От авторов
Название: The Мечты
Авторы: мы
Жанр: романтическая комедия, ситуативная комедия, божественная комедия. Комедия положений и комедия характеров. В общем, весьма легкомысленный жанр. Но про любовь, конечно же!
Предупреждение: при написании ни один котик не пострадал!
Несколько лет назад в доме на улице Молодёжной жизнь текла медленно, однообразно и даже немного неповоротливо. Одним словом, привычно. Скучно, одним словом.
Контингент среди жильцов тоже был весьма типичен для подобных особняков старой застройки и состоял из старожилов – истинных хранителей положенного уклада, их давным-давно выросших детей – по определению наследователей традиций (по собственной воле или вопреки ей), семейных пар и убежденных холостяков (двух противоборствующих лагерей), некоторого количества мелюзги разного возраста и залетных арендаторов первой квартиры на первом этаже первого подъезда, но там жильцы особенно долго не задерживались, по всей видимости, не выдерживая окружающей их всепоглощающей стабильности. Стабильно отключаемой воды в качестве бонуса от горводоканала или при порывах канализации, стабильно скачущего ввиду древней проводки напряжения электричества и стабильно бузящих соседей над ними. Те, как известно, бузили уже несколько десятков лет, из поколения в поколение передавая охоту к веселью и мордобою, как в иных династиях передают семейное дело, и бороться с этим – совершенно бесполезно. К тому же, квартира была угловой и обдуваемой ветрами со всех возможных сторон и потому стабильно сырой, несмотря на довольно-таки неплохое отопление – должно же быть и что-то хорошее, правда?
А еще в этом доме, в девятой квартире, которая располагалась в подъезде номер два, жила Антонина Васильевна Пищик, мудрейшая из всех старейшин и самая глубоко уважаемая (настолько, что, увидав ее, показавшуюся во дворе, любой из обитателей их чудесного особняка стремился как можно скорее спрятаться куда-нибудь подальше, лишь бы не отсвечивать – иначе скоро не отобьешься). Более-менее спокойно народ выдыхал приблизительно с семи до восьми часов вечера, когда у Антонины Васильевны начинался любимый сериал по одному из государственных каналов, и в это время ее не отвлекла бы от просмотра даже ядерная война. С семи до восьми – законное время выскочить в магазин или развесить белье, прошмыгнуть на прогулку или просто поковыряться в сарае по соседству. И при этом не напороться на вездесущую соседку, по любому поводу направо и налево раздающую советы и отвешивающую претензии.
Так они и жили на своей улице Молодёжной еще несколько лет назад ровно до тех пор, пока не произошло великое Событие. Именно так. С заглавной буквы – Событие. Для объективной оценки важности случившегося.
Ровно тот момент, когда на экране родного телевизора эталонный широкоплечий и усатый турок с восхитительно бархатистыми темными глазами на вертолете похищал свою возлюбленную турчанку из больницы, куда ту по закону жанра упек ее злобный супруг, а сама Антонина Васильевна прижимала к груди мокрый от слез платочек, картинка неожиданно задергалась и погасла. Но погасла не просто так, а сменилась черно-белыми помехами – шипящими и хрипящими, отчего Антонина Васильевна пошла багровыми пятнами и подскочила со своего допотопного диванчика. Антенна у нее была старенькая, аналоговая. Сперва баба Тоня с остервенением дергала штекер, пытаясь воткнуть его в гнездо поглубже – все ж расшаталось оно изрядно за всю жизнь почтенного японца выпуска девяностых годов прошлого века. Не помогло. Сообразив, что привычный способ не действует, Антонина Васильевна решительно ломанулась к окну, чтобы покрутить во все стороны саму антенну. Ожидаемого результата это тоже не дало. Телевидение безвозвратно исчезло из ее нежно лелеемого мирка.
Но мириться с потерей Антонина Васильевна как женщина уверенная в себе и целеустремленная была не намерена, потому, торопливо натягивая на халат еще один халат, потеплее, и вставляя ноги в тапки, она выскочила из квартиры и проковыляла к соседям напротив, из десятой, принявшись звонить в дверь. Но те, паразиты такие, не открывали. Баба Тоня прислушалась. Внутри было тихо, словно никого нет. А как же нет, когда в это время они всегда уже возвращались с работы? Антонина Васильевна позвонила снова и снова не дождалась ответа.
- Тьфу! Шатаются, шатуны! – рявкнула она и зачем-то пригрозила двери указательным пальцем. И впрямь, дома б сидели, телевизор смотрели. А они где-то ходят, когда там такие страсти кипят.
Но на этот случай всегда была Женька Малич из одиннадцатой, вот она-то точно после работы нигде не задерживается дольше положенного, кроме как в свои горячие бухгалтерские периоды. Жила Женя с семейством прямо над мадам Пищик, и баба Тоня ее с самого младенческого возраста знала, любила и всячески баловала, как умела. С мальства ведь на глазах. Немного покряхтев на родной площадке второго этажа, Антонина Васильевна пришаркивающей, но все же победоносной походкой принялась подниматься наверх.
Когда же замок открываемой двери повернулся, всю победоносность как корова языком слизала, и выражение бабТониного лица сделалось поистине горестным.
- Здрасьте, бабТонь, - вздохнула Женька, появляясь на пороге – появление соседки всегда сулило те или иные хлопоты. – Стряслось что-то?
- Стряслось, - утвердительно кивнула Антонина Васильевна и загробным голосом продолжила: - Там Реджеп хочет увезти Айлу на вертолете, Хакан в погоню бросился, а у меня телевизор не показывает, удрали они или нет.
- А? – непонимающе икнула Женька. – А я при чем?
- Можно я у вас досмотрю, Женечка? – взмолилась бабулька. – На Первом канале. Двадцать минут осталось!
- Так у нас телевизора нет, уже лет пятнадцать…
Баба Тоня даже охнула от неожиданности. И правда ведь нет! Она давно уже удивлялась, когда переступала порог их квартиры, – вроде, все как всегда, а чего-то не хватает. Вот же чего, оказывается!
- Как это нет? – не поверила своим ушам Антонина Васильевна. – Как же вы живете-то, деточка?
- Ну как-то живем, - улыбнулась Женя. – Зато спим крепко.
- Это потому что еще молодые. В моем возрасте хуже будет, - буркнула бабка. – А на этой твоей нутбуке телевизор не показывает?
Женька мысленно возвела очи горе, но попыталась максимально вежливо избавиться от соседки:
- Я работаю, бабТонь, и мне точно сейчас не до телевидения.
- Ночь-полночь – она работает, - совсем расстроилась Антонина Васильевна. – Так всю жизнь проработаешь, и вспомнить нечего будет. Отдыхать надо, Женечка. Поди не ломовая лошадь.
- Вообще не лошадь. Я обязательно отдохну. Доработаю – и отдохну.
- Ну вот и добренько, - похвалила такой подход к делу баба Тоня. – Ну я пойду, вдруг у меня наладилось? Вот беда-то, такая серия была хорошая!
- В следующей повторят обязательно, не переживайте, - успокоила Женька соседку.
- Так то ж повтор, - почти захныкала Антонина Васильевна и, попрощавшись, пошаркала вниз, по пути причитая: - Беда... беда-то...
Вопреки ее ожиданиям, совсем ничего не наладилось. Первый канал признаков жизни не подавал. Для верности пощелкав еще каналы, мадам Пищик пришла к выводу, что не работает вообще ничего, кроме единственного местного, солнечногорского телевидения, и то прорывалось без звука и с помехами. А поскольку там никогда ничего интересного не показывали, баба Тоня рассердилась и решила не сдаваться. У нее еще оставалось десять минут серии, чтобы узнать, успел ли Реджеп забрать Айлу до того, как до них доберется ее злобный муженек. Потому, снова выскочив в подъезд, на сей раз она побежала вниз, на первый этаж, в седьмую квартиру и принялась трезвонить соседке.
Здесь обитала большая любительница кошек, которые всегда обнаруживаются в любом доме, особенно подобном особняку из позапрошлого столетия на Молодежной, гордящимся своими традициями. Видимо данью этим самым традициям было любить кошек как-то наполовину – Клара разводила их не на собственной жилплощади («Они же мне всю квартиру изгадят!»), а исключительно в подъезде и во дворе. И уж здесь соседка из седьмой становилась просто тигрицей в защите прав животных. Не приведи господь Гарик из первого подъезда помогал какому котику совершить неожиданный кульбит, придавая ему ускорение собственной нижней конечностью, как об этом происшествии весь дом оповещался иерихонским воплем басовой частоты, длящимся не менее трех суток. Примерно столько же продолжались поиски неожиданно пропавшего того или иного члена кошачьего стада призывами «кис-кис-кис!» в любое время суток под окнами остальных соседей.
Угомонить тетку было невозможно, все давно махнули на нее рукой, хотя детское население дома из поколения в поколение вело против нее скрытую войну, раздавая втайне котят друзьям, одноклассникам или просто унося в частный сектор в соседнем квартале.
- О! – поприветствовала бабу Тоню Клара, распахнув дверь, из-за которой потянуло не самым приятным ароматом. – Говори по-быстрому, мне в магазин надо. В угловой хамсичку свежую завезли, а я как раз кашку затеяла ребятишкам.
Антонина Васильевна повела носом и чуть заметно поморщилась. Замечание о полезности проветривания застыло у нее на языке, равно как и о том, что мало запаха кошачьей мочи в подъезде, теперь еще и хамса добавится – убойное сочетание. Но, давно уже смирившись с тем, что тут ничего не поделать, в отличие от проблем с телевидением, баба Тоня предпочла пойти в бой по основному поводу:
- Кларка, у меня телевизор накрылся! А я «Запретную любовь» смотрела. Прям посреди серии. Немножко уже осталось, можно я у тебя быстренько погляжу?
Та в ответ пожала плечами.
- Ну проходи, - пробасила Кларка и кивнула в сторону комнаты. – Там правда Бухан храпит так, что себя не слышно.
Бухан – было ласковым сокращением от Буханова, фамилии мужа Клары, которую носила и она сама без малого тридцать лет. И надо сказать, что фамилия эта как нельзя максимально точно характеризовала главу их удивительного семейства. Бухал он по-черному, регулярно, но тихо. Дебоши не устраивал, руки не распускал, и в бытность первой молодости всегда возвращался домой хотя и на бровях, но с гостинцами: сыну тягал значки, дочке – леденцы, а Кларке – болгарские сигареты.
Бухана баба Тоня не боялась. Сама ему когда-то отвешивала подзатыльники, когда он тринадцатилетним подростком за углом их вечного дома распивал пиво с друзьями. Не подействовали, значит, подзатыльники чужой тетки. Потому сейчас, нисколько не сомневаясь, Антонина Васильевна, радостно поблагодарив Клару, ломанулась своей пришаркивающей, но оттого никак не менее энергичной походкой к ним в прихожую, а оттуда – в гостиную, где на тумбочке стоял телевизор, несколько помоложе бабТониного, но тоже старенький. Схватившись за пульт, баба Тоня принялась нажимать на все кнопки подряд, все сильнее впадая в ступор при каждом переключении. А потом жалостно и совсем растерянно спросила:
- Кларка, а у тебя на какой кнопке-то Первый, а?!
- На первой, где ж еще? – услышала она из подъезда, и следом хлопнула дверь.
А баба Тоня, в очередной раз нажав на первую и удостоверившись, что там точно такое же безобразие, как транслирует ее собственный телевизор, глубоко несчастным голосом проскулила:
- А как же Реджеп...
Шансов досмотреть серию у нее уже не оставалось. Обведя потухшим взглядом захламленную комнату с высоченными потолками и огромными арочными окнами, точно такой же планировки как ее собственная, Антонина Васильевна вынуждена была признать поражение. Это не телевизор сломался. Это канал сломался. Жизнь пошла под откос. Смысла в ней не осталось.
Она выключила ящик. Аккуратно положила пульт возле него на тумбочку. И под раскатистый храп Бухана из соседней спальни, медленно и горбясь поплелась на выход. Захлопнула за собой дверь, выбралась во двор. Весна в этом году была ранняя. Южный городок у моря просыпался и расцветал, готовясь принимать у себя туристов. А у бабы Тони впереди полная неизвестность и бессонная ночь с мыслями о Реджепе.
Во дворе она и наткнулась на Игоря Климова, по-соседски – Гарика, тоже примечательного жильца дома на Молодежной из числа аборигенов, которых оставалось все меньше. Жил он здесь с самого своего рождения, отсюда его водили в детский сад, потом он ходил в школу и секцию восточных единоборств, а еще чуть позже сюда он привел жену, которая ничтоже сумняшеся ушла от него ровно через год, прихватив с собой младенца-сына. И как уже было сказано, тоже был любителем котиков. Даже ценителем. Впрочем, обладал он и иными талантами. Например, курить под чужими окнами, избегая собственных, чем и занимался, когда баба Тоня нарисовалась на крыльце своего подъезда.
Увидав его, мадам Пищик удрученно вздохнула и скорее механически, чем всерьез, совсем без огонька проворчала:
- Совсем совесть потерял. Ходишь, бродишь тут, а мне дым в окна летит.
Фраза получилась настолько унылой, что трудно было не заметить, что с бабой Тоней что-то не то.
- Совесть – это бесполезный фактор при продаже слонов, - беззлобно пророготал Гарик в ответ. Баба Тоня печально кивнула, неопределенно пожала плечами, а потом, будто бы загоревшись последней надеждой, совсем крошечной ее вспышкой, спросила:
- Ты ничего не слыхал, может, телевышка сломалась? Или какая профилактика?
- Вроде нет, - задумчиво затянулся Гарик. – А чего случилось?
- Ой, Гаричек... – жалобно протянула баба Тоня, - сидела я, никого не трогала, смотрела сериал. А тут бац – и все пропало. И не идет. И у Бухановых тоже не идет. Вообще ничего не идет, не только Первый. Один местный наш, солнечногорский, прорывается без звука.
- Ну все, бабТонь, - со знанием дела отозвался сосед и щелчком отправил окурок прямиком в клумбу. Клумба, надо отметить, была Женькина, в которой она заботливо выращивала бордюрные хризантемы, - капец котенку.
- Как это капец? – не поняла старушка.
- Придется вам кабельное проводить. Но я бы спутниковое поставил. Антенну с конвертером на балконе повесят, ресивер подключат – и смотри все подряд, а не только Первый.
- Какой еще конь у Вертера? – ошалела бабка, прожившая свою жизнь в самой читающей стране мира. – У меня сериал! Турецкий! Я что ж теперь, так и не узнаю, что там у Реджепа?
- Если Реджеп мужик, то у него там явно то же, что и у коня, - и рассмеявшись собственной шутке, Гарик переключился на собственный телефон, который разразился входящим вызовом.
- Тьфу ты, похабник! – ругнулась в ответ бабка и грустно уставилась на Женькину клумбу, на которой теперь примостился один из Кларкиных хвостатых гаденышей. – Может, до завтра наладится, а? Я б с утра повтор посмотрела. В десять повторяют. Правда, тогда на рынок не поспею до обеда, да черт с ним...
- Не наладится, - отрезал Климов. – Видите, как вторую секцию высотки подняли? Вот она сигнал и перекрыла, - и он снова вернулся к прерванному разговору, – Николаич, это я не тебе, это тут…
И тут Антонина Васильевна подняла глаза на высотку, выгоняемую за забором их двора, и словно бы прозрела. Столько месяцев ничего не видела из-за своего сериала и процесса воспитания соседей, которых никому нельзя было перепоручить, а сейчас – прозрела. Прямо над ними возвышался огромный недостроенный многоквартирный монстр, устремляющийся своими этажами в небо и, гад такой, забивающий все телеканалы. Баба Тоня стояла на крыльце, раскрыв рот и совсем не слыша, о чем там с Николаичем толкует Гарик Климов, такой же балбес, как его родной батя, и определенно требующий женской руки и присмотра. А потом резко повернулась к соседу, сверкнула глазами и, не считаясь с тем, что он не окончил еще разговор, проверещала:
- Это что же? Это из-за них я про Реджепа досмотреть не могу? А вы все молчите и ничего не делаете? Они вообще что творят, Гарик?! Куда власти смотрят? Это же наверняка незаконная застройка, нас кто-нибудь спросил, нужны нам тут такие соседи? Бахают с утра до ночи, кусок земли оттяпали и бахают! А земля у нас тут знаешь сколько стоит? А этажи? Это ж сколько этажей-то? У нас нельзя такие высокие дома! У нас рельеф, ландшафт, подземные воды! Опять мэру взятку дали и все дозволено! Надо же как-то бороться, Гарик!
- В апрельских тезисах не участвую, - отмахнулся Климов и ретировался домой.
Но баба Тоня еще долго что-то вещала посреди двора, грозя разразившейся по соседству стройке, так неожиданно разрушившей привычный мир. Решение ее было очевидным. Намерения – самыми благородными. А характер – закален далеко не всегда солнечной жизнью в маленьком приморском Солнечногорске.
- Завтра же на прием к мэру запишусь! Соберу подписи и пойду! – рявкнула напоследок Антонина Васильевна Пищик. – Они у меня попляшут. Я если надо – и до президента дойду!
А после развернулась и важно прошествовала в свой подъезд, не глядя под ноги. И в полутьме вступила в кошачью «мину».
- Кларка, чтоб тебя! – заголосила баба Тоня так, что слышали все жильцы от первого до третьего этажа. – Прибери за своими иродами! По-хорошему прошу!
- Вставай, бестолочь!.. - раздавался свистящий шепот, закручивающийся в разноцветную спираль где-то глубоко внутри черепа Евгении Андреевны Малич, 37 лет от роду, уроженки города Солнечногорск. – Вставай, говорю! А то твой дракон тебя заживо съест и не подавится!
- Угу, - буркнула Женька и повернулась на другой бок.
Но тот, кто нарушил ее благодатный сон, проигнорировал это движение и вместо слов перешел к делу. Теперь Женьку трясли, как самую обыкновенную грушу, цепко ухватив за плечо.
Пришлось просыпаться
- Юлька, отстань! – вздохнула Женька, разлепив глаза.
- Опять до утра в интернете торчала, - деловито буркнула Юля: – А ребенок, между прочим, некормленый!
- Ребенок не маленький. Сам поесть может.
- И это вместо спасибо, что ты теперь на работу не опоздаешь, - обиженно протянула сестра.
- Спасибо, - вздохнула Женька. Как ни крути, а вставать придется. И если Юлька сама себя накормит, то зарплата сама себя не посчитает.
Решительно сброшенное одеяло стало началом целого часа, посвященного сборам. Был съеден один завтрак, дважды выпит кофе, просмотрено две анкеты от Флоренции Эдуардовны и написано одно сообщение, за которым Женька засиделась, в результате чего сначала металась по квартире в поисках утюга, а потом так же торопливо выбегала из квартиры под насмешливым взглядом Юльки, размеренно потягивающей чай из большой кружки. Подтрунивание младшей сестры было привычным, добродушным и даже в чем-то справедливым. Если бы Женя так категорически не избегала общественного транспорта, то выходить из дома можно было бы на полчаса позже. А значит, на полчаса позже вставать. А значит… нет, не на полчаса дольше спать. Тут временной расчет давал сбой. Для Жени это могло означать, что она может на полчаса дольше просидеть на любимом форуме.
Шагая по разноцветным плиткам набережной, она вдыхала запах утреннего моря, поглядывала на блики, которыми отражалось на водной глади, сегодня совершенно спокойной, поднимающееся все выше солнце и, наконец, просыпалась.
Улицы города стремительно завоевывала весна. И Женька весело улыбалась, подмечая зацветающие кустарники, отчего особняки, выстроившиеся вдоль набережной, приобретали более жизнерадостный вид, несмотря на кое-где осыпающуюся отделку или немного покренившиеся ротонды. Она сделала несколько незамысловатых фотографий, а в ее голове складывались строчки поста, который она принесет уже сегодня ночью в виртуальный кружок любителей солнечногорской архитектуры, куда попала однажды совершенно случайно и застряла на несколько месяцев.
Впрочем, была и еще одна причина, по которой Женя торчала среди любителей градостроительства, малых архитектурных форм и их воплощений. Но в этом она не признавалась даже себе. Потому что это было немыслимо глупо, и потому что Юлька, однажды сунув нос в компьютер сестры, теперь регулярно посмеивалась над ней, уверяя, что рано или поздно Флоренцию Эдуардовну ждет жестокое разочарование, когда она поймет, что зря тратила на Женьку время, силы и свои лучшие ресурсы.
Проще говоря, сомнений в Жениной голове назревало все больше и больше, но озвучивать их она не спешила. Ранняя весна совсем не располагала к подобным метаниям. Ранняя весна располагала смотреть на море у безлюдной набережной и наслаждаться утренней тишиной...
... неожиданно прерванной самым бесцеремонным образом в тот момент, когда с проезжей части, расположенной довольно далеко, прямо сюда, к кованным перилам, у которых она стояла, подкатил белоснежный Ягуар Ф-Тайп. Двухместный, нарядный, празднично сверкающий под лучами солнца. И все бы хорошо, если бы припарковался он не в пешеходной зоне или хотя бы не возле Женьки.
Но последовавшее за этим маневром было еще хуже. Из машины, с водительского места, выбрался высокий и стройный широкоплечий мужчина, седой, ухоженный, почему-то очень похожий на Ричарда Гира в его лучшие годы (хотя когда у Гира были худшие – вопрос), и открыв дверцу с другой стороны, выпустил здоровенного английского мастифа золотисто-персикового оттенка с самым флегматичным выражением на морде, что никак не вязалось ни с его размером, ни с цветом.
- Ринго, гулять! – провозгласил обладатель и дорогого авто, и недешевой псины, и снял с мастифа поводок. Пес, недолго думая и теряя по пути все свое императорское величие, как щенок-переросток, рванул по лестнице вниз, на пляж, к морю. А его хозяин, только сейчас заметив остановившуюся, как вкопанная, Женьку, легко пожал плечами и позволил себе наглость заявить: - Он обожает плескаться по утрам.
Она собиралась решительно промолчать. Подобные субъекты вообще вряд ли способны слышать других. Наверняка их слух настроен только на собственные волны. Но присущий ее альтер эго дух реализма заставил негромко произнести:
- Так пляж, вроде как, для людей. Да и набережная – не автобан.
Субъект ее удивил. Услышал. Во всяком случае, его бровь, удивленно изогнувшись, свидетельствовала именно об этом. Это же он и подтвердил, неожиданно повернувшись к ней всем корпусом и ответив:
- Но ведь никто не купается. Море холодное. И вокруг, кроме вас, никого. Мешаем?
- Ну если так ставить вопрос… - Женя внимательно оглядела собаковода-автолюбителя и улыбнулась. Портить утро ссорой совершенно не хотелось, – ... то можно делать вообще все, что левая пятка пожелает, если это никому не мешает.
И она сделала шаг в сторону, чтобы обойти возникшее на ее пути препятствие. Собака где-то внизу, разбрызгивая воду во все стороны, ломанулась в наверняка еще ледяное море, устрашающе лаяла и явно требовала присутствия хозяина рядом, чтобы тот не отвлекался на всяких там... А хозяин, между тем, еще больше удивившись, решил уточнить:
- А разве нет? Человек волен творить все, что в голову взбредет, не причиняя вреда окружающим. Мне так кажется.
- А мне кажется, что дискуссия нынче не уместна.
- Не уместна – так не уместна, - очень легко согласился владелец Ягуара. И улыбнулся от уха до уха, обнажая ровный ряд белоснежных зубов, каких не бывает у обычных нормальных людей. По всей видимости, улыбка была призвана сшибать с ног. Но убеждаться в том, что Женька сшиблена, он не стал. Лишь окликнул собаку по кличе: «Ринго!» - и легко-легко, как все это яркое утро, слетел к нему вниз, на пляж по неровным ступенькам.
Так же легко двинулась по плиткам набережной и Женя навстречу безусловно увлекательному трудовому дню.
Работала Евгения Андреевна в бухгалтерии известного даже за пределами страны Университета, отпраздновавшего недавно полуторавековой юбилей. Работу свою она любила и медленно, но уверенно взбиралась по ступенькам карьерной лестницы.
А прямо сейчас ее ожидали ступеньки совсем другой, широкой дореволюционной лестницы, которые вели к массивным колоннам портика главного входа в университет. Оттуда ее путь лежал мимо стойки важного стража, следившего за порядком посредством монитора перед самым его носом, к лифту, который, как и положено пенсионеру, неторопливо доставил Женю на нужный ей этаж.
И не успела она ступить на площадку, как была оглушена отражающимся от стен рыком главного дракона. Сотрясались двери по всему коридору административной части здания и, кажется, даже тряслись стекла окон в концах пролетов. Естественно, никто не высовывался – страшно же. Попасться на глаза стокилограммовой фее от бухгалтерии, когда она пребывает во гневе, – чистое самоубийство. Весь университет жил по принципу, озвученному однажды Жениной напарницей, Ташей Шань: «Ой, главное – не на нас!» - что, впрочем, совсем не отменяло последующих за скандалом перешептываний: и кто этот камикадзе?
Сейчас же Таша, обладательница густой черной гривы, фарфорово-светлой кожи и удивительно выразительных чуточку раскосых глаз – единственного, что выдавало в ней папу-азиата – сидела за своим столом, расположенным напротив входа в расчетный отдел и, глядя на Женьку, едва ступившую в кабинет, негромко выдала:
- У нее дверь открыта? Или это через закрытую так прорывается?
- Закрыта у нее дверь, - вздохнула Женя, смиряясь с объективной действительностью – день не задался с самого начала. Она разделась, привычно щелкнула кнопкой, включая чайник, и расположилась на своем рабочем месте – почти необъятном столе со светлой столешницей у окна, в которое было видно море и небольшой кусочек набережной.
- Угадай на ком отрывается, - снова донесся до нее голос Таши.
- Вариантов много, - отозвалась Женя, глядя в окно. – А если она еще и жребий кинула, кого сожрать на завтрак…
- Этот завтрак к ней сам в пасть полез. Главный велофинансист права качает.
- Он утром с кровати брякнулся? – офигела Женька.
- Как обычно – правду ищет, как прошлогодний снег. Наша красавица его отчет прочитала, помнишь, он бегал тут цифры брал у меня? По суммам выплаченной зарплаты нашему филиалу в Морском за предыдущие два года. Я еще тогда поняла, пахнет жареным. Он же против был, когда здание на баланс брали. Говорил, высосут весь спецфонд. Ну вот, кажется, высосали. А главдракон скандал закатил, ей циферки не понравились, которые он нарисовал. И главное, нашел, когда подсунуть – прям с утра. Уже б вечером, а... чтоб народ разбежаться успел. Так теперь весь день на цыпочках ходи... Придурок!
Одновременно с ее экспрессивным возгласом, из-за двух дверей (своей и главдраконовой) донесся очередной вопль: «Развели тут бордель, Артем Викторович! На место мое метите?! Так вот напоминаю: это я здесь главный бухгалтер, а не вы!»
- Да уж, - в манере Кисы Воробьянинова протянула Женька. – Лучше б он себе бабу искал, а не правду.
Как в любой бухгалтерии любого учреждения дамы, посвятившие себя этому виду учета, знали всё и про всех со всеми подробностями.
- Бабу! – фыркнула Таша. – Мне кажется, он гей. Слишком аккуратный для нормального мужика. Сегодня брючки светлые, туфли – ни пятнышка, футболка – как только что после глажки. А на работу опять на велике прикатил! – последняя фраза вышла почти обвиняющей, а потом безо всякого перехода прозвучало сакраментальное: - Как думаешь, а он правда в главбухи метит?
- Я вообще о нем не думаю, - рассмеялась Женя. – Хотя понимает он явно больше, чем главдракон.
- Ну вот его бы в ее кресло, а тебя – в его, заместителем. Зажили бы, а?
- Мне и в своем кресле пока неплохо. Но при любом раскладе главдракон не сдаст своих позиций.
- Ректор только с Юрагой разговаривает. А если он сейчас докажет свою правоту... – Ташка задумалась и закусила кончик карандаша, потом горестно вздохнула: - Правда она все равно выкрутится. Еще его виноватым сделает. Да и крыша в министерстве у нее, а не у Тёмыча... Жень, а Жень? Кофе делай давай, а? Расселась, а у меня сюрприз.
- Какой такой сюрприз? – поинтересовалась Женя, поднимаясь и принимаясь насыпать в кружки кофе, заливать его кипятком, добавлять сахар. – Нам премию дали?
- Если бы нам премию дали, ты бы знала раньше меня, - фыркнула Шань и полезла куда-то под стол, чтобы показаться оттуда с коробкой конфет. – Вот! Швейцарские! Дядя Вадя приволок. Уже не знаю, как от него прятаться. Прилепился, за углом подстерегает после работы. По утрам сообщения пишет, картинки дурацкие... Угощайся, а?
- Я что-то не рискую, - с сомнением повела носом Женька, - от дяди Вади... еще и швейцарские…
- Ну я виновата, что ли, что он шляется? – взбрыкнула Таша. – Я же не могу ему сказать: дядя Вадя, не ходи! Ну! Вот ты бы сказала?
Она совсем уныло поставила коробку на стол. А рядом – положила собственную дурную голову. Нет, в отношении работы голова была вполне ничего себе. В остальных случаях – функционировала своеобразно. Таше было двадцать пять лет, а работала в расчетном с универа. Прямо с кафедры учета и аудита ее и привели, когда срочно понадобился специалист Женьке на подмогу. Но никто ни разу не пожалел об этом решении. И поначалу вела она себя тихо, скромно и даже не подавала голоса – мало кто вообще знал, что он у нее есть. А потом Таша получила диплом, акклиматизировалась и ассимилировалась. И все чаще Жене в их просторном кабинете, сейчас разделенном на двоих, становилось тесно с нею. Особенно с тех пор, как весь эфир занял дядя Вадя, начальник профсоюза и кум ректора.
Беда была в том, что дяде Ваде в прошлом году исполнилось пятьдесят четыре и он был женат, хотя жена его торчала где-то в Италии уже лет шесть. И еще в том, что Таша не понимала, как реагировать на его внимание к собственной, пусть и ослепительной, но все же незначимой персоне. Он своими ухаживаниями ставил ее в тупик, и она не представляла, куда ей от него деваться.
А еще Таше очень хотелось красивой жизни, но подходящего принца все не находилось.
- Это всего лишь шоколад, Жень, - протянула она. – Ну что может быть от шоколада, а?
- От шоколада как такового, конечно, ничего не будет, - улыбнулась Женька, - но ты же не ограничишься им одним. Потом у тебя будет коньяк в обед, а еще чуть позже взятие штурмом ограды Городского парка.
- Так не пятница же! – отмахнулась Таша. – Рано. И главдракон... слегка не в духе... чтобы нарываться.
Одновременно с упоминанием главдракона, которого тоже всуе, как известно, нельзя, из коридора донесся громкий хлопок двери, будто бы ту сорвали с петель. И раздался вопль: «Не делайте из меня дуру, Артем Викторович! Вы только яйца перед ректором мнете, а отвечать мне!»
«Если надо будет, отчет я лично представлю хоть на ректорате, хоть на ученом совете, хоть прямо в министерстве образования, Любовь Петровна, не сомневайтесь!» - гаркнул в ответ камикадзе Юрага и дверь громыхнула в очередной раз. А после по коридору затопали шаги во всех направлениях. Теперь сомневаться не приходилось. Главдракон побежал в приемную – жаловаться. А главный экономист... внезапно показался на пороге тихого-мирного расчетного.
- Я у вас воды возьму, можно? – мрачно спросил он, хотя вообще-то кулер, стоявший у Таши и Жени, был общим на финансовую часть.
- После главдракона и святая не поможет, - кивнула Женька.
Артем Викторович поднял к ней рассеянный взгляд, и слабая улыбка тронула его тонкие губы. Ему было тридцать четыре года, и все в бухгалтерии знали, что он еще ни разу не был женат. Информация же о том, что он еще и ни с кем с работы не спит, подкрепленная жалобами его мамаши комендантше их второго корпуса, Анастасии Львовне, что мальчик в таком возрасте не обзавелся семьей и даже девушки у него нет, сделали Юраге славу бобыля, маменькиного сынка и даже, может быть, представителя нетрадиционной сексуальной ориентации, что так и просилось ввиду его чистоплюйского внешнего вида, модной стрижки и исключительной подтянутости.
Биография Артема Викторовича была весьма богата событиями. Уроженец Солнечногорска, еще в ранней юности он уехал в столицу и отучился там в одном из самых престижных вузов страны, получая президентскую стипендию и одерживая многократные победы на самых разнообразных конкурсах молодых ученых, и даже принимал участие в разработке экономической программы жилищного строительства, которая теперь успешно действовала в стране. Конечно, в распиле бабок студенты вузов не участвуют, но добавить этот факт в свое резюме никто помешать не может. На четвертом курсе Артем Викторович выиграл крупный грант от Берлинского университета имени Гумбольдта и два семестра проучился в Германии, после чего прямая дорога ему была куда-нибудь повыше: либо в крупные международные корпорации, либо – чего уж мелочиться – в Министерство финансов или Главный банк страны. И приблизительно по этому сценарию его жизнь вполне могла повернуться. В общем-то, почти десять лет он прожил, уверенно топая по проторенному пути в сфере бизнеса, пока однажды, ровно два с половиной года назад, не оборвал все одним махом, внезапно и по неизвестной причине вернувшись в Солнечногорск и устроившись в обычный вуз (пусть и не рядовой) на должность обычного главного экономиста (пусть и с немаленькой по меркам городка зарплатой). Болото это было для него мелковато. И хотя рядом море, он катался себе на велосипеде на работу и удивлял окружающих собственным странным образом жизни.
- Она не вампир, к сожалению, - вздохнув, брякнул Артем Викторович и подошел к кулеру, подхватив один из стаканов с подноса и набирая воду. – Ей кровь не нужна, у нас дефицит бюджета в восемь миллионов, а до нее только дошло. Думает, я их себе в карман положил. Было б за что бороться...
- Ну да... было бы за что... если б хоть пятьдесят! – мечтательно проговорила Таша.
- Угрожает аудитом. Евгения Андреевна, мы же можем подтвердить мои цифры в случае чего? Подготовимся? Не хотелось бы, чтобы было хоть что-то, к чему можно подкопаться.
Женя бросила ироничный взгляд на Наташку, но тут же вернулась к экономисту.
- Вы все еще плохо знаете нашу Любовь Петровну.
- Бог пока миловал, - сокрушенно сказал Артем Викторович и осушил свой стакан. Таша после красноречивого бурения глазами Женьки торопливо выдала:
- А кофе будете? У меня конфеты вкусные. Швейцарские!
- Не уверен... спасибо... – равнодушно сказал Юрага и снова повернулся к Малич: - Мне от вас нужны данные по средней заработной плате филиала в Морском. Я сделаю расчет по источникам финансирования. И в разрезе окладов, стимулирующих надбавок и премий. Экономии там отродясь никто не видел, дохода они не приносят, а деньги тратят сумасшедшие. Если выстоим, будет ей уроком. Если нет – сожрет нас по одному. Со мной ближайшие полгода опасно заговаривать.
- Да ладно! – снова возникла Таша. – Через неделю ей от вас что-то понадобится, и опять станет ласковой и пушистой.
- Что совсем не меняет того факта, что все мы здесь ее потенциальные враги, - проговорила Женя и, подумав, добавила: - Будут вам данные, Артем Викторович.
- Вы не волнуйтесь, я сперва с шефом поговорю, Евгения Андреевна, - благодарно улыбнулся он ей. – Бросать ей в пасть еще и вас никто не позволит.
Юрага сполоснул стакан кипятком и поставил его на место, на поднос. Потом, проходя мимо Таши, сунулся в ее коробку с конфетами, продолжавшую сиротливо стоять на столе и уточнил:
- Ну такое... горький, да? Шоколадом не очень пахнет. Хорошего дня!
И, бросив в рот один из якобы трюфелей и поморщившись от его вкуса, вышел за дверь, явно взбодрившись после общения с повелительницами зарплаты и стипендии.
- Не, ну он точно гей! – со знанием дела, заявила Шань.
- Нам какая разница, - усмехнулась Женька и вознамерилась, наконец, начать работать.
Дел было вполне достаточно, чтобы день оказался загруженным, а теперь еще и цифры этому велофинансисту собирай, но отдельно от головы руки ее нажали на вкладку того самого архитектурного форума, и тут уже Женькины глаза удивленно округлились, когда она увидела в уведомлениях личное сообщение от Art.Heritage. До сегодняшнего утра они общались только публично в топиках, вроде как, на людях.
А тут в личке. От него.
Отправлено буквально недавно, когда она еще только шла на работу. И ее пальцы принялись нетерпеливо щелкать левую кнопку мышки.
ЛС
↓
Входящие
↓
Отправитель: Art.Heritage
Тема: Привет
↓
От кого: Art.Heritage
Кому: Фьюжн
Дата: 20.03.**** 08:51:06
Женя тихонько булькнула и зависла, обдумывая, что ей теперь со всем этим делать. Нет, болтать с ним об архитектуре было увлекательно, потому она и торчала ночи напролет на форуме.
А вот личная переписка… Ей не за горами сорок лет, чтобы…
- Чтобы что? – тихонько поинтересовалась Евгения Андреевна у самой себя и быстро нащелкала ответ.
И не успела она и глазом моргнуть, только единственный глоток из своей чашки сделала и собралась уже свернуть браузер, чтобы открыть рабочую программу, как вдруг, будто боясь не успеть, ей пришло уведомление о новом сообщении.
После этого Женя успела сделать три вещи: написать слово «обязательно», отправить его и подпрыгнуть на стуле от разразившегося мелодией входящего звонка телефона. Что так напугало, она понятия не имела, но бросив взгляд на экран, поняла, что ее ожидает еще один сюрприз. В некотором роде.
- Доброе утро, Женечка! Вы сегодня, я надеюсь, во всеоружии? – прощебетала на том конце незабвенная Флоренция Эдуардовна, женщина, которая обладала не только редким и совершенно необъяснимым именем, но еще и многочисленными талантами, математическим складом ума и организаторскими способностями, успешно применяемые ею в выбранной сфере деятельности, которую именовала не иначе как логистикой сердец. Проще говоря, Флоренция Эдуардовна была профессиональной свахой.
- Доброе, - отозвалась Женя, с недавних пор – клиентка этой удивительной женщины. – Не знаю, насколько это можно назвать всеоружием, но в целом всё довольно неплохо.
- Вот и чудненько, - будто не слушая ее, продолжила сваха. – Вечером у вас свидание. Все уже решено и согласовано. Ждем только вашего категорического «да».
- Сегодня вечером? – неожиданно стушевавшись, уточнила Женя.
- Конечно! А когда же еще? Не вы, так другая согласится. А я готова поспорить, вы с капитаном Прохоровым – просто друг друга ищете! Зачем же ждать?
- Военный?
- Моря-ак, - мечтательно протянула Флоренция Эдуардовна. – Капитан первого ранга Степан Анатольевич Прохоров, 46 лет, разведен, дети взрослые и далеко остались. Жилплощади правда в Солнечногорске своей нет, казенная, но зато у военных пенсия высокая. Очень привлекателен, а главное, не будет успевать надоедать. То вахта, то учения, то вообще в море.
- Романтично, конечно… - пробормотала Женька, но тут же взяла себя в руки и категорично, как и просила сваха, выдала: - Хорошо!
Получив для дальнейшего использования необходимые явки и пароли, Евгения Андреевна распрощалась с Флоренцией, выдохнула и отбросила трубку в сторону.
- Кто военный? – подняла голову над монитором Таша, у которой традиционно ушки были на макушке. Что угодно, лишь бы не работать.
- Некто Степан Анатольевич Прохоров, - сообщила Женька любопытной коллеге. – Свидание у меня сегодня!
И не выдержав собственного серьезного тона, громко прыснула. А Шань наоборот моментально скисла.
- Я надеялась, что мы домой вместе пройдемся! Дядя Вадя под универом точно дежурить будет, куда мне от него спрятаться? Не могла твоя Флоренция завтра позвонить, когда он в командировке?
- Мы в ответе за тех, кого приручили, - продолжала смеяться Женька. – Сама же стараешься.
- Где я стараюсь? – совершенно искренно возмутилась Таша. – Я его послать прямым текстом стесняюсь! Вроде как, пока не за что! Он же намеков не делает, по-дружески все, даже по-отечески. Как тут отошьешь, а?
- Это он тебе про дружбу втюхивает?
- Да он, кроме конфет, вообще ничего не втюхивает... Вдруг я все придумала, и ничего такого. Только обижу человека, а?
- Тогда и не прячься от своего дяди Вади.
- Ага-а-а!!! – испуганно протянула Таша и замахала руками, а глаза ее, невзирая на свою восточность, сделались будто бы две здоровенные плошки. – Я прятаться не буду, а он меня умыкнет, к себе отвезет, напоит и приставать начнет! Знаю я эти штучки! Нельзя терять бдительность!
И едва она замолчала, как в коридоре снова громыхнула дверь, и голосом главдракона понеслось по всему зданию: «Артем Викторович, я вас долго ждать буду? Чем вы там занимаетесь на рабочем месте? Фильмы смотрите и в облаках витаете?»
Заявление Наташки о бдительности как нельзя лучше подходило для девиза вечера, гвоздем которого стало свидание с офицером от местной флотилии.
Впрочем, началось все вполне неплохо. Капитан оказался пунктуальным, и, кроме того, обладал сносной наружностью с учетом небезызвестной привлекательности формы и слегка расширенным кругозором не иначе как посредством периодического чтения.
Но Евгения Андреевна, будто уловив внутренним радаром чужеродные помехи, внимательно вслушивалась и всматривалась в нового знакомого. И первый раз этот самый радар дернулся, когда им принесли меню и барную карту.
Официантка ретировалась. Капитан первого ранга, вальяжно раскинувший свое тело на стуле, деловито спросил:
- И что мы будем пить, Евгения Андреевна? Сегодня холодно, без горючего, боюсь, далеко не уплывем.
- Я люблю яблочный сок, - проговорила Женя, улыбнувшись образности его мышления.
- Даже вино не будете? Сухое? Поддержать компанию?
- Спасибо, нет. Я редко пью.
- Ну-у-у... это как-то несерьезно, - широко улыбаясь и, кажется, пытаясь скрыть некоторое разочарование в голосе, протянул капитан Прохоров. – От выбора напитка напрямую зависит и выбор того, что брать на заку... в смысле на ужин. Яблочный сок вот заедать не обязательно. Хотя знаете, у меня дочка даже от него пьянела. И от виноградного. «Аня, закусывай!» - это мы всегда смеялись. Я с вашего позволения все же буду... что-нибудь.
- Пожалуй, вы первый, кто назвал меня несерьезной, - удивленно проговорила Женя. – И это даже интересно.
- Ну и славно, - приняв ее реплику за разрешение, Степан Анатольевич захлопнул барную карту и заявил, что хочет водки. В этом месте Женин радар подал еще один тревожный знак.
Однако дальше было еще любопытнее, поскольку ста граммами капитан первого ранга не удовольствовался и испросил себе целый графинчик, по мере опустошения которого становился все оживленнее и оживленнее, будто поймал собственное вдохновение.
- Да это еще что, Евгения Андреевна! Все эти церемонии, хождения за ручку, ужины в ресторанах! – добродушно вещал он. – Не за этим душа славянского человека тянется. Проще надо как-то, а? Вот мы с вами летом поедем на рыбалочку с моими друзьями. Вам понравится. Ушица, коньячок, пивасик, песни под гитару. С ночёвкой. Чуете, прям повеяло, а?
Женька конечно же чуяла. Чуяла, что и здесь ее постигла неудача. Это плавсредство давно дало течь, и в общем и целом вряд ли сильно далеко плавало.
- Вы знаете, я ровным счетом ничего не понимаю в рыбалке, - сказала она, и в голосе ее прорвалось сожаление о зря потраченном вечере.
- Дык я вас вмиг научу! – громко расхохотался капитан. – Если даже такая овца, как моя Галка, за десять лет научилась... а вы все же женщина с высшим образованием. Слушайте, Жень, а давайте все-таки, а? – и он визуализировал свое предложение указательным и большим пальцами, отмерив расстояние между ними примерно с наперсток. – Капельку, за знакомство!
- И щучью голову, - рассмеялась Женя и отказалась самым категорическим жестом. – Вы уж простите, Степан, но я пойду. Флоренция определенно что-то напутала. Вряд ли я смогу разделить ваши интересы.
Степан Анатольевич попытался возразить, что вышло у него довольно вяло. И Женька шустро ретировалась из ресторана, посмеиваясь и над женихом, и над собой. На несколько мгновений задержалась на крыльце, вглядываясь в усыпанное звездами небо. Несмотря на прохладу и сырость, воздух был самый что ни на есть весенний, и она, поеживаясь в тонком пальто, весело зашагала по улице.
Ее эпопея с поисками жениха началась около полугода назад. Затея с самого начала была дурацкой, но отступать от намеченного Женя Малич не умела никогда. И коль уж назвалась груздем… Груздихой. Собственно, именно груздихой она себя и ощущала, посещая свидание за свиданием, организуемые неугомонной Флоренцией.
А катализатором этого не самого естественного ощущения была родная сестрица. В выпускном классе Юлька влюбилась, от чего возомнила себя сразу взрослой и умной. И генерировала идеи с невероятной скоростью. От желания поступать на актерское мастерство, вместо лелеемого много лет юридического, до заявления, что Женька старая ханжа, понятия не имеет о любви и даже замуж ее никто не возьмет.
Наверное, Юлькины измышления можно было бы пропустить мимо ушей, если бы к ним, странным образом, не присоединился отец. Он и раньше иногда говорил, что чувствует себя перед ней виноватым, и если бы Женя думала о себе, а не о нем и сестре, то давно бы уже имела свою собственную семью.
- Доставь мне удовольствие на старости лет, - выдал он однажды за ужином, очень серьезно посмотрев на дочь. – Позаботься о том, чтобы в нашей семье появился еще один мужчина.
- Это к Юльке, - устало кивнула Женька на сестру. – У нее уже и кандидат есть.
- Завидуешь? – фыркнула Юлька. – У тебя вот никого нет!
- Будет! – рассердилась Женя. – И замуж выйду! И ребенка рожу! И…
Она не знала, что еще «и», поэтому подхватилась со стула и выскочила из кухни.
С того вечера и начались ее мытарства. Всю ночь она потратила на поиски вариантов. Легко сказать – трудно сделать. Не выйдет же она на улицу с транспарантом «Возьмите меня замуж!» И постскриптум добавить: «Я хорошая». Так и крутилась с боку на бок, обижаясь на отца и злясь на Юльку.
Бестолочь малолетняя!
И может быть, Евгения Андреевна, умудренная жизнью женщина под сорок, обернула бы разговор, состоявшийся накануне, в шутку, если бы сестра на следующее утро не выдала со смешком:
- Кстати, у тебя всегда есть шанс замутить с Гариком.
И потому уже через сутки с легкой руки Таши в жизни Жени появилась никогда не унывающая Флоренция Эдуардовна и следом за ней потянулась череда свиданий с потенциальными женихами.
Капитан первого ранга Прохоров среди прочих кандидатов был еще не худшим вариантом, и, если бы не присущее Жене Малич чувство юмора, она уже давным-давно впала в уныние, а так вполне себе проснулся спортивный интерес. Наблюдать за людьми было почти так же интересно, как фотографировать дома на просыпающейся от дремы и зимы набережной.
По ней она и шла к себе ровно той же дорогой, какой поутру спешила на работу, чтобы на одном из поворотов нырнуть в уткнувшуюся в море улицу, и мимо заброшенной фабрики со старой школой, в которой училась когда-то сама, добраться до родной Молодежной, над которой возвышалась возведенная высотка, однажды изменившая жизнь их старого, немного неказистого дворика. Высотка горела глазами многочисленных окон, светилась нарядной синей подсветкой, по праздникам – пускала в небо с крыши претенциозные лучи прожектора, видные издалека по всему городу, и казалось, что вот оттуда, сверху, Женя Малич и ее проблемы выглядят такими маленькими-маленькими, будто бы и не стоят времени, затрачиваемого на их решение, как когда-то борьба с ее постройкой не стоила усилий всего их дома, требующего остановить незаконное строительство.
Оказавшись у себя, Женя толкнула калитку, осторожно ступила со ступеньки, чтобы ни обо что не споткнуться в полумраке, и направилась в глубину двора, к своему второму подъезду.
- Ну и сколько тебя ждать можно? – раздалось неожиданно со стороны клумбы и прозвучало тоном, каким мог бы встречать задержавшуюся супружницу недовольный этим фактом муж.
Ясно. Гарик. Почему-то считавший необходимым курить именно с Жениного конца дома, хотя жил совсем с другой стороны. Видимо, взял на себя обязательство травить сигаретным дымом ее хризантемы. Пройти мимо него молча возможным не представлялось, пришлось останавливаться. Папа с мамой воспитывали Женьку вежливой девочкой, и, хотя сегодня девочка была уже достаточно взрослой, чтобы и матом послать, ссориться с соседями все еще не входило в ее правила.
А что делают вежливые девочки в таких случаях? Вежливые девочки первым делом, конечно, здороваются. Именно этому непреложному правилу она и последовала, улыбнувшись в темноте тлеющему огоньку Гариковой сигареты:
- Привет! А чего ждешь-то?
- Так ночь на дворе, а тебя дома нет.
- Игорь, ку-ку! Нам с тобой по тридцать семь, мы уже взрослые! – рассмеялась Женя, не став уточнять, что при желании может вообще дома не ночевать, причем вряд ли родной папа станет сильно тревожиться, скорее обрадовавшись, что у старшей дочери налаживается личная жизнь.
- И чего? Я волнуюсь. Имею право. Столько лет вместе, - заявил Гарик, но было понятно – ржет.
- Ну можешь прекращать волноваться, пропажа нашлась! – торжественно провозгласила она и двинулась к подъезду. Откуда-то из-под ног выпрыгнула возмущенно визжавшая кошка, которой Женя, кажется, чуть не наступила на хвост, отчего и сама едва не навернулась. Даже уйти красиво с глаз детского дружбана и пожизненного ухажера у нее не получилось.
- Это ты меня снова послала? – крикнул вслед Гарик.
- Не! Послала я тебя в десятом классе! – задорно ответила она уже с крыльца, а потом вдруг развернулась к нему и выпалила: - Знаешь, чего хочу?
- Чего?
- Влюбиться. А в тебя уже не случилось. Потому можно расходиться – спать пора.
- Еще все может случиться, - сообщил на прощание сосед и сделал то, что Женя знала, даже не глядя на него – выбросил окурок в клумбу.
Оставалось только тяжело вздохнуть – Гарик был неисправим и упрям до невозможности, и ретироваться в подъезд, направившись вверх по лестнице на свой последний, третий этаж. Выше только башенка в торце дома, но ее в свое время заграбастали соседи, которым не достался сарай во дворе.
На втором этаже ее тоже подстерегала засада – из девятой квартиры, как чертик из табакерки, выскочила не сдающая своих позиций баба Тоня, будто бы сидела под дверью, дожидаясь, когда Женя Малич вернется домой, и в свойственной ей безапелляционной манере выдала завершающим аккордом этого так хорошо начинавшегося дня:
- О! Вот ты-то мне и нужна, дорогуша! Скидываемся всем домом на плакат. Завтра иду в типографию, заказываю, и будем пикет собирать! Эти сволоча́ все-таки строят свой детский садик под нашими стенами. Прям у забора! Этак проснемся как-нибудь, а они весь наш двор под застройку захапали!
Жить в небольшом доме с самого рождения, когда некоторые соседи помнят еще и кого-то из твоих родителей в детском возрасте,– это умение находить компромисс между собственным «хочу» и общественным «надо». В общем и целом, жизнь особняка на Молодежной проходила довольно мирно, но иногда случались дни, подобные сегодняшнему воскресенью, когда хотелось грохнуть всех, кто живет через стенку, снизу и вообще рядом.
Началось все ровно в 7-01, когда Женька буквально подпрыгнула на кровати от раздающегося, казалось, по всему периметру комнаты визга – то ли сверла, то ли болгарки, то ли того и другого вместе. Сомнений не было. Вчерашние вопли Клары о неспособности ни одной из частей тела Бухана к полезной деятельности, которые слышали все жители дома, возымели результат. И теперь этот самый дом содрогался от децибелов, издаваемых инструментом в руках непутевого соседа.
В надежде все же заснуть, Женька повернулась на другой бок, еще пару раз вздрогнула от визга, и задремала, но счастье ее было недолгим. В 7-58 двор огласился криками самых младших представителей жителей «историко-архитектурного памятника» на Молодежной. В тот момент, когда Женя проснулась окончательно, три звонких детских голоса вопили об очередности езды на самокате.
Смирившись с неизбежностью, Женя поднялась и поплелась на кухню, тихонько ступая в мягких пушистых тапках по коридору. В квартире Маличей утра выходных дней были священным временем.
Именно поэтому Андрей Никитич Малич тихонько себе возился с тестом для блинов и никаких посторонних звуков не издавал, не иначе как уважая сон обеих своих дочерей, одна из которых пришла со свидания как взрослая – почти в одиннадцать, а вторую по ночам практически невозможно было оторвать от компьютера. И все бы ничего, если бы их можно было в настоящее время поменять местами. Чтобы мелкая Юлька была на глазах, а старшая Женька – наконец покинула семейное гнездо.
Увидав ее, Андрей Никитич крутанулся на пятках и отсалютовал ей деревянной ложкой, которой помешивал вязкую субстанцию в миске.
- Не выспалась! – вполголоса констатировал он и вернулся к своему занятию.
- Совсем не выспалась, - уныло подтвердила Женя. – А завтра опять на галеры.
- У нас два варианта. Либо я иду ругаться с Бухановыми, а ты пытаешься снова лечь. Либо ждешь блины. Я с печенкой, вчера осталось, а?
- Да чего с ними ругаться, - махнула рукой дочка. – Только настроение себе испортишь. Давай лучше помогу, а то сейчас Юлька примчится. Заведет свою старую песню о главном. Скажет, что мы ее голодом морим.
- Здоровый растущий организм, - не сдержавшись, рассмеялся Андрей Никитич. – Сиди уже. Или, вон, чаем займись. С остальным сам управлюсь. Какие на сегодня планы?
- Особых не было. Думала отоспаться, - усмехнулась Женя, неторопливо передвигаясь по кухне, пока ставила чайник и доставала заварник, и добавила: – Но в свете сложившегося придется озадачиться постирушкой.
- Опять рутина, - донесся до нее печальный вздох.
- А у тебя сегодня праздничный фейерверк? – прилетело в ответ быстро и весело.
- В моем возрасте начинаешь понимать, что фейерверки – это деньги, выброшенные на воздух, - рассмеялся Андрей Никитич. – Потому сегодня у меня сначала завтрак. Потом в мастерскую загляну, посмотрю, как там.
В центре Солнечногорска Малич-старший (он же единственный из мужиков рода) с незапамятных времен держал сапожную мастерскую. Когда-то он занимался наибанальнейшим ремонтом, однако уже лет -дцать как переквалифицировал собственное производство в пошив обуви под заказ. Что-то изобретал сам, в чем-то обзавелся помощниками и парочкой доморощенных столичных модельеров (спасибо эпохе интернета). Чрезмерных доходов его предприятие не приносило, однако Андрей Никитич предпочитал следовать скорее зову сердца, нежели гласу рассудка.
- Эксплуататор! Сам не отдыхаешь и другим не даешь. Воскресенье же!
- Конечно, воскресенье, кто ж спорит. И на календаре, вон, тоже... Черт, - Андрей Никитич проворно метнулся по кухне, перегнулся через обеденный стол и радостно сорвал листок, знаменовавший обычную мартовскую субботу. Теперь последний день недели можно было считать окончательно вступившим в свои права.
Масло на сковороде зашипело. Горка из блинов постепенно росла. На столе появлялась сметана, большущие чашки с чаем, абрикосовое варенье к нему – Юлька любила. За окном через забор верещала Антонина Васильевна – опять что-то не поделила с бригадой рабочих на вражеской территории, в смысле со стороны нарядной новостройки «Золотой берег». Словом, жизнь шла своим чередом. И если бы только не чертов Бухан, включивший мужика, и не мелюзга, устроившая свои шумные игры во дворе...
Когда под мозгодробильный аккомпанемент сверления, воплей и детского визга на стол было водружено большущее блюдо, полное блинных конвертиков с яйцом и кроличьей печенью, Андрей Никитич довольно улыбнулся и присыпал всю эту красоту зеленью, после чего буднично поинтересовался:
- Почти как мама делала, да?
- У тебя тоже очень хорошо получается, - чмокнула Женя отца в щеку и, расставив тарелки, устроилась за столом. – Приятного аппетита!
- И тебе, - ответил отец.
А еще через пять минут, не иначе на запах, вылетела полностью одетая и причесанная Юлька, прижимавшая к плечу телефон.
«Сегодня все в силе?» - вопрошала она в трубку, хватая со стола блин. Отец, не менее проворный, чем младшенькая, отреагировал моментально, шлепнув ее по ладони и пригрозив пальцем.
«Да, конечно, я выйду!» - взвизгнула от неожиданности она.
- Куда это? – рявкнул строгий отец.
- В кино! – ответила Юлька и тут же уточнила: - А дневного сеанса не было? Чтоб потом еще погулять!
- А уроки ты сделала? – насупился Андрей Никитич.
- Да сделаю, сделаю! Прямо сейчас пойду и сделаю! – и в трубку, и главе семейства отрапортовала она. – Ну честно, Бодь! Не брошу я из-за тебя учебу!
- Я не позволю! – гавкнул Малич-старший-и-единственный.
- И папа не позволит, - примиряюще кивнула Юлька и наконец плюхнулась на стул, радостно взвизгнув: - Я тоже тебя люблю!
После чего сбросила вызов и уставилась на отца.
- Что? – спросила она.
- Ничего, - буркнул Андрей Никитич и повернулся к Жене, словно ища ее поддержки: - Выпускной класс. Экзамены на носу.
- Вероятно, в артистки берут без экзаменов, - развела руками Женя.
- И правда. Играть в местном ТЮЗе третьего зайчика во втором ряду – и справки из школы хватит.
- Папа! – возмутилась Юля и тоже повернулась к сестре. – Вы друг друга стоите. Сразу родились сорокалетними бирюками!
- Юлька! – буркнула сестра. – Ешь! И марш делать уроки! А то в мае ты придумаешь себе новую профессию, и окажется, что экзамены могут пригодиться.
- Я все равно в обед уйду.
- Не забудь, что завтра в школу.
- Я не прогуливаю!
- Она не прогуливает, - кивнул отец. – Ей ее Бодя не разрешает. Интересно, ему тоже сорок лет?
- Исключительно чтобы тебя успокоить – мы одногодки, - вдруг улыбнулась Юлька и принялась жевать. А потом, после завтрака, и правда улепетнула к себе по официальной версии – заниматься. Чем именно – не уточнялось.
- Кажется, вот кто у нас в семье самый занятой, - констатировал отец, натягивая перчатки, чтобы вымыть посуду.
- Ну пойду и я займусь чем-нибудь полезным, - поднялась из-за стола Женька и вскорости уже шуршала в ванной, озадачив себя постирушкой. Радуясь всевозможным изобретениям в рамках научно-технического прогресса, она, тем не менее, очень многое предпочитала делать руками.
Но воскресенье на то и законный выходной, чтобы предаваться не только трудам праведным. И потому между этапами полезной деятельности Женя зависала у компьютера, бродя по топикам своего форума в поисках интересностей. Пока в одну из ее отлучек от насущного к лучшему другу с монитором и выходом в интернет не замигало уведомлением о личном сообщении изображение маленького конверта в углу экрана.
Кто это – долго думать не пришлось.
От кого: Art.Heritage
Кому: Фьюжн
Дата: 24.03.**** 10:43:24
Тут Женя вынужденно вернулась в реальность. Соцсеть и тем более мессенджеры влекут за собой доступность ее личного пространства. Хочет ли она этого? Нужно ли ей? А если он – брачный аферист? Или маньяк? Женька озадаченно потерла лоб, еще раз перечитала сообщение от виртуального знакомого и резко вспомнила об оставленной в ванной постирушке. Минут двадцать она сосредоточенно перетирала белье, в то время как в голове обстоятельно взвешивала все «за» и «против».
Отдавая предпочтение реальным знакомствам, она не могла не признать, что с бо́льшим интересом общается с Art.Heritage, чем с клиентами Флоренции. Но с присущей Женьке трезвой оценкой происходящего она также понимала, что между отдельными эпизодами в жизни, заключающимися в нескольких встречах и возвращениях домой под утро, и теперешними свиданиями нет совсем ничего общего. Вернее, именно свиданиями это и не становилось. Потому что Жене Малич хотелось романтики и влюбленности. Всего того, чего так не хватило во времена первой молодости, когда ее жизнь состояла из института, подработки, Юльки, требующей заботы и внимания, сбивающегося с ног отца и несколько лет тяжело болеющей мамы, однажды все же уставшей бороться.
Развешивая на собственном балконе собственное белье, она вспомнила о покрывшейся пылью наполовину фейковой страничке в популярной соцсети, заведенной когда-то давно, также давно заброшенной за ненадобностью и сейчас оказывающейся как нельзя кстати. И задумчивый взор ее обращался к отблескивающим синевой окнам высотки – как символу современных технологий в ее устоявшемся мироустройстве.
А для кого-то современные технологии и есть – устоявшееся мироустройство. И вид бабы, развешивающей лифчики на балконе соседнего домишки, никак не мог быть его частью, но именно эту картину вынужден был наблюдать Роман Романович Моджеевский, выкуривая свою утреннюю (да, для некоторых еще только утро) сигарету и делая очередной глоток ядреного до слез эспрессо без сахара, которым любой другой давно бы заработал панкреатит. Но именно такой он и любил. Еще любил своего пса, сына с дочкой и работу. Работу – особенно. И не любил то, что его работе мешало, а этот чертов старый дом – мешал. Как заноза в заднице, ей-богу!
Три года назад, когда он только осваивал землю под застройку «Золотого берега» и получал все мыслимые и немыслимые разрешения, именно эту хибару местные власти снести не дали – историческое здание, сказали ему, памятник архитектуры.
А толку от этого памятника, если его ни власти не желали содержать в надлежащем достопримечательности виде, ни, собственно, жильцы, в нем обитавшие? Стояла обшарпанная избушка с замысловатыми ротондами, балюстрадами и обсыпающейся лепниной в стиле рококо вдоль дороги – ни сдвинуть, ни обойти. А его, ни дать, ни взять, высотный замок, потерял возможность возведения еще одной секции.
Особняк этот, разжевывали ему, чтобы аргументировать вежливый отказ, когда он решил задействовать «крайние резервы» во власти, был построен еще в середине девятнадцатого века и принадлежал самому богатому промышленнику Солнечногорска, тогда называвшемуся как-то по-другому, по-старорежимному, вроде Екатеринограда или Петрослава. Собственно, отношение к городку означенные особы имели никак не большее, чем те же горы, которых в Солнечногорске в помине не было, и чтобы их увидать, надо проехать еще сто шестьдесят километров по побережью на юго-запад, но на такие подвиги Роман Моджеевский давно уже не отваживался – в основном, по причине нехватки времени и собственной лени. А ведь бывали же времена… он, Нина, мелкие…
Роман тяжело вздохнул и, глядя на все еще суетившуюся женщину на балконе, усмехнулся себе под нос. Из глубокой белой миски было вынуто нечто розово-голубое и слишком яркое для этого хмурого мартовского дня и этого убогого строения. Наверное, кружевное.
- Надо что-то делать, - буркнул себе под нос Моджеевский и поежился. За спиной собачьи лапы принялись царапать балконную дверь – Ринго вламывался к хозяину.
Роман проводил глазами женщину, ускользнувшую обратно в квартиру, и решил и сам заходить. Кофе уже не спасал – было холодно.
- С тобой мы сегодня уже гуляли! – рявкнул он Ринго и прошел внутрь, чтобы наткнуться на собственного наследника семнадцати лет отроду, в это самое время бросившего на пол рюкзак и стаскивавшего ботинки, под негромкое ворчание домработницы, превредной особы, переживавшей исключительно о стерильности светло-серого напольного покрытия.
- Пройдешь КПП, помоешь руки – прошу завтракать, - рассмеялся Роман Романович, наблюдая за сыном.
- Обедать скоро пора, - фыркнул сын, обходя домработницу и скрываясь где-то в глубине квартиры, откуда вдруг раздался громкий крик: - А чем кормят?
- Чем кормят, Лена Михална? – уточнил Роман у истинной владычицы собственной берлоги в несколько сотен квадратных метров. Во всяком случае, она здесь проводила времени куда больше, чем он сам, изредка отсыпавшийся дома один-единственный день в неделю – в воскресенье.
- Полезным, - недовольно проворчала она. – Вы с прошлой недели изволили диету сменить и исключить животные жиры.
- Я? – ужаснулся Моджеевский.
- Вы. Потому, морковный фреш вам в помощь, сегодня ставим на Боде эксперимент.
- Так! Сворачиваем диету, готовим котлету!
- Вот и последствия, стихами заговорили. Тыквенную или баклажанную? – насмешливо поинтересовалась Лена Михална.
- Говяжью или какую там… Вы хотите, чтоб от меня единственный сын удрал?
- Хочу, чтобы последствия вашего развода немного рассосались, - хитровато улыбнулась домработница и, не дожидаясь взрыва, скрылась с глаз. А Роман, что-то нечленораздельно пробурчав, направился на поиски Богдана.
- Будет – вкусно! – решил он все-таки ответить задавшему вопрос ребенку. – Я только кофе пил еще. Но могу повторить.
- А ты чего это дома? – из вежливости поинтересовалось чадо, в то время как сам уже полностью был в телефоне.
- Законный выходной. Я решил попробовать… отдыхать. А вот почему ты примчался, ожидая, что я работаю, вопрос задачи.
Справедливости ради, Богдан и правда последнее время навещал его регулярно, в любой день недели, но при этом они удивительным образом мало пересекались. Либо Роман Романович находил его рюкзак посреди коридора, либо видел мельком, едва успевая здороваться. Это настораживало – все же бегал сюда Бодька с другого конца города. Машины у него пока не было – мал еще, а против шофера и автомобиля для семейных нужд, которого предлагал предоставить Роман, возражала Нина. Словом, на визиты к родному отцу это не походило, а какого черта он сюда носится, Моджеевский мог только гадать.
- У меня тоже выходной, а ты – законный родственник, - не стушевался сын.
- То есть, вроде как, поставить галочку: уважил старика. Так?
- Ну… - Богдан все же поднял голову от экрана, - ты же не против?
- С чего мне против быть? Какие планы? В кино пойдем? Или… - Роман задумался. Семнадцать лет. Чем он занимался с батей в семнадцать? Совершенно не помнилось. Может быть, потому что ничем? – Или хочешь я тебе… стройку покажу?
С – Супер. Зашибись план, Моджеевский.
Отпрыск вскинул на отца глаза, полные самой крайней степени удивления, и, чуть икнув, спросил:
- И че я там не видел? Лучший вид из окна!
- Ну… в общем, да. С видом на море было бы лучше, конечно.
Но иметь шанс смотреть по утрам на море, а не на чужие лифчики – это брать этаж повыше, а Рома в числе своих недостатков уверенно и совершенно спокойно признавал боязнь высоты. И если упираться окнами в чужие дворы – то какая разница в какие? К тому же, окна во двор все же предпочтительнее, чем на проезжую часть. Потому, когда после развода стал вопрос о том, что надо определяться с жильем, он, недолго думая, выкупил в собственном же «Золотом береге» целый этаж и слепил из него то, что слепилось, обратив к дороге, по которой гоняли все кому не лень, спортивный зал, кухню и рабочую зону, а спальни и гостиную выведя в сторону двора.
- Я тут подумал, - снова начал Роман, - может быть, ты ко мне переберешься? Было бы здорово. Места много, пляж близко. По утрам буду отвозить тебя в школу.
- Раньше ты меня не сильно в школу возил, - хмыкнул Богдан, - но я подумаю. Только мама, наверное, будет против.
- Мама будет… - поморщился Моджеевский, но решил не сдаваться и привел новый аргумент: - Но я тебе так скажу. Ты мужик, Богдан. Пускай привыкает. Вот уедешь в Лондон учиться в следующем году, что она тогда скажет? В конце концов, я тебе родной отец, и ты имеешь право! И я тоже имею.
- Какой, нафиг, Лондон? – вскинулся Богдан, и даже телефон полетел в сторону. – С чего я вдруг туда поеду?
- Там лучшие вузы мира. Хочешь, например, в Лондонскую школу экономики? Ее братья Кеннеди окончили.
- Не хочу! Я ж не Кеннеди!
- Ну то, конечно, слава богу, - пробормотал Моджеевский и задумался. Идея отправить сына учиться за границу не отпускала с момента его рождения. И вообще ему хотелось дать все самое лучшее, что может отец. Не так это все, конечно, должно было быть, но хоть как-то... И по этому поводу он решительно добавил: - Вот только не кажется ли тебе, что ты крайне переборчив? Я в твоем возрасте о таком даже не мечтал. А ты сходу – не хочу! Может, тогда Штаты?
- Ну нормально! – Богдан откинулся на спинку кресла, в котором сидел, и скрестил на груди руки. – Ты, как всегда, все за всех порешал. А я вот и в Штаты не хочу. В Австралию, на всякий случай, тоже не собираюсь. Мне здесь хорошо.
- Что значит, все за всех? – взвился Роман. – Это мама так говорит, да?
- А типа это неправда!
- Это – неправда. Она тоже решила за меня. И ты достаточно взрослый, чтобы это понимать, Богдан!
- Сами разбирайтесь, - буркнул сын. – А в Лондон или куда там – не поеду.
- Слился! – констатировал Моджеевский и плюхнулся возле сына, уныло вздохнув. С некоторых пор он окончательно перестал понимать собственных детей. До дрожи боялся этого отдаления и понимал, что оно неминуемо: они взрослеют, они больше не живут с ним в одном доме, у них какая-то там своя жизнь, на которую он теперь не имеет никакого влияния, кроме финансового. А в свете того, что оба, и дочь, и сын, остались с Ниной после развода – даже авторитет не включишь. Настоишь на своем – сразу во враги запишут, а такой расклад его не устраивал, хотя был очень удобен его бывшей. Даже выгоден.
Явное подтверждение этой мысли он имел удовольствие наблюдать прямо сейчас и прямо перед собой.
- Потому что не хочу валить заграницу? – с вызовом спросил Богдан. – А как же там патриотизм всякий и прочая лабуда? Предки, вроде как, этому должны учить потомство.
Роман приподнял бровь и усмехнулся. «Патриотизм и прочая лабуда» – это сильно.
- То есть, ты сейчас митингуешь с полным осознанием долга перед страной? А в армию собираешься?
- А может, я военным по жизни быть собираюсь.
- И во главе моей компании мы Танюшку поставим, пока ты будешь в генералы пробиваться?
- Танька в математике вообще не шарит, так что это вряд ли.
- И на кого старому больному отцу надеяться?
- Продашь бизнес, бабло разделим поровну.
- В таком случае, предлагаю нагреть Таньку и слегонца урезать ее долю, раз у нее с математикой все плохо. Так что, Романыч? Теперь ищем престижную военку? В столице, раз воспитываем патриотизм?
- Па, давай я сам, - Богдан схватил брошенную трубку, разрывавшуюся до этого момента всеми возможными звуками – от мессенджеров до мелодии входящего звонка. – А то ты как-то поздно спохватился. Если было так интересно мое будущее, надо было заниматься им, а не разводом с мамой.
Роман снова молчал. Телефон продолжал орать, и это нервировало. Еще больше нервировали упреки. К сожалению, справедливые, но справедливые лишь отчасти. Как это высказать он не знал, и все ему казалось, что какой-то большой, настоящий разговор с Бодькой ему предстоит впереди. А это все так... когда-нибудь он должен понять.
- Я не занимался разводом с мамой, - наконец сказал Моджеевский, положив ладонь на руки Богдана, сжимавшего смартфон. – Вернее не так... Все получилось ужасно глупо, и однажды ты наверняка столкнешься с похожей ситуацией, и только от тебя будет зависеть, стоит ли гоняться за разбитым.
Ответ он получил вполне предсказуемый, со всем присущим юности максимализмом:
- Я никогда не поступлю так, как ты, - заявил сын, освобождаясь от его руки. – Надо быть честным.
- Развод – это честно, Бодь.
- Между прочим, мне мама все рассказала про твою честность, - съязвил сын.
- Имела право. Мы никогда не обсуждали, что эта тема под запретом, - справедливости ради, они с Ниной вообще ничего не обсуждали с тех пор, лишь орали друг на друга, а потом стали общаться через адвокатов, только говорить об этом Богдану определенно не стоило. – Но о загранице подумай, пожалуйста. У тебя практически неограниченные возможности и полный карт-бланш.
- Подумаю, - с явным видом Кутузова, сдающего Москву, проворчал Богдан и наконец нетерпеливо уткнулся в экран смартфона. Туда же невольно скосил глаза и Роман. Не нарочно, просто так уж получилось. И лишь потому не сразу осознал увиденное.
«Ю» красноречиво сообщал ему единственный кириллический символ, обозначавший контакт.
«Ю» - это вообще что такое?
- Ну у вас и клички уже пошли! Совсем обленились что-то приличное придумать, - хохотнул вдруг Роман Романович и неловко потрепал кудрявую башку любимого, пусть и нахохлившегося от недовольства отпрыска.
- Какие клички? – непонимающе переспросил тот.
- Ну вот же, - отец кивнул на трубку. – Ю! Это как? Юрий? Юстас? Гай Юлий Цезарь? Или басурманское You – в смысле ты?
- Блин, лучше б не приходил, - буркнул Богдан под нос. – Включил свой режим «папаши» в фулл-версии, - и неожиданно снова вскинулся, выставив заранее для защиты все свои колючки: - Ее зовут Юля! Родители так назвали. И батя у нее – мировой!
В этом месте у Роман Романыча сошлись наконец пазлы, именуемые «Бодька вырос». В смысле, что сынишка уже у него давно не подросток, он некоторым образом догадывался, но как-то так неожиданно оказалось, что мальчик – взрослеет. И если до Бодькиных пятнадцати лет он еще так-сяк ввиду занятости, но все же участвовал в его жизни, сейчас вдруг выяснилось, что у мальчика какая-то Юля, а значит, самое интересное он все-таки пропускает. И неважно, сколько потом у него будет этих самых Юль. Может быть, и эта не первая, но зато у нее «мировой батя». И еще он не хочет в Лондон. Вероятно, по той же причине. В смысле – не из-за бати, а из-за Юли.
Моджеевский непроизвольно почесал затылок и очень пожалел о том, что не сварил себе перед началом их разговора еще чашку кофе. В нее можно бы было без зазрения совести плеснуть коньяку.
- Это кто-то из школы? – уточнил он зачем-то, надеясь, что голос звучит буднично.
Взгляд Богдана, наоборот, стал совсем не будничным. Пожалуй, слишком взрослым и слишком понимающим. Так, словно они поменялись с отцом местами.
- Чтобы ты потом не говорил, что я добавил тебе седых волос, сообщаю для справки: ей семнадцать лет, она учится в школе, не прогуливает – я контролирую, идет на золотую медаль, и детей мы с ней еще не делаем. Всё?
- Нет, не всё, - просиял «старый больной отец». – Еще вопрос имеется: презерватив в бумажнике постоянно или от случая к случаю?
- А у тебя?
- А я слишком стар и разваливаюсь на куски.
- Это значит, что мачехи не будет? – спросил Богдан, и едва уловимая дрожь в голосе выдала скорее нетерпение в получении утвердительного ответа, чем наглость, которую он пытался продемонстрировать отцу.
- Ты не в том возрасте, чтобы бояться, что заставят отделять горох от чечевицы, сын, - помрачнев, ответил Моджеевский. – Но семья у меня уже была. И есть. А все остальное... ну если годам к восьмидесяти мой мозг усохнет настолько, что я вздумаю жениться на двадцатилетней девчонке, то смело можешь сдавать меня в дурдом.
- Ну да… - протянул сын и подорвался с кресла. – Но то еще нескоро. Я к себе. Мне позвонить надо. Я обещал.
- Юлиному бате привет, - последнее – Бодиной спине. Мальчик неопределенно пожал плечами и выскочил из гостиной, оставив своего отца в глубокой задумчивости.
Обладая аналитическим складом ума, Роман Романович сделал три вполне закономерных вывода из этого разговора.
Во-первых, у Бодьки завелась девчонка. Золотая медаль – это хорошо. Что пока не делают детей – тоже. И, кажется, именно из-за этой девчонки он вот уже которые выходные прибегает к нему домой, ведь раньше за сыном таких порывов не водилось. Видимо, живет где-то поблизости. А значит, шансы перетянуть его к себе на постоянное или хотя бы периодическое место жительства все же имелись. Это желание в нем образовалось как-то подспудно и очень настойчиво. Конкретно. И отказывать себе Роман Романович не привык. В конце концов, задолбался он один. Ринго в качестве альтернативы семье не проканывал.
Во-вторых, Нина определенно подкручивает мальца. А значит, и малявку. Только Таня, в отличие от Богдана, мелкая и, как положено девочке, на стороне матери. Сто пудов. И этим легко объясняется то, что она давно перестала звонить, а на его звонки отвечает нехотя, как из-под палки. В гостях не бывает, от встреч на нейтральной территории отказывается. Бодька – личность самостоятельная, а Таня – нет. Теперь же обнажилась материнская работа, стала во всей красе. И от этого брала такая злость, что совсем непонятно, что с ней делать. Поговорить с Ниной? А толку, если все их разговоры заканчиваются взаимными обвинениями? Задобрить детей подарками? Фиг. Бодька, вон, и в Лондон не хочет. Кстати, похоже, по причине наличия в его жизни все той же девчонки. А что им нравится, он давно уже не знает. Примерно с тех пор, как ушел. По собственной, конечно, глупости, но, видит бог, довольно уже расплатился.
В-третьих, кажется, только что он дал слово сыну больше не жениться. Это было самое потрясающее. Не то чтобы Роман Романович собирался, но все же бабы в его жизни вполне себе присутствовали. Не так активно, как сразу после развода – работы было много, да и навалилось все... И либидо после сорока, говорят, падает. Но все же Бодя прав и в том, что старость наступит еще не скоро. Ему без нескольких месяцев сорок пять. Чем черт не шутит... в конце концов, когда хочется мяса, надо его есть, особенно, если можешь себе это позволить.
Словно бы ответом на его мысли до него дотянулся аромат жареной говядины. Лена Михална таки готовила котлеты, и это было определенно хорошо. Плохо другое – она опять не включила вытяжку. Какого черта на другом конце этажа он должен слышать запахи с кухни, пусть и не самые плохие?
За окошком японского гибрида, способного проехать на электрической тяге пятьдесят километров, из-за чего бензином тоже пришлось дозаправиться, весело посвистывал ветер, будто бы подпевал Мэттью Беллами, звучавшему из магнитолы. Подпевал ему и человек за рулем, в это воскресное утро вырвавшийся на свободу, решив использовать выходной для программной перезагрузки.
Программа в голове работала в основном без сбоев, но это-то и угнетало сильнее всего. Он привыкал. Все становилось рутиной, как ни пытался бодриться. Не то чтобы ему было из чего выбирать в текущих условиях, но еще некоторое время назад он иначе себе представлял свою жизнь, а в какой-то момент все пошло совсем по другому пути, который сегодня привел его на эту трассу, ведущую в Лазурную гавань, где он не был… очень давно. Как там сказала Фьюжн? В детстве с родителями. Вот и он примерно тогда же. И сейчас постепенно открывал для себя заново давно знакомые места, хотя, откровенно говоря, с куда большим удовольствием провел время как-то иначе. Вернее, не так. С
Впрочем, Art.Heritage теперь старался хотя бы раз в пару недель куда-нибудь выбираться, выгрызая себе это право практически зубами, как сегодня. Всегда находились дела куда важнее, и подчас ему казалось, что он давно уже не живет собственными интересами, а это откровенно бесило. Всего-то и осталось – архитектурный форум и болтовня до глубокой ночи с Фьюжн. А между тем, время идет. И это его время.
