgExRxYBERvVATJKAAEQsP8BMkut
AQ48UgACATP4tgEL2AABNVNNAQqsuQE1c68BCr1KAAIBNZQVAQrN2gE1tHcBCt5oATYlzwEL
YucAAgE2ly8BC+dqATcIiQEMa+YBN0lNAQxr5gACATeKFgEMa+YBN8raAQxr5gE4LAMBC5Se
AAIBOI0xAQq9QgE47lgBCeX6ATkvHAEJ5foAAgE5b+cBCeX6ATmwqgEJ5foBOszDAQryZgAC
ATzoqwEMywsBPp/HAQ0A9QE+ZKEBC2XoAAIBPedvAQoz7wE93XUBCCbOAT5OzQEHw3EAAgE+
wC0BB2AMAT8xhAEG/K8BPo+ZAQZnowACAT3toAEF0o8BPUu1AQU9gwE9fEkBBGY6AAIBPazh
AQOO4AE93XUBAreXAT07hwECEf0AAgE8mZEBAWxXATv3owEAxrsBPBrUAP/UQAACATw7SAD9
aGABPOqLAPzlAwE+gjwA/HiyAAIBPprlAP4KbQFAJG8A/XoSAUFdlQD6TMoAAgFCkTwA+zrf
AUSBywD5ZqYBQ3aSAPetFQACAUESugD1U00BQmtnAPL/AwFCe5cA8v8DAAIBQovKAPL/AwFC
m/wA8v8DAUOR8QDzKKQAAQFEvGQA9LmTAUVEHwD0jIABRt54APQEQAACAUnEmADx+PgBS7fi
APLNVQFLt+IA8w+RAAIBS7fiAPNR1QFLt+IA85QUAUsJXgD0RgAAAgFKeTsA9MMPAUozOgD1
6E8BSmPOAPYJbQACAUqUZgD2KpABSsT6APZLrwFMjOcA9j9KAAIBTjtwAPYOhAFOYAQA9Cki
AUb/TgDpG4AAAQE+V5sA6eBWATHo1gDkokABL6YHAOOuLQACAS0QqADhT4gBKuNWAOCO1QEn
ODEA4NEUAAIBI4zGAOETVQEf4aAA4VWUARuG5ADiWXQAAQEYot4A5ZFTARTf6wDm9noBEg7g
AOgB6AABAQ7jEgDnHcIBC2LcAOe9OAEGj68A6JkBAAEBAaezAOn15QD9V9sA6tg0APeEgQDs
CfQAAgDq8+EA6sS3AOZhiQDp38QA40geAOmuFgACAOAudwDpfGMA3RUOAOlKtQDbDukA6IP9
AAIA2QicAOe9NQDXAnUA5vZ6ANbiFADnBwsAAgDWwa4A5xebANahTADnKCkA1kg7AOlaBzhC
SU0LuA1PcmlnaW5EYXRhSVJCAAAERwAAABAAAAABAAAAAAAAbnVsbAAAAAEAAAAVa2V5Um9v
dERlc2NyaXB0b3JMaXN0VmxMcwAAAARPYmpjAAAAAQAAAAAAAG51bGwAAAABAAAAEWtleURl
c2NyaXB0b3JMaXN0VmxMcwAAAAFPYmpjAAAAAQAAAAAAAG51bGwAAAACAAAADmtleU9yaWdp
bkluZGV4bG9uZwAAAAAAAAATa2V5U2hhcGVJbnZhbGlkYXRlZGJvb2wBT2JqYwAAAAEAAAAA
AABudWxsAAAAAQAAABFrZXlEZXNjcmlwdG9yTGlzdFZsTHMAAAAFT2JqYwAAAAEAAAAAAABu
dWxsAAAAAgAAAA5rZXlPcmlnaW5JbmRleGxvbmcAAAAAAAAAE2tleVNoYXBlSW52YWxpZGF0
ZWRib29sAU9iamMAAAABAAAAAAAAbnVsbAAAAAIAAAAOa2V5T3JpZ2luSW5kZXhsb25nAAAA
AQAAABNrZXlTaGFwZUludmFsaWRhdGVkYm9vbAFPYmpjAAAAAQAAAAAAAG51bGwAAAACAAAA
DmtleU9yaWdpbkluZGV4bG9uZwAAAAIAAAATa2V5U2hhcGVJbnZhbGlkYXRlZGJvb2wBT2Jq
YwAAAAEAAAAAAABudWxsAAAAAgAAAA5rZXlPcmlnaW5JbmRleGxvbmcAAAADAAAAE2tleVNo
YXBlSW52YWxpZGF0ZWRib29sAU9iamMAAAABAAAAAAAAbnVsbAAAAAIAAAAOa2V5T3JpZ2lu
SW5kZXhsb25nAAAABAAAABNrZXlTaGFwZUludmFsaWRhdGVkYm9vbAFPYmpjAAAAAQAAAAAA
AG51bGwAAAABAAAAEWtleURlc2NyaXB0b3JMaXN0VmxMcwAAAAJPYmpjAAAAAQAAAAAAAG51
bGwAAAACAAAADmtleU9yaWdpbkluZGV4bG9uZwAAAAAAAAATa2V5U2hhcGVJbnZhbGlkYXRl
ZGJvb2wBT2JqYwAAAAEAAAAAAABudWxsAAAAAgAAAA5rZXlPcmlnaW5JbmRleGxvbmcAAAAB
AAAAE2tleVNoYXBlSW52YWxpZGF0ZWRib29sAU9iamMAAAABAAAAAAAAbnVsbAAAAAEAAAAR
a2V5RGVzY3JpcHRvckxpc3RWbExzAAAAA09iamMAAAABAAAAAAAAbnVsbAAAAAIAAAAOa2V5
T3JpZ2luSW5kZXhsb25nAAAAAAAAABNrZXlTaGFwZUludmFsaWRhdGVkYm9vbAFPYmpjAAAA
AQAAAAAAAG51bGwAAAACAAAADmtleU9yaWdpbkluZGV4bG9uZwAAAAEAAAATa2V5U2hhcGVJ
bnZhbGlkYXRlZGJvb2wBT2JqYwAAAAEAAAAAAABudWxsAAAAAgAAAA5rZXlPcmlnaW5JbmRl
eGxvbmcAAAACAAAAE2tleVNoYXBlSW52YWxpZGF0ZWRib29sAQA4QklND6AAAAAAAURtYW5p
SVJGUgAAARQ4QklNQW5EcwAAAPQAAAAQAAAAAQAAAAAAAG51bGwAAAADAAAAAEFGU3Rsb25n
AAAAAAAAAABGckluVmxMcwAAAAFPYmpjAAAAAQAAAAAAAG51bGwAAAADAAAAAEZySURsb25n
N+A24gAAAABGckdBZG91YkBfQAAAAAAAAAAAAEZyR0xkb3ViQDoAAAAAAAAAAAAARlN0c1Zs
THMAAAABT2JqYwAAAAEAAAAAAABudWxsAAAABAAAAABGc0lEbG9uZwAAAAAAAAAAQUZybWxv
bmcAAAAAAAAAAEZzRnJWbExzAAAAAWxvbmc34DbiAAAAAExDbnRsb25nAAAAAAAAOEJJTVJv
bGwAAAAIAAAAAAAAAABMAGEAeQBlAHIAIAAxADYAMgAiAH0AXQAsACIAbABpAG4AawA4QklN
BAYAAAAAAAcABAAAAAEBAP/hxoxodHRwOi8vbnMuYWRvYmUuY29tL3hhcC8xLjAvADw/eHBh
Y2tldCBiZWdpbj0i77u/IiBpZD0iVzVNME1wQ2VoaUh6cmVTek5UY3prYzlkIj8+IDx4Onht
cG1ldGEgeG1sbnM6eD0iYWRvYmU6bnM6bWV0YS8iIHg6eG1wdGs9IkFkb2JlIFhNUCBDb3Jl
IDcuMS1jMDAwIDc5LmE4NzMxYjksIDIwMjEvMDkvMDktMDA6Mzc6MzggICAgICAgICI+IDxy
ZGY6UkRGIHhtbG5zOnJkZj0iaHR0cDovL3d3dy53My5vcmcvMTk5OS8wMi8yMi1yZGYtc3lu
dGF4LW5zIyI+IDxyZGY6RGVzY3JpcHRpb24gcmRmOmFib3V0PSIiIHhtbG5zOnhtcD0iaHR0
cDovL25zLmFkb2JlLmNvbS94YXAvMS4wLyIgeG1sbnM6cGhvdG9zaG9wPSJodHRwOi8vbnMu
YWRvYmUuY29tL3Bob3Rvc2hvcC8xLjAvIiB4bWxuczpkYz0iaHR0cDovL3B1cmwub3JnL2Rj
L2VsZW1lbnRzLzEuMS8iIHhtbG5zOnhtcE1NPSJodHRwOi8vbnMuYWRvYmUuY29tL3hhcC8x
LjAvbW0vIiB4bWxuczpzdEV2dD0iaHR0cDovL25zLmFkb2JlLmNvbS94YXAvMS4wL3NUeXBl
L1Jlc291cmNlRXZlbnQjIiB4bWxuczpzdFJlZj0iaHR0cDovL25zLmFkb2JlLmNvbS94YXAv
MS4wL3NUeXBlL1Jlc291cmNlUmVmIyIgeG1sbnM6eG1wUmlnaHRzPSJodHRwOi8vbnMuYWRv
YmUuY29tL3hhcC8xLjAvcmlnaHRzLyIgeG1wOkNyZWF0b3JUb29sPSJBZG9iZSBQaG90b3No
b3AgQ0MgMjAxOCAoV2luZG93cykiIHhtcDpDcmVhdGVEYXRlPSIyMDEyLTEyLTI4VDE2OjU1
OjAzKzA0OjAwIiB4bXA6TWV0YWRhdGFEYXRlPSIyMDIyLTAzLTA0VDE2OjU3OjMwKzA0OjAw
IiB4bXA6TW9kaWZ5RGF0ZT0iMjAyMi0wMy0wNFQxNjo1NzozMCswNDowMCIgcGhvdG9zaG9w
OkNvbG9yTW9kZT0iMyIgZGM6Zm9ybWF0PSJpbWFnZS9qcGVnIiB4bXBNTTpJbnN0YW5jZUlE
PSJ4bXAuaWlkOjFkYWU2NWZmLTY0ZDgtNTk0ZS1iNDlmLTI3MDA4OGI1YWJiNCIgeG1wTU06
RG9jdW1lbnRJRD0iYWRvYmU6ZG9jaWQ6cGhvdG9zaG9wOjBhMzdjMjc5LWZmNGItMGQ0MS1h
OGFkLWY5OGQyMTYwYTE0ZCIgeG1wTU06T3JpZ2luYWxEb2N1bWVudElEPSJ4bXAuZGlkOjZE
QzQyQUNDRUQ1MEUyMTFCOTM2OUU2QTNCNkE0QkVDIiB4bXBSaWdodHM6TWFya2VkPSJGYWxz
ZSI+IDxwaG90b3Nob3A6RG9jdW1lbnRBbmNlc3RvcnM+IDxyZGY6QmFnPiA8cmRmOmxpPjAx
QUYxQTQ4NDhBQUU0MzQwRTI5RUZENzU1NEI3QTMxPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+MDQ1QUI1
MUNBRDlGQjRCRUY3QjRBN0Q5QUQxN0FBMDg8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT4wODM1Q0NGODEy
M0Y3QUIwMDU1ODNBOEE4QTBCOENFNTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjA4QUI5RTFBQ0M4Q0M3
NjVFNzk4MDA4OUI5RUZCMDdEPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+MDhCNzQ4QjcyQ0FGOUFCRDEx
NUFGMTA1OUUwNDVCRjY8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT4wQkFBQTc2RTZBQTAyNzE2Nzk1MzY0
NUNGNUJEMzAxODwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjBEQzdCRkU1Qjc1RUFDRDYwMTNBODgwRjJB
QzQ0QjQ3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+MEUwMDg5MTVDNDhDRjk4OTIxNTBBMDkxOEFGODA5
QUQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT4xMDAyN0Y3QUIxODVGRTExRkRCRDZEREQyMjBFNUI2NTwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjEwRTU3Q0FBRjczNzRDMEVDNzAzMzY4OTFCMDc3MjlDPC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+MUY2OEQzODdBRTdBOUNBMUY2MTAxQkE0QkU0NjAyQ0M8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT4yMTlBQkM2OTI4N0Y4NzVCOTAzRkQ3MzY0OUFCQ0Y1MTwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPjIyNTBENDI1RDMwOUQwN0I1QkFCMDEwQUMyMTU4MkU5PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
MjM3NTk1Q0EyQjY1QzBEODhBNkU3OEUwMzM3NDZCNzc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT4yOUM0
RTcxQTMxMkI3RUQ1N0UyQkQ1OTAxOUUzOTZGQjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjJCODc3RkI4
MUNFNTVEMzI4MDM5ODhGRUY2NTJCOEY0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+MzA4RkMwM0U1NTU1
QUREOTNGRDQ5MTdEQ0IwRTk1MUQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT4zMEMyRUMzNjQxQzUxRjE1
NDczNjU3RjgxRTQzM0Q1NTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjMxQ0ZDMzE5N0JBQkVBQjU1QzEy
OTk4N0Q3RDYzQkEwPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+MzJDOTY0RjlGMjA5MDJFRkZFMTM5MTYx
QTRGNUU2RjQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT4zNDZFNEFEM0E4Q0M2NzEwNjgxNzY1NTIxNzE0
QUU2MTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjNBNDc5ODU0NkQ3Qjc2RUIyMTRCMkQxMTE5OTRFNjFB
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+M0JCQjdBNDU0RUMxRDlBMTE1Q0E2NjFFQzJGMzUxQzQ8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT4zQkJFNDAwQUQ2M0FEQTBBQzM4QkIxNjlFN0FCMTRCODwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPjNDMkQ3QzEyM0RDN0U3ODcwRjU1RTJCRTIyNDgzNkVEPC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+M0QxNERGN0QxMjkxNzUwNDhFNkQ5NTYzQTMxMjY1Qzk8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT4zRTNDRDNCNTQwMkQ0MTI3OEMyOUYxNkM2NDVEOUM1NzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjNF
RjVFRTBENTJCMkM3MDhENUVCREY0NEQzRkM5NjM5PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+NDJBOTFE
Njc1QUFCNTU5QjJDOEY4QTYwOURFNTcwNzc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT40MkUwRDgwRDlC
MDAzQjQxOUFDMEFCOEQxOERGRDlBOTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjQzRjhGODhBN0I1QUY0
RUU3NDU4QkEyMEMwNjAzMjk2PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+NDUwMDI0OTIzRTAwOTUwRTBE
QjhDQTg4MjRDOEE4Nzg8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT40NTg4MDRDQzlBODMwQUMxRDUzQjQ2
QzQzMkVEMjVGRjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjQ1RDUyRENFQkYwMTdBRkFCNEJENjk0MjBG
MUFERjczPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+NDdDMEMyRjQ2OTkzRjA1MjVERTc5NjRDNzQzQjIx
Mzg8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT40OEIxRTkzMkE3MjczNkYzRjZDRTBEQjBFODQyNzEwMTwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjRCQUI0OEQ4NEUzMTg3QjYxOTczM0RFNUE4NzQyNTU3PC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+NTJGQkIwRDAyNjlDODUyRjVGRUQ5MEY4NjJEMzJCRjA8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT41MzA2MTY0OTkwOTRFMzhBM0FFOTdENDhERUZDMDQ1MDwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPjU1QkRBQjI4ODc1OTY3N0VCNENFMzJGNzc4MEFCN0RFPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
NTYxQUZBMUVBMDI0QkE5Mzg0QTM4Rjg3MzAxODE2RTg8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT41NjVB
MDIxQ0ZGMzEyQTY5MTcyNjNFNzhFQkEzNzFCMzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjU3OUZDMDQ0
N0VERkEyMjIzRDUyNjUyOTgzMTk5MDM0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+NUE5RjFFRDVEOTI5
NEM5RDgzQ0M2NzUzOTIyNjVERTQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT41RDE0OUE4NTdFRTdCODFD
QzgxMTNFNUU5QjJDOUMxMjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjVGNjE4REM5RkE3NThBODIyNDVF
NUI3NzQ3QzcxRDNDPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+NjA1MUM1QUVENjA1MENDQzA0MUYzOTU5
NEZGREEzNTE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT42MjEyODFGMTZCM0RDMzE4RjlCMUFCQUJCRUNC
QUI4NzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjYyMjgxNTBCMjU1MDFBRTFFMjdEREYwQzBDRTE1Qjkw
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+NjMyRTAyNjRFREUxMTY2NjMzQkQ2N0FGRURGMTQ3RjQ8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT42ODQzODRBMzA5ODM5Rjk3N0RDQzA0QTJDNzdFRDAyOTwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPjY4RTJCRjgxQkU0RUQ4M0UwQjA3MDNFMjBDNDMzN0Q5PC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+NkI2QkY1NTc3QTJGOTJFQzEzOUVFMkUwMDIxMjlDRTc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT42Q0ZFQ0U3RkUxOUQ1N0RFMTlFNThBNjVGNzI5OTQxNTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjZE
MTNDM0Q2NEQwQzdGMjYzMjBERENERDU4RTkwQ0UxPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+NkU4QUM2
RDQwQTlCNTQwMjQ2NTlCNzRDRUI3QTczMkE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT42RjBGNjkwRDUy
RUU4MjU0QkVDNzE0MTI2MDA5OENCRDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjcwQkNFNjcwQTY1MEMy
RjVEMTBDOUQ1Q0ZFOUUxMjdFPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+NzMzMzEyODA1Q0YxOTBFQzEy
QTlCQzFDMjJCMzVBQzA8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT43MzU3NDVEMjhDMjZCNEI1RjBFRjU4
RTVDNjMxRDk3MDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjczN0Q1MTk2NjI1QzcxQTNCREQ0MUIwRjVG
NUY0MDQyPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+NzNENjhBMEI2QThDNTQ5RDc5MUJENEMzMkEzQjky
NkU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT43NEY1QUM3MzEwOUIyNURCN0UxOEMwMjRFNjg3ODUwMDwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjc1RTFGOUI2NUI5QjMwNjQ2MDM2RUY2QzlDMzY4N0NFPC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+N0REOTM3NDM0ODU1MUU1OTUwMURDNTBFMDM5NDVBOTc8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT43RTgyMjJDODRDMTM5NTVBQkY1MTY2RDA0NEQ3QkYwMDwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPjdGQ0IzNzY0QjEzN0E1QTk3OUY0Q0Y5NDUwREQ4OEY2PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
N0ZGNjgxM0FDQzM1RTkzOEUzQkFGQzNBMzVDOTcwODQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT44MTM5
QTkyMkM2MzhGQUE1RjgwQUU2MEI5NkQ4RTcwNjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjgzMDUxQjJE
QjY5NDFBMkVEQjAwNjAyNUY5QTZEMkY3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+ODRBMDQ5QkFDMUYz
NjU2NjdCMDUyRkU1QTVENjk2QTI8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT44NTE3QTFEMTIxMDhFQUU5
NjhCQzgwRjgwRDFCNTY4MzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjg3N0U1QzFBODI1NUI5NTdERUZG
NDE3NTgzNjQ1RTA0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+ODlEQURCRENBRDJEMjJEQkU0MURFMDlF
QzEyM0M5QTg8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT44Rjc0OEU4RTg4NDZFMkU1OERBQjQ2OUQ4MUIz
NDJEMjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPjkyQUE5NDI1RUI1OTZCQkVCQ0ZGN0NCMzAwNTdFMTk0
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+OTM4NjI1OEM1QzMzMjUxMzBFRDVDMDZDMTE3MjNCQ0Y8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT45M0YzN0Y3ODFFMzVFN0ZEMUE3QjA5ODEzNkQxRTQwMjwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPjk3QUQ4OEE3QTc5QTdBRjAwN0QwMTYyNzM3MUNCN0E1PC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+OURDOTIxOEFGOTI3QzQ3Mjk5RkQ3NjYwM0M0QTQyQjQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT5BMEI0N0NBQzk3MTdGMUE4MDdFRjA4NzBENTkxNjM0QzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkEx
NTRGMDg4MkFDMjVBNzNGQTNBQjk5MUUyQ0VCNTRFPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+QTJCNjA5
NDA2ODJFQTg3ODFBRUU1OUQ0OTE4MkNBN0M8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5BMkJBOEQzNEMw
NzA4RTc3NDI5RjQ3NENCNDcxNzBDRDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkEzQUI0QTA2Qzc3ODMx
QjY5OEUyMDdCQUUwREYzQzA4PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+QTRGQTU1NUQ3REM1NDEwMkY4
NTRBMTE4NEU4NzY5RkI8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5BNTQ3ODYxQzczOUZEMUZEMzBDRUU4
MDYzQUQxMEVCRDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkE4NURGOUVFOTc2MjRBQUNBOERBOTc0NkRG
MjE2RTlFPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+QUM4OUMzRDY5RTQ3OEZERTE1NjQxNDUwMzUxRTI3
Nzc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5BRjIzQUU4RUM2QjFGMkRGNDQwNTFBQzc1MkQyRkFCRjwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkIwQzU0NDA1MzkzMTg5Q0FCRUI1QkRCMDg2RDEzMjVFPC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+QjE3OEMwNjFGNjQ4OTU0MzE4MTlBNzBFNTNENjRFODQ8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT5CMkMxMTAwMjM0NDVFRjdGMTgyRjk5RkM3QTM2RDgwMTwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPkI0Qjg4MjI3RDg5ODA1ODEzN0I5N0FDQjI2QjZBQUE0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
Qjg1NTNGRENBMDY0RUYxNTk0MTI2MUM2RDEyMkI0Mzc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5COTk2
OTEzQjFENDJFMjFENEQ1MTEyQTk5NkIyRTI5RjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkJDMThGNDlB
RURBMDZCNjIxOEM1OTY5Qzk1REQ5MkZBPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+QzA3QURDQUEzOTdD
MEYwRTc2MTNGREZFMkQwODA4M0U8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5DNEI0MjhGQTU0ODJFNjU3
MzkwMkM4ODRDNEE0MDRGRDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkM5MjU3NEFEMzA5Q0VGRDA2QTYw
N0EzNTQ3REI3NjExPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+Q0IxRkNCMDAzNzA2NjU5MzVBQjQ2OEVG
RUJCODZDRUY8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5DQkY0MjFBQTQzQUZEN0QxNEVGQTkxMEVFM0Ey
MTI3NzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkNEQjE5RjU3QTU2N0VERkVFOTIxMkIwMDVDMzk5Q0Q4
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+RDI4MTE2RjA0QkQzQTA5RTdBNUNFNENDQjA2NEY4N0Y8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT5EM0ZGMzlGNDlEMjJDQTNBOEMwNTIyOUJFNTU2M0NFQzwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPkQ0M0I4MjYwNjYxQTIzNzc0RjhBQzc1NzdCQjI4OTRDPC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+RDRGNDBCODMzNEVGNEM0NzE0QUJFODU1NzQ4RkY2RDc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT5ENUI3RTk5N0I5ODQ3QTZBNEVENUFERTQxNjMzNkRCODwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkQ2
MjE2QzVGODExMzY0ODQ5Mzk4NURFQzZBNzQ3OTg0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+RDY1MkE4
RENGMjJCRjlEMTRDMjRDMjMwRDhGNkZDMTE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5EOTQ5ODY0NkNC
NTcyNjdCMUJDQjJCQjcxQURGQ0E0MTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkRCMUE1N0RCMjYyNzBF
RTcwMjcwMUI5MTVEOEE3Q0RGPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+RERDRjk3MzBERENFQTdGMjEx
Qzk3N0M2NURCQkNDMkI8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5ERURCRjdDRDY4NTJGNzZDRUMxRkY0
NDk4RkY1QzAzMDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkRGOUEyRTk0ODAxNTA2MzI4NzBGNTJDODUy
NUQxMzRBPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+RTJCNkFFODJFOEU5MkY4QUMxMUE0RDQ1OTQ3Q0Q2
QzY8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5FMzM1MTUwMUVEMzk5MjA0RkY5MDk3NzFGNDcwNUVDQzwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkU0MzYyQkVDNDZCRDM0QTdEREREN0ZFMzMwRjUwNUE3PC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+RTZENUU1RDAyREUxMDc4Mjc1Mjk3MzY3MkQxRUVEMjE8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT5FNzg4MjIwMjU4OTFCQUExQzI1RDIyRUVCOTIxMkJGNzwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPkVDMTMwMTA1MjAzREE1N0VERkU1NDM1MDNENUU2RUY3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
RUMyN0QwQkJGN0ZCREMwNzNCQzE1NTY0QjE5NTYwRUE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5FQ0E5
ODI2NEQ2M0IwRjMwMDlCODVCNzdFQzJDRDg5NDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkVDQzU5QkFG
QUVGOEFDN0UzQUJDNUZDNEE1OEVFM0Y2PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+RUQ2QkY5M0UzNDM3
QTJBNTI1MUFERjA3QkFFNzVGOUM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5GNDNFRDdDOTdCQjY5ODc4
OUMyRkRDRDdEQTc0M0E3NzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkY1M0UwQkZFRDFFNTQ0M0VFMEUw
N0E1NkZENTA5MjU5PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+RkFFRDFFQkMwRDhGRjQ1NDEzMzQ1OERB
NTA3QzBCODU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5GRDIxRjk5REY5NjQxNTk1QUQyQjJGRkRDNTQy
NEMxNzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPkZGMzU4NTRCMjQxQTc0REI0NDAyQTY5QUNBNDM3MzZF
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+RkY1NTk3QTIxN0UyMDlBMjRCQzY5ODAwREZGOEUyOTU8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT5hZG9iZTpkb2NpZDppbmRkOmI3YjEyMTQ1LTQwZTQtMTFkZS05ZmQ5
LWJjMWJhOWRmN2U0ZTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPmFkb2JlOmRvY2lkOnBob3Rvc2hvcDow
MzZmNmE1Ni04ZDFkLTExN2ItYmY3Yy1hZWYwZTQwYzEzYzM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5h
ZG9iZTpkb2NpZDpwaG90b3Nob3A6MGNkM2NhODAtMDgzMS0xMWRiLTkxNGEtZDVkOWMwZDE1
MThlPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+YWRvYmU6ZG9jaWQ6cGhvdG9zaG9wOjBkYjAwODBlLWVi
NTItMTFkZC1iNWNhLWMyZjFjNDc1YjFlODwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPmFkb2JlOmRvY2lk
OnBob3Rvc2hvcDowZmIxNWVhNC05YjE2LTExN2ItODIxMy1mYmM5ZmJhMjg1YTA8L3JkZjps
aT4gPHJkZjpsaT5hZG9iZTpkb2NpZDpwaG90b3Nob3A6MWY5NzE2MjctZGVhNC1jNDRhLWE4
NzktYTRhODFmYWEzMDEyPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+YWRvYmU6ZG9jaWQ6cGhvdG9zaG9w
OjI0MDBlNGFlLWY4N2YtNzk0Mi04MDAwLTNjNjVlYWViZjY1ODwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxp
PmFkb2JlOmRvY2lkOnBob3Rvc2hvcDoyNjBhZTY2Ni05ODdmLTExZGQtYjJiYi05MDI2Mjk1
OWRiMWM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5hZG9iZTpkb2NpZDpwaG90b3Nob3A6Mjg1NDRiYjIt
MjY0Yy0xMWRjLThkMjEtODM4ZTY5YzM1OWU4PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+YWRvYmU6ZG9j
aWQ6cGhvdG9zaG9wOjI5MTM4ZDE2LTA1YWItNGY0MS04MGNmLTBiMTQ5NGIxNDc4OTwvcmRm
OmxpPiA8cmRmOmxpPmFkb2JlOmRvY2lkOnBob3Rvc2hvcDoyYmE0M2U4Mi0zODY4LTExZDkt
ODQ1MC1kYjQyMTI0NDA5MDM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5hZG9iZTpkb2NpZDpwaG90b3No
b3A6MzM0Y2EzNWItZDZjNC0xMWRiLTk3NTUtYjRhOTNmNjY2ZGQ1PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6
bGk+YWRvYmU6ZG9jaWQ6cGhvdG9zaG9wOjM1ZTdiNjlmLTRhYTUtMTFkNy1iYjUwLWRmODZi
YWVkODc1MzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPmFkb2JlOmRvY2lkOnBob3Rvc2hvcDozYmI0NTY5
My1jNTExLTM2NDEtOTQyZC01MmI4N2U1NmEwMzg8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5hZG9iZTpk
b2NpZDpwaG90b3Nob3A6NjEwNjJkZjgtOWUyMy0xMTdiLTkwMmUtZjU0ZjRmOGZmOWI2PC9y
ZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+YWRvYmU6ZG9jaWQ6cGhvdG9zaG9wOjYxYTgyMjZhLWQwNTctMTFk
OS1hY2UwLWE1NTU4ZmY5ZWM2ZDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPmFkb2JlOmRvY2lkOnBob3Rv
c2hvcDo3MWU4MTExYy05YjE4LTExN2ItODIxMy1mYmM5ZmJhMjg1YTA8L3JkZjpsaT4gPHJk
ZjpsaT5hZG9iZTpkb2NpZDpwaG90b3Nob3A6NzNmMjliZWQtNGE1Yy0xMWUwLTgwNTItYjk0
MTJlNTMyYmZkPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+YWRvYmU6ZG9jaWQ6cGhvdG9zaG9wOjdjMTVl
YzM4LWJkYTQtMTFkYi1hY2U2LWYwZjM2ZDk1MDhlMDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPmFkb2Jl
OmRvY2lkOnBob3Rvc2hvcDo3ZDNiNjY0Yy00YWVlLTExZDgtODdkMS04N2ZlZDMyOGY1Y2Q8
L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5hZG9iZTpkb2NpZDpwaG90b3Nob3A6N2RjYWZhY2MtNjI3Yy0x
MWQ5LTlkMzgtOTZmYmJjMGE5MjkwPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+YWRvYmU6ZG9jaWQ6cGhv
dG9zaG9wOjg2MjIzM2YyLTFjMjQtMTFkYy04YzM2LTg3Yjc0YTUyYmVlZjwvcmRmOmxpPiA8
cmRmOmxpPmFkb2JlOmRvY2lkOnBob3Rvc2hvcDo4N2Q5ZTc1Yi0zODY3LTExZDktODQ1MC1k
YjQyMTI0NDA5MDM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5hZG9iZTpkb2NpZDpwaG90b3Nob3A6OTE1
NDliMTYtY2JiMS0xMWQ5LTg0ODgtZjE1NDE4Mjg5ZjUxPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+YWRv
YmU6ZG9jaWQ6cGhvdG9zaG9wOjk3OWU5ZWYyLTliM2UtMTE3Yi04MjEzLWZiYzlmYmEyODVh
MDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPmFkb2JlOmRvY2lkOnBob3Rvc2hvcDo5OWQ1Njg2Mi0zODY4
LTExZDktODQ1MC1kYjQyMTI0NDA5MDM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5hZG9iZTpkb2NpZDpw
aG90b3Nob3A6OWRjMjUwNDEtMGM0NS1hYTRlLTg1NTItNTVmYjhjZDcwYzdkPC9yZGY6bGk+
IDxyZGY6bGk+YWRvYmU6ZG9jaWQ6cGhvdG9zaG9wOmEwMTZiZTNiLTFhMDQtMTFkOS1hMTAy
LWI4NDIxYjczNDg3NDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPmFkb2JlOmRvY2lkOnBob3Rvc2hvcDph
MjY5YzFiYy00YzI5LTExZDktOGQwMS1kMThjM2U1ZmZiMGM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5h
ZG9iZTpkb2NpZDpwaG90b3Nob3A6YWIxYThiNGYtNWFmZS0xMWRhLWI5YTctYmE2NzZiZjNk
MWFhPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+YWRvYmU6ZG9jaWQ6cGhvdG9zaG9wOmI5MTI2YWM4LWI5
OWYtMTFkZS04MDZjLWZiNWVhZGZkM2FjNjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPmFkb2JlOmRvY2lk
OnBob3Rvc2hvcDpjMWFiODE5Yy0xM2ZiLTExZGEtYjY0OC1kNmEyNjY4ZmUwMzA8L3JkZjps
aT4gPHJkZjpsaT5hZG9iZTpkb2NpZDpwaG90b3Nob3A6YzcwNjVkZDctNTYzYy0xMWQ5LWEz
NWMtZTVhZmI1YjVhY2VkPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+YWRvYmU6ZG9jaWQ6cGhvdG9zaG9w
OmQyYjg0ZjJjLTNmNDMtMTFkYi05MDdmLWNlNGJkOWJkNTIxNzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxp
PmFkb2JlOmRvY2lkOnBob3Rvc2hvcDpkODUzOTdjZS0zZGMzLTExZGEtYTYyMy04Zjk5YzVi
NDA3MjY8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5hZG9iZTpkb2NpZDpwaG90b3Nob3A6ZWIxZDlkY2Mt
YjcwZi0xMWQ4LTg4OTctOTk4NjFlNjk0YTA5PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+YWRvYmU6ZG9j
aWQ6cGhvdG9zaG9wOmVjNzEwM2RhLWRiMTItMTFkOC1iZmRjLWE3YTVlMzVkMTVjNjwvcmRm
OmxpPiA8cmRmOmxpPmFkb2JlOmRvY2lkOnBob3Rvc2hvcDpmMDIyYTkyNS0xOWE2LTA1NDAt
YWY4NC0xMzFmOTUxNWE0YTU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT5hZG9iZTpkb2NpZDpwaG90b3No
b3A6ZmE1ZGExY2MtYjYzYi0xMWQ5LTk5OWMtOTA4ZTc4ZGNiYjNhPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6
bGk+YWRvYmU6ZG9jaWQ6cGhvdG9zaG9wOmZjZGJmMzIyLTdlZDYtMTFkZi04NzcyLWFlMGEz
MTdkNTRiOTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6MDJBQjE1QThEODBDREYxMUFFMDNDRTBE
QzRCNTlDRTU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjAzNjBBRkQxMjc1NzExREU5ODQzRkNB
MDcwQkJFODM3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDowNTczQzQ1MzUzRkNERTExOEZFMkE1
REI2QjA3MkQ3NDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6MDY3QzY3MkE2MkNEMTFFMEFDMkNC
QzlGMjUyNTNCMzQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjA2QUIxNUE4RDgwQ0RGMTFBRTAz
Q0UwREM0QjU5Q0U1PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDowOUU5NUVDNEU3RUZERjExOEVF
REMwMDVGNDhEOEEzQzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6MEFDNTdFMzhDOEFEREQxMThF
Mzk5NDc3RTlENDRCQjI8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjBDMkJDMzlGNzFERkUwMTE4
QjE5QzQ4QkY1MUFGN0E4PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDowRTdFQkRDNjczQTQxMURB
ODU5RkJDRThCQTBFNzk4RTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6MEVBOTAxQ0JCMUYyREQx
MTkxQUI5QTNDRjI1QzFGQjc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjExNjVBQTcxQ0EzMzEx
REE5ODA2QjAxNTMwQTRDNkQxPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDoxMUFGOTEwQTlDNzJF
MjExQUM5REY4OUEwRjNFODA2RTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6MTJGQzIzMTY0OEQ3
MTFFMTlCMjQ4ODFDMkM0MDUxMDU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjEzQTYyNDA1NTkx
MERFMTE5OEM2RTM4MkNGQTkwODI5PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDoxNjNFMjc2MEFC
ODJERjExOTBGOEZBMDNDNkUyNEU4NTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6MTY5QUVERjI1
QjlCRTExMTk2QTU4NTBGMjlBMzdBQzQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjE2QUEwOUY4
RDgwQ0RGMTFBRTAzQ0UwREM0QjU5Q0U1PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDoxNzg5NjFG
MzZGQ0VERjExQTc2QjkyNDM2QjNCRDlCRDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6MTg5QUVE
RjI1QjlCRTExMTk2QTU4NTBGMjlBMzdBQzQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjE5Qzkw
REVGQkJFMURFMTFCQkU3REE5RkI0NjZEQkExPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDoxOUUy
MDZDQUQ4MENERjExQUUwM0NFMERDNEI1OUNFNTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6MUE5
QUVERjI1QjlCRTExMTk2QTU4NTBGMjlBMzdBQzQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjFB
QUEwOUY4RDgwQ0RGMTFBRTAzQ0UwREM0QjU5Q0U1PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDox
