Для начала любого романа весна – самое подходящее время года. Во-первых, как известно, весне присущи романтические безумства, будь то орущие за окном котики или же великовозрастный Ромео, карабкающийся в окно третьего этажа по пожарной лестнице или, тем паче, по водосточной трубе. Во-вторых, весна – это всегда рождение нового или возрождение старого, что как нельзя лучше символизирует душевное состояние героев, независимо от того, знакомы они читателю или вновь прибывшие. Ну и в-третьих, весна дает широчайший спектр возможностей, когда место действия истории – приморский городок, куда солнце заглядывает раньше всего. За цветением миндаля в марте следуют апрельские изумрудные оттенки по побережью, а там и до майского буйства красок недолго. Ну а лето – так и вовсе самое лучшее время для того, чтобы провести его на море. Хотя и кажется, что от марта до июня дорога бесконечно далека.

Потому и мы предлагаем читателю перенестись в новую весну, а именно в месяц март по календарю, и ненадолго заглянуть в будущее, которое ожидает наших старых знакомцев.

Итак, улица Молодежная. Гунинский особняк, как его с некоторых пор называют. Двор с цветущим миндальным деревом и дизайнерскими островками зелени, на которых уже пробились к свету первоцветы, высаженные в креативном беспорядке. На крылечке – Антонина Васильевна. Под ее крепкими, как столпы мироздания, ногами – неувядающая и не теряющая присутствия духа кошка Марта, которую в подъезд впускать запрещено, потому как котики не понимают значения фресок Гунина ни в историческом, ни в художественном и ни в каком другом аспектах. Они только под стенами гадят, отчего намертво въедается запах, и реставраторам пришлось хорошо потрудиться, чтобы привести все в порядок.

Марта – одна из немногих уцелевших обитательниц дома на улице Молодежной. И то лишь потому, что ее у себя припрятала баба Тоня на время бандитского рейда, когда приезжали получившие сигнал работники ЖЭКа, будь они неладны, геноцидить кошачье стадо. Почти всех отловили, гады. Еще и распылили чего-то, якобы от крыс. А крыс в Гунинском особняке отродясь не было! Небось не от крыс, а от людей!

И вот теперь стоит перед бабой Тоней эта дура Марта, беременная – весна же. И глядит на свою спасительницу голодными глазами. И неведомо ей, что Чернышовы тоже просекли, что не все коты изловлены, а значит, грядет новый этап войны. Потому уж который день Антонина Васильевна была весьма и весьма озадачена, как бы связаться с Гринписом или кто там по котикам главный в мировом масштабе.

В этом вопросе ей бы очень пригодилась Клара Буханова, но сегодня той было не до котиков, судя по воплям из их квартиры на первом этаже. Причем, как ни странно, впервые за многие годы голос прорезался у Бухана, а не у его громогласной супруги.

- Тьфу ты! Бестолковые! – рассердилась Антонина Васильевна и глянула на Марту. – И ты не умнее. Все-то вам по мужикам, а! Не могла перетерпеть, пока уляжется. Вот куда нам твой приплод?!

Кошка ей не отвечала, лишь ласково, что бывало с ней крайне редко, потерлась о бабТонины щиколотки и призывно мяукнула, что в переводе с кошачьего должно было означать только одно: «Жрать давай, карга старая!»

Антонина Васильевна тяжко вздохнула, глянула на часы – время было вечернее, пятничное, вот-вот начнется «Любовный напиток» по телевизору. И вдруг заприметила вошедшую в ворота и топавшую по дорожке к дому Женю Малич. С ней она и решила поделиться своей тоской.

- Ну представь! И эта тоже беременная! – загрохотала баба Тоня, ткнув в кошку, будто бы обличила ее в чем-то неприличном. 

- Здрастье, бабТонь, - проговорила Женя, подходя к соседке и останавливаясь рядом. – Вы так удивляетесь, будто в первый раз.

- Ну так нашла время! – возмутилась пожилая соседка. – Какая уж тут разница, первый или нет. Перетравят же!

- Да она прятать умеет, сами ж знаете, - улыбнулась Женька и слегка поежилась в широком пальто цвета индиго под неожиданным порывом ветра, еще зимнего и промозглого. Тот растрепал по плечам Женькины волосы, облепил юбкой ее ноги, а шерсть Марты, длинная и густая ввиду времени года, встала дыбом.

- А ты не очень-то умеешь, - буркнула баба Тоня, пристально глядя на нее из-под нахмуренных бровей.

- Это вы о чем?

- О чем, о чем... дед Андрей сильно раденький, что дожил до внуков?

- Чего бы ему не радоваться? – Женька весело глянула на мадам Пищик.

- Да его, блаженного, хлебом не корми, дай порадоваться чего, ага, - усмехнулась Антонина Васильевна. Но режим осуждающего любопытства приглушила. Включила участие: - Хотя в твоем возрасте оно уже и правда решаться пора было. И молодец, что рожать собралась – потом бы не стала. А сейчас здоровье еще позволяет. Одного не пойму я, Женька, что ты отца к ответственности не призовешь, а? Или ты того? Для себя?

- Иногда чрезмерная ответственность только вредит, - доверительно сообщила Женька. – Так что для себя – оно спокойнее.

- Это что же? Безотцовщиной растить? – опешила баба Тоня. – Ты чего это?

- Двадцать первый век на дворе. Что такого?

Антонина Васильевна на мгновение и правда задумалась: что такого? Работа у этой бестолковой есть. Отец, который подсобит, тоже. Малич-самый-старший двух девок вырастил, кому, если не ему, воспитание доверить можно. Да и сколько матерей-одиночек вокруг – ничего, барахтаются. Но дух традиционализма в консервативной мадам Пищик был силен.

- Такого – ничего! – заявила она. – Но ты у нас девка видная. Замуж бы тебе!

- Ну вот зачем мне замуж, бабТонь? – вздохнула Женя, устав держать лицо. – Чего я там не видела?

- Чтоб у ребятенка отец был! – наставительно сообщила Антонина Васильевна. – У тебя вот – был. Ребенку папа нужен. Особенно, если пацаненок родится. На УЗИ сказали, кто?

- Сказали! Бабское у нас царство будет. А чужого отца нам не надо. Сами справимся.

- Чужих отцов, как и чужих детей, – не бывает. Кто воспитал, тот и отец, Евгения. Уж ты-то знаешь! 

Женька вздохнула и промолчала. Но именно это баба Тоня и восприняла, как колебания, сомнения и готовность прислушаться к исполненным мудрости советам пожилой матроны. Исключительно из добрых побуждений, никак не думая о том, что перешла все границы воспитанности и стоит на грани откровенной беспардонности (впрочем, беспардонные люди по жизни не в курсе, где эти грани с границами), она провозгласила:

- Вот из Гарика отличный бы папаша получился! Вы с ним почти ровесники, своего сынка толком и не видел – спасибо его мегере. Так что вполне теперь может нерастраченные чувства на твоего ребенка пустить. И ты же знаешь – стоит пальцем поманить, так он примчится, а?

- Гарик? – не сдержавшись, рассмеялась Женя. – Гарик-то примчится…

Климов и вправду в последнее время все чаще появлялся у родителей, а достославный Москвич – во дворе Гунинского особняка. Не иначе семейная жизнь не особенно ладилась.

- Не хочешь Гарика? – соизволила испросить Жениного мнения Антонина Васильевна.

- А есть еще варианты? – в тон ей поинтересовалась Женя.

- Ну а сосед наш новый! Как на тебя смотрит! Я такой голодный взгляд только у дуры Марты и видела! – и баба Тоня снова ткнула пальцем в кошку, а та, обрадовавшись, что на нее обратили внимание, протяжно взвыла. Жрать-то так и не дали. 

Одновременно с кошачьим воем раздался вой из квартиры на первом этаже. Бухан не своим голосом вопил: «Где топор?! Ты, гадина, куда топор дела?!»

Женька ошалело воззрилась на окна соседей, позабыв и про Марту, и про предлагаемых вездесущей Антониной Васильевной женихов.

- Что у них там? – спросила она соседку. – Буханов до горячки допился?

- Да нет, вроде, трезвый, - покачала головой баба Тоня. – Он когда пьяный – букву «р» плохо выговаривает. Про Кларкиного Филиппыча узнал, вот и сходит с ума.

В подтверждение ее предположения из окна снова раздался крик Бухана: «Зарублю обоих! Топор где?»

- О господи, - выдохнула Женя, - надо ж сделать что-то.

- Да не зарубит он никого, - отмахнулась Антонина Васильевна. – Это ж Бухан, он и мухи не обидит.

И тут раздался треск, шум, гвалт. Зазвенело битое стекло, дождем посыпалось на асфальт, а мимо Жени и бабы Тони пролетела табуретка, выпущенная из окна квартиры на первом этаже, да грохнулась наземь, едва не угодив в прикрытый сейчас новехонький фонтан, который намеревались пафосно открыть в мае. Антонина Васильевна с великого перепугу аж подпрыгнула, а потом быстро оттеснила Женьку от греха подальше в противоположный угол крылечка, откуда обстрелы с позиции разбушевавшегося обманутого супруга не страшны, и выдохнула:

- Ах ты ж, опять кино пропущу! Тут стой, Евгения! Полицию вызывай, а я по квартирам, вдруг мужики есть! Его вязать надо!

- Отца нет, - испуганно всхлипнула Женя, - уехал на несколько дней.

Она принялась искать телефон, который, как и положено, именно теперь затерялся среди прочего содержимого сумки. И вдруг почувствовала, как ее словно обдало горячей волной, а руки, продолжавшие шарить в поисках трубки, теперь отчаянно дрожали. Заставляя себя дышать, Женя не поднимала глаз. И без того точно зная, чей взгляд кружил ей голову и лишал сил.

Сентябрь предыдущего года, «Золотой берег»

Чувствуя себя напрочь лишенным сил и желания куда-то нынче тащиться, Роман Романович Моджеевский вечером воскресного дня стоял на собственном балконе собственной высотки и курил. За последние пару суток он столько выкурил, что ему начинало казаться, будто у него даже вены и кровь пропахли сигаретным дымом. И слегка кружилась голова, но последнее, возможно, от усталости. Он не спал две ночи подряд, а дневные часы проводил в офисе, но не дома. Нервная система не имела возможности перезагрузиться. Или оттого и не перезагружалась, что он слишком сильно устал и продолжал двигаться по инерции?

Стрелки на циферблате показывали шесть вечера. Через час ему надо быть в форме и улыбаться. А он, мать его, с трудом стоял на ногах. И скалился собственному отражению на глянцево-черном портсигаре – Борисыч подарил.

Когда балконная дверь за его спиной открылась, он этого не услышал – ощутил всем телом шевеление воздуха. А потом ноздри напряглись, крылья носа раздулись, втягивая аромат вошедшей женщины.

Шаги по мягкому ковровому покрытию тоже были не слышны. И не давая ему ни мгновения передышки, к его спине прижалось тонкое женское тело, а обнаженные руки скользнули вдоль талии, обжигая сквозь ткань рубашки. Роман выдохнул дым с хриплым отзвуком и резко обернулся, не позволяя себе отступить хоть на шаг. Взгляд его придирчиво заскользил по ее фигуре, оценивая. Но это все ширма, притворство, в действительности, кроме лица вошедшей, его не интересовало ничего.

Говорят, когда не пришедшиеся ко двору питомцы чуют, что завтра их отправят на улицу, они становятся в три раза ласковее. Вот и Женины блестящие глаза глядели на него так, как никогда, ни разу за все то время, что они вместе жили, спали и собирались стать семьей. От этого тоже было тошно, потому как повода что-то там предчувствовать он ей не давал.

Наоборот. Взял за руку. Снова оглядел от макушки до пяток. И с приклеенной улыбкой сказал:

- Ты такая красавица. 

- Ты тоже замечательно выглядишь, - рассмеялась Женька. – Вылитый Ричард Гир!

- Серьезно?

- Очень серьезно! – она коснулась пальцами его щеки. – Ром, нам точно надо ехать? Ты кажешься усталым.

Роман прикрыл глаза. От ее прикосновения отравленное никотином сердце будто бы заходилось еще быстрее. И правда надо бы к врачу. На лицо сбой сердечного ритма. Износились трубы, Моджеевский. Жалко, что память, душу и чувства нельзя подлатать. Чтоб заплатки скрывали неудачные места, как будто бы их нет.

- Глупости, - усмехнулся он, наконец отстранившись. – Поедем, нас ждут. Будем танцевать до утра.

- Поедем, - согласно вздохнула она и вложила пальцы в его ладонь.

Он совершенно безотчетно, не иначе как по привычке, сжал их крепче, и только потом понял – черт его знает, как он будет без этих пальцев жить, если придется. Эта мысль настолько огорошила, что Роман даже не нашелся с ответом. Вместо этого снова усмехнулся и повел за собой. Их уже ждал внизу Вадик.

Для празднования юбилея господина Моджеевского был забронирован клуб «Айя-Напа», самый дорогой и престижный в Солнечногорске и, без ложной скромности, по всему побережью. Собственно, принадлежал он корпорации Романа, может быть, потому и сделавшись визитной карточкой приморского городка и заодно по-настоящему культовым местом, где принимали лучший отечественный фестиваль электронной музыки, на который стремилась попасть молодежь множества стран. Там же проходили концерты рок-звезд первого эшелона, и это было настолько круто для маленького курортного Солнечногорска, что, чего греха таить, Роман не мог не гордиться еще одним своим успешным детищем. 

Он любил свой город. А когда что-то очень любишь, невозможно не стремиться усовершенствовать, сделать лучше, даже если надо расшибиться в лепешку. Такова была его натура, с которой сложно бороться. Из этого он состоял, поздно менять.

В тот вечер людей, свидетелей его жизни и его работы, на территорию клуба, расположенного прямо на пляже, на песке, натолкалось куда больше, чем самому Роману хотелось бы. Несколько друзей, несколько родственников, сын – один, без сестры. И без счету – партнеров, крупных чиновников, политиков, медиа-лиц, журналистов и просто полезных для его деятельности перцев, которых он бы рад не видеть никогда в жизни, а сегодня – в особенности.

Зашибись – было все. Вечер вел популярный стендапер из шоу, которое он никогда не смотрел, но его предложило ивент-агентство, которое не ошибается. На сцене выступала Ромкина любимая группа, исполняя собственные песни и каверы западных хитов. Толпа вокруг веселилась. Роман тягал Женю за руку по всей территории клуба – среди шезлонгов, столиков, на танцплощадку, под сцену и на каждую вспышку фотоаппарата отвечал улыбкой, на каждое слово – рукопожатием. Принимал поздравления, улыбался, балагурил и ненавидел их всех.

А потом взглядывал Женьке в глаза и спрашивал:

- Тебе нравится?  

Женя растерянно ловила его взгляд и отделывалась быстрым кивком.

Результатом двух дней, проведенных в одиночестве в его квартире, стала ее уверенность, что он все еще сердится на нее за попытку уйти. Других причин она не находила. И не имея сил чем-либо отвлечься, ждала минуту, когда хлопнет входная дверь, чтобы выйти к нему навстречу. Чтобы он не подумал, что она все же выполнила задуманное.

О том, почему она не ушла, он выстроил целую теорию, находя тому все больше подтверждений. Вовремя разыгранная ссора – куда эффективнее ежедневной головомойки на тему бывшей жены. Ярчайшим доказательством этого стал резкий Женин переход из холода покладистости и всепонимания в жар ревности и обиды.

Женя показала характер. Он – как последний лошара повелся. А завтра она будет гулять направо и налево, но и дальше жить в шоколаде. Потому что от нее он что угодно примет. Уже сейчас принимает, постоянно сомневаясь в собственной же теории и пытаясь дать себе остынуть.

В нем говорил прагматик, рационалист, аналитик, чей ум сделал его тем, кем он стал. А человек, который все эти месяцы жил с Женей, орал совершенно другое: не может такого быть! Не может! Просто присмотрись – и ты поймешь. И Моджеевский уже не различал, во что он верит больше.

Потому кивал в ответ и тащил Женьку дальше до следующего тела, которое считало своим долгом поприветствовать его обязательным сегодня фамильярным «Сорок пять, Рома – ягодка опять».

- Не замерзла? Будешь шампанское или что покрепче? – снова спрашивал Моджеевский, продолжая приглядываться к Жене и в каждом жесте искать ответ на свой вопрос. Не заданный, а тот, что крутился внутри него, не останавливаясь.

- Все в порядке? – невпопад спросила она после очередного сумасшедшего забега по залу.

- Конечно! Разве может быть у меня иначе?

- Не знаю, - Женя заставила и себя улыбнуться. – Ты… ты странный.

- Глупости! Просто вечер такой. Пойдем потанцуем? Или ты ещё недостаточно пьяная?

- Ты не предупреждал, что сегодня надо напиваться.

- Никогда не видел тебя пьяной. Интересно.

- Мне кажется, сейчас не самое подходящее место и время.

- Жаль, - усмехнулся он, а потом на глаза ему попался Богдан и, выкрикнув его имя, Роман потопал в направлении сына, не в силах справиться со странным чувством, что тонет в Жениной чуткости. Нет, она всегда очень хорошо улавливала его настроение. Но сегодня, сейчас – его долбило дикое, иррациональное ощущение, что он обижает ее незаслуженно. Ничего себе незаслуженно! Нет, если заглянуть в ее невинные глаза, то еще не то померещится. Вот где она научилась так смотреть?!  

Женя – женщина, которая устроила душевный стриптиз постороннему мужику в то время, как спала в его кровати. А он до сих пор не мог понять, сумеет ли простить это. По всему выходило, что если не простит, то и жить с ней не вариант, а это значит, что придется расстаться, а к такому он совсем не готов. Он, мать ее, жениться на ней собирается! Но и простить – как? Ее измена была лишь делом времени, а потом ему станет еще больнее, когда они все равно придут к такому итогу. Потому что Женя его не любит.

- Танюха не почтила нас своим присутствием? – поинтересовался отец у Богдана, стоявшего возле дочери владельца крупнейшего банка страны. Та глупо улыбалась и пила свое шампанское под зорким присмотром охраны. Ей было всего шестнадцать, и она Моджеевскому-младшему, конечно, подходила.

- Мать не пустила, - сообщил сын. – Меня тоже пыталась.

Роман нахмурился, потянулся к пробегавшему мимо официанту с чем-то крепким, перехватил бокал и выпил, не чувствуя вкуса.

- Ну передавай им привет. Обеим. Ты же смог прийти. 

- Ты ж мою комнату не перестроил, если мать выгонит? – рассмеялся Богдан.

- Жека, мы не перестроили? – повернулся он к Жене, сжав ее пальцы. Ну давай, выдай себя хоть взглядом. Черта с два тебе нужны мои проблемы и проблемы моих детей!

- Только если ты сам захочешь там что-то переделать, - ответила она Богдану с улыбкой.

Моджеевский удовлетворенно кивнул и снова глянул на Бодьку:

- Мой дом – твой дом, - а потом что-то над их головами – на сцене – заиграло, на что Роман отвлекся, улыбнулся и заявил Жене: - О! Моя любимая! Когда вынесут торт, я буду абсолютно счастлив. Ты, кстати, не знаешь? В этом году из него бабы выпрыгивать будут?

- Не знаю, Рома… - вскинув брови, проговорила она.

- А... ну да... ты же не видела это безобразие в прошлом... – мерзко хохотнул он, сделал еще глоток и срывающимся голосом заговорил: – Мы же тогда не были вместе... надеюсь они учли... что мы вместе.

А потом замер, продолжая смотреть на Женю и понимая – надо извиниться. Дрянь сказал. Не имел права.

Впрочем, извиниться ему не дали. Через мгновение у него в ухе зазвучал голос Арсена Борисыча:

- Роман Романович, можно вас ненадолго увести?

Моджеевский глянул на начальника службы охраны и сглотнул. Борисыч выглядел совершенно непроницаемо, отчего по пояснице запрыгали ледяные иголки.

- Срочное?

- Да. По вашему вопросу новая информация появилась.

- Жень, слыхала? – Роман повернулся к Женьке. – Я отойду, побудешь с Бодей? 

- Иди, конечно, - она уже даже не пыталась скрывать, что улыбается через силу. – Иди.

Роман тоже улыбнулся ей – и тоже вымученно. И отпустил ее руку. А когда шел прочь, с каждым шагом все сильнее ощущал пронизывающий холод этого вечера, хотя ночи были еще совсем не холодными.

Администрация клуба располагалась в отдельном здании в стороне от пляжа. Туда они с Арсеном и направились, в кабинет управляющего, который сейчас носился по заведению.

Еще по пути не выдержал. Глянул на Борисыча и хмуро попросил:

- Ты хоть скажи, дерьмово все или жить буду?

- Бабы тебя погубят, - буркнул Арсен.

- Ясно, - ответил Роман и тряхнул головой, пытаясь сбросить хмель. Выходило хреново. Когда они прошли в помещение, которое стратегически определили как переговорный пункт, Роман увалился на кожаный диван и воззрился на бывшего майора Коваля. Впрочем, бывших, как известно, не бывает.

Еще субботним утром тот получил от него задание. Чаще всего учетные записи социальных сетей подвязаны под номера мобильных телефонов или, в крайнем случае, под электронную почту. Первое, конечно, предпочтительнее.

Когда Роман озвучил, что нужно взломать аккаунт Art.Heritage и узнать, кому в реале тот принадлежит, уточнил только одно: «Сможешь?»

- Ромка… - Женя сладко потянулась, открыла глаза и оглядела пустую постель.

Нахмурилась от осознания, что третье утро подряд просыпается в одиночестве, но сверившись с часами, подхватилась с кровати и ринулась в коридор, запахивая на ходу халат и прислушиваясь к звукам.

- Ромка! – окликнула она его, замешкавшегося в прихожей, но явно готового уходить – рука уже тянулась к замку. Он обернулся на звук ее голоса. Лицо его было совершенно серым, под глазами пролегли тени. Но, если не считать этого, идеальным в нем снова было все. Гладко причесанные волосы, выбритый подбородок, воротник белоснежной рубашки под светло-голубым пиджаком.

- Доброе утро, - проговорил он негромко, вцепившись в ручку двери.

- Доброе, - кивнула она, сделав еще пару шагов. – Ты познакомился с Маском и участвуешь в Марсианском проекте?

Его пальцы чуть побелели от напряжения.

- Меня никогда не интересовал Марс. А вот по вопросам установки крыш с солнечными панелями я бы с ним связался. Слышала про SolarCity?

- Нет, - она прошлепала совсем близко к Роману и, удерживая рукой воротник халата под самым подбородком, поймала его взгляд. Синь ее глаз была яркой, как если бы она проснулась уже давно, и затапливала все вокруг безусловной влюбленностью в единственного мужчину, которого она видела перед собой. – Ром, спасибо!.. Ты всегда всё делал по-своему. Не прислушиваясь… А вчера… Спасибо, что оставил наше только для нас.

Словно загипнотизированный ее взглядом, он на секунду застыл. Кадык на его горле, стянутом удавкой галстука, дернулся. Он зачем-то кивнул и сказал:

- Пока, Жень.

- Пока…

Женька постояла еще некоторое время посреди прихожей, испытывая какое-то странное чувство, совершенно не похожее ни на что, чему бы она знала определение. Но если бы ее спросили, чего ей сейчас больше всего хочется, то она бы не задумываясь ответила, что хочет взобраться на очень-очень высокую башню и взлететь. Потому что теперь она точно-точно знает, что умеет летать.

- Дура вы, Евгения Андреевна! – сообщила Женька своему отражению в стекле двери, ведущей на кухню, и вприпрыжку ринулась туда. Там пахло кофе и сдобой, бог знает откуда взявшейся в такую рань в отсутствие домработницы. Но кажется, пора окончательно привыкать к тому, что для Моджеевского вообще нет ничего невозможного.

Весь последующий день проходил для Жени словно отдельно от нее. Она лишь со стороны наблюдала за людьми, мельтешащими вокруг, и даже за собой, пытающейся соответствовать действительности. Единственной ее целью было дотерпеть до окончания рабочего дня и оказаться в их квартире, куда сегодня должны были вернуться Ринго и Елена Михайловна.

Они дружно дождутся Романа, а потом… Черт его знает, что будет потом. Да и какая разница! Они просто проведут вместе вечер. Это самое главное.

Так думала Женька, быстро отстукивая каблуками по асфальту улиц, торопясь домой. Наплевав на хорошую погоду и возможность пройтись по набережной. Она отчаянно спешила домой. К себе домой. К ним с Романом домой.

Прихожая привычно осветилась ярким светом. Женя скинула туфли, бросила сумку. Заглянула в кухню – там было пусто. И уже при первых шагах дальше по коридору в Жениной голове вспыхнуло осознание, что все там ровно так же, как оставила утром. Словно там и не было никого за целый день.

- Елена Михайловна! – крикнула она в глубину квартиры, где никто не отзывался.

Женя заглянула в гостиную, кабинет. Осеннее солнце в это время освещало комнаты приглушенным светом, отчего все казалось еще более нереальным, чем было на самом деле. Мало что изменилось в них. Исчезли детали, которые чаще всего и не замечаешь – настолько привыкаешь к ним изо дня в день. Но отсутствие этих мелочей делало комнаты пустыми, чужими, холодными. Вот здесь стоял Ромкин лэптоп. А там всегда валялась его домашняя кофта. Женя это отлично помнила, потому что часто куталась в нее сама. И теперь, замирая от гадкого, холодящего сердце предчувствия, Женя зашла в спальню, остановившись у порога гардеробной.

Пустота, захватывавшая ее по мере того, как она бродила по квартире, поглотила ее до конца. Не смея отвести взгляда от освобожденных полок, Женя присела на край постели. Сколько так просидела – не знала. Комнату затапливала темнота, когда Женя все же нашла в себе силы и поднялась. И только теперь заметила на тумбочке с ее стороны кровати бумаги, которых уж точно не было поутру.

Какие-то документы на плотной гербовой бумаге и с мокрыми печатями, какие обычно выдают в различных учреждениях, в которых ей по жизни и не приходилось бывать, лежали сверху. Женя подрагивавшими руками потянулась к ним, придвинула ближе к себе, склонилась, чтобы рассмотреть, но почти ничего не видела, пока на глаза не попался уголок обычного белого листа для печати в принтере. За него она и ухватилась, как за что-то реальное. Потянула на себя, выудила из общей кипы, упавшей к ее ногам и вгляделась в Ромкин крупный почерк.

И ее словно бы кто-то схватил за горло.

«Спасибо за время, которое мы провели вместе. Я думаю, нам обоим оно пошло на пользу. Эта квартира теперь твоя. И мой спорткар тоже, он же тебе нравился? Ключи в кабинете, в столе, где обычно. Машина в паркинге. Роман».

Как много секунд нужно, чтобы пробежать глазами несколько строк? За сколько времени рушится привычный тебе мир? Как быстро ты оказываешься посреди холодной и мрачной пустыни, в которую теперь превратилась твоя жизнь?

Не раздеваясь, как была в платье, Женька забралась под покрывало и долго лежала без сна. В голове тяжко ворочались мысли, сквозь которые, как сквозь толщу воды, пробивались отдельные звуки с улицы, а по закрытым векам ударял иногда неожиданный свет, бог знает, от чего отражающийся.

Она отчаянно боролась с желанием позвонить Роману и спросить, что все это означает. А после пыталась представить, чем он сейчас занят, где, с кем… Что она упустила за эти два дня? Но разве могла она хотя бы на миг представить, что случится сегодня, после всего, что он ей говорил? Ведь она верила ему. Всегда верила. Когда говорил, что любит. Когда звал замуж. А теперь? Он просто заплатил ей. Дорого, с размахом. Впрочем, разве Моджеевский делает что-то мелко?

Цена вопроса… Вот, Женька, цена твоего вопроса – квартира в новострое и спорткар. Ты этого хотела, об этом мечтала? Романтики тебе не хватало? Получила! С лихвой! На твой остаток жизни хватит!

Женя все сильнее куталась в одеяло, чувствуя невыносимый холод, который сковывал ее всю. И только в голове отчаянно пельсировал один-единственный вопрос, заставлявший тихо скулить в подушку.

Как ей быть? Как ей быть дальше, без него…

Ведь она любит его!

Женька всхлипнула и распахнула глаза. Осознание того, что она любит, накрыло ее лавиной, распластало обманчиво мягким покровом. И теперь ей всегда жить в безвоздушном пространстве, погребенной под собственными мечтами.

И прежде чем провалиться в спасительный сон, она позволила себе выдохнуть в последний раз:

- Ромка…

Будильник бесстрастно издавал однообразные сигналы, разделяя утро на две половины. До – когда можно лежать, рассматривая потолок, и после – когда придется встать и собираться на работу.

Этот проклятый потолок она уже вдоль и поперек изучила. За последние почти сорок лет ничего в нем не изменилось, пока менялась она сама, а теперь они в чем-то даже схожи. Одинаково пялятся друг на друга по утрам. Встретились два одиночества и жить друг без друга не могут. Она и потолок. Потолок и она.

Особенно в это время суток, когда за стенами все спят, и только они с ним давно уже бодрствуют, пялясь и пялясь без конца. Впрочем, она и не понимала, спала ли вообще. Или, как это теперь часто бывало – вот так всю ночь, распластавшись по кровати и глядя куда-то вверх, куда никак не взлеталось.

Евгения Малич давно уже не проводила этих самых ночей в интернете, да и вечера ее были похожи один на другой, как две капли воды, не отличаясь разнообразием. Но это никоим образом не способствовало нормальному сну.

Поэтому все ее утра были также одинаковы, как и вечера. Она лежала в ожидании сигнала будильника, как на старого друга, взирала на потолок, белый, белый, что аж в глазах рябь, а потом вставала и заставляла себя начинать новый день.

- Доброе утро, - поздоровалась она с отцом, проходя в кухню, где уже распространяла ароматы яичница и на столе стоял заварник со свежим чаем.

Отец у плиты на ее унылый голос обернулся и привычно вгляделся в лицо с некоторой озадаченностью и немалой тревогой.

- Умылась? – спросил он зачем-то, будто бы умывание должно было стереть следы усталости с Жениной физиономии и вернуть ему его веселую и жизнерадостную старшую дочку.

- Почистила зубы и причесалась, - кивнула Женя. – Помочь?

- Нет, садись, у меня все готово. Бери салат жуй, витамины.

Во избежание дискуссий, Женя послушно вооружилась вилкой и принялась ковырять капусту. Через мгновение на столе перед ее носом возникла тарелка с жареными на сале яйцами, а отец рылся в холодильнике:

- Майонез? Кетчуп? Горчица? О! Еще огурцы есть! Сам солил! Будешь?

- У меня чувство, что ты меня решил вскормить на убой, - усмехнулась Женя. Иногда ей казалось, что убой – еще не худший для нее вариант, чем вот так перемещать свое тело от точки к точке. Из пункта А в пункт Б. Дом – работа. Работа – дом. Ей даже на набережную не хотелось, все искала самые короткие пути. И потом – лишь бы не трогал никто.

- Так от тебя одни глаза остались! И те как у большой грустной собаки. Как бы ни было плохо – надо есть. А то растаешь.

- Ничего я не грущу! – вяло возмутилась дочь. – И ем. Сколько хочу – столько и ем.

- Слушай, я тебя ращу с младенчества. Я в курсе, сколько ты жрешь!

- Ну я же ем! – она подперла голову кулаком и уставилась в тарелку.

- Я вижу! – громыхнул Андрей Никитич, поставил перед ней чашку с чаем, вазочку с брусничным вареньем и бутерброд с маслом на блюдце. – Вот. Вкуснее пирожного. Ничего, я из тебя еще человека сделаю, откормлю!

- Стану толстая, придется гардероб менять, - все же рассмеялась Женя, но даже этот смех у нее получился такой унылый, что у Андрея Никитича в очередной раз на душе заскребли кошки. – И вот кому оно надо, а?

- А толку, что сейчас висит, как на вешалке? – буркнул отец, потом поднял голову и тоже улыбнулся: - Идея! Может, отправить тебя по магазинам? Одежды новой купишь? Я тебе даже беспроцентно и безвозвратно денег выдам. Или там... в салон, новую прическу сделать? Или в спортзал? Ну как вы, бабы, от депрессии спасаетесь, а? Чтобы мужик локти кусал?

- Не выдумывай. Нет у меня депрессии. А на мужиков мне вообще наплевать.

- Ну то святое дело – плевать на мужиков. Ешь, говорю! А то на работу не пущу.

- Потом тебе позвонит главдракон, и ты узнаешь о себе много нового, - вздохнула Женя и все же стала медленно, но уверенно жевать завтрак. Андрей Никитич удовлетворенно кивнул и с одобрением наблюдал за дочерью. И все бы шло вполне себе обыкновенно и по плану обычного дня из череды таких же опостылевших, если бы в тот момент, когда Малич-старший убирал в мойку Женину тарелку, не раздался настойчивый звонок в дверь. Стрелки на настенных ходиках показывали половину восьмого утра, но разве же кому есть дело до неприёмных часов в этом великом скворечнике с башенками, лестницей со старинными коваными перилами, высокими потолками, замысловатой лепниной и славноизвестными фресками. И с двенадцатью квартирами на два подъезда. Причем среди всех жильцов главный активист по прихоти судьбы жил именно в подъезде Маличей. И периодически он, при поддержке единомышленников, брал в заложники еще кого-нибудь из соседей – потому как все для фронта, все для победы.

- Вот увидишь, - по-стариковски проворчал Андрей Никитич, глянув на Женю, – баба Тоня пришла. Опять придумала, за что бороться.

- Она не дает нам всем закиснуть, - ответила Женя, потому что надо же было что-то сказать. – А в рукаве, на самый крайний случай, у нее всегда припрятан Реджеп.

- Благословенны времена, когда она смотрела «Дикую розу» с «Просто Марией». Тогда все были в этой теме, а тут каждый день прозрение. Ладно... Ешь, не филонь!

Почти так же, как Женя, но только вцепившись кулаком в собственную челку, отчего его лицо было скрыто, у окна ректорского кабинета стоял Артем Викторович Юрага и силился понять, что происходит. Он уже некоторое время чувствовал, что тучи вокруг его персоны постепенно сгущаются. Еще с прошлого месяца, когда обратил внимание на то, что под нос ему пихают на подпись странные приказы, которые он потом перепроверял по десять раз, находя в них ошибки. Например, об источниках финансирования ректорских хотелок.

То самое нецелевое расходование, которое сейчас пытались ему предъявить.

«Это не наши деньги!» - пытался он объяснить окружающим.

«Нам так зарплату завтра платить нечем будет!»

«Мы не имеем права на это тратить бюджет, только спецфонд!»

Происходящее ему не нравилось, он правил документы, ходил доказывал что-то Горбатовой, а потом шефу, но те оба орали, что его дело – исполнять. И что ему поставлена задача. И черт его знает – много чего еще... отчего он с каждым днем все сильнее уверялся, что запахло жареным, но никак не мог собрать все концы в руках, чтобы выяснить, откуда беда грянула.

Сегодня – понял.

Собственно, основной причиной большинства его бед был единственный человек в этом городе. Роман Романович. Козел, возомнивший, что ему можно больше, чем другим. Мстительный урод, который обид своих не прощает. Шпинат. Зеленый такой, якобы даже полезный, а по факту – дрянь.

Артем повернулся к Владимиру Павловичу и сердито проговорил:

- Мы можем запросить независимую аудиторскую проверку.  Или, если хотите – расследование моей личной деятельности, раз только она вызывает сомнения господина Моджеевского. Но его денег я себе в карман ни копейки не положил. Мы с вами оба это знаем.

Ректор покачал головой и мягко пояснил, пытаясь примирить Юрагу с действительностью:

- Знаем, Артем Викторович, конечно же знаем! Но если бы все и всегда было так, как нам хочется, - Владимир Павлович развел руками. – Будь моя воля, я бы с вами вовек не расставался. Но… порой приходится поступаться во благо родного университета.

- Именно мной поступаться?

- Ну Артем Викторович! Вы же и сами все понимаете.

- Хорошо, допустим! – Юрага подошел к столу и глянул сверху вниз на шефа. Сейчас его взгляд был несколько более заносчив, чем то позволено подчиненному, даже если подчиненный – главный экономист. Видимо, в настоящий момент в нем поднял голову топ-менеджер международной корпорации, вхожий в самые разнообразные бизнес-круги, кем Артем был когда-то. Он сунул руки в карманы и, прищурившись, полюбопытствовал: - Увольнять меня за что будем? 

- Бог с вами, Артем Викторович! Что вы такое говорите – увольнять. Напишите заявление. По собственному. Кадры приказ сделают, бухгалтерия рассчитает. А мы вам характеристику дадим, - ректор многозначительно повел бровями. – Самую лучшую. И новое место поможем подыскать.

- Какое, к черту, новое место? Вы у Романа Романыча спрашивали про новое место, вдруг он не разрешит? – психанул Юрага.

- Ну, ну, ну, - Владимир Павлович укоризненно посмотрел на пока еще главного экономиста. – Господин Моджеевский – довольно влиятельный человек, конечно. Но обычно у таких, как он, забот значительно больше, чем один-единственный сотрудник технического университета.

- То есть это предложение – ваша личная инициатива? – вскинул бровь Артем. – И я не подхожу для своей должности? Не соответствую?

- Моя личная инициатива – предложение помощи в поиске работы, - терпеливо пояснил ректор.

- И это единственное, на что я могу рассчитывать?

Владимир Павлович красноречиво развел руками.

- Я могу подумать? – медленно спросил Артем. Впрочем, о чем тут думать? Разве что о том, как жить дальше. И вовсе не в смысле денежных средств.

- Можете, - облегченно кивнул Владимир Павлович, - но не слишком долго.

- Вы так говорите, будто я диверсию могу готовить, - усмехнулся Артем.

- Для университета будет лучше, чтобы такая мысль не пришла в голову господину Моджеевскому.

- Ясно... Передавайте ему привет от меня.

С этими словами Юрага покинул ректорский кабинет и бодрой походкой протопал мимо Вики, глядевшей на него во все глаза. Она-то как раз была в курсе всех дел, потому грядущее увольнение главного экономиста и почетного гея университета никак не могло пройти мимо ее прекрасных глаз.

- Артем Викторович, тут еще ваши документы с подписи. Заберите! – сладеньким голоском пропела она ему в спину. Он ненадолго остановился и обернулся к ней. Вика сидела в своем кресле и придвинула к нему по столу стопку документов под биндером.

- Спасибо, - спокойно проговорил Юрага и вернулся за ними.

Потом так же спокойно сходил в канцелярию, проставил печати. Даже перекинулся парой слов с ректорской племянницей – начальником общего отдела. Вполне шуточный разговор. Никто и не догадался.

А потом проследовал в свой собственный кабинет, где, закрывшись, стащил с шеи галстук, сунул его в карман, рухнул на стул и подумал, что впервые в жизни сожалеет о том, что не курит. Вполне был бы повод свалить нахрен хоть на двадцать минут. В университете перекур считался уважительной причиной отсутствия на рабочем месте. Иные умудрялись по три часа за раз прокуривать. А так... когда ты типа за ЗОЖ... гиблое это дело. Некоторые, вон, не особенно пекутся о том, как живут, и все у них есть. Включая вырубленные реликтовые рощи и женщин... ну одну конкретную женщину.