Мицубиси Аутлендер въезжал в полосу гор, и Art.Heritage, как в детстве, приходил в неописуемый восторг от их вида. Он безумно любил горы. И живописные городки, и деревеньки на их склонах, в которых попадались очень занятные домишки, как, например, вон тот, за мостом через журчавшую где-то внизу речушку. Чудо архитектуры, полет фантазии удивительного зиждителя. Ярко-ярко-розового цвета. До Голубой гавани оставалось еще десять километров, но интересности уже начинались.
Он припарковал машину за мостом. Схватил камеру. Выскочил на тротуар и сделал несколько снимков понравившегося ему двухэтажного особнячка. Потом подумал и потянулся за телефоном. Поймал удачный ракурс, убедился в том, что забавный мезонин влез в кадр. Щелкнул и, весьма довольный собой, залез в соцсеть, ссылку на личную страничку в которой ему сегодня утром предоставила Фьюжн. У него, к счастью, тоже был там аккаунт, примерно того же содержания, что у нее – практически анонимный, с ником вместо имени и фотографией бутылки молока на аватаре. Зато не пришлось ничего придумывать.
Art.Heritage:
И, прикрепив фотографию, он нажал на кнопку «Отправить сообщение».
- Женька опять легла под утро! – провозгласила Юлька, стоя на пороге кухни прямо за Жениной очень сонной спиной. – Совсем от рук отбилась! И ладно бы по мужикам – за компом зрение портит. Па! Надо бы присмотреть, а!
Юлю Малич можно было будить вообще в любое время суток – хоть в семь утра, хоть в три ночи, она чувствовала себя одинаково выспавшейся и способной вершить великие дела. Разумеется, дрыхнуть, как и всякий нормальный человек, она очень любила, но большого дискомфорта от ранних пробуждений не испытывала и относилась к ним философски – как к возможности больше дел напихать в свой замысловатый распорядок.
Дел у нее было крайне много. И с каждым днем прибавлялось, поскольку на завтра она откладывала все больше и больше, и, если бы Богдан не взялся контролировать ее учебу, она наверняка давно уже запустила бы все что можно. Нет, ну а как? Любовь – штука хлопотная. А ей даже думать некогда, хотя иногда так хотелось...
Вот чтобы вдумчиво, основательно, не на бегу. Чтобы всепоглощающе – хотелось. Как в кино. А что за кино без драмы?
Потому, укладываясь в постель, Юлька стала представлять себе всяческие препятствия на пути их с Богданом любви, разворачивающиеся трагедии с их участием, разнообразные «им никогда не быть вместе» и «их чувства невозможны», чтобы настрадаться и нареветься всласть. А потом, в собственных же фантазиях даровала себе с Бодькой оглушающий Happy End и торжествующее «они все преодолели».
И когда она возвращалась по утрам в реальность, его нудное «тебе учиться надо, а не о глупостях мечтать», «давай все-таки подумаешь о юридическом» или «батя хочет меня заграницу отправить, но я решил, что мы в столицу с тобой поедем поступать» воспринималось уже не так обидно, потому как он же ведь был прав – выпускной класс. Это у него забота так проявляется.
И еще целуется он офигенно.
И вообще, любит ее.
Ей так повезло – ее Богдан любит!
И именно поэтому вполне можно смотреть с некоторой снисходительностью на Женю, которую никто не любит, кроме нее и папы. Иногда Юльке казалось, что сестра даже сама себя несколько недолюбливает. И вот это уже по-настоящему обидно, даже обиднее Бодькиного ухода в несознанку, когда она предложила ему попробовать заняться сексом. Потому как Женя была... очень красивая. Гораздо красивее их с папой и даже красивее женщины на фотографиях, которую она почти не помнила, но которая была ее мамой. В кого только уродилась?
Даже сейчас, когда спит, уткнувшись щекой в подушку так, что будет след от наволочки, она была очень красивая, хотя большинство людей во сне выглядят так себе. Опять, балда, не ложилась до петухов и в последний час перед будильником пыталась наверстать.
Быть экзекутором – миссия сомнительная. Но Юлька взвалила на себя это бремя и несла его исправно, потому без особенных колебаний щелкнула по выключателю на стене, озаряя комнату ярким светом электрических лампочек, и радостно провозгласила:
- Новый день уже пришел! Подъем!
В ответ же услышала нечленораздельное бормотание, после чего Женька обиженно натянула на себя одеяло – кому ж хочется просыпаться после всего пары часов сна. Юлька улыбнулась и подошла к кровати, бросившись в извечную борьбу между тем, кто хочет спать, и тем, кто будит.
- Встава-ай, говорю! – протянула она. – Последнее предупреждение, Малич!
Из-под одеяла больше не раздавалось ни звука.
- Ну держись! – издала боевой клич Юлька и со всего маха запрыгнула на Женину кровать, задрала одеяло и, добравшись до сестриных ног, принялась щекотать пятки.
- Юлька, бли-и-ин! – заверещала та и резко села на постели. – С ума сошла?
- Еще чего! Мою психику можно добавлять секретным ингредиентом в асфальт – прикинь, дороги крепкие будут!
- То-то ты меня сейчас в асфальт закатываешь, - сладко зевнула Женька и, потянувшись, неожиданно выдала: - А давай сегодня прогуляем?
Юлька заинтересованно взглянула на сестру и принялась торопливо карабкаться к изголовью, чтобы потрогать ее лоб.
- Интересно, - пробормотала она себе под нос, - недосып может провоцировать температуру и бред? Лоб... хм... средний лоб. Ща за градусником сгоняю!
- Стоять! – буркнула Женька. – Нет никакой температуры. И недосыпа тоже нет. Сейчас все пойдет по давно утвержденному плану.
И заставив себя откинуть одеяло, Женя сунула ноги в тапочки и побрела по закоулкам квартиры, пока не явилась в кухне пред ясны очи любимого родителя.
- Женька опять легла под утро! – провозгласила Юлька за ее спиной. – Совсем от рук отбилась! И ладно бы по мужикам – за компом зрение портит. Па! Надо бы присмотреть, а!
- Я тебе сейчас по заднице присмотрю, - хохотнул Андрей Никитич, полностью одетый в дорогу, причесанный и благоухающий любимым ароматом от Йоджи Ямамото. Выглядел он, надо сказать, весьма импозантно и с годами становился куда интереснее, чем в обшарпанной и вечно измотанной от постоянного поиска заработка молодости. Особенно, если, как сегодня, наводил лоск.
Поймав два девичьих взгляда – один сонный, а второй бодренький, но оба любопытных, он пожал плечами и пояснил:
- Уезжаю на пару дней. Международная выставка обуви до нашего села не доедет, придется метнуться кабанчиком в стольный град – на людей посмотреть и себя показать. Так что, девочки, матриархат окончен, мужчин в вашем подчинении на этой территории ближайшее время не будет. Ищите другие варианты социальной организации. На завтрак – горячие бутерброды. В сковороде под крышкой.
- Как уезжаешь? – вынырнула из своего сонного анабиоза Женя. – Ты не предупреждал! А холодильник?
- Так замотался! Какой ещё холодильник?
- У Светки в квартире накрылся, еще прежние пожильцы жаловались, - принялась пояснять Женька, вытаскивая из сковородки бутерброд, отчего вся кухня тут же наполнилась ароматом вкусного, хотя и не самого полезного блюда. – А тут то ли тетка, то ли сестра, в общем, кто-то там… отдает ей свой старый, потому что себе купила новый. Как сказала Светка, размером в полстены. Вот интересно, зачем людям такие холодильники?
Она задумчиво посмотрела на отца с видом маленького ребенка, всерьез ожидающего ответа. Отец не подкачал – озадачился. Глянул на собственный агрегат цвета какао с молоком, с трудом теснящийся на их маленькой кухне, и заметил:
- Понятия не имею. Его ж не впихнуть даже при очень большом желании. Это обязательно сегодня?
- Угу. Она завтра уезжает и надолго.
- А раньше-то чего не предупредила? Я бы что-то придумал.
- Замоталась, - вздохнула Женька.
- Ага. Еще и чужие проблемы на себя, как обычно, взвалила!
- А это ее любимый спорт! – встряла Юлька. – Бегать по утрам не надо – дай кому-то помочь.
- В мире должен быть баланс, - отрезал отец, зыркнув на младшенькую. – Если тебе этого не отмерено вовсе, то Жене через край, – он снова повернулся к старшей дочери: - Жень, ну я правда должен ехать. Если мы там понравимся, может, получим несколько хороших заказов.
- Не-не-не, - улыбнулась она. – Езжай, конечно! Разберусь как-нибудь.
- Гарика попроси! – хрюкнула Юлька.
- Зануда! – парировала сестра.
- А и правда, - оживился отец. – Почему Климова не попросить, а? Он не откажет. Тем более, ему по жизни заняться нечем, надо прикладывать его энергию к какому-то вектору.
- Ну это ты не пра-а-ав, - искренне рассмеялась Женька, поперхнулась бутербродом, прокашлялась и, продолжая смеяться, добавила: - Если судить по времени, которое он висит на телефоне, то дел у него никак не меньше, чем у президента.
- Совсем достал? Я ему уже раз десять говорил не бродить под окнами.
- Вероятно, под нашими окнами веселее, - успокаиваясь, проговорила дочка. – Ну или плодотворнее.
- А я тебя давно убеждаю, у тебя все еще есть шансы свить собственное семейное гнездышко! – сестра показала ей язык.
- Нет уж, дорогая, не до такой степени я готова доставить тебе удовольствие. Гарик прекрасен только на расстоянии и в крайне ограниченных дозах.
- Так и останешься в девках! – хохотнула Юлька. – Ну ничего, мы с Бодькой разрешим тебе понянчить племянников.
- Юлия! – сдвинул на переносице брови отец. – Еще хоть одно слово в таком духе, будешь паковать чемодан и перебираться к своему Боде, ясно? Как раз попробуешь взрослой жизни и подумаешь, чего тебе дома не сиделось. Заодно послушаешь, что тебе скажут его родители.
- Да у Богдана мировой батя! – объявила Юлька и крутанулась по кухне. – И вообще я не со зла, а исключительно в заботе о сестре. Да, Жень?
- Безусловно! – улыбнулась та и, отхлебнув чая из подсунутой сестрой кружки, поднялась. – Утро в семейном кругу объявляю закрытым. Каждому есть, чем заняться. Столице и Боде от меня приветы.
- Вам чего-то привезти, красавицы? – спросил Андрей Никитич.
- Жене – цветочек аленький! – хохотнула Юлька и, пока не получила по шее, удрала с кухни.
«Главное, чтобы к цветочку чудовище заморское не прилагалось», - думала Женя, прислушиваясь к негромкому шелесту моря. Утро выдалось туманным, и редкие прохожие на набережной казались призраками, неожиданно выныривающими из белого марева и за считанные секунды бесследно растворяющимися.
Впрочем, трудовые будни довольно быстро заставили ее забыть и о цветах, и о чудовищах. Их затмили не только прыгнувшие выше собственной головы кадровики, умудрившиеся потерять приказ недельной давности, но и другие подобные им нерадивые работники, от чего уже к обеду у Жени взрывался мозг. И после обеда – тоже. Почти неразрешимые проблемы, как у Змея Горыныча го́ловы, плодились в геометрической прогрессии. В обед Евгения Андреевна успела перехватить лишь небольшую булочку из столовой, запив ее сладким чаем, что не особенно способствовало здоровому состоянию ее ума.
К окончанию рабочего дня Женя мечтала лишь о подушке. В то время как вечер предстояло провести в компании Гарика, милостиво согласившегося ей помочь. И все потому, что квартира номер один особняка на Молодежной принадлежала Светлане Ивановой, Женькиной подруге детства.
Но Светка который год жила в счастливом браке во Франции, в Солнечногорске появлялась редко, а продать квартиру отказывалась категорически. По ее утверждениям жилплощадь на Молодежной ей дорога как память. И теперь эксплуатацией этой самой памяти озадачивалась Женя, присматривая за квартирой в отсутствие пожильцов или за пожильцами при их наличии. Именно по этой причине ей и придется тащиться на другой конец города за холодильником.
Но сначала домой – за Гариком, который, прости господи, и правда ни за что ей не отказал бы. Ну и, конечно, за его автомонстром, выпущенным на Автомобильном заводе имени Ленинского Комсомола в 1992 году, и пока еще позволявшим себя эксплуатировать, несмотря на преклонный возраст и начинающее ржаветь днище.
Казалось бы, что сложного в ее миссии – холодильник перевезти? Да ничего! При наличии крепкого мужика на колесах. Но, как часто случалось по жизни, легко казалось только в теории, а на практике она запросто все устроила только в том, что касалось ее части намеченного плана. С работы она улепетнула вовремя. Дорогу преодолела так быстро, как только могла, и даже имела еще некоторый запас времени, если бы не тернии, неожиданно ставшие на ее пути и зависевшие совсем не от нее, а как обычно. От мужчин.
Отдавая должное одному из представителей этой половины человечества, призванному Женей себе на помощь, заметим, что он тоже выполнял намеченный план со своей стороны. За пятнадцать минут до назначенного времени Гарик был гладко выбрит, обувь его начищена кремом, а шарф, намотанный вокруг могучей шеи, благоухал распространенным, но довольно приятным парфюмом.
Означенные минуты до часа «икс» предназначались для того, чтобы детище достославного советского автопрома выгнать со двора на дорогу, где Климов предполагал дождаться Женю. Но звезды в этот день оказались несколько против Гарика.
Нет, ни один метеорит не рухнул с неба на землю прямо за воротами старого дома на улице Молодежной, образовав дыру в асфальтном покрытии дороги. Да и сами ворота не завалило камнями, чтобы он не мог их открыть. Но все же выбраться на волю, навстречу любви и Женьке, Гарику и его Москвичу было проблематично. Прямо на выезде проезд был заблокирован полноразмерным люксовым Рейндж Ровером темного винного цвета. Водителя в салоне не наблюдалось, да и вокруг – никого, кто тянул бы на подобную тачку.
- Вот! Еще одно последствие такого соседства, чтоб его! – провозгласила за Гариковой спиной Антонина Васильевна, прямо-таки извергая голосом все презрение, что питала к буржуям. – А я предупреждала – хлебнем мы еще с этими новыми русскими.
Проигнорировав замечание соседки, Гарик ринулся к капоту неожиданного препятствия и пару раз долбанул дворником по лобовому стеклу, отчего железный конь тут же огласил улицу диким ржанием, в смысле – воем сигнализации.
- Не боишься, что сейчас братки налетят, а Гаричек? – продолжила глумиться Антонина Васильевна, но слышно ее из-за шума было плохо. Впрочем, братков побаивалась, кажется, она сама, потому поспешила ретироваться обратно во двор, чтобы там уже занять наблюдательную позицию. И заодно прикидывала, дома ли Бухан, чтобы, если на этого балбеса Климова нападут, дать отпор по-соседски.
Но, вопреки ожиданиям престарелой матроны, никаких братков на горизонте не появилось, но появился представительный мужчина в самом расцвете сил и привлекательности – прямо как в столь любимых бабой Тоней сериалах. Седоват немного, но, судя по лицу, еще довольно молодой по меркам блюстительницы справедливости и сохранения культурных традиций и старой архитектуры города.
Мужчина вылетел прямо со стороны разворачивающейся за забором стройки, был в одном пиджаке и бежал к ним, демонстрируя довольно неплохую физическую форму, хотя, конечно, до Гарика с его грудой мышц ему было далековато. Сначала он пиликнул брелоком на ключах, чтобы отрубить вой, а потом невероятно приятным голосом рявкнул:
- Какого черта!
Баба Тоня млела.
- Твое железо? – чуть менее приятно, но не менее зло рявкнул в ответ и Климов. Для наглядности еще и пнул носком туфли колесо.
- Естественно, мое. Аккуратнее нельзя ли? – отозвался владелец кроссовера.
- А по сторонам смотреть не пробовал? Тут ворота! Выезд со двора!
- Я припарковался на пару минут! Отлучился по делу. На торпеде номер телефона! – незнакомец распахнул дверцу автомобиля и вынул записку, помахав ею перед носом Гарика. На записке и правда крупными цифрами был распечатан номер мобильного. – Глаза бы разул, а не устраивал цирк шапито!
- Тебе бы тоже не помешало. Еще и мозг подключить, если он есть.
- У меня, приятель, с мозгами все в порядке, в отличие от тебя, если ты все еще живешь в этой лачуге! – гавкнул незнакомец и крайне недобро посмотрел на жилую старину за спиной Гарика. Нынче очередная зубная боль господина Моджеевского, а перед Климовым стоял именно он собственной персоной, уперлась в проклятый забор, который отделял участок двора этого допотопного чуда архитектуры. Какого черта это должно тревожить его, а не его подчиненных, он не знал, но прораб стройки, на которой как раз собирались заливать фундамент под детский сад для их жилищного комплекса, едва ли не под машину бросился, завидев его на дороге, и вынудил остановиться. «Идемте, Роман Романович, я вам этот капут покажу». Именно так и сказал. Моджеевскому несколько не по статусу было общаться с рабочими, но он с детства обожал стройку, потому и поперся в архитектурный в свое время, хотя ему прочили совсем другую карьеру. И до сих пор наблюдать за возведением высотных зданий было его любимым занятием, особенно, если это чудо, меняя лицо города, творилось его руками. Да и с Филиппычем у Романа отношения были особые, почти что дружеские, потому чего бы и не посмотреть на их пресловутый «капут»?
Вот только к его неудовольствию обернулось все праведным гневом представителей пролетариата противоборствующей стороны.
- А ты, небось, живешь в какой-нибудь коробке мегасовременной, - фыркнул Гарик.
- Да не без этого! Я тебе машиной выезд на пару минут перегородил, а ваша хижина мне вид из окна перманентно портит.
- Ну это твои проблемы, - Климов на всякий случай чуть внимательнее осмотрел «соседа» и его автомобиль, выхватив госномер, - мало ли как дальше карта ляжет, коль этот представитель элитарных кругов города живет рядом, и выдал: - Короче, вали. Мне выехать надо.
- Слушай, мужик, повежливее никак? – Романа уже несло. Он понимал, что объективно – вообще не прав, но его допекло. До самой ручки дошел с этими придурками и их собственностью. – Вы и так тут как кость в горле у всей улицы – ни обойти, ни объехать. Еще и нарываетесь. А не боишься, что я на вас завтра печников натравлю, и всему дому штрафы выпишут за незаконное подключение котлов? Думаешь, я не в курсе, как вы тут хозяйничаете, а все глаза закрывают?
- Э-э-э! – подала из двора голос Антонина Васильевна. – Я бумаги, если надо, соберу! Все у нас по закону, скажи, Гарик!
- Да чхать я хотел на ваши бумаги! Это такая извращенная форма совкового бюрократизма – обложиться бумагами и не давать людям дело делать? Я. Здесь. Стоял. Пять. Минут. Мне еще всякая шваль нищебродная не указывала, где машину парковать!
- Ого! – раздалось у него за спиной – то ли удивленно, то ли возмущенно. – Велик и могуч русский язык.
Роман, из чьего носа, кажется, даже пар валил, развернулся, чтобы посмотреть, что еще за мошка попадет сейчас под его горячую руку. И ему ее было заранее жаль.
Евгения Андреевна Малич ни с какой стороны не подходила под понятие «мошки». И ростом удалась, и фигурой уродилась, и чертами лица привлекала взгляды. Да и за себя постоять умела, так сложилось. Но когда возмущавшийся повернулся к ней, все же икнула от неожиданности, как-то сразу его узнав. Тот самый любитель езды по набережной и купания собак в море! Следующим звуком, вырвавшимся из ее горла, было явное хмыканье, и, наконец, она смогла проговорить членораздельное:
- Еще и по газонам ездите. Похвально.
Роман тоже ее узнал. Как тут не узнать, если в ту их дурацкую встречу ранним утром у моря она очень ему понравилась – и своей деловитостью, и порывом отчитать его, как мальчишку, будто бы ей совсем плевать, что в Солнечногорске вряд ли у кого еще встретишь подобный Ягуар (как бы там ни было, а Моджеевский был с пониманием, что кроссовер на набережной – перебор, в отличие от маленького спорткара, стоившего как целый этаж в «Золотом береге»). Нет, она сделала ему внушение, как будто бы он обыкновенный мужик, с какими она каждый день общается. У Романа тогда даже дух захватило, что с ним так можно. Ну и еще от ее родинки над нежными аккуратными губами, чья форма была задана природой, а та, как известно, работает куда лучше пластических хирургов.
Сейчас эти губы приоткрылись, рот округлился буквой «О», а Роман медленно сознавал, что она живет в доме, где бабы на балконах развешивают розово-голубые лифчики.
- А уж вам-то я чем помешал? – огрызнулся он на автомате, но уже без былого пыла.
- Все тем же! – вклинился Гарик, словно рыцарь, бросившись на защиту прекрасной дамы. И не особенно важно, что даме никто не угрожал. – Нам ехать надо, а ты ворота перегородил.
- Да я же сказал, что сейчас уеду! – снова завелся Моджеевский, глянув на того. – Закатил концерт, хуже бабы!
- Не уважать других – исключительно по-мужски, - кивнула Женя и подошла к Гарику. – Машина во дворе, полагаю?
- Ну! Ты ж видишь! – в сердцах буркнул тот.
- Черт с вами! - прорычал Роман и рванул на себя дверцу Рэйндж Ровера, усаживаясь за руль. И дальше ругаться с пролетариатом как-то совсем себя не уважать – и так уже отличился. Все равно ничего не докажешь. То, что понравившаяся ему женщина играла за чужую команду, и вовсе удручало, хотя он и не думал, что когда-нибудь еще ее встретит. Его жизнь обычно с такими не сталкивала. Или он обретался совсем в других социумах.
Туда он и отправился, освободив проезд для Гарика и его Москвича. В смысле – домой, к Лене Михалне и Ринго. Устал за день, как собака, впрочем, его мастиф не знал, что такое труд.
В это же самое время Игорь Климов, взбудораженный общением с сильным мира сего, не менее воодушевленно ругался на собственного коня, не желавшего заводиться, но для виду издававшего звуки, которые должны были означать отчаянные потуги порадовать своего хозяина. За всей этой фантасмагорией безнадежно наблюдала Женя, понимая, что день, с самого начала складывающийся крайне сложно, и не мог закончиться удачно.
Позже было еще много чего. Гарик толкал своего Москвича. Из-за перерытых доблестными ремонтниками дорог им пришлось долго плутать, чтобы добраться до нужного дома Светкиной родственницы. И уже совсем поздним вечером, когда холодильник наконец-то прибыл на свое новое место жительства, еще с полчаса под видом посильной добрососедской помощи у них под ногами мешался традиционно нетрезвый Бухан, сбежавший от дражайшей супруги, накинувшейся на него со сковородкой.
«Он у нас недавно появился, Женечка, но такие обычно долго не задерживаются, их разбирают щенками... - вещала в ее голове Флоренция Эдуардовна, глядя в зеркальце и припудривая то ли себе носик, то ли Жене мозги. – Очень обстоятельный мужчина. Знаете, такой... представительный, даже интересный. Воспитанный, образованный... Женат не был, алиментов никому не платит. Такая редкость нынче. Мне кажется, вы будете замечательно вместе смотреться. Я вам лучшего из имеющихся клиентов отдаю. Дерзайте, Женя, дерзайте!»
И Женька «дерзала». Рассматривала мужика, сидящего перед ней. Он выглядел добротно и уверенно. Поправка: самоуверенно. «Всего четыре буквы, а разница колоссальная», - улыбнулась Женя своим мыслям, но выглядело, будто улыбается она своему визави. Что-то диссонировало в его образе, и она никак не могла понять что именно. Почти незаметно, как дрожание стекол в рамах, когда мимо проезжает грузовичок.
С виду-то Виктор и правда казался вполне интересным мужиком, соответствующим заявленным Флоренцией Эдуардовной характеристикам. Красавцем его назвать было сложно, но к своему возрасту, а значит, примерно и к Женькиному, он приобрел определенную характерность, проявляющуюся внешне, и называемую в народе солидностью. Во всяком случае, галстук делал свое дело, как и начищенная обувь под столом. И хорошо наутюженная рубашечка под пиджачком. И еще аккуратно подстриженная рыжеватая с легкой проседью бородка. Все это вместе смотрелось солидно.
Точно так же солидно после нескольких минут трепа о том, как он устал от Солнечногорска и хотел бы рвануть, например, в Албанию с будущей супругой, Виктор принялся загибать на руке пальцы, вещая:
- Видите ли, Женечка, вы, разумеется, очень красивы, но красота для брака – далеко не самое главное. Желательное, но не превалирующее. Мне нужна хорошая хозяйка. Аккуратная, старательная, не ленивая. Кулинарные способности – обязательны, как и желание их развивать. Далее. Уровень образования – играет колоссальную роль, мне сложно мириться с недалекостью возле себя. Ограниченный кругозор – самый большой враг семейной жизни. И еще, конечно, взгляды. Моя супруга определенно должна разделять со мной мое мировоззрение. Служить опорой и поддержкой. Кроме того, Женя, мы с вами взрослые люди, и я буду предельно откровенен и жду откровенности от вас. Я ищу женщину раскованную, которая не боится экспериментов в интимной жизни. С ханжами мне не по пути. Далее... здоровый образ жизни – отсутствие вредных привычек, присутствие в расписании спорта, активность...
Он продолжал вещать, даже когда пальцев на его руке уже не хватало, и делал все это с таким важным видом, будто бы готовился к заключению важной сделки и подходил к вопросу крайне обстоятельно.
Сдерживая сгенерированный приблизительно в середине его торжественной речи смех, Женя лишь изредка прикладывалась к своей чашке кофе, чтобы хоть немножечко перевести дух. Со стороны же казалось, что она крайне внимательно слушает Виктора и едва ли мысленно не конспектирует его требования ко второй половине. И возможно даже они бы перешли к легким закускам, если бы Женькино альтер эго не поинтересовалось у кандидата в женихи, с самым невозмутимым видом перебив его на полуслове:
- А вы где работаете, Виктор?
Надо отдать Вите должное – Витя не стушевался. Почти. Лишь на мгновение завис, видимо, не ожидавший, что его так внезапно прервут, да еще и подобной бытовухой, когда он распинается о великом. Но все же, глотнув воды из стакана, который он сразу попросил у официантки (до еды, дескать, очень полезно пить воду), Виктор очень важно ответил:
- В данный момент жизни у меня творческий отпуск и переосмысление приоритетов. В дальнейшем же... есть несколько идей. Мне хотелось бы открыть свой бизнес, Женечка.
- И давно? – с самым понимающим видом спросила Женя.
- Второй год, - вдруг помрачнев, буркнул Виктор. Далее следовала тирада о том, что деньги не главное, есть множество вещей куда важнее их. Любовь, например.
Мягкий и теплый апрель расцвел улыбкой на Ташиных губах, а знаменем его стало ее алое платье с не по-рабочему глубоким декольте, которое она выгуливала на работу каждый раз, когда в Солнечногорск приходила настоящая весна. Ее шейка была прикрыта кокетливым шарфиком, на плечах красовался расстегнутый лимонный плащ, туфли-лодочки были ему в тон – такие же солнечные, а она сама поставила на Женин стол кофе, за которым не поленилась заскочить в кофейню за углом по дороге на работу.
- У меня новости! – провозгласила она перелетной птичкой, только что вернувшейся в родные края.
- Хорошие? – подняла на нее глаза Женя. Она сегодня тоже была очень весенней, хотя и предпочитала в одежде менее яркие тона.
- В нашем болотце любые новости автоматически становятся хорошими! – загадочно улыбнулась Шань и скинула с себя плащик, примостив его на вешалку в углу кабинета. Главдракон сегодня на глаза еще никому не показывался, ее помощница, делившая с ней кабинет, всем отбрехивалась, что Любовь Петровна в казначействе, а это был верный признак того, что она придет либо с новой прической, либо со свежим маникюром. Но Таше Шань было все едино – ее опоздание в свете подобных событий осталось никем, кроме Жени, незамеченным.
- Короче, помнишь, я жаловалась, что дядя Вадя ныл всю прошлую неделю: «поехали в Испановку, поехали в Испановку»?
- Помню, - кивнула Женя. Откровенности ради, она совсем этого не помнила, просто потому, что дядя Вадя вместе с его нытьем категорически не входил в сферу ее интересов. Но, судя по настроению Таши, именно сейчас во избежание обстоятельного экскурса в прошлое, тактически верным было подтвердить спрашиваемое.
- А вчера меня Елисеев домой провожал. Айтишник наш. Так вот он рассказывает, что у дяди Вади в Испании дом! Прямо на море, представляешь? А еще, на уровне сплетен, конечно, но Елисеев утверждает, что из надежных источников, у дяди Вади еще и квартирка в Риме имеется. Очень может быть, кстати. Помнишь, его жена в Италию укатила. Явно ж неспроста!
- Так у кого квартира-то? У дяди Вади или у его жены?
- Ну ясно же, что у дяди Вади! Они развод так и не оформили, он явно не хочет, чтоб она что-то оттяпала. Я его декларацию смотрела и биографию изучила. Это ж он только последние годы в Солнечногорске. А раньше – то начальник финансового управления области, то в столице в фискальной службе высокий пост занимал. А потом про него статью накропали разоблачительную, его и турнули подальше с глаз, чтоб скандала не было. С тех пор он тут и сидит, ждет с моря погоды.
- Ну допустим, - согласилась Женя, кинув взгляд на стопку табелей, не желающую уменьшаться самостоятельно. – Нам с того – что?
- Ну так он меня на обед сегодня зовет, Малич! – с видом человека, которому приходится объяснять прописные истины, подкатила глаза Таша.
- Ты сейчас несерьезно, а?! – но в голосе Жени звучала явная неуверенность. – Он же старый!
- Да ему дача лет десять сразу скосила! И еще пятёрик – квартира! Чуешь, как между нами разом сократилась разница, а? Уже не тридцатка, а вполовину меньше!
- Совсем с ума сошла… Наташка! Ты… Я не знаю, что с ним делать можно! Радикулит мазью растирать?
- Слушай, возраст мяса важен только если суп варишь. Чем старше, тем дольше варится. А меня дядя Вадя в ресторан зовет, ну!
- В твоем возрасте в клубы ходить надо! А не по ресторанам чинно сидеть.
- В клубах я напиваюсь, что ничего не помню. А так за мной меня дядя Вадя присматривает, - мечтательно улыбнулась Таша и устроилась на своем рабочем месте. – Что на повестке дня? Что-то срочное?
Повестка дня пришла сама в лице Юраги. Одновременно с Ташиным вопросом, Артем Викторович сунулся в дверь и проговорил:
- Доброе утро, девушки! Звонила Любовь Петровна. Говорит, что задерживается в казначействе еще где-то на сорок минут, - при этих словах Шань из-за своего ноутбука тоненько захихикала. – Пользуясь случаем, ректор вызвал меня к себе и хочет видеть таблицы по филиалу. Евгения Андреевна, могу я вас попросить сделать выкачку из вашей системы?
- Вам за этот месяц? – согласно кивнула Женя.
- Да. Нужно показать общую картину, а Любовь Петровна очень против, когда я в это лезу.
- Немудрено. Любовь Петровна вообще редко бывает «за». Жизненная позиция, - улыбнулась Женя и протянула руку. – Флешку давайте.
- Момент, - улыбнулся Артем Викторович, и в ее руках оказалась небольшая флешка с брелоком от киндер-сюрприза в виде Супермена. Поскольку отправлять друг другу документы посредством электронной почты было опасно, коллектив перешел на подпольную деятельность. Главдракон последнее время отслеживал корреспонденцию экономических и бухгалтерских служб университета и, если надо, давил на айтишника Елисеева всей своей массой, чтобы он исправно носил ей отчеты о том, кто кому и что отправляет. Юраги это касалось вдвойне. Для главдракона он был практически персоной нон грата из-за ректорской симпатии.
- Я тут подожду, хорошо? – спросил он.
- Кофе будете? – предложила Таша скорее из вежливости, чем всерьез хотела этим заниматься, и Артем Викторович отрицательно мотнул головой. Выглядел он довольно обыкновенно для тех, кто его знали, – пиджак чернильного цвета, джинсы, кроссовки. Рубашка белоснежная с тонким синим галстуком. За столом, когда скрыты ноги, а виден только торс – обычный клерк. На велосипеде – странное явление посреди города.
- Нет, спасибо, я уже, - в слова облек он собственный жест и подошел к окну, за которым виднелось море. – Погода сегодня... хорошая, правда?
- Весна, - как и Таша, вежливо подхватила Евгения Андреевна, наблюдая шкалу копирования, - весна любую погоду делает немножко лучше.
- И настроение тоже. Даже если ты – Любовь Петровна.
- Мужика ей просто надо! – со знанием дела снова захихикала Шань.
- Скорее счастья, - улыбнулся Юрага. – Черт его знает, в чем оно для нее.
- Ну так в мужике! Которого нет. Вот и бесится. Артем Викторович, вы б пригляделись! Такая женщина! Мечта поэта!
- Я экономист, а не поэт, - брякнул Юрага, а на щеках его запылали пунцовые пятна. О личной жизни он никогда не позволял себе распространяться или обсуждать чужую. А на лице Шань отразилось выражение, которое Женя хорошо знала и которое называлось «Я-же-говорила-что-он-гей!»
Она мысленно послала ей сигнал угомониться, который Таша наверняка не поймала на свой радар. И поэтому попыталась сменить вектор разговора.
- Как думаете, Артем Викторович, после того, как ректор вас выслушает, - что будет?
Он улыбнулся ей одними глазами, у него это как-то по-особенному выходило. Может быть, потому что глаза были очень светлыми, и в них все легко читалось.
А потом заговорил:
- Если честно, то не имею представления. Он главдракону не очень доверяет, но в ее руках много власти. Да вы и сами понимаете, чем-то она его держит... Но восемь миллионов не шутка. Он хочет просмотреть ежемесячные расчеты по филиалу. Я брал ваши прежние цифры. А теперь ему понадобился текущий месяц. Моя задача, Евгения Андреевна, убедить его, что у нас все прозрачно и просчитывается даже арифметически. Я не хочу, чтобы ко мне или к вам имелись хоть какие-то вопросы. Хотя Любови Петровне такая моя активность явно не по душе. Она хочет вывезти этот «Титаник», только меня при этом в топку бросить по возможности.
- Будем надеяться, мы все выживем, - улыбнулась в ответ Женя, извлекла флешку и протянула ее Юраге. – Держите ваше оружие и оставайтесь на светлой стороне.
Честно говоря, представить себе этого недоделанного рыцаря на темной было трудно даже при самой богатой фантазии.
- Спасибо, Евгения Андреевна, - кивнул он ей, забрал свой меч джедая и пошел к выходу, потом обернулся и как очень воспитанный молодой человек, вполне в своем духе сказал: - Хорошего дня, дамы!
- И вам не хворать! – задорно провозгласила Таша Шань, а, когда за ним закрылась дверь, заявила Женьке: - Как видишь, с женихами совсем туго девушке в моем возрасте и статусе!
- Балда! – констатировала Женя. – Нормальный мужик. И по возрасту тебе больше подходит. Сама бы лучше пригляделась.
- Э-э-э! Ты чего несешь, Женька?! – охнула Таша, будто бы ее подозревают, что она вырезает кошельки в трамваях. – Ты посмотри на него! Он же... капец старый! Хуже деда!
- Ты точно с ума сошла. Всего-то чуть за тридцать!
- Тридцать четыре! А ощущение, что все шестьдесят! У него все пуговицы застегнуты, Жень! И... и он на экологии сдвинут. На работу на велике ездит, как мой папа на дачу! Он... да даже дядя Вадя против него молодой, веселый, столько всего знает, с актерами дружит, предлагал меня познакомить... А Юрага что? Вот что Юрага? Одни цифры в башке!
- Зато эта башка присутствует. И там, где ей положено, - на плечах, - возмутилась Женя. – А твой дядя Вадя только и может, что бухать и анекдоты травить о том, что ниже пояса.
- У него смешные анекдоты! И алкоголь элитный! Артем такой вряд ли даже нюхал!
- Ну уж это точно не недостаток, - рассмеялась Женька. – Ладно, ну тебя! Делом давай заниматься.
Таша усиленно засопела носом уставившись в ноутбук. И даже пригубила остывший за это время кофе, но, видимо, его температура была далека до ледяной, потому ее пыла он не остудил. И через минуту в Малич прилетело недовольным, едва сдерживающимся голосом:
- А ты вообще... по свиданиям дурацким бегаешь непонятно с кем! Еще и по наводке профессиональной свахи. Не тебе меня учить мужиков выбирать!
- Зато нас с тобой выбирают табели, - примирительно отозвалась Женя и погрузилась в славноизвестный сладостный, волшебный и поэтический мир цифр. С ними она и возилась до самого обеда.
С тем чтобы в отмерянный законом час времени, отложив в сторону стопки бумаг, разглядывать витрины кулинарии супермаркета, расположенного по соседству с административным корпусом университета. Весна повлияла на обеденные предпочтения Евгении Андреевны. Если обычно она брала что-нибудь питательное, то сегодня ей неожиданно захотелось чего-то нестандартного.
Ее глаза медленно блуждали по расположенным под стеклом яствам до тех пор, пока не наткнулись на нечто совершенно зеленое и по-весеннему жизнерадостное. Прямо как изумрудная травка, радостно пробивающаяся к солнышку. «Дорада на подушке из шпината» - информировал ценник, прикрепленный к блюду, а стоимость этого замечательного произведения местного повара была такой, будто бы он приготовил, по крайней мере, семгу. Но зелень так и манила, так и притягивала Женин взгляд и вызывала такое активное слюноотделение (впрочем, она просто очень хотела есть), что барышня почти уже решилась на ней остановиться, когда услышала совсем рядом, у прилавка, голос Юраги:
- Грамм двести-двести пятьдесят дорады со шпинатом, будьте любезны.
- Вы уже пробовали? – негромко поинтересовалась у него Женька и скосила глаза на рыбу. – Как оно?
Артем Викторович обернулся и улыбнулся, увидев ее. Похоже, что только заметил.
- Понятия не имею, если честно. Я обычно обед с собой беру, а сегодня не сложилось. Но оно такое зеленое... я решил, что довольно трудно испортить шпинат рыбой и наоборот, а?
- Вот и мне так показалось. Пожалуй, я тоже решусь попробовать.
- Будем пробовать вместе, - по-мальчишески улыбнулся он. – Если оба траванемся, вот это ор будет на весь этаж, а? Главный экономист и главный расчетчик на соседних койках в инфекционке.
- При всем уважении, но делить с вами… - начала говорить Женя и вдруг резко замолчала.
В поле ее зрения попал мужчина, не заметить которого было просто невозможно. Тому способствовали его рост, светлый пиджак, отличный от остальной довольно темной массы обычных покупателей, и лицо Ричарда Гира в его лучшие годы. И вот тут Женю можно было смело отправлять в инфекционку. Ибо ее настиг вирус весны, толкающий даже благоразумных людей на самые безрассудные поступки. Она улыбнулась своей идее и, продолжая наблюдать за болваном-соседом, вернулась к Юраге.
- Так о чем вы там… а, ну да… вместе и в инфекционке не так страшно.
Артем Викторович, кажется, ее выпадом очень вдохновился. Потому что улыбка на его лице растянулась от уха до уха.
- Ну мы же с вами, можно сказать, однополчане! Выступаем в настоящее время единым фронтом!
- Как союзники в сорок четвертом, - донесся до них саркастичный голос Ричарда Гира откуда-то сбоку.
- Нормальная у нас рыба, не выдумывайте! – наконец рассердилась барышня, обслуживавшая их в отделе кулинарии. – Свежая! Могу сама при вас съесть! Будете или нет?
- Будем-будем! – искренне заверила ее Женя. – Мне грамм четыреста сделайте и шпината не пожалейте, пожалуйста.
Удивленно наблюдая за тем, как щедро отваливают в контейнер «легкий обед» для Малич, Юрага невольно скользнул взглядом по ее точеной фигуре, но, видимо, сделав вывод, что от шпината особенно не наберешь, как-то враз успокоился.
Одновременно с этим назначенный местным Ричардом Гиром персонаж, выбрав на соседнем прилавке брусок сыра и добавив его в свою корзину, полную заморских деликатесов, двинулся к кассам, бросив пару довольно свирепых взглядов на главного расчетчика Солнечногорского технического университета, не заметить которые было трудно. И Артем Викторович их заметил.
- Вы его знаете? – уточнил он зачем-то.
- Скорее – нет, - отозвалась Женя, вдохновенно последовав за светлым пиджаком к кассам. Юрага топал рядом, но она его уже совсем не замечала. Ее цель остановилась в конце очереди, и Женя в несколько шагов настигла ее.
Последующее со стороны выглядело так, как если бы она споткнулась. После чего налетела на любителя дорогой еды, дорогой одежды и вообще всего дорогого. И все бы ничего, если бы по его пиджаку в тот же миг не заскользила пресловутая дорада, в свежести которой клялась продавщица, оставляя радостно-зеленый след на светлой ткани.
- Простите, простите, простите, - защебетала Женька, судорожно выхватывая из кармана упаковку влажных салфеток, и принялась яростно вытирать шпинат. Впрочем, результат выходил совершенно обратный.
- Да ты сдурела, что ли? – взревел господин Моджеевский, чьего имени Женька пока и правда не знала. Пока что не знала. – У тебя глаза, у дуры, есть?
- Безусловно, - вскинула она эти самые глаза на пострадавшего. – Так же, как и у вас.
И тут он задохнулся. То ли от возмущения, то ли от вида ее хорошенького, почти фарфорового личика, оказавшегося так близко от его лица, которое, кстати, надо было держать. Потому он снова глянул на испорченный пиджак, пытаясь проникнуться гневом, и рявкнул:
- Ну да, и правда. От таких, как ты, лучше держаться подальше. Издеваешься надо мной, что ли?
- Эй! – вдруг неожиданно подал довольно твердый голос Юрага, который все еще маячил поблизости. – Полегче! Сколько стоит ваш пиджак? Возместим да разойдемся!
Обнаружив группу поддержки в виде очередного мужика за Жениной спиной, Роман Романович озадачился, если не сказать больше. И в очередной раз взбеленился – она их каждую неделю меняет, что ли?
- Я вообще не с тобой разговариваю, понял? – прорычал он.
- Да разговаривать вы, похоже, не особенно умеете, - негромко проговорила Женя и принялась подбирать рыбу. Чувство мести уступило место совести: плевать на пиджак этого буржуя, а вот работы уборщицам она прибавила.
- Евгения Андреевна, бросьте, я сейчас кого-нибудь позову, - выпалил Юрага, оказавшись возле нее. А Моджеевский внезапно почувствовал облегчение от того, что этот придурок обращается к... Евгении по имени отчеству. А значит, не все так плохо.
- Сам позову, - милостиво протянул он и кивнул кассирше, мол, кого звать. А та ошарашенно указала куда-то в угол магазина, где стоял ошалевший охранник с рацией. Моджеевский шевельнул бровью, и тот мигом что-то залопотал в свой аппарат.
Картина, надо сказать, по-своему впечатляла. Женя продолжала упорно сгребать рыбу в бокс, ей помогал Артем Викторович, а над ними возвышался мистер БигБосс в испорченном пиджаке, удивительным образом не растерявший обаяния Ричарда Гира.
- Да ну прекратите! – в очередной раз потребовал Роман Романович, глядя на этих дуриков. – Сейчас все уберут, ну! Про пиджак забудьте. Евг... Евгения, поднимитесь, пожалуйста!
К удивлению Моджеевского и своему собственному, Женя послушно поднялась и посмотрела на него.
- Извините, в общем, - проговорила она и оглянулась. Шоу удалось – зрителей было много.
- Да ладно... – неожиданно растерялся Роман, в очередной раз поймав мысль о том, как это здорово, что на него орут, как на обычного человека. А теперь и извиняются так же – как перед обычным. – Вы, в общем-то... не так уж и виноваты. Вы же поскользнулись...
- Угу… споткнулась…
- Ну вот и... проехали, - проговорил Моджеевский, наблюдая, как к ним подлетает уборщица со шваброй, и сознавая, что оставаться здесь дольше уже незачем. И так уже все и всё видели. – До свидания Евг...ения Андреевна. И... – он обернулся к поднявшемуся недоразумению в кроссовках, - и вы... да...
- Да, - пробубнило недоразумение, хотя, если подумать, могло бы и промолчать. Оно тут точно лишнее. Роман Романович махнул Жене рукой и, схватив свой пакет, ломанулся от кассы на выход, на ходу снимая пиджак. К нему подскочил охранник, зачем-то пытаясь отнять покупки, чтобы донести их до машины, но ему было поручено лишь выбросить означенный предмет гардероба в урну.
Проводив его взглядом, Женя сделала шаг и оказалась перед кассиршей.
- Там четыреста грамм было… дорады со шпинатом…
- Евгения Андреевна, - Юрага снова оказался рядом, очень серьезный и собранный, проницательно глядел на нее и протягивал ей свой контейнер, - здесь, конечно, не четыреста... но вряд ли вы столько съели бы, мне кажется.
- Вряд ли, - хмуро согласилась Женя. Куда только девалось весеннее настроение. – Вы уж тоже простите за этот цирк.
- Да мне-то что? – кривовато усмехнулся он. – Это ж не мой пиджак в шпинате. Да моему и не грозило бы, кажется. Вы берите, правда. А то снова в очереди стоять... я лучше уж сам сейчас сбегаю.
- Решайтесь давайте, за вами уже хвост! – проворчала кассирша и вдруг заржала: – А про испорченное забудьте. У нас по закону если поскользнулся, можно не платить за товар. А с законом шутки плохи, РоманРоманыч не даст соврать.
Вся весна для Жени неожиданно сошла на нет. Вся-вся, ничего почти от нее не осталось.
Как-то очень незаметно и, что странно, без особенных на то причин.
Однажды пятничным вечером она просто шла домой по набережной, мысленно отмечала про себя, что дни потихоньку становятся длиннее, уже скоро в это время будет совсем светло, и ее пешие путешествия от рабочего места до любимого дивана через самую красивую часть города превратятся в настоящие прогулки, а где-то на полпути до поворота на нужную улицу подумала, что с ней творится совершенно неведомая чертовщина, и что делать с этим – неизвестно. Диагноза нет.
И длится это отнюдь не первый день, но на усталость не спишешь.
В родной бухгалтерии она угодила в окоп и пока что интенсивно отстреливалась. Это Юрага со всей свойственной ему самоотверженностью бросался на танки, а Женькиной головы и из глубокой траншеи видно не было, но в целом это даже как-то отвлекало.
Куда хуже дело обстояло с отношениями с внешним миром. Жене предложенная его модель как-то не особенно нравилась. И самой себе она тоже не нравилась. Дисгармонировала с окружающей средой. И совсем неясно, в чем причина этой дисгармонии, а ведь это еще даже не ПМС.
Начало ее маете было положено в торжественный День Шпината-и-Светлых-Пиджаков. Это она его так прозвала, тот день, когда перевернула рыбу на придурка из «Золотого берега». Очень глупо получилось и очень стыдно. Особенно почему-то перед Артемом Викторовичем, потому что его первая реакция на ее выходку была необъяснимой. Он сунул ей в руки свою рыбу, а сам куда-то смылся и долго не возвращался, хоть Женя и прождала его у кассы бог знает сколько. Потом только буркнул что-то вроде: «Очереди!» - и, пока они вместе шли назад в университет, ей все казалось, что что-то не так, между ними вдруг образовалась неловкость, которой прежде никогда не было. А еще помнилось, как он ползал с ней по полу, собирая дурацкую дораду со светло-бежевой плитки...
Жене тогда даже на мгновение померещилось... померещилось то, чего совсем не может быть, и потому, конечно же, это только померещилось. Говорят, в таких случаях креститься надо! Юрага не мог на нее смотреть такими глазами, и за все время его работы ни разу повода не давал подумать. И он еще мальчишка почти. Молодой мужчина немного за тридцать. И она…
На этом месте в ходе своих размышлений Женя окончательно приунывала: как ни бодрись перед семьей или Ташей, а она и правда все более ясно чувствовала, что молодость сейчас являет ей свои последние вспышки, а дальше... а дальше все. И если подумать – на что жизнь пошла? Что она могла вспоминать? Детство, такое неуловимо быстротечное, что казалось совсем мимолетным? Ей очень рано пришлось повзрослеть. Она хорошо помнила мамину болезнь, и как они все деньги и все силы положили на то, чтобы та поправилась, но с этим не сложилось, а ведь ей лет было... Сейчас, когда Жене тридцать семь, она понимала, что мама ушла еще очень молодой, хотя изнурительная болезнь ее состарила, а все заботы о совсем крошечной Юльке легли на старшую сестру. Но это даже хорошо, потому что потом, когда они остались с папой одни, Женя уже все знала и все умела.
Еще она помнила, как отец бился, пытаясь поставить на ноги свою мастерскую, потому что средств им катастрофически не хватало, и когда мелкую сестру сбагрили в сад, сама Женька, студенткой, хваталась за любую подработку – она и экскурсии возила по побережью, и косметикой от известного бренда категории масс-маркета приторговывала среди подружек и одногруппниц. И даже одно время пробовала бегать по городу курьером, пока однажды чуть не сорвала спину, после чего несколько дней промучилась. Ошалевший отец, который понятия не имел, что она удумала, ей тогда устроил хорошую взбучку и строго-настрого запретил этим заниматься. Бушевал он целую неделю, сквозь его тирады отчетливо проглядывало чувство стыда за то, что по-другому не получалось, и что обеспечить ей нормальную жизнь он оказался неспособен, а потом, совсем неожиданно к концу этой недели она нашла вакансию в своем Университете. И это их всех здорово выручило, снова вернув хоть какую-то стабильность и даже, кажется, давно забытую радость от жизни.
Однако при этом Женя Малич внезапно угодила совсем в другую ловушку и очень долго не догадывалась о ней. А поняла лишь тогда, когда стало поздно исправлять.
Наличие работы и свободных денег не компенсировали полное отсутствие личной жизни. А у нее попросту не было времени встречаться с мальчиками своего возраста. После работы Женя спешила в сад – забирать Юльку. После домой – кормить семью. Потом она без сил падала спать, а утром – все начиналось сначала. Когда стало немного полегче, и Юлька принялась изображать самостоятельность, эпоха мальчиков у нормальных девочек для Жени уже закончилась, а восполнять пробелы смысла не имело – припозднилась так припозднилась. И у нее начали иногда появляться мужчины, но надолго они никогда не задерживались. Мало кто из них действительно понимал, почему она не может уделять им все свое время. Ведь Юлька ей не дочка, а сестра, а папа – поди, не калека.
И вот вдруг в тридцать семь лет оказывается, что уже и у Юльки – своя жизнь и любовь. И Женина забота ей не так чтобы нужна. Папа крепко стоит на ногах и так увлечен своей развивающейся мастерской, ставя перед собой новые цели и задачи, что давно уже не нуждается в ее помощи и поддержке. Они оба окрепли – папа после потери мамы, а Юлька просто выросла. Оперились. И каждый из них летает в своем небе.
А она, как последняя дура, швыряется шпинатом с рыбой в незнакомого мужчину, который лично ей ничего плохого не сделал.
Чепуха какая-то, короче.
Ерунда.
И Юраге нравиться она не может.
Такие парни смотрят на тех, кто помоложе, ему бы Шань в пару.
Однако складываться в совместную фотографию моськи Артема Викторовича и Таши никак не желали, и Женя уныло выдохнула.
Сбежала по ступенькам вниз, к пляжу из мелкого ракушечника и осколков гальки. Море сегодня было тихое-тихое, и волны шли небольшие. В них, весело играя искрами, отражался молодой месяц. И небо, как назло – усеяно звездами так сильно, что даже фонарям не удавалось его забить до конца. В такой бы вечер – вдвоем. Любоваться и морем, и звездами. Женя стащила тонкую шелковую перчатку и коснулась подбежавшей к ногам воды. Ожидаемо ледяная.
По этому поводу оставалось вздыхать и топать дальше. Мимо старого дома культуры – бывшей дореволюционной синагоги, мимо типового кинотеатра, каких много строилось в провинциальных городках в шестидесятых, мимо нескольких музеев, один из которых в сезон не знал отбоя от посетителей, а сейчас сиротливо прятался за парой торговых палаток.
Потом она свернула с набережной в жилой квартал и шагала дальше, с каждым шагом почему-то все острее чувствуя собственное одиночество. Она ведь не солгала тогда Гарику – влюбиться хотелось. И чтобы ее любили – тоже хотелось. Хотелось чего-то только своего, а не общественно полезного. А она всю жизнь действовала в чужих интересах. Нет, конечно, интересы папы и Юльки назвать чужими трудно, но все-таки… все-таки у них у каждого – свое. А у нее, у Женьки? Главдракон с Ташей? И еще немножко Флоренция Эдуардовна с женихами, которые все до единого – не те.
Надо было признать – накатило. С ней редко случались эти приступы, когда очень хотелось себя пожалеть, но вот пожалуйста – он самый. Рецепт в таком случае был один: сбежать в свою комнату, переодеться в пижаму, залезть с головой под одеяло и жалеть себя хоть до посинения.
Если повезет, утром отпустит. Слава богу, пятница!
Женя толкнула калитку дома на Молодежной, шагнула во двор, дошла до своего крыльца и остановилась, в свете фонаря различив весьма живописную картину. Ее собственная младшая сестренка стояла прижатая к перилам лестницы спиной и обнимала за шею довольно высокого и стройного юношу, который красноречиво шарил своими ручищами, кажется, где-то в районе ее поясницы или немного ниже. Они увлеченно целовались, а в то же самое время шторка в окне кухни девятой квартиры на втором этаже была встревоженно отодвинута, и в нем отчетливо виднелся бабТонин возмущенный силуэт.
Пока Женя бросала беглый взгляд на окно мадам Пищик, в ее голове, сбивая друг друга, промчались варианты следующего шага – от прямого до переносного смысла. Встрять в недвусмысленное свидание сестры или пройти мимо.
Почему-то именно сегодня второе показалось наиболее правильным. И Женя, едва ли не на цыпочках, ступила на крыльцо. Усилия ее, к сожалению, оказались напрасными, слиться с воздухом не удалось, но отнюдь не по причине колебаний этого самого воздуха от ее движения. Просто откуда-то с козырька подъезда сиганул кот чуть ли не на голову, деловито отряхнулся да шмыгнул прямо в палисадник, но его пируэта вполне хватило, чтобы переполошить влюбленных. Юлька взвизгнула, парень лихо закрыл ее собой, будто бы защищая от возможной опасности – спиной-то он не видел, что дело в кошке. А Женя так и замерла на месте, не понимая, что теперь делать-то.
- Женька! – охнула младшая сестрица, выглянув из-за плеч своего кавалера.
- Привет! – отозвалась старшая и по-мультяшному развела руками.
- Здравствуйте, - пробормотал паренек, немного нахмурившись. Юлька же, вечный двигатель, даже сейчас, смущенная, бросилась в бой:
- Бодя, это Женя, сестра. Женя, это Богдан. Мы... мы идем в кино, можно?
- Вернешься?..
- Же-е-ень! – протянула в миг возмутившаяся Юля.
- Сеанс заканчивается в 22:15. К одиннадцати ваша сестра будет дома, - вдруг очень по-взрослому сообщил Богдан.
- Будет замечательно, - сдерживая улыбку, сказала Женя и глянула на Юльку. – Кино интересное?
- Про супергероев, как я люблю! – заявила младшая, которая еще несколько месяцев назад не смотрела ничего, кроме романтических комедий.
- Расскажешь потом, - все же рассмеялась старшая и нырнула в подъезд, слишком остро почувствовав, что лишняя рядом с сестрой и ее Бодей.
Справедливости ради, и Женька любила романтические комедии. Они позволяли отдохнуть от ежедневной круговерти и помечтать о… пусть не о принце, но о том самом… единственном.
И с каждой ступенькой, приближающей Женю к родному дому, она все больше понимала, что сегодня ее ждет именно такой вечер – под телевизором в обнимку с подушкой.
Отец – по пятницам всегда с друзьями ходит в баню, а значит, можно обойтись без ужина. Юлька наверняка уплетала пиццу – уж что-что, а это она действительно любила с самого детства, и ни один Бодя на свете не изменит сложившейся реалии.
И потому налив себе бокал вина и нарезав побольше сыра, Женя ретировалась с кухни – нынче пустой и унылой. Такой же пустой и унылой Жене представлялась и вся ее жизнь, и с каждой минутой все сильнее. Для полноты картины не хватало лишь засмотренного до дыр фильма, от которого если не становилось весело, но хотя бы крысы переставали скрести на душе.
Сунув в рот кусочек определенной на ужин еды, Женька задумчиво перебирала диски с фильмами, накопленные за долгие годы. По привычке она до сих пор записывала понравившиеся ей фильмы, продолжая собирать собственную фильмотеку и не обращая внимания на ироничные смешки Юльки, что в любой момент можно скачать нужное.
Надо признать – до слез не дошло. И, словно в подтверждение того, что человек никогда не знает замыслов Вселенной, ровно в тот момент, когда Дэвид метался в коридорах суда, чтобы помешать свадьбе Элизы, за кадром весело защелкали входящие сообщения.
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Женя задумалась на минуту. В окне видеоплеера Дэвид и Элиза бегали по острову Свободы, а ей категорически не хотелось оставаться в компании компьютера и вина.
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
На лице Жени промелькнула улыбка. Когда она в последний раз обсуждала с кем-нибудь кино? И не припомнить.
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
На некоторое время повисла пауза. На экране все замерло, и Женя, ожидая ответа, снова отвлеклась на киношку, то и дело все же поглядывая в окно диалога. Но буквально через пару минут появилась обнадеживающая строка «Art.Heritage печатает...»
А потом – через время, на этот раз довольно длительное – и текст.
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Новой реальности Жене особенно захотелось следующим утром. Часы показывали 7-02, и это означало, что поспала она не более двух часов. Разговор с виртуальным знакомым оказался почти бесконечным, перетекая из откровенности в недомолвки и перескакивая с одной темы на другую. Но грядущая суббота внушала надежды на более долгий сон, и потому звуки, раздающиеся в подъезде и где-то под окнами, напоминающие звуки Армагеддона, слишком жестоко выдернули Женю из ее грез и бросили в жернова происходящего.
А происходящее и впрямь было сродни концу света. Кажется, за окном орали даже стены сарая, не то что люди. Всполошенная и почти такая же сонная, к ней сунулась Юлька. Глянула на нее ошалевшими глазищами и спросила:
- Мы на военном положении, что ли?
- Возможно, - буркнула все еще не проснувшаяся Женя. – Отец где?
- Пока признаков жизни из своей комнаты не подавал. Наверное, штаны натягивает.
- Вот его в разведку и отправим.
Но никого никуда отправлять не пришлось. Разведка пришла сама вместе с агитацией. Пока женская половина семьи Малич пыталась хоть как-то среди этого бедлама очухаться, в дверь позвонили. В прихожую вылетел отец – и правда в спортивках и старой футболке, а за порогом торчала Антонина Васильевна и бузотёр Василий из третьей квартиры в первом подъезде.
- Все, Маличи! – объявила баба Тоня, сверкая глазами и обвиняюще глядя на Андрея Никитича. – Никто меня не слушал, а я предупреждала! Никому дела не было! Отхапали наш двор буржуи!
- Что значит – двор отхапали? – ошалело спросил тот.
- То и значит... – промямлил бузотёр.
- Сегодня ночью. Без объявления войны они сняли наш забор и дотянули прямиком до сараев, там и бросили. Почти два метра! И оккупировали нашу территорию, окаянные!
- Понимаешь, какие суки, - прокряхтел Василий. – Пока мы спали! Без предупреждения!
- Ну кто о таком предупреждать-то будет... – задумчиво сказал Андрей Никитич.
- Знала я, что добром этот их котлован не закончится! Ой, знала, а вы все мимо ходили и плевали на тот котлован.
- Да ладно вам, бабТонь, - грустно пробубнил бузотёр. – Делать-то что-то надо.
- Как что? Навалиться всем двором! Отстоять! А? Андрей, поднимай давай своих девок! Пускай тоже не филонят, знаю их, лишь бы дрыхнуть!
- И ничего мы и не спим! – пискнула из-за двери Юлька.
- Поспишь с вами, - хмуро добавила Женя, появляясь на пороге комнаты. За ней маячила сестра. – Куда вы навалиться собрались, а?
- Сдачи дать! – заявил бузотёр, помахав кулаком перед носом Малича.
- Уверен, что силенок хватит? – скептично поинтересовался Андрей Никитич.
- Да нас тут здоровых мужиков...
- ... две калеки, три чумы, - заржала Юлька.
- Андрюха, уйми мелкую!
- Цыц оба! – прикрикнула баба Тоня. – Мы забор на место поставим, а не дадут – так займем нашу территорию и будем хоть сутками сидеть. У меня знакомая в газете работала – позовем прессу.
- Если вы про Валентину Николаевну, то она на пенсии десять лет. Какая пресса? – хмыкнул Андрей Никитич.
- Позвоним на телевидение! Надо же что-то делать!
- А чего шум-то такой? – спросила Женя, выхватив из общего гомона главное – очередная суббота коту под хвост. – Там уже кто-то забор двигает?
- Наши с буржуями ругаются, - буркнула баба Тоня.
- Цирк шапито, - Женя демонстративно закрыла лицо ладонью.
- В общем, вы как знаете! – рассердилась старейшина дома. – Но народ уже поднимается! Мы с Васькой по квартирам идем, оставшихся вытряхиваем. Бухан опять не в кондиции, потому без тебя, Никитич, не обойдемся. Нам массовость нужна, ясно? Чтоб в едином порыве!
- Да ясно, ясно! – поморщился Андрей Никитич. Будучи большим единоличником, ненавидел он и единый порыв, и массовость, и прочие лозунги. Потому, когда дверь за бабой Тоней наконец закрылась, обернулся к дочерям и уныло спросил: - Ну? У кого какие планы на день?
- Вероятно, уже никаких, - отмерла Женька. – Мой главный план с треском провалился, остальное уже неважно. Собираемся?
- А они точно не отстанут? – уточнила Юлька.
- Ну ты ж видишь! – с досадой брякнул отец. – Да и правда... совсем уже строители того... наш же двор.
- Я в обед хотела с Бодькой погулять, - мрачно сообщила младшая, но по всему видно было, что с участью своей смирилась.
- Не реви! – усмехнулась старшая. – Сходишь. Тебе по закону положено неполное рабочее время.
- Ура-а-а! Ты лучшая сестра на свете! – обрадовалась Юлька и чмокнула Женю в щеку, после чего рванула к себе, бросив напоследок: - Я одеваться!
- А я вам бутерброды все-таки слеплю, - пожал плечами Андрей Никитич. – Митинговать на пустой желудок – стойкости не хватит. А?
К соседям Маличи присоединилось минут через двадцать. Глава семейства был бодр и свеж, как и положено предводителю. В Юльке включился азарт молодости. Женя уныло плелась в хвосте, и корень ее унылости занимал обширную площадь от систематического недосыпа до убежденности, что вся их сегодняшняя затея – лишь сотрясание воздуха. Рано или поздно под стенами их сараев вырастет детский сад, и очень даже возможно, что через пару-тройку лет и сараи однажды ночью исчезнут с лица земли, словно их и не существовало никогда в этой реальности.
На поле сражения добра со злом было шумно и слишком бодро для субботнего утра. Среди прочих особенно выделялись трое: Гарик, курящий в сторонке, но браво подпирающий своей широкой спиной часть забора, которую не успели сдвинуть, Клара, огрызающаяся со всеми подряд, и Бухан, который все же явился сюда для массовости. От него проку было меньше всего, и не потому что был «не в кондиции», а потому что как славноизвестный герой в славноизвестном фильме, носил в своих карманах и картуз, и буденовку. И его буйная, но седеющая шевелюра мелькала то в одном, то в другом стане враждующих группировок.
Посреди всего этого безобразия центральное место занимали Антонина Васильевна и невысокий, коренастый, обладающий мощной грудной клеткой и зычным голосом бригадир диверсантов-строителей. Основным полем их сражения была межа, на которой стояла баба Тоня и вопила, что с места не сойдет.
- А я вам еще раз говорю, уважаемая, у нас распоряжение было! Забор – сносить! Он мешает застройке! – громогласно заявлял бригадир, напирая на бабку, но та не сдавалась, ее пугать – гиблое дело.
- Ну раз сно́сите, то сноси́те вместе со мной! Хапают чужую землю средь бела дня! Бандиты!
- У нас разрешение имеется!
- Какое такое разрешение! Наш дом – историческая ценность! Нельзя его трогать!
- Тьфу ты! Да не трогает никто ваш дом! А двор у вас самостроем вырос!
- Каким таким самостроем? Я всю жизнь тут! А забор еще советская власть ставила!
- А нынешняя велела сносить.
- А нынешняя – власть бандитская. Знаю я их! Всех знаю! Честных людей там нет!
- Да мне пофигу, какие есть, каких нету. У меня распоряжение начальства!
- А у нас – глас народа! Сноси́ вместе со мной, понял?
- Успокаиваться не желаем?
- Не желаем!
- А ну-ка, ребят, сносим бабку!
- Э-э-э-э! – раздался раскатистый рык от забора, и на авансцену выступил Гарик. – Какой нахрен «сносим»! Мы вам бабку не отдадим. И двор тоже.
В это самое время Бухан метнулся на половину врагов и нетрезво пробухтел:
- Мужики! Старуху-то не троньте, ну чё вы…
- А ты вообще молчи! – гаркнул кто-то из строителей. – Сам вчера с нами столбики выкапывал, а сам!
- Какие еще столбики! – в ужасе охнула баба Тоня.
- Вот эти самые! – бригадир кивнул на сброшенные в стороне бетонные столбы, на которых держался весь забор.
- Кларка! – взвыла бабка.
Но Буханова ее не слышала. В этот самый момент она отчаянно подавляла бригадира строителей своим авторитетом, в смысле, прелестями – сверкающими глазами, выдающейся грудью и навевающими недвусмысленные фантазии не менее выдающимися бедрами. Всю эту агрессивную красоту тот наблюдал с прищуром и преображавшей его грубоватое лицо ухмылкой, так же весьма однозначной. Такое подавление его определенно пёрло.
- Я вас последний раз по-хорошему прошу, - промурлыкал бригадир, - освободите территорию и разойдемся без драки. Вот оно вам надо – с олигархами связываться. У нас работа!
- У вас разбой! – закричала Антонина Васильевна. – Игорь! Звони давай в полицию, чего стоишь! Пускай арестовывают!
- БабТонь, - подала голос вместо Гарика Женька, наблюдающая искры, вспыхнувшие между Кларой и бригадиром. И ловила себя на удивительной, совершенно несвойственной ей мысли: она завидует. Да-да, завидует той химии, что рождается прямо у нее на глазах, - результат может оказаться прямо противоположным. Арестуют… других.
- И пусть арестовывают! Дойдет до суда – я им всем все скажу! – бушевала Антонина Васильевна. – Вздумали простой народ притеснять, чтоб им пусто было.
- Кхе-кхе! – вставил свои пять копеек Андрей Никитич, обращаясь к бригадиру. – Может быть, вы нам бумагу-то свою покажете, а? А то вдруг никакой бумаги нет, а вы тут устроили.
- Ничего мы не устроили! У меня приказ!
- Что мне его бумага? Бумага-то что? Их сколько хочешь напечатать можно, - прокричала баба Тоня. – Только покажи мне свою бумагу, я тебя ее съесть заставлю, понял? Вызывайте полицию, вяжите нас, а мы свою землю не отдадим! – и неожиданно запела:
- Если она не уймется, нам точно придется ей на адвоката сбрасываться, - сказала Женя отцу.
- Можно я не буду? Я монархист! – похохатывала Юлька.
- А это тут причем? – удивилась Женька.
Вместе с ней заговорил и Климов, нарисовавшийся рядом:
- А я – нигилист. Готов бескорыстно помочь домовому сообществу и нейтрализовать нашу активистку. Ждите тут!
И с этими словами Гарик бросился своей широкой грудью на амбразуру.
- Баба Тоня! – зашептал он на ухо госпоже Пищик, с видом заговорщика оглядываясь по сторонам. За ним настороженно наблюдал бригадир. – Есть дело. Отойдем!
- Ни шагу назад! Иначе они и сараюхи оттяпают!
- Пошли, говорю, - настаивал Гарик, - сейчас артиллерия в виде журналистов подтянется. Надо перехватить и переманить на свою сторону.
- Правда? – шатнулась в его сторону баба Тоня, и глаза ее засверкали по-детски чистым счастьем.
- Ну когда я врал! – и подхватив под белы руки бабулю, Климов аккуратненько повел ее в сторонку.
После этого Андрей Никитич, терпеливо дожидавшийся, когда накал страстей хоть немного снизится, поскольку худший враг рационального – эмоции, закатал рукава своей толстовки и подошел к бригадиру.
- А теперь поговорим серьезно, - сказал он, сурово хмуря брови. – Я требую предъявить документы, разрешающие снос нашего забора. Если таковых не имеется, то мы и правда вызываем полицию. Если есть, то обращаемся в суд. При любом раскладе ваша стройка будет заморожена.
- Ну вы мне еще погрозите, - мрачно ответил бригадир, косясь на притихшую Клару. – Мое дело маленькое – указания начальства выполнять, и чтобы недо...
- Ваше дело вступает в противоречие с интересами жильцов нашего дома. Нехорошо получается, - отрезал Малич-старший и повернулся к Бухану: - К тебе, кстати, тоже вопрос имеется, но с тобой после!
- Андрюх, ну ты того… чего… - промямлил тот, переметнувшись на сторону своих соседей.
- Клара, ты видишь, он на ногах еле стоит! – гаркнул Андрей Никитич. – Уводи его, диверсанта хренова.
- Он двойной агент! – хохотнула под руку Юлька.
Но и Малича Клара не услыхала так же, как ранее Антонину Васильевну. Вирус весны лишил ее слуха и, кажется, голоса окончательно и бесповоротно. Тот же вирус грозил перекинуться на бригадира стройки, который в этот самый момент, вместо того, чтобы решать вопросы дальнейшей работы, снова отвлекся на ее прелести, только сейчас, кажется, был несколько ошеломлен известием, что Бухан – супруг этой очаровательной феи, а их роман был по-шекспировски трагичен еще на старте, в момент неизбежного зарождения чувств. Искрило так, что мама дорогая!
- Эй! Я не вижу, чтобы вы шевелились! Документы, говорю, где?! – ворвался в его окрашенную абрикосовым цветением реальность, где о любви заливались райские птицы, голос Андрея Никитича, который недобро буравил бригадира взглядом. – Доиграетесь, я позвоню куда надо, будете катиться отсюда, пока с документами не вернетесь.
- Да погодите вы! Не надо никуда звонить, я сам позвоню... хозяину. Пускай он с вами разбирается, - огрызнулся тот и полез в карман спецовочного комбинезона за телефоном.
- Время ваше уже истекает!
- Да куда там!.. Ой, это я не вам, Роман Романыч... Я тут этим... в смысле, алло. Доброе утро. Да нет, не ночь, утро уже... Так уже девять почти... да, я понимаю... ситуация из ряда вон... Роман Романыч, тут такое дело... - бригадир глянул на окружающих и буркнул, - мужики, смотрите, чтоб эти аборигены на место забор не поставили, я отойду... так вот, Роман Романыч...
Он и правда двинулся в сторону своей стройки, чтобы меньше было слышно, провожаемый затуманенным взглядом Клары Бухановой. Не было его довольно долго. В это время мужики из бригады заняли участок на меже между котлованом и сараями, усердно выполняя задание от бригадира, перешучиваясь и взрываясь смехом. А жильцы же принялись, пока все более-менее затихло, оценивать ущерб от ночного происшествия. Надо сказать, ущерб был ощутим – старый забор вряд ли подлежал восстановлению, некоторые его секции были разбиты, а это значило, что если на адвоката для бабы Тони скидываться, возможно, не придется, то уж на новое заграждение – наверняка, если конечно, получится отбить двор. Но, похоже, Андрей Никитич в отсутствие мадам Пищик был полон решимости, а значит, еще могло выгореть.
Прошло по меньшей мере полчаса, прежде чем вернулся бригадир, но на этот раз не в одиночестве, а с группой мужчин типовой «охранной» внешности, со спортивными фигурами и в темных пиджаках. На их фоне выделялся лишь один, похожий на кинозвезду и по-звездному обаятельно улыбающийся. Ясное дело, он и был Роман Романычем.
Перешагнув через яму от одного из столбиков, хозяин оказался прямо возле взбешенных жильцов старого дома и вполне себе дружелюбно спросил:
- Ну и чего бузим?
- Все! Кажется, нас пришли в бетон закатывать! – восторженно и очень громко прокомментировала Юлька.
Ее старшая сестра испытывала в этот самый момент совершенно иные чувства. Она словно угодила в ту самую романтическую комедию, где по закону жанра главные герои постоянно сталкиваются насмешницей-судьбой. Вот только, по мнению Жени, на главных героев не тянули ни светлый пиджак, ни она сама. Скорее уж кто-то из них все же умыкнул шляпу у сотрудника Бюро, вот только открывает раз за разом не те двери. От этой мысли стало весело, и Женя громко рассмеялась.
Роман Романович обернулся на ее смех, и брови его комично подскочили вверх. Похоже, он тоже совсем не ожидал ее здесь увидеть, хотя, если подумать – чего удивительного, когда она – жилица этого дома, который, как кость в горле, стал поперек глотки. Да ведь и Евгения – заноза та еще. По-прежнему во вражеском стане, а поди ж ты – все равно нравится.
- Добрый день, - голос Женькиного папы посреди всей этой фантасмагории звучал единственно серьезным, - Андрей Никитич, выступаю от имени жильцов этого двора, который ваши бойцы под покровом ночи потревожили. Никто нас в известность о планируемых работах не поставил, и мы требуем объяснений, на каком основании они проводились.
- Моджеевский, - представился Роман, отвлекаясь от созерцания хорошенького личика повстанки, и переключил внимание на предводителя. – У нас имеется разрешение на перенос забора ровно на метр – нам не хватает пространства для проведения обещанного горвластям озеленения, а поскольку ваш участок документально ограничен одним метром за сараями, а не захапанными двумя, мы имели полное право его снести.
- Что значит снести? – рассердился бузотёр Василий, кровожадно поглядывая на телохранителей Моджеевского. – Нас вообще-то никто не предупреждал ни из ваших ребят, ни из горисполкома или откудова там. И не видал я, чтобы кто-то с рулеткой ходил! А у нас тут детишки бегают, играют! Вы их законной площадки лишили!
- Так у нас там тоже детишки! – огрызнулся Моджеевский. – Детский сад строим! И, возможно, туда и ваши могли бы ходить!
- Так он частный и дорогой!
- И потому можно позволить себе незаконно занимать чужую территорию?
- Ну, это вы нам еще докажите, что она чужая, - заявил Андрей Никитич.
- Это труда не составит, - пожал плечами Роман Романович и полез в свой портфель, доставая бумаги, коих там оказалась целая кипа. Видно было – пороги обивались, по инстанциям хожено. Не лично Романом Романовичем, конечно, но то, что справочек, планов, актов хватало – ясно. Даже договор имелся на эту самую землю, с которой так по-разбойничьи снесли ночью забор.
Но Андрей Никитич не сдавался.
- Женька! Тащи рулетку, мерить будем!
- Так у меня есть, - вклинился было бригадир.
- Я своей больше доверяю.
- Юлька, дуй за рулеткой, - делегировала поручение сестре Женя. На поле битвы становилось все веселее, и пропустить что-нибудь интересное не хотелось.
Юлька метнулась к подъезду. Соседи наперебой принялись орать, что будут обращаться в суд, и угрожали отбить свою территорию. Бухан занял стратегически верную позицию, которую до того занимал с сигаретой Гарик – у оставшейся части забора. Только в данном случае, эта часть подпирала Бухановскую спину и предохраняла от падения. Его же супруга продолжала напирать своим фигуристым авторитетом на окончательно сдавшегося на ее милость бригадира, откровенно пялившегося на мощный женский бюст.
Моджеевский сотрясал бумагами и по-голливудски улыбался, повторяя раз за разом, что ничего его фирма не нарушила и что можно разойтись по-хорошему, а Андрей Никитич вторил ему сакраментальной фразой: «Были б вы правы, не разбойничали бы среди ночи!»
Словом, все это напоминало знатную комедию в духе итальянского Просвещения, с диалектической импровизацией, цирковой буффонадой, блэкджеком и шлюхами.
Когда вернулась Юлька, договориться они умудрились до следующего:
- А ваши мо́лодцы пускай забор нам обратно ставят по правильному периметру! – провозглашал Малич-самый-старший.
- Да разве ж мы отказывались?
- Пытались всячески избежать, иначе это обсуждалось бы с представителями дома! И, кстати, поскольку старый вы повредили, придется либо ремонтировать, либо оплачивать новый.
- Да без проблем, - соглашался Роман Романович. – Эти расходы нами заложены в проект, мы будем огораживать нашу территорию от вашей и, разумеется, поставим новый современный забор.
- И детскую площадку! – постановил Андрей Никитич.
- Какую детскую площадку?
- Для детей нашего дома – детскую площадку. Вы у нас кусок их земли оттяпали, им играть где-то надо?
- Слушайте, ну это уже чересчур!
- Это – в самый раз!
- Да у вас во дворе ее и установить-то негде!
- Никитич, и правда, - сунулся Василий, - куда там ставить? Там сушилки, клумбы, Нюрик виноградник разбить вздумала. Там даже песочницу негде, не то что площадку!
- Мы мерить землю будем или нет? – потрясла рулеткой Юлька, но поймавший кураж Андрей Никитич лишь махнул на нее рукой: не до тебя, мол.
- Ваши дети вполне могут приходить играть во дворе «Золотого берега», - смилостивился Моджеевский, который, похоже, тоже забавлялся и с улыбкой поглядывал на Женьку. Знал бы он, что торгуется сейчас с ее собственным батей!
- Ну вы прям Золотой рыб, желания исполняете, - в тон ему обозначилась и сама Женька. – Только где гарантии, что мы не останемся с разбитым корытом, в смысле – забором?
- Вам расписку дать? – усмехнулся БигБосс.
- Толку от нее, - отмахнулась она.
- Тогда вам придется полагаться на мое слово. Вы почитайте в интернете о нашей деятельности, вдруг не все так страшно?
- Так не страшно, что, когда начинали, наш дом снести пытались! – гаркнул Василий. – Думаете, у нас память короткая?
- Ну не снесли же, - отрезал Моджеевский. – Стоит себе. Как видите, закона я не нарушал. И если сказал, что будет вам забор, то будет. Или вы мне не верите, Евгения?
- Да как-то не очень, - пожала плечами Женя.
- Жаль. Я из тех, кто дружит с законодательством.
- Не забывая о собственном удобстве.
- Такой уж я человек, Евгения. Предпочитаю комфорт, - кажется, ему жутко нравилось повторять ее имя. И запомнил же! – Но комфорта ради, мы поставим забор, как только работы будут завершены. Сейчас можем временно натянуть рабицу, чтобы детишки вашего двора не угодили ненароком в котлован или не пострадали на стройке. А уж после – все сделаем и доведем до ума.
- Вы не можете, а обязаны огородить! – вклинился Андрей Никитич. – Ибо нефиг! Это дети, они же точно полезут! Кто будет отвечать?
- Кто отвечать будет? – подхватила Женя.
