© Павлищева Н., перевод с англ., 2012

© ООО «Яуза-пресс», 2012

Из великолепной троицы – Каролины, Альбера и Стефании – Ренье больше занимался воспитанием сына, когда тот подрос, а дочерей баловал. Об Альбере все говорят как об ответственном, серьезном и одновременно очень доброжелательном юноше, прекрасном наследнике престола. Дочерей ругают за избалованность и вседозволенность. Считается, что в первом заслуга Ренье, во втором – вина моя, будто я не учила Альбера ответственности, а Ренье не потакал Каролине и особенно Стефании. Где в этом мире справедливость?! Приходится признавать, что присутствует не всегда. Что делать? Как «что»? Жить дальше!

Хватит жалеть себя, детство прошло, его не вернешь, ничего не исправишь, что было, то было.

Несмотря на все детские обиды и огорчения, детство и папу с мамой я вспоминаю как нечто светлое и… правильное. Да, собственных детей я воспитывала иначе (где уверенность, что получилось лучше?), все время старалась давать им понять, что все трое родились желанными, любимы в равной степени, но все равно получалось, что Стефании «досталось» больше любви, она младшая и девочку баловали все, не только мы с Ренье, но и Каролина с Альбером. Все очень просто – когда девочка подросла, старшие уже стали самостоятельными, и с родителями оставалась младшая.

Мы с Ренье любим всех троих просто потому, что они наши дети, а не потому, что чего-то достигли или не достигли. Пожалуй, в этом самая большая разница между мной и моими родителями. К такому пониманию нелегко прийти, и я рада, что оно состоялось.

Мои папа и мама были необычными, очень строгими и требовательными родителями, но во многом они похожи на всех остальных. Однажды я долго размышляла, чего мы вправе требовать от детей, а чего – нет. Ренье удивился, услышав результат размышлений, он прочитал много умных книг о воспитании детей, серьезно и ответственно относясь к этому вопросу, я тоже, но ни одна книга не дала (и не могла дать) исчерпывающий ответ на сложнейший вопрос: как воспитать детей, чтобы они стали… а чем или кем они стали?

Вот в этом самая большая сложность. Мы все понимаем, что дети должны вырасти ответственными, добрыми, успешными, должны уважать старших и все, что ими достигнуто, должны любить младших и заботиться о них, должны… Дети от рождения сразу многое должны. Всем. Всегда. Должны вовремя родиться, вовремя научиться говорить, ходить, освоить определенную сумму знаний, многому научиться – от навыков пользования столовыми приборами до энциклопедических знаний и умения кататься на горных лыжах или точно посылать мяч при игре в теннис.

Но почему? Ребенок не принадлежит родителям всецело, он обязан им только рождением, ну еще содержанием, пока не станет зарабатывать на жизнь сам. Выполнять родительские амбиции он не обязан. Никто же не спрашивает ребенка, а хочет ли он становиться олимпийским чемпионом по гребле или вообще быть спортивным, соответствовать выбранному родителями идеалу. Растить детей спортивными хорошо только для того, чтобы не болели, ради здоровья, а не ради спортивных достижений, если человек захочет чего-то добиться, добьется сам.

Келла никто не спрашивал, интересует ли его что-то кроме гребли, брата растили в полной уверенности, что цель его существования – совершить то, чего не смог не по своей вине отец. Именно потому брата определили в «Даймонд Скул», чтобы занимался греблей, а не любимым им футболом, а потом определили в Пеннский университет, потому что для закончившего спортивную карьеру мужчины хороша карьера политическая. Таков был папин идеал.

В семье Джека и Маргарет Келли дети обязаны соответствовать придуманному родителями идеалу совершенно. Идеал сам по себе неплох – здоровый, спортивный, напористый, уверенный в себе человек, способный добиться любой поставленной цели, умеющий за себя постоять и не теряющийся ни при каких обстоятельствах.

Минус только в одном, наши собственные цели и желания в расчет не брались совсем, а цели рекомендовалось добиваться любыми средствами, даже если бы они шли вразрез с остальными принципами.

Я в эту систему полностью не вписывалась, я напористая, но без большой уверенности и постоять за себя могу не всегда. Это считалось признаком слабости, а потому я выпадала из общей стройной картины семейства Келли. В семье не без урода. И потому меня жалели или надо мной насмехались, а еще старались не замечать, так удобней. Грейси – просто приложение к уверенным и соответствующим родительским стандартам Пегги, Келлу и Лизанне.

При этом я никак не могла пожаловаться ни на недостаток заботы, ни на нехватку внимания. Только забота эта была сродни заботе о щенке, который хром с детства, а внимание состояло только в том, чтобы действительно не сесть на стул, на котором уже сижу я. И гадким утенком давно не была. Разглядывая фотографии сороковых годов, когда уже повзрослела и Лизанна, я убеждаюсь, что мало чем отличалась внешне от сестер, но сильно отличалась характером.

Однажды мама в сердцах бросила, что я удалась в дядю Джорджа! Если честно, то я просто не поняла, почему это плохо. Дядя Джордж – младший брат папы, он так же высок, красив, прекрасно развит физически, хотя никогда серьезно не занимался спортом.

При этом Джордж Келли добился успехов не меньших, чем папа, когда-то он, как и дядя Уолтер, был актером, потом стал писать сценки для собственных выступлений, а потом перешел на настоящие пьесы. Это принесло дяде не только хорошие деньги, но и награду и славу. За свою пьесу «Жена Крэга» он был удостоен Пулитцеровской премии.

Для папы это не было чем-то значимым, хотя со скрипом приходилось признать, что деньги творчество приносит немалые. Но «Каменщики Келли» и возводимые ими строения – это реально, можно увидеть, потрогать, восхититься, это простоит века, а пьесы? Сегодня они идут на сцене, и даже успешно, а потом исчезают не только с театральных подмостков, но и из людской памяти. Нет, по мнению моего папы, дядя Джордж занимался делом несерьезным, во всяком случае, для мужчины.

Конечно, отец брал в долг у братьев-актеров, когда вознамерился открыть собственную фирму, но ведь быстро вернул.

Интересно, что из своего детства братья вспоминали нечто прямо противоположное. Отец твердил, что ему пришлось с девяти лет подрабатывать, чтобы помогать семье, а в двенадцать и вовсе бросить школу, став помощником каменщика. Дядя Джордж, наоборот, говорил о комфорте и уюте в доме, о возможностях получить даже частное образование, о семейном достатке, иначе откуда бы у него появились столь изысканные привычки и запросы?

