© ООО «Яуза-пресс», 2013

Умерла Валентина…

Скоро моя очередь. Я не паникую, ни о чем не жалею, не боюсь. Бояться и жалеть поздно.

Валентина Шлее грозила опубликовать свои воспоминания. Она не Мерседес и не Битон, чтобы рискнуть сделать это при жизни, хотя едва ли боялась моего гнева, скорее наоборот. Но если не опубликовала при жизни, значит, приготовила бомбу, которая взорвется после нее.

Мне ли бояться чьего-то осуждения? Я живу, избегая любого внимания. К тому же мне так много лет, что насладиться вылитой на меня грязью недоброжелатели все равно не успеют. К чему же тогда писать?

Мерседес отдала музею нашу с ней переписку с условием, что опубликуют через десять лет после смерти той из нас, кто проживет дольше, то есть моей, ее самой давно нет на свете. Но публикации писем я не боюсь, в них ничего страшного, куда больше гадости она могла сказать лично (и сказала!).

Интересно, какие условия у Валентины? Тоже десятилетие после моей смерти, или она постарается уничтожить меня при моей жизни?

Как же это глупо – сводить давние счеты тогда, когда человека уже нет в живых!

Когда-нибудь Грету Гарбо забудут, останутся только лица на экране. Но это и есть Грета Гарбо, потому что Грету Ловису Густафсон знал мало кто, даже все мои возлюбленные. Всем нужно мое лицо, сначала молодое и красивое, теперь постаревшее для сравнения. Ату ее, у нее появились морщины! Словно можно дожить до восьмидесяти, не прибегая ко всяким операциям по подтяжке кожи, и не иметь при этом морщин.

Оставьте меня в покое, не просите автографы и советы, как жить, не показывайте пальцем на улице и не глазейте, и я спокойно проживу остаток лет, ни о ком не вспомнив плохо! Внешняя популярность – это беда для очень многих, я знаю немало известных людей, кто страстно желал бы скрыться от людского любопытства, как и я, желал, чтобы его оставили в покое.

Когда-то Битон сказал, что если бы я сама рассказывала все, что интересует публику, позволяла себя фотографировать, то меня преследовали меньше. Это не так, просто я бы значительную часть своей жизни тратила на общение с репортерами и фотографами и раздачу автографов любопытным. Нет, я прожила так, как прожила, и теперь поздно думать, как было бы лучше.

Меня много раз предавали даже те, кому я доверяла, рассказывая всему свету то, что является моим личным, особенно эти двое – Мерседес де Акоста и Сесил Битон.

Сказка о Золушке, получившей от доброй феи вместо хрустальной туфельки фотогеничную внешность, самые длинные в мире ресницы и идеально симметричное лицо, настолько прочно срослась с моим именем, что скажи иное, никто не поверит.

Но я не буду ничего опровергать, да и зачем? Да, мы с сестрой и братом унаследовали отцовскую внешность, большие глаза, симметричные черты лица и длинные ресницы, но только мне посчастливилось это использовать.

Иногда я задумывалась, что было бы, получи я от матери ее курносый нос и маленькие глазки? Ничего не было, жила бы себе дальше девушка с неинтересной крестьянской внешностью, бегала к театру поглазеть на более удачливых, тех, на кого природа расщедрилась, подарив красивую внешность, работала в магазине или еще где-то… Вышла бы замуж и нарожала детей? Наверное… Тянула свой воз, ненавидя всех и все…

У меня крестьянские корни, это известно всем. Скандинавская Золушка дочь даже не королевского лесника, а простого шведского фермера Карла Густафсона, приехавшего в Стокгольм со своей молодой женой Анной в надежде на светлое будущее. Светлое будущее выразилось в тяжелой работе, постоянной борьбе с бедностью, большой, но мрачной квартире, крепкой семье – сыне и двух дочерях – и смерти от тяжелой болезни в сорок восемь лет.

Я не знаю, что именно люди считают счастьем. Если прочную семью, то отец был счастлив, потому что даже постоянная бедность на грани нищеты не рассорила родителей. Когда отец серьезно заболел, угроза нищеты стала реальной. Что я помню из детства? Постоянный страх, что случится какая-то беда, что что-то обрушит нашу жизнь окончательно. Почему-то этот страх особенно давил дома, возможно, из-за него я пристрастилась к прогулкам в одиночестве.

У меня была подружка Л., обожавшая во время пеших прогулок заглядывать в чужие окна. Шведы не закрывают окон тяжелыми гардинами, как в Европе и Америке, их жизнь открыта, а на окне к тому же почти обязательно стоит зажженная свеча. Это не глупость и не национальный каприз, просто в Швеции слишком мало солнца, особенно зимой, не хочется закрываться от него еще и шторами, а свечи давний символ, показывающий мужчинам, которые уехали или уплыли надолго, что дома их ждут…

Л. любила разглядывать эту самую жизнь, особенно в районах богаче нашего, мечтая, что и у нее когда-то будет состоятельный муж, прислуга, большой дом… Я о таком не мечтала, мне больше нравилось просто ходить по улицам, думая о своем. О чем? Честное слово, даже не помню, просто думать… Нравилось надевать одежду моего брата Свена и изображать из себя мальчика. У меня мужская фигура с широкими плечами, небольшой грудью, большими ногами и руками, потому какое-то время прикидываться мальчиком удавалось.

Вообще, изображать кого-то – это же так интересно!

Впервые игру актеров я увидела лет в двенадцать, поразило, что можно прожить отрезок чужой жизни, а потом снова вернуться в свою собственную. Это казалось волшебством, а сами актеры сродни волшебникам. Ретивые журналисты придумали, что я видела себя актрисой даже во сне. Нет, не видела, я слишком застенчива, чтобы даже во сне представлять себя на сцене перед сотнями зрителей.

Денег на походы в театр не было, да мама и не поддерживала такой крамольный интерес, потому приходилось глазеть на театральных небожителей у самого театра.

Я видела, как к служебному входу проскальзывают, стараясь быть неузнанными, актеры и актрисы, а чуть позже к парадному подъезжают и подходят состоятельные и не очень стокгольмцы. Завидовала? Наверное, причем и тем, и другим. Одним – за возможность и способность ежевечерне выходить на сцену, вторым – за то, что могут на игру смотреть.