- Никто не будет! – рявкнул Моджеевский. В этом месте Женька, буркнувшая себе под нос: «Ну естессна!», развернулась, чтобы отойти к отцу, но была остановлена продолжением пламенной речи: - Никаких несчастных случаев! Не на моей стройке! Мы все огородим и будем соблюдать технику безопасности. А вашим... вашим родителям дома нужно провести воспитательную работу с детьми!
- Ого! – все-таки подняло голову неделями не высыпающееся альтер эго Евгении Андреевны Малич. – А что еще мы обязаны сделать?
- Но это же ваши дети! – напирал Моджеевский. – Мы-то со своей стороны сегодня же все сделаем. А уж разговаривать с ними точно не мне и не Филиппычу!
Бригадир выпрямился и буркнул:
- Точно так!
- В общем-то, вы уже все сделали, - Женя развела руками, показывая на разруху, образовавшуюся между сараями и стройкой. – Но так уж и быть, с детьми поговорим.
- Спасибо! – с чувством ответил Роман. – Я могу считать инцидент исчерпанным?
- Исчерпан он будет, когда забор поставите! – хохотнул Андрей Никитич. – А пока давайте мерить площадь. Юлька!
И тут пришел Юлькин звездный час – она торжественно вручила отцу рулетку и не менее торжественно спросила:
- А это долго? А то у меня свидание!
- Это – как получится, - насупился Малич.
Получилось долго, но весело. Сначала они мерили расстояние от сараев до межи. Потом кому-то вздумалось перемерить всю площадь двора – вдруг их надувают все-таки? Потом они снова спорили с бригадиром и Моджеевским – оказалось, что с полметра у них все же городские власти сперли, приписав к ним клумбу со стороны проезжей части. Потом БигБоссу пришлось согласиться еще и на ремонт фасада их старого особняка, и только после этого Малич-старший пошел на уступки и все же пустил гостей на свою бывшую территорию, и они отмерили тот самый спорный метр от межи до сараев, после чего наконец разошлись.
Юлька первым делом бросилась звонить Бодьке, Антонина Васильевна, снова показавшаяся во дворе, громко обзывала соседей аферистами, которые ее обманули, Роман Романович устроил нагоняй Филиппычу и бригаде за ночное самоуправство, а потом поехал в офис, ругаться с директором, который неизвестно где гонял балду, пока ему пришлось разбираться с этой рутиной, Кларка поволокла Бухана домой, оглядываясь на строителей, а Андрей Никитич, едва они с Женькой оказались дома, неожиданно сказал:
- А что? Этот Романыч оказался нормальным мужиком еще. Я думал, хуже будет.
- Думаешь, хуже этот Романыч быть не может? – поинтересовалась старшая дочка.
- Может. Все люди могут. Но видишь... сторговались, - хохотнул отец. – И нас за это даже в бетон не закатали.
- Хорошо, что у Юльки есть еще Бодя, а то иного развлечения у нее бы не было… - Женя бессмысленно смотрела на чайник, который включила пару минут назад, и вряд ли понимала – зачем. Чая ей точно не хотелось. – Как думаешь, они снесут дом?
- Да ну ты чего? – вскинулся Андрей Никитич. – Кто позволит? Все же против!
- Не все, па, - вздохнула Женька. – Заметил, Чернышевых не было?
- Да их никогда и не бывает. Им все до лампы.
- Не совсем… Они мечтают, что нас снесут и дадут им квартиру в новострое. Потому и не лезут никуда. Они в окопе.
- Это из области фантастики, Жень, - пожал плечами Андрей Никитич. – Какую им квартиру? За что? За развалюху? Да если б и дали, то где-нибудь на выселках. Я слыхал, у этого Моджеевского еще и в Морском стройка.
- Ты понимаешь, я понимаю. А они мечтают… - Женька снова вздохнула и сунула нос в холодильник. Насущное преобладало. – Ладно, проехали. Суббота удалась. Сырников хочешь?
- А вот хочу! – улыбнулся отец. – И чаю. И еще предлагаю сегодня больше ничего не делать, а предаваться валянию на постелях, а? Как план?
«Я вам его покажу, и вы сразу все поймете!» - заявила ей утром следующей субботы, на удивление спокойной и даже позволившей выспаться, живописная во всех смыслах Флоренция Эдуардовна. Она обновила аватар в мессенджере, и теперь на Женьку взирала моложавая, хоть и немолодая, пестро одетая женщина в повязанном чалмой платке. Каждый раз та поражала своими образами. На предыдущем, к примеру, явила себя как серьезная бизнес-леди с идеальной укладкой и в строгом костюмчике, до этого косила под винтажную барышню из пятидесятых. А когда Женя с ней только еще познакомилась полгода назад – увидела перед собой этакую счастливую мать семейства – Флоренция Эдуардовна демонстрировала на своей странице фото с двумя очаровательными карапузами – внуками. Наверное, на это Женя тогда и купилась.
«Вам даже никакой анкеты не понадобится, уверяю вас!» - добавила сваха для придания своей клиентке нужного настроя.
И сбросила снимок, после которого Евгения Андреевна и правда поняла, что милая, но целеустремленная женщина имела в виду. Новый кандидат в женихи и правда выглядел... более чем презентабельно. Брюнет. Светлоглазый. С четко очерченными губами и вылепленными скулами. С обаятельной и доброй улыбкой, от которой даже с фотографии становилось веселее – бывают же экземпляры. Он был похож на Жерара Филиппа в зрелые годы, разве только немного больше успел набрать массы.
«Тридцать восемь лет, - вещала Флоренция Эдуардовна в следующем сообщении, - зовут Александр, образование высшее техническое, коттедж у него в новом поселке, знаете – между нами и Морским? Ездит на иномарке, но в этом я не понимаю. Женат не был, детей нет. Каков будет ваш положительный ответ, Женечка?»
Конечно же ответ был самым что ни на есть положительным. И собиралась на очередное свидание с очередным потенциальным женихом Женя с энтузиазмом, даже вдохновенно. Не только потому, что с экрана телефона на нее смотрел красивый мужик. Великий строитель, поди, тоже вылитый Ричард Гир! Но было в этом Александре что-то… настоящее. То, что порой неосознанно, но каждая женщина ищет в мужчине, тем более в мужчине, с которым надеется создать семью.
Не позволив себе опоздать, Женя вошла в кафе, где была назначена встреча, и оглянулась. Выглядела она сегодня особенно эффектно. Яркий шарф привлекал внимание, пояс подчеркивал и без того тонкую талию, а коротая юбка и туфли на высоких каблуках позволяли рассмотреть во всех подробностях ее стройные ноги.
В число достоинств Александра, как она отметила про себя, едва оказалась внутри маленького и симпатично декорированного уютного зала, входило и редкое чувство такта. Он уже ожидал ее, придя, видимо, даже несколько раньше назначенного времени, отчего она чувствовала себя немножко принцессой. Он расположился за одним из столиков на самом видном месте, а когда она оказалась рядом, широко улыбнулся, встал, чтобы помочь ей снять пиджак и отодвинуть стул, а потом еще и протянул внушительную корзинку с синими и розовыми розами. Невозможно было не отметить его высокого роста и уверенных, спокойных движений без лишней суеты и неврастеничности. И Женя их отметила.
- Добрый вечер, - проговорил Александр приятным баритоном с обволакивающими интонациями, причем по всему походило, что это у него вовсе не нарочно, а было заложено природой.
- Добрый, - прорвалось удивление в присущую Жене сдержанность. Она сунула нос в букет, вдохнула аромат и подняла глаза на нового знакомого. – Я опоздала?
- Нет, вы пришли как раз вовремя, - улыбнулся он и смущенно добавил: - Мы, вроде бы, заочно знакомы, а вроде бы и нет. Потому давайте попробуем по правилам? Меня Саша зовут, тридцать восемь годиков.
- Уважаете правила?
- По-разному бывает. Иногда приходится и нарушать. Если честно, для меня это все авантюра. Но… я трудно знакомлюсь, потому так вышло. У вас очень красивые глаза, ради таких глаз можно и рискнуть.
Женя тоже улыбнулась.
- Для меня, в общем-то, тоже авантюра. Но не потому, что трудно знакомлюсь, а скорее… в нашем возрасте мест для знакомств все меньше, - она протянула ему руку и торжественно произнесла. – Женя, мне тридцать семь.
Самое сложное, наверное, было пройдено – знакомство двух людей, которые точно знают, для чего они познакомились. Такая глупость!
- Ну так чем будем ужинать, Женя? – жизнерадостно спросил Саша. Естественно, программа минимум: представиться, накормить ужином, может быть, погулять по набережной, которая и отсюда была рядом. Сложно изобрести велосипед для первой встречи.
- Если честно, я бы ограничилась чем-нибудь сладким, - в тон ему ответила Женя, - и кофе. Но вы, конечно же, на меня не равняйтесь.
- Я тоже люблю сладкое, - воодушевился он и тут же сник: - и кофе тоже. Но сегодня, пожалуй, буду чай. Тут имбирный… вкусно. А вы экономист, Женя, да?
- Если быть точным, я – бухгалтер. А вы где работаете?
- А у меня профессия немного нестандартная, - еще больше поник Саша, но попробовал отшутиться: – В старину меня бы называли золотарем. Бригада у меня, канализации чистим. Крупные объекты.
- Ну да, - согласилась Женя, - стандартного мало. И как вас занесло в такую профессию?
- Не поверите. Фамильное дело. Третье поколение. Полевые всю канализацию Солнечногорска вдоль и поперек прошли своими ногами, каждый люк знаем, - Саша махнул рукой показавшейся официантке и продолжил свою, ни много, ни мало, исповедь: - Полевые – это фамилия. Ну, наша.
- А я архитектурой увлекаюсь, - невпопад сообщила Женька.
Одновременно с ее репликой в зал пахнуло свежим воздухом, хлопнула дверь, и внутри оказалась весьма примечательная парочка, на которую и уставился Саша Полевой, неожиданно заостренным взглядом. И подумать нельзя было, что эти спокойные глаза могут вот так на кого-то смотреть.
Барышня, безусловно, была яркой – от рыжих локонов, небрежно собранных в две голландских косы, до непарных гольфов и ботинок, которые смело можно было бы назвать армейскими, если бы не их сочный фиолетовый цвет. Ее пестрая фигура совершенно затмевала спутника, которого она цепко держала за руку. Собственно, Женя и не стала его рассматривать. Наблюдать за Александром оказалось куда интереснее. Тот разбавил цветовую гамму вечера неожиданно проявившимся на лице багровым, так прекрасно сочетавшимся с рыжими волосами вошедшей красавицы. Полевой едва удержался на стуле, чтобы не выпрыгнуть навстречу обоим вошедшим, и с очень видимым усилием заставил себя повернуться снова к Женьке.
- Архитектура – это прекрасно! – громогласно, на все кафе воскликнул он. – Мне вот близок Барон Осман. Говорят, это он создал Париж, который мы знаем, Женечка. Вот вы были в Париже?
- Пришлось однажды, - Женя снова перевела взгляд на вошедших, которые пробирались между столиков в самый дальний угол, где царили мягкий диван и полумрак от витражного абажура. Разноцветная барышня обернулась и в свою очередь оценивающе оглядела Женю. Поймав ее взгляд, Женька сначала озадачилась, а потом наклонилась через стол к своему спутнику, которого, кстати, рыжая старательно игнорировала, и спросила самым заговорщицким тоном: - Вы ее знаете?
- Кто? Я?! – выкрикнул Саша с таким видом, будто следующим будет обязательное: «да никогда!», но вместо этого он поморщился и продолжил: - Лучше б не знал!.. Забейте, про Париж интереснее. Десерт какой будем?
- Вкусный, - улыбнулась Женька и поймала себя на мысли, что ей нравится этот человек, и что он действительно настоящий, и что кому-то очень-очень-очень повезло. Вернее, это было целых три мысли.
- Тогда рекомендую эклеры, они здесь очень вкусные, с клубничным кремом, - постановил он мрачно и позвал официантку, снова отвлекшись на ту, которую лучше бы не знал. Она в это время с приоткрытым ртом внимала рассказу молодого человека, сидящего слишком близко от нее, и выводила пальчиком узоры на его ладони. Полевой шел пятнами. Когда подошла официантка, он не сразу справился с собой, с трудом вспомнив, что сам минуту назад советовал Женьке. А когда барышня в форменной футболке заведения и переднике ретировалась, мрачно тряхнул головой и снова провозгласил:
- А хотите, Женя, мы еще потом потанцевать сходим? Тряхнем стариной, а?
- Обязательно, - рассмеялась Женька. – Потом поедем ко мне, я вас познакомлю с папой и прям завтра пойдем под венец, идет?
- Отличный план! – оживился Полевой и, сдвинув брови бросил через почти что сомкнутый рот: - Можно я вас за руку возьму, а?
- Может, лучше сразу идти отбивать даму сердца? Зачем зря время терять?
- Мы расстались. Не пойду, - мотнул Саша головой. – Гордость, может быть, и не красит мужчину, но не пойду. К тому же, она занята, как видите. Жень, а вам какая музыка нравится?
- А я разную люблю, в зависимости от настроения и… не знаю… того, чем я занимаюсь, - Женька откусила кусочек эклера, который чуть раньше появился на их столе вместе с двумя большими чашками – с чаем и кофе. – Кстати, вкусно! Я раньше здесь как-то и не была ни разу.
- А мы… я… я люблю сюда ходить. Я работаю недалеко. Удобно. Хотя, конечно, в нашей деревне сложно работать где-то далеко, да?
Даже свидания назначить в разных местах, как показала практика, и то сложно. Полевой тяжело вздохнул. Отхлебнул из чашки и тихо попросил:
- Извините… ладно? Если я попрошу вас подыграть – сильно наглость будет?
- Не-а, говорите!
- Ну давайте я типа офигенски шучу, а вы будете смеяться, будто ничего смешнее не слышали? – грустно усмехнулся Полевой.
В ответ раздался заливистый Женькин смех. Такой, что даже Саша расцвел вмиг и радостно вгрызся в эклер, бросив одновременно свирепый и победоносный взгляд на столик в глубине зала. Но той парочке, безусловно, было не до Жениного веселья. Там увлеченно целовались, в то время как на столе красовался незамысловатый, но не оставляющий сомнений натюрморт из бутылки шампанского и фруктовых десертов под сливками. Если до этого мгновения Женя Малич про наливающиеся кровью глаза только в книжках читала, то сейчас наблюдала этот процесс прямо напротив, на расстоянии вытянутой руки. А вот что произошло дальше, с одной стороны, было закономерно, а с другой – совершенно неожиданно в качестве продолжения увлекательнейшего вечера.
Сначала Полевой шандарахнул по столешнице ладонью так, что подпрыгнули и чашки, и десерты, и стол, и Женька, и стул под ней. А потом раздался грудной рык, какой этот милый интеллигентный мужчина с внешностью Жерара Филиппа издать не мог.
- Алка, твою мать! – провозгласил он на все кафе, вскакивая с места.
Разноцветная барышня отвлеклась от своего занятия и недоуменно хлопнула ресницами в сторону возопившего, в то время как Женя, подзаправившись эклером и добрым глотком кофе, негромко проговорила:
- Александр, я буду болеть за вас!
- Можно Саша, - успел брякнуть он, после чего ломанулся к столику, за которым творился разврат, совершенно не устраивавший Полевого.
- Какого черта ты вообще сюда приперлась с этим уродцем? – навис он над парочкой, и тень его легла на хорошенькую мордашку рыжей и рыло ее нынешнего хахаля. – Нервы мне потрепать, да?
Ответа барышни Жене слышно не было, она, в отличие от Саши, не орала на все кафе.
- Ну здорово! Вообще-то это ты меня бросила! С кем хочу, с тем и гуляю, ясно? – рявкнул он и повернулся к мужику, все еще обнимавшему его женщину. – Так, а ты, похоже, до сих пор не понял, что тут лишний, да?
Следующее Женя уже расслышала, как и все остальные присутствующие во всех уголках зала, потому как Алка начала повышать голос вслед за Александром.
- Не ори, дикий человек! Даже в кафе не можешь сходить, не устроив скандал!
- Ага! Дикий! И еще в говне ковыряюсь! Я помню!
- Ключевым было не это, но ты, как всегда, услышал лишь то, что тебе было удобно.
- Я, любимая, всегда слышу, что ты говоришь! Во всех деталях! Хмыря своего уводи, здесь у меня свиданка! Я первый пришел!
И тут активизировался тот самый хмырь. Он поднялся с дивана в безуспешной ввиду роста попытке оказаться лицом к лицу с Полевым и проговорил неожиданным басом:
- Вы за словами-то последили бы, уважаемый! А то так и по роже схлопотать недолго.
Но когда кому-то очень уж хочется схлопотать, то разве ж его остановишь? А Саше, похоже, и правда хотелось. Потому он лишь криво усмехнулся и демонстративно прокомментировал:
- И где это ты, родная, его откопала? Он же интеллектом не обезображен совсем!
После чего повернулся к Алкиному спутнику, манерно подставляя физиономию для удара. Что, собственно, и воспоследовало. Голова его мотнулась в сторону, но на ногах Александр, сейчас подобный своему великому македонскому тезке, устоял. Даже негромко и зло рассмеялся. Ибо кулаки у него чесались, и теперь вполне можно было их распустить. Следующий удар прилетел его сопернику прямиком в челюсть, а потом еще один – в живот, под ребра. Тот тоже был не лыком шит – ответка настигла своевременно.
И начался бой на радость посетителям кафе! Не на жизнь, а на смерть. Шампанское полетело на пол. Следом посыпались фрукты, а два взрослых и вполне развитых мужика самозабвенно катались по полу, мутузя друг друга.
- Полевой! – раздалось среди творящейся фантасмагории спокойно и уверенно. – Прекрати этот балаган и иди домой!
Алла оставила на столе несколько купюр, натянула на себя вязаный кардиган, пестривший всевозможными котиками, и, напустив на себя отстраненный вид, ретировалась из кафе, пока охранники разнимали дуэлянтов, а Женька стояла над Александром с пакетом со льдом. Потом тот своими собственными руками со сбитыми костяшками, пихал бабло направо и налево администрации, угрожавшей вызвать полицию, зачем-то извинился перед хмырем, который, упустив из виду Аллу, как-то даже присмирел и, плюнув в Сашку, но промахнувшись, свалил. А этот боец-любовник наконец попросил коньяку и прижал ко лбу предложенный Женей пакет. Выглядел он виноватым и совсем жалким.
- Курить ужасно хочется, - сообщил он ей, когда их все оставили в покое, и глядел на нее отстраненным взглядом, полным усталости и печали. – Здесь нельзя, наверное... Вы курите?
- Нет, не сложилось, - она с любопытством разглядывала его физиономию, приобретавшую различные оттенки красно-синего. – Хотите, вызову вам такси?
- Не знаю... нет... дома опять один. Ненавижу сидеть один. Вы не думайте, что Алка легкомысленная или жестокая. Она просто... устала от меня. Меня вообще выдержать трудно, я себя сам не выдерживаю.
Подперев голову рукой, Женька молча слушала. Таких свиданий у нее точно никогда не было, и она была абсолютно уверена, что больше уже и не будет. И кажется, она чуточку завидовала этой рыжей Алке, позволяющей себе творить такое!
- Вы знаете, Жень, - продолжал говорить Полевой, все-таки вынув из кармана сигареты и зажигалку, пальцы его подрагивали, а он сам избегал смотреть в глаза собеседнице, - я ведь ужасно ревнивый, совсем не подарок, а она два года терпела. Говорила – потому что любовь у нас, и оно ведь правда – любовь, а я, несмотря на всю любовь, с собой ничего поделать не могу. Аллочка в туризме работает, людей вокруг много, и она у меня видная, мужики таких не пропускают. Я ей как-то такой скандал закатил, а она ничего. Сказала, что я дурак и согласилась ко мне переехать. Можете себе представить, что для такой, как она, - он кивнул в сторону выхода, - переехать к такому придурку, как я?
- Ну-у… - негромко протянула Женя, понимая, что Полевой не нуждается в чужих словах. А он и правда не нуждался. Как-то незаметно возле него заботливая официантка, маячившая неподалеку, поставила стеклянную пепельницу и махнула рукой бармену, дескать, давай еще коньяку. А потом Женьке было вручено полотенце на всякий случай – лед начинал таять. Все это делалось так ненавязчиво, что никто и не замечал. Полевой курил, и в разбитых пальцах сигарета выглядела весьма живописно.
- Мы хорошо жили, правда. Я очень старался, и она тоже. Мы даже счастливы были, свадьбу планировали, вернее, я планировал точно, а Алла... не знаю, но ей было неплохо со мной, несмотря на мои закидоны. Понимаете, я всегда немного стеснялся своей профессии. Это странно – в канализации копаться, я понимаю, но ведь прибыльно, и во все времена необходимо, хоть война, хоть потоп. А Алка ничего... только подтрунивала иногда, незлобно, добродушно даже. И я ее шутки как стеб никогда не воспринимал. Черт нас дернул пойти на тот чертов корпоратив новогодний в ее турагентство. Я могу понять, почему она потащила меня – хотела, чтоб вместе. Но... тогда мне надо было остановиться и не ходить. Там у нее... понимаете, Жень... у нее там генеральный из столицы прикатился... такой себе... мужчина-мечта. И весь вечер вокруг нее, а она сюсюкается. И меня будто бы нету там. Я головой же понимаю – это только на один вечер, и все будет хорошо, он свалит в гостиницу, а мы домой. И послать его совсем она не может, потому приходится держать лицо и на шутки его реагировать. А я рядом... как пятое колесо в телеге. Нажрался жутко, на ногах еле стоял. Но продержался, до скандала не довел. А через неделю ее повысили.
Саша замолчал. Потянулся к рюмке. Быстро опрокинул ее в себя и поморщился. На столике все еще печально стояла вазочка с эклерами, но он безнадежно махнул на них рукой. Зато чуть не скинул на пол находившееся под локтем блюдце с дольками лимона. Его ему сам бог послал, а вернее, давешняя официантка, сейчас устроившаяся за соседним столиком опустевшего кафе и заинтересованно слушавшая его историю, притворяясь кактусом и усиленно сливаясь с мебелью.
Полевой закусил цитрусом, скривил свою жерарфилипповскую рожу и продолжил:
- Я никогда в жизни не чувствовал себя таким идиотом, как в тот день, когда она сказала о повышении. Уж не помню, что плел ей тогда, в чем обвинял... Явно ж ничего хорошего. А гадкого, грязного – сколько угодно. Потом свалил из дому, нажирался где-то в баре... думал, убью к черту этого ее генерального. Человека чуть среди ночи не сбил. Никогда пьяным не вожу... святое правило, но во мне, наверное, человеческого тогда и не осталось. А наутро, когда вернулся, она возьми да и заяви мне, что этот ее... большой босс, по крайней мере, в чужом дерьме не ковыряется. И что у него точно руки не воняют... и ушла. Я так оторопел, что... я даже не нашелся, что ответить, не попытался удержать или извиниться... Она меня прибила этим просто, Жень. Это я сейчас понимаю, что хотела сделать мне так же больно, как я ей тогда, и у нее получилось. Загнался я... неслабо, до сих пор с трудом в себя прихожу. Только немного отпускать стало, как мне ее подружки донесли, что она мужика завела. Я даже подойти боялся, спросить... прощения попросить. А она – мужика. Вот и сунулся к Флоренции. Мне почему-то хорошей идеей показалось самому закрутить с кем-то, и чтобы Алка узнала. Да она, похоже, и узнала... какая пришла... будто бы мне назло все... Видели вы этого ее? А? Что скажете? Правда у нее с ним?
- Скажу, что вы – болван! – заявила Женька, решительно отбирая у Полевого графинчик с коньяком, к которому он снова потянулся. – Рассчитайтесь по счету и езжайте домой!
- Да что дома? Стены. Чертовы. О них только башкой биться, - хохотнул Саша.
- Алла ваша дома!
Полевой резко поднял голову, и Женя имела удовольствие наблюдать, как вытягивается его красивая, но малость помятая физиономия. И как замечательно брови изгибаются до самого мыска растрепанных волос.
- С чего вы взяли? – мрачно спросил он.
- Слушать надо то, что вам говорят, - в противовес ему Женька весело рассмеялась.
- Так я и слушал!
- Заметно!
Полевой завис, теперь внимательно глядя на Женю. В его глазах отражался сложнейший мыслительный процесс, словно бы он пытался заставить свой мозг думать, но тот усиленно сопротивлялся. В конце концов, Саша не выдержал и спросил прямо:
- Да с чего вы взяли вообще! Я ей вечер испортил. И жизнь, наверное. И еще неизвестно, как у нее теперь с этим... сложится, нет...
Женька сделала фейспалм и, не глядя на тугодума, проговорила:
- Она велела вам идти домой. Просто послушайтесь ее… и всё.
- И всё?
- Наверное, не всё. Но остальное вы точно можете придумать сами. Идите!
Он медленно кивнул, пристально всматриваясь в Женино лицо. Потом, как зачарованный, потушил сигарету в пепельнице. Медленно встал. Натянул пиджак, оглянулся на официантку, бросил несколько банкнот на стол почти таким же жестом, как его Алла. И двинулся было к выходу, как если бы его запрограммировали, а потом вдруг остановился и повернулся к несостоявшейся невесте.
- А... а как же вы? – голос его звучал очень растерянно и вместе с тем – нетерпеливо.
- Я взрослая девочка, справлюсь, - заверила его Женя.
А он вдруг широко ей улыбнулся – первый раз за вечер открыто и искренно, совсем-совсем по-настоящему. И сказал:
- Даже если ее дома нет – все равно спасибо вам. До свидания!
И с этими словами торопливо ломанулся из кафе, оставив Женьку одну с парой притихших посетителей и мечтательной официанткой, глядевшей ему вслед. Потом барышня перевела взгляд на Женю и с нотками доброты в голосе проговорила:
- А они раньше всегда вместе сюда приходили. Может, еще придут, как думаете?
- Не знаю, - Женька пожала плечами и тоже засобиралась.
Когда чуть позже она шла по набережной, прислушиваясь к звукам моря, то на душе было снова достаточно уныло, чтобы в который раз осознать – не сложилось в ее жизни. Нет романтики, нет любви, никому она не нужна, а зачем-то всего этого хочется. Чтобы ради тебя совершали подвиги или хотя бы били морду. Ну в самом крайнем случае она бы согласилась на прогулки под луной. Женька мрачно хохотнула, и в этот самый миг, словно в ответ на ее мечтания, разверзлись небеса и… нет, мир ее, конечно же не переменился, но на землю с небес хлынул дождь такой силы, что уже через пять минут она оказалась промокшей до самого белья.
Сокращая путь, Женя бросилась в ближайший проулок, который через проходной двор должен был привести ее прямо к родному дому.
Но и тут не сложилось.
Откуда-то словно из ниоткуда, но если быть точной, то из-за угла выкатил на полном ходу здоровенный автомобиль иностранной марки и в довершение всех ее мучений окатил водой с ног до головы, преспокойно пролетая мимо. От неожиданности Женька взвизгнула, метнулась в сторону и, оступившись, оказалась в глубокой луже, в которой ее ноги в нарядных лодочках утонули по самые щиколотки. Что было делать дальше? Зачем? Туфли не спасешь, ноги тоже. И на Женю напал ступор. Так и стояла в луже, пока к ней не подплыл тот самый автомобиль, что обдал ее водой, дав задний ход, и в нем она к своему удивлению узнала знакомый Рэйндж Ровер.
Дверца перед ней раскрылась, и из машины, перегнувшись через соседнее сиденье, высунулся Роман Моджеевский собственной персоной, ошалело глядя на нее.
- Садитесь! – скомандовал он начальственным тоном. – Живо, а то простудитесь!
- Идите к черту! – выкрикнула Женя.
- Сейчас не время препираться! Потом расскажете все, что обо мне думаете. Садитесь, говорю!
- А вы мне расскажете, что я вам должна за испорченное сиденье. Езжайте своей дорогой.
- Нет, ну вы прямо так и проситесь! – пробурчал Роман себе под нос и скрылся внутри салона, чтобы выйти со своей стороны прямо под дождь и без зонта. Ливни, впрочем, немилосердны и к миллионерам. Этот – моментально промочил его одежду и обувь, пока он обегал машину, чтобы добраться до застроптивившейся Женьки.
- Как видите, претензии за сиденья будут неактуальны, - он демонстративно развел руками. – Садитесь, или я вас сам запихну.
- Не подходите ко мне, - отпрыгнула в сторону Женя. – Я кричать стану!
- Евгения, пожалуйста. Я не хотел… вас задеть. Кому будет лучше, если мы оба заболеем? Разрешите, я отвезу вас домой.
- Вас никто не заставляет мокнуть, - проворчала она, но, кажется, начала сдавать позиции. Было слишком сыро и холодно, чтобы продолжать сопротивляться.
- Ну я же не могу пребывать в комфорте, когда мокнет дама. К тому же по моей вине. У вас, кстати, губы синие.
Женя бросила на него злой взгляд, но все же решительно протопала по лужам к его машине и распахнула дверцу.
- И чего вам дома не сидится в такую погоду!
- Так я пашу без выходных, возвращался вот… Я правда не хотел.
- Это и удивительно, - вздохнула Женька и поежилась.
Моджеевский нахмурился и шагнул к ней. Они оказались очень близко друг от друга, так, что Женя даже слышала запах его парфюма, который от дождя как будто бы становился сильнее.
- Сядьте уже, бога ради.
Она кивнула и забралась в салон. Роман захлопнул дверцу и, обойдя машину, сел со своей стороны. Текло с них обоих, но смотреть на начинавшую подрагивать Женьку у него сил не было – и так за день наработался, как собака. А Ринго по-прежнему не знал, что такое работа. Он включил обогрев, потянулся к заднему сиденью и, как волшебник, вынул откуда-то собственный пиджак, после чего решительно накинул его на Женины плечи.
- Так лучше?
- Лучше, - согласилась Женя, помедлила и добавила: - Спасибо.
Роман удовлетворенно кивнул и тронулся. Не умом, конечно, а вдоль улицы. Ехать им было близко, добрались в считанные минуты. Откровенно говоря, дольше препирались. Он поглядывал на ее тонкий профиль и усмехался себе под нос, гадая сколько ей лет. Не девочка же, но последнее время вызывала в нем куда больший интерес, чем молоденькие девчонки, с которыми он внаглую вошкался первое время после развода, оправдывая статус богатого холостяка, ушедшего в отрыв. Сейчас Роман тягался только с работой, на баб ни времени, ни желания почти не оставалось. А тут… вот это. Синеглазое.
Рома хмыкнул и свернул на очередном повороте к Жениной калитке. Дождь разыгрался, кажется, еще сильнее.
- Вам есть кому позвонить и попросить встретить с зонтиком? – спросил он.
- Я все равно уже мокрая, - усмехнулась Женя, высвобождаясь из его пиджака. – Плюс один…
Он повернулся к ней и прервал ее борьбу за свои права, оставляя собственную одежду на ее плечах.
- Потом отдадите. На три минуты его хватит. Может, успеете добраться до подъезда.
- Пришлю с курьером, - рассмеялась Женя, выскочила из машины и шустро побежала по родному двору, где каждая колдобина была знакома с самого детства. Роман еще некоторое время глядел ей вслед, размышляя о чем-то своем. А потом, когда услышал, как гулко стукнула подъездная дверь в святая святых чертова «исторического памятника», неспешно тронулся дальше, объезжая этот дурацкий район, будто нельзя было развернуться. Ему очень хотелось продлить этот нелепый вечер, в который он неожиданно угодил из своей очень обыкновенной реальности.
Если утро начинается не с кофе и сигареты, то вряд ли его можно приравнивать к удачному старту дня. Сентенция весьма спорная, но против нее не попрешь в том, что касалось жизни отдельных индивидуумов, к коим причислялся и господин Моджеевский Р.Р. Сила привычки – великая сила. Потому любые раздражающие факторы можно так-сяк нивелировать столь вожделенными минутами на собственном балконе – весна располагала к тому, чтобы распахнуть окна во всю ширь и смотреть, как, подобно муравьям, копошатся рабочие на любимой стройке. Это его успокаивало и вполне себе расслабляло.
А в расслаблении с некоторых пор Роман Романович очень нуждался – во всех смыслах. На работе он вошел в мертвую петлю, из которой выбраться шансы представлялись на данном этапе призрачными. Нет, дела шли в гору. Но среди этих дел он и дышать забывал последнее время. К тому же партнеры активно подбивали к участию в предвыборной гонке если не в качестве кандидата, то как спонсора. В общем-то, в его положении давно пора обзавестись своим человеком во власти. Роман и прикармливал последнее время две политические партии на местном уровне. Сам – пока не совался. Куда ему? Разве только сдуру или на спор. Но нет-нет, а мысли эти в голову лезли среди переговоров, встреч, бизнес-планов и обедов с партнерами.
Сейчас он участвовал в тендере на строительство огромного гостиничного комплекса к грядущему чемпионату по футболу. Не до того. Ни до чего. И даже Алена, нывшая накануне в телефон о том, что соскучилась и хочет увидеться, – нахрен не сдалась. Хорошо номер был помечен фотографией с портретом ее хорошенького личика модельной формации, иначе подумал бы, что звонит секретарша, которая, мать ее, тоже Алена. И с ней у него куда больше дел, чем с любовницей, о чьем существовании он почти что не помнил.
Роман сделал глоток кофе, поставил его на бортик балкона и сладко потянулся, поймав на лету мысль о том, что, например, Жень в его голове – всего одна. И откуда она взялась и чего там делает – вообще непонятно. Но странная соседка с отнюдь не ангельским характером была бы первой, о ком он подумал, заведись в его телефоне ее номер. Она, а не Филиппыч, который, к слову, тоже был Женей, только крепким дядькой с густыми усами и зычным голосом.
Кстати, надо бы позвонить придурку. Прораб он был весьма толковый, за таких сражались, и раздобыв его пятнадцать лет назад для своей активно развивающейся компании, Моджеевский куда проще распрощался бы со всеми замами, чем с Филиппычем. Только вот одно дерьмово – характер его поганый. С ним никто сладить не мог. И он со всеми, кроме как с Моджеевским, не уживался. Но Роман Романыча весьма и весьма уважал и по всем вопросам ему наяривал, а не своему непосредственному начальству. За пятнадцать лет верной службы такое право он заработал.
Вот и сейчас Роману казалось, что голос Филиппыча и до его балкона долетает со стройки. Рома пригляделся – там и правда было живенько. Постепенно росли стены будущего детского сада. А это значило, что они сдадут его в эксплуатацию, даст бог, к осени. Останется лишь облагородить участок, поставить многострадальный забор соседям… к слову о заборе. Взгляд его скользнул за сетку, натянутую по меже двора и стройки. Там тоже вполне себе бурлила утренняя выходная жизнь. Сновали дети, какие-то тетки о чем-то ругались у клумб, и их голоса звучали едва ли не громче, чем у Филиппыча. Энергию им явно некуда было девать. Рабочие, вон, и в воскресенье пашут. Сам Роман собирался через час выдвигаться в офис. У этих же дур – законный выходной. Чего б не поскандалить?
А вот Жени среди них не было. Впрочем, пусть характер у нее был и не сахар, но она и не производила впечатления человека, которому нечем заняться. Это Моджеевский почему-то сразу решил про себя, больше ничего о ней не зная. Ну, кроме того, что она красивая и что живет в этом вот доме. Роман поднял глаза и посмотрел на дурацкие башенки напротив. В стеклах отражался утренний свет. Играл солнечными зайчиками на стенах. Скользил по витиеватым балконам этого глупого и никому не нужного памятника архитектуры. На одном из них как раз привычная баба привычно развешивала мужское нижнее белье. Роман затянулся, глядя на эту картину из жизни провинциального городка, а потом вдруг поперхнулся и закашлялся. Да так сильно, что из глаз брызнули слезы.
Он вцепился одной рукой в бортик, едва не смахнув с него чашку. Другой еще пытался потушить окурок в пепельнице, отчаянно булькал и сквозь слезы вглядывался в женскую фигурку из старого дома, так мешавшего ему жить.
Женя!
Как он в прошлый раз не признал!
Эта с труселями – совершенно точно Женя! И вот то розово-голубое – ее. И вот это… темно-синее – какого-то мужика, с которым она живет!
Пытаясь справиться с кашлем, Роман взял свой кофе, отпил немного, но этим сделал только хуже. Сердито отставил чашку в сторону, на маленький журнальный столик, который стоял здесь же. И снова посмотрел на Женин балкон. Она деловито доставала третьи трусы – двое уже висели на бельевой веревке, и резво цепляла их прищепкой. А потом легко подхватила миску и ушла в комнату, закрыв за собой дверь.
И невольно вспомнились Роману и Москвич, и его владелец-олигофрен, и тот факт, что и разговаривал он с этой женщиной всего-то несколько раз и, в основном, на повышенных тонах. А уже необъяснимо считал своей. Между тем, ее социальный статус если и был более-менее ясен, то совсем неясен семейный. И это начинало накалять, поскольку уж чем-чем, а терпением Моджеевский не обладал, что и продемонстрировал буквально через минуту, когда к нему сунулась Лена Михална.
- Роман Романович, завтрак готов! – сообщила она, сияя улыбкой.
- Не буду! – рявкнул он, будто она была в чем-то виновата, и обиженно, как ребенок, надул губы.
- Ну, не буду так не буду, но пирог получился – пальчики оближешь, - не стала спорить с ним домработница, легко пожала плечами и вышла. Разве что не потрепала за волосы, как сделала бы со своим пятилетним внуком. А сам Роман тяжело вздохнул и послушно поплелся за ней, завтракать. Потому что работа, мать ее, не ждет. Даже в воскресенье.
- Алена, живо вызовите мне Фролова, если этот идиот соизволил явиться! – донеслось из кабинета генерального директора и держателя контрольного пакета акций «MODELIT Corporation», Романа Романовича Моджеевского, утром понедельника, не сулившего ничего хорошего. Поговаривали, в воскресенье он тут на дыбы встал, срывал раздражение на всех подряд, требовал зачем-то Фролова, отбывшего на законные выходные, коих не видел уже с полгода, и лишь к концу дня хоть немного угомонился. Однако предчувствия Алену обманывали редко. И шеф в понедельник явился мрачнее тучи.
Торопливо набирая секретаря зама, Алена нервно поглядывала на дверь Моджеевского, раздумывая, кофе сегодня нести с сахаром или без. Подчас сахар выручал, если любимый Роман Романович, доведенный до крайности, готов был спустить всех собак на кого попало. Но он же и служил причиной страшнейшего нагоняя, получаемого уже непосредственно Аленой, в том случае, если Роман Романович еще имел некоторый запас терпения. На сахар, которого Роман Романович избегал, этот запас и уходил, и тогда тесно становилось вообще всем.
Вот и бедолага Фролов шел к нему, как будто поднимался на Голгофу.
Даже брякнул Аленке, колдовавшей над кофе – все-таки горьким, что-то вроде: «Не поминайте лихом». И скрылся за дверью начальственного кабинета. А секретарша, практически не отходя от кофемашины, слилась с щелью в дверном проеме. Правильно подобранные секретарские руки, как известно, способны вытягиваться на любое расстояние в зависимости от потребностей и условий работы. А уж секретарские уши – так и вовсе улавливают абсолютно любое колебание воздуха у тела руководителя, включая рот как источник звука.
Как ни странно, воплей из кабинета не доносилось, и тушка несчастного Фролова на пол в бессознательном от ужаса положении не брякнулась.
Нет, голос Моджеевского звучал вполне себе спокойно и даже практически по-дружески.
- А помнишь ли ты, Виктор Валентинович, как три года назад, когда мы пытались отбить землю под особняком на Молодежной для четвертой секции, ты пробивал список, кто там прописан, искали кто согласится на переселение, чтобы снести все к собакам? Ну, пока не оказалось, что тот дом – гребаный памятник и никто его не отдаст?
- Эм-м… ну-у-у… м-м-м-у-гу-у, - пожевав, на всякий случай согласился Фролов, глядя в цепкие глаза господина Моджеевского.
- А список сохранился, а?
- Дык… можно попробовать поискать, - неуверенно кивнул Виктор Валентинович. – Времени-то прошло много…
- Ну ты уж сделай милость, дорогой, поищи, - распорядился Роман Романыч таким тоном, что вариантов не оставалось. Ясно было, что придется, даже если не найдется, составлять по новой, только теперь бегом. Потому как генеральный, судя по настрою, ждать был не расположен.
- Так а… зачем нам? Списки-то? – предпринял Фролов слабую попытку отмахнуться от нового замечательного задания, заранее готовясь выслушать все, что скажет ему Моджеевский, но тот неожиданно замялся, будто бы на ходу придумывал версию.
Версию, которая в итоге прозвучала следующим образом:
- Так они ж, Виктор Валентиныч, прям под боком у нас… Митинги устраивают, протесты, жить не дают ни рабочим, ни нашим жильцам. Шумные очень… вот думаю… как задобрить-то.
- Ну если так, то без толку.
- С чего ты взял?
- Самых буйных не задобришь, у них дело принципа. А смирные – они и так смирные.
Моджеевский помолчал. Вид его начинал терять благостность, обнажая реальную картину – перечить шефу в таком настроении точно было нельзя. Если он вбил себе чего в голову – так вынь да положь.
Роман Романович нахмурился, откинулся на спинку своего кресла и наконец проговорил:
- А ты все-таки поднатужься, Витя. Если я говорю, что надо, это значит – надо у меня в почтовом ящике, а не потрындеть о гипотетическом.
- Понял, Роман Романович! – спохватился Фролов.
- Ну вот и занимайся.
- Будет сделано, Роман Романович!
На том и порешили. И пятясь спиной из кабинета, Фролов рванул в приемную, чтобы натолкнуться на Аленушку с кофе и, убедившись, что дверь плотно закрыта, проворчать: «Не, ну зверь!»
А в ответ услышать: «Не, ну сочувствую!»
После чего зам удалился к себе, а Алена оказалась у шефа. К слову, она была куда осмотрительнее Витька Фролова – с сахаром угадала. Тот с удовольствием принялся поглощать отвратительную с ее точки зрения горькую черную жижу.
Справедливости ради, план господина Моджеевского, выкристаллизовавшийся накануне как следствие мужских трусов на балконе интересующей его женщины, был незамысловат, но все же сопоставим по важности с контрактом на покупку земли возле Лазурной гавани под застройку, подписанным на прошлой неделе и вызвавшем крупный резонанс в СМИ. Кто-то уже подключил экологов, дескать зарвавшийся Моджеевский вырубит лес с реликтовой рощей. Он сердился, злился, задолбался доказывать, что олигарх – далеко не всегда дьявол о двух рогах, и рощу никто не тронет, а вырубка нужной для застройки территории предполагает дополнительно высаженный и озелененный участок. Но в целом главная победа одержана – стройке быть!
А еще, плевать на возможного хахаля, Жене – тоже быть.
Неизвестно пока в каком качестве, но то, что она Роману понравилась, даже пытаться отрицать глупо. Завела его эта особа не на шутку. Что ему до чужих трусов?
Словом, дальнейшее обрисовалось в его голове довольно быстро.
Получить список жильцов → вычислить Женину фамилию и номер квартиры → пробить по ней максимально доступную информацию, включая образование, место работы и размер заработной платы → определить наиболее уязвимые места для возможного их использования в дальнейшем → покорить окончательно и бесповоротно.
Куда уж проще-то?
Ах, да. Все-таки справиться насчет семейного положения, потому что чужие трусы могут в некотором смысле помешать. От них у нормального мужика либидо падает. Но с возможным супругом вопрос наверняка можно решить быстро и безболезненно – вопрос цены. Главное, убедить идеалистку Женьку, что этот неудачник ей нахрен не сдался.
А в том, что Евгения идеалистка, Моджеевский не сомневался. Об этом свидетельствовала каждая из их стычек.
Когда все было расставлено по полочкам в его голове, а процесс руками Фролова – запущен, Роман немного выдохнул. Он не любил сумбура и хаоса, такой вот динозавр. Зато теперь можно и поработать, дожидаясь результатов праведных трудов своего зама, кои не замедлили появиться в электронном ящике уже к обеденному перерыву.
Больше возмущений, чем реального дела.
Моджеевский торопливо раскрыл интересующий его файл и пробежал глазами по списку фамилий. Двенадцать квартир. И народу в них совсем немного, а ведь такая кость в горле, ну!
Мысленно послав их всех к черту, он снова вгляделся в текст. В первом подъезде ни одной Евгении не замечено. Второй. Седьмая – нет. Восьмая – нет. Девятая и десятая – тоже мимо.
Завис Роман на одиннадцатой.
Малич Андрей Никитич.
Малич Евгения Андреевна.
Малич Юлия Андреевна.
- Замеча-а-а-ательно! – удовлетворенно протянул Моджеевский и расслабленно откинулся на спинку кресла. Потом подумал, что можно бы тяпнуть кофейку. А после и вовсе решил, что одним кофе тут не обойтись, но это позже. Тактическое превосходство еще не означает окончательной победы в сражении (как, например, было с дебильным особняком на курьих ножках). Но, во всяком случае, одно уже сейчас становилось ясно. Мужские труселя – явно батины. И живет она с отцом и с сестрой.
- Замеча-а-ательно! – снова протянул Роман Романович и вызвал начальника службы безопасности. Году эдак в две тысячи пятом Моджеевский наконец-то смекнул, что человеку его статуса и достатка полагается собственная служба безопасности, и когда он ее завел, оказалось, что люди это совершенно незаменимые. Ну там… зонтик подержать, пока охраняемое тело до машины дойдет в ливень. Или за кофе сбегать в аэропорту. Или жену с детьми отвезти в торговый центр. Или достать из-под земли какую-нибудь тварь, которая дорогу перешла в неположенном месте. Ну или нарыть досье на женщину, которая очень понравилась.
Арсен Борисович, приподняв бровь, озадаченно взирал на записульку с именем и фамилией своего нового задания и выслушивал, что именно от него требуется по этому делу, а подняв глаза на непосредственное начальство, молвил:
- Рома, ты ничего не перепутал? Я еще бабами твоими не занимался!
- Не вздумай никому передать! – насупился Моджеевский и скрестил на груди руки. – Дело важное и строго интимное, чтобы я кого-то еще подключал.
- И потому, кроме меня, никого не нашлось, чтобы тебе интим устраивать?
В какой-то момент Моджеевскому показалось, что Борисович его пошлет и пойдет заниматься чем-то действительно важным. Телефонные разговоры конкурентов слушать или новую систему оповещения тестировать. Все потому, что он совсем своего начальника не боялся и, если честно, Роман Романович сам его немного побаивался.
И правда, сложно всерьез воспринимать бывшему майору вооруженных сил собственного солдата-срочника, который при нем и туалеты драил, и картофан чистил, и на гауптвахте пару раз отдувался, и однажды был застукан за онанизмом в душевой, за что получил мокрой банной мочалкой по заднице. Позор этот Роман пережил, дембельнулся, оклемался, доучился, поднялся и человеком стал.
А бывший майор уволился из армии и пошел искать работу, потыкавшись по ментовкам, пожаркам и охранкам, пока судьба не привела его на собеседование в «MODELITCorporation». Они с Моджеевским друг друга узнали. Потом крепко выпили за ВДВ. Потом Арсен Борисович вступил в должность.
И теперь был глубоко возмущен тем, чем заставляет заниматься жизнь, в смысле этот придурок младший сержант Моджеевский, который вместо того, чтобы идти жене каяться и в ногах валяться, все никак не угомонится.
Но делать нечего, и приказы вышестоящих бывший майор привык выполнять.
Потому утром следующего дня, а это был уже вторник, на столе Романа Романовича красовалась папка с личным делом Малич Евгении Андреевны, которая включала все необходимые и не очень сведения вплоть до того, когда она последний раз делала прививку от столбняка.
Спустя час все это было тщательно изучено и глубоко проанализировано. Оставалось выполнить последний пункт плана. Покорить. Сущие пустяки!
А задумывался ли наш читатель над тем, как руками или, простите за неуместный французский, ногами курьеров вершатся судьбы людей? Нам вот кажется, что это вообще самый важный человек на свете. Куда там олигархам и политикам!
В самом главном – в личном – нет никого более значимого, чем гонец в лице почтальона или работника службы доставки. Ведь именно он протягивает незримые нити, соединяя подчас даже несоединимое, и прокладывает маршруты не от точки к точке в смысле географии, а от сердца к сердцу в смысле нежных чувств.
Вот и к Жене Малич судьба пришла в лице курьера. А кого же еще? Этот человек в форменной куртке и бейсболке преодолел на своем минивэне с логотипом известной фирмы путь от самого крутого в Солнечногорске цветочного магазина «MilleFleurs» (не напрямую из Эквадора – и то ладно) до Жениного университета. А потом на своих двух – до лифта и наверх, в бухгалтерию. В руках у него была очаровательная нежно-лиловая круглая картонка, похожая на старинную шляпную коробку, украшенная контрастной атласной лентой. Сотрудники университета, встречающиеся ему по пути, озадаченно глядели на незнакомца и, пройдя мимо, оглядывались, надеясь рассмотреть, в какую из дверей он войдет. Он же топал только вперед, изучая таблички с номерами кабинетов. И, дойдя до 511-ой, остановился. Поправил свою бейсболку, приосанился, надел на лицо улыбку и вошел в святая святых бухгалтерской службы, где из месяца в месяц, в муках и со слезами радости на глазах рождается заработная плата за первую и вторую половину месяца, а также стипендия студентов и аспирантов этого старинного храма знаний.
- Добрый день, девушки! – провозгласил курьер, обнаружив в кабинете сразу двух барышень. – А Евгения Малич из вас которая?
Женя удивленно вскинула брови, быстро глянула на Ташу – та, в отличие от нее самой, смотрела на вошедшего, вернее, на коробку в его руках скорее заинтересованно, и снова вернулась к молодому человеку в униформе, нарушившему мирное бухгалтерское утро.
- Из нас Евгения Малич – я.
- Отлично! - обрадовался посланник в фирменной куртке и подошёл к ней. – Тогда это вам. Распишитесь о доставке, пожалуйста!
На Женин стол немедленно была водружена посылка, а перед носом оказалась накладная. Название «MilleFleurs» мелькнуло перед ее носом. А именем получателя и правда значилось «Евгения Малич».
Когда курьер вышел, Женя развязала ленту и открыла коробку. Брови ее взлетели еще выше, если такое возможно. Внутри оказалась поляна из бело-розовых цветов, и яркими пятнами выделялись разноцветные макаруны, над которыми она и застыла соляным столбом.
- У тебя лицо, будто бы там бомба! – сообщила ей со своего места отмершая Таша, потихоньку подбирая челюсть.
- Ну-у-у…- протянула Женька, собираясь с мыслями. – Не совсем, конечно. Но это… ошибка какая-то!
Таша осторожно привстала со стула и заглянула в коробку со своего места. Потом охнула и не выдержала – подскочила к Женьке.
- Вау! – молвила она. – Красиво как!
- Красиво, - не согласиться с этим фактом было невозможно. Это было красиво, неожиданно и, чего уж скрывать, бесконечно приятно. – Но все равно странно. Ты представляешь, сколько это стоит?!
- Какая разница? Главное, тебя по чужим счетам платить не заставили.
- Еще могут, - усмехнулась Женька. – Слушай, может вернуть, а?
- Кому вернуть? – удивилась Таша. – Он тебе оставил накладную. Там твое имя, а остальное – проблемы того, кто ошибся! Но какая ж красота, Жень! Давай чай пить будем, а?
Похоже, Шань тоже не сомневалась в том, что произошла ошибка, но сдаваться было не в ее правилах, как и отдавать то, что само приплыло в ее цепкие лапки.
- Давай, - кивнула Женя, - ставь чайник.
Она вынула из коробки белую, со слабым лиловым оттенком розу, понюхала – и ее тонкий запах Женя потом чувствовала до самого конца этого странного дня.
Следующий же день, а именно среда, был не менее странен, несмотря на свои видимые отличия от предыдущего. Первым таким отличием смело можно назвать в очередной раз в эту нестабильную весну испортившуюся погоду. Под утро заморосил дождик, который уже в районе завтрака превратился в ливень. Правда к тому времени как пора было выходить на работу, он перестал, но это мало в чем спасло ситуацию – риск промочить ноги был слишком велик для такого городка, как Солнечногорск, однако Женя вышла из этой ситуации с наименьшими потерями, дерзко обувшись в яркие резиновые сапоги и прихватив туфли, чтобы сменить обувь по прибытии к месту службы.
Ташу подвез дядя Вадя, постепенно захватывавший все больше территории вокруг этой дурехи. Главдракон – примчался на такси. А как добирался велофинансист – история умалчивает, но с ним Женя столкнулась в лифте. Он был, как обычно, чист, опрятен, что свидетельствовало не в пользу велосипеда как выбранного средства перемещения, и приветливо заулыбался ей, явно что-то собираясь сказать, пока к ним же в кабинку не втиснулся проректор по АХЧ Андрейка, сияя лощеной мордой. Тот с утра травил пошлые анекдоты, и Юрага помалкивал, глядя, как загораются кнопки этажей, сменяя друг друга.
Первый час рабочего времени народ курсировал по зданию, делился впечатлениями от подкинувшей проблем природы и прислушивался к грому, начавшему погромыхивать за окном – первому в этом году. Кто-то ржал, кто-то сердился, кто-то жаловался, что умудрился выйти без зонтика. Почти все пили чай или кофе. И только зычный и рассерженный голос главдракона из коридора доносил до Женьки и Таши удивительную весть этого дня.
«Кому-кому, вы сказали? – совершенно охреневшим голосом возопила верховная фея от бухгалтерии. – А по какому поводу?! Почему я ничего не знаю, а?! Или она вздумала в рабочее время романы крутить? Это не университет – это дом терпимости!»
«Так а кабинет-то какой?» - флегматично отозвался тот, на кого Любовь Петровна столь вдохновенно орала.
И в этот момент, практически сбивая с петель дверь, главдракон едва ли не ногой отворил расчетный, где с перепуганными лицами сидели Женя и Таша.
«Этот кабинет! – снова услышали они. – Евгения Андреевна, когда на сегодня закончите свои амурные дела, пройдите ко мне!»
И в помещение вплыл работник службы доставки. На этот раз – незнакомой.
- Доброе утро, дамы! – провозгласил он. – Госпожа Малич из вас – которая?
Жене повезло, что в этот момент она не пила ни кофе, ни чай, потому что наверняка бы поперхнулась. А так лишь тихонько булькнула:
- Я…
Курьер улыбнулся и подошел ближе. Вид у него был – будто работал моделью. В руках держал великолепный букет свежих белоснежных орхидей, завернутых в крафтовую бумагу, и большую коробку, перевязанную тесемкой.
- Вам велено передать.
Накладной на сей раз не было никакой.
- Вы точно ничего не перепутали? – все же спросила Женя.
- Если вы точно Евгения Малич – то точно ничего, - сообщил ей курьер.
- Она точно Евгения Малич, - вставила свои пять копеек приподнявшаяся от волнения со стула Таша.
- В таком случае, это вам, - сообщил незнакомец, поставил коробку на Женин стол и протянул ей цветы.
- А от кого? – Женя все еще не решалась взять посылку.
- Пусть это останется для вас маленькой тайной, - улыбнулся курьер, а тем временем Таша подошла к столу и принялась разглядывать коробку.
- Передайте вашей тайне спасибо, но все это определенно… - Женя задумалась, взяла у курьера букет и договорила: - Это определенно ошибка.
- Два дня подряд – ошибок не бывает! – авторитетно заявила Таша, а когда посланник судьбы скрылся за дверью, без спроса разделалась с тесемкой посредством канцелярского ножика с Жениного стола. Нетерпеливо подняла крышку и ошалело выдохнула:
- Вау...
Внутри были изумительной красоты пирожные – с желейными вершинками, с кремом и миндальными хлопьями, а некоторые из них походили скорее на произведения искусства, чем на реальную еду, которую можно есть. По краям коробки, обрамляя эту красоту, были выложены забавные эклеры, клубника в шоколаде, великое множество замысловатых конфет ручной работы и даже какое-то печенье, источавшее невероятный запах ананасов и кокосов.
- Ташка! Это ерунда какая-то, - прошептала Женя, вглядываясь в изобилие вкусняшек, заполонивших своим ароматом весь кабинет. – И что со всем этим делать, а?
- Н-не знаю, - слегка заикаясь, ответила Шань. – Есть, наверное. Еще пропадет...
Как зачарованная, напарница протянула руку к коробке и неожиданно вынула оттуда визитку.
- Это на каком? Это на французском написано? – с придыханием уточнила она. – С... Седрик Гролет... Адрес парижский, Жень...
И протянула ей красиво декорированный картонный прямоугольник.
- Это типа из Парижа? – уточнила Женя, кивнув на коробку, и взяла визитку. – Вот прямо из самого Парижа? Так бывает?
- Ты завела любовника-француза?! И я ничего не знаю?
- Да нет у меня ни француза, ни любовника. Ставь чайник.
И до конца дня они ели пирожные, угощая коллег, зачарованно разглядывающих десерты, визитную карточку и орхидеи.
В четверг таинственный даритель, по глубокому Ташиному убеждению – какой-то богатый иностранец, перешел от гастрономического пути покорения Жениного сердца к ювелирному. Какая крепость будет достаточно стойкой, чтобы не пасть при таком раскладе?
Расчетному тот день грозил истинным авралом. Малич и Шань готовились крутиться, как две белки в колесе, в таких масштабах их с вечера среды забрасывали документами, которые нужно было обработать до конца месяца. Накануне стало известно, что уже в мае пригонят министерскую проверку, и потому распоряжение начальства было весьма недвусмысленным – все привести в порядок.
Но утро на то и утро, чтобы прийти в себя с дороги и наметить план на день. В кабинете все еще витали запахи сладостей и благоухали цветы. Настроение было самое жизнелюбивое. Первым посетителем в кабинет сунулся Юрага с тремя порциями ароматного латте – для Жени, Таши и для себя, разумеется.
- Девчонки, если нужна будет помощь, обращайтесь! – сообщил он с порога, направившись к Жениному столу, чтобы протянуть ей картонную переноску с двумя стаканчиками. – Я вам своих пацанов пришлю, покажете им что к чему. Если надо, то и я подключусь.
- Спасибо, Артем Викторович, - Женя взяла кофе, - очень может быть, что мы воспользуемся вашим предложением. Чтобы не оказаться погребенными под бумагами.
- И стесняться не будете? – мягко улыбнулся он.
- Не будем! – ответила за Женю Таша. Он вспомнил о ее существовании и понес к ней оставшуюся порцию горячего эликсира бодрости, неожиданно наткнувшись на стоявшую на свободном столе коробку с цветами. Орхидеи же обнаружились в пятилитровой пластиковой бутыли для воды с обрезанным горлышком, чтобы влезли, на подоконнике за Ташиной спиной.
Он ничего не успел сказать, то ли из чувства такта, потому что таких вопросов вежливые люди не задают, а велофинансист был хорошо воспитан, то ли просто потому что ничего не понял и решил не уточнять, как дверь распахнулась и на пороге появился третий за эту неделю курьер, упорно соединяющий Женино сердце с сердцем неизвестного богача. В руках его – та-дам! – был букет алых роз, сшибающих своим ароматом. И небольшой белоснежный пакет с логотипом известного ювелирного бренда.
- Доброе утро! – сообщил он. – У меня подарок для Евгении Малич!
Восхищенная, но уже нисколько не удивленная Таша молча ткнула пальцем в Женьку, которая с видом великомученицы отставила в сторону кофе и так же молча, как и Таша, протянула руку к курьеру. Тот прошествовал к ней и вручил сначала цветы, потом пакет, потом – накладную из ювелирного магазина.
- Распишитесь, будьте любезны, - попросил он. Видимо, тоже был хорошо воспитан, не хуже Юраги, который взирал на это действо, приоткрыв рот, и, судя по всему, несколько растерялся. Когда же курьер выскочил из кабинета, губы его сами собой поджались, и он осторожно уточнил:
- Простите... у вас праздник какой-то?
- А это у Евгении Андреевны ухажер завелся, а она не колется кто! – расхохоталась Таша, не способная поверить, что кто-то станет дарить драгоценности и пирожные от французских кондитеров (Таша нашла этого Гролета в Инстаграме!) женщине, с которой не спит.
- Та-а-аша, - попыталась одернуть подругу Женя. – У тебя слишком много воображения для бухгалтера.
Шань показала ей язык, а Юрага поджал губы еще сильнее. И снова заалели кончики его ушей. Кажется, во всем его облике они были самыми несдержанными и эмоциональными. Его рука, свободная от кофе, скользнула в карман брюк, и он перекатился с пятки на носок и обратно, после чего проговорил:
- Извините... – это, вероятно, Жене было преподнесено вместо Ташиных извинений, после чего Артем Викторович продолжил: - Я... я могу вазу принести. У нашей Татьяны Викторовны есть.
- Да, спасибо, - Женя благодарно улыбнулась Юраге. – У нас была одна. Разбилась. Никак новую не купим.
- Угу... да... – нечленораздельно пробормотал велофинансист и после этого поспешил ретироваться из кабинета, а Таша, едва за ним закрылась дверь, заявила:
- Если бы я не была уверена, что он гей, я бы решила, что он сейчас приревновал!
Женя сделала крайне энергичный фейспалм и уставилась на пакет, невинно расположившийся на ее столе.
- Открывай же! – подбодрила ее Таша.
- Я даже не глядя уверена, что это стоит сумасшедших денег. Я не могу!
- Можешь! Это ж тебе, ты ж не украла!
- Не украла, конечно. Но все-таки… Ну как ты не понимаешь, Таша!
- А чего тут понимать? – завелась Шань и подскочила к Жениному столу. – Ты же не девочка! Нравишься ты кому-то... очень сильно, сама знаешь кому. И он явно считает тебя... достойной таких подарков! Это просто обалдеть, как круто, Жень, когда тебя так ценят! А ты пугаешься. Ты красивая, умная и не хуже всяких там... Что же, по-твоему, тебе нельзя сделать приятное? Чтобы ты знала, я вот считаю, что этот твой кавалер – ну очень клевый! И вообще дура будешь, если ему откажешь. Потому что вот так должен ухаживать за своей женщиной настоящий мужик, а не кофеек в картонном стаканчике на картонной подставочке!
Как так вышло, что окончание ее слов услышал Юрага, никто из них и не понял, но, когда Таша заканчивала, он уже стоял с вазой на пороге и глядел на обеих барышень в некотором ступоре. Увидев его, Шань сглотнула и уверенно продолжила, как если бы его в кабинете так и не было:
- Если конечно, это не по дружбе, а женщина действительно нравится.
- Видимо, нравится, - хрипловато сказал Артем Викторович и вошел в кабинет. Вода в вазу уже была набрана. Он протянул руку к Жениному столу, указал на цветы и спросил: - Вы позволите?
Растерявшись, Женя кивнула. Ей было неловко, что Ташину пылкую проповедь слышал Юрага, в отличие от самой проповедницы, которой все было нипочем. Но хуже было другое. Непостижимым образом Жене стало казаться, что Таша права. За ней действительно ухаживают, красиво и настойчиво. И ей это нравится. Она заглянула в пакет, в котором ожидаемо оказался бархатный футляр. Женя открыла, и под лучами солнца, заглянувшего в окно, на черном атласе благородно сверкнуло колье – тонкого плетения, без особенной вычурности, но тем особенно изысканное.
Видели это колье и Артем Викторович с Ташей. Таша громко охнула, а велофинансист невозмутимо поставил цветы в вазу, кажется, овладев собой.
- Примерь! – тут же потребовала Женина напарница.
От ее возгласа словно развеялось волшебство. Облако скрыло солнце, а Женя захлопнула крышку футляра.
- Не сейчас, - решительно ответила она Таше и в третий раз за утро поблагодарила Юрагу. Тот только кивнул и вышел, оставив девушек наконец одних. Все же Артем Викторович был и правда очень хорошо воспитан – прекрасно понимал, что третий лишний.
- Видала, - махнула Таша в сторону двери. – Сомнений больше нет. Точняк гей.
Таша вообще редко в чем-то сомневалась. Она была личностью прямо-таки на редкость цельной. Потому когда через двадцать минут Юрага и правда пригнал к ним с Женей своих ребят на подмогу, она не кокетничала и не говорила, что они-де все сами, а взяла мальчиков в оборот, рассадив их сортировать приказы за три предыдущих года, поскольку времени на это и правда совсем уже не было.
А утром следующего же дня она, продолжая демонстрировать редкую цельность своей натуры, объявила: «Пятница! Сегодня твой кавалер явит себя. Жди!»
И Женька ждала. Не потому что так велела цельная Таша, а потому что некоторый азарт был присущ и ей, Евгении Малич, женщине под сорок. Вероятно, по той же самой причине она сегодня надела одно из своих любимых платьев из темно-синего шифона в мелкий белый горошек, декольте которого позволило украсить шею новым колье.
Однако к середине дня ее азарт начал сменяться нетерпением. И причиной тому было – отсутствие курьера. Какого бы то ни было. Ни цветов, ни сладостей, ни украшений. И исключительно количество все более активно сыпавшейся на их головы работы удерживало Женю от того, чтобы это нетерпение демонстрировать. Казалось, Таша куда более болезненно переживает наблюдаемую тишину и неимение сюрпризов. Она задумчиво доедала остатки шоколада из давешней коробки из самой Франции и иногда спрашивала Женю, можно ли забрать картонку себе: «Я в нее всякую мелочь складывать буду», - бухтела Таша.
Когда же до конца рабочего дня оставалось всего лишь двадцать минут, и дядя Вадя активно контролировал входы и выходы из расчетного, чтобы перехватить Шань и умыкнуть ее домой, а главдракон, который ни малейшего понятия не имел об их недоромане, недоуменно взирал на маячившего в своей части коридора кума ректора, мимо них обоих наконец прошествовал молодой человек в форменной футболке и бейсболке. Этот – ни у кого ничего не спрашивал, лишь внимательно приглядывался к номерам кабинетов, а когда нашел нужный, уверенно вошел внутрь.
- Добрый день! Мне нужна госпожа Малич! – уже привычно объявил он.
- Это я, - живо отозвалась Женя и вопросительно воззрилась на курьера.
Точно так же на него смотрела и Таша, и в глазах ее плескалось столько живого и неподдельного восторга, будто бы сейчас в ответ на все ее чаяния все-таки пришел Санта-Клаус.
Курьер же, под стать всем своим предшественникам, немедленно прошествовал к Жене. Вручил букет заморских изящных белоснежных калл, в который был вложен большой и плотный конверт в тон упаковочной бумаге.
- Это просили передать вам, - сообщил ей работник службы доставки.
- Благодарю вас, - кокетливо проговорила Женя и забрала у молодого человека букет.
Главной целью конечно же был конверт. Она быстро его вскрыла и теперь с любопытством разглядывала оказавшийся в ее руке билет.
Уж чем-чем, а своим городским театром Солнечногорк мог гордиться по праву. Его главный режиссер за пару десятков лет собрал вокруг себя поистине талантливую труппу, и теперь театр ничуть не уступал столичным. А порой даже и опережал их, как случилось и в этом сезоне, когда премьерой стал «Романтический уик-энд», пьеса известного европейского автора, права на показ которой выкупили именно в Солнечногорске, заказав, помимо прочего, эксклюзивный перевод. Билеты на спектакль разбирали на три месяца вперед, и Жене так и не удалось его посмотреть. Но зато слышала много хорошего от редких счастливчиков об увлекательном сюжете про торжество любви.
Женька радостно взвизгнула и по-детски захлопала в ладоши.
Глядя на нее, Таша вопрошающе хлопала глазами, а когда курьер, сверкая улыбкой, удалился, спросила:
- Он тебе чек на миллион долларов прислал?
- Зачем мне миллион долларов? – отмахнулась Женя. – Я вечером в театр иду!
- Вот балда, - хохотнула та. – На миллион долларов можно бы было стартап зафигачить и свалить навсегда из этого храма науки... Салон красоты бы с тобой открыли... ну там... кератин, ноготочки, реснички... Но театр – тоже хорошо. Одна или с ним?
- Не знаю. Билет один.
- По логике – он будет там!
- Может быть, - мечтательно отозвалась Женька и, взглянув на часы, засуетилась. Она выхватила из шкафа пиджак, достала сумочку. – Выключишь мой комп, ладно?
- Ага-а-а, - задумчиво протянула Таша, а потом, кажется, никак не менее мечтательно, чем обладательница колье, билета в театр и четырех букетов цветов с парижской коробкой сладостей, проговорила: - Слушай, а у тебя правда, что ли, совсем нет идей, кто это? А?
- Вообще ни единой!
С тем и выпорхнула Евгения Малич из кабинета навстречу своей судьбе, и только ее каблуки еще некоторое время звонко стучали по плиткам коридора.
Пока она торопливо шагала в театр, так же торопливо ее мысли заплясали по привычному кругу, в котором они порхали несколько последних дней. Женя, хотя и не открылась Таше, но с каждым новым курьером все настойчивее пыталась вычислить, кто может оказаться ее воздыхателем. И единственный правдоподобный вариант казался ей самым неправдоподобным.
Коллег она отбросила сразу. По многим причинам. Работая в университете не первый год, Женя точно знала, что здесь не найти ни романтики, ни красивых жестов. Кроме того, многие из них женаты. И если даже и окучивают кого-то за спинами собственных супружниц, как дядя Вадя, то не ее. А таких, как Ташка – молодых и покладистых. Да и вообще, от их университета до парижских пирожных слишком большое расстояние.
И нет-нет, а вспоминался Ричард Гир местного производства. И дождливый вечер, когда он запихнул ее в свою машину и всучил свой пиджак, который она украдкой, дабы не засветить чужой предмет мужского костюма перед вездесущей сестрицей, сушила и приводила в порядок две ночи подряд и который, кстати, так и не вернула.
Впрочем, вряд ли человек, вроде него, мог испытывать нехватку пиджаков. Вряд ли он вообще успевал замечать их отсутствие. Наверняка там одна гардеробная по площади равна всей квартире Маличей. И вообще – что такой, как он, мог увидеть в такой, как она? Ему по карману и по статусу кто угодно помоложе, посвежее, поинтереснее. Таким, как она, не дарят пирожные прямиком из Парижа и дорогие колье, как то, что сейчас украшает ее шею. Это все вообще из какой-то другой жизни, хотя, конечно, Таша совершенно права – так, наверное, и должны ухаживать настоящие мужчины.
И дабы уберечь себя от разочарования Женя, поднимаясь по золоченой лестнице театра, не менее старинного, чем их университет, почти окончила сеанс самовнушения на тему «Это не господин БигБосс».
Но может быть, на сей раз привычный метод не сработал или был недостаточно действенным, потому что, войдя в ложу согласно полученному билету и указанию администратора в фойе, она, несмотря на испытываемое волнение, не особенно удивилась, что перед ней оказался он самый. Роман Романович собственной персоной. В дорогом костюме и с голливудской улыбкой на устах. Увидав ее, он немедленно поднялся с занимаемого кресла и проговорил:
- Здравствуйте, Женя. Я очень рад, что вы пришли.
- Здравствуйте, - улыбнулась Женя. – Вы были слишком настойчивы, чтобы я не пришла.
- Это я сглаживал все предыдущие косяки и пытался хоть немного расположить вас к себе. Чтобы не получить стопроцентного отказа. Не такой уж я и ужасный, - его взгляд скользнул по ее декольте, и он чуть заметно шевельнул бровью. – Вам очень идет... эта безделица.
- Вы сами выбирали или попросили секретаршу? – с самым серьезным видом спросила она.
- Честно?
- Честно.
- Я попросил ее сбросить несколько вариантов, которые нравятся ей. И из них уже выбирал.
- В любом случае, спасибо. И за пирожные тоже.
- А вот пирожные – мои любимые. Тоже честно, - рассмеялся Моджеевский и протянул ей руку: - Заключим мир, Женя?
- На каких условиях? – в тон ему спросила она.
- Взаимовыгодных. Сегодня посмотрим спектакль. Впереди выходные и, может быть, завтра вы составите мне компанию за ужином? У вас пятидневка, я справлялся.
- И о чем еще вы справлялись? – она все же коснулась пальцами его ладони. Та, ощутив прикосновение, немедленно сомкнулась, обхватывая ее, и оказалась большой и теплой. Очень уютной, такой, что не хотелось отнимать свою.
- Можно я оставлю это маленьким секретом? – попросил Моджеевский. – Поверьте, никаких страшных тайн о вас я не узнал. В свою очередь, обещаю рассказать вам что-нибудь другое, что вы спросите.
- Тогда, может быть, начнете с имени?
- Вот черт... – он удивленно вскинул брови. У него это выходило выразительно. Красивый, чтоб его, мужик. – Мы и правда не представлялись, да?
- Да, - сказала Женя, и в то же самое время прозвенел первый звонок.
Он сжал ее ручку чуть крепче. Уверенно, как если бы хотел притянуть ближе к себе, однако не сделал этого.
- Слушайте, наша с вами история – сплошной промах, и особенно – с моей стороны, - рассмеялся он. – Роман Моджеевский. Генеральный директор «MODELITCorporation».
- Наша с вами? – с улыбкой переспросила Женя. – У нас с вами нет истории, Роман.
- Разве?
- Сейчас вы станете меня переубеждать.
- Возможно, не словами, а делами. И не прямо сейчас. Спектакль... – он указал ей на кресло, приглашая присаживаться. И как раз вовремя – в зале начали гасить свет.
Женя послушно устроилась на своем месте, но думалось совсем не о спектакле. Она ни минуты не сомневалась, что этот мужчина словами не ограничивается. Похоже, ей и самой предстоит поучаствовать в представлении, и, кажется, ей это начинало нравиться.
Основная проблема заключалась лишь в том, что Роман Романович, по большому счету, до такой степени задолбался действовать, что именно в этот вечер по дурацкому стечению обстоятельств всей прошедшей недели вместе взятой мечтал лишь об одном – доползти до дома и отоспаться. Однако курс он себе наметил совсем другой и не собирался от него отступать ни на милю. Морскую, конечно, милю.
Женино присутствие и относительная покладистость его в этом несомненно вдохновляли. Пришла ведь! Своими ногами! В то время как он всерьез думал, что, если не явится, отправится за ней сам. Один звонок куда надо – и начало спектакля отложили бы до времени их приезда. Но Женя все же решила быть на этот раз хорошей девочкой и приняла его приглашение. И уже одно это заставляло его, если не взбодриться, то держаться, искренно радуясь выключенному свету и возможности больше ничего не говорить, а просто молчать, глядя прямо перед собой, лишь следя за тем, чтобы не задрыхнуть на месте и выглядеть достаточно заинтересованным происходящим на сцене, чтобы ничем не выдать себя. Если уж он решил устроить для женщины подобие сказки, то нельзя выпадать из образа. А образ был закономерен и действовал безотказно. И, если бы он до такой степени не вымотался, то Женя Малич получила бы приглашение не в театр, а на ужин в ресторан. И там Моджеевский уже перешел бы к куда более решительным действиям.
Однако, как показал вечер, выбранная им тактика устраивала обоих – Евгения смотрела на сцену. Он, откинувшись на спинку кресла, тоже делал вид, что увлечен зрелищем. И наслаждался Жениным присутствием, легкой эйфорией от ее согласия провести с ним вечер, молчанием, пустотой в голове. И еще отключенным телефоном. А что? У него отмазка есть! Он в театре вообще! Тут положено без звука!
Единственное, что он себе позволил, дабы поддержать романтически лад, это протянуть руку между их кресел, поймав Женину ладошку и ожидая реакции. Все, что могла предпринять Женя посреди ложи в самый разгар спектакля, - это обернуться к Роману, не отнимая руки, и улыбнуться. Что она и сделала, чем вызвала ответную улыбку. Моджеевский, узрев выражение ее лица, расплылся от уха до уха, причем вид его традиционно был далек от глупого. Обаяние и харизму замазать трудно, даже когда голова пустая. И он сжал ее пальцы крепче, а потом переплел со своими. И в таком положении оказалось, что и за сюжетом представляемой на сцене пьесы следить куда сподручнее. Потому, слушая, когда Женя начинала смеяться, понимал, что и сам не сдерживается – ржет.
Это было внове для него. Он вообще забыл, когда еще ему было так хорошо и спокойно. Наверное, не иначе как до развода. Поставив себе на будущее галочку – обязательно разобраться, что делать с этим открытием, Рома окончательно отключил встроенную в мозг функцию планирования. Произошло это в районе окончания первого акта, когда им прямо в ложу принесли шампанское. И они с Женей, негромко переговариваясь, обсуждали постановку.
А когда представление подошло к концу, в зале постепенно зажигался свет, а актеры вышли на поклон, он поймал ее очень ясный синий взгляд и подумал, что в его необъяснимом бзике относительно этой женщины определенно есть своя логика. Нравилась ему Евгения все сильнее. Красивая, пофигу, что не двадцать лет. И не дура. Одна беда – с такими создают семьи, а не трахаются без обязательств, как было у него последние годы. Это в ней он чувствовал очень четко, но пока собирался лавировать по обстоятельствам.
- Понравилось? – спросил он, когда они поднимались с кресел.
- Да, спасибо, - радостно ответила Женя. – Я давно хотела посмотреть. Все хвалят, а билетов не достать.
- А у меня времени не было. Нашел вот… Идемте?
- Да, конечно… - согласно кивнула она. – А знаете… странно, что вы его сегодня нашли.
- Почему странно? – удивился Моджеевский, пропуская ее впереди себя.
- Мне кажется, таким, как вы, нужна только работа. Остальное слишком неважно, чтобы тратить время.
- Я правда произвожу такое впечатление?
- Правда. Именно такое.
- Зато у меня собака есть и… - Роман помолчал, а потом рассмеялся, признавая: - хотел сказать, хобби, но, наверное, хобби есть скорее у моей собаки.
- Купаться в море? – следом за ним рассмеялась и Женя.
- Ну за неимением лучшего… Может быть, это судьба, что она по утрам купается в море, а вы по набережной ходите… на работу?
- Верите в судьбу?
- Нет, но готов поверить. Не такой уж я и закостеневший.
Они спустились вниз, вышли на улицу, и вполне ожидаемо, прямо как в кино, у центрального входа их ждал автомобиль, из которого выскочил шофер, открывая перед Романом и Женей двери.
- Нам по пути! – пошутил Моджеевский, за локоток ведя ее к машине и включая свое обаяние на полную катушку.
Да в общем-то, и ехать по городу им было всего ничего, причем практически в любом направлении, потому минут через десять, когда они докатились до Молодежной под веселую и совсем лишенную фамильярности болтовню Романа Романовича и свернули к Жениной калитке, вечер заканчивать совсем не хотелось. Даже несмотря на окончательно вынесшую мозг усталость.
И желая его продлить, Роман снова взял Женю за руку и спросил:
- Так что насчет завтра? Уделите мне время? Я приглашаю вас на ужин. У нас тут рыбный ресторанчик открылся, - он загадочно улыбнулся, решив не бравировать самодовольным «Я открыл».
- Только если там рыбу не у местных рыбаков закупают, - развеселилась Женя, припомнив капитана Прохорова.
- Нет, - усмехнулся Моджеевский, - не у местных. Я заеду за вами часов в семь вечера, идет?
- Идет.
После этого он наклонился и легко коснулся губами ее ладони.
- Спокойной ночи, Женя.
- И вам спокойной ночи, Роман. И спасибо вам за… - она задумалась и, не придумав ничего подходящего моменту, рассмеялась: - В общем, за все спасибо!
С тем и выпорхнула из машины, кивнув водителю, застывшему у распахнутой дверцы. Зачем-то помахала рукой на прощанье и, чувствуя себя легкой-легкой, будто бы перышко, упорхнула дальше, в калитку, привычно пролетая через двор. Здесь выбита плитка в дорожке – перепрыгнуть, тут – не перецепиться через кошачий хвост. Осторожно – пенек! В прошлом году идиоты-соседи додумались спилить старый огромный куст сирени, потому что ветки упирались им в окна.