QjY3NEJDMTg5QkFERjExOTkxRkZGQkZDOUM4MkI1NzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6
MUJCMTAwQUJFRTdDREQxMUIzMjhFQjg2Mjc0OEI2M0Q8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlk
OjFDNDEzNUFBMENBREREMTFBRTY2RDRDMTE4REVCQjU1PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVp
ZDoxQzlBRURGMjVCOUJFMTExOTZBNTg1MEYyOUEzN0FDNDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1
aWQ6MURFMjA2Q0FEODBDREYxMUFFMDNDRTBEQzRCNTlDRTU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51
dWlkOjFFNjNFMjQzQzgzOUUwMTFBRTg4RDI0NUMwMUVFRTAyPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
dXVpZDoxRTlBRURGMjVCOUJFMTExOTZBNTg1MEYyOUEzN0FDNDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxp
PnV1aWQ6MjA5MDgyNENDNDg4REUxMUIwRURFNkZCNEU1QUE4MDA8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT51dWlkOjIwRkYwOEUwRTFGMERGMTFCQkRGOUY3NTkyRUYzMjQ0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6
bGk+dXVpZDoyMUUyMDZDQUQ4MENERjExQUUwM0NFMERDNEI1OUNFNTwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPnV1aWQ6MjU5QjI1QTkzMjcwREIxMUEyMEFDRjc0RkNGQkIyOTc8L3JkZjpsaT4gPHJk
ZjpsaT51dWlkOjI1RjhBODhEODc2QURDMTFCODQ2QjJGMkIwNjkxMkU3PC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+dXVpZDoyNkJEM0E4NkIyODJERjExOTBGOEZBMDNDNkUyNEU4NTwvcmRmOmxpPiA8
cmRmOmxpPnV1aWQ6Mjc2OEVDNDEwNDYzRTIxMUE2REJGNkIyMUY5NDMwRTg8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT51dWlkOjI3RDhCOEYyNDRFMzExRTFBNjNDRTYyOTg3RUMyNzI5PC9yZGY6bGk+
IDxyZGY6bGk+dXVpZDoyOUYyMDIwQ0U2QUFEQjExOUVGNjgwODZGRjIwOUUwRTwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6MkExMjRENTQxQTNBREQxMUEwRTE5QUI5NDc2RUVEMkU8L3JkZjps
aT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjJDMDA0ODYwQzdGNjExREI4MDRBQ0ZDRTFCMjE2MDhDPC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDoyQ0QwQ0E3Q0IyODJERjExOTBGOEZBMDNDNkUyNEU4NTwvcmRm
OmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6MkNFQ0U3NkY4ODQyRTExMTlCNDdFOENEMUY4MEI3NkM8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjJFNzcwNEQ1OEY2M0UxMTFCOTFCRTRBNTc1MjQyQUYyPC9y
ZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDoyRURCNkI4N0IyODJERjExOTBGOEZBMDNDNkUyNEU4NTwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6MzAzREUzNTg2RUNFREYxMUE3NkI5MjQzNkIzQkQ5QkQ8
L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjMzRDUzNDQ0ODhCQURGMTE5OTFGRkZCRkM5QzgyQjU3
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDozNDU1RUE5MEI2NzBFMDExQTM4QTlCQjJBNUYyOUM1
QTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6MzhFOTExRkVGNDdEMTFERDgyNEFBOUE1REYzQkI3
OTc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjNBN0M0NEQyQzU2RUUwMTE5NkI3RTJCOUUwQjkx
RkY0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDozQzhCNzc3RjQzQzBEQzExQjQ2RTlBQzU2MkU5
RDU3QzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6M0Q2MEFBMUQ0MzkxRTAxMTkyMkNGMTZCNkU1
OTU0NTU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjNFMUYxRTBFNjJDRDExRTBBQzJDQkM5RjI1
MjUzQjM0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDozRTFGMUUxMDYyQ0QxMUUwQUMyQ0JDOUYy
NTI1M0IzNDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6NDE2ODdGOTQzRjE4REMxMUE5MjI5MUQ1
ODEwMTFFMjk8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjQyNDg3QzdFNDlEQTExRTFBNDY2OEY5
NUFGNTJDMUREPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo0MmU3YTE0MS0xNjA4LTQ4YjMtODQz
Ny05MWNhMzdiNzVjZGY8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjQzNUUxQUREMzUyMkUwMTE5
QzAwRUI2ODJCRUM3OEUyPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo0M0ZCMUJCRDg3QkFERjEx
OTkxRkZGQkZDOUM4MkI1NzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6NDQ0REREQjE5OTk0MTFE
RkFDRjNEQkI5Q0RDNDU5QjY8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjQ0NkZBOUJBNTdGNURE
MTFCNkRBRTAyRjZEOTgzQjIxPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo0NDkzMjYxRTYyQzIx
MUUwQUMyQ0JDOUYyNTI1M0IzNDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6NDUzM0NERjhGQTYy
RTExMUJCNkRFODk1QTY5RDNGRDI8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjQ3QzZDOTU1RUFD
OUREMTE5MEZDRTQ0MUJDOUU4QjM3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo0OTZEMkMwQjhD
OEFERjExODU5N0M3RTMyNkJBNDJBMjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6NEJBQ0NEREE0
MjFBMTFEQTgyNjQ5MkE5NDEzMjgxOTk8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjRDRTg5MzQ1
ODZCQURGMTE5OTFGRkZCRkM5QzgyQjU3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo0REQzRUE1
QzM0ODNERTExOUM0NkI4QUREQjA5NjRFNzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6NEU1NkQz
M0U2OUY1REQxMUFDN0VEMzM0N0M1RTkzMUE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjUxMUE0
MzEzNkVDRURGMTFBNzZCOTI0MzZCM0JEOUJEPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo1NDU4
Rjc2RjNCQjNERDExOTc4OUIxNDNCRjIwMTFDMDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6NTYx
RkNEN0IyQUUyREIxMTlDOTJERjAzMzRCQjQzNUQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjU3
ODk2MzZBNDdBNjExREZBQjhGQjJBOEM1Q0ZCRkE3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo1
OUIyNkFFMUI5RTFERTExQTQyNTg5QTJFMjAwOEMzNDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6
NjBEQTYyMkI5MkQ3REYxMThEQURENTE1NDY3OTU4Njk8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlk
OjYwRTczMkJDRjNEOUREMTFCMjU5QzJCNjY1NDJGRDFCPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVp
ZDo2MEY0QTQ4NEIyODJERjExOTBGOEZBMDNDNkUyNEU4NTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1
aWQ6NjU2NkE2NEExOTg1REYxMThDMTJCOUM3OThENUE4MEU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51
dWlkOjY5RUUzRDREODQ0RDExREFBMzdGRjgyOUMxRjJENTdEPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
dXVpZDo2QUYwMUQ1NzA4OTJERjExQTQ2RjkwNTU0ODJEOTFCODwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxp
PnV1aWQ6NkQ0NTcwMTU0MzQ3MTFEQjlBODFEQTk0MTNGNENFOTg8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT51dWlkOjZERUJDQjg4NUM5QkUxMTE5NkE1ODUwRjI5QTM3QUM0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6
bGk+dXVpZDo2RTdCMzczRkMzODhERTExQjBFREU2RkI0RTVBQTgwMDwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPnV1aWQ6NkZFQkNCODg1QzlCRTExMTk2QTU4NTBGMjlBMzdBQzQ8L3JkZjpsaT4gPHJk
ZjpsaT51dWlkOjcwRjk4OTdFMEUxN0RGMTE5QzhEQzJCNDQxQjRFMTYzPC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+dXVpZDo3MUVCQ0I4ODVDOUJFMTExOTZBNTg1MEYyOUEzN0FDNDwvcmRmOmxpPiA8
cmRmOmxpPnV1aWQ6NzNFQkNCODg1QzlCRTExMTk2QTU4NTBGMjlBMzdBQzQ8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT51dWlkOjc1RUJDQjg4NUM5QkUxMTE5NkE1ODUwRjI5QTM3QUM0PC9yZGY6bGk+
IDxyZGY6bGk+dXVpZDo3NjRENjY1QzkyMTlFMDExODBBNEM4OTA4QUMxNjMxQjwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6NzY3QjM3M0ZDMzg4REUxMUIwRURFNkZCNEU1QUE4MDA8L3JkZjps
aT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjc4NEFEQTI2N0UwM0RDMTFBMkQ1Qjk2QzhEOURCMzA1PC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo3REUyOTkwNTg0QzgxMURFQjNERTlDNDRFQ0NDMjAxNTwvcmRm
OmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6N0U1MEZBODJEOTM3MTFEQkIzNjFEMkYwQTM4MTRGQTQ8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjdGQjYyMTk4MDY4MURGMTE5NUI2OURDRjRBMDE3Q0EzPC9y
ZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo4MTczQURFNDBCMTFFMDExOTBGQ0I5RDRGMEIxOUJEMzwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6ODE4RTNENTREMEMyREUxMThCMTVEODhCNTIxRThBNDg8
L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjgxQTk3MDZBOTIxOUUwMTE4MEE0Qzg5MDhBQzE2MzFC
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo4MjEyRDUxMjY3N0JFMzExQjFFM0I3MkI1RDM0QzlD
NjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6ODNEOEI4QTM0ODBDMTFFMTg3RkVFMkY5QTdCNUMw
Rjc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjg0MTUxQjJGMTYxQURFMTE4QTc4QzdFQkZCMjdB
NDQ4PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo4NDE1RkFFMTZEQ0VERjExQTc2QjkyNDM2QjNC
RDlCRDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6ODUwRkUzRjcyNzIwRTAxMTk1QzZBODAyM0NC
QjA0MzY8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjg1OTZEMTBFODlBMjExREVCRUNDODczMkU2
NEM1Q0YwPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo4NjkxOUY2NjBCNjlEQzExOTUzMEVFMDE1
QkI5NUEzMzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6ODZFOEZFNzFGNTk4RTExMTkzRjNCMjYx
NTRBNTIxRUY8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjg4MEZFM0Y3MjcyMEUwMTE5NUM2QTgw
MjNDQkIwNDM2PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo4ODIxMjcyMjg1QkFERjExOTkxRkZG
QkZDOUM4MkI1NzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6ODg1QjY4MzZDOUJERTAxMThEODNF
ODkzNjJDMkYwMUU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjg5NzRBRjdFNDgxM0RCMTE5QTIx
QUQxNzA1MzcyOEZCPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo4OURFNzUyM0Y0QTZERjExQThD
Q0Y5NERDQzFFMEY2NjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6OEFBMkYwRDFGMUY1REQxMThD
QzNCM0E0QkU0OEU0NzQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjhBRUJGMTQ3QUI4MkRBMTE4
RTUxOEQxRTVBMjE5RDU3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo4QjZCQzU0QjZDQ0VERjEx
QTc2QjkyNDM2QjNCRDlCRDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6OTRFNUQyNzJCMThBREYx
MTg1OTdDN0UzMjZCQTQyQTI8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjk2RDg5MTczODQ5N0RD
MTE4MTcxREVBRURDMkE0MUMwPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo5N0VEMTMzOTUyRkNE
RTExOEZFMkE1REI2QjA3MkQ3NDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6OTkwQzJFRDFDRTZF
RTAxMTk2QjdFMkI5RTBCOTFGRjQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOjlBRkNCQUYxQUI0
OERGMTFBMEIxQUU2MkM3OTVDMDcxPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDo5QzhENEZGNjZC
QzdEQjExQjVBMDhERjI5MzhFRUNCNzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6QTAzRTdERkYx
OTUwREYxMTkzRUNGM0FBMzJCMTM4OEI8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkEzNUE1Nzg1
NDc2RkUxMTFCODZDRTMwM0M1MTZCNTRCPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpBMzc5RTlF
MEQ1RDVEQzExOEQxNUMyMjVDMTdCOTQ2NjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6QTU3MTM5
N0U1NTFDREMxMUJBOUFDNTZERDEwRjZEMEY8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkE2Nzkx
ODhDQkVCNkUxMTFCMDgxRjY1NEEyMjA2RTg0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpBODc5
MTg4Q0JFQjZFMTExQjA4MUY2NTRBMjIwNkU4NDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6QUIz
NTgzQzQwMEJFREQxMTk4REU4OUZBQzkwQzU3M0Y8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkFD
ODQ5N0Y2NUUzQjExRTE4NkZDRURCRkIxN0YxRjQyPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpB
RkE2MzlGRUY3MzRERjExQTJEQUJFODBEQjU3MUM1MzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6
QjAwNjlBQUYzNDM2REUxMTgwODA5MzgyMzNEMzU1RDk8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlk
OkIwNkQwMjFGNkJDRURGMTFBNzZCOTI0MzZCM0JEOUJEPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVp
ZDpCMEVDQzIwNTVEOUJFMTExOTZBNTg1MEYyOUEzN0FDNDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1
aWQ6QjM1M0QzNzNFNEVGREUxMUI3MjNERUI1MzkxMUI1Q0U8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51
dWlkOkI0NTAwN0Q4MzMwQkRGMTE5MzQwRTk3RUUwRTBBQTQ4PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
dXVpZDpCNDlEQjJEQzg4QkFERjExOTkxRkZGQkZDOUM4MkI1NzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxp
PnV1aWQ6QjczRjgxQ0I0ODBDMTFFMTg3RkVFMkY5QTdCNUMwRjc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT51dWlkOkI4NUY5REVGNjFBMkRGMTE4MDk0QTlBNTZCMjEyNjkxPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6
bGk+dXVpZDpCOUFFRTAwN0Q4MENERjExQUUwM0NFMERDNEI1OUNFNTwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPnV1aWQ6QkZGOEZEMzQ0RUY1REUxMUFGNEVCOTMxM0UxNzM2NEQ8L3JkZjpsaT4gPHJk
ZjpsaT51dWlkOkMyQTZCOEY2ODM2M0UyMTFBNkRCRjZCMjFGOTQzMEU4PC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+dXVpZDpDMzIyMEFCRkNBMkVEQzExQkZGMDhFQzQ0RjA0RjJDMzwvcmRmOmxpPiA8
cmRmOmxpPnV1aWQ6QzU5N0MwNjBGOEVEREMxMTk2M0VERTFBNDAxMkZFOEM8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT51dWlkOkM4ODg3MEJDQzE3N0UwMTE5NDFEOUE5MUU1M0Y3OUQ1PC9yZGY6bGk+
IDxyZGY6bGk+dXVpZDpDODhBRDJFQ0I3NTdEQzExQURBMjgxOTVEQUYzMzM2MDwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6QzlBNzc5REY4NkYwREQxMThEREY4MTEzNjBBMENERjg8L3JkZjps
aT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkNEMTQ0QTFBQkNFMURFMTFCQkU3REE5RkI0NjZEQkExPC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpDRTE1OENGMjMyQTdERjExQURGM0Q3QUM4RUEyNTM2NjwvcmRm
OmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6Q0UzRENERTcyNDVEREUxMUEwOURCNkYyNDFBMzc3RDk8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkNFOTQ2NjFENDRFMjExRTFBNjNDRTYyOTg3RUMyNzI5PC9y
ZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpDRUI5QTdENEFGMDAxMUUwQTJCMkNFRTA4OUY5RTE0NDwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6Q0YwRUI4MzE0RTk4REQxMUE3QzNCMTREMEU4RDVCMDA8
L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkNGQzMwNjJFNjZDM0UwMTE5RTZBOEIxNEMwREM1QkYz
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpENDZCNjY4ODJDRUJERjExOTgxQ0Y4NDUxQzY4ODdD
MDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6RDdGOEE5MkY1MzA5MTFFMEIwQjJGQkZFRTQ5Q0FC
MUU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkRBNDZGMjEzOEQ2QkUxMTE4RTc1OTZDMjgyQkM3
QzNFPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpEQzQ2RjIxMzhENkJFMTExOEU3NTk2QzI4MkJD
N0MzRTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6RERGNzBGMDgyRjI2REYxMTgwMjZBQjc5NzMx
RTFGMDM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkRGMUYxODIzMUUzNjExREU5QjA2QjhCNEM1
OUYyNjY0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpERjM4NTg0MzQ1MThEQzExQTkyMjkxRDU4
MTAxMUUyOTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6RTE3MDg5ODA2RENFREYxMUE3NkI5MjQz
NkIzQkQ5QkQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkUyMEJFMTgxNjcyOERGMTE4QjhERUM5
MUM1RUY5MTJGPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpFNTJFM0U1N0IzRjJERDExOTFBQjlB
M0NGMjVDMUZCNzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6RTU1MjM1NEY5MjE5RTAxMTgwQTRD
ODkwOEFDMTYzMUI8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkU3NERDRTBDRjk2MkUxMTFCQjZE
RTg5NUE2OUQzRkQyPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpFNzlCOUFDN0M0ODhERTExQjBF
REU2RkI0RTVBQTgwMDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6RTk1QkMzRjMwQ0ZGREYxMTgx
OUI4NDk5NDE4NkI3MkM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkU5OUQyQzJGREY4NkRCMTE4
REIwRDFFMjgyN0I2MjVCPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpFQTU4MTMyQzY5MTkxMUUx
OEY1OEEwNDQ2NDREN0E0QjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6RUMyMjgyOUM4MzRGMTFE
QUIzQzM4Q0I3OUVEOTdGOEU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkYwQTMzNTg1NkNDRURG
MTFBNzZCOTI0MzZCM0JEOUJEPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpGMEE1ODgwRDQ4RDUx
MUUxOUIyNDg4MUMyQzQwNTEwNTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6RjFCQ0ZFN0NDNDg4
REUxMUIwRURFNkZCNEU1QUE4MDA8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkYyRUZEQzY0NTMw
NjExRTBCMEIyRkJGRUU0OUNBQjFFPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpGNDdDRDc4MkIy
ODJERjExOTBGOEZBMDNDNkUyNEU4NTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6RjRFMUNBNDhE
N0I2MTFEQkFEODJDRjg1QzlGMDRBNDg8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkY1MkY4NTlB
QTIxOERCMTFCMjEyQzJEQzZGQUZEMzdFPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpGNkJDNzIw
OTg5QkFERjExOTkxRkZGQkZDOUM4MkI1NzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6RjgzODlD
NzdFMzNDREIxMThBQTNCRDIzQTQ3RTQyRjQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOkZDM0M0
OTZCMzc2M0RFMTE5MEZEOUYyRDUyM0QzNEVFPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+dXVpZDpGQzg5
REYzNjEwMzIxMURDOTgyNEY0QkQzNEE3OEJCNjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnV1aWQ6RkVB
QTE1QThEODBDREYxMUFFMDNDRTBEQzRCNTlDRTU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT51dWlkOmZj
ZjUzMWM1LTA3NjMtNGM0Zi1hYmQzLWI4MmY5MjI4M2FjYjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnht
cC5kaWQ6MDA4MDExNzQwNzIwNjgxMThDMTQ4OTcyOTlDRkIxMjc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT54bXAuZGlkOjAwODAxMTc0MDcyMDY4MTE5OTRDREJCNzJEQjA2NEYxPC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+eG1wLmRpZDowMTMzOTExQTFEMjA2ODExOTdBNTk2MDE5QTA5N0FGRDwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MDE4MDExNzQwNzIwNjgxMTg4QzZGNzlGOTczQzQyMUI8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjAxODAxMTc0MDcyMDY4MTE4OTk4QzIwMUM5Njk5Q0Y3
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDowMTgwMTE3NDA3MjA2ODExOEY2MkQzOTk3REE5
OEFENTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MDE4MDExNzQwNzIwNjgxMThGNjJFNTI1
NDU5MDE1MkM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjAxODAxMTc0MDcyMDY4MTE5MTA5
OEIxOUEyOEUyMEI5PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDowMTgwMTE3NDA3MjA2ODEx
OTEwOTlEQkUyM0Y2M0M0QzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MDE4MDExNzQwNzIw
NjgxMTkxMDlBMDNBNkNEODkzRjY8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjAxODAxMTc0
MDcyMDY4MTE5MzUyQjQ1NDlFRUFBRUVEPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDowMTgw
MTE3NDA3MjA2ODExOTQ1N0UwNzdGRTQwODE1ODwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6
MDE4MDExNzQwNzIwNjgxMTk0NTdGNzJDNjBFN0RBRDQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAu
ZGlkOjAxODAxMTc0MDcyMDY4MTE5OTRDRTREOUU5QkRBNDQzPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
eG1wLmRpZDowMTgwMTE3NDA3MjA2ODExQTIzNzlEMUU2QzBFMjNDNzwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPnhtcC5kaWQ6MDE4MDExNzQwNzIwNjgxMUI2OTlFQTlCRjAzQjMzN0U8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjAyODAxMTc0MDcyMDY4MTE4MDgzOTI2NDE3QjFEQzkyPC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDowMjgwMTE3NDA3MjA2ODExODM0NzgxNEM5NUMwNjZBMzwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MDI4MDExNzQwNzIwNjgxMThBNkRERkM2MTBFRjY1
Qzc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjAyODAxMTc0MDcyMDY4MTE4QkEzRTA2ODBG
OEE5QkY3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDowMjgwMTE3NDA3MjA2ODExOEMxNEQ1
Nzc5Mjg2MzU5MTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MDI4MDExNzQwNzIwNjgxMTk3
QTVCRDBDNDBCMDc1QjA8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjAyODAxMTc0MDcyMDY4
MTFBQjA4QkNBMjlFOUJGRUUxPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDowMkM2REZERDEz
MjA2ODExOERCQkZEODY5NjQxNDdEMzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MDM1QkI0
MjIyODIxNjgxMThDMTRDRTlGOTdGQTk3NjM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjAz
ODAxMTc0MDcyMDY4MTE4NzFGODE3RkJFOEMzQzlDPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRp
ZDowMzgwMTE3NDA3MjA2ODExODhDNkZEREIyRUU4NjVBNzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnht
cC5kaWQ6MDM4MDExNzQwNzIwNjgxMTg5OThDMjAxQzk2OTlDRjc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT54bXAuZGlkOjAzODAxMTc0MDcyMDY4MTE5MkIwQzJBOEFCQjQ1NUYwPC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+eG1wLmRpZDowMzgwMTE3NDA3MjA2ODExQTQ0NzlFMzgyQjIzQUQxMzwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MDQxNTBDMUUwRjIwNjgxMTk5NENDQUY5MDJFOERCNTk8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjA0MjlEM0VGMDgyMDY4MTE4RjYyRjI5QUNBMDRGMUY1
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDowNDgwMTE3NDA3MjA2ODExOEE2REZBMzc2NzBB
NTBEOTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MDQ4MDExNzQwNzIwNjgxMTkxMDlGOTY0
N0Y5NzIzRDE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjA1ODAxMTc0MDcyMDY4MTE4MjJB
RjUxMTlERUMxNDc2PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDowNTgwMTE3NDA3MjA2ODEx
OEE2REZBMzc2NzBBNTBEOTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MDU4MDExNzQwNzIw
NjgxMThDMTQ5OTMyOUE0MURDQkE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjA2ODAxMTc0
MDcyMDY4MTE4QTZERDhFMzREQjFFOUQzPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDowNjgw
MTE3NDA3MjA2ODExOEE2REREMzAxNThCQzQxRTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6
MDY4MDExNzQwNzIwNjgxMThGNjJEODQwRTJEQUQ2MzM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAu
ZGlkOjA2ODAxMTc0MDcyMDY4MTE5MTA5QzFCMzFGREZBOTk1PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
eG1wLmRpZDowNjgzQUYyMTIwMjA2ODExOTJCMEMyQThBQkI0NTVGMDwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPnhtcC5kaWQ6MDc4MDExNzQwNzIwNjgxMThBNkRDNjJCQjJGQjBBMDA8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjA3ODAxMTc0MDcyMDY4MTE4RjYyODIyREU0QTYyMDdFPC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDowNzgwMTE3NDA3MjA2ODExOEY2Mjg0MDA1NkQyREFDRjwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MDg4MDExNzQwNzIwNjgxMTg4QzZERDlCQUNDQTE0
RUQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjA4ODAxMTc0MDcyMDY4MTE4QTZEQUJDNkZB
MTA1RDdBPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDowODgwMTE3NDA3MjA2ODExOEE2RERE
MzAxNThCQzQxRTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MDg4MDExNzQwNzIwNjgxMTkx
MDlCQTRCNDhDODAzNTU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjA5ODAxMTc0MDcyMDY4
MTE4OEM2RDA3ODg2MTExQjU0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDowOTgwMTE3NDA3
MjA2ODExODhDNkY3OUY5NzNDNDIxQjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MDk4MDEx
NzQwNzIwNjgxMTlENjRFRjMxRUJGMzQ3OTE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjA5
ODAxMTc0MDcyMDY4MTFBNjEzQzhDMTE1MkY4NTA2PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRp
ZDowQTgwMTE3NDA3MjA2ODExOEE2REREMzAxNThCQzQxRTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnht
cC5kaWQ6MEE4MDExNzQwNzIwNjgxMThDMTRCQUE5Q0M5MEQwMDc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT54bXAuZGlkOjBBODAxMTc0MDcyMDY4MTE5MjBGQkEyNDdBRDc3QzE2PC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+eG1wLmRpZDowQTgwMTE3NDA3MjA2ODExOTk0QzhEQTg3QjQ3OTdERjwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MEFBNzM5MzQxQTIwNjgxMTkyMEZCQTI0N0FENzdDMTY8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjBCNTkyODE1Q0EyMDY4MTE4RjYyQjBFOTYyRjdDNUY1
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDowQzRCQzgzMjE3MjA2ODExODE0OUQ5ODM4NzYx
NEJFOTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MENGMjA1OUIzQzIwNjgxMUJFNkNGNzdD
RkVFRDlFMUM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjBGMzZDRDU3MkRGOERGMTFCQzM1
QUNGMDU5OTZCOEVFPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDoxM0U5Rjk2RTE3MjA2ODEx
OTdBNUUyRTk2NEQ2MTQ3MzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MTVENUFCOTExMDIw
NjgxMTk3QTVGQTZBOEVDQ0I3QTA8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjE4NkFEMjk1
MEIyMDY4MTE5N0E1ODkyODQwQTBGMjUxPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDoxQzZB
RDI5NTBCMjA2ODExOTdBNTg5Mjg0MEEwRjI1MTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6
MUQ2OTAwQTgwOTIwNjgxMTk0NTc5NjVFMjRBNUVFMTg8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAu
ZGlkOjFFMzNCNzc3MkQyMDY4MTFCMUE0QzYyRkZBOTYxNzc5PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
eG1wLmRpZDoyMDUwNzlBMEFCOURFMTExQjQ1ODgxRTJBODc3OTVBRDwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPnhtcC5kaWQ6MjA5MDYwOUZBRjk1RTExMTkwMjg4NTVGRkNERjgyQ0Q8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjIyNjk1MDg3N0IwNEUwMTE5Qjg3OTQ0MEFFMzJCMDM0PC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDoyNTdFMDY4RjYxNTlFMTExQjA3RUEyMzJDMjYzREYzNjwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MjYzMDQ3RUUwODIwNjgxMTk1RkVENUY0OUJGMDEz
MDQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjI3MEJCNzI3REI2Q0UwMTE4RTAzOTYzQUQ5
NzM1NzVFPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDoyODc2MERCQzA4MjA2ODExOEY2MkE3
OTk1MkMxRTc3OTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MjlERUIxNzYwQTIwNjgxMTk0
NTdGQTRDMTkwNzAxRDM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjJCM0VCQTgwMjIyMDY4
MTE4RjYyREQ3NDBCNTIxQTREPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDoyRjA2RTE2NjE3
MjA2ODExOEVGN0RDQkJDRjc1NzIwODwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MkY1Q0E0
QUNDNzg2RTAxMTgwMkZDQTVGRjc0QzNGQzM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjMw
NURFNTMxMDgyMDY4MTE5OTRDRDkxM0YwM0M4QTRDPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRp
ZDozMEU1NjcyQjBDMjA2ODExOTQ1N0Y2RjBBN0EwNkE1RjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnht
cC5kaWQ6MzBFQThCMjQxQTIwNjgxMTk5NENEMjFGRUIwODZGNjI8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT54bXAuZGlkOjM0RDZCQTZBMjYyMDY4MTE4QTZEQzNDQ0VDMTA3MEFBPC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+eG1wLmRpZDozNjE3RjFCRDlGNEFFMjExOUJDNDlERkIzNjI1NDlFQjwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6MzYzMDhlZTUtZWU3Zi00NTBiLThhMmMtYTJiZmI2MGM0MTM4
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDozNjQ0NkFCMzFDQUZFMTExOTdGRUQ1MDhDMDg5
MTNBNTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6M0QwODcxRTEwOTIwNjgxMUIxQjFDRkE1
RTEyNjE3NUQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjNFMEU2QjRDQkQ0MkUxMTE5Q0JD
Qzc5MUMzRTM5MDdGPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDozRjVFRDlGODBDMjA2ODEx
OEMxNDg5NzI5OUNGQjEyNzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6NDAxRTMzMEExNjIw
NjgxMThGQUJCMkM5NkUyOEI4MzQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjQxNUVEOUY4
MEMyMDY4MTE4QzE0ODk3Mjk5Q0ZCMTI3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo0MTcw
QzM0NUU1OTdFMDExOEYxNjhFNjcwMUU5QjZDMjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6
NDM1RUQ5RjgwQzIwNjgxMThDMTQ4OTcyOTlDRkIxMjc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAu
ZGlkOjQ0OEQ0Rjk5MEYyMDY4MTE5OTRDRDkxM0YwM0M4QTRDPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