Кому верить? Удивительно, но я верю обоим. Папа и правда пробился сам и помощником каменщика работал, хотя недолго, и чувствовал себя больше работягой, чем аристократом, даже став очень состоятельным. Он не считал нужным вести светские беседы, частенько говорил в глаза то, что думал, не заботясь, приятно человеку или нет. Больше того, папа НИКОГДА не интересовался чувствами собеседников и часто мог незаслуженно обидеть человека, не заметив этого. Но именно потому, что не замечал, многие боялись попадать на язык Джеку Келли и прощали его, если он говорил резко или несправедливо.

Дядя Джордж раскрывался только в пьесах, в обычной жизни его речь была красивой, говоря что-то, он старался, чтобы собеседник понял всю красоту и сокровенный смысл сказанного. У дяди Джорджа была манера разговаривать старого аристократа, словно он родился не в Америке и не в семье ирландских иммигрантов, а в княжеской европейской.

А еще папа с дядей Джорджем постоянно спорили, причем редко бывало, чтобы человек рисковал говорить с отцом насмешливым тоном, даже подтрунивать над ним, а дядя Джордж смел. Он высмеивал отцовское стремление предстать этаким работягой, собственным трудом пробившимся в жизни. Сам Джордж школу окончил и хотя не имел возможности учиться дальше, слыл весьма образованным человеком, потому что образовывал себя сам. Это правда, дядя много читал, размышлял, интересовался не только театром, он обожал красивые вещи, имел аристократические манеры. Если Джон Келли был прекрасно известен в Филадельфии, ну еще членам демократической парии в Нью-Йорке, то Джорджа Келли знали далеко за пределами родного города в театральных и киношных кругах.

Ма Келли не любила Джорджа, мотивируя это его холостяцким образом жизни. У Джорджа действительно не было семьи, он жил в роскошной квартире только со старым слугой и не заводил даже романов. Это было настолько привычно, что в детстве вовсе не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Однажды, наслушавшись дома разговоров об ущербности холостяцкого образа жизни дяди Джорджа, я поинтересовалась у него самого, почему он не женится. Дядя внимательно посмотрел на меня и фыркнул:

– Чтобы завести дома нечто подобное твоей мамочке? Я не самоубийца.

Уже будучи взрослой, я однажды подумала, что многие не слишком привлекательные черты героинь дядиных пьес слишком похожи на мамины, конечно, все утрировано, но не исключено, что холостяка на написание произведений о женщинах вдохновляла моя мама. Только бы она не узнала, что я так думаю, потому что дядины героини для Ма Келли хуже красной тряпки для быка. Не в том ли настоящая причина ее презрительного отношения к дяде Джорджу?

А я дядюшку обожала…

О… дядя Джордж – личность особенная, без него я ни за что не состоялась бы как актриса. И вообще не состоялась бы.

В отличие от папы и мамы для дяди Джорджа я существовала, причем не просто существовала, а была девочкой, девушкой, личностью, с которой можно о чем-то говорить, а не только распоряжаться или выказывать недовольство, я не была ни пустым местом, ни обузой семьи. У дяди Джорджа было какое-то особенное зрение; будучи маленькой, я даже всерьез полагала, что его глаза устроены иначе: он не замечал моих недостатков. С вечным насморком боролся просто – протягивал платок. Уже после второго раза я научилась держать собственный платочек в руках, а не в сумочке и не шмыгать носом при разговоре. Причем если рядом с другими шмыгала, то рядом с дядей Джорджем вечный насморк словно проходил сам собой.

Однажды он высказал мысль, что я болею, чтобы привлечь к себе внимание. Хорошо, что сказал об этом не маме, а мне наедине. Не хватало только подбросить такую мысль моим родителям, тогда хорошего отношения не видеть.

Дядя Джордж занялся постановкой моего голоса и движений. Конечно, длилось это недолго и не было постоянной работой, но результаты дало. От папы я получила уверенность, что ничего в жизни не дается просто так, за все приходится платить упорным трудом и всего добиваться. Я была готова трудиться и делала это всю жизнь. От дяди Джорджа я получила уверенность, что даже человек с явными дефектами может со всем справиться, если приложит усилия.

Дядя Джордж мог часами вести со мной беседы, причем я понимала, что не являюсь для него просто куклой, молча сидящей в кресле, нет, он говорил со мной, как со взрослой, и я воспринимала его речь так же, впитывала как губка воду. Кто еще стал бы вести со мной беседы о книгах, ролях, даже сценариях! В доме Джека и Маргарет Келли о таких «глупостях» если и разговаривали, то только насмешливо, как о предмете, которым можно заниматься, только не умея ничего путного, либо удивляясь, что за такие глупости еще и деньги платят.

Нет, папа и мама не были чужды театру и кино, но считали это пустым развлечением, годным только, чтобы показаться людям. В нашем собственном доме царил спартанский дух и культ спорта и спортивных достижений. Отдельная комната для наград и дипломов, которые висели в рамочках на стенах. Выставка завоеванных кубков…

Но я не спортсменка, дальше просто физической культуры не пошла (не считать же великим спортивным достижением участие в команде школы по хоккею с мячом или удачный прыжок с вышки просто для себя, чтобы папа заметил). Может, потому мне было много интересней с дядей Джорджем? Я могла не просто часами, а ночь напролет, затаив дыхание, слушать его рассказы о настоящей или выдуманной жизни.

А еще дядя Джордж прививал мне аристократические манеры. Откуда они у самого Джорджа, не смог бы сказать никто. Конечно, и семье Келли приличные манеры были сугубо обязательны, Ма умудрялась даже Ренье делать замечания, когда тот, уже давно будучи ее зятем, во время застольной беседы, расслабившись, умудрялся опереться локтями о стол. Немедленно следовал почти вопль моей мамы:

– Локти!

Ей наплевать на то, что Ренье князь и глава государства, Ма Келли не могла видеть столь вопиющее нарушение правил поведения за столом. Ренье вздрагивал и немедленно убирал локоть. Конечно, двадцать четыре часа в сутки вести себя как полагается в любой мелочи тяжело, но в чем-то мама права – стиль создается только тогда, когда он именно двадцать четыре часа в сутки, если позволять отступать от него хоть на минуту, в самый неподходящий момент «попадешься». Это как с одеждой – стоит что-то не отдать погладить вовремя, именно оно понадобится тогда, когда гладить либо вообще нет времени, либо невозможно.

