Проглотить собственную гордость и позвать на помощь двуликого, от которого так долго бежала? Стискиваю зубы и задаю главный вопрос, который помогал мне выживать все эти годы. Готова ли я умереть сейчас? Глупый вопрос, никак разум помутился. В мире нет ничего, что стоило бы моей смерти. Но что сделает зверь, когда я окажусь в полной его власти?
– На колени, – бросаю равнодушно, и девица передо мной послушно упирается коленками в матрас. Вздергиваю округлые бедра, жестко фиксируя их на уровне своего паха. – Лицом в подушку. Ниже.
Когда девица колеблется, наклоняюсь и, направляя одной рукой член в нее, второй прижимаю блондинистую кудрявую голову к матрасу. В последний момент девица ухитряется повернуть лицо набок. Так трахать мне не нравится, видеть ее не доставляет удовольствия, но бороться с продажной девкой желания еще меньше, чем видеть ее искривленные губы.
Толкаюсь вперед, слышу ее сдавленный крик и досадливо морщусь.
Толкаюсь еще раз, на этот раз мягче, и писк переходит в стон. Так-то лучше. А то строит тут из себя святую невинность.
Терпеть не могу блондинок. Особенно кудрявых. Чем темнее волосы, тем горячее секс. Но именно сегодня трахаться хочется так, что если не эта, то только кулак. Хрен его знает отчего так накрыло, планы на вечер были однозначные – пожрать и выспаться наконец-то в, мать его, тепле.
Наклоняюсь ниже и втягиваю носом запах разгоряченной разносчицы.
Терпеть не могу кудрявых блондинок, но отчего же эта так зацепила?
Прикрываю глаза и вспоминаю недавние события. Голодный и злой, ввалился в трактир в надежде просто пожрать. Просто, мать его, пожрать. Хрен. Впрочем этот день не задался с самого утра. Начать с того, что продрог во время ночевки в лесу. Остаться на улице в канун Уходящего года… еще бы не продрогнуть. Не помогла даже текущая по моим венам горячая, едва ли не кипящая, кровь моего зверя. А все потому, что засранец последние дни уныло дремал, не желая принимать участие в разделенной на двоих жизни. Даже когда я трахал девиц, он только зевал и недовольно морщился, хотя сам же мне и навязал подобный образ жизни. Хрен знает чего ему не хватает, но продрог я из-за его спячки знатно. С трудом разлепив примерзшие к нижним векам ресницы, не сдержал ругани. Мало того, что я замерз, так еще и остался без лошади. Обломок сучка, к которому привязал на ночь повод, как бы намекал, что копытная тварь подло от меня сбежала. И вот, с трудом добредя к ночи до ближайшей деревни и найдя там захудалый трактир, решил было, что дерьмовый день подошел к концу. Уселся за стол и крикнул подавальщице, чтобы принесла чего-нибудь пожрать и выпить, а также приготовила комнату на ночь, потому что планирую осчастливить их своим присутствием. Мысли про «осчастливить» я не озвучил, конечно же, вряд ли они на самом деле осознаю, кто к ним пожаловал, просто упомянул, что перекантуюсь тут какое-то время. Хотя судя по алчно блеснувшим глазкам блондинки, клиентов у них не было уже давно, так что одно мое присутствие в этой дыре само по себе делало их счастливыми.
И все было хорошо, насколько вообще может быть хорошо в дешевой забегаловке вроде этой, где засохший жир на столе изменил цвет дерева настолько, что невозможно уже определить его истинный цвет. Брезгливо поморщившись, тем не менее напомнил себе, что в лесу гораздо хуже, и выбора у меня особого нет. Вряд ли кто-то из местных пустит к себе путника. Немытого и чертовски злого путника. Раздражение не унималось, и зверь недовольно поморщился. Четырехлапому не свойственны сложные эмоции, для него все просто – он или стремиться разорвать горло источнику проблем, либо не обращает на него внимания, если проблему не решить клыками и когтями. Мне бы у него поучиться, но вспомнив причину, по которой я тут оказался, чувствую прилив сил и бодрости. Уже поймал бы укравшего мое наследие ублюдка, но у него было всего три дня форы, во время которых я скорбел, не подозревая, что меня нагло обокрали. Стискиваю кулаки, не позволяя тоске по погибшим родителям вплестись в и без того сложный клубок злобных эмоций. И запах тут… раздражает. Выводит из себя и словно обостряет все, что пытаюсь сдержать.
– Ваш ужин, – подавальщица подходит со спины, тонкая рука ставит кружку с пенным пивом, затем тарелку с торчащей из тушенного мяса с овощами деревянной ложкой и исчезает.
Движение воздуха от ее действий заставляет задержать дыхание. Слишком чуткое обоняние оборотня не всегда преимущество, и вот в такие моменты, когда человеческая кожа как губка впитывает в себя не самые приятные запахи с дешевой кухни, лучше и вовсе не дышать. Я знаю это, а потому не даю себе и шанса почувствовать эту раздражающую смесь запахов, и не дышу до тех пор, пока шаги за спиной не затихают. И только тогда делаю вдох. И еще один. Втягиваю воздух глубже, чувствуя… странное. Будто девица не с кухни выползла, а вышла прямиком из ледяной пещеры. Ледяной пещеры, в которой растут луговые цветы.
Не осознавая собственных действий, скорее теряя контроль над телом и инстинктивно передавая эту эстафету зверю, резко оборачиваюсь. И успеваю увидеть кудрявый затылок скрывшейся на кухне подавальщицы.
Тот самый затылок, который обхватываю сейчас рукой. За пару серебряных девица согласилась скрасить мою ночь, и, вспоминая ее запах, я чувствовал предвкушение. Да что там я, даже мой зверь встрепенулся, проявляя такой редкий в последнее время интерес к происходящему. Но вот сейчас, пока я слушаю стоны девки, а моя задница движется вперед-назад, зверь едва ли не зевает. Я отчетливо чувствую его скуку, она передается мне, портя момент разрядки, смазывая удовольствие и оставляя разочарованным. Снова.
– Чертова псина, – бормочу.
– Ты мне? – девица неуверенно оглядывается.
– Я себе, – бросаю раздраженно. Не глядя больше на блондинку, вытираюсь и одеваюсь. – Приготовь мне другую комнату.
И мысленно заканчиваю предложение словами «В этой воняет кухней».
Снова бужу в воспоминаниях редкий, сладкий запах зимних цветов. Зверю воспоминание понравилось – я чувствую его любопытство.
– Кроме тебя тут есть еще кудрявые блондинки? – спрашиваю у девицы, которая уже успела натянуть нижнюю сорочку.
– Нету, – отвечает торопливо, но отводит глаза.
Складываю руки на груди, размышляя, что проще – пригрозить или приплатить. Не желая поднимать шум, тянусь к кошелю и достаю еще одну серебряную монету.
– Точно нет?
Девица смотрит на деньги, чувствую ее заминку, но она упрямо мотает головой.
– А так? – достаю вторую монету.
Девица закусывает губу, сомневается. Я терпеливо жду, уже зная, что жадность перевесит любые другие мотивы не сдавать мне кудряшку. Хотя, собственно, я и так уже знаю, что ошибся затылком, осталось только понять, кто та вторая и продается ли она так же легко как эта, потому что у меня нет возможности, да и желания, чего уж там, тратить время на ухаживания и уговоры деревенской девки.
– Она просила не говорить вам про нее.
Мои брови поползли вверх.
– И почему же?
– Говорит, что не любит мужчин.
– Но работает в трактире?
– Она новенькая, а чужаков тут мало. В основном местные, а они не всегда сдержаны…
Вспоминаю о цели своего визита и решаю расспросить говорливую девку об ублюдке, за которым охочусь, раз уж попалась такая разговорчивая.
– Ты говоришь, что тут чужаки редкость. А я ищу… друга. Коротышка, рыжие короткие волосы, шрам на щеке, прихрамывает на правую ногу. Был такой?
Девица перестает затягивать шнурки на груди, мнется и смотрит на кошелек на моем поясе. Закатываю глаза и достаю еще одну монету.
– Был такой, три дня назад переночевал, да и уехал.
Нервно выдыхаю, чувствуя очередной приступ раздражения. Я же уже почти его нагнал! И вот опять проклятые эти три дня.
– Куда поехал не говорил?
– Нет, господин. Он вообще не особо разговорчивый был, все бурчал что-то под нос. Но тут дорог не много. Главный тракт только и остался, остальные-то снегом замело…
Зверю расспросы надоели и он встрепенулся, проявляя нетерпение, напоминая о себе и подгоняя меня к выходу. Не понимаю причины, но решаю не сопротивляться в такие редкие в последнее время приступы его активности.
– Ясно, – кидаю на постель отобранные монеты. – Про новую комнату не забудь. Но сначала отведи меня к той девчонке.
И мой зверь одобрительно скалится.
Лили
Зря я вышла из кухни. Но осознала свою ошибку лишь увидев знакомый затылок. Заросший немного, но знакомый. Постаралась незаметно прошмыгнуть к столу и обратно в кухню, и почти успела скрыться из зала, но услышала скрип стула, а затем ощутила на себе его взгляд. Пристальный, от которого спина деревенеет, а тело невольно ускоряется, инстинктивно желая оказаться как можно дальше. Захотелось поежиться, потому что это не самое приятное чувство, когда мужчина, а особенно
– Ты куда? – спрашивает, закрывая дорогу.
– Не люблю незнакомых, забыла? – улыбаюсь мило, сдерживая порыв просто оттолкнуть наглую девицу.
– И что? Опять мне за тебя отдуваться?
– Ну пожалуйста, Элли, – строю из себя робкую, заглядывая в ставшее капризным лицо подавальщицы, – очень тебя прошу.
– Так и быть, – противно ворчит, не торопясь тем не менее освободить дорогу, – но ты отдашь мне свою зарплату за сегодня.
– Договорились, – я не могу так легко расстаться с деньгами, но на торги нет времени. Хотя одно условие я обязана выторговать, иначе все зря, – но ты ему обо мне ни слова!
– Да нужна ты ему, – фыркает, быстро меня оглядывая.
– Пообещай.
– Ладно, – кривится.
– Спасибо! А теперь дай пройти, пожалуйста, – пытаюсь протиснуться мимо обнаглевшей девицы, но та не торопиться отойти в сторону.
– Деньги вперед.
«Да что б ты подавилась», – хочется рявкнуть, но сдерживаюсь и лезу в карман юбки, доставая несколько медных монеток и вкладывая их в неухоженную ладонь.
– Завтра работаешь? – спрашивает недовольно наглая вымогательница.
– Если он уедет, – киваю в сторону зала. – Я тороплюсь, Элли, давай потом все обсудим? – снова примирительно улыбаюсь, хотя с куда большим удовольствием я бы продемонстрировала ей свой оскал, но сейчас мне нужно убраться отсюда.
Я успеваю уйти вовремя, потому что, оказавшись в темноте ночи за стенами трактира, в незанавешенное шторами грязное окно вижу, как укравший мою жизнь негодяй встает и направляется к вышедшей из кухни Элли.
Наблюдая, как ублюдок договаривается о чем-то с блондинкой, хвалю себя от всей души. Я снова от него ускользнула. Ищешь, милый, рыжего коротышку? Со шрамом и хромого вдобавок? И даже ни разу не задумался своим гениальным умом, отчего этот человек, с такой примечательной внешностью, убегал от тебя с начала холодов? Ха-ха три раза! И ведь даже сегодня, когда я так глупо подставилась, в моем настоящем облике не смог поймать! Захотелось бы и дальше упиваться очередной победой, но густое облачко пара из моего рта намекает, что пора в тепло и уют стоящей на отшибе деревни избушки. Завтра мой преследователь покинет деревню, отправляясь в погоню за несуществующим коротышкой, а я пережду морозы и вернусь обратно, к своему тайнику.
Этот идиот не заслужил такой драгоценности как родовой дар.
Он мой по праву.
И я докажу это, когда придет время.
Вальтер
– Черт знает что, – бормочу под нос, пробираясь по сугробам до избы на окраине.
Вот чего, спрашивается, не спится? Даже трахнулся внепланово, чего еще надо? Морозными цветами подышать? Черте что.
Внутренний зверь гнал вперед, подталкивал в спину своим нетерпением. Вот мало мне было целый день по сугробам пробираться? Где был волк, когда я замерзал? Думал сдохну нахрен в зимнем лесу. Нет, если бы и правда подыхал, пушистый засранец отозвался бы, но эта его затянувшаяся хандра выходила из-под контроля, и впервые в жизни я не смог обернуться по своему желанию. И это не добавляло мне поводов для хорошего настроения. К тому же я не рассчитывал, что погоня так затянется, думал догоню еще до первого снега. И догнал бы, если бы коротышка не использовал порталы, в которые ни один двуликий не войдет под страхом смерти. Одно радует, у воришки, очевидно, туго с деньгами, иначе порталы он использовал бы намного чаще. Но и без того, День Уходящего года на носу, а у ублюдка по-прежнему три дня форы. Будто и не было изнуряющих недель погони. Еще эта чертова кляча. Сговорились все что ли? Будто бы задались целью допечь меня, и непременно в этом году.
Наконец-то я добрел. В стороне от поселка, на границе с лесом одинокий дом. Подавальщица сказала, что раньше тут жил лесник. Дом казался крепким на вид, и, скорее всего, если бы не близкое соседство с лесом, вряд ли бы пустовал, но деревенские жители предпочитали держаться близко друг к другу, опасаясь диких зверей, которые в зиму нагло покидали свои убежища и совершали набеги на поселения.
А теперь тут поселилась девушка. Одна. В одиночестве путешествуют только шлюхи, которых трахать захочется только если совсем уж припечет, либо те, что в состоянии постоять за себя. И если девица избегает незнакомцев и не опасается соседства с дикими зверьми, то сам собой напрашивается вывод – та, к которой я иду, не так проста как хочет казаться, работая обычной подавальщицей.
Топаю по едва утоптанному снегу. Если бы не военная подготовка, вряд ли после дня пути по заснеженному лесу я все еще смог бы переставлять ноги, хотя то, как я тащусь, бодрой прогулкой не назвать.
Останавливаюсь у самого дома. Блики пламени на плотных шторах, которые видны в одном единственном небольшом окне, обещают как минимум тепло.
Не понимая до конца, что же я тут забыл, но доверяя чутью зверя, что словно толкнул меня в спину, чувствуя мою заминку, поднимаю руку и несколько раз колочу по крепкой двери. Человеческий слух слабее звериного, а потому я частично трансформируюсь. И вот же ж... зверь с такой охотой выпрыгнул из своего мысленного убежища, что я едва остановил полную трансформацию. Еще одного комплекта теплых вещей у меня нет, а провести остаток пути в облике зверя в планы не входит – моя жертва предпочитает держаться людных городов, а потому и у меня выбора нет.
Чутко прислушиваюсь к происходящему в доме, но даже дыхания девушки не слышно. Она вообще дома? Стоило только об этом подумать, как раздается короткий судорожный вздох и затем осторожные шаги к двери.
– Открывай, – бросаю коротко, – я тебя слышу.
В ответ резкий выдох. Кудряшка злится?
Я не боюсь, что она удерет, так как в таких вот местах, в которых лютуют морозы, только дурак сделает больше одного окна в небольшом доме, и сейчас это окно, а значит и все возможные выходы, в зоне моей видимости.
Снова осторожные шаги, на этот раз ближе, и ее робкое:
– Кто там?
Хороший вопрос. Закономерный, главное. К которому я совершенно не готов.
– Открывай, – морщусь, понимая, что вряд ли кудряшка послушно отопрет замки и впустит в дом чужака.
– Кто вы? И что вам нужно?
Да если бы я знал, все было бы куда проще. Зверь внутри нетерпеливо скребет лапой. Ему эти человеческие условности до лампочки, ему необходимо добраться до девушки. Это отвлекает и мешает собраться с мыслями, чтобы придумать ответ. Зверь, к отсутствию интереса которого к чему-либо я уже привык, сейчас доставляет неудобства. Отвык я уже делить эмоции с животным, почти разучился игнорировать их, когда необходимо думать головой.
– Я видел тебя в таверне, – говорю, пытаясь тянуть время и придумать внятную причину, по которой девушке нужно открыть дверь.
– И что?
«Мне нравится твой запах» – правдивый ответ, но вот озвучить подобную чушь?
– Ты напоминаешь мне одного человека.
– Я вас не знаю, – говорит уверенно, но… но чуткий слух зверя ловит в этих словах фальшь.
– А я тебя знаю, – говорю настороженно и чувствую одобрение зверя. Мы точно знакомы, но вот если бы я почуял запах морозных цветов раньше, то гарантированно бы его запомнил. И как это понимать?
– Ничем не могу помочь, – в голосе девушки слышится опасение.
– Считаю до трех, и если не откроешь, я выломаю дверь, – предупреждаю спокойно.
– Раз.
Ловлю себя на чувстве, будто не улавливаю нечто важное.
– Два.
Будто потеряна центральная часть мозаики, которая соединила бы все в общую и понятную картину.
– Три.
С той стороны слышатся торопливые удаляющиеся шаги, какое-то движение в дальнем углу, и, когда я уже примериваюсь как открыть дверь с минимальными повреждениями, снова шаги, на этот раз приближающиеся.
Замок с той стороны щелкает, и я резко тяну на себя дверь, желая застать девушку врасплох, не дожидаясь, пока мне на голову упадет нечто тяжелое, вроде выпавшей из ее рук кочерги. Не ожидавшая этого, кудряшка спотыкается от рывка и падает прямиком в мои объятия. Обхватываю тонкую талию. Горячая. Стискиваю пальцами ткань шерстяного платья и наклоняюсь, не в силах преодолеть волю зверя, что спешит наполнить наши легкие ее запахом.
Прикрываю глаза. Втягиваю воздух глубже.
Наклоняюсь еще ниже, к пушистым кудряшкам, в которые хочется зарыться не то что лицом, а всем телом сразу. Хочется перебрать волосы пальцами, потянуть за прядку, распрямляя, погрузить пальцы в это облако, но тогда пришлось бы отпустить напряженную девушку, отодрать ладонь от прогнувшейся поясницы хотя бы на секунду. А к этому я пока не готов.
– Что ты…
– Тише, – качаю головой, не желая выныривать из этого, близкого к эйфории, состояния. Снова наклоняюсь и веду носом по тонкой коже за ухом, чувствуя, как цепляются за щетину на щеке ее волосы.
– Да ты…
– Подожди немного.
– Да что ты...
Отстраняюсь, но только для того, чтобы склониться ниже и прижаться губами к губам девчонки. Сначала хотел просто заткнуть, прервать поток неуместных сейчас вопросов, но стоило только почувствовать ее вкус… Предохранители сорвало окончательно. Разум, что пытался пробиться сквозь инстинкты животного, подавился возражениями и доводами, в одно мгновение забыл почему нельзя бросаться на незнакомок. Тяжелая одежда мешает, бесит, злит, и я остервенело дергаю ворот шубы, желая соприкоснуться своим телом с ее, раствориться в ней, стать одним целым. Прижимаюсь бедрами, толкаюсь навстречу, и девушка пытается отступить, но я подхватываю ее на руки, вношу в дом, забывая закрыть дверь, опускаюсь на колени посреди небольшой комнаты, не в силах дойти до постели, не в состоянии оторваться от добычи, чтобы вообще оглядеться и найти эту самую постель. Бедра девушки раздвинуты, она сидит на мне, пока я шарю руками по ее спине, желая быть везде и сразу одновременно. Отрываюсь от губ, спускаюсь к шее, прикусываю тонкую кожу и сразу же зализываю укус, не желая причинять боль, и одновременно борясь с необходимостью оставить свою метку прямо сейчас. Но что-то не дает, будто держит на грани, оттаскивает зверя от жертвы.
– Не надо, – ее тонкий всхлип, и я каменею.
Останавливаю собственные хаотичные движения, утыкаюсь лбом в узкую ключицу, что выглядывает из разорванного ворота платья.
Понимание, что это я порвал ее одежду, что она дрожит, но не от возбуждения, а страха, как удар в челюсть. Нет, не так. Это как падение со скалы лицом вниз.
Я просто всмятку.
Поднимаю голову, пытаясь восстановить дыхание, и пересекаюсь взглядом с ней. Ее блестящие от страха глаза – лучшая цепь для меня, и пусть мое яростное, неконтролируемое возбуждение, какого не испытывал никогда, не утихает, но ее страх – это то, что не дает мне дойти до конца и трахнуть ее прямо на полу, как какую-то шлюху.
Отвожу глаза и осматриваю ее одежду. Чувствуя себя грязным животным, каким по сути и являлся минуту назад, аккуратно поправляю свисающий с хрупкого плеча лоскут. Задерживаю пальцы на гладкой коже, борясь с порывом провести по ней хотя бы кончиками пальцем.
Встаю с пола прямо с кудряшкой, оглядываюсь и бережно усаживаю ее на стоящий у стены небольшой стол.
Закрываю дверь, снимаю с себя тяжелую шубу и накидываю на худые плечи.
Останавливаюсь напротив девушки, и наши взгляды вновь пересекаются. В ее, ярко-голубых, нет страха. И я вдруг понимаю, что передо мной не жертва. Далеко не жертва. Это взгляд защищающего себя хищника. Смотрит пристально, будто отслеживает каждое мое движение, она не забивается в угол, а ее поза не сковывает движений. Скрещиваю руки на груди и оглядываю ее как в первый раз, отчетливо видя за внешностью невинного ангела как минимум опасливого зверя. А если учитывать ее размеры, то скорее зверька. Маленького такого, милого с виду, но зубастого и наверняка знающего уязвимые места выбранной жертвы. И сейчас ее жертва… я. Осознав эту мысль, хмыкаю. Вот уж новая для меня роль.
– Долго разглядывать будешь? – нарушает молчание первой. – Ты вообще кто?
И снова хрен его знает как ответить. Я и сам-то не уверен кто я для нее. Но как любой стайный двуликий, хоть и оставшийся без стаи, имел представление о существовании пары своего зверя. Даже более того, точно знал, что эта встреча непременно настанет. Просто потому, что обмануть нюх зверя и пройти мимо практически невозможно. И как любой стайный двуликий, досадую, что пара моя обычный человек. Не то чтобы меня это сильно напрягало, но вот хотелось бы выиграть приз в виде волчицы. Не судьба, значит. Человек, да еще и не в моем вкусе… Свезло так свезло. Одно радует – она хотя бы пытается дать отпор, а не скулит от страха.
– Ты язык проглотил?
– Я думаю.
– Медленно получается, – огрызается, а мне рассмеяться хочется, как самому счастливому в мире придурку. Дичайший стояк в штанах не мешает очередному приливу эйфории, что случается с двуликими при судьбоносной встрече, и я готов лыбиться, даже если она будет ломать о меня мебель.
Если бы девчонка была волчицей, мы бы уже трахались, не растрачивая хорошее настроение на бессмысленный треп.
– Ну? – подгоняет требовательно.
М-да. Не волчица.
Ну да ладно, порадуем кудряшку. Уж она-то в моем лице точно выиграла у судьбы.
Лили
Да твою же ж…
Ублюдок стоит напротив и ухмыляется самодовольно.
Нежели вычислил? Понял, кто я такая? Но тогда отчего такая странная реакция? Он хотел затрахать меня до смерти вместо того, чтобы просто задушить и покончить с проблемами, которые я ему щедро доставила?
– Ну? – подгоняю требовательно.
И Вальтер наконец открывает рот, чтобы объяснить мне, что он забыл в моем уютном домике. И если не вдаваться в детали, то услышала я что-то вроде: «Ты моя пара, так получилось, у нас нет выбора, смирись».
Он издевается?
– Ты издеваешься?!
Это двуногое животное только медленно качает головой, снова тянет губы в улыбке и едва ли не раскрывает объятия, мол «иди сюда, крошка, сбылись твои самые смелые мечтания». И даже винить его за такую реакцию не получается. Стать избранной парой для любого оборотня – это по умолчанию обрести заботливого и любящего мужа, который горы свернет ради твоего счастья, жизнь положит ради семьи, всегда будет верен, всегда будет тобой восхищаться, даже если ты наберешь -дцать лишних кило и забудешь про мыло и мочалку. Хотя и тут тоже кроются, мать их, плюсы. Люди не так быстро чувствуют
В общем и целом, я бы должна сейчас пищать от восторга и кинуться на шею тому, кого выбрала для меня сама судьба. Должна бы, но…
Может ли это быть ловушкой? Возможно, он знает, что это именно я та, кого он преследовал, и это просто игра?
Но вдруг понимаю, что это слишком тонко для зверя. На секунду допускаю мысль, что все, что он сказал – чистая правда. Допускаю, осознаю... и прихожу в ужас! Вот
– Ты ошибся. Уходи, – выдавливаю из себя. Я бы с радостью высказала ему все, что накопилось в моей душе за годы бродяжничества, пока он пользовался тем, что было моим по праву рождения, но еще рано раскрывать свой главный, а если уж быть честной с самой собой, то единственный, козырь, слишком рано посвящать его в то, кто я такая на самом деле.
– Прекрасно, – цедит сквозь зубы, но следовать совету не спешит.
