Просто один зимний день из жизни одной моногамной пары в их доме на берегу

Что бывает после пятидесяти? Всё бывает: и секс, и дети, и неудобные вопросы этих самых детей о сексе.

А ещё бывает просто жизнь: наполненная событиями, чувствами и эмоциями, новыми открытиями и интимными экспериментами.

Алексу пятьдесят семь, Лере пятьдесят пять, но они живут и любят так, что о них легко складываются строки в жанре СЛР.

Алекс и Лера — самая моногамная пара в истории романов о любви… Не считая Амаэля и Айви.

Бонус к сериям Моногамия и Абсолют

Порядок серии:

Моногамия

Моногамист

Абсолют

Царство красоты

Мудрость и красота

О возрасте в сексе и о сексе в возрасте

Нет, в поцелуях моего мужа всё же есть нечто дьявольское. А как иначе объяснить тот факт, что после стольких лет совместной жизни… нет! Даже не совместной, а симбиозной, взаимозависимой — мы не муж и жена, мы сиамские близнецы, неразлучные, неразделимые, две отдельные части единого целого. Так вот, как объяснить тот загадочный факт, что после всех лет, после стольких пережитых событий, плохих и хороших, после тысяч проведённых ночей вместе, после сотен тысяч поцелуев, его губы до сих пор могут так сильно возбуждать?

Он раскрывает свой рот ещё шире, будто хочет проглотить меня целиком, но трение его языка о мой, затем его же дерзкие толчки, зеркально отражающие нарастающий темп нашего забега, пальцы и ладони, с силой вжатые в мои, безумствующее дыхание, всё это топит меня в острейшем желании залюбить собственного мужа до смерти. Поэтому я оплетаю свои ноги плотнее вокруг его бёдер, вжимая в себя, сливаясь с его ритмом, подхватывая его и двигаясь навстречу не только физически, но и чувствами, эмоциями, желаниями.

Внезапно он останавливается, выскальзывает, заставляя меня призвать все силы и жалобно не скулить, одним чётким движением оттягивает мою руку в сторону, и я оказываюсь лицом вниз. Выдыхаю жар, скопившийся в моей груди, поскольку знаю, что будет дальше. Его пальцы дразнят, нежно скользя по внешней стороне моих бёдер от колен к ягодицам, так же нежно ласкают сгиб бедра, стараясь то ли отвлечь, то ли раззадорить ещё сильнее, измучить ожиданием, потому что находятся на том самом месте, где он и делает свой захват. Наконец, вот он, тот самый рывок, и нижняя часть моего тела приподнята так, чтобы занять мою самую любимую позу для соития.

Я вскрикиваю, как девчонка, но не от неожиданности — от кайфа. Так резко входить он позволяет себе только в том случае, если я нахожусь в самом разогретом своём состоянии, и отлично знает, что именно вот так — жёстко, первобытно, я и хочу его в этом мгновении нашего сосуществования.

Его влажная грудь едва-едва соприкасается с моей спиной, он не просто рядом — он надо мной, и я вся в его власти. Одно из самых волшебных удовольствий спрятано во мне самой, и мой муж, однажды открыв этого демона, лишь в очередной раз выпускает его наружу: ласкает мой затылок вначале только теплом и влагой выдыхаемого им воздуха, затем нежно касается губами и, наконец, самое действенное, едва ощутимо покусывает и трётся отросшей за ночь щетиной на своих щеках о мою шею, лопатки, плечи.

Random Forest — Awakening

И я выгибаюсь, как кошка, как самая первая женщина, ответственная за развитие рода, отдаю себя, принимая каждый толчок, каждый его удар. Эта первобытная поза имеет короткий срок использования: мои руки сжимают простынь, и я кричу, закусив край своей же подушки.

Стыдно. В очередной раз дико стыдно, но именно в этой позе по какой-то совершенно не ясной мне причине я испытываю самые сильные свои оргазмы.

Муж гладит мою спину ладонями и ускоряется, наклоняясь вперёд, потому что в момент своего пика он любит целовать меня в губы. Я поворачиваю голову набок и выгибаюсь, чтобы ему было удобнее, он стонет, нетерпеливо просовывая язык и лаская, и по интенсивности его движений я могу знать наверняка, что в этот момент ему невыразимо сладко. И, наверное, даже слаще, чем обычно, потому что… потому что четыре дня паузы.

На мгновение он наваливается всем телом, накрывая меня собой, и мне тяжело, но эта тяжесть такая приятная, самый ценный и самый восхитительный вес в мире.

Он почти сразу приходит в себя и, уже опираясь на руки, целует мою спину, томно трётся щетиной о лопатки, доставляя мне моё кошачье удовольствие.

— Чуть левее… — прошу его. — Да, здесь, и чуть сильнее… ещё… аааа… как же приятно!

— Неужели приятнее, чем когда я двигаюсь у тебя внутри? — возмущённо спрашивает.

— Ну… — нарочно тяну, — нет, конечно же!

Он чередует то свои щёки, то подбородок, затем вдруг кусает меня где-то между лопаток. Я вздрагиваю, вскрикнув от неожиданности, и к своему стыду обнаруживаю, насколько интенсивный возбуждающий эффект оказывает на меня эта диверсия.

Алекс ложится рядом, смеясь над моей реакцией и возмущением, которым я пытаюсь скрыть тот вопиющий факт, что безумно сильно хочу его снова.

— А ты серьёзно проголодался сегодня, я смотрю! — замечаю ему.

— Ничего, это был голод с пользой, — заявляет.

— С какой ещё пользой?

— В воспитательных целях.

Мои брови взлетают в недоумении и негодовании:

— Ты о чём, вообще?

— Я о том, любимая, что кое-кому нужно было напомнить, что секс — это удовольствие не только в двадцать три, но и в пятьдесят пять тоже!

Я моргаю, вытаращив на него свои ошалевшие глаза, но слов для ответа пока не нахожу.

— Секс в нашем возрасте, душа моя, это, прежде всего, здоровье, и какое счастье, что оно у нас обоих есть! Секс — это не только одно из самых больших удовольствий в жизни, это единственный способ достигнуть максимальной интимности, возможность дополнить духовную близость физической, углубить её! Согласись, какой бы крепкой ни была дружба, физический контакт выводит её на совершенно иной уровень!

— Значит, мы дружим с тобой? — подхватываю его линию и мастерски скручиваю её своей иронией.

— Конечно! Ты, кроме прочего, ещё и мой лучший друг! — не теряется.

— Угу, понятно. А сейчас мы, вот только что, значит, дружили организмами?

— Ну, разумеется! И ты, по-моему, была очень даже открыта для общения! И даже ни разу не упомянула о нашем возрасте и необходимости ему соответствовать в спальне!

