– Хм… Тут написано, что мерло стоит подавать к сыру или дичи, – заявила подруга, держа в руках вино и разглядывая надпись.

– Сыра у меня нет, а вот дичь могу организовать. Подожди, сейчас зайду в один блог: ее там навалом, – нашлась я. – Ну что, будем праздновать? Или ты промедитируешь со штопором до утра? А то ты так с ним застыла, будто не бутылку откупорить, а фиброму у пациентки захватить собралась.

– Не матерись на меня своей медициной, несчастный интерн, – патетично произнесла Ева. – У меня, между прочим, сегодня премьера была, а ты…

– А я… – в точности копируя ее интонацию, подхватила я, – … к слову, давно не интерн. Уже два года, как прозябаю в ординатуре! К тому же я, как настоящая подруга, предложила тебе отметить это дело: купить мерло и превратиться немножко в мур…

– Дана! – укоризненно воскликнула Ева.

А я что? Я – ничего. Подумаешь, хроническая язва и та еще ехидна. Циник? Так у врачей эта черта характера должна входить в базовую комплектацию. Иначе чужая боль может просто задавить. А черный юмор и здоровый цинизм порою помогают выжить, пережить и не свихнуться.

– Что «Дана»? Я уже двадцать семь лет как Дана. И не жалуюсь. А вот ты меня перебила и не узнала, что я хотела предложить превратиться в мурчащих кошечек.

– Судя по твоей рифме, выходило слегка другое, – не сдалась Ева.

– Судя по анализам, у больного тоже много чего выходило, а оказалось… – я назидательно подняла палец, – …он просто дурак.

Пиликнувший телефон заставил подругу встрепенуться. Она бросила штопор, поставила бутылку на стол и тут же полезла проверять, что пришло ей на мессенджер. Впилась взглядом в экран и тут же начала писать ответ.

Сидя в кресле, я с удивлением наблюдала, как Ева – неприступная снежная королева, разбившая острием своих каблуков множество мужских сердец, – сейчас лихорадочно краснеет. Ее пальцы мелькали, она что-то сосредоточенно набирала, прикусив губу.

– Знаешь, я помню тебя такой в первом классе, когда тебе до безумия понравился Сашка Лебедев… Неужели спустя почти шестнадцать лет случился рецидив и ты снова влюбилась? А как же твой спонсор, с которым вы снова сошлись? – насмешливо спросила я и обвела выразительным взглядом далеко не бедную квартиру, в которой ныне проживала Ева. В очередной раз проживала.

– Влюбилась? – переспросила она и наконец оторвалась от телефона. Чуть нервно накручивая рыжий локон (для очередной роли ей, блондинке от природы, пришлось перекраситься в огненно-рыжий), энергично возразила: – Что за чушь! Скажешь тоже. Это мой агент. Он нашел специалиста, который сможет раскрутить мою страницу в инстаграме, да и вообще сделать меня популярной в сети.

– Я думала, популярным актера делают фильмы, в которых он снимается.

Подруга фыркнула:

– Для режиссеров начинающие актеры – безликая серая масса. Одноразовое лицо, ценность которого только в том, что оно еще не примелькалось в кадре. А чтобы тебя приглашали именно из-за твоего имени, нужно, чтобы это самое имя было популярным, то есть звучало из каждого утюга.

– И твой…

Я попыталась подобрать определение, но на ум приходили отчего-то лишь созвучные «гений» и «гемор».

– …раскрутчик, – нашлась я. И плевать, что такого слова вроде бы нет. Кто-то уверял, что русский язык – это перманентно развивающаяся система. Значит, я только что внесла вклад в ее развитие. – Этот раскрутчик сделает так, чтобы твое имя и лицо стали узнаваемы?

– Да. Сделает.

Ева, несмотря на ореол легкости и беспечности, которыми овеяна ее профессия, была весьма трезвомыслящей особой. Потому добавила, явно процитировав то ли своего спонсора, то ли статью договора (что порою одно и то же):

– Вернее, попытается сделать все возможное и невозможное для моей раскрутки с учетом рамок выделенного на это бюджета. Увы, на гонорар для гениев пиара и королей рейтинга у меня не хватит средств.

Я вспомнила Додика, как ласково Ева называла своего отнюдь не бедного спонсора, поклонника, почитателя таланта… В общем, любовника, с которым подруга ссорилась регулярно, как по расписанию. Впрочем, мирилась тоже с завидным постоянством. Ева звонила ему и говорила, что скучает, он тут же бросал свою очередную подружку и мчался к ней. Он потакал всем недешевым прихотям своей снежной королевы.

– А сколько берут эти самые гении за свои услуги пиара?

Цифра с шестью нулями меня впечатлила.

– М-да… – присвистнула я. – А я-то, наивная чукотская девочка, все понять не могла, отчего все так стремятся в блогеры, реперы, медиабейеры, веб-дизайнеры, коучи, сеошники…

– Шутки шутками, – перебила Ева, протягивая мне бокал, – но многие блогеры не просто превосходят по популярности звезд. Они сами звезды, и не только в масштабах инстаграма или ютуба. Представляешь, вчера режиссер серьезно подумывал, не пригласить ли на главную роль в сериале вместо меня Линду Старр, которая даже театрального училища не оканчивала. А знаешь почему? – сердито прищурилась она. И тут же прогундосила, явно передразнивая того самого режиссера: – Потому что ее блог насчитывает полмиллиона подписчиков!

Ева обиженно фыркнула. Оно и понятно: в свое время, чтобы поступить в институт на актерское, она не спала ночами, учила, репетировала. И для ролей она фанатично делала все! Голодала, когда нужно было похудеть. Сидела на углеводной диете, чтобы поправиться. Перекрасить волосы – ерунда, обрить голову – согласна.

Да что там внешний облик! Если бы потребовалось для роли, Ева бы и ноги сломала. Обе. Причем не только себе, но и режиссеру, оператору, всей съемочной группе, а также Линде Старр и каждому из ее полумиллиона подписчиков.

– Как хорошо, что у нас главврач отделения не руководствуется числом подписчиков в инстаграме, когда речь заходит об ассистировании при операции…

– Тебе не понять, – сдаваясь, выдохнула Ева. – И давай уже, включай. Будем смотреть первую серию «остросюжетного триллера, действие которого разворачивается в начале тридцатых годов прошлого века…» – в точности скопировав закадровый голос диктора, продекламировала она.

– Ну-с… Посмотрим, что ты там налицедействовала.

И я щелкнула кнопкой пульта.

Время текло неспешно, как это бывает только долгими осенними вечерами. Холодный дождь ласкал стекло, целовал его каплями, шептал о своем, сокровенном, делясь секретами низких, распухших до свинцовой синевы туч. Они, тучи, сегодня с утра заволокли все небо и вот, наконец, в девять вечера разродились.

Ева была хороша на экране, убедительна, талантлива, вино в бокале – недурно, а вечер – приятен. Почти приятен. Если бы не сериал. Я ненавидела фильмы про любовь, но терпела их. И когда серия закончилась, выдохнула с облегчением.

Мы с Евой были одни в шикарной квартире: новостройка, престижный район. Двадцать пятый этаж и огни города, как на ладони. Сегодня у ее Додика нарисовались важные переговоры, а у нас – девичник. Ну и премьера сериала с участием подруги.

– Ты все еще думаешь о нем? – словно уловив мои мысли, спросила Ева.

– Да, конечно. Я думаю о нем… – Я сделала паузу и добавила: – О моем дипломе. Кандидатском, мать его, дисере. Надо было остановиться на интернатуре… Но ничего, вот напишу, защищу, перетерплю тридцать минут позора и стану кандидатом медицинских… И тогда… Будет все: вакханалия, оргия, пляски на столе, – отшутилась я.

– Ты поняла, о ком я, – не поддалась она.

– Ева, нет. Я ни разу не звонила ему. Не писала. Даже удалила его из друзей. И не фолловлю с фейкового акка, если ты об Олеге!

Соврала. Снова. В который раз.

Я отлично научилась лгать – круче, чем отпетый психолог. Да-да, в моем личном рейтинге лжецов именно психологи возглавляли топовую пятерку. А уже потом шли шулеры, актеры, продавцы и описание товара на Алиэкспрессе. Я же лгала с огоньком, настолько убедительно, что порою сама себе верила.

Фото Олега было в моем телефоне. Да, я не писала ему, хотя много раз хотела. Не звонила… Но помнила.

Кто-то сказал, что ушедшая любовь – это труп. Ее можно кремировать, собрать пепел в вазу и развеять по ветру. А можно пытаться воскресить. И тогда в лучшем случае выйдет зомби. В худшем – ты сама станешь привидением, бледной тенью прежней себя. Я не хотела второго, но не могла сделать первого.

– Я, пожалуй, пойду… – протянула я, вставая с кресла. Всегда исповедовала принцип: от болезненных тем, как и с угарной тусовки, нужно уходить резко и с улыбкой, пока еще можешь держать лицо. – Сериал был хорош, ты в нем – еще лучше, но мне завтра к восьми на дежурство. Увы, там не будет лайков, репостов, захватов подписчиков…

– Охватов, – машинально поправила Ева.

– И их тоже, – согласилась я. – Зато будут два плановых кесарева. О черт!

Я брезгливо отдернула руку от своей кашемировой кофты. Вернее, от того, что было кашемировой кофтой, пока по дороге сюда ее непутевая хозяйка не попала под дождь. Влезать в сырое и холодное нечто совершенно не хотелось…

– На, возьми мой… – хихикнула Ева, протягивая мне ярко-красный, даже на вид теплый и удобный плащ. – А это мокрое чудище оставь. Высохнет, в следующий раз заберешь.

Кто бы стал отказываться от такого обмена? Мы попрощались с Евой, и я вышла в холодный осенний вечер. Рядом с домом курили два странных типа, но едва я посмотрела в их сторону внимательнее – тут же поспешили скрыться.

Промозглый сентябрьский ветер ударил в лицо. И почему поэты романтизируют осень? Нет в ней ничего такого, чтобы рыдать от щемящего восторга. Зато имеются холод, пасмурное небо и работа, работа, работа. Внутри заворочались тоска и стремление к чему-нибудь разгульному, чтобы стереть, выжечь мысли и воспоминания. Но из всех вариантов вакханалии (с учетом бюджета и смены, начинающейся в восемь утра) оптимальным было ведерко попкорна и порнушка. Да, примитивно. Да, не Кафка или Мандельштам. Зато моя душа не будет болеть. Душа в это время предпочитает вообще спрятаться, накрывшись трехслойным одеялом, чтобы не слышать откровенных бесстыдных стонов. А моему телу… Телу определенно нравится попкорн и бит, звучащий в наушниках.

Хотя кого я обманываю?

Черт, и зачем только Ева заговорила о нем?

Олег. Моя любовь без взаимности. Он не обманывал, не изменял, не обещал. Просто был равнодушен. Правда, сначала я принимала это за сдержанность. Надеялась, что я тоже нравлюсь ему… Но однажды услышала: «Дана, нам стоит расстаться. Кажется, я впервые влюбился. И не хочу тебя обманывать».

В тот момент я почувствовала себя лесенкой. Промежуточным этапом. Временной опорой, надобность в которой отпала: ведь появилась перспектива подняться выше… Но я нашла в себе силы улыбнуться и спросить:

– Значит, меня не любил?

– Дана, ты интересная девушка. Но наши отношения… Они физиологичны. Дружба, секс – не более. Я не клялся тебе в неземных чувствах, но мне было с тобой хорошо в постели.

– Михеев, я все понимаю. И даже желаю тебе счастья в твоей любви. Но мой тебе совет: убирайся из моей жизни к чертям. Раз и навсегда!

Было дико больно. От слов. От разбитых надежд. Но злость, как незримая кость в горле, не дала склонить головы. Она, обжигающая, высушила слезы.

Я развернулась и ушла. Правда, тогда я еще не знала, насколько глубоко под кожу мне забрался Олег. Он стал моей пагубной привычкой, зависимостью. Говорят, бывших курильщиков не бывает. Неужели не бывает и бывших влюбленных, а есть только те, кто хорошо умеет притворяться или страдает амнезией?

Как-то Ева предложила выбить клин клином. Найти парня для тела и дела: если не для любви, то для постели. Но увы. Мне гордость не позволила. Хотя Ева назвала это иначе.

Впереди шла парочка. Они прижимались друг к другу. Прятались под одним зонтом, хотя дождь уже закончился. И мне, глядя на них, захотелось хоть немножко согреться. Я пошла следом.

На миг мелькнула мысль: может, именно так начинается шизофрения? Когда внутри тебя пустота, и ты стремишься ее заполнить хотя бы так, греясь отсветом чужой любви, взаимной, счастливой…

Улица была в меру шумная и людная. По краю тротуара шеренгой солдат тянулся к мрачному небу ряд лип. Почти обнаженных. Опавшие листья, прижатые к земле дождем, блестели в отсветах фар.

Пара ушла, держась за руки. А я осталась. Посмотрела на небо, готовое вот-вот плюнуть мне в лицо своим мелким моросящим пессимизмом. Умники говорят, что время лечит душу. Правда, умалчивают, что оно калечит тело, превращая его в старую развалину.

Я поправила рюкзак и, нацепив наушники, зашагала к метро. Порефлексировала? И хватит. У меня и другие дела есть. Например, завтра – с ножом на живого человека идти. В смысле, со скальпелем на пациента. К такому надо подготовиться. Хотя бы выспаться.

Спустившись в подземку и проехав до своей станции, я вышла из метро. В ушах звучала уже старая добрая классика: «На фоне Эйфелевой башни…» Я подпевала. Причем подпевала не отцензуренной версии, а оригиналу. Возможно – вслух. Возможно – не шепотом. За подобную привычку я не раз удостаивалась нелестных эпитетов, а то и плевков вслед от бабулек – вечных стражей, защищавших Вестерос… наш подъезд.

Вот странность: я несколько месяцев снимала комнату в квартире этого дома, и почти всегда, в какое бы время ни возвращалась, видела у подъезда сей фейсконтроль. Иногда – целую бригаду, иногда – одиночных бойцов за нравственность.

Меня эти резиденты пенсионного фонда причисляли сразу и к наркоманкам, и к сатанистам, и к девушкам с заниженной планкой социальной ответственности. Правда, в последнем случае бабули выражались не так корректно и игнорировали формулировку «жертва обстоятельств». Пользовались более доходчивым: шалава.

Я в дискуссии не вступала. Нацепляла наушники и проходила. Ибо слова не грязь, одежды не испачкают. А вот очередь под дверью квартиры из фрау преклонных лет, которым нужно поставить капельницу, сделать укол, померить давление и выслушать все жалобы на здоровье, пережить куда сложнее. Кстати, меня всегда интересовал вопрос: на лавочке и у квартиры одни и те же старушки? Уж очень сильно они отличались: злобные снаружи, милые внутри.

Так, подпевая и размышляя о таинственных превращениях бабулек, я почти добралась до своего дома – блочной пятиэтажки. Оставалось совсем немного: свернуть за угол и…

Свернула. И на полном ходу врезалась в неприятности. Потому как двух отморозков, явно не фиалки там нюхавших, к приятным подаркам судьбы отнести было нельзя. Даже с натяжкой.

Не отрывая взгляда от подозрительных типов, я медленно стянула наушники, в которых все еще играл «Ленинград». Отстранённо, словно все это происходило не со мной, отметила, как один заходит сбоку, а второй растягивает губы в ухмылке. Почему-то ярче всего запомнилось, что у него выбит передний нижний резец.

– Огоньку не найдется? – издевательски прогнусавил он, сплюнув через дырку в зубах.

В полумраке мелькнула сталь: первый вытащил нож. Скупой блеск отточенного металла показался мне ярче залпа салюта. Я резко толкнула беззубого бандита, метя локтем в солнечное сплетение, а кроссовкой – в коленную чашечку. Со всей силы, понимая, что второй попытки не будет.

– Сук… – прохрипел, согнувшись пополам, этот гаденыш.

Но я не собиралась оставаться, чтобы выслушать остальные комплименты в свой адрес.

Рванула прочь, сквозь чернильные тени и гулкую ночную пустоту. Неважно куда, главное – подальше отсюда. Не чувствуя ни боли в сорванных мышцах, ни бешено колотящегося сердца, готового выпрыгнуть из горла, ни рези в боку, ни того, что давлюсь воздухом, я бежала, бежала и бежала. За спиной слышался топот. Я, не оглядывалась, летела, не разбирая дороги: по лужам, по выбоинам старого асфальта. Лишь бы унести ноги.

Каждое хорошее рабочее утро начинается с втыка. Взгреет начальство – и ты сразу получаешь заряд бодрой злости, словно сел на шприц с адреналином. Во всяком случае, наш начмед исповедовала именно эту истину.

Сегодня пятиминутка затянулась. Основательно так. Выражаясь рабочей терминологией, перехаживала она. Уже час, как перехаживала отведенный ей срок. Я сцеживала зевки в кулак, вспоминая, как пришла сюда еще зеленым интерном. Много вод утекло (в том числе и околоплодных) с тех пор, но традиция накрутить подчиненным хвосты уже в те далекие времена была незыблемой.

– Если я сказала, что Вдовина будет делать аборт поступившей, значит, будет. Делать! А не ныть, что скальпель неудобный, кровь страшная, а у нее душевная организация – тонкая.

Интерн, которую распекала начмед, при этих словах вспыхнула маком. Ну да, прерывание беременности на двадцатой неделе – не самая приятная операция. Ни для врача, ни для детдомовской тринадцатилетней девочки, которую изнасиловал какой-то подонок. А она никому ничего не сказала. И дальше бы молчала, если бы на общем медосмотре не выяснилось: беременность, второй триместр. Причем у плода анэнцефалия – фетальный показатель для прерывания беременности.

Только потом воспитатели спохватились. Дескать, думали же, все в порядке: девочка-то тихая, учится нормально, проблем не доставляет. Одета, покормлена. Что еще надо?

Итог – аборт и уголовное дело. И если второе – не по нашей части, то первое… Нет, конечно, Вдовина будет не одна. Ее подстрахуют и зав. гинекологией Ольга Даниловна, и опытная акушерка. Но все равно тяжело. Особенно для интерна, которому надо набираться опыта, набивать руку и черстветь душой.

Именно в такие минуты понимаешь, что врач – это не только профессия. Это еще и то, что внутри. Ты причащаешься к таинству жизни и смерти. Порою стоишь с руками по локоть в крови. Проводишь бессонные ночи. Слышишь стоны боли и тихий радостный смех. Иногда, как сегодня Вдовина, отнимаешь жизнь ради жизни. Но чаще (и это главное) слышишь в операционной его – первый крик.

Врачи бывают разные: сдержанные и эмоциональные, интеллигентные и матерщинники… Всякие. Объединяет их одно – дух. Без этого эфемерного понятия долго в профессии не задерживаются. Да, как и в каждом коллективе, здесь есть сплетни, и еще какие! Кипят страсти – можно обжечься. Но в операционной все будут равны, как могут быть равны только оказавшиеся на пороге между рождением и небытием.

Здесь все решают опыт, доверие и надежное плечо коллеги, а не лайки и рейтинги. Врачами становятся не ради денег. Достойная зарплата? Разве что достойная слез, недоумения и сочувствия. Во всяком случае, до тех пор, пока у тебя не будет имени и опыта.

У врачей есть свое особое… братство, что ли. Хоть от сего слова и несет пафосом. Потому что это не специальность – это состояние души и образ мыслей.

Наконец пятиминутка закончилась. Можно выдохнуть. Потом вдохнуть. Влить в себя чашку кофе и пойти переодеваться, готовясь к плановому кесареву.

Я стояла у крана, надраивая руки мылом. Ушибленный вчера локоть болел, но терпимо, хотя и втерла в него обезболивающей мази от души. Рядом плескался анестезиолог Лешка – веселый светлый парень с абсолютно черным чувством юмора. Одна его фраза «Без надобности не лечись – проживешь дольше» чего только стоила.

Закрыв локтем кран, Лешка потянулся к общим стерильным пижамам и – кто бы сомневался! – цапнул из стопки мою любимую.

– Положи на место, – процедила я.

– Дана Владимировна, вы сегодня какая-то злая, – паясничал анестезиолог, прекрасно зная, что меня бесит, когда берут мои вещи. Пусть те мои лишь условно.

– Я не сегодня, я всегда. А еще эгоистичная и самовлюбленная. Но, кроме этих достоинств, у меня есть и недостатки, – парировала я. – Пижаму верни.

Удивительно, но Лешка, хитро прищурившись и глядя мне прямо в глаза, протянул зеленый комплект.

– Дан, а что ты делаешь сегодня вечером? – внезапно вопросил он.

Хотела ляпнуть: «По плану – подыхаю». Но любопытство оказалось сильнее.

– К чему вопрос?

– Просто у меня есть два билета в Австралию… – заговорщицки сообщил этот клоун.

– Леш, твое чувство юмора можно использовать вместо анестезии: оно как отличный тяжелый лом бьет прямо по затылку.

– Зато благодаря ему ты сейчас не задумчивая и сонная, а злая и собранная.

Я фыркнула и пошла переодеваться.

Все же Лешка балагур и та еще зараза, но чего у него не отнять – это умения взбодрить. После короткого разговора я действительно собралась, будто спала не всего пару часов, а добросовестно мяла полушку треть суток, как и завещал великий физиолог – Иван Петрович Павлов. Кстати, несмотря на то, что оный ученый муж был выдающимся, памятник-то поставили сначала не ему, а его собаке… Судя по всему, она была еще более выдающейся.

С такими мыслями я и вошла в операционную, где уже лежала беременная. Она кусала губы и пыталась одновременно улыбаться – эта смесь тревоги и ожидания радости всегда меня поражала.

Посмотрела на ее тело, которое шторка разделяла пополам: тканевая граница меж вотчиной анестезиолога и акушера была почти эфемерной и в то же время – незыблемой.

Рядом с роженицей уже колдовал Лешка. Сейчас он ничем не напоминал того паяца, которым был десять минут назад. Сосредоточенный, внимательный, он пристально следил за показаниями давления и пульса.

Тишину операционной нарушало лишь бряцанье инструментов. Никаких переглядываний, подмигиваний, шуточек. Это будет потом, когда всё закончится… Ну или почти закончится, и станет ясно, что опасности нет и в извечном бою человека со смертью выиграно еще одно, пусть маленькое, но сражение.

Скальпель рассек сначала верхние ткани. Потом я сделала еще один надрез. Мои движения были отточенными, выверенными. Помню, как еще студенткой училась резать: складывала несколько тетрадных листков один на другой и проводила по жиденькой стопке скальпелем. Нужно было рассечь верхний, не тронув нижний. Сколько я тогда бумаги извела…

Младенец появился на свет вполне здоровый, но очень крупный.

– Четыре с половиной, – на глаз определила неонатолог Светлана Олеговна – дама пожилая, но удивительно проворная, несмотря на свой преклонный возраст. Вот уж кого язык не повернется назвать «бабушкой», хотя ее внуки скоро сами в институт пойдут.

Новорожденный оказался дюже недовольным малым, о чем не преминул тут же всем сообщить. Громко, требовательно и на одной ноте он огласил операционную криком, который был похож на взрыв звуковой гранаты в миниатюре.

– Певцом будет, – усмехнулся Лешка, глядя на голосистого младенца.

– Певцом, отцом, молодцом… – фыркнула Светлана Олеговна, – главное, чтобы здоровым!

И, взяв недовольного новорожденного, понесла его на обработку.