eG1wLmRpZDo0NEY4MzExRDcyN0RFMDExQjVEQjlENkEyMzJBRTVFMjwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPnhtcC5kaWQ6NDU1RUQ5RjgwQzIwNjgxMThDMTQ4OTcyOTlDRkIxMjc8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjQ1N0NGMjY5MzE0MEUwMTE4NEFEODhERkM3RkM1NjY5PC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo0NzVFRDlGODBDMjA2ODExOEMxNDg5NzI5OUNGQjEyNzwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6NDc4NDlENTAwOTIwNjgxMThGNjJERDc0MEI1MjFB
NEQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjQ4RTM3OUE1MzMyMjY4MTFBRUFDRTE1NzFD
MzE0RTM3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo0QTBCNjQzNTM3MjA2ODExOEE2REFC
QzZGQTEwNUQ3QTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6NEJDOThGN0QwRTgyRTAxMThD
OEM5QTQ1Qjk0MjAzMEE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjRGRTNFMzVBNTY4Q0Uw
MTFCMUQ3OTcwRTEwMEM4MTg2PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo1MjkxOUU4OTA4
MjA2ODExOTk0Q0YyRDgzNkRCODQ0NDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6NTRBNTVD
RkUyOTIwNjgxMThBNkREOEUzNERCMUU5RDM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjU1
OEFEQjgyNTk1NkUxMTE5OTYyQzhDQTVCOTlBNzY3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRp
ZDo1NThGQjZGOTI5MjA2ODExQTZGRkYzMzVBNkU5QjcwRTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnht
cC5kaWQ6NTY4MzBERDkwNDU4RTExMUFGN0FGRjNBOEYxNTk3MUU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT54bXAuZGlkOjU4ODMwREQ5MDQ1OEUxMTFBRjdBRkYzQThGMTU5NzFFPC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+eG1wLmRpZDo1QTAzNTlCNjcxMzFFMTExQUNGOEY1OUFDOTNCRUJEOTwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6NUMyQzVDQTU1QTIwNjgxMTg4QzZFQkM3RDg5RkZFQUI8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjVDNkI4QzJDQUEyMDY4MTE4REVEQURCQjJDQjJGN0Ez
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo1RUUwOEYzMDFEMjA2ODExOTQ1N0Y2RjBBN0Ew
NkE1RjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6NUY5NjBCNDIwODIwNjgxMTk5NENEQkI3
MkRCMDY0RjE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjYyNTM1MUM4MjQyMDY4MTE5N0E1
OTM3MTQ3OTE5ODFFPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo2MkM2OTM2RDEwMjA2ODEx
OTJCMEJGQ0IxQThCRTBGMDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6NjNENURCRjI2NDcy
RTExMUE2Nzk5OTA0NDdGREI0RjM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjY1MTc2OEVD
MTAyMDY4MTE4QzRCQTUyRUE1NkFCRkM1PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo2NjEx
NkYxRTdCMjA2ODExOEMxNEQ1Nzc5Mjg2MzU5MTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6
Njg2NzZBMTUxMDIwNjgxMTkyQjA4RDUyRkZFRTY1NzA8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAu
ZGlkOjY5RTQzRUFBNUIyMzY4MTE4QzE0QkFBOUNDOTBEMDA3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
eG1wLmRpZDo2QUMwQkE0RjZGMjA2ODExQjE2QUU2QjI1NjE2MTU4NjwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPnhtcC5kaWQ6NkFENzFGM0YwQjIwNjgxMTk5NENGMkQ4MzZEQjg0NDQ8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjZCN0Q0M0U4MzAyMkUzMTFCMjlFQUQyRkZGM0JDMEZEPC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo2Q0MwQkE0RjZGMjA2ODExQjE2QUU2QjI1NjE2MTU4Njwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6NkNDRTAzMzkwRTIwNjgxMThDMTRDMkU0REM2NUEz
RDE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjZEQzQyQUNDRUQ1MEUyMTFCOTM2OUU2QTNC
NkE0QkVDPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo3MUUwOTBDNDE0MjA2ODExOTdBNURE
MEQxOUYzMzUyRTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6NzQxMTdGRDkyMDA3MTE2OEFD
QUY5RDU4NkUyOUI4RTc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjc0MTE3RkQ5MjAwNzEx
NjhCMzRCRUUyQUU0MDVEOTIwPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo3NDExN0ZEQTIw
MDcxMTY4QUNBRjlENTg2RTI5QjhFNzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6NzQxMTdG
REIyMDA3MTE2OEFGRkRFNDQ1REQ4QjFERUM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjc0
MTE3RkUyMjAwNzExNjhBODlDQTNCNEVGMjA2N0Q0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRp
ZDo3NEI4NTNFRjFEMjA2ODExODhDNkVCQzdEODlGRkVBQjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnht
cC5kaWQ6NzcyQjhFMEMxNTIwNjgxMThGNjJERDc0MEI1MjFBNEQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT54bXAuZGlkOjc3QzhFMTU1QTVBMERGMTFBNkVBRjg5OUUzNjM0QUY4PC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+eG1wLmRpZDo3QkNFODY2NTBDMjA2ODExOTk0Q0RCQjcyREIwNjRGMTwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6N0UyQTc0RTUxRTIwNjgxMTk3QTU5NjAxOUEwOTdBRkQ8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjdGOEFCMzM0OTQzMDY4MTE4MjJBREExMDkxMkU0QjM1
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo3RkNFODY2NTBDMjA2ODExOTk0Q0RCQjcyREIw
NjRGMTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6ODA4NTMwQTc5NjlBRTExMUE1NzBBREVG
QkU3RTFCMEQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjgxQ0IyMDQ4QjlEQkUxMTE5OTNB
RUIzMEQzRkYzMUJEPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo4MkIwNzlCQzJGMjA2ODEx
OTEwOUMxNUUzMTk0NzkxNjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6ODMzMkRDRENBRDQz
NjgxMUFFNTZBQjU1QkRGNUMwMzI8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjg0NzI5NEY4
MTY0QkUwMTFCODQwQ0EwN0QxNjZDMjFEPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo4NkU5
MTlBREJFOTdFMTExODY3M0UwODNCQjY1MkUxOTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6
ODhCNTYyMjQxNTIwNjgxMTkyQjBDMkE4QUJCNDU1RjA8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAu
ZGlkOjhCMkUzQ0Q4MzQyMDY4MTE4QTZEREZDNjEwRUY2NUM3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
eG1wLmRpZDo4QzA4MTY2NjE4MjA2ODExODA4M0ZGMTM5NDMxNUM3RDwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPnhtcC5kaWQ6OEM2QTNGOTM0NDIwNjgxMThDMTRBMjExRjhFRTFBQzM8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjhDREI3ODQyMkQyMDY4MTE4QTZERkVFNDIwQTZENjU4PC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo4REM3MjlENzIzMjA2ODExOTdBNTkzNzE0NzkxOTgxRTwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6OEYyRDc0MzczQzIwNjgxMThDMTQ4OTcyOTlDRkIx
Mjc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjhGQzcyOUQ3MjMyMDY4MTE5N0E1OTM3MTQ3
OTE5ODFFPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo5MTJENzQzNzNDMjA2ODExOEMxNDg5
NzI5OUNGQjEyNzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6OTMyRDc0MzczQzIwNjgxMThD
MTQ4OTcyOTlDRkIxMjc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjk1MkQ3NDM3M0MyMDY4
MTE4QzE0ODk3Mjk5Q0ZCMTI3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDo5OEY3RjkyNDFE
MjA2ODExOTJCMEQ5RDkzNzFDNTBEQjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6OUE0RTJD
QzEwQTIwNjgxMTk3QTVBMUUyQTE4NDZCQkM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOjlB
RUU0Qjg3MTQyMDY4MTE4RkFCQjJDOTZFMjhCODM0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRp
ZDo5RDZDRkU0OUYyMjA2ODExOERFREFEQkIyQ0IyRjdBMzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnht
cC5kaWQ6OURFRUM4MkUxMzIwNjgxMThGNjI4NDAwNTZEMkRBQ0Y8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT54bXAuZGlkOkEwRUU0OEYxMjEyMDY4MTE5N0E1OTM3MTQ3OTE5ODFFPC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+eG1wLmRpZDpBMUYyMTcwQjQxOTBFMTExQUY0MThBRDMwQUNGRDE1RjwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6QTI4NTI5NzlFQzRCRTAxMUIxNDNDRkI2MDc5MkE3OTc8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkEzRDRFQkU1RjY0QkUxMTFCNjlGQUM5M0QzRUFDNEFC
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpBM0UyQTQ4RDMxMjA2ODExOEE2RENCMkFFQjk4
NzU4QTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6QTYzODM5NzQyMTIwNjgxMTk3QTVBMDgx
NDUxNkU5RTg8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkE4MDBBNjAyNzMwNEUwMTE5Qjg3
OTQ0MEFFMzJCMDM0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpBODA0NkE2MzIxMjA2ODEx
OTdBNTk2MDE5QTA5N0FGRDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6QTg1NUU5NDAyODIw
NjgxMTkxMDlEQ0JCODE4QTI1MDU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkE4NjE0QkNB
MUEyMDY4MTE4QTZEOTNBNEU5NkZGMzVDPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpBOEQ5
NEMxNzIzMjA2ODExOEMxNDgyMDkzODJEMUYxQzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6
QThGOTQ4ODQ1OUM3REYxMUE0NzRFNjk4MENGMTg0NzM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAu
ZGlkOkE5MTlDNEQwMTQyMDY4MTE4QzE0RDU3NzkyODYzNTkxPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
eG1wLmRpZDpBQjM4RkVCODFCMjA2ODExOEE2RERGQzYxMEVGNjVDNzwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPnhtcC5kaWQ6QUUxQjUyQjQ4M0IwRTExMThGRDBEQjFBRTNDOUExNUQ8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkFGRkQwMTBCNjBCNUUxMTFCNkM5QjhCNDNCMjlEQ0VEPC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpCMDYyMDhDQjE3MjA2ODExOTJCNkQ2RDI1RjExMzEyODwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6QjZFRjYxNTAxMTIwNjgxMUE2MTNDOEMxMTUyRjg1
MDY8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkI4MTUwRTdDMEIyMDY4MTE5OTRDRDIxRkVC
MDg2RjYyPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpCOERFNkM5QTExMjA2ODExOTdBNTgz
QzI5RTNCREFBNjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6QkMxNTBFN0MwQjIwNjgxMTk5
NENEMjFGRUIwODZGNjI8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkJDMzZERkU5MjQyMDY4
MTE4QTZEQ0IyQUVCOTg3NThBPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpCRDMwMzVGQTBD
MjA2ODExOEY2MkRENzQwQjUyMUE0RDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6QkQzN0JD
OTVDNEI2RTExMUFBNDFEOEVDRTFFQTc1MjE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkJG
RTg3OTBEOEMyNTY4MTE4REJCQjg1OTM0NTFENjEyPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRp
ZDpDMDNDNTMxRjFCMjA2ODExOTVGRTgxRDkxQUZCNUY3MjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnht
cC5kaWQ6QzEzN0JDOTVDNEI2RTExMUFBNDFEOEVDRTFFQTc1MjE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT54bXAuZGlkOkMyN0I2MkU3MUYyMDY4MTE4NERGOUQyMjFCMTEwODg4PC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+eG1wLmRpZDpDM0QwMDM5MzkwMjE2ODExODhDNkVFRDYyRjJCMzYxQjwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6QzQ3MTJENkE0ODIwNjgxMThEQkJCODU5MzQ1MUQ2MTI8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkM3MjlGMkNBMUIyMDY4MTE4NzFGOUE0OUIwNThCOTVB
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpDODJCQTYxQ0UwQTBFMTExODdBQ0M3RUZGQjgw
MUUxNTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6QzhGQTA1NkQ3ODIwNjgxMTkxMDlDRjBB
OTkzRThBNzk8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkM5MDEwQ0Q4MTAyMDY4MTE4RjYy
REQ3NDBCNTIxQTREPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpDOUYzNDM4NDA5MjA2ODEx
OTdBNUM4NzRENzM2NTRCOTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6Q0E5MDNFMEQxRjIw
NjgxMUEyQzFBMzRDM0Y3OEUyQjk8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkNBRTAxQjcw
MTgyMDY4MTE4QzE0RjI0M0VEMTMxQzYwPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpDRURB
QkY0NjEwMjA2ODExOEE2REFCQzZGQTEwNUQ3QTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6
Q0Y5MDNFMEQxRjIwNjgxMUEyQzFBMzRDM0Y3OEUyQjk8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAu
ZGlkOkNGOTU1NjA4MDkyMDY4MTE5NUZFQ0Y5RTRCNzJCQ0YyPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
eG1wLmRpZDpEMkEyQjE1MjEwMjA2ODExOTQ1N0ZBNEMxOTA3MDFEMzwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPnhtcC5kaWQ6RDJGOTE2MzczOTIwNjgxMThGNjJEMzk5N0RBOThBRDU8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkQzQ0M5QjhEMTYyN0UxMTE4MzU0QzA1Mzk3QkM5Nzc1PC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpENDZGODU3RjBBMjA2ODExOTdBNUM4NzRENzM2NTRCOTwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6RDRBOUQyRTYxMzIwNjgxMThEQkI4NDkyNzkwMEJD
ODA8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkQ0Q0M5QjhEMTYyN0UxMTE4MzU0QzA1Mzk3
QkM5Nzc1PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpENUNDOUI4RDE2MjdFMTExODM1NEMw
NTM5N0JDOTc3NTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6RDVFMjYyNTI0QTIzNjgxMTkx
MDk4QTZDQTkyMUVGNDA8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkQ2Q0M5QjhEMTYyN0Ux
MTE4MzU0QzA1Mzk3QkM5Nzc1PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpEODZDMjg1MTBG
MjA2ODExOERCQkMwRDAxQTJEODRBNDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6RDkxN0VE
ODYyNjIwNjgxMThBNkRCQTJDN0Q0MjcxRDI8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkRB
RjhENUYwNkE4NUUxMTE4MTRBRTVFRDdEMEMzREIzPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRp
ZDpERDdERTc3RThFQTVFMTExODA4QUY1RTFGREIwODhCMDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnht
cC5kaWQ6REYyMEZFMTMwQjIwNjgxMTk3QTU5OEEwMTkwNjhCNTM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT54bXAuZGlkOkRGQjE0OTBFMUYyMDY4MTE5MTA5REI2NDkwMjlCMTY5PC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+eG1wLmRpZDpFMTIwRkUxMzBCMjA2ODExOTdBNTk4QTAxOTA2OEI1MzwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6RTE4MkFGNzlFNTBERTExMTg3MjNFMkM1NTRFRjdFMkI8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkUyQjNEM0MwMDkyMDY4MTE5OTRDREJCNzJEQjA2NEYx
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpFNDYzNEMxNjE3MjA2ODExOTdBNUE5MjlBRjhG
REJENjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6RTRENEFDRDExQjIwNjgxMThBNkRCRjk2
RDgzM0NFRjA8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkU0RjJDNEJDMUQyMDY4MTE5MTA5
Rjk2NDdGOTcyM0QxPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpFNTdCNDQzNjA5MjA2ODEx
ODg1RUQ0MTMwNEQwRTY3NzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6RTdFQjZGN0ExMjIw
NjgxMThEQkJGRDg2OTY0MTQ3RDM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkU4NjAxQzE1
M0EyMDY4MTE4QzE0ODk3Mjk5Q0ZCMTI3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpFOEIz
RDNDMDA5MjA2ODExOTk0Q0RCQjcyREIwNjRGMTwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6
RThDQjNGREIzRjVERTUxMUFDRjE4QzYyQURGRjk3QkQ8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAu
ZGlkOkVDNjAxQzE1M0EyMDY4MTE4QzE0ODk3Mjk5Q0ZCMTI3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
eG1wLmRpZDpFRDFFMzVCNEQ5NUFERjExQTBFQkZDQzI1MkFGRTEzRTwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPnhtcC5kaWQ6RUQyMzgwNUQyNDIwNjgxMTg3MUY4MTdGQkU4QzNDOUM8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkVEM0IxQzE3MTAyMDY4MTE5MkIwOTQ4Rjg5RUE4OTM5PC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpFRDcxNEZBOTE2MjA2ODExOTJCMEY3MEYyQTU2NEJCMDwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6RUU2MDFDMTUzQTIwNjgxMThDMTQ4OTcyOTlDRkIx
Mjc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkVFQzFCNUU1MzQyMDY4MTE4OEM2RDA3ODg2
MTExQjU0PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpGMDYwMUMxNTNBMjA2ODExOEMxNDg5
NzI5OUNGQjEyNzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6RjA5ODA5RjdDOEM1RTExMUJG
OTRCQjcwMkVBQzlFNzU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkYxNEIxMzZBMDBDMUUx
MTFCNUI3REZGRDc0Q0MyNTExPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpGMUYzRjI0NTU3
QUExMUUxODMzREYxNDI5RDYyMTlCMjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6RjIzNzZF
N0NEMzIxNjgxMThEQkJCNTdCOEExRTEwNzE8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkYy
NTRGOUZDMDgyMDY4MTE4REJCODQ5Mjc5MDBCQzgwPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRp
ZDpGNzdGMTE3NDA3MjA2ODExOEE2RDg5RkQ1REM1NkQ0QzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnht
cC5kaWQ6Rjc3RjExNzQwNzIwNjgxMThEQkJBNzQ4NjlCM0E2Nzc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT54bXAuZGlkOkY3N0YxMTc0MDcyMDY4MTE5NUZFRDI3NTU5QTU1NzFEPC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+eG1wLmRpZDpGNzdGMTE3NDA3MjA2ODExOTVGRUQ1RjQ5QkYwMTMwNDwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6Rjg3RjExNzQwNzIwNjgxMThDMTQ4OTcyOTlDRkIxMjc8L3Jk
ZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkY4N0YxMTc0MDcyMDY4MTE4QzE0RTEwM0I5MkQ1QjU5
PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpGODdGMTE3NDA3MjA2ODExOEMxNEYyNDNFRDEz
MUM2MDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6Rjg3RjExNzQwNzIwNjgxMUI3Q0Y5RjEz
NUU1OEQxMDU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkY5N0YxMTc0MDcyMDY4MTE4QzE0
OEJENjY1NDA3N0ZFPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpGOTdGMTE3NDA3MjA2ODEx
OTk0Qzk4N0M3RkQ0NDY0MDwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6Rjk3RjExNzQwNzIw
NjgxMTk5NENEOTEzRjAzQzhBNEM8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkY5N0YxMTc0
MDcyMDY4MTFBRUFDRTE1NzFDMzE0RTM3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpGOTdG
MTE3NDA3MjA2ODExQjE2QUU2QjI1NjE2MTU4NjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6
RjlBM0ExQ0EwQTIwNjgxMTk3QTU5MjVFNTFFOTc0RTA8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAu
ZGlkOkZBN0YxMTc0MDcyMDY4MTE4QzE0ODk3Mjk5Q0ZCMTI3PC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+
eG1wLmRpZDpGQTdGMTE3NDA3MjA2ODExOERFREFEQkIyQ0IyRjdBMzwvcmRmOmxpPiA8cmRm
OmxpPnhtcC5kaWQ6RkE3RjExNzQwNzIwNjgxMThGNjI4NjAxQjg2M0UwMDE8L3JkZjpsaT4g
PHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkZBN0YxMTc0MDcyMDY4MTE4RjYyRThGNDIwNjg1N0IxPC9yZGY6
bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpGQTdGMTE3NDA3MjA2ODExOTJCMEQxMkM3QzA0OEM0Mjwv
cmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6RkI3RjExNzQwNzIwNjgxMTk3QTU5NTNGQTE0NUFD
MUY8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkZCN0YxMTc0MDcyMDY4MTFBM0RCQzhFODlE
OTc4OTkwPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpGQjdGMTE3NDA3MjA2ODExQkYyN0M1
RUExNUVGRTI3NjwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6RkM3RjExNzQwNzIwNjgxMThD
MTQ4OTcyOTlDRkIxMjc8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkZEN0YxMTc0MDcyMDY4
MTE4RjYyQjNGMTlGRkQ5OEFDPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRpZDpGRDdGMTE3NDA3
MjA2ODExOTQ1N0QyOTI2Mjk4MERBQzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6RkQ3RjEx
NzQwNzIwNjgxMTk3QTU5MzcxNDc5MTk4MUU8L3JkZjpsaT4gPHJkZjpsaT54bXAuZGlkOkZE
N0YxMTc0MDcyMDY4MTFBOTYxQjA1OTlDMzc1QTRCPC9yZGY6bGk+IDxyZGY6bGk+eG1wLmRp
ZDpGREU0MURCODE1MjA2ODExODM0NzgxNEM5NUMwNjZBMzwvcmRmOmxpPiA8cmRmOmxpPnht
cC5kaWQ6RkU3RjExNzQwNzIwNjgxMThBNkRBRkQxNzFGQUY1MUI8L3JkZjpsaT4gPHJkZjps
aT54bXAuZGlkOkZFN0YxMTc0MDcyMDY4MTE4QzE0ODk3Mjk5Q0ZCMTI3PC9yZGY6bGk+IDxy
ZGY6bGk+eG1wLmRpZDpGRjdGMTE3NDA3MjA2ODExOTdBNTk4QTAxOTA2OEI1MzwvcmRmOmxp
PiA8cmRmOmxpPnhtcC5kaWQ6RkY3RjExNzQwNzIwNjgxMTk4QTBDNUM5OTVBOTI4OEQ8L3Jk
ZjpsaT4gPC9yZGY6QmFnPiA8L3Bob3Rvc2hvcDpEb2N1bWVudEFuY2VzdG9ycz4gPHhtcE1N
Okhpc3Rvcnk+IDxyZGY6U2VxPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0iY3JlYXRlZCIgc3RF
dnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDo2REM0MkFDQ0VENTBFMjExQjkzNjlFNkEzQjZBNEJF
QyIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxMi0xMi0yOFQxNjo1NTowMyswNDowMCIgc3RFdnQ6c29mdHdh
cmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3MiLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2
dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjcyQzQyQUNDRUQ1
MEUyMTFCOTM2OUU2QTNCNkE0QkVDIiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDEyLTEyLTI4VDE4OjAwOjU5
KzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M1LjEgV2lu
ZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQi
IHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6NzM1NTFCNkQ0MTVBRTIxMUJEQURGMTJFQ0Y2
OTBDNDkiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTMtMDEtMDlUMTM6NDY6MjIrMDQ6MDAiIHN0RXZ0OnNv
ZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUuMSBXaW5kb3dzIiBzdEV2dDpjaGFu
Z2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJzYXZlZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJ
RD0ieG1wLmlpZDo3NjU1MUI2RDQxNUFFMjExQkRBREYxMkVDRjY5MEM0OSIgc3RFdnQ6d2hl
bj0iMjAxMy0wMS0wOVQxODo1NzoxMyswNDowMCIgc3RFdnQ6c29mdHdhcmVBZ2VudD0iQWRv
YmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3MiIHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJkZjps
aSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjI1NzBB
REE5RDQ1QkUyMTE5MjdDREUwODExMzJDNTE4IiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDEzLTAxLTExVDE3
OjU5OjMzKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M1
LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0i
c2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6MDg5MjYyNEYzNzdGRTIxMUFDMTdD
RUUzRjVBNjQ3NzAiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTMtMDItMjVUMTc6NTY6NTkrMDQ6MDAiIHN0
RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUuMSBXaW5kb3dzIiBzdEV2
dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJzYXZlZCIgc3RFdnQ6aW5z
dGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDowOTkyNjI0RjM3N0ZFMjExQUMxN0NFRTNGNUE2NDc3MCIgc3RF
dnQ6d2hlbj0iMjAxMy0wMi0yNVQxNzo1Njo1OSswNDowMCIgc3RFdnQ6c29mdHdhcmVBZ2Vu
dD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3MiIHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4g
PHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlk
OjBBOTI2MjRGMzc3RkUyMTFBQzE3Q0VFM0Y1QTY0NzcwIiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDEzLTAy
LTI1VDE4OjAyOjEyKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3No
b3AgQ1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFj
dGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6MEI5MjYyNEYzNzdGRTIx
MUFDMTdDRUUzRjVBNjQ3NzAiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTMtMDItMjZUMTI6MzY6MTIrMDQ6
MDAiIHN0RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUuMSBXaW5kb3dz
IiBzdEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJzYXZlZCIgc3RF
dnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDoxMjQyMTgwMzk3ODlFMzExOTRGM0Q2QzlFMkVFMjYz
OSIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxNC0wMS0zMFQxNDoxMjoyMyswNDowMCIgc3RFdnQ6c29mdHdh
cmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3MiIHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9
Ii8iLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4
bXAuaWlkOjEzNDIxODAzOTc4OUUzMTE5NEYzRDZDOUUyRUUyNjM5IiBzdEV2dDp3aGVuPSIy
MDE0LTAxLTMwVDE0OjEyOjIzKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQ
aG90b3Nob3AgQ1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxpIHN0
RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6MTQ0MjE4MDM5
Nzg5RTMxMTk0RjNENkM5RTJFRTI2MzkiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTQtMDEtMzBUMTQ6MjA6
NTQrMDQ6MDAiIHN0RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUuMSBX
aW5kb3dzIiBzdEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJzYXZl
ZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDoxNTQyMTgwMzk3ODlFMzExOTRGM0Q2QzlF
MkVFMjYzOSIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxNC0wMS0zMFQxNzoxNToyMyswNDowMCIgc3RFdnQ6
c29mdHdhcmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3MiIHN0RXZ0OmNo
YW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5j
ZUlEPSJ4bXAuaWlkOjdCMUY1MjA2NjA4QUUzMTE4OUUxODg1MTE0QUU3NzE1IiBzdEV2dDp3
aGVuPSIyMDE0LTAxLTMxVDE4OjM4OjUzKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJB
ZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRm
OmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6MTM3
QTMzOEJCNDhDRTMxMTlEMzJBNzY2MTcwOTkyOTkiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTQtMDItMDNU
MTQ6MzgrMDQ6MDAiIHN0RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUu
MSBXaW5kb3dzIiBzdEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJz
YXZlZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDoxNDdBMzM4QkI0OENFMzExOUQzMkE3
NjYxNzA5OTI5OSIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxNC0wMi0wM1QxNDo1Nzo0MyswNDowMCIgc3RF
dnQ6c29mdHdhcmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3MiIHN0RXZ0
OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0
YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjE1N0EzMzhCQjQ4Q0UzMTE5RDMyQTc2NjE3MDk5Mjk5IiBzdEV2
dDp3aGVuPSIyMDE0LTAyLTAzVDE0OjU5OjQ2KzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50
PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8
cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6
MTY3QTMzOEJCNDhDRTMxMTlEMzJBNzY2MTcwOTkyOTkiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTQtMDIt
MDNUMTU6MDI6NTErMDQ6MDAiIHN0RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hv
cCBDUzUuMSBXaW5kb3dzIiBzdEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0
aW9uPSJzYXZlZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDoxNzdBMzM4QkI0OENFMzEx
OUQzMkE3NjYxNzA5OTI5OSIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxNC0wMi0wM1QxNjoxNDo0OSswNDow
MCIgc3RFdnQ6c29mdHdhcmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3Mi
IHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2
dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjE4N0EzMzhCQjQ4Q0UzMTE5RDMyQTc2NjE3MDk5Mjk5
IiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDE0LTAyLTAzVDE2OjE0OjU4KzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2Fy
ZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0i
LyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9Inht
cC5paWQ6MTk3QTMzOEJCNDhDRTMxMTlEMzJBNzY2MTcwOTkyOTkiIHN0RXZ0OndoZW49IjIw
MTQtMDItMDNUMTY6MTc6MjErMDQ6MDAiIHN0RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBo
b3Rvc2hvcCBDUzUuMSBXaW5kb3dzIiBzdEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RF
dnQ6YWN0aW9uPSJzYXZlZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDoxQTdBMzM4QkI0
OENFMzExOUQzMkE3NjYxNzA5OTI5OSIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxNC0wMi0wM1QxNjoyMjow
NSswNDowMCIgc3RFdnQ6c29mdHdhcmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdp
bmRvd3MiIHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVk
IiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOkI3QjVCQ0I1MzE4RUUzMTE5M0M5OERCRjY0
OTZDNUUzIiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDE0LTAyLTA1VDE1OjMzOjI1KzA0OjAwIiBzdEV2dDpz