Глаза его гневно сверкают. Ясно, значит, четыре дня назад я посмела покуситься на святое — секс. На самом деле, я ничего серьёзного не имела в виду, так просто пошутила, что в нашем возрасте интимом так часто и так… эм, бурно не занимаются. Мой муж молча это проглотил, а я почувствовала, что воздух между нами заискрился — это верный признак того, что он взъелся. Хлопоты, дети, внуки быстро меня отвлекли от этой мелочи — мы только неделю назад вернулись после полугода жизни в Испании, приехали домой пожить пару месяцев рядом с детьми. Когда на следующий день после нашего разговора Алекс молча улёгся вечером спать, никак и ничем не проявляя игривого настроения, я подумала, что мой муж просто устал. Ну стареет немного, пора уже, сколько же можно скакать!

Его поцелуи и интимные интервенции не разбудили меня ни следующим утром, ни следующим за следующим, и я, честно признаюсь, оголодала, но так и не поняла к чему весь этот пост.

Четыре дня совсем без секса, четыре. За все годы, что я замужем за этим человеком, такое явление — нонсенс и самый первый случай настолько долгого простоя, если только муж не в отъезде и никто из нас не болен, не беременный и не родил недавно ребёнка.

Оказывается, это был воспитательный процесс!

— И ты четыре дня терпел, мучился, сердешный, чтобы сейчас произнести вот эту гневную тираду? — я просто ухохатываюсь с него, вот ей Богу! И кто из нас после этого ребёнок, а кто взрослый?

Он смотрит на меня своими карими радужками с таким возмущением и осуждением и вдруг берёт совершенно иной тон:

— Ты что, совсем по мне не скучала?

И я больше не могу, ржу. Да, именно ржу: у меня истерический, до колик в животе смех, который заставляет перевернуться на живот и, встав на колени, хохотать в подушку до слёз. Когда приступ истерии-веселии меня отпускает, и я поднимаю голову, чтобы взглянуть на своего «учителя», он уже обиженно морщит лоб, но глаза его улыбаются — понимает, что перегнул палку.

— Какой же ты всё-таки глупенький у меня! Целых четыре дня не прикасался, дулся, мучил и себя, и меня, и всё только для того, чтобы преподнести свой дурацкий урок! А как же наше здоровье?

— Здоровье не пострадает! И я не дулся!

Это правда. Кроме постельного карантина, бойкот мужа никак больше себя не проявлял — то же количество дневных поцелуев и объятий, что и обычно. Или даже, может быть, чуточку больше.

Я залезаю на него верхом, и целую в нос, заставив широко улыбаться и купать мои плечи и шею в поцелуях. Вот такой у меня муж — один маленький жест признательности с моей стороны — и море его любви в ответ.

— Ты всех задолбал уже со своими уроками! — стараюсь быть строгой, но у меня плохо получается. — В следующий раз предупреждай, что взялся читать лекции, а то я даже не въехала, что происходит. Подумала, ты заболел!

— Но тебе меня хотелось же, признайся честно?

— Конечно, нет! — вру. — Ты же знаешь, как я переживаю, когда кто-нибудь болеет! А когда я на нервах, какой может быть секс?!

Он глубоко и разочарованно вздыхает:

— Значит, всё зря?

— Получается так…

— Но ты сказала «мучил себя и меня», то есть, ты мучилась?

— А тебе этого так хотелось?

— Разумеется, нет! Мне хотелось одного: чтобы ты ценила меня и то, что тебе дано! Не только тебе, конечно, но и поверь, далеко не многим!

Внезапно в нашу дверь скребутся. Я мгновенно вскакиваю, лихорадочно натягиваю футболку мужа и трусы, а он, уже облачённый в свои боксеры, качает, глядя на меня, головой и спокойно шествует к двери, чтобы открыть её.

Амаэль влетает разгневанный. Запрыгивает в постель и, прижимаясь ко мне, обиженно констатирует:

— Вы опять от меня закрылись!

Я не знаю, никогда не знаю, что ему отвечать на подобные заявления, но для этого у меня есть находчивый и всегда готовый прочесть лекцию муж:

— Не опять, а как всегда. Я же тебе тысячу раз уже объяснял, что ночью мама и папа должны быть наедине, и никто не должен им мешать, — ровным спокойным голосом внушает сыну мой муж, укладываясь рядом с нами.

Из нас двоих профессор — я, однако преподавательские наклонности с возрастом всё больше начинают проявлять себя у мужа. Стоит признать, тем не менее, что в такие деликатные моменты, как этот, я особенно ценю его гениальные способности сексуального воспитания.

— Нас тут только трое, — упирается сын, — почему вам обязательно нужно быть наедине и без меня?

— Чтобы заниматься любовью, — выдаёт мой муж, даже глазом не моргнув, а у меня в пятьдесят пять краснеют не только щёки, но и уши.

Я женщина в возрасте, и у меня имеется шестилетний сын — так уж сложилось. Бог или судьба в награду за сданный жизненный экзамен решили, в итоге, преподнести мне сюрприз — самый невообразимый и желанный для женщины подарок — ребёнка. И я его благодарно приняла, хотя мой муж чуть не умер от страха, боясь, что что-нибудь может пойти не так. Но всё сложилось почти идеально, и теперь между нами лежит бесценное дополнение к нашему уже давно оформленному и непоколебимому счастью.

Это дополнение не ходит в школу, потому что ему скучно со сверстниками — он слишком много, в отличие от них, знает и слишком часто задаёт вопросы.

— А зачем вам заниматься любовью? — спрашивает, и мои глаза готовы уже выкатиться из орбит.

— Чтобы быть счастливыми, — так же невозмутимо отвечает мой муж.

— Почему вы не можете быть счастливыми без этого?

— Потому что так задумано мирозданием.

— Разве?

— Абсолютно точно.

— А разве от секса не рождаются дети?

Мой муж и сексуальное воспитание — закадычные друзья, я же в такие моменты немею как рыба, поскольку мне в шестилетнем возрасте выдавали две противоречивые версии: отец считал, что детей находят в капусте, а мать настаивала, что их приносят аисты.

— Конечно, рождаются.

— И у вас могут родиться?

— У нас уже вряд ли.

— Но ты не знаешь наверняка?

— Сын, могу тебе с уверенностью сказать, что у нас с мамой дети больше не будут рождаться.

— Почему?

— Потому что доктор сказал, что теперь у меня точно не может быть детей.

— А причём тут ты? Разве не мама вынашивает их в своём животе? С ней же всё в порядке? У неё могут быть дети?

— С мамой всё в полном порядке, и у неё, в теории, могут быть дети, но без меня это вряд ли получится.

— Но ты же не единственный мужчина, есть такие у которых могут быть дети?

Пауза. Кажется, моего профессора сексуальной науки поставили в тупик, и я едва сдерживаю смешок — нельзя терять лицо перед сыном.

— Видишь ли, сынок, ты совершенно верно рассуждаешь с точки зрения логики, однако, в реальной жизни случаются некоторые поправки.

— Какие?

— Когда люди навсегда выбирают друг друга и женятся, это означает, что других мужчин и женщин в их мире больше нет с сексуальной точки зрения.

— Чего?

— Гм-гм, — берёт короткую паузу мой муж, а мои плечи начинают подёргиваться, хоть я и стараюсь изо всех сил если не помогать ему, то хотя бы просто сидеть молча. — Другими словами, мама может заниматься любовью только со мной, а я — только с ней.