Судя по напряженному взгляду исподлобья, я не просто задела его самолюбие, но прошлась по нему тараном, а затем сплясала на осколках.
– Не уйдешь? – спрашиваю уже более миролюбиво. Выгнать его силой вряд ли получится, он сильнее, да и застать врасплох не выйдет – реакция двуликого куда лучше моей. Но если я сдамся слишком легко, животное может что-то заподозрить, а потому оттаивать и усыплять бдительность придется медленно, шаг за шагом, но так быстро, насколько это вообще возможно, пока запоздалые человеческие инстинкты не привязали меня к нему, лишая права на месть.
– Это вряд ли, – он продолжает неподвижно стоять напротив меня, руки все так же сложены на груди, но ткань на широких плечах натягивается, выдавая напряжение.
В тесной комнате повисает молчание, которое я решаю нарушить примирительным:
– Я ужинать собиралась. Если ты не будешь больше на меня набрасываться, – если верить всему, что говорят о парности двуликих, то давление на совесть обезумевшего животного – то, что нужно, – можем поесть вместе.
Он настораживается. Брови медленно ползут вверх, а взгляд темных глаз принимает насмешливое выражение.
– Отравить меня вздумала?
– Да как ты…? – возмущаюсь, но он перебивает.
– Тогда с чего такая перемена в настроении?
Ты ж погляди, и правда не идиот.
– Оттуда, – бурчу под нос, спрыгивая со стола, но не торопясь сбросить с плеч чужую шубу. Все же мое платье рванное, а проверять выдержку стоящего напротив животного не горю желанием. – Отвернись, мне надо переодеться.
Мужчина только хмыкает, но не меняет позы.
– Ты глухой? – маска покорности и смирения снова слетает. Вот с кем угодно могу претворяться, но этот же тип бесит меня настолько, что удержать эмоции в узде оказывается выше моих сил.
– Как минимум не тупой. Отвернуться, чтобы ты огрела меня чем-нибудь тяжелым?
– Можно подумать, к двуликим так просто подобраться со спины.
– Ну тебе проще чем другим. От тебя мой зверь подвоха не ждет.
Очень интересно. Нужно запомнить.
– Ну так и прислушайся. Он кажется мудрее тебя.
Наглый тип смотрит на меня с какой-то жалостью, как на дурочку, но тему не продолжает.
– Мне надо переодеться, – упрямо гну свое. – Обещаю, что просто сменю платье.
Вместо ответа он подходит к стоящему у стены сундуку, встает так, чтобы не терять меня из поля зрения, и принимается беспардонно рыться в моих вещах.
– Ты что творишь-то?! – от возмущения мой возглас даже мне кажется слишком громким, а тип так вообще неприлично морщится. Ты глянь какой чувствительный. – Руки от моих вещей убери! – подкрепляя слова действиями, пытаюсь оттащить его за плечо, но это все равно, что пытаться сдвинуть шкаф. Если бы уперлась ногами в стену и толкнула, может и вышел бы толк.
– Вот, можешь прикрыться этим, – наглец достает потрепанное, истончившееся от времени одеяло, а я вдруг резко прихожу в себя, и эмоции как-то разом стихают, словно покрываясь коркой льда. Так-то лучше. Так привычнее.
Это одеяло – единственное, что осталось мне от моей настоящей жизни. В нем меня нашли на пороге приюта, только его я и забрала, когда решилась бежать оттуда, осознав, что сама я прокормлю себя куда как лучше. И именно эта вещь как никакая другая приводит меня в чувства и напоминает об истинной цели. Не время расслабляться. Не с этим мужчиной.
– Ладно, – аккуратно забираю свою драгоценность, складываю пополам, делая из большого квадрата треугольник, и накидываю на плечи на манер шали, завязывая узел на груди. Я не смотрю на двуликого, так и стою, замерев и старательно, немного нервно поправляю шаль, делая вид, что предельно смущена. Уловка срабатывает, он нарушает молчание первым.
– Все нормально?
– Ты появился очень неожиданно, – улыбаюсь робко, – я немного растерялась. Не каждый день такие встречи, – добавляю, пытаясь быть убедительнее.
Не уверена, что он поверил в мое раскаяние, но всматриваться в лицо, чтобы понять о чем он думает, желания нет совершенно. Порывисто, стараясь не переборщить с трагедией, чтобы не напоминать дешевый уличный спектакль, отворачиваюсь и иду к печи, в которой разогревала суп. Я ведь и правда планировала поужинать.
Под пристальным взглядом разливаю густой бульон с редкими кусочками овощей, но большим количеством ароматных, съедобных, а главное сытных корней, которые сама выкопала, а точнее выбила, из промерзшей земли. Если вообще уместно благодарить жизнь за подобный опыт, то самое время сделать это сейчас, когда застряла в чужой, но не самой дружелюбной деревне – от голода не умру даже зимой. А еще спасибо неудачно сложившейся судьбе за ловкость рук, которая сейчас как никогда кстати, потому что насыпать снотворное так, чтобы стоявший рядом мужчина не заметил, не самое простое занятие. Не полагаясь только на этот навык, поправляю волосы и якобы случайно сбиваю узел шали, открывая в миг потемневшему взгляду обнаженную ключицу и часть груди под оторванным куском платья. Смотри-смотри, животное, недолго осталось любоваться. Но как бы мне не хотелось оставаться невозмутимой, под этим жадным взглядом на секунду я теряю концентрацию, колеблюсь отчего-то. Слишком приятна оказывается мелькнувшая мысль отойти от первоначального плана, потому что месть чужда моей натуре. Я хитрила и притворялась чтобы выжить, защитить себя, но никогда ради удовольствия. Да как вообще нормальный человек может получать удовольствие, намерено причиняя другому боль? И разве двуликий не предложил мне выход? Ведь так легко просто стать его парой, войти в род и обрести родовой дар как жена наследника. И не будет больше погони, ночевок в зимнем лесу, обмана... Хотя нет, обман как раз будет, ну или мне придется сказать, что это я украла то, что волк считает своим. Представленная картину, где я унижено каюсь, признаваясь в преступлении, вытряхнула меня из глупых метаний. Не будет простой и легкой жизни, пока я не почувствую, что справедливость восстановлена. Как бы глупо это не звучало, но это то, что необходимо мне в данный момент, а все остальное я обдумаю после. Тем более сначала я должна выяснить, кто автор послания, из которого я узнала о моих настоящих родителях и принадлежавшем мне артефакте.
Так что нет, моя рука не дрогнет.
Снотворного пришлось подмешать немного, потому что если он заподозрит что-то, если заставит поменять тарелки, и я буду вынуждена съесть его порцию, не хотелось бы уснуть вечным сном. Чтобы у меня была причина попытаться отказаться от обмена в случае, если такое предложение поступит, налила ему в два раза больше еды чем себе, да и если все же заставит поменяться, то и тут я располовиню влитую дозу снотворного, просто отказавшись есть много. Но все мои ухищрения оказались излишними, потому что животное не почувствовало подвоха даже когда я с улыбкой смотрела, как он едва ли не вылизывает поданную мной тарелку. Его зверь действительно доверял мне. Стало ли мне стыдно? Не уверена.
Вальтер
Что произошло, я понял не сразу. Сначала подумал, что просто сильно устал, а потому глаза слипаются. Но когда до меня дошел смысл происходящего… эмоции зверя смешались в коктейль обманутого щенячьего доверия и непонимания. А я пришел в ярость. Меня обвела вокруг пальца какая-то смазливая девчонка. Хрен с ним, с животным, которое отказалось распознавать подозрительный запах в супе, им руководят инстинкты, которые призывают взять из рук пары хоть яд, но я-то, я куда смотрел?!
В вырез ее платья, – пришлось напомнить самому себе. Осознание собственных ошибок не способствовало удержанию контроля над эмоциями.
Озабоченная скотина.
Веки будто налились свинцом, а язык отказывался подчиняться, хотя я и силился выдавить из себя хоть что-то, чтобы остановить явно собравшуюся сбежать от меня кудряшку. Но у меня не было ни единого шанса помешать ей, если судит по ее неторопливым движениям, когда перекладывала вещи из сундука в подбитую густым мехом котомку. Такая раскладывается на манер одеяла, к тому же не промокает, если вывернуть мехом внутрь. Редкая и очень дорогая вещь. Девчонка явно подготовилась к зимним переходам.
Упираюсь ладонями в край стола и тяжело поднимаюсь. Девчонка хоть и не отшатывается, но в глазах вижу мелькнувшее опасение. Правильно боишься, маленькая отравительница, дай только до тебя добраться.
Делаю шаг к ней, но тут вдруг пол подскакивает и со всей силы лупит меня по лицу.
Последнее, что помню – чисто отмытые деревянные доски. Хозяйственная попалась.
Не волчица, но та еще сука.
***
Сколько провалялся в отключке судить сложно. Зимой темнеет рано, а светает поздно, так что все одно темень на дворе большую часть дня. Но если учитывать как сводит от голода желудок и скрепит по небу сухой язык, продрых я немало.
Выползаю на улицу, пытаюсь определить время суток по положению звезд на небе, но неба за тучами и не видать. Хотя мне повезло, обещанная предсказателями метель еще не началась и на снегу виднеется четкий след от ее ботинок.
Протираю рожу снегом, возвращаюсь в дом и торопливо прямо черпаком из кастрюли доедаю суп. Даже холодный вкусный.
Зараза мелкая.
Чем я ей так не понравился, что в ночь, накануне метели и в такой мороз сбежала?
Утолив зверский голод, торопливо раздеваюсь, покидаю дом и оборачиваюсь прямо на крыльце. Волк в нетерпении ведет носом. Его мои промедления нервируют, но не бежать же за ней голодным и едва ли не подыхая от жажды? Тем более я знаю, что эти несколько минут не играют роли, я догоню девчонку, потому что чую ее яркий след, потому что до снегопада еще далеко, и потому что если она моя судьба – встретимся, да не раз. Нет, волку-то надо побыстрее, здесь и сейчас, лечь на пузо перед ней и заглянуть преданно в глаза, но потому и главный тут я, а не он.
Около дома ее запах практически не различим, но чем дольше я иду по следу, тем сильнее чую его. Кудряшке явно стало жарко пока пробиралась через сугробы к не ведомой мне цели, и я жадно втягиваю запах разгоряченной девушки, и чем сильнее он становится, тем сложнее мне собирать крохи самообладания, не давая волку завладеть контролем. Не верится, что она решила сбежать пешком. В ее случае бежать вообще глупо, но вот затаиться бы где-нибудь... Пустить меня по ложному следу, переждать, и вернуться обратно, а то и вовсе пойти в другую сторону. Тут скорее всего нужно не чутье зверя, а мозги человека. Так что извини, лохматый, но пока рулю я.
След приводит меня на мельницу, а там ждет сюрприз – смешавшийся с запахом ледяных цветов запах того самого коня, который бросил меня в лесу. Прибился к местным? Ну хоть не замерз в лесу. И не зря кудряшка пришла именно сюда. Верхом она уйдет дальше, а значит и мне надо поторопиться. Не то чтобы я не догнал ее, но вряд ли она пойдет обратно добровольно, мне придется тащить ее на себе, и повезет, если она не будет слишком сильно сопротивляться. А значит, чем раньше я ее настигну, тем меньше нам возвращаться.
Впервые за годы отпускаю контроль и даю волку полную свободу действий. Не люблю так делать, потому что волк не ведает людских обычаев, и хоть он сообразительнее простого зверя, но живет инстинктами. Ну а так как мое место в столице, то волку приходится следовать моим правилам. Но сейчас я отступаю, и тишину ночи разрывает вой. Тоска от предательства пары в действительности оказывается слишком сильна. Она просачивается ядовитой болью, стоит только перестать мыслить как человек, отравляет реальность, искажает ее, как в кривом зеркале. Потому что такого не должно быть. Потому что пара - этой наш истинный дом. Мне хочется вернуть контроль, оставить зверя и дальше страдать в одиночестве, но хватит с него одного предательства, и я терплю. Заставляю себя слушать его песню, недвижимо застыв в сознании. Пережидаю болезненный приступ эмоций зверя с большим трудом. Отвык я. Совсем отвык.
Лили
Чтобы запутать следы, приходится дойти до мельника. Вчера к нему прибилась лошадь, как сейчас понимаю сбежавшая от зверюги, что спит сном младенца в моем доме. Доме, в котором я планировала перезимовать! Зараза…
И вот опять бегу, путаю следы и пытаюсь перехитрить охотника. Если все сложится удачно, то у меня получится увести волка по ложному следу. Я не наивна, и не обольщаюсь на свой счет, шансы мизерные, практически и нет их. Но если не попробую, то они будут и вовсе нулевыми.
Запыхавшись, дохожу до нужного места и незаметно проникаю в конюшню. В белой шубе двуликого я практически сливаюсь со снегом. Тепло в ней к тому же. И пахнет вкусно. Последний факт признаю с неохотой.
Тяжелые двери закрыты на засов, но никаких замков нет и в помине. В крохотной деревушке не опасаются воров, только лишь диких животных. Но с появлением в местном лесу двуликого, местные могут не опасаться другого зверья, ближайшие пару месяцев ни один хищник не появится там, где своей двуликой поступью прошелся Вальтер. И это дает мне надежду, что конь без всадника пройдет достаточное расстояние, чтобы я успела затеряться, а затем он вернется сюда же (если уж нашел дорогу к людям однажды, то не дурак и найдет повторно) и счастливо заживет у добродушного мельника, единственного в этой деревне, кто искренне мне улыбался. Надеюсь только, что конь уйдет достаточно далеко, чтобы я смогла пересидеть в каком-нибудь укромном уголке, пока волк не свалит искать меня где-то еще. Сколько необходимо будет пережидать и где я буду это делать представления имела смутные. В подпол к кому-нибудь пролезть или тут в сене закопаться? Буду привычно импровизировать.
Оседлав коня и отойдя на приличное расстояние от мельницы, пускаю его быстрой рысью, направляя к темнеющей и кажущейся издалека непроходимой чаще, которая, стоит только подойти ближе, разворачивается редкими елями с укрытыми снегом, словно невесомым пухом, пушистыми ветками. Оглядываюсь, но не замечаю преследования. В принципе, волчаре еще спать и спать, но все равно под ложечкой посасывает от волнения.
В лес не углубляюсь, все же обратно мне идти пешком, и когда конь проходит под поваленным, образующим подобие арки над дорогой, деревом, приподнимаюсь в седле. И в нужный момент вместо того, чтобы пригнуться, цепляюсь руками за широкий ствол, подтягиваюсь кое-как и покидаю уютное седло, неудобно повиснув на животе. Как и предполагала, невоспитанный конь, почувствовав отсутствие всадника, ускоряет шаг. Путаясь в неудобной и явно большой для меня зимней одежде, забираюсь на дерево, спрятавшись в сухих ветках и, выбрав наиболее удобную позу, расслабляюсь. Успеваю задремать, когда волчий вой приводит меня в сознание. Да вой такой пронзительный, что пробирает до мурашек по всему телу и острой боли в прикушенной губе. Только запаха крови не хватало. Прикладываю усилия, чтобы снова расслабиться, дышать ровно и тихо.
Проходит время и я слышу невесомую поступь зверя. Все ближе и ближе. Прикрываю глаза и еле дышу. Хочется повернуть голову на звук, но опасаюсь быть замеченной. Мои зрачки не бликуют в темноте, в отличии от звериных, но вдруг, если я посмотрю на волка, он может что-то почувствовать?
Все идет хорошо, зверь проходит под деревом-аркой и даже носом в мою сторону не ведет, концентрируясь на запахе коня. Выждав достаточно долго, прикинув расстояние, и решив, что двуликий достаточно от меня далеко, осторожно выдыхаю, отмираю и решаю, что пришло время спускаться.
Тело затекло, так что для начала я аккуратно разминаю мышцы, пытаюсь какое-то время согреть пальцы, но безуспешно. Неудобно, конечно, с практически нечувствительными конечностями спускаться по замерзшим веткам, но я за свою жизнь как только не изворачивалась, что мне какое-то там дерево. Перехватив руками поудобнее, аккуратно перемещаюсь. Если бы застыла изначально в нужном положении, сейчас было бы легче.
Передвинув руки в очередной раз, цепляюсь за острый сук. Не чувствую боли, но ладони становится вдруг горячо.
– Только этого не хватало, – бормочу под нос, разглядывая порез, из которого выступают капельки крови.
Болячка пустяковая, но вот запах... Кровь двуликий вполне может почуять и на большом расстоянии.
Нужно отсюда убираться и как можно быстрее.
Нога соскальзывает первой, затем я вдруг не могу дотянуться до ветки. Секунда страха, короткий полет и жесткое приземление.
Мне не везло в жизни, это правда. Констатация факта, потому что на жалость к себе времени не было. Вот и сейчас не повезло. В спину будто раскаленный прут вонзился, одновременно с моими зубами, которые вонзились-таки в нижнюю губу. И то и другое больно, что искры из глаз, но терпеть нужно молча, иначе волк услышит. Меньше всего на свете мне хочется просить его о помощи после того, как пыталась бежать. Это унизительно. Гораздо унизительнее, чем лежать тут не в состоянии пошевелиться. Но ведь рано или поздно я смогу двигаться? Осталось только дождаться того часа и не замерзнуть.
Попытавшись пошевелиться, еле сдерживаю стон от сковавшей спину боли. Затыкая себе рот, с силой прижимаю руку к лицу. Так, главное без паники. Это может быть обычный ушиб. Просто нужно заставить себя двигаться, и боль отступит. Сделав несколько размеренный вдохов, тщательно контролируя собственное тело, веду руками, пытаясь хотя бы приподняться на локтях, но приходится оставить попытки, потому что края сугроба, в который я провалилась как в какую-то могилу, от моих движений начинают крошиться, засыпая меня снегом. Если так пойдет дальше, то я сама себя тут похороню. Застряну в снегу и буду мечтать, чтобы Вальтер меня нашел.
Но что тогда делать? Не могу же я лежать тут до весны? Хотя, почему бы и нет?
Медленно выдыхаю, уставившись на раскинувшееся над головой переплетение белого и черного – снег на ветках. Если я просто усну, то даже боли не почувствую. Закрываю глаза, смакуя трусливые мысли, примеряя на себе, и в очередной раз убеждаясь, что мне в них тесно.
Но готова ли я позвать того, от кого так долго бежала? Я так размышляю, будто у меня действительно есть какой-то выбор. Сейчас даже не лето, чтобы надеяться встретить случайного прохожего. Метель на носу, из дома никто нос не покажет.
Использовать двуликого ради спасения? Притвориться жертвой, тем более, что сейчас это требует минимальных усилий? Чтобы выжить мне и раньше приходилось обманывать и хитрить. Не каждая девушка носит снотворное среди припасов, но помимо него в моем арсенале имеется немало интересного, начиная от пошлого слабительного и, если уж я пообещала мужчине ночь, и выкрутиться не удается, порошок, который напрочь отбивает у него желание. Я юлила, врала, использовала тех, кто хотел использовать меня, так почему я не могу позвать на помощь сейчас?
Долго гипнотизирую усыпанную коротким густыми иглами раскидистую ветвь нависающего надо мной дерева прежде чем признаться – просто Вальтер заставил меня волноваться. Вот почему я не хочу просить его о помощи. Боюсь этой мистической связи зверя с его избранной, избегаю навязанной привязанности. Но готова ли я умереть, лишь бы избежать этого? Глупый вопрос. В мире нет ничего, что стоило бы моей смерти. Просто нужно быть готовой к тому, что рано или поздно мне захочется остаться с этим животным. И перебороть это обманчивое чувство, потому что я знаю, чего хочу, и это не двуликий. Мне необходимо вернуть украденное у меня.
Твердо дав себе зарок не отвлекаться от цели, набрав в легкие побольше воздуха, я обреченно зажмуриваюсь и...
– Вальтер!
Вальтер
Я нашел ее лежащей под деревом. Засмеялся бы, если бы не посиневшие от холода губы моей непутевой пары. Нахрен вздумалось бежать? Повезло же мне. Кудрявая, умом не блещет, так еще и неуклюжая. Свалилась с лошади? Оглядываюсь, пытаясь понять по следам, что тут произошло, и удивляюсь ее находчивости. Судя по всему, дуреха свалилась не с лошади, а с дерева. Надеюсь головой не ударилась? Последнее растрясется.
– Помоги мне, – жалобные озера голубых глаз взирают на меня предельно жалобно. Волк, будь его воля, на пузе бы к ней приполз, но я еще помню чем обернулась для меня демонстрация ее декольте, а потому приближаюсь к ней с опасением, в любую секунду ожидая подвоха.
Я не спешу менять облик, потому что, во-первых, тогда я останусь без одежды, а во-вторых, мне будет холодно. И потому приходится быть харизматичным и общаться, используя скудную мимику волка. Кудряшка же выглядит как сама невинность. Если бы не знал, не поверил бы, что еще несколько часов назад у нее рука не дрогнула с улыбкой кормить меня супом со снотворным.
– Я испугалась, – шмыгает носом, а глаза наполняются слезами. Ну вот только вот этого вот не надо. Слезы – слишком дешевый трюк, чтобы я повелся. – Ты ворвался ко мне, схватил! А я…
Она запинается, давая мне возможность додумать за нее все те ужасы, что скрываются за недосказанностью, но я же не идиот. Сажусь на задницу, не торопясь скулить от жалости к ней.
Кудряшка закусывает бледную губу. И все же не притворяется. Переигрывает немного, но это скорее от шока и реальной боли, потому что врет она иначе. Там, в доме, я на самом деле не почуял опасности, не изменился ее запах, не дрогнул ни один лицевой мускул. Профессиональная обманщица. Но сейчас ложь очевидна, а значит, ей действительно нужна помощь, хоть она и делает вид, что контролирует ситуацию.
– Ты не мог бы мне помочь? Я не могу встать, и… – тут она запинается более убедительно и заканчивает дрогнувшим голосом: – я не чувствую ног. Ушиблась при падении.
Волк скалится, подгоняя меня, не понимая, почему я до сих пор трачу время на какие-то разговоры, когда она, наша пара, в беде и нуждается в помощи. Быть для нее героем – предел мечтаний зверя. А когда дело касается пары, волк с трудом терпит компромиссы. отрезая сознание от угроз волка, решаюсь на частичную трансформацию. Зрелище не для слабонервных, но так, во-первых, все мои причиндалы надежно скрыты густой шерстью, во-вторых, я могу стоять на задних лапах и даже говорить при необходимости, если напрячься, а в-третьих, боюсь на спине волка девчонке будет ой как хреново. Лучше пусть заикается от ужаса, но до дома я донесу ее на руках. Как бы теперь поднять, чтобы не сделать хуже?
– В детстве головой ты ушиблась, – бурчу под нос, подгребая руками-лапами снег под девчонкой, чтобы не двигать ее лишний раз и аккуратно, медленно вынимаю из сугроба.
– Что? – переспрашивает сквозь зубы, не глядя на меня. По выступившей над губой испарине становится ясно, что ей не просто больно, она едва терпит.
– Ушиблась в детстве головой, – повторяю, лишь бы отвлечь ее.
– Спасибо за помощь, – не реагирует на подначку.
– Помогаю только потому, что волк на твоей стороне.
– Хороший волк, – улыбается, не открывая глаз, а зверюга внутри меня скулит от скупой похвалы, да так, что мне самому хочется порадоваться. Держи себя в руках, животное.
– Пока я ему это позволяю.
– Бедный волк, – притворно вздыхает, – не повезло ему с человеком.
Закатываю глаза, признавая, что в пары мне досталась та еще язва.
Девчонка вздыхает, морщится и кладет голову мне на плечо. Мохнатое, надо сказать, плечо. И что же? Никакого отвращения?
Зараза, это же запрещенный прием. Вот этот жест доверия, от которого горло вдруг перехватывает странный спазм, абсолютно лишний. И хочу ее встряхнуть, но удерживаюсь в последний момент, делая вид, будто не замечаю ее наглых манипуляций нашей связью. Волк такое мое поведение откровенно одобряет, а быть в согласии с волком… ну это как идти в правильную сторону. У зверя все просто, он не колеблется. Но он не видит перспектив, не умеет наступать на горло своим желаниям в угоду будущего. Потому – быть в согласии с волком – это прямой путь в пропасть. И я все же нахожу в себе силы пошевелить плечом, привлекая внимание девчонки.
– Что? – кудряшка приоткрывает глаза.
– Не спи.
– Почему нельзя? – она действительно выглядит сонной.
– Пока не разберемся что со спиной, нельзя.
– Как скажешь.
Вот же зараза…
Лили
Если я считала, что знаю хоть что-то о настоящей боли, я сильно заблуждалась. Настоящая боль пришла, когда двуликий укладывал меня в кровать. И хотя действовал он аккуратно, а движения его были скупы и точны, вряд ли это так уж сильно облегчило процесс перекладывания меня из привычной уже позы на ровную поверхность. Пожалуйста, пусть я просто отключусь. Вот прямо сейчас. Ну?
Даже тут не повезло.
– Когда уходишь, дверь не пробовал закрывать? – выдавливаю с трудом, но мне нужно чем-то себя отвлечь, и перепалка вполне себе подходит. Тем более что помещение оказалось выстуженным до такой степени, что при каждом выдохе изо рта вырывается пар. Грех не упрекнуть.