b2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hh
bmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNl
SUQ9InhtcC5paWQ6NUJFNTEyNkM2QjhFRTMxMTkzQzk4REJGNjQ5NkM1RTMiIHN0RXZ0Ondo
ZW49IjIwMTQtMDItMDVUMTc6NDI6NTcrMDQ6MDAiIHN0RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFk
b2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUuMSBXaW5kb3dzIiBzdEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6
bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJzYXZlZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDo1Q0U1
MTI2QzZCOEVFMzExOTNDOThEQkY2NDk2QzVFMyIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxNC0wMi0wNVQx
Nzo0NzowMiswNDowMCIgc3RFdnQ6c29mdHdhcmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENT
NS4xIFdpbmRvd3MiIHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249
InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjVERTUxMjZDNkI4RUUzMTE5M0M5
OERCRjY0OTZDNUUzIiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDE0LTAyLTA1VDE3OjQ4OjQxKzA0OjAwIiBz
dEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RF
dnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omlu
c3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6NjBFNTEyNkM2QjhFRTMxMTkzQzk4REJGNjQ5NkM1RTMiIHN0
RXZ0OndoZW49IjIwMTQtMDItMDVUMTc6NTY6MzIrMDQ6MDAiIHN0RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdl
bnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUuMSBXaW5kb3dzIiBzdEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+
IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJzYXZlZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlp
ZDoyOThEMjhDNTAwOEZFMzExQTA2MkY0NUJGRDUyODgwOCIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxNC0w
Mi0wNlQxMTozNTowMSswNDowMCIgc3RFdnQ6c29mdHdhcmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9z
aG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3MiIHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDph
Y3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjJBOEQyOEM1MDA4RkUz
MTFBMDYyRjQ1QkZENTI4ODA4IiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDE0LTAyLTA2VDExOjM2OjA0KzA0
OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M1LjEgV2luZG93
cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0
RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6MkI4RDI4QzUwMDhGRTMxMUEwNjJGNDVCRkQ1Mjg4
MDgiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTQtMDItMDZUMTE6NDE6MzErMDQ6MDAiIHN0RXZ0OnNvZnR3
YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUuMSBXaW5kb3dzIiBzdEV2dDpjaGFuZ2Vk
PSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJzYXZlZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJRD0i
eG1wLmlpZDoyQzhEMjhDNTAwOEZFMzExQTA2MkY0NUJGRDUyODgwOCIgc3RFdnQ6d2hlbj0i
MjAxNC0wMi0wNlQxMTo0NTozMSswNDowMCIgc3RFdnQ6c29mdHdhcmVBZ2VudD0iQWRvYmUg
UGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3MiIHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJkZjpsaSBz
dEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjJEOEQyOEM1
MDA4RkUzMTFBMDYyRjQ1QkZENTI4ODA4IiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDE0LTAyLTA2VDExOjQ4
OjU0KzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M1LjEg
V2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2
ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6MkU4RDI4QzUwMDhGRTMxMUEwNjJGNDVC
RkQ1Mjg4MDgiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTQtMDItMDZUMTE6NDk6MzErMDQ6MDAiIHN0RXZ0
OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUuMSBXaW5kb3dzIiBzdEV2dDpj
aGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJzYXZlZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFu
Y2VJRD0ieG1wLmlpZDoyRjhEMjhDNTAwOEZFMzExQTA2MkY0NUJGRDUyODgwOCIgc3RFdnQ6
d2hlbj0iMjAxNC0wMi0wNlQxMTo1MjoyOSswNDowMCIgc3RFdnQ6c29mdHdhcmVBZ2VudD0i
QWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3MiIHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJk
ZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjMw
OEQyOEM1MDA4RkUzMTFBMDYyRjQ1QkZENTI4ODA4IiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDE0LTAyLTA2
VDEyOjAyOjE0KzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3Ag
Q1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlv
bj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6MzE4RDI4QzUwMDhGRTMxMUEw
NjJGNDVCRkQ1Mjg4MDgiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTQtMDItMDZUMTI6MDQ6MDMrMDQ6MDAi
IHN0RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUuMSBXaW5kb3dzIiBz
dEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJzYXZlZCIgc3RFdnQ6
aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDo1NTdFMzYyQjA2OEZFMzExQTA2MkY0NUJGRDUyODgwOCIg
c3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxNC0wMi0wNlQxMjoxMDo0MCswNDowMCIgc3RFdnQ6c29mdHdhcmVB
Z2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3MiIHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8i
Lz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAu
aWlkOjU2N0UzNjJCMDY4RkUzMTFBMDYyRjQ1QkZENTI4ODA4IiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDE0
LTAyLTA2VDEyOjE0OjUzKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90
b3Nob3AgQ1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0
OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6NTc3RTM2MkIwNjhG
RTMxMUEwNjJGNDVCRkQ1Mjg4MDgiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTQtMDItMDZUMTI6MTU6NTAr
MDQ6MDAiIHN0RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUuMSBXaW5k
b3dzIiBzdEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJzYXZlZCIg
c3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDo1ODdFMzYyQjA2OEZFMzExQTA2MkY0NUJGRDUy
ODgwOCIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxNC0wMi0wNlQxMjoxODowOSswNDowMCIgc3RFdnQ6c29m
dHdhcmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3MiIHN0RXZ0OmNoYW5n
ZWQ9Ii8iLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlE
PSJ4bXAuaWlkOjU5N0UzNjJCMDY4RkUzMTFBMDYyRjQ1QkZENTI4ODA4IiBzdEV2dDp3aGVu
PSIyMDE0LTAyLTA2VDEyOjIyOjM1KzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9i
ZSBQaG90b3Nob3AgQ1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxp
IHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6NUE3RTM2
MkIwNjhGRTMxMUEwNjJGNDVCRkQ1Mjg4MDgiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTQtMDItMDZUMTI6
MjY6NDcrMDQ6MDAiIHN0RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUu
MSBXaW5kb3dzIiBzdEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJz
YXZlZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDo1QjdFMzYyQjA2OEZFMzExQTA2MkY0
NUJGRDUyODgwOCIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxNC0wMi0wNlQxMjoyNzozOCswNDowMCIgc3RF
dnQ6c29mdHdhcmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3MiIHN0RXZ0
OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0
YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjc3NEQ0RUFDRjc5MkUzMTFCN0IyRDMyNjhFRTQ2MzRGIiBzdEV2
dDp3aGVuPSIyMDE0LTAyLTExVDE2OjI2OjExKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50
PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8
cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6
Nzg0RDRFQUNGNzkyRTMxMUI3QjJEMzI2OEVFNDYzNEYiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTQtMDIt
MTFUMTY6MjY6MTErMDQ6MDAiIHN0RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hv
cCBDUzUuMSBXaW5kb3dzIiBzdEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0
aW9uPSJzYXZlZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDpGMDM4QTJCMDFGOTNFMzEx
QjdCMkQzMjY4RUU0NjM0RiIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxNC0wMi0xMVQxNzozMjoyNCswNDow
MCIgc3RFdnQ6c29mdHdhcmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3Mi
IHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2
dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOkQ3NTlDMDJDOTY5OEUzMTFCN0IyRDMyNjhFRTQ2MzRG
IiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDE0LTAyLTE4VDE2OjE0OjExKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2Fy
ZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0i
LyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9Inht
cC5paWQ6QkJDNDBEMEU3RDk4RTMxMTkxQjVDQzUxNTM2NkI1QzEiIHN0RXZ0OndoZW49IjIw
MTQtMDItMThUMTY6NTc6MTgrMDQ6MDAiIHN0RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBo
b3Rvc2hvcCBDUzUuMSBXaW5kb3dzIiBzdEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RF
dnQ6YWN0aW9uPSJzYXZlZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFuY2VJRD0ieG1wLmlpZDpCQ0M0MEQwRTdE
OThFMzExOTFCNUNDNTE1MzY2QjVDMSIgc3RFdnQ6d2hlbj0iMjAxNC0wMi0xOFQxNjo1Nzoz
NyswNDowMCIgc3RFdnQ6c29mdHdhcmVBZ2VudD0iQWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdp
bmRvd3MiIHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249ImNvbnZl
cnRlZCIgc3RFdnQ6cGFyYW1ldGVycz0iZnJvbSBhcHBsaWNhdGlvbi92bmQuYWRvYmUucGhv
dG9zaG9wIHRvIGltYWdlL3RpZmYiLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249ImRlcml2ZWQi
IHN0RXZ0OnBhcmFtZXRlcnM9ImNvbnZlcnRlZCBmcm9tIGFwcGxpY2F0aW9uL3ZuZC5hZG9i
ZS5waG90b3Nob3AgdG8gaW1hZ2UvdGlmZiIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2
ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6QkRDNDBEMEU3RDk4RTMxMTkxQjVDQzUx
NTM2NkI1QzEiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTQtMDItMThUMTY6NTc6MzcrMDQ6MDAiIHN0RXZ0
OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUuMSBXaW5kb3dzIiBzdEV2dDpj
aGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJzYXZlZCIgc3RFdnQ6aW5zdGFu
Y2VJRD0ieG1wLmlpZDpEQzU5QzAyQzk2OThFMzExQjdCMkQzMjY4RUU0NjM0RiIgc3RFdnQ6
d2hlbj0iMjAxNC0wMi0xOVQxMjoxNTowMSswNDowMCIgc3RFdnQ6c29mdHdhcmVBZ2VudD0i
QWRvYmUgUGhvdG9zaG9wIENTNS4xIFdpbmRvd3MiIHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJk
ZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjU4
NDEyRjUxM0U5OUUzMTE4MzRCRjhGMzFBOUNGMjI0IiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDE0LTAyLTE5
VDEyOjE3OjQ4KzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3Ag
Q1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0iLyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlv
bj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6ODM4RDA1Qzk3MUFCRTMxMThB
REJBMzlERjIyREE3NkQiIHN0RXZ0OndoZW49IjIwMTQtMDMtMTRUMTg6MTA6NDMrMDQ6MDAi
IHN0RXZ0OnNvZnR3YXJlQWdlbnQ9IkFkb2JlIFBob3Rvc2hvcCBDUzUuMSBXaW5kb3dzIiBz
dEV2dDpjaGFuZ2VkPSIvIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJjb252ZXJ0ZWQiIHN0
RXZ0OnBhcmFtZXRlcnM9ImZyb20gaW1hZ2UvdGlmZiB0byBhcHBsaWNhdGlvbi92bmQuYWRv
YmUucGhvdG9zaG9wIi8+IDxyZGY6bGkgc3RFdnQ6YWN0aW9uPSJkZXJpdmVkIiBzdEV2dDpw
YXJhbWV0ZXJzPSJjb252ZXJ0ZWQgZnJvbSBpbWFnZS90aWZmIHRvIGFwcGxpY2F0aW9uL3Zu
ZC5hZG9iZS5waG90b3Nob3AiLz4gPHJkZjpsaSBzdEV2dDphY3Rpb249InNhdmVkIiBzdEV2
dDppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAuaWlkOjg0OEQwNUM5NzFBQkUzMTE4QURCQTM5REYyMkRBNzZE
IiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDE0LTAzLTE0VDE4OjEwOjQzKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2Fy
ZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3Nob3AgQ1M1LjEgV2luZG93cyIgc3RFdnQ6Y2hhbmdlZD0i
LyIvPiA8cmRmOmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9Inht
cC5paWQ6NzA0NzNhOTMtYjNiNC0yNTQ3LTljYzQtMGYzZjZlNDczMjEzIiBzdEV2dDp3aGVu
PSIyMDIyLTAzLTA0VDE2OjU3OjMwKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9i
ZSBQaG90b3Nob3AgMjMuMCAoV2luZG93cykiIHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPHJkZjps
aSBzdEV2dDphY3Rpb249ImNvbnZlcnRlZCIgc3RFdnQ6cGFyYW1ldGVycz0iZnJvbSBhcHBs
aWNhdGlvbi92bmQuYWRvYmUucGhvdG9zaG9wIHRvIGltYWdlL2pwZWciLz4gPHJkZjpsaSBz
dEV2dDphY3Rpb249ImRlcml2ZWQiIHN0RXZ0OnBhcmFtZXRlcnM9ImNvbnZlcnRlZCBmcm9t
IGFwcGxpY2F0aW9uL3ZuZC5hZG9iZS5waG90b3Nob3AgdG8gaW1hZ2UvanBlZyIvPiA8cmRm
OmxpIHN0RXZ0OmFjdGlvbj0ic2F2ZWQiIHN0RXZ0Omluc3RhbmNlSUQ9InhtcC5paWQ6MWRh
ZTY1ZmYtNjRkOC01OTRlLWI0OWYtMjcwMDg4YjVhYmI0IiBzdEV2dDp3aGVuPSIyMDIyLTAz
LTA0VDE2OjU3OjMwKzA0OjAwIiBzdEV2dDpzb2Z0d2FyZUFnZW50PSJBZG9iZSBQaG90b3No
b3AgMjMuMCAoV2luZG93cykiIHN0RXZ0OmNoYW5nZWQ9Ii8iLz4gPC9yZGY6U2VxPiA8L3ht
cE1NOkhpc3Rvcnk+IDx4bXBNTTpEZXJpdmVkRnJvbSBzdFJlZjppbnN0YW5jZUlEPSJ4bXAu
aWlkOjcwNDczYTkzLWIzYjQtMjU0Ny05Y2M0LTBmM2Y2ZTQ3MzIxMyIgc3RSZWY6ZG9jdW1l
bnRJRD0iYWRvYmU6ZG9jaWQ6cGhvdG9zaG9wOjZkODdmNGI4LTNkNTQtYTM0NS1iMWQ2LTg2
NGIxOGRlODFlMyIgc3RSZWY6b3JpZ2luYWxEb2N1bWVudElEPSJ4bXAuZGlkOjZEQzQyQUND
RUQ1MEUyMTFCOTM2OUU2QTNCNkE0QkVDIi8+IDwvcmRmOkRlc2NyaXB0aW9uPiA8L3JkZjpS
REY+IDwveDp4bXBtZXRhPiAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAgICAg
ICAgICAgICAgICAgIDw/eHBhY2tldCBlbmQ9InciPz7/7gAOQWRvYmUAZAAAAAAB/9sAhAAG
BAQEBQQGBQUGCQYFBgkLCAYGCAsMCgoLCgoMEAwMDAwMDBAMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwM
DAwMDAwMDAwMAQcHBw0MDRgQEBgUDg4OFBQODg4OFBEMDAwMDBERDAwMDAwMEQwMDAwMDAwM
DAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAwMDAz/wAARCAOYA4QDAREAAhEBAxEB/90ABABx/8QBogAAAAcB
AQEBAQAAAAAAAAAABAUDAgYBAAcICQoLAQACAgMBAQEBAQAAAAAAAAABAAIDBAUGBwgJCgsQ
AAIBAwMCBAIGBwMEAgYCcwECAxEEAAUhEjFBUQYTYSJxgRQykaEHFbFCI8FS0eEzFmLwJHKC
8SVDNFOSorJjc8I1RCeTo7M2F1RkdMPS4ggmgwkKGBmElEVGpLRW01UoGvLj88TU5PRldYWV
pbXF1eX1ZnaGlqa2xtbm9jdHV2d3h5ent8fX5/c4SFhoeIiYqLjI2Oj4KTlJWWl5iZmpucnZ
6fkqOkpaanqKmqq6ytrq+hEAAgIBAgMFBQQFBgQIAwNtAQACEQMEIRIxQQVRE2EiBnGBkTKh
sfAUwdHhI0IVUmJy8TMkNEOCFpJTJaJjssIHc9I14kSDF1STCAkKGBkmNkUaJ2R0VTfyo7PD
KCnT4/OElKS0xNTk9GV1hZWltcXV5fVGVmZ2hpamtsbW5vZHV2d3h5ent8fX5/c4SFhoeIiY
qLjI2Oj4OUlZaXmJmam5ydnp+So6SlpqeoqaqrrK2ur6/9oADAMBAAIRAxEAPwD1TirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVeYfmj+b1z5W1OLSNLtUmvwiz3ElyG9IRtXiqcSpZjT4j9lf9bFXjzf
mh5/fU5L99buFZzyWGMhYV/yREQU44qn+mfnV55N1CZrkTRggOnpxKD77KMVe9+WNej1vR4L
4ARyuCJYgQeLrsaUJxVNsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf/0PVOKuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxVhn5lflxZecNOUoy2+rWoY2l1Qb1H93IaFjGT/wOKvmfV/L2taTeNZ6jZzW1wpK8
GU0ahpVT+0vuMVUII7uqrCjlnPFABuSTSgHzxV7b+U/5c+cLO+tdd1e4+pQJyMWnPV56Go3o
eEauCaj4m/1cVew3FxBbQSXFxIsUESl5ZXICqqipJJxVjflv8zPJnmO/ksNKvxNcxk0VlZOd
OpTkByxVlGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVwr3NcVdirt6nFXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX//R9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FUBr+rw6Nol9qs4LRWMEk7KOp9NS1O/XFXzpp/wCeP5jJrEV1eXlvLZSTJ6mniBVj
SJnoyhx+8qqn7ZbFX00CCAQag7g4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqgNX
17RtHg9fU7yK0j7eowBP+qvVvoxV59qX/OQPlS1m9O2tbi8XerrwQbfM4qiPy8/Nt/NvmK50
5rH6rF6Jntvi5MAhCsHPQ15V+HFXpGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV4L5q/PLzfonnDU7SCG
0uNOsrh7eO2ZWUsqmnIyA8uX0ccVW2P/ADklq9xcFZ9KtbeMGhUPJI3ueXwD/hcVTRPz+uvU
fnYQ+mu4YF/u3OKoXUP+cg9QowtLW3jIoAW5ud/pAxVLbb/nI3zNFIBcadaXMXL4ipkjbj7G
rLX/AGOKs0t/+cgvKMul/WWt7iK9FeVi4AoB39X7Br2/axVBWP8AzkLpstykM+myFJWKxTRO
N+lKoRyFa4q9VsLxL20iuo1KpModA3Wh6YqiMVdirsVdirwD8x/zb8/af50vdN0y4hsLDTZV
RIjCsrzDgDWRn/ZYtsE44q9m8m65Lr3lbTNXmVUmvYFklWOvEP0YCu/UYqnOKuxV2KuxV2Ku
xVjfnf8AMDy95OsorjVXdpblilraQrzlkI60FQAq/tM2Kpd5N/Nryr5qvF0+1M1pqTKXW1uU
Clgoq3BlLK3EYqzXFVOa3t5qetEklOnNQ1PvxVAjyz5eW8ivF022W6gPKKZYkVlNKVBAxVMs
VeXf85G6vd6f+XbRW7FP0hdxWsxFP7pgzsN/HgMVfOfljUbjTdTtru0cpPDIrQyrWlQe9Nzi
r7ZtphNbxTDpIiuP9kK4qqYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FU
t1/zHonl/T21DWLtLO1B4h3O7MeiooqzMf5VxV5vef8AOR/lSN6WmnXtyv8AMRHF+DMTiqGH
/OS2hb10S826UeI7ffiqqn/OSXlspWTSb5G/lHpN+PIYqlE//OS9ysr+l5eBhr+7L3JDU7cq
Rla/TiqmP+cltSZlVdAhBPWty/8ACLFUy07/AJyMge8jTUtGMFodpZoJfVdfAhCich/ssVer
+X9e03X9Jg1XTXaSzuOXpsylGqrFWBU+DDFUwxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv8A/9L1Tirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVYl+bGoLYfl5rcpYBpLcwR8u7TER0H/BYq+UZaNCyn
9pSo+kUxV9f+R9UTVfJ+jX6sX9e0iLMepdUCv/wwOKp5irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVQ+oajY6dZy3l/cR2tpCOUs8rBEUe5OKvFvO/5/PIXsvKScY91k1SdaE9qwRn/icg/2
GKvIb7UNR1Kb6xqF1LeSmpEs7l23NTSvviqGIpir2L/nHOzdtT1W9MZ4RxJAJd6As3Iqf+Bx
V7tirsVdirsVdirsVdirsVdiqnctMttK0ABmCMYg3QsB8NfauKvi26mnubiae7PO4mkaSdj3
kZiW/wCGxVCWen311dyR6bazXbLuUgjeUiu2/ANTFU6m8m+eLaETXOg6kluf92fV3IFfEAFv
wxVRGgazvy066QCn24ZVJrtsCu+Krv0Bq/EsLKagr/utx09qYqgzZ6hy9EW0/Jv91+nJU09q
dsVTPQPLGsanfQBbOcWzOokn4MiKgNCeVB09sVfWPliyurHy/YWd3/f28Sxv8XL7OwqfliqZ
4q7FXYq7FXx/5yvkvfOGuXSytNFLezmKRjUlA5VR8gB8P+Tir3b8gtdj1DyT9Q6TaTO8Lj/I
kJljP3MR/scVelYq7FXYq7FXYq7FXzH/AM5H3NyfzBgjZj6cGnxGAeHOR+f3kYqwry3q91pG
oWOq2jf6TaSrKhPxDY0ZfpWq4q+y7K5F1ZwXIUoJ40lCncjmoan44qrYq7FXYq8n/wCcmYuf
5a1A3S/tj9/Jf44q+bNKjlTjIr/Gu6eAI6HFX17+XfnrSPM2miCz9VbmxhiW5WVQoJK8eSkE
gjkp/wArFWXYq7FXYq7FXYq0zqvXFUrvvNXlyxAN3qNvCORR+UijgQKnnv8AD9OKsdv/AM6f
y3s7gQNqyztWjNbo8qL82UFfuxVlul6tpurWMV/ptzHd2cwrHPEwZT/b7YqisVdiqR+dPNdl
5V8uXetXY5iABYYa0Msz7Rxg/wCU3/C4q8YT/nJPzLwPLRrPl2IklpiqyT/nJDzYZFMelWKo
B8SlpWqfnUYq0f8AnI/zeVNNL08HsazH/jbFUtuPz6/MeWX1IZbSBaf3KwAr97lmxVCp+e35
lCcub6Bq7ekbePgPu+L/AIbFUVP+d35jSIFF7DEdjyjt467f6wbFXsX5S+c9V81+XprvU0iF
1bTmAyQgqHARW5FSTxb4u2Ks3xV5T/zkJ5W17WtA0670qE3MelTSTXlvHUymN0480X9vh+0v
2sVfOaShvce2KrxTtt44quQV37Yqvb7NB37Yq7T9N1e9uVi02ynvZT0igjaQ7bn7IOKqscN5
NdCyNtNDftJ6AspUKTeoTxVeDAN8R+zir7E8u6PDo2hWGlQikdnAkXzIHxH/AGTVOKpjirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVf//T9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXif/ADkhr7rD
pOgRtRZS17cjxEfwRD/gi5/2OKvDuvWmKvoP/nHLzFFeeVLrQmf/AEnR524oTv6FwTIhHsH9
RcVetYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqx7zZ598s+V7WWXUrtPrKLyjsYyGuJCfshU6
/FT7TfDir5p87+f9d823n1jVJRDYxMTa6dGaQx+Bb/fkv+W3+w44qxwEmhH2T3xVEoGdAiKS
W+wACx9wAMVZxon5J+d9XgjuGgi023lBKm8dhJTsfTUM45f5XHFXt35deTbzypoxsLm8S6Zi
G/dpxVSBQ0J3NffFWV4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq07qiM7miqCWPsNzir4nupxNcTyp9mSWS
RPkzkr+BxV7p/wA4z3FoNB1mzSPhdR3azTP/ADJKlE/4Eo+KvZcVdiriAeor3xVoohYMVBYb
A033xVwVQKAAAdAOmKt4q7FXYq7FUm856tJpHlPVtSiIWW1tZZIidqPxITr/AJVMVfHYLsKu
eTHdmPUk9Tir0f8AIHXzp3n1tMZqQazbslK7etb1kQ08eHqLir6WxV2KuxV2KuxV2KvmX/nI
YXlz51jaaKNI7eEQQSpUM6H95WTl3VmdRxxV55DxSJQh2XbFX2V5YCjy3pQVuSizgo3iPTXF
UzxV2KuxV55+ftm9z+WGp8V5GF4JjtWgWVan8cVfMdnF6cCjud8Ve7f844aSwt9Z1d1IEjx2
sLdiEBd+38zLir2nFXYq7FWA/nH54v8Ayt5ehGmkJqWoyGGCYgN6SqvJ3AOxYbBa4q+eZPNX
miV2eXWL55HPJnNzKDX6GH3YqhbrzDrVyfSudSu5kHVJJ5WBJ9i2KoLjGWDkVZRRWO5AxVwE
ZO2+KvZv+cb728XUNa09a/UPSiuOP7KzFim3hzXr/q4q91xV2KpH538q2vmryxfaHcMI/rSf
uZyocxSqeUcgB/lYYq+SfMHl/WPLusz6PqcJS6gOzKCUkT9mSM0+JGxVD/Vrv0PrLW8q2/IL
65RhHy/l5kca4qpinKhND2Hj9GKqjUAOKorTvK/mPWoZ7jSNMub+K1NJpLePmAaV49uTf5K4
qncf5Y/mXHp5vrrQ5VtgF9JFKvcb/wA0Kkuv3Yq+jfy28rDy35Ss7GSJYr6RfXv6GpMz9an/
ACV4p/scVZRirsVYPqn5L/l7qWpS6hPp7RzTuZJlhlkjjZz1PBTxFe/HFWI/nJ+XXlbSvJi6
ho2mJZ3FlLGrSQg7xOeLeruee9Pib4sVeERoVnkPI7qpVa/CPkMVWTsVjZuhAPyxV9c/ln5f
j0DyLo+nhAkwt0lujT4mmlHNyx7tVqYqn0ul6ZLex30tpC97CKRXLRqZVH+S5HIYqicVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVf/U9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXyx+c2tfpT8w
9Q4msVgEso/b0xV/+SjNirCDQA/hirLvyR146P8AmVYxkkW+qK9jMOm7jlGTX/ixF/4LFX1h
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVedfml+Z8flu3NjpxWXU3IExqR6SsK/DtQu3/JP7WKvn
PVtVnv72a/uj+9ncuRvReRrQE1O3viqUNdxgtNKAAv2K7098VeoeQPyT8y+ZYY9S1d20PSJK
NDGycryZDuGCN8MKN2Z/j/yMVe8+XfIflby+FOnWSCdRQXMnxy9KVDH7Ne/Djiqf4q7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYqhNXV30m9VDR2glCnwJQ0xV8UwqRBGD1CKD9CjFXvH/OM6x/o3X24/
vfrMILU/ZEZIFfmWxV7TirsVdirsVdirsVdirsVdirzj8/dU+p/l/LbK1H1GeK3p4rX1G/BM
VfNPXfFUb5W1aPSPOWiapL/dWt5E0p6ARluLGvsrYq+0AQQCDUHcEYq7FXYq7FXYq7FXzV/z
kJbMvm95I2aQtDDUEluLEGiivQbctvh+LFXmFoQIpamtDXfr0xV9o+V4JLfy3pcEjBnjtYVL
DcbIO+KpnirsVdirzb8+9Wez8k/VYnKS3s6IaU/u0+N+/wDqjFXzeOtBir6l/JqEQ/lxpCcQ
r8ZTIAQfiMz13GKs0xV2KuxV4r/zklKfS8vw7cS9y9e9QqD+OKvEcVUkgLHmyEGu5G4qa0/V
iqOh0zUJGjSKzndpd04xO1VJ412HSoxVndn+QHnq5HOUWdrsCvqysSa9qIrUPzxV6d+U3kPz
R5Pa9ttQawmsbuknq25k+sCVfhAYsiho+P8AlfB/s2xV6NirsVdiq14YnIZ0ViOhIBI+/FUl
872kVx5N1qBokkQ2U5CMPhqqFgfoIqMVfHxjUyQuRUrVQT1FRirpBQ4q+iv+ccXlbyDMrU9N
NQuFjIFCRRCa/wCyOKvU8VdirsVdirsVYb+cTcfy31r/ACo41++ZBir5ZIpID7EfxxVTMaSS
IjsEjZ1DuegUsAx+7FX2xbIiW8SRnkiooRvEAbHFVTFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq/
/9X1TirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdiqyeZIIJJpDxjiUu5PYKKnFXxde3TXmoXV4+7
XM0kxPu7lv44qhpR8B7mmKoexv5NP1K01KI/HZzx3A/55uG/hir7gtLqK7tIbqI1injWWM+K
uAw/A4qq4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FWIfmL5+svKmm0qX1G4U+gijlwWtDK1dqKfsKf7xv
9lir5f1nV7jUr+fUbw1nmPKQjp89+5xVLZPiPqSbRqKhTsPm2KvWvyS/KxtVvI/NOvWpGmW5
DaTazLT15BuJ2U/7qj/3VX+8f4/sr8Sr6HxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVQv6fUb
muw9J6n/AGJxV8Tr9gfIUxV77/zjVKp0HWoafEl6jE+IeFQP+InFXsWKuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KvCP+ckNWMmo6No6/Zijku3/1nPprX/gWxV44dvuxVL7peRZKUPQ/Tir61/JzzH+nvy+0
u4ck3Nohsrmu552/wV/2ScGxVmuKuxV2KuxV2KvB/wDnIuzQ6tp1xRAzWrq3EFZCFfardCN9
sVeIuvGJ2X4FKmgHWpxV9meSb4X/AJP0W8B5etZQMx/yvTAb8cVTrFXYq7FXgH/ORGu2V3rF
jpURLS6ejPMw+zzlpRQf5lUVb/WxV5Kv2Rir6d/JB1b8udPCghUeZRX/AIyEn8cVZ5irsVdi
rxr/AJyNjR7bRCWo6vcELTciiV+L2xV4ZQ1p3xV9Lfk9pmj3PkCweSxhd6zJI0iI7MRIQSxI
36DFXoKRxoKIoUdKAU2HyxVvFXYq7FXYq7FXYqlnmiL1fLWrRcuHOzuF5eFYm3xV8cg1iRh0
+E4qtkFTTFX1B+R8UKflppRip+8M7uR3YzuDX7sVZ3irsVdirsVdirCPzpRm/LTWeJoVWJvn
SZNsVfMDb8TTcH9eKoa7H7iU9wpP4VxV9raW3LTLRv5oIz96DFUTirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVf/W9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqxH82NbGj+QtUmBImuI/qkFDQ85
/g/BSzYq+UlAAA7Dpiqcjy6zeR9S80O0oWxuoLVIggMcgnPF259R6ZIxVijlWU+/UfPFX1h+
R2vSax+XOnNKaz2BexkNak+gaIf+RZTFWe4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqpXd1b2lrLdXDiOCF
S8jsQAABXvir5V/MjztJ5q1+S5jLpp8VEtoW2rxqORp/wuKsOkXmQzHjGu7A/wAcVesfkx+V
cXmBk8y69By0aJ66ZZOPhuXU/wB9ID1hU/YX/djfa+D7Sr6IACgKooBsAOgGKuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVLvMs3oeXNVmrT0rO4ev+rExxV8Yp/dr8hir23/AJxpDet5hNfh
pa/D7/vd8Ve5Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq+XPzo1T9IfmJqPE1jsljtFHvGvJ/8Ah2bFUp8h
+WI/M3ma20aVmSKeOdmdDQqUiZkJJB+H1OHL/JxVhrycnYPs6Eo/b4lNDQH3GKvdf+cYNXBi
13R2bdHhvIU/yXBjc0+apir3bFXYq7FXYq7FXlf5/W4fR9Mm4FmSaWMcfB469PmgNcVfOF0p
DPQ08BTbbFX15+WFlc2X5faBb3IpMtnGzDw5jmB9zYqyfFXYqh9SvobDT7i9mIEVtG0rkmmy
iuKvjrzBq9zq2rXN9cuWkuJWkepqAWO9PbFUFWrgeGKvpn8iSf8AlXdpU1/fz9D/AMWHFXoO
KuxV2KvIf+cg4pJLPSGj4Ujkl9YMaMAwAUjt9rrirwlFBlC+JpTFX1D+UMCQ+RLFUFAzSMRW
pqXPXw/1cVZnirsVdirsVdirsVdiqE1i3FzpN7bk0E1vLGSP8pCP44q+MYVIgCHsCPuxVzjo
T/mcVfTf5Fgj8tNMB7SXIHy+sSYqz7FXYq7FXYq7FWH/AJvgH8t9cqK/uVI+YlSmKvlobgH2
xVDXw/0eap29N/8AiJxV9oaCS2h6cT1NrCf+SYxVHYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX/
1/VOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku5CtO56Yq7FXif/ORuvjjpfl+NiCxN9cjtRaxxD/gv
Ub/Y4q8S25fwxV7z+WflttR/JfVbCZfVGqm8a3j678QifT6sfLFXzXE/KFeQo2wZD1DDYg/I
4q9u/wCcY/Mpg1TVfLUzfBdIL+0qf246JKAPdSjf7HFX0NirsVdirsVdirsVdirsVdirw7/n
IPzdI09t5XtnHpKour/id+Vf3UZ9qfGf9jirxRjy2XcD+GKsn/LjyJc+dPMaWbqw0WzKy6rO
Nhw7Qq388vT/ACU5Pir6xt7eC2gjt4I1ighURxRIKKqqKKoA6ADFVTFXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYqlPm5eflTWl/msLkffC2KvjZP7tfkMVe//wDON2mJHoGq6pzBe6ulg9Md
VW3Sor/rGQ4q9gxV2KuxV2KuxV2KuxV2KqV3cw2trNdTNxhgRpJGPZUFT+rFXxnqd9JqGoXl
/IxMt3PJOzHf7bFv44q9F/5x9sGuPO012PsWVm5PzlZVA/XirBvzU0E6D+YWs2QRo4JpTeWt
ejRXPx/D/qyF0/2OKo/8j9fGjfmRp3qPwttTV7CXfblJvEP+Rqrir62xV2KuxV2KuxVgP52Q
ep5NVwF/dXcLEt/KeSmn/BYq+Xr1WBlDbk1+dcVfZPlGYz+VdHmJ5GSyt2J61JiXFU2xV2Kv
NPz38wnT/Ko02JqTai3Fv+Mabn7zTFXzY5HKntircf2sVfTP5Dcx+X8XLp9ZnKjwBIOKvRMV
dirsVeYfn1FO3l2yljfiiXIEiGnx1FRSu/w0rir55WQpOGXqD1xV9S/lM1fI9kKAFS4alepN
a7/PFWYYq7FXYq7FXYq7FXYqhNXkaPSb2RftJBKw+YQnFXxlDvGoJ3pX78Vbl40xV9Nfkc4b
8ttNABHCS5U19rh+mKs9xV2KuxV2KuxVjX5mIH8ga+pFf9ClNPcLXFXyamyD3xVSvB/o8pHX
033/ANicVfZvl8udB00v9s2sBanj6a1xVH4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX/9D1Tirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdiq2jepXsBQYquxV8yfnjcNN+Y16vLksMFvGo8Pg5Efe+KsBY0U
nw3xV9cfl5pg0zyRotpUFltY3dgKVaUeox+9sVfK35p6N+hPzI16xWPjDJP9ctgBReFyokoK
dg5cYqlvlHXv8O+atK1pWZVsbhXnC94XPCVdv8hmxV9tRSxzRJLEweORQ6ONwVYVBGKrsVdi
rsVdirsVdirsVQGv6zbaNo13qdxT07WNpOJNOTAfCo92b4cVfH+u6td6vqV3ql2xNxeSGSTf
py/ZHsOgxVCwWV5eTwWFknq3V1IsEEQ6s8h4qv44q+uPIXlC18p+WLPR4SHljXndzgU9Wdt3
f79l/wAjFWQ4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqlPm9Zn8p60sKl5msLoRqOpYw
tQD6cVfG6fYX5DFXuX/ONUg9DzBHvtJbN7bq46eO2KvbMVdirsVdirsVdirsVdirG/zJvFs/
IeuTtQ0tJEAPSrjgPxbFXyUtQAPbFXu//OOFmg0rWb0qPUkuI4Q/fiicqfe+KpB/zlForJd6
Dr6KSjiXT7ggdP8AdsRP/JXFXhwd43WWJ2hmRg8UiH4ldDVWHgQRXFX2j+XuvyeYPJOjaxM3
Ke6tkNw3SsqfBIaf66tirIcVdirsVdirEvzVs0u/I+oIzcSnpyIT0qsi9cVfKercWvZBGaip
CmlCfoxV9Y/lfcPcfl9oMsleZtI1avX4Ph/hirKMVdir5s/O7zANR82zWiGsengQgdq0Bboa
dcVYN5c8vTa/rYtVbjDBBPd3LdaRW8Zc9P5jRf8AZYqlcLO0gJHEU6VrWo/hir6b/IUg/l/F
So/0mYUPzHTFXouKuxV2KvLf+cgGtV8vab6sPqTtd8YH3qh4EmlPGmKvnediJa1Gx3r0xV9P
fknKsnkK2CktwlkSpFOlPvHgcVZ5irsVdirsVdirsVdiqX+YpDH5f1OQCpS0nYAdTSNjir43
iHwj5D9WKtt0OKvpr8jf/Jb6ePCW5H/Tw+Ks9xV2KuxV2KuxVIfPpA8k67Xp9RuP+TZxV8jJ
si/LFVl0KwSDpVGH3gjFX2doq8NGsErXjbxCvjRBiqMxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
v//R9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq+UPzPeN/zB14pUqLkgkmp5BFDfjirG7a3a
5uYbZAWeeRIlA6kuwX+OKvs60t0trWG3QUSFFjUeyAAfqxV4T/zlFptureXtUVAJ2ee1lkGx
KBRIgP8AqnlirwiSjKUahBB/zOKvrn8k9ek1n8tdHmlYvcWqNZzMepNuxRT/AMAExVnOKuxV
2KuxV2KuxV2KvMfz91qax8qQWkJUG/n9N68S3FVJ2U/8SH2cVfOZAqK/s4q9Q/5x/wDLcepe
abjWpl5Q6MnGKoqPrE4IH0pGH/4LFX0VirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVU
b5lSyuHb7KxOT8gpxV8UEq1WHRjUfI74q9+/5xuSMeX9XcJSQ3ihpe7ARLQf7Gp/4LFXr+Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV5f/AM5A60LTyjDpin97qdwqkf8AFUPxv/w3DFXzwaYq+lPyI08WvkCC
crxe9nmnLdyOXBfwTFVP/nILSJdR/LO+khTnJp8sN7QdeMb8ZKf883bFXyryFANiD9+KvpH/
AJxo12K68nXejtIDc6ZdORGT8Xoz0dCB/Ly5rir2DFXYq7FXYqxf8zojJ5D1ii8mjg9VRSu8