Ребенок попробовал было что-то еще прогорланить, но с неонатологом, которая за свою смену с десяток новорожденных принимала, больно-то не повоюешь. Тем более если из оружия лишь одни высокие ноты.

– Четыре восемьсот, – спустя пару минут сообщила Светлана Олеговна, которая редко ошибалась в весе более чем на сто грамм. – И десятка по Апгару.

Действительно богатырь… Такой едва поместился в роженице, собственный вес которой был едва ли пятьдесят.

Дождавшись выхода плаценты, начала зашивать. Вокруг уже не было тишины. Впрочем, и суеты тоже. Зато была радость. Тихая и светлая. Еще одна жизнь.

Вот только Фортуна – дама капризная. А еще она очень любит разнообразие. И уж если подарила тебе радость, значит, жди в дальнейшем гадость. В моей жизни это был закон, не дававший сбоев.

Спустя час я выслушивала в кабинете начмеда оду. Мата в ней почти не было. Зато присутствовало восхваление меня. Правда, в гомеопатических дозах, но все же…. Это не то чтобы настораживало, а откровенно пугало.

Причина такого странного поведения начальства оказалась простой: приказ министерства. Ну не совсем приказ (иначе бы и деньги выделили), а пожелание. Активное такое пожелание, как родовые потуги, от которых фразой «давайте потерпим-подождем» не отделаешься.

Пару лет назад на федеральном уровне было утверждено: каждое образовательное и лечебное учреждение обязано иметь свой сайт. Обязано. И точка. Это раньше человек без бумажки был таракашкой, а ныне больница без своего домена – не больница, а так, аппендикс при ЖКТ.

Для нашей многопрофильной сайт тоже сделали. Правда, на коленке, отрабатывавшие таким образом свою практику студенты-программисты, но все же… Сайт получился ужасным, страшным, жутко непонятным и унылым. Зато гордо наличествовал на просторах сети, прячась в самом конце ленты результатов поиска браузера.

Коварный онлайн-ресурс глючил даже там, где это было теоретически невозможно. Но, как говорится, нет такого препятствия, которое русский человек не мог бы обматерить, и сайта, который бы он не мог обрушить. В случае же с рунетовской версией нашей многопрофильной и ронять ничего не требовалось. Достаточно было просто зайти на его главную страницу и…

В общем, наш сайт всем своим видом показывал, что лечение в государственной больнице – процесс тяжелый и плохо финансируемый. И вот теперь многомудрые мужи из госаппарата решили, что и этого мало. Нужно быть «ближе к народу», то бишь к больным, и пора бы нашей больнице шагнуть в соцсети. А денег на сей подвиг не выделили, взвалив расходы на плечи медперсонала.

Вот начальство и нашло козу отпущ… пардон, молодую, активную и не обремененную семьей. Меня. Начмед, грузная дама, способная одной левой остановить танк на полном скаку, сдвинула брови и решительно заявила:

– Значит, так, Убий. Тебе задание. Завести в социальных, мать их, сетях страницы. Рассказать, какая у нас отзывчивая больница, отремонтированный персонал, – она запнулась, смутно заподозрив, что сказала что-то не то, но потом махнула рукой. – В общем, что мы достойные и вполне можем конкурировать с частными клиниками, которых нынче развелось, как дрозофил на гнилом помидоре.

Устремленный на меня взгляд словно говорил: «И я знаю, что в одной из них ты, Даночка, подрабатываешь два раза в неделю». Я ответила ей кристально чистым, как байкальские воды, взором: «А вы разве нет?». Ну а кто из нас безгрешен?

В наш немой диалог вмешался стук. Кто-то, энергично сбивая костяшки, рвался в кабинет.

– Войдите! – гаркнула начмед так громко, что я едва не получила контузию.

Самоубийцей, жаждущим встречи со смер… злым начальством, оказался реаниматолог. Кто бы сомневался. Реаниматологам вообще с госпожой костлявой рандеву по должности положены.

– Дана Владимировна, задание понятно? Тогда к концу недели жду отчет. И да, просили, чтобы сделали не для галочки. Вот, почитайте требования. – Передо мной на стол шмякнулись несколько листов, которыми подзакусила скоба степлера. – А теперь свободны.

– Мне некогда… – попыталась в последний раз отбиться я. – Всю неделю ночные дежурства, еще и…

– Убий, – устало вздохнула начмед. – Ну кому этим заниматься-то?

– Интернам, – тут же сдала я недоколлег. – Они моложе и энергичнее, им – самое то по соцсетям ползать.

– Им не дурью маяться, а опыта набираться надо, – фыркнуло начальство. – А то вон у… как его… – Начмед наморщила лоб. – Зябликова! При лапароскопии миоматозных узлов так руки дрожали, что он два раза крючок выронил.

– А может…

– Премию выпишу, – зловеще, словно собиралась прирезать меня без анестезии, пообещала начмед.

С козырей пошла. Дурной знак. Откажусь – дальше будет запугивание. Не то чтобы я сильно боялась. Но ведь в ее власти поставить дежурства так, чтобы мне было максимально неудобно и в клинике совмещать, и кандидатскую, едрит ее за ногу, писать. На последнюю я согласилась месяц назад не иначе как в помутнении рассудка.

Посему я покорно кивнула, взяла листы и отправилась в ординаторскую. Там Леша уже потягивал кофе, что-то обсуждая с Ольгой Даниловной.

– А… и тебе всучили, – увидев в моих руках листы, радостно констатировала зав. гинекологией.

– А кому еще? – тут же полюбопытствовала я.

– Да многим. Кому что. Алексею вон выпала честь прочитать лекции для юношей пубертатного периода. Рассказать им о контрацепции…

Я лишь хмыкнула: вот как у Ольги Даниловны получалось так утонченно ехидничать? И вроде бы смысл сказанного был предельно корректен, но вот интонация… Английская аристократия нервно кусает локти.

Ирония была в том, что «честь» выступать лектором – сомнительное удовольствие. Современные подростки эпохи блогеров в свои четырнадцать считали, что знают о сексе все. И учить их не надо. Это скорее они могут организовать и лекцию, и практикум…

Но сия святая уверенность жила в них до результатов анализов. Ведь от сифилиса, папилломовируса, трихомониаза презерватив защищает только одного из трех. А от того же конгениальн… – пардон, с гениальностью у моллюсков плоховато – контагиозного моллюска он и вовсе бесполезен.

Но подобные тонкости до отроческих умов доходят поздно и, как правило, опытным путем. А пока Лешку ждет хихикающая толпа подростков, в которых бушуют гормоны.

– А мне достались соцсети. – Я села в кресло.

– О, здорово. Может, махнемся? – взмолился Лешка. – Тебе пару-тройку лекций…

– Пару-тройку десятков, – поправила я, памятуя прошлый обмен, и на всякий случай покрепче схватила листочки.

Вторая половина дня прошла без сюрпризов, а вот когда я пришла домой и вчиталась в «инструкцию»…

«Администрирование группы, стратегия, брендирование, дизайн, контент-план… Ведение страницы, ответы в директ, персетное оформление…»

Господи-боже! Такое ощущение, что передо мной меню на китайском!

«Минимальное число подписчиков от десяти тысяч».

Что?! Похоже, тот, кто это составлял, не сильно заморачивался, а, скорее всего, сдул все умные слова с какого-нибудь сайта по услугам маркетологов. А может, указодатели рассчитывали на тендер, но что-то не срослось.

В итоге я и монитор в ночной тиши смотрели с ненавистью друг на друга. Я понимала, что в моих силах создать разве что группу «Унесенные пенным» на семь подписчиков, одним из которых будет хомяк Шмулика, носивший гордое имя Техасская Рыжня Бензопилой.

К слову, как соседу удалось уломать квартирную хозяйку разрешить ему оставить Теху, для меня осталось еще одной загадкой еврейского народа. Но хомяк проживал в своей комфортной двухкомнатной клетке и радовался всем благам бытия, а я даже рыбку не могла себе завести. Шмулик же гордо демонстрировал мне своего рыжего любимчика.

С другой стороны… Если я не справлюсь, может, с меня это задание снимут? Посему, вспомнив древнюю мудрость о том, что путь к спокойствию и медитативному состоянию начинается с мантры «не мой, мать твою, геморрой головного мозга», я с чистой совестью создала кривенькую группу на синем сайте и аккаунт – на сиреневом. За «брендирование» сошла мутная фотография нашей многопрофильной больницы, найденная на просторах сети. И неважно, что ракурс был как раз на самую обшарпанную стену, на которой поверх голубой штукатурки красовался белый квадрат, стыдливо скрывающий чей-то литературный порыв. Но если хорошо приглядеться, то через слой снежной краски все равно проступало название романа великого классика Николая-Жги-Все-Гоголя. Правда, «Вий» тогда хулиганы написали с двумя ошибками, но все же… Тянулись ребята к литературе. Но так и не дотянулись, видимо.

Вспомнив, как санитарка весной орудовала валиком, изображая белый квадрат Малевича, я хмыкнула, а потом и щёлкнула мышкой по надписи «загрузить изображение». Миссия по организации больничной группировки была выполнена.

Создала – и забыла как страшный сон на два дня. А вот начмед не забыла. Проконтролировала (вот ведь дотошная!) и разразилась тирадой.

Я наивно надеялась, что на крике: «Ты издеваешься, Убий?» – все закончится… И если нагоняй от начальства как-то можно было пережить, то странных личностей – нет. В сообщения и директ начали приходить письма от недовольных пациентов, какие-то вопросы, часто вообще не связанные с нашей больницей и даже заболеваниями. Захотелось послать всех… к коллегам, в частности к проктологу или урологу, а можно – еще дальше. Так ведь сходят, вернутся, еще и всем расскажут, какой увлекательный был маршрут.

Сложилась ситуации, которую, перефразировав Сергеича-Наше-Все-Пушкина, можно было охарактеризовать так: «О сколько нам работы нудной приносит ум начальства скудный!».

На третий день, сидя на кухне после ночной смены, я поделилась своей проблемой со Шмуликом: а вдруг сын избранного народа подкинет гениальную идею? В том, что он сам возьмется вести соцсети (пусть и корыстно, за котлетки), я сомневалась.

– Я в этом всем не силен, – пробормотал сын избранного народа. – Найми какого-нибудь начинающего блогера.

– Найми… Знаешь, я даже на подкуп всего английского парламента могу из своей зарплаты не больше десяти евро выделить, а ты… Нанять бло-ге-ра! Я слышала, эти ребята миллионы требуют.

– Потому и говорю, найди какого-нибудь студента или безработного…

При последних словах Шмулика наши взгляды встретились.

Мы оба вспомнили об одном недавно уволившемся учителе информатики, которого я как раз на этой неделе заштопала.

Дэн

Рыжая бесила. Я не мог выкинуть ее из головы.

Кудрявые волосы волной. Веснушки – словно прикосновения солнечных лучей, что расцеловали сливочную кожу с рождения. Пухлые губы. Иронично изогнутые брови. Дана Убий. Девушка-осень, в которой все было противоречиво. Даже ее грозная фамилия контрастировала с образом живого огня, воплощением которого Дана была на самом деле.

А я… Х-хорош. Вот уже четверть часа сидел и как придурок таращился на аватарку ее аккаунта. Хотя надо было срочно разобраться с двумя новыми проектами и определить стратегию продвижения каждого.

Когда наутро после аварии прощался с рыжей на улице, то думал, что больше ее в моей жизни не будет. Не знаю, зачем тогда обернулся, чтобы еще раз увидеть узкую спину, копну непокорных волос и весь силуэт, чуть подернутый дымкой утреннего тумана.

Казалось, забуду на следующий же день. Проблем и без нее хватало. Лика приготовила мне насыщенную программу встречи: от кружевного пеньюара и готовности на все и во всех позах до истерики, что я – неблагодарная свинья, на которую она потратила лучшие недели своей молодости.

Когда это не сработало, залилась слезами. Уверяла, что произошло недоразумение. Клялась, что я ей необходим, что между нами прочная связь… Прямо как между сотовым и вайфаем. Был бы восемнадцатилетним дураком – купился бы: бывшая каялась очень убедительно. Но, увы, в свои почти тридцать я научился отличать знаки судьбы от таргетированной рекламы. И на «случайно» спущенную бретельку, по вине которой оголилась упругая грудь, реагировал не головкой, а головой. Хотя Лика истово, до отчаянной злости, хотела обратного.

Бывшая ушла, разъярённо стуча каблуками и обещая, что я еще пожалею. Хотя именно сейчас жалела она: о хорошей квартире в центре, о своем содержании и удобном образе жизни, которых я, «гребаный козел и ничтожество», ее лишил.

Я откинулся в кресле. Вот странность: о Лике я забыл сразу, как выпроводил ее. Лишь когда она ушла, сделал в блокноте пометку: «актеру за Лику – сто долларов». И все. Вычеркнул из памяти.

Зато рыжая зараза так прочно обосновалась у меня в голове, что не вытряхнешь. Может, пойти снять на ночь похожую на нее девицу? Да только суррогат что в еде, что в напитках, что в женщинах может быть приятен телу, но отвратен душе.

– Эй, Дэн, ты там что, слился в экстазе с прогой? Чего такой задумчивый?

Рядом нарисовался Макс – друг, соратник, собутыльн… В общем, тот, с кем немало было съедено соли и пережито налоговых проверок.

С Максом мы начинали семь лет назад в задрипанном подвале. Студенты, у которых не было ни гроша за душой, зато имелось море амбиций и желание покорить интернет.

Сейчас мне под силу создать звезду инстаграма, сделать популярным вчерашнего ноунейма. Организовать вброс, который всколыхнет людские умы. Замять скандал, который все же просочился в интернет, чтобы его почти не заметили массы. Таких, как я, называют повелителями рейтингов.

Стратегии продвижения, миллионные охваты, имя или бренд, который звучит из каждого утюга, – любой каприз клиента. Достаточно лишь суммы с шестью нолями на мой счет.

А Макс – дизайнер от бога и по совместительству архимаг стихии Фотошопа. Причем один из лучших. Способен разобрать аватар на пиксели и собрать заново так, что даже таракан огребет кучу лайков.

– Как дела? – спросил Макс, пристроив тощую ягодицу на край моего стола и сложив руки на груди.

– Процесс протекает с тяжело выявляемой амплитудой колебаний и весьма неоднозначно… – ехидно ответил я, прекрасно зная, что кое у кого на такие формулировки изжога.

– Значит, через задницу, – перевел Макс. – А у нас завтра запуск.

Он нахмурился, и тут его взгляд зацепился за монитор:

– Ух ты, какая рыжуля… прикольная. Кто это?

Макс пристально вперился в экран, даже со стола слез.

– Стоп, молчи, я сам! – Он щелкнул пальцами и победно возвестил: – Именно из-за этой красотки ты байк разбил и клешню приволакиваешь! Поня-а-а-атно… – насмешливо протянул он.

Надо же, какой прозорливый. Понятно ему. А вот мне ни черта не понятно. Какого хрена я вообще потащился в трущобы с незнакомой девицей на ночь глядя? Один звонок – и байк отправился бы в мастерскую, а я в нормальную клинику. Впрочем, байк и отправился куда следует, как только удалось дозвониться до мастера, пока рыжая самозабвенно плескалась в ванной. Зато его недоумок-хозяин сначала дал себя заштопать в военно-полевых условиях, а потом и вовсе остался ночевать на матрасе. Надувном. В кухне. Видно, сильно головой приложило об асфальт!

Между тем Макс оценивающе оглядел рыжую и потянулся к сенсорной мышке, желая узнать больше.

– Абсолютно нетипичная для тебя, – выдал он вердикт и передразнил, почти в точности повторив мою интонацию: – А как же «я предпочитаю брюнеток»?

– А кто тебе сказал, что я изменил своим вкусам? Я и сейчас за темненьких… Это ты у нас неразборчив в масти: тебе что светлая, что темная…

– Что нефильтрованная… – хохотнул Макс, обрисовав ладонями силуэт отнюдь не пивной бутылки. – Главное, чтобы приносила удовольствие и мне нравилась. А я – ей. И нам обоим – невспоминаемый вечер в компании друг друга.

– Может, незабываемый?

– Нет, я что хотел, то и сказал!

– В таком подходе что-то есть… – Я задумчиво побарабанил пальцами по столешнице. – А то выкинуть не могу из головы эту рыжую. Работать мешает.

– Так переспи с ней, закрой сей гештальт и забудь, – усмехнулся Макс. – Главное – не затягивай, нам всем нужны твои мозги, а не рефлексия.

Совет был простым и логичным. Перед глазами моментально возникла сливочная кожа с россыпью веснушек, огненные волосы… Да на черном шелке простыней… Вот черт! Завело так, что в штанах стало тесно. Разве можно от этого всего отказаться?

Макс наблюдал за мной. Смотрел своим особенным хитрым взглядом. У-у, змей-искуситель!

Я потянулся к телефону, чтобы набрать номер рыжей, уже зная, что скажу. И даже догадывался о ее ответах. Мысленно проиграл наш диалог, просчитал возможные варианты…

Резкая трель разорвала тишину, я едва не выронил телефон от неожиданности. Звонила рыжая. Сама. Интересно, и что же ей понадобилось от безработного учителя информатики? Узнать, кто я на самом деле, она не могла. В этом я был уверен. Как и в том, что свой номер ей не давал. Тогда откуда… А-а-а, Шмулик. Вот ему – может быть… вроде бы… Наверное… Чертов коньяк!

– Алло… – осторожно ответил я.

– Привет, это та, которая тебя зашивала пару дней назад после падения с мотоцикла… – Рыжая сглотнула, и в динамике повисла неловкая пауза.

Чувствовалось, что она нервничает. Почему? Не привыкла звонить первой? Или тема разговора щекотливая? Впрочем, она быстро с собой справилась:

– Помнишь такую?

– Ты произвела на нас с байком сногсшибательное впечатление, поэтому тебя трудно забыть, – усмехнулся я.

– Отлично! – обрадовалась рыжая и тут же перешла к делу: – Ты говорил, что сейчас уволился. Как насчет того, чтобы подзаработать? Часик в день посидеть в сети, поотвечать на сообщения, что-нибудь запостить…

Я подавилась смешком. Так меня еще ни разу не пытались зацепить – предлагая стать админом сообщества. Еще раз кашлянув, с любопытством спросил:

– Ты собралась заняться интернет-продажами или податься в блогеры?

– Сплюнь! – в сердцах воскликнула рыжая. – У начмеда случилось отупени… озарение, и она требует либо моей головы, либо активной большой и развивающейся группы в соцсетях. А у меня подобной ерундой заниматься нет ни времени, ни желания. Поэтому я подумала, может, ты… – И, словно боясь, что я тут же рявкну категоричное «нет», рыжая торопливо добавила: – Я заплачу! Три тысячи в месяц.

Я очень серьезным голосом сказал, что подумаю над предложением и перезвоню вечером. И только когда она отключилась, откинулся на спинку кресла и захохотал в голос.

– Ты чего ржешь? – не понял Макс, все это время отиравшийся рядом.

– Не поверишь, мне предложили работу… Зарплата три тысячи в месяц, – весело доложил я.

– Если это непыльный проект… Хотя нет, три штуки баксов все равно мало.

– Какие доллары… Рубли, – просветил я Макса.

Тот выразительно присвистнул. А потом с подозрением прищурился:

– И ты, конечно, откажешься… Благотворительность – не твой конек.

– Конечно, соглашусь. – Я ударил в ладоши и азартно потер их, а затем придвинулся к столу: сразу после разговора с рыжей в мозгу родилась отличная идея стратегии для нового проекта. – Это будет интересная игра.

Макс с сомнением покачал головой:

– Глядя сейчас на тебя, я начинаю думать, что в человеке все должно быть прекрасно: и повышенная активность, и мизантропия, и идиотизм, и невроз…

– Я понял, понял, – ехидно подначил я друга, – что Дэн Льдов для Макса Мирного недостижимый идеал. А моей мизантропии ты вообще отдельно злостно завидуешь. Так что иди к себе и завидуй мне молча, а я пока напишу скрипт для раскрутки, а потом еще раз гляну на контент-план.

– Наконец-то! – Он закатил глаза. – В таком рабочем настроении ты мне нравишься! Ух, как нравишься!

– Макс, остынь! Ты не в моем вкусе. К тому же я предпочитаю девушек.

– Ты, наверное, удивишься, но я тоже! – выкрикнул он уже из коридора.

Я остался наедине с проектом. Итак, задача – резко привлечь внимание к сети магазинов бытовой техники, при этом не запятнав бренд.

Идея, вертевшаяся в голове, была простой, но интересной. А что, если запустить ролик с вирусной рекламой, снятой на камеру телефона? Как будто ее сделали сами сотрудники магазина. В этом клипе должен быть черный юмор… Я откинулся в кресле, размышляя.

Нужно прописать сценарий так, чтобы потом подвести ролик под запрет к показу на ютубе. Например, девушка в мини и на каблуках копает могилу своему парню, купившему не тот фен. А парень, связанный шнуром злосчастного фена, стоит рядом на коленях и смотрит на нее умоляющим взглядом. Вполне походит под запрет о насилии.

Дальше дело за малым: запустить, обеспечить стартовые просмотры так, чтобы видео не затерялось в первые пару часов в общем потоке. Дождаться просмотров в несколько миллионов и потом кинуть жалобу на контент от якобы конкурентов. Как итог – раздуть шумиху из того, что «заблочили прикольное видео». Люди всегда падки к запретам. И то, на что в обычное время и не глянули бы, при словосочетании «вырезано цензурой» кинутся и смотреть, и пересматривать в попытке лично увидеть причину скандала.

При этом у них и тени подозрения не мелькнет, что их умами, их вниманием, их временем и желанием играет кукловод. Да, в глубине души я не любил людей. Были редкие исключения, те, кто прошел мою личную проверку. Но эти исключения скорее подтверждали правило: от людей, в их массе, стоит держаться подальше.

Вот Лика, например, завалила свой экзамен. Едва я ей намекнул на вечеринке, куда мы пришли вместе, что парень у окна – нефтяной магнат и долларовый миллиардер, как она больше никуда и не смотрела. Лишь на того красавчика. К слову, он отлично сыграл свою роль магната, плейбоя и любимца женщин. И всего за сто баксов. А в постели с моей бывшей и вовсе очутился бесплатно. Хотя я все же надеялся, что она прыгнет к нему в койку хотя бы на следующий вечер. Но Лика справилась за два часа. За те два часа, когда меня срочно выдернули в офис.

Разочаровался ли я? Нет. Потому что и не очаровывался. С Ликой был отличный секс. Она была в меру умна, зато безмерно красива. Знала, когда стоит промолчать. Почти всегда знала. Но она была предсказуема…

А вот рыжая – внезапна, как Папа Римский в борделе. Один ее сегодняшний звонок чего стоит. Я впервые за долгое время не смог определить, что это было. Деловой интерес или все же неуклюжий предлог для более близкого знакомства? Единственное, в чем я был точно уверен, – нужно сохранить образ бедного фрилансера.

– Ты считаешь, что сама выбираешь: что смотреть, какие паблики читать. Но ты никогда не думала, что группа-миллионник не может возникнуть на пустом месте? Для этого нужны деньги, время и силы дизайнеров, копирайтеров, эсэмэм-менеджеров. И все они работают не просто так. Им нужно твое внимание, – Дэн сделал выразительную паузу. – Потому что внимание и информация – вот валюта современного мира, а не доллары и биткоины.

– И сколько же стоит внимание одного подписчика? – осторожно спросила я.

Нужно же знать, почем нынче «пирожки с котятами».