— А кто ей запретит?

Иногда я поражаюсь титаническому терпению моего мужа. И не только ему, он выдаёт гениальный для любого возраста ответ:

— Сердце.

И ребёнок удовлетворяется. Полностью. И тут же запускает новую серию вопросов:

— Мам, когда Айви приедет?

— Ну… после обеда, наверное.

— Почему так долго?! — стонет.

— Пока проснётся, пока позавтракает, пока Соня малышей соберёт, пока доедет — ты же знаешь, как много времени это отнимает.

— Тогда давайте мы к ним поедем?

— Это неплохая мысль, но мы уже договорились…

— Так передоговоритесь! Почему я должен целый день ждать? Аж до вечера! — восклицает, переворачиваясь и вскакивая на коленки.

— А ты не жди! Займи себя чем-нибудь! — снова поучает сына Алекс.

Амаэль насуплено смотрит сквозь длинную кудрявую чёлку на отца, а я машинально тяну руку, чтобы убрать её в сторону и освободить его глаза от этой копны.

— Сынок, давай я постригу тебя, ты совсем ничего не видишь уже из-за своих волос! — в который раз прошу.

— Они мне не мешают, — коротко отрубает.

— Тогда я буду привязывать тебе бантики!

— Но-но! — шутливо одёргивает меня муж. — Я этого не позволю! Я же в своё время не окосел!

— Ты в сорок лет ослеп! — парирую.

— Это вообще из-за другого… это возрастное!

— Никогда нельзя знать наверняка!

— Ладно, не ругайтесь! Давай завтра, мам?

И это уже сотое «завтра», если не двухсотое. Я обречённо вздыхаю, приглаживая волосы сына в сторону, стараясь завести их за ухо, но они настолько густые, кудрявые, упрямые, непокорные, что мгновенно выпрыгивают обратно, мешая моему ребёнку видеть.

— Твои так же сильно вились в детстве? — спрашиваю у мужа.

— Наверное, — отвечает. — Я уже не помню. Но ты себе даже представить не можешь, какая это пытка — стричься!

— Конечно, не могу. Я ведь никогда не стриглась.

— Вот… вот не нужно с мужем так разговаривать! — возмущается. — Ему неприятно!

— Как, так? — смеюсь.

— Дерзко! — и в его глазах осуждение.

— А как надо?

— Ласково!

— После того, как он выдал свой очередной идиотский урок?

После слова «урок» Алекс мгновенно умолкает и переключается на Амаэля, потому что с данным словом связано слишком много ошибок его и его старшего сына. Уж очень в роду Соболевых мужчины любят эти уроки и, преподавая их, перегибают иногда палку, да так, что сами потом не знают, как последствия преподавания разгребать.

Но жизнь складывается так, как складывается, и мы проживаем её, нося прошлое на своей шее, словно ожерелье, с каждым годом добавляя новые и новые бусины. У нас с Алексом в последнее время только ровные и красивые, радующие глаз, доставляющие радость. А бывало ведь по-всякому. Много чего произошло, но сейчас, глядя на повзрослевший, поседевший, но всё такой же красивый профиль своего мужа, я думаю о том, как он мне дорог, как бесконечно любим. И теперь, в настолько глубокой зрелости, меня всё чаще посещает мысль, что не случись всего того, что случилось, не было бы нас таких, какие есть — умеющих ценить и любить. Ведь эта истина «Имея, не храним, потерявши, плачем» слишком избита и банальна, чтобы вовремя вынести из неё науку, каждый набивает свои шишки сам. Но зато потом, если справишься, выстоишь схватку с судьбой или собственной глупостью, лежишь вот так утром воскресенья в супружеской постели, разглядываешь лицо и плечи мужчины, которого, кажется, знаешь так же хорошо, как и себя, и мысленно благодаришь Вселенную за то, что он у тебя есть, что живой и дышит рядом, отвечая на бесконечный поток вопросов вашего сына. А он поднимает глаза, и в них, помимо прочего, ты ВСЕГДА находишь его благодарность тебе за детей, любовь, дом, наполненный твоим теплом. Сколько раз этот человек был близок к той грани, ступив за которую, он мог бы исчезнуть совсем из нашего пространства и времени? Думая об этом, я падаю в такой котёл леденящего душу ужаса, что глаза мгновенно наполняются слезами.

— Мы решили после завтрака на горку идти, Лерусь! — словно издалека доносится голос мужа, заставляя меня вынырнуть из мрачных дум, вернуться в настоящее.

Он замечает моё внезапно упавшее настроение и тут же притягивает к себе, совершенно забыв об Амаэле:

— Что ты? — спрашивает, целуя в висок и у края глаз, туда, где у меня полным ходом уже имеются мелкие, но всё-таки морщинки. — Что ты, родная моя, — шепчет. — Тебе плохо? Ты хочешь мне что-то важное сказать? Я обидел тебя? Ну прости меня, прости дурака…

— Нет, всё в порядке! — прерываю его, потому что чувствую, перепуган и разойдётся сейчас не на шутку.

— Мама, не плачь!

Амаэль наваливается на нас всем своим весом, обнимает обеими руками, крепко прижимая к себе, и вдруг выдаёт совершенно неожиданную для его возраста и способности понимать некоторые весьма зрелые вещи фразу:

— Папа навсегда с тобой!

Я не могу дышать, а мой ребёнок добавляет:

— И я тоже, мы тебя защитим! Не бойся! Никого не бойся! И ничего не бойся!

Я знаю, что эти слова принадлежат его отцу, а всё сказанное Алексом наш сын впитывает, как губка, но как же странно слышать их от шестилетнего человека! Мне вспоминаются рассказы Марии о маленьком Алексе, который вот так же точно поражал окружающих своими не по годам взрослыми рассуждениями, лишь повторяя, на деле, сказанное ранее родителями, особенно, как я теперь знаю, его отцом. Алекс очень много времени уделяет сыну, передавая свой опыт, мысли, вынесенные из жизни уроки, и часто, очень часто повторяет, скорее даже, внушает Амаэлю идею о том, что у каждого человека есть пара на земле, и найти её — главная задача каждого. А предназначение мужчины заключается в её сохранении: «Мало найти свою половину, важно её сберечь, дать жизнь детям и научить их любви».

Я смотрю на своего позднего ребёнка, сына от мужчины, давшего мне так много, сделавшего по-настоящему счастливой, полноценной и женственной, и вижу в нём наше продолжение. Алекс как-то сказал мне, что любовь может быть бесконечной: когда нас не станет, она будет жить в наших детях, но только если мы научим их любить. И вот он учит. Он, а не я.

Амаэль так сильно похож на своего отца, что иногда мне больно на него смотреть: какое будущее его ждёт? Сможет ли мой ребёнок устоять против бесчисленных соблазнов, уготованных ему судьбой, выдержит ли её удары?