А дома всегда одно и то же: страх перед возможной нищетой. Чтобы как можно меньше покупать продуктов, обрабатывали свой огород (сказывалось и крестьянское прошлое родителей), экономили на всем, но как уберечься от ударов судьбы?

Говорят, беды преследуют прежде всего тех, кто их ждет. Мы очень ждали беду, веселая, бойкая, жизнерадостная мама словно предвидела, что случится. Мне было четырнадцать, когда отец слег, и с ним понадобилось сидеть дома. Я не слишком блистала в школе, потому было решено, что пожертвуют именно моей учебой, что, честно говоря, больших возражений не вызвало. Чтобы хорошо учиться, нужно быть куда менее застенчивой, чем я. К тому же, мысленно витая далеко от класса и занятий, я едва ли могла успевать за всем, что объяснялось и требовалось в классе.

Зато с отцом куда интересней. Конечно, девочке-подростку трудно ухаживать за больным, причем смертельно больным человеком. Не физически тяжело, а морально. Беседовать с отцом, сознавая, что не можешь облегчить его боль, не можешь помочь, а еще – что его конец близок. Это была та самая беда, которой так боялись в нашей семье, предчувствие которой не давало мне спать ночами, заставляя метаться по квартире с заломленными руками. Трагизм предчувствия позже очень помог играть именно такие роли: в которых требовалось прочувствовать перед камерой (не только показать, а именно прочувствовать) будущую трагедию, приближение трагической развязки.

Потеря кормильца в нашей семье произошла не тогда, когда отец умер, а раньше, когда он слег. Никакое чтение любимых книг и долгие беседы не могли спасти отца, ему требовалось настоящее лечение, денег на которое в семье не было.

Говорят, тогда я поклялась себе, что стану богатой во что бы то ни стало.

Конечно, не клялась, но твердо усвоила одно: нужно сделать все, чтобы деньги были. Нет, не красть, не предавать, не убивать, нужно работать. Где и как, пока не понимала, хотя уже понимала, что не всякая работа приносит достаточный доход. Одно я знала точно: я буду копить, чтобы в конце своей жизни не умирать вот так, беспомощно и будучи обузой родным.

Прошло ровно семьдесят лет, и я страдаю от болезни почек и легких. Наверное, это наследственное, ведь моя сестра Альва тоже умерла от туберкулеза и рака, причем совсем молодой.

Я немало работала, еще больше копила, не швыряла деньги на удовольствия и просто так, средства, которые у меня есть, позволяют получать любую врачебную помощь, но никакой лучший госпиталь не способен восстановить мои почки, можно только продлить мучения.

А еще у меня нет дочери, которая могла бы сидеть рядом, развлекая чтением книг и беседами, как когда-то я отца. Конечно, племянница Грей и ее дети меня не бросят, но я не привыкла кого-то обременять, особенно в последние годы.

Я всегда экономила, даже тогда, когда уже была богата. Однажды банк, в котором я держала все свои сбережения, прогорел, это научило не складывать деньги в кубышку, а вкладывать их в дело, в недвижимость или коллекции предметов искусства. Меня часто и много укоряли за скопидомство и нежелание тратить деньги, так же как других ругают за расточительство. Да, я очень не люблю тратить деньги, зато своим родным оставлю немалую сумму. И Грей завещаю распродать все со мной связанное, чтобы выручить как можно больше на посмертной славе. Пусть не стесняется, мне уже будет все равно, а им прибыль. Те, кто хлебнул нищеты, дорожат прибылью…

А критикам все равно, будешь тратить – скажут транжира, будешь копить – назовут скопидомкой. Я давно научилась не подстраиваться под мнение прессы, живя своей жизнью. Если бы еще они оставили меня в покое!

Если кто-то из молоденьких девушек, мечтающих о славе звезды Голливуда, считает, что достаточно иметь симпатичную внешность и актерские данные, то сильно ошибается.

Во-первых, ни одна самая примечательная внешность эталоном сама по себе не является, ее нужно обрабатывать. Мою тоже.

Ни одна из звезд не есть цветок, пересаженный на почву «фабрики звезд», они все ВЫРАЩЕНЫ там, созданы. Для начала селекционированы, потом жестоко ограничены во всем, часто «перелицованы» в буквальном смысле этого слова (большинству актрис-звезд что-то поправляли), перевоспитаны и поданы с соответствующим гарниром ролей.

Это неизбежно. Мало кто из актрис остался с собственной внешностью, и чье амплуа совпадало бы со своим характером. Какой быть, решала студия, покупавшая не только твою внешность, но и саму душу. Полное подчинение и послушание.

Девочки, мечтающие о карьере звезды экрана, учтите это, не думаю, чтобы подход сильно изменился. Пусть сколько угодно твердят, что актеры ныне вольны выбирать себе все от гримера до студии. И тогда могли, но только звезды. Думаю, старлетки и сейчас не вправе.

Без Моши не было бы Греты Гарбо, Грета Ловиса так и осталась Густафсон, не помогли бы никакие занятия в «Драматене».

Мориц Стиллер удивительный человек, и если Голливуд его не оценил по достоинству, тем хуже для Голливуда.

Моша родился в Хельсинки в семье военного музыканта. Его родители и сестры с братьями не копали грядки, но детство оказалось куда тяжелее моего. Отца он и не помнил, тот рано умер, а мать, не вынеся бедствования с шестью детьми, покончила с собой. Детей разобрали сердобольные родственники и знакомые. Моша оказался у шляпника. Подрабатывал с юных лет, но при этом умудрялся много читать, а лет с пятнадцати играть эпизодические роли в театре.

Театр увлек его настолько, что думать ни о чем другом Моша уже не мог. И когда получил сообщение о призыве в армию на войну, просто выбросил его в корзину для мусора. Не тут-то было, с дезертирами в Российской империи, как и в других странах Европы, обходились жестко, начиналась Первая мировая война. Полицейские пришли за Морицем прямо в театр, арестовали и отдали под суд.