– Рубль за человека – широко улыбнулся Дэн.

Машинально прикинув, что в той гребаной бумажке стояло требование про десять тысяч подписчиков, я мысленно выматерилась. Треть моей зарплаты в больнице. А ведь я врач, угробивший шесть лет в институте, три года уже практикующий. Каждую смену – руки в крови, а на плечи давит груз ответственности. За жизнь и здоровье той, что лежит на рахмановке. И за тех, кто вот-вот появится на свет.

– Как дешево простых смертных ценят в сети, и как дорого продается их внимание, – сыронизировала я.

– Знаешь, не все так просто, как кажется на первый взгляд. – Дэн, сцепив пальцы в замок, оперся на них подбородком. – Вот возьмем, к примеру, группу твоей многопрофильной больницы. Не знаю, откуда твои министры… – он презрительно кивнул на лист с требованиями, – …взяли такие цифры. Скажем так: в группу, посвященную здоровью в целом, легко набрать своими силами эти десять тысяч человек. Со всего рунета. Просто выкладывая хороший контент, запуская недорогую рекламу. Но вот если профиль у́же – здоровье детей или только женское здоровье, – то тут уже стеклянный потолок – тысяч пять подписчиков. Понимаешь почему?

– Сужается аудитория?

– Правильно мыслишь.

Между нами витала дымка остывающего кофе, чашку с которым я держала в руках. Через панорамное окно открывался вид на парк, где кострами горели кроны рябин и кленов. Сумрак осеннего вечера шагнул за порог кафе, наполнив тени глубиной и тайной. От бра струился мягкий свет.

Этот вечер имел все шансы стать романтичным. Если бы не приземленная тема разговора.

– А вот теперь подумай, – вкрадчиво произнес Дэн, – просто ли будет набрать народ в группу одной конкретной клинической больницы?

– Понимаю, к чему ты клонишь. Но, увы, больше трех тысяч заплатить все равно не смогу. – Я внимательно посмотрела в глаза брюнету.

– Дана, я не о деньгах, – вздохнул Дэн. – А о том, что в твоей ситуации потолок – тысячи три. Столько людей станут подписчиками группы при естественных усилиях.

– А есть еще и сверхъестественные? – Я изогнула бровь, пригубив кофе.

– Профессиональные, Дана, профессиональные. – Дэн расцепил пальцы и начал задумчиво крутить чашку кофе на блюдечке. – Если тебе будут рассказывать о внезапной удаче блогера, взорвавшего инстаграм, о популярном ролике с котиком, набравшем кучу просмотров, о группе в ВК, которую все фолловят, просто задумайся, что такая волна не возникает на пустом месте. Лишь один из сотен попадает в топ благодаря исключительно своим силам.

– Остальные просто в этом не признаются? – Я прищурилась, внимательно глядя на брюнета.

– А многие пациенты открыто признаются, что лечились у венеролога? – вопросом на вопрос ответил Дэн. – Ведь вроде бы нет ничего криминального…

– Какая у нас интересная беседа. Охваты, рейтинги, венерологи, – иронично протянула я. – Вот еще затронем сейчас цены на баррель нефти, и вообще будет разносторонняя.

– Бизнес-встреча на высшем уровне, – сказал Дэн и, кивнув на мои листы, усмехнулся: – Даже с протоколом. Так что сейчас добавь меня в администраторы своей группы и закончим с деловой частью.

– Подбросишь меня до дома? – поняв, что вечер подходит к концу, спросила я.

– Обязательно. Только сначала не хочешь прогуляться со мной? – Он выразительно глянул на парк.

Я спрятала улыбку за чашкой кофе. Все-таки свидание. Хотя… Почему бы и нет? Брюнет мне нравился. Причем самым соблазнительным в нем было не сильное поджарое тело, не мужественное лицо, не чуткие пальцы – хотя и это все, что уж перед собой притворяться, тоже немаловажно! – а острый ум.

Что ж поделать, я органически не переносила идиотизм. Вот такой у меня недостаток. Весьма существенный, как утверждала Ева. Она вообще считала, что идеальные отношения складываются тогда, когда он держит тебя за дурочку, а ты его – за кошелек. Я не возражала ей, но и не соглашалась. Как говорится, у каждого свои ценности и свои боги. У подруги – одни, у меня – другие.

Дэн расплатился за кофе, и мы вышли в осенний вечер. Брюнет, рискуя вывихнуть себе пальцы, умудрился подцепить одной рукой оба наших шлема и признался:

– Оставить – сопрут, а в обнимку с ними гулять по парку… Я чувствую себя кретином.

– Да хоть с рюкзаком, хоть с авоськами. В чем проблема? – Я пожала плечами. – Я уже не в том возрасте, когда крутизну парней определяют по тоннелю в ушах или модным джинсам.

– Хм… Значит, мне можно было свои не подворачивать? – провокационно вопросил Дэн.

В его голосе слышалась неприкрытая ирония. В первую очередь над самим собой. Это подкупало и располагало настолько, что даже подумалось: мужчине не нужен стальной пресс и бицепсы, если он может заставить девушку улыбаться.

– Достаточно было просто взять для меня шлем. И давай-ка один мне. Тоже понесу. – Я протянула руку за своей экипировкой, которую мне отдали с неохотой.

Ведь Дэн мог его и не брать. Как, впрочем, и свой. Если бы покрасоваться и произвести впечатление на меня для него было важнее безопасности.

Какое-то время он шел рядом, задумчиво глядя вперед. Вечерние фонари-мандарины освещали аллею, опавшие листья перешептывались с ветром, и я уже хотела заговорить первой, когда заметила: он прихрамывает. Не сильно, но…

– Нога болит? – спросила я тем самым особым врачебным тоном, который неуместен на свидании.

Да, на свидании! Хотя я, входя в кафе, думала, что это не более чем деловая встреча.

– Нет, – быстро ответил Дэн.

И глаза его были такими честными, что я сразу поняла: врет! Еще как болит!

– Ты повязку давно менял?

– Некогда было. Я просто отклеил то, что ты мне налепила, плеснул туда из пузырька и…

– Не продолжай. Поехали ко мне. На чашку чая не приглашаю, а вот на перевязку – придется.

По лицу Дэна было видно, что ко мне он бы рад, а вот на перевязку – не очень. Нарочито вздохнув в стиле «сдаюсь на растерзанье», он проворчал:

– Пошли.

И протянул мне открытую ладонь.

Этот мальчишеский жест заставил меня невольно улыбнуться. Я перехватила поудобнее шлем и вложила свои пальцы в его.

Мы пошли по вечернему сумраку сентября, держась за руки. Болтали о какой-то ерунде. Но порой именно такие мелочи и сближают. Прикосновения пальцев, улыбка, затаившаяся в уголках губ, горячий спор о герое фильма, который оба смотрели когда-то давным-давно.

Густые тени не боялись света фонарей. Сегодня они особенно напоминали о вечности, такой простой и непонятной одновременно. От последней мысли я поежилась. А может, всему виной холодный ветер? Его порыв принес с собой запах мокрой листвы и осенней земли. Романтика с привкусом грусти.

– Замерзла? – Не дожидаясь ответа, Дэн остановился, и, едва я затормозила вслед за ним, его руки оказались у меня на талии… – Давай согрею.

Я почувствовала его шлем где-то там, где спина заканчивает свое благородное название. Опыт – ведь уже далеко не школьница – услужливо подсказал-напомнил, чем обычно заканчиваются такие объятья. И все равно мне захотелось узнать: каковы его губы на вкус?

Я чуть откинула голову, и на меня буквально обрушился поцелуй. Сильные руки прижали меня ближе, теснее, будто я могла вырваться. Обреченный выдох Дэна, словно он только что проиграл спор самому себе.

Его пальцы вплелись в волосы на моем затылке, не давая возможности отстраниться, перевести дух, сделать глоток воздуха. Как будто Дэн хотел, чтобы я дышала в этот момент только им, сгорала от его горячих, сухих и требовательных губ.

Его язык скользнул по моим зубам, вторгся в рот, завоевывая, покоряя, стремясь взять свое. Поцелуй был диким, порочным, сводящим с ума, необузданным, как неистовый летний шторм.

Дана

Я осталась в комнате одна. Вокруг лежали серые глубокие тени, скрывавшие под собою разбросанные вещи. Сердце бешено сокращалось, выбрасывая кровь, щедро сдобренную адреналином.

В первый момент, когда я услышала это «угу», внутри словно что-то оборвалось. Во рту почудился горький привкус полыни. Разочарование. Хотя я вроде бы в брюнете еще и очароваться-то не успела.

Вру. Нагло вру, причем себе. Увлеклась. Вот так быстро и сразу. Может, всему виной то, что у меня давно никого не было? А еще цикл. И гипоталамус, который не иначе как сдуру начал вырабатывать взрывной коктейль из гормонов под названием «У Даны снесло крышу от мужика».

Захотелось побиться головой о стенку. Или прилепить никотиновый пластырь. А лучше три пластыря. И еще один – с антиопупином.

Ругая себя последними словами, щелкнула выключателем, рассекая сумрак неживым галогеновым светом. А затем начала машинально собирать вещи. Странно. На первый взгляд ничего не украли. Самое ценное – старый ноут, и тот валялся на полу. Золотых украшений у меня не было. Да и с чего бы им завестись с зарплаты врача? Так что имелась лишь бижутерия: пара колечек, сережек, бусы и брошь.

Деньги же я предпочитала хранить не в чулке, а на счете. На свитера-юбки и рабочие халаты-пижамы грабитель тоже не позарился. Зато сломал стул, зачем-то рассек ткань подушки ровно посредине, добравшись до брюшной синтепоновой полости. Белые клочки сейчас валялись по всей комнате.

Как вообще кто-то смог попасть в квартиру? Черт, да легко!

Дверь хоть и была железная, но уже «старушка». Ее наверняка ставили еще в прошлом веке. И замок, подозреваю, родной, ни разу не менянный, сотворенный на каком-нибудь заводе тогда, когда в моде были самозахлопывающиеся двери. Сколько жильцов перебывало здесь, сколько ключей было наделано про запас…

Кстати, надо бы позвонить хозяйке квартиры. А еще вызвать полицию.

Я подняла с пола футболку и, услышав за спиной шаги, обернулась. На пороге стоял Дэн. Явно злой. Прищурившийся. Взъерошенный, с мокрыми волосами, с которых слегка капало, в кое-как застегнутой рубашке. Стоял и смотрел на меня, не говоря ни слова. Странно… Он напоминал мне грозовое небо, но я ничуть не боялась. Наоборот, почему-то стало легче. Может, потому, что все это время я подспудно ожидала, что вот-вот хлопнет дверь и он уйдет?

– Дана, я же сказал ничего не трогать! Отпечатки…

Он резко умолк. В прихожей послышался звук поворачивающегося в замке ключа. Дэн моментально весь подобрался и щелкнул выключателем, погружая комнату во мрак.

– Тихо, – скомандовал он.

Я сглотнула. Глаза привыкли к темноте, и в тусклом свете, льющемся из не задернутого шторами окна, проступил напряженный силуэт Дэна. Он сделал несколько бесшумных шагов и застыл в дверном проеме, ведущем в абсолютный мрак коридора. Судя по сжатым кулакам, чуть согнутым, напружиненным ногам, Дэн приготовился начать знакомство с гостями приветственным ударом в челюсть. Да уж… Пригласила его на перевязку, полечить, так сказать, но как бы он еще больше не покалечился.

Я поспешно подхватила с пола сиденье от стула, на цыпочках подкралась к Дэну и встала рядом.

Входная дверь распахнулась, явив на мгновение невнятный черный силуэт, и захлопнулась. Что-то завозилось и зашелестело, ознаменовав, что гость точно в прихожей. Мы выскочили, как два черта из табакерки, мгновенный бросок и… В прихожей ярко вспыхнула лампа, осветив Шмулика, который был увешан пакетами из магазина, как бродячий пес – репьями.

Кулак Дэна просвистел по воздуху и… остановился в последний момент, не долетев пары сантиметров до соседской физиономии.

Шмулик ошарашенно моргнул, рванув к себе все пакеты разом одной рукой, вторая же рука так и зависла у кнопки выключателя.

– Ты? Тьфу, зараза… – в сердцах воскликнул Дэн, медленно отстраняясь и разгибая пальцы.

– Ик! – сказал Шмулик, оценив размер кулака, едва не впечатавшегося в его выдающийся во всех отношениях нос.

Я стыдливо спрятала свое орудие атаки за спину, прикидывая, как бы его выкинуть понезаметнее.

– Что за… – протянул наконец очухавшийся Шмулик, озираясь по сторонам.

Его взгляд задержался на наспех скинутых куртках – моей и Дэна, перешел на самого брюнета, рубашка на котором была выразительно застегнута. Потом – на погром, царивший вокруг…

– Нет, ребят… Конечно, ролевые игры – здорово. Весело, развивает фантазию, сноровку и чувство юмора (если не получилось, то похохотали и баиньки). Но давайте не столь масштабно!

– Муль, это не то, что ты подумал… – начала было я, но Дэн нагло меня перебил.

– Именно то, – возразил он и припечатал: – Вас ограбили.

– Как? Кто? – ахнул Шмулик.

Он не иначе как хотел схватиться за сердце, но ладонь машинально легла чуть ниже, на самое дорогое – карман с кошельком. А с учетом того, что он так и держал в руках пакеты, жест сопровождало весьма выразительное шуршание. Впрочем, Шмулик не был бы Шмуликом, если бы выпустил даже в такой момент хотя бы одну из своих покупок.

– Как? – передразнил Дэн. – Полагаю, что тихо. А насчет «кто»… Наверняка англичане. Ведь они ушли, не попрощавшись.

– Это значительно повышает шансы найти грабителей, – не удержалась я от ехидства и уже серьезно добавила: – Я звоню хозяйке и в полицию.

Шмулик, метнувшийся было к себе в комнату, был немедленно остановлен грозным криком Дэна:

– Куда?! Следы все затопчешь.

Сосед замер сусликом в коридоре, а потом, осознав, что его тело среагировало на приказ Дэна быстрее, чем голова, нерешительно обернулся, опустил на пол свою поклажу и начал переминаться с ноги на ногу.

Я достала телефон. Набирать оба номера не хотелось, но пришлось. А затем потянулись минуты ожидания, во время которых я несколько раз порывалась отправить Дэна домой, но он упрямо отказывался. Взял мой ноут и начал над ним колдовать.

Шмулик терзался воспоминаниями, пытаясь воссоздать картину своего ухода из квартиры. Бубнил, что вроде бы захлопнул дверь. А может, показалось. Но замок щелкнул, он точно слышал. Наверное… Просто он торопился на встречу и не проверил. Так ни о чем с собой и не договорившись, Шмулик с надеждой посмотрел на меня:

– Слушай, Дана, а когда ты пришла, все заперто было?

– А есть разница? – фыркнула я и покраснела. Потому что абсолютно не помнила, как вообще в квартиру попала. Сплошной коктейль гормонов вместо мозгов, начиная с поцелуя в парке. Накрыло так накрыло… Как еще погром-то в комнате заметить умудрилась? Вот только Шмулику об этом знать необязательно. Я добавила уверенности в голос: – До меня тут воры побывали. А они – ребята аккуратные, за собой закрывают. В отличие от некоторых раздолбаев!

Шмулик махнул рукой и подошел к дверям своей комнаты. Сначала смотрел в щелочку, потом приоткрыл пошире. Потом распахнул… И, не в силах преодолеть искушение, сделал крохотный шаг внутрь, кося глазом на занятого моим ноутом Дэна.

– Только не это! – внезапно раздался вопль соседа. – Сволочи! Украли! Ограбили!

– Чего?

– Что случилось?

Мы с Дэном кинулись к Шмулику, едва не столкнувшись лбами в коридоре. Тот стоял у порога, его руки дрожали, а в глазах застыл ужас.

– Моя драгоценность… Моя Теха! Ее нет! – простонал Шмулик.

– Что? – не понял Дэн.

– Техасская Рыжня Бензопилой, – пояснила я.

– Фильм, что ли? – Брюнет сунул голову внутрь и бдительно осмотрел комнату, правда не представляя, что точно должен искать.

– Какой, на фиг, фильм. Моего хому украли! – взвыл Шмулик и воздел руки к потолку.

Исчезновение Техи произвело впечатление на всех. В том плане, что кто-то просто сильно удивился, а кто-то в самом прямом смысле впечатался. Носом. В стену. Несущую. Несущую боль, страдания и унижение. А если точнее, то этим кем-то был Шмулик.

Когда сосед с горя ломанулся дальше в комнату, Дэн схватил его за плечо и с фразой: «Куда? Все улики затопчешь!» – дернул назад. Не рассчитали силы оба. Шмулик оказался чересчур ретивым, а брюнет обладал слишком быстрой реакцией.

Как итог: Муля облобызал стену, Ден прочувственно высказался, а я познала состояние офигея стадии «альденте»: челюсть еще не совсем на полу, но она к нему уже стремится. Удивиться было с чего: затормозить фуру по имени «Шмулик» – задача, мягко говоря, не из легких. Сосед предпочитал питать не только разум, но и тело. Активно так питать, на сто с лишним кило.

– Ну и что нам теперь делать? – осознав, что был неправ, вопросил Шмулик, отлип от стены и послушно вернулся в коридор.

Я вообще заметила, что понимание собственных ошибок происходит гораздо быстрее, если при этом тебя как следует приложит судьба. Конкретно сегодня в ее роли выступил Дэн, состыковав гордый еврейский профиль со стеной, облаченной в старенькие обои.

– Предлагаю перейти, – заговорила я, – к одной из процедур…

– Родам? – перебил сосед, шмыгая носом.

Гордый еврейский профиль прямо на глазах становился э-э-э… внушительнее.

– Перевязке? – Дэн был более сообразителен.

– К ней – чуть позже, – кивнула я и подняла палец вверх. – Но сначала предлагаю перейти к дезинфекции. Конкретнее – к внутренней дезинфекции. У нас там вроде коньяк оставался?

– Дана… – смущенно замялся сосед. – У нас того… этого… после ночных посиделок, когда ты Дэна подштопала, твоего пятизвездочного антисептика не осталось. Когда ты ушла спать, мы его за знакомство и уговорили. До утра же просидели…

– Вы «до утра» и «за знакомство», а мне теперь стресс встречать с хлебом-солью прикажете? – возмутилась я.

– Лучше кровожадным взглядом встречай, – насмешливо подсказал брюнет. – Вдруг он обидится на плохой прием и уйдет?

– Вижу, у тебя в том, как правильно встречать стресс, большой опыт, – ехидно заметил Шмулик.

Похоже, он так еще и не определился, обижаться на Дэна за стену или, наоборот, благодарить за то, что не дал ему затоптать в комнате следы злодеев, похитивших Теху.

– Я же учитель, – как-то странно произнес брюнет. – Хотя уже и бывший.

– М-да… – Шмулик задумчиво потер подбородок. – Всегда подозревал, что дети – это прекрасно. Особенно прекрасно нервное истощение, идущее в комплекте с ними. А много детей – вообще капец психике.

– Да и один ребенок может заставить нервно курить всю бригаду, – вспомнила я вчерашнее отслоение плаценты и экстренные роды.

– Поэтому просто замечательно, что у меня есть мои манускрипты. Они хотя бы не кричат, не уничтожают мебель и нервные клетки. А вы двое… Оба с травмированной детьми психикой. – Шмулик скосил глаза на нос, вздохнул и продолжил: – Так что на вас обижаться грешно.

Дэн намек понял и проникновенно вопросил:

– Дана, он… – кивок на соседа, – …долго мне будет припоминать то, как я его об стенку случайно стукнул?

– Припоминать? – усмехнулась я. – Да никогда! Чтобы что-то припомнить, надо сначала это что-то забыть. Хоть ненадолго. А у него же память как у слона. Так что помнить будет вечно. И сообщит об этом всем окружающим. И в некрологе напечатает. И на могильном камне высечет. Большими золотыми буквами! – закончила я мстительно.

За соседом действительно водилась такая суперспособность: хранить в чертогах своего разума столько всего… Даже то, что в начальной школе некий Колька Зубарев взял у него три рубля на пирожок и так и не отдал.

– Ну ты совсем… меня захвалила… – Шмулик польщенно улыбнулся.

И тут в двери заскрежетал ключ…

Удивительно, но на вызов об ограблении первой приехала хозяйка. Причем примчалась с другого конца города. По пробкам. В час пик! Не иначе как она, как истинная ведьма, летела сюда на метле и с включенной мигалкой. Ведь когда я ей звонила, в трубке слышался шум льющейся воды и она сама призналась, что принимает ванну.

– А что это у вас не заперто? – недовольно спросила она.

– То есть как «не заперто»? – опешил Шмулик.

Мы с Дэном озадаченно переглянулись. Своими ушами же слышали, как замок защелкнулся, прежде чем в атаку на кучерявого кинулись. Что еще за полтергейст?

– А вот так и не заперто, – сварливо ответила хозяйка. – Конечно, ограбят, коли дверь нараспашку. Ой, батюшки… – заголосила она, пройдя через прихожую и прочесав цепким взглядом феерически разгромленную остальную жилплощадь.

Больше, к счастью, она сказать ничего не успела: прибыли лихие ребята в форме. А дальше пошли расспросы, больше похожие на допрос, снятие отпечатков пальцев, протокол. Ах да, была еще овчарка. С умными уставшими глазами. Вся ее морда говорила: «Как же вы все меня задолбали…» Впрочем, след она взяла исправно. След хомяка.

Пушистая пропажа Шмулика обнаружилась за мусоропроводом второго этажа. Теха жрала колбасную шкурку и чувствовала себя прекрасно на вольных хлебах. Даже яростно сопротивлялась воссоединению с хозяином, когда тот попробовал взять ее на руки и отобрать провиант.

Иных пропаж, как выяснилось, не было. И следов работы отмычкой эксперт не нашел.

– Замок у вас того… работает через раз. Язычок заедает, – пробасил он. Так вот в чем дело… – Смените.

Опергруппа попрощалась и отбыла. Едва дверь за ними закрылась, хозяйка уперла руки в бока и грозно насупилась:

– Да этот замок у меня больше десятка квартирантов пережил! И ничего, работал как зверь! А может… – Она уставилась на пострадавший нос Шмулика, на который давно бросала подозрительные взгляды. Шмулик машинально прикрылся рукой и попятился. – Может, никакого ограбления и не было? Может, вы тут сами все разнесли? А я то, дура, радовалась, что интеллигенты попались! А эти ин-тел-л-лигенты драку устроили! Стул сломали и две табуретки. И подушку порвали… Две подушки! И замок раскурочили напрочь! – Она шагнула вперед.

Теперь пятились уже двое. Шмулик и я. Молча. Потому что искать новую квартиру ни ему, ни мне не хотелось.

– В общем, так! Добавлю вам в очередной платеж две тысячи за новый сердечник…

Мы дружно кивнули, я же мысленно удвоила названную хозяйкой сумму. Сердечник-то она купит, но его еще и поменять нужно. А за бесплатно слесарь это сделать вряд ли согласится. Шмулик же был из той породы людей, у которых даже шар для боулинга забирали из рук со словами: «Осторожно, можешь сломать».

Может, самой попробовать поменять чертов замок? Стеллаж из «Икеи» я же как-то собрала… А это, я скажу, посложнее лапароскопии будет.

– А мебель с подушками… – не унималась хозяйка. – Или чините, или покупайте!