А вот и родной подъезд, куда ее внесли из роддома, и из которого она пошла в школу, в институт, на работу. А завтра пойдет в рыбный ресторан с местным олигархом.
- Нехилая тачка, - невесело раздалось из самого темного угла и от этого прозвучало еще сердитей. От неожиданности Женька перелетела через очередную кошку с некоторой неуклюжестью, но на ногах удержалась.
- Ну ты, Марта, и разлеглась! – рассмеялась она и потом повернулась к самому черному пятну двора: - Привет, Гарик!
- Привет-привет, - отозвался сосед и вышел под фонарь у подъезда. – Ты что ж это, Жека? Капиталиста себе завела?
- Ну он же не кот, чтоб его заводить!
- С котом и разговор иной, - хмыкнул Гарик.
Прекрасно понимая, куда он клонит, Женя закатила глаза, но у нее было слишком хорошее настроение, чтобы его представлялось возможным испортить. Обиженный Гарик – зрелище то еще. Наверное, будь он ребенком, она обязательно потрепала бы его за волосы. Но Климов давным-давно очень коротко стригся.
- Да ладно тебе, Отелло, - примирительно сказала она, - поздно уже. Пошли по домам.
- А я еще не нагулялся, - заявил он. – Свежий воздух полезен для здоровья.
- И не поспоришь, - Женька подошла немного ближе. Лучше бы, конечно, сразу прошмыгнула в подъезд, но почему-то стало его жалко – дружбан детства все-таки. – Сердишься, да?
- Я обиделся, – заржал Климов. – Иди уже!
- Спасибо, хозяин! – фыркнула она и рванула наконец к себе, на свой третий этаж, прямиком в одиннадцатую квартиру, в которой, как всегда, где-то отсутствовала Юлька. А отец непривычно для пятничного вечера торчал на кухне и, судя по звукам мурлыкающего пения, сменяющегося старательным кряхтением, там прямо в эти минуты рождалась пара туфель – накануне отец носился с новым эскизом. А значит, в баню сегодня с друзьями не пошел.
- Привет, па, - поздоровалась Женя, остановившись на пороге. – Что у нас на ужин?
- Кто что найдет, тот тем и травится, - увлеченно ответил Андрей Никитич, вертя в руке будущую женскую туфельку, из которой пока что совсем неясно было, что получится. – Нравится?
- Зануда, - рассмеялась дочка. – И полуфабрикаты твои тоже зануды.
Она крутанулась на пятках и ретировалась в свою комнату. Не раздеваясь, плюхнулась в кресло и долго витала в облаках воспоминаний о сегодняшнем вечере и неясных, чуть нелепых, но таких желанных мечтах, которые настойчиво рождались в ее голове. Справедливости ради отметим, что голос разума пытался пробиться сквозь несвойственную Евгении Малич эйфорию, но сегодня она категорически отказывалась его слушать. Да и зачем? Кто без недостатков? Вот и у Романа Моджеевского они имеются. Но безусловно нивелируются пирожными и театром. Она ведь тоже не идеальная. Продинамила мужика… В этом месте Женька хохотнула. Он, впрочем, тоже не сильно настаивал. Точнее, совсем не настаивал. Даже не пытался. Пионеры на прогулке!
Было далеко за полночь, когда морок новизны от случившего приключения отступил, и Женя вспомнила о том, что беспокоило ее несколько дней. И придав себе наконец домашний вид, она забралась под одеяло в обнимку с ноутбуком. Art.Heritage по-прежнему ничего не писал на форуме, хотя ежедневно заглядывал, и ничего не ответил на ее последнее сообщение, хотя оно и было прочитанным.
Женька долго колебалась, еще с полчаса находила себе разные занятия на просторах интернета, но все же открыла окно сообщений в соцсети.
Фьюжн:
Он совсем пропал. Уронил себя на диван, там и пропал, воткнув в уши наушники и врубив музыку на плеере. Была дурная мысль отпереть собственную тушку в бар и надраться там, пятница все-таки, но как-то оно не клеилось к его нынешнему состоянию жуткой усталости. Да и потом, в одиночестве – совсем нехорошо. Прежние друзья все женатики, им вечно не до того, и выдернуть кого-то спонтанно в конце рабочей недели – тоже нереально.
«Люди женятся, гляжу, неженат лишь я хожу». Но именно в этом месте ему, вовсе не убежденному холостяку, а скорее одиночке по стечению обстоятельств, делалось совсем тоскливо. Когда-то кто-то сказал, что бухать лучше по радости. А в тоске – до алкоголизма недолго.
А в бесконечных буднях – где ее взять, эту радость.
Может, и правда забить да завести себе кого-то в качестве средства от тоски? Ну, на постоянной основе. В смысле, «вступить в отношения». Раньше люди в брак вступали, теперь в отношения.
К примеру, вот Фьюжн. Хорошая девчонка, интересная, общаться с ней здорово. А он, как дурак, даже заставить себя ответить на ее последнее сообщение не может. Конечно, он понятия не имеет, как она выглядит, какого она возраста, где работает и что вообще из себя представляет. Может быть, она даже живет в соседнем подъезде, откуда знать? А может, страшная. Или, наоборот, модель. Но его вполне устраивало их обоюдное согласие использовать для переписки фейковые страницы.
Может, у нее там трое детей, а интернет и форум – отдушина?
При любом раскладе, пожелай он, мог бы сделать шаг навстречу. По идее это вполне допустимо в той степени некоторого душевного стриптиза, который они иногда себе позволяли друг другу, ноя не только о вандализме по отношению к памятнику Абрахама Шторка на набережной, которому на днях какие-то умники пририсовали тельняшку, но и даже иногда забираясь в личное, пусть и без подробностей. И даже больше – закономерно, тем более, что Фьюжн ему нравилась.
Вот только идти дальше совсем не хотелось. Во всяком случае сейчас. Фиг он перебьет несложившееся, что уже столько времени никем не перебивается, хотя он и пробовал. А значит – и нафиг.
Завтра он соберется в дорогу и рванет куда-нибудь еще. Куда тут можно разогнаться далеко по области? Даже для страны – выходных слишком мало. Вообще-то лучше бы взять тайм-аут и уехать бродить по улицам какого-нибудь маленького городка в Центральной или Западной Европе. С фотоаппаратом. Восстанавливать равновесие.
Правильно. Тайм-аут.
Он прикрыл веки, пытаясь заснуть. Телефон квакнул уведомлением. Он точно знал кто это. Приоткрыл один глаз.
«У тебя все в порядке?».
Не в порядке. У него – не в порядке. Но ответит он завтра, когда утром покажется, что все не так уж и плохо.
Тот, кто придумал, что понедельник – день тяжелый, просто не проводил выходные с интересным ему человеком. А вот Евгении Малич было интересно узнавать Романа Романовича Моджеевского, оказавшегося неординарной личностью, пусть и со своими небанальными принципами.
Поэтому с самого начала рабочей недели она вела себя иначе, чем обычно. Не пила кофе или чай, отказалась от печенек, которые притаранил кто-то из информационно-коммуникационного центра, и работала так вдохновенно, что не замечала ничего вокруг. Таша поглядывала на нее искоса и периодически интересовалась, как прошли выходные и не планируется ли сегодня курьер – по ее логике обязательно должен быть для демонстрации серьезных намерений. Пару раз заикнулась насчет спектакля, был ли там тот самый поклонник и кто он такой.
Женя отвечала точно, но односложно. Что, впрочем, нисколько не портило ее радостного настроения и ожидания окончания рабочего дня. Именно он сулил обязательный сюрприз. А что может быть романтичнее неожиданного?
В таком настроении Женька и входила в любимую кофейню, прислушиваясь к телефону и поглядывая на витрину с десертами. Чтобы и там встретить рожу с работы – куда ты денешься в этой деревне от односельчан? Впрочем, именно эта рожа была еще не худшим вариантом, не успев опротиветь. В самом начале маленькой очереди буквально из трех человек торчал Артем Юрага, делавший заказ у девочки за прилавком. Кажется, на сей раз это был раф-кофе или что-то в этом роде. Барышня активно строила ему глазки, он рассматривал наличествующий ассортимент, пока не наткнулся на Женьку, и нужно быть слепым, чтобы не заметить того, как взгляд его сделался чуть теплее, потому что улыбка пустила мелкие морщинки от внешних век к вискам. А еще он быстро сориентировался.
- Женя! – подмигнув, махнул он ей рукой, будто бы ждал ее прихода. – Наконец-то. Что вы будете?
- Я? – выдернутая из собственной реальности, растерянно переспросила она. – Я… кофе… любой.
- Совсем любой? А пирожное? Я нам столик присмотрел у окошка, займите, пожалуйста.
- Без пирожного, - она улыбнулась и прошла к столику, который указал Артем.
И вовремя. К нему как раз подбиралась парочка ушлых студентов, чтобы бросить там свои вещи, а уж потом идти разбираться с заказом. Женя их благополучно опередила, девица энергично зашипела что-то своему спутнику, но делать нечего, они заняли другое место. А через пять минут к ней присоединился Юрага с подносом, с которого на нее смотрели две одинаковые чашки с одинаковым раф-кофе. Похоже, Артем Викторович был тем еще сластеной и других не щадил. И еще пакет печенья в сахарной пудре, не парижского, конечно, но пахло, вроде бы, тоже соблазнительно.
- Будем перебивать аппетит перед ужином? – с улыбкой предложил он, расставляя посуду.
- Нет, сильно не будем, - в тон ему ответила Женя. – Но кофе выпью с удовольствием. А вы вот, наверное, зря заменяете ужин печеньем.
- Понедельник надо чем-то подсластить. Тем более, когда не особенно тянет домой, и погода такая хорошая. Вы торопитесь?
- За мной должны приехать, - сказала она, глянув на часы. – Но на кофе у меня точно есть время.
- Планы? – усмехнулся Юрага.
- Небольшие.
- Весь день искал повод сказать, что вы сегодня очень хорошо выглядите. Доискался, что при случайной встрече… Но вы правда сегодня… что-то поменялось в вас.
- Это хорошо или плохо? – улыбнулась ему Женя, отхлебнула кофе и вскинула брови. Оказалось очень сладко даже для нее – большой любительницы сахара, меда и всевозможных сиропов.
- Вам воды принести? – всполошился Юрага, угадав.
- Не надо, спасибо. Хотя, говорят, много сладкого – вредно, - она отпила еще кофе. – Как думаете, правы те, кто так считает?
- Я бы без сладкого долго не протянул, - рассмеялся Артем. – Всегда есть варианты, куда девать калории. У нас сегодня такой мозговой штурм был в отделе – восполняю недостаток глюкозы, мозг всю сожрал… А насчет моего комплимента – это, наверное, хорошо. Если, конечно, комплимент не косолапый. Всегда хотел предложить вам свидание, а теперь уже и не решусь, пожалуй.
Женя вскинула на него озадаченные глаза и, казалось, бесконечно долго пыталась понять, что же это он такое говорит. Наконец, она сделала большой глоток кофе – для храбрости, и проговорила:
- Я старше вас, Артем Викторович. Это… это несколько неуместно.
Не менее озадаченно уставился он на нее. Его растерянность была так заметна, что с выражения, застывшего на лице, можно бы и посмеяться.
- На три года? Вы серьезно?
- Серьезно. Вы милый мальчик, но…
- Милый мальчик? – опешил Юрага, откинувшись на спинку стула.
- Я не хотела вас обидеть, Артем Викторович.
- Да нет, вы не обидели. Скорее... удивили. Если честно, - вдруг хохотнул он, - этак и до импотенции недолго. А в моем возрасте рановато.
Женино лицо стало растерянным. Она суетливо отодвинула чашку, подхватила сумку и поднялась.
- Я лучше пойду, - пробормотала она. – Простите, все это было… неожиданным. И спасибо за кофе.
- Это вы простите, Евгения Андреевна, - спохватился Юрага. - Вы правы... неуместно и вызывающе. Нам с вами работать, мне бы не хотелось, чтобы... мое поведение сказалось...
- Давайте попробуем сделать вид, что ничего не было.
- А ничего и не было. Кроме моего, простите, слишком длинного языка.
Кстати, выражение «длинный язык» с Артемом Викторовичем как-то определенно диссонировало. Иной раз и слова не вытянешь, а тут расходился.
- Хорошо, - кивнула Женя и, попрощавшись, вышла из кофейни. Он проводил ее ошарашенным взглядом, не совсем понимая, кому удивляется больше – себе, распоясавшемуся, или этой женщине, которая, оказывается, для него слишком старая.
Потом Женя, пробираясь ближе к дороге у противоположного от входа угла и роясь в своей сумочке, наверное, в поисках телефона, показалась в витрине совсем рядом с его столиком, и вот так через стекло оказавшись снова с ним носом к носу. Подняла голову, наткнулась на его перекошенную физиономию и едва не подпрыгнула, что на каблуках идеей было не то чтобы хорошей.
Артем и сам подскочил на месте, вдруг решившись ее догнать, чтобы выяснить, что она имела в виду под милым мальчиком, так неожиданно его задевшим. Но нечаянно опрокинул свою чашку, выплескивая все, что в ней оставалось. Сладкий кофе растекался по столу, Юрага выдернул целую пачку салфеток из салфетницы и принялся елозить ими, пытаясь промокнуть лужу размером с озеро Тахо. Что он успел заметить, так это вспыхнувшие улыбкой Женины глаза, от которых он всегда терялся. И как так выходило, что именно под взглядом этих глаз он вечно влипал в какие-то казусы, Артем не имел ни малейшего представления.
Кажется, в кофе, сливках и сиропе было уже все вокруг, включая самого Юрагу. Рядом показалась официантка. Она что-то щебетала, чтобы он бросал свое занятие, она-де сама уберет. И, чувствуя себя абсолютным придурком, Артем разогнулся над столом и снова взглянул в витрину кофейни, за которой минуту назад была Женя.
Она и сейчас стояла там, только внутрь уже не смотрела. Все ее внимание было сосредоточено на дороге. К бордюру подкатили ее «небольшие планы» на огромной тачке неопределенного в весенних сумерках цвета и марки. Оттуда вышел мужчина, который, вероятно, давно оставил весовую категорию «милый мальчик» и вошел в другую – «представительный и обстоятельный мужчина». Юрага почему-то сразу понял, кто это. Шпинат. Про себя он называл его Шпинат. И еще точно знал, что этот самый Шпинат и кадрил Женьку всю прошлую неделю. Похоже, закадрил, что, впрочем, вполне закономерно.
Шпинат приобнял ее за талию и поцеловал щечку. После открыл перед ней дверцу автомобиля и помог сесть. Еще через мгновение только их и видели. А Артем, сцепив зубы так, что заходили желваки, сжимал в кулаке салфетки, чувствуя, как сквозь пальцы просачивается сладкая кофейная гадость.
- Ну что же вы… идите руки мыть, а? – проговорила официантка с некоторой жалостью в голосе, и Артем перевел на нее рассеянный взгляд.
- Угу, - услышала она в ответ, после чего Юрага и правда поплелся в уборную. Приводить себя в порядок.
Ладони, лицо, волосы.
- Милый мальчик, - буркнул он своему тридцатичетырехлетнему отражению в зеркале. И заодно дурацкой щетине, которая, как ему казалось, делала его немного старше. Сбрить нахрен и соответствовать. Ну, раз такова постановка вопроса.
Вообще-то Артем сам не знал, когда влюбился в Женю. Иногда ему казалось, что в самом начале, хотя, откровенно говоря, в самом начале он себя не помнил, чтобы замечать кого-то еще.
Глупая у него выходила история. И не у них, а правда что у него.
Она началась года три назад, когда отец угодил в жуткую автомобильную аварию, после которой от него должны были остаться рожки да ножки. В крупнейший медицинский центр страны Виктора Леонтьевича доставляли вертолетом – транспортировку по трассе он рисковал не выдержать. Машина – в мясо. Отец – по частям. В целое его собирали столичные светила, постепенно в правильном порядке укладывая и рожки, и ножки, и делая из Юраги-старшего обратно человека.
Артем, который в те времена обретался в столице и трудился топ-менеджером в солидной международной компании, на полгода распрощался и с личной жизнью, и с надеждами на то, что однажды все вернется на круги своя. Мир вокруг превратился в сплошную дорогу из больницы на работу и с работы в больницу. Спал он зачастую на стуле в коридоре реанимационного отделения. Питался подножным кормом. Девушка, что жила с ним тогда, от такого его режима быстро слилась – впрочем, а кто бы ждал вечно пропадающего мужика в бессменно дурном настроении? Да еще и когда походы на развлекушки и дорогие подарки без повода совсем закончились? Секс, впрочем, закончился тоже. На секс не хватало ни сил, ни эмоций, ни времени в сутках. Они с матерью с ног сбивались, а он еще и зарабатывать тогда пытался так, чтобы вытащить их всех из дерьма, в которое они угодили.
Спустя полгода такой увлекательной жизни корифеи от медицины объявили, что сделали все, что могли, и впереди период реабилитации, которую вполне можно проходить и дома.
Виктор Леонтьевич, пребывавший на тот момент в ясном уме, был полон боевого настроя стать на ноги, но не то что ходить, есть самостоятельно не мог. Даже голову с трудом держал, и всему-всему его приходилось учить заново.
Родители вернулись в Солнечногорск, началась их борьба за физическое здоровье и полное восстановление, и пошло-поехало то, чего предвидеть никто не мог, и передышка Артема вышла не то что краткой – он ее и не почувствовал.
Мать одна с отцом не справлялась. Сиделки ее не устраивали – проклятые бабы, которым даже до лежачего секс-символа их городка было дело. Впрочем, отец ей раньше давал слишком много поводов ревновать, где уж тут удивляться, что дошло до маразма?
Ее телефонные истерики ничуть не облегчали сыну существование. К тому же, счета за лекарства, сеансы массажа и реабилитационные центры, куда пытался всунуть Юрагу-старшего Артем, выходили астрономическими. С работой тоже не ладилось – он постоянно чувствовал, что им недовольны, но как быть с собственной рассеянностью и потерянным азартом – не представлял. Все настолько пошло наперекосяк, что, в конце концов, посреди одного из их дурацких разговоров с мамой за полчаса до важной презентации в его компании, Юрага просто сдался. Кое-как довел до конца мероприятие и сразу после него написал заявление по собственному.
Через две недели он прикатился в Солнечногорск, снял депозит со своего банковского счета, чтобы хватало на отцовское лечение, нашел какую-никакую работу в университете и впрягся в воз под названием «Мы поставим папу на ноги». Родительскому счастью не было предела. Впрочем, ему и самому неожиданно стало гораздо проще жить. Маме нашлось на кого положиться. У отца появился партнер для игры в шахматы и ходячая Википедия для разгадывания кроссвордов. Юрага ездил на типовую от звонка до звонка скучную работу. По вечерам фрилансил. О выходных забыл напрочь.
По истечении того первого года их семейного кошмара отец понемногу начал вставать с постели. Еще через несколько месяцев – постепенно стал выбираться во двор дома. На третьем полугодии – снова сел за руль.
А Артем обнаружил в кабинете напротив Евгению Андреевну Малич. Женю. С ее потрясающе синими глазами и ласковой улыбкой. И пропал.
Если честно, он пробовал пару раз подступиться, но большого пространства для маневра их рабочие отношения не давали. Юрага, предпочитавший следовать правилам, не представлял, как можно закрутить роман с коллегой, но все же пытался раз за разом ей угодить. Невзначай. Чтобы заметила.
Она не замечала. Смотрела прямо на него – и ни черта не замечала. И если ее взгляд зачастую казался заинтересованным, то скорее в разговорах, которые они, бывало, вели, как правило, на финансовые темы, но отнюдь не в нем самом.
И вот пожалуйста. «Милый мальчик».
Дожился, Тёмыч. Тебя баба всерьез не воспринимает. Можешь дальше легко и беззаботно кататься на велосипеде, как раз лето на носу, и погода уже со следующей недели будет вполне располагающей.
Юрага сердито закрыл кран и вернулся в зал. Чаевые он оставил здесь щедрые – не иначе в счет причиненного морального ущерба. А выйдя на улицу, глотнул вечернего морского воздуха и неспешно побрел вдоль набережной. В стороне мигал маяк, и далеко в море угадывались очертания заходившего в порт судна. Туда он бегал еще мальчишкой, смотреть корабли. Давно не был. Кажется, и занятие на завтрашний вечер после работы придумалось. Что угодно, лишь бы только не возвращаться домой.
Телефон зазвонил прямо на светофоре, стоило загореться зеленому. Как и положено по всем законам жизни, бывшая, обыкновенно игнорировавшая его на полную катушку, в итоге дала о себе знать в неподходящий момент. Проблема в том, что бывшая – была еще и матерью его детей, которые после развода остались с ней, и никуда ты не денешься, даже если набраться у нее плохого и тоже начать игнорировать. Совести ему на такие показательные выступления не хватало. А ведь помнилось еще время, когда он ее звонков ждал, как манны небесной, и вот на тебе. Стоило расхотеть всего лишь. Радар у нее там, что ли? Моджеевский ругнулся под нос, тронулся с места и принял вызов.
Вдохнул в легкие побольше воздуха, как перед погружением на глубину, и надеясь, что эмоций его не слышно, проговорил:
- Привет, Нина.
- Привет, - прозвучало в ответ, и без пауз салон наполнился решительным женским голосом. – Если тебе позвонит Таня и начнет проситься на экскурсию – откажи. Их класс везут на Дальние озёра на несколько дней, нужно согласие родителей, а я ее не отпускаю. Уверена, она начнет уговаривать тебя. Сделай одолжение и побудь отцом чуть дольше, чем ты обычно это делаешь последнее время.
Собрав в себе все спокойствие, на какое только он был способен, а видит бог, способен он сейчас был очень не на многое, Моджеевский попытался выделить главное, как делал всегда, когда работал. С Ниной это не особенно получалось, но он честно пробовал.
- Какая экскурсия? И почему ей нельзя? Они всем классом едут?
- Потому что я так решила.
- Ну решать ты, конечно, большой специалист, - отрезал Роман. – Что не так с экскурсией?
- Не знаю я, что там с экскурсией, и знать не хочу! Но, во-первых, там будут мальчики, а, во-вторых, она прогуливает уроки.
- Вот балда, - нахмурился Моджеевский и свернул на нужном повороте. – Но если все поедут, а она нет, только хуже сделаешь. У нее возраст непростой.
- Это ты сейчас решил мне рассказать, как воспитывать детей? – с явной усмешкой спросила бывшая.
- То есть с этим у меня тоже все плохо?
- С этим у тебя никак. И если хочешь меня удивить, то расскажи, во сколько Богдан является ночевать, когда остается у тебя.
- Ему семнадцать, Нина! Какая разница, во сколько он приходит, если с остальным все в порядке?
- Я другого и не ожидала, - констатировала она. – Тебе вообще нет никакой разницы. Ладно! Позвонит Таня – скажи, что в этот раз на экскурсию она не поедет.
- А если я ее отпущу? Имею же право.
- Хочешь еще один скандал и суд?
- Хочу по местам расставить. Ты какого черта ее против меня настраиваешь, а? Чтобы сейчас перестраховываться, вдруг я сыграю в кои-то веки в другой команде?
- Можно подумать, ты сильно нуждаешься в детях.
- Можно подумать, ты не боишься, что я буду выглядеть на твоем фоне лучше, если позволю ей съездить, да еще и денег на гульки дам?
- Послушай, Моджеевский! – Нина явно начинала закипать. – Сделай хоть раз то, о чем тебя просят, без своего дешевого рассудифилиса.
- А вот нечего Тане гадости про меня говорить! – гаркнул Роман. – Она мне звонить перестала из-за тебя! И если сейчас хотя бы ради экскурсии... По-твоему, я должен ей запретить, когда это шанс быть услышанным?
- Прекрасно! – буркнула бывшая и бросила трубку.
- Замечательно! – отозвался на тишину в салоне Моджеевский и в очередной раз несколько более экспрессивно, чем требовалось, вывернул руль.
Вообще-то, у них с Ниной была любовь, а не что-то там.
Они были знакомы лет тысячу, и никак не меньше. Познакомились еще в институте, на архитектурном, Нинка была старостой, а Роман Романович – разгильдяем. Потому Нина закономерно окончила, а Моджеевский, не справившись с зимней сессией на втором курсе, попал под весенний призыв и угодил в армию, откуда она его даже не думала ждать. Они и не общались в те времена.
В сущности, служба ему не грозила, будь отец чуть-чуть более лоялен, но именно тогда он решил, что раз из самого нормального воспитателя не вышло, то пусть Ромку воспитывают вооруженные силы. Ну, Ромка и воспитался, как сумел, очень быстро сообразив, что чем меньше зависишь от того же родителя, тем меньше вероятности, что на тебя начнут давить. А еще чем больше бабок, тем больше шансов избежать неприятностей.
Моджеевский восстановился в вузе и примерно тогда же стал изыскивать способы подзаработать, сам не подозревая, что это вот так он начал строить свою солнечногорскую империю. Сначала трудился на стройках в ответ на отцовские подкатывания глаз и лишь сильнее распаляемый ими. После и сам сколотил бригаду, в очередной раз вдохновленный мыслью, что работая на кого-то, многого не достигнешь, а потому из тех, кто пашут, надо выбиваться в те, кто руководят. К двадцати пяти годам у него уже была своя пусть и небольшая, но вполне конкурентоспособная фирма, которая боролась, но пока не побеждала в гонке за крупными заказами. Зато середнячки точно все были Ромкины. Вот именно туда, в его контору, и заявилась однажды Нина, из которой архитектора не получилось, зато она придумывала замечательные фасоны платьев, и потому решила озадачиться постройкой собственного ателье, потому как ни одно из просмотренных помещений под аренду ее не удовлетворяло, а она, как Наполеон, да и как Ромка, тоже мечтала об империи.
Правда, узнав, кто всей этой шарашкиной конторой командует его бывшая будущая жена бежала оттуда, сверкая пятками, поскольку прекрасно помнила, что Ромка из себя представляет. Но теперь уже Ромка, довольно резво сориентировавшись, что этот заказ ему нужен не менее, чем нужна сама девушка, побежал за ней.
Потом... потом чертов монтаж, ибо Моджеевский сам не понимал, как успели проскочить все эти годы, счастливые, сытые, спокойные, семейные. У Нины – собственный бренд с магазинами по всей стране, а Роману, можно сказать, без малого, принадлежит весь город. На двоих у них двое детей. И еще любовь, которую они потеряли. Глупо и большей частью по вине самого Ромки.
Когда в жизни достигаешь так многого, о чем раньше и не мечтал, неожиданно приходит ложное впечатление, что можешь абсолютно все. Все подвластно. На все способен. Прямо-таки всемогущ. Именно в эту самую ловушку мнимого всемогущества и угодил Моджеевский три года назад, когда к нему новым начальником отдела по маркетингу его зам привел Раечку, собственную племяшку двадцати пяти лет от роду. У Раечки грудь была счастливого третьего размера, ноги такие, что пока поднимешься взглядом от щиколоток до бедер, поднимутся на провокационную высоту и собственные стратегически важные органы. И еще она так на него смотрела, что он и правда чувствовал себя хозяином мира. Сложно удержаться, когда вот так на тебя смотрят, но Моджеевский честно держался. Месяца полтора, пока перед ним не замаячил многомиллионный контракт с немцами, и он не укатился в Мюнхен, прихватив с собой Раечку, которая, кроме прочих очень важных деловых черт, обладала еще и потрясающими знаниями немецкого языка, почерпнутыми, не иначе как в немецком кинематографе, том самом, о котором не принято в приличном обществе.
Словом, Романыч решил один-единственный раз согнать охоту, чтобы оной более не возникало, а потом, поручив Раечке возиться с этим проектом, в Мюнхене ее и оставить. План ему казался блестящим со всех сторон, с какой ни посмотри, но как всякий новичок в мире адюльтеров прокололся он с первого раза и по глупости. Пока был в душе, ему позвонила обожаемая супруга, а трубку взяла Раечка. Намеренно или случайно – он так никогда и не узнал.
Зато узнал, как бывает, когда в одночасье рушится вся жизнь.
Узнал, что такое боль потери, угрызения совести, узнал, что чувствует человек, который просит прощения без надежды быть прощенным, и еще много чего другого. Нет, первое время он еще был уверен, что никуда Нина не денется, не уйдет, останется с ним. Пугает только, воспитывает.
Но, как оказалось, от него, такого замечательного, вполне себе можно свалить в никуда. И двое детей – нифига не препятствие. Просто забрала их с собой и уехала к черту на рога, в родительскую квартиру, в другой район. В принципе ей это оказалось не так уж и сложно сделать – материально она от него не особенно зависела, но сам факт – удручал. Потому что из них двоих именно Роману пришлось туго. Сначала каялся, потом психовал, потом посылал ее к черту, раз ей не жаль ни его, ни детей, потом снова каялся, потом забылся работой.
Словом, вся жизнь одним махом – хоба! И на свалку!
Через полгода их развели, и, получив документы о разводе, он смотрел на них и не верил, что все. Конец. Ничего больше у них с Нинкой не будет. И семьи тоже нет.
Он сменил их дом на этаж в «Золотом береге», не особенно стремился видеть прежних друзей, потому что они были общими с Ниной, заводил новые знакомства и новых баб. В этом смысле даже ушел в отрыв, ожидая, что она явится на порог и грохнет его за такую неразборчивость связей, а потом они обязательно помирятся. Но и этого не случалось. По всему выходило, что ей на него плевать, а он попросту устал от такого собачьего существования.
Моджеевский привыкал к одиночеству, и вместе с тем оно его страшило. Он состоялся во всем, но устал от вечеров, которые проводил с собакой. В конце концов, он не в том возрасте, когда так уж легко оказаться у разбитого корыта, а именно так он себя и ощущал. У разбитого корыта.
И вот Женя. С которой он провел вечер пятницы и выходные, ловя себя на мысли, что с ней ему легко и свободно. И уютно. И вообще он чувствовал себя так, как не чувствовал и дня за истекшие три года холостяцкой жизни.
Она ждала его у кофейни возле набережной. Легкая, воздушная и какая-то «своя». Роман подкатил прямо к ней и тормознул у бордюра. Вышел из машины, широко улыбнулся и подошел, чтобы помочь сесть.
- Привет, - выдохнул он, обхватив ее талию и прикоснувшись губами к щеке почти хозяйским жестом. – Долго стоишь?
- Нет, - улыбнулась Женя. – Кофе пила.
- И как тебя после этого ужином кормить? – Роман открыл перед ней дверцу. За выходные они успели перейти на «ты», но еще дальше – пока не вышло. Моджеевский честно и благородно ухаживал за ней целых три дня, раздумывая, можно ли уложить в постель на четвертый, тогда как в последние холостые годы бабы сами укладывались в первый же вечер. А вот с Женей что-то поменялось. Или это у него настрой поменялся.
- Очень даже просто кормить, - она весело устроилась в кресле, отправив назад сумку. – Я не ела, поэтому с аппетитом все в порядке.
Сумка уткнулась в нечто шелестящее и занимающее немало места на заднем сидении. Роман рассмеялся и выпалил:
- Цветы помнешь! Твои, между прочим, - и, обежав машину, сел за руль, после чего букет алых роз перекочевал на Женины колени.
- У меня уже цветочная оранжерея, - пробормотала она, с удовольствием вдыхая аромат. – И на работе, и дома.
- Еще скажи, что тебе это не нравится.
- Я опасаюсь, что они обратят меня в свою веру и я стану цветком.
- Да ты и так цветок, Жень, - улыбнулся Моджеевский. – Редкой красоты. Видишь, я как шмель тут жужжу вокруг? Кстати, у шмеля есть предложение. Воспользоваться альтернативой к ресторану и поужинать у меня. Хочешь посмотреть, как мы с Ринго живем?
- Готовить тоже сам будешь? – подмигнула Женька.
- Считаешь, я не умею?
- Наверное, пока я об этом не думала. Поэтому – поехали к тебе, будем разбираться.
- Ну, то есть, если ужин будет из ресторана, ты не разочаруешься?
- Я постараюсь, - торжественно заверила Женя и быстро поцеловала его в губы. Отодвинуться не успела. Роман перехватил инициативу, обхватив ее за шею, и прижал к себе крепче и чуть дольше, чем «быстро». Его ладонь легко провела по Жениному плечу, спустилась ниже, скользнула по груди, и лишь потом он отстранился.
- Я тут подумал, - слегка охрипшим голосом проговорил Моджеевский, когда их лица все еще были близко друг к другу, - что макароны сварить, в принципе, в состоянии. Ради эксперимента. Но ужин все равно заказан.
Потом они двинулись по городу, оставляя далеко позади кофейню, в которой Женька так неудачно выпила кофе. Зато погода была удачная. Весна во всей красе. И так легко вести машину и чувствовать себя довольным жизнью в компании этой женщины рядом, что удивительным образом куда-то исчезало раздражение, вызванное бывшей. С Женькой и правда было очень легко. Легко шутить, легко производить впечатление, легко баловать. Она стала для него чем-то вроде глотка воздуха после крайне длительной гипоксии.
Наверное, это даже хорошо, что она старше его прошлых девчонок. Те исчезали без следа из памяти буквально на следующий день, а Женя зацепила. К тому же, и по возрасту она ему очень даже подходила. А Моджеевский настолько привык в свое время жить с ровесницей, что, пожалуй, пустой треп двадцатилетних порядком его раздражал. Наверное, сегодня он бы уже ни за что никакую Раечку в Мюнхен за собой не потащил. Наелся таким досыта.
Через несколько минут, настоявшись положенное время на светофоре, он вырулил к величественному гиганту его собственной высотки. Припарковал машину – Вадик позже перегонит ее в гараж. А сам помог выйти Жене – и с сумкой, и с букетом.
- Никогда раньше внутрь не заходила? – зачем-то спросил он.
- Это же не музей, а знакомых у меня здесь не было… - Женя внимательно посмотрела на Романа, - до некоторых пор.
- Ржать будешь, но я у тебя тоже так ни разу и не был.
- А там тоже не музей, хотя и памятник.
- С тобой очень легко, ты знаешь об этом? – не удержавшись, озвучил свои мысли Моджеевский. Прозвучало буднично, обыкновенно.
- Это хорошо или плохо? – в тон ему спросила и Женя, мимолетно вспомнив, что точно такой же вопрос уже задавала сегодня.
- Это замечательно. Наверное, именно так, как мне хотелось, когда я тебя не знал. Пойдем?
Она кивнула и послушно потопала за Романом через огромную подъездную дверь, которую он перед ней придержал, мимо комнаты охраны в огромный холл со стенами под мрамор, в котором оказались лифты. Женя чуть притормозила и с любопытством огляделась.
- Нравится? – немного самодовольно спросил Моджеевский, нажимая на кнопку.
- Честно? Не знаю, - она посмотрела на него, подумала и добавила: - А на музей, пожалуй, похоже. Науки и техники.
И рассмеялась. Смех ее отразился довольно громким эхом от окружающего их мрамора, которое поглотило звук прибывшего лифта. В раскрывшуюся просторную и (о счастье!) пустую кабинку Роман заталкивал ее уже, захапав в охапку и торопливо находя губы своими губами. Ему никогда в голову не приходило, что женский смех может так возбуждать. Смех, а не вид колышущегося в декольте бюста пресловутого третьего – любимого Моджеевским – размера. То, как она, откидывая немного назад голову, открывала обзору тоненькую шею, выглядело очень обольстительно.
Рукой он кое-как нашарил панель, лишь приоткрыв один глаз, чтобы не ошибиться с этажом. А потом вжал Женю в стенку, продолжая целовать, теперь уже пустившись в исследование ее стройного и вполне аппетитного тела. Вся она была такая... ладная, что Роман искренно недоумевал – вот такая и никто себе не отхватил раньше него? Куда вообще мужики смотрят?
Лифт до его третьего этажа докатился быстро. Дзенькнул, приводя Моджеевского в чувства и обламывая кайф от поцелуя.
- На выход, Евгения Андреевна, - хрипло выдохнул он.
Что она и сделала, вдохнув в легкие чуть больше воздуха, чем обычно. В голове нестройными рядами мельтешили обрывки мыслей. Да и как тут будешь думать, когда тебя целуют впервые за… Женя сбилась и отбросила статистику. И уж совсем не до мыслей, когда тебя целует мужчина, который действительно понравился… Женя снова сбилась, вспомнив свои рассуждения о героях романтических комедий. И вот поди ж ты, угодила! Что там было о поцелуях? Да! Целует понравившийся мужчина так, что дыхания не хватает, и перед глазами мелькают разноцветные мотыльки, и…
Все последующее было слишком быстрым и малоосознаваемым. Их совместный путь по неизвестным ей коридорам отмечался ее сумкой, цветами, обувью, пиджаками и сумасшедшими искрами, фейерверками рассыпающимися во все стороны.
С большим опозданием Женька поняла, что прижата горячим мужским телом к холодным шелковым простыням, светлым пятном выделявшимися в полумраке комнаты. Это она успела заметить, когда на мгновения раскрывала глаза, чтобы увидеть перед собой лицо Романа – живого человека, а не пресловутого Ричарда Гира. И как ей такое только в голову взбрело!
Он и правда будто бы отбросил все маски, которые носил уже довольно долгое время. С Женей у него получалось быть собой, каким он не был очень давно. Он не чувствовал потребности притворяться кем-то другим, кем-то, кому плевать на собственное одиночество, кто не ищет тепла, а только покупает и подкупает – женщин, машины, чиновников. Кто носит дорогие костюмы и вполне умеет им соответствовать. Моджеевский не лукавил. Женя была именно такой, как он и хотел, когда не знал ее. Черт подери, каких-то три дня, и он может вместе с ней смеяться над смешным и возбуждаться от этого. И хотеть. Хотеть по-настоящему сильно, а не безотчетно из-за потребностей или статуса.
Такого с ним давно не бывало и такого не заменить ничем.
Наверное, оттого и захлестывало его не по-детски. Оттого и нетерпение было столь отчаянно сильным. Оттого, их первый раз вышел таким коротким, быстрым, доведшим до разрядки обоих, но вряд ли утолившим до конца поглотившее их желание.
- Женька-а… - выдохнул Рома, сжимая ее крепче, и перекатился на спину, чтобы она оказалась лежащей сверху, на нем. – Ну привет, Женька.
- А вы жулик, Роман Романович, - рассмеялась она. – Обещали ужин, а сами…
- Ничего подобного! Я нагуливал нам аппетит. Макароны варить или обойдемся тем, что из ресторана привезли?
- Всё зависит от количества еды!
- Сейчас посмотрим, что там с количеством? Подождешь тут? Я сбегаю. Одна нога тут, другая там.
Женька скатилась с него, удобнее устроилась в постели и торжественно кивнула. Роман встал, включил подсветку в изголовье кровати, натянул халат, потом глянул на постель, оценивая открывшуюся виду восхитительную, как ни посмотри, картину и улыбнулся. А потом ушлёпал в неизвестном направлении, чтобы вернуться через четверть часа с подносом, уставленным всевозможными яствами, призванными, кажется, то ли закрепить одержанную в этот вечер их совместную, а не иначе, победу, то ли и правда просто вкусно пожрать на сон грядущий.
Водрузив все это великолепие прямо на одеяло, он с видом человека, весьма довольного жизнью, лениво поинтересовался:
- Вино? Шампанское? Или что-то покрепче? Прости, я пока не знаю, что ты больше любишь.
- Пить на ночь вредно, - сообщила Евгения Андреевна и воодушевленно потянулась к тарелке, на которой располагался довольно внушительный стейк.
- Вот горе-злосчастье, - хохотнул Моджеевский. – А сок?
- Я обдумаю твое предложение, - прозвучало в ответ, впрочем, довольно невнятно, ввиду того, что Женька была увлечена поглощением еды. Рома, похоже, и правда мало что разобравший, развеселился еще больше и уселся у нее в ногах, тоже принявшись за ужин.
- Обдумай, - заявил он. – Готов с тобой согласиться насчет спиртного – завтра на работу. И по той же причине имею еще предложение: оставайся у меня ночевать, а?
Его бровь красиво изогнулась, а сам он мимолетно подумал о том, что обычно не то что ночевать – вообще баб в эту квартиру за все время ни разу и не приводил. Дом – он для отдыха, а любовницы – либо на их территории, либо на нейтральной. В смысле – в гостинице. А Женю сразу же сюда. И даже мысли не возникло, что можно иначе. Удивляясь себе, он поспешил и это наблюдение отложить для последующего анализа. Сейчас оно несколько несвоевременно.
- Останешься? – подкрепил он свою просьбу еще одним коротким словом.
Женька озадаченно хлопнула ресницами, медленно дожевала очередной кусок стейка и проговорила с некоторой долей неуверенности в голосе:
- До моего дома близко…
- Это кошмар, просто ужас как далеко.
Следует констатировать факт, что здесь крепость по имени Евгения Андреевна Малич пала окончательно и бесповоротно. За свою уже не самую короткую и не самую насыщенную жизнь Женька не ночевала дома, если не считать поездок в лагерь и в отпуск, всего-то несколько раз, да и то чаще была у подружек. Но остаться до утра рядом с этим мужчиной в его доме ей и самой до одури хотелось, даже если она и не признавалась в этом себе до самых его слов. И все же она весело усмехнулась и сказала:
- Признайся, что тебе просто лень меня провожать.
- И это тоже, - в том же тоне ответил Рома. – Но учитывая, что я планирую брать тебя на абордаж и после ужина, мы сэкономим кучу времени на сон, если будем спать тут. И вообще...
И вообще – заняло довольно времени, чтобы они перестали о нем думать.
Когда Женя распахнула глаза, то, конечно же, не сразу поняла, где она. Но мерное сопение у плеча и тяжелая рука поперек ее талии живо вернули к реальности. Она улыбнулась и уставилась в потолок, по которому неспешно двигались тени, в отличие от ее мыслей, запорхавших счастливыми мотыльками. Жизнь совершила какой-то необъяснимый зигзаг, и Женька чувствовала себя наполненной и вдохновленной. Наверное, это и есть влюбленность – решила она и довольно потянулась.
Роман что-то сонно промычал, а она выбралась из кровати и, накинув на себя его халат, вышла из спальни. На пороге ей встретился сожитель Моджеевского, знакомый Женьке по набережной. Он посверкивал глазами от слабой подсветки, матово освещавшей коридор, и молча взирал на гостью.
- Привет, Ринго! – бесстрашно проговорила она. Тот поводил бровями и сдвинулся, давая ей пройти.
И Женя отправилась на покорение неизведанных миров в поисках кухни, которая, к счастью, оказалась всего лишь за третьей дверью, а не на другом континенте. Едва она переступила порог, зажегся свет, отчего ей пришлось зажмуриться. Помедлив минуту, она снова открыла глаза и подошла к холодильнику, в надежде обнаружить там сок. Стейк, который она с аппетитом уплетала за ужином, давал о себе знать невероятной жаждой.
Холодильник, к слову, в солнечногорской резиденции Ричарда Гира был как раз-таки в полстены. Только стены здесь по размерам несколько отличались от тех, что были у Светкиных родственников. И за какой из этих дверок «холодильного шкафа» можно было найти чем утолить свою жажду, оставалось только гадать.
Именно этим она и занималась, когда за ее спиной раздались шаги босых ног, шлепающих по полу. Она резко обернулась назад, готовясь увидеть Романа, но вместо него наткнулась на долговязые и худые телеса незнакомого парня. Взъерошенного и в одних трусах. Тот, часто моргая и потирая левый глаз, смотрел на нее, а потом рука его резко опустилась, и он ошалело раскрыл рот, только и выдохнув:
- Женя?!
- Бодя… - так же ошалело выдохнула Женька. – Ты как… тут…
- Ты серьезно? – не веря охнула Юлька, попытавшись выбраться из состояния анабиоза, в который впала от таких новостей.
- А ты думаешь, я бы стал такое выдумывать? – сердито буркнул Богдан.
- Ну да... не стал бы... – она поморгала своими огромными глазами и приоткрыла рот, над чем-то размышляя, а потом этот самый рот стал медленно вытягиваться в широченной улыбке, а на лице отразилась большая-пребольшая радость. Юлька даже подпрыгнула на месте, а от избытка эмоций всплеснула руками и звонко воскликнула: - Слушай... но если твой папа встречается с моей Женькой – это же... это же просто здорово, Бодь!
- Твоя сестра спит с моим отцом. И я не вижу в этом ничего хорошего.
- Ну так им не по пятнадцать лет, чтоб за ручку ходить, - еще шире расплылась Юлька. – Нам, кстати, тоже! У нас любовь и у них любовь. Бери пример!
- У нас с тобой любовь! – порывисто заявил парень. – А вот у них… Отец скучает по нам и с мамой бы помирился все равно. А твоя сестра вцепится теперь в него. Еще бы! У него деньги и статус!
- При чем тут это? Женька не такая!
- Прям! Откуда она вдруг взялась? И сразу домой к нам заявилась.
- Ты чего? – ошарашенно переспросила Юлька, и радостное выражение ее лица постепенно сошло на нет. Пока еще не безоговорочно, потому что она все-таки не верила, что Бодька это все всерьез. – Ты что? Богдан, ты правда так считаешь?
- Да! – снова вспылил он. – Она за чужой счет решила удобно устроиться на старости лет!
- Женька не старая! Ты даже не понимаешь, какую глупость сейчас сказал! Ты... Ты же ничего про нее не знаешь! Она у нас... самая лучшая! Да когда у нас мама умерла, это она меня воспитывала, даже замуж не вышла, лишь бы у меня все было. А ты сейчас о ней так плохо говоришь!
- Ну и что? Это не дает ей права лезть в чужую семью.
- Какую семью?! Твои в разводе уже сколько?
- Они бы помирились, - упрямо твердил свое Богдан. – Просто надо было время.
- Похоже, твой папа не особо стремился мириться! А если ты попробуешь обидеть Женьку, я... я не знаю, что я сделаю, понял?
- Я думал, ты меня любишь.
- Люблю. Но если ты так гадко отзываешь о моей сестре – это все равно что обо мне. Как ты не понимаешь?
- А как ты не понимаешь, что твоей сестре лучше поискать себе мужика в другом месте? – заорал парень.
- Тогда и мне – лучше! – выкрикнула Юлька, сжав кулачки. – Кто угодно лучше, чем такой зажравшийся мажор, как ты!
- Ты… ты сейчас серьезно? – оторопело спросил Бодя.
- А ты думаешь, я бы стала такое выдумывать? – передразнила его Юлька. – Мы ж для вас, Моджеевских, рылом не вышли!
- Дура!
Юлька покраснела, подняла на него свои огромные, сейчас особенно яркие голубые глаза, в которых стояли злые слезы. Губы ее некрасиво искривились, будто она вот-вот заплачет. Но, кое-как справившись с собой, она упрямо выдвинула вперед подбородок и отчеканила:
- Сам дурак! – после чего развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла прочь.
- Ну и ладно! – бросил ей вслед Богдан и быстро зашагал в противоположном направлении.
- Да ну глупость какая-то! – совершенно равнодушно отмахнулась от Богдана мать и поставила перед его носом тарелку с чем-то горячим и подозрительно фиолетовым. В последнее время Моджеевская слишком много экспериментировала на кухне, и это сказывалось на ее настроении не лучшим образом.
- Дегустируй! – потребовала она.
- Не глупость, - буркнул сын, недоверчиво ковыряя ложкой сомнительную пищу и принюхиваясь. – Он ее в дом приволок!
На мгновение на лицо Нины Петровны набежали тучи, но она быстро развеяла их, подтолкнув к сыну еще и солянку.
- Ну его же дом. Кого хочет, того и приводит. Какая-нибудь очередная Мисс Солнечногорск две тысячи дцатого года. Он их коллекционирует, и ты это знаешь.
- Если бы! Мисс она была лет двадцать назад. И работает в универе нашем техническом.
Богдан энергично отодвинул от себя фиолетовое и принялся с аппетитом уплетать суп. Мать, глядя на него, медленно соображала. Потом присела на ближайший стул.
- Ты хочешь сказать, - проговорила она, - что это... прости, пожалуйста... что она обыкновенная нормальная баба нашего возраста?
- Прикинь! Он еще и жениться соберется, вот увидишь.
- Да ну какая глупость! Жениться! У него двое детей!
- Ну вот а потом станет больше, - авторитетно заявил Бодя.
- Богдан!
- Что?
- Ты... – Нина Петровна закусила губу, а потом заставила себя собраться: - Ты считаешь, что не надо мне было... что я... неправа?
- Когда вы разводились, ты меня не спрашивала, - проворчал сын. – Теперь-то чего? Опоздала.
- Она красивая?
Богдан замялся.
- Ну в общем… да, - и вскочил из-за стола. – А вообще, разбирайтесь сами!
С тем и вылетел с кухни.
Несколько минут Нина Петровна смотрела на дверной проем, за которым скрылся сын. Потом судорожно выдохнула. И огляделась вокруг в поисках телефона. Похлопала себя по бокам, трубка нашлась в кармане халата.
Халата! Да когда она по квартире ходила в халате-то?!
Нина всхлипнула и торопливо нашла в списке контактов номер мужа. Поправка: бывшего мужа. Он был безлико подписан у нее как Моджеевский. А ведь она же тоже – Моджеевская! И дети у них – Моджеевские! И она никак не может позволить... не может...
Ее мысли перебили протяжные гудки в телефоне. Бывший не спешил принимать вызов, и это ее особенно бесило. Но позволить себе злиться Нина Петровна сейчас не могла, потому что сильнее всего на свете хотела, чтобы Ромка все-таки взял эту дурацкую трубку!
Ромка же был предсказуем в этом вопросе. Звонки от бывшей жены он принимал всегда и везде. Или в крайнем случае перезванивал – мать его двоих детей все-таки. Потому, когда она услышала на том конце его расслабленный голос, и сама с некоторым облегчением выдохнула.
- Привет, Нин, - как обычно, отозвался Роман.
- Привет, - неуверенно промямлила она.
- Ты что-то хотела?
- Да! Ты же помнишь, что я тебе говорила по поводу Тани! – на ходу придумав причину, проговорила Нина, и по тону было слышно – нервничает.
- Помню.
- Она тебя просила?
- Просила, - продолжая играть на ее выдержке, ответил Моджеевский.
- И?
- И я ей сказал, что не позволю, пока она не согласует с тобой.
- Правильно, - слишком явно обрадовалась Моджеевская. – Хорошо. Я рада.
- Ну и я рад, что ты рада. Это все?
- Да... но я подумала, - медленнее протянула она, - что было бы неплохо и куда полезнее, чтобы в выходные вместо экскурсии Таня приехала к тебе, а? Чтобы ты потом не выговаривал мне, что я не даю вам общаться или что-то в этом роде.
- Ты и сама прекрасно знаешь, что она откажется. Потому что я отказал ей с экскурсией.
- Глупости, с чего бы?
- У меня планы, Нин. На эти выходные – у меня планы. Ничего не получится. Извини. Теперь все?
- Все.
- Ну и пока.
- Пока, - растерянно ответила Нина, когда ее бывший муж уже сбросил вызов. И голос его был подозрительно спокойным и счастливым, что ей категорически не нравилось. Она потянулась к тарелке с фиолетовым блюдом и поковыряла его вилкой. Потом сунула яркую кашицу себе в рот, пожевала, да и выплюнула. Отвратительный получился день!
День по всему выходил замечательный!
Роман бросил на стол телефон и, опершись на спинку стула да закинув голову назад, блаженно закрыл глаза и едва не замурчал от удовольствия как огромный серебристый кот, подставляя шею лучам теплого весеннего солнышка. Май на носу.
Хорошо-то как!
Вот во всем хорошо!
И ему самому удивительным образом хотелось делать сегодня хорошее.
Даже с Ниной получилось не поругаться, хотя в любое другое время – да запросто. И похоже, что это Женькино влияние, которое ему определенно нравилось. А кому не понравится, когда с самого утра отличное настроение? Когда просыпаешься рядом с женщиной, с которой оказалось так потрясающе засыпать. И эта женщина – ни на кого не похожа из тех, с кем он в последнее время встречался, хотя бы потому что занята была именно им, Романом, а не господином Моджеевским, генеральным директором крупной корпорации. Во всяком случае, ему правда казалось, что Женька совсем не играет. Отдавая должное его статусу, она вела себя так, что он был уверен: придется ей что-то не по вкусу – пошлет его нахрен со всеми его бабками. Или шпинат на него перевернет и размажет по пиджаку.
Ну потрясающе же? А?
В желании вершить добрые дела с утра пораньше, после того, как Женя убежала домой переодеваться, он, немного обождав, прислал к ее дому шофера, чтобы тот отвез ее в университет. Потом позвонила Танька, и Роман, подумав, согласился играть по условиям бывшей – исполнил Нинкину просьбу, правда, пообещав дочери, что летом отправит ее куда-нибудь в Хорватию, на море, как она давно мечтала.
Явившись на работу, Моджеевский не остановился на достигнутом, и, нежно глядя на хлопочущую одновременно и над его кофе, и над документами на подпись, Аленку, пообещал ей надбавку, о чем не забыл, отметая сомнения в ее взгляде. Укрывшись в своем кабинете, он немедленно звякнул финдиру и попросил простимулировать секретаршу – за исполнение особо важных поручений.
А теперь в его голове было спокойно-спокойно, как не было уже... черт его знает сколько. Потому что Женька для него – будто глоток воды посреди засухи, а он сам почувствовал себя возле нее неожиданно молодым и полным сил. Что-то в ней дисгармонировало, но при этом лишь добавляло обаяния, и Моджеевский пока еще не очень понимал, что именно. Но все же она казалась ему гораздо моложе, чем значилось в личном деле. Почти девчонкой. И это было здорово, будто такая вот Женя – только его Женя.
Подумав еще некоторое время, он ровно сел в кресле и вызвал Алену. Та появилась в кабинете, сияя улыбкой. Конечно, добрый шеф – хороший шеф. А Ромка попросил вызвать к нему Фролова, да поскорее. А когда тот явился пред ясны очи начальства, Моджеевский кинулся с места в карьер:
- Что там, Виктор Валентиныч, с реставрацией нашей исторической ценности, а?
- Ну-у-у… - замялся зам, - смету заказали, реставраторов нашли. Думаю, через месячишко-другой начнем работы...
- Через какой такой месячишко-другой начнем? – опешил Роман Романович. – Ты этот ужас видел, Витя? Так же лето пройдет, что зимой делать будем?
- Так ведь памятник. Там столько согласований и разрешений, и не на уровне Солнечногорска. В Центральном архиве есть записи, что в особняке могут быть фрески самого Гунина.
- Ах, самого Гу-у-унина! – протянул Моджеевский и включил режим «супербосса». Встал с кресла, навис над столом, упершись на него обеими руками, и выдал: - Ты представляешь себе, Фролов, какая это удача для нашего города, если правда, а? Одной косметикой и фасадом тут не обойдемся! Каких-то прохиндеев нанял, а? Колись!
- Не прохиндеев, конечно… - снова помялся Фролов и вдруг выдал: - А что им? Мастеров итальянского Возрождения пригнать?
- Ну кого-нибудь поприличнее бы все же, Вить? Ты б среди ведущих столичных поискал, что ли. И давай, намекни там, что «MODELIT» готов несколько охренеллионов потратить на то, чтобы провести все чин по чину. Пускай ускоряются. Я хочу на этой неделе запустить начало работ. Там лепнина сыпется, балконы... на ладан дышат, - Моджеевский вздохнул, представив себе Женьку на ее хлипком балкончике развешивающей свое красивое кружевное белье, и от этого стало грустно. – И смотри, к зиме надо точно успеть крышу сделать, она у них еле живая. Люди на третьем этаже... вот им там как, а?
- Забот нам других нет, что ли, чтобы с этой рухлядью возиться, - ворчливо отбивался от новых поручений Виктор Валентинович. Знал, что делать придется, но упрямо сопротивлялся.
- Ты мне давай не дури! – нахмурился Моджеевский, но хорошее настроение было сильнее желания казаться грозным. – Короче, реставрируем весь дом, а не только фасад. В кратчайшие сроки. По всем правилам. Реставраторов – лучших, каких достанешь. Двор – облагородить. Найди ландшафтного дизайнера. Детишкам... площадку построить – им, бедолагам, играть негде. Если в какой квартире надо будет что-то капитальное воротить – найти жильцам временное жилье на все время проведения работ. Ясно?
- Ясно, - смиренно поник зам.
- Ну вот и хорошо, - удовлетворенно кивнул гендир и подумал – а ведь и правда хорошо же! Май на носу. Птички, вон, поют. Выпускные экзамены скоро. А там лето и у студаков сессия... Эта мысль резво дернулась в его голове и потащила за собой следующую, не менее удивительную. И потому, пока Фролов еще не успел слинять из кабинета, Моджеевский поставил его в тупик очередным вопросом:
- А как у нас, Виктор Валентиныч, на предприятии с наукой и образованием, а? Кто-нибудь этот вопрос прорабатывает?
- Ч-ч-чего? – опешил тот. – Какая еще наука?
- Фролов, ну ты как из села, ей-богу! В конце концов, я меценат или где? Памятники, вон, реставрирую, дороги чиню.
- Да вы-то меценат, конечно. А голова болит у меня.
- Я тебе такую зарплату плачу, что она автоматически должна самоизлечиваться дважды в месяц. В первую половину и во вторую. Не помогает – выпишу тебе путевку в санаторий. Но сейчас озадачься, пожалуйста, тем, о чем прошу. Нам надо заняться вузами, Фролов. Что ты скажешь о политехе? Он у нас, вроде, тоже старинный, а?
- У нас куда ни ткни, если не старинное, то древнее, - поникшим голосом, проговорил Фролов. Ничего хорошего от начальства он уже не ждал. Все было предельно ясно: добрый шеф – кладезь идей.
- Здорово! Вот давай займемся. Надо знаешь чего... – Моджеевский закусил губу и нахмурился, соображая. – Короче, надо предложить им именную стипендию. На базе вуза конкурс проведем среди студентов по каким-нибудь инновациям, у кого будет лучший проект – тому стипендия имени меня! Класс?
Фролов облегченно выдохнул.
- Ну это мы сделаем. Этим ученым мужам только сумму назови – они сами все осуществят в лучшем виде.
- Видишь! А ты боялся... – Роман продолжал хмуриться, прикидывая, чем еще он может улучшить Женькину жизнь. Стипендия – это благородно, это ему плюсик в карму. Но ведь она – не студентка. А зарплата, у нее какая-то смешная...
- А еще, - подал он голос снова, - давай подумаем, какую тему у них раскрутить. Дать им вливания в разработки. Проинвестировать, так сказать... Может, даже научный центр при них создать с собственным бюджетом... и премиями выплачивать вознаграждения, а? Обмозгуешь?
- Роман Романович! Это нам зачем нужно?
- Это надо не нам, Витя, а стране! – пафосно ответил Роман Романович Моджеевский. – Я, может, гордиться хочу, что тут родился!
- Ясно, - кивнул Фролов. – На сейчас всё или еще чем гордиться будем?
- Да хватит пока, - неожиданно смутился гендир. – Я дальше еще не придумал.
- Тогда я работать пошел, - поднялся Виктор Валентинович и ретировался из кабинета генерального, пока тот не саккумулировал новую идею.
Впрочем, Роман пока был занят не аккумулированием. Сейчас он снова наткнулся взглядом на собственный телефон на столе. Потом посмотрел на часы. Время потихоньку приближалось к полудню. А значит, глазом не успеешь моргнуть – обед. Поколебавшись некоторое время, он поскреб лоб, раздумывая, сможет ли вырваться, потому как дел еще было по горло. А потом махнул на все разом рукой, схватил смартфон и набрал Женькин номер, а едва она ответила выпалил:
- Привет! Я соскучился. Давай пообедаем вместе?
Прижав уши, как перепуганный котенок, Таша пряталась за своим ноутбуком, пригнувшись к столу и готовая в любой момент шмыгнуть под него в случае острой необходимости. А то, что подобная необходимость могла возникнуть, было очевидно. Из коридора доносился грозный глас главдракона, заставлявший дрожать стены, а Ташу от эпицентра драконьего негодования отделяла одна-единственная хлипкая дверь и Женя, закрывавшая в этот момент собой амбразуру по имени Любовь Петровна.
- Идите работайте, Евгения Андреевна! – вопил главдракон на весь этаж. – Только головой работайте, а не тем, чем вы привыкли! У меня отчет! Проверка! Мне не до вас! Решайте свои проблемы сами! Вы на полторы ставки работаете и у вас ненормированный рабочий день!
- Да, Любовь Петровна, - зашелестел Женин голос.
- А если вас что-то не устраивает, пишите докладную на имя ректора! Повеселюсь хотя бы! Меня уже докладными пугали, мне не страшно. У меня опыт есть. Можете заодно порыдать у него на груди, и такие прецеденты были. Только той, которая рыдала, нет – а я здесь!
Опыт Любови Петровны был обширен, об этом все знали. В прошлом году она выживала Гукало Маргариту из финансового. Та и правда опустилась до докладной, в которой описала предвзятое к себе отношение со стороны главного бухгалтера. Именно эту претензию шеф главдракону и выкатил. Ответ Любови Петровны стал воистину крылатым выражением в стенах университета: «А у меня, Владимир Павлович, нет к Маргарите Макаровне предвзятого отношения, - заявил тогда главдракон, гордо подняв голову. – Я ее просто не люблю!»
Так и повелось. Фраза эта быстро разлетелась по зданию и вышла за ее пределы – в смысле расползлась в остальные корпусы. А имя главдракона стало нарицательным.
Но Таша о том не думала, Таша прислушивалась к происходившему в коридоре.
- Вам все понятно, Евгения Андреевна? – заключительным залпом рыкнул дракон.
- Конечно, Любовь Петровна, - ответила Женя.
- Вот идите на свое рабочее место и исполняйте свои обязанности!
После этого дверь в драконью пещеру шандарахнула со всей мощью, на какую могучая тушка главдракона была способна. И где-то наверняка посыпалась штукатурка. А еще через мгновение отворился и расчетный, и в кабинет, едва переставляя ноги, вошла раскрасневшаяся Женька.
- Капель накапать? – участливо спросила Таша. – А то ты на привидение похожа.
- Д-да, - пробормотала Малич и кое-как добралась до своего стола. Рухнула на стул и обессиленно подперла кулачком щеку. После чего сообщила: – Все, Таш, попали. Здравствуй, работа в две смены. Вчера на ректорате объявили, что нами Фонд Моджеевского заинтересовался...
Женя поморщилась, постаравшись абстрагироваться от фигурировавшего имени. Может, это вообще не он, а его подчиненные воротят... А Рома и не в курсе.
- Ну приплыли! – возмутилась Шань и подсунула Женьке под нос чашку с каплями. – Как обычно за бесплатно, да?
- У нас полторы ставки, - буркнула Малич, забирая лекарство. – И рабочий день ненормированный. Ты же слышала... Все включено. На меня упала новая тема в научно-исследовательской части, а на тебя стипендия... имени... Моджеевского этого.
- Зашибись! Целый пакет дополнительно набирать. За те же деньги.
- У тебя варианты есть?
Таша сердито задышала и фыркнула:
- Эти меценаты с жиру бесятся, а ты тут горбаться!
- Вот и у меня нет, - мрачно кивнула Женя и тяпнула успокоительное. Поморщилась и поставила на стол чашку. Аромат заполнял собой весь кабинет. – Потому садимся и работаем.
В общем-то они и сели. Работать. В то время как в Жениной голове упорно крутились мысли о пресыщенности отдельно взятых персонажей светской и бизнес-хроники. И о том, что она им, этим персонажам, еще устроит допрос с пристрастием, как только попадутся они на глаза, а попадались они ей с завидной регулярностью.
Сегодня ее грандиозному роману с Романом исполнялось целых две недели!
У них был отличный секс. Отличное на двоих чувство юмора. Некоторое количество общих интересов. И Ромкина бесконечная щедрость, с которой она, как могла, боролась. Ей еще на этапе пирожных из Парижа казалось, что это все чересчур. А уж личный шофер... Еще не хватало, чтобы на работе пронюхали, с кем она встречается. И без того довольно намеков главдракона на ее богатую половую жизнь.
Зато теперь, похоже, ей вообще никакая жизнь не светит, не то что половая, потому что «Фонд Моджеевского заинтересовался Солнечногорским политехническим университетом».
Но делать нечего. К обеду надо было закончить табличку для ревизоров. А там и документы по «инновациям» приволокут. Плановикам сейчас наверняка тоже весело.
Словно ответом на ее мысли, дверь кабинета в очередной раз распахнулась, и в нее втолкнули сразу два тощих мелких тела – Саши и Паши. Аспирантики, работавшие в плановом на полставочки. Оба сидели на договорах и на работе с казначейством.
Обоих прямо за уши и с широкой улыбкой на устах к ним волок сейчас Юрага, как обычно, выглядевший так, будто бы по нему не прошлись катком еще поутру до того, как взялись за Женю.
- Встречайте подмогу, девушки! – объявил Артем Викторович, дернул еще раз парней за уши и под их общий развеселый гогот отпустил.
Женя подняла на них усталые глаза и слабо улыбнулась. После той памятной встречи в кофейне между ней и Юрагой установились довольно невразумительные отношения. Внешне все выглядело благопристойно и как всегда. Даже чуткая на малейшие колебания Таша не замечала подвоха. Впрочем, это, скорее всего, оправдывалось ее стойкой убежденностью в собственной правоте в части половой ориентации коллеги-экономиста. Но легкость из их общения бесследно улетучилась.
- Спасибо сердечное, - проговорила Евгения Андреевна. – Обещаем их не сильно нагружать, чтобы работоспособность не ухудшилась.
- А у них вариантов нет, - отозвался Юрага глянув на Сашу и Пашу. – Вы им давайте какую-то простую механическую рутину. Справятся. Да, ребят?
- Да у нас вариантов нет, - подтвердил Саша.
- Хоть немного разгрузитесь – и то хорошо. Платежи они набирать могут, приказы какие-то разносить. Расчеты им не доверяйте. Они мне в прошлом квартале такого по сметам наворотили – мама не горюй.
- Отлично, Артем Викторович, - обрадовалась Шань. – Заступник вы наш! Что б мы без вас делали!
- Я еще после перерыва к ректору сгоняю, переговорю все же насчет материального вознаграждения, - продолжал он декларировать свою благотворительность бодрым тоном. А ведь ясно было: пойдет в обход главдракона и решит вопрос. Правда ему самому это грозило большими неприятностями.
Таша на радостях даже в ладоши захлопала.
- Зря вы под танки кидаетесь, Артем Викторович, - вздохнула Женя. – Вы и без того у Любови Петровны на особом счету.
- Двум смертям не бывать, одной не миновать, - отмахнулся Артем, - а то, как обычно, пахать будут одни, а деньги пилить другие. Ничего не обещаю, но попробую. – Он помялся, их с Женькой взгляды на мгновение встретились, и он снова пожал плечами: - Ладно... пойду свое грести. Мальчиков оставляю вам для ЦУ. Хорошего дня.
- И вам, - кивнула Женя, - насколько это возможно сегодня.
Артем снова махнул девушкам, явно продолжая бодриться, и покинул расчетный. Саша и Паша толклись посреди кабинета, вопрошающе глядя попеременно то на Малич, то на Шань. Шань белозубо улыбалась сразу обоим.
Женя вздохнула, едва услышала из коридора стук двери в кабинет Юраги, и наконец отмерла.
- Ну вот что, бойцы, - проговорила она. – Сейчас мы ждем распоряжений от вышестоящего руководства. Когда пойдут приказы, поможете их в системе разнести. Мы с Ташей покажем. Надеюсь, много не будет. Ну и проведение платежей – точно на вас. Мы вам наборки – вы нам платежки. Кроме того, если вдруг...
Она недоговорила. «Вдруг» случилось у Жени в то же мгновение. На экране ее компьютера всплыло окно уведомления с сообщением от Таши, которое та набирала ей с телефона, пряча руки под столом и коварно лыбясь.
«Ты видела, как он своих пацанов привел, извращенец? А это его «мальчики»? – писала Таша, подкрепляя вопрос смеющимися смайликами. – И после этого будешь дальше спорить, что он не гей? Да я тебе точно говорю – цвет его ориентации нежно-голубой! Как думаешь, он активный или пассивный?»
Неувядающая мадам Пищик, конечно, изо всех сил сопротивлялась неизбежно атакующему ее возрасту, проявляя активность не только гражданскую, но и как женщина. Нет, за мужиками она, разумеется, не бегала, поскольку была убежденной холостячкой с самой молодости и единственным мужчиной всей своей жизни признавала лишь Сережу Гурзо времен «Молодой гвардии». Сравниться с ним мог разве только Реджеп, но и то с некоторой натяжкой.
Однако, в определенном смысле, будучи хоть и престарелой, но все-таки девочкой, среди окружающих ее последние лет двадцать старушенций-вдов, она стремилась к сохранению ума в ясности (с переменным успехом), кожи – в свежести (и это ей вполне удавалось), а здоровья – в сохранности, ибо прожить ей хотелось подольше и все-таки увидеть, чем там закончатся выборы в США, очередная заварушка на Среднем Востоке, и как они на своей Молодежной улице придут к неминуемому светлому будущему.
Не так давно она вычитала, что лучше всего на здоровье влияет сон, и стала уделять этому недоосмысленному и недооцененному процессу как можно больше времени. Потому во дворе стало значительно тише днем, когда баба Тоня отходила ко сну. Сразу после тихого часа, заканчивавшегося приблизительно в 16:00 по столичному времени, на Первом канале начинался третий сезон «Запретной любви» - сегодня обещали показать целых две первых серии! Турки, чтоб им пусто было, второй закончили смертью Реджепа, и этого им не смогли простить ни местные телезрители, ни заморские. Баба Тоня тоже не простила. Даже убедила Юльку Малич (единственную, кто ее выслушал) найти и подписать петицию на сайте турецкого канала, где производился сериал. Что там требовали эти иноверцы ни Юлька, ни Антонина Васильевна так и не поняли – языковой вопрос стал камнем преткновения. Но подписали!
А канал решил срубить бабок и снять третий сезон, в котором Реджеп (о чудо!) выжил в чудовищной аварии, которую подстроил муж Айлы, погибший вместе с ним. Судя по анонсам, теперь секс-символ турецкого телевидения и предмет грез множества женских сердец, лишенный усов, поседевший и порядочно потрепанный, но не растерявший своего обаяния, справлялся с последствиями пятилетней амнезии и делал пластическую операцию, чтобы начать жизнь сначала где-то в Лондоне. А Айла, бедняжка, в одиночестве растила его ребенка, даже не догадываясь, что Реджеп жив! И как же они теперь встретятся, горемычные?
Именно для того, чтобы узнать ответ на этот вопрос, на 15:55 у бабы Тони был наведен будильник, чтобы ни в коем случае не проспать. И в это время отвлечь ее от просмотра не могли ни пожар, ни потоп, ни проклятая стройка за окнами. С ней баба Тоня планировала бороться с 8 до 13 часов уже завтра.
Расположившись у экрана телевизора с большой чашкой сладкого чаю и малиновым вареньем, Антонина Васильевна слушала заглавную песню, с которой начиналась каждая серия любимого сериала, и предвкушала, предвкушала и предвкушала.
В самом разгаре ее предвкушения, когда показывали последние минуты второго сезона, дабы погрузить зрителя в атмосферу абсолютной трагедии и безысходности, случилось поистине невероятное, отчего баба Тоня даже подпрыгнула в кресле и пролила на себя чай, к счастью, не очень горячий.
За окном, откуда-то сверху прямо к ее спутниковой тарелке на неизвестном земным жителям объекте подлетел... инопланетянин. Ну, это она сперва сослепу и с перепугу решила, что инопланетянин. А потом поняла, что ничего подобного. Рабочий спускался на подъемном механизме специализированного строительного автомобиля.
Батюшки! Откудова здесь вообще такой взялся-то?!
Рабочий же, не особенно обращая внимание на опешившую мадам Пищик, принялся колдовать над ее антенной, внимательно разглядывая, как та крепится и, о боги, как снимается!
Антонина Васильевна, в конце концов, не выдержала и рванула к окну, отворяя створку.
- Ты чего это, собака такая, делаешь, а? – возопила она на всю улицу, так, что слышали и на проезжей части.
- Антенну, бабка, будем демонтировать, - авторитетно заявил рабочий в идеальном, как только что с витрины, комбинезоне.
- Как демонтировать? Почему демонтировать? За что демонтировать? – в ужасе схватилась баба Тоня за сердце.
- Так положено.
- Кем это положено? Я вам свою антенну не отдам! У меня «Запретная любовь», понятно?
- А у меня, бабка, закон. А там написано: ничто не должно портить облик памятника. У вас памятник? – спросил рабочий мадам Пищик, и сам же ответил: - Памятник! Вот и всё. Будем демонтировать. Так что ты это… завязывай со своей любовью.
- Это кто ж такие законы пишет-то?
- Кому положено, тот и пишет.
- Вы на каком таком основании вообще сюда приперлися? Я жаловаться буду!
- А это всегда пожалуйста, - милостиво согласился рабочий и, вынув из нагрудного кармана подходящий инструмент, потянулся к антенне.
- Э-э-э! – заверещала Антонина Васильевна, пытаясь то ли выхватить у добра молодца его инвентарь, то ли его самого скинуть вниз, как вдруг поняла, что смущало ее все время этого в высшей степени сюрреалистичного разговора.
Муравьи. Не в смысле муравьи как муравьи. А рабочие, как муравьи, облепившие дом. В соседнем подъезде пытались снять кондиционер, и их счастье, что бузотер Василий на работе. На крыше башенки бродили несколько мужиков, занятых какими-то изысканиями. Внизу стояла группа, занятая развертыванием лесов. А уж техники-то нагнали – мама дорогая!
Это сколько ж она проспала, что тут такое?!
Пытаясь поднять с пола челюсть, баба Тоня снова обернулась к рабочему, лихо орудовавшему над ее антенной.
- Слушай, мил человек… - пробормотала она, окончательно утратив связь с реальностью, - это чего это делается, а? Нас чего? Сносят?
- Ты что, старая, совсем ополоумела? Про любовь пересмотрела? – ошалело отвлекся от своего занятия рабочий. – Реставрируют вас! Скоро станет ваш сарай дворцом.
- Чего?!
- Чего-чего... Ремонтировать, говорю, халупу вашу будем.
- Так а куда ж мне тарелку-то?
- Ну, может, во дворе и разрешат повесить, - задумчиво протянул мужик. – Узнавать надо. Но все равно, это после того, как ремонт закончим.
Бабка глупо кивнула. Но теперь уже на него не смотрела, внимательно следя за творящимся вокруг. В голове ее тоже что-то серьезное происходило. Результатом стал ее озабоченный взгляд на рабочего, после чего она брякнула: «Ты давай только аккуратно мне! Все чин по чину до последнего винтика – проверю!» - и рванула прочь из квартиры, на ходу надевая тапки, второй халат поверх того, что был на ней, и накидывая на голову шарфик.
Неизвестность относительно судьбы Реджепа терзала ее душу страшно. Но тут уж и собственная дальнейшая судьба пугала не меньше. Потому как доверить будущее родных стен кому попало Антонина Васильевна не могла.
Вылетев на площадку, своего подъезда она тоже не узнала. Прямо на лестнице обосновалась целая группа людей, о ужас, снимающих штукатурку. Люди эти на вид были весьма серьезны и от обычных привычных бабе Тоне работяг отличались кардинальным образом хотя бы тем, что один из них неожиданно выдал: «Вениамин Порфирьевич, будьте столь любезны, передайте пожалуйста скребо́чек!», - на что тот, кого величали столь нетривиальным именем, отвечал: «Ну что же вы, Аркадий Эдуардович! Вы сперва тут щеточкой пройдитесь, вот этой, с жесткими щетинками, да поглядите, может, и без скребо́чка обойдетесь!»
Под заключительное: «Не учите меня жить, Вениамин Порфирьевич, за Гунина тут отвечаю я, а не вы!» - Антонина Васильевна бочком-бочком проползла мимо них, чтобы на первом этаже наткнуться на иных неизвестных ей товарищей, весьма бодро обсуждающих… двери, которые они почему-то хотели ломать, и сейчас оценивали, сколько времени это займет, поскольку и дверные проемы следовало заново восстанавливать до первоначальных форм.
- Как это – двери ломать?! – в ужасе спросила бабка.
- Они самовольно поставлены и не соответствуют эпохе Гунина! – важно пояснили ей. – Будем монтировать другие. Видите эти снимки? Вот такие у вас будут двери, – и ей под нос сунули дореволюционную фотографию ее же собственного подъезда. Решив позднее обязательно выяснить, кто такой этот чертов Гунин и почему из-за него она не может спокойно посмотреть «Запретную любовь», Антонина Васильевна сердито проворчала:
- Да этими дверьми в войну печку топили! И что же? Всем менять будут?
- Разумеется всем!
- Это ж кто ж распорядился-то? – подбоченившись, поинтересовалась баба Тоня. – Бумаги ваши где? Документы, разрешения, приказы? А? Я жаловаться буду!
- Ваше право, - пожал плечами тот, что был к ней ближе. – Но насколько нам известно, все решалось на внеочередной сессии горсовета, и указания пришли сверху, на уровне страны, так что все серьезно. Специалистов прислали столичных, финансирование от частного лица, известного мецената, весьма заинтересованного. Словом, будет у вас, уважаемая, тут настоящий дом-музей.
- Какой-такой музей? Не надо нам тут музея! Мы вам чего? Экспонаты, что ли?
- Экспонаты у вас – кошки, - рассмеялись ей в ответ, - а вы так... инвентарь!
- Все равно я это так не оставлю! – пригрозила баба Тоня. – Вы влезли на территорию частной собственности! А частную собственность законом защищать положено! Честным людям жить не даете!
И с этими словами, продолжив погромыхивать ругательствами, впрочем, вполне цензурными, мадам Пищик вышла во двор, чтобы узреть посреди него очередную напасть.
Даже две напасти.
Первая из них влезла в палисадник Жени Малич, обсуждая целесообразность его переноса и «расширения участка озеленения до самой альбиции ленкоранской, а альбицию ленкоранскую – конечно, лучше удалить». Вторая развернула деятельность между сараями, вокруг которых тоже сновали рабочие, обсуждая, как бы их облагородить, и непосредственно домом. Предводителем их был тот самый бригадир, который, собака такая, строил садик и выкапывал по ночам их столбики. Сейчас этот гад охмурял Кларку Буханову, торчавшую тут же, уперев руки в боки, и, кажется, отвечавшую натуральной взаимностью. Бухан валялся посреди привезенного откуда-то детского игрового комплекса и проводил среди рабочих ликбез по его правильной монтировке.
Вокруг них всех бегали представители коммунальных служб, счастливые детишки, офигевшие соседи и даже жильцы близлежащих домов. И только котики спокойно и независимо сидели по углам, намывали свои мордочки, щурились на солнце и взирали на творящееся безобразие с отрешенным видом умудренных опытом корифеев.
- Мне кто-нибудь объяснит, чего у нас тут происходит-то? – воздевая руки к небу, возопила вконец запутавшаяся баба Тоня. И лишь один относительно вменяемый голос ей ответил:
- Нас решили осчастливить. Против нашей воли.
Баба Тоня обернулась на звук этого голоса и увидела Андрея Никитича Малича, курившего на крыльце и задумчиво глядевшего на палисадник, а потом он резко поднялся и пошел отбивать дочкины цветы – а то им и правда грозило неминуемое истребление.
А еще спустя минут сорок в калитке показалась и Женя, тащившая в руках, помимо собственной сумки, еще и несколько папок с документами, которые ей пришлось взять с работы на дом. Потому как Фонд, чтоб его, Моджеевского не ждал и требовал немедленного исполнения всех хотелок, а специалистов по зарплате в университете, кроме Малич, не было – так уж сложилось. Здравствуй, бессонная ночь! И вовсе не по тому поводу, по которому хотелось бы ей самой.