– А тебе-то что? Или собиралась сюда возвращаться?
– А сам как думаешь?
– Думаю, ты нарываешься на порку.
– Лучше сдохнуть в лесу, чем получить порку от тебя.
– Подыхать уже поздно, кудряшка.
– Как ты меня назвал? – вскидываюсь, забывая на мгновение о спине, но тут же резко о ней вспоминаю. От неосторожного движения боль простреливает позвоночник, расходясь от копчика до шеи и бедер. Резко выдыхаю, прикрыв глаза, чувствуя как на лбу выступает новая порция холодного пота. – Я Лили. И давай без прозвищ.
Надеюсь, это животное не заметит нового прилива незабываемых ощущений, потому как только его заботы мне и не хватало. Донес до дома и ладно. Спасибо за помощь, до свидания.
Не повезло.
– Где именно болит?
– Не твое дело, – огрызаюсь.
– Еще как мое, – между густыми бровями залегает озабоченная морщинка. – Хотим мы этого или нет, но теперь мы связаны.
– Да пошел ты, – выдохнула, отворачиваясь.
– Ты же в курсе, что если я поставлю метку…
– Да я лучше сдохну.
– Повторяешься, – Вальтер взирает на меня хмуро. Видно беспомощность ему не нравится, но уж потерпит.
– Лучше печку затопи и дверь закрой. Последнее тепло выйдет, – сосредотачиваюсь на том, чтобы не шевелиться даже от дыхания, потому что от болезненных спазмов к горлу поступает тошнота, а склониться сейчас над тазиком выше моих сил. – И воды дай, – хриплю, поняв, что не выйдет больше строить из себя бодрого везунчика. – А еще лучше отнеси меня туда, откуда взял. Там хотя бы было не так хреново.
– Метка ни к чему не обязывает, – Вальтер исчезает на несколько секунд из поля зрения, а затем аккуратно приподнимает мою голову, давая напиться из мутного стакана. Мои зубы так лязгают о край так, что я всерьез опасаюсь откусить кусок стекла, но концентрация на простых действиях немного помогает отвлечься. – Но боль отступит и тело восстановится быстрее.
– Только попробуй, – я стараюсь вложить в голос всю силу убеждения, которой владею, но сказанное звучит как-то жалко и совсем не серьезно. – Только попробуй, – повторяю для верности, и на этот раз получается немного лучше, – если мне не будет больно когда я проснусь, больно будет тебе.
– Ты себя в зеркало видела? Все равно что угроза от ребенка.
И хотелось бы мне одарить его уничижительным взглядом, но на этой славной ноте нашей светской беседы я попросту отключаюсь. С большим облегчением, надо отметить.
Вальтер
Упрямая женщина! Я слукавил, конечно же, когда говорил, что метка ни к чему не обязывает, не секрет, что я смогу не просто чувствовать свою пару, у нас появится связь, которая со временем накрепко нас объединит, создавая одно на двоих ментальное поле, но есть вероятность, что кудряшка о таком даже не слышала. Дело не в том, что двуликие свято хранят свои тайны, но редко когда в беседе с посторонними подворачивается случай ляпнуть нечто вроде «улавливаю настроение своей пары, пристрелите меня, пожалуйста». Есть у меня подозрения, что это одно из объяснений, почему же истинная связь всегда и без исключений удачна. Ведь если твои поступки приводят в бешенство или расстройство твою пару, а ты ощущаешь ее эмоции практически как свои, то и расстраивать ее стараешься как можно реже. И только и делаешь, что без конца ее радуешь. Справедливости ради стоит отметить, что и ее стремления не отличаются оригинальностью и практически все, что она делает, направлено на осчастливливание другого. Редко, очень редко двуликие или те, кто находится с ними в связи, делают что-то ради себя любимых. Так что, предлагая поставить упрямице метку, когда она в таком настроении, с таким, не понятно откуда взятым, кстати, ко мне отношением, это щедро отсыпать себе головной боли. Правда и наш конфликт разрешился бы быстрее, потому что и по девчонке мои эмоции били бы в такой же степени, как ее по мне. Но тут уж все-таки лучше сначала примириться, а потом обменяться традиционными укусами, потому что ставят метку обычно во время первого секса, в первую и обоюдную, как обычно бывает, кульминацию, отправляясь прямиком на вершину эйфории, какую только способен испытать человек, двуликий, либо же любое другое разумное и не очень населяющее этот мир существо. Нет, бывают исключения, как, например, сейчас, когда метка сохранит здоровье и избавит от боли. И несмотря на то, что ни она, ни я не готовы к этому, я готов сделать то, что необходимо. Но вопрос в том, хочу ли этого именно с ней? Волк согласно и радостно скулит, пребывая в безграничном восторге от одной лишь фантазии о совместном будущем. Я же глубоко задумываюсь. Я никогда не слышал о сомнениях двуликих, но наш случай какой-то, мать его, особенный. Бесит до зубного скрежета этот случай. Ладно, признаюсь, если раньше я сторонился кудряшек, а тем более светлых, то в последние несколько часов все кардинально поменялось. То, что раздражало меня раньше, сейчас воспринимается в худшем случае нейтрально, а если не пытаться себе врать, то ее внешность приводят в восторг не только мою животную часть, но и вполне себе человеческую, и понять это я не в силах. Наверняка есть какое-то разумное объяснение всем этим метаморфозам, но не похрен ли? Мне достаточно знать, что если я хочу есть, я ем. И теперь тяга к этой девушке приравнивается к этому самому чувству – голоду. Пока что я могу бороться, держать эмоциональную дистанцию, но знаю наверняка, совсем скоро все изменится. Сначала у меня, потом у нее. И как бы она не сопротивлялась, ее накроет, притянет ко мне тот самый голод, удовлетворить который буду в состоянии лишь я. Осталось мне самому к тому моменту не подохнуть.
Защитить ее, даже против ее воли – прямая и главная задача зверя. Но меня воспитывал. Лучшая в мире женщина, подобравшая меня на улице, когда я был еще беспомощным щенком. Возможно, мне было бы лучше среди таких же как я, но вышло так, как вышло, и если я о чем-то и жалею, то лишь о том, что мамы больше нет. И другая стая мне не нужна. Если бы я воспитывался как волк, то не раздумывая куснул бы хрупкую шейку отключившейся от боли упрямой девчонки, а потом бы уже разбирался с последствиями. Я же найду другой выход. Попробую найти. И только если не останется выбора, я сделаю так, как считаю нужным, потому что, кто бы меня не воспитывал, я не позволю своей паре навредить самой себе.
Обернувшись человеком и подбросив поленьев к тлеющим в печке углям, оделся и отправился в деревню на разведку. Должен же быть тут хоть какой-нибудь врач?
Врач нашелся. Пьяный до невменяемости, с которого я смог вытрясти только обезболивающее. Нет, если бы было больше времени, я бы купал эту пьянь в ближайшем сугробе пока не протрезвеет, но Лили проснется в любой момент, и тогда я должен быть рядом. Нашел обезболивающее и то хлеб, ну а за врачом вернусь завтра с утра, когда пользы от него будет больше, чем вреда.
Поить пару чем попало не хотел, а потому, вернувшись в дом, тщательно обнюхал светло-зеленый порошок, окунул палец, попробовал на вкус. Высыпал в кипяток, подождал пока остынет и выпил половину. Настороженный волк не сопротивлялся, а отравить лохматого не так-то просто, чует подвох, особенно когда ищет его. Я выжидал долго, но не дождавшись необычных ощущений, с трудом влил в кудряшку остатки.
В доме становится жарко и приходится раздевать девчонку. Упарится же. По крайней мере так я себя успокаиваю, чтобы не признаваться в том, что уже двинулся умом и ищу повод посмотреть на нее хотя бы без верхней одежды.
Раздеваю до платья и задумываюсь. Велик соблазн избавить ее и от него, чтобы в мельчайших подробностях рассмотреть какое богатство мне привалило от судьбы, но каким-то чудом сдерживаюсь. Тем более что платье на ней то самое, порванное на груди. Лоскут практически оторван, демонстрируя белеющую, почти прозрачную сорочку, так что ничто не мешает мне любоваться на упругое полушарие с дерзко торчавшим темно-розовыми соском. Зверь внутри меня затихает, источая лишь концентрированное желание наклониться и лизнуть то, что видит. Не сдержавшись, втягиваю носом воздух в миллиметре от ее кожи, и тут же гулко сглатываю. Это какая-то пытка, смотреть, но не трогать. Стиснув кулаки, несколько раз вдыхаю и выдыхаю, пытаясь успокоить заколотившееся вдруг сердце. Но куда там, от попавшего в легкие ее запаха голова идет кругом, а мысли все лишь о лежащей передо мной девушке. Прохожусь взглядом по впалому животу, мысленно избавляясь от одежды между нами, снова сглатываю и спускаюсь еще ниже, к развилке бедер, что стала вдруг словно центром моего восприятия. Безумие какое-то. Умом понимаю, что ничего особенного в лежащей передо мной девушке нет, я видел десятки без одежды с куда более объемными формами, медленно раздевающихся, в самых разнузданных позах, но глаз оторвать не могу от той, что лежит... нет, просто спит передо мной в простом шерстяном платье. Ни отвернуться, ни перестать судорожно втягивать щедро пропитанный ее ароматом воздух.
Ее болезненный стон возвращает меня в реальность, скручивая нутро в узел. Озабоченный идиот, она тут от боли страдает, а ты как последнее животное слюни пускаешь.
– Ненавижу тебя, – ее голос хриплый, и я совсем не рад, что она пришла в себя, но не потому что сейчас услышу о себе много нового и не самого приятного. Просто без сознания не так больно.
– Я пытаюсь помочь, – оправдываюсь сквозь зубы. Пусть лучше смакует это, чем то, что испытала по моей вине. – Потерпи еще немного.
Аккуратно стараюсь перевернуть девчонку на живот, но очередной ее стон, и мне хочется убиться, лишь бы не слышать больше и не быть ее источником, что еще хуже. Но выбора-то у меня нет, нужно узнать, что с ее спиной. Посмотрел бы раньше, но от боли люди не только теряют сознание, но и приходят в себя. И если уж она проснулась, да еще под той дрянью, которую я вытряс у местного забулдыги… короче говоря, лучший момент, чтобы сделать все самое неприятное именно сейчас.
– Просто заткнись, – выдыхает, не открывая глаз, а я беру подол ее платья и разрываю на две части, та же участь настигает и нижнюю сорочку. Моему взору открываются затянутые в шерстяные короткие панталоны ягодицы и обнаженную спину, и я бы и рад заявить, что мне сейчас вообще не до этого, но не люблю себе врать. Я бы мог часами смотреть на эти изгибы. А еще лучше трогать их и облизывать, тереться лицом и всем телом. Стараясь не задеть ее кожу, сдвигаю край панталон с поясницы, и возбуждение резко и бескомпромиссно отходит на второй план, так как в глаза бросается багровое пятне, что по-хозяйски расплылось на пояснице, стекая ниже и бледнея на верхней части ягодиц. – Ненавижу тебя. Ненавижу. Ненавижу…
Она так и шепчет, будто эти слова придают ей сил, пока я разглядываю ее спину. Отойдя на шаг, медленно сжимаю и разжимаю руки, успокаивая дрожь в пальцах. Это то самое чувство, когда лучше бы я себе все кости переломал, чем видеть вот это на ее теле.
Я знаю, что необходимо сделать, я делал это уже однажды. Лили, можно сказать, повезло. И хотя мужское тело отличается от женского, я вижу место, над которым предстоит работать. Я стою так довольно долго, не в силах заставить себя сделать хоть что-то, причинить ей своими манипуляциями еще большую боль, и с облегчением улавливаю момент, когда пойло местного врача начинает действовать, когда расслабляется узкая спина лежащей лицом вниз девушки, и дыхание ее становится более глубоким, спокойным. Чувствую облегчение Лили всем своим нутром, будто мы уже в паре. От затылка и вниз по позвоночнику пробегает дрожь, будто я в облике зверя, а не человек. Так вот как это работает? Ощущение, словно горизонт стал объемнее и ближе. Только руку протянуть и можно коснуться.
И я касаюсь, но не горизонта, а чего-то куда более манящего. От моего прикосновения девушка вздрагивает. Вижу, как ее кожа покрывается мурашками. Гулко сглатываю, скольжу ладонью вниз, и пара замирает, задерживая дыхание. Останавливаюсь на границе здоровой розовой и багровой кожи.
Мы обязательно продолжим эту прелюдию, милая, но сначала разберемся с последствиями наших импульсов.
***
Роясь в сундуке, только убедился, что Лили собиралась вернуться сюда, потому что большую часть вещей она благополучно оставила дома. Найдя необходимое, возвращаюсь к лежанке на печи.
– Сейчас будет больно, но потом станет хорошо.
Лили многозначительно смотрит на кружевной корсет в моих руках.
– Собираешься надеть его и соблазнить меня?
От такого предположения брови подскакивают вверх, но тут я замечаю иронию в голубых глазах.
– В другой раз, милая. А сейчас мы нарядим тебя.
Я преувеличенно заинтересованно скольжу взглядом по изящным изгибам, и сам не замечаю, когда интерес мой становится далеко не наигранным.
– Знала, что двуликие те еще животные, но чтобы до такой степени… Хотеть меня сейчас – это же практически некрофилия!
Лили
По губам двуликого скользит тень улыбки, а я вдруг ловлю себя на мысли, что ублюдок красив. Обаятельный даже. Хотя как иначе? Большинство двуликих такие. Они чувствуют свою силу, осознают ее на глубинном уровне, и в их глазах нескрываемое превосходство хищника. И никогда меня это не волновало, но вот сейчас лицо с отросшей щетиной и саркастичной улыбкой так и просит, чтобы с него стерли это выражение осознающего свою силу наглеца. Скромнее надо быть.
– Да с тобой я сама галантность, милая.
– А с другими? Припадаешь на четыре лапы и рычишь?
– Ну у тебя и язык, – вопреки моим провокациям, это животное лишь смеется в ответ. – А с виду такая милая.
– С моим языком ты еще плохо знаком, – ляпнула, и тут же пожалела.
– О да, – двуликий приближается, и походка его неуловимо меняется, становясь какой-то… волчьей. Как есть волк. – Жду не дождусь этого момента. Но если хочешь, – взгляд его падает на мои губы, и внутри все ухает будто в пропасть, но тормозит и взрывается на уровне бедер, – мы ускорим наше знакомство.
– Рискни, – прищуриваюсь в ответ, хотя хочется замереть и облизать пересохшие вдруг губы, – но сначала придется познакомиться с зубами.
И я расплываюсь в любимом оскале, от которого слабонервные шарахаются. Но только не этот. Ну конечно же.
– Когда я тебя увидел, – его лицо становится еще ближе, а голос меняется, становясь тише и глубже, – подумал, что мне не повезло.
– Это у нас взаимно, – не мешкаю с ответом.
– Но сейчас, – его рука скользит по моей щеке и зарывается в волосы. Хочется притереться к ней, но я знала, на что шла, когда просила помощи двуликого. Тело жаждет его, но важно напоминать себе, что я больше, чем безвольный кусок мяса. – Я передумал.
– Какая честь для меня, – и пусть я не просто кусок мяса, но голос меня подводит, выдавая охватившее напряжение. Напряжение ли? Возбуждение, будем честны.
– Еще нет, – его взгляд снова падает на губы, задерживается там, но возвращается к глазам, – но мы это исправим.
– Все двуликие такие оптимисты?
– Реалисты, милая. Все двуликие реалисты.
И как бы мне не хотелось признавать поражение, но… от неторопливого скольжения его пальцев в моих волосах, от этого взгляда, что обещает так много, и хрипловатого голоса, мысли разбегаются, а голосовые связки способны лишь на то, чтобы стонать. Поэтому срочно нужно сменить тему. И, прикрыв глаза, чтобы не выдать охватившего меня возбуждения, спрашиваю:
– Так все-таки зачем тебе корсет?
Но голос звучит так, будто я всю ночь в исступлении орала имя двуликого. Плохо дело. Очень плохо.
– Так хорошо? – хриплый шепот из-за спины, тихий шорок и плавное натяжение на бедрах.
– Можно сильнее, – выдыхаю, сдерживая стон.
– Точно? – чувствую между лопаток прижимающую к матрасу обездвиживающую меня горячую ладонь. – Не хочу сделать тебе больно.
– Бывало хуже, – бросаю раздраженно, намерено разрушая интимность момента, – хватит носиться со мной как курица с яйцом, не рассыплюсь. И грабли свои убери.
– Запомни, милая, – в поле моего зрения появляется рука, которой Вальтер теперь упирается в матрас около моей головы, а сам он наклоняется прямо к моему уху, шепчет так, что от его дыхания за ухом становится горячо, – спускаю тебе грубость только потому, что ты уже сама себя наказала. Но если бы не травма…
– То что? Наказал бы меня сам? Как пошло.
– Зато эффективно, – он наклоняется еще ниже, трется носом о тонкую кожу на шее, и я вздрагиваю. Подскочила бы, но на лопатках по-прежнему лежит его ладонь, – Не шевелись, иначе будет больно.
– Лучше больно, чем… так... – я долго подбираю безопасное слово, но двуликий заканчивает за меня:
– ...хорошо? – не дождавшись моей реакции, отстраняется и уже обычным тоном заканчивает: – Так ты, может, не случайно напрашиваешься на порку?
– Запомни, милый, – передразниваю его с издевкой, – порка будет последнее, что ты успеешь сделать перед кончиной.
– Кончина это от слова…
– Заткнись!
Я его не вижу, но готова поклясться, что в данный момент его губы растягиваются в улыбку. Мерзавец наслаждается этими перепалками, получает от них настоящее удовольствие и даже не думает скрывать это. Но что самое пугающее, мне хочется улыбнуться ему в ответ. И это помутнение началось еще когда он зарылся своими пальцами в моих волосы, у меня тогда даже мысли не возникло воспротивиться, лежала и наслаждалась, вяло огрызаясь, хотя кому другому дала бы отпор куда более жесткий. И вот опять это острое чувство единения, будто я невольно впустила его в свою жизнь, позволила стать кем-то б
– Продолжим, – я его не вижу, а потому вынуждена различать все оттенки голоса, и на этот раз он звучит мягко, будто сдаваясь.
Животное будто интуитивно чует, когда нужно остановиться, а когда следует надавить посильнее. Чувствую досаду, потому что мне это тоже нравится. А не должно!
Снова мягкое натяжение, когда ленты стягивают два края корсета, а заодно и мои бедра, причиняя боль, несмотря на дозу, подозреваю по мутному сознанию лошадиную, обезболивающего.
– Откуда ты знаешь, что и как нужно делать? – спрашиваю, чтобы только отвлечься хоть немного от не самых приятных ощущений и таких же, не самых приятных, мыслей.
– Пытался учиться на врача. Давно правда, но кое-что помню.
– Пытался?
– Не смог закончить.
– Что же помешало? – хотелось спросить с издевкой, намекнуть на умственную отсталость, но вопрос прозвучал искренне, что б его.
– Природа взяла свое, ушел в армию... зверь в медицине, как третья нога.
Сопротивляюсь какое-то время, но любопытство берет свое.
– Это как?
– Это когда рефлексы превосходят человека, и я смог бы стать одним из лучших, но волк от скуки зевает так, что в ушах трещит.
О нет, вот теперь помимо того, что я хочу его до помутнения рассудка, он станет для меня кем-то б
– А я думала человек сильнее. Или тебе животное диктует правила?
– Приходится искать компромиссы. Я не жалуюсь. Где-то мне повезло больше остальных. Обычно у двуликих нет проблем с выбором места в жизни, но меня воспитывал человек. Я благодарен ей за то, кем стал.
На последних словах в его голосе звучит нескрываемая нежность. И вот за это спасибо. Ты напомнил мне причину, по которой я тебя ненавижу. Я снова контролирую ситуацию, потому что никогда не смогу забыть, что моя мама предпочла его мне. Как бы меня не тянуло к тебе, двуликий, как бы не привязалась к тебе, мы не сможем избегать этих разговоров, даже если когда-нибудь ты узнаешь правду. Это всегда будет стоять между нами. Выдыхаю и расслабляюсь, прикрывая глаза. А теперь я хочу немного поспать.
Это случилось утром.
Я проснулась от страшного грохота, дернулась, забыв о спине, и тут же вскрикнула, падая обратно и утыкаясь лбом в тонкую подушку. В доме было пусто. За окном светало, и до меня долетал только тихий свист ветра. Шум мне приснился?
Осторожно шевелюсь, пытаясь перевернуться на спину. Думала у меня достаточно силы воли, чтобы заставить двигаться свое тело, но как оказалось, я знала себя недостаточно хорошо. Зарычав от бессилия, со злостью впечатываю ладонь в подушку. Отдача от удара еще сильнее растревожила боль, которая возвращается волнами, накатывая и заставляя ждать и опасаться следующую. Не хочу как вчера, когда отключилась. Нужно еще обезболивающее.
За собственным шумным дыханием не сразу услышала изменения в наполняемых крошечную комнату звуках – ветра усиливается, затем его снова отсекает толстая дверь. Скрип половиц под тихими шагами. Нет желания смотреть на двуликого. Наши вчерашние пикировки при свете дня не так веселят, скорее настораживают. Я же давала себе зарок противостоять эмоциям. Чем он меня напоил? Боль это убрало, но отсекло и осторожность?
– Не пытайся пока шевелиться. Еще рано.
– Не указывай мне, что делать, – выплевываю, – если бы не ты, все было бы хорошо.
– Не обманывайся. Не я выгнал тебя из дома. Я тогда, если ты забыла, был в отключке, – по его лицу вижу, как сильно это его задело и злит. – И теперь винишь меня в собственной глупости?
– Зачем ты вообще пришел?! – вскидываю голову, прожигая его злым взглядом. – Что забыл тут? Что делал в этой дыре? Почему не прошел мимо?!
– Так и собирался, – он резко наклоняется, прожигая в ответ своей злостью, и мне нравится так больше, чем его улыбки и прикосновения. Нравится же? Должно нравиться! – Думаешь я так уж счастлив застрять тут с парой, которой на меня плевать? Не обольщайся на свой счет. Мой волк скулит от восторга, стоит тебе лишь бросить на меня взгляд, но это не весь я. Я больше, чем зверь.
В обращенном на меня темном взгляде столько силы, что по коже бегут мурашки, и какое-то время я совершенно дезориентирована, так как его мысли совпадают с моими. Между нами такое напряжение, что разорвать его не представляется возможным, и я боюсь даже моргнуть, застыв, будто под гипнозом. Мысль, что он гораздо ближе мне, чем я думаю, гораздо созвучнее, чем предполагала, должна отталкивать, но магическое притяжении сильнее, и я чувствую как нас тащит навстречу друг другу.
– Так я не держу тебя, – я шепчу, потому что не могу контролировать голос, не могу проглотить вставший в горле ком.
– Еще как держишь, – он смотрит на меня долго, а затем резко отворачивается, будто боится наговорить лишнего, и повторяет уже для себя, мрачно, так, что еле удается услышать, – еще как держишь.
И стоит ему разорвать контакт наших взглядом, как я окончательно прихожу в себя. Хочется запустить в него подушкой, но растрачиваю последние силы на то, чтобы выдернуть ее из-под себя. Хочется уязвить его, сделать больно, заставить уйти, не задумываясь, как я без него вообще с кровати сползу, но не успеваю придумать достойную моей злости эмоциональную пытку, как в дверь раздается громкий и настойчивый стук.
Вальтер в два шага доходит до нее и резко распахивает. Судя по рваным и порывистым движениям, он зол не меньше меня.
– Тебе чего? – бросает стоявшему на подоге мельнику.
Мужик вообще-то старше него, мог бы и сбавить тон.
– А вы кто? – тот неуверенно и удивленно переступает с ноги на ноги, не ожидавший увидеть в моем доме постороннего.
– Не твое дело.
Мельник пытается заглянуть в дверной проем, но Вальтер заслоняет меня плечом, а затем и вовсе уходит, хлопнув дверью.
И снова тишина, которую нарушает свист ветра за окном. И еще тихие переговоры двух мужчин. Рассчитывать на то, что мельник, или вообще хоть кто-то из деревни встанет на мою сторону и попросит вежливо (ну или не очень) убраться двуликого по своим делам не приходится. Никого из них не волнует, что со мной будет. Я для них чужачка.
Вальтер входит спустя несколько минут и выглядит озабоченным.
– Что он хотел?
– Предупредил, что нужно уходить из деревни.
– Куда? – от неожиданности вся злость перегорает, и мое удивление искренне, потому что меньше всего ожидала услышать именно это.
– Недалеко от деревни есть пещеры, почти каждый год жители пережидают там метель.
– А как же их дома?
Отвечать Вальтер не посчитал нужным, начав вместо этого складывать вещи. Вальтер подошел к сборам так, будто делал это дважды в день, не реже. Никакого метания, а спокойно и деловито скрутил в тугой валик мой спальный мешок, затем одеяло, которое вчера я использовала вместо шали, еще какие-то вещи.
– У тебя припасы на зиму где хранятся?