Ну вот, еще и мебель. Надеюсь, ремонт делать не заставит? Я привалилась к стене, загородив старую дыру на обоях. А то мало ли, под шумок припишет.

– Простите… – вмешался Дэн таким бархатным голосом, что захотелось его чем-нибудь стукнуть. – Нас в суматохе не представили. Я Денис, друг Шмулика. А вы…

– Л-лариса… – пропела хозяйка, враз растерявшая всю грозность. И неохотно добавила: – Ивановна.

– Не переживайте, Лариса Ивановна. Я все сам куплю и поменяю. И ключи вам Муля завтра же завезет.

Закончив свою краткую и полную спокойной надежной мужской уверенности речь, Дэн улыбнулся квартирной хозяйке. Да что там улыбнулся, дистанционно совратил. Так, что та порозовела от удовольствия, кокетливо поправила сначала вырез блузки, а затем и короткую стрижку еще не совсем сухих волос.

– Вы можете мне и сами завезти, – мило предложила она.

– Кхе… – Дэн закашлялся. И продолжил сей процесс, не думая ограничиваться двумя «кхе». Увидь я его впервые, подумала бы, что передо мной туберкулезник.

– Как поставим замок, мы вам позвоним, – я тоже лучезарно растянула губы.

Но, увы, в моем исполнении улыбка не прокатила. Хозяйка ко мне не расположилась ни капли. Лишь сухо кивнула. То ли харизмы мне не хватило, чтобы завоевать ее благосклонность, то ли игрек хромосомы и накачанных бицепсов.

Наконец Лариса Ивановна ушла, и я начала наводить подобие порядка в своей комнате, в прихожей и на кухне. Дэн помогал по мере мужских сил: то есть не мешал, а когда надо – держал, уносил, приносил. И еще неплохо орудовал энергосберегающим, экологически чистым и экономным пылесосом, который наши предки именовали веником, заметая мусор на совок. Лишь закончив уборку, я вспомнила, по какой причине Дэн, собственно, оказался у меня.

– Снимай штаны, – сказала я, беря в руки аптечку.

Повезло, что ее содержимое не тронули. Муку по кухне рассыпали, масло разлили, а вот до медикаментов не добрались. Ну да, разбрасывать и крушить – тоже нужны и силы, и время. А грабители то ли устали, то ли торопились, так что в царстве плиты и кастрюль работали уже без огонька и фантазии.

– Я могу и рубашку снять. И не только ее… – вкрадчиво отозвался Дэн, ничуть не смущаясь моего соседа, который тут же нарисовался сбоку.

– Если ты хочешь соблазнить Шмулика, то вынуждена тебя огорчить: он натурал.

– Не ожидал от него такой подставы, – огорчился брюнетистый паяц и стащил брюки, демонстрируя повязку на ноге и боксеры.

На сей раз они были весьма консервативного черного цвета. Ех, птичку жалко! Правда, меня смутила надпись… Хм, Кельвин Кляйн… Но, вероятно, это подделка или подарок бывшей. Ведь не может же тот, кто сам себе покупает трусы стоимостью пятьдесят баксов, соглашаться подрабатывать за три тысячи рублей за месяц?

Впрочем, все мысли тут же вылетели у меня из головы, когда я увидела, во что этот… гад превратил мою работу. И врет тот, кто говорит, что если в руке у врача скальпель, то ему везде мерещатся нагноения, которые необходимо вскрыть. У меня сейчас в руках ни ланцета, ни скальпеля не имелось. Зато было огромное желание дать одному брюнету по шее. В итоге шов я промыла, нарычать – нарычала. И пообещала лично придушить, если завтра Дэн не поменяет марлевую салфетку на новую и не обработает шов! И сказочка «Я потерял тот листочек, где ты записала, чем обрабатывать» не прокатит!

– Вот ты все сама и сделаешь. После того, как я замок новый вставлю. Завтра. Днем.

– Тогда уж вечером, – вздохнула я. – У меня дневное дежурство.

Ушел Дэн от нас за полночь, прихватив мой ноут. Обещал если не починить, то достать из него всю информацию.

Закрыв за ним дверь, я вернулась на кухню. Там невозмутимо, как царь на троне, на уцелевшем табурете восседал Шмулик и задумчиво хрустел соленым огурцом. Последним. Перед ним лежала тонко нарезанная колбаса, вызывая непреодолимое желание «поделиться». Я не стала себе отказывать. Сосед слегка огорченно проследил за уплывающими на сторону ароматными кусочками, быстро дожевал огурец, словно боялся, что отнимут. А затем выдал:

– Однако, шустро вы миновали две первые стадии отношений, сразу перейдя к третьей.

– Интересно, что же я упустила? – спросила я, наливая себе чай.

– Ну как, первая – конфетно-букетная, вторая – презентов нижнего белья. А вы сразу перешли к третьей – дарению, ну в случае Дэна – к починке ноута.

– Интересно, и какая же четвертая?

– Четвертая называется эсэмэсочная, – важно пояснил доморощенный эксперт и вздохнул, покосившись на банку с рассолом, – когда в месседжах вы друг другу скидываете не романтичный бред, а «купи хлеб, молоко, сосиски».

– Хм… а я думала, что четвертая – ЗАГС.

– ЗАГС – это не стадия, это промежуточная станция, на которой некоторые зачем-то делают остановку.

– Мой муж – закоренелый холостяк, – не смогла удержаться я.

– Фиктивный муж. Зато холостяк вполне настоящий и по убеждениям, и по велению души, – гордо заявил Шмулик.

И ушел к себе, прихватив тарелку колбаски и хлеб. «Для психического восстановления Техи», – пояснил он. Хотя, судя по размеру утешения из докторской и бородинского, восстанавливаться и хомяк, и сосед будут вместе.

– Придуши меня, а? – с надеждой попросила я Дэна.

– Чего? – не понял он.

– Ну, можешь сожрать, я не против. Честно, даже сопротивляться не буду.

– Даже хинкали нет-нет да и сопротивляются поеданию: так и норовят выпрыгнуть из тарелки, когда их пытаешься проткнуть вилкой, – покачал головой Дэн. – А уж человеку и подавно положено бороться.

– Я сегодня не совсем человек… Скорее зомби. Хотя в норме хомо сапиенс и впрямь не хинкали: если его пырнуть вилкой, то он для начала заорет. А потом уже и подпрыгнет, и в глаз даст… В зависимости от воспитания и приобретённых рефлексов, – устало ответила я. – К тому же, чтоб ты знал, хинкали едят руками, а не извращаются, тыкая в них чем попало.

– У меня идея… – так вкрадчиво протянул Дэн, что я насторожилась. – Вот сейчас ты меня и научишь их правильно есть.

Всего-то? А я-то думала…

Больше не говоря ни слова, Дэн потащил меня в супермаркет, расположенный через дорогу. Там, в пельменных и котлетных развалах, и обнаружилось национальное грузинское блюдо. Правда, изготовитель его обретался где-то под Белгородом, но не суть важно.

Кавказская кухня, взращенная на российской земле и упакованная в крикливый целлофан, была обпикана кассиршей. Я потянулась к рюкзаку за карточкой, но Дэн ловко приложил телефон, оплатив покупку.

– Из нас двоих безработный вообще-то ты, – напомнила я, наплевав на намеки.

Ужасно неудобно, когда в прямом смысле объедаешь того, кто и так на мели.

– А еще я мужчина, – просветил Дэн. – К тому же даже не надейся, что тебе удастся разделаться с хинкали в одиночку. Я планирую получить часть этой туши, – он подкинул пакет в руке, – которую добыл в честном бою у кассы. А ты, как и подобает женщине, приготовишь ее на газовом костре.

Как выяснилось через час, он и сам отлично знал не только как готовить эти пельмени-переростки, но и как их есть. Сытая и слегка примирившаяся с действительностью, я поняла, что таким хитрым образом Дэн просто заставил меня забыть о сегодняшнем дне. Он переключил внимание и вытащил меня из мрачной усталости.

Нет, я по-прежнему не была полна сил, но теперь уже передумала умирать. Сидела на кухне, поджав ноги под себя, обнимала кружку с горячим чаем и слушала, как в прихожей брюнет ведет неравный бой с замком. Судя по звукам, побеждал последний.

Опять что-то звякнуло и послышалось бормотание. Любопытство согнало меня со стула и заставило тихонько выскользнуть в коридор.

Мурлычущий себе под нос Дэн сидел ко мне спиной. Широкой такой спиной, рельефной.

– …Когда я вижу, как ты верстаешь, малыш, ты меня пугаешь… Когда ты релизишь, то лайкать я не хочу…

– Такой вариации «Мулий Тролля» я еще не слышала, – усмехнулась я, опершись плечом о стену.

Да, знаю, что выглядела я сейчас слегка провокационно: волосы распущены, короткие шорты спрятались под длинной клетчатой рубашкой, отчего наверняка вид на мои голые ноги весьма подстрекательский. Но самое поразительное то, что мне и хотелось нравиться, флиртовать, улыбаться и… подстрекать, да! Хотелось всей той романтической чуши, которая у нормальных людей находится между «Привет!» и «Останешься со мной на ночь?».

Дэн обернулся, и я почувствовала, как по ногам снизу вверх заскользил взгляд. Горячий, жадный, не оставляющий и намека на двусмысленность. Он прошелся от пальцев ног к щиколотке, погладил колени, бедро, которое прикрывала длинная рубашка. Скользнул выше. Еще выше, на сгиб локтя, по предплечью, к кисти, пальцам, что обхватили кружку. Наши взгляды встретились.

– Провокаторша, – в голосе брюнета прозвучала хрипотца, выдавшая его истинные чувства, которые он, к слову, и не особо стремился скрыть за своим полушуточным вердиктом.

– Разве? – сглотнула я.

– Стоишь, совращаешь… Я ведь могу и поддаться.

– Знаешь, это еще большой вопрос, кто кого совратил. – Я изогнула бровь. – В нашу первую встречу это ведь ты сидел на моей кухне в одних трусах.

– Хочешь, могу повторить на бис? – протянул Дэн так, что в животе сладко вспыхнуло.

– Даже если бы я ответила «нет», тебе бы все равно пришлось. Нужно поменять вчерашнюю повязку. – Я спрятала улыбку за кружкой.

– Но ты ведь не скажешь «нет»? – Дэн ответил плутовским взглядом.

– Все зависит от того, насколько ты хорош…

– Очень хорош, – спешно перебил он.

– …хорош, как плотник, – договорила я, кивнув на дверь.

– В этой роли я вообще шикарен, мне нет равных, – похвастался Дэн. – Я уже почти поменял замок.

Почти? Тут же раздался лязг, и внешняя железная планка грохнулась на пол. Наглядная иллюстрация степени готовности замка к работе, мягко говоря, опровергала уровень квалификации, о котором только что заявил Дэн.

Запрокинув голову, я засмеялась, заливисто и от души.

– Ну, может, я слегка погорячился, – ничуть не смутился Дэн. – Зато в вопросе раскрутки в сети я не такой дилетант.

– Это был твой первый? – спросила я, имея в виду опыт с замком.

– Вообще-то я предпочитаю девушек и к своим тридцати уже слегка не девственник, – подмигнул Дэн.

– Вообще-то, – передразнила я, скопировав его тон, – в том, что ты не невинный мальчик, я убедилась еще вчера. Но я спрашивала про столярные работы…

– Ну… – Дэн почесал затылок. – Когда-то я прикручивал щеколду, это считается?

– И как же ты планировал разобраться с замком?

– Знаешь, у меня есть суперспособность, – заговорщицким тоном ответил он. – Я умею гуглить.

Его глаза смеялись. И я… Я поняла, что не могу сдержать улыбки. Усталость куда-то исчезла. И сегодняшний тяжелый день… Он остался в прошлом. А в настоящем был Дэн.

– Жду тебя на кухне, – сказала я, решив больше не отвлекать «крупного специалиста».

Дэн закончил быстро. И, что удивительно, замок отлично работал. Не заедал, не западал, ключ проворачивался легко и тихо.

Пришло время выполнять мою часть «контракта» – перевязывать ногу. И хотя мне гуглить ничего не пришлось, чувствовала я себя странно: пристальный и жадный взгляд Дэна рождал во мне смешанные чувства. И я о-о-очень хорошо знала, что это за чувства. Прощались мы долго, горячо и без слов, стоя в прихожей. Мои губы распухли от поцелуев. Это было удовольствие на грани боли, когда хочется еще и еще: еще больше, дольше, глубже.

Его рука, лежащая на моей спине, описала полукруг, поглаживая, дразня, подрагивая от предвкушения сама и вбирая дрожь моего тела. Неосознанный толчок бедрами, и его пах вжался в мои шорты.

– Если ты не отпустишь меня сейчас, то уйду я уже утром, – хриплый голос соблазнял, доводя до умопомрачения.

Чертов искуситель!

Спасало только то, что сегодня я устала. Очень. И поцелуи – единственное, на что была способна. Впрочем, имелся еще Шмулик… Стоило вспомнить о нем, как кучерявый тут же нарисовался. Причем со своей коронной фразой:

– Я вам не хотел помешать, но мне нужно в туалет…

Как только дверь за соседом закрылась, мы с Дэном начали давиться беззвучным хохотом. Первым проиграл брюнет и заржал в голос.

– Нет, я слышал, конечно, что раньше честь принцесс блюли драконы… Но чтобы они существовали ныне…

– Ты про что? – спросила я сквозь смех, уже подозревая, каким будет ответ.

– О том, что дорогой Шмулик ненавязчиво портит нам уже третье свидание.

– Между прочим, – гордо заявил дорогой Шмулик, выходя из-за двери комнаты простого человеческого счастья, именуемой еще совмещенным санузлом, – я всегда сама деликатность.

– Деликатно тырить котлеты – новое слово в кражах. – Я выразительно посмотрела на Шмулика.

– Как это низко, – с пафосом парировал сосед, впрочем ничуть не обидевшись, – попрекать голодающего крошкой хлеба!

– Хороша крошка – в полкило. Такой и сотрясение получить недолго… – веселился Дэн, видимо припомнив целую тарелку котлет.

– Все, я ушел, – прокомментировал свое отступление в комнату Шмулик и добавил: – Можете дальше морально разлагаться, развращаться и размножаться.

– По-моему, бабушки у подъезда на него плохо влияют, – после ухода соседа задумчиво произнес Дэн.

– Не факт. Может, он на них…

И я не удержалась и рассказала, как однажды Шмулик задвинул «патрулю нравственности» на полном серьезе теорию всемирного заговора, сочиненную им за пару секунд до оглашения. Произошло сие после того, как его в очередной раз обозвали… мужчиной альтернативной умственной ориентации и рогоносцем.

Шмулик не стал отвечать тем же. Вместо этого он напустил на себя просвещенный вид, заявил, что он кандидат наук (не уточняя, каких именно), и прочитал лекцию. Совершенно бесплатно. Со слов соседа выходило, что компьютер и телефон резонируют на особой частоте, которая вызывает рак. Особенно опасно облучение для женской груди – она же ближе всего к излучателю. На целых несколько сантиметров! Поэтому смотреть на дисплей можно только тогда, когда на шее висит железная цепь. Дескать, металл впитывает излучение в себя.

На следующий день весь дом лицезрел «пенсионный патруль» с цепями на шеях. У кого-то – от старой бензопилы, у кого-то – от обездоленного советского сливного бачка, у кого-то – приводная…. Да что там шеи – пальцы бдительных стражей лавочки тоже были унизаны перстнями. У одной я заметила кастет… После этого даже гопники стали обходить наш подъезд стороной. Жаль, продлилось бесплатное представление недолго: защита от рака груди оказалась очень тяжелой, и бабки перешли на привычную облегченную униформу. Но подозреваю, что латы и шапочку из фольги дома все же заимели…

Началось все с того, что Галина Федоровна попросила зайти к ней в кабинет. И уже там, в приватной, но далекой от приятной обстановке мне и сообщили, что некая Дана Владимировна Убий своим поведением и непрофессиональными действиями дискредитировала все родильное отделение.

– Вот заявление от Ксении Львовны Жгутовой, нашей контрактной пациентки… – начала зав. отделением, выкладывая передо мной лист.

Там черным по белому было описано, какая я нехорошая женщина и отвратительный врач, ранивший тонкую душевную организацию роженицы. А еще, помимо прочего, по заверению Заиньки Львовны, Дана Убий была безграмотной шарлатанкой, которую к родильному отделению нельзя подпускать ближе, чем на пушечный выстрел.

Прочитала, ознакомилась.

– Оперативно, – единственное, что произнесла вслух, стараясь хотя бы внешне выглядеть уверенной. И твердой, как просроченный пряник. Внутри меня все кипело.

– У ее мужа юридическая контора, так что он постарался, – тоном «задолбали» произнесла начмед. – Но это еще не все. Жгутова поспешила ославить нас на весь интернет. В обед ко мне журналисты придут. Буду объяснять, почему врачи моего отделения позволяют себе нецензурщину. Причем в лицо пациенту.

– По поводу моих действий претензии есть? – холодно осведомилась я.

Выпрямила спину настолько, что она наверняка могла посоперничать с линейкой. Как будто и не было ночного дежурства и усталости.

– Есть, но не у меня. А у Жгутовой. Но историю родов ты заполнила подробно, потому можешь быть спокойна, я тебя отмажу.

Кровь застучала в ушах, я стиснула зубы. Это «отмажу» было хуже пощечины. Хотя бы потому, что «прикрывать» было не от чего. Я все выполнила как надо. Без врачебных ошибок и погрешностей.

Начмед смерила меня сердитым взглядом и припечатала:

– Сейчас напишешь мне объяснительную, а потом пойдешь в палату к Жгутовой. И извинишься. За свое поведение. А еще объяснишь ей, почему делала каждую манипуляцию, почему назначила именно такую дозу каждого из препаратов.

Да-да. А еще в ногах поваляюсь и поцелую в тапки.

– Зачем? – Я подняла на начальство холодный взгляд.

Еще немного, и я уже не смогу изображать ледяную глыбу, потому как внутри меня все бесновалось. Клокотала злость, грозя выплеснуться наружу и снести к чертям собачим все вокруг.

В этот миг я ненавидела всех. И начмеда, которая хоть дурой и не была, но и смелой – тоже. Трусила. Держалась за свое кресло руками, ногами и зубами. И заиньку, решившую, что раз у нее деньги, то ей позволено все. И ее слабонервного безвольного супруга, исполнявшего любой каприз избалованной наглой стервы. И интернет, и СМИ. Их тоже. Свора псов, готовых накинуться на любую новость и раздуть из нее сенсацию. Вот, мол, какие у нас в стране отвратительные врачи, учителя, коммунальщики… и далее – подставить нужное из длиннющего списка. Лишь власть эти акулы пера хают осторожно и с оглядкой.

– Затем, чтобы Жгутова не стала поднимать еще больший скандал. Затем и будешь ей все разжёвывать.

– Нет, – отрезала я.

– Нет?! – взбеленилась начмед. – Ты в моем отделении сколько? Пять лет? А я пятнадцать! Поэтому делай, как тебе говорят.

Последние слова она буквально проорала, а потом положила передо мной лист бумаги и ручку. Ну я и накатала. Не объяснительную, правда, а заявление на увольнение.

Когда начмед его прочла, то я поняла: до этого она не орала. Так, репетировала.

– Сопля зеленая! Что, забыла, как сюда никчемным интерном пришла, как тебе руки ставили? Научилась и удрать решила? А вот хрен! Я тебя просто так не отпущу, паразитка ты этакая!

Она начала с остервенением рвать мое заявление на мелкие клочки.

Думала, кинет мне в лицо. Нашей Галине Федоровне порою были свойственны театральные жесты. Но нет. Она зашвырнула все в корзину. А потом достала из недр нижнего ящика стола сигареты и закурила. Прямо у себя в кабинете, хотя обычно гоняла всех даже за запах никотина. Начмед явно нервничала, причем сильно и в открытую.

– Значит, так, Убий, – начала она, пристально глядя мне в глаза. – Сейчас ты забудешь о своем ребячестве. Я – о том, что, возможно, проявила излишнюю… – она на миг замолчала, словно подбирая слова, – бдительность. И мы поговорим. Спокойно. Без истерик и криков.

Вместо ответа я начала медленно подниматься. Говорить не о чем.

– Сядь. И выслушай меня, – приказала начмед.

Я и не подумала подчиниться. Но вторая ее фраза заставила меня, уже шагнувшую в сторону двери, остановиться:

– Между нами. Ту жабу я бы и сама послала. С превеликим удовольствием и еще похлеще, чем ты. Но я знаю, что такое дерьмо, как она, потом затрахает весь мозг. Проверками, прессой, еще какой-нибудь фигней. Ей же, мерзавке, заняться нечем, со скуки бесится. Не успокоится, пока на голову не выльет тонну дерьма. И это тоже часть нашего врачебного ремесла, Дана, – устало закончила она.

Затем, словно опомнившись, поискала глазами пепельницу. Таковой, естественно, не было. Потому что Галина Федоровна официально не курила. Зато преотлично могла рассказать о вреде никотина. Но не рассказывала, не читала нотаций. Зачем? Врачи, как никто другой, знают о том, что сигареты делают с легкими, с сердцем, с надпочечниками в конце концов. И не только знают – каждый видел в анатомичке не раз и не два. И все равно курят. Посему начмед лишь гоняла нещадно тех, кто вздумал подымить за углом.

И вот сейчас она передо мной позволила себе слабость и, не найдя, куда девать результаты оной, скривилась, а потом стряхнула пепел в чашку из-под кофе.

– Довела меня, засранка, – уже незлобиво проворчала она. – Я, между прочим, месяц как в завязке была… – Она выдохнула и еще раз с наслаждением затянулась. – Мы обе погорячились. И ты, и я. Поэтому давай так: ты сейчас пишешь заявление на отпуск…

– Какого… – начала было я, имея в виду отнюдь не «числа», а «хрена».

– Такого, – перебило понятливое начальство. – Отдохнешь, выспишься, успокоишься. Заодно и шумиха, поднятая этой тупой овцой, поутихнет.

Я проглотила смешок. Эпитет, коим наградила элитную пациентку Галина Федоровна, еще недавно оравшая мне о сдержанности, подходил гадкой Жгутовой куда больше остальных. Заинька, Львовна, Леопардовна, овца тупая… Прямо зоопарк в одном флаконе.

– А головомойку из министерства и журналистов я как-нибудь переживу. Так что давай… чеши, в смысле пиши. – Начмед посмотрела на меня в упор. Словно через оптический прицел.

Я все еще стояла посреди ее кабинета. Шаг к двери? Или к ее столу?

Проще всего уйти. Потому что осточертело. Но нужно платить за квартиру, еду… Ведь новое место – его еще найти надо. Да и какой бы я ни была уставшей, измотанной, издерганной, нервной, невыспавшейся, я понимала, что в чем-то Галина Федоровна права. Хирургов учат многому. Анатомии, физиологии, реанимации, эндоскопии… А еще – умению быстро реагировать и терпению. К тому же был у нашего родильного большой плюс. Нет, не обшарпанные стены, не видавшее виды оснащение. Люди.

Я сделала шаг. К столу. А потом села и написала заявление. Сегодняшним числом. Начмед едва дождалась, когда я поставлю последнюю точку.

– Вот! – удовлетворенно сказала она, буквально выдернув лист из моих рук. – И чтобы думать не смела мне увольняться. Ступай.

И я ушла.

В ординаторской, когда мы со Светланой Игоревной делили последний чайный пакетик на двоих, она невзначай спросила:

– Сильно орала?

