Тэйанг взошел на красном небе. Второе солнце еще не видно, только горизонт окрасился голубым.

Амрак повернулся к белому светилу. Сплел пальцы в особый узел Ран. Мысленно произнес заклинание. Ритуал на восходе солнц дает человеку несравненную мощь.

Он почувствовал головокружение. Сердце застучало быстрее, тело налилось энергией. Белокрылые жаворонки замолчали в кустах. Шум водопада превратился в еле слышный плеск.

Продолжая ритуал, Амрак сложил пальцы в знак Хай. Прошептал заклинание, чтобы достичь состояния великой пустоты.

Когда он закончил, Амай и Тэйанг полностью взошли на небе. Амрак разделся и направился к озерцу.

Чтобы успеть на медитацию, он выскользнул из аила еще ночью. Бежал по знакомой степной дороге. У берегов озерца расцвели белые цветы, горные эуромы. Он наклонился, понюхал. Тонкий пряный аромат.

Пришла весна. В прошлый раз тут была молодая серая трава. А еще пасмурное черное небо и мелкий холодный дождик.

Он поднялся, обошел цветы и залез в ледяную воду. Задержал дыхание, нырнул и поплыл к водопаду.

Озеро небольшое, один ок, полет стрелы, от берега до берега. Амрак заприметил его еще осенью, во время кочевки тэйпа. Уединенное и незаметное. Бегал сюда весь остаток осени, зиму и начало весны. Скоро тэйп уедет на летние пастбища, придется искать другое место для занятий.

Поток воды ударил по спине. Амрак доплыл до водопада, вынырнул, выпрямился, уперся ногами в дно. На макушку обрушились тяжелые струи.

Дрожа от холода, замер на месте. Закрыл глаза. Постарался сосредоточиться на точке тандэ в глубине живота. Отрешиться от забот. Принять, а потом и забыть про лязгающие зубы, немеющие ноги и руки. Превратиться в ничто. Слиться с озером.

Вскоре трепет прекратился. Амрак застыл на месте. Чтобы оживить тело, представил себя сгустком пламени. И почувствовал, как от кожи поднимается пар.

Дыхание равномерное. С длинными остановками. Водопад совсем незаметен. Амрак старался соединить вздохи с ритмами природы. Наконец, когда ощутил, что достиг полного единства, позволил духу течь свободно в любом направлении.

Спросил себя, чего ожидать в ближайшем будущем. Пора ли приступать?

Ответ пришел почти мгновенно.

Перед мысленным взором возник образ обнаженной женщины с распущенными волосами. Она сидела к нему спиной на берегу реки. Знакомой реки, возле которой зимовал тэйп.

В своем воображении Амрак приблизился к женщине. Кто это?

Протянул руку, чтобы коснуться плеча.

И тут заметил, что спина незнакомки покрыта черными пятнами, размером с ладонь. Как у мертвеца. В одном из них копошились розовые червячки.

А еще обнаружил, что вместо ног она болтает в воде птичьими лапами.

Женщина резко обернулась. Старое сморщенное лицо, зеленые пронзительные глаза, во рту острые клыки. Длинные груди взметнулись и стукнулись друг о дружку.

С рыком бросилась на Амрака.

Он отпрянул назад…

…И чуть не упал из-под водопада.

Тяжело дыша, вытер лицо. Медитация окончена. Нужно скорее возвращаться в тэйп. Он нырнул в воду и быстро поплыл к берегу.

К обеду Амрак появился возле тэйпа. Одет, как всегда, в старые штаны и халат из бараньих шкур. Только шапка из меха кроленя. В руке — наполовину опустошенный рог овцебыка.

Помахал рогом перед кибиткой Арвэя. Самого хозяина в жилище не было — два дня как ушел с другими мужчинами в набег. Рядом со входом сидела первая жена, Геле. Сыпала просо в кипящий казан, помешивала деревянной ложкой.

— Как поживаете? Все в добром здравии?

Геле молчала. Тряхнула ложкой, потянулась за приправой.

Амрак отпил из рога.

— Что молчишь, Геле? Когда мужа ругаешь, тебя на весь аил слышно. Неужто устала кричать?

Геле глянула на Амрака, покачала головой.

— Уже с утра набрался? Постыдился бы, в твоем возрасте к араху вообще не притрагиваются.

Амрак покачался на месте.

— А что? По-твоему, старик, что ли? Я еще вполне ничего, всего сорок два года. Вот выпрошу тебя у Арвэя, узнаешь, какой из меня старик! Днями и ночами буду ездить на тебе.

— Убирайся, пьянчужка! — закричала Геле и замахнулась кочергой.

Амрак поднял руки.

— Ладно, ладно! Умолкаю.

И пошел дальше по аилу. Собаки окружили его, встали на задние лапы, лизали в лицо. Детишки швырялись кусочками навоза. Амрак беззлобно ругался, бродил между кибиток.

Наконец выпросил миску похлебки. Взамен обещал собрать хвороста для костра.

Уселся за еду возле кибитки. Рядом на огне булькал казан. От костра тянулся сизый дымок.

По всему аилу слышались пронзительные крики женщин и детей. Здесь и там лаяли собаки. Скоро подростки повезут свежий обед отцам на пастбище. Сменят их, присмотрят за скотом.

Амрак доел, вытер губы рукавом. Поставил деревянную миску около костра.

Со стороны реки донесся женский визг. Необычный, тревожный. Несмолкаемый.

Аил утих. Люди вытягивали головы, стараясь узнать, в чем дело.

Вместе с другими Амрак пошел к реке. Кричала Мето, единственная жена Пхубу. Одновременно тащила из лазурной воды распухшее тело мальчика.

Выволокла на песчаный берег, опустилась на колени, обняла. Что-то шептала на ухо. Мальчик лежал неподвижно, только голова безвольно моталась в стороны. Шея разодрана в клочья.

Мето завыла, как волчица.

— Он был ее единственным сыном, — заметил кто-то рядом. — Двое других не прошли испытание Иргилэ.

Женщины подошли к Мето, стали утешать. Пожилая Пуцхи осмотрела мальчика. Крикнула подростков, приказала отнести тело в юрту Мето.

Толпа разошлась.

Амрак постоял на месте. Посмотрел, как рыдающую Мето подняли под руки и повели в аил.

Сел на берегу зеленой реки, собрал камешки. Бросил по очереди в воду. На другом берегу стояли мамонты, они опустили хоботы в реку. Маленький мамонтенок подошел к воде последним. Неуклюже перебирал ногами, чуть не упал.

В небе парил коршун, высматривал добычу вдалеке.

С жужжанием промчалась гигантская стрекоза.

Крики Мето утихали в шуме аила.

Неподалеку зуброн жевал траву, хлопал себя по бокам хвостом. От него воняло навозом и влажной шерстью.

— Это уже пятый ребенок за месяц, — сказал женский голос за спиной.

Амрак оглянулся. На него смотрела Нима, молодая жена Цитана. Волосы покрыты голубым платком, концы которого ниспадали на грудь. Парчовый камзол, платье из тонкого сукна. Это все Цитан привез из последнего набега, в благодарность за рождение сына.

— Все они резвятся теперь в Верхнем мире, — Амрак провел руками по лицу. Повернулся обратно к реке. — И не знают печалей.

— Да хранит их души великий Тэйанг, — Нима подошла к берегу. — Но как теперь быть живым? Во всем аиле только у меня остался младенец.

— Молиться и надеяться на лучшее. Выпивать, — Амрак вытащил рог с арахой из-за пояса, отпил несколько глотков.

— Маленькие дети не пропадают просто так, — Нима присела рядом, покачала головой. — Все думают, что это проделки пещерных гиен или желтых волков. Лучшие охотники тэйпа не могут найти похитителей.

— А кто тогда? — с любопытством спросил Амрак. — Взбесившиеся белки?

— Моя мать гадала на круглых камешках. Говорила с духами огня и воды.

Амрак махнул рукой.

— Я тоже разговариваю с духами. После того, как выпью два рога арахи. Только они меня не слышат.

— Духи посоветовали обратиться к тебе, — продолжала Нима. — Они сказали, что только ты можешь спасти моего сына.

Амрак рассмеялся.

— Какой прок от старого человека, привыкшего пить арахи и курить хаому? Духи пошутили.

Нима огляделась по сторонам.

— Только Пустота наполняет жизнь. Духи сказали передать это тебе.

Амрак застыл на месте. Меньше всего на свете ожидал услышать Первую заповедь Свода бесплотных от девушки-даркутки.

— На самом деле ты совсем не тот, за кого себя выдаешь, правда? — шепотом спросила Нима. — В твоем роге не араха, а вода. Я видела, собаки никогда на тебя не лают. А зуброн покорно лизал тебе руку.

Амрак улыбнулся.

— С веселыми духами вы общаетесь. Уверены, что такое веселье не опасно для жизни?

— Я никому не говорила, — торопливо сказала Нима. — Я просто хочу спасти сына. Мать сказала, что для этого тебе надо дать поручение.

— Ты хочешь дать заказ? И на кого же?

— На того, кто убивает детей племени. Мать сказала, ты сам знаешь, кто это.

Амрак вспомнил утреннее видение под водопадом.

— Может быть, пусть ваши духи помогут? Если они такие умные?

Глаза девушки потемнели.

— Если откажешься, я расскажу всем про твою истинную сущность.

— Ого, угрозы. Кто поверит байкам про старого пьянчужку?

— Я пойду на все ради сына.

Амрак вздохнул.

— Допустим, я возьму заказ. Ты знаешь цену?

— Возьми все, что у нас есть, — Нима подалась вперед. — Наших овцебыков, зубронов, золотые тинары и серебряные данги. А еще у нас много…

Он поднял руку.

— Достаточно будет охряной краски. Ту, что вы купили у торговцев из империи Занг прошлой осенью.

Нима схватила его за локоть.

— Забирай хоть всю краску, ничего не жаль, только спаси сына.

— И еще. Никто не должен знать о нашем разговоре. Ни сейчас, ни потом. Иначе я снимаю заказ. А ты умрешь. Причем очень быстро.

Девушка не испугалась. Все-таки даркутка.

— Договорились. Не скажу никому.

— Хорошо. Теперь иди.

Нима поднялась, ушла, скрипя сапогами по песку.

Амрак лег на спину. Смотрел на багровое небо. Тэйанг в зените, Амай ушла в сторону, клонилась к закату. Сегодня голубое светило опустится раньше.

Рыба тихо плескалась в реке. Мимо басовито пролетел шмель. За аилом мычали овцебыки.

Жарко. Тело вспотело под халатом и штанами. Амрак прикрыл лицо рукой от солнц, повернулся набок и заснул.

Поздним вечером Амрак вышел из аила. Весь укрыт шкурами, за спиной мешок.

На дозоре возле реки стоял старый Калзан. Жевал хаому, чтобы не уснуть. Услышал шаги, отошел от костра.

— Куда собрался?

— Зуброны мычат, не дают заснуть. Погуляю, голову освежу.

— Недавно саблезубый тигр в кустах рычал. Смотри, откусит кое-что.

— Ты за своим хозяйством приглядывай, о чужом не беспокойся, — Амрак пошел дальше.

Калзан крикнул вдогонку:

— Что в мешке? Запас арахи? Эй, ты когда ветки соберешь? Что жене моей обещал?

Не оборачиваясь, Амрак ответил:

— Завтра принесу.

Услышал, как Калзан сплюнул. А затем Амрак пошел берегом реки, вниз по течению.

Трупы детей находили в воде. Охотники считали, что звери ловили их выше по течению. Останки по реке приплывали к аилу, поэтому искали хищников тоже в верховьях. И никого не нашли, кроме пещерных медведей, зубастых квинканов и саблезубых тигров. Эти звери обычно трупами жертв просто так не разбрасываются. Животных истребили, потеряв двух человек. Но когда пропал сын Мето, стало понятно, что зря старались.

А может быть, похититель прячется ниже по течению? После убийства бросает тела детей выше, чтобы сбить со следа. Там охотники не искали. Почему бы не проверить догадку?

По весне трава еще низкорослая. Амрак шел долго, осматривал окрестности. В темноте видел превосходно. Еще и Малас выглянула из-за туч.

Взобрался на небольшой холм, осмотрелся. Вдалеке в степи виднелись силуэты шерстистых носорогов. Они поворачивали головы, глядя по сторонам.

Левее сонно текла Кара, Черная река, как называют даркуты. В серебристо-темных водах отражался свет Малас. По берегам неясные очертания зарослей и редких деревьев с раскидистой кроной.

Еще дальше, за пологими холмами, смутные глыбы камней.

Амрак спустился в низину.

Со степи послышался топот, влажное фырканье. Из темноты вынырнуло стадо антилоп, промчалось дальше. За ними, бесшумными длинными прыжками, пара каменных львов. Один остановился, принюхался.

Глянул в сторону человека.

Амрак замер.

Лев стоял, тяжело дыша. Потом сорвался с места вслед за антилопами.

Охотник быстро пошел к реке.

Через пол-фарсанга добрался до скалистых гряд, обошел со стороны реки и нашел вход в пещеру.

Из темного проема тянуло гнилью.

Амрак отошел подальше, скинул мешок с плеча. Развязал, вытащил пеструю накидку с торчащими нитками и веревочками. Надел, присел. Разом превратился в кусок скалы, покрытый увядшими цветами и травой.

Маленькими шажками пробрался в пещеру.

Внутри зловоние усилилось. Он осторожно двигался вдоль стены. За поворотом пещера ушла вниз. Ощупывая торчащие из земли корни деревьев, Амрак завернул за другой изгиб.

Впереди возник мерцающий огонек. Смрад стал нестерпимым. Здесь намного теплее, чем снаружи.

Амрак прошел еще немного и достиг небольшого грота. Сверху неровный каменный потолок. На стене полыхающий факел. Посреди столб из кореньев и земли. По бокам куски окровавленных тел, детские ручки и ножки. Подстилка из соломы. В дальнем конце на камне потрепанная книга. А еще темнеющий проход в другую галерею.

Амрак двинулся вдоль стены. Вонь ослабла. Прошел половину грота.

Из дальнего отверстия, пригибаясь, вышла старуха. Обнаженная, с распущенными светлыми волосами. Нос крючком, из-под губ лезут клыки. На пальцах длинные острые когти. В руке костяной гребень. Вместо ног шаркает птичьими лапами. Та самая, из утренних грез под водопадом.

Амрак превратился в каменное изваяние. Кулак левой руки вложил в правую ладонь. Выгнул. Жест Инкэ делает разведчика невидимым.

Прошептал формулу:

— Онра баша но совака.

Представил себя частью пещеры, выступом на теле скалы. Через отверстие в накидке продолжал следить за старухой.

Хозяйка не заметила гостя. Подошла к камню, повернулась спиной, перелистнула страницу книги. Стояла, чуть покачиваясь.

Амрак потихоньку шагнул к ней. Еще и еще. Осталось совсем чуть-чуть, когда под ногой хрустнула чья-то косточка.

Старуха развернулась.

Амрак вскочил, швырнул в нее накидку.

Старуха яростно зашипела. Сорвала помеху с головы, отшвырнула в сторону.

Кинулась было на Амрака и остановилась. Будто напоролась на стену.

Он держал книгу. Успел схватить с камня.

Старуха опустила руки, сгорбилась сильнее. Проворчала неразборчиво.

Амрак перевел дух. Улыбнулся и хрипло сказал:

— Значит, древние легенды не лгут. Ты действительно албасты. Демон воды. Питаешься кровью детей.

Старуха молчала. От нее веяло падалью.

Амрак посмотрел на книгу. В танцующем свете факела заметил, что страницы испещрены значками. Магические заклинания на неведомом языке.

Как гласят сказания даркутов, албасты высасывали кровь из детей. Читали колдовские заклятия из книги, отправляли детские души владыке подземного царства Ир-Каану. Души, лишенные покровительства богини срединного мира Амай, со временем превращались в злобных слуг властелина Нижнего мира.

— А если завладеть вашей магической книгой или гребнем, то вы становитесь покорными. Кстати, дай-ка сюда… — Амрак вытащил гребень из безвольной руки собеседницы. Потрогал пальцем волнистые зубцы. Острые.

Посмотрел на старуху. Она стояла с закрытыми глазами, из клыкастого рта стекала слюна.

— Ну что ж, заказ надо выполнять, — и вытащил из мешка кускаму, короткий серп с цепью на рукояти. Распрямил лезвие из углубления.

Из дальнего прохода, откуда недавно вышла албасты, раздался плач младенца.

Старуха встрепенулась. Открыла глаза, взглянула на Амрака.

— Спокойно, бабушка, — он попятился назад.

Албасты не двигалась.

Он обошел ее, погрозил пальцем, нырнул в галерею, где хныкал ребенок.

Обнаружил другой грот, поменьше. Книгу сунул подмышку, гребень положил в мешок, кускаму прицепил к поясу. Пошел на звук, нащупал малыша, поднял на руки.

Плач сменился шипением.

Амрак вернулся в большую залу, старуха стояла на месте.

Взглянул на ребенка и чуть не выронил.

Голый младенец напоминал старчика. Во лбу один глаз. Вместо ног шевелятся маленькие копыта. Сам длинный, тельце большое, руки худые, как палки. На пальчиках вытянутые изогнутые коготки.

Открыл рот, зашипел. Зубы острые, продолговатые, как у старухи.

Албасты зашевелилась, заурчала. Протянула руки к ребенку.

— Это твой сын?

Старуха кивнула. Стояла, не двигаясь с места.

— А что ты скажешь, если я перережу ему горло?

Ребенок продолжал шипеть. Старуха отчаянно замотала головой.

— Но ведь ты делаешь то же самое с человеческими детьми? По-моему, это будет справедливо.

Положил ребенка на камень, замахнулся кускамой.

— Не надо, — прошелестела старуха. — Прошу.

Амрак обернулся.

Из глаз албасты текли слезы. Она опустилась на колени. Умоляюще сложила руки.

— Лучше меня. Не надо его.

Амрак ответил:

— Твое счастье, что я не беру заказы на детей.

Развернулся, ударил с оттягом. Голова албасты отлетела в сторону. Обезглавленное тело повалилось вперед, из обрубленной шеи потекла кровь.

Младенец затих. Единственный глаз смотрел на убийцу матери. Одна из заповедей Свода Пустоты гласила: в небытие уходит только цель заказа.

— У тебя вроде есть отец, — сказал ему Амрак. — Убирайтесь подальше.

Вытер лезвие кускамы. Подобрал накидку. Вышел из грота и направился к выходу.

Наутро подошел к кибитке Цитана. Нима сидела возле входа с ребенком на руках. Подняла голову, посмотрела в глаза.

Амрак кивнул. Протянул книгу и гребень.

— Твоему сыну больше ничего не грозит.

— Спасибо, — прошептала Нима. — Ты даже не представляешь…

— Краска, — напомнил Амрак.

— Сейчас, — Нима откинула полог, вошла в кибитку.

Вышла, отдала кожаный бурдюк. Ребенок проснулся, заплакал. Следом вышел Цитан.

— Нима, ты сошла с ума? Даришь этому пьянице такую дорогую краску?

Девушка укачивала сына.

— Да, любимый. Мы поспорили из-за пустяка, и я проиграла.

Цитан упер кулаки в бока.

— Что за пустяк? Я хочу знать.

Нима улыбнулась.

— Я обещала не рассказывать. Никому и никогда.

— Как это не рассказывать? Даже своему мужу?

— Тебе в первую очередь, — девушка еще раз глянула на Амрака и ушла в кибитку. Книга и гребень остались лежать на траве.

Цитан погрозил кулаком:

— Не приближайся к моей жене, старик.

И тоже зашел в жилище.

Амрак помахал им вслед рогом с арахи. Днем собрал дрова для Калзана. Поел, поспал. Когда настал вечер, собрал вещи, пошел прочь из аила. Больше здесь оставаться нельзя.

На девятый день весеннего месяца отец привез Чиуна в учебный стан Иргилэ. Здесь из мальчиков-даркутов делали воинов.

А еще это место называли Обитель синеротиков. В скалах неподалеку гнездились гарпии. Их птенцы с большими серыми головами разевали синие клювы, прося пищу.

Гарпии переставали кормить птенцов через неделю после вылупления. Вскоре те выпадали из гнезд. Большинство погибало, а оставшиеся сами учились летать и превращались в гарпий.

Хальк, отец Чиуна, ссадил мальчика с гаура, тонконогой антилопы, не доехав трех оков до Иргилэ. По старинным даркутским обычаям низкорослый мускулистый Хальк налысо побрил голову, оставил только длинную рыжую косу на макушке и усы до подбородка. Мотнул головой в сторону стана. Потом развернул гаура и поехал обратно в тэйп. Если Чиун выживет в Иргилэ, он сам вернется в родные края через пять лет.

Мальчик побрел к стану по крутым холмам. В темно-красном небе летали гарпии. Амай сияла белым светом. Холодный ветер дул в спину.

Черная степная трава жесткая после зимы. Стебли кололи через подошву сапог из бизоньей кожи. В земле застыли камни. Тощие искривленные березки едва доставали до груди.

На полпути к Иргилэ Чиун встретил двух пещерных гиен. Они с визгом и рычанием рвали на куски тело подростка лет десяти. Почти нетронутое лицо мертвеца было измазано синей краской.

Полсага спустя Чиун добрался до Иргилэ. Обычное стойбище. Укрыто между холмами. А сколько разговоров дома было…

Кибитки, костры, сизые дымки. Вдалеке пасутся овцебыки и бизоны. Женщин нет. И много ребятишек. Только не бегают, а ходят степенно. Из одежды лишь повязка на бедрах. На пришлого мальчика не обратили внимание.

Чиун подошел к ближайшей кибитке. У порога сидел мужчина с гривой грязных черных волос, собранных в пучок на затылке и точил халади с длинными клинками. На теле накидка из шкуры саблезубого леопарда. Мужчина глянул на Чиуна, махнул рукой в сторону:

— Новичок, не лезь ко мне. Иди к Салуру.

Чиун направился дальше, но у другой кибитки путь преградили двое мальчиков постарше, лет двенадцати.

— А, синее мясцо подвалило. Ты откуда такой взялся, замухреныш? — спросил тот, что справа, ростом, с взрослого. Широкие плечи, толстый живот. Смуглый. Нос картошкой, узкие глазки.

— Гляди, Кынык, у него волосы, как у варраха, — добавил второй. Пониже, тощий, улыбчивый.

Что верно, то верно, вихры у Чиуна в отца, огненно-рыжие. Только у отца всегда аккуратно собраны в косу, а у мальчика вечно торчали в стороны. И характер под стать рыжей плутовке. Мать, когда мыла голову, так и спрашивала: «Кого сегодня обманул, варрахенок мой неугомонный?».

— Мой тэйп кочует у гор Газгерда, — ответил Чиун, разглядывая мальчиков.

— А, так ты еще и вонючий горный козел, — заметил тощий. Улыбнулся шире, хотел добавить еще.

И не успел. Ни один даркут не потерпит, когда о его тэйпе отзываются пренебрежительно. Чиун сделал удивленное лицо, глядя им за спины. Поклонился, сказал:

— Пусть Амай светит ярче, почтенный Салур.

Старая уловка сработала, мальчишки оглянулись. Чиун выхватил калингу с тремя лезвиями, что прятал на груди. Полоснул тощего по удобно подставленной шее. Хотел ударить еще раз и посильнее, но тот успел отскочить.

А вот плотный Кынык, наоборот, бросился на Чиуна. Сбил с ног, придавил руку с калингой. Еще и лбом по лицу приложил. Пришиб бы, наверное, но у Чиуна в левом рукаве был припрятан еще один сюрприз. Остро заточенный гвоздь, украл у кузнеца. Мальчик изловчился, достал железку, хотел ткнуть Кыныка в глаз.

Но им помешали, и растащили в стороны.

Чиун поднялся, утер лицо и огляделся. Вокруг стояли другие подростки, разглядывали драчунов. Рядом с Кыныком стоял бородатый мужчина, среднего роста, в шкурах овцебыка. На поясе рог и свернутый кольцами аркан-болас.

Мужчина ударил Кыныка в лицо. Потом тощего. Тот стоял, зажав кровоточащую шею рукой.

— Это за то, что позволили синеротику ранить вас. Как будете проходить Большое испытание, ума не приложу. Я моргнуть не успею, а вас уже размажут по земле, — посетовал мужчина и поглядел на Чиуна. — А ты, щенок, отдай все оружие. Тебе не сказали, что ли? В драках между учениками нельзя применять оружие.

Чиун пожал плечами. Он слышал о запрете, но предпочел забыть. Отдал мужчине калингу и гвоздь.

— Это все? — спросил мужчина.

Чиун кивнул. В сапоге осталось шило, может еще пригодиться. Стащил у сапожника.

— Смотри, поймаю с оружием, отрежу голову, — пообещал бородач. Осмотрел Чиуна, добавил: — В наказание за проступок пробежишь сегодня сверх нормы десять дополнительных кругов вокруг Иргилэ с халади, луком, катарами и щитом. Пойдешь в стаю Ышбара.

— Мне надо к Салуру, — сказал Чиун.

— А я есть Салур, — ответил мужчина. — Распределяю новичков по стаям. Иди куда сказано, приступай к тренировкам и не сыпь мне соль на хвост.

И закричал на зрителей:

— Чего встали? Приступайте к занятиям. Кто опоздает, заставлю таскать мешок с камнями до темноты.

Подростки разбежались. Кынык, уходя, бросил на Чиуна взгляд и провел большим пальцем по шее.

Салур тоже ушел. Остался один мальчуган, ростом с Чиуна, примерно его возраста, худенький и чумазый. Длинные нестриженые волосы, пытливый взгляд. Плечи в шрамах. Руки в ссадинах.

— Чего тебе? — спросил Чиун.

— Меня зовут Илде. Мне понравилось, как ты чуть не заломил Кыныка. Я никак не могу его побить, — ответил мальчик. — Я тоже из стаи Ышбара. Пойдем, отведу к нему.

Где-то далеко завыли каменные волки. Чиун кивнул, пожал протянутую руку.

На следующее утро Чиун проснулся в час кылана. Светила еще не взошли, темно. Холодно. Голодно. Все тело болит.

Накануне Ышбар отобрал одежду, оставил только набедренную повязку и обмотки. Хорошо, Чиун успел закопать шило возле кибитки.

Потом новичок весь день таскал камни, тренировался с халади и арканом. Пробежал пять, а потом и десять, назначенных Салуром, кругов вокруг стана в полном вооружении. Вечером, натянув на кулаки ленты из шкуры гаура, до первого пропущенного удара, дрался по очереди с каждым членом стаи.

Ужина не дали, да и не до того было. Чиун поплелся в кибитку, но Ышбар его прогнал. Оказывается, только взрослые даркуты могли спать в кибитках. Ученики спали снаружи, на ветру. Странно, что отец никогда не рассказывал про это. Чиун повалился возле порога и уснул.

Наутро мальчик не мог пошевелиться. Все лицо опухло от тумаков, еле открыл глаза.

Из кибитки вышел Ышбар. Потянулся, отпихнул Чиуна ногой, пошел куда-то.

— Эй, — прошептал рядом Илде. — Вставай. Скоро общий сбор. Пропустишь, тебе могут отрезать голову и бросить гиенам.

Чиун продолжал лежать.

— Тебе повезло. Сегодня стая Барака проходит Большое испытание. Поэтому для остальных стай будут просто маневры на бизонах.

Чиун поднял голову и сел. Поморщился от боли. Стонать нельзя, это позор для всего тэйпа, Чиуна сразу выгонят из стана.

— На, попробуй, — Илде сунул кусок вяленого мяса и мешочек из кожи гаура. — Это дохлая гарпия. А это соль. Смешай, будет вкусно.

Чиун насыпал щепотку соли на мясо. Съел. Голод отступил.

Где-то в стане протяжно и низко заревел бивень мамонта. Чиун встал. Побрел на звук вслед за Илде и другими учениками.

Всюду неровными рядами стояли кибитки. Земля, истоптанная сотнями ног, превратилась в грязь. Чиун вместе с остальными вышел на огромную прямоугольную площадь в центре стана. У края стоял Салур и держал руками длинный изогнутый бивень мамонта.

— Оставь соль пока у себя. Спрячь в повязку, — продолжал шептать Илде. — Собирай тушки крыс и гарпий, ешь, не брезгуй. А то сдохнешь.

— Знаю, — пробурчал Чиун. — Отец рассказывал.

— Зимой, на козшик месяце, сразу двадцать новичков оголодали и не выдержали, — рассказывал Илде. — Тогда четыре дня подряд тренировали пробежки и пешие бои. Новички легли и не вставали. Салур вымазал им лица синей краской и перерезал глотки.

Мальчики стояли кривым строем, поджимали пальцы ног и потирали озябшие руки. По четырем углам площади из земли торчали копья. Ветер полоскал стяги на их древках.

На небе показался Тэйанг.

Ышбар разговаривал с другими предводителями стай в отдалении. Из строя вышла сотня подростков четырнадцати лет. И толпой двинулись с площади. Впереди шел взрослый мужчина с длинным луком за спиной.

— Стая Барака, — прошептал Илде. — Пошли готовиться к Большому испытанию. Интересно, сколько из них останутся в живых после этого?

Чиун хотел спросить, что такое Большое испытание, но не успел. Растолкав мальчиков из стаи Ышбара, подошли Кынык и его тощий друг.

— В час алет я буду ждать тебя за скалой Кондора, варрахский замухреныш, — сказал Кынык. — Закончим наш разговор.

— Ученикам нельзя драться за пределами Иргилэ, — заметил Илде. — За это строго накажут.

— Ничего, — сказал Чиун. — Из этих тупиц выйдет отличный корм для пещерных гиен. Некого будет наказывать.

К мальчикам подошел Ышбар. Зевнул, махнул рукой:

— Идите за зубронами. Начинайте учения. Тема — прорыв глубокого строя пехоты с помощью бревен. Я подойду к часу саске. За старшего пока будет Кубул.

Незадолго до полудня, когда стаю отпустили добывать обед, Чиун пошел к скалам. После скачек на зубронах, огромных быках, боль в теле отступила, изредка напоминая о себе.

Сквозь тучи тускло светил Тэйанг. В небе кружили гарпии. Иногда подлетали к земле, рассматривали мальчика, поджимали когтистые лапы. Густое оперение вокруг их голов напоминало женские волосы.

Чиун полез по камням. Скалы высились вокруг серыми утесами причудливой формы. Одна как голова антилопы с тремя рогами, другая походила на овцебыка. На вершинах скал гнездились гарпии.

Мальчик услышал писк, обошел громадный валун. В расселине лежали птенцы. Голые сморщенные тельца, огромные тяжелые головы. Птенцы беспомощно копошились в трещине и разевали темно-синие клювы.

Из-за камней к птенцам крался горный кот. На кончиках ушей — длинные кисточки. Заметил Чиуна, оскалил клыки.

Мальчик отошел за валун. Птенцы напомнили ему, как гиены рвали на куски вчерашнего мертвеца с синим лицом. У птенцов и учеников одинаковые судьбы. Чиун покачал головой, полез дальше.

Вскоре за грядой скал он заметил высокий утес. Верхняя часть точь-в-точь, как голова хищной птицы, с гребешком поверх клюва. Выступ, похожий на изогнутый клюв, уходил в сторону, и нависал над землей. Под ним свободно мог пройти человек.

— Голова кондора, — прошептал Чиун, и направился к скале.

Кынык вместе с дружком мог явиться сюда пораньше, и устроить ловушку. Но, насколько Чиун разгадал характер врага, тот не способен на изощренную хитрость. Кынык не таясь, сидел бы под скалой, ожидая противника.

Чиун, наоборот, как раз собирался расставить Кыныку западню. Слишком уж сильны недруги. Можно спрятаться в выемке на скале, и сбросить на врагов камни.

Спустя три суткана Чиун, пыхтя, дошел до скалы Кондора. Торопился, чтобы успеть до прихода Кыныка. Хотел спрятаться на другой стороне утеса.

Мальчик зашел под широкий навес в форме клюва. Сюда почти не проникал дневной свет.

Чиун сделал несколько шагов и услышал сверху шорох. Поднял голову.

Прямо над ним к выступу крепилась огромная выпуклая раковина. Гладкая поверхность блекло отражала свет. От раковины вниз тянулась бесформенная темно-серая слизь.

Вмиг накрыла Чиуна, обволокла, потащила наверх. Он пробовал освободить руки, но вязкое покрывало не давало дышать и шевелиться.

Сквозь толщу слизи мальчик увидел, как из-под раковины высунулось длинное тонкое жало. Потянулось к беззащитной жертве. Чиун замычал, задергал руками. Бесполезно.

Жало кольнуло в бедро, но боли Чиун не почувствовал. Жало будто высасывало соки из тела.

А потом липкая хватка ослабла. Мальчик упал на камни, больно ушибив спину и ноги.

Глянул вверх.

Слизь колыхалась под навесом, ее цвет сменился на ярко-красный. Раковина открывалась и тут же захлопывалась. Чиун встал и побежал из-под выступа. Он был голый, набедренная повязка осталась у твари. Все тело липкое от слизи, ноги противно хлюпали.

Когда выбежал, позади раздался грохот. Чиун оглянулся.

Раковина свалилась с выступа на камни. Из нее повсюду растеклась слизь, пучась прозрачными пузырями. Длинное жало изломанным стебельком выглядывало из-под края. На кончике белели крупинки кристаллов.

— Ты как здесь оказался? — спросили сзади.

Чиун опять обернулся. Перед ним стоял мужчина с длинным луком в одной руке. В другой горящая стрела, с нее капал дымящийся жир. Кажется, Барак. Чуть ниже по склону стоял бородатый Салур, за ним толпились подростки.

— Я, это… — попробовал объяснить Чиун. — Пищу искал.

Барак заглянул ему за спину и увидел лежащую на камнях раковину.

— Ты в своем уме, щенок? — спросил снизу Салур. — А если бы наткнулся на ишаяку?

И запнулся, потому что разглядел слизь на теле Чиуна.

Барак прошел мимо мальчика к раковине, пихнул ногой. Раковина закачалась, слизь тошнотворно чавкала.

Салур поднялся к выступу. Барак нагнулся, осмотрел жало. Повернулся, сказал:

— Я не верю своим глазам. Мальчик, откуда ты узнал, что ишаяка не переносит соли?

— Он что, убил ишаяку? — спросил Салур. — Голыми руками, без огня?

— Я искал пищу, — повторил Чиун.

— Ну ты даешь, синий рот! — воскликнул Салур. — Только вчера пришел к нам, а уже прошел Большое испытание.

Подростки удивленно зашептались между собой.

— Тихо, щенки, — поднял руку Салур. — Этот мальчишка прошел испытание за вас. Поэтому я назначаю вам новое испытание. Завтра мы идем на саблезубого тигра. Возвращайтесь в Иргилэ.

Стая Барака гурьбой пошла вниз по камням. Салур и Барак подошли к мальчику.

— Как тебя зовут? — спросил Салур.

— Я Чиун, сын Халька, из рода жарчиутов! — ответил мальчик.

— Молодец, Чиун, сын Халька, — сказал Салур. — Сегодня ты прославил свой род. А теперь, паршивец, дуй в лагерь. В наказание за срыв Большого испытания пробежишь двадцать кругов вокруг стана в полном вооружении.

Чиун кивнул, мысленно проклиная Салура.

— Чего застыл? — спросил Барак. — Иди в Иргилэ.

Мальчик помчался по склону. Слизь на теле высохла и стягивала кожу.

Пробежав немного, Чиун оглянулся. Взрослые скрылись под выступом. Наверное, опять пошли осматривать раковину.

Чиун перевел дух и пошел медленнее. Мальчики из стаи Барака с радостными визгами бежали между скалами.

За большим валуном Чиун обнаружил Кыныка и его тощего дружка. Они прятались от взрослых.

— Ты что, и вправду убил ишаяку? — спросил Кынык, скривив рот.

Чиун кивнул.

— Ого, — тощий широко раскрыл глаза и поднял брови. На шее грязная повязка. — В прошлый раз тварь перебила пол-стаи Инвара.

Кынык опустил взгляд, помолчал. Потом почесал кончик носа, глянул на Чиуна исподлобья, и протянул руку.

— Мы были неправы, синеротик из Газгерда. Ты храбрый. Мир?

Друзья в Иргилэ всегда пригодятся. Поэтому Чиун кивнул, и пожал руку.

Подростки вместе пошли в стан.

Со скал с криками срывались птенцы гарпий.

Тридцать третьего числа месяца букжан Эймура приехала с торговым караваном под гору Тэйанг-каан. Здесь ежегодно проводили общенародные моления, и для участия в священном ритуале съезжались тысячи даркутов со всех концов страны.

Купец Моджи, владелец каравана, продавал пурпурные одеяния. Он каждый год разбивал палатку на базарчике у горы. После окончания молений даркуты устраивали семидневный пир, и, не торгуясь, покупали женам богатые подарки. Среди прочего — одежду из пурпура по баснословным ценам. Моджи туго набивал кошели золотом.

Вот уже три года Эймура продавала товары купца. Работать с Моджи хлопотно, но выгодно. Купец хорошо платил ценным работникам.

Родилась Эймура на юге, в далекой стране Терай. Маленькая, тонкая девушка приветливо улыбалась покупателям, то и дело убирая со смуглого лица пряди непослушных черных волос. По обычаям терайцев, она носила в носу золотое кольцо, красила веки в синий цвет. Мужчины-покупатели на базаре слетались на ее звонкий голос, как янтарные бабочки на нектар. Женщины обожали слушать, как Эймура расхваливает достоинства пурпурных нарядов и делится сплетнями о жизни в гареме хараджа.

Эймура любила свободу и не желала подчиняться суровым законам Терай, обрекавшим людей на жизнь в жесткой кастовой системе. Девочка родилась в чарне гончаров. От глины у нее беспрерывно чесался нос и текли слезы. Терайцу нельзя менять ремесло, и отец упорно заставлял ее сидеть у гончарного круга. Когда Эймуре исполнилось шестнадцать, она убежала из дома с бродячей труппой канатоходцев. Через три года в городе Джерамсал на ее возлюбленного местный колдун наложил заклятие. Парень сошел с ума и возомнил себя хищным зверем. Он пытался укусить Эймуру. Старший труппы сказал, что это необратимо. Парень вскоре умрет или действительно превратится в животное. Лучше его прикончить.

Девушка не могла смотреть, как убивают парня, и ушла из балагана. Впоследствии только чудом она избежала цепких лап работорговцев. Затем сменила занятия танцовщицы, акробата и ныряльщицы за жемчугом, пока, наконец, не прибилась к Моджи и вскоре стала его незаменимой помощницей.

Караван прибыл к Тэйанг-каан поздно вечером. Окрестности полны народу. Во мраке непрерывно вопили мужчины и женщины, ревели бизоны и овцебыки, гудели антилопы. Многие даркуты не могли поделить места под кибитки, и вокруг постоянно вспыхивали быстротечные схватки. Побежденный оставался лежать на земле с распоротым горлом, а его семья и имущество переходили победителю. Смерть накануне и во время Дыгыр Даих считалась у даркутов почетной.

Всю ночь Эймура не сомкнула глаз. Помогала распаковывать тюки, натягивать покрывало для палатки, раскладывать товар. Моджи, как приехал, сразу ушел с богатыми подарками, приветствовать знакомых даркутов из свиты Линх-каана.

Подремать удалось только перед рассветом, когда Пинар, которую даркуты называли Малас, почти сошла с неба, уступая место дневным светилам.

Едва рассвело, Моджи растолкал сонных помощников.

— Вставайте, не время дрыхнуть. Я хочу, чтобы сегодня все золото даркутов перетекло в мои карманы.

Эймура уже была на ногах. Вышла из палатки.

Стоянка для торговцев расположилась далеко от священной горы. Но это не мешало благоговеть перед святыней. Тэйанг-каан стояла в степи в гордом одиночестве, никаких других гор поблизости, только небольшие скалы. Острый пик пронзал розовое небо. Эймура неотрывно смотрела на вершину, потом шумно выдохнула и сказала:

— Как же она прекрасна!

Моджи за спиной откликнулся:

— Это точно. Не устаю любоваться. Притягивает взгляд.

Эймура оглянулась на купца. Невысокий полный мужчина в шелковом фиолетовом халате. На ногах легкие сапожки. По щекам стекал пот.

Моджи помолчал, и добавил:

— Похожа на вставшего на дыбы мамонта.

Странно, Эймуре гора напоминала человеческий кулак с вытянутым вверх указательным пальцем. Впрочем, она слышала, что каждый видит гору по-своему.

Мимо стоянки каравана проезжали даркуты, семьями и поодиночке. Не доходя до горы, слезали с бизонов и антилоп, падали на колени, и ползли к горе, читая молитвы. Мужчины добирались до подножия, а женщины с младенцами оставались дальше. Вокруг горы колыхалось целое море коленопреклоненных даркутов.

— Все, за работу, — скомандовал Моджи. — Моления уже начались. После полудня, когда светила встанут в один ряд, даркуты будут делать жертвоприношения. Вечером начнется пир.

Эймура помогала таскать товары на раскладные прилавки. Потом вместе с другими помощницами раскладывала ткани и одежды. Вокруг палатки стояли рослые стражники из далекого южного племени гарунга.

Со стороны Тэйанг-каан послышались протяжные песнопения шаманов, звон бубнов и бой барабанов. Шум толпы сразу утих, только изредка ревели бизоны.

Из-под навеса палатки Эймура видела кусочек неба. По небу ползли косматые облака.

Люди Моджи закончили раскладывать товары. Даркуты заняты молитвами. К прилавкам подходили люди из других караванов и путешественники. Дело близилось к полудню, когда подошли две женщины из Северного Элама. Эймура стояла рядом и слышала, как они разговаривали на эламском северном наречии.

— Милочка, сколько стоит этот камзол? — спросила одна женщина. Невысокая, стройная, темноволосая, в длинном желтом платье, на шее три янтарных ожерелья.

— Сорок дангов, — ответила Эймура.

— Так дорого? — спросила другая женщина. Выше ростом, постарше, пошире в талии. Ворот бирюзового платья на затылке переходил в пышный капюшон. На шее ожерелье из топазов. — Брось, он же точь-в-точь похож на тот камзол, что тебе сшили на праздник Новус-Раока. Вот, глянь лучше на эту жилетку.

Эламки принялись щупать жилетку и другие наряды, то и дело спрашивая цену.

— Муж не потеряет тебя? — спросила та, что повыше.

— Нет, он готовился участвовать в жертвоприношении с кааном даркутов. А поскольку женщин все равно не пускают, я пошла проведать тебя.

— Мой тоже отправился на церемонию. По-моему, посланники из других стран могли бы воздержаться от участия в этих варварских церемониях. Ты слышала, что даркуты выливают кровь жертвенных животных на алтарь, установленный на вершине горы? А если их божество не примет жертвы, они устраивают смертельные поединки между воинами. Чтобы отвести беду. Знаешь, я, пожалуй, возьму два рулона пурпура.

— Хм, а у меня еще полно этой ткани дома, — сказала женщина пониже. — Я же впервые приехала в Ташт-и-Даркут. Все, что я слышала, так это то, что даркуты считают позорной смерть в постели, и стремятся умереть в бою. Я так хотела посмотреть церемонию…

— По их верованиям, душа мужчины только в этом случае попадает в Верхний мир. Поэтому они дерутся по поводу и без повода. Недавно моему мужу пришлось…

— Все-таки, я возьму этот камзол, — сказала женщина пониже.

— Зачем? У тебя уже есть такой. Я тебе обещаю, что ты ни разу не наденешь его.

— Ну он же у меня дома остался. А я могу носить его здесь.

— Да пойми ты, что ты в нем похожа на…

Сквозь песнопения шаманов послышался рык. Неужели каменный лев подошел к горе? В таком случае, ему не позавидуешь. Из него получится отличное жертвоприношение богам. Даркуты с радостью зарежут хищника, не считаясь с потерями.

Покупательницы застыли на месте.

— Совсем, как вчерашний зверь, — прошептала та, что повыше.

— Звучит точно также, — согласилась вторая.

Моджи раскладывал товары из тюков. Поднял голову, посмотрел на женщин.

— Что случилось, почтенные госпожи? Почему вы так напугались?

Женщины переглянулись.

— Ночью мы видели страшное чудище, человека с головой леопарда, — сказала высокая. — Он разорвал двух охранников в клочья.

— И рычал точно также, — добавила вторая.

Моджи усмехнулся.

— Если вы купите мои ткани и одежды, прекрасные госпожи, то самый яростный зверь будет пленен вашей красотой и не посмеет коснуться вас.

Женщины заулыбались и вернулись к спору из-за камзола.

После полудня шаманы прекратили завывания и объявили о начале жертвоприношения. Толпы даркутов полезли на вершину горы. Моджи ушел по делам. Покупатели и вовсе прекратили подходить.

— Сколько стоит рулон шелка? — вдруг спросил мужчина у Эймуры.

Из-под земли вылез, что ли? Девушка была готова поклясться, что он не подходил к прилавку.

— Этот стоит два тинара, — ответила Эймура.

Мужчина кивнул, развернул рулон, пощупал шелк. Низкого роста, стройный, облачен в шкуры овцебыка, как даркуты. На голове шапка из серого кроличьего меха, за спиной потертый мешок, на поясе рог для кобыльего молока. Найдутся ли деньги на шелк у подобного проходимца?

— Будете брать? — спросила Эймура.

Вдобавок она заметила, что незнакомец чуточку покачивался на месте. Хмельной, что ли?

— Конечно, буду, — кивнул мужчина. — Я, может, всю ночь не спал сегодня, ждал, когда смогу купить ваши шелка.

Выудил из-за пояса монеты, кинул Эймуре. Девушка осмотрела деньги, попробовала на зуб. И впрямь, золотые.

— Я сейчас иду смотреть бизонов, — сказал покупатель. — Поэтому оставлю шелк у вас. Принесите его вечером. Вы найдете меня у Аспар-тархана.

— Хорошо, — кивнула Эймура. — А кого спросить?

— Спросите человека с самыми большими зубами. Или с самым прожорливым брюхом, — улыбнулся мужчина.

Достал рог, отпил. Вытер рот, добавил:

— Спросите Амрака.

Эймура на мгновение отвернулась, чтобы отложить шелк. А когда глянула обратно, мужчина исчез. Как будто и не было.

Вечером, в час акшам, Эймура шла с рулонами шелка по окрестностям горы Тэйанг-каан. Даркуты закололи множество бизонов и овцебыков, и принесли их в жертву богам. Отрубленные головы и шкуры животных они повесили на сучья деревьев, а кровью полили корни. Кровь стекала в ручейки у подножия горы, и от этого вода покраснела. Деревья считались священными, их нельзя ломать или рубить.

Туши жертвенных животных даркуты жарили для ритуального пира. Эймура шла в темноте, а на склонах и у подножия горы горели тысячи костров, и вкусно пахло жареным мясом.

После окончания ритуального жертвоприношения жены знатных даркутов десятками пришли к торговой палатке. Скупили почти все ткани и наряды. Моджи пришлось распаковывать тюки с товарами, что предназначались для рынка в княжестве Сабиров на севере, потому что даркуты, не торгуясь, брали все втридорога. Всех помощников купец разослал с поручениями. Поэтому Эймуре самой пришлось нести шелк странному мужчине.

Моджи заставил ее одеться в пурпурное платье, и объяснил:

— Если будут спрашивать, где взяла такой наряд, отправляй всех ко мне.

Всюду у костров опьяневшие от арахи даркуты пели песни. Многие сражались, звеня короткими саблями. Проигравший падал на землю, разбрызгивая кровь из ран.

Несколько раз даркуты останавливали девушку. К счастью, Моджи дал ей серебряную пластинку с изображением пещерного леопарда.

— Это знак ябгу, одного из высокопоставленных сановников Линх-каана, — сказал купец. — Просто покажи, и тебя никто не посмеет тронуть.

Купец не солгал. При виде оскаленной пасти леопарда трезвели самые отчаянные пьяницы. Эймура беспрепятственно шла по священной земле.

Стоянка Аспар-тархана находилась поодаль от основного скопища даркутов. Эймура выбралась из крикливого лагеря, пошла по темной степи. Костры и шумные даркуты остались сзади. Пик горы темным силуэтом чернел сбоку, над ним тонким полумесяцем светила луна Малу. В Терай ее называли богиней плодородия. Под ногами шуршала трава. Свистел легкий ветер. Впереди мигали огоньки. Там была стоянка Аспар-тархана.

А затем Эймура услышала рычание. Огляделась по сторонам. Неподалеку темнел бесформенный силуэт.

Девушка застыла на месте. Если побежать, зверь легко догонит. А если стоять неподвижно, может, оставит в покое?

Рычание утихло. Темный силуэт заскользил по земле к Эймуре. В слабом свете Малу девушка заметила, что из пасти зверя тянутся два огромных изогнутых клыка. Саблезубый леопард, причем невообразимо громадный.

Стоять на месте Эймура больше не могла. Вскрикнула, развернулась и побежала, куда глаза глядят.

Сзади ничего не слышно. Эймура оглянулась. Леопард быстро нагонял ее, тем более, что в платье особо не разогнаться. Девушка споткнулась и упала. Закричала от ужаса, прикрыла лицо руками при виде надвигающейся смерти.

Леопард коротко взвизгнул. Изогнулся в прыжке, как кошка, которую пнули в бок, улетел в сторону.

Эймура прекратила кричать, не веря в чудо. Леопард сидел в траве совсем рядом, и озирался по сторонам.

Что-то тихо тренькнуло во тьме. Свистнула стрела, Эймуре уже доводилось слышать этот короткий шероховатый звук. Леопард взмыл в воздух еще раз, затем упал, и закрутился на месте от боли. Эймура продолжала глядеть на хищника во все глаза. Некто таинственный выстрелил в третий раз. Леопард отскочил еще дальше, растянулся на земле, и захрипел. Эймура разглядела на загривке короткое толстое древко арбалетного болта.

Девушка встала, и подобрала свертки с шелком. Если потеряет, Моджи сдерет с нее шкуру. Посмотрела на леопарда.

Зверь лежал на боку, тяжело дышал и скреб землю лапами.

— Он больше, чем я думал, — сказал мужской голос сзади.

Эймура ойкнула, и уронила свертки. Оглянулась. Рядом стоял мужчина с арбалетом в руке. Высокая шапка из шкур, звериные одежды. Это же странный покупатель.

— Мне нужно было поймать зверолака, — сказал мужчина, глядя на леопарда. — Он уже несколько лет охотился в этих местах. Очень осторожный. В прошлом году убил сына Линх-каана и чуть не сорвал праздник Дыгыр Даих. Аспар-тархан просил расправиться с ним. Пришлось пустить тебя, как приманку.

— Зверолак? — спросила Эймура.

— Да, получеловек-полуживотное. Днем обычный человек, а ночью зверь.

Мужчина, как там его, Амрак, кажется, подошел к леопарду. Осторожно коснулся ногой.

— Как приманка? — спросила Эймура. — Да неужели? Долбаный ты пьянчуга! Может, засунешь арбалет в свою вонючую задницу?

— Мне очень жаль, — Амрак пожал плечами.

— Да что ты говоришь, тебе, оказывается, жаль. А если бы он разодрал меня на куски?

— Не успел бы. Я смазал болты ядом конусных улиток и чернодонника. Эта смесь валит мамонта с ног.

— Ты мог промахнуться в темноте.

Амрак покачал головой.

— Я вижу в темноте не хуже, чем днем. На самом деле тебе ничего не угрожало.

— А самому слабо сыграть роль приманки? — продолжала Эймура.

Амрак недоуменно посмотрел на нее.

— Тогда как я бы его выманил? Я же говорю, это был очень осторожный зверолак.

Он присел на корточки перед зверем.

— Все, подох. Смотри, что я говорил? Он обратился в человека.

Эймура подошла ближе. Вместо леопарда на земле и впрямь лежал парень. Даже не верится, что это он бежал за нею. И когда только успел превратиться?

В носу парня продето кольцо. Эймура наклонилась. Неужели это тераец? Протянула руку и медленно перевернула тело на спину, чтобы луна Малу осветила лицо мертвеца.

И застыла на месте. Разве можно забыть эти тонкие черты лица, этот прямой нос и подбородок с ямочкой? Эти большие глаза, неотрывно глядящие сейчас в темное небо?

— Эй, — сказал Амрак. — Что случилось?

— Так вот в кого он превратился, — прошептала Эймура.

Девушка опустилась на колени, уткнула лицо в грудь парня. Провела руками по бокам, пальцы наткнулись на древко арбалетного болта.

Подняла голову. По щекам струились слезы. Срывающимся голосом Эймура запела погребальную песню терайцев. Как того требовал обычай их народа.