Мои пальцы вновь убирают волосы с его лица, нежно приглаживая их, расправляя, а глаза наполняются слезами, и в голове рождается мысль… дурацкая мысль о том, что когда-то в юности у Алекса были такие же, и как же они сводили меня с ума, заставляя думать о нём, мечтать, желать. А сколько в его жизни было таких, как я? Тысячи. Но он устоял, выстроил свой собственный мир и спрятал в нём нас и себя от зла. А главная его угроза всегда была в искушении. Не его искушали, он искушал и делал это одним своим существованием. И мой сын растёт таким же: не только яркая внешность унаследована им от отца, но и способность неординарно мыслить, легко и быстро обучаться, а главное, чувствовать глубоко.

— Не плачь, мама… — заглядывает в мои глаза своими тёмными, карими, пронзительными.

— Я не плачу, — говорю дрожащим голосом.

— Сын, пойди глянь, выпал ли за ночь снег — по прогнозу обещали, — отправляет его Алекс.

Амаэль отпускает меня и смотрит на нас обоих пробирающе взрослым взглядом: он ребёнок и ждёт снега, которого в Испании не бывает, как самой большой радости, но сейчас в его глазах понимание — отец хочет остаться с матерью наедине. Мой шестилетний сын это видит, чувствует и молча, хоть и нехотя, семенит из нашей спальни, плотно закрывая за собой дверь.

— Ну давай, — выдыхает мой муж, — выкладывай, что стряслось?

— Ничего, ровным счётом ничего, — вытираю глаза и нацепляю улыбку. — Просто что-то накатило… вот на ровном месте! У тебя что, не бывает? Бывает, ещё и как!

Алекс тянется к нише у нас над головой, нашаривает свои очки, напяливает их и внимательно на меня смотрит. Затем снимает их и кладёт на место, притягивает моё лицо максимально близко к своему, зажав его между тёплых ладоней, и долго, прищурившись, всматривается:

— У тебя неделю назад была овуляция, — сообщает. — Скоро менструация.

Я уже давно привыкла к тому факту, что моя физиология находится под его бдительным контролем.

— Скорее всего, это просто твои гормоны балуются, но скажи-ка мне, как давно ты была у своего гинеколога?

— Недавно.

— Как давно было это «недавно»?

— Я не помню.

— Полгода прошло?

— Эм… наверное…

— Значит, пора снова.

— В моём возрасте, Алекс, достаточно делать это раз в год.

— Да, ты всегда это говоришь, но я не поленюсь и в сотый раз повторю: ничего плохого в том, что ты посетишь врача и пройдёшь контрольную проверку, нет. Просто сделай моему сну такое одолжение, позволь ему быть спокойным!

— Давишь на жалость?

— Когда дело касается твоего здоровья, я не перебираю средствами! — улыбается до ушей. — Просто сходи и проверься. Я тебя запишу.

Он убирает руки и снова тянется за очками и телефоном. Иногда то, как муж суёт свой нос в мои интимные дела, просто невыносимо, особенно когда он вот так, не считаясь с моим мнением, записывает меня к врачу, которого выбрал сам, и с которым впоследствии наверняка обсуждает мои диагнозы, как то, например, сколько яйцеклеток у меня осталось, и как скоро наступит менопауза. Но я уже привыкла. У всех людей есть недостатки, и у моего мужа, положа руку на сердце, их не так и много. Ничего не поделаешь, придётся тащиться снова к гинекологу, хотя я ненавижу эту процедуру — до сих пор не смогла до конца перебороть стыд, когда собственный муж туда смотрит, а если это чужой человек, да ещё и мужчина, посещение врача превращается в пытку.

Пока Алекс решает вопросы моего здоровья, я удаляюсь в душ, и едва только начинаю одеваться в гардеробной, размышляя, что бы надеть, как муж уже тут как тут: помогает застегнуть замок на бюстгальтере:

— Я записал тебя на четверг, — ставит в известность.

— Так скоро?

— Не капризничай, не так и скоро, ещё целых пять дней впереди. И одевайся теплее, Амаэль в поросячьем восторге — снега навалило, пойдём кататься на горку. Ты с нами! — в его голосе я улавливаю детский азарт и радуюсь тому, что вопрос моего здоровья снят с повестки дня.

Но Алекс неожиданно резко разворачивает меня лицом к себе и долго целует в лоб:

— Отбрось все глупые мысли и живи сегодня, живи сейчас.

— Я и живу…

— Прости меня за эти дни, я виноват, — целует в губы коротко, но нежно. — Действительно виноват.

— Да нет же, дело не в этом…

— А в чём тогда?

— Да ни в чём!

— Если сегодня утром причиной твоих слёз были воспоминания, то нет ничего глупее отравлять ими наше настоящее! Что было, то прошло, и больше никогда не повторится.

— Алекс, я думала об Амаэле: он так сильно похож на тебя!

— Это плохо?

Я охаю, не зная, что ответить.

— Эштон тоже на меня похож, и посмотри, всё же хорошо!

— Эштону досталась только часть твоей внешности, а вот Амаэлю…

— Лерусь, ему только шесть лет, а ты, как я понимаю, уже переживаешь о его будущих романтических связях? Спешу успокоить: у него всё будет в порядке! Я точно знаю, можешь мне довериться.

— Никто не знает таких вещей наверняка. И не говори мне про свои сны, тебе тоже всю жизнь снилось, как мы живём вместе и без конца рожаем детей, а на деле что?

— А что на деле? Разве ты не продолжаешь рожать от меня детей? — подмигивает, а я вздыхаю. — Одевайся поскорее, тебя сын ждёт и завтрак — мы с ним вместе сегодня готовили.

Внезапно Амаэль начинает суетиться, вырывается с криком:

— А-а-айви-и-и! Айви приехала!

И действительно, по заснеженному бейсбольному полю к нам бодро шагает Соня, держа за руки Айви и двухлетнего Никиту. Амаэль буквально врезается в белокурую девчонку в нежно розовой шапке и заключает в кольцо своих воображаемо стальных объятий, пытаясь оторвать её от земли, но Соня не позволяет, объясняя, что тяжести поднимать в его возрасте вредно.

Мой муж сияет от счастья — его любимая дочь приехала. Он тянет к ней руки и обнимает долго, нежно и с чувством, целует в лоб.

— Ты как нас нашла?

— Элементарно, Ватсон! Ты же всегда приводил нас детьми сюда кататься, как только снег выпадет!

— А ты почему в такой короткой и тонкой куртке? — журит её. — А если заболеешь? Ты представляешь, какая в твоём положении это может быть беда?

С этими словами он стягивает свою удлинённую парку и надевает на возмущающуюся Соню:

— Ты что! Ты же замёрзнешь в одном свитере!

— Ничего ему не будет, — встреваю, — он по утрам в одной футболке бегает, и ничего!

— Да! — поддакивает мой муж, довольно улыбаясь.

— Так это в вашей Испании тепло, а у нас тут мороз и снег, между прочим! Зима белая, а не зелёная, как у некоторых!