Так вот, дядя учил меня манерам, несколько отличным даже от маминых. Для него чаепитие – не просто поглощение чайного напитка в конце трапезы, а настоящая церемония. Конечно, не японская, с крошечными чашечками и поклоном после каждого движения, но весьма напыщенная. Чашки тончайшего фарфора, чай прекрасного качества и только листовой (папа смеялся, что дядя Джордж лучше опоздает на встречу с президентом, но не выпьет чай из пакетика!), отменные пирожные, которые дядя очень любил, но не забывал напоминать, что привычка поглощать их в большом количестве приводит к увеличению веса и талии.

Тонкие, почти прозрачные стенки чашечек, изящные ложечки, душистый чай, умопомрачительно вкусные пирожные и изысканнейшая беседа со мной, как с юной леди… Никто из нашей семьи не понимал в этом толк. Дядя Джордж пожимал плечами:

– Что с них взять – ограниченные спортсмены…

Нет, это не было осуждением самого спорта, только сожаление, что Келли не дано постичь удовольствие от тонкого вкуса напитка, изысканной обстановки и такой же беседы.

Надо ли говорить, какое впечатление это производило на меня? Мои куклы устраивали чаепитие каждый день. Когда меня не замечали, а это бывало часто, я играла со своими фарфоровыми красавицами, наряжая их (для этого платья приходилось шить самой, что очень нравилось моей маме), разыгрывая сценки и целые пьесы с гостями, беседами, взаимоотношениями… Чтобы не вызывать ненужных вопросов или не попасть под горячую руку, произнеся что-то не то, пришлось придумать для кукол свой тарабарский язык. Это действительно был настоящий язык, весьма отличный от английского. Дома надо мной смеялись, но не мешали, пусть лучше возится со своими куклами и болтает на непонятном наречии, чем пристает с вопросами и просьбами.

Маме удобно – она сидит за письменным столом и разбирается со счетами или какими-то очередными вопросами организации мероприятия для Пенсильванского медицинского колледжа, а я в уголке играю в светскую беседу между Мэри и Джейн, к которой присоединяется красавица Энн. При этом я болтаю на тарабарском, а значит, не отвлекаю маму.

Мне пошли на пользу дядины уроки – сидеть, выпрямив спину, даже если есть возможность вальяжно развалиться в кресле или забраться в него с ногами, следить за руками, следить за своими движениями, за осанкой и, конечно, за речью. Если ты картавишь или шепелявишь из-за выпавших молочных зубов впереди – это одно, а если сопишь или у тебя косноязычие – совсем другое.

– Леди, что у вас опять с носом?

Пары таких вопросов хватило, чтобы платочек всегда был под рукой, а шморганье прекратилось.

– Спина?

И я выпрямляюсь.

– Руки?

И пальцы становятся словно тоньше. От мамы мы все получили крупные руки и откровенно стеснялись этого.

– Руки опять красные?

– А что с ними делать, если краснеют от холода? И вообще они некрасивые! У Джейн пальчики тонкие, а у меня как грабли.

– Леди носят перчатки. В них даже не слишком красивые руки выглядят изящней.

– Но перчатки для улицы, а как же в доме?

– Кто это тебе сказал, что перчатки только для улицы? Существуют кружевные, тонкие лайковые. Для леди они столь же обязательны, как шляпка и аккуратная прическа.

Это была школа, по сути, не менее жесткая, чем у мамы, но куда более приемлемая. Я запоминала, я впитывала, я училась… Не шмыгать носом, держать спину прямо, носить перчатки и вести светские беседы. Училась выглядеть леди, быть ею в любое время суток, внешне и в мыслях. Соединившись с мамиными требованиями быть аккуратной и привлекательной, не прибегая к внешнему украшательству, не используя (или почти не используя) косметику, полученные от дяди Джорджа знания и наставления помогли мне создать свой стиль, простой и элегантный одновременно, который сейчас так хвалят.

Мне было очень грустно, когда дядя заключил договор с «Метро-Голдвин-Мейер» и перебрался в Голливуд, чтобы там создавать свои сценарии к фильмам или шлифовать чужие.

Это была совсем иная, отличная от нашей семейной, жизнь. И дело не в том, что Нью-Йорк много больше Филадельфии, не в том, что это немыслимая смесь из людей самых разных национальностей, вер, характеров, темпераментов и прочее. Да, в Нью-Йорке совпадают только амбиции, потому что без амбиций в этом городе делать нечего.

Огромный город – огромная энергия, колоссальное количество человеческих амбиций, сосредоточенных, стиснутых на каждом квадратном ярде. Даже если эти амбиции в совершенно иной плоскости, чем твои собственные, это все равно энергия лидерства, которой нужно бросить вызов и которую нужно преодолеть. Слабому в Нью-Йорке делать нечего, вернее, он может стать лишь чьей-то тенью, чьим-то придатком…

Но если ты добился чего-то в этом Большом Яблоке, то уже ничего не страшно, значит, ты способен выжить в любых условиях.

Этого не ведали мои папа и мама, отпуская свою незаметную дочь в Нью-Йорк? Нет, прекрасно понимали, но они были твердо уверены: именно добиться-то мне и не удастся. Что такое Грейси? Конечно, третья дочь – все же Келли, но в семье не без урода. Это та самая Келли, на которой природа отдохнула, чтобы оттенить остальных – напористых, сильных духом и телом, настоящих американцев. А я всего лишь внешне Келли, физически крепка, но не спортсменка, тем более не чемпионка, морально устойчива (кто воспитал!), но не кремень и оплот твердости Келли, к тому же по-дурацки задумчива и склонна к актерству. Это куда больше напоминало дядю Джорджа, чем папу Келли, и уж конечно, не Ма Келли! Думаю, всякий раз, когда я попадалась на глаза маме и когда она меня замечала (потому что, бывало, и не замечала, даже глядя в упор), Ма Келли поздравляла себя с правильным выбором супруга. Джек – это не Джордж!

А еще Ричардсон был моим Пигмалионом.

Дело в том, что дела в театре шли неблестяще. Да, меня пригласили играть на Бродвее, но больше никаких ролей не было. Считая, что это из-за недостаточного актерского мастерства, я дисциплинированно посещала уроки актерского мастерства, меня продолжал каждую свободную минуту учить сам Дон, продолжалась работа над голосом. Я даже брала уроки вокала, но ничего не помогало.

– Дон, я бездарная? У меня ничего не получится? Что же делать, ведь я так люблю театр!

Если честно, то к любви к сцене примешивалась изрядная доля понимания, что в случае отсутствия ролей меня просто вернут домой и провал будет куда более ощутимым, чем просто неудача.

– Ты любишь театр, но театр не слишком любит тебя.

– Почему?!

Услышать такое от театрального наставника было ужасно.