bB/bwxV8hyXE807St/esamnj3xV9Y/k3KJfyz0Fu4gKt81kYHFWZ4qhtTvUsdPubxyAsEbSE
np8IqMVfIfmSdZ9WuJlrSV2kbkSx5Manc79fHFXov5L+Xgvlrzbr0g+J7Saygcb/AAiIySU+
kpiryC3A4q3tir6Y/IEsfy/Wva8uAPlUYq9HxV2KuxV5t+eaFvLtkVWrJcludaMi+mwLLUgH
rir5rueXqEV3qd8VfTf5Eujfl9bhJPVCzzLzpTcEbfRir0LFXYq7FXYq7FXYq7FVDUED2Fyj
bhonBHsVOKvi9RRQB22H0Yq23TfFX0l+Qt3FP+XkCICGtrq5ikr/ADGQybf7F1xV6JirsVdi
rsVdirD/AM3Zni/LnW2Q0LRKhI/leRVb8Dir5ZAxVpwCtO2Kvq38qtRm1D8utAupt5DaJGxP
f0iYgd/EJirKsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//0vVOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
1MVdiqnczpb20txJskKNI56bKKn9WKvjbVNRn1PU7vUpzWa9meeT5yNWmKpz+XVkl5570O3c
VT62kjA9xFWSm3+rir60xV5v/wA5Cacl1+V+pTlOUlhJBdRtSpXjKquflwZuWKvlOu1Dv0O2
Kvf/APnF/wAwKbHV/Lcj1e3kF/bL/wAVy0ST7pFX/g8Ve64q7FXYq7FXYq7FXYq8F/5yN1iK
fVtI0eMgvZxyXM5B6Gaiop/2KlsVeMqWQSyS1AJqB7DFX03+QmlGy/L22unA9XU5ZbokCh4c
vTjBptUJH1xV6LirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVQuqmml3h60gk2/2BxV8
Vp/dr48R+rFX0B/zjbJB/hvV4UFJlvucu/Z4l4kf8CcVevYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXz/AP8A
ORF96vmfTbIH4bW0MhH+VNIf+NYxiryhjQVxV9Xflfpj6b5C0e3kBWRoPXcHsZ2MtP8Ah8VT
zXNOXU9Fv9Ob7N5bywGv/FiFf44q+GFhuLcm2uUKXEDNFNG2zLJGeLAg9GqMVej/APOP2vjS
fzFhtncLb6zC9o1f9+qPVi/FGX/Z4q+rcVdirsVdirG/zJSN/IeupISsZs5OTL1Ap1xV8ecx
HIWG4VqD/V7HFX1R+RUjP+Wel8uqtOv3StirP8VYX+bOqfUvKskIYq90wQEfyr8R+fbFXzFc
ytNdSSsdySzV36dcVfTHlDQP0N+VC2Pp0nlsJ551HUyTozn2rRguKvl2JGCgMKN+0PA4q+lv
yEEo/L+MSCg+tTmP3UkYq9FxV2KuxV5T+fyXj6VpnpNS3SSZp9tieKhBXr3bbFXz4Y3muY4U
UvJK4RFG5LMaAYq+qfyps5LLyklpIqq0M8q8EFFAqCKH9rr9rFWYYq7FXYq7FXYq7FXYqpXn
+8k//GNv+InFXxcP4n9eKt9qYq+kvyGjs0/Lu2NuKO9xO1z/AMZedD/wgTFXoeKuxV2KuxV2
KsL/ADj/APJcav8A6sVf+RyYq+Xu2KrZG4xknegJp8sVfWv5daONG8j6Lp4lM3pWqOZD3Mv7
0j5AvxX/ACcVZFirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf/9P1TirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVY1+Zd3JaeQddnjPFxaSKCPB/gP4Nir5NGygDpir0f8hNNS789G4fpYWskyDxZyIx+D
Nir6QxVC6rYQ6jpl3YTKGiu4ZIXU7giRSp/Xir4VWJ4Xe3kADQO0LD/KjJU/qxVmX5Oa0+k/
mVokymkV7KbGfegK3ClVr8pAjYq+wsVdirsVdirsVdirsVfJf5katLq3nXVL1+JR5ONuyiga
GMcImrtyqq15Yqxacr6LAk/EKAgVNTsNvnir7J8raammeW9L09BQWtrDFvsaqgB/HFU0xV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KoPWoPrGj30FSvrW8sfIdRyQiuKvi5RRQPAAfd
tirM/wAsvzJbyRqVw89u13pd8EW6jjIEiMhPGRK7NszBkquKvo7yp528tea7R7nRLxbkRUE8
RBSWIsKgOjUYf8RxVPMVdirsVdirsVdirsVfM/55vy/Me7XultbD70JxVgcSB5o0bo7qreNC
QMVfZ9pEsNrDCuyxxqgHsoAxVVxV8gfnRp72H5o65GU4R3LxXaf5QmjWpH+zDVxVimlahLpu
sWGpwHjLYXUM6MDSnpyKx+9ajFX3Sjq6K6mqsAVPscVbxV2KuxVKvNcHr+WdVioDytZtm6bI
Tvir4ruiYrpypqTv7UOKvp3/AJx3ufW/LWBSeTQXVzGx9+fL9TYq9MxV4n+f2qr9btrITAGC
Ll6QBqWkO9T2+FVxV5f5N0g6t5l06yNVS4uI0dlp9ktVhv8A5IbFX1Zr4RfL+oj7KC0mHw7U
Ajbpir41VxyWncDFX0f+QV8s/k2W15KZLS6dXoakcwHFR9OKvS8VdirsVecfnlY2cvleG8mZ
xNay8YFBohMgoeQ/2OKvmd5GF0ldiHBBHscVfVX5QLTyXC4FFkmkdetKGgqK9tsVZrirsVdi
rsVdirsVdiqleMq2k7MQFWNixPSgU4q+L6gkkdCSR8icVd74q+lvyLt7WL8urN4H5tPNPJcC
teMhkKlfaiquKs/xV2KuxV2KuxVh/wCbyO/5c6yFUsRGjGnYLKhJ+gYq+Wu2KqdyaW0rU6I3
6sVfZPlz/lHtL/5hIP8Ak0uKphirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf/9T1TirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVeb/n7f3Nr5CMUL8EvLqKC48WjozlR82RcVfN9a/LFXr3/OONtK2uaz
dBf3KW0URf8AynkLAfcmKvesVdir4k88aadL89eYtPK8Uhv5mSvUpI3qKfpD4qltndmy1Gzv
QataXEVxt/xU4en4Yq+6beeK4t4riJg0UyLJGw3BVhUH7jiqpirsVdirsVdiqH1KSSLTrqSM
8ZEhkZGJAAYKSNzt1xV8da3PFcarcyxI8cXPjGjtyZVQUoSKDtirWi2313W9MtB/x8XcEYr0
+KVR3xV9nYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqhNYd00i+eMVdbeUoPcIaY
q+LEJ4g9++KrZFcpy4MY68S9Dx5Hty6VxVEaLrus6Hem80e9ksborwaSIgcl/lYEFWH+sMVe
k+T/APnIXzJprLb+Y4hq9nXe6QLFdKD7ACOQD/YN/lYq9x8peevLHmu1afRbwTNFT17dgUmj
r05xt8Q/1vs4qn2KuxV2KuxV2Kvln847oT/mTrBBr6XoQ/8AAQr/AFxVjvl20N75g0yzG5uL
uCOns0i1/DFX2RirsVfN3/OT+mSReatF1MR0iurOS2aSmxkhk5AH34yYq8ZuATA4HdSB7Yq+
3fJF79e8naHd1qZrC2Zie59Ja/jiqdYq7FXYqhNYp+iL6oDD6vLVW6H4DscVfEWpyLJeSOqC
NXYkKDUAE7Cvtir6R/5xrlVvINwg6x6jPX6UjOKvV8VfL/5u60mpeb7wRkFIJDEGFCT6dE69
x8O2Kpx+Qumm582m6IrHZQySV22Zh6YrX/WbFXu/mMgeXtUJrQWk9adf7psVfGVuCWjYmgoK
fdir6J/5x7EQ8vamUjI/0sL6pGzgRilGpvQk7fs4q9VxV2KuxV5t+e4jfynBHIW4mfmFXuyI
xFcVfMV5IVAcdSeuKvqD8gdTmv8A8ubUyMCLWWS2iUBhxSMLQfF337Yq9GxV2KuxV2KuxV2K
uxVDanGsmm3cbCqvDIpB7gqRir4yQUUDwFPuxVcBir6A/wCccC58h3ZY1H6UuePy4x/xxV6p
irsVdirsVdirHPzG/wCUD17/AJgpv+InFXyao2GKqF+SLGcjrwP6sVfZflxSnl7S1PVbSAGv
tEuKpjirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf/9X1TirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVeQ
f85I3PDQdHtv9/Xbv/yLjI/43xV4ID92Kvef+cbrbjo2tXRWhkuo4w3iI4q/rkxV7DirsVfN
3/OS/le1sPMeneYoahtXRre7Tbj6luoKP82jbj/sMVeOyDkm/Qim33VxV9b/AJI+Y01z8udM
YsTcaepsLmvXlb0VT/so+DYqzzFXYq7FXYq7FUt8zSPF5d1OVEEjJazMI2IAakZNDUN+rFXx
xqFyDLNKBQyyMVQ9RyJNPoxVO/y9RJfP3luJuhv4m6d0+L+GKvr7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FVG+UNZXCno0bg/SpxV8UUA28Dir3b8hrLTNb8j6xo2qW8V5Zi9r
JbSLUUeNGBJ+a/D/AC4qivMP/OOPlm8Ms2i3k+lytvHA1JrdT4UakgX/AGeKvLfNn5O+dvLV
hNqN1FDeafCf3s9qxYon87RsAwXx/lxVhemavqOlajDqmk3T2l/BvHcRGhp/Kw6Ojd0b4cVf
U35QfmSfOugyG9VIdbsGEd9Cmysp3SZFPRXHX+V8VZ7irsVdirsVfHXm7UhqfmvWNQQ1W5u5
WT/VDcV/4UYqjPy7jeTz95dVeovomb5JVj+rFX1zirsVeT/85LaWLr8v4r4Al9NvYJajskhM
Lf8AE1xV8ysQy9Nh2xV9J/8AONPmC4v/ACje6XcTGVtKueNuGPxLBMoZVH+QriTjir1/FXYq
7FVK8jEtpPGejxsp+lSMVfDVxCBcNGKkLyG/Wqmn8MVfQ/8AzjLMreWdXjUECO9G3b4ol6fd
ir1jV79NP0u7vn+zbRPJQdSVUkAfM4q+QdWkluNSkd95HYs3jVjU/rxV7v8AkRorWulX19LE
UeZ1ijJHVFHI0PfdsVeg+ZAT5e1QDqbSen/IpsVfF6kiGLsABWuKvd/+cc9Tunj1Wwov1L4L
mM0PISEmNxy6EUVcVe1Yq7FXYq83/PZHfylEFRWBnoXckBaoxBqO+1MVfNAh9Rkqfh8D74q+
m/yKtI7TyP6SbBrmSXj/AK6rir0TFXYq7FXYq7FXYq7FUPqLBdPumPQQyE067KcVfGMdCikd
1BFeu4xVd4/I4q98/wCcanZvIN0CKKNTuOLePwxk4q9YxV2KuxV2KuxVjf5kCvkLXh/y5Tf8
RxV8nDpiqleLytJlNKFe+wxV9paaAunWoHQQxgf8CMVRGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV//1vVOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV4P/AM5J3BOp6FbV2WGeXj4FmRQfwxV44NhT
FX0p+QVoYPy+jlIobq6nlr4ioQf8QxV6PirsVePf85Paf63kaxvhXlY6jET4cZkeM1+krir5
uWnEE98Ve6/84uawgbXtEZvirFewr7EGKT8RHir33FXYq7FXYq7FUt8ypE/l3VFlNIzazczy
4bemf2v2fnir4zulM5r9nk/PxPWuKsn/ACxiEn5keXgCarc8ieg2Vjir63xV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVbIAY2B6UNfuxV8Tz0+sTBdgJHA+XI4q9z/5xqr+j9f3N
PXg27f3bYq9nxVp0SRGjkUOjgq6MKgg7EEHFXzd+c35PtoMsvmLy9AW0WQlr6yjBP1Zj1dAP
90Hv/vr/AFMVedeT/NureVdeg1rSmBeMcJ4GP7ueFvtRvT71b9lvixV9e+TvNmmea/L1rren
clguAQ8T7PHIh4vG3urYqnWKuxVB61qCabo99qDrzS0glnZPERoWp9NMVfGHIu7SEULszU8C
xrT8cVeh/kTpIv8Az9FcMP3em28ly3+s37pP+Jk4q+mMVdirHvzC0H9P+SNb0jfndWkgipsf
UUc4/wDh1XFXxXCeUYZhQilR4HFXtH/OMF8Y/MuuafyAWa0inC9yY5Cv/MzFX0birsVdirTi
qMPEHFXxLq49HW7iNQSvqyKvKlep32xV7n/zjGKaHrg5ch9cj28P3QxVmn5uay2meTp/TlMc
106QoVPxUJ5NTx+EYq+bLYevqCFqnk4JI3PXrir6r8k6cLDyxYw0IZk9Rqihq++/0YqjfMAB
0HUgehtZ6/8AItsVfFIUOiE7swoFBoKf1xV9Bf8AONti6aHqd98axyziBUNApMQryApWvx0+
1ir2PFXYq7FXn/55Ru/kGcqvLhPEx9gCd8VfM60qPDwxV9H/AJEy+p5YuBv8EwG55fsDcYq9
JxV2KuxV2KuxV2KuxVD6gFbT7kN9kxOD8uJxV8Yx09NKfZ4inyptiq8dcVfQn/OOlrNB+XjP
ItEub+6lhJ25JVUr/wAEjDFXp+KuxV2KuxV2KsY/M+T0/wAv9ebxtHX/AIKi/wAcVfKWKtra
tdvHar1uJEiBP+W4Wv44q+0IIhDBHEDURqqA/wCqKYqvxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
Kv8A/9f1TirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVfOn/OQ97HL50s7ZDVrWxUSDwMkjMB/wNMV
eX1pir2byR+eHknyz5L03SrqK8k1C2DpPDbw8xUuzc+bMqcTX+bliqJuP+cotA4t9T0G+mYH
YSvDED9IaTFUrf8A5yh1AsWTy3Gse+z3R5e3SOmKsc88fnLq/nTRG0efTrexsXkSSbi7SyN6
Z5KKkKEHIeGKsCaONojGqgVHw0HfxxVmX/OPeoJbfmlb27PwN3a3MNOgLKA9P+ExV9XYq7FX
Yq7FXYqhdWsVv9Lu7JqFbmJ4iGFVo6kbjFXxhdBvWkVKLxkdQo6CjEbYqm35fX0Nh+YGjXUp
oiXSIP8AWc8P+NsVfYeKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KtMQFJPQCp+WK
vii8KteXLL9lppCvyLkjFXuX/ONXL9F698HwfWYaSdifTNV/2P8Axtir2bFXYq06I6MjqGRg
VZWFQQdiCDir5N/N38t7jydr7zW0ZPl3UHZ7KQdIpGqzW7f6v+6/5k/1cVTb8hfzFGga/wD4
f1KXho+ruBbu2yw3h2X5JMPgP+XwxV9O4q7FWKfmrctbfl3r8q7E2rJ/yMIT/jbFXycOmKvR
vyX85+WPK+qapc67d/VFuYI44JCjuDwYsw+AMa4q9EuP+ckPy4ikKRG+uPBo7YhT8vUKYqlO
p/8AOTmgxnjpmjXd3sfjmeOABu237wkYqxG//wCci/PF/DLBaWtjp3qVCzIHmkUdDTmQhP8A
sMVeapFCqsoUUapbxJOKst/IjVU0z807GCWQIt/FNaNXbkxX1EHzLJir6zxV2KuxVbJ/dt8j
+rFXxd5rRv0/O4AB9dyew60qMVe0f84vuG0TzCNyy36Dl2I9FaYql/8AzkL5iMmt2ejRGqWc
Blmp1Es5+Hv/AL7X/h8VYV5A01tS160tgDWRwv3ntir6vjRY41RRRUAVR7DbFUD5g/44Opdf
95Z+nX+7bFXxQC6pEFOwFPeuKvpz/nH9I18hBlQKz3UrOagkk0+4eAxV6VirsVdirAPzwr/g
V6Eg/WYaU79dsVfMrDc4qyLyz+YHmTy0jRaVdGG3kJaSIqroWIA5cWHUUxVk1t+evnFOLtJF
M61+2mxr/krxG2KvQPyp/NPUvM2qXWl6osfqKgltZYlKV6lkYVP2R9lsVeo4q7FXYq7FXYqh
tTbjpt238sMh+5Tir4yi3iQ/5Kn8MVXDFX1P+U1ulv8AlzoKIKBrUSH5yMXJ+9sVZbirsVdi
rsVdirC/zjkZPy51en7QiU/JpkGKvl/FU28pWiXvmnRrR2KpNfW6sw6geoD/AAxV9fYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//0PVOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV8qfnFefWfzL
1lv98mGAf884V/rirDNuv+1iqEkeMyVoKj6MVUvXjAJJUH3NO+Kqb3UJYqjByNyF+Kn3YqiL
K+t35xkCORf2D9ojxpirr64kAURU4PUMwIrXwxVry5rdx5d8yaXrsIrJp86SEHoyVpIDT+aM
suKvumKVJYklQ1SRQyn2IqMVXYq7FXYq7FXYq+K9Ri9PUrpGUoyTyVTaoPM7fRiqBsbhLfU4
JpN1S4R2r1ADgk/MUxV9wRuskayIaq4DKfYioxVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVWzJzidP5lK/eKYq+Jpo/TmljrUxuyV/1WIxV7v/zjbfW50jV7D1l+srcrP9X6MI2Q
Lz91LLTFXsmKuxV2KsQ/NnyyPMfkLVbFF5XUUf1qz/4zQfGtP9YAp/ssVfHHqtwWaM0kUq8Z
p0ZTyH4jFX295O8wQ+YvK2l63D9m+t0lYeD0o6/7Fwy4qnGKvPvz4vGtvy3vkX/j6mt4D8ml
DH/iOKvmM0/txVRuWQLxbpiqG9VKgbU2xVTkvLcLUyIDuKVGKtWWqWRn9L1IwxBo3IVqOwGK
oq7uSIA8BUkGjGoqB8sVQen30ul6tYaqpYSWFzFchxs1EcMaH5Yq+7bK8t72yt7y3bnb3MaT
Qv4pIoZT9xxVWxV2KtSfYb5HFXxX5gl56rKrH4vUYg07FiRX6MVe0/8AOM8qQ6F5kaRisUd6
sjM1KKvoAk1+jFXkPmjXpPMHmPUNWcml3cO8Y8Iq8Y1+hFXFXq35C6O0mpz3bxUjtE2c/wC/
G2AH0csVe6YqgPMAB0HUga0+qz1p1/u2xV8VpEaRlvDbvir6h/I5AnkwrUFvrMhYLSgqq+GK
vQsVdirsVYZ+bcKTeTLiNqisiUoK7iuKvlydeMhGKrYrae4lEMEbTSkcvSjUu9OleKgmm+Ko
ldI1boLG5JB40EMnXw+zir0D8ira/i88JcNbzJbGGWGSUwSlObDkFMgHCPpX4zir6PxV2Kux
V2KuxVDanC02m3cK/akhkRaeLIRir4zVGRVRtmQBWHuoocValbjFI3gpP3DFX175LtVtfKGi
267COxtx9JiUnFU5xV2KuxV2KuxViP5txCT8utbB24wq/wDwEit/DFXyziqeeRh/zuugHpTU
Lf8A5ODFX1xirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir/AP/R9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXxh5j1E6l5m1fUfiAuryeRQ3UKZCFr/sRiqGsraS9v7SxjFXup4oFp1/euE/jir6Q
1b/nHz8r9Q02KxGnPZ+jJ6ou7aZ1uCaUKtKxcsh68fs4qu8tf84//lnoluY3046vMX5m51Nv
rD+ygUVOI/1MVZrp/lvy9psYj0/TLW0QbBYYY4/+IgYqiH0zTXfm9pCz0pyMak0+ZGKvlX/n
IPSbfSvzOka2RIotRs4booihVDKWibptVuHLFXm9ysbQt1YEU+/FX2p+WOuHXPy/0HUmPKSW
0jSUnqZIh6Tk/NkOKsnxV2KuxV2KuxV8d+cbH6h5l1K24qBFO+ybDZyOnb/VxVi0qFpW4jYk
mpxV9waHMs+i6fMpBWW2icEGo+JAeuKo3FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXxr5qslsPNGsWS/Zt72dF+XMkYq9G/5xvjQ+aNXkIPNbJVU9qGUE/qxV9CYq7FXYq0yq6l
WFVYUIPcHFXw55j0ltI8xatpbgA2N3NCADWihyV/4UjFX0L/AM4x6ubryLdaaxJbS72REB7R
zgSr/wAMz4q9fxV5B/zkpesnlnSbIGgub31G+UMbfxcYq+fwaD5Yq9v/ACV/LbytrflOTVtf
0mK9mubmRLZpwSPQjAUcVrShfnirILr/AJxx/LKfX4dWW1nghjIMmkxykWUhAoOUVOQ3+IhX
VWxVmVp5B8j2YpbaBp8WwG1rDWg9yuKo2Py55eiNYtLtEPSqwRDb6FxV4b/zk55X0qxt9D12
xtYradp3sbgxIqBkZDJGW4gbqUYD/WxV4TKEaMk/EKGo7Yq+vfyN1o6t+V2iSuxea2iazlJ/
mt3MY/4VVxVnmKuxVbL/AHT/AOqf1Yq+IdelZ9auZJDv6pP3HYYq9G8g+YDpH5TedZIn4S3F
zFa2xHX1LmII1D7JyYYq8+s7cmSNBsKgUpXb2GKvqf8AKPR49O8m2zhf3l5WZmPUjotfoGKs
0xVB62gfRr9D0a2lB+lDir4uhQrEgOxUb19sVfSv5ErKvlW5WTr9ZqAeoBjQ4q9IxV2KuxVh
v5t3Bg8mzsKfFIi1NKCoO++KvlieashLGprucVe9f844W8TeW9TuHRWlF8yJLQcwvpoSvL7X
GvbFXr9B8sVaVVWvEAVNTTap8cVbxV2KuxV2KuxV2KvjnXlC69qagcQLuei+H7xsVQQQOQh3
DEAj5mmKvs6ziWK0giUUWONVUeyqBiqrirsVdirsVdirEvzanWD8udddhUG34Ae7uqj9eKvl
hSGFQa4qyb8trL655+0KE1ot0sxp/wAUqZf1pir6uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V//S9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqoX90lpZXF1IQsdvE8rsegCKWNfuxV8TvKZppZ33
aZ2lJ93Yt/HFWXfk/ow1f8xtJRyRFZs97JTv6Aqg/wCDK4q+scVdirsVdir52/5yp0G6W/0H
zEm9twk06UjqrsfWjJr2akgxV4XIzcQW323HTf2xV9L/APOLvmOG98lXehsQLrR7pjwruYLk
mRDT/X9RP9jir2bFXYq7FXYq7FXzh+f9hFb+do5oovTF1ZxtIwWgaQO4Jr3bjx5Yq8kkBWQh
jt/Ke4xV9e/lNqBvvy80SYsWdIPRatK1iYoBtt0AxVluKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2Kvj3z4wbzx5gYdDqE/8AxM4qzn/nHG4VPOOpQsRWawqn+wlWv68VfROKuxV2
KuxV8afmmYv+VkeZQnT669fGvFeX/DYq9P8A+cVJx6Pmi3JqRNayDtsyOp/4jir3zFXgX/OS
l+kmr6JpytVoIZbh18PVYItfn6bYq8akYKvTtvir68/LPTv0d5A0G1PVbON2+co9Q/i+Ksmx
V2KuxV5r/wA5EaWl7+V2ozFavp0kF5Ge4KSBCR/sXbFXyaxfgORrTt0xV9D/APOKeupLoOt6
EzAS2d2LuKMnf0rlACQPASRNir3XFXYqtkJEbEGhAO/0Yq+Ide4fpi6eGvEyuQWFCWrU/jiq
Z22pqvlUaQoPKW/F9MexCW/ppv3+JmxVW8v2r3WsWsCAs8kqKFUciamhoMVfYNjaRWdnBaxC
kcCLGoHgopiqtiqH1JC+nXSDq0MgH0qcVfFKoSoVqngaEHvQ4q+j/wDnH+SFvKV0scvqFbo8
lrUqCi0rXxpir0/FXYq7FWDfnPHI/kS64GnGSMtvx2qR8vvxV8soebNy3YbHw2OKvoP/AJxv
FPLOqj/l+/5lLir1zFXYq7FXYq7FXYq7FVsr8IneleKk0+Qrir4vnvnvLy4uJf72eaSV/Cru
TT8cVRWj2wudY0+2P+77mGM/7ORRir7IAoKYq7FXYq7FXYq7FWGfnIgb8s9dr+zCrf8AAyoc
VfK0DfEKHqaYq9A/JiBpfzH00g0ESXEjV8BEV/42xV9OYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq/wD/0/VOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KsR/Nq+Fl+XOvS8/TZ7YwofEykR8R8+WKvk
wMAtPvpir1f/AJxug9Xzfqs5WotrFVD9laaUbfSExV9FYq7FXYq7FXnH/OQeivqn5Xak0YrJ
pzxX6qOpED/F/wAIzYq+S3AaM+J6D54q9W/5xYvvq3nzVbFqAXthyTx5W8qn/iMjYq+pcVdi
rsVdirsVeM/85E6E72lhriE8ICbe4FPhAY1RifmWGKvn+441ZnNJAdlOKvor/nG3V47nynf6
YCC2n3ZYDvwuFDj/AIYPir1zFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXxn5ouF
uPNGszj7Ml9cMP8AkaRirM/yBjV/zFRiaGKznZR0qTxX9RxV9M4q7FXYq7FXxb+ZhD/mP5mc
MGrfygEdNqD+GKvQ/wDnFMXH6d8zdRbiC2BH+Xzkp/wuKvo/FXzT/wA5B30M/wCYCQJTlaWU
Ucp/ymZpAP8AgWGKvMLhz6bAGjN8I+bGg/Xir7a0m1NppVlaHrbwRRGn+QgX+GKovFXYq7FU
h8/aU2reSdd05BWS5sZ0jHi/pkr/AMMMVfEERDW6s2xKg09/7MVemf8AOM1+9p+Z8lpSiX+n
zRmnjEySiv3Nir6xxV2KtP8AYb5HFXxDqgaXU5Q5q7yPWu9PiOKr24pxpsQKKB7Yqzz8mNMk
1HzzYmNf3NryuZm8Aoqvv8T0xV9QYq7FXMAwIPQ7HFXxTexmK9u4WBHpTypQ7E8ZCMVe5/8A
ONtyz6RrVrxVUt7iIoQBU+ojE8j1PTFXseKuxV2KsP8AzYVW8j34YKQQAOVepPYDqfnir5Pj
QrMwPUHfFX0T/wA47Lx8s6kNt7zlyHesa9cVer4q7FXYq7FXYq7FXYqoahIY7C5kAqUidgB3
opOKviO3lEiB96t8X0nfFWX/AJf2y3PnnQIXHJWvImYeIT4/+NcVfWmKuxV2KuxV2KuxV5/+
fV69n+VGuyoQCywxmv8AK88at+BxV8uWcob02G3KhocVemfkdIg/Ma0Woq1vcAe/wV2+7FX0
virsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//U9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq8e/5yX1
Y23ljS9OVqG+vObL3KwIT/xJlxV88esqICR9GKvoL/nF+wi/wnqur8aS32oPEe5CWyKqiv8A
rM5xV7NirsVdirsVY9+YtnPe+QvMVrBX1pdOuVjp15ek1MVfE9lIstpFINgygj9eKs2/IrUI
7D82dHMjcVuvrFqB4tJExX/hlxV9h4q7FXYq7FXYqx78w9Oi1DyTrNtKF4m1kcFqABoxzBqf
Arir42uoqyjl1oOXz6HFXo3/ADj/AK/LpXntLKlbXWIzbyoO0iVeN/8AiS/7LFX1JirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVcSAKnoMVfE+oSLLqV5Kv2ZLiZh8mkY4q9O/5xxtU
k84alcMfigseKD/jJKtf+I4q+isVdirsVWyOsaM7GiKCzE9gBU4q+GvMGptqmuanqTEFry6m
mBUcQQ7kg/dir2T/AJxRS4MnmiYf7zVtErTrIBKdm9lOKvoPFXxv+YWpHUPP2v3Nar9dljQ+
CxH0wP8AhcVU/wAvrbTtV/MTy7pl8iyWk92GkVz8LmJGkRCO/JkGKvszFXYq7FXYq0yhlKsK
gihHscVfCN3b/VdS1GzYU+q3dxAf+ecrL/DFWRflBftYfmt5flDFRNctbNQVqJ42T7uVMVfZ
uKuxVpvsn5Yq+KdQiC6pNT4lWWQBjsftnFVNuq1Fd+o8cVe2/wDOOelEvq2qsg4hY7aJ6b1N
XcV9qLir27FXYq7FXxz5rRU8zayiiirfXAoe371vnir1f/nHFmSbWIqDjLHDLXvszqK4q9vx
V2KuxViv5mCM+UbvmQKU4ktxAahoe9cVfKUy0uJD/lHpir33/nHKv+GdUHYXxp9MSVxV61ir
sVdirsVdirsVdiqhqFfqFzQ0PpPQ/wCxOKvhLRbozWaknky7E9/mcVei/llPFF+YGgGU8VNw
Fr/lMhVf+GOKvq/FXYq7FXYq7FXYq83/AOciYVl/KHXOX2Y/q7mn+Tcx4q+V9GlJjiXsD23x
V6j+SacvzM0s/wAsV03/ACRYfxxV9P4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//1fVOKuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KvmD/nJHUvrf5jWtipPDTdNj5CppzuJXb/iKLiryy5JEZVhSooC
T1xV9Sf8446T+j/yrsJCanUJ7i8pQggPKUANf8mMYq9OxV2KuxV2KrJ4Y54JIJRyjlUo6+Ks
KEYq+BpkbTry8sJQEazuJrcqdqem5Sh+XHFUV5c1j9G+adH1LkUWyvracnwCyjl/wSk4q+8u
uKuxV2KuxV2KrZI45Y3jkUNG4Kup6EEUIxV8jfmT5VPl7zZe6WARBy9azY9DFJuv/A/Y/wBj
irG9B1W50TX7PVbcA3VlMssYcErUGnQEdsVfZ3l7XrHXtIt9UsmrDOtSppyRv2kan7SnbFUx
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVZP/AHMn+qf1Yq+ImY833/bb/iRxV6r/AM43
oW856m9SAun/AGR0NZk64q+i8VdirsVYr+aXmP8Aw95E1XUEFZzEYLcHp6s/7tSfly5Yq+M2
hCREA/ZG/j79cVfU/wDzjlorad+WVrcSLSXVJ5rwnuULenHX/YRrir0u5uI7a3luJTSKFGkc
+CqKn8Bir4buryS+vbu/Iq13NLcEdP71y/8AHFWY/kNoy6n+a1hctCZYdMhnuWbsjcPTjY/7
J9sVfW+KuxV2KuxV2KviH8xkWx/MfzRbUCouozOvbaQ+p/xtiqE8mamln538v3hcRpBqFs7O
xooHqgEn6Dir7pxV2KuPTFXxtrCo1/eSIoCm5lpQk/tnoTiqAAqQMVfS35GaebXyQs7R+m93
cSSbdGVKRg/8Lir0LFXYq7FXxv5skr5i1h9jW8nNVPIGsp3Db8q/zYq9V/5x5lc394FPKN7b
46fsskgoPmeWKvc8VdirsVY5+YJiHli69QkKQdwvKlFY/Z79MVfJLy+rIxoPo6Yq9+/5xvWn
lfVG7NfH8I0xV63irsVdirsVdirsVdiqH1D/AHguduX7p/h8fhO2KvgbQXYxfCCi7grSgHsM
VZ75UnS380aLOeiX1sT9Mqr/ABxV9iYq7FXYq7FXYq7FWGfnPaRXX5VeaIpV5KLCWQD/ACoh
6i/8MoxV8f6PyEMfsAdsVeo/kjzP5o6XvRBb3dR4n0sVfUWKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2Kv/1vVOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KvkL81dSfVPzK8wXLgAQXIsoqfyWiCP8X5t
irFDps2pTwadAK3N5KkEPb45GCr+JxV9uaNpsOl6RZabCqrFZwRwKFFBSNQuw+jFUZirsVdi
rsVdir4q/OPQ00f80vMNp9pLmZb6ADYAXSiQj6H5Yqwe6jdyUDU5LQnuD2OKvuj8tdfPmDyD
oWrsOMlzZx+qta0kjHpyb/66NirJcVdirsVdirsVeN/85IeW5JtEtPMlutX09vQvKd4ZWHBj
/qSf8nMVfO7SOHWSpEikMpG246EYq9c/In8wZLDX00W/nI0/UR6cCE/DHcLuHP8Axl+wzfzc
cVfSGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KtOoZGU9GBB+nFXxFqED2Wo3lnKKSW1x
LC4PWqORir0r/nHFBJ59vn9cxmHT2pAOkvKVB8X/ABjxV9KYq7FXYq+bfz6/McazqreWNOdX
0vTZA15MhJ9W6UH4PDjDX/kZ/q4q8hEM91dQWVupee7lSCJQKnnIwUbe1cVfcWhaTb6Potjp
Vt/cWMEdvH7iNQtfppXFUp/Mi5+r+QdflD8D9RnUNWm7oUG/+yxV8eRoFQKBRQBt7Yq9p/5x
e0UC88xa1XZhBZovbasrGn0pir37FXYq7FXYq7FXx5/zkFpIsPza1NmU+lqUFvdxDxJj9Jv+
HjbFXm10kh+FTQ8evcHsQfbFX3d5C1htZ8laHqjsGlu7KCSVgaj1OAD/APDVxVPsVcemKvj7
zHMW1XUA4Ik+tzE8qA/a8BtiqUF+AL9OIJ+7FX1x+X2njT/JOi2oTgVtY3Za1o0g9Rt/m2Ks
gxV2KtSPwjZ6FuIJ4qKk07AeOKvi3zDJz1O+kHKjXMpAYANTmdmA2qMVer/845yn9KXcQrQw
MzVHcMoBGKvfMVdirsVYr+Zsvo+UbuTqFBqPEFSCKd9sVfJiBQx41Ck7V2oMVfQf/OOKMvlX
UiwpyviVr3Hppir1rFXYq7FXYq7FXYq7FXGlN+nfFXwTaxUvryg+A3M5HgF9RqUxVk+ggNr2
ihjQfpCz+/10xV9n4q7FXYq7FXYq7FWKfmvF6v5a+ZY/HT5/wQnFXx9YoyxJ2JoSMVer/wDO
P1klx+YrzuN7LT5pIz7ySJH/AMRJxV9K4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq/wD/1/VO
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KviTVLiW61jVLmQkyTX12znxP1h8VZj+St1YQ/mNp0N3p63
r3QeO0lan+jSqpk9YA7MaKU/yeXJcVfVWKuxV2KuxV2KuxV8wf8AOU2jfVvOmkasikJqdk9v
K1PhMls9dz48Jf8AhcVeOyrWMU+VT2GKvpz/AJxc8wm98j3WiSEmXRLkqhrsYbmsqU+T+quK
vZcVdirsVdirsVUL+xtNQsp7K8iWe1uUaKeFxVWRhQg4q+QPzF8jX3k/zTLpkhaSxlrNplyw
/vISehP+/I/sP/wX7WKsbRSjAlyKGqsNiCNwQcVfSv5afnVo2p2FtpnmK6Wy1pAsS3Ex4xXP
ZXD/AGVkP7aN+19nFXqoIIBBqDuCMVdirsVdirsVUZb2zhjeSWeOOOM0kd3VQpOwBJO2KqqO
rqGQhlO4YGoIxVvFXYq7FXYq7FXYq7FXYq+M/wAwY3Tz75kVuv6RuWp7F67Yq9K/5xfsrc6p
5hviWNwkVvCp/Z9OQs5/2XJBir6CxVzMqqWYgKBUk7AAYq8M/N/877I21x5a8qXXrXUlY9Q1
WE/BEnRo4HH25G6F1+FP2fj+yq+fbiVYAGXdehGKvXf+cffy2vtY1S0863p9HSLCRjp0TL8V
zMoKeoCekUTHZv25F/ycVfTGKvPvz41A2n5bX6CtbyWC2FP8uQH/AI1xV8u8TTYYq+pvyMgs
Y/yz0l7WJUklEjXjgfE84kZXZz3PwjFWe4q7FXYq7FXYq+e/+crdAiA8v+Y4wwnDyadO4Pwl
HUyxg+/JZMVeBOlYaL22r4DFX1X/AM4z3y3H5XwW/Kr2N3cQMK1oC/qL9FJMVerYq7FXxjr6
u+r3tdibmcsN6E+q1ffFVmlaf9c1KysEB/0u4ih23P72QKT9xxV9nxRpFEkUY4oihUUdAAKA
YquxV2KuxV8X+cIPT8wanAoK8L24AC1FKSN/NU/fir1X/nHFQt7dhifU9JvkRVafTir3vFXY
q7FWI/mjcrB5WkLyNHG7hH4EKxBU7cj098VfKRIJZh0PSuKvpD8gIEj8kO4L85LqQuHFKEKu
w9qYq9IM8IrWRRTruMVaNxbjrKg/2QxVdHLHLGskTh43FVdSCCPEEYquxV2KuxV2KuxV8Kvb
iG/vV/luZ1+gSMKYqyDyjp11f+b/AC7Z245O+o2zuOwjicSOT8lTFX2VirsVdirsVdirsVYl
+bNf+VbeYgGK1spBUdaHrir5HtoyWjUEbdPA4q9l/wCccY2TzPrBKgqbJPi7j970Htir6AxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//0PVOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVBa3q9lo2j3uq
3r+naWMLzzPsKLGpY0r3PbFXxbaiQW4eYlppS0r161kYvv7774q9E/IO1juPzJSRgT9Usp5Y
yKEcmKx7/wCxc4q+m8VdirsVdirsVdirx3/nKLRo7v8AL+31IgerpV9C4bwjnrC+/wA2Q/7H
FXzCIpZFLJ8S9AT0xV7P/wA4p34h81a7ppkoLmyhuFQ/tGGUrUfIS4q+mcVdirsVdirsVdiq
Q+c/JOhebtJ/R2rREhG9S2uY/hmhkpTnG29P8ofZbFXzN+Yf5Xa/5MmMs/8ApekSNxh1ONaD
f7KTL/up/wDhG/ZxViKyxMoG5BpUCgI+jFWb+S/zd82eVrf6rbzLf6aoIis7urBCd/gcH1FH
+T9nFXoFn/zkxakBb3QpA21WgnVh7/Cyr+vFXXn/ADkrE0Un6P0JvUH929xOoU+5VFJ/4bFU
mP8Azkd5vlBEem2EZHU/vW/42GKpVq/53+f9RgaBLmGwjcUZrSPjJT2dy5X/AGOKsPsr3Vfr
SC2nlM0sgooYnm7GgqDWpYnFX17oFpc2mi2dvdcRcJEgmVBRVenxKvX4VO2KvLvzI/Ne9s9Y
bR9Il9BLdis90hBZnUVdRUEBV+z/ADcsVV/yp/Nu713VBoGroDdPG0lpdilX4bskgFBy47qR
ir1nFXYq7FXYq7FXYq+OfzNkI/MTzHTp9el2+7FXrH/OLlqn6E16/rWWW8SAgdlhiDD7zK2K
vWfMvmnQPLWmPqWt3kdnap0Ln4nb+SNB8Tuf5VGKvl/83vzm1nzdcGy0aS40/wAtovF7aoSW
6JNeU3E7R/yxcv8AXxV5p9Z4xgEBTToNguKvQfys/KHXvPk8d1fJJYeVRvJfkcZLgA09O3B6
8v2pvsJ+zyfFX1tpum2Omafb6dYQrbWVpGsNvAgoqIgoAMVROKvGf+cktYppmi6FGSHurlry
fw9K2WgB/wBaSRf+BxV4W/2GKjcAlR4nwxV9bflvptlp3kXRLezJMJtY5uRIJLzD1XJI/wAt
2xVkmKuxV2KuxV2KvN/+chtFXVPyq1ZuJaXTzFfQ07NDIOX/ACTZ8VfI6RySoSnxKBQHt08c
VfQH/OKGoqIPMeklqsklvdIO1HVkb8UXFX0BirsVfHHmSL0vMOpx7ApdzggGv+7GOKp5+U+n
fXvzE0VKMVgla5Yr29FCwJ9uXEYq+q8VdirsVdir4885Qyp5s1b1K/Fe3JVzQ8gJmFfwpirM
PyK1VbXzrb2T7LdRypGST9rgWoB03p1xV9J4q7FXYq88/O+QDyiqEK4aYc0ZuJK8T0PT7XHF
XzVufniqf6H5w1bSUaO3uJUjYEBFdgAT3ArxrtiqIu/P/mG4UKbkqoTgwUKA21KsKfEfniqW
3nmjW7wsbi45lo0irxUEJGKKAQK/Tir0n/nHnzHcxaveeXpHeS1uIvrNupYlY3joGCg/ZDqe
38uKvesVdirsVdirsVfD1/6Lapf8d0a7nII6UMrbjFWefk9Ao/MnRjWvEzf8mHxV9S4q7FXY
q7FXYq7FWEfnUlw/5a6ukLcOQiEp7+n6ycgPmMVfLaWaowaNzyHQGlCffFXsf/ONMU1xf+Yb
4wmOK3WC05Hfk5LSNQ+Cjj/wWKveMVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf//R9U4q7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FUv8w6HY69ol7o98CbW+iaGWnUV6MK91PxDFXzzr35C+erL6xJYiHVI
IzSEROI5pFPfhJxRWH7X7zFXqf5S/lVD5OtX1C+cT+YL2MJcOprHDHXl6MXjvT1JP22/ycVe
h4q7FXYqgbq9aDVLK3qOF2JV49+UahwR9HLFUdirsVYx+Z+kQav+XvmGwmXksljM6gdecSGR
CP8AZouKvj+wBawgd1ALxqSvUUI2xVn35C2Jh/NSznteQD2t0LpRVh6ZUGp/lHqLHir6Y8ya
wNF8v6jqxj9UWFtLcelWnIxoWC196Yq+cofz/wDzEt9VW9uJLa4s+RMmmekqRlD+ysorKCv7
Lszf5S4q+h/Kfmaw8z+XrLXLAOlteoWWOQUdWUlWVv8AVZSMVTfFXYq7FXYqoX1hZX9nNZXs
CXNpcKUmglUMjKeoIOKvIfOf/OOmlXavdeVZ/wBHXNK/UZiXt2P+S28kZ/4NcVeJal5P82aD
ey2uq6RdRNGavMsbSRFenJZUDIR71xVAKtvKeakAj4SAdh9HjirdIxUMy796jFUZZaZd3Z42
VpNPy/3zG7g091BxVkWlflr5yvi6LpN3EUCMoki4cw7U2Zyi7D4sVex/l3+S9hoU8Oraw31r
U46NDBUGKFvHp8cg7N9lcVen4q8G/Mb8uLu11i5urGyaS1u2LxvGOSoW3K0H2CMVW/kp5B1c
eZR5gvraS2s7JXW2aUFPVkccfhU/FxUftYq97xV2KuxV2KuxV2Kvjv8AMi2T/H/mMs3MnUJi
PpPT6OmKpj5X/NzzF5M8pPoWgabbPcNO9w2pXBZqCSlQYV48nWlFb1OPH9nFWDeYfMeveY9T
Opa9ePeXh2V5PhSMdeESCiRr/q4qk8l4FbgR8RNFA3YsdhQe+KvXfy3/AOccPMGs3UGpea1O
l6LVJvqBIN1cAHlwdR/cRsNn5fvP8lcVfUkEEFvBHbwRrFBEoSKJAFVVUUVVA2AAxVfirsVe
Z/nJ+XGtea/0feaO8TXNkJInt5m9PkkhU8lejbrx+yftYqwryx/zj/rU2sMnmKVYNNgCMxt3
5NOWFSiNQcAvR3p/qfzYq97s7O1srSGztI1htrdFihiXZVRBRVHyGKq2KuxV2KuxV2Kpb5m0
1dU8uapppHIXlpPBTrvJGVH68VfE+lRuNNhEqhZFBVl/1TTf7sVem/8AOPJlsfzGkS0ikkg1
GzlS94gssYjIkjkY/sDkDGP9fFX07irsVfIvn9SvnrzACvGl/OadNi1f7cVZj/zjpHDP5yv5
+HMwWB4Sfyl5VH/DAYq+icVdirsVdir5z/PXyMNE1iLXrCJxpupO/wBcckssd05Ld/srL+z/
AJWKpD+TulXmpfmPpb20btDpxa6u51+wihCqhj4uzcVXFX1VirsVdirEPzU0e+1Tyjcx2MRn
uov3iRKqux7HiGB8e3xYq+aW8seYRcJbrpty8z0CIImDMfZTviqIh8kecJwGh0e7dD0cRGnf
+mKprD+Un5gTPxGkyRg0o0hVRRq07/8ABfy4qqw/k/58cIG0ySOR3KUYrxWnckE7b7HFXqv5
SflZeeWJ59W1dk/SMyejDBGeQjjJBYsw2LEjt+zir07FXYq7FXYqo3rKtnOzmirG5Y+ACmuK
viwWtrSgQFakivXc4q9E/Iry9rl558i1RE/3C6XFKZrkinKaVCiQg/tEBubYq+lcVdirsVdi
rsVdirBvzqtby4/LzUPq3L9y0c06r3iRwXr7D7X+xxV85+XdD1HzBq1vpmmxmSedwrOoqsaV
+KRyOiqN8VfV3lbytpPlnSI9M0yLhEp5yyH7cspADSOf5mpiqb4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq//0vVOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxViHm3UFt/OHlG3NeVz
cXCrT2hqcVZfirsVQeswSz6PfQQryllt5UjU9CzIQB9+KvjXyb5e1zzL9X07R7V7m9iUR3K/
ZWFk+FvVdqKlKd8VfUn5Yfl5a+TtE9OThLrF1R9Qul3BI+zGhND6af8ADN8WKsg8yaLFrmga
hpErFEvoHh5j9ksKBv8AYnfFXz3cf847efjPFGLixeJ3CyzLI4CKT8T8WUE0/kxV775O8rWX
lby3ZaFZyPNDaKQZpT8TuzFnag2WrMaKPs4qnOKuxV2KuxV2KuxV3XFUh1HyF5K1Kf177RLO
aY7mQwoGJ8SQBX6cVX2vkfybaqFg0OxQA1H+jxE1+ZUnFU5SOONQsahFHQKAB+GKrsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVfOf/ADkB5QOneY4ddtLdjaaop+tGNSwFzH9pjxrT1Eof9i2KvNLb
T9QuLU3ltZzzWoNDcRxO6VH+UARiqJh8g+ePMfCz0bRJp5Hbe6nQwQQin2mlkCrX/JXm3+Ti
r3L8qv8AnHzQ/KcsGsa0yar5jj+KJqE21s3/ABSrbs4/36/+wVMVeuYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq+PLbyZr+o+aNW8uaRbNe3+m3k8dyqkKsa+qSjSO1FUMrAipxV9GflR5Aby
foLxXnptq145kvJIzyUKNo41YgVCrv8A67NirN8Vdirzb8xfyW0/zZqB1Szvm0vUZVCXTCMS
xzBRQFlqpVwvw8lbFU9/Lv8ALnSfJOmS21rI93e3TB72/lAV5CooihRsiIPsrirLMVdirsVd
iqldWttd27291Ek9vIOMkUih0YeBU1BxVD6Vomj6RA0Gl2UNlE55OkCKgJ8TQb4qjcVdirsV
diq30YuZfgvMihagrT54quCqOgA+WKuxV2KuxV2KuxV2KuxVCaxbSXWkX1rGKyT28sSDpUuh
UfrxV8naP5I84areS6fY6VO93b/DOsi+ikZ6fG8nFRir6j8neXYPL3lqw0mJArQRL65G/KZh
WRie9XriqcmvbFXYq7FXYq7FXYqtlijljeKVQ8cilXRhUMpFCCD2OKqFjpmm2CGOxtIbVDSq
wxrGDTYV4gYqicVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir/9P1TirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVYZ5gS2u/zI8swUrPZRXd0x7KrIEH3tirM8VdirsVWRQQxcvSjWPk
atxAFT4mmKr8VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VcQCKHcHqMVWxxRRII4kWNF6IoAA+gYquxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVTj
t7eOSSWOJElmIMrqoDOVFByI+1QeOKqmKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2Kv8A/9T1TirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdiqyaaKCF5pnEcUYLO7Gg
AG5JxVjHlSC51DVb7zLcxmOO8VYdOjbZhboftEdvUoDirKsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//
1fVOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVDajqVhptq93fTpb26dXc037ADqzHsq/E2K
sfFjf+Z7iK51KOSy0GBxJbaa/wAEty6mqyXI/ZiH2o4P9lL/ACYqykAAAAUA2AGKuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2Kv//W9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq08iRoXdgiLuWY0A+k4qkt55
y0G3k9GKV7246CCzja4b70BUf7JsVQCaj551hyLKwj0GyNR9bv6TXR90t4zwX/nrJ/scVTDT
fK1tb3KX1/cS6rqaD4Lu6IPAnr6MSgRQ/wCwXl/lYqnWKuxV2KuxV29fbFXVxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV/9f1TirsVdirsVdirsVdirsVdiqSat5u0nT6xqzXd10W3t/jNewJ+yuKoOKXzvqsauBD
otu+5DL61xx/2VFB/wBjiqLtfKOnrJ69/LNqlwafHduXQU/li2jH/A4qnMUMMKBIo1jQdFQB