Шесть лет за дезертирство означали крах всего, но Моша не считал себя обязанным воевать за русского царя, он бежал, раздобыл фальшивый паспорт и переправился в Швецию.

Конечно, дезертиров не приветствуют нигде, но в Стокгольме закрыли глаза на дезертирство из чужой армии, Мориц сумел стать сначала звездой театра, а потом кино. Он прекратил играть сам и принялся ставить пьесы и фильмы. Сначала возглавлял какой-то театр авангардистского толка, даже не помню какой, их было немыслимо много в те годы.

В кино Стиллер нашел золотую жилу – произведения Сельмы Лагерлеф. Даже если бы он просто следовал букве ее книг, ничего не меняя, стал популярен, но Мориц талантлив сам по себе, у него в фильмах есть такие сцены, до которых многим режиссерам расти и расти, часть его находок позже до кадра повторяли даже в звуковом кино.

Стиллер снимал и снимал, быстро, бесконечно, за десять лет сорок фильмов! И все это время, по его словам, искал «свою» актрису, ту, которую смог бы переделать под себя и снимать в своих фильмах постоянно. Позже это стало нормой, каждый большой режиссер имел свою актрису или своего актера, переходивших из фильма в фильм. Амплуа актеров не менялось, только антураж у фильмов становился иным.

Хорошо и плохо, наличие своего режиссера, если он талантлив, гарантировало звездный статус и главные роли, но требовало полного подчинения. Становясь звездами, актрисы капризничали, расставались с режиссерами и часто просто гасли после этого. Найти своего режиссера, как и свою актрису, было очень трудно.

Искал и Мориц, но не среди уже светившихся звезд, а среди неумех в надежде звезду зажечь.

Я не искала, мне до звездности было как до неба, научиться бы руки-ноги прятать от камеры и не смущаться…

Если бы Гилберт не «прикрепил» ко мне Харри, я быстро закончила бы свою карьеру и последовала в Европу за Стиллером, так и не получив ни приличных гонораров, ни такой славы, какая есть сейчас. С первым я согласна, а вот за второе благодарить ли?..

Уже фильм «Плоть и дьявол» показал, что именно мне грозит: бесконечные, одинаковые, как под копирку, роли соблазнительниц-вамп. Трагическая любовь, расставание, верность, встреча и заслуженное счастье или его отсутствие из-за жестокой судьбы. Вечная «Соблазнительница». Что тут играть? Такая роль хороша однажды, но не навсегда.

Я хотела играть, по-настоящему создавать образы, а приходилось уже в трех фильмах подряд изображать роковую красавицу. Неужели так будет всегда, неужели я обречена на это амплуа, которое мне самой совершенно чуждо?

Предложение сыграть в «Женщине, которая любит бриллианты» повергло в ужас, поскольку подтверждало худшие опасения. К тому же платили мне, как начинающей актрисе, хотя «Плоть и дьявол» был очень успешен финансово. Не я одна, многие начинающие актрисы, приносившие хорошие дивиденды, получали более чем скромные гонорары.

Я отказалась сниматься дальше, несмотря на контракт и ярость Майера. В МГМ решили, что я рехнулась, конечно, меня сломали бы, но помог Гилберт, который предложил своего агента Харри Эдингтона. Харри талантливый агент и продюсер, а еще он знал Голливуд и всю киноиндустрию как собственную спальню.

Харри начал с того, что попытался понять, на что я способна и чего ждать. Его меньше всего интересовали мои актерские данные, разве только способность воплотить его замыслы в жизнь. Эдингтон должен был придумать мой образ вне экрана, в чем весьма преуспел. Грета Густафсон на всю оставшуюся жизнь была обречена играть Грету Гарбо.

Гениальность Гарри также в том, что он максимально учел мои собственные данные, характер и желания. Если внешность и умение играть у меня уже были, об этом позаботился Мориц, то умения выглядеть звездой не имелось.

Стоило бы вспомнить, кто я такая – деревенщина, так и не получившая образования, не умеющая толком связать двух слов, не умеющая общаться, красиво говорить, не имеющая никакого запаса знаний. Конечно, меня уже трудно подловить на вопросе о Марии Стюарт, я читала и старалась получить знания откуда только можно, но вот продемонстрировать их никак не получалось.

Можно помнить дату рождения Стриндберга, но произнести ее мне помешала бы неуверенность в своих знаниях. Даже то, что я знала назубок, озвучить было довольно трудно, я всегда помнила, что выросла в бедном квартале Стокгольма, не имею никакого образования и потому предпочитала замыкаться в себе, казавшись недоступной. Это щит, надежный щит от любых неожиданностей. Повторения смеха из-за моего незнания не хотелось, боясь таких насмешек, я предпочла отгородиться от мира.

Удалось.

Харри Эдингтон уловил это опасение попасть впросак, понял, что быстрой реакцией я не обладаю, склонна к размышлениям неспешным и наедине с собой, что у меня пробелы в знаниях и неумение вести светские беседы с достаточным шармом.

Следствием внимательного изучения Эдингтоном моих недостатков было категорическое запрещение общаться с прессой, давать интервью и допускать несанкционированное фотографирование. Меня просто закрыли от прессы. Это тоже совершенно не в стиле Голливуда, где принято позировать, рассказывать, а то и инициировать скандалы.

Джону Гилберту, немыслимому красавцу и просто хорошему парню, нужно посвятить отдельные записи по нескольким причинам.

Во-первых, я его любила, и любила долго.

Во-вторых, за него едва не вышла замуж.

В-третьих, во многом из-за наших с Джоном отношений Стиллер вернулся в Европу.

В-четвертых, Гилберт научил меня любить перед камерой. Вернее, научилась я сама, но объектом был Гилберт.

Есть люди, которым я благодарна даже после их смерти. Джон один их них.

Мы с Мошей почти год были в Голливуде, он уже снял свои фильмы с Полой Негри, и я тоже снялась в двух фильмах – «Порок» и «Соблазнительница». Второй начал снимать Стиллер, но потом его отстранили. Кажется, об этом я уже писала.