Ситуация, в которую она угодила, выходила крайне дурацкой, и это Женя еще не знала, что творилось дома, где ее настиг апофеоз всеобщего помешательства. Она так и замерла в калитке, опасаясь пройти дальше и во все глаза разглядывая копошащийся муравейник рабочих в ее собственном дворе. Если количество нагнанной техники со стороны дороги и растущие леса Женю впечатлили, то тут уж она и вовсе потерялась.
- Приключившийся армагеддец, - хохотнул рядом явившимся чертиком из табакерки Гарик. – С утра гребутся. Бабе Тоне тарелку сняли, прикинь!
- А как же ее Реджеп? – промямлила Женька, глянув на Климова.
- Накрылся медным тазом.
- Это откуда нам такое? – отгоняя от себя очевидные подозрения, все же спросила она.
- Баба Тоня пока не выяснила, - хохотнул Климов. – Тут еще какие-то спецы по картинкам шляются. Стены в подъездах от штукатурки отмывают. Походу, будут у нас собственные граффити.
- Если отмывают, то фрески Гунина реставрировать хотят, - подняла на него глаза Женька. – Но они и в некоторых помещениях были. В башне точно. Гарик, это ж надолго все!
- Ну-у-у… - протянул он глубокомысленно. – Мало нам было стройки, теперь еще и это.
- А ведь обещал только фасад… - пробормотала она.
- Кто обещал? – насторожился Гарик.
Женька чертыхнулась под нос, посмотрела на Климова очень серьезно и очень уверенно, после чего громко сказала:
- Ну этот! Когда забор двигали!
И с этими словами и сама Женя ринулась прямиком в улей, надеясь прорваться к себе квартиру.
- А таким все пофигу. Обещают одно, а делают другое, - крикнул ей вслед Климов.
Женька обернулась на ходу, улыбнулась:
- Ну так больше – не меньше! – и с этими словами скрылась в подъезде, где по понятным причинам заметно сбавила скорость.
А дальше ее путь представлял собой озадаченное шествие сквозь препятствия.
Она, старательно обходя налетчиков-ордынцев, медленно взбиралась по ступенькам на третий этаж, который, по сравнению с какой-нибудь хрущовкой, смело бы дотянул до пятого, и негромко высказывала себе под нос все, что думала о господине Моджеевском. Лейтмотивом этого плача Евгении был вопрос, остающийся безответным: что я ему плохого-то сделала?! Хоть бы спросил, прежде чем осчастливливать. Ему игрушки, а ей теперь живи неизвестно сколько времени в разрухе и не спи до утра. И вовсе не потому, что в интернете проторчала. Впрочем, вот уже две недели, как Женька носа не показывала на форуме. Да и в чате с Art.Heritage не появлялась ровно столько же.
Пока скидывала в коридоре обувь, ей неожиданно подумалось, что она чуточку скучает по своему архитектурному другу, самую малость.
Бросив в коридоре сумки, Женя устало протопала в кухню. Отец колдовал у плиты, Юлька без малейшего признака энтузиазма резала салат.
- Привет, - вздохнула Женя и опустилась на ближайший стул.
- Оценила масштабы катастрофы? – осведомился Андрей Никитич, отвлекшись от вопросов кулинарного толка.
- Ну Климов в кои-то веки прав, - усмехнулась она, - полнейший армагеддец.
- Я у рабочих интересовался, сказали, что в 19:00 свернут деятельность на сегодня. Хоть тише станет. Планы на вечер имеются? – отец поводил бровями и улыбнулся. Это был его первый вопрос относительно ее амуров за пару недель с тех пор, как Женька «пропала». О том, с кем именно она пропадает, Андрей Никитич предпочитал не спрашивать. И насколько серьезно – тоже.
- Угу. В коридоре, в сумке. «Я люблю свою работу» называется.
Тут Юлька вскинула свои огромные глаза на нее, нож, которым она кромсала несчастную пекинскую капусту замер в воздухе.
- А твой мужчина не возражает? – как-то неуверенно спросила она.
- Сегодня у него вариантов нет, - отозвалась сестра, в который уж раз за день подумав о Романе как виновнике всех сегодняшних перипетий.
- А вы... – заикнулась Юлька и осеклась, снова уткнувшись в капусту. Вместо нее продолжил Андрей Никитич:
- Прости, если вопрос покажется тебе двусмысленным, но ты хоть иногда спишь? Перебьется твой главдракон, если ты сегодня обойдешься без работы на дом.
- Сегодня не перебьется, сегодня действительно надо.
- Права Юлька, - легко рассмеялся отец. – Я с твоей работой и правда внуков буду долго ждать. И то, пока кое-кто не закончит университет и не выйдет замуж, да, малявка?
«Малявка» снова замерла. Теперь уже недолго. Потом вымученно улыбнулась и пробормотала:
- Ну Юлька фигни не скажет... ладно, ужинайте без меня, у меня заданий поназадавали...
И с этими словами она резко отложила нож в сторону и рванула прочь с кухни. А через мгновение в глубине квартиры стукнула дверь в ее комнату.
- Что это с ней? – недоуменно посмотрела на отца Женя.
- Понятия не имею, - развел руками Андрей Никитич. – Экзамены скоро. Может, нервничает? Нагрузки у них бешеные.
- А еще торчит дома и вместо телефона в руках держит нож. Вот блин! – проворчала Женька. И уже через минуту она поскреблась к сестре и приоткрыла дверь.
- Ю-ю-юль!
- У! – тихонько и уныло донеслось из-под одеяла, которым малявка укрылась с головой, свернувшись калачиком на собранном диване.
- Что случилось? – спросила Женя и присела рядом.
- Нормально все, - снова прогудело потусторонним голосом. Мордочки своей Юлька не являла.
- Ну твое нормально видно невооруженным глазом. С Бодей поссорилась?
- Разошлись во взглядах на жизнь.
- Глупость какая! – Женя потянула на себя одеяло, пытаясь выудить оттуда сестрицу. – Помиритесь. Он хороший у тебя. Ю-ю-юльк!
- Он мудак! – пыхнула Юлька и порывисто вынырнула, всклокоченная и резкая. Глаза ее зло сверкали, а сама она была красной – то ли едва сдерживалась от рыданий, то ли очень разволновалась. – Ты же знаешь, да? Если он про тебя знает, то и ты про него!
Попробуй тут не узнай.
В первое же утро чуть не нарвалась на потрясающий семейный завтрак, с которого сбежала чудом, предусмотрительно решив, что пусть Бодя сам поговорит с отцом. И лишь вечером узнала, что Роман до сих пор не в курсе отношений его сына и Юльки – Бодька тоже предпочел промолчать, и уже тогда Женя почуяла неладное. Но объясняться пришлось самой, попутно узнавая все, чем не удосужилась озадачиться до сих пор и за что себя ругала. Например, уточнить Ромкино семейное положение, потому как женатые мужчины – это же табу, даже если отношения у нее с ним получатся краткосрочными. Однако успокоили ее быстро и весьма охотно – с женой главный холостяк Солнечногорска давно развелся, теперь он совершенно свободен, но у него двое детей, которых он любит. И старший сын вот иногда остается ночевать. «И с чего ты так переполошилась?»
Когда Моджеевский услышал, отчего она переполошилась и с кем встречается его чадо, то сначала долго ржал, потом сообщил, что у них с Богданом это, видимо, семейное. И в конце концов, объявил, что в таком случае у сына весьма неплохой вкус.
Женя попыталась было заикнуться, что, возможно, стоит притормозить и обдумать сложившуюся ситуацию, но уж что-что, а думать Роман не был настроен точно, что явно ей продемонстрировал, заткнув рот поцелуем. Он был скор на решения, и те вопросы, что не входили в сферу его интересов, быстро отодвигал в сторону. А Женька самой себе казалась слишком влюбленной, чтобы ему перечить. В конце концов, его же сын – ему виднее, как лучше.
Тем более, что и секс с этим мужиком – был весьма веской причиной согласиться на его очевидное легкомыслие. Равно как и многое другое, что он, сложившаяся и интересная личность, из себя представлял.
Она же никогда не была по-настоящему легкомысленной – и вот пожалуйста. Вообще все на свете забыла.
Потому сейчас, ругая себя за то, что ввиду собственной очарованности Моджеевским не стала вникать в происходящее более глубоко, ни разу не поговорила с мелкой и даже предпочитала не обсуждать с ней, ни с кем встречается, ни как там поживает обо всем знавший Бодька, будто опасаясь спугнуть свое неожиданное счастье, Женя хмурилась, смотрела на совершенно растерянную и очень злую Юльку и не знала, что с ней такой делать. Потому молча приняла тот факт, что пора возвращаться в реальность, кивнула и подтвердила сестрино предположение:
- Знаю, - а потом спросила: - Что случилось? Рассказывай.
Сестра закусила губу, сомневаясь стоит ли, но через секунду все-таки выпалила:
- Этот дурак говорит, что ты с его отцом из-за денег спишь. А я... что я должна была? Проглотить? Чтобы ты – и из-за денег! Это же надо было такую глупость придумать!
Женя замерла, не сразу найдясь, что ответить. Да и что тут ответить? Что-то такое она и предчувствовала с самого начала, но, уподобившись Роману, предпочла отогнать от себя неудобные мысли. Бодьку в чем-то даже понимала. Юльку было жалко. Первая любовь – и такая катастрофа. А все из-за нее. Ну вот как так случилось, что Богдан оказался Моджеевским-младшим? И что теперь делать?
- Мы расстанемся с Романом, - негромко проговорила Женя, - и ты сможешь помириться с Бодей. Он ведь правда у тебя хороший.
Юлька шумно охнула, булькнула, сжала в пальцах край одеяла, отчего побелели костяшки, и в ужасе уставилась на старшую. Говорить она смогла отнюдь не сразу, а когда все-таки смогла, голос ее напоминал шипение газированной воды при открытии бутылки.
- Ты с ума сошла? – донеслось до Женьки, одеяло было окончательно скинуто, Юлька резко села на месте. – Ты что за глупость сейчас сказала?! Тебе как такое в голову твою пришло? Я, по-твоему, сволочь, да? Я, по-твоему, не вижу ничего?!
- Дурочка ты малолетняя, - ласково проговорила Женя и притянула сестру к себе. – И я тебя люблю.
- Слишком сильно! Так нельзя! – проворчала Юлька. – Ты как будто мне всю жизнь отдаешь. Это нечестно.
- Ты преувеличиваешь. Да и честность здесь ни при чем.
- При чем! Очень при чем! Этот мажор безмозглый вздумал сказать, что ты его папу окрутила и что ты нечестная. Мы нечестные, Жень! Про тебя – это все равно что про нас всех. А я же знаю, что раз ты с ним, то значит – влюбилась. Ты же без любви бы не встречалась с ним, да?
- Определенно то, что он не дворник, добавляет ему очков, - рассмеялась Женя. – А то, что из-за его инициатив мне придется сегодня всю ночь проторчать над бумагами – не в его пользу. Но как бы там ни было, он мне нравится.
- А раз так, - невесело улыбнулась Юлька, немного начиная успокаиваться, - мы Бодьке еще покажем. Вот выйдешь ты замуж за его папашу, станешь его мачехой, будет знать. А то можно подумать, что мы недостаточно хороши для них!
- Это у тебя план мести такой?
- Вроде того. Ты папу когда обрадуешь? А то он вчера у меня допытывался, прикинь.
- Чем именно мне его радовать? – уточнила сестра.
- Что отхватила лучшего мужика!
- Юлька! – вспыхнула Женя.
- Что Юлька? Вот что Юлька? Ты главное пока бабе Тоне на глаза не показывайся, а то запишет тебя во враги народа. Предала наше правое дело.
- Ужинать пошли, всезнайка! – рассмеялась Женя. – А бабе Тоне сейчас не до меня. Она опять без Реджепа осталась.
- Там третий сезон... говорят, усатый выжил... Надо будет качнуть, раз больше не придется смотреть супергероев, - заключила Юлька, вставая с кровати. И после этого о Бодьке предпочитала никому ничего не говорить. Не было больше в ее жизни Бодьки, вычеркнула.
С работой «на дому» не складывалось. Вместо упорядочивания приказов в программе, Женя пыталась упорядочить собственные порывы в текущем моменте жизни.
Лишь оставшись в одиночестве, наедине с документами и собственными мыслями, она поняла, что произошло. До этого осмыслить не выходило, слишком шумно было за ужином, слишком демонстративно весело, будто бы чтобы ее подбодрить, Юлька стала шутливо переругиваться с отцом, борясь за свои права. Это отвлекало, не давало сосредоточиться. А вот тут, за дверьми комнаты – р-раз! И все понятно.
Не далее часа назад, не сомневаясь и не колеблясь, она отказалась от Романа Моджеевского и даже глазом не моргнула, будто бы тут и нечего было решать. Выглядело крайне благородно, но совершенно необдуманно. Откуда это? Что за дурацкое самоотречение на ровном месте? Или практически ровном.
Чего больше в ее намерении прекратить отношения с Романом? Только ли из-за сестры? Конечно, она очень любит Юльку и сделает для нее все что угодно. И даже больше. Юлька – почти что ее собственный ребенок, взлелеянный с рождения и до настоящего времени. Но Моджеевский…
Моджеевский...
Слишком крут, чтобы случиться с ней, с Женей Малич.
Или она, Женя Малич – слишком обыкновенная, чтобы этот образец мужской привлекательности и состоятельности надолго и всерьез задержался рядом. Ведь по сути – что такое две недели секса? Это всего лишь две недели секса и не более.
Их роман – тот случай, когда, если хорошенько подумать, Женя не могла не отмечать про себя и разницу в статусе, и сомнения в том, что их отношения могут оказаться всерьез и надолго. Ей давно не двадцать, чтобы бросаться с утеса в море от неразделенной любви, если однажды Роман решит, что с ней ему больше не интересно. И может, потому она и предложила сестре свой неожиданный, но вполне реальный вариант, что нет-нет, а все же опасалась именно такого поворота событий. Когда-нибудь он наиграется, а она привыкнет и увязнет. И лучше отрубить сейчас, сразу.
Это у Юльки молодость и Бодька, а у нее, в сущности, полный бесперспективняк. Чем это назвать, если не пустой тратой времени?
Ну да, пустая трата времени. Мантра на ближайшие несколько часов, пока сама в это не поверит. Но только нескольких часов у нее не было. В восемь зазвонил телефон, и на нем высветилось большими буквами: Моджеевский. А значит, пока еще не наигрался.
- Привет, - выдохнула в трубку Женя, все же не готовая рубить с плеча.
- Здрасьте! А Женька сегодня во двор выйдет? Скажите ей, что Ромка мяч взял! – дурашливо промурлыкал Моджеевский.
- Женька не выйдет, - подхватила она. – Женьке много задали, до утра хватит.
- Чего задали? – не понял Роман.
- Домашних заданий.
Моджеевский на том конце ощутимо подзавис. Но потом Женька будто бы воочию увидела, как он расплывается в улыбке, и голос его зазвучал до комизма наставительно:
- По ночам положено зубрить только перед экзаменами. А перед сном полезно воздухом дышать и любовью заниматься... в смысле давать себе легкую физнагрузку.
- Ну значит, у меня завтра экзамен. Учитель новый сильно строгий попался. Считает, что мы мало работаем. Вот и подкинул дополнительные тесты... на выживаемость.
- Жень, что случилось? – слетела с Моджеевского всякая игривость, и он враз сделался озадаченным. – Это ты меня... типа посылаешь, да?
- Такими, как ты, не разбрасываются, - хохотнула Женька и добавила уже серьезно: - У меня валом работы, правда. До утра хватит.
- Какая у тебя может быть работа? Ты ж в бюджете... у вас там чаи гоняют с утра до ночи.
- Ты поэтому свой фонд именно к нам в универ притащил? Никакого другого вуза под руку не попалось? – без тени возмущения спросила она.
- В смысле?
- В самом прямом, Роман Романович. Вести фонд имени тебя поручили мне, поэтому в ближайшее время мне светит не легкая физнагрузка, а тяжелый мозговой штурм.
- Это что же? Там столько возни, что ли?
- Само собой ничего не делается.
Моджеевский засопел в трубку, кажется, обдумывая ее слова. И то, к чему он приходил, ему, похоже, не нравилось. Потому следующий вопрос прозвучал почти сварливо:
- Прости, мне не следует этого спрашивать, но тебе хотя бы заплатят сверхурочные?
- А у меня рабочий день ненормированный, - улыбнулась Женя.
- Ты хочешь сказать, что ты сейчас собралась бесплатно горбатиться?
- Ро-о-ом, это моя работа. Я за нее зарплату получаю. Просто сейчас работы стало несколько больше, но делать-то все равно надо.
- То есть мы не увидимся сегодня?
- Ну вот будешь в следующий раз думать, прежде чем феячить, - беззлобно заявила Женя.
- Черт... это просто... черт... правда без шансов, что ли?
- Спокойной ночи, Рома!
- Спокойной...
Собрав в кулак остатки воли, Женя взялась за работу. Все равно делать надо. Чем раньше начнет, тем раньше закончит, и, может быть, ей даже удастся чуточку выспаться. Отбросив подальше мысли о звездах и мужчине из соседнего дома, она заставила себя сосредоточиться на бумагах, сейчас двумя стопками расположившихся перед ней на столе рядом с предусмотрительно сваренной большой кружкой кофе.
Однако дольше двадцати минут работать не вышло. И ровно в половине девятого телефон снова взорвался бескомпромиссным звонком от господина Моджеевского.
- И снова здравствуйте? – усмехнулась Женя, приняв входящий вызов.
- Признаю. Накосячил. Я во дворе, по-прежнему с мячом, выходи, а то по квартирам пойду.
- Ром, не сходи с ума, - она подошла к окну и, откинув занавеску, глянула во двор. У крыльца обнаружился Моджеевский, оглядывающийся по сторонам, в то время как у клумбы традиционно маячил Гарик. И наверняка за всем этим следили из комнаты под Женькой. Тут и к бабке не ходи. – Если я сегодня нормально поработаю, то завтра мы сможем встретиться.
- Что тебе мешает поработать... у меня дома? У меня, кстати, тоже дел накопилось, а я забивал на все.
- Я… я не уверена, что нам удастся поработать…
- Тогда я поднимаюсь к тебе.
- Ты шантажист, - выдохнула она и прижалась лбом к холодному стеклу. – И вот что с тобой делать?
Тут Роман поднял голову и разглядел ее в окне. Сверху было не видно, но Женя так и представила себе, как он улыбнулся – не по-голливудски красиво, а по-человечески счастливо. Он сделал несколько шагов по направлению к крыльцу, а потом на ее глазах чуть не оступился по-дурацки и с трудом удержал равновесие, в то время, как из-под его ног выскочил кот. Судя по интонациям кошачьего вопля – тот, которого детишки окрестили Джеком-потрошителем.
- Черт! – негромко ругнулся Моджеевский. – Ты в курсе, что у тебя район с криминальной славой? На меня сейчас покушались, видела?
- Видела, - улыбалась и Женя. – Я сейчас спущусь. Постарайся остаться в живых.
- Работу бери с собой. Мы реально будем трудиться! – хохотнул Роман и отключился.
Спустя минут десять, она торжественно вручала Роману сумку с документами. Потом поздоровалась с Климовым, все еще кружившим у клумб и буркнувшим ей в ответ что-то невразумительное. И неожиданно выпалила:
- Богдан у тебя?
- Стесняешься?
- Они с Юлькой поссорились.
- То их дело, - пожал плечами Моджеевский и взял ее за руку: - Но видимо, с тех пор он у меня и не ночует. Так что да, мы будем одни, не считая Ринго.
Женя не нашлась, что ответить, переваривая полученную информацию, чем Роман и воспользовался, потащив ее за собой на выход под тяжелым взглядом Гарика, не покидавшего поста наблюдения под окнами. А когда они дошли до калитки, им вслед донеслось едва слышное ругательство, отчего Моджеевский чуть заметно вскинул бровь и усмехнулся, громко заявив: «Пожалуйте, ваше высочество!» - слегка наклонился, манерно указав Жене на дверку и пропуская ее вперед.
Они вышли на улицу, обошли Женин дом и с другой стороны подошли к «Золотому берегу». Она так и ехала притихшая в лифте и точно такая же притихшая была, когда вошли в квартиру. Им навстречу выскочил Ринго, радостно повизгивая, виляя хвостом и кружа вокруг ног. Пес на удивление быстро привязался к Женьке, да и она, кажется, отвечала ему взаимностью. А сейчас как-то совсем слабо реагировала, и Ромке это не нравилось.
- Ты ужинала? – спросил он, забирая у нее легкую курточку, пахнущую духами. Легкими, как она сама.
- Ужинала, - тоскливо проговорила Женя. – Отец с Юлькой накормили.
Моджеевский не выдержал, примостил одежду на вешалку, а ее саму заключил в объятие – крепкое и теплое. Их лица оказались близко друг от друга, и он без тени улыбки, но с бесконечной нежностью проговорил:
- Ты из-за чего сегодня такая? Не из-за работы же.
- Не только из-за работы, - проговорила она, прижимаясь к нему. – Наверное, слишком много для одного дня. Твой фонд, бедлам, который устроили реставраторы, и Юлька. Юлька – главное. Они ведь из-за меня поссорились. Хотя все остальное тоже из-за меня, да?
- Жень, - помялся Роман и уткнулся носом ей в волосы, как обычно мастерски отделяя основное от второстепенного. Для Жени основное – сестра. Наверное, и для него должен быть Богдан. Да Богдан и есть, но ведь... дети же. Какая, к черту, любовь? Им поступать. Бодьку бы на Лондон уговорить как-то. А там подключится Нина, и голова кругом пойдет, а она у Моджеевского и без того кругом – из-за Жени, прижавшейся к нему. Эта женщина будила в нем совершенно первобытные инстинкты, а сегодня оказалось, что вечер без нее – потерянный вечер. Потому что опять затянет работа, рутина, разбитая семья, когда ему хочется воздуха, легкости и запаха ее волос.
- Жень, - повторил Моджеевский, - ну с чего ты взяла, что из-за тебя, а? Глупость какая-то... В их возрасте все ссорятся. У тебя вот первая любовь чем закончилась?
- В том-то и дело! – она вскинула на него больные глаза. – Если бы они просто поссорились. А они из-за меня… из-за того, что я с тобой.
- Откуда ты знаешь?
- Юлька сказала.
- И мой Богдан ее бросил из-за того, что мы... мы встречаемся? – Моджеевский весьма своевременно дал определение их отношениям. Они не спят. Они встречаются, как это ни забавно в его почти сорок пять.
- Не удивлюсь, если это Юлька его бросила. Но мне кажется… - Женя задумалась, подбирая слова, - я подумала, может быть, Бодя… может быть, это ревность? Или он может надеяться, что ты и его мама… снова… а тут я.
- У нас с Ниной давно все, - отрезал Роман, и голос его прозвучал очень уверенно – в эту минуту, обнимая Женю, глядя в ее синие-синие глаза, он и правда чувствовал себя уверенным в том, что с бывшей больше ничего не получится, хотя на самом деле еще недавно в глубине души надеялся все вернуть. А сейчас ему было плевать. Устал он от прошлого, хотел будущего. И в эту минуту его возможное будущее смотрело на него и ждало его слов. – Поверь, даже если бы я вдруг захотел вернуться в семью, меня там не ждут. Да и мне это не нужно. Три года прошло, она сама ушла, в настоящее время нас связывают только дети. И что там себе думает Богдан – я не имею понятия, но это слишком далеко от реальности. А в моей реальности сегодня есть ты. И если он правда питает иллюзии, что мы с его матерью можем сойтись, то ему придется смириться... Глупости это все... А Бодька умный парень, переболеет. Еще подружитесь.
Роман постарался улыбнуться, но вышло немного криво. Ему почему-то вспомнилось, каким тоном сын спрашивал про мачеху. Но ведь Женька совсем не похожа на мачеху, да и о браке речи в данный момент не идет...
И именно, что
- Он мне понравился, - прервала его мыслительный процесс Женя.
- Не могу сказать, что мне как отцу неприятно это слышать, - поспешил сообщить Роман Романович, продолжая внимательно разглядывать Женькины совершенно невозможные глаза. – Он у меня солидный жених.
- И что это значит? – Женя отстранилась и посмотрела Роме прямо в лицо. – Что значит – солидный? Богатый? Который может позволить себе все что угодно и кого угодно?
- Ну ты и чудище, - улыбнулся он. – Взрослый он, ответственный, с мозгами. Не без дури, конечно, ну так ему всего семнадцать, и есть в кого – на меня посмотри. А про деньги – главное, чтоб он все правильно понимал, тут я не помощник. Я же сам выбрал девушку из народа.
- Мексиканский сериал, - усмехнулась Женька. – Я, значит, девушка из народа. А ты тогда… буржуй!
- Да-а-а... – протянул Роман. – Буржуй! Самый настоящий. Пойдем в кабинет, покажу, где работаю. Там еще расскажешь все-таки про фонд и про бедлам с реставраторами... Вообще-то я думал, ваши ученые мужи распилят бюджет, как положено, и тебе как распильщику бабла отвалят.
Он снова подхватил сумку с ее скарбом, а ее подтолкнул в нужном направлении по коридору.
- Так ученые мужи и распилили, - начала отходить Женька, голос ее зазвучал веселее, - что-что, а это они умеют. Даже получше своей науки. Им не до простых смертных вроде меня.
- Ты хочешь сказать, что тебе из этой хреновой тучи денег ничего не достанется? – опешил Моджеевский, снова сделавшись БигБоссом.
- Ну если главдракон захочет перестать на меня дуться из-за твоих курьеров с цветами и прочими подарками, - она замерла на пороге комнаты, обозначенной хозяином как кабинет, и, оглядываясь по сторонам, договорила: - то, может быть, мне светит какая-нибудь премия.
- Они охренели там, что ли?! Завтра же пришлю своих аудиторов. Я это все затеял только ради тебя, Жень! Понимаешь?
- Откуда ты только взялся на мою голову!
- Ну... я живу по соседству и давно запал на твой розово-голубой лифчик. Ты на балконе сушила.
Услышав сказанное, Женька оказалась способной лишь оторопело воззриться на Романа, икнуть и плюхнуться на диван, так кстати оказавшийся рядом. Он рассмеялся и поставил сумку возле нее.
- У тебя там кирпичи?
- Сейчас сам увидишь, - и она принялась вытаскивать из сумки бумаги. – Сначала надо втянуть все приказы в систему, чтобы сделать предварительный расчет по окладам для плановиков. Потом надо установить все полагающиеся надбавки. Вообще-то это тоже должно делаться приказами, но их еще нет, поэтому придется вручную. И, конечно же, волшебные слова «срочно» и «еще вчера» - никто не отменял.
Роман глядел на кипу документов, которые Женя принялась раскладывать по дивану и начал соображать, что над этим она реально просидит всю ночь, а его коварные планы действительно коту под хвост – его стараниями Евгения Малич будет работать, причем бесплатно. А значит, работать придется и ему – надо же держать слово, а то нечестно получается.
Он нахмурился, закусил собственную щеку, размышляя, а потом выдал:
- Чепуха какая-то... Бросай этот чертов универ, а? На кой он тебе сдался! Еще и начальство дурное.
- Как это бросай? – оторопело переспросила Женя.
- По собственному желанию. Тебе же небось совсем копейки за это все платят.
- И что прикажешь делать потом?
- Да хотя бы ко мне иди! Мы вот сейчас строительство крупного гостиничного комплекса запускаем к чемпионату. Тендер выиграли. Мне знаешь как хороший финансист нужен? Во как! До зарезу! – и Роман рубанул воздух в районе своей шеи.
- Исключено, - Женька отвлеклась от своих бумаг. – От слова вообще.
- Почему?
- Во-первых, меня вполне устраивает моя работа. Во-вторых, это не уместно при любом раскладе – ни сейчас, ни потом. И в-третьих, ты понятия не имеешь какой я финансист, - рассмеялась она. – Поэтому – совершенно исключено.
- А у меня чутье на кадры, - важно сообщил Моджеевский, подсев к ней и сдвинув пятой точкой ее бумаги. – Ты у меня не дура, потянешь. И зарплаты у нас бюджетным не чета. Работы, конечно, много, но зато оплачиваем по справедливости.
- Все равно не пойду, - пожала Женька плечами и снова уткнулась в ноутбук.
- Это такая форма протеста против всего, что я натворил, да?
- Нет, но это неправильно. И я не хочу никаких разговоров, а они обязательно будут. Ты же и сам понимаешь.
- Когда я тебя завтра на работу повезу, тоже будут, - усмехнулся Моджеевский. – Может, тебе помочь чего? Раз уж я так отличился.
- Если не будешь отвлекать – я быстрее закончу.
- Давай я тебе хотя бы кофе сварю?
- Лучше чаю, - попросила Женя и улыбнулась. – Я постараюсь быстро.
- Один момент, - еще шире расплылся Роман и, оставив ее в одиночестве, потопал на кухню, за ним увязался Ринго в предвкушении вкусняшек, а Моджеевскому подумалось, что всего этого ему уже очень давно не хватало. Тихого, по-настоящему семейного вечера в компании такой близкой женщины, с которой действительно хорошо. Он и забыл уже, как это здорово.
И нет-нет, да и всплывали в голове мысли о том, вдруг еще можно все начать с самого начала. Первый раз за три года с его развода. Ведь по сути своей он никогда не был ни бабником, ни любителем развлечений на стороне. Дернул один раз черт – так Моджеевский уже достаточно расплатился, и каждый остался при своем. Жалел ли он? Да, каждый день с той минуты, как Нина узнала о его... предательстве. И чувствуя себя виноватым, и каясь, и даже в тот период, когда самого себя уверял, что раз от него так легко отказались, значит, был не нужен. Но сейчас ему впервые казалось, что, возможно, так и надо было – пора идти дальше. А это самое «дальше» сидит в его кабинете и делает какую-то дурацкую работу, которую он сам, не ведая о том, ей подкинул.
Женя была очень хорошей. Женя была той женщиной, которую он искал. Женя хотела чай.
И заваривая его для нее, он перемещался по кухне, в которой не самым лучшим образом ориентировался без Лены Михалны, и раздумывал, делать ли себе кофе или тоже выпьет чаю. И еще думал, что надо завтра же с утра отправить своих спецов в этот дурацкий универ, чтобы контролировали проект, а то бюджетники наворотят, а Женьке горбаться, обрабатывай. Кто-то же должен представлять его интересы. И ее.
А потом разобраться с реставраторами и поговорить все же с жильцами, что их не устраивает. Решать такие вопросы без них было с самого начала неправильно. Но ведь, в конце концов, если у Золотого берега под боком будет ухоженная улица, а не нынешние хибары, то всем от этого станет куда лучше. Хотя, конечно, масштабы катастрофы он в некотором смысле сегодня оценил, когда забрел «на сторону противника» – двор рабочие разворотили. А людям живи в разрухе неизвестно сколько...
И Жене тоже.
Ноги́ требовательно коснулась морда Ринго, и Моджеевский, кивнув ему – мол, что? – сунулся в холодильник и вытащил оттуда колбасы, рубанув псу хороший шмат и поделив его на части. А потом обнаружил заботливо приготовленный Леной Михалной яблочный пирог со вкусом детства и дома.
«К чаю пойдет», - решил Роман и порезал на несколько кусков, разложил в блюдца. Взгромоздил чашки с чаем на поднос. И в очередной раз из множества мыслей поймал самую главную: сейчас ему хорошо. И обязательно надо сказать об этом Жене.
Или прямо признаться, что влюбился.
Влюбился же?
Под собачье почавкивание и звук работающих челюстей, Моджеевский тряхнул головой и, подхватив поднос, пошел обратно к себе в кабинет.
Женя усердно работала и даже не глянула в его сторону. Он же поставил их «перекус» на журнальный столик и его придвинул к дивану. Потом забрал собственный ноутбук, стоявший на большом бюро, и брякнув:
- Подвинься и ешь! – снова уселся на диван.
Она вскинула на Романа глаза, потом перевела их на поднос с угощением и, не заставляя себя долго уговаривать, но предварительно чмокнув его в щеку, ухватила кусок пирога и чашку. Что-то восторженно промычала, что, вероятно, должно было означать «вкусно», и снова принялась увлеченно щелкать кнопками клавиатуры.
- Жень, а Жень... – начал Роман, дожидаясь, чтобы она снова на него посмотрела. Он ведь правда собрался ее на работу везти. И выводить «в люди». И вообще.
- М? – Женька поставила остро отточенным простым карандашом на очередном приказе крупную галочку, отложила его в сторону к уже проведенным собратьям и повернула голову.
- Жень, я... – начал он, и в ту же минуту его перебил взорвавшийся громкой трелью из собственного кармана звук телефонного звонка. Роман поморщился, потянулся за смартфоном, чтобы немедленно его отрубить и тут же обнаружил высветившееся на дисплее имя жены. В смысле бывшей жены. И сбросить ее рука не поднялась. Просто потому что... мало ли что. С детьми. Поздно уже. Она никогда не звонила поздно.
Воровато глянув на Женьку, Моджеевский неловко пробормотал: «Извини, я отлучусь!» - и опрометью выскочил из кабинета, принимая вызов. Но через приоткрытую дверь Женя все же услышала: «Да, Нина! Что случилось?!»
Солнечногорское лето мало чем отличалось от субтропического, которое поселилось в каких-то ста пятидесяти километрах южнее по побережью. Но, как говорится, ему и здесь было вполне неплохо. Зато море в Солнечногорске совершенно невероятного цвета, переливающееся всеми возможными оттенками под ярким послеобеденным солнцем, искрящееся и меняющееся в зависимости от положения светила на небе, игривое и немного волнующееся на радость «отдыхайкам», курортникам, заполнившим прибрежную линию своими головами, торчавшими из воды. Когда, превратившись в бесплатный аттракцион, бушуют такие волны, да и вода с новым течением потеплела – грех греть пузо на пляже.
Именно такую картину Евгения Андреевна Малич наблюдала из витрины любимой кофейни, где проводила свой обеденный перерыв. В ее телефонной трубке, новеньком айфоне, от которого она так и не смогла отмахаться, хотя честно пыталась, мурлыкал голос Моджеевского, весьма довольного жизнью, которая и ей представала сейчас в самых чистых и нежных красках. Июнь был хорошим месяцем, даже когда только начинался.
- Все начнется завтра в 19:00, - фоном к ее мыслям вещал Роман где-то за кадром. – Если ты сможешь уйти пораньше с работы... может, с обеда... то вполне успеешь в салон или куда вы там ходите для наведения лоска, а? Покрасуемся перед камерами пару часов для приличия и сбежим. А? Жень? Что скажешь?
- А сам ты покрасоваться не можешь? – в который раз уточнила Женя. Будто от того, если она спросит снова, может измениться категорическое желание Романа вывести ее в свет.
- Ну я же тебе объяснял, - ожидаемо и очень терпеливо принялся перечислять Моджеевский, как делал всю последнюю неделю. – Я должен присутствовать при любом раскладе, но это благотворительный бал, будет много прессы. Для нашего с тобой имиджа впервые показать тебя там – очень правильно и хорошо. Нам все равно придется это сделать. Чудо что папарацци до сих пор до тебя не добрались, но везение закончится, а так ты сразу появишься в правильном месте в роли моей женщины, а не любовницей, пойманной во дворе. Они ж меня три года на ком попало женить пытаются. А мне важно, чтобы ты была представлена официально и в самом лучшем свете, Жень.
- А я не ханжа, - рассмеялась Женька. – Могу и любовницей побыть.
- А мне важно! – разулыбался вслед за ней и он, хотя она этого видеть не могла, но точно знала, что сейчас Роман, как павлин, распушил хвост – в смысле включил обаяние. – Мы с тобой оба никуда не денемся от того, что я Моджеевский. Давай попробуем привыкнуть к этому, а? Будешь моей плюс один?
- Буду, буду, - примирительно проговорила Женя. – Куда ж я денусь.
- Ура! – дурашливо выдал он. – Ты прелесть, Евгения Андреевна!
- Ты тоже ничего.
Роман расхохотался, а потом смех его повис в воздухе между ними, будто должен вылиться во что-то большее, что он должен бы сказать. И он, чтоб его, сказал, придав голосу бархатистые нотки, которые обычно у него включались, когда они оставались совсем вдвоем.
- Раз ты сегодня добрая, - проговорил Моджеевский, - то обдумай, пожалуйста, перспективу как-нибудь поужинать семьями. Я не настаиваю. Но было бы… здорово.
- Как ты себе это представляешь – Богдан и Юлька?
- А еще твой папа и Танька… Жень, если их не столкнуть, они не поговорят. И с Богданом я обсужу этот вопрос… Сейчас ты для него как раз она и есть… любовница со двора по соседству. А семейный ужин – это уже серьезно. Пойми меня правильно… Я за три года их ни разу ни с кем не знакомил. Пускай привыкают.
- Давай как-то не все сразу, - серьезно проговорила Женя. – Я обещаю, что подумаю над возможностью семейного знакомства.
- Честно подумаешь? – воодушевился он.
- Честно!
- Дважды ура! Точно мой день!.. Ладно… слушай, у меня встреча в Министерстве через полчаса, надо успеть, я хочу к ночи в Солнечногорск вернуться. Ты же скучаешь по мне?
Конечно же она скучала. О чем и сообщила Роме, пообещав ждать и попросив не гонять по отечественным дорогам. Отложив в сторону трубку, Женя снова принялась разглядывать хаотично шастающих за окном людей. Подперев рукой щеку, ловила себя на том, что ей скучно. Что случалось с ней крайне редко, если вообще случалось.
Ташка-балбеска улепетнула на обед с очередным университетским ухажером. На этот раз это был проректор по АХЧ Андрейка, который, впрочем, против дяди Вади имел одно преимущество – был моложе на двадцать лет. Что, однако, несколько нивелировалось отсутствием дома в Испании и квартиры в Италии.
Оставаться в кабинете, еще и в одиночестве, совсем не хотелось, потому Женя и оказалась в небольшом кафе неподалеку от университета. Обеденного времени все еще было достаточно, и неожиданно вспомнилось о любимом форуме, который несправедливо затмил вирус влюбленности, напавший на Женьку. Она снова схватилась за телефон, и пальцы ее замелькали по закладкам браузера.
Первый же топик, попавшийся ей на глаза, рассмешил едва ли не до слез. Который уж день форумные завсегдатаи бойко обсуждали реставрацию ее родного особняка на Молодежной. А она и не знала! Весело рассматривая фотографии, Женя представляла себе, как адепты архитектуры прокрадываются в подъезды, чтобы запечатлеть процесс восстановления фресок Гунина. Там же среди прочих она заметила и несколько постов Art.Heritage. И тут ее мысли потекли совсем в другом направлении. Вернее, они понеслись вскачь, сбивая друг друга. Было несколько стыдно, что позабыла пусть и виртуального, но товарища. И как тут не вспомнить про всем известного французского летчика! В смысле писателя. Того который: «мы в ответе за тех, кого приручили».
Среди прочих мыслей и ощущений отчаянной мошкой металось тревожащее чувство, что в своих наполненных Романом и их отношениями днях она что-то упускает – что-то неясное, но существенное.
Женя заглянула в их личный чат, где не была уже довольно давно. С улыбкой прочитала несколько сообщений о погоде в выходные и о его планах, в которые не входили ни семейные обеды, ни благотворительные балы, но, тем не менее, отказать им в занимательности было трудно, и, несмотря на отсутствие Art.Heritage в сети больше четырех часов, она быстро отстучала:
Фьюжн:
К ее удивлению, значок напротив аватара позеленел почти сразу, и было ясно, что онлайн ее «форумный» с компьютера. Его пальцы, похоже, торопились, поскольку очень быстро набрали ответ.
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Женя ответила не сразу. Она снова отвлеклась на вид за окном. Что-то было в словах Art.Heritage, что зацепило, но она не могла понять – что именно. Он говорил это о себе, а казалось, будто и о ней.
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Он продолжал что-то еще писать, когда Женя бросила взгляд на часы и оторопела. Обед уже десять минут как закончился, а ей еще добежать до университета. Рассчитавшись с официанткой, она выскочила из кафе и думала лишь об одном – как не попасться на глаза главдракону.
И от этой напасти провидение ее отвело самым счастливым образом – впрочем, Жене последнее время во многом везло, и все обстоятельства вокруг нее складывались неожиданно, но всегда занятно. Ей давно не было так интересно жить, как последние месяцы. Ей самой, лично, без рассказов про чужих людей, что ее окружали. И даже Шань со своей бесконечной любовной историей оставалась где-то далеко от нынешнего Жениного настроения.
Однако прямо в этот день и прямо в двадцать минут третьего она обнаружилась сидящей на ступеньках крыльца их корпуса с мороженым в руках и щурящейся на солнце.
- Не лети! – важно сказала Таша. – Наша фея ускакала в налоговую. А значит, ее минимум час еще не будет!
- Хоть бы ее там подольше подержали, - выдохнула Женька, устраиваясь рядом.
- А она им какую-то форму умудрилась неправильно сдать, вот и приклепались. Так что это, скорее всего, надолго. Ты же знаешь, как ее там любят. Будут нарочно еще издеваться.
- Не злобствуй, - улыбнулась Женька и прикрыла глаза, пригревшись на солнце.
- Не получается, - легко рассмеялась Таша. – Мороженого хочешь?
- Не-а. А тебя чего на мороженое потянуло вместо работы?
- Ну мне ж пирожные из Парижа не возят, а сладкого тоже хочется. Пока дядя Вадя на больничном, Андрейка круги наматывает, обедом кормит, а десерт зажал. Ты-то небось со своим встречалась в перерыве?
- Это ты сейчас радуешься или завидуешь? – весело уточнила Женька и подтолкнула Ташу плечом.
- Радостно завидую, - улыбнулась от уха до уха Шань. – Но мне можно, я же по-доброму, по-хорошему. И я не глазливая. Как у тебя с ним?
- Замечательно! – Женька приоткрыла один глаз и деловито заявила: - И не вздумай завидовать даже радостно!
- Ты, когда счастливая, совсем невыносимая, - развеселилась Ташка. – У тебя даже лицо блаженное делается, куда там Юраге!
К счастью Жени, Шань была довольно посредственным физиономистом. В противном случае она бы обязательно заметила, что Женина улыбка вмиг стала искусственной – она всего лишь продолжала держать лицо.
- И при чем здесь Юрага? – спросила она, выдерживая шутливый тон.
- Ай! Прикинь, мне сегодня Андрейка рассказывал про этого ненормального. В общем, они… ну наша верхушка, решили его испытать на вшивость и заодно проверить слухи. Мальчишки, че с них взять? До сих пор играют, кто кого перепьет и у кого пиписка больше. А велофинансист два года темной лошадкой скачет, хоть ректор его и любит. Короче, в выходные придумали план пойти в сауну. Ну и типа его пригласили. И давай заливать, что девочек позовут или в стрип-бар запрутся. Ну что-то такое. Так этот придурок сказал, что ему и так есть чем заняться, прикинь! – Таша вскинула брови и поводила ими вверх-вниз. Глаза ее выражали высшую степень загадочности. А потом она заговорщицким тоном продолжила: - Теперь ты понимаешь, о чем я говорю?
- Не очень, - отозвалась Женя.
- Ну что не по бабам он, Малич! – громко и задорно воскликнула Таша, так что слышали, наверное, все присутствующие на крыльце, а их накопилось немало. В отсутствие главдракона народ оккупировал и лестницу, и все местечки, подходящие для курения, распития кофе и банального трындежа.
И что хуже всего, именно в это время в Женино поле зрения попал тот самый Юрага, стоявший со стаканчиком где-то сбоку от них и уткнувшийся в телефон. Однако, судя по краснеющим кончикам ушей, слышал он довольно много. Возможно даже с самого начала, включая Ташины расспросы относительно Жениного романа.
- Наш Тёмыч – типичный гей! – продолжала громогласно вещать Шань. – Ну какой нормальный мужик в своем уме откажется от Андрейкиного предложения, а? А в сауну не пошел наверняка чтобы не прельститься дядьВадиной задницей. А то встанет у него на дядю Вадю, и все! Прощай репутация!
- Наташка! – шикнула на нее Женя. – Во-первых, ты говоришь ерунду и домыслы, в которые уперто веришь. А во-вторых, это вообще не твое дело – кому и чья задница нравится!
- Но ведь интересно же! – не унималась Таша, так и не замечая предмет своей пламенной речи. – Он же молодой мужик! Он же должен кого-то трахать, Жека! Ну не бывает так, чтоб никого. А Тёмыч в Европе учился. Может, нахватался там толерантности, вот и практикует теперь!
- Ты-то откуда знаешь, что никого? Не все такие, как твой Андрейка, чтобы трахать все, что движется, и так, чтобы все об этом знали. Даже те, кого он трахает.
- Да он вообще на баб не реагирует! Я проверяла!
Одновременно с этим Женя наблюдала, как Юрага отпил из стаканчика свой кофе, а после уставился на нее. Взгляд у него был такой, что можно задохнуться. Горячий, душный, почти раздевающий.
Потом он коротко усмехнулся и снова уставился в телефон. Кончики его ушей, меж тем, продолжали алеть.
Женя суетливо отвела взгляд, но насмешливый чертик, живущий в каждой барышне вне зависимости от возраста, деловито поинтересовался:
- Каким образом проверяла?
- Да понимаешь... тут так вышло, что самым непосредственным... – замялась Шань, потупив взор, после устремила его на свое подтаявшее мороженое, надкусила вафлю, облизнулась и заявила: - Только не говори никому! А то дойдет до Андрейки или дяди Вади! Нафиг мне эти проблемы? – не дождавшись даже Жениного кивка, словно ее помалкивание очевидно, Таша продолжила: - Короче, дело было так. Недели две назад мы с ним столкнулись в кино. Я туда с Викой ходила, а он один был. В очереди за кофе стояли. Вернее, мы за попкорном, а Юрага кофе брал. Я его сразу засекла. И решила, что выпровожу Вику и к нему подкачу. Тем более, он же дружелюбный. Вика дура, но ей кино не понравилось, и она прямо во время сеанса сбежала, а я до конца дотерпела и ломанулась к Тёмычу. И вся такая: «О-о-о-ой! Артем Викторович! И вы тут? На Нолана ходили?»
Реальный настоящий Артем Викторович усмехнулся одним уголком рта и отправил стаканчик с кофе прямиком в урну. После чего снова глянул на Женьку и, развернувшись, направился в корпус. Дверь за ним с шумом закрылась, что, впрочем, вдохновенную Ташу никак не отвлекло от ее рассказа:
- Ну он сперва вполне нормально отозвался, мол, ходил, мол, понравилось. Поинтересовался, как мне. Я, конечно, наплела, что зашибись киношка, ничего лучше не видела. А потом, думаю, надо его как-то склонить... если не к горизонтальной плоскости, то хотя бы поцеловаться. И все так хорошо получалось, Жек! Он меня, как будто нормальный, пригласил взять по кофе и прогуляться до дома пешком. Даже, вроде как, проводить. Я ж думала, звезды-романтика, потом ко мне запремся – моих как раз не было! На дачу ездили. Он же по-любому напрашивается на приглашение. А этот придурок как давай двигать все, что думает о Нолане и о концепции этого дурацкого фильма. И еще что-то о тенденциях в мировом кино. Думала, сдохну со скуки, но знаешь что? Я ж никогда не сдаюсь, иду до конца. Он бухтит, бухтит. Ну, я кофе допила, от стакана избавилась – и раз! За руку его ухватила, как будто мы и правда парой гуляем. Он, наверное, офигел. А я еще и придвинулась поближе. Даже голову ему на плечо положила, будто бы устала. Так и сказала, что устала. И голова кружится. И знаешь что он?
- Откуда ж мне!
- Предложил вызвать такси! И все! Я думала, вместе поедем. Целоваться будем на заднем сидении, а он меня усадил и отправил домой. Жень! Ну прикинь! Потом правда смс-ку прислал, спросил, добралась ли. И на следующее утро на работе поинтересовался самочувствием – осторожно и на расстоянии трех метров. Больше даже на пушечный выстрел ко мне не приближается, будто я его изнасиловать, бедного, пыталась!
- Ты же убеждала меня, что он старый! – фыркнула Женя, все еще глядя на закрывшуюся за Юрагой дверь.
- И это тоже! Но проверить же надо! Ты бы видела, в каком я была сарафанчике. Да Андрейка б в жизни мимо не прошел.
- Дурная ты, Ташка, - буркнула Женя и устало поднялась со ступенек. – Доешь мороженое – возвращайся. Явно Любовь Петровна скоро нарисуется. И, между прочим, к Андрейке она может и взревновать. Мало тебе тогда не покажется.
- Она Андрейку не любит, - вздохнула Шань. – Я ему, помнишь, доплаты считала? А она его со служебкой подождать так и не соизволила. АХЧ остались голые.
- Вот и тебя не возлюбит окончательно, - усмехнулась Женя, направляясь ко входу. – Идем работать, бунтарка от бухгалтерии!
Убрались они как раз вовремя. Буквально через десять минут после того, как девушки заняли свои стулья у своих столов, по этажу раздался усталый рык главдракона, возвестивший о том, что любить окружающих он нынче замордовался. Только в налоговой водились более древние и куда более сильные рептилии, чем Любовь Петровна, и они, судя по всему, ее-то и отлюбили, что даже орать у бедной ящеротазовой женщины сил не было. Потому она лишь уныло била хвостом по полу, позвякивая чешуей, да периодически похрапывала с горя, скалясь, но не кусая. Но все знали, что это затишье перед бурей, которая обязательно случится позже, когда она отдохнет.
- Слушай, Виктор Валентиныч, я понимаю, что в Мюнхене тебе привольно! И Раечка тому, конечно, способствует, но, будь любезен, все же делом займись! Мне нужен этот контракт, кровь из носа нужен, а ты там уже неделю торчишь и никакого результата! – сердился Моджеевский в трубку, уныло подпирая пятой точкой дверцу лимузина Мерседес Бенц S-класса, который он предпочел взять на этот вечер. В салоне валялись смокинг с бабочкой, но ввиду слишком теплого вечера, сейчас он их стащил и гипнотизировал калитку, дожидаясь Жениного выхода. Женя пока не показывалась. Зато со двора выкатил свой Москвич Женин достопамятный сосед и сейчас, бросая острые и не особенно довольные взгляды на Романа, раскрыл капот своего престарелого транспортного средства и делал вид будто что-то в нем ковыряет.
Остальные жильцы, к счастью, пока не показывались, зато в телефоне Фролов сбивчиво объяснял, как тяжело идут переговоры, но ей-богу, Моджеевскому было не до него – сбагрил придурка на Раечку – и слава богу, если им хорошо там вдвоем, лишь бы делу не мешало! А вот Женя немного опаздывала. Пока не критично, но в семь им обязательно надо быть в Гранд-Паласе, фешенебельной гостинице за городом, на берегу моря, где организован бал «MODELeto» - статусное мероприятие его корпорации для сбора средств на детишек, нуждающихся в трансплантации. Там поприсутствуют не только первые лица Солнечногорска, но и страны. Потому и его присутствие обязательно, пусть официально хозяйкой бала значилась Ромина двоюродная сестра, учредитель фонда под патронажем семьи Моджеевских. Однако все вокруг прекрасно знали, кто на самом деле вбухивал в эту элитную благотворительную пьянку бабло.
Просто эдак у Ромки места для маневра больше. И сбежать можно пораньше.
Потому что они всю эту неделю с Женей почти не виделись. То у него работы куча, то у Жени не получается. Еще и Нина наяривала несколько раз по какой-то чепухе, чем несколько напрягала.
В общем, окончив разговор, Моджеевский сунул телефон в карман брюк и глянул на Жениного соседа. Тот демонстративно отвернулся.
И в этот момент скрипнула калитка, в которой появилась Женя. Придерживая одной рукой длинную юбку, другой она пыталась удержать равновесие, пока аккуратно ступала на высоких шпильках по выщербленному асфальту. Именно его она и рассматривала самым внимательным образом, чтобы не оступиться. Иначе заметила бы две пары мужских глаз, взгляд которых был совершенно одинаков. Что и не удивительно. Выглядела она совершенной принцессой в своем платье из натурального шелка кораллового цвета очень теплого оттенка, идеально сочетавшегося с ее обнаженными руками и плечами в глубоком диагональным вырезе, оканчивающимся у драпированной горловины. Всё оно словно струилось вдоль Жениной фигуры, а широкий пояс, расшитый бисером в тон, подчеркивал стройную талию.
- Женя... – выдохнул Моджеевский, глядя на нее и не в силах оторваться. – Ты настоящая?
Женя остановилась, чтобы чувствовать себя устойчиво, и подняла глаза. Но ответить не успела. Климов оказался быстрее.
- Нет, блин, андроид! – фыркнул он.
- Гарик! – нахмурилась Женька.
- А что Гарик? Никитич знает, с кем ты тут отжигаешь? – и он кивнул на Моджеевского.
- Евгения Андреевна не отжигает, - строго отрезал Роман. – Евгения Андреевна у нас светит сегодня.
Он протянул ей руку, чтобы привлечь к себе, и широко улыбнулся, похоже, вконец восхищенный.
- Кстати, - уже ей проговорил он, - а и правда, Женька у папы отпросилась погулять? Ромка по-прежнему с мячом. Готов до утра прям…
- Что, Жека, вот прям до самого утра? – снова встрял Гарик.
- Климов, ты совсем офонарел? – опешила Женя и, приняв руку Романа, попросила: - Поехали. На него, бывает, находит, потом пройдет.
- Еще раз услышу – пеняй на себя! – рявкнул Моджеевский, сжав Женину ладонь и притянув ее к себе.
- Охрану притащишь? – петушился Игорь, в то время как Женя уговаривала Романа:
- Не слушай его. Поехали, пожалуйста!
- Сам справлюсь! - хмыкнул Рома, кажется, обращаясь к обоим. Чтобы одного устрашить, а перед второй покрасоваться. Потом галантно раскрыл перед Женей дверцу лимузина и даже слегка поклонился, приглашая сесть. Из просторного салона доносилась негромкая джазовая музыка, а Роман тихонько шепнул: - Пока доедем – разуешься. Сделаю тебе массаж стоп, м-м? Небось набегалась сегодня?
- А я сегодня в кроссовках ходила, - довольно сообщила Женька, устраиваясь на сиденье.
- Умница, - похвалил он, скользнул рядом, уткнулся носом ей в висок, обдав горячим дыханием, и быстро прижался губами к ее щеке. После чего захлопнул дверцу. Что из всего этого видел Климов – проблемы Климова.
Машина плавно тронулась с места, а Моджеевский продолжил восхищаться, пристально осматривая ее плотоядным взглядом:
- Ты сегодня... черт, ты такая... я не знал, что ты такая! Тебе очень идет!
- Не уверена, что это именно я. Приходится соответствовать.
- Чепуха. С твоей внешностью... Ох, Жень, не хочу я уже ни на какой бал, домой с тобой такой хочу, - рассмеялся он.
- Ну уж нет! – рассмеялась Женька. – Теперь я хочу на бал.
- Правильно, - он снова прижался к ее виску, потом спустился ниже, нашел обнаженное плечо и поцеловал его. – Потому что королева должна блистать. Кстати... с твоим фасоном я угадал, похоже!
И уже через секунду Моджеевский вложил ей в ладони продолговатый футляр бирюзового цвета с фирменным логотипом Tiffany&Co
Женька насупилась.
- Ну я же просила, - обиженно протянула она. – А ты опять.
- Ты открой хоть, а? Я сам выбирал. Честно. Для тебя.
Она раскрыла футляр, в котором в то же мгновение заискрилась гирлянда бриллиантовых цветков. Женя вынула браслет. Прохладный, тяжелый – он струился в ее пальцах ослепительной змейкой.
- Мне даже страшно подумать, сколько это стоит, - пробормотала она.
- И правильно, не думай. Не сегодня, хорошо? – его губы снова коснулись ее плеча, на сей раз жадно и соблазняюще, а ладонь, ненавязчиво скользнула по груди, когда он притянул ее ближе к себе. – Тебе нравится?
- Нравится, - выдохнула она. – Но придется ехать в твой отель.
- Но придется... Можно я надену его тебе?
Женя кивнула и протянула руку. Он уверенным движением щелкнул замочком у нее на запястье, и браслет сверкнул в лучах солнца снова, только теперь – подчеркивая красоту и цвет Жениной кожи. Роман улыбнулся и наклонился к ее ладони и теперь целовал тонкие пальцы.
- Последнее время я все чаще думаю, как мне повезло, что ты у меня есть.
- Мне тоже, - она взяла его под руку и прижалась щекой к его плечу, глядя в окно. – Такие мероприятия обычно очень долгие?
- И до утра могут плясать, а шоу-программа до полуночи. Но я тебе обещаю, максимум в десять сбежим, главное официоз продержаться – дальше все будут по-свински напиваться, и пофигу, что нас нет. Никто не заметит. А потом ко мне, хорошо?
Естественно, ей было «хорошо». Как еще могло быть, когда Моджеевский ее обнимал? Потом поил шампанским, потом пытался целоваться, но она упорно отворачивалась – жалко было макияж, над которым полдня колдовали в салоне. Это, конечно, не мешало ему залипнуть на тех частях тела, что не были скрыты платьем. Он, конечно, и под платье бы залез, если бы не возобладавшее благоразумие.
Спустя еще почти сорок минут, когда город остался далеко позади, местность становилась все менее пологой, а солнце – все ниже склонялось к линии горизонта, вдалеке замаячило претенциозное здание отеля, куда они держали путь. Роман наконец потянулся к своему смокингу и бабочке.
- Поможешь мне? – лениво, но очень по-гировски улыбнулся он.
- И кто тебе помогал в прошлый раз? – поинтересовалась Женя, завязывая галстук.
- Можно пропустить этот вопрос? – хитровато повел бровями Моджеевский.
И получил не менее хитроватый ответ:
- Я подумаю.
- Лена Михална, конечно, кто же еще! И на вечере в прошлом году я был с Бодькой!
- Ну хорошо, засчитано, - милостиво согласилась Женя, оценивающе глянула на Романа и подхватила с сидения свой клатч. Потом глубоко вздохнула и выпалила: – Чувствую себя, как на экзамене.
- Не надо, там все дебилы. Кто-то больше, кто-то меньше. А ты со мной. У тебя уже «Отлично» автоматом.
И едва он договорил, машина сбавила скорость, а Роман, снова захватил в плен Женину ладошку и притянул ее к себе, все-таки поймав поцелуем губы и не давая ей возразить. Плевать на макияж, на прическу, на дурацкий бал. В его поведении появилось что-то мальчишеское, чего он не делал уже триста лет. Он будто бы снова вернулся к себе, прежнему, каким был до всего.
И творил какие-то большие и маленькие глупости, включая этот поцелуй, ее браслет, стоивший целого состояния, и острое желание начать все сначала именно с ней.
Лимузин остановился. Роман отстранился от Жени, глядя на нее потемневшими глазами. Дверца дернулась открываясь, а он негромко проговорил:
- Ну что? На выход, Евгения Андреевна. Для устойчивости не рекомендую отпускать мою руку.
Эмпирическим методом установлено, что Андрейку можно терпеть только когда он пьяный. Пьяный Андрейка – душка, весельчак, любитель пошлых и не очень анекдотов, фонтан идей и комок энергии. Андрейка протрезвевший – зрелище унылое и совершенно убогое.
Так поутру думала Таша, глядя на его широкую и бесформенную спину в мешковатой футболке на кухне, когда он безуспешно варил вторую пайку кофе – первая выкипела на плиту, пока Андрейка сунулся в душ, а Шань застилала постель. Сейчас он, похоже, не знал, как бы повежливее выпроводить вчерашнюю гостью, и вообще не представлял, что с ней делать с бодуна. А подвозить ее домой ему явно не хотелось. Хоть бы на такси денег дал, придурок.
Шань мысленно закипала и думала о том, какого черта вообще сюда сунулась. Совсем мозги отшибло, не иначе. Андрейка был толстый, страшный, похожий на жабу, грубоватый и жадный. Да и в постели – ну такое. Толку с того, что молодой? Никакого профита здесь точняк не ожидалось. Ловить очевидно нечего. Просто к сломавшему ногу дяде Ваде приехала жена из Италии, а Ташка слегка психанула.
«Ты меня убьешь, я у Андрейки ночевала», - быстро набила она в Вайбере сообщение Женьке, после чего, лишь бы не смотреть на виновника ее утренних страданий, влезла в Инстаграм, лениво листая одну за другой публикации.
- Слушай, у меня в одиннадцать встреча в центре, - подал вдруг голос Андрейка. – Было бы хорошо, если бы ты...
- Вот здорово! Мне как раз в центр надо! – оживилась Таша заморгав своими экзотическими азиатскими глазами.
- Да? – запнулся он и обреченно кивнул. Ну точно. Думает, как выпроводить. А теперь фиг.
И Шань вернулась к телефону, продолжая прокручивать вниз ленту с фотографиями, пока не дошла до своего любимого паблика, именовавшегося простенько, но со вкусом – @solnetchnyi.
Если где и собирались в целое все сплетни Солнечногорска, так это там. Ну и новости заодно, кто кого зарезал, кто кого пришиб, кто где утопился – тоже там же. Она мазнула пальцем вниз по экрану, как, вдруг откуда ни возьмись, пред ее очи явилась... Малич. В охрененном таком платье, стоившим как вся Ташина жизнь, с шикарной такой укладкой – явно не сама на плойку крутила, с улыбкой во все лицо и с бокалом шампуня в руке. В глаза же Шань бросились две детали. Браслет на Женькиной руке. И мужик, обнимавший ее талию.
Браслет она загуглит позже.
А вот имя мужика значилось под новостью.
«Солнечногорская Золушка – таинственная спутница Романа Моджеевского».
Морда у этого Моджеевского была прямо как у Ричарда Гира. И костюмчик явно не из универмага. И шампунь, наверное, французский. Ничего не скажешь – красив.
И тут Ташу прошибло. Фонд. Стипуха. Инновационный проект.
- Вот же тихушница! – зло прошипела она, и одновременно с ней зашипел кофе.
Андрей Никитич Малич не любил вскипевший кофе. По этой самой причине он всегда успевал перехватить его в тот завершающий миг, когда коричневая поверхность еще не начинала возмущенно пузыриться, но радостно выбрасывала в воздух ароматные незаметные глазу частицы.
С довольным видом расположившись на кухне в компании ноутбука, Андрей Никитич медленно потягивал напиток и так же медленно просматривал новостной раздел в местной газете – единственной уцелевшей из целой кавалькады всевозможных городских СМИ, упрямо появлявшихся и бесследно исчезавших на протяжении двух десятков лет.
Ленясь читать длинные тексты и все больше рассматривая фотографии, предпочитая делать собственные выводы из полученных вводных, Малич уже было собирался закрыть газетенку, как вдруг скорее догадался, чем действительно увидел…
Он повертел головой в поисках очков. Тех под рукой не оказалось. Не обнаружились они и в комнате, куда слегка озадаченный отец сходить как раз не поленился. Плюнув на это неблагодарное дело, Андрей Никитич уставился в монитор, где, глядя не на фотографа, а на своего спутника, стояла его родная дочь собственной персоной под руку с…
Малич тряхнул головой, отчего на его нос благополучно приземлились очки, до этого самого момента мирно покоившиеся в его все еще густой шевелюре.
«Р.Р. Моджеевский со спутницей» - гласила надпись под фото.
- Охренеть! – провозгласил Андрей Никитич Малич вслед за электронным таблоидом.
«Твой Моджеевский окончательно охренел!!!!!»
Спросонок Нина совсем не поняла что это, зачем и к чему. Она отбросила трубку, но та продолжала всхлипывать входящими месседжами Ватсапа. Пришлось смириться, и она, подтолкнув повыше подушку, разлепила глаза и открыла сообщения лучшей подруги. Чат пестрил возмущенными стикерами, ссылками на всевозможные злачные места городской информации и фотографиями.
На каждой мелькал Ромка с какой-то… с какой-то… Но Нинин мозг, как ни старалась она подобрать слово похлеще, отказывался ей помогать. Потому что на экране рядом с ее бывшим мужем обнаружилась, в общем и целом, самая обыкновенная женщина, странным образом воплотившая в себе всё, что и сама Нина считала нормальным и достойным уважения. Она была красивой, давно уж не девочкой и в глазах ее светилось доброе веселье, а не заносчивое осознание важности оторванного ею куша.
Чат продолжал пыхтеть входящими.
«Ты только посмотри!»
«Вырядил, как куклу!!!»
«А браслет ты браслет видишь???»
«У тебя такие были?»
«Ты впахивала всю жизнь, а эта явилась на все готовенькое»
«Это должно быть твое платье и твои брюлики!!!!»
- Ну тебе-то какая разница, - устало пробормотала Нина в космос, отключая телефон, - м?
- Эм-м... Артем Викторович, я правильно понимаю? – улыбчивая девица в приемной директора по персоналу «MODELITCorporation» подняла на него небесный взгляд, и на ее щеках появились характерные ямочки, моментально к себе располагавшие.
- Совершенно точно, - в ответ расплылся Юрага, - мне назначено на полдень.
- Да, конечно. Но это только через полчаса. Господин Подольский еще не приехал, суббота все-таки, - извиняясь, проговорила она. – Подождете?
- Ну, если я уже здесь.
- Тогда присаживайтесь. Кофе?
- Буду признателен, - ответил он, устроившись на диванчике и украдкой оглядываясь, чтобы это не слишком бросалось в глаза. За два года жизни в Солнечногорске он отвык от таких помещений, и сейчас ему казалось, что он наконец возвращается в собственную шкуру и в собственную жизнь.
Надо же. Собеседование в субботу. Ему никогда не приходилось бывать на собеседованиях в субботу, впрочем, он и на собеседованиях-то никогда не бывал. Его сразу из института горяченьким взяли в крупную строительную компанию, как будто богатую наследницу с ярмарки невест. Ну, в смысле, участие в программе жилищного строительства произвело тогда впечатление, и его быстро захапали, да и потом он работал только по приглашению.
Впрочем, Артему и сейчас позвонили. В среду. В «MODELITCorporation» искали специалиста с его знаниями и опытом работы и, похоже, два года пинания балды их не останавливали, если они даже в столице о нем справлялись – спасибо фонду Моджеевского, припершемуся в универ и обнаружившему его как рабочую единицу. От таких шансов, наверное, не отказываются, и Артем упускать его был не намерен. Это все равно что вернуться в высшую лигу с городского чемпионата.
К слову о футболе – у них тут как раз какой-то крупный объект к грядущим соревнованиям собирались строить и, видимо, под это дело его и брали, а работать в «MODELIT» по меркам не только Солнечногорска, но и страны – достаточно круто, даже если сравнивать с тем, чем он занимался в прошлом. И в глубине души Артем едва ли не до потолка прыгал от подобных перспектив, хотя виду и не подавал.
Секретарша принесла кофе, и он, закинув ногу за ногу, неспешно его потягивал, дожидаясь приезда Подольского, о котором он знал, что тот занимается персоналом и лично звонил ему с предложением. В итоге от нечего делать Артем залез на сайт компании, чтобы ознакомиться с их деятельностью, поскольку интересы у них были весьма разносторонними.
На главной же странице отдельным блоком висели новости корпорации. Последняя – сегодняшняя, утренняя: «MODELeto дарит надежду детям. Благотворительный бал в поддержку трансплантационной медицины дома, а не заграницей».
Непроизвольно ткнув на заголовок, Юрага оказался среди кучи фотографий с какой-то вечеринки в Гранд-Паласе. Там он бывал однажды, когда его прежний начальник решил устроить корпоратив у моря по случаю собственного дня рождения. Так что, на таких мероприятиях и Артему приходилось бывать. Сейчас он медленно крутил вниз страницу со снимками, не особенно на них задерживаясь, пока не замер от неожиданности, толком еще не понимая, но уже чувствуя – еще не все дерьмо в его жизни опрокинули ему на голову. Кое-что оставалось.
Несколько секунд он смотрел на представший кадр, пытаясь справиться с собой.
Чужая женщина.
Чужая женщина с чужим мужчиной.
Но разве так реагируют на чужих?
Или может быть, это потому что она была такой красивой в своем платье и с задорной улыбкой на соблазнительных губах, над которыми чувственной точкой темнела маленькая родинка?
Или дело в ее глазах, которые безотчетно казались ему родными, хотя на него они никогда вот так не смотрели?
Или в том, что он так и не решился – мешок на голову и через седло?
Женя по-прежнему встречалась со Шпинатом.
Ну что ж, Шпинат успел, а Артем – нет.
Он медленно сделал еще один глоток кофе и опустил глаза к подписи под фотографией. После чего едва не закашлялся.
«Основатель и генеральный директор «MODELITCorporation», специальный гость бала MODELeto Роман Моджеевский со своей спутницей».
Артем выдохнул. Заблокировал экран телефона, чтобы тот сделался черным, как будто бы таким образом можно было убрать из памяти все случившееся. А потом медленно поставил свою чашку на столик. По щекам его ходили желваки, и он чувствовал, что снова краснеют уши. Дурацкие уши. Вечно выдают его с головой.
Стало быть, Шпинат – его будущее начальство и есть.
Супер, Юрага.
Отлично.
Он встрепенулся и посмотрел на секретаршу. Да черта с два!
- Вы извините, пожалуйста, - бодро начал Артем, ставя крест на реанимировании собственной карьеры. – Мне, к сожалению, пора идти. Передайте господину Подольскому, что я ничем не смогу быть полезен. Ни ему, ни господину Моджеевскому.
Девушка подняла на него недоуменный взгляд:
- Но как же... еще до двенадцати десять минут! Может быть, все-таки подождете?
- Нет, спасибо... я передумал, - попытался улыбнуться Юрага, в то время как в нем вступили в бой одновременно два его альтер эго. Одно из них орало, что после отказа Моджеевскому – фиг он вообще найдет что-то равнозначное в Солнечногорске, этому уроду весь город принадлежал. Второе не менее убедительно вопило, что работать на врага – унизительно и недостойно.
Ладно, девушке он не нравится.
Но сотрудничать с ее мужиком – увольте.
Это еще хуже, чем сплетни о его сексуальной ориентации – ну поржал и прошло. А тут каждый день сталкивайся. С этим. Со Шпинатом. И не свалишь никуда. В столице его давно уже никто не ждет. Там молодняк энергичный, ретивый – нигде так быстро не происходит смена поколений, как в мегаполисах. А из обоймы Юрага выпал, да ну и к черту эту обойму.
И Моджеевского – тоже к черту!
Их с Ромой вечера стали почти семейными.
Папа дома вежливо покашливал и вопросов по-прежнему не задавал, правда теперь явно ожидая Жениного рассказа. И иногда ей казалось, что он все давно знает, так настороженно глядел на нее. Но что-то до сих пор удерживало Евгению от того, чтобы все-таки представить их с Ромой друг другу уже в ином качестве, чем в тот день, когда они со строителями боролись за забор. Может быть, сглазить боялась.
Но факт оставался фактом. Никуда Моджеевский деваться не собирался. И больные Юлькины глаза встречались ей все реже – потому что сама дома почти не появлялась, разве только одежду сменить. Сестра в эти моменты либо к экзаменам готовилась, либо сидела, закрывшись у себя. Страдала, конечно. А еще объявила как-то, что поступать будет на экономический.
Разбираться со всем этим Женя не могла. Есть вероятность, что не хотела. Есть вероятность, что полагала Юльку достаточно взрослой для принятия решений.
И после работы отправлялась к Моджеевскому, где все казалось простым и понятным. Легким. Ярким. И обоим нравилось.
У их ног лениво сидел Ринго, хорошо погулявший с Леной Михалной. Роман работал теперь в спальной или в гостиной, а не в кабинете, Женя устраивалась под боком со своим ноутбуком. Потом они ужинали там же, на месте. Смотрели кино или занимались любовью. А еще она чувствовала себя нужной. По крайней мере, так ей казалось возле него. И он никогда не хотел отпускать ее домой.
Что-то, наверное, у них получалось. Но она пока не могла определить, что именно. И не до конца понимала природы происходящего, но над этим ей тоже не хотелось задумываться.
Вот только жизнь на то и жизнь, чтобы не проходить без сучка и задоринки, а подбрасывать трудности там, где их не ждешь. Или, может быть, ждешь, но надеешься, что обойдут стороной.
Реальность в Женину жизнь ворвалась вскоре после достопамятных выходных, отмеченных благотворительным балом. Это было в будний день, после работы. Роман читал корреспонденцию, хмурился и потягивал коньяк из бокала, пока вдруг ни с того, ни с сего не выдал:
- Черт знает что такое, ну!
- И что же именно такое? – поинтересовалась Женя, сверкнув на него голубизной взгляда над матовой поверхностью обложки книги, которую она безотрывно читала третий день – нравилось!
- Да так… сделали одному дурику предложение, от которого не отказываются, а он отказался. Твой знакомый, кстати, дурик.
- В смысле? – уточнила она, опустив все же книгу на колени.
- Главный экономист вашего политеха. Юрага Артем Викторович. Что ты о нем скажешь?
Медленно втянув в себя побольше воздуха, Женя невозмутимо выдала:
- Работать он определенно умеет. И в голове у него мозги, а не подразумеваемая субстанция.
- Угу, мне о нем так и говорили примерно, - пробурчал Моджеевский и вернулся к ноутбуку, потом свел брови на переносице и снова принялся возмущаться. – Помнишь, я тебя звал к себе? Вопрос не снят до сих пор, мне нужен человек с головой на плечах. Когда мы проект в твоем универе внедряли, мне попалась его фамилия, я о нем слышал... когда-то с компанией, где он работал, сотрудничали. Пошуршал туда-сюда, народ столичный поспрашивал. Его там помнят и отзывались очень хорошо. Говорят, мол, бери, не пожалеешь. Он от них свалил, потому что переехал из-за проблем каких-то в семье. Ну я что? Дурак? Связался с ним через своего Подольского, выкатил ему предложение… ну для Солнечногорска очень крутое, а уж по сравнению с его нынешним местом – так вообще… выше только птицы летают. И знаешь что?
- Что? – оторопело спросила Женя, пытаясь разложить полученную информацию по полочкам.
- Он отказался! – развел руками Роман, отчего коньяк в его бокале удивленно хлюпнул. – И главное, на встречу приперся, Подольского не было, а он ждать не соизволил и сказал, что передумал, прикинь! Совсем охренел… или цену себе набивает? Это вообще в его репертуаре?
- Мы с ним не друзья, чтобы я знала о его репертуаре.
- А работать с ним как?
- Нормально. Если человек знает свою работу – с ним всегда нормально работать.
- Черт! – буркнул Моджеевский и ткнул пальцем в ноутбук: - Вот и Силагин мне бухтел, что парень умеет пахать. Ты слыхала, что он участвовал в создании программы жилищного строительства для молодежи? Какую-то экономическую модель рассчитывал на госуровне? И это еще по молодости, потом выше пошел. Вот что он у вас забыл – вопрос вопросов, как и то, почему меня бортанул. Чую подвох, а где он – не вижу. Может, больше ему предложить? Или он сразу в мои замы метит?
- Ты всерьез полагаешь, что я могу знать, куда он метит? – усмехнулась Женя.
- Не люблю, когда не понимаю, что движет людьми. Меня это… раздражает.
- Хочется управлять всеми и каждым? – улыбнулась она.
Моджеевский приподнял бровь и растянул губы в ответной улыбке. После чего подался к ней и чувственным тоном проговорил:
- Еще как хочется. Я же большой босс. И только попробуй сказать, что тебе это не нравится.
- Ну мы же сейчас не обо мне.
- А если о тебе – мое предложение в силе. Бросай свой универ, а? Видишь, ваш Юрага придурок. Утрешь ему нос.
- Нет, - решительно качнула головой Женя. – Никому я нос утирать не буду. И, если честно, считаю, что как специалист Юрага лучше меня. Поэтому это ты подумай, может, стоит сделать ему еще одно предложение.
- Специалист… - ворчливо протянул Моджеевский. – А как человек он не говно?
- Рома!
- Что Рома? Вот что Рома? Я пользуюсь нашими неуставными отношениями для конкурентной разведки!
- Крайне мило с твоей стороны, - рассмеялась Женька и шлепнула его диванной подушкой по плечу.
Он шуганулся в сторону, ноутбук сполз с его колен, а коньяк расплескался на брюки, но Романа это, похоже, нисколько не заботило. Он хохотал следом за ней и пытался выдернуть другую подушку из-под собственной поясницы единственной свободной рукой. Одновременно с этим бодро зазвонил телефон.
- Ах ты ж! – бросил Рома и быстро сунул Женьке в руки свой бокал, теперь уже роясь в карманах. На дисплее было высвечено простое «Нина». Ромка глянул на Женю, будто бы спрашивая разрешения. Она ж, не совсем понимая его знаков, удивленно вскинула брови, но на всякий случай – согласно кивнула.
- Извини, - шепнул он ей одними губами и принял вызов, правда на сей раз в другую комнату не сорвался: смотри, мол, у меня от тебя секретов нет. И уже в телефон спокойно сказал: - Да, Нин!
- Привет. Ты прости, я не вовремя, наверное, - замялась Нина, но продолжила: - Богдана в больницу забрали. Я подумала, тебе надо знать.
Его плечи, и до этого напряженно выпрямленные, стали еще ровнее. Он сжал трубку чуть крепче и уточнил:
- В смысле – забрали?
- Аппендицит.
- Ох ты ж… Скорая?
- Угу. Нас в Центральную привезли, - Нина снова на мгновение зависла, и снова быстро отмерла. – Ты приедешь?
- Да… да, конечно. Его оперируют? Сейчас?
- Пока смотрят…
- Ничего не говорят?
- Нет, жду, это ж врачи. Они на своей волне. Ты приедешь, Ром?
- Да, Нинка, да… сейчас… Держитесь, разберемся.
- Спасибо, - проговорила Нина и отключилась, а Моджеевский, заметно побледневший, глянул на Женю и несколько мгновений, будто выбираясь из собственного ступора, молчал. Потом перевел дыхание и вскочил с дивана.
- У Бодьки аппендицит, забрали на скорой, - выпалил он, хлопая себя по карманам. – Я в больницу. Черт, где ключи?
- Куда тебе сейчас за руль? – отозвалась Женя. – Вызови такси. Ты позвонишь потом?
- Позвонить? – он глянул на нее неясным взглядом. – Если там операция, то это поздно получится… Ничего?
- Когда сможешь – тогда и позвони.
- Ага… извини.
- Ну о чем ты! – возмутилась Женя. – Не теряй времени. Поезжай.
- Да… - Роман снова взялся за телефон, видимо, вспомнив, что машина сама собой не вызовется, и в очередной раз глянул на нее: - Ты останешься? Я, наверное, до утра не вернусь.
- Нет, Ром, я домой, - в голове пронеслась мысль о Юльке. Почему-то Женя была уверена, что должна ей сказать про Бодьку. И не по телефону. Значит, надо домой. – Но ты обязательно позвони. Его куда отвезли?
- В Центральную. Черт… еще вопрос, что за пилюлькин его там оперирует!
- Приедешь и разберешься, - Женька быстро чмокнула Моджеевского в щеку и подтолкнула к двери, а тот на ходу звонил в службу такси. Потом он обувался, искал документы, банковские карты, наличные, часы – хоть и нервно, но благодаря Жене быстро, набирал личного врача – черт его знает зачем, потом снова Нину, чтобы спросить, куда подходить. Последнее – уже на улице, дожидаясь машины. А когда он уехал, увозя за собой тревоги и напряженность, Женя осталась одна, теперь уже сама испытывая похожие чувства.
Посидев немного, она собралась с мыслями и короткую дорогу домой убеждала себя, что все будет хорошо, ведь это всего лишь аппендицит. В квартире было тихо – домашние разошлись по своим норкам, и Женя, быстро скинув обувь, метнулась к комнате сестры. В коридоре ярким лучом пробивался свет из-под двери.