– Под полом, – я так удивлена всем происходящим, что даже мысли не возникает спорить. – Вход слева от стола.
Вальтер берет холщовый мешок, что еще до меня висел на гвозде у двери и спускается в погреб, а я резко бледнею, поняв, что отправила его туда, куда совсем не следовало. Ведь там я спрятала от посторонних глаз одежду рыжего коротышки! Она не совсем на виду, но лежит на полке у ближайшей к лестнице стены, и заметить ее очень легко!
Пока ждала Вальтера искусала все губы, а когда он как ни в чем не бывало поднялся из погреба, ничем не показав, что между нами что-то изменилось, позволяю себе выдохнуть с облегчением.
А потом двуликий начал раздеваться.
– Обернуться собрался?
Спросила равнодушно, но если быть честной с самой собой, то мне очень уж хотелось еще раз посмотреть на его волка. Всегда завораживала эта смесь животного облика и по-человечески умных глаз, но не так уж часто двуликие дают себя рассматривать. Всего-то пару раз в жизни видела. В города они особо не суются, а в лесу делать нечего уже мне.
– Не сейчас. Потом, возможно.
– Зачем тогда разделся?
Но Вальтер игнорирует, продолжая разоблачаться.
– Жарко стало? – снова спрашиваю.
Просто скучно вот так лежать и смотреть за сборами, не в силах контролировать вообще ничего, даже на улицу не выйти, чтобы самой оценить степень угрозы.
– Теплые вещи наденешь ты.
– С ума сошел? У меня есть свои вещи, мне не нужны твои!
Он правда не в себе, если собрался выйти в метель в тонких штанах и рубашке, которые, туго свернув, носил за пазухой.
– В данный и конкретный момент меня твое мнение не волнует. Но объясняю, так как слышу скрип твоих зубов, а я вроде как забочусь тут о твоем здоровье. В отличии от тебя я могу ходить, при случае обернусь волком, тебе же всю дорогу предстоит лежать. Без движения. В метель. Ясно изъясняюсь?
– И где я по-твоему буду лежать? – хочется звучать независимо, но дело в том, что я зависима как никогда, и от человека, от которого готова зависеть меньше всего.
Ответить Вальтер не успевает, в дверь снова постучались. Дверь двуликий не раскрыл, лишь приоткрыл, оберегая оставшееся в доме тепло, но по голосу я узнала все того же визитера.
– Сани у порога. Все уже собрались, вас в суете забыли предупредить, уж извиняйте, – голос мельника звучит смущенно, – но вы это, поторопитесь лучше. Мы-то подождем, но не долго.
– Мы не задержимся.
Вальтер
Еще вчера, когда узнал, что мне предстоит застрять тут, добиваясь благосклонности пары, я думал, что хуже быть не может. Но потом она меня опоила, сбежала и повредила спину, а я понял, что такое на самом деле «плохо». Ну а теперь, будто нам не хватает проблем, придется тащиться с толпой недружелюбно настроенных к чужакам жителей деревни в заброшенные шахты, чтобы пережить очередной катаклизм, но теперь хотя бы не в жизни, а погодный.
Тащу за собой груженные вещами и бледной девчонкой сани и стискиваю зубы от бессилия. Забрал бы ее боль себе, но все, что могу сделать, это отдать одежду, которую она и брать не хотела, пока не показал, что не собираюсь мерзнуть, частично деформировав тело. Балансировать в промежуточной трансформации все равно, что пройтись по канату, но это удержания полузвериного облика отвлекает от мрачных мыслей. И толку, что Лили снова выпила обезболивающее, которое я вытряс у врача, которого еле отыскал в толпе ожидавших нас деревенских. Пока это пойло подействует, я зубы в порошок сотру.
– А где все? – слышу тихий голос Лили.
Она лежит, завернутая в шубы, шкуры и одеяла, но мне все равно кажется, что колкий мороз проникает ей под одежду, и я тороплюсь поскорее оказаться в тепле.
– Ушли.
Я сам сказал им уходить. Что мне отыскать толпу людей? Тут и не двуликий справится.
– Без нас?
– Не стали ждать. Скажи, когда подействует обезболивающее.
– Уже, – кажется, что прошло слишком мало времени, но лжи в коротком слове не чувствуется. Впрочем я и раньше не всегда понимал, когда она врет мне, а когда говорит правду. – Мы же их найдем?
– Конечно. Тебя же я нашел.
– Тут что-то липкое в мешке. Эта кровь, кажется.
– Наш завтрак.
– Так и подумала. Ты ходил на охоту?
– Должны же мы что-то есть.
– И как успехи?
– Поймал двух зайцев.
Этот почти нормальный разговор кажется до абсурдности странным, так привык я с ней ругаться.
– И готовить умеешь?
– Зажарить мясо мозгов хватит.
Какое-то время мы оба молчим, но то ли девчонке скучно, то ли она тревожится, но снова задает вопрос:
– А если мы сильно отстанем? Точно найдем остальных?
– Забыла кто я?
Короткая пауза и брошенное в меня:
– Действительно, – прозвучало слишком резко для ничего не значащего слова, и я оборачиваюсь, но хоть она и лежит лицом ко мне, ее глаза закрыты.
У нее личные счеты с двуликими? Потому что тогда ее поведение и рискованный побег объяснимы. Не верю я, что та, которая не обратила внимания на мою почти наготу, когда я четверть часа назад раздевался перед ней, будет рисковать жизнью из-за одного поцелуя. Пусть дикого и неожиданного. Нет, тут что-то другое. А еще до трясучки бесит, что она не отвернулась даже. Скольких мужиков она вот так же разглядывала в процессе раздевания, что стала относиться к этому как к чему-то не требующего внимания? Снова закипаю, вспоминая ее скользнувший по мне с изучающим интересом взгляд. Она вообще еще девственница? Нихрена о ней не знаю, а тянет так, что не оторваться. Что не шлюха — это точно, иначе не сбегала бы от меня в трактире, а пыталась подзаработать. Кстати, об этом. В шахтах будет та кудрявая, которую я перепутал с Лили. Не встретились бы, и без того проблем хватает.
Мысли о собственной далекой от праведности жизни немного отрезвили.
Но мне необходимо понять, почему на самом деле она от меня бежала и, судя по поведению, так и не оставила эту затею.
До штолен доходим в молчании, а там приходится оставить сани – внутри вместе с плохой погодой заканчивается и снег. И хрен бы с ним, протащил бы по земле, но весь пол укрыт булыжниками и мелкими камнями так, что пройти можно только пешком. У начала завала располагаются наполовину разгруженные сани местных. Ленивые людишки, почти каждый год сюда сбегают, а путь так и не расчистили, предпочитая переносить вещи в несколько заходов. Хорошо еще догадались развесить редкие факелы на стенах.
– Давай ка аккуратно, – подбираюсь под шеей и ногами кудряшки, чтобы взять как можно осторожнее. Отходят на второй план раздражение, мысли о прошлом и будущем и прочая не важная сейчас хрень. В поле внимания только то, что моя пара терпит боль, а я нихрена не могу с этим поделать.
Плотный кокон из одежды и тугой корсет помогают остаться максимально неподвижной, но я снова вижу, как бледнеет ее лицо, когда мне приходится ее поднять.
– А как же вещи? – спрашивает хрипло.
Что должен пережить человек, чтобы так умело бороться с болью?
– Я потом за ними вернусь.
– Оставишь меня? – сказала и запнулась, но я понимаю главное – я нужен ей, несмотря ни на что.
– Ненадолго, – обещаю, встречаясь с ней взглядом.
Вот так должно быть. Только так.
Но почему Лили бежит от этого?
Шахты представляют собой переплетение туннелей. Как я успел понять из нашего довольно длинного путешествия, узкие коридоры делят пространство на одинаковые комнаты, а в центре находится большой общий зал с низким потолком. Я представлял все гораздо хуже, ну а тут почти дворец, ага, темновато только и воздух затхлый. Система вентиляции явно приказала долго жить, и ничего хорошего это не обещает. Раздраженный запахами и отсутствием пространства внутренний зверь – это то еще веселье.
Когда мы ступаем в зал, деревенские встречают нас настороженными и испуганными взглядами. Человек двадцать сидят на толстых бревнах вокруг тусклого пламени, такого же, каким горят факелы на стенах – устаревшая уже разработка магов – едва горит, едва отдает тепло, но зато не чадит.
– Главные правила, – мрачно «приветствует» нас здоровяк, поднявшийся при нашем появлении, – не шуметь, чужую еду и вещи не брать, если не предлагают. Но главное – костры не жечь.
Киваю в ответ. Значит с вентиляцией здесь и правда проблемы.
– Где нам разместиться?
– Где вещи кинете, – пожимает плечами верзила и теряет интерес к разговору, возвращаясь на свое место и протягивая озябшие руки к огню.
М-да, вот и все приветствие. Хотя, если учитывать как я сейчас выгляжу, спасибо, что не разбежались по углам, а даже дали инструкцию. А что испугано зыркают в нашу сторону, так даже лучше – сто раз подумают прежде чем сунутся.
В шахтах теплее, чем на улице, скорее всего температура выше ноля, но людям все равно холодно. И у меня нет вот такой магической штуки, зато есть девушка, которая не в состоянии двигаться и хотя бы так греться.
Придется что-нибудь придумать, но сначала перетащу вещи.
Оставив испуганную, но храбрящуюся девчонку в ближайшем свободном к большому залу, до которого доставал тусклый свет общего костра, закутке – огороженной с трех сторон стенами комнате – я вернулся к саням за вещами. На улице разыгралась настоящая пурга, а в отдалении послышался треск упавшего дерева. Надеюсь это не продлится слишком долго.
Вдохнув на прощанье морозный воздух полной грудью, уже практически повернулся в сторону пещер, но вдруг передумал, скинул одежду и обернулся волком. Не помню когда последний раз оборот получался так легко и безболезненно. Чертова зверюга, раньше нельзя было так же легко выпрыгивать?
Помня о Лили, которая совершенно беспомощная в окружении недружелюбно настроенных соседей, не смог насладиться охотой и довольно быстро вернулся с добычей. Надеюсь зайца хватит, чтобы обменять его на артефакт согревающего огня, иначе придется идти еще. И рад был бы, но чем дальше я от Лили, тем паршивее становится, и тем беспокойнее волк.
Встать на две ноги вместо четырех оказалось проблемой и это сильно озадачивало. Мой зверь был той еще ленивой задницей и редко проявлял жажду жизни, обычно выманивать его приходилось с усилиями, а вот уступал место человеку он всегда с облегчением, будто скидывал едва выносимую тяжесть. Никак надеется подлизаться к неприступной девчонке? Хрен тебе. Ее жалость и умиление к ручной зверушке — это не то, что нужно.
Умыв перепачканную в крови рожу снегом, оделся неспеша и, закинув вещи на спину, углубился в пещеру.
Зверь чувствовал приближение метели, нервничал, не любил узкие коридоры, но все-равно рвался к паре. Сейчас я должен был быть на полпути к следующему городу, и наверное, застань такая погода меня в дороге, пришлось бы туго. И похрен было бы, но теперь… Тащить кудряшку с собой не вариант, оставить ее тут одну в таком состоянии еще хуже. Коротышка наверняка уже далеко, и с каждым днем найти его становится все сложнее, но если выбирать между девчонкой и украденным наследием… Для двуликого выбор очевиден и человеческая часть в таких вопросах практически ничего не решает. Даже интересно, смог бы я оставить кудряшку тут, если бы зверь вдруг заткнулся и дал мне право выбора? Вряд ли. Я же не настолько скотина. Так что придется постараться и найти рыжего позже. Надеюсь только, что успею до того, как он натворит что-нибудь еще. Хотя сложно представить, что же можно сделать с артефактом, который подчиняется только наследнику, то есть мне? Есть догадка, что он выкрал его ради выкупа. Но почему тогда не заявил о себе?
Оказалось зря я торопился к Лили, девчонка спит, отвернув лицо к стене. Хотя нет, не спит. Притворяется, но ее право. Занавесив проход простыней, которую прихватил на всякий случай, выхожу, намереваясь найти кого-то голодного и сговорчивого, но тут за самодельной шторкой слышится тихий всхлип, и внутри все замирает. Ненавижу это состояние. Еще мгновение назад я четко знал, что мне необходимо сделать, а теперь сердце тарабанит в ребра и позвоночник выпрямляется в напряженную струну. Она там ревет что ли? И я бы рад слинять куда-нибудь, да хоть бы и в метель запастись едой на неделю, а то и две вперед, но тело само качнулось обратно, в сторону девчонки.
Отодвигаю шторку, бесшумно подхожу к брошенным прямо на пол шкурам и замираю. Она лежит не шелохнувшись и даже не дыша, а я стою, пытаясь подобрать утешительные слова, но потом плюю на все, падаю сначала на колени, а затем и вовсе ложусь рядом, пододвигаясь к напряженному телу, прижимаясь к ее боку. И не то чтобы от моих действий стало легче хоть кому-то из нас, но от ощущения правильности мне самому становится дышится свободнее. Хочется надеяться, что и она переживает то же самое, но в отношении Лили я ни в чем уже не уверен.
Замерев на пару коротких мгновений, девчонка пытается оттолкнуть меня, но куда ей, с больной-то спиной?
– Отпусти, – бурчит напряженно, но в голосе не слышится больше прежней категоричности. Игнорирую неубедительный приказ, зарываюсь пальцами в мягкие волосы, другой рукой ныряю под ее одежду, мечтая добраться до тела, но путаюсь в бесконечных слоях ткани. И когда мое копошение начинает становиться нелепым, оставляю безуспешные попытки, сосредотачиваясь на ощущении шелковистых прядей на кончиках пальцев. О да, казалось, я целую вечность мечтал посмаковать эту мягкость. – Да отпусти ты, – ее голос еще более сдавлен, а отталкивающие меня руки замирают на груди, и как же я счастлив, что отдал ей почти всю свою одежду, потому что через тонкую ткань рубашки чувствую ее прикосновения практически так же, как если бы она коснулась моей голой кожи.
В том месте, где она лежат ее ладони становится нестерпимо горячо, и мне хочется зажмуриться, пережидая приступ какого-то прямо-таки щенячьего восторга. С трудом борюсь с желанием теснее к ней прижаться, отчасти потому, что понимаю, Лили еще не готова к чему-то б
И тут я снова слышу всхлип, а от осознания, что это я один тут с ума схожу от внезапной близости на меня словно ушат ледяной воды выливают. И пока я пытаюсь привести мысли в порядок и осознать происходящее, а точнее вернуться из мира своих фантазий в действительность, истерика Лили набирает обороты.
– Да что случилось-то? – я сам не узнаю свой голос. Сиплый, сдавленный какой-то.
– Я не могу ходить, – говорит тихо, но таким тоном, что становится тошно от собственного бессилия. – Не могу, понимаешь?
– Это временно, – и хрен знает, вру я или нет.
– Да? – она вскидывает голову, и в глазах такая надежда, что я сказал бы что угодно, лишь бы не увидеть в них разочарование или, что еще хуже, обреченности.
– Конечно.
Она смотрит какое-то время на меня, а затем надежда сменяется решимостью, но какой-то ненормальной, пугающей.
– Помоги мне встать!
– С ума сошла? Нет.
Вот сейчас мой голос даже не дрогнул. Если она не дает мне поставить ей метку и решить одним этим действием все ее проблемы и наши разногласия, то вот навредить самой себе я ей точно не позволю.
И в ответ на это мое решение в голубых глазах полыхнула злость. Ну что ж, момент затишья прошел, пора готовиться к буре?
– Ты не имеешь права решать за меня!
– О, еще как имею, – ухмыляюсь самодовольно. Кудряшка в гневе мне как-то привычнее, чем страдающая. Волк настроен скептически – в отличии от меня его не устраивает ни одна из этих эмоций, ему подавай ее вечное довольство.
– Ты мне никто, – она отталкивает меня, и на этот раз я не сопротивляюсь, хотя без ее рук на груди становится холодно и как-то тоскливо, а потому я не спешу встать и уйти, хотя в воздухе ощутимо пахнет скандалом. Пусть.
– И тут ошибаешься. Мы теперь связаны, и чем дольше ты будешь это отрицать, тем больнее от этого будет потом тебе же.
– Ты не понимаешь! – выплевывает мне в лицо, и теперь я вижу, что она просто в отчаянии. Да что случилось-то? Что за трагедия на пустом месте? Ну да, есть проблемы, но это же мелочь, которая решается простым укусом. Я даже на близости уже не настаиваю, рассматриваю метку не как путь к запредельному удовольствию, а как лечебный метод.
– Ну так объясни, – стараюсь говорить спокойно, потому что из нас двоих, хочется верить, именно я тот, кто контролирует ситуацию.
Она закусывает нижнюю губу, а затем краснеет, да так, что краска заливает ее лицо от корней волос и теряется под одеждой, окрашивая и шею. Стараюсь не выказать удивления и не опуститься до насмешек, жду терпеливо, а когда она, наконец, говорит, я едва сдерживаю нервных смех. Вот уж действительно женщины странные создания!
– Мне в уборную нужно! – Она выпаливает это и резко отворачивается.
– Сразу бы сказала, – говорю спокойно, хотя какой отличный повод подразнить ее! Надеюсь она оценит мою сдержанность, мне это не просто далось.
– И что бы ты сделал?
– Дома помог бы сам, но ты среди людей, я могу позвать какую-нибудь женщину.
Лили смотрит на меня непонимающе, а затем ее губы трогает робкая улыбка. Тяжело сглатываю, потому что это простое движение уголков ее губ воспринимается мной как самое прекрасное, что я когда-либо видел. Руки чешутся от желания обхватить ее лицо и отпечатать ее улыбку на своих губах. Это самое естественное, что может быть в мире, но оно под запретом, потому что моя пара очевидно упала с дерева, и я не про недавний случай, а про ее падение в раннем детстве, в котором я уже практически уверен, потому что не вижу логики в ее поступках. Но вот она улыбается, и мне плевать на все остальное. Она улыбается.
– Жди тут, я скоро, – говорю, и вижу как ее улыбка переплавляется в саркастическую.
– Очень смешно, – она отворачивается, а я стою, не понимая, где снова ошибся, – Ты еще добавь, чтобы никуда не уходила.
– Да я не это... – начинаю оправдываться, но хмурюсь и затыкаюсь на полуслове. Если она не понимает очевидного, не желает видит в моих глазах обожание зверя, который может дразнить, но никогда не обидит, нет смысла что-то объяснять. Бросаю короткое: – скоро буду, – и ухожу.
Нужно разыскать мельника и его семью. Кажется, они тут самые дружелюбные.
Я почувствовала тот момент, когда перегнула палку. В любом другом случае я извинилась бы… но это же Вальтер! Это он тот, кто должен извиняться, а никак не наоборот. Это его выбрали вместо меня, и все началось именно из-за этого.
Закусив губу, смотрю на остановившую движение после ухода двуликого штору. Я всегда старалась быть справедливой, и сейчас тонкий, едва слышный, раздражающий, но настойчивый голосок внутри меня пискляво нашептывал, что Вальтер старается. Одежду мне отдал, еду достал, тем более мясо, а не промерзшие корни, которые, хоть и питательные, жутко мне надоели. Он принес мне обезболивающее. Дважды. Хотя мог бы просто расслабиться и подождать немного когда я начну выпрашивать его укус, который поставит меня на ноги и решит большинство моих проблем. Кроме одной. Убежать от него станет только сложнее.
И весь он из себя такой хороший, замечательный, а я такая плохая, придираюсь к словам, не ценю заботы! И от этого делается только еще хуже, пропасть между нами только шире. Потому что это напоминание мне, какой я могла бы стать, если бы меня воспитывали любящие родители. Мои родители! А теперь я будто испачкана своим прошлым, вывалена в нем как в липкой грязи в то время, как он сверкает на солнце такой чистый, холеный, весь из себя ответственный! И мне не стряхнуть эту грязь, не отмыть ее водой, неужели он не видит этого? Так сосредоточен на себе потрясающем, что отказывается видеть очевидное – мы не пара! Как не крути, мы не пара. Я всегда буду плохой, а он всегда будет хорошим. Я изгой в семье, он любимый сын. Меня кормили улицы, а его – теплая рука моей матери.
Пропасть между нами слишком широка.
Невеселые размышления прерывает заглянувшая за шторку жена мельника. За свое недолгое пребывание в деревне я видела ее только раз, мельком и издалека, а потому пытаюсь произвести хорошее впечатление, потому что нуждаюсь в ком-то, с кем можно поговорить безо всякого подвоха.
Короткий обмен любезностями, а затем неловкая пауза и я краснею, понимая для чего она здесь.
– Не переживайте так, – женщина мягко улыбается, – я за свекровью ухаживала, такого насмотрелась, что меня уже ничего не смутит.
– Мне от этого не легче, но спасибо за попытку, – смущенно улыбаюсь в ответ.
– Ваш муж сказал, что у вас больная спина. Я постараюсь все делать аккуратно и буду приходить несколько раз в день или когда позовете.
Киваю, переваривая слово «муж» и размышляя, уместно ли будет исправить это заблуждение? Решаю, что так даже лучше. Вряд ли эта милая женщина останется такой же милой, если узнает, что я живу с посторонним мужчиной.
– Ваш врач дал какое-то обезболивающее, так что сейчас спина не болит, можете не сильно осторожничать.
Женщина снова улыбается
– Свекрови его порошки очень помогли. Но если вы не при смерти, не советую злоупотреблять тем, что дает Мартин.
– Учту, спасибо, – благодарю, дав себе зарок и тут проявлять осторожность. Не хотелось бы бороться сразу с двумя зависимостями – к двуликому и наркотикам.
Когда с унизительной процедурой было покончено и Эмма собралась уходить, я, не ожидая сама от себя, схватила ее за руку, останавливая.
– Посидите со мной еще немного, пожалуйста! – вижу колебание на ее лице и торопливо добавляю: – если у вас нет дел, конечно же.
– Дел нет, но уместно ли это...
– А в чем дело?
– Ваш муж ждет когда мы закончим.
Это еще один довод не дать уйти этой женщине. Но об этом я умалчиваю, конечно же.
– Нам не помешает недолгое расставание, – поясняю, стараясь чтобы улыбка и голос не выдали весь мой сарказм, – когда прикован к постели, не хватает разнообразия в общении.
– О, понимаю, – Эмма вновь присаживается на шкуры рядом со мной, – свекровь под конец жизни стала просто невыносимой. Думаю это потому что встать уже не могла. Лежать целыми днями правда сложно, толку что в теплую погоду мой муж выносил ее из дому.
И Эмма рассказывает мне про свекровь, а затем и про свою семью. Так я узнаю, что ее муж родился в семье мельника поздним и единственным ребенком, из любопытства отправился в город, познакомился там с Эммой и остался. Родители переезжать наотрез отказались, но Эмма с мужем часто у них гостили, пока не умер старый мельник. И тогда молодые еще Эмма с мужем и грудным сыном приехали в деревню, не желая оставлять в одиночестве горюющую по мужу свекровь.
– И хоть мы хотели вернуться в город, но свекровь отказалась уезжать. А потом и вовсе заболела. Хотели пожить тут пару лет, – Эмма смеется, – но вместо этого вырастили на мельнице троих детей. Мы бы и состарились здесь, но сын хотел попытать счастья в городе, а затем и нас перевезти. Он учиться хочет, да и сестер тут замуж пристроить не за кого, – женщина понижает голос до шепота, – честно признаться, в этой деревне Мартин самая выгодная партия. Но отдать за него одну из дочерей? Мое сердце не выдержит. Он же трезвый только по утрам!
Эмма лукаво улыбается, а затем грустнеет.
– Правда теперь поездка сына обойдется дороже.
– Что же изменилось?
– В деревне-то денег не водится, все в основном обмениваемся чем необходимо. Ваш муж вон за зайцев костер выменял. У нас все так делают. И сын уже готов был пешком уйти, потому что на лошадь-то откуда деньги? Пешком дольше намного, сложнее да и опаснее. Но тут прибилась к нам одна лошадка, будто услышал кто да послал в награду за все, что доброе делали. Да вот только...
Эмма грустно вздыхает, а я вдруг бледнею, зная окончание истории.
– Что только? – подгоняю, надеясь что в конце лошадь вернулась к ним, как и было мной запланировано.
– Лошадь эту украли, – Эмма сжимает губы, – никогда мы не запирались на замок. Ну кто запирается, когда в деревне кражу не спрячешь?
– Так почему не вернете? Чужаков-то не было, значит свои украли?
– Люди видели, как она сама пришла к чужим воротам. Но мы ведь дверь закрыли на засов, не вышла бы она сама. Берегли находку. Да и следы человеческие к нашему дому ведут. А вот от мельницы к лесу только лошадиные. Увел кто-то лошадь, вскочил на нее и в лес уехал.
– А зачем? – мямлю, потому что становится нестерпимо стыдно. Ну почему из всей деревни, жители которой косились на меня далеко не добро, я насолила именно этим милым и честным людям?
– Да кто ж знает? Только вот круг сделали и к дому своему привели, а когда мы сообразили и разбираться начали, снег пошел, следов-то и не осталось, а затем и вовсе метель.
Глупое животное, не могла вернуться к мельнице? Все нормальные лошади так делают, а эта прибредает куда попало.