В третьем фильме моим партнером стал «первый любовник Голливуда» Джон Гилберт. Это был немыслимый подарок студии восходящей звезде, потому что сыграть с Гилбертом тогда значило сразу стать популярной. Популярность у меня уже была, но она не могла сравниться с его известностью и звездностью. Позже я подумала, что студия позволила мне играть с Джоном намеренно, чтобы я не сбежала следом за ушедшим Стиллером. Хороша приманка!..

Гилберт был звездой и вел себя соответственно. Нет, он не капризничал и не смотрел свысока, но позволил себе опоздать на первую же съемку.

Учась в «Драматене», я опаздывала постоянно, но в Голливуде никогда себе такого не позволяла, отучил Стиллер, объяснив, что опоздание на съемку сродни пощечине остальным участникам. Вообще, Моша научил меня никого не осуждать и не быть ни на кого похожей.

Я уже давно была готова к съемке, конечно, страшно переживала, роль Фелиситас была хоть и не слишком сложна, но на порядок выше прежних. Для тех, кто не видел фильм (полагаю, таких абсолютное большинство), вкратце:

Фелиситас изменяет мужу с красавцем Лео. Однажды ревнивый супруг застает любовников в объятьях друг друга и вызывает Лео на дуэль, которая заканчивается гибелью мужа. За это убийство Лео отправлен императором на дипломатическую службу в дальние края, то есть в ссылку. Уезжая, Лео просит присмотреть за возлюбленной своего друга Ульриха. За время отсутствия Ульрих времени даром не теряет, и, вернувшись, Лео обнаруживает, что молодая вдова уже не вдова, а супруга Ульриха! Но Лео, все эти годы грезивший о своей Фелиситас, не может поверить, что его бросили, он пытается вернуть Фелиситас, снова становясь ее любовником. Теперь дуэль неизбежна между давними друзьями.

Трагической развязки здесь не могло не быть. Она случилась – спеша к месту будущей дуэли, Фелиситас проваливается под лед на реке и гибнет на глазах у потрясенных мужа и любовника.

Я не хотела быть посаженной куклой даже на собственной свадьбе, не желала играть роль счастливой невесты и жены в угоду МГМ. Эта публичность рядом с Гилбертом и в угоду Майеру меня страшно пугала. Но побег вопросов не решил.

Когда в моей квартире появился Харри Эдингтон, я подумала, что он пришел от Гилберта. Возможно, так и было, но разговор Эдингтон завел совсем другой. После его первых слов у меня родилось подозрение, что Харри прислал не Джон, а сам Майер. Оказалось, все не так, появился он по собственной воле. Просто мой агент лучше других и быстрее остальных понял и чем мне лично (а значит, и его гонорарам) грозит такое непослушание, и как можно исправить ситуацию с наименьшим ущербом.

– Грета, ты не любишь Джона?

– Люблю, но не хочу замуж.

– Давай я попробую угадать, почему. Если я не прав, скажи. Можешь просто отвечать «да» или «нет». Тебя пугает вся эта шумиха вокруг свадьбы?

– Да.

– А еще популярность и публичность Гилберта?

– Да.

– И ты не желаешь быть рядом с ним постоянно на виду? Тебе больше по душе тот самый образ, который мы создали – загадочного Сфинкса?

– Да, Харри, ты все понимаешь правильно. Только я не знаю, как быть.

– Ты права, раскрыться рядом с Гилбертом – значит разрушить этот образ. Вернуться в него будет уже невозможно. Но ты ведь боишься не только этого. Чего еще, Грета? Попытайся понять сама.

Чего боялась я? Зависимости? Обязанностей? Обязательств? Необходимости снова подгонять свою жизнь под кого-то, не только под требования студии, но и под желания Гилберта. Наверное, я недостаточно сильно любила, потому что у влюбленных таких вопросов не возникает. Если человек влюблен, он думает не столько о себе и своей любви, сколько о любимом, и подчинение возлюбленному скорее радость, чем тягота или забота.

Харри все понял сам:

– Хорошо, оставим в покое ваши с Джоном отношения, разберетесь сами, не сейчас, так позже. Что с МГМ? Почему мне кажется, что ты готова все порвать и бросить?

– Готова.

– Подумай, к чему это приведет. Ты не сможешь быть никем, кроме киноактрисы.

– Я буду играть в Швеции…

– Едва ли. Стиллера уже нет, поддержать тебя некому. А кино Европы очень отличается от американского, поверь. Грета, для тебя просто не найдется ролей, и ты превратишься из звезды в актрису мелких эпизодов.

– Ну и пусть.

– Снова жить на двадцать крон за ролик?

– Откуда ты знаешь, сколько платят за рекламный ролик в Швеции?

– Я знаю все, что нужно, чтобы убедить тебя продолжать жить, причем жить в Голливуде.

И тогда я услышала от Эдингтона то, что стало моей программой практически на всю оставшуюся жизнь:

– Грета, чтобы жить так, как тебе хочется, или почти так, нужно много денег, которых у тебя нет. Просто выйти замуж, чтобы муж обеспечил безбедное существование, ты не можешь, уж лучше было тогда выйти за Джона, он красив, любит тебя и тебе самой приятен.

– Я заработаю деньги.

– Конечно. Только не рассчитывай, что сможешь сделать это в Швеции.

– Я не привыкла к богатству, мне достаточно не так много.

– Это сейчас, пока ты можешь играть и на тебя есть спрос. Послушай меня. Ты застенчива и выходить на театральную сцену едва ли сможешь. Ты актриса крупного плана и актриса кино…

Я вспомнила, что это же говорил Стиллер. Стиллер, которого я предала…

– Я должна вернуться в Швецию!

Теперь Харри почти вспылил:

– После того, как мы кое-чего смогли добиться здесь?!

– Вот именно: кое-чего.

– Грета, то, что ты имеешь, уже много для начинающей актрисы. Четыре фильма – это для Голливуда мало. Знаешь, в скольких сыграл Гилберт, чтобы его заметили? Пола Негри? Чарли Чаплин? Да кто угодно! Заработай миллионы и уходи из кино совсем. Когда у тебя будет свой дом, счет в банке и драгоценности, тогда диктовать волю Майеру будет куда легче.

– Мне не нужен Майер.