– Почему, Дон?! Я бездарна?

– Нет, ты талантливая актриса, но не для театра. Все дело в голосе, Грейс. Мало кому захочется платить деньги, чтобы прислушиваться, даже сидя во втором ряду партера. Твоих легких недостаточно, чтобы вещать на весь зал. И с этим придется смириться.

Я разрыдалась. Это был крах надежд. Я далека от мысли, что таким образом Дон сводил счеты с моими родными, нет, он говорил то, что думал в действительности. И самое страшное – был прав!

– Что же делать?

– У тебя один путь – кино.

При этих словах у меня перед глазами возникло разъяренное лицо папы. Театр он еще был готов терпеть, но кино!.. Мелькнула мысль, что тогда он убьет не одного Дона.

Однако подумать об этом пришлось.

Спектакль «Отец» обозвали напыщенным и скучным, правда, о моей игре отзывались положительно, однако не вознося до небес. Он продержался на бродвейской сцене всего семьдесят представлений и уже в начале следующего года плавно перестал существовать. Новых ролей не было.

К счастью, в это время в мою жизнь, как и в жизнь всех американцев, вошло телевидение. Тогда телевизор представлял собой громоздкий ящик с крошечным экраном, но само наличие его говорило о благосостоянии обладателя не меньше, чем марка машины.

Дон оказался прав, на экране я смотрелась куда лучше, чем на сцене, в студии, чтобы тебя услышали, не нужно кричать, можно не думать о силе голосовых связок, сосредоточившись на самой роли. Правда, сосредотачиваться приходилось несколько на другом.

Тогда еще не пользовались записью, и все телеспектакли шли в прямом эфире, то есть мы быстро репетировали и играли спектакль всего один раз. Это покруче летнего театра! Я не могла пожаловаться на память, реплики запоминала легко, с партнерами общалась на сцене тоже, а потому на телевидении пришлась к месту.

Мы называли спектакли хождением по краю пропасти, потому что времени на репетиции практически не было, в спектаклях участвовали актеры разных театров, собираясь вместе едва ли не за пару часов до передачи. Мало того, за десять минут до выхода можно было услышать новые рекомендации режиссера:

– Сцену играем у камина. Не садись, все время стой и играй на боковую камеру вместо центральной.

Репетиции если и бывали, то в пустом зале, где на полу приклеенной лентой размечено будущее расположение мебели. Таблички: «диван», «стол», «камин»… Однажды я в шутку нарисовала несколько таких же табличек и прикрепила их на потертых стульях, стоявших у столь же обшарпанной стены: «Ягуар», «Кадиллак», «рулетка», «трон»… Мое элегантное норковое манто, конечно, оказалось брошенным на стуле с надписью «трон». Кто-то пошутил:

– Ты для себя трон приготовила?

– Конечно!

Вообще-то, основания у этой шутки были реальные, потому что в то время у меня был роман с шахом Ирана. Нет, ничего особенного, но недавно разведенный шах искал себе новую спутницу жизни. Я оказалась в числе тех, на кого он обратил внимание. Так что сесть на трон вполне реально.

Меня представили шаху на одном из официальных приемов, после чего начался наш шестидневный роман. Вечер за вечером мы развлекались в лучших клубах Нью-Йорка, доводя охрану до невменяемого состояния. У самого шаха была удивительная способность, протанцевав почти до утра, через пару часов выглядеть свеженьким и подтянутым, а вот охрана валилась с ног.

Неженатый смуглый красавец-шах и очаровательная блондинка с замашками леди… Разве это могло не вызвать ажиотаж у ведущих колонок светской хроники? Нашими фотографиями запестрели страницы утренних изданий. Поскольку шах не встречался ни с кем другим (просто не было времени?), вывод сделали однозначный: намерен жениться!

И снова меня спасли родители. Представить свою дочь в качестве шахини Ирана Келли были не в состоянии. Немедленно созванный семейный совет принял решение: не допустить! В Нью-Йорк ради моего спасения примчалась мама, потребовала немедленно показать ей все полученные подарки, а потом вернуть их по обратному адресу.

– Мама, как ты это себе представляешь?! Показать я могу, но вернуть?.. Он монарх, отправить обратно его подарки – значит вызвать международный скандал!

Я вовсе не была уверена в обязательности скандала, но мама испугалась.

Увидев изящные дорогие вещицы, она только вздохнула:

– Вкус и деньги у него есть… Но все равно и думать не смей!

Подарки были просто роскошными, однако выходить замуж за человека, столь далекого от меня по стилю жизни, я не собиралась. Мохаммед это понял.

Брак с иранским шахом не состоялся. Если честно, я не уверена, что Реза Пехлеви и правда мог на мне жениться, но ухаживал красиво и даже предложение, пусть неофициально, сделал. На меня все производило впечатление. Одно наше появление в ложе театра, когда полторы тысячи зрителей встали, приветствуя, чего стоило! Я купалась в лучах всеобщего восхищения и внимания.

Почти в это же время у меня был роман с ресторатором. Я намеренно не называю имен, кроме Дона, сыгравшего столь значительную роль в моем становлении как актрисы.

Ресторатор приучил меня к изысканной кухне и напиткам, а также к великосветскому лоску. Дома мамина кухня была обильной, но простой, выходцы из Ист-Фолс, Келли могли щеголять роскошными автомобилями, прекрасными костюмами, сшитыми на заказ у лучших портных Нью-Йорка, но при этом дома быт оставался простым, кухня тоже. Для Келла неизменные бифштексы с кровью, часто кровяная колбаса с печеными яблоками… Это блюдо осталось моим любимым до сих пор, оно напоминает детство.

С Филиппом (вот и раскрыла имя! Но это не страшно, я пишу для себя) я узнала, что такое «Шато Марго», научилась разбираться в тонкостях французской кухни, винных картах, почувствовала вкус не просто к ношению перчаток и шляпки, но и светскому лоску вообще. Роль светской львицы мне понравилась, хотя я не имела возможности наслаждаться ею долго.

Мы с Филиппом вполне могли пожениться, но!.. Конечно, снова вмешались мои родители. Для папы и мамы замужество пусть и с успешным, но дважды разведенным человеком, почти вдвое старше их дочери, было совершенно неприемлемо.

– Нет, нет и еще раз нет!

Папа едва не перебил посуду и не переломал мебель при одном известии о возможности такого брака.