И что же мне делать?
Я, конечно, над Вальтером могу измываться долго и с удовольствием, но вот пользоваться добротой Эммы, зная, что это я их обворовала? Так я точно не смогу.
Я заплачу им. Не то чтобы я купаюсь в золоте, да и сильно экономлю вообще-то, но на лошадь для них раскошелюсь.
Когда Эмма ушла, я еще долго лежала, глядя в потолок и размышляя как же мне искупить вину. Так и не нашла ничего оригинальнее золота, но от этого оно не становится менее действенным искуплением. По крайней мере в этом случае. Оставлю кошелек на их крыльце прямо перед уходом вместе с запиской и извинениями. Да, так будет правильно. Не признаваться же во всем сейчас, когда заперта с и без того недружелюбными людьми в каких-то катакомбах? Воровок обычно не жалуют, а тут и так все на нервах. И пусть я не воровала, а просто одолжила, но кто мне поверит? Найдут козла отпущения и будут рады.
Мои попытки временно успокоить совесть нарушает какое-то волнение за шторкой. Слышно плохо, а встать не могу. Напрягаю слух, узнавая в повышенных голосах назревающую склоку. Слов не разобрать, но в какой-то момент ссора перемещается в большой зал, сопровождаемая нарочито горестным завыванием какой-то женщины:
– Чего твориться-то! Ой, люди, чего творится!
Да что там творится-то?
– Ну зачем ты так? – узнаю в тихом вопросе голос Эммы.
– А как с вашей семейкой еще-то? Сказали же, сама к нам эта коняга прибилась! Тыщу раз повторила уже! И люди-то другие видели!
– Так к нам она в первую очередь пришла. Если бы у тебя коза сбежала, попросила бы вернуть?
– Так то моя коза, а то лошадь приблудная!
– Да зачем вам лошадь-то? Она же ездовая, а вы и ездить не умеете.
Голос Эммы звучал мягко, но истеричная баба прицепилась к сказанному, выворачивая на изнанку все сказанное.
– А вы все лучшее себе хотите, да? За людей нас не считаете! Гляди ж, городские выискались! Ежели верховой езде обучены, то господами себя возомнили, да?
– Да что ты болтаешь-то? Уж как лет двадцать среди вас живем. А верховой езде не сложно обучиться...
Голос Эммы звучит все тише и тише, а в противовес ей совесть моя, на пару с желанием осадить склочную бабу, вопят все громче и громче.
Я обычно очень осторожна, но сейчас, не дав себе время на смакование страха перед последствиями, я делаю то, что должна. И хотя улицы научили меня искать хрупкий баланс между риском оправданным и не очень, но бывают такие моменты, когда просто делаешь, а там будь что будет.
– Это я коня украла, – я крикнула это, чувствуя себя до невозможности глупо. Будет очень смешно, если меня попросту не услышат.
Но повезло, за шторкой воцаряется пауза, а затем тонкая ткань резко отлетает в сторону. Кто-то попросту сорвал ее с петель. На пороге стоит Эмма и растеряно на меня смотрит.
– Что ты такое говоришь?
И пользуясь всеобщим замешательством, зная, что вряд ли у меня есть много времени чтобы объясниться и избежать линчевания, я торопливо затараторила:
– Я не хотела воровать. Одолжила только чтобы запутать след. Мы с... мужем поссорились, и я сбежала, добрела до мельницы, взяла лошадь и выпустила ее в лесу. Хотела мужа по ложному следу направить, но упала и повредила спину. Лошадь сбежала. Я думала она вернется на мельницу, но тупая скотина прибилась куда-то еще. Поэтому заявляю честно, это лошадь мельника, и я сама ее у него... одолжила.
– Воровка, – шипит какая-то грузная тетка, и я узнаю голос той, с кем выясняла отношения Эмма.
Раздраженно закатываю глаза.
– Не воровка. Я одолжила. Предупредить только времени не было.
– Сама сказала что своровала!
Ну да, чтобы привлечь внимание и не такое ляпнешь. Все же иногда не помешает подумать лишнюю секунду. Хочу было открыть рот, чтобы поставить хамку на место, но тут начинается такое, что привлечь внимание я бы смогла разве что обрушив одну из подпирающих низкий потолок колон.
В меня тыкали пальцами, спорили и решали что-то. Что решали, я не совсем поняла, но это явно мне не понравится. Попытавшись приподняться, смогла только на локти опереться.
– Да оставьте себе эту несчастную лошадь, – вдруг выкрикивает раскрасневшаяся Эмма, с нарастающей паникой рассматривая звереющую толпу.
– Так не в лошади дело! Это сейчас лошадь, а потом что? Деньги? Еда? Воровка она и есть воровка!
– Так наказана уже! Видите? Лежит и встать не может!
– А зенки-то наглые, – щурится в мою сторону обвинительница, а я спохватываюсь и пытаюсь вжиться в роль несчастной и запуганной. Этот Вальтер совсем сбил меня с толку, слишком привыкла быть самой собой. – Да поздно притворяться-то, уже все поняли про тебя!
– Да вам чтобы что-то понять, и жизни не хватит, – не выдерживаю, пользуясь наступившей после выкрика Эммы паузой, – Вам объясняют доступным языком, не ваша эта лошадь! Так что тут еще посмотреть надо, кто из нас воровка!
Ну вот, опустилась до склоки. Но если уж жалеть меня не собираются, нужно идти в наступление.
В пещере гробовая тишина, взгляды местных мечутся от меня к хамке и обратно. Заламываю бровь, как бы намекая на очевидность принятия решения. Оглядываю по очередности каждого, кто входит в поле моего зрения, пока не наталкиваюсь на взгляд Вальтера. Стоит в стороне, вальяжно облокотившись на одну из колонн, и насмехается вместо того чтобы броситься на помощь несчастной деве. Вот тебе и истинная пара!
– Что тут происходит? – раздается зычный голос из-за спин и народ расступается, пропуская вперед толстого, но не рыхлого, а скорее крепкого мужика. Местный староста, насколько я успела изучить жителей деревни. Главнее него вроде и нет никого.
– Да вот, решаем чья лошадь, – чешет затылок какой-то парень.
Перебивая друг друга, люди пересказывают подробности скандала, но шум такой, что даже я теряю нить произошедшего. Не выдерживая, мужик машет рукой, и люди замолкают, с ожиданием вердикта всматриваясь в напряженное лицо здоровяка.
– Ниче не понял, – оглашает он приговор, а я едва сдерживаю смех. Это подобие суда просто нелепица какая-то. Очевидно же, что лошадь принадлежит мельнику.
– Это моя лошадь прибилась к мельнице, – раздается спокойный голос Вальтера.
Это он зря...
– Как это твоя лошадь? Ты вообще кто такой? – истерично взвыла моя оппонентка. – Моя эта лошадь! Знать ничего не хочу!
Теперь я насмешливо взираю на обалдевшего от такого напора Вальтера.
– Тихо! – снова встревает староста. – Лошадь мужику отдайте. Ясно же, что с ним пришла.
– Да не нужна она мне, – качает головой Вальтер. – Вреда больше чем пользы.
– Значит моя! – не унимается хамка, и голос ее становится еще пронзительней.
Кажется, Вальтер сейчас зубы в порошок сотрет. Пытается что-то сказать, но его голос тонет в новой волне гвалта, и он оставляет попытки достучаться до разума жаждущей хлеба и зрелищ толпе, рявкает вместо этого:
– А ну все заткнулись!
Решил повторить трюк старосты? Едва не прыскаю от смеха. Хотя трюк срабатывает, но тишина эта чем-то напоминает звук затвора перед выстрелом.
– Воровка она и есть воровка! – разоряется хамка с новыми силами, – как прикажете спать рядом с такими? Под матрас все нажитое складывать?
– Да это рядом с вами спать опасно, – шиплю в ответ, и возвращаю ее слова, – сначала чужую лошадь присвоили, а дальше что? Деньги? Еду?
– Ну так и вали отседава! – тетка совсем взбесилась, раскраснелась и шагнула ко мне, уперев руки в грузные бока. И не лежи я беспомощно у ее ног, не стало бы так страшно.
– Отошла от нее, – вот теперь в голосе Вальтера пропадает наигранная строгость. В низком голосе слышится рык готового к броску волка, и даже у меня по спине бегут мурашки. Мне остается только догадываться, что переживает тетка, глядя во взбешенные глаза моего защитника, но и поделиться ощущениями она не успевает, выпрямившись растерянно, ойкнув слабо, пошатнувшись, слепо шаря по сторонам в поисках опоры, и не найдя таковых, медленно оседая на пол. Теперь она смотрит на подходящего к ней Вальтера снизу вверх и напоминала загнанного в угол зайца, а я завороженно смотрю на своего хищника, что одним только видом превращает всех вокруг в замерших благоговейно перед его силой кроликов. Даже Эмма, которая была на моей стороне и которой опасаться нечего, отступает на шаг, когда он проходит мимо нее. Вот именно поэтому в глазах и поведении любого двуликого видится превосходство. Они умеют поставить на колени одним только взглядом.
Он останавливается в шаге от взиравшей на него в ожидании приговора той, кто еще несколько секунд назад считала себя хозяйкой положения.
– Пошла вон, – тихий рык, почти мягкий, но пробирает до дрожи.
Вальтер
Когда мы остаемся одни, вешаю на место штору, отгораживаясь от случайных взглядов, и скидываю неразобранные еще вещи в кучу.
– Ты куда? – спрашивает Лили, но в голосе ее слышу скрываемый страх. – Бросаешь меня?
Наклоняюсь, практически падаю на колени рядом с ней и прижимаюсь губами к губам. Впечатываю себя в нее, чтобы и думать о таком не смела. Зарываюсь руками в волосы, и если сначала поцелуй этот был нужен чтобы убедить ее, что никуда мы друг от друга уже не денемся, то в следующее мгновения все мысли вышибает нахрен из головы, оставляя только пустоту, которая стремительно заполняется ее запахом, вкусом, нежностью ее губ. Ее присутствием рядом. Близко, но нужно еще ближе. Порывисто прижимаюсь и Лили подается мне навстречу, чтобы тут же зашипеть от боли и отстраниться. Чертова спина!
– Еще вопросы есть? – спрашиваю, резко отстраняясь и восстанавливая дыхание.
– Куда мы идем?
Умная девочка. И мне нравится это ее "мы".
– Подальше отсюда, – встаю с колен и продолжаю сборы. – Люди испуганы, хрен знает что им в голову взбредет.
Больше она вопросов не задает. Как не задавали их и редкие прохожие, когда мы углублялись в катакомбы. И как на зло одна из них оказалась та кудрявая, которую я принял за Лили в трактире. Она ни слова не сказала, смотрел только долгим взглядом, но от промелькнувших в мыслях картин стало от самого себя тошно. Это как, почуяв запах вкуснейшего блюда элитного ресторана, торопливо пожрать в дешевой забегаловке. Надеюсь Лили никогда о моих похождениях не узнает. Тут же в голову пронеслась череда девок, ни одну юбку ведь не пропустил, животное похотливое. И если кудряшка не идиотка, а она точно не идиотка, то уже в первый же день в родовом поместье узнает обо всех моих похождениях, даже если я поменяю штат прислуги. Жительниц ближайшей деревни-то заменить не получится. И какого хрена я не подумал раньше о моменте, когда нужно будет привести в родовое гнездо пару? То есть я думал, конечно. И раньше это все казалось просто и понятно. Я никому ничего не обещал, развлекался с кем придется и считал, что уж моя-то пара никогда эти интрижки всерьез не воспримет. Но вот глядя сейчас на Лили, вдруг осознаю яснее ясного – я не хочу, чтобы она знала грязные подробности моей жизни. Мне необходимо, чтобы она смотрела на меня с восхищением, как когда я выгнал нахрен склочную бабу, которая нависла над беззащитной девчонкой как коршун над птенцом. Дала бы повод, и разорвал бы ей глотку. От одного воспоминания волоски вдоль позвоночника дыбом встают, будто там волчья шерсть, а не человеческая кожа. И вряд ли кудряшка посмотрит на меня так же, когда узнает количество трахнутых мной соседок и горничных, познакомится с ними лично, будет вынуждена улыбаться. Надеюсь к тому времени, когда мы доберемся до моего дома, она перестанет искать поводы от меня сбежать. Потому что там их более чем достаточно. На каждом мать его, шагу.
– Долго еще идти?
Озабоченно смотрю на кудряшку. Бледная, дышит поверхностно, будто не может нормально вдохнуть.
– Болит?
– Ну так... немного.
Врет же.
У меня было немного времени изучить заброшенные шахты, и я дошел до места, где рукотворные тоннели расширялись в естественные гроты и расщелины. Среди них даже отыскался бьющий прямо из скалы ручей горячей воды, который собирался в углублении, образуя бассейн с чистой и теплой водой. Но куда важнее оказался для меня источник магии, который чувствовал только я по причине своей двуликости. Не честный прием, скрывать такое от Лили, но мне похрен. Я хочу ее вылечить, а не упираться в стену ее упрямства. И вызванная магией эйфория должна поспособствовать нашему с кудряшкой резкому сближению. Судя по тому, как она расслабилась, даже боль в спине начала отпускать.
– Что-то не так, – не заставила себя ждать Лили. – Здесь точно что-то не так.
Врать открыто не хочу, но и открывать правду не спешу, давая ей возможность додумать все самой.
– Воздух что ли какое-то... другой.
– Не нравится?
– Очень нравится. Даже дышится легче, – Лили прикрывает глаза и вдыхает полной грудью.
Улыбаюсь, глядя на нее и прижимая к себе чуть крепче. Она убьет меня, когда узнает правду.
Лили
Пульсация в спине сходит на нет, а вот настроение мое скачет вверх, становясь каким-то шальным. Еще лучше мне становится, когда воздух вокруг теплеет настолько, что хочется избавиться от верхней одежды. Так надоел холод, а еще боль эта постоянная. И хоть двигаться я по-прежнему не могу, но дышится... счастливо! Вальтер прижимает меня к себе чуть теснее, а мне хочется стать еще ближе. Устала сопротивляться и плыть против течения, тем более что и воображаемого берега не видно, а по течению, я точно знаю, ждет нечто волшебное. А если потом придет разочарование? Ну и пусть. Плевать. Больно будет в любом случае, потому что я уже смотрю на Вальтера с восхищением, поздно одергивать себя. Он нравится мне. Ироничный, жесткий, сильный. Такой как есть, такой, каким может со мной стать.
А еще он вздумал провести меня, но я-то маг, и козырь опять на моей стороне.
– Почему мне так хорошо? – спрашиваю невинно, проводя кончиками пальцев по его щеке. Щетина колет подушечки пальцев, и от непривычного ощущения по спине бегут мурашки.
Вальтер тяжело сглатывает и бросает на меня быстрый взгляд, но делает вид, будто вопроса не прозвучало и вообще ничего особенного не происходит. Сдерживаю смешок, продолжая прикидываться дурочкой.
– Так легко стало… И боль прошла.
– Так это же хорошо, – невозмутимо несет меня дальше. И даже ведь не покраснел, не смутился хотя бы немного!
– Конечно хорошо, – еду пальцами вниз по шее, любуясь разбегающимся от них во все стороны мурашками.
Не только меня волнует прикосновение, да, милый? Мы с тобой поиграем немного. А еще ты плохо меня знаешь, двуликий. Я прекрасно чувствую долетающие до нас искры источника. Они едва тлеют, задевают самым краем, но я чувствую их в воздухе, и нарочно вдыхаю полной грудью. Решил вот так меня обхитрить? И мне бы разозлиться, но я позволю тебе это. Потому что с каждым вздохом будто растворяется тяжелый и неповоротливый ком в груди. Потому что жизнь была ко мне несправедлива. Закрываю глаза, поглощая новые искры природной силы, как если бы после долгой дороги с головой окунулась в наполненную чистейшей водой ванную. Будто «дорожная пыль» стекает не с тела, а с души. И приходит понимание, что я ошибалась, душа закована совсем не в панцирь, а просто покрыта налетом пыли и грязи, не моей, чужой, которая касалась меня, липла и пачкала.
Прикрываю глаза, чувствуя под пальцами биение пульса двуликого, покачиваясь в ритме его шагов, успокаиваясь, как под самую чудесную в мире музыку.
Хочу подтянуться на руках и прижаться носом к шее, чтобы сделать то, что так давно хотелось – вдохнуть его запах полной грудью, провести носом по коже, а затем и губами, но я не решаюсь. Мне становится легче, но я не сошла с ума, и я еще не готова. В этом и кроется секрет воздействия источника, этим он и отличается от наркотиков, которыми я снимала боль. После каждого применения у меня развязывался язык, я говорила и делала быстрее, чем удавалось осмыслить. Сначала вечер с Вальтером, чувственный, на грани, но вряд ли я бы расслабилась без порошка сельского дока, затем перепалка со склочной теткой. Я же не такая, я умнее и хитрее, и никогда бы в здравом уме не нарвалась на изгнание.
А источник – это нечто иное. Он обнажает самую суть и преподносит понимание происходящего как самую простую в мире вещь. Будто перед мысленным взором разворачивается карта судьбы, на которой красными линиями обозначены возможные варианты развития событий. Интуиция в чистом виде, незамутненный взгляд на жизнь целиком, чтобы понять, кем на самом деле мы являемся, что принадлежит нам, а что можно стряхнуть, как липкую паутину с рук.
Тут и сейчас мы не Лили и Вальтер, нет с нами того груза, что тащим на себе, которым прикрываемся друг от друга. Тут нет прошлого и будущего, но все, что есть, по-настоящему важно. С нами остаются только незыблемые вещи, от которых невозможно отмахнуться и которые сильнее человека. Такие, как связь волка с его избранницей. Источник усиливает притяжение, делает связь прочнее каната, тянет нас друг к другу со страшной скоростью, чтобы мы с восхищением приняли все, что дает нам эта сила. Нет сомнений, что должно быть именно восхищение, и я не могу больше сопротивляться этому, но до самого последнего момента оттягиваю признание неминуемого, ведь вместе с принятием, мне придется забыть о мести Вальтеру. Это так больно, потому что в мыслях я снова хороню родителей, на этот раз навсегда, теряя то немного, что объединяло нас хоть как-то. Хочется реветь в голос, но я боюсь сама себя, и улыбаюсь вместо слез, пытаясь простить предательство тех, кто обязан был защищать меня и любить больше жизни. Мои прежние мысли будто неправильно сросшиеся после перелома кости, и источник ломает их заново, чтобы на этот раз все было действительно хорошо.
Ведь ненавидеть их – то немногое, что мне оставалось, потому что нельзя любить предателей.
Я вслушиваюсь в размеренные шаги Вальтера. Он шагает мягко, но под его ступнями то и дело раскалываются и шуршат мелкие камни. Моя ладонь все еще не его щеке, щетина по-прежнему покалывает пальцы. Открываю глаза и смотрю на двуликого по-новому. Я будто проснулась от вязкого сна, и наконец-то все вокруг становится настоящим.
Из узкого коридора, который освещался лишь синеватым пламенем тускло горевшего сорванного Вальтером со стены факелом, мы выходим в просторный зал.
– Это что? – выдыхаю, оглядывая впаянные в стену кристаллы разных форм и размеров. Как и наш факел, они тоже светятся тускло, чтобы иметь ценность в одиночку, но их слишком много, отчего комната наполняется мягким красновато-желтым сиянием.
– Понятия не имею, – Вальтер уверено шагает через помещение к видневшемуся на противоположной стороне проему в новый коридор.
– Мы что, не останемся тут?
Кто в здравом уме уйдет из теплого помещения, да к тому же имеющего освещение, в которое я бы укуталась как в плед, если бы это только было возможно? Зачем ему прочие темные тоннели, если мы нашли, где переждать метель?
– Это только малая часть того, что удалось найти.
– Когда ты успел? – стараюсь убавить градус восхищения в голосе, но близость источника не оставляет шансов на притворство, и сейчас я как открытая книга.
– Пока ты была занята с женой мельника.
Мы снова идем по тоннелю, и снова я вижу только Вальтера и слышу только шум камней под его ногами. Хотя нет, сквозь тихий шелест привычного звука вдруг пробивается нечто иное – шуршание какое-то и тонкий гул.
– Что это за звук? – спрашиваю шепотом, продолжая прислушиваться.
– Скоро сама все увидишь, – улыбается, не глядя на меня.
Терпеливо жду, а шум тем временем нарастает, быстро переходя в грохот. Кусаю губы от волнения, но не чувствую страха, а потому, несмотря на любопытство, не тороплю и не допытываю двуликого. И когда и этот длинный коридор заканчивается, мое терпение оказывается вознаграждено. Мы стоим на краю берега, а практически у наших ног плещется темными водами пещерное озеро. Грохот же создают тонны падающей в него воды. Пытаясь разглядеть начало водопада, но оно теряется в облаке из брызг и пара. И откуда тут свет? Все вокруг будто светится изнутри бледным голубым светом.
– Это потрясающе, – выдыхаю, но Вальтер, кажется, слышит, потому что бросает на меня короткий взгляд, а затем опускается на колени, перекладывая меня с рук на твердую землю.
Смотрю на него вопросительно, и не пропускаю момент, когда темный взгляд сверкает иронией, а сам Вальтер, оставаясь на коленях, выпрямляется и стягивает через голову рубашку. Приподнимаю бровь, и он наклоняется ко мне. Замираю в остром ожидании прикосновения его кожи к моей, но его не происходит. Вместо этого только хриплый шепот двуликого:
– Не знаю как ты, а я иду купаться.
Снова выпрямляется, встает на этот раз и расслабляет завязки на штанах.
Выбрасываю руку вперед, жестом останавливая его, и теперь его черед заламывать бровь. Подзываю к себе ладонью, а когда двуликий наклоняется, обхватываю его затылок двумя руками, притягиваю к себе и прижимаюсь щекой к его щеке.
– Я не смогу раздеться, – шепчу. – Помоги мне.
Отодвигаю ошалевшего двуликого от себя, заглядывая в глаза и наслаждаясь увиденным там смятением. Но это редкое на его лице выражение до обидного быстро сменяется весельем.
– Сама напросилась, – говорит одними губами, пока руки его медленно ложатся на мои плечи.
Ох, с огнем ведь играю.
Вальтер
Она в шубе, моей, к тому же. В штанах, тоже моих. Но почему тогда от одного ее взгляда исподлобья каменеет в паху? А стоит мне только положить ладони на ее закутанные в несколько слоев толстой ткани плечи, и ткань штанов на мне натягивается, будто кто-то хренову распорку установил. Кудряшка туда не смотрит, но улыбается так, будто понимает больше, чем хочет показать, и я отвечаю ей такой же усмешкой. Девчонка плохо меня знает. У нас не было возможности познакомиться друг с другом ближе, взаимная грызня не в счет. Не было флирта, томных взглядов и прочей хрени, которая считается необходимым этапом знакомства между порядочной девушкой и достойным ее мужчиной, а на деле же являющееся тупыми притворством и брачными танцами, которые нужны одной, чтобы выгоднее продать себя, а второму, чтобы чувствовать себя победителей, когда он нырнет под юбку.
У нас не было всей этой чуши, но когда я стягиваю с узких плеч собственную шубу с осознанием, что это только начало и мне предстоит раздеть свою пару как минимум до нижней рубашки, сглатываю тяжело, за каким-то хреном, по инерции наверное, из последних сил удерживая на лице маску. Не чувствую себя победителей и когда освобождаю стройные бедра от меховых штанов.
Но когда Лили поднимает руки, чтобы позволить мне стянуть и ее рубашку, я понимаю окончательно, что мне никогда не победить, потому что я проиграл ей с первой секунды нашей встречи. Наконец-то проиграл, когда вломился к ней в дом и рухнул на колени с неоформленным в мысли чувством, что нашел самое ценное. Ту единственную, которой хочется проиграть.
Вскидываю взгляд, не таясь больше и не притворяясь, и вижу отражение своих эмоций в ее глазах.
Она лежит передо мной, полностью обнаженная. На лоб и щеки налипли влажные от витавших в воздухе невидимых глазу брызг волосы, белоснежная кожа покрыта мурашками, но не от холода, потому что там, где мы сейчас, тепло. От корсета на бедрах остались красные следы, и я протягиваю руку и веду по ним самыми кончиками пальцев. Я знал, что у Лили практически нет шансов выстоять против магии двуликих, но то, как раз за разом она отталкивала меня, выглядело достаточно решительно чтобы я начал сомневаться. И даже сейчас я боюсь, что она остановит меня. Еще пару часов назад я думал, что стоит ей только поманить меня пальцем и я наброшусь на нее, трахну сзади, как делал чаще всего. Ее волосы будут намотаны на мой кулак, а голова запрокинута до упора. Но сейчас я едва касаюсь ее. На ее теле практически нет волос, и мне хочется расспросить ее о прошлом, но любопытство и ревность погребены под трепетом перед ее наготой. Именно, мать его, трепетом. К этому я оказался не готов. Я знал, что связь между истинными – это страсть, искры и вечный огонь, но что тогда делать с желанием ткнуться лбом в землю у ее ног?