Амрак молча стоял рядом. Когда Эймура закончила, спросил:

— Ты его знала?

Эймура встала с колен.

— Он был моим женихом. Его заколдовали. Я думала, что его убили, а он, оказывается, превратился в леопарда.

— Печально, — сказал Амрак.

— Дай арахи, — попросила Эймура. — Мне надо сделать возлияние.

— У меня нет.

— А что в роге?

— А, это. Здесь вода.

— Ну, давай воду.

Амрак протянул рог. Эймура вылила на парня, шепча молитву.

Затем Амрак предложил:

— Давай, я сожгу тело. А то его сожрут шакалы.

Эймура покачала головой.

— Он из чарны лесорубов. Их нельзя хоронить.

— Как хочешь. Ты это, забери шелк себе, хорошо? Небольшая плата за сегодняшние тревоги.

— Амрак, — позвала Эймура, глядя на тело парня.

— Чего?

— Катись куда подальше, пожалуйста.

Амрак вздохнул.

— Ну ладно. Прости, что так вышло.

Он вырезал болты из тела, спрятал в мешок, поднял рог с земли. Пошел в сторону огоньков стоянки Аспар-тархана.

— Амрак, — снова позвала Эймура.

Он остановился, но не обернулся. Стоял, ждал, что она скажет.

— Можно, я пойду с тобой? Помоги найти того колдуна.

— Не выйдет. Свод Пустоты запрещает мстить.

— Ты забыл, что только что убил моего жениха?

— Я убил зверолака, нападавшего на людей.

— Засунь свой Свод в вонючую задницу. Я сама убью колдуна. Просто помоги мне.

Амрак помолчал. Затем сказал:

— Приходи через два дня к Аспар-тархану.

И исчез в темноте.

Эймура осталась стоять рядом с телом парня. Где-то далеко, у подножия горы Тэйанг-каан, шаманы запели молитвы.

Студенты сидели в учебном классе и усердно скрипели перьями. Профессор философских наук Бульгарус Николада обдумывал алгебраическую задачу за столом. Ручной хорек профессора по прозвищу Вонючка соскочил со стола и побежал к клеткам с мышами.

Занятие проходило в учебном классе Магистрариума, университета города Вецеруния. Большие окна открыты, легкий ветерок легонько трепал длинные волосы студентов. На дворе ранняя осень. Впрочем, в приморской Вецерунии, городе-на-тысяче-островов, климат мягкий, круглый год стояла теплая погода.

С последних рядов слышались тихие разговоры и смешки. А затем раздались взрывы громоподобного смеха. Профессор Николада поднял голову, строго сверкнул единственным глазом. На месте второго глаза — темно-синяя повязка. Профессор всегда предпочитал одежду синего цвета. Он и сейчас был одет в синюю накидку поверх темно-синего сюртука, только штаны и туфли черного цвета.

— Кто смеет нарушать тишину в классе? — грозно спросил профессор.

Но громкий смех на задних рядах усилился. Профессор Бульгарус пришел в неистовство. Выскочил из-за стола, быстро зашагал к весельчакам. Полы накидки развевались на ходу.

Оказывается, шутники успели накинуть на Вонючку веревку, обвязав грудь и живот хорька. Вонючка потешно бегал туда-сюда по аудитории, стараясь избавиться от пут. Студенты глядели на него и хохотали. При виде разъяренного профессора они прекратили забавы и уткнулись в пергаменты. Лишь один продолжал громко смеяться.

— Отлично, виконт да Карманьона, — сказал профессор. Густые коричневые брови поднялись на высоком лбу. — Я вижу, что издевательства над бессловесной тварью забавляют вас более, чем архиничтожные математические занятия.

От негодования Бульгарус Николада покачивал яйцеобразной лысой головой с волнистой прядью на макушке.

— Он так забавно дрыгает лапой, профессор, — улыбаясь, пояснил юноша и откинул назад густые черные волосы. — А задачу я уже решил, извольте взглянуть.

Приподнялся, поправил на плече роскошный камзол с золотой вышивкой и подал пергамент.

— Хм, поглядим, что вы здесь нацарапали, — сказал профессор. Помолчал чуток, разглядывая цифры, и перестал хмуриться. — Что же, Вига, все верно. Вы молодец. Как всегда, быстро решили задачу. Оставьте Вонючку в покое, наконец!

— Сию минуту, профессор, — ответил виконт. Наклонился, развязал веревку. Хорек радостно поспешил к клетке с мышами у стены.

— Виконт, подготовьте эссе о движении небесных светил в зимний период, — сказал Бульгарус Николада, постучал носком туфли по полу, стремительно развернулся, и вернулся к учительскому столу.

До конца урока царила тишина. Затем на башне прогудел колокол, оповещая об окончании занятий. Студенты встали, по очереди отдали профессору пергаменты, и переговариваясь, вышли из учебного класса.

— Виконт да Карманьона, — сказал профессор. — Останьтесь ненадолго.

Юноша остановился, сел на студенческую скамью. В руках учебники и свернутый шелковый плащ с гербом рода Карманьона.

— Виконт, вы знаете, как я вами восхищаюсь, — сказал профессор. — Вы блестящий ученик, схватываете все на лету. Программу учебного курса на год вы уже освоили, поэтому вам скучно и вы забавляетесь на занятиях. Вы отпрыск богатого семейства, вам назначают встречу самые красивые студентки Магистрариума.

— Все так, профессор, — кивнул юноша. — Благодарю за ваши лестные отзывы.

— Однако, друг мой, поверьте человеку, повидавшему эту мерзкую жизнь. Сбавьте немного обороты.

— О чем вы, профессор?

Бульгарус Николада вскочил со стула, подошел к виконту, навис над ним.

— Глупый мальчишка, неужели ты не видишь, как тебе завидуют сверстники? Они льстиво смеются твоим шуткам и аплодируют выходкам, но это только потому, что ты сейчас на вершине. Когда-то я сам был молодым, подававшим надежды ученым. Мне прочили головокружительную карьеру при дворце проконсула Вецерунии. Но завистники поставили мне подножку. Я совершил непоправимую ошибку. И те самые люди, что вчера рукоплескали моим научным открытиям, глумились и издевались надо мной. Даже мой собственный учитель присоединился к стае этих пещерных гиен.

— Право, профессор…

— Молчи, неразумный идиот! Я тебе говорю, осади немного назад. Перестань выпячивать свои успехи. Ты даже не представляешь, на что способны люди, завидующие тебе.

Студент встал. Уронил учебники, подобрал.

— Профессор, я всегда с уважением относился к вашему мнению. И продолжаю его уважать. Однако, мне кажется, вы преувеличиваете. У меня много искренних друзей, в которых я вполне уверен. У моего отца высокая должность при дворце проконсула. У меня есть прекрасная невеста, с которой скоро…

— Кстати, о вашем отце, — перебил Бульгарус Николада. — Вонючка, отстань от мышей, несчастные создания потеряли из-за тебя аппетит. Так вот, виконт, ваше семейство придерживается традиционных взглядов на развитие Вецерунии.

— Да, мы считаем, что необходимо развивать флот, и постепенно осваивать прибрежные территории. Торопиться не надо. Вецеруния обладает выгодными свойствами в морском деле. Мы должны…

— Молодой человек, с недавнего времени проконсул заинтересовался проектами сухопутной экспансии вглубь континента. Он вызывал ректора для научных консультаций. Для развития флота требуется древесина, а ее бесперебойные поставки можно наладить только завоевав страны, обладающие лесными ресурсами, такие, например, как Гальбания. Вы скажете, что у нас и так с ними контракт на продажи леса? Ан нет, гальбанцы вздумали повысить цены на лес в полтора раза. Горячие головы при дворе, кстати, политические противники вашего отца, нашептывают проконсулу планы большой войны против Гальбании.

— Но как мы будем воевать?

— Дальше мы забредаем в дебри большой политики, мой юный друг, поэтому я умолкаю. Я и так уже наболтал много лишнего. Вонючка, иди сюда. Вам же, виконт, я скажу: остерегайтесь! Пусть и отец ваш будет осторожнее, уж он-то должен знать, как в Вецерунии решают политические противоречия. И еще, юноша…

Профессор развязал узелок сумки на поясе и вынул небольшой железный крюк, вроде тех, которыми грузчики в порту цепляли поклажи, таская их на корабли. Положил на стол.

— Что это, профессор? — спросил юноша.

— Поглядите.

Виконт взял крюк.

— Видите, там есть задвижка. Если потянуть вниз… Осторожнее, не порежьтесь. Внутри он полый. А еще есть потайная пружина.

— Зачем она? И что это за значок круга с черточкой сверху?

— Это символ пустоты, виконт. Знак сообщества Бесплотных.

Студент улыбнулся, рассматривая крюк.

— Я думал, что все россказни о Бесплотных это детские побасенки.

— Кто знает… Этот крюк полый, и тем самым символизирует пустоту. Однако, его можно наполнить ядом. Вот, смотрите, внутри есть сосудик для жидкости. Чрезвычайно хитроумное устройство. Крюк вспарывает кожу, а пружина опорожняет сосудик. Яд через отверстие попадает в тело человека.

— Зачем вы показываете мне это?

— Возьмите себе, виконт. Когда-то давно, когда я был также молод, как вы, один хороший человек дал мне этот крюк. Вы сможете призвать Бесплотных в час нужды.

Виконт расхохотался.

— Благодарю, профессор, за Ваше беспокойство обо мне. Однако, я думаю, смогу постоять за себя и без мифических убийц. Я обязательно приму Ваши предостережения к сведению, — и, продолжая улыбаться, поклонился. Затем положил крюк на стол, откинул назад упавшие на лицо волосы, выпрямился, и вышел из класса.

Профессор посмотрел ему вслед и покачал головой. Хорек подбежал к учителю, попытался вскочить на стол. Не смог допрыгнуть до верха, повис на краю, отчаянно перебирая задними лапами. Запищал.

— Ну, что ты снова здесь копошишься? — спросил профессор и помог зверьку забраться. Хорек пробежал по столу, обнюхал крюк и недовольно фыркнул.

Через семь дней у студентов состоялся экзамен по руническому письму. Виконт Вига да Карманьона отсутствовал. Когда Бульгарус Николада спросил у главы класса, куда запропастился виконт, тот пожал плечами:

— Он уже второй день не ходит на занятия, профессор.

Профессор пообедал, причем выпил янтарной браги на пол-кувшина больше, чем обычно. Затем принял экзамен у еще трех групп студентов, большинству выставил отвратительные оценки и отправил на пересдачу. Вечером он отправил слугу с Вонючкой домой, выпил еще пару стаканов янтарной браги. Вышел из Магистрариума и кликнул ялик. Лодочнику сказал:

— Отвези-ка меня, милейший, на улицу Дорсодуро.

На этой улочке располагался особняк семейства Карманьона.

А затем профессор задремал, опустив большую овальную голову на грудь. Повязка на глазу немного спустилась вниз.

Ялик тихо плыл по каналам, а вокруг на берегах тесно лепились друг к другу двух- и трехэтажные дома. Через два столетия после образования Вецерунии город насчитывал около миллиона жителей. Два раза в год здесь проводили карнавалы, посвященные богу моря Вецеруне. Ближайший карнавал должен пройти через месяц.

От ялика расходились едва заметные волны. Вода плескалась о бортики каналов. Шест лодочника облепили речные водоросли. Профессор всхрапнул.

— Приехали, господин, — сказал лодочник, и тронул пассажира за плечо.

Бульгарус Николада, кряхтя, вылез из лодки. Взошел с канала по ступенькам на улицу, мощеную булыжником.

Стемнело, фонарщики ходили по городу и зажигали масляные фонари.

Профессор подошел к четырехэтажному зданию, самому высокому на улице. Постучал. Никто не открывал. В здании царила тишина.

Профессор открыл незапертую дверь и вошел. Внутри темно. Бульгарус Николада прошел по коридору, споткнулся о ступеньки. Выругался. И услышал наверху звуки. Кто-то разговаривал.

Профессор поднялся на второй этаж. Звуки шли с третьего. Он прошел выше, прошел коридором и вошел в комнату, откуда доносились звуки.

Посередине комнаты большой стол, около двух десятков стульев. Окна во всю стену. У стены камин, в нем тлели угли. Возле камина кресла. В одном сидел виконт Вига да Карманьона и глядел на собеседника. В другом — седой мужчина в грязном старом плаще, вытянув босые ноги на холодном каменном полу. Профессор узнал графа Кастеля да Карманьона, отца виконта. Граф покачивал головой, и говорил:

— Хватит, Ромитбал. Прекрати, Ромитбал. Не надо, Ромитбал.

Отец и сын не обратили на профессора внимания.

— Что случилось, виконт? — спросил Бульгарус Николада.

Виконт повернулся к профессору, и тот заметил, что по щекам юноши текут слезы.

— Мы обнаружили его вчера в таком состоянии, — ответил виконт. — Лежал на берегу канала в паре кварталов отсюда. Старая одежда, непонятно откуда взялась. Твердит про Ромитбала, не умолкает. Врачи не могут понять, что случилось.

— Весьма прискорбно, — сказал профессор.

— Это не все, профессор. Они убили матушку и сестру. Их зарезали ночью в собственных спальнях.

Профессор покачал головой.

— Я слышал, что проконсул открыто поддержал проект семейства Самарра о войне с Гальбанией. В таких случаях противники нового курса уничтожаются. Это ритуал «очищения грязных вод». Ваше семейство подвергнуто показательной порке, виконт. Сожалею.

— А еще пропала моя невеста. Зачем она им понадобилась?

— Сынок, твоя жизнь тоже под угрозой. Разум графа отравлен галлюциногенными ядами. Невесту ты, скорее всего, больше не увидишь.

Виконт встал и подошел к окну. На боку шевельнулась шпага. Ветер шевелил густые волосы.

— Вы были правы, профессор. Они все покинули нас. Друзья семейства не отвечают на мои просьбы о помощи. Мои товарищи заявили, что не знают меня. А ведь они каждый день гостили в нашем особняке.

Профессор подошел к юноше.

— Уходите из Вецерунии. Вам надо затаиться.

Юноша покачал головой.

— Я не уйду, пока жив отец. И пока не отыщу невесту.

Профессор вздохнул.

— По крайней мере, возьмите это, — и выложил на стол крюк. — Если решите обратиться за помощью, найдите лавку старьевщика Золо в Старом городе. Они помогут.

Потрепал юношу по плечу.

— Жаль, что все так обернулось. Вы подавали большие надежды, виконт да Карманьона.

И вышел из комнаты.

Старый граф продолжал умолять Ромитбала.

Спустя день после смерти графа Кастеля да Карманьона от нервного расстройства в постоялом дворе на улице Гнилых яблок пожилой работник мастерской по пошиву парусины встал из-за стола после сытного ужина. Его звали Якоби Фротест. Он только что отведал жареных голубей с тушеной капустой. Был он тучен, голова наполовину бритая, походкой напоминал жреца храма бога Вецеруна. Якоби вышел со двора, забрался на лодку, привязанную у берега. Потихоньку поплыл по каналу.

Стемнело. Мимо с тихим плеском проплывали другие лодки.

Под мостом Трех золотых копыт со дна ялика, откинув мешковину, поднялся юноша. В руке обнаженная шпага. Стараясь сохранить равновесие, он неуклюже попытался ткнуть шпагой Якоби.

Фротест ничуть не удивился. Вытащил шест из воды, отбил шпагу, другим концом ударил глупого юнца по макушке.

— А я тебя потерял, малыш Вига. Молодец, что сам пришел ко мне. Ложись на днище, я аккуратно перережу тебе глотку. Как твоей матери, сестре и невесте.

Юноша от удара уселся на днище, хлопая глазами. Якоби положил шест в воду, достал из-за пояса кинжал с узким клинком. Обычно он прятал его под фартуком работника мастерской. Якоби нравилась неспешная работа по пошиву парусов. Но и ремесло наемного убийцы ему также было по душе. Вдобавок приносило хорошие деньги, которые он под проценты хранил в банковском доме семейства Кордова.

Юноша опомнился. Лодка медленно плыла по каналу. Темно.

Фротест придвинулся к жертве.

Юноша вскочил с места и бросился на Якоби. Успел перехватить руку с кинжалом. Якоби ударил его головой в лицо, повалил-таки на днище. Лодка ходила ходуном.

Якоби, тяжело дыша, навис над виконтом, держа кинжал обеими руками. Юноша отчаянно сопротивлялся.

— Скоро ты увидишься со своим тупоголовым отцом, малыш Вига, — прошептал ему Якоби. — Передавай ему пламенный привет от семейства Самарра.

Тогда виконт вдруг ослабил хватку и рванул руку вверх. Кинжал легко вошел ему в плечо. Юноша застонал.

И тут Якоби ощутил боль в боку. Что за шутки? Оказывается, виконт успел левой рукой вонзить ему в бок крюк.

Сердце Якоби бешено заколотилось. Он повалился на днище ялика рядом с виконтом. Рот наполнился горькой желчью. Якоби не мог выговорить и слова, только хрипел. Вся кровь внутри будто вскипела и грозила выплеснуться наружу из вен.

Юноша принял сидячее положение. Вырвал кинжал из плеча, зажал рану рукой. Сказал, отдуваясь:

— Я бы с радостью, но, похоже, сегодня ты первый пойдешь в преисподнюю. Жди там семейство Самарра, и передавай им приветы от Амрака. Они тоже скоро попадут туда.

Якоби закрыл глаза и затрясся всем телом. Виконт осторожно подобрал крюк и направил лодку к краю канала.

В степи жарко. Нещадно палил белое светило Гелион — даркуты называли его Тэйангом. А голубой Фебий скрылся за красными облаками. Кочевники его тоже называли как-то иначе, переводчик говорил, да только Трипто забыл.

Трипто ехал в ставку каана, повелителя всех даркутов. Высокий, бородатый, смуглый от загара мужчина в белом хитоне. Два месяца назад во сне ему явилась богиня Деумирия, и приказала прибыть сюда, в край свирепых варваров.

— Настало время превратить эти земли в плодородные поля, — сказала богиня. — Используй свой дар, но будь осторожен. Дикие иноземцы поклоняются другим богам. Они могут лишить тебя жизни или продать в рабство. Там моя защита ослабнет.

— Я жрец лучезарной богини, — ответил во сне Трипто. — И во славу ее пойду хоть на край света.

И вот он здесь, в стране кочевников, как гласят легенды, с каменными головами. Слава чудотворца бежала впереди — степняки с любопытством глазели на человека, способного выращивать растения взмахом руки. Это спасало его от поединка с даркутом или плена.

Трипто уже бывал в поселениях даркутов, которые они называли аилами. Насмотрелся на их обычаи. Как малые дети, в самом деле. Из-за косого взгляда или неосторожно брошенного слова они с готовностью перерезали друг другу глотки. С младенчества держа лук в руках, на скаку пускали стрелы в центр мишени. Рубились халади, мечом с двумя клинками.

В то же время добродушные и веселые люди. Шутки грубые, но смешные. А еще даркуты любили петь. Конечно, чего еще делать, когда пасешь овцебыков. Музыку извлекали из примитивного инструмента дунбурра, похожего на лиру. Пять струн натянуты на длинный корпус из дерева.

Ставка хаана скрывалась за холмами, покрытыми синей травой. Огромное стойбище, размерами с небольшой город. В небо тянулись многочисленные дымы от костров.

Трипто сидел в коляске скрипучей колесницы. Ее тянули зуброны. Рядом на антилопах-гаурах ехали слуга и переводчик.

На носу даркутских антилоп к моменту взросления появлялись гигантские кожные наросты, похожие на морские раковины. Гауры выдували через них воздух и издавали трубный рев. Звук разносился далеко вокруг. Когда Трипто услышал рев впервые, чуть не осел на землю. А потом ничего, привык.

Они проехали еще немного, и взобрались на пологие холмы. Перед ними открылась ставка каана.

Повсюду стояли кибитки, полукруглые жилища кочевников. Вокруг паслись стада овцебыков, зубронов и гауров. Кибитки каана и приближенных к нему людей, высокие, белые, с знаменами на копьях у входа, стояли в центре стойбища.

На подъезде к ставке, путников встретили бори, гвардейцы каана. Переводчик рассказывал, что для того, чтобы стать бори, даркуту нужно в одиночку победить пять обычных воинов.

Всадники сопроводили Трипто к каану. Его спутники ехали рядом. Даркуты стояли возле кибиток и рассматривали приезжих.

Трипто сошел с колесницы, опираясь на посох из кизила, красного дерева и подошел к огромному куполу кибитки. Перед входом в кибитку каана стояли бори, и верховный шаман, уже пожилой, с высохшим морщинистым лицом, облаченный в вонючие звериные шкуры. Он рассказывал даркутам о воле Тэйанга. В руках шаман держал бубен, и изредка потряхивал им. Когда подошли пришельцы, он прервал рассказ, оглядел их с головы до ног.

— Я слышал о тебе, белоликий жрец, — сказал шаман и предупредил. — Если твои боги навредят даркутам, я вырежу твою печень и съем.

— Моя богиня преисполнена любви ко всем людям, — ответил Трипто, выслушав переводчика.

Шаман посмотрел ему в глаза, затем отошел в сторону.

Трипто прошел в кибитку каана. Переводчик шел следом, а слуга остался возле колесницы.

Каан Линх оказался зрелым мужчиной. Массивный, широкоплечий, с узкими пронзительными глазами. Густые черные волосы, усы, борода ковшом. Халат из шерсти черных варрахов, с золотым поясом, стоил целое состояние. От такой одежды не отказался бы и правитель Эфенеса, решил Трипто.

Легкий ветерок веял из круглого верха кибитки. Каан сидел на золотом троне в центре кибитки. За ним гвардейцы бори с копьями. По бокам стояли даркуты в богатых одеждах — советники и министры каана, главы родóв.

Трипто поклонился.

— Приветствую великого каана Линха, правителя необъятной страны Ташт-и-Даркут. Я Трипто, жрец храма богини Деумирии.

Каан выслушал переводчика и кивнул.

— Я слышал, что ты великий кудесник, можешь на глазах превратить росток в дерево. Это правда?

Трипто снова склонил голову.

— Богиня Деумирия в своей бесконечной благости даровала мне такое умение.

— Хорошо, — сказал каан. — После трапезы покажешь свое волшебство.

— Позволь, досточтимый каан, зачитать послание от архонта Эфенеса Данакта Второго.

— Я слушаю, — сказал каан.

Трипто развернул свиток и прочитал послание архонта. После каждой фразы он останавливался и ждал, перевода.

— Почему этот сын шелудивого пса посмел назвать великого каана братом? — спросил один из даркутов у трона, когда Трипто закончил. — Он младше, а значит должен обращаться к каану, как к отцу.

Переводчик перевел и его слова. Это ябгу Судани, высший министр каана. Вспыльчивый и неразумный человек, Трипто о нем наслышан от переводчика.

— Это обычное обращение к государям иноземных держав, — ответил жрец.

Другой даркут, молодой, высокий, мускулистый, в пластинчатых доспехах, с шрамом через лицо, тонко улыбнулся.

— Главное, чтобы архонт не обратился к могучему каану, как к своей сестре или жене, верно? Нас волнует другое. Эфенес поддерживал деньгами и воинами Южный Элам, с которым мы воевали. Перевозил войска эламцев на своих кораблях. А теперь предлагает договор о мирном сосуществовании и ненападении. Как это понимать?

Трипто выслушал переводчика и улыбнулся в ответ.

— Архонт Данакт Второй желает жить в мире с даркутами. Мир приносит процветание, а война разруху. Поэтому Эфенес протягивает руку дружбы.

— Для даркутов нет сладостнее звука, чем шум битвы, — возразил молодой воин. Поверх доспехов он носил плащ из шкуры саблезубого тигра, на пряжке герб бори. Селенг-тархан, начальник гвардии. Один из главных военачальников каана. Умудрился добраться до высокого поста в юном возрасте. Трипто слышал, что для этого нужно победить в смертельной схватке с лучшими бойцами бори.

— Мы обсудим ответ, и сообщим тебе, — сказал каан Линх. — Сейчас пойдем пообедаем, кудесник.

Для трапезы Трипто отвели в другую кибитку, еще больше по размерам и усадили на покрывала в середине стола. Не близко к каану, но и не слишком далеко.

Когда переводчик сказал, что Трипто не употребляет мяса, даркуты удивленно зашумели. Кухня кочевников состояла из мясных и молочных продуктов.

— Как человек может обходиться без мяса? — недоверчиво спросил ябгу Судани. — У него ведь выпадут зубы и отсохнут ноги.

— Меня поддерживает сила богини Деумирии, — ответил Трипто.

— Разве из мужчины выйдет воин, если он не ест мяса? — спросил Селенг-тархан. — Как он удержит халади в руке?

— Богиня Деумирия призывает решать споры без оружия, — ответил Трипто.

— А что будет призывает делать богиня, когда на вашу страну нападут враги? Закидывать их кочерыжками от капусты?

Даркуты рассмеялись. Слуги внесли блюда с жареными тушами зубронов и овцебыков. Все приступили к трапезе. Даркуты разрывали горячее мясо на куски голыми руками и кидали в рот. Жирные руки вытирали об одежду. Недалеко от входа сидел старик, и тихонько перебирал струны дунбурры.

Трипто наблюдал за степняками, и ел кислую рассыпчатую сыворотку из молока овцебыков. Запивал водой.

Каан махнул помощнику. Тот объявил:

— В честь кудесника Трипто из далекого Эфенеса, бойцы бори проведут несколько показательных поединков.

В кибитку вошли шесть гвардейцев. Поклонились, встали друг против друга по трое с обнаженными клинками.

Старик быстрее и громче заиграл на дунбурре.

Бойцы разом бросились в схватку. Зазвенели халади — странные мечи с изогнутыми клинками сверху и снизу. Почти сразу двое гвардейцев упали. Одному перерезали горло точным ударом, второму вспороли живот.

Вельможи за столом одобрительно зашумели.

— Поздравляют павших со смертью в бою, — пояснил сидевший рядом переводчик.

— Он же объявил показательные бои, разве нет? — спросил Трипто.

Переводчик кивнул.

— Это и есть показательный поединок. Для развлечения гостей каана. Души павших бойцов прямиком попадают в Верхний мир. Поэтому все радуются.

Трипто покачал головой. В боевой истории его страны много славных страниц. Но все-таки его согражданам лучше не воевать с даркутами.

Поединки, тем временем, уже завершились. На ногах остался только один воин бори. Удивительно, но он остался невредимым, в то время как другие бойцы умирали у его ног, истекая кровью.

— Молодец, Датун, сын Эхно, из рода туле! — крикнул каан Линх. — Твой отец радуется, глядя на тебя с Верхнего мира. Дарю тебе сотню гауров.

Воин поклонился. Вытер окровавленный халади, и вышел из кибитки.

Каан поглядел на Трипто.

— Кудесник из далекой страны! Покажи свое мастерство.

Трипто встал из-за стола.

— Это будет честью для меня, великий каан.

— Проводите его, — велел каан.

Трипто сполоснул руки, взял посох, и вышел вслед за даркутом-сановником. Остальные гости завершили трапезу.

Недалеко от входа в кибитку очистили место для волшебного ритуала. Вбили колышки, обвязали их веревками, получился квадрат. Вскопали землю, насыпали кучки семян, положили саженцы деревьев.

Вокруг квадрата стояли даркуты, целая толпа. Видно, слух о том, что чужеземец будет творить чудеса, мгновенно разошелся по аилу.

Трипто подошел к площадке. Оглянулся. Из кибитки вышел каан Линх, встал неподалеку. Следом тянулись его приближенные. Слуги постелили ковры, принесли трон.

Каан уселся. Селенг-тархан встал рядом, благожелательно улыбался.

Трипто зашел в огороженное место. Поглядел на толпу людей вокруг. Впереди стоял шаман с застывшим лицом.

Трипто отложил посох, встал на колени. Закрыл глаза. Помолился Деумирии.

Даркуты молчали. Только где-то плакал младенец, да ревели антилопы-гауры.

Жрец встал. Подошел к вскопанной земле, осмотрел. В одном месте остались репей и хвощ. Не пойдет, это сорняки. Трипто стукнул посохом о землю, провел рукой над вредной травой.

Даркуты удивленно зашептались. Каан Линх подался вперед на троне, не веря глазам. Сорная трава почернела и увяла. Превратилась в сухие стебли. Легла на землю.

Слуга подошел и вырвал сорняки с корнями. Убрал в сторону. Собрал семена, осмотрел, высыпал в грядки. Взял мотыгу, углубил ямы в земле, посадил саженцы яблони. Отошел за веревки. Оперся о мотыгу, ждал.

Трипто прошептал:

— Мать плодородия Деумирия, даруй свою милость урожаю.

Снова стукнул посохом. Провел рукой над посевами. Подошел к саженцам, поводил ладонью вдоль тонких стволов.

Даркуты снова заговорили, уже громче. Из земли, там где посадили семена, показались маленькие светло-зеленые ростки.

— А деревья? — крикнул шаман.

Трипто слабо улыбнулся.

— Всему свое время. Не торопись, тоже зацветут.

Оперся на посох, поклонился каану.

— С вашего позволения, великий каан, мне требуется отдохнуть. Милость богини Деумирии забирает много сил.

Каан кивнул.

— Ты и вправду кудесник. Иди, отдохни. Эй, кто там, проводите гостя в его кибитку.

Трипто пошел за слугой. Толпа даркутов почтительно расступилась перед жрецом.

Поздним вечером Селенг-тархан пришел к каану. В кибитке светили лампы с жиром овцебыков.

— Что случилось? Опять бори сцепились с багатурами тэйпов? — спросил Линх. Весь вечер он спал, и проснулся с больной головой. А сейчас сидел на кровати и пил хмельное молоко.

— Нет, все в порядке, правитель. Меня волнует другое.

— Говори уже, не тяни. У меня голова сейчас лопнет от боли.

— Жрец чужеземной богини. Правитель, разве вы не видите, как он опасен?

Линх поднял взгляд.

— Кто, этот безобидный травоед? Да он и меча держать не умеет.

Селенг покачал головой.

— Один мудрец может навредить больше, чем тысяча воинов. Народ был потрясен, увидев его трюки с семенами. Завтра люди перестанут слушаться нас, своих господ, и пойдут за ним.

— Тогда надо переманить его на нашу сторону, — сказал Линх. — Он ценный союзник.

— Будь это шаман Тэйанга, я бы согласился, правитель. Но его богиня проповедует земледелие. Она хочет, чтобы даркуты слезли с гауров и возделывали поля.

Линх почесал макушку.

— А что плохого? Мы можем обменивать хлеб на оружие. Как северные народы.

— Нет, повелитель! Не бывать этому! — почти крикнул Селенг. — Сила даркутов в гаурах и бизонах. Мы станем слабыми, если займемся землей и огородимся стенами. Наш дух иссякнет, а из тел уйдет сила. Посмотрите на другие оседлые народы. В их жилах течет моча, а не кровь. Нас завоюют другие кочевые народы.

— Ты прав, Селенг, но посмотри, как развиты народы, живущие на земле и за стенами. Они все время что-то придумывают.

— Пусть придумывают, мой повелитель. Мы придем и отберем.

Линх погладил усы.

— Что предлагаешь делать с жрецом?

Селенг пожал плечами.

— Отправим к его драгоценной богине. Пусть творит чудеса в Верхнем мире.

— Ты где мозги потерял? Он принес послание от архонта, значит, он посол. Его нельзя трогать. К тому же, он у нас в гостях.

Селенг опустился на колени.

— Мой повелитель. Жрец опасен. Настолько, что можно пренебречь обычными условностями. Если он продолжит свои фокусы, в головах наших подданных наступит разброд и шатание.

— Селенг, как я могу убить гостя в своем доме? Чудотворца? — зарычал Линх.

Начальник бори поднял лицо. По щекам текли слезы.

— Повелитель, просто дай согласие. Я отвечу за все. Народу мы скажем, что ночью жрец улетел в Верхний мир. Я ведь забочусь о крепости вашего правления, повелитель!

— Что, мое правление зависит от какого-то вшивого шарлатана? — сердито спросил Линх.

— Прикажите отрубить мне голову, повелитель, если я совершу ошибку.

Линх встал и прошелся по кибитке. Селенг ждал на коленях, опустив голову. Линх глянул на него.

— Хорошо. Сделаем это. Приведи жреца сюда.

Селенг поднялся, поклонился каану, и вышел из кибитки.

Спустя суткан, промежуток времени, когда успевает вскипеть молоко, двое бори привели Трипто к каану. Селенг приказал выйти гвардейцам, и встал у входа.

Жрец выглядел спокойным, только слегка побледнел. В руке посох.

— Ты представляешь угрозу для Ташт-и-Даркут, — сказал Линх. Он сидел на троне. — Твои чудеса вносят смуту в мой народ. Поэтому я должен…

— Я знаю, что ты задумал, великий каан. Богиня Деумирия, да множится ее благодать, явилась ко мне во сне и поведала мне о твоих помыслах. Я нахожусь под ее защитой, каан. И я у тебя в гостях. Боги даркутов отвернутся от того, кто нарушил священный закон гостеприимства.

— Ого! — Линх выглядел удивленным. — Ты смеешь угрожать мне, лживый проходимец?

— Великий каан, я и не думал угрожать. Я просто напомнил…

Лицо каана исказилось от ярости. Он подскочил к постели, и схватил халади с золотой рукоятью. Развернулся к жрецу. Бросился на него, подняв халади.

Трипто крикнул, направив на каана посох:

— Заклинаю именем богини Деумирии…

И каан на ходу превратился в манула, невероятно пушистого степного кота с короткими толстыми лапами и большой головой. Завис в воздухе, сверкнул желтыми глазами, мягко упал на ковер. Жалобно мяукнул.

Трипто потряс посохом.

— Благодарю, богиня Деумирия! Да умножится слава твоя!

Жрец обернулся. Сзади стоял Селенг, удивленно глядел на манула. Потом перевел взгляд на Трипто. Опустился на колени и склонил голову.

— Ты и впрямь могущественный волшебник, чужеземец. Мы совершили ужасную ошибку, решив напасть на тебя.

Он пополз на коленях к манулу, причитая по дороге:

— Великий каан, прости мои прегрешения. Ведь это я толкнул тебя на путь убийства. Как же быть, великий каан? Как вернуть твой прежний облик?

Манул зашипел и сжался в комок, готовый убежать.

— Только милость богини Деумирии возвратит каану наружность человека, — ответил Трипто. — Молитесь, чтобы она простила ваши грехи.

Селенг развернулся и пополз к жрецу. Уткнулся лбом в ноги, обхватил сандалии Трипто.

— Всемогущий волшебник, прошу, яви свою милость! Прости меня, глупца. Я не видел дальше собственного носа. И теперь за это пострадал мой повелитель.

— Проси о милости богиню Деумирию, — ответил Трипто, пытаясь освободить ноги. — Я лишь проводник ее воли.

— Прости меня, могущественный чародей, — закричал Селенг, еще крепче обхватывая ноги Трипто. — Я был слаб. Я сошел с истинного пути.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал Трипто, стараясь отодвинуться от начальника гвардии. — Прощаю тебя, иди с миром.

— Вот и славно, — сказал Селенг. Поднял голову и, не вставая с колен, метнул вверх руку. В горло жреца вонзилась калинга, метательный нож с тремя лезвиями. Кровь брызнула Селенгу на лицо. Трипто выронил посох, схватился за горло, и повалился на ковер.

— Уф, устал кричать весь вечер, — улыбнулся ему Селенг. — И на коленях так много еще не ползал. Сначала перед вот этим великим недоумком, — и почесал манула за ушами. — Потом перед тобой, всемогущий чародей.

Трипто хрипел и ворочался на ковре. Огоньки в лампах метались, и грозили угаснуть.

Селенг поднял посох, осмотрел.

В кибитку вошли сановники. Ябгу Судани улыбнулся.

— Хвала Тэйангу, вы сумели разобраться с иноземным лгуном. Все по плану. А куда подевался каан?

— Чужеземный колдун превратил нашего каана в степного кота, — ответил Селенг, продолжая осматривать посох. — Мне пришлось убить колдуна.

— Как такое возможно? — удивленно спросил Судани. — Позовите шамана, пусть расколдует Линха.

— А почему волшебник колдовал у каана? — спросил Муга-шад, сановник по оружию. — Кто его сюда позвал? Вы хотели прикончить его.

Трипто хрипя, приподнялся на локте, поднял руку, силясь что-то сказать.

— Ого, да он никак не угомонится, — Селенг отложил посох, и поднялся с колен.

Судани поднял халади каана. Занес над Трипто.

— Что вы делаете? — спросил Муга-шад, и схватил ябгу за руку. — Этот человек был послом и нашим гостем. Боги не одобрят…

Селенг выхватил у другого сановника халади, и молниеносным ударом распорол Муга-шаду живот. Судани отрубил Трипто голову.

— Кто еще сомневается в правильности нашего пути? — спросил Селенг у оставшихся троих сановников. Те переглянулись и сказали, кивая головами:

— Все верно. Вы уничтожили врагов страны.

— Кстати о врагах, — сказал Селенг. — Отправим нашего повелителя отдыхать в Верхнем мире.

И повернулся к манулу. Кот замяукал, юркнул к выходу и выскочил из кибитки.

— Что же, кот оказался умнее людей, — Селенг отдал халади сановнику. — Пусть живет.

Все помолчали. Муга-шад лежал лицом вниз и судорожно двигал руками.

— Жаль, сакханский ковер испачкали, — заметил Судани. — Теперь не отмоешь.

— Ничего, скоро отправимся в поход на бахмана, — ответил Селенг. — Наберем кучу новых подстилок.

Гвардейцы бори неподвижно стояли в карауле перед входом в кибитку каана. В кустах вопил степной кот.

На следующий день ябгу Судани и начальник бори Селенг поссорились на заседании совета. Не могли договориться, кто станет кааном даркутов. Часть сановников приняла сторону Судани, часть выступила за Селенга. Другие остались в стороне. Вспыхнула вражда. Ябгу объявил Селенга вне закона, а тот отделился от Ташт-и-Даркут, и провозгласил себя кааном новой державы.

В стране даркутов началась смута.

Тем временем на площадке перед кибиткой каана Линха пышно расцвели яблони и заколосилось просо.

В селение Кейир путник приехал вечером. Белое светило Тэйанг уже село за горные вершины, а голубая Амай спряталась за красными тучами.

Селение укрылось среди гор. К нему вела тропка от дороги, по которой ходили караваны. Путник уже три дня ехал через хребет Газгерд верхом на бизоне по кличке Малыш, потому что был слишком мощным для обычного гаура. На каждом плече всадника мог сесть взрослый человек. За спиной висел тяжелый боевой молот. К седлу приторочены доспехи из стали. Одежда пошита из львиной шкуры.

Сегодня бизон весь день шел вверх к перевалу по извилистой горной дороге и очень устал. Всадник заметил селение и решил остановиться на ночь.

Всадника звали Босат. Он родился в даркутском роду аваров шестнадцать зим назад. Его отец был главой тэйпа, и звали его Джуни. Когда Босат только родился, Джуни убил горного льва, нападавшего на бизонов. Затем Джуни вырезал сердце льва, смешал с кровью хищника и скормил новорожденному сыну. С тех пор к имени Босата добавилось прозвище Сердце льва. Через год Джуни погиб во время охоты на пещерного медведя, а на тэйп напали даркуты из соседнего племени. Взрослых мужчин и подростков перебили, женщин взяли в наложницы, а детей усыновили.

В девять лет Босат попал в лагерь Иргилэ. Пройдя пятилетнее обучение, он не стал возвращаться в приемный тэйп, а отправился наемником в Стальной легион. Восемь лет Босат воевал в составе легиона, дослужился до тысячника, но затем во время пьяной ссоры разбил молотом голову одному из командиров. Пришлось уйти. Сейчас Босат «Сердце льва» ехал через горы в империю Радзант, чтобы вступить наемником в когорту Черного орла.

В селении Кейир стояла глухая тишина. Даже собаки молчали.

Маленькие дома лепились друг к другу на крутых горных склонах и стояли по обеим сторонам тропки. Стены и крыши были сложены из камней, обмазанных глиной. В темных маленьких окнах всадник заметил осторожные лица сельчан.

— Эй! — закричал Босат. — Выходите. Я не трону вас.

Маленькие камешки шуршали под копытами бизона. Некоторые камешки слетали с тропки и катились по склону. Где-то далеко внизу шумела горная речка.

Из домика слева от тропы вышел старик с длинной белой бородой. Одет он был в длинный серый кафтан из шкуры горного козла. На ногах носил мягкие сапоги. Мелкими шажками старик подошел к пришельцу.

— Мир тебе, путник. Меня зовут Хамгерд. Будь гостем в моем доме.

— Благодарю, — Босат слез с бизона и пошел вслед за стариком к домику. Малыша отвел к стойлу в тесном помещении рядом с домом. Расседлал, вытер, дал воды и корма.

Постоял перед домиком с доспехами в руках. Светило Амай уже скрылось за горами. Быстро темнело и холодало, изо рта при дыхании шел пар.

Босат пригнул голову и вошел в домик.

Внутри горел светильник с козьим жиром. Жена Хамгерда, старушка в светлом холщовом платье, с полосатым фартуком, с платком на голове жарила на печи лепешки.

В домике было три комнаты. Трапезная у входа, дальше спальня за перегородкой и чуланчик.

— Садись, поужинай, — сказал старик.

Босат положил доспехи у стены и уселся за стол. Под ним скрипнул стул. Босат взял ложку, принялся за обжигающую похлебку. Старушка поставила на стол глиняное блюдо с ароматными лепешками. Босат поел, откинулся на спинку, открыл горлышко рога, отпил хмельной напиток из меда и рисовой муки. Налил хозяевам в глиняные чашечки:

— Угощайтесь.

Снаружи совсем стемнело. Старушка закрыла окна ставнями.

— Что это у вас так глухо, Хамгерд? — спросил Босат чуть погодя. — Все попрятались по домам, как суслики по норам.

Старик вздохнул.

— Боятся люди.

— А что случилось?

Старик посмотрел на окно.

— Может, не стоит говорить о плохом на ночь глядя? Накличу беду на головы.

Старушка возразила:

— Не думаю, что наш гость боится страшных историй.

— Это верно, — сказал Босат. — Я их сполна насмотрелся.

Старик отпил медового хмеля и сказал:

— В начале весны с гор пришло ужасное существо. Одноглазый див по прозвищу Тоубогоз. Он убил всех мужчин, способных драться. Затем собрал жителей и сказал, что каждую неделю мы должны отдавать ему ребенка на съедение.

— Да он лакомка, — сказал Босат.

Старик тускло посмотрел на гостя.

— У тебя нет детей?

Босат покачал головой.

— Не знаю, может, те женщины, с которыми я встречался, зачали от меня. Я их потом не видел. А вы что же? Согласились?

— А что нам оставалось?

— Погибнуть в драке с этим чудищем, чего еще? Или уйти.

— Мы пробовали. Он догнал и перебил половину жителей. Заставил вернуться.

— Какой, однако, злодей. А правитель области? Почему не послали войска?

— Люди правителя появляются только тогда, когда нужно собрать налоги. Он сказал, что пришлет воинов, но пока никого не было.

— А еще Тоубогоз грабит проходящие караваны и убивает охранников, — пожаловалась старушка.

— Занятный парень этот ваш див, — сказал Босат и зевнул. — Где можно прилечь, почтенный Хамгерд? Я весь день в пути и валюсь с ног.

Старушка постелила возле печи. Босат встал из-за стола и сказал:

— Вы это, уважаемые хозяева, не держите на меня зла. Я наемник, дерусь за деньги. У вас с золотом не густо, как я посмотрю. Не могу взяться за вашего шалуна.

Хамгерд переглянулся с женой и криво улыбнулся.

— А мы и не просим. До тебя уже багатуры пробовали. Ни один не справился. Так что спи спокойно. Утром езжай куда подальше.

Босат повалился на постель и скоро захрапел. Старики не могли заснуть до утра, сидели за столом.

Перед рассветом, когда звезды погасли, а серп Санжу побледнел, Босат проснулся. Он вспомнил мать, которая умерла, когда ему исполнилось три года. Встал и подошел к Хамгерду.

— Сколько детей вы отдали диву?

Старик посчитал в уме.

— Он пришел в начале букжана. Прошло девять недель. Позавчера мы отдали десятого малыша. Его мать потом бросилась со скалы.

— Хорошо. Собирайся. Покажешь, где он прячется.

Когда добрались до пещеры, где жил Тоубогоз, выглянули оба светила. Ночной холод отступил, воздух прогрелся. Босат вспотел.

— Вот его пещера, — сказал Хамгерд.

Они находились в небольшом ущелье, окруженном горами. В подножии высокой скалы темнело полукруглое отверстие. Неподалеку слышался рокот горной реки.

Босат разложил доспехи и надел толстую матерчатую стеганку. Затем Хамгерд подал кирасу и шлем.

— Кажется, я потолстел, — пробормотал Босат. — Еле влезаю. Здесь река поблизости? Прямо над ухом шумит.

— Да, вон там течет Тубырка. Если дальше по тропе, выйдем на караванную дорогу. Там подвесной мост через реку. Самое удобное место, чтобы грабить. Тоубогоз не просто так здесь поселился.

— Я же говорю, он у вас тот еще шалун.

Из недр пещеры донесся протяжный рев. Старик посмотрел на пещеру, потом на Босата.

— Это овцебыки. Мы дали ему целое стадо. Ты не передумал?

— Нет, чего уж там. Все равно как умирать, от сабель людей или от когтей дива.

Хамгерд затянул веревки на доспехах. Подал молот и фонарь на козьем жиру.

— Пригляди за Малышом, — Босат показал на бизона. — Я пошел.

И направился к пещере.

Когда очутился внутри, немного постоял, чтобы глаза привыкли к темноте. Пещера была большая, здесь начинался просторный проход. Босат поднял фонарь повыше. Пошел вперед. Из потолка и пола росли острые каменные столбики, капала вода. Под ногами валялись кости и человеческие черепа.

Вскоре проход вывел в просторный грот. Здесь с легкостью поместилось бы стадо мамонтов. Повсюду каменные массивы, подпирающие потолок. Вверху грота светилось небольшое отверстие, совсем как в даркутской кибитке, через него в пещеру проникали лучи света.

Везде были разбросаны кости, шкуры животных и тюки с товарами — плоды нашествий на караваны. В дальнем конце грота стояли овцебыки. Рядом на охапке сена лежал огромный волосатый великан, покрытый белесой шерстью, с когтистыми руками и ногами. Голова рогатая, уродливое одноглазое лицо.

— Да ты писаный красавец, — пробормотал Босат.

Пошел к спящему диву. По дороге старался не звякнуть доспехами. Подобрался вплотную, отложил фонарь, замахнулся молотом.

Тоубогоз открыл единственный глаз. Зрачок был большой и черный, с человеческую ладонь.

Босат со всей силы ударил по груди дива. Раздался хруст.

Див взревел. Вскочил, толкнул человека рукой в бок. Доспехи лязгнули. Босат пошатнулся, но устоял. Замахнулся молотом еще раз, слева направо, врезал снова. Тоубогоз попытался отбиться, но безуспешно. Молот угодил ему в живот.

Див взревел сильнее. Бросился на Босата, толкнул, снес с ног. Повалил на землю с ужасным грохотом. Взобрался сверху, попытался сорвать шлем. Когти звенели о металл.

Босат потерял молот, поэтому сжал кулак, ударил врага снизу вверх по ушибленной груди. Див зарычал, стукнул в ответ Босата по голове. Потом еще и еще. Шлем спасал от ударов, но голова билась о стенки.

Босат нащупал левой рукой светильник. Схватил, швырнул диву в лицо. Лампа разбилась, козий жир выплеснулся на шерсть, загорелся. Тоубогоз заревели принялся хлопать себя по телу, стараясь потушить огонь.

Босат оперся о каменный пол, перевернулся, встал на колени, затем поднялся. Отыскал молот.

Тоубогоз сбил огонь. Обернулся, злобно поглядел на Босата. Закованный в броню человек приподнял молот, готовясь ударить.

Див снова бросился на врага. Хотел опять сбить с ног.

Босат выкрутил молот снизу вверх, чуть запястья не вывернул. Угодил набежавшему диву прямо в подбородок. От такого удара лопнула бы голова волосатого носорога. Див рыкнул и опрокинулся назад. Взлетел в воздух и обрушился спиной на каменистую землю.

Не давая ему опомниться, Босат занес молот и опустил диву на грудь, так, что у чудища затрещали ребра. Див застонал. Босат опять поднял молот, ударил еще раз. В груди дива образовалась вмятина. Изо рта потекла кровь. Громадный великан лежал на земле и стонал. Босат снова замахнулся. Тоубогоз поглядел на него и пнул огромной ногой.

Босат с грохотом отлетел назад. Заворочался на земле, пытаясь поскорее подняться. Наконец ему это удалось. Встал на ноги. Схватил молот.

А дива на месте уже не было. Отбежал к стене, копошился в тюках. Рядом сгрудились овцебыки. Неужели у него там оружие?

Босат тяжело побежал к Тоубогозу, надо добить чудище поскорее. Когда приблизился и замахнулся, Тоубогоз обернулся и швырнул в воздух какой-то темный порошок. Глаза обожгло огнем, они нестерпимо зачесались, потекли слезы. Босат чихал и ничего не видел. Поганый див высыпал ему перец в лицо.

Чтобы уберечься от врага, Босат принялся махать молотом во все стороны. Наконец попал по кому-то. Раздалось жалобное мычание, послышался шлепок падения крупного тела. Вот досада, он задел ни в чем неповинного овцебыка.

Тоубогоз затаился в гроте. Видно, ему неплохо досталось. Так, что не мог продолжать бой. Босат, спотыкаясь, побежал к выходу из грота — надо стоять здесь, не давая диву ускользнуть. Из глаз лились слезы.

Рядом раздалось мычание. Опять овцебыки. Как они тут очутились? Босат пропустил в проход одного, другого. Поморгал глазами. Зрение восстановилось.

Третий овцебык оказался что-то чересчур большой. Босат узнал Тоубогоза. Накинул сверху шкуру овцебыка, думал проскочить мимо ослепленного человека. Проползая рядом с Босатом, див протягивал ему череп овцебыка, чтобы сбить с толку, когда тот пощупает находку.

— Ты меня совсем за тупого принимаешь? — спросил Босат и обрушил молот на голову Тоубогоза. Попал прямо по глазу. Череп раскололся на куски, один рог отвалился, глаз превратился в кровавые ошметки.

После полудня Босат и Хамгерд подъехали к селению Кейир. Старик весело смеялся и как будто помолодел на десять лет. У Босата помялась кираса, и он размышлял, где теперь найдет кузнеца.

Жители селения столпились перед домом Хамгерда.

— Ваши страдания позади, — сказал Босат «Сердце льва» и бросил перед сельчанами изуродованную голову Тоубогоза. Громадная голова покатилась по земле и зацепилась уцелевшим рогом за камень.

О приезде салисэра жители аила узнали до того, как он появился. Издалека, из-за холмов донеслась задорная песня. Мужчины в это время двумя группами тащили к аилу туши мамонтов, недавно забитых на охоте.

— Хорошо поет, собака, — сказал Ахпас, один из лучших охотников тэйпа, и поудобнее устроил мамонтову ногу на плече. — Аж силы прибавились.

Ребятишки побежали к певцу по холмам. Он и сам с песней выехал навстречу на тонконогом гауре.

— Ну конечно, салисэр, кто еще, — заметил, оглянувшись, Акзур, глава тэйпа. — Как всегда, вырядился павлином.

Салисэры, степные барды, веселили людей песнями и стихами. Часто несколько салисэров объединялись в бродячую труппу. Ставили театральные представления, выступали в аилах и ставках знатных вельмож, а то и перед кааном. Одевались ярко и броско.

Вот и этот салисэр, едва появившись на вершине холма, приковывал к себе взгляды. Желтый халат, штаны, настолько широкие, что в штанину могли залезть три человека. Легкий красный плащ на плечах тянулся за салисэром и трепетал на ветру. На голове — высокий тюрбан, украшенный перьями гигантской бегающей совы.

— Эй, чего плащ такой короткий? — крикнул Ахпас на ходу. — На больший монет не хватило?

— А у вас чего мамонт такой маленький? — тут же спросил салисэр. — Постыдились бы детеныша валить. На взрослого силенок не хватило?

Мужчины засмеялись. Они тащили огромную тушу вожака стада.

— И дернул меня Ир-Каан состязаться с салисэром в остроумии, — пробормотал Ахпас.

Дети окружили салисэра, он раздал им сладости. Подъехал к охотникам, сказал:

— Долгих лет жизни, уважаемые. Охота удалась, как я погляжу? Меня зовут Шашу. Это ведь тэйп рода сеоков?