— Она хоть и зелёная, а по утрам холодно — немногим выше нуля, — сообщаю. — Не переживай за него, он знает, что делает, а вот тебе, дочь, стоило бы поберечься!

Соня выглядит уставшей, под глазами у неё залегли синяки.

— Ты не заболела, Соняш? — спрашиваю у неё.

— А… нет. Что, выгляжу чудовищно, да? Это Никита сегодня полночи не спал, у него зуб видно лезет. Очередной, — вздыхает.

Алекс кладёт свои ладони на её довольно большой уже живот, затем наклоняется и прижимается к нему ухом:

— Ну и кто тут у нас?

— Пока не знаем, пап. На этот раз решили пол не выяснять до самых родов. Сюрприз хотим, — довольно улыбается.

— Устала? — спрашивает Алекс у своей неродной дочери, заглядывая ей в глаза с таким теплом и необъятной любовью, что у меня снова сердце щемит.

— Устала… — вздыхает.

— Может, сделаете паузу после третьего малыша? Это слишком большая нагрузка, Соня! — и в голосе его я слышу тревогу.

— Всё нормуль, пап! Разберёмся, не маленькие уже, — довольно улыбается.

— Надо мне с Эштоном поговорить, — вздыхает мой заботливый муж. — Совсем замучил ребёнка!

— Ты напоминаешь мне курицу-наседку, — говорю ему. — Оставь детей в покое. Займи уже себя чем-нибудь и не приставай к людям!

Алекс какое-то время смотрит на меня с недоумением, затем разворачивается к детям:

— Кто хочет покататься на гоночных санках?

— Я! — самым первым отзывается Амаэль.

— Я-Я-Я, — повторяет краснощёкий Никита.

А Айви молчит.

— Айви, ты с нами, конфетка? — спрашивает её Алекс.

— Да, если это не опасно, — отвечает ребёнок, и мы с Соней прыскаем смехом.

— У неё даже повадки, как у тебя, — замечает мне моя самая старшая дочь, — не только внешность. Надо же, Антона тут словно и рядом не было.

И я вижу такую картину: Алекс подходит к Айви, садится на корточки, поправляет ей её розовую шапочку:

— Это не опасно, мудрая ты наша девочка. Санки повезу я, твой дедушка, а мне можно доверять!

Айви не спешит соглашаться, ждёт, что ещё скажет ей Алекс.

— Мужчинам в своей семье можно и нужно доверять, понимаешь? На них лежит ответственность за тебя, и они об этом знают!

— Все?

Вот это вопрос!

— Да, все до единого! — уверенно отвечает глава нашей необъятной семьи.

— Ладно, — соглашается Айви, спокойно направляется к санкам и так же, без лишней суеты на них усаживается.

— Айви! Я первый! Я же буду управлять! — возмущается Амаэль.

— Нет, я первая. Мне нужно следить за дорогой.

— Па-а-ап! — Амаэль скачет, как заводной, рядом с Алексом, оттягивая его свитер вниз, — я самый старший, я должен управлять!

— Ну, положим, кто тащит санки, тот и управляет. Так что, выбирай, либо едешь сзади, так как первое место уже занято, либо тащишь.

Амаэль, совершенно расстроенный, размышляет некоторое время, затем делает свой выбор:

— Я буду тащить.

Алекс смеётся и треплет его по голове:

— Молодец! Правильно, сын, всегда держи всё под своим личным контролем! Но сегодня можешь доверить его мне, и я прокачу вас с ветерком. Садись последним, будешь придерживать Никиту, чтобы не упал, идёт?

— Идёт, — вздыхает мой сын, не слишком довольный тем, как повернулись обстоятельства, но ответственность за самого младшего принимает на себя.

— Очки возьми! — кричу мужу, поправляющему ноги детей, проверяя всё ли безопасно.

— Да ну их, нервотрёпка одна. Тут, на этом поле, кроме снега всё равно ничего нет. Ну что, дети, готовы? — спрашивает у своих пассажиров.

— ДА!!! — хором.

— Ну, тогда держитесь друг за дружку покрепче! — и с этими словами он разгоняется, волоча по снегу пластиковую гондолу с пищащим и вопящим потомством.

Мы с Соней остаёмся наедине, что в последнее время не такое и частое явление.

— Всё-таки как же тебе повезло с мужем, мам! — сообщает мне дочь, улыбаясь и глядя горящими глазами на своего отчима.

— Тебе ничуть не меньше повезло со своим! — обнимаю её за плечи.

— Да, конечно… Но Алекс особенный, таких, как он, больше нет.

— Таких, как Эштон, тоже нет, — спорю.

Соня усмехается:

— Тебя не переспорить, мам! Он вообще когда-нибудь собирается стареть? Пятьдесят семь, а выглядит всё так же — ходячий секс!

— Соня! — возмущённо восклицаю.

— Что, Соня? Я уже давно взрослая женщина, мам! Давай не будем притворяться, что секса нет, а я на свет появилась из цветочка, как Дюймовочка. Ты ведь это мне в детстве говорила? — смеётся.

А я краснею:

— Как умела, так и говорила.

— Ну-ну. А Алекс выдавал правду и звучал убедительнее.

— Давай сменим тему? — предлагаю.

— Давай. Ты так и не позволила отцу сделать операцию на глаза?

— Пока не могу решиться.

— Мам, медицинские технологии не стоят на месте. Сейчас эта процедура ещё безопаснее, чем раньше, а ты дуешь на воду. Сколько ещё ему мучиться с очками?

— А если после операции совсем ослепнет? Так, в очках, он хоть видит, пусть и нечётко. А вам, врачам, я не доверяю. Пока ухудшений нет, пусть так ходит, он уже привык, да и я тоже. А дальше посмотрим, — отрезаю.

— Ну и упёртая же ты, мам!

— Скажи лучше, как там твой родной отец поживает?

— Нормально поживает.

— Он всё ещё с той женщиной-казашкой?

— С Ириной, мам. Могла бы и запомнить её имя!

— Зачем оно мне, дочь?

— Мама, ты самая умная женщина их всех, какие мне встречались. Но у вас с отцом двое общих детей, вы прожили больше десяти лет вместе, как после этого можно вот так стать совершенно чужими и интересоваться друг другом раз в год и между прочим? Хотя нет, вру, раз в год спрашиваешь о когда-то близком человеке только ты, а отец всегда о тебе всё знает.

Из меня вырывается долгий и протяжный вздох:

— Соня, мы иногда говорим с ним по телефону, но о его личной жизни никогда. Поэтому я и спрашиваю у тебя.

— Почему бы вам не встретиться как-нибудь в кафе? Просто потому, что вы не чужие друг другу люди?

— Потому что твой любимый отчим сходит с ума только от мысли об этом.

Соня смотрит удивлённо и осуждающе:

— Чёрт! Сколько вам лет? И всё ещё РЕВНОСТЬ?

— Я-то тут причём? — пожимаю плечами. — Я всего лишь выбираю из двух зол меньшее: не хочу провоцировать человека, с которым живу. Алекс после каждой такой встречи будет рефлексировать месяц. Если не два, — укутываюсь в куртку потеплее, потому что начинаю подмерзать.