Наклоняюсь и на самом деле утыкаюсь лбом, но не в землю, в ее живот. Вдыхаю аромат кожи, трогаю губами, языком пробую на вкус. Что мне делать с необходимостью дышать только ее запахом? Стискиваю ладонями талию, подтягивая то ли девчонку к себе, то ли себя к ней. Чувствую как ее тонкие пальцы оглаживают мои волосы, зарываясь в короткие пряди, и мне хочется потереться о ее ладони, но тогда мне пришлось бы оторвать губы от ее кожи, и тогда запаха стало бы меньше. Скольжу лицом по животу, ребрам, груди, втягиваю в рот сосок. Вероятно раньше я был плохим любовником, потому что не видел смысла в ласках, если девка и так течет от одного моего члена. Всегда быстро и по делу. Но сейчас мне хочется облизать пару с головы до пальцев ног, трогать и гладить, потому что когда мой член окажется в ней, прелюдия закончится, а мне нужно дышать, дышать, бесконечно дышать воздухом только рядом с ее кожей. Облизываю ее сосок, посасываю его, прикусываю зубами, терзая второй пальцами, пока ее грудная клетка то опадает, то замирает на верхней точке, будто Лили забывает вдыхать и выдыхать. Долбанный грохот падающей в озеро воды мешает мне слышать ее стоны, и я перемещаюсь к ее шее чтобы ощутить хотя бы вибрацию горла. Трусь лицом, с силой провожу ладонью по груди, животу, останавливаюсь на гладком лобке, снова подавляя приступ ревности. Лили все так же не может нормально двигаться, и я аккуратно сгибаю сначала одну ее ногу, затем вторую. Выкидываю тупые мысли о ревности из башки, снова трусь лицом о ее шею и ныряю пальцами в развилку бедер. Прижимаюсь ртом к нежной коже, а пальцем вожу по слегка припухшей горошине в центре, чувствуя губами долгожданную вибрацию в ее горле. Ее соски трутся о мою грудь, мой член прижат к ее ноге. Я все еще в штанах, и мне хочется порвать эту тряпку на лоскуты, но тогда пришлось бы оторвать ладонь от истекающей влагой плоти. Погружаю в нее два пальца, и от вибрации ее горла по моему телу растекается дрожь. Что же ты делаешь? Как ты это делаешь? Мой член стоит колом, но я не нахожу в себе желания навалиться, подмять под себя и закончить пытку, зато готов вечно удовлетворять потребности твоего тела! Мои пыльцы в ней двигаются все быстрее, ладонь лежит на лобке, и я чувствую влажный жар ее тела, пульсацию, которая с каждой секундой сжимает меня все сильнее. Ее руки крепко удерживают мою голову у ее горла, а пальцы стискивают мои волосы до боли, от которой член окончательно каменеет, готовый разрядиться в воздух. Не знал, что могу кончить от боли. Лили замирает, вытягивается в напряженную струну, запрокидывая голову, будто нарочно открывая ее для моего укуса, и я уже обнажаю клыки, чтобы сделать это наименее болезненно, но вдруг передумываю. Я придурок, но сейчас я нуждаюсь в ее согласии. Поставить метку, вылечить пару, вот что должно быть в приоритете для меня, но я медлю, вглядываясь в ее лицо, ожидая долбанного приглашения. С замиранием сердца наблюдаю, как ее затуманенный взгляд проясняется, как пальцы в моих волосах расслабляются и соскальзывают, оставляя после себя ставшей непривычной прохладу. Волк во мне впервые в жизни растерян. Обычно зверю не ведомы сомнения, но сейчас он, как и я, жаждет поставить ей метку, чтобы скрепить и усилить навсегда то, что уже есть между нами, но не меньше этого он нуждается в ее одобрении.
И когда Лили гладит меня по щеке, а затем притягивает к себе и целует впервые сама, внутренний вой зверя заглушает грохот воды, а у меня натурально плывет перед глазами.
Лили
Сердце колотиться как бешенное. Я не знаю, что будет, когда мы покинем источник, какие мысли вернутся в мою голову, а какие исчезли навсегда, но здесь и сейчас я хочу ощутить двуликого в себе, и я не знаю какую часть его тела хочу сильнее, член во мне, или зубы в моей шее. И когда я чувствую горячую пульсацию его члена между своих ног, задыхаюсь и не могу оторвать взгляда от темных глаз прижимающего меня к своему обнаженному телу мужчине, что еще недавно казался врагом, а сейчас стал ближе некуда. Его рука скользит по моим волосам, обхватывает подбородок и отводит лицо в сторону, открывая шею. Он двигает бедрами, отстраняется, чтобы приблизиться и наполнить меня одним длинным движением. Он большой, распирает меня так, что хочется зажмуриться, но не от боли, а от наслаждения. Покидает мое тело, чтобы наполнить снова. И снова. И снова. Его член вколачивается в меня, бедра ударяют при каждом движении, но губы касаются шеи аккуратно и невесомо, нарушая им же установленный ритм. Если бы не ожидание боли от укуса, я бы не обратила внимание на эти поцелуи, такими легкими они кажутся. Движения его бедер становятся резче, в такт ему ускоряется и мое дыхание, низ живота пульсирует и наливается жаром, чтобы затем огненный шар взорвался ослепительными брызгами, рассыпаясь по всему моему телу. Впиваюсь ногтями в спину двуликого одновременно с тем, как он вгрызается в мою шею. Я не знаю, что должно случиться, а потому ощущения ошеломляют. Я думала это больно, но укус, и то, как я чувствую его зубы в себе, какое-то извращенное ненастоящее блаженство, по сравнению с которым предшествующие ему пара самых ярких в моей жизни оргазмов лишь бледная пародия, всего лишь прелюдия перед главным действом. Мое тело тянется к Вальтеру, прижимается к нему, руки обхватывают его голову, не давая отстраниться когда он пытается это сделать.
– Еще, – шепчу как в бреду, – пожалуйста, еще.
Каким-то образом ему удается услышать меня, или же он просто почувствовал охватившее меня неистовое желание, либо же я вцепилась в него с такой силой, что его мнение уже не играло роли, но я снова чувствую как твердеет его плоть во мне. Он все еще держит меня зубами, и каждый толчок отдается болезненной эйфорией во всем моем теле, концентрируясь в месте укуса, и я уже кричу в голос, не сдерживая сумасшествия, срывая горло и снова впиваясь ногтями в широкую спину. Меня бьет крупная дрожь, и я с новыми силами прижимаю своего волка к себе, не сразу замечая что по вискам стекают потоки слез, и это не дрожь, а рыдания сотрясают тело. И снова во мне зреет огненный шар, но теперь я готова к тому, что он просто убьет меня, превратит в пепел, потому что невозможно пережить взрыв такой силы. Мое тело выгибается дугой, и я практически упираюсь макушкой в пол, Вальтер повторяет все мои изгибы, склоняясь надо мной, поддерживая руками под спину, толкается в меня снова и снова, пока я пытаюсь пережить невозможное и не сгореть.
Я зависаю в небытие. Это длится бесконечно долго и одновременно до обидного мало. Когда двуликий снова опускает меня на пол, я совершенно дезориентирована. Будто где-то взорвалась настоящая бомба, и я оказалась в зоне поражения. Я даже воду больше не слышу, вокруг только тишина. Оглядываюсь мутным взглядом, гадая куда пропало голубое сияние воды и отчего все в золотом свете? Фокусируюсь с трудом на волке. Вижу его обеспокоенный взгляд и даже нахожу в себе силы ему улыбнуться. И отключаюсь. Хватит с меня.
Кажется, я проснулась от того, что потянулась во сне и это оказалось слишком сладко, чтобы проспать такое потрясающее чувство. Не открывая глаз, снова вытягиваюсь, не сразу заметив улыбку на моих же губах. Тело живет какой-то своей собственной жизнью, отдельно от памяти, которая потерялась в дебрях разлитой по мышцам неги. Вниз по ребрам скользит тяжелая мужская рука, и я тянусь ей навстречу, прогибая под собой мягкий, даже слишком мягкий, матрас. Не матрас даже, а настоящая перина. Я на таком и не спала-то никогда.
Именно эта странность окончательно бодрит мое сознание, которое словно дергает к себе воспоминания последних суток. И они впечатываются в меня резко, словно пощечина. И щеки пунцовеют и горят, словно меня и правда по ним отхлестали.
Рука на моем животе замирает вместе со мной.
Распахиваю глаза, встречаясь взглядом с двуликим, с которым разделила самые яркие воспоминания в своей жизни. Его взгляд серьезен как никогда, а на самом их дне прячется настороженность.
Отвожу глаза, еще не зная как мне себя вести.
– Где мы? – задаю первый пришедший в голову вопрос хриплым со сна голосом, хотя вчера я так кричала, что должна была сорвать связки.
Вскидываю руку и прижимаю ладонь к горлу, вспоминая о метке, после которой стану немного сильнее обычных людей. Раны на шее не нахожу, но пальцы нащупывают небольшие шрамы от волчьих клыков. Значит, правда метку поставил. Резко перевожу взгляд на свои ноги, пытаюсь пошевелить ими, но мышцы слушаются с трудом. И все же пальцы на ногах двигаются, хоть и не охотно.
– Нужно время, – говорит Вальтер, – травма была серьезная. Не уверен, что без метки ты смогла бы ходить.
Он протягивает руку, чтобы дотронуться до моей шеи. Делает все медленно, давая мне шанс пресечь прикосновение, но я замираю, потому что мне самой любопытно. Его пальцы касаются моей кожи, медленно проводят по шрамам, и от места прикосновения разливается тепло, а низ живота скручивает, как будто я уже на грани. Закусываю губу и перевожу взгляд на двуликого, снова теряясь и не зная, что мне теперь делать. Я больше не чувствую близости источника, но и прежней ненависти и желания причинить ему боль в себе не нахожу. И я растеряна. Будто сошла с корабля на твердую почву, меня до сих пор штормит, но я не знаю, достаточно ли тверда опора, на которую я могу облокотиться.
Протираю лицо ладонями, пытаясь собраться с мыслями. Немного отстраняюсь и снова повторяю вопрос:
– Где мы? Как тут оказались? Ничего не помню.
– Совсем ничего?
Хочется стукнуть его за блеснувшую в карих глазах насмешку, но я только глаза закатываю, хотя жар на щеках выдает, что кое-что точно помню.
– Что было после того, как я отключилась?
Вальтер становится серьезным, садится в постеле, и я только сейчас понимаю, что мы одеты, но вот как-то странно. На мне панталоны, которые плотно обтягивают ягодицы, и странное бюстье из гладкой ткани, так же плотно обтягивающее грудь, а на Вальтере синие штаны из плотной и жесткой, но словно потертой, ткани и черная рубашка непривычного прямого кроя.
– И что это за одежда такая? – я хмурюсь, разглядывая нас и окружающую обстановку. Широкая кровать и качественное белье, которое я никогда не смогла бы себе позволить, белый резной шкаф, странный черный ящик на тумбочке перед кроватью. Мы у Вальтера в поместье? Но как мы тут оказались?
– Сложно объяснить, – Вальтер встает, под моим настороженным взглядом обходит кровать и привычно уже поднимает меня на руки, – Я лучше покажу.
Медленно подходит к окну, задрапированному толстыми темно-синими шторами, пропускающими минимум света. На секунду колеблюсь и нерешительно смотрю на двуликого в поиске его поддержки. Тут же сама себя ругаю за этот порыв, но Вальтер взглядом указывает мне на штору. Тяжело признать, но, чувствуя его тепло рядом с собой, мне и дышится легче. Протягиваю руку и отдергиваю занавеску, чтобы тут вжаться в двуликого. Никогда не боялась высоты, но я, оказывается, и не знала, что такое настоящая высота.
– Твою же ж маааать... – выдыхаю протяжно, снова подаваясь к окну размером от потолка до пола, и скашиваю глаза вниз, с замиранием сердца всматриваясь в далекую землю. Дороги почему-то серые, а по ним ползут крошечные экипажи. То есть экипажи-то наверняка нормальный размеров, но оттуда, откуда мы сейчас за ними наблюдаем, они на самом деле крошечные, не больше медяшки. И почему-то не видно лошадей. Нас окружают огромные здания с множеством стеклянных окон, настолько больших, что натопить такие помещения зимой не представляется возможным. Вероятно, мы где-то на юге? Но моя логика разбивается о непривычный мир за окном. Какой, нахрен, юг? Поворачиваюсь к Вальтеру и решительно выдыхаю: – расскажи мне все!
Вальтер
Я пропустил момент, когда голубой свет от воды вдруг сменился желтым, который исходил от кристаллов, почти таких же как в предыдущем зале, но одинаковых размеров. Инстинкты зверя берут верх, и я трансформируюсь, интуитивно выбирая самую сильную свою форму – промежуточную между человеком и волком. Нависнув над парой, быстро оглядываюсь, пытаясь найти выход или лаз, вижу перед собой черный проем в скале, сгребаю еще влажное тело девушки и поднимаюсь одним движением. Закидываю ее к себе на плечо, освобождая одну руку, потому что это единственное мое оружие сейчас, мы хрен знает где, понятия не имею, как и почему мы тут оказались, и даже не знаю, что из перечисленного сейчас хуже. Делаю шаг по направлению к выходу, но тупо спотыкаюсь о какую-то хрень. Опускаю взгляд вниз и замираю в изумлении. Закрадывается подозрение, что я сплю. Возможно, Лили просто саданула меня камнем по башке? Потому что под моими ногами небрежно валяется смутно знакомый плед, какой-то конверт и... украденный у меня родовой артефакт. Что за херня? Он-то как здесь оказался?
Наклоняюсь и поднимаю простой серебряный браслет. Как украшение он не имеет никакой цены, но в руках наследника имеет огромную силу. Жаль не атакующую и даже не защищающую. Беру так же с земли конверт и плед. Кажется, это та самая тряпка, в которую Лили куталась в день нашего знакомства, когда я порвал на ней платье. Конверт вскрою позже, сейчас на это нет времени, пора выбираться. Накрываю пару пледом, надеваю на нее браслет, потому что для меня он слишком мал. Конверт после долгих раздумий зажимаю между мной и висящей без чувств Лили.
Обычно мне не нужен огонь, чтобы ориентироваться в темноте – волчье зрение и обоняние ни раз выручало, но в темном до черноты незнакомом месте, с совершенно незнакомыми запахами, обостренные чувства дезориентируют. На мне ответственность за пару, и от осознания, что нихрена не контролирую, а бреду наугад голый, с ней на плече закутанной только в тонкий плед, больше подходящий размерами для ребенка, но никак не для взрослого человека, пусть и такого мелкого как кудряшка, чувствую себя приотвратно. Знать бы хоть что-нибудь из длинного списка вопросов. И вот самые простые: как, почему, где и зачем?
Время будто замирает, и я не знаю как долго шел по тоннелю, инстинктивно желая вернуться, ориентируясь на наш запах, но упрямо толкая тело вперед. Я уже знаю, что сзади нет ничего кроме света, значит нужно идти дальше, пусть и не видно нихрена. Иду практически на ощупь, но со временем и без того обостренное зрение привыкает, и я различаю немного больше, чем очертания невозможно ровных стен по бокам. И собственно, это не дает мне ничего, кроме капли уверенности, потому что насколько хватает глаз, впереди лишь темный тоннель. Выругавшись мысленно, но очень грязно, продолжаю топать вперед, перехватив пару двумя руками, укладывая ее голову на свое плечо – мы идем слишком долго, чтобы болтание вниз головой оставалось безопасным.
Выход точно где-то там, по-другому быть не может, потому что кто-то же продолбил тут тоннель? А работа слишком ровная для естественного происхождения. Слишком ровная даже для шахтеров. Не видел магии настолько мощной, чтобы творить такое с камнем. Со скалой в центре горы, а судя по длительности моего пути, мы не иначе как в самом ее долбанном центре. И без распорок. Вообще без распорок. И это наталкивает меня на мысль, что мы уже не в скале. Но тогда где?
И вот, когда ругательства уже закончились, а я наладил спокойный мысленный диалог с самим собой, вспоминая долгие часы пути в одиночестве, когда гонялся за рыжим воришкой, коридор вдруг свернул раз, второй... и я уперся в хренов тупик. Аккуратно укладываю кудряшку на пол и задумчиво ощупываю преграду. Сначала мне показалось, что это камень, но передо мной подобранная в цвет скалы серая металлическая дверь. Толкаю рукой, но та не поддается. Тогда наваливаюсь на нее всем телом, и, о чудо, между косяком и дверью образовывается узкое пространство. Проникший в проем свет с непривычки бьет по глазам, и я отворачиваюсь, пытаясь вернуть себе человеческое зрение, но волк слишком насторожен, и не отдает мне контроль. Выругавшись в очередной раз, я подавляю его, теряя и частичную трансформацию, становясь обычным человеком. Козырь, которым должен пожертвовать, потому что по ту сторону могут быть сюрпризы, а мне нужно видеть, а не стоять столбом в ожидании, когда же привыкнут глаза. Если я ослепну, мне будет похрен как я выгляжу и насколько сильнее тех, кто видит.
И волновался я не зря, хотя и предугадать, что именно увижу, не смог бы никогда.
– Что за нахрен? – выдыхаю, когда дверь открывается. – Что за, мать его, нахрен?
Я отступаю на шаг, невольно закрывая собой пару, потому что оглушен сразу несколькими событиями. Во-первых, за порогом коридора хреново лето. Но плевать на него. Больше, чем резкая смена года, меня пугает количество странно одетых людей, которые смотрят прямо на меня.
– Добро пожаловать, – с улыбкой говорит женщина в брюках, делая шаг мне навстречу. – Мы ждали вас.
Лили
Мы снова на кровати. Сидим друг напротив друга, Вальтер рассказывает, а я жую принесенный им бутерброд с колбасой, запиваю непривычным фруктовым чаем и слушаю, пытаясь осмыслить отсутствие магии и наличие сложной техники. Но прежде, чем я начну близкое знакомство с этим миром, меня волнует другое.
– Мы сможем вернуться? – подумав мгновения, добавляю к вопросу еще парочку: – И как мы вообще сюда попали? Почему нас ждали? Они знают кто мы такие?
– Назад дороги нет, – подумав немного, Вальтер добавляет: – или так утверждают они.
– Кто такие эти "они"?
– Двуликие, которые встретили нас. Я знаю, тебе уже известно, что я приемный сын, – я открываю рот, чтобы возразить, но тут же его захлопываю, наткнувшись на непривычно серьезный взгляд волка.
– Откуда?
– Об этом позже. Сейчас речь пойдет о моих настоящий родителях.
– Они тут? - догадываюсь, не скрывая удивления.
– Тут, – он встает и подходит к окну. – И я тут родился. По крайней мере, мне так сказали.
– Ты веришь им?
– Не вижу повода не верить, – он дергает уголком рта, – но в любом случае скоро сюда приедет мой отец. Настоящий отец.
– Так откуда ты знаешь, что мне известно о тебе...
Вальтер достает из кармана сложенный вчетверо знакомый конверт.
– Когда мы переместились, это письмо, твое одеяло и браслет оказались рядом с нами. О причине не спрашивай, я сам еще не разобрался.
Закусив губу, смотрю на двуликого. Он вертит в руках записку, из которой я и узнала о своих родителях, артефакте, мне принадлежащем, и самом Вальтере. Вальтер встречается со мной взглядом, затем усмехается, а в глазах появляется знакомое мне ироничное выражение.
– Значит, ты и есть тот самый коротышка?
Киваю неуверенно, не зная какой реакции ожидать. Мне хочется разозлиться и напасть на него первой, обвинить в чем-нибудь, заставить оправдываться, чтобы не пришлось оправдываться самой, но внутри по-прежнему царит пустота, будто вместе с желанием отомстить погас какой-то внутренний огонь, не оставив после себя даже пепла.
Вальтер снова садится рядом со мной, намного ближе, чем сидел до этого. На колени мне падает конверт, а я не могу поднять глаза, уставившись на желтоватый по сравнению с белоснежным бельем кусочек бумаги, который и привел меня к волку.
– Заставила же ты меня побегать, – усмехается снова, и кладет рядом с конвертом... браслет. Вскидываю глаза. – Это твое.
– Но ты...
Вальтер перебивает:
– Не считая того, что ты моя пара, и все мое и так становится твоим, по праву рождения этот браслет принадлежит тебе. Так хотела моя... твоя мама.
– Ты не можешь знать точно.
– Могу, - он невесело усмехается и указывает взглядом на записку, — это ее подчерк.
- Бред. Зачем бы ей это делать? Сначала избавиться от меня, а потом писать письма? Тем более я даже не знаю, как пользоваться артефактом, а пояснений тут нет, - трясу в воздухе запиской.
Вальтер негромко смеется,
– Ты его украла, но даже не знаешь зачем?
Краснею, но после паузы признаюсь:
– Думала разберусь на месте.
– Он нужен, чтобы выбрать лучшее будущее наследнику, – отрываю взгляд от простого браслета и удивленно смотрю на Вальтера. – Именно поэтому мой... то есть твой род настолько силен.
– Но почему ты так просто отдаешь его мне? Мы оба можем претендовать на артефакт...
– Потому что, кто бы из нас двоих не владел браслетом, его сила в любом случае будет направлена на одного человека, – я теряюсь под насмешливым взглядом темных глаз. Может волчья метка влияет на умение думать? Иначе почему в моей голове так пусто? Не дождавшись хоть какого-то комментария, Вальтер с улыбкой поясняет: – у нас будет общий наследник, Лили.
– А? – да что со мной?
– Или ты считала, что после того, как я поставлю тебе метку, я тебя отпущу? – Вальтер медленно придвигается, а я в свою очередь так же медленно откидываюсь на подушки, радуясь подносу с остатками еды между нами и пытаясь скорее придумать причину от него сбежать, потому что чем он ближе, тем сложнее мне думать, а я сегодня и без того не блещу.
Подтверждаю это, выпалив:
– Мне нужно в уборную!
Вальтер замирает, но затем в его глазах загорается опасное предвкушение, а я понимаю, что попала в какую-то ловушку.
– Я тебя отнесу, – слишком много энтузиазма в его голосе. Он откидывает одеяло, которым я наивно пытаюсь от него закрыться, и поднимает меня на руки. Его руки на моих голых ногах не на шутку волнуют, и я закусываю губу, но... почему-то решаю удержать все возмущения при себе. Но в этом мире явно не хватает одежды! Вероятно все ресурсы они тратят на добывания стекла и камня, чтобы строить эти огромные дома. Утешаю себя тем, что просто озабочена непривычным бельем.
Войдя в одну из дверей, Вальтер останавливается, давая мне возможность осмотреться. Помещение не очень большое, но и тут все белое, как только что выпавший снег, с серебряными кранами. Я знакома с системой канализации, там где я работала была такая, но только для клиентов. Но вот чего я раньше не видела, так это «биде», и от мысли, что с этим меня знакомит Вальтер, я пропускаю мимо ушей половину из того, что он мне говорит.
– Позови кого-нибудь! – слышу в своем голосе зарождающуюся тихую панику, но, глядя на меня, Вальтер только смеется и усаживает меня на белоснежное чудо техники. – Вот дай мне только до тебя добраться, – шиплю разъяренно.
– Мы одни в доме, – поясняет двуликий с улыбкой, пока я пытаюсь удержать равновесие и не свалиться позорно к его ногам. – Даже если бы хотел, не смог бы никого позвать.
Оглядываюсь по сторонам, дотягиваюсь рукой до баночки на столике между раковиной и сиденьем с дыркой, на котором я и сижу, и швыряю в наглого двуликого, но он до обидного легко уворачивается, а вот баночка ударяется о стену за его спиной и раскалывается, оставляя на светло-зеленое на белом.
– У меня хорошая память, Вальтер, – шиплю в ответ на его смех, – очень хорошая.
Он снова приближается ко мне и присаживается на корточки, а мои руки охотно смыкаются на его шее, отчего его смех становится только громче.
– Да подожди ты, – веселится, приподнимая меня и... стягивая панталоны! Да еще и ловко-то как! Чувствуется немалый опыт! От этих мыслей бешусь еще сильнее.
– Ты обалдел?! – взвизгиваю, вынужденная отпустить его шею, чтобы прикрыться.
– Ну а как ты собралась делать свои дела? – спрашивает, будто это я тут рассудок потеряла, – когда закончишь, нажми вот сюда, потом сюда, – на нужные рычажки он указывает предусмотрительно отойдя от меня на два шага. – Потом можешь позвать меня, я помогу вернуться в кровать.
– Да я лучше доползу, – готова прибить его!
– Я серьезно, – Вальтер снова сморит на меня серьезно, – позови меня когда закончишь.
– Обойдешься, – огрызаюсь.
– Тогда я подожду тут, – он пожимает плечами и облокачивается о стену, при этом мое нижнее белье небрежно свисает с его указательного пальца.
Смотрю на двуликого, чувствуя, что костер моего гнева снова разгорается. Я правда ощущала пустоту? Видимо просто не проснулась! Сейчас пустотой и не пахнет, я переполнена жаждой убийства!
– Я позову, – цежу сквозь зубы.
– Если обманешь, в следующий раз я тебе не поверю и буду здесь пока ты...
– До следующего раза ты не доживешь, – перебиваю, указывая ему рукой на дверь. Вальтер уходит, но до последнего бесит меня своим удаляющимся смехом.