Ту самую, которую Юрага уже очень давно и совершенно безответно любил.

В этом месте наш читатель должен был догадаться, что Артем Викторович, не бывая на курилке, не тусуясь с проректорами по баням и не ездя с главным юристом на охоту, ничего о разрыве Евгении Андреевны и того самого Романа Романовича до сих пор не знал. Просто потому что не слушал сплетни, даже когда главная сплетня последнего месяца – она же новость номер один – это брошенная олигархом расчетчица.

И в настоящий момент его положение представлялось ему совершенно бедственным. Хуже – просто не бывает. И не столько в работе дело. Это всего лишь заработок, который при желании можно попробовать найти – пусть даже и придется свалить из Солнечногорска. Основная беда Артема Викторовича Юраги заключалась в том, что эдак у него и у Жени теперь окончательно разойдутся дороги. Ее – следует под венец. А его – куда глаза глядят.

Сейчас его глаза глядели на неутвержденные сметы на новый квартал. Еще несданный министерский отчет, который он обещал проверить для Горбатовой прежде, чем она отправит его в казначейство на сверку. До двадцатого им еще надо было в столицу попасть и отвезти бумаги... Они собирались вместе и главдракон радовался возможности прокатиться на его гибриде, как ребенок. Но, наверное, к двадцатому он уже здесь не будет работать.

Да уж, пора учиться курить...

- Артем Викторович, - жалеющая униженных и оскорбленных, готовая закрыть их своей могучей грудью и просто родная мать всего политеха, явила ему свое сочувствие Любовь Петровна Горбатова спустя полчаса его попыток оклематься и заодно вникнуть в отчет. Нехорошо вот так уходить – когда не все дела закрыл.

- Артем Викторович, обед уже! – проговорила она проникновенным голосом. – Может быть, сходим с столовую? Там, говорят, сегодня отменный гороховый суп.

- Нет, спасибо, - мотнул головой Юрага и посмотрел на часы. И правда обед.

- Тогда кофе? Я схожу к девочкам, они вам сварят.

- Не будем задерживать девочек – наверняка у них свои дела, - пожал плечами Артем. – Законный перерыв.

- Ну вам просто необходимо выговориться, дорогой вы наш человек! – провозгласил главдракон. – Я же догадываюсь, чего вам шеф навешал!

- Догадываетесь? – широко улыбнулся пока еще главный экономист главному бухгалтеру.

- Конечно! И это ужа...

- Вот и догадывайтесь дальше! – хохотнул Артем и подхватился с места, не соблазнившись желанием понаблюдать, как у Любови Петровны отваливается челюсть. Поднимать ее он точно не собирался. Сама справится.

- Кабинет закроете, ладно? – добавил он. И вышел за дверь.

Идея насчет кофе, откровенно говоря, была и правда не самой плохой. Ею он и решил воспользоваться, отправившись в любимую кофейню напротив универа. Ту самую, где однажды ему довелось пить кофе с Женей, и где он познал самое крупное фиаско в своей жизни, глядя сквозь стеклянную витрину, украшенную в винтажном стиле, как его дама сердца садится во вражеский танк.

Впрочем, именно в эту минуту та самая дама сердца главного экономиста политеха находилась в том же самом кафе и даже занимала тот же самый столик, сбежав сюда от участия Ташки, проявлявшегося в рассказах о красотах Испании, преимуществах зубоврачебного бизнеса и зачитывании местных сплетен из Инстаграма.

Увидав ее, Артем Викторович сначала замешкался на входе. А потому вдруг подумал: да к черту все!

И направился прямиком к ней. В конце концов, терять уже было нечего.

- Занято? – спросил он, оказавшись рядом и ткнув на соседний стул.

Женя сердито вскинула голову, но едва она поняла, кто потревожил ее уединение, взгляд ее стал мягким.

- Свободно, - улыбнулась она. – Здравствуйте, Артем Викторович. Мы, кажется, сегодня еще не встречались.

- Не встречались, - улыбнулся ей и он, после чего сел напротив. Смотрел на нее, недолго совсем смотрел. Здоровался взглядом и в очередной раз удостоверялся, что не налипло на нее ничего от Шпината. Женя как Женя. Только бледнее обычного. И будто бы похудела.

- Вам нездоровится? – зачем-то спросил он.

- Главдракон сегодня в особенном ударе. Но то привычно. Вам, говорят, досталось. Все, действительно, серьезно?

- Серьезнее некуда, Жень, - пожал плечами Артем и вдруг рассмеялся – легко и беззаботно: – А хотите я Горбатовой напоследок отчет министерский испорчу, она его потом в кучу не соберет? Мне его как раз на проверку прислали.

- Ну вы что! – удивилась она. – Нельзя уподобляться таким, как она.

- Зато несколько дней веселья были бы вам обеспечены. Если не я, то кто же? В конце концов, и отчет-то этот по сути всегда я ей контролировал. Черт его знает, что она будет делать теперь.

- Ты серьезно? – заплетающимся языком проговорил Моджеевский, с неподдельным, даже почти детским удивлением разглядывая девицу, устроившуюся у него под боком на диванчике. – Вот че? Прям как Кемпбелл?

- Уоттс – тоже Наоми, - рассмеялась барышня, обнажая ровные ряды крупных идеально белых зубов. Эти зубы особенно ярко выделялись на фоне экзотической шоколадной кожи их обладательницы, очевидной африканки в смысле предков минимум в прошлом поколении и, как она утверждала, уроженки Солнечногорска – в смысле места рождения.

- Какая такая Уоттс? – не понял Рома. – Тоже из ваших?

- Не-е-ет! Все вы перепутали! Это актриса такая, голливудская, блондинка, – протянула барышня и потянулась к столику – взять наполненный бокал, при этом наклонившись, чтобы ее полуобнаженная грудь коснулась Ромкиной руки, а вторая ладошка, между тем, скользнула по его ноге к внутренней части бедра. Вроде как, невзначай.

- Не люблю совр-ременный Голливуд, - буркнул Роман, кажется, на мгновение введя барышню в легкий ступор, однако отступать эта замечательная представительница смеси европеоидной и негроидной рас была не намерена, и все свое мастерство, видимо, отточенное никак не меньше ноготков с замысловатым маникюром, направила на покорение единственной цели – в смысле Романа, мать его, Моджеевского. Какого черта он не Генка Петров какой-нибудь, никому не нужный, кроме, может быть, собственной жены?

Ромка не помнил, как она оказалась за его столиком, лишь иногда выныривая в реальность. Последнее, на чем обрывались его воспоминания, это на том, как после нескольких порций вискаря в ресторане, куда заперся поужинать, он сдуру сорвался дальше – в «Айя-Напу» с безобидной целью пропустить еще рюмашку по пути домой. Единственная уступка, которую сделал безопасникам, это что бухать согласился в отдельном кабинете, в стороне от посторонних глаз. Но разве пройдешь мимо всеобщего веселья, если умудрился, сам того не ведая, угодить на вечер стриптиза. И судя по вызывающему латексному наряду его спутницы – она, возможно, исполняла ему приват. Но он реально плохо помнил. Пил. Хотя, конечно, приват затребовать мог, когда еще хоть немного соображал. Соображал, например, что надо уже просто найти кого-нибудь и отвести душу. И что напряжение снимать пора, того накопилось – мама не горюй. Месяц без секса, месяц без Жеки.

На этом месте его мысли начинали хаотично подпрыгивать, а после и вовсе заходиться помехами, потому что ни о том, ни о другом думать его организм физически был не в состоянии. Вообще-то он просто отрубиться хотел, поспать, чтоб не трогали. Устал через силу. А потом Ромка обнаруживал, что эта, которая в латексе, уже слизывает соль с его пальцев и запивает текилой. В следующее мгновение он засовывал ей ломтик лайма в рот, а она жмурилась и довольно урчала.

Так паршиво Моджеевский себя еще никогда не чувствовал. Она целоваться лезет, а у него не стоит. И все. Хоть ты тресни.

«Пить надо меньше», - промелькнула свежая мысль, но и та упокоилась с миром в ответ на удивительное открытие – а ведь эта дура еще поборется за его оргазм. Сюда попала – счастья выше крыши, и как же шанс такой упустить? Все возвращается на круги своя. Его добиваются, а не он ждет великой милости от холодной, как замороженная рыба, бабы среднего возраста. Теперь расставлено по местам. Он снова богатый дядя возле молоденькой девочки.

Девочка же еще и пыталась разыграть неведение, кто перед ней, правда, к тому времени Роман уже успел снова забыть ее имя. Зато она делала вид, что пытается выучить его, якобы не подозревая, что перед ней самый влиятельных человек города.

Музыка уже не грохотала в ушах, зато ревел двигатель и что-то чирикало в магнитоле у Вадика – кажется, отечественная попса, которую Рома в обычное время не переносил на дух, а сейчас – какая разница. Он продолжал пить в салоне машины, мулатка сидела под боком и щекотала его шею тонкими пальчиками, продолжая ласкать бедра, а Ромка вдруг обнаружил – не приглючилось. Реально мулатка, а не освещение. Это когда его на экзотику успело потянуть?

- Не-е-е! – слышал он собственный хохот. – Ты все-таки давай не филонь. Модже-евский! Моджеевский! Просто же!

- Ма-жи-ев-ский! – хихикала девица.

- Ну глупости какие. Трен-нируйся, кто из нас пьяный?

- Можно буду называть вас просто Ромочка?

Он поморщился. Она сообразила, что перегибает, и попыталась снова.

- Маж-диевский!

- Тебе сколько л-лет?

- Двадцать три.

- Школу закончила? Сколько классов?

- Девять, а потом хореографическое... Какая вообще разница? – надула девица губки, а потом этими самыми губками потянулась к его рту. Они даже целовались, тесно сплетясь на заднем сидении, и все бы хорошо, если бы не кружилась голова. Когда Роман отлепил ее от себя, то продолжил экзекуцию:

- Давай п-пробовать по слогам. Следи, как я говорю: Мод-же-ев-ский! Ну Моджеевский же! Чё сложного?

Она послушно кивнула. И провозгласила:

- Морджеевский!

Получилось звонко, и даже Вадик не удержался – прыснул от смеха, хотя обычно в невозмутимости в любой ситуации отказать ему было нельзя. Хохотал, как ненормальный, и Роман.

- А вы поляк? – вдруг проявила уязвленная мулаточка чудеса догадливости.

- Дед был поляк, - отмахнулся он, а потом обреченно добавил: - Ладно, убедила.

- Ромочка!

- Роман Романыч, - строго поднял Моджеевский вверх палец перед ее лицом. А потом девичий пухлый афроамериканский ротик захватил этот самый палец, и она нежно и мягко провела по нему розовым язычком.

Пошленько так. Незамысловато.

Как вообще попала к нему в машину? Сам приволок или увязалась?

В общем-то, потеряв на время к ней интерес и позволив ей дальше развлекаться, расстегивая пуговицы его рубашки, он продолжил накачиваться алкоголем, уже даже не особенно вникая в то, что льется ему в глотку, – главное, после каждого глотка немного теплеет и чуть меньше болит то, что было холодным и так сильно болело весь последний месяц.

Из авто во двор дачи он почти выползал. Это помнил уже немножко отчетливее, может быть, потому что временной отрезок прошел небольшой между тем положением в салоне – и этим, в обнимку с унитазом. Нет, дошел-то он своими ногами, хотя Вадик и предложил помощь. Но этого путешествия от дверцы машины и до дома хватило, чтобы стало паршиво, и первый раз ему кишки вывернуло возле крыльца.

- Я сейчас... в п-порядок себя приведу... ты жди... – прохрипел он растерявшейся мулатке, рассчитывавшей на бурную ночь в несколько ином значении, чем получалось. И с этими словами скрылся с ее шоколадных глаз в направлении санузла, где его продолжало ломать, пока желудок извергал наружу все, что в него попало с самого утра.

Когда блевать стало уже нечем, он просто сидел на полу, взявшись за голову и думал о том, что неплохо бы принять душ, прежде чем возвращаться. Вымыться, все смыть. Все забыть.

Он пил уже почти месяц, хотя сегодняшний загул достиг наибольшего размаха. Прошедшие недели еще хоть как-то пытался держать себя в руках – больше, чем по вечерам, после работы несколько рюмок, себе не позволял, а тут прорвало. Наверное, от осознания, что время идет – и ничего не меняется. Он только сильнее с каждым днем заковывает себя в броню, и та уже неподъемна, в ней ходить нельзя. К земле гнет от веса. Вот и содрал всю нахрен.

Идиот старый. Вкус молодого мяса вспомнить решил. Перебить. Забыть. Женю. Чтобы набраться смелости и удалить ее фотографии и номер из телефона.

А фиг. Сидит в полузабытьи и пялится в зеркальный потолок, изучая собственное отражение. Утром уже и не вспомнит. И надеется, что мулаточка заснет в гостиной, где он ее оставил, только надеждам сбыться не суждено, потому что спустя какое-то время девочка скребется в дверь и очень встревоженно спрашивает, все ли с ним в порядке.

Не в порядке. Давно не в порядке.

И так это глупо все.

Впустил. Вместе принимали душ.

Был ли секс – черт его знает. Наверное, физически он ничего не смог бы. Есть пределы человеческим возможностям, а в его возрасте – подавно. Но что она спала голая в его кровати, а он сам ее обнимал – это в голове уже отпечаталось. Как скулил Ринго в глубине дачного домика – отпечаталось. И еще отпечаталось, что снилось – чертовщина какая-то, замкнутый круг. Нет, не каждую ночь, но иногда как будто бы заклинивало – словно стоит он у двери в квартире в «Золотом береге», держится за ручку, а повернуть ее не может. Заколдованная она, что ли?

А ведь среди дня почти удавалось убедить себя, что все закончилось, и он еще легко отделался. Иногда ему даже бывало весело.

Проснулся Роман от шума, радостного заливистого лая и строгого голоса Елены Михайловны, раздававшегося, кажется, совсем рядом, за дверью спальни. Мулатки, что характерно, в кровати не наблюдалось. А ему самому срочно требовалось отлить. Но попадаться на глаза грозной экономке не хотелось. 

Да и как экономке не быть грозной, когда каждый день теперь приносил ей все новое испытание. Вот и сегодняшнее утро не стало исключением, что выяснилось, едва Елена Михайловна оказалась внутри Моджеевской дачи. Сначала под ноги ей с диким, устрашающим для непосвященных лаем, кинулся Ринго. Из чего следовал закономерный вывод: пса снова не выгуляли и не покормили. Сделав первое, Елена Михайловна сунулась в свою вотчину – кухню, где ее ждала следующая проверка на прочность. Потому как переступив порог, домработница остановилась как вкопанная, и даже Ринго ошалело шлепнулся задом прямо на ее ноги. Да и было от чего. Посреди их кухни, почти в чем мать родила, если не считать наброшенной измятой мужской рубашки, стояла черная девица и жадно глотала воду.

Впрочем, опомнилась Елена Михайловна гораздо быстрее, чем девица успела сообразить, что время ее нахождения в этом доме истекло до последней песчинки.

- А ну пошла вон отсюда! – гаркнула домработница. И самым убедительным басом, на который был способен, несомненно то же самое продублировал Ринго.

Девица же не растерялась. Отточенное мастерство давало о себе знать, когда она глянула на вошедшую Лену Михалну, поморгала ей длинными ресницами и милым, елейным голоском проворковала:

- Ой... а вы Ромина мама, да? А я – Наоми!

- Мне хоть Иванушка-дурачок! Вон пошла! И другой возможности свалить у тебя не будет, - доходчиво пояснила Елена Михайловна. – Я делаю один звонок, и сюда приезжают начальник полиции, городской прокурор и председатель суда. Статьи подберут грамотно. Ты еще здесь?

- Да меня Ромочка пригласил! Я ему знаете кто? – продолжала сопротивляться мулатка.

- Ну я-то как раз знаю, - кивнула Елена Михайловна и выудила из кармана юбки телефон.

- Но я же ничего не сделала!

- Мозга нет, - со знанием дела констатировала домработница, обращаясь к Ринго, и, долистав наконец телефонную книжку до нужного контакта, ткнула в него пальцем и поднесла трубку к уху.

- Подождите! – пискнула мулатка, туго соображавшая после ночных возлияний, однако в силу возраста и положения понимавшая, что все, ничего уже не обломится. – Я... у меня вещи в ванной... можно я заберу?

- У тебя сорок пять секунд.

- Хуже, чем в армии! – вздохнула бедная Наоми, чей папа был обычным прапорщиком в обычной военной части маленького Солнечногорска. Но именно потому, что ее папа был прапорщиком, а она сама только раздевалась медленно и под музыку, по квартире сейчас метнулась шустро. И спустя отмеренное Леной Михалной время рискнула снова сунуться ей на глаза.

- А на такси хоть денег дадите? – обиженно дуя губы, поинтересовалась мулатка.

- Пешком дойдешь, проветришься, - не оборачиваясь от плиты, забила последний гвоздь Елена Михайловна. В то время как по направлению к бесцеремонной девице ринулся Ринго.

Та испуганно взвизгнула и рванула к двери.

На ее счастье, дачный домик Романа Моджеевского был не очень большой – строил его не он лично со своей склонностью к гигантомании, а его отец. Ромка переделывать не стал, только ремонт зашарашил внутри и кое-какую отделку снаружи. Дача его устраивала и так, даже несмотря на то, что теперь он жил на ней постоянно. Устроило и Наоми то, что она успела рвануть за входную дверь от собаки прежде, чем та клацнула зубами в районе ее ног.

Ринго, конечно, никакого вреда этой барышне не причинил бы, он был воспитанным псом, всего лишь играл, поскольку Лена Михална разрешила. Но откуда это было знать пришлой и совсем не нравившейся ему девице?

Сопроводив ее до самого выхода, Ринго радостно пофыркал и вернулся на кухню, где еще спустя пять минут показался пошатывающийся Моджеевский с видом снятого с креста мученика.

- Доброе утро, - мрачно и с опаской оглядываясь по углам, проговорил он. Потом отпустило – сидящей в засаде мулатки не обнаружилось. – Выгнали, да?

На этот голос Лена Михална обернулась и выглядела еще более грозно, чем Роман мог себе представить в самом страшном кошмаре.

- Знаешь что, Рома! – негромко, но свирепо проговорила экономка, впервые за долгие годы пребывания в доме Моджеевского позволившая себе подобную фамильярность. – Если ты окончательно рехнулся, то обратись к врачу. Эфраим Эммануилович тебе вип-палату в вип-санатории вмиг организует. А нормальных людей избавь от экзотических впечатлений. В общем так. Догситтера для Ринго я наняла. Сегодня после обеда будет, Сережу предупредила – он пустит. Костюмы из химчистки Вадик заберет. Еды тебе в холодильнике на два дня. Дальше – сам!

С этими словами Лена Михална ткнула в грудь Моджеевскому огромную кружку, из которой по всей кухне распространялся странный запах не иначе как шаманского зелья, потому что ни еда, ни питье человеческие таких ароматов издавать не могут. Так казалось Роману. И прежде чем он успел перехватить кружку руками, эта самая жидкость выплеснулась ему за шиворот халата, опалив кожу. Моджеевский глухо охнул, вскочил со стула и рявкнул:

Мира Захарова – была лучшим в Солнечногорске мастером по маникюру и имела при этом всего лишь один недостаток: она категорически не могла работать в тишине. Проблема эта, конечно, была решаемой, особенно с тех пор, как у нее появился собственный салон – тоже самый популярный в городе, и основную массу народу теперь обслуживали Миркины девочки. Лишь о красоте некоторых, самых дорогих и годами удерживаемых клиентов она продолжала заботиться сама. Ведь ручки, пальчики, ноготочки – это не чепуха какая-нибудь, они требуют особого к себе отношения, самого вдохновенного. А вдохновение у Миры рождалось точно не из тишины и покоя.

Ей необходимо было общение. Поболтать, рассказать, обсудить, осудить – а давайте мы сюда еще такой цветочек добавим. Так творилось волшебство и никак иначе.

Однако Нина Петровна нашла выход из этого патового с любой точки зрения положения, а Мира – этот выход приняла, и потому в те дни, когда госпожа Моджеевская была совсем не в духе/устала/раздавлена тяжестью своего нелегкого бытия, маникюрщица просто включала плазму, установленную в отдельном кабинете, где принимала, и начинала общаться с телевизором. Это еще как-то можно было выдержать. Во всяком случае, необходимости комментировать Миркину болтовню в такой ситуации не возникало – и то хорошо. Раздражало, конечно, но чем-то приходится поступаться каждому.

В тот замечательный вечер так и вышло. Нина Петровна пребывала в самом черном из своих настроений ввиду осознания грядущей старости в одиночестве и закрыла глаза, безо всякого энтузиазма ожидая, пока маникюрщица наконец закончит свою работу. Мира жизнерадостно общалась с ведущей блока светской хроники местного канала, недоумевая про себя, как Нине Петровне не надоел ее вечный френч. А ведущая перескакивала с одной новости на другую, сопровождая словами кадры самого разного качества и содержания. Вот закрытие музыкального фестиваля в одном из городков на южном берегу, а вот как проводят свой досуг его хедлайнеры. Вот известный столичный театр прикатился в Солнечногорск, а главное – привез собственную звезду, блистающую в постановке. А эта звезда – приволокла своего ребенка, которого ему родила суррогатная мать, и они гуляют по солнечногорской набережной.

А вот скандал в клубе «Айя-Напа». Роман Моджеевский замечен в компании с танцовщицей афроамериканского происхождения! И из клуба они ушли вместе!

- Дотолерастился! – изрекла Мира и тут же прикусила себе язык, перепугано глянув на побледневшую Нину Петровну, распахнувшую глаза и напряженно выровнявшую спину. Клиентка даже вперед подалась, глядя во все глаза на экран и, похоже, этим самым глазам не веря.

- Ну а может... и враки все, - промямлила маникюрщица. – Фотографии-то мутные, качество плохое, может, и не он...

- Вы еще долго? – сдавленно спросила Нина Петровна, переведя взгляд с экрана на ногти.

- Сейчас, сейчас. Сушим! – спохватилась бедная Мира и в ужасе выключила телевизор, который в эту минуту был совсем лишним, такие волны бешенства исходили от ее самой давней и самой щедрой клиентки.

Этих волн не унял и свежий воздух, ударивший Моджеевской в лицо, едва она вышла на улицу из салона и почти бегом помчалась к своей машине, про себя бормоча ругательства и с трудом удерживаясь от того, чтобы сейчас же позвонить Роману.

Ну молодец! А ведь она ему последний раз почти поверила! Что он там говорил: предательство, измена, не буду, неправильно! Он больше не врет!

Врет! Еще как врет!

Просто ею пренебрег, а попалось помоложе, посвежее, поинтереснее – и куда подевались все его принципы и выводы? Горбатого могила не исправит, а Моджеевского – развод. А она-то, дура, всерьез думала, что готова его простить! Она так страдала, столько слез пролила после их последнего разговора, думала, его эта выскочка-бухгалтерша крепко за яйца держит, а он всего лишь снова ею пренебрег!

Во всей этой истории Нину Петровну утешало только одно – по крайней мере, теперь весь город и весь мир смеяться будут не над ней, а над Евгенией Малич, на которой ее бывший муж собирался жениться. И ведь как убедительно брехал!

Все поверили. И она поверила.

К слову, будущей супруге бывшего мужа Нину подмывало позвонить тоже. Номера, к счастью, не было, но раздобыть можно. Сказать пару ласковых насчет морального облика Жениного избранника. Глядя в зеркало заднего вида, Нина буквально смаковала замирающее на губах: «Я же вас предупреждала, Евгения Андреевна!»

Но знала, что ничего подобного она тоже делать не будет. И без нее найдутся желающие просветить обманутую невесту, а она только подольет масла в огонь, потому что Ромке опять донесут, что она влезла.

В таком взвинченном настроении Нина Моджеевская и прикатилась домой, в свою квартиру, в которой жила с детьми. Танька все еще пропадала в школе, а Богдан успел вернуться с работы и что-то грел в микроволновке, когда его мать фурией влетела на кухню, не зная, куда девать скопившуюся в ней негативную энергию.

Глядя на сына, который, кстати, последние месяцы все больше времени проводил со своим отцом и вообще было непонятно на чьей он сейчас стороне и почему чуть что бежит к папе, она только еще сильнее взвилась и решительно достала телефон, забив в поисковик «Моджеевский и танцовщица». А после сунула результаты Бодьке под нос с победоносным кличем:

- Полюбуйся!

Богдан, краем глаза взглянув на экран, пожал плечами, достал из звякнувшей микроволновки тарелку и, усевшись за стол, лениво спросил:

- И чё?

- Чё? – опешила Нина Петровна, не встретив понимания и поддержки со стороны сына и наследника. – Ты меня спрашиваешь – чё? Лучше бы отца своего спросил, как он докатился до черномазых стриптизерш! Весь город на ушах!

- Тебе-то что?

- А то, что он позорит свою семью! Ладно раньше чудил, там хоть понятно было. А потом? То он женится непонятно на какой дворняжке, то вообще негритянок заводит!

Богдан оторвался от поглощения еды и озадаченно посмотрел на пышущую вряд ли праведным гневом мать.

- Ты сейчас про какую семью, которую он типа позорит?

- Вообще-то сейчас я говорю о тебе! – заявила Нина Петровна. – Тебе что? За такого отца не стыдно? Сколько я тебе говорила: поезжай в Лондон. Условия же для тебя в твоей ситуации отличные, но нет! Ты решил поработать у папы! Вот и любуйся теперь... на папу! Его никто, кроме него самого, не интересует, а ты не верил!

- Так я ему не полиция нравов, - снова пожал плечами Богдан, – ты, между прочим, тоже. А в Лондон я не хочу. Сама туда поезжай, если так надо. И Таньку забери, чтобы здесь не фонила.

- Что? – побелевшими губами переспросила мать и осела на стул. – Ты как со мной разговариваешь, Богдан?

- Так задолбало! Столько времени с вашего развода прошло, а ты не уймешься. Нахрена ты нас с Танькой дергаешь? Тебе он, может, и хреновым мужем оказался. Но отец-то он нормальный!

- Нормальный отец такой пример своему сыну подавать не будет! Он нас всех предал, Бодя!

- Ма, уймись, - небрежно бросил Бодя. – Какой пример, какое предательство? Несешь пургу. Найди и себе мужика – и успокойся, в конце концов.

Материн подбородок часто задрожал, но она сжала зубы и встала со стула. А после, не отрывая глаз от сына, процедила:

- А... ну да... ты ведь не лучше. Копия отец! Что его на кого попало тянет, что тебя. Здорово они вас окрутили, эти девки. Ты вот до сих пор по своей малолетней шалаве сохнешь!

- Совсем в маразм впала? – рявкнул Богдан и резко вскочил со стула, от чего тот с грохотом упал на пол. – Тебе какая разница? Что ты лезешь во все? Что ты вообще знаешь?!

- Знаю! – хмыкнула мать. – В твоем возрасте и с твоей неопытностью, Бодя – знаю! Она тебя на коротком поводке держит, чем больше расстояние – тем сильнее ты по ней страдаешь. И даже не сомневайся – однажды великодушно будешь прощен. А потом она от тебя быстренько подзалетит – и вся ее дальнейшая жизнь будет устроена.

- Это ты из собственного опыта? – зло выкрикнул Богдан.

- Да как ты смеешь? Я по любви замуж выходила! И родила вас в браке!

- Я биологию не прогуливал, - хмыкнул сын.

- Как тебе не стыдно?

- Беру пример с тебя.

- Знаешь что? – вспыхнула Нина Петровна, глядя сыну в глаза. – Раз ты его защищаешь, то и катись к нему! Может, у его негритянки сестра младшая есть.

- Да пожалуйста! – взвился Богдан и выскочил из кухни.

А Моджеевская негромко всхлипнула, проглотила непрошенные слезы, одна из которых все-таки скатилась по щеке, после чего выкрикнула:

- Бодя, стой! – и помчалась в комнату сына. Но уговоры уже не срабатывали.

В тот же вечер Богдан, забрав из дома только самое необходимое, уехал на дачу к отцу. Друг у друга они ничего не спрашивали и никаких объяснений не требовали. Просто как два человека после катастрофы стали жить в соседних комнатах, а по утрам вместе ездили на работу.

Новость о том, что ближайшее время ему предстоит жить не где-нибудь, а в Гунинском особняке, немало впечатлила Юрагу, и потому все бытовые мелочи воспринимались им как некая чепуха, совсем не стоившая внимания. Квартирка была небольшая, но аккуратная, с высоченными потолками с лепниной и росписью, которую, к счастью, никто не испортил побелкой, но, к сожалению, и не содержал в надлежащем виде – определенных реставрационных работ она требовала, и было совсем неясно, собираются ли этим заниматься те, кто ремонтировал дом. Сейчас-то восстанавливали фасад, подъезд и нежилые помещения – это он сразу смекнул.

Еще в квартире было многовато мебели, как если бы сюда свозили все ненужное несколько поколений семьи, и от этого определенно не хватало воздуха, даже несмотря на тот факт, что комнаты находились в торце здания, отчего именно здесь получилось самое обдуваемое ветрами место. Но в октябре этого еще не чувствовалось, а до зимы оставалось время. Следы плесени на одной из стен не вдохновляли, но зато ремонтные работы снаружи должны устранить эту проблему. Во всяком случае, Артем очень на это рассчитывал.

Восхищенный сложившимся положением вещей, он бродил по квартире и разглядывал фрески на потолке, гадая, Гунинская ли это работа или его учеников. Еще порывался написать Фьюжн – она бы грохнулась от восторга со стула, на котором сидит! Ну, это разумеется, было возможно в те времена, когда они общались.

Очень обидно, когда из всех людей тебя понимает одна только виртуальная девушка, которая переводить отношения в реал не пожелала, даже не объяснив причин. А ведь он всерьез задумывался над тем, что если Женя для него недостижима, а общение с Фьюжн тоже стало со временем значить немало, то почему бы не попробовать? По кому бы он ни сох ночами – де факто свободен.

Временами, нет-нет, да и тянуло его написать ей, но она давным-давно пропала из сети и больше не появлялась. Когда Юрага открывал свой лэптоп и щелкал по ярлыку браузера, его сразу перенаправляло в соцсеть – в личные сообщения, чтобы он в очередной раз полюбовался надписью, что Фьюжн последний раз была онлайн такого-то числа. В сентябре.

Обживался Артем быстро. Нравился ему этот дом. Даже эксцентричные и шумные соседи здорово его развлекали с самого начала пребывания в этой замечательной исторической ценности.

Во-первых, конечно, Антонина Васильевна, явившаяся к нему из соседнего подъезда на порог буквально в первое утро и принявшаяся объяснять, почему реставрация дома – это плохо. И еще почему Юраге как арендатору сарая не полагается. Госпожа Пищик его сто лет как у хозяев квартиры выкупила.

Во-вторых, занятные Василий с Нюрой, ежевечерне устраивающие показательные концерты прямо над его головой. Причем как в прямом, так и в переносном смысле. Ночное исполнение песен Цоя под акустическую гитару сменялось просмотром телевизора допоздна или весьма бурным сексом, от которого даже у довольно взрослого, хоть и милого мальчика Артема Викторовича уши краснели. Другие же ночи все это великолепие чередовалось со страшными скандалами, судя по всему, с рукоприкладством. Не говоря о том, что временами казалось, будто они решают в районе полуночи шкаф передвинуть или, и того лучше, - кровати.

В-третьих, некая Клара, ухаживавшая за котами во дворе, и ее забавный муж, вечно дрыхнувший на скамье у Артема под окнами, когда жена выгоняла его из дому за не слишком здоровый образ жизни.

А еще была Анна Макаровна из пятой квартиры, и ее он встретил через несколько дней своей теперь нескучной жизни, в которой наблюдение за ходом реставрационных работ сменялось судорожным поиском работы.

Он тогда торчал на лестнице и разглядывал фреску на стене, только-только обновленную, и диву давался, как такая красота и столько лет никому не нужна? Додуматься же надо – испортить все штукатуркой. Он подобные вещи только в старых домах больших городов видел и когда заграницу выезжал. А тут дома! Под боком!

«К вам с петицией уже приходили?» - услышал он за спиной прокуренный женский голос и обернулся от неожиданности. На лестнице, чуть выше него, стояла особа неопределенного возраста, невысокого роста, весьма серенькая, но приятная.

«С какой еще петицией?» - не понял Артем, не сообразив – здороваться с ней или тут не заведено?

«Чтобы музей Гунина в башне не открывали. Баба Тоня по этажам с ней носится... Но, видимо, до вас не дошли, иначе вы знали бы».

«Здесь собираются музей открыть?» - в очередной раз восхитился Артем Викторович.

«Именно... Я, собственно, почему к вам подошла. Не подписывайте, если вдруг явятся. Это я прошение подала в отдел культуры... Понимаете, там совершенно бесценные экспонаты, нельзя просто так оставлять».

«Да мне бы и в голову не пришло такое подписывать, - тут же заверил ее Юрага, чем вызвал расцветшую в глазах незнакомки улыбку. И тут же окончательно расположил следующей репликой: - Это же дом с потрясающей историей!»

«Не все так считают, к сожалению... Некоторые его вообще мечтают снести, чтобы им новые квартиры выдали... – вздохнула дама, - а ведь предложи парижанину, выросшему на Монмартре, сменить жилье... В жизни же не согласится, потому как историю воспринимает цельно, а у нас...»

«А у нас она, увы, совершенно разорванное понятие», - закончил за нее Юрага.

«Преемственности поколений нет! Связь времен расколота», - заключила незнакомка, после чего представилась и пригласила на чай. Чай сопроводился довольно обширной лекцией по истории города Солнечногорска – как выяснилось, Анна Макаровна была историком по образованию и по призванию, в ее доме обнаружилась целая коллекция различного антиквариата, а ее дочь ездила в археологические экспедиции по всему миру. С этой удивительной соседкой они вполне подружились и поладили.

И именно от нее он явился довольно поздно вечером накануне самого грандиозного открытия своей жизни. Спал Артем не очень долго, встал пораньше, соорудил завтрак из накануне выданного Анной Макаровной пирога и большой чашки свежесваренного кофе. И отправился по знакомому за эти несколько дней маршруту – в смысле по сайтам вакансий, где разместил свое резюме.

Конечно, специалисту его уровня размещать резюме или звонить по объявлениям – это нонсенс, но так уж выходило, что вся его жизнь – один сплошной оксюморон. Обращаться к старым знакомствам из нынешней жопы у него никакого желания не было, а ждать милостей свыше или хотя бы от Вольдемара Палыча – не имелось времени, потому как жить-то на что-то надо.

Словом, приходилось вертеться. Понемногу фрилансить и искать ее самую – работу. Пусть не по душе, но хоть терпимо оплачиваемую.

В это утро, которое не предвещало ничего из ряда вон выходящего, но было наполнено светом октябрьского солнца, переключаясь со вкладки на вкладку, Артем Викторович негромко поругивался на то и дело всплывающие рекламные окна и на бесконечные блоки новостей желтой прессы, которые очень сильно перегружали страницы. Особенно на одном из сайтов, которые он изучал с предельным вниманием.

Взгляд его скользнул в самый угол, где навязчиво маячило красным цветом слово «Шок» и, действительно шокированный, там и остался. Даже на этой миниатюре в анонсе он различил снимок Шпината в весьма фривольном антураже. А заголовок так и вовсе не оставлял простора для воображения: «Олигарх и стриптизерша: Роман Моджеевский изменяет своей пассии с темнокожей танцовщицей».

Артем булькнул. Потом понял, что булькнул и кофе в его глотке. И закашлялся, пытаясь вдохнуть и одновременно с этим судорожно переключаясь на эту чертову новость, которая за секунду перевернула все его утро.

В конце концов, кашель улегся, а его глаза забегали по строкам очень безграмотно составленной статьи, тем не менее, дающей представление о подробностях свидания Моджеевского с означенной стриптизершей. Далее следовало целое повествование о бурной личной жизни олигарха, отчего Артем по-настоящему закипал. Как милая, тихая, добрая и порядочная Женя умудрилась влипнуть во всю эту грязь?

Вспомнив о ней, Юрага в некотором ступоре взялся за голову. А как она переживет теперь этот кошмар? И есть ли шанс, что разорвет их помолвку? А может быть, они уже расстались? Или вот-вот расстанутся из-за этого скандала?

Она же не станет терпеть его измены? Вон, написано, что прошлая жена не стала! Так ведь и Женя же тоже с характером! Ее теперь наверняка журналисты изведут. И все эти слухи на работе? И защитить некому, разве олигархам есть дело до проблем простых смертных? Особенно таким уродам, как этот долбаный Шпинат?

Артем рассеянно глянул в окно. Солнце продолжало торжественное скольжение по двору мимо миндального дерева у соседнего подъезда. Там, у этого дерева, с крыльца спускалась тоненькая фигура в ярко-голубом вязаном кардигане и ботильонах в тон. Юрага, как зачарованный, смотрел на это видение, и его сердце билось все громче и громче, постепенно наполняясь надеждой, которую он не позволял себе испытывать уже очень-очень давно. А потом не выдержал. Вскочил со стула навстречу своему неожиданному открытию и, как был, не надевая куртки на футболку, вылетел из квартиры и скатился по перилам собственного крыльца, мимо которого сейчас на выход со двора шла... Женя.

- Доброе утро, Евгения Андреевна! – выкрикнул он, не в силах удержать эмоций.

- Доброе, - с улыбкой поздоровалась она. – Ну как вы? Обжились немного?

- Ага, - кивнул он ей, с совершенно обалдевшим выражением на лице. А потом спросил: - А вы не говорили, что тоже здесь... живете... Я даже не подозревал!

- Живу, с самого детства. Нас тут третье поколение уже.

- Я... я думал, - Артем сглотнул и мысленно приказал себе успокоиться, а сердцу прекратить колотиться под горлом: - Я думал, вы в другом месте сейчас живете...

Да, где-то жестоко. Но что делать? Как иначе узнать, если не спросить напрямую? Не может же Моджеевский... в этом доме! А на войне все средства хороши! И когда это он успел объявить войну Шпинату?

Женя же удивленно посмотрела на Юрагу и несколько растерялась, не зная, что на это можно ответить. Наконец напустила на себя легкомысленный вид и весело проговорила:

- А я думала, у нас новости быстрее распространяются.

- Вот черт... – пробормотал Артем Викторович и едва сдержался от того, чтобы улыбнуться – наверное, это было бы совсем невежливо. – И это вы на работу, да?

- На нее, любимую. И чтобы не расстраивать Любовь Петровну – побегу. Хорошего дня, Артем Викторович, - попрощалась Женя и скорым шагом направилась к калитке.

Артем, переваривая полученную информацию, тупил буквально секунду, а потом выкрикнул ей вслед:

- А давайте я вас подвезу, Женя!

- Спасибо, но в другой раз. Сегодня погода хорошая.