— Ну вы даёте… — не находит больше слов моя дочь.

Спустя час я окончательно замерзаю и Алекс, заметив это, командует:

— Все идём домой греться и пить чай!

Дети тут же взрываются недовольством, на что мой муж, подняв, как римский сенатор, руку, отвечает:

— Вернёмся после обеда, но только в том случае, если каждый из вас расскажет мне интересную историю и…

— И? — вторят дети.

— И хорошенько заправится топливом!

— Каким ещё топливом? — кривится Айви.

— Супом! — отвечает ей Амаэль. — Садись на санки, я буду тащить их до дома!

Мы наслаждаемся теплом и уютом в столовой на диванах у панорамной стены, которые наши дети когда-то прозвали «кофейными диванами Алекса и Леры». Соня с Алексом согреваются зелёным чаем с жасмином, каким-то редким дорогущим сортом, привезённым Алексом из элитного магазина в Китае, а я — старым добрым крепким кофе, самым вкусным в мире — «Seattle best».

— Боже, как же хорошо дома! — выплёскивает Софья свою радость, расслабленно раскинув руки на спинке дивана.

— Да! — воодушевлённо с ней соглашаюсь, и вдруг замечаю, как любовно и неосознанно моя ладонь поглаживает столешницу дубового столика, за которым я и мой муж провели столько фантастических часов, так искренне и полно любя друг друга, что голова кружилась у обоих, и продолжает это делать до сих пор.

Странно и до сих пор не верится, что этот дом стал для меня и моих детей родным, это место — самым тёплым и самым желанным, а мужчина, его создавший — единственным.

Я поднимаю на него глаза и, конечно же, сталкиваюсь со взглядом, обращённым на меня — он острый, цепкий, и в нём — УДОВЛЕТВОРЕНИЕ. Он не просто улыбается, он торжествует, стопроцентно довольный собой. И чем дольше Алекс на меня смотрит, тем шире его улыбка, тем ярче блеск в глазах. Неожиданно мой повзрослевший, но почему-то ещё более сексуальный муж, вскакивает и, совершая странноватые махи своими руками и ногами, словно разминается перед игрой в бейсбол, выдаёт:

— Я хочу его перестроить!

— Оооо, неееет! — стонем мы с Соней хором.

— Почему, нет?! — сияет ярче солнечного света мой супруг. — Ему давно уже пора в отставку! Я научился стольким новым вещам с тех пор как построил его! Сейчас можно создавать просто фантастическую игру света в помещениях, комбинировать естественный солнечный источник и искусственные! Стеклянный потолок в спальне хочешь, Лерусь? Ты только представь себе, как это будет! Звёзды над нами, капли дождя, утренний солнечный свет, вечерний, это будет просто потрясающе!

— Папа! Не трогай этот дом! НЕ ТРОГАЙ! Он лучший, клянусь, он лучший из всего, что строил ты или кто-либо другой!

Алекс оторопело смотрит на свою любимую дочь:

— Хочешь сказать, дом, который я спроектировал для тебя, хуже этого?

— КОНЕЧНО!

Он кривится, и мне кажется, сейчас заплачет.

— Конечно хуже, папа! Этот дом неповторимый потому, что ты строил его для женщины, которую хотел впечатлить. Ни одна технология не сравнится с самым главным ингредиентом в любом творческом проекте — вдохновением. И твоё тогда было уникальным — невероятно сильная любовь к женщине, которая не принадлежала тебе, и этот дом должен был убедить её в том, что ты — лучший!

Я откусываю кусочек от печенья, испечённого моим мужем, увлёкшимся в последнее время кулинарией, и его хруст оказывается неожиданно громким во внезапной тишине дома. Замираю, но это не помогает: и дочь и муж, оба смотрят на меня, ожидая, очевидно, проявления любой моей реакции на обсуждаемую тему. Приходится экстренно сделать глоток обжигающе горячего кофе и проглотить печенье, совершенно не ощущая его вкуса:

— Соня, права, — выдаю. — Вряд ли у тебя получится сделать дом лучше, а место, которое стало родным, разрушишь.

— Сердце разрывается от мысли, что не будет этой столовой, кухни, гостиной, где мы столько праздников провели вместе! Что комнаты моей больше не будет, комнаты Алёши, Лурдес и Аннабель! — у Сони даже слёзы наворачиваются на глаза.

Алекс разочарованно плюхается рядом со мной, заставив меня подпрыгнуть на месте, а я спешу успокоить растрогавшуюся дочь:

— Соняшик, доченька, передай своему мужу, что отца нужно срочно чем-то занять! Пусть придумает для него парочку рабочих заданий!

Смотрю своему нахмуренному супругу в глаза и добавляю:

— А то он от безделья уже совсем с ума сошёл и плещется бредовыми идеями.

— Умеете вы зарубить инициативу на корню! — бурчит мой муж, но я знаю и чувствую, как глубоко и искренне он доволен тем, что мы так рьяно отстаиваем дом, в котором он был и есть лучшим мужем и отцом.

Этот дом не просто дом, он — нечто талисмана в его жизни. Когда-то ему была частично принесена в жертву даже я, и хотя Алекс много раз признавался, что очень о том жалеет, я хорошо его понимаю: этот дом строился в большой любви, и уже очень хотелось его создателю, чтобы его семья жила именно в нём, а не в каком-нибудь другом.

И, честно говоря, я сильно сомневаюсь в том, что, объявив нам о своих планах, мой муж был серьёзен. Хотя… от безделья он уже настолько не знает, куда себя деть, что начал изучать хинди и маратхи.

— Я могу найти тебе применение, отец, — энергичный голос Лурдес неожиданно врывается в наш душещипательный спор.

Наша вторая дочь усаживается рядом с Соней, клюнув предварительно меня и отца в щёку — терпеть не может нежности.

— Лу, о чём ты, дочь? — Алекс привлекает её внимание к себе, потому что, трогая Сонин живот и расспрашивая сестру о самочувствии, Лурдес, кажется, забыла, с чего начала.

— Помнишь, Еву?

— Конечно, — тут же отзывается мой супруг.

Да, я тоже помню девочку с большими выразительными глазами шоколадного цвета и татуировкой макового цветка на запястье. Девочку, отчаянно влюблённую в своего брата и затем сошедшую с ума. Мы упустили её из виду, и когда Лурдес рассказала нам о том, чем в итоге окончилась история её трагической любви, Алекс серьёзно убивался по этому поводу. Хотя и признавал, что вряд ли мог бы ей помочь, потому что сделать это под силу только одному человеку — её брату.

Страшная, душераздирающая история, и вот теперь, кажется, она получила продолжение.

— Ну? — вопрошаем мы с Алексом хором.

— Что, ну? Я же говорила, они вместе и переехали куда подальше — в Доминикану. Купили дом там, развалюху какую-то. И я подумала, что это как раз проект для тебя, отец. Занимайся, раз не знаешь, куда себя деть.