R9wxVfirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf/9D1TirsVdirsVdirsVdiqH1DULXT7R7
q6fhFGN/EnsqjuxxVhVrc+YPNdzOpLWWmIaBVNBSuwYjd3p9r9nFWVaR5d0vS0At4gZR1mYA
sT/xr9GKpnirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir/AP/R9U4q7FXYq7FXYq7F
XYq8/wBRvrjzB5lSyiYfUYn4QECoJX+8k9/8nFWd2lpBaW6QQLxjQUA8fc++KquKuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//0vVOKuxV2KuxV2KuxVC6tcfV9Lu5/wDfcTt9
ynFWHeQbaKS/muDVvSiBhJ7CQ0P/ABHFWd4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq/wD/0/VOKuxV2KuxV2KuxVKfNqO/lrUlT7Rgen3Yqkn5eQiIXoFAvGHiO/7RP44q
zHFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX/9T1TirsVdirsVdirsVQWtqW
0e9AHI+hJQeNFOKsc8guQ91EftcI2J8ev9cVZhirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVWTTwQrzmkWNf5mIA/HFUGdc0+p4
szgftBTQ/ImmKtfp3TyVAYlm+yopU/RXFVGTzFaj+7jMh8OSLt3O5xVXg1vT5GVHcwSP9lJh
wr8ifhb/AGLYqj8VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir/9X1TirsVdirsVdirsVadFdGRhVWBBHs
cVYb5YZLPzNdWJNCUZUU9TwYH9WKszxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KrZZYoYnllYJHGCzuxoABuSTiqR3mvSTQr9SJiEtP
SkZC0j16cI/f/K/4HFUDH5Wv5pGn9QQSyV53M5NxPQjqqk+nGf8AiOKp3ZaBp1rGFKGd6UaS
Y8yfHY/CPoGKoxLW2jIMcSIR0KqBT7hiq54IHUo8asp2KkAjFUvPl3TxUQhokb7UIPKM/wCw
ao/4HFUJNLqWlOBTnadFO7J16EirxGnT7UeKplp+q2l7yWJuMyfbhbZh7/5S/wCUvw4qjMVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdXemKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv//W9U4q7FXYq7FXYq7FXYqwvzKG0vzFaajFEGWUhpabN8GzU8dj
irMopUliSWM8kcBlPiDuMVXYqsmnhhQyTSLEg6u5Cj7zirccsci8o3V18VII/DFV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVhvnDW4mMsBatlaF
RMgI/fXBIKRe6p1Zf2n/ANXFU60htDhhM8VzFJM4/ezuQreFKGnBa/s4qnCsGUMpqDuCOmKu
xV2KuxV2KuxVjuu6G6EX+nKVljYyTQxnizV6tGez/wCT9mTFUXoGuLqEPpyFTcovIlejr05e
zDo6/stiqb4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXEhQSTQDck9AMVYHrX5xeWbUvBpFdau1bhSAhYA1abzn4T/wA8
/UxVgOofmx5x1C5azS6S0luBS2stKgae4JLf78cORxH2j6SYqrW/k/8AMvUleWSK+5OK8r+9
Kcq7U4K1UoP8nFUZpn5Seeomd5NRjhpIJIlW5mY0A+zstFFcVTCx8v8A5zaU0jR6l9eWpMcb
yRuoHYD1RyP04qmI/NLVdLvYLHzDos0byJyaeNSlKGnR/wB25PX4Jf8AY4qzPQvM+h67Ez6Z
dJM8dPWgPwzR17SRtR0+kYqmmKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KteonLjyHLwrvireKuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv//X9U4q7FXYq7FXYq7FXYqgNa0mLU7F7d/hkHxQyd1emx+XZsVS
vyndywo2j3Q4zW1fSqeqg7j/AGP/ABHFUxv9TmF0NOsEEl6y83dv7uFf5pKdz+yn7WKrX8t6
VcN6l/EL+YijPcfGv+xQ/Av+xXFVtx5Y0x0P1UPYTdVntWMbg/LdW/2S4q1bXmoWNx9V1QrJ
A7AWt+uwNf2JV/Ybwb7LYqm+KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KoHVtc03So1e8l4vJtDCoLyyHwRFqzYqx7UvPMsdjPNbWypKlEQSvUq0p4xmQIGC1
PYtiqG07y3Zak/1W4Z3js2SaRxT45WJapJB/arJiqc33knR7pVAe4t3FA0kMpDMB/Ny5L+GK
pXc+RdVsis/lvWJbO4UUMc/7yFx/lotEan/GPl/l4qidG84XKawnlzzJALDWnUtY3C/7y3yq
Ku1uxJ4yJ/uyB/jX7S81xVlWKuxV2KuxV2Ksc1HSG0t/0hpURKrIZJ7ROg5/aeMfi6fZbFU8
sruO7t1mQggjehqPoPhiqvirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirTMqgsxAUdSdhireKpD5o856
T5ejAuOU9245R2kNDIV/mapAVP8AKOKvMNQ/N/zc8ziIWlmoq3povqlE/wCLHc8efyXFWX+R
JvOmp6gmpavqPKwWFuNkiKlXegBeijpQld8VZ9irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVUrq6t7W3kuLiRYoIgWkkY0AAxV5R5y/Mm61Rho+hxyn6y3o/V0WtzOG2IC/sR0+238v
2+OKq3lz8o7q6WObzG4tLZDVNJs3oT2/fzLSu37Ef/B4q9H0jQNE0eH0dLsYLJD9r0UVS3+s
QOTf7LFUfirsVdiqyaGGeNopo1libZkcBlPzBxV595g/KfTIbw695aEmnavF8RWB2XmB2Trx
P/Ff90/8mKo7yx5/jltwmtyLCilY49UkpFFJJ04SA7Qy1/2Df5P2cVTi886aREh+qFtQfoBb
0ZK/8ZD8H3Yqklx5/wBV5II7CK3WRuIaV2l4gCpL8OIX/gsVRK+fSpo8MUrD7QjkIP0cgd8V
TjT/ADVpN4q1c27tT4ZaAVP+UKriqcKysAykEHcEbg4q7FXYqsnnggheaeRYoYxV5HIVQPEk
7Yq8y80/nbYWpe28vW/6QmUlWu5KrApHgNnf/hVxViEejfnD53ge9iv57S0uVKoJpXtLYHsy
xxDnKv8AlUxVkNr+SGqmwVL3Vke+2JnT1vgYdOBZq7Yqn1pb/mR5WVRzj8x6RGKNCeS3aDxR
zXnT+R+f+uuKsg8tee/LnmFjDZ3HpX6cvV064HpXC8DRjwP2lB/bTkuKsgxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV/9D1TirsVdirsVdirsVdirsVYL+YmnXMN3p+r2VxLBIsgS5SFiGkCqSlKfSr/wCR
iqa+RTatY3UiOXvDOReljycOACoJ/wBU1xVkuKuxVK/MohOkTCXuV9On89dsVX+XppZtGtpJ
WLsVNGPUgEgfhiqY4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqlPmH
XRpkCxwKs2o3FRa27Gg26u9NxGlfi/4HFUl8vaC98W1TU5DcTTkh5TsXCn7Kf77hr9lVxVkj
6VZfUJrOGCOKKZSCqqACxHU0G598VSnyldMDdWVx8N4hWV09iOBoPAMmKsixV2KoPVNJsdTt
fq93GHAIeJ6fFHIv2ZEP7Lr2OKofQb66ngktr2n16zcwzsOjlejgf5a8W/2WKppirsVdirsV
diqQxxJoepcYxx0zUHJAqSIpzvwAOypJuyAft8v5lxVPga7jpirsVdirsVdirsVdirsVYT5/
ufNOjSRa1o07PamkV7ZsolRSTRJQp3HXi/Er+ziq7TPzGhEA/S0BjlFOctvV037lT8a/8Nir
LrO9tL23W4tZVmgf7MiGoxV5v+dUmo3UOm6PBdfVrW5Lz3MYPEzeiU4ITt8ALcyv7Xw4qyDz
P54ttJ8ppqFpKk97cKiWyIQ7c2A5Nw6t6e7UxV4BrWvTy6nMC8mralMPUIdvSRKfbadx9haf
DwGKozyBoV9qOp/p7U3MmjwBhY25HBJ5egk4mtY1+ylfiZvjxV9IaBZNa6bGHHGaX95IPAno
v+xGKpjirsVdirsVdiqnPcQQKrTOIw7KiljSrMaKPpxVUxV5p+aPmTU9J1G3utOuDHcWCLIk
G5WUu3xRyKOqSKAP8n7S4qzPyt5ls/MOlR3sCmGUUW6tX+3FLSpQ+I/lYfaxVOMVdirsVdir
sVdirUkiRo0kjBEQFmZjQADckk4q8k8xa/q3nHW00fRQ5tIv3ixAUjkCmgmuGI+GMH7Cj4m/
1sVZ15U8l6boKGcgXOrSrS4v2HxEdeEda+nEP5R/ssVZFirsVdirsVdiqlc3VtawNPcyLFCg
qzuaAYqxS489zTRTHT7RVKEhHuXpUA05GNdx/smXFXkHm7yV5y1q+vb/AEuxm1eG+Lm+gYrH
ZyVWnIRF1X1VbiTw5eouKp/+RFl9c0ybQ7yYj9DpHxjB4SiOblwjZT8a+mySJ/k8eOKvXU8t
aIsYjNojqP56tX3NcVVxo2kAEfUoKNuf3a7/AIYqgp/KOhSIRFB9VZur254HrXcbqf8AZLiq
TDQPMehyG40y6N5bBmZ7QgAkHoOJPEkdKpwbFU30jzTZXri3uK2l6NngkqBy8ASBv/ktxbFV
3mvzXpnlrSpL+9JdgG+r2sdPVmdRXigP/DMfhXFXhevec9e8zzLe337qwTi1vYK9IAp6ih/v
Jh9ku/8AzzXFXof5fflnDbiPWNciWW5asllZOKiBZP8AflftvT9lh+7/ANfFXpXTFXYq7FWI
+cPyz0DzI4vCGsNXjPKHUbYlJVcfZYlSrVH8ysrf5WKsdgvvzo8tOIr21g81WC0C3EX7m44j
xK9/nE2Koyy/OjSSGXVdH1LS5k2ZJIRIKjwKGv3riq6P88PKUtwYILPVJ2X7bR2jMB4ftd/b
FU4svM/mXWRXStCksbVqcb/VmWIEVFeNtGXmbatOTRYqyrFXYq7FXYq7FX//0fVOKuxV2Kux
V2KuxV2KuxVjnm7jJLp9swAWd3XmdwD8I/UTiqXQ6bN5QdpLdzdW13IzztJQMztuAeIoKDZD
iqfWvmjSJwA0pikp8SODsfmKriq+bzHpUa1SQzsdgkQJP3mg/HFUgvb281q+S1iQrH1CjcIC
aF2PjTFWX28EcEEcEYpHEoRR7AUxVfirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirzjWdQF3qGoXs0ohtFuFsUuKVEdvEQJXrT9qUyf8CuKs50/VdInC29ncRt6agLE
DRgoFBsaHFUdirFfMMVzpGrQa9bKXg5CO+hUbmJyA5Huu0v+xbFWUo6uodCGVgCrA1BB6EHF
W8VdiqQ6jIum65FcqDS/4JKOtWRgn/EZB/wGKp9irsVdirsVdiqldW0VzbvBKKo4ofmNwfoO
+KqVhK5VoJTWeD4W9x2b6cVRWKuxV2KuxV2KuxVK7vzR5etHaO41CFHX7S8gSPnSuKq9tqGj
6vauttcQ3kEgKSKjBtiKEEDcYq8i8z6RqPljWES4V7jR7gt9RvE3ZKCpjmJ/bA+yfsuv+Vir
fl/zU+i6ylzbktpM5CXcS/F8FNpePZlxVOfzamsZbny/eW04edvXCMjKym3cKSxU1DLzC4q8
t8x6tdvMujWXpxX86mZ7gDkYIa0MhYD4QT0GKteRfKFr5huWUVby7YSUuZhy5XtyB8UZfq0S
/wC7P+BxV7No6adYyh5bF5Vth/osMYUJFTwVio/1cVZF5f8AMkmsXF0q2L29vbHj67ujcm/l
4rWh4/F9rFU7xV2KuxV2KuxV5x+Z2uyfWYNNt68YWVrhlbj8TnpXqKKPtD+bFWZ+WdWXVdHh
uagyisc9DWkibH+uKvOvPrx3vmCcxsBHCRHJJT9pF6V7cWxVLvLWv3mj6hb3EDBrSTks1vWp
da9iP5eqHFXs8E8U8Ec8Tco5VDo3iGFRiq/FXYqlmr+Z9A0ig1G/ht3IqsTMDIQN9kFWP3Yq
jbK8t720hu7ducE6LJE1CKqwqNjiqpJJHFG0kjBI0BZ3Y0AUCpJJ8MVeTa95t1jzjrMOhaDE
yaS7HlcNt66p1dh9pYO6/wA37X2lXFXo/l3y5p2g2AtbRas1DPcN9uRvFj4D9lf2cVTTFXYq
7FXYq7FUs1HXba19WOMrLdIoKxVoKk03bp9H2sVYfdz3uo6gsNyxubrl6lvboOSovTkFGwC/
zNiqc2vkwy3Sz6g6iBSGW0irRjTf1GPXf+UYqyhI0jjEcahEUUVVFAAPADFXlnnSxfyb5vg8
2aeqw2OpSCPUWA+EXDkbSEdI7oBV5N/dzrz/AG8VZ/5f8z6VrluXtJKTx7XFq+0kbA0NR3Wv
7a/A2KptirsVdirHPO2laHcaTPd6hKtnLBG3o39AWRiPhBU/3oJ/3U32sVfOlxNrl41o9zqc
7yW0LRcbh/U5JyqT8VSi70C/s4qmX5feadFTzFIdW03ULnT9MUSWrw2xeFrlWKljXjVU/Z4/
Cz4q9stPzR8v3gpaWuoTuQSiJaSHlTsD9j/hsVQl/J+Z3mR0t9PjTylpDn/SL+Ypcak8fdYY
gDDAzV+3I0jJ/LirJvLnlnTPL9ibSx9Vy7epcXNzK8880lADJLJISzMaf6v8uKprirsVdiqy
WCGZSksayIequAw+44qthtbWAUghSIeCKF/UMVVcVdirsVdirsVdir//0vVOKuxV2KuxV2Ku
xV2KuxVIfNoRIrC6dC6wXSBmHVRIClflyKjFU4pa31oKhZradQaHcFTviqQXPk1FP+hTCND/
ALrkBanyYb4q1B5Sn5UmnURHqEBJP30xVPrHT7Wyi9O3TiP2mO5PzOKojFXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqw/UfO7Xt7NpPlnjd30LcLi54tJChBIZUpRXdSP
iJZY0/a+L4cVdaeRLl5Rd6lqU91ekEmSR2YAtvQIpSNQv7PFcVSvUfL8yxx+XxNxDyQxC54i
vAty58en7NKfzYqyOfybbOjendSpM/2pGCOCf9UqKf7HjiqL0i5vIZm0y/IaaJA0Mw2EidO5
J2piqZXVvHc28kEgqkilT479xirBNK1mfynqM+ma3MTpjtzt7kg+nCW68a/7pbrT4vRfl/uv
7KrPY5I5I1kjYPG4DI6kFSDuCCOoOKrsVY15nu0Oo6fbJvKk0bMo6kO4HEDxopb/AFcVZKDW
vscVdirsVdirsVdiqBvK29zHdg0jP7uYex6HFUcCCKjpirsVdirsVSbzbrGp6Pok1/p1gdQm
i3aINTilDWQgfEyr3VfixV5zJ5j13XLEC5u2+q3C8nELLGhHhVfi/HFUJBptpCAqUoD07Anv
/n+1iqy4lt7QLKj+lKHBjddmFTQ7riqpq2p38xjsry7lurbj6rxSNyUEbchUcj18cVSaaJ4b
u19JuX1oswiK0UKo3bb9WKsb1vlpkM9849ac8I7a3Xq00hKqgp/Mx+ziqXQaPeSXsflqJmk8
wa8VbV7xNxbwjd1BHSOIfCv87Yq960rTdO03T4NN06H0ra0RY4Io1J2UbnbuepxVHw6Nq18K
U+pQ7gvIKtSvVU/5qxVk2n2FtYWiWtsvGJPHckncsx7sx64qiMVdirsVdiqhf3kNlZT3kxpF
bo0j/JRXFXg0+qHUbq6vgC03qSEKTWsh7kj2xVHeXPOuo+XBdRqolS5UMYpAV9OelAygA8hT
7S4q46hBLbtyf95MpqzbgyOamo+nfFVsd7ZTW/oCIo9QFI6N2JBHhTFXpn5cXLS+WkgduT2c
skBpvQA81FfZXGKsmkkSONpJGCogLMx2AA6nFWHa15rluC0VlKbe2FQZh9tvev7C/wDDf6uK
vOtW8sw3Ez3US/vXq5DVLP7hj9rFXrXkT1R5Q0sS/wB4IuJ+hiMVYj5581atq9w3l7y0guFl
rHPMhDGVv2o1b7KQqP72U/a+wuKsp8l+UYfL9hWUrNqc6j63cDwHSNP+K0/4b7TYqyPFXYq7
FXYqsnnhgiaaZwkaCrM2wGKsW1bWLu79REkNjpwU8pa8JmPiSf7tT2X7f+r9nFULYaDql5DF
HC72VkAAbuUBp3TvwRh8Jb/fj/8AAYqyrS9IsNMg9K0j48t5JWJaRz4u53bFUZirsVUL+ws9
Qs5rK9hS4tLhDHPDIKqytsQRirzO/wDym1bTXafy7fs5Un0FlcpcRqT9lJh9qnblx/yuWKoW
Lzv+Y+isw1ayklt0fgrXFuQeAH2vVhop3/axVVl/O+8toVa50mJiNpJI7khVPUbMlcVSyz/P
vXtVbhpuiQRkBqiWZpHqDRSERV2PbFV2o6T5382RxSXNpLNK9VjeUehbRK37QQ9x8ueKsi8o
/kto2mXEWpa3KdW1ZE4jlUQICa8Qh/vKHo0n/AYq9FEMQjEQRRGooEAHEDwpiro4ool4xIqL
/KoAH4YquxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//T9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FVG8tY7u
1kt5PsSCh9j1B+g4qlvl6SWIXGnTAepauShAoCjnlt/qsf8AiOKpxirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVcRUEeOKobTtM0/TbVbWwt0trdPsxxigqdyT4n
3OKonFUn8xaS15Cs8FRcwbjh9plB5UX/AClb4kxVW0zWoLpfTmIhuVNDGxAJ9wDQiv8AL9rF
Uvvr+2ufNWnWVo3qXNt6sl6y/ZSPhQIzDbnz4/BirIsVQ2oabZahbtb3kSyxmtOQFVJFKqf2
W98VYBp/kPzp5blZfL2rq+nqxaOynHJGDHkQ0b1WNv8ALgkj5f77xVlUFz5ylg9OWytba4Ox
uPVZ0WvcRgEn/g8VV9M8uwWk4u7iV7u+/ankNdyKEgeNPh/1fs4qm+KuxV2KuxV2KuxVC6ov
LT5yF5FELhfErv8AwxVS0O49bT0q3JoyUJ+XT/hSMVR+KuxV2KuxVgnmT8tIrhpbnQ3W1mlY
ySWjErCXPVk4/wB2T+1txbFWJN5G88qpjSxAkjJCMssfpsK7Gpav34qi9O/LbzfIJPrYt4Fc
UAaTm3T/ACVYdf8AKxVLdV/LT8xrYtfWyWd+yVIhjndZ+IG3D1EEVf8AJ5LirE4vMN1LfNpV
/FPZ3du3OazvI/SnG3RV/wB9/wAvD4WxVZYSWl95lmu2Jjs9DT1YoyATLcFSxdq7D0k+x/rY
qyD8rdNa8F75skH77VG9OziNS0dpGx4qT4u274q9m03VtHVEhULaS7D0m23Pg3RsVTjFXYq7
FXYq7FXYqlPm20e78s6nboWDvbyceP2qqOVB86Yq8R062sI9Pikt+cpcBmAI2LbmtNuuKrdR
iZbZJ3SWVZW9SNkXk4HQLxG9f+NcVXwQtDOKII468pXYgGtK7Dw8cVbuIkW4ea1cyKOXKlBG
SD0B/wCacVem/lVcCbQ7rbjILpvUWhFCUTxxVW8062JpH0+Fv3KMROwJqzruU+Q/4lirHrS5
ivbctw4jvH0c703Hge2Koow27QkxKeFNg1CPCq+GKvOfOH5n6jp1j/hKCJ7a0WUtdXMUtLma
3b42gReJaPkx/eSf77+FcVZ3+VfmzyPB5XgvJb2C01G6LC6gmPGWPgeKxUIB4qKbj7WKs0j8
9+T5JPTTVrcydeJalflWlcVTi2urW6j9W2mSeOtOcbBlqO1RXFVXFXYqhdQ1GCxiDy8mZzxj
jQVZj/Qd2OKpHJJqmrP+7iHpK3wljSFad69Xb5YqjdP8twxOJ79/rt0G5JyUCKM9vTT2/nbk
+KpzirsVdirsVdirsVcQCKHcHqMVS+fy9oM8nqz6dbSyHYs8KMT94xVWtdL0y0NbW0gtzsCY
o0Q0H+qBiqKxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//U9U4q7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYqlWsWc6kahaErcQ7uo/bUdjiqvpWrQahDyX4Jl/vIz1HuPbFUdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdiqA1PRNP1FT6ycZSKCeOiyD6aEH
/ZBsVXaZo2n6bGVtYgrN/eS0HNj4sQBiqNxV2KuxV1MVdirsVdirsVdirsVUbi9srb/ei4jh
7/vHVf1kYqleoea/LsFtJyvopWKkJFC3qO5I2VQtalu2KsY0Hz1b6YgstUsbiF3aEI0CGeha
JVPq8P7ujL/q4qzSz1nS7whbe5RnPSM/C/8AwDUb8MVRuKuxV2KuxV2KuxV2KsU/MTyTY+Z9
Ek2WDV7JTNpmocQXikX4uJPeKSnCRP5f8rFXzFpGoajdWMWnoqo2r3XGfiectZn5MlR1+Eca
/wAuKvf9JsYNO0+20+2A420QjRRsCR3xVXlb1IwoNd6ug3riqbaZJrttZC8tQby35MHti1Wo
ppVAf+IjFU40HzDaaxHL6atDc2zcLm1k+2h7H/VanwnFU0xV2KuxV2KuIBBBFQdiDirybzJ+
Xer6Xey3mij19KdjJ9VjH76ItuRT/dkY/Z4/Gv8Aw2KsdbXCkahx6jA1IUUIZdu+64q092Lm
1tysNDIxEiGhKCh+Lvy/1cVQ9zdyypbWMMRQFirSINhvWqKf81xVl/kjXjolnqNiYy80h56e
WNauFoVlYn9nZq/y4qgZVuYZBylUQli0r7hy7GpPX9pjXFUTbAIpVVDu46qSDv2NOmKqqXDm
BvVZeQ7qTuQdlHhiqC1iCwlk5KgSfiWacoC/IDbkw3xVj01vpztCqqhUVI9MAKUbeoH374qv
sNFn1Gf09MtWklnoInVqVUdakn4F8ScVev8AlDyrHolsZZSGv51An4bRqBvxUf8AEn/axVkO
KoPUdSjtECrR7mQ8YYa7s3yG5+jFUHa6VcXDi41M8nptEP8Ajan/ABBf9lyxVN1VVUKoAUbA
DYDFW8VdirsVdirSujEhWBKmjAGtD74q3irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVf/9X1TirsVdirsVdirsVdirsVdirsVSXUvL4eT61YuYLhSXCrsC3iPA4q
3p2vH/efUR6U67eoRRW+Y/ZOKpyrKwDKQQdwRuMVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVWTTwwRNLM4jiQVZ2NABirFdS
87N6iR6dGoic0F3OG+Ik0AiiX43OKqEWia/rJ5anJMkBJIEp9NadqQRkf8lMVR1t5A0ONOEw
M57MwWtPDcHFUdD5T0aIjgjgA1C8jTFUqs/Llu+t3iNdz/V4/hWDkASzKG3YDkQlfh3xVUl8
jM8lTqLyRg1jWaKNyvhRlCNiqNNhrtlHS0uTcoAAEenIf8FUf8Niq2PzHLDL6V9CVYUDFQQw
r34nr9BxVN7W+tLpawShzSpXow+YO+Kq+KuxV2KuxVDX17p9rA7X08UMPE8zKwUcab9T4Yq+
WPJNpbaZ+Y8N5JpU1z5agkuZYpXRQWhdGW3dY3K1pyHT9nFWe6N50t11Y6VeswE1xJb6dNIA
sjlDVI5gKqrsh+Fg3F8VZVPMqtUqwBNGA/CtMVR2n6zc6XKWRXuLZz+9hAHWn2gx6GmKsx0+
90+/i+t2bpIH2Z1pyBH7LdwR4HFUVirsVdirsVdirsVSbWvJ/l7WOTXlov1hgR9Zj+CUE9+Q
6/7LFXleqeX9R8v35tJSJUClrZwPtxg0r48v5hiqGtRas6eknEAglk3IbuSfpxVG2Sy0Eskd
Edj8BoeDKTTcU+3iq4RvNIsgJdiSaE7BBsf6YqiWeWFAIgAKmoHWnQnFXWt9ziQTgRsSd6bG
nb2xVDNaXl+Vgij5ySHjEE6/E32WG3bfliqf6d+UYk4nVr1vSFKW1vtSm4rIfD/JXFWc6RoW
l6TAYbCARKftNUlj8ycVQOv+ePK+ghhqN6qyoKm3iVpZflwjDEfTirHLT84/LmpanBpViJoJ
7sUiubqMxxKzbqH325D7NSvxfDirNLLTYrc+q7Ge7Io9y4HI16gU2VfZcVRmKuxV2KuxVD6l
qNlpthcX97KIbS1jaWeVuiqoqf8AaxV5ZH5n8++dmmXTrOTR9Lan1ePkBcspJBa5cbQ8l+JY
l+L/AF8VTmP8r7u1tz+j9SFrdld50V6mT+Ynlviqc+V9W1iG/m0LXKteIDLaXGxDxA0KswoC
w+0p/aT7XxJirKcVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf/1vVO
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KqF3Y2t2nCdA3gehHyOKpYmmarYGtjMs0RNWhlFPup8P/Ec
VRcerKp43cT279yVJT/ghiqLjubeWnpyK9dwFIOKqmKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV1d6Yq7FXYq7FXYq7FXYqkOuebLSw5Q29J7oHix/3XG3YORvX
/IXFUqstM1fzAVutQd4rUV9P1F4MfdIj9lf8qT4sVZTZ6ZYWaqIIVVlFPUpVz/sjviqKxV2K
uxVJrJwvmS+Q0AkVWQdyURA368VTnFXYqtliilQpIodD1VhUYqx/UPKxLtNZTMlB8MBNKEdO
D/aX5HFVPQ9euo7n9G6r8EqkpFLJsxp0Dno3IdGxVM9Y8zaJpCE3tyqyU+G3T45W+Ua1bFXn
Gq/nVeTSSRaNYCFFZo1kuwzSFh4RoQi/TI2KsR1jzf541S+VJNRuktgoMsFsRAOQ6q3pgN9z
YqgwllbW1zq2oNIbZVLSXcrO9HNQF5PXjWtFGKobQdcg8xXwstNgnvJo0QmC2hkYqh+AOHp6
aiv8xxVkev8AlLzNbabNfXemelBDNarLO8kTOIvVQM68WZqp1r8OKss1COZ0lEY+MfEpr4da
4qusbj1LX05BWTYN9HXFUFouia/P5lutR0W5WBoIvTntnkkjWbm3wN8IdSYwG4c0xVmtp5pn
tJRaa/bvZy9EuiKwuO3xLVeXy/4FcVZBBcW9xGJIJFljPRkIYfhiqpirsVdirsVdirGvP+nC
50CW7UH19OrcRsN/hApICO44VP8AscVeP6f5pS99Q6bZXF+AxDyWMDOhdRT4ZGCp+LYqm8B8
wGP/AJRy7pKd+UsIB/1gW+HFVBG80xFxJ5fvIowtSivDKqgGppwbk3L9n+bFVCbzNbQyLG8p
ikeqiGeN4CCP2CHA3oe2Kqkt/KbNxAvqSsQUkBBTj3AA8PfFUT5H8xDTfMlodQqsEitE8p3C
lh8Lkn9kU4k4q9gvde0eytxcXF3Esbj93RgxevTgBUtX/JxV5x5l866rrlwbHT3l0rS1P724
ApPOf991/wB1oe9DirFYNGSKVgJnPDcRH7JNa1LfzGuKoPzDbukDtDbyK7j940ZBXkezqORP
L5YqmXlb8yPNmjwW3MHVNLT91JbS/DOhB+yjHeqj+b4MVe06F5g0vXLIXenyh129SM7SRsRX
jIv7Lf5riqY4q7FXYqxb8zLZp/Kc6kM0CSwSXSJuTEkqltu+9GxVE+RY4h5fjmRQDO8ju21S
QxUVp4KtMVZBiqDGlw/pU6k7s8wjEUSGnBBUliAP2m98VRmKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/1/VOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVAXmjWd
wAyr6MymqSoKEHFUFBqF/p8wg1EF4mbjFKPiBHz61/yWxVOo5EkQOh5K24IxVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdiriQBUmgHU4qw/XNWv9Qu4
7PTWZLfkU5IeJlbueXaNf+GxVN9I0LSrD0/sTXirz9U0JFepQdh74qmslzbxiryAVIX6W2GK
oePWdKkNFu4uXZS4U9adDTFW01S3Z5U4yAxdSUajD+ZaA1GKq/1q34hjKoU9yQOvzxVd6sdC
eQoOu+KpBo8qT6lJfySqEkWT0VaimjOOPXvwRcVZArKwqpBHtvireKuxVQvb+ysYDPeTpBCv
V5CAMVeT+efNFnr+pwWlrHOljAp9a4I9NJvUanA1+LjHx5cf2uWKsSv9S8vWN/JZuPREo4x1
XkC9RsD3Zn+yMVegaT+Vs9231jWJjBG1ALaKnqFR05N9hD7KG/1sVZRpn5eeVNPk9WO0MsgA
HKd3l+kKx4gn2XFUq/N27jsfIt1awCGMXFIxG6j0xGp5v8NKUoP+GxVW/KzyvJo3l5bq7QJq
WphJriNRxEcYFIogP8lTyb/ix3xVmFxBDcQSQToJIZVKSIehVhQg4q861HStQ0S6WK5YzaeT
S1vNzRTsIZPB/wDK+zJ/rYq0JIgBT4FpVvHf+GKsj8kae8UFzfsOKXZUW47+mgO5r/Mxan+T
irI54IJ4jFNGskbdUYAg/QcVY5d+VJ7W5e+0SdoJm3a2ZiEb5H4v+BdXXFVL9P8AmOw5HU7R
VhSg9Ztga7fbTkm59lxVFx+dNMIHqRyo7EBVAV+VfChxVHL5i0k1rKycTQ8kcb/dirf+IdJ5
8fVavj6clPv40xVBSeaeX+81lI6ioMkrLEop3pVnI/2OKpLqM+oatDLZ392Rb3IMb2NgChZG
G4aU1lPL7J4elirGz5m8o6TPHpCXltpkVj+6e2eQRCIDfjwNCDiqLP5ieQfTLLrtqyIy14ly
d+mwWuKqll+YXka5uFjttcszI2/B3MbV7A8gu+Kp0bex1WFufo6hGwOylJl4sKbfapXFWIaz
+XUEIE+gytYujfFZSMfQcDtXcpirFZLi5nnOl3sP6OvYzykhYcWKkVDRno6EftrirINN0lPq
isojjuKfvHU8l2HxKD+ztirc0DwlgG9OKgWMqKgDs1PHFVOS4fiSqxGZ6AIdvi8SvuP2cVSm
9nlgFIIiVjIWVySGXb4yaVxVPdC8keatd0+DUUNrZROA8MjVPqodvijQfD9+Ks/8r/l/pmgy
i8jnnkv5BW5kLkRsSKFQlP7v+VTirKcVdirsVU7iCK4gkglXlFKpSRfFWFCMVec6De+YfKNz
Pb6vZOdDEjL9bj+JR8VElpWgDL9tftYqz/TtW07UYRNZXCzIfDZh81NGH0jFUXirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf//Q9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYqtlhjljMcih0PUHFUgtpbnSdQNpMS9nIC8UpHUV3/2a/tfzfaxVkIIYAg1
B3BGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVRF5bH7Mgbenw79Pliq4
Su1eMZH8pY0riq2lwakuq7bACtD41OKrXgZxQzSDevwkL9Gw6YqsGm2hkSVlZpI90cu5O/jv
Q4qr+nHv8I+L7XvXFWhDFXlwWo2BoOmKrgtN6Dw+jFXUGKoaXT7aa59eVFduAjAKioUNyIr4
HFUUB7Yq0Y0NaqCD4gYq4qDsRX54qta2gcANGhA3AKjY+IxVCPounEHjF6RPUxExn71IxVs2
hiqYZpVY9mcuo2p0auKr63bxsom9Nz9l+Aan0HFWG6r+V9xqd+L25164lf1OYSWNXULT7Cio
CrXFUR/yrmN9NS1lu2adHJE4C7KRSgBGKoXUfyo8uyBJbez9PULeMmDUZJDJV6U4yI23H/LU
ck/ZxVvyr5xvrC9bQPMw9GWLglreOaV5miRyddz/ALrlr+8/a+PFWeGaJacnC12FTTf6cVef
3MK+cfNtqklDpeluZpIhvzVW/dh6j/dsi8uH++48Veh4q7FVskcciGORQ6NsysAQR7g4qx/V
PJVhePGYZGtog4M8K7o6VqygH7NcVZCqqqhVAVVFABsABireKuxVxAIodweoxVCSaRpcgo9p
FueRIQA1pStRTFUGPK2lrKZYvVic1FVkYjf2bkMVVB5fsqULOadyR/TFWx5e02tXV5elFeRy
u3sCBiqOgtbe3XhBGsa+CgDr8sVeW/mF5Rgl80x3qRqxugszNwUsrRgRk1I7jicVQsflKyl9
Lki8IRyjkACn1CftvTriq7UvKvl6a0aO4tY5mYcSSiluJ6tUb4qxm68g6Nbj1NOjks5GFI7m
3kdXqajfgV+HFW7HVPP+lRIF1OLVIxvHp1+CXZF2I+s0DBq9Kh8VRdzr3lrzdAmg6rFPonmC
IF7YTHiyyLvW1nX4JV/mh/bX4cVSjTdR13yzqA0rX/hZyXtLlATDcrtWRK/Zan24j8aYqyuD
VLS4jcKyysalwN6KOo+nFUDffVA7vE4LqA0sYBBVa05A+I+eKpPcBjwjt2CxTgtG8hJoQKq/
jybuMVQ+k635ms4lGkandWojYiW2NWjLAnkwjbkoVj7YqnNp+c3nTR7xYdYjhv7VKc5RGYmZ
W7hk2DL9nePFXs3lzzJpXmHTI9Q02USRNs6VHONx1RwOjDFUzxV2KuxVZPBDcQvDOiyQyAq8
bCqkHsQcVYFrP5ZTRyfWfL149uwPL6rI7EDxEcleS1/lbFUnbzB508vXXo3Es7Rg/YvU9WN/
9WZaFV/2bYqybQfzM0u/u47HUIW067lAETOeUMjV40Vx9nkfsepx5/s4qzLFXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq/wD/0fVOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxVDalZ/W7R4gQstKxOd+LjocVS/y1dF7ZraQcJoSecZNeJqQy/Q4OKpzirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVWmSMGhYA+BI7YqpLeRPy9INJxNOSj4SfZuhxVtpLkoeCK
r125nan0YqpUvCXDyVVieIQBSB23NcVXpCAgUry33LMWP3nFVVVA6Cny2xVumKuxVumKuxVq
nTFW6DFXYq7FXYq7FW8VaxV1cVWnFWitcVcFpiq8dMVd9GKupirHvOnlK28x6RNbsoF3wKwy
HavfgSN6Hx/YxVLfy48wX1/YT6Pq/wAep6SRE87UJni3CSMO0i8eEv8Al/F+1irLjbQHkeAB
aoLL8J367imKqdnbS2yMpuJLhSxZTLQsAf2agCoHvirop73kRNbgKT8LI1TT3BAxVin5ieat
T02yitdJcW97c1MkzrykjjBAJjTcM57bNirC/wDCnnnUXZ42kecIJLYahfsJl7j4Iy7RnffZ
cVVxq/5qeUfqlxqqNd6cABeLKy3MI3AJ+sqFlt+vwNMrxfz4q9Q0HzBp+t2ZubMsPTcxzROO
Lo4APE9QdiCrKWRl+y2KplirsVdirsVdirsVdirFdXlS61NpSAY7ZTEhG9amrHFUruJYozwo
CGAJA/sxVBvHI68F+FmqCV6gHuDiqidHgEFAx+Ho24NR3NcVS+6sgrF2ADElqkGm46jwOKsZ
1vRNF1OOO3mcniwMcgNCkleSOpFCpQ71riqqdTd7IeXvzBi+vaZJMqWPmRfgaKUikYuStPTk
/luF+Bv924qkuvaH5g8ozk3Ej3ejQ/3eoxrV0V9h6wH2v9dfhbFUYuqXLxp6EglgmPIShq9Q
AD4HFVAiYfu+bSxcTUj4Tuenyr3xVS+vtZu3rO1FUKsqAqeQ6s3WvgcVRunSrqsJt5RzSnBe
VKkMa8/EbHbFUP5c1668g+bfhuC2kyGlzb/a5Rnfen7afaUj/jbFX0hZ3lre2kN3ayLNbToJ
IZVNQysKgjFVbFXYq7FXYq0yqylWAKnYg7g4qxLzF+Xem34kuNOpY3rfE6gfuZTTo6/s/wCs
n/DYqgfK/m+ax1D/AA5r3KK5jKRQzS9nYfAhcn41f/dMv7X2PtYqzzFXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX//S9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYql1pr1j
d6xe6XCeU9iqGZqjjycVKj3QceX+tiqY4q7FXYqkd2FsNcjuh8MNwKTdftEgVp/wOKp5irsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdiq2SWONS8jhFHVmIA+84qpJeRypztwZlJpyWnH7z/DFXOty7Ech
HH0BXdz9+wxVYljbKxd19WUggySfEaHt8sVVwAAAoooFABsAMVcWFQPH7sVbp3xVumKoa81L
TbIVvLuG2FK1mkWPatK/ER3xVStte0K5JW21G1nKirCOaNyB78ScVR1QQCNwdwRirXI1pTbx
xVdirsVaxV2Ktct99gO+KtqysAykMp6EbjFW8VdirsVWsTTbriqncXEFvbyXE8ixQQqZJZXI
VVRRVmYnoAMVYRqf53/ldYQPMddhuivSK0DTuxoG24Ar3+0W48vhxVj0P/OTv5cMrmaO/hZW
IVPQD8lrQMCr/TTFVGL/AJyi8iPE7Gx1AShiI4xHG3JQdmqHotfA4qzXyp+ankzzMtvHZ3og
vp0Q/Ubj93KHcV9MV+GRh/xWWXFWX4q1TFXmHnzyv5j0rzGnm/yzI9ZCn6StwOQQJTlIEG7p
IqhZlHxf7sxVnPlvzHp2vaeLqzkX1Eot1b1BeKSleLU/4U/tLiqafFX2xV1T4fTirBvNElvo
fnLTvMGoqG0y5KWhuCtfq0tGCsT2RuXXFWRX1j5WugdWuIrWVoYyPry8eYQ/FxEq/FQ+HLFV
Y6dHcLDNDNLFC0e9vUPFIjr0kRw1dsVYCmnn8vfNVtLbIToGsn0fq8QYiGYmoiiWp+D/AHZC
n2l/expir0GDXtPltHuj60MUf9560EsTDen2WUN+GKoy2u7W6T1LaZJkBoWjYMAfA074qq4q
7FVOa5t4RWWRU8ORAxVLZ/MlirmOFJJ3Ar8Iou3u1MVS+81ma6HD+4i7opqzfM7bYqgedVpW
grQg7fjiqCnUxyqCSEJJ4UFOnY4qqWkKISzAB/5T160rXwOKqk4JBA7gBRQbN2JxVJ9Wj/cM
7AckFR4VxVjF/wCWdeFoNR/R9x9Xk+J3CAtuahlVSXUf5ZXFUztIVvtGWCdFniZSkiyDkrqd
jyHfkMVY9I2r+XIJ7NZX1Xyqyn1LOVudzZ1bb0GP+61H+6X/ANhiqJvfIdvewDVPK9ykJkI5
cT+4Ynb95EOm37acWxVj1y+uaPLJDrFi1s1QjXEdXt2BFAyP4ePLFXW88M8vJ5B6DKfhBLCS
q05rTtiqKsrGMyK9tyt5BGPUZaEOvddzt2xVLtVs4xMlyYm5RJSVDUs1W38e3fFXon5T+d44
dUXy87ltNuwz6bK2xjl6tFT9lX/ZH8/+vir2HFXYq7FXYq7FXYqxX8wPKFprultOI/8AchZo
zQOoFXUfEY28RX4l/lfFUd5L1Z9T8v20s0nqXUSiK5Y7MXUfaYeLCjYqnmKuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//0/VOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVj/nPzMN
E0wi2Al1e7DR6ba7VeT+Y/5CV5NirzfQ9Qj031nsp/r2sWFx9Z1NE2kkkf8AvlPT7aEhf9ji
r2Gxvba+s4by2cSW9wiyROO6sKjFVfFXYqkfmVVBtpBvJVkXegFaEnFU8HQYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYqhxqFqxYRt6vFuDGMcgG8KjbFVL1b6VqrSJAfsEVcjvU1oPbFW10625l5U9V2NeU
nx+3fFUSFVQAAABsAPDFV1MVdTFW8VW0xVsbbYq3ir4x/N/V9R1X8xNb+uyOyWtw9tbwuoTh
FGaKpUbduXL9r7WKpt5M/JXzVr/l+DX9Ilt/RuC6pC0hR6xtx+Lbj1H82Kpxb235meQbiOa4
lvLWJXHEtIZbWXtxfd0/HFXsX5dfmpY+aCNPvFW01pFLekD8Eyr1aOu9R+0mKs9xV2Kt4q0c
Vebfn/5kn0X8vp0tpTDd6lNHaRuhowU/HIQR/kLT/ZYq8r/5x+88Xunea4tFvbqWTTdWUwwR
SOWSO4X4kKg14l6MhxV9PYq7FXYqlnmXXrLQNCvdZvjS2somlYd2I2RF6/E7lUX/AFsVfKv5
nfmT5k87X0aPFNpuirHG8Gk8iQ5YV9WUrQSsa/u/2eP2f5sVeh/lX/zj/FFJFrnm+JZgVWSy
0dqkKTuGuR0ZvCH7P+/P5cVevL5H8mD06aFYD0amL/RovhrXp8PvirB/zs07y5of5fX01npd
pbXU4FrDLFBGjKJWDOFKqCOVN8VeD/lbo9prX5g6LZ3452vriR1qQT6Cl0Xb/LVcVfZeKt4q
1irzrX9Lv/KGsy+ZNIi9TTbk1v4FFFiruSwUVMTN8Qb/AHQ//FbYqzLy/wCYNO12xF3Zsaig
mhb7cbEVo3z/AGWHwtiqYkdsVQ+o6ZZalYTWF/Cs9rcKUlifoQf1HwOKsWtfyq8uWs0ZiluT
AtPUtnk5JIF3UNsDtirMVRUVVUAKoooHQAdAMVYt+Zdr63lxJVKrPZ3cFzbu5pxkjbYr/lAE
4qyW1lea2ildSjuiuyH9ksoJH0YqgW0G1+uG9h5Wt2RxaWA8eagkgSLQo+56svLFVzXOswzB
fQS6gA+2rcJK/I/DX/gcVW6rq7QW8YhUrcziqq4+wO5b3xVh19NPzqKyO5NXJJJOKujV1iaZ
qhHFG7mo74qiQ9vN6YWpatKE/fiqJmRCpdTReNGTYVp4ntiqVRSo0zKJC5U/CCeVG8PbFUdz
ZF9RxRlFCFOxJNAMVbTnTiw3qAW6VqenzxVCX8cUi0IqFFXIFFpWvHFXocZUxIVFFIBUe1MV
edavYLpmoXVjAfhmc3UIA2VHqSP9i3KmKpK9vHPCTECrsaSkj4WH9cVYbc2l1Y6u15pt4+kX
K7tNGA4YAbJJH/dvEx/2X+ViqfR+etXltTBrGhx3qOKTyWEikFWGxNvPRgT3HLFUm1A+R5bP
4dI1jT3lUBZkgDNHxJ+zRyVXf9nFWNXl39UQNpF5qNzPtxt7my4kLWhpKSv/AA4xVWhvteuy
8t5HFDEihCSfjdqVUFKkfPfFUxsNInisXuLUyR3BlErlzRlKnkhDCgXg2yrir3vyP5nTzBoi
TOR9et6RXyDakgH2gP5X64qyHFXYq7FXYq7FXYqwzy6iaZ571vSl+CK6ijvoI6EDdiG4nv8A
ETXFWZ4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX/1PVOKuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KqN7e2tlaTXd1IIreBDJLI3QKoqcVeR6lcz6hrF15gveSSGLhYwGv8Ao1qu9Kf7
+lPxyfy/YxVgv5amS/8AMGt6oGCPNLWoBqV6GlfxxV7N5QvYtNuDp/MLZXTc7eE9IpW3YKf5
JDvx/Zf/AFsVZtirsVY7rV1HcaxHZH7NsqOxPTnK1B9yr/w2KsixV2KuxV2KuxV2KuJAFTsM
VUpJm4EwgO52Wp+HFUL9UnlkD3ErOR0jX4Yh9HV/9liqJW2jChQAFHQAUFMVVAoA22xVvFXE
Yq7fFW8VYJ+d+o3+n/lhrU9jcPazsiRetGeLhZZFRwrDdeSsVqMVee/kl+cPmbV/Mdp5T1VY
rq0a2f6teEFLhPq0YoHIqsvID7R4v/lNir33FWsVfG/5rWrxfmr5hWZGHO69UB9yUeNCCP8A
JP7OKvff+cfaJ5FeEAgR3kpWv8rBSKYq9GurS1vLeS2uolnt5QVkicBlYHxBxV80fmDpMvkH
z9bzadyjswUvbBuvEBiHj71404/6rYq+lNOvYr6wtr2L+7uYkmT5Oob+OKojFXYq7FXzh/zl
Fr3r69pGho1UsoXupl/4smPFK/JEP/BYq8l0W+n03ULW+jH76ymiuEB8UYOOvyxV9x2N3HeW
VveRikdxEkyA/wArqGH68VVsVdirwj/nI/Wp31LRtDRqW4R7uZVO7sx9NAw/lUBv81xVKvym
8uWGo+bdO+swmZLa3N1KjioV4SFjqT2DH4V+zir6Mp44q7bFXlX/ADkZYXVx5IS4Qj6paTq9
ylaMeR4JQftfEemKvHvyPic/mnpQj3Ueu5NCfgWJq9Ps9R1xV9b4q7FXYq0yqylWAZWFCDuC
DirzXW/Jup+Wb99e8rGZ7f1BLcaXF8RVf21Rf24m/wB9/aj+1HiqfaN+ZPl++hU3RNhN0lSX
dFbwLgUH+y44qyqKWKaNZYnWSJxyR0IZSD0II2OKrqYq1JIkaF5HCIu5ZiAB9JxVi99ZS+Z9
SjjcNH5fsWDljsLyXwA6+lH/AD/tM3w4qyrFWu+KtMqt1xVjWuyuuolCQqKiCOvSrVriqTyv
/pDnbiuysOx61piqis3qRheZeN9wDTkCeoHSoxVEGOP1AEUio+KnUCnXFUMyyvcLbwV9SVli
jU/zE0qfGmKpz5msrOxi09YoasS0bOBQsKA1Y/PfFVAMCoIYctifo2xVaSpLFK7dzsNvDFVG
UFrV6gnmDVetPnirJ/K999d0S2kJrJGDDL/rxHif1VxVI/zEZrRLHUiK26SehMwFShk+w7U3
4Bhx/wBlirD2v7ZmdqrxWgZjULX27HFUtvoYLznFRo7mOnGQmgYsSaj+amKpTd2zJP6rM8zc
KrEPhIWlO5GKqbcJHiV45JaIKyluKqCR8OKqFzYgcZUlHHkwkUk1J8FFfsmmKpcIucQd0eVW
b4UQjeh6HpiqZ6db6re3UUFhDJLcuDSMgtX3P7I+eKvU/wAv/IuuaPevquo3SwTThllsIQGR
1P2TIx/bU7/B/wAFirP8VdirsVdirsVdirGtf52vmnQb5B8MrS2c9BUsJACm/ZVbk2KslxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv8A/9X1TirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirDfO18Li+tdHoWiRfrl1TcEhuMKsP9YM/+wXFWKa9EZdFure2ozNE5G9KmntvirBPyimp
DdWjv/pXFZZT1IG9DU7nwxVn80wF0jvVJNvRUb1pvUfdir0Py1qr6hpymdgbuKizhfHsfpxV
NsVYnpapqPmK5v415wNLtJ1XjbD01I/1pK/8DirLMVdirsVdiriQOuKqTSOQREBXszVp+G+K
rvTDAh/ir1B6fdiq4KAOlKYq7FW8VaxV41+bv546r5V16Xy5pGnxPcLBHJLfzsSF9YEgRxr+
0oHV2/2OKso/JHzTq3mXyJFe6tcLdX0NxNbSXAoHYIQVMiqqqsnFv2f2eLYqz7FWsVYR+dkd
o35W+YDcqHRIA6cuVBIJF4H4d9mp/wAbYq+b/wAmZJo/zR8utG5Ss7pIR3VoJKr/ALLFX2Ri
rWKvkj86Lf0PzW1sMfikMEi0NfhaBDuaD7sVey/849y8vKd1H0EdwAB841OKvUsVeH/85KxR
10Kan7z9+n+x+E4q9L/LWR5PIWhs5q31VBU+AqB+rFWS7Yq7FXYq+N/zUvJ9f/MfWbiFvU53
As7T3EQESAf7LFU2/ODypH5b8z6dbxxhIrjSrblx6Ga3HpSH/ZcQcVe8/krq8mp/l1pjSmst
mGs2Y9xCaKf+A44qznFXYq+ZvzyDTfmVKlalbeJUBNQPhB79OuKs+/InT7dm1bUHWl5E0dp1
rReAdhT/AFsVet4q6mKvIP8AnJm7uI/J2n2yGkVxfKZtuoijdlFe3xUxVgP/ADjraGbz6k0a
Ky2ljM0hckMnqlFHAD7Ve9f2cVfTuKt4q7FWsVbxVJda8o6Hq7ercQ+ldj7N5AfTmBIpuw2b
/ZhsVY9a+TPMejzF9Lu45o32YBmtm28UAkgPueC4qnTQec6fBcQHkAKMAOHiahfi+7FUQnly
Gf05NWlbUJUoQkh/chh3EYoP+CxVIfzZ8/y+SPK4v7OKGe/mlWC0t5m4jf7T8F+J1T9rj/Ni