– Давай договоримся так: не обрывай связь с Голливудом, не расторгай договор, который мы выбили с таким трудом. С Майером я договорюсь, чтобы тебе предоставили возможность съездить в Швецию. Только не заключай там никаких договоров, попробуй пожить несколько месяцев, понять, сможешь ли ты там чего-то добиться.

– Смогу. Стиллер поставил пьесу, которая имела успех, я буду просто играть на сцене.

Эдингтон вздохнул, ему явно надоело уговаривать строптивую звезду. Но такова доля агента, он продолжил:

– Дай слово не разрывать ничего здесь и не подписывать там. Попробуй сыграть на сцене, думаю, тебе с удовольствием такое предложат. Только постарайся не играть в кино, испортишь себе репутацию, одного провала будет достаточно, чтобы стать для европейских зрителей американской пустышкой.

– А сейчас я кто?

– Сейчас ты американская звезда, тебе простят многое, как заграничной штучке, многое, но не все.

Он убеждал долго и терпеливо, постепенно Харри удалось вбить мне в голову, что, прежде чем вести тот образ жизни, который мне нравится, нужно просто заработать деньги.

– Как долго?

– Как будешь играть.

Началась новая жизнь – жизнь для себя.

Она тоже поделилась надвое – сначала была просто жизнь, независимая от Голливуда, потом полное затворничество.

Теперь я могла позволить себе любить кого хочу, дружить с кем пожелаю, избегать тех, кто неприятен. Меня мало волновало осуждение моих пристрастий, поскольку теперь это не отражалось на кассовых сборах фильмов, напротив, любой скандал только подогревал интерес к прошлым картинам. Надо мной не довлел пресловутый кодекс поведения в Голливуде, а потому любовная связь с кем бы то ни было являлась моим личным делом, а не делом студии. Меня никто не пытался выдать замуж или порицать из-за любви к подругам, я просто жила, интересуясь тем, что интересно, любя то, что нравится.

Я обязательно попытаюсь рассказать о своих ролях, о съемках, о том, каково это – играть чужую любовь под светом прожекторов, каково объясняться в любви человеку, с которым едва знакома, какое берет отчаянье, когда следующий сценарий меняет лишь антураж предыдущего, ничего не меняя по сути…

Я бы предпочла, чтобы задумались над этим, над тем, каково быть актрисой. Причем задумались девушки, штурмующие киностудии. Чтобы поняли, что это не одноразовое мероприятие, что насиловать себя, свою натуру, свои чувства придется каждый день, насиловать, не уткнувшись в подушку и не сидя в кресле на балконе, а на глазах у многих людей на съемочной площадке, а потом видеть результат этого насилия на большом экране в зале и не иметь возможности ничего исправить!

Вот это последнее для актеров и режиссеров самое страшное – не иметь возможности исправить. Моя подруга Мили Поллак тем и объясняла свое пристрастие к театру: там можно исправить, пока пьеса идет в театре, каждый вечер что-то можно исправить. Но театр не для меня, моя застенчивость не позволяла мне выйти на сцену, мне оставалось только с содроганием смотреть на кадры собственной игры безо всякой возможности что-то переделать.

Голливуд экспрессивными и талантливыми людьми не удивишь, женщинами – тем более. Но даже в таком обществе Мерседес де Акоста не могла остаться незамеченной.

Мы встретились у Салки Виртель, я тогда снималась в «Сюзан Леннокс: ее падение и взлет». Мерседес приехала в Голливуд ради работы над сценарием для Полы Негри. Мир вообще тесен, а мир Голливуда особенно. С Полой Негри мы плыли на одном корабле, когда с Морицем Стиллером меняли Европу на Америку. Ее в Нью-Йорке встречали, нас нет. Я тайком разглядывала звезду, мечтая стать пусть не такой же, но хоть чуть похожей. Мориц твердил:

– Не мечтай стать такой же! Каждый человек хорош сам по себе, будь собой, и ты завоюешь Голливуд как Грета Гарбо!

У меня не хватало смелости мечтать о том, чтобы стать одной из пяти избранных, оставив за бортом 99 995 остальных согласно предупреждению Торговой Палаты США.

По-моему, сценарий, который написала Мерседес де Акоста для прекрасной Негри, не приняли, но это не остановило испанку. Мерседес всегда была несгибаема.

Попробую немного рассказать о моей бывшей подруге. Сама Мерседес рассказала о наших отношениях подробно и даже отдала в музей нашу переписку, публикации которой я совсем не боюсь. Я всегда была осторожна в письмах, этому тоже научил Стиллер. Я не буду выдавать никаких секретов ее собственных и наших с ней секретов из спальни, это наше дело, только попытаюсь разобраться в наших отношениях, которые не были безоблачными, понять, почему так.

Меня восемь месяцев не было в Голливуде. Как развлекалась Мерседес? Лучше сказать, с кем, – с Дитрих.

Конечно, она не стала нанимать Дитрих кухаркой, хотя, говорят, та неплохо готовила. Но в Голливуде все на диетах, к тому же Мерседес абсолютная вегетарианка, уверенная, что если есть мясо, то организм превратится в кладбище убитых животных. Думаю, для немки Дитрих отказаться от мясного рациона невозможно в принципе.

Но это не главное. Получив доступ в дом Мерседес, Дитрих начала осаду по всем правилам. Думаю, ей нужна была Мерседес, чтобы с помощью знакомств де Акоста попасть в те круги, куда Дитрих, даже ставшую звездой, никто не допустил. В Голливуде тоже есть своя элита, которая не примет ни Кроуфорд, ни Дитрих, ни Монро, где можно все, но за закрытой дверью. В узком кругу и среди своих можно загорать топлес или демонстрировать ноги, но выставлять тело напоказ перед фотографами или кинокамерой – это настолько дурной тон и вкус, что мне даже на одной площадке появляться с подобными дамами неприятно.

Я не кричала об этом вслух, не требовала удалить, но все знали, что я терпеть не могу Кроуфорд за ее распущенность и не питаю симпатии к той же Дитрих.