Я лишь кивнула, а потом добавила:

– Я даже заявление на увольнение написала…

– Которое уже наверняка в мусорном ведре, – с усмешкой подхватила неонатолог. Она, казалось, обладала даром предвидения.

Давно перешагнувшая рубеж в шестьдесят, и посидевшая в кресле начальства, и сходившая на заслуженный отдых, чтобы вернуться обратно, Светлана Игоревна не боялась уже ни начальства, ни новой пенсионной реформы, ни журналюг, ни, наверное, конца света.

– Откуда знаете?

– Скорее предполагаю. Галина этот коллектив долго собирала. Как ювелир, камешек к камешку подгоняла. Потому и разбрасываться кадрами не будет. И просто так толковых, тех, которых здесь вырастила, на сторону не отдаст. А у тебя руки для скальпеля созданы. И чутье, буквально ведьмовское чутье.

Вот только мне даже от похвалы не стало легче. Злость хоть и улеглась, свернулась в моей душе змеей в кольцо, опустив лобастую голову на кончик хвоста, но никуда не делась.

Домой я пришла ближе к обеду. И черт меня дернул залезть в интернет. В личных сообщениях увидела присланную кем-то ссылку на форум… Мое имя полоскали знатно. Со смаком. Такое ощущение, что обидела я не одну роженицу, а сразу целый взвод. И когда только успела?

Злость непонятным образом переросла в обиду, я выключила телефон и пошла к Шмулику.

– Дай подушку, – вместо приветствия попросила я.

Моя, разорванная грабителями, ныне квартировала на помойке.

– Зачем? – удивился сосед.

– Буду в нее плакать, – огрызнулась я.

Шмулик с подозрением покосился на меня, но все же поделился. Спустя четверть часа он осторожно заглянул ко мне и, увидев, что я не сплю, а сижу на кровати и методично боксирую синтепон, полностью просочился в комнату.

– Я слегка по-другому представлял себе женские слезы, – пробормотал Шмулик, задумчиво почесывая подбородок.

– То женские, а это – врачебные.

– Расскажешь? – Сосед присел на край кровати.

Пришлось повторять свою историю на бис.

– И чем ты намерена заниматься в отпуске? – заинтересовался Шмулик.

– Ну, сначала я выпью кофе, а там… как фишка ляжет.

– Лучше бы тебе для начала самой лечь. И без кофе, – с этими словами у меня аккуратно отобрали подушку.

– Наверное, ты прав. – Я упала на кровать и уставилась в потолок. Едва деверь тихо закрылась, как я отрубилась.

Дана

Я с подозрением взглянула на Дэна. В его глазах явно плескалось веселье. Несет какую-то дичь про угрызения и следы на совести, а о чем на самом деле думает – фиг угадаешь. Впрочем, как говорил наш преподаватель гистологии в бытность моей интернатуры, если на вас напали умные мысли – обороняйтесь. Лучше всего – работой. И с этими словами он выдавал нам кучу микропрепаратов для изучения. Я же заменила предметные стекла половой тряпкой, которую торжественно вручила брюнету. Пусть развлекается.

Пока Дэн убирал в прихожей, я заварила кофе. Шмулик схватил свою кружку, положил в нее одну ложку сахара вместо привычных трех. Перехватив мой удивленный взгляд, он заявил, что сел на диету и теперь ограничивает себя простыми углеводами. Душераздирающе вздохнув, будто не он сел всем своим весом на диету, а она на него, Шмулик быстро сцапал три круассана.

Видимо, сдоба в понимании соседа была ну о-о-очень сложной. Прямо как интеграл. Посему к нездоровой пище она никоим образом не относилась.

– Пойду я к себе, пожалуй. – Оглядев стол, на котором сиротливо жались друг к другу два оставшихся круассана, Шмулик побрел в свою комнату.

Но не добрел. Замер на пороге кухни и… медленно развернулся.

Что-то мне подсказывало, что решающую роль в этом «развороте над Атлантикой» сыграло то, что я достала ведерко с мороженым, которое до этого обреталось в морозилке. Стой оно на столе с самого начала – сосед бы просто так не отступил.

Дэн, материализовавшийся за его спиной, спросил:

– Ты уже к себе? Спать?

Часы показывали полночь. А интонация брюнета подразумевала только единственный правильно-положительный ответ.

Устремленный на ведерко с мороженым взор Шмулика наполнился неизбывной тоской всего еврейского народа, сорок лет бродившего по знойной пустыне. Он сглотнул и печально ответил:

– Нет, поперевожу еще. Не знаю, правда, долго ли засижусь. Поэтому заранее желаю вам этой ночью чего-нибудь приятного. А снов или аппетита – вы уж разбирайтесь сами.

Засим сосед вновь развернулся и аккуратно, бочком, протиснулся мимо Дэна. Учитывая габариты Шмулика и ширину коридора, «бочком» вышло почти впритирку, живот к животу. Так, что соседу пришлось даже слегка втянуть свою гастрономическую мозоль.

Я едва удержалась от смеха, но улыбку скрыть не могла.

– Занятный у тебя сосед… – задумчиво протянул Дэн, садясь на табурет.

– На самом деле Шмулик умный, ироничный, – заступилась я. – Он многое подмечает. Но любит разыгрывать вот такого простака. А когда мне плохо, то одним своим видом умудряется поднять настроение. Правда, он периодически тырит у меня еду.

– Периодически – это всегда? – прозорливо уточнил Дэн.

– Но должен же быть у человека хотя бы один маленький недостаток, – кивнула я. И под скептическим взглядом брюнета поправилась: – Хорошо, один большой недостаток. И вообще! Что ты на меня так подозрительно смотришь, будто сейчас приревнуешь?

Дэн, как раз отхлебнувший кофе, закашлялся. Пришлось его даже по спине похлопать.

– С тобой все в порядке?

Спросила, называется. Конечно, не всё! Человек пришел посреди ночи, без звонка, явно очень уставший. Сейчас он сидит за столом, пьет себе кофе, и вроде бы ничего не выдает его состояния. Но…

– Что у тебя произошло? – не дав Дэну ответить на первый вопрос, я задала второй.

– Вообще-то, это я должен спрашивать. – Он поставил чашку и пристально посмотрел на меня. – Шмулик мне в двух словах обрисовал ситуацию. Да я и сам догадался по тому, что директ и группа завалены гневными отзывами на некую Дану Убий.

Говорить о произошедшем не хотелось. Совсем. Потому я поспешила сменить тему.

– Как ты сюда попал? Шмулик открыл? Хотя тогда бы ты так не наследил… – задумчиво протянула я.

– Я оставил себе ключ, – как само собой разумеющееся ответил этот… этот… Взломщик недоделанный!

– Что? – Я подскочила со стула и нависла над чашками с кофе, уперев ладони в столешницу.

Специально уперла. Уж очень хотелось как следует треснуть кое-кому по шее.

– Предваряю твой следующий вопрос: пока мыл пол, линолеум тайком не срезал, ботинки Шмулика не спер, – невозмутимо продолжил брюнет. – Дана, я же предупредил тебя при нашем знакомстве, что я немного социопат.

– Нет, ты утверждал, что мизантроп.

– И это тоже. – Дэн скрестил руки на груди.

– А при чем тут ключ? Что, мизантропы и социопаты панически боятся дверных звонков? Поэтому тырят у всех знакомых ключи от квартир? Логика, ау!

– Итак, – спокойно протянул Дэн, проигнорировав мой выпад, – теперь, когда ты дошла до нужного уравнобешенного состояния, надеюсь, не будешь увиливать от неприятной для тебя темы и расскажешь, что произошло.

– О, нее-е-ет… – Я обогнула стол, прикидывая, что бы потяжелее взять в руку. Увы, из «потяжелее» был только мой характер. Пришлось просто сжать кулаки. – Я не просто расскажу, а все выскажу одному наглому, беспардонному типу…

– М-да, я выбрал неверную стратегию, прошу простить…

Дэн поднялся, враз оказавшись выше меня, сгреб в охапку так быстро, что я и пискнуть не успела. И поцеловал. Вернее, просто заткнул рот самым эффективным способом.

Одна рука Дэна вплелась в мои волосы, крепко придерживая затылок. Другая резко притянула за талию. Капкан… Тиски… Ни вырваться, ни шелохнуться. И пытаться глупо. Когда тебя с силой вжимают в твердое теплое мужское тело, тяжело сделать замах. Даже думать… и то тяжело…

Его губы накрыли мои, вырывая сдавленный вздох. Он на миг остановился, словно оценивая, насколько сильным будет мое сопротивление. Вот только я почему-то не стала сопротивляться. Наоборот, когда его язык скользнул по моей верхней губе, играя и дразня, когда поцелуй стал глубже, отчаяннее, я сама прижалась плотнее, ни за что не желая останавливаться.

Касания губ и рук. Бурные. Обжигающие. Плавящие душу и тело. Он держал меня крепко, так, чтобы не вырвалась… И нежно, словно драгоценность. Это сводило с ума, хотелось быть к нему еще ближе, гореть им, дышать им, растворяться в нем.

Я почувствовала, как Дэн прикусил мою губу. А затем… поцелуи-укусы расцвели на шее, поднялись выше, еще выше… Горячий рот сомкнулся на мочке уха, я всхлипнула и выгнулась дугой. Одна его рука все еще держала мои волосы, заставляя чуть откинуть голову, подставить лицо, как дождю, его поцелуям. Вторая ладонь Дэна скользила по талии, бедрам, прошлась по резинке пижамных штанов, чуть замерла и поехала вверх, по позвоночнику. От этого простого движения по коже прокатилась волна жара, все волоски встали дыбом.

Его руки словно настраивали мое тело, которое томительно-сладко отзывалось, наливалось дрожащим звоном, подчиняясь, сдаваясь. Ощущения невероятные, будоражащие, на грани дикого желания и нежности.

Его губы коснулись впадинки между ключиц, того места, где бешено билась жилка на шее. Я ахнула. Дэн вздрогнул, его рука отпустила мои волосы, устремилась вниз. Талия. Бедра. Горячая ладонь скользнула на ягодицу, обхватив ее практически полностью, и сжала. Сначала легко, почти незаметно, потом резче, сильнее, откровеннее. Дыхание перехватило, голова пошла кругом.

Миг – и сильные руки подхватили меня под бедра, рывком усадили на стол. Я обвила его ногами, вжалась изо всех сил, продолжая целовать.

Остановил это безумие звон чашки. Она первой не выдержала. Слетела со стола и разбилась.

– Я… хотел… тебя… всего лишь… успокоить, отвлечь… – рвано выдохнул Дэн, неохотно отстраняясь от меня.

В его глазах было что-то сумасшедшее, болезненное. Он задыхался как рыба, выброшенная на берег с глубины.

– Тебе удалось меня отвлечь. Очень… – призналась я и потрясла головой, с трудом приходя в себя.

До проясняющегося сознания постепенно начало доходить, что тут только что чуть не произошло. Я забыла обо всем. О том, что в соседней комнате Шмулик. О незанавешенном окне кухни. О том, что сегодня у меня был один из самых отвратительных дней…

– Так ты расскажешь, что случилось? – Дэн потер лицо руками, словно прогоняя наваждение.

Сейчас?! Да у меня все слова на буквы рассыпались, попробуй собери…

– Знаешь, это самый неподходящий из вопросов, который ты мог задать, – выдохнула я, слезая со стола.

Стоять на ногах не получалось: коленки тряслись, словно я пробежала стометровку гусиным шагом. Поэтому я быстренько плюхнулась на табурет.

– Знаю, поэтому и задал, – отозвался он.

Причем совершенно без издевки, просто констатируя факт.

И я… рассказала. Без слез, как Шмулику. Без злости, как Светлане Игоревне в ординаторской.

Дэн не только слушал, но и задавал уточняющие вопросы. Прямо как следователь. И сидел он за столом так же – прислонив ладони друг к другу и уперев в них подбородок. А на полу, словно осколки моей карьеры, лежали останки разбитой чашки.

Было обидно. Шесть лет учебы. Интернатура. Два года врачебной практики, а потом ординатура. Бессонные ночи. Первый труп. Спасенные жизни. Знания, умения, овладение ремеслом и поставленные руки… Оказывается, это мало что значит. Потому что можно просто проплатить черный пиар и втоптать твое имя в грязь. Поскольку слушают того, кто громче кричит. Поскольку в интернете все решает хайп.

– Ты хочешь восстановить свое имя? – серьезно, глядя прямо в мои глаза, спросил Дэн.

Я подавилась горьким смешком.

– Мало ли чего я хочу. Другое дело – могу ли? Начмед права. Единственное, что мне в этой ситуации остается, – не отсвечивать. Ну, пошумят, через пару месяцев перестанут припоминать, через пару лет все утихнет. Забудут, в инете постоянно случается что-то новое. Имя Даны Убий не будут с остервенением трепать вечно.

– А если я помогу сделать так, что перед тобой та… дама, – Дэн все же подобрал приличное слово, – публично извинится?

Его рука легла поверх моей. Ненавязчиво.

– Вроде бы я в кофе коньяка или закиси азота не наливала, а тебя, смотрю, уже унесло… – Я выдернула свою ладонь и нервно потерла шею. – Ты же не волшебник. И устроить хакерскую атаку на все сервера, где есть отзывы, вряд ли тебе под силу.

– Конечно, – покладисто согласился Дэн. – Но есть негласное правило суда древнего Рима: слово против слова. И его еще никто не отменял.

– И как ты предлагаешь мне те слова разбрасывать? Бегать по всему интернету и голосить, что все ложь и клевета? Будет выглядеть, будто я шавка, отлаивающаяся в ответ.

– Зачем же? Просто стань блогером. Рупором, который будут слушать и слышать.

Рупо… Чем-чем? Я поперхнулась очередным вдохом и закашлялась. Мне даже услужливо постучали по спинке.

– Прости, что? – недоверчиво переспросила я и с подозрением уставилась на советчика.

Он, часом, с головой не поругался?

– Стань известной. В шаговой доступности. Чтобы твое слово имело вес, потому что за ним стоит имя, которое все знают. Открой свой канал, аккаунт, группу…

Я подняла руки в жесте «стоп».

– Остановись. Большей чуши я в жизни не слышала. Да меня и так просклоняли. А ты хочешь, чтобы я создала место, где меня могли бы централизованно, со всеми удобствами, публично поливать грязью?

– Знаю, звучит на первый взгляд дико, но…

Дэн огляделся, увидел на подоконнике линейку, взял ее и положил прямо на круассан. Получились импровизированные качели. Затем он наклонился и собрал с пола горсть мелких осколков чашки.

– Смотри. Вот это качели общественного мнения. На одной стороне – ты. На другой – твои враги. И любое их слово, отзыв, лайк, репост… – Дэн методично складывал осколки на одну половину, отчего та накренилась и уперлась концом в скатерть. – Но если ты сама начнешь говорить, те, кто тебя читает, смотрит, не станут молчать… – Он добавил несколько осколков на мою сторону так, что качели уравновесились. – И чем будет больше твоих фолловеров, тем тяжелее будет тебя оклеветать…

– Следуя твоей логике, не проще ли, как Жгутова, нанять тех, кто напишет положительные отзывы?

– Нет, – категорично отрезал Дэн.

– Почему?

– Потому что никто не даст гарантии, что спустя пару лет не повторится подобное. Когда ты делаешь свою работу, всегда найдутся те, кто недоволен. Или больничная пижама не того цвета, или младенец орет, или за те деньги, которые выплатили по договору, ты не была рядом все двадцать четыре часа… Такие люди были, есть и будут всегда. Я даже могу тебе сказать их процент с точностью до сотых. Потому что это один из законов общества: из ста человек обязательно один – говнюк. Из родительского чата всегда найдется минимум один – гиперактивный. И один, который скажет: «Почему так дорого…»

– Ого, откуда такие познания о чатах? – с любопытством перебила я.

– Не поверишь, но учителя кое-что знают о родительских чатах. Даже учителя информатики, – хитро прищурившись, произнес Дэн. – Но вернемся к нашим баран… проблемам. Единственный способ раз и навсегда пресечь попытки подобной грязной игры, порочащей твое имя, – заявить о себе. И быстрее всего это сделать, создав блог.

Глянув на меня, Дэн осекся. Видимо, на моем лице аршинными буквами было написано «скепсис».

– Есть другой вариант: ты пишешь книгу в формате популярной медицины, становишься ведущей медицинской передачи, ведешь колонку «доктор, помогите» в женском журнале…

Да-да. А пока я всей этой фигней страдаю, оперировать будет Ксюшенька. А что, она все знает лучше врачей, ей и скальпель в руки.

– Мне продолжить? – вопросил брюнет.

Я помотала головой: и так поняла.

– Знаешь, я всегда считала, что за врача должны говорить его умение и мастерство.

– Угу, а в жизни важны лишь возвышенные идеалы, – в тон мне поддакнул Дэн. – Я тебя разочарую, но наряду с древнейшей профессией врача существует и другая, не менее древняя, – сплетник. Сарафанное радио. Только сейчас оно шагнуло в интернет. На форумы, в чаты, в соцсети. И методы борьбы со сплетниками, порочащими репутацию, тоже стары как мир: чем ты более значимая личность, тем тише о тебе говорят гадости. Заметь, я не обещаю, что их не будет вовсе.

Я обреченно посмотрела в потолок и выдохнула:

– Вроде бы все, что ты говоришь, логично. Но я даже не представляю себе… – Я закрыла глаза, опустила лицо и потерла пальцами переносицу. – Нет… это бред. Я определенно сошла с ума: ведь я начинаю верить твоим доводам…

– Скажи, а что ты теряешь? – вскинул брови Дэн.

– Остатки репутации.

– И много их осталось? – жестко спросил брюнет.

Сейчас передо мной сидел не тот, кто меня недавно целовал, а минимум акула маркетинга. Я внутренне ощетинилась и резко выпалила:

– Нет. Но все – мое. Мой опыт, мои кровь, пот и слезы. Умения и знания, ради которых я прошла свой путь. Я врач, черт подери, а не Муркина хвостатая задница! И пусть мое имя смешали с дерьмом в гребаном интернете…

Договорить не успела. Дэн встал со стула, присел передо мной на корточки и заглянул в лицо:

– Извини, что спровоцировал тебя. Я тоже иногда бываю жёстким.

И вот странность: вроде бы извинялся Дэн, а стыдно было мне. За то, что сорвалась, накричала. А он ведь тоже уставший. Да и помочь хотел искренне. Так, как умел.

Не вовремя проснувшаяся совесть подняла голову и оскалилась. И ведь эту заразу ни снотворным не взять, ни мешком, пусть в нем и золото, не придавить. А еще она далека от деликатности. Нет чтобы тихо и ненавязчиво сказать о том, что я не права. Прошептать на ушко. Желательно – пока я сплю. Нет же ж… Завопит.

– Хорошо, давай я заведу блог. Только, если честно, я не верю в эту затею. Да и не понимаю, что там писать, как… Это же хуже, чем страница моей многопрофильной больницы…

– Кстати, о группе, – оживился Дэн. – Ты в курсе, что в ней уже десять тысяч подписчиков?

– Сколько?! – Хорошо, что я сидела. – Ведь и недели не прошло…

– Просто надо знать места и татарский язык, – отшутился брюнет. – Итак, насчет блога. Для начала напиши мне несколько коротких – на два-три абзаца – текстов. Один – о себе. Кто ты такая, чем занимаешься, о своей работе. Второй – о самых распространённых случаях в твоей практике, что ты рекомендуешь пациенткам в лечении, что должна знать будущая мама. И да, твое личное мнение на какой-нибудь острый вопрос…

– Какой? – машинально спросила я, удивившись напору Дэна.

– Ну не знаю… – растерялся он. – Я литературу о родах не изучал и понятия не имею… Хотя нет. Вру. Знаю! Начало беременности – процесс весьма приятный, – Дэн медленно улыбнулся, отчего в животе сладко вспыхнуло. – Причем для обоих родителей.

– Предлагаешь настрочить сочинение на тему «первые пять минут беременности?»

– Пять? – возмутился Дэн. – Минимум полчаса!

Какая наглая самопрезентация!

– Знаешь, в чем проблема? – Я серьезно посмотрела на брюнета. – Я не умею писать в формате лайко-постов. Мне легко прочитать лекцию о том, каковы исходы перинатальной беременности при тромбофлебите, но не о вакцине от бесплодия, которой, к слову, нет. Да что там врачебные темы. Я о себе-то вряд ли смогу выдавить больше фразы, что закончила медицинский вуз имени…

– Может, и не умеешь, – покладисто согласился Дэн. – Но я не верю, что тебе нечего сказать о своей профессии. К тому же у тебя есть огромное преимущество: ты настоящий врач, с опытом, а не инстаграмщица, едва окончившая вуз. Тебе не нужно вести свой блог ради донатов за рекламу. Просто пиши на темы, волнующие твоих пациенток. Чтобы недопонимания между врачом и роженицей было меньше.

– Угу… Как раз из-за такого «недопонимания» я и оказалась по уши в… в вынужденном отпуске, – пробормотала я.

– Хм… – Дэн потер подбородок. – Пожалуй, первые посты от твоего имени все же я сам напишу. Только ты должна мне помочь. Рассказать о себе. О своей работе.

– Ты точно хочешь это знать? О лапароскопии, о бактериурии, о заболеваниях шейки матки в репродуктивном возрасте, о…

– Дана, я пока еще не настолько морально готов, чтобы всё и сразу, – пошел на попятную брюнет. – Давай начнем с тебя. А из этого я уже составлю твою визитку… И да, о случившемся с той роженицей я тоже сам напишу.

Я выпрямила спину, сложила руки перед собой и, чувствуя себе первоклашкой на первом уроке, выдохнула:

– Спрашивай, я готова.

Дэн, при виде жутко серьезной меня, рассмеялся.

– Знаешь, у меня идея. Давай прогуляемся? И заодно поговорим. Просто поговорим.

– В час ночи? – удивилась я.

– А почему нет? – Он поднялся, протянув руку, и теперь уже мне пришлось задрать голову. – На днях начнутся дожди, холод, слякоть и все прелести осени.

– И?.. – Я изогнула бровь.

– И… мое воображение кончилось. Скажи, чем тебя еще можно заманить на прогулку.

– Звездами и луной, – подсказала я.

– Точно! И стихами. Кто твой любимый поэт? – воодушевился брюнет.

– Хочешь загуглить пару стихов, пока я переодеваюсь? – поддела я, поднимаясь с табуретки.

– Как ты могла подумать! Ни в коем разе. Я спрашиваю, чтобы не лажануться, когда буду плагиатить строфы о любви. А то вдруг стащу что-нибудь у твоего любимого поэта, творчество которого ты знаешь до последней запятой. А тут я, такой молодой и талантливый, его стих декламирую под авторством Дэна Льдова…

– До запятой я знаю только клятву Гиппократа, точнее, клятву Врача. Ее не начни читать. В остальных случаях я сделаю вид, что верю, будто это твое собственное творчество, – сказала я, уходя переодеваться.

Наверное, я сошла с ума. Ночь. Сегодня утром я написала заявление об уходе с любимой работы. Любимой, несмотря ни на что, черт ее возьми! А сейчас собираюсь на прогулку с парнем, которого знаю меньше недели. И который непостижимым образом уговорил меня на авантюру в сети. Но, может, маленькое безумство лучше, чем слезы и психоз в подушку?

Я появилась на пороге кухни в тот момент, когда Дэн выкидывал осколки чашки в мусор.

– Я готова!

– Тогда пошли, – он улыбнулся мне. Широко и искренне.