rxTSv+ckvP0V1I15DZ3kLnkIjGYwgHZShrT/AF+WKvW/J/54+VdeMcF7XSL1+izsDCx/yZdh
/wAHxxV6KrKyhlIZWFVYbgg9wcVQlxpNrc3YuJx6gChVjP2aiu+2KqksVjbW0jNGiQgVcUAH
04qwm3t1d1m4BuNQlFJPEnw+WKqt0WWF1VeRDAliPiVP5fliqO8u6Tcl49SdVdkB9EMaVJNC
a0PRa0xVGeao/WgtmaqGOTdaVqSOx9sVSqKKBqtQA0+Oh7nFVe20u6ktnu4+LRxtRYT9riB8
TculR2GKpVc3SrH6SgEGqnfrXtirIfI68NKkU/a9Zmb5sqnFU11rS4dV0q60+UlUuEKBx1Vu
qsP9VqHFXgd22pWN/Npl0Hiksm9G6hYbENULNHX+YfFHT7S4q6fWOULxJJRoxSDnU8QKD4j1
qRiqyG9M7BpgZbeNh6cwHxADfk4774q9D/L/AEjyzc29xZX9vHdX7sZFll+L1YKCnpmvRCfj
X4cVTK7/ACj8rTTNJE9zbK3+6o5AUFOnEOrEffiq6x/KTytbTLLM1xeBTVYppAI/pWMJy+nF
WX2ljZ2cQitYI4I1FAkahRQfLFVbFXYq7FXYq7FXYq7FUg81KhudDPKkg1GLgPEUbl+GKp/i
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf/9b1TirsVdirsVdirsVdirsVdirs
Vdiry/Wbvj5v1qv7w+pbxsB1VBApH0fEWpiq2VY5bd0UgBhQmnj0xV5ZoNx+iPO9pFUiOYva
ySDZQr7jl32kHw4q9LulmjllG54r+7FKUrvX6cVZD5CgKapdE9RAA1Om7gj/AI2xVlet3clt
pszw/wB+w4Q/67bV/wBj9rFVHy7p4stPC0A5nktBT4KUX/mr/ZYqmmKuxV2KtMwA9/DFVI82
qD9HhiqogoMVbxV1N8VeE/8AOQP5meYtG1qz0Ly9qbWTLAZdS9FV9TlKf3I9QglfhVm4pxxV
nf5Ka3rWs+QbS81id7q8Es0f1mSnJ1RqAmn8v2f9jirPMVeA/wDOTHlC15WHmiD4Lhz9UvQB
Xmqisb/Na8cVR/8Azi/qUr6VrulvIpitbiKaCI051mjpI3jx+BMVe34q7FXkX/OS+ptB5Itd
NR+LaleIHHxDlHADIwqNvt+nscVeTflVplrcectCDs8Cm5SRShKHnByYVNOrMoUivxK2Kvrb
FXYq+Y/z/sLePz/PcohVpbe3eZyKcn4lAB7cVH+yxVnn/OOd1z0nVLc9Vkhkr/rKR/xrir2D
FXzz/wA5Eamt35psNMibkbO3q6jtJM1QP+BC4q9y8r2A0/y5plkBxMFtEhHeoQV/HFUzxVvF
UBr2orpmiahqDGgtLeWavuiEjFXyn+UmlnXfzC0tZ1EiiZry4BH++6yGv+ypir1H/nJfSkfS
tH1dQOcE72rk9Ssy8hT5MmKrP+cbNfBs9T0CRvijcXtuv+S9EkH/AAQQ/wCyxV7birsVfOH/
ADkBZ/VPPEF2y/DewJwZtl/djiwr4/ZxVMf+cedelfzJqemyMAlxbpPGhoKvH8LMAOuxGKvf
sVdirw3/AJyduomg8v2AcGX1Li4eLavBUVQ383ViB+z9rFUm/wCcarFn81ateemrR29ksfqH
7SvNKCAo91jfkcVfRWKt4q7FXYq1irsVbxV2KuxV4H/zk6Wkk0iHm9ArMI6AR7n4mr1L/YHH
7OKpL/zjd5bjvvMuo6jcRJJa2Vp9XaN1DBnuW6FSDtwjauKs2/ML8idFubWfU/LMX1O+jBke
wUn0ZgBUhAf7uTwp8OKoH8jfNN/FfHQL2dnt5VY20Up3ikQVKrXfiw/ZxV7biqTebnRdIIkY
rG0ihyO43NMVSXS7e5lt1NqrNESVB40AHuTucVTS00BZXP15uQ+0YKjkf9an7OKp8qKqhVAC
qKKB0AGKpfr0JfTnZftRkMP+In8DirHIw6gLxJVyPV8fniqbeXbo/WLi1ArGoD1HZq0p91MV
Yt5g0prbVZfTkVopy00SJWqgfaDddw2Ksj8hRH9DvcmtLmZmQnoVUBKj6VOKslxViX5g+T4t
b043lsRDq1mn7i4KlwY68njdKjmv7S/tK32MVefeXvy21fzHpi3s91b2oV3hAjDusoU09Qqe
LRn/ACGxVHf8qa8zRxlYtTtWU1LRcZEDH9ncBvpxVC2/lH8xdA1ez1OGxS7iglDSLbSqzBOj
jgxRm5oStFxV7Sp5KDQiorQ9cVbxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVItfiSXWtAVnAKXMkgU9+MR/
icVT3FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//X9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq8+87WUlh5ij1EfDYarGtvcvQUW6i/uSzfsiSOsY/wApFxVJ4r+yMogjnX1VFOP7
VWG2KvOPOmm3Vt5jR7QHhqUfOK4p8MNzEQa0r8WKvQdO1WPVNLs7kKTJKgE9aj41qrA/7IYq
zXyPDxS9nYARqyQpJ4hF5NX/AFeeKq1rBPrl/JdXQZdPQ8bSHdfhB+0fEy9/5Y/g/axVkmKu
xVZPPFBGZJW4qP8AOgGKqEN286c1QxipHx9fY4qrKhO7GuKrwMVeU/n3rPnTS9CZ9Km+q6PO
iwXE8BIufWd+nMf3UfAfaX4uWKpH/wA4x+YLh7LVfL9zdNKtsyXNjFK5ZlR6iUJWvwB+Lf6z
4q9zxV8yecLG987fnPf6dZMoKSpaRPJVkjFtH8bEDfiG5mmKvofyz5dsPLuhWmj2IP1e1UqG
b7TMxLM592Yk4qmmKsM/ODSbbUvy71lZ42c2sDXcIUgEPCOQO/b+bFXkn/OPuqQWPms2bIiy
6rbELIpG5hq4U+HL4jtir6N+eKt4q8Y/M/1vNf5r+WfJSxQtZWKnU74zOxSUENWJkWh2SPbf
k3q/sriryHyvqD2eoWs73HBbC7M5KnYenLRvTUb1K8ggxV9hRSLLEkqghXUMAwINCK7g9MVX
4q+ff+cjrNB5h0+4BAeSyIK13Ppyncj/AGeKpn/zjTKzx66taqhthT6HxVlf5h/nJ5e8s28t
pYTx6hrpFI7aNuSRk7cpWXYU/krzxV5T+WnlfXfPXnAeYNUDS2MFwLi+u32Eki7rEg/4Gq/s
Jir6axV2KuxVgP546uNO/LnUVH95fGO0QV3/AHjfF/wqtirzf/nGrSDLrup6m42tYFhRv8uZ
qn/hVxV6P+eeltf/AJbakUXlJZtFdLtUgRyDlT/YFsVeLfkdqw0/8xrBGYiK/SW1IrtydeSf
8MmKvqjFXYqxjz/5G0/zdoctlMEjvkBbT7tgSYpR0O2/Fvsv/k4q+X9E12/8hebfUuVe213T
LhoL2zIRopICBzEcjf78/Zfjx4/Fy/ZxV9ReWPzE8n+ZLeKTTtSgNxIoZ7J3CzodqqUajGjN
x5L8Dfs4qyCa6toATNMkQFK82C/aNB1Pc4q+dP8AnJC7SbzrYWyxt6lpp3ORyKArJKacT3px
+LFWZ/8AOOGgpa+WL7WmB9fU7kxruOPo23wrxANd3aSvLFXruKtYq3irsVaxV2KuxV2KuxV8
qfnpqNxffmBcwyMDHafBGqyGTiAAAKVIQswZio4/5WKvVv8AnHLSfqvkie/b7eo3cjBu5SGk
a/8ADB8VerYq+eZKab+eNvBbIvCTUAp3pxVia0H04q+hsVU5oIZl4SosiVB4sKio6GhxVi35
o+bZ/KXke/1e0UG8jCQ2QIBUSysERmB/ZWvLFXyg/nvzlPrX6X/TFzBqLyM5uInKUL7EBd04
8fhCU44q928q/wDOQNobKCHzBCTcogEt3BQByBuxjOylv8lsVejaF5w8r+aI54NMvUmlRf31
ufhkQHoeJ6j/ACl+HFUvoyStHKOMkTFGHWnv74qmWhpwvJNt2j3O3YjriqM1XSI75o5FIjmU
hXem7RVqy/0xVFxxi3iWKBB6ca8UjG1AO2KrbW+WeSSJopIJYyQUkWnID9pGFVZfliqJxViD
M3lzzCSarpV9uPiPFD1bboCh+L/jF/qYqy8EEAg1B3BGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
VjKsupeeGIYNBo8HEj/i6br/AMLirJsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dir/AP/Q9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqoX9haX9nNZXkSzWs6lJYm6EHFXkuu/lfrun
6y17pJF9p00gPo1ImiWlOJ/mQU+0vxf5OKsW832eoSaXHcqOZsZluWWWtYgho9PcjquKovyh
O50/UFA6TrJBIDU8Jhy/h2xVG6fr2patpep+W7Vns9HjuSl3qNvIyXJ5UaSFC20YJ+1Kv7Hw
riqc2rXUdpHawTzm3WohjkuJGAFa1JZqmuKrbPVfMVnrVmkV5K9u88azR8uSlGcKRQ18cVeq
3N3FBQE1kYVSPucVQyR+q5mnPxn7MZ3C/wCriqSef/OVr5P8rXOryqss6UjsrV2K+tO32Uqo
Ygd2NMVS38sfzX0fzvBJAIjY6zbKHubFjyBU0HqRNtzj5bbjkuKs8xVBaxpdnqul3WnXkST2
11GY5IpBVTXpX5HfFXyz+VvmG38pec7GS/f07dJrmz1GVdxRm9JW2BYororYq+oPM2rJo/l7
UdUZuP1S3klU0B+JVJXYkV+Km2KvF/8AnHHQ577UNU80X6tLLGxhgunJ+Kear3J6fF1Tevw8
sVe94q7FUBr1lHfaHqFnInNLi2liZOJevJCPsjdvkMVfJvkO5msvMuizonG4hvYl5GoJqwQq
42P0Yq+wMVakdY42kY0VAWb5AVxV4t+UkZ82fmT5m89Tzt/okrafZWtR8KMopyoo5ARqvH/K
ZsVeZ69pMGjebNe0FWC2sNxIY3DsAAw9RV5D4ufF15f5WKvqfy9ew32g6deQmsVxbRSISamj
ID1xVH4q+fv+cnJZY9V0f0wKyWsoZtiSFmQ0/mHXriryXRLTzpqqT2GgQ3ksbUku4bPmAwFQ
pk4EVH8tcVUJPL+q6VdL+lbCaDi1WjlR4+VOoLED7xir2Lyp/wA5B2ul2dvp1x5ejt7GAcI/
qDkBVH+TJux/mbl8WKvY/Kfnby95qszc6Tcc3QfvrZ/hljr/ADL/AMbD4cVT7FXYq8L/AOcl
9WH+4XSVPQyXUg/4Ra/8NirJP+cetJFp5He9ZeMmoXDyVPdI/gX9TYq9JvbSG8s57SYcobiN
opAd6q4Kn9eKvjS0uLjyz5rjm48p9FvzVOlTbyEEfTTFX2bbTx3FtFcRmscyLIh61DgEfrxV
VxV2KpL5j8s+XdXt5JNT022vJUjKpLPEruo8AxHIfQcVfF+viwl1ycadEY7czlbaNagj4+K8
e43+yMVe06P/AM46HWdEtbu98wX8Mt56T6hZzqJPhjJYKOTH40Y1jZuXBuXw4q8w81eW9R8u
eatR0O+uZLw2Pw208jli1u4DxtRi3Gqt8S1+1ir6O/Ie0it/y1sHSIxtdS3E0pNRzYysgcV7
cEWmKvQsVaxV2KuxV2Kt4q1irsVWTzCGGSUqW9NWfivU8RWgrir4m8xazc6rqt/qlxUS3U0k
vA0DKGYlVPiVG2Kvrv8AL3Rl0XyToumgcXhtYzID19SQc3r/ALJjiqa6xq1npOmXGo3sgjt7
dC7EmlT2Ue7HYYq8M/Lq1/xR+bE+tqpNpYK11IxFP3rjii/PkS3+xxV9AYq7FXh3/OTWvSCx
0ry7FInC4dry9i/b4RELD2+FS7N3/YxVgv5BeVYdY87i4uIFnsLCCSWZZFDxsW/dorBqgmrV
/wBjir2jXvyM8kalV7OJ9Kn3o1sf3dT4xtVfu44q15B/KKDytqx1SW/N5crG0UXFPTXg/XkK
tyxVl2sWRDfW44/UOwkXv4chiqG0aUHUWBpUx9u2+Kp9TFWiMVU5YUlUo45IQQVPvirgrpTg
fhH7DfgAe2KoXUbO11W0e0nUoQQUZhurDoy12bFUn8pawyl9GvCUuLd3jtw+x4x/7q36lF+J
P5ouP8uKsoxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KobUdQttPtHubhwkaDYt3NNhiqS+RrKddNl1O63
utVkNyx2/uz/AHXTxX4/9nirI8VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//
0fVOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kse1bz55e026e1lmaWeMH1FiHIKR+yWqBy9sVQH/K0f
L/rxxCK5b1e4Rdj16FunvirC/NWuaf5ha8nsIWt4Y/gnEwCu8iA1YqC3EFfhxViPl3UG02V7
N2CrKtIgtKBh09zt+ziqeXTMY1VaLASK8BxPLxNOu2Kpkk0bQhjTiBXlWm6jriqO0OO6u7uO
8UUSF1dGI+0VO1P8muKs0gScz+qQWZurFqknxxVNEiqwYn4/HtirDfza/La987aVY21nfR2k
9nKz/vgWjYOKGvHfkMVeMXH5Qfmd5Oml1uz4yiwBljvtPlrKqg7kRMBJTj9tKP8AD/NirKPJ
P/ORN5bAWnm6I3cYY/7kbZAJVrSiyQKArUPV14fD/uvFXuek6xpesWEeoaXdR3llN/dzwsGU
06jbuO4xV8w/nDoTeXfPeoxJKrW+sMurW0Y/YYsQwbYcf3ofjxP2GxVn/wCZ/wCYA1r8ntPu
7SPhceYpUtpYKCTgYiWnUb1G8XwN/Lir1DyX5dsPLvliw0mxb1IYYwzTmlZZH+J5DTb42NcV
TvFXYq7FXx7ds2ked7z61yBsNUeWYEgvRJ+XbZm474q+vLO8t7y0hu7ZxJb3CLLE47q4qDiq
S/mBrs+g+S9Y1e3VXuLS2doVY0HNvhUn5Fq0/axVjn5DaKunflvp87JS51RnvrhiApYyseBP
/PMJiry785NLS1/NC4L8Y7fU7aC4CxgkswUxMWC0q7NHir3byLD6Pk/SYxIJeNuv7wUIPft4
dMVT7FXzr/zlB6yeYdAkofRe0uEDFaqGEikgN/MwPTFUy/5xpjIuNXk5fbjjUr4cW2/Xir3S
e3gnQxzxpLGeqOoYfccVYtrn5VeQtYRxc6VFDK3Se2/cuD4jjRfvXFXhvmjyp5k/LHzLb6lp
tyzW7EmzvAKcwPtRTL06dR+1ir6F8n+ZbXzL5ds9YtwF+sJ++i/klXZ0+hsVTrFXyd+c+utq
3n/UnVqwWZFpCQaikQoxH+zLYqyfTP8AnIS20HQ7DSNJ0OsFjCsTPcTULED4mARf2mqeuKqa
f85S6+Xo2iWdKGlJZK1pt2xV5x5m1oa9rt5rH1ZbR79vWlt0YsgdlAcgmh+I74q+p/yn1Q6n
+XmiXDMzOkHoOz9S0DGI/R8O2KsuxVrFWOfmJrn6D8k6vqS/3sNuwh/4yP8AAn/DNir5d/Kr
y6PMfnqyglUS21sTc3AZQ4ZY/iKlSV+0T1/Z+1ir6909OFrHHwCBVACjoPb6MVfJH5jXM9z+
Y3meWd+ZS8khQ9wsQVUH0KKYq+kfyjjMf5beXwWZuVqr/F25ktxH+StaLirL8VdirsVdirsV
dirsVaxViP5sa1Do3kHVrqUMVki+r0jkEUh9Y8PgY/tUNaYq+PILxTf2s11Vokmjkn2qSquC
1BtX4Rir3fWv+corGrLoOhSSy/YinvXWNaV/33Hyb/h1xVIZNe/Mb8zLyG2W3WSBDRYIA0do
hI3kldq9PduX8i4q928h+TbXypoUdhGwmu5CJL66A4+rLSn/AAKj4UxVkeKuxV8j/m75jbXP
zA1R+Q9Czk+pW4BBHGCqk8h9rm/JsVez/wDOPWgfo/yQdRkTjPq0zTBj3hT4I/o+0cVeoYq3
irXbFUNFp8MV21ynwhloU7A16jFXjP5efmxe65+a2q22pajINMuWks/L2lxojQkxuWMrSKK8
/TiLBm5f3jcfs/Eq9vxV1MVaIxVplVhRhUeBxVJNd0KS6mjvrNgl/DQCv7ag1pXs6/sNiq/T
PMsMziC8/dSk8FkIohfp6bV+xL/kn7X7GKp3irsVdirsVdirsVdirsVUL29t7O3aeduKL26k
nwA7nFWLPpEnmu5S51NSukR/3dqDtKD1UkdUP+7f5v7tfh5Yqy9VVVCqAFUUAGwAGKt4q7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX/9L1TirsVdirsVdirsVdirsVdiqye4gt
4mmnkWKFBV5HIVQPEk7Yq8r85/mcuoW8lhoPqiz3FzqKkoZFU7rCR8QVu8n2uP2P5sVeYS3c
zSqvGRFmJbiWBBWnw8R1OKpwtxwZCJDVKE8hUhqdCP2vo+1iqfW5SETyUo8+7CgG1Kd8VYBf
8bS8maLaW01NHd6ELwnUKRxPTrirPzbH6qteK8hyIXYcfA4qmOg6S1wEDRsUWvGJqCv+Uw9/
2U/4LFWb6bYClSKOuw24/hiqawW7JsfwxVEhTtiqqqk/LFVQCgoMVYf53/Kvyt5sh5XEP1LU
FqY9QtVVJan/AH5tSVf8l8VeK6/on5lflDIdQ0e+EujXDoJp1AaF5KD4ZoHr6bsSVR05Nx/a
xVIfzC/MrTvO0Wi6hNppsNesXeK9KFXgltnIK+mxpIXR1+zIOKcm+J+WKpNb32p6iuj6HpyS
yPb3VwumxoaM8t24bpWiycVp9rgqYq9l/JHzveaXdTeQ/M4ayvbdidON2xV6tubbfbYfvITy
+Nfs4q9txV2KuxV8lfmmLsfmZrpvI1hkM68QoABhMaiJ+g5FkpyxV9B/lBq36S/L3SZSKSQI
1rKAKDlA5Tb6AMVYx/zkxqgtfy4NosjJPqN1FDGigkOEDSMrfQuKvRfK8Bg8s6RAVKGKyt0K
EUIKxKKUxV4B+dg1ez/NGK7vKSWksEZ00mnERKCsigA8qrIWavw/bxV61+T98LrynwCemIZn
4rsPhf4gQB9kEk7YqznFXhv/ADlHCzaf5dk4krHPcBnoSByRAAT2riqH/wCcbZIzfaknIcvR
BC17BgOmKvesVaxVi/5l6DFrPk6/gZA0sCG4gNNw0Yrt/sa4q88/5x21eSNtV0KUniKXUCns
fsOP+InFXsGr3yafpV5fOaLawSTE/wCopb+GKvlr8v8AyzbecvP8VrfqWsn9W6vkBKlkXfiC
N/idlrTFXv1r+Tv5bW6cRocEtf2pi0h/4YnFUaPyz/L1SKeXrAEdP3Cf0xV5t+fnkXRLDy1Z
atpFhDZNa3IjuBAgQNHMCPi4/wArgYq7/nGvzBNLb6toUzsyQMl1agnZVf4ZFA/16Nir2/FW
sVeG/wDOS+uzrZ6dosEhCTM09ygNK8dlB+WKo7/nHXyUthoT+YZJBI2rRgRRMoBiVHYHiT/v
zx/a4pir2KKMRrxHck/fir4x803Ut95l8w3kpAmlvLpjwFFLLMYx17cVxV9g+X7c2+g6bbkK
pitYUIj2QFYwDxr2xVMMVaxVvFXYq7FXYq7FXYq8b/5yauYD5W02x9fjcy3YlW3+E8kRGBdg
QTRC2xBX4mxV88WPl3W9RS4fTbKa9FpGJboQKXZIyeIYqPiP0YqmHlHVtH8u6+JfMugDVLcC
jWdzzikjNf7xFagY9uMg44q+s/IfnDyf5i0pT5dKQJEo9XTuCwyw9hziH/El+HFWUYq7FUh8
863+hPKOqaisgjmit3FsxNP3zqVjpX/LIxV8c6JpFzqWqWmmwMWu72ZIAx+L4pGAJP8AxLFX
2zpWnW+maZa6dbikNpEkMdBTZFArQeOKovFWsVbxVjH5k+Zf8O+TNS1GOdLe99Iw6e8oDKbm
QERChBU/F/N8OKvH/wDnHvyZFLrsuvXMIk+ox/uHYUAuJlq0ijxCMy/5PL4cVfQwrirsVdir
qDFWqV2+/FUvv9DsrtnkKBJnAWRwKhwOgcftYqlF1fa7oca0h+t2imhBLGiDwk3K/KQcf8rF
Ufb+cNBeNmublbF0AMiXRWOnLp8ZPpt/sXxVN4LiC4iWWCRZYm3WRGDKR7EbYqvxV2KuxVTn
ube3jMs8ixRr1ZiAPxxVIbnzjbODHpsbXMpJVHYFUr7D7b/7EYqutNFvr2WO51mT1Am6W3Ra
nxA2X/V/4LFU/VVVQqgKo2AGwAxVvFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FX/9P1TirsVdirsVdirsVdirsVdiqncW1vcwtBcRJNC4o8cihlI9wdsVYxd/lr5dmV1hV7
dXr8CGqAeAU9BirFrr8kz9bkubXUFYsAI45VIC71O6kk8sVV2/Ke/mjk+tajBb0SkTQREle5
JZivfvTFWCWdxFJbmS2lM6xStGZOXJSUYqzfFtvx2xVjHnC1kjv9UdjwWazguVG9KwuOVKE7
nFXqHlvS7m9sbO6daQyIrweoKq6hRRz4AfsfzfaxVnOn2QjYkkMx3Ndj88VTdOXH59jiqtGC
R74qqBfE/Riq4A9thiq4Yq3irwv/AJyi+C18szAsD9ZuEO5K0MQPQ/DWo+19rFXm+jflneeZ
fI1z5g0SWt9pkrrd2UuySQKnNmiYAt6i/wAlPj/yWxVOv+cdNUtR5/CToqi+tHS05KD++jo9
VJ3VzGJKnFXqv5x/lUnmqzOr6YvHX7OIqE6C5jSrCM/8WA/3Tf7HFUF+TX5qwala2/lbXpGh
8w2vKCBpgwNwsQ6OxHwzpurI3xNx5Yq9axVrfFXg3/OS2kQRXmiaxHGFmuBLa3EgFCwQB4+X
jxq+Ko3/AJxv1u5ca3ojgm3gaO8hauymWqOvj8XBWxVW/wCcgw9/rPkXQol9SS81QSGOoBKq
0aH/AIV33xV7Pirw7/nJbSF4aHrSyMsqvJZMlDQq49QNyH2SCpFP2uWKp3+SOopMLyL0/Tle
ON5iF4hnQ8SfCtDir1bFXjn/ADk9bB/J+mXAWRnjv1jBUngFkjYnmPsmpRQtcVYp/wA473ax
eaGth1nt5Qdv5KNir6NxVvFUNqKq2nXSt9gwyBq+BU1xV4D+TDel+ZBgT7JgnDfIAUxV6d+d
GtLpX5eai1SJbzhaQlaV5yt7/wCSGxV55/zjXZetqWs6m3GsUSQAAdDI/P6NkxV75irsVSXz
noEHmDyxqOkzLX6xC3pHuJFHKMj5OBir5y/KDWz5c/MCzjuWMcOoL9TnFCVDSH4a+FJFGKvq
bFXYq+Vvzpv/ANJ+dZ4lbktuFhVwdg7Hf6d8VfSvlXSoNJ8taZpsKhI7W2jSgrSvEFjvvu1T
iqa4q+L/ADEgbXdckAKAXl2EQ9fhmYnfFX2LpLctKsm/mgiP3oMVRWKupirqYq7FXYq7FW8V
axV83f8AOR90JfO9jCklfq1gqvFvsZJWav0gDFWVf840aOsejavrLR/HdXC20UvjHAtSB/s3
xV6f5k8n+WfMtsLfW9PivAv93I4pIh8UkFGX78VfOnn3yVrn5Z+ZLTVtEu3+oyuWsLqpEisu
7QTU2cEf8GmKvofyT5ot/NHlix1mEBWuEpPGP2Jk+GRf+C6f5OKp7irwz/nJLzd6cVj5WiCu
Jx9dvCWFQEakSkfMM/8AsVxVif8Azj/oQ1Lz1HeyANFpcD3Ar3kakaEfLlXFX0/irsVdirWK
vIfz11O1e80jSzOQ8Cy3s9uFLA9Fh6V/eEiQR4qy/wDK7QJtK8sxS3MjS3V/Sdy4C0RhVBxA
FPhNWxVmGKuxVrFW8Vd0xVBadrWkam1yunXkN2bOQwXQhcP6cgAPBqdGocVRhGKpRqHlXQr5
mae1UM4oxjJQN/rKPhb/AGS4qkMn5dQWIefQ7yeymCseMIQM560FDEnLsvPFULpGk6rrNkbn
S/Nup2twklLm3u4I/VhYD4opIZACv+sD8X7DsuKpvLofnVVH1fXgzilWkjShp7cG64qqfonz
nMqw3GrRJEd5JYUpLsei0VMVRcXlLTAQ9wZLmSg5NIxoaewxVNLexs7ZQsEKRgdOKgfjiqti
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir/AP/U9U4q7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYqxvzt54sPK9mrNGbvUbja0sEYKz+LMxqI417ucVeG+aPOHm7zNHIt5qrafCT
xFhaxfuStd9yeb/N/wDgcVVfLttbwRR26VEMYMYjfo5O7Mx8WxVPdN8nxav5hjvLpUawigeB
rcVrO7t0YdkVRT/LxV6taQLFAkSpREAC0XptTjQdhiqJjjUHpU16nxxVVRQz1rv0xVFKANuu
KrwoG5OKu5eHTFV2KuxV4z/zk6lrJ5b0WN+X1n68zQkdOIibnX71piqc/wDOPWmQ2fkASIat
d3Msj17UooHyoMVeOW5vPIP5tc7mEW8dpqLsVVaqbK5dhyjH8vpPt/q4q+sAQQCNwdxiryT8
2PyvvbnUD528sy+jrViqzz2ipy9doCGR4/8Ai1QN1Ib1fhxVPPyq/NS1852LW12qWmvWoH1i
2Bosq/79iDfHT/fi/wC6mxVn+KvMP+cireB/y7aZ6+tb3kD21K05sShDf5PBmxV5l+VOp2+h
fmta2lpPK2m6mnoAVUlxJB60Xq0+Gsbfap9jFWU+eZG1b/nIryjYxMjrp0aTHgQWUj1JmD+B
4qrBcVe6Yqwb86tJXUfy51MceUlpwu4h35RMDsf9UtiryT8kNWNv5+s7GRvSWeCZVHL4X5R+
qtd+pptir6TxV5H/AM5NSyL5Cs1XlxfUoedDtRY5G+L6RirzD8iLop+YOloGFJPXU9d/3TYq
+rMVdirEfzN8z2+h+Wpx6ipd3qmG3QmjEEfGwHfiuKvP/wDnH7Q5J77U/McqfulH1S0c92JD
SEfKi/8ABYqkv/OT3mln1PSvLdvJtbRte3gH80lY4lP+xDt/ssVZx/zjxoD6b5AS9lH77V5n
uq/8Vj4I/wDiJbFXp+KuxVvFXyf+YWn6hoX5iXlvMpihWYTafI1CskMjcxT/AFCSuKvpvytq
y6toNpehgzugWUg1HNdm3xVG6hL6dhcSV48I2PLwoMVfMvlPRZPNn5lKsiobOC7a5lYg0bi1
Rv47bD9rFX1FirTsFUsdgoJJPTbFXxjqj/WbzVJo4xzklupW4j+Zy1B9+KvsTSAf0TZVFD6E
VR/sBiqLxV2KuxV2KtYq3irsVdir5N/OTUxqf5lauYwf9GZLNR1r6CDlT/ZlsVfQX5R6UdM/
LvRLdgBJJB68nHu0xMn6mGKswxV59+e2nw3X5balI9Odm0VxET15LIF2+YY4qkP/ADjTdPJ5
T1K3YbQXpKtXY841J2+jFXrxIALMaAbknsBir4q/MDVtQ1/znquqTgcpZ2jiKmqCGI8IlDeH
AYqgtJuvNFoq3+kC8g4HgLy0WQKCpqV5oOPX7WKs10f8/wD8y9HYJeyw6pEm7R3cYWSn/GSP
gR/slxV9NeV9bGu+XdO1j0Tb/X4EnMDblC4qVrtWmKppirsVfPU9/decPzSX1IDBS5+rxQMS
JEhtyyFuQ49f3kvHj8PLFX0HGiRoqIKKoCqBtQDYYquxV2KtYq3iry3/AJyA87zeX/Ka6bZS
GPUNZLQiRTRo4FA9Vh7tyWP/AGWKsc/5xYs+Ok69dqxEZuIoFiGy1SPkTT+b41xV7pirqDFV
rV6dz0xVQmMcR9V1rQFfUUfEAffFUvN/rEFwnpLFqVk5FWDiG4QHqaH91KPpibFUbaaxZXEg
hq0Fyf8Aj3nUxybeAb7fzTliqNxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV//9X1TirsVdirsVdirsVdirsVdirsVcSAKnYDqcVfNfnDzG2sea9RvVAe05tF
C1afuYfhU/Tu1P8AKxVLY/QaHj8QJHwoRuwPep6UxV6b5G0VLDRhq+oKk91dEfoxHA+FV29d
h0J/kxVlOn288ZV5Crl9jIopUe+Kp3DHxqR38TviqsaEHb54qvRFFGI2xVVEoGwH04q4NU74
quBApiqoDtireKvG/wDnJia2Xy7o8Tg/WJLxjCwpQBYjzr37r0xVk35HxxJ+XliI35lnkaT2
YtWhxV5D/wA5AaTPYfmEdQjjMcWoW0U0c1ahpoSUb5cQseKvoDyTr36e8q6bqpIMlzApmp09
QDi//DDFU8xV4X+c/ka50bV4vPfltDazRuJL94a/u5wfhuCo6I4+Cb9n+f7WKvTfy986W3m3
y7FqCKUuYiIb6MrxAnVQWKdao1arirf5mWMt95A162iiE0jWcjLG1TUoOe1ATyHGq/5WKvki
zv2sprTUYXMdxaOkkTqfioDvT6MVeuf8446XHqfmLzF5nuiJ7iJ1hgkkJZw0tSXBP+QOOKvo
DFUHrOmw6npN5p8y8o7qF4mB/wApaD8cVfHumz6l5T812s1xC1tqOkXievBIAD8LAMu9V+NC
eLfytzxV9nKysoZTVWFQR0IOKvNP+ciLGK5/LC9lklETWc8FxEDX42D8PTHuwc0xV8+flXru
n6H580rU9SuPq2n25kNxKQzUBjYAUUE7scVe+XX/ADkh+W0NfTe8uCOnp25AP0uVxVjmuf8A
OT9t6DroejSGb9ia+dUQe/BCWP8AwWKsB0TTvzG/NDX/AK1M8k6MeM2oSLwtbaP+WMCgr/kJ
8X82KvqDy15fsPL2hWej2Cn6tZxhFY/adurO3+U7fFir5Pu9I8zfmB+ad7ayQul5eXjrclge
NtbRNw+KvRY41ov8zYq+vNPsLbT7G3sbVBHbWsaQwoOyIoUfqxVXxVvFWsVeTf8AOSHl7695
Jj1eCHnd6ROkjSAVYQSfA+/XiGKPiqF/5xs169vPLWqWl0pENjMjQynoRIhLCvtxxVKvzN/N
6HUZ4rHy7eiTSeDfWJY+lwzGlEYgVjUftr9psVT/AP5x+8rTWOkXmv3MRifV2AtY2BBW3iJ4
nf8A34zM2KvWsVQOuQ3c+i38FnT61LbypBWoHNkIXce+KvmHyJ5T1XUfMI06a1kinQEXAZWH
AF/ir4GmKvqiCJYYI4V+zGoQV8FFMVVMVdirsVdirsVdirWKtSOscbSMQFQFiTsKAV3xV8f3
tnFqPn021sxdb++CpuWYmaTx69+uKvryztYbS0htYV4w28axRqOyoAo/ViqriryL/nInzRBa
+XYvLsdGutSZZJR/LDEwNf8AZOP+FxVX/wCcctMubXyZd3Mq8Y728Z4NtyiKqVP+yDYqzD8y
tcGi+SdUvOQWRoTBCW6c5vgH68VfLHlXy5ceY/MGnaDbVX6zJ+8kG5SJd5HP+qg/4LFX2Hpe
l6fpWnwadYQJb2dsgjihQAAAD27n9o/tYqgNW8l+UtXcPqWkWtzICCJHiXlt0qwAJxVOEjSO
NY41CRoAqIoAUAbAADoBiq7FWC/nD5tn8ueUXa0aJbzUJPqcRl5UVXRvUdeBB5Kv2d/tYq8/
/IDRvrerXGpunK1sIx6Epry9aQFADUfFSMOftftrir3rFWiQBUmgG5JxVjen/mJ5T1HXo9Ds
b1bm/dJHZY91T0jQq7dAx7LirJcVdir5Q/OzzN/i3z0E0yKSW001f0db7ENNOXrIVVgG+2fT
H83Dlir6C/K3yc/lHyXZaTMQb08ri+Kmq+vKeTAeybJ/scVZZirsVWSXEEckcckiJJMSsKMw
DOQORCg/aIUV2xV0illoKHtiqW3Nk3EhCYqdCv8AZiqFlmFUhv4lm47qwAKg+I5fZP8Aq4qr
W2vWyOI5HKgmg5DpiqZxXsEnRgPA1BB+kYqrggioNR44q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//9b1TirsVdirsVdirsVdirsVdirsVY3+YmuNo3lG/uo/96JU
+r2w/wCLJfh/4VeTf7HFXzjBwBBkY+mgPxDpU79P2cVT3yboP+INSRUL/Uo2rdTj9mIdaHsz
/wB2uKvZxCbh0PBVSMBEgX7CRgUQU8BTFUwt7f061NO224xVGRqA2/WmKqoCkV8MVcVrUVoD
irS15iu3hiqoqnYip36nFVXjQYq3zqRviq/FXlX/ADkcit5ItTzRWW+iIRuPNhxYHhXf4a/F
xxVMPyFgmi/Lu1kkUqtxLLJFUUqvLjX71xVKv+ciNGnvNAsL2KNWFnMys1fj/eigA9vhxVEf
84836S+RzbK/Nre7lWRO6c6Mu3gcVep4qh7+xtL+ynsbyMTWtzG0U8TdGRxRh9xxV87W1vrf
5Z+eP0YbyZrP+/tiKrFcwMejKap6o48HP8y/6uKvfND1ix8x6DDqECsLW9jYGNvtAGqspIP6
sVfF3me0j0rV9S04F0j065lt1EpXkqxOQOXEla08MVfVX5J+Vv8AD35e6dHIGF3qA/SF2HUK
yyXADcDT/fa8V3xVneKuxV4353/KW81X8yEvV53Gj+YI5IdUYKAbQRwheSyUYVconp1X7XJc
VevWVqlpZwWsf93bxpEnyRQo/ViqD8y6BZ+YdAvtEvCy21/E0MjLTkoPRl5AiqncYq8aH/OK
9gEYDzFNz5fCxgSgT3HL7WKpnY/84weUIirXep310RuQpjiU/QFY/jirJNL/ACI/LWwYO2mt
esCDW7kaUVHiuy/hirO7W1tbSBLe1iSCCMUSKNQigeyjbFVXFVOO1tY5XmjhRJpf7yVVAZqf
zECpxVVxV2KtYq7FVs0MM0TwzossUgKvG4DKynqCD1xVCafo2maZbi20y2isrfkWMcKBQWPf
bFUrt/J/leW8mvDp0LmU9GReIIPVVAoN8VZAqqqhVAVVFFUbAAdsVbxV1cVWrDCsjSLGokb7
TgAE/M4quxVvFXYq7FXYq7FXYq7FWK/mfr40LyPqeoEVIRYl77ysE3/4LFXgP5G2q61+Zsd0
6/BaJJchWUGlBQew+IjFX1RiqC1fWtM0ewkv9SuFt7WL7UjHqfADucVfMGpvqn5l/mVIlkpC
3DhELVKxW0W3Nu3T/hsVfTuh6PZaLpFppVkvG2s41ijr1NOrH3Y7nFXin/ORXmgS3dp5ehO0
FJrgGo+Nh8JH+xP/AA2Kq/8Azjf5cJbVPMkqDiaWNmx3+zR5iPp4Lir3PFXYq7FXYq+a/wA/
fNY1Lzb+iIwv1fRk9NnoQxmmAeSvLbioEfGn+Vir1j8k9DfS/wAv7CSVOFzqNb2UUIbjJ/dh
q0P92FxVnmKpB5+1aPSPJmsajIrulvbOSIvt/F8O1f8AW3xV8rflloGvaz5105dCl+qvZ3Md
zcTBmQpDG4Z+QStVdQYt/h+LFX2RirGfzH8zHy35N1HU42QXax+nZpIT8UshCqBxo1d+W2Kv
EfyM8lvrXmFdUvovV03SiswMo5rJcn4oxyr9uM8Zm5cv2eWKvpPFXYq7FXzh+bPmaK//ADY0
2dHnvNK8qyRtLbRMoU3Mb85fR3H7z7ETl/5eGKvou3mM1vFMUaIyIr+m4o68hXiw/mHfFV5U
Eb/TiqGuLKGZQCtfD2+WKpbPox4N6agEdD3xVLHsLiJKqrqa1oaruPCmKqcF9qKq4jnZJSai
Oobr4f24qiLbzFrVswW7SO7jr9pB6UgH0ng30BcVTux12yulHLlbS1p6UwCn7wSu/wA8VTHF
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//9f1TirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VedfmXpvmHWdRtbOzsZprG2Uyc1C8HlcUqSWH2F23/mxVjGnfk7rV7zl1WZNLt1FWf4ZJWHV
jxB4ItP5mxVlOi6Npmm2y6fo6lbKE82kJrJNIeskjbf7Efs4qncUXICjGNCanelae+KppGm4
oKe574qq8RTYdMVbDGlKfMYq2GB6bjxxVfxDGlN8VXPKiCiip/DFVisXbf6cVVQAMVXCQE07
4q8i/wCclLWGTyxpV003GSC9KRwUHx+pE3I16/Bx7fzYqy/8oTX8tPL56/6NTrXo7DFU285a
Vbat5Yv7OcDiYmdGPZlFVOKvDPyF1SLTPPd1p0zFUvYJIo9yF9SNg4r9AYLir6PxVrFWAfnD
5Du/NOiwy6cvPU9PYvFDUL6iMPiTkejd1xVR/JR/NMeiXdjrukvpiW8vKzZ19MyBwedVPcMP
tftcsVROrfkx5M1DzbZ+Z1g+r3cNw91fW6qrwXjstKzI4YVDfHVPtN9rFWebYq7FVrNx+nFW
wajFW64q4E4q47b4q1yxV1T2+/FXb/24q3U/24q6u+KtVOKurv7Yq2TirXLFXVxV3LrirShV
WiAAeA6Yq2Ce+Ku6Yq2TQYq4HFXYq6uKurireKuxV2KuxV2KvB/+covMtzDZ6T5diDJBeFru
6enwsIiBGgPiGq+KvNPyv89z+Sb66v4LOK8kvIhEwkJBVA3IcSOlT9rFWd3X/ORWuzoyJaRx
M9QqoTUfLqxxVLofLf5mfmNcwNMZotOQcRc3amG3jX/Ij2aVv9Uf7LFXuHkP8u9C8maeYLBT
NezAfXL+T+8lI/4gn8qLirKcVfGHnDVrrV/NmozvcNdySXUkUUtB8SrIUXgOnH+XFX1V+Xfl
3/D3lS003ulZGBFCGk+JgfH4sVZJireKuxVAa7rNlomj3mrXrFbSyiaaUjckKOg/ymPwjFXy
VoOmS+dPP0NrKZCNZvXmumahkEJJllrSi8hGOO2KvsCCCG3gjt4EEcMKrHFGOiqoooHyAxVf
irwf/nJTzXI31HytbSMij/Tb8gEVH2YQG/aX+8Zv9VcVTr/nHjyjqGlaNcaxdokSaqqeilD6
nGNmALEgUDVrTFXr+Kvm78//ADT+lPM0ej27pLbaUoVDEQ5NzP8ADIKivxKAsfD7StyxV7H+
VvlVvLfk2zs54vRv563N+takTSfsn/UQKlP8nFWW4q7FWLfmV5sj8s+Vbq8HL63cBrayKEAr
NIjcXJPQJTl0xV4l+SXlV9b81LeXSyPaaZS7uJGoQ85NYUateXJuUrf6mKvpbFW8VWnFVsgP
ElevbFUFNFOyUDKrf5Q3+jFUvWwlglJYLwY9h+o4qsmiVmUVqa/Dtt8jXFUOywcyZalhuyAH
8DirSCdJRPDcyIdqqWNCB0BrVdv9XFUV+n76EgyBJY1NHH2WP+oRsf8AgcVTBPMFmyglXBPU
BeVPHp4YqjItQspR8E6H6QP14qrK6N9lg3yNcVbxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV/
/9D1TirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirGPOOqMj2+mR/7vBe4oaH0waAfS2KoWyt43IMS8GU
b1oKeIxVMQSsao0QBA2YeGKouKXlSmwPc4qqD4QSWr74qtqCajevauKtes6NwoTTfl2OKr5b
lUHwV4mgLHp8sVWiWp41B+RxVERjglXNTiq4MznYUXxxVctF6Yq8B/5yS1e4bV9N0tm/0aGA
3SrQbO1VJ5de2KvZ/JGnx6X5Q0bTwApgsoQ/EUHIoGY/SxJxVN50WSJ4yKrIpRge4IpirwDy
h+X2pad+YtsutQSwSRXTzWbJxMM0SsSG5k7hRsU+18WKvoTmvXFXct/14q3XFWuXjirXKu4O
KtSMkaNI5oiirEmgAxVaskbryQFvoP8AHFWvUkLH9y22wPwivuN8VXgy03Tf5jpirv3lfsj7
/wCzFWwr79BiruL9j9OKrClx+yV361rirQW6/wCK+v8AldMVaC3vCtY/U/2XHFVN01WnwPAD
4lW/rirSJq9PjeAmu9Fcbffiq2ZNaJJie3Ar8IZXO3zriqkJPMEbjlawTR1+IxylG+gMtPxx
VVN5fKZOWnyURSUKvG3MjtTlUHFUGvmCcozSaRfxlCAVMaPUHqV4M1aYqj479X5UhnAX+aJl
r8qjfFVKXVWT7Nldyb0osY+/dhiqidX1OhMej3DeAZ4VJ+9sVbfVtRUVGk3DCh/ajrsPANiq
xdbv/wBrR7oAkCv7s9fk3bFW5dcnHFTpd5VjuVjDAU8aNiqJXU4/SDtBcKe6mF+X3AHFVKbX
9Nhp60kkZO9DDLWnv8O2KtJ5o8vs4T69EGY8QHJQ18PiAxVFjUtPPS4j28WA/XiqIVlYAqaq
ehHTFXEgYq4GnXFW64q3iqWa95b0HzBZGx1qxivrU9ElWvE+Kt9pT7qcVYwPyR/LBVVRoiDi
a1EktT7H49xirINJ8l+U9IC/o3SLW2ZekixKX/4Mgt+OKp1irsVY5+YvmCHy/wCSNY1SRuLR
WzpDQ0JllHpxhffmwxV82fkpocWp+cbWecqVsl9dY2oQ7D7J38D8WKvrOJSqKhNSBu3ie5xV
firsVdirxz/nI7zU1notn5diBD6m3rXMhHw+jCRRQf5mkKnb9lf8rFUq/wCcbfLEjT6j5nmU
iIL9Rsar9o1DzOrHwose3+Xir3fFUu8xa9p+gaLd6vqD8LWzjLvTqx6Ki+LO1FXFXyIker+a
/NbjTbMPqOpXDSw2acjHEpbkepPGKIHkcVfYmm2r2mnW1rI4kkhiRHdRxDMoAJA7b4qk3n3z
jZeUvLdxqtzVpP7qzhUAtJO4PBQCRsPtP/kLir5//Jvyfc+Z/N0Go3KctO0qT63fTEELJcFi
8ca7Ub958bivwqv+Vir6hxV1fxxV2Kvmz86/Ora7rcmnwIy2WjyPaohNXluCwV24rXpx4x/t
Mv8AwOKvYvyn8pyeXPJ9tBcrTULw/WrwMnB1eQDjGwqT+6WiYqzLFWsVccVaririB3FcVUnt
0YEHoe2KoSSzZfs12xVC8Ty3Aqtagg1xVYY1J59QT8JA6fRirbQx81JUlqUHh88VaaziDBhX
wIGKqUlly5ARh1PUHqfHFUHJpNuU4qGVuyKeIp9GKqccOoLyiF1NGq/Zo5r91cVU3bXIqCPU
JQ3bmeX68VUJb3zLEG/3Iuyg70C7e1SuKrY9Q8yRzgtqMrRg1owjoa9tl7Yqq/pfzDEQwvfU
TenNR36dAMVVf0x5oavo3UNBuwdK0+kUxVz6vrnDkNQCMRRv3YoCfCuKqFz5h8xLxVbyPsCw
joSe9K7Yqmeh22v6gyzXl5NHZoQwoQrTHrsV6R/8SxVleKuxV2KuxV//0fVOKuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxVxIAJPQbnFWAPy1HWb28PxcZPRiTcEJH2oe+KpusfFQygLXtv+AxVFQessdSv
xHYCv3Yqqq7j4XQgneoAIOKqgYAUAxVazKV5UPw7gU/ViqlJKN2O9P44qpFiSavXkK7dBiqr
aOjEAVJNe1N8VRdW9Qcjv4YqiOSigrQnpiruRJ6UHWuKvLfzJ/Jm884+abTVF1o21gyCK8tm
Tk8aKOtv+yWc/syDiv2/i+zir03T7S307TrSxjeSWO0iSBJJW5yMsahQXPdjTfFVUylm+AGg
612p9GKrmSMhS6hmTdTQEg+IxVSubuOCJpnaiRqS21fuAxVDWertNQyWk9qrbhpkND91aHFU
Y92FDfu5HKjoiMfuxVAPqurGR0h0iZwPsSSSRRo34lh/wOKr408xyNVvqlrHyB4APM3HuCf3
a1+WKq8Oln1lnu53upUqEDUWNamu0a/DX/Kbk2Ko7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FWmjRxR1DDwIriqnLaWsqlZYUdT2ZQcVS6Tyzp5kkkgkuLV5
RxcwTOnTpQVIHTtiqLbT2MZQXc4qAOQZainfdcVSG48s+bEuXn07zRLGpUhba6top4x4br6b
1964qqaBp/nPTrR01W+h1eZpCyuqmEqpHQVqOuKo2LWb9GZbzTZowpoZYwHSlK8tjXFUbBqV
rMKqxG1SGFCMVRKSI4qjBh4jFW8VdireKsI/OHyjqXmnyXJpumqsl3HPHcJE5ADelXYE998V
fOVrp/nfyXqsV4+m3Flc2zBwZYWaFwN6MR8DL/ssVeueVv8AnIeCdfT8w2QhcdZ7Ukr8yjmv
3NirP9E/M3yRrV3DZWWpp9dn/urWUNHIT4DkAC3sDirKMVbxV8h/mB5l1Lzx+YRhhkj4G5/R
2kqWb0VRpvSSRq7r6rcWkoMVfU3lTy9a+XPLenaJbHlFYQrFzPVm6u/+zcs2KptirxX8+PMP
1zU9N8li6gs7WZfr2o3czlFT0wxiRyKijlf+RnpYqv8A+cd/JX1bTpvNt2pW41BTBYRt+zbq
3xv85ZF/4BP8rFXs+KvAv+ck/MBuL/SvLVoTJNCDdXEa71km/dwJSn2/t/8AB4q9n8paHDoX
lrTdJhWgs7eON9qVfjV2/wBk/I4qm2KtYqxr8xfN48p+U7zV0Eb3a8YrKGQkLJPIaKu2+wq5
/wAlcVeK/kT5bsvMHma61fVeMz6a6z28TMBzu5CX9TjWrCIDkP2eTf5OKvo/FW8VdirWKtMo
am304qsKkHZqexxV1JOzA4q0Wk6bMfAYqscLWrJQ+OKoWSKhqAQD3GKqTjsCSwOwrT8cVWkb
Cp+IdcVaFCVKN8I7e+KrHFFOwJ+jeuKqPLmd0Ip49foxVxjVgSAvKlBUjFULLbiVD6lFI68e
5xVQZOL0WMV2Cl22226AYqukjjFNgSdqDen9MVQrSSRVdEDEfCR0U/QcVWSkuC3GiudvAH+3
FU40fy2JlE2oJWMkMkL9dvEdl9sVZQqhQFUUA2AHQDFXYq7FXYq7FX//0vVOKuxV2KuxV2Ku
xV2KpH5y1i80jRGvLIxi5EiLGsysyMSd1IUq247jFUi0D81NMup4rLWov0Zey0WKblztZGOw
AloPTY/ySqv+s2Ks5xVIfOmtDS9IJQg3FwwigTxJ6/dirHtNIFujiVivAF9jVnP7XyOKp3FI
uznYDap2xVcCTJ0IUioA60/gcVVC1BxVmRm2DEYqqryYULEkYqpSrIXAJKr1BOKtJIHAPE0P
2gab08cVWmSNak0AJ2BG2KtRsySctgKUAG5+eKolr63BA5fI9T74q2L6zjjDmQMAaEA/ED16
YqotrIZ2CFfTHQ13NcVbQ3M88bkFLfjUGu9fCmKpgRG1CUYkdCTSvyxVtnlC0ihZ2Jp1Cini
xb+GKqYtdUlKiSdLeIdUhXm526eo/wDCPFUasEQYNxqwFAx3P3nFV+KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KqM1l
bTGroA/Z1+FvvGKqQsniJML70oA4r+I3xVxnnjp60R4j9tPjH4fF+GKq0U8Mo/dsD7A7/diq
pireKrZI45EKSKHRhRlYAg/MHFWFeZfyd8ja96kj2X1K7kH+9FofTNexKD4D/wADirAtI/5x
41nTvN9lf/puOfR4JkuJRxdLljEQyqOqbsPtcvs4q90xVgf5s/mhp/kbR0DwvcatqSSJpkPE
iIugAZpJSOKhOYbh9t/+GxV4j/zj35Jutc85LrtwtdN0NjNJIaASXbg+kgH+RUyt/L8GKvqr
FVkkqRRvLIwWOMFnY9AAKknFXyva/WPOv5hXWnROLm21vUS0k/xNImn28jOSjvVkjMZ+z/N6
fHjir6ls7O1srSCztI1htbZFigiXZVRBxVR8gMVXyyJFG8kjBI0Us7saKABUkn2xV84/lza3
Xnz83JvMlxEsEFlIL+cRs7pzj/dwKjtv8RX1P5eK/CuKvpHFXYq0cVfOX596zLqHnWPTXniO
n6RCrBAWAWaYc3Elfh58Av2fso2Ktr/zj5qeoeUtL13RtTe212S2W6ezdqRu7fGnozKUaBiv
D7XNeX7S4qo/lh+dGueWdYn8v+frm4NhCTCZ7tec9lMhJImcVkkhYftfHx+FuXptir6Pgnhn
hjnhcSQyqHikU1VlYVDAjsRiqpirWKt4qsZAdziqkVFdjiqxoqmq1DAdQcVWepKg+Ov68VU5
JCxA/Z79sVWB4+VCKDpiq3irU5nqTQeOKoYyR8zGORANCTsP7RirSxMDXmTx2K9iDirmCU5H
anSn9Biq0xgGqH7XVTT8B2xVTlTkoqCoHWmKoSe1DvXmSoFfbbviqmSqLTkG5HbagxVSCSSy
iCoJc/CqbsSN8VZJpOgpbfvbijyUHGP9lf6t74qm+KuxV2KuxV2KuxV//9P1TirsVdirsVdi
rsVdiqQee7Q3Pla9CgepEqyxk9ijA129sVeMzx3dCVhSj1LTMoccafZWla4qzbyL50lsrC2t
r5zLpwXiJmYvJAR2Y9XUf8EmKrvOeqR6hr6xROGhtQFjPUFqcmI7d6csVVtLuX9MCRyrGnwj
eldt6Yqm8gHCkZ3bpU7Gm5AxVXikdl+E7ilT4nFVZpyyEK3KQj4f5fvxVqKYAITQORU0qajF
VKe85q3A0Ph1pTwOKqA9QPT1KGleJr08KjFVss7FWFf3idKH4T86/wAMVaNzOHVpX+NhQDYA