— И тебе не хворать, Шашу, — ответил Акзур. — Да, это род сеоков, я глава тэйпа, Акзур-багатур. У тебя легкая рука и чуткий нос, ты прибыл как раз вовремя, будь нашим гостем. Сегодня празднуем удачную охоту.

Когда Акзур упомянул о легкой руке, по круглому лицу Шашу пробежала еле заметная гримаска. Впрочем, он тут же чуть поклонился в седле, и любезно сказал:

— Благодарю за приглашение, Акзур-багатур, с радостью воспользуюсь им.

И запел шутливую песню о горе-охотниках, которые провели на охоте целых три месяца и принесли наконец кучу головастиков и слизней. Невысокого роста был Шашу, с заметным брюшком, на голове короткие волосы. А еще молодой и с высоким звонким голосом.

Когда охотники и поющий салисэр на гарцующем гауре приблизились к аилу, женщины оставили хлопоты по приготовлению обеда и вышли навстречу. Дети кувыркались в синей траве.

Мужчины потащили мамонтов дальше, в центр аила, свежевать и разделывать мясо. Женщины и девушки окружили Шашу, восторгались нарядом, щупали материю плаща. Ребятишки швырялись кусочками навоза.

— Ну, милые хозяйки, у кого под боком я могу прилечь и отдохнуть? — спросил Шашу, улыбаясь. — Кто приютит бедного и усталого путника на пару дней?

— Смотри, чтобы тебя не повесили на струнах данбурры, если будешь слишком шалить, — ответили, смеясь, девушки.

А одна из женщин, пожилая и неимоверно грузная, крикнула:

— Я могу тебя приютить, мой сладкий птенчик. Три года назад я похоронила последнего мужа, и с тех пор жду тебя, мой ненаглядный.

Шашу поглядел на нее и скорчил гримасу ужаса. Женщины захохотали.

— Я бы с радостью, но, боюсь, ты раздавишь меня во сне, почтенная госпожа, — ответил Шашу.

Спрыгнул с гаура, едва не запутавшись в широких штанах, и запел песню о красивых девушках, один лишь взгляд которых разит вернее стрелы. После этой песни женщины и девушки стали наперебой предлагать ему ночлег.

Однако салисэр пожелал сначала отобедать. Его отвели в кибитку главы тэйпа и в ожидании свежего мяса мамонта угостили сладкими обжаренными кореньями и молоком бизона.

Весь день Шашу пел озорные песни, рассказывал смешные истории и веселил людей. Его голос разносился по всему аилу. Вечером жители разожгли большой костер на окраине, все уселись вокруг огня. Трещали огромные бревна, искры падали на людей. В темном небе высыпали звезды.

Когда Шашу рассказывал сказку о бородатом мошеннике, то почувствовал, как по его ноге ползет что-то холодное и гладкое. Глянул, а это маленькая змейка. Почти заползла в штанину.

Певец с криком подскочил в воздух. Стряхнул змею с ноги. Люди рассмеялись, глядя, как полный и низенький салисэр скачет вокруг костра, они поначалу подумали, что это часть представления. Мальчик пяти лет схватил змейку и сжал в кулаке. Задушил и бросил в огонь.

— Эй, Шашу, ты чего, змеи испугался? — спросил Ахпас. — Такая малюсенькая.

— Мала змея, да заползает в хобот мамонта, — ответил Шашу. — Поэтому и опасаюсь я гадов ползучих. Слыхали сказ о городе, разрушенном змеями?

— Нет, не доводилось. Расскажи, Шашу.

— Это печальная история, зачем портить веселье?

— Как это, спросил, а теперь рассказывать не хочешь? — возмутился Акзур, и его поддержали остальные даркуты. — Ну-ка, поведай от начала до конца.

Мальчик поглядел, как лопается шкурка мертвой змеи в костре, и тоже попросил:

— Расскажи, пожалуйста.

— Ну, хорошо, — Шашу уселся на место. — Так и быть, познакомлю вас с этой сказкой. Только налейте мне еще один рог с медовым хмелем, он у вас очень вкусный.

Когда ему передали рог, Шашу отпил пару глотков, погладил мальчика по голове и сказал:

— Вот вы все знаете, что такое кут. Кут посылается Тэйангом в виде звездочки. Сколько на земле людей, столько на небе звезд. Утрата кута — это утрата жизни. Когда человек спит, его кут выходит из тела и бродит по земле в виде маленького огонька. Поэтому старики правильно говорят, что нельзя неожиданно будить спящего человека. Его кут не успеет вернуться в тело, то человек тяжко захворает, сойдет с ума или вообще умрет. Когда человек появляется на свет, Тэйанг и Амай определяют его судьбу. Дают ему кут. Если кут несчастливый, то и судьба будет такая. И ничего с этим не поделаешь. А если боги добры к человеку, то дадут благий кут. И человек будет удачлив по жизни. Ничего нельзя изменить. Это судьба.

Шашу отпил еще хмеля и продолжил:

— Поэтому издавна те, кому достался тяжкий кут, могли приносить несчастье окружающим. И тогда его старались избегать. А сами люди винили себя и говорили так: «Я человек с кривым кутом. Я проклят богами, я помечен Ир-Кааном, владыкой Подземного мира! Я приношу людям несчастья!». А сейчас я расскажу вам о мальчике, чей кут послужил причиной гибели целого города. Эта история случилась давно. Так давно, что…

Так давно, что никто и не помнит уже. По земле ходят громадные ящеры, а в реках вместо воды течет сладкое молоко. Светила застилают все небо. Всегда стоит теплая погода, что такое зима — и не слыхивают. В воздухе пахнет цветами. Люди носят легкие одежды.

У реки Сырд расположен Белый город. Живут там могучие даркуты. Много их там, несколько тысяч. А почему они в тесном городе, а не в широкой степи, спросите вы? А потому, что город этот особый. Специально построен, чтобы даркуты привозили со степи жирное мясо и пушистые шкуры, а взамен яркие ткани и прочное оружие получали. А чтобы не разграбили город, туда даркутов со всех родов и поселили.

Хорошо живет город, благодаря торговле процветает. Степные даркуты тоже рады, что в городе можно дешево купить все, что душе угодно. Не трогают Белый город многочисленные враги и разбойники, потому как даркутов боятся. Ночами не спят, зубами скрежещут, все думают, как бы городом завладеть. Все, что для даркутов хорошо, их врагам плохо. Наконец придумали, что делать. Подзывают черных колдунов, насылают на Белый город злые чары. И вот как это случилось.

В ту пору живет в городе семья ткачей. Работают день и ночь, стараются. И растет у них сын малолетний, только недавно говорить научился. Ходит мальчик каждое утро на реку, белого овцебыка поить. Купается в зеленой реке, на берегу лежит, отдыхает.

И вот однажды приводит он белого овцебыка, а из воды огромный черный змей выползает. Побольше мамонта будет, наверное. Тело длинное кольцами свернуто, кожа блестит — глазам больно. Греется на жарком солнце. Это Уббе, царь змей.

Мальчик пугается, да поздно. Замечает его Уббе. Приближается, ползает вокруг кругами, красными глазами сверкает. Говорит:

— Не бойся, малыш. Я тебе вреда не причиню. Наоборот, помогу разбогатеть. Давай договоримся. Ты мне каждое утро чашу молока приноси, а я тебе золотую монету буду давать.

И показывает кончик громадного хвоста, а на нем и вправду золотая монета лежит.

Что делать, соглашается бедный мальчик. А куда деваться, иначе убьет его змеиный царь вместе с белым овцебыком, утащит в реку. Надаивает пенистого молока, угощает черного змея. Напивается Уббе и дает мальчику золотую монету.

Возвращается мальчик домой. Все как есть родителям рассказывает. Удивляются взрослые чуду неслыханному. На утро идут вместе с сыном на берег реки. А там Уббе уже лежит, чешуя драгоценными камнями покрыта.

— Понравилось мне молоко вашего овцебыка, — говорит змей. — Пусть ваш сын каждое утро приходит, молоко приносит. Я сделаю вас самыми богатыми в Белом городе.

Соглашаются родители. С тех пор ни забот, ни горести не знают. Не работают, а денег прибавляется. Вскоре богачами становятся, первыми в городе.

Завидуют их возвышению друзья и родственники. Доносят о подозрительных богачах эльтеберу, главе Белого города. Эльтебер велит схватить родителей мальчика.

Приводит стража новоявленных богачей пред очами грозного повелителя.

— Признавайтесь, откуда золото берете? — спрашивает эльтебер. — Крадете или силой добываете?

Молчат родители, не хотят говорить. Ну что же, с такими у правителей всегда разговор короткий. Берут родителей мальчика и отводят в подземный дом. А там руки-ноги жгут, хлыстами бьют, кровь пускают. Молчат родители день, другой, а на третий не выдерживают. И все о змеином царе рассказывают.

Удивляется эльтебер чудесам непостижимым. На следующее утро идет на берег реки Сырд, приказывает налить молока в чашу и оставить на берегу. Прячется и видит: действительно, выползает громадный змей, молоко пьет и золотую монету оставляет.

Гневается эльтебер.

— Это что же такое, — говорит. — Если каждому бедняку за чашу молока золотую монету давать, скоро нищих не останется, все богатыми станут. Приказов ослушаются, власть с ног на голову перевернут. Не бывать в Белом городе двум правителям, змеиному и людскому!

И велит родителей мальчика казнить, а богатство их в казну забирает. Рубят родителям голову, а мальчика из дома выгоняют. А на следующее утро, когда Уббе, ничего не подозревая, выползает на берег, слуги эльтебера накидывают на него сеть. И обливают змеиного царя кипящим маслом. Погибает змей в страшных муках.

Глупо, однако, с темными силами такие шутки проделывать. Злятся все ползучие твари, подданные змеиного царя, что их владыку так жестоко умертвили. Собирается их великое множество со всех сторон, выползают из реки. Весь берег, всю землю городскую сплошным ковром покрывают. Жалят всех людей без разбора, и стар, и млад. Бегут куда попало, но нигде скрыться не могут. Тысячами умирают жители Белого города от яда змеиного.

Не остается в городе человека живого. Все лежат мертвые друг на друге, раздутые от яда. Даже эльтебера настигает гнев подданных Уббе. Когда захватывают его дворец ползучие гады, скрывается эльтебер из города по подземному ходу. Уплывает по реке далеко-далеко, за зеленое море. Живет тихо, прячется от людей. Но узнают подданные Уббе, где живет эльтебер. Заползает змея в его кибитку и прячется в бизоньем роге. А затем, когда эльтебер желает пить, кусает его и убивает ядом.

А что же мальчик, с которого все началось?

Не кусают его злобные змеи поначалу. Помнят, что Уббе мальчику монеты давал. Стоит мальчик посреди Белого города, а вокруг змеи ползают. Везде, куда только глаз падает. Люди мертвые вповалку лежат, нестерпимый смрад от них идет.

И змея огромная, дочь Уббе, перед мальчиком из пыли поднимается, глядит на него с презрением.

— Этот человеческий детеныш повинен в смерти моего отца, — шипит и высовывает раздвоенное жало. — Если бы не он, остался бы жив наш царь Уббе.

Мальчик дрожит. А змея кидается на него и кусает. В последний миг прикрывается мальчик рукой, и змея кусает его запястье. Мальчик падает без сознания. Змея и остальные гады уползают.

Лежит мальчик посреди мертвого Белого города и видит странный сон. Приходит к нему во сне старец в белых одеждах и с белым посохом в руке. И говорит: «Мальчик, ты совсем измучился от жажды. Выпей напиток». И протягивает чашу с белым напитком. Выпивает мальчик напиток, а тот сладкий и ледяной оказывается. Просыпается мальчик от испуга. Яд змеиный на него не действует. На запястье только две точки остаются от укуса. Внутри все горит у мальчика. Кричит он от боли и поет разные песни. И от этого боль исчезает. Встает мальчик с земли, бредет по Белому городу среди мертвецов и поет, что есть силы. Выбирается из Белого города и идет, куда глаза глядят.

А Белый город с тех пор называют Проклятым городом. Не живут там люди, звери нор не роют и птицы гнезда не вьют. Заносит ветер песком стены города, а река Сырд топит дома. Не остается даже название города в памяти людской.

А мальчик тот…

— А мальчик тот с тех пор бродит по свету и песни поет, — завершил сказ Шашу. — Вот только кут его очень тяжелый. Потому что из-за него целый город сгинул.

Хотел салисэр отпить из рога, а там пусто.

Даркуты рода сеоков сидели, молчали и смотрели, как пляшет огонь.

— Я бывал на реке Сырд, — сказал, наконец, Ахпас. — Там и вправду много змей по берегам.

— А я бы зарубил Уббе, — сказал пятилетний мальчик, что сидел рядом с салисэром. — Даже если бы погиб в бою.

— Ты храбрый воин, — сказал Шашу и потрепал мальчика по голове.

— Вот так враги спят и видят, как бы страну даркутов уничтожить, — добавил один из стариков.

— Да, верно, — кивнул Акзур. — После смерти Линха каана роды режут друг друга, как бешеные звери. Брат идет на брата, сын на отца. А враги стоят в сторонке и потирают руки.

— Вижу, что посеял печаль в умах грустной сказкой, — заметил Шашу. — Обещаю утром исправиться и славно повеселить ваш аил. А сейчас…

Салисэр зевнул и потянулся. Рукава халата сползли вниз. Мальчик с удивлением заметил на правом запястье певца две круглые отметины. Как будто от укуса.

— А сейчас, с вашего позволения, я иду отдыхать. Пусть Санжу и Малас пошлют вам радостные сны, — пожелал Шашу и пошел в кибитку Акзура.

— Веселые у него песни, — сказал о салисэре старик.

— Это верно, — улыбнулся Акзур. — Сразу видно счастливого человека. Радуется всему и живет без забот.

Мальчик сидел у костра и глядел на обгорелую шкурку змеи.

Корабль «Золотая нить» скользил по Изумрудному морю. Ветер надувал паруса. Матросы бегали по палубе, выполняя команды старшего помощника. Капитан лежал больной в каюте, поскольку вчера за ужином отравился рыбой.

Большой голубой Тэос плыл по красному небу. Белая Ами пряталась за облаками. Зеленое море заполнило все пространство до горизонта. Волны плескались о борта корабля.

На корме, недалеко от рулевого, стояли пассажиры. Лунарх Аларих, командующий войсками королевства Калант, ехал на переговоры с вождями племен Варнахских островов. В опасную поездку с ним увязалась молодая жена, графиня Феонелла. Супруги стояли у бортика и глядели на море. Четверо помощников лунарха чуть позади спорили, кто сильнее: мегалодон или дандан.

— Эй, послушай, дандан хоть и меньше, но проворнее и умнее. Пока твой мегалодон еле поворачивается, он его уже всего искусает, — сказал Сигер, невысокий и плотный помощник с короткой стрижкой и редкой бородой. Все помощники в черной военной форме калантских офицеров: шерстяная куртка с длинными рукавами, полностью прикрывающими кисти, облегающие штаны, подбитые мехом, на голове шапочка со складкой посередине и двумя острыми концами.

— Ну и что? Стоит дандану зазеваться, и мегалодон перекусит его пополам, — отмахнулся Данпар, мощный воин с широкими плечами. — Сила и размеры всегда побеждают.

— А еще я слышал, что дандан никогда не ест упавших в воду людей, — влез в разговор Сувук, самый юный из помощников, только-только усики пробились. — Потому что человеческое мясо для него смертельный яд.

Рулевой рассмеялся.

Сигер и Данпар разом поглядели на юнца. Парень потупил взгляд и отошел.

— У тебя весьма забавные помощники, — заметила Феонелла, прикрыв зеленые глаза от брызг. Морской ветер трепал ее тяжелые черные волосы. — Они смешно ругаются меж собой, я каждый раз еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

— Лучше бы они предложили стратегию ведения переговоров с Варнахами, — проворчал Аларих. Лунарх был высокий и сильный мужчина с густой бородой, в физической мощи он уступал только Данпару. По калантским обычаям отращивал черные волосы до плеч. Одет в черную униформу генерала калантских войск, на плечах белый плащ, на поясе меч.

— Эй, глядите, там люди в воде! — вдруг закричал Сувук. Все подбежали к бортам, даже матросы.

В воде, по левому борту, неподалеку от корабля, и впрямь находились люди. Четыре девушки. Причем они явно наслаждались морской стихией. Ныряли в воду, звонко смеялись, откидывали назад длинные волнистые волосы.

— Они что, обнаженные? — спросила Феонелла и одернула на плечах парчовое платье вишневого цвета. — Как они там очутились?

Девушки как раз распластались на поверхности воды лицом к небу, выставив напоказ нагие груди.

— Вы что, не будете их спасать? — спросил Сувук.

Матросы кричали непристойные шутки. Рулевой кинул взгляд на девушек, усмехнулся.

— Зачем? Это русалки. Сейчас нырнут, увидите хвосты. Море для них мать родная. Хорошо еще, что у нас высокие палубы, а то завлекли бы нас своим пением.

Девушки переворачивались и ныряли в воде, и пассажиры видели, что у них вместо ног серебристые рыбьи хвосты.

Рулевой покачал головой.

— Встретить русалку — недобрая примета. Что-то ветер крепчает. Надеюсь, шторм пройдет мимо.

На корму взошел заместитель капитана. Подошел к лунарху, отвлек от созерцания русалок.

— Скоро подадут ужин. Пожалуйте в каюту. Сегодня будет тушеный хобот мамонта со специями.

Аталар, четвертый воин, высокий и тощий, застонал.

— Не могу слышать о еде. У меня только перестало крутить желудок.

— И хорошо, — покосился на него Сигер. — Тебя легче утопить в море, чем прокормить.

— И еще, — сказал заместитель. — Мне доложили, что надвигается очень странный шторм. Как будто гонится за нами. Мы надеялись проскочить до его наступления, но не успели.

— Мы тоже надеялись, что в битве при Нусе подкрепления Идрисского царства не успеют подойти, — мрачно сказал Аларих. — И проиграли сражение.

Мичман криво улыбнулся. Пассажиры спустились с кормы и разошлись по каютам. Качка усиливалась. Аталар еле переставлял ноги, идя последним, с позеленевшим лицом.

Ближе к ночи море разбушевалось не на шутку. На «Золотую нить» обрушивались волны. Пассажиры сидели в каютах, слышали, как скрипят мачты и кричат матросы. Аталар лежал в гамаке и временами стонал.

Феонелла потрогала в сумочке бутылек с настойкой розового лотоса. Матушка дала зелье давно, еще перед свадьбой. Две капли успокаивали судорожно бьющееся сердце, три погружали в глубокий сон. Ну а семь капель отправляли человека на вечный покой.

Всю ночь корабль боролся со штормом. Под утро через щели полилась вода. На палубе раздался грохот. Аларих выглянул, и обнаружил, что сломались две из трех мачт.

— Тонем! — кричали матросы.

Аларих вернулся в каюту. Схватил меч, сунул за пояс пачку бумаг в непромокаемом мешочке.

— Что случилось? — спросила Феонелла.

— Надо покинуть это корыто. Оно скоро развалится…

— Но как? Я не умею плавать.

Аларих взял жену за руку и почувствовал, как она дрожит. Повел за собой. Заглянул в каюту помощников:

— Быстро вылезайте наружу. Корабль тонет. Возьмите оружие.

Помощники были люди военные и дисциплинированные. Они молча собрали вещи, вооружились и последовали за лунархом на палубу.

Пока они собирались, здесь уже воцарился хаос. Мачты плавали в воде, цеплялись веревками за судно, били в борта. Выл ветер, хлестал дождь, огромные волны то и дело накрывали корабль, перекатываясь через палубу. На глазах Алариха двух матросов смыло за борт. Вместо рулевого мостика в настиле зияла дыра.

Другие матросы столпились у правого борта. Спускали лодку. Капитан стоял рядом и выкрикивал команды.

Мгновенно промокший Аларих подошел к капитану. Корабль сильно накренился. Феонелла вцепилась в руку мужа. На палубу обрушилась волна, Аларих еле устоял на ногах.

Капитан заметил лунарха. Потрогал мокрые седые усы. Поморщился.

— Я отправил за вами матроса. Корабль может утонуть.

— Да что вы, серьезно может потонуть? — крикнул Аларих, стараясь перекричать шум моря. — Что-то я не заметил спешащих матросов.

Капитан дернул плечами, стряхивая воду с одежды.

— В лодку все не влезут. Могу взять вас и вашу жену.

Аларих помотал головой.

— Не пойдет. Я людей не брошу.

Лодка билась о борт корабля, матросы отчаянно работали веслами.

— Эй! — крикнул Данпар. — Не смейте уплывать без нас! Я отрежу вам…

Он чуть не упал от крена судна.

Капитан махнул и крикнул:

— Тогда оставайтесь!

И наклонился над бортом, готовясь прыгнуть в воду. На палубе остались четверо матросов. В лодке сидели около полутора десятков человек.

Корабль накренился. Снова большая волна. Капитан откинулся назад, решив переждать. Один матрос прыгнул с палубы в воду.

Данпар подскочил к капитану сзади, со скиссором в руке. Аларих не успел его остановить. Данпар махнул оружием слева направо у затылка капитана. Лезвие скиссора разрубило шею. Брызнула кровь. Голова капитана отпрыгнула вперед, повисла на лоскуте кожи на груди. Капитан свесился через борт, и свалился прямо в лодку.

Матросы закричали.

Волна накрыла корабль. Аларих не удержался, упал, его потащило по палубе. Соленая вода заполнила глотку и нос. Об него ударилось тело жены. Вода безудержно тащила ее за борт. Аларих схватил Феонеллу за платье. В глазах потемнело от удара о борт.

Волна ушла. Аларих лежал на палубе и выплевывал воду. Жена кашляла рядом. Он поднял голову, огляделся. Сигер сидел верхом на матросе и вонзал ему в грудь кинжал. Аталар катался по палубе с другим матросом, они душили друг друга. Данпар и третий матрос лежали неподвижно. Юный Сувук вцепился в канат и смотрел на Сигера.

Аларих встал, помог подняться Феонелле. Подошел к борту. Лодка с матросами исчезла. Только весла и деревянные обломки плавали в воде.

Феонелла тоже выглянула за борт. Не нашла лодку, посмотрела на мужа круглыми глазами. Убрала мокрые волосы с лица, крикнула:

— Всемогущая Ами, спаси и сохрани!

К полудню буря утихла. Корабль затонул. Аларих с женой и помощниками бросились в воду. Они держались на поверхности моря, цепляясь за пустые бочки, связанные между собой.

Экипаж «Золотой нити» погиб, в живых остались только пассажиры.

Выглянул Тэос, осветил море. Люди качались на волнах. В воздухе пролетела серебристая чайка, покружила, села на бочку.

— Интересно, кто нас быстрее сожрет, мегалодон или дандан? — спросил Сигер, глядя на чайку.

Чайка тоже посмотрела на Сигера, пронзительно крикнула. На клюве росли костные наросты, похожие на зубы.

— Вижу землю! — завопил Сувук. — Вон там, смотрите!

Вдали виднелись очертания острова. Темная земля идеальным полукругом выступала из воды.

Потерпевшие кораблекрушение радостно заработали руками и ногами, гребя к спасительной земле. Тэос и Ами встретились на небе и потихоньку разошлись в разные стороны, клонясь к линии горизонта, когда усталые люди наконец подплыли к острову.

Выползли на берег. Ни у кого не осталось сил.

Аларих поднялся первым. Земля постепенно поднималась вверх к центру острова, здесь росли деревья и трава. Аларих пошел к зарослям.

— Будь осторожен, — крикнула вслед Феонелла.

Вслед за лунархом отправились Данпар и Сигер.

Когда они вернулись, платье Феонеллы успело чуть подсохнуть. Каждый принес кокосов и бананов.

— Остров небольшой. Овальный, как блюдо. Растут молодые деревья, приносят много плодов. Животных нет, только птички, — сказал Аларих. — Если будем расходовать пищу разумно, ее хватит надолго.

— А континент? — спросил Сувук. — Далеко?

— Континента не видно. Других островов нет, — ответил Сигер. — Будем надеяться, что проплывут другие корабли.

Они поели фруктов. Светила опустились к горизонту. Аталар натаскал сучьев, разжег на берегу костер. Когда пламя разгорелось, остров содрогнулся. Аларих и Феонелла стояли, но не удержались, упали на спину. На берег хлынули большие волны, потушили костер. Тряска прекратилась.

— Это что, землетрясение? — спросил Сувук, озираясь.

— Вполне возможно, — сказал Аларих. — Эти острова часто появляются после извержения вулканов.

Они соорудили из веток шалаши. Укрылись в маленьких жилищах на ночь. Перед сном Аларих вышел на берег, долго вглядывался в море. На остров опускалась тьма.

— Надо развести костер на ночь, — сказал он, когда Феонелла подошла и обняла его сзади. — Чтобы проплывающие мимо корабли заметили огонь.

— Давай пока не будем дразнить остров, — сказала Феонелла. — Чтобы не произошло землетрясение.

И тогда они услышали плеск. Впереди, в море, недалеко от берега. Всмотрелись и увидели ныряющих в воду девушек.

— Русалки, — заметил Аларих. — Как они нашли нас?

— Наверняка они знают обо всем в море, — ответила Феонелла.

Девушки серебристо смеялись. В темноте видны были только их силуэты.

— Иди ко мне, могучий Аларих, — певуче позвала одна. И запела высоким чистым голосом песню о печальной красавице, ждущей возлюбленного.

Аларих покорно пошел к черной воде. Феонелла крепко схватила мужа за руку. Он будто проснулся от крепкого сна и посмотрел на жену. Русалка умолкла. Всплески прекратились.

— Что случилось? Кто меня звал?

Феонелла погладила мужа по плечу.

— Русалки заманивали. Пожалуйста, не ходи к морю. Лучше пойдем спать.

Аларих бросил взгляд на темные воды. Волны тихо выкатывались на берег. В море смеялись девушки.

Лунарх лег спать в шалаше. Феонелла всю ночь сидела у входа и держала мужа за руку. Русалки пели красивые песни — сначала одна, потом другая. Под утро запели хором. В соседнем шалаше кто-то зашевелился и вышел наружу.

Когда посветлело, Феонелла впала в беспокойную тяжелую дрему.

Очнулась от громких криков. Открыла глаза, огляделась. Где Аларих, неужто упустила? Графиня выскочила из шалаша, растрепанная, босая, в измятом платье.

Аларих стоял на берегу. Рядом были Сигер и Аталар. Лунарх склонился над лежащими у воды Данпаром и Сувуком.

Сигер кричал, размахивая скиссором:

— Кто это сделал? Иди сюда, тварь! Я выну твое сердце через глотку и заставлю его сожрать!

Феонелла подошла к кромке берега. На горизонте появилась Ами. Голубые лучи осветили красное небо, по нему растянулись фиолетовые облака.

Данпар и Сувук лежали мертвые. Рты раскрыли в широких улыбках, на лицах гримасы.

— Это русалки, Сигер, — сказал лунарх. Выпрямился, поглядел на зеленую спокойную воду. — Я слышал, как они пели.

— Я тоже чего-то такое слышал, господин, — добавил Аталар. — Женское пение. Мне показалось, что это госпожа Феонелла.

— Что они с ними сделали? — спросил Сигер. — Утопили?

Аларих покачал головой.

— В детстве моя няня рассказывала, что русалки любят повеселиться с людьми. Они защекотали наших друзей. До смерти.

Все замолчали. Потом Сигер пробормотал:

— Бесовы твари. Пусть только попробуют меня подманить.

Мужчины понесли тела товарищей вглубь острова. Сучьями разрыхлили землю, выкопали могилы и похоронили.

Весь день молчали, лежали в шалашах. Не было сил искать пищу и воду. Подкрепились фруктами. Сигер кидал камни в море и выкрикивал проклятья в адрес морского царя, отца русалок. Под вечер Феонелла взяла Алариха за руку.

— Пойдем спать. Надо держаться подальше от моря.

Аларих сказал:

— Нельзя. Мы должны дежурить у огня, чтобы он не потух. Нас должны увидеть корабли.

Аталар развел костер. Едва он разгорелся, как по острову снова пробежала дрожь.

— Прибавь огня, — сказал Аларих. — Посмотрим, что получится.

Аталар притащил из леса сухое бревно, бросил в костер.

— Может, не стоит? — спросила Феонелла. — Острову это не нравится.

— Ты говоришь о куске земли, как о живом существе, — сказал Аларих.

Костер разгорелся еще больше. Остров замер, а затем заколыхался. Все сильнее и сильнее. На ногах устоять было невозможно.

Земля приподнялась. Из воды показался берег, усеянный водорослями и ракушками. Море хлынуло назад.

А затем остров опустился. Так быстро, что, казалось, сейчас исчезнет в море. Волны набросились на берег, подступили к зарослям и деревьям. Накрыли шалаши. Потопили костер.

Море все прибывало и вода достигла колен. Аларих потащил жену к центру острова. Товарищи бежали рядом.

А затем все прекратилось. Остров снова поднялся и прекратил дрожать. Вода отошла на прежнее место.

Люди вернулись к берегу. Вода разметала шалаши, обнажила могилы Данпара и Сувука. Тела унесло в море.

— Больше никаких костров, — сказал Аларих.

Светила скрылись за горизонтом. Настал вечер. Люди перебрались на сухое место, подальше от берега. Соорудили новые шалаши. Легли спать.

Ночью Аларих проснулся от громкого смеха. В шалаше было темно, но снаружи светил Санис. Рядом сидела Феонелла с распущенными волосами. Шумел прибой.

Кто-то снова раскатисто расхохотался. Это Сигер, только он так смеется. Ему визгливо вторил Аталар. Смех перешел в хрип.

Аларих хотел встать и выползти из шалаша. Феонелла схватила его за руку и отчаянно шепнула:

— Не надо. Им уже ничем не поможешь. Они лежат на берегу и смеются всю ночь.

Аларих убрал от себя руки жены. Полез из шалаша. Лунарх пошел к берегу, шурша ногами по густой траве. Ветки деревьев цеплялись за генеральский камзол.

Под мерный рокот волн в море нежно пел женский хор.

— Я иду, — прошептал Аларих. — Я сейчас…

Он выбрался из зарослей и пошел по берегу. Под ногами шуршали мелкие камушки.

— Аларих, постой! — Феонелла выбежала следом и опять схватила его за плечо.

Женский хор запел громче. Аларих оттолкнул жену, пошел к морю.

На берегу, рядом с водой Сигер и Аталар тряслись в приступах смеха. Между ними лежала полуобнаженная девушка с огромным рыбьим хвостом. Она положила руки мужчинам на грудь.

Аларих подошел ближе и сел на землю. Сказал:

— Как красиво… Я готов слушать всю ночь.

Феонелла подбежала к мужу. Из воды выплыла вторая русалка, с золотистыми волосами, и поползла по земле к Алариху. Первая, та, что лежала рядом с помощниками, зашипела:

— Уходи отсюда, двуногая медуза. Он наш.

— Нет, — ответила Феонелла и обняла мужа за шею. — Не трогайте его, пожалуйста.

Вторая русалка прекратила ползти.

— Он наш, — продолжала шипеть первая. Сигер перестал смеяться, и она поцеловала его в губы. Сигер захихикал. Изо рта у него выступила пена.

— Я люблю его, — сказала Феонелла и обняла мужа еще крепче.

Русалка-блондинка приподнялась на земле. В темноте Феонелла заметила, что ее белые груди и живот испачканы грязью.

— Твой муж и его люди принадлежат Ар-Самаэ, Великому красному дракону. Ты ничего не можешь изменить.

— Неправда! — крикнула Феонелла. — Мы поклоняемся Тэосу, да пребудет Его сила с нами. Уходите!

Русалка покачала головой.

— В прошлом году из-за твоего супруга погибли тысячи солдат. Он виновен в их смерти.

— Его обманул королевский канцлер. Он отдал неверный приказ.

Русалка с золотистыми волосами улыбнулась. В свете Саниса Феонелла заметила, что изо рта у нее торчали острые клыки.

— Это он так сказал тебе. На самом деле он хотел захватить крепость и не подчинился приказу отступить. Он желал подняться еще выше. В итоге случилась бойня под Мерном.

— Это неправда, — Феонелла перестала обнимать мужа и поглядела на него. — Не может быть.

— После этого боги отвернулись от Алариха, — сказала русалка и подползла ближе. — Кроме Ар-Самаэ. Теперь душа Алариха — собственность Великого красного дракона. Он хочет получить твоего мужа. Ты думаешь, вы случайно очутились на черепахе?

— Какой черепахе? — спросила Феонелла.

— Вы принимаете животное за сушу. На самом деле это гигантская черепаха.

Русалка подползла еще ближе. Она могла протянуть руку и коснуться ноги Алариха.

— Лучше уйди по доброй воле.

Феонелла вытащила меч мужа из ножен. Встала перед русалкой, держа меч обеими руками, и сказала:

— Если он так нужен тебе, попробуй забери.

— Какой прекрасный голос, — сказал Аларих.

Русалка с золотистыми волосами молча смотрела на жену лунарха. Вторая лежала рядом с его притихшими товарищами.

— Хорошо, — прошептала русалка. — Мы хотели, чтобы ты уцелела. Но твоя любовь сильнее. Она погубит тебя.

Развернулась и поползла в море. Вторая тоже. Хор девушек умолк. Русалки с плеском полезли в воду.

Санис освещал берег. Женщина обнимала сидящего мужа, а рядом на земле валялся меч. Поодаль недвижимо лежали двое мужчин. Темные волны выкатывались на берег.

Аларих очнулся поздно утром. Ярко светил Тэос. Рядом сидела Феонелла. Сигер и Аталар с безумными улыбками лежали у воды, холодные волны лизали их ноги.

— Она сказала, что боги отвернулись от тебя, — глухо проговорила Феонелла, опустив голову. — И мы плывём на гигантской черепахе.

— Кто?

Феонелла рассказала о том, что случилось ночью. Аларих выслушал и проронил:

— Она сказала правду.

Поднялся и пошел хоронить товарищей. Графиня сидела на берегу, смотрела на Изумрудное море.

Вечером вокруг острова забурлила вода. Феонелла молилась Тэосу и Ами.

Черепаха быстро поплыла прочь от заходящего Тэоса, навстречу Ами, рассекая морскую воду. Место, где сидела Феонелла, оказалось задней частью черепахи. Она теперь разглядела в воде очертания невероятно огромного черепашьего хвоста. Он уходил далеко в море и непонятно где заканчивался.

Вскоре вернулся Аларих. Ветер трепал его волосы. Он поглядел, как волны сходятся позади плывущего острова.

— Я молился всем богам, — сказал муж. — И только Ар-Самаэ помог нам. Он направил черепаху к земле. Он хороший бог. Ты будешь жить.

— А ты? — подняла голову Феонелла. — Что ты обещал ему?

— Он получит то, чего хотел, — ответил Аларих.

Супруги всю ночь просидели на берегу, держась за руки. Утром заметили вдалеке паруса. Черепаха, будто повинуясь невидимому повелителю, сменила курс, развернулась и быстро плыла к кораблю.

— Вот и все, — сказал Аларих. — Твое спасение было условием моего договора с Ар-Самаэ.

— Пойдем со мной, — попросила Феонелла.

Аларих улыбнулся и покачал головой.

— Мы ничего не можем изменить.

Черепаха доплыла до корабля и остановилась. Остров замер в воде. С корабля спустили лодку.

— Я буду скучать по тебе, — сказал Аларих.

Поцеловал жену и пошел вглубь острова. Феонелла глядела ему вслед. Слезы текли по лицу.

Лодка подплыла к берегу.

— Что это за остров? — спросил матрос, высокий парень, помогая Феонелле взобраться в лодку. — Откуда он взялся?

— Здесь опасно оставаться, — ответила графиня. — Уплываем быстрее.

Матрос хотел возразить, но поглядел на нее и промолчал. Лодка доставила графиню на корабль. Это было двухмачтовое торговое судно «Веселый карп».

— Я жена калантского лунарха. Чудом спаслась с «Золотой нити», — сказала Феонелла седому капитану.

— Мой корабль в вашем распоряжении, — ответил он.

— Что это с островом? — закричал смотровой с мачты.

Все обернулись.

Остров погружался в воду. Огромные волны прошли по поверхности, захлестнули деревья. Птицы взлетели в воздух. А затем остров полностью исчез в глубине моря.

— До скорой встречи, милый, — прошептала Феонелла. — Мы увидимся в лучшем и худшем из миров.

— Спаси меня Тэос, — сказал потрясенный капитан. — Первый раз такое вижу. На острове был кто-нибудь еще?

— Там не осталось ни одного человека, — ответила Феонелла.

Повернулась к капитану и попросила воды.

— Мне надо выпить лекарство. Что-то на сердце неспокойно.

И пошла вслед за капитаном в каюту, нащупывая в сумочке настойку розового лотоса.

Всю ночь по крыше кибитки стучал дождь. Сильно похолодало, но Ахрам не подкидывал дров в догорающий огонь. Он только плотнее завернулся в старое покрывало из шкуры зуброна. Шапку, подбитую мехом кроленя, натянул с макушки до носа и полностью закрыл голову.

На холоде крепче спится, зачем возиться с костром? Ахрам беззаботно лежал на правом боку и храпел до утра. Когда в лесу запели ранние пташки, он повернулся на спину, убрал шапку с лица, открыл глаза и посмотрел в темную круглую крышу. Сел на кошме. Покрывало сползло с плеч и живота, тело обдало диким холодом.

Ахрам спал одетым. На нем были светлая рубаха, шерстяные штаны и халат из шкуры овцебыка. У изголовья острый халади в ножнах, лук и колчан со стрелами. Юноша выдохнул пар, потянулся, встал, вышел из кибитки к ручью ополоснуть лицо.

Кибитка стояла на склоне горы. Вокруг высился сосновый лес. За толстыми стволами и зелеными ветками начиналась непроходимая темная чаща. Каждый год Ахрам приводил стадо гауров на пастбища Ируанских гор.

В середине лета внизу, на равнинах, трава быстро выцвела под беспощадными палящими лучами Тэйанга и Амай. Даркуты гнали стада на горные пастбища, богатые сочной травой. Каждому племени каан определял участок. В этом году злой колдун, подосланный чужестранцами, зачаровал каана Линха. Племена начали вражду. Горное племя румни, к которому принадлежал Ахрам, пока осталось в стороне от дрязг. Юноша, как обычно, пригнал две сотни гауров в ущелье Ништван.

Ахрам был молод, пять лет назад завершил обучение в Иргилэ. Высокий, стройный, черноволосый, густые брови сходятся на переносице. Лучший стрелок из лука во всем тэйпе.

Он умылся ледяной водой из ручья.

В горах только начало светать. Воздух из-за ночного дождя был пронзительно чист. Окрестные горы и сосны окутал туман, а взойдут светила, и он рассеется без следа.

Ахрам отправился обратно к кибитке, когда из загона послышался рев гаура. Протяжный, встревоженный, он прокатился по ущелью и затих внизу, где шумела быстрая горная речка. Это ревел вожак стада, крупный жеребец по кличке Каменное Копыто.

Юноша остановился и прислушался. Каменное Копыто — спокойный гаур. Он не будет реветь просто так. Ахрам вернулся в кибитку и взял оружие.

Осторожно пошел к животным.

Гауры содержались в открытом загоне. Вокруг ограда из деревянных перекладин. Ахрам подошел, держа лук наготове, посчитал гауров. Все на месте, никто не пропал.

Юноша закинул лук за спину, перелез через ограду, не желая идти до прохода. Подошел к вожаку посмотреть поближе. Протянул руку, чтобы потрепать по гриве, и застыл на месте. Гаур устало фыркнул. Что за диковина? Каменное Копыто весь взмыленный, будто за ночь сотню фарсангов скакал.

— Чего уставился, будто первый раз увидел? — спросил знакомый голос из-за ограды. — Следи за скотиной, а то на ней кто попало ездит.

Это был Оспан, тоже пастух из румни. Пожилой и годный только для присмотра за овцебыками. Как-то во время охоты он случайно наткнулся на мегатерию, а та оторвала ему руку и разодрала когтями лицо. Теперь обезображенный шрамами даркут пас стада соплеменников.

Ахрам погладил Каменное копыто по рогам, направился к Оспану. Спросил на ходу, глядя в безносое, покрытое рубцами лицо старшего пастуха:

— И кто же ездит на моих гаурах?

Оспан протянул руку к солнцу, затем коснулся лба в ритуальном жесте.

— Да сохранит тебя Тэйанг от встречи с этой тварью.

— Ты о чем, Оспан?

Пожилой пастух сплюнул жвачку из красной травы адылан. Если ее жевать, кровь бежит по жилам быстрее, а на душе становится немного веселее. Правда, балгеры-шаманы поговаривали, что если адылан употреблять беспрерывно, то в крови появляются черные комочки. Вскоре комочки добираются до сердца, облепляют его и мешают биться. Шаманы отговаривали от жвачки адылан.

— Я плохо сплю по ночам. И сегодня ночью тоже не мог уснуть. Вышел из кибитки, сидел снаружи. Потом сходил к ручью, воды набрать. И тут слышу, твои гаурчики тихонько ревут.

Оспан замолк, глядя на траву. Потянулся в суму на поясе, достал горсть адылан, высыпал в рот. Принялся жевать, двигая узкими губами.

— И чего там было, Оспан? — напомнил Ахрам.

— Тварь какая-то сидела на твоем вожаке. Точно не человек. Волосатая вся, горбатая. Руки-ноги висят, до земли достают.

— Чего? Что за тварь?

— А откуда мне знать? Я таких не видел никогда. Страшная, черная. Я обрадовался, думал, милость Тэйанга случилась. Чтоб я, зуброн старый, мог наконец-то в бою с неведомым существом помереть. Как истинному даркуту полагается.

— И чего же не помер?

— Что ты заладил, чего да чего?! Сопляк неразумный, — рассердился Оспан. — Говорю же, эта тварь хитрая попалась. Пока я через ограду вот эту лез, она меня заметила. Гикнула, на твоем гауре через забор перескочила. И ускакала куда подальше.

— Не может такого быть, — помотал головой Ахрам. — Гауру не перепрыгнуть через ограду. Слишком высокая. Он бы ноги переломал.

— Сопляк, ты меня лжецом обзываешь, что ли? Я тебе говорю, гаур перескочил. Вон там. Иди, проверь.

И показал куда-то в дальний конец загона.

Кажется, адылан и вправду затуманивает мозги. Ахрам усмехнулся и пошел осмотреть землю возле ограды.

Над вершинами гор показался Тэйанг. Туман рассеялся. На зеленых ветвях сосен прыгали и стрекотали черно-белые птички.

Но когда Ахрам осмотрел землю возле ограды, то перестал улыбаться. Внутри загона на земле осталось много следов от копыт. Это понятно, здесь постоянно бегают гауры. А вот за оградой в одном месте трава и земля взрыты от мощного удара. Здесь и вправду приземлился гаур после прыжка. А потом его следы вели в лес.

Ахрам вернулся к Оспану. Однорукий пастух при его приближении снова сплюнул ярко-красную густую массу.

— Ну что, убедился? Я же говорю, перемахнул через ограду. Странная тварь, я кое-что вспомнил о них, в детстве бабка пугала, потом расскажу.

Где-то вдалеке замычали овцебыки. Оспан обернулся на звук.

— О, мои пушистики зовут меня. На водопой хотят.

Он махнул Ахраму, пошел по еле заметной тропинке между редкими соснами. Выше по ущелью стояла его кибитка, рядом стада овцебыков, за которыми смотрел Оспан. Овцебыки и гауры Ахрама принадлежали румни. Само племя раскинуло становище чуть ниже, у входа в ущелье, потому что в горах мало места для многотысячной орды.

Не дойдя до густых высоких зарослей, Оспан повернулся.

— Чуть не забыл. Видел твоего дядю Шумрата, он передавал тебе привет от матушки. Она ходила к балгерше, а та нагадала, что ты скоро поженишься.

Ахрам поморщился. Разговоры о женитьбе велись чуть ли не с самого дня его возвращения из Иргилэ. А он не торопился, несмотря на все уговоры матери.

— Вот пойдешь на встречу с Тэйангом, как твой неугомонный отец, — ругала мать. — С кем мне тогда оставаться? Так бы хоть внука или внучку нянчила, радовалась бы жизни.

Отец встретился с Тэйангом давно, когда Ахраму едва исполнилось три года. Погиб в стычке с соседним племенем.

— Пусть поменьше дает денег всяким пройдошистым ворожеям, — сказал Ахрам. — Они рады ее дурить.

Оспан покачал головой.

— Не, эта балгерша особая. Все точно говорит. Твой дядька тоже к ней ходил, чего-то она ему нагадала, до сих пор отойти не может. Короче, она сказала, что у твоей жены будут космы нечесаные и все тело покроют.

— Чего?

— Что-то в этом смысле сказала, — Оспан задумался на мгновение, потом засмеялся. — А может, она про эту тварь ночную говорила? Возьмешь ее в жены?

— Иди уже, Оспан, — махнул Ахрам. — Тебя овцебыки заждались, вон, орут без остановки.

— Ты подумай, все-таки. Она вон какая знатная наездница. Загоняет тебя до полусмерти, как гаура твоего, — Оспан завистливо поцокал языком и снова захохотал.

— Да ну тебя, — Юноша пошел к своей кибитке готовить завтрак.

— Эй, погоди! Балгерша еще сказала, что эта жена тебе дочку родит. И эта дочка…

Каменное Копыто громко, трубно взревел. Он использовал гребень в носу на всю мощь. Звук был похож на сигнальные рожки из бивней мамонта в учебном лагере Иргилэ. Протяжный звук пронесся по ущелью, эхом отозвался в горах. Казалось, горы затихли, слушая рев вожака гауров.

— … Дочка твоя половину мира захватит, — закончил Оспан. — И правда, чего только эти старухи не насочиняют? Эта балгерша, видно, тоже адылан жует.

— Я матери сколько раз говорил, чтобы к этим полоумным не ходила. Нет, каждый раз ходит, чепуху слушает, — сказал Ахрам.

Пожилой пастух снова насыпал себе адылан, повернулся и пошел к овцебыкам.

Ночью Ахрам сидел в засаде у загона. Поужинал и лег в кустах у тропинки. Лук и стрелы положил рядом.

Гауры фыркали и ржали, бегали по загону. Вчера они тоже нервничали, да только он не обратил внимания. В ветвях дерева мелодично пел черный дрозд.

Когда прошла полночь, на небо вышел Санжу, осветил склоны, тропу, верхушки сосен слабым синим светом. Санжу покровительствует охотникам, его появление Ахрам принял за добрый знак.

Горы затихли. Лес уснул. Гауры успокоились. Стояли, дремали, изредка махали хвостами. Заметно похолодало. Ахрам не первый раз сидел в ночном лесу, а потому загодя укутался в тяжелое покрывало из зуброньей шкуры.

Когда юноша подумал, что зря пришел к загону и сегодня ночью ничего не случится, гауры заволновались. Проснулись, подняли головы, замычали и побежали внутри загона по кругу.

Ахрам откинул покрывало, приподнял голову и раздвинул кусты, чтобы лучше видеть. Он хорошо видел в темноте и как раз успел заметить, как со стороны леса, оттуда, где склон круто уходил вниз к реке, через ограду в загон бесшумно скользнула приземистая тень.

Пропала среди темных крупных тел беснующихся гауров. Затем появилась вновь. Наверное, она старалась найти вожака стада. Ахрам схватил лук, вставил стрелу, пригнувшись, двинулся к загону.

Тень снова исчезла.

Ахрам остановился, тяжело дыша и вглядываясь в темноту. Куда она подевалась?

Каменное Копыто заревел и встал на дыбы. На его спине темным пятном выделялась неведомая тварь. Вожак стада мотал рогатой головой, подбрасывал заднюю часть в воздух и старался сбросить нежеланного седока. Остальные гауры разбежались в стороны.

Надо было помочь любимому гауру. Ахрам вскинул лук, послал стрелу в таинственное чудище. Но ничего не произошло. Существо продолжало сидеть, как ни в чем не бывало. Что за шутки? Расстояние малое, не промахнешься. Ахрам нутром искусного лучника чувствовал, что попал в тварь. Но стрела как будто канула в воду, не причинив твари ни малейшего вреда.

Юноша выстрелил еще раз. И еще. Безрезультатно.

Тварь повернула к нему черную голову, длинные волосы вскинулись в стороны. Зашипела. Но руками и ногами пошевелить не могла. Еще бы, ведь Ахрам вечером щедро смазал спину Каменного Копыта сосновым дегтем. Чуть сам не прилип. Теперь и чудище намертво пристало к спине гаура.

Видя, что от стрел мало толку, Ахрам убрал лук, скинул с пояса болас с сетью и четырьмя камнями по краям. Подошел к ограде, перелез внутрь загона. Раскрутил болас над головой. Швырнул на гаура и тварь.

Болас окутал тварь вокруг шеи, сеть опустилась на все тело, сковала движения гаура. Тварь заверещала, стараясь освободиться.

— Давай, давай, плачь побольше, — сказал Ахрам, подходя ближе. Чудище при звуке его голоса замерло, перестав барахтаться в сети.

Тогда юноша вылил на нее жир овцебыка из припасенного заранее бурдюка. Помогает отклеиться от дегтя. Тварь зашипела.

— Что, не нравится? — спросил Ахрам, через сеть схватил тварь за плечи, потащил с гаура. — А как вожака гонять, так самая первая?

С противным треском он отодрал тварь от гаура, повалил на землю. Опутал сетью еще больше, придавил коленом, чтобы не трепыхалась. Какие же у нее длинные руки и ноги! А еще невероятно пушистая шерсть, как у кролика. Из-за пояса Ахрам достал кинжал и занес над тварью. Может, теперь получится прикончить?

Любопытное Санжу выглянуло из-за темно-коричневых туч, залило слабым светом долину с загоном. Ахрам разглядел под сетью мохнатое черное лицо, приплюснутый нос, клыкастый рот. А вот глаза человеческие, большие, бездонные, с длинными ресницами. Таинственно мерцали в полумраке.

— Я тебя давно знаю, Ахрам, — вдруг сказала тварь низким женским голосом. — Я за тобой каждый день подглядываю. Наконец-то удалось заглянуть в твои глаза.

Санжу отразился в глубине ее глаз. Юноша опустил руку с кинжалом. Встал, глядя на окутанную сетью зверюгу. Она лежала не шевелясь и тоже смотрела на него снизу вверх.

Ночное светило скрылось за облаками. Вокруг потемнело.

Ахрам схватил тварь за сеть, потащил за собой. Возле кибитки есть сарай для хранения кормов. Пусть посидит до утра, а там посмотрим.

Рано утром Оспан сам пришел к Ахраму. Юноша не спал всю ночь, прислушивался к тихим подвываниям из сарая.

— Ну, рассказывай, — сказал старший пастух, войдя в кибитку. — Чего у тебя вожак весь в дегте ходит? Поймал ночью?

Ахрам кивнул. Он лежал на кошме, под глазами после бессонной ночи и тяжких дум темнели синяки.

— А где она? Прикончил?

— Ее стрелы не берут. Заговоренная. Волосатая вся.

— Это шурале, сынок, — объяснил Оспан, и присел рядом на кошму. — Воплощение духов леса и гор. Я же говорю, знаю кое-что про них. Любят на гаурах кататься. Человека могут защекотать до смерти.

Юноша промолчал.

— Они воды ужас как боятся, мне тетка рассказывала в детстве, — продолжил Оспан. — Не знаю почему. От них можно спастись, если через ручей перепрыгнуть. Ты решил, чего с нею делать будешь?

— Не знаю еще.

— Давай сварим ее? Бросим в кипящую воду, поглядим чего будет. Я пойду большой котел принесу, он у меня еще с праздника весеннего равноденствия остался.

— Хорошо, — вяло ответил Ахрам.

Он лежал на кошме, пока снаружи не послышалась возня и покашливание. Оспан притащил котел. Ахрам вышел из кибитки.

Пожилой пастух развел костер, поставил сверху котел, накрыл крышкой. Ахрам натаскал воды. Вскоре вода в котле покрылась пузырьками, потом забулькала.

— Ну, пошли, — сказал Оспан и закинул в рот адылан. — Притащим шурале.

Они пошли к сараю. Ахрам помедлил перед тем, как снять замок и открыть дверь.

— Ты чего, заснул, что ли? — спросил Оспан, сам снял замок и распахнул дверь.

В сарае царил полумрак, через щели в деревянных стенах проникали лучи светил. Всюду лежали стога сена и трав, мешки с овсом, ячменем и морковью. Пахло гнилой землей.

Шурале стояла в дальнем конце сарая. Ее загораживали кучи сена, но из-за них виднелась черная сгорбленная фигура и длинные тонкие руки. Болас с сетью валялись в углу.