Юлька валялась на диване с ноутом и что-то читала. Судя по серьезному выражению ее лица – либо занималась, либо снова впала в меланхолию. Когда на пороге появилась Женя, она повернула к ней голову и удивленно выдала:
- Привет. И что это ты тут?
- А ты все-таки мечтаешь от меня избавиться, - улыбнулась Женя и присела рядом с Юлей. – Что читаешь?
Юлька нахмурилась и повернула к ней монитор. На экране веселыми змеями прыгали интегралы и иксы со степенями.
- Ну почему сразу избавиться? – хмыкнула она. – Станешь женой олигарха, а я сестрой миллионерши. Раскрутим папин бренд, будет не хуже итальянских. Так что... иди давай, работай над нашим будущим со своим Моджеевским.
- Симпатичный план, - кивнула сестра. – Мы его потом обсудим. Тут… Юль, Бодя в больнице.
Юля удивленно хлопнула длинными ресницами и уставилась на Женю.
- Как в больнице?
- Обыкновенно. С аппендицитом. Больше ничего не знаю. Роман к нему поехал, пока не звонил.
- С аппендицитом? Это же опасно, да?! От него же умирают?
- Ну что ж ты сразу о плохом, а! Нормально все будет, - принялась уговаривать ее Женя. – Операцию сделают, в больнице немножко побудет.
- Завтра же тестирование по математике! Как же он?
- Здоровье важнее.
- Это режут его, да?
- Не обязательно, Юль. Врачам виднее, - Женя взяла ее за руку. – Ну ты же понимаешь, Роман всех наизнанку вывернет, чтобы все было в порядке. Не переживай.
Вот на этом Женином «не переживай» Юльку и прорвало. Ее подбородок резко выдвинулся вперед, рот искривился, и она всхлипнула, не отрывая перепуганных глаз от сестры.
- Он в-вчера звонил, я трубку не взяла-а, - с трудом выдохнула она срывающимся голосом и зарыдала. – Мы так и не поговорили!
- Вот упертая, - вздохнула вслед за ней Женя и притянула мелкую к себе. – Не реви. Поговорите еще.
- А вдруг с ним что-то случится? Я же не смогу! Это же я его послала, а он помириться хотел, Жека!
- Ничего с ним не случится, не паникуй, - Женька успокаивающе гладила ее по волосам. – А позвонить ты и сама всегда сможешь. Если захочешь.
- Мне его увидеть надо! – снова встрепенулась Юлька и глянула на сестру полными слез глазами. Она сейчас походила на взъерошенного птенца, но плакала как-то по-взрослому, по-настоящему, как не плакала даже тогда, когда Богдан оскорбил Женю, и ей пришлось его бросить. Если бы только она ответила вчера на его звонок!
- Юлька, тебя не пустят к нему. Давай подождем до завтра.
- Завтра математика! – в отчаянии воскликнула она. – Он меня убьет, если на экзамен не явлюсь!
То, что ее убьет, например, папа, ей почему-то в голову не приходило в эту минуту.
- Поэтому завтра ты пойдешь на математику, а я выясню у Романа что там и как, идет?
- А потом я смогу поехать к Богдану?
- Ну-у-у… - Женя задумалась ненадолго. – Наверное, сможешь. Почему нет?
- А тебе Роман сообщит, когда операцию сделают?
- Да, ты только успокойся.
- Я боюсь.
- Не бойся. Все будет хорошо.
- Я к нему хочу, - всхлипнула Юлька, уткнувшись носом в Женино плечо. Ноутбук давно был отставлен в сторону, а она сама обеими руками вцепилась в сестру, напряженная и рыдающая. – Женька, я хочу к нему! – снова вскрикнула младшая, рискуя всполошить отца и провалить завтрашний экзамен с горя.
- Юлька! – включила Женя строгость. – Прекращай реветь и ложись спать. У тебя на носу экзамен, у Богдана – врачи. Завтра все узнаем и подумаем что делать, ясно?
Ее тон возымел действие на сестру. Юлька с видимым усилием пыталась успокоиться и бестолково кивала, но зубы все еще клацали.
- Я-ясно, - икнула она, глядя на Женю, и проговорила: - Ты… спасибо, что сказала.
- А ты себя не доводи! – велела сестра. – Еще не хватало самой в больницу загреметь. Спать!
- Я н-не буду… Же-е-ень… - Юлька шмыгнула носом. – А помнишь, когда я малая была, ты со мной спала, чтоб мне кошмары не снились, а?
- Помню, конечно.
- А можно сегодня останешься? Я не знаю, как буду тут сама.
- Хорошо, - согласно кивнула Женя. – Но ты будешь спать, а не реветь.
- Ну вот, чтоб спала, а не ревела, - попыталась улыбнуться Юлька. Получилось слабо. – Мне завтра вставать рано. Экзамен. Пока ты не пришла – капец как боялась.
- Не бойся. Не съедят тебя там. Сдашь.
- Я знаю. Чаю хочешь?
Женя решительно отобрала у Юльки ноутбук, вынула из шкафа пижаму и, сунув ее сестре, велела:
- Сейчас попьем чаю и ляжем. Тебе обязательно надо успокоиться и выспаться. А остальное – своим чередом.
Своим чередом у Юльки теперь получалось плохо. Еще недавно она запретила себе даже думать о Богдане до тех пор, пока он не принесет извинения за свои несправедливые, обидные, унизительные слова. Он – не извинялся. Несколько раз пытался к ней подступиться, чтобы помириться, но поскольку виноватым себя, кажется, совсем не чувствовал и обращался с ней так, будто это Маличи во всем виноваты, Юлька продолжала его игнорировать, заявив лишь однажды во время очередной их перепалки: «Да мы с Женькой тебе и твоей мамочке нос утрем, понял?!»
Он – понял. Но и она тоже. Сказала и пожалела. Потому что это несправедливо, что счастье одних основывается на боли других, и думала в тот момент Юлька вовсе не о себе, а о том, что Бодька сам же мучится, видя не дальше собственного носа из-за эгоизма и гордости. Но решив проявить стойкость характера, она совсем не представляла, что это приведет к тому, что сейчас он в больнице, а она не с ним. И если она больше никогда его не увидит… если не сможет ему сказать, как он ей дорог, то как дальше жить?
Ближе к полуночи отзвонился Роман Моджеевский, сообщив, что Богдана прооперировали, что операция была непростой – пришлось резать, и что все потому что Бодя тянул до последнего, не признаваясь матери, что у него болит бок. Но теперь все в порядке, и врачи обещают, что он пойдет на поправку. Представив себе, как ему было больно и как он терпел, Юлька снова разревелась, а потом еще долго лежала, глядя в потолок и слушая Женино дыхание – сначала глубокое, с тихими вздохами человека, который пытается заснуть, а потом едва слышное, когда сестра наконец провалилась в сон.
Никогда в жизни Юля не ощущала собственной беспомощности так остро, как в ту ночь. Как можно поверить в то, что еще только несколькими часами ранее боялась экзаменов, и ей казалось, что от них зависит вся ее будущая жизнь? А теперь страх за Бодю вытеснил все остальные страхи.
И уже утром на тестирование она собиралась, будто бы это была лишь временная препона на ее пути в больницу. Андрей Никитич, волнуясь, как если бы это он собирался сдавать экзамен, предложил отвезти в школу и даже дождаться. Юлька, храбрясь, только отмахивалась и силилась улыбаться. Ее плохое настроение папа и правда списывал на страх перед дурацкой алгеброй, а они с Женькой по молчаливому согласию не посвящали его в детали. Он и про Моджеевского-то узнал только в субботу и шумно удивлялся, пока Жени не было дома, а когда та пришла, замолчал, но по глазам было видно – ждет, когда ему объяснят. Если он еще и про Бодьку разнюхает, то это ж вообще вызовет бурную реакцию... к чему грузить старика лишней инфой?
Потому, отшутившись насчет того, что Мария Кирилловна, директриса и незамужняя дама старшего среднего возраста, хоть и погрустит немного, но без него проживет, а ребята в мастерской – вряд ли, Юлька в белой блузке, черной юбке и с косой на голове свалила из дому, напоследок шепотом попросив Женьку договориться с Романом о том, чтобы ее пропустили к Богдану.
А что происходило потом – было как будто в тумане и по инерции. Подступы к школе, инструктаж о правилах, слышанный множество раз, экзаменационные билеты. Что она там могла нарешать, Юлька не знала, и ее это почти не беспокоило. Тестирование она, скорее всего, завалила или, по крайней мере, на пятерку может не рассчитывать. Вот будет скандал! Вот бы этот скандал закатил ей Бодя! Об этом она почти мечтала. И едва все закончилось, и им объявили, когда будут опубликованы результаты, ни с какими не с подружками пошла отмечать, а сразу бросилась звонить Женьке:
- Привет! Новости есть? – выпалила она первым делом.
- Тот же вопрос я могу задать тебе, - бодро ответила Женька, но тут же продолжила: - Все в порядке. Операция прошла успешно, Богдан уже пришел в себя после наркоза, его даже перевели в палату. Роман с ним, сказал, что Бодька себя чувствует для его состояния удовлетворительно.
- А ты говорила про меня? – нетерпеливо спрашивала Юлька, топая по набережной и стараясь попадать носками туфель только по красным плиткам. И не позволяя себе расслабиться ни на минуту, хотя от сердца немножко отлегло.
- Да, конечно, Юль. Роман знает.
- И он не против?
- С чего ему быть против? В регистратуре скажешь, что ты к Богдану Моджеевскому, а у палаты тебя Роман встретит. Ты же сейчас помчишься?
- Спрашиваешь! Конечно! Палата какая?
- Двадцать первая. Ты главное выдохни. Аппендицит – это правда не самое страшное в жизни, - рассуждала Женя, думая о том, что, наверное, в семнадцать – как раз самое страшное и есть. Но, может быть, дети хоть так помирятся. Смотреть на Юлькину кислую физиономию сил не было ни у нее, ни у папы.
- Я знаю, - отмахнулась Юля, сворачивая с набережной на проезжую часть и оглядываясь по сторонам – нужно определить в какую сторону остановка ближе.
- Как экзамен-то хоть?
- Экзамен как экзамен. Что-то написала.
- Сгорит твоя медаль.
- И черт с ней… Жень, потом, ладно? – впереди замаячили троллейбусные рога, и Юлька ускорила шаг, торопливо выключаясь.
Ехать было не очень далеко, но как идти пешком, когда так сильно спешишь? В голове при этом не держалось ни одной мысли. Юлька даже не знала, что скажет Богдану, когда его увидит. Конечно, что любит. И что волновалась. И что никогда-никогда больше не хочет с ним ссориться, только бы он поскорее поправился.
И одновременно с этим до дрожи в поджилках ее пугало – вдруг ему уже и не надо. Вдруг он уже и не хочет с ней больше общаться. Вдруг она сама все испортила. Юлька гнала от себя эти мысли и вместе с тем не могла не думать об этом. Но ведь, в конце концов, она сейчас сама к нему бежит, и ей уже все равно, какие глупости он там наговорил про Женьку. Это же отношения Женьки и Бодиного папы. А они с Бодей – отдельно. У них свое.
Наверное, она и сама не до конца осознавала масштабов случившегося. Ни раньше, ни в этот день, когда думала только о том, как там ее Богдан. Она не понимала даже, что он имел в виду, когда говорил ей про мать, что отец вернулся бы к ней, если бы не Женя, и что сама Юлька пропустила мимо ушей, оскорбившись обвинениями в корыстолюбии.
Ни черта она не понимала, пока не взбежала по лестнице Центральной больницы на второй этаж, шурша бахилами по ступенькам, и не замерла практически на лестничной площадке у прозрачной стеклянной двери, за которой хорошо просматривался большой, светлый, просторный холл с огромной монстерой за диваном, на котором сидели Бодин отец и... красивая ухоженная женщина средних лет с Бодиными чертами лица. Тут даже спрашивать себя не надо, кто это. Их с Бодькой как будто одним и тем же почерком обоих написали.
Мужчина и женщина… разговаривали. Глушили оба что-то из своих чашек и болтали мирно и очень спокойно. Моджеевский что-то растолковывал своей бывшей, а она внимательно его слушала, кажется, соглашаясь и иногда кивая. Друг друга они не касались и даже расположились довольно далеко друг от друга, но то, что их связывает накрепко одна семья, было настолько очевидно, что это почувствовала даже Юлька, вмиг ощутив себя чужой. Ей всего семнадцать лет, но понимание, что перед ней семья, было настолько явственным, что до нее как-то враз дошло, что имел в виду Бодька, когда орал, что папа скучает по ним и вернулся бы.
Но ведь не возвращался же почему-то.
Почему?
Почему он с Женей? Почему Женя не ночует дома уж сколько времени? Почему ходит со счастливыми глазами? Неужели не чувствует?
Дыхание перехватило, спазм скрутил горло, и Юлька метнулась на один пролет вниз по лестнице, пытаясь переварить увиденное. Переваривалось плохо. А мысли скакали с одной на другую до тех пор, пока не остановились на том, что до этого времени Бодина мать для нее была какой-то абстрактной женщиной, безликой, бесплотной и не имеющей контуров. Что-то далекое, ненужное и с чем Бодя почему-то посмел сравнить ее Женьку.
А сейчас эта женщина, вполне реальная, настоящая, сидит под Бодиной палатой с Бодиным отцом и пьет с ним чай или кофе. И ночь, наверное, провела здесь вместе с ним же. И до того они были много лет женаты. И вот как Моджеевская должна относиться к ней, к Юльке, зная, что муж, хоть и бывший, встречается с ее родной сестрой? Как она теперь может к ней относиться? После всего, что тогда сказал Богдан, Юле очень ясно представлялась картина, в которой ее вообще к нему в палату мать не пропускает. И, наверное, это и правда можно понять, будь оно хоть сто раз несправедливо.
При таком раскладе, что можно поделать? Какая любовь с Бодькой? Даже если бы Женя, как когда-то говорила, ушла от Романа, Юлька все равно навсегда осталась бы сестрой бывшей… любовницы Моджеевского. Как на нее смотрела бы его мать? Как бы они стали жить?
А так хоть Женька счастлива… хоть у Женьки все хорошо.
Сейчас все хорошо.
Юля опрометью рванула вниз, на первый этаж, даже не думая о том, чтобы отдышаться. Потом на улицу, где среди людей легко затеряться, как будто вовсе не была здесь. И может быть, через время она и себя сможет обмануть, что и не приходила никогда в это место.
Зато один за другим шустрой чередой побежали летние дни, закрутив в воронку и Моджеевского, метавшегося между работой, больницей и Женькой. Если бы Роман узнал, что семнадцатилетняя девочка Юля поняла о Нине и его семье больше, чем он сам в свои почти сорок пять, он бы, наверное, долго удивлялся и даже посмеялся бы от души. Потому что для него как раз все было закономерно – заболел сын, а они с Ниной как цивилизованные люди временно зарыли свой топор войны, пусть тот был и не в его руках.
А то, что Юлька к Бодьке так и не пришла – так, должно быть, испугалась. Хорошо, что он сам Богдану ничего не сказал заранее, а то ждал бы парень попусту.
Сейчас, когда сына понемногу начало отпускать, и он, кажется, уже не так категорично отзывался о Лондоне, Роман приезжал сюда в обеденный перерыв – выдохнуть, поболтать с ним и Таней, которая тоже частенько торчала у брата, и ехать дальше, потому что впереди еще половина рабочего дня, а потом, возможно, половина рабочей ночи, и среди всего этого – Женя, по которой он ужасно скучал и мечтал о том, чтобы вместе поехать в отпуск.
Но эти его совместные обеды с детьми тоже сделались обязательным и очень дорогим пунктом графика, потому что Роман не помнил, когда последний раз столько общался с ними, а дочь так и вовсе, похоже, потихоньку начала оттаивать.
Сейчас она увлеченно жевала пиццу, о чем-то треща – ее поездку в Хорватию в июле решили не отменять, и разговоров об этом становилось все больше. Нина сидела рядом и тоже ковырялась в тесте с соусом и беконом. Бодьке пиццу было нельзя, потому он валялся, все больше помалкивая, и лишь иногда подкалывал Танюшу. Молчаливость его списывали на болезнь.
А часовая стрелка неумолимо приближалась к двум часам дня, отчего Моджеевский впадал в уныние – надо ехать. Но в чашке все еще был недопитый чай, а остывшая пицца казалась очень вкусной, и он тянул с прощаниями.
Потом все же собрался. Поцеловал Таню в щеку, пожал руку Богдану и напоследок выдал:
- Кстати, я тут подумал, когда тебя выпишут и ты немного подлатаешься, можем отправить и тебя отдохнуть. В приличный санаторий с нормальным медобслуживанием. Или даже куда-то в Европу, в горы. Думаю, что-то можно организовать, чтобы и здоровье поправить, и немного выдохнуть? Нин, что скажешь?
- Для начала лучше санаторий, - она глянула на Богдана. – Сначала надо нормально восстановиться. А в горах его на месте не удержишь.
- Согласен, - кивнул Моджеевский. – Бодь, ты как?
- Не знаю, - сын уныло пожал плечами. – Мне все равно.
- Ну-у-у, парень, так нельзя, - постарался улыбнуться отец. – Все хорошо будет. И экзамены сдашь, и отдохнуть успеешь. Ладно, мне пора, народ. Вы еще тут будете? Никого подвезти не надо?
Вопрос был явно задан Тане. Таня и мотнула головой, мол, нет пока. И продолжала усиленно жевать. Моджеевский перевел взгляд на Нину.
- Пока.
- Пока, - попрощалась бывшая. – И наверное, с санаторием хорошая идея. Я поищу, потом вместе выберем.
- Отличный план на лето. Все, я ушел! – улыбнулся Роман и, не оглядываясь, покинул палату. Дети проводили его взглядом, и в комнате воцарилось молчание, которое нарушила Таня, вдруг очень непосредственно сказавшая:
- Прям как раньше, да, Бодька?
Но тот лишь сердито засопел, быстро глянул на мать и отвернулся к стене. А Татьяна продолжила добивать всех присутствующих.
- Вот бы он совсем вернулся. Чтобы мы снова вместе жили. Помнишь, как хорошо было, ма!
Когда Юрага вышел из своего кабинета, ему казалось, что в коридоре качались даже стены, а из-под двери Горбатовой разве что дым не валил. Во всяком случае, температуры там явно шка́лили, а вопли стояли такие, что слышал не только админэтаж, а, наверное, еще и все народонаселение сверху и снизу. К привычной летней жаре под сорок тут можно было накинуть еще градусов десять, и даже кондиционеры при таком раскладе не спасали. Девица, топтавшаяся перед заветной комнатой 506 с табличкой «Главный бухгалтер», похоже, думала, что она бессмертная. Либо была залетной пташкой, поскольку народ свой, привычный в такие моменты даже мимо этого про́клятого места не шастал.
Артему вот пришлось – случайно, по пути в расчетный. К Жене.
От нее он хотел итоговую цифру за месяц и детей. Со вторым шансов не было, потому хоть первое. А то иначе экономию не посчитать, премию не назначить.
Да и вообще он соскучился.
Они почти не виделись. Избегали друг друга. Но это вовсе не значило, что он не скучал по их веселой утренней болтовне за кофе или за совместными мозговыми штурмами, когда они собирались вместе и изобретали способы, как решить ту или иную задачу, которую ставил ректор, так, чтобы остаться в правовом поле или создать его видимость. Это не значило, что он не скучал по искренней Жениной улыбке, обращенной к нему. И по той легкости, что куда-то подевалась между ними. У них не так много было. Впрочем, поправлял себя Юрага, у них вообще ничего не было. Но он со своими личными проблемами и метаниями вокруг этики отношений между коллегами во всем опоздал. А еще, оказывается, возможно, что все это время она считала его геем.
Не жизнь, а анекдот.
Но кульминации его анекдот должен был достигнуть в этот самый день. Юрага сунул голову в расчетный – весь не зашел. Даже рот раскрыл, чтобы сказать заготовленное: «Евгения Андреевна, сделаете мне расчет?» - и наткнулся на пустой Женин стул.
- ... а... где? – спросил он уже у Шань, выглядывавшей из-за своего ноутбука и глядевшей на него неестественно настороженно.
- Там, - очень тихо ответила Таша, так что он не услышал из-за воплей за дверью Горбатовой.
- А?
- Там, - уже чуть громче прозвучало в ответ, и Женина напарница повела подбородком в сторону Артема.
- Где там? – не понял он.
- У г-глав... дракона.
- Чего?! – опешил Юрага и замолчал. Одновременно с этим по коридору вновь зазвучал голос Любови Петровны: «Вы, Евгения Андреевна, и без того делаете что хотите! Я вам зарплату плачу, и немаленькую, а вам плевать на работу, на обязанности и на общее дело! Один ветер в голове и ниже пояса!»
Ташка почти прижала уши, как испуганный котенок, а Юрага сглотнул и быстро закрыл ее кабинет, пересек коридор почти бегом до двери главдракона и остановился – не вламываться же ни с того ни с сего. Рядом продолжала топтаться барышня.
- Вообще-то я следующая, - буркнула она, имея в виду очередность.
- Ага, следующая, - бездумно кивнул Артем.
«Этого вашего отпуска, который вы от меня требуете, нет в графике!» - орала, между тем, Любовь Петровна.
«В графике всего две недели. А мне положено значительно больше, - настаивала Женя. – И я же не прошу с завтрашнего дня».
«А для чего, по-вашему, составляется график? Чтобы вы туда две недели вписывали, а остальное – когда хочу, тогда гуляю?! Вы даже не соизволили согласовать! Ни со мной, ни с отделом кадров!»
«Я была в кадрах. Они сказали – не проблема, если заранее».
«Заранее? Вот сейчас – это заранее?! Мы вам в аванс отпускные заплатить не успеваем, какое же это заранее, Евгения Андреевна? Или в межвыплату влезем?!»
«Ну так мне же эту межвыплату делать! – разгорячилась Женька. – Вот и сделаю».
«Не орите, Евгения Андреевна! Орать будете на трахаля своего! – в кабинете что-то грюкнуло, будто бы главдракон скрежетнул ножками стула по полу, то ли вставая, то ли усаживаясь. – А здесь не смейте показывать свой темперамент! Он только в постели хорош! Уберите ваше заявление!»
«Оно зарегистрировано. И вы обязаны поставить на нем резолюцию. И отпуск мне положен по закону, а не по вашей прихоти».
«Обязана? Ах, я обязана?! – громыхнула Любовь Петровна. – Ну хорошо, я вынесу резолюцию! Обязательно! Сразу после ректора и вынесу, ясно? Пусть сперва он подпишет, а потом уже и я подтянусь!»
«Любовь Петровна, вы же знаете, что сначала должны подписать вы…»
«А вы знаете, что вне графика ходить можно только по усмотрению начальника. Мое усмотрение вас не устраивает? Не устраивает! Идите к ректору, вперед! Или можете позвонить своему любовнику, он же у вас с нашим шефом на короткой ноге, так? Пусть похлопочет, вы его за это вечером как следует отблагодарите. У вас же прямой доступ к телу».
Артем выдохнул, пытаясь согнать красные пятна, забегавшие перед глазами. Хрен там. Бешенство накатывало такой мощной волной, что он готов был вынести матовое стекло в двери Горбатовой. В ушах шумело, и Жениного ответа он попросту уже не слышал. Чтобы хоть как-то себя удержать, глянул на стоявшую рядом с ним девицу, которая «следующая». Судя по ошалевшему выражению лица, прыти у нее поубавилось. И, похоже, она собиралась спасаться бегством.
- Что у вас? – рявкнул Юрага.
Девица чуть не присела.
- А-акт сверки подписать, - пробормотала она.
- Давайте ваш акт, - он выхватил из ее рук бумаги и все-таки дернул на себя ручку, мгновенно оценивая ситуацию.
Главдракон, опершись руками о столешницу, возвышалась над столом, а перед ней валялось Женино заявление. Сама Женя стояла с противоположной стороны и шла пятнами. Артему показалось, что она сейчас попросту расплачется.
- Любовь Петровна, - выпалил он, подскакивая к гребаной главбухше. – Подпишите, тут срочно!
- Вы какого черта вламываетесь?! Совсем охренели, Артем Викторович? – заорала Горбатова.
В ответ на ее вопль Женя вздрогнула, словно рядом раздался пушечный выстрел. И растеряв последние остатки своего боевого духа, выскочила за распахнутую Юрагой дверь, не глядя ни на него, ни на главдракона.
- Что ж вы заявление-то забыли, Евгения Андреевна! – раздалось ей вслед. Ядовито и зло.
- А вы, Любовь Петровна, совесть. Когда утром собирались. На тумбочке для обуви, - вдруг выдал главный экономист и бросил на стол акт сверки от девочки, которая дожидалась в коридоре.
Тирада, которая последовала за его импульсивным поступком и необдуманными словами, превзошла многое, что слышали эти стены, но, откровенно говоря, Артему было совершенно на все это наплевать. Он давно уже не воспринимал Горбатову всерьез. Поорет и перестанет. Что-то понадобится – станет как шелковая. Так было уже не раз. Беда в том, что на Жене отрываться куда проще, чем на нем, потому как, во-первых, она реагирует, а во-вторых, фиг кому в действительности пожалуется, хотя могла бы, дурёха. Вопли Любови Петровны, как бы ни были громки и экспрессивны, на него самого и половины того эффекта не имели. Потому, когда документ, случайно попавший к нему, Горбатова все-таки подписала, Юрага, чувствуя лишь бесконечную усталость от этого места и этих людей, вышел из кабинета. В руках его были и акт, и Женино заявление. Акт он отдал благодарной девчонке. С заявлением замер посреди коридора, вчитываясь в текст. По всему выходило, что Женя хочет в отпуск через десять дней. Даты были подобраны, конечно, неудобные, но она права – ей же самой все успевать. Значит, срочное. Значит, со Шпинатом.
Юрага поморщился и все-таки направился в расчетный. Там над Женей кудахтала Шань, что-то горячо ей втолковывавшая и гладившая по плечам. Плечи эти подозрительно вздрагивали. Сама Женя всхлипывала и шмыгала носом.
- Евгения Андреевна, ну вот что же вы... – проговорил Артем, подходя ближе. – Ну вы же знаете, что она самодур, при ней эмоции проявлять – себе дороже.
- На нее порой никаких нервов не хватает, - жалобно протянула Женька и снова всхлипнула.
- Она права не имеет не пускать! – подхватила Таша. – У Жени знаете сколько еще отпуска? На два месяца запросто может уйти, только кто этой дуре зарплату закрывать будет? Сама же она не сделает. Вот нас не будет тут – что получится, а? Уволимся с Женькой и все!
- Тихо! – рявкнул Юрага так, что эта бестолочь чуть не подпрыгнула. – Вы ей капель накапали? Видите, ей плохо?
- Ой... – пискнула Таша и ломанулась к своему столу за валерьянкой. Пока она наливала воду и считала себе под нос, Юрага приблизился к Жене.
- Это, - он показал ее заявление, - прямо очень вам надо?
- Да, - совсем тихо хлюпнула она, - очень. У нас билеты.
- Они в Италию летят, - заявила Таша, возвращаясь к Женьке и пихая ей под нос стакан с характерным запахом. – Прям в Неаполь, у ее олигарха там яхта стоит. А оттуда они собирались в Ниццу вдоль побережья плыть, представляете, как здорово? Он только в те даты может, иначе никак. Не ему же под нас подстраиваться, Артем Викторович!
- Ну да... – промямлил Юрага, теперь не глядя ни на Женю, ни на Шань, только ее заявление жгло ему руки.
Женя отстраненно посмотрела на Ташу, толкавшую речь, но взяла у нее стакан, решительно выпила и заявила:
- Ну и ладно! Напишу другое, с которым она не поспорит. Две недели – и я свободна.
- Женя! – громыхнул Артем. – Дайте мне полчаса. Пожалуйста.
- Да у нее теперь времени – вагон, - недобро сообщила Таша, тем не менее, с любопытством наблюдая за тем, как Юрага вынул телефон, набрал чей-то номер и приложил трубку к уху.
Ждать пришлось недолго. И в кабинете снова зазвучал его голос, теперь уже куда сдержаннее, впрочем, к тому он прикладывал все усилия.
- Вика, здравствуйте. А Владимир Павлович у себя?.. А можете его задержать на минутку, он мне срочно нужен?.. Да, я сейчас подойду. Спасибо вам большое!
И с этими словами, уже не глядя ни на одну из девушек, он выбежал из кабинета.
- Спасательный патруль «Гавайи», - прокомментировала его рывок Таша.
- Главдракон меня со свету сживет, - снова хлюпнула Женька. – Он сейчас у ректора подпишет, а она подумает, что это Роман выпросил… Лучше уволиться.
- Не сживет, ей иначе некем дыру закрыть будет, - отмахнулась Шань. – Ну слушай, а этот-то каков, а? Видала? Прям рыцарь! Вот если б он нормальный был, я бы точно подумала, что он к тебе неровно дышит.
- Балбеска ты, Наташка, - вздохнула Женя, все еще глядя на дверь, за которой скрылся тот самый рыцарь. Она-то точно знала, что он нормальный, причем нормальный во всех смыслах, но сказать об этом Шань не могла. Потому что неизвестно, что хуже: если Таша думает, что Юрага – гей, или если знает, что он и правда не ровно дышит в ее, Женину, сторону.
- А может, он бисексуал, а? – тут же выдала третью версию Шань. – При любом раскладе он нам выгоден, я считаю! Хотя, конечно, дурак. Как с другой планеты. Вот что у него в голове?
- Мозги у него в голове, - Женя устало потерла лоб и потянулась за бумагой, намереваясь все же накатать новое заявление. – Я тебе сто раз говорила. Нормальные мозги. Какие и должны быть у нормального мужика. А ты продолжаешь ерунду всякую выдумывать.
- Нормальный бы каждый раз не подставлялся! – Таша отодвинула от Женьки стопку чистых листов и заодно убрала со стола вертушку с ручками. – Досмотрим до конца – потом решишь, ясно?
- Не все умеют, как твой Андрейка, отсиживаться в кустах, - не сдержавшись, буркнула Женя.
- Андрейка не мой! Больно нужен! – фыркнула Шань. – Прикинь, нас в среду Олеся застукала! Она, оказывается, живет в том же доме. Я к нему с ночевкой приехала, а эта дрянь просекла, приперлась и звонила до утра в дверь. Там предбанник такой, у нее ключи от него есть – он, когда в отпуск ездил, просил, чтоб она цветы ему поливала. Вот там она и простояла всю ночь. Я ему говорю: «Твою мать, Андрей, у тебя с ней что-то было?» А он такой: «Ну, один раз по пьяни, она и ходит теперь». Нормально вообще? Если б не восьмой этаж, я бы в окно вылезла, наверное, только б у него не торчать. Теперь по универу хожу и оглядываюсь, а то еще Олеся выскочит и волосы повырывает, а я в них столько бабок вбухала.
- Вот ты точно ненормальная, - подвела итог Женя, ошалело выслушав рассказ Таши. – От твоего Андрейки расходы одни. А ты вместо того, чтобы послать его подальше, в гости к нему ездишь.
- Мне скучно было. А собственного олигарха у меня пока нет, вот и развлекаюсь в ожидании, когда он за мной явится.
- Лучше б в кино пошла или книжку почитала.
- А я читаю! Мне тут подогнали, и я читаю! – авторитетно заявила Таша, вернулась к своему столу, впрочем, предусмотрительно забрав с Жениного всю чистую бумагу. И сунулась в свою сумку, после чего вынула из нее удивительную тоненькую книженцию с многообещающим названием «Женщины созданы для того, чтобы их...» и очаровательной блондинкой на обложке.
Этот аргумент стал завершающим в неравной схватке Жени с окружающей ее действительностью. Она булькнула, уронила голову на скрещенные на столе руки и замерла.
Впрочем, ненадолго. Не успела Таша возмутиться или удивиться ее поведению, как двери в коридоре снова загрохотали. На сей раз раздавались уже два возмущенных голоса. Один из них главдракона, а второй... принадлежал Юраге, которого в повышенных тонах вообще никто ни разу не слышал.
«Вы сказали, что если Владимир Палыч подпишет, то и вы подпишете – вот и выполняйте взятые на себя обязательства!» - доносилось до них аж через две двери.
«Так этой шалаве хватило ума пойти к ректору? Прыгнуть через мою голову?!»
«Вы, Любовь Петровна, сами эту голову и подставили – потому подписывайте!»
«Она не соблюдает субординацию! Кто вообще так делает?»
«А вы не соблюдаете нормы корпоративной этики! Приходится идти в обход!»
«Я не соблюдаю?!»
«Вы не соблюдаете!»
«Да что вы себе, Артем Викторович, позволяете?!»
«Не больше, чем вы, Любовь Петровна! Мне долго ждать?»
«А-а-а-а! – протянула о чем-то своем догадавшаяся Горбатова. – А что это вы о ней вообще хлопочете-то, а? Вы же знаете, с кем она спит, Артем Викторович? Вы что? Соображаете, что творите?»
«Ее личная жизнь – это ее личное дело».
«Моральный облик – дело общественное! Она позорит бухгалтерию! Она позорит университет! А вы покрываете разврат! Или она и с вами спит?»
Тут по коридору разнесся громогласный хохот. Юрага и правда хохотал, как ненормальный. Можно было всерьез подумать, что он никогда в жизни так не веселился, если бы не жесткий голос, которым он продолжил пререкаться с главдраконом, отсмеявшись:
«Так, может, пропесочим ее на партсобрании?! – проорал он. – Или устроим товарищеский суд? И надо мной заодно, если я с ней сплю?»
«За кого вы меня принимаете?!»
«А вы меня за кого? Подписывайте!»
«Черт с вами! Но учтите, в отсутствие Малич ее участок работы – на вас. Ясно?!»
«Ясно!»
Оглушительным и финальным залпом снова шандарахнула дверь, и стёкла в ней в ужасе задрожали. А потом перед Женей и Ташей предстал взъерошенный Юрага с заявлением, глядящий на Женю совершенно безумными глазами.
- Извините, - было первое, что он сказал, тяжело дыша и пытаясь расстегнуть свободной рукой пуговицу на рубашке.
- Зря вы, Артем Викторович, - подняла голову Женя. – Вы же знаете, она не спустит. И при каждом удобном и даже неудобном случае…
- Не вам же одной под обстрелом... – он подошел к ее столу, не обращая внимания на едва дышавшую Ташу. Положил на Женин стол заявление и проговорил: - Еще в отделе кадров... завизировать надо.
- Да, - согласно кинула Женя. – Конечно, я сама уж… Спасибо вам.
- Ерунда... Вы это... если вдруг занесет в Рим, вы передавайте ему привет от меня, хорошо? Я забыл монетку бросить когда-то.
Он положил ее заявление на стол, после чего улыбнулся и вышел из кабинета. Через минуту снова стукнула дверь – Юрага скрылся у себя. Ему надо было продержаться десять дней до Жениного отъезда со Шпинатом. Потом ее не будет. А в августе отпуск уже у него, и он улетит на край света. Может быть, если реже с ней пересекаться, все само пройдет?
- Клар! Клар! – прокаркала Антонина Васильевна, осторожно вглядывавшаяся в открытые ворота двора, за которыми величаво стоял шикарный танк неведомой бабульке породы. В машинах баба Тоня не разбиралась, да ей и не надо было. Сюда бы Гарика, но тот с утра на работе, да и Андрей Малич подозрительно зашухарился у себя дома, не подступишься. А что за машина и по чью душу – мадам Пищик было страсть как интересно.
- Кларка! – снова гаркнула она соседке, кормившей в это время котиков и косившейся в сторону сараюх.
- Чего тебе, Васильна? – нехотя отозвалась та, подкидывая кошачьему стаду рыбу.
- Это чего это за буржуй за воротами?
- Понятия не имею, - пожала плечами Кларка, но все же бросила взгляд на машину. – Мало ли. Может, квартиранты новые в Светкину квартиру.
- Да ну тебя! Квартиранты с таким транспортом? Да они весь наш дом с потрохами купят после реставрации. Стоит, вон, уж минут сорок... присматривается... Может, спросить, чего надо?
- Васильна! – рыкнула Буханова. – Тебе надо – иди и спрашивай. Мне лично все равно.
- Да ладно, ладно! – охолонулась баба Тоня. – Что там твой-то? А?
- Так опять куда-то учесал, - поделилась Кларка насущным. – В обед появился, супа похлебал и свалил.
- Может, у него завелся кто? Не думала?
- Та кому он нужен! – в сердцах возмутилась Буханова. – И я-то терплю по старой памяти. Ирод проклятый!
- А может, кому и сгодится, - ухмыльнулась баба Тоня. – Ты-то как без мужика?
- А вот без некоторых разберусь! – Кларка бросила на землю пакет с едой, на который тут же с воодушевлением набросилось хвостатое братство, и подперла руками пышные бока.
- Смотри, Кларка, - искоса глянула на нее вездесущая Антонина Васильевна. – Твой тебя хоть не бьет, за всю жизнь пальцем не тронул. А другие, может, хороши, пока с ними издалека милуешься, а вблизи – ничего хорошего.
В ответ Буханова лишь прищурила глаза и деловито заявила:
- А ты за собой следи, а не за другими. Кто тебе виноват, что бобылицей всю жизнь прожила? Вот и не лезь, поняла!
- Да как... да я... да ты что, Клара?! – возмущенно заохала баба Тоня. – Да чтоб ты знала, меня замуж так часто звали, что тебе не снилось! И ни за кем я не слежу, да люди болтают!
- А ты не слушай! – посоветовала соседка и демонстративно отвернулась в сторону стройплощадки за сараями.
Одновременно с этим в районе второго подъезда раздался шум, и издавали его отнюдь не реставраторы. У Антонины Васильевны на тех изуверов был особый нюх. Она резво развернулась на звук и обнаружила, что по ступенькам спускается Женя Малич в сопровождении неизвестного мужика, тащившего за ней чемодан.
- Доброе утро, Женечка! – выкрикнула баба Тоня, внимательно следя за перемещениями соседки. – В отпуск, что ли, собралась?
- Собралась, бабТонь, - кивнула Женька, топая прямиком к озадачившему вездесущую соседку танку.
- Какой у тебя кавалер-то красивый, - подобострастно улыбалась Антонина Васильевна, засеменив за Женей и ее спутником, который продолжал молча тащить чемодан, но от ее слов даже улыбнулся. – В санаторий едете?
- Не совсем, - улыбнулась Женя бабе Тоне. – Но там будет не хуже санатория.
- Я вот в восемьдесят втором профсоюзную путевку на своей фабрике получила в санаторий в Лазурной гавани... Так там и электрофорез, и массаж, и грязевые ванны... так понравилось, Женечка. Вам бы тоже съездить... Отдохнула бы, подлечилась, запускать здоровье-то нельзя.
- Обязательно, - согласилась Женька, - в следующий раз.
Она махнула госпоже Пищик рукой и, наконец, оказалась у машины, куда расторопный Вадик уже грузил ее чемодан.
Моджеевский же в салоне не дождался. Выскочил ей навстречу и выдохнул:
- Ну наконец-то! Я так соскучился!
И было почему – всю неделю они встречались только по ночам в кровати. А последние два дня перед отъездом так и вовсе не виделись – ей нужно было нормально собраться. Женя гребла свои хвосты на работе, а он – чудом выбрался живым из мертвой петли, зная точно: они заслужили отпуск.
- Я тоже соскучилась, - муркнула Женя и прижалась к Роману. – Даже не верится, что впереди целая неделя покоя.
- Тебе понравится, - Моджеевский прижался губами к ее щеке и покосился на свидетелей в виде бабы Тони, Клары и отары котов. Челюсти, казалось ему, отваливались у всех присутствующих.
- Женька с буржуем связалась! – громогласно охнула Антонина Василевна, когда шофер шустро запрыгнул в водительское кресло.
- Бежим, - хохотнул Моджеевский, торопливо кивая Жене на дверцу.
- Боишься нашу Жанну д’Арк, да? – рассмеялась следом за ним Женька.
- Завтра она призовет под свои знамена твоего Москвича, и тогда моей корпорации точно каюк, - это он сообщил ей, когда они уже устроились в салоне. Ответить не дал, полез целоваться, уже сейчас чувствуя легкость и бесшабашность грядущей свободы.
Богдану было гораздо лучше, и он готовился к срочной сдаче экзаменов, которые пропустил. Рассматривали вариант, что экзаменаторы явятся к нему прямо в больницу, но врачи заверили, что к резервному дню он уже сможет сам прийти в школу. Сейчас его готовили к выписке.
Таня перестала смотреть на отца волком. Они даже виделись несколько раз, и он получил беспрепятственный доступ к общению с ней и провожал ее в поездку в Хорватию из Нинкиной квартиры – сам отвозил на вокзал.
Нина оказалась неожиданно общительна и забрасывала его электронную почту предложениями для Бодьки, а телефон – сообщениями типа: «Посмотри еще один вариант. Там отличное медобслуживание».
На работе было трудно, но интересно, и среди всего этого он переживал только о том, что чего-то не додает своей Жене, в чем-то ее обделяет, и никак не мог понять, где косячит. Если бы в сутках было хотя бы на пару часов больше! Впрочем, она оказалась не капризной и терпеливо ждала, когда он освободится.
На отпуск были грандиозные планы – нужно было срочно восполнять образовавшиеся пробелы. И возместить Жене сторицей все, что он упустил за эти несколько недель.
Между тем, Женю тоже жизнь взяла в оборот. Или, вернее, вернула ее в привычный и устоявшийся режим: работа, Юлька с отцом. Из нового оставались встречи с Моджеевским, но они оказывались настолько короткими, что не вносили достаточного разнообразия в ее повседневность, которую ей некогда было особенно анализировать.
В противном случае она, вероятно, могла бы озадачиться тем, что вот уже некоторое время ее роман с Романом напоминает скорее многолетний и крепкий брак, когда вместе хорошо, но буднично и безмятежно. Впрочем, стоит заметить, что альтер эго Евгении Андреевны, решительно выступающее на стороне справедливости, наверняка бы попыталось убедить Женьку, что она привередничает, и еще год назад, да чего уж – даже полгода, она лишь мечтала о том, чтобы проводить вечера вне дома вместе с мужчиной, в которого влюблена. И потому их поездку она ждала с большим нетерпением.
Ее дни перед отпуском были наполнены расхлебыванием текучки и отчаянным подтягиванием хвостов, дабы любимый главдракон не поминал Женю незлым тихим словом на протяжении всего ее отсутствия в стенах университета. Юлька, в свою очередь, воспользовавшись тем, что сестра появлялась дома чуть больше и чаще, чем еще неделю назад, радостно скинула на нее быт, деловито защищаясь экзаменами.
Для себя любимой Женьке оставались короткие телефонные разговоры с Ромой и вновь оживившийся чат с Art.Heritage, у которого, кажется, тоже наступило лето. Он успел изъездить побережье за это время и регулярно жаловался, что все слишком запружено людьми и зимой путешествовать куда лучше. На резонное Женькино замечание, что у них по определению места, привлекательные для курортников, и людям безусловно нужно летом к морю, на юг, он отвечал, что, наверное, поэтому ему куда интереснее бывать в местах труднодоступных. А потом и вовсе огорошил. Буквально вечером накануне Жениного отъезда (мамочки!) в Италию.
Она ему готовящейся поездкой не хвасталась – боялась сглазить. Да и вообще о своей реальной жизни говорила очень мало – слишком все совпало, чтобы об этом рассказывать. Art.Heritage тоже не стремился расширить границы общения. Но когда ее чемоданы были собраны, а ему она черканула, что пару дней не появится (в дороге в соцсетях сильно не позависаешь), он неожиданно сбросил ей фотографию пустынного вытянутого изумрудного острова в океане с белым маяком под красной крышей на одном из его склонов.
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Эти его слова про звезды зависли в ней на некоторое время, не желая растворяться в потоке событий. Оставили свой след и илом легли на самое дно мыслей, куда она совсем не забиралась – слишком там глубоко. Но что-то все же тревожило Женю, будто бы ее виртуальный друг внезапно разбередил нечто полузабытое и чего лучше не касаться, пускай она сама и не понимала, что именно. Зато почему-то думала, что станет немного скучать по нему в те дни, когда будет занята Романом.
Впрочем, разве можно скучать с Моджеевским, когда он оказывался на гребне волны? На него иногда действительно накатывало что-то вроде куража, и тогда он походил на счастливого Ринго, плещущегося в море. Рома продолжал купать его по утрам, и это едва ли не единственное, в чем ни он, ни пес не уступали Жене. Но мириться с маленькими недостатками даже приятно, если в большом – потакает мужчина. Особенно, такой мужчина, как Моджеевский.
Вот и теперь, в дороге, он проявлял себя с неожиданной и приятной для Жени стороны. Сначала – пока они ехали в областной центр, где имелся крупнейший в стране международный аэропорт, все пару часов ожидания кормил ее байками о том, как работал на стройке, отчего это время пролетело совершенно незаметно. Потом в аэропорту – когда они прошли регистрацию на рейс, поил ее кофе в маленьком ресторанчике, в котором латте стоил четверть Жениной зарплаты, и очень серьезно рассказывал о своем проекте с гостиницами. И это уже был разговор почти что на равных, потому что они перекочевали в область экономики, в которой она понимала несколько больше, чем в монтаже кровли, например. И пусть Евгения вовсе не мыслила категориями бизнесмена, Роман строил диалог так, что ей было интересно и казалось, будто бы спрашивая ее мнения о чем-то, он совершенно серьезен.
А в самолете, после пересадки в Амстердаме, шуточек Романа, что вот чего-чего, а собственного самолета у него нет, потому приходится лететь, как попало, и сразу после очень позднего ужина посреди ночи, ее попросту вырубило, и это было самое восхитительное – заснуть, сползши в кресле на плечо мужчины, даже запах которого уже казался родным, как если бы она знала его всю жизнь. И снились ей удивительные сны, в котором изумрудные острова омывались морем, а она смотрела на них из окошка бизнес-класса, и они были внизу совсем маленькие, и вовсе не освещались солнечным светом, зато терялись среди ярких звезд. И проснулась Женька от поцелуя в висок и негромкого шепота Романа: «Глаза открывай, горе-злосчастье. Скоро на посадку зайдем». Как против такого устоять? Это даже лучше французских пирожных, а не так уж часто ее в жизни баловали. Собственно, вообще не баловали, и потому было так просто доверится рукам человека, который это проделывал с особым вкусом и явно сам наслаждался процессом балова́ния.
До Неаполя они добрались лишь под утро и солнце встречали, глядя, как оно золотит воды Тирренского моря в заливе, и «Эльдорадо», здоровенная белоснежная яхта Моджеевского – как будто бы из сказки или из другой жизни, ожидала, когда они поднимутся на борт.
- Не самолет, но тоже неплохо, - усмехнулся Роман, рассматривая собственную игрушку, которую приобрел всего-то пару лет назад – стресс топил. – Нравится?
- Ты всерьез полагаешь, что это может не понравиться? – усмехнулась Женя в ответ. – Хвастун вы, Роман Романыч!
- Хвастун. Но кто тебя разберет. Мне хочется, чтобы у тебя все было самое лучшее, чтобы ты привыкала к моей жизни.
- Не надо меня разбирать. Во-первых, я боюсь щекотки, а во-вторых, я не конструктор, - весело смеялась Женька. Его пальцы тут же скользнули по ее ребрам, разве что не забираясь под блузку, слегка дразнясь. И он смеялся с ней хором, не задумываясь над тем, что вокруг снует куча людей, и матросы с его яхты уже установили трап, а капитан готовится их встречать.
- Ревнивая? – шепнул он ей на ухо.
- Не-а, - выдохнула она, сквозь смех, вырываясь из его рук, чтобы перевести дыхание.
- Жалко!
- А смысл?
- Смысл, наверное, в том, что я тебя… люблю, - ответил он, понимая, что сказал эти слова первый раз.
- Ну хорошо, - согласилась Женя, - если начнешь засматриваться на молодых итальянок – закачу тебе сцену. Идет?
Не заметила. Не поняла. Не расслышала. А может быть, не успела осознать. Роман замер посреди причала с приклеенной улыбкой на губах и растерянно смотрел на нее, вдруг признавшись себе – любит. Привыкнув идти только вперед, не останавливаться и мало задумываться, он профукал половину жизни, но есть шанс не профукать вторую. И Женю он – любит. Смеющуюся и не заметившую того, что он сказал. Разве так бывает?
- Идет, - медленно проговорил Моджеевский. – Очень даже идет. Возрастной ценз какой установим? Не старше какого возраста?
- Так я тебе и сказала! – заявила она.
Роман расхохотался, после чего крепко взял ее за руку и повел по трапу. Охрана шустро тащила за ними чемоданы. Потом что-то бодро говорил капитан, приветствуя их на борту «Эльдорадо», члены команды сновали вокруг, выполняя одновременно множество поручений, и Женя сама не заметила, как оказалась в каюте – не очень большой, но вполне уютной, с приглушенным утренним светом из-за жалюзи и большущей кроватью, на которой предполагалось не только спать. Гардеробная была за дверью, целая отдельная комната, и когда туда внесли их вещи, они наконец остались одни.
Ее спутник постоянно улыбался, и вряд ли Женя понимала, что в эти самые минуты он окончательно решается на то, что просилось все это время с момента знакомства и было закономерным исходом их отношений. Общая жизнь Романа Моджеевского и Евгении пока еще Малич могла бы быть идеальной. Он очень ясно представлял себе эту самую идеальную жизнь. Ему хотелось, чтобы она началась прямо теперь, в то мгновение, когда его яхта выйдет в открытое море. То, что начинается так хорошо, не может пойти наперекосяк.
- Чур я сплю со стороны двери, - деловито сообщил Моджеевский. – А ты будешь просыпаться и видеть кусочек моря в иллюминаторе.
- А звезды?
- На них ты будешь смотреть, засыпая. Это средиземноморье, они тут, говорят, яркие.
- Вместе будем смотреть, - проговорила Женя и потянулась к Роману.
- Те, которые я покажу. Можно даже вечера не дожидаться, - хрипловато прошептал он и жадно коснулся ее губ, обхватывая руками тонкую талию, забирая ее всю себе.
Женя отвечала так же жадно, позабыв про долгую дорогу. Роман словно вдыхал в нее силы, которые должны были бы иссякнуть за их долгий путь от моря к морю.
Ей все еще казалось, что происходящее с ней – сон. Потому что такого не случается на самом деле, и уж тем более не случается с такими, как Женя. Роман – он как из сказки, почти принц на почти коне. Что ж делать, если им довелось жить в двадцать первом веке, и конь превращается не только в автомобиль, но даже в яхту, как сегодня.
Именно поэтому Женя была необоснованно, но навязчиво уверена, что однажды она проснется, и вокруг будет бурлить ее самая обычная жизнь. Юлька в соседней комнате, вечно пропадающая в телефоне, отец, вдохновенно мурлыкающий себе под нос очередной плохо опознаваемый музыкальный опус, в то время как в его руках разрозненные предметы становились занятной и уникальной обувью.
Она закрывала глаза, перед которыми действительно мелькали обещанные ей звезды, мысли покидали ее красивую и неглупую голову, и всё становилось фейерверком, когда она оказывалась в руках Романа. Женя не понимала, качает ее от его любви, или это яхта отправилась по волнам Средиземноморья, унося их в путешествие вдоль итальянских берегов.
Но когда усталость все же взяла свое, и Женька засыпала, устроившись рядом со своим мужчиной, накатывало досадное ощущение, когда ты отчаянно пытаешься что-то вспомнить, но не можешь…
Проснулись они почти в полдень, по очереди принимали душ, а после вновь выбрались на палубу. Как оказалось, «Эльдорадо» все еще стояла в неаполитанском порту, дожидаясь распоряжений своего хозяина. Хозяин же распорядился уходить вечером, а сейчас – устроить прогулку по Неаполю с тремя логичными целями: пообедать на суше в каком-нибудь ресторанчике с местным колоритом, посмотреть достопримечательности и накупить Жене всего, чего ей бы захотелось.
Этому плану они и следовали, взявшись за руки и бродя улицами, залитыми солнцем и жарой, но им, привычным к южным температурам, оно было ни по чем. Город тысячи церквей жужжал ульем и ни на минуту не прекращал своего праздничного ликования. Или, возможно, это Жене так казалось, потому что она открывала его первый раз. Ей хотелось всего и сразу. И побывать на площади Кавур, и заходить едва ли не в каждую старинную базилику, о которых она раньше только читала, и пройтись по древней Виа Трибунали, по которой, может быть, ступали бывавшие в этих местах римские императоры.
Женя отговорила Романа брать автомобиль ради удовольствия забрести в местное метро, о котором она знала, что оно одно из красивейших в мире, и ее усилия того стоили. Даже Роману, который вначале не без иронии отнесся к Жениной просьбе, понравилось. Она вытаскивала его из вагона на каждой станции, и они вместе разглядывали инсталляции, голограммы и мозаику, выбирались наружу, фотографировались, а когда доехали до более современной части города, забитой магазинами и бутиками, Женя неожиданно взбунтовалась, почти разрушив его планы по ее времяпровождению. Но в пару мест Моджеевский эту бунтарку все-таки затащил, где заставил купить одно-единственное платье – легкое, тонкое и совсем кружевное – на грядущий вечер, улыбаясь с таинственным видом и уверяя, что обязательно нужно что-то в этом роде, а в ее чемодане такого нет.
Обедали они в живописном и очень своеобразном ресторанчике с простыми деревянными столами, сколоченными из досок, множеством цветущих растений, с живым попугаем и звонкими канарейками, которым вторил голос Ильдебрандо д'Арканджело – из динамиков звучали арии из разных опер.
После они продолжили свое путешествие, чтобы вернуться на палубу «Эльдорадо» ближе к вечеру и довольно уставшими. Но разве правильно много спать, когда у тебя отпуск в Италии, в каюту внесли новое платье и сюрпризы еще не закончились, а яхта в эти самые минуты уходит в плавание вдоль итальянского побережья.
Когда небо далеко-далеко на западе окрашивается золотисто-красным цветом, заливающим все больше пространства, а море, вторя ему, отражая и поглощая лучи клонящегося к горизонту солнца, множит их и весь мир вокруг затапливает самым живым огнем, едва ли можно не поддаться очарованию уходящего дня, ведь вечер – время романтики.
Как безнадежно обделен человечеством рассвет! В утренних сумерках его великолепием наслаждаются единицы, но воспоминания о закатах есть у каждого человека. И тем они хороши, что каждый раз – разные.
Этот – был идеален.
Они, кажется, и плыли к солнцу, которое неминуемо ускользало все дальше, так и норовя закатиться за линию, отделяющую воду от неба. «Эльдорадо» мчалась, разбрасывая брызги в разные стороны, те задорно поблескивали, отражая свет, и казались хрустальными. А потом яхта остановилась в открытом море, а капитан их небольшого судна деликатно скрылся с глаз, оставив Женю и Романа наедине друг с другом нежиться и ловить на себе последние лучи этой восхитительной кульминации вечера.
На столе, установленном на палубе, ломящемся от замысловатого убранства их ужина с вином, ананасами и лангустами, появятся свечи. А мужчина и женщина – оба красивые, как в старом голливудском кино, высокие, дополняющие друг друга в каждой мелочи – устроятся друг напротив друга, постепенно сдвигаясь все ближе и ближе, пока наконец не окажутся совсем рядом.
Такой вечер должен окончиться предложением руки и сердца, не находите? А ночь – стать ночью любви, наполненной нежностью, страстью и признаниями. Все это еще впереди. Сейчас же солнце касается одним своим краешком моря, и так хочется, чтобы там оно и замерло, потому что, наслаиваясь, закаты вытесняют из памяти друг друга. Их слишком много, чтобы помнить все, но, может быть, этот – особенный?
Женя сама не поняла, в какой момент и с чего вдруг на столике прямо перед ней оказалась пресловутая бархатная темно-синяя коробочка, цвет которой подходил ее глазам и светло-голубому платью на ней. А Моджеевский, мягко улыбаясь, придвигал ее все ближе и шептал на ухо:
- И не вздумай сейчас брыкаться. Я готовился и ждал этого момента уже давно.
- Я же не лошадь, чтобы брыкаться, - улыбнулась Женя.
- Я знаю, что ты не... – Роман запнулся и посмотрел ей в лицо. Он был очень спокоен. Он знал, что услышать «нет» - слишком маловероятный исход этого вечера, но вот Женино спокойствие в эту минуту рождало в нем что-то сродни разочарованию, пусть он ни за что и не признался бы себе в этом. Однако все это не по сценарию их идеального вечера. По сценарию был его дальнейший текст, который он произносил, взяв ее за руку, проникновенным голосом: - Ты – лучшее, что случилось со мной за долгое время. И я очень рад, что ты у меня есть, Евгения Андреевна. И мне бы хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось, ни в моей, ни в твоей жизни.
Женина улыбка стала чуть вопросительной, от того, что брови в удивлении дернулись вверх.
- Я тоже рада, что ты у меня есть, - проговорила она, не отводя своего взгляда от его лица, и слегка сжала его пальцы. От этого ее движения ему навстречу, он чуть подался вперед и поцеловал ее мягкие губы, после чего свободной ладонью раскрыл коробочку, внутри которой блеснуло голубым аквамарином в россыпи бриллиантов колечко, и негромко сказал:
- Я помню, ты не любишь, когда я что-то тебе дарю. Но предложения иначе не делают. Выходи за меня.
На мгновение замерев, Женя разглядывала кольцо, потом совсем тихо ойкнула и согласно кивнула.
- Это следует понимать как да?
- Да! – снова кивнула Женя и уткнулась носом ему в шею, чувствуя, как щиплет глаза.
- Ну и хорошо, - выдохнул Моджеевский, крепче прижав ее к себе. Он достал украшение, взял в руку ее правую ладошку и надел его на безымянный пальчик, любуясь полученным результатом. Затем поднес ее пальцы к губам и нежно поцеловал их. – Нравится?
- Нравится! – отозвалась Женя и улыбнулась. – Но теперь тебе точно придется знакомиться с папой.
- Познакомлюсь. Обязательно. Вернемся и скажем ему, что ты переезжаешь ко мне. Ноги он мне вряд ли за такое переломает, а?
- С чего бы это?
- Краду такое сокровище.
- Я умело притворяюсь!
- Разберемся потом. Так ты согласна ко мне переехать? Сразу же?
- Надоело свидания устраивать? – рассмеялась Женя.
- Я, Жень, жить с тобой хочу. Семью. Остальное – как скажешь. Я быстро схватываю. Мне очень с тобой хорошо, и мне бы хотелось, чтобы тебе было так же хорошо со мной. Если уж ты меня не послала, когда я Фонд основал при твоем универе и реконструкцию твоего дома затеял... может быть, у нас что-то получится?
- У меня с шутками так себе, - она устроила голову на плече Романа, - последнее время все больше неудачно получается. Но ты же сам и виноват! Меня никогда не звали замуж. А сегодня слишком много всего… Я растерялась, чувствую себя глупой девчонкой. Хуже Юльки.
- Ну и дураки, что не звали... хотя нет... пусть... мне больше достанется.
Он целовал ее висок и говорил что-то еще. Шум моря и звук его глубокого голоса ее убаюкивали и заставляли закрывать глаза. Не от усталости, а от эйфории, заполнившей все Женино существо. Весь этот день, такой необычный, такой богатый событиями и впечатлениями, не оставлял пустот, и ей показалось, что это Роман Моджеевский поселился внутри нее, ничему не оставив места.
После он подхватил ее на руки и отнес в их каюту, где наступившая ночь чередовала любовь и сон, в то время, как «Эльдорадо» уносила их все дальше, к Риму, в котором она тоже никогда не была.
Следующий день они провели в открытом море, бороздя воды вдоль побережья, заплывая на островки, попадавшиеся им по пути, периодически ныряя в воду, когда яхту останавливали, и отправляясь в заплыв возле нее под обязательным присмотром кого-то из службы охраны. Больше они ничего не делали, ни о чем не думали и ничего не планировали. Им и без того было хорошо.
Роман был безнадежно влюблен. Женя – безмятежно счастлива. Ему нравилось ее радовать. А ей нравилось все, что сейчас ее окружало. И как должное воспринималась новая действительность, в которой она засыпала в его руках и просыпалась под звук его голоса, когда Моджеевский командовал где-то на палубе, как положено настоящему БигБоссу, даже если он в мореходстве ни бум-бум.
А потом «Эльдорадо» пришвартовалась во Фьюмичино, и до обеда они гуляли по городку, после чего уехали в Рим, где планировали остаться с ночевкой, чтобы провести там еще один день.
И совсем ничего не предвещало беды. Средиземноморское солнце обволакивало теплом, ласковое Тирренское море – укачивало на своих волнах любые, даже самые навязчивые тревоги, которые нет-нет, да и пытались просочиться из Жениной души́ в голову. Но Романа было так много, что у нее даже времени не оставалось на то, чтобы хоть минуту подумать. А ступив на берег, она отправилась в очередное приключение под названием «Италия по-моджеевски».
Роман где-то раздобыл музыкантов, которые появлялись на улицах вечного города из ниоткуда и играли им лиричные серенады. За ужином при свечах в одном из ресторанчиков под открытым небом он пригласил ее танцевать, и они долго кружились в мягком свечении вечерней иллюминации. Присутствующие за соседними столиками потом радостно аплодировали – скорее всего, маленькому оркестру, но Жене казалось, что это им с Ромой.
Они гуляли до глубокой ночи. А наутро собирались продолжить свое времяпрепровождение в таком же духе, и Женя почти что ждала, чем этот невозможный человек будет удивлять ее дальше, ведь их отпуск проходил под очевидным лозунгом «Ни дня без сюрприза!»
Сюрприз и получился. Они как раз пили кофе. Моджеевский что-то болтал про историю римской архитектуры – когда ему хотелось, он умел рассказывать умные вещи, которые помнил со времен университета. А потом его занимательный монолог прервал телефонный звонок. Он нехотя посмотрел на трубку и тут же перевел извиняющийся взгляд на Женю.
- Могу не брать, - как-то неуверенно выдал Роман.
- Это может оказаться важным, - проговорила в ответ Женя.
- Не хочу, чтобы ты считала, что ты мне не важна.
- Я так не считаю. Можешь смело отвечать.
Телефон продолжал разрываться. Моджеевский поморщился, в этот момент понимая, что создает проблему из ничего – в конце концов, Евгения всегда была достаточно тактична и ни разу не заставила его выбирать между собой и детьми.
Роман снова ей улыбнулся и взял трубку.
- Привет, Нина! – брякнул он и отпил кофе из чашки.
- Привет, отвлекаю? – быстро поинтересовалась бывшая, но ответа дожидаться не стала. – Я по делу. Богдан прогулял экзамен по математике.
Моджеевский сначала и не понял, что ему сказано. Как понять непонятное?
А потом дошло.
- В смысле? Он же на поправку шел? Ему хуже?
- Он прогулял! Понимаешь, просто не пошел на экзамен.
- Что значит, не пошел на экзамен? Нина! Разве можно просто не пойти на экзамен?
- Как видишь – можно, - фыркнула Нина.
- Как он это объяснил?
- Никак! Он вообще ничего не объясняет. Я не понимаю, что с ним происходит, - в трубке раздался сдержанный всхлип. – Рома, поговори с ним, пожалуйста.
- Я... – Моджеевский растерянно тёр лоб и так же растерянно смотрел на Женю, но точно ничего прямо перед собой не видел. Сейчас всем своим существом он находился в квартире бывшей жены. – Нин, я поговорю, ты только не нервничай. Я ему... я все улажу, и мозги ему вправлю. Он дома? Я могу ему позвонить?
- Нет его дома!
- Черт! Давно? Он сказал, в каком направлении свалил?
- Вчера ушел. Я попыталась с ним поговорить, почему он на экзамен не пошел, а он только дверью хлопнул. Ночевать не явился. Трубку не берет, только на сообщения отвечает. А утром Тане позвонил, велел передать, что с ним все… - Нина вдруг зависла на мгновение и медленно, не своим голосом спросила: - А разве он не у тебя?
- Я не знаю... я не... меня нет в стране. Я в отпуске, - глухо ответил Роман, потом словно очнулся и уже бодрее заговорил: – Сейчас выясню. Ты только не сходи с ума. Наверняка ко мне и сунулся, чтобы его никто не трогал.
- Да… да, конечно, - суетливо отозвалась бывшая жена. – Ты же потом позвонишь, Ром?
- Да, обязательно. Сразу же. А будет сопротивляться, так наберу Борисыча, он его живо домой доставит.
- Борисыч ему не отец, - кисло прозвучала трубка.
И это кольнуло его куда сильнее, чем должно бы, снова расковыряв то, что, ему казалось, давно заросло.
- Я приеду. Как только смогу. Все будет нормально.
- Спасибо! Позвони мне потом, а то я тут с ума сойду.
- Да, пока.
Моджеевский повесил трубку и наконец снова взглянул на застывшую на месте Женьку.
- Слышала?
Она кивнула в ответ.
- Прогулял математику, засранец... семнадцать лет – все как ясли. Я ни черта не понимаю в этой жизни...
И с этими словами Роман снова схватился за телефон, теперь уже набирая сына и вслушиваясь в длинные гудки.
- Они и есть ясли, - вздохнула Женя, подумав про Юльку. Сестра так и не рассказала, что было в больнице. А вот то, что они с Бодей не помирились, – было очевидным. И еще неизвестно, чего могли друг другу наговорить. Дети, пытающиеся быть взрослыми.
- Богдан! – наконец гаркнул Рома, когда трубка все-таки ожила, и тут же протянул руку Жене через столик, чтобы сплести пальцы. – Ты где?
- Где надо, - буркнул сын. – Тоже воспитывать собираешься?
- Я хочу, чтобы ты объяснился! Ты какого черта творишь? Мать в истерике. О себе не думаешь – хоть нас пожалей.
- Живу своей жизнью, - огрызнулся Бодя. – С тебя пример беру.
- Исполнится восемнадцать – живи. Сейчас мы за тебя отвечаем. Где ты, я спрашиваю?
- Не ори!
- А как с тобой разговаривать? Ты же не хочешь, чтобы тебя воспитывали. Приходится орать. Я не железный, Богдан. Ты на черта экзамен прогулял, а? Ты же готовился.
- Ну готовился, - буркнул сын.
- Тогда зачем это показательное выступление? Что ты этим хочешь сказать?
- Да ничего я никому не показываю, - возмутился Бодя. – Отстаньте от меня все.
- Бодя, это справка, ты понимаешь? Куда ты с ней? На стройку?
- В супермаркет. Кассиром.
Роман прикрыл глаза и устало вздохнул. Как с ним, вот с таким, разговаривать, он не знал. Да и нигде этому, наверное, не учат.
- Ты у меня сейчас? – наконец произнес он после некоторой паузы.
- Сам же звал. Теперь нельзя, что ли?
- Не говори глупости! И постарайся их не делать. Приеду – разберемся.
- Интересно – как? – хохотнул Богдан. – Купишь мне аттестат и в Лондоне запрешь?
- Черта с два я куплю тебе аттестат, понял? – рявкнул Роман, понимая, что уже нет сил сдерживаться. – Сдашь экзамен и сам получишь, даже если просрешь этот год. Может, что на место в голове станет.
- Самое главное в моей голове на месте, - так же рявкнул в ответ Богдан и отключился. Моджеевский выругался и с размаху бросил телефон на стол. Тот громко стукнул, а он зло выдохнул:
- Бред какой-то! Совсем охренел!
- Криком ничего не добьешься, - проговорила Женя, с любопытством наблюдавшая перепалку двух Моджеевских. – Только настроишь Богдана против себя.
- Он, даже когда мы с Ниной разводились, так себя не вел! А ведь ему тогда четырнадцать было!
- Возможно, тогда тебе были понятны его поступки, потому что ты знал причину.
- Да он просто окончательно оборзел, - мрачно ответил Роман. – Катается как сыр в масле и вечно чем-то недоволен! Мы с Нинкой все для них делаем, а они, как видишь, плевать хотели на нас с высокой колокольни.
- Может, стоит вспомнить себя в его возрасте? – сказала Женя и улыбнулась. – Мне с Юлькой помогает.
Моджеевский на несколько секунд подзавис, внимательно глядя на Женю, будто бы что-то вспомнил. А потом выдал неожиданно тихим растерянным голосом:
- Кстати... а что у них с Юлькой сейчас?
- Думаю, что ничего, - вздохнула она. – Она молчит, но все время дома.
- В больнице ее не было. Мне бы Нина сказала... вряд ли я бы забыл... А торчит он у меня, по соседству с тобой. Черт! Ты что-нибудь понимаешь?
Женя отрицательно качнула головой.
- Попробуй поговорить с ним, когда вернемся, - сказала она.
- Попробуй поговорить, - передразнил ее Моджеевский. – Ты его сейчас слышала? С ним невозможно разговаривать!
- Пока мы окажемся в Солнечногорске, он остынет.
Роман на мгновение задумался, глядя на Женьку, потом поджал губы. Его пальцы в очередной раз за утро коснулись телефона. И он мрачно проговорил:
- Не остынет, не успеет. Я... мне надо позвонить Алене, пусть берет билеты на первый рейс, какой сможет... – запнулся и добавил немного бодрее: - Если хочешь, то можешь еще... догулять отпуск, а мне домой надо.
- Как это? – озадаченно поинтересовалась Женя.
- Обыкновенно, самолетом... Расхлебывать последствия того, что мой придурок-сын и твоя сестра натворили.
- А Юлька при чем? – возмутилась она. – Ты же говорил, что они сами разберутся. И что изменится за три дня?
- Я не знаю, что изменится за три дня, но мне надо к нему, а то он еще что-нибудь отчебучит! Я не представлял, что у него это так серьезно!
- Я так понимаю, что ты сейчас тоже серьезно, да?
- Абсолютно.
- И уговорить тебя нет никакой возможности?
- Женя! – Моджеевский вскочил из-за стола и сунул руки в карманы брюк, взгляд его едва ли не метал молнии, и было видно, что сдерживается от крика он с трудом. – Какие, нахрен, уговоры? Ты понимаешь, что у меня там ребенок? Мой собственный ребенок? Или тебе это игрушки?.. Да что ты вообще можешь в этом понимать, у тебя своих нет!
Между ними повисла тишина, которая продлилась недолго. Женя тоже вскочила на ноги, громыхнув стулом.
- Да у меня много чего нет из того, что есть у тебя, - вспылила она. – Но буду тебе крайне признательна, если ты увезешь меня домой так же, как и привез сюда.
С тем и выскочила за двери, не давая возможности ни себе, ни Роману увязнуть в ссоре.
Три дня!
Много это или мало?
Три дня против трех лет, в которые близкие Романа жили отдельно от него. Или он от них.
Три дня…
Они могли провести вместе всего лишь неделю. На другой стороне континента. Существовать только друг для друга и ни для кого больше. Ради этой недели ей пришлось идти на конфликт с главдраконом. Юрага обратился Капитаном Америкой, нарываясь на неприятности ради того, чтобы сейчас всё катилось псу под хвост со скоростью света.
Потому что Богдан решил показать характер. Потому что Роман принял его условия.
И потому что она, Женя Малич, должна понимать, что у каждого из них есть свое прошлое. Но прямо сейчас, отыскав себя наконец среди римских стен, а не внутри собственных размышлений, ей было совсем не стыдно, что она не прониклась заботой семьи Моджеевских. В конце концов, ее Юлька тоже не прыгала от радости после того, что наговорил ей Бодя.
Женька топала по солнечным улицам, не особенно озадачиваясь, куда идет и где окажется. Отстраненно ловила себя на осознании, что совсем не ждет звонка Романа. Если он додумался предположить, что она захочет остаться, что может ему помешать уехать без нее?
И среди сумбура собственных мыслей и домыслов, стоя перед фонтаном Треви, она неожиданно вспомнила про Артема. О том, как он просил передать привет Риму.
Порывшись в кошельке, Женя достала несколько монеток и энергично кинула их в фонтан. И за него, и за себя. В конце концов, Юрага говорил, что забыл об этой мелочи когда-то. А как это так – быть в Риме и не отдать дань традиции. Что там еще? Испанская лестница?
Где-то вдалеке вспорхнула стайка птиц, рассекая взмахами крыльев этот теплый солнечный день, но отнюдь не принося умиротворения. Наоборот – еще больше тревожа, несмотря на то, что на Жениных губах сейчас была улыбка, скорее грустная, чем счастливая.
Сверившись с навигатором, она медленно последовала дальше, пока не дошла до небольшой тихой площади, где обнаружились скамейки, некоторые из которых пустовали. Там и расположилась в тени церкви, названия которой не знала, но решила, что та вполне фотогенична, чтобы сделать несколько снимков. Думалось Жене о том, что ужасно хочется мороженого. А еще хочется, мотнув головой, развеять это кошмарное неудавшееся утро, в которое неожиданно признала первостепенность своих собственных желаний, обыкновенно отходивших на второй, а то и на третий план перед важностью проблем окружавших ее людей.
А потом из разномастной и разношерстной, пестрой толпы, наводнявшей площадь, неожиданно вынырнул Роман Моджеевский собственной персоной. С букетом рубиновых роз и виноватой улыбкой. Он плюхнулся на скамейку возле Жени, устало глянул на нее и глухо выдохнул:
- Виноват. Но ты не уходи больше так, пожалуйста.
- Я не люблю ссор, - проговорила она, не глядя на Рому.
- У меня характер дурной, сначала говорю, потом думаю. Я остыл за десять минут, а тебя уже не было. Пришлось Борисыча подключать, он тебя по геолокации как-то вычислил.
- Ты мог позвонить.
- Просить прощения по телефону – еще хуже... Жень... – Моджеевский протянул ей руку, и его пальцы пробежались по ее ладони. – У меня Танька – принцесса и эгоистка. Живет своими желаниями и капризами. Чуть что – скандалы закатывает. И неважно – это потому что мы с ее матерью разошлись или потому что ей платье не купили новое. А Бодька... он другой. Все в себе таскает. И потому, когда вот такое случается, мне страшно вдвойне и, в первую очередь, за него самого. Это никак не извиняет моих слов... я знаю... но все-таки прости. Я буду следить за тем, что говорю.
- Юльке два года было, когда мама умерла, - проговорила Женя, подняв наконец глаза на Романа. Она выглядела расстроенной и растерянной. – И ты всерьез полагаешь, что я не понимаю?
- Женя... хорошая моя... ну я дурак... – Моджеевской сглотнул и, обхватив ее ладошку и зажмурившись, крепко прижал ту к губам. А потом снова нашел ее взгляд: - Давай заведем своего собственного, а? Будем набивать шишки вместе.
- Тебе шишек мало? – улыбнулась Женька.
- Да я сейчас готов к отцовству больше, чем двадцать лет назад!
- У тебя внуки не за горами, - совсем развеселилась она. – Как совмещать будешь?
- Нормально. Пойдут в один детсад. А может, еще обойдется, и внуков мне подкинут лет через пятнадцать... Я Алене не звонил... останемся еще на три дня?
- Если ты действительно уверен, что мы можем остаться.
- Ты права... ничего уже не изменится, а Богдан остынет... не сердись на меня.
- Хорошо, - она устроила голову у него на плече, - не буду сердиться. Ты тоже на меня не сердись…
Моджеевский с облегчением обнял ее свободной рукой и прижал к себе, а после придвинул к ней цветы и сказал:
- У меня родители женились в октябре... я бы тоже хотел, а?
- Ты намерен устроить нечто грандиозное?
- Ты против?
- Хочу понимать, к чему готовиться, - рассмеялась Женя, – девушке из народа.
- К скромному празднику человек на триста. Чтобы без вычурности – выпишем Пола Маккартни... Ну и платье тебе закажем... не знаю... ты больше любишь итальянские или французские бренды?
- И чтобы обязательно в старинном замке.
- Хорошая идея. Европейский присмотреть или обойдемся отечественными?
- Где привидений окажется больше – тот и выберем.
- Добавлю к твоим пожеланиям еще озеро с лебедями... И много фонтанов... правда боюсь, в Версаль нас не пустят.
- Ты меня успокоил, - усмехнулась Женя и чмокнула Романа в щеку. – По этому поводу идем смотреть Испанскую лестницу.
- Идем... Жень?
- М?
- Ты такая хорошая.
Женя правда была очень хорошая. Да и Роман – вполне ничего. Нина – воспитанная и благоразумная женщина. А уж дети-то у Моджеевских так и вовсе – милые и смышленые.
Именно потому все эти замечательные люди уже в очень скором времени устраивали друг другу грандиозные проблемы, не считаясь с мнением окружающих, и так уж вышло, что Евгения Андреевна Малич угодила в самый эпицентр вершившихся событий. На подтанцовке, конечно, были Юлька с отцом, Таша с Юрагой и даже главдракон с бабТоней, но это после.
Вернулись они и правда через три дня. После того, как все же доплыли до Ниццы, где провели последний вечер, который планировался как самый романтичный из всех. К сожалению, таковым ему стать было не суждено, поскольку все оставшееся время отпуска, поддерживая нервозное Ромино состояние, названивала Нина Петровна, задавая вопросы и рассказывая о Богдане, который отказался покидать отцовскую квартиру до его возвращения.
Женя видела, что Роман становится все сильнее похож на большого зверя из семейства кошачьих, готового вот-вот совершить прыжок с заморского побережья на побережье родное. И с каждым появлением Нины что-то в нем напрягалось еще сильнее, но при Женьке он пытался держать себя в руках и улыбаться, как полагалось жениху, а она видела, что ему плохо. Не с ней плохо, а не понимать, что творится с Богданом, плохо. Впрочем, у Евгении тоже были вопросы к Юльке, которые она собиралась задать как можно скорее и с глазу на глаз. Но сейчас она, как и Роман, плохо представляла себе, что полезного может посоветовать бедному ребенку.
Словом, кое-как дотянув до конца отпуска, они рванули домой, обвесив охрану, как новогодние елки игрушками, пакетами с покупками – видимо, желая хоть как-то компенсировать Евгении испорченное настроение, в Ницце Роман оторвался по полной в смысле подарков, шмоток и всяческих мелочей, мотивируя это тем, что это все «musthave» и обязательно пригодится, а здесь покупать брендовые вещи даже дешевле, чем дома, если уж она столь щепетильна.
В Солнечногорск они прикатились поздно ночью и, отправив Женю спать к себе в комнату – не стал отпускать ее в отцовскую квартиру, чтобы не удумала там и остаться от избытка чувств – Моджеевский почти до утра проговорил с Богданом, который и правда немного подостыл. Все же она была права, когда говорила, что надо дать сыну выпустить пар. Сейчас парень казался почти вменяемым, пусть и рассказывал сбивчиво и растерянно, что Юля не хочет его видеть, а в одну из последних встреч, которую он с трудом вытребовал, деловито сообщила, что подала документы в столичный вуз. И если все будет хорошо, то уедет насовсем. «Тебя же тоже отправляют в Лондон, вот и поезжай учиться с такими, как ты, мажорами!» - заявила она ему напоследок, окончательно долбанув по больному, а ведь он и без того раскаивался в словах, что сгоряча ляпнул ей. Да и по здравом размышлении понимал, что наговорил про Евгению такой чепухи, что стыдно теперь и отцу, и сестрам Малич в глаза смотреть. Но еще хуже смотреть на мать, которая совсем как побитая стала в последнее время, что он и выдал Юльке напоследок, но, правда, ума хватило не пересказывать теперь отцу.
Случилась эта их ссора за день до экзамена, и что-то в нем оборвалось, отчего он будто бы назло всем во что бы то ни стало решил остаться в Солнечногорске, чтобы что-то доказать Юльке.
Богдан все говорил и говорил. Он вообще никогда столько текста подряд не выдавал и не рассказывал. А потом ушел к себе, прекрасно зная, что на другой половине квартиры Роман спит с Женькой. О том, что они решили пожениться, Моджеевский сына все-таки проинформировал, чтобы тот не питал иллюзий, и заодно – очерчивая собственную территорию.