Закрываю лицо ладонями, пытаясь совладать с чувствами. Но куда там! Двуликий так меня вывел, что я просто киплю от гнева.
И тем не менее, раз я уже тут, нужно пользоваться случаем. Закончив и зло понажимав нужные рычаги, снова обругала двуликого, потому что едва не свалилась, когда снизу по мне ударила струя воды. Равновесие чудом удержала, а вот короткий вскрик сдержать не удалось. Не успеваю прийти в себя, как дверь распахивается и на пороге появляется взволнованный Вальтер. Вижу его, шарахаюсь и соскальзываю с унитаза, задевая рукой и попутно роняя столик, с которого на меня летят какие-то банки, повезло, что не стекло. Слышу ругать двуликого, а затем чувствую его руки на своем теле. Он обхватывает меня за плечи, убирает волосы с моего лица, но я дергаю головой, снова занавешиваясь кудрями как шторками. Ненавижу эту беспомощность. И Вальтер еще бесит со своим обеспокоенным взглядом. Лучше бы пошутил привычно.
– Ты знаешь, – говорит, поднимаясь вместе со мной, чтобы выйти из проклятой комнаты и уложить меня на кровать, – есть отличный способ отвлечься.
Мычу нечто вопросительное, не поднимая головы. Я жду, когда он меня укроет и снова начнет привычно бесить, но вместо этого чувствую его руки на своих бедрах. От неожиданности мое дыхание сбивается, а низ живота обдает жаром, тоже, видимо, от неожиданности, ага. Ох, лучше бы он меня бесил...
Прикрываюсь ладонями, надежно скрывая от смеющегося взгляда все самое сокровенное, но двуликому и дела нет до моего смущения, которое я маскирую возмущением и гневом, он увлечен другими вещами. Приподнимает мою ногу и прижимается губами к коленке, прикрывает глаза в наигранном удовольствии и медленно втягивает воздух у моей кожи. Отвожу взгляд, потому что задыхаюсь сама, глядя на то, как задерживает дыхание он. Смотрю в непривычно белоснежный потолок, пытаясь выцепить в хаосе мыслей хоть что-нибудь, что поможет мне прийти в себя, но когда его руки и губы неспешно скользят выше, забываю даже об этих нелепых попытках. Там, где я чувствую его дыхание, кожа горит, становится слишком чувствительной, и я вздрагиваю, когда чувствую в этих местах его губы. Я вся сконцентрирована там, где касается меня двуликий. Снова задыхаюсь, когда его ласки добираются до внутренней стороны бедер, так близко к моим пальцам, которые я все так же держу между ног, прижав плотно и непоколебимо. Чувствую его поцелуи на тыльной стороне ладоней и не сдерживаю стон. Сама не узнаю свой голос, себя не узнаю, теряюсь в ощущениях, а двуликий проводит носом по самым кончикам пальцев, сдвигая их в сторону. Хочу сопротивляться, проявить упрямство, потому что привыкла так жить, но… я снова хочу его. И когда я повинуюсь его просьбе, отодвигая ладонь, кожу мне опаляет его резкий выдох, а затем длинный вдох носом у самой моей коже. Он не торопиться наброситься на меня, целует осторожно. Сдвигает мою ладонь окончательно, и я бросаю короткий взгляд вниз, чтобы встретиться глазами с его потемневшими. Хочется сомкнуть бедра, обострить ощущения, но ноги слишком тяжелые, и я откидываюсь на подушки, прогибаясь в пояснице, будто мое тело умоляет его не медлить больше. Если бы только могла, я бы попросила об этом вслух, но я молчу, чтобы не выдать свои чувства и желания. Это глупо, потому что он и так знает обо всем, что происходит со мной, но я не могу выдавить и звука, запертая в ловушке собственного упрямства. Когда его обжигающий язык касается моей плоти, я зарываюсь пальцами в собственные волосы и до крови закусываю губу. Он снова не торопиться, отдает мне наслаждение по капле, и я остро воспринимаю любое его движение. Даже колебание воздуха от его дыхания я чувствую лаской, и мне хочется распахнуть бедра еще шире, чтобы этот жар достиг самых потаенных уголков моего тела. Двуликий словно считывает мои мысли, раздвигает пальцами влажные складки, с силой проводит по набухшей горошинке языком, и я снова зарываюсь пальцами в свои волосы. Двуликий словно сам не выдерживает этой медленной пытки удовольствием, приникает ко мне жарко, целует так, что поджимаются кончики пальцев, ласкает пальцами вход, проникает внутрь, и я снова выгибаю спину. Хочу двигаться в такт движениям его губ и рук, что ускоряются с каждой секундой, отправляя меня на вершину тягучего наслаждения, пока я не замираю на самой высокой точке, чтобы рухнуть вниз, прямиком в объятия моего зверя.
Вальтер
Приподнимаюсь на руках, накрывая напряженное еще тело своим. Протискиваю руку вниз, оглаживаю пальцами влажную горячую плоть, и Лили снова выгибается, обвивает руками мою шею и притягивает к себе. Целую ее искусанные губы так, как только что целовал там, внизу, и слышу ее тихий стон, а пальцами ощущаю новую порцию влаги. Она такая мокрая, что испачкала простыни, и от одной этой мысли я практически кончаю в штаны. Расстегиваю тугую пуговицу и непривычную молнию, освобождая напряженный член. Хочу прижаться к ней кожа к коже и дергаю полы рубашки, открывая к хренам десяток мелких пуговиц. Лили нетерпеливо привлекает меня к себе, и, вспоминая ее смущение в самом начале, я сдерживаю смешок. Не хочу злить ее сейчас, если она снова сцепит пальцы на моем горле, я сдохну, но не сдвинусь ни на сантиметр, потому что мой член уже чувствую жар ее плоти. Протискиваюсь в ее тугую глубину с трудом, зажмурившись от напряжения и предвкушения. Опускаю голову и прижимаюсь губами к почти зажившим ранкам на шее. Лили дергается, тишину снова разрывает ее стон, а хрупкие руки прижимают мою голову, вминая челюсть в метку. Снова кусаю, но не прокусывая тонкую кожу, а лишь усиливая давление, и одновременно с этим заполняю ее до упора. Волк внутри беснуется, воет, заглушая шум крови в ушах, а я толкаюсь бедрами, скользя будто всем телом сразу, зарываюсь пальцами в светлые волосы, словно в пух. Каждое скольжение в нее душу из меня вынимает. Мне хватило бы просто оказаться в ней, но я оттягиваю момент разрядки, хочу ощущать ее вот так близко как можно дольше, но ее тихое, едва слышное, сказанное на выдохе, «пожалуйста» не оставляет мне выбора, и я ускоряюсь, чувствуя ее наслаждение острее собственного. Тело мелко дрожит, и я не понимаю, да и не пытаюсь понять, моя это дрожь или моей ее. Не имеет значения, потому что все, что у меня есть – это она, Лили, не просто пара волку, но моя половина, подходящая мне идеально. Я падаю на нее, будто в нее, поддерживаю вес тела на руках, утыкаюсь лбом в подушку, втягиваю запах светлых волос, дышу этим воздухом, снова и снова пытаясь оторваться и встать, скатиться хотя бы, потому что нихрена не легкий, но стоит только мне пошевелиться, Лили обвивает мою спину руками, проникает под рубашку, чтобы прижать ладони к голой коже, прижимает меня к себе, и я замираю, потрясенный силой собственного восторга от того, что нужен ей, что она сама дала это понять. Обнимаю ее еще крепче, впечатывая в собственное тело, заваливаюсь вместе с ней на бок и накрываю нас обоих одеялом, просто бросаю спутанный комок на Лили, укрывая ее спину и часть своего бока. Снова опутываю своими руками, не давая ей даже пошевелиться, чтобы упрямой девчонке вдруг не взбрело в голову отстраниться от меня.
– Лили?
– М? – ее голос сонный, а пальцы лениво вырисовывают какие-то завитушки на моей коже.
А я от счастья очевидно совсем отупел, ибо ничем иным не могу объяснить свой следующий вопрос:
– Почему ты не девственница?
Пальцы на спине замирают, а девушка в моих руках ощутимо напрягается
Я что идиот? Нахрен я вообще рот открыл? Захотелось лучше ее узнать? Нашел с чего начать!
Я морщусь, но глупый вопрос уже сорвался с губ. И вроде и не думал об этом, сейчас других забот хватает, игнорировал ревность волка, которого в отличии от меня не заботит, что мы застряли в чужом мире. Я искренне верил, что контролирую ситуацию, но вот стоило только расслабиться, и животное взяло верх, портя все, вместо того чтобы сблизиться.
Лили отстраняется, но мои руки все еще на ее плечах, и это обнадеживает.
– С какой целью интересуешься?
Если бы я знал. Мне не то чтобы плевать на ее прошлое, но родители с детства прививали мне простую мысль, что вокруг меня не невинные ангелы, а обычные люди. Именно поэтому так раздражало меня лицемерие, и именно поэтому так зацепила Лили с ее честностью и привычкой говорить то, что думает. По крайней мере она такая со мной, а на остальных плевать. И это вдруг наталкивает меня на одну мысль. Осознать это так неожиданно, что не удается понять собственное к этому отношение.
Лили
Вальтер смотрит на меня долго, будто и сам не знает, с какой же целью он задает такие вопросы, но затем пальцы на моих плечах сжимаются чуть сильнее, а взгляд его неуловимо меняется.
– Зверь во мне готов растерзать каждого, кто хотя бы посмотрит на тебя. Дай ему волю, и он искупается в их крови, – он усмехается недобро, – а того, кто был в тебе до меня, я готов убивать медленно и со вкусом, и я не преувеличиваю. Но меня воспитывал человек. Твоя мама, Лили. Она знала твое будущее, знала все, и готовила меня ко встрече с тобой. Она практически искоренила все животное во мне, научила меня отделять человеческое от звериного. Сделала меня идеально тебе подходящим. Та, кого я считал... она делала все это ради тебя, Лили. Взяла меня к себе только ради тебя.
– Ты говоришь чушь, – отвечаю спокойно, – ей было плевать на это. Она отдали меня в приют, избавилась от ущербной дочери, чтобы самой выбрать себе идеального ребенка. Ты просто не знаешь меня так, как знала она, и не понимаешь, о чем говоришь.
– Ну так расскажи! – он придвигается, и до меня доносится его запах, будоражит чувства и нервы, – я пытаюсь узнать тебя. Я же и правда нихрена о тебе не знаю. Ты водила меня за нос, ускользала снова и снова, а я понятия не имею как!
– Я метаморф, – торопливо признаюсь упавшим голосом, пока не передумала малодушно. Вижу растерянность в темных глазах и пытаюсь оправдаться, будто возможно оправдаться за то, что родилась с дефектом, – Я не знаю почему... так вышло.
– Метаморф? – переспрашивает недоверчиво.
– А как еще ты думаешь я могла так долго бегать от тебя? Ну и спасибо порталам, конечно. Я вела тебя в ту деревню, чтобы ты прошел мимо и продолжил искать несуществующего человека, а я бы перезимовала там и вернулась обратно.
– Но чтобы менять внешность, ты должна была убить, – он отпускает мои плечи и взъерошивает свои волосы. Без его рук сразу становится зябко, и я кутаюсь в одеяло.
– Так и есть, – говорю тихо, пристально следя за реакцией Вальтера. Почему-то очень важно, чтобы он меня выслушал. Не найдя отвращение в темных глазах, одну лишь продолжающую расти растерянность, позволяю себе надежду.
Пусть знает обо мне все, и тогда он либо оставит меня, как сделали это мать с отцом, либо я перестану бояться, что он меня бросит. Ставлю на карту все, потому что тяготит подарок судьбы, который каждую секунду может просто исчезнуть.
– Так ты поэтому не... – он замолкает и гулко сглатывает, будто не может говорить, – ты поэтому не девственница? Он...
– Нет! – восклицаю, но добавляю грустно: – не меня. Мою подругу. Мы работали вместе. Там где я росла... почти все девушки зарабатывали телом. Это не значит, что взять может кто угодно, но тот рыжий решил иначе. На услуги денег видимо не хватило, или пожалел. В любом случае я вошла невовремя... для него конечно, и сделала первое, что пришло в голову. Хотела просто помешать, оглушить, но не рассчитала силу. Там было столько осколков... Там, где я работала... В общем, владельцу заведения не нужны были проблемы, и он нас не выдал, избавился как-то от тела, но выгнал обеих на улицу. Подруга быстро нашла новую работу, она не особо щепетильна, а я как раз в тот день получила ту самую записку.
– Где ты работала, Лили? – голос Вальтера не выражает ничего, но глаза мечут громы и молнии.
– В борделе. Да дай договорить! – хватаю за руку вздрогнувшего всем телом после моих слов двуликого. Рубашка его опасно затрещала на ставших еще шире плечах, а за чуть вытянувшейся челюстью мелькнули острые белые зубы. – Я никогда не торговала собой! Ну, если не считать танцев...
– Что за нахрен, Лили? – в простом вопросе слышится злобное рычание, и я, кажется, впервые слышу волка, который бескомпромиссно вытеснил разумную часть Вальтера и единовластно правил его эмоциями. – Другую работу не нашла?!
– А ты сам попробуй! – шиплю ему в лицо, вмиг злясь за это чистоплюйство, – родись девчонкой, останься на улице, в приюте. Потом ты должен оттуда сбежать, потому что в подворотне хотя бы не умирают от голода! Но за еду ты должен выполнять мелкие поручения, а когда станешь достаточно ловким, то утром на рынке срезать кошельки, а поздно ночью заманивать пьяных в переулки, чтобы твои друзья, которых ты вовсе знать не желаешь, занялись беднягой. Все деньги ты отдаешь старшему, который и решает все за тебя. Еда, одежда, мне не принадлежало ничего! Попробуй и оттуда уйти, потому что стал достаточно взрослым, чтобы тебя захотели подложить под клиента. Но вот незадача, у тебя нет накоплений, нет даже одежды, потому что старшие не идиоты, они не дают тебе возможность отложить хоть медяшку, и проворачивают все так, что ты всегда им должен. Всегда в долговой яме! Должен за еду, которой хоть и вдоволь, но не вынести за порог чтобы продать или поделиться с теми, кому повезло меньше, за место, где никто не тронет и пальцем без согласия, но только и ждут, когда ты надоешь своим покровителям. Вот тогда попробуй найти другую работу!
С каждым моим словом Вальтер будто сдувается. Сначала потухли горящие праведным гневом глаза, потом медленно исчезли звериные черты лица, плечи стали немного уже, и натянутая до предела ткань опадает. Двуликий смотрит внимательно, и так, что в горле вдруг застревает тугой ком.
– Даже не думай, – предупреждаю, сглатывая тяжело, – если начнешь жалеть меня, не скажу больше ни слова, ясно?
– Ясно, – Вальтер отводит взгляд, – продолжай.
Закатываю глаза, жалея о собственной несдержанности, но заканчиваю свою историю.
– Я случайно познакомилась с владельцем хорошего борделя. Он сказал, что оплатит все мои долги, если я буду работать на него. Я тогда выбрала из двух зол меньшее, решила слукавить. Уже на месте выторговала условие, что если танцами заработаю за ночь больше, чем обычно зарабатывает шлюха, он не будет настаивать… на других услугах. Конечно не всегда удавалось набрать нужное количество денег, но тогда в ход шли другие уловки.
– Снотворное? – спрашивает тихо по-прежнему не глядя на меня.
– Это самое безобидное из арсенала, – пожимаю плечами. – Но в борделе я смогла накопить немного денег. Это все. Хотя было еще кое-что... Это уже касается твоего вопроса. Мне показалось, что я влюбилась, показалось, что взаимно, но после того, как… утром, в общем, он мне сказал, что женат, предложил стать любовницей, но я отказалась. Вот теперь все.
Вальтер на меня не смотрит, а мне хочется, чтобы посмотрел, чтобы сказал, что ему плевать на мое прошлое. Я не рассказала ему и сотой доли той грязи, в которой ворочалась большую часть собственной жизни, но даже сейчас он избегает моего взгляда. Молча встает с кровати, поправляет штаны и, не обращая внимания на расстегнутую рубашку, подходит к окну. Его плечи расслаблены, руки висят вдоль тела.
– Но, чтоб ты знал, – пытаюсь разрядить атмосферу шуткой, – даже если бы я работала шлюхой, я бы не смогла догнать тебя в твоих похождениях.
Если бы я могла, я бы подошла к нему и встала рядом, но все, что у меня сейчас есть, это мой подвешенный язык. Выручал меня столько раз, вот бы и сейчас сработало!
Вместо ответа Вальтер просто утыкается лбом в стекло. С облегчением улыбаюсь сквозь выступившие на глаза слезы. Пусть лучше сокрушается, чем жалеет и переживает мое прошлое.
Вальтер
Я так привык ухаживать за Лили, что не представляю, как буду без этого. Мою ей голову, пока она радостно шевелит пальцами ног. Не то, чтобы она была не в состоянии помыться сама, но отчего-то позволила мне.
У нас остался час до назначенного времени, когда я увижу своего настоящего отца, хотя трудно назвать настоящим того, кого не знаешь и никогда не видел.
– Если бы я знала, что восстановлюсь так быстро, заставила бы укусить меня намного раньше.
Улыбаюсь, сдерживая готовое сорваться «а я говорил». Как она вообще может оставаться в хорошем настроении после того, что рассказала? Но и этот вопрос не решаюсь задать. Каким нерешительным стал, сам охреневаю. Но и человек, и зверь во мне молчат, не в состоянии прокомментировать прошлое Лили, узнав которое я чувствую себя избалованным ребенком. И не могу больше злиться на маму за то, что ради Лили воспитала во мне все вот это понимание простых смертных, не присущее обычному двуликому, который живет не углубляясь в подробности, тупо деля мир на черное и белое. Глупо злиться на ту, которая научила быть лучше, чем ты мог бы быть. Если бы не она, не чувствовал бы сейчас себя кем-то капризным, кто мнил о себе невесть что, а на деле не прошел и десятой части того, что пришлось пережить вот этой вот улыбающейся и вечно над всеми насмехающейся девчонки. Сколько ей вообще?
– Сколько тебе лет? – уж это-то можно спросить без угрозы испортить настроение?
Лили в ответ фыркает и продолжает разминать пальцы ног, и когда я уже думаю, что ответа не будет, говорит:
– Почти девятнадцать.
М-да, а легче-то не стало. Хрен знает, на что я надеялся, но от мыслей, что на нее, почти ребенка, пускали слюни всякие упыри, и что хуже, сама она в этот момент была в ловушке, в груди снова просыпается глухое бешенство. Ее комментарий о моих похождениях успокоили, усыпили на время гнев, но концентрированный ком злости никуда не делся, и, как я сейчас вдруг понял, никуда уже не денется. Захотелось вернуть маму и вытрясти из нее правду, за что она поступили вот так с собственной дочерью? Что увидела моя приемная мать в будущем Лили такого, что отдала ее на воспитание улицам?
– Ты чего? – словно почувствовав перемену моего настроения спрашивает Лили, оборачиваясь через плечо. Смотрит внимательно, а затем невозмутимо спрашивает: – смывать не будешь?
Растерянно смотрю на ее волосы, в прядях которых еще осталось немного пены, перевожу взгляд на собственные стискивающие бортик ванны руки. Собираю себя по кусочкам, силясь снова усыпить пробудившийся гнев, но без возвращающих разум комментариев Лили это дается не просто.
– Иди сюда, – она снова будто чувствует меня, отрывает мою ладонь от бортика и тянет к себе.
Вопросительно заламываю бровь.
– В ванную?
– Все равно вода уже остыла.
– Ну спасибо, – усмехаюсь, стягивая с плеч рубашку.
– Слишком долго, – она тянет меня на себя, и я подаюсь, шагаю в глубокую ванну и насмешливо наблюдаю как намокают и сковывают движения штаны.
– Если ты хотела меня обездвижить, тебе удалось.
– Ну не только же тебе пользоваться моей беспомощностью, – пожимает плечами, беря в руки тот же шампунь, которым я мыл ее. Выдавливает на ладонь немного геля и деловитым тоном просит: – Ты только наклонись, пожалуйста, я не достаю.
Смеюсь, но снова послушно подставляю голову.
– Мыть-то нечего, – бормочет, набирая найденным на кухне ковшом воду и поливая волосы, – все двуликие как двуликие, с длинными волосами ходят.
– А меня человек воспитывал, – сокрушаюсь, не переставая улыбаться.
– Бессовестный, – в ее голосе тоже слышится улыбка.
– Если хочешь, буду как все нормальные двуликие, забуду про ножницы, бритву и буду мыться в ближайшем ручье.
– Нет. Мне и так нравится.
– Вот и призналась.
– Тебя бы укусили... и не в таком признался бы.
Не могу больше сдерживаться, хватаю пару и прижимаю к себе, стискивая в объятиях.
– Ну вот! Теперь весь пол в воде! – восклицает возмущенно.
– Да похрен, – запечатываю губы поцелуем, вжимая в себя любимое тело, и Лили с готовностью отвечает, зарываясь пальцами в скользкие от мыла волосы, размазывая пену по моей шее и плечам. И сама подставляет горло, стоит мне только скользнуть по ее щеке вниз. Быстро же втянулась. Целую метку, прикусываю зубами, вытягивая из кудряшки первый стон, спускаюсь ниже и ласкаю грудь, проходясь языком сначала по одной вершине, затем сразу по второй, с силой втягиваю ее в рот, и снова музыкой звучит женский стон. Толкаюсь бедрами ей навстречу, притираясь к обнаженной промежности грубой тканью и Лили вздрагивает, пытаясь отстраниться и протиснуть руки между нашими телами.
– Нужно было раздеться, – выдыхает, дергая неподдающуюся пуговицу на мокрых штанах.
Отодвигаю ее пальцы, дергаю с силой и отрываю вместе с пуговицей кусок ткани.
– Радикально, – усмехается, закусывая губу и глядя на меня из-под ресниц. Как я мог вообще думать, что она не в моем вкусе? Никого красивее в жизни не встречал. Мокрые пряди потемнели, ресницы слиплись от воды, губы припухли от поцелуев, и я не могу оторвать взгляд, впитывая образ своей пары. Совершенство. Я не замечаю, как говорю это вслух, но понимаю это по порозовевшим щекам кудряшки. Усмехаюсь на ее смущение, за что получаю ладошкой по плечу.
Сдираю ткань со стоящего колом члена, вызывая еще более яркий румянец на ее щеках, но я не хочу, чтобы она смущалась моего тела, а потому меняю ее настрой, снова прижимаясь зубами к метке. Лили выгибается дугой в моих руках, а я приподнимаю ее и насаживаю на себя. Теперь уже сам не сдерживаю стон, чувствуя как туго она обхватывает член. Усиливаю давление на шрамы на ее шее, стискиваю ее скользкую от воды и мыла задницу, толкаясь навстречу, а потом еще, и еще раз. Вода заливает пол от каждого движения, но нам обоим уже плевать на это, мы снова заняты только друг другом. Навсегда заняты только друг другом.
– Моя. Навсегда, – шепчу рвано.
– И ты, – тихий ответ, – только мой.
– Только твой.
Лили
Мы сидели в гостиной на диване, когда в замке входной двери поворачивается ключ. Когда открылась входная дверь, я как раз рассматриваю непривычную обстановку, поправляя еще более непривычную одежду – черные брюки и нежно-розовую блузку из тончайшей, но не прозрачной ткани. Я не смогла уловить момент, когда начала чувствовать эмоции Вальтера практически как свои, но сейчас ежусь от его готовности в любой момент обернуться, будто это у меня внутри приподнимает голову зверь, скалясь предупреждающе на входящего в комнату высокого седого мужчину. Он будто тоже чувствует что-то, потому что замирает на пороге, одергивая полы черного пиджака. Я разглядываю его внимательно, и хоть и знала, кого именно мы ждем, поражена внешним сходством с Вальтером. А когда за спиной мужчины раздаются голоса, а затем и показываются в поле зрения два высоких парня, и вовсе распахиваю от изумления рот. Никто не говорил, что у Вальтера есть братья! Двое парней, младшие копии моего двуликого с любопытством разглядывают нас. Они явно не испытывают сильного волнения, но не решаются обойти отца и сделать первыми шаг навстречу, хотя им явно сделать это легче, чем ему. Но если они не осмеливаются, то меня-то никто не держит?
– Я Лили, – делаю шаг из-за спины Вальтера чтобы поприветствовать всех сразу.
– Николай, – с облегчением говорит мужчина, протягивая руку, но когда я смотрю на нее недоуменно, неловко опускает.
– Это рукопожатие, – поясняет один из стоящих за его спиной парней, старший, судя по виду, – мы так здороваемся.
И он жмет руку сам себе, демонстрируя, что имел в виду. Смеюсь, чувствуя себя идиоткой. Ну что ж, кажется, пора к этому чувству привыкать.
Смотрю в окно, любуясь широкой бронзовой спиной с перекатывающимися мышцами. На фоне ослепительного моря человек казался бы крошечным, но только если он не Вальтер, и смотрю не я. Для меня он ярче моря, греет сильнее солнца. Подпираю щеку ладонью, расплываясь в счастливой улыбке.