— Вот она где спряталась, — сказал Оспан и удивился: — Смотри, она успела освободиться. Пошли, схватим ее скорее, пока не убежала.

Пастухи шагнули к пленнице. Она подняла трехпалую руку и щелкнула пальцами.

Даркуты остановились, не веря своим глазам. На месте безобразной твари стояла статная высокая красавица с огромными темными глазами. Вьющиеся черные косы падали вниз до пят. У нее была ослепительно белая кожа, казалось, ее никогда не касались лучи светил. А еще на девушке был лесной наряд из листьев, сосновых иголок и стеблей трав.

— Забери мою душу Ир-Каан, до чего же она хороша, — восхищенно пробормотал Оспан. — Неужели мы хотели погубить такую красоту?

Ахрам не мог вымолвить и слова. Девушка посмотрела на юношу и сказала:

— Меня зовут Оруна. Теперь и ты можешь заглянуть в мои глаза, Ахрам.

Снаружи раздалось шипение догорающих дров. Видно, на них попала кипящая вода из котла.

Оспан поглядел сначала на девушку, потом на Ахрама. Юноша и девушка не сводили глаз друг с друга.

— Хорошо, — сказал Оспан. — Мне одному кажется, что котел больше не нужен?

— Нужен, — хрипло ответил Ахрам. — Пригодится для свадебного пира.

И улыбнулся.

Оспан глянул еще раз на девушку и прищурился. Ему померещилось, что одна нога у нее мохнатая, трехпалая и с когтями, похожа на волчью лапу. Оруна улыбнулась старому пастуху и щелкнула изящными пальчиками. Оспан потряс головой. Стройная женская ножка, привидится же ерунда всякая. Это от чрезмерного употребления адылан.

— Ну я, это, поскачу к твоей матушке. Обрадую.

— Давай, дядя Оспан, — сказал Ахрам. — Пусть готовятся.

Подошел к Оруне и взял за руки. Девушка прильнула к юноше. Огромные черные глаза радостно светились в полумраке сарая. Оспан помахал им и выскочил наружу. Сватать девушку у шурале непростое занятие. Надо хорошенько подготовиться.

На следующий год у Ахрама и Оруны родилась дочь. Ее назвали Ормана, Лесная богиня.

Больше всего на свете Лиреа любил взлететь выше облаков, сложить крылья и камнем упасть вниз. Он упивался ощущением полета. Когда ветер свистит в ушах, тело пронзает багровые облака, а ты скользишь в воздухе. И можешь лететь в любую сторону, куда только захочешь.

Вот и сейчас он взлетел в небо так высоко, как никогда еще не поднимался. Облака остались внизу. Светила Та и Ум скоро соединятся в полуденном танце, а затем пойдут в разные стороны.

Лиреа почувствовал, как мерзнут пальцы рук и ног. Здесь, над облаками царил невыносимый холод. Он тяжело дышал, потому что лететь вверх это не ракушки собирать. Считанные единицы из сиру способны взлететь на такую высоту.

Воздуха здесь мало, и Лиреа задыхался. Он приоткрыл клюв, стараясь вдохнуть редкий воздух. Наконец, с усилием вздымая крылья вверх и опуская вниз, он решил, что взлетел достаточно высоко. Выше был только черный купол с яркими желтыми звездочками. А еще ослепительно сверкали белое Та и голубое Ум. Внизу необъятное море из пухлых красных облаков. Он глянул на светила, поклонился им, замер на мгновение в воздухе. А затем сложил крылья, вытянул руки вдоль туловища, и камнем нырнул вниз головой.

Лиреа принадлежал к сиру, расе меднотелых людей-птиц. За спиной у них росли крылья. Тело покрыто красным твердым оперением, вместо носа и рта изогнутые клювы, кривые руки и ноги похожи на лапы грифа. Они жили на отдаленном каменистом острове Рукх на краю мира. Гнезда вили на отвесных скалах. Кораблям людей было трудно причалить к острову из-за вечно бурного моря и испещренных рифами берегов.

На памяти Лиреа варнахи два раза умудрились высадиться на острове. Тогда сиру поднялись в воздух и кружа над людьми, сбрасывали на них твердые и острые, как железо, перья. Варнахи погибли, пронзенные перьями, как стрелами. Затем Лиреа вместе с другими воинами спустился вниз и добил десятки раненых, разорвав когтями глотки и спев победную песню.

Сейчас он летел вниз через облака с неистовой скоростью. Его пьянило падение. Лиреа даже чуть шевелил крыльями, чтобы лететь еще быстрее.

Когда он прорвался сквозь клочья красных облаков, в бок ударил сильный поток ветра. Молодого сиру такой порыв мог сбить и перевернуть в воздухе. Но Лиреа был слишком опытным летуном. Он тут же вытянул крыло, согнул другое, и плавно, как в реку, вошел в струю. Полетел в сторону. А когда пересек воздушный поток, вновь сложил крылья и продолжил падение.

Облака рассеялись и далеко внизу появились темно-зеленые воды безбрежного моря. Вдали на горизонте темные изломанные очертания острова Рукх. Сегодня было пасмурно, лучи светил не могли пробиться сквозь тучи.

Лиреа чуть поворачивал голову, глядел по сторонам. Зрение у него превосходное, сверху он видел косяки рыб, плавающих под водой. Наконец заметил крошечное коричневое пятнышко. На волнах покачивалась лодка. Парус сложен на дне. У руля сидит человек. Лиреа устремился к лодке. Воздух шуршал на его перьях.

Он подлетел очень быстро и остановился только у самой лодки. Крылья задели воду и подняли тучу брызг. Прыгнул на дно, сложил крылья, сел на сиденье, как сова на ветке. Лодка закачалась.

Человек замахал руками, отряхивая лицо от воды, и проворчал:

— Когда-нибудь опрокинешь лодку. Можно ведь подлететь аккуратно.

Он был бородатый и немолодой. Толстый красный нос, густые седые волосы, торчащие во все стороны. Сильные руки и ноги человека, с детства занятого физическим трудом.

— Принес? — спросил Лиреа. Ему трудно давался язык варнахов, поэтому он говорил кратко.

Человек кивнул и полез в карман. Его звали Раки. Он одел грязную двубортную куртку, а под нею полосатый шерстяной жилет. На ногах короткие и широкие штаны, испачканные рыбьими внутренностями. Раки каждый день ловил рыбу и жил за счет моря.

Он вытащил свернутый кусок ткани. Развернул, вытряхнул содержимое. На грубой мозолистой ладони лежали вперемешку желтые и синие жемчужины. На Варнахских островах их можно было недорого обменять за рыбу. Белые и черные попадались реже и стоили намного дороже. Сиру нравились любые жемчужины. Они с удовольствием обменивали их на свои перья. Затем Раки с выгодой продавал перья княжьему кузнецу, он делал из них отличные стрелы.

— Хорошо, — кивнул Лиреа. — Перья вечером.

Раки завернул жемчужины и отдал Лиреа. Пробурчал:

— Опять до темноты ждать. Ветер крепчает.

Лиреа спрятал сверток на поясе, встал и приготовился лететь.

— Ты уж поосторожнее, — предупредил Раки, но Лиреа прыгнул в воздух, чуть не опрокинув лодку, поджал ноги и расправил крылья. Тяжело взлетел.

— Чтоб тебе клюв отбили, — пробормотал рыбак, держась за борта качающейся лодки.

С поздней ночи до полудня Гвильния стояла над яйцом в гнезде, и уговаривала малышку поскорее разбить скорлупу. Птенчик слушала мать и время от времени изнутри стучала в верхушку яйца.

— Ну же, сладость моя, бей сильнее, не бойся, — говорила Гвильния.

Из скорлупы раздавалось осторожное постукивание.

Ракиа, молодой отец, нетерпеливо ходил по гнезду, и то и дело встряхивал длинными треугольными ушами.

— Это оттого, что она девчонка, — сказал он внезапно и остановился. — Мальчик бы давно пробил скорлупу.

Супруги только полгода назад образовали семейную пару и снесли первое совместное яйцо.

Гвильния недовольно глянула на мужа.

— Не пугай малышку своим диким голосом. Иди наружу на скалы. Узнай, кто вылупился у Актании. Мальчик, наверное?

Ракиа опять вперевалочку пошел кругами по гнезду, недовольно щелкая клювом.

— Не хотел тебе говорить. У нее родился мертвый птенец. Он уже давно не подавал признаков жизни. Пришлось сломать скорлупу.

— Бедная Актания, — у Гвильнии от расстройства немного расправились крылья. — А что случилось?

Ракиа пожал плечами.

— Наверное, все дело в желтой болезни, которую она перенесла перед кладкой. Актания перенесла легко. Всю болезнь, оказывается, забрал ребенок. Он весь желтый был.

— Что за ужасы ты рассказываешь? — сказала Гвильния. — Зачем так пугать, ты не видишь, что я и так вся распереживалась?

— Ты сама спросила об Актании, — огрызнулся Ракиа.

У входа в гнездо зашумели крылья. Откинув полог, тяжело переваливаясь, вошла Лиания, местная лекарша, член Совета Острых Клювов. Ее оперение побелело от старости.

— Ну, чем порадуете, молодожены? — спросила она и удивилась, увидев целое яйцо. — До сих пор не вылупился? Что-то долго он у вас лезет.

— Это девочка, досточтимая Лиания, — ответила Гвильния. — Мы и сами уже тревожимся.

Лекарша кивнула.

— Тогда поможем. Это разрешается правилами, если малыш не может долго пробить скорлупу.

Она подошла к яйцу, лежавшему в уютном углублении, уселась перед ним поудобнее. Прицелилась тяжелым клювом.

— Вы уж поосторожнее, досточтимая… — начала Гвильния.

Лиания откинула голову назад, замахиваясь для удара.

И тут верхушка яйца покрылась трещинами, осела чуть внутрь. В ней появилась дыра, через которую показался крошечный клювик.

— Она сама сделала это! — закричала Гвильния, нервно сжимая и разжимая руки и суетясь вокруг яйца. — Наконец-то моя дочка вылупилась!

Мама и лекарша убрали сверху яйца остатки скорлупы. Ракиа стоял поодаль и молча наблюдал за ними. Лиания сказала:

— Дайте я проверю ее, — и вытащила пищащую девочку из яйца. Новорожденная была вся мокрая от жидкости внутри яйца. Она потихоньку расправила маленькие крылышки.

— О, крупненькая, — одобрила Лиания, взвесив девочку на руках. — Зубки в порядке, сердечко тоже бьется отлично. Какие у нас славные крылышки! Ну что же, поздравляю, молодые родители, с первым птенчиком!

Гвильния счастливыми глазами посмотрела на мужа. Ракиа улыбнулся.

Лиания протянула было девочку матери, но вдруг малышка сжалась в комочек, затряслась в судороге.

— Что это с ней? — спросила Гвильния.

Девочка перевернулась на руках лекарши. И внезапно исчезли крылья и перья, выпрямились руки и ноги. Вместо клюва появился нос. На руках Лиании лежало человеческое дитя.

— Не может быть, — Лиания уронила ребенка на пол, и девочка тут же заплакала. — Нет! Только не это!

— Почему вы не держите ее? — закричала Гвильния и хотела поднять дитя, но Лиания схватила женщину за плечо.

— Не трогайте ребенка. Ваше гнездо проклято. У вас родилась туату.

— Но это же просто глупое поверье, — Гвильния попыталась сбросить руку лекарши и взять плачущую дочь.

Но Лиания крепко держала женщину.

— Это не так. Туату рождаются раз в десять лет. Никто не знает, почему они появляются. Но одно я знаю точно, появление туату — это плохой знак для всего народа сиру. Нас ожидают беды и страдания.

Гвильния заплакала, глядя на малышку.

— Досточтимая Лиания, о чем вы говорите? Пожалуйста, дайте мое дитя!

Девочка снова затряслась в конвульсиях. И превратилась обратно в ребенка-птенца.

— Нет. Как член Совета Острых Клювов, я забираю вашего проклятого птенца, — ответила Лиания и подняла девочку. — Ее судьбу решит Совет.

Гвильния, сотрясаясь в рыданиях, опустилась на пол. Ее крылья распластались в стороны.

Лиания повернулась к выходу и сделала пару шагов. На пути ее стоял Ракиа. Он пристально глядел на седую сиру с плачущей девочкой на руках. Клюв нацелен в лицо Лиании.

— Напоминаю, я член Совета Острых Клювов, — скрипуче сказала пожилая сиру. — Не ухудшай свое положение преступным нападением.

Ракиа постоял, затем отступил в сторону. Лиания вперевалку прошла мимо. Ракиа смотрел на дочку, у него топорщились перья на шее и голове. Гвильния глухо рыдала, опустив лицо к полу.

После призыва Лиании члены Совета Острых Клювов, хлопая крыльями, слетелись к Большому гнезду.

Сиру вили гнезда из толстых веток и обмазывали смесью камня и глины. Гнезда размещали в выемках отвесных скал на берегу. Со стороны моря скалы казались испещренными тысячами черных точек. Большое гнездо, где сразу могли сидеть сотни сиру, стояло в глубине острова, на вершине высокой горы.

Внутри под потолком горели светильники из моржового жира. Стены сплошь усеяны деревянными насестами. На них сидели зрители во время общих собраний племени. Сейчас насесты пустовали. Двенадцать членов Совета, поддерживая равновесие взмахами крыльев, устроились на широких удобных столбиках за круглым столом посреди гнезда.

— Что стряслось, досточтимая Лиания? — спросил глава Совета, старый Аринахиа. — Зачем спешно созывать весь Совет? Новое нашествие людей?

Недалеко от стола в полумраке стояла колыбелька. Из нее послышался плач младенца.

— У молодой пары родилась туату, — ответила Лиания и члены Совета встревоженно заговорили между собой. — Можете убедиться сами. Это девочка и она лежит в колыбели.

— Это уже третий туату на моей памяти, — сказал Аринахиа и тяжело вздохнул. — Вы знаете правила. Туату нужно уничтожить. Как можно скорее.

Члены Совета молчали.

Светила начали клониться к горизонту, завершая дневной бег по красному небу, когда Совет обговорил все детали и пришел к единому мнению. На заседание вызвали Лиреа. Девочка в колыбели устала плакать и только хныкала время от времени.

— Ты по праву считаешься самым надежным охотником. Ловишь больше всех рыб и горных коз. Достаешь больше всех жемчужин, — сказал Аринахиа. — Мы хотим дать тебе очень важное задание.

Глава Совета слез со столбика и подошел к колыбели. Наклонился, достал ребенка. Подошел к Лиреа. Члены Совета глядели на них и молчали. Лиания сжала клюв.

— Это туату, проклятье народа сиру, — сказал Аринахиа. — Пока она жива, наш народ в опасности. Уничтожь эту девочку. Утопи, отрежь голову, сбрось на скалы, оставляем на твое усмотрение. Огради наше племя от гибели. И принеси доказательство ее смерти.

Лиреа бесстрастно поглядел на девочку. Кивнул:

— Я исполню волю Совета и избавлюсь от туату. Мне нужно немного времени на подготовку. Я залечу по дороге в храм Самрук и помолюсь.

Аринахиа передал ему девочку. Лиреа вышел из Большого гнезда, раскачиваясь из стороны в сторону при ходьбе. Члены Совета смотрели ему вслед.

Море было пасмурным. За плотными красными тучами не видно светил Та и Ум. Вечерело.

Далеко на горизонте чернел остров Рукх.

Лиреа летел высоко в небе по направлению к острову, немного не доставая до облаков. В руках держал закутанную в серую ткань девочку. Она не издавала ни звука. Лиреа оглядывался и видел в море черную точку. Это лодка Раки покачивалась на волнах.

Сверху он услышал хлопанье крыльев. Повернул голову. Из-за багровых туч на него пикировали Ракиа и Гвильниа. В руках короткие копья.

Лиреа сложил крылья и ушел в сторону. Мимо со свистом пролетели перья. Сиру умели пускать их из груди, рук и ног, резким вздохом сокращая мышцы тела. Перья летели со скоростью стрел.

Надо набрать высоту. Тогда можно попробовать отбиться от разъяренных родителей. Лиреа увернулся от Гвильнии. Девушка промахнулась и с криком упала вниз. Ей понадобится время, чтобы подняться. Ракиа летел выше и выжидал удобного случая, чтобы ударить копьем.

Лиреа продолжал с усилием работать крыльями. Навстречу дул сильный встречный ветер, мешал подниматься. Девочка в руках служила дополнительным грузом. Ракиа подлетел ближе и вытянул руку с копьем. Лиреа тут же сложил крылья и развернулся по ветру. Слился с потоком воздуха, заскользил вниз. Ракиа на некоторое время потерял его из виду.

Зато заметила Гвильния. Она как раз успела подняться на необходимую высоту. Лиреа пролетел рядом и не успел свернуть. Девушка бросилась на охотника, оседлала его и обхватила сзади за шею. Они стали падать вниз.

— Отдай моего ребенка, — кричала Гвильния, пытаясь придушить охотника. Лиреа одной рукой держал девочку, а другой старался сбросить молодую мать. Гвильния умолкла, сложила клюв и ударила его в затылок. Лиреа чуть не потерял сознание. Гвильния ударила еще раз. У Лиреа потемнело в глазах.

Прямо перед ним опустился Ракиа. Схватил ткань, укрывающую ребенка, рванул к себе. Другой рукой всадил копье в грудь охотника. Лиреа разжал пальцы и камнем полетел вниз. Ребенок остался в руках у Ракиа.

Гвильния с радостным криком отпустила Лиреа и устремилась к мужу. Ракиа глядел на нее сверху вниз и не сразу понял, почему ликование в глазах жены вдруг сменилось ужасом. А затем на них полетели перья.

Сразу несколько вонзилось в голову, плечи и крылья Гвильнии. Одно перо глубоко вошло прямо в глаз жены. Брызнула кровь. Девушка со стоном помчалась к темной воде.

Перья воткнулись в затылок, спину и плечи Ракиа. Он инстинктивно прикрыл сверток с ребенком своим телом. Несмотря на дикую боль в ранах, глянул вверх. Из алых облаков вынырнули другие охотники. Нависли над ним, махая крыльями. Десять человек. Наверняка отправлены Советом, проследить, чтобы родители не наделали глупостей.

Ракиа посмотрел вниз. Гвильния с распростертыми крыльями безжизненно падала в воздухе ломаными кругами. Молодой муж прижал девочку к себе. Сверху засвистели перья.

Только втроем охотники смогли разжать пальцы мертвого Ракиа и взять сверток с ребенком. Он лежал на воде лицом вверх, весь утыканный перьями. Недалеко на волнах покачивался труп Гвильнии. Лиреа уже давно ушел под воду.

— Нам придется выполнить волю Совета вместо Лиреа, — сказал старший охотник. Он и другие сиру нависли над водой, махая крыльями. Старший охотник развернул ткань и широко открыл клюв от удивления. Вместо девочки-туату в свертке лежал мертвый младенец-птенец. Его оперение было покрыто желтой слизью.

— Это больной мальчик Актании, — сказал старший охотник. — Куда подевалась туату?

Далеко от них по направлению к Варнахским островам плыл под парусом старый Раки. У него не было детей, и старуха давно предлагала усыновить сироту. Когда Лиреа принес странную девочку, умеющую превращаться в птицу, Раки не сомневался ни мгновения.

— Сколько жемчужин я должен за ребенка? — спросил он у человека-птицы.

— Ничего не надо, — ответил тот. — Просто позаботься о ней.

Отдал плачущую малышку и взмыл в воздух. В руках у него был еще один сверток. Другой ребенок? Почему молчит, интересно? Что у них сегодня, день избавления от младенцев? Ладно, это не его дело. Раки установил парус и поплыл домой.

Девочка лежала на дне лодки и хныкала. Темно-зеленые волны плескались о борта. В красном-красном небе потухали светила.

Ворон летел над болотом. Блестящие черные перья на макушке колыхались под напором воздуха.

Он повернул голову, оглядел зеленые топи с островками черных низкорослых деревьев и густой травы. Спустился чуть ниже, пролетел сквозь тучу звенящего гнуса, успев приоткрыть клюв и поймать несколько комаров. С кочек поднялась гигантская стрекоза, намного больше ворона. Он каркнул и отлетел подальше.

На болоте квакали лягушки.

Ворон долетел до края болота. Здесь начинался небольшой лесок. На деревьях трепетали листья, в отличие от чахлых кустиков на болоте. Ворон взмыл над лесом. Осмотрелся.

Сразу за лесом, там, где деревья снова мельчали, шла степь. Сопки, покрытые синими травами, простирались до самого горизонта. А между лесом и степью стояли кибитки. Клубился дым, овцебыки мирно щипали траву.

Ворон направился к человеческому поселению. Долетел, обогнул в полете сизые столбы дыма над кибитками. В аиле кричали люди, мычали зуброны, лаяли собаки. Пахло жареным мясом.

Черная птица пролетела в центр поселения и уселась на крыше самой большой кибитки. Там как раз были удобные жердочки в дымовом отверстии.

Ворон почистил перышки. Одно черное перо упало вниз, в кибитку. Плавно опустилось рядом с женщиной, лежавшей на кошме.

Женщина кричала. Причем так давно, что голос ее охрип. Круглый живот женщины прошлым вечером опустился к бедрам. У нее отошли воды и начались родовые схватки. Она рожала всю ночь и утро, а ребенок никак не хотел выходить. Женщина несколько раз теряла сознание от усталости.

Рядом с женщиной стояли две повитухи. Одна заметила упавшее перышко, подняла голову. Наверху сидел ворон и с любопытством разглядывал кибитку.

— На ваше жилище опустился ворон, госпожа Инкаим, — сказала повитуха роженице. — Шаманы говорят, что ворон посланец небес. Это хороший знак. Скоро вы родите здорового малыша, на радость Муга-шаду.

Женщина снова закричала, сильнее, чем прежде.

Ворон переступил по жердочке. Каркнул.

Повитухи внизу засуетились. Ребенок начал выходить из лона матери. Женщина кричала, а между криками тяжело и часто дышала. Повитухи просили ее напрячься.

Наконец младенец появился на свет. Одна из повитух, постарше, перевязала ему пуповину и подняла младенца на руки. Весь измазанный и уставший, он широко разевал рот, но не издавал ни звука.

— Почему молчишь, маленький господин? — спросила повитуха. Перевернула младенца на живот, легонько стукнула по спине. Младенец продолжал молчать.

— Дай… — прошептала мать. — Дай его сюда.

Повитуха передала младенца женщине. Та взяла его на руки и положила на грудь. Мокрые от пота волосы прилипли ко лбу матери, и она откинула их.

Одна из повитух, помладше, тихонько ткнула другую в бок. Указала на руки младенца. Старшая повитуха вгляделась в кулачки ребенка и ахнула, тут же зажав рот.

Сжатые ручонки были испачканы кровью. Пытаясь найти материнскую грудь, младенец как раз раскрыл кулачки. Кровь липким ручейком потекла из его ладоней на тело матери. Старшая повитуха подошла и осмотрела ручки. Никаких ран. Младенец родился с кулаками, полными крови.

— Это плохой знак, — сказала старшая повитуха. — По поверьям, когда он вырастет, то утопит весь мир в крови.

Инкаим гневно вскинула голову.

— О чем мелет твой длинный язык? Уж не хочешь ли ты сказать…

Где-то снаружи взревел зуброний рог. Сначала аил притих, а затем раздались крики.

Ворон поглядел по сторонам. Со степи на поселение, поднимая тучи пыли, надвигалась лавина всадников на гаурах. Они улюлюкали и махали клинками над головой. И когда только успели наскакать, ведь не было же их?

Из аила навстречу выбежали вооруженные люди. Мужчин мало, ушли с Магу-шадом в ставку каана. Остались в основном старики и подростки. Женщины с заряженными луками притаились на окраине аила.

Всадники с разбегу, не останавливаясь, набросились на защитников. Отбрасывали грудью антилоп, рубили головы. Упавших топтали копытами гауров. Отдельные умельцы накинули арканы и со смехом тащили жертву по земле вслед за своим бегущим гауром.

Несмотря на тяжкие потери, поселенцы не отступали. Они упрямо совали копья всадникам в грудь. Выбивали атакующих из седел и кололи уже лежащих на земле. Женщины и дети стреляли в чужаков из луков.

Опустил ворон голову, глухо каркнул, передернул крыльями. Словно удивлялся человеческой жестокости.

Враги меж тем одолели яростное сопротивление поселенцев. Растеклись потоком по аилу, рубя уцелевших. Врывались в кибитки, убивали стариков и детей. Рыдающих женщин тащили за волосы. Поджигали кибитки и повозки. Скот сгоняли в стадо, готовя к угону.

Добрались и до большой кибитки в центре. В нее вошли сразу трое. Увидели лежащую на кошме роженицу, повитух и младенца. Тот, что стоял впереди, высокий смуглый воин с длинными усами, сказал:

— Вот ублюдок Муга-шада. Успел-таки появиться на свет, змеиное отродье. А это его жена, Инкаим.

— Гвардия каана? Бори? Что вы здесь делаете? — спросила женщина. — Почему напали на аил Муга-шада?

— Твой мерзкий супруг повинен в измене. Он пытался убить Линх каана и занять престол.

Женщина приподнялась на кошме.

— Не может быть. Мой муж никогда не пошел бы против каана. Что вы с ним сделали? Убили? Если каан пострадал, то это дело рук вашего сладкоголосого начальника, Селенга.

Воины подошли и порубили повитух клинками. Смуглый бори-гвардеец схватил Инкаим за мокрые волосы и поднял ее лицо кверху. Инкаим увидела почерневшую крышу кибитки и ворона, сидящего в дымовом отверстии.

— Проклинаю, — прохрипела женщина и плюнула бори в лицо.

Смуглый воин отрубил ей голову. Новорожденный ребенок весь запачкался кровью матери, но не заплакал.

— Датун, а что делать с ублюдком? — спросил один из воинов, низкорослый и с желтыми волосами под шапкой. — Тоже убьем?

Смуглый воин посмотрел на молчаливого младенца.

— Конечно. Или ты хочешь дать ему титьку?

Ворон наверху каркнул. Бори поглядели на птицу.

— Кыш, глупая птица, — крикнул желтоволосый воин.

Датун занес халади над младенцем. Ворон сложил крылья, нырнул вниз, подлетел к воину и ударил клювом в лицо. Датун отшатнулся, выронил халади, прижал руки к лицу и закричал. Сквозь ладони текла кровь. Ворон с окровавленным клювом летал под крышей кибитки. По полу покатился выбитый глаз с розовыми нитками нервов.

— Он выклевал мне глаз! — крикнул Датун, присел, наклонив лицо вниз, неосознанно пытаясь избавиться от боли. — Убейте долбаного ворона. Отрежьте ему крылья и ноги.

Один из бори нацелился сбить ворона калингой, но желтоволосый воин взял его за руку.

— Старики говорят, что ворон это глаза и уши Тэйанга. Он защитил младенца. Может быть, Тэйанг — покровитель сына Муга-шада? Не надо трогать ворона.

Датун поднялся и подошел к соратникам. Отнял окровавленные руки от лица. На месте левого глаза зияла темная впадина. Положил руку на плечо желтоволосого воина.

— Я приказываю тебе убить младенца, Бузи. Как командир.

— Он под защитой богов, командир, — ответил Бузи. — Я готов умереть в бою и выполнить любой твой приказ, но против воли Тэйанга я не пойду. Как я попаду тогда в Верхний мир после смерти?

Датун взялся за калингу на поясе. Бузи покачал головой.

— Можешь убить меня, но не трогай младенца.

Ворон перестал кружить под крышей кибитки и снова уселся на жерди дымового отверстия, наблюдая за происходящим. Датун потрогал глазницу и сказал:

— Хорошо, тогда отнесите его к болоту. Сломайте руки и ноги, бросьте в воду. Посмотрим, сможет ли Тэйанг помешать вам. — А затем вышел из кибитки.

Оставшиеся воины посмотрели друг на друга.

— Он прав, — сказал третий. — Если ребенок под защитой богов, они остановят нас.

Бузи взял ребенка на руки. Бори вышли наружу.

Сели на гауров, поскакали через горящий аил. Всадники носились повсюду и волокли окровавленных людей за собой на арканах. На ворона налетел столб черного дыма. Он недовольно каркнул и взлетел над поселением.

Нашел внизу бори с младенцем. Они успели выехать из аила и скрылись в лесу за листвой тополей и дубов. Ворон облетел лес и уселся на ветку дерева, ожидая, когда всадники покажутся из чащи.

Под деревом, где он сидел, кто-то шевельнулся. Пятнистый олень исполинских размеров. Повел ушами, всмотрелся в лесной сумрак. Услышал топот копыт, и несколькими грациозными прыжками убежал прочь.

Чуть погодя из леса выехали бори с ребенком. Поскакали к болоту. Ворон проследил за ними взглядом, соскочил с ветки и полетел над головами.

— Смотри, он здесь, — сказал Бузи, заметив ворона. Другой бори кивнул.

Они подъехали к топи. Зеленую воду покрывали островки черной травы и чахлых деревьев. Тихо. Изредка квакали лягушки. Иногда в болоте надувались огромные пузыри, лопались, издавая смрад. Из пузырей вздымались обжигающие грязевые фонтаны. Гауры заревели, отказываясь идти дальше.

Бори слезли с гауров. Младенца положили на землю. Ребенок морщил испачканное кровью матери лицо и мотал головой.

— Эй, птица! — сказал Бузи, следя за вороном. — Я сломаю ему руки и ноги. Если он находится под защитой Тэйанга, пусть…

Ворон опустился на землю рядом с младенцем. Каркнул. Скусил мошек, тучей слетевших на малыша. Он стоял между ребенком и воинами, как бы прикрывая его.

Бузи переглянулся с товарищем. Они опустились на колени и поклонились ворону и младенцу. Комары звенели в воздухе.

Воины встали и направились к гаурам. Сели в седла и поскакали прочь. Ворон посмотрел им вслед, расправил крылья и полетел в лес.

Младенец остался лежать около топи.

Воины проехали через лес к аилу. Дым от догорающих кибиток стелился над землей и щипал глаза. Повсюду лежали трупы поселенцев. Кровь ручейками текла в низкой траве. Женщин и скот согнали в кучу. Седельные сумы воинов разбухли от награбленного добра.

Датун отдавал приказы, сидя на белом гауре с черной гривой, подаренном Линх кааном. Он не обращал внимания на боль на месте выклеванного глаза.

Бори готовились уезжать.

— Ну? — спросил Датун, завидев двух всадников. — Исполнили приказ?

И сразу понял все по застывшим лицам воинов.

— Почему оставили вашего богоизбранного младенца, а не принесли сюда? Его сожрут болотные звери.

— Его охраняет посланец Тэйанга, — ответил Бузи. — За него можно не беспокоиться. А вот здесь он в опасности.

— Это точно, — усмехнулся Датун. — Я бы зарубил его на месте. И ворона тоже. Где они? На болоте?

Бузи вытащил халади. Его товарищ поступил так же.

— Неповиновение командиру — тягчайшее преступление для бори, — сказал Датун.

Бузи тронул гаура и поскакал на Датуна. Второй воин следовал за ним.

Датун ждал их. Его гаур фыркнул, наблюдая за приближающимися воинами. Бузи подъехал к Датуну и ударил сверху. Датун выхватил халади неуловимым движением, отбил и на излете задел нижним лезвием горло Бузи. Брызнула кровь. Бузи свалился с гаура.

Датун чуть двинул пятками и его гаур, повинуясь команде, чуть скакнул вперед. Датун парировал удар второго воина, выкинул вперед другую руку с зажатой калингой. Воин захрипел и навалился на гриву гаура с калингой в горле.

Командир бори поскакал к лесу. Промчался меж деревьев, спугнул варраха, выбрался к болоту. Халади держал наготове.

Подъехал к болоту и вскоре нашел младенца. Тот продолжал лежать у гнилой воды. Комары облепили личико.

На небе темнели тучи. Надвигалась гроза.

Датун слез с гаура, пошел к младенцу. От боли в глазнице раскалывалась голова. Он огляделся по сторонам, чтобы не остаться без второго глаза. Ворон исчез.

— Где же твои покровители, ублюдок? — спросил Датун. — Разбежались?

Слева зарычал зверь. Чтобы разглядеть его получше, бори повернулся всем телом. Непроизвольно поднял халади. Гаур заревел и отбежал в сторону.

Неподалеку стояла волчица. Шерсть зверя отливала синевой. В холке она была выше гаура, а ее морда находилась на уровне головы стоящего человека. Ее челюсти с легкостью разгрызли бы рог зуброна. Сосцы набухли от молока. Чуть выше на ветке березы сидел ворон и чистил перья на крыле.

Заслышав рычание, младенец заплакал. Впервые после рождения.

Волчица опустила голову, подбежала к младенцу, обнюхала. Комары взлетели в воздух. Волчица коснулась младенца лапой, подвинула к себе под брюхо. Ребенок умолк, пожевал губами и принялся сосать молоко волчицы. Она посмотрела на Датуна и зарычала.

Халади выпал из рук Датуна. Он смотрел, как ребенок лежит под волчицей, а затем, как подкошенный, рухнул на колени.

Ударил окровавленным лицом в землю и сказал:

— Великий Тэйанг, прости меня, ослепленного глупостью. Поистине, ты по заслугам забрал у меня один глаз, потому что я был слеп и обуян гордыней. Я не ведаю твоих замыслов в отношении этого младенца, но прошу, наставь меня на путь истинный.

Волчица перестала рычать. Ворон каркнул с дерева.

Датун, не переставая кланяться, пополз к ребенку, но волчица снова зарычала. Ворон каркнул два раза.

Датун поднял голову.

Волчица развернулась, осторожно схватила младенца в пасть и понесла вдоль воды.

Далеко за лесом затрубил боевой рог. Бори ждали командира. Ворон еще раз каркнул.

Датун посмотрел, как волчица исчезает в зарослях. Затем перевел взгляд на ворона и прошептал:

— Я понял, великий Тэйанг. Я все понял. Я ухожу. Я буду навещать младенца и следить за его здоровьем. А сейчас я пойду. Я никому не скажу…

Он встал, подобрал халади и запрыгнул на гаура. Поскакал обратно к войску.

Ворон полетел за волчицей. Он видел, как она отнесла ребенка в нору. В глубине пищали четверо новорожденных волчат. Ребенок еще раз напился молока волчицы, когда она улеглась в норе, и спокойно уснул. Волчата лизали его окровавленные лицо и ручки.

Ворон полетел над болотом. Перья еще выше топорщились на голове, потому что надвигалась буря.

Осенью Амрак прибыл в земли рода играков. Небо затянули медно-серые тучи, сквозь них с трудом пробивались лучи солнц.

С ночи моросил дождик. Амрак шел степью. Шкура оленя, пойманного три дня назад, отвердела и не сгибалась. Амрак отыскал ровную ветку, привязал к ней шкуру и нес над головой. Шкура хорошо защищала от дождя.

Ближе к вечеру дождь прекратился. Тучи ушли на юг. Выглянули Тэйанг и Амай, обогрели ласковыми лучами. В бирюзовом небе порхали жаворонки.

Амрак бросил шкуру на синюю траву, сам уселся сверху. Достал кусок мяса и сладкий картофель, перекусил. Легкий ветер пригибал траву к земле. Амрак лег на шкуру, некоторое время смотрел на небо и уснул.

Проснулся, когда светила почти скрылись за горизонтом. Лежа лицом вверх, тихонько затянул вецерунийскую песенку о короле и шуте. Под конец запел громко, на всю степь.

А когда закончил, неподалеку отозвался другой человек. Звонко и чисто пел песню на даркутском, о юноше, влюбленном в заколдованную принцессу. Амрак прикрыл глаза и слушал.

Певец умолк. Потом крикнул:

— Ты как очутился здесь, вецеруниец?

Амрак открыл глаза и поглядел в сторону певца. Трава скрывала собеседника.

— Это долгая история, — ответил Амрак.

Зашуршала трава. Хромая, подошел приземистый человек с брюшком. Волосы короткие, безбородый, что редкость у даркутов. На лице синяки и ссадины. На голове — обрывок красной ленты. Яркий желтый халат порван. На зеленых штанах по колено оторвана одна штанина, видна голая грязная нога.

— Расскажи? — попросил певец. — Я люблю истории.

Амрак сел на шкуре и спросил в ответ:

— За что тебя так разукрасили, салисэр?

Певец подошел ближе и со стоном опустился на траву.

— У даркутов есть пословица насчет людей, которые отвечают вопросом на вопрос. Но я не буду тебе говорить. А то обидишься и, чего доброго, перережешь мне горло.

Амрак улыбнулся. Достал рог, помахал.

— Разве бродяга способен перерезать горло первому встречному? Я люблю пить араху, а не кровь.

Певец улыбнулся.

— Ты далеко не бродяжка. И то, что ты хочешь убедить меня в этом, настораживает еще больше.

Амрак перестал улыбаться и убрал рог. Спросил:

— Как тебя зовут и откуда ты пришел?

— Вот это другой разговор, — сказал толстячок. — Мое имя Шашу, я салисэр.

Амрак кивнул.

— Иду из аила рода играков, — продолжил толстячок. — Вернее, я оттуда убежал вчера вечером.

— А что так? Не понравились твои песни?

Шашу улыбнулся разбитым ртом.

— Песни понравились и даже очень. А вот некоторые шутки оказались неуместны. Я рассказал их Сумайе, дочери Карсака, она так смеялась, что чуть не упала с постели. В это время в кибитку ворвались ее братья. Четверо, и все здоровые как на подбор.

— Ты спал с незамужней девушкой? Ай-яй-яй, большая ошибка, — заметил Амрак.

Шашу кивнул.

— В Вецерунии нет таких строгих нравов, насколько мне известно. А вот у нас за это могут лишить мужского достоинства.

— Ну почему? — спросил Амрак. — В Вецерунии это тоже не поощряется. И как ты выкрутился?

— А никак, — улыбка Шашу поблекла. — Избили до полусмерти. Может, и прикончили бы, но орден Уш-Таш не поощряет убийств салисэра. Они забрали мое имущество и гаура, сломали донбурру и выгнали из аила. Я приковылял сюда и прилег отдохнуть. Слышу, поет кто-то, а это, оказывается, ты. И, кстати, до сих пор не знаю, как тебя зовут.

— Я одинокий бродяга по имени Амрак. Родился действительно в Вецерунии. До сих ни одна душа в Ташт-и-Даркут не знала об этом.

— Ты пел песню на вецерунийском языке, я знаю его немного, поэтому все было ясно. Слушай, не надо смотреть на меня таким оценивающим взглядом, Амрак, — поежился салисэр. — Как будто ты выбираешь, каким способом удобнее меня умертвить. Ты очень опасный человек. Пожалуй, самый опасный из всех, кого я встречал, а видел я немало. Я не выдам тайны твоего происхождения.

— Здесь нет никакой тайны, — сказал Амрак. — Я из обедневшего дворянского рода. Чересчур пристрастился к кипящему вину. А потом устал смотреть на каналы и отправился бродить по свету.

Шашу кивнул. Глаза его смеялись.

— Все ясно. У меня не осталось никаких вопросов. Все совершенно ясно.

— А вот у меня есть вопрос. Откуда салисэр знает вецерунийский язык? Это и впрямь неразрешимая загадка.

Где-то в степи зарычал каменный лев. Шашу повернулся, морщась от боли в сломанных ребрах.

— Где твой гаур, Амрак?

— Я хожу пешком. Так легче укрыться.

— Понятно. Что касается моих знаний языка, то это легко разъяснить. Пару лет назад я жил при ставке каана. Там был посланник Вецерунии со свитой. Я познакомился с одной из его помощниц, причем очень близко. Мы провели вместе много незабываемых минут. Тогда я и выучил основы вашего языка.

Амрак кивнул.

— Ты направлялся к игракам? — спросил Шашу.

— Здесь везде их кочевья. Куда не иди, попадешь к ним.

— Я имел в виду аил Карсака. Может, изменишь направление и пойдешь в другую сторону? А я составлю тебе компанию и буду веселить песнями.

— Я не люблю песни.

— А что же пел тогда?

— Просто так. Воспоминания…

Шашу встал с места и охнул от боли в ушибленной спине. Лев зарычал снова, уже ближе. Салисэр спросил:

— А где твое оружие? Как ты справишься с хищниками, если они нападут?

— Я не справляюсь с ними. Я просто убегаю.

— Но вокруг степь, как ты убежишь ото льва?

В кустах раздался шорох, и Шашу замер. Вышел кулан, посмотрел на Шашу и повел ушами.

— Я чуть было не… — Шашу оглянулся на Амрака и поначалу не нашел его. Вместо бродяги высился небольшой холмик с травой.

Шашу подошел ближе и тронул холмик ногой. Он чуть подался, как туша гаура. Тогда салисэр толкнул сильнее. Холмик опрокинулся, под ним обнаружилась шкура оленя, а под ней Амрак.

Во рту у бродяги торчала трубочка. Он дунул, и в лицо Шашу выплыло облачко красного дыма. Салисэр принялся беспрерывно чихать.

Амрак вылез из-под укрытия. Холмик тоже оказался шкурой, с тыльной стороны хитроумно обшитый травой и ветками деревьев.

— Зачем пускать слезной порошок? — спросил Шашу в промежутке между чихами. — Ты же видел, что это я.

Амрак сунул маскировку и трубочку в наплечный мешок. Поднял твердую шкуру оленя и отряхнул от пыли. Сказал салисэру:

— Ты же хотел знать, как я спасаюсь от хищников.

Закинул мешок и шкуру на спину. И двинулся дальше, в сторону аила Карсака. Шашу перестал чихать и поглядел ему вслед. Амрак прошел немного и оглянулся. Увидел застывшего Шашу. Улыбнулся.

— Ладно, пошли вместе. Обойдем аил Карсака с севера.

Салисэр потащился следом и снова расчихался.

Они обогнули аил играков и двинули по степи дальше. У Шашу опухло лицо. Он крепился и пел пошлые стишки треснутым голосом.

Когда они отошли от аила на два фарсанга, Амрак вынул из мешка небольшой разборный арбалет. Собрал и уже в темноте подстрелил джейрана. Затем развел костер в небольшом логе, где путники остановились на ночлег.

Амрак освежевал животное, отрезал кусок мяса, посыпал специями из мешочка, нанизал на веточки и пожарил. Шашу в это время рассказывал историю про волшебного волка, что помог бедному пастуху жениться на дочери каана.

Когда мясо поспело, Амрак угостил салисэра. Они ужинали, сидя у костра. В степи выли волки. Дым поднимался к звездам, а иногда стелился по земле и слезил глаза.

— А где твоя араха? — спросил Шашу. — Давай выпьем и споем песни. Ты еще помнишь вецерунийские?

— Нет у меня арахи, — ответил Амрак. Он чистил и точил арбалетные болты.

— Интересный ты бродяга, Амрак. Без арахи ходишь, зато с арбалетом в мешке. Причем с баснословно дорогим. Он у тебя по особому заказу сделан, я немножко разбираюсь в этом. Маленький, но мощный.

— Бродяги много чего находят на обочине дороги, — сказал Амрак, осматривая болт в свете костра. — Также, как и певцы, которые рыскают по тэйпам, вынюхивают новости и передают их шайхам разных мистических орденов.

— Это точно, — кивнул Шашу. — Салисэры — те еще крысы. Но я уже решил для себя, что сведения о неком вецерунийском бродяге останутся при неком салисэре и никуда не уйдут. В благодарность за компанию и славный ужин.

— Правильное решение, — Амрак сложил болты в мешок. — Ты не так глуп, как сначала показалось.

— Разве что в виде песни расскажу людям, — добавил Шашу. — С изрядной долей выдумки.

— Знаешь, думаю, что…

Амрак не успел закончить. Из темноты в свет костра вышла девушка.

— Да разрази меня гром Тэйанга, до чего красива, — сказал Шашу. — Не боязно по степи одной ночью ходить?

Девушка и впрямь была хороша. Огромные бездонные глаза, точеный носик, алые губки. Белая, почти бледная кожа, множество черных тонких кос до пят, гибкий стан.

Она бесшумно скользнула к огню. На шелковом синем халате с позолоченными узорами и косах позвякивали серебряные украшения. Кисти рук она спрятала под длинными широкими рукавами, как у придворных дам царства Занг. Остановилась между мужчинами. Посмотрела на Шашу холодным немигающим взглядом и ответила:

— Чуть-чуть боязно.

Шашу не сразу нашелся, что сказать. Девушка повернулась к Амраку:

— Можно мясо?

— Конечно, — ответил тот и протянул девушке веточку с кусочками жареного мяса.

Девушка странно, кулачками, подцепила веточку. Мелькнули белые ручки. Держа ветку на весу перед собой, девушка прошла мимо Шашу. На него пахнуло гнилью, как от протухшего мяса. Салисэр решил, что смрад принес ветер из степи.

Девушка села на траву рядом с Шашу. Пристроила ветку между рукавов, скрывая пальцы, и откусила мясо. Быстро, почти не жуя, проглотила. Взялась за другой кусочек, потом третий, и так расправилась со всей порцией. Поглядела на тушу джейрана, потом на Амрака. Тот сказал:

— Вижу, ты оголодала, милая, — и отрезал от ляжки здоровенный кусок сырого мяса. Кинул девушке. Она неподвижно смотрела на Амрака, потом подняла мясо с земли, все так же стараясь не показывать рук. Жадно откусила и, чавкая, принялась жевать.

— Тебя как зовут, красавица? — спросил Шашу. Он не сводил глаз с девушки. — Тоже от Карсака сбежала? Совсем уморили тебя голодом, проклятые.

Девушка перестала жевать и ответила с набитым ртом:

— Зачем меня звать? Если есть мясо, я сама прихожу.

Молоко не успело бы вскипеть за то время, что девушка расправилась с куском сырого мяса. Шашу сказал:

— Ай, луноликая, хорошо кушаешь. Если аппетит такой, значит, здоровья много. Кучу крепких детей родить можешь.

Девушка промолчала и снова поглядела на тушу джейрана. Амрак покачал головой и прикрыл тушу шкурой. Девушка вздохнула. На щеке у нее краснела полоса от сырого мяса.

— Спать, ложимся спать, — громко сказал Амрак.

Расстелил шкуры на земле, положил мешок под голову, улегся. Сверху набросил покрывало. Шашу глянул на бродягу, а затем придвинулся к девушке.

— Милая, твои глаза лишили меня покоя. Подари один поцелуй, иначе…

Незнакомка посмотрела на салисэра, и он умолк. Пошел к Амраку и лег рядом на землю.

Костер догорал. Девушка неподвижно сидела у огня. Когда Шашу захрапел, встала и ушла в темноту. Украшения тихонько звякнули.

Амрак приподнял голову и посмотрел ей вслед. Затем тоже поднялся с ложа. Притащил охапку веток, заготовленных для костра. Постелил на свое место, сверху постелил покрывало. Как будто лежит человек. Достал из мешка арбалет. Потряс Шашу за плечо. Салисэр не просыпался. Его голова безвольно болталась. Амрак пробормотал ругательство. Прицепил арбалет к поясу, взвалил салисэра на спину, потащил в кусты. Бросил за бугорком и лег рядом. Шашу улыбался и шептал:

— Милая, всего один поцелуй, больше не надо.

В темноте послышались позвякивания. Амрак вложил болт в арбалет.

— Бери, что хочешь, — громко сказал Шашу.

Амрак поморщился и ударил салисэра рукоятью арбалета по голове. Шашу потерял сознание.

К костру вышли три девушки. Одна знакомая, а две других — нет. Такие же красивые и молчаливые, их лица белели в сумраке. Одеты одинаково, в халаты с украшениями. Много длинных кос, вот только вторая девушка с темно-коричневыми волосами, а третья — с рыжими.

Рыжая подошла к туше джейрана, а две других — к лежанке Амрака. Занесли руки над мнимым человеком. В свете огня мелькнули желтые длинные когти. Опустили на покрывало. Покрывало порвалось, хрустнули ветки.

Амрак выстрелил из арбалета. Короткий свист — и болт вонзился девушке с темно-коричневыми волосами в голову. Она молча упала в сторону и не шевелилась. Косы попали в огонь и загорелись.

Первая незнакомка с черными волосами огляделась. Ее рыжая подруга ела мясо джейрана и забыла обо всем на свете.

Амрак с лязгом вложил в арбалет новый болт. Девушка услышала звук, выпрямилась и пошла к укрытию людей. Она почти добралась до бугра, когда Амрак выстрелил снова.

Болт вошел девушке в грудь. Она упала лицом вверх, разметав руки в стороны. Шашу застонал и пошевелился.

Амрак прокрался к лежанке, достал из мешка кускаму, складную боевую косу. Затем, глядя в костер, сложил руки в знак Инкэ и прошептал заклинание. Он просил богов сделать его невидимым. Рыжая девушка стояла к нему спиной и довольно урчала, жуя сырое мясо.

Он бесшумно подошел к увлеченной трапезой красавице. Коротко замахнулся и ударил кускамой. Рыжие косы взметнулись в воздухе. Голова девушки с легким стуком упала на землю, покатилась и запуталась в косах. Безглавое тело повалилось вперед и залило кровью тушу джейрана. В руке остался кусок мяса.

Затрещали кусты, из-за бугорка поднялся Шашу. Он держался за голову в месте удара и вяло спросил:

— Где моя милая?

Амрак наклонился и по очереди осмотрел девушек.

— А эти откуда взялись? — Шашу приблизился к костру, от которого остались угольки. — Ты что, сакханский бахман? Что за гарем устроил?

— Это жезтырнаки, — ответил Амрак и поднял руку черноволосой девушки. Вместо ногтей золотистые когти, длиной не меньше самих пальцев. — Слышал о таких?

— Конечно, — Шашу присел рядом и потрогал коготь. — У меня есть про них песни и сказания. Острые какие! Что это, медь, или…

— Нет, это латунь, — сказал Амрак и отрубил руку. — В Вецерунии и Эфенесе его называют орихалк. Очень редкий и дорогой металл.

Он отрезал руки всем девушкам и вытащил арбалетные болты. Шашу поднял с лежанки обрывки шкур.

— Ты смотри, изрезали, как кинжалами.

Амрак скрутил тонкие белые ручки веревкой, будто вязанку дров. Бросил возле мешка и посмотрел на салисэра:

— Поможешь остальных поймать? У меня на них заказ.

— Еще чего, — ответил Шашу. — Ты видел, как она меня околдовала? Я от нее глаз не отводил. Она горло перережет и не поморщится.

— Отдам часть вознаграждения, — сказал Амрак.

Шашу почесал шишку на голове.

— Ладно, уговорил. Мне деваться некуда. Ни денег, ни гаура, ни дунбурры, ничего нет. Буду заманивать их для тебя.

— Была у меня ученица, хорошо подманивала, — Амрак разобрал арбалет и уложил в мешок.

— И что с ней сталось? Разрезали на куски?

— Нет. Продолжает учебу у знающих людей.

Шашу поцокал.

— Я поражен. Неужели есть люди, более искусные, чем ты? Кстати, я кажется знаю вашу гильдию. Вы из тех, кому радостно слышать пожелание «Чтоб тебе пусто было»?

Амрак кивнул. Взял из костра тлеющий уголек, сжал в кулаке.

— Мы познаем Пустоту, идя путем огня и воды.

— Я слышал, ваш храм разрушили. Что от вас осталась жалкая горстка. Что вы прячетесь от…

Шашу осекся, заметив остекленевший взгляд Амрака.

— Ладно, об этом как-нибудь в другой раз.

Амрак бросил уголек в огонь. Они расстелили остатки шкур и улеглись спать.

Из кустов выполз степной ракоскорпион и пополз к трупу девушки с коричневыми волосами.

Наступила осень, и дни напролет шел дождь. Сандаэра приехала с сыном в Акташ. Город раньше подчинялся даркутам, но после раскола между племенами объявил о независимости. Ябгу Судани с войсками находился в двух переходах от Акташа и грозился спалить его дотла.

Сандаэра искала шамана Хорула. Он, по рассказам сведущих людей, хорошо лечил от козней злых духов.

В Акташе шамана не оказалось. Летом он уехал в лес, окружающий город. Старуха взяла проводника и повела сына в чащу.

Лесные птицы порхали меж деревьев. Туяр улыбался, хлопал в ладоши и гукал. Пускал слюну на густую бороду. Проводник косился на Туяра, но молчал. Чем дальше от города, тем дремучее лес. Кроны деревьев плотной крышей смыкались над головой.

Они тихонько проехали мимо мегатерии, висевшей на стволе карагача. Вдалеке мелькнул силуэт волосатого носорога.

Выехали на поляну. Посреди стояла черная кибитка, огороженная плетеной изгородью. Над круглой верхушкой — бунчук с хвостом яка. Рядом загон для скота с деревянным навесом.