— Значит, Дамиену нужен дом, — довольно барабаня пальцами по столу, констатирует мой муж. — Это просто замечательные новости! Спасибо, дочь! — поднимается, чтобы поцеловать её в лоб, и Лурдес со снисхождением принимает его порыв нежности.

— Папа, я решил, с кем хочу заниматься любовью! — провозглашает голос моего младшего сына, повергая нас, взрослых, в некоторое подобие шока. — С Айви! Я буду всю жизнь заниматься любовью только с ней!

Сонино лицо в прямом смысле вытягивается, рот совершает немые движения, как у рыбы, Лурдес прыскает смехом, я краснею даже пятками, не только щеками и ушами.

— Боже, какой стыд! — шепчу себе под нос.

— Ну почему же сразу стыд? Сразу видно, Амаэль уже успел пережить уроки сексуального воспитания! — стебётся Лурдес.

Но мой гений просвещения не теряется:

— Это замечательно, сынок, что ты уже определился в данном вопросе, но думать об этом тебе пока ещё рано: детям до шестнадцати лет заниматься любовью запрещено.

— Почему?

— Потому что ваши организмы для этого ещё не готовы и могут серьёзно пострадать. Особенно Айви!

— Она может умереть?

— Да, такое возможно.

Амаэль вздыхает:

— Хорошо, я понял. Значит, пока мне не исполнится шестнадцать лет, я не могу её обнимать и целовать?

Соня охает, я прячу лицо в собственных ладонях, а Лурдес подначивает:

— Да, папа, я вот тоже интересуюсь: можно ли целоваться до шестнадцати?

Алекс бросает ей строгий и недовольный взгляд, и сразу же возвращается к Амаэлю:

— Ты можешь АККУРАТНО её обнимать и целовать в щёку.

— Но, это же значит, что я буду заниматься любовью, а мне ещё нет шестнадцати и ей тоже!

— Для занятий любовью нужно кое-что другое, — спокойно отвечает Алекс, но я чувствую, что он и сам уже в затруднении — слишком не по годам любопытен наш сын.

— Целования в губы? — напирает Амаэль.

— Да, это, и не только это.

— А что ещё?

— Мы поговорим об этом, когда тебе исполнится одиннадцать лет.

— Обещаешь?

— Клянусь.

— А когда мне можно будет целовать её в губы?

Лурдес снова не может сдержать смех:

— Отличный вопрос, Амаэль!

Алекс набирает в грудь воздуха и выдыхает:

— Когда тебе исполнится одиннадцать, мы поговорим и об этом тоже. А пока точно нельзя!

— Просто назови цифру! — нервно настаивает Амаэль.

— Она зависит от многих факторов, сынок. Очень многих! Скажи мне такую вещь, сейчас ты хочешь целовать её в губы?

— Не-е-ет! — хмурится Амаэль.

— Отлично! — облегчённо выдыхает мой профессор сексуального просвещения. — Давай договоримся, что в тот момент, когда ты почувствуешь очень сильное желание сделать это, придёшь ко мне, и мы поговорим о том, можно ли уже или ещё стоит подождать.

— Ладно. Она может умереть от этого?

— В теории… если хорошенько подумать, то да, такие вещи способны нанести ей серьёзный вред.

— Хорошо, я всё понял, — спокойно подытоживает мой кудрявый сын и так же неожиданно покидает нас, как и появился.

Соня нервно держится за живот, я тру виски́, а Лурдес замечает:

— Какой-то не по годам ранний он у вас! Вы бы получше за ним следили…

— Как и у вас! — нервно отвечает ей отец. — Он твой брат, на сто процентов родной, между прочим! И да, я был таким же, но ума хватало не делать глупости. А вот некоторым взрослым их недоставало!

Это неожиданно. О том, что случилось с ним в детстве, он никому кроме меня никогда не рассказывал, и сейчас эта неосторожная фраза выскользнула из его рта впервые при детях.

— Пап, а почему именно одиннадцать? — спрашивает его Лурдес.

— Потому что некоторые мои друзья делали это уже в двенадцать-тринадцать.

— Ты серьёзно? — её глаза раскрываются шире то ли от удивления, то ли от ужаса.

— Абсолютно.

— А ты? — лепит ему в лоб.

— А я в пятнадцать, — отвечает, глядя ей в глаза.

— Ты же только что внушал Амаэлю, что до шестнадцати нельзя, и мне когда-то…

— И мне… — тонко и едва слышно, словно эхом, отзывается Софья.

Моя рука мгновенно находит его бедро, чтобы дать понять, что я рядом, и говорить об этом не обязательно, если он не хочет, а он совершенно точно не хочет, это я знаю наверняка. Мой муж кладёт свою ладонь поверх моей и совершает невероятное:

— Меня совратила взрослая женщина, моя учительница.

Соня с Лурдес охают, а я оторопело гляжу на своего мужа, не веря своим ушам.

— Что? — смотрит на меня. — Они хотят об этом знать, и это было, действительно произошло, зачем мне это скрывать от собственных детей?

— Хорошо, — говорю. — Тебе решать.

— Так вот, я хочу сказать, Соня, — обращается он к моей всерьёз озабоченной дочери, — что часто взрослые совершают непростительные ошибки. И секс с ребёнком — ещё не самое страшное, что сделала та женщина.

Мои девочки ждут, что же было страшнее этого, но обе не смеют произнести ни звука, и я впервые вижу, с каким неподдельным глубоким уважением Лурдес смотрит на своего отца.

— Она забеременела от меня пятнадцатилетнего, и чтобы скрыть это от общества, чтобы не нести ответственность за свои поступки, убила себя и моего ребёнка в себе.

Мои дети, кажется, онемели от шока, а муж, совершенно уже разошедшийся в своих откровениях, продолжает:

— Поэтому, Соня, не нужно бояться, что Амаэль совершит нечто нехорошее или неправильное. Он не совершит. Особенно после того, как я объяснил ему, что его действия могут причинить вред Айви. Он не прикоснётся к ней, это я тебе обещаю. Так и передай своему мужу, а ты передай своему, — кивает Лурдес. — И не нужно создавать искусственные препятствия, не нужно разрывать детей, это ничего не изменит и кроме боли ничего не принесёт. Говорите с ними обоими, отвечайте на их вопросы, и не бойтесь правды!

На некоторое время за нашим всегда уютным столом повисает неуютная тишина. Внезапно Лурдес оглушает меня вопросом:

— А ты, мам?

О Боже, это какой-то ужас. Почему, ну почему, вообще, я должна участвовать в этом идиотском разговоре?

— Что, я? — тяну время.

— В каком возрасте у тебя был первый секс? Надеюсь, тебя-то никто не совращал?

Я молчу, и мне кажется, что мой язык совершенно онемел.

— Скажи ей! — настаивает мой муж. — Она хочет знать, вот и скажи. Говорить им, что они родились в цветочках, тоже не дело!

Соня и Лурдес обе прыскают смехом, потому что да, такое было. Они просвещались у Алекса, а потом приходили ко мне с теми же вопросами и с интересом слушали, как я вру про цветочки.