Да, погода в то утро была и правда хорошая. И все, что оставалось Артему, исполненному теперь новых и очень больших надежд, это пожелать Жене:

- Ну тогда пусть и день у вас тоже будет хороший!

А потом улыбнуться и помахать ей рукой.

К огромному огорчению, хорошее в этот день закончилось для Жени в тот момент, когда она, до легкого головокружения надышавшись морским воздухом по дороге на работу, попала на административный этаж университетского корпуса. Не успев добраться до рабочего места, она была перехвачена сначала пресловутым Андрейкой с требованием срочного подсчета надбавок для последующего распределения премий, а потом не менее достославным юристом, обрадовавшим ее, что он «буквально сейчас» откопал у себя целую стопку больничных.

- Ну случайно к другим бумагам попало, - как ни в чем не бывало сообщил он в ответ на ошалевшую Женину физиономию.

Вполне вероятно, что к обеду Евгения Андреевна, рассудив здраво, решила бы, что ничего в этом нет особенно плохого. В конце концов, она за это зарплату получает, а иногда даже и премию. Если бы не Ташкино хобби, которому она уделяла все свое свободное время, где бы оно ей ни выпадало.

Шань, как прекрасно знает наш читатель, была девушкой многогранно и разносторонне развитой. И широта ее интересов не помещалась в какую-то одну плоскость, расползаясь по всему доступному пространству, подминая под себя все возможные препятствия и кочки и не оставляя пощады буквально никому.

Особенно, если она садилась с самого утра за свой стол и начинала изучать свою любимую страницу Инстаграма под названием @blacklist_of_soln – проще говоря, сборище городских сплетен, мнений и иногда – полезных новостей.

- Мужчина пытался бросить через забор колонии для несовершеннолетних пакет с наркотиками! – отхлебывая из своей чашки утренний кофе, читала вслух она.

- Результативно? – хмыкнула Женя.

- Ну сказано же, пытался, - хохотнула она и продолжила информировать напарницу: - Оперативники солнечногорской полиции задержали 24-летнего молодого человека, пытавшегося передать осужденному посылку с наркотическими средствами. Ясно? Наша милиция нас бережет. И несовершеннолетних в колонии тоже!

- Угу, - согласилась Женя, не отрывая взгляда от монитора.

- В Солнечногорске сотрудник мойки угнал Hyundai и попал в ДТП!

- Умно́! – послышалось в ответ.

- Да придурок! Двадцать шесть лет. Задержали! А вот! Слушай: Под Солнечногорском мужчина зарезал ножом своего приятеля. Каково? В селе Писаревка в собственном доме был обнаружен убитым двадцативосьмилетний мужчина. Подозреваемого в совершении преступления полиция нашла довольно быстро. Им оказался тридцатилетний житель соседнего села и одноклассник жертвы. Хм... странно... тому двадцать восемь, этому тридцать... Он чего? Второгодник, что ли?

- Ташка! – подняла голову Женя. – Может, поработаешь немного? Лучше надбавки своему Андрейке посчитай, чем кто сколько лет в одном классе сидел.

- Никакой он не мой! – огрызнулась Ташка. – Не буду я ему ничего считать! С Олесей спит – пусть ему Олеся и считает. Она между прочим у них в АХЧ экономистом числится. У них все приказы на надбавки и доплаты есть, вполне можно сделать табличку в эксельке!

- Я не уверена, что Олеся в принципе умеет пользоваться экселем.

- Ну вот пусть Андрюшенька и думает башкой, с кем ему спать! – сощурилась Таша и снова уткнулась в телефон: - О! А вот еще! В Солнечногорске задержали четверых мужчин за сутенерство. Жека! Все – до тридцати! Ну вот все! Ну как так, а? За кого замуж-то выходить, когда кругом одни уроды, бандиты или придурки?

И с этими словами Таша горестно вздохнула и отправила в рот кусочек шоколадки.

- А как же Юра и Александр?

- Одному нужна только работа, а другому – только секс! Нет, за ровесника я замуж точно не пойду. Мужчина должен быть постарше, я считаю. 

- Насколько постарше? – смирилась с неизбежным Женя.

- Ну вот за сорок – будет идеально, - отмахнулась Таша и обрадованно воскликнула: - О! Ну смотри, кошмар какой! Еще и питание в детских садах Солнечногорска подорожало. И установлен лимит на количество льготных поездок в общественном транспорте. А ювенальная полиция устраивает рейды, чтобы воспрепятствовать продаже алкогольных напитков несовершеннолетним. И... и... и... – Таша замерла и в немом ужасе глянула на Женьку, то открывая, то закрывая рот. Ее раскосые небольшие глазки заметно округлились, и она прижала ладошку к груди.

- Что там? К нам приплыло Лох-Несское чудовище или в области динозавры отогрелись?

- Да лучше б... лучше б... динозавры, - выдавила из себя Таша и медленно вернулась к телефону. Несколько секунд сидела, зависшая над ним, потом снова резко обратила свой азиатский взор на напарницу, а потом выдала: - Ты... ты что? Правда? Ничего еще... не знаешь, да?

- Чего я еще не знаю? – удивилась Женя. – Что там?

- ... ох ты ж... вот мудак! – объявила Таша и тут же застрекотала: - Ты только, пожалуйста, не переживай, ладно? Все равно бы это случилось рано или поздно... просто он же совсем охренел, мог бы хоть как-то... не настолько напоказ это все. Хотя я считаю, пусть лучше сейчас всю правду, чтобы и иллюзий не питать, вот! Но ты все равно не волнуйся, сейчас-то уже дело прошлое!

- Та-а-аш, - обеспокоенно уставилась на нее Женя, - ты в порядке? Может, по-человечески объяснишь, кто мудак и в чем правда?

- Да Моджеевский твой мудак! Он... Он... – Таша опустила глаза, потом вскочила со стула и вместе с телефоном ринулась к Женьке. – Вот, читай. «Олигарх и стриптизерша» называется.

- Он не мой, - слабо огрызнулась Женя, но в статью все же вгляделась.

Незамысловатый текст, к сожалению, вовсе не обезличенный, а противный такой, с насмешкой, будто бы плюющий в душу, без которого и так, впрочем, все понятно достаточно ясно, чтобы захотеть после прочтения пойти и вымыть руки. И безусловно красочные фотографии. Красочные по содержанию, конечно. Качество их оставляло желать несколько лучшего из-за освещения клуба и слабоватой камеры. Ну и положения из которого снималось – будто какой-то официант покуражился, фотографируя тайком чуть ли не во время обслуживания, потому как кто еще имеет доступ в отдельные кабинеты к небожителям? Женя так отчетливо представила себе, как это было, что чуть не задохнулась от яркости картинки. А уж цвет кожи «избранницы» добавлял живописности всей этой фантасмагории.

Она несколько минут вглядывалась в статью, и сама не знала, что пытается в ней разглядеть, когда перед глазами все прыгает, и даже тело потряхивает от жуткого ощущения абсолютной реальности случившегося. Вот теперь все точно на своих местах. Собственно, а что она хотела? Думала, он в монахи пострижется? Так с какой бы такой радости? Вот они, его радости, в утренних новостях, приятного шоколадного цвета.

Любуйся, Женька!

Не бывает сказок. Потому что Роман Моджеевский слишком крут, чтобы случиться с ней, Женей Малич, всерьез и надолго. И ведь с самого начала знала, а все же позволила себе забыться, поверить, размечтаться.

А сейчас будто стояла на осколках собственных фантазий и надежд, ничего не слышала и не видела, кроме своего Ромки, который обнимает другую женщину. От этого все сильнее и сильнее клокотало в горле, а она ощущала лишь испуганные удары сердца в грудной клетке.

И так долго не могла отлипнуть от статьи, что сложно было представить, сколько прошло времени с тех пор, как Шань вложила это оружие... нет, не массового, а ее личного, персонального поражения ей в руки. Когда Женя перестала наконец снова и снова листать фотографии, а экран телефона погас, она вернула его Таше и, не глядя на нее, глухо сказала:

- Он свободный человек. Имеет право.

- Жень! – словно бы сквозь толщу воды позвала ее Шань, но смотреть на нее сил недоставало. – Жень, эй!

До ее плеча дотронулась ладошка напарницы и принялась аккуратно тормошить.

- Тихо, - прошептала наконец Женя и вцепилась в столешницу, пытаясь удержать равновесие. – Я тебе не груша.

- А на вид – такая же неживая! – перепугано заявила Ташка и метнулась к кулеру с водой, чтобы через пару мгновений сунуть Женьке под нос полный стакан. – У меня валерьянка есть, будешь? Да что ж ты бледная такая, а?!

- Голова закружилась, - побормотала Женя, но стакан взяла и сделала пару глотков. – Пройдет сейчас.

- Давление, да? Давай я за Царюком сбегаю, он тебе мернёт! Я быстро!

- Не надо никуда бегать.

Дверь в кабинет распахнулась, и какая-то мелкая рожа сунулась в проем:

- Драсьть! Справку! Можно?

- Неприёмный день! – гаркнула в ответ Таша, схватила с Жениного стола ключ и рванула закрываться, информируя о том напарницу: – Я сейчас, я кабинет запру.... Ты это... ты, может, давай на диван! Жека! Ну уже аж позеленела!

- Прошло уже, говорю, - мотнула головой Женя и усмехнулась. – Зеленый цвет – цвет надежды.

- Да какой еще надежды! Я понимаю, если б надежда – чтоб ему кто морду начистил его красивую!

Женька подперла голову рукой и спросила:

- Ну начистят. Что от этого изменится?

- Ну ты хотя бы будешь отомщена... – Шань вздохнула и обняла подругу, устроив подбородок у нее на плече. – А я тебе говорила, между прочим... Слушалась бы хоть немножко, а! Тетя Таша умные вещи говорит!

- Я путаюсь в твоих умных вещах, тетя Таша. Их слишком много и все разные.

- Дура ты, Женя... влюбленная... хоть бы поревела – может, полегчало бы. Ходишь уже месяц как робот, меня пугаешь. Тут же два варианта всего: либо забыть, либо бороться. А ты посередине будто ждешь и мучаешься. Вот чего ждешь? Что этот гад одумается и сам придет? Так он не придет. Значит, надо было самой как-то... добиваться. А это для гордости плохо. Никого они, Жека, не любят, кроме себя!

- Одуматься можно, если совершаешь необдуманные поступки, - негромко проговорила Женя скорее себе, чем Таше. – А это не случай Романа. Он действует, заранее рассчитывая все риски и возможные отклонения. Чтобы наверняка и без ошибок. Надеяться, что он изменит мнение – бессмысленно, - Женя встрепенулась и посмотрела на коллегу. – Так что ничего я не жду, Ташка. Ну разве что Новый год. Люблю Новый год и оливье.

- А давай на Новый год рванем куда-нибудь в теплые края, - невпопад предложила Шань, чуть слышно всхлипнув.

- С Юрой поезжай. Или с Александром. А к нам Юлька приедет. Мы дома будем.

- Ну их в баню, этих мужиков, - проворчала Таша. – Сначала он весь влюбленный, а потом вот так сидеть... ни с чем, как ты... Нахрен! Я Андрейке сама надбавки посчитаю, ты того... отдыхай пока. У тебя реально вид тот еще. Людей в кабинет запускать нельзя.

- Что-то у тебя вид, будто ты реально привидение увидел, Маратик! – прозвучало среди звуков набираемого на клавиатуре текста, работающего электрочайника и сверления этажом выше в продолжение того же самого дня, но географически не только в другом помещении, но и даже в другом городе – областном центре, к которому административно относится знакомый читателю Солнечногорск.

Маратик же, к которому сейчас обращались, или, если быть точными, широко известный в узких кругах журналист местного издания и ведущий киноальманаха на местном же телевидении, Марат Валерьянович Уваров, поднял голову от монитора своего компьютера и рассеянно глянул на соседа по кабинетику – вернее, по маленькой каморочке, которую они делили пополам. В сигаретном дыму, стоявшем коромыслом вокруг слегка тронутой сединой темной головы господина Уварова, его глаза в мелкой сетке морщин, как ни странно, казались еще более синими, чем обычно, и горели, как звезды посреди ночного неба.

- Это я удивляюсь, Валик, как иногда полезно почитать собственную газету на досуге! – заявил господин Уваров и расплылся в улыбке, которая до сих пор, несмотря на годы, оставалась довольно обаятельной – Марат Валерьянович следил за состоянием полости рта, регулярно посещал кабинет стоматолога и носил фарфоровые виниры, считая улыбку – своим самым главным оружием на карьерном и любовном пути. Единственная привычка, портившая ему зубы и от которой он никак не мог избавиться – это курение. Но что делать? И на солнце бывают пятна.

Тем больше денег относилось дантисту в карман.

Сейчас он потушил сигарету в стоявшей рядом с ним диковинной пепельнице, приспособленной из подаренного когда-то блюдца с национальным орнаментом какого-то дикого племени, и проговорил:

- Новости от соседей. Олигарх и стриптизерша. Известный солнечногорский бизнесмен и меценат, сорокапятилетний Роман Моджеевский замечен в клубе «Айя-Напа» с двадцатилетней танцовщицей Наоми Чоботарь. Пара весело проводила время в отдельном Ви-Ай-Пи-кабинете, куда Романом Моджеевским был заказан приватный танец. С вечеринки олигарх и его новая подружка удалились вместе – очевидцы утверждают, что они садились в автомобиль, принадлежащий бизнесмену…. Бла-бла-бла… Выдержки из его карьеры и крах семейной жизни. А вот самое интересное. Как известно, последнее время Роман Моджеевский состоял в отношениях с тридцатисемилетней Евгенией Малич. Девушка работает в финансовом отделе Солнечногорского политехнического университета, и по сведениям некоторых СМИ – они собирались пожениться. Об этом недвусмысленно свидетельствовало кольцо на пальце госпожи Малич. Пока скандал набирает обороты, издательство задается вопросом: выдержат ли подобное испытание чувства простой солнечногорской Золушки и «хозяина побережья».

Марат перевел дыхание и снова рассмеялся, весьма довольно потирая руки.

- Ну как тебе? – поинтересовался он у Валика. Тот лишь пожал плечами и бросил дротик в мишень прямо над головой Уварова. Дартс был любимой его игрой. Почти такой же любимой, как у Марата – блэкджек.

Уваров слегка пригнулся от неожиданности и рассмеялся:

- Придурок! – после чего принялся набирать чей-то номер. И далее на всю их каморку зазвучал очень душевный, добрый и ласковый такой монолог Марата, обращенный к его незримой собеседнице: - Риточка! Привет, дорогая, сколько лет, сколько зим!.. Да вот никак не доеду до тебя, а надо бы! Ну что ты, родная, какие бабы!.. Я люблю только тебя! И ты это знаешь!.. подумаешь, развелись. Нам ведь хорошо вместе, как в первый день... Ладно, ладно, не шуми, родная... ты же так и работаешь в госреестре имущественных прав? Прекрасно! А пробей-ка для меня информацию... По работе, конечно! Да, не уволили! Я лучший сотрудник штата, детка!.. расследование у меня, помощь нужна... Вот есть такая Евгения Андреевна Малич... что на ее имя зарегистрировано – можно узнать? Место жительства – город Солнечногорск... да... наш Солнечногорск... Ну милая, валишь вопросами! Для дела, конечно! Никакого личного интереса, что ты! Больше у меня по ней ничего нет... ну еще дату рождения могу... Да? Сделаешь? Вот же солнце мое! Спасибо, дорогая! Созвонимся. И это... вино я привезу, как ты любишь, а с тебя... ну ты сама знаешь... Давай, пока!

И с этими словами Марат Валерьянович отключился. Валик же смотрел на него во все глаза и удивленно переспросил:

- Что? Отступными пахнет?

- А то! Без гроша бабы от олигархов не уходят! А если дельце правильно представить, то можно на него еще и в суд подать – голой девка не останется. Моральный ущерб, абьюз, физическое и психическое насилие... Да мало ли, что всплывет! Тут главное, грамотного адвоката подобрать и не поскупиться...

- Марат, Марат, Марат, тормози! – расхохотался Валик. – Тебе-то что за дело? Решил процесс века освещать в наших «Мухосранских вестях»? Или куда повыше метишь?

- У меня всегда были амбиции, куда там твоим. Не умеете вы, молодежь, мечтать с размахом, - хмыкнул Уваров и снова уткнулся в монитор.

- И то верно, куда нам! – развел руками Валик. – Авантюризм мне не свойственен ни в какой форме! Я простой серый щелкопер. Колись давай! Опять жениться собрался на невесте с богатым прошлым и приданым! Так тебе шестьдесят стукнуло, чем обоёвывать будешь?

- Наличием родственных связей.

- В смысле?

- В смысле, Евгения Малич – дочка моя! И я не собираюсь это комментировать! – буркнул господин Уваров, чуть поднявшись над монитором, и в свете тусклой лампочки в его ухе слегка блеснуло маленькое серебряное кольцо.

Не открывая глаз, Женя нащупала трубку в кресле, расположенном рядом с ее кроватью, и поднесла к лицу. Один глаз пришлось открыть, чтобы прочитать на экране телефона имя сестры.

- Ты совершенно неправильный ребенок! – фыркнула Женя, принимая звонок. – Как мы так с папой не доглядели.

- Я не ребенок! Дел куча, день в разгаре!

- Какие дела могут быть в субботу?

- Доброе утро! А я работаю по субботам! Это ты у нас давно выучилась и пристроилась, а я верчусь, между прочим. Недоедаю, недосыпаю, даже пожалеть меня некому!

- Зато есть время, чтобы сестру разбудить, - рассмеялась Женька. – Как дела, трудяжка?

- Плохо. Я, блин, с утра сдуру решила новости почитать. Ты живая хоть?

- Ничего мне не сделается, - наставительно проговорила Женя и снова прикрыла глаза. Но под веками продолжали навязчиво мелькать разноцветные мошки. Не сделается-то ничего, но куда от стресса деваться? А он чем дальше, тем становился сильнее. Ничего не помогало, никак не отпускало, хотя прошло так много дней.

Статья ее добила, как если бы пнул кто-нибудь в спину, не глядя, куда она будет падать. А падала она вниз головой. На асфальт. Достаточно, чтобы раскроить себе череп.

- Ну я так и подумала, что ничего! – заявила Юлька тоном, по которому было очевидно – младшая ей ни капельки не поверила. – Ладно ушел, ладно бросил, но... Жень, вот так-то зачем? Эти чертовы Моджеевские... уроды, оба!

- Юлька, прекрати! – Женя снова открыла глаза и попробовала устроиться в постели удобнее, подсунув под спину подушку. – Никто никого не бросал, но каждый имеет право на собственную личную жизнь. А с Богданом ты сама рубанула с плеча. Хороший ведь мальчик!

- Хороший. И тем лучше, чем дальше от меня. А если он такой же, как его папаша... Блин, Жека! Откуда эти двое только взялись на наши головы, а?

- Роман в море собаку купал, - со смехом отозвалась сестра, - а вот откуда взялся Богдан я, кажется, до сих пор не знаю.

- Мы на олимпиаде познакомились, по английскому... у него первое место, у меня – второе. До сих пор считаю, что там все было куплено.

- Юлька!

- Ну Юлька я, и че? Я тогда такая злая была, а он взял и подошел. И говорит такой: «Не реви только! Второе место – тоже хорошо». Вот сам бы и сидел на втором, а! Сволочь. 

- Бестолочь ты, Юлька! – ласково сказала Женя. – Он и сидит сейчас на втором! Ты вон в универе, а он курьером у отца бегает.

- Я тоже курьером бегаю. Но не у отца. Ладно, неважно... – задумчиво ответила сестра, но довольно скоро взбодрилась и совсем другим тоном, почти как Ташка, но только с куда более серьезными намерениями – это ж Юлька Малич! – заявила: - Короче, я все придумала!

- Что именно?

- Ничего криминального. Тебе нужно сменить обстановку. Переезжай ко мне. А что? Квартира есть. Пока съемная, но какие наши годы. Город красивый, не то что наша деревня – тебе будет что пощелкать для твоих форумов. Найдем тебе здесь работу, жениха красивого, по вечерам будем пить чай с конфетами. Со временем папку переманим. Ну моря нет – но и без моря люди живут. Зато вот Моджеевского с его мулатками – тоже нет.

- Фантазерка ты, Юлька, - развеселилась Женя, прилагая усилия, чтобы пропустить мимо ушей про мулаток, - но я имею встречное предложение. Приезжай на Новый год к нам. Встретим вместе, как всегда, а?

- Нет, в Солнечногорск в этом году – точно не смогу! Сессия и вообще! – вдруг очень резко ответила младшая Малич и тут же принялась уговаривать, позабыв о своем предыдущем предложении: – Может, давай лучше вы ко мне? Здесь столько всего на праздники интересного. На каток пойдем, салюты на площади посмотрим... Тут очень здорово будет.

- Ишь, студентка! Все могут, а ты не можешь!

- Ну Жека! Всю жизнь дома встречали. Давайте правда как-то по-другому придумаем?

- Ладно, посмотрим, - примирительно сказала Женя. – Еще время есть.

- Ты посмотришь и скажешь «да»?

На том и порешили. Попрощавшись с сестрой, Женя еще некоторое время полежала в кровати, пристально исследуя и без того известный до каждой трещинки потолок, но все же набралась решимости и поднялась с намерением добраться до кухни. Судя по звукам, там уже хозяйничал отец. Стены почти традиционно ходили ходуном. Кажется, такое с ними происходило уже третье утро подряд. Наверное, отец прав. Пора заканчивать сожаления и начинать нормально есть. А то и правда доведет себя до больницы.

В таком боевом настроении ее и застал врасплох защебетавший на всю квартиру звонок. Женька разве что не подпрыгнула, вовремя ухватившись за шкаф, но будучи от незваного гостя не больше чем в полуметре, сделала этот единственный шаг и распахнула дверь.

За порогом стоял стройный высокий широкоплечий мужчина неопределенного возраста. Далеко не мальчик, но понять хоть приблизительно, который ему шел десяток, – возможным совершенно не представлялось.

Он был хорошо одет, модно подстрижен, а на губах его играла добрая и открытая улыбка, какая бывает только в статьях о мотивации и психологии семейной жизни. Эта улыбка тоже его молодила. О том, что возраст его был все же солиден, говорили мимические морщины на лице, легкая проседь в волосах и деликатно скрытая платком шея.

 Больше всего, конечно, впечатляла серьга в ухе. И еще – в правой руке букет роз в стиле одного олигарха, но не будем о грустном. А в левой – круглая картонка с наименованием известного тортика, названного в честь столичного города, который все и всегда оттуда везут в качестве гостинца.

- Доброе утро! – поздоровалась Женя, все еще в легком шоке от подобного вторжения. – Вам кого?

- Скорее всего, тебя, - глубоким баритоном молвил незнакомец. – Ты же Женя?

«Которая тут Евгения Малич?»

Женя даже головой тряхнула, прогоняя наваждение, и заставила себя ответить:

- Я – Женя. А вы кто?

- Я... – мужчина замялся, глаза его – очень яркие и очень синие, забегали по ее лицу, а потом он смущенно сказал: - ну тебе про меня, скорее всего, не рассказывали... Меня зовут Марат Уваров. И я... твой отец.

Женя открыла рот, чтобы как-то прокомментировать, но лишь хапанула воздух и крепко сжала губы, вглядываясь в незнакомца.

- Чепуха какая-то, - пробормотала она и, взяв в себя в руки, уверенно добавила: - Вы совершенно точно ошиблись.

- Я ошибся только в одном, Женя, - сокрушенно качнул подбородком господин Уваров. – Когда позволил нас разлучить!

Озадаченно уставившись на мужчину, который смотрел на нее безусловно точно такими же глазами, какие она ежедневно всю свою жизнь видела в зеркале, Женя монотонно думала о том, что из романтической комедии она угодила в индийскую мелодраму. Вот сейчас еще секунда, за кадром раздадутся вступительные аккорды, а этот несколько подвылинявший, но все еще секс-символ полувековой давности бросится в пляс, распевая о своей нелегкой доле.

Звук шипения раскаленной сковородки, сунутой под струю воды, и отцовский вскрик из кухни: «Жека, ну кто там? Что так долго?!» - неожиданно нарушили ее впечатление от происходящего. На эти же внешние признаки присутствия главы семьи в квартире отреагировал и человек с диковинным именем Марат.

- Андрюха, что ли?

- Па! – следом за ним выкрикнула Женя в сторону кухни.

- А? – донеслось до нее, и из-за угла коридора, ведшего в святая святых любой квартиры, показался Андрей Никитич Малич собственной персоной. Человек, давший Евгении фамилию, содержание, воспитание и, чем черт не шутит, некоторые задатки порядочности, которые она впоследствии самостоятельно развила до нынешнего уровня.

Сам же Андрей Никитич, вытиравший в это самое время руки кухонным полотенцем, дотопал до Женьки, буркнул ей что-то вроде: «Добрутр», - и только после этого воззрился на раннего визитера. Потом он негромко икнул, и полотенце выпало из его рук, спланировав на пол.

- Уваров, - только и выдохнул «папа».

- Привет, Андрюха! – выдал Марат Валерьянович. – Вот уж не ожидал, что ты все еще тут!

- Папа, кто это? – звонко выкрикнула, не выдержав, Женя.

- Это? – Андрей Никитич в некотором ужасе глянул на свою старшую и любимую дочь. – Это, Жень...

- Ну давай! – подзадорил его Уваров. – Скажи ей!

Малич вздрогнул, дернулась его щека, а он, ухватив Женю все еще влажной рукой за локоть, отчеканил.

- Это твой биологический отец.

- Да самый настоящий, пока вы не переиграли с Томкой!

- И? – спросила Женя у новоявленного родственника.

- И вот я приехал! – объявил «папа».

- Зачем?

- Чтобы познакомиться с тобой, дочка, - проникновенно проговорил Уваров и протянул Жене букет.

Ее накрыло розовым ароматом, будто в коридоре разлили ведро эфирного масла, против чего недвусмысленно взбунтовался желудок. Все происходило настолько быстро, что она и понять ничего не успела, лишь пискнув что-то нечленораздельное, и умчалась в ванную комнату.

Но именно там, тогда, в тот самый момент, пока ее продолжало мутить и выворачивать, она осознавала одну-единственную истину, самую главную, полагающую основу всей дальнейшей жизни. И это никак не было связано с новостями об отце. Она позабыла о нем, пусть и совпало, что он появился в день, когда ее судьбу в очередной раз ломало пополам в самом хребте. Сейчас, собирая воедино все признаки, которые она бездумно умудрилась проигнорировать, Женя выхватывала из воздуха мысль, что отныне, даже если она захочет забыть о Романе Моджеевском, ей это никогда не удастся.

Никогда-никогда. Он слишком прочно в нее врос, чтобы забыть о нем. Сам того не желая, он оказался ее частью, и это то, чего никто и ни за что у нее не отнимет – разве она смела мечтать о подобном еще только вчера вечером, когда весь ее мир казался разрушенным до основания, а она сама представлялась выпотрошенным механическим зайцем, который никогда уже не забьет в барабан, потому что сломался ключ?

У нее пылали виски и горела кожа. Волосы сосульками свесились вдоль лица. В зеркале отражались одни только глаза – покрасневшие, испуганные и сверкающие. Было что-то совершенно невозможное во всем ее утреннем облике, отчего она изумлялась себе все сильнее. Как могла пропустить? Как могла не заметить? Как это вышло?

Ясно было только одно, только в одном она не сомневалась сейчас нисколько: это чудо произошло в одну из их последних ночей, а значит, она едва успела запрыгнуть на ступеньку вагона уходящего поезда. Женя прижала кулачок ко рту, закусила костяшки пальцев и подавила смешок, рвущийся наружу, несмотря на то, как ей плохо. Этим смехом она боялась спугнуть нежданно накрывшее ее с головой счастье.

Когда стало чуточку легче, Женя ополоснула лицо холодной водой и неожиданно поняла еще одно. Самое главное.

Теперь она знает, как ей быть. Теперь все действительно обрело смысл.

И этот смысл – мира и мироздания, не зная о том, дал ей Ромка. А уж она сумеет его защитить!

В коридоре рефреном ее ликующим мыслям раздавались негромкие мужские голоса, впрочем, звучащие не самым мирным образом. Но оба резко замолчали, едва перед ними показалась бледная, с увеличившимися синяками под глазами Женя.

Папа, тот который Андрей Никитич, тут же подался к ней и негромко спросил:

- Нифураксозид? Или активированным углем обойдемся? 

- Да ей противорвотное надо! – заявил тут же второй «папа».

- Что мне надо, мы без вас разберемся, - негромко сказала ему Женя. – Уходите.

- Но Женя! – вскинул брови Уваров. – Я же по-доброму пришел, познакомиться, поговорить! Если ты думаешь, что я на что-то претендую...

- Тоже еще, претендент! – рявкнул Малич. – Слышал, что сказали?

- Я всего лишь хочу побыть с дочкой... на старости лет! 

- Я вам не дочь, а вы мне не отец, - Женя по-прежнему говорила тихо, но уверенно. – Уходите.

- Нельзя быть такой категоричной! – укоризненно проговорил Марат Валерьянович. – И я даже знаю, чье это воспитание!

Женька улыбнулась и подошла к Андрею Никитичу.

- Я тоже знаю.

А потом с удивлением обнаружила, как тот, перехватывая ее ладонь, с облегчением переводит дыхание, как воздухом наполняются его легкие и раздувается грудная клетка, выпячиваясь колесом.

- Так! – рыкнул Малич, снова становясь хозяином положения и Женькиным рассудительным отцом. – Концерт окончен! Цветы и торт – забрал. За дверь вышел. Живо. Дай ей хотя бы переварить, потом разберемся.

- Разберемся? – в замешательстве переспросил Марат, сделавшись даже как-то ниже ростом.

- Если Женя захочет разбираться, - с нажимом на слово «если» добавил Андрей Никитич своему «противнику».

- Уникальная клиническая картина! – восхитилась врач женской консультации по месту прописки, принимавшая двумя днями позднее будущую мать Евгению Малич в своем кабинете. Глаза ее, блестевшие из-под очков, были круглыми-круглыми, как и она сама. Но характер в ней чувствовался – кремень!

- Редчайший случай! – добавила врачиха, и это Женя еще даже в гинекологическое кресло не села. Так, устроилась на стульчике напротив и только-только раскрыла рот. – Как вы так умудрились-то, милочка, что в ваши годы у вас даже карточки нет, а?

- Да у меня ее даже в обычной поликлинике нет, - немного робея от вида этой представительницы белохалатного племени, пожала плечами Женя. – А здесь-то к чему?

- М-да... – крякнула Зоя Григорьевна – так было написано на двери в кабинет и на бэйджике на ее могучей груди. – Либо у вас крайне скучная личная жизнь, либо вам просто некому надавать по шее. Поскольку в мою компетенцию не входит ни то, ни другое, давайте сначала. Когда была последняя менструация? На всякий случай поясняю: меня интересует первый день!

- В сентябре, - пробормотала нерадивая пациентка и, чувствуя себя школьницей, давшей неполный ответ, быстро добавила. – Числа десятого. Примерно.

- Что значит, примерно? – опешила гинекологиня. – Вы серьезно?

- Я не думала, что может понадобиться, - не менее растерянно ответила Женя.

- О Господи... Слушайте, вы же женщина, вроде! Как это может не понадобиться? 

- Так же, как не надобилось предыдущие двадцать лет, - буркнула будущая мамаша.

- То есть это первый ваш ребенок? 

- Естественно.

- Хм... – разумеется, озвучивать мысль, посетившую ее, Зоя Григорьевна не стала. В самом деле, на своем веку эта дама повидала немало, но тем не менее, по старинке была уверена, что нет совершенно ничего естественного в том, чтобы рожать первого ребенка в возрасте тридцати семи лет. Впрочем, это было не ее дело, разумеется.

Для того, чтобы отвлечься, она повернулась к медсестре, и проговорила:

- Ирина Ивановна, давайте готовить документы. Тут поле непаханое, как видите.

- Конечно, Зоя Григорьевна, уже занимаюсь.

Зоя Григорьевна же, отпив из стакана прохладной воды, вышла на следующий раунд:

- Значит, числа двадцатого и более точную дату установить возможным не представляется?

- Это очень важно? – пробормотала Женя, смущенно поглядывая на медработниц.

- Для установления гестационного срока беременности – да.

- До пятнадцатого – точно.

- Ясно. У вас цикл нестабильный?

Женя утвердительно кивнула.

- Ну я, разумеется, не буду вам объяснять, что нестабильный цикл может быть признаком целого множества проблем. Вы взрослая женщина, сами должны понимать, и это ваша мера ответственности за собственное здоровье... Тест сделали хоть? Или уверены, что отсутствие менструаций – прямо точно оно. Больше же в вашем возрасте быть нечему.

- Сделала, теперь вот к вам пришла.

- Ну уже полегче, - улыбнулась Зоя Григорьевна. – Ладно, раздевайтесь, усаживайтесь. Вам пока Ирина подготовит направления. А мы пощупаем... ваше чудо. Кстати, - она вдруг замерла и внимательно посмотрела на Женю: - Оставляем же? Я правильно понимаю?

- Правильно понимаете, - улыбнулась ей в ответ и Женя.

- Вот и славно. Потом уже точно не решитесь, - удовлетворенно проговорила гинекологиня и махнула пациентке в сторону кресла. Осмотр провела быстро и, как ни странно, даже в приподнятом настроении. В самом деле – не каждый день встретишь такую испуганную старородящую мамашку с самыми что ни на есть наивными суждениями в вопросах деторождения. Ощущение у Зои Григорьевны складывалось определенно ясное: подопечная ей попалась, как дите малое.

Потому, когда они закончили возню в кресле, а Женя уже оделась, гинекологиня, подписывая формуляры, приготовленные медсестрой, проговорила:

- Вот вам направления, нужно пройти медосмотр. Список врачей, анализы. Мне все равно, в целом, где вы сделаете скрининги, я направляю туда, где бесплатно. Как пройдете все – сразу ко мне. Не тяните, у вас все же возраст, в котором лучше все держать под контролем. Прямо сейчас я проблем не наблюдаю, но... Разное бывает. Побольше бывайте на воздухе. По возможности двигайтесь, если хорошо себя чувствуете, но не переусердствуйте. От занятий спортом, если практикуете, воздержитесь, хотя бы до тех пор, пока мы не будем знать, что беспокоиться не о чем. Поменьше стресса, побольше витаминов и свежей, полезной еды. Ну и... я вам тут препарат пропишу. Пропейте обязательно. К следующему вашему визиту приготовим обменную карту и поставим на учет. Ясно?

- Ясно, - кивнула Женя, забирая все бумаги, попрощалась и вышла из кабинета, чтобы тут же наткнуться на торчавшего под дверью Андрея Никитича, не усидевшего в машине, пока она была у врача.

По официальной причине – он ее просто подвез в больничку. Но Женя прекрасно понимала, что дома он места себе не найдет после всей той старой, «маминой» истории, когда та, лечась от всего на свете, чтобы забеременеть, умудрилась активировать все возможные болячки. То, что у Жени совсем другой случай, понимал любой взрослый человек, включая Малича. Но это нисколько не отменяло паники и практически экзистенциального ужаса, в которые он впал, хотя и пытался виду не подавать.

Он бы вообще больше никогда не оборачивался. Что толку смотреть в прошлое? Что толку его ворошить? Он однажды так долго и смотрел, и ворошил, что даже не понял, когда все успело закончиться с Ниной – что оставалось любовью, а что – лишь памятью о ней. И как знать, может быть, и с Женей складывалось бы совсем по-другому, если бы он больше не оглядывался назад, уже по привычке. Впрочем, каждый божий день Роман Моджеевский все более упрямо внушал себе мысль, что жалеть тут не о чем. С чистого листа бы не получилось, а значит, все складывается так, как должно.

Если бы только она ему не снилась! Навязчиво и неотступно!

Нет, первый месяц миновал в его желании швыряться предметами в окружающих людей днями напролет, и потому ночи представлялись наименьшей из проблем, но чем больше проходило времени, тем заманчивее становились его сновидения и тем отвратительнее казалась его реальность. Там, в этих снах, он видел Женю, как в последнее утро, когда собирался выйти за дверь. Он прижимала к подбородку воротник халата, сонная и домашняя, и произносила снова и снова фразу, которая не давала ему покоя: «Спасибо, что оставил наше только для нас». Что она имела тогда в виду? Что, мать ее, она тогда хотела ему сказать?

Наверное, именно для того, чтобы узнать, он и медлил раз за разом, не уходя за порог. Просто ступал к ней – и оставался рядом навсегда. Потому что сама жизнь должна была научить его, что эта невозможная, неразгаданная им женщина – его женщина – имела в виду.

Потом Роман просыпался, возвращался в свой мир и снова начинал себя убеждать, что эти неправильные чувства в прошлом, хотя все в нем тому противилось, будто бы он сумасшедший, а Женя вот-вот войдет в комнату и пожелает ему доброго утра.

Моджеевский в этой связи становился все более замкнут. И от этого окружающие считали, что он попросту слетает с катушек и приближаться к нему опасно, хотя вообще-то за весь ноябрь он даже не наорал ни на кого ни разу. Ну так, чтобы душу отвести.

Декабрь застал Моджеевского врасплох. Из теребящих его снов Женя перекочевала в реальную реальность. Не в том смысле, что перекочевала сама – кто бы ей позволил? Роману, конечно, было плохо, но чувствовать себя лохом – тоже радости мало. Какая-то гордость у него имелась.

Однако обстоятельства складывались таким образом, что мозг то и дело вырывал из рутинных дел именно те, которые напоминали ему о Женьке.

К примеру, по утрам Лена Михална, стала часто готовить булочки с черничным джемом, именно такие, какие нравились его бывшей невесте. И неважно, что Бодька готов был продать за них душу дьяволу, так любил их сам. В сознании Ромки это были Женины булочки. Жуткое на самом деле чувство – только что он стоял прямо перед любимой женщиной в собственном сне, а потом просыпался – и на весь дом пахнет выпечкой с черникой.

В глубине души Моджеевский был уверен, что таким образом Лена Михална ему мстит. Она вернулась довольно нехотя и только на три дня в неделю, заявив, что пора воспитывать в этом неблагодарном семействе хотя бы немного самостоятельности. Единственный аргумент, который подействовал на нее, это что Богдан теперь живет с отцом и его надо чем-то кормить. Лена и кормила. Принципиально – только Богдана и Ринго. Роману за прошедшие пару месяцев даже кофе не сварила ни разу. Искать другую домработницу Моджеевский не хотел – тоже принципиально. Потому что он очень тяжело отвыкал от одних людей и привыкал к другим в близком кругу общения, который не касался бизнеса.

Так и жили теперь мужским коллективом – Ромка, Бодька и Ринго. Пришлось вспоминать молодость, когда он даже стрелки на брюках гладить умел.

Однажды о Жене напомнила Нина. Вряд ли нарочно. И вряд ли вообще хотела бы каким бы то ни было образом тыкать в него несложившимся браком в свете всего произошедшего.