И я улыбнулась ему в ответ.

– Может, все же лучше лечь спать? – уже зашнуровывая кроссовки, спросила я. – Ты наверняка устал…

– Именно поэтому мне нужно прогуляться, – заверил брюнет, застегивая куртку.

Ночь. Она завораживала, вдохновляла. Окутывала таинственным светом полной, круглой, как медная тарелка, луны, что выкатилась на бархатно-черное небо. Сегодня не было видно звезд, и ее одинокое сияние лилось мерно, холодно и ровно. Тишина обычно суетного города пленяла. Шум редких машин, шаги запоздалых прохожих – каждый звук сейчас был острее, звонче.

Ночной город – это особый мир, притягательный, порою скрывающий в своих переулках и арках опасность и страх. Спящий, но не до конца, готовый в любой миг пробудиться и вспыхнуть неоном, музыкой или криком.

Мы шли по аллее, и налетающий ветер то и дело срывал листву, обнажая ветви берез. Желтые листья летели, кружились, напоминая мне чем-то золотые монеты. Тусклые фонари скорее добавляли теням причудливых форм, чем светили. Мы говорили обо всем и ни о чем. Я рассказывала о своей учебе в меде, о распределении, об интернатуре и фельдшерской подработке, пока была студенткой. Дэн – о том, как на третьем курсе не спал сутками и программировал ночи напролет, а друг рядом создавал шаблоны сайтов: им обоим тоже не хватало стипендии. Мы с брюнетом, такие разные на первый взгляд, оказались удивительно похожи. Во взглядах на жизнь, оценках, суждениях. Да и студенческое прошлое, как выяснилось, не сильно-то отличалось. Оба были одни в большом городе. Оба пробивались сами. Вот только я была из династии врачей, а Дэн не пошел по стопам отца-военного.

Взявшись за руки, мы неспешно бродили. И вот странность: ни мне, ни ему не хотелось, чтобы эта ночь кончалась. Ночь, не жаркая от любви, не страстная. А та, в которой мы говорили, слушали и слышали друг друга. Понимали.

– А стихов ты так и не прочитал… – усмехнулась я, когда Дэн, проводив меня обратно до дома, уже прощался.

– И правда, как я мог так сплоховать? Хотя у меня есть оправдание: я их все забыл. Даже «в траве сидел кузнечик».

– Это песенка, – я невольно улыбнулась.

– Если декламировать, то стих, – нашелся брюнет. – Но я обязуюсь искупить свою вину…

Он сделал шаг и поцеловал. Почти невесомо. Едва касаясь губами моих губ. Околдовывая и пленяя. Разделяя на двоих один вдох и заставляя забыть обо всем. Простое прикосновение, удивительное, наделенное невероятной магией… Магией спокойствия и счастья.

– До сегодня, – хрипло прошептал Дэн, отрываясь от меня.

В тот миг, когда он отстранился, я увидела тень, скользнувшую за угол дома. Но, наверное, мне это показалось.

– Ну все, иди к себе. И зажги свет на кухне, чтобы я видел, что ты в квартире.

– Можно же просто позвонить, – я улыбнулась.

– Можно, но так интереснее…

– А ты, оказывается, романтик. – Моя улыбка стала шире.

– Ты меня раскусила. – Дэн коснулся ладонью моей щеки. – Только это наш с тобой секрет. Для остальных я останусь суровым брутальным фрилансером.

Я не удержалась. Обманным движением отстранилась от его руки, стремительно, так, что сама удивилась, чмокнула оторопевшего от моей прыти брюнета в щеку и побежала к подъезду. А когда добралась до квартиры, еще несколько секунд смотрела в кухонное окно. Внизу, задрав голову, стоял Дэн. Он смотрел в темень и ждал, когда же зажжется свет. Я покачала головой и потянулась к выключателю.

Хорошее утро начинается ближе к вечеру. Желательно – с кофе в постель. В мою постель прилетел не кофе, а крик: «Мама! Я уже взрослый и самостоятельный и сам могу решать…» Что Шмулик может решать, я так и не поняла, громкое «Ша!» перебило его. А дальше солировал лишь женский вокал.

С трудом продрав глаза, я начала осознавать, что имею сомнительную честь слышать локальный апокалипсис по имени Сара Моисеевна Фельцман. Матушка Шмулика была знакома мне, к счастью, лишь дистанционно – по видеосвязи. Но ее меццо-сопрано намертво врезалось мне в память.

Между тем за стенкой нарастал звук, похожий на рев турбин самолета на взлете. Спросонья мне показалось, что Сара Моисеевна добралась-таки до сынули, нагрянув в гости. Но, судя по тому, что громкость вдруг резко стихла, голос ее лился все же из динамиков. И даже приглушенные вопли госпожи Фельцман ввинчивались прямо в мозг:

– Ой вэй! Муля, и думать забудь перебивать маму! Хватит устраивать свой показной балаган с самостоятельностью! Возвращайся ко мне, папе и пятиразовому питанию. Я же вижу по этому недоделанному скайпу, как ты отощал!

– Ма… – заикнулся было сосед, но был перебит категоричным маминым: «Ша!»

Шмулику оставалось лишь посочувствовать. Он сбежал от материнской опеки, но кто сказал, что опека его отпустила? Ровно раз в неделю, в шаббат, у Шмулика случался скайп. Длительный, в течение пары часов. Если сосед пробовал схитрить – заявить, что отключили интернет, или что он срочно торопится, или что он в туалете и никак не может связаться с матушкой, – то начинался форменный ад. Она трезвонила по телефону сыну, его друзьям, знакомым и почти незнакомым, пару раз весьма виртуозно разыгрывала сердечный приступ со стонами, врачами, написанием завещания и просьбами не оставлять несчастного папу Фельцмана одного после ее трагической смерти… В итоге Шмулик шустро трусил в свою комнату и выслушивал-таки нотации, но уже в двойном, а то и тройном размере.

Все это мама Фельцман делала от чистой души, считая своего почти тридцатилетнего сына еще нежизнеспособным зародышем. К тому же Сара Моисеевна очень хотела внуков. Но только правильных, без примеси гойской крови.

Правда, в последнее время она все чаще говорила уже о просто внуках. И все чаще спрашивала сына обо мне. Хотя поначалу даже намек на меня, абсолютную не еврейку, приводил ее в дикую ярость.

Да-да, несмотря ни на что, мама Фельцман свято верила, что именно я совратила ее сына и только из-за меня он улетел из-под ее теплого и уютного крыла. И единственное, что спасало, это то, что Сара Моисеевна жила за пару тысяч километров.

За стеной в семействе Фельцманов продолжался сеанс маминых ценных советов, которые слышали не только Шмулик и я, но и все соседи в радиусе квартала. Не понимаю, зачем Саре Моисеевне с такими голосовыми связками вообще нужен скайп или телефон? Она легко может без всяких девайсов доораться до сына прямо из своего города.

Немного покрутившись в кровати, позасовывав голову под подушку под разными углами, я наконец осознала, что поспать мне сегодня больше не удастся. Встала и, зевая, потопала на кухню.

Я как раз заваривала кофе, когда на пороге нарисовался Шмулик. Всклокоченный, с лихорадочным румянцем на круглых щеках.

– Уф… – нервно выдохнул он, тут же цапнул кружку с ароматным напитком и, залпом ее осушив, привередливо вопросил: – А почему без сахара?

– А потому, что ты обозрел в корень, – парировала я, отнимая свою любимую кружку с изображением сердечка.

Правильного сердечка – никаких тебе двух красных полупопий, а все как полагается: в разрезе аорта, вены, полулунные клапаны и перегородка между предсердиями и желудочками… Хотя даже оно не отучило Шмулика хапать мою чашку. И не отбило ему аппетит. Я бросила взгляд в пустое чашкино нутро и участливо, уже мирным тоном поинтересовалась:

– Совсем все плохо?

– Ужасно! – экспрессивно воскликнул Шмулик. – Представляешь, она даже спросила, как твое здоровье!

Я нервно икнула.

– Действительно ужас, – согласилась я.

– Вот-вот. Такими темпами она уже и на тебя в качестве моей жены согласится… – развил мысль сосед.

– Все же думаю, с этим предположением ты слегка погорячился… – осторожно начала я.

– Хотелось бы да, но скорее нет, – туманно возразил Шмулик. – Она сегодня не предлагала никого из дочерей своих подруг. А это дурной знак. Очень дурной. Почти катастрофа.

– Ну ты же сказал ей в очередной раз, что я всего лишь твоя соседка по квартире?

– А толку-то? Когда доводы разума и объективная действительность останавливали мою маму?

Я прикинула и поняла: никогда. А ее активность, как и фантазия, и вовсе не имела границ.

– К тому же учти, ты врач. А врачи и юристы… – добил меня сын мамы Фельцман.

«Почти евреи», – мысленно продолжила я. Во всяком случае, в глазах Сары Моисеевны. Испугалась ли я? Нет. Того, кто каждый день видит рожающих женщин, одна, родившая почти три десятка лет назад, не проймет.

Сделав еще одну кружку кофе и бдительно ее отодвинув от загребущих лап Шмулика, я достала телефон. Зря. Не стоило.

Личка была завалена сообщениями. Причем от абсолютно незнакомых людей. Но если вчера это были лишь гневные тирады, то сегодня они перемежались и восхищенными отзывами, дескать, какая я молодец. Перейдя по одной из ссылок, я увидела, что с сегодняшнего утра Дана Убий ведет блог. В нем было всего девять постов, из которых три – с моими фотографиями Вконтакте. Кстати, из закрытого альбома!

И на те несчастные девять изображений уже подписалось несколько тысяч человек! Не веря своим глазам, я прочитала все. Изумилась и восхитилась. То, что я рассказывала вчера Дэну, было написано просто, понятно, доходчиво и подано так, что это хотелось читать. Рассказ обо мне. Профессиональный юмор. Пост о женском здоровье. И статья. Самая главная, собравшая больше тысячи лайков… О том, почему акушер не просто имеет право прикрикнуть в родовом зале, но и обязан это сделать, ведь ценой деликатности может быть жизнь малыша. До роженицы, одурманенной болью и эндорфинами, при вежливом обращении может не дойти, чего от нее требует врач – глубоко дышать, тужиться или, наоборот, расслабить мышцы и передохнуть. Посыл был прост: акушер прав, потому что ему во всех смыслах виднее.

Шмулик, бесцеремонно заглянувший ко мне через плечо, присвистнул:

– Дэн написал?

– Кажется, да… – ошарашенно произнесла я, не зная, то ли расцеловать, то ли придушить брюнета.

– Да он – чертов талант! – вырвалось у соседа. – Слушай, это же гениально: сыграть на скандале, чтобы привлечь внимание к твоему имени. А потом рассказать, что ты жертва взбалмошной психованной девки, которой в голову ударили не только моча, но и деньги ее мужика.

Я прикусила губу. Шмулик был прав. Статья, которая не уместилась в две тысячи знаков инстаграма, продолжилась в комментариях. В опубликованных от моего имени словах не звучало прямого обвинения в клевете. Я не отрицала того, что накричала на пациентку, но… Все было настолько грамотно подано, что даже я симпатизировала рыжей девчонке в халате, которая улыбалась мне с аватара.

Все же я не выдержала и набрала Дэна.

– Привет, – донесся из трубки усталый голос и какой-то странный шум.

Впрочем, последний почти сразу стих, как отрезало. Будто захлопнулась дверь.

– Привет. Я уже увидела и…

Я замялась, не зная, что сказать. С одной стороны, Дэн даже не спросил меня, что из рассказанного ночью можно выносить на публику, не дал предварительно прочитать. Еще и стащил из закрытого альбома фото. Но, с другой стороны, он сделал все, чтобы спасти мою репутацию. В общем, про Дэна, как про Сергеича Пушкина, вполне можно было сказать: он и талантлив, и пристрелить-то его хотелось тоже.

– Спасибо, – все же произнесла я.

Раздался облегченный выдох.

– Я ожидал криков и скандала.

– Небезосновательно. Все же стоило спросить меня по поводу фото и…

– Извини, но такие тонкости утрясать было некогда. Тут чем быстрее опубликуешь, тем лучше. Сейчас ссылки на твой профиль на всех крупных форумах, где тусуются мамочки. И у людей есть возможность составить объективное мнение о ситуации, а не только со слов той «несправедливо обматеренной», – при последних словах сарказма в голосе Дэна оказалось столько, что его можно было запасать впрок.

В трубке что-то хлопнуло, послышались голоса.

– Дана, я тут сейчас слегка занят. Давай вечером увидимся, и я чистосердечно покаюсь. Даже два раза. А если меня будет ждать горячий ужин, то могу и на коленях прощения попросить.

– Раскаяние через шантаж? Что-то новенькое, – хмыкнула я.

– Буду в восемь, – нагло заявил Дэн и отключился.

Времени до вечера оставалось много, и чем занять его, я не знала. Готовить ужин было рано, ноут мне так и не вернули, а посему с диссертацией я пролетала. С обеими. Я выпросила у Шмулика книгу – только чтобы ни слова про манускрипты! – и завалилась с ней на кровать. Так увлеклась, что опомнилась лишь за полчаса до прихода Дэна. Слетев с кровати, я помчалась на кухню. Заморачиваться с полноценным ужином было явно поздно, даже пиццу заказать – и ту не успевала. Быстро наболтав тесто, я встала к плите и принялась жарить блинчики. Румяная аппетитная горка росла, на запах подтянулся Шмулик, протиснулся мимо меня и принялся независимо рыться в холодильнике.

Входной звонок раздался, как всегда, внезапно.

– Блины есть будешь? – вкрадчиво спросила я. Вместо ответа кучерявый замер и сглотнул. – Тогда открой дверь.

Сосед протиснулся в обратном направлении и послушно потрусил в прихожую. Щелкнул замок, и в полной тишине прозвучало:

– Сыночка, я приехала!

Сосед нервно икнул. Я же не поверила своим ушам.

Сара Моисеевна Фельцман?! Не может быть… Зачем она из скайпа вылезла?!

Может, я читала книгу и уснула? Вот и снится всякая… ерунда. Захотелось щипнуть себя как следует и проснуться.

Я машинально протянула руку к сковородке, именно с этим шкварчащим оружием ближнего боя осторожно вышла в прихожую и… И во все глаза уставилась на невысокую женщину, полную жизненных сил и еще не растраченного крика. Кучерявая, как и сын, она была гораздо мелкокалибернее Шмулика: раза в три уже и ниже на целую голову. В ее волосах уже поселилась седина, да и шея, в отличие от ухоженного моложавого лица, выдавала абсолютно точный возраст. На Саре Моисеевне был элегантный костюм, дорогой парфюм и маска непогрешимой уверенности.

В общем, мама Шмулика смотрелась на нашем пороге так же уместно, как великое русское слово, состоящее из икса, игрека и иной высшей математики, на новеньком заборе.

Но как бы она там ни смотрелась, а исчезать явно не собиралась.

– Я приехала! – повторила Сара Моисеевна оторопевшему Шмулику, который уже наверняка проклял ту секунду, когда имел неосторожность открыть дверь.

Потом она повернула голову и заметила меня. Первое, что выдала чуть севшим голосом мама Фельцман, было не «здрасти», не даже «это та самая стерва, из-за которой ты ушел из дома», а:

– Как вы можете кормить моего Мулю такой гадостью! Здесь же сплошные углеводы и холестерин! Будущая жена моего мальчика должна кормить его правильно.

Я чуть сковородку не уронила. Видела бы она, как милый мальчик за обе щеки уминал вполне себе холестериновый сервелат вприкуску с хлебушком, на горбушке которого истаивал слой золотистого ароматного сливочного маслица.

– Вот и кормите, раз приехали, – нашлась я, собираясь ретироваться обратно на кухню.

– Как это «кормите»? Милочка, вы моего сыночку обманом из дома увели, соблазнили, а теперь…

Собла… что?! У меня аж глаз дернулся.

– Постойте-постойте! – перебила я. – Что значит «соблазнила»?

– Вот и мне тоже интересно, что это значит? – из-за спины Сары Моисеевны раздался знакомый такой голос, который сейчас по теплоте мог посоперничать с интонациями коренного жителя криокамеры.

– Вы кто? – обернувшись, гневно воскликнула мама Фельцман.

Шмулик в этот момент срочно попытался слиться со стеной, вжавшись в нее всеми своими немалыми габаритами, в которых было так много массы и так мало смелости духа. Глянув на перетрусившего до поросячьего визга соседа, я мстительно пропела:

– А он мой любовник.

Все же она упала. Правда, не сковородка и не вся Сара Моисеевна, а лишь ее челюсть. Повисла блаженная тишина…

Как бы ни была хороша пауза, которая вполне тянула на МХАТовскую, но мне пришлось ее прервать. Пока это волной скандального крика не сделала мама Фельцман. Судя по сурово съезжавшимся к переносице бровям, она постепенно приходила в себя от потрясения. Увы, отодрать соседа от стены, чтобы он сам решил вопрос со своей матушкой, было весьма соблазнительно, но нереально.

– Дорогой, не стесняйся, проходи. Я тебе блинчиков на ужин напекла, – как можно радушнее сказала я и добавила: – И разреши тебе представить Сару Моисеевну, маму Шмулика.

«От которой он старательно удирал, но так до конца и не смог…» – я не произнесла, но, кажется, Дэн правильно домыслил очевидное.

Тут наконец полностью отмерла госпожа Фельцман, и мы все познали ширину, глубину и самые верхние октавы материнской любви и гнева. Господи, как в таком миниатюрном теле помещается такой ядерный голосище?! Пока Сара Моисеевна срамила своими децибелами самую мощную звуковую гранату, Дэн как-то умудрился просочиться мимо нее в прихожую. Я же машинально отметила, что дозор бабулек сегодня явно был вознагражден: такая шикарнейшая ссора, грандиозная, с криками и лозунгами «Зачем тебе, сыночка, эта гулящая девка, возвращайся к маме, не делай маму сиротой!» им и во сне не снилась.

– Дэн, засекай время, – произнесла я, пока мама Фельцман набирала новую порцию воздуха. – Ровно пять минут.

– А что будет через пять ми…

Договорить он не успел, Сара Моисеевна, голося баньши, пошла на новый круг.

Но тут случилось чудо: она замолчала. Причем причиной чуда стал не наряд полиции, который наверняка уже вызвали бдительные соседки из подъездного «патруля нравственности». Все оказалось куда банальнее: сорванные связки.

– Мулик… – едва слышно просипела Сара Моисеевна, но ее протянутая рука была красноречивее любых слов.

– Дана, пойдем, пусть блудный сын воссоединится с матерью, – шепнул Дэн.

Я перехватила сковородку и так же тихо прошептала:

– Пусть они воссоединяются подконтрольно! Скоро очередная квартплата, и если Шмулик свинтит, то я всю сумму не потяну…

От моей практичности закашлялись и Дэн, и Шмулик. Но вот что поразительно: просияла мама Фельцман. Как будто только что увидела родственную душу.

– Половина квартплаты? Дело только в ней? Значит, мы таки можем договориться, милочка, – уверенно начала гостья. – Я согласна вам отдать ее стоимость, а вы вернете мне сына!

И предприимчивая Сара Моисеевна расстегнула ридикюль.

– Мама! – простонал Шмулик, пораженный не столько тем, что его так беззастенчиво продают-покупают, сколько ценой вопроса.

– Шо мама? Сыночка, если ты не будешь-таки слушать маму, то всю жизнь по утрам будешь слышать «Принесите кофе и чизбургер, пожалуйста». Поэтому сейчас я заплачу этой шиксе… практичной женщине, которая при живом почти муже уже сажает за стол не почти, а целого любовника, а она скажет, что бросает тебя. И мы уйдем.

– Не «целого», а «почти» любовника, – со столь явной укоризной в мой адрес возразил Дэн, что за ней явно проглядывало ехидство.

Да уж… Что-то у меня в жизни не так: и муж фиктивный, и любовник не целый.

– Простите, но я при всем желании не могу бросить Шмулика, – возразила я. Сковородка при этом легла в мою руку на манер теннисной ракетки. – Хотя бы потому, что, с учетом наших с ним габаритов, до вас я его не доброшу.

– Мама! – сыночка решил выступить «на бис» со своей единственной репликой. И даже расширил ее: – Давай ты закроешь дверь и мы без криков таки поговорим за мое холостяцкое счастье!

Не знаю, какое именно из сказанных слов возымело волшебный эффект, но Сара Моисеевна и вправду переступила порог и захлопнула дверь. Жалко, что не с той стороны, а с нашей.

– Ну, говори, – строго произнесла она.

Шмулик замялся, собираясь с духом, чтобы в очередной раз объяснить своей матушке, что я не имею на него никаких матримониальных планов.

– Муля, не молчи, объяснения сами себя не родят.

– Мама, Дана лишь моя соседка по квартире, я тебе это уже не раз говорил, – у кучерявого наконец-то начались «схватки», и он выдюжил целую фразу-возражение.

– Да мало ли ты чего говорил. Но я вижу перед собой эту распутницу…

– Я попрошу выбирать выражения! – холодно перебил Дэн. – А то при всем уважении к вашему возрасту, несмотря на то, что я друг Шмулика, я выскажу вам, какая вы властная эгоистичная особа, из-под контроля которой сбежал собственный сын! – Он хмуро посмотрел на оторопевшую Сару Моисеевну и добавил: – Но я, как воспитанный человек, этого не скажу, а промолчу.

Брюнет скрестил руки на груди, чуть шагнув вперед и загородив меня. А я поняла: в отношениях важно, чтобы у твоего парня был не раскрученный блог в инсте, а надежное плечо. У Дэна такое имелось. И даже два. Вот сейчас, когда кричащая женщина повысила на меня голос. Он ведь мог и не вмешиваться.

– Сыночка, это правда? Ты сбежал от… меня? – в голосе мамы Фельцман плескалось изумление.

– Да, мама, да… – сосед сглотнул, делая признание.

– Но ты мне ничего никогда не говорил…

– Я пытался, – возразил Шмулик.

А потом произошло то, чему бы Станиславский поаплодировал стоя. Сердечный приступ мамы Фельцман был столь натурален, что не будь у меня за плечами медицинского, я бы купилась. Но, увы, замедлять биения сердца и контролировать ширину зрачка Сара Моисеевна еще не научилась. Когда ее уложили на диван побледневшего Шмулика, я осмотрела симулянтку и особым врачебным тоном отчеканила:

– Либо вы сейчас быстренько перестанете умирать и делать Шмулику траур, либо я вызываю реанимобиль и мы вас сегодня же прооперируем. Обещаю, что грудную клетку вам вскроет лучший хирург нашей многопрофильной больницы.

– Сына! – взревела тут же чудом исцелившаяся мама Фельцман. – Ты слышишь? Она таки хочет зарезать твою мать!

– Мама, максимум, что может сделать Дана, это заставить тебя родить, – обливаясь потом, возразил красный от собственной смелости Шмулик.

– Как родить?

– Дана – врач акушер-гинеколог.

– Врач? – второй раз за вечер просияла Сара Моисеевна. – Что же ты мне сразу морочил голову! Врач, юрист и экономист – это же почти национальность! От невестки-врача, пусть она и гойка, не стыдно внуков заиметь…

Я вздрогнула.

– Шмулик, – на щеках Дэна заходили желваки, – если ты не объяснишь своей маме все доступным языком, то это сделаю я.

Но Сара Моисеевна пропустила мимо ушей предостережения брюнета и невинно его спросила:

– А вы точно ее почти любовник? Или все же друг?