Хотя по поводу Дитрих пресса позволяла себе разные домыслы вроде нашей лесбийской любви. Это могло прийти в голову только тем, кто не знал меня совсем. По-настоящему не знал и не знает никто, но очень многие не знали вообще, особенно те, кто зарабатывал на слухах обо мне деньги.

После белого букета пришла очередь тюльпанов. Даже если сделать скидку на обиду Мерседес, которую Дитрих в конце концов бросила (де Акоста не сумела помочь стать своей в кругу элиты?), и поверить половине ее рассказов, становится понятно, что Дитрих осаждала свою новую любовницу по всем правилам военного искусства.

За белым букетом последовали тюльпаны, когда Мерседес отказалась, мотивируя какой-то глупостью, Дитрих стала дважды в день присылать розы и гвоздики. Потом из Сан-Франциско прислали сто двадцать редчайших орхидей. Не очень представляю, как Мерседес, любившая цветы в определенных количествах, переносила всю эту вакханалию.

Закончилось все болезнью горничной и срывом самой де Акоста. Я никогда не слушала и не передавала сплетен (это одно из главных правил Стиллера, которому я следую неукоснительно), но сейчас просто не могу не вспомнить рассказ Мерседес о «цветочной» осаде.

– Это было невыносимо, я не певица, у которой гримерка и дом после концертов завалены букетами. Жить оказалось негде, все было заставлено вазами, завалено лепестками, в комнатах стоял удушливый запах оранжереи. Но оранжереи хороши тем, что в них цветы живые, а в букетах умирающие! Мне стало казаться, что я на кладбище погребена под грудой засыхающих цветов.

Закончилось все тем, что Мерседес пригрозила новой подруге, что просто бросит ее в бассейн, если увидит хоть один цветок!

Дитрих разыграла обиду, но, поняв, что Мерседес на ее надутые губки наплевать, попробовала зайти с другой стороны. Теперь из универмага присылали коробки со всякой всячиной. Дитрих умоляла не отказываться от подарков, по словам Мерседес, ей ежедневно приходилось возвращать в магазин одежду, аксессуары, статуэтки, абажуры, часы, пирожные, даже носовые платки или пуговицы!

Дитрих не знала или просто не учла одного: Мерседес была бисексуальна, с детства считая себя ни мальчиком, ни девочкой, она действительно могла увести женщину у любого мужчины или мужчину у любой женщины. Но она всегда играла роль противоположного пола, то есть, соблазняя женщину, словно становилась мужчиной, и наоборот. Дитрих вела себя примерно так же, она была с мужчинами женщиной, а с женщинами вела себя по-мужски.

Не представляю, как чувствовала себя Мерседес, ведь раньше она добивалась кого-то, задаривала, оплачивала долги, страдала под окнами, забрасывала письмами и телеграммами… Теперь это же делали с ней самой, Марлен бесконечно объяснялась в любви, дарила цветы и подарки, добивалась…

Де Акоста сдалась быстро, уже через пару недель после моего отъезда они принадлежали друг дружке. Меня это волновало мало, хотя тогда я не подозревала, что творится в доме Мерседес, а новые подруги были больше всего озабочены тем, чтобы скрыть роман от дочери Дитрих и, видимо, от Штернберга.

Джозеф Штернберг для Дитрих Пигмалион, как для меня Стиллер. Он очень старался, но преуспел только внешне, натуру человека едва ли можно изменить, ни Кроуфорд, ни Дитрих, ни де Акоста монахинями не стали бы, даже помести их в монастырь с рождения. Я тоже, но по иной причине.

То ли Штернберг, решив вернуться в Германию, звал с собой Дитрих, то ли просто наставлял на путь праведный, но он появился в Голливуде. Мерседес рассказывала, что Дитрих даже испугалась, видно, в планы Штернберга такое поведение его Галатеи не входило, он понимал, что Дитрих может сломать себе карьеру из-за неуемной сексуальности или начать играть роли сродни Кроуфорд.

Есть роли, с которыми дружишь, как с людьми.

Такова Анна Каренина, удивительное создание гения Толстого, которую можно играть и переигрывать десятки раз – с разными партнерами у разных режиссеров, все равно каждый раз получится иначе. Анну Каренину сыграли тысячи актрис в сотнях театров и на съемочных площадках, но этот образ неисчерпаем. Мне посчастливилось сыграть Каренину дважды – в немом кино с Джоном Гилбертом и в звуковом с Фредериком Марчем, и я не уверена, что второй даже со звуком лучше.

Одна из ролей, которые забыть невозможно, конечно, королева Христина. И дело не в том, что это шведская королева, не в том, что это была первая роль, которую выбрала я сама, просто она близка мне по духу.

Если честно, то не совсем сама. Мысль о королеве Христине, личности столь же интересной, сколь и неоднозначной, мне подбросила Салка Виртель.

Салка Виртель личность не менее интересная, чем Мерседес, хотя не настолько необузданная. Она была приличной дамой, имела нормальную семью, мужа, троих чудесных талантливых сыновей. Салка успевала писать весьма популярные сценарии, помогать мужу, заботиться о своих мальчишках – Питере, Хансе и Томасе, устраивать очаровательные вечеринки и не забывать при этом о себе. Я бы так не смогла.

Дом Виртелей в Санта-Моника-Каньоне не миновала ни одна заезжая в Голливуд европейская знаменитость. У Салки я познакомилась с Мерседес. А с самой Салкой у Эрнста Любича. Это была какая-то обычная вечеринка, нас с Салкой представил, кажется, Жак Фрейдер (я снималась у него в «Поцелуе»). Салка старше меня на шестнадцать лет, я помню, однажды она говорила об этом, но молода духом, энергична и удивительно ненавязчива сама по себе.

Была… я должна сказать, что была…

Именно Салке пришла в голову мысль о королеве Христине, под ее влиянием я изучила жизнь этой необычной для своего века женщине. Мало кто сейчас вспомнит фильм, а уж личность самой королевы тем более.

Напомню.

Будущая королева Швеции Христина-Августа была единственным ребенком Густава II. При ее рождении придворные ошибочно сообщили королю, что родился сын, но когда ошибка прояснилась, Густав вовсе не расстроился. Это непонятно для Европы, но никогда не было проблемой в Швеции. Мне кажется, что шведы всегда ставили своих сильных и умных женщин вровень с мужчинами. Король сам занялся воспитанием Христины и воспитывал ее, как мальчишку.