Сначала она месяц молчала после его дня рождения, потом Бодька от нее уехал, и это стало поводом для того, чтобы прервать молчание. Впрочем, теперь тон их общения изменился, вернулся к изначальному, холодноватому, отстраненному... иногда язвительному, если Нина бывала не в духе. Она спрашивала о сыне, периодически предлагала тому вернуться. Сдержанно отвечала на вопросы Романа о Тане, которая, впрочем, когда ей было что-то нужно, звонила сама. Можно было бы считать, что они отмотали назад время и никакой Евгении Малич и его намерения на ней жениться не было, если бы не присутствие Богдана на даче. И если бы не полное равнодушие Моджеевского-старшего к бывшей жене. Раньше ее язвительность его ранила, теперь были проблемы посерьезнее.

К зиме Нина, чувствуя, что он стал совсем чужим, вышла из берегов. Была годовщина их брака, и она решила его по этому поводу поздравить. Естественно, не вполне трезвая. И конечно, совершенно бесшабашная по этому поводу. Пожелала, чтобы все у него было шоколадно. Потом поинтересовалась, любит ли он шоколад. Потом добавила, что даже не знала, что он так любит шоколад. И еще, чтобы темная полоса в его жизни была связана только с ним. С шоколадом.

«Жаль, что твоя великая любовь оказалась не такой уж большой любительницей сладкого!» - напоследок заявила Нинка, рассмеялась и отключилась. Роман еще долго прижимал телефон к уху и не мог убрать его в сторону. На том конце женщине, с которой он прожил двадцать лет, было плохо.

Впрочем, ему тоже было дерьмово. Удар Моджеевский принял для себя. Он не знал, как это чудо сотворил его пресс-центр, но после скандала с мулаткой (угораздило же) трепали их имена недолго, а Женю, насколько он знал, вообще не трогали. Нина же решила, что Евгения Малич бросила его после измены. Все так решили. Роман не стал разубеждать. Быть накрытым волной всеобщего осуждения ему как раз не привыкать.

Но так хотелось знать, как Женя отреагировала на всю эту грязь? Как-то же должна была! Ведь невозможно, чтобы было прямо-таки все равно. Если уж его самого потряхивало от того, во что вляпался!

Но тишина между ним и Женей никогда не была глуше, чем в том чертовом декабре, когда все вокруг кричало о ней. Или это он сам себе придумывал поводы?

В середине месяца, когда народ вокруг уже активно мельтешил с подарками и планами на рождественские праздники, Ромка занял выжидательную позицию и никуда не рыпался. К концу года, как обычно, навалилось столько работы, что он едва успевал оторвать нос от компьютера. Друзья звали встретиться на праздники и пропустить по рюмке-другой. Партнеры или потенциальные партнеры, в зависимости от уровня понтов – приглашали на какие-то вечеринки, благотворительные концерты и рауты. Борисыч бухтел, что лучше б Ромке слетать куда-нибудь в теплые края, оторваться уже до конца, выпустить пар, перебеситься, авось полегчало бы. Черт его знает, насколько кислым было выражение лица олигарха Моджеевского, что ему его собственный начальник службы безопасности такое советует.

А Фролов – на то и Фролов, чтобы вызывать Ромино недовольство.

Началось все безобидно. За обедом, который они ели в его кабинете во время обсуждения следующего шага в направлении интеграции с европейским рынком. На следующий год были намечены те еще вершины, жаждущие быть покоренными. И они бы обязательно всячески проанализировали каждую из них, если бы в какой-то момент у Фролова не зазвонил телефон.

- Да, Жанна Леонидовна, - радостно закивал трубке Виктор Валентиныч, как известно, после Раечки любимой своей женщиной считавший Жанночку – главного бухгалтера. – Что там у вас случилось?

Ромка подпер кулаком щеку и отвлекся от своего супер-исполнительного-директора, уныло ковыряя салат в тарелке.

- Да я вас умоляю, дорогая Жанна Леонидовна, ну и что, что звонят? – продолжал, между тем сюсюкать с главбухом Фролов. – Сегодня какое число? Пусть календарь сверят. Мы коммерческая организация, какое нам дело до работы казначейства. Мы можем хоть двадцать девятого под елку перечислить, остальное не колышет. У нас есть куда более первостепенные задачи, чем эти попрошайки от образования!

На последней, довольно-таки сильно резанувшей по слуху фразе Моджеевский, словно проснувшись, поднял голову. И даже взгляд его оживился и заблестел, чего за генеральным давненько не водилось.

- Да, конечно, Жанна Леонидовна, так и передайте университетской бухгалтерии. Заплатим, потом, по сроку! – продолжал вещать Фролов, по незнанию подписывая себе приговор, поскольку Роман уже и встал во весь рост, продолжая выслушивать его разглагольствования. А потом, когда наткнулся на глаза начальства, отличающиеся в эту минуту своим фирменным прищуром, едва сглотнул – так внезапно пересохло в горле.

После чего осторожненько попрощался и, практически безропотно принимая свою дальнейшую участь, печально вздохнул.

- Кто денег просит? – счел нужным уточнить Роман, прежде чем начать экзекуцию.

- Политех.

- На что?

- На вашу именную стипендию.

- Почему не платим?

- Да платим мы! – в последней попытке оправдаться взвился Фролов. – Но у нас сроки позволяют и позже это сделать по договору! Сейчас, Роман Романович, есть и поважнее дела, конец года, выплаты по контрактам… а эти теребят! Вот чего они теребят? Давно у них аудит проходил? Когда такое было, чтобы мы не платили? Сроки же… пусть сами читают.

Ромка поджал губы и нахмурился. Женя вряд ли звонила бы лично по поводу финансирования. Нет, не Женя. И не главдракон… тьфу ты! – Любовь Петровна, в смысле. Этой не по чину. Может, Таша? Усердно переваривая эту мысль, Моджеевский направился к окну. Взрослый, блин, мужик. Можно даже сказать, старый. Других дел нету, кроме как вот это все?

- Кажется, Виктор Валентиныч, - проговорил Роман, вопреки всем собственным установкам, - они за все время раньше срока выплату ни разу не попросили. Значит, чем-то аргументируют?

- У них казначейство двадцать шестого закрывается, хотят успеть выплатить всю стипендию заранее.

- Заранее?

- Угу.

- Ну так дайте им денег, раз им надо. В чем проблема-то?

А в том, Ромыч, проблема, что ты больше бабу из политеха не трахаешь. Вот и расслабились. И Жанночка, и Витенька. И все остальные. А уж после проверки, организованной тобой лично, так и вовсе… посвященные в твои финансовые интересы искренно считают, что госпожа Малич в опале, политех в жопе, и можно на все забивать.

Роман резко развернулся к Фролову и совершенно невозмутимым тоном заявил:

- Там дети знаешь какие? Мне на последней встрече их проект показывали по энергосбережению, который они с исследовательской частью разрабатывают. Еще пару лет, и такие везде будут в ходу, а представь себе, если у нас – у первых? Я тебе уже говорил, такие вещи стимулировать надо.

- Да мы и стимулируем! Согласно договору. Выплата до тридцатого числа каждого месяца, - это Фролов заявил совершенно зря. Брови Романа Романовича были сведены в одну точку на переносице, а серьезность уступила место раздражению.

- И? Я не пойму, Витя, почему я вообще должен тебя уговаривать? Я сказал – платите сегодня, значит, платите сегодня! Вам на выплату время нужно. Потом пока на счет упадет. Потом пока они сами обработают. Вот тебе и елка. Или ты думаешь у них там роботы сидят? Так живые люди, вообще-то! Тоже спать хотят у себя в кроватях, как и ты! И это… по фонду тоже платите!

- Так вы же велели заморозить, пока проверка…

- Да проверили уже! Результаты меня удовлетворили. Сегодня чтобы провели, завтра выписки у меня на столе. Вперед. Работать!

И с этими словами Моджеевский сердито плюхнулся за свой письменный стол и вызвал Алену – убрать следы их неудавшейся трапезы, поскольку никакого аппетита у него и раньше не было, а теперь вообще отшибло. Спасибо, Женечка. Вот тебе денежка, работай.

Нифига она в прошлое не уходила. Наоборот – все еще оставалась его настоящим, не желала вытесняться из мыслей, и любая мелочь напоминала ему о ней. Или это он сам только и искал повод вспомнить?

Но чем быстрее бежали дни, приближая конец этого странного года, когда Моджеевский чуть не отправился под венец, тем сильнее его затягивала трясина собственного одиночества, которое, даже несмотря на присутствие Богдана, никуда не исчезало. Декабрь – время подведения итогов. Ромкины – были неутешительны.

И совершенно неясно, как это среди ночи он оказывается сидящим за монитором лэптопа и вовсе не читающим абзац за абзацем отправленный юристами договор с их пометками, а зависает на сайте агентства знакомств «Купидон», на котором, правда, нет никакого движения. Просто оплаченный домен – не более. Ни новостей, ни свежих анкет. Оно и правда давно не работало. А Жениных данных он вообще не находил. Может быть, уплыли куда-то далеко, в архив. Или она сама попросила убрать. Борисыч бы не стал – надо оно ему!

На следующий день Моджеевскому, в очередной раз невыспавшемуся и уставшему, как собака, приволокли на согласование несколько городских проектов, в которые он как меценат обещал вкладываться. Роман традиционно выбирал что-то наиболее пафосное, требующее размаха – ну там мост построить, соединяющий берега гавани, или, к примеру, разбить парк дикой природы и навезти туда диковинных животных, которые будут жить в условиях, близких к природе. Любил он пустить пыль в глаза, чего уж греха таить. Очень любил. И конечно, не заметил бы невзрачного файлика, прикрепленного к сообщению начальника отдела работы с общественностью, если бы не один крохотный нюанс – претенциозное название «Новое дыхание старого дома: Гунинский особняк и современность».

Евгения Андреевна Малич радостно сдала ключ от кабинета вахтеру, привычно улыбавшемуся ей и отвешивавшему комплименты, и вышла на крыльцо, едва сдерживаясь, чтобы не разразиться хвалебной песнью во славу окончившегося рабочего дня, во время которого ей пришлось стать жертвой нападения нового заместителя главдракона и главного экономиста, моментально окрещенного Ёжиковной (звали новоприбывшую Александрой Йожефовной Ротштейн, и нападала она с пирожками собственного приготовления или иногда – с рассказами о своих многочисленных хобби, родственниках и жизненных перипетиях). С главдраконом у Ёжиковны сейчас цвел конфетно-букетный период, но и с остальными новоприбывшей хотелось подружиться. И потому сегодня она ходила дружить к Жене. Декабрь же в бухгалтерии не самый подходящий месяц для дружбы, а уж если ты расчетчик – так и вовсе «не трогайте меня, а не то покусаю». Женя, разумеется, еще как-то держала себя в руках (чем больше забот, тем меньше времени на дурные мысли), а вот Таша уже натурально на людей кидалась, посмевших забрести к ним в кабинет и мешавших им трудиться. Словом, еще один жирный красный крестик на календаре поставлен – и слава богу. Можно топать дальше. Женя и топала – на выход, на улицу, под нависшее низко над головой черное вечернее небо. Налетевший ветер не сулил ничего приятного, но она мужественно сунула нос в огромный толстый шарф и успела сделать шаг на следующую ступеньку.

В этот самый миг, в очередной раз надламывая ее день, жизнь и мир, откуда-то снизу, от самого начала крыльца, прозвучал голос, которого она не слышала уже несколько месяцев. Голос был негромкий, серьезный и даже, кажется, немного сердитый. Коротко-коротко. Два слога. Четыре буквы. До самого сердца.

- Женя!

Замерев на месте, она вздрогнула и всмотрелась в темноту, разрываемую редкими фонарями и фарами пролетавших мимо автомобилей. Первый удар в висках. Вернуться в кабинет и позвонить отцу. Потому что она точно знала – встречаться им с Романом незачем. Даже если это было единственным, о чем она мечтала столько времени. Второй удар. В горле. Остановить себя. Тут, на месте. Смотреть прямо перед собой. И не втягивать папу. Третий удар. Спустившийся ниже, в грудную клетку, и отдающийся в конечностях. И ей не восемнадцать лет, чтобы бегать от мужчин. Раньше надо было. Теперь поздно.

Поежившись под промозглым ветром, Женя медленно, как на ватных ногах, спустилась с крыльца и молча остановилась в двух шагах от Моджеевского. Ближе подходить не рискнула – страшно. Очень-очень страшно, потому что ей одинаково сильно хотелось и видеть его, и никогда больше не оказываться рядом.

Он же, нахохлившись, как большая хищная птица на сильном ветру, чуть заметно подался вперед и, если бы она заглянула в его глаза, то заметила на одно мгновение промелькнувшую в них жадность, когда целиком и сразу поглощаешь образ человека, которого не встречал бесконечно давно, и так же бесконечно скучал по нему.

Но эта вспышка погасла, едва вспыхнула, и он проговорил тем же тоном, что и звал ее, показавшуюся на ступеньках:

- Привет. – Просто. Два слога, шесть букв. – Нам надо поговорить.

«Нам не о чем разговаривать», - почти слетело с ее губ – предельно ясно и очень по делу. Но успев себя остановить, Женя спросила:

- О чем?

Голос прозвучал глухо. И это, конечно, от холода. Шум улицы, гомон людей, свист сквозняка, забравшегося сюда, ее перекрикивали.

- О Юле, - точно так же глухо отозвался он. – Это важно.

Женя медленно перевела дыхание. Раз-два. Вечер увлекательной арифметики. Все-то она считает, бухгалтер должен считать. И, не сдержавшись, усмехнулась:

- Ну и чем тебе Юлька не угодила?

Моджеевский нахмурился. Все тот же ветер, игравший между ними сейчас, одинаково их терзающий и заглушавший их голоса, ударил ему в лицо, отчего седоватая челка упала на лоб.

- Ну почему сразу не угодила? – криво усмехнулся Роман. – Девочка как девочка. Только лезет куда нельзя. Тебе это надо бы знать. Поехали поговорим где-нибудь.

- Я никуда с тобой не поеду! – звонко выпалила Женя и для подкрепления этого вскрика мотнула головой, отступив от Романа.

Но он тут же сделал этот шаг к ней, не позволяя сократить расстояние. Как в танце, ей-богу.

- Не тебе вести себя, как обиженная девственница, - ледяным голосом проговорил Моджеевский. – Потому ты просто меня выслушаешь. В твоих интересах, как и все остальное.

- В моих интересах? – подавляя волнение, переспросила Женя. – Ты понятия не имеешь о моих интересах. И действуешь всегда только в своих. Есть что сказать – говори. Только, пожалуйста, недолго. Холодно.

- Холодно, - нехотя согласился Ромка. – Ладно, к черту. Пойдем, в твою кофейню зайдем. Устроит?

- Ты мог позвонить, если это так важно, - хмуро проговорила она, все-таки кивнула и, обойдя Романа, быстро направилась через дорогу. Ну какая разница, что ее устроит, когда его не было больше трех месяцев! Лишь бы не ехать никуда с ним сейчас...

Моджеевский, сойдя следом с бордюра, поравнялся с Женей и оказался как-то совсем рядом. Слишком рядом – и запах его парфюма напомнил о том, какой он был возле нее, отчего едва не поднялись волоски на затылке, скрытом шарфом. А ведь они всего-то пересекали улицу. Не больше.

- У меня появилось время – и я заехал. Это не телефонный разговор, - ответил Роман. – Двадцать минут как-нибудь потерпишь мою физиономию.

- Тогда записку бы написал, – снова не сдержалась Женя, ускорила шаг и буркнула себе под нос: – В эпистолярном жанре у тебя особенный талант!

- Ну прости, не додумался! – огрызнулся он, ощетинившись.

«Красноречием не владею, чтобы красиво мозги пудрить. У меня все по-простому. Цацок надарил – и в койку». Последнее сказано не было. Сдержался кое-как. Не без труда. И лишь потому, что перед их носом оказалась дверь в кофейню, которую он открыл перед Женей, пропуская ее вперед. Рядом. Слишком рядом от себя. Так, что слышал ее запах, отчего не к месту вспомнилось, какая она была возле него, и от этого воспоминания болезненно заскребло под ребрами. А ведь всего-то в зал вошли. И все.

Он кивнул ей на ближайший свободный столик и проговорил:

- Давай кофе.

- Я не собиралась пить кофе. Я собиралась домой, - устраиваясь на предложенном месте, упрямо отказалась Женя. Нельзя ей кофе! Врачиха не велела! Отец унюхает! Нельзя!

Но Роману этого всего знать совсем не надо. И она лишь беспомощно наблюдала, как он тащит свои и ее вещи на вешалку, устраивает их там, потом возвращается к ней и усаживается напротив, оглядываясь по сторонам – не привык буржуй к подобным заведениям. Но теперь уже она жадно и торопливо, пока есть время, пока это незаметно, всматривается в него. Высокого, стройного, в светлом свитере, который тоже пахнет им и так невозможно ему идет... что плакать хочется.

А она?.. А что она?

Признаков беременности пока не видно, к счастью. Но токсикоз все еще не дает ей жить. Не выспалась, волосы из-под шапки примяты, глаза, должно быть, совсем несчастные. Еще не хватало все это ему показывать!

И она торопливо опускала ресницы, чтобы он и не видел, потому что они снова менялись ролями. Теперь смотрел Рома. Говорил. Что он там говорил?

- Ну значит, придется повременить... с домой, - услышала Женя сквозь шум в ушах и пришла в себя. – Лучше поделись информацией, с каких это пор твой Юрага взялся окучивать твою сестру? Не то чтобы мы с Богданом умирали от ревности, но ты бы разобралась.

На мгновение Женя замерла, совсем не понимая, что же это такое она услышала. И придя к закономерному выводу, что лучше уточнить, осторожно спросила:

- В чем именно я, по-твоему, должна разобраться?

- Ну как минимум, в том, что происходит с твоей Юлькой, что она... как это... Весь Инстаграм его рожей забила. Ладно Богдан, он переживет. Но это... ненормально как-то, не находишь? Ей восемнадцать хоть есть? И взрослый мужик! – «Твой взрослый мужик, между прочим!»

Язык в очередной раз им был прикушен вовремя. На сей раз спасла девчонка-бариста, по совместительству – кассир и, видимо, немножко официантка.

- Без заказа сидеть нельзя! – запротестовала она, с неодобрением глядя на Ромку из-за своей барной стойки.

- Ну так дайте нам меню, что ли! – огрызнулся в ответ Роман, не выпуская из виду Женино непривычное, но такое родное лицо, на котором он сегодня совсем не мог читать мыслей. Не понимал их. И ее реакций не понимал, что ужасно злило.

- Заказ делаете на кассе! Меню – вон! – и девчонка, врываясь в его размышления, указала за спину, где на обычной, почти школьной доске для мела были расписаны наименования и цены.

- Вот бред, - буркнул Роман.

- Если ты все сказал, можем уйти, - пожала плечами Женя. И мир вокруг обесцветился, сделался белесым от холода в ее голосе.

Что бы ни придумывала Женя про их встречу с Романом, в одном совсем не ошиблась – она выбила почву у нее из-под ног. И теперь ей снова долго и упорно придется искать равновесие, чтобы не вспоминать каждые пять минут о стихийном бедствии, каким стал для нее Моджеевский. Ворвался в ее жизнь глобальным катаклизмом, и исчез, разрушив все, словно десятибалльное землетрясение.

Думать о чем-то другом не выходило. Женя снова и снова вспоминала сегодняшнюю встречу и те несколько месяцев, которые они провели вместе. Снова и снова она озадачивалась вопросами, которые с таким трудом заставила себя оставить в прошлом. А теперь к ним добавились еще и новые.

Зачем он приходил? Зачем он, черт побери, на самом деле приходил? В заботе о Юльке? Чепуха. Не сходится. Он, конечно, любит причинять добро. Уж эту его черту Женя знала слишком хорошо. Но можно подумать, его и правда волнует, что происходит с младшей Жениной сестрой!

Ответы не находились. Женя кружилась больным животным в замкнутом кругу собственных мыслей и вынужденно загоняла себя в прошлое. В их последний вечер. На ту проклятую вечеринку. Когда видела, когда чувствовала – что-то случилось. Но легкомысленно полагалась на то, что Роман всегда знает, как правильно. Впрочем, он действительно знает. И поступает сообразно. Ему было плохо – он принял правильное решение. Для себя. Сама Женька – допустимые потери для таких, как Моджеевский. Одной больше, одной меньше.

И только Юлька совершенно не вписывалась в эту концепцию. Зачем Роману беспокоиться о чужой для него девчонке? Глупо и не логично.

Понимая, что вновь идет по своим же собственным следам, Женя вздыхала, вертелась в постели и надеялась на спасительный сон. Но стрелки равнодушно отсчитывали часы, а она по-прежнему бродила в лабиринтах безответных вопросов.

Уже перед рассветом, когда все еще темно, но чокнутые птички начинают отчаянно орать под крышей, Женя смирилась с неизбежностью бессонной ночи и безрадостностью наступающего дня. Кроме того, о себе настырно напоминал желудок, в кои-то веки требуя еды.

Вечером, после того, как отец привез ее домой, она отказалась от ужина и под пристальным взглядом Андрея Никитича ускользнула в свою комнату, чтобы поутру на цыпочках прокрасться в кухню, где можно выудить из холодильника подходящие для бутербродов продукты и спустя десять минут устроиться на стуле с чашкой чая и телефоном. Все же стоило узнать, что именно так смутило Романа и при чем здесь вообще Юрага.

Второе стало очевидным сразу же, едва она заглянула в профиль сестры. Бывший коллега и нынешний сосед мелькал почти в каждом Юлькином посте. Из увиденного Женя сделала два важных для себя вывода. Артем читает лекции в Юлькиной группе, а сама Женька, отвыкнув от прелестей виртуала, пропустила, кажется, важное в жизни сестры. Но главное оставалось ею не понятым: связывает ли Юльку и Юрагу что-то еще? То, на что так упорно намекал Роман.

Женя снова полистала публикации мелкой в попытке разобраться, но ей отчаянно мешал собственный организм. В голове медленно нарастала боль, а голод уступил место тошноте. Проведенная без сна ночь не добавляла ни сил, ни бодрости. Спасибо Моджеевскому, продолжавшему оставаться стихией в Жениной жизни, навязывая свои правила. Или это потому что он стал ее главным мужчиной, к чьим словам хочется прислушиваться?

Женька глянула на часы – пора собираться на работу. Но черта с два после своего увлекательного времяпрепровождения вечером и ночью она сможет доплестись до университета, а не то что отсидеть там положенные девять часов.

И набравшись смелости (или наглости, тут как посмотреть), Женя решительно набрала Горбатову. Та после возобновления финансирования фонда Моджеевского несколько сменила гнев на милость и теперь полыхала праведным огнем на пару дней в неделю реже.

- Доброе утро, Евгения Андреевна! Что-то случилось? – услышала Женя после четвертого гудка и почему-то была уверена, что главдракон уже не то что не дома, но даже и не в дороге. А сидит в своей пещере и, таким нетривиальным способом взывая к совести окружающих, трудится во благо родного университета и ради закрытия финансового года. И даже Горбатовский вопрос прозвучал весьма укоризненно, будто она заранее знала, зачем Женя ей звонит.

- Любовь Петровна, - вкрадчиво проговорила Женька, – я очень плохо себя чувствую. Можно дома поработаю?

- Давление? – демонстративно попыталась проникнуться Горбатова.

- Ну да, давление, - подхватила Женя.

- Хм… угу… а что там почасовки? Всех внесли? Я учебному отделу давала распоряжение до пятнадцатого все сдать, позже не примем.

- Все сделали, еще вчера, - торжественно доложила Женя. – Домой не ушли, пока не разнесли.

- Хм…  - чуток озадаченно пошамкал пастью главдракон, совершенно точно засекший накануне Женю с господином Моджеевским в кофейне напротив корпуса. Они столь горячо общались, что Горбатова едва отлепилась от витрины и пошла своей дорогой, чтобы не заметили. На фоне возобновленного финансирования и приглашения главного олигарха Солнечногорска на прием к ректору – это свидание казалось весьма пикантным. Еще пикантнее выглядело сегодняшнее недомогание госпожи Малич, но говорить об этом прямым текстом самой наблюдательной из всех наблюдательных рептилий было как-то не с руки. Потому она деланно строгим тоном предпочла уточнить:

- А стипендия? Наташа без вас справится одна?

- Конечно! – заверила Женя. – Вы не переживайте, Любовь Петровна. Я сегодня отлежусь, завтра буду. Все сделаем вовремя.

- Но мы же сможем предварительно посчитаться в пятницу? Или как? С учетом темы «Горизонт»? – не отставала Горбатова, жаждущая подробностей, но не представлявшая, как до них докопаться.

- И расчет обязательно сделаем, - Женя сейчас могла пообещать Горбатовой даже достать Луну с неба, только бы она ее отпустила. – С учетом всего.

- Хм… ну да… хорошо… с давлением шутить нельзя, с ним лучше отлежаться, - наконец проговорила Горбатова. – Вы уж… поаккуратнее там, Евгения Андреевна.

- Да, конечно, - энергично закивала Женька, от радости не соображая, что главдракон ее не видит. – Спасибо вам, Любовь Петровна.

Женя попрощалась, отключилась и снова сунулась в список контактов. Она набрала Юрагу и вновь вслушивалась в гудки, надеясь, что он не спит и что в Солнечногорске. Вот уже пара месяцев, как он жил на два города, и Женя об этом знала. Как и о том, что он работает в вузе, вычитывая какой-то предмет внешним совместителем. И эта работа ему даже нравится, пока он неутомимо подыскивает что-то всерьез и надолго. Но в Солнечногорске все, что «всерьез», принадлежит Моджеевскому. А то, что «надолго» - не всегда соответствует амбициям. На компромиссы, как это было с университетом, Артем уже не соглашался, однажды, во время очередной их прогулки, заявив, что на меньшее, чем «работа мечты» он уже не пойдет. Не в том возрасте, чтобы писать черновик собственной жизни.

Они теперь часто гуляли вместе. Так получалось. После памятной встречи в выходной день на набережной, когда Юрага шел с вокзала, он приложил все усилия, чтобы убедить ее на совместный променад уже на следующий день, в воскресенье. А там и до субботы недолго – всего лишь пять рабочих дней. Они наконец перешли на «ты» и перестали шарахаться друг от друга. Бродили по набережной, кормили птиц, обсуждали любимые книги и фильмы, которые у них часто совпадали. Оказалось, что оба неплохо разбираются в архитектуре, которую Артем «прощупал», еще учась в универе, когда участвовал в разработке проекта строительства, а Женя просто любила, с самого рождения живя в Гунинском особняке. С ним было… интересно. Даже весело. И он умел поднять ей настроение или согреть – угостив чашкой чаю в промозглый день. И еще – исправно возил ей те самые столичные пироги, пришедшиеся им по душе.

В то утро ей повезло. Артем был дома и даже уже проснулся, хотя все еще валялся на диване под теплым одеялом. После «пропажи» Фьюжн с просторов интернета он довольно рано ложился и высыпался к семи утра. А на этой неделе еще и дома. Свой блок лекций уже вычитал, зачеты ему сдавали в дистанционном режиме, а сессия в январе. Потому своим мини-отпуском Юрага пользовался, мотаясь по собеседованиям. Но сейчас – был дома.

Увидав ее имя, высветившееся на дисплее одновременно с любимой «Neutron Star Collision», Артем мгновенно принял положение сидя на диване и под жизнеутверждающее «Love is forever, And we'll die, we'll die together» быстро принял вызов, бодро выпалив в трубку:

- Доброе утро! И за что мне такое счастье?

- Доброе, - поздоровалась Женя. – Артем, ты в городе? Мне надо поговорить. Это важно, для меня важно.

- Раз сама звонишь, значит, дело государственной важности, - продолжал улыбаться Артем. – Дома я сегодня. И до конца месяца дома.

- Я могу зайти?

- Сейчас?

- Ну если тебе удобно.

- Мне удобно! – выдохнул Юрага, подрываясь с дивана и замельтешив по комнате в поисках спортивок. – Мне вполне удобно! Как раз позавтракаем! Ты сегодня чего? Не на работе?

- Нет, не на работе. Я скоро буду.

И действительно, кутаясь в толстый платок, она уже очень скоро звонила в дверь квартиры, где жил Артем. Юрага встречал ее во всеоружии. В смысле одетый, с застеленным диваном и заваренным чаем – он как-то быстро привык, что у Жени сменились вкусы и кофе она больше не пьет. Потому теперь держал в доме пару сортов. На всякий случай. Вдруг зайдет. И вот дождался, причем слово «дождался» было написано у него на физиономии. В конце концов, девушек можно поить и чаем.

- Привет! – радостно выпалил он, глядя на нее. Единственное, чего он не успел – это причесаться, но в остальном – это был все тот же чистоплюй Юрага, только утренний.

- Да, привет, - суетливо отозвалась Женя и, переступая порог его жилища, быстро проговорила то, что вертелось на языке уже некоторое время, пока она выстраивала в своей голове разговор с Артемом при двух имеющихся вводных: Юлькин профиль и уверенность самой Жени, что предполагаемое Романом – бред самой чистейшей воды! Просто потому, что она знает Юрагу не один год. И по работе, и теперь, совсем немножко, в личном: – Ты в курсе, что моя Юлька – твоя студентка?

Артем посторонился, пропуская Женю в прихожую и доставая для нее тапочки. На минуту завис. Потом посмотрел на нее. И наконец, проговорил:

- Я раньше ее никогда не видел, чтобы утверждать точно, но по фамилии предполагал, а что?

- Не видел? – медленно повторила за ним Женя. – И… между вами ничего нет?

- В смысле – ничего нет? – не понял Юрага, возвышаясь над ней.

- В самом прямом! Она… она весь Инстаграм тобой залепила.

- Как это? Она меня чего? Снимала? – совсем опешил Артем.

- Ну вероятно, - Женя пожала плечами и устало пробормотала: - Господи, у вас там что, других преподавателей нет?

На это он не знал, что ответить. Лишь очень внимательно смотрел на нее, пока до него доходило, о чем она толкует. А когда дошло, взгляд его заметно потемнел, и он очень осторожно придвинулся к ней.

- То есть, ты считаешь, что твоя сестра... что? Увлеклась мной? – спросил Юрага, опершись ладонью о стену возле ее лица.

- Не знаю я, что мне считать, - вздохнула Женя. – Я правда не знаю. У вас точно ничего?..

- Чего ничего?! – сердито выдохнул Артем, а потом разведя руки в стороны, закричал: – Женя, ты серьезно?! Вот правда – серьезно спрашиваешь у меня такое? Именно у меня! Ей сколько лет! Восемнадцать есть хоть? Я тебе что? Извращенец? Или... или у меня пунктик на сестрах Малич? Вот любую – лишь бы Малич? Тогда, может быть, мне в дурку пора, а? А то я и не в курсе!

- Не кричи, - уныло попросила Женя. – Я не могла не спросить. Она моя сестра.

- А я у нее практический маркетинг читаю! – сбавив тон, продолжил возмущаться Юрага. – Мы там что? Целуемся на фотографиях? Или по клубам вместе зажигаем? Или что там сейчас дети делают в этом возрасте?

- Она и раньше была довольно самостоятельной. Еще и упрямая в силу возраста.

- Ну она – ладно. Обо мне ты как могла такое подумать? То есть по выходным я выгуливаю тебя. А когда в столицу мотаюсь – твою сестру?

Среди всего этого в отчаянной горячке и беспрестанной гонке подошел конец года. Года календарного, года бюджетного, года рабочего. Года больших перемен и больших разочарований. Впереди маячили подступающие и наступающие на глотку рождественские каникулы, Горбатова носилась откормленной ящерицей между плановым и расчетным, всех поторапливая и обо всех хлопоча, а между ее визитами что плановики, что расчетчики отчаянно пытались выдержать финальную пытку сразу под двумя девизами: «Выгрести все в ноль!» и «Казна закрывается двадцать шестого!».

Впрочем, с этим работники бухгалтерии успешно справлялись, хотя и не без отдельных трудностей. То в НИЧе дефицит бюджета по страховым взносам обнаружится («а мы думали, там будет экономия!»), то счет за теплоэнергию теряется в последний день оплаты. Но подобные мелочи жизни вполне переживаемы, и на Женькины охи и ахи Ташка-пташка лишь отмахивалась: нет нерешаемых проблем! Ее вот все возможные мужики под праздники бортанули, а она ничего, не унывает, собирается поехать куда-нибудь в горы, покататься на лыжах, как белый человек встретить Новый год. А для этого планирует отпуск и слезно уговаривает Женю выплатить зарплату двадцать четвертого, чтобы свалить в него до католического рождества.

«Нам же все равно ректорский прием не светит!» - уныло вздыхала Таша, мечтавшая вот уж который год о чести быть приглашенной на это мероприятие для избранных, даже не подозревая, что в это самое время не кто-нибудь, а сам главдракон сгущает особые магические тучи вокруг двери в расчетный и делает это прямо в ректорском кабинете.

«Моджеевский приедет! – ошалело выдыхал Владимир Павлович, во все глаза глядя на Любовь Петровну и бросая телефон на стол перед собой.

«Как это приедет? – недоуменно уточнила Любовь Петровна, не веря своим ушам. – К нам приедет? На корпоратив приедет? У него что? Других дел нет?!»

Но, видимо, других дел у главного олигарха и предводителя всех солнечногорских бизнесменов действительно не было. Приглашение ему отправили скорее для проформы и из чувства долга. Никто всерьез не думал, что он его примет, а тут – на тебе. В разгар рабочего дня, когда ректор и главдракон преспокойно ругались, кроя друг друга матом и определяя круг лиц, достойных дополнительного списка для премирования, позвонила секретарша Моджеевского, чтобы уточнить о времени и дресс-коде. Владимир Павлович впечатлился. Любовь Петровна прикусила губу, судорожно соображая, что бы это значило. Сначала этот любитель отнюдь не юных фей от бухгалтерии замораживает им финансирование и устраивает кровавые репрессии, что сопровождается его якобы разрывом с этой самой феей. А потом неожиданно возобновляет выплаты и мило беседует с брошенной особой в кофейне прямо перед носом у всех сотрудников университета по окончании ее рабочего дня. Соответственно, нельзя не задать себе закономерного вопроса: а был ли разрыв? Или милые бранятся – только тешатся?

Поскольку госпожа Горбатова считала себя женщиной, мягко выражаясь, не глупой и обладающей немалым интеллектуальным потенциалом, она, едва привела ректора в чувства и пообещала увеличить сумму расходов на праздничный стол, чтобы не ударить в грязь лицом перед солнечногорским небожителем, выскользнула за дверь и крепко задумалась, глядя прямо перед собой. В глазах ее отражались искры с умственной наковальни, на которой она собственноручно ковала план дальнейших действий.

«Виктория! – очень серьезным тоном распорядился главдракон, возвышаясь над ректорской секретаршей. – Будьте любезны, к списку гостей на новогодний прием добавьте Евгению Андреевну Малич. И не забудьте уведомить ее официальным пригласительным».

«Так ведь все уже расписано!» - возмутилась Викачка, но главдракон лишь усмехнулся.

«Ну так перепишите! Ёжиковне пригласительный относили уже?»

«Пока нет... Вы же говорили, что сами передадите!»

«Вот и прекрасно! Александра Йожефовна у нас числится без году неделю, нечего ее приглашать! Делайте на Малич, и я лично его отнесу!»

«Но Малич – не по статусу!»

Это было последнее, что сказала Вика... в ближайшие полчаса. Потому что главдракон разразился такой тирадой в ответ, что успокаивали ее примчавшийся из своего кабинета ректор, два проректора, заглянувшие на обеденный перерыв, и пробегавшая мимо библиотекарша, у которой единственной с собой была таблетка корвалтаба.

Но главным следствием этого происшествия был тот факт, что на имя Евгении Малич в тот же день был заказан в типографии отдельный пригласительный, когда все остальные давно уже отпечатали. А главдракон лично принес его Жене в день выплаты, а именно двадцать четвертого, когда девушки-расчетчицы наряжали елку в своем отделе.

- Евгения Андреевна, пляшите! – объявила Любовь Петровна прямо с порога, с прищуром глядя на Женю и помахивая над головой яркой открыткой.

- Плясать? – переспросила она, переглянулась с Ташей и удивленно воззрилась на главдракона. – По какому поводу?

- Ну можете спеть, если у вас это лучше получается, - радостно пошутила Горбатова. – А вообще, дорогая моя Женечка, неважно! Важно другое! Я поговорила с Владимиром Павловичем, и мы оба считаем, что вы как самая достойная представительница финансовой службы в этом году идете на прием в ресторан. Вам еще и горсовет грамоту даст – я оформила представление!

И с этими словами главдракон протопал к Жене, стоявшей возле их с Ташкой маленькой настольной елочки, и подала ей приглашение. Женя машинально протянула в ответ руку и взяла пеструю открытку, на которой действительно значилось ее имя, а также дата, время и место проведения ректорского приема.

- А если я не могу? – спросила она, подняв глаза на Горбатову.

- Ну как это не можете? – удивилась та. – Это же под самые праздники, никто работать не будет. Я вам даже отгул дам – ну там... на салоны и магазины, хотите? Вы у нас будете самая красивая!

Согласиться на отгул означало добровольно отдаться в рабство главдракону на веки вечные.

- Нет, отгула не надо, - Женя едва сдержалась от того, чтобы начать протестующе махать руками, и решительно помотала головой.

- Но красоту же наведете? – зачем-то спросил главдракон. Очень вкрадчиво. Настолько, что личный интерес был написан у нее на лбу.

- Постараюсь, Любовь Петровна! – не менее вкрадчиво ответила Женя.

- Ну вот и умница, - похвалила ее Горбатова и, уже уходя, добавила: - А вообще я восхищаюсь вами, Женечка. Это непростое время показало, что если на кого и можно положиться, то это на вас. Обещаю – я это учту в будущем.

И с этими словами тысячекрылая дракониха упорхнула в свое высокогорное гнездо, высиживать золотые яйца на следующий год.

- И что это такое было? – ошалело поинтересовалась Женя у Ташки, которая от удивления потеряла дар речи, потому что от нее не раздалось ни звука за все время разговора напарницы и главдракона, что было совершенно не в характере Шань. Она всегда и везде успевала вставить свои пять копеек.

Но сейчас глядела на Женьку и медленно возвращалась в реальность, после чего, сверкнув своими раскосыми глазами, обиженно выдала:

- Она тебе и премии больше, чем мне, дала. Я смотрела расчетные листы!

- Мне отказаться от премии? – усмехнулась Женя.

- Щаз! В следующем году быть тебе замом, вот куда я клоню! – заявила Таша и пошла включать чайник, потом повернулась к Малич и спросила: - Платье когда идем выбирать?

Но выбирать платье Женя отправилась одна, потратив на это половину субботы и обойдя все бутики двух торговых центров. В одном из них и пообедала, с целью набраться сил для продолжения поисков. А в другом – сходила в кинотеатр и посмотрела мультфильм в ознаменование совершенной удачной покупки.