Джеку Келли не подошел в качестве моего возможного супруга мальчик, который стремился на фронт, чтобы стать героем, потому что не нравился его отец, категорически не годился Дон Ричардсон, потому что еврей и актер, шах Ирана, потому что не католик, Филипп, потому что разведен и занимался банкетами…

Каким должен быть муж Грейс Келли? Спортивным, успешным и простым! Но меня совсем не тянуло к спортсменам. И снова «слабачка» Грейси доставляла родителям хлопоты! А чего от нее ожидать?

Сейчас я благодарна за их разборчивость, потому что хорошей семьи не было бы ни с Чарльзом (мы были слишком молоды и принимали юношескую влюбленность за любовь), ни с Доном, который вообще не создан для семейного гнездышка, ни с шахом (тот и не собирался делать мне предложение), ни с Филиппом, который никогда не стал бы верным, заботливым мужем, потому что ухаживать за очаровавшей его девушкой – это одно, а быть хорошим супругом – совсем другое.

Но главное – если бы не родители, отваживавшие одного за другим претендентов на мою руку, я не встретила бы самого главного человека своей жизни – Ренье. Судьба в лице моих родителей твердой рукой вела меня к главной встрече с князем Монако.

Кстати, подарки шаху я не вернула, он и не напоминал, а потом раздарила подружкам невесты на свадьбе. Золото и бриллианты в немыслимом количестве для девушек даже из очень состоятельных семей было шокирующим. Джуди Кантер даже пыталась отказаться от золотой птички с сапфировыми глазками в золотой же клетке тончайшей работы. Пришлось объяснить, что я просто не могу оставить у себя вещи, подаренные другим поклонником. То, что клетка так и осталась в неразвернутой упаковке, ничего не значило.

Не знаю, что было бы дальше, но моего возвращения со съемок «Могамбо» уже ждал «мой» режиссер, для которого я на три года стала «его» актрисой.

Конечно, это Альфред Хичкок.

Не стань я принцессой Монако, снялась бы у Хичкока в десятке фильмов, а может, и больше. Не все любят его фильмы, как и самого режиссера, но те, кто находит в себе силы взглянуть на мир его глазами, становятся безусловными поклонниками Хичкока.

Мало того, что мной заинтересовался известный уже режиссер, он еще и предложил роль, о которой я мечтала на театральной сцене, – Марго Уэндис в «Наберите номер убийцы»! Хичкок придумал снимать фильм, как спектакль, словно нарочно идя на поводу моих чаяний.

Сниматься у Хичкока было легко и тяжело одновременно. Об этом говорили все, кто работал с мэтром. Никогда нельзя было знать заранее, что привлечет его внимание и что Альфред придумает в следующую минуту. С одной стороны, он продумывал каждую мелочь и готовил съемки столь тщательно, что оставалось лишь войти в сцену и произнести положенные по сценарию фразы.

Никакой серой ленты, обозначающей будущее местоположение мебели, никаких условностей в реквизите и деталях обстановки! Каждый предмет на своем месте и присутствует не просто так. Платье героини совершенно определенного цвета, даже если это «нежно-фисташковый с легким налетом желтизны», Эдит Хед, художник по костюмам, с которой очень любил сотрудничать Хичкок, делала именно такой оттенок. И фасон, и прозрачность, и мягкость, и каждую складочку или волну на ткани…

Казалось, Хичкок сначала полностью снимает фильм в голове, потом разглядывает его под лупой или даже микроскопом, детально разбирая все: реквизит, костюмы, жесты и, главное, эмоции персонажей, а потом переносит все это на площадку.

Но рядом с такими абсолютно продуманными требованиями соседствовали совершенно иные. Однажды Альфред увидел, как я сижу в ожидании начала работы, положив ногу на ногу и слегка покачивая ступней. Это тут же вылилось в более чем часовую возню с моей ступней.

– Замри! Теперь чуть покачай снова. Поверни так… теперь вот так… еще… снова замри…

Одновременно с этим команда оператору:

– Снимай со всех сторон. Снимай, снимай, потом я отберу нужные кадры. Посмотри, какая ножка, прочувствуй, покажи мне всю прелесть изгибов лодыжки, покажи щиколотку, сделай так, чтобы каждому зрителю захотелось прижаться к этой ножке щекой…

Хичкок прославился как режиссер одной актрисы. И правда, если он снимал фильм, то царила в нем одна женщина, даже если это была картина со многими мужчинами. Умение показать скрытые движения женской души, сексуальность только намеками, снимать любовные сцены, как сцены убийств, а убийства, как любовь, делало Хичкока неповторимым для зрителей и таким заманчивым для актрис.

Он умел вытаскивать изнутри скрытые эмоции, словно подглядывал в женскую душу, раскрепощал ее и показывал всем, но не прямо и грубо, а полунамеками, что гораздо интересней. Альфред не раз говорил, что любит внешне холодных актрис, потому что, сыграй почти откровенную любовную сцену потаскушка, она и будет выглядеть потаскушкой в любовной сцене, а леди намеком покажет в тысячу раз больше, это будет в тысячу раз волнующе, потому что внешне останется в рамках приличия.

Хичкок тонко чувствовал внутренний жар актрисы и умел преподнести его так, что зритель загорался действительно от одних намеков.

– Обнаженная женщина на экране интересна мало, потому что видна вся. Иное дело, если ее фигура просматривается под платьем, и не потому, что оно облегает, а потому, что струится при каждом движении по изгибам ее тела, оставляя место для фантазий. Вызвать фантазии зрителей после каждого кадра – вот главное. Сюжет потом.

Он умел, прекрасно умел это делать.

У меня Хичкок уловил ту самую двойственность натуры, когда внутренний жар скрывается под внешней холодностью. Я знаю, что фантазия Хичкока – холодная, строгая леди, сбрасывающая нижнее белье на заднем сиденье автомобиля. Он считал, что самые сексуальные вовсе не горячие испанки или вообще женщины южной горячей крови, а холодные внешне скандинавки. Именно поэтому у него снималась Ингрид Бергман, именно такая – ледяная женщина, во взгляде которой бушевал вулкан страстей.

Альфред угадал этот вулкан, показал всему миру, раскрепостил, причем настолько, что, влюбившись в Росселини, Ингрид просто сбежала с режиссером, оставив дочку с отцом. За что немедленно была предана анафеме в Голливуде.

Голливуд – уникальное место: есть, было и будет таковым. Он сродни моей маме – вы можете делать все, что хотите, и в состоянии, но внешне при этом должны соблюдать правила приличия неукоснительно. Актриса – леди, которой позволительно все, что не вызывает скандала, понижающего рейтинг у публики. Имей тысячу любовников, но при этом выгляди добропорядочной, твори все, что угодно, только не выставляй это на обозрение репортеров, а еще лучше – умей с ними договориться.