Вот уже год мы живем в новом мире, пытаясь привыкнуть к технике, бесконечному потоку чего-то нового, к новому языку. Отец Вальтера нанял нам учителей, придумал легенду, по которой мы с двуликим познакомились в центре реабилитации после аварии, в результате которой потеряли память. Очень удобно. На все вопросы можно с чистой совестью ответить «упс, забыла». Хотя пока знакомыми мы не сильно обросли, ведь у Вальтера настолько многочисленная семья, а еще и стая двуликих, которые не семья, но что-то вроде, что у нас нет недостатка в общении, а иногда даже переизбыток! Хотя тут я кривлю душой, от новых родственников я в полном восторге и сразу же нашла общий язык с его братьями, которых оказалось трое. Двое из них сводные, родители Вальтера развелись после его исчезновения. И хотя они не живут больше вместе, с самим Глебом и Еленой - матерью Вальтера, общий язык мы тоже нашли. Тяжело не подружиться с людьми, которые желают этого всей душой и делают для этого все возможное. Но удивительнее всего оказалось, что все они двуликие, такие же, как Вальтер, но в этом мире живут в тени. До сих пор не понимаю, почему они держат свое существование в тайне, но я еще многое не могу понять в этом противоречивом, сложном, но кажущемся таким дружелюбным, мире.
Погруженная в мысли, не сразу замечаю, что на пляже Вальтера уже нет, и едва не слетаю с табуретки, когда он подкрадывается сзади, укладывая руки на мой раздувшийся за последние месяцы живот. Там, где я раньше работала, нас защищали от беременности, и хотя мне ни разу не пригодилась эта защита, она действовала еще несколько месяцев после нашего появления тут. Но срок действия настойки незаметно закончился, и вот я с пузом и не могу выйти на улицу, потому что от жары голова идет кругом, а в доме тихо жужжит генерирующее прохладу чудо современной цивилизации.
– Точно не хочешь искупаться? – Вальтер отодвигает подбородком волосы с шеи, а его голос звучит так, будто он предлагает нечто непристойное.
– Твой отец скоро приедет, – разворачиваюсь, закидывая руки на сильную шею. – Хотя секс перед его визитом уже почти традиция,
– Никто не предлагал секс, – двуликий наклоняется, снова зарываясь носом в волосы.
– Ну нет, значит нет, – пожимаю плечами, пытаясь отодвинуться.
– Нет уж, – смеется, притискивая меня обратно. – Я тебя уже поймал.
***
Держу в руках цветную фотографию и потрясенно вглядываюсь в улыбающуюся с нее женщину. У нее русые волосы и голубые глаза, стройная фигура и очень красивая улыбка с такими же как у меня ямочками на щеках.
– Твоя мама, – поясняет Глеб, нарушая затянувшуюся тишину.
Перевожу взгляд на него в попытке понять, когда он успел сделать это фото и почему женщине на ней не меньше сорока? Разум отказывается верить в самое очевидное объяснение, и я выжидающе смотрю на Глеба. Но он молчит.
– Она... – проглатываю ком в горле, не желая верить. Или отчаянно надеясь? – жива?
– Жива, – кивает, переводя взгляд на Вальтера. Я тоже смотрю на него, заметно побледневшего, с таким же недоверием во взгляде, какое наверняка и в моих глазах.
– Как? – опережает меня с вопросом.
– Она просила не говорить от ее имени, – вздыхает отец Вальтера, – хотя видит бог, я с трудом себя сдерживал. Просто прочтите это, – он достает из внутреннего кармана два письма, – сначала я тоже злился на нее, но... просто прочтите.
Глеб протягивает два запечатанных конверта с выведенными каллиграфическим подчерком нашими именами.
– И дайте свои ответы. Она ждет, – с этими словами он встает и уходит.
Мы с Вальтером еще долго сидим, не в силах отвести взгляд от своих писем и не решаясь их вскрыть.
– Бред какой-то, – выдыхает, приходя в себя первым. – Я же сам ее похоронил.
Мне сказать и вовсе нечего. Кажется, все ответы у меня в руках, но открыть конверт, это все равно, что дать ей шанс. После всего, что она сделала и через что мне пришлось пройти. Просто дать шанс оправдаться? Вот так вот? Написала письмо и все в прошлом?
Я прихожу в себя лишь когда раздается требовательный плач дочери. Устремляюсь в комнату и беру на руки маленькую Каролину, чтобы накормить. Выкидываю все мысли из головы, сосредотачиваясь на жадно глотающей материнское молоко крохе. Она для меня как точка отсчета в этом мире, начало всего. Чем нужно руководствоваться, чтобы поступить так, как поступила моя мать?
Эти вопросы порождают любопытство, которое становится сильнее страха. И хотя к любопытству настойчиво примешивается надежда, я упрямо гоню от себя это чувство.
Каролина засыпает, и я аккуратно перекладываю ее в подвешенную к потолку люльку. Любуюсь еще какое-то время на раскинувшую в стороны ручки и ножки малышку, но заставляю себя выйти из детской. Вальтер сидит там же, где я его оставила. В его руках распечатанный конверт. Мой лежит рядом, там, где я его оставила.
– Что внутри? – спрашиваю, указываю взглядом на длинное письмо в его руках.
– Объяснение, – говорит с усмешкой и качает головой. – Оказывается, объяснить можно все.
Не мешкая больше, вскрываю белый конверт с моим именем.
Как там Вальтер сказал? Объяснить можно все? Вот уж точно.
***
– Это какая-то безумная многоходовка! И под словом «безумная» я подразумеваю отклонение не в сторону гениальности! Она же практически выкрала тебя у родной семьи!
– Не выкрала. Всего лишь не смогла вернуть. Или, по-твоему, она должна была отвести ребенка в пещеру и пустить ему кровь? Да так, чтобы самой оказаться подальше, иначе дорога в этот мир оказалась бы для нее дорогой в один конец.
– Но когда твой отец с братьями отправились за тобой...
– Когда братья выросли достаточно, чтобы отец решился использовать их для переноса в наш мир, я сам был уже слишком взрослый. Это случилось примерно тогда, когда ты читала послание мамы, а я, как теперь известно, хоронил неизвестную мне женщину.
– Она ранила твоего брата!
– После чего мой отец едва ее не убил. Ты еще не поняла? Это все было ради тебя. Ты жива только благодаря ей.
– Неужели не было иного пути? – отдаю себе отчет в том, что цепляюсь за старую обиду, но я так привыкла к ней, что отбросить ее просто так, это как обнажиться на людях.
– А ты сама как думаешь?
– Думаю, что ты защищаешь ее, потому что любишь. Ты не объективен, и это не честно. Ты же двуликий! Ты всегда должен быть на моей стороне!
Сама понимаю, насколько по-детски это звучит, но у меня никак не получается взять себя в руки.
– Я на твоей стороне. Не хочу, чтобы из упрямства ты ранила собственную мать. Она вытащила тебя из мира, в котором ты была обречена при любом раскладе. Годом раньше, годом позже, но там ты бы не выжила. Отказавшись от тебя, она выиграла время, чтобы успеть все задуманное. Ты разве не читала письмо? К тому же мне есть за что ее любить, она воспитывала меня, и, поверь, я не чувствовал себя обделенным.
– Да она тебя разбаловала. Такого самовлюбленного еще поискать надо.... О боже, – замираю, глядя на Вальтера с шальным ужасом, – ты мой сводный брат!
Но он закатывает глаза:
– Будь серьезней, Лили.
– Если я буду серьезней, я разревусь, – отворачиваюсь, желая встать с дивана и уйти проветриться, но Вальтер удерживает за руку, а затем и прижимает к себе.
– Ну так разревись, – говорит мягко, гладя меня по волосам, прямо как маленькую девочку.
– Не говори того, о чем потом пожалеешь, – бубню в его футболку и все-таки шмыгаю носом. – Я всегда считала, что не нужна ей. Думаешь так легко взять и изменить эту привычку?
– Ты очень нужна своей матери.
От слов Вальтера по спине бегут мурашки, и я спрашиваю шепотом:
– Что я ей скажу?
– Вы разберетесь при встрече.
– Ты же с отцом не разобрался! Вы до сих пор толком не поговорили.
– У нас другой случай. Мы оба слишком взрослые для этого.
– А я, по-твоему, ребенок?
– Ты, по-моему, обижена на свою мать, а я на отца не обижен. Чтобы сблизиться, нам нужно время, а вам нужно все обсудить.
– Вот и мне нужно время, а не обсудить...
– Никто не заставляет тебя встречаться с ней сейчас.
– Как я могу тянуть с этим? Да мне хочется прямо сейчас побежать, найти ее и.... не знаю, что дальше. Сказать что-то, что-то сделать. Но я не готова. И не могу ждать! Что мне делать? – поднимаю лицо, с надеждой вглядываясь в смуглое лицо своего двуликого.
– Давай для начала пригласим ее к нам? – он улыбается так нежно, что сердце замирает.
Снова прячу лицо в его рубашку, растекаясь по широкой груди. Вздыхаю, как перед прыжком в воду, и выдыхаю:
– Давай!
Не удивлюсь, если мама знала, что Вальтер будет на ее стороне! И хотя меня это почему-то только радует, я признаюсь в этом позже. А пока мы с ней просто поговорим.
Марта, мать Лили
Высокая русая женщина нервно мерила шагами просторное помещение загородного дома, когда, наконец, заметила в окне знакомую машину. Едва дождавшись, пока мужчина поднимется по ступеням крыльца, она распахнула дверь и посторонилась, пропуская Глеба в дом.
– Передал?
Он кивнул, разуваясь и проходя, чувствуя себя тут почти как дома, только лучше.
– Им нужно время, чтобы осознать, – мужчина прошел в гостиную, подошел к небольшому столику у дивана и налил в высокий стакан минеральную воду. Ему нравилось, что у Марты всегда и везде порядок, вот тут свежая вода, на столе стоит корзина с фруктами, уже мытыми, свежими, бери и ешь. На кухне всегда есть перекус, а сама Марта будто только что вышла из салона красоты.
Редко Глеб мог видеть ее в таком раздрае как сейчас.
– Я волнуюсь, – она прижала дрожащие руки к лицу, пытаясь успокоиться, – места себе не нахожу. А вдруг Лили никогда не простит меня? Как можно простить мать, которая отказалась от тебя? А Вальтер? Он, наверное, жутко на меня злится!
– Они все поймут. Ты уже знаешь, Лили первая заговорила со мной. Познакомилась сама, пока я пытался подобрать слова, чтобы все и сразу объяснить сыну. Я уверен, она поймет, что твоей вины в произошедшем нет, – Глеб подходит к женщине и приобнимает ее за плечи, согревая в объятиях и успокаивая. Марта с благодарностью льнет к его груди, и мужчина прижимает ее к себе еще ближе. Попозже они расскажут детям о том, что происходит между ними, но пока Марта просила сохранить их отношения в тайне.
Марта забрала его сына, и у Глеба оказался гораздо более весомый повод винить ее, но когда он узнал ее историю, то смог простить. Наверное он злился бы сильнее, если бы она украла сына, но Марта подобрала его на улицах города в нескольких сотен километрах от того места, где Глеб потерял его. Вальтер не рассказал ей ни про отца, ни про свой родной мир, не объяснил, как оказался так далеко от портала, а потом и вовсе забыл прошлое, которое не имело в новом мире никакого значения. Но Марта и так все про него знала. В тот день она просто пришла, чтобы забрать волчонка домой. Глеб спрашивал у нее, откуда она узнала место и время, где нужно искать его сын, и она объяснила, что это сложно, что среди открывшихся ей вероятностей будущего ее дочери она увидела одну, в которой Лили и Вальтер встречаются там, где она нашла его, но немного позже. Она пояснила, что несколько дней спустя после этой встречи Лили не стало бы. Что не сделай она то, что сделала, так или иначе, но в том мире Лили ждал один и скорый конец. И что все ее действия не спасали обреченной дочери жизнь, но отодвигали момент смерти. И что обмануть судьбу можно было лишь стерев Лили из того мира в день, когда на деревню у портала обрушится метель. Убедить всех, что она мертва. Потому что ушедших в глубь пещеры Лили и Вальтера будут искать, но найдут лишь обвал – обветшалые сваи в том месте не выдержали натиск горы.
Когда Глеб смог понять Марту, когда узнал, почему она сделала то, что сделала, когда узнал лучше ее, бессильная злость на собственные ошибки окончательно и бесповоротно вытиснилась, заменяясь безграничным восхищением идущей к своей цели женщине. И он знал, что будь у нее выбор, ради дочери она без колебаний повторила бы все снова. Мужчина мысленно вернулся в далекое прошлое. Все началось почти двадцать лет назад, когда он получил завещание отца и узнал о существовании портала. Глеб оборотень, поэтому легко поверил и в иную магию. В то время он имел массу амбиций и чрезмерную самоуверенность, и смесь эта породила безумную идею объединить два мира. У них был портал, настроенный на кровь его семьи, а значит, если смешать науку и магию, есть возможность создать ключ. Так он думал, собираясь посетить мир по ту сторону. Главная проблема заключалась в том, что портал имел ограничение, будто тот, кто создавал его не собирался возвращаться. А может кровь-ключ с прошедшими поколениями стала слишком жидкой? В чем бы там ни было дело, но Глеб и каждый из его потомков имели лишь одну попытку использовать свою кровь для перехода, которая более не годилась для перемещений, сколько не проливай, а уж тут Глеб, потеряв в результате неудачного похода в другой мир старшего сына, не скупился. Но тогда он еще не знал, что его самонадеянность изменит жизнь его семьи навсегда. Что он потеряет Вальтера, что вскоре после этого подаст на развод его жена. Что спустя несколько месяцев у него появится женщина, к которой он не чувствовал ничего, но она необходима, чтобы родить ему еще как минимум двоих сыновей. Ему нужна была не использованная на границе между мирами кровь, необходима была возможность дважды перейти с их помощью границу, сначала в одну сторону, затем обратно, в родной мир. Он был обязан забрать сына и вернуться. Он знал, что отыскать Вальтера в чужом мире спустя столько времени практически невозможно, его шансы равнялись нулю, но и просто смириться с потерей и жить дальше, зная, что может что-то исправить, не мог. Как не смогла смириться с судьбой Марта. И поэтому Глеб понимал ее как никто другой.
Из завещания отца он примерно знал, что его ждет в соседнем мире, а потому не колеблясь взял с собой двух сыновей погодок, единственных на тот момент. Для возвращения ему нужен был лишь один, но мальчишки всегда все делали вместе, а потому и в тот раз разделить их не получилось. Мог бы настоять, оставить одного из них дома, ведь, приглядывай он тогда всего за одним сыном, не потерял бы его. Но не настоял. Слишком казался в себе уверен. Альфы стаи в четвертом поколении, потомок сильнейших волков, море по колено, горы по плечу. Им не повезло попасть в средневековье во время политических перемен, да к тому же столица располагалась слишком далеко от портала. И все же Глеб решил рискнуть и попробовать. Если бы он был один, возможно и дошел бы до цели, возможно даже договорился бы с магами, но сильнее амбиций была только любовь к сыновьям. Они повернули обратно после встречи с первыми же разбойниками, Глеб имел преимущество в виде защищающего потомство разъяренного волка, но все равно отбился с трудом. Они почти добрались до портала, но уже в пещере разбойники нагнали беглецов. Глеб воспользовался кровью младшего сына, и в родной мир переместились все, кто находился рядом. И когда Глеб не нашел среди них Вальтера, едва не сошел с ума. Так он потерял его. И винить бы Марту за то, что не вернула, но он знал, на ком лежит ответственность, и не собирался перекладывать ее на плечи женщины, которая и так тащила на себе слишком много.
Время шло, сыновья подрастали, а он мучался от бессилия, но не мог решиться отправить в опасное средневековье еще не использовавших свою кровь детей, не мог заставить себя рисковать ими. Терпеливо ждал, пока они вырастут, ждал, когда их поступки перестанут быть необдуманными и только тогда рассказал им все, чтобы они сами взвесили все риски и приняли решение, стоит ли рисковать жизнями ради незнакомого старшего брата. Глеб гордился ими, потому что в отличии от него в их возрасте, они думали, взвешивали и размышляли. И решили, что даже Вальтер стоит риска. Отправились все вместе, но встретили ожидавшую их у водопада Марту. Казалось чем-то странным ждать нападения от одинокой женщины, но Глеб уже не был таким самоуверенным, и потому не подпускал ее слишком близко. Но ей это и не требовалось, она знала, что необходима лишь капля крови, знала чья именно, и использовала дротик, раня его сына до смешного легко и отправляя из всех обратно на Землю. И вот так Глеб потерял последний шанс отправиться на поиски запертого в чужом мире Вальтера. Упустив эту возможность, он тогда едва не задушил Марту голыми руками, но его отрезвил ее спокойный и твердый взгляд, в глубине которых не было страха даже когда они медленно закрывались. В ее голубых глазах горела одна лишь решимость.
Он выслушал ее позже, узнал и об артефакте, и о попытках Марты выиграть у судьбы немного времени, чтобы вытащить дочь из мира, в котором та была обречена. Марта девятнадцать лет так или иначе заставляла Лили маневрировать от одной линии жизни к другой, незаметно направляла дочь, подталкивала к ней нужных людей, отводила ненужных, пытаясь увести смерть как можно дальше от девочки, но все эти усилия являлись лишь временной мерой. Марта видела, знала, что только в другом мире край жизни ее дочери отдалиться, а будущее развернется так далеко, как и должно быть. И она знала, что только после рождения дочери Лили захочет хотя бы выслушать ее. Только тогда Марта сможет выдохнуть и попросить прощения за все. У всех.
Лили
– Валентин, – говорю сдержано и серьезно, – подай соль, пожалуйста.
Мы с Вальтером и Костей – старшим из его младших братьев, сидим за столом установленного на зеленой лужайке дачного домика, пока Глеб немного в отдалении колдует над мангалом, снимая готовое мясо и выкладывая его на большое блюдо, а моя мама рядом с ним с Каролиной на руках показывает малышке сорванную ромашку, которую она то и дело норовит засунуть в крошечный ротик.
«Валентин» обреченно на меня смотрит, а я прыскаю от смеха, тут же снова становясь серьезной.
– Я просил не говорить ей, – мой двуликий игнорирует меня, обращаясь к Косте.
– Я же не знал, что ты женился на... эм... кхм... – он закашливается, делая вид под моим обещающим расплату взглядом, что нашел в тарелке нечто невероятно интересное.
Победно смотрю на Вальтера, но тот только глаза закатывает, пряча улыбку в уголках губ. Он не злиться по-настоящему, а я безумно его люблю, но не могу упустить случая подразнить, потому что за час до обеда узнала его настоящее имя, которым назвали его родители при рождении.
– Валюш, соль, пожалуйста, – напоминаю о себе.
– Скоро ей надоест, – говорит он Косте, ставя передо мной корзинку со специями.
– Это вряд ли, – говорю на распев, старательно посыпая солью овощи на тарелке в центре стола. – Но людям свойственно верить в лучшее.
Наш с Вальтером диалог через третьих лиц и тарелки прерывает Костя.
– О, наконец-то! – громко и довольно встречает он наших подошедших родителей.
Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с мамой, снова вижу в ее глазах отголосок тех эмоций, что увидела там в момент нашей первой встречи. Кажется, что она чувствует себя спокойно только когда держит меня за руку. Вот и сейчас она подходит и кладет руку на мое плечо. Мама вообще очень часто дотрагивается до меня. Сначала искала поводы, поправляла мне прическу, снимала невидимые соринки с одежды, задевала случайно, но со временем прикосновения из стали намеренными. Она очень часто берет меня за руку во время наших субботних завтраков, обнимает, заключая в кольцо рук, обнимает чаще, если я держу Каролину, будто ее любви становится больше, и она никак не может сдержать ее. Я и сама люблю ее объятия, потому что мамино тепло, оно какое-то особенное, не поддающееся анализу. Всю свою жизнь я была далеко от нее, но теперь, когда она наконец-то рядом, прошлое будто перестает существовать, будто и не было этих лет одиночества, будто рядом она была всегда. Хотя она и была, присутствовала в моей жизни незримо, направляла твердой рукой туда, где не было так хорошо, как нам бы того хотелось, но было лучше, чем могло бы быть, прояви она слабость. И за это, за свою жизнь, за Вальтера рядом, за Каролину, я всегда буду благодарна своей маме. И всегда буду стремиться задержаться в ее объятиях чуть-чуть подольше.
Я очень часто вспоминаю строки из ее письма, которое все расставило по своим местам:
«…если бы мы заблокировали твой дар, тебя ждала бы смерть. Если дар оставить, смерть ждала бы не только тебя, но и всех, кто тебя окружает. В любом увиденном мной будущем, если я рядом с тобой, исход всегда один. Единственная лазейка – отдать тебя, а затем сделать так, чтобы вы с Вальтером встретились. Вы должны были покинуть наш мир именно тогда, когда это случилось, но, чтобы переход состоялся, у портала вы должны были оказаться вдвоем. Я бы отдала свою жизнь, если бы это избавило тебя от того, что пришлось пережить, но это не в моих силах. Я могла только видеть все на карте твоей судьбы, видеть и переживать как свои каждый твой успех и провал. Мысленно я всегда была рядом, чувствовала твою боль в сотни раз сильнее, чем свою, не спала ночами, зная, что тебе страшно, мое сердце рвалось на части от того, что я не могу утешить тебя, не могу даже просто обнять. Я надеюсь, что ты сможешь простить меня. Вы с Вальтером стали для меня всем, и все эти годы я заботилась о вас так, как умела. Я любила тебя каждое мгновение твоей жизни. Прости меня за все, моя милая Лили.» Из этого же письма я узнала, что мой отец погиб сразу после моего рождения.
Разве могла я злиться, когда узнала всю правду о ее причинах отказаться от меня? И хотя упрямилась какое-то время по инерции, но это продолжалось ровно до момента нашей первой встречи. Я тогда взглянула в ее глаза и поняла, что ей было гораздо сложнее, чем мне. И пока я тогда стояла и размышляла, что скажу ей, она не думала вообще, она просто переживала бурю. Я стала свидетелем этих эмоций, свидетелем того, как при виде меня ее рука метнулась к лицу, как она, выглядевшая издалека такой отстраненной и спокойной, зажимает себе рот ладонью, будто только так может удержать себя под контролем, но взгляд голубых глаз, точно таких же, как мои, метался от меня к Вальтеру и снова ко мне. Первым отмер мой двуликий, рванул ей навстречу, сжал в объятиях, скрывая от меня ее лицо на своей груди, но мне хватило тех нескольких секунд, чтобы не просто осознать прочитанные в письме строки, но и нутром почувствовала – я никогда не была одна. И на фоне армады истины, весь гнев и обида меркнут, превращаясь в смазанные крошечные пятна.
Я окончательно простила маму, когда наш семейный артефакт использовала уже я сама, и мне открылась вся жизнь дочери, а если точнее – все вероятности ее жизни.
Сейчас я еще кормлю ее с ложечки, она пока не отвыкла от материнского молока, но ее будущее навечно запечатлелось в моей памяти. Будущее, которое открыло мне наличие в мироздании сотен других миров, существование страшных людей и любопытных чудовищ. Дружба, потери, предательство, любовь, гнев, боль и сладость счастья. Моя дочь станет очень сильной, в сотни раз сильнее меня, сильнее всех, кого я знаю и когда-либо смогу узнать. Но как и мама, я буду в сотни раз сильнее переживать каждое мгновение ее жизни, каждый успех и проигрыш будут восприниматься острее. Так, раскрывая для себя переплетение дорог ее жизни, я поняла главное – моя любовь к ней не имеет границ, а веры в нее во мне больше, чем страха ее отпустить. Во мне сидит непоколебимое знание, что в какой-то момент мы обязательно расстанемся, что она должна будет пройти через испытания, чтобы найти освобождение, которое искала слишком долго. Она должна будет остаться в одиночестве, чтобы в будущем никогда больше не быть одной.
Но у нас еще есть время, и я улыбаюсь, перехватывая Каролину и крепко прижимая малышку к себе. У меня больше времени, чем было у моей мамы, и я буду пользоваться каждой отведенной мне секундой.
Вальтер привлекает нас к себе, закидывает на мое плечо свою тяжелую руку и Каролина тянется к нему, зная, что он с готовностью ее подхватит.
– Люблю тебя, – говорит еле слышно, пока наше сокровище разоряет его тарелку.
– И я тебя люблю, – отвечаю так же тихо, завороженная взглядом темных глаза, и, сдерживая смех, добавляю одними губами: – Валентин.
Улыбаясь во весь рот он манит меня пальцем. После раздумий придвигаюсь ближе, и он снова наклоняется, чтобы прошептать:
– Сегодня ночью ты ответишь мне за каждую провокацию. За каждую, милая.
Отклоняется, подмигивает и как ни в чем не бывало вливается в оживленную беседу за обеденным столом. А я... я сижу и улыбаюсь, прикрыв глаза, потому что так можно и ослепнуть от счастья, а я хочу сохранить хотя бы зрение. Потому что рассудок я уже потеряла. Окончательно и бесповоротно влюбившись в своего волка.