— Вон там Хорул, — показал проводник на кибитку и протянул ладонь. — Отдайте плату, и я пойду.

Сандаэра покачала головой.

— Ух ты, быстрый какой, красавчик, — сказала она, хотя проводник был приземистый малый со сломанным носом и кривыми ногами. — А если это не шаман вовсе? И как нам потом обратно дорогу искать? На загривке кабана ездить по лесу?

— Это ваши заботы, бабуля, — возразил проводник. — Я вас привел куда надо, платите деньги и расходимся.

Но Сандаэра — не глупая девочка двенадцати лет. Она цепко схватила проводника за руку.

— Слушай, красавчик, ты чего-то не понял? Уговор был, что ведешь до Хорула. Где он, Хорул твой, где? Покажи мне его. Я откуда знаю, кто в кибитке живет? Может, там о шамане и не слыхивали.

Проводник вздохнул. Со старой женщиной, женой прославленного воина Кобу, и ее полоумным сыном особо не поспоришь. Будь на ее месте нормальный мужчина, можно было бы перерезать ему горло. А так он слез с гаура и направился к кибитке. Сандаэра тоже спешилась, дернула взрослого сына, сосущего палец, за руку и пошла следом.

На колышках изгороди висело множество рогатых черепов овцебыков и бизонов. Проводник подошел к кибитке и встал у порога. Внутрь заходить ему не хотелось.

Над лесом хмурились багровые тучи. Громыхал далекий гром.

Сандаэра сказала проводнику:

— Жди здесь, — и вошла в кибитку, ведя сына за собой.

В кибитке было темно, светильники стояли на треногах. На стенах висели пучки ароматных сушеных трав, маски демонов и чудные шапки с перьями совы и орла. На полу валялись шкуры саблезубых тигров, каменных львов и пещерных медведей. Старуха повела носом, поморщилась от тяжелого, пропитанного настойками воздуха.

Кибитка разделена надвое ширмой. За ширмой кто-то покашливал. Неужели шаман тоже старик? Сандаэра отодвинула дверцу, зашла за ширму.

Сундук, гора одеял, круглый столик, на огне казан. Рядом с казаном на коряге сидел мужчина. Смуглый, тощий, впалые щеки, редкие седые волосы. В потертых штанах и рубашке.

Туяр улыбнулся новому человеку, полез обниматься. Мужчина отпихнул Туяра.

— Ты Хорул? — спросила Сандаэра. — Дело есть.

И уселась на стопку покрывал. В казане булькала вода. Мужчина кинул в воду коренья и ответил:

— Да, я Хорул, сын радуги и грома, провидец невидимого и слушатель подземного царства. Если я сожму правую руку…

— Короче, — перебила Сандаэра и дернула Туяра за одежду. — Не лезь к казану, сынок, он горячий. Короче, Хорул, с недавних пор мой сын потерял разум. Видишь, какой он здоровенный? Он сын Кобу-багатура, может, слышал о таком? Да-да, того самого, что сразил лучшего радзантского рыцаря. Мой сын тоже недавно получил звание багатура. А затем впал в детство. Не могу вылечить. Все уже перепробовала. Помоги, Хорул? Говорят, ты хорош в этом деле.

— Может, обратишься к Хункару? — спросил в ответ Хорул. — Он настолько мудр, что я просто прах у его ног.

Сандаэра покачала головой и усмехнулась, еще больше сморщив лицо.

— Хорул, о каком Хункаре ты талдычишь? Я не знаю его. Мы пришли к тебе с берегов Тойаласа, потому что ты искусный шаман. Я все понимаю, ты хочешь поднять плату за свои услуги. Вот, смотри, этого хватит?

И она кинула Хорулу мешочек с монетами. Хорул развязал кошель, заглянул внутрь. Довольно кивнул.

— Ладно, ну его к лешему, этого Хункара. Ты готова, женщина? Я отдохнул и могу камлать прямо сейчас.

— А чего тянуть бизона за яйца? — спросила Сандаэра. — Давай, приступай.

Хорул спрятал мешочек в сундук. Достал костюм шамана: шкурки лис и куниц, сшитых вперемежку, желтые, синие и красные ленточки, маленькие колокольчики, сломанные стрелы и медвежьи когти. Надел со стуком и звяканьем. На голову натянул белую шапку с перьями совы и рогами оленя. Взял посох с навершием в виде медвежьей морды.

Из-за ширмы вытащил плащ. Надел. На плаще рисунки медведя, вставшего на дыбы, Тэйанга и Амай. Пояснил Сандаэре и восторженно хлопающему Туяру:

— Это мой дух-помощник.

Из кармашка достал мешочек, высыпал в казан. Старуха разглядела коренья и красно-белые грибы. Хорул помешал варево деревянной ложкой, понюхал. Зачерпнул, выпил. Постучал ложкой по днищу казана.

Треснутым голосом запел протяжную песню. И пошел в танце по маленькому кругу, размахивая посохом и подпрыгивая.

Сандаэра отодвинулась подальше, потому что шаман чуть не задел ее посохом. Взяла Туяра за руку, чтобы тоже не кинулся танцевать.

Долго танцевал и пел Хорул. По кибитке размеренно стучал дождь. Сандаэра успела подремать. В кибитку заглянул проводник, спросил:

— Долго еще ждать-то?

Но Хорул затянул такой громкий напев, что проводник не дождался ответа и вышел наружу.

Когда дождь прекратился, Хорул упал на шкуры, затрясся и закатил глаза. Туяр заплакал и показал на него пальцем. Сандаэра сидела и ждала. Она знала, что началось самое важное.

В Нижний мир дух Хорула попал быстро. Спасибо грибам и кореньям, вызывающим видения.

Светила никогда не освещали Подземный край. Здесь всегда темно. Повсюду черные горы. У подножий — нестерпимо горячие камни. Между гор текли огненные реки, по берегам росли кроваво-красные травы.

Дух Хорула в Нижнем мире превратился в громадного прозрачного медведя. Медведь мерцал красивым синим светом. Он слетел сверху, через черный проход, тяжело приземлился на четыре лапы. Отряхнулся, поворчал и пошел искать душу Туяра.

Потерянную душу пришлось искать очень долго.

Шаман бродил по черным горам, осматривал окрестности. В небе изредка полыхали красные зарницы. Пронзительно крича, мимо пролетали уродливые ящеры с зубастыми клювами и кожистыми крыльями.

То и дело попадались души грешных людей алого цвета. Они сидели в огненных реках и озерах. Хвостатые и рогатые бесы сдирали с их голов кожу и бросали в огонь, выдергивали ногти на руках и ногах, прижигали глаза. Души вопили и корчились от боли. Поврежденные участки на телах быстро восстанавливались. Бесы снова начинали пытки.

Хорул проходил мимо, а бесы провожали его долгим взглядом.

За высокой горой Хорул встретил чудовище с телом шерстистого бегемота и тигриными лапами. Вытянутая пасть от саркозуха, гигантского крокодила. Бесы с хохотом швыряли в пасть сразу десятки плачущих душ. Чудовище грызло души. Они возрождались и их швыряли в пасть снова и снова. Хорул осторожно обошел гору.

В другом ущелье он увидел исполинскую пятнистую змею с прекрасным женским лицом. Она струилась меж валунов и по очереди откусывала головы душам. Хорул тоже предпочел пройти мимо ущелья.

Еще долго дух шамана бродил по темным подземельям Нижнего мира. Он чуть не наткнулся на призрака с ослиными ногами, медленно плывущего по воздуху. Иногда призрак хватал душу грешника, впивался в шею и выпивал сущность. Хорул спрятался за камнем, ожидая, пока призрак скользнет дальше.

И, наконец, в заброшенной горной долине, где лава кипела пузырями и просачивалась в расселины между камней, Хорул увидел душу Туяра. Она тоже мерцала синим цветом. Ее сжимал в руках великан с двумя косматыми песьими головами. Время от времени он грыз душу клыками. Она освещала долину яркими вспышками.

Хорул пробормотал молитву Тэйангу. Подкрался к великану сзади. Ударил лапой по спине и вцепился в шею правой головы. Великан взревел и выронил душу Туяра. Развернулся, схватил Хорула, швырнул на скалы. Медведь упал, ударившись спиной.

Великан подскочил к нему, насел сверху, сдавил шею. Приблизились песьи морды, обдали смрадом, клыки впились в горло. Хорул еще не встречал такого сильного демона. Он рычал и бил великана лапами.

Душа Туяра бессильно лежала неподалеку.

Одна псиная голова продолжала рвать медвежье горло, а вторая схватила Хорула за ухо. В глазах шамана потемнело, а в ушах раздался звон. Медведь тревожно засверкал переливчатыми синими всполохами.

Сандаэра не знала, как быть. Хорул лежал на шкурах и бился в судорогах. Изо рта текла кровавая пена. Колокольчики глухо звякали. Туяр тоже вдруг повалился ничком на пол и не двигался.

Там, в неведомом путешествии, куда отправился шаман, случилось нечто ужасное. Что делать, как ему помочь?

Старуха поглядела на неподвижного сына и выскочила из кибитки. Проводник спал на стоге сена в загоне под навесом. Услышал Сандаэру, проснулся.

— Ну, что? Закончили колдовать?

— Ему нужна помощь, красавчик. Он подыхает.

Проводник ворвался в жилище. Увидел хрипящего шамана, ручейки крови текли изо рта, носа и ушей. Побледнел. Выбежал из кибитки. Постоял, подумал.

— Чего делать-то будем? — завопила Сандаэра.

Проводник сорвался с места. Вскочил на гаура, поскакал с поляны по еле заметной тропе в лес. Не в Акташ, в другую сторону.

— Ты куда? — крикнула вслед Сандаэра.

— За Хункаром, — ответил проводник на ходу. — Только он поможет.

Спустя полтора сага, когда стемнело, а Сандаэра чуть не сошла с ума от беспокойства, из леса выехала чудная повозка. Ее тащили два белых гаура. Похожа на колесницу, только уже и тоньше. Сделана из меди.

В повозке стоял человек, Сандаэра подобных и не видела. Среднего роста, руки и ноги маленькие. Волосы, усы, длинная борода и даже брови — все ослепительно белое. И одет в длинную белую тогу с просторными рукавами и штанинами, ни одного темного пятнышка. Вот только кончик бороды, что доставала до живота, подвязан черным узлом. И пояс черный. На шее на серебряной цепочке болтался амулет. Лицо гладкое и молодое, ни морщинки.

Гауры проворно подвезли повозку к кибитке. Человек сошел на землю, двинулся внутрь. Пояснил Сандаэре:

— Я Хункар, уважаемая. Пришел помочь Хорулу и вашему сыну.

— А где этот, красавчик? — спросила старуха.

— Отстал. Моя повозка быстрее, я ее для поездок по лесу смастерил.

Говорил, а сам успел зайти за ширму. Хорул к тому времени уже изогнулся дугой от неведомой боли, Туяр все еще лежал неподвижно. Хункар нахмурил белые брови.

— Дело плохо. Он все-таки сделал это…

— Сделал что? — спросила Сандаэра. — Можешь объяснить, что происходит?

Хункар повернулся к ней.

— Конечно, уважаемая. Хорул пытался спасти душу вашего сына и сразился с демоном Нижнего мира. Демон оказался слишком силен. Хорул в опасности. Демон может забрать души обоих. Я его предупреждал, чтобы не пытался откусить кусок не по зубам. Но он не слушает.

— Это все хорошо, милок, но что теперь делать? Ты уж помоги бабушке.

Хункар сел рядом с остывшим казаном на покрывала. Помолчал. Хорул тихонько хрипел.

— Вы вдова доблестного Кобу. Ваш сын подавал большие надежды. Он мог превзойти славу отца.

Сандаэра кивала. Ее глаза заблестели.

— Не так давно ваш сын победил лучшего воина рода борсхан. В отместку их шаман воззвал к Ир-Каану. Царь Нижнего мира послал демона, и он похитил душу. Сейчас я тоже спущусь в Подземный край, чтобы помочь душам Хорула и вашего сына.

— Эт хорошо, — сказала Сандаэра.

— Но демон может оказаться сильнее меня. Если так случится, нас спасет только жертва. Человеческая жизнь. Она даст нам силы победить демона.

— И ты хочешь от меня…

— Вы сможете принести себя в жертву?

Сандаэра посмотрела на сына.

— Мой сын будет жить?

— Да.

— И к нему вернется разум?

— Да.

Сандаэра кивнула.

— Я согласна.

Хункар помолчал. Извлек из рукава бутылек с синей жидкостью. Отдал Сандаэре и предупредил:

— Следите за мной. Если я сведу три пальца на руке в кольцо, вот так, пейте из флакона.

— Хорошо, — сказала Сандаэра и добавила. — Милок.

Хункар оторвал у Хорула с головы волосок, завязал узелком, прошептал заклятие. Уселся поудобнее, расправил широкие белые одежды. Из другого рукава извлек ширгай, музыкальный инструмент с двумя струнами. Вместо смычка маленький лук. Тронул струны, натянул потуже. Приладил лук к струнам. Заиграл медленную заунывную мелодию.

Сандаэра захотела спать.

Хункар продолжал играть. Закрыл глаза. Музыка заполнила кибитку. Хотелось взлететь и унестись в темное небо.

А потом мелодия стихла. Сандаэра и сама не заметила, когда. Хункар сидел с неестественно прямой спиной и закрытыми глазами. Ноги скрестил перед собой. Сандаэра держала флакон и следила за его руками.

Благодаря волоску с головы Хурала Хункар попал в Нижний мир прямо к месту схватки. Он превратился в огромного синего дракона и свободно порхал в небе. Сверху сразу заметил, что великан вцепился в медвежий дух Хурала. Душа Туяра лежала неподалеку.

Хункар слетел в долину и набросился на великана. Одна из голов оторвалась от медведя и зарычала. Хункар открыл пасть и исторг на демона столб ослепительно синего цвета.

Великан заметил опасность, отпустил медведя и проворно отбежал за валун. Медведь лежал на спине, раскинув лапы и не шевелился.

Синий луч разбился о черный камень. Несколько кусков камня отлетели в стороны. Один попал в озерцо лавы и погрузился с шипением на дно.

Великан вылез из-за валуна с мечом и щитом. Псиные головы лаяли на дракона. Великан направил меч на Хункара, проревел заклинание. Хункар ощутил, как энергия выходит из него с сумасшедшей скоростью. Нижний мир высасывал силы. Все-таки это вотчина приспешников Ир-Каана, а не людей.

Хункар опустился на землю и превратился в светло-синего оленя с развесистыми рогами. Сквозь него было видно, как в желтой лаве чернели камни.

Великан зарычал и бросился на Хункара, приподняв меч для удара. Песьи морды оскалились, прижав уши к головам.

Хункар легко отскочил в сторону, стуча копытами по камням. Великан промахнулся. Ударил еще, но не догнал оленя. Скоро очнется Хорул, и можно будет вместе напасть на демона.

Но великан перестал гоняться за оленем. Глянул на душу Туяра.

Эх, все-таки понадобится жертва. Хункар до последнего надеялся, что удастся обойтись без этого.

Великан бросился к душе Туяра. Олень вскочил между душой и великаном. Принял привычный человеческий облик, в виде прозрачного синего силуэта. Поднял руку, пустил великану в лицо сноп синего цвета. Пальцы на другой руке соединил в кольцо.

Мелькнула вспышка синего цвета и появилась душа Сандаэры. Старуха огляделась, увидела Туяра и бросилась к нему.

Великан оправился от луча света, пущенного Хункаром. Ударил мечом. Хункар увернулся, пуская в великана синие лучи. Тогда великан сделал обманный выпад, и стукнул Хункара щитом. Мудрец упал в сторону.

Великан поднял меч на Туяра. Сандаэра сидела на коленях и обнимала сына. Она подняла голову, глянула на двуглавого демона, отодвинула сына за спину и прикрыла собой. Великан обрушил меч на Сандаэру.

Долину озарил ослепительный свет и сотряс взрыв. Казалось, содрогнулся весь Нижний мир.

Хункар прикрыл глаза и отвернулся. Ураган энергии едва не унес его с собой. С гор в огненные реки обрушились огромные камни, взметнулись волны лавы.

Все утихло. Они очнулись в кибитке Хорула.

Хункар обернулся. Туяр сидел и держался за голову. Хорул стоял на четвереньках и стонал.

Сандаэра неподвижно лежала на шкуре медведя. Открытые глаза уставились на ширму.

— Мама? — спросил Туяр, наклоняясь к Сандаэре. — Что с тобой? Что случилось?

Туяр потряс маму за плечо. Ее голова безвольно качалась.

— Кто вы? — спросил Туяр. — Что сделали с моей матерью?

Он поднялся, морщась от боли в голове.

— Меня зовут Хункар, — ответил мудрец. — Это шаман Хорул. Мы спасли твою душу. Ее похитил демон Ир-Каана и утащил в Нижний мир. Твоя мать пожертвовала собой, чтобы вызволить тебя оттуда.

Туяр оглядел кибитку. Задержал взгляд на Хоруле. Костюм шамана испачкался в крови.

— Я что-то помню, — пробормотал Туяр. — Нижний мир, демон, псы…

Он снова опустился на колени рядом с матерью. Поцеловал морщинистый лоб и прошептал:

— Безмерна твоя любовь, мама. Как же я теперь буду без тебя?

Хорул откашлялся кровавой слизью, вытер пот и сказал:

— Твоя мать была великой женщиной. Она спасла не только тебя, но и нас всех. Правильно, Хункар?

Хункар кивнул.

— Наши силы иссякли в Подземном крае. Мы могли погибнуть. Но материнская любовь — одна из величайших сил во вселенной. Она защитила тебя и уничтожила одного из сильнейших демонов Ир-Каана. И теперь твоя мать…

Сандаэра резко вдохнула, заморгала и села, отбросив плачущего сына.

— И теперь твоя мать надерет задницу неумехе шаману, который чуть было не угробил моего сына. Зачем берешься за дело, если не можешь с ним справиться?

Хорул снова закашлялся и прохрипел:

— Узнаю ее. Она ничуть не изменилась.

Туяр обнял мать.

— Как она выжила? — спросил Хорул. — Ведь ее душа сгорела вместе с псоглавым демоном.

— Сгорела и тут же возродилась в Верхнем мире, — ответил Хункар. — Там ей предоставили выбор: остаться в раю или вернуться на землю. Это была милость Тэйанга за благородное самопожертвование.

— Ты решила вернуться в наш мир? — спросил Туяр у матери.

Сандаэра обняла сына.

— А что еще я должна была делать? Ты от меня не избавишься, пока не увижу внуков. Даже не надейся.

В кибитку заглянул проводник.

— Бабуля, вы платить собираетесь или нет? Бегаю тут по всему лесу, весь день на вас потратил.

— Иди сюда, красавчик, расцелую, — закричала Сандаэра. — Забирай все, даже гауров. Сегодня лучший день в моей жизни!

Хорул зажег светильники. В ночном лесу снова пошел дождь.

Поздней осенью глава рода кахасков Аитбек устроил жертвоприношения духам плодородия. В просторной долине предгорий хребта Кокташ собрались все тэйпы рода, свыше пяти тысяч человек. Церемонию проводили ежегодно с давних времен.

В этом году пожаловало много представителей других даркутских родов. Потому что Аитбек объявил, что победителю состязаний, устроенных после жертвоприношений, отдаст в жены красавицу-дочь.

Шаман дал знак о начале церемонии. Присутствующие опустились на колени.

Последним, подстелив под ноги пухлые подушки, сел Аитбек. Он надел шкуру белого саблезубого тигра. Его жена Грота сидела на коленях с самого начала церемонии. Дочь Алтыншаш села незадолго до отца. Над ними колыхался шелковый навес. Навес утром установили на четырех кольях, чтобы защитить главу рода и его семью от полуденного зноя.

Шаман стоял впереди всех в костюме из львиной шкуры, лицом к Тэйангу и Амай, раскачивался и пел молитву. Из толпы выскочил грязный полуголый юродивый в рваных шкурах, начал повторять молитву за шаманом. Дурачка не трогали. Его всклокоченные волосы походили на рога бизона.

Шаман закончил словами: «Благодатный Изых, даруй нам толстых зубронов, быстрых гауров и жирных овцебыков! Пусть достойнейший из мужей получит дочь Аитбека!», и подошел к жертвенным животным.

Для подношения богу плодородия Изыху выбрали трех животных. Черного, без единого светлого пятнышка, зуброна, огромного, как гора. Белого, молочного цвета овцебыка с плавно изогнутыми толстыми рогами, Темно-красного гаура, с громадным наростом на носу. Его рога сплелись в кольцо над головой, куда мог свободно пролезть взрослый человек.

Зуброн стоял смирно, косил черными глазами. Овцебык беспрерывно мычал. Гаур трубил на всю долину, вставал на дыбы и крутил хвост. Юродивый побежал вперед, обогнал шамана и погладил гаура по шее.

Рано утром женщины обмыли животных в молоке. Затем подожгли веточки душистой синей травы арыспан. Ходили вокруг, делая круговые движения дымящимися пучками. Шкуры животных окурили терпким дымом. Затем расчесали шерсть. Вплели синие, желтые, красные и черные ленточки.

После молитвы шаман надел на животных золотые ошейники с изображениями сцен охоты, кочевок и выпаса скота.

Грота улыбнулась, сидя на коленях. Высокая стройная женщина с желтыми волосами, спрятанными под белым платком. Она посмотрела на мужа. Аитбек не сводил глаз с шамана.

— Каких прекрасных животных мы отпускаем для Изыха, — шепнула Грота. — Он будет доволен.

Аитбек покачал головой. Жирный подбородок затрясся. Тонкий нос нацелился на жену.

— Только не сегодня. Я решил поменять церемонию. Шаман зарежет животных. Начиная с этого года, мы только так будем приносить жертву Изыху.

Грота не могла вымолвить и слова. Чтобы задобрить щедрого бога плодородия Изыха, жертв всегда отпускали на волю. Никто не смел садиться на них или пасти. Животные становились собственностью бога и могли идти, куда хотят.

Шаман надел золотой ошейник на гаура и достал калингу с тремя лезвиями. По людским рядам прошел недоуменный гул.

— Аитбек, так нельзя, — сказала Грота. — Надо отпустить животных. Изых разгневается на…

Шаман схватил гаура за гриву, закричал «Во славу Изыха!» и ловко перерезал ему горло. Кровь хлынула на ошейник, ленты и красную грудь. Гаур повалился на передние ноги, затем набок. Кровь залила синюю траву и желтые цветы. Юродивый захлопал в ладоши, окунул палец в кровь и сунул в рот. Люди закричали.

Шаман направился к овцебыку с окровавленной калингой.

— Ты сошел с ума, — прошептала Грота.

— Если землю полить кровью, гуще растет трава, — сказал старую пословицу Аитбек и почесал большую, коротко стриженую голову. — Почему мы всегда отпускаем животных? Они и так обречены. Их надо приносить в жертву. Когда мы проводим Дыгыр Даих, то режем кучу скота.

— Это жертвы Тэйангу, — возразила Грота. — Там мы обязаны…

Аитбек пожал все еще широкими плечами. Когда-то, в дни молодости, он был непобедимым воином. Громадным, готовым к смерти, с неистовыми зелеными глазами. Теперь потолстел и мучился от болей в ногах и желудке. Но отвагу не растерял.

— Изыху придется привыкать к крови, — сказала Алтыншаш. Внешне дочь пошла в мать, юная ослепительная красавица с золотыми волосами до пят. А вот характер отцовский, боевой и высокомерный.

— Не встревай в разговор родителей, — сказала ей Грота. — Любимый, останови церемонию.

Шаман с криком зарезал овцебыка. Род кахасков гудел. Овцебык повалился на землю, ноги тряслись в судорогах. Белоснежная шерсть окрасилась кровью. Дурачок подскочил к овцебыку, показал язык, пнул в брюхо и закричал:

— Вот, Изых, отведай красной похлебки!

Архар, огромный телохранитель Аитбека, смуглый до черноты, обнаженный по пояс, подошел к юродивому, протянул руку, чтобы схватить. Но дурачок отбежал, замычал на Архара, похлопал себя по заду. Кахаски засмеялись.

Архар тронул рукоять халади, глядя на дурачка. Аитбек крикнул:

— Оставь его.

Шаман подошел к зуброну. Вместо калинги держал халади. Прошептал заклинание на ухо животному, успокаивающе похлопал по шее. Зуброн молчал, только хлестал хвостом по бокам, отгоняя насекомых.

Шаман опять крикнул «Во славу Изыха!», и вонзил халади зуброну в грудь, целя в сердце. Зуброн взревел, опустил голову и ударил шамана рогами. Шаман отлетел в сторону и остался лежать. Зуброн подбежал к нему и принялся топтать. Халади сначала торчал в груди животного, потом упал. Поднялась пыль, тело шамана беспомощно моталось под копытами. Кахаски вопили и улюлюкали. Дурачок сунул пальцы в рот и свистел.

Архар подбежал к зуброну, ударил по ноге. Отсек. Зуброн споткнулся.

Все умолкли.

Архар вонзил халади зуброну в грудь. Попал в рану, сделанную шаманом. Зуброн громко хрипел, мотал головой, стараясь достать Архара рогами. Тот вытащил клинок, отскочил. Стоял в боевой стойке, подняв халади. Зуброн шагнул к нему, чуть не дошел и повалился наземь. Из груди текла кровь.

Кахаски вскочили с колен, криками поздравляя Архара. Телохранитель, забрызганный кровью, опустил халади. Он не обращал внимания на толпу. Вернулся к Аитбеку и встал рядом.

Юродивый подбежал к издыхающему зуброну и помочился на него. Аитбек рассмеялся. Алтыншаш тоже прыснула, прикрыв лицо рукавом.

— Это ужасно, — Грота отвернулась. — Изых, прости нашу глупость.

Слуги подбежали к животным и потащили к кострам. Юродивого отпихнули.

Аитбек встал. Затрубили сигнальные рожки из бивней мамонта.

— Кахаски, начинаем состязания! — провозгласил Аитбек. Долина взорвалась от криков людей.

Состязания закончились вечером. Участники выясняли, кто лучше всех сражается на гаурах и стреляет на скаку из лука. Кахаски пели победные песни, когда очередной участник вылетал из седла. Из полусотни осталось трое победителей. Слуги унесли тела проигравших и отдали родственникам.

Грота ушла в самом начале. У нее болела голова. Алтыншаш осталась вместе с отцом. Она придумала клички участникам и то и дело выкрикивала их.

— Черный петух, ты красиво вывалил кишки толстобрюхому!

Или:

— Лопоухий, не хлопай ушами!

Когда застрелили сына вождя рода багиров, Алтыншаш засмеялась, как нелепо он упал с коня.

— Кувыркнулся, будто котенок!

Когда трое измазанных в грязи и крови победителей встали перед навесом Аитбека, девушка сказала:

— Так, остались Пугало, Кривоногий и Козлиная борода. Отец, они такие уроды! Я не хочу быть женой любого из них.

Юноши молчали. Вся долина ждала, кого выберет Аитбек.

Аитбек встал и чуть наклонил голову.

— Вы достойные воины даркутов. Один оказался лучшим в бою на копьях, другой на халади, а третий великолепный стрелок. Я не могу выбрать одного, чтобы не обидеть другого. Поэтому пусть моя дочь достанется лучшему из вас.

Зрители зашептались. Юноши поглядели друг на друга. Аитбек указал в сторону гор:

— Я приготовил для вас еще одно испытание. Вон там, в Сером ущелье растут древние сосны. На них сидит мегатерия. Очень крупная, с рыжей головой. Тому, кто одолеет ее, я отдам в жены мою дочь и назову своим сыном и наследником.

Победители состязаний немного замешкались. Мегатерия это огромный хищный ленивец, размером с мамонта. На передних лапах когти длиной с человеческую руку. Зубастая пасть с острыми зубами. Охотится на оленей и лосей. Устраивает засаду на дереве, прыгает сверху и разрывает жертву на куски. Убить ее в одиночку непосильная задача. Видно, в этом году Аитбек решил оставить дочку незамужней.

— Что такое? — спросил глава кахасков. — Я вижу сомнения в ваших глазах?

Юноши поклонились. Сели на гауров и поскакали в горы. За ними потянулись зрители. Юродивый вытащил из-за пазухи чибизгу, пастушью свирель, и побежал следом. Во время состязаний он путался под ногами, мешая участникам.

— Отлично, — сказала Алтыншаш, поглядела в зеркальце в оправе из панциря черепахи и расчесала роскошные волосы. — Надеюсь, мегатерия перебьет этих уродцев.

Вскоре из Серого ущелья послышался возбужденный рев толпы. Началась схватка.

Аитбек ел вареное мясо овцебыка с овощами. Архар стоял рядом. Кровь зуброна запеклась на его груди.

Когда Аитбек закончил ужин, крики в ущелье умолкли. К навесу главы рода кахасков подъехал пожилой даркут из тэйпа джарчиутов. Гаур черного цвета под ним злобно бил о землю копытом.

— Эй, Аитбек! Мой сын сегодня пронзил копьем всех соперников. Этого достаточно, чтобы выбрать его зятем. Даже каан выбирал зятя из числа победителей состязаний. А ты поставил себя выше каана. Выдумал невыполнимое испытание. Если мой сын погибнет, я брошу тебе вызов.

Архар двинулся к джарчиуту, но Аитбек остановил его.

— Почтенный Убар, твой сын мог отказаться от испытания. Его никто не принуждал.

— Ты усомнился в их храбрости. Что это, если не принуждение?

Алтыншаш спросила вполголоса, продолжая расчесывать волосы:

— Это который его сын? Пугало или Козлиная борода?

Аитбек махнул рукой, приказывая молчать. Сказал пожилому жарчиуту:

— Умерев в бою с мегатерией, твой сын попадет в Верхний мир и будет сидеть у престола Тэйанга. Это ли не высшая доблесть для воина? Чего еще ты желаешь, Убар?

— Я хочу, чтобы мой сын… — начал Убар и замолчал.

С ущелья ехали люди. Много всадников. Зрители, что наблюдали за схваткой. Передние подскакали к навесу и бросили на землю три истерзанных трупа.

— Что с мегатерией? — спросил Аитбек.

— Опять залезла на сосну, — ответил один из всадников.

Убар наклонился к одному из тел. Когти мегатерии почти разрубили его пополам. Убар перевернул верхнюю часть мертвого юноши на спину и поцеловал в лоб. Вся долина молчала.

Сквозь толпу протиснулись родичи других юношей и подошли к телам. Расстелили ковры, чтобы завернуть погибших воинов.

Убар выпрямился, посмотрел на Аитбека и сказал:

— Когда похороню сына, приду к тебе.

Аитбек кивнул.

Со стороны Серого ущелья снова послышались крики. Сначала далекие, затем все ближе. Вся долина пришла в движение.

— Что случилось? — спросил Аитбек.

Подскакал еще один всадник. Закричал, указывая в сторону ущелья:

— Скорее! Я никогда подобного не видел!

Сквозь рев толпы слышались мелодичные и нежные трели чибизги. Гауры встали на дыбы.

— Этого не может быть, — сказал один из тех всадников, что привезли трупы юношей.

Аитбек вышел из-под навеса, раздвинул толпу и вгляделся вдаль.

— Что там, отец? — спросила Алтыншаш.

Аитбек тоже сначала не поверил глазам. Юродивый шел по долине и весело играл на чибизге. Плясал в ритм музыки, вертел задом и выбрасывал ноги. За ним, покачиваясь, ползла на полусогнутых лапах гигантская мегатерия. Все тело покрыто коричневой шерстью, голова рыжая. Всадник едва достал бы ей до груди.

Люди расступались перед ними. Юродивый дошел до Аитбека, прекратил играть и закричал, махая чибизгой:

— Я победил зверя. Я победил зверя.

— Ты это о чем? — спросил Аитбек.

— Я одолел зверя, — сказал дурачок. На тощем лице светилась улыбка. Показал на Алтыншаш. — Отдавай ее.

Мегатерия замерла за его спиной.

— Ты с ума сошел? — спросил Аитбек, а затем понял, что дурачкам бессмысленно задавать такие вопросы.

— А ведь он прав, Аитбек, — заметил Убар. — Он одолел мегатерию. Отдавай ему дочь.

Люди вокруг закивали. Один из старейшин рода кахасков сказал:

— Условие выполнено, Аитбек. Он победил. Выдавай дочь замуж.

— О чем они говорят, отец? — закричала Алтыншаш. — Я не пойду замуж за этого тупицу.

Аитбек обвел людей взглядом. Вздохнул. Взял юродивого за руку и подвел к дочери. Дурачок хихикал и пританцовывал.

— Отец, не делай этого, — завизжала Алтыншаш.

Аитбек схватил ее руку, дернул и с силой вложил в ладонь юродивого. Хрипло сказал:

— Отныне ты принадлежишь ему.

Юродивый нежно и задорно заиграл на чибизге, пуская обильную слюну. Алтыншаш заплакала. Мегатерия качалась в такт мелодии.

Ночью юродивый увел Алтыншаш в горы.

— Я покажу тебе чудо, — приговаривал он.

В горах стоял холод, у девушки замерзли руки. Свистел ветер. Они шли через сосновый лес. Потом деревья закончились, пошли между скал. На фоне мрачных небес темнели силуэты гор.

Мегатерия шла за ними по пятам, камни катились у нее из-под ног.

— Куда мы идем? — спрашивала Алтыншаш. — Почему не едем на гаурах?

Юродивый молчал.

Однажды девушка села на камень и отказалась идти дальше.

— Сам иди пешком, урод, — сказала она мужу. — Я устала и хочу отдохнуть.

Тогда дурачок тихонько свистнул. Мегатерия придвинула морду и зарычала. Длинные когти стукнули о камни. На девушку дохнуло гнилью.

Алтыншаш вскочила и быстро заковыляла по камням. Больше о привалах не заикалась.

Под утро, когда на небе заголубела Амай, спустились с гор. Снова появились сосны и ели. Сапоги Алтыншаш порвались, ноги покрылись ссадинами и мозолями. Она хотела лечь на землю и лежать. Плевать на мегатерию, пусть разорвет на кусочки. И увидела ветхую кибитку на опушке леса. Рядом загон, внутри мычали овцебыки.

Над верхушками деревьев высились горы. В ветвях порхали птички.

— Вот мой дом, — сказал юродивый. Подошел к мегатерии, погладил по лапе. Зверюга постояла на месте, затем ушла в лес.

Супруги вошли в кибитку. Алтыншаш огляделась с кривой ухмылкой. Дом юродивого давно заброшен. Грязно, холодно. Топчаны, столики, покрывала и ковры валяются в беспорядке. На полу проросла трава. Очаг разрушен, камни из него раскиданы. В стене отверстие, видно, что внутрь кибитки забирался зверь.

— У тебя очень уютно, — заметила девушка язвительно. — Лучше, чем в кибитке каана.

— Принимайся за уборку, — ответил юродивый. — Я схожу за едой.

Алтыншаш подошла к ржавому сундуку с распахнутой крышкой. Внутри копошились мыши.

— Я никогда в жизни не занималась уборкой, — сказала Алтыншаш. — Для этого есть слуги.

— Хорошо, — впервые с вечера улыбнулся убогий. — Если найдешь слуг, пусть они уберутся за тебя. Запомни, у меня ест только тот, кто работает. Чтобы к моему приходу здесь все блестело.

Снаружи запели птички. Юродивый вышел из кибитки.

— Куда ты меня привел, урод тупоголовый? — закричала Алтыншаш и пнула сундук. Крышка захлопнулась, мыши запищали.

— И не забудь подоить овцебыков и убрать навоз, — напомнил юродивый снаружи. Его шаги зашуршали по траве, а затем и вовсе утихли.

На плечо Алтыншаш спустился паук, полез по золотым волосам. Девушка завизжала. Стряхнула паука и отскочила в сторону.

Юродивый вернулся вечером и нашел жену возле загона. Она стояла с кувшином в руках и не решалась подойти к овцебыкам.

Он прошел мимо и вошел в кибитку. Алтыншаш навела какой-никакой, но порядок. Аккуратно сложила вещи, вытряхнула ковры и расстелила на полу. Натаскала воды из ручья. Закрыла отверстие в стене. Даже пыталась вытащить тяжелый сундук.

Юродивый положил суму с продуктами на столик. Взял глубокую глиняную посудину, вышел.

Подошел к загону, забрал у Алтыншаш кувшин и отдал посудину.

— Вот с этим доят овцебыков.

У девушки под глазами синели круги от бессонной ночи. Лицо бледное, шелковая одежда в пыли и навозе. Она пожаловалась:

— Эти скотины не подпускают к себе. Мычат и угрожают рогами.

— Они тебя плохо знают, — ответил юродивый. Подошел к овцебыкам, погладил по голове. Овцебыки замахали хвостами, шумно выдохнули воздух. Потерлись носами о руку юродивого.

— Ты со всяким животным можешь совладать? — спросила Алтыншаш, вспомнив мегатерию.

— Со всяким, кроме человека, — ответил юродивый. — Давай, начинай доить.

Девушка подошла к овцебыкам с опаской. Присела, поставила посудину, потрогала вымя. Потянула.

— Не так, — сказал юродивый. — Ты что, и доить не умеешь? Где же твои слуги?

Сел рядом, показал, как доить овцебыка. Вскоре посудина наполнилась ароматным молоком. Алтыншаш отнесла ее в кибитку, принесла другую. Подоили всех овцебыков.

— А к навозу ты так и не притрагивалась, — заметил юродивый, оглядев загон.

— Меня не подпускали овцебыки, — ответила Алтыншаш. — И вообще, я не хочу убирать навоз.

— На первый раз прощаю, — сказал юродивый. — Но чтобы потом здесь все убрала, ясно? Пошли, поужинаем.

Они перекусили овощами, фруктами и свежеиспеченным хлебом. Голодная Алтыншаш ела все подряд.

— Если ты будешь работать по дому так же, как и ешь, из тебя выйдет отличная жена, — сказал юродивый. Он откусил лепешку и съел яблоко.

Алтыншаш промолчала.

Когда стемнело, юродивый зажег светильник. Тусклое пламя трепетало от малейших движений.

— Расстели постель, — приказал юродивый.

Алтыншаш старалась смотреть в сторону. При мысли о том, что сейчас произойдет, ее затошнило.

Топчан стоял напротив входа. Днем она постелила на нем шкуры бизона и медведя, сверху бросила кошму. Девушка разостлала на постели покрывало, пахнущим мышиным пометом.

Алтыншаш села к мужу спиной на топчан и мелко задрожала. Юродивый стоял посреди кибитки. Девушка услышала, как его одежда с шорохом упала на пол. Она замерла, не решаясь оглянуться.

В кибитке посветлело, как будто днем. Это разгорелся светильник. С каждым мигом он светился все ярче. Вскоре светильник превратился в источник нестерпимо белого огня.

Что происходит? Испуганная девушка закрыла глаза. А затем раздался чужой голос, сильный и звонкий, непохожий на голос юродивого:

— Обернись, жена моя. Вот твой настоящий муж.

Алтыншаш обернулась. Ее круглые миндалевидные глаза стали еще больше, пухлые губы приоткрылись.

Вместо убогого дурачка посреди кибитки стоял высокий, полностью обнаженный мужчина с бизоньей головой. Его золотистая кожа как будто светилась изнутри. Огромные толстые рога, казалось, задевали купол кибитки. В мускулистой руке — жезл с огромным алмазом на навершии. Мощные ноги упирались в пол.

— Ты кто такой? — прошептала девушка. — Откуда взялся?

На бизоньей морде приоткрылась пасть. Существо сказало:

— Я твой муж, Алтыншаш. Я Изых, бог животных, тучных пастбищ и плодовитости.

— Кто бы сомневался насчет плодовитости… — пробормотала Алтыншаш, поглядев на внушительное мужское достоинство существа.

Изых подошел к девушке. Жезл опустил на покрывало. Распустил шнуровки, медленно снял с нее всю одежду. Пальцы нежные, ладони мягкие и теплые. Затем уложил девушку на постель. Она не сопротивлялась, глядела в черные человеческие глаза на бизоньей морде.

Изых забрался на постель, навис над Алтыншаш. Рога уперлись в стены кибитки. Светильник погас, в кибитке воцарился сумрак. Девушка увидела перед собой огромную косматую голову. Изых шумно дышал. Его естество задело ее ноги.

А затем тело разодрала дикая боль. Алтыншаш закричала, от ужаса и боли одновременно.

Крик девушки вырвался из кибитки, пронесся над соснами и утонул в безмолвных вершинах гор.

Алтыншаш очнулась утром. Через дымовое отверстие в жилище заглядывали лучи Тэйанга.

Изых сидел на стопке одеял рядом с топчаном и смотрел на молодую жену. В утреннем свете его звериная морда казалась симпатичной.

Алтыншаш почувствовала под бедрами мокрую ткань. Глянула, а покрывало в крови. Взяла другое покрывало, укуталась. Ее смущал пристальный взгляд мужа.

— Прости, если причинил боль, — сказал Изых.

Алтыншаш встала, пошла к кадке с водой. Ноги и бедра болели. Она помылась.

— Пойдем завтракать, — позвал Изых.

Девушка села за столик, сморщившись от боли. Муж умудрился раздобыть свежие лепешки, мед и, вдобавок, янтарный напиток. Хотя, если он и вправду бог плодородия, для него это сущие пустяки. Алтыншаш ела потихоньку, отламывая маленькие кусочки.

— Я хотел проучить тебя и твоего отца, — сказал Изых. — За ваше пренебрежение к силам природы. Ты должна была весь месяц трудиться по дому.

Алтыншаш жевала хлеб с медом. Запила янтарным напитком.

— Но после вчерашней ночи я не могу больше мучить тебя, — продолжил Изых. — Потому что я полюбил тебя, больше чем…

— Эй, придурок! — закричал Аитбек снаружи. — Выходи. Надеюсь, ты не причинил моей дочери зла. Тогда я позволю умереть тебе легкой смертью.

Алтыншаш перестала жевать и замерла на месте. Изых оглянулся на вход. Глянул на жену. Встал и вышел из кибитки.

Алтыншаш последовала за ним.

В лесу у предгорий Кокташ стояла чудесная погода. Светила ласково освещали деревья. Синие горы вздымались за лесом. Неподалеку журчал ручей. В прозрачном воздухе летали стрекозы.

Перед кибиткой стояли Аитбек, Архар и двое проводников. Они вытаращили глаза и открыли рты, завидев Изыха.

— Ты кто такой? — спросил Аитбек. — Где моя…

Заметил Алтыншаш за спиной чудища и умолк.

— Я Изых, бог плодородия, — ответил муж. — Вчера ты оскорбил меня, убив моих жертвенных животных. За это я забрал твою дочь. Я хотел держать ее в черном теле, чтобы наказать тебя. Но теперь…

Аитбек вытащил халади. Архар не шелохнулся. Проводники упали на колени.

Изых замолчал и чуть наклонил рогатую голову.

В лесу затрещало дерево. С толстых ветвей сосны слезла мегатерия с рыжей головой. Подошла к незваным гостям, заворчала и замахнулась длинной лапой.

Алтыншаш пробежала мимо Изыха, встала между зверем и людьми. Мегатерия отодвинулась.

— Я не причиню вреда твоему отцу, — сказал Изых. — Я дарую жизнь, а не отнимаю.

Алтыншаш обернулась к нему с искаженным от ярости лицом.

— Тогда я отниму твою, чудовище. Ненавижу тебя! Архар, возьми его.

Сначала ничего не произошло. А затем Архар метнул в Изыха калингу. Лезвие блеснуло в лучах Тэйанга и вонзилось Изыху в горло. Брызнула кровь. Изых схватился за калингу, торчащую в горле и упал на колени.

Мегатерия взревела на весь лес и бросилась на людей. Изых, не вставая с колен, поднял руку. Мегатерия встала, как вкопанная.

Изых покачал бизоньей головой. Кровь лилась ему на мощную грудь. Указал рукой в сторону леса. Мегатерия ворча, развернулась и ушла.

Изых встал с колен, выпрямился и поглядел на Алтыншаш. Она смотрела ему в черные человеческие глаза. Потом сказала:

— Архар, принеси мне его голову.

Аитбек кивнул:

— Хорошая мысль.

Архар подбежал к Изыху, выхватил халади и одним ударом срубил ему голову. Бизонья голова покатилась по земле. Проводники закричали от ужаса.

Алтыншаш улыбнулась. Овцебыки в загоне жалобно мычали.

Спустя год род кахасков собрался на очередную церемонию жертвоприношения.

Накрапывал мелкий дождик. После молитвы шамана Аитбек сам зарезал жертвенных животных.

Вернулся к навесу, вытирая руки от крови. Грота отвернулась, держа на руках малышку Жанике, трехмесячную дочь Алтыншаш. Сама Алтыншаш пила хмельное молоко из черепа бизона, с рогами вместо ручек. Она улыбнулась отцу и подняла череп. Выпила.

Аитбек уселся в кресло. К нему подошел помощник и сказал с поклоном:

— У меня плохие известия, господин.

Аитбек глянул на помощника.

— Что стряслось?

— Пастухи сказали, среди бизонов пошли мор и бешенство. Все стада заражены.

— Режьте и жгите, — приказал Аитбек. — В первый раз, что ли? Что еще?

— Вчера скотокрады угнали пять сотен гауров. А стадо овцебыков Нуртая погрызли пещерные волки.

Аитбек сжал челюсти и нахмурился.

— Архар, езжай с ними, верни гауров. Нуртая ко мне, я придумаю ему наказание.

— Нуртай погиб, господин.

— А овцебыки?

— Почти не осталось, господин.

— Это было самое большое стадо. Вы меня нищим хотите оставить, что ли?

Аитбек встал, поправил одежду на животе.

— Отмените состязания. На сегодня завершим церемонию.

— Это не все, господин. Старейшины хотят найти вам замену. За год поголовье скота уменьшилось вдвое. Старейшины говорят, что…

— Что это из-за убийства Изыха? Я отрежу их длинные языки.

Аитбек засеменил к кибитке. Грота смотрела ему вслед. Жанике расплакалась. Алтыншаш пила хмельное молоко, струйки стекали на платье.

К позабытым телам жертвенных животных из горного ущелья крались шакалы.

Когда Мукра вышел из поселения журшеней, пошел дождь. Вода лила с неба три дня подряд, без перерыва.

Мукра не роптал. Он считал, что это небольшое наказание богов. Дождь смоет с него грех смертоубийства. В поселении журшеней Мукра убил в поединке лучшего бойца.

Третий год Мукра ходил по землям журшеней и бросал вызов выдающимся воинам. Провел несколько десятков боев. Все выиграл.

Он и сам из журшеней, из племени мусов. Молодой, восемнадцать лет. Чуть ниже среднего роста, плотный, мускулистый. Длинные руки, короткие ноги, цепко стоящие на земле. Черты лица резкие, жесткие, будто на камне высечены.

Одевался неброско, носил любую одежду, лишь бы наготу прикрывала. Шкура овцебыка, надетая сейчас, намокла и потяжелела из-за беспрерывного дождя. Босые ноги хлюпали по грязи. В кармашке широкого пояса камешки для розжига костра, в чехле острая калинга.

Мукра убрал мокрые волосы со лба, потер бороду. Давно не стригся. А зачем ухаживать за волосами, умасливать благовониями? Разве это поможет в бою? Главное, чтобы волосы не лезли в глаза. Обычно он собирал их на затылке и обвязывал ремешком.

После поселения три дня шел по степи под холодным дождем и не встречал людей. И вот теперь, сквозь пелену падающей воды, заметил впереди темную полосу над неровным горизонтом. Неужели лес?

Мукра устал от воды, льющейся с неба. Грехи смыты, хватит с него наказаний. Пора обогреться у костра. Он пошел к лесу.

Добрался под вечер. Ступил под кроны деревьев. Завывания ветра и потоки ледяного дождя остались позади. Капли уютно стучали по листьям.

Мукра пошел вперед, в темную чащу. Продрался сквозь густые заросли. Вышел на прогалину. Дождь снова обильными ручьями заструился по телу.

В черно-синей низкой траве Мукра заметил нагромождение круглых предметов. Камни, что ли? Подошел ближе, наклонился.

В траве лежали человеческие черепа. Около двух десятков. Сложены в пирамидку. Верхние упали, валялись рядом.

Дождь стучал по голове крупными каплями. Мукра огляделся. Лес окружал со всех сторон, глядел черными впадинами чащоб.

Парень двинулся вглубь леса. Спустя саг, времени, достаточного, чтобы снова подоить овцебыка, решил остановиться на ночлег.

Он забрался в глухую чащу. Здесь никогда не ступала нога человека. Мукра замечал только звериные тропы. Дождь почти не проникал сквозь густые ветви деревьев. Сухо и безветренно. Темно.

Он перелез через высохший ствол дуба, поваленного давным-давно. Нашел в кустах утоптанную траву. Наверное, лежбище крупного зверя. Удобное место для костра.

Вернулся к дубу наломать сучьев. И обнаружил, что на толстом стволе сидел мужчина.

Сначала Мукра принял его за причудливо изогнутую ветку. В сумраке всякое померещится. Но мужчина шевельнулся, и стало ясно, что он живой.

— Приветствую, Мукра, — незнакомец показал на ствол ниже себя. — Советую отломать вон ту ветвь. Идеально подойдет для костра.

Мукра сощурил глаза, стараясь разглядеть незнакомца. Невысокий, пожилой, вон, видны седые волосы. Халат без рукавов, кажется, из шкуры бизона. Сидит на стволе, как на кошме.

Подошел Мукра к поваленому дубу, взялся за толстый сук.

— Ты кто такой и откуда меня знаешь?

Мужчина покачал головой, засмеялся тихо. Глаза сверкали в темноте.

— Зовут меня Аягу. Я давно живу в лесу. А о тебе хорошо наслышан, Мукра. Твоя слава бежит впереди тебя.

Ага, как же. В последнем селении о Мукре слыхом не слыхивали. Темнит старичок, не договаривает. Мукра напрягся, расшатал сук, вырвал с треском.

— Ты помоги мне с дерева слезть, юноша, — попросил Аягу. — Забрался, а слезть боюсь.

И засмеялся смущенно.

Мукра подошел к мужчине.

— Ты спиной повернись, подсоби немного, — сказал Аягу, наклоняясь и протягивая руки.

Ладно, почему бы и нет. Повернулся Мукра к нему спиной. А когда Аягу прыгнул, молниеносно обернулся и хлестнул суком по лицу странного старичка.

Аягу упал наземь, лицом вниз. Руки растопырил в стороны, по земле скреб. А что это у него вместо ног, мешок, что ли?

Пригляделся Мукра. И не мешок это вовсе, а связка длинных веревок. Шевелились и извивались, вроде клубка змей. Правду, значит, говорили старики, что в дремучих лесах можно встретить конаяка. Чудище с ремнями вместо ног, лесного духа. Знает о путнике всю подноготную. Прыгнул бы на спину, опутал веревками и гонял по лесу до смерти.

Мукра ткнул мужчину суком в спину. Острым концом. Таким и порезать можно. Аягу перестал ворочаться, замер.

— Еще одна подобная шутка — и голову проломлю.

— Все, все, больше не буду, — Аягу поднял руки. — Позабавиться хотел немножко. Глупо вышло, я же знал, на кого лезу.

Мукра убрал сук. Аягу перевернулся на спину, оперся руками, сел на земле. Лицо и грудь у него грязью запачкались.

Дождь тем временем утих. Настала ночь, лес погрузился в полную тьму.

Аягу щелкнул пальцами. Сук в руке Мукры вспыхнул пламенем, превратился в факел.

— Ты меня не гони, Мукра, — сказал лесной дух. — Посижу с тобой у костра, поболтаю. Долго сидел в лесу, лица человечьего не видел.

— Ладно, только без шуток, — согласился Мукра.

Наломал еще сучьев, взял в охапку, пошел обратно к лежанке в кустах. Конаяк приподнялся на ногах-веревках, заскользил чуть сзади и сбоку. Будто не шел, а по воздуху плыл.

Мукра развел костер. Аягу сел у огня, протянул руки. Сладко зажмурился. Похожий на лесного кота, такой же улыбчивый, вкрадчивый, с чуткими ушами и темной кожей.

— Дичь сможешь достать? — спросил Мукра. — Ты же свой человек в лесу.

— Откуда, бесстрашный Мукра? Ты меня за волшебника принимаешь, — улыбнулся Аягу. Развел руками и в каждой появилось по тушке ощипанной куропатки. Бросил Мукре. — Вот, принимай подарки к столу.

Пока Мукра жарил дичь, Аягу откинулся на спину и смотрел в верхушки деревьев. Ноги его и впрямь походили на моток спутанных между собой веревок. Изредка шевелились и отодвигались от огня.