– Мама… – подал голос сын. – Вообще-то у меня есть девушка, и мы с ней хотим пожениться. А Дана, – он кивнул в мою сторону, чтобы у его родительницы не осталось никаких сомнений, о ком речь, – просто со-сед-ка!

Мне показалось, что Сара Моисеевна даже слегка расстроилась. Ну если не расстроилась, так точно впала в задумчивость, в которой и пребывала весь дальнейший вечер. Впрочем, это не мешало ей с аппетитом уплетать холестериново-углеводно-гадкие блинчики, пока мы пили чай. В середине чаепития прибыл наряд полиции, вызванный соседями. Старушки бдительно сообщили по телефону дежурному, что в нашей квартире раздавались крики о помощи, а потом все подозрительно стихло. Возможно, совершилось убийство. Точнее – ритуальное жертвоприношение.

– Да, ритуальное, – печально вздохнула я, – ритуал посвящения в свекрови, слышали что-нибудь о таком?

Парни в форме переглянулись, кто-то из бывалых вздрогнул, видимо, вспомнив что-то свое, личное. Убедившись, что трупов пока нет, крови и погрома тоже, спиртного не видно, а на кухне компания сидит и ест блины, полицейские ретировалась. Правда, прихватив по блину. Так сказать, мзда за ложный вызов: им обещали расчлененку, а у нас из расчлененки – только батон докторской.

Вечер, который не был томным, давно и прочно перешел в ночь. Сара Моисеевна не собиралась отчаливать. Дэн – и подавно. Я пару раз выразительно смотрела на часы и Шмулика. Мол, твоя мама, ты и решай с ней вопрос. Увы. За сына, как всегда, решила его родительница, заявив, что у нее самолет в родной город только завтра и заночует она у нас. Не выгонит же сыночка бедную маму в темную глухую ночь. На что Дэн тут же заявил, что спать в квартире негде: неширокий диван Шмулика и одноместная кровать Даны на ночевку мам, пап и прочих родственников не рассчитаны. Про надувной матрас, на котором сам ночевал, брюнет предпочел забыть. Шмулик и я, впрочем, тоже не проболтались. Сара Моисеевна приуныла, но Дэн любезно согласился подвезти ее до ближайшей гостиницы на машине.

На машине? Интересно… Когда это его мотоцикл успел обзавестись еще одной парой колес? Вслух я ничего не сказала. Во всяком случае, при гостье…

– Хор-р-рошо, – согласилась Сара Моисеевна.

В раскатистом «р-р-р» явно слышался звук стираемой зубной эмали.

– И что это такое было? – вопросила я, когда матушка, заявив, что еще немного побеседует с сыном, утащила Шмулика с кухни.

– Это была вынужденная мера обороны, – поучительно заявил Дэн и, удивленно покачав головой, добавил: – Я как-то в школе увел девчонку у соседа по парте. В университете – студентку из-под носа преподавателя, который уже собрался сделать ей предложение. Но вот никогда, никогда, даже в самом жутком кошмаре, я бы не подумал, что мне придется отбивать свою девушку у матери ее соседа. – Дэн заключил меня в кольцо своих рук и проворчал: – У этой женщины был взгляд, словно она во что бы то ни стало вознамерилась заделаться свекровью. И твою кандидатуру она бы переварила.

– Я в состоянии постоять за себя.

– Знаю. – Он поцеловал меня в кончик носа. – А я – собственник, который никогда не делится своим. Поэтому и не подумаю оставить тебя наедине с сумасшедшей мамашей Шмулика.

– Но она его мама. Понятно, что переживает за него. По-своему. – Я посмотрела в глаза Дэна, странно непроницаемые.

– Даже не знаю, что лучше, – Дэн потер подбородок, – вот такие тиски материнской любви или ее полное отсутствие.

Тут моя память услужливо покинула картинку: мы идем по ночной аллее, рассказывая о прошлом. Дэн тогда вскользь обронил, что мать ушла от них с отцом. И глаза у него тогда были точь-в-точь как сейчас. Видно, больная тема.

Мои руки сами легли на плечи Дэна, губы потянулись к его губам. Мне захотелось, чтобы его глаза снова стали обычными, не отстраненными, чтобы исчезла суровая морщинка между бровей. И я впервые сама поцеловала его. Не страстно, не нежно. А как родного и дорогого человека. Моего человека.

– Развратники! – раздалось с порога кухни.

Мама Фельцман? Давненько ее не было. Даже соскучилась.

– Зато вы убедились, что Дана – моя девушка, а не вашего сына, – широко улыбаясь и собственническим жестом притягивая меня к себе ближе, парировал брюнет.

– Нам пора ехать, а вы тут наглядные демонстрации устраиваете. Хорошо еще, что в вертикальном виде, а не горизонтальном, – фыркнула Сара Моисеевна и удалилась, гордо вскинув голову.

Я спрятала улыбку, прижавшись к груди Дэна, и почувствовала его теплое дыхание на своей макушке.

– Спокойной ночи и сладких снов, моя рыжая, – шепнул мне на ухо Дэн.

Пришлось все же разомкнуть объятья и отпустить его. Пока гостья одевалась в прихожей, Дэн через приложение вызвал такси.

– Ну, я же не клялся, что подброшу ее на своей машине, – подмигнул брюнет, а потом мотнул головой и виновато улыбнулся. – Черт, совершенно забыл, что хотел обсудить с тобой твой блог.

– Да уж… С Сарой Моисеевной и собственное имя можно забыть.

– Имя можно, а вот то, что от тебя к завтрашнему вечеру мне нужно три коротких поста на тему женского здоровья – нельзя.

– У меня даже ноута нет, – напомнила я.

– Ноут на днях отремонтирую. А пока можешь написать от руки на бумаге, – разрешил Дэн, еще не подозревая о том, что его ждет краткий курс дешифровки врачебной каллиграфии. – И да, завтра я захвачу камеру и сделаю несколько твоих снимков, так что будь морально готова…

Когда дверь за мамой Фельцман и Дэном закрылась, мы с соседом дружно выдохнули.

– Дана, – утирая пот со лба возвестил Шмулик. – Я твой должник. Твой и Дэна. Я все для вас сделаю…

– Дай мне свой комп на эту ночь, – попросила я.

– Все, кроме компа, – тут же отредактировал свою клятву Шмулик.

– Зашибись! – невольно вырвалось у меня на эту еврейскую изворотливость.

– А вид у тебя такой, что не «зашибись», а «зашибу», – пробормотал Шмулик, шустро скрываясь за дверью своей комнаты.

Правильно. От греха подальше. А мне пора бросать эту вредную привычку – доверять словам кучерявого.

Было за полночь, но спать не хотелось. Вот совсем. Убить кого-то, высказать все о его матушке с ее гипеорпекой – это да. Убить причем хотелось сильно. Настолько, что аж два раза. Но, увы, мой сосед был весьма умным и знал, когда лучше затихнуть в своей комнате. Посему я решила направить разрушительную энергию на мирные цели и отдраила кухню, комнату и прихожую. Правда, без смертей все же не обошлось: прихлопнула моль, вылетевшую на вольные хлеба из райских шкафовых кущ. Ее покарала моя длань, навеки упокоив с миром. Зато я слегка подостыла. И в четыре утра, когда все порядочные люди спят, непорядочные – работают, я уселась за стол.

Передо мной был чистый лист, ручка и… И полный вакуум в голове. Дэн просил подготовить несколько коротких заметок о женском здоровье, которые были бы актуальны для подписчиц. Но я даже не представляла, что конкретно им хочется знать. Смутно догадывалась, что про врастание плаценты на рубце матки им будет не очень интересно. Впрочем, как и про диагностику сывороточного амилоида при диагностике опухоли яичника. Хотя темы шикарные! Для врачей.

Я встала, походила по комнате, впервые познав муки творчества. Вот черт! Даже списать не у кого. В школе задания по русскому, который я дюже не любила, можно было скатать у Евы: она его обожала… За музой гонялась долго. Под конец – с импровизированной мухобойкой: еще одна прожорливая моль решила рискнуть жизнью и крыльями. У них летный сезон открылся, что ли?

Когда я прибила вторую «шерстяную бабочку», от души врезав свернутым журналом по стене, дверь тихонько отворилась и в щель пролезла настороженная физиономия Шмулика, а потом втянулось и все остальное.

– Что тут у тебя происходит?

– Ловлю вдохновение.

– Судя по звукам, ты его уже отловила и разделываешь, – заявил сосед, уписывая окорочок-гриль.

– Если бы. Я даже не знаю, с чего начать, – призналась я удрученно.

– Если не знаешь, с чего начать, начни с перекуса. Кстати, в холодильнике немного курицы осталось…

– Да тебя хлебом не корми, дай только мяса пожрать! – фыркнула я.

– Мое дело предложить, – парировал Шмулик, исчезая.

Запоздалый вопрос: «Постой, как пара кусочков? Там же целая тушка была!» – он предпочел не услышать.

Спустя еще пару часов моральной подготовки я наконец-то собралась с силами, мыслями и духом, чтобы пятнадцать минут поработать. Написала несколько абзацев первого поста. О мифах питания при беременности. Перечитала, умилилась. Ладно, сойдет.

А вот со вторым… Со вторым меня понесло. Я высказала свое мнение о нашумевшей книге, посвященной домашним родам. Разгромила в пух и прах, припомнив и неотошедшие последы, и заражение крови, и кровотечения. Вспомнила, как одну пациентку из тех, которые решались на домашние роды с духовной акушеркой, привезли с геморрагическим шоком. И она скорее была мертва, чем жива: роды к моменту поступления в больницу длились уже пятьдесят часов! Спасли. Всей бригадой спасли. Ее. А вот ребенка – нет. Он был обвит пуповиной и задохнулся, пока проходил по родовым путям. Если б она рожала в больнице, акушер-гинеколог вовремя освободил бы шею плода от петли. Но родители посчитали, что цигун, дыхательная гимнастика, йога и духовный рост важнее стерильных инструментов, знаний и опыта бездуховных врачей.

Посмотрела в окно и поняла: уже день. Он не занимался на горизонте. Нет. Он полновластно вступил в свои права. Утро стыдливо удрало, прикрыв тылы остатками уличных пробок. Люди, степенные и спешащие, улыбчивые и с серьезными лицами, лились по тротуарам. А потом сыпанул дождь. Сначала мелкий, крохотными капельками усеивающий стекло, он быстро набрал силу, забарабанил. И людские реки расцвели яркими красками раскрытых зонтов. Осень плакала, и ее слезы лились из-под ресниц огненных кленов. Осень плакала, и эти капли разбивали чьи-то мечты, смешивая их с ворохом опавших листьев. Осень плакала, отчаянно и истово, и вдохновляла на безумства. «Делай, как ты хочешь, не оглядываясь на осуждающие взоры и крики запрета. Твори, что считаешь должным. Ведь призвание рожается из глубины души, его невозможно навязать», – шептал дождь.

Я слушала этот шепот и понимала: а ведь Дэн прав. Возможно, он даже не подозревает, насколько прав. Тот второй пост был своего рода криком души. Отчаяния и боли. Кто его услышит в стенах многопрофильной больницы? Человек десять-двадцать-тридцать? Коллеги, пациентки, краем уха уловившие разговоры дежурных медсестер. А сейчас у меня есть шанс предупредить об опасности и последствиях многих. Тех, кто колеблется, выбирая между духовной связью, домашними родами и разумом. Предупредить и спасти жизни. Даже не со скальпелем в руках, а просто рассказав.

И если я могу это сделать, то должна. Пусть так, в формате блога, а не в рамках врачебной консультации. Но много ли будущих мам приходит в женские консультации, планируя беременность? По статистике – всего несколько процентов. Я не знала, сколько девушек до тридцати сидит в инстаграме, но подозревала, что цифра гораздо больше.

Передохнув, я уже более смело садилась за третий пост: «С чего начинается беременность». И пусть он вышел коротким, но писала я его вдумчиво, отбросив научные термины. Хотела одного: чтобы тот, кто будет это читать, меня понял. Я рассказывала не как лектор, а как подруга. Словно через написанные строчки я беседовала с Евой, объясняя ей, такой мудрой по жизни и бестолковой в вопросах медицины, известные каждому врачу истины. Врачу, но не пациенту…

Поставила последнюю точку, сладко потянулась и через пять минут уже занималась своей любимой бьюти-процедурой – беззастенчиво дрыхла.

Проснулась я с ощущением смутного беспокойства, будто что-то должно произойти, о чем я забыла… Когда вспомнила, остатки сна слетели, будто и не бывало. Дэн! Дэн говорил о том, что сегодня будет меня фотографировать! Я вскочила с кровати, сраженная извечным женским недугом «мненечегонадеть». Перерыв память, потом и шкаф, я поняла, что из «приличного» у меня есть джинсы, две водолазки, юбка, которую я не просто не любила, а терпеть не могла, и одно замечательное платье. Оно было в стиле сафари, правда без пояска. Беленькое. На пуговичках. А еще к нему в комплекте шла шапочка. Но боюсь, что одно фото в рабочей униформе – хорошо, но когда все в ней… Скучновато.

Как назло, вспомнилась фраза Евы о том, что современная девушка должна зарабатывать как феминистка и выглядеть как содержанка. Увы, оклад в родной многопрофильной не позволял мне попасть в когорту первых, а ночные смены, нервы и недосып делали невозможным второе. В общем, я была врачом. Мысли опять вернулись к Еве… Еве… Еве! Вот у кого точно нет проблем с гардеробом. И я набрала ее номер. Знала бы я, чем это закончится, съела бы собственный телефон. Или выбила бы из Шмулика заем на покупку приличного платья в магазине. Правда, съесть телефон куда легче…

Но пока я, наивная фиалка, ничего не подозревая, висела на телефоне. После десятого гудка и последовавшего за ним недовольного ворчания Евы я договорилась-таки о встрече. Не то чтобы Ева не хотела меня видеть, просто она все время отвлекалась и посылала кого-то в анатомические и аграрные дали. На мой вопрос: кого именно осчастливила Ева таким маршрутом, что навигатору проще сдохнуть, чем его построить, она ничтоже сумняшеся ответила:

– Окружающих. Для профилактики. Чтобы сильно не окружали… – И она вновь кому-то крикнула: – Да куда ты прешь, собака! Это пробка и в ней все равны! Да я тебя…

Ее крик заглушил клаксон, ввинтившийся прямо в мозг. Я по-быстрому попрощалась и с облегчением потерла ухо, в котором что-то звенело и квакало.

Собравшись, я прихватила листы со статьями для блога, выскочила из подъезда и сразу почувствовала сбоку чей-то взгляд. Обернулась и увидела странного типа, стоявшего рядом с углом дома. Лавочная гвардия старушек привычно окрестила меня путаной. Я так же привычно согласилась и, миновав их, быстро пошла по улице. Взгляд, от которого так и чесалось между лопаток, продолжал сверлить спину. Несколько раз оборачивалась – никого. Это злило и пугало. Я нырнула в подземный переход и, втиснувшись в узкую щель между двух ларьков, увидела, как мимо меня пронесся тот самый тип, что стоял у угла моего дома.

Неужели заинька не ограничилась гадостями в интернете и наняла кого-то, чтобы за мной следить? Предположение было первым и единственным. Ну правда, кому нужна акушер-гинеколог? Я же не наркобарон или торговец оружием. Врагов у меня особо нет, денег – тоже.

Едва преследователь просвистел мимо, я тут же выскочила из своего укрытия и припустила в ту сторону, откуда пришла. Добежала до остановки и запрыгнула в маршрутку.

Ева опоздала минут на сорок. Это время я проторчала у ее подъезда. Элитного подъезда элитного дома, где за фейсконтроль отвечали не бабушки, а видеокамера.

Впрочем, с учетом пробки, в которую она вляпалась, приехала она даже рано. Мой звонок застал ее, когда она добиралась домой, закончив съемки.

Зайдя в квартиру и раздевшись, Ева рухнула в кресло с протяжным вздохом:

– Уф… На этих съемках я чувствую себя как скаковая лошадь на забеге. И даже не знаю, что заработаю первым: гонорар или сердечный приступ.

– Так сложно? – спросила я, привычно начав хозяйничать на кухне.

– Невыносимо. Бесит, когда режиссер – женщина!

– Зато она не намекает на горизонтальные отношения, – напомнила я Еве об одном ее актерском опыте.

– Иногда я об этом жалею, – в сердцах воскликнула Ева. – В постели тебя отымеют минут за десять, остальное – прелюдия, а вот в мозг – можно целый день и без перерыва на «покурить».

– Зато это подтверждает непреложную истину, – хмыкнула я.

– Какую же? – заинтересовалась она.

– Секс – универсален. Он нравится почти всем. И всех устраивает, порой даже на работу. В твоем случае он возвышенный… Раз в мозг, значит, интеллектуальный.

– Да иди ты! – беззлобно откликнулась Ева. – Мне хватает вполне приземлённого с Додиком.

– Ну, раз ты меня отправляешь, я пошла, – иронично протянула я, проигнорировав вторую половину ее речи. Развернулась и потопала.

– Куда-а-а? – понеслось мне вслед возмущенное.

– К тебе в гардеробную. Ты же меня сама послала.

– Я не туда имела в виду! – праведно возмутилась Ева, для которой некоторые ее наряды были очень ценны.

Настолько, что она за них была готова зуб отдать. Чужой. Собственноручно выбитый на распродаже.

Ева резвым сайгаком выскочила из кресла. А ведь минуту назад была умирающим лебедем.

Впрочем, я поняла причину ее беспокойства, открыв дверь гардеробной. На вешалке висело оно: белое, пышное, воздушное. Безе и зефир, превращенные в кружево.

– Его только сегодня привезли. Я не успела убрать… – тут же засуетилась Ева, пряча свадебное платье в чехол, а затем подальше в угол. – Чтобы Додик не увидел, – пояснила она.

Я лишь усмехнулась. Как бы Ева ни старалась показать, что свадьба для нее ничего не значит и вообще у них свободные высокие отношения, но… В некоторых вопросах подруга была настолько умной женщиной, что мужчины не ощущали ее присутствия в своем кошельке. А вот с этой предсвадебной лихорадкой она, похоже, все же поймала где-то вирус глупости.

Спустя час, семь чашек чая, тортик и сотню разговоров о предстоящей свадьбе, мы выбрали для меня пару нарядов.

Ева, как и большинство невест, мандражировала (хотя старательно это скрывала). И пусть всеми вопросами торжества занимался свадебный организатор, нервничать вместо нее он не мог. Даже за дополнительную плату и по двойному тарифу.

– А что за фотосъемка у тебя будет? И с кем? Раньше ты так по поводу нарядов не переживала, – приперла меня к стенке выговорившаяся на свадебную тему подруга, когда я в десятый раз попыталась уклониться от ответа.

Пришлось рассказать все с самого начала – об аварии, Дэне, травле в интернете и идее с блогом.

– Подожди… – Ева схватила телефон.

Гугл сдал меня быстро и без боя. Подруга засела в инстаграме, а потом решительно произнесла:

– Дай мне номер твоего Дэна! Я его хочу!

– Ты же замуж четверть часа назад собиралась? – Я ехидно изогнула бровь.

– Одно другому не мешает! – уперлась Ева, но, увидев мой прищуренный взгляд, сначала недоуменно посмотрела на меня, а потом хлопнула себя по лбу: – Дан, я не в том смысле! Просто твой Дэн – гений! Я угробила кучу денег на раскрутку своего имени в сети, а эффект гораздо меньше. У тебя же, абсолютно неизвестной, тысячи подписчиков. И это только начало! Потому мне срочно нужен его телефон!

Последнюю фразу она произнесла тоном «кошелек или жизнь», и я почувствовала себя одиноким партизаном перед прущим на него танком.

– Нет, лучше я сегодня с тобой на съемку пойду. – Ева тут же сменила тактику. – Я помогу тебе с прической, макияжем, позами… Заодно и познакомлюсь с твоим парнем.

– А если я тебя не позову, ты проследишь за мной, прячась по кустам в спортивном костюме камуфляжного цвета?

– Как ты могла такое подумать! – возмутилась она. – Я? По кустам? В трениках? Ну уж нет! Только в парике, черных очках, сером плаще и по улице!

– Хорошо, твоя взяла. Но учти, если что, я отлично готовлю кофе с молочной пенкой и цианистым калием.

– А ты изменилась. – Ева задумчиво покачала головой. – Раньше бы мне кулак показала. А сейчас стала более коварной и женственной, – провокационно закончила она.

И удалилась в ванную. А я задумалась. Так ли прост Дэн, как хочет казаться? Я не разбиралась в продвижении, маркетинге и раскрутках. Для меня то, что происходило в последнее время, было просто круговертью. Но Ева, которая не только собаку на продвижении себя любимой съела, но и конкуренток по актерскому цеху покусала-подвинула, сразу поняла: все происходящее с моим именем в сети – дело рук либо профессионала, либо гения.

– Ну, красотка, ты готова покорить инстаграм? – спросила Ева и выставила передо мной кучу баночек, тюбиков, палеток.

– Может, пусть он все же останется непокоренным и диким? – осторожно спросила я, видя маниакальный блеск в глазах подруги, которая ловко провернула в руке тюбик с тональником, как киношный бандит – нож.

– Дана, ты знаешь, что вовремя закрыть рот – старшая сестра таланта? – предостерегающе начала Ева и добавила: – Поэтому сейчас Станиславским прошу: побудь полчаса о-о-о-чень талантливой!

Она сдержала свое слово. Ровно тридцать минут и ни секундой больше ушло у нее на то, чтобы почти ничего не сделать и в то же время сотворить невероятное.

В зеркале точно была я. Ничего кардинального вроде ярких губ, бровей-сосисок или провалов-теней. Все естественно. Но кожа, идеально гладкая, матовая… Взгляд глубокий и выразительный, губы чуть припухшие, словно после поцелуев. Чуть завитые волосы струились по плечам на насыщено-зеленый пиджак, в тон ему – брюки-дудочки.

– Вот. В меру деловая, молодая и красивая, – прокомментировала мой образ Ева.

Пока она собиралась, я позвонила Дэну и договорилась о встрече. Едва я повесила трубку, из спальни раздался крик отчаяния:

– Сволочь!

Я зашла туда и увидела Еву в расстегнутой юбке. Она сидела, хлюпая носом.

– Что случилось? – не поняла я.

– Дана… У меня ЧП. Кажется, в меня вселился вес. Молния не сходится. Господи… Да меня и так уже тошнит от всего: от свадьбы, от съемок, от кофе. Даже от кофе, представляешь! А теперь еще и поправилась…

– Когда у тебя были последние месячные? – сделав профессиональную стойку, спросила я.

– Неделю назад. Я тоже про это думала… – шмыгнула носом Ева.

Но я была врачом. И меня циклом не обманешь.

– Так, поехали-ка ко мне в больницу.

– Ты чего? А съемка? – поразилась Ева.

– И съемка будет, и Дэн будет… У тебя только анализ возьмут, и мы сразу поедем знакомиться, – пообещала я.

– Только анализ? – Она недоверчиво уставилась на меня.

– Да! И вообще, тебя никто не спрашивает. Собирайся!

Если Ева перла БТРом, увидев результаты работы Дэна, то я с не меньшим энтузиазмом активизировалась, увидев «работу» Додика. Пугать внематочной и патологией Еву не стала. Случаи, когда на ранних сроках беременности возможны кровотечения, не такая уж редкость. К тому же это может быть и вовсе «не мой профиль», а банальное стечение обстоятельств на фоне стресса. Но анализ крови на гормоны покажет все с абсолютной точностью. Конечно, есть экспресс-тест, но они порою обманывают. Так что только анализ! На него-то я подругу и потащила.