Король Густав много времени уделял воспитанию малышки, но совсем не заботился о ее безопасности, в результате многочисленных травм Христина слегка прихрамывала и была перекошена на один бок, что вовсе не мешало ей быть живой и жизнерадостной.

Христине было всего пять, когда король погиб в бою при Лютцене, но сенат, не сговариваясь, решил вопрос о престолонаследии в ее пользу. Христина стала королевой Швеции в пять лет! Конечно, правил регентский совет во главе с канцлером Акселем. Канцлер, будучи другом и единомышленником короля Густава, поклялся вырастить из Христины настоящую королеву, вернее… короля.

Так и вышло, девочка получила блестящее образование, ее обучали лучшие умы Европы. К счастью, она и сама тянулась к знаниям, легко схватывала все, чему учили, знала семь языков, увлекалась математикой, астрономией, историей… С шестнадцати уже присутствовала на заседаниях риксдага.

Удивительно не то, как мы расстались и что именно написал обо мне Сесил в своей книге, а то, что он вообще был в моей жизни.

Джона Гилберта я любила, Стиллер мой учитель, Шлее и Макс наставники в делах, а зачем мне Битон?

И все же он был, и от этого никуда не денешься.

Зачем я нужна Сесилу Битону? Ко времени нашего знакомства Битон был по уши влюблен в Питера Уотсона, который в свою очередь был любовником Оливера Месселя. Терпеть не могу пересказывать сплетни, но от этого никуда не денешься, роман с Питером столь же неотъемлемая часть образа Битона, как и фотоаппарат, Сесил пытался завоевать Питера не меньше, чем меня, но Уотсона он по-настоящему любил, а меня, вернее, мое лицо просто использовал.

К Битону мне не следовало приближаться вообще и даже предупредить его, что любая фраза, написанная им обо мне, будет стоить судебного разбирательства. Его спасло только то, что я газет не читаю, журналов тоже, а книги беру в руки избирательно. За то, что опубликовал обо мне Битон, его следовало предать анафеме (что я и сделала). Нельзя сказать, чтобы его не терзали муки совести, но, видно, мало терзали…

Писать гадости обо мне Сесил Битон начал, еще даже не познакомившись со мной лично. Если бы он критиковал мою игру или ее отсутствие, я бы поняла и прислушалась, но когда человек, не будучи с тобой даже мельком знакомым, со знанием дела расписывает то, как ты целуешься или какой любовницей являешься, а также осуществляет подробный разбор внешности (далеко нелицеприятный), не перекинувшись парой слов, расписывает твой характер, собрав слухи и сплетни, в том числе Мерседес, которая и сама не была со мной знакома, пишет целую главу в книге, где вперемешку комплименты и оскорбления, едва ли с ним следует общаться и даже просто знакомиться.

Я не видела «Книгу Красоты» Битона, вышедшую за пару лет до нашего личного знакомства, не знала, что там написано, иначе ни за что бы и на выстрел не подпустила к себе этого болтуна, который ради красивого словца и денег способен смешать с грязью друзей.

Зачем я нужна Битону? Сейчас я не верю ни в его любовь ко мне, ни в его обожание моей красоты. А нужна только как модель фотографу. Он прекрасно понимал, что, как бы ни был талантлив (а он очень талантлив), я не стану позировать просто фотографу. Сесил предпочел притвориться романтическим влюбленным, воздыхателем, другом, единомышленником… Он даже терпел мое молчание и любовь к одиночеству, он терпел все, потому что все эти годы единственный имел право фотографировать меня.

Сначала – кто такой Сесил Битон и чем знаменит. Боюсь, что пройдет немного времени, и мир забудет и Грету Гарбо, и Сесила Битона. Может, будут любоваться красивым лицом на фотографии, но не вспомнят, кому оно принадлежало и кто сделал этот снимок. Не стоит удивляться, это жизнь, тех, кто ушел, помнят по их поступкам или именам. Если поступки не сродни гибели на костре Жанны или сожжению библиотеки Геростратом, то и вовсе не обязаны помнить.

Джордж Шлее не был моим шестым Пигмалионом, хотя наставником был, да еще каким.

Мориц Стиллер сделал из Греты Ловисы Грету Гарбо, из деревенской девчонки актрису. Харри Эдингтон превратил Гарбо в звезду и сделал знаменитой. Джордж Шлее сделал меня богатой, по-настоящему богатой.

Этот человек был в моей жизни так долго, что я даже привыкла к его присутствию.

Битон и Мерседес де Акоста – вот те, кого я неосмотрительно допустила к себе ближе других и кого вовсе не стоило подпускать и на пушечный выстрел!

Столько гадости, сколько вылили они на меня в своих публикациях, не смогли бы сочинить и десятки резвых репортеров, возьмись выдумывать мою жизнь нарочно. Эти двое подмечали, обсуждали между собой, записывали и публиковали любой мой промах, любое движение души, слово, улыбку, желание или нежелание, недовольство или каприз. Если разобрать жизнь любого человека поминутно, используя такой подход: выискивание недостатков даже якобы с целью оправдания, то окажется, что хороших людей на свете нет.

Могу посоветовать любому: попробуйте разобрать критически один-единственный свой день, ко всему придираясь, во всем находя недостатки. К вечеру окажется, что стоит принять упаковку снотворного, чтобы больше не просыпаться.

Если бы эти двое просто записывали каждое мое слово или жест, но перемывали мне косточки (даже ежедневно) лишь между собой, я бы смирилась. Так и было долгие годы: они переписывались, поливая меня грязью друг перед дружкой, со вздохами: как бы нам исправить эту самовлюбленную эгоистку, жалели друг друга, давали советы по моему перевоспитанию или ругали за мои предпочтения кого-то другого…

Но ведь подробности фиксировались не просто так! Всеми знаниями потом воспользовались.