И словно возвращалась к себе прежней. Ей очень хотелось отыскать в себе ту ушедшую будто бы навсегда легкость, когда каждый день она чувствовала себя счастливой и свободной. Она так сильно нуждалась в том, чтобы снова смеяться по любому поводу и находить забавным и интересным все на свете, как во времена, когда не существовало в ее жизни никакого Моджеевского. Она отчаянно стремилась к тому, чтобы снова радоваться происходившему вокруг, пусть это все и не имело никакого отношения к истории, в которой она была бы главной героиней. Быть главной героиней, оказывается, штука незавидная. И совершенно безнадежная, а Женя ни раньше, ни теперь не имела амбиций к главенству.

И потому в те последние дни самого странного в ее жизни года воспользовалась поводом – ректорским приемом, где, откровенности ради, совершенно себя не представляла, но не жалела ни сил, ни времени, чтобы вечером накануне корпоратива из зеркала на нее смотрела молодая, красивая и нарядная женщина, в которой Женька и сама себя узнавала с трудом, но знала, что вот такая она была раньше.

На ней было воздушное платье свободного покроя, собранное из нескольких слоев натурального шифона разной длины и оттенков, которые, наслаиваясь один на другой, давали перелив цветов. По верхнему слою был пущен узор в виде крупных, но редких мазков краски – бледно зеленой, желтоватой и терракотовой, придававший наряду налет винтажности и, определенно, шика. Широкие полупрозрачные рукава, схваченные внизу манжетами, оставляли открытыми запястья, которые Женька украсила тонкими витиеватыми браслетами. Начавший обозначаться на ее теле животик, хотя и был еще почти незаметным, но уже не позволял надевать обтягивающую одежду. Ее она избегала и в ежедневном гардеробе – что уж говорить о праздничной, но вот такая, необычная, чуточку неформатная, романтичная и легкая, – она себе нравилась. Волосы, не собранные в прическу, свободно струились по плечам. А довершением озорного образа стали непарные ботинки с городским принтом и яркими контрастными шнурками.

Именно такую, она изучала себя заново и чему-то улыбалась. Может быть, празднику. Праздника, ничем не омраченного, в ее жизни так давно не было. 

В это же самое время, где-то за городом, на собственной совсем не пафосной даче точно так же перед зеркалом придирчиво рассматривал себя в отражении и Роман Романович Моджеевский, облаченный в костюм-тройку приятного глазу светло-серого цвета в едва заметную клетку. Тот факт, что празднество хоть и будет проходить в весьма приличном заведении, нисколько не сглаживал основного вывода: учитывая контингент, смокингов и, уж тем паче, фраков там не будет. Алена уточнила, разумеется, насчет дресс-кода, но вразумительного ответа не воспоследовало. Владимир Павлович сообщил, что сам будет в костюме.

Как Моджеевский умудрился принять это смешное приглашение, он и сам по здравом размышлении не до конца понимал. Сначала оно обнаружилось в кипе бумаг на Аленкином столе, на котором он искал свой органайзер, пока она ходила на перерыв. Потом грянул скандал на тему того, какого черта ему не доложили об этом капец каком важном в масштабах его деятельности мероприятии, на что бедная секретарша лопотала, что он никогда не посещал подобных, если они проходят не официально под патронажем городских властей. И под занавес Моджеевский велел ей ответить согласием и узнать, какая предполагается форма одежды.

Наверное, он мазохист. К такому выводу пришел Моджеевский примерно на десятой минуте разглядывания себя в зеркале. Гладко выбритый, недавно подстриженный, вооружившийся очками в темной оправе, он самому себе не нравился. Нет, не внешне. Внешне это был не первой молодости мужчина, который все еще способен увлекать женщин и ворочать миллионами. Но в целом... как он так умудрился? Намеренно причинять себе боль, сдирать корку на только-только запекшейся ране?

Чепуха.

Время шло.

Ничего не менялось.

Только постепенно стирались воспоминания о том, с чего все началось и почему он сейчас один.

Моджеевский по складу своему был довольно отходчив. Но тем не менее, обиды обычно помнил долго, а эту, на Женю, не получалось долго. Оставалось только смириться с тем, что она не с ним и ее все устраивает, но нет-нет, да колотилось сердце в нетерпении: ему хотелось ее увидеть. После их беседы в кофейне – такой нелепой и не о том – ему вдвойне хотелось ее увидеть. Рассказать про жулика, представившегося ее отцом, предупредить, чтобы внимательно присмотрелась к окружению – вдруг не замечает того, что ее кто-то использует в своих целях.

Как она сама использовала тебя, Ромео недоделанный.

Использовала. Получила что хотела. И осталась при своем, даже не попытавшись узнать, что случилось.

На этом все его умозаключения исходили помехами. И Ромка прекрасно понимал, что согласие приехать на ректорский прием какого-то там политеха, который ему нахрен не сдался – ничто иное как компромисс между его гордостью и его желаниями. Всего лишь повод примирить их хотя бы на один вечер, даже если Жени там не будет. И даже если ему совсем не стоит ее видеть.

Одно хорошо – Юраги точно в списках гостей быть не может.

Появление Моджеевского на корпоративе оказалось подобно взрыву бомбы в метро. Он приехал без опоздания на эту пьянку, сразу отыскал глазами Палыча и двинулся к нему, вручать подарок. Палыч не знал, куда себя девать, но пытался хорохориться. Люди вокруг поначалу откровенно шарахались и совсем не знали, как себя вести. Да и как освоиться в его присутствии тоже. А он... он стоял возле ректора и метался глазами по всему помещению, празднично и даже стильно убранному в честь приближения Нового года.

Проливной дождь – это худшее, что может случиться с погодой в новогоднюю ночь. А если он еще и усилен жутчайшими порывами ветра, то толку от такого праздника? Утешало одно – по прогнозу утром 1 января обещали солнце, а значит, можно будет поехать на набережную, сейчас нарядную до сказочности, и поторчать там некоторое время.

Если, конечно, можно найти хоть что-то красивое в выключенных днем фонариках, унылой плитке, испещренной лужами то тут, то там, паре убогих оленей с Сантой на санях, которому по задумке детишки должны рассказывать о своих желаниях, и установленной сцене, где упорно и бесчеловечно несколько скоморохов из местного ДК пытаются создать окружающим праздничное настроение.

Однако это все равно лучше, чем глухая чернота и тишь, прерываемая лишь стуком дождевых капель по капоту новенькой Бентли. Ни тебе музыки, ни тебе камина, ни тебе звона бокалов и улыбки любимой женщины в качестве не самого плохого подарка. Абсолютное и всепоглощающее одиночество. Ринго не в счет. Ринго с вечера наелся и спал.

Но при любом раскладе подобная перспектива празднования самой главной ночи года, прямо скажем, феерична. А другой у Романа Романовича Моджеевского, сидевшего без пятнадцати полночь в машине под стенами «Золотого берега», не нашлось.

Как его занесло, он предпочитал даже не задумываться. Само собой вышло.

Многое в жизни выходит и получается само, а потом мы удивляемся, что же во всем жопа-то такая, а?

Впрочем, здесь, с какой стороны ни посмотри, а банально. Разбередила она ему все. Растревожила. Еще накануне мир представлялся Роману вполне понятным и помещался в привычную плоскость, в которой и функционировал, а тут вдруг оказался трехмерным. И в этом трехмерном мире Женя что-то обиженно кричала ему про то, как он отсыпает кому-то денег.

Намек был слишком жирным.

Квартира. Спорткар. Драгоценности. Шмотки.

Но ведь не бросилась же она отдавать ему это все, едва поняла, что он свалил! Значит, устроило? Любую устроило бы, у кого мозг есть. Если мужчина, вроде него, ушел, и свадьбы не будет – бери, что дают. И Женя взяла, потому что не была дурой. И потому что не любила его. Ее устроил «откуп».

Вот и спрашивается, что это было на университетской вечеринке? Какая муха ее укусила? Кому, как не ей, понимать всю выгоду того, что он не может от нее отлипнуть?

Ах да... там же еще Юрага. А она – свободная женщина, которая пришла одна. Бред какой-то!

Роман путался в собственных умозаключениях, терял их нить, не мог разобрать до конца, что из чего следует. И все последние пару дней беспрестанно думал о Жене. В платье, созданном, чтобы его снять. И надетом ему на мучения.

Моджеевский очень хорошо представлял себе, что там, под слоями тонкой ткани. Он до сих пор помнил ее тело. Стройное, белое, с высокой, совсем еще девичьей грудью, мягкой кожей и россыпью родинок то там, то тут, каждую из которых он так сильно любил. Он помнил и малейшую ее реакцию на его прикосновения. Помнил, где нужно дотронуться, чтобы завести ее. Помнил, что и как ей нравилось с ним в постели. И пусть он ни черта не знал про северное лето, про то, что она, оказывается, когда-то ездила в Харбин, и что мечтает побывать в парке, в котором ходят босиком, но вечером тридцатого декабря он, отказавшись от всех возможных предложений, включая поездку в Париж с бывшей любовницей, активно материализовавшейся и подкарауливавшей его то тут, то там, сидел и смотрел «Меняющих реальность», потому что Жене этот фильм нравился.

Он прочитал.

В чужой переписке три с лишним месяца назад.

Картина, кстати, оказалась вполне годная. К нему даже Бодька присоединился, собравший чемоданы – утром отбывал в Баварские Альпы кататься на лыжах с компанией друзей. Моджеевский компанию одобрил: детишки его партнеров, парочка одноклассников – сыновей высокопоставленных чинуш, дочка банкира Панкратова. Ее Роман одобрял отдельно – надоело смотреть на кислую Бодькину физиономию.

А потом сын прямо во время просмотра фильма возьми, да и скажи: «Сейчас бы такую шляпу... и чтобы дверь в тот вечер, когда мы с Юлькой поссорились».

«Ты повел бы себя иначе?» - спросил его Роман.

«Я бы все сделал иначе».

Словом, сестры Малич и впрямь – наказание им господне. И еще Нина придумала с Богданом отправить Таньку. Чтобы присматривала. Моджеевского-младшего это слегка подбешивало. Моджеевского-старшего – тоже, но он предпочитал не вникать.

Вечером же тридцать первого, презрев все возможные варианты встречи Нового года (а тех вполне хватало, в конце концов, он был везде желанным гостем), Роман набрал Борисыча, предложив пропустить в баре по рюмашке.

Борисыч в несвойственной ему манере промямлил что-то о том, что его куда-то там пригласили, ему неудобно отказать, и, мол, Романыч, прости, но хоть бы позвонил раньше!

«К бабе, че ли, намылился?» - хмыкнул Роман.

«Ну че сразу к бабе-то!» - взвился Арсен.

«Цветы хотя бы не забудь, Казанова, а то я тебя знаю!» - отрезал Ромка и, рассмеявшись, повесил трубку. Борисыч был старый холостяк. И настоящий полковник, хотя со званием так и не сложилось. Не сложилось и со многим другим.

Зато у Моджеевского сложилось – без пятнадцати полночь сидеть с бутылкой шампанского под балконом спальни когда-то своей квартиры в проливной дождь и вглядываться в черные окна. Абсолютно черные окна. Ни подсветки, которую они всегда включали, когда бывали дома. Ни света в глубине комнат. Ничего. Безлюдный этаж. На черта он выкупил целый этаж, чтобы в эту новогоднюю ночь тот был таким неприкаянным?

Где она. С кем она. Весело ли ей.

С семьей? С друзьями? С другим мужчиной?

Первое – возможно. Второе – вряд ли. Третье – наверняка.

Потому что это только он идиот. Кружит вокруг прибитым зимой шмелем и никак не может дотумкать – не его сезон. Полгода с ней. Три месяца без нее. Поднятый воротник куртки. Открытая дверца машины. Пронизывающие ледяные струи дождя. Глоток воздуха.

И фейерверк, запущенный со двора, от взрывов которого закладывало уши, и Моджеевский даже не сразу понял, что это Новый год уже наступил. Можно открывать шампанское. 

- Мы забыли открыть шампанское! – взвизгнула Юлька, глянув на часы, которые показывали три минуты первого, и подхватилась с дивана, на котором они с сестрой устроили настоящую пижамную вечеринку.

Этот год приходил с опозданием совершенно во всем. Даже в смысле брызг игристого вина в бокалах. Телевизора как у истинной Малич у Юльки не было. Неудивительно, что пропустили полночь среди своих киношек, бормотавших в ноутбуке, и настольных игр. Очнулись лишь в тот момент, когда за окном разноцветными искрами под оглушительные взрывы раскрасилось небо.

- Черт! Черт! Черт! – пыхтела младшая, бегая по квартире в поисках бутылки, которую специально приготовила к приезду старшей. – Жека! Ну как мы так, а?

- Не мечись, - улыбнулась Женя, наблюдая траекторию Юлькиных движений и думая о том, когда она успела вымахать такой дылдой. Тощей, угловатой, красивой дылдой. – Главное у нас есть тортик.

- У нормальных людей на Новый год до торта вообще не доходит!

- Предлагаешь сломать семейную традицию?

- Нет! – выкрикнула Юлька откуда-то из прихожей и наткнулась на потерянное шампанское – почему-то за обувной тумбочкой, издала победный клич и очень скоро оказалась перед Женькой, демонстрируя ей брют отечественного производителя. После чего задумчиво выдала: - Но не кажется ли тебе, душа моя, что все у нас как-то не по-человечески?

- Юлька! А по-человечески – это как? – задорно уточнила Женя, мысленно отмахиваясь от собственных умозаключений последних месяцев. Они ей не нравились, эти умозаключения. Еще меньше ей нравилось, что если бы не Моджеевский, она бы продолжала спокойно жить и чувствовать себя вполне комфортно. Подумаешь, любовь не встретила. Да кому она вообще нужна, эта любовь при таком раскладе?

Юлька, между тем, лишь пожала плечами и уныло улыбнулась.

- Не знаю. Не пробовала, - заявила мелочь. – Пробовала бы – знала бы. Ну вот посмотри на папу. Столько лет один. Туфли делает. Ручной работы. Это ж убиться. Или ты. Подцепила олигарха, а до ЗАГСа не доволокла. Про себя я промолчу. Я, по-моему, хоть фигни и не говорю, а по жизни именно ее и творю. Отборную такую. Классическую. Подай бокалы… А нет! Сиди, я сама.

И Юлька помчалась на кухню, оставив Женьку одну.  Та вздохнула. Юлька и правда, как всегда, фигни не говорила. Что только делать со всей этой «не фигней» старшая и, вроде как, более опытная Женя не знала.

- Юльк! – крикнула она. – Юлька! Брось ты те бокалы. Давай чай пить.

- Тебе нельзя, да? – высунулась из кухни мелкая. – Я не подумала, извини! Сейчас сделаю чай. Зеленый? Черный? У меня еще вонючий такой есть, как духи.

- И где ты его взяла?

- У нас под домом магазинчик прикольный. Я там даже к-калебасы для мате купила. И эту... как ее... бомбилью!

- И как? – расхохоталась старшая. – Пригодилось? Пользуешься?

- Ну так я посуду купила, а сам чай – нет! Уже со следующей зарплаты. Ну или стипендии! – Юлька задумалась, закусила губу, а потом рассмеялась: - Видишь! Ненормальные мы! 

- Ну допустим, - продолжала смеяться Женька. – А этот, как духи который, при чем?

- Ну вонючий же! Прикольно! – развела руками Юлька, и в это самое время телефон ее, печально валявшийся на диване, пиликнул сообщением. Мелкая застыла на месте. Поморгала. Глубоко вдохнула и рванула смотреть, что ей прислали. Сложно было представить себе большее нетерпение, чем то, что охватило ее в момент, когда трубка уже была в ее руках и она спешно разблокировала экран. И Женя очень хорошо его видела, почти осязала всеми локаторами, настроенными на сестринские волны. Потому что и сама ждала. Очень ждала. Сильнее всего на свете ждала одного-единственного поздравления во входящих.

Но не дождалась.

И Юлька не дождалась.

Ничего, кроме злорадства от одноклассницы Светки Бартеневой, завидовавшей ей с детского сада решительно во всем. «Прости, я знаю, что Новый год и вы расстались, но вот полюбуйся!»

Юлька растерянно сжимала в пальцах корпус телефона и чуть не плакала, глядя на присланный пост из Инстаграма. Бодькин пост.

Потом она зло заблокировала экран и швырнула его обратно на диван.

- На чем мы там остановились? Чай? – хрипло спросила она.

Женя ухватила сестру за руку и заставила сесть рядом с собой. Притянула к себе и негромко спросила:

- Потом с чаем разберемся. Давай-ка рассказывай, что у тебя тут происходит? – и Женя кивнула на телефон, сиротливо выглядывающий из-под огромного медведя, усаженного в углу дивана.

- Ничего, - побелевшими губами буркнула Юлька. – Все нормально.

- Вот и расскажи мне про свое «ничего». Ю-ю-юльк! – Женька чмокнула ее в щеку. – Я же все равно не отстану. Говори, кому говорят!

Юлька шмыгнула носом и совсем обречённо посмотрела сначала на сестру, а потом на телефон.

- У него другая, - загробным голосом сообщила она.

- У кого?

- Ну у Бодьки! У кого еще-то?!

Женя незаметно, но с облегчением перевела дыхание и удивленно спросила:

- Вы с ним общаетесь?

- Ты что! Нет, конечно! – Юлькины брови подлетели вверх, будто приходилось объяснять сестре очевидное. – Как я могу с ним после всего общаться?!

- А может, все-таки надо было перестать обижаться?

- При чем тут обиды? Жень, ну ты как маленькая! Ну ходил он ко мне, звонил, извинялся. Толку?! Его папаша очень ярко расставил акценты, кто есть кто. Да и вообще... Недолго же он убивался!

- Подожди, - Женя внимательно посмотрела на сестру, осмысливая услышанное и не очень понимая, о чем речь. – Давай по порядку. Роман как-то вмешивался?

- Он тебя бросил!!! Беременную! Я что же? Забить должна?!

- К тебе и Богдану это не имеет никакого отношения! – тут же совершенно искренно возмутилась Женя, даже не подозревая, что несколькими неделями ранее то же самое пытался донести до сына Роман. – Юль! Я тебе всегда говорила, что Богдан хороший мальчик. Почему не хотела его выслушать, когда он звонил и извинялся, а?

- Да какая теперь разница?! – уперто выкрикнула Юлька. – У него там новая любовь уже! Не хочу ничего общего с этим семейством иметь. Не хочу и не буду! Я и так все сделала для того, чтобы он меня не трогал. Видишь?! Радуюсь! У меня праздник!

- Вижу, - грустно кивнула Женя. Откуда только взялись эти Моджеевские на их головы? Юльку с ее максимализмом было жалко, но что тут можно сделать? Надежда только на то, что однажды все позабудется. У Боди другая девочка, и Юлька кого-нибудь встретит. Вот только ей самой как быть? У нее впереди роды. А там – каждый день перед глазами... Женя мотнула головой, встряхнулась и, предпочтя в который раз отставить эти мысли в сторону, снова притянула сестру к себе и спросила: - А что значат твои посты с Артемом?

Но тут же почувствовала, как под ее руками плечи сестры напряглись, а она сама стала похожа на настоящий комок сдерживаемой энергии. Юля медленно отстранилась и с недоверием глянула на Женьку. Некоторое время очень озадаченно смотрела на нее, а потом еле слышно спросила:

- С... с Артемом? Ты откуда... ты что? Знаешь Артема Викторовича?!

- Университетская молва не донесла, что он из Солнечногорска? – устало улыбнулась Женька.

- Н-нет... н-наоборот, говорили, он из какой-то крутой корпорации... м-международной. И вообще... Ты что? Серьезно с ним знакома?!

- Серьезнее некуда. Мы работали вместе. Юрага три года был в политехе главным экономистом.

- В твоем политехе?!

- В моем, - кивнула сестра. – А ты не петляй от вопроса. К чему его фотографии? Он тебе нравится?

Юлька закусила губу и задумалась, как ответить, растерянно глядя на сестру. Некоторые вещи определенно не укладывались у нее в голове. Такие как, например, вот уж которое совпадение в ее жизни. Вечно они с Жекой натыкались на одних и тех же мужиков или мужиков из одной семьи. И черт с ней, с их деревней. В столицу свалила. Многомиллионный город. И тут та же песня!

- Ну-у-у... – протянула она, - Артем Викторович же красивый, да? 

- И?

- И-и.... и умный.

- Следуя твоей логике, больше красивых и умных, достойных твоего Инстаграма, не существует, - медленно проговорила Женя, все больше понимая истинный смысл вещей. Если бы не Роман, Женьке бы и в голову не пришли подобные глупости. Так нет же! Явился, искатель справедливости. Оставалось только неясным, в чьих интересах он искал эту самую справедливость.

- Юлька! Выкладывай! Что ты опять, балда такая, намутила?

- Ну вот понимаешь, - начала она, и лицо ее постепенно прояснялось по мере того, как она принялась пояснять, - он же правда... красивый, умный, одевается модно, на машине ездит – на гибриде, представляешь? Об экологии много говорит. Даже подбил нас в марафоне участвовать по очистке прудов за Виноградарями. Еще заграницей много где был... Жека, ну скажи – обзавидоваться, какой мужчина, а! Жалко только по возрасту староват! Но зато взрослый! Это ж для Богдана – просто удар ниже пояса был! И так ему и надо!

Женя чуть не подавилась собственным возмущением. Старый? Старый?! Это Юрага, мальчишка на велосипеде, – старый? А она тогда кто? Вообще динозавр?

Стоп. Неважно. Важно, что ее ребенок – пока не натворил никаких окончательных глупостей.

- Ой, Юлька, Юлька, - пробормотала Женя. – Какой же ты еще детский сад… И вот что мне с тобой такой делать, а?

- Любить, - хитровато улыбнувшись и сделавшись похожей на лисичку, ответила мелкая. – Ну мне же надо было как-то Бодьку отваживать, а!

- Может быть, ты Богдана и отвадишь. Сама-то дальше как будешь?

- А я его, походу, уже, - Юлька кивнула на телефон, - отвадила. В Альпах он, с девчонкой какой-то... Мишн комплит. Можно выдыхать и влюбляться.

Женька некоторое время помолчала. Что тут скажешь? Самой за сестру ее жизнь не прожить. Да и шишки у каждого свои, Женьке ли не знать. Она снова чмокнула Юльку в щеку и спросила:

- И в кого собираешься влюбляться?

- Понятия не имею! – расплылась в улыбке Юлька. Однако улыбка эта горчила. И Женя почти что чувствовала это всеми рецепторами. Но, тем не менее, весьма задорно продолжала: - Преимущество быть одной в том, что влюбиться вообще в кого угодно можно. Вот в Артема Викторовича, например, а? Такой, блин, экземпляр! И холостой! И умница! И фигура!... Одна беда – капец нудный, а!

В этом месте Юлькиных рассуждений Женька не выдержала. Прыснула.

- Преподы всегда нудные! На то они и преподы, - смеясь до слез, возразила она, все же где-то в глубине души соглашаясь. Юрага со своей абсолютной правильностью и положительностью во всех вопросах – может быть, был бы замечательным спутником жизни. Чьей-то чужой, такой же светлой жизни, в которой мало полутонов. И музеи – это однозначное «хорошо». Даже если в жилых домах.

Юлька же долго не думала, навешивая ярлыки. И потому тут же ответила:

- Да нет... этот, по-моему, по жизни... замороченный какой-то.

- А еще он тебе в отцы годится, между прочим.

- Это как раз фигня. Даже в тренде! Я бы вот папе поискала кого-нибудь помоложе. Со старушкой, как сам, он скиснет со скуки.

- Флоренции Эдуардовны из тебя не выйдет, поверь.

- Она, говорят, в Польшу уехала, к старшей дочке, - вздохнула Юлька. – Придется папу своими силами пристраивать. У кого-то же должна быть семья, раз у нас не сложилось!

- Чудище! – возмутилась Женя. – Ты как-то слишком рано решила сойти с дистанции.

- Да что я там не видела!

- Ладно, с этим потом разберемся. Давай чай пить.

- Да, давай... с тортом. Не рассказывай папе про этот плач Ярославны, ладно?

- Не расскажу, - Женя поймала взгляд сестры, на мгновение зависла и серьезно сказала: - Юль, еще одно… Я не хочу, чтобы ты думала, что Роман меня бросил. Мы расстались, так бывает. А о ребенке… о ребенке он вообще не знает. Не приписывай ему грехов, которых он не совершал.

- Как не знает? – икнула Юлька, в который раз за этот вечер подпрыгивая на месте. Впрочем, на то и восемнадцать лет, чтобы регулярно и высоко прыгать. – Как это не знает, а?! Ты что творишь?!

- Я отдаю себе отчет в том, что я творю. А теперь пьем чай и едим тортик. Тащи чашки!

Мелкая встала с дивана и, кивнув, задумчиво пошла из комнаты. За чашками. Старшая велела. Старшая всегда точно понимала, что делать, как поступить, что предпринять. К старшей в любое время можно было прийти с любым, даже самым страшным вопросом и за любым, даже самым стыдным советом, и она бы не высмеяла, а наоборот – все-все-все объяснила бы. Даже то, чего сама не знает. Потому что не было у Женьки молодости. Не было.

Юля дошла до порога и остановилась. Потом повернулась к сестре и очень серьезно и по-взрослому сказала:

- Это неправильно, что Роман не знает. Это твое дело, конечно... И я никому не проговорюсь... Но это неправильно.

Это неправильно.

Рома. Ромка. Роман.

Должно звучать грозно, веско, солидно.

«эР» - вначале определяет все и сантиментов не предполагает. После нее никакие вариации имени уже не имеют значения.

А ей – сколько ни повторяй – Ромка и Ромка. Родное. Родное – тоже на букву «эР».

Совсем неправильно. И Женя хорошо это понимала. Обычно она не позволяла себе думать об этом. Она не позволяла себе мечтать. И не позволяла себе летать. Потому что люди – не птицы. Потому что мечты сбываются не так, как задумывалось, и потому что, если уж отважилась – делай осторожно. И о счастье своем – молчи, молчи, молчи.

Ромка был очень похож на него... на счастье. Женя к такому не привыкла. Боялась привыкать. Правильно делала, что боялась. Ведь едва оказалось, что он и правда – то самое, загаданное ею, так сразу все и рассыпалось. Он создал для нее иллюзию. И он сам же эту иллюзию разрушил, очень ясно указав ей на ее место.

Больно? Больно. Как в первый день.

Она едва решилась быть смелой. Она едва решилась нырнуть в него с головой. Она едва решилась... И со всего маха долбанулась о камни. Как только череп себе не раскроила?

И все равно лежит тут на одном диване с задремавшей под утро Юлькой и... Ромкает.

Но, может быть, одну ночь в году, первый раз за столько месяцев – можно?

Отоспавшись, они с сестрой поедут гулять по городу. Жене полезно гулять. А сейчас еще и красиво, несмотря на плохую погоду. Она никогда не бывала в столице на новогодних праздниках. Не складывалось. Появится что-то новое в копилке ее впечатлений.

Но прямо сейчас, перед утром, она совсем недолго, прежде чем провалиться в сон, так неправильно и глупо повторяет тихонько в мыслях несмотря ни на что ставшее родным: Ромка.

Ну и пусть неправильно!

Женя. Женька. Жека.

Не существует для этого имени какой-то формы, в которой можно бы было произносить его хоть сколько-нибудь строго. Разве что так и не прилепившееся к ней – Евгения. Но и тут – как сказать. Слишком мягко, обволакивающе, податливо.

«Же», «Е», «эН». Набор букв тот же, что и в слове «Нежность». И по-другому не получается. Только – нежно.

На нее и сердиться из-за этого – никак. Как злиться на человека, у которого вот такое имя?

Нет, Роман пытался! Долго. Три месяца. Не за принятые квартиру с машиной. Не за переписку с другим мужчиной. А за то, что за столько времени она не смогла его полюбить.

Оказывается, он привык, что это его любят или, по крайней мере, выпрыгивают из трусов, чтобы создать подобную иллюзию. Он привык, что он все может, ему все подвластно, его хотят, он – приз. Он – цель. Он – добыча.

А Женя – взяла и не полюбила. Она не захотела хотя бы притвориться. Только трахалась с ним самозабвенно, с остальным контакта никак не выходило. «Да, Рома». «Конечно, Рома». «Я все понимаю, Рома». Сказка, а не женщина. Марья-искусница. Что воля, что неволя, все равно!

А ведь он знал ее темперамент. Помнил. Его перло, что ей плевать, кто он. Она и сейчас ему зубки показала на ректорской вечеринке. Квартиру, мать ее, приняла, и его же обвинила в откупе!

Где логика? Как ее понимать?! Что среди всего этого правда? Какая она настоящая? И как на нее сердиться, когда он каждую минуту хочет ее? Хочет к ней. С ней – хочет.

Стоит, опершись задницей о капот машины, смотрит на море, над которым, раскрашивая мир розоватыми брызгами, только-только начинает подниматься солнце, хлебает вискарь из фляжки и продолжает... Женькать.

Через полчаса он заберется в салон и попробует уснуть. До того времени, как оживет набережная, у него есть еще некоторое время. Первого января в этакую рань едва ли кто потревожит. Позднее он, если не протрезвеет, наберет Вадика, чтобы отвез домой. А может, и сам доедет. Пусть только в голове станет капельку яснее.

Но прямо сейчас, на рассвете, совсем недолго, прежде чем иссякнут силы бороться с усталостью, так неправильно и глупо он повторяет тихонько под нос несмотря ни на что свое нежное: Женька...

Стоит отдать должное упрямству и узколобости господина Моджеевского. Сломался он не в тот же день. На какое-то время его дури еще хватило. Хотя он сам предпочел бы считать свое нежелание идти и разговаривать – силой воли, гордостью и твердостью моральных принципов.

Наступать второй раз на те же грабли? Увольте! Тем более, если в его прощении не очень-то и нуждаются, судя по тишине с того берега их с Жекой взаимоотношений, если теперь это так называется.

Короче, Роман планировал старость встречать в одиночестве и без баб. Довольно того, что Нинка как-то присмирела и стала отпускать к нему Таню безо всяких там подвохов и интриг. Однажды посреди января в пятницу Моджеевский приехал к себе на дачу, а там Танюшка сидит в гостиной на диване и Ленкины пироги уминает, сладкими пальцами елозя по телефону.

«А чёй-та ты?» - уточнил на всякий случай Моджеевский.

«А чё? Нельзя?» - хмуро спросила Танька.

«М-можно...» - пожал плечами отец. После чего ребенок уныло вздохнул и наконец пояснил причину своего несогласованного десятью звонками визита:

«Да мать хахаля завела... уехала на выходные с ним, а мне чего? Одной дома торчать? Тут хоть Бодька!»

Это объяснение было принято без поправок и дополнительных вопросов. В общем-то, как ни странно, но после стольких лет и не кольнуло нигде. Моджеевский даже удивился. Ему раньше всегда казалось, что если у Нины появится другой мужчина, он просто сдохнет. А оказывается, время – хороший доктор. Залечивает так, что и симптомов не остается. Или это новая безответная любовь – убойная пилюля при хронике?

Неважно. Факт оставался фактом. Между ним и Ниной закончилось все, даже ее желание месить его ногами в туфлях на острой шпильке. По почкам, по печени и больнее всего – в пах. А тут как-то так – раз! И томагавк войны если и не закопан, то заброшен подальше в огород, а Ромка и не воевал никогда. Он вообще был мирным человеком, если не считать попытки вышвырнуть Юрагу из города, но это же совсем иное дело – тут не он обманул, а его! И то... Моджеевский прекратил довольно быстро, едва дошло, что выгонять человека с работы – это несколько перебор.

Словом, он продержался почти целый месяц после их с Женей последней встречи. С учетом того, что творилось в тот период в его голове – дофига. За это время сорваться можно было раз двадцать, но Моджеевский, не оборачиваясь, уперто шел вперед в надежде однажды уйти достаточно далеко. Ну... как не оборачиваясь? Иногда все же за спину смотрел. Вдруг в него дорадой угодит кто? Или в задний бампер Москвичонок какой поцелует?

Но жизнь шла своим чередом, и Ромка даже гордился, что до сих пор своих остервенело возводимых бастионов так и не сдал. Этак можно дотянуть до весны, а там как знать... авось отпустит?

Однако была у Романа Романович одна отвратительная черта, которую он, признаться, и сам за собой замечал. Роман Романович зачастую немного торопился с выводами. Самую малость, ага. И бороться с этим не всегда получалось.

На календаре, в котором Аленка энергично зачеркивала проходившие дни красными крестиками, обозначилось двадцать четвертое января, а Ромка к восьми был уже на работе. Стоял прямо перед этим самым календарем. Пил утреннюю пайку кофе, изучал повестку дня, бухтел секретарше через раскрытую дверь в приемную, чтобы не забыла связаться с Панкратовым и отменить встречу – никак он в нее не вписывался со своим плотным графиком, иначе рисковал к ночи ноги протянуть. А потом у него проснулся телефон. Сам по себе проснулся – никто не пытался ему дозвониться. Начал пиликать уведомлением. Роман поставил на стол чашку. Наклонился, чтобы взять трубку, валявшуюся дальше по столешнице среди кучи бумаг. Поднял ее, приблизил к глазам. И так и застыл с перекошенной физиономией.

Двадцать четвертое января.

Женькин день рождения.

Женькин день рождения – двадцать четвертого января.

Он специально еще летом настроил календарь. Чтобы не пропустить ненароком. На всякий случай. Нет, конечно же, будь они вместе – ни в жисть не забыл бы, но черт... Они-то не вместе, а телефон, мать его, помнит! Телефон помнит, и его пальцы – ее помнят. Улыбку в уголках ее глаз – помнят его глаза. И негромкий ласковый голос – помнит сердце, которое и теперь бы от него вибрировало, если бы она была рядом и говорила с ним.

Моджеевский тряхнул головой, на минутку зажмурился, потом снова посмотрел на экран – но уведомление никуда не девалось.

«Жека ДР».

Понятно, что уж! Спасибо большое! Отличный повод свалить с работы пораньше! У любимой – днюха.

И невольно вспоминался день, когда у него самого был юбилей, их теплый вечер в ресторане прямо у закатного моря, лампочки, лампочки, лампочки, в которых Женина улыбка была такой светлой… И шелковистость кожи в его ладонях, в которых он сжимал ее запястья.

Жека, Жека, Жека… какого ж черта ты завела этот дурацкий виртуальный роман… Вот чего тебе не хватало?

А может быть, Моджеевский, тебя?

Роман сглотнул и все-таки опустился на стул напротив своего рабочего стола, не выпуская телефон из рук. Медленно перевел взгляд на окно. Почему-то удивился – снег пошел. Снег пошел. В их Солнечногорске – пошел снег, которого здесь почти никогда не бывает. Крупный такой, лапатый. И, вроде бы, даже не таял. Красиво. Редкость.

Когда она начала отдаляться?

В самом деле, был же этот момент, когда она начала отдаляться. Роман поморщился, болезненно вспоминая, но вспоминалось со скрипом, потому что, оказывается, многое помнилось только сквозь призму его собственных интересов. У каждого человека только его сторона. Вначале все было хорошо. Ну, в самом начале, когда они только трахались после работы и периодически с барского плеча он придумывал, чем бы еще впечатлить «девушку из народа». Ей все было в новинку. Ничего она не знала о его жизни и потому удивлять... поражать такую женщину легко.

Но чего уж скрывать – ему это нравилось.

И ей, кажется, нравилось. Она радовалась подаркам, общению, их близости. И ему тогда казалось, что у нее как будто бы все в первый раз – будто и не ухаживал за ней никто никогда. Моджеевского это подкупало тоже. И это же заставило его задержаться. Присмотреться. Осознать. В свои «немножко под сорок» - Женя была девчонкой в столь многих вещах, что невозможно не влюбиться. И он влюбился.

А она? Что видела она? Что в это время было с нею?

Нет, начало у них и правда было хорошим. Очень хорошим. Вот только полноценного сближения так и не случилось. У него были работа, дети, бывшая жена, снова работа, отъезды, приезды, проблемы – все не про Жеку, проекты, пресс-релизы, вечеринки, юбилей этот чертов, который в какой-то момент показался ему важнее, чем то, что было между ним и Женей. Еще были чаепития с Ниной, когда они обсуждали, что делать с Бодькой. Еще были бесконечные Нинкины звонки. Ее явление, пока он мотался в командировку. Все это время Женя оставалась одна. В его квартире. В той, где на балконе горела подсветка, а по вечерам место в изножье было занято Ринго. А еще в его квартире был интернет. Она туда разговаривать ходила. С этим...

Почему с этим, а не с ним?!

Роман скрежетнул зубами.

Нет, он отдавал себе отчет, что ищет причины. Объяснения. Оправдания. Чтобы сейчас иметь повод написать ей хотя бы смс с поздравлениями. Его собственный телефон – предатель. Эдак ударить в спину. Современные телефоны должны стирать всю информацию о бывших в день расставания. Номера, чаты, фотографии, даты. У человека рука так легко не поднимется. У Ромки не поднялась.

И все же. Что она видела, кроме его бесконечного бега наперегонки с обстоятельствами, которые к ним – к нему и к ней – не имели никакого отношения. Как она там сказала в последнее утро, когда они все еще были вместе? Спасибо, что оставил наше только для нас. А что у них было?

«Мне надо идти, Женя».

«Я все понимаю, Рома».

Один раз она перестала понимать. Не захотела понимать. Один чертов раз. А ночью ей написал Юрага. Которого до этого она послала.

Моджеевский растер лицо ладонью и все-таки уткнулся в телефон. Что там было-то? Фоточки из Копенгагена? Фареры? Фасады солнечногорских трущоб? Человек тянется к общению и ласке. Может быть, в этом и дело? А он сам способен слышать только себя?

Или все дело в том, что ему просто очень хочется ее увидеть. Скорее всего. Иначе к чему спустя столько времени искать объяснение поступкам, которые должны бы давно уже его не тревожить.

Женин контакт. Их чат с смсками, который он так и не удалил, утешившись тем, что тот с каждым днем уходил все дальше вниз. А оказывается, не так уж и далеко – на пару касаний пальцем.

Предпоследнее сообщение – от Жени в день вечеринки в «Айя-Напе». Буднично и по-домашнему, будто бы она годами встречала его с работы.

«В котором часу ты приедешь домой?»

Последнее. Его ответ.

«К шести тебе надо быть готовой».

Он тогда не написал, когда будет на месте. Он слово лишнее боялся проронить, чтобы не взорваться. Она чувствовала? Наверное, должна была. Спрашивала же.

«Привет, с днем рождения» на фоне их прошлого будет выглядеть пошло и неуместно.

- Алена, отмените сегодня встречи после четырех часов! – выкрикнул Роман в открытую дверь между собой и секретаршей. Ее мордочка тут же показалась в проеме и удивленно уставилась на начальство.

- В смысле отменить? – уточнила зачем-то она, обычно понимавшая с полуслова все, что касалось работы, но тут ее алгоритмы, видимо, заглючили. – У вас же там по проекту гостиницы расписано до ночи!

- Перенесите на завтра или послезавтра, - сдержанно ответил Роман. – Мне все равно. Фролова вместо меня не посылайте, но сегодня... мне нужен свободный вечер. Если кто-то сможет подъехать до четырех – я постараюсь принять.