Измены на каждом шагу, но при этом безукоризненная улыбка и невинность во взгляде:

– Что вы?! Грейс годится мне в дочери!

Первый урок такого Голливуда я получила от Кларка Гейбла. Научилась правилам поведения, снимаясь у Хичкока. Хотя еще раньше впитала это у мамы, для которой внешняя сторона жизни, производимое впечатление иногда значили больше действительности.

Ингрид Бергман за свою страсть была предана Голливудом анафеме, ее место заняла я. Хичкок сумел заметить двойственность моей натуры, назвав «вулканом под снегом», и намекнуть на нее всему миру. Именно намекнуть, а не показать, потому что показанное менее интересно, чем то, о чем ты догадываешься и можешь домыслить.

Вот она, женская ступня, со всех сторон, поданная, как изысканное блюдо, не приукрашенная, такая, как есть, но увиденная под таким ракурсом, под каким обычно не видится. Остальное зритель додумает сам. Чья это ножка, что за женщина чуть покачивает ногой, какова она, что внутри…

Не сомневаюсь, что немало мужчин вдруг принялось рассматривать не просто ноги женщин, идущих, стоящих, сидящих, а коснулось пальцами именно ступней своих возлюбленных, любуясь изгибами, прижимаясь щекой. И не меньше женщин испытало жгучее желание показать свои ножки тем, кто мог оценить.

Хичкок будил не только мою сексуальность и фантазию, он делал это и у зрителей.

Даже когда я уже привыкла к его манере, все равно было трудно и легко. Остаться на грани, не раскрыться полностью, оставив зрителю эмоцию чуть недосказанной, обозначенной намеком, чтобы додумал, дофантазировал, но при этом сделать так, чтобы фантазия была направлена в нужное русло, не опошлилась и осталась на той самой грани между полетом и дурным вкусом, которую столь трудно держать…

Мне кажется, нам удавалось.

Секс без секса, страстные любовные сцены, градус которых зашкаливает, а актеры остаются в одежде, ужас и желание одновременно, все время тонкая грань, от которой захватывает дух, – таков Хичкок, и сниматься у него на этой грани – просто мечта. Любовные сцены, переходящие в убийства, и, напротив, жестокость, провоцирующая бурную страсть… «Вулкан под снегом»? Да, именно заснеженный вулкан требовался Хичкоку, чтобы любоваться ступней и требовать:

– Грейс, покажи, что ты готова сбросить платье. Не жестом покажи, а взглядом! Пусть зритель сам представит тебя без платья. Нафантазированная фигура все равно лучше самой совершенной реальной. И страсть покажи только намеком, пусть тоже дофантазирует. Мне нужна порочная невинность!

Попробуйте сыграть эту самую порочную невинность, если вы в действительности не порочны в мыслях, но невинны в душе.

Хичкок вытащил из меня то, чего так боялись мои родители и желала я сама.

Я стала актрисой Альфреда Хичкока, звездные роли (никто уже не сомневался, что они будут именно такими) были обеспечены на ближайшие годы. И действительно, от мэтра последовали новые предложения. Мы едва заканчивали один фильм, а у него уже оказывался в деталях продуман следующий. Хичкок работал круглые сутки, причем не двадцать четыре, а сорок восемь часов в них, потому что одна половина его мозга еще командовала съемками текущего фильма, а вторая уже делала раскадровку для следующего.

Мы делали тысячи дублей, пока режиссер не добивался нужного ему эффекта раскрепощенности и замкнутости при этом. Сидящий во мне чертенок вдруг высовывал голову из-за благопристойной оболочки, чтобы уже через мгновение спрятаться обратно, но этого мгновения зрителю хватало, чтобы поверить, что он существует, а оболочка скрывает такое… «Такое» додумывалось, вызывая невольное восхищение. Пикантный вкус хорош, но куда интересней, когда он раскрывается у блюда вдруг.

Это был ужасный день, казалось, мир вокруг просто сговорился, чтобы разрушить предстоящую встречу. Наверное, всем давно известна история о забастовке электриков и отсутствии электричества в день нашей с Ренье встречи, о том, что мне пришлось вырядиться в свое самое нелюбимое платье и стянуть волосы в узел, прикрепив сверху венок из искусственных цветов, изображающий шляпку.

Знают и наши дети, маленькая Каролина даже играла с Альбером в такую игру:

– Давай, я буду мама, а ты – папа, и мы едем на встречу.

Она стягивала свои волосы резинкой, старательно прилизывала их, прикрепляла какой-нибудь цветок и нервно прохаживалась, якобы поглядывая на часы, – ждала. Ничего не понимающий Альбер с недоумением смотрел на сестру. Каролина злилась на непонятливость, командовала, вместо того чтобы объяснить:

– Ну, давай, возвращайся!

– Откуда?

– Ну, с какого-то приема!

– Какого?

Злясь на непонятливость маленького Альбера, Каролина кричала отцу:

– Откуда ты там возвращался, папа?

Немного погодя Альберу надоедала такая игра, и он категорически отказывался возвращаться, нервничать и особенно «свататься» к сестре:

– Сватайся к себе сама!

Каролина в очередной раз делала вывод, что все мальчишки глупые, и принималась играть сама. В маленьком возрасте год очень много значит для развития, к тому же девочки схватывают бытовые мелочи быстрее, мальчики еще долго витают в каких-то своих облаках. Девочки тоже витают, но умеют вовремя спускаться на землю и соотносить реальность с вымыслом.

Наблюдая за попытками дочери реконструировать нашу встречу, я смеялась, но ведь все действительно могло не состояться. Мы говорили с Ренье на эту тему, судьба, с одной стороны, постаралась сделать все, чтобы эти планы нарушить, с другой – все, чтобы встреча произошла. Может, для того, чтобы мы поняли, что это Судьба?

Свадьба, о которой могли только мечтать многие тысячи девушек, – я выходила замуж за настоящего принца!

Сколько раз меня называли Золушкой! Девушка из «простой» семьи становилась принцессой. При этом для журналистов находкой было все: наши ирландские и немецкие корни, папино стремление считаться поднявшимся «от простого каменщика», мой «Оскар», мамино строгое воспитание, спортивные успехи Келла, даже мое пристрастие к белым перчаткам…

Я встречала даже заявление, что являюсь «лучшим, что Америка могла дать Монако»! Словно Монако о чем-то Америку просило. Уж обо мне не просило точно.