Я серьезно заболела, не очень умный врач озвучил диагноз, от которого впору упасть в обморок – не смерть, но долгое растительное существование. По привычке я бросилась за советом к Мерседес, совершенно забыв, что ей категорически нельзя открывать никакие секреты:

– За мной будет некому даже ухаживать.

– Но ты ведь не хочешь, чтобы это делала я?

Что заставило меня промолчать, не раскрыв до конца причину паники, не знаю, но за эту сдержанность я себя тысячу раз позже похвалила. Де Акоста немедленно принялась действовать, она приставила ко мне своего доктора-итальянца, чтобы от него узнавать малейшие подробности о состоянии моего здоровья.

Только тут я сообразила, что нельзя раскрывать истинное положение вещей! То, что знает Мерседес, через пару дней будет знать и Битон, а затем весь белый свет. Доктору удалось заморочить голову якобы страхами и неуверенностью в необходимости лечения. Он посчитал меня настоящей эгоисткой и не меньшей идиоткой.

Узнав о моем беспокойстве по поводу здоровья, Шлее впал в ярость:

– Ты не могла придумать ничего хуже, чем довериться Мерседес де Акосте?! Проще выйти на Бродвей и кричать о своих недугах во весь голос. Она же еще и добавит невесть что!

Но я не могла рассказать всего ни Джорджу, ни Валентине. Как можно поведать финансовому наставнику о женских болезнях?

И все же Мерседес о чем-то догадалась. Во всяком случае, она предприняла попытку вытащить меня на лечение в Швейцарию. Вот уж чего я делать не собиралась совсем. Но это я не желала, а Мерседес немедленно распустила слух, что она (!) везет меня к швейцарским докторам, потому что я не верю американским.

Если Мерседес и следовало бы что-то удалить, то это язык! Спустя неделю я уже не могла появиться ни в одном доме, ресторане или на вечеринке, немедленно следовали вопросы о состоянии моего здоровья и о том, по какому поводу Мерседес везет меня в Швейцарию. Пришлось замкнуться и не выходить из дома. Я сменила номер телефона и отказалась дать его де Акоста. Она позже это раздула в историю, что я таким образом пыталась ее за что-то наказать.

Не за что-то, а за вполне определенную безответственную болтовню. Мы просто прекратили общение, вернее, прекратила я. Лучше не иметь подруг совсем, чем иметь таких, которые, увидев родинку у тебя на груди или бедре, расскажут об этом всем, да еще и распишут недостатки груди или бедра.

Теперь Мерседес жаловалась всем, какая я неблагодарная, жестокая, эгоистичная, просто бессовестная. Она для меня все… а я… Ужасно, и как только таких земля носит.

Зачем же я пишу, если нельзя?

А я не буду выдавать секреты, которые выдавать нельзя. Я не Мерседес де Акоста и не Сесил Битон.

У меня были и есть друзья, которые ни слова не произнесли обо мне перед журналистами, хотя имели возможность это сделать. Я так долго живу на свете, что прежних друзей просто не осталось, все остальные молоды, о Голливуде «золотого века» знают только понаслышке и мало что понимают в том, как изменилась жизнь. Последней была, пожалуй, Валентина.

Смешно, мы должны бы держаться друг за дружку хотя бы в память о Джордже, но она так ненавидела меня, что эта ненависть чувствовалась физически и отпугивала на расстоянии. Ненавидела из-за того, что Джордж многое завещал мне, а не ей. Кроме того, Валентина винила меня в смерти мужа.

Да, это так, Шлее завещал мне все то, что было создано либо встало на ноги за время нашей с ним дружбы. Это я, а не она ежегодно по несколько месяцев проводила с Джорджем в Европе. Считается, что мы отдыхали. Об отдыхе предпринимателя, финансиста и просто богатого человека, который не проматывает полученное от бабушки наследство, а зарабатывает сам, может говорить только тот, кто сам ничем не занимался.

Я достаточно близко знакома с немалым числом очень состоятельных людей и знаю, что каждая их минута, которая не посвящена заработку денег, означает их потерю. Любая встреча, вечеринка, поход в театр, прогулка на яхте – это в том числе ради бизнеса. Ужасно? Возможно, но, по крайней мере, всегда знаешь, чего от них ожидать.

Ничего.

Жизнь прожита, как ни жалуйся, как ни тяни время.

Хорошо или плохо прожита? Какая разница, все равно ничего нельзя исправить.

Битон всегда твердил мне об упущенных возможностях (потом меня же в нытье на эту тему и обвинял). Но что значит «упущенные возможности»? Что я не сыграла еще несколько десятков ролей? Не станцевала канкан, как Марлен Дитрих? Не сунула нос в чужие дела, как Мерседес?

Или что я не отправилась в Африку спасать страждущих? Что не открыла центр для больных СПИДом или раком?

Кто может сказать, как нужно прожить жизнь, чтобы не упустить эти самые возможности? Чем залихватское метание по свету со сменой любовников и полуголыми выступлениями даже в преклонном возрасте Марлен Дитрих лучше моего уединения?

Были годы, когда я жертвовала самой собой, создавая и создавая на экране лица, столь любимые зрителями (по три фильма в год), когда целовала тех, кого едва знала, потому что поцелуй Гарбо приводил в трепет тысячи женщин в зрительных залах… Я требовала за это только деньги, которых у МГМ было достаточно много.

Рисковала жизнью, но не требовала за это ни всеобщего восхищения, ни благодарности, потому что помощь за благодарность или известность – это не помощь, а услуга. Продажная услуга.

Я вообще ничего ни от кого не требовала, если мои приятели вроде Битона и предъявляли претензии, то лишь из-за того, что не оправдала их надежд. Но почему я должна жить, оправдывая чьи-то надежды? Эгоизм? Наверное, но это моя натура, бороться с которой я никогда не пыталась. Я никому не мешала и ни на кого не рассчитывала, если бы меня просто оставили в покое, если бы встречались, приходили пить чай или что-то покрепче, но не влезали в мою собственную жизнь дальше, чем я в нее пускаю… Я же не лезу ни в чью чужую.

«Сколько ни смотри в волшебное стекло, своего будущего не увидишь… А если бы удалось?..»

Грета Гарбо на пике славы. 1930-е годы.