— Мукра, ты вроде непобедимый воин, — сказал Аягу. — А где твоя сабля?

Мукра повернул палку с дичью, чтобы поджарилась с другой стороны. Отодвинулся, потому что дым от костра щипал глаза.

— А зачем мне таскать саблю с собой? Все, что надо для боя, я нахожу на месте. Обычно я беру крепкую палку. Сабля — это та же палка, только острая.

Аягу приподнялся на локтях, поглядел с интересом.

— А как же воинские традиции, почитание клинка и всякое такое? Многие дают сабле имя и передают от отца к сыну.

Мукра махнул с пренебрежением.

— Зачем? Все это отвлекает от самого важного, от концентрации на победе. Чем заботиться о сабле, я лучше изучу противника и продумаю тактику боя.

Конаяк хмыкнул.

— Занятный ты человек, Мукра. И будущее у тебя интересное. Ты же еще ни разу не проигрывал, так ведь?

Мукра снял куропаток с огня. Одну отдал Аягу, вторую взял себе. Некоторое время они молчали и жевали мясо птицы.

— Я тебе скажу о будущем, Мукра, — с набитым ртом сказал Аягу. — Не пройдет и дня, как ты впервые проиграешь бой.

Мукра перестал жевать. Уставился на конаяка. А тот оторвал зубами еще кусок и продолжил:

— Мм, здесь плохо прожарил. О чем это я? Ах да, мой тебе совет: постарайся перенять умения твоего победителя.

— Я уже давно ищу такого, кто сможет превзойти меня, — ответил Мукра. — Моя цель — достичь совершенства в боевом искусстве.

— Ага, правильно. Вот ведь бесовщина, перья в рот попали. Ты молодец, честно говоря. Фанатик.

Мукра опять принялся за еду. Аягу сказал, тыча в него обглоданной костью:

— Вот только умерь гордыню. Только победив себя, ты достигнешь совершенства.

Мукра ел куропатку и молчал. Аягу вытер рот рукой и встал на ноги-веревки.

— Ладно, утомил я тебя болтовней. Пойду потихоньку. Найду кикимору, бока погрею. Спасибо за беседу.

Не успел Мукра и слова вымолвить, а конаяк крутанулся на месте и исчез. Будто и не было его. Куропатка тоже пропала.

Мукра покачал головой, удивляясь диковинной встрече. Подбросил веток в огонь и лег спать. У него, честно говоря, глаза слипались.

Проснулся Мукра рано утром. Костер потух, дымились головешки. Всюду разбросаны обглоданные птичьи косточки. Светло уже, но светила еще не встали. Воздух серый, темный какой-то.

Изо рта шел пар. Зима скоро. Шкура на Мукре заиндевела.

Он встал, потянулся. Тело задрожало от холода, зубы лязгали. Тогда Мукра сбросил шкуру и полез на дерево, согреться немного.

Добрался до верха, цепляясь за ветки. На одной сидела гигантская сова. Открыла один глаз, повернула голову, посмотрела на человека.

Мукра забрался выше. Огляделся. Лес заканчивался далеко впереди. Река там вроде текла, плохо видно. Где река, там и люди. Надо туда идти.

Слез с дерева, накинул шкуру, пошел через лес. Долго, весь день. Слышал, как выли волки, видел пещерного медведя.

Под вечер вышел наконец к реке. Лес обрывался у берегов. Ниже по течению деревья редели, начались луга. А еще там стояли четыре кибитки. В загоне — стадо овцебыков. Видно, пастухи журшеней здесь собирали сено на зиму.

Мукра напился воды и поймал в реке рыбу. Пошел берегом к кибиткам.

Навстречу с лаем выбежали собаки. Одну пришлось стукнуть камнем, чтобы успокоились.

От купола ближайшей кибитки подымался дым. Мукра остановился перед входом.

— Заходи, чего встал? — крикнули изнутри.

Мукра немного помедлил. Волосы на затылке зашевелились, верный признак опасности. Он глубоко вдохнул, откинул полог и вошел.

Сразу за порогом, оказывается, стоял человек. Он рубанул мечом по гостю. Наверняка попал, если бы Мукра не был настороже.

Мукра рванул вперед, вглубь кибитки, кувыркнулся и вскочил на ноги. Оглядел нападавшего, насколько позволял слабый свет из дымового отверстия.

Тот стоял с поднятой саблей. Высокий, худой, с длинными черными волосами до плеч. Лицо бесстрастное, бледное, глаза как черные круглые пятна. Одет богато, светло-желтый халат из шелка, пряжка пояса отсвечивает золотом.

Хозяин кибитки явно желал поединка. И Мукра не привык оставлять вызов без внимания. Он давно приметил у стены стойку с самыми разными орудиями убийства: сабли, мечи, копья. Подскочил, схватил саблю. Покрутил в воздухе, проверяя центр тяжести.

Хозяин продолжал стоять у входа. Отличная у него выдержка, давно Мукра таких не встречал.

Он тоже замер на месте, впившись взглядом в противника.

Они стояли и пристально смотрели друг на друга. Вскоре Мукра ощутил, что черные бездонные глаза незнакомца затягивают его, парализуют волю, тянут саблю к земле. Такое с ним случилось впервые.

Ему показалось, что под ногами пошла трещина, и оттуда вырвался огненный смерч. А еще с крыши кибитки на него прыгнул огромный паук.

Мукра отскочил от трещины, махнул саблей, отбиваясь от паука. А затем наваждение пропало. Хозяин кибитки, оказывается, стоял рядом и держал саблю у горла. Сейчас полоснет и Мукра погиб.

— Ты неплохо держался, — заметил незнакомец. — Храбрец, с кем я дрался до тебя, сошел с ума от атаки на разум.

Мукра уронил саблю и опустился на колени перед незнакомцем. Ткнулся лбом в пол, устланный шкурами саблезубых тигров.

— Научите меня воинскому искусству, прошу вас.

Высокий хозяин кибитки опустил саблю. Задумчиво пошевелил заостренным носком сапога. Из кожи саркозуха, огромного крокодила. Такие только каан и богатые журшени носят, между прочим.

— Помоги убрать навоз в загоне, и я подумаю.

С тех пор Мукра надолго покончил со странствиями. Постигал науку боя у Курмы, хозяина кибиток на берегу реки.

Сам Курма тоже молодой. Сын богатых родителей, отец приближенный каана. В юности побывал во многих странах, повидал кучу диковинок. Не то что Мукра, у которого пьяный отец как-то зарубил мать и чуть не убил малолетнего сына.

Курма не первый год проводил зиму у реки. Здесь теплее, чем на равнинах. Ему помогал старый слуга. Когда-то враги отрезали ему язык, искололи копьями и бросили умирать. Отец Курмы спас умирающего юношу, и с тех пор тот преданно служил семейству.

Первое время Мукра помогал по хозяйству. Вставал спозаранку, убирался, готовил завтрак, выводил овцебыков на пастбище. Потом его заменил старый слуга, а Мукра присоединился к учителю в ежедневных тренировках.

Наступила зима, но, к удивлению Мукры, изнеженный хозяин поселения продолжал занятия на морозе. Его ухоженная борода покрывалась льдом. Потом в кибитке, после занятий, Мукра помогал ее расчесывать.

Тренировки поразили Мукру. Никакого оружия. Бесконечное сидение на морозной земле, чтение молитв.

— До сих пор ты всегда полагался только на силу рук и ног, — сказал Курма на первом занятии. — Ну, еще на быстроту реакции и хитрость ума. Но этого мало, если ты хочешь стать непобедимым воином.

— А что же еще, учитель? — спросил Мукра. — Действовать невероятно быстро?

— Нет, конечно. Когда-нибудь ты встретишь человека быстрее или сильнее тебя и проиграешь.

— А как тогда быть?

Курма поднял руку.

— Вот смотри. Что ты видишь?

— Вашу руку.

— А теперь закрой глаза.

Мукра повиновался.

— Что ты видишь теперь?

— Ничего. Темнота.

— Правильно. Если я закрою глаза — мир исчезнет. Закрою уши — уйдут все звуки. Зажму нос — перестану чувствовать запахи. Ничего не будет.

— Но тогда меня ударят. Как я отобьюсь?

— Молчи и не перебивай меня, невежда. Я говорю о том, что весь мир — это просто отражение твоих чувств. Убери их — и мир для тебя исчезнет.

— Это похоже на смерть.

— Правильно. Жизнь — это иллюзия, краткий миг перед небытием. Тебе кажется, что ты живешь. Ты видишь сон, который может прерваться в любой момент.

— Согласен.

— А раз так, то перестань беспокоиться о жизни и смерти. Освободи свой разум от любых мыслей. Стань никем и ничем.

— Зачем, учитель? Как мне это поможет в бою?

Курма поморщился и отвернулся. Пошел снег с дождем, капли упали на безупречно уложенные волосы и желтый халат.

— Глупец! Став никем, ты овладеешь всем. Освободи свой разум, чтобы противник не мог его захватить. Что здесь непонятного?

Всю зиму и весну Мукра пытался овладеть искусством безмолвия ума. Садился на колени, размеренно дышал с закрытыми глазами. Это оказалось невероятно трудным делом. Он не мог ни о чем не думать. Постоянно сбивался на посторонние мысли. Ум растекался в стороны, как молоко из разбитого кувшина.

— Представь, что ты — это поверхность озера, — сказал как-то Курма, заметив его затруднения. — А мысли — это камни, что падают в воду и мутят зеркальную гладь. Твоя задача — добиться идеальной незамутненной поверхности. Мягко отталкивай мысли на берег, не вникай в их суть.

Поначалу мысли устроили на озере Мукры настоящий шторм. Но постепенно он с ними управился. Ему нравилось ощущать внутри себя неподвижное горное озеро.

— Это только первый шаг, — сказал ему учитель. — Озеро с зеркальной поверхностью — тоже назойливая мысль. Иллюзия, что пришлась тебе по душе. Избавься от нее.

И Мукре пришлось начинать все сначала.

К следующей зиме он научился освобождать разум от плена мыслей. Сидел целыми днями на берегу реки. Созерцал воду, воздух и небо. А еще как собаки грызут кости. Когда пришел Курма, он сказал учителю:

— Я освободился от привязанности к искусству войны. Могу просто сидеть здесь и постигать мудрость природы.

Курма покачал головой.

— Ты попался в другую ловушку сознания. Впал в безразличие. Это также опасно, как и чрезмерное увлечение страстями. Главная твоя задача теперь — это сохранить не-привязку разума и при этом упорно и энергично идти к цели.

— А разве такое возможно?

— Нет ничего невозможного для воина, овладевшего искусством неприятия. Ты освободил свое сознание. Время от времени наполняй его своей целью.

И Мукра возобновил тренировки с оружием.

Учитель посмотрел, как он машет палкой и сказал:

— Ты пошел в верном направлении, когда отказался от привязанности к сабле. Весь мир — твое оружие. Используй любую возможность, чтобы победить.

— А если вокруг совсем нет оружия? Например, в пустыне или в море?

— В пустыне есть песок, им можно застлать глаза врагу, в море вода, в ней можно утопить.

— А если вокруг вообще ничего нет?

— Такое трудно представить, но тогда посмотри на врага, как на свое оружие. Он сам принес тебе меч, чтобы ты поразил его. Просто забери оружие у врага и одолей его. Кроме того, ты сам являешься смертоносным оружием.

Мукра тренировался с раннего утра до поздней ночи. День за днем, месяц за месяцем, в любую погоду.

Однажды учитель сказал ему:

— Смотри, ты слишком привязан к победе над врагом. Твой враг — это еще одна иллюзия. Его не существует. Отринь тягу к победе. Победа или поражение, жизнь или смерть — это все концы одной палки. Перестань о них беспокоиться.

— А как быть?

— Просто забудь о враге. Он пустое место, темное пятно в твоем сознании. Слейся с ним, узнай его страхи и сомнения. А затем набрось сеть на его разум.

— Сеть?

— Сеть, капкан, мысленный меч, все, что угодно. Если ты познал врага и его страхи, твой разум сам выберет нужный образ.

Мукра не совсем понял, как это делать, но очень старался. Когда прошла третья зима и луга покрылись красными цветами, ему удалось проверить новые умения на практике.

Однажды утром он проснулся от недовольного сопения. Выглянул из кибитки. На берегу ходил тощий пещерный медведь, злой и голодный после зимней спячки. Нюхал землю и фыркал. Он только что переплыл реку, привлеченный мычанием овцебыков.

Учитель и старый слуга позавчера уехали в большой аил, навестить родных. Мукра остался один и следил за овцебыками.

Медведь побежал к загону. Он был огромный, не меньше кибитки, пожалуй. С шерсти стекала вода.

Сначала Мукра хотел просто созерцать, как медведь загрызет овцебыков. А затем подумал, что он может оказаться интересным противником.

Мукра побежал следом. Медведь заметил человека, развернулся и зарычал. Мукра подошел ближе. Зверь встал на задние лапы и заревел так громко, что овцебыки задрожали и убежали в дальний угол загона.

Трудно забыть о привязанностях разума, когда перед тобой стоит громадное разъяренное чудовище. Но Мукре удалось. Он вдохнул воздух и рассматривал стебель травинки, прицепившийся к груди медведя. Затем посмотрел медведю в глаза и слился с ним в одно целое.

А дальше проще простого. Он разобрался, что медведь очень голоден, у него рези в животе и в задней лапе застряла заноза. А еще медведь боялся молний, потому что в детстве молния убила его мать-медведицу. Мукра направил медведя ниже по течению реки, где водилось много рыбы. А еще представил, как на медведя с неба обрушились каскады молний.

И что же? Все вышло, как надо. Медведь умолк, тревожно затряс головой. Опустился на четыре лапы, заскулил, как собачка, и побежал прочь. Кстати, ниже по течению, к рыбе.

— Отлично, — сказал знакомый голос за спиной. — Ты постиг искусство боя.

Мукра обернулся. Перед ним стоял учитель. Когда только успел вернуться?

Мукра поклонился.

— Благодаря вам, учитель.

В руке учителя появилась сабля.

— Ты отличный ученик, Мукра. Теперь проверим, все ли ты понял правильно.

И бросился в атаку.

Поначалу Мукра запаниковал. Усомнился, что устоит против учителя. Ушел от выпада, кувыркнулся в сторону. Учитель не отставал, продолжал давить.

Мукра разозлился. С трудом отбил атаку. Отбежал в сторону, перевести дыхание.

А потом сосредоточился. Весь мир — это сон. Обман разума. Никого нет, ни ученика, ни учителя.

Курма впился в него взглядом. Мукра безмятежно посмотрел в ответ. Даже если он проиграет сейчас, от этого ничего не изменится. Поражение, победа, какая разница?

Мукра опустил руки и улыбнулся. Учитель замахнулся саблей и напал с диким криком. Мукра легко уклонился от удара, пройдя учителю в ноги.

На ходу представил учителя в рваном халате, грязного, небритого, волосы в беспорядке. Кинул образ в сознание учителя. Тот на мгновение запнулся.

Этого хватило, чтобы ударить учителя в живот, выхватить саблю и поднести ее к горлу противника.

Учитель отдышался от удара и улыбнулся.

— Ты и впрямь постиг искусство войны. Иди, мне больше нечему тебя научить.

Мукра хотел упасть на колени со словами благодарности, но учитель вдруг стал прозрачным. Расплылся в воздухе. Все вокруг: река, луга, кибитки и овцебыки — тоже превратились в бесцветные силуэты, потихоньку растворились в небытие.

Что такое? Мир и вправду оказался иллюзией?

Мукра закрыл глаза, сконцентрировался на пустоте внутри себя. А когда открыл, то обнаружил, что лежит в лесу. За кустами виднелся поваленный ствол дерева, рядом потухший костер, птичьи косточки.

Вчера прошел дождь. Воздух морозный, изо рта пар. Это же лес, где он повстречал конаяка.

К вечеру Мукра вышел из леса к реке. Ниже по течению стояли кибитки. Много, несколько десятков.

Мукра пошел к поселению, ожидая увидеть учителя. Но навстречу выбежали собаки, а затем трое незнакомых людей на гаурах. В руках копья и причудливые сабли с двумя клинками, сверху и снизу от рукояти.

Подскакали, окружили. Спросили, чего надо. Язык похож на журшенский, но другой.

— Я простой бродяга, — ответил Мукра. — Проходил мимо.

Всадники посовещались меж собой и повели его в поселение. Мукра глядел по сторонам, подмечал, что за аил. Кибитки, скот, одежды, все, как у журшеней. А вот речь другая.

Прошли в центр поселения. К большой кибитке вождя. Завели внутрь.

Мукра огляделся. Обычная кибитка, как у любого старейшины аила. Может, это снова сон?

На кошме у столика сидел пожилой человек. Резал кусками мясо и кидал в рот. Из одежды только шерстяные штаны. Грудь и лицо в шрамах, левая кисть отсечена по локоть. Повоевал в свое время.

Напротив сидел старый шаман, рассматривал высохшую лопатку овцебыка. Седые волосы космами свисали с головы.

За ширмой в глубине кибитки жена вождя возилась по хозяйству.

— Ты чего здесь вынюхиваешь? — спросил глава поселения. Мукра смысл не сразу понял, а потом догадался.

— Я проходил мимо.

Услышав его речь, шаман поднял голову и посмотрел на пришельца.

— Откуда ты пришел? На каком языке говоришь? — продолжил допрос вождь.

— Мое имя Мукра. Я журшень, из рода мусов, — ответил гость.

— Что за журшень? Не слышал о таких.

— Был такой народ давным-давно, — сказал шаман, рассматривая Мукру. — До нас. Мы их завоевали.

Мукра подивился, до чего же чудной сон ему попался.

— А вы кто такие? Когда успели завоевать журшеней?

— Мы даркуты, — ответил шаман. — Живем на этих землях уже две сотни лет. Скажи, Мукра, тебе никто не встречался в Бездонном лесу? Ты же через лес прошел?

— Встречался, — ответил Мукра. — Конаяк лукавый. Хотел покататься на мне, да я не дался.

Шаман встал и обошел Мукру по кругу, разглядывая, как невесту на выданье.

— А ты не ел ничего из рук конаяка, Мукра?

— Он меня куропаткой угостил. А что здесь такого?

Шаман усмехнулся.

— Обманул он тебя, Мукра. Околдовал. Мы в этот лес не ходим, там часто люди и скотина пропадают. Поэтому и зовем Бездонным. Конаяк их, значит, со свету сживает.

— А как же я прошел?

— Видно, необычный ты человек, Мукра. Одолел конаяка в бою. Но он тебя все равно перехитрил. Проплутал ты, видно, в лесу двести лет. В наше время попал. То-то говор у тебя странный.

— А учитель Курма? Он обучал меня. Его кибитки стояли на берегу реки.

Шаман покачал головой.

— Не было здесь таких. Скорее всего, привиделось тебе это. Конаяк тебе голову заморочил. Как, говоришь, звали учителя?

— Курма.

— Почти как тебя. Это ты сам и был. Во сне приснился самому себе в противоположном облике.

— А ведь верно! — Мукра закрыл глаза и потряс головой. Курма ему и вправду снился. И что же, сейчас и это наваждение исчезнет и он очнется все в том же лесу?

Но когда он открыл глаза, вождь и шаман остались, никуда не пропали.

Старик потрепал его по плечу.

— Привыкай, Мукра, к новой жизни. Ты кто, пастух, ремесленник, чему тебя там научили? Саблей хоть умеешь махать? Мы, даркуты, народ суровый, чуть что, голову с плеч. Научить тебя азам боя? А то пропадешь тут у нас.

Мукра улыбнулся. Кто знает, может, конаяк оказал ему лучшую услугу, чем предполагал?

— Эй, вождь, — сказал Мукра. — Кто тут у вас самый сильный воин? Веди меня к нему.

Щенок Актос с раннего утра пробрался в кибитку и грыз древко секиры. Оружие стояло у стены на подставке лезвием кверху и запросто могло упасть на глупого щенка.

— Сынок, пес опять ломает секиру, — сказала мать из-за ширмы. Она вскочила еще затемно и перебирала вещи в сундуке. — Вставай уже, хватит валяться.

Мамий почесал жесткие спутанные волосы и перевернулся на другой бок.

— Вставай, сынок, — повторила мать. — Надо вести скот на выпас.

Подыматься не хотелось. Мамий до рассвета пил арахи и играл в костяшки с пастухами. Голова болела. Особенно если вспомнить, что вчера он проиграл последние деньги. И мать еще ничего об этом не знает.

А еще вчера он повздорил с Курланом. Они устроили поединок на калингах. Мамий ударом в туловище проткнул Курлану легкое. Курлан успел порезать Мамию плечо. Мать пока еще не заметила рану.

Он нехотя приоткрыл глаза.

— Перекуси и иди скорее, — сказала мать. Закрыла сундук, понесла стопку рубах и штанов наружу, высушить на солнце.

Щенок бросил секиру и побежал за ней, путаясь под ногами.

— Уйди, несносный, — пробормотала мать ему.

Мамий зевнул и сел на постели. Он был молод, год как вернулся из Иргилэ, лагеря для обучения юнцов воинскому искусству. Среднего роста, стройный, ловкий, загорелый под степными светилами. Узкие черные глаза, приплюснутый нос, пухлые губы, квадратный подбородок. Любил возиться с калингой и метко бросал ее в мишень.

Он выбрался из постели, тряхнул головой и пошел умываться. На ногах штаны из шкуры овцебыка, торс обнаженный. Столкнулся с матерью на выходе из кибитки.

— Это что такое? — ахнула мать, заметив грубо штопанную рану на плече. — Опять подрался? С кем на этот раз?

— С Курланом, — проворчал Мамий. Голова заболела сильней, желудок выворачивало наружу. Он пошел было дальше, но мать схватила его за руку.

— И что с ним?

— Погиб.

Мать вздохнула.

— Жаль, такой хороший был мальчик. Его родители теперь перестанут с нами здороваться. Мамий, сынок, уж если ты не можешь без драк, то выбирай противников богаче. Чтобы в случае победы было что взять, хорошо?

Мамий кивнул, поежился от утреннего осеннего холодка и пошел умываться из общего колодца. Щенок кусал его пятки и бежал рядом.

Тэйп рода учунугов расположился в голой степи. Рек поблизости не было, воду добывали из-под земли. Не самое лучшее место для зимовки, но такие уж достались земли на Большом совете.

После умывания ледяной водой головная боль притупилась. Мамий вернулся в кибитку, перекусил сыром, зеленью, запил молоком гаура. Мать хотела аккуратнее зашить его рану, но он заворчал.

— Надо вести овцебыков, ма. Аныс-бек заметит, опять будет ругаться.

Мамий пас овцебыков главы аила, Аныс-бека. За это тот позволял брать молоко гауров, а также раз в две недели резать овцебыка на пропитание.

Свое стадо у них забрали. Отец Мамия умер в поединке три года назад, и все его имущество отошло победителю. Мать Мамия победитель брать не стал, у него и так уже было три жены.

Мать вздохнула.

— Жениться тебе надо, сынок. Внуков нарожать мне поскорее. Не дай Тэйанг, что-нибудь случится с тобой, как дальше жить?

Мамий беззаботно махнул рукой. Разговоры о женитьбе начались сразу после возвращения из Иргилэ. Надоели хуже вареной жусы, степной травы.

— Успею еще, ма, жениться. Дай хоть своих овцебыков завести для калыма.

Он накинул рубаху, сверху шкуру бизона. Повязал голову платком. Нацепил на пояс калингу в ножнах, на плечо повесил бурдюк с водой и сумку с сухим кислым творогом. Поднял седло.

— Ладно, я пошел, ма.

— Будь осторожен, сынок! Ты куда поедешь пасти?

— К колодцу Кубажон.

Мать пошла следом.

— Подожди, почему к Кубажон? Об этом колодце слухи плохие ходят. Там нечистая сила водится…

Мамий вышел из кибитки и направился к загону с овцебыками.

— Ма, ну о чем ты говоришь? Там много сочной травы осталось с лета. Овцебыки наедятся.

Мать стояла у порога кибитки и провожала его взглядом, не смея усомниться в храбрости сына. Спиной чувствовал, что она беззвучно шептала молитву Амай, чтобы богиня защитила сына.

В загоне ночевал и его гаур по кличке Жайдак. Мамий оседлал его и погнал стадо на пастбище. Он выехал одним из последних, остальные пастухи уже увели скот.

Аил остался далеко позади, когда парень услышал под копытами Жайдака повизгивание. Посмотрел, а рядом бежал щенок Актос. Увязался-таки следом.

У колодца Кубажон и впрямь росло много травы. Овцебыки жевали и мычали от удовольствия. Будто не поздняя осень уже, а весна в самом разгаре.

Местность неровная, изрытая холмами. Мамий с трудом отыскал колодец. Он прятался на дне лога, вокруг вершины сопок, густо поросших высоким кустарником.

Мамий подъехал ближе. Слез с гаура, подошел. Над головой плыли фиолетовые облака. Светила беспощадно жарили степь.

Юноша отодвинул плоский камень, лежавший вместо крышки. Заглянул внутрь. Стены выложили из неотесанных камней. Далеко на дне темнела вода.

— Хэй! — крикнул Мамий. Гулко отозвалось эхо и утихло на дне. Он поднял голову, вытер пот на затылке и шее. Отодвинулся.

Из кустов, виляя хвостом, косолапо прибежал щенок.

Мамий укрылся от жары под деревом. Достал калингу, метательный нож с тремя лезвиями, и бросал ее в ствол дерева. Жайдак и овцебыки паслись неподалеку. Щенок гонялся за жуками.

В полдень Мамий съел творог и запил теплой водой из бурдюка. Парень с нетерпением ждал вечера, потому что хотел еще раз сыграть в костяшки и с лихвой вернуть вчерашний проигрыш. Бурдюк опустел, и Мамий пошел к колодцу.

К седлу у него всегда был приторочен свернутый аркан из волос гаура, чтобы водить упрямых овцебыков. Мамий привязал аркан к горлышку бурдюка, спустил в колодец. Отчетливо услышал, как бурдюк с легким плеском погрузился в воду. Дождался, пока он наполнится, и потащил вверх.

Бурдюк казался слишком легким. Так и есть: когда Мамий вытащил бурдюк, он оказался пуст. Наверное, решил Мамий, горлышко закрылось, когда бурдюк попал в воду.

Юноша раскрыл бурдюк пошире и снова опустил в колодец, но ничего не получилось. В бурдюк не попало ни капли.

Мамий заглянул в колодец еще раз и бросил камешек. На дне булькнула и заколыхалась вода. Он опускал бурдюк еще десятки раз. Бесполезно.

Сильно хотелось пить. Рот пересох, губы потрескались. Мамий вернулся под дерево и задремал.

Проснулся к вечеру. Жара спала, стало душно. Амай скрылась за горизонтом. Тэйанг висел в красном небе огромным белым шаром.

Мамий запрыгнул в седло. Овцебыков наверняка тоже мучила жажда. Надо скорее возвращаться в аил.

Но когда юноша пересчитал скот, то обнаружил, что двух овцебыков не хватает. Наверное, заблудились между сопками.

Мамий погнал гаура на вершину ближайшего холма. Из кустов выбежал Актос, тяжело дыша, помчался следом.

На вершине Мамий огляделся по сторонам. Пропавших овцебыков он не заметил, зато увидел в низовьях кибитку. Стены из белоснежных тканей, купол позолоченный, сверкает в лучах Тэйанга.

Утром ее здесь не было. Кто успел поставить?

Из кибитки послышалась чарующая музыка. Играли на донбурре, флейте, чибизге и других инструментах. Из кибитки вышла девушка в белом платье, облегающем стройную талию. Поклонилась Мамию и начала медленный чувственный танец под музыку.

Мамий глядел на девушку, открыв рот. Затем ударил Жайдака пятками и поскакал с холма вниз, к роскошному жилищу и танцующей девушке.

Пока скакал, думал, наверно, голову напекло, сейчас подъеду, и все исчезнет.

Но нет, кибитка и девушка не пропали. Наоборот, когда Мамий подъехал, то почувствовал, что от этого места исходит поразительно сладкий аромат. Девушка прекратила танец, протянула ему руки и сказала медовым голосом:

— Здравствуй, Мамий, наконец-то ты приехал. Невеста тебя давно заждалась.

Девушка ослепляла красотой. Необыкновенно правильные черты лица, черные косы до пят, сахарно-белая кожа. Двигалась она грациозно, казалось, плыла по воздуху. Белое платье из тончайших тканей, Мамий и не знал, как такие называют. На голове высокая шапка, отороченная мехом белой лисы, с перьями гигантской совы на верхушке.

— Это кто моя невеста? — хрипло спросил Мамий и слез с гаура. — Ты, что ли?

Девушка прикрыла рот рукавом, засмеялась, будто колокольчик прозвенел.

— Нет, я недостойна. Твоя невеста — принцесса Мухирия, дочь повелителя пери. Входи же, она ждет внутри.

И приглашающе указала на кибитку.

Мамий откинул полог с золотыми узорами, вошел.

Внутри благоухало еще сильнее. Было светло, как днем. Стены тоже белые, повсюду светильники. На полу разноцветные шелковые ковры и парчовые одеяла. Приглушенно играла музыка. Только музыканты непонятно где. Сбоку стоял низенький столик с белой скатертью, уставлен серебряной посудой с ароматными блюдами.

Да только недолго Мамий разглядывал убранство. Посреди кибитки, за очагом, на золотом троне сидела прекрасная девушка, еще красивее, чем первая. Белые волнистые волосы, схваченные золотой тиарой, прекрасные зеленые глаза, ярко-красные губки. Сквозь прозрачную накидку угадывалась высокая упругая грудь. На полуобнаженном плече сидела диковинная сине-желтая птичка и в такт музыке выводила мелодичные трели. Девушка приветливо улыбнулась Мамию.

— Ну здравствуй, мой суженый. Целую вечность пришлось тебя дожидаться.

От ее голоса у юноши затрепетало сердце. Он пораженно молчал.

— Ну, что же ты? — прошептала сзади первая девушка. — Принцесса Мухирия здоровается с тобой, не стой столбом.

Мамий опомнился, неуклюже поклонился. Затем сказал:

— Приветствую великую принцессу. Я Мамий, сын Итуна, — поднял голову, слабо улыбнулся и добавил. — Пас тут неподалеку овцебыков, дай, думаю, загляну на ваш огонек.

— Я рада тебя видеть, Мамий, — сказала принцесса и указала на стол. — Проходи, отведай угощения.

Встала, невесомо проплыла к столу и села на одеяла. Птичка вспорхнула с ее плеча и вылетела из кибитки через дымовое отверстие.

Мамий оглянулся на первую девушку. Та слабо кивнула, и он тоже сел на одеяла, спрятав ноги под стол. Боялся лишний раз глянуть на принцессу.

На столе стояли неведомые кушанья и напитки.

— Угощайся, — сказала принцесса Мухирия.

Мамий налил в кубок медовый напиток, отпил. Не смог оторваться, пока все не выпил. Затем взял кусок жареной птицы и свежую лепешку. Жадно откусил.

Мухирия положила в рот дольку темно-синего фрукта, отпила из кубка.

Музыка заиграла громче. Первая девушка встала перед ними, поклонилась и начала танцевать. От быстрых движений у нее сползло платье и обнажилась грудь. Мамий смотрел на нее и облизывал губы.

— Тебе нравится, как танцует Амайжурек? — спросила принцесса.

— Очень нравится, — ответил Мамий. Затем опомнился и повернулся к принцессе. — Я не в том смысле, прекрасная Мухирия. Я просто…

— Хочешь, я тоже станцую перед тобой? — вкрадчиво спросила принцесса.

Мамий налил еще и выпил полный кубок. Кивнул три раза.

— Это было бы потрясающее зрелище. Я и не думал…

Принцесса хлопнула в ладоши. Стол исчез. Амайжурек остановилась, поклонилась и отошла в сторону. Музыка заиграла чуть нежнее и тоньше.

Мухирия встала, вышла перед Мамием. Очаг остался позади нее. Поклонилась и тоже начала танцевать.

Ее движения были преисполнены изящества и нежной красоты. Мамий застыл в изумлении. Он и не заметил, что светильники потускнели, в кибитке воцарился полумрак. В очаге ярко вспыхнул огонь, на стене отразилась тень танцующей Мухирии. Музыка играла все сильней.

У принцессы тоже сползла накидка. Сначала полностью с плеч, потом с груди. Мамий громко сглотнул слюну. Принцесса продолжала танцевать, накидка сползла еще ниже, обнажив живот.

Мухирия кружилась в танце все быстрее и быстрее. Мамий покачивался в такт музыке. Полуобнаженное золотистое тело принцессы трепетало в отблесках костра. Музыка заполнила кибитку и все окрестности, казалось, сейчас от нее взорвется голова. Наконец, когда музыка достигла пика, накидка слетела с принцессы полностью. И тогда музыка умолкла, а Мухирия остановилась с закрытыми глазами, тяжело дыша. Лишь длинные белые волосы прикрывали ее наготу.

Затем дыхание Мухирии выровнялось. Она открыла глаза и посмотрела на Мамия.

Юноша вскочил и с рычанием бросился к принцессе. Подхватил на руки и унес на парчовые одеяла и атласные подушки. Скинул одежду, и они сплелись в объятиях. Пламя костра еле полыхало. Амайжурек исчезла.

…Когда страсти утихли, Мухирия спросила, положив голову на плечо Мамия:

— Ты хочешь, чтобы я всегда была твоей?

— Да, — ответил Мамий. — Очень хочу. А это возможно? Я простой пастух, а ты дочь повелителя пери.

Мухирия приподнялась на локте и пристально посмотрела на Мамия. В ее глазах горели таинственные огоньки.

— Если ты и вправду хочешь этого, ты должен выполнить одно условие.

— Какое? — Мамий тоже приподнялся и хотел поцеловать девушку, но она увернулась.

— Нет-нет, все удовольствия теперь только после свадьбы. А чтобы она состоялась, ты должен до рассвета смотреть на огонь и не спать.

Мамий улыбнулся.

— И все? Я думал, надо убить злого чародея или дракона с тремя головами.

— Это не так легко, как кажется, — Мухирия встала и села на трон. — Приступай.

Мамий уселся перед очагом. Пламя разгорелось ярче, в кибитке посветлело. Он глядел на огонь и думал о предстоящей свадьбе. Девушка на троне манила его своим обнаженным телом, но он не сводил глаз с огня. Если я досижу до рассвета, она навсегда будет моей, думал Мамий.

Поначалу ему казалось, что это легкое задание. Сколько раз он сидел в дозоре или веселился с друзьями ночь напролет. Сна ни в одном глазу.

Но вскоре его охватила липкая нега. Пламя плясало в очаге. Руки, ноги и лицо потеплели. Глаза отяжелели. Он закрыл их и тут же снова открыл. Тряхнул головой. Сказал, ерзая на кошме:

— Уф, чуть не уснул.

Мухирия промолчала. Она неподвижно сидела на троне. Мамий боялся оторвать взгляд от огня, чтобы посмотреть на нее.

Это была долгая и томительная ночь. Он впадал в дремоту, клоня голову к груди. Затем вскидывал голову, тер глаза, хлопал себя по щекам. Старался все время смотреть на огонь.

Он не знал, сколько времени осталось до рассвета. Принцесса и белоснежная кибитка казались красивым сном.

Мамий услышал снизу сопение и тявканье. В ноги ткнулся комок шерсти. Это же неугомонный щенок. И как только пробрался сюда? Мамий пихнул щенка ногой:

— Актос, уходи, не мешай.

И продолжил сидеть перед очагом.

Наконец ему показалось, что в кибитке стало светлее. Мамий поднял голову. Отверстие в куполе побелело от утренних лучей.

Он посмотрел на очаг. Огонь быстро потух, только легкий дымок вился над углями.

Юноша хотел сказать, что у него все получилось, но в кибитке раздался шум и грохот. Сверкнула молния, щенок отбежал и испуганно забился в подушки на постели. Рядом с троном появилась растрепанная, босая, полная девушка в рубахе до колен. Серые волосы спутанными комьями свисали до плеч.

Она огляделась, увидела Мамия, удивленно приподняла брови. Затем заметила Мухирию на троне. Тут же завизжала:

— Арууке, что здесь происходит?

Мухирия, оказывается, спала. Она проснулась и испуганно захлопала глазами. Девушка продолжала визжать:

— Почему ты лежишь голая на моем троне? Что за голый урод сидит перед очагом? Вы что, совокуплялись в моей кибитке?

Позади раздался легкий топот маленьких ножек. Мамий оглянулся. В кибитку ворвалась Амайжурек. Девушка с серыми волосами посмотрела на нее и опять завизжала:

— Амайжурек, а ты что здесь делаешь? Вы что, устроили оргию в моей кибитке?

Мамий спросил:

— Мухирия, почему она кричит? Прикажите ей немедленно удалиться.

Сначала воцарилось странное молчание. А затем девушка с серыми волосами зловеще переспросила:

— Мухирия? Арууке, ты сказала ему, что тебя зовут Мухирия?

А Мамий ответил, хотя принцесса отчаянно мотала головой, прося его молчать:

— Ну да, а что здесь такого? Она принцесса и дочь повелителя всех пери.

Его возлюбленная закрыла лицо руками и Мамий понял, что, кажется, сказал глупость.

— Ах, вот оно как, — сказала девушка с серыми волосами. — Значит, ты уже принцесса, Арууке? Значит, ты уже дочь повелителя пери?

— А что, разве не так? — спросил Мамий на всякий случай.

— Нет, конечно, ты, кусок человеческого дерьма! — завопила девушка. — Это я Мухирия, принцесса и единственная дочь повелителя всех пери! А это мои шаловливые служанки, Арууке и Амайжурек. Они и раньше любили глупые шуточки, но сегодня перешли черту!

Возлюбленная Мамия и Амайжурек бросились на колени.

— Прошу простить, но я вижу вас впервые и не думаю… — начал было Мамий.

Девушка с серыми волосами досадливо крякнула, взмахнула рукой и исчезла в вспышке молнии. За ней пропали другие девушки и кибитка. Мамий неуклюже упал на примятую траву.

Он очутился в низине. Неподалеку щипал траву оседланный Жайдак. За холмами занимался рассвет и летали птички.

— А свадьба будет? — крикнул Мамий. — Кому калым отдавать?

В воздухе, неизвестно где, снова раздался визгливый голос девушки с серыми волосами:

— Что это? Собака того человеческого недоумка? Избавьтесь от нее.

И прямо из воздуха на голову Мамия вывалился щенок. Шлепнулся на землю, заскулил и побежал прочь.

Мамий еще долго сидел на земле, гадая, приснилось ему это или произошло на самом деле.

— Сынок, поешь хоть немного, — упрашивала мать с раннего утра.

Мамий отвернулся. Он лежал на постели и не желал вставать. Подросший Актос бегал снаружи и заливисто лаял.

Со встречи с пери у колодца Кубажон прошло несколько месяцев. Пережили лютые зимние морозы, встретили весеннее тепло. Начались летние жаркие дни.

Мамий перестал встречаться с друзьями, потерял сон и аппетит, целыми днями молча лежал на кошме. Щеки впали, глаза лихорадочно горели, ребра торчали, как у больного гаура. Мать проклинала тот день, когда сын поехал к колодцу.

Еще зимой приходил шаман, определил, что дух Мамия похищен нечистыми силами из Нижнего мира. Окурил кибитку травами, трясся в ритуальном танце, но ничего не изменилось.

Мать вытерла слезы, убрала вареное мясо овцебыка. Что-то Актос слишком долго лает. Неужели кто пришел и стоит снаружи у порога? Она впервые за день выглянула из кибитки.

Перед входом незнамо откуда взялась колыбель. Причем такая, что в нее и наследника каана не стыдно положить. Вся из золота, одеяльца из шелка и парчи. Женщина наклонилась, раздвинула ткани. Кто это там сладко спит?

В колыбели лежал младенец. Кажется, девочка. Беленькая, славненькая, с пухлой мордашкой. И записка. Мать развернула, а там каракули с завитушками. Писано золотыми чернилами, благоухает, как в райском саду. Мать Мамия читать не умела. Схватила колыбель, прикрикнула на пса, чтобы умолк, и втащила в жилище.

— Сынок, смотри, что я нашла.

Малышка заплакала. Мамий поднял голову с кошмы.

— Здесь записку подложили. Ты присмотри за ней, я шамана приведу.

И выбежала из кибитки. Когда пришла с шаманом, Мамий сидел с младенцем на руках. Впервые за последние месяцы улыбался. Посмотрел на мать счастливыми глазами:

— Это от нее записка, от Арууке. Я узнал ее аромат.

Шаман посмотрел на ребенка, покачал головой. Взял записку и прочитал вслух:

— Ее зовут Айжар. Она дочь Мамия. Пожалуйста, позаботьтесь о ней.

— Это моя внучка, — воскликнула мать. — Наконец-то! Какая хорошенькая, прямо ангелочек.

Малышка улыбалась, глядя на Мамия. Мать взяла ее и заворковала.

— Послушайте, — сказал шаман. — Я слышал, что от встреч человека и пери иногда появлялись дети. Такое бывает. В них соединяется все самое прекрасное или самое ужасное. Невозможно угадать, кем вырастет эта девочка. Она может стать героиней, которая спасет народ, а ее имя останется в преданиях.

— Ну, конечно, моя Айжар будет этой героиней, — воскликнула мать Мамия, прижимая малышку к себе. — Она вырастет красавицей и выйдет замуж за каана!

— А еще она может стать демоном, сосущим кровь людей, — сказал шаман.

Мамий посмотрел на него.

— Не стоит так отзываться о моей дочери.

— Дайте я осмотрю ее, — попросил шаман.

Мать глянула на сына. Он кивнул. Она отдала ребенка шаману.

Шаман снял пеленки и малышка расплакалась. Шаман заглянул ей в рот, пощупал кожу, подул на макушку. Девочка истошно ревела.

— Мне надо взять ее кровь для ритуала, — сказал шаман. — Только тогда я смогу решить окончательно. Сейчас она выглядит вполне нормальным ребенком.

— Дайте сюда, — мать взяла ребенка на руки. — Она замерзнет. Незачем брать ее кровь. Достаточно простого осмотра.

Девочка утихла.

Снаружи снова залаял Актос и послышался говор людей.

— Соседи пришли, — сказала мать. — Пойдем, Мамий, скажем им. Девочку до сорока дней показывать не будем.

Она положила малышку в колыбель и повязала на голову белую косынку. Мамий встал, а дочка улыбнулась ему.

Они вышли из кибитки, шаман за ними. Актос перестал лаять. Мать Мамия заговорила с соседями.

Актос забежал в кибитку. Подбежал к колыбели, понюхал. Шерсть на загривке встала дыбом. Пес зарычал.

Из колыбели высунулась детская ручка. Махнула пальчиками. Пса отшвырнуло назад, к стенке кибитки. Он сильно ударился и упал на пол.

Детская ручка еще раз махнула в воздухе, сделала непонятный знак. Секира качнулась и обрушилась на Актоса. Он успел жалобно тявкнуть, и лезвие отрубило ему голову.

Вскоре в кибитку вошли Мамий и мать. Остановились у порога, глядя на мертвого пса.

— Убери его, — сказала мать сыну. — Я сейчас смою кровь. Сколько раз ругала его, чтобы не грыз оружие. Сам виноват.

Малышка ангельски улыбалась в колыбели.

Когда Кара-Шахин прицелился в оленя, неподалеку пронзительно закричала девушка. Олень встрепенулся, отскочил в сторону. Зашуршал в зарослях. Исчез. Только покачивалась ветка карагача, задетая рогами.

Кара-Шахин опустил лук. Внутри все кипело. Он выслеживал оленя все утро. Великолепный самец в расцвете лет, с гигантскими рогами. Только подобрался на расстояние выстрела, и все испорчено.

Девушка закричала снова. Почти сразу закричал мужчина. Нет, даже двое мужчин. Что там, свадебный пир устроили?

Кара-Шахин был мергеном из рода корлок. Низкорослый, смуглый, с короткой стрижкой и небольшой бородкой. Глаза узкие, но зоркие. Ходил чуть сутулясь. Сколько себя помнил, всюду ходил с луком и стрелами. Первый приз на соревнованиях по стрельбе выиграл в пять лет.

Корлоки отказались подчиняться каану Линху, и тот разгромил мятежное племя. Кара-Шахин тогда учился в лагере Иргилэ. Его семью и родичей уничтожили. После учебы вот уже пять лет он бродил по Ташт-и-Даркут.

Все лето лучник охотился в поймах реки Мавы. Здесь много болот, скот мог утонуть, даркуты тут редко кочевали. Он набил кучу варрахов и огромных бобров. Осенью отвез шкуры в Суяб, город на юге, хорошо продал. Поехал на запад, через степи, хотел перезимовать у горы Тэйанг-каан. Вчера он добрался до лесистых холмов, покрытых карагачами, дикими яблонями и липами. Между деревьев густо росли заросли тугая. Переночевал, утром заметил оленя, решил подстрелить, но ему помешали.

Люди кричали в зарослях. А еще клекотал фороракос. Кара-Шахин постарался подавить вспышку гнева.

Глупые неуклюжие проходимцы привлекли внимание фороракоса, исполинской двуногой птицы. Этот хищник не любит, когда его тревожат. Люди стали жертвой его злобы, и теперь раскричались на всю степь.

Быть взволнованным, разъяренным или испуганным. Нет худших ловушек для разума лучника. Любое состояние мешает попасть в цель.

Кара-Шахин глубоко вздохнул. Утихомирил гнев. Пошел сквозь заросли на крики.

Вскоре он взобрался на вершину холма, выглянул из густой травы. К этому времени крики утихли.

В ложбине огромный фороракос терзал клювом труп мужчины. В том, что он погиб, можно не сомневаться. Череп пробит в нескольких местах и залит кровью.

Поодаль на ветвях карагача сидели парень и девушка. Оба в традиционных костюмах горожан: на парне разноцветный халат, на девушке желтое платье до пят. Видно, тоже ехали из Суяба. Птица оторвала от трупа мужчины руку, подбросила в воздухе и заглотила. Девушка опять закричала. У нее совсем нет мозгов?

Фороракос оглянулся на крики. Щелкнул клювом, подбежал к дереву. Подпрыгнул на высоких задних лапах, хлопая маленькими крыльями. Почти дотянулся до людей. Парень полез выше. Девушка закричала еще громче и пронзительней, подогнула ноги.

Кара-Шахин опять вздохнул и достал из колчана стрелу. Посмотрел, сунул обратно. Выбрал другую, с широким ромбовидным наконечником. Наложил на тетиву. Поднял лук.

Фороракос снова подпрыгнул. Девушка отпрянула от его клюва, не удержалась на ветке, упала вниз. Только черные косички мелькнули в воздухе.

— Замам, где ты? — простонала девушка, корчась на земле. — Помоги.

Парень посмотрел на нее и полез еще выше. Фороракос захлопал крыльями, наклонился, чтобы ткнуть девушку клювом. Как раз подставил голову для попадания. Кара-Шахин выстрелил.

Фороракос заверещал. В глазу торчало оперение стрелы. Кара-Шахин тут же послал вторую стрелу. И тоже попал в глаз. Фороракос мотал головой. Затем побежал в сторону и ударился о дерево. Пошатнулся, хлопая крыльями, побежал в кусты.

Девушка поднялась и хромая, поспешила к дереву. Кара-Шахин вышел из зарослей. Парень заметил его и улыбнулся.

— Амайла, можешь оставаться на земле. Вот наш спаситель.

Девушка, Амайла, значит, обернулась и постаралась улыбнуться сквозь гримаску боли. Она была довольно симпатичной, серые глаза, белая кожа, тонкие брови полумесяцем. Только щечки чересчур припухшие. Чтобы не упасть, девушка оперлась о ствол дерева.

Кара-Шахин спрятал лук за спину. Подошел ближе, осмотрел ногу девушки. Легкий ушиб, скоро будет порхать как бабочка. Замам слез с дерева, пожал стрелку руку.

— Если бы не вы, ужасная птица разгрызла бы Амайлу на части.

Девушка подобрала камень с земли, швырнула в Замама. Промазала.

— Чтобы эта тварь тебе череп расколола. Сидел, смотрел сверху, как меня чуть не убили, — сказала девушка.

— А что я мог сделать? — пожал плечами Замам. Он был высокий, гибкий, светлокожий, с курчавыми черными волосами. — Прыгнуть тебе на помощь и подохнуть почем зря?

Девушка опустилась на землю и улыбнулась Кара-Шахину.

— Как думаете, птица больше не придет сюда?

Кара-Шахин покачал головой. Фороракос вопил где-то среди холмов.

— Птица ослепла на один глаз. Бежит, не разбирая дороги. Ее убьют другие хищники.

— Хвала Тэйангу и Амай, — сказала девушка. — Вы появились очень вовремя.

— Откуда вы? — спросил Кара-Шахин.

— Мы из Суяба, едем в империю Радзант. Это моя дальняя родственница, Амайла. Мы отстали от торгового каравана, — ответил Замам.

— А это ваш друг или родич? — лучник указал на труп мужчины.

Замам покачал головой.

— Нет, просто попутчик. Он не успел забраться на дерево. Когда это чудище выскочило из кустов, я и сам не заметил, как запрыгнул на ветви. Видите, какая здесь высота?

— Жаль, что птичка не успела клюнуть тебя в задницу, трусливый ты подохлик, — сказала ему Амайла и снова улыбнулась лучнику. — А кто вы, отважный спаситель? Судя по облику, вы из даркутов.

— Да, я даркут. Мое имя Кара-Шахин. Я охотился неподалеку.

— А где ваше племя? — беспокойно спросил Замам. — Кочует в этих местах?

— Нет, здесь мало людей.

Замам улыбнулся, чуть приободрившись.

— Не обессудьте, но мы намеренно выбрали маршрут подальше от кочевий. Караванщики говорили, что в Ташт-и-Даркут сейчас идет война, и лучше не попадаться на глаза вашим воинам. Мы всю жизнь прожили в городе. Принадлежим к гильдии вязальщиков. Ехали в Андраохию, радзантский город, для обмена опытом с тамошними мастерами.

— Может, поедете с нами, пока мы не настигнем караван? — спросила Амайла. — Мы хорошо заплатим.

Кара-Шахин поглядел в ее серые глаза и кивнул.

Он привел своего гаура по кличке Агат и поймал разбежавшихся гауров брата и сестры. Лучник поднял Амайлу, ощутив сладкий аромат ее благовоний, и помог сесть на гаура. Они поехали через холмы и многочисленные речушки. Болота остались севернее.

Замам болтал без умолку. Кара-Шахин и Амайла иногда поглядывали друг на друга. Девушка опускала глаза и еле заметно улыбалась.

Холмистая местность закончилась, дальше степь пошла гладкая, покрытая выжженой за лето черной травой. Далеко на юге синели горы. Утренняя жаркая погода сменилась пасмурным днем. По степи носились скворцы и жаворонки.

К вечеру Кара-Шахин настрелял около десятка сурков. Степи конца-края не видно. Когда сумерки накрыли землю, доехали до небольшой кипарисовой рощи в низине. Одно дерево уходило высоко в небо, два десятка остальных обступили его. Путники устроились здесь на ночлег. Стрелок развел костер и пожарил добычу. Они поужинали.

Затем Кара-Шахин достал из сумки калингу, восковый клей и перья сов. Из колчана вытащил охапку поврежденных стрел. Нагревал лезвие на огне и в свете костра чинил стрелы.

Где-то далеко выли волки. От костра поднимался сизый дым. Из темноты на огонь вылетали гигантские стрекозы и огромные мотыльки.

— Ну, рассказывайте, — спросил Кара-Шахин притихшим брату и сестре. — Кто вы такие и зачем на самом деле сунулись в степь?

— Мы же уже сказали, — ответил Замам, глянув на Амайлу. — Едем из Суяба. Отстали от каравана. Из гильдии…

— Я не видел ни одного следа каравана, — перебил Кара-Шахин. — И потом, я знаком с главой гильдии вязальщиков. Он уже отправил людей на обучение весной. Повторяю, кто вы такие на самом деле?

Парень и девушка помолчали. Затем Амайла сказала:

— Ладно, ты нас раскусил. Мы не вязальщики. Мы охотимся за сокровищами. И намеренно приехали в эти края.

— Охотники за сокровищами? — переспросил Кара-Шахин. Достал из костра склянку с разогретым восковым клеем, вымазал наконечник и древко стрелы. — Новое прозвище для базарных воришек?

— Мы не воруем кошельки, — возразил Замам. — Мы просто хотим быстро разбогатеть.

— Ладно, это ваше дело. Кстати, вы и вправду дальние родственники?

Замам покачал головой.