Но это было позже, а тогда меня закрутило настолько, что я плохо понимала, что происходит вокруг. Рядом был человек с замечательными темными глазами, тот, что писал проникновенные письма, в которого я влюбилась по переписке, но скрывала это даже от себя. Самой себе можно признаться, как замирало сердце после получения каждого письма, как я переживала, составляя свое, тысячу раз перепроверяла, чтобы не допустить ошибки, страдала из-за стиля и, махнув рукой, переписывала, как есть.

Отправив письмо, понимала, что оно снова получилось сумбурным, восторженным и малоинформативным.

– Конечно, ответа на такое нелепое послание, Грейси, можешь не ждать! Князь только посмеется над наивной восторженностью глупышки, не способной толково выразить свои мысли! – укоряла себя совершенно серьезно, даже со слезами на глазах. Казалось, судьба дала мне шанс, а я его бездарно упустила.

Не помню, чтобы такое самобичевание помогло бы в следующий раз написать более внятно или успокаивало, но сделанного не вернешь, я обреченно ждала, что князь прекратит переписку, давала слово, что «в следующий раз…». Ренье отвечал, снова приходило умное, ироничное послание на нескольких листах, я читала, обливаясь слезами от счастья и восторга, снова писала то, за что потом себя кляла.

Позже Ренье говорил, что именно безыскусность моих посланий произвела на него самое большое впечатление, холодные, отредактированные письма означали бы, что я стараюсь произвести определенное впечатление, а так видны собственные, «непричесанные» мысли, которые ему импонировали.

После каждого его письма я старательно выкорчевывала или загоняла глубоко-глубоко внутрь не только малейшую надежду на получение следующего письма, но и размышления о том, почему князь пишет американской девушке. Едва знакомые в обычной жизни люди, видевшиеся всего один раз и то на официальной встрече, редко после этого переписываются, особенно если они не имеют семей, но вполне подошли к тому возрасту, когда таковые иметь полагается.

О том, что заставляет Ренье писать мне, я старалась не думать. Не желание же рассказать американке о Монако, ведь ни в одном письме он не посетовал на то, что в Америке о его стране ничего не знают (это так, многие даже путали Монако с Марокко, ужасаясь моей будущей жизни в пустыне с жарой и верблюдами). Напротив, мне казалось, что он не стремится, чтобы о переписке узнали. Я честно скрывала.

За несколько лет, прошедших после приезда Ренье в Филадельфию и нашей помолвки, я не раз имела неприятность убедиться, насколько плохо большинство американцев (даже репортеров!) знают мир за статуей Свободы. Все остальное для многих – «где-то там в Старом Свете», а понятие «Старый» сродни рухляди.

Те, кто не летает по делам через Атлантику, мало интересуются европейской культурой и не проводят отпуск на Французской Ривьере, не всегда могут отличить одну европейскую страну от другой. Для многих Монако и Марокко одно и то же, мне даже сочувствовали, что придется жить в жаре среди арабов на верблюдах.

Но мне кажется, и в самой Европе в 1955 году не все могли бы сразу вспомнить, где находится и как велико княжество Монако. Монте-Карло? Где-то возле Ниццы или Канн…

Мы с Ренье вправе гордиться, что в гораздо большей известности нашего маленького княжества в мире сейчас есть и наш посильный вклад. Да что же скромничать? Во многом именно благодаря нам это и стало возможным, в первую очередь, конечно, благодаря Ренье.

Когда Ренье в 1949 году вступил на престол, Монако едва влачило существование. Основной доход, получаемый раньше от казино, заметно упал из-за войны, богачи предпочитали отдыхать в Ницце и Каннах. Вернуть богатых туристов в Монте-Карло стало первоочередной задачей Ренье.

В Монако нет возможности организовать какое-то производство или что-то выращивать, вокруг камни, а сама площадь княжества такова, что никакое большое предприятие просто не поместится.

У княжества особое положение, оно вполне может присоединиться к Франции, если только хоть на день окажется без наследника. Таков договор, и ничего с этим не поделать.

У прадеда Ренье князя Альбера был всего один сын, и тот жил после развода родителей с матерью в Германии, что вовсе не способствовало душевной дружбе между отцом и сыном. Боюсь, что у Гримальди это вообще невозможно. Их семейная черта – крайне вспыльчивый характер и неумение сдерживать свои эмоции. Брошенный в камин стакан или полетевшая на пол тарелка вполне привычное явление.

А еще умение завязывать романы и заводить детей на стороне при полном неумении делать это законно. И разводы.

Князь Альбер развелся с супругой, когда их сыну принцу Луи было всего десять лет. Позже Луи пришлось приехать в Монако, чтобы хоть познакомиться с княжеством, править которым он намеревался. Жить в Монако не получилось, после ссоры с отцом Луи отбыл во Францию, потом в Алжир, где и познакомился со своей пассией, родившей ему дочь Шарлотту.

Законной супруги не было, наследников тоже, князь Альбер вынудил сына признать хотя бы незаконнорожденную дочь своей. Шарлотта вдруг стала принцессой. Это не прибавило ей никаких хороших качеств, напротив, к тяжелым семейным чертам характера Гримальди добавились ее тоже.

Не желая искушать судьбу, новый князь Луи поторопился выдать свою Шарлотту замуж за графа Пьера Полиньяка, который взял фамилию Гримальди.

У Шарлотты и Пьера родились сначала дочь Антуанетта, а потом сын Ренье. После чего брак прекратил существование, поскольку супруга сбежала с итальянцем-гастролером. Но Луи это волновало мало, у него был наследник – маленький принц Ренье.

Ренье практически не знал семьи, потому что жил большей частью с дедом, иногда с вернувшейся матерью, иногда с отцом. Гувернантки, казенное воспитание, постоянные заочные ссоры родителей (каждый требовал, чтобы дети рассказали все о втором родителе, но при этом никому ничего не говорили о нем самом), конечно, не способствовали нормальному воспитанию. И у Ренье, и у Антуанетты очень трудные характеры. Особенно тяжела принцесса Антуанетта, позже я поняла, что она ненавидит всех и все. Испытать это пришлось на себе.

Так назвала ее не я, а репортеры. Позже они назовут свадьбой века и свадьбу Дианы Спенсер и принца Чарльза, а потом еще многие другие, до конца века много лет, успеют состояться еще несколько таких свадеб. Просто наша оказалась первой столь заметной после большой войны.

К тому же почти сказка о Золушке – принц (даже не просто принц, а настоящий князь целого государства) женился на дочери каменщика. Неважно, что каменщик бывший и давным-давно миллионер, что невеста звезда Голливуда, а государство крошечное.

Но все было очень красиво!