Дэн

Рыжая сбежала по обшарпанным ступеням. Легкая, невероятная, напомнившая в этом зеленом костюме весну. Звонкую, неугомонную, такую живую и настоящую.

– Привет, извини… – чуть смущенно заговорила она.

Мне дико хотелось прижать ее, ощутить ее дыхание на своей коже и ее саму. Огненную, обжигающую, страстную, мою. Но рядом возникла другая. Блондинка. Раньше мне нравились такие. Высокие, стройные, стервозные. Знающие, чего хотят от жизни. И получающие. Но то было раньше. В другой жизни. До рыжей.

Блондинка оказалась Евой. Актрисой, что мечтала о славе и поклонниках. Ну и, само собой, о ролях: знаковых, оскароносных или хотя бы каннского разлива. А еще она хотела меня. Так и заявила, нагло глядя в глаза.

В первый момент я подумал, что это проверка. Что рыжая каким-то немыслимым образом узнала обо мне все и решила поступить точно так же. Возникло желание выкинуть камеру к чертовой матери и встряхнуть Дану за плечи.

Но она смотрела. Просто смотрела открыто. Не оценивая, не осуждая, не подлавливая. И я выдохнул. Похоже, что эта… как ее там… Ева действительно просто подруга. Блондинка что-то говорила о рекламе, деньгах, которые готова заплатить за раскрутку, а я смотрел в камеру и снимал свою рыжую. В дверях больницы. За столом с какой-то странной трубкой в руках и еще одной штуковиной, которую рыжая назвала расширителем.

Время пролетело быстро. Слишком быстро. Мне хотелось еще. Еще рыжей, ее улыбок. Дыхания. Прикосновений. Только она почему-то все чаще бросала взгляд на подругу. Потом быстро извинилась, сказав, что будет ждать меня. Завтра. Хоть утром. Хоть в обед, хоть ночью. И тексты отдаст. Но сейчас ей нужно побыть с Евой.

Ее губы прижались к моим. На мгновенье, словно воруя поцелуй.

– Хорошо, – кивнул я. – Только запишем видео для сторис.

Рыжая растерялась, но покосилась на Еву и согласилась, закусив губу и отчаянно храбрясь.

Записал. Пятнадцать секунд ровно. Для многих это катастрофически мало. На самом деле – вечность, в которую можно впихнуть все. За пятнадцать секунд можно влюбить в себя или заставить ненавидеть.

Наш мозг воспринимает гораздо больше, чем мы думаем: мимика, жесты, цвета, эмоции, тембр, взгляд. Главное – не что ты говоришь, а как. Всего несколько фраз. Поприветствовать. Назвать свое имя. Сказать «Добро пожаловать в мой блог» и «Помните, женское здоровье – это здоровье всей семьи».

Несколько дублей, четыре шага на камеру, которые должна была сделать рыжая. И ее взгляд. Уверенный, спокойный, доброжелательный. Отснял и ушел, оставив рыжую с ее подругой.

Когда я уже спускался по ступеням больницы, она догнала. Подбежала, вручила исписанные листки со словами: «Вот, забыла отдать». Я взял, не глядя. И понял, что сам кое-что чуть не забыл: поцеловать. Бережно укрыть в объятиях. Пусть всего на минуту. Но прикоснуться к ней. Руками, губами, языком.

Я глотал ее аромат, пьянел от ожидания большего. Не сегодня. Не сейчас. Эти простые слова повторял себе как мантру. Потому что хотел ее. Очень. Сильно. Сладкую, дикую. Мою рыжую.

С усилием разомкнул объятья, отпустил ее, чтобы она вернулась к той своей… Еве.

Возвращаться в свою квартиру не хотелось. Там темно и стерильно. Странно. Вроде бы квартира, не больница. Но именно в больнице, где я только что был с рыжей, тепла казалось больше, чем в моей пятикомнатной в центре. Во всем, как всегда, виновата она… Рыжая. Та, которая согревала.

А у меня в квартире – дизайнерский интерьер, домработница, приходившая два раза в неделю… и пустота.

Поэтому я поехал офис. Все уже разошлись, и он погрузился в гулкую тишину и полумрак. Зашел к себе, положил камеру на стол, сделал крепкий кофе. Сначала разберусь со снимками, потом с криптограммой, которую рыжая по ошибке назвала своими заметками. Интересно, их в меде специально учат так писать? Или это какой-то особый, врожденный дар у всех врачей? Поработаю, раз уж со свиданием не получилось.

Когда я грузил фото, за спиной демоном возник Макс.

– Ты не перестаешь меня удивлять! – с вызовом бросил он. – В последний раз ты лично вел чей-то аккаунт год назад и сказал, что меньше, чем за пять миллионов, больше за такое не возьмешься. Она заплатила шесть?

– Я развлекаюсь.

– Развлекаются в постели, а не дроча на монитор.

– Ты это к чему?

– Дэн, еще в студенческие годы ты просил двинуть тебе в челюсть, когда ты съедешь с катушек от любви и забудешь о работе. Так вот, я готов двинуть! Потому что ты съехал. Повернулся на своей рыжей. Но только надо ли тебя бить? Или уже поздно?

– У меня все под контролем, – ответил я резче, чем нужно. Намного резче.

– Под чьим контролем? – вскипел Макс. – Судя по всему, под ее контролем.

Он ткнул пальцем в монитор, где как раз в открытом фотошопе был снимок рыжей.

– Ты убиваешь время на ерунду с этой девкой, раскручиваешь ее бренд вместо того, чтобы миллионы зашибать! – Он резко развернулся и отошел к дверям, словно смотреть на то, чем я занимаюсь, было выше его сил.

– Я и так, как ты выразился, их «зашибаю»… – с холодной злостью возразил я.

– Да? И именно поэтому ты сегодня на хрен послал тот заказ, который тянул на годовой бюджет Гваделупы? А потом умчался, включив форсаж, к ней? – Макс упер руки в дверной косяк.

– Все сказал? – Я медленно встал из-за стола.

– Почти, – процедил Макс. – Знаешь, Дэн, я бы смолчал, но ты сейчас думаешь не головой, а головкой. Натрахайся уже наконец, если яйца так жмут, и включай башку.

Карие глаза Макса отражали ночь, полную гнева. Он сам был воплощением ярости. Сдерживаемой. Пока.

Я подошел к нему. Всего несколько шагов – и годы дружбы.

– Ударь, – прищурился я. – Если считаешь, что ты абсолютно прав, – ударь. Я даже не буду ставить блок. И не врежу в ответ. Наверное, не врежу. Я ведь тоже не железный.

Макс ударил. Кулаком, разбивая костяшки в кровь. По косяку. Он проиграл битву самому себе. И взбесился окончательно.

– Льдов, ну ты и сволочь! Прекрасно знаешь, что я этого не сделаю, и провоцируешь!

– Может, я бешу тебя потому, что сам хочу как следует начистить твой благороднутый фейс?

– Так в чем же дело? – ощерился Макс. – Только предупреждаю: в отличие от тебя, я буду уклоняться.

– Так и скажи, что не сможешь подавить рефлексы, – хмыкнул я и резко, как в спарринге, оглушил его категоричной фразой, словно ударом под дых: – А по поводу утреннего заказа, который заставил тебя кончить пару раз при мысли о сумме в евро: я бы ответил отказом независимо от того, была бы рыжая в моей жизни или нет. Ты знаешь мое правило: никакой политики. Наша фирма не работает с раскруткой партий, выборами, продвижением законов и реформ в массы. Я понятно говорю? Или тебе повторить? Могу. По-русски, по-английски или матом.

– Но, мать твою, Дэн, там же охрененные бабки! Это совершенно новый уровень!

– Пока я принимаю решения, «Цитрос» подобные заказы брать не станет. Будь там хоть весь золотой запас США.

Макс отступил спиной вперед, ничего не сказав. Лишь заскрипел зубами и, пристально, с ненавистью глядя на меня, развернулся на пятках и пошел к себе в кабинет. Его дверь закрылась с оглушительным грохотом. А потом из-за нее послышался смачный мат. И что-то разбилось.

Отчасти я понимал бешенство Макса. Во всяком случае, почему он психует из-за заказа – так точно. И дело даже не в деньгах. Хотя… Кого я обманываю, в них тоже. Но главным образом – в амбициях и азарте. Макс был покорителем. Новые вершины, новые победы. Он мог бы стать спортсменом-чемпионом, при его-то воле. Но сын российского атташе в Турции, затем на Кипре и в Канаде мог лишь грезить об олимпийском резерве. Все в жизни Макса до его шестнадцатилетия было подчинено карьере отца. Потому он взрывался, когда я напоминал ему о его «почти аристократизме». Как сейчас, когда речь зашла о новом вызове его профессионализму.

Но есть вершины, восхождение на которые может сломать хребет альпинисту. Мне это в свое время пришлось понять. Помогли. А вот Макс…

В коридоре раздался гул шагов. Знакомых. А потом все стихло. Посмотрел на комп и понял: сегодня не вышло не только с любовью, но и с работой. Да и выпустить пар не помешало бы…

Как результат – два часа боксировал грушу в тренажёрном зале. Зато когда приехал домой, заснул как убитый. Правда, поутру проснулся тоже как убитый…

Дэн

Взгляд рыжей. Касание руки. Горячее дыхание и тонкая талия под моей ладонью. И вопрос, на который было так сложно и так тяжело ответить. Когда-то я хотел просто переспать с ней. Забыть. Но не сейчас.

– Хочешь узнать меня настоящего? Что же, я расскажу… Но учти, ты сама напросилась.

Я принял решение. Не знаю, правильное ли. Но если, чтобы удержать рыжую, нужно быть с ней честным до конца, то я буду.

– Я псих. Иногда конченый. Помешанный на работе. Занимаюсь тем, что создаю имена, бренды, знаменитостей, мнения, отчасти управляю эмоциями и мнениями толпы. Миллионер и мизантроп, у которого в прошлом было много женщин. Очень много. Но все они – до тебя.

Она рассмеялась мне в лицо.

– Я ценю твое чувство юмора.

– Не веришь?

– Сомневаюсь…

Иронично изогнутая бровь рыжей меня провоцировала. Вот так нагло. Впрочем, провоцировала и вся рыжая. Хотя бы одним тем, что стояла рядом.

– В чем именно? – коротко спросил я, чувствуя, что на длинную фразу уже не способен.

Какого черта я поволок ее на каток, а не куда-нибудь в укромное место?!

– Во всем, кроме того, что у тебя действительно талант маркетолога.

– Ну, хотя бы в чем-то я тебя убедил. А сейчас уверю и в остальном. Поехали!

И я дернул рыжую за руку. А она инстинктивно вцепилась в меня, оттолкнувшись ото льда. Вжалась, заставив забыть все на свете. Даже собственное имя. Никогда не думал, что кого-то можно настолько хотеть. До рези в паху, но пульса, стучащего набатом в ушах, до безумия… До моего персонального рыжего безумия.

Едва я оказалась в темноте подъезда, как рядом со мной раздалось:

– Эта та самая рыжая курва?

– Да. Вали ее!

От удара под ребра я заорала. Голова ударилась о стену, едва не расколовшись.

Нападавших было двое. Те самые, из подворотни. Я их узнала. Но не успела удивиться.

– Коза, тебя предупреждали, чтобы ты к нему не лезла? – Меня тряхнули так, что затылок вновь поздоровался со штукатуркой. – Какого хрена ты к нему в койку опять запрыгнула?

– Опять? – из сдавленного горла вырвался лишь слабый хрип. Мозг и вовсе отказывался связно мыслить.

– Сама виновата, раз поперлась. Отступила бы – осталась бы цела… – издевательски печально протянул тот, у которого был выбит передний зуб.

Второй мордоворот оказался дьявольски силен. Схватив за горло, он чуть приподнял меня от пола. Ровно настолько, чтобы я могла лишь носками касаться замызганной плитки.

– Да забирайте своего козла. Он мне не нужен, – просипела я, стараясь стоять на цыпочках. Задушит ведь, придурок.

Меня опустили на пол, так что я смогла стоять. Но обрадовалась рано. Перед глазами блеснула заточенная сталь. «Лицо порежут», – подумалось отстраненно. Словно все было не здесь, не со мной.

– Может, оставить шрам на твоей мордашке? – ухмыльнулся тип с дыркой в зубах, играя ножом. – На память. Чтобы хорошо помнила о своем обеща…

Договорить он не успел, пиликнул домофон, по глазам резанул свет из дверного проема, и оттуда вихрем налетел Дэн.

Я почувствовала на губах вкус боли, крови и облегчения. Еще четверть часа назад я и не думала, что буду так рада видеть брюнета. Рада и зла!

Короткий замах. Дэн кистью отбил нож, что был рядом с моим лицом. Я не успела опомниться, как сталь звякнула из темноты под лестницей. Но Дэн получил удар в бок, заставивший его коротко выдохнуть.

Увернувшись от еще одного удара, он закрыл меня спиной, саданул со всей дури коленом здоровяку в живот и тут же приложил апперкотом в челюсть. Тот вырубился.

Щербатый успел достать Дэна, двинув ему в плечо. Брюнет пошатнулся, но от очередного удара успел уйти, поднырнув под летящий кулак, который с хрустом вошел в стену. Щербатый взвыл, Дэн врезал ему локтем по затылку. Тот обмяк и повалился кулем на затоптанный пол.

Я пораженно отвела взгляд от двух бандитов и посмотрела на Дэна. По его лицу текла кровь из разбитой губы. Не знаю, чего мне захотелось больше: обнять его или придушить. Благодарить за то, что спас, или поколотить, потому что все это из-за него?

Хотя… из-за него ли? Мысли бешено завертелись, возвращая меня в тот день, вернее в ночь, когда я увидела двух мордоворотов впервые. Подворотня, я в красном Евином плаще. Сумасшедший бег, от которого сердце было готово проломить грудную клетку, и визг тормозов. Мои разбитые в крошку наушники, и только потом Дэн. Стоп. Еще раньше, в тот же вечер… Евин подъезд, два странных типа, которые тут же скрылись, стоило мне посмотреть в их сторону повнимательнее… Совпадение? Бред, не бывает таких совпадений!

Догадка. Немыслимая. Но в то же время идеально логичная: меня приняли за другую. Да, мы с Евой не были похожи как две капли воды. Но ночью…

Взгляд переместился на распахнутую подъездную дверь. Там, как два грозных стража, стояли бабульки, одна с клюкой наперевес. Я снова посмотрела на тихо сопящих бандитов.

– Ты их знаешь? – нахмурился Дэн, бдительно следя, не очнутся ли пациенты и не нужно ли кого интубировать второй раз ударной дозой наркоза. У него как раз имелись две ампулы: правая и левая.

Хотя… левая была в крови. Вся.

– Сейчас и познакомимся, – пообещала я и спросила: – Что с рукой?

– Ерунда, – попытался отмахнуться Дэн.

Угу. Сейчас. Два раза отстала, а потом подумала и еще раз отстала. Судя по тому, сколько крови, повреждена вена.

– Куда звонить-то? В скорую аль в полицию? – азартно спросила одна из бабок.

– Давай еще труповозку и пожарную, – поддакнула вторая, – чтобы уж наверняка.

– Тогда еще в службу газа надо: они быстрее всех на вызова приезжают, – авторитетно заявила первая.

Но-но! Если приедут сразу четыре бригады плюс аварийная (а бабки своей активностью вполне способны собрать полный «комплект»), то бравые ребята в униформах всех мастей нас точно разберут на запчасти.

– Достаточно полиции, – крикнула я, но было уже поздно.

Пенсионерки пошли ва-банк, набрав сразу сто двенадцать, и уже вещали о горе трупов, вооруженном нападении и… о гадах-депутатах, которые никак не повесят лампочку в подъезде. Логично. Была бы лампочка, не было бы горы трупов у лестницы.

Краем уха слушая гневную тираду, я отошла от первого шока и вспомнила, что я – врач. А потому должна оказать-таки первую помощь. Несмотря на то, что пациенты пять минут назад меня едва не прирезали. Эх, не была бы врачом… Так бы с чистой совестью и пнула их по ребрам. Хотя…

Проверила пульс, убедилась, что оба живы, и… пнула. Отчего один из них застонал, приходя в сознание.

Дэн, ангелом мщения стоявший за моим плечом, наклонился и безошибочно ткнул ему в локтевой сгиб – туда, где проходит срединный нерв. Бандит нервно дернулся и замычал от боли. Изо рта у него пошла кровавая пена: оказалось, что брюнет умудрился здоровяку выбить передний зуб. Отлично. Теперь оба нападавших стали еще больше похожи друг на друга. Банда щербатых.

– А теперь отвечай: кто приказал убить рыжую? – голос Дэна был холоден и беспристрастен, как у хирурга, который держит жизнь на кончике скальпеля.

– Да пошел ты… – пробулькал здоровяк.

– Неправильный ответ, – оценил Дэн и надавил еще сильнее.

– Я… буду, если ментам чего просто так скажу. А ты вместе с ними иди на…

– А ведь ты можешь до ментов и не дожить… – как-то задумчиво протянул Дэн. – Болевой шок, слабое сердце. А если и доживешь, я лично позабочусь, чтобы ты сдох в камере.

– Баба, – выплюнул с кровью бандит.

– Какая баба? Точнее.

– Хрен знает. Брюнетка. Высокая, при фигуре, деньгах… Сказала напугать рыжую до усрачки, чтобы она какого-то понтореза бросила. Фотку нам ее дала. Сказала адрес, по которому щас рыжая того хмыря трахает. Ну мы подкараулили, как она, вся такая яркая, из квартиры богатенького гандона выходит. И в подворотне напугать решили. Только эта идиотка под машины кинулась.

– Ограбление – тоже твоих рук дело? – догадался Дэн.

– Да че там грабить, нищета… – презрительно фыркнул бандит. – Так, посвинячили немножко.

В этот миг по ушам ударил вой сирены: прибыл наряд полиции. Ребята в форме сначала положили всех на пол. Потом стали разбираться – кого именно. Благо наручники застегнули на тех, на ком следовало, но на улицу вывели опять-таки всех. Щербатых бандитов невежливо затолкали в машину, а нас с Дэном вежливо попросили проехать в участок. В приказном тоне попросили. Я пыталась объяснить, что Дэн так-то ранен и его нужно перевязать, но меня не стали слушать. А вот брюнета, который тихонько отвел в сторону капитана полиции и что-то вкрадчиво ему сказал, послушали. Козырнули и сказали, что ждут завтра в участке для дачи показаний. Когда полицейские уехали, мы остались во дворе почти одни. Избавиться от двух пенсионерок-шпионок, мастерски притворяющихся двумя трупами на скамейке, было нереально. Нет, действительно, проще ипотеку на Техасскую Рыжню Бензопилой оформить, чем отделаться от любопытных бабулек, жаждущих подсмотреть продолжение сериала «Тайная жизнь Даны Убий».

– Значит, у тебя есть какой-то любовник, о котором я не знаю? И из-за него тебя чуть не убили? – раздираемый демонами ревности, спросил Дэн.

– Давай поднимемся ко мне, и я тебе все объясню, – тихо сказала я, покосившись на замерших на лавке бабулек, уши которых стали в два раза больше и развернулись в нашу сторону.

– Я не хочу никуда идти, – злобно уперся брюнет. – Скажи здесь и сейчас.

– Нет у меня никаких любовников. Был один. Случайный. Ты! Все, – вскипела я в ответ, сорвавшись на крик. – Других не было! И секретов никаких не было! И книжек с именами пассий я не заводила! И…

Докричать гневную тираду мне не дали: сграбастали в объятья, которых я совершенно не ожидала. Потому от души двинула локтем. И тут же услышала сдавленное: «Ой-ё!» Нет, конечно, Дэн прошипел сквозь зубы не совсем то, но я, как девушка приличная, услышала именно: «Ой-ё!»

Я тут же престала дрыгаться и даже обхватила обеими руками этого… раненого бойца, который, кстати, тут же согласился и ко мне подняться, и порез обработать.

На кухне меня посетило дежавю. Особенно когда накладывала повязку. Я порывалась осмотреть еще и ребра, но Дэн заявил, что с ними все в полном порядке.

– А у подъезда, значит, ты душераздирающе стонал специально? – прищурилась я.

– Я не смог с тобой договориться и попытался разжалобить… – признался он без капли раскаяния в голосе.

– Врезать бы тебе… – в сердцах буркнула я, мысленно уже выпроваживая его и из своей квартиры, и из жизни.

Я не простила и не забыла той записной книжки.

– Нельзя бить больного. У меня, между прочим, еще на ноге швы, – скромно напомнил Дэн.

В уме прикинув, что кетгут дня три как должен был рассосаться, я скептически глянула на брюнета.

– Вообще-то, со швом у тебя уже все в порядке. Хотя бы потому, что шва как такового уже нет. Поэтому спасибо, что спас, но думаю, тебе пора…

– Дана, я не уйду, пока ты подробно не объяснишь мне, из-за кого тебя чуть не покалечили, а может, и едва не убили. – Он буквально пригвоздил меня взглядом к табурету.

В воздухе повисла тишина, давящая не хуже могильной плиты, на которой высечены взаимное недоверие, ревность, злость, любовь и две даты: встречи и расставания.

– Хорошо. Я расскажу, но сначала позвоню Еве и Додику.

– Еве? При чем здесь твоя подруга? И кто такой Додик?

– Ева – та, с кем меня спутали. А Додик – ее «хмырь» и «понторез».

Подруга с женихом приехали быстро. Да что там – примчались.

К этому времени я уже успела рассказать о своих догадках Дэну. А тот в свою очередь – трижды раскаяться и поклясться, что он и не думал устраивать мне никаких проверок. Мне хотелось ему верить. Хотелось, но не моглось.

Когда все собрались на нашей маленькой кухне, и Шмулик, учуявший запах коньяка с колбаской, тоже, я пошла на второй круг. Ева скромно подтвердила, что да, ей угрожала бывшая Додика, но она не придала этому значения. И хотя чем ближе была дата свадьбы, тем изощреннее становились угрозы, она все равно на них не реагировала. Жених от того, что только что узнал, был в шоке.

– Я разберусь с ней, – коротко бросил Давид и опрокинул в себя пятьдесят грамм.

Ева же не пила, только скромно кусала колбаску. Заметив это, я вопросительно взглянула на Давида, и тот без слов кивнул. И улыбнулся. Широко и искренне. Кажется, только сейчас он до конца осознал, что легко из-за ревности или корысти бывшей мог лишиться их с Евой ребенка.

– Так, кажется, коньяк на исходе, – прикинул Давид. – Да и салатик бы не помешал. Схожу-ка я. А то, чувствую, разговор еще не скоро закончится, а мне нужно успокоительное.

– Дорогой, ты мог бы послать шофера. Все равно он сидит внизу в машине, – чуть удивленно предложила Ева.

– Нет. Я хочу прогуляться, – возразил дорогой.

– Тогда купи мне еще… – Ева задумчиво замолчала, а потом сглотнула: – Пару лимонов!

– Пожалуй, я тоже прогуляюсь с тобой, – кивнул Дэн Давиду.

Так мы остались с Евой одни. Правда, пришлось выразительно пнуть под столом Шмулика. И тот, все поняв, подхватил тарелку с колбасой и удалился в свою комнату.

Едва входная дверь захлопнулась, подруга произнесла своим особым тоном:

– Ну, теперь рассказывай все. Все!

Конец