Их смех, смех моих взрослых, зрелых дочерей, которые давно сами уже стали матерями, приносит мне некоторое облегчение, и я решаюсь:

— Мне было восемнадцать, и сразу же после этого родился Алёша.

— С первого раза? — Сонины брови взлетают.

— Да, с самого первого. Так получилось…

— Так получилось, потому что никто не говорил с тобой на такие темы. И с ним, похоже, тоже, — гневно выплёвывает мой муж.

Он на взводе, и вовсе не потому, что дети задают неудобные вопросы, а по той причине, что он стал невольным участником обсуждения моего первого секса с Артёмом, которого он до сих пор побаивается и всей душой недолюбливает.

— Ну… зато у меня есть Алёша… — неуверенно, едва слышно оправдываюсь.

— Нет худа без добра… — так же тихо пытается разрядить обстановку Соня.

— Пфф, — нервно фыркает мой муж. — Мы ведь не об этом вовсе! А вообще… об ответственности!

И вот я бы ему сейчас ВСЁ сказала! Вот абсолютно всё! Как он никогда не предохранялся со мной и задавал свои дурацкие вопросы про месячные, приучая к самому ненадёжному методу контрацепции. И как он дурачил меня в самом начале нашего брака, намеренно подлавливая мои опасные дни, пока не добился своего — не зачал Лурдес. Сам же недавно признался, подлец! А ещё разводит тут лекции об ответственности!

По моим нервно сжатым губам и взгляду он всё это понимает, и вся спесь тут же сходит с него одной волной:

— Ладно— ладно! — гладит меня по спине. — Не злись, пожалуйста, Лерусь… я ж ничего такого плохого не имел в виду… просто сказал…

— Я в шестнадцать чуть не переспала с Антоном, — внезапно выдаёт Лурдес, запихивая печенье в рот.

И не дожидаясь, пока проглотит, добавляет с набитым ртом:

— Я хочу сказать, что переспала бы с ним, если бы он не отшил меня.

— Ну, рановато, конечно, но шестнадцать же уже было, так что, какие могут быть вопросы? — комментирует это признание Алекс. — Разве что нравственные… — добавляет, тоном, полным иронии.

Соня разворачивается к сестре, выпячивая свой живот, и возмущённо восклицает:

— Это что, ты мутила с ним, когда он бегал за мной, что ли?

— А тебе то что? Ты всё равно его не любила!

— Да! — поддакивает ей Алекс.

— Что «да»? — Соня больше не покладистая и тихая. — Мне плевать на Антона, но меня предала моя собственная родная сестра!

— Ну, допустим, родная, но не собственная. Я сама по себе… и делаю, что хочу… то есть, я имею в виду, поступаю, как считаю нужным. Вот!

Соня возмущена и не знает, что ответить.

— Я в отличие от тебя его любила, так что у меня есть веское оправдание.

— Да, но ты могла сказать мне об этом! Неужели же ты думаешь, я не отошла бы в сторону?

— А какой в этом был бы смысл? Мне нужен был ЕГО интерес, а не твоё великодушное «отошла бы в сторону»!

— Ладно, остыньте уже обе, — призывает их мой муж. — Молодец, Лурдес, что нашла в себе силы сознаться. Теперь между вами больше тайн нет?

— Нет.

— Это главное. Смотрите, лучше, что Айви делает.

Мы, три скандальные женщины, обращаем свои взоры на играющих в противоположном конце столовой детей, к которым присоединились двухлетние близнецы А́дам и Ева — дети Лурдес и Антона.

Амаэль сидит на полу, сооружая из Лего здание неизвестного назначения, он держит спину ровной, потому что над его головой стоит Айви и… причёсывает его.

— Она что, собралась вязать ему бантики? — озвучивает общий немой вопрос Лурдес.

— Не думаю, — отзывается Алекс. — Давайте посмотрим.

Айви аккуратно, растягивая удовольствие от процесса, расчёсывает Амаэлю волосы, нежно заглаживая своими маленькими ручками длинные вьющиеся пряди назад, и я пребываю в шоке, потому что Амаэль никому, кроме меня, не позволяет прикасаться к своей голове, даже Алексу. Причесав хорошенько моего сына, она снимает со своей головы заколки и лепит их на чёлку Амаэлю, убрав её, таким образом, с его лица. Он выглядит, конечно, очень забавно с неуклюже заколотой чёлкой, но лицо его и глаза совершенно теперь свободны, так что даже мне становится легче дышать.

— Видите, что происходит, — мягко подытоживает мой муж и даже не озвучивает очевидную всем истину. — Поэтому не смейте им мешать! Не лезьте!

— Зарос он у вас, однако. Стричь его не пробовали? — вопрошает Лурдес.

— Он не любит! — отрезает мой муж, и в его тоне столько решимости, что кажется, возьми кто-нибудь в этот момент в руки ножницы, он бы кинулся защищать сына грудью.

— Есть вариант поручить это дело Айви — пусть хоть как-нибудь отрежет ему эту чёлку, а ты придержи пряди, — предлагает ему Соня.

— А это идея! — соглашается Алекс, радуясь больше, конечно, не блестящей мысли Сони, а тому факту, что она не отвергает Амаэля, позволяя ему быть рядом со своей дочерью после всех провокационных вопросов, что он задал.

Мы с Алексом решаем выдвинуться на переговоры вместе:

— Сынок, — муж опускается на колени рядом с ним, — ты позволишь Айви остричь тебе пару прядей?

— Тех, что мешают тебе видеть? — добавляю.

Моего сына мгновенно передёргивает, но он не говорит «нет». Молчит, удерживая страдальческое выражение лица.

— Я аккуратно, — тихонько отзывается Айви. — Не бойся, тебе не будет больно, — гладит его по голове своей ладошкой.

А мы с мужем в прострации, потому что Амаэль закрывает глаза и через короткое время соглашается:

— Хорошо.

Я придерживаю сыну волосы, отмеряя своей рукой длину, а Алекс помогает Айви справиться с ножницами, пока наш страдалец покорно сидит, зажмурившись и не дыша. Мы укорачиваем чёлку и даже успеваем немного придать его причёске форму, отстригая пряди по бокам, пока хватает его терпения.

— Всё! Хватит! — резко начинает сопротивляться, и мы больше не решаемся его мучить.

Айви довольно расправляет его кудрявые пряди со словами:

— Классно же получилось!

— Я выглядел в его возрасте точно также! — довольно заявляет мой муж, а я смотрю на сына и вспоминаю детские фотографии Алекса: действительно, его стригли точно так же, и только теперь мне ясно, почему.

— Слава Богу, постриглись, — выдыхаю, — в ближайшие месяцы можно дышать спокойно! Спасибо, Соняша, за идею! — кричу дочери.

— Па-жа-ла-ста! — отвечает она, широко улыбаясь.

Телеграм: https://t.me/victoriamalteva

Инстаграм: victoriamaltseva

Группа Вконтакте Моногамия

Для писем: vika.1602@mail.ru

Сайт: https://victoriamaltseva.ru/