«Все прям вот так серьезно?» - неожиданно спросил его Бодька.
«Серьезнее не бывает», - твердо ответил Моджеевский, хотя в действительности чувствовал себя немного смущенным.
«А как же...» - сын не договорил, но и не надо было. Роман только кивнул и ответил на невысказанное:
«А с мамой ничего уже не получится. Ни мне, ни ей это не надо».
«И ты правда Женю любишь?»
«Она очень хорошая, - повторил отец сказанное всего несколькими днями ранее в Риме. – Ее нельзя не полюбить».
И в этом он ни минуты не покривил душой. Сам-то и правда очень сильно в нее влюбился.
А про себя уже на следующее утро постановил, что мальчика пристроит пока в офис... да хоть курьером. В сентябре тот сдаст экзамен, получит нормальные документы, поработает и заодно приведет мозги в порядок. Помимо прочего, этим отец никак не ущемит желание сына что-то там доказать Юльке. И если с ней так ничего и не наладится, то, по крайней мере, будут шансы, что созреет к учебе заграницей.
Это Роман озвучил Женьке, собираясь с нею к ним же домой, чтобы помочь ей выгрести оттуда вещи и познакомиться с Андреем Никитичем. Вернее, настоящий семейный ужин им еще только предстоял, но в целом произвести первое впечатление надо. Женя была покладистой и больше наблюдала за мужчиной, отдавая ему право на инициативу, но в чем-то главном такое поведение и было единственно верным с Романом Моджеевским. Когда он действовал, то словно бы восседал на коне, в отличие от периодов, когда вынужден был чего-то ждать.
Словом, пока все складывалось терпимо.
Проблему неожиданно составила Нина, хотя внешне и казалось вполне в рамках. Однако волей-неволей рассказать ей о том, что послужило причиной Бодиного бзика, пришлось. Она сокрушенно качала головой и утверждала, что и сама предполагала, что дело в девочке. Хуже стало, когда, движимый желанием оставаться с ней честным, Роман в общих чертах поведал бывшей жене, что это за девочка и какое она имеет отношение к жене будущей.
О его скором браке и без того болтали и даже писали в СМИ, не только местных, хотя объявления для прессы они пока не делали. Но и Нина не дура – наверняка уже навела справки. Словом, лучше самому расставить точки и не оставить невыясненного за спиной, он по-прежнему так думал, несмотря на то, что, наверное, ей давно уже было плевать, с кем он спит и на ком женится.
Бывшая не подкачала – держала лицо. Ни единого упрека и ни капли ехидства в его адрес так и не прозвучало, окончательно убеждая Моджеевского в том, что ей действительно все равно, а он – нахрен не сдался. Это вызывало досаду, разочарование и что-то еще, чему имени не было, но что жгло под ребрами. Наверное, сожаление о разбившемся прошлом, которое жило столько времени, а теперь окончательно сметено на совок и выброшено в мусорное ведро.
О том, что было с ней после его ухода, Роман так никогда и не узнал, к счастью для него самого.
Зато уже на следующий день Нина снова ему звонила. Снова расспрашивала про Юльку. Говорила о том, что хотела бы с ней познакомиться и все же как-то уладить весь этот конфликт, который и выеденного яйца не стоит – «ведь мы же цивилизованные люди, что такого?».
Моджеевский сначала даже обрадовался. Рассказал Жене. Та в свою очередь, хоть и немного сомневаясь, пообещала поговорить с младшей, когда та вернется – самый главный разговор между сестрами никак не случался. Юлька изображала крайне занятую и очень взрослую особу и как раз уехала с отцом смотреть вуз, общежитие и что-то еще. А случилось это ровно тогда, когда Моджеевский снова активизировал разговоры о семейном ужине-знакомстве, теперь уже настоящем, торжественном, как полагается.
Он упрямо тянул на себя одеяло в их отношениях. И очень часто, когда Женя останавливалась посреди его комнаты в одиночестве, на мгновение выпущенная им из виду, и хоть немного приходила в себя после торнадо по имени Роман, то пыталась понять – что она здесь делает. Зачем? Что происходит в ее жизни? По ее ли воле или вопреки?
Ведь все было хорошо.
Все. Было. Хорошо.
Каждую ночь засыпать в руках вне всяких сомнений любящего мужчины. Каждое утро просыпаться безо всякого будильника от того, что он целует ее лицо. Вместе завтракать и ужинать. Ежедневно получать новый сюрприз, будь то цветы, сладости или приятные мелочи – набор Моджеевского был банальным, но совершенно беспроигрышным. Понимать, что он всерьез заботится о ней и без нее не видит своего будущего. Вернее, хочет этого будущего только с ней. Это же все хорошо!
Но почему это постепенно начинает набивать оскомину?
Почему это становится ее обыденностью, тогда как хочется, наверное, чего-то совсем другого – знать бы чего.
Разве все это правильно?
А еще откровенно задалбывали звонки Нины, которая вместо того, чтобы отстать, принялась дергать Романа с удвоенным энтузиазмом, и он сам это видел, не понимая, как всякий другой мужчина, лишь одного – очевидной причины. Но причину очень хорошо понимала Женя. Потому что поводы для Нинкиных звонков с каждым разом становились все смешнее. То семье необходим шофер, чтобы кого-нибудь куда-нибудь отвезти, а лучше, чтобы это сделал папа. То у Тани какие-то планы, и ей срочно нужно его мнение. То Бодя, вернувшийся домой, ее беспокоит, и необходимо это обсудить.
И наконец, убедившись в том, что с Юлькой у Богдана так и не ладится, Нина Петровна Моджеевская немного успокоилась и включила голову, которая была отнюдь не глупой. Нашла какой-то колледж в Лондоне, куда можно было устроить сына вольным слушателем на то время, пока у него не будут готовы нормальные документы об образовании. Денег это удовольствие стоило немереных, но что такое деньги, когда, во-первых, речь идет о будущем их ребенка, а во-вторых, главное – он окажется подальше от этих сестер Малич, положивших глаз на обоих ее мужчин.
И Нина начала постепенную работу в этом направлении. Она звонила Роману и звала его на «деловые ужины», чтобы проанализировать сложившуюся ситуацию. Потом чтобы поговорить по душам с сыном – кто еще бедного мальчика поймет, как не его отец. Потом чтобы всем вместе решить, как этому бедному мальчику быть дальше. Ее тон из возмущенного, как было раньше, сделался вежливым, просительным, даже почти что дружеским. Конечно, аппендикс Богдана во многом уравновесил их сложные отношения, расставив приоритеты, но все же слишком разительной казалась перемена.
И самое смешное, что каждый раз Моджеевский бросал все, и ехал туда – потому что бывшая умела походя надавить на больную мозоль. И представить ситуацию в столь драматичном свете, что он самому себе уродом бы казался, если бы не пошел на поводу.
Видела это и Женя, пока он пытался решить, что делать, лишь доводя себя до точки кипения. Но ничего не говорила, дожидаясь, когда до мужчины дойдет. До мужчины пока не доходило.
Все слишком усложнилось. И Роман не понимал, когда и как. Вот его жизнь – еще совсем обыкновенная. А вот – уже начинает катиться в непонятном направлении с оглушительной скоростью. Пока еще без грохота, но определенно с перспективой. Когда-то уже так было. Ничем хорошим не закончилось. Но тогда он хоть знал, где накосячил! А сейчас – понятия не имел. Однако в то лето Моджеевский, отвечая на очередной Нинин звонок под внимательным и в то же время вроде бы отсутствующим взглядом Жени, по-прежнему верил, что на сей раз выплывет, и все обязательно будет хорошо. Потому что дети повзрослеют и перестанут давать повод, Нина успокоится и прекратит теребить, а Женю... он любит.
За каких-то пару недель по приезду его это все изрядно измочалило.
Не давали забыть себя и проблемы на работе. Проект гостиничного комплекса к чемпионату, конечно, далек был до состояния «под угрозой срыва», но все же и до идеала далеко. Нет, на бумаге-то выходило ровно и гладко, но за всем уследить – Роман не поспевал и по-прежнему нуждался в специалисте, который принял бы на себя ведение этой сферы интересов корпорации. Откровенно говоря, Моджеевский попросту устал. Легко ему теперь было только возле Жени, и даже работа, которую он любил и в которой прежде находил спасение от одиночества, теперь мешала. Последние три года она забирала его всего, полностью, с потрохами. А теперь Ромка снова homo familiaris, что означает «человек семейный», а стало быть, он не может сутками и в выходные торчать в офисе – его ждут дома. Женя и Ринго.
Подольский поиск кадров под проект откровенно провалил. Человека, которого Роман видел бы своей правой рукой, так и не нашел. Несколько собеседований провел абсолютно зря, и, в конце концов, Моджеевский не выдержал, спросив без обиняков, что там тот самый Юрага, которого им рекомендовали? Ну тот, из политеха!
Юрага же отказался от повторного предложения, настаивая на том, что его услуги не будут полезны РоманРоманычу.
«Все-таки мало предлагаем! Или на должность повыше метит!» - сердито сообщил Подольскому Моджеевский.
«Извините, Роман Романыч, но повыше – это только в ваши заместители, а у нас вакансия занята», - парировал Подольский.
«У себя в корпорации только я определяю количество вакансий», - зло хохотнул Роман Романыч, хотя, конечно, никакой речи о таком резком карьерном скачке для откровенного фрика Юраги быть не могло. Сперва надо посмотреть, что этот товар из себя представляет.
В тот день генеральный был раздражен сверх всякой меры и откровенно хотел одного – к Женьке и куда-нибудь на пляж. На улице стояла жуткая жара, откровенно агрессивное солнце, и это плохо сказывалось на самочувствии даже такого важного человека и олигарха, как господин Моджеевский. Хоть как-то ощущать себя вменяемым можно было разве что под кондиционером, но тот умудрился сломаться, и сейчас в его кабинете орудовали рабочие, а он сам торчал в приемной. От нечего делать переругивался с Аленой, а потом психанул окончательно.
И рванул в Женин универ – кстати, в машине было еще сносно, климат-контроль тому способствовал. Но желание выдернуть ее хотя бы на обед было слишком сильным, чтобы противиться. А заодно, по пути, можно заскочить к ректору замечательного храма науки и потребовать свиданку с Юрагой. Может быть, если поговорить с ним с глазу на глаз...
Так вышло, что это был последний рабочий день Артема Викторовича перед началом отпуска. Он постепенно приводил в порядок дела и на обед не собирался. Следовало разложить документы для общего пользования, убраться на столе и обязательно оставить ценные указания сотрудникам в письменном виде. Любовь Петровна превзошла себя в маразме, придумав, что Юрага должен расписать на каждого подчиненного круг его обязанностей на время своего отъезда, будто бы у тех и без того не было выполняемых ими изо дня в день функций и достаточно мощной взаимозаменяемости. Слава богу, в его отделе все функционировало как часы. Причем едва ли не единственном на весь университет. И потому двухнедельное по графику отсутствие начальства никак не должно сказаться на работе, как и в прошлые годы. Но этим летом главдракон решил выпендриться – мстил за заявление Малич. Жени Малич.
Артем захлопнул очередной сегрегатор с копиями приказов и мрачно глянул в окно. Как обычно, ничего примечательного за распахнутыми створками не было. Только душный, плотный, почти подрагивающий, как желе, воздух. Может быть, повезет, и к концу дня хоть немного отпустит. Вечером дома мать пристанет с прополкой или поливом ее драгоценных грядок. Вернее, возьмется за это самостоятельно, демонстративно охая. И ему ничего не останется, как перехватить ее инициативу, слушая повесть о какой-нибудь очередной соседкиной или подружкиной доче, которая вполне созрела для семейной жизни. И отцовское ворчание, что на свой отпуск сыночка просадит кучу бабок, впрочем, как обычно, а ведь лучше бы заняться ремонтом дома или там машину матери поменять.
«Может быть, лучше съехать в отдельную квартиру?» - обязательно передернет Артем, когда молчать и сдерживаться уже не будет никаких сил. И до конца вечера станет выслушивать, какой он неблагодарный – аккомпанементом к сбору рюкзака.
Ему даже не верилось, что совсем немного потерпеть, и он уедет далеко отсюда. И хотя бы немного остудит мозги. Вдруг и с его дурацкой влюбленностью этот отъезд поможет.
Впрочем, последнее вряд ли возможно.
Женю он совсем потерял. Почти не видел. У них была новая игра, в которой одинаково настойчиво они избегали друг друга. И, наверное, это к лучшему.
Артем снова взялся за работу с удвоенным энтузиазмом, как всегда случалось, когда приходилось думать о Евгении Андреевне. Следующими на очереди были подшивки копий отчетов. Примерно в это самое время, едва он придвинул к себе неразобранную стопку отпечатанных документов, по этажу резво зацокали каблучки секретарских туфель. Спутать этот уверенный и даже несколько высокомерный звук с чем бы то ни было еще – невозможно. Через мгновение дверь распахнулась и на пороге появилась Вика, ректорский бодигард или, как ее ласково называли, местный цербер, не имевший ни возраста, ни эмоций. Однако выглядела она сейчас довольно растерянной и даже вполне по-человечески, как и положено одинокой двадцатисемилетней женщине с ребенком и двумя высшими образованиями.
- Артем Викторович... к вам через минутку заглянет господин Моджеевский. Шеф просил сказать...
- Кто? – опешил Юрага.
- Ну этот... с фондом...
- Как это? Зачем?
- Откуда я знаю? Шеф просил предупредить! Сейчас они про разработки НИЧа договорят, и к вам...
- Вот черт! А почему здесь? Почему не вызывают?
- Я краем уха слышала, Владимир Павлович предложил, а этот... отказался. Хочет на вашей территории. Уберите ваши папки, чашку со стола... и это... пиджак наденьте!
- Вика, вы с ума сошли? Сорок градусов!
- А... да... Кондиционер включили бы!
- Ему тридцать лет. И последние пятнадцать его никто не чистил. Он еще в прошлом году передумал работать.
Вика что-то булькнула в ответ, поджала губки и вылетела в коридор. Юрага снова остался один. За эти несколько минут он успел сделать три вещи. В несколько глотков допить свой кофе и запихнуть чашку в тумбочку. Посмотреть в телефоне пропущенные – вдруг звонил этот их Подольский из «MODELIT». Но список вызовов подобной информацией не располагал, а значит – звонка Артем не пропустил. И подшить еще два приказа, пометив их номера карандашом в пустографке. Это было последнее.
Дверь снова отворилась, за ней стоял господин Моджеевский собственной персоной.
Шпинат.
Артем медленно поднялся из кресла и, четко проговаривая каждый звук, поприветствовал незваного гостя:
- Здравствуйте, Роман Романович.
- И вам, Артем Викторович, не хворать, - жизнерадостно ответствовал Моджеевский, проходя в кабинет и протягивая руку для пожатия. Потом улыбка к его губам будто приклеилась – оказавшись лицом к лицу с Юрагой, он осознал, что узнает его. Совершенно точно.
- Какими судьбами? – отозвался Артем, очень коротко пожимая предложенную ладонь и тут же указывая на стул напротив своего рабочего места. Садись, мол, в ногах правды нет. Но Моджеевский, похоже, побрезговал, замерев на месте и внимательно изучая своего визави.
- Да вот на вас поглядеть пришел любопытства ради, - ответил Роман. – А то зовем вас, зовем. И никак не дозовемся. А если гора не идет к Магомету, то Магомет...
... недостаточно разумен, чтобы оставить эту гору в покое. У нее свои аргументы, почему она остается на месте.
- Вы ошибаетесь, Роман Романович, - пожал плечами Юрага. – Я не гора.
- Вы – не гора, - согласился Моджеевский, и в его голове вспыхнуло: рыба!
Точно рыба!
Этот клоун ползал по полу супермаркета, собирая рыбу. А ему пришлось вышвырнуть пиджак от Армани в урну. Комедия была знатная, если бы не одно «но»... Юрага был тогда с Женькой и ни на шаг от нее не отступал.
Моджеевский еще не до конца раскрутил эту мысль, чтобы понять, что это значит, но нечто неприятное в нем уже заворочалось, требуя немедленного выхода наружу.
- Вы не гора, - повторил он негромко, а после снова улыбнулся и сунул обе руки в карманы брюк. – Но тогда тем более ошеломляюще, почему столь старательно игнорируете наши предложения, тогда как должны бы, согласно логике, ухватиться уже за первое. Потому единственное, что нам приходит в голову, это то, что вы набиваете себе цену. А значит, вам есть что нам предложить получше того, на что мы рассчитываем. Вот я и пришел... посмотреть на товар. Я же понимаю, куда вы метите.
- Вам показалось, Роман Романович. Никуда я не мечу. Напротив, избегаю подобных перспектив и еще в первый день сказал вашей помощнице, что ничем не могу быть полезен «MODELIT».
- Сейчас вы лукавите. И я не понимаю зачем. Мы наводили о вас справки.
- Данные давно устарели.
- Сложно вернуться в обойму, но ваше резюме впечатляет, - Роман помолчал, внимательно следя за выражением на лице Юраги. Тот был совершенно спокоен, но от него так и исходила неприязнь, ничем не обнаруженная внешне. Моджеевский это чувствовал. У него всегда было хорошо развито понимание того, что за любым разговором или мимикой всегда скрыто нечто, что наружу не положено выпускать. Но именно оно и диктует настоящую волю, влияя на поступки людей. Значит, и у этого, с рыбой, что-то такое было. Есть.
Но в голову не лезло решительно ничего, кроме той дурацкой сцены в супермаркете. Воспоминания жужжали вокруг, не давая покоя. Роман сердился. Женя с рыбой, что-то зеленое, недоразумение в кроссовках. Точно. Недоразумение в кроссовках.
Глаза его резко вспыхнули. Зрачки сузились до игольного ушка. Потом так же расширились. И до Моджеевского дошло, что именно его бесит. И он был готов побиться об заклад, что то же самое бесит и Юрагу, став основной причиной, по которой этот идиот отказывал... кому! Человеку, который сам решает, кому отказывать, а кому нет! Из них двоих Роман – вершитель судеб. А мальчишка напротив – всего лишь... недоразумение в кроссовках, которое позарилось на то, что ему не принадлежит.
Моджеевский криво усмехнулся, моментально сориентировавшись в открывшихся ему обстоятельствах, пусть даже те были лишь на уровне догадок.
- Вы не рассматриваете предложенную вам работу как трамплин? – обманчиво мягко спросил Роман. – Трамплин для вашего будущего. Все это здесь... – он обвел глазами старенький кабинет, в котором ремонта не было лет пятнадцать, - оно не по вам, и это видно. Вы же совсем другого уровня профессионал.
- А это, Роман Романович, заблуждение. Меня все устраивает. В ближайшем будущем менять работу я не планирую.
- И что же вас держит? М-м?
- Возможность принадлежать себе самому.
- Чепуха! – отмахнулся Моджеевский, нахмурившись. – Мой опыт показывает, что в девяносто девяти процентах случаев дело всего лишь в цене обсуждаемого вопроса. В остальном – продается и покупается абсолютно все. Вряд ли вы входите в единственный процент, опровергающий правило, такие люди – либо святые, либо идиоты. Потому давайте лучше перейдем к обсуждению ваших условий. Чего вы хотите?
- Честно? – Артем слегка прищурился.
- Разумеется.
- Конкретно сейчас я бы не отказался от холодного лимонаду. Жарко очень, знаете ли.
Насмешка в нарочито простодушном голосе Юраги буквально прощупывалась и стала последней каплей, сорвавшей кордон Ромкиного благоразумия. В конце концов, переломить этого осла сделалось сейчас очень важным, и он сам не мог ответить почему, хотя по здравом размышлении долго думать не пришлось бы – этот придурок, очевидно, и правда вздыхает по Женьке. Такого купить – дело чести.
- Но вы же сами сперва заинтересовались нашим предложением! Так какого черта? – рявкнул Моджеевский, опершись обеими руками о стол со своей стороны и нависнув над ним корпусом. Сейчас их с Артемом лица оказались довольно близко. Роста они были примерно одинакового, вот и выходило, что из такого положения на Юрагу он смотрел немного снизу-вверх. Это заставило его взвиться еще сильнее и оторваться от столешницы.
- Заинтересовался, но я личность увлекающаяся. Вы занимаетесь тем, что для меня – вчерашний день, а мне нравится получать новый опыт, - медленно и очень спокойно проговорил Артем Викторович. Понимал, что дергает тигра за усы. И испытывал от этого почти садистское удовольствие. Черт с ним, будь что будет.
- Вот это вот здесь, - Роман развел руки в стороны, - вот это все – новый опыт? Придумали бы отговорку позамысловатей. С вашим-то интеллектом.
- Лень.
Моджеевский хохотнул. Улыбнулся и Артем – но уже не так сдержанно, как в начале их разговора. И тогда Роман решился на то, на что не решился бы ни за что и никогда, если бы не подумал в этот момент, что орешек вот-вот расколется, а это было интереснее того, что ему придется потом отвечать за свои слова.
- То есть ваш отказ в силе, даже если я поспособствую тому, чтобы в кратчайшие сроки вы заняли пост моего заместителя?
- Вы уверены, что мы сработаемся?
- А разве у нас есть причина не сработаться?
- Как минимум, неприемлемое начало рабочих отношений.
- Это забудется.
- Боюсь, что нет, - ухмыльнулся Юрага.
- Не бойтесь. Если вы будете удовлетворены открывшимися возможностями, а я результатами вашего труда – все быстро сотрется. Включая вашу наглость и хамство.
- Говорите о себе. Я, к примеру, не особенно жажду работать на человека, обладающего столь потрясающей самоуверенностью. Привыкли, что все по-вашему?
- Всегда всё по-моему. И на вашем месте я бы задумался над тем, с кем собрался воевать.
- Я не воюю. Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое.
- Оставлю, не сомневайтесь. Так оставлю, что вы не то что в Солнечногорске, вы по стране нигде себе места не найдете, ясно? Так и будете просиживать штаны в этом кабинете. Да и то... лишь потому, что это я позволю – все же я не изверг, чтобы дать человеку умереть с голоду.
- Нижайше благодарю за заботу, Роман Романович, - продолжал паясничать Артем. – Можно я уже продолжу заниматься своим никчемным трудом, в смысле дальше буду просиживать штаны? У меня работы много – видите вот... документы надо по папкам подшить. Мое любимое занятие – орудовать дыроколом.
- Настолько любимое, что корпорации вас не устраивают?
- Настолько.
- Жаль, что не сказали этого раньше, я подарил бы вам новый дырокол, - рявкнул Моджеевский. – Счастливо оставаться.
И с этими словами развернулся и прошел на выход, хлопнув дверью так, что стены вздрогнули. И вздрогнул сам. Но не от стука. А от огромных Жениных глаз, оказавшихся в коридоре прямо напротив него. Она стояла возле кабинета Юраги, а дверь в ее собственный была открыта. Лето. Жара. Почти все помещения настежь.
- Привет, - хрипло выдохнул Моджеевский.
- Привет, - без особенной радости в голосе отозвалась Женя. – Как ты тут оказался?
- По работе заехал. Давно ты... черт... – Роман осекся. Это все равно как если бы спросил, все ли слышала.
- По работе… - повторила она вслед за ним. – Расскажешь?
- Озадачился ценными кадрами. Ничего интересного, - последнее он произнес намеренно громко, чтобы этот, за дверью, услышал. А потом еще и добавил, резко меняя интонацию на интимную. – Пойдем к тебе – я страшно соскучился.
- Проходи, - кивнула Женя на собственный кабинет, мысленно возрадовавшись, что Таша уехала заказывать деньги в соцзащите.
Моджеевский влетел к ней и оглянулся по сторонам.
Здесь было не особенно лучше, чем у Юраги. Разве только что у женщин, как полагалось, стояли цветы в горшках и какие-то картинки были развешаны на стенах. Уютнее, но не более того. Он негромко выругался сквозь зубы и выдал:
- Я не понимаю, что тебя здесь держит! Что здесь вообще может держать!
- С твоими установками – ничего, - Женя пожала плечами и села за свой стол.
Он сунул руки в карманы – он всегда так делал, когда нервничал. И еще зачем-то почесывал лоб – но это когда мысленно находился где-то далеко. Сейчас, Роман, по крайней мере, присутствовал в этом кабинете, что и продемонстрировал довольно ясно.
Ткнул в Женину чашку с остывшим кофе и угрюмо спросил:
- С сахаром? Без?
- Я всегда пью сладкий, - усмехнулась в ответ Женя.
- Ну да... Можно?
- Можно.
- Спасибо, - кривовато улыбнулся Роман и потянулся к ее кофе. Сделал жадный глоток, второй, а потом поморщился и рассерженно поставил чашку на место. – Господи, что за помои ты пьешь! Как это вообще можно пить, Женя! Как вы его варите?
- Мы его в чашке завариваем, Роман Романович, - не менее сердито сообщила Женя.
- То есть даже кофемашины у вас тут нет?
- То есть – нет.
- Извращение какое-то. Хоть бы в буфете взяла!
- Предупреди меня, когда в следующий раз явишься в университет, и я возьму тебе кофе в буфете, - буркнула Женька и откинулась на спинку стула, скрестив на груди руки. А он так и застыл на месте, глядя на нее. Дурацкий разговор. На пустом месте дурацкий. Но какого ж лешего, а?!
- Думаю, что вот так, без предупреждения, я сюда больше соваться не буду. Что мне было надо, я выяснил. Впредь – только к тебе. Прости. Мне пора ехать.
Она кивнула. Чувствовала, что все еще сердится на Романа из-за его выходок, и потому отчаянно сдерживала себя. Он быстро обошел ее стол, наклонился, поцеловал щечку. Пробежал пальцами по шее и коротко бросил: «Пока!» - после чего вышел из расчетного, на пороге столкнувшись с Ташкой-пташкой, только что вернувшейся из соцзащиты. Но что такое маленькая глупенькая Шань на пути такого большого человека, как Роман Романович? Он ведь планета, а не человек. Нет, целое самосветящееся небесное тело, вокруг которого кружат тела куда менее значительные – у них ведь нет выбора, вокруг чего вращаться.
Напугав Ташу практически до икоты, Моджеевский пронесся мимо, даже не заметив. А она так и вошла в кабинет, икая.
- Я... я с-сдала, - выдохнула Шань, ошарашенно глядя на Женю. – Это был... о-он?
- Он – в смысле кто? Папа Римский или князь Монако?
- Римский он или нет – тебе виднее, конечно, - расплылась в улыбке Таша. – А внешне – так вполне себе князь. Даже лучше.
И с этими словами восхищенная Таша метнулась к окну, наблюдая, как Моджеевский, вобрав в себя все величие собственного положения, прошествовал к автомобилю. А когда тот тронулся, она плюхнулась на свой стул, мечтательно проговорив:
- Какой красивый...
В том же настроении и проходил весь оставшийся день.
Таша парила и задавала вопросы про Моджеевского. Жена внутренне булькала, кипела, но держалась. Не срываться же на дурашку из-за того, в чем та не повинна.
Пару раз заглядывал главдракон, сегодня вполне мирный – пытался добыть у расчетчиков информацию, зачем Моджеевский заходил к Юраге (бедная женщина как раз в это время была «в казначействе» и все пропустила). Однако Таша не знала, о чем честно сообщила, а Женя не кололась, уйдя в несознанку. Главдракон, когда ей было надо, легко прощала людям собственноручно нанесенные им обиды. Вот только Женька с ней дружить сегодня отказывалась.
Артем Викторович носа не казал, а ведь у него последний рабочий день перед отпуском. Неужели не зайдет попрощаться?
Зато за час до конца рабочего дня в дверь, вместо привычного курьера с букетом роз, вломились мужик в яркой куртке с фирменным логотипом известного магазина бытовой техники со здоровенной коробкой в руках, а за ним девица модельной внешности.
- Евгения Андреевна Малич – которая? – прощебетала она текст, от которого Женю почти передергивало.
- А вы кто? – устало поинтересовалась она.
- Ваш консультант, Мария, здравствуйте! – улыбнулась барышня. – Я должна показать вам, как пользоваться кофемашиной нашего магазина. Куда можно ее установить?
Женька сделала весьма красноречивый фейспалм и, глубоко вздохнув, спросила:
- А можно вы никуда не будете ее устанавливать?
- Как это никуда? – пискнула консультант Мария.
- Как это никуда? – вторила ей со своего стула Таша. – Вот тут на тумбочке же отличное место!
- У нас не буфет! – заявила Женя им обеим.
- О, простите... вам за это ничего не нужно платить, все уже оплачено, я совсем забыла передать... - принялась объяснять консультант, раскрыв папку с документами и извлекая оттуда среди прочего бумажного хлама... обыкновенную записку, с небольшим количеством слов, начертанных размашистым почерком Моджеевского. Ее она Евгении и протянула.
«Не сердись на меня. Мне не нравится думать, что ты пьешь всякую гадость. Люблю тебя. Роман.
P.s. мне эспрессо и без сахара».
И без того зная, кто в очередной раз «платит», Женя сдалась на милость обстоятельств.
- Делайте, что хотите, - уныло сказала она, принявшись делать из записки бумажный самолетик, и кивнула на Ташу. – Ей рассказывайте, как пользоваться.
Управились быстро. Кофе и даже сливки прилагались к заказу. Шань была в восторге и уже через пятнадцать минут с восхищением пила первую пайку кофе из восхитительной машины и варила вторую для Жени. Позднее снова заглянул главдракон. Задумчиво рыкнул, выясняя обстоятельства произошедшей вне ее ведения ситуации, а потом присмирел и умиротворенно, даже ласково промурлыкал: «Буду к вам иногда приходить, вы же не против, девочки? Посплетничаем!»
«Иногда» началось в тот же вечер. Потому третья кружка предназначалась уже главному бухгалтеру.
А Юрага так и не зашел, и Женя не имела понятия, почему это так сильно ее беспокоит. В конце концов, он достаточно взрослый мальчик, и если ему хватило характера отказать Ромке, то... что из этого следовало и какую теорию она пыталась из данного факта вывести, Женя не знала. Но то, что он не попрощался, почему-то не давало покоя, будто бы она в чем-то виновата.
Зато после работы Моджеевский за ней пригнал машину. Сопротивляться и в этом было глупо и слишком жарко. Но последние часы горчили и отдавали неприятным привкусом на языке, от которого никак не получалось отмахнуться даже в прохладном салоне автомобиля и после нескольких глотков минералки, предложенной Вадиком. Видимо, паршиво она выглядела, если шофер ей водичку участливо протягивает. «Дышать сегодня вообще невозможно», - сказал он зеркалу заднего вида, когда они уже тронулись. И Женя только кивнула. Устала она до невозможности.
А оказавшись в квартире, почесав морду выскочившему ее встречать Ринго и поздоровавшись с копошившейся по хозяйству Леной Михалной, она сбежала в Ромкину комнату. Там и осталась, глядя в окно, но на балкон не выходила. К ночи становилось еще и душно, да она и так видела свой родной дом на Молодежной, увитый строительными лесами. Работа двигалась, а в ее жизни все наперекосяк. Даже баба Тоня здороваться перестала не только с ней, но и с отцом. Папа тоже... не лез, но, вроде бы, не слишком доверял тому, что видели его глаза, очень точно отделяя настоящее от видимого.
Когда-то Жене казалось, что счастье, если оно придет к ней, ни с чем не спутаешь. Оно будет похоже на сияющий хрустальный шар на елке, переливающийся всеми цветами и слепящий глаза. Ничего на свете нет красивее его. И лучшее время в году – пока он висит на еловой лапе.
И вот он, ее шар, в руках. Возьми – да и укрась им мир. Хотя бы свой собственный, если не получается всех осчастливить.
А оказывается, хрусталь слишком хрупок, и вообще драгоценность такая себе. И сияние у него тускловато. Да и не в том даже дело, ведь фигурка стойкого солдатика на одной ножке или там... балеринки – ей нравится гораздо больше. Вот и поди пойми, где оно, счастье. Почему всегда ускользает.
Женя поежилась, глядя на улицу. Темнело сейчас поздно, и улицу все еще заливало красноватым вечерним светом, а воздух совсем не двигался. Дышать нечем, но у нее тут даже прохладно.
Дверь тихонько скрипнула, и за спиной зазвучали шаги, а в стекле отразился букет кремовых роз. Тогда, в Риме, когда Ромка извинялся, они были рубиновыми – вот и всей разницы.
- Не сердись, тебе не идет, - проговорил Моджеевский, нарушая тишину.
- Зато тебе идут покупки любого уровня, - отозвалась Женя, не оборачиваясь к Роману.
Он шагнул ближе. И проговорил с некоторым смущением:
- Жень, я о тебе забочусь. Ну пытаюсь, во всяком случае. Прости, если это навязчиво.
- Это более чем навязчиво! – Женька резко обернулась к нему. Лицо ее пылало, что было ей совершенно несвойственно. И голос дрожал: - Это… Цена всему и всем, да?!
- О чем ты?
- О том, что ты говорил Артему Викторовичу! – без обиняков заявила Женя.
- Так это ты из-за него такая злая? – опешил Моджеевский.
- Я злая из-за тебя! – буркнула Женька, замерла на мгновение и выдала: - У всех цена, да? Господин Моджеевский привык покупать. Я сколько стою?!
Роман побледнел, и его рука с нежным букетом опустилась вдоль тела, превращая цветы в веник. Потом он качнул головой, будто бы отгоняя растерянность, и выпалил:
- Что за бред! Я никогда тебя не покупал!
- И что же значит присланная тобой кофемашина?
- Только то, что я хочу, чтобы ты пила нормальный кофе, раз тебе медом намазано в этой богадельне. Если так уж обидно за твоего Артема Викторовича, то можешь и его как-нибудь угостить, так и быть – разрешаю!
- Разрешаешь? – не на шутку вскипела Женька. – После всего, что ты ему наговорил?!
- А он мне?! Почему ты вообще его защищаешь? Я его что? В рабство насильно загонял?
- Ты был исключительно любезен! Заявляя о цене!
- Он вывел меня из себя! Сам напросился! Можно подумать у него десятки вариантов!
- У него вообще может не быть вариантов! – продолжала бушевать Женя. – Но это вовсе не значит, что он должен принимать твои, если не хочет! И уж ты совсем не должен рассуждать о купле-продаже! Тем более – угрожать! Не всё покупается, Рома! Не всё и не все!
- И вот именно он – не покупается?
- Ну он же не согласился на твое предложение.
Его кадык резко дернулся, как если бы Моджеевский проглотил слова, которые еще минуту назад собирался говорить, и вместо этого прищурился и сжал челюсти так, что заходили желваки.
- Не согласился, - хрипло сказал он. – И это полбеды. Но, кажется, я знаю причину, по которой он не согласился, и она мне совсем не нравится. А уж то, что ты за него так... рьяно... заступаешься... Вызывает некоторые подозрения.
- Какие еще подозрения? – удивленно спросила Женя. – О чем ты?
- Такие! На работе вы вместе, в соседних кабинетах, в обед чертову рыбу покупаете вместе, по полу тоже вместе ползаете! Сейчас ты его защищаешь вместо того, чтобы помочь мне его убедить. И ты ведь тоже не хочешь уходить из этого проклятого политеха!
- Мне кажется, что ты ждешь от меня оправданий.
Роман раскрыл было рот, но удержался. Снова. Римскую сцену повторять не хотелось категорически. Потому он прикрыл глаза, а когда раскрыл их, выглядел устало, но уже не сердито.
- Он точно за тобой не бегает? – мрачно спросил Моджеевский.
- Юрага?
- Юрага.
- Глупости какие! Мы просто коллеги.
- И он тоже так считает?
- Я не умею читать в чужих головах, - вздохнула Женя, - но уверяю тебя, он за мной не бегает.
Некоторое время Моджеевский молчал, глядя на нее. Потом шагнул еще ближе, вплотную, поднял букет и протянул ей. Нежно-кремовые розы источали такой же нежно-кремовый аромат, но сейчас не радовали.
- Каюсь, приревновал, - проговорил Роман. – Но я хочу, чтобы ты была на моей стороне, а не на чужой. Я хочу, чтобы мы в одной лодке плыли.
- Люди – не товар, - упрямо проговорила Женя.
- Люди не товар. Юрага – не товар. Ты тоже – не товар. И я не товар. Никто не товар. Успокоилась? Или мне извиниться перед ним? Так мне не слабо.
- Не слабо? – растерявшись от его слов, переспросила Женя. – Ты себя слышишь, Ром?
- А ты меня? Я тебя люблю! Я тебя ревную! А ты... за этого идиота обиделась!
Она сердито отвернулась, обдумывая ответ. Ругаться не хотелось и ей, но и оставлять недосказанным то, что чувствовала, не получалось.
- Я за себя обиделась, - проговорила Женя после недолгого молчания. – Ведь если бы не наши с тобой отношения, и на месте Юраги была я – ты вел бы себя точно так же.
- Не вел бы, - вздохнул Роман и неожиданно прижался щекой к ее макушке. – Ты молодая привлекательная женщина, а не упертый мужик.
- И я бываю упертой.
- Когда ты упертая, я еще больше тебя хочу.
- И поэтому делаешь то, что я прошу не делать? – хохотнула Женька и потянулась к нему.
- Иногда и поэтому, - улыбнулся он, цветы полетели в сторону, и она оказалась в его объятиях. – Но сейчас – честно и благородно приревновал. Оказывается, это тоже заводит.
- Балбес ты, Роман Романович, - довольно проурчала Женя, - хотя и БигБосс.
Моджеевский зарылся лицом в ее волосы, потом скользнул ниже, к шее, и стал целовать ее белоснежную кожу в полукружии, все ближе подбираясь к ключицам, слегка щекоча и в то же время возбуждая. А когда оторвался, взгляд его из-под хитроватого прищура посверкивал обожанием, и как он ни старался придать голосу ноток вины, у него получалось плохо:
- Давай больше не будем ссориться, а? Я вообще планировал этот вечер провести... иначе, лучше. Чтоб ты хоть дней на десять запомнила, пока меня не будет.
- Какие десять дней? Как не будет? – встрепенулась Женя.
- Да понимаешь... к вечеру все решилось. У меня Фролов в Мюнхене сделку готовил. Я думал, слетаю подписать и обратно, а там какие-то подводные камни на переговорах всплыли, Валентиныч не уполномочен... да и лучше мне самому разобраться. Но я надеюсь, что это займет не больше недели, а там как знать... в общем, завтра самолет.
- Утром? Вечером?
- Мне в четыре вставать, чтобы успеть... я по-прежнему так и не купил собственный самолет.
- А поближе Мюнхена ничего не было, да? – улыбнулась Женька.
- Ну я же БигБосс... Могу надеяться, что к моему возвращению ты все еще будешь здесь?
- У тебя нет оснований думать, что меня здесь не будет.
- Раз так, то, когда вернусь, сделаем заявление для прессы... Назначай дату, Жень.
- Давай ты вернешься, и выберем дату вместе, - мотнула головой она.
- Опять упрямишься?
- Ну пожалуйста, - просительно протянула Женька.
Моджеевский закатил глаза и, прежде чем ее поцеловать, нарочито строго буркнул:
- Ну вот и как можно с тобой спорить! Запрещенный прием!
А после наконец добрался до Жениных губ. И это тоже было запрещенным приемом с его стороны, потому что, занимаясь любовью с мужчиной, который бесконечно нравится, сложно удерживать в голове какие бы то ни было мысли – неважно, правильные или нет. В конце концов, главным было то, что она действительно не хотела ругаться.
Утверждаться в своей правоте?
Еще ни один спор не был выигран безоговорочно, ведь трудно внушить другому человеку свои мысли и чувства, тем более, такому, как Моджеевский! Одно несомненно и переосмысливанию не подлежит – он ее любил. Он о ней заботился. Он пытался ей нравиться по мере своих возможностей и умений. «... в свободное от звонков Нины время», - саркастично добавлял Женин внутренний голос.
Но ей с Романом было хорошо. И особенно хорошо – когда он применял эти самые запрещенные приемы, целуя ее так, что она забывала свои сомнения. А потом засыпала у него под боком, чтобы бродить до самого утра узкими лабиринтами и темными коридорами, пытаясь отыскать свой удивительный хрустальный шар, который куда-то закатился.
Но в эту ночь Женя искала вовсе не шар, а стойкого оловянного солдатика. Конечно, он должен быть не из олова – кто бы повесил кусок металла на еловую ветку? Да и какие елки посреди знойного южного августа?
Сказок, говорят, не бывает, но в ее жизни она случилось. Кажется.
Девушка из народа и олигарх.
Когда Роман, ее сбывшаяся сказка, уходил, она даже не проснулась. Он выбирался из постели и двигался по комнате максимально тихо. Отворил балкон, чтобы пустить утреннего, пока еще не раскаленного воздуха, накинул на нее простыню. И дверь за собой, покидая спальню, закрыл еле слышно, а Женя спала слишком крепко, чтобы что-то ее потревожило.
Возможно, она предпочла бы, чтоб разбудил и поцеловал на прощание. Возможно, должна бы была почувствовать и подскочить самостоятельно. Но вместо этого Евгения Андреевна Малич открыла глаза в начале десятого утра, когда у нее резким и неожиданной громким звуком пиликнул телефон на прикроватной тумбочке.
«Ромка!» - пронеслось в ее сонной голове, не сопоставившей сигнал чата с Моджеевским и звуки уведомлений из соцсети, где она общалась со своим виртуальным товарищем. Женя быстро села на постели, мгновенно оценивая след на соседней подушке и, прежде чем до нее дошло, что Роман давным-давно уехал, мазнула пальцем по экрану и уставилась на снимок взлетного поля и череду людей, фотографирующихся на фоне самолета известной лоукост-компании.
Art.Heritage:
Вечером того же дня, когда два самолета уносили двух немаловажных в Женькиной жизни мужчин, один из которых занимал ее реал, а второй заполнил собой виртуальное пространство, дня, когда Гарик, встретив ее на выезде со двора, вел себя будто бы оскорбленный муж изменившей жены, после чего его мотор заглох окончательно, потому что все в мире подчинено закону бумеранга, дня, когда милый мальчик Артем Викторович со всей свойственной ему недосказанностью и самоотречением растворился где-то за линией горизонта, Андрей Никитич, не ведавший о том, насколько нынче многогранно и разнообразно пребывание его старшей дочери на планете Земля, третьей от солнца, спокойно потягивал пиво на собственной кухне, бывшей прежде местом сбора семейства Маличей, и философски размышлял над тем, как непредсказуемо будущее и как коварно настоящее.
Теперь кухня стала местом его единоличного владения, и не сказать, чтобы Андрею Никитичу это нравилось. Такой вывод он сделал после очередного глотка холодного нефильтрованного – оно брало быстро, то ли от жары, то ли и правда крепостью. И слегонца подшофе, он воззрился на бутылку, силясь увидеть что-то новое в знакомой этикетке.
Именно в этот момент судьба и явила ему всю свою непредсказуемость и все свое коварство в лице Евгении, внезапно оказавшейся на кухне отчего дома, в смысле на родных шестидесяти квадратных метрах.
- Привет, - весело поздоровалась Женька и протопала к стулу, всегда считавшемуся ее. – Ужин есть?
- Что есть – то и ужин, - удивился отец, проследовав за ней взглядом, а когда она села, добавил: - Суп греть?
- Сама… потом… - мотнула головой дочь. – А ты чего один? Да еще пивом ужинаешь?
- А какие у меня варианты? – усмехнулся он. – Вот чего ты прискакала на ночь глядя – вопрос! Поругались?
- Соскучилась по родным пенатам!
- Ого! Быстро!
- Роман в командировку уехал, - пояснила Женя. – А я… не привыкла я там еще, наверное.
- Угу, - буркнул отец и отхлебнул из бутылки, потом усмехнулся и предложил: - Будешь? У меня запас.
- Лучше суп, - она подскочила с места и привычно засуетилась по кухне. Холодильник, плита, достать тарелку, нарезать хлеба. Потом снова уселась напротив отца и спросила: - Юлька где?
- Уехала с подружками квартиру смотреть, общага – мрак. Я ее туда не поселю. Обещает после выходных приехать проведать старика-отца. А вообще-то я праздную, если ты не заметила!
- Да вот заметила! Повод огласишь?
- Да у меня их три! Повода! Одна дочь в универ поступила. Вторая замуж собралась. А еще зятек будущий решил моим бизнесом озадачиться и в срочном порядке меня расширяет! Меня! Расширяет!
- Куда расширяет? – непонимающе переспросила Женя. – Кто?
- Моджеевский твой. Или его секретарша, я так и не понял, - Андрей Никитич снова глянул на этикетку и хмыкнул. – Нет, все-таки дерьмо какое-то набодяжили... очередная марка испортилась.
Женька отодвинула пиво в сторону и взглянула на отца.
- Объясни, пожалуйста, по-человечески. Что случилось?
- Звонила мне сегодня... звонкая такая. Представилась Еленой Ивановной. Говорит, направляют ко мне специалистов, проект готовят инв... вестиционный, грозят денег дать и целую фабрику построить, Жека! Нахрена мне фабрика, а?
- Ну… - прозвучало озадаченно и немножко обиженно, впрочем, пока без объяснения причин этой самой обиженности. – Точно не нахрена?
- У меня мастерская крафтовой обуви, индивидуальный пошив, ручная работа... мне хорошо, понимаешь? Да, я не зарабатываю, как твой Романыч, но... на кой мне черт фабрика? Я ничего не понимаю в фабриках! Туфли вам на свадьбу пошить могу, а фабрикой руководить – увольте!
- Ну и прекрасно! – довольно улыбнулась дочка. – А туфли шить не надо. Босиком пойду. Что скажешь?
- Скажу, что для дочери сапожника – непорядок.
- Немножко беспорядка не повредит, мне кажется.
- Роману не понравится.
- А тебе Роман нравится? – неожиданно спросила Женя.
Андрей Никитич вскинул голову на замершую посреди кухни дочь и нахмурился. Думал, впрочем, недолго. Человеком он был прямым. И дипломатично отвечать Женьке, что тут важно только ее мнение, ему религия не позволяла.
- Нравится. Там нет ничего такого, что бы могло не нравиться. Я тебе сразу сказал, что нормальный мужик... помнишь, когда двор делили? Нормальный... но как же ты в него, вот такого замечательного, вляпаться умудрилась, а?
Она вслед за отцом на мгновение задумалась и не менее прямо выдала:
- А он мне шансов не оставил.
- Что ж ты? Зверушка бессловесная? Или таких не динамят просто?
- Па!
- Чего «па»? Влюбилась?
- Ну я же не зверушка, - деланно обиделась Женька, присела за стол и, подперев голову руками, мечтательно сказала: - Знаешь, с ним как в кино. Даже не верится, что все это со мной происходит. Но ведь такими и правда не разбрасываются, да?
- Не разбрасываются, - уныло ответил отец. – Но ты понимаешь, в чем моя проблема… Я его первый раз увидел – он кусок двора оттяпал. Во второй к нам явился – тебя к себе уволок... Нет, конечно, когда Романыч выдал, что просит твоей руки и все такое – это было солидно, я расчувствовался, но... Моя мастерская тоже только моя, а он из нее фабрику сделать хочет. Что мое он заберет в следующий раз, а?
- Тебя послушать – не человек, а завоеватель Вселенной Маличей, - попыталась свести к шутке Женька, странным образом чувствуя, что согласна с отцом. А уж если сюда добавить еще и Юльку, о чем он, к счастью, не подозревает! Женька снова подхватилась, налила себе суп. Подумала. Налила вторую тарелку и решительно заменила ею пиво перед Андреем Никитичем. – Может, ты преувеличиваешь масштабы катастрофы?
- Может быть... я не привык один. Иногда вот думаю, как нам с тобой повезло, что мать Юльку успела подкинуть. Каковы у меня были шансы спиться, а?
- Глупости ты говоришь, – возмутилась Женя, – и впадаешь в уныние. Совершенно безосновательно.
- Ну а может, я еще женюсь, а?
- Если от скуки – то лучше заведи собаку.
- Ну да... и для здоровья полезнее, - хмыкнул отец и взялся за ложку. – Придется с ней гулять, купать, лечить от блох. С бабами сложнее. Они сами пытаются тебя гулять, купать и лечить от блох.
- И это говорит отец двух дочерей.
- Да, а что?
- Да нет, ничего, - рассмеялась Женя. – Я сегодня дома останусь, не выгонишь? Обещаю, что лечить от блох не буду.
- Да куда ж тебя выгонять? – оживился отец, подняв голову и совсем другими глазами посмотрев на суп. – А хочешь я маминых блинов сделаю? Прямо сейчас?
После непродолжительных споров Маличи договорились, что блины будут на завтрак.
Женька довольно быстро после ужина ретировалась в свою комнату, чувствуя себя в странно-подвешенном состоянии. Из одной реальности вышла, а в другую не попала. Пыталась придумать себе занятие и понимала, что ничего делать не будет. Все, на что доставало энтузиазма, – скитаться по закладкам браузера без излишней заинтересованности.
От новостей веяло скукой, «Вино из одуванчиков», начатое в который раз, – не читалось, идея посмотреть киношку была отринута еще до того, как Женька успела додумать эту мысль.
Звонок Роману остался звонком в космос. Они разговаривали пару часов назад, когда Моджеевский отзвонился из гостиницы и сообщил, что добрался без приключений, погода радует прохладой после домашней жары, а он сам настроен на самый что ни на есть рабочий лад. Видимо, потому и не ответил.
Отчаявшись навести порядок в собственном настроении и побродив на просторах National Geographic, Женька смирилась с навязчивым желанием, которое мешало действовать рационально.
Ей хотелось к Art.Heritage.
С ним было интересно. С ним было много общего. И удивительным образом с ним было легко, наверное, потому что совсем не нужно притворяться.
Нет, это вовсе не значило, что рядом с Романом она не была собой. Скорее, она чувствовала, что порой подстраивается, и понимала, что в той или иной степени, но придется соответствовать. Сможет ли она – вот в чем вопрос.
Не пытаясь опомниться, не прикладывая к тому ни малейших усилий, она глубоко втянула носом воздух, поудобнее устроилась на диване, подложив под спину еще одну подушку. И вошла в чат. Телефон уже пару часов как разрывался от push-сообщений ее виртуального... приятеля? Друга? Кого?
Одна за другой на экране замелькали фотографии летнего, такого далекого от ее юга северного Копенгагена, и на этих снимках дождливый день постепенно сменял вечер. С них на Женю смотрели вагончики метро, здания, каналы, витрины кафе и многочисленные велосипедные стоянки. Столько всего, что глаза разбегались, и среди картинок периодически на нее сыпались слова, которые она сегодня уже слышала: «Долетел, устроился, прохладно». А еще: «Первым делом купил дождевик – представляешь, забыл дома. Никогда не забывал – а тут забыл». Или: «Слушай, здесь найти в кафе нормальный суп – та еще задачка. Но кухня прикольная». И наконец: «Посмотри, какой потрясающий шпиль, а!»
Жене казалось, что в него встроен заводной механизм, который никак не прокрутится до той точки, в которой заглохнет. Или, может быть, дело в батарейках, которые не дают ему остановиться, пока не закончится заряд. Но создавалось стойкое ощущение, что ее Art.Heritage вырвался на свободу после долгого заточения и опьянел. Наверное, она и сама бы такая была, если бы ее «выпустили».
Досмотрев до конца, она замерла на последних сообщениях, лишь подтверждавших ее последнее предположение.
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Женька задумалась и некоторое время не отвечала, выбирая между кокетством и правдой. Она никогда не считала, что живет неправильно, но всегда казалось, что ее набор «возраст + отсутствие мужа и детей» – для окружающих выглядит либо диким, либо глупым. И со свойственной ей осторожностью она, наконец, снова оказалась онлайн.
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
На некоторое время повисла тишина. Неважно, что происходило по ту сторону экрана. Но по эту – не было ни неловкости, ни обиды. Тишина обволакивала Женьку уютом и тихой грустью, которая поселилась в ней много лет назад и стала частью жизни вместо маминых рук, которые никогда ее не обнимут.
Арт прав. Ей не бывало скучно. Вокруг нее – куча людей, разных, смешных, интересных, глупых. Она наблюдала за ними, и сама была лишь частью чужой истории. Сейчас – началась ее собственная, а ей даже совета спросить не у кого. Мамы же нет. И путь только один – в калитку, через двор и по лестнице, открыть дверь родной квартиры и пройти в комнату, в которой выросла. Это вокруг все меняется, а здесь – то же самое, как и когда-то давно.
Потом чат снова оживился. Клацнул сообщением и замигал в углу экрана.
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Фьюжн:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Они искали равновесие часов до трех ночи, и Женя даже точно не понимала уже – чье именно. Ее или его. Да это было не так уж и важно. Они вместе изучали список парков, таких, о которых мечтала она, и о которых раньше не знал Арт. Они даже определились, что оба рванули бы в Венгрию – потоптаться по морковке с кукурузой. Или в Австрию – там название было самое красивое. «Ведьмина вода».
И сейчас Жене казалось, что Art.Heritage прав: разговаривать с ним – это все равно как разговаривать с какой-то частью себя. Самой важной частью. Вот только она не знала, виновата ли в том суть виртуального общения или ее собственные фантазии. Или смысл заключен в трудности осознания, насколько реален человек по ту сторону экрана.
Такой себе психолог. Или духовник.
Ничего не зная о ней, он знает все. Как и она про него – все знает.
И совершенно непонятно, как такое возможно, чтобы тот, с кем она ни разу в жизни не пересекалась, неожиданно оказался настолько близким. Может быть, это даже неправильно, но штука в том, что этот ночной разговор, как и те, что иногда случались между ними и раньше, будто бы перезагружал операционную систему внутри ее головы, после чего она куда легче функционировала.
Ей нравилось. Нравилось то, что он рассказывал. И нравилось рассказывать о своем. Нравилось угадывать некоторые его ответы. У Арта было неплохое чувство юмора, огромный багаж знаний и своя жизненная тропинка, по которой он шел намеченным курсом как-то отдельно от толпы на тракте. Она это и раньше чувствовала в его словах, но в нынешнем разговоре – особенно остро.
Заснула Женя, лежа на боку перед установленным прямо на соседней подушке ноутбуком, дожидаясь очередной реплики из их бесконечного диалога. И снилась ей высокая и сочная изумрудная трава, много-много травы – по-летнему душистой и по-весеннему яркой. Среди нее она, шаг за шагом, шла следом за человеком далеко впереди и верила в то, что он ведет ее за собой.
А когда проснулась, стрелки часов близились к полудню замечательной субботы, начавшейся так хорошо и спокойно впервые за долгое время. И даже реставраторы, копошившиеся за окном, как ни странно, ее не потревожили.
На экране непрочитанными висели несколько сообщений и, улыбнувшись спросонок и чуть потянувшись, чувствуя, как похрустывают суставы, Женька поспешила нырнуть в чат.
С точно такой же улыбкой она и читала, что там накорябал Арт, пока она, как последняя капуша, спала.
Art.Heritage:
Ниже следовала ссылка на Википедию с электромобилем компании Фольксваген. Женины брови слегка подлетели вверх от удивления, но она тут же «одумалась» - в конце концов, это Арт. Любитель архитектуры, которого унесло на край земли. Да и электрокары в настоящее время перестают быть такой уж редкостью, а уж в Европе-то...
Потому, переключившись назад, на вкладку с диалогом, она продолжила читать переписку.
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
«Спокойной ночи, Арт!» - хмыкнула Женька себе под нос с блаженной улыбкой.
И доброе утро!
Его сообщения возобновились в 8:26. Удивительно.
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Он честно продержался пару часов. В начале одиннадцатого, по всей видимости, решил, что самое время вставать и Женьке. И потому фоторепортаж продолжился – судя по всему, Арт забрел выпить где-то кофе, надыбал там вай-фай и оттуда отправил ей пачку фотографий.
В Копенгагене шел дождь. Замечательный дождь в Копенгагене.
И значит, дождевик пригодился. Хорошо, что все же купил. А Жене казалось, что она даже слышит запах улиц с его снимков – он был отличным фотографом, хоть и снимал на телефон.
Наверное, с этого самого запаха и началось ее собственное путешествие по его следам. По дорогам столицы далекой-далекой северной страны, потом – морским путем на пароме, который курсировал всего один-единственный раз в неделю. И наконец среди мхов, трав, холмов, фьордов и зеленых крыш Фарерских остров. Женя словно бы видела мир глазами Арта, и этот мир ей на удивление понравился. Даже ее знойный итальянский отпуск странно меркнул в сравнении с холодными закатами и завораживающими, почти сюрреалистичными пустынными пейзажами, рая для интроверта, которым она никогда не была.
Женя затерялась где-то там, рядом со своим собеседником-проводником, далеко от Солнечногорска и улицы Молодежной, физически присутствуя сначала в отцовской квартире, в которой провела все выходные, а потом и в апартаментах Романа, откуда каждый день ходила на работу. В университете она продолжала зависать в чате, с нетерпением ожидая каждой следующей возможности перекинуться парой слов с Art.Heritage.
Наверное, это странно. Жить в доме одного мужчины, собираться за него замуж, каждый день по нескольку раз говорить с ним по телефону, слушать его признания в любви, и вместе с тем радостно подпрыгивать на стуле, когда приходит оповещение о новом сообщении совсем другого, да еще и абсолютно виртуального.
Потом торопливо залетать в чат.
А там...
Art.Heritage:
Или:
Art.Heritage:
Или:
Art.Heritage:
Может быть, все дело в пресловутой скуке. А может быть, в чем-то еще. И вполне вероятно, что это только здесь, на просторах интернета с Артом интересно, а в реальной жизни была бы все та же рутина, привычная с остальными, даже если речь о Моджеевском, который, мягко выражаясь, из толпы сильно выделяется. Все это, конечно, может быть.
Но штука в том, что в ту неделю Женя не думала. Впервые в жизни не задавалась такими вопросами, не осторожничала и не анализировала. Она просто ждала Романа дома и сообщения от Арта в сети. Восполняла образовавшиеся пусто́ты в общении. И позволила себе увлечься, чтобы не скучать, пока не вернется ее почти что муж.
Она снова очень поздно засыпала, потому что не хотелось прерывать затянувшийся разговор о смыслах жизни и об идеальных условиях для рыбной ловли – температура океана едва колеблется в течение года вокруг отметки в десять градусов. Арт даже однажды полез проверять и в качестве доказательства сбросил ей снимок собственных ног в прозрачной и, очевидно, очень холодной воде. Как завороженная, она смотрела на это фото несколько секунд вместо того, чтобы тут же вопить, что он сошел с ума и простудится. Залипла. А позднее ей думалось о том, что мужские ступни и щиколотки бывают на редкость красивы, и эти – идеальный образец. Какое же там у него все остальное?
Нет, что он сумасшедший, Женька, конечно, тоже ему сообщила. И что десять градусов – маловато для водных процедур. И что не хватало только заболеть заграницей. А Арт ржал: турист – человек, обладающий безграничным здоровьем. Дух путешествий лучше любых витаминов тому способствует.
Он жил в маленьком гестхаусе недалеко от Торсхавна – столицы островов. Из окна его комнаты был виден фьорд Нольсой. Всю неделю, каждое утро, просыпаясь, чтобы собираться на работу, Женя получала снимок с постоянно меняющейся панорамой этого фьорда. Она видела его в дождь, в туман, под серым небом и один раз даже – когда ненадолго вышло солнце. И это делало ее день лучше.
Потом обязательно звонил Рома. Они болтали, пока она завтракала.
А потом Женя возвращалась в свой родимый, привычный ареал обитания – в смысле в политех. И не понимала, что происходит с ее жизнью. И в какой ее части она настоящая и ни под что не подстраивается.
Вообще – возможна ли такая жизнь?
Наверное, нет. Но оставить какую-то маленькую, крохотную норку, куда можно ускользать, ей хотелось. Для самой себя. Чтобы там, внутри, ни о чем не думать.
Неделя.
Неделя Роминой командировки.
Неделя отпуска Арта.
Неделя ее путешествия за руку с чужим человеком.
Но ведь все имеет свойство заканчиваться. Вот и ее прервал совершенно неожиданный персонаж в совершенно неподходящее время. Однажды вечером. Когда Моджеевский еще не успел позвонить, чтобы пожелать ей сладких снов, заканчивая день, а Арт еще не появился в сети, вернувшись из очередной поездки, чтобы начать ночь.
Разделив два периода Жениной жизни на две половины, в огромной квартире Романа раздался звонок. Едва ли не впервые за все время, что она жила здесь. От неожиданности она вздрогнула, таким громким ей показался непривычный звук.
Спустя минуту возле двери их спальни раздалась шаркающая походка Лены Михалны, которая, как правило, уходила из дому не ранее восьми часов вечера, потому в настоящее время еще несла свою службу в районе кухни. Сейчас она постучала, а потом сунулась в комнату. Выражение лица обычно невозмутимой экономки сейчас показалось Жене тоже несколько растерянным.
- Евгения Андреевна, там Нина Петровна приехала. Просит прощения за поздний визит и... Вы ее... примете?
- К… кто? – переспросила Женя, в надежде что ей послышалось.
- Госпожа Модж... Нина Петровна, - совсем беспомощно повторила Лена Михална.
- А вы сказали, что Романа нет?
- А она к вам... простите... может быть, стоит сказать, что вы уже спите?
Женя бросила быстрый взгляд на часы и качнула головой:
- Нет… нет, я выйду. Вдруг что-то важное.
- Да что у нее может быть важного к вам? Еще и в отсутствие Роман Романыча? – проворчала экономка. – Уверены?
- Мало ли… - в этом «мало ли» для Жени был и Богдан, и Юлька, и даже Рома. Мало ли… - Уверена, Елена Михайловна.
- Ну если что, зовите на подмогу, - кивнула немолодая женщина. – Я ее в гостиную приглашу? Или в кабинет?
- В гостиную.
Лена Михална кивнула и покинула комнату, дверь за собой, впрочем, не прикрывала. У Жени был запас времени, пока Нина Моджеевская поднимется на этаж. Совсем небольшой запас. И как подготовиться – кто его знает.
- Чай или кофе заварить? – крикнула из прихожей Лена Михална, когда Женя покинула спальню, предварительно проведя расческой по волосам и глянув в зеркало.
- Давайте спросим у нее, - неуверенно отозвалась нынешняя хозяйка в ожидании давешней.
- Привыкайте, Евгения Андреевна, что вы здесь главная, - хмыкнула экономка. – А чаю я поставлю. Вам обеим не повредит.
А потом над входной дверью в квартиру зазвонил колокольчик. Почти как в мультфильме про Винни-Пуха. Женя прошмыгнула в гостиную, и уже оттуда услышала, как в квартиру входит госпожа Моджеевская. Она что-то тихо сказала Лене Михалне, та не менее тихо ответила.
Несколько секунд, и Ромина домоправительница провела гостью к Евгении.
- Сюда, пожалуйста, - подчеркнуто вежливо, сказала она, показавшись на пороге.
- Спасибо, Лена, - донесся до Жени приятный голос бывшей жены Романа. – А он здесь неплохо устроился.
- Мы стараемся сделать все, чтобы ему было комфортно.
И одновременно с этим Нина шагнула в помещение.
Невысокая. Аккуратная. В элегантном темном платье со сложным цветочным принтом, скорее осенним, чем летним, плотно облегающем ее фигуру с несколько слишком тяжелым бюстом и крутыми бедрами, что, впрочем, уравновешивалось тонкой талией и высокими каблуками.
Она замерла, внимательно глядя на Женю. А потом улыбнулась.
- Здравствуйте. Мы не знакомы, но друг друга знаем. И мне захотелось посмотреть на вас вблизи.
- Добрый вечер, - поздоровалась Женя и мысленно булькнула, умудрившись сохранить невозмутимость на лице. – Довольно необычно оказаться музейным экспонатом.
- Да нет... обычное женское любопытство. Вы же слукавите, если скажете, что вам совсем не интересно было, как выгляжу я.
- Ваше право не верить, но я никогда не была любопытной.
- Тем лучше для вас, - вздохнула Нина. – А я вот страдаю этим недостатком. И часто себе в ущерб. Может быть, если бы не это мое свойство, я бы и по сей день оставалась Роминой женой.
Она помолчала и прошлась по комнате, разглядывая детали. Потом улыбнулась и подняла на Женю глаза.
- А вот эти портреты детей еще я заказывала. Мои он здесь вешать уже не стал. А ваши еще не появились. Вы собираетесь пожениться?
- Это входит в наши планы, - ответила Женя, наблюдая за Моджеевской.
- Значит, Рома уже все решил?
- Хотите чаю, Нина Петровна?
- Нет, спасибо, - она мотнула головой и наконец присела в первое попавшееся кресло, враз сделавшись маленькой. – Вы знаете, Рома иногда такой ребенок бывает. Просто невозможный. Не разобравшись в ситуации до конца, не взвесив все аргументы, берет и принимает решения. Иногда судьбоносные. Не скажу, что он часто ошибается, но подчас совершенно фатально.
- Вы прожили с этим человеком много лет, - удивленно проговорила Женя. – И так отзываетесь о нем.
- А вы знаете, из-за чего мы расстались?
- Я не считаю, что это мое дело.
- Лучше бы поинтересовались. Иначе знали бы, почему я приписываю ему такие характеристики. В конце концов, Роман – единственный мужчина в моей жизни. Был и остается. Даже несмотря на развод, - Нина задумчиво отвела взгляд в сторону, и смотрела она не на что-то конкретное, а будто бы сквозь все предметы, то ли в себя, то ли в свое прошлое. На ее лице сложно было читать, но теперь неожиданно прорывались незнакомые Жене эмоции – горечь, обида, разочарование. Что-то еще. Должно быть, то, что чувствовала эта женщина.
А когда она вернулась глазами к Евгении, все это исчезло, она словно вновь сделалась непроницаемой.
- Он мне изменил, - тихо проговорила Нина. – Говорил, что один раз и что не серьезно, и что совершил глупость. Хотя мне кажется, что предательство сложно оправдывать несерьезностью и глупостью. Или количеством любовниц и ночей, проведенных на стороне. Как бы там ни было, он мне изменил. Я узнала. И мы развелись, а следующие годы он каялся, приходил, просил прощения, и у меня не было сомнений в том, что стоит мне позвать – он в тот же день будет на пороге. Теперь вы понимаете, почему я говорю, что он ребенок? Думает, будто бы можно ошибиться, не подумав, а попросив прощения – все исправить.
Женя помолчала, переваривая услышанное и раскладывая по полочкам. Сказанное неожиданным образом касалось их троих – Романа, Нины и, как ни крути, самой Жени. С тем и говорилось. И Женя это понимала. Не понимала – что ей с этим делать. Вот сейчас, при этой женщине, сидящей перед ней, что ей делать?
- Нет людей, которые проживают жизнь без ошибок, - проговорила Женя негромко, глядя прямо на гостью. – И нам решать, за что прощать себя и других. И на каких условиях.
- А вы бы смогли простить? Он ведь всегда только о себе думает. О собственном комфорте и удовольствиях. Все остальные люди лишь служат этой цели – создавать счастливую жизнь взрослого ребенка Романа Моджеевского. Я не из-за измены ушла. А из-за того, как легко для него оказалось все разрушить.
- А мне вы зачем всё это говорите?
Нина Петровна чуть усмехнулась и посмотрела Жене в глаза долгим и пристальным взглядом, после чего, продолжая улыбаться, деловито сказала:
- Потому что вряд ли вы сейчас видите эту его сторону. Рома умеет быть обаятельным, когда хочет, а с вами он явно на том этапе, когда показывают только хорошее. Он ведь в Мюнхене, так?
- Вы проявляете обо мне редкую заботу, - в тон ей ответила Женя. – Но не учитываете, что мне не восемнадцать лет.
- Именно потому, что вам не восемнадцать, я и затеяла этот разговор. После Ромкиной поездки в Мюнхен три года назад разрушилась моя жизнь. Вы знаете, что там у него любовница? Возглавляет представительство компании. Это из-за нее мы тогда расстались.
- А я не против любовниц, - с усмешкой проговорило Женькино альтер эго. – И разрушать свою жизнь я не намерена.
Брови госпожи Моджеевской подлетели вверх, но, впрочем, ненадолго. Ей понадобились пара мгновений и один глубокий вдох, чтобы вернуть себе равновесие.
- Так не хочется терять положение, которого добились? – спросила она. – Или будете утверждать, что от большой любви?
- Что бы я ни утверждала, - широко улыбнулась Женя, - это будет только между мной и Романом.
- Умно. Я сразу поняла, что вы неглупая женщина. Но именно потому что неглупая, надеюсь, распорядитесь полученной информацией лучше, чем я. Признаться, видеть вас с Романом вместе – удовольствие средней паршивости. Да и вам, я полагаю, не особенно приятно, что он бежит ко мне по первому зову. И так будет всегда, уверяю вас. А теперь вы знаете ещё и про Раю. Ее зовут Рая. Ей нет тридцати, и она такая очаровательная дурочка. Мечта для мужчины Ромкиного возраста.
- А в выигрыше окажется та, кто раньше додумается привязать его еще одним ребенком, - улыбнулась Женя. – Может, все же чаю, Нина Петровна? Елена Михайловна делает замечательный с мятой. У нас теперь китайский, настоящий.
Внимательно выслушав предложение, Нина побледнела и качнула головой. Ее пальцы, сжимавшие маленькую сумочку, заметно напряглись.
- Рома пьет кофе, - хрипло сказала она. – Или, в крайнем случае, черный чай. Индийский. Дарджилинг. Не думайте, что я считаю детей козырями. Мне не нужны козыри, чтобы его вернуть.
- Они нужны мне, не так ли?
- А этого не знаю я. Вы красивы и умны. И довольно молоды. Рома мог влюбиться. Он три года один, а девочки-однодневки не в счет. Но даже при условии, что он влюблен, прошлое так просто не обрубишь. И пусть у вас будут дети – я все равно останусь главной женщиной в его жизни, как он главный мужчина – в моей.
- Ну вот видите, - Женя пожала плечами. – Все и сложилось. Вы будете старшей женой, а я любимой. Как вам такой вариант?
- У вас неплохое чувство юмора. Думаете, я много на себя беру?
- Нет, - Женя внимательно посмотрела на Нину, - но я считаю, что бы ни было между вами и Романом – вам это решать только с ним. Вы зря думаете, что я стану в это вмешиваться.
- Но замуж вы за него собираетесь. И детей рожать тоже. В его сорок пять – это сильный аргумент.
- Сорок пять – не приговор.
- Нет, конечно, - Моджеевская устало вздохнула и опустила глаза. – Мне столько же. Я его люблю.
Следом за ней вздохнула и Женя. Сам собой включился режим понимания всех и вся. Черт его знает, как бы она поступала на месте Нины – мужик, с которым прожила полжизни, становится совсем-совсем чужим, и в чем-то из-за твоей же собственной недальновидности.
- Зачем вы действительно пришли, Нина Петровна? – спросила Женя, помолчав.
- А когда бы мне еще представилась возможность поговорить с вами так, чтобы его не было? Мне нужно понять, с чем я имею дело. И с кем на семейных обедах придется бывать моим детям. Они же предполагаются и, видимо, раньше, чем мне казалось.
- Поняли?
- Похоже на то. Кроме единственного – на что вы готовы ради него.
- Не перегибайте. Это уж точно не ваша забота.
- Хорошо. Согласна. Мне, пожалуй, пора. Вы, должно быть, ждете звонка от Романа. Он по-прежнему звонит из командировок в 20-30, когда Лена уже ушла?
- Мы звоним друг другу в разное время, - ответила Женя.
- Вот как... замечательно, - пробормотала Нина и поднялась из кресла. По ее лицу совершенно нельзя было понять, какие эмоции она сейчас испытывает, но должно быть, в значительной мере – Моджеевская была раздавлена, хотя вряд ли Женя имела к этому отношение, и Нина сама это понимала.
Она прошла к выходу из гостиной, не глядя на свою «соперницу», и только там обернулась, неожиданно ослепив улыбкой.
- А Ромку бабы погубят, - рассмеялась вдруг она. – До свидания.
- Не у всех такая цель, - улыбнулась и Женя. – До свидания, Нина Петровна.
Та лишь кивнула в ответ, да с тем и вышла, оставив Евгению в одиночестве. Затворив дверь, в гостиную сунулась Лена Михална, уже снявшая передник и явно собиравшаяся восвояси. Оценив Женино выражение лица, она лишь покачала головой и осторожно спросила:
- Чаю? Или чего покрепче?
- Спасибо, Елена Михайловна, - отозвалась Женя, - вы идите. Я сама.
- Как скажете, - пожала плечами домоправительница. – Выше нос, Евгения Андреевна. Выше нос. Если что – чай еще теплый.
Когда за этой в высшей степени разумной женщиной хлопнула дверь, Женя посмотрела на часы. Было восемь. Она и правда налила себе чаю, положила рядом с собой телефон и поставила напротив ноутбук. В половине девятого, как обычно, позвонил Роман – бодрый и счастливый, что слышит ее голос. Говорил, что почти окончил свои дела. Обещал сюрприз. Она улыбалась ему в ответ и притворно ворчала, что он сам ходячий сюрприз. И весь разговор вглядывалась в экран перед собой, ожидая, когда позеленеет огонек возле аватара Art.Heritage, обозначив его присутствие. А когда это случилось, почувствовала, что ее отпускает.
Art.Heritage:
Фьюжн:
А ночка выдалась та еще. Тут и без приключений можно было устать в пути, а уж когда дорога превращается в сплошной бег с препятствиями – о чем говорить?
В тот вечер Моджеевский звонил Женьке еще из офиса.
Ближе к ночи договор все-таки подписали. Немцы артачились, конечно, но Роман потому и предпочитал играть на своей территории, чтобы чувствовать себя хозяином положения. И представительство в Мюнхене тому способствовало. Он попросту запер переговорную на ключ и никого не выпускал оттуда, пока стороны не пришли к консенсусу. Кофе и спиртные напитки входили в полномочия гостеприимного хозяина. Фролов едва не прыгал до потолка. Раечка водила модными густыми бровями и многозначительно предлагала отпраздновать это в очень тесном кругу. Фролов был пойман в прыжке, Раечка – со всей деликатностью вручена ему. В смысле: «Фролов, займись ты ею, а!»
Все счастливы. Хэппи-энд.
После этого Моджеевский рванул в аэропорт, лишь позвонив в гостиницу, чтобы оттуда немедленно отправили багаж. Еще среди дня он решил, что больше тут не может и будет к утру дома, чего бы ему это все ни стоило. С билетами повезло. Ближайший рейс улетал в полночь. Ромка досадовал, что у него в самом деле нет собственного самолета и вызванивал видевшую десятый сон Алену, чтобы та немедленно организовала его переправку в Солнечногорск. Хоть вертолетом, хоть чем угодно. Но к пробуждению Жени он должен войти в квартиру на улице Молодежной.
Как назло, сел туман, и самолет не выпускали из аэропорта, устроив задержку почти в полтора часа. Это накаляло. Названивал Фролов и уговаривал ехать спать, а не выдумывать. В итоге, когда поднялись в небо и пролетели почти половину пути, дважды попадали в зону турбулентности, и болтало их так, что даже стюардессы бледнели, что уж говорить о Романе. Сцепив зубы, он держался за подлокотники кресла и не отрывал взгляда от иллюминатора, за которым ни черта не было видно. Сплошная чернота. Когда тряхнуло особенно сильно, и он затылком приложился о спинку кресла, почему-то подумал, расстроится ли Нина, если он погибнет. И еще о том, что зря не составил завещания – помирать, не женившись, определенно свинство с финансовой точки зрения по отношению к невесте. А жениться и тем самым обеспечить себе новых наследников – свинство по отношению к бывшей жене.
Эта задача к посадке разрешена так и не была, и вообще была отнесена к разряду сонного бреда, когда Моджеевский спускался по трапу.
Солнце еще не встало. Арсен Борисович встречал его прямо у терминала с зонтиком – в столице шел ливневый дождь, своими потоками смывавший эту дурную ночь. Они пожали друг другу руки, и начальник службы охраны брякнул с некоторой снисходительностью: «Обойдешься без вертолета, так домчим».
И домчал. Правда несколько позднее, чем Роман рассчитывал. В квартиру он заходил почти в одиннадцать утра, и первое, что услышал с порога, запах яблочного пирога и, кажется, жасминового чаю.
Лена Михална, встречавшая его на пороге, всплеснула руками, будто бы устала держать оборону крепости в одиночку и бескрайне рада его возвращению, хотя не так уж часто делилась с ним своими эмоциями, предпочитая держать нейтралитет. Но, в конце концов, эта женщина после развода осталась работать на него, а не перешла к его бывшей жене. Та звала, Ромка знал. И это о многом ему говорило.
- Кофе, Роман Романыч? – привычно поинтересовалась Лена Михална вместо приветствия.
- Не... потом, - мотнул Моджеевский головой. – Евгения Андреевна где?
- Спит еще. Не выходила.
- Как это спит? – Роман торопливо глянул на часы.
- Ну вот так, - пожала плечами дражайшая экономка.
- А-а-а-а! Гуляла тут без меня? – шутливо нахмурил он брови.
- А то! Вот прям в вашей спальне и гуляла, - хохотнула Лена Михална, а потом вдруг подалась вперед и доверительно сказала: - Сова просто. На то и выходные, чтобы спать. А вчера ее еще немного... огорчили. Может быть, стресс.
- Какая сволочь посмела?
- Нина Петровна приходила. Рассказывать про вас всю правду.
- Как? Когда? – опешил Роман.
- Вечером. Как раз на сон грядущий, по всей видимости. Для его улучшения. Это было до восьми часов, я готовила им чай.
- Чаю выпили?
- Нет.
- Но Женя ее выслушала.
- Полагаю, что да.
- Потрясающе. Какого черта?!
На это ответа Моджеевский не дождался, дивясь многозначительности повисшего молчания. Лишь в замешательстве посмотрел в сторону собственной комнаты и устало потер лоб. Думать о том, что сейчас сказала Лена Михална, он был попросту не в состоянии. Не после этой ночи. Потом. Потом обдумает. Впрочем, какие у Нины вероятны мотивы, он все же догадывался – снова шандарахнуть его побольнее. Не искупил, стало быть, и значит, не достоин, чтобы жизнь налаживалась.
- И вы уверены, что Женя спит, а не отбыла к отцу? – усмехнулся Роман, мучительно вспоминая вчерашний вечерний разговор с ней, во время которого ему показалось, что в ее интонациях что-то изменилось, и ему это не понравилось. Наверное, потому и рвался домой так сильно. Но все же... прощалась она с ним вполне ласково.
- Уверена, - перебила его мысленные метания экономка. – Всё ваше на месте. Проверяла.
- Вы совершенно беспринципны, Лена Михална.
- Абсолютно, - подтвердила она, не без удовольствия наблюдая, как грустная и усталая усмешка на лице Моджеевского сменяется облегчением. Он задержался на ней взглядом, но совсем ненадолго. Потом, спохватившись, полез в саквояж и, вынув оттуда коробку марципанов, сунул ей в руки со словами: «Это вам, спасибо, что присмотрели».
А потом рванул к себе в комнату. К ним с Женей в комнату.
Она спала на боку, подложив под щеку кулачок и прижав колени к животу. Спутанные волосы упали ей на лицо. На соседней подушке стоял раскрытый ноутбук с погасшим экраном. Ромкины шаги замедлились – он старался ступать тише.
Поставил сумку под ноги. Склонился к кровати и убрал с нее на тумбочку лэптоп, предусмотрительно закрыв крышку. Потом осторожно присел за Жениной спиной, чувствуя, как шуршит свежее шелковистое белье. От Жени пахло гелем для душа и чем-то сладким. Роман не выдержал. Приник губами к ее щеке, потом к уху и наконец прошептал:
- Евгения Андреевна, я не понял. Вы почему это мужа не встречаете, а?
Она распахнула глаза, непонимающе уставившись в пространство. Мозг, хотя и со сна, оказался быстрее зрения.
- Рома… - выдохнула Женька, отстраняясь. – Ты как тут?..