- Как скажете, Роман Романович, - в замешательстве согласилась Алена. – Что-то еще?

- Да. Закажите цветы. Какой-нибудь... посолиднее букет. Розы...

- В «MilleFleurs»? – уточнила зачем-то его самая смышленая на свете помощница, заметно скиснув.

- Ну где вы там заказываете? – рассердился Моджеевский, и Аленка, что-то пробормотав, тут же скрылась с глаз. Роман замер на месте. Снег продолжал валить. Кажется, еще крупнее и гуще.

- Куда отправлять? – раздался писк из приемной.

- Никуда! – гаркнул он, придя в себя. – Отбой! Ничего не надо! Никаких цветов!

И этим значительно усложнил свою задачу. И удивлялся себе: получается, все уже решил? Ему понадобилось четыре месяца, чтобы все решить. Решить так, как не смог тогда, сразу. От самого себя тошно. До обеда он дотянул с трудом. На еду не прерывался. Все, что попадало в его желудок – имело жидкую консистенцию, темно-коричневый цвет и запах кофе. Крепкого и без сахара. Сладкий Алена пока не рисковала ему нести – и правильно делала. До кондиции, когда пора подслащивать, он дошел только к трем, но к тому времени уже от всего отказывался, что отвлекло бы хоть на минуту.

Это хорошо, когда работы много. Можно переключиться. Отключиться. Не думать. Ни о принятых решениях, ни о тех, которые предстоит принять. Он хочет поговорить. Он просто хочет поговорить. Нет, не трахаться. Правда, собрался не за этим. Не сегодня, не сейчас.

Даже если врет сам себе в эту минуту, когда выходит из здания «MODELIT», и, несмотря ни на что, больше всего на свете жаждет вернуть в свою постель женщину, которую так и не смог забыть.

Нифига не остужались мысли под снегом, который к исходу дня превратился в настоящую метель, такую, какую Рома не помнил с полжизни. Брендовые туфли скользили по гололеду, а белые хлопья падали на волосы, под воротник, на плечи темной куртки, которую он наспех накинул утром, не сверившись с прогнозом. Кто бы мог подумать! В Солнечногорске – снег. Невероятный день. Странный. Совсем перекошенный, перекроенный, как и он сам.

Отпустив Вадика гулять до завтра, он покружил по городу на уже примелькавшейся горожанам Бентли, давая себе время перевести дыхание, которое спирало от одной мысли, что сегодня они поговорят. Увидятся и поговорят. Потому что он, мать его, решил!

К пяти зарулил в ювелирный возле набережной, не зная, что покупать. Самое главное кольцо – уже подарил. Будто бы оно сделало кого-то счастливее. Но очень хорошо помнил ее вопрос, сам ли выбирал колье – или секретарша, как если бы это было важно. Так же важно, как долбящее по мозгам с самого утра «спасибо, что оставил наше только для нас». 

Это было последнее, что он от нее услышал тогда, когда уходил насовсем.

И в противовес этому так и не вышедшая в глянце статья об их помолвке с фотографиями с благотворительного бала и из Италии, куда он затащил ее, не спрашивая, хочет ли она туда ехать. Где вы видели человека, который откажется от Тирренского моря?

«Да, Рома». «Конечно, Рома». «Я все понимаю, Рома».

Нет, он знал, как построить разговор. Он приедет к ней, поводов не впустить его у нее нет. Если там праздник... ну черт с ним, задержится. Что будет, если рядом окажется Юрага, Роман предпочитал не думать. В конце концов, когда-то давно, в самом начале, его меньше всего на свете интересовал ее семейный статус. Ей придется выслушать его при любом раскладе. Моджеевский скажет ей, что все знал про переписку с Art.Heritage, знал, кто он, и заодно – знал все про «Купидон». Если она захочет объясниться – они объяснятся. А она захочет. То, как Женя на него реагировала на той ректорской вечеринке... Черт, да она едва держалась! Как и он. Не могло тогда все так закончиться. Не должно было. Это он налажал – не только она. Они оба. Они так мало говорили. С другими – сколько угодно. Сами – нет.

Как мы однажды уже упоминали, очаровательная жилица дома на Молодежной, незабвенная Антонина Васильевна Пищик, имея активную гражданскую позицию, в вопросах личной жизни была убежденной холостячкой, потому если ее и интересовали отношения полов, то только на экране телевизора и у соседей по дому. Относительно себя самой она неоднократно заявляла, что такой бриллиант мало кому по карману, и, сбежав лет шестьдесят назад из родного колхоза, чтобы мать не выдала ее замуж за пьяного тракториста, от перспективы выйти замуж за пьяного плотника с Солнечногорской мебельной фабрики, на которой трудилась сама, также отказалась.

Потому генеалогическое древо гордой фамилии Пищик в ее ветви потихоньку усыхало, ни разу не принеся плодов в виде детишек и, уже тем более, внучек и внучко́в, что было вполне закономерно – ибо рожать без мужа Антонине Васильевне не позволяли привитая с детства мораль и врожденная нравственность.

А значит, и печь пирожки, закатывать банки с вареньем и вязать носки эта почтенная дама не умела, хотя в вопросах внешней политики и национальной безопасности дала бы фору любой замужней гражданке ее возраста. Но, как бы там ни было, идти на праздник с пустыми руками – верх неприличия, а поскольку бежать за магазинными кондитерскими изделиями ей мешала гордость (чем она хуже других бабуль?), то с самого утра двадцать четвертого января она зависла на собственной кухне возле духовки, решив испечь на день рождения Жени Малич печенья на кефире, которые когда-то научилась готовить, чтобы не пропадал этот самый кефир недельной давности, и это было единственное, что Антонина Васильевна не без труда, но могла изобразить в смысле теста. Справедливости ради, рецепт своих фирменных коржиков, помнимый ею лишь в общих чертах, она довела до немыслимого совершенства, как и все, за что бралась по жизни. Вместо обычных кругляшков, сделанных при помощи граненого стакана, баба Тоня использовала красивые формы, взятые напрокат у Кларки Бухановой. А рецепт белой глазури увидела по телевизору в кулинарном шоу незадолго до Нового года и старательно записала в тетрадочку, в которую вносила, чтобы не забыть и для порядка, показатели счетчиков и тонометра.

Сей порыв, может быть, и казался чем-то из ряда вон выходящим, но Антонина Васильевна этими коржиками Женьку с самого мальства подкармливала, пока ее непутевые родители в технарях-институтах доучивались и пытались между собой разобраться. А сейчас вот вспомнилось да подумалось, что это самое незамысловатое лакомство ее должно порадовать – мириться-то идти все равно надо. Ну и пусть жила с капиталистом! Все равно же свое, родное, куда ее девать? Остается лишь понять и простить! Девке ведь под сорок. Тут не то что на олигарха кинешься, но даже и с иностранцем спутаться по дури можно!

Да и совесть за собственный длинный язык и обидные слова, сказанные Жене в порыве гнева, все-таки Антонину Васильевну мучила немало. Вот и торчала с утра пораньше на кухне, посмотрев только утренний повтор вчерашней серии «Любовного напитка» - новый сериал был не чета «Запретной любви», но хотя бы главного мужика там играл ее любимый усач Реджеп. 

И пока печенья потихоньку подрумянивались в духовке, баба Тоня взбивала венчиком сахар с белком, стоя у своего окна, которое из кухни выходило во двор, и наблюдала, как под нежданным снегом с непокрытой головой по ступенькам на их крыльцо взбежал новый сосед из первой квартиры. Молоденький, хорошенький, с цветами. Прямо жених – ни дать, ни взять. То, что этот Артем Викторович (так он представился ей в первую их встречу), очень умный, было видно невооруженным взглядом – сразу все понял про бабТонин сарай и даже не пытался предъявить претензии, как, например, прошлые жильцы, которые мало того, что оккупировали сушилку на первом этаже, так еще и на бабТонино имущество посягнули. Дескать к квартире сарай полагается, а документов на собственность этих дополнительных квадратных метров у нее нету. Пока их пытались угомонить, они и съехали, задолжав квартплату за два месяца, аферисты несчастные.

Словом, Артем Викторович была записан Антониной Васильевной в положительные персонажи, однако с оговоркой «поддается дурному влиянию извне». В том отношении, что Макаровна ему голову-то задурила с этим музеем. Он даже отказался петицию подписывать, когда баба Тоня сообразила, что его для массовости тоже можно задействовать. Еще и выдал ей что-то там про сохранение культурных ценностей. В остальном же – идеальный сосед. Спокойный, не шумный, за Женькой, дурындой, бегает – небось и сейчас к ней же побежал. Уж на это-то у Антонины Васильевны глаз был наметан.

И размышляя над тем, насколько Артемка подходит Женьке в смысле парования, она чуть не пропустила звон будильника, оповещавшего ее, что пора идти и проверять готовность печенья. Антонина Васильевна вздохнула и сунулась в духовку. Потыкала коржики в виде елочек вилкой и пришла к выводу, что можно подержать еще минут пятнадцать, поди не сгорят. Следующая партия должна быть в виде снеговиков. А потом еще олени. Правда, в оленях Антонина Васильевна немного сомневалась, не буржуйские ли они. И рога, опять же, ее смущали.

Тем временем во дворе показалась Чернышева с мусорным ведром.

Чернышевых баба Тоня не любила и считала единоличниками. В принципе, они были тихими, безынициативными и вредили разве что по мелочам, да важнейшими проблемами их дома совсем не интересовались, но в вопросе музея – ожидаемо встали на сторону Аньки-исторички. Они бы и весь дом под музей отдали – лишь бы им за это квартиру в новострое предоставили! Предатели!

О! Пошла! К сараюхе топает! Ни на кого не смотрит, нос задрала. И конечно не увидела, как под ноги ей бросилась Марта. Антонина Васильевна не выдержала, рассмеялась, глядя, как Чернышева распласталась посреди дороги, сейчас покрытой снегом. Ну не дура ли?

Почти сразу к Чернышевой подскочила непонятно откуда материализовавшаяся Макаровна, помогая подняться и отряхнуться. Историчка была при полном параде, в шляпке, перчатках и аккуратном приталенном пальто с пышным меховым воротником – небось, в клуб на лекцию собралась или на выставку в музей, культурница, заняться ей больше нечем на пенсии, вот из-за безделья и шастает! Сейчас Чернышева с Макаровной шумно причитали, грозили Марте, запрыгнувшей на дерево и оттуда флегматично взиравшей на обеих, и жаловались друг дружке на жизнь.

Ругая власть всеми возможными способами, оппозиционеров баба Тоня тем более на дух не переносила. Мутят воду среди здравомысляще настроенного большинства, людей с толку сбивают. Потому сейчас нахмурилась – ей в голову пришла тревожная мысль, что, объединившись в коалицию, эти две дурехи немалый урон могут нанести вековому укладу их дома. И пускай сейчас ничего не происходит – аж прямо скучно, но не к добру их внезапная дружба, не к добру.

Взяв себе на заметку эту мысль, Антонина Васильевна с досадой попробовала глазурь из мисочки, в которой продолжала ее колотить, и решила, что надо бы добавить ванилину.

В это самое время из подъезда снова выскочил молоденький сосед, уже без букета и какой-то... замороченный. Ясно. Забраковали кавалера. Не случилось любови. И чего этой балде надо? Аккуратный, спокойный, непьющий парень. Дружков не водит, машина красивая – наверное, дорогая. С образованием поди, раз за музей ратовал. Но эту глупость и перевоспитать можно.

Артемка постоял на крыльце, недолго, с минутку. Поднял воротник – видать, снег попадал. И быстрым шагом побежал к себе в подъезд. Впрочем, оттуда он тоже очень скоро показался – переодевшийся в теплую куртку и с рюкзаком. И с ним же пошел прочь со двора. Уезжает, значит. Его отлучки баба Тоня приметила давно. Знать бы еще, куда отлучается. Может, у него семья где есть, и он на два фронта работает? Тогда им с Женей такой кавалер совсем не подходит! И тут разобраться надо...

... однако следующие пятнадцать минут, учуяв посторонний запах, баба Тоня разбиралась со сгоревшим нафиг печеньем, отскребая его от противня, смиряясь с тем, что в еду оно не годится, а на подарок – тем более, и выбрасывая результат своих стараний в ведро, чтобы заняться порчей следующей партии сладкого теста.

Потом она заварила себе чаю и продолжила колдовать над глазурью, внимательно следя за тем, чтобы та как положено начинала загустевать. Но сладкая масса продолжала растекаться и капать с ложки, совсем не внушая Антонине Васильевне доверия. А руки уже откровенно болели.

«Может быть, белки некачественные?» – думала госпожа Пищик в то мгновение, когда по двору нетвердой походкой, покачиваясь и всячески колеблясь на ветру, топал, как обычно, не вполне трезвый Бухан. Картина привычная, символизирующая нерушимость традиций их дома, повсеместное единство и стойкость духа перед жизненными невзгодами. Если Кларка этого идиота столько лет не бросила, то что уж об остальных говорить?

Однако, подвергая сомнению ее теорию, в это же самое время из подъезда вышел Филиппыч, прораб на реставрационных работах, завершившихся еще до Нового года. И делать ему по уму тут было совершенно нечего. Баба Тоня напряглась и приникла к окну, чтобы получше разглядеть эту «встречу на Эльбе». Филиппыч и Бухан вежливо расшаркались друг перед другом. В смысле прораб Буханову руку протянул для рукопожатия, а тот, пытаясь за нее взяться, едва устоял на ногах – мало того, что пьяный, так еще и на заснеженной дорожке скользко. Филиппыч едва успел его за шиворот ухватить.

«Во дела!» - восхитилась баба Тоня, лишь найдя новое подтверждение собственным постулатам о единстве. Да и как их не найти, когда Кларкин любовник Кларкиного мужа, не вязавшего лыка, поволок по ступенькам на крыльцо и явно транспортировал до самой двери их семейного гнезда. Ну разве не замечательно?

В этом месте авторы вынуждены сделать монтаж, поскольку еще много чего интересного перевидала во дворе Антонина Васильевна, испекая печенье на Женькин день рождения – всего и не расскажешь. Но среди всего этого занимательного и увлекательного была наполовину испорчена и вторая партия, изображавшая снеговиков, а сама госпожа Пищик зареклась вообще когда-нибудь подходить к духовке.

Смеркалось, короче...

В воздухе красиво плыли снежинки.

А баба Тоня не менее красиво шаркала ногами в комнатных тапочках на третий этаж, сетуя, что дореволюционные буржуи зажлобились раскошелиться на лифт в их замечательном особняке. В красивой жестяной коробке из-под конфет она несла глазурованные кругляшки и несколько спасенных снеговиков. Глазурь, так и не застывшая, растекалась по дну и стенкам, но в конце концов, Антонина Васильевна рассудила, что в подарке главное – душа. В смысле – дареному коню в зубы не заглядывают.

И именно с этим умозаключением она звонила в дверь квартиры Маличей. Открыла ей лично виновница торжества, по этому случаю даже одетая в платье, с собранными в аккуратный хвост волосами и неброским макияжем на лице.

- А вы обычно с утра приходите, баба Тоня, - улыбнулась Женя. – Я уж вам прогул ставить собиралась.

- Да я с утра закрутилась-завозилась, Женечка, - смущенно проворковала Антонина Васильевна и протянула ей коробку, - вот... чего затеяла. С днем рождения!

- Спасибо, бабТонь, - именинница взяла у соседки гостинец и погремела печеньем. – Вы проходите, чаю попьем.

- Ой, а удобно? – принялась кокетничать старушка. – У вас, должно быть, гости, вон ты какая красивая!

Ее глаза забегали по Женькиному лицу, по прическе, по платью и внезапно задержались в районе талии. Она зависла. Ненадолго. И снова вернулась к лицу. А потом пожаловалась:

- Да и Андрей на меня еще сердится! Даже здоровается через раз!

- То вам кажется. Будто вы отца первый день знаете. Проходите!

И вторя Женьке, из-за ее спины, кажется, с кухни, донеслось:

- Жека, кто там? Гони в шею, нам торта больше достанется!

- Баба Тоня свое знаменитое печенье принесла, - отозвалась Женя и подтолкнула соседку к порогу, что послужило поводом для еще более придирчивого разглядывания ее фигуры. Как тут уйти? В мире по-прежнему ценится информация, а ею-то баба Тоня в данный момент и не располагала! Жека беременная или потолстела на отцовских харчах? Щек, вроде, особо не наела, но какая-то мягкость в ней появилась. Ну и грудь располнела, талия поплыла. Очень подозрительно поплыла талия! Может, кто и не заметит, но у бабТони глаз был наметан почище любой врачихи. Она так всех соседок сканировала. А сейчас вот как понять? Беременная или тортами печаль по олигарху заедает? А если беременная, то от кого? От него же? От капиталиста? Во дела!

- А я точно не помешаю? – со своим характерным, как у Ильича, прищуром, уточнила баба Тоня.

- Так! Вы либо туда, либо сюда! – гаркнул Андрей Никитич, показавшись в прихожей. – Не морозь мне ребенка!

Какого конкретно ребенка не морозить, Антонина Васильевна спросить не успела. Именно в это же самое время на лестничной площадке показался новый персонаж разворачивавшейся трагикомедии. Высокий, статный, в темно-красной куртке и с темно-красными розами. Седоватый, улыбающийся, с серьгой в ухе. Потертые джинсы прилагались к образу. Баба Тоня аж икнула.

- А вас чего принесло? – оторопело спросила Женя Уварова. А это был именно он, видимо, явившийся, чтобы окончательно испортить ей настроение, которое и так с утра еле держалось, но о том мы расскажем после.

- Потому что я никогда не забывал про день твоего рождения, что бы там тебе ни говорили мать и отчим! – проникновенно и на весь подъезд заявил господин Уваров.

Рассуждая о вреде коалиций среди обитателей их исторического скворечника, госпожа Пищик, как и всегда по жизни, словно бы в воду глядела, в смысле – была недалека от истины. Они, эти коалиции, путали всем карты, мешали единственно верному маршруту к светлому будущему и вносили всяческий разлад в мирный и привычный порядок вещей, царствовавший в доме со времен пещерного человека. Однако они же заставляли сплотиться несплачиваемое перед лицом грозившей всем опасности. Например, примирить бабу Тоню с тем, что кошки – хоть и неизбежное зло, но если против них с Бухановой ведутся боевые действия, то политически и стратегически правильным будет поддержать Кларку и прикрыть ее тыл. Потому что враг нашего врага – наш друг. Это еще восточные мудрецы говорили, а не доверять им у Антонины Васильевны поводов не было. Турецкие сериалы она очень любила.

Впрочем, в тот день, когда в ворота дома входила Надька Чернышева, подобострастно бормотавшая: «Осторожно, осторожно, тут плитка эта современная, на которой скользко», - а следом за ней вваливалось совершенно новое и незнакомое жильцам Гунинского особняка лицо, никто еще не понимал, какие грядут неприятности, хотя те уже буквально стучались в дверь.

- Вот! – вещала Чернышева. – Ну вот сама погляди-ка, что у нас делается! И куда это годится, а? Тут же дышать летом нечем, а у нас – памятник архитектуры вообще-то! И они, заразы, размножаются. Сейчас весна придет, да и начнется! И я уж молчу о том, что бешеные еще бывают! Ребятишек подрать могут.

Незнакомка, дама неопределенного возраста, характерной для хозяйственниц внешности и средней фигуры, оглядывалась по сторонам – после реставрации она здесь еще не была, хотя народ и захаживал – пофотографироваться на фоне новой городской достопримечательности, которая ранее вообще никому не была нужна. И заодно считала поголовье кошачьего стада.

- Мда уж... - проговорила типовая барышня, - это ж, поди, еще не все...

- Ну конечно! Еще неизвестно сколько в подъезде... под фресками гадят! А у нас знаешь, какие теперь фрески!!!

- Ну хоромы-то отгрохали, конечно... – восхитилась незнакомка. – Прям даже удивительно, на наших и не похоже...

- Так то наша Маличиха из одиннадцатой квартиры с новым русским таскалась, вот он и расщедрился.

- Ну ничего себе! Чего? Сильно крутой?

- А то! Моджеевский – слыхала?

- Да ты шо! Серьезно? Это тот бандит, который дела с бывшим мэром ворочал, а потом того за коррупцию повязали, и он подозрительно так повесился?

- Ну! Этот самый! Вон, видишь, высотка, - Чернышева махнула рукой в сторону «Золотого берега». – Вот его фирма ж и строила.

- Во дела... и это он с бабой из вашего дома путался?

- Ну вот с Маличихой нашей.

- Я думала, такое только в кино бывает!

- Ну со счастливым концом – только в кино. А так-то по осени бросил он ее. Говорят, пузатую. Я уже все глаза сломала – никак не пойму, это одежда на ней так сидит или правда. Она ж еще и свободное все стала носить.

- Бедная баба...

- Да какая ж она бедная? На лимузинах разъезжала, по ресторанам жрала. Небось и драгоценностей надарил ей. Эти ж олигархи своим любовницам всегда чего-то оставляют. Знаешь, какая деловая ходит?

- Ну да, наш человек, если нос задрал, потом фиг опустит...

- А сама-то шалава шалавой, вся в мать... – вздохнула Чернышева.

- Таким почему-то и везет. Мою-то дочку миллионер фиг заметит. А она у меня отличница, красный диплом, такая умная... а все одна и одна... Тридцатник не за горами.

- А места надо знать, где олигархи водятся... явно же не в читальных залах! – загоготала Чернышева, и приведенная во двор незнакомка ей вторила, ненадолго позабыв о цели своего визита. Впрочем, Надька быстро спустила ее с небес на землю вопросом в лоб:

- Так а с котами-то нам чего делать? Спасу нет уже с ними бороться!

И так уж вышло, что одновременно с ее громогласным вопросом на своем крыльце появилась Клара Буханова – кормить этих злыдней, не дающих спокойно жить порядочным людям.

- Это от тебя, Надька, спасу нет! – гаркнула Кларка и принялась раскладывать кашу по одноразовым поддонам, в какие в супермаркетах фасуют охлажденную курятину.

- Да я только за двор переживаю! – хмыкнула Чернышева. – Это же полная антисанитария! Я пока до квартиры дойду, меня от запахов прямо уносит, а еще только зима! Не положено котам в жилом доме! Или держи их в своей квартире, если такая сердобольная!

- Мне-то не рассказывай, - Буханова разогнулась и воинственно сложила руки на своей внушительной груди. – Плевать тебе на двор! Ты ж спишь и видишь, чтобы нас снесли, а вам квартиру в новострое дали. Только теперь вот не обломится, после реставрации-то, ты и бесишься. Ты ж, небось, думала, что из музея нас попрут – а и тут пролетела.

И Клара весело рассмеялась, отчего несколько котов, из тех, у кого душевная организация была потоньше, бросились врассыпную.

- А что хорошего в старом фонде жить с такими дурами, как ты? Вот! – она ткнула в свою товарку. – Компетентный человек пришел, посмотреть, что у нас и как! Из ЖЭКа! Раиса Антоновна!

Незнакомка, внезапно обретшая имя, место работы и весомое слово специалиста среди обывателей, сложила руки на груди, точно как Буханова, и авторитетно заявила:

- Конечно, антисанитария. А во дворе дети и пожилые люди! Будем бороться. Надя, вы пишите обращение в ЖЭК, а я уж прослежу, чтобы по нему отреагировали в кратчайшие сроки!

- Ох, напугали! – взвилась Буханова. – А я к Зеленым пойду! Заявим, что вы жестоко с животными обращаетесь.

- Ну вот Зеленые пусть с ними и носятся. А по нормам – непорядок. Они не стерилизованы. Прививок от бешенства не имеют. Если какая зараза человека оцарапает – кто отвечать будет?

- А то у нас вообще кто-то за что-то отвечает! – ехидно протянула Клара. – Когда детей на улице бродячие собаки грызут – так ответственного днем с огнем не сыщешь!

- Их отлавливают! – рыкнула Чернышева. – Отлавливают и усыпляют! Вот и котам туда и дорога, а нет – так сразу ясно, кто развел!

- На-а-адька… - Буханова растерянно хапанула воздух, прежде чем продолжила: - Ты совсем рехнулась? Они ж того… живые… это как же – усыплять?!

- А ты их готова у себя дома держать? – ехидно поинтересовалась соседка. – Я-то тоже живая, а на меня Марта кинулась! До сих пор нога болит.

- Ты ж небось пнула ее.

- Ничего я ее не пинала, я тебе кто? Живодерка?!

- А кто ж еще, если усыплять собралась?

- У тебя другие варианты есть? – хмыкнула Надька.

- Можете сами отловить и в приют сдать, - пожала плечами Раиса Антоновна. – Но во дворе – не положено!

- А кто сказал, что они тут живут? – снова ринулась в бой Буханова. – Они вон… из частного сектора забредают. Домашние они!

- В каком-таком месте они домашние? Если ты для котят коробку в подъезде у себя поставила и одеяло им старое выдала, это их еще домашними не сделало!

- Что ж ты злая-то такая, а, Надька? – в сердцах крикнула Клара. – Как тебя только Мишка твой терпит!

Но, видимо, в отличие от Мишки, прораб строительной бригады компании, принадлежавшей «MODELITCorporation» Евгений Филиппыч Тихонов большим терпением не отличался. И потому, когда кто-то позволял себе разинуть пасть на его любимую женщину, он давал в морду. А если уж его возлюбленная вопила не своим голосом на весь двор, то он считал своим долгом, как минимум, пойти и разобраться с обидчиками.

Именно потому и нарушил все правила конспирации, коим они с Кларочкой жесточайше следовали, и на ее зычный голос вылетел из квартиры на первом этаже, наспех накинув куртку на майку и в Бухановых тапках.

- Что? – выкрикнул он густым, как рев трубы, басом. – Кто? 

- Эти профурсетки, - рьяно ткнув пальцем в сторону соседки и представительницы коммунальной службы, заявила Клара, - собрались котов усыплять! Это ж додумались, а!

- Вам что? – прорычал Филиппыч, спускаясь с крыльца и угрожающе надвигаясь на женщин. – Жить надоело, что ли?

- Э-э-э! Вы полегче! – отозвалась Раиса Антоновна. – Ничего мы вашей жене не сделали! Мы исключительно по закону!

- Какой жене? – возмутилась Чернышева. – Да спит она с ним, когда мужа дома нет! Не слушайте его, Раиса Антоновна! От котов надо избавляться!

- Я сейчас от тебя избавлюсь, поняла?! А ну обе вон пошли! Чтоб я вас тут не видел!

- Ну это надо же! Нас с нашего же двора гонят! – охнула Надька. – Вот я все Бухану скажу!

- Ты за своим рыльцем лучше последи, - зашлась смехом Клара. – Думаешь, мне рассказать нечего?

- Ты это на что это намекаешь? – охнула Чернышева, хватаясь за сердце. – В отличие от некоторых, я в дом кого попало не таскаю!

- Сгинь, я сказал! – громыхнул «кто попало», подавшись к тупым бабам, посмевшим обидеть его Кларочку. – И котов не трожь!

- Если нам поступит сигнал, будем разбираться! – отрезала Раиса Антоновна.

- Никакого сигнала не поступит. Разве только тот, что на три буквы! – продолжал бушевать Филиппыч.

- S.O.S.? – уточнила коммунальщица.

- Ху... же!

- Да как вы смеете! – пошли пятнами обе честные женщины. – Кларка, уйми своего... палковводца!

- Да я тебя!.. – заорал Филиппыч, уже реально сорвавшись с цепи и рванув к дамам, которые бросились врассыпную не хуже кошек.

- Евгений Филиппыч! – раздалось не так громко, но значительно авторитетнее, в лучших традициях славноизвестной госпожи Хоботовой.

И его реакцию просто надо было видеть!

Прораб моментально изменился в лице, куда только делась вся свирепость! Замер в броске, будто зависнув в воздухе, а после изменил траекторию своего движения и повернулся к милой его сердцу Кларочке.

- Да, Клара Аристарховна? – мягко спросил он, как если бы бросился выполнять команду «К ноге!»

- Иди домой и ставь греть борщ, - отозвалась ласково Кларка и зыркнула на Чернышеву: - А ты, Надька, учти. Доцентик, конечно, не «кто попало», да только Макаровна его в зятья себе приметила, и ваши с ним «чаепития» не понравятся ой как многим!

- Она себе в зятья нового соседа приметила, потому совершенно не понимаю, о чем ты говоришь! – хмыкнула Надька, за рукав уволакивая Раису Антоновну на свое крыльцо. – А чай пить с кем хочется никому не возбраняется!

- Борщ жрать тоже! Так что брысь отсюда! – напоследок рявкнул Филиппыч, и обе дамы торопливо скрылись в подъезде. А он сам повернулся к Кларе и уныло спросил: - И не надоела тебе такая жизнь, Кларочка?

- Бухан без меня совсем загнется, - вздохнула в ответ его сердечная боль.

- Дык я тоже загнусь... Я ж тебя насовсем хочу, навсегда, а выходит, что эти кошелки правы. Живем с тобой как попало... людям в глаза стыдно смотреть.

- Люди пусть за собой следят! – вспыхнула героиня Тихоновского романа, но тут же снова заворковала: - Идем обедать. Еще пироги будут – я тесто ставила. Что-нибудь придумается…

- Придумается, - мрачно кивнул Филиппыч. – Вот бы его цирроз доконал, тогда бы сразу придумалось...

И с этими словами поплелся домой. В смысле – к Бухановым домой.

- Филиппыч! – кинулась за ним Клара. – Не вздумай! Он же как ребенок! Женя!.. Не вздумай ничего, слышишь…

Тихонов слышал. Кроме него Кларины причитания слышала вездесущая мадам Пищик и бесчисленное кошачье братство, довольно начищающее мордочки после еды.

А весьма в скором времени о приключениях Евгения Филипповича услыхали и у него на работе, причем самым скандальным образом, когда в один распрекрасный (в кавычках) солнечный день, наполненный весенней не по календарю, а по причине южного климата капелью и пением птичек во всех пригодных для этого занятия местах, по юридическому адресу строительного предприятия, принадлежавшего «MODELITCorporation», пришла бумага, в которой значилось, что на гражданина Тихонова Е.Ф. заведено целое дело по статье угроз убийством или причинением тяжкого вреда здоровью гражданке Ковтонюк Раисе Антоновне, когда она находилась при исполнении служебных обязанностей на территории архитектурного памятника. Точнее сказать, кроме указания статьи и запроса личного дела, там более ничего не значилось, но остальное разузнали довольно быстро – городок-то маленький.

Шуму было!

Новенькая главная кадровичка (именовавшаяся директором по персоналу) чуть в обморок не грохнулась. Сорока нет. Вся из себя звезда. Энергичная. Дурная. И понятия не имевшая, что Филиппыч – лицо неприкосновенное, поскольку обласкано высшей властью, можно даже сказать – самой наивысшей. Генеральным директором и владельцем контрольного пакета акций вышеуказанной корпорации. Поэтому по собственному незнанию и некоторому скудоумию (ну не додумалась поинтересоваться!) эта перепуганная особа, вопившая на весь отдел, что не позволит, чтобы на предприятии работали уголовники, не придумала ничего лучше, чем уволить бедолагу Филиппыча задним числом.

И вот тут-то попала впросак, поскольку после истории с так и не воплотившимся музеем в башне Гунинского особняка, гендир Роман Романович велел все, что связано с отреставрированным объектом, независимо от ценности информации, передавать ему лично. Контролировал. Держал на карандаше. Тосковал себе втихомолку, как считала его смышленая секретарша, которой он так и не позволил себя утешить. И ослушаться его, даже чтобы притупить душевную боль любимого начальника, она не смела. Потому едва прослышала о судьбе Филиппыча от теток в бухгалтерии, шумно обсуждавших расчет задним числом, тут же рванула к кадровичке за бумагами, после чего водрузила все это безобразие перед Моджеевским и провозгласила:

Февраль – месяц противоречивый. Февраль у моря – и вовсе лишен здравого смысла. Месяц, исполненный ожиданий грядущей весны. И месяц, когда совсем не к месту могут ударить холода.

В тот памятный для персонажей этой истории год февраль принес с собой множество перемен и удивительных открытий. Так, к примеру, одним из таких открытий стали для Любови Петровны Горбатовой грядущие планы на жизнь ее, не побоимся этого слова, любимой расчетчицы Евгении Андреевны Малич. Она смотрела на свою коллегу и подчиненную во все глаза и даже очки сняла, чтобы протереть линзы, пытаясь осознать только что услышанную новость, которую Женя пришла озвучить ей лично.

- В смысле в декрет? – растерянно пробормотал главдракон. – Какой у вас может быть декрет?

- Самый обыкновенный, - улыбнулась Женя. – Такой же, как у всех других.

- Как это как у всех? Вы… вы почему со мной заранее не согласовали?!

- А вы как себе это представляли, Любовь Петровна? – оторопело поинтересовалась Женя.

Горбатова зависла, оглядывая Женькину фигуру в платьице модного нынче фасона оверсайз. И с ее точки зрения, как весила расчетчица в три раза меньше самой главной феи от бухгалтерии, так, вроде бы, и весит. Во всяком случае, для Любови Петровны все, что меньше нее, представлялось чем-то вроде живого скелета из концентрационного лагеря. В смысле недоедавшее или недопивавшее. Женька как раз была из таких крепышей Бухенвальда, потому адекватно оценить изменения ее фигуры для главдракона представлялось задачей неразрешимой.

- Не знаю как, - сдалась она, выдохнув. – Но вы же это как-то себе планировали! Надо было… предупредить… Мне вас заменить – некем. Вас не будет – универа не будет.

- Меня не то, чтобы не будет, - терпеливо пояснила «незаменимая» расчетчица, словно разговаривала с умственно отсталым человеком, - но в этих стенах я точно появляться не стану.

- Мы поставим люльку посреди расчетного и будем вместе нянькать, - пробурчала Горбатова. – Не могу я вас отпустить, Женечка Андреевна!

- Это было бы забавно, но я предпочту заниматься ребенком в собственном доме.

- А мне что делать прикажете?

- Искать другого расчетчика.

- Может, вам зарплату поднять? – не сдавалась Горбатова. – Идите на место зама, я вас сколько уже уговариваю! Побудете в отпуске пару месяцев, потом наймете няню! Вы… вы молоды, перспективны, у вас огромный потенциал! И собрались променять карьеру на подгузники? Как так-то?!

- Я всего лишь собираюсь заниматься ребенком.

- Сначала Артем Викторович, теперь вы… вы меня на кого оставляете? На Шань?!

- А вот за Артема Викторовича вы могли бы и побороться. С вашим-то энтузиазмом, - заявила Женя. – Он куда лучше, чем я, как специалист, да и в декрет не ушел бы.

- От вашего Моджеевского – одни проблемы! – огрызнулась Любовь Петровна и принялась растирать пальцами виски. – Где вы его только откопали! Рожаете когда? Сколько у меня времени?

- Новый кондиционер – тоже проблема? – кивнула Женя на внутренний блок сплит-системы, блистающий новизной на стене главдраконового кабинета.

- Это моральная компенсация. Я из-за вас седая вся.

Женя кивнула, вздохнула и спокойно проговорила:

- Как бы там ни было, а в апреле я ухожу в декрет.

Горбатова тяжело вздохнула. Видно было, что капитулировала, поскольку ее круглая поросячья мордочка слегонца побагровела, однако она держалась. Все же ругаться на беременную – совсем ничего святого не иметь.

- По здоровью хоть все хорошо? Нормально себя чувствуете?

- Спасибо, Любовь Петровна, все в порядке.

- Ну… материальную помощь мы вам выпишем… и все от меня зависящее, - неожиданно смутился главдракон. – Если я к вам кого-нибудь посажу – покажете, как в программе работать?

- Конечно же, покажу, - заверила Женя. – И документы все передам, как положено.

- А может, хоть на неполный день, а? – выдала Любовь Петровна последним залпом надежды.

- Не-а, - категорически улыбнулась Женя. – Не хочу.

- Ну и как хотите! – хмыкнула Горбатова. – Ладно, идите работайте. А то когда еще придется. И если вам в какой-то день понадобится уйти пораньше или плохо себя будете чувствовать… - она поколебалась минуту, растерянно поморгала, видимо, сама не ожидавшая от себя такой щедрости, и наконец договорила: - ну в общем, идите и работайте!

Этим незамысловатым напутствием и воспользовалась Женя, чтобы улизнуть из кабинета Горбатой. И пока она перебежками пробиралась через поле вечной битвы в родной окоп, думать могла лишь о том, какой танец с бубнами ей придется станцевать, чтобы день, начавшийся офонаревшим главдраконом, не окончился еще более значительным происшествием. И самое главное, чтобы этот не избежавший столкновения с планетой астероид не зацепил собой ее, Евгению Андреевну Малич, пока еще и.о. начальника расчетного отдела.

В собственной же пока еще вотчине – за дверью расчетного, ее и саму ждало очередное цирковое представление. На стуле напротив Шань восседал дядя Вадя во всей красе и, поставив левый локоть прямо на Ташкин стол и подперев голову ладонью, взирал на Женькину напарницу совершенно влюбленными глазами, а она вдохновенно диктовала ему чей-то номер счета, который он небрежной черкал в блокноте, отвлекаясь от поедания Шань глазами. Ташина улыбка, замершая в уголках губ, не оставляла сомнений в том, что планы у нее в данный момент весьма далеко идущие. А дядя Вадя и вовсе распушил хвост, обрадованный такой покладистостью предмета обожания.

Увидав Женю, он встрепенулся, зачем-то убрал локоть с Ташиного стола, застегнул пуговку на пиджаке и выдал:

- У Ротштейн муж машину разбил, слыхали?

- Сильно? – проявила интерес Женя и глянула на Ташу. Та с самого утра посвящала коллегу во все подробности этой новости, как и многих других где-то между своими отчаянно смелыми идеями доказать отцовство Моджеевского, подать на алименты и обязательно его «прижучить». И как бы Женя ни была категорична в своем «нет», это не мешало Шань строить планы относительно ее, Жениного, благополучия.

- Сильно. Говорят, сам еле живой остался.

- Ужас какой, - сокрушенно вздохнула Ташка.

- Ну вот я и пришел... номер счета попросить... профсоюз в стороне стоять не может.

- Кто, если не вы, Вадим Юрьевич! – вторила ему Шань.

- Действительно, - поддакнула Женя.

- Ну в общем, идем работать! – надевая плащ Супермена, сказал дядя Вадя и сделал дамам ручкой, устремившись спасать сирых и убогих, униженных и оскорбленных и просто тех, кому не повезло разбить машину. А едва за ним закрылась дверь, Ташка оскалилась:

- Эта Ёжиковна у нас всего ничего, а ей уже и надбавки все дали, и материалку выписывают, и премии отвалили… А ее муж у нас вообще не работает! Чего это ей за его машину из наших отчислений еще и платят, а?!

- А чего ты меня об этом спрашиваешь? – пожала плечами Женя, усаживаясь на свое рабочее месте. – Ты вот дядю Вадю об этом спроси.