— Нет, мы друзья. У нас свободные отношения. Я не ревную Амайлу, а она не ревнует меня.

— Хорошо, это тоже ваши заботы, — Кара-Шахин подмигнул девушке. — Меня сразу насторожило, когда ты начала строить мне глазки. Я не наследный эламский принц, и после целого лета в степи от меня несет хуже, чем от болотного скунса. Я призадумался, с чего бы такая красивая девушка положила глаз на такого урода, как я? А теперь рассказывайте, что позабыли в степи. Только без обмана, пожалуйста.

Замам еще раз глянул на девушку. Она едва заметно кивнула. Замам откашлялся и сказал:

— Ладно. Твоя помощь не будет лишней. Мы пришли сюда за сокровищами тейрана.

Кара-Шахин впервые оторвался от стрелы. Удивленно глянул на юношу.

— Это же степной монстр. Он черный, но у него клок огненно-рыжих волос. Моя тетка пугала им, когда я шалил. А при чем тут сокровища? Ах да, вспомнил. Он охраняет клады, зарытые в степи. Надо вырвать его волосы, и тогда тейран отдаст за них сокровища.

— Точно, — сказал Замам. — Давным-давно, когда Суяб воевал с даркутами, в этих местах произошло сражение. Эмир Суяба потерпел поражение и бежал с поля боя. Он спрятал сокровищницу в этой роще, под самым высоким кипарисом. Но его паша предал эмира и убил. Он хотел завладеть сокровищами. Дух эмира, возмущенный предательством, обратился в тейрана и убил вероломного пашу. С тех пор он охраняет эти богатства.

— Красивая сказка, — сказал Кара-Шахин и посмотрел навскидку, нет ли изъянов в древке стрелы. — Только ты не моя тетка, а я больше не ребенок. Придумал бы что-нибудь поубедительнее.

— Это не сказка, — воскликнул Замам. — Скоро полночь, и тейран придет к нам. Ты знаешь ритуал призыва?

Лучник вздохнул и поглядел на собеседников. Кажется, теперь они говорили правду.

— Нет, я не знаю, как его вызывать. А еще мне кажется, что вы неспроста тащили с собой третьего человека. Хотели отдать его тейрану? А теперь на эту роль выбрали меня?

Его спутники вновь обменялись взглядами.

— Нет, что ты, — сказал Замам. — Мы просто понадеялись на твою защиту.

— Ага, как же, — Кара-Шахин недоверчиво улыбнулся. — Ладно, показывай ритуал, начнем нашу веселую пирушку.

Замам встал, наклонился и стал собирать камушки. Набрал полную горсть, бросил кучкой возле костра. Сел на корточки. Амайла подобралась ближе. Кара-Шахин продолжал чинить стрелы.

Парень пробормотал: «Храни нас Тэйанг», взял камушек и бросил. Затем взял другой и положил рядом. Третий бросил рядом с первым. Он раскладывал камушки из одной большой кучи в две кучки, приговаривая:

— Это — мне, а это — тебе.

По степи подул сильный ветер, зашуршал в кронах кипарисов.

— Неужели дождь будет? — спросил Кара-Шахин, посмотрев вверх.

Амайла шикнула на него, прижав палец ко рту. Лучник усмехнулся и замолчал.

Замам продолжал разбрасывать камушки в две кучки. Когда камешки в большой куче почти закончились, Кара-Шахин хотел спросить:

— А где камешки для Амайлы? — но слова застряли в горле.

Из темноты в свет костра выступило неизвестное существо. Вдвое выше любого человека, грузная горообразная фигура, сплошь покрытая черными волосами, огромная, будто тыква, круглая голова. На голове длинный рыжий чуб, ярко полыхающий во тьме. Длинные толстые руки ниже колен. И всего одна нога, мощная, как ствол дерева. Ты смотри, решил Кара-Шахин, и вправду тейран пожаловал.

Амайла тоже заметила существо. Закрыла рот рукой, чтобы не завопить.

Тейран наклонился к камешкам. Его голова чуть не задела голову Замама. Чуб колыхался на весу. Парень увидел пришельца, на мгновение остановился, а затем продолжил кидать камешки и приговаривать.

Тейран пристально следил за камешками. Свет костра падал на его лицо. Кара-Шахин заметил, что из правого глаза у тейрана сочится черная струйка крови, а из левого вода.

Замам взял последний камешек. Бросил. То ли рука дрогнула, то ли намеренно, но камешек отлетел под ноги тейрану. Степной монстр опустил голову, выискивая камешек в темноте. Кровь и вода с его глаз капали на землю.

— Давай! — закричала Амайла.

Замам метнул руку, схватил тейрана за кончик чуба. Тейран зарычал и поднял голову. Чуть не вырвался.

Замам схватился за чуб обеими руками. Тейран выпрямился во весь свой гигантский рост, толкнул парня в грудь. Замам упал на землю. В руке пламенел рыжий чуб. Парень закричал:

— Твоя сила у меня, тейран! Подчиняйся мне!

Тейран замолчал, пощупал голову и недоверчиво заворчал. Увидел клок волос в руке парня, и остолбенел. Затем сложил ладони в умоляющем жесте, поклонился Замаму и заговорил неожиданно тоненьким голосом:

— Путник, отдай волосы. Путник, отдай волосы. Нельзя тейрану без магической силы. Нельзя тейрану без магической силы. Путник, отдай волосы.

Замам встал, крепко сжимая чуб. Тейран кланялся ему в ноги и просил волосы. Амайла улыбалась, глядя на униженное страшилище. Она сказала:

— А где волшебное слово?

Тейран замер и оглянулся на девушку. Кровь из глаза запачкала половину его лица. Амайла перестала улыбаться.

— Путник отдай, пожалуйста, волосы, — сказал тейран, и снова принялся кланяться.

— Ты знаешь, что мне нужно взамен, — хрипло сказал Замам. — Отдай мне сокровища. Все свои сокровища.

Не переставая кланяться, тейран простер руки. Возле костра посыпались золотые слитки и монеты, браслеты и ожерелья с драгоценными камнями, утварь из серебра и золота. У Замама и Амайлы загорелись глаза.

Кара-Шахин взял склянку с восковым клеем, выковырял немного, замазал одно ухо, потом другое. Звуки исчезли. Тейран кланялся и шевелил губами.

Парень и девушка что-то торжествующе кричали. Обнялись, попрыгали на месте. Потом достали мешки, бросились к сокровищам и стали собирать.

Кара-Шахин натянул тетиву на луке. Приготовил стрелы.

Вскоре его спутники наполнили мешки доверху. Завязали, взвалили на гауров. Набили седельные сумы, выкинув воду и еду. Кара-Шахин покачал головой.

Амайла что-то спросила у него. Показала на сокровища. Там еще остались горы золотых монет и драгоценностей. Наверное, спрашивала, почему он не собирает. Кара-Шахин ответил:

— Мне это не нужно.

Амайла улыбнулась, пожала плечами. Закрыла сумку, потащила к гауру. Ее приятель тоже побежал к гауру с двумя сумками. Они залезли в седла.

Тейран подпрыгнул на одной ноге к Замаму, показал на рыжий чуб. Парень что-то сказал тейрану, бросил ему волосы, помахал рукой Кара-Шахину и ускакал в темноту. Амайла послала лучнику воздушный поцелуй и поскакала следом.

Тейран схватил потускневшие волосы, приладил ко лбу. Упал на единственное колено, опустил голову к земле. Кара-Шахин прижал ладони к ушам. Он помнил рассказы старой тетушки и знал, что сейчас случится.

Тейран что-то говорил. Кровь и вода сочились с его лица на землю. Лучник сидел неподалеку и наблюдал. Тейран говорил и говорил, губы то собирались вместе, то растягивались в полоску.

Тетушка рассказывала, что после похищения сокровищ нужно умчаться от тейрана как можно дальше. Степной монстр тем временем выкрикивает слова. Если человек разберет хоть одно слово, сказанное тейраном, его постигнет мгновенная смерть, а сокровища вернутся на место. Редко кому удавалось уйти от крика тейрана.

Этот тейран кричал недолго. Даже сквозь залитые воском уши и сжатые ладони Кара-Шахин слышал его голос, то резкий и пронзительный, то звучный и громоподобный. К счастью, он не разбирал ни единого слова.

Вскоре стрелок заметил, что гора сокровищ выросла. Сначала вернулись золотые монеты и драгоценные камни, собранные Амайлой. Кара-Шахин помнил, как она взяла вот это ожерелье с крупным рубином. Даже наскоро примерила на себе.

Затем гора сокровищ достигла первоначальной высоты. Появились монеты и слитки Замама.

Тейран умолк. Повернулся, радостно улыбаясь. Простер руки над сокровищами, сделал круговые движения. Сокровища исчезли. Тейран поглядел на лучника.

Кара-Шахин отнял руки от ушей. Взялся за лук и стрелы. Тейран погрозил ему пальцем, хлопнул в ладоши и тоже исчез. Как будто и не было. Кара-Шахин остался у костра.

Утром он поехал на Агате по следам парня и девушки, хотевших быстро разбогатеть.

Подивился гигантским прыжкам их гауров. Они успели отъехать довольно далеко. Но все-таки недостаточно, чтобы не слышать тейрана. Он нашел их на траве, недалеко друг от друга.

На лице Амайлы застыла улыбка. Косички разметались по траве. Она смотрела в небо. Лицо Замама исказили предсмертные судороги.

Кара-Шахин сложил погребальный костер, прочитал молитву и сжег тела. Поехал по степи обратно к реке Маве. Если повезет, еще можно найти оленя с гигантскими рогами.

К югу от степей Ташт-и-Даркут стоят высокие горы. За ними леса, а еще болота.

Ранней зимой у кромки леса появилась мегалания, гигантский варан. Огромная ящерица медленно шла на четырех лапах. Из пасти время от времени высовывался длинный раздвоенный язык. Под шеей раздувался кожаный капюшон. Мощный хвост стелился по земле.

Мегалания охотно напала бы на мастодонта. Ее размеры позволяли справиться с любой добычей. Но мастодонты ушли на юг в поисках пищи.

Ящерица недавно впала в зимнюю спячку возле болот. Но из-за теплой погоды нору затопили воды. Мегалания проснулась голодная и пошла искать другое убежище.

В лесу холодно и безветренно. Земля покрылась синими листьями и застыла от холода. Снег еще не выпал. Ящерица зашла в лес. Остановилась на лужайке. Вокруг высохшие заросли и толстые стволы дубов. Язык мегалании щупал воздух.

Из-за дуба вышел рослый человек в доспехах, с боевым молотом в руках. Мегалания опустила голову, готовясь к атаке. Человек поднял молот и пошел к ней.

Мегалания побежала навстречу, виляя телом. Человек ударил ее молотом. Попал по плечу. Ящерица ударила его мордой, сбила с ног. Человек с грохотом улетел в заросли.

Сзади зашуршали кусты. Мегалания обернулась. Оттуда выскочил другой человек, босой, в рваных штанах, полуголый. В руке острый сук. Воткнул деревяшку в бок ящерицы. Мегалания крутанулась на месте, щелкнула хвостом, как кнутом. Босяк упал наземь, как подкошенный. Только ящерица хотела откусить ему голову, как просвистела стрела.

Вонзилась ящерице в шею. Почти сразу другая, третья. Попали в грудь и бок. Мегалания изогнулась от боли.

Из зарослей выбрался человек с молотом. Подбежал, ударил ящерицу по голове.

Из леса летели еще стрелы, впивались ящерице в бока.

Мегалания металась по лужайке.

Полуголый вскочил на ноги, подхватил увесистый камень, прыгнул и обрушил ящерице в челюсть. С другой стороны добавил молотом человек в доспехах. Еще одна стрела угодила в глаз животного.

Ящерица осела на землю и беспомощно завалилась набок. Из ран текла кровь.

Люди остановились, тяжело дыша.

— Ты чего полез на мою добычу? — спросил человек в доспехах. — Я ее уже почти прикончил, когда ты помешал.

Полуголый усмехнулся.

— Прикончил? Когда я напал, ты в кустах чего-то забыл. Лежал там, громыхал ржавыми доспехами.

— А что будет, если я молотом расколю твой череп? Потекут мозги или нет? Сдается мне, ничего не будет, потому что мозгов у тебя нет.

— Чего это вы тут обсуждаете, возле моей добычи? — спросил третий охотник, выйдя из кустов. — Надеюсь, вы поняли, что это я убил ящерку.

В руке он держал лук, за спиной висел колчан.

— Ты смотри, еще один безмозглый, — усмехнулся человек в доспехах. — Ты последний или в лесу полно таких?

— Послушай, здоровяк, тебе лучше уйти отсюда. Пока ты можешь ходить, — предупредил лучник. — Если ты отдашь ящерицу, я, так и быть, позволю вам поделить хвост между собой.

Человек в доспехах поднял молот, подошел к собеседникам и сказал:

— Мне надоели разговоры. Убирайтесь отсюда, или я вобью ваши тупые головы в ваши желудки.

Полуголый поднял руки, готовясь к бою. Стрелок достал стрелу и натянул тетиву.

Они замерли, решая, на кого напасть первым.

Из леса донесся визгливый хохот гиен. Совсем близко.

Люди опустили оружие.

Из леса выскочили пещерные гиены. Каждая в холке ростом с обычного человека. Короткие морды скалили острые зубы. Они выскакивали из кустов одна за другой. Много, целая стая, около трех десятков.

Гиены проголодались. Вожак, крупная самка с черными пятнами на темно-серой шкуре, набросилась на людей первой. Остальные напали вслед за ней.

Спустя суткан, время, достаточное для кипячения молока, с гиенами покончили. Половину стаи, включая вожака, перебили. Остальные разбежались. Свыше десятка гиен лежало вокруг, заливая землю кровью.

Человек в изрядно помятых доспехах, весь в крови, спросил у босяка:

— Где так палкой научился махать? Если бы у тебя был меч, у гиен вообще не было б шанса.

Они сидели рядом на хвосте мегалании. Босяк улыбнулся, сквозь кровавую маску на лице показались белые зубы.

— У одного мудрого учителя фехтования.

— А ты вообще промахиваешься когда-нибудь? — спросил здоровяк у лучника. Тот ходил по полю боя и собирал стрелы. — К тебе невозможно приблизиться, честно говоря. У тебя есть бронебойные стрелы?

— Да, есть. Легко пробьют твои доспехи.

Здоровяк усмехнулся.

— Доспехи, может, пробьют, а вот в коже застрянут. Она у меня прочная, как шкура носорога.

Они устало помолчали.

— Честно говоря, если бы ты не наподдал ящерице молотом, мой камень ее бы не свалил, — признался босяк.

Человек в доспехах кивнул.

— Твой камень тоже здорово помог. Да и без стрел она бы нас быстро завалила.

Босяк кивнул и сказал стрелку:

— Кстати, подтверждаю. Зверюга чуть не обезглавила меня, когда ты отвлек ее выстрелом. Благодарю, ты спас мне жизнь.

Они помолчали. Морозный пар вырывался из их ртов. Затем здоровяк протянул босяку ладонь.

— Меня зовут Босат Сердце льва.

Тот пожал руку.

— А я Мукра. Простой фехтовальщик.

— А тебя как зовут? — спросил Босат у лучника.

— Я Кара-Шахин, — ответил лучник, продолжая искать стрелы. — Рад познакомиться с вами, ребята. Сказать правду, этой ящерицы хватит нам всем с лихвой. Еще и останется.

— Да, зачем ссориться, — сказал Мукра.

Остаток дня они разделывали тушу ящерицы. Затем привели гауров и бизона Босата, отъехали в лес, пожарили мясо на костре и устроились на ночлег.

Выяснилось, что всем троим все равно, куда ехать. Босат летом служил наемником у князя Северного Элама и опоздал с набором в когорту Черного орла. Когорта ушла воевать с племенами на севере империи Айбетанов. Мукра исходил Ташт-и-Даркут взад и поперек и не хотел участвовать в междоусобной войне, охватившей страну.

— Я не вижу достойного правителя, за которого мог бы обнажить саблю и отдать жизнь, — заявил мечник.

Точно так же считал и Кара-Шахин, хотя его тоже пытались привлечь к сражениям.

Они решили вместе ехать на юг. Ночью пошел мелкий твердый снег.

Путники объехали болота стороной. Черная вода в топях покрылась тонкой корочкой льда. Леса незаметно сменились каменистыми холмами. Затем вновь шли участки леса с низенькими соснами и березами.

Под вечер леса и холмы тоже сменились болотами. Пришлось объезжать их, свернув на восток. Затем болота закончились, а местность пошла неровная, изрытая оврагами.

В сумерках впереди появились домики.

— Хоть какие-то признаки жилья, — заметил Кара-Шахин. — Я думал, в этих местах мор был.

Трава и деревья здесь росли чахлые, черные, с искривленными стволами и стеблями.

— Что это с растениями? — спросил Босат. — Согнуты кольцами.

— Наверное, воды мало, — предположил Мукра.

Светила еще не сели за горизонтом, но скрылись в багровых тучах. Ветер приносил изредка смрад тухлых яиц.

— Что за демон подох неподалеку? — говорил Кара-Шахин, зажав нос.

— А может, это Тэйанг свалился с Верхнего мира и воняет где-то в яме? — спросил Босат. — Обычный человек не может так вонять.

— Если это Тэйанг, то он явно переел бобов и лука, — ответил стрелок.

Ветер усилился. Поднял тучи пыли, согнул деревья. В этих местах было теплее, чем на севере, но все равно морозно.

Из оврага вылетел вихрь, понесся по земле, подхватывая ветки и сухую траву.

— Кажется, Тэйанг рассердился на ваши слова и послал сюда ветер, — сказал Мукра и усмехнулся. — Я думал, он способен на большее.

Другой вихрь закружился вдали.

Уже в темноте они подъехали к селению. Перед домами расположилось кладбище. Кара-Шахин принял могилы за дома. Он подошел к небольшим сооружениям с серыми каменными крышами, вытянутыми в длину на полет стрелы. Сооружения от старости вросли в землю.

Лучник сначала постучал, а когда никто не ответил, вошел внутрь, выбив дверь. Лицо окутала паутина.

Зоркие глаза лучника не сразу привыкли к мраку. Он увидел надгробия и мертвецов, сидящих на корточках друг за дружкой. Они превратились в иссохшие мумии. Длинные ряды усопших людей уходили далеко внутрь сооружений. Кара-Шахин посмотрел на мертвецов, похлопал одного по щеке и вышел.

Товарищи ждали на улице. Кара-Шахин сел на гаура по кличке Агат и указал вперед:

— Поехали дальше, это просто могилки.

Поселение давно забросили. В домах обвалились крыши, упали стены, проросли деревья и высунули ветви через разбитые окна. Земля во дворах заросла сорняками, заборы и калитки разрушились. Где-то ухал филин.

— Мрачное место, — заметил Мукра.

— А куда деваться? Давайте найдем уцелевший дом и переночуем, — сказал Босат.

В центре селения, посреди небольшой площади, стояла гигантская лиственница, ствол уродливо изгибался и раздваивался. Иголки белесые, ветви росли в разные стороны.

Сюда сходились четыре дороги. Когда-то здесь был базарчик, по краям площади еще сохранились палатки торговцев.

В черном небе над ветвями лиственницы взошло лунное светило Санжу. На его край медленно наползал темно-синий полумесяц.

— Сегодня лунное затмение, — сказал Мукра. — Малас закрывает Санжу. Конец летней охоте. Давняя примета.

Они поехали дальше. Кара-Шахин заметил слева хорошо сохранившийся двухэтажный дом. Босат выбил дверь, зашел внутрь, осмотрел и сказал, что все в порядке. Путники завели гауров и бизона во двор.

На первом этаже дома были четыре комнаты и лестница на второй этаж. Окна выбиты, на стенах плющ, везде пыль, паутины и сороконожки. Очаг завален камнями, поэтому огонь развели прямо на полу большой комнаты, где хозяева встречали гостей. Ездовых животных завели в соседнюю комнату, расседлали и дали корма.

Пожарили мясо ящерицы и перекусили. Босат подошел к огромному двустворчатому шкафу, покопался на полках и выудил из разбитой посуды пузатую бутыль. Внутри бултыхалась жидкость. Он откупорил бутыль, понюхал и улыбнулся.

— Честное слово, манговое вино. Настоящее, не испорченное.

— Не может быть, — Кара-Шахин протянул руку. — Дай, проверю.

Отпил чуть из бутыля, проглотил, прислушался к ощущениям. Улыбнулся.

— Да, и вправду настоящее.

Лучник разлил вино в треснутые кубки, найденные на полках в столовой.

Мукра отложил кубок.

— Учитель предостерегал меня от распития хмельных напитков. Они порождают ложные чувства и окунают разум в ловушки.

— Это временные ловушки, — улыбнулся Кара-Шахин. — И в них приятно попадать.

Мукра чуть подумал и взял кубок.

— Хорошо. Мой учитель был тот еще бизоний елдак.

Босат улыбнулся и сказал:

— Я поднимаю свой кубок за нашу встречу. Пусть она станет залогом долгой дружбы.

Они чокнулись и осушили кубки до дна. Кара-Шахин снова разлил вино. Каждый сказал пару тостов и бутыль опустела. На дне остались кусочки манго.

Босат обшарил все шкафы и полки, но больше вина не нашел.

Огонь уютно горел посреди комнаты. У Мукры слипались глаза. Он задремал. Босат громыхал посудой, надеясь найти еще вино.

— Эй, Кара-Шахин! — крикнул кто-то снаружи.

Лучник поглядел во двор, но там было темно. Он встал с места. Агат в соседней комнате взревел и ударил в стену задними копытами.

— Ты слышал? — спросил Кара-Шахин. — Меня позвали?

— С чего бы? — ответил Босат. — Тебе показалось, это ветер. Проклятье Ир-Каана, вина больше нет.

— Пойду, погляжу, — сказал Кара-Шахин.

Вышел из теплого дома в холодный двор. Вокруг темнели кроны деревьев и угадывались силуэты домов. На дороге зашуршали камни, будто кто-то бежал прочь от дома.

Лучник вытащил стрелу, натянул тетиву лука и вышел на дорогу. Выпитое вино приятно грело нутро.

— Сюда, Кара-Шахин, — позвали издали. Лучник мог поклясться, что это не почудилось.

Он пошел в темноте по дороге к центру селения. Огни двухэтажного дома остались позади. Вокруг было тихо, он слышал только свои шаги.

Кара-Шахин дошел до бывшей площади. Постоял, озираясь. В небе светил Санжу, наполовину скрытый серпом Малас.

На верхушку лиственницы взлетел петух. Его черный силуэт четко выделялся на фоне темно-красного неба. Петух захлопал крыльями и закукарекал. Сердце лучника сжалось и опустилось в живот. Руки вспотели.

— Заткнись, — попросил Кара-Шахин, запрокинув лицо наверх.

Петух продолжал кукарекать.

Кара-Шахин поднял лук, выстрелил. Он был уверен, что попал, но петух закукарекал громче. Внезапно весь хмель исчез, лучник ощутил дикий холод. Руки заледенели. Он послал вторую стрелу. Петух издевательски захлопал крыльями.

Кара-Шахин закрыл глаза и попробовал помолиться Тэйангу. Мысли смешались, он не помнил слов. Тогда Кара-Шахин нащупал в колчане забытую стрелу с тупым наконечником. На наконечнике выгравированы руны с именем Тэйанга. Он прошептал:

— Помоги, мне, вечное красное небо! — и выстрелил в петуха.

Стрела вонзилась в настырную птицу, сбила с дерева, взметнув облачко перьев.

Лучник подошел к дереву, осмотреть добычу, но ничего не обнаружил. Сзади услышал шорох.

Кара-Шахин обернулся. Перед ним стояла громадная черная собака и скалила клыки. Он поднял лук, но не успел выстрелить. Собака с рычанием прыгнула на него и сбила с ног. Кара-Шахин ударился головой о землю. Последнее, что он увидел прямо перед собой в темноте, это белые клыки и красные глаза. А затем он окунулся во тьму.

Он уже не видел и не чувствовал, как собака обнюхала его лицо. Изо рта и носа лучника выползла белая дымка и втянулась в пасть собаки.

— Куда он запропастился? — спросил Босат в который раз.

Мукра промолчал. Он сидел на седле гаура, потом свалился на пол и крепко уснул. Босат тормошил его за плечо, но мечник не желал просыпаться.

— Ладно, я сам его отыщу, — пробормотал Босат.

Он взял молот, прислоненный к стене, и собрался выйти из домика. И услышал скрип в соседней комнате. Там никого не было.

Бизон сзади замычал и боднул стену. Дом сотрясся.

— Тихо, Малыш, — крикнул ему Босат и вошел в соседнюю комнату, неся молот на плече. — Эй, Кара-Шахин, ты чего в прятки играешь?

Свет костра сюда почти не проникал. Комнату освещали лучи лунных светил, падающие через разбитые окна. Босат поежился. Холодно.

В центре комнаты он заметил черное отверстие погреба, рядом валялась прямоугольная крышка. Раньше, когда осматривали, они не заметили погреба.

Босат, тяжело топая по полу, подошел ближе.

В отверстии обнаружился незнакомый человек. Он лежал на земле в прямоугольном проеме. Бледный, с космами черных волос, с закрытыми глазами, в синем халате.

Босат наклонился, протянул руку и ткнул незнакомца в плечо, уверенный, что это сон. Но произошло неожиданное.

Человек открыл огненно-красные глаза и схватил Босата за руку. Пальцы у него оказались ледяные. Босат отшатнулся, уперся в лежащего ногой и вырвал руку. С ладони капала кровь, незнакомец успел поцарапать.

Человек приподнялся, протягивая к багатуру руку. Босат схватил рукоять молота обеими руками и обрушил на незнакомца. Удар получился удачный. Он размозжил странному человеку голову. Брызнула кровь, осколки черепа разметало по комнате, кровавые глаза потухли.

— Уф, — выдохнул Босат и поднял молот. — Откуда взялась эта тварь?

Сзади послышалось рычание. Босат обернулся. На пороге сидела огромная черная собака. Косматое тело заполнило проем двери. Красные глаза пылали в темноте.

— У вас что, сегодня пирушка? — спросил Босат.

Собака прыгнула на него. Он хотел ее ударить молотом, но не успел. Собака так сильно толкнула его, что Босат выронил молот, и отлетел к стене.

От удара он ничего не видел. Собака уселась ему на грудь и зарычала. От ее пасти несло падалью. Босат зарычал в ответ.

Собака схватила его за голову и свернула шею. Затем обнюхала. Изо рта Босата потекло белое облачко. Собака забрала его в себя.

Мукра проснулся от холода. Огонь посреди комнаты погас. Он сидел близко к окну и видел, как из окна ярко светил Малас. От светила в фиолетовом небе расходился еле заметный круг, видимый только в ясные морозные ночи.

Мукра встал и огляделся. Он спал один. Товарищи куда-то запропастились.

— Босат, Кара-Шахин? — позвал Мукра. — Где вы?

Голова дико болела. Куда они могли уйти? Спят в соседних комнатах?

В дверь дома тихо постучали.

— Брось шутить, Кара-Шахин, — сказал Мукра. — Не до тебя.

Стук повторился.

— Заходи уже, — крикнул Мукра. — Только не забывай, что дверь выбита. Поставь на место потом.

В дверь снова постучали.

Мукра подошел, не обращая внимания на рев гауров и бизона в соседней комнате, рывком открыл дверь.

На пороге стоял черный силуэт. Не видно ни лица, ни одежды. Мукру окатила волна морозного воздуха.

— Ты кто такой? — спросил Мукра.

Незнакомец молчал. Затем вошел и снова обдав Мукру холодом, направился в главную комнату.

Спутанные волосы на голове Мукры зашевелились. Он замер, глядя на черную фигуру и пытаясь сосредоточиться. Какая тактика будет подходящей против этого противника?

— Расслабься, — прошелестел тихий шепот. — Ты уже проиграл.

Неплохо, решил Мукра. Враг давит на волю к победе. Мукра и сам проделывал такое много раз.

— Ты проиграл, когда возводил хулу на своих богов, — сказала фигура. — С этого мига вы все во власти Большой Айны.

Про айну Мукра слышал еще у стариков журшеней. По их рассказам, это помощница Ир-Каана, темного повелителя Нижнего мира. Крадет души у грешников.

— Ты Большая Айна? — спросил Мукра. — Пришла за моей душой?

Силуэт тихо рассмеялся.

— Я маленькая айна. Нас много. Мы играем с вами. Сегодня мы славно поиграли с твоими друзьями. А теперь пришла пора поиграть с тобой.

— Это точно, — сказал Мукра, и ударил ногой по ветке, тлеющей в костре. Ветка подпрыгнула вверх, Мукра схватил ее и помахал в воздухе. Ветка разгорелась.

Он ткнул веткой в черный силуэт. Тот отшатнулся, но Мукра не отступал. Нанес еще удар, и силуэт осел черной лужой на пол.

Мукра перевел дух и бросил ветку в костер. Все верно. Старики говорили, что айна боится огня.

Сзади по полу зацокали когти. Мукра кувыркнулся вперед, приземлился за костром, и только потом обернулся. Никого.

Сбоку раздалось насмешливое рычание. Мукра слишком поздно заметил рядом гигантскую черную собаку с красными глазами. Как она успела так быстро переместиться?

Собака толкнула его в бок, опрокинула на пол. Нависла сверху, сдавила весом грудь, не давая дышать.

— Кто ты? — прохрипел Мукра.

— Я Большая Айна, — ответила собака. — Ир-Каан приказал забрать ваш кут.

— Почему? — спросил Мукра из последних сил.

Собака надавила на грудь сильнее. Его ребра затрещали. Мукра застонал, изо рта хлынула кровь. Собака подпрыгнула и силой ударила его по груди. Мукра откинулся и затих.

Собака обнюхала его лицо и ответила:

— Чтобы вы не помешали Тэнайнуту. Попробуем изменить предначертанное. Если не придет величайший воин, вы встанете на нашу сторону.

И медленно вдохнула белую нить изо рта Мукры.

Срединный слой бытия гиблое место. Поэтому в ночь перед очередным рейдом я занялся любовью с моей подругой Арой. Может быть, это моя последняя ночь с любимой.

Никогда не забуду, как она закрывала золотые глаза на пике страсти и закусывала нижнюю губу. Ее прозрачные крылышки трепетали от наслаждения. Мы уснули, обнимая друг друга.

Утром я вылетел из гигантского бутона голубого тюльпана, где жил. Умылся ледяной водой в ручье Грез. Людские души пили сладкие вина прямо из вод Бирюзовой реки. Другие эфемеры, мои соплеменники, выполняли любое желание людских душ.

Мы позавтракали нектарными лепешками и запили мятным чаем. Ара причесала мои длинные белые волосы, надушила ароматом гиацинта.

Я надел белые льняные штаны и рубаху, поверху шлем и легкую кирасу. Доспехи сделаны из грефана, прочного бежевого материала, способного выдержать укус василиска. Он легко изгибался и подстраивался под форму моего тела.

На пояс я нацепил тонкий меч, за спину — две круто изогнутые сабли. В скрытые ножны на обоих рукавах спрятал кинжалы. Острые дужки на гарде каждого кинжала угрожающе выдавались вперед. Они шли вдоль лезвия, и служили дополнительным оружием.

На ноги я надел наколенники, тоже из грефана. В каждом по неприятному сюрпризу для врага — шипы на пружине. Если сильно согнуть ногу, из наколенника выскакивала острая игла. На ноги я натянул высокие шнурованные сапоги из кожи грифона. В подошве тоже клинки на пружинах. Достаточно придавить каблук и из носков высовывались узкие лезвия.

Я был готов к рейду в Срединный слой бытия.

— Да хранит тебя Ир-Каан, — сказала Ара и поцеловала меня на прощание. — Будь осторожен, Ирам.

Я вылетел из бутона и направился к Тропе сальто. Отсюда эфемеры попадали в Срединную зону.

— Ну как, сколько сегодня? — спросил привратник, низенький полный эфемер с лысой макушкой и висячими желтыми усами. Он парил в воздухе над Тропой, усиленно работая крыльями. В руке секира. — Больше полторы тысяч?

Это наша давняя с ним традиция. Мой рекорд на рейде — тысяча пятьсот уничтоженных даймени. Другие охотники никак не могли его побить.

— Постараюсь, но не обещаю, — привычно ответил я, готовясь прыгнуть на Тропу.

На самом деле никакая это не тропа, а огромный водоворот воздуха лазурного цвета. По краям пробегали извилистые синие искры. Я задержал дыхание. Во время прохода меня хорошенько поболтает в воздухе.

— Ну, удачной охоты, Ирам, — сказал привратник, и хлопнул меня по спине. Слишком сильно. Я неловко упал на Тропу. В глазах замелькали вспышки синего цвета.

Все-таки, Срединный слой это мрачная зона. Темно, багровые небеса, два тусклых светила. Невежественные обитатели поклоняются злобному Тэйангу и дикой Амай. Серая трава на черной земле, чахлые деревья. И множество даймени, больших и малых темных бесформенных существ. Они летали в воздухе, обращались в зубастых большеголовых зверей с выпученными глазами. Затем нападали на людей.

Я отвечал за огромный степной участок Срединного слоя. Мало рек и деревьев. Есть горы. Жители погрязли в невежестве. Даймени облепили их, как мухи кусок навоза.

Крутясь в воздухе, я вынырнул неподалеку от поселения племени нусиби. Приземлился на ноги. Разведчики докладывали, что наблюдали здесь небывалую активность даймени. Ими командовал огромный даймени, мы называли таких сатрап.

В Срединном слое я не мог летать, только быстро передвигался. Уже на подходах к поселению я ощутил зловонные испарения, исходящие от даймени. Пользуясь тем, что несчастные обитатели этого мира не ощущали присутствия даймени, гнусные порождения Тэйанга высасывали их энергию.

На дворе стоял день, но жители поселения предпочитали спать. Они просыпались по ночам, и работали до рассвета. Такая бесполезная показная активность, несомненно, была следствием коварных нашептываний даймени. Им проще украсть силы жителей во сне.

Для разминки я взялся за даймени, обнаруженных в стойлах рогатых домашних животных. С отвратительным хлюпаньем отрывал небольших тварей, присосавшихся к вымени и бокам скотины, бросал на пол и давил ногой.

В птичнике я нашел большого даймени. Он с чавканьем пожирал яйца куроутки. Обернулся ко мне, злобно сверкнул желтыми глазами с вертикальными зрачками. Открыл пасть и бросился на меня с рычанием. Я отрубил ему голову.

Затем я обыскал куполообразные жилища беспомощных людей. Здесь было много мелких тварей. Одна пристроилась на шее женщины и пила ее кровь. Я убил тварь одним ударом. Она даже не успела меня заметить, настолько увлеклась трапезой.

Как всегда, во мне поднималось легкое раздражение на людей. Почему они такие глупые и инертные? Вместо того, чтобы прозреть и найти путь к Ир-Каану, истинному богу, искренне желающему им добра, они по дурости продолжали превозносить ложных богов. Поэтому даймени получили над ними огромную власть.

С другой стороны, я понимал, что люди ни в чем не виноваты. Тэйанг и Амай затуманили им разум. Души только некоторых обращенных счастливцев нам удавалось забрать в свой Высший слой бытия. Там они наслаждались вечным покоем. А остальные безумцы, к сожалению, после смерти попадали в мутный Подпольный мир. Ложные боги отдавали их души на вечные муки самым жестоким даймени.

Выйдя из очередного жилища, я заметил вдали отсвет красного огня. За поселением пылал огромный костер. Над ним кружило множество даймени. Наверное, там находился сатрап.

Я помчался к костру.

Разведчики не солгали, столько даймени я еще не видел. Они летали в воздухе, как пчелы над ульем и копошились на земле, как термиты. Позади костра стоял исполинский даймени, самый большой из всех, что я сталкивался. Тельце, ручки и ножки маленькие и хрупкие, а вот голова раздулась, как чудовищный шар. Позади к его заду прицепился громадный белесый нарост, как у личинки жука. На тщедушном тельце светлая накидка.

Интересно, как он дерется? В прошлый раз я уничтожил в этих краях другого сатрапа, поменьше этого, но тоже немаленького. Он представлял из себя огромную сколопендру с ядовитыми челюстями. Тварь чуть не откусила мне голову.

Подойдя ближе, я понял, что привлекло даймени. Это кладбище, люди хоронили здесь умерших. Самое благодатное место для злобных духов. Даймени выкапывали тела из могил и обгладывали до костей. Доставляли тем самым новые страдания душам несчастных в Подпольном мире.

Не колеблясь, я бросился через костер на сатрапа. Если уничтожить главаря, шайка разбежится. Он огромный, но тучный. Моя быстрота позволит справиться с ним без помех.

Но, пролетая над красным огнем, я запутался в воздухе, как в густой жиже. Западня. Даймени полили землю и ветви кровью людей, наполнили все вокруг темной силой. Я еле шевелился. Сатрап посмотрел на меня узенькими глазками-щелками, и усмехнулся:

— Вот ты и попался, обыр.

Все даймени вокруг повернулись ко мне и оскалили клыки. Сейчас набросятся и никакие грефановые доспехи не спасут. На такой случай у нас, эфемеров, имелся для один-единственный трюк.

Загребая воздух с неимоверными усилиями, я проплыл вперед. Сатрап чуть повернулся, крикнул:

— Принесите его голову, я хочу поиграть с ней.

Я дотянулся до сатрапа и сжал его тонкую ручку. Прошептал заклинание Прохода и вместе с врагом втянулся в наш Вершинный слой.

Или у меня не хватило сил, или сатрап попался слишком тяжелый. Мы не попали в наш мир. Мы застряли в междуземье, промежуточном слое между мирами. Ближе к Вершинному, чем к Срединному. Здесь мои силы восполнялись быстрее, а силы сатрапа таяли. Но самое главное, я избавился от западни.

Мы повисли в воздухе. Внизу нет земли, вверху не видно неба. Ни светил, ни звезд. Только серая мгла. Сквозь нее изредка прорывались серебристые лучи.

Сатрап и я походили на призраков. Такие же прозрачные и невесомые. Сатрап рядом шевелил огромным наростом. Узкие глазки приоткрылись. От него воняло тухлой рыбой. Полы накидки болтались от судорожных движений.

Я уже бывал в междуземье, поэтому опомнился быстрее. Начертил в воздухе формулу паралича, крикнул:

— Замри, именем Ир-Каана!

И сатрап застыл в пространстве в неудобной позе. Только шептал чего-то непослушными губами и следил за мной взглядом.

— Вот ты и попался, сатрап, — улыбнулся я. В междуземье у меня снова появились крылья. Я подлетел к врагу.

— Почему вас интересуют нусиби? — спросил я. — В их кочевьях есть артефакты или алтари силы?

Даймени силился что-то сказать, но ему мешал паралич. Я ткнул в несуразно большую голову пальцем.

— Говори, не стесняйся.

Меня ослепила вспышка белого света. В ушах зазвенело. Меня вновь потащило куда-то ввысь.

Когда зрение вернулось, я обнаружил себя сидящим на земле. Я опять упал в Срединный слой, будь он неладен. Кости болели, как переломанные.

Местность знакомая, только засыпанная снегом. Вон кладбище, где я попался сатрапу. Еще дальше, кажется, поселение. В темноте плохо видно.

Да, уже наступила зимняя ночь. Неподалеку стоял человек в белых одеждах. Куда подевался сатрап? Я попробовал встать, но не мог двигаться.

— Ты опять обездвижен, — сказал человек. — Забавная у нас вышла встреча. То ты замер, то я.

Из его рта при разговоре выходили клубы морозного пара.

— Кто ты? — спросил я, напрягая тело и стараясь освободиться от невидимых пут. — Где сатрап?

Срединный слой явно изменился в лучшую сторону. Исчезло зловоние, никаких даймени поблизости. Дул морозный ветер. В ясном небе светили две полные луны. Хотя, здесь наступила зима. Может, мы скакнули вперед во времени?

Я начал мерзнуть.

— Я и есть тот, кого вы называете сатрапом, — ответил человек. — Меня зовут Хункар.

Я пригляделся и заметил, что у человека белые волосы на голове, длинные белые усы и борода. Однако лицо вроде гладкое, без морщин. Голос молодой. Это не старик.

— Ты не можешь быть сатрапом. Ты человек. Как ты меня видишь? — спросил я. — Или ты даймени, обратившийся в человека?

Хункар усмехнулся.

— Нет, я человек. Просто я кое-что знаю о Нижнем мире и его обитателях.

— О Нижнем мире? О темных сущностях Тэйанга и Амай?

Седой юноша покачал головой.

— Нет, это как раз Верхний мир. Я имею ввиду Ир-Каана и его приспешников. Например, ты. Как тебя зовут?

— Мое имя Ирам, — ответил я. — Я эфемер, один из лучших охотников на даймени. Ты лжешь. Ты даймени. Ты затуманил мне разум.

— Зачем мне туманить твою глупую голову? — спросил Хункар и потер озябшие руки. — Как здесь холодно.

— Ты парализовал меня, а это могут сделать только очень сильные даймени.

— Это сделал не я, а Кольцо могущества, — ответил Хункар, подняв руку. — Оно досталось мне давным-давно, я хранил его для особых случаев. Оно дает власть над низшими демонами Ир-Каана. Я пожелал, чтобы ты прозрел и не мог двигаться без моего согласия.

— Прозрел? — переспросил я. — Это ты жалкий приспешник коварного Тэйанга. Это ваши головы набиты дурью. Это…

— Вы, низшие твари, не знаете главной особенности Среднего и Нижнего миров. Они зеркальное отражение друг друга. Все, что в нашем мире является хорошим, светлым и добрым, в вашем мире предстает злым и черным. И наоборот. Когда вы являетесь в наш мир, вы превращаетесь в мерзких демонов. Вот ты, например. Здесь ты предстаешь в образе обыра. Ты убиваешь скот, сосешь кровь у людей, раскапываешь могилы, пожираешь мертвецов. Чего вытаращил глаза? Тебе кажется, что ты творишь добро?

— Я убиваю даймени, пьющих жизненную силу людей! — крикнул я.

— Посмотри на себя. Ты далеко не светлый ангел, порхающий в небе. Ты знаешь, что убил два десятка даркутов и двух шаманов?

Я оглядел себя и впервые обратил внимание, что мои руки и ноги покрыты черной шерстью. Ощупал языком рот. Откуда у меня выросли длинные клыки, как у саблезубого тигра? Не веря глазам, я повторил:

— Это были даймени!

Хункар похлопал себя по бокам, стараясь согреться. Белая накидка развевалась на холодном ветру.

— То, что вы называете даймени, это хорошие мысли людей. Вы видите их и уничтожаете, сея печаль и тоску. Шаманы и балгеры кажутся вам сатрапами. Слушай, что с тобой делать? Я замерз. Позвать людей, чтобы отрезали тебе голову?

Я молчал и разглядывал свои черные звериные ноги.

— Или отпустить тебя? Куда пойдешь? На меня нападать нет смысла, я снова тебя обездвижу.

— В Высший слой, — пробормотал я. — У меня там девушка.

— Не Высший, а Низший, — поправил Хункар. — Это вам казалось, что вы сверху, на самом деле вы внизу, под землей. Но летать туда не советую. Ты прозрел и будешь видеть истинную сущность прислужников Ир-Каана. На самом деле, это демоны, терзающие души людей. Твоя подруга предстанет перед тобой злобной старухой.

Он шевельнул пальцами, нарисовав в воздухе круговое движение. Я ощутил свободу. Хункар пошел к кладбищу, хрустя по снегу и пояснив на ходу:

— Там остался ритуальный костер, который я развел, чтобы поймать тебя в первый раз. Пошли, погреемся.

— Не может быть! Ты все это придумал. Ир-Каан всегда желал людям добра! — крикнул я ему вслед.

Он шел дальше, не оборачиваясь.

— А как же иначе? Ир-Каан это суть зеркального Нижнего мира. Он искренне полагает, что несет людям добро и ради этого готов на все.

Я побежал к Тропе сальто. Я хотел посмотреть на Высший или Низший, и сам уже запутался, как там правильно, слой. А потом я снова застыл.

Хункар вернулся. Подошел вплотную, сказал:

— Ты потом давай, обратно. Ты вроде стоящий парень, есть проблески разума в глазах. Я тебе найду здесь интересные занятия.

Похлопал по плечу, добавил:

— На самом деле, мы все одно целое. Все миры. Так что не расстраивайся насчет вашего мира. Здесь все тоже самое.

И отпустил меня. Я постоял немного, глядя на Хункару в глаза, и ответил:

— Если ты сказал правду, я вернусь к тебе и стану твоим слугой. Если нет, тебя не спасут никакие Кольца.

И побежал дальше. Что-то внутри подсказывало мне, что скоро я сменю господина.

На рассвете войска выстроились друг против друга длинными неровными линиями.

Последний раз снег выпадал две недели назад. С тех пор стояли лютые морозы. Равнина между холмов Агаристана покрылась коркой тонкого льда. В самый раз, чтобы наказать, наконец, род агашери.

Селенг, один из основных претендентов на титул каана, сидел на белом жеребце гаура перед войсками. Он нахмурился, вспомнив, что ответил Горгуд, глава агашери, на предложение объединить силы.

— Пусть Селенг приползет на коленях и оближет мой зад, — сказал Горгуд посланникам. — И тогда я еще подумаю, стоит ли нам связать знамена.

После такого ответа не оставалось ничего иного, как выступить против агашери. Вежливость и скромность в степи всегда считали за слабость. Спустишь подобную дерзость и вскоре твои же люди перережут тебе горло.

Горгуд собрал под седлами семнадцать тысяч всадников. Немало, учитывая, что Агаристан занимал изрядный кусок Ташт-и-Даркут.

У Селенга большая часть войска завязла на юге, осаждая города, признавшие покорность ябгу Судани. Поэтому для показательной порки агашери он смог привести один тумен, всего десять тысяч воинов. Но плох тот полководец, что рассчитывает всегда побеждать числом. Селенг так и сказал вчера командирам-тысячникам:

— Один гвардеец бори справится с пятью обычными воинами. Я был командиром бори и лучшим из них. Если каждый из наших воинов будет сражаться, как бори, мы победим.

И вот сейчас, едва в буром небе показалось тусклое пятнышко Тэйанга, Селенг рассматривал войско агашери. Он выискивал слабые стороны во вражеском строе. С обеих сторон воины сидели на гаурах, потому что даркуты считали позором воевать в пешем строю.

От черной линии врагов на противоположном крае равнины отделилась темная точка. Поскакала к центру поля, превращаясь в всадника с копьем в руке.

— Поединок, — сказал Нарат-тархан, командир авангарда. — Они предлагают поединок. Кто пойдет от нас?

Схватки один на один перед началом сражения были традицией даркутов. Имена победителей и проигравших прославляли в песнях. Воины наперебой закричали, предлагая свою кандидатуру. Но Селенг уже назначил бойца.

— Датун-багатур, — крикнул он. — Иди и принеси его голову.

Но одноглазый Датун, ближайший помощник Селенга, опустил голову.

— Повелитель, мой гаур повредил копыто. Он может подвести в решающий миг.

Селенг обернулся и посмотрел на ослушника. Лицо вождя побледнело, ноздри раздувались, рот сжался в тонкую полоску. Датун молчал.

Но Селенг просто рассмеялся.

— Хорошо, пусть идет Бахдасар. Не хватало еще, чтобы твой гаур, Датун, поскользнулся на собственном дерьме и ты вылетел из седла.

Гвардейцы бори и помощники из свиты Селенга тоже рассмеялись. Датун молчал, опустив голову.

— Благодарю, повелитель! — зычно крикнул Бахдасар, мощный воин, издали похожий на гору. Он ездил на толстом гауре. На прошлой охоте Бахдасар в одиночку отбился от квинкана, схватив его за пасть и разорвав надвое. Он ударил гаура ногами и медленно поскакал вперед.

Селенг прекратил пристально рассматривать Датуна и повернулся вперед. Он продолжал улыбаться.

Бахдасар скакал, поднимаясь и опускаясь в седле. В руке он держал длинное копье с широким лезвием, можно сказать, меч на шесте. Темно-коричневая кираса подскакивала на плотном теле.

Воин агашери, тоже рослый малый, заметил его и помчался навстречу. Он держал копье с изогнутыми дужками у наконечника. Дужки позволяли стаскивать всадника из седла. Воин опустил копье, нацелив его на Бахдасара. На голове шлем с двумя изогнутыми рогами, на теле пластинчатая кираса.

Всадники быстро приближались друг к другу. Войска напряженно следили за ними. Из-под копыт гауров вылетали куски льда, смешанные с черной землей.

— Сейчас Бахдасар насадит его на копье от зада до глотки, — сказал Селенг.

Люди в его свите снова рассмеялись.

— За Селенга-а! — закричал Бахдасар. Его противник тоже кричал что-то неразборчивое.

Всадники сошлись. Бахдасар остался в седле, его противник повалился на землю вместе с гауром. Войско Селенга разразилось победными криками. А затем утихло.

Воин агашери поднялся с земли, облепленный снегом. А Бахдасар клонился вправо, все больше и больше. Пока, наконец, не упал под копыта гаура лицом вниз.

— Вот как? — спросил Селенг. — Не думал, что найдется воин, способный свалить Бахдасара.

Противник вынул халади и побежал к лежащему Бахдасару. Тот зашевелился и приподнялся, опершись на локти. Увидел подбегающего врага, откатился в сторону. Боец агашери снова бросился на него, стараясь настичь. Бахдасар поднял копье, лежа отбил удар. И сразу провел копьем понизу, отрубив противнику ногу по колено.

Воин агашери закричал и упал. Бахдасар поднял копье и отрубил ему голову.

— Я же просил насадить его на копье, — крикнул Селенг и захлопал в ладоши. — Но, ничего, так тоже сойдет.

Его свита и войско снова закричали боевые кличи. Бахдасар вскинул руки и поднялся. Часть кирасы слетела с его бока, там торчал обломок вражеского копья. Кровь из раны залила ноги Бахдасара и снег вокруг.

Войско Горгуда тронулось с места.

— Ну вот, начинается самая веселая часть игры, — сказал Селенг. — Нарат-тархан, приступайте.

Авангард его войска, левое крыло, две тысячи легковооруженных всадников, поскакали навстречу врагу, растягиваясь редкой цепью. Добравшись на расстояние выстрела, они на ходу построились в гигантские кольца. Закружили на месте, осыпая врага стрелами.

Против них Горгуд направил своих лучников, порядка семи тысяч. Они выстроились неровными рядами и тоже принялись стрелять.

Даркуты с раннего детства учились стрелять из лука. Они беспрерывно пускали одну стрелу за другой. Неподвижно стоящие всадники агашери представляли из себя отличную мишень, но воины Селенга кружили по кругу, им было труднее целиться. Вдобавок, их было меньше.

Через суткан, время, достаточное, чтобы вскипел кувшин молока, авангард Селенга поредел до невозможности. Из десяти воинов в седле остались двое.

Войска агашери тоже понесли потери, но гораздо меньшие. Селенг навскидку предположил, что их осталось около шести тысяч. Агашери продолжали стрелять по врагу.

Окровавленные гауры, потерявшие всадников, скакали прочь с поля боя.

Горгуд отправил вперед другую часть войска, еще семь тысяч, оставив в резерве всего три тысячи.

— Отлично, — просиял Селенг. — Чуак-тархан, твой выход.

Правое крыло его войска под командованием Чуак-тархана, тоже две тысячи всадников, двинулось на помощь авангарду. Они также на ходу разворачивались в огромные круги, готовясь продолжить осыпать врага стрелами.

Но войска агашери продолжали двигаться вперед, даже подойдя на расстояние выстрела. Селенг увидел, что они убрали луки и ощетинились иголками множества копий.

— Нашему славному другу Горгуду не терпится увидеть, как я буду лизать ему зад, — сказал Селенг. — Он чересчур спешит.

— Мой повелитель, он пустил легких всадников с копьями, — сказал Кичи-тархан, начальник гвардейской сотни бори, сменивший недавно Датуна. — Если они нагонят наших лучников, им конец.

— Я знаю, мой многоумный Кичи, — ответил Селенг. — Поэтому пусть наши лучники постараются, чтобы их не догнали. Труби сигнал, чтобы они держались на расстоянии выстрела.

Он пронзительно глянул на Кичи, и гвардеец смутился.

Нарат-тархан уже отводил поредевший авангард с поля боя, продолжая обстреливать врага. Тысяча копьеносцев агашери набросилась на остатки левого крыла, как хорек на раненую куроутку.

Тем временем командир правого крыла Чуак-тархан заметил надвигающуюся лавину всадников с копьями и прекратил развертывание в кольца. Он услышал рев трубы из бивней мамонтов, и начал спешно отводить войска, стремясь сохранить расстояние до противника.