- Обыкновенно. Всеми доступными видами транспорта. Кроме парохода и ракеты. Доброе утро.
- Доброе. Все нормально?
- Все отлично. Я же обещал сюрприз, помнишь?
Женька кивнула и, ткнувшись в Романа, пробубнила:
- Я подумала, вдруг опять что-то стряслось, и ты примчался.
- Случилось. Я соскучился. Это достаточная причина торопиться домой, - его рука заскользила по ее плечу и груди ниже, нашла живот и устроилась на нем всей пятерней. – Если бы я знал, что обнаружу тут настоящую спящую красавицу, торопился бы ещё больше.
- А ты настоящий принц, - грустно улыбнулась Женя.
- Никакой я не принц, - мягко ответил он. – Недотягиваю по всем направлениям. Но тебя люблю.
- Ну если перестанешь вешать на окружающих ценники, то из значимых недостатков останется только отсутствие самолета.
Ну вот, опять. Моджеевский почти привычно проглотил, даже не зависнув. Впрочем, ему даже интересно становилось, услышит ли он когда-нибудь заветное «и я тебя». А может быть, Женя просто не из тех, кто говорит? Хорошо же ему с ней. Она ведь рядом.
- Я буду очень стараться, - усмехнулся он ей на ухо. – Потому привез тебе из Мюнхена шоколадку и твердое намерение в следующий раз ехать вместе.
- С работы не уволюсь! – хмыкнула Женька.
- Но в декрет же уйдешь... Если сложится.
- Вот когда «если», тогда и разберемся.
Роман легко пожал плечами и поцеловал ее висок. Потом потянулся к губам и одновременно с этим шепнул:
- Темнишь ты, Евгения Андреевна. Что я опять натворил, м-м?
- Ничего не натворил, - прикрыв глаза, проговорила Женя. – И я не темню. Я просто еще не проснулась.
- А я еще не ложился. А еще я тебе серьги привез. В комплект к браслету. Не ругайся. Наденешь на мой день рождения.
- Но ведь это у тебя день рождения, - всполошилась она, но без особенного энтузиазма. – Тебе подарки положено делать, а не наоборот.
- У тебя еще будет такая возможность. У меня в сентябре, через три недели. Будет время что-нибудь придумать. Но, видишь ли...
Женя вопросительно вскинула брови. Роман хмыкнул и устроил голову у нее на плече, в то время как рука, лежавшая на животе, обхватила ее за талию, и он, наконец, обнял ее всю.
- Я понимаю, что ты не очень горишь желанием смешивать личное и публичное, но проблема в том, что у меня не выходит закрыться от всего... я подумал, что было бы удачно объявить о нашем решении пожениться на вечеринке. У меня юбилей, будет нечто претенциозное. Вернее... мы с тобой сначала вдвоем отметим, совсем вдвоем, день в день, а потом закатим пир, ну и... как тебе идея?
- Ну-у-у… - задумчиво протянула Женька, устраиваясь в его руках, и самым серьезным тоном проговорила: - А можно по такому же сценарию и свадьбу провести? В идеале, конечно, чтобы пир без нас… потом… после свадьбы на двоих…
- Совсем без нас не получится, но посмотрим, что можно придумать. Свадьбу где хочешь? Заказывай.
- Ты сейчас про страну, континент или планету?
- Я с Маском не знаком лично, - хохотнул Моджеевский. – Потому Марс не обещаю. Смело записывай это в недостатки.
- Устроим свадьбу босиком.
- Девушка из народа? – приподнял он бровь.
- Ну я же из народа, - рассмеялась в ответ Женя.
- А я серьезно. Давай я тебе номер Алёнки дам, обсудишь с ней все пожелания. И к свадьбе, и к вечеринке. Она тебе все расскажет и введет в курс дела. Приобщайся.
- Алёнка – это кто?
- Моя правая рука. Самый дисциплинированный и безотказный секретарь на свете. Думаю, она будет координировать операцию «Моджеевский-45».
- Ага… И твою свадьбу. Дальновидно, - хмыкнула Женя. – Давай телефон, буду звонить твоей правой руке.
- Она просто поможет. Она тысячу лет занимается моими делами.
- Давай завтракать, - решительно дернулась Женя. – Елена Михайловна пирог обещала.
- Ты ревнуешь, что ли?
- А если да?
Его темные глаза вспыхнули и по лицу расползлась улыбка. Так, должно быть, и улыбаются счастливые и довольные ричардыгиры.
- Тогда это потрясающие новости для меня, - выдохнул Моджеевский. – Евгении Андреевне не нравятся бабы возле моей персоны!
Женя улыбнулась, поймав себя на мысли, что ей совершенно безразличны любые бабы возле Роминой персоны. И, наверное, это неправильно, и скорее всего, должно быть как-то иначе. Только всё ли дело в том, что она не ревнивая? Но додумывать эти мысли Женя не стала. Уж точно не ко времени, когда собираешься готовиться к собственной свадьбе. Или ко дню рождения «любимого мужчины», что, в общем-то, большой погоды не делает, когда неожиданно приходит лишенное всякой логики понимание: пока он отсутствовал в командировке, ей было, несомненно, спокойнее, если не считать визита его жены. Но ведь и той она по своему обыкновению сочувствовала!
Роман – хороший мужик. Но ведь и отец был прав. Моджеевский, при всех своих достоинствах, занимал чужую территорию и не давал ей даже выдохнуть и подумать. Его было слишком много, и среди всего этого она начинала терять себя.
По здравом размышлении все, что он делал, должно бы заставлять ее влюбляться с каждым днем сильнее, а вместо этого тяготило – что он придумает завтра? Ни одно его начинание не закончилось для нее спокойствием, лишь выбивало почву из-под ног и встряхивало ее любимый устоявшийся мирок.
А ведь, если бы любила, это не раздражало бы? Или как?
Иногда она наблюдала за ним исподволь, чтобы он не заметил, и думала о том, какого черта ей надо? Красивый щедрый неглупый мужик, который почему-то без ума от нее. А ей вот, заразе такой, чего-то надо. И Моджеевский этого, кажется, дать не может.
В первый же день по Роминому приезду Женя позвонила по поводу вечеринки Алёне, которая представилась Еленой Ивановной – стало быть, не особенно стремилась подпускать ее к себе «правая рука» будущего мужа.
«Евгения Андреевна, - проговорила она исключительно деловым тоном, - я полагаю, что не стоит менять устоявшиеся традиции и отказываться от услуг агентства. Sun-Event– на рынке услуг действует уже давно, и мы десять лет с ними сотрудничаем. Разумеется, я, как обычно, обратилась туда. Доверим работу профессионалам».
«Свадьбу тоже им доверим?» - на всякий случай уточнила Женя. Правая рука должна же знать, что ее шеф женится, раньше, чем это становится достоянием общественности, правильно? Елена Ивановна не подкачала.
«Если вам понравится, как они справятся с юбилеем, – почему нет? – терпеливо ответила она, ничем не выказав удивления – стало быть, в курсе. – Впрочем, решать, конечно же, вам».
Посчитав свою миссию в организации всех возможных мероприятий выполненной, Женя весьма сердечно распрощалась с Аленой. Возможно, подход и неправильный. Но делать Моджеевскому претенциозную вечеринку ей вовсе не хотелось, а к свадьбе она и правда разберется. Обязательно. Весьма рационально – сначала посмотреть на это замечательное агентство в деле. Правда же?
А вот часы общения с Артом пришлось сократить. Во всяком случае, при Романе торчать по ночам в сети было как-то… совсем нехорошо. Она знала, что на обратном пути из Датского королевства он собирался заехать в Берлин к друзьям, о которых говорил, что они вместе учились. И теперь успевала лишь быстро просматривать его сообщения с фотографиями и геолокациями. Однажды он спросил ее, куда она пропала. Отговорилась завалом на работе, чувствуя странные угрызения совести, будто бы она делает что-то неправильное. Еще через несколько дней Арт будто бы шутя выдал: «Надоел своим бухтением, да?»
А он вовсе не надоел!
Роман воспринял ее идею про свадьбу босиком как шутку.
Арт – бросился разыскивать парки, предполагавшие прогулки без обуви.
Всей разницы.
«Ну и запросы у вас теперь, Евгения Андреевна», - сказала она собственному отражению в зеркале, отправляясь на работу в один из последних летних дней, на удивление нежаркий и дождливый.
Как обычно, отмахалась от шофера, отчего Роман искренно недоумевал из раза в раз, но в такую погоду – особенно. И теперь топала по набережной под зонтом, глядя на море, которое под дождем было меняющимся, непостоянным, шумным, как капризный ребенок, но почему-то ее успокаивало. Будущее рисовалось ей в странном цвете – средним между серым и золотистым. И это сочетание настораживало, хотя она и пыталась не думать.
Она вообще последнее время не думала. Наверное, с тех пор, как ее подхватил тайфун по имени Моджеевский, не дававший передышки и не делавший остановок. А ведь в дождь, говорят, думается особенно хорошо. Тем более, ранним утром, даже несмотря на сновавших вокруг людей, которым любая погода нипочем, и резвых чаек то тут, то там пролетавших мимо и оседавших на песок серебристыми комочками. Почему-то особенно ярко Жене помнилось, как однажды она встретила здесь мужчину, купавшего собаку в море. Не так уж много времени и прошло, а надо же – теперь она собирается стать его женой. В первый раз в жизни стать чей-то женой. И этот мужчина – лучший из всех, что ей встречались. Не только периода Флоренции Эдуардовны, когда Женя немножко сошла с ума, надеясь отыскать человека, которого полюбила бы, но и за все предыдущие годы.
Роман действительно был самый лучший. Таких просто не существует в природе – а вот пожалуйста. Любуйся, Малич.
Женя шагала по влажным плиткам и пыталась попадать подошвами туфель на невысоких каблуках только по светлым. И ни в коем случае не задевать стыков, меж которых скапливалась вода. Она смотрела под ноги. Она почти уже дошла до здания своего университета и нужно было только перейти дорогу, когда вдруг остановилась, не ступив с бордюра на зебру. Совсем недалеко от нее напротив маленькой кофейни, той самой, где она регулярно пила кофе то с Ташей, то без, а однажды даже довелось кофейничать с Юрагой, возле самой витрины стояла примечательная парочка.
«Они открываются только в десять», - разочарованно проговорила женщина.
«А тебе обязательно надо сейчас?» - уточнил мужчина, обеспокоенно взглянув на нее.
«Ну я же не виновата, что мне приспичило!» - вздохнула она, за что получила немедленный поцелуй в висок.
Нет, Женя узнала их не тотчас. На некоторое время зависла, понимая, что они ей знакомы, но вот кто... У него было примечательное лицо, как в старом кино. Выразительное, красивое, будто над ним поработал великий флорентийский скульптор. А она была... яркой. Во всем, начиная с ярко-зеленых кроссовок и заканчивая рыжей шевелюрой, заплетенной в замысловатую косу.
«Интересно, дойдем ли мы до варенья из помидоров к зиме», - хохотнул он, за что получил подзатыльник от нее, а Женя вспомнила и улыбнулась. Влюбленный ассенизатор по кличке Жерар Филип и его замечательная подружка.
«Я всего лишь хочу кофе!» - заявила Алла.
«Без десяти девять утра, во время дождя и именно здесь», - ответил Александр.
«Просто здесь варят лучший», - подумалось Жене, и она отвернулась. Нужно было перейти дорогу и подняться по ступенькам в корпус, пока ее не заметили. А потом вдруг быстро глянула на парочку, ни с того, ни с сего выпалила:
- У нас буфет при университете уже работает, там, как ни странно, тоже вполне прилично, - и рванула к себе, чувствуя одновременно и растерянность, и удивление от собственных поступков и мыслей.
Любовь – выдумки, говорите? Да вот же она. Как ее можно не замечать.
В своем спутанном настроении Женя метнулась к лестнице, не желая толпиться в лифте с такими же промокшими, как и сама, коллегами. Легко переступая со ступеньки на ступеньку, она отряхивала зонт, подол платья и кончики волос, которых тоже коснулся дождь не без помощи юркого ветра, задувавшего капли даже под раскрытый купол.
- Привет, - бросила она Таше с порога и шустро протопала к своему столу, безрадостно предвкушая утренний блок новостей от Шань.
Но та лишь с любопытством и некоторым удивлением поглядывала на нее и делиться, кажется, не собиралась. А значит, ей самой нужна информация. Поскольку, обладая на удивление глянцево-гладким умом, Таша не умела долго держать в себе, то вопрос последовал незамедлительно:
- Вот скажи мне, пожалуйста, сколько ты еще будешь конспирацию поддерживать? – поинтересовалась она. – Все всё знают, а ты на работу мокрая прешься зачем-то!
- Это ты сейчас о чем? – уточнила Женя.
- Это я сейчас о том, что из дома олигарха и самого влиятельного мужика в городе ты пешком под дождем к девяти утра топаешь в нашу дебильную бухгалтерию! Между прочим, могла бы вообще не работать. Или там... машину себе у него выпросить. Или хотя бы шофера, чтоб возил.
Вскинув брови, Евгения Андреевна выслушала Ташину тираду и поинтересовалась:
- Что еще, по-твоему, я могла?
- Честно?
- Валяй!
- Вот если б ты... того... еще одного наследника ему подсунула – тебе бы вообще не пришлось думать о работе до конца своих дней!
- Декрет не так долго длится, - усмехнулась Женя.
- Малич! Ты дура? Вы уже сколько вместе? Не сегодня – завтра ему надоест. И ты ни с чем останешься. А будь у тебя ребенок, он бы тебя обеспечивал!
- Ташка, а вот скажи мне. Кроме денег, что-то еще интересное есть в жизни, а?
- А тебе чего надо?
- Ну, например, любви.
- Ну здрасьте! А тебе любви мало? У тебя такой мужчина, Жека! – воскликнула Шань, мечтательно глядя на нее. – Везет же, а!
- Ты же уверена, что ему скоро надоест, - Женя подперла голову рукой. – Разве ж это любовь?
- Ну так при его возможностях сегодня можно одну любить, завтра – другую, - поучительно принялась разглагольствовать Таша. – Да и тебе не двадцать пять лет. Но ведь будет потом что вспомнить. И в твоем случае самое главное – не остаться ни с чем. Чего-то поиметь с этих отношений – это вообще дело чести. Я ж тебе по-дружески советую, а.
- А на свадьбу по-дружески придешь?
- На какую такую свадьбу? – не поняла Шань. – Я тебе дело говорю, Жека! Потом скажешь мне спасибо!
- На мою, Таш...
- Ты чё? Замуж собралась?
- Собралась.
- За кого? – опешила Таша, прижав ладошку с наманикюренными пальчиками к самому святому – к декольте.
- Ну а ты как думаешь! – деланно возмутилась Женя.
- К-как? Он что? Правда, что ли?!
- Так как, на свадьбу придешь?
- Тебе Моджеевский п-предложение сделал? – наконец сумела произнести Таша Шань более-менее вразумительно, моргнув своими нестандартными азиатскими глазами и сейчас особенно походя на всполошенную маленькую птичку.
- Ты так удивляешься, будто это совсем невероятно.
Напарница медленно кивнула. Потом охнула. Потом расплылась в улыбке. Да как завизжала, вскакивая со стула и бросаясь к Женькиному столу, чтобы немедленно ее обнять. Не успела Женя и глазом моргнуть, как ее обдали сладкие цветочные ароматы, исходившие от Ташкиных одежды и волос.
- Как же я за тебя рада, подруга! – заверещала Шань ей на ухо. – Вот это да! Вот это любовь! Бывает же на свете-то, а!!!
- Наверное, бывает, - подхватила Женя, но за визгом, стоявшим в кабинете, слышно ее было слабо. – Ташка, задушишь!
- Не задушу! – верещала ее мелкая коллега, ошалевшая от восторга.
Не иначе как на шум или по принципу «на ловца и зверь бежит» одновременно с Ташкиным возгласом дверь открылась, и в кабинете явил себя слегка подофигевший Артем Викторович, которого в стенах университета давненько никто не видел.
«В отпуске», - безапелляционно отмахивались сотрудники планового, направляя его посетителей к Женьке, на которую все же повесили обязанности замещать главного экономиста на период его отсутствия. Потому как Горбатова была женщиной строгой, но справедливой. Ну, это она о себе так говорила.
Завидев столь милую сцену, Юрага, вооруженный жестяными коробками с печеньем откуда-то из-за бугра, удивлённо улыбнулся и выдал:
- Доброе утро! По какому поводу праздник? Явно же не из-за моего возвращения.
- Дурак вы, Артем Викторович! Малич замуж выдаем! – взвизгнула Таша, почти что подпрыгнув.
- Таша, ты б таки думала, когда говоришь, - с укоризной сказала Женя, пытаясь все же высвободиться из цепких лапок Шань, и подняла глаза на Юрагу. – Здравствуйте, Артем Викторович. С возвращением вас. Как отдохнули?
Как он отдохнул, было написано у него на лице. Глядя на нее, он побледнел и уголки его губ медленно опускались. Как и руки, державшие пакеты с гостинцами. И только кончики ушей снова покраснели, как бывало обыкновенно, когда он волновался, и Женя уже очень хорошо успела это усвоить.
Однако позволить себе длительное волнение Юраге не позволяло воспитание, потому, сделав над собой видимое усилие, он наконец вернул на свою физиономию улыбку и проговорил:
- Спасибо, Евгения Андреевна, все хорошо. Вас действительно можно поздравить?
- Можно, - кивнула Женя и многозначительно посмотрела на Ташу, - только мне бы пока не хотелось, чтобы это стало достоянием нашей общественности.
- Да чтобы я?! Да никогда! – захлебнулась праведным возмущением Шань. – Ты же меня знаешь!
Юрага криво усмехнулся и опустил глаза.
- А то на свадьбу не позову! – прозвучало контрольным выстрелом.
- Совершенно не напрашиваясь, заверяю вас, что на мой счет тоже можете быть спокойны, я никому не скажу, - глухо отозвался Юрага. – Роман Романович – хорошая партия.
Женька окинула его озадаченным взглядом и удивленно спросила:
- Вы так думаете?
- Уверен, - Артем сглотнул и поднял на нее взгляд – такой странный, блестящий, будто бы его высокая температура накрыла. – Его характеризует уже тот факт, что женится он по глубокой привязанности, а не на деньгах.
- Слыхала? – многозначительно заявила Таша. – Вот как Артем Викторович у нас любовь называет!
- Таша! – снова одернула ее Женя. – Артем Викторович, хотите чаю?
- Или кофе? – встрепенулась Шань. – Видели, какую кофемашину нам Женькин Моджеевский подогнал?
- Не видел, простите, - пробормотал Артем. – И ничего не надо... но я вам тут как раз к чаю... из отпуска.
Губы его снова тронула улыбка, он прошел к Жениному столу и протянул обеим девушкам по пакету.
- Не знаю, какое вы любите... это немецкое, с корицей... Там банки смешные, с медведями.
- Я все ем! – радостно объявила Таша.
Под эту самую радостную Ташину возню с коробками Женя поблагодарила Юрагу, и тот ушел к себе.
Продолжение дня было ознаменовано запахом кофе, корицы и регулярных восхищенных вскриков напарницы, которая отчаянно пыталась держать себя в руках, но выходило это у балбески из рук вон плохо. И когда Женя выбиралась из здания на свежий воздух по окончанию работы, у нее раскалывалась голова от Ташиных восторгов, пожеланий, распиравшего ее самого праздничного настроения и рассуждений о том, что на свадьбе у Женьки и она вполне сможет подцепить какого-нибудь олигарха.
В надежде развеяться Женя решительно свернула на набережную. Тучи неожиданно расступились, и солнце явилось людям, весело поблескивая на глади моря. Предупредив Романа, что зайдет к отцу, она неторопливо шагала по разноцветным плиткам, мало что замечая вокруг.
В голове было пусто, и это обстоятельство ее скорее радовало. Если что-то еще могло ее радовать.
В реальный мир Женя вернулась у самого входа в родной двор. Вернее сказать, у двух столбов, между которыми еще совсем недавно находилась калитка. Но, видимо, она тоже не соответствовала эпохе Гунина и потому больше не наблюдалась на своем привычном месте.
Наверное, это стало последней каплей, переполнившей чашу Жениного плохого настроения, потому Антонина Васильевна, маячившая на проходе вместо калитки, вряд ли могла испортить его еще больше.
Даже когда, неодобрительно глядя на нее, пробурчала:
- О! Ты гляди-ка! И даже тропинку к родному дому не забыла, олигархша?
- Здрастье, бабТоня, - устало ответила ей Женя.
- Видала, чего твой-то сотворил, а?
- Что именно на этот раз?
- Клумбу твою все-таки расковыряли! Этого... как его... который цветы сажает и каменюки раскладывает... ну как в парках... пригласили.
- Ландшафтный дизайнер… Озеро с лебедями не выкопали?
- А я почем знаю? Гарик говорит, мужики со стройки про фонтан чего-то болтали, - отмахнулась баба Тоня, а потом ее брови вдруг подлетели вверх, и она подалась к Женьке, заговорщицки подмигнув: - Кстати, новость-то слыхала? Или тебе там в твоих хоромах уже про наших и не интересно?
- Что за новость? – спросила Женя, снова пропустив мимо ушей камень в свой огород от госпожи Пищик.
Сама же госпожа подбоченилась и даже стала казаться выше ростом, вдохновленная внезапно накатившим чувством собственной важности. Ведь кто владеет информацией, тот владеет миром, это даже бабе Тоне было известно.
- А Климов съехал! – загадочно выдала она.
- Как съехал? Куда?
- Гаричек наш! Бабу нашел себе и от родителей ушел к ней. Вчера провожали. С Москвичом и чемоданом. Так-то!
- Во дает! – восхитилась Женька.
- Ага-а-а! Подыскал себе невесту наконец-то, - весьма довольная собой, продолжала вещать баба Тоня, раскрывая ей, Евгении Малич, свою правду жизни. – А то сколько лет за тобой ходил, убивался, добивался, с самого смолоду, а ты все носом крутила и хвостом вертела. Такого парня проморгала. А ведь как вы вместе-то смотрелись!
Женька аж хрюкнула.
- Не-е-е-е, бабТонь, - со смехом сказала она. – Совет ему да любовь. И чем дальше от меня, тем лучше.
- Ай, да что ты в жизни-то понимаешь, бестолочь! – вздохнула Антонина Васильевна. – Он же так тебя любил! На руках бы носил.
- Так он и жену свою любил, ага! Только что-то про сына вспомнил, когда тот уже из армии вернулся.
- А это к делу не относится. Гарик парень простой, не олигарх, конечно. А по тебе всю жизнь, считай, страдал. Может, потому у него и с женой не задалось. Любовь же!
На мгновение Жене показалось, что Вселенная решила свести ее сегодня с ума рассуждениями о любви. Едва ли не каждый внес свою лепту. Но Женя попыталась взбунтоваться.
- Да какая там любовь, - махнула она рукой.
- Ну как какая-то, Жень? Большая. Как вот... Реджеп Айлу любит!
- Вот в Реджепе я точно не сомневаюсь, - улыбнулась Женя и, обогнув соседку, направилась к подъезду.
Но просто так от бабы Тони еще никто не уходил, и в спину ей прилетело:
- А ты б подумала, эта его новая – говорят, на пять лет старше. Ты против нее прям принцесса. Можем еще отбить!
- Спасибо вам, бабТоня, но мне не надо, - отозвалась Женя и скрылась в подъезде.
Дома Женя пробыла недолго. Ровно столько чтобы поужинать и попить чаю с любимым пирогом из любимой кондитерской. «А я знал, что ты придешь», - заявил Андрей Никитич в ответ на удивленный взгляд дочери. Женя рассказала про грядущую вечеринку, а отец о том, что собирается на очередную выставку в столице и обязательно заскочит к Юльке – посмотреть, как она обжилась на новом месте.
В коротких южных сумерках Женька успела дойти до «Золотого берега», и когда переступала порог ярко освещенной Роминой квартиры, темнота за окнами казалась еще плотнее, чем была на самом деле.
Лена Михална накрыла им очередной ужин, больше похожий на произведение искусства, в столовой, Моджеевский был по-домашнему расслаблен и, черт возьми, хорош собой в обычных футболке и джинсах. Наверное, если бы сейчас его увидела та же Таша, Женьке снова пришлось бы выслушать восторги относительно Роминой невероятной красоты и заодно – как ей повезло в жизни. И любой человек с ясным умом и здравым смыслом, наличествующим в нем, сказал бы ей то же самое. Но почему с каждым днем, проведенным рядом с Романом, она все больше недоумевала – чего ей надо-то? Что ей не так? В чем везение?
А потом они ушли в гостиную. Женька безо всяких угрызений совести утащила с собой ноутбук – нужно было доделать несколько проводок в рабочей программе. Моджеевский планировал в этом усиленно мешать. Даже включил какой-то фильм, чтобы создать вокруг себя побольше шуму.
- Если уж я умудряюсь оставить все дела на работе, то тебе сам бог велел, - с соблазняющей улыбкой заявил он ей, прижимая к своему боку на диванчике, где они расположились. Женя – с зарплатой, Моджеевский – с бокалом вина.
- Ты сам себе начальник, а у меня есть главдракон, - она подалась к нему, но глаз от экрана не отвела. – Я недолго.
- Между прочим, могла бы уже давно ее послать. Или это лучше сделать мне?
- Ну пошлем мы ее, - вздохнула Женя. – Дальше что?
- Отправим по-тихому на пенсию. Встанет кадровый вопрос, - Моджеевский подмигнул и сделал глоток из бокала. – Решим местными ресурсами, м-м-м?
- На какую пенсию, Рома! – хохотнула Женька. – Ей до пенсии еще, как до Луны.
- Да какая разница, Жень... Всегда есть варианты, - Моджеевский задумчиво коснулся прядки ее волос, поиграл ею, а потом добавил: - Ладно, забудь, я уже понял, что что-то решить с твоим мазохизмом – единственная непосильная для меня задача. Лучше скажи, как там подготовка к вечеринке? Что вы с Аленкой придумали?
- «Вы»?
- Ну а кто же?
- М-м-м, - кивнула Женя, - ну да. Не знаю я, как там подготовка к твоей вечеринке. У Аленки спроси.
- Вы что? Не общались? – не понял Роман.
- Общались. Она велела не беспокоиться.
- Не беспокоиться?
- Именно так.
- Ну значит, и не беспокойся, - теперь уже с некоторым раздражением проговорил он. – Это же всего лишь день, когда мы сообщим о помолвке. Действительно, о чем тут переживать. О том, что это еще и мой юбилей, я даже напоминать не хочу...
- А потом я точно также смогу не беспокоиться о твоей свадьбе, - раздражение Романа передалось ей. – О чем я не буду беспокоиться после?
- Понятия не имею. Одно знаю точно, что бы я ни сделал в последнее время – ты всегда недовольна. Это из-за Нины?
Уткнувшись лбом в Ромино плечо, Женя вздохнула:
- Ты идеальный, ты… ты слишком идеальный.
- То есть мне постараться завести несколько темных пятен? – мрачно уточнил он.
- Мы точно твой день рождения проведем только вдвоем? – невпопад спросила Женя.
- Я... – начал Роман и замолчал, внимательно глядя на нее, потом нахмурился и проговорил: - Я бы хотел, чтобы да. Жень, я вижу и понимаю больше, чем ты думаешь. И еще я знаю, почему ты спрашиваешь. Нина приходила. А ты, как настоящая умница, не стала меня грузить.
- Я не хочу об этом говорить, - мотнула головой Женя и отстранилась, складывая ноутбук. – Я пойду поработаю в кабинете, ладно? Не обижайся, но мне действительно надо доделать работу.
- Конечно, - кивнул ей Моджеевский, но никакого энтузиазма в его голосе не было. Скорее наоборот – глубокая задумчивость. – Мне тебя ко сну ждать?
- До утра сидеть не буду, - угрюмо буркнула Женя, направляясь к двери. – Обещаю.
- Я люблю тебя, - услышала она за спиной.
Чувствуя себя предательницей, она еле сдержалась, чтобы стремглав не выскочить из комнаты.
Честно ли она себя ведет? А всего-то и надо – выбрать, что важнее. Принять имеющееся, потому что ведь и правда куда уж лучше! Любящий идеальный мужик. Бери тепленьким, и пусть скачет на задних лапках в собственное удовольствие. Или прислушаться к сердцу, которое как раз-таки и молчит, когда она рядом с Романом. Но неожиданным образом беспокоится совсем о другом человеке: далеком, неизвестном и в то же время очень знакомом, будто он – часть ее самой. Или он и есть ее часть, потому что она все себе придумала. Его, такого близкого, придумала. И за собственными придумками не замечает того, кто под самым боком – каждый день и каждую ночь.
Устроившись в кабинете, Женя раскрыла ноутбук, но вместо того, чтобы сунуться в рабочую программу, первым делом открыла браузер.
Чат. Арт.
Непрочитанным висело сообщение. Сегодня всего одно. Отправленное почти час назад.
Art.Heritage:
Фьюжн:
Следующие несколько минут было тихо. Зеленый огонек возле его аватара не загорался. Женя напряженно вглядывалась в экран, думая о том, что сейчас он очень ей нужен. А она, наверное, нужна ему. Хотя бы немножко – раз пишет такие вещи.
Но его не было. А программу она так и не могла открыть.
Неожиданно ее сообщение изменило цвет. Прочитал.
А потом она с облегчением выдохнула, поскольку внизу окна диалогов появилась самая милая ее сердцу строчка.
Art.Heritage пишет...
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Фьюжн:
Art.Heritage:
Женя на мгновение зажмурилась в надежде, что буквы развеются. Но когда она снова открыла глаза, приглашение было по-прежнему в их с Артом чате. Легко рассуждать о важности выбора и решений, пока этот самый выбор не оказывается прямо перед твоим носом.
Время пришло. Готова ли она? Может ли выбрать…
Женя занесла руку над клавиатурой, и на пальце блеснул камень кольца, подаренного ей Романом в Италии. Она его приняла. Она сказала «да». Она не может ходить на свидания с другими мужчинами.
Она набрала в легкие побольше воздуха и быстро набрала сообщение.
Фьюжн:
Нажала «Отправить» и замерла в ожидании.
Там, за экраном, тоже все замерло. Потому что в течение следующих бесконечно долгих минут, когда только настенные часы ходом своих стрелок напоминали о том, что она находится в настоящем, движущемся мире, было очень тихо. Потом окно диалогов ожило.
Art.Heritage пишет...
Art.Heritage пишет...
Art.Heritage пишет...
Ответ его был коротким.
Art.Heritage:
Облом.
Пять букв.
Женя сидела и смотрела на них, не в состоянии понять, как это так произошло, что она получила приглашение на свидание, которого действительно хотела, но при этом вынуждена была отказать. Потому что это правильно. Потому что так надо. Потому что Рома...
Но как же так произошло? Почему именно сейчас?
Именно сейчас Арт довольно скомкано, хотя и по-доброму, прощался и говорил, что идет спать. Даже пошутил на тему того, что сон вообще всегда лучшее решение в непонятной ситуации. А потом сказал будничное: «До завтра!» - но Жене казалось, что завтра уже он ей ничего не напишет. Что на этом их общение закончилось, хотя ведь всерьез ничего не начиналось.
Потом в кабинет без стука завалился Роман, и она, словно из нее разом вышибли весь воздух, судорожно подрагивающими от волнения пальцами сворачивала окно браузера и переключалась на свою рабочую программу, пока он шел от двери к столу. Едва не поймал с поличным.
«Жека, в кроватку пора!» - нарочито строгим тоном сообщил Моджеевский, целуя ее макушку и заглядывая в экран.
«Уже почти иду, просто программа немного тупит», - ответила она, чувствуя растерянность, вину и дурацкую уверенность в том, что еще немного – и попросту разревется, как последняя дура. Наверное, именно поэтому, пытаясь справиться со слезами, она и не заметила, как Ромка удивленно подкинул брови и озадаченно что-то пробормотал себе под нос – она не расслышала. Зато, когда его указующий перст ткнул в список сотрудников, развернутый на экране, она чуть не подпрыгнула.
«Господи, как ты на этом работаешь? – выдал он возмущенно. – Конечно, у тебя на одну операцию куча времени уходит! Это же, наверное, еще на Delphi написано триста лет назад!»
«Восемнадцать».
«Что?» - не понял Моджеевский.
«Я говорю, восемнадцать, - сдержанно ответила Женя, понимая, что эта сдержанность дается ей с колоссальным трудом – и, наверное, с каждым днем будет все труднее. Но все же, собравшись с духом, она продолжила: - Восемнадцать и триста – не равные значения. Восемнадцать – меньше примерно в шестнадцать раз».
«В мире технологий – это практически тождество. Эта твоя прога даже со всеми обновлениями утратила актуальность лет десять назад!» - продолжал настаивать Рома, включив снисходительность, которая бесила ее еще больше.
«И что? Работает же».
«Это не работа, а мучение! Ты должна кнопку нажать – и чтоб летело. О чем вообще ваше начальство думает? Это же просто не рационально! Надо подбросить им идею софт сменить».
«Кто подбрасывать будет?» - осведомилась Женя, сцепив пальцы.
«Да пригоню к вам своих мальчиков и дело с концом! Софтину вам подберут, а с Палычем вашим я договорюсь о лицензии. Меценат я или где?» - легко, как и все на свете, разрулил Роман и широко улыбнулся, заставив ее скрежетнуть зубами.
Женя резко захлопнула крышку ноутбука и встала из кресла.
«Ты? – хохотнула она. – Ты не где-то, ты меценат!»
И с этими словами направилась к двери, чувствуя себя так, как не чувствовала никогда в жизни – неблагодарной идиоткой. На пороге обернулась и посмотрела в его лицо, выражение которого заставило ее застыть на месте. Будто бы она обидела ребенка, и он не понимал за что. По здравом размышлении, Женя и сама не очень-то понимала. Идеальный же.
Этот его взгляд как-то сразу остудил всю ее злость, вспыхнувшую внезапно и не к месту. Но как же ей было плохо!
«Не надо, пожалуйста, Рома, - устало покачала она головой. – Я тебя прошу, не лезь. Хотя бы сюда – не лезь».
Он медленно кивнул, напряженно глядя на нее. Наверное, и правда понимал больше, чем ему самому хотелось бы. Но этого Женя спрашивать не стала. Она все еще надеялась, что все ее метания и сомнения – от усталости, стрессов, подвешенного состояния его детей и его бывшей. Разрулит. Роман разрулит. А она будет стараться.
«Пойдем спать?» - грустно спросил Моджеевский.
И теперь кивнула она.
На следующий день Арт ожидаемо не написал. И не писал все последующие, отчего Женя с каждым днем из числа тех, что пролетали шустрой чередой в подготовке к грядущим мероприятиям, чувствовала себя хуже и хуже, но сама первого шага не делала, потому что так было бы нечестно по отношению к обоим ее мужчинам – реальному и виртуальному.
Алёна наконец ввела ее в курс дела относительно юбилея, а она сама добралась до каталогов свадебных платьев. Потому что понятия не имела, какие бренды ей больше нравятся – французские или итальянские – как когда-то спрашивал Рома. Давно. Так давно, что уже и не ясно, было это или нет.
Как все на свете хорошее, Ромин день рождения выпадал на пятницу. Пятница, в сущности, вообще лучший день в неделе. А нынешний вечер планировался праздничным и только для них двоих – Моджеевский сдержал слово. Встречать свои сорок пять он хотел с Женькой, а для всех остальных они назначили воскресенье.
На работу она не ходила – нужно было подготовиться. Взяла отпуск, и даже главдракон, с которым, видимо, провели предварительную беседу, елейным тоном заявил: «Евгения Андреевна, ну неужели мы вас не прикроем, а? Один денек не страшно».
А потом перегнулся через стол к опешившей от такой милости Женьке и заговорщицки подмигнул: «Вы уж не сердитесь на меня, дорогая, за прошлые обиды. Это всего лишь рабочие моменты. Поделитесь-ка секретом, а правда, что Роман Романович шефу новый сервер пообещал?»
Женя не имела представления, что там обещал Роман Романович шефу. О его свершениях на благо человечества в целом и ее в частности она хотела бы знать поменьше.
И ведь понимала, почему он в лепешку расшибается.
Как понимала и то, что, только-только начиная жизнь с ним, уже эту жизнь прожила и знает все наперед.
Так и этот вечер был предсказуем, и она бы могла с точностью до минуты рассказать последовательность будущих событий, если бы не один маленький сюрприз, подготовленный вовсе не именинником.
Моджеевский приехал за ней из своего офиса, когда она уже была готова. Ему, чтобы переодеться, нужно было совсем немного времени. После они отправились в ресторан. Тот находился загородом, на берегу моря, и столики стояли прямо на пляже, а маленький оркестр играл танго. Роман был очаровательно хорош собой в светлом пиджаке и с обаятельной улыбкой сошедшей с глянца кинозвезды. Он пил вино, много говорил и смотрел на Женю так, будто бы предпочел съесть ее вместо ужина.
Да и сама Женя выглядела настоящей принцессой в темном кружевном коктейльном платье с контрастной аппликацией. В ушах ее поблескивали серьги, привезенные Романом, а собранные в элегантную прическу волосы соответствовали и платью, и мероприятию. Этому же событию соответствовала и коробка в крафтовой бумаге, пристроенная у края стола и ожидавшая своего часа.
Наконец, улучив момент затишья между порывами Роминой энергии, Женя протянула ему эту самую коробку и проговорила с улыбкой:
- Я долго думала, что тебе подарить. Хотелось что-то такое, чего у тебя еще нет. А это сложно, ну если не считать участок на Луне.
- Стыдно признаться, но я думал об участке, - рассмеялся Моджеевский, принимая подарок и, несмотря на смех, пристально глядя Жене в глаза, что теперь делал часто, будто боялся упустить какие-то изменения. – Мелкий Бодька отцу моему проболтался, он тогда еще живой и вполне бодрый был... так тот сказал, что я хуже буржуя, на смех поднял. Выдал, что я все побережье застроил, решил еще и Луну испортить.
- Ты же не будешь портить Луну? – прищурившись, поинтересовалась Женя.
- Да она от моего вмешательства только лучше станет! Или ты сомневаешься в моем таланте? – усмехнулся он, развязывая тесемки и разворачивая бумагу. Когда его пальцы добрались до коробки, расплылся в восторженной улыбке, разглядывая изображение на картоне. Жене на мгновение показалось, что он даже рот раскрыл.
- Это то, что я думаю? – выдохнул Роман.
- Я не сомневаюсь в твоих талантах, - мотнула головой Женя, не намереваясь раскрывать сюрприз. Моджеевский только выдохнул и увлеченно продолжил свое нелегкое дело по распечатыванию коробки. И через минуту в его руках оказалась потрясающе реалистичная модель административного самолета Пьяджо Аванти. Роман ровнее сел на стуле, разглядывая его как нечто совершенно невероятное, и вполне походило на то, что даже настоящему летательному средству передвижения он бы так не радовался, как сейчас этой игрушке.
- Вау, - пробормотал Моджеевский и вернулся взглядом к Женьке. – Это... вау!
- Теперь у тебя есть самолет.
- Это значит, что теперь у меня совсем нет недостатков?
- А у меня?
- Ты потрясающая. Я... – он сглотнул и медленно положил модель на стол, чтобы протянуть к ней руку. – Я... не знаю, за что ты мне досталась. Может, когда-то какую-то старушку через дорогу перевел, я не помню...
- Ну разве только в ранней молодости, - веселилась Женя, вкладывая свою ладонь в его. – Потом ты явно перестал ходить пешком.
- Не помню, - повторил Роман. – Я в шестнадцать уже на мопеде гонял. Давай потанцуем, а?
- Давай.
Моджеевский поднялся и потянул ее вверх, за собой. И она пошла, глядя на море, сейчас тихонько плещущееся прибрежными волнами.
Площадка для танцев здесь была совсем маленькая, сколоченная из досок прямо над водой, и походила на деревянную баржу, украшенную яркими лампочками-огоньками, как в старом кино. Сейчас они были на ней совсем одни. Моджеевский вел ее в танце и нежно касался губами виска. Его движения были размеренными и уверенными, как все, что он делал. Ему подходило танго. Ему, черт возьми, вообще все на свете подходило, и не любить этого человека было невозможно.
Но тем не менее, обычно люди спрашивают «за что мне это» - когда в горе взывают к небесам. У него же вышло с точностью да наоборот. Ей казалось, что он счастлив с нею. За что она ему?
- Жень, - шепнул Роман ей на ухо, когда мелодия сменилась в очередной раз, страсть превращая в нежность.
- М? – так же негромко мурлыкнула Женя, в который раз позволяя себе увлечься сказкой. Он помолчал, обдумывая то, что хочет сказать. А едва заговорил, его голос звучал так, будто бы он волнуется, что было Моджеевскому несвойственно.
- Ты знаешь... – услышала она, когда он уткнулся лбом в ее лоб. – Если бы я не сделал предложение тебе в Италии, я бы сделал его сегодня... А ты... ты согласилась бы?
- Согласилась бы, Ром, - кивнула Женя. Все свои глупые измышления она затолкала поглубже, под корку, туда, откуда лучше не давать им выхода. С ней случилось то, что просто не могло случиться ни при каких раскладах. А вот случилось! С ней! Как там она рассуждала? Принять правильное решение. Вот и принимай, Евгения Андреевна. Самое правильное решение своей жизни, которое не спишешь на обстоятельства. Оно зависит только от себя самой. – Конечно же, согласилась бы.
Моджеевский облегчённо выдохнул, будто и правда боялся услышать другой ответ. Пусть даже и в свой день рождения. Притянул Женю к себе ещё теснее и проговорил:
- Хорошая моя... Я тебя так люб...
И разрывая его признание на две части, одна из которых успела сорваться с губ, а вторая не была произнесена, в кармане Роминых брюк зазвонил телефон, в очередной раз не давая ему послать все к черту и быть здесь и сейчас только для себя.
Он вздрогнул и глянул на Женьку в некоторой растерянности.
А она улыбнулась и сказала:
- Если уж не отключил его – то слушай. Принимай поздравления.
Впрочем, в поздравлениях ли дело, ни один из них утверждать не мог с абсолютной уверенностью. Потому что, когда Моджеевский вытащил трубку, на экране радостно отображалось Нинкино имя.
Роман скрежетнул зубами, взглянул на Женину реакцию, которая сейчас была совершенно непонятной. И наконец принял звонок.
- Да, Нина! – выпалил он, не отрываясь от Жени.
- Рома, здравствуй! – раздался в трубке голос бывшей. И был тоже малопонятным – ровным, но несколько напряженным. – С днем рождения тебя, дорогой. Желаю тебе, чтобы мечты твои исполнялись. Ну и счастья, конечно. Его много не бывает.
От «дорогого» Моджеевский, если честно, даже икнул. Она не поздравила его ни разу ни с одним праздником за все прошедшие три года с их разрыва. И этот неожиданный порыв немало его удивил. Но ещё больше насторожил тон, которым Нина произносила слова поздравлений. Совершенно непонятный тон, а ведь он давно изучил любые интонации голоса бывшей за столько-то лет их не самого плохого брака.
- Спасибо, - буркнул Ромка, - сегодня я вполне счастлив. Ты как? Здорова? Все нормально?
- А мы с детьми тебе подарок приготовили, - продолжала своё Нина. – Я завезти хотела, но… ой… не получится.
Последнее она выдохнула будто с трудом.
- Я не дома. Что случилось-то?
- Да ничего, - отмахнулась Нина. – Упала.
- Как это упала? – не понял он.
- Ну как люди падают!
- Растяпа! Сильно грохнулась? Хотя если за руль не можешь, то явно сильно.
- В голове звенит, - грустно усмехнулась Нина. – И нога распухла.
- Ого! Ты в больнице хоть была? Или врача вызвала?
- Само пройдет.
- Ты всегда крайне безответственно относилась к своему здоровью, - нахмурился Моджеевский. – А если сотрясение у тебя? А если перелом? Оно же не сразу последствия дает. Вызывай скорую!
- Не буду, - упрямо буркнула бывшая. – Танюшку только напугаю. На ночь компресс сделаю и повязку тугую. А голова… полежу.
- Напугаешь ты ее, если сознание потеряешь! Или еще чего похуже! Ты какого черта такая упертая?
- Да ничего не случится, отлежусь, - голос стал совсем тихим, и вдруг Нина заявила чуть оживленнее: - И вообще! Я не собиралась тебе об этом говорить. У тебя праздник. Хорошо погулять!
- Прекрати, а! – рявкнул Роман, заводясь. – Тебе в больницу надо! Я сейчас пришлю к тебе Борисыча, он отвезет.
- Ой, слушай. Ну вот только твоего Борисыча не надо, - без энтузиазма возмутилась в ответ и Нина. – Что ж у тебя чуть что – так Борисыч.
- Тогда сам приеду, - мрачно ответил Моджеевский. – Нельзя тебе без медпомощи!
- Не выдумывай, Рома!
- Сорок пять лет Рома. Жди, через час буду. И постарайся не вставать, пожалуйста.
- Постараюсь, - вздохнула Нина и отключилась.
А Роман так и остался стоять, прижимая к уху телефон. И среди всех промелькнувших в голове мыслей он вдруг остановился на одной, последней. Главной. На лице Жени прямо перед собой. Моджеевский сглотнул. И медленно убрал трубку, не разрывая их взглядов.
- Жень… - сдавленно прошептал он.
- Что? – бесстрастно спросила она.
- Я… ты же все поняла, да?
- Конечно же, я все поняла, - для надежности Женя еще и кивнула самым решительным образом.
- Прости… правда, прости… ну разве я могу ее бросить в таком состоянии?
- Не можешь.
- Женя!
- Я Женя чуть меньше, чем ты – Рома, - улыбнулась Женька. – Поезжай.
- Я отвезу тебя домой. Смотаюсь с Ниной в больницу, а потом к тебе. Сразу же. Ничего не закончилось, у нас вся ночь еще впереди.
- Я сама доберусь.
- Нет, - мотнул он головой и как-то отчаянно и крепко взял ее за плечи. – Так нельзя. Я все исправлю. Я найду способ.
- Я хочу еще немного побыть здесь, - твердо сказала Женя, глядя ему в глаза. – Съем праздничный десерт и поеду домой.
- Ты простишь меня?
- Есть за что?
- За то, что я у тебя с прошлым.
- У меня тоже есть прошлое, - Женя вздохнула и повела плечами, на которых все еще были руки Романа. – Просто оно не такое богатое, как у тебя.
Роман медленно отстранился. Мир для него в эту минуту представлялся перекошенным, как зеркало в парке аттракционов. Такой же перекошенной виделась ему собственная физиономия в отражении. Или она и правда такая? Чем-то единственно верным оставалась только Женя, спокойно смотревшая на него в ту минуту, когда он ее оставлял.
- Я поеду, - вздохнул Моджеевский. – Я тебя наберу.
- Хорошо, - она быстро чмокнула его в щеку и проводила глазами его спину, спешно удалявшуюся от нее.
Все еще не понимая, как такое случилось, Женя вернулась за столик, на котором среди разносолов одиноко приютилась коробка с подарком. Она попросила подошедшего официанта убрать со стола и принести десерт. Случайно узнав, в какой ресторан они поедут, Женя заранее заказала, чтобы приготовили любимый Ромкин крамбл и украсили его подобающей случаю именинной свечой.
Теперь она с грустью взирала на пирог, в центре которого медленно оплывал воск, прислушиваясь к прибою. Тот странным образом не успокаивал, а навевал странные, совсем несвойственные ей мысли. Ведь она ни на минуту не поверила Нине. Нужно быть круглой дурой, чтобы не понимать. Нина, прожив с Моджеевским два десятка лет, знает его как облупленного. И чтобы манипулировать им, даже больших усилий прилагать не приходится. Всего-то и нужно позвонить в подходящий момент. И вот он весь, на блюдечке! Не рядом с Женькой, как обещал. А рядом с женой. Нормальный такой день рождения!
Нет, Женя отдавала себе отчет, что в чем-то виновата сама. Растерялась между мужчинами, позволила восторжествовать фантазиям, не замечала ничего вокруг. В итоге вросла в маску, пряталась в виртуале от собственных страхов, заковывала сердце в броню. «Наиграется – и бросит», потому что боги не любят счастливых людей. Вон у него сколько вариантов! Нина, Раечка, даже Аленка, позволяющая себе «отшивать» невесту шефа. И это только те, о ком она знает.
Женька вздохнула.
Начинало темнеть, тут и там стали зажигаться фонари и подсветки, а Женя чувствовала, как с каждым новым огоньком ей становится все хуже и хуже, словно они отбирали у нее настроение и присущую ей легкость. Ей казалось, что опускающийся вечер давит на нее так, что становится невозможно дышать. Для того чтобы проверить или просто потому, что легким понадобился воздух, она сделала глубокий вдох и задула пламя, подрагивающее прямо перед ней.
Потом резко поднялась, вызвала такси и спустя полчаса переступала порог образцовой квартиры на третьем этаже высотки на Молодежной, под боком у которой пристроился не сдающий позиций столетний особняк.
Она прошлась по комнатам, поеживаясь от странного холода, пронизывающего сейчас всю ее от макушки до кончиков пальцев на ногах. Чего искала – не знала сама. И может ли найти, или это неизвестное, долбившее сейчас в висках, утеряно навсегда. Стрелки бешено бежали по циферблату. В такт им колотилось Женино сердце.
И только Романа по-прежнему не было. Она вытащила телефон, недолго изучала пустой экран – без пропущенных звонков и входящих смс. Зло усмехнулась и, ринувшись в спальню, принялась отчаянно выхватывать из шкафа вещи и небрежно скидывать их в сумку.
К черту такое счастье!
Город подмигивал ему фонарями, зажигавшимися на нешироких, но таких бесконечно уютных улочках. Подрагивал фарами встречных машин. Подавал знаки красными глазами светофоров. Стой, Роман. Стой.
Но Моджеевский от перекрестка к перекрестку упрямо пер к дому бывшей жены, застревая на каждом и умудрившись попасть в пробку. Сентябрь радовал теплыми днями. Народ из мегаполисов в конце рабочей недели устремился в его маленький и родной приморский Солнечногорск, к которому он сам применил немало сил, времени и вдохновения, делая его немного лучше для тех, кто в нем живет.
Он никогда не задумывался над этим всерьез, просто жил день ото дня, не расплескивая свою энергию на тысячи праздных занятий, но устремляя ее к тем вещам, которые считал правильными.
Помощь когда-то родному человеку, который, пусть теперь и ушел для Романа в прошлое, но попал в беду и нуждается в нем, – это правильно. Он всерьез так считал, припарковываясь под платаном во дворе высотного дома, где в квартире, доставшейся ей от родителей, жила и воспитывала его детей женщина, все еще носившая его фамилию. И потом, поднимаясь в лифте, он думал о том же, и никак не мог понять, почему так мерзко скребет где-то под солнечным сплетением. Жизнь не должна вызывать изжоги, если жить ее так, как считаешь верным.
Стоять в день рождения спустя три года после развода на пороге Нины и вжимать кнопку звонка, ожидая, что откроет Танюшка, – это, разумеется, что-то из области фантастики. Но поступить иначе – как?
Расчеты Моджеевского оказались неверны. Когда дверь отворилась, то пред его ясны очи предстала его собственная бывшая жена в кружевном пеньюаре черного цвета. Вполне вероятно, что от известного французского или итальянского бренда. Этот самый предмет одежды, призванный, как известно, не скрывать, а подчеркивать, не оставлял никаких тайн по части являемых Роману прелестей во всей их красе.
Он стоял и смотрел на нее в течение нескольких бесконечно долгих секунд, пока на лице его медленно отражалось постепенное осознание происходящего. Вот разгладившийся от удивления лоб пересекла глубокая поперечная морщина, уходившая стрелкой меж нахмуренных бровей. Вот уголки губ поползли вниз. А вот – вспыхнувшее в глазах замешательство медленно сменяется пониманием пополам с разочарованием и, кажется, злостью.
Роман сжал челюсти и втолкнул Нину в квартиру, вошел следом и захлопнул дверь, после чего выпалил:
- Сдурела?!
- С чего такие выводы? – кокетливо поинтересовалась Нина.
- Может, сама догадаешься? – рявкнул он. – Что это все значит?
- Только не говори, что тебе не нравится, - она приблизилась к нему, и его обдало облако ее духов.
Эти духи он хорошо помнил. Так, будто бы еще только вчера имел право прижимать ее к себе как любимую женщину и вдыхать родной и дразнящий запах, очень южный и жаркий, так подходивший ей. Наверное, именно это и сбило его с толку сейчас. Потому он стоял напротив и смотрел, не в силах оторваться.
- Ты соображаешь вообще? – медленно проговорил Моджеевский, чтобы не молчать, потому что молчанием его все сильнее затягивало в морок.
Привстав на цыпочки, Нина приблизила свое лицо к лицу Романа и выдохнула ему в губы:
- Ну перестань. Я же помню, какие подарки ты предпочитал.
- И с чего такая милость... на мою голову?
- Я поняла, что люблю тебя и ужасно скучаю, - уткнувшись лбом в его грудь, говорила Нина. – По тебе скучаю… по нам…
Три года он мечтал об этих словах.
Три года он мечтал об этой минуте.
Три года он ждал, что однажды она впустит его к себе.
И вот впустила. И ее бесконечно милый голос, бесконечно желанные слова, бесконечная нежность в касаниях заставили его медленно поднять руки и опустить их ей на плечи. По-другому он не мог.
А она могла. Три года держать его за порогом.
- Нинка, - дрогнув, проговорил Роман, - ты нахрена наврала, а? Ты же знала, что я... что я буду занят.
- Занятым бывают на работе, - хохотнула бывшая и, взяв его ладонь, потянула за собой. – Идем в комнату, чего на пороге стоять.
И он даже сделал шаг следом за ней – устоять на месте под таким напором было сложно. Под таким напором, обнаруженным именно сейчас. Ни днем, ни месяцем, ни годом раньше, а именно сейчас.
Когда он, черт возьми, был занят!
Роман остановился, как вкопанный, и мотнул головой, чтобы понять, что происходит на самом деле. Хоть немного подумать.
- Перестань, - глухо выдохнул он и отнял у нее пальцы. – Ты наврала, чтобы я притащился сюда? Спасать тебя, да? Я же всегда так и делаю. Бросаю все и мчусь?
- Не передергивай.
- Я называю вещи своими именами. Кем ты меня считаешь?
- Мужчиной, которого я люблю, - она снова прижалась к Роману, не давая ему свободного пространства. – У меня, между прочим, никого не было кроме тебя. Никогда.
- И чего ты хочешь от меня?
- Тебя!
- Прямо сейчас?
- Да, прямо сейчас! – Нина посмотрела ему в глаза и хрипло договорила: - И не ври, что ты не хочешь!
Роман сглотнул. Она никогда, никогда в жизни не была с ним так откровенна. А он впервые сознавал, что не представляет, как потом будет жить, если сейчас совершит ошибку. Снова.
- Я тебе никогда не вру, Нина, - ответил Роман. – Больше не вру. Хочу. Но этого не будет, и ты сама это знаешь.
Она вмиг сделалась другой. Такой, какой была все эти три года, не подпуская его не только к себе, но и не особенно – к детям.
- То есть на меня и на нашу семью – наплевать было можно, а теперь ты заделался праведником? – выкрикнула Нина. – Да пошел ты, Мождеевский, вместе со своей примитивной моралью!
И с этими словами она влепила ему звонкую пощечину. А он так и остался стоять над ней и глядеть на нее, в этом кружевном пеньюаре, которым она не менее примитивно намеревалась вернуть его себе.
- Я не праведник! – мрачно ответил он. – Никогда им не был и не собираюсь быть. Я – Моджеевский. И кое-чему научился. Например, тому, что подлость – это всегда подлость. Если бы сейчас я трахнул тебя прямо вот так, ты бы меня уважала хоть немного? Я бы тебе нужен был? Или это была бы радость, что отбила добычу обратно?
- Тебя только это волнует?
- Нет. Не только. Еще меня волнует тот факт, что час назад я бросил любимую женщину в одиночестве посреди ресторана, потому что ты сломала ногу и расшибла голову. Не находишь, что это самая большая глупость с моей стороны? Я тебе верю, Нина. Все эти годы верил. Причинил тебе боль – и ненавидел себя за это, но верил. Знал, что ты никогда так меня не подставишь, а ты – подставила. Именно сегодня. Да если бы ты полгода назад сделала все то же самое... если бы только немного раньше!
- А я сделала сейчас, - развела она руками и усмехнулась. – И знаешь, что любопытно. Ты ведь сразу все понял. Сразу! Но торчишь здесь битый час вместо того, чтобы развернуться и уехать к своей, как ты говоришь, любимой женщине. Никого ты не любишь, Моджеевский, кроме себя.
- Дура ты, Нинка, - точно так же усмехнулся и он, только усмешка его вышла горькой. – Я не настолько сволочь, чтобы просто развернуться и свалить. Моя беда в том, что ты родной мне человек. И мы с тобой друг другу задолжали этот разговор.
- Кому должна – прощаю.
Роман кивнул. Понимал, что сейчас уже бесполезно что-то пытаться объяснить. Вернувшаяся на мгновение женщина, которую он помнил и любил, снова спряталась. И он не знал, нужна ли она ему теперь. Он шагнул дальше. Вперед – по жизни, и от нее – в направлении двери. Поздравление превзошло все его ожидания. По крайней мере, теперь он знал наверняка, что Нина – уже совсем, до конца бывшая.
На пороге снова замешкался. Обернулся. И проговорил:
- Я очень тебя прошу больше Женю не трогать и не приходить в мое отсутствие. Тебя Лена Михална сдала, я не хотел поднимать этот вопрос, но... ввиду сегодняшнего... Женька не виновата, что у нас все так наперекосяк вышло. У меня это очень серьезно, Нин.
- У тебя-то серьезно, - усмехнулась в ответ бывшая, - а у нее? Отхватить богатого и всемогущего мужика – это даже не сорвать джек-пот. Это льстит самолюбию!
- А ты по-прежнему уверена, что все про всех заранее знаешь. И почему-то только плохое, - усмехнулся и Роман.
- Ну-ну!
Больше он ждать не стал.
Вышел за дверь и рванул к лифту. Вниз, на первый этаж. Из подъезда – к машине.
И только оказавшись в салоне, выдохнул, заставляя себя успокоиться, смириться с произошедшим. Пережить это. Потому что он наконец дожил до того дня, когда ему больше не нужен второй шанс. Когда готов мчать что есть духу дальше.
Негромко рассмеялся и достал телефон. Ни смс, ни пропущенных. Впрочем, он бы услышал. Роман быстро открыл список контактов и набрал Женьку, вслушиваясь в длинные гудки, которые оставались без ответа. В любое другое время эта безответность едва ли пришлась бы ему по вкусу – а от любого другого человека еще и накаляла бы. Но сейчас... черт подери, сейчас, когда он умудрился оставить ее одну посреди танцевальной площадки, посреди ресторана, посреди всей жизни на глазах у чертовой тучи людей!
Моджеевский негромко выругался себе под нос и отключился, не дождавшись, что она возьмет трубку, и понимая, что не возьмет. Женя – не возьмет! Не сейчас. А потом бросил телефон на соседнее сидение и завел машину. Нужно вернуться, нужно правильно закончить этот идиотский вечер – с ней, там, где оставил.
За окном пробегала лента дороги, вившаяся вдоль береговой линии, которая посреди неувядающего сентябрьского лета даже в этот вступивший в свои права вечер – манила обещанием теплой и нежной ночи. Если Женя до сих пор там, то они доедят десерт, пройдутся по песку у самой кромки все еще теплой воды и поговорят, в конце концов, обо всем, что было важно ему, и что, он надеялся, может быть важно ей.
Когда впереди показались лампочки ресторанчика, Роман перевел дыхание. Слишком долго. Слишком много времени. И тому, что ее не было, Моджеевский не удивился. Администратор, с распростертыми объятиями встретивший его на пороге, вежливо, без излишнего любопытства и без читавшихся эмоций сообщил, что его спутница вызвала такси и давно уехала.
А Роман снова звонил и снова вслушивался в гудки, бормоча под нос: «Ну бери же давай, а!»
Но это бормотание тоже осталось безответным.
Из плохого – вариантов, куда она отправилась, было два. Либо к нему домой, либо к отцу.
Из хорошего – оба варианта находились на одной улице.
И само время побежало следом за ним, даже слегка отставая, не поспевая за его скоростью. Никаких пробок, которые препятствовали ему на пути к бывшей, уже и в помине не было, будто бы все на свете предпочло отойти в сторону, когда ему так отчаянно надо в Солнечногорск, на Молодежную.
До Романа только теперь дошло, что он натворил из-за выходки Нины.
Только сейчас.
Надо было не слушать, надо было отправить Борисыча. Надо было перезвонить Тане или Боде и узнать у них подробности. Что угодно надо было, но только не заставлять Женю чувствовать себя... да Моджеевский даже не представлял, как она себя чувствовала в ту минуту, когда он уходил из проклятого ресторана!
Ненужной и брошенной.
В то время как была нужна именно она и никакая другая женщина. Он и раньше это знал. Сегодня уверился окончательно. Все в его реальности стало на свои места, кроме единственного. Жениной обиды, на которую она имела право.
Но он все объяснит, он найдет способ исправить. Он сотрет из ее памяти воспоминания об этом вечере, и отныне все дни и все вечера больше не будут отравлены его разрушенным прошлым. Потому что можно, однажды рискнув, начать сначала, построить нечто новое. Теперь он это точно знает.
Влетая во двор Золотого берега, Роман смотрел на окна высотки и с волнением сознавал, что в его – горит свет. Значит – она вернулась сюда. К нему.
Он представлял себе, как сгребет Женьку в охапку и утащит гулять до утра по городу или на набережную, где увидел ее впервые.
Он не ошибется больше. Второй раз он уже не ошибется. Это Роман повторял про себя несколько раз, заходя в квартиру. Это же он собирался сказать Жене.
Открыл дверь. Шагнул внутрь. Свет включился, освещая просторный коридор, но и освещение не помогло, когда он споткнулся о туфли, брошенные на пороге. Моджеевский чертыхнулся, оперся о стену и рассеянно посмотрел под ноги. Женькины лодочки. Взгляд скользнул дальше. На ближайшей поверхности сиротливо выгружены клатч и... модель самолета, подаренная ему сегодня.
Плевать. Главное – дома.
Роман улыбнулся и выкрикнул ее имя в глубину квартиры, но никто не вышел встречать, даже Ринго, которого Лена Михална забрала на выходные к себе, чтобы не мешался. Тогда Моджеевский схватил миниатюру Пьяджо Аванти и метнулся по своей необъятной жилплощади в направлении спальни.
- Женька! – снова позвал он, влетая в комнату. Да так и застыл на пороге, глядя на бардак посреди нее и вот так сходу почти не врубаясь, что происходит. На развороченной постели стояла сумка, и из нее торчал рукав Жениной блузки. И это могло означать только одно. То, что отказывался принимать мозг.
- Как Нина? – спросила сама Женя, появляясь в проеме балконной двери.
Роман дернулся на голос и выдохнул:
- Ты что творишь?
- А разве не видно? – усмехнулась она и обвела взглядом спальню, сейчас больше напоминающую поле битвы. – Вещи собираю.
- Зачем? Что уже надумала, а?
- Это ты надумал! А я… - она хмуро посмотрела на Романа, – я не думала, что мы будем существовать втроем.
Моджеевский прищурился, отлип от пола и шагнул к ней, лихорадочно соображая, что делать. Нужно же что-то делать! Вместе с тем, ничего в голову не шло, кроме секунду назад услышанного. «Существовать втроем».
Черт...
- Мы не втроем, - медленно проговорил он, наблюдая за ее лицом. – Есть ты и я. Нас двое.
- Черта с два! – выкрикнула Женя и отступила от него на шаг, сохраняя расстояние. – Тебе же нравится, да? Хорошо провели день рождения? Прошлое вспоминали или будущее планировали?
- Ничего мы не планировали! Я приехал, мы поговорили – и я уехал. Все.
- А я планировала! – Женя опустила глаза и уныло пнула платье, оказавшееся под ногами. От этого движения словно включилась и вернулась к сумкам, что его категорически не устраивало, и он в одно мгновение оказался возле нее. Как был – с самолетом. Модель, сообразно функциям летательного аппарата, полетела на кровать, а сама Женька оказалась в его руках.
- Запомни, - заговорил он, приблизив к ней свое лицо и пытаясь поймать ее никак не поддающийся взгляд, - на будущее – просто запомни. Ничего у меня с ней нет. И ни с кем нет. И не будет, ясно? Что бы Нина тебе ни говорила – это больше не имеет значения. Сегодня был последний раз, я тебе клянусь.
Женя задергалась, упираясь руками ему в грудь и пытаясь разорвать объятия.
- Да какая разница! – выкрикнула она. – С ней же все нормально было, ведь так? И все это время ты был там! С ней! Так и будь! Я же понимаю. Там семья, там… всё там…
- У меня с тобой семья, дурёха! – заорал Моджеевский, не отпуская, но все сильнее прижимая к себе, ни о чем не думая в эту секунду, кроме того, что она может уйти. Потому что ревнует. Черт подери, его ревнует! По-настоящему! Его!
От этого сделалось горячо и страшно. Если он не сможет ее удержать...
Если не сумеет...
Как ему быть без нее, если не сумеет?
И потому Роман все крепче, все отчаяннее цеплялся за ее плечи и продолжал говорить:
- Я виноват, да. Она соврала, а я повелся. Но я с ней... Жека, я с ней не спал! Слышишь? Я же знаю, что она тебе рассказывала. Но это давно уже не так все. Черт! Я бы ни за что такого тебе не сделал!
- Отпусти меня! – снова дернулась Женька. – Ты обещал, но разве тебе это интересно? Что тебе вообще интересно? Ты же и сам все прекрасно знаешь – как правильно и что делать, чтобы интересоваться другими. Ну вот избавлю тебя от лишних метаний. Отпусти!
И она с силой ударила его обеими руками по плечам. Он отступил на шаг от неожиданности и ошарашенно взглянул на нее, понимая, что ее захлестнули эмоции и она даже не пытается их скрывать. Впервые. Впервые с тех пор, как они познакомились.
Несколько секунд он стоял, глядя на нее, а потом заорал так, что задребезжало зеркало и хотелось закрыть уши:
- Да никуда я тебя не пущу, ясно?! Ты – моя жена и это не обсуждается!
- Запрешь?
- Запру! Пока не одумаешься! Потому что сейчас ты порешь горячку!
- Ну попробуй, - она пожала плечами, склонилась над сумкой и дернула замок.
- Да твою ж мать! Хватит! – выпалил Моджеевский и выдернул сумку у нее из рук, зашвырнув ту в угол. – Ты сегодня остаешься! Хотя бы на ночь! А утром подумаем.
- А я уже подумала!
- Я тебя люблю! Сколько раз мне тебе повторить, чтобы ты услышала? Я! Тебя! Люблю!
- Как мило! – зло рассмеялась Женя. – Меня любишь, к жене бегаешь. А ей то же самое говоришь?
Продолжением ее сердитого смеха стал громкий звук опалившей его кожу пощечины. Он на мгновение схватился за щеку, ошалело глядя на нее, впечатленный не столько фактом уже второй оплеухи, полученной в собственный день рождения, сколько выражением Жениного лица.
Злого, обиженного, несчастного.
Не-равно-душного.
И в этот момент отпустил себя так же резко, как резко отпустило напряжение, владевшее им все последние недели от одной мысли, что ей на него плевать.
Вот она. Ей не плевать. Ей наконец-то не плевать.
Его шатнуло к Жене, и он сам не понял, как так вышло, что она снова оказалась в его руках, прижатая к груди. А он... он наконец-то нашел ее губы и целовал их, пытаясь заставить ее целовать его в ответ.
Впрочем, особенно и не требовалось. Своим порывом он окончательно лишил ее сил в намерении уйти. Неужели же ей могло взбрести в голову уйти от него – такого родного? Как так сложилось, что она даже не понимала, насколько он стал ей дорог и близок?
Словно морок развеялся.
Морок этого дурного вечера и всей его жизни, в которой она не находила себе места и потому искала его с другими.
Женька оплела его шею руками и, прикрыв глаза, пылко отдалась Роминым губам. После чего он стал еще настойчивее, еще смелее. Смятое на ее спине платье под его пальцами жалобно потрескивало, комната вокруг закружилась – и Женя оказалась лежащей на спине посреди разворошенной постели, на которой все еще валялись кучи ее собственных вещей и Ромкин самолет.
Его руки заскользили, задирая ее юбку, добираясь до края чулок, и на мгновение оторвавшись от Жениного рта, Моджеевский поднял свой мутный, но такой горячий, яркий взгляд сошедшего с ума от счастья и желания мужчины и срывающимся шепотом проговорил:
- Не пущу... никуда... никогда...
- Женька-а, - прошептал он, как в самую первую ночь, когда они занимались любовью. Его руки все еще держали ее запястья, а он внимательно смотрел ей в лицо и улыбался, только теперь совсем по-другому. Нежно и немного смущенно.
- Привет, моя Женька, - повторил Роман и наклонился к ее плечу, уткнувшись в него носом и губами. Целовал, поднимаясь к ключицам и шее. И не мог оторваться от шелка ее кожи, запах которой сделался ему родным.
- Привет, - прошептала и она, разомлев от его поцелуев. Прикрыла глаза и прижалась щекой к его виску. Думала о том, что хочет остаться в этой минуте до бесконечности долго, потому что еще никогда не чувствовала себя так полно ощущающей обретенное ею счастье.
Его пальцы пробежали по ее рукам к груди, потом поднялись к лицу, он сам оторвался от ее плеча и теперь разглядывал его черты, разводя в стороны волосы, темными прядками облепившие лоб и щеки. Вот такая взъерошенная, уставшая, податливая – она сейчас составляла самый центр его вселенной, если так только бывает на свете. На нее словно бы нанизывалось все остальное. Убери центр – и все разрушится.
Когда тебе не двадцать пять лет, а на два десятка больше – это пугает. Нет впереди всей жизни. И права ошибаться тоже нет. Назад не отмотаешь, с нуля уже не начнешь.
А она вот – лежит и глядит на него, затапливая всю комнату ярким до рези светом.
- У тебя сейчас глаза... – низким хрипловатым голосом проговорил он, - капец синие... будто плакала.
- С тобой… с тобой неприлично плакать, - рассмеялась Женя. – Мужчина-мечта.
- Я? Я – придурок.
- Щекотно! – неожиданно взвизгнула Женька и крупно дернулась от его пальцев. Он же, поймав губами ее губы и обхватив плечи, перекатился вместе с нею на спину, так, что она оказалась лежащей на его груди. И одновременно с тем охнул, почувствовав, как твердый и холодный предмет впился ему в бок.
- Черт! – рявкнул Моджевский, вытаскивая из-под себя Пьяджо Аванти и почему-то рассмеялся. – Ну прикинь, а! Не Рингов нос, так целый самолет!
- Кажется, самолет – это еще самое безобидное, - рассмеялась и Женька, оглядев постель.
- Спасибо, что забрала, - мягко сказал Роман.
- Ты думаешь, я могла оставить его в ресторане?
Это он все оставил в ресторане. Он, мать его, все, что было дорогого, оставил в ресторане. Как он так смог? Но она здесь. Она с ним. Они вместе. Теперь точно и навсегда.
Благослови бог вульгарный Нинкин пеньюар, так нежданно расставивший все по местам. Теперь все правильно. Правильно, что Женя пыталась уйти. Правильно, что он ее не отпустил. Правильно, что они орали друг на друга, как ненормальные, пока не выплеснули все до донышка. Правильно, что остались совсем, до самого конца вдвоем. И самое главное – правильно, что она теперь сопит у него под боком, измотанная этим невыносимым днем, а он едва решился выключить свет. Не мог оторваться от нее, спящей. Хотелось разглядывать. А потом, в темноте, оставалось только чувствовать рядом – тело, его теплоту и мягкость. Дыхание. Биение пульса под кожей. Ее пальцы, которые продолжали сжимать его ладонь даже во сне.
Она спала. Ему было хорошо.
Он тоже постепенно проваливался в сон. Какая малость – влюбиться в сорок пять лет, как не влюблялся даже по молодости. И пофигу, что самому себе бы покрутил пальцем у виска еще полгода назад, ведь так не бывает. Даже если ночь, накатывая, подбрасывает под ноги волнами свое незыблемое: бывает.
Вынырнул Роман от пиликнувшего в темноте телефона, осветившего вспыхнувшим экраном комнату. Аппарат валялся на тумбочке с его стороны, хотя был Женькиным. Не иначе она со злости бросила, куда пришлось, когда собирала вещи, а Моджеевский бесил, наяривая раз за разом. Теперь наяривал кто-то другой, потому что через мгновение комната осветилась снова, и заодно из динамика чирикнула птичка. Евгения Малич, похоже, установила в качестве уведомлений звуки природы.
Ромка потянулся, аккуратно освобождаясь от Жениного объятия, чтобы отключить мобильный интернет или вай-фай (что там у нее), по крайней мере, до утра. Не хватало еще, чтобы сама же Женя и проснулась от такого настойчивого – уже в третий раз что-то прислал – собеседника.
«Главдракон! Без вариантов!» - усмехнулся Моджеевский, когда подносил к глазам трубку. Разблокировал экран, мазнул пальцем, опуская шторку. Потянулся к активной кнопке и замер.
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Art.Heritage:
Роман моргнул, неизбежно просыпаясь. Практически одновременно с этим прямо в его руках пиликнуло снова. Четвертое сообщение, легшее поверх предыдущих, его добило.
Art.Heritage:
Моджеевский медленно перевел взгляд на Женю, которая все так же мирно посапывала на кровати совсем рядом с ним. В груди запекло, в то время как ладони сделались ледяными. Не в силах больше сдерживать рвущегося наружу порыва, Роман решительно щелкнул по уведомлению, заходя в чат.
Ночь, в конце концов, длинная. Иногда длиннее всей жизни. Именно она сеет сомнения. И именно она подчас дает ответы на вопросы, которые мы сами себе не отваживаемся задавать.
Ночь Романа Моджеевского расколола его мир на несколько кривых, отражающихся друг от друга осколков, которые собрать оказалось слишком сложной задачей. Не сейчас. Когда руки, отматывающие все вверх и вверх этот чертов чат, слегка подрагивают, а к лицу то и дело приливает кровь, заставляя его раз за разом отбрасывать волосы со лба и безотчетно пускать струю воздуха изо рта вверх, овевая собственную кожу.
К ней, к его коже, к подушечкам его пальцев липли слова, фразы, реплики, которые он читал, понимая, что все это тянется долгие месяцы. Месяцы, когда Женя была с ним, когда она сказала ему «да» в противовес тому «нет», что было отправлено несколько дней назад совсем другому мужчине. Но в свете всего остального Роман не знал, что более значимо. «Да», звучавшее отказом. Или «нет» - почти приглашение.
Женя никогда не была с ним такой. Он никогда не знал ее такой. Он, мать ее, ничего о ней не знал из того, что она открывала человеку под ником Art.Heritage все это время, когда спала в его кровати и соглашалась быть его женой.
Разве так бывает? Разве так, разнеси здесь все гром, бывает? Так не должно быть.
Она мечтала о парках, где можно ходить босиком. Она говорила о том, что жизнь – это сплошной водопад. Она рассказывала о матери то, что никогда не раскрывала ему. Или о Харбине, о Диснейленде, о любимом фильме, о том, как бывает одиноко, как важно принять решение. И о том, что можно сожалеть, что не любишь.
А если не любишь, то ради чего?.. Ради чего, Женя?!
Или ответ на поверхности?
Или ответ очевиден?
Моджеевский повернулся к спящей женщине и снова долго смотрел на нее в темноте, пытаясь уложить осколки мира. Ни черта не укладывалось. И не уложится.
Он очень хорошо представлял себе, что такое беда. Отлично помнил, как она приходит, не спрашивая. Как разрушает все возведенное. А еще он помнил собственные потуги зацепиться хоть за что-нибудь, пусть и за воздух, лишь бы остановить происходящее.
Здесь и воздуха становилось мало. Наконец, понимая, что задыхается, он медленно выполз из постели и, не выпуская из рук телефона, медленно, на ощупь в этой темноте двинулся в сторону балкона. Раскрыл его, шагнул внутрь. Включил подсветку из мелких лампочек, теплый свет которых делал здесь все намного более уютным, и сел в кресло, шаря рукой по полке, где привычно бросал сигареты.
Закурил.
И с удовлетворением втянул сигаретный дым, чувствуя, как тот проникает в него все глубже и глубже. Он все еще продолжал читать. Он никак не мог остановиться и чхать хотел на этичность своего поступка. Он понимал, что это измена. Это измена почище, чем если бы она реально занималась с этим нытиком-недоделком сексом. Ей-богу – лучше бы занималась! Лучше бы занималась, чем сейчас он видел ее настоящую, но с другим. Не с собой. Ее – с душой навыворот и обнаженными мыслями. Ее – бесшабашную, немного отчаянную и... горячую... В то самое время как возле него она будто льдом примороженная. Чем он хуже, что с ним нельзя было делиться? Все это время было нельзя?
Потом Роман уже просто мотал вверх – отсчитывал месяцы, силясь понять, когда это все началось.
Сентябрь. Август. Июль. Июнь. Май. Апрель. Они еще не встречались. Они даже еще не знали друг друга по имени. Но Art.Heritage уже прочно существовал в ее жизни.
Тогда почему она с ним? Почему выбирала его? Очевидно же, Моджеевский?
Роман мотнул головой. Облако дыма, окутывавшее его, словно отгораживало от реальности. Даже черноту приглушало. Заставляло меркнуть редкие точки светящихся окон. Он боялся высоты, потому его квартира располагалась на уровне третьего этажа. Он никогда не стеснялся того, что боялся. Потому что та высота, которую он покорил в жизни, для большинства людей недостижима.
А Жене была безразлична любая его высота. Это незыблемо. И он любил ее за то, что ей плевать, на какой он сегодня вершине. Он любил ее за то, что она могла орать на него, будто бы он – не хозяин города, а обычный соседский мужик. Он любил ее за то, что, будучи с ним, она была именно с ним. Просто женщина. Просто с мужчиной. В этом была ее сила, и в этом была его слабость.
Умело подобранный к нему ключик.
Не такая, как все. Или такая же?
Почему она с тобой, Моджеевский?
Моджеевский, угадай, почему она с тобой? Сколько попыток тебе нужно, чтобы угадать?
Он вернулся в комнату, когда уже светало и когда на столике на балконе стояла пепельница, полная окурков. Его подташнивало от количества табака, отравившего организм. И от самого себя, все еще не способного принять правду или решение. Он снова долго смотрел на спящую Женю, и ему не нравилось, как больно, будто бы каждым ударом все сильнее пережимая что-то жизненно важное, колотится сердце в грудной клетке.
Может быть, пора к врачу.
Этот идиот, любитель северных стран и стиля Баухауза в архитектуре, больше не писал. Рома еще некоторое время постоял возле постели. Потом положил телефон на Женину прикроватную тумбочку. А после отправился на кухню – варить кофе и собираться в офис.
Жене же в их с ней скудный чатик уже в пути он сбросил краткое, как привык, сообщение: «Уехал на работу. Сегодня до ночи – непредвиденные обстоятельства». И ни капли не солгал. Обстоятельства действительно были из разряда таких, какие предвидеть нельзя.
Ему предстояло удостовериться в том, что женщина, которую он любил, играла в лотерею и сорвала джекпот. Потешила самолюбие. Никогда его не любила.
Бинго, Моджеевский! Бумеранги летают над головой, даже когда кажется, что небо совсем чистое.
Для тех кого на Литнет авторы в блогах научили ставить ВПН. Включаем и идем по ссылкам на Флибусту http://flibusta.is/new
или Либрусек про https://librusec.pro/b/list/