- Я тебя спрашиваю, потому что не понимаю! Просто не понимаю!!! Как ты могла отказаться от должности, а?! От должности, от алиментов, от того, что тебе по праву полагается. Чего ж ты у нас дура такая, а?

- Ну потерпи еще пару месяцев, - улыбнулась Женька, - и избавишься от меня.

- Еще лучше заявочки! – фыркнула Таша. – Я без тебя точно загнусь… хоть бы подумала, на кого меня оставляешь! Можно я с тобой в декрет, а?

- А вот это уже не ко мне. У тебя вон сколько вариантов, только выбирай, с кого хочешь алименты получать.

Таша рассмеялась и откинулась на спинку стула, а потом ответила:

- Нету вариантов! Слились все! Один дядя Вадя… - она быстро сменила положение, наклонившись над столом и страшным шепотом поведала Женьке великую тайну, о которой, как и о Жениной беременности, давно все догадывались: - Он с женой разводится. И меня зовет… в Альпы.

- Вот прям Альпы? – уточнила Женя.

- Ну… на горнолыжный курорт… он же явно не про наши?

- Чем тебе наши не угодили?

- Ну для человека вроде дяди Вади – как-то несолидно, не? Ты думаешь, он где-то у нас хочет?! – теперь Ташины глаза сделались перепуганными, будто она предположила что-то неприличное.

- Ташка, ты в своей погоне за обеспеченностью дальше носа иногда не видишь, - улыбнулась Женя. – Ты в курсе, куда твой дядя Вадя Олесю возил?

- Как Олесю?! – едва слышно выдохнула та. – Куда?

Женя аж на стуле выровнялась от удивления, а потом прыснула, не сдержавшись.

- Неужели есть что-то, оставшееся тайной для всезнающей Шань?

- Олеся же за Андреем бегает, - побелевшими губами выдавила из себя Таша, у которой в этот самый момент происходило умирание собственного солнца. Или Земля сошла с орбиты. Словом, она переживала персональный катаклизм космического масштаба.

- Кто там у вас за кем бегает – я не знаю, - развела руками Женя. – А вот то, что с Бабаковым она в Карасевку на базу ездила, знают все. Оказывается, кроме тебя.

- Может, он ее просто в машине вез? Ну там… компанией… с Викой. Вместе веселее… Или они прямо и жили там в одном домике? – все еще сопротивлялась осознанию очевидного Шань.

Некоторое время Женя изучающе разглядывала Ташу, пытаясь уяснить давно мучавший ее вопрос – что эта особь женского пола представляет собой на самом деле. Круглой дурой не назовешь, но совершает абсолютно неумные поступки. Беспринципностью, вроде, тоже не отличается, а по мужикам ходит, будто по магазинам. Какой-то совершенно уникальный экземпляр.

- Меня с ними точно не было, чтобы я могла дать тебе исчерпывающий ответ, - сказала Женя. – Если очень нужно – найдешь, у кого уточнить. Не удивлюсь, если твой Андрейка знает подробности.

- Андрейка – не мой! – вдруг всхлипнула Таша и низко опустила голову. Дальнейшая ее речь прерывалась периодическими всхлипами и подрагиванием остреньких худеньких плеч. – Общественный, блин… Он б-баб трахает, а дядя Вадя подб-бирает, коллекционер чертов. У него по осени была уже одна А-андрейкина бывшая. Лоху-у-ушка сельская, разведенка. К нам в-в универ второе высшее получать пристроил, с пацано-ом возился. А… а… а потом мне клялся, что б-бес попутал… а у него п-пу-унктик на Андрейкиных бабах, Жека-а-а!

Женя поднялась из-за стола, налила в стакан воды и подошла к Таше.

- Поездке в Альпы это ведь не мешало, а? – спросила она, протягивая ей стакан.

- Ну я же тогда про Олесю и Карасевку не знала! Думала, и правда б-бес! – с этими словами Таша покосилась на стакан и несчастным голосом изрекла: - Лучше яду! Или водки.

Женя присела напротив Шань на стул для посетителей, подперла голову кулачком и совершенно серьезно спросила:

- Таш, ты правда такая дура или прикидываешься?

- Я ребенка хочу... ну и мужа, - неожиданно и невпопад сообщила Ташка. – Хочу, правда... а кругом уроды... Ты такая счастливая, Жека. У тебя хоть что-то есть. И главдракон премии накинул.

Женька сделала традиционный красноречивый фейспалм. Только в Ташиной голове в одну формулу могли сложиться ребенок, уроды и чужая премия.

Между тем, это бестолковое создание еще немного повсхлипывало и проникновенно добавило:

- А давай вместе в Альпы поедем… ну без мужиков, а? Я такой тур хороший нашла, а тебе рожать еще нескоро.

- Пожалуй, я пока без Альп обойдусь.

- Тьфу ты! Тебе денег жалко, что ли? А вот послушала бы меня хоть раз, вообще бы об этом не думала! – совершенно искренно возмутилась Таша. И в это самое время дверь в кабинет распахнулась, а на пороге материализовалось мифическое существо, покрытое серебристой чешуей и размахивающее огромными крыльями, устрашающе разевающее пасть и отзывавшееся на кличку Любовь Петровна.

- Нам Моджеевский финансирование удвоил! – совершенно охреневшим голосом оповестила она весь этаж. – Вы что? Все-таки выходите за него замуж?!

И две пары вдохновленных глаз уставились на Евгению Андреевну. В то время как сама Евгения Андреевна в совершенном недоумении осмысливала полученную информацию.

Возникал закономерный вопрос, вернее два: что это означает и чего он добивается? Ну не делает мистер БигБосс ничего просто так. Этого ли ей не знать…

«Этого ли мне не знать?» - думала Женя, отворачиваясь от вопрошающих глаз. Впрочем, одна пара – желтых с вертикальным зрачком – довольно быстро исчезла из расчетного отдела, ввиду необходимости драконить прочих работников не только финансовой, но и прочих служб университета. Процесс проходил с удвоенным энтузиазмом, так как любопытство Горбатовой в части предполагаемого замужества Евгении Андреевны удовлетворено не было.

Таше повезло несколько больше. На ее горящий неподдельным интересом взгляд Жене пришлось сообщить, что свадьба в ее планы не входит. Но до самого конца рабочего дня она оставалась под артобстрелом наводящих вопросов Шань, от которых Жене приходилось петлять зайцем.

В результате чего ровно в 18-05 относительно успешные петляния привели Евгению Андреевну на университетское крыльцо. Неожиданно начавшийся дождь, несильный, но настойчивый, заставил ее натянуть на голову капюшон, что совсем не помешало зашагать по ступенькам – скоро и уверенно. И уже внизу наткнуться на расплывшегося в улыбке Юрагу, стоявшего под зонтом в свете вечерних фонарей у здания своей бывшей работы, попеременно здоровавшегося то с одним, то с других выходящим прежним коллегой и явно поджидавшего ее по окончанию трудового дня. Потому как – ну а кого еще-то? Не Любовь же Петровну!

Марат Валерьянович Уваров прекрасно понимал, что самое главное в выбранной им однажды профессии, связанной с публичностью и некоторой долей брехни, – запомниться. В его конкретном случае тому способствовали сразу несколько важных параметров, коим означенный гражданин соответствовал. Во-первых, у него было довольно звучное имя. Такое захочешь – не придумаешь.

«Эклектика», - с важным видом вздыхал Марат Валерьянович, но псевдонимов не использовал.

Во-вторых, не менее выдающейся была и его внешность. Этим козырем он обладал с самого детства и без зазрения совести применял где можно и где не стоит. Бабы по нему сохли. Отказывать бабам было трудно. Не без проколов, конечно. Пару раз его пытались загнать в ЗАГС против воли, пару раз – загнался сам, не вполне успешно, с неоправдавшимися ожиданиями от брака. Пару раз – с последствиями в виде орущих карапузов. Но по счастью, отцом он себя признал лишь раз и спустя почти сорок лет, что очень удобно.

В-третьих, хорошо подвешенный язык и острый ум. Конечно, последовательность лучше бы поменять, но уже как есть. Впрочем, и этого у Марата Валерьяновича имелось в избытке.

В-четвертых, сенсация, на которой можно сделать себе известность. Ну или хотя бы деньги.

Вот с сенсациями было так себе. Все они упорно проходили мимо него, не желали задерживаться в его цепких лапах или оказывались пустышками до того прекрасного дня, пока он совершенно случайно не заприметил статью о хозяине побережья, Романе Моджеевском, стриптизерше и… собственной типа дочери. Что из всего этого можно бы было выкрутить, он и сам понимал с трудом, но план созрел моментально. Прежде всего ему нужен процесс. Громкий, со скандальными деталями, эмоциями вдрызг и прочим. Про себя Уваров иногда сетовал, мол, жалко, что Евгения не успела замуж за Моджеевского выскочить, бракоразводный процесс получился бы всяко поинтереснее в качестве материала. Но что делать? Приходится работать с тем, что есть. А есть неудачница, брошенная мужиком, с той лишь оговоркой, что этот мужик – ворочает миллионами. Словом, попытка не пытка. И на безрыбье и Женя Малич – рыба.

По этому самому поводу и торчал Марат Валерьянович который месяц в Солнечногорске, пытаясь хоть с кем-то из участников драмы выйти на контакт, однако на контакт не шел никто, включая собственную типа дочь. А ведь дельце обещало быть непыльным и денежным. И терять такую возможность любой человек в здравом уме отказался бы.

Вот он и боролся. Как мог. А мог он пока не так много.

- Так вы говорите, Валентин Игоревич, - в один из февральских деньков, потягивая кофеёк с коньячком из чашечки, проговорил Уваров, глядя на своего визави, - что начать судебный процесс не представляется возможным до тех пор, пока моя дочь самостоятельно не подаст иск?

- Ну а как вы это представляете иначе? – хмыкнул Валентин Игоревич, практикующий адвокат средней руки, но позволяющий себе иметь кабинет в самом центре города. – Не вам же его подавать. Вы формально вообще никто. Эдак любой станет подавать иски на кого угодно.

- Ну так-то формально я никто! А формальность и исправить можно, сами понимаете. Сделаем с Женечкой тест, установим отцовство… Хуже с тем, что наша… глупышка все еще любит этого Моджеевского без памяти и по доброй воле ничего никуда не подаст… А бывали ли случаи в вашей практике, чтобы делопроизводство начинали родители пострадавших?

- В моей практике – нет, но в истории судебных разбирательств и не такое, конечно, встречалось, - многозначительно повел бровями Новокрещенский.

- И что для этого надо? – аж потянулся к нему, пригнувшись над столом, Уваров.

- Идеально было бы, чтобы ваша дочь дала вам доверенность на представление ее интересов в суде. Потому как все остальное требует больших затрат времени, - адвокат откинулся на спинку своего дорогого кожаного и, безусловно, очень удобного кресла и продолжил: - и не только, конечно. Как вариант, без ее согласия на управление вами ее делами, можно… например, попробовать признать ее недееспособной. Но для этого, прежде всего, особенно необходимо подтверждение вашего родства. Далее, вероятно, придется разбираться с человеком, который официально является ее отцом. И заниматься непосредственно процедурой, чтобы вы могли стать опекуном. Но…

Валентин Игоревич многозначительно замолчал и не менее многозначительно воззрился на клиента.

- Слушайте, господин Новокрещенский, - заинтересованно улыбнулся Уваров, - вы человек деловой. И я тоже. Давайте называть вещи своими именами. Вы знаете, каким образом возможно организовать... признание недееспособности моей дочери? Имеется в виду психическое расстройство? Или что-то в этом роде? И тогда я... такой себе благородный страдающий отец вырву Женю из рук господина Малича, который фактически лишил меня дочери, а теперь влияет на нее не самым лучшим образом…

- Ваше благородство обойдется вам недешево. Очень недешево.

- Ради ребенка ничего не жалко, - хмыкнул Марат Валерьянович и крепко задумался. Мы бы даже сказали – наикрепчайшим образом. Деньги-то как раз и были основной проблемой. Нет, нельзя сказать, чтобы Уваров пребывал прямо уж на мели. Но накоплений не имел, имущества, под залог которого дали бы крупный кредит, за ним не числилось. Разве что бывших баб потрясти попробовать... Словом, ему нужно было как-то внести в собственный план коррективы, а как это сделать, он пока не знал.

Но, как известно, жизнь и сама вносит коррективы в планы и решения. Потому, пока он сидел, крепко задумавшись, в кабинете господина Новокрещенского, а взгляд его блуждал по стенам и потолку, пока не наткнулся на окно, она, эта самая жизнь, и совершила очередной кульбит.

В это самое время типа дочь его, Евгения по недосмотру судьбы Андреевна, ковыляла вниз с крылечка здания, что располагалось напротив. Ковыляла неспешно, степенно даже. И очень аккуратно.

«Поправилась она, что ли?» - мысленно поморщился Марат Валерьянович, прикидывая, что придется посадить ее на диету. От душевных страданий аппетит у порядочной бабы пропадает, бледность образуется, синева под глазами… Для будущей сенсации надо сбросить вес – так жальче.

Но уже в следующее мгновение до него дошло. Он подскочил со стула и дернулся к окну, за которым руку Жене подавал Андрюха Малич и помогал ей в машину сесть. Машинка, кстати, неплохая была. Таки раскрутился, придурок.

- А... а это у вас что за... заведение? – восхищенным голосом спросил он и воззрился на Валентина Игоревича.

Тот устремил свой взгляд сначала на Уварова, потом в окно и уточнил:

- Где именно?

- Ну вот же... больница, да?

- А-а-а… - протянул Новокрещенский. – Ну в некотором роде. Женская консультация там.

- Благослови бог маленькие города! – хохотнул Марат Валерьянович и решительно заявил: - Вот что, Валентин Игоревич... я думаю, скоро в нашем деле появятся новые обстоятельства, о которых я вас уведомлю, как только все выясню и проверю. Но, думаю, мы теперь обойдемся и без недешевого благородства. Вернее, оно понадобится от других.

- Ну что ж, - кивнул адвокат. – Так как вы в любом случае собираетесь быть истцом, вам лучше иметь крепкие позиции. И чем они будут крепче, тем лучше. Для вас.

- А тут или пан, или пропал, как говорится. У вас знакомых в этой больничке нету случайно?

- Знаете, как говорят, - улыбнулся Новокрещенский. – В маленьком городе все друг друга знают, но не со всеми знакомы лично. Поискать?

- Пока попробую сам, а дальше разберемся, - рассмеялся Уваров, а в голове его уже маячил заголовок: «Беременная любовница олигарха Моджеевского требует от него алиментов!»

- Да, понял я, понял, Панкратов, не ори! – вяло отбивался Моджеевский от насевшего на другом конце линии орущего банкира, трагедия которого, впрочем, совершенно его сейчас не трогала. – Я с ним поговорю. Да, поговорю! Но ты же понимаешь, что максимум, что я могу сделать, это заставить его принести свои извинения... А вот это все остальное – пусть сами между собой разбираются... Ах убеди-и-ить? И как ты себе это представляешь?.. Не, я понимаю, что у тебя дочь, у меня у самого дочка имеется. Понимаю. Но так и Бодька мне сын, ну!.. Не ори, я сказал! Не ори, а то фиг тебя к своим тягам в минэкономики подпущу, а ты сам просил... Ну вот и все... И давай пока... дел еще... не до того.

И с этими словами Роман Романович сбросил вызов и уныло глянул в окно, за которым было довольно серо. С его кресла на другом конце кабинета высоты этажа не видно, и это плюс. А этаж верхний – и это минус при его боязни, но где еще заседать генеральному директору корпорации, если не на вершине. Из нейтрального – день понемногу становился длиннее, и еще несколько недель назад в это время темень стояла – хоть глаз выколи. А работать до ночи, как обычно, если честно, сегодня не хотелось совсем, и Моджеевский раздумывал над перспективами, как провести вечер. Вариантов было – закачаешься:

1) поехать домой, выгулять Ринго, поужинать с псом и завалиться спать пораньше;

2) поехать домой, выгулять Ринго, покормить пса, потому как самому жрать не охота, и посмотреть какое-нибудь кинцо;

3) поехать домой, выгнать Ринго на улицу, а самому сидеть и биться башкой о стену, пока последние мозги не вылетят нахрен.

И последний пункт. Спасибо, любимый Панкратов, подогнал.

Заняться воспитанием сына. Почему нет? Свежая мысль и главное – своевременная. 

На том Моджеевский разнообразия ради и порешил.

Вскочил со своего кресла, стянул пальто с вешалки, на ходу натягивая его, очки с носа снял, сунул в карман. Несколько минут лифтом – вниз. И наконец можно выдохнуть. Он на первом этаже. И где-то здесь – курьерская служба. Заглянул к ним.

- Богдан Романович тут?

- Где ж ему быть? – предстал пред ясны очи родителя сам добрый молодец, Богдан свет-Романович.

Чадо было одето в фирменные красные жилет и кепку, отчего Ромка негромко хмыкнул и молвил:

- Пошли-ка, соколик, погутарим. Дело есть.

- Ого! – хмыкнул Бодя. – А домой отвезешь?

- Заботиться о своих птенцах – прямой долг всякого родителя. Из гнезда я тебя пока не выкинул, потому переодевайся.

Моджеевский-младший кивнул, скрылся в раздевалке, но очень скоро вернулся к отцу, переодетый в обычные джинсы, куртку и наматывая на шею разноцветный полосатый шарф. Проклятие мужчин Моджеевских – сестры Малич, безусловно, узнали бы этот шарф. Женя находила его, увеличивающимся в длине, в разных местах их квартиры. До тех пор, пока Юлька его не довязала и не подарила Богдану.

- И что там за дело? – спросил Бодя.

- Важное, - сообщил отец, не имевший ни малейшего понятия о происхождении этого самого предмета гардероба и кивнул на дверь, пошли, мол. После чего оба двинулись к выходу. И уже по пути отец не без ехидства спросил: - Объясни-ка мне, Богдан Романович, какого фига мне звонит отец Ульяны Панкратовой и говорит, что ты дочку его обижаешь, а? Чего ты уже натворил?

- Чего-о-о? – оторопело протянул Богдан и даже сбился с шага. – Я понятия не имею, какого фига тебе звонит твой Панкратов.

- Ну так поставить в известность, что сын у меня, оказывается, козел. Выкладывай, что у вас с Улей?

- Дружим, - пожал плечами сын. – Она звонит, я с ней разговариваю.

- Дру-ужите? – протянул отец и слегка присвистнул. – Ну, дружба – это хорошо, конечно. И что разговариваешь с ней – похвально. Но тогда вопрос, о чем таком вы там разговариваете, что девочка рыдает потом, а?

- Я ничего ей не обещал.

- Значит, что-то все-таки было?

- Ну в кино сходили два раза, - буркнул Богдан, - поцеловались.

Роман Романович остановился, сунул руки в карманы. После чего выдал:

- Ну и зачем, если типа дружишь и не обещаешь? Это ж бабы. Ты им «доброе утро» скажешь, а она в мыслях уже третьего ребенка от тебя родила.

- Если бы… - вздохнул сын, но встрепенулся и зло выдал: - А затем, чтобы кое-кто не думала, что мне без нее плохо!

Теперь Моджеевский в самом деле не выдержал. Хохотнул, но тут же справился с собой и поспешно закашлялся. Еще не хватало, чтобы Бодька закрылся и больше ничего не рассказывал. Кошмар для родителя взрослого чада.

- Ок, - кивнул он головой. – Допустим. Но ты же утверждал, что кое-кому вообще на тебя плевать! С чего бы тогда вдруг...

- Плевать, - подтвердил Моджеевский-младший, очень по-деловому. – А с Улькой у нас все норм. Она у меня во френдзоне.

- Где?! – не понял престарелый отец.

- Ну вот один любит, другой дружит, - терпеливо пояснил ему продвинутый взрослый сын. 

- Тьфу ты! Детский сад какой-то! – громыхнул Ромка. – Ты это Ульяне как-то мягко объясни, кто из вас дружит, где какие зоны, а? У меня с ее батей так-то проекты, инвестиции, куча дел. Еще не хватало, чтобы он из-за этой соплячки все свернул.

- Ладно. Но предупреждаю, планов на меня не строй.

- Да я уже раз попробовал тебя в Лондон спихнуть, - развел руками Моджеевский, - так ты вообще школу с трудом закончил. Разбирайся сам, не лезу.

- Вот и разберусь.

- Френдзона, блин! – рассмеялся Роман Романович и потрепал сына по волосам. – Пошли, довезу до дома. Я Вадика на сегодня отпустил, будем вдвоем кататься.

- Прикольно, - Богдан ринулся с крыльца к машине и через несколько шагов обернулся. – А приезжай на выходных! И привози с собой…

Договорить он не успел. Его слова утонули в одновременном за спиной незнакомом:

- Господин Моджеевский! А я по вашу душу!

И отцовском:

- Какого хрена, я же велел не пускать!

- Так и не пустили, я ж на улице жду.

- Где этот чертов Борисыч!

- Па! – окликнул его Богдан и остановился, наблюдая за отцом и незнакомцем.

Незнакомцем, как догадался наш внимательный читатель, был Уваров Марат Валерьянович. И выглядел он сегодня весьма внушительно. Строго даже. В черном пальто, аккуратно выбрит и подстрижен. Седоватая его шевелюра была тщательно уложена назад. Уголки губ опущены, а на глазах красовались очки. Сегодня он разыгрывал образ трагический.

- Вам придется меня выслушать, Роман Романович, иначе на сей раз я за себя не ручаюсь! – заявил Уваров и подошел ближе.

- Тогда кому-то придется брать вас на поруки, если я засажу вас за преследование, - буркнул Моджеевский, пока набирал номер начальника службы охраны, чтобы тот немедленно спустил удальцов вниз. Тем временем к ним уже подбегал парень, дежуривший у входа с закономерным вопросом: «Какие-то проблемы, Роман Романович?»

- О! Еще какие! – громогласно заявил Марат Валерьянович. – Этот человек мало того, что бросил мою дочь в таком печальном состоянии, что на нее взглянуть больно, да еще и выставил на посмешище своими похождениями. Он ко всему отказывается признать себя отцом их ребенка!

Моджеевский вздрогнул и оторвался от телефона. Точно так же вздрогнул и Бодя и подошел ближе.

- А? – только и смог вытолкнуть из себя Роман.

- Вы понимаете, что при проведении ДНК-экспертизы мы запросто выведем вас на чистую воду и будем иметь все основания потребовать содержание для ребенка! – продолжал громыхать Уваров, все приближаясь к обоим Моджеевским. – И теперь это все куда серьезнее, чем наши прежние претензии, не находите, Роман Романович?

- Какого ребенка? Что за чушь вы несете?! – рыкнул Ромка. – Вы соображаете вообще? Толь, убери его нахер, а!

Толя уже было ломанулся к не унимавшемуся Уварову, но тот провозгласил:

- Меня-то вы убрать можете, но Женю с вашим сыном или дочерью – куда?! Из города вышлете? Из страны? С вашими возможностями можно попробовать, но я вас и из-под земли достану, ясно вам?!

Ромке было ясно. Было ясно, что в эту минуту взрывается его мозг, который он всего-то часом ранее подумывал разбить о стену. В лепешку. В мясо. В ошметки. Похоже, не придется уже. Этим озаботились другие. А ему самому оставалось лишь наблюдать за происходящим и пытаться осознать услышанное.

Тем временем Толик уже и правда скручивал отчаянно сопротивляющегося Уварова и вопрошающе глядел на генерального в ожидании указаний, что делать, кого вызывать и куда потом девать тело. Генеральный же только глянул на Бодьку и тихо повторил:

 - Что за чушь...

- Пап, это кто? – ошалело спросил старший отпрыск, кивнув на слабо трепыхающегося Уварова в руках охранника. – Это он про какую Женю, а?

- Про нашу, - шевельнул пересохшими губами Моджеевский.

- Про нашу? – проорал ангел мщения Марат Валерьянович. – Про нашу?! Ты ей когда ребенка сделал и свинтил – об этом думал? Или думал, за нее морду набить некому? Так я тебе не Андрюха! Я ж реально в рыло дам!

- А этот фрик кто такой? – рявкнул и Богдан. – Что за бред он тут несет?

- Я ее настоящий отец! – заголосил Уваров, после чего этого индийского кинА не выдержал даже Толик и хорошенько двинул тому в бок кулаком секретным ударом. Псевдопапаша сразу заткнулся, притих и тихонько заскулил, а Толик наконец спросил:

- Че с ним делать-то?

- Женя беременна... – совершенно по-дурацки пробормотал Роман Романович и повернулся к сыну. Смотрел в его не понимающее лицо и не понимал сам. – Она ничего не говорила, Бодь...

Эти его слова всколыхнули в воспоминаниях Богдана отцовский день рождения, «Айя-Напа» и речь, которая должна была быть о другом. Сдерживаясь от неуместных сейчас вопросов, он промолчал и отвернулся.

- Она не говорила... – повторил Ромка и ломанулся к Уварову, схватил того за шиворот и прорычал ему в лицо: – Это правда? Это, мать твою, правда?!

- Что ты папашей станешь? – выплюнул Марат Валерьянович. – Пятый месяц у нее, сам посчитай, ты ж бизнесмен, считать обучен! Мне не веришь – проверь. Таким, как ты, это несложно.

Роман резко отпрянул, отпустил Уваровскую одежду и отступил на шаг. Теперь взрывался не только мозг. В груди – пылало. Дерьмовый симптом, ему не нравилось. Он побледнел и медленно осел вниз, на корточки и вцепился в собственную шевелюру. Рывками вдыхал воздух и шумно его выдыхал. Пытался справиться с накатившей растерянностью пополам с беспомощностью. И еще с подступающей яростью, потому что понимал – если слова Уварова правдивы, то Женя предпочла скрыть. Скрыть, а не сказать. Что же за такие отношения у них были, если она не сказала? Какого черта она никогда ничего ему не говорит?!

Ах да... что замуж выходит – быстро сообщила. Беременная от него.

- Богдан, домой сам поедешь, хорошо? – хрипло проговорил Моджеевский.

- Хорошо, - коротко ответил сын, – не маленький.

- Мы потом поговорим, ладно?

- Угу.

Роман медленно поднялся и рассеянно осмотрелся. Черт его знает, что видел перед собой, но в карман за очками полез. Надел их зачем-то на нос. Двинулся к машине, но ему вслед недоуменно заголосил Толик:

- Роман Романович, так что с ним делать?

- К Борисычу, пусть разбирается, это его косяк! – бросил, не оборачиваясь, Моджеевский и теперь уже решительно ломанулся к машине.

Запрыгнул в салон, завел двигатель и на секунду задумался, куда ехать. К ней домой? До конца рабочего дня было еще полчаса. Пока она дойдет, он с ума сойдет. Да он уже, похоже, сошел с ума. У него, блин, руки дрожат, как у алкаша с похмелья. Он просто не выдержит. Стоять там и ждать.

И, не давая себе засомневаться, Роман вырулил от здания «MODELITCorporation» и на ближайшем перекрестке свернул в сторону набережной и политеха. По стеклу снова забарабанили редкие капли, но ненадолго. За пару минут уложились. Не иначе испугались гнева хозяина города. Его все боялись. Кто его не знал – все боялись. А Женя – нет. Она, чтоб ее, вообще нихрена не боится, даже что он ее тонкую цыплячью шейку свернет. И зря, потому что руки у него, откровенно говоря, чесались. Но еще сильнее, еще хуже то, что внутри – чернота и разброд, и он сам толком не понимал клубка чувств, которые сейчас владели им куда сильнее, чем разум. Да и разум к ним, к чувствам, присоединился. Был с ними солидарен. Жаждал крови.

И еще жаждал понять. Спросить. Вытрясти из нее наконец!!!

Через пятнадцать минут Моджеевский сидел в машине под крыльцом университета и наблюдал, как из него, оглядываясь на курилку, нет ли кого из вышестоящего начальства, начинают выбегать некоторые сотрудники. Пытался успокоиться хоть немного. Считал минуты.

Без пяти шесть не выдержал и вышел из салона на воздух. И стоял у ступенек, вглядываясь в то и дело открывающиеся двери. Теперь народ выходил стайками. У главдракона не забалуешь. Раньше, чем в начале седьмого Женя не покажется. Хотелось курить.

Он даже сигареты достал, крутил в руках. Потом сунул обратно в карман. Сердце отчаянно колотилось. Его он ощущал во всем теле и даже на кончиках пальцев, но особенно сильно – в висках. Болезненно. Воздух ни капли не остужал.

А потом, прежде чем в очередной раз со скрипом и грохотом отворилась дверь, вдруг понял – Женя. На сей раз Женя. И это правда была она.

Она вышла вместе с Ташей. Та что-то безостановочно щебетала, Женька сдержанно кивала, улыбаясь. И вдруг, словно почувствовав взгляд Романа, суетливо осмотрелась и наконец встретилась с ним глазами. Эта их «встреча» продлилась секунду по часам. Уже через мгновение Моджеевский взбежал вверх по ступенькам, хаотично оглядывая всю ее фигуру в просторном, широченном пальто цвета индиго, а потом оказался с ней носом к носу, не замечая ошалевшей Ташки. Еще миг, и Ромка обхватил Женю руками и притянул к себе, найдя ее губы своими и целуя, в то время как его руки быстро зашарили по ее фигуре, добираясь до талии, прощупывая через одежду. А Женины испуганно взметнулись вверх и с силой уперлись в его плечи. Она отчаянно дернулась, разорвав их поцелуй, и тяжело выдохнула:

- Ты совсем с ума сошел?

- Это ты дура, - процедил Моджеевский в ответ, когда его ладонь легла на ее живот. И она почувствовала, как дрогнули его пальцы. А взгляд под очками сделался злым, острым, каким она и не видела никогда.

- Вот и прекрасно! – решительно отбросила Женя его руку. – Оставь меня, дуру, в покое!

- Иди в машину и поехали домой.

- Ты мне никто, чтобы указывать, что мне делать.

- Ты сама веришь в то, что говоришь? Хочешь скандал устроить прямо здесь? Давай прямо здесь.

Эти его слова никуда не делись, лишив ее сна в ту ночь. И в следующую тоже. И потом, когда прошло время.

Нет, она даже не сразу осознала их. Как такое осознать сразу, когда вот – Ромкин поцелуй, злой и обиженный, но все же оставшийся на губах. А вот – его руки на ее плечах, на ее талии, на животе. Тоже с ней. И его пальцы дрожащие – с ней. И злой голос, которым он выкрикивал злые, обидные слова. Все оставил ей, или она сама с собой забрала воспоминания об этом сумасшедшем вечере, который разум ее предпочел бы не помнить, но вместо этого запечатлел в себе до малейшей детали.

Она ложилась в постель по вечерам и говорила: «Привет, потолок!» Потолок привычно молчал, и они вновь глядели друг на друга, пока в ее комнате отражалось сияние фонарей, иногда меняющееся в зависимости от погоды. Когда от почти ураганных порывов деревья, наклоняясь, заслоняли источник света, наутро она могла привычно врать папе, что плохо спалось, потому что мешал ветер. Когда шел дождь – ей тоже вполне подходило. Барабанил по стеклу, тревожил, заставлял маяться бессонницей. Хуже было в ясные дни и ночи, когда оставались только она и потолок, без посредников. Если ей везло, она проваливалась в сон, но ни разу не выходило проспать всю ночь подряд, и она постоянно выныривала в свою реальность, в которой Моджеевский «рядом, через дорогу».

Что он имел в виду, когда говорил это? Пытался запугать? Или констатировал факт? Одно было ясно – вернулся в свою квартиру и теперь снова в непосредственной близости от нее, отчего она, даже находясь дома с отцом, продолжала испытывать странное неудобство, будто за ней следят. Или приглядывают.

На балкон не выходила – знала, что Роман и круглосуточно может быть на работе, даже по выходным, а все равно таилась, всячески увиливая, боясь, что выйдет – а он там, напротив, курит, пьет свой крепкий кофе без сахара, от которого у нормальных людей вываливаются глаза, и ждет, когда она появится. О, как ей не хотелось доставлять ему подобного удовольствия! Как ей не хотелось хоть на минуту снова чувствовать себя в его власти, как тогда, на крыльце, когда он ее целовал.

И когда это было единственное, чего она желала.

Разумеется, долго так тянуться не могло, и последствия перманентного недосыпа и отвратительного аппетита не преминули ее подкосить на пару дней. Мало ей токсикоза – зашалило давление. Отец возил в больничку. Предложили остаться в стационаре, под наблюдением, она отказалась. Месяц не закрыт – куда ей в палате валяться? Впрочем, главдракон и под капельницей найдет, заявится, приволочет ноутбук, подключит интернет и заставит работать. Даже в коматозном состоянии, без вариантов.

Сейчас, правда, как ни странно, на работе, где стало невыносимо, Любовь Петровна едва ли не единственная, кто не донимал ее, и это было удивительно, поскольку именно ее вопросов Женя по привычке и боялась сильнее всего. Но что-то в главдраконе перещелкнуло. Перемкнуло. Женю она не трогала, однажды даже гаркнув на Ташу, у которой что-то там не получалось, и она дергала Женьку в момент, когда у той опять подкатила тошнота. Видимо, тетя Люба по цвету лица догадалась. Разогнала всех.

Чего не отнять у Любови Петровны Горбатовой, так это ее ни на что не похожих, очень своеобычных принципов, по которым она, плохо ли, хорошо ли, жила свою жизнь. И одним из этих принципов, как оказалось, было бережное отношение к материнству (даже тому, которое идет вразрез с ее интересами). Самой Горбатовой не довелось. Потому она держала слово – спешно искала замену Жене и даже приводила пару человек на смотрины.

В остальном – вокруг творился какой-то мрак. На нее пялились. Ей задавали вопросы. От нее все хотели каких-то деталей. Одна Шань чего только стоила!

«Ты что? Собралась замуж за Юрагу?!» - было первым, что она спросила, когда они бежали вдвоем от Моджеевского в сумерках, едва свернули за угол.

А Женя не собиралась замуж за Юрагу. Она вообще не понимала, при чем тут Юрага. Почему именно Юрага? Что Ромка себе придумал такое, что без конца вещает только о нем? Что тогда, с Юлькой, что теперь! Будто других мужиков нет. Климов вот его воображения так сильно не возбуждал. Интересно, почему, - истерично смеялась Женька впоследствии. Но последнее время и впрямь почти что прониклась – в глазах Моджеевского Артем, похоже, был прямо дьяволом во плоти. Знать бы еще, с чего такая любовь.

Впрочем, какая разница? Если бы Женя не была уверена в том, что Романом как великим дельцом всегда двигают какие-то мотивы его вероятной выгоды, даже если они не очевидны, то подумала бы, что он с ума сошел, как с ума сошли вообще все вокруг, кто лезли ей в душу. Она слышала свое имя под взрывы хохота, когда заходила в соседние кабинеты. Она слышала такие же взрывы за спиной, когда уходила. Она слышала шепотки по углам. Прямые каверзные вопросы в глаза. Она не привыкла к такому пристальному вниманию и все сильнее с каждым днем винила Ромку за этот концерт, на котором они стали хедлайнерами. И теперь каждый так и норовит получить автограф.

Апофеозом творящегося вокруг безумия стал главный юрист, он же глава комиссии по соцстраху, Геннадий Дмитриевич, усадивший ее к себе за стол, когда она поднялась к нему за больничными листами, чтобы взять их в работу. Он предложил ей сначала кофе, а потом – представлять ее интересы в суде.

«К-каком суде?» - заикаясь и глядя на него во все глаза, решилась уточнить Женя.

«Как в каком? По поводу опеки! Наверняка Роман Романович захочет признать отцовство и получить опеку!»

«Зачем ему это нужно?» - вытаращив глаза, недоумевала Женя.

«Ну слухи разные ходят, Евгения Андреевна. А Моджеевский явно заинтересован в вашем ребенке».

«Но я же не собиралась отказывать ему... в общении...» - возразила она.

«На вашем месте я бы не расслаблялся. Словесные договоренности в нашем мире ничего не стоят. Потому решено! Если он подаст в суд – ваши интересы представляю я. По дружбе много не возьму, но контракт рекомендую составить заранее, лучше предупредить риски!» - самодовольно вещал Геннадий Дмитрич, прихлебывал свой кофе и потирал руки. Юрист он был уникальный. Ни одного дела, возбужденного против университета недовольными студентами или бывшими сотрудниками, не выиграл, зато, помимо того, что занимал стул и кабинет в администрации по основному месту работы, еще и договор об услугах юридического характера заключил. Платили ему не только зарплату, но еще и конторе его бабок отваливали каждый месяц – предмет вечных Ташиных возмущений.

«Я... я подумаю, хорошо?» - растерянно промямлила Женя и, получив утвердительный кивок огромной, почти бычьей головы великого юриста, прихватила больничные листы с протоколом и торопливо сбежала из юротдела к себе, по пути чувствуя, как все сильнее пылают щеки, потому как бред.

Ну бред же!

Совершеннейший бред!

Абсолютно все, что происходит с ней и вокруг нее.

Нет, она вовсе не собиралась прощать Моджеевского и после их последней встречи еще больше обиделась, но отсуживать у нее ребенка – он никогда на такое не пойдет. Никогда!

Откуда ей это было известно, Женя даже не задумывалась, ей хватало других мыслей, но в этом почему-то была безусловно уверена. Либо они оба, она и их будущая дочь, будут ему не нужны, что, кажется, вряд ли – судя по его реакции. Либо он будет... как там сказал... рядом, через дорогу. И значит, участвовать в жизни своего отпрыска. И ее. 

Женя впервые подумала об этом в таком ключе. И почувствовала, как в ее горле заклокотало горячее и горькое рыдание, которое, как ни держи, прорвется. А потом разревелась на глазах у Ташки. Та, капая ей капли, верещала, что скоро пора будет Женю в дурку сдавать, остальные методы уже не помогут.

«Если тебе без него так плохо, почему ты его не позовешь?! – резонно проворчала она, подсунув Женьке под нос распространяющий свой резкий аромат стаканчик. – Не похоже, чтобы он возражал!»

«Мне без него – нормально!» - упрямо мотнула головой Женя, но лекарство выпила. Нервы теперь были совсем ни к черту. И еще она все чаще думала над тем, что же это он тогда такое говорил. И над его реакциями, которые казались ей абсолютно... адекватными. Адекватными же! Разве можно по-другому? Она от него беременность скрыла – как он еще мог реагировать?

Она не сказала ему про ребенка, и он рассвирепел.

Адекватно.

Адекватно в том случае, если бы не вышвырнул ее из своей жизни. И этот факт перечеркивал всю его адекватность напрочь. 

Он сам, к примеру, не сказал ей, что их отношения окончены – и чего ждал? Что она за ним побежит, как другие дуры? Ну так ей не надо!

Это ему что-то бесконечно от нее надо. Является, хватает, лезет целоваться.

Вот зачем он лезет целоваться? Делать ему нечего, что ли? Он поцеловался, а она не понимает, как людям вокруг в глаза смотреть. Будто бы им, двум придуркам, по двадцать лет, ей-богу.  Роману-то хорошо! Это все не у его офиса случилось. А случилось бы там – никто бы и пикнуть не посмел. Ведь он, мать его, Моджеевский!