Когда наш корабль, а потом яхта князя только подходили к берегу Монако, я была потрясена поведением монегасков. Казалось, что безумство провожавшего меня Нью-Йорка за время нашего путешествия перехлестнуло океан, набрав по пути силы, и теперь выплеснулось на Лазурный Берег. Конечно, встречали не только монегаски, любопытные собрались со всей Ривьеры. Каждый метр площади крошечного Монако был занят кем-то, приветственные крики заглушали даже шум мотора яхты и стрекот вертолета, с которого по задумке Аристотеля Онассиса на нас сбрасывали тысячи красных и белых гвоздик.

Звуки духовых оркестров, собравшихся, кажется, со всего побережья, приветственный рев гудков яхт и катеров, крики толпы… все сливалось в единый гул, стоявший с рассвета до поздней ночи.

В Монако уже неделю дождь, то не слишком сильный, то проливной. В городе, где в году более трехсот дней солнечных, пасмурно. Я уже слышала ворчание будущих родственников, что даже погода плачет по поводу несчастной судьбы Ренье и всего Монако, теперь его оккупируют американцы.

– Уж лучше бы французы, хотя бы язык понятен, не то что эти янки!

Ужасно? Конечно, но сейчас об этом вспоминать нельзя. Сейчас главное – свадебные торжества.

В предыдущий день утром 18 апреля 1956 года в тронном зале дворца прошла гражданская церемония, мы формально стали мужем и женой.

Ее пришлось повторить, что тоже страшно возмутило родственников. Повторять церемонию ради киносъемки каких-то американцев?! Репортеры всех стран и мастей были рады возможности снять еще какие-то кадры, родственники со стороны Ренье раздражены. Я старалась ничего не замечать.

Вечером прошел роскошный прием в дворцовом саду, на который князь пригласил всех совершеннолетних жителей своего княжества. Нет, теперь и моего тоже. Испечен немыслимых размеров торт, чтобы каждому достался кусок. В тот вечер мне показалось, что в отличие от родственников Ренье с монегасками у нас установились теплые и очень дружественные отношения.

– Ренье, они, кажется, уже полюбили меня?

Он только сжал мою руку:

– Все будет хорошо, дорогая.

Перед дворцом весь вечер монегаски танцевали народные танцы, которые перемежались балетными номерами. А потом был фейерверк! Наверное, его было видно даже в Париже, во всяком случае, по всему Лазурному побережью непременно. Монегаски считают себя самыми искусными в умении составлять фейерверки, поговаривают даже, что изобрели его независимо от китайцев и гораздо раньше. Пусть это не так, но толк в рассыпающихся по всему небу огненных цветах, фонтанах, снопах искр они знают, это точно.

Мы с Ренье совершенно точно знали, какими будут наши дети и как мы их будем воспитывать. Прочитали множество умных и добрых книг и для себя расставили все точки над «i».

Мы знали… До тех пор, пока эти дети не родились, вернее, пока чуть не подрос Альбер. Наступило время, когда умных советов доктора Спока, как пеленать или учить делать первые шаги, было уже недостаточно.

И вот тогда оказалось, что о воспитании мы ничегошеньки не знаем! Главное мое убеждение «нужно детей любить!» никто не оспаривал, но оказалось, просто любить мало, и даже учить чему-то тоже. Научить уверенно пользоваться вилкой или ездить на велосипеде, даже читать или играть в теннис – это не все. Детей нужно научить ЖИТЬ. Как? Чему?

Мы очень хотели, чтобы дети «жили, как все», то есть ходили в обычную школу, играли в обычные игры, а не тосковали во дворце среди взрослых. Я даже организовала первый в Монако детский сад. Они ходили, играли, катались на лыжах, даже дрались…

Но главное, что знала лично я, – на моих детей никогда не будет давить такой груз, какой лежал на плечах в семье Келли. Это груз обязанности соответствовать родительским требованиям и исполнения родительских надежд.

Написала и ужаснулась. Принц и принцессы Монако не могут не подчиняться требованиям и не чувствовать груза ответственности за каждый свой шаг, им этого просто не позволят. Каждый час жизни наших детей проходил под бдительным оком фото- и кинокамер, всюду совали любопытные носы репортеры, подглядывали, выпытывали, выспрашивали. Это касалось и нас самих, мы с Ренье страдали от ненужного внимания и обсуждения каждой мелочи не меньше, но мы взрослые и сознательно решились на такую жизнь, а детям за что?

Как найти ту самую золотую середину, которая не превращала бы жизнь принца и принцесс в кошмар зашоренности и жизни по трафарету, но и не допустить разболтанности и безответственности? Существует ли вообще эта самая середина для всех, ведь люди не болванчики вроде деревянных игрушек, у каждого ребенка свой характер, и то, что у одного приводит к послушанию и дисциплинированности, у другого может вызвать протест. Хорошо, если этот протест проявится внешне, тогда его хоть можно увидеть. А если как у меня самой – будет зреть глубоко внутри, а снаружи проявляться тогда, когда его никто не ждет?

Стефания похожа и одновременно совсем не похожа на Каролину и Альбера. То, что старшие, по крайней мере, выслушают, младшая просто пропустит мимо ушей. А сказать ей я должна многое. Только сначала надо решить, что именно говорить…

На всех пресс-конференциях и в любых интервью в первые годы нашего брака и до него обязательным был вопрос:

– Вы планируете вернуться в кино?

Сначала я вежливо объясняла, что пока не думала об этом, потому что главная задача – стать хорошей супругой и матерью.

Стала. Дважды мамой, родив Каролину и Альбера, и супругой тоже стала, и даже принцессой, монегаски уже простили мне американское происхождение, полюбили за рождение наследников престола, дворец был приведен в относительный порядок, налажена работа многих общественных организаций, в Монако начался период процветания, толпы туристов стремились оставить свои деньги в княжестве.

Жизнь наладилась, я научилась справляться со вспышками раздражения у Ренье, а иногда и предугадывать их, но главное – прощать резкость и несдержанность. Сам Ренье несколько поостыл в стремлении контролировать меня во всем и навязывать свое видение той или иной ситуации.

Правда, годы были тяжелыми. Один за другим два выкидыша, физическое и нервное истощение… Но каждый день с утра до вечера надо улыбаться, потому что ты принцесса и вокруг люди.

Судьба действительно приготовила Грейс Келли новый поворот, только был он совсем не таким, какого она ожидала.

«Наверное, каждая из нас в детстве мечтала стать звездой экрана и принцессой. Мои мечты сбылись…»

Грейс Келли. 1950-е годы.