L02xVCX17BagBn4u5KoBSo+jviqJtrV7+hLKgILFuJ5ORShG/wCvFWptXso7xNOsa3t4qhmt
4k5uoJ/ap8MfTq7LiqeWFjqzyM1x6dtbOK+gP3sta7jn9hR/qhsVTeKGOMfCNz1J3OKr8Vdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVU5LeGQ8mUcuzjZh9I3xVQW3vYmHp3Blj/33KAT9DrQ/wDB
DFVdZD+0OJ8D/XFV+Kt4q1ireKsG/NjyRqXmjQli0kWi6jAxLfWoVd5oeLcrZJz8dt6r8C0s
fxfDir5ns9J89eUtbime2vdK1OxYywOVPpswqp+HeGZXAb/WXFXsPk//AJyFkVktfOFqIowt
Bq1qjEFx0EkADFa/zxnj/kLirN/PnnjS0/LHVNe0e7gvYZofq9rIkgCtJOwioO/NQ/Ph9r4c
VYh/zjl5UWDSbjzRM6SSXoNnZRqP7qGCQiTfxklH2f5UXFXs+KvLv+cgvNq6R5ObTILgx32q
sI3SNlEgtgC0pI+1wfj6XIfzYqm35N+Sbfyz5RglJEmoasqXd5KtSoDrWKNa/sxof+D5tirP
MVaxVKPNmvW2geWtR1i4lEMdlC0gkKGQc/sxjgu7cnKrTFXzN5C0HV/NPnKzGrkOdSufr+oC
Sh5xKTI6qK0oacP9X7PJMVfV4VUUIoCoooqjYADsBirx/wDP78t7/Xba117RLIXOoWqvDqMM
S1nmt3A4lQBylaI/sfa4P8OKon/nHrzdf6poN5oepTNPc6I6JbSS/wB79VcEIj7A8omRo/8A
V4Yq9ZxV2KuxVrFVpRSMVWNEabb4qh5RKP2dsVUCQWKnZhv8sVXlXP2unbfFVjFVX7JNDTxx
VBtydqhCv8ynrirZRhUDr3J/VirRYmg4n+GKrefA7fE/U164qtkkKjl+z4998VWP6oWo+hu3
04qh7fTLm/kAUK0StSSQklaD/jbFWS2OmWlmv7pKyUoZW3Y/T2GKovFXYq7FXYq7FXYq7FX/
1PVOKuxV2KuxV2KtO6IpZyFUbliaADFW8VUNQthdWNxbHpNG8f8AwSkYq8RjhcusRT0jEGQU
33rRtv8AKxVVmiWxR7tZCOAMhDfY6ECv04qoeXY5UiJLElFKln3JfqSv04qybTaqCzigYVUn
pU9RtiqcxyRLwJXlX7Joa17AYqi0LslGcAg8lpt0xVUMsbKr8yp5HoKbjsRiqm3D1BIX4hq0
r0qfCmKoS4kk5COgZQa9+vbFVcSoUFEVSoo3KpP0H+XFUJdSowVCFAHQrTFUMqNNBRAWav8A
e7kk1pxUYqibPydqFzIJZF+rg1DyS/E5H+So+zirI7PyvY20SIZJX49+ZX/iNMVUpPMnkzRP
9DN7a2hFSYUIqD3LBK0P+tiq+fzr5ZhjWR75eLfYormu1dqDFVkHnzyjNMsA1OGOd91ilJiY
j2DhcVTq3ura5jEttMk0Z6PGwdfvFcVVMVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdiriARQio8
MVUmicVMTUJ/Zbdf7MVWeuUJEyFAOj/aU/SOn04qrBgRyBqPEYq3XFXYqoX1hZX9uba9gjuY
G6xSqGWvStDirznWvyR0tppbrQZltHI5R2M6+pb8+h3bkVTj+zxf4sVeReafy6846PZXunGO
eLSGnWRgpraSTKPgkHuq/ZY8W+HFWX+QvzvtPL2l2Og6zoxtbCzhWGK7siz7j9popKN8bVZm
R2+L9nFXr+j+d/Kesae+oafqcE1vFG8s3xcZI0jFXZ42pInEfzLir5p1S91D8yPzOWS2t+S3
lzHDCkRJC2MD7ysz1A/dcpG248m+xir6xRVRQiiiqAFA2AAxVuuKuxV4r/zkhrMk1voflSzl
H1nUrn1ruNX4sIYxRA4B+w7tyq3w/usVTL8jNCjH6U12SJhRl07TmYkKlvbqA6xqSdue3L/J
xV6ziqC1hJX0i+SKYW8rW8qx3BNBGxQgOTVfs/a+1ir5X/KvVf0J590i9u7wwQ3LNDdz/wB5
zE1QFkqG/vJRGS32vi5csVfWuKuxVrFXDFXYqoyT8JOJ6YqpvNX4GG344qoO8QPInjTv7Yqs
EbK3KvwnqDv9xxVqQAinY+HbFUFJPxm4BixHRgPvBOKtyM7DkCetCP6YqpmoUUckd+Xh4exx
VRe5hVzRq1G4HXw39sVVIuctCFL+Kgb0PTbviqLs/L5aYz3TEK1Kwg15AdOR/gMVTuONI0CI
oVR0UbDFV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//V9U4q7FXYq7FXYql3mQp+gb8OaK0LqT/rCn8cVeY6
N5m1Ty7MIFlE8M1KWlw7lFC7fu2+Ix/L7GKs80fz1o+ocUlJtJnXmok/u2FSPhkpx7fZPFsV
ed3kltJrF5LGaxyTSSQTKDujHrv0xVItT1G9kaKIrwtZHIZKV5KoJ+Jj25cRiqYaEGgiVVMT
gnlwBO3tU/tYqnkFzKZ2jH7uo37++2Kptamq8VDczQk1I6Cp+WKo63ljVASCwqPUJ/Xiqs3F
6qpHIj7hXr74qh5IlQFIyJSOtdh7UPtiqlJKvDiQVkUFmU1oT9G+KoCa/ZJhxJRGA5qwpRu4
H0Yqi9H0K51BzI/93XZj9kD3Hj/k4qzOx0u0s1HBAZO8hG9fbwxVLb3zVELhrTTITfXa7Hh/
dg/63f6MVSyXyx5k1mUy61f+jbshVdPgJEa8upbiRzNPs8mxVE6f+XHleyhMKQM6NswY9R4b
AYqvn/LnylPP68loxloAGEsgoFNRQBqYqoXn5X+UroVa3ZXFOLBydx0PxV6UxVJ2/LjWNMu/
rPl/UPq46mNSYyT4FfijYf6wxVM9M86XtneJpnmeAWtw5pFeKpETf637K18VPHFWYI6OgdGD
IwqrA1BB7gjFW8VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVUZLbflE3pOPDdT81xVDNLqsc
wrbRyQVo7I55791UgCi/tfFiqJSeNjQHfw6H8cVVQcVdirTojoyOodGFGVhUEe4OKsR8zflV
5N1+0aGSzWynryjurUKjo2+4FCm9d6rirynVf+cd/Nlnqhk8valBLbSK6fWJ3e3mVGFGjf01
bmrg8W48V/yMVYzosXmz8q/OdpdarYrDC3wXTqI51eyLqJWhkBqhB4H9hv2GXFX07out6Vrm
mQarpNyt3p9yC0FwlaMASp2IBBDChDDFUdiqyaeKCGSeZxHDEpeR22CqoqSfkMVfJb6/qHnf
8x7rUoD6jarIdP0sPxieO3YlYVoCRXizM7f5TYq+q9G0mz0fSrXTLJPTtrWMRxrWvTqST1LH
4icVRuKoe+jtpbK4iugDavE6zh9lMZUhq+3HFXxpZRo2rafb2/Ec7yBYnTchfWULuDir7TxV
rFXYq4kAgeOKqLvIKqu5H7XSnzxVDxBOAUKeKVpX+3FVlwZjQpSn7Xjiq1HWoqPi6H3xVWjC
k07DbFUDdxN9YbjQHap7sB0xVRaKYIeNCOoAxVCLPIDR+Q4irHw96Yq6C4MsphiVp3Y/DxHb
xPhiqKh8u3MprMVTkKOf2jv12xVO7KwgtIwkYqQKF2+0cVRGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kupv
X8MVf//W9U4q7FXYq7FXYqx/z+9xH5P1KSBuEiRq5buFV1LEf7EHFXlEj295dTS+sssLrSJC
vxgqOzbfCCcVVhqMlqn1c8pEjCodhueIB403JxVNYB6yD0ypDbMp3BUDFUm15YYvRhqDNIST
TpxHQLTvXFUTpkUS/GlKcST2xVPba1IHNQPEV/z3xVNbSKaODi4NOXJgKV38B4YqiJJ24VEY
WQHjItDUjxBxVRLlZPgUVJO4NGHzxVYfSlY1m48hUmgA+jFUCs90Z/q0PxvLsrHYU8cVZLpv
laGkL3P7z06Nybqx67eC4qnV1d2GmWhlmZYIEBoBtXvQDucVSCZNY8y0VWfTtFajFhtNMOtP
8lcVZBYadZWEIhtYljUAAkDc08T3xVE4q7FXYq7FXYqh7+ws7+1ktLyJZreUUdGFRirGLJLn
yrefVpZGl0Kb+5ZtzAR/xr4j/ZYqy5WV1DKQysKqw3BBxVvFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq0yI32gD88VWiIL9kkex3GKuPMDp92KtBhU779wcVXVHjirhWuKvmbWvy68/+
f/zk1yHUvrOm6LaTFI9UkiIjFmg/0dLYH93K7/aO/wAPJpH/AJcVe9+SPJum+TvL0Gh6dLNN
bws0hluH5uzyHk57Kilv2EHFcVT7lirzL/nIfzHPo/5c3EEKqz6vMunuWr8Mcis0jLQj4uK0
XFXn3/OMvk+4utWufNVyjLY2Stb6eWQcZZ5NpXRj/vlR6fwj7Un2vgxV9H4q5iACTsB1OKvJ
fzm/MDy1J5dvPL9nqZfU7hVZTaNzjokoEkU0iEhKqG/dt9rFWE/kP5El1rzAvma7iK6VpT8r
MspAmuhspQ91g+03/FnD+VsVfSGKuOKtchTrXxGKtNy6qR7YqozTooAbb5b4qpFjQ8Dv9wxV
r1Y1G+/br3xVTkCgB6ha9cVaSVQeKPQ/y9cVWzEmRW/a6Ff6YqskjoQQ9PHxxVKtUuoIZVMr
Mg6K9Ph/DFVXSvMOk2SGGRShZyTMoJBqevjTFU/tdU067llhtrhJZYaeoimpFdwaeHviqKxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//X9U4q7FXYq7FXYqhtSsYr/T7myl/u7mJ4n+TqRirwTR7a
a1NxYahHzv8ATZXtvRbY0ioEI/ySOLYqmIujDDLIqq0hNSqDkVY9/wDmrFU20+4jFpUqBNKQ
CAepP8oHemKsZ8zrJNrCQxtsgT1OWxpWp6YqnumA8YyR0Faf1xVkWnu0o5lAK7V7AU60xVGx
pGkqluShhQEVAH+UPHFVkt0ojdCxMZ249AD9GKpdLIRGeDbua7neviGxVRnnWA0Mv7xhXj4n
tQYqneiXmiadbu17dL9bYgywIC7AU2Q0B3/mxVFf4l17UZXt9H030Y1YKt1c7jj/ADBV2X/Z
NiqPs/LRe5S+1ib69eJUxqRSKOv8qdMVT3FXYq7FXYq7FXYq7FXYqh9QsYb60ktpR8LjY+Dd
iPliqTeV724jmn0e6AE1r8URG/wVoR9B6YqyHFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FWiqnqK4qsaEn7LUI6V3xVTrLH1jLjxUg0+g74q3HOkgNDuNiCCpH0HFV9GAxV3a
tcVSPzf5O8v+b9KGla7E89is0dwI45HiPOKtPiQg0oSGGKvNfMPlr85vL0/1TyjqD3vl8ENZ
QItrG9slOK2/BkA9KNR8BH+y+PliqW32r/8AOQaS3Uy21xCJgA8UcUcscdQF/cijMD+1Xk+K
sSh/L382dWmKXFjfz8zJ+8vLlokDPvIx5yBtz/k8XxVnvkf/AJx3s4Eefze6XbMvGHT7Z3WN
K/tPIvBmcdlX4F/y8Vey2VlZ2NpDZ2cKW9rbqI4YYwFRVXYAAYqrYqtd+IrTbviqmHRqmlKd
NsVUnn4txY09hiqgzq9R1p1NMVUed0GrGV2HQjqBiq5BcNUoFRgKtU+PXtiq4xSBqtKGjINF
AxVSaQRkKGAPY+B98VQ88kgQOz/CDuTuPkCN8VbjuWZmAUkePb5VxVD3hjePohNf2+n0U74q
l7WUEjUCcWA23J2+nFUE1nLbSLPbXBjkiB9Nl61rv9GKo+28+ajbMkepWXrR/tXNuaH5mNv4
NirI9P8AM+h34pDdKsneKX924PyamKpoGVhUEEeIxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//0PVOKuxV
2KuxV2KuxVifnPyY+rst5p/pRagOKzmQUEsa9AWAJDL+y2KvNtZ0nW9Nkma/02WIDdXhDyKz
VpVWSo+dcVSuz1R7Ry6/HcFfiVjQChJ3/wCbRiqGkJudTknY8HlJOxPGmwpTFWW2MTfV/VU8
RQA1NRXxxVOLO4AiqW2U/Ctdq+G2KoiO/mJqUpGO3Lr9OKrLmVnZpEiVeuwG4A74ql0jkgOR
6bDudjTrtiqceVvKz6jOmp3vE2Ckm3ipUymtORP8uKs7NlZlOBgj4/y8Vp+rFVVESNQiKFQd
FUUA+gYq3irsVdirsVSa51G/u7x7PTSqekaSzsK/MDFVeLRmFWmvJ5JT+2G4gfQMVWPcXemO
DdSG4sZHCCYj44i2w506pX9rFU1BBAINQehxV2KuxVj1yDb+brZ0IC3KFZV8Txov/EcVZDir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVaZVZSrCqkUIPgcVQlnpNlZ
II7NTbwgkiFCeG/gpqB/scVV3iau269x3xVaq8NqHbanTFVSo64q2DvireKuxVxNMVa5GooK
164qoShxsp4r77/diqGErj9ncGnucVc0QkIbofxxVaaKeCE86V40/j0xVawQCpqCNsVbtBF6
lGPEEEUr2xVWmhgZOKtTiPvxVJ7pWb4ONVVgRQ03+eKuaOQbptyNWJ3WvuMVbtzKJDHTYb8i
etfbFVRkWTY0qvQdsVQkx9IjltXv4DviqGnRaEVqeq0GKpdPa3DL8K8iR2Gx+eKpRNo9z6nI
hW/yWFfo/txVSilv7di8FzJA8ZoODsPi8DvQ/diqZ2XnHzZBKis6zwKKsJ1HI+3JaYqndn+Y
3wr9fsGjYmhMTBgN6dGpiqZf4/0AfaMyjuTGafeDiq9PPnllkLm5KKOpZGH8MVXJ578pPxpq
MY5dKhh0+jFU003VNP1K3+sWEy3EFSolSvEkdaE9cVRWKuxV/9H1TirsVdiqW+Zdfs/L2hXu
tXiSSWthGZZUhUNIQNqKpIqfpxVR0Lzd5c1y1trjTr+GX60vKOAuomG1SrRk81Zf2lpiqcYq
7FXYqhbuytXglb0IjJwbizIp3pirwK3EcpVEUbPxc9yK9Kdt8VZPbkRKFJFF+EjsRiqtbyxj
kGIpXqp2qcVRUc/xGJlqAKhhtUU98VURN6biMlhw2DE9R9HfFUdpGgnWb5VZn+ox0a5Lb8h2
QHxbvir0aKKOKNIo1CRoAqINgABQAYquxV2KuxV2KuxVLtevJrWw/cV9WaRIVYfs8zQt9C1x
VV0mwFnaKh3mYVlbxOKozFUHrE1rDpl1Jdsq26xtzL0A6bdffFXaM6vpVo67q0SEE7VBHviq
MxV2KsT1FTeedrGJa8bUeq5B2qinqP8AZ0xVlmKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuIB64qoyQSVDROFNd1YVB+4gjFVMzTx8jLE3ECoaM8x9wAf
/hcVXR3UEv8AdyKxHUA7j5jriqqW2xVaZV96jxxVazxsNn4nFUNcXhUdOY6eH44qtVw5HHr9
oGteuKtpcfF8ILEHcUp+vFV4VirOFqP2RiqlEkkjlaBAN2pircxs0nAJXlTpiqhPc2io27g/
slaUriqCkbk6ncodzXY1xVd9YAjPH4uPVT/biqmsiuAeNC3YmtCPliq36z6R9OnJh0FKVPsT
irTTLIrCQb/y+BPtiqBkjUgCIBSOiE+HtirQaZV2j47+/fFUNPMY+A40aR+AU923xVJLq2KO
7qCCzFlp3PcEfxxVtXYIpdCJD1Fe48MVbK8nH7vkKkljTY/xxVo2sZYBt1bx6A/LFUm1GZ7Z
HlVl4xkcq7Ab9aeGKpj5V8sX3mW6E7hYdJQ/vrlBT1P8iKvX/Kb7OKvYLS0trO1itbaMRW8K
hI412AAxVVxV2Kv/0vVOKuxV2KpR5v0H/EHlfVNF9T0mv7d4Ul/lcj4G+hqYq+TpvLd5Z37o
Y3tNasnKNKj+nLFJH/K4+Ib/AGSMVewflb+c9xLc/oDznOsd2Sq2OqMAiSE7COZh8AkP7L/D
y/1sVe0Yq7FWmUMpU7hgQfpxV4Lb2MsE88BUB0lZS6gstVcigPXttiqYKJ/XHIAIoIJ6136e
2KplHIsUYkEZZug4j+OKqk7xAKR8DHqPBqYqh7S0ur27S0h3uHYKK9COpeo8MVepaTpkGm2M
VpDuEHxMerMerHFUXirsVdirsVdirsVSXzXDM+nwyRk0t7iKWRR3TdT/AMSriqcQuHiRgahl
BqPliq7FUBquiWGqrGl6rSRRnkIeRCEj+Ze+Ko5VVFCqAqqKKo2AA6ADFW8VWyyJFE8jmiIC
zH2AriqR+V7KRvX1a4obi+JKU7RVJXw64qn2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVTktoJG5Mg50pzGzU+Y3xVSnhuUhpalDIPsrNyKn5k
b4qgpdRvYmaO5spIUCBvrcZE0fLuCF/eCnj6eKoWHX9MuB+4uIpyNm4mhB9waEYquWRpqgKe
K+/XFVH05WYlZWQgbU6fLFUTErFA0klQBX4RsfHfFUS3r8OUTV4iu3ceGKpedRnSR1MgD9lK
70OKoNrpITylarSCijtyxVfBIpVqkkNv8Q8f4YqotG5Z/iqa126fLFV7RrJGyBytNiRsa/PF
VGSBuCo1wwfqSDQ/OnTFUOOZYRSXFakry2J26VOKoadIeIJmfkmzEk7kd9sVbgkUEceQ8XO3
zIrXFUSqtOPURjQmjUNR1xVQubK5EocEgIKKjfZNabnvtiqXTJLJKxNTTYIBWh+jriqwQRs3
GVSDHupP9MVRDxpDEC6gF91rvX5YqgJHN0fRtImuJh/dxR/HX6VxVPdB/LZJVE+uIoU0IslN
dvCRx/xFcVZ7b28FvCkEEaxQxgLHGgAVQOgAGKr8VdirsVf/0/VOKuxV2KuptTFXlf5w+QTd
A+atNjL3drHx1O2QcmmgQbOv/FkXt9pP9XFXiF1DDdWwZT8TVeNulQfGuKvo78nvMF3rXkWy
e+k9S/si1ncyd2MJorH3aMpirNcVdirxvXIfQ8x6jCn2Y7hpFHiX+Om3hXFUL67cJXTYqwLc
vClTiqo2oPJEvpAEgAkCvQdx74quluPWjQ1+EbknqPnirNvy/wBNYLNqTigf91D13ofibf7s
VZlirsVdirsVdirsVdiqld263FtLA2wkUrXwqOuKpL5c1aMf7i5yUuYSyx8ujhTuB7jw/lxV
P8VdirsVdiqUXpOqXAsYWItIzyvJF2DU3EYPv+1iqbgBQABQDYAeGKuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVQuLCxuK+vBHIT1
ZlBP39cVQh0OBHrA7RoQax1qtT067imKubT5UAp8VPCo2xVTELK5AAVCKFSpB364q1LAY+PC
UADalabfIYqletTW0SIT1LcS69QMVS6cRTwMjM6emartuCO/zxVfBciD4QpnYn7R7+/tiqjL
yBeRiQrNXip3AGKutJkQsQ5aMfFuwqD8uuKrpdRKggrQ/wAw8D2xVS58z61AwqABTb6cVbaZ
WldUUCKnxGntirfFBGtEXZRuuxpiqqkghhaONeATfagotOoHfFVQTrNbEtLyU9Ntq9jviqXu
5a1Z0ZVlj2NNl28KYqg4LPXL1jJZWL3MxoBcSD00H0mnwjFU70z8uZGufresXrTO25toqiME
jcVP8BirLtO0rTdNt1t7C2jtoVFAsagbDFUVirsVdirsVdir/9T1TirsVdirsVcRXY9MVeHf
mT+Vv6Ikudb0dS2jysXvrNd2tix+KSID/dVftr+x/q4qr/kZqS2GtahobSEw30a3VozGtZIf
hkA9+DK3+xxV7VirsVeR+coGt/OV96WyzpHK578mTifb9nFUCjIwCzIWQgrIyU5DbvTrviqE
t54W+AMH4gKyUpxY9OnhTFXGXhG7MQdmLtWlOIqSPoGKvZ9BhWHRbGNa0EKHcUPxKD07dcVW
XWv6bBdfUlkE98aAWsXxOCf5uy/7LFUxFaCux7jFXYq7FXYq7FXYq7FUn1ry5BqFJIWFtchg
3rKN6juCKcXHZ8VQNvqvmXTJhBqtn9ctRsl7bbvt3dDSv+xxVOV1nS2Cn6yiluiseJ+kGhxV
SuPMGnRnhG/ry9kiHL8cVS+V9f1S49FUNjYmhd2HxEV3HatcVT22tobaFYYV4ov4+5xVVxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV1AcVUJLG0kJLRKS3U4qoPo1i4oVNPCuKoS68s20sZSKRovDuK/I4qg7ny3eBQL
cpT9relfwxVKZtC18NRYC1TUkEca+OKqJ0DzFSvoEsK0rw2HWgNcVRDaNr0vB3sv3gABPJQK
fKpxVcmga6GI9AENXkSyjr8jiqxfLvmMSqDAgUijSLIu3ht32xVEL5V1wry9WONz4sW/UMVR
SeVL9yPrF1GFIo4RSf14qi4fKFggAkllenYHgPw3xVMrbSNNt/7q3QE9WIqT9JriqLxV2Kux
V2KuxV2KuxV2Kv8A/9X1Tiq2WaKJC8rrGg6s5CgfScVSS489eTreQxy6xaLIOq+qp/VXFUIv
5n/l+zcV121JrT7R6j6MVTbS/Mvl/VhXTdRt7og0KxyKW/4HriqYyRpIjRyKHRwVdWFQQdiC
MVfPvnXS7vyN5lifSaqFb63o7sdgK0khbxUVKN/xW2KvX/JPnzQ/Nuniaxk9O9iAF9p77Swv
3BH7SV+zIvwtirJMVeTeemhk833fBw5WCIMqk0BQGoNP2hy+ziqVwkFOIcgU7bdduvfFUPFc
QxycBIplPIU25fDsxpiq29JXT7h1UMkacqEUJRTyYD3ZQVxVGWf5meYvOdgs9kp0TTZSfShg
flcOgNBymoOFafYiX/npir0HyP5W/RVt9ZuUUXUtSo6lQ25LE7l2/aJxVlWKuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KrJLeCT+8jV/9ZQf14qp29jZ2xJghSMtuSoAxVXxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//9b0t5hstavNPaPSL8afd7lZ
CiuG/wAk1rx/1lxV88eZ7fzDBqbQeY5rg3Kk1W5kaRWFdmQ/YZfDjiqBu9MWG25Wzi4d3X6K
+HhxxVTfQuLRVX1EG8rnYsa+Aptiqb2thpMjpFCDDcpTlQlamvTlsa4q9a8gec5LlxomqMfr
kS0tbh/92qP2Sf51/wCHxVr85LeybyxDczlVnt7lBblqVJkqrKK+K7/7HFXmNlosM0sbwFra
7XdbiItHKoPUh0INMVak8++e9N1aHQPLWpTahIsh+sG5VbriB1UyOOSnep+L4MVUjqWqxebb
mHVb+C/1S/rPMkB/dxlUAMS/s7KK4qyOWORoQAP3exBFNh1xVCy+kayP+zSla9Bv4dcVXTmL
6jcl5QpaKTkW2UKVP2j+yQOpxVln5MeQ20Tynp02pDnetH6kKHcRo5LKTQ0LFSD/AJGKvScV
dirqYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//1/VOKpdrvl7R9dsjZ6pbLcQndSdmRv5kYbqcVeS6
3+Uuu6PNLdaL/uTtTusDECZR4cdg/wDscVYrdTyCguoprWQVEkcsbIy9j9odvDFXJDEySSRd
SBxkFCp9/wDJxVD3E+pO7MgeKKg4SHqSv7VR036YqqQ3epXs0cmoTz3UcCnjHM7OFFOqhiaU
xVH3+o3Gl+Wbi7tFrfORHbudgrsaLv7VxVW0u3Pkzybca7eKDqcyfurZqhnmnJ4KR15SMeb/
AOTirB9MVLGTTbi/dfrE10s2okV5KZSVbiP8kkf7HFXqCwsIGiH2RUAncCnyxVQaIcUZZACK
fCRX5bnFVt1Zm7tJInUCSSNonJFR+8BUkD6cVekfl95w0LVtAsraG9ja/soktLy3Y8JFnhUI
44tQnda7Yqy3FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX/0PVOKuxV2KqVxbW1xGUuIkmTusih
h9xxV4Z5ut9Cg1+7TSvgsQwBWMUjElPj4MNuFcVStIUNoauzBRRh3H3+GKtWwghuY/Vq0Yoz
stSV8C3hiqMm099a80aVYLGz2Fif0lemnwjh/dI1P53xVCfmLrEuq+brHTEQ/VdIpPPWnx3M
y/Au+37tN8VSDWNPWbRZ4GAczcgJEryDHo1eu3tirKPJeqR6hoFuS7GaNViuw32vUi+Bt/A0
5LiqbOqGYdCOvOh2r4+GKrZ+QTkxJANBvUgA4qkmhXqWuuXtrMQs9631mGgAElQAQg8Vp9r+
bFWbWvmXV7a5WW2uisAI9SJ/jTfqSrGtf9TjirMdK86WdzOltdxm1lcDhKSDCzHovL9lm/Z5
YqyPFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX//0fVOKuxVCarNqMNhLJp0C3N2B+6iduCk+JOKvKtU
1vzlds1tqsxtUqRNbIPSFPo+Jh/ssVS59K5KEWPinEkSLSnzp74qhLbT5LhkjiDAMDw4gsTT
5VxVdweKaaEJwSoEzMhSRmpU7UrQYqmH5cyfWNS8wzB+aLNBCjqNvhjqVB64qwSynXVvMGo3
zcSJr6duZ2BEY9NaV/lAxVF1RIuEgOz7UoQ/Heo+YxVLPK98NP8AOlzBErCy1YCUHrwkQUIp
+z13xV6FIIGK0ergk1XYb9jiq5VXgUQAH/dj06gDbFWB+ax9RltdWhtjPLpsoLOT8PoM3xpt
+GKsytrxLuNLkniPT5qz7Kabjl4UxVlvk/Qf0zB9ZuIytlUgS7gS0/kG3wj+f/gP5sVejAAA
AdBtirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//0vVOKuxV2KqN1Y2d0vG5gSYdPjUN+vFUGvlvQlUK
tlGFHQAdMVRNnpmn2YItLeOCvUooB+/FWE+fBpcms2wjkX6+sZ9ZBWvHovIjbl88VYt+XUrL
pmvXCqOLanccCQVH7tFB/HFXnXliT1UmmMVGW6nLvToXY02xV6J5a8g6jrdtNdJJFFEp9OOS
T4qtTfhxFNq/axVif5hfl/r+hLDqCRgPFOpivS3OMv8As8yBVOnH4hiqb+Wtcsda0mK9holy
ax3UJ+0kyfbVh/H+XFU0dZAFIAK9CRuDiqVXswvS9kkf7uXkGahNQOtSetT2xV6B5J/LbRra
0t9Q1DjfTsoeC3BLWsO3VUJIkl/nkf8A2CpirPwABQbAdBirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVf/0/VOKuxV2KuxV2KpD5u8wnSLGkBBvJtogf2V/ac/Ltiry6S6WaUzFg8h5K7t9rc1r9Jx
V35fXE91b+a7eQ1KXzsv7J/ewjr2H2e2KvPvJ0Ekomt3lIEcrlx1Bod+Xjir3v8AK+YLpVxZ
0CiKT1I1BJ+GQfhuMVZjcW1vcwtBcRrLC4o8bgEH6Dirz3Xvyo0ey+s6p5YtDbX07iW8tYpH
CT02JCsSokp/weKsabnxZGQ8+y7gIynpTFUBcWp9SOVCzc9noaDh3xVnHkXWmtJfqsj00+4o
YwRT05ehI8Ffoy/st8f7TYq9CxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv8A/9T1SOmKuxV2KuxV
bLIscbSN9lAWY+wFcVePS+Y5tTvbi7mRZFZijA1PBdwoHZRiqWX6w/o6O5ijDyCfg8bbKyU2
Ye2Kqf5a+pE/miPgAHkEyK5qQxQg1bwXFWH+R1QrcvWoMzsXUEkitDT2xV7H+Xt5HBqSwswB
uY2VRuASpqOvyxV6PirsVYv5l8mrfmS709xBet8TofsSMB3/AJWP82KvObxLm0keC6geCVDS
SOnTw/2H+UMVUbW+SOQLGKsGqpJI4E+PamKvUfKvmMXsaWly3+khaxuRQOoxVkeKuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2Kv//V9UjpirsVdirsVSjzZcTxaFcJbRtLdXPG2t416l5TxFf8kVq3+Tiq
zy95d0/y/owtVCsQpe8nI3kalWJr+yP2V/lxV4tql9BJKFgcpFJI00C9FoWPw19v5cVY7o3m
hdN0/XZLhgrzRXccDVozSNRVX/mnFU0/LeweS3ggS3Y3QRqmME1BNRVeu2Ksq028ls9R5Txt
Bd2UylopF4kU6Gn8rA9sVezIwZFYdGAI+nFW8VdiqW615f07V4gl0lJFFI502kX5Huv+ScVe
W+YPLGraLdM00JubR/hW6jFQwPXkP2D7Yqg7XUtTtJrR7JhIS/FUG5DL0APX6MVen6R5ttpy
lvflbe6NFDnaN28AT0PscVZDirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf/9b1SOgxV2KuxV2KrJIUd43Y
VaIkp7EilfuOKpb5puPq3lzUZv5IH/EU/jirwT14pP3cwAdEdhx3+ECo2P8AN7YqxA2Fu9pZ
QcC091IZxH3jhDcuRH+VTFXuX5PRJHLds3xTyQRF2IHIAMaKcVZB568lya4kd3YSCDU4QFBb
ZZE5V4sexX9lsVZXGvCNU/lAH3DFV2KuxV2KuIBBBFQeoOKpBq3kjQdQq4iNpOTX1rc+ma+J
A+E/dirG7r8ttUFQt6t3CTUJJVDXsf2hXFW7SXz3o5CSK81rESAsgEtV7fGu+Kpknny9jNLn
RpiAKloWFT/sZOH/ABPFUwuvPvlWwk0+DVdQh0u71MMbS1vHWN24fa7lRSv82Kp7DNFNGssL
rJE4qjoQykeIIxVfirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVf/X9U4q7FXYq7FXYqkXno08oaqd6CBq060qK4q8HueC
WpupWCh4WWOOQUNCKGrDYbfy/FiqA0S3huJ2up4DC1xSKGoNVhT7Koe/TkzYq9g/KuA/WtSn
4FEVY41rQ8q1Na/Rir0TFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXUriqS+ZPJnlfzLafVdc02G+jAIRpFH
qJX+SQUdP9i2KvMNR/JTzb5aZr78tvMVxbcfi/RF2/KNqb8Vcjh/yNj/AOemKofy/wDnX5+0
+5bT/OHlxTNAwSaWGRbe4p3k9CT93In+XHKv+Tir1jQvOGga3FG1ndKs0nS1lISbpX7BPxbf
ycsVTnFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq//0PVOKuxV2KuxV2KqF/aR3ljcWkgBS4jeNgfB1IxV823Vn+k2XSp5JIoL
ebhdoV3YRNSlR9ncYqmrxG2KxRKzrXgh+0QWoCQf9XFXs/k3RBpOixRsvG4m/ezA9QT0X/Yj
FU9xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KpH5t8oaX5m017S7X07hQfqt4gHqQuR1Unqv8yfZb
FXgd35a1/QNc9LU4q3tuS9tJESEaMHaW3Ox3/b/aT7OKvY/InndtVjjstQYfXOP7ucbLIR1U
+Dr/AMNirNcVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVf//R9U4q7FXYq7FXYq7FXj3nby19R8w3Jt1HHUybhAa05NRXG3TfFU48
h+V0nljurgNLb2jVjZzsZVP2R4hO+KvScVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdiqRec/K
8PmLRZbSvpXiAvZXA2KSgbAn+R/suP5cVeMaI9892630LWmr2j8J7cEBkkj6stD8uLftYq9x
8uaq2paXHNLQXKfBcKOzj2/yhviqZ4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX//S9U4q7FXYq7FXYq7FUo8w+X49WFqefpyW8nIO
OvBtnH04qmdvbw28KQwqEjjFFUYqqYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq8p/MqC
3sfOVhdFREdSgI9boDJbHpUftcHX/gcVTf8ALuemp3KK3w3EXMpXbkjUqB/ssVZ/irsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVUbS8truP1Le
QOoJVgOqkdQwO6n54qrYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//0/VOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KsA/OOygk0fS75/hksb9GWTfZJEdXXb+f4Riqv5E8uanaXAv7j00t3SsIFeZW
Ra0p24k4qzjFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYqlOrpa2U0GqACN434TFQavHJ9oEL9oggMuKo631CxuQpgnR+f2QDQn6DviqIxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kv/9T1
TirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdiqhd2NpeIiXUKzJG
6yorioDpurU9sVV8VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirUjrGjOxoqgkn2GKpbdaebyCSW5YxvwPohDvHt13/axVA6TpFld6akhmlknX
khuWYcw6mlRQAYqj7aW8tbxLO6f145FJgn6NVeqsP+NsVTLFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX//V9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FVs0fqROlacgRXr1xVLJU1q75WsqJawdJLmN+Z
dfBVI+CvfliqJ529jFFZwLzkC0igB+IgdWJ7DxbFUnu9G1m7vWvJOIeKn1ZBM6UA32CDiu/8
3Pliq/RdW1iaW4bUIfSht24SA8SQeoYFD0p9peP+yxVkCsrKGU1B6EYq3irsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//1vVOKuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KqF/ewWNpJdTsFjjG9e5Joo/2TELiq
lYWIgMlxL8V3cHlM53p4Iv8AkJ0GKozFUl8tv6g1VSeax388antxFDx/2JYriqLXjZX0cKgi
3ua8APsq6jp7ch0xVH4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq//9f1TirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirHvO4kGm2koNIYb62luTSoEav1PsG4nFWQggio3B74ql2ua1DpVoZCjT3Mnw2tqm7yyH
ZVHgK9WxVZ5a0u403SIoLuQTX0jPcXsqiitPM5kk4j+UM3FP8lcVRmowetaSBTSRRziYdQ67
qcVW6bfJe2izDZgWSVfB0NGGKorFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq//Q9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYqtlijljaKRQ8bgqynoQcVSaCx8yQK1qlxb/AFRWIt5iH9YRfsqy04llG3Ll/scV
RtnpSROs1xK13dL0mcAU/wBVR0xVHYq7FUg8vXki6pqWmyrw9FkmhB6sr1Vt/wDJKjFU/wAV
Yz5u/MHy75YUR3srS3zryjsoRykI7FuyL7tiqF03z3N/hSbzLrNotnau5+oWsbepK69Fqdl5
O1af5OKsU8n+f9W13zi0+qalFpmlW8Mkg09mREepCoObbsUryY8v9jir0z9P6HSv6Qtqdf71
P64qq2Oq6ZfhjZ3UVxx+0I2DEfMdcVRWKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV//9H1TirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirTuiIzueKKCzMegA3JxVg3lueTWtTub8K8MzLI9pIdiIxMQqsP8pOPX7OKpnqn
nOPQtMurjWomilt43eL01ZxNwUmgCg8W27/Dir55iup9a1OfWLqVZL28czSEUIIO46fsINhi
qemfULnTbewluZGsLMk2tr1Cl+vT5nhiqxbS2l9QJAnK3UMebqI1B6cyadfA4qvs4Y5kL2xa
ZYgVuhGnCKKm5aS4k4RKp/2WKpH9d1K4v0i0Mq9xLIE+sWvqEqa0CRu1DLTb4kXjir6R8oWn
mK20aJNeu/rV5QUJVQyqBSjsuzv4nFU7xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV//S9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYqk+tzC6lj0SJgJLtS1wTvxgH2+nd/s4qk3lUsPNetJGALdHkCgdOXqAGny49MVZTd
2NvdIRIo5cSoegJAPz6j2xV82eYY/Kmj+arzTNR0q70mSC4Ki401w0RibdJPSkoV5/ypirUu
s+UouKQahqszLQwlLVEJNSKFnehxVC/p63hle5sdJ+tXh+zc6o4lVF/yLeIJCG/1+eKr4rfz
F5omitby5kvw5HpwAAxIR14QR0Wv+x/2WKvbfIf5c2OhLHqF3Hz1YrQAkFIARQqlNuVPtNir
NsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir//T9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FVG9u47S1luJN1jUniOpPYD5
4qgNF02SEzajeENqF5QykVASMfZjWvZf2v8AKxVLPI9qqx311xCmedztv1dnr8zyGKsoxVin
nj8utG81RrLKq2+pxCkN6FBJUfsONuSf8RxV5hcfkb5ntlZYWt7uMBuJV2WQ17fHQUxVnmg/
lB5XtrSFr6Oa6maNfWhmk+ANSrLSPjX4vfFWY6Zomj6VEItNsoLOOlKQxqlQPEgb/TiqNxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//9T1TirsVdirsVdirsVdirsV
dirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVS/V9f0vSYg95LR32jhQF5HP8AkoN/
p+zirA7z82dTmEn6L0xI1FRDJcyFy9CR/dx/Z6fz4qxyfXvOerXcEt5q7QpYvHMbe2hSOJnX
4wHqSXU04nk2KsmsPzN1GeT9H3VtBLdXxddNntXovEDd5lcniEr+wzcv5cVZP5Ev7G80MvZs
XiinlhZiONWibiSP8k0+E4qyLFXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq//9X1TirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVUrq6t7W3kuLmRYYIlLSSOaKAO5OKvNdY/NW5vLlrXQo/QtAC7alMPjZAK1iiYfZbpz
b/gcVSeKS+vSLqdyOamrSf3h5b1ZiT1A+ziqsLJlMUKrtX1KIAoPbfFUt8xXCtZGzgdUZ2pK
q1+ICtUXueX7TYqkFnJbaXpc/mO1CC7RjYaYisSDPJQMeJrX0t6bfs4q9O/Kq6+r6dBY8i8Z
QLU9OYFeW/8ANVsVeiYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FX//W9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqh9R
1Gx02zkvL6dLa1iFZJZDRRirx/zNq975wnmebnb6DbsBaWQFJJabmSbf4a/sJ/Liq6C2jSce
o6owNeJpstNlUeGKoqZ6O7xoZY446qiVoSOo8C3hiqXWl3JJecHUAqCacgTwLVBPhTwxVK9X
gtp7iOaJ2F3JIYoHeqpGzCjykdkjT4zy/axVJGMeo3tpHaA/ULAfVLZXIKyFTx9VeP7RXfn/
AJWKvUNEhls1t0jO6cWA3NANyvyHvir0tTyUHxFcVbxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//1/VOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KsL88eRLvzHeQXU2smzsbEc4bT0VeNX/amfkwDvTZOQ4pirFo9LubeC
Zi8TCY0guEUqjqv2ar40xVZb6fustw9PTHGMnfmCNt/14qjY4kZGYVEa7kVrQjalMVSa4nhR
bgSelGsRMkk1f3lDvvx+H/J44qkOqaj6Qjgj5C8vouaB/iNva9RyH803v8WKovyvpCspu5EI
ji+GGMHiEBFKU71/mxVnsY4EekjEMACAKEDYfhir0CKnpJTpxH6sVXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX
Yq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//0PVOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVD3l/a2icp5ApIqq9WPyGKsP1bVLrUJCk7GK05US1Tcmm
4ZyPtf6v2cVS+5nV9qlthwA2CkdcVQU7LJAeVdti3gOtPmcVbjuPXTduEa8aAUFdv92Mf+GO
KsO1rVLQILv0jJE8hTTrI1ja9uIz/etUbWtu26s395iqn5Y0K41Odru7dpjK/OeZhQ8u7U8O
yLir0O10GENx4n4RRCDSooN8VTaysHNxDHy7qHG9dvf2xVmCgKoUdAKDFXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//0fVOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVjOtWFpbpNd6lfEyykm3CgKQabIoqaqMVY7EOamUE
sxA4E/DUjwr2xVDSyrHcGMuauOSAHc8NyFpiqBkF087ClXB5safAAR0IJ3YfaZsVY5qeq2ki
yTsjzaeGMdvApIfUJE/ZTif95lP945+3iqX6JZatq+uvfak4NzX0hx+wkKCixxL0jRMVelWF
glpCoWgA+Ir3APTbFU1guFBYUICbkHqKYqnukWhLC5J+Cp4+J7Yqm2KuxV2KuxV2KuxV2Kux
V2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV/9L1TirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdiqhf31vY2kl1cGkUYqabknsAO5OKvN7u9utZ1A3l4pjigqA
laqB/IP+N2/mxVTubyAQyRElSgqzDai9VZa9tsVQzTqH9SQKLenqCU7BB35Mdh4/5WKsX1/z
bHNSK0QuJJDJDbFWVpVTpPOf9121fiRPtXH+riqF0XRb6/ne4u2/fNX6xc04gLWojiT9iI1+
yuKvQ9I8v2VvAsgWrMo3pQkUpT/VxVMIBEkkgIKRddxUgDFWS2umpNpKrThLL+8En7Qqaj8M
VTSONY0VFFFUUA+WKrsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirs
VdirsVdir//T9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqxzzfZand
WxaDiLeBS5q1DWm7/wCwH2cVYNK0rQolufTiVRxDbcj7+5xVXit2NWuaR8FLSVIAVBuWY/sg
YqxPzhrjJapHHGZDcKsul2JFOYXpeXQ/30v/AB7QH+8b43xVBeWdCmnlMzztM84rPdSkmSRj
ua1/l8Ps4q9C0bRzCCFC+ntxJ+ItiqfCIIOIpUb0+ff6cVXWtgt1cogqULBpSOwGKssAAAAF
ANgMVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdi
rsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir/
AP/U9U4q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYqxfzpqqpCLEMoV6NO
TuSBuEA96YqxWGs0oIP7sgsKdAPGvh44qk/mbW7O2sDK6ie0EixW1vXibm6BqA/cwJ9pz9nF
WK6TZ39/qrz3oM9zc8nuJWNB02UD+ROkS/y4qz7QtNMbDgfgQChNDWu5PzbFWUW8ccSgIKLX
4geu5r+vFUy06zaa6Wc0MUVQSe5p0piqaWtssRkkKhZJGJYDpStBT6MVRGKuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV//V9U4q7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FVk8yQxPK/2UFT/TFXk+vX2oPqUqXMDq/MysrfCx
B+yB4Djiqnd3Vpb6fI7Senaxp6lyVP2UP7FRT7X8v7WKsEikv9b1RtSuYRFEp9K2tP2FhB+y
tf22+05xVn2iafwjWNgeVRVmpWnb8NsVZJAi26/EQxH2QKU9vniqYWdnc3U/GuxALSDovyxV
ksMMcMYjjFFXtiq/FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FX//1vVOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxVp0RhR
hUA1p7jFXj+uapBdeYb+/lPOK3U1k6BY0r8NMVYD5huGurn9FmekkR+tagzEqGudmSD39BDi
qfeVVd2EhjolBwB7A9x8sVei6FYi5vYYo15xqOVw1fsgdB7cjirIbzQFk1BJID6cRA9Vf2dv
AYqm1raxW0QjjG3UnuTiqrirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVd
irsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVf/1/VOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2K
uxVRvbgW9nPcHpDG0h/2IJxV8/69qLWenVIDTXUykL/vxYqzOp/yWoobFUr8v6DNfA3swLSX
D+o7Mat8R3Ne/XFXoNlp5jjVVo0zAJHxG5I2A2xV6Tomlrp9mEIHryfHOw7t4fIYqmGKuxV2
KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
/9D1TirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdir
sVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVdirsVQ2plRpt0WNB6L1PzU4q+
dPN8gbUbTSlCs6qpYt+xzIPXty2xVllhpl9Fp0ZtI2mtLVeMt1EtY1avj+1Q/a4/ZxV6F5U0
OeJRfXy8Zm/uYT+yD+0a/tHFWTYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXY
q7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7
FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq//0fVOKuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2Ku
xV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV2KuxV
2KuxV2KuxV2KuxVRvYWns54VIVpI2RWPQEggHFXk3l38o77VPMNz5h8zH0YJZKwaap+No0+F
fVI2VTTlwX4v9XFXrMFlaW9qlrBCkVtGOKQoAFAHYAYqrYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq
7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7F
XYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FXYq7FX/9k=</binary>
</FictionBook>