Это удалось лишь частично. Агашери, порядка двенадцати тысяч воинов, местами настигли правое крыло и вгрызлись в войска, замедляя отход.

— Они сейчас настигнут их, — мрачно сказал Кичи-тархан.

Трубы заревели настойчивей, повторяя приказ держаться подальше. Теряя воинов и осыпая врага стрелами, правое крыло продолжало отступать.

Пять тысяч воинов агашери, двигавшихся позади, оторвались от основных сил и подались в сторону. Они хотели взять ускользающих врагов в клещи.

Гвардия бори громко кричала позади Селенга, горя желанием вступить в бой.

Правое крыло, почти настигнутое врагом, прекратило бессмысленное отступление. Чуак-тархан развернул войска и бросил их в бой на врага, трехкратно превосходящего числом. С фланга их обходили пять тысяч, двигавшихся по широкой дуге.

— Они погибли, — сказал Кичи-тархан.

Селенг спрыгнул с гаура, упал на колени, поцеловал снег и взрыхленную землю.

— Великий Тэйанг, благодатная Амай, спасите моих воинов. Даруйте мне победу!

Он вцепился в снег руками, собрал полные горсти. Набрал землю в рот. Поднял голову, выплюнул. Выпрямился. Вытер грязные губы руками. Гвардейцы наблюдали за ним.

— Трубите общее наступление, — приказал Селенг и поднялся с колен. — Настала пора погибнуть в бою.

Боевые рога взревели во всю мощь. Селенг взобрался на гаура, надел золотой шлем и обнажил халади.

Шесть тысяч воинов, центр его войска, с яростными криками бросились вперед. Селенг скакал впереди на белом гауре в золотых доспехах.

Почти сразу вслед за этим, Горгуд бросил в бой последний резерв, оставшиеся три тысячи воинов.

Войска Селенга на полном скаку врезались в противника, увязшего в бою с правым крылом.

Селенг с размаху налетел на врага. Кто-то вонзил клинок в горло гаура. Животное захрипело и завалилось назад. Сзади налетали новые всадники. Все вокруг превратилось в свалку. Ревели гауры и кричали люди. Селенг выскочил из седла и прыгнул в самую гущу.

Приземлился вражьему воину за спину. Тот обернулся, заметил вождя и закричал. Селенг ударил его халади по шее и почти отрубил голову. Брызнула кровь, голова повисла на лоскуте кожи. Гаур, на котором они сидели, начал брыкаться. Селенг столкнул поверженного воина под копыта.

На него накинулись сразу трое вражеских воинов. Селенг искусно отбил удары, зарезал двоих. Третий оказался вертким и настырным. Селенг не мог его достать. Тогда он бросил халади врагу в лицо, выпрыгнул из седла и набросился на него.

Воин успел отбить халади, и ударил Селенга в грудь. Селенг воткнул ему калингу в шею. Воин укусил его за палец и еще вонзил халади в бок. Они сидели на седле, прижатые друг к другу. Вокруг кипела яростная схватка.

Наконец хватка вражеского воина ослабла и Селенг выбросил его из седла. Он оказался на чужом гауре, сидящим задом наперед.

Где-то далеко раздались новые удары, как раскаты грома. Ритм боя изменился. Селенг почувствовал это, как будто удары пришлись по нему самому. В сражение вступил последний резерв Горгуда.

Натиск войска Селенга сразу ослаб. Правое крыло изрубили почти полностью. Центр отчаянно держался. Селенг видел, как касается в стороны его зеленое знамя. На нем изображена оскаленная голова саблезубого тигра.

Он зарубил еще двух врагов. Затем знамя его войска рухнуло. Селенг вырвался из схватки. Он заметил своего окровавленного воина с боевым рогом. Селенг схватил его гаура за уздцы и прокричал:

— Труби отступление!

Трубач не сразу признал военачальника в помятых доспехах. Селенг сорвал шлем с головы и повторил:

— Труби отступление или я отрежу тебе голову!

Воин кивнул и поднял рог ко рту. На поле сражения раздался сигнал к отступлению.

— Еще, давай еще, — кричал Селенг, отбивая бешеные атаки вражьих бойцов. Кинжал вражеского воина так и торчал в его боку.

Рог ревел снова и снова, призывая покинуть сражение.

Воины Селенга постепенно повиновались приказу и неохотно выезжали из схватки.

Они выполнили свой долг до конца. От войска агашери осталась только половина. От войска Селенга осталось только полторы тысячи всадников. Нарат-тархан и Чуак-тархан пали в бою вместе с воинами правого и левого крыльев.

Военачальник сам возглавил отход. Его люди, разгоряченные схваткой, ворчали, не желая отступать. Агашери немного отстали от них, перестраиваясь для преследования.

То и дело от отступающего войска отделялся тот или иной воин. С криками: «Благодать Тэйанга!» или «За повелителя!» он бросался на агашери. Погибал, прихватив с собой одного или двух противников.

Перевалив через холмы, что окружали равнину, Селенг на скаку прошел мимо своего обоза. Повозки с едой, семьи воинов, войсковая казна — все осталось врагу.

Воины зароптали. Войско остановилось и стало разворачиваться для сражения.

— Нельзя останавливаться! — кричал Селенг. — Трубач, сигнал к отступлению!

Боевой рог напрасно надрывался, приказывая продолжать отход. Воины Селенга не слушали приказов и устремились было защищать обозы.

— Забери тебя Ир-Каан, — прокричал Селенг и зарубил трубача.

Спрыгнул с гаура и побежал наперерез непослушным войскам. Сорвал с себя доспехи, преградил им путь, пеший, окровавленный, разгоряченный, с сорванной глоткой и бешеными глазами.

Поднес калингу к горлу и закричал:

— Воины, когда Тэйанг спросит вас, где вы предали своего повелителя, скажите, что это было в битве на полях Агаристана! Пусть моя кровь падет на ваши головы!

Воины остановили гауров.

— Еще шаг, и я перережу себе глотку, — продолжал кричать Селенг осипшим голосом.

— Мы хотим защитить обозы повелитель! — кричали его люди.

Селенг кивал головой.

— Я знаю! Я знаю. Я хочу этого не меньше вас. Но мы еще можем победить.

Он указал за спины воинов:

— Отступайте за холмы! Там наша победа!

Войско неуверенно развернулось и продолжило отступление. Агашери скакали за ними, но заметили беззащитные обозы и бросились их грабить.

Теперь в войске Горгуда напрасно ревели рога, призывая продолжить преследование врага. Почти все воины агашери напали на обозы.

Потрепанное войско Селенга беспрепятственно уходило за холмы. Мрачные воины провожали взглядом военачальника, ускакавшего вперед.

— Вот бежит-то, прости меня Тэйанг, — говорили командиры сотен и десятков, и плевали ему вслед. — Кто бы подумал, что он такой трус!

Но, перевалив за холмы, войско изумленно умолкло. Селенг разворачивал там для битвы свежие полки. Он спрятал в небольшом редколесье пять тысяч воинов. Они терпеливо ждали сигнала вступления в битву.

О засадном отряде не знали даже ближайшие сподвижники Селенга.

— Что я вам говорил? — кричал Селенг удивленным воинам, скача на гауре вдоль линии войск. — Вот наша победа!

Он указал кончиком халади за холмы, туда, где агашери грабили обозы, и закричал:

— А теперь разбейте их! Отправьте их всех в пекло Нижнего мира! Принесите мне их головы!

Воины отозвались громовым боевым кличем. Заснеженная земля дрогнула от топота копыт. Войско помчалось обратно через холмы, на врага. Воины скакали мимо Селенга, подобно водам ручья, обтекающим валун. Он гарцевал на гауре, подняв халади вверх.

Для агашери появление свежих сил Селенга оказалось полной неожиданностью. К тому же их боевые порядки были расстроены нападением на обозы.

Конные клинья врезались в ряды врага. Выбивали из седел, топтали копытами, вспарывали животы копьями и отрубали головы. Агашери отчаянно отбивались. Их отряды уничтожали по отдельности.

Кичи-тархан с остатками бори напал на свиту Горгуда. Вскоре глава рода пал вместе с приспешниками. Кичи-тархан принес его голову Селенгу и бросил на землю.

— А, вот он, мой старый друг, — улыбнулся Селенг. — Как же я рад тебя видеть.

Он слез с гаура и помочился на голову врага.

— Вот ответ на твое предложение о лизании зада, — заявил Селенг.

Гвардейцы бори смеялись, глядя на грязную голову Горгуда.

Сражение закончилось полным поражением агашери. Почти все мужчины рода полегли на поле боя.

Агаристан покорился Селенгу.

В поле стояли мамонты и жевали траву.

— Знаешь что, Ясенек, — сказал отец, пристально поглядев на волосатых слонов. — Давай-ка объедем их. Целых три детеныша, мамонтихи могут осерчать.

Ясень кивнул и крикнул:

— Хорошо, тятя, — и пустил гаура вскачь по полю.

Отец у него, Саксон Колыба, сильный, рука в обхвате, как ляжка зуброна. Запросто монеты гнет и железки толстые узлами завязывает. Но очертя голову куда попало не лезет. Если говорит, что опасно, значит так и есть.

Трава в поле за лето выросла в человеческий рост. Из зарослей взлетали гигантские стрекозы.

— Кыш, твари! — кричал Ясень и бил насекомых плетью, хотя по размерам они ненамного уступали мальчику.

В грудь кольнуло острое. Ясень пощупал под рубахой. Мамин гребень из меди, зубцы колются. Ручка в форме горлицы. Все, что от мамы осталось.

Насколько отец был мощный и неутомимый, настолько сын был хилый и хворый. Это он в родичей по материнской линии пошел. Да и сама мать Ясеня долго болела во время беременности, да и потом, когда родила, еле выжила. Почти не поила младенца материнским молоком. Дожила до недавних пор, на ноги поставила, а потом не выдержала, зачахла от красного мора, недавно поразившего княжество Сабиров.

Отец и сын не могли больше дома оставаться. С князем рассорились, поехали прочь из Чернограда, где жили. Всю весну и лето ездили по стране, искали где приткнуться. Сейчас добирались, наконец, до столицы, Самбитас-града, решив там перезимовать.

Из травы выскочил огромный кузнечик и прыгнул высоко, почти до края поля, там, где начинался лес. Гаур Ясеня рванулся в сторону, но мальчик удержался в седле.

Оглянулся. Отец ехал медленно, смотрел на мамонтов. Он все делал неторопливо и основательно, в отличие от беспокойного сына. Нравом Ясень тоже пошел в суетливых материнских родичей. Тоже, кстати, поголовно полегших от мора.

Мальчик дождался отца в тени берез, у леса.

— Куда ты вечно торопишься, скачаешь, как блоха? — спросил, подъехав, отец.

— Весело же, — сказал Ясень и снова тронул гаура.

Они проехали березовую рощу с весело шелестящими листьями. Углубились в сосновый бор. Каждое дерево было высоким, как гора. Нижние ветки толстые, по ним с легкостью бы проехал всадник. Сосны гордо стояли в отдалении друг от друга.

— Тятя, а стрекозы хищные? — спросил Ясень, снова заметив мелькнувшую между стволов стремительную тень насекомого.

— Что говоришь? — переспросил отец, погруженный в думы. — А, стрекозы. Конечно, хищные. Видел, как они кроленей хватают и головы откусывают?

— А муравьи? — продолжал спрашивать Ясень. — Хотя не говори, я и так знаю. Они тоже хищные. Я видел, как они оленя поймали.

— Ну, муравьи всеядные, — сказал отец, окончательно отвлекшись от мыслей о предстоящей поездке в Самбитас. — И мясо едят, и ягоды всякие.

— Как мы, люди?

— Как мы, — согласился Саксон. Почесал золотистые пряди на лысой голове, пригладил, чтобы не трепались на легком ветру. — Только люди еще и себе подобных жрут. Как наш князюшка.

— Надо было тебе его пристукнуть, — сказал Ясень. — Как того лекаря, что маму залечил.

— Ох, не надо об этом, сынок, — поморщился Саксон. — Я тогда в гнев великий впал. Не годится себя так вести. Лекарь не виноват был.

Так болтая, они проехали лес и выехали на луга. Вдали среди холмов показалась деревня. Вскоре дорога гибкой летной легла среди полей, частью неубранных, частью скошенных.

— Чего это они хлеб оставили? — спросил Саксон и вгляделся в домики на горизонте. Над некоторыми курился дым. — Или беда какая случилась? Неужто тоже хворь напала? Или даркуты озорничали? Их кочевья недалеко отсюда…

— А это правда, что даркуты людей едят? — тут же спросил Ясень. — Мне в Чернограде мальчишки рассказывали. А еще делают из отрубленных голов кубки и мед пьют.

— Насчет людей — брехня, — ответил отец. — А вот насчет кубков, бывает такое.

Он ударил гаура плетью и поскакал к деревне. Сварга, белое светило и Дагдбоа, голубое, уже прошли половину небосвода и клонились к горизонту. Ясень тоже стегнул своего гаура и помчался за отцом. Мамин гребень колол грудь.

Подъехав к деревне, мальчик раскрыл рот от удивления. Три избы в центре и вправду сгорели дотла. А вот другие разлетелись по земле, представляя из себя мешанину бревен, камней и глины. Во всей деревне не осталось уцелевшего дома. Мало того, изгороди и деревья тоже были разбросаны всюду, вырванные с корнями.

— Это что здесь, ураган прошелся? — спросил вслух Саксон.

А затем они увидели трупы. Люди лежали в лужах крови, с разбитыми головами.

— Что за душегубы здесь были? — снова спросил вслух Саксон, увидев тела двух детей.

Вместо ответа они услышали вой. Сначала Ясень подумал, что это волки, но потом понял, что кричит женщина.

Они доехали до покосившейся, но вполне целой избы. На пороге сидела старушка с всклокоченными волосами и кричала.

Саксон посмотрел на старушку, помолчал, слушая ее вой, а потом рявкнул:

— Дай воды, бабка!

Старушка прекратила голосить и посмотрела на путников помутневшим взором.

— Тебя как зовут, бабушка? — спросил Саксон.

Старушка закашлялась, а потом ответила:

— Офимья меня зовут, милок. А ты кто такой?

Глазки у нее были узкие и черные, ручки она сжала в кулачки, по морщинистому лицу текли слезы.

— Я с сыном мимо проезжал, — ответил богатырь. — Зовут меня Саксон. Мы из Чернограда проездом. В стольный град направлялись.

— Ох, Саксон, в плохое место ты сына привел, — сказала Офимья.

— А что случилось, бабушка? — спросил Саксон. — Что за буря здесь прошла?

— То не буря была, — сказала Офимья, покачав головой. — Напасть почище любой бури. Одихмат-разбойник здесь побывал. Всю деревню разорил и пограбил.

— Это что за разбойник такой? — Саксон слез с гаура и подошел к старушке, обойдя разбросанные по двору ветки и бревна. Неподалеку сидела рыжая лохматая собака. Она подняла зауженную морду и тоже завыла, тоскливо и тягуче.

Офимья как раз вытерла мокрое лицо. Сквозь пальцы мелькнул широко раскрытый глаз. Платок на голове сполз назад, из-под него вылезли седые космы. Ясеню показалось, что старушка исподтишка подглядывает за путниками сквозь расставленные пальцы.

— Что ты пристал ко мне с расспросами? Ты не видишь, горе у меня? Была деревня Вабиха, а теперь и нету! Посвистал ее лиходей Одихмат, чтоб его Мать Сыра земля поглотила!

Саксон наклонился, взял старушку за крошечное плечо и поднял с грязного порога.

— Пойдем, Офимья, в дом. Расскажешь по порядку.

И увел рыдающую старушку в избу, скрипнув ветхой дверью.

Нет, подумал Ясень, тоже спрыгивая с всхрапнувшего гаура. Показалось. С чего бы тщедушной бабушке за ними подглядывать? Она убита тяжким горем и ни о чем другом думать не может.

Мальчик привязал утомленных гауров к остаткам изгороди. Над трупами людей в разгромленном соседнем дворе, каркая, летали вороны. Легкий ветер донес запах гари.

Осталось ли здесь перекусить чего, спросил себя Ясень. От голода он чувствовал пустоту в животе.

Вошел в низенький домишко, маленький, как и сама Офимья. Сеней не было, сразу попал в отапливаемую комнату.

Саксон сидел у стола рядом с окном. Старушка хлопотала у печи, доставая дымящийся горшок. Пахло супом и жареным хлебом, да так аппетитно, что у Ясеня во рту собралась слюна.

— Ясенек, тащи сумы, все, чего осталось, — приказал отец, взял со стола огурец и откусил половину. — Угостим хозяйку.

Дак у нас там и осталось-то совсем ничего, думал Ясень, возвратясь во двор и снимая с гауров седельные сумки.

Они перекусили нехитрым, но плотным ужином. Вареные курица и яйца, овощи, хлеб. Саксон молчал, не привык болтать во время еды. Ясень быстро наелся и незаметно оглядывался по сторонам. Обычная изба, ничего выдающегося: печь, лавки, стол. В полу отверстие для погреба. У них в Чернограде в несколько раз больше была.

— Так кто же такой этот ваш Одихмат? — спросил, наконец, Саксон, откинувшись назад после трапезы. Лавка заскрипела под его грузным и большим телом. — Сколько народу у него в ватаге?

— Не знаю я, сколько их всего, душегубов, — ответила Офимья, отложив ложку. Когда она ела, то постоянно прикрывала рот ладонью. — Один он был. Пришел на рассвете, когда никто не ждал.

— Один? — удивился Саксон. — Чего же вы не отбились всей деревней?

— Так он даже и моргнуть не дал, окаянец. Как начал свистеть, так все и попадали мертвые. А потом и дома разлетелись.

Саксон переглянулся с Ясенем. В своем ли уме старуха, может, тронулась разумом от горя?

— Как так, от свиста обычного?

Из узеньких раскосых глаз Офимьи опять потекли слезы.

— Да, от свиста. Только свист тот был не обычный, а злодейский. Сначала тонкий, как гауровы жеребята трубят. А потом все тише и тише. Под конец совсем еле слышный. Но у людей все внутре лопается. Сама слышала.

Саксон в затруднении почесал золотистые пряди, пригладил.

— Интересные истории ты поведала, бабушка. А дома тоже от свиста попадали?

Офимья вытерла слезы кончиком платка.

— Конечно, от свиста, от чего же еще? Ты что же, словам моим не веришь? Хлеб мой сожрал, курицу и яички слопал вместе с пострелом своим, а теперь во мне усомнился?

Саксон выставил ладони.

— Верю, Офимья, верю, как же иначе. А ты как спаслась от свиста смертоносного?

Офимья указала подбородком на темное отверстие погреба.

— А вон там была, за грибочками лазила. На мое счастье, я одна живу. Были у меня три сына, так давно в войне с идриссами полегли.

Саксон допил мед из кувшина и сказал:

— Да, повезло тебе, бабушка. Хотя, как сказать, повезло ли на самом деле… А где можно найти этого Одихмата? Он часом, не из даркутов ли?

Офимья кивнула.

— Все может быть. Издалека пришел, дикий весь, руки железные, глаза огнем полыхают. Людей, как кашу, поедает. На голове рога большущие, на спине крылья, как у сокола. Когда на дерево лезет, дуб огромный под ним прогибается.

Ясень поежился. Очень уж лютый облик получился у разбойника.

— Этот душегуб поганый себе гнезда свил на девяти дубах в Брянском лесу, — продолжала старушка, выпучив глаза от возбуждения. — Это там, где светила заходят, по дороге на Самбитас. Там Пучай-река течет, запах у нее смрадный, потому как мамонты и носороги приходят со всей округи, чтобы помирать в ее водах. А за рекой лес дубовый, Брянский.

Она закачала головой и опять прикрыла рот ладонью.

— Неужто пойдешь туда, добрый молодец? Еще и сынишку потащишь? Сгинешь ведь почем зря. На Одихмата уж много храбрецов ходило, да все пропали. Он ведь, паршивец, не только нашу деревню погубил. Много лет дорогу на столицу держит, купцам проезду не дает. Князь Волотоман Сыслав уж и награду за него объявил, сто златников за живого и пятьдесят — за мертвого. Да еще и титул воеводы.

— Неплохо, однако, — Саксон приоткрыл рот от удивления. — Знатная награда. А почему за живого так много?

Офимья махнула маленькой ручонкой.

— Видать, слишком много натерпелся князь от лиходея. Хочет живым получить и предать лютой казни, всласть потешиться.

Саксон встал.

— А далеко ли лес Брянский, бабушка? Успеем до темна?

Офимья мотнула головой.

— Нет, что ты, милок. Далеко до него. Вы бы отдохнули лучше, отоспались с дороги.

Честно говоря, ночевать в разоренной деревне Ясеню не хотелось. Видимо, отец его был того же мнения. Он пошел к выходу, подхватив сумы с пола.

— Ничего, авось успеем. Разбойник-то не ожидает нас сейчас, после налета своего. Тут мы его и возьмем за выйки. Главное — стремительность и внезапность. Я сына всегда учу. Кто удивил, тот победил.

Говоря так, он вышел из дома и направился к гаурам. Ясень выбежал за ним. Ему показалось, что Офимья пробормотала вслед отцу что-то нехорошее и обидное. Гребень снова кольнул грудь.

Вскоре отец и сын, оставив старушке припасов, выехали из порушенной деревни. Офимья так и не вышла из дома.

Саксон ударил гаура и помчался по дороге. Ясень не отставал.

Они проехали через поля, затем через луга, заполненные синими и черными цветами. Ясень глядел на отцовскую здоровенную палицу, которой он как-то на глазах сына отбился от четырех грабителей и надеялся, что отец сможет справиться с разбойником-свистуном.

К вечеру они проехали по деревянному мосту через реку. От медленно текущей воды и впрямь несло тухлым мясом. Ниже по течению на берегу Ясень увидел полуразложившиеся трупы мамонтов. В них копошились стаи пещерных гиен и стервятников.

— Вон он, лес, — сказал отец, указывая на огромные дубы, к которым уходила дорога. На краю дороги лежала перевернутая повозка. Рядом белели кости гауров и человеческие черепа. — Мы сделаем вот как. Ты езжай по дороге через лес. Медленно. Я пойду в обход. Ты отвлечешь его внимание. Я нападу на него сзади. Чтобы не дать ему свистеть.

Они поскакали дальше. Гауры устало хрипели. Светила исчезли за горизонтом. Небо потемнело и темно-алым покрывалом нависло над землей. Трава на лугу перед лесом стояла черная или серая.

Когда подъехали к лесу, отец сказал:

— Если что-то пойдет не так, езжай сюда обратно. Не пытайся прорваться сквозь лес. Объедь его и скачи в Самбитас без меня. Понял?

Ясень кивнул. А что, если сейчас он видит отца в последний раз? Как потом дальше на свете жить?

— Сосчитай до ста десять раз и езжай в лес, — сказал Саксон, трогая гаура. — И будь осторожен. Скоро мы его поймаем.

От речки несло гнилым мясом. Ясень послушно сосчитал, хотя несколько раз сбился со счета. Поехал на гауре в лес.

Вековые дубы встретили мальчика мрачным безмолвием. В корнях одного из деревьев похрюкивали деодоны.

Ясень проехал еще и заметил, как быстро стемнело в лесу. Где же этот бесов разбойник спрятался?

Немного погодя он выехал на опушку, в центре которой стояли девять дубов. На одном дереве мальчик заметил огромное гнездо. В гнезде стоял шалаш.

Когда Ясень подъехал ближе, гаур беспокойно затрубил. Затрещали ветви, из шалаша вылез мужчина и сел на краю гнезда. Свесил вниз голые ноги. Одихмат-разбойник, явился не запылился.

Как и говорила старушка, у Одихмата и вправду оказались горящие красные глаза. Руки длинные, голова лысая, только косичка болтается.

— Слэзь, — хрипло приказал Одихмат и показал на гаура.

Ясень посмотрел на него снизу вверх. Послушаться или нет? Что лучше отвлечет внимание разбойника?

Но Одихмат уже решил за него. Пожал плечами и свистнул. Негромко и пронзительно.

Ясень слетел с гаура, чуть не ослепнув от жгучей боли в голове. Гаур затрубил и повалился набок. Забил копытами и утих.

Мальчик поднялся и увидел, что из пасти и ушей гаура течет кровь.

— Повэзло тэбе, щэнок, — сказал Одихмат. — Ты махонькый. Вэсь звук гаур прынял. А то бы тоже валялся с лопнувшэй головой.

Он говорил низким голосом, растягивая слова.

— Впрочем, давай исправим, — сказал Одихмат и поднял руку. Лицо разбойника исказилось, приготовился свистеть.

Сзади из-за ствола прилетела отцовская палица и ударила Одихмата по затылку. Разбойник потерял равновесие и свалился с гнезда на землю. Палица с глухим стуком упала рядом.

Из-за дуба, на ветвях которого висело гнездо, вышел Саксон. Связал разбойника и сунул в рот кляп. Одихмат лежал без сознания и болтался в руках отца.

— Молодец, Ясенек, — сказал он. — Повязали душегуба.

Он положил разбойника на землю и подошел к дубу.

— Ты погляди за ним, а я наверх полезу, — и поплевав на ладони, полез по стволу дуба к гнезду. — Посмотрим, чего он там собрал.

А собрать за время разбоя Одихмат успел немало. Саксон спустил пять мешков и два сундука с награбленным. Ясень заглянул в один позвякивающий мешок и подивился тому, что куль полон золотых и серебряных монет и украшений.

— Ты смотри-ка, здесь побольше ста злотников будет, князевой награды, — сказал Саксон. — Но мне не только деньги нужны, я чин желаю получить. Давай-ка спрячем богатства.

Усталые гауры еле подняли тяжелую ношу. Тогда Саксон взвалил на себя один сундук и отошел с гаурами к опушке леса.

Сын остался с Одихматом. Разбойник уже очнулся и мычал с кляпом во рту. Саксон вернулся ночью, ведя гауров на поводу.

— Запомни, Ясенек, закопал под дубом, по виду, как здание рядом с нашим домом, помнишь?

Рядом с избой в Чернограде у них стояла мельница. Где это отец нашел такой же дуб в лесу?

Они переночевали здесь же, под гнездом и рано утром поехали дальше на запад. Через два дня добрались до Самбитас-града.

Саксон укутал разбойника черной рубахой, укрыв от посторонних глаз. Кляпа так и не снял. Одихмат молчал, только кляп старался перегрызть.

Когда подъехали к княжескому двору, путь загородили дружинники.

— У меня подарок для князя, — усмехнулся Саксон и похлопал разбойника по плечу.

Их пустили на подворье. Навстречу из терема вышел князев управитель, высокий и надменный. Поглядел на Ясеня и пленного разбойника с укрытой головой, нахмурился. Махнул, приказав идти за собой.

Саксон оставил гауров и вместе с сыном повел Одихмата за управителем.

Князь Волотоман встретил их в горнице. Ставни закрыты, в помещении было мало света.

— С чем пожаловал? — спросил князь громко. Он тоже был высокий, белокожий, с блестящими большими глазами. В длиннополом кафтане, на голове шапка из горностая. — Какой такой подарок?

— Получай, князь, Одихмата-разбойника, — ответил Саксон и содрал с лиходея рубаху. — Живьем взял.

Князь поднялся, широкими шагами подошел ближе и вгляделся в разбойника. Хлопнул в ладоши.

— Отличный, однако, подарок! Это и вправду Одихмат, кровопийца гнусный. Молодец, добрый молодец! Как тебя зовут?

— Саксон я, князь, — отец склонил голову. — А это сын мой, Ясень.

— Ох и удружил ты мне, Саксон-богатырь, — князь обнял гостя и потрепал мальчика по волосам. — Никто не мог лиходея словить, а ты приволок, как бешеного волка. Как ты его…

Полукруглая дверь в углу горницы отворилась, оттуда наполовину показался низенький горбатый человек с плешивой головой. Помахал князю, куда-то указал в сторону.

— Ладно, мне идти надо, дела государевы не пускают, — сказал князь. — Вечером приходите на пир, праздновать будем. Эй, кто там, заберите душегуба в темницу! Буду думать, как его казнить.

Одихмата увели дружинники. Саксон и его сын разместились в одной из комнат. Они умылись, сменили одежду и вечером отправились за управителем на пир.

— Эй, народ, глядите, вот наш новый воевода! — приветствовал их Волотоман.

Он сидел во главе длинного стола, уставленного яствами. Рядом на скамьях с резными спинками сидели множество людей, бояр и воевод. Слуги разносили блюда и подливали напитки в кубки.

Пирующие люди одобрительно захлопали в ладони.

Отец и сын уселись на свободные места ближе к концу стола. Ясень наелся до отвала. Давно уже они не сидели за чистым столом с белоснежными скатертями. А уж таких блюд мальчик и вовсе не пробовал.

Вскоре Саксон захмелел. Ближе к полуночи его и сына отвели в горницу. Мальчик заснул, едва только лег в постель.

Ночью он проснулся от стона. Когда ложились спать, в помещении стояла кромешная тьма. А сейчас горела лучина.

В слабом свете мальчик увидел Одихмата. Разбойник, совершенно свободный, наклонился над Саксоном и всаживал в него нож.

Отец проснулся и схватил Одихмата за шею. Разбойник не сопротивлялся. Просто взял и воткнул нож в шею богатыря. В горле у Саксона забулькала кровь. Воздух со свистом выходил из ран. Он отпустил разбойника и уронил руки.

— Вот и кончился добрый молодец, — сказал, улыбаясь, Одихмат.

Ясень завопил. Разбойник прыгнул к нему и ударил рукоятью ножа по голове. Мальчик умолк и упал со своей постели.

Скрипнула дверь, вошел князь, за ним еще двое воинов.

— Ну, чего расшумелся? — недовольно спросил Волотоман. — Я же просил, потише.

— Малчышка проснулся, — пожаловался Одихмат. — Разорался, как овцэбык.

— Ну, так прикончи щенка, — сказал князь. — Чего ждете?

— Нэлзя, хозяын, — разбойник покачал головой. — Они мою долю спряталы в лэсу. Ыскать надо.

— Бери его и уезжайте немедля, — приказал князь. — Тебя и так уже многие видели.

— Хорошо, — Одихмат схватил Ясеня окровавленными руками. — Молчы, щэнок, а то прыдушу.

Теперь уже он связал мальчика и закрыл ему рот кляпом.

— Приберите здесь, — приказал князь и вышел.

Разбойник поволок мальчика коридором, втащил в темную комнату и запихнул в сундук. Там, в духоте и тесноте, Ясень долго лежал, прислушиваясь к еле слышным звукам снаружи. Он все еще не верил в происходящее. Неужели отец погиб?

Наконец, сундук подняли и потащили. Куда-то поставили, как потом выяснилось, в повозку. Затрубили гауры. Сундук мелко затрясся, когда повозка поехала по мощеным улицам Самбитаса.

Ехали долго, Ясень потерял счет времени. Он сумел вытащить через путы худые руки и развязать себя. Пробовал открыть сундук, но крышка не поднималась. Наверняка закрыт на замок.

Наконец, повозка остановилась. Крышка сундука открылась, в глаза хлынул яркий свет. Одихмат вытащил ослепшего мальчика наружу. Встряхнул и зарычал:

— Гдэ моя добыча?

Они снова очутились в Брянском лесу. Вокруг стояли дубы.

— Ну, говоры, — продолжал разбойник. — Или тэбэ горло рэзат, как отцу?

— Нет, я тебе сам перережу, — ответил Ясень и воткнул Одихмату в глаз острый зубец гребня. И сразу же выдернул.

Получилось очень даже неплохо. Зубец зашел глубоко в глаз, хлынула кровь и еще белесая жидкость. Одихмат закричал и уронил мальчика на повозку. Схватился за рану и согнулся от боли.

Ясень толкнул разбойника и тот упал в раскрытый сундук. Мальчик захлопнул тяжелую крышку, хотя руки тряслись от усталости, голода и страха. Хотел закрыть на замок, но ключа не было.

Из сундука доносились неразборчивые вопли. Ясень напрягся и попробовал столкнуть сундук с повозки. Бесполезно, слишком тяжелый.

Тогда мальчик спрыгнул с повозки и подбежал к гаурам. Трясущимися пальцами развязал упряжь. Вскочил на одного гаура, второго схватил за поводья.

Крышка сундука открылась, Одихмат поднялся во весь рост, оглядываясь по сторонам. Лицо залито кровью, глаза горят красным огнем.

— Стой, щэнок! Убью!

Ясень покачал головой.

— Не сможешь. Без добычи своей останешься тогда.

И ударил гаура пятками. Поскакал через лес на восток. Вслед доносились бессильные вопли Одихмата. Ясень оглянулся, увидел, как разбойник соскочил с повозки, побежал за ним и упал в траву.

Ударил гаура снова и поскакал дальше. Второй гаур мчался рядом.

В лесу, покачивая хоботами, шли мамонты.

Табунщик Зилги лежал в траве после обеда, глядел вверх и чесал живот. Ночью его покусали клопы. Закончив чесаться, он рассеянно поправил амулет на шее и едва не задремал.

В красном небе мелькнула ослепительная вспышка. Будто от белого светила Тэйанг откололся кусочек. Прочертила горящую дугу через все небо и устремилась к земле.

Зилги широко открыл глаза. Привиделось, что ли? Рывком поднялся, сел, часто моргая. Запахнул рваный халат на смуглом тощем теле. Мимо носа лениво пролетел шмель.

— Все-таки, показалось, — решил вслух Зилги. — В такую жару чего только…

Неподалеку сильно громыхнуло. Земля содрогнулась. Гауры, пасшиеся неподалеку, взревели от страха.

По степи, пригибая синюю траву к земле, пронесся горячий ветер. Растрепал Зилги длинные волосы, бросил сор в лицо. Пролетел и утих вдали.

Табунщик вскочил на ноги. Глянул, куда упала звездочка. От земли поднимался столб черного дыма.

А еще с той стороны прибежала гнедая телка гаура. Немного не добежала до табунщика, свалилась, тяжело дыша. Зилги подошел к ней. Гаурка ткнулась ему в руку, заревела. Бока, задние ноги ободраны и обуглены, будто зажарили целиком на костре. Хвост вырван с кусками мяса. Несчастная гаурка закатила глаза и откинула голову. Она умирала.

Зилги достал нож с костяной рукоятью, перерезал ей горло, прекратил мучения.

Пошел по следам телки к месту падения звезды.

Чем ближе, тем страшнее идти. Трава почернела и обгорела. Земля расплескалась в стороны. Там, где упала звезда, образовался круг выжженной почвы. В центре глубокая яма. Из нее клубился дым.

Зилги осторожно подошел ближе. Даже через толстые обмотки из шкуры овцебыка он чувствовал, как нагрелась земля.

Заглянул в яму. Закашлялся, прикрыв рот от дыма. Глубоко внизу, сквозь черный воздух, Зилги увидел огненно-красный камень.

Он наклонился еще, осмотреть получше. Из ямы шел нестерпимо горячий воздух. Зилги оступился, не удержался и упал вниз.

У поверхности он успел ухватиться за корни трав, торчащие из земли. Попробовал было вылезти обратно, но оборвались. Зилги закричал и снова полетел вниз.

Немного не долетел до странного камня. Зацепился за землю. Здесь, оказывается, была нора. Не иначе, как убежище гигантского крота. Нора выходила как раз в яму, пробитую звездным камнем.

От жары у Зилги лопалась кожа на спине. Он полез в нору. Отдышался, полежал и полез дальше. Надо как-то выбираться отсюда.

В норе стояла кромешная тьма. Воздух все еще обжигал. Он прополз еще немного и вывалился в пещеру. Упал на бок, ударился обожженной спиной, скорчился от боли. Затем встал, пощупал пространство вокруг себя. Сзади, откуда он вылез, потрогал рыхлую землю. А вот впереди пусто.

Зилги пошел вперед, слепо ведя руками перед собой. Угодил пальцами во что-то мягкое и теплое.

— Эй, осторожнее, волосатый — крикнул кто-то в темноте. — Чуть глаза не выколол.

Говорил он на искаженном сюннийском языке, родном наречии Зилги. Можно понять, если постараться.

— Кто здесь? — крикнул Зилги.

Вспыхнули тусклые синие огоньки. Зилги увидел, что он и впрямь очутился в небольшой пещере. Чуть больше человеческого роста, из стен торчат корни трав.

А еще перед ним стояла пара странных людей. Тело и руки-ноги, как у ящерицы, голова человечья. Глаза белые и выпученные. Росту небольшого, по грудь взрослому. Одеты в сверкающие позолоченные кафтаны и штаны. В лапках сверкали синие грибы.

Один держался тонкой лапкой за глаз. Замахнулся на Зилги:

— У, волосатая тварь. Чуть зрения не лишил.

— Я не хотел, — пробормотал Зилги и попятился.

И наткнулся сзади на еще одного человек-ящера. Тот махнул оружием, кажется, каменным топориком. На голову табунщика обрушился удар и он потерял сознание.

— Я предлагаю «заднедувку», — сказал один голос. — Он будет умирать пять-шесть дней. Клянусь.

— Ты думаешь? — усомнился другой голос. — В прошлый раз волосатик умер за день. Даже особо не мучился.

— Это потому что сколопендра была старая и большая. Она быстро отравила его. В задний проход надо пускать молодую сколопендру, перед этим выдавить у нее яд. Она потихоньку будет грызть его изнутри. Он будет долго умирать. Клянусь.

— Столько возиться со сколопендрами! Я же говорю, давайте просто порежем его на кусочки. Каждый день по кусочку. И, как обычно, напоим соком термитов, чтобы он не терял сознание от боли.

— Это сколько же сока на волосатика потратить придется?

Зилги с интересом слушал спор о его умерщвлении. Его не устраивали оба исхода. Он лежал на земле, спина болела от ожогов, а голова раскалывалась. Люди-ящеры стояли над ним, покачивали синими грибами и разговаривали.

— О, смотрите, он очнулся, — сказал третий голос. — Может, просто проломим ему череп? Нам надо утащить найтро-умари, пока не набежали другие волосатые.

Два спорщика разочарованно вздохнули.

— Ты прав, Тресмаль. Давай просто прибьем его.

— Только я сам сделаю это.

Прагматичный обладатель третьего голоса замахнулся. Зилги поднял руки, прикрывая голову. Его халат распахнулся.

— Подожди, Тресмаль, — один из палачей, тот, что предлагал пустить в табунщика сколопендру, схватил друга за руку. — Что это у него?

Он наклонился, поднеся к Зилги гриб, и приподнял амулет.

— Великие духи подземелья, смотрите, что я нашел!

Другие люди тоже склонились к табунщику.

— Не может быть, — сказал другой, тот, что предлагал резать на кусочки. — Глазам своим не верю.

— Это обычная безделушка, Заровис, — сказал Тресмаль и снова замахнулся. — Сейчас я его прикончу.

— Подожди, Тресмаль! — закричал любитель сколопендр. — Все, как в пророчестве! Он волосатый с амулетом! Он сам пришел к нам! К тому же с неба сошел найтро-умари. Может, это и есть Избавитель?

— Да ты спятил, Заровис, — сказал Тресмаль. — Пей меньше сока сливовых деревьев, и тебе не будут…

— Подожди, Тресмаль, — сказал третий. — Давай, проверим. Я помню еще одну мелочь из пророчества. Эй, волосатик, как там тебя… Откуда ты взял эту штуку?

Зилги нашел амулет весной на берегу реки. Треугольник черного цвета, из мягкого, но очень прочного материала. На одной стороне нарисован орел с человеческой головой, на другой крылатый змей. Нацепил на шею и таскал с тех пор.

Он посмотрел на людей-ящериц, напряженно ожидающих ответа, и решил немного отклониться от истины.

— Это мой отец дал, — хотя Зилги в детстве увели в рабство, а всю родню перебили.

Люди-ящеры переглянулись.

— И впрямь, как в пророчестве. Знак миров передается по наследству, — сказал Заровис.

— Отведи его к царице, — сказал Тресмаль. — А мы пока займемся найтро-умари.

Заровис кивнул и помог Зилги подняться.

— Пойдем, волосатик. Посмотрим, что скажет царица Азува. Уж ее не обманешь.

Они долго шли подземными коридорами. Зилги несколько раз стукнулся головой о низкие своды. Однажды еле протиснулся в узкий проход.

Заровис оказался разговорчивым и ворчливым малым. Он шел впереди, оборачивался и жалеючи посматривал на табунщика.

— Эх, волосатые, какие вы все-таки глупые и несуразные. Живете наверху, летом жаритесь под светилами, зимой мерзнете. Вечно куда-то бегаете, на месте не сидите. Вот ты, например. Чего к нам свалился?

— Звезда с неба упала, мне любопытно было.

— Вот-вот. У вас неуемная и жадная тяга к бесполезным знаниям. Суете нос, куда не положено. А потом обижаетесь, когда его отрезают. Ты же не знаешь, что такое найтро-умари?

— Нет.

— А чего тогда полез? Ты кто вообще у себя там? Звездочет, маг или чародей?

— Я табунщик, за гаурами слежу.

— Табунщик он… Осторожнее, здесь опять низкий потолок. Откуда тебе знать, что найтро-умари это послание Тэйанга? Это самое прочное вещество в мире. Сталь и камень режет, как бумагу. Мы из него делаем такое оружие, только богам годится. А вы, волосатые, потом за нашим оружием гоняетесь.

Было странно идти по темной норе и разговаривать с человеком, который иногда опускался на брюхо, брал синий гриб в рот и полз, перебирая лапами. При этом его длинный полосатый хвост задевал шерстяные штаны Зилги.

— А при чем тут пророчество? — спросил табунщик.

— Какое пророчество? Ах, ты об этом… Как бы тебе вкратце рассказать. Понимаешь, мы раньше жили в Нижнем мире и подчинялись Ир-Каану. Делали всякие гнусности. Деду нашей царицы, Чернопуту, это не нравилось. И однажды он ушел от Ир-Каана сюда, в Срединный мир.

— Так просто, взял и ушел? Ир-Каан отпустил?

— Нет, конечно. Мы ушли тайно. Когда Ир-Каан узнал, он страшно разгневался. Обещал уничтожить всех нас.

Зилги поежился. Он бы не хотел вызвать гнев Ир-Каана.

Они залезли в другую нору, уселись на деревянные щиты и покатились вниз. Заровис на ходу рассказывал:

— Мы ни за что не ушли, если бы не пророчица. Она предрекла нам свободу. Она сказала, что мы будем терпеть лишения на своем пути. Ир-Каан отправит за нами сына, чтобы исполнить обещание, Тэнайнута. Но, в конце концов, нам поможет Избавитель. Человек Срединного мира. С амулетом двух богов: Самрук и Уббе. Он поразит сына Ир-Каана небесным мечом. А меч этот будет сделан из найтро-умари.

Они выкатились из норы, отряхнулись и пошли дальше.

— Да, ну и дела, — подивился Зилги и опять ударился головой. — И впрямь, все сходится.

Потом он вспомнил про амулет и спросил:

— А эта ваша пророчица, она часто вещает?

— Теперь уже нет. Она ведь погибла.

— Погибла?

— Да. Она отвлекла Ир-Каана, чтобы наш народ мог уйти. И погибла. Мы почитаем ее.

— Ну да, она молодец. Пожертвовала собой. Я бы так не смог, — посетовал Зилги.

Заровис недоуменно оглянулся на него.

— Как так? Ведь ты же Избавитель. Ты наверняка храбрый воин.

— Ах да, — спохватился Зилги. — Это я так, просто сказал.

Человек-ящерица с сомнением поглядывал на него, а затем, к счастью, отвлекся:

— Ну вот, мы пришли.

Они очутились в широком проходе. На стенах и потолке светились синие грибы и мягкий мох.

Здесь Зилги мог ходить, выпрямив спину. В стене справа он заметил круглую железную дверь. Вход охраняли два стражника в золоченых кольчугах и с копьями в лапках. Из их человечьих голов высовывались раздвоенные языки.

— Зачем привел волосатика? — спросил один. — Не решили насчет способа казни?

— Это будущий избавитель, тупица, — ответил Заровис. — Пропусти, мы к царице.

Стражники переглянулись и расхохотались. Затем обыскали Зилги и посторонились, пропуская гостей.

— Ну ты и шутник, Зарка, — сказал один, утирая слезы, выступившие от смеха.

Железная дверь со скрипом отворилась. Зилги вошел в подземное царство.

Он попал в огромную пещеру. Ее верх тонул во тьме. На стенах и теплой земле светились грибы и мох. Светло, как днем. А еще из земли росли извилистые высокие каменные наросты. Такие же тянулись вниз со сводов.

Повсюду деловито сновали люди-ящеры. Некоторые ехали верхом на вертких огромных жуках, погоняя их длинными палками. Другие сидели на гигантских летучих мышах и летели в разные стороны.

В центре пещеры раскинулось огромное подземное озеро. Вода светилась на дне. У берегов пили воду громадные белые раки. В воздухе порхали желтые бабочки, каждая размером с бизона.

На озере стоял остров, на острове дворец. Окна и башни светились синим цветом. От берегов к острову и назад плавали лодки, их тянули исполинские саламандры.

— Вот где живет царица Азурии, — похвастался Заровис.

Они подошли к берегу и сели в лодку. Заровис, видимо, был знаком лодочнику, потому что пожилой человекоящер не стал задавать лишних вопросов. Оттолкнулся шестом от берега, а саламандра рванула лодку ко дворцу.

Пока плыли, Зилги заметил в воде огромные прозрачные рыбы с пятнами вместо глаз.

Табунщик впервые очутился во дворце. Здесь ходило множество придворных людей-ящериц. Мужчины одеты в пышные хрустящие золоченые костюмы. Женщины, грациозно виляя полосатыми гибкими хвостами, носили длинные серебряные платья, в волосах кристаллы. Все они с удивлением рассматривали Зилги.

Заровис повел пришельца чередой длинных коридоров и вывел, наконец, в небольшую залу. Гладкие стены сплошь из светящегося мха. Посередине небольшой трон из белых каменных наростов. Позади огромный гриб, его шляпка нависала над сиденьем.

По обе стороны трона стояли грозные тритоны с мечами в руках. Они поглядели на вошедших. В глубине залы таилась небольшая круглая дверка. Рядом стоял человек-ящерица.

— Мы в малом тронном зале, — объяснил Заровис. — Царица вскоре…

— Ее милость Азува, владычица Азурии, — объявил человек у дверки. В залу вошла невысокая женщина в золотом платье. На голове золотая корона.

Заровис склонился. Зилги тоже.

Царица уселась на трон. Ее платье позвякивало, как металл.

— Кого ты привел, Заровис? — спросила царица глубоким мелодичным голосом. — Ты уверен, что это Избавитель?

Заровис выпрямился, следом за ним и Зилги. Табунщик уставился на царицу.

Царица была красавицей. Длинные черные косы, бездонные глаза. Белая кожа. Фигурка женщины-ящерицы дышала изяществом.

— Да, ваша милость, — сказал Заровис. — Все условия пророчества налицо. Найтро-умари сошел с неба. К нам пришел человек с амулетом двух малых богов. Покажи, волосат… кхм, Избавитель, свой талисман.

Зилги снял амулет и отдал царице. Она осмотрела и вернула. Пристально поглядела на человека и спросила:

— Это точно твой амулет?

Под ее взглядом Зилги хотел сознаться, что нашел амулет. Но затем вспомнил про «заднедувку». И сказал, проглотив слюну от волнения:

— Да, его дал отец.

Царица не сводила с него глаз. Зилги задрожал, но продолжал молчать. Царица вздохнула.

— Хорошо. Ты сделал свой выбор. Заровис предупредил, что будет, если ты не пройдешь испытание?

Зилги помотал головой.

— Мы проведем ритуал и попросим Тэйанга ниспослать божественную силу на небесный меч. Когда Тэйанг это сделает, ты должен прикоснуться к мечу. Если ты и вправду Избавитель, меч покорится тебе. Если нет, он перенесется далеко в Нижний мир, к корням Мирового древа Байтерек. А ты превратишься в чудовище и будешь охранять его. Что скажешь?

Зилги кивнул.

— Я готов, — и добавил. — Ваша милость.

Только через две недели после встречи с царицей Зилги вышел на поверхность земли.

Здесь стояло жаркое лето. Первое время Зилги жмурил глаза, потому что ослеп от щедрых лучей светил. Наконец, он смог раскрыть их.

Люди-ящеры или азури, как они себя называли, вывели его наружу в глухой степи, далеко от человеческого жилья.

Неподалеку на земле в древности очертили огромный круг. Он хорошо сохранился, видимо кто-то заботливо ухаживал.

По краям стояли громадные идолы. Грубо вытесанные из камня статуи мужчин с оружием, женщин с кувшинами и чашами, крылатых тигров и гауров, драконов, мамонтов и орлов.

Зилги протиснулся меж статуй оскаленного волка и крылатого человека. В руках табунщик неловко держал меч. Азури выковали его из упавшей звезды найтро-умари. Меч тянул руки к земле. Зилги не представлял, как будет сражаться мечом с сыном Ир-Каана.

В центре круга насыпан холмик. Зилги прошел к нему, взобрался на вершину. Меч волок по земле. Пот катился по лицу.

Табунщик бросил меч, достал костяной нож и принялся копать яму на вершине холмика. Когда закончил, весь покрылся пылью.

Поднял меч и опустил в яму по рукоять. Закопал, утрамбовал землю. Посидел, тяжело дыша.

Огляделся.

Каменные идолы смотрели на него. Мимо прожужжала муха. В траве стрекотали кузнечики.

— Ничего, — сказал им Зилги. — Скоро вы узрите Избавителя.

Он заметил, что в круге у него нет тени. На мгновение застыл, озираясь.

Затем спустился к подножию холмика. Меч торчал в вершине рукоятью вверх. На небе собрались грозовые тучи.

Зилги опустился на колени, прижал лоб к черной земле и начал шептать молитву:

— Пусть будут благословенны духи предков моих, о великий Тэйанг! Пусть будет благословенна Амай, супруга твоя, о великий Тэйанг! Пусть будет благословенно небо, обитель твоя, о великий Тэйанг! Я следую по пути, предначертанному тобой, о великий Тэйанг! Дай мне сил пройти по нему до конца. И блюсти его разумом и душой.

По небу прокатились раскаты грома. В степи воцарилась тишина.

Он перевел дух и продолжил:

— Великий Тэйанг — ты мой меч, разящий врагов, ты мой щит, ограждающий от ударов. Преклони небеса и сойди, коснись равнин, гор и рек. Блесни молнией и напои силой меч, чтобы мог я поразить врагов моих и спасти народы, живущие во всех мирах от гнева вражьего.

Слова подсказала царица Азува. Она учила:

— Не бойся, если забудешь. Это неважно. Главное, верь горячим сердцем.

Зилги прочитал молитву семь раз. Раскаты грома раздавались прямо над его головой.

А когда он произносил молитву в двенадцатый раз, последние слова потонули в грохоте грома. Зилги прокричал их, потому что не слышал голоса.

Затем он поднял голову.

Кроваво-красные тучи нависли над ним. Из них вырвалась ослепительно белая молния и вонзилась в меч. Зилги открыл рот. Молния металась в стороны, не отрываясь от меча. Казалось, она расплавит меч.

А затем все прекратилось. Молния исчезла. По мечу пробежали белые искорки разрядов. Гром прогрохотал еще раз и тоже утих.

Зилги долго смотрел на меч. Затем опомнился, встал. Ноги свело судорогой от долгого сидения на коленях.

Он вскарабкался на холмик. Снова опустился на колени перед мечом. Протянул руку и тут же отдернул. Потом протянул снова и схватил рукоять.

Закрыл глаза, ожидая, что молния испепелит его на месте. Но ничего не происходило.

Зилги открыл глаза и рассмеялся. Вытащил меч из обугленной земли и поднял вверх. Закричал:

— Свершилось! Свершилось! Слышите, люди, я ваш Избави…

И с небольшим треском исчез вместе с мечом.

Далеко внизу царица Азува облегченно вздохнула. Заровис поклонился ей.

— Ваша милость, несомненно, Ир-Каан будет очень доволен. Мы избавили его от забот с небесным мечом. Теперь он далеко, у подножия Байтерека. Этот глупый шерстистый человек, обращенный в чудовище, будет верно охранять его.

— Все верно, — кивнула царица. — Но мы просто отсрочили неизбежное. Когда-нибудь придет истинный воин и завладеет небесным мечом. И тогда… Мы все получим по заслугам.

— Ваша милость, мы ни в чем не виноваты. Мы спасали азури от гнева Ир-Каана. Мы вынуждены были так поступить.

— Попробуй объясни это несчастному Зилги, — покачала головой царица.

И Заровис умолк.

На вершине холмика остался лежать черный амулет. Через треугольник прошла извилистая трещина.