Но как бы там ни было, а с того дня жизнь ее в который раз изменилась, превратившись в сплошное ожидание. Она знала, что Рома обязательно появится снова, и не представляла, чем это обернется в следующий раз, что он ей скажет, что сделает, в чем обвинит? Почему он все время ее обвиняет, будто бы она в чем-то виновата? Что в его голове?

Она дергалась на каждый звонок в дверь и на каждый звук, издаваемый телефоном. Она боялась иногда брать его в руки и увидеть входящий от Моджеевского. Она вдыхала, когда в расчетный кабинет заходил главдракон или кто угодно другой, и выдыхала только тогда, когда ей выкладывали, чего от нее хотят, и это не оказывалось чем-то, чего от нее хочет Роман – с него станется и на работе против нее интриги плести. Но пока ей везло. Ромка не объявлялся. А она была уверена, что никогда-никогда-никогда его не простит.

Когда он не рядом, так легко в это верить.

А он... он через дорогу!

Хоть меняй внешность, имя и страну!

Лишь бы подальше, чем просто через дорогу.

Жизнь, как известно, любит разыгрывать каламбуры. Судьба – та еще шутница. А мы сами – далеко не всегда понимаем, какая из наших мыслей будет услышана космосом и исполнена. Космос почему-то часто выбирает совсем не те мысли, что нам хотелось бы. Редкостный эгоист этот космос!

Тогда она еще не знала, что пройдет всего неделя, и ей представится возможность исполнить свое в шутку загаданное желание. В смысле сменить имя и страну. Внешность, наверное, пока всех устраивала.

Вечером следующей пятницы, аккурат через полчаса после того, как она вернулась с работы, на ее пороге материализовался взмыленный и окрыленный Юрага, смотрел ей в глаза и широко улыбался.

- Ты начал бегать по вечерам? – усмехнулась Женя, пропуская его в квартиру.

- Не, - еще шире улыбнулся Артем, - не начал. Там погода наладилась, сухо. Весна прямо. Я на велике по набережной гонял. У меня новости.

И с этими словами он решительно вошел и принялся разуваться, а когда разогнулся, выглядел почти торжественно.

- Смею предположить, что-то хорошее. Чай будешь?

- А буду, - вдруг осмелев заявил он, снял рюкзак, вынул из него коробку Жениных любимых конфет и протянул ей. Когда их пальцы на мгновение соприкоснулись, совсем ошалев от переполнявших его эмоций он неожиданно для них обоих шепнул: - Здравствуй.

И быстро поцеловал ее в щеку.

- Здравствуй, - кивнула она, несколько опешив, и взяла конфеты. – Спасибо. Проходи.

С тем и потопала в кухню, где принялась ставить чайник и доставать чашки. Он показался рядом, едва вымыв руки. Вообще как-то так выходило, что Юрага словно бы просачивался к ним в дом и был все ближе к тому, чтобы считаться своим. Пустили лапку на порог поставить, в тепле погреть, и вот он уже всем телом влез. Как это получалось – черт его знает. Но, что характерно, в каждом жесте предельно вежливо, тактично и оттого еще более… тягостно. Ей это категорически не нравилось, но обижать – не хотелось. Потому что Артем Юрага был по-настоящему добрым человеком. Таких немного. Если бы не его дурацкая любовь и навязчивые попытки влезть туда, где он лишний, она считала бы его хорошим другом. Может быть, даже настоящим другом, какого у нее никогда и не было, если не считать виртуального Арта, канувшего в неизвестность, потому что она прекратила всякое общение с ним. Она даже в соцсети не заходила с тех самых пор. С сентября.

Странно, что не скучала. Странно, что даже почти не помнила. Наверное, реал вытеснил эту потребность – общаться с кем-то по душам. Душу изливать она никому уже не хотела и не чувствовала необходимости. В конце концов, кому такое расскажешь, как то, что случилось с ней в последние месяцы.

Начинать сначала, блин. Легко сказать – трудно сделать.

«Буду рядом!» - передразнил самого себя Роман, глядя в зеркало на воспаленные глаза и взъерошенную шевелюру. Он почти сутки проспал от действия таблеток и высокой температуры, накрывших его как-то одномоментно. Когда дело касалось самого обыкновенного гриппа, он переживал абсолютно все прелести данного состояния – с больным горлом, насморком, с помощью которого недолго ванну наполнить, жаром под 39 градусов – дом можно отапливать, и ломотой во всем теле.

Вызывать врача – отказывался. Он искренно считал, что с простудой надо тупо отлежаться. Ну и эскулапов недолюбливал, но кто ж им по доброй воле в плен сдастся? С точки зрения Моджеевского сопли – не повод идти лечиться. Он и так недавно… очки купил! На этот год лимит его общения с людьми в белых халатах был определенно исчерпан.

Вот и маялся. Алена преданно привезла парацетамол и еще какую-то дрянь из аптеки. Борисыч – пиццу. Собакена забрал Богдан. Больше Роман Романович в свою квартиру ни одной заразы не пропускал и спасался жаропонижающим. А жрать вот в таком состоянии совсем не хотелось. Болел он регулярно один раз за зиму, и все окружающие знали, что в этот тяжкий для него момент лучше просто не показываться ему на глаза. Со свету сживет вмиг, а в последнее время он и здоровый был невыносим. Потому на какое-то время в офисе вздохнули с облегчением, чего не скажешь о самом господине Моджеевском, для которого переживаемые муки и страдания были в самом разгаре, причем в буквальном смысле.

Он проснулся в десять вечера мокрый, как мышь, всклокоченный, злой, с легкой тошнотой и с дикой головной болью, распространяющейся от заложенного носа. На градуснике было 37,6. Надолго ли – уже следующий вопрос, потому что по опыту Ромка знал, что через час-другой температура снова начнет расти. И тут главное сработать на опережение – запихнуть в себя еще пилюль.

Но сейчас у него было немного времени на передышку. Потому он кое-как дотащил себя до ванной, вытерся найденным полотенцем, переодел футболку и брюки, после чего снова рухнул в постель с другого краю. На том месте, где Моджеевский проснулся, влажными были и простыня с подушкой. Теперь его слегка знобило.

Что он там хотел? Чаю?

К черту чай!

Сдохнуть было бы куда предпочтительнее.

Кстати, - Моджеевский перевернулся на другой бок – звякнуть с утреца своему юристу. Пусть займется завещанием. В него еще включать будущего ребенка и его мать. Которая, наверное, к нему и на похороны прийти побрезгует. И от любых попыток ее содержать – тоже будет отмахиваться, поскольку предпочла, чтобы он даже не знал о беременности.

Откуда оно такое взялось, господи? Синеглазое, дурное и такое невозможное... И сердиться на нее долго невозможно тоже, потому что виноват он был сам от начала и до конца. Это только температура у него долго держится, а так-то Ромка в самом деле быстро остывал. Валялся в кровати и волей-неволей проматывал в голове все случившееся за последние месяцы: и счастливые дни, и не очень. С Женей и без. С попыткой Нины помириться и с появлением в его жизни уверенности, что их страница уже перелистнута. И она была точно последней, потому что во второй половине книги подняты иные очень важные вопросы, но все-таки это его вопросы. Просто теперь совсем другое определяло его жизнь. Совсем другая определяла.

Она и... кто-то, кого он не знает, о ком немного боится думать, потому что эти мысли совершенно взрывают его мозг.

Он ведь хотел еще ребенка. Хотел, чтобы у них с Женей... Но в чем-то ради самой Жени, потому что тогда ему казалось, что так правильно. А сейчас? Что казалось ему сейчас, в одиннадцатом часу вечера, когда он запивает таблетку, чувствуя, как снова растет температура?

Например, что не может заявиться к ней, пока болеет, не только потому что попросту не дойдет, а потому что не хватало и ее заразить. И что понятия не имеет, что там у нее по медицинским показателям. Наверняка же к обычной врачихе в обычную больницу пошла вместо чего-то приличного. Впрочем, откуда у них в Солнечногорске приличное? Нина Бодьку в столичном медцентре рожала, а Таньку – вообще в Германии пожелала на свет производить. А эта упертая! Что угодно, лишь бы по-своему, лишь бы назло ему. И не так чтобы она была не права.

Просто Моджеевского штормило между противоречивыми чувствами: собственной виной в том, что обидел, и собственной яростью за то, что скрыла.  

Упертая Жека...

Упертая, упертая Жека. Как он так оплошал? Была бы его женой сейчас – горя бы не знал. Выбирали бы клинику, а он уже, наверное, привык бы... к тому, с кем пока не знаком. А теперь даже думать страшно, боялся свихнуться. Потому что знал: в этот вечер он хочет ребенка и для себя. Не только для нее.

Температура точно ползла вверх.

На часах без пяти одиннадцать. Завтра суббота. А Женька – сова.

Моджеевский глубоко вдохнул и потянулся к тумбочке. Не позволил себе развивать мелькающие в голове мысли. И не медлил больше, потому что в любой момент могло вырубить. Он нащупал телефон, приблизил его к слезившимся глазам, торопливо зашел в их с Женькой чат в мессенджере. Удостоверился, что онлайн она была не далее, чем утром.

Последнее от нее: «В котором часу ты приедешь домой?»

Последнее от него: «К шести тебе надо быть готовой».

Мы уже говорили об этом на первой странице, но и теперь, на сто какой-то, возьмем на себя смелость напомнить нашим читателям (не потому что сомневаемся в их памяти, а исключительно ради красоты текста), что для начала любого романа весна – наиболее подходящий среди всех прочих сезонов.

И на то есть свои причины, на наш взгляд, довольно веские, ведь весна – это время, когда рождается новое или пробуждается к жизни старое, но самое важное. И от весны до лета рукой подать, тогда как путь от осени до марта – бесконечен не по календарю, а по ощущениям.

А еще весна – это время безумств, даже если котики распуганы, а великовозрастный и седоватый Ромео вовсе не карабкается в окно третьего этажа по пожарной лестнице или водосточной трубе. Этот Ромео боится высоты, только-только очухался после болезни и стоит у ворот Гунинского особняка на улице Молодежной. Стоит недавно, глядит, как в каких-то тридцати метрах от него в природном обрамлении цветущего миндального дерева самая восхитительная из всех Джульетт, его собственная Джульетта Андреевна, очаровательно беременная его ребенком, ведет чинную беседу со своей соседкой, местной Жанной д'Арк.

Ромео не прислушивается. Ромео готовится войти. Войти бесповоротно. Войти, чтобы остаться с ней на весь остаток жизни, сколько бы ему ни было отмерено. И пусть бы только бабка куда-то делась с дороги, потому что совсем не так Моджеевский представлял себе их с Женей встречу.

Он шел на поправку медленно, но верно, бесясь от того, что ни на что не годен, и пытаясь использовать убегающее от него время с пользой, пока наконец не выздоровел окончательно. Чертов грипп отыгрался на нем в этот раз за все бесцельно прожитые годы, полные бычьего здоровья и некоторых излишеств.

Зато за эти дни он по фотографиям от своего агента выбрал несколько участков для возведения будущего Моджеевского поместья, и надо было лишь окончательно остановиться на самом подходящем, но это он планировал сделать с Женей, если...

... если, мать его, он сейчас ее уломает.

И это самое слабое место в его стратегии, потому что он с трудом представлял, как уламывать будет. Они ведь так и не вернулись к вопросу обсуждения их отношений, и каждый старательно избегал этой темы, будто бы ею можно обжечься, а они оба только-только начали приходить в себя. В остальном – общались как друзья с легким намеком на флирт. И это было слишком мало, чтобы Роману казалось достаточным.

Настолько мало, что вот прямо сейчас до него доносится скрежещущий голос Антонины Васильевны, вещавшей на весь двор отвратительнейшую сентенцию из всех, что Моджеевский когда бы то ни было слышал: «Вот из Гарика отличный бы папаша получился!»

Какой-такой нахрен папаша?!

Для кого папаша?!

Для его, Моджеевского, ребенка – папаша?!

То есть к ней по-прежнему через претендентов не пробиться?!

Интересной жизнью живет милая его сердцу Джульетта Андреевна, прямо сейчас зашедшаяся смехом, отчего у Романа как-то сразу на душе стало и светлее, и теплее, и именно поэтому же он не слышал Жениной реплики, но ему вполне довольно было того, как недовольно поджала губы старуха, что заставило его даже кивнуть самому себе: мол, знай наших!

- Не хочешь Гарика? – посчитала нужным уточнить Антонина Васильевна.

«Не хочет», - удовлетворенно констатировал про себя господин Моджеевский.

- А есть еще варианты? – донесся до него Женин веселый голос. Вот чума. Варианты ей подавай.

- Ну а сосед наш новый! Как на тебя смотрит! Я такой голодный взгляд только у дуры Марты и видела!

Это она про Юрагу, что ли? Так свалить уже должен был, мать его, за буго...

Додумать эту мысль Роман не успел. Далее все происходило слишком быстро, а он только после гриппа! Да и возраст не тот.

Одновременно с кошачьим воем откуда-то из окон раздался угрожающий вопль: «Где топор?! Ты, гадина, куда топор дела?!»

Орал, несомненно, мужик. Женщины на крыльце испуганно переглянулись, о чем-то почти по-птичьи заклекотали, Женя вся собралась в напряженный комок, а Антонина Васильевна принялась увещевать, что ничего, мол, страшного.

«Зарублю обоих! Топор где?» - еще более устрашающе понеслось по улице из окна, кажется, точно на первом этаже, аккурат у Жениного подъезда. Моджеевский же тоже подобрался.

- Надо ж сделать что-то! – выкрикнула Женька.

- Да не зарубит он никого! – запричитала Антонина Васильевна. – Это ж Бухан, он и мухи не обидит.

И тут из окна с треском и звоном пополам полетела табуретка, рассыпая вокруг себя стекольные брызги. Женя взвизгнула, а старушка сориентировалась куда быстрее ее и уж точно куда быстрее Моджеевского, отпихнув беременную соседку в самый дальний угол крыльца под козырьком и продолжая что-то кричать, но ее было совсем не слышно из-за визга, доносившегося из нехорошей квартиры.

В следующую долю секунды Ромка отмер.

Цветы в его руках – целая корзинка подснежников – полетели нахрен. Практически в один скачок он оказался возле Жени, отчего она встрепенулась, но не глядя на него продолжала рыться в сумке. Бабка куда-то подевалась. И Ромка, едва сдерживая себя, выдохнул:

Роман подорвался чуть свет и настолько резко и сразу, будто бы не спал. Отдельные же части его тела, очевидно, проснулись еще раньше, но детали мы опустим. Самое главное – глаза он открыл на редкость выспавшимся и умиротворенным. И первое, что увидел, – Женин затылок и всклокоченные густые темные волосы. Лежала она аккурат на его вытянутой по подушке руке, хотя ту он совсем не ощущал затекшей. Вторая же его рука обхватила ее живот, пока не очень большой, даже, наверное, маленький для такого срока и вполне аккуратный.

Моджеевский двинулся носом по Жениной шее и снова потянул в себя ее запах – не выветрившихся духов и кожи. Нежно и сладко. Эту удивительную, несвойственную ему нежность будила в нем только она. Никто до нее, ни разу. Странно ли в сорок пять лет, проживши жизнь с другой семьей, вырастив детей, достигнув всего, чего он достиг, вот так сильно и так всерьез влюбиться? А если еще осознать, что это и есть его последний шанс на любовь и на счастье? Правда ведь – куда уже дальше-то? 

Вот оно, его счастье. Сопит себе, согревая руку дыханием. И даже не вздрагивает от того, как сам Роман прижимается к ней со спины теми самыми частями тела, которые вообще давным-давно бодры и веселы. Женя же была совой, и если ее не будили, то дрыхнуть могла долго и крепко. А вчера еще и умаялась, бедолага, и Ромка подумал, что, наверное, пора все же взять на себя контроль над ее режимом. И узнать, в какую больницу она ходит. И вообще...

Он лениво усмехнулся, тут же поморщился от боли, пронзившей нижнюю часть лица из-за движения губ, а от того, что поморщился, боль переместилась от бровей к глазам и вискам, а сам Моджеевский неожиданно для самого себя (впрочем, чего ж тут неожиданного?) прислушался к тому, что ощущал под пальцами, касавшимися ее живота. Проводил ладонью то ниже, то выше, исследуя и, наверное, знакомясь. Совершенно точно знакомясь, потому что по-настоящему это сейчас первый раз. Роман был опытным бойцом (зачеркнуто) отцом, и прекрасно помнил, что Таня и Бодя на этом сроке активничали на полную катушку и будили Нину очень рано своими кульбитами. А тут – тишина. Никаких скачков под рукой и, наверное, в этом отношении Женьке повезло. Кажется, детеныш у них – мальчик ли, девочка ли – такой же совенок, как его мать.

«Доброе утро!» - прошептал он, позабыв про любой дискомфорт, кроме того, что побуждал посетить санузел, и осторожно отпустил Женю, вытащив руку у нее из-под головы. Она и на это не дернулась. Он перевернулся на спину, с удовлетворением отмечая, что тело все же не болит так сильно, как могло бы после вчерашних боев без правил, что само по себе неплохо. И после своего умозаключения вдруг уткнулся взглядом в полочку прямо над своей головой. С этой самой полочки очень отчетливо виднелось крыло... самолета. Самолета, мать его!

Моджеевский подскочил и потянулся к крылу. Снял модель летательного аппарата с его места и внимательно осмотрел, чувствуя, как металл холодит пальцы, будто бы окончательно приводя в чувство и лишая иллюзий. Пьяджо Аванти. Тот, что она подарила ему на день рождения. Это точно была та же самая игрушка, от которой он пришел в восторг и которую не нашел, когда вернулся. Вернее, он и не искал. Он забыл. А между тем, Женя забрала из квартиры в «Золотом береге» только ее. Не драгоценности, не документы, не одежду. Она забрала то единственное, что по-настоящему связывала с ним, с их отношениями.

Роман растерянно держал самолет в руках и не понимал, что ему с этим открытием делать. Это все равно как... все равно как если бы сейчас Женя произнесла ему те самые слова, которые он когда-то ждал и которых не дождался. Потом Роман перевел свой оторопевший взгляд на спящую Жеку и пробормотал: «Ну как так...» - и поднял глаза, осматривая комнату, в которой ему уже приходилось бывать, но в которой он, кажется, никогда ничего и не видел раньше. А сейчас выхватывал одну за другой детали. Яркие. Говорящие. Кричащие о ней.

Светлые занавески на окне. Горшки с цветами на подоконнике. Большое зеркало, обмотанное гирляндой с маленькими-маленькими, похожими на капли росы светодиодными лампочками. Картинки на стене. Детские рисунки. Чьи? Ее? Юлькины?

Фотографии в рамках, ни на одной из которых не было ее портрета, все с Андреем Никитичем и сестрой. И ещё несколько – с красивой молодой женщиной. Наверное, с мамой.

И это он всерьез считал Женин поступок изменой? Подозревал в корысти?

Ее? Эту девочку?

Что ещё?

Ноутбук на столе.

Старенький ковер.

Несколько кукол – скорее всего, их с Юлькой.

Все такое незамысловатое, но наполнявшее уютом комнату, в которой она выросла, в которой жила, которой доверяла свои секретики. Больших секретов у нее, конечно, не было. Только такие вот... крошечные. Мечты о том, куда хочется отправиться именно ей, и куда ее в силу обстоятельств никто не возил никогда, потому что желания других оказывались важнее. Мечты о близком друге, с которым можно чем-то поделиться, и это вина и беда самого Романа, что он так и не сумел стать тем самым. Мечты о любви. Девочки мечтают же о любви. Неважно, сколько им лет, когда они мечтают. Женя была большим ребенком, и он всегда это знал. Всегда, как бы там ни было. Просто мир вокруг прогнил настолько, что он успел разочароваться во всех. Он получил такой колоссальный опыт разочарований, какой мало кому и снился.

К черту такой его опыт!

К черту такой мир!

Он попробует стать ее мечтой, потому что, оказывается, сам всегда мечтал о ней одной!

И пусть сегодня он не знает с чего начать, а ее беременность вносит свои коррективы, но он обязательно придумает. Потому что он Моджеевский. Он и землю способен перевернуть – не раз уже переворачивал.

Впрочем, земные проблемы возвестили о себе настойчивым нытьем в желудке. И Жене надо позавтракать. Потому, еще недолго покрутив в руках самолет, Роман вернул его на место и выполз из постели, отправившись на поиски стратегически важного в каждой квартире пункта. И интуитивно его найдя (поди не этаж в «Золотом береге», а допотопная трешка), совершил утренний моцион, разве что душ не приняв. А потом выбрался на кухню, оценивать последствия вчерашней бури.

Последствия были впечатляющими. Вся кухня засыпана осколками и укрыта напоминающим снег слоем сахара, весело поблёскивавшего под солнечными зайчиками, плясавшими по полу. Возможно, это и остановило бы его на пути к пропитанию (в конце концов, есть и альтернативные варианты где пожрать), но нынче Моджеевский был настроен на подвиги куда больше, чем еще накануне. Осторожно, чтобы не порезаться, прошлепав босыми ногами к мойке, он открыл ящик под ней, где и нашел совок с веником. Вот где веник находился в его собственной квартире, Моджеевский представлял себе слабо, а здесь – запросто. Как им управляться – припоминал с трудом. Обычно раньше квартирой занималась Лена Михална, теперь он заказывал клининговые услуги. Но опыт не пропьешь. В армии Роман даже унитазы драил, не то что полы. Потому сейчас принялся вдохновенно сметать сахар и осколки на совок и посреди своего порыва к чистоте и порядку не слышал, как открылась входная дверь.

А вот приближающиеся шаги слышать был должен. И уж безусловно услышал довольно суровый голос, прозвучавший посреди кухни.

- И что здесь произошло?

Моджеевский вздрогнул и резко разогнулся, глянув на Жениного отца, появившегося за его спиной. Сцена, должно быть, выглядела комично, и они потом, когда-нибудь после всего, обязательно посмеются, вспоминая ее, но прямо в эту минуту Роман только развел руками и прямо ответил:

- Посуду били.

- О твою физиономию?

- Да нет... о пол...

- А-а-а... А Женя где? – обеспокоенно спросил Андрей Никитич.

- Спит еще. Вчера был... непростой вечер.

Андрей Никитич молча обвел взглядом последствия этого самого непростого вечера, которые Роман не успел убрать до конца, а потом и очевидную причину бардака – олигарха с веником в руках, смотревшегося посреди кухни Маличей более чем экзотично. Не иначе как с целью получше рассмотреть такую экзотику Малич-старший нацепил на нос очки и, пристально глядя на гостя, строго спросил:

- Она знает, что ты здесь?

- Разумеется, - кивнул Моджеевский и тут же принялся объяснять те благородные мотивы, что привели его в дом Маличей: – Вчера Бухановы разводились, потом пришел этот аферист, ее биологический отец. Потом Женя рассердилась, что я во все это влез, вот и... Но я прибираюсь, как видите!

- Уваров опять приходил? – выхватил Андрей Никитич важное и в сердцах выдохнул: – Как же он мне надоел!

- Мне тоже, - поспешил поддакнуть Роман. – Но больше не придет, мы его из города выдавим, если по добру не свалит.

Малич прищурился, кивнул и развернулся, чтобы выйти, но замер на пороге и сказал:

- Пылесос в кладовке.

- Спасибо. Я собирался омлет делать, будете?

- Буду. Посмотрим на твой омлет, - с этими словами Андрей Никитич покинул помещение. Но еще некоторое время было слышно, как негромко открывались и закрывались двери. И можно было представить, как он заглядывает к Жене, проходит к себе, отправляется в ванную и снова шуршит в своей комнате. Потом этот шум сменился навязчивым ревом пылесоса, впрочем, не разбудившим самую беременную сову в этой допотопной трешке.

И когда Роман уже справился с уборкой и увлеченно занимался приготовлением завтрака, Малич-старший вновь материализовался на кухне, в домашней одежде и с мокрыми волосами. Занял свое место за столом и, понаблюдав некоторое время за Моджеевским, неожиданно поинтересовался:

- Ну и что будет дальше?

- Я у вас в холодильнике сыр видел, планировал натереть туда, - пояснил Роман, ткнув пальцем в сковородку. – Это если вы о еде. Если о нас с Женей, то мы разрешили наши разногласия и в дальнейшем будем заниматься друг другом и нашим ребенком.

- Вот как? – удивился Андрей Никитич, не спуская с него внимательного взгляда. – До сегодняшнего дня вы, молодой человек, всё больше создавали разногласия, чем занимались их разрешением. Хотя и уверяли меня однажды в своих самых серьезных намерениях.

Моджеевский подозревал, что папа может стать проблемой, но никак не ожидал, что в том контексте, что придется сдерживаться, чтобы не заржать в голос при словосочетании «молодой человек» в свой адрес. Какая у них там разница с Маличем? Лет десять? Нет, ну Андрей Никитич, конечно, вряд ли уже в дом бабу приведет, но все же...

Определенно, в это утро хорошее настроение подкрепляло буквально все. Даже стойкое желание пожать Жениному отцу руку за его дочь, несмотря на сегодняшнюю критику, к слову, вполне справедливую. Потому, справляясь с собой, Ромка сунулся в холодильник, чтобы вынуть оттуда примеченный сыр, и принялся и правда натирать его на терке, собираясь с мыслями, чтобы ответить.

Получилось как-то так:

- Мои намерения и теперь не изменились. Я хочу создать с Женей семью. Я ее люблю и постараюсь сделать счастливой, если она ответит согласием на мое предложение. То, что случилось в прошлом, было очень большой ошибкой, за которую я не снимаю с себя ответственности, но каяться мне в этом не перед вами, простите. Как-то так... Как вы относитесь к круассанам к чаю?

- Да я и не нуждаюсь в твоем раскаянии, - хмыкнул Малич. – Но договоримся на берегу. Еще раз обидишь Женьку – придушу.

- Меня устраивает, - кивнул Роман, - обижать ее я не буду. И без того на полжизни хватит...

И сыр отправился в сковородку.

- Кофе ей, я так понимаю, нельзя? Чай?

- Чай, не больше трех чашек в день, - подтвердил Андрей Никитич. – А лучше травяной. На второй полке сверху.

- Тахикардия?

- Вроде того...

- Хреново. Так что насчет круассанов? В «Золотом береге» появилась отменная кондитерская... Жене же не запретили сладкое?

- Не запретили, но завтраки ей даются трудно.

- Ясно, - кивнул головой Роман, хотя на самом деле ничего ясно не было. Токсикоз? Аппетита нет? Но не спрашивать же все это у Андрея Никитича. Справедливо рассудив, что потом сам разберется, он достал из джинсов телефон и набрал номер кондитерской, сделав заказ и продиктовав адрес, потому как «нет, не ко мне. В Гунинский особняк. Молодежная 7, квартира 11. Спасибо».

А потом снимал с плиты сковородку, накладывал омлет в тарелки, открывал дверь, встречая курьера с выпечкой. Лишь собираясь ретироваться, завершая свою деятельность на кухне, смутился:

Эпилог

Солнце было таким ярким, каким не было даже летом. Женька знала, что это от снега. Но в который раз по-детски удивлялась и жмурилась, не желая открывать глаза. Она пыталась найти убежище от этого затапливающего все на земле света, повертелась в кровати и разочарованно поняла, что спрятаться-то и не за чем. Не за кем. Роман отсутствовал.

Смирившись с неизбежным, она признала поражение и все же размежила веки, после чего повертела головой и обнаружила благоверного на балконе.

Он стоял за панорамным окном с видом на одно из озер Доломитовых Альп с Лизой на руках и что-то бухтел ей на ухо, показывая рукой куда-то прямо, будто она могла понимать. Впрочем, Женя никогда точно не был уверена в том, что дочь ничего не понимает. Во всяком случае, по ряду вопросов с отцом у нее было удивительное единодушие. Вот и сейчас вместо того, чтобы реветь, что ее вытащили на холодный воздух, что она обязательно делала бы, будь в руках няни или даже Лены Михалны, Лиза спокойно слушала Романа и разве что не кивала своей тяжелой семимесячной макушкой с огромным красным помпоном на февральском альпийском морозце.

Женька улыбнулась, и в ее голове медленно материализовалась мысль о том, что многоопытный папаша в лице Романа Романыча к вопросу утепления своей младшей наследницы подошел с большим усердием. Эти размышления были прерваны звуком входящего сообщения. С уверенностью, что прочитает положенное ежедневное «доброе утро!» от отца или Юльки, Женя с огромным удивлением воззрилась на явившееся ее взору.

Сообщение, содержавшее фотографию женской руки с ярким маникюром и незамысловатым колечком на безымянном пальце, оказалось от Таши. Следом за фото тренькнул и текст.

«Ну ты прикинь! Я думала, он шутит, а он серьезно! Завтра заявление пойдем подавать. Готовь платье, свидетельницей будешь!»

Женька булькнула, фыркнула, рассмеялась и отбросила телефон подальше. Потом схватилась с кровати и уверенно потопала к Роману и дочке.

- И чем это вы тут без меня занимаетесь? – поинтересовалась она, появляясь на балконе.

- Смотрели утро, говорили по телефону с братом Бодей, пока он на лекции в своей зе кэпитэл оф Грейт Бритн не свинтил, - повернувшись к ней, ответил Моджеевский. – Тебе так не холодно?

- Нет, - мотнула головой, торчавшей над сугробом из одеяла, Женя. – А где наша няня?

- Я дал ей денег на гульки и задание не возвращаться до вечера. Чего мы? Сами не справимся денек? Охота побыть без никого.

Женя подошла к Роману и склонила макушку к его плечу.

- Ты так рвался на лыжный курорт, чтобы сидеть в доме?

- Ну вчера были на трассе, позавчера... Завтра пойдем. Сегодня вон... кино посмотрим, пожрем, поспим... а?

- Признайся честно, что вчера на своем ночном катании потянул связку, когда грохнулся, - проворчала Женя.

- Зануда, - ласково ответил он, но сопротивляться не стал: – Весело же было! Я раньше никогда ночью не катался. Сейчас отлежусь немного, и завтра в новый бой!

Лиза ему вторила развеселым «пр-р-р-р!»

- Нет уж, - категорично сказала обоим Женя. – Завтра тоже обойдешься без военных действий. К массажисту походишь. Записать? Или Алена твоя уже записала?

- Ну вот чего ты?! Она не моя! Она на меня работает! – возмутился Ромка и немного поник, видимо, понимая, что Женя не отступится, и не видать ему катания в ближайшие дни, как своих ушей. – И в отеле отличный массажист есть, я уже узнал, схожу к нему. Сейчас завтрак принесут, попробуем накормить этого мелкого троглодита, да, троглодит? – он подмигнул Лизе и снова повернулся в своей благоверной: - А потом пойду.

- Договорились, - смилостивилась Женя, и двум Моджеевским досталось по поцелую. – Идемте в комнату.

- Все-таки замерзла? – буркнул он, торопливо поворачиваясь и открывая за ее спиной дверь, чтобы впустить в номер.

- Есть хочу!

- Есть – это хорошо, но простуд нам точно не надо. Если захочешь, возьмем машину, во второй половине дня в городок погулять съездим. 

- Нет, - проговорила Женя, скидывая с плеч одеяло и оставаясь в пижаме, подаренной к поездке Романом – из натурального хлопка мятного цвета, с ручной росписью и пуговицами из перламутра. – Нет. Сегодня втроем побудем дома. А завтра вручим Елизавету Романовну Наташе и поедем на шопинг.

- Какой-такой шопинг? – настороженно приподнял бровь Роман, плотоядно разглядывая ее в собственном подарке. – С каких пор это слово вернулось в твой лексикон?

- С тех самых, как нас пригласили на свадьбу, - деловито пояснила Женя, отбирая у него дочку и устраиваясь с ней в кресле. – А значит, мне нужно новое платье!

Моджеевский ревниво и весьма недовольно хмыкнул. Присел на корточки перед своими женщинами, и принялся развязывать завязки на Лизкиной шапке, сопя носом. Точно так же сопела и его дочь. И даже слегка кряхтела – очень на него похоже. Конечно, на Ричарда Гира она смахивала чуточку меньше, чем отец, но в остальном они и правда, кажется, достигли идеального взаимопонимания. Вот и скажите, что дети ничего не шарят. Лиза, к примеру, разделяла недовольство отца и даже повода не спрашивала.

- И на чью же свадьбу нас пригласили? – соизволил поинтересоваться Роман, откладывая в сторону пушистый комок красной ткани и переходя к комбинезону.

- Ташка за Андрейку своего выходит.

Вот тут суровость с него и слетела вмиг, он даже присвистнул.

- Серьезно? Ты же говорила, там дохлый номер!

- Это ж Ташка. С ней ни в чем нельзя быть уверенной, - хихикнула Женя.

- Но тем не менее, именно она подвигла тебя наконец-то потратиться на себя! – хохотнул Моджеевский следом. – За это я готов простить ей все!

- Царь и бог! – рассмеялась она. Ее поддержала и Лиза, издав булькающий звук. Женя прыснула еще сильнее и выдала следующее умозаключение: - А вообще это странно. Ищешь-ищешь большое и светлое, а оно по соседству обретается.

Роман, не отрывая от Жени взгляда, поймал Лизкину пяточку, освобожденную от ботинка, и прижал ту к губам. А второй рукой пробрался к аккуратной Жениной коленке и погладил ее сквозь ткань пижамы.

- Если ты про платье, то к нему ещё туфли полагаются... И ещё куча всего, включая поход в ювелирный, м-м-м? Или ты не про платье?

- Я совсем не про платье, балда! – фыркнула Женя и огрела Романа подвернувшейся под руку дочкиной шапкой. Отчего Лиза зашлась оглушающим смехом, явив родителям свои розовые десны с единственным пока торжественно торчащим зубом. Которым она благополучно умудрялась грызть все, что подворачивалось ей под руку – от игрушек до пальцев окружающих ее людей.

- А про что?

- Про Андрейку! – заявила она. – Ну, и про тебя.

- А я тут при чем, чтоб сравнивать меня с вашим главным хозяйственником? Я от тебя не бегал!

- Да они там оба хороши! – отмахнулась Женя. – Благополучно бегали то друг от друга, то друг за другом. Часто не совпадая. А вот я, если б знала, что ты в соседнем доме живешь, к Флоренции бы не обращалась.

Роман озадаченно взглянул на нее и выпустил из рук Лизину пятку, которой она принялась радостной размахивать.

- В смысле к Флоренции? – не понял он. – Ты с итальянцем хотела познакомиться, что ли?

- Это имя… - Женя задумалась на минутку и, улыбнувшись, принялась пояснять: – Вообще-то, совершенно дурацкая история. Юлька дразнилась. Утверждала, что она единственная, кто спасет плачевную ситуацию в семье. Ну в смысле… Папу она давно списала, и я, по ее авторитетному мнению, должна была помереть старой девой. Однажды я на нее обиделась и решила доказать обратное. А Ташка же знает все на свете, она и подогнала эту самую Флоренцию. У нее было брачное агентство. «Купидон». Вот…

На мгновение ей показалось, что у него шевельнулось ухо. А она ведь едва окончила свою короткую речь. Моджеевский даже в лице изменился, будто бы сожрал что-то не то. И подобная его реакция была бы очень странной, если бы он не исправился так быстро, что она решила, что ей показалось. Потому что по Ромкиному красивому лицу расползлась самая обаятельная из улыбок его арсенала, а он сам только протянул к ней руку и погладил по щеке.

- Ну и биография у тебя... – услышала Женя еще через секунду. Задумчиво и нежно.

- За тобой мне вряд ли угнаться…

- Не надо за мной гоняться, это я за тобой должен, я мальчик, - рассмеялся он, только накануне основательно грохнувшийся на трассе как раз в погоне за ней.

- Ты собрался ходить по свиданиям? – напустив на себя серьезный вид, спросила Женя и уткнулась губами в макушку дочери.

- Нет... не знаю... может быть! Конкретно сейчас я собрался снова делать тебе предложение. Уже даже твоя бестолковая Таша замуж выходит!

- Знаете что, Роман Романович! – вскинулась Женя.

- Ну вот что? Я уже сколько уговариваю? А сейчас так все складывается! Ногу потянул, платье надо... ну вдруг согласишься? Я же должен попытаться!

- Я соглашусь, а ты станешь шляться по свиданиям? – оторопела Женька и выпалила: - Совести у тебя нет!

И на Романа воззрились две пары глаз. Лиза не издавала ни звука, но смотрела на отца крайне внимательно. Моджеевский охнул, пыхнул, выдохнул и посчитал до пяти. А после решительно выдал:

- Большей чепухи я в своей жизни не слышал! Вернее, слышал, но к делу это не относится! Я тебя последний раз в этом месяце спрашиваю, пойдешь за меня или нет?

- В этом месяце – не пойду! – решительно отказалась в очередной раз несостоявшаяся невеста.

- Ну Женя! – рявкнул он.

Барышни булькнули одновременно. Младшая удивленно, старшая обиженно. А после обе одновременно отвернулись.

- Ну вы чего?! Эй! – раздался несчастный голос отца и в очередной раз несостоявшегося жениха. – Лиз! Жек! Ну я же не нарочно!

- Тогда сделай что-нибудь, чтобы нас наконец накормили, - рассмеялась Женька и довольно чмокнула Романа в щеку. Он быстро повернул голову и, пока она не успела отстраниться, поймал ее губы, за что получил незамедлительный Лизин пинок, потому как нечего загораживать ребенку весь вид на окружающий ее удивительный мир, полный ярких красок и заставляющий мечтать.

- Ты все равно согласишься, - разорвав поцелуй, уверенно заявил Моджеевский.

- Я подумаю!

- В твоей голове очень много мыслей. Какая самая приятная?

- О том, что я тебя люблю.

Он, сияя улыбкой, поспешил эту самую улыбку замаскировать напускным, но очень деловым видом. Ему казалось, он в жизни не привыкнет к тому, что она его. А что там той жизни? Она – его. И Лиза, молотящая пяткой по его груди, – его.

- Тогда о чем тут думать? – повел бровью Роман, поднимаясь и бредя к телефону, чтобы наконец поинтересоваться, как скоро принесут обещанный завтрак. – Не о чем тут думать! Надо брать!

- А у нас все есть, - усмехнулась Женя и обратилась за поддержкой к дочери: - Правда, Лиза?

Лиза задорно пискнула в ответ. Есть ей уже очень хотелось, но реветь она пока повременила. Больно интересный разговор происходил между ее родителями. Роман же только пожал плечами, прижимая трубку к уху:

- Ну и прекрасно. Жениться летом будем, а то босиком зимой идея плохая. И втроем с Лизко́м. Захочешь – отца позовешь и… – … и, перебивая самого себя, выпалил ответившей ему барышне: - Ciao! Buongiorno! Ci darai da mangiare? Questo è Modjeevsky!

P.S.

Для тех кого на Литнет авторы в блогах научили ставить ВПН. Включаем и идем по ссылкам на Флибусту http://flibusta.is/new

или Либрусек про   https://librusec.